Двадцать два несчастья – 2

Глава 1

Ирина из прошлой жизни была на тридцать два года младше меня. Седина мне в бороду, бес в ребро, согласен и не отрицаю. Но дело было не в ее красоте, неиспорченной фигуре и постели. Просто рядом с ней я снова чувствовал себя живым, словно годы переставали давить, будто еще можно что-то начать, а не просто доживать на подготовленной почве. Она вернула мне ощущение движения, и это было важнее всего остального. К тому же завести интрижку, найти себе молодую и привлекательную женщину никогда не составляло для меня проблем.

Справедливости ради скажу, что из семьи меня не уводили. Белла, первая жена, мать моих детей, ушла во время ковида, в самом его начале, не помогли ни ресурсы нашей клиники, ни связи, ни большие деньги. Ирина в то время крутилась рядом, сверкала в нашем общем кругу знакомых и оказалась той, кто, как тогда представлялось, был мне нужен.

Год я держал оборону, а потом не выдержал и сдался. Еще через год мы поженились.

И вот сейчас Ирина, моя вторая жена из прошлой жизни, глядела исподлобья и готова была выстрелить мне в грудь. На мгновение в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на узнавание…

…но нет. Не узнала, хотя я по какой-то иррациональной причине надеялся. В теле своего казанского тезки, тридцатишестилетнего Сереги Епиходова, я был для нее полным незнакомцем.

Кстати, за те несколько дней, что не видел ее (после своей смерти, разумеется), она здорово изменилась: похудела, загорела, похорошела. На некоторых женщин вдовство действует самым неожиданным образом. Неужели завела себе кого-то? Да нет, вряд ли. Не хочу даже думать об этом. Не может этого быть — вон корни волос отросли и не закрашенные.

Взгляд мой сам по себе задержался на изгибе ключицы, на том, как поднималась при дыхании полная грудь под обтягивающей водолазкой, и тут чужое молодое тело, в котором я теперь застрял, меня предало. Оно отреагировало так, как, наверное, реагировали на Ирину все молодые мужские тела.

Только этого мне не хватало!

Стоп.

Незаметно для Ирины я стянул перчатки и спрятал их в задний карман. Иначе выглядело подозрительно.

Потом, прикрыв стратегически важное место учебником по нейрохирургии, заставил себя сосредоточиться на ее лице, а не на груди и бедрах под узкими джинсами и не на том, что я помнил о каждом изгибе этого тела. Но память, зараза такая, предательски подкидывала образы: ее задранные ноги, ногти, царапающие мою спину, бесстыжие стоны…

— Ты кто такой? — повторила Ирина.

Она приготовилась то ли выстрелить из зажатого в руках ружья, то ли завизжать. А может, и то и другое вместе. И это вернуло мне самоконтроль.

— Как это кто? — сделав вид, что удивился, я моментально перешел в наступление: — А что, Сергей Николаевич вас разве не предупредил? Вы же его жена, да? Ирина Павловна?

Она опешила и вылупилась на меня с видом акулы, которую сперва выбросили на сушу, а теперь зачем-то заботливо обрызгивают мицеллярной водой с витаминным комплексом.

— Ну допустим… — Ирина медленно кивнула.

Отлично! Контакт установлен. Вот и ладненько. Теперь нужно закрепить.

И я продолжил излагать версию, которую сочинил заранее:

— Меня зовут Сергей. Я аспирант Сергея Николаевича. У меня последний год обучения, а потом защита, в марте примерно. Так вот, он мне дал задание скопировать данные, для того чтобы мы их статистически обработали, определили корреляцию, построили диаграммы и вставили в наш отчет. Пока мы этого не сделаем — отчет сдать не сможем и нам не закроют грант. А если грант не закроют — основной денежный транш получить мы не сможем. Это же несколько миллионов долларов, понимаете? Только я закончить не успел, потому что уехал в экспедицию на Тибет… — Я изобразил смущение безалаберного аспиранта, который прошляпил все сроки и теперь отчаянно боится получить нагоняй от шефа. — А сейчас я уже вернулся, и так как до послезавтра — точнее, даже до завтра — мы должны это все сделать, сразу же отправился к шефу домой. Он мне оставил свои запасные ключи. Во-о-от…

Сделав паузу, я взглянул на Ирину — вроде слушает. Ладно, продолжу:

— Ну, я и зашел, включил комп, ввел пароль — мне Сергей Николаевич дал. А сейчас начал вот скачивать данные. Сейчас подгружу все и пойду дописывать свой кусок отчета. Чтобы как раз в срок успеть… Надеюсь, что получится…

Ирина заметно расслабилась, а я печально вздохнул и заговорил так сбивчиво, как может только настоящий аспирант, попавший в двусмысленную ситуацию:

— Я просто подумал, что так как Сергей Николаевич мне никаких сообщений не прислал, никакой отмашки на отбой не давал, задание в силе. Понимаете, Ирина Павловна, там же наши соавторы по гранту сидят и ждут, когда мы сдадим свою часть. Иначе этих денег ни мы, ни они — никто не получит… А деньги-то большие…

Отметив, как при этом у нее алчно зажглись глаза, я пожал плечами.

— Вы не подумайте, я ничего здесь не трогал. Все аккуратно: прошел сразу в кабинет и вот сижу — скачиваю.

— А это что у тебя в руках? — Глаза Ирины опять подозрительно блеснули, но ружье она в сторону отложила. Правда, недалеко. Чтобы было под рукой, если что. — Что ты там прячешь?

К этому моменту мой предательский орган, к счастью, угомонился.

— А, это? — Показав ей книгу, я улыбнулся и продолжил говорить в той же немного нескладной манере: — Так это учебник по нейрохирургии. Советский еще. Просто Сергей Николаевич сказал, чтобы я посмотрел его, потому что это же старый учебник, и здесь есть одна методика, которую сейчас, в современных монографиях, интерпретируют немножко по-другому. Вот он подчеркнул для меня карандашом, видите?

Я раскрыл книгу на той странице, где была закладка, и показал густо исчерканные страницы.

— И вот я должен, когда буду делать отчет по гранту, включить туда вот эти все выписки, что Сергей Николаевич отметил.

— Не поняла, ты что, собираешься забрать книгу себе? — нахмурилась Ира.

Я мысленно хмыкнул — она всегда была скуповата, но тогда мне казалось, что жена просто рачительная и домовитая.

— Нет, нет. Возьму на время, на пару дней буквально, — покачал головой я, — только напишу отчет, ну, свой кусок отчета… Мы же его в соавторстве с другими научными институтами делаем, поэтому все должно быть образцово-показательно. А потом сразу верну Сергею Николаевичу. Так он сказал. Он же мне часто свои книги для работы дает. И всем остальным аспирантам тоже. Не только мне, конечно же…

Я посмотрел на Ирину максимально сконфуженным взглядом и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил:

— Только не знаю, почему он меня не дождался и не отвечает на звонки… Я несколько раз пытался дозвониться. Он что, в экспедицию уехал, да? В Гватемалу?

— Сергей Николаевич умер, — бесстрастно сказала Ира.

Я рухнул в кресло, закрыл лицо руками и изобразил полуобморочное состояние, словно эта новость потрясла меня до слез.

— Как?.. — сказал я и схватился руками за ворот, словно мне нечем дышать. — Как?.. Как же это так?..

— А вот так. Да что говорить — он уже старый был, — отмахнулась она, словно от малозначительной детали, и перевела разговор на более важную и животрепещущую, на ее взгляд, тему: — Послушай… как тебя там… э… Сергей, а… грант… Деньги за грант когда переведут?

— Ну, если я успею сдать материалы — то на следующей неделе. Плюс-минус два дня. Там же заграница, сами понимаете.

Ирина понимала. Но этот вопрос был для нее самым важным. Поэтому она продолжила допрос:

— А куда деньги придут?

— В смысле — «куда»? — включил дурачка я. — Сюда.

— На какие счета придут деньги за грант, я спрашиваю?! — свирепо уточнила Ирина, глядя на меня с раздраженным нетерпением.

— А, это! — с лучезарным видом от «неожиданного» озарения кивнул я. — Ну, мы же подавали реквизиты. Там, на сайте, ну, где заявку на грант регистрировали. В смысле, банковские реквизиты. Вот туда и придут…

— То есть на расчетный счет Епиходова, — задумчиво нахмурилась Ирина и поджала губы. Она барабанила по крышке стола пальцами, а я прямо видел, как под ее черепной коробкой происходит мыслительный процесс.

— Ну да, — подтвердил я, искоса поглядывая на экран компа.

Проклятое копирование данных застыло всего на 35%. Надо еще позаговаривать зубы и срочно валить отсюда. А то Ирина — она же не дура далеко — рано или поздно расколет, чего я тут околачиваюсь.

Но пока что Ирину заботило совсем другое.

— А изменить номер счета можно? — торопливо поинтересовалась она и попыталась скрыть жадный блеск глаз. Правда, справилась плохо и неубедительно.

— Конечно, можно! У нас часто бывает такое: иногда и счета меняются, и сотрудники выезжают в разные страны, открывают там другие счета, к примеру, местные. Ну и в экспедиции тоже ездят, вы же сами понимаете… Поэтому, если у Сергея Николаевича… ой, простите, у вас… изменился счет, то давайте его мне. Я пока отчет же еще не отправил, вечером на сайте все поменяю. А то, когда отчет примут, там возможность редактировать закроют, и все.

Я аж сам собой восхитился — никогда не думал, что так достоверно умею врать. Старик Станиславский прослезился бы от умиления.

— Да, да, да, счет изменился! — затараторила Ира и начала быстро щелкать в своем телефоне.

Очевидно, искала в «СберБанк Онлайн» выписку с реквизитами. Я терпеливо ожидал, внутренне торопя гадское скачивание, чтобы быстрее. А оно вообще что-то застопорилось, уже пару минут как на 49% застыло!

— Вот, нашла, — наконец после продолжительной паузы сказала Ирина, затем посмотрела на меня и поморщилась. — Слушай, а давай я сейчас тебе перешлю? Какой номер? Ты в «телеге» есть?

— Погодите, а вы не можете это сразу распечатать? — показал я пальцем на принтер в углу. — Просто там же нужно расписаться… Требования такие у них сейчас. Стандарты.

— Что за стандарты? — нахмурилась Ирина.

— Так международный грант же. Там нужно будет скан с вашими реквизитами приложить… — нагнетал я, твердо зная, что она понятия не имеет обо всей этой кухне. — Иначе нельзя.

Втюхивал я ей это не потому, что такой замечательный врун и вошел во вкус, а потому, что категорически не хотел оставлять ей свой номер телефона. Чтобы она меня потом, если что, не отыскала. А в том, что искать меня она в какой-то момент бросится, сомнений не было. После того как деньги не придут.

Ирина заглянула мне через плечо, убедилась, что я действительно скачиваю массивы данных, и успокоилась. Наука ее интересовала очень мало, больше, как оказалось, воображение женщины возбуждали мои деньги, поэтому с этим вопросом мы разрулили быстро.

Я скачал на жесткий диск почти все, что было в компьютере, кроме системных файлов, на что ушло где-то часа полтора. Надо отдать должное Ирине: она мне даже один раз кофе заварила, правда, не молотый, а растворимый. Видимо, не захотела заморачиваться. Этакий жест гостеприимства в расчете на будущий транш.

— Ирина Павловна! Я все! Закончил! — крикнул я.

Ирина вошла в комнату, и я понял, что встать из-за стола теперь не смогу — на ней был тот самый облегающий шелковый халатик, который я купил ей прошлой осенью в Люксембурге.

Я страстно любил свою жену, но со временем огонь немножко подуспокоился, и я уже не так яростно реагировал на ее формы. Но вот тело Сергея, хоть и разваливающееся и с кучей болячек, оказалось совершенно не готово к внезапному гормональному взрыву. Похоже, после первой вспышки вожделения, которую я пригасил переключением внимания, организм ответил двойным ударом.

Да таким, что пробудилась Система и обеспокоенно сообщила:

«Острая фаза сексуального возбуждения!

Зафиксировано резкое повышение уровня тестостерона и дофамина.

Усиление кровотока в периферических сосудах.

Активация симпатической нервной системы!

+5 часов к продолжительности жизни.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 28 дней…».

Я моргнул, перечитывая строчки. Постойте-ка… Прибавка целых пяти часов? За одно только… вожделение? А что же будет, если мы с нею дойдем до постели?

Словно объясняя и доказывая мне правильность прогноза, Система развернула объяснение:

«Внимание! Положительная динамика!

Причина улучшения прогноза: потенциальная нормализация гормонального фона.

Секреция тестостерона стимулирует:

— синтез белка и восстановление мышечной ткани,

— улучшение инсулиновой чувствительности,

— повышение плотности костной ткани,

— активацию метаболических процессов.

Дополнительный фактор: выброс эндорфинов снижает уровень кортизола, что замедляет дегенеративные процессы.

Примечание: в условиях критического истощения организма даже краткосрочная гормональная активация оказывает положительное влияние на прогноз.

Рекомендуется поддерживать регулярную сексуальную активность для оптимизации восстановительных процессов».

Пока я витал в облаках, Ирина холодно улыбнулась и раздраженно, даже не пытаясь скрыть эмоции, воскликнула:

— Да неужели? Правда закончил? Не прошло и двух часов!

— Полтора, — машинально поправил я.

Ирина комментарий оставила без внимания и лишь выжидающе на меня посмотрела.

И вот как мне сейчас встать перед ней? Э… в таком состоянии?

— Что-то еще? — не выдержала она моего молчания.

— Да, — решил я ковать железо, пока горячо. Пользуясь народной мудростью «если не можешь победить, возглавь», я добавил: — Ирина Павловна, вы же теперь вдова?

— И что? — недовольно поморщилась она, видимо, еще не привыкнув к новому статусу.

— Значит, теперь свободны? — расплылся я в глупой улыбке недотепы-ботана.

— Чего-о-о?! — сердито фыркнула она и вдруг весело рассмеялась: — Запал, что ли?! Ой, не мо-гу! Запал он!

— Ну а почему бы и нет? — усмехнулся я, стараясь взять себя в руки. — Вы такая… э-э… красивая…

И я выразительно-красноречиво посмотрел на ее грудь, подумав: «Эх, столько денег за эту грудь в свое время пришлось отвалить!»

— Очень красивая, — уточнил я и аж причмокнул. Не то чтобы я на что-то надеялся, но эта клоунада меня развлекала и даже интриговала.

Отсмеявшись, так что аж слезы на глазах выступили, Ирина сказала:

— Иди-ка ты, аспирант, отсюда! По-хорошему говорю!

Почему-то от этих слов у меня на душе стало теплее. Неужели любила-таки меня? Или чтит память умершего мужа, блюдет себя?

Но следующие ее слова окончательно развеяли все иллюзии:

— Ты на себя в зеркало когда смотрел, мальчик? В пионерском лагере еще?

Я промолчал.

— Ты бы, прежде чем на женщин засматриваться, собой занялся, аспирант! Что, решил, раз место профессора освободилось, можно попытаться? Авось на безрыбье и так сойдет?!

Она зло хохотнула и обидно бросила:

— Альфонс!

После этого у меня аж в глазах потемнело. Но зато возбуждение окончательно прошло, и я уже смог нормально встать из-за стола.

— Благодарю за содействие, Ирина Павловна, — сказал я бесстрастным голосом. — Всего хорошего!

— Погоди! — рявкнула сзади Ирина, но, видимо, осознав, что совсем уж перегибает, чуть смягчила формулировку. — Не обижайся… м-м-м… Сергей. Пойми, у меня все-таки муж недавно умер. Я в трауре, эмоции…

Но, судя по ее взгляду, горем там и не пахло.

Тем временем она торопливо продолжала, пытаясь сгладить бестактность. Ну да, вдруг аспирант обидится и деньги потом на ее счет не придут.

— Думаю, на следующей неделе, когда главная часть траура пройдет. Завтра девять дней, хлопоты, а вот потом мы с тобой вполне можем куда-нибудь сходить…

Так вот почему она вернулась раньше! Впрочем, неудивительно, что я об этом не подумал, учитывая, что даже нормальных похорон у меня не было. Хотя стоп… Нет, не из-за этого она вернулась. Какие девять дней, это она просто сейчас делает вид, что ей не все равно.

Но я все равно изобразил воодушевление и восторг, хотя на душе было ой как муторно:

— Конечно! Можно я к вам после двадцатого загляну? Как раз и с грантом все понятно уже будет. И денежки получу. Будет на что в ресторан сходить. Или даже в аквапарк!

От перспективы сходить в аквапарк с жирным Серегой у Ирины аж глаз задергался. Но она взяла себя в руки и улыбнулась:

— Ну конечно! Я буду ждать… да-да… буду очень-очень ждать!

После этого с милой улыбкой и уверениями в обязательном будущем походе в аквапарк и не только она вытолкала меня из квартиры.

Дверь захлопнулась, и у меня аж руки затряслись от негодования. Причем больше возмущало то, что она нынешнего Серегу вот так уничижительно восприняла, а не то, что сразу же после моей смерти согласилась (пусть и лживо) сходить на увеселение с первым попавшимся парнем.

В общем, странные у меня в голове мысли крутились, признаю.

Но в ушах до сих пор звенели ее насмешки.

Ну ничего! Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Я теперь чисто из принципа сделаю из Сереги такой эталон, что ты, Ирка, будешь за ним бегать, аж из халатика выпрыгивая! И когда я тебе то же самое скажу — посмотрим, что ты почувствуешь!

Немного утешив себя таким мстительным планом, я злобно спустился вниз, прошел мимо задремавшего вахтера и выскочил на улицу.

Глава 2

На улице я выдохнул, еще раз… и еще… продышался по методике 4-7-8, пытаясь успокоиться. А затем зашагал по улице и через пару минут снова стал самим собой.

Дальше шел целенаправленно, и путь мой теперь вел к клинике имени академика Ройтберга, месту прежней работы.

Нет, не потому что я испытал приступ ностальгии или захотел увидеть сослуживцев. В кабинете Епиходова, моем собственном, хранилась еще одна флешка с данными. Надо было ее обязательно забрать. Обидно получится, если моими наработками воспользуется кто-то еще. А там действительно уникальные материалы, причем еще не опубликованные.

Я свернул на знакомую узкую улочку, прошел по тротуару мимо любимого грузинского ресторанчика, увитого специально выращенным диким плющом, вздохнул от запахов шашлыка и жареных лепешек, которые обожал и которые Сереге было пока категорически нельзя.

Прошел рядом с кофейней, от которой повеяло ароматами кофе с корицей и свежей выпечки, там я любил пить эспрессо, проверяя статьи своих аспирантов.

Наконец свернул возле ортопедического салона и оказался рядом с клиникой.

Пропустив осторожно спускающуюся по затянутым ковром ступеням даму в шикарном пальто и с повязкой на лице, явно после пластики, я поднялся и ступил в холл. Сразу же меня окутали знакомые звуки арфы и запах цветов. В клинике к поддержанию правильной умиротворяющей атмосферы, в которую попадают клиенты, относились крайне внимательно.

Ко мне сразу же бросился служащий в темно-синей специальной форме больницы.

— Вы по записи? — вежливо и с профессиональной улыбкой спросил он.

— Так я же аспирант Епиходова, — ничтоже сумняшеся ответил я. — Мне в шестьсот седьмой кабинет. Нужно отчет сдать.

— А пропуск у вас есть? — Сощурив глаза, он рентгеновским взглядом зорко прошелся по моему небогатому наряду.

— Конечно!

Кивнув, я чуть посторонился, чтобы пропустить двух женщин, явно маму с дочкой.

После чего принялся неловко вытаскивать из карманов вещи: жесткий диск с проводом, свой телефон (в смысле, Серегин, свой старый я забрать перед глазами Ирины не мог, да и незачем уже было), связку ключей, в том числе от московской квартиры (жена забыла изъять, а я решил не напоминать), мятые сторублевые купюры, учебник по нейрохирургии (причем специально вытащил его так, чтобы раскрыть на первой странице, где было название крупным шрифтом).

Нахмурившись, служащий не сводил с меня внимательного взгляда, но видно было, что он закипает, и только профессиональная выучка сдерживала его раздражение.

— Да где же он?! — Растерянно похлопав по карманам, я выудил из кармана брюк смятый носовой платок и какие-то бумажки. — Я же точно брал!

— Да проходите уже! — махнул рукой мужик, видя, что из-за меня образовался затор из нервных клиентов. — Только в журнале отметьтесь… аспирант!

— Спасибо большое! Конечно! — обрадовался я, сгреб барахло в карманы и ломанулся во внутренний холл.

Там я пролетел мимо сосредоточенно перебирающей струны арфистки в черном бархатном в пол платье, добежал до лифтов и нажал на кнопку вызова.

Уже через пару мгновений я был возле нужного кабинета.

Моего кабинета!

Здесь все открывалось электронными ключами, но, так как я всегда был «рассеянный с улицы Бассейной», лично для меня установили еще и возможность открывать простым ключом. А запасной болтался в московской связке.

С замиранием сердца я отпер дверь и вошел внутрь. Торопливо пробежался по кабинету, схватил старый блокнот с записями и полез в боковой ящик, где лежала флешка с важными данными.

Но ее там не было…

От изумления у меня аж дыхание перехватило. Я смотрел на пустой ящик стола и не мог понять, куда делась моя флешка. Да что говорить — поверить в это не мог! Там же была аналитика по самой сложной, уникальной работе, данные для которой я собирал на протяжении практически всей своей жизни! Это была концентрированная информация, обработанная уже и статистически, и графически, которую просто надо было немножко доописать, подредактировать, а потом спокойно публиковать.

Уверен, это был бы прорыв в науке!

Причем такой, за который могли бы даже Нобелевскую премию дать. Да даже если и нет, на хорошие бонусы от государства я вполне рассчитывал. И вот все эти данные пропали.

Работа всей моей жизни!

А ведь так хорошо могло быть: я бы это все забрал. И, будучи в шкуре Сереги, мог спокойно (для отвода глаз) поступить в ту же аспирантуру или соискателем пойти. А потом потихоньку лепить какие-то научные проекты, постепенно подбираясь все ближе и ближе к данной проблеме. А годика через три-четыре можно было бы все публиковать. Это не плагиат, не воровство, а мои личные данные, и то, что я переместился в другое тело, ничего не меняет.

И вот сейчас я смотрел на пустой ящик, и у меня был полный разрыв шаблона.

Что теперь делать?

Только что я был одним из довольно обеспеченных людей с внятной перспективой и головокружительной карьерой в будущем. А сейчас стою, как придурок, и не знаю, что делать.

Ведь когда я по возвращении раздам пострадавшим семьям выведенные миллионы, у меня останется буквально три копейки. Да, на какое-то время хватит, но так-то я привык жить с комфортом. Это тело надо конкретно ремонтировать, поэтому не одна копейка уйдет на то, чтобы исправить все проблемы. И тут на тебе — такой удар.

Сердце заколотилось где-то в районе горла. Руки затряслись, перед глазами пошли разноцветные круги. На лбу у меня аж холодный пот выступил.

Я схватился за стол и усилием воли попытался взять себя в руки — нет, раскисать нельзя.

И тут услышал за дверьми шум — сюда кто-то приближался. Когда заходил в кабинет, я предусмотрительно закрылся. А теперь явственно слышал, как шуршит снаружи электронный ключ (замки у нас постоянно разряжались) и кто-то зло чертыхается. А дело было не в электронике, а в том, что я заперся на обычный ключ.

Голоса стали громче, и я понял, что их там как минимум двое.

Ожидая, что сейчас сюда войдут, я быстренько вернул ящик на место и заметался по кабинету. Но потом сообразил. У меня же был небольшой закуток, где я любил отдыхать, потому что изредка приходилось оставаться на работе и до трех-четырех ночи, когда шли какие-то важные совещания или намечались срочные работы, а там — несколько шкафов. В одном из них я хранил одежду, в том числе свои костюмы. Парочка у меня всегда была под рукой, потому что могли даже вызвать в министерство или в какое-нибудь статусное место на консультацию.

Не задумываясь, я шмыгнул в шкаф, протиснулся между завалами какого-то барахлишка, прикрыл дверцу и притворился ветошью. При этом очень надеялся, что туда никто не полезет, иначе что я здесь делаю и на каком основании нахожусь в клинике, объяснить будет непросто.

И тут входная дверь раскрылась.

Вероятно, один из пришедших нашел свой ключ.

— Видишь, как оно в жизни бывает, Роман Александрович. Бумеранг от судьбы прилетел, и великая глыба Епиходов скоропостижно скончался, — язвительно проскрипел один из голосов, низкий и мужской.

Роман Александрович? Это же…

— Не вечный оказался Сергей Николаич-то, а? — весело воскликнул второй, слегка блеющий тенор, и вот в нем я с изумлением узнал своего приятеля, толстяка Михайленко. Это он, кстати, делал мне операцию. — И не помогли ему все эти зожи-хреножи и диеты, ха-ха-ха!

Да и первого тоже узнал, хотя общался с ним с максимальной дистанции. Это был подлец Лысоткин! Казимир, мать его, Сигизмундович! Он давно положил глаз на мою научную тему, особенно когда нам такой вкусный грант дали. Еще как облизывался. Но был так себе специалистом, от истинной фундаментальной науки далеким, обычным приспособленцем и туповатым лизоблюдом, а потому я его к своим проектам и на пушечный выстрел не подпускал.

Я прислушивался, но из-за того, что шкаф был забит барахлом, звук немножко искажался, не все удавалось разобрать. Хотел приоткрыть дверцу, но побоялся, что она скрипнет и меня обнаружат.

— А его наработки… — начал блеять Михайленко, но его перебил Лысоткин:

— Ведь замечательно же получилось! Старикан окочурился, и теперь никто никогда не докажет, кто именно автор этого открытия.

— И как же мы все это дальше провернем?

— Нормально провернем, опубликуем совместную статью в Scopus, лучше в Великобритании. Только выберем самый статусный журнал с первым квартилем. И уже завтра весь мир будет аплодировать нам стоя, — хохотнул Лысоткин.

Они довольно посмеялись, глухо щелкнул замок моего шкафа для документов. Послышалось шуршание бумаг, краткий возглас: «Вот оно!» — затем шум компьютера (у меня технику сто раз хотели сменить, но я привык и не давал), явно искали что-то.

Я сидел в шкафу и чувствовал, как от ярости и бессилия поднимается давление, стало так жарко, что вся одежда на спине мгновенно насквозь промокла. Меня аж трясло от злости и несправедливости, но сделать я ничего не мог.

Наконец они закончили и ушли.

Щелкнул замок, и я вывалился из шкафа, буквально задыхаясь: и от подскочившего давления, и от панической атаки.

Перед глазами выскочило уведомление Системы:

Внимание! Критическое состояние!

Зафиксирован острый стрессовый ответ.

Резкое повышение уровня кортизола и адреналина.

Признаки панической атаки: гипервентиляция, тахикардия, ощущение жара и озноба.

Повышенная нагрузка на сердечно-сосудистую систему.

Рекомендуется дыхательное замедление.

Физическая активность временно противопоказана.

Так, надо брать себя в руки.

Кстати, у меня здесь, в кабинете, была бутылочка очень дорогой настойки, подаренная китайскими коллегами. В обычном магазине достать такое нельзя.

Она прекрасно поднимала иммунитет, запускала все обменные процессы с пол-оборота. Поэтому я полез в бар и, конечно же, ее тоже не обнаружил. Кроме почти допитого коньяка, там больше ничего не осталось.

При виде алкоголя меня снова затрясло, и я торопливо захлопнул дверцу. Коньяк я держал, так как иногда к нам заезжали делегации из других стран или бизнес-партнеры и по двадцать капель к кофе вполне можно было добавить.

Вот гады! У моего трупа не успели еще до конца ноги остыть, а кабинет уже обнесли, наработки всей моей жизни присвоили конкуренты, даже бутылку настойки и то уперли, а супруга так вообще развлекалась на Мальдивах.

Кстати, я так и не понял, почему она внезапно вернулась.

Но выясню! Все выясню!

С твердой решимостью, но все же очень расстроенный, я решил ехать домой. В место, которое и домом-то не мог назвать. В Казань.

Да, мне очень хотелось задержаться в Москве. А в идеале — остаться, потому что все равно меня никто из старых знакомых не узнает, а так будет шанс увидеть детей и, чем черт не шутит, найти работу, но… Нет, первая же проверка по федеральной базе — и туши свет. Я же «невыездной», и, если меня не обнаружат дома, могут подать в розыск. Чего бы очень не хотелось.

К тому же там у меня тоже ответственность появилась, нужно отмыть репутацию, раздать долги. Валера, опять же, которому еще хорошие руки предстоит найти.

Тихонечко я просочился на улицу, использовав техническую лестницу.

Вышел и выдохнул. Ну вот что такое «не везет и как с этим бороться»?

Холодный ветер остудил мое разгоряченное лицо. Где-то вдали, за домами, слышался церковный перезвон — знакомый, родной, с Большой Бронной, от храма Рождества Богородицы.

На автомате я принялся вести счет на ходу, дыша чуть иначе: четыре шага вдох, восемь шагов выдох. Именно на выдох парасимпатическая система активируется сильнее всего, замедляя пульс и снижая уровень кортизола…

Вскоре успокоился, но толку от этого было немного. Потому что факты оставались фактами, как ни дыши, как ни медитируй. Флешка с данными — моя работа, труд всей жизни — теперь в руках Лысоткина. Этого подлеца, который только и ждал шанса присвоить чужое. И Михайленко с ним заодно. Человек, которого я считал хорошим товарищем и если не другом, то хотя бы порядочным человеком. А он, выходит, тот еще подлец оказался…. Так-так…

Я вдруг вспомнил, как однажды застал Михайленко у нас дома, распивающим чаи с Ириной. Он сказал, что дожидался именно меня, но ведь и Ирину я потом видел, как она шушукалась с ним у нас в клинике!

Ой-йо… А может, у меня просто паранойя?

Остановившись, я попытался уловить мысль.

Сзади на меня налетел какой-то спешащий парень, чертыхнулся и поскакал дальше, плечом толкнула полная тетка, возмущенно что-то буркнув.

Толпа неслась по своим делам, и внезапно остановившийся человек всем мешал.

Я торопливо сдвинулся в сторону, к лавочкам у стены, где стояли урны и сидели курильщики. Рот наполнился слюной, а от запаха дыма меня аж затрясло. Я еле подавил острое — не свое! — желание попросить у кого-нибудь сигаретку. Да хоть вон у того узбека в кожаной куртке или вон у того парня с бородой лесоруба и татуировками на шее.

Желание нарастало, а запах курева стал и вовсе невыносимым, так что я уже еле сдерживался, чтобы не стрельнуть сигарету.

Но сдержался и машинально побрел по 2-му Тверскому-Ямскому переулку, мимо знакомых домов. У той самой кофейни, откуда тянуло запахом корицы и свежей выпечки, желудок неприятно сжался, напоминая о том, что я с утра ничего не ел, если не считать чашки кофе у Ирины. Впрочем, аппетита не было. Только злость. И эта мерзкая тяжесть в груди, словно проглотил что-то несъедобное и теперь не мог ни выплюнуть, ни переварить.

Но организм требовал свое. Голова слегка кружилась — верный признак того, что уровень глюкозы упал. А в стрессе без нормального питания долго не протянешь. Тело и так на последнем издыхании, незачем добивать его еще и голодовкой.

И тут впереди показалась знакомая вывеска — «Хинкальная». Я невольно притормозил, разглядывая неброский фасад грузинского ресторана. Раньше частенько сюда забегал на обед с коллегами. Любил их лобио, хинкали с телятиной, шашлыки и хачапури… От воспоминаний рот заполнился слюной. Жаль, что сейчас из всего меню мне годятся разве что овощи да мясо, но хоть что-то.

Решение зайти пообедать туда далось легко. Наверное, и ностальгия сыграла свою роль.

Толкнув дверь, я вошел внутрь.

Знакомый интерьер встретил меня теплыми оттенками желтого и бордового на стенах, белыми скатертями, полотнами в стиле Пиросмани: пастушки на фоне гор, застолья, виноградные лозы. Обычно эта атмосфера меня успокаивала, но сейчас я чувствовал себя чужим. Словно зашел не в свое место. Что, в общем-то, было правдой, потому что я больше не тот человек, который сюда захаживал.

Официантка Тамара, миловидная девушка с заплетенными в косу темными волосами, приветливо спросила:

— Столик на одного?

— Да, пожалуйста.

Я хорошо знал Томочку и потому сразу улыбнулся, но ее ответное дружелюбие показалось мне каким-то не совсем искренним. А потом я вспомнил, в каком теле нахожусь и как одет.

Тамара провела меня в дальний угол, к маленькому столику у окна. Видимо, чтобы не спугнуть постоянных клиентов.

Я сел, машинально принял меню, хотя уже знал, что буду заказывать. Диета при ожирении и атеросклерозе — штука несложная, если понимаешь принципы.

— Лобио, пожалуйста. Салат по-тифлисски. Чихиртму. Хинкали с телятиной — три штуки. Овощи запеченные. Телятину на мангале, граммов сто пятьдесят, без маринада, без корочки. И «Боржоми».

Девушка записала, слегка удивленно глянув на меня — видимо, не думала, что я так хорошо знаю их меню.

— Все будет готово минут через двадцать, — сказала она и удалилась.

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно. Люди спешили по своим делам, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, погруженный в свой маленький мир. Жизнь текла своим чередом, как вчера и позавчера. А у меня за последние три часа все перевернулось. Опять.

Сколько раз уже за эти дни? Проснулся в чужом теле — раз. Узнал о скорой смерти — два. Выяснил про проблемы Сереги — три. Сделал операцию Лейле — четыре. Был уволен — пять. А теперь вот встретился с Ириной и потерял научное наследие — шесть и семь. При этом ровно неделя прошла с перерождения.

Да уж…

Жизнь превратилась в какую-то бесконечную полосу препятствий, где не успеваешь отдышаться после одного удара, как прилетает следующий. Я как тот чеховский герой-конторщик из «Вишневого сада», с которым мы по иронии судьбы однофамильцы. Прозвище его было Двадцать два несчастья, а у меня их уже сколько накопилось?

Ирина… Господи, как же больно было смотреть на нее. Не потому, что она меня не узнала — на такое не было причин надеяться. А потому, что я вдруг увидел ее совсем с другой стороны, глазами постороннего человека, и понял, насколько слеп был раньше.

Она даже не пыталась изобразить горе. Шелковый халатик, надетый на голое тело при совершенно чужом человеке. Взгляд, загоревшийся алчным блеском, когда речь зашла о деньгах. Готовность пойти на свидание с незнакомым жирным аспирантом, лишь бы он эти деньги пообещал.

А ведь муж умер всего неделю назад.

Интересно, она вообще по мне горевала? Хоть каплю? Или сразу помчалась на Мальдивы отдыхать? И одна ли?

Я потер переносицу, пытаясь отогнать наползающую головную боль. Ладно, неважно. Ирина теперь чужой человек. Моя прошлая жизнь. То, что больше не имеет значения.

Но тогда что имеет?

Официантка принесла воду. Я выпил большими глотками, ощущая, как организм благодарно принимает жидкость. Обезвоживание — штука коварная, усиливает стресс, мешает думать ясно. А мне сейчас очень нужна была ясность.

Итак, флешка. Лысоткин с Михайленко присвоят мою работу. Все плюшки и награды, которые могли бы стать моими, уплывают в чужие руки. Годы исследований, тысячи часов анализа данных, бессонные ночи — все Валере под хвост.

Что делать? Жаловаться? Кому? У меня нет никаких доказательств. Я сейчас — никто. Безработный неудачник, алкоголик с горой долгов и испорченной репутацией. Кто меня послушает? Кто поверит, что эта работа принадлежала Епиходову, которого больше нет на свете?

Конечно, можно попытаться восстановить все заново. Собрать данные, провести анализ, написать статью. Но на это уйдут годы. Минимум три-четыре, если работать не покладая рук. А у меня времени — меньше месяца, по прогнозу Системы. И это в лучшем случае.

Тем временем Тамара принесла лобио — ароматное, с кинзой и кисловато-бордовыми зернышками граната, рассыпанными по поверхности. Я машинально взял ложку и зачерпнул фасоль. Вкус оказался именно таким, как помнил — острым, насыщенным, с легкой кислинкой. Но никакой радости не принес, я словно жевал резину, и не потому, что блюдо плохо приготовили, а потому, что мысли крутились по кругу, не давая сосредоточиться на чем-то еще, кроме потерь.

Квартира и все мои накопления теперь у Ирины. Научное наследие присвоено подлецами. Последние надежды на то, что бывшая жена как-то поможет моим детям, развеяны за пять минут разговора. За несколько часов я потерял практически все, что связывало меня с прошлой жизнью. Даже фотографии остались там.

Хотя… стоп. Не совсем все. Данные ведь я скачал. С домашнего компьютера. Там была часть работы — не вся, конечно, но приличный кусок. Сырые данные, предварительные расчеты, черновики статей.

Достаточно ли этого, чтобы… что? Опередить Лысоткина? Опубликовать что-то раньше него?

Я отложил ложку, понимая абсурдность этой мысли. У Лысоткина — финальные расчеты, статус, связи в научном мире. Да и в хороший журнал с высоким импакт-фактором статью без очереди от какого-то ноунейма не примут. У меня лишь жесткий диск с набросками и репутация пьяницы, угробившего кучу пациентов.

Даже если я напишу статью, кто ее опубликует? Кто поверит казанскому Епиходову, что он вдруг совершил прорыв в нейрохирургии?

Принесли чихиртму — густой куриный бульон с яйцом и специями, от которого поднимался легкий пар. Я вдохнул аромат, почувствовал, как тепло разливается в груди, согревая изнутри. Хоть что-то приятное в этом дне.

Суп я ел медленно, будто пробуя заново забытое удовольствие. Он был горячий, густой, ароматный, и каждая ложка ложилась внутрь спокойным, плотным теплом. Потом принесли хинкали — три упругих, тяжеловатых мешочка, от которых шел тонкий аромат. Я аккуратно надкусил первый, придерживая за хвостик, и горячий мясной бульон мягко разлился по языку. Тесто, начинка… да все было настолько вкусным и гармоничным, что я без суеты доел второй и третий, не торопясь и не оправдываясь перед самим собой.

А ведь совсем недавно с диагнозом этого тела я бы даже не посмотрел в сторону подобной еды. Тогда все вокруг уверяли, что животный жир — прямая дорога к повышенному холестерину, а дальше к проблемам с сердцем. Но современные исследования реабилитировали и красное мясо, и сало! Оказалось, что холестерин из еды почти не влияет на его уровень в крови — организм регулирует его сам. Животные жиры действительно могут слегка повышать показатели, но далеко не так драматично, как считалось раньше.

Гораздо опаснее бесконтрольное переедание, отсутствие клетчатки, сладкое и лишние калории день за днем. И вообще, дело не в жирном бульоне и не в хинкали. Дело в мере. Когда питание сбалансировано, когда человек не живет на булках и жареном, тарелка хорошего бульона и три хинкали — это просто еда. Нормальная, вкусная, человеческая. И, как сказал бы я своим пациентам в прошлой жизни, никакого преступления против сосудов.

Насытился я быстро, и запеченные овощи доел уже через силу. Телятину оставил наполовину, поняв, что больше не влезет, а переедать смысла нет. Какой смысл тогда потеть на пробежках?

Посидел еще минут пять, глядя в окно. Нужно было переварить не только еду, но и все произошедшее. Разложить по полочкам, построить хоть какой-то план действий.

Но полочки в голове оставались пустыми. Был только туман, усталость и ощущение тупика.

Промелькнули мысли о том, что и уехал я некрасиво. Родителям Сереги не позвонил, не предупредил, Танюхе ничего не сказал, и… И тут меня жахнуло — я же совсем забыл про приглашение Дианы! Черт-черт-черт! Я обещал ей сходить в галерею на выставку!

Взяв телефон в руки, увидел несколько пропущенных вчера вызовов от нее, но перезвонить не успел, потому что в «телеге» тренькнуло сообщение:

«Ты че, правда хотел меня убить?»

Глава 3

От удивления у меня вытянулось лицо — номер был неизвестный, ни имени, ни фото.

Я сперва хотел спросить, кто это, но потом подумал: вдруг номером ошиблись? Ну или решили прикольнуться. Сейчас пранкеры все эти так развлекаются. Или мошенники.

Поэтому отвечать не стал, но буквально через минуту тренькнуло следующее сообщение:

«Ты чего меня игноришь?»

«Ты кто?» — спросил я.

Пришлось ответить, чтобы хоть понять, с кем имею дело. Да и интуиция подсказала, что это правильное решение. Обычно мне такое не свойственно, я еще с той жизни привык к бесконечному валу сообщений с просьбами, требованиями и просто жульническими предложениями, отвечать на которые не хватило бы жизни.

«Я та, которую ты хотел убить!» — пришел гневный наезд.

«За прошедшее время, насколько помню, я убил только двух тараканов, — осторожно написал я, попытавшись перевести все в шутку, — и то случайно».

«Это если не считать трех пациентов в больнице и меня!» — И куча гневных смайликов в виде головы черта с рогами и дымом из ушей.

Я чуть не подавился минералкой, которую как раз пил. Ну точно, писала мне Лейла Хусаинова, кто же еще. А она не унималась и продолжала гневаться:

«Ты что там, совсем охренел? Ты почему меня опять игноришь?! Я с тобой только начала разговор!»

«А кто ты?» — набил сообщение я, решив все же прояснить ее личность.

«Та, которую ты хотел убить, алкаш!» — почти дословно повторив, представилась она, впрочем, снова не называя имени.

Я начал набирать ответ. Хотел написать: «Я тебя щас забаню, если будешь хамить», а получилось:

«Я тебя щас побанюсь!» — И чертыхнулся, поняв, что отправил что-то нелепое.

«Что?» — не поняла собеседница.

«Т9», — печально написал я.

«Бывает», — ответила она.

Вроде чуток перезлилась. Это я удачно опечатался.

Однако что дальше сказать, не представлял, поэтому написал ей, переняв ее же неформальный стиль интернет-переписки, стандартные вопросы доктора пациенту:

«Как ты? Вижу, раз писать можешь и тебе дали телефон, уже лучше?»

«Они не давали. Я у Фарида взяла».

«Это еще один твой жених? Встречал другого на днях, хотел меня убить за то, что я тебя спас».

«Жаль, не убил!»

«Это да, жаль. Ни один добрый поступок не должен остаться безнаказанным. Это девиз вашей семьи, да? Так что за Фарид? Тоже твой родственник, который хочет меня убить? Брат? Дядя? Дедушка?»

«Остроумный какой! Нет! Это охранник, но он тоже тебя хочет убить». — И смеющийся со слезами смайлик. Хороший признак.

«Пусть встает в очередь. Отец знает, что охранник нарушает твой режим?»

«Ой, хоть ты не начинай!» — Следом пришла куча смайликов в стиле «звезда в шоке».

Что на это ответить, я понятия не имел, поэтому промолчал, но Лейла не сдавалась:

«Ты почему молчишь?!»

«Сек…» — ответил я, потому что подошла официантка.

Тамара протянула мне счет, аккуратно сложенный пополам на маленьком подносе.

Я развернул бумажку, пробежавшись глазами по цифрам: вышло три тысячи триста пятьдесят рублей. Учитывая мое нынешнее финансовое положение, бездумное транжирство, кольнула совесть, но я ее успокоил тем, что перестал быть нищебродом, превратившись в без пяти минут миллионера! Лишь бы деньги поскорее поступили на новый виртуальный счет.

Достав из кармана потрепанный бумажник, я отсчитал и положил на поднос четыре тысячи — слегка помятые купюры, которые еще неделю назад показались бы мне целым состоянием.

— Спасибо, Тамара, — сказал я, поймав ее взгляд. — Сдачи не надо.

Она удивленно моргнула, явно не ожидая чаевых от такого клиента, и осторожно, словно боясь, что я передумаю, забрала поднос и поблагодарила. Улыбка ее стала теплее.

— Заходите еще, — сказала она, оставляя меня одного.

«Извини, — набрал я, возвращаясь к телефону и прерванному разговору с Лейлой. — Теперь могу говорить. Так что с тобой? Как себя чувствуешь? Голова не болит? Кружится? Ты давно уже из комы вышла? Сколько прошло времени? И почему решила, что я хотел тебя убить? Жених сказал?»

«А я уже думала, что ты утопил телефон, а сам пошел и повесился», — получил я язвительный ответ.

«Нет. Сижу плачу вот», — ответил я.

«Почему плачешь?»

«А потому что ты меня несправедливо упрекаешь! И вообще злобно подозреваешь хрен пойми в чем!»

«Но ведь ты был пьяным на той операции…» — появилось ответное сообщение.

«Именно так! Ты под наркозом аж задыхалась от моего перегара, да?»

«Не язви!»

«Ты первая начала язвить!»

«А ты мужчина!»

«Согласен! Только поэтому я тебя и не упрекаю в том, что ты меня хотела убить!»

«Но это ты хотел!»

Я промолчал. Через секунду тренькнуло опять:

«А почему ты не упрекаешь меня? И за что меня упрекать?»

«За то, что я провел сложнейшую операцию, спас тебе жизнь, а меня за это выгнали с работы. Угрожает твой жених. Твой отец. Твой этот… долбанутый Рубинштейн…»

«Зря ты так… Соломон Абрамович — няшка!»

«Няшка? Ну-ну».

«Он няшный пупсик. А вот ты — нет!»

«Ну и общайся со своим Рубинштейном, раз так. Надо было, чтоб лучше он тебе операцию делал!»

«Он не доктор».

«Зато не алкаш».

«Юморист придурочный…»

На это сообщение я отвечать не стал, задумавшись о своем.

Надо было из Казани валить. Иначе мне эта семейка житья не даст. Деньги у меня теперь есть. На первое время. Так что можно начать в любом месте. Сейчас я немного пришел в себя после переноса, мысли уже так не путались, настало время проанализировать все происходящее — и получалась какая-то ерунда. Ситуация с провинностью Сергея мне все больше и больше казалась пресловутой «совой на глобусе». Словно кто-то решил устроить постановку и обвинить во всем Сергея. Но декорации оказались слишком уж хлипкими и сейчас разваливались прямо на глазах.

Опять тренькнуло сообщение:

«Не обижайся!»

«Но ты же хотела обидеть меня. Вот я дисциплинированно сижу и плачу».

«Но почему?»

«Иначе ты вообще никогда не угомонишься. И будешь бомбить меня сообщениями, пока я не умру».

«Я не такая!»

«Отдай телефон обратно этому своему Фирузу».

«Он не мой! И это не Фируз, а Фарид!»

«Да хоть Гарри Поттер».

«Так его еще никто не называл!» — И куча смеющихся смайликов.

«Слушай, как ты думаешь, почему сперва твой няшка Рубинштейн дал разрешение делать операцию, а потом, когда все прошло успешно, устроил мне целую войну?»

«Давай я голосом, буквы плывут уже».

«Тебе вообще в телефон нельзя! Ты из комы давно вышла?! Куда дежурные смотрят?!»

На экране высветилось, что она записывает голосовое сообщение.

Ну что ж, мне уже интересно стало, что она скажет. Хотя куда они все смотрят, почему она в телефоне сидит? Ей покой нужен! И где она взяла мой номер?

Когда телефон уведомил, что пришло голосовое, я включил его и услышал тихий и слабый девичий голос:

— Мне кажется… нет, я уверена… что меня пытались убить. Много раз. Сейчас все складывается в цепочку. Это давно уже происходит… и я не знаю, почему так. То на меня шкаф чуть не упал… то лошадь понесла… на ипподроме… и я слетела с нее, но только ногу сломала, а потом выяснилось, что подпругу слабо затянули… А потом летом в дачном домике… Я заснула после пробежки, а проснулась от жуткой головной боли… В доме нашли следы постороннего вмешательства в системе кондиционирования. Если бы я проспала еще час — меня бы не спасли… А в бассейне вдруг… — она всхлипнула, и я не разобрал слово, — …оказался. Почти чистый. Ты представляешь, сколько его надо было туда налить! Но я… тогда не успела влезть туда… мне позвонили, и Грей, мой пес… он плавать любил… не выжил… В еду что-то добавляли… цикуту, что ли… Повариха потом отравилась, когда это выяснили… А еще мне букеты цветов присылают… красивые такие, с лютиками и маргаритками… я очень люблю маргаритки… любила… теперь уже не люблю… а туда цветы аконита добавили… я же иногда ногти грызу, они, видимо, знают об этом… я бы взяла такой… И вот машина… Я ведь часто езжу сама… Тормоза «отказали» на проспекте Победы… но все говорят, что тормоза в порядке были… просто подушка почему-то не сработала… — После этого послышались сдавленные тихие рыдания, и на этом голосовое сообщение закончилось.

В любое другое время я бы подумал, что девушка — изрядная фантазерка, но не сейчас. Сейчас я ей верил. Потому что своими руками залезал ей в черепную коробку. И травма была именно такой: от удара головой о стойку, руль или лобовое стекло. А это и значит, что подушка безопасности не сработала.

«А ты на кого-то думаешь?» — спросил я.

«Нет».

«А как считаешь, за что тебя могут хотеть убить? Деньги отца?»

«Нет. У меня есть старший брат. Ему все достанется».

«А что тогда?»

«Деньги дедушки. Он же мне все завещал».

«А брату что же?»

«Брат от первого брака отца. А дедушка — мой только. Мамин папа».

«Погоди… А Ильнур Хусаинов… он же твой отец?»

«Да, он мой отец», — написала Лейла.

Но не успел я удивиться отсутствию логики в поведении Хусаинова, как она добавила:

«Но он мне не родной».

«Понятно. Держись там, я постараюсь разобраться. Какая-то фигня происходит».

«Хорошо», — на удивление покладисто ответила Лейла.

«А сейчас выключай телефон и ложись поспи. Тебе нельзя напрягаться. А то будешь пускающим слюну овощем. Я зря старался».

«Ты меня пугаешь!»

«Пугаю. А куда деваться, раз ты недисциплинированная такая пациентка оказалась».

«Я больше не буду!» — Следом косяком шли разные эмодзи, от которых я вздрогнул: сердечки и плюшевые мишки.

Хмыкнув, я написал:

«Только переписку нашу потри».

«Окей!» — бодро ответила девушка и отключилась.

А я задумался.

Когда она сначала поливала меня обвинениями, я воспринял это как обычную истерику избалованной девицы, у которой скачут эмоции. Но в голосовом сообщении увидел другое: голос Лейлы был слабым, а агрессия сменилась испугом. Она поделилась со мной, чужим человеком, сокровенным, и это было объяснимо.

Тяжелая черепно-мозговая травма нарушает работу префронтальной коры, отвечающей за контроль эмоций. Человек после комы реагирует импульсивно, постоянно переключается между злостью, страхом и потребностью в опоре. Поэтому, и я в этом уверен, ее «ты хотел меня убить» относилось не ко мне лично. Скорее всего, это был крик о помощи девушки, у которой рухнул весь ее безопасный и комфортный мир.

А я в ее глазах стал единственным, кто не заинтересован в ее смерти. Ведь между пациентом и доктором возникает особая интимность, и поэтому к концу переписки, когда она выдохлась физически, из нее полились откровенные переживания и страхи.

И тут последний фрагмент пазла встал на место.

Я выдохнул, а потом снова набрал полную грудь, потому что прозрел.

Если на Лейлу было столько покушений… то и к нам она попала неслучайно! Как неслучайно и то, что Харитонов так легко допустил меня к операции. Меня! При двух действующих нейрохирургах! И Рубинштейн… Ох, не зря они меня поставили — сто пудов надеялись, что я добью девчушку! И перед этим какую подготовку провели — трех мертвых пациентов на одного Серегу повесили, чтоб уж наверняка. Вот только…

Я мрачно усмехнулся. Да уж, поломал им все планы. А теперь они ломают мне жизнь. И Хусаинову на самом деле плевать на падчерицу.

Нет, братцы, не на того напали.

Допив «Боржоми», я встал и вышел из ресторана.

Поежился от свежести после уюта «Хинкальной», поднял воротник куртки, засунул руки в карманы.

Надо было возвращаться в Казань. Здесь мне больше делать нечего — все, за чем приехал, либо получил, либо потерял навсегда.

А вот там… Там у меня еще много дел.

А еще, похоже, помимо Танюхи и Валеры у меня появилась новая подопечная, которую нужно спасать.

***

Самолеты, поезда и междугородние автобусы были для меня исключены. Береженого бог бережет. Оставался только тот же путь, каким я добрался до Москвы, — автостоп.

Поэтому я направился к ближайшей станции метро. По пути достал телефон и полистал несколько форумов. Как добраться до Казани? Ага, метро «Щелковская» или «Первомайская», потом автобус за МКАД, и там уже ловить попутки на М7.

По дороге наткнулся на магазин здорового питания. Зашел из интереса, но взял только «зожные» конфеты для Танюхи и ее Степки: на базе смеси орехов, фруктов и темного шоколада без сахара. Как гостинец, да и в знак благодарности за то, что присмотрели за Валерой.

Спустившись в метро, я, проходя сквозь турникет, ощутил знакомый запах подземки, и эскалатор плавно потащил меня вниз, мимо рекламных плакатов, которые мелькали один за другим. Некоторое время я развлекался, выискивая что-нибудь странное в объявлених. Ну мало ли, вдруг мне все это просто снится? Или я попал на альтернативную Землю? Но нет, все было в порядке, как обычно.

Когда прибыл поезд, я вошел в вагон, забитый процентов на семьдесят. Все сидячие места были заняты. Я протиснулся чуть вглубь и занял место над каким-то спящим мужиком.

Рядом со мной стояла девушка лет двадцати пяти в белых беспроводных наушниках, уткнувшаяся в экран телефона. Она отрешенно скроллила ленту. Чуть дальше мужчина средних лет в мятом деловом костюме держался за поручень одной рукой, покачиваясь в такт движению поезда, а другой листал что-то в смартфоне, причем его лицо выражало какое-то тихое раздражение, словно весь день прошел не так, как ему хотелось. У окна сидела пожилая женщина с огромной цветастой хозяйственной сумкой на коленях. Двое подростков в спортивных куртках негромко переговаривались между собой, изредка смеясь над чем-то, а напротив них молодая мать с утомленным лицом пыталась успокоить капризничающего малыша лет трех, укачивая его на руках.

Станции сменяли одна другую, люди выходили и входили, и я уже начал мысленно прикидывать планы, когда заметил мужчину у противоположной двери. Лет пятидесяти, может, чуть больше, с неухоженной щетиной, в потертой камуфляжной куртке и штанах, с нездоровым землистым оттенком лица и выступившими на лбу влажными каплями пота.

Он стоял, ссутулившись и наклонив голову. Одной рукой сжимал поручень с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Дышал он часто, но тяжело, с трудом, словно каждый вдох давался с усилием, а губы были слегка синюшными.

Остальные пассажиры, судя по всему, решили, что он просто пьяный. Девушка рядом демонстративно отодвинулась, сморщив нос, мужчина в костюме бросил брезгливый взгляд и отвернулся. Никто не собирался вмешиваться или просто не замечал.

Но я увидел другое. И, будто услышав мои тревожные мысли, проснулась Система и вывела перед глазами бледным, едва различимым текстом:

«Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 36,2 °C, ЧСС 118, АД 92/58, ЧДД 28.

Обнаружены аномалии:

— Острый инфаркт миокарда (передняя стенка левого желудочка).

— Кардиогенный шок (начальная стадия).

— Гипоксия (критическая)».

Текст тут же погас, словно Система выжала из себя последние крохи энергии и снова ушла в спящий режим. Но мне хватило и этого, подтверждение только укрепило мою уверенность в том, что действовать нужно немедленно.

Я шагнул вперед, протискиваясь сквозь плотно стоящих пассажиров, которые недовольно расступались, и подошел к мужчине. Заглянул в лицо, пытаясь установить контакт.

— Вам плохо? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

Мужчина с трудом поднял на меня мутный взгляд, попытался что-то сказать, но вместо слов издал только хрип. Рука его соскользнула с поручня, он начал заваливаться набок, и мне пришлось перехватить его.

— Человеку плохо! — громко сказал я, оборачиваясь к остальным пассажирам. — Помогите, пожалуйста!

Несколько человек повернули головы, но никто не двинулся с места. Типичная апатия, проявляющаяся в нежелании вмешиваться, в страхе перед лишними проблемами, в привычке проходить мимо.

Так, нужно обращаться лично, иначе ничего не добьюсь. С толпой иначе нельзя, у толпы должны быть имя, фамилия и персональная ответственность.

— Эй ты! — Я пнул под колено мужчину в деловом костюме, сидевшего перед нами. — Да, мужик, я к тебе обращаюсь! Тут у человека инфаркт! Вызови сто двенадцать! Сейчас же! Скажи, что мужчина с сердечным приступом в вагоне метро, станция… «Электрозаводская». Скажи, что нужны скорая и дежурный!

Мужчина кивнул и достал телефон. Хорошо, что не стал выяснять и отмазываться, молодец. Более того, он поднялся и указал на сиденье.

— Кто рядом, освободите место! — скомандовал я стоявшим поблизости и соседям мужчины. — Помогите уложить его нормально!

Люди начали нехотя подниматься, девушка в наушниках испуганно отшатнулась, но пожилая женщина с клетчатой сумкой неожиданно быстро поднялась с места и помогла мне усадить мужчину, а потом и уложить. Я расстегнул ему куртку, ослабил воротник рубашки, чтобы обеспечить хоть какой-то приток воздуха.

— Не вставайте, — сказал я ему, глядя в остекленевшие глаза. — Сидите спокойно. Дышите ровно. Сейчас поможем.

Поезд начал тормозить, приближаясь к станции.

— У вас есть лекарства? Нитроглицерин? Таблетки какие-нибудь? — спросил я, но мужчина только мотнул головой, его дыхание становилось все более поверхностным.

Давление было низким, и давать нитроглицерин в такой ситуации рискованно. Но мужчина задыхался, боль скручивала его так, что он едва держался в сознании. Каждая секунда имела значение. Я понимал риск, но выбора не оставалось, и потому повысил голос:

— У кого-нибудь есть нитроглицерин? Срочно! Аспирин хотя бы!

Пожилая женщина, уже помогавшая мне, порылась в своей клетчатой сумке и достала маленькую коробочку.

— Вот, у меня есть, — сказала она, протягивая блистер. — Я сама сердечница.

— А аспирин?

— Есть, — кивнула она и вынула вторую упаковку.

— Спасибо вам огромное, — бросил я ей и повернулся к мужчине, который уже начинал отключаться. В глазах его я прочел ужас, мужчина не понимал, что происходит.

Открыв ему рот и вложив туда таблетку аспирина, я сказал:

— Разжуйте и проглотите. Это важно.

А когда он послушался, аккуратно выдавил из блистера таблетку нитроглицерина.

— Откройте рот еще раз, — приказал, приподнимая его подбородок. — Под язык. Быстро.

Он с трудом разжал губы, и я положил таблетку под язык. Нитроглицерин должен подействовать — расширить сосуды и хоть немного облегчить сердцу работу. Если мы, конечно, не опоздали.

Тем временем поезд остановился, двери с шипением распахнулись. Я высунулся и крикнул:

— Дежурный! Дежурный по станции! Нужна помощь! Человек умирает!

На платформе я увидел несколько удивленных лиц, но никто не спешил подходить.

Мужчина в костюме протиснулся ближе, протягивая мне телефон:

— Они говорят, скорая выезжает, спрашивают, в сознании ли он.

— В сознании, но едва, — быстро ответил я. — Говорите, что подозрение на острый инфаркт миокарда! Цианоз, холодный пот, затрудненное дыхание! Дали нитроглицерин! Пусть везут реанимацию!

Мужчина повторил в трубку мои слова, а я продолжал следить за состоянием пациента. Дыхание его оставалось поверхностным, но, кажется, не ухудшалось. Пульс на сонной артерии прощупывался, хотя и был слабым, нитевидным. Нитроглицерин начал действовать, это было хорошо.

Мне помогли вынести инфарктника на платформу, где наконец показался дежурный — мужчина средних лет в форменной жилетке, который, увидев происходящее, быстро направился к нам. За ним бежала молодая девушка с аптечкой.

— Что случилось? — спросил дежурный.

— Сердечный приступ, — коротко ответил я. — Дали нитроглицерин. Скорая едет?

— Да, уже выехала, — кивнул дежурный. — Сейчас поможем.

Девушка открыла чемоданчик, и я увидел там тонометр, еще один блистер нитроглицерина, валидол. Скромный набор, но лучше, чем ничего.

— Давление измерьте, — сказал я. — И приготовьте еще одну таблетку нитроглицерина на случай, если понадобится.

Она кивнула, быстро наматывая манжету тонометра на руку мужчины. Я продолжал следить за его дыханием и пульсом, держа пальцы на сонной артерии. Каждая секунда была на счету, и мне требовалось удержать его в сознании до приезда скорой.

— Как вас зовут? — спросил я, наклонившись к его уху. — Слышите меня? Как вас зовут?

— Вла… Влади… Владимир, — с трудом выдавил он, и я почувствовал облегчение. Значит, в сознании, держится.

— Владимир, вы молодец, — сказал я, похлопав его по плечу. — Держитесь. Скоро приедет скорая, вас увезут в больницу, там помогут. Просто дышите спокойно, не напрягайтесь.

— Как… зовут… тебя? — спросил он, схватив меня за руку.

— Сергей.

Он показал на свой карман и сказал:

— Телефон… мой вытащи… номер… свой запиши…

— Зачем?

— Запиши, сказал! — На мгновение его голос обрел силу, и я послушался, сделал, как он хотел, хотя понятия не имел, зачем ему мой номер.

Тем временем девушка с тонометром посмотрела на дисплей и сглотнула:

— Девяносто на пятьдесят семь. Пульс сто двадцать.

Низкое давление и тахикардия. Классический кардиогенный шок. Ситуация критическая, но мужчина пока держится.

— Еще одну таблетку нитроглицерина не давайте, — быстро сказал я девушке. — Давление и так низкое, можем ухудшить состояние. Просто следите за ним.

Через несколько минут, которые тянулись как вечность, на платформе показались двое медиков в ярких жилетах, толкающих перед собой каталку.

Когда они подбежали, я, не дожидаясь вопросов, начал докладывать:

— Мужчина, примерно пятьдесят лет, острый коронарный синдром. Цианоз, повышенное потоотделение, затрудненное дыхание. Дали нитроглицерин под язык около пяти минут назад. Давление девяносто на пятьдесят семь, пульс сто двадцать, нитевидный. В сознании, но оглушен.

Один из медиков, крепкий мужчина с седыми висками и усталыми глазами, бросил на меня быстрый оценивающий взгляд:

— Вы врач?

— Хирург, — коротко ответил я.

Он кивнул, принимая информацию, и вместе с напарником они начали перекладывать Владимира на каталку. Я помог им, поддерживая пациента за плечи, и они повезли его по платформе к выходу.

Я стоял, глядя им вслед, и чувствовал, как адреналин постепенно отпускает, оставляя после себя усталость.

Пожилая женщина с клетчатой сумкой, которая помогала в вагоне, тронула меня за руку.

— Вы большой молодец. Вы его спасли. Не каждый бы так поступил.

— Не знаю, спас ли, — честно ответил я. — Но шанс у него теперь есть.

Она кивнула, и я увидел в ее глазах слезы. Наверняка она понимала, насколько близко Владимир был сейчас к смерти.

Дежурный похлопал меня по плечу, сказав:

— Спасибо за помощь пассажиру.

Пожал мне руку, а я кивнул, не находя слов. Что тут скажешь? Просто сделал то, что должен был.

Система молчала, ее функциональность по-прежнему близилась к нулю, но в глубине души я ощутил какое-то едва уловимое тепло, словно она одобряла мои действия, даже находясь в практически выключенном состоянии. Впрочем, может, я просто фантазировал.

Неважно. Я спас человеку жизнь. Или, по крайней мере, дал ему шанс. И это, что ни говори, единственное, что имело значение прямо сейчас.

Дождавшись поезда, в вагоне я опустился на свободное место, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, чувствуя, как накатывает усталость. «Увольнение» в спа-салоне, стычка с женихом Лейлы, встреча в больнице с самим Хусаиновым, потом ночь на трассе, нежданная встреча с Ириной и подлость Михайленко и Лысоткина… Все это вымотало меня до предела. Меня и мои нервы.

Мне бы сейчас в хороший купейный вагон и поспать хорошо, а не напрашиваться в попутчики до Казани.

С этой неутешительной мыслью я провалился в сон, но вскоре проснулся от громкого голоса:

— Станция «Щелковская». Конечная. Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны.

Глава 4

До нужного участка Щелковского шоссе я добрался на автобусе, выйдя на остановке сразу за МКАД.

Прошел метров двести по обочине, отыскал относительно безопасное место, где водители уже набирали скорость после светофора, и поднял руку.

Машины проносились мимо, не сбавляя скорости. Минут через пятнадцать пальцы начали деревенеть от холода. Я переминался с ноги на ногу, пытаясь согреться, и уже начал жалеть, что не остался в Москве еще на день. Можно было переночевать в отеле или хостеле, привести себя в порядок.

Мимо проехала фура, обдав выхлопными газами. За ней легковушка с тонированными стеклами. Потом еще одна. И еще. Никто не останавливался.

Так, может, попробовать пройти дальше, к повороту? Там поток идет медленнее, больше шансов. Я двинулся вдоль обочины, проклиная себя за то, что не взял теплую одежду. Хотя какая одежда, если у меня все вещи остались в московской квартире, а точнее, уже давно увезены Ириной неизвестно куда. Не удивлюсь, если распродать успела или отвезти в комиссионку.

Еще минут десять я голосовал на новом месте. Руки совсем окоченели, нос покраснел, дыхание вырывалось белыми облачками пара.

И тут проезжавший мимо внедорожник, черный «крузак», начал сбавлять скорость.

Да ладно! Я не поверил своим глазам, но машина остановилась метрах в десяти, так что мне оставалось только рвануть к ней, стараясь не бежать, чтобы не выглядеть слишком отчаянным.

Передняя пассажирская дверь открылась, и оттуда выглянул мужчина лет тридцати пяти, крупный, широкоплечий, с короткой стрижкой и аккуратной бородой. Лицо у него было спокойное, открытое.

— Куда едешь? — спросил он.

— Казань, — ответил я, подходя ближе. — Или хотя бы в сторону Казани. Любой попуткой.

— Залезай, — кивнул он на заднее сиденье. — Мы как раз в Казань. Повезло тебе.

Я не поверил своим ушам. Прямо до Казани? Такого везения у меня не было уже очень давно.

— Серьезно? — переспросил я, открывая заднюю дверь.

— Абсолютно, — усмехнулся мужчина, — садись давай, холодно же.

Я забрался в салон, захлопнул дверь и сразу почувствовал блаженное тепло. Даже пахло в машине как-то уютно. Печка работала на полную мощность, из динамиков тихо играла какая-то татарская музыка. За рулем сидел еще один мужчина, очень похожий на первого, только чуть старше и без бороды.

— Я Ролан, — представился тот, что открыл дверь, повернувшись ко мне. — Это мой брат Алан. Мы тоже из Казани, были по делам в Москве, теперь домой едем.

— Сергей, — коротко представился я, пристегиваясь. — Спасибо, что подобрали. Я уж думал, замерзну тут.

— Да нормально. — Алан посмотрел в зеркало заднего вида и тронулся. — Сам по молодости голосовал, знаю, каково это.

Ролан протянул мне термос.

— На, выпей чаю. Горячий, согреешься.

Я взял термос, открутил крышку и налил себе в маленькую кружку-крышечку. Чай оказался крепким, сладким, обжигающе горячим. И с молоком. Я сделал несколько глотков, чувствуя, как тепло разливается по груди, а пальцы постепенно отходят от холода.

— Спасибо, — повторил, возвращая термос. — Выручили меня здорово.

— Не за что, — махнул рукой Ролан. — Ты вообще откуда? Москвич?

— Раньше был москвичом, — уклончиво ответил я. — Теперь живу в Казани.

— Понятно, — кивнул Ролан, не расспрашивая дальше.

Хорошие ребята, не лезут с вопросами, почему да как. Я даже немного напрягся, но интуиция молчала, подвоха не чувствовалось. Оба похожи на татар, и то, что едут в Казань, могло быть счастливым совпадением.

Тем временем машина набрала скорость, трасса потянулась перед нами ровной серой лентой. Я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как усталость накатывает волной. Тепло, тихая музыка, мерное гудение двигателя. Глаза начали слипаться сами собой, да и за окном темнело.

— Ты спи спокойно, отдохни, — услышал я голос Ролана, словно издалека. — Мы тебя разбудим, когда приедем.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Меня разморило, сознание поплыло, и через пару мгновения я уже спал…

Проснулся от того, что машина остановилась. Открыл глаза, не сразу поняв, где нахожусь. За окном уже светлело.

— Приехали, — сказал Алан, оборачиваясь. — На въезде в Казань. Тебя куда?

Я потер лицо руками, прогоняя остатки сна. Черт, сколько я проспал? Несколько часов точно.

— На Марата можете? — спросил я. — Двадцать седьмой дом.

— Можем, — кивнул Алан. — Мы как раз туда едем, почти рядом живем.

— Спасибо.

Везение какое-то невероятное. Прямо до дома практически довезли.

Ролан повернулся ко мне, протягивая термос.

— Еще чаю хочешь? Пока ты спал, мы заезжали в кафешку, там нам налили свежий.

— Спасибо, не откажусь.

Взяв термос, я налил себе в кружку. Чай был не таким вкусным, как до этого, но достаточно крепким и сладким, чтобы проснуться.

— Ты чем занимаешься, если не секрет? — спросил Ролан, пока Алан вел машину по утренним улицам Казани.

Я задумался на секунду. Что сказать? Врать не хотелось, но и правду всю рассказывать тоже.

— Был хирургом, — честно ответил я. — Теперь вот уволен. Ищу новую работу.

— Понятно, — кивнул Ролан. — Сложная профессия. Ответственная.

— Очень, — согласился я. — Особенно когда что-то идет не так. У каждого хирурга свое личное кладбище.

Мы помолчали. Алан свернул на знакомую улицу, и я уже начал высматривать свой подъезд, когда вдруг почувствовал странное тепло в голове. Словно что-то включилось внутри черепа.

Перед глазами вспыхнул текст: яркий, четкий, совсем не такой, как те бледные строчки, которые Система выдавала в метро.

Внимание! Критически важные позитивные изменения в организме!

Зафиксирована положительная динамика по всем системам:

— Без алкоголя: 193 часа.

— Без никотина: 180 часов.

— Регулярное питание: 7 дней.

— Физическая активность: стабильная.

— Снижение уровня кортизола: 43%.

— Нормализация метаболизма: в процессе.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 6 месяцев.

Функциональность Системы восстановлена до 3%!

Я ошарашенно уставился в текст. Целых полгода у меня теперь?

Но это было не все, открылись новые уведомления:

Подключен эмпатический модуль: эмоционально-когнитивное сканирование.

Доступны функции: базовое распознавание эмоциональных состояний окружающих.

Что? Какое еще эмоциональное сканирование? Я моргнул, пытаясь осмыслить происходящее, и невольно перевел взгляд на Ролана, который сидел вполоборота, глядя в окно.

И тут перед глазами снова возник текст, на этот раз другой:

Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Ролан, 36 лет.

Доминирующие состояния:

— Спокойная удовлетворенность (68%).

— Доверие базовое (54%).

— Легкая усталость (41%).

Дополнительные маркеры:

— Поза расслабленная, открытая.

— Нет признаков напряжения или скрытой агрессии.

— Естественная доброжелательность.

Я перевел взгляд на Алана, и Система тут же выдала новую информацию:

Сканирование завершено.

Объект: Алан, 42 года.

Доминирующие состояния:

— Сосредоточенность (81%).

— Солидарность групповая (72%).

— Спокойствие, отсутствие тревоги (63%).

Дополнительные маркеры:

— Внимание на текущей активности.

— Нет признаков раздражения или нетерпения.

— Ответственность за группу.

Я сидел, ошарашенный, пытаясь переварить информацию. Система… показывает мне эмоции людей? Их состояние? Это… это же невероятно. И немного жутко, если честно. Теперь от меня никто не скроет свое настроение, это же… Это же… Получается, это и своеобразный детектор лжи? Ведь так получае…

Тут я увидел перед своим лицом чью-то руку, которая двигалась вверх-вниз.

— Эй, Сергей, ты чего задумался? — Это Ролан повернулся ко мне.

— Да так, не проснулся еще, — быстро ответил я. — Последние дни выдались тяжелыми.

— Понятно, — кивнул Ролан. — Ничего, дома отдохнешь. Почти приехали.

Алан свернул на мою улицу и остановился у подъезда.

— Этот твой дом? — спросил он.

— Да, спасибо огромное! — Я потянулся к ручке двери. — Вы меня очень выручили. Сколько с меня за дорогу?

— Обижаешь, ничего не надо. — Ролан махнул рукой. — Мы все равно сюда ехали.

— Я настаиваю… — неуверенно проговорил я. — Ну, хоть на бензин…

— Не надо, — твердо сказал Алан. — Иди домой спокойно, Сергей. Отдыхай. В другой раз кому-нибудь поможешь.

Я кивнул, не настаивая. Хорошие люди попались.

— Спасибо вам, — еще раз поблагодарил я, открывая дверь. — Счастливо.

— И тебе удачи, — ответил Ролан. — Работу найдешь, не переживай. Доктора сейчас везде нужны. От знакомых слышал, в сельской местности вообще нехватка. Так что подумай.

Я вышел из машины, захлопнул дверь и помахал им рукой. «Крузак» тронулся и скрылся за поворотом.

А я повернулся к подъезду и зашагал к двери. Дома меня ждал Валера, который за эти сутки наверняка уже извел Степку с Танюхой своим мяуканьем, и куча нерешенных проблем.

Но впервые за долгое время я чувствовал что-то, похожее на надежду.

***

Зайдя домой, первым делом залез с телефона на свой виртуальный счет и увидел, что деньги — около десяти миллионов, выведенных со старых счетов, — так и не поступили.

Да, я огорчился. Сильно огорчился. Все-таки огромные деньги, с помощью которых я вполне мог решить все проблемы Сергея и помочь детям. Но ничего сделать не мог. К тому же у меня уже так случалось, что деньги застревали где-то на счетах в Гонконге или Сингапуре дня на два или даже на три. Но потом их все равно переводили клиенту.

Поэтому я решил подождать. Вдруг просто техническая неполадка. Тем более сегодня воскресенье. Да и думать о том, что деньги ухнули куда-то не туда, мне совершенно не хотелось.

Более того, я тщательно гнал от себя эту мысль. Организм Сергея требовалось беречь. А от лишнего стресса у него опять часть жизни отнимет. Так что долго гадать, как такое могло произойти, я себе не позволил. Уж лучше жизнь, чем деньги.

С этими мыслями я собрался на пробежку. Время раннее, планов пока нет, а ноги затекли после ночи в машине так, что икры зашлись тупой, ноющей болью. Разогнать кровь нужно было обязательно, иначе рисковал заработать тромб.

Вспомнил пациента, которого как-то привезли после рейса Москва — Владивосток. Мужик провел восемь часов не вставая, потому что стеснялся побеспокоить соседей, а потом встал в аэропорту и рухнул прямо у багажной ленты. Тромб оторвался и понесся в легочную артерию, перекрыв кровоток, словно затычка в узкой трубе. Еле откачали. Вот так и бывает, когда долго сидишь: кровь застаивается, густеет, в глубоких венах голеней формируются сгустки, которые просто ждут своего часа.

Выходя из дома, прихватил с собой деньги и пачку неоплаченных счетов за коммунальные услуги — наследство от Сереги. Благо уже видел терминалы оплаты неподалеку, можно будет заодно и долги погасить наличкой.

Спустившись, быстрым шагом добрался до парка. Там пахло сыростью и прелыми листьями, которые устилали дорожки неровным рыжим ковром.

Сегодня бегать я не планировал. Тест-драйвы тела показали, что это пока не мое, а точнее, не Серегино. Зато быстрая ходьба — самое то. Аэробная нагрузка умеренной интенсивности, при которой организм учится эффективно использовать кислород и жир в качестве топлива, не загоняя сердце в красную зону.

Я начал с разминки, помахав руками и сделав несколько выпадов, чувствуя, как неохотно просыпаются мышцы. Потом взял темп: широкий шаг, руки согнуты в локтях под девяносто градусов, энергичные махи в такт движению. Пятка касается земли первой, потом перекат через всю стопу и мощный толчок носком. Именно так работают профессиональные спортивные ходоки, превращая обычную прогулку в полноценную тренировку.

Скорость держал около шести километров в час, может, чуть выше. Достаточно, чтобы пульс поднялся до ста двадцати, но не настолько, чтобы задыхаться и хрипеть.

А главное, что при такой нагрузке начинают просыпаться митохондрии. Эти крошечные энергетические станции внутри клеток обычно дремлют у тех, кто ведет сидячий образ жизни, еле-еле вырабатывая необходимый минимум энергии, а оттого болеют и повреждаются. Но стоит дать организму аэробную нагрузку, и включается целый каскад адаптивных реакций. Клетки начинают синтезировать новые митохондрии. Одновременно улучшается капилляризация мышц — образуются дополнительные мелкие сосуды, доставляющие больше кислорода и питательных веществ. А сами митохондрии учатся работать эффективнее.

Короче говоря, регулярная быстрая ходьба буквально перестраивает энергетику организма изнутри, увеличивая и количество митохондрий, и их мощность. Результат прост и понятен: больше энергии, меньше усталости, лучше выносливость.

Удивительный парадокс, но легко объяснимый именно этим: у тех, кто много двигается, энергии больше, чем у тех, кто ведет сидячий образ жизни. Хотя казалось бы…

Вот только объяснять это телу было бесполезно. Оно упрямо ныло, протестуя против нагрузки. Ноги гудели, икры побаливали, в боку периодически покалывало. Но я продолжал идти, держа темп, и постепенно начал привыкать.

Даже приятно было ощущать, как мышцы разогреваются, а кровь начинает циркулировать активнее, разгоняя утреннюю вялость.

Что еще примечательно, во время такой активности здорово прочищаются мозги. Все в разуме становится каким-то чистым, ясным, понятным. Как, например, поспешная идея навестить Лейлу Хусаинову, которая пришла мне в голову по дороге в Казань. Нет, делать мне рядом с ней пока нечего, да и не пропустят. Связаться тоже никак, и что остается? Ждать, когда она сама объявится. Но кое-что сделать я могу…

Не надеясь на скорый ответ, я написал Мельнику: «Михаил Петрович, как дела у моей подопечной?»

Похоже, он вставал очень рано или был на дежурстве, потому что ответил через пару минут, я даже круг не успел закончить: «Состояние стабилизировалось. Сознание восстановлено, жизненные показатели в норме. Родственники перевезли ее в платную клинику».

И через минуту еще одно: «Я не извещал твоего отца о последних событиях. Но, Сергей, тебе нужно что-то делать!»

Хмыкнув, я спрятал телефон в карман и покачал головой, потому что Мельник не сказал, что именно нужно делать. Вряд ли он сам понимал, почему и за что меня прессуют. Со стороны выглядело так, что меня хотят задавить за то, что я подверг риску жизнь девушки. При этом подразумевалось, что рядом не было ни двух других нейрохирургов, ни ответственного за все Харитонова. Скорее всего, ответственность переложили на Мельника, и потому-то тот и пошел у них на поводу. Но в его понимании «что-то делать», скорее всего, значило искать компромиссы с Харитоновым и Хусаиновым. А их я и без его участия всегда найду. Другое дело, что после того, что узнал от Лейлы, искать их мне не хочется.

Поэтому лезть на рожон пока не буду. Буду действовать в юридическом поле.

А насчет Лейлы… Остается только ждать новостей, потому что теперь мне ее найти не то чтобы нереально, но нет смысла. Только вызовет лишние подозрения.

С этой мыслью я все-таки побежал, решив немного разогнать сердце.

А на третьем кругу заметил деда Эльдара, который, похоже, только пришел. Вспомнилось, как он насмехался на днях во время моей первой пробежки. Сейчас дед сидел на той же лавочке — и не холодно же ему! — читал газету и попыхивал сигаретой, выпуская дым сизыми клубами.

Когда я проходил мимо, дед поднял глаза и узнал меня.

— О, бегун! — хмыкнул он, откладывая газету. — А «Динамо» бежит?

— Все бегут, — отшутился я.

— Сегодня уже не подыхаешь? Прогресс, однако.

Я притормозил, переводя дух.

— Сегодня решил не бегать. Ходьба полезнее для начала.

— Умно, — кивнул дед и затянулся. — А я вот думал, ты больше не появишься. Многие так: начинают, понимают, что сложно и больно, и все, бросают.

— Не, я упертый. Жить хочется, Эльдар Александрович.

— Это хорошо. — Тверской усмехнулся и постучал пальцем по пачке сигарет. — Мне бы твою упертость, да в молодости. Может, тогда и не курил бы, как паровоз. А то тоже… жить хочется.

Я посмотрел на него внимательнее, включив профессиональный режим оценки. Тогда Система выдала диагноз: критический стеноз сонных артерий, прогноз выживаемости меньше года. Но сегодня она молчала. Впрочем, мне и без Системы было ясно, что дед в плохом состоянии: бледный, одышка даже в покое, заметно, как грудь тяжело поднимается.

А еще я вдруг заметил страх. Страх, который люди пытаются спрятать за показным равнодушием и иронией. Он читался даже в его последних словах: «А то тоже… жить хочется». Значит, все-таки боится он смерти?

Система вдруг проснулась, словно услышав мой мысленный вопрос:

Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Эльдар Александрович Тверской, 67 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх ситуативный (82%).

— Переживания по поводу конечности существования (76%).

— Сопротивление судьбе (скрытое, подавленное) (61%).

Дополнительные маркеры:

— Показное равнодушие (защитный механизм).

— Напряжение мышц плеч и шеи при упоминании здоровья.

— Желание дожить до значимого события.

Я невольно прищурился. Что еще за ситуативный страх у тебя, дед?

— Эльдар Александрович, — сказал я, решаясь ему помочь. — А вы к врачам-то ходите?

Он поморщился, затушив окурок о край лавочки.

— Зачем? Чтобы они мне про давление нотации читали? Или таблетки выписывали, от которых толку ноль? Горстями мне их глотать теперь, что ли?

— А если толк будет?

— Не будет, — отмахнулся он. — Мне уже шестьдесят семь. В моем возрасте только помирать и остается.

— Ерунда, — резко сказал я. — У вас стеноз сонных артерий. Это сужение сосудов, которые несут кровь в мозг. Сейчас у вас, судя по симптомам, процентов под семьдесят. Может, чуть меньше. Если ничего не делать, то да, инсульт неизбежен. Причем скоро.

Дед вздрогнул, и я увидел, как расширились его зрачки. Попал в точку.

— Откуда ты знаешь? — хрипло спросил он.

— Я врач. Вернее, был. — И присел на край лавочки рядом с ним. — Хирург. И у вас все как в учебнике. Бледность, одышка, отеки, синюшность. Ваше сердце работает на износ, пытаясь прокачать кровь через суженные сосуды.

— Ну и что теперь? Все равно помирать, ничего не поделаешь, поздно.

— Нет. — Я покачал головой. — Сейчас стеноз лечится. Есть операция, которая называется каротидная эндартерэктомия. Или стентирование, это попроще. Расширяют сосуд, вставляют стент, и кровоток восстанавливается. После этого вы можете прожить еще лет двадцать. Может, и больше.

Дед помолчал, глядя куда-то в сторону, а потом резко повернулся ко мне.

— И куда мне идти? К участковому терапевту? Он меня в очередь на полгода поставит, а там уже и ноги протянуть недолго.

— Не надо к участковому, — сказал я, вставая. — Идите прямо сейчас в приемный покой девятой городской больницы. Попросите Михаила Петровича Мельника. Он начальник отделения неотложной помощи. Хороший врач и человек. Он вас посмотрит, назначит обследование. Томографию сделают, все проверят. И, если подтвердится стеноз, вас сразу на операцию возьмут.

— Сразу? — недоверчиво переспросил дед.

— Сразу. Мельник не из тех, кто будет тянуть. Если случай острый, он действует быстро. Скажите ему, что вас направил Сергей Епиходов.

— Какие шансы… что выживу?

— Очень высокие. Я не вру, можете перепроверить. Риск осложнений один, ну, максимум два процента, а летальность вообще мизерная. Главное, после процедуры на самом деле пить все таблетки, что вам пропишут. И обязательно нужно бросить курить, Эльдар Александрович, а потом гулять почаще, раз уж вы так и так в парке много времени проводите. И бросить будет легче с ходьбой, научный факт, она настроение улучшает, вырабатывает гормоны счастья, как никотин, и сердце укрепляет.

Эльдар Александрович долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Ладно. Попробую. Хуже уже не будет.

— Будет лучше, — твердо сказал я. — Поверьте.

Дед поднялся с лавочки, пошатнувшись, и я машинально подставил руку, поддерживая его под локоть.

— Спасибо, Сергей, — пробормотал он. — Может, ты и правда врач. Хороший врач.

— Был, — повторил я. — Но стараюсь им оставаться.

Проводив деда взглядом, я двинулся дальше. Еще один круг по парку, потом нужно разобраться с коммуналкой.

Терминал нашелся быстро, возле торгового центра на выходе из парка. Весь в рекламных наклейках и с потертым сенсорным экраном, который реагировал на прикосновения через раз.

Я достал квитанции из кармана и стал разбираться. Благо система была интуитивно понятной: выбрал раздел «Коммунальные услуги», потом отсканировал QR-код, и терминал показал задолженность в сумме за все — тридцать пять тысяч! Даже немного больше.

Серега, видимо, последние месяцы вообще не платил. Или не мог. Хорошо еще, что отключить, кроме горячей воды, ничего не успели, а то сидел бы я без света и воды, как в каменном веке. Да и насчет горячей воды — может, ее не только мне отключали? Ну, ремонт трубопровода там или еще что.

Засунув чеки в карман, я отправился в «Пятерочку» за углом, а по пути испытывал новые возможности Системы: изучал настроение прохожих. В отличие от диагностического модуля, эмпатический включался по моему желанию. Нет, он не читал мысли, но выявлял доминирующие в человеке эмоции.

Ведь на самом деле любой человек в любой момент времени переживает сразу несколько эмоций. Это не одна четкая реакция, а набор ощущений разной силы. Легкое беспокойство может соседствовать с проблеском удовлетворения, раздражение — с усталостью, привычная фоновая тревога — с интересом к тому, что происходит вокруг. Но среди множества чувств всегда есть одно-два, которые звучат громче остальных и задают тон поведению. Эмпатический модуль как раз и улавливал эту ведущую ноту, показывая мне то, что сейчас перевешивает: раздражен ли прохожий, обеспокоен, спокоен, зажат или воодушевлен.

В магазин я зашел, четко зная, что мне нужно. Быстро подхватив красную пластиковую корзинку, пробежался по рядам. На полке со специями с некоторым трудом отыскал сушеную мяту и чабрец. Захватил порошки сушеной зелени, чеснока, черного и красного перца. Жаль, ромашку не нашел, пришлось взять ромашковый чай. А заодно прихватил френч-пресс — простенький, но на первое время сойдет. Также взял замороженную бруснику, имбирь и лимоны для заваривания, упаковку филе хека и готовую смесь овощей на ужин.

Взял замороженные, потому что качество и выбор свежих меня не сильно устроили. Скажем так, вообще не устроили. Похоже, за свежими овощами и фруктами лучше все же на рынок. К тому же замороженные овощи почти не уступают свежим, сохраняя клетчатку, минералы и большую часть антиоксидантов, даже витамин C в них снижается процентов на двадцать максимум, а это даже меньше, чем у «свежих» овощей, пролежавших на складе, а потом на прилавке несколько недель.

После чего направился домой с ощущением, что утро провел продуктивно.

Там первым делом переоделся, сунув промокшие потом вещи в стирку, запустил машинку, поставил закипать электрочайник и принялся за завтрак.

Готовить я в прошлой жизни, честно говоря, не особо любил, но голод брал свое. Достал из холодильника яйца, помидор, луковицу, банку кабачковой икры.

Разогрел сковородку, бросил кусочек сливочного масла. Оно зашипело, потрескивая и растекаясь по поверхности золотистой лужицей, наполняя кухню аппетитным ароматом. Нарезал лук полукольцами, помидор кубиками. Бросил на сковородку, помешивая деревянной лопаткой, и вскоре ощутил запах жареного лука с томатами.

Разбил три яйца прямо поверх овощей, посолил, поперчил. Подождал, пока белок схватится, а желток останется жидким, как я люблю.

Пока яичница жарилась, заварил чай с чабрецом, намазал ломоть черного хлеба кабачковой икрой. Та была густой, с кусочками моркови, петрушки и чеснока, а после пробежки аппетит проснулся такой, что я не выдержал и съел бутерброд до крошки.

Потом переложил яичницу на тарелку, выключил плиту и сел за стол, налив себе кружку горячего, крепкого чая. На поверхности его масляно блестела радужная пленочка — первый признак качественной заварки.

Сидя за столом, жуя завтрак и потягивая обжигающий чай, я вдруг подумал, что, может, не все так плохо. Долги начал гасить, здоровье подтягивать, даже деду вон помог. Мелочи, конечно, но хоть что-то. А вот новый модуль Системы — это уже нечто такое, что можно назвать суперсилой.

Кто-то от природы владеет развитой эмпатией, умеет чувствовать чужое настроение, понимать мотивы, ставить себя на место другого. У кого-то это умение сильно урезано, как у психопатов. Но то, что давал эмоционально-когнитивный модуль, выходило за рамки обычной эмпатии: мне теперь показывали точные проценты, доминирующие состояния, физиологические маркеры. Соврать мне в лицо при таком раскладе становилось практически невозможно.

Я начал мысленно прикидывать варианты использования нового модуля, машинально моя посуду под шумом воды. И не сразу расслышал звонок в дверь.

А потом, когда понял, что звонят, вытер руки и пошел открывать, но за дверью уже никого не было. Я уж было решил, что это Брыжжак снова навалил инсталляцию, но опустил взгляд и увидел под дверью записку.

Развернул неровно выдернутый из школьной тетрадки листочек.

Крупным прыгающим почерком там было написано:

«Надо поговорить.

Т.».

Глава 5

«Т» — это Танюха, тут к гадалке не ходи.

Ну раз надо — поговорим. Мало ли что могло случиться. Тем более я все равно собирался идти забирать Валеру. А потому взял пакет с московскими конфетами с орехово-фруктовой начинкой и отправился на седьмой этаж.

Дверь открыл Степка, который многозначительно посмотрел на меня и зачем-то подмигнул с таинственным видом. Но конфеты схватил и сразу же убежал к себе в комнату.

Татьяна сидела в гостиной. И была сильно расстроена.

При виде меня она сделалась еще более несчастной и виноватой.

— Рассказывай! — велел я, подозревая, что это все не просто так. — Что ты уже натворила?

— Ну, сорвалась я типа немного, — надулась, словно рыба фугу, Татьяна, отчего ее шея совсем спряталась в жировых складках, а потом сделала вид, будто ее это вообще не касается.

— Немного — это сколько? — спросил я и, прищурившись, пристально посмотрел на соседку. Судя по ее цветущему виду и жирному блеску на коже, там явно было отнюдь не немножко. Подозревая худшее, спросил без обиняков: — Что, опять оливье ела? Или шубу?

Полагаю, один из моих вопросов ударил прямо в цель, потому что Татьяна вспыхнула и густо покраснела.

— Говори! — велел я свирепым голосом (в воспитательных целях).

— Оливьешки немного…

— Она целый тазик сожрала и даже мне не оставила! — высунувшись из своей комнаты, сразу же наябедничал Степка.

— Благодарю, Степан, — чопорно кивнул ему я. — А ты там как, ногти еще грызешь?

Степка спрятался, не желая отвечать на столь вероломный и неуместный в данной ситуации вопрос.

— Возвращаемся теперь к тебе и твоему питанию. — Я опять посмотрел на Татьяну. — Значит, тазик оливье вчера вечером ты сожрала. И все?

Соседка опять густо покраснела.

— И кастрюльку борща! — опять подал голос вездесущий Степка.

— Как хорошо ты воспитала ребенка, Татьяна, прямо Павлик Морозов на минималках, — от уха до уха ехидно улыбнулся я. — Значит, еще была кастрюлька борща. Полагаю, литра на три? Или на пять? А еще я почему-то думаю, что когда ты ела борщ, то хлебала его с хлебушком? А на хлебушке немного сметанки, да?

— Колбаски… чуть-чуть… — прошептала Татьяна, нехотя кивнула и виновато вздохнула. В глаза мне она старалась не смотреть.

А я вспомнил, что теперь могу заглянуть ей в душу. И по моему желанию Система включила модуль эмоционально-когнитивного сканирования.

«Попытка активировать эмпатический модуль…

Успешно!

Сканирование завершено.

Объект: Татьяна, 38 лет.

Доминирующие состояния:

— Стыд разъедающий (72%).

— Вина невротическая (68%).

— Избегание мыслительной работы (защита от осознания) (61%).

Дополнительные маркеры:

— Избегание зрительного контакта.

— Попытка изобразить безразличие (неудачная).

— Покраснение лица (вегетативная реакция стыда)».

Но у Танюхи все это было и без Системы понятно. Что называется, на лице написано.

— Ну и, наверное, кусочек сала тоже навернула? — ухмыльнулся я. — Раз борщ. Какой же борщ — да без сала, правильно? Это же просто неприлично, когда борщ — да чтоб без сала!

— Да не ела я сало! — возмутилась Татьяна и стала вся эдакая возмущенно-возмущенная.

— А что ела?

— Бекончика поджарила на шкварки! Это типа разные все-таки вещи! — Последние слова она говорила уже тихо, почти шептала.

— Ладушки, пусть будут разные, — согласился я и опять переспросил: — А на десерт что было?

— И все… Больше ничего! Мамой клянусь… ну… булочку… одну…

— Там не одна булочка была! — опять наябедничал Степка из своей комнаты, который подслушивал наш разговор и явно радел за справедливость.

— Выпорю! — грозно рыкнула Татьяна в сторону Степкиной комнаты, но оттуда не отреагировали.

— Детей бить непедагогично, — поучительно заметил я. — А ведь он всю правду говорит, Татьяна. И имей в виду, он сейчас смотрит, как ты нарушаешь свои же собственные правила. И каким человеком ты его в результате воспитаешь? Как дальше он будет по жизни себя вести? До какого объема разожрется?

— Типа будет как ты, — ехидно зыркнула на меня Татьяна. — Может, станет таким же толстым и запущенным.

Я кивнул и вздохнул.

— И что, разве я эталон для подражания?

Татьяна опять понурилась, плечи ее поникли.

— Тань, ну нарушила и нарушила, — сказал я. — Этого уже не изменишь. А вот что изменишь, так это то, что можно сделать так, чтобы все съеденное не развесилось на боках и заднице. Завтра с утра пойдем с тобой в парк жирок растрясти, так что будь готова.

— Как обычно? — упавшим голосом спросила Татьяна.

— Да. К шести. Сегодня уже нет, я умотался капитально. Но завтра начнем все заново.

Татьяна вздохнула:

— Глядя на то, как это все трудно, я уже думаю, надо оно мне или нет, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Тем более ты мне деньги за клининг заплатил… Значит, никто никому ничего не должен.

Я посмотрел на нее. Меня такой расклад совершенно не устраивал. Потому что путь, который она выбрала, вел не просто к дальнейшему ожирению, но и к таким проблемам со здоровьем, что Степка мог сиротой остаться. Причем в ближайшие лет десять. А классик писал, что мы в ответе за тех, кого приручили.

— Татьяна, — сказал я, — давай разберемся с твоими проблемами раз и навсегда. Вот сейчас. Нам хватит буквально двух минут, так что давай все отложим и проанализируем. Мне нужно все твое внимание. Хорошо? Потом я уйду.

— Хорошо, — сказала Татьяна механическим голосом, не глядя на меня.

— Вопрос первый, — сказал я. — Зачем тебе худеть и менять себя?

— Сейчас, — заговорщицки сказала Татьяна, быстренько подбежала к дверям зала и закрыла плотно дверь.

Я удивленно поморщился:

— Что за шпионские игры?

— Это чтобы Степка не слышал, — доверительно шепнула она. — А то он такой любопытный, как пятиклассница.

— Но Степка ведь младше, — захохотал я.

— Вот то-то и оно, — фыркнула Татьяна.

— Так все же? — вернул я разговор в конструктивное русло.

— Ну, прежде всего я типа хочу быть красивой, — мечтательно сказала Татьяна.

— А зачем? Ты и так вполне ничего. Если снять с тебя еще эти мегаресницы… Почему ты, кстати, от них до сих пор не избавилась? Что, надеешься, как в той песне? Хлопать ими и взлетать?

— Ногти я уже сняла, видишь? — Она покрутила передо мной руками с обычным бежевым маникюром. — А ресницы… Понимаешь, мастер, который типа будет это делать, взял мой заказ, но записал только через четыре дня, там же очередь у него…

— А, ну хорошо, — кивнул я. — Пусть так, с глазами шутить действительно не надо. Лучше пусть опытный мастер делает. Теперь давай вернемся к остальному. Так все-таки в чем у тебя затык? Ведь, в принципе, ты же можешь ходить и так — заворачиваться в какие-то хламиды или бесформенные халатики и ходить. Никто особо не будет твой жир видеть. Да и кому оно надо — разглядывать все это?! Волосы только из морковного оттенка перекрасишь в более нейтральный, спокойный, и достаточно. Вполне нормально будет, хоть и чуть ниже уровня среднестатистической женщины.

Татьяна вздохнула:

— Я же замуж хочу, говорила уже…

— Прекрасно, — сказал я. — И ради этого ты хочешь измениться, правильно?

Она кивнула.

— Хорошо. Понял тебя. Ладно, давай тогда разберем этот вопрос подробнее.

— Да что тут разбирать, — удивилась она. — Все типа и так понятно. Я желаю встретить того единственного прекрасного принца, и чтобы он… ну, это… к моим ногам бросил сердце и все остальное.

— Все остальное — это рука, нога, ключи от квартиры, машина и ПИН-код от банковского счета с миллионными вкладами. Правильно?

Татьяна захохотала, аж все три подбородка затряслись. «Знойная женщина, мечта поэта…» — пронеслось в голове.

— Почему бы и нет? — отсмеявшись, сказала она. — Пусть будет принц! А альфонса мне не надо, у меня уже один был типа такой.

Она метнула торопливый взгляд в сторону Степкиной комнаты. Я понял, что она имеет в виду его без вести пропавшего отца.

— Хорошо, — подытожил я. — Тогда все-таки объясни мне такое: вот ты хочешь выйти замуж. С этим все ясно. А каким должен быть твой жених, ну или там муж, мужчина — в общем, человек, в которого ты будешь влюблена?

— В смысле — «каким»?

— Просто опиши. Каким ты его видишь?

Татьяна чуть задумалась, а потом опять густо покраснела, бросила на меня смущенный взгляд и начала перечислять с придыханием:

— Это должен быть высокий блондин с голубыми глазами, а ресницы должны так слегка завиваться наверх, как у…

— Хорошо, — перебил ее я. — А еще? Ресницы — это хорошо, но не это ведь главное. Ты лучше все остальное назови — образование, пристрастия, привычки. Все, все, все про него говори.

— Ну даже не знаю, — замялась Татьяна, но глаза ее загорелись. — Он должен быть… ну типа любить спорт, типа подтянутый… Кубиков чтобы шесть было на прессе. А еще он должен иметь свое жилье, лучше трех… нет, четырехкомнатную квартиру, дом не хочу, и еще машину иметь, хорошую, джип, только не китайца, и на работу чтобы ходил, в смысле ездил, и чтобы он зарабатывал деньги, чтобы возил нас со Степкой типа на курорт летом, на море куда-нибудь, может, даже и в Анапу аж…

— А если в Турцию? — спросил я.

— О, в Турцию — это вообще было бы здорово! Я там никогда не была, только мечтаю. Я вообще нигде по заграницам не была!

— То есть это должен быть обеспеченный человек, правильно? — подытожил я.

Она опять кивнула и, затаив дыхание, наблюдала за мной.

— Итак, твой избранник — красивый высокий спортивный мужчина. Обеспеченный, с машиной, с собственным жильем и отсутствием вредных привычек. Так? Я все сказал, все правильно перечислил?

— Все, — кивнула Татьяна и смутилась.

— Отлично. А теперь уточни еще такой момент… А он же может быть врачом, адвокатом или обязательно должен иметь свой бизнес?

— Лучше типа инженером! — быстро перебила меня Татьяна. — Айтишник — это ваще круто! Им щас ипотеку дают с маленьким процентом!

— Прекрасно. Но я тебя не совсем об этом хотел спросить, — сдержал усмешку я от невеликих Танюхиных притязаний. — В общем, представь прямо сейчас, визуализируй вот этого своего мужчину, о котором ты мне рассказала. Представила его?

Татьяна прикрыла глаза и с мечтательной улыбкой кивнула:

— Угу.

— Тогда представь, что это просто какой-то чужой мужчина. И что он к тебе не имеет никакого отношения. Вроде как артист, которого ты видишь по телевизору. Представила?

Она снова кивнула.

— А теперь вообрази рядом с ним женщину, супругу или невесту, или пусть даже любовницу. Неважно. Какой у нее образ, да и весь спектр качеств, что ты перечислила? Какая у него может быть женщина? Расскажи, только подробно. А еще лучше опиши ее.

— Ну, она должна быть тоже худенькая, чтобы у нее бока не отвисали, красивая такая, ухоженная, с длинными густыми волосами, типа фитоняшка, а еще она должна иметь образование, интересоваться искусством, музыкой, быть хорошей хозяйкой… — начала перечислять Татьяна.

Я дождался, пока она перечислит все критерии, а это затянулось надолго, потом сказал:

— А теперь третий вопрос. Возьми вот эту идеальную женщину, что ты сейчас описала, ее образ и себя. И поставь вас рядом…

— Да ладно! — распахнула глаза Татьяна.

— Не отвлекайся! Продолжаем. А теперь сравни ее и себя. И посмотри внимательно: чтобы тебе стать такой, как она, чего не хватает? Давай, перечисляй.

— Ну, я толстая, она худенькая… — растерянно пробормотала соседка. Голос ее уже не был столь мечтательным.

— Так. На сколько килограммов разница у вас?

— Ну, двадцать… двадцать пять даже…

— Видишь, для того чтобы твои двадцать килограммов скинуть, что надо сделать?

— Не есть оливье и борщ с беконом и колбаской по вечерам и бегать утром в парке, — потерянно пробормотала Татьяна. — Или не бегать. Но ходить. В общем, двигаться.

— Замечательно! — одобрил я. — Теперь пошли дальше. Следующий твой критерий: «она красивая». «Красивая» — это какая, как кто? Что значит «она красивая»? Вот представь какой-то образ звезды или актрисы, которую ты считаешь красивой…

— Как Вероника Файнберг-Кудряшова, — после минутного раздумья Татьяна назвала имя актрисы, о которой я вообще никогда не слышал и не представлял, кто это такая.

— Покажи мне лучше фото, — сказал я. — И объясни, в чем, по-твоему, ее красота?

Она быстренько пощелкала по телефону и показала мне фотографию в социальной сети. Объяснить не смогла.

— Посмотри, — помог ей с анализом я, — судя по фото, у нее красота естественная, минимум косметики. Максимум — хороший образ жизни, подтянутое тело. Правильно я понимаю?

— Правильно.

— А у тебя что? Морковные волосы и наращенные ресницы? Хорошо хоть ногти ты сняла. А еще жирные бока, обтянутые яркими лосинами. Это подходит под ее образ?

— Нет.

— Тогда что тебе надо сделать?

— Типа перебрать гардероб?

— Стоп, стоп! Да подожди ты с гардеробом! — возмутился я. — Гардеробом ты займешься только после того, как приведешь свое тело в порядок, и никак не наоборот.

— И что, я так и буду ходить как дурочка типа?

— Ну, если ты до сих пор ходила как дурочка и чувствовала себя при этом нормально, то почему не можешь еще немного потерпеть?

— Ну да, — вздохнула Татьяна, с отвращением посмотрев на свои леопардовые лосины, которые плотно обтягивали безразмерные ляжки.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Теперь, когда мы поняли, что тебе надо изменить в себе, чтобы стать тем идеалом, на который посмотрит достойный мужчина, можешь сесть и разработать план. Итак, по поводу похудения мы обсудили, по поводу того, что мы спортом занимаемся, договорились. Что еще?

Татьяна вздохнула и задумалась. Как же тяжело с ней. К анализу она явно не привыкла.

— Значит так, Татьяна! Я даю тебе это как домашнее задание. Давай сейчас не будем обсуждать, чтобы не терять времени, да и устал я сильно. Сама продумай, посмотри, погугли, поищи где-нибудь советы. А потом, когда составишь для себя комплексный план — а ты его сама должна составить под свои привычки, — придешь и покажешь мне.

— А почему я? Ты же доктор, ты лучше составишь! — попыталась поторговаться Татьяна.

— Да, конечно, лучше. Но я составлю, исходя из своего понимания. Видишь, я тебе подсказал, как лучше сделать, чтобы худеть — не есть вечером, налегать на зелень, ягоды, овощи, фрукты и срезать все мучное и сладкое. А ты сразу же сорвалась! И хорошо хоть это были оливье и борщ, а не торт «Наполеон» и пицца! Но вместо оливье лучше бы ты шубу поела, там хотя бы свекла и селедка, они полезные. В общем, тебя хватило ровно на один день.

— На три! — возмутилась Татьяна.

— Так это еще хуже! Потому что знаешь, как ты предала свое тело?

— Как? — насторожилась она.

— А вот так. Слушай, что с тобой происходило, и пусть тебе будет стыдно. В первый день на здоровой еде твое тело было в шоке: «Где булочки? Где сахар? Что за фигня?» На второй день паника сошла на нет, и твой организм на нормальной пище начал разгонять метаболизм, думая: «Ну ладно, мне это нравится, может, хозяйка взялась за ум, так что пора начать уже тратить все эти накопленные жиры, а то что-то не комильфо».

Я сделал паузу, а Татьяна дернула плечом, буркнула:

— А потом че?

— Потом, на третий день, твой организм, не веря своему счастью, начал строить новое тело и исцеляться. В крови твоей была ровная глюкоза, инсулин — спокойный, полезная микробиота в кишечнике бурно размножалась, плясала и радовалась клетчатке, очаги микровоспаления по телу начали угасать, а печень пела песню «Спасибо Танюхе, что дала продышаться!». Да ты, наверное, и сама поняла, что тебе уже меньше хотелось сладкого?

Она отвела взгляд, а я объяснил:

— Это потому, что твой организм начал переходить на использование жиров. А теперь ты все это отменила, и счетчик сбросился. И органы твои уже не радуются, а снова болеют и пашут как проклятые, чтобы не дать тебе загнуться.

— Я поняла. А с планом че? Мне делать?

— Конечно! Потому что если я дальше буду за тебя все составлять, то оно просто-напросто не подойдет под твое мышление, мировоззрение и образ жизни. Поэтому лучше, если ты все-таки сделаешь все сама, основываясь на своем темпе и образе жизни.

— Договорились, — просияла Татьяна и улыбнулась во все тридцать два зуба.

— Ну ладно, я тогда пошел. Жду тебя утром, ровно в шесть, — сказал я и поднялся с табуретки.

Однако Татьяна подниматься, чтобы проводить меня к двери, не спешила, нарушая все законы гостеприимства. Вместо этого она продолжала улыбаться, а потом вдруг расстроенно сказала:

— Ты не заметил!

— Чего не заметил? — не понял я.

— Я же зубы сделала.

И она еще раз улыбнулась, только теперь я обратил внимание, что у нее нет золотой коронки, а во рту сверкают хорошие, чистые, белые зубки. Я даже удивился, вспомнив, что мне самому в прошлой жизни коронку недели две делали. Хотя, может, ей поставили временную. Или прогресс в стоматологии опередил меня.

— Слушай, ну ты молодец, Тань! — искренне похвалил я. — Ты сделала, по сути, самое сложное, самое главное!

— Почему? — спросила Татьяна.

— Потому что все боятся идти к стоматологу даже просто на осмотр, не то что начинать делать зубы, а ведь это самое сложное! И самое важное. Хорошие зубы — еще один из залогов крепкого здоровья, от них очень многое в состоянии желудочно-кишечного тракта зависит… — Я запнулся, осознав, что снова начинаю лекцию. Поэтому быстро закруглился, тем более у Танюхи аж лицо перекосило от моих слов: — Короче, умница, считай, первый шаг ты таки сделала. Поэтому тазик оливье я тебе прощаю. А вот завтра мы начнем бегать, и я очень надеюсь, что сегодня уже тазика не будет.

Кивнув Татьяне, я крикнул Степану, который точно нас подслушивал:

— Степан, проследи!

И открыл дверь, чтобы выйти из квартиры.

Но тут из комнаты Степана с диким возмущенным ревом вылетел Валера.

Глава 6

— Валера! — ошарашенно пролепетал я, осознав, что не только забыл о нем, но еще и соскучился.

Тем временем Валера доскакал до меня, люто мяукнул, со скоростью торпеды вскарабкался по штанине и застыл где-то в районе колена, глубоко воткнув когти в ткань.

— Валера, мне вообще-то больно, — заметил я, поморщившись.

— Он не хотел есть! — наябедничал правдолюбивый Степан. — Сидел только все время и на дверь смотрел. А когда слышал чьи-то шаги, вскакивал и мяукал. Заколебал уже!

— Ты зачем вскакивал и мяукал, Валера? — строго спросил я и добавил еще более свирепым голосом: — Ты зачем Степана заколебал?

Но Валера не отвечал. Он был занят — продолжал висеть. И лишь счастливо выдохнул и затих, притворившись, что это вообще не он.

Отдирали от штанов мы его всем нашим небольшим коллективом.

— Пипец твоим штанам, — грустно констатировала Татьяна, глядя на затяжки.

— Да уж, — согласился я, тоже грустно.

И только Степан был еще менее оптимистичен:

— А как я штаны порвал, так меня в угол сразу! — возмущенно проворчал он при виде такой социальной несправедливости и скрылся у себя в комнате.

Видимо, демарш Степки что-то переключил в голове Танюхи, потому что она вдруг тоже слегка взбунтовалась:

— Знаешь, Серега, я завтра, наверное, не пойду с тобой бегать в шесть утра.

— Пойдешь со мной в семь утра? Или в восемь?

— Нет, вообще не буду бегать так рано, — выпалила она. — Я потом весь день вареная хожу, не высыпаюсь. Лучше я днем, пока Степан будет в школе, сама побегаю. И в плане своем так и напишу.

— Так ты об этом хотела поговорить, когда записку оставила?

— Ну.

— А что же раньше молчала? — усмехнулся я. — Хорошо, Танюх, без вопросов. Можно вообще делить. Скажем, до обеда погулять полчаса, потом после или вечером. Главное, подруга, двигаться. А когда это делать — дело десятое.

Тем временем в коридоре появился Степка. Он, демонстративно игнорируя нас, выволок коробочку Валеры и снова ушел к себе. Молча.

Но Валера на место категорически не хотел. Он поднял такой ор, что пришлось нести его домой так. А коробку — отдельно.

Дома демарш продолжался — Валера отказался сидеть в гетто. Бунтовал изо всех сил. А когда я, наплевав на педагогические принципы, взял его за шкирку и посадил туда — поднял такой вой, что я мысленно посочувствовал Степану.

А сам заварил во френч-прессе травяной чай. Дав ему настояться, с удовольствием выпил чашечку и приступил к приготовлению обеда из замороженного хека, который вполне мог стать и ужином — я всегда был сторонником нормального трехразового питания, вопреки модным бредням про дробные порции. В интернете когда-то советовали есть пять-шесть раз в день маленькими порциями, мол, разгоняешь метаболизм. Чушь собачья!

Ведь чем обычно перекусывают? Всякими снеками, батончиками, сэндвичами, печенюшками, а это углеводы, с ними ведь каждый перекус ведет к скачку глюкозы. За ним следует выброс инсулина, и эти постоянные скачки рано или поздно приводят к инсулинорезистентности. А та развивается в метаболический синдром, который резко повышает риск серьезных заболеваний. Реально серьезных. Таких, от которых быстро умирают.

Но даже если не доводить до такого, при инсулинорезистентности клетки перестают слушаться гормона, отсюда все остальное: тяга к сладкому, дневная сонливость, туман в голове, набор веса, и человек даже просыпается утром неотдохнувшим, как будто не спал вовсе.

А еще важно питаться в одно и то же время, потому что наше тело любит расписание. Если питание стабильно, гормоны начинают выделяться заранее: желудок готовится, ферменты синхронизируются. Завтракать, кстати, желательно в течение часа после пробуждения, чтобы настроить метаболизм: утренний прием пищи задает ритм дня и включает обмен веществ.

В общем, знаю и по себе, и по пациентам, и по научным исследованиям, что часто достаточно просто наладить питание, отрезав перекусы, чтобы уже через неделю ощутить прилив сил и вторую молодость. Да, будет хотеться сладкого, пока не наладятся нормальные процессы, но недолго. И та же Танюха скоро в этом сама убедится.

С этими мыслями я поставил жариться на одну сковородку филе хека, разогрел другую с тремя ложками оливкового масла, высыпал туда замороженные овощи прямо из пакета: брокколи, цветную капусту, кабачок, горошек и фасоль. Помешал деревянной лопаткой с отломанным краем, добавил соли и перца, накрыл крышкой.

На второй сковороде зашипело филе хека, я полил его лимонным соком и обсыпал сухим укропом и чесноком. От смачного рыбного запаха даже голосящий Валера замолчал на секунду, принюхиваясь, но быстро вспомнил о своем возмущении и продолжил подавать мне жалобы в устной форме.

Минут через семь рыба была готова. Я переложил ее на тарелку вместе с тушеными овощами. Навскидку оценил калораж: триста пятьдесят, может, четыреста килокалорий, причем граммов сорок пять белка. Хватит и на обед, и на ужин.

Небольшой кусочек рыбы я размял и вместе с кормом поставил перед котенком. В его же коробке.

Однако страшный зверь есть отказался и продолжил голосить.

Тогда я сел напротив орущей коробки на табуретку, печально вздохнул и сказал:

— Валера! Угомонись уже. Пожалуйста. Поговорить надо.

Кот заткнулся и посмотрел на меня одним глазом. Скептически так посмотрел. А второй прикрыл, видимо, изображая Кутузова.

— Короче, слушай сюда, Валера, — строго сказал я, — сообщаю по-хорошему. У тебя еще карантин не окончен. Стригущий лишай — это не шутки. Мы основные очаги уже купировали, но лечение надо зафиналить, это я тебе как врач говорю, пусть и уволенный.

Валера молча слушал, и по его продувной морде было совершенно неясно, что он обо всем этом думает.

А я продолжил воспитательный процесс:

— То, что я тебя пожалел и забрал с помойки, совершенно не означает, что ты тут теперь будешь мне диктовать условия.

Судя по тому, что одно ухо Валеры дернулось, он был со мной категорически не согласен, хотя от дискуссии пока воздержался.

Тем временем я продолжил развивать педагогическую мысль:

— Более того, я тебе сообщаю, хоть и не скрывал с первых часов нашего знакомства, что ты здесь находишься временно. Как только вылечишься, я найду тебе хороших хозяев, и ты переедешь в более подходящие условия. Понял?

Валера ответить не успел — в дверь позвонили.

Чертыхнувшись (мысленно), я пошел открывать. И что обидно, мы с Валерой так и не пришли ни к какому консенсусу.

Недоумевая, кто бы это мог быть, и томясь холодным предчувствием, а вдруг это опять от Михалыча пришли долбаные коллекторы-мордовороты, я открыл дверь.

К моему счастью, там стояла соседка.

— Как вы, Алла Викторовна? Я к вам в эти дни не заглядывал, но Татьяна говорила, что вам уже вроде легче. Стучался разок… — Я вспомнил, как надеялся, что она видела того, кто наложил мне под дверь. — Но вы не открыли.

— Да, да, прохожу лечение, мне ставят капельницы, — отмахнулась она, — все нормально, за это не беспокойся. Я по другому поводу пришла.

— Заходите, Алла Викторовна.

Я посторонился, гостеприимно пропуская ее в квартиру.

Соседка вошла не чинясь и с любопытством принюхалась, осмотрелась и с удивлением констатировала:

— Да ты прям чистоту навел, Сережа!

— А то! Как видите, — хвастливо сказал я, но потом все-таки совесть взыграла, не смог быть таким хвастуном и задавакой, поэтому, как честный и порядочный человек, признался: — Это Татьяна помогла.

— У вас что-то намечается? — Соседка лукаво посмотрела на меня. — Мне говорили, что вы вдвоем по утрам домой из парка возвращаетесь. Вас уже не раз видели. Два раза!

— Да быть такого не может, — удивился я, потому что бегали мы с Танюхой пока только один раз. — И кто такое говорит?

— Доброжелатели, — фыркнула Алла Викторовна. — Плюнь ты на них, просто скажи: что у вас с ней?

— Да всяко бывает, — пожал я плечами. Как-то не хотелось оправдываться, да и за что? — Она женщина молодая, одинокая, да и я тоже холостяк. Почему бы и не прошвырнуться с утреца из парка домой?

— Ох, смотри, Сережа, женят тебя, — покачала головой Алла Викторовна. — Девка она непростая, хоть с виду дура дурой, а себе на уме.

— В каком смысле? — сказал я. — Подлая? Злая? Врет? Ну, что гуляет — это вряд ли. А в чем дело?

— Да нет, сам увидишь, — обошла стороной скользкую тему Алла Викторовна, но потом, увидев мое удивленное лицо, пояснила: — Просто если у вас сейчас отношения и я что-то плохое скажу, то буду виновата. Ты же сам знаешь, ночная кукушка дневную всегда перекукует.

Я посмотрел на нее внимательнее. Что-то в ее голосе меня насторожило — неуверенность, тревога.

Система отреагировала мгновенно:

«Сканирование завершено.

Объект: Драч Алла Викторовна, 65 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога преждевременная (82%).

— Вина за недостаточность помощи (75%).

— Забота искренняя (материнская) (61%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС повышена (волнение).

— Избегание прямого взгляда.

— Поза защитная (руки сложены на груди), но корпус наклонен вперед (желание помочь)».

«У-у-у, как все запущено», — мысленно простонал я, понимая, что она пришла не просто так и новости будут неприятные. И не в Танюхе дело.

Но вслух сказал:

— И правильно, Алла Викторовна. Так зачем вы пришли и что хотели, рассказывайте. Может, давайте пройдем на кухню и попьем чайку?

— От чая я бы не отказалась, — сказала Алла Викторовна, — но понимаешь… уже позднее время, и если сейчас выпью чашечку, то потом спать не буду. Возраст.

Я понимал. Тоже такой был и, когда перешагнул пятидесятилетний рубеж, вдруг обнаружил, что после обеда мне уже ни кофе, ни чая крепкого пить не надо. Иначе до четырех утра буду ворочаться и не усну.

Вспомнилось, как в той жизни наши друзья постоянно брали с собой в баню домашний кофейный скраб — натирались им. Я как-то раз попробовал и больше не рискнул: то ли баня так повлияла, то ли чертов кофеин подействовал через кожу, но у меня бессонница разыгралась. Зачем вообще натирался? Так у нас, мужиков, кожа толще, плотнее, вырабатывает больше сала, отсюда склонность к закупориванию пор и шероховатостям, а скраб помогает убрать омертвевшие клетки и разгрузить сальные протоки, это полезно, но, как и вообще все остальное, в меру.

Сам подивившись такой цепочке воспоминаний, я посмотрел на Аллу Викторовну и сказал:

— У меня есть отличный травяной чай. Я обычно сам его завариваю, получается вкусно и полезно. Хотите?

Глаза Аллы Викторовны заинтересованно блеснули, и она слегка кокетливо сказала:

— Ну, раз доктор считает — не откажусь.

— Считаю, что чаи в принципе полезны, и черный, и зеленый, и ягодно-травяные, — улыбнулся я. — Главное — сочетать правильно и пить то, что именно тебе нужно.

— А мне что нужно? — вздохнула Алла Викторовна, напомнив о своем диабете. — Вряд ли есть травки, что могут помочь.

— Почему же, есть, причем с доказанным наукой эффектом. Имбирь при регулярном приеме в умеренных дозах улучшает гликемию, а корица — чувствительность к инсулину.

На кухне Алла Викторовна осмотрелась и сказала:

— Никогда бы и не подумала, что ты такой чистюля, Сережа.

И тут из-под стола послышался истошный вой.

— Ой, божечки! — аж подпрыгнула от неожиданности Алла Викторовна. — Что это?!

— Знакомьтесь, Алла Викторовна, — официальным голосом чопорно сказал я, — это Валера. Моя головная боль.

«Головная боль» вылезла из-под стола и, высоко задрав крысиный хвост, гордо продефилировала к себе в коробку. На меня при этом кот старался не смотреть. Игнорировал, в общем, как мог.

— Ой, какой масипусечка! — елейным голоском моментально засюсюкала соседка.

Я вздохнул. Ну вот почему нормальная женщина, стоит ей увидеть пухлощекого малыша или, не к ночи будь помянут, котика, моментально превращается в присюсюскивающую дурочку? Куда деваются сила воли, опыт и интеллект? Какая-то мимими-магия.

Но вслух я сказал:

— У него стригущий лишай.

— Ох! — воскликнула Алла Викторовна, которая уже почти протянула руки в сторону Валеры, а тут прям с испугом отдернула. — А зачем ты его сюда притащил?

— А куда б я его притащил? — спросил я, разливая нам чай в чашки. — К вам? Он обитал на помойке, я выносил мусор, и мы там встретились. Ему было холодно, а у меня места много. Так что теперь он здесь.

Алла Викторовна задумчиво хотела что-то сказать, отпила из чашки и ахнула:

— Сережа! Что это за чай, напомни?

— Нравится?

— Прямо ух! — похвалила она и отпила еще. — Прелесть, а не чай, хоть и за душу аж берет.

— Потому что, как я говорил, там имбирь.

— А еще что?

— Угадайте, — усмехнулся я.

— Мяту я ощущаю, — усмехнулась соседка, — и по запаху, и по вкусу. И лимон есть.

— Правильно, — похвалил я. — А еще?

— Эм-м-м… что-то такое знакомое… но не могу понять, что там… — покачала головой Алла Викторовна и попросила: — Еще налей.

— Налью, — кивнул я, — но только одну чашечку, и на этом все. Не от жадности. Этот чай просто мощный лимфодренажный эффект имеет. Для похудения хорошо, и имунку разгоняет отлично. Но, учитывая возраст, вы потом в туалет будете бегать.

— Мочегонный? — догадалась Алла Викторовна. Все-таки она была медсестра.

— Да, там брусничник. Обычно я листья беру, но, когда их нет, и ягоды сойдут. Поэтому на ночь пить его надо умеренно. Лучше с утра. Или в баню. Тогда тоже хорошо.

— И все? — не сдавалась соседка.

— Еще там корица, — сказал я. — Я вам уже говорил, что при диабете она полезна, но женщинам корицу вообще каждый день употреблять надо. Можно с кофе. Да и мужчинам тоже не помешает. И ромашка, потому что к вечеру желательно успокоиться. В целом получается так: имбирь дает противовоспалительный эффект и помогает пищеварению, ромашка успокаивает, мята расслабляет, а про бруснику я уже говорил.

— И все?

— И все, — подтвердил я.

— Странно, ингредиенты вроде простые, а вкус замечательный, — сделала мне комплемент Алла Викторовна.

— Так что вы мне рассказать хотели? — напомнил я, когда, на мой взгляд, долг гостеприимства был исполнен.

— Да тут такое дело… — замялась Алла Викторовна, отхлебнула из чашки еще и сказала со вздохом: — Ты знаешь, Ахметовы на тебя заявление ведь написали и подписи теперь с жильцов собирают. Выселить хотят.

От удивления у меня аж челюсть отпала.

— В каком смысле?

— Вот в таком. В прямом. Они… хотят избавиться от тебя.

— С какой стати? — удивился я. — Квартира у меня в собственности.

— Ой ли? — хмыкнула соседка.

Стоп, а ведь Михалыч упоминал, что Серега заложил квартиру. И раз допустил просрочку по коммуналке, то и выплаты по кредиту, скорее всего, тоже. Но в телефоне никаких звонков или сообщений от банка… Странно. Наверное, Серега все же потерял телефон, а номер не восстановил. Или, наоборот, специально сменил, чтобы кредиторы не искали. Надо найти и проверить все документы по этой квартире.

Я покачал головой.

— Все равно это не дает им права.

— Ну вот, видимо, ты им мешаешь, — нахмурилась соседка. — И даже если не смогут выселить, нервы все вытянут.

— Что конкретно они уже сделали?

— Как я и говорила, подписи собирают. Хотят, чтобы ТСЖ и участковый занялись тобой — жалуются на шум, пьянки, мусор. Говорят, ты мешаешь жить. Многие уверены, что тебя через суд могут заставить квартиру продать или признать неблагополучным жильцом. Плюс кредит на тебе висит, все знают, ты же ходил у всех деньги клянчил на него. Хотят и в банк идти жаловаться.

Да что ж такое-то! Похоже, мне придется обойти всех соседей и выяснить, кому и сколько Серега, то есть уже я, должен.

— Так чем я им могу мешать?

— Здрасьте! Сережа! Забыл, как раньше буянил? Пьянки, музыка, мусор даже ленился выбрасывать, на площадку выставлял!

— Так то было раньше. Сейчас же я не буяню, и все спокойно, тихо. Уже сколько дней!

— Сколько? — скептически задала риторический вопрос Алла Викторовна. — Никто даже не заметил, как ты изменился, все по инерции думают, что ты такой же. И, что возмущает, много кто их поддерживает. Представь себе, что очень много… Гариповы вот, да тот же Брыжжак подписал. И под тобой живут вот эти… молодежь… Ты им там замечания делал, вот они тоже подписались. Ну, в общем, озлобленного народа хватает, так что будь, пожалуйста, осторожен, Сережа, потому что за тобой сейчас глаз да глаз будет.

— Ну вы-то хоть, Алла Викторовна, не подписали? — печально усмехнулся я.

— Нет, я не подписала, но ты не радуйся: у нас из всего подъезда, может, две-три квартиры только не подписали, — огорошила меня она. — Все остальные согласны.

Ну дела… Ладно, с этим вопросом я разберусь тоже. В конце концов, если закрою проблему с кредитом, смогу эту квартиру продать и купить в другом месте. Где не будет этих шумных соседей. Может, даже где-то в пригороде, чтобы была зеленая зона и свежий воздух.

А вообще, я давно хотел из этого города уезжать, раз у Сереги здесь столько проблем. Может, даже вернусь в Москву. Цены на недвижку в Казани, к моему удивлению, близки к столичным, так что должно хватить и на что-то в Москве — где-нибудь на самой окраине. И работу точно найду. Возможно, даже в ту же клинику, где работал, устроюсь.

Где-то в глубине души царапнула мысль о Серегиных родителях, но я трусливо попытался ее отогнать: мне сейчас надо думать о том, чтобы выгадать себе еще времени.

Мы перекинулись парой слов, и Алла Викторовна ушла, а я сел и задумался — что теперь делать?

А потом вспомнил. Нашел в телефоне ближайшую ветеринарную клинику, Серегин рюкзак, уложил туда старый теплый свитер и, поскандалив с Валерой, запихал его внутрь.

Ветклиника оказалась в двадцати минутах ходьбы, на первом этаже жилого дома. Врач, молодая женщина лет тридцати, осмотрела Валеру быстро и профессионально. Послушала, пощупала, заглянула в глаза и уши, покачала головой. Котенок даже не рыпнулся.

— Конъюнктивит запущенный, но вылечим, — сказала она, доставая из шкафчика тюбик мази и флакон капель. — Вот это — три раза в день, а капли — утром и вечером. Неделю покапаете — и все пройдет. Лишай у вас тоже почти прошел. Хорошо, что занимались. А глистов гнали?

Я кивнул, и она одобрительно хмыкнула, выписывая рецепт.

— Тогда через две-три недели приходите на вакцинацию. И кормите нормально — котенок худой. — Она протянула мне бумажку с назначениями, погладила Валеру по макушке и добавила с усмешкой: — Повезло ему с вами. Обычно таких на помойке и бросают.

Глава 7

Вернувшись от ветеринара, я посадил Валеру в его новый дом — специальную лежанку для кошек, которую купил по дороге из ветклиники. Мягкая корзинка с высокими бортиками, обшитая серым плюшем, выглядела вполне уютно, я бы и сам в такой полежал, всяко лучше убитого дивана Сереги.

Валера недоверчиво обнюхал края, потоптался на месте передними лапами, словно проверяя качество подстилки, и, наконец, уселся в самом центре. После чего, мяукнув, демонстративно отвернулся и принялся вылизывать переднюю лапу. Конус на шее, разумеется, мешал и тут — язык не доставал до шерсти, но котенок упорно продолжал попытки. Только через пару минут сдался, свернулся клубком и закрыл глаза.

А я вернулся мыслями к тому, о чем рассказала Алла Викторовна.

В прошлой жизни, когда был в непонятках, тревоге и каких-то негативных мыслях, я начинал какую-нибудь механическую работу: мыл посуду, подметал пол, вешал полочки, обрезал деревья и кусты на даче (в той жизни у меня была шикарная дача, и я часто любил там возиться с растениями, считал, что работа на земле — это своего рода духовная практика, почти как молитва) или в крайнем случае перебирал старые бумаги, откладывая все, что шло на выброс.

Так и сейчас. После того как дорогая соседка специально или нет испортила мне настроение, я занялся тем, что полез в диван. Мне и в голову не приходило, что в нем можно что-то спрятать, совсем забыл о такой конструкции, но оказалось, что Серегин диван именно такой.

Приподняв сиденье, я выругался и долго смотрел на гору наваленного туда барахла.

Потом, глянув на спящего Валеру, принялся за дело. Вытащил старые коньки, клюшку, старый советский хоккей с обломанными фигурками, альбом с футбольными наклейками, запыленную игровую консоль, перевязанную бечевкой стопку вздувшихся от времени и сырости журналов «Наука и жизнь» и «Страна игр», пакеты в пакетах, две пустые банки с засохшим там непонятно чем, ракушками и камушками из моря — видимо, что-то такое привозили и пытались сделать аквариум. Возможно даже, это какие-то водоросли, но я, конечно же, все выброшу. Ну, кроме журналов.

Сначала у меня сложилось впечатление, что в этой горе хлама — все самое ценное, чтобы было в жизни Сереги. То, что не поднялась рука выкинуть. И у меня в той жизни было почти так же, пока не сгорело вместе с домиком на старой даче, где и хранилось.

Но когда я обнаружил старый фотоальбом с порванными и пожелтевшими черно-белыми фотографиями… Нет, этот хлам принадлежал не Сереге, а даже если и ему, то не весь.

Эта квартира принадлежала его бабушке — я заметил на фотографиях и самого Серегу, еще маленького, и его родителей, молодых и с надеждой на лицах.

А самому Сереге, видимо, квартира досталась по наследству. И, возможно, не в лучший период жизни, раз у него даже не дошли руки разобрать этот хлам.

Рассортировав вещи (что-то — на мусорку, что-то оставлю, чтобы изучить жизнь Сереги), в опустевшем пространстве диванного хранилища я заметил забившуюся под боковую обивку небольшую пухлую папку. Она была явно новее всего остального барахла и, может, даже провалилась туда, а не была специально уложена.

Я достал ее — самая обычная белая папка на завязках, правда, изрядно потрепанная и уже не совсем белая. Открыл и обнаружил кучу бумажек, которые касались Сереги: здесь была его переписка с Наташей, а еще с какой-то Верой, школьные тетради, дневник за седьмой класс, еще какие-то документы — это все я отложил, просмотрю позже.

А через пару минут копошения в куче мятых бумаг мне улыбнулась удача: я нашел блокнот Сергея — старый, потрепанный, но, судя по последним записям, а они были недавними, актуальный. Больше всего меня порадовало то, что на последней странице вверх ногами были выписаны пароли, в том числе от «Госуслуг» и от компьютера.

Интернет я оплатил и подключил, поэтому сейчас, изрядно порадовавшись, включил комп и открыл браузер Сереги. Подгрузилось множество незакрытых вкладок… Да уж, порнушкой молодой человек увлекался горячо и беззаветно. Хорошо хоть вкусы у него были вполне традиционные. Подавив вдруг вспыхнувший интерес, я быстро закрыл все эти вкладки, после чего перешел к закладкам.

О! Вот оно! Нашел ссылку на mail.ru, кликнул, и… открылась страница его почты, причем уже залогиненной. Полистал и убедился, что электронка его не представляла никакого интереса — возможно, ей давно не пользовались, а может, у него какие-то дополнительные еще были…

Ну не верю я, что там могут быть только ежемесячные расчетные листы с начислением зарплаты из больницы, какие-то распоряжения и приказы по поводу сдачи отчетов на определенные сроки — и на этом все! Больше ничего. Ни личной переписки, ни рекламы. А, ну еще была парочка поздравлений с днем рождения, да и то от медицинских сайтов. Что-то не то.

Затем я открыл «Госуслуги», залогинился, получил сообщение с кодом и ввел его. Успешно!

Первое, на что бросил взгляд, — несколько непрочитанных уведомлений, включая долги по ЖКХ и штрафы ГИБДД.

Самое последнее как раз и касалось судебного решения, по которому мне назначено было выплатить компенсации родственникам пациентов в рамках гражданского иска… по три миллиона!

Надо же, не обманул «няшка» Рубинштейн, мать его так. И сумма какая-то… бешеная. Обычно при таких случаях раз в десять меньше, а тут… прямо как будто по верхней границе назначили, чтоб уж до конца растоптать. Уверен, никто даже не попытался разобраться ни в деталях, ни в обстоятельствах. Просто между делом, как будто в курилке быстро порешали: три смерти — значит, три миллиона каждому. Готово. И все быстро задним числом провернули, пока я не очухался и не начал дергаться.

Самое паршивое — я понятия не имел, что там натворил Серега. В чем именно ошибся-то?

Я посмотрел на это все, почесал затылок и решил, что сегодня уже поздно.

А вот завтра, пожалуй, найму адвоката, причем не буду брать никого из Казани, раз товарищ Хусаинов мне подробно и внятно объяснил, что у него здесь все схвачено. Скорее всего, найму знакомого адвоката из Москвы, скажу, что мне рекомендовал его доктор Епиходов.

А что, это мысль!

И, кстати, я придумал вполне достоверную версию, которая поможет перекинуть небольшой мостик к моей прошлой жизни. Фамилия у меня Епиходов, имя — Сергей. Если у людей из той, прежней, жизни возникнут вопросы к моей новой личности, скажу, что я внебрачный сын Епиходова Сергея Николаевича, а мать дала мне имя в его честь, а отчество… в честь отчима. После такого придраться будет сложно. Вряд ли кто-то станет глубоко копать, выяснять, что у того Сергея отец тоже Епиходов и так далее. В крайнем случае можно сказать, что тот взял фамилию из-за благозвучия.

Ну или еще что-нибудь эдакое выдумать.

Я углубился в другие бумаги Сереги и выпал из реальности на некоторое время.

Пока разбирался с документами, обнаружил еще одно уведомление на «Госуслугах» — свежее, минуты две как пришло. Немало удивившись, полез туда и хмыкнул: это было официальное уведомление из больницы номер девять о том, что Епиходов Сергей Николаевич приглашается на заседание внеплановой комиссии по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи. Честно говоря, у меня аж челюсть отпала.

Насколько я знаю, основная ответственность за организационный бардак и допуски лежит на руководстве, но лечащий врач тоже отвечает за свои решения. Однако крайних обычно ищут среди начальства.

Кроме того, на операцию, которую я делал Лейле, мне дал разрешение лично Харитонов — пусть и не в письменной форме, а в устной, но при многих свидетелях — уверен, что и тому Сереге Епиходову на операции тех троих пациентов, которые умерли, давало распоряжение и разрешение руководство. Более того, я так до сих пор и не понимал, почему Сереге доверили делать операцию ребенку — ведь для этого есть свои, детские, врачи. И где были остальные хирурги, когда у него пошли косяком вот эти проблемы? Почему не перепроверяли диагнозы? Почему после этого его не отправили на переподготовку? И вообще, вопросов было более чем достаточно.

И тут еще вот эта комиссия так внезапно нагрянула. Причем не явиться я в принципе не мог, потому что проблем у меня тогда будет вообще выше крыши — тем более если я решу подавать на суд, все вот эти справки мне тоже придется собирать. Более того, меня должны были уведомить за две недели, а не за полсуток, во всяком случае, по Трудовому кодексу. Хотя… Не просто так они воткнули слово «внеплановой».

И здесь мелькнула мысль: а если бы я не успел вернуться из Москвы?

Нет, нельзя больше откладывать.

Поэтому я прямо сейчас сел и написал адвокату письмо такого содержания:

«Уважаемый Артур Давидович!

Обращаюсь к Вам по настоятельной рекомендации Сергея Николаевича Епиходова.

Меня зовут так же, как и его, Сергей Николаевич Епиходов. Я проживаю на данный момент в городе Казань. И по странному совпадению я тоже врач, как и покойный.

Артур Давидович!

Обращаюсь к Вам с убедительной просьбой стать моим адвокатом. Очень нужны Ваша помощь и опыт. Дело у меня непростое, и помочь мне по силам только Вам.

Кратко опишу проблему. В общем, ситуация на данный момент сложилась такая: меня незаконно уволили (точнее, вынудили уйти) с работы (приказ об увольнении прилагаю). Я работал в городской больнице № 9 в отделении хирургии. Помимо этого, мне инкриминируют смерти трех пациентов, якобы последовавших ввиду моего халатного отношения и неправильной постановки диагнозов. Причем один из умерших — ребенок. Уточняю, что я обычный врач, а не завотделением и не главврач (!).

На сегодняшний день уже состоялось заседание городского суда, причем обращаю Ваше внимание на то, что уведомление в оригинале мне отправили за 2 часа до процесса на «Госуслуги» и за 1 день — почтой на работу, с которой я уже неделю как был уволен. По телефону секретарь суда не сообщала. Таким образом, заседание прошло без меня (копию судебного решения прилагаю).

Также я только что, поздним вечером (в 21:00), получил уведомление через «Госуслуги» о том, что завтра в 12 часов дня состоится заседание внеплановой комиссии по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи (само уведомление и скрин с «Госуслуг» со временем получения уведомления прилагаю).

Комиссия будет заседать в Казанской горбольнице № 9, откуда я уволился.

Так как в этом деле замешаны влиятельные люди города, полагаю, что решение Верховного суда Республики Татарстан, как и решение городского суда г. Казани, заранее будет отрицательным.

При этом я очень рассчитываю на кассацию и на Вашу поддержку в подаче документов и моей защите. В крайнем случае я готов пройти все стадии апелляции и кассации.

Буду признателен за любой ответ и прошу сообщить — возьметесь ли Вы за мое дело или нет?

С ув., Епиходов С. Н.».

И отправил электронку Караяннису.

Да, это был хитрожопый потомок еще тех первых греческих торговцев, которые в незапамятные времена осели в Российской империи. Если он возьмется — однозначно дело я выиграю. Правда, обойдется мне это ой как дорого. Но зато обелю свое новое имя и репутацию.

Ну что ж, одно великое дело я сделал.

А ведь без его помощи я, пожалуй, эту ситуацию сам не вытяну. Считаю, если можно привлечь к делу лучших профессионалов, лучше так и сделать.

Просто я реально осознавал, что Верховный суд Татарстана, который тоже находится в Казани, однозначно под давлением Хусаинова и он стопроцентно поддержит решение городского суда. Но я был уверен, что уж кассационный суд и апелляцию, и городской суд поставит раком. Поэтому решил срочно пообщаться с этим адвокатом.

Караяннис был толковый профессионал, можно сказать, самородок и хоть драл с клиентов три шкуры, но я все-таки надеялся, что в результате нормально сниму за моральный ущерб и этого хватит оплатить все. Еще и останется. На Мальдивы.

К тому же есть ведь еще деньги на виртуальном счете. И с помощью этого адвоката, пообещав ему треть, я их рано или поздно получу (он в лепешку расшибется, но найдет их даже в Гондурасе).

И Караяннис не обманул моих ожиданий. Потому что на электронку Сергея минут через десять пришел ответ:

«Не удивлюсь, если вы с Епиходовым родственники! :-)

Здравствуйте, Сергей Николаевич! Прежде чем ответить на ваш запрос, скажите, вы состоите в профсоюзе, я надеюсь? Нужно уточнить, поступало ли перед вашим увольнением в первичную профсоюзную организацию Казанской горбольницы № 9 уведомление о рассмотрении ситуации с вашими „просчетами“ в диагнозах пациентов и о запланированной комиссии. Завтра же возьмите оттуда или заверенный скан уведомления (если таковой имеется), или справку из ППО о том, что уведомления не было. Скан пришлите мне, тогда уже будем разговаривать по существу и что-то думать.

С ув., Караяннис».

Я ответил лаконично:

«Спасибо, Артур Давидович, за ответ. Сделаю!

С ув., Епиходов С. Н.».

Ну, супер! Уже понемногу движемся вперед.

Главное, не отказал.

С этими мыслями я вернулся в реальность — завтра пойду на комиссию, а заодно нужно выяснить, состоял ли Серега в профсоюзе. Судя по его безалаберности — вряд ли. Но все равно лучше проверить. К сожалению или к счастью, комиссия заседала в двенадцать часов — неужели до двенадцати тридцати, когда начинается обед, они готовы все выслушать и сделать полный анализ? Очень сомневаюсь. Явно тут какая-то подстава, такая же, как и с судом.

Но я возьму с собой диктофончик и все запишу. Жаль, что в свой прошлый визит к Харитонову, когда там сыпали угрозами, не догадался.

Я проверил телефон Сергея и с печалью констатировал, что тот не только с виду звезд с неба не хватал. Нормального диктофона там не имелось, а тот, что был, записывал, только если в него орать. Да уж, этой модели уже лет семь-восемь, наверное.

Пу-пу-пу…

Решил, что завтра с утра первое, что сделаю, — это пойду в магазин, куплю хороший костюм для Сергея, обувь, а также сделаю стрижку. И обязательно заведу новый телефон. Надеюсь, денег, оставшихся после Москвы, хватит.

Да, это вернет меня к пустому карману, но прийти на комиссию в том отрепье, в котором ходил Епиходов, я себе позволить не мог — довольно. Не хочу больше ловить на себе пренебрежительные взгляды отожравшихся и лощеных победителей отрицательного отбора.

С этими утешительными мыслями я оделся и пошел прогуляться перед сном.

Вечерняя прогулка, как я знал из своего опыта и множества исследований, творит чудеса с качеством сна, способствуя общему расслаблению организма. Десять-пятнадцать минут по своему кварталу или вокруг дома снизят возбуждение центральной нервной системы после напряженного дня, а главное, создадут условия для естественной выработки мелатонина, гормона сна. А еще обеспечат более быстрое засыпание и продлят глубокие фазы сна, когда организм активно восстанавливается на клеточном уровне.

Вообще, как человек пожилой в прошлой жизни, я столкнулся с проблемой засыпания и ночных пробуждений, когда посреди ночи лежишь, не представляя, как уснуть. Иногда это доходило до хронической бессонницы, которая длилась месяцами, медленно меня убивая.

Как ученый, я, конечно, с большим интересом изучал все исследования на эту тему и нашел способы с этим справляться безо всяких медикаментов. Но тело Сереги еще молодое, а потому проблем с засыпанием у него нет. Наоборот, мне кажется, он-то как раз мог дрыхнуть сутками. Но улучшить качество сна никогда не помешает. Лучше шесть-семь часов здорового сна, чем двенадцать — беспокойного. Или в пьяном угаре.

Я неспешно шагал по знакомым дворам, вдыхая прохладный осенний воздух. Где-то над головой шелестели последние листья на деревьях, вдалеке лаяла собака, а из окон первых этажей доносились приглушенные звуки телевизоров и разговоров.

У магазина Светки горел тусклый фонарь, отбрасывая желтоватые блики на мокрый асфальт, и я заметил мужчину в потертой кожаной куртке. Он прикуривал у входа. Я узнал в нем Марата, владельца точки.

— Сергей! — увидев меня, кивнул он.

— Вечер добрый, — ответил я, останавливаясь в паре шагов.

Марат затянулся, выдохнул дым в сторону и усмехнулся, разглядывая меня с нескрываемым любопытством.

— Слышал от Светки, что ты весь долг выплатил, — сказал он, прищурившись от дыма. — В лотерею выиграл, что ли?

— Вроде того, — ответил я. — Повезло немного.

Марат прищурился, явно пытаясь понять, шучу я или говорю серьезно, но потом махнул рукой и кивнул с одобрением.

— Ну, молодец тогда, — сказал он. — Светка говорит, ты даже шоколадку ей подарил. Она до сих пор в шоке, если честно. Думала, от тебя никогда не дождется.

Я усмехнулся.

— Бывает, — ответил я. — Жизнь — штука непредсказуемая.

— Это точно, — согласился Марат, снова затягиваясь. — Главное — смотри больше не влезай в долги. Ты не отдал, а про тебя думают плохо. И в душе твоей как будто червячок точит изнутри, что не отдал. Долги как медленный яд, понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся я и пошел дальше. — Спокойной ночи, Марат.

— Ага, бывай, Сергей.

Гуляя дальше, я улыбался, потому что встреча с ним оказалась неожиданно приятной. Как-то по-доброму, по-соседски. Как будто я действительно решил свои проблемы и теперь мог спокойно бродить по улицам вечером, не оглядываясь через плечо.

Вернувшись домой, я первым делом проверил Валеру. Котенок спал на своей лежанке, свернувшись в крошечный клубочек, и тихонько посапывал, прижав к груди одну лапку. Конус на шее слегка сдвинулся набок, перекрывая воздух, и я осторожно поправил его.

Валера дернул ушком во сне, но не проснулся. Все-таки он еще совсем малыш.

Перед сном я решил принять ванную, до блеска отмытую Танюхой.

Набрал почти горячей воды, высыпал туда добрую горсть морской соли, размешал руками до полного растворения, наблюдая, как мелкие кристаллы исчезают в мутноватой воде. Потом, стянув с себя одежду, осторожно погрузился, прикрыл глаза, опустил голову на свернутое полотенце и позволил себе просто лежать, ничего не делая. Никаких мыслей о завтрашней комиссии, долгах, Ирине, Михайленко, Лысоткине, Лейле, Танюхе, Харитонове и Хусаинове. Только горячая вода, тишина и мое размеренное на «4-7-8» дыхание.

Минут через десять я почувствовал, как тело окончательно расслабилось, веки стали тяжелыми, а мысли — спокойными и вялыми. Это был верный признак того, что пора выбираться.

Я вылез из ванны, растерся жестким полотенцем, активируя кровообращение, надел чистую футболку и шорты и отправился на кухню, чтобы добавить кое-что в мою вечернюю программу релаксации.

Заварил травяной чай из ромашки. Как я объяснял Алле Викторовне, у такого сбора мягкий успокаивающий эффект, который помогает снизить тревожность, но даже без этого сам ритуал вечернего чаепития, теплая кружка в руках и травяной аромат дарят ощущение покоя и завершенности дня, что само по себе всегда помогало мне настроиться на сон. Жаль, забыл мед купить, ложечка бы не помешала — просто для вкуса.

Устроившись в кухне на стуле, я медленно пил чай. После двух ночей в кабине фуры и салоне «крузака» я наконец-то нормально посплю.

Тем временем пробудился Валера. Котенок выбрался из своей лежанки, подошел ко мне и вопросительно мяукнул.

— Нет, брат Валера, тебе чай нельзя, — сказал я, почесывая его за ушком. — А вот водички можно.

Я ткнул его в большую плошку с водой, которую специально поставил и менял каждый день, и котенок с жадностью принялся лакать, урча и фыркая.

Допив чай, я ополоснул кружку, выключил свет на кухне и направился в комнату.

Через несколько минут, лежа в темноте под тонким одеялом, почувствовал, как веки становятся невыносимо тяжелыми, дыхание замедляется, а тело погружается в приятную теплую пустоту.

Девятый день моей новой жизни закончился, а завтра понедельник. Комиссия, возможно, профсоюз, адвокат, костюм, телефон — столько всего нужно успеть.

Но сейчас, ощущая, как расслабляется тело, я просто позволил себе отпустить все мысли и провалиться в глубокий спокойный сон.

Глава 8

Проснулся я сам, без будильника, ощущая бодрость и свежесть в голове. За окном уже рассвело, но время было раннее, только семь утра.

Сон впервые за дни после перерождения оказался глубоким. Без ночного ворочания, без липкого тумана, который накрывал меня каждое утро после отказа от никотина и алкоголя. Я проснулся спокойно и, что особенно порадовало, не чувствовал никакой сонливости или желания перевернуться на другой бок и задрыхнуть. Тело было отдохнувшее и готовое к новому дню.

Проспал я целых восемь с половиной часов, учитывая, что отрубился около половины одиннадцатого.

Система, будто тоже набравшись сил, радостно доложила:

«Внимание! Положительная динамика!

Зафиксировано восстановление организма после качественного сна продолжительностью 8 часов 30 минут.

Глимфатическая система активно работала во время сна: зафиксировано снижение метаболических токсинов и бета-амилоида до физиологической нормы.

Консолидация памяти и обработка эмоциональных переживаний успешны.

Улучшение показателей по системам организма:

— Сердечно-сосудистая система: ЧСС в покое снижена на 12%, АД нормализовано.

— Нервная система: уровень кортизола снижен на 24%, тревожность уменьшена.

— Печень: активность детоксикации повышена, показатели улучшены на 8%.

— Иммунная система: повышение активности клеточного иммунитета на 15%.

— Эндокринная система: чувствительность к инсулину улучшена, баланс лептина и грелина восстановлен.

— Опорно-двигательная система: синтез белка для восстановления мышц активирован.

Воспалительные маркеры: снизились до безопасного диапазона.

Когнитивные функции: внимание, память и скорость реакции улучшены на 13–16%.

Рекомендуется продолжить соблюдение режима сна не менее 8 часов.

Рекомендуется поддерживать вечерние ритуалы релаксации.

+4 дня к продолжительности жизни.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: 6 месяцев 3 дня…».

Что и требовалось доказать!

Впрочем, в этом не было ничего удивительного, если знать физиологию. Качественный сон, особенно после вечерней прогулки, теплой ванны и травяного чая, сделал свое дело, позволив организму пройти все необходимые циклы восстановления. Глубокий сон в первой половине ночи отвечал за физическое восстановление и очищение мозга от метаболических отходов через глимфатическую систему, а фаза быстрого сна ближе к утру помогла консолидировать память и обработать эмоции. Естественное пробуждение без резкого рывка будильника означало, что я поймал момент между циклами, когда мозг уже готов к бодрствованию.

Я потянулся, приводя в тонус затекшие за ночь мышцы и ощущая приятное покалывание в суставах. Потом медленно поднялся, прислушиваясь к ощущениям. Голова ясная, настроение ровное, даже тревожные мысли о предстоящей комиссии не давят, как вчера вечером…

Сердце вдруг пропустило удар, на секунду кольнуло раздражение, причем без видимой причины…

…но тут же отпустило. Видимо, тело наконец переставало ломать от отмены вредных привычек. Да, самое тяжелое я уже прошел.

В первые дни я старался не обращать внимания на симптомы отмены никотина и алкоголя, терпел, понимая, что через это придется пройти. Голова гудела, настроение скакало, мышцы ныли, а внутри сидел маленький вредный черт, который только и делал, что шептал: «Затянись хоть раз» или «Да что там какие-то сто граммов?»

Сейчас этого нет. Остались короткие вспышки дискомфорта, которые приходят неожиданно и быстро уходят.

Впереди, правда, еще долгий путь, потому что организм не забудет многолетние привычки за пару недель. Еще будут утренние провалы в настроении, когда просыпаешься с тяжелой головой и пустотой внутри. Обязательно будет странная, беспричинная тоска. Будет накатывать раздражение из-за любой ерунды. Сон еще пару месяцев может оставаться нестабильным, то глубоким и восстанавливающим, то рваным, с пробуждениями по три раза за ночь. Кишечник какое-то время обещает бунтовать и перестраиваться.

Но это того точно стоило. Даже сейчас, когда я смотрел на результаты, сердце радовалось. Пульс в покое уже спокойнее пунктов на пятнадцать, давление выровнялось до нормальных цифр, дыхание стало свободнее, легкие расправлялись полностью, без привычного ощущения сдавленности. Глаза прояснились — белки посветлели, исчезла краснота. Мозг соображал быстрее. Даже вкус у еды стал ярче.

Встряхнувшись, я осмотрел комнату.

Валера все еще спал на своей лежанке, свернувшись калачиком, а конус на шее торчал в сторону, как спутниковая антенна.

Время было раннее, комиссия только в двенадцать, так что я мог спокойно привести себя в порядок и сделать все необходимое.

Но сначала — утренние ритуалы.

Пока грелся чайник, я умылся, побрился и почистил зубы, а чтобы не терять времени, пока водил щеткой, вставал на носочки и резко опускался. Это важно для венозного возврата и лимфотока. Ведь не просто так икроножная мышца называется вторым сердцем — ее сокращения механически выталкивают кровь и лимфу снизу вверх, против силы тяжести, улучшая циркуляцию и снижая застойные явления в ногах.

Потом, как обычно, добавив каплю лимонного сока и микрощепотку морской соли в стакан теплой воды, с удовольствием выпил.

Следующим важным пунктом в утреннем ритуале у меня всегда была утренняя прогулка, но важнее в этом не сама ходьба, а солнечный свет в глаза. Мелочь, но невероятно важная, особенно для тех, кто все время проводит в помещении.

В идеале, конечно, было бы походить быстрым шагом, побегать интервально, но не сегодня. Побегаю после того, как закончу с делами. Может, даже с Танюхой, если успею вернуться с комиссии.

А сейчас вместо этого я накинул куртку, сунул ноги в тапки и вышел на балкон.

Небо было затянуто облаками, но сквозь них пробивались солнечные лучи. Пять — десять минут на естественном свету утром, желательно в течение первого часа после пробуждения, творят чудеса с циркадными ритмами. Свет, попадая на сетчатку глаза, напрямую активирует главные биологические часы организма, которые регулируют циклы сна и бодрствования, выработку гормонов, температуру тела и множество других физиологических процессов. Утренний свет подавляет остаточный мелатонин и настраивает внутренние часы на правильный режим, что улучшает качество сна следующей ночью и повышает энергию днем.

Я стоял на балконе и дышал свежим воздухом, прикрыв глаза и позволяя солнцу делать свою работу. Слышал, как просыпается двор — где-то внизу хлопнула дверь подъезда, завелся автомобиль, пропиликал чей-то телефон.

Через пять минут я вернулся в квартиру, ощущая, что организм окончательно проснулся и готов к активности.

Следующим пунктом шла зарядка. Сначала потянулся. Такая легкая процедура для позвоночника особенно эффективна по утрам, ведь за ночь межпозвонковые диски впитывают жидкость, что делает их эластичнее и податливее. Несколько плавных наклонов вперед и в стороны, вращений плечами и скруток помогают снять мышечные зажимы, улучшить подвижность фасций и подготовить тело к нагрузкам дня. Я сделал несколько наклонов, ощущая, как тянутся мышцы спины и поясницы, затем вращения плечами, чтобы размять шейный отдел, который у казанского Сергея явно страдал от сидячего образа жизни и постоянного напряжения.

Ничего сложного, просто базовые упражнения для активации кровотока и пробуждения мышц. Несколько приседаний, несколько подъемов ног лежа на пресс и сколько смог отжиманий от стены, учитывая текущее состояние тела. Все это улучшило кровоток, включило крупные мышечные группы и без кофеина пробудило тело за счет стимуляции симпатической нервной системы. Кроме того, физическая активность, даже такая умеренная, улучшает работу мозга, что мне сегодня точно пригодится.

Закончив упражнения, я почувствовал легкую испарину на лбу и приятное тепло в мышцах. Пульс участился, дыхание стало глубже, а в голове появилась ясность.

Потом я принял короткий контрастный душ, чтобы смыть пот и запустить все важные оздоровительные механизмы.

Одеваясь, мысленно прокрутил план на утро и перебрал в уме все необходимые пункты: приодеться, сделать стрижку, купить новый телефон с диктофоном, выяснить насчет профсоюза, состоял ли там Серега, и к двенадцати быть на комиссии. Времени в обрез, но выполнимо.

Очень хотелось кофе, но натощак он повышает кислотность желудочного сока, раздражает слизистую и усиливает стрессовый ответ организма, добавляя к и без того высокому утреннему кортизолу еще и адреналин. Так что кофе — только после завтрака, с которым я не стал мудрить и сделал на скорую руку: яичница с зеленью и помидорами да бутерброд с остатками кабачковой икры.

К этому времени и Валера проснулся, выбрался из лежанки и с немым укором уставился на меня.

— Доброе утро, — сказал я и наложил ему корма в миску. — Как спал?

Валера признал, что спал неплохо. Его больной глаз почти открылся, да и выглядел сейчас котенок намного лучше. Он принялся за трапезу, урча и фыркая.

А я, погуглив ближайший торговый центр, отправился туда. Благо он открывался в девять.

Но по пути решил зайти в салон красоты «Шарм», что располагался в соседнем от «Пятерочки» здании. К моему удивлению, он открывался рано. Все равно нужно постричься, так лучше сделать это до того, как я оденусь во все новое.

Вывеска салона мигала розовым неоном, отражаясь в луже у крыльца, а внутри пахло лаком для волос и освежителем воздуха.

Три кресла стояли у стены с зеркалами, одно было занято женщиной с фольгой на голове, второе пустовало, а у третьего, ближайшего к окну и тоже свободного, возилась молодая парикмахерша в черном фартуке с вышитым логотипом салона.

— Здравствуйте, — окликнула она меня, поднимая голову от телефона, и приветливо улыбнулась. — Стричься?

Риторический вопрос — зачем еще мужик в девятом часу утра заходит в парикмахерскую, но я кивнул:

— Да.

Звали ее Виктория, судя по бейджу на груди. Было ей лет двадцать с небольшим, миловидная девушка с пепельно-русыми волосами, аккуратно собранными в низкий пучок, и светлыми, почти прозрачными глазами. Макияж легкий, руки ухоженные, маникюр нейтральный, без вульгарных наращенных когтей, а на безымянном пальце правой руки красовалось тонкое колечко с небольшим голубоватым камушком. Симпатичная. Порадовало, что диагностический модуль не включился, значит, девушка в порядке, а ее настроение, согласно показаниям Системы, было вполне дружелюбным.

Поняв, что начал обращать внимание на пальцы девушек, я ухмыльнулся. Похоже, тело Сереги передумало помирать.

— Проходите, садитесь. — Виктория похлопала ладонью по спинке кресла, приглашая занять место. — У нас как раз нет записи на это время.

Я устроился перед зеркалом, разглядывая свое отражение, а она накинула на меня эту штуку, название которой мне никак не удавалось запомнить, застегнула сзади на шее, после чего встала позади.

Девушка критически оценила мою шевелюру, слегка склонив голову и пропуская пряди сквозь пальцы.

— Ого, — протянула она с мягким сочувствием. — Давненько вас не стригли, я смотрю.

Разумеется, я понятия не имел, когда казанский Сергей последний раз был в салоне, поэтому просто неопределенно хмыкнул.

— Ну ничего, — бодро пообещала Виктория, проходясь по волосам расческой с мелкими зубчиками и что-то прикидывая. — Сейчас приведем в порядок. Как стричь будем? Коротко? Или оставить длину?

— Коротко, но аккуратно. У меня сегодня важная встреча, Вика, хотелось бы выглядеть соответствующе.

— Понятно, — кивнула девушка, включая машинку, и принялась за работу, уверенно водя бритвой по моим вискам.

Вскоре машинку сменили ножницы, состригая лишнее, и вдруг сбоку раздался знакомый голос.

— Это же вы?

В соседнее кресло уселась Майя, та самая аптекарша, которая в прошлый раз отказывалась продавать мне противогрибковую мазь для Валеры, а потом все-таки уступила под давлением очереди. Сейчас ее темно-русые волосы были распущены и лежали на плечах мягкими волнами, а рядом с ней стояла другая парикмахерша, женщина лет пятидесяти, выкрашенная в рыжий цвет.

— Здравствуйте, Майя, — поздоровался я, слегка кивнув. — Да, это я. Наверное.

Система активировалась сама, без моей просьбы, словно уловила направленный ко мне интерес:

«Сканирование завершено.

Объект: Майя, 20 лет.

Доминирующие состояния:

— Удивление искреннее (62%).

— Любопытство доброжелательное (58%).

— Осторожная симпатия (формируется) (41%).

Дополнительные маркеры:

— Легкое смущение (вегетативная реакция — румянец на щеках).

— Открытая поза, корпус слегка наклонен вперед (интерес).

— Нет признаков презрения или недоверия».

Интересно. Значит, я ей небезразличен. Это было удивительно, учитывая, что видела она меня лишь раз, и то в неприглядной форме, но ужасно приятно.

Кто бы рассказал — не поверил бы. Может, у нее пунктик на высоких толстяках?

Но продолжения не было. Я молчал, не зная, что сказать, а Майя, похоже, не собиралась продолжать общение, подавив свою «осторожную симпатию».

Повисшую тишину нарушал только монотонный шум фена и щелканье ножниц Виктории.

— Как ваш котенок? — спросила Майя наконец. — Мазь помогла?

— Помогла, — кивнул я. — Валера уже почти здоров. Лишай проходит, шерсть отрастает местами. Ест за троих и орет, требуя внимания. В общем, типичный вздорный подросток.

Майя улыбнулась, и лицо ее стало мягче.

— Я рада, — сказала она тихо. — Знаете, я тогда переживала, что не продала вам мазь сразу. Правила, конечно, — это важно, но котенку хуже бы не стало. Думала потом об этом, укоряла себя.

Надо же… она запомнила. Хотя сколько таких клиентов перед ней мелькает каждый день? Видимо, действительно я ей приглянулся.

— Все нормально, — заверил я, глядя на ее отражение. — Я не в обиде, правда. Тем более что все хорошо закончилось.

Виктория, работавшая над моей головой, тихо хмыкнула, явно слушая наш разговор с интересом, но в беседу не вмешиваясь.

— Ну и хорошо. — Майя улыбнулась шире и откинулась в кресле.

Виктория закончила минут через десять, помыв мне голову и уложив волосы гелем так, что в зеркале на меня смотрел совершенно другой человек. Представительный, аккуратный, с короткой стрижкой и ясным взглядом.

— Красавчик, — оценила Виктория, любуясь своей работой и стряхивая с моих плеч остатки волос широкой мягкой кистью. — Идет вам. Прямо другой человек получился.

— Спасибо, — поблагодарил я искренне.

Стрижка стоила семьсот рублей, но я оставил тысячу. Если мне тут жить, нужно налаживать контакты и репутацию, хотя чаевые получились, конечно, так себе. Но пока не мог себе позволить больше.

Выходя из салона, я перекинулся прощальным взглядом с Майей, которая улыбнулась мне из зеркала, и направился дальше, в ближайший торговый центр, где мне предстояло купить новый телефон, костюм, рубашку, галстук и туфли. Не тот, где было кадровое агентство, а нормальный и современный.

Покупателей в центре было не так много, учитывая утро понедельника.

Сначала я направился в магазин электроники, где, потратив минут пять на выбор и консультацию с продавцом, выбрал недорогой, но функциональный китайский смартфон с хорошим диктофоном и емкой батареей. Модель была бюджетная, всего за семь с половиной тысяч, но для моих целей вполне подходящая.

Следующим пунктом шел отдел мужской одежды, где я потратил больше времени, перебирая костюмы на вешалках, прикидывая размеры и ощупывая ткань. Остановился на классическом темно-синем из смесовой ткани с добавлением шерсти, который сидел на мне удивительно хорошо, подчеркивая рост и скрывая недостатки. К костюму я подобрал светло-голубую рубашку из хлопка, темно-синий галстук в тонкую диагональную полоску и черные осенние туфли из искусственной кожи на низком каблуке. Все вместе обошлось мне в восемнадцать тысяч.

Переодевшись в примерочной и собрав старые вещи в пакет, я вышел из магазина уже в новом костюме, ощущая себя совершенно по-другому. Спина сама собой распрямилась, походка стала увереннее, плечи расправились. Даже продавщица у кассы смотрела на меня с легким интересом, как на мужчину — спасибо Системе, сам бы я никогда не подумал.

Уже покидая центр, заскочил в парфюмерный магазин на первом этаже, где молодая консультантка с приклеенной улыбкой начала было подходить, но я, не дожидаясь помощи, взял тестер нишевого парфюма «Томас Космала», побрызгался и вышел, оставив девушку смотреть мне вслед с таким лицом, словно я только что украл из кассы всю наличку. Но блин, а зачем еще пробники тогда на витрины выставляют?

Глянув на телефон, я понял, что времени до комиссии остается чуть больше часа.

Этого хватило, чтобы забежать домой, сбросить старые вещи, поругать Валеру за то, что висел на шторах, и на такси рвануть в больницу.

Перед тем как войти в главный коридор, я нос к носу столкнулся с тетей Ниной. Она, как обычно, натирала пол. Швабру ей выдали новую, ярко-лимонного цвета. А вот ведро было все то же — огромное, неудобное.

— Здравствуйте, — улыбнулся ей я, — как дела?

— Дела у прокурора, — выдала бородатую шутку уборщица, а потом вдруг осеклась, прищурилась и оглядела меня с ног до головы, словно пытаясь понять, не перепутала ли человека. — Епиходов, ты, что ли?

— Я, тетя Нина, я.

— Мать честная! — Она аж присвистнула и покачала головой, опираясь на швабру. — А я думала, министр какой зашел. Или даже из бухгалтерии. Костюмчик, причесончик, еще и надухарился… — Она шумно втянула носом воздух и одобрительно хмыкнула. — Гляди-ка, увольнение тебе на пользу пошло! Может, почаще тебя увольнять надо было, а?

Я рассмеялся, а тетя Нина хитро подмигнула и добавила тише, понизив голос:

— Тут про тебя все выспрашивают, выспрашивают… ходют и ходют… носом землю роют… ты бы поберегся, Епиходов.

— Обязательно, — пообещал я, — мы и не такие виражи проходили.

— Так там, говорят, аж из самого министерства комиссия, — заговорщицки протянула тетя Нина и многозначительно поджала губы.

— Меня трудно вывести из себя, — процитировал я фразу известного политика и добавил: — Но проверять не стоит.

Тетя Нина хихикнула, а я пошел дальше и встретил Мельника.

Он куда-то торопился, на ходу листая бумаги, но, увидев меня, остановился как вкопанный.

— Епиходов? — Михаил Петрович приспустил очки на нос и оглядел меня с головы до ног, словно проверяя, не обознался ли. — Ты?

— Я, Михаил Петрович.

Он молча смотрел на меня секунд пять, а потом покачал головой и негромко хмыкнул:

— Ну надо же. А я уж думал, тебя только могила исправит.

— Почти угадали, — честно ответил я.

Мельник усмехнулся, но в глазах его мелькнуло что-то теплое.

— Молодец. Вижу, что завязал с бухлом, схуднул, вон даже цвет лица лучше стал. Удачи на комиссии. Увидимся там.

Однако никаких подробностей насчет того, к чему мне готовиться, не выдал.

Лишь, уже убегая, обернулся и бросил:

— Да, чуть не забыл. Приходил твой дед. Эльдар Тверской, сказал, что ты послал. По УЗИ — выраженный стеноз правой внутренней сонной, процентов семьдесят пять. КТ-ангиография это подтвердила: кальцинированная бляшка, гемодинамически значимая. Риски инсульта у него высокие, ждать нельзя. — Он посмотрел на меня внимательно и добавил уже мягче: — Мы его сегодня возьмем в сосудистый блок. Каротидная эндартерэктомия — вариант оптимальный, состояние позволяет. Кардиологи дали добро, ЭКГ стабильная, анализы терпимые. Так что шансы у него хорошие. Если все пойдет спокойно, через пару дней будет ходить по коридору.

— Спасибо, Михаил Петрович.

Мельник покачал головой:

— Тебе спасибо, что направил. Если бы еще месяц дед так походил — мог бы не дойти.

Глава 9

Внеплановая комиссия по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи состояла из четырех «чужих», которых я точно не знал, да и Серега, вероятно, тоже.

Председателем был невысокий толстячок, весь такой пухленький, славненький, словно пончик, с добродушной улыбочкой и блестящей лысиной, однако при внешней мягкости взгляд у него был как у пираньи на веганской диете, поэтому я не расслаблялся. Он был из комитета Минздрава, насколько я понял, курирующего данное направление, но я в прошлой жизни с ним не встречался. Значит, невелика птица. Серьезного человека по такой мелочи, как я, в Казань не пошлют.

Его заместителем был врач высшей категории одной из ведущих клиник Москвы, и вот про него я раньше слышал. Он входил то ли в какой-то общественный совет при Минздраве, то ли в экспертный совет, то ли еще куда-то и регулярно привлекался для таких вот расследований. Мужчина был поджарый, видно, что собой занимается, подтянутый, в дорогой одежде, с уверенным взглядом. Хотя бы он мне понравился. Уважаю людей, которые не запускают себя.

Судя по этим двум, комиссия была федеральной, хотя в Татарстане есть свой Минздрав. Это хорошо.

Еще с ними была женщина, явно из категории «пупсиков». Однозначно чья-то любовница, с пухлыми гиалуроновыми губками и наивно распахнутыми глазками. Но во взгляде нет-нет да и проскакивала холодная расчетливость, свидетельствующая об умении строить долгоиграющие стратегии и ходить по трупам. А в остальном вся такая ладненькая, с явно сделанной грудью примерно третьего размера или даже, может быть, четвертого, что совершенно не коррелировало с ее, в принципе, худощавой фигурой — эдакий перекос, как перевернутый треугольник, но, видимо, ей нравилось, и тому, кто оплатил эту грудь, тоже. Кто она, я так и не понял: то ли врач, то ли какая-то служащая (хотя с такими сиськами это особого значения уже не имело).

Четвертым был какой-то экономист или юрист — человек абсолютно сухой, деловой, с незапоминающимся лицом, я так понял, из органов, скорее всего, «оттуда».

Кроме того, в комиссию от городской больницы № 9, где работал Серега, были включены Харитонов, Мельник и Олег Бойко. Еще была пожилая кадровичка Зухра Равилевна, но это само собой.

Олег Бойко был тем, кто проводил мне экскурсию в первый день в неотложке и вроде бы отнесся ко мне нормально, но потом я подслушал его разговоры, где он отзывался обо мне крайне нелестно. Так что я подивился такому выбору коллег в комиссию, потому что Харитонов и Бойко точно ко мне относились не ахти. Да и Мельник — темная лошадка. Но я уже убедился, что здесь не все так просто, поэтому особых каких-то преференций от этого совещания, как и поддержки от присутствующих, не ожидал.

Когда мы все разместились за столом в малом актовом зале, эмпатический модуль считал для меня общее эмоциональное поле комиссии. Холодное любопытство у заместителя председателя, вялое безразличие у невзрачного мужичка «из органов», у гиалуроновой красотки — напускная деловитость, прикрывающая полное отсутствие интереса к происходящему. А вот у председателя-толстяка и у Харитонова я различил одно и то же: презрение с примесью брезгливости, словно они рассматривали дохлую крысу, которую нужно побыстрее выбросить в мусорку. Мельник испытывал стыд и неловкость, но на его поддержку можно было не рассчитывать: он чего-то боялся, а вот Бойко был настроен ко мне резко негативно и готовился топить, чтобы набрать очков в глазах вышестоящих.

Ну что ж. Посмотрим, кто кого.

Я включил спрятанный во внутренний карман диктофон на новом смартфоне (вряд ли эта запись будет иметь какую-то юридическую силу, но поможет адвокату понять, с кем мы имеем дело), а председатель сухим официальным голосом сказал:

— Неужели это тот самый легендарный Епиходов? Ну как, вырубили уже вишневый сад? Ха-ха-ха!

Он аж залоснился от собственной значительности — мол, вот он какой демократичный, как пошутил искрометно и с отсылкой к Чехову. Я такие шуточки в прошлой жизни миллион раз слышал. Даже больше, причем от людей очевидно начитанных или театралов.

Харитонов, Бойко и гиалуроновая женщина-пупсик подобострастно похихикали.

Остальные зашушукались, а Зухра Равилевна, начальник отдела кадров, ответила, раскрывая папку с моим личным делом, которую подсунула председателю:

— Все верно. Он самый.

— Тогда, Епиходов, мы поговорим о вашей некомпетентности и поведении, — растянул губы в резиновой усмешке председатель, без особого интереса, механически перелистывая листы в папке.

Эх, была не была! Они ведь мне заочно приговор уже вынесли, так что я теряю?

Ничего. А в том, что на меня где сядешь, там и слезешь и что терпеть произвол я не буду, они сейчас убедятся.

И я сказал:

— Это можно. Но, прежде чем говорить о моей некомпетентности, давайте обсудим вашу. Кто за, кто против, воздержался?

Я обвел взглядами присутствующих.

У всех были крайне удивленные лица, словно перед ними кто-то громко испортил воздух.

Но сейчас я чуть сгущу краски, и им станет еще лучше.

— Приговор, я так понимаю, уже даже в протокол впечатан. Да? О том, что Епиходов виновен? Именно Епиходов, а не Харитонов и не другое руководство больницы? Это сейчас новые поправки в Трудовой кодекс прошли? Вы на них основываетесь? Или планируете на моем примере создать новый прецедент и уже потом все туда вносить будете? Ну так я вам напомню, что у нас не прецедентное право.

Такие люди очень не любят, когда кто-то начинает говорить об их собственной ответственности. Они ожидали совсем другого: рассчитывали быстренько закончить с алкашом и пойти всем вместе в ресторан, а потом и в бани завалиться ради культурного досуга.

Но алкаш оказался строптивым, а потому по мере того, как я говорил, лицо толстяка наливалось краской, дамочка-пупсик бледнела и в немом испуге кусала гиалуроновые губы. Я уже даже испугался, что сейчас она их проткнет и гиалуронка с шипением начнет капать на полированную поверхность стола. Но нет, обошлось.

Система мелькнула новыми данными: у председателя пульс подскочил до девяноста восьми, у Харитонова — гнев, подавленный с трудом, а вот у заместителя председателя — легкое любопытство и даже что-то вроде одобрения. Интересно.

— Что вы себе позволяете?! — рыкнул председатель.

— В принципе, все себе позволяю, — душевным голосом сообщил ему я. — Кроме пива. Толстею я от него.

А затем отбросил дурашливость и, задумчиво обведя взглядом их лица, протянул:

— Вот только не пойму, а где председатель профсоюза?

Лица у присутствующих опять вытянулись, и я подумал, что если попровоцирую еще, то к концу заседания у них будут морды длиной как борода Карабаса-Барабаса.

— А вы уволены и автоматически исключены из членов профсоюза, — выдавила из себя «умную» мысль Зухра Равилевна.

— Да ладно! — покачал головой я. — А где уведомление о том, что я там уже не состою?

Кабинет накрыла тишина.

Кадровичка принялась торопливо листать мое дело и вдруг расцвела:

— А вы не состоите в профсоюзе! — Она почти взвизгнула, преданно заглядывая в глаза председателю. — С 2020 года, когда ковид был, вы не платите взносы, и вас отчислили. Я могу и протокол с перечнем тех, кого отчислили, предоставить!

Председатель приосанился, оглядывая зал.

— Ну, если это клоунское выступление окончено, может, все-таки приступим к работе? — Он выдержал паузу. — Или у нас вторая часть кордебалета?

Молодец. Уел. Почти.

Потому что я, вздохнув, сказал:

— А все-таки представитель профсоюза должен быть. Если даже меня исключили, то явно без моего ведома. А раз так, то и я вот созрел вступить обратно. — Я посмотрел на часы. — Одиннадцать минут назад.

— Почему одиннадцать? — удивленно приоткрыла гиалуроновые губки «пупсик».

Молодец, красотка, отыгрываешь именно ту роль, что я тебе отвел.

— Потому что заседание началось десять минут назад, а желание у меня возникло за минуту до этого. Но так как представителя из профсоюза не было, я не смог этого сделать.

— Кончай этот фарс! — рыкнул Харитонов. — Какой тебе профсоюз, Епиходов?

— Но, даже если и так… — Я развел руками и пошел ва-банк, надеясь, что прокатит: — Это заседание все равно придется перенести.

— Щас! — фыркнула раздраженно «пупсик».

— Почему это? — спросил заместитель председателя.

— Потому что, как выяснилось, из профсоюза меня исключили с нарушением процедуры, — ответил я.

В зале заворочались. Кто-то кашлянул, кто-то заерзал на стуле. Председатель нахмурился.

— Это еще почему? — спросил он.

— Почему-почему… А потому, что, как я уже сказал, уведомления об исключении мне никто не направлял, — спокойно объяснил я. — По уставу меня обязаны были письменно уведомить об исключении. Не уведомили — значит, решение можно оспорить. А пока оно не оспорено, я формально остаюсь членом профсоюза и его представитель должен здесь быть. И вы это прекрасно знаете. Или нет?

Пошел легкий шорох. Кто-то снова кашлянул, кто-то заерзал.

— А раз так, комиссия обязана была уведомить профсоюз и обеспечить присутствие его представителя. Но профсоюз не уведомили. Представителя нет. Или он прячется? — Я заглянул под стол. — Нет, не вижу. А значит, нарушение процедуры и заседание подлежит переносу. Какая жалость.

Гиалуроновая красотка моргнула два раза. Похоже, у нее завис внутренний процессор.

Председатель хмурился так мрачно, будто ему только что сообщили о внеплановой налоговой проверке.

Зато заместитель председателя, тот подтянутый мужик, поднял на меня одобрительный взгляд. Явно зауважал.

А Зухра Равилевна выпалила фразу (тоже мной запланированную, но я надеялся услышать ее от Харитонова):

— Вы не можете вступить в профсоюз! И остаться в нем не можете!

— Почему же? — спросил я, захлопывая мышеловку.

— Потому что вы, Епиходов, уволены из нашей организации!

Все выдохнули и радостно закивали — мол, да, не можешь.

И тогда я голосом, наполненным вселенской печалью, спросил:

— А что я тогда здесь делаю? И в каком качестве?

— В смысле — «что»? — охнула «пупсик». — В смысле — «в каком»? Вас вызвали на комиссию…

— Как ваше заседание называется? — жестко перебил ее я.

Все. Игры закончились.

Она удивленно посмотрела на меня.

А я рявкнул:

— Название заседания читайте! В повестке! В уведомлении! Читать умеете, я надеюсь?!

— Заседание внеплановой федеральной комиссии по разбору летальных исходов и качеству медицинской помощи, в том числе применения опасных алгоритмов оказания медицинской помощи, оказания таковой в ненадлежащих условиях сотрудником Казанской городской больницы № 9 Епиходовым Сергеем Николаевичем, — дисциплинированно прочитала длинное название она, и голос ее в конце обиженно дрогнул.

— Вот! — Я поднял указательный палец и мудро изрек: — Сотрудником Казанской городской больницы № 9! А я кто?

И обвел всех немножко грустным и чуточку укоризненным взглядом. Все смотрели на меня, словно бандерлоги на мудрого Каа. Не став выбиваться из роли, я закончил:

— Так какого черта вы мне тут комедию устроили?

— Епиходов! — прогремел Харитонов. — Ты должен руки целовать за то, что мы хотели внутри все тихо-мирно решить! Иначе материалы будут направлены в прокуратуру!

— И, если прокуратура сочтет нужным, будет уголовное дело! — подал голос Олег, покосившись на невзрачного мужичка. — Там и 238-я может всплыть, и 293-я. Сам понимаешь, чем такое заканчивается.

— Вот и замечательно! — горячо одобрил я. — Комиссия не вправе рассматривать мои ошибки как дисциплинарные, потому что я больше не являюсь вашим работником. Любые претензии — только через суд и только в установленном порядке!

Я окинул добрым взглядом лица всех присутствующих и весело и многообещающе добавил:

— И в присутствии журналистов!

Вот тут-то эмоциональный фон резко изменился. Председатель испытал всплеск ярости, смешанной с острым страхом — публичности он явно боялся больше, чем меня. Харитонов излучал злобу и желание физически меня уничтожить. А вот заместитель председателя почти улыбался, и в его взгляде читалось что-то вроде: «Молодец, парень, продолжай в том же духе».

— Вы не посмеете! — хрипло выдохнул председатель комиссии и нервно рванул на шее удавку галстука.

— Почему это? — удивленно и даже немножечко изумленно спросил я.

— Епиходов! — взвизгнул Харитонов, влезая в наш разговор. — Ты уже перешел все допустимые границы!

Мы с председателем одновременно посмотрели на Харитонова недовольно — мол, уйди, дурачок, не мешай, тут же взрослые люди разговаривают о важных вещах.

И Харитонов как-то враз сдулся, сгорбился и уселся обратно на свое место, сверля меня уничижительным и многообещающим взглядом.

— Это не в ваших интересах! — пафосно, но неубедительно заявил председатель, яростно барабаня пальцами по столешнице.

— Да? — удивился я. — Допустим. Тогда обоснуйте.

— Огласка вам невыгодна! — уверенно заявил толстяк, который враз обрел былую уверенность.

Что-что, а обоснуй он формулировать явно умел. Наблатыкался за долгие годы.

— Разве? — Я чуть склонил голову к плечу и посмотрел на него так, как Хазанов в легендарном номере, где он попугая изображал. В общем, примерно с таким выражением лица: изрядно удивленным, слегка хитрым и чуточку дебильным.

— Эм… да… — уже не так уверенно закончил свой претенциозный выпад толстяк. А потом посмотрел на меня еще раз и свирепо добавил: — Если общественность узнает, что по вашей вине погибли три пациента, вас посадят! А на вашу репутацию падет несмываемое пятно!

— Если меня признают виновным, пятно так и так будет. — Я невозмутимо пожал плечами. — Но это если мою вину в суде докажут. А вот у журналистов сразу появится много вопросов. Я уже часть из них тут озвучивал. Но самый главный вопрос будет такой: почему после смерти трех пациентов, одним из которых был почему-то ребенок, и при моем таком ужасном алкоголизме, о котором все в больнице прекрасно знают, именно мне поручают провести операцию на черепушке дочери самого Хусаинова?

— Ты же сам вызвался! — аж подскочил Мельник.

Но я не удостоил его даже взгляда.

Смотрел на председателя, по лицу и шее которого густо пошли красные пятна.

Он хмуро зыркнул на меня и сказал:

— Можете быть свободны, Епиходов. Комиссия и без вас рассмотрит это дело. И ждите повестки в суд. Мы инициируем закрытое заседание, так что насчет журналистов не обольщайтесь! Ничего у вас не выйдет!

— Уже начинаю ждать! — сердечным голосом воскликнул я и от такого усердного рвения аж приложил руки к сердцу.

Но толстяк моего порыва не оценил. И вообще никто не оценил. Смотрели на меня как на врага народа — неприветливо, в общем, смотрели.

Повисла пауза. Нехорошая такая.

Все терпеливо ждали, а я сказал:

— В таком случае — всего доброго. И очень надеюсь, что в этот раз вызов в суд не придет за час до заседания. Очень надеюсь…

А затем взглянул на Бойко и кивнул:

— Олежка, давай, до встречи! И спасибо тебе! Ты настоящий друг! — широко улыбнулся я ему напоследок и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но успел крикнуть в закрывающийся проем: — Генриху привет!

Уверен, теперь Олегу будет весело. Интересно, что он им всем говорить станет?

Шел по коридору и улыбался. Особенно веселило меня выражение лица Олега. Ну а что, сделал врагу гадость — и на сердце радость. И эта поговорка действует в любую сторону.

Потому что скотства я не терплю.

***

В коридоре меня встретила тетя Нина. Явно караулила.

— Ну чегой там? — ворчливо спросила она, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Джимми, Джимми, ача, ача! — дурашливо пропел я и изобразил пару яростных танцевальных движений из индийского диско.

Тетя Нина хихикнула, исполнила свирепое рок-н-ролльное батман-фондю со шваброй в стиле знаменитого Элвиса Пресли и восторженно показала большой палец.

Одобрила, стало быть.

А я пошел дальше в поисках председателя местной ячейки профсоюза. А для этого мне сначала нужно было зайти в отдел кадров и узнать, кто там рулит всем этим делом. И желательно было это сделать, пока туда из комиссии не вернулась Зухра Равилевна.

На полпути к отделу кадров навстречу мне попался Рамиль. Я с ним толком так и не пообщался, не считая того телефонного разговора в день перерождения, а потому не узнал. А вот он…

Увидев меня, сначала посторонился, явно принимая за кого-то из руководства, а потом замер, и глаза его медленно расширились.

— Епиходов? — неуверенно протянул он. — Это ты, что ли?

— Нет, тень отца Гамлета, — не удержался я. — Что, не признал?

Рамиль моргнул, оглядел меня с ног до головы и хмыкнул:

— Ну ты даешь… Тебе ж пинка под зад дали, а ты как будто на повышение пошел. — Он покачал головой, словно не веря собственным глазам. — Бухать бросил, что ли? Ну-ну… Посмотрим, на сколько тебя хватит.

— Посмотрим, — согласился я и подмигнул. — Когда своей жизни нет, интересно за чужой подглядывать, да, Рамилька?

Он кисло ухмыльнулся, а я пошел дальше, ощущая на спине его озадаченный взгляд.

Отдел кадров — это государство в государстве. Как Монако, Сан-Марино или Ватикан. В общем, там нужно правильно задавать вопросы, если хочешь получить хоть какие-то внятные ответы. Причем «правильно» — это не только про выбор слов, но и про интонации и даже мимику.

— Здравствуйте! — широко улыбнулся я, входя в кабинет.

За столами сидели три женщины. Одна пожилая, лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и недовольным выражением лица. Вторая помладше, около сорока, рыжая, полная, с усталым взглядом. Третья была совсем молоденькая хрупкая обесцвеченная блондинка.

Все три одновременно подняли головы от документов.

Я понятия не имел, кто из них кто. А вот они обо мне, похоже, были наслышаны. И даже, видимо, знали в лицо, потому что по всем трем эмпатический модуль показал доминирующим состоянием настороженность. И у каждой был повышен базовый уровень тревожности. Вряд ли они переживали из-за квартального отчета, это была реакция на мое появление. Ну конечно. Епиходов-алкаш, Епиходов-дебошир.

— А кто у нас нынче председатель профсоюза? — спросил я, продолжая улыбаться.

Повисла пауза. Женщины переглянулись между собой, а я с интересом наблюдал за сканером эмоций. Пожилая сотрудница демонстрировала враждебность, недоверие и желание избавиться от присутствия неприятного человека (меня).

Рыжая сотрудница испытывала усталость, апатию и эмоциональное выгорание.

А вот молодая блондинка чувствовала, помимо тревожности, сочувствие и жалость. В ней боролись страх и желание помочь.

Так-так-так. Интересно.

— А вам зачем? — недоверчиво спросила пожилая, прищурившись.

— Мне нужно с ним переговорить по важному вопросу, — туманно ответил я, но взгляд перевел на молоденькую блондинку.

Она дернулась, опустила глаза. Щеки чуть порозовели.

— По какому вопросу? — не отставала пожилая.

Я продолжал смотреть на блондинку, игнорируя старшую. Улыбка стала мягче, печальнее, лицо сделалось усталым: чертова комиссия все жилы из меня вытянула.

— По личному, — тихо сказал я. — Знаете, после всего произошедшего… мне нужно кое-что прояснить. Пока не поздно.

Блондинка подняла на меня глаза. Большие, серые, испуганные. Но в них читалось сочувствие. Эмпатический модуль обновил данные: сильный эмоциональный отклик, желание помочь, страх нарушить субординацию.

— Как фамилия? — жестко спросила пожилая, хотя, уверен, знала меня и просто тянула время.

— Епиходов Сергей Николаевич, — негромко ответил я, продолжая смотреть на блондинку. — Врач хирургического отделения. Вернее, бывший врач. А ваша фамилия?..

При упоминании моей фамилии пожилая скривилась и процедила:

— Епиходов? А-а-а. Тот самый. Тебя ж уволили!

Тон был ледяным. Я медленно перевел взгляд на нее и спокойно, без злости, сказал:

— Да. Тот самый. Да, уволили. Но какое это все отношение имеет к моему простому вопросу? Как ваша фамилия?

Пожилая снова не ответила, а рыжая отвернулась к своему монитору, демонстративно показывая, что ей все равно.

Зато вот блондинка вздрогнула и прикусила нижнюю губу. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами.

— Так кто у нас председатель профсоюза? — тихо повторил я, обращаясь уже только к блондинке.

— Носик, — неожиданно быстро выпалила она. — Гнойная хирургия.

— Гульнара! — возмутилась пожилая.

Однако Гульнара — блондинка — подняла на нее виноватый, но твердый взгляд:

— Аида Дамировна, это же не секрет. Председатель профсоюза — публичная должность. У Сергея Николаевича есть право эту информацию получить.

Я почувствовал, как внутри что-то теплое шевельнулось. Эта девчонка, которую я даже не знал, заступилась за меня. Мы с ней и не знакомы, наверное… Как же я тебе благодарен, Гульнарочка. Не за фамилию Носик, фигня это, а не тайна. За то, что доказала: мир не без добрых людей.

— Спасибо, — искренне сказал я, глядя на Гульнару. — Спасибо вам большое. Вы… вы очень добрый человек.

Она покраснела и опустила глаза. Но я заметил, как дрогнули ее губы в попытке сдержать улыбку.

Я кивнул всем троим и вышел из кабинета.

Рубашка прилипла к спине от пота. Взопрел я конкретно — словно пенсионер на подъеме к Эвересту.

Но зато! Зато у меня была вожделенная фамилия председателя профсоюза!

Йо-хо-хо!

Чуть ли не танцуя от радости, я отправился искать отделение гнойной хирургии, где гнездился нужный мне человек по фамилии Носик.

Ну ладно, Носик так Носик.

Глава 10

Искомое место я нашел сразу: хоть и проработал здесь всего два дня, но слегка ориентировался.

К моему удивлению, Носик оказался… точнее, оказалась тоненькой девчушкой лет тридцати, с мышиным хвостиком, острым носиком, в очочках и с голубыми глазками навыкате, которые из-за толстых стекол казались еще больше.

Она сидела за столом в дежурке, что-то писала, зарывшись в кипу бумаг, и при этом периодически горестно шмыгала носиком.

Дверь в дежурку была открыта, так что я смог вволю рассмотреть председателя профсоюза.

Постучал по косяку, отчего Носик вздрогнула, дернулась, и две папки свалились на пол, а документы рассыпались.

— Ой! — пискнула девчушка, глянула на меня, затем на рассыпанные веером по полу документы и расстроилась: — Эх!

— Давайте помогу, — сказал я и принялся собирать бумажки.

— Они перепутались, — вконец опечалилась Носик.

Мне показалось, что она собирается зареветь, и мое сердце испуганно дрогнуло.

— Все хорошо будет! — торопливо попытался успокоить я. — Сейчас соберу, и потом мы быстро все рассортируем.

— Ага, — доверчиво кивнула Носик, глядя на меня широко распахнутыми детскими глазами.

Она верила мне.

Когда мы закончили раскладывать документы по папкам, я посмотрел на девчушку и заговорил:

— Скажите… хм… товарищ Носик… госпожа Носик… Простите, имени вашего не знаю.

— Марина, — пискнула девушка, затем смутилась и хрипло добавила: — Марина Владиславовна.

— А я — Сергей Николаевич Епиходов. И я к вам вот по какому поводу, Марина Владиславовна. Зухра Равилевна из отдела кадров сказала, что вы меня отчислили из профсоюза. Якобы за неуплату взносов. Это правда?

Носик вспыхнула, затем побледнела, затем обратно вспыхнула.

Я не успевал отслеживать весь спектр метаморфоз на ее лице. Наконец, не выдержал и чуть надавил голосом:

— Нарушаем, да? Самоуправство?

— Но я недавно в профсоюзе… недавно председатель… — пролепетала она растерянно.

Сканирование завершено.

Объект: Носик Марина Владиславовна, 29 лет.

Доминирующие состояния:

— Тревога хроническая (88%).

— Неуверенность в себе (84%).

— Потребность в одобрении и защите (71%).

Дополнительные маркеры:

— Инфантильная подача себя (голос, жесты, взгляд).

— Вегетативная лабильность: резкие смены бледности и румянца.

— Детская доверчивость при встрече с уверенным человеком.

— ЧСС повышена до 96 (фоновая тревожность).

Система лишь подтвердила то, что я и так понял. Никто не рвался быть председателем профсоюза: отчеты строчить, заседания проводить, протоколы сочинять. Вот и нашли безотказную дуреху, спихнули на нее всю эту бодягу. Жаль, но в некоторых организациях профсоюзы давно превратились в мамонтовый реликт, чистую профанацию.

Но тем лучше.

И я грозно сдвинул брови:

— И что мне теперь делать?

— Ну… — задумалась Носик, затем тяжко вздохнула и некоторое время лишь печально шевелила бровями и губами.

Я мыслительному процессу не мешал. Ждал.

Наконец, она просияла и выдала:

— Ну так напишите сейчас заявление, раз вам так хочется, и я вас приму обратно!

И даже засмеялась от радости, что нашла такое простое и эффективное решение.

— Нет, Марина Владиславовна, — с неизъяснимой печалью покачал я головой. — Не могу. И не буду!

— Но почему? — Глаза у нее, и так увеличенные стеклами очков, стали как у третьей собаки из андерсеновской сказки «Огниво».

— Принципиальная позиция! — гордо выпятив нижнюю губу, сказал я. — Ведь я не уходил из профсоюза по своей воле, а раз здесь творится такое безобразие, покрывать ваши махинации не собираюсь!

— Но как же… — всплеснула руками Носик, и мне показалось, что она явно собралась зареветь.

— Даже не просите! — Для убедительности я покачал головой и помахал руками. — Будем разбираться! Есть же еще и федеральные органы!

При этих словах у Носик задрожали губы. Поэтому я торопливо сказал, пока она не разревелась:

— Но есть один выход из этой прискорбной ситуации, Марина Владиславовна.

— Какой? — пролепетала она.

— Сначала найдите протокол, по которому меня отчислили. Зухра Равилевна говорила, что это во время ковида было, 2020 год.

— Ага! Сейчас! — послушно кивнула Носик и полезла куда-то в глубь шкафа.

Честно говоря, мне было немного неловко пугать эту девушку. Она таки была славная, бесхитростная. Даже странно, что смогла выжить в этой системе, закончить университет, попасть сюда. Такие девушки обычно, если у них нет надежного тыла, отца или мужа, очень быстро попадают в какую-нибудь нехорошую историю и заканчивают плохо. Но эта как-то умудрилась выкрутиться.

— В-вот, — растерянно протянула мне протокол Носик.

Я взял, торопливо пролистал и действительно обнаружил свою фамилию.

Черт! Такая хорошая возможность утереть им нос пропала. Но я посмотрел на растерянно ожидающую моего вердикта Носик и сказал:

— Вы понимаете, Марина Владиславовна, что это, по сути, преступление?

— П-почему? — икнула она.

— Потому что, прежде чем отчислять всех этих людей, а тут их более тридцати человек! — нужно было прислать всем уведомления. Чтобы каждый мог сам принять решение: уплачивать или нет.

— Но, может, уведомления были?

— А где об этом сказано в протоколе? — удивился я. — Где хотя бы копии конвертов с уведомлениями и копии самих уведомлений? Да если мы сейчас пойдем в канцелярию и поднимем архив, то никаких писем там не окажется. И как теперь быть? Вы своей личной хотелкой взяли и выкинули тридцать человек на обочину жизни! Как можно так с людьми поступать, а, Марина Владиславовна?!

Плечи Носик совсем поникли, и она потерянно сказала:

— Но в 2020 году меня еще здесь не было… это не я!

— Вы приняли документы по акту от предыдущего председателя и не проверили это! Значит, все его косяки и ляпы сознательно взяли на себя. Думали, никто не узнает?

Носик закусила губу и умоляюще посмотрела на меня:

— А что делать? Или уже все?

— Есть один выход, но не знаю, как вы к нему отнесетесь, — сказал я и воровато посмотрел на дверь.

Носик увидела это и вспыхнула:

— Я с вами спать не буду!

От неожиданности я чуть не сел там, где стоял.

— Хм… я не совсем это имел в виду. — И сурово посмотрел на девчушку. — А что, вы меня домогаетесь таким хитровыдуманным способом? Намекаете?

Зря я так, конечно. Потому что после моих слов она чуть не задохнулась от возмущения и замотала головой так, что слетели очки. Пришлось мне проявлять чудеса реакции и спасать дорогие линзы. Там каждая была такая мощная, что можно, наверное, телескоп построить.

Поразившись возможностям своего нового тела, очки я спас, вернул девушке, а Носик надела их, проморгалась и явственно выдохнула. Не удивлюсь, если она до сих пор еще девственница. Впрочем, без очков глаза ее оказались очень красивыми, обрамленными щетками ресниц — таких длинных, что они могли быть у Носик вместо дворников.

Но вслух сказал:

— Вот смотрите, в протоколе есть перечень фамилий. И моя тоже. Видите?

Она кивнула и доверчиво шмыгнула носом. А я продолжил:

— Можно в один из старых протоколов вписать, что, так как некоторые из участников уплатили взносы, их автоматически вернули в лоно профсоюза.

— Но как…

— Очень просто, — уверенно продолжил говорить я. — Возьмите любой протокол, лучше из тех, что сами вели. Вы же уже проводили заседания профсоюза?

Носик виновато кивнула и прошептала:

— Только туда никто не пришел… так я… это… э… заочно вписала… ну, вроде как все были! — Она испуганно посмотрела на меня и сказала: — Мне сказали, что всегда все так делают!

— Да я же и не критикую, ну что вы! — попытался я ее успокоить. — Просто если вы подделываете явочные листы, чтобы был кворум, то и для меня небольшую вписку в одну строчку вполне можете сделать. Правильно?

Носик кивнула и опять густо покраснела.

— Тем более я искренне считаю, Марина Владиславовна, что вы абсолютно все правильно делаете — негоже отрывать доктора от операции ради участия в заседании очередного профсоюза.

Носик облегченно вздохнула, вытащила сверху совсем свежий протокол и спросила уже деловым голосом:

— За март 2025 года сгодится?

— Вполне, — кивнул я. — А у вас файл есть? Или всю страницу придется перепечатывать?

— Конечно, — сказала Носик, — я сама его набирала. У меня есть секретарь, но ей некогда.

Она обиженно поджала губы, и я понял, что ей тут совсем несладко.

Но ничего. Мне тоже нелегко.

Если ты, девочка, сейчас поможешь мне, завтра я помогу тебе. Привык возвращать долги.

Мне пришлось посидеть, но недолго, минут пятнадцать. Уж очень медленно компьютер у нее работал. Затем она сделала распечатку и заменила лист протокола.

— Отлично! — сказал я. — А теперь, раз я состою в профсоюзе, попрошу вас написать мне документ о том, что никакого уведомления о вызове меня, как члена профсоюза, и вас, как председателя профсоюза, на комиссию по рассмотрению моего дела не имеется. С вашей подписью. И свою печать еще поставьте.

— Зачем? — ахнула Носик, ужаснувшись, и всхлипнула. — Если бы я знала, что так будет — никогда бы не пошла на подлог! Вы обманули меня!

— Не совсем, — сказал я и быстро рассказал ей о том, что мне грозит.

— Все равно это не дает вам права… — помотав головой, начала она говорить, но я перебил:

— То есть то, что меня незаконно уволили, сломали мне жизнь и профессиональную карьеру, отлучили от любимого дела и практически довели до самоубийства — это ерунда? Для вас важнее собственное спокойствие?! Все с вами ясно, Марина Владиславовна! Вы такая же, как они все! И пусть моя смерть будет на вашей совести! Прощайте!

Я круто развернулся и вышел из кабинета.

— Постойте! — Носик вылетела за мной, догнала и схватила за руку. — Стойте! Не надо! Я прошу вас! Пожалуйста! Я все сделаю! Идемте в кабинет…

Она все-таки заплакала.

Мне было ужасно жаль ее, но по-другому я бы не получил эту справку. А она мне остро требовалась на суде, чтобы спасти Серегу, его родителей, по которым все это сильно ударит, да и себя в конце концов. Тем более что ей за это ничего не будет.

Утешая себя такими мыслями, я вернулся к Носик, а вскоре вышел в коридор с нужной справкой в руке.

***

Я шел и улыбался при мысли, что сейчас вернусь домой, сделаю скан и отправлю Караяннису. От хорошего настроения меня накрыла волна эйфории, и я с немалым удовлетворением обнаружил перед глазами новое уведомление Системы:

Зафиксировано успешное достижение поставленной цели.

Активация дофаминовой системы вознаграждения.

Снижение уровня кортизола на 12%.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: +13 часов…

Это было что-то новенькое в исполнении Системы, но очень понятное и логичное. Успех окрыляет, причем не как энергетик, наделяя заемной энергией с последующим откатом, а по-настоящему.

Ну, раз так, значит, еще один рецепт продления жизни открыт. Честно говоря, раньше я даже не задумывался о том, что успех добавляет часы жизни. Да что часы — почти полдня! Теперь буду знать, нужно этим рецептом активнее пользоваться.

Я вышел на крыльцо больницы, щурясь от неожиданно яркого солнца, пробивавшегося сквозь серые облака. Мимо неторопливо проплыла женщина с коляской, охранник у входа докуривал сигарету, прикрываясь от ветра рукой.

Спустившись по ступеням, я обошел лужу у нижней ступеньки, где асфальт просел еще, наверное, во времена, когда «Рубин» побеждал «Барселону». Но настроение скакнуло в другую сторону, вообще было странным: ликование смешивалось с чем-то похожим на похмелье. Наверное, так ощущается вина, когда знаешь, что поступил правильно, но методы оставляют желать лучшего.

Тротуар вдоль больничной ограды был почти пуст. Только у бетонного бордюра, прямо на грязноватом асфальте, сидела на корточках девочка лет семи-восьми в розовой куртке и рисовала что-то цветными мелками, пока было непонятно что именно. Рядом с ней стоял яркий школьный рюкзак.

Я прошел мимо, погруженный в мысли о том, какой текст написать в сопроводительном письме к справке, когда за спиной раздался детский вскрик.

Обернулся.

Двое пацанов лет тринадцати, в одинаковых куртках и спортивных штанах стояли над девочкой. Один из них, прыщавый, специально наступил на ее рисунок, размазав подошвой кроссовки разноцветную картинку по мокрому асфальту. Второй хихикал, показывая на нее пальцем.

— Че, мелкая, рисовать не умеешь? — гоготнул прыщавый.

Девочка не заплакала. Она просто застыла и не сводила широко распахнутых глаз, в которых застыло недоумение, с испорченного рисунка. Эмпатический модуль показал, что от обиды в ней вот-вот рухнет вера во все хорошее. Похоже, дома и в школе у девочки тоже не все складывалось.

Пацаны уже собрались уходить, довольные своей маленькой подлостью, когда я шагнул к ним.

— Эй.

Прыщавый обернулся, скользнул по мне оценивающим взглядом: немолодой мужик в потертой куртке, не особо спортивный на вид. Такой не догонит, а потому расслабился.

— Чего надо, дядь?

— Извинись перед ней.

Он фыркнул, переглянувшись с приятелем.

— Или чего? Мы ничего не сделали, просто прошли мимо. Не надо рисовать где попало!

Хмыкнув, я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: подросток, 13 лет.

Доминирующие состояния:

— Провоцирующая агрессия (82%).

— Желание конфронтации (76%).

— Скрытый стыд интроецированный (64%).

Дополнительные маркеры:

— Ожидание ответной агрессии (привычный паттерн).

— Страх не соответствовать «крутому» образу перед приятелем.

— Дома подвергается вербальному унижению (источник: отец?).

Ну надо же. Пацан не боялся меня вообще, скорее наоборот, ждал, что я повышу голос или, того лучше, попытаюсь схватить его за шиворот. Тогда он сможет вырваться и убежать, а то и ударить в ответ, почувствовав себя победителем. Видимо, дома его часто лупят, и он научился уворачиваться… или отбиваться.

А вот стыд — штука интересная. Интроецированный, то есть не им самим выращенный, а заложенный извне. Кем-то, кто регулярно объясняет ему, что он ничтожество. Отброс.

Я посмотрел на прыщавого внимательнее, и он чуть отступил, хотя продолжал нагло ухмыляться.

— Слышь, жирный, тебе заняться нечем? Иди куда шел.

— Ты когда в последний раз что-то сам нарисовал? — спросил я.

Вопрос сбил его с толку. Он ожидал угроз, криков, может, попытки схватить, но уж точно не этого.

— Чего?

— Рисовал, говорю. Ну, там, в детстве. Карандашами, фломастерами, мелками.

Прыщавый переглянулся с приятелем, явно не понимая, куда я клоню. Второй пожал плечами.

— Какое тебе дело, дядя?

— Думаю, рисовал, — продолжил я, будто не услышав вопроса. — И думаю, кто-то тебе сказал, что получилось плохо. Что ты бездарь и руки из одного места. Может, посмеялся над рисунком. Порвал его, например.

Ухмылка медленно сползала с прыщавого лица, словно кто-то стирал ее невидимой тряпкой. Эмпатический модуль показал резкий скачок: стыд интроецированный — 81%.

Попал.

— Ты че несешь? — Голос его дрогнул.

— Неприятно, правда? — Я кивнул на девочку, которая по-прежнему сидела над размазанным рисунком, только теперь смотрела на нас, приоткрыв рот. — Когда стараешься, а кто-то приходит и все портит. И говорит, что ты сам виноват, что рисуешь где попало.

Приятель прыщавого попятился.

— Пошли, Ленар, ну его, псих какой-то…

Но прыщавый Ленар стоял как вкопанный, и на секунду мне показалось, что он сейчас расплачется. Не расплакался, впрочем, возраст уже не тот, гордость не позволила. Однако взгляд стал другим: затравленным, детским.

— Извинись перед ней, — повторил я уже мягче. — И идите вместе с приятелем. Главное, не становись таким, как тот, кто порвал твой рисунок.

Секунд пять он молчал. Потом буркнул, не глядя на девочку:

— Ну… это… извини.

И быстро пошел прочь, почти бегом, а приятель затрусил следом.

Девочка подняла на меня глаза, все еще не до конца понимая, что произошло. Эмпатический модуль показал ее состояние: удивление (54%), осторожная надежда (47%), недоверие (39%). Ничего, недоверие — это нормально. Главное, что вера в хорошее в ней не рухнула окончательно.

— Мелки целы? — спросил я у девочки.

Она кивнула.

— Ну вот и хорошо. Что рисовала?

— Кошку, — тихо ответила она. — У нее были усы и хвост полосатый.

— А у меня дома есть кошка. То есть котенок. Валера. Он хулиган.

— А это Мурка, она любила поспать, — сказала девочка. — Мама сказала, она на радугу ушла.

Я посмотрел на останки рисунка. При большом воображении можно было различить что-то вроде ушей в левом углу.

— Покажешь как?

Она удивленно глянула на меня, потом полезла в карман, достала огрызок белого мелка.

— Вот этим я начинала. Контур.

— Давай вместе нарисуем Мурку.

Мы провозились минут десять. Девочку звали Алсу, она возвращалась из школы и остановилась тут по дороге. Я рисовал плохо, если честно, даже по меркам детского творчества, но Алсу терпеливо направляла мою руку, показывая, как правильно делать кошачьи глаза и где должны быть усы. Весь запыхался, пока на корточках ползал по асфальту. Надеюсь, меня не увидели Харитонов и прочие члены комиссии.

Когда кошка была готова — пузатая, с несимметричными ушами и хвостом, похожим на колбасу, — Алсу улыбнулась.

— Красивая получилась.

— Ты так думаешь?

— Угу. Даже лучше, чем та. У той хвост кривой получился. А у Мурки прямой был.

Я поднялся, отряхивая колени от мелкой крошки асфальта. Алсу продолжала дорисовывать травку вокруг кошки, уже забыв обо мне.

И тут я понял.

Носик была такой же. Почти тридцатилетняя девочка с мышиным хвостиком и огромными голубыми глазами, рисующая свои протоколы и отчеты, пока взрослые дяди в костюмах наступают на ее рисунки грязными ботинками. Спихнули на нее никому не нужную профсоюзную работу, а она честно пытается что-то делать. Ведет заседания, куда никто не приходит. Подделывает явочные листы, потому что «все так делают». Дрожит от страха, когда появляется кто-то вроде меня с угрозами федеральными органами.

А я только что использовал ее страх, чтобы получить бумажку.

Справка в кармане вдруг показалась тяжелее, чем была минуту назад.

Да, мне нужен этот документ. Да, на суде он поможет. Но Марина Владиславовна Носик… Девчушка явно нуждается в помощи.

Я посмотрел на больничное крыльцо.

Если ты, девочка, сейчас поможешь мне, завтра я помогу тебе.

Я сам себе это сказал. Меньше часа назад.

Развернувшись, я пошел обратно.

Глава 11

От того, как я поступил с Носик, на сердце сгустилась такая же мрачная тоска, какая была у меня, когда в первый раз не забрал Валеру с помойки.

От окончательного осознания этого я застыл в коридоре, да так неожиданно, что на меня чуть не налетел тревожный мужик в полосатой пижаме и с присобаченной к руке капельницей, стойку от которой он споро толкал впереди себя. Пробормотав что-то невразумительное, тревожный мужик стремительно ускакал дальше и свернул в сторону двери с лаконичной надписью: «М».

Глядя на него, я вздохнул и пошел в кабинет Носик.

Девчушка сидела за столом и тихо плакала. Я опять обозначил свое присутствие стуком и сказал:

— Марина Владиславовна, извините, что помешал.

— Что еще? — Она подняла на меня заплаканные глаза.

— Вы плачете?

— Нет, вам показалось, — сердито нахмурилась она. — Еще какую-то справку надо?

— Нет, — сказал я, — за справку я вам очень благодарен и, поверьте, в долгу не останусь…

— Не нужно мне от вас никаких долгов, — буркнула она сердито и отвернулась, демонстрируя, что, мол, все, нам не о чем дальше говорить.

— Я по другому поводу пришел.

Она испуганно посмотрела на меня и сжала губы так, что они превратились в тоненькую белую ниточку.

— В общем, я на вашем столе случайно увидел, что вы, очевидно, пишете научную статью?

Носик вспыхнула и дернулась.

— А что? — испуганно спросила она и торопливо спрятала исписанный листочек под папку.

— Да вот, я посмотрел и обнаружил, что вы там сделали ошибку, — пояснил я. — Точнее, не столько ошибку, сколько ляп. Видите ли, у вас не совсем правильная постановка цели, а следовательно, дальнейшее развитие сразу пойдет криво и косо. Вот я и вернулся сказать вам об этом.

— Почему ошибка? — растерянно сказала Носик и вытащила листочек обратно. — Где ошибка?! Нет там никакой ошибки! И ляпов нет! Я сто раз перепроверила!

— Ваша статья касается гнойно-некротических осложнений после трансфеморальной ампутации конечностей, правильно я понял? — сказал я.

— Ну да, правильно, — кивнула она и после секундного замешательства добавила: — Я изучаю эти осложнения у больных облитерирующим атеросклерозом.

— Во-от, но почему же вы тогда делаете упор только на оценку иммунологического и нутритивного статусов? Это давно уже изучено-переизучено. Что вы там еще надеетесь найти нового?

Носик покраснела и промолчала, нервно сжимая и разжимая кулаки.

А я продолжил развивать мысль:

— Почему вы, к примеру, не рассматриваете метод ультразвуковой кавитации, основанный на местном применении низкочастотного ультразвука? Это же моментально позволит совместить процесс механической очистки раны с антибактериальным действием ультразвука и тем самым в разы сократить сроки лечения больных! И актуальность данного вопроса сразу перестанет вызывать любые сомнения!

Носик радостно вспыхнула, затем потупилась, шмыгнула носиком и смущенно призналась:

— Это не статья, это я реферат делаю…

— Зачем? — спросил я.

— Да вот… в аспирантуру хотела поступать. Это потом войдет в диссертацию… — Она печально вздохнула: — Ну, что-то оно не але. Не выходит ничего у меня…

— Почему?

— Ну вот я начала, а оно… Видите, вы же сами сказали, что не так.

— Так вы неправильно начали, — сказал я. — Возьмите и добавьте тезис, который я вам сейчас предложил. Уверен, материал у вас есть. Просто вы не с той стороны подходите. Посмотрите на этот вопрос с разных ракурсов.

Она кивнула, соглашаясь, а потом промямлила:

— Но это же ваша идея! Я не могу вот так взять и вот… нет… я так не могу…

— Почему не можете?

Она опять упрямо повторила:

— Потому что это ваша идея! Ваша! А не моя!

— Окей, давайте будем считать, что я вам ее дарю?

Носик охнула и замотала головой с такой силой и отрицанием, что аж зажмурилась.

Вот упрямая девчонка!

Я вздохнул — это оказалось труднее, чем я думал. Что ж, причинять добро всегда нелегко. Но иногда надо.

— Марина Владиславовна, если позволите, я вам подскажу еще кое-что…

— Сергей Николаевич! Я не такая! — практически взвизгнула Носик. — Я никогда не буду использовать чужие идеи и материалы в диссертации!

— Опять вы, Марина Владиславовна, рассматриваете все с неправильной точки зрения! — сурово сказал я. — Если бы вы изучили этот вопрос с тех позиций, о которых я вам говорю, — скольким людям вы бы смогли облегчить послеоперационное выздоровление! А скольких вообще спасти! Я уже не говорю про то, что заживление у них будет проходить легче. Будет меньше страданий и боли! А вы о чем думаете? О своей карьере?!

Носик вспыхнула:

— Я о вашей карьере думаю, Сергей Николаевич…

— Но я не буду заниматься этим вопросом. У меня другие задачи.

— Но почему же? Вы бы могли…

— Мог бы, — кивнул я, — но не буду. И вообще! Слушайте меня дальше. И записывайте. А если у вас прямо такие морально-этические терзания, то ладно, давайте с вами договоримся, что, когда вы окончите аспирантуру и защитите кандидатскую, мы с вами напишем общую статью в соавторстве. Согласны?

— Да! — выдохнула счастливая Носик.

— А раз да, слушайте внимательно. — И я начал ей рассказывать алгоритм, как писать «кирпич» и реферат исследования для поступления в аспирантуру.

У меня в прошлой жизни было около сорока пяти аспирантов и семеро докторантов. И все они потом благополучно защитились, кроме двух девчонок, которые выскочили замуж, и им защита уже была не нужна. А так в целом отрицательных результатов у меня никогда не было. Уж что-что, а с аспирантами работать я умел и знал все их страхи, слабые стороны и проблемы. Поэтому поговорил с Мариной Владиславовной, и уже через полчаса перед ней лежал крепко сбитый план для поступления в аспирантуру.

— А теперь, Марина Владиславовна, — подытожил я, — посоветую вам еще такую маленькую хитрость. Посмотрите научные работы тех преподавателей, профессоров, которые будут принимать у вас экзамен. Поищите в интернете. И очень будет хорошо и правильно, и вам большой плюс, когда вы продемонстрируете в своем ответе на экзамене знание результатов их исследований. Это сразу дает вам бонусы.

Носик ахнула, счастливо заулыбалась и мелко-мелко закивала.

— Кстати, а вы уже решили, кто у вас будет научным руководителем?

— Нет, — сказала Носик.

— Вот это тоже неправильно. Вы просто хотите в аспирантуру ради статуса или вас какая-то конкретная проблематика интересует?

— Меня интересуют гнойно-некротические осложнения, — захлопала глазами она.

— Ну вот посмотрите, кто занимается этой проблемой из того НИИ, в который вы собираетесь поступать. И будет хорошо, если вы сразу поставите вопрос ребром, чтобы вас определили к тому или иному конкретному профессору. А перед этим лучше поспрашивайте у местных аспирантов, у кого из научных руководителей нормально защищаются. Потому что есть, конечно, самородки среди ученых, эдакие суперпрофессионалы, но у них аспиранты не защищаются никогда. Либо они хорошие ученые, но плохие педагоги и руководители, либо они из тех, кто сами вставляют палки в колеса и не дают своим аспирантам защищаться. И вам к этой категории попадать никак нельзя, потому что вы всю жизнь просидите на этой диссертации и защититься не сможете. Потому все это надо заранее выяснить. Понятно?

— Понятно.

— Ну вот, тогда дерзайте! — Я встал со стула и пошел к двери. — И удачи с поступлением в аспирантуру!

— Извините, Сергей Николаевич, — пролепетала она. — Постойте!

— Можно просто Сергей, — улыбнулся я ей, останавливаясь. — Думаю, мы уже с вами достаточно поработали для того, чтобы обращаться без отчества.

— А меня можно просто Марина, — торопливо сказала она. — А можно вас спросить?

— Да, конечно.

— Сергей, вы можете мне оставить свою электронную почту или номер телефона? Вдруг я что-то не так сделаю? Вот когда я «кирпич» допишу, можно я сперва вам его покажу?

— Записывайте… — Я продиктовал ей и электронку, и номер телефона. — Звонить мне лучше вечером, потому что весь день я могу быть занят. Подрабатываю то тут, то там. Но на все ваши вопросы, Марин, конечно, отвечу.

На этот раз, покидая ее кабинет, я был доволен собой — в груди словно пружина распрямилась. Вот теперь все правильно: она для меня сделала большое дело и сама этого не поняла, но и я для нее сделал дело не меньше. Теперь она в аспирантуру однозначно поступит, с такой-то программой исследований. Научные руководители еще за нее драться будут.

Я шел и улыбался, чувствуя себя как Чип и Дейл, которые спешат на помощь. И сама собой в голове всплыла песня из мультика, который мои дети в свое время смотрели и пересматривали, и, не сдержавшись, я начал припевать:

— Слишком часто беда стучится в двери, но не трудно в спасателей поверить. Лишь стоит только их позвать — друзей не надо долго ждать! Чип, Чип, Чип, Чип и Дейл! К вам…

И тут навстречу мне вышел Виктор, я запнулся, и улыбка моя сразу растаяла, словно кусочек сливочного масла на раскаленной сковородке. Это был тот самый молодой врач, которого я встретил в день перерождения — тот, что потом читал мне нотации из своего роскошного внедорожника.

Он шел в сопровождении двух девчушек-интернов, которые смотрели на него с тем восторженным придыханием, с каким обычно встречают заведующего отделением, а не рядового врача. Впрочем, он явно выстраивал себе образ: вальяжная походка, дорогие часы, небрежно расстегнутый ворот рубашки под халатом.

Увидев меня, Виктор сначала посторонился, машинально уступая дорогу, а потом замер, и я буквально видел, как в его голове что-то заклинило. Взгляд скользнул по моему костюму, по свежей стрижке, по начищенным туфлям, и на лице отразилась целая гамма эмоций: от недоумения до раздражения и обратно.

Ради интереса я активировал Систему и проглядел данные эмпатического модуля:

«Сканирование завершено.

Объект: Виктор, 32 года.

Доминирующие состояния:

— Замешательство (58%).

— Раздражение (51%).

— Сексуальное возбуждение легкой степени (43%).

Дополнительные маркеры:

— Объект сексуального внимания — спутница справа.

— Обручальное кольцо снято, след на безымянном пальце свежий.

— Стремление к доминированию в присутствии женщин».

Ну-ну. А ты, значит, «ходок», Витюша?

— Ты? — неуверенно протянул он. — Епиходов? Сергей Николаевич?

— Он самый.

Виктор моргнул, явно пытаясь совместить образ небритого алкаша с тем, что видел перед собой. Получалось у него плохо. Одна из интернов с любопытством покосилась на меня и вежливо поздоровалась, а следом и другая.

Это окончательно вывело Виктора из равновесия.

— А что ты здесь делаешь? — Он попытался вернуть себе привычный снисходительный тон, но вышло как-то натужно. — Тебя же уволили с позором, если не ошибаюсь?

— Ошибаешься, — не согласился я. — Не уволили. Сам ушел. Но теперь меня Харитонов лично на комиссию пригласил. Видимо, соскучился.

Виктор хмыкнул, но во взгляде его мелькнуло замешательство. Он явно готовился к другому разговору — к тому, где небритый неудачник мнется и оправдывается.

— Ну и как комиссия? — спросил он с деланым равнодушием.

— Замечательно, — улыбнулся я. — Председатель давление меряет, Харитонов красный как рак. В общем, продуктивно пообщались.

Интерны переглянулись, и одна из них — та, что посмелее, — едва заметно хихикнула, тут же спрятав улыбку за ладонью.

— Тогда нечего тут шататься, — нашелся Виктор. — Вали отсюда, здесь разрешено быть только врачам и пациентам. А ты точно не врач.

— Может, я пациент, тебе-то откуда знать? — Я улыбнулся интернам, качнул головой на Виктора и добавил доверительным тоном: — Девчонки, этот тип очень скользкий. Будьте с ним осторожнее. — Я кивнул на его руку, где на безымянном пальце белела полоска незагорелой кожи, и негромко закончил: — Особенно когда кольцо снимает.

Улыбки интернов мгновенно погасли. Одна из них машинально посмотрела на руку Виктора, и я увидел, как что-то в ее взгляде изменилось — восторженное придыхание сменилось брезгливой настороженностью.

Виктор шумно втянул воздух, словно собираясь что-то ответить, но я уже пошел дальше, насвистывая мотив про Чипа и Дейла.

— Я сейчас охрану вызову! — рявкнул он мне в спину.

— Вызывай, — бросил я через плечо. — Заодно расскажешь им, зачем кольцо снимал.

Одна из интернов фыркнула уже в голос. Я не оборачивался, но спиной чувствовал, как Виктор сверлит меня взглядом, пытаясь придумать достойный ответ и не находя его.

Когда я спустился, меня поджидала тетя Нина. И выглядела она отнюдь не так ласково, как час назад:

— Марина — хорошая девушка! — без обиняков и прямо сказала она. — Зачем ты ее обижал?

— Когда это? — удивился я.

— Она плакала! — обличительно направила на меня швабру тетя Нина.

— Это от счастья, — попытался отмазаться я от грозной тети Нины.

Но не вышло.

— Да я тебя! — воскликнула она, снова потрясая шваброй…

И тут неожиданно Система самопроизвольно врубила диагностический модуль, а следом перед моим взглядом высветилась табличка:

«Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 37,4 °C, ЧСС 88, АД 145/92, ЧДД 22.

Обнаружены аномалии:

— Остеомиелит дистальной фаланги указательного пальца левой руки.

— Некроз мягких тканей (средняя зона распространения).

— Гнойное воспаление надкостницы.

— Инородное тело в костной ткани (заноза, давность внедрения более 6 месяцев)».

Так, давление сейчас повышено, но это понятно — возраст, физическая нагрузка, инфекция. Гипертонии нет. То, что дышит часто, тоже понятно: не прохлаждается на диване человек. А вот палец ее…

— Ого! — Я обеспокоенно посмотрел на уборщицу. — А что это у вас с рукой?

Тетя Нина торопливо спрятала левую руку за спину и буркнула:

— Ничего!

— Давайте тогда я скажу, — строго проговорил я. — У вас в палец, видимо, когда-то попал волос. Или заноза была. Глубокая. Которая там и осталась. А вы, вместо того чтобы сразу к врачу, сами какими-то мазями дома обрабатывали. А теперь уже начался некроз. Остеомиелит называется. Это когда идет гнойное воспаление кости фаланги пальца. В больницу вы так и не обратились. До сих пор, между прочим…

— Не твое дело! — растерянно фыркнула тетя Нина.

Она попыталась ретироваться, но я в последний момент ухватил ее за плечо и развернул к себе.

— Вы понимаете, что так без руки останетесь?

— Не твое дело! — Она опять попыталась вырваться и отпихнуть меня, но я не дал.

— Рассказывайте! — велел я. — Не думаю, что, работая в больнице, вы ни у кого из врачей не могли спросить. Значит, что-то здесь не то! Говорите!

И тетя Нина вдруг расплакалась. Да, прямо у меня на груди:

— Боли-и-ит… так болит, проклятая! — тоненько запричитала она. — Каждую ночь так дергает, моченьки моей нету-у-у-у…

— А почему к хирургу не идете? Он бы с обезболиванием почистил, — принялся уговаривать ее я, гладя по голове в косынке. — Боитесь? Не поверю.

— Да я не потому… — пролепетала она.

— Рассказывайте! — мягко, но настойчиво велел я.

— Да что рассказывать, — вздохнула она, — это долго. Да и неинтересно тебе.

— Интересно. Я жду!

— Прям все?

— Прям все! — велел я и рыкнул: — А ну, живо!

И тетя Нина рассказала. История ее была похожа на сотни других таких же. В общем, поначалу жизнь шла как у всех, то есть нормально. Закончила тетя Нина техникум, на бухгалтера выучилась. Потом вышла замуж, родила двух кудрявых деток: мальчика и девочку. Муж работал прорабом на стройке. Дали квартиру. Жить бы и радоваться. Детей выучили в институтах. Дочка сразу уехала в Санкт-Петербург, вышла там замуж за хорошего парня. Сын женился на славной татарочке из Тюмени. Там и осел.

А потом пошло-поехало. Как говорится, если в начале жизни идет белая полоса, то потом — ой не факт. Все началось с того, что умер муж. Затем свекровь. Остались две квартиры. Тетя Нина металась между ними, делала ремонты. Решила одну сдавать пока. Надеялась, что потом разделит наследство между детьми. А тут и внуки пошли. У дочери родилась девочка. Потом, буквально через год с хвостиком, сыночек. Тетя Нина только радовалась. А потом и у невестки сын родился. Внучочек любименький. А потом началось — что ни год, то ребенок: то у сына, то у дочери. В результате у дочери — семеро детей, а у сына — пятеро. И начали детки мамку пилить: мол, ты на двух квартирах, как королева, а мы тут детей не знаем, чем кормить. Давай-ка ты продавай, мамаша, эти квартиры, дели между нами, нам жилплощадь же расширять надо, а сама к кому-то из нас езжай — мы будем только рады. Да и ты с внуками поможешь.

Так она и сделала. Квартиры продала, деньги разделила по-честному. А жить решила у дочери. Невестка-то хорошая, конечно, но все же с дочерью — оно как-то безопаснее, что ли.

И переехала тетя Нина в Санкт-Петербург. Водила внуков в детсад, на кружки, на Финский залив кормить уточек, радовалась жизни. Правда, недолго. Начались у нее с дочерью стычки. Сперва из-за ерунды всякой, потом все больше и больше. Дошло до того, что зять гаркнул и выставил ее из дома. Сказал, что видеть ее больше не желает. Пусть, мол, к сыну едет и там командует.

Деваться некуда — поехала тетя Нина в Тюмень. Вот только опоздала: сын с невесткой развелись, причем нехорошо так, со скандалами. Оказывается, пока невестка детей растила, сынуля ее конкретно так погуливал. Пока все не выяснилось. В результате невестка бывшую свекровь не приняла, раз бабника такого воспитала. А сын только руками развел — мол, извиняй, маманя, вишь, что происходит. Я, мол, ушел, бывшей все оставил, так как дети с нею. А сами мы с моей юной любовницей и так у друзей временно угол оккупировали. Тебя нам взять некуда. Сами на птичьих правах. Разве ты не видишь?

И осталась тетя Нина при своих интересах: ни кола ни двора, возраст уже конкретный, болячки мучают. И что делать? Была у нее подруга, вместе в общежитии жили, еще когда в техникуме учились. И поехала тетя Нина к ней. Надеялась, что та приютит. Она и приютила. А через четыре месяца умерла, болела она давно и сильно. А дети тетю Нину попросили освободить доставшуюся им в наследство жилплощадь.

И вот теперь она перебивалась случайными заработками. И ей еще крупно повезло, что ее в таком возрасте в эту больницу уборщицей взяли. Снимать койко-место ой как дорого нынче. А пенсии еле-еле на еду и самое необходимое хватает. А еще внучатам хоть что-то подарить хочется. Они же звонят, просят. Поэтому и держится тетя Нина за работу как может. И что ей какой-то там некроз. Потерпит!

— Так! — сказал я. — Вы прямо сейчас идите к Носик. И покажите ей руку. Она поможет. А на работе, если на пару дней больничный возьмете, ничего страшного не произойдет. Заодно и отдохнете. А то завтра без руки вообще останетесь. Чем полы тогда мыть будете?

Судя по лицу тети Нины, напугал я ее конкретно.

— И вот еще, — сказал я и вытащил из кармана две пятитысячных купюры. Как бы не последние, но близко. — Вот.

— З-зачем? — отпрянула тетя Нина.

— На лечение. Все равно лекарства какие-то покупать придется, еду. На первое время хватит. А завтра я зайду к Носик, узнаю, что она с вами делать будет.

— Но я… — пролепетала тетя Нина и осеклась.

— Отдавать не надо! — сурово рыкнул на нее я, сунул в руки опешившей женщине деньги и вышел из больницы.

Глава 12

На остановке «Девятая городская больница» — новенькой, со стеклянным козырьком и рекламными стендами про диспансеризацию — я присел на лавку.

«Все, что вы должны знать о диспансеризации, — гласил плакат с улыбающейся женщиной-врачом. — Здоровье — то, что всегда нужно проверять».

Я был с ней абсолютно согласен, но пришел сюда не за этим. Маршрутов я не знал, но собирался выяснить, чтобы ехать домой на автобусе. Такси после сегодняшних трат казалось непозволительной роскошью.

Рядом со мной, прислонившись к столбу, стоял мужик в засаленной куртке и изучал объявления с таким видом, будто там содержались ответы на все вопросы мироздания.

— Извините, — обратился я к нему, — как до улицы Марата добраться?

Мужик окинул меня оценивающим взглядом, словно прикидывая, стоит ли тратить на меня слова, и наконец соизволил ответить:

— На восемнадцатый садись.

Я поблагодарил его кивком. Подумал, что, если автобус не придет в ближайшие минут пять, пойду пешком.

Собака появилась как будто из ниоткуда, или я просто ее не заметил сначала. С виду обычная дворняга, черная с белой грудью, висячими ушами и умными глазами. Она подошла, деловито обнюхала мои новые туфли и, видимо, найдя их достаточно приличными, улеглась прямо на них, положив тяжелую голову на носок левого.

Я замер.

Собака не просила еды, не виляла хвостом, не заглядывала в глаза. Она просто лежала, прикрыв глаза и тихо посапывая, словно наконец-то нашла то, что искала весь день.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил я негромко, обращаясь скорее к самому себе. — У меня дома уже один приблудный живет, Валерой зовут. Только он котенок. Он, знаешь ли, тоже ничего не просил, просто лежал у мусорки и помирал. Я его откачал, теперь он мне штаны рвет и занавески.

Собака приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с выражением глубокого понимания и снова закрыла.

— Не смотри так, — буркнул я. — Только тебя мне не хватало для полного счастья. Хватает мне Валеры.

Мужик в засаленной куртке покосился на меня как на сумасшедшего, разговаривающего с бродячей собакой, и демонстративно отодвинулся на другой конец остановки.

А мой взгляд упал на столб за спиной. Там среди объявлений о продаже бизнеса, частных уроках английского и клининге висел криво приклеенный листок с размытой фотографией.

«Пропала собака, — гласила надпись, выведенная детским почерком, старательным и неровным. — Черная вся, но грудка белая и пушистая. Глаза добрые. Зовут Булка. Очень скучаем. Позвоните, пожалуйста!»

Я посмотрел на фотографию, потом на собаку у своих ног. Сомнений не было никаких: приметы совпадали.

— Так ты, значит, Булка, — сказал я. — И тебя ищут.

Собака при звуке своего имени подняла голову и завиляла хвостом, подтверждая мою догадку.

Я вынул свой новый телефон, в котором, как выяснилось в кабинете Носик, все еще работал диктофон, из-за чего батарея почти разрядилась. Набрал номер с объявления.

После пяти гудков ответил детский голос, принадлежащий мальчишке лет восьми–девяти:

— Алло?

— Здравствуй. Я, кажется, нашел вашу Булку. Черно-белая собака с добрыми глазами, да?

В трубке раздался такой вопль радости, что я невольно отодвинул телефон от уха.

— Булка?! Вы нашли Булку?! — Голос срывался на визг. — Мама! Мама-а-а! Булку нашли!

Где-то на заднем плане послышался женский голос, потом шорох, будто трубку передавали из рук в руки, и наконец снова мальчик:

— Дяденька, а где вы? А она живая? А она не голодная? А вы ее к нам привезете?

— Живая, — успокоил я его. — Голодная, наверное. Лежит у меня на ботинках и, похоже, никуда уходить не собирается. Скажи адрес, я приведу.

— Гагарина, дом семьдесят два, квартира семнадцать! — выпалил мальчик. — Это рядом с парком, там еще магазин «Магнит» на углу!

— Скоро буду, — сказал я, не представляя, куда идти. Но, даже если далеко, не везти же псину к себе? Там Валера и так с ума сходит, безо всякой собаки.

— Спасибо, дяденька! Спасибо-спасибо-спасибо!

Булка, словно почуяв перемену, встала и завиляла хвостом с удвоенной силой.

Я вбил адрес в карту в телефоне и построил маршрут. Идти было далеко, но все же в пешей доступности. Но как дотащить собаку?

Подумав, на глазах у других людей, ожидавших автобуса, расстегнул ремень и снял его. Сделав петлю, надел на шею Булки. Та не сопротивлялась. Заодно разглядел, что сука.

— Извини, подруга, но другого поводка у меня для тебя нет. Так что ты не тяни, он и так короткий.

Собаку это не смутило, она встряхнулась и почти по-человечески хмыкнула.

Отцепив от столба объявление, я сложил его и сунул в карман, потом посмотрел на псину:

— Ну что, Булка, пошли домой. Рядом!

Она радостно гавкнула и потрусила возле ноги, не натягивая мой импровизированный поводок. Бежала так, что было сразу понятно: воспитанная.

Пока мы шли, я про себя напевал про то, что слишком часто беда стучится в двери, но Чип и Дейл спешат на помощь, а Система тихо отсчитывала бонусы:

Зафиксирована физическая активность: ходьба в умеренном темпе.

Снижение уровня кортизола: 12%.

Зафиксирован тактильный контакт с животным.

Повышение уровня окситоцина: 8%.

Надо же, подумал я, поглядывая на трусящую рядом Булку. Контакт с животными снижает кортизол и повышает окситоцин — это давно известно, но одно дело читать исследования, другое — видеть цифры в реальном времени на собственном организме. Неудивительно, что у владельцев собак в исследованиях фиксируют более низкую смертность после инфарктов и инсультов. Причинно-следственная связь не доказана, но ассоциация устойчивая.

Булка оглянулась на меня, словно проверяя, не отстал ли, и я невольно ускорил шаг.

И усмехнулся: вот оно — принудительная физическая активность. Собачники стабильнее выходят на ежедневные прогулки, потому что пес не даст тебе полежать на диване, когда ему надо в туалет.

Мало того, я не устану это повторять, что регулярное движение снижает риски болезней сердца, сосудов, гипертонии, ожирения, диабета второго типа, к тому же с собакой ты автоматически начинаешь общаться с другими собачниками, соседями, случайными прохожими. А социальные связи ассоциированы с большей продолжительностью жизни, это тоже факт.

Прямого доказательства, что собака продлевает жизнь, нет. Но регулярные эффекты: движение, снижение стресса, рутина, социализация — действительно улучшают здоровье. А здоровье влияет на долголетие.

Может, зря я отказался от Булки?

Впрочем, мне и Валеры хватает. Хотя кот, конечно, на прогулку не выведет, но у меня есть Танюха. «Ведь я же лучше собаки?»

Когда мы дошли до нужного дома, у меня начали ныть колени и пятки. Все-таки таскать на себе сорок лишних килограммов — слишком тяжелая нагрузка для суставов.

А тут еще пришлось подниматься на третий этаж.

Дверь квартиры номер семнадцать распахнулась еще до того, как я успел позвонить.

На пороге стоял мальчишка лет девяти, худенький, вихрастый, в футболке с Чебурашкой и теплых спортивных штанах, явно великоватых ему на пару размеров. За его спиной маячила женщина, молодая, измотанная, с темными кругами под глазами и волосами, наспех собранными в хвост.

Система привычно выдала данные. Пацан, конечно, бешено радовался и испытывал облегчение, но переживал, что я не отдам Булку.

Женщина… Женщина испытывала одновременно облегчение (71%), тревогу (58%), стыд (49%), и все это на фоне хронической усталости. Был еще и такой маркер: «обручальное кольцо отсутствует, след свежий (2–4 недели)».

Развод, машинально отметил я. Свежий. И стыд — за что?

— Булка! — завопил мальчик и бросился к собаке, обнимая ее за шею.

Собака заскулила, завиляла хвостом так, что ее зад ходил ходуном, и принялась облизывать лицо мальчика с энтузиазмом, от которого тот повалился на пол прямо на лестничной клетке.

— Булочка моя, Булочка, — бормотал он, зарываясь лицом в черно-белую шерсть и всхлипывая. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу-у-у-у…

Женщина смотрела на эту сцену, как-то горько улыбаясь.

— Спасибо вам огромное, — сказала она. — Мы уже неделю ищем. Вадик все столбы в районе обклеил.

— Да не за что, — ответил я. — Она сама меня нашла на остановке. Села рядом и не уходила.

Вадик поднял голову, не выпуская собаку из объятий, и зло выпалил:

— Это папа ее выгнал.

— Вадим! — резко сказала женщина.

— А что? — Глаза мальчика заблестели. — Это правда! Папа сказал, что от нее воняет псиной, что шерсть по всему дому, и что она жрет слишком много, а ему надоело убирать за ней. И выгнал! Просто взял и отвез куда-то, когда я был в школе!

— Вадик, иди в комнату с Булкой, — сказала его мама. — Покорми ее.

— Но мам…

— Иди, я сказала.

Мальчик, недовольно сопя, потащил собаку в квартиру. Булка послушно засеменила следом, то и дело оглядываясь на меня, словно благодаря за возвращение.

Женщина прикрыла глаза на секунду, собираясь с силами, и посмотрела на меня.

— Извините, — сказала она. — Мы разводимся. Муж… бывший муж… он собаку никогда не любил, это Вадик ее притащил два года назад, нашел щенка и принес. А теперь вот…

Она не договорила, махнув рукой.

— Бывает, — сказал я, не зная, что еще тут можно сказать.

— Подождите.

Она скрылась в квартире и вернулась с купюрой в руке.

— Вот, возьмите, пожалуйста. За беспокойство.

Я посмотрел на протянутую тысячу и покачал головой:

— Не надо. Правда, не надо.

— Но вы же…

— Мне было приятно погулять с Булкой, — усмехнулся я. — Это моя плата.

Женщина убрала деньги, но продолжала смотреть на меня.

— Зоя, — представилась она.

— Сергей. — Я кивнул.

Система зафиксировала, что у нее всплеск благодарности и зарождающийся ко мне легкий интерес, что-то похожее на надежду. Впрочем, последние два показателя были слишком размытыми, чтобы делать выводы.

— Мам! — раздался из глубины квартиры голос Вадика. — Можно я ей сосиску дам?

— Можно, — крикнула женщина не оборачиваясь.

Тревога у нее исчезла полностью, а в голосе, когда она снова заговорила, появилось что-то живое:

— Еще раз спасибо, Сергей. Вы даже не представляете, как много это для него значит. После всего… после развода… Булка была единственной, с кем он разговаривал.

— Кстати, какой породы Булка? — спросил я.

— Дворняжка, наверное, — пожала плечами женщина.

— Думаю, не такая уж она дворняжка, — сказал я. — У моих хороших знакомых в Москве была подобная. Булка — один в один. Порода называется бордер-колли. Если не ошибаюсь, считается самой умной породой.

Я кивнул, попрощался, отказавшись от ее несмелого предложения остаться и выпить чаю, и пошел вниз по лестнице.

На площадке между вторым и первым этажом остановился, услышав сверху радостный собачий лай и звонкий мальчишеский смех. Дверь открылась, и Вадим крикнул:

— Спасибо, дядя Сергей!

Зафиксировано позитивное социальное взаимодействие.

Зафиксирована физическая активность: ходьба, 4,3 км.

Совокупный эффект:

— Снижение уровня кортизола на 18%.

— Нормализация сердечного ритма на 6%.

— Улучшение эмоционального фона на 25%.

Прогноз продолжительности жизни уточнен: +5 часов…

Пять часов за то, что просто отвел собаку домой. Неплохо.

А еще подумал: вот так. Мужик выгнал из дома любимую собаку сына. Просто взял и выгнал. Потому что воняет, облезает и жрет слишком много. Насчет жрет — вряд ли больше, чем сам он жрал, но вот остальное. Так бы и спросил у него: а что тебе мешало вычесать ее? Искупать? Тем более собака-то какая красавица! Умная! Воспитанная!

Вот ей-богу, забрал бы себе, кабы не Валера.

Домой я все-таки доехал на такси.

Поднялся на второй этаж, отпер дверь и вошел.

И тут мне навстречу вышел Валера.

Посмотрел на меня и громко, с выражением мяукнул.

— Что опять стряслось? — вздохнул я.

Но Валера мяукнул опять. Склочным таким голосом, нехорошим, в общем. А затем так вообще — чихнул.

— С какой целью скандал затеваешь, анархист? — поинтересовался я. — Не успел я даже порог переступить, а ты уже права опять качаешь?

Но Валера орал как резаный и продолжал чего-то требовать, как Грета Тунберг с трибуны ООН.

— Ну ладно, убедил, — устало покачал головой я, — что ты на этот раз хочешь?

Валера, подняв хвост трубой, залетел в комнату. Он остановился на пороге и аж подпрыгивал от нетерпения, пока я развязывал шнурки. Наконец, когда я разулся, Валера мяукнул и подпрыгнул опять. Он явно хотел, чтобы я пошел за ним следом.

Ну ладно, мне уже и самому стало интересно. Я пошел за ним в комнату и застыл как соляной столб: окно оказалось разбито. Брошенный камень валялся среди осколков на полу.

Интересно, случайно кто-то или специально? А если специально, то кто?

Валера плюхнулся на жопу и вдруг печально завыл.

— Валера! — Я аж офигел. — Только не говори, что ты оборотень и это экзорцисты все натворили.

Котенок еще немножечко поголосил, игнорируя мою подначку, а затем вернулся к себе на лежанку, в которую я вчера заботливо постелил плед.

Я аккуратно подмел осколки стекла, заклеил дырку пока скотчем, крест-накрест, а сам отправился на кухню готовить ужин.

Тщательно помыл и аккуратно порезал два небольших помидора, огурец, сладкий перец (выбрал желтый, ради эстетики), вареное яйцо и зелень. Немного подумал и порезал еще одно яйцо. Затем открыл банку консервированного тунца (я стараюсь употреблять консервы минимально, но вот рыбу люблю, особенно кильку в томате, так что понемногу себе позволяю). Так вот, подавил тунец вилкой, прямо в собственном соку, и очень тщательно перемешал. Добавил всю эту красоту к овощам, немного посолил, поперчил, перемешал и — вуаля!

Мой ужин готов. В меру сытный и вместе с тем легкий. Но при этом еще и полезный.

Однако сразу поесть не удалось.

Сначала с незнакомого номера пришло сообщение: «Сергей, это Зоя, мама Вадика. Еще раз спасибо за то, что привели Булку. Это мой номер».

Я задумался, что ответить и нужно ли это вообще, дивясь тому, что становлюсь все более популярным — и с какого перепугу Серега вообще зарывался в порно, если вокруг столько заинтересованных в нем дам?!

Но ответить Зое или додумать не успел, потому что раздался телефонный звонок.

Я глянул на экран — номер снова был незнакомый, но не Зоин.

Пожав плечами, ответил.

— Серый? — послышался в трубке взволнованный голос. Мужской. Смутно знакомый. Но хоть убей, не помню, кто это.

— Да, — ответил я.

Между делом помешал на сковородке морковку, которая уже весело потрескивала и источала умопомрачительный запах (я люблю, когда поджариваю морковку, посыпать ее специями, особенно перцем и куркумой, а можно немножко и сушеным чесноком). Я хотел ее слегка притушить на сливочном масле, немного, буквально пару мгновений, для супа и салата.

Еще я варил на завтра суп. Из курочки — с зеленым горошком, цветной капустой и морковкой. А чтобы морковка отдала свою золотистость (каротин и ксантофилл лучше высвобождаются и усваиваются вместе с жирами) — поджарил, но не до карамелизации, конечно же. Ибо все должно быть в меру, а печень у меня не железобетонная. Да и поджелудочную уважать надо.

— Серый? — опять повторил голос и добавил счастливо, взахлеб: — Это я, Григорий! Ну, что на фуре тебя до столицы подбросил. Ну?

— А, Гриша! — вспомнил я и усмехнулся. — Привет! Как дела у тебя? Случилось что?

— Случилось! — закричал в трубку Григорий, и голос его при этом был радостным. — Проверился я, Серый! В Серпухове! В клинику сходил, они там все быстро делают!

— И что?

— Я здоров! Ты представляешь?! И Надюха в консультации сдавала. У нее тоже все хорошо.

— Ну вот и замечательно, — сказал я, мечтая поскорее завершить этот разговор, чтобы не пережарить морковку.

— А Катерина больна оказалась, ты представляешь?! — не замолкал Гришка. — Она тоже пошла и проверилась-таки. ВИЧ у нее выявили! Сейчас все пацаны с трассы в шоке. Тоже побежали кровь сдавать. У двоих уже выявили! Прикинь! Хотели ее сжечь там, вместе с кафе этим. Но она, тварюга, сбежала!

— Грустная история, но, надеюсь, она тебя научит осторожности.

— В смысле, осторожности? — не понял Гришка.

— Ну, чтобы ты больше на трассе не занимался этим с непонятными женщинами. У тебя вон жена есть.

— И че, с Зойкой тоже ни-ни? — Упавшим голосом Гришки можно было колоть айсберги. — У нее же такие буфера! А фритюрницу ее видел? Бокал пива можно поставить! Ты же сам видел!

— А ты не думал, что с ней рано или поздно может случиться то же, что и с Катериной? Это сейчас пронесло. Пока. Но непонятно, что будет завтра. И ты вполне можешь попасть в число тех двух, что заразились.

— Тьху-тьху-тьху! — суеверно поплевал в трубку Григорий. — Не дай бог!

— Вот и я о том же, — согласился я и торопливо распрощался с дальнобойщиком.

Да уж, хорошо, что Система предупредила о том, что та женщина заражена.

И в это же время я вдруг понял, что моя морковка капитально подгорела.

Черт бы их всех побрал с их изменами, венерическими заболеваниями и прочими проблемами!

Эх… придется тушить морковку заново…