Два Рождества Севастополя

Глава 1

— И всё-таки, Алексей Александрович, я решительно не понимаю, зачем я вам здесь понадобился, — в очередной раз проворчал Зубов, пропуская официанта с подносом, на котором в высоких бокалах поднимались тонкие струйки пузырьков.

— А я, дорогой мой тёзка, решительно не понимаю, почему бы и нет, — добродушно ответил полковник Ракитский, заместитель начальника Севастопольского контрразведывательного пункта штаба Главнокомандующего Вооружёнными силами Юга России.

Они стояли возле дверей просторного зала ресторана гостиницы «Кист», где британские офицеры отмечали своё Рождество, а русские гости, которым до православного праздника оставалось ещё две недели, охотно им в этом помогали. Вокруг колонн и зеркал были закреплены еловые ветви, между оконными рамами тянулись бумажные цепочки, на столах поблёскивали бутылки и бокалы, а возле тарелок лежали яркие рождественские хлопушки, из которых успели высыпаться бумажные короны, серпантин и небольшие картонные игрушки. В тёплом, перегретом от людской тесноты воздухе смешались запахи вина, табака и духов.

Небольшой оркестр у дальней стены играл какую-то новомодную мелодию, и Зубов, не разбираясь в музыке, решил, что это фокстрот, хотя из-за общего гула и смеха слышал её еле-еле.

— Вам, как по службе, так и по-человечески необходимо время от времени выходить в свет, — продолжил полковник, по-дружески подмигивая. — Научитесь жить, ради бога, Алексей Иванович, а то совсем засиделись бирюком. В нашем деле нужна лёгкость, а иногда, знаете, и кураж.

— Куражности во мне, честное слово, прямо столько, что боюсь расплескать, — проворчал Зубов. — Для выхода в свет мне нужна не куражность, а светское воспитание. Я из мещан, со студенческой скамьи сразу в окопы. А под Сморгонью нас, знаете ли, почему-то кадрилям и мазуркам не учили.

Ракитский рассмеялся, снял два бокала с подноса проходившего мимо официанта, один протянул Зубову, а второй залпом выпил сам и потом, довольно хмыкнув, провёл ладонью по усам и, не скрывая насмешки, заметил:

— Эх, Алексей Иванович, оставьте эти ваши кокетства, ради бога. Тоже мне выдумали — окопный, мол, человек. Знаем мы вас, братец — в Царицыне, да и не только там, вы с полковником Ковалевским такого вытворяли — всем куражностям кураж. А светским манерам мы вас научим — дело нехитрое. Вон берите пример с Гастингса.

Говорил он совершенно серьёзным тоном, только глаза полковника выдавали, что тот еле сдерживался от смеха, когда указывал на невысокого англичанина, который, не выпуская бокала из руки, пытался водрузить бумажную корону на голову пожилого русского генерала. Генерал уклонялся от этого самовольного коронования, опасаясь то ли за причёску, то ли ещё какого-нибудь конфуза. Решающими стали уговоры двух стоявших рядом с ним юных барышень, заразительно смеявшихся над происходящим. В итоге торжествующий англичанин водрузил корону на седую голову генерала под аплодисменты присутствующих.

— Да и эти, — кивнув в сторону группы британских офицеров, стоявших в центре зала, отметил Зубов, — решили Рождество двенадцатого отмечать, будто они уже хозяевами стали и вздумали свои порядки нам навязывать.

Ракитский ответил не сразу, дождался, пока Зубов, вынужденно отступив к стене, пропустит трёх вошедших французских офицеров и вернётся к нему.

— Ну хватит вам ворчать, как бабка, — серьёзным командирским тоном сказал полковник. — Команда — веселиться! Вон к нам Гастингс идёт, не смейте показывать своего недовольства, даже если он вас в снежную бабу нарядит…

И действительно, англичанин не заставил себя долго ждать. Невысокий мужчина средних лет, в британской форме со знаками отличия майора, Гастингс, судя по заметному расширению в районе талии, за своей фигурой следил не слишком тщательно. Из примечательных черт Зубов отметил небольшие весёлые, отливавшие синевой глаза, нос картошкой, веснушки и рыжие, гладко зачёсанные направо и вверх волосы. Вместе с майором к ним подошёл высокий молодой человек с пустыми холодными глазами, державший поднос, на котором, к ужасу Зубова, лежала целая куча бумажных корон и каких-то непонятных зелёных остроконечных шапок, сильно смахивавших на спальные колпаки.

— Майор Гастингс, как я рад вас видеть! Вы как раз вовремя — мы тут с капитаном Зубовым обсуждали ваши английские порядки, — заметил Ракитский, пожимая руку англичанину.

— Надеюсь, полковник, капитан не слишком строго судит о наших рождественских привычках, — ответил Гастингс, переводя взгляд на Зубова.

Гастингс говорил по-русски с сильным английским акцентом, но вполне понятно, так что переводчик им не требовался.

— О нет, Зубов у нас человек свойский, до смерти любит всяческие светские шалости, обожает фанты больше всего на свете, так что записывайте его сегодня во все возможные забавы…

Гастингс с любопытством посмотрел на Зубова, и тот протянул руку для рукопожатия.

— Капитан Алексей Зубов, — представился он.

— Майор Эйза Гастингс, офицер британской военной миссии Его Величества короля Георга Пятого, — ответил Гастингс, улыбаясь. — Фанты скоро начнутся, будем рады записать вас в первые ряды, капитан. Майлз, распорядитесь, — бросил он через плечо, обращаясь к стоявшему позади молодому человеку с подносом.

— Алексей Иванович, мой заместитель, — добавил Ракитский, уводя Гастингса в глубь зала. — Не забудьте, капитан, приказ был веселиться! — крикнул он Зубову через плечо.

Последним, что успел расслышать Зубов, был вопрос Ракитского:

— Скажите, дорогой Эйза, когда ожидается приезд уважаемого господина Маккиндера?

Ответа Зубов уже не расслышал. Майлз успел сунуть ему в руки зелёный колпак и тут же поспешил следом за Гастингсом, стараясь не упустить своего начальника из виду.

Зубов с ненавистью посмотрел на зелёный колпак в своих руках, и в этот момент кто-то хлопнул его по плечу.

— Ну, Алексей Иванович, и тебя окороновали, черти англосаксонские, — услышал он над самым ухом знакомый голос и тут же почувствовал амбре папиросного дыма и водки.

— А вы, капитан, вижу, времени зря не теряли, беленькой баловались? А сухой закон вам что, не указ? — ответил Зубов, пожимая руку капитану Василевскому.

Высокий статный офицер с тонкими щегольскими усиками, Василевский слыл известным повесой и был бы грозой всех жён штаб-офицеров, коли бы не пил столь нещадно.

— А то как же. À la guerre comme à la guerre, Алексей Иванович. Ежели бы не служба, пил бы с ребятами нормальную огненную воду, а не этой французской шипучкой баловался, — парировал Василевский, залпом выпил шампанское и тут же взял с ближайшего подноса следующий бокал.

В этот момент капитан, видимо, заметил что-то особенно примечательное, потому что его лицо оживилось.

— О, Вера Николаевна снизошла до простых смертных, — сказал он, кивнув куда-то за плечо Зубова. — Бывайте, капитан, и не дайте себя так легко перековать.

— Капитан Зубов так легко не перековывается. Спросите у царицынских большевиков, — ответил за него полковник Ковалевский.

Зубов обернулся. Ковалевский стоял рядом, как всегда спокойный и учтивый, и лишь внимательный взгляд, которым он успел окинуть Зубова с его нелепым колпаком, выдавал, что происходившее вокруг не ускользало от него.

— Ну как вы, Лёша? — тихо спросил он.

Зубов пожал плечами:

— Про службу или вот про это безобразие любопытствуете?

Уголки губ Ковалевского слегка приподнялись, изобразив подобие улыбки.

— Одно другого никак не исключает, капитан.

— Ну, с начальством и коллегами язык я нашёл, а вот это, конечно, лишнее. Не гожусь я для светских раутов.

— Говорят, даже большевики начинают учить этикету и хорошему вкусу своих матросов и рабочих, которых отправляют на дипломатическую работу. А чем мы хуже большевиков? — ответил Ковалевский.

Он покрутил в пальцах ножку бокала и продолжил своим обычным холодным тоном:

— Лёша, начинается серьёзная игра. Говорят, наш общий друг уже в городе, так что будьте начеку и не зевайте. А пока… Как сказал дорогой Алексей Александрович, приказ был веселиться. Так что веселитесь.

Ковалевский отвернулся и исчез за спинами празднующих. Зубов присел на один из стульев, стоявших в ряд у ближайшей стены, и по привычке принялся оценивать происходившее вокруг, стараясь запомнить всё, что впоследствии могло оказаться важным.

Поговорив с британским майором, Ракитский отыскал в зале следующего нужного ему человека. Возле окна сухощавый француз с аккуратно подстриженными усами, держа бокал на уровне груди, слушал русского морского офицера. Зубов с интересом наблюдал, как его начальник будто случайно оказался рядом с французом. Тот сразу прервал разговор и протянул Ракитскому руку, а морской офицер, узнав полковника, вежливо кивнул и поспешил ретироваться.

У дверей в соседнюю комнату стоял англичанин, которого Алексей уже видел в городе, но имени его не знал. Тот почти не пил и то и дело посматривал на вход, причём всякий раз перед тем, как он поворачивал голову, его собеседник на мгновение умолкал. Зубов успел подумать, что этот человек явно кого-то ждёт, когда возле дверей появилась полная дама, с усилием стягивавшая перчатку, и всё сразу объяснилось — англичанин поспешил ей навстречу, принял у неё сумочку и выслушал несколько, по-видимому, весьма нелестных замечаний. Алексей усмехнулся собственному любопытству и отвёл глаза.

— Алексей Иванович, вы меня спасёте, — сообщил молодой поручик, неожиданно оказавшийся рядом с ним.

Зубов узнал Левицкого, адъютанта, которого пару раз встречал по служебным делам. Сегодня поручик пребывал в превосходном настроении, ворот его мундира уже был расстёгнут, а на запястье поблёскивал совершенно не подходивший к форме тоненький дамский браслет. Левицкий заметил взгляд Алексея, торопливо спрятал руку за спину и пояснил, что всего лишь держит чужую вещь, пока хозяйка танцует, затем кивнул в сторону буфета.

— Там один англичанин пристал: «Покажите, dear Левицкий, да покажите, как русские пьют». Я ему объясняю, что в России вообще-то сухой закон, а он всё пристаёт со своими «дирами» и «плизами». Пойдёмте со мной, а коли что, скажем, что у нас работа. Знаете, господам полковникам и выше можно быть подшофе, а нашему брату потом так шею намылят, если будем, как говорят французы, ivres…

До буфета они добрались не сразу, поскольку Левицкого беспрестанно останавливали и окликали молодые офицеры, но ещё чаще дамы и барышни самого разного возраста и положения, а нежные черты лица поручика и его неизменная обходительность, видимо, давно снискали ему женское доверие, сделав конфидентом как генеральских дочерей, так и самих генеральш.

Возле одного из столов пришлось задержаться надолго. Молодая барышня в тёмно-синем платье держала британского капитана за рукав и пыталась выяснить, сумеет ли он доставить письмо её сестре в Константинополь. Капитан отвечал по-английски, медленно выговаривая каждое слово, словно надеялся, что от этого его английский станет ей понятнее, но старания оказались напрасными. А та, не дослушав, уже благодарила его и объясняла, что сестра наверняка живёт по прежнему адресу, потому что другого адреса у неё нет.

— Простите, дорогая Лидия Васильевна, он ещё ничего вам не обещал, — вмешался Левицкий, когда капитан беспомощно посмотрел на него. — Капитан Уэлби говорит, что сам пока никуда не едет. Письмо постарается передать, если кто-нибудь из их людей отправится в Константинополь, но когда это будет, он не знает. И вообще-то, по-хорошему, вам бы, Лидия Васильевна, попробовать отправить письмо по почте или к Василию Игоревичу обратиться, он в штабе флота человек не последний и наверняка сумеет переслать его с оказией в Константинополь.

Лидия Васильевна отпустила рукав, поправила выбившуюся возле виска прядь и сказала, что очень ценит его помощь. Потом достала письмо из маленькой сумочки, осторожно разгладила его ладонью прямо на скатерти, между тарелкой и опрокинутой бумажной короной, и протянула британскому офицеру.

Капитан убрал письмо во внутренний карман, ещё раз повторил, что ничего обещать не может, после чего с улыбкой попросил у неё следующий танец. Она согласилась с явным облегчением, словно теперь, когда письмо перестало лежать у неё в сумочке, можно было на некоторое время забыть и о сестре, и о Константинополе.

Левицкий проводил их взглядом и наконец двинулся к буфету, где они с Зубовым взяли по тарелке, наложили себе всякой снеди и, усевшись на ближайшие стулья, приступили к трапезе. Поручик продолжал кивать знакомым и перекидываться с ними короткими репликами, пока не заметил Ракитского, который всё ещё разговаривал возле окна с французом.

— Ваш полковник опять с французиками, — сказал поручик, придвигая тарелку так, чтобы Зубов тоже мог взять мяса. — Не понимаю, чего от них теперь добиваться. Весной я на них насмотрелся — приказания отдавали так, будто мы у них город внаём держим. Сейчас, конечно, обходительнее стали.

—Вас они, видимо, сильно изводили? — Алексей положил на тарелку кусок мяса и взглянул на поручика, но тот засмотрелся на прошедшую мимо барышню и не сразу понял, что вопрос обращён к нему.

Зубову пришлось повторить.

— Да я с ними лично и не работал, — признался Левицкий, поморщившись. — Не люблю их потому, что возле них постоянно оказываются все женщины, с которыми мне самому хотелось бы «поговорить», если вы понимаете, капитан, о чём я.

Это признание показалось Зубову куда честнее прежних рассуждений, но поддерживать разговор он не стал, поскольку его внимание привлёк немолодой подполковник, который за соседним столом убеждал двух дам, будто зимой больших перемен ждать не следует, зато к весне армия отдохнёт, получит пополнение и снова двинется на север. Одна из слушательниц с надеждой спросила, стоит ли пока оставить мать в Ростове, и подполковник, нисколько не изменив уверенного тона, посоветовал всё-таки поскорее перевезти её сюда.

Левицкий быстро доел ломтик холодного языка, махнул Алексею на прощание и поспешил на зов очередной миловидной барышни, а на освободившееся рядом с Зубовым место тут же сел, вернее, плюхнулся штабс-капитан барон фон Эвербах. Офицер был пьян, хотя говорил отчётливо, только придвигался так близко, что Алексею пришлось отодвинуться на край стула. По прежним встречам Зубов знал его как человека, охотно толковавшего о своих знакомствах и раздававшего непрошеные советы, теперь же барон даже не поздоровавшись, а сразу спросил, известно ли ему, что Ставка ушла из Таганрога.

— Ещё недавно уверяли, что беспокоиться не о чем, а теперь извольте искать начальство на новом месте. У меня там товарищ остался, вместе германскую прошли, так он ещё писал, что имущество вывозят. Понимаете, Алексей Иванович, к чему идёт?

Зубов слушал внимательно, поскольку об уходе Ставки слышал впервые, и попытался вспомнить, когда видел последние сведения из Таганрога, но барон, довольный произведённым впечатлением, уже продолжал.

— И главное, опять молчат, всё как с Харьковом, большевики прут, а у нас всё très bien. Не подумайте, я сам терпеть не могу разговоров, будто всё пропало, но ведь каждый раз объясняют, что отступление предусмотрено, идёт по плану, а потом знакомого едва успевают вывезти из очередного города. Поневоле задумаешься, сколько ещё таких планов припасено.

Договорить ему не дали, поскольку возле британских офицеров уже поднимали бокалы и призывали гостей к тишине, а кто-то из собравшихся окликнул барона, который тут же потянул Зубова за собой, словно неприятного разговора между ними и не было. Расспросить его о Таганроге Алексей решил позднее, когда они останутся без лишних ушей, а пока принял предложенный бокал и остановился рядом с фон Эвербахом. Русский морской офицер попросил внимания, оркестр смолк, и над залом прозвучал тост за здоровье короля Георга.

Следом пили за русскую армию и скорую победу, и фон Эвербах поднял бокал едва ли не выше всех, причём сделал это с такой искренностью, что Зубову трудно было усомниться в его чувствах, несмотря на только что услышанное от барона.

Праздник уже был в самом разгаре, когда Зубова наконец отыскал Ракитский, по лицу которого невозможно было понять, остался ли он доволен беседой с французом. Полковник отвёл Алексея в сторону, поинтересовался, удалось ли ему поесть, затем выслушал короткий рассказ об уходе Ставки из Таганрога.

— Ого, как быстро слухи расходятся, — заметил полковник.

— А что Дюваль? — спросил Алексей.

Дюваль уже стоял у дверей вместе с майором Гастингсом и, судя по церемонным поклонам, обменивался с ним последними учтивостями. Ракитский тоже посмотрел в ту сторону, рассеянно провёл пальцами по усам и лишь после этого ответил:

— Дружбу опять предлагал, мерзавец, дружбу и поддержку. Весной свысока смотрел, а теперь, когда прикуп поменялся и на раздаче оказались англичане, сразу «мон амишничать» стал.

А праздник тем временем жил своей шумной и искромётной жизнью, гости успели поесть и выпить, и теперь настало время фантов. Рядом с Зубовым тут же оказался Майлз, который, не забыв приказания своего майора и уверений Ракитского об особой любви капитана к этой светской забаве, принялся звать его в центр зала, где уже собирались остальные участники, разумеется, прежде водрузив ему на голову зелёный колпак. Зубов, как ни старался, так и не сумел его потерять, поскольку всякий раз колпак кто-нибудь услужливо находил и возвращал владельцу, к его неописуемому неудовольствию.

От участия в фантах Зубова спас подпоручик Сомов, который появился в дверях зала, даже не сняв шинели, и прямо оттуда направился к Ракитскому. В этот вечер Сомов дежурил в контрразведывательном пункте и, судя по тому, что явился сюда посреди праздника, принёс крайне важные известия.

Молодой, энергичный и до безумия честолюбивый, он, доведись ему родиться лет на сто или хотя бы на пятьдесят раньше, непременно пошёл бы в атаку под Бородином или на приступ Шипки, заслужил орден, получил следующий чин, а там, чего доброго, оказался бы и в Свите Его Императорского Величества. Однако большевики испортили Сомову всю карьеру — так он сам, будучи сильно подшофе, однажды поведал Зубову на одном из офицерских «суаре», — и теперь ему приходилось искать иные способы обратить на себя внимание начальства. Алексей, тоже не вполне трезвый, тогда всё же удержался от вопроса, почему подпоручик не избрал самый прямой способ отличиться и не попросился на фронт, например в 3-й армейский корпус генерала Слащёва.

Заметив приближавшегося Сомова, Ракитский кивком приказал ему и Зубову следовать за собой и направился к выходу из зала. За дверями, в просторном, ярко освещённом фойе, многоголосый гул рождественского праздника сразу стих. Полковник, видимо решив, что и тех немногих гостей, которые находились здесь, слишком много для конфиденциального разговора, не останавливаясь, начал спускаться по широкой лестнице с тяжёлыми перилами, высокими пролётами и просторными площадками, ещё сохранявшей обстоятельность прежних имперских времён.

Сомов шёл рядом, предварительно убедившись, что на лестнице никого, кроме них, нет, и негромко докладывал:

— Орлов звонил. На объекте «Г» уже начали собираться люди, из тех, кого ожидали, появились двое. К моменту доклада Орлов насчитал девять человек. Я решил, что дело не терпит отлагательства и что должен доложить вам лично.

Ракитский искоса взглянул на Сомова.

— Похвальное рвение, подпоручик. Хвалю, — заметил полковник, а потом уже с большей серьёзностью уточнил: — Объект «Г» — это мастерская у товарных складов коммерческого порта?

— Так точно! — отчеканил Сомов и, оказавшись на очередной площадке, умудрился даже щёлкнуть каблуками. — Взвод уже на месте, в распоряжении Орлова. Ждут только вашего приказа действовать, господин полковник.

К концу доклада в глазах Ракитского уже разгорался знакомый Зубову охотничий азарт. На первом этаже их встретил просторный вестибюль, значительно более прохладный, чем ресторан наверху: всякий раз, когда раскрывались тяжёлые входные двери, сюда проникал сырой воздух с площади. У стены находился гардероб, в котором теснились шинели, пальто и несколько английских офицерских плащей. Дежуривший там гостиничный служитель, увидев спускавшегося Ракитского, поспешил отыскать шинели полковника и Зубова.

Полковник велел Сомову позвонить в контрразведывательный пункт и передать, что они с капитаном также выезжают, после чего повернулся к Алексею и, уже не скрывая своего возбуждения, добавил:

— Едемте, Алексей Иванович, посмотрим, кого же там наши опознали.

Ракитский задержался лишь затем, чтобы просунуть руки в рукава, и сразу направился к выходу. Уже у самой двери Алексей, затягивая пояс, заметил Лидию Васильевну и британского капитана, расположившихся на мягком диване у лестницы. Они сидели чуть ближе, чем того требовал разговор, и Лидия Васильевна улыбалась так беззаботно, словно уже забыла и о письме, и о сестре. В следующую минуту полковник толкнул наружную дверь, в вестибюль ворвался сырой ветер с площади, и Зубов вышел вслед за ним в декабрьскую ночь.

Глава 2

Зимняя ночь Севастополя встретила Алексея холодным сырым ветром, отчего капитан поднял воротник шинели и невольно втянул голову в плечи, что не укрылось от Ракитского.

— Что, Алексей Иванович, ёжитесь? — усмехнулся полковник. — Не по нраву вам морской воздух? Радуйтесь, что это вам не питерская зима. Говорят, сейчас в Петрограде жуть как холодно, а здесь и сырость другая, от тёплого моря, да и мороз, если прихватит, долго не держится. Эх, было время, сюда приличные люди из Питера от зимы перебирались…

Зубов промолчал, едва сдержав едкое замечание о том, что приличные люди и теперь сюда едут, только бегут уже не от морозного ветра, а от другой стихии — большевистского огненного вихря. Вместо этого он по привычке огляделся.

За их спинами возвышалась сложенная из светлого инкерманского камня гостиница, в окнах которой ещё горел праздничный свет, а перед ними лежала площадь Нахимова, открытая со стороны бухты сырому ветру и после ярких огней ресторана казавшаяся Зубову тёмной и безлюдной.

Слева редкие фонари выхватывали из темноты белую колоннаду Графской пристани и широкие ступени, спускавшиеся к воде, а по другую сторону площади, за двухэтажным зданием Морского собрания, среди тёмных деревьев тянулась цепочка огней Приморского бульвара.

От площади вдоль западного берега Южной бухты уходила Екатерининская улица. С одной стороны к ней теснились каменные дома, чьи фасады теперь едва различались в темноте, с другой виднелись спуски к пристаням и чёрная вода бухты, кое-где поблёскивавшая под фонарями. Прямо перед гостиницей на высоком пьедестале темнел памятник Нахимову.

Безлюдной площадь, впрочем, только казалась. Вдоль тротуара перед гостиницей выстроились автомобили и закрытые экипажи, доставившие на рождественский вечер офицеров союзных миссий и наиболее важных русских гостей, а возле памятника дожидались седоков ещё три пролётки лихачей.

Трое лихачей сидели на козлах, закутавшись в овчинные тулупы, и дымили папиросами, тогда как шофёры предпочитали пережидать непогоду внутри машин. Ожидавший их автомобиль Зубов заметил уже за памятником, возле здания Морского собрания. Это был тёмный лимузин «Руссо-Балт» с закрытым кузовом. Даже в служебных разъездах Ракитский не отказывал себе в некотором шике, и среди немногочисленных автомобилей контрразведывательного пункта ему досталась самая изысканная машина.

Шофёр, завидев начальство, поспешно выбрался из-за руля, проверил бензиновый кран и положение рычагов, затем обошёл автомобиль, вставил в гнездо заводную рукоятку и несколько раз резко повернул её. Ракитский остановился рядом и некоторое время молча наблюдал за его усилиями, затем недовольно спросил:

— Что же ты, Прохор, заранее мотор не завёл? Велено было ждать наготове, а не начинать свои вращения, когда мы уже явились.

— Так вы же сами, ваше высокоблагородие, утром ругались, что я бензин без всякой надобности жгу, — оправдался шофёр, снова берясь за рукоятку. — Он у нас нынче на вес золота, а этот зверь его жрёт, шо ваш дракон. Я сколько раз просил — ну давайте махнём его на «Форд». Тот хоть и попроще, зато бензину жрёт куда меньше.

При следующем обороте двигатель наконец подхватил, автомобиль вздрогнул, и Прохор торопливо вернулся на водительское место. В это же время из гостиницы появился Сомов, уже успевший выполнить поручение Ракитского, и, придерживая одной рукой фуражку, поспешил к машине.

Полковник сначала пропустил Зубова, а перед попытавшимся прошмыгнуть следом Сомовым выставил руку, перегородив ему дорогу.

— Вы, голубчик, на кого дежурство оставили? — елейным тоном осведомился он. — Сообщить сообщили, а теперь соколиком обратно на Соборную!

Сомов уже с меньшим энтузиазмом отдал честь и щёлкнул каблуками, но всё равно браво ответил: «Есть!» — и поспешил по Екатерининской улице.

Ракитский проводил его взглядом, затем сел в автомобиль и, велев Прохору трогать, с некоторым озорством добавил, обращаясь к Зубову:

— Больно уж прыткий молодой человек этот Сомов. Далеко пойдёт, если всю эту кашу переживёт.

Автомобиль медленно тронулся, обогнул памятник и, повернув на Екатерининскую улицу, начал разгоняться. Поравнявшись с понуро шагавшим Сомовым, Прохор ударил в клаксон. Подпоручик, увидев автомобиль начальства, сперва прибавил шагу, а затем и вовсе побежал, словно только теперь вспомнил, что торопится вернуться на дежурство.

— Нам, конечно, до Почты было с ним по пути, но пусть молодой человек развеется. В его возрасте это полезно для здоровья тела и смирения духа, а в случае Сомова — ещё и для головы, — заметил Ракитский, глядя в окно на быстро удалявшуюся фигуру подпоручика.

Оставив Сомова позади, автомобиль покатил по Екатерининской улице вдоль западного берега Южной бухты. Праздничные окна гостиницы ещё некоторое время виднелись за спиной, затем их заслонили дома, и вокруг остались лишь редкие фонари, мокрая мостовая да тёмная вода, временами показывавшаяся между зданиями. Прохор вёл машину осторожно, объезжая выбоины и прижимаясь к краю улицы, когда навстречу попадался запоздалый экипаж. Зубов устроился поудобнее, поднял воротник шинели и время от времени посматривал в окно, хотя центр Севастополя за прошедшие месяцы успел изучить достаточно хорошо.

Вскоре показалось здание Музея Севастопольской обороны, небольшое по сравнению с окружавшими его домами, но нарядное, с колоннами, каменной резьбой и бронзовыми украшениями. Свет ближайшего фонаря скользнул по скрещённым пушкам и знамёнам на фасаде, на мгновение выхватил крест с числом «349», и музей снова погрузился в темноту, а Алексей, проводив его взглядом, невольно задумался о том, велика ли вероятность, что Севастополю вскоре опять придётся пережить осаду, подобную той, во время которой здесь воевал молодой Толстой, а адмиралы, чьи имена теперь носили городские площади и набережные, один за другим погибали, пытаясь удержать город. От этой мысли он вновь вернулся к словам фон Эвербаха.

— Алексей Александрович, так что, про Таганрог всё-таки правду говорил?

Лицо полковника едва различалось в полумраке салона, и только, когда автомобиль проезжал под очередным фонарём, тусклый свет на мгновение выхватил его посмурневшие черты, и Зубову показалось, что Ракитского услышанный вопрос тревожил куда сильнее, чем тот хотел показать.

— Что Ставка покинула Таганрог? — переспросил полковник, немного помолчав. — Пока это лишь панические слухи, хотя в штабе подобные разговоры действительно ходят. Официально Ставка остаётся в Таганроге, и город намерены удерживать.

Алексей отвернулся к окну, заметив, как они миновали здание почты, проводил взглядом его тёмный фасад, а затем повернулся к Ракитскому:

— Но ключевое слово здесь — «пока»?

Ракитский посмотрел на него, и пару мгновений они молчали, пока очередной фонарь не осветил салон и их взгляды не встретились, после чего полковник снова отвернулся к окну и с невесёлой усмешкой произнёс:

— «Пока» теперь самое важное слово в России, Алексей Иванович. Пока не началась революция, я служил в штабе Юго-Западного фронта и был совершенно уверен, что прекрасно понимаю, как устроена моя жизнь; пока два выстрела в Сараеве не перевернули Европу, вы были студентом и, полагаю, тоже строили какие-то планы на будущее; пока мы не очутились в нынешнем положении, сама мысль о том, что полковник может оказаться под началом штабс-капитана, показалась бы мне нелепой. — Он ненадолго умолк, продолжая смотреть на проплывавшие за окном тёмные дома, и уже тише добавил: — Вся наша жизнь теперь состоит из таких «пока», и никто не знает, какое из них поставит в ней точку.

Зубов опять отвернулся к окну, отметив про себя, что полковника, по-видимому, и вправду задевала мысль о том, что Севастопольским контрразведывательным пунктом командовал штабс-капитан — весьма деятельный офицер, который, несмотря на скромный чин, пользовался доверием высокого начальства. За те несколько недель, что капитан провёл на службе в пункте, он так и не сумел понять, то ли их начальник был протеже руководителя Особого отделения Генерального штаба, то ли между последним и Ракитским существовали какие-то давние счёты, а возможно, всему виной было жандармское прошлое полковника, из-за которого к нему в нынешних штабах относились со смесью недоверия и плохо скрываемого презрения. Кадровые офицеры, во всяком случае те, с кем Зубову доводилось говорить, едва ли не поголовно были убеждены, что именно сатрапские методы жандармерии и охранных отделений довели народ до такого исступления, что он оказался готов пойти за большевистской заразой, а горящие по всей бывшей Империи помещичьи усадьбы слишком ясно показывали, что одним лишь красным заговором случившееся объяснить невозможно.

Пока Алексей размышлял об этих хитросплетениях, дома немного расступились, и слева открылась Южная бухта, вдоль берега которой тянулись каменные пристани, товарные причалы Русского общества пароходства и торговли и тёмные навесы, под которыми громоздились ящики, бочки и свёрнутые канаты. За ними угадывались Царская пристань и несколько пришвартованных судов, ели различимых на фоне чёрной воды, а на противоположном берегу редкие огни обозначали Лазаревское адмиралтейство и Корабельную сторону.

У площади Новосильского Прохор сбавил ход. В темноте постепенно проступил силуэт католического костёла, а неподалёку тёплым светом выделялось здание цирка Труцци, ещё недавно собиравшего на свои представления офицеров, чиновников и купеческие семейства. Теперь площадь казалась пустой, только возле железной бочки, в которой горел огонь, грелись полдюжины солдат караула, да по краю мостовой торопливо шёл человек с поднятым воротником. Автомобиль обогнул площадь и свернул на Портовую улицу, прижавшуюся между основанием Бульварной горы и Южной бухтой.

С этой минуты город начал заметно меняться. Каменные фасады Екатерининской остались позади, дома становились ниже и беднее, фонари попадались всё реже, а над крышами справа поднялась тёмная громада Исторического бульвара. Среди деревьев на вершине холма угадывалось круглое здание Панорамы, построенное в память о той же обороне, которой здесь было посвящено едва ли не всё, от памятников до названий улиц. Внизу же вместо садов и прогулочных дорожек вдоль воды тянулись заборы, навесы, мастерские и складские дворы, что вернуло Зубова к цели их поездки.

— Алексей Александрович, так мы едем брать подпольщиков?

Ракитский, продолжая смотреть в окно, ответил:

— Вы, конечно, в нашем пункте человек новый, хотя, спасибо полковнику Ковалевскому, далеко не новичок в подобных делах, а потому объясню коротко. Две недели назад мы вскрыли хорошо законспирированную ячейку большевистского подполья и после некоторой работы с задержанными получили пару имён и три или четыре места, где они собирались. Сегодня сведения пришли уже из другого источника, причём совпали два имени и одно место. Как там у Пушкина? Тройка, семёрка, туз — вот вам, сударь, и очко.

У вершины Южной бухты дорогу пересекли железнодорожные пути, за которыми показался вокзал, построенный в низине у самой воды, однако они оставили его немного в стороне и поехали дальше, туда, где начинались товарные дворы и угольные склады. Здесь ещё работал маневровый паровоз, огни которого медленно перемещались между вагонами, а выпущенный пар белым облаком расползался над путями и сразу исчезал в сыром ночном воздухе. Прохор окончательно сбавил ход, всматриваясь в тёмные ворота и номера на складских строениях, пока впереди не показался нужный складской двор.

Автомобиль остановился, и тут же из темноты навстречу им вышел подпоручик Орлов, среднего роста, широкоплечий, в плотно застёгнутой шинели.

— Господин полковник, всё готово. Ждём вашего распоряжения.

— Ведите, — коротко ответил Ракитский, выбираясь из машины.

Подпоручик повёл их по узкой улочке, где в углублениях между камнями после недавнего дождя ещё стояла вода, к небольшому тёмному навесу, под которым их ожидал пожилой унтер-офицер. Позади него, в глубине двора, различались шинели и винтовки конвойных, стоявших тесной группой и старавшихся укрыться от пронизывающего ветра. При появлении полковника солдаты начали было выпрямляться, Ракитский остановил их движением руки, велев оставаться на местах.

Унтер-офицер доложил, что к девяти собравшимся в мастерской прибавились ещё двое, больше никто не приходил. Собрание проходило в задней комнате бывшей слесарной мастерской, окна которой выходили во внутренний двор, поэтому со стороны улицы свет не был заметен. Двое агентов наружного наблюдения следили за уличным входом из ближайшего переулка, ещё двое — за дворовыми воротами из соседнего дома, тогда как конвойные пока оставались здесь, под навесом, в стороне от мастерской, чтобы не насторожить подпольщиков преждевременным появлением вооружённых людей. Всё было готово, оставалось только занять места и войти, но полковник вместо приказа попросил показать ему, как располагались помещения.

Подпоручик вынул из кармана сложенный вчетверо лист, расправил его на крышке перевёрнутого ящика и придержал края ладонями, пока унтер-офицер опускал ниже закрытый фонарь, стараясь направить его слабый свет только на бумагу. Алексей вместе с Ракитским склонился над наскоро начерченной схемой, на которой за выходившей на улицу дверью обозначались узкие сени, дальше располагалась сама мастерская, а за ней — комната, где сейчас находились подпольщики, причём из этой комнаты ещё одна дверь вела во внутренний двор с отдельными воротами. Вдоль дальней границы участка тянулись сараи, вплотную примыкавшие к соседним строениям, и Орлов, указав на них пальцем, пояснил, что план составляли со слов прежде работавшего здесь слесаря, поскольку за последние дни ни одному из наблюдателей попасть внутрь не удалось.

— Соседние дворы отсюда просматриваются? — спросил Зубов, проведя пальцем вдоль неровной линии хозяйственных построек.

— Только ближайшие ворота, — ответил Орлов. — Дальше участок поднимается вверх и уходит за каменный дом, так что от улицы там ничего не увидеть.

Алексей ещё раз посмотрел на план, затем поднял голову, пытаясь различить в темноте крыши сараев и верхнюю часть соседнего дома.

— Значит, о возможных проходах между строениями вы знаете только со слов прежнего работника. По его словам, выходов два, но что там в действительности, никто толком не знает.

Орлов уже открыл рот, собираясь возразить, но Ракитский остановил его движением руки и велел унтер-офицеру выбрать ещё двоих конвойных, провести их в обход к воротам соседнего двора и, оставив там, вернуться с докладом. Подпоручик предупредил, что за дальние строения придётся пробираться кружным путём через две соседние улицы, на что полковник достал часы, несколько мгновений всматривался в циферблат, после чего распорядился до возвращения унтер-офицера ничего не предпринимать.

Зубов отошёл от фонаря, наблюдая, как подпоручик вполголоса объяснял унтер-офицеру дорогу. Тот внимательно выслушал его, задал два коротких вопроса, затем, взяв с собой двух солдат, вышел из-под навеса и вскоре скрылся в темноте. Со стороны железнодорожных путей донёсся глухой удар вагонных буферов, следом с протяжным шипением вырвался пар и всё затихло.

Не прошло и пяти минут, как со стороны улицы появился человек в потёртом картузе и коротком пальто, который, приблизившись к навесу, снял картуз и торопливо доложил:

— Господин подпоручик, из мастерской только что вышли двое. Один за другим, с промежутком не больше минуты. Оба направились к вокзалу.

— За ними пошли? — спросил Ракитский.

— Никак нет, господин полковник. Я сразу поспешил к вам, а Коробов остался наблюдать за входом. Если остальные тоже начнут расходиться, вести всех будет некому.

Орлов посмотрел на полковника и, немного помедлив, произнёс:

— Господин полковник, если собрание заканчивается, ждать больше нельзя. Пока унтер-офицер обойдёт квартал и вернётся, они уйдут по одному, а если начнём брать их на улице, разбегутся по переулкам, как крысы, и потом ищи их с фонарями по всему порту.

Зубов впервые услышал, как Ракитский выругался, негромко и сквозь зубы, после чего полковник несколько мгновений смотрел в сторону мастерской, словно всё ещё надеялся дождаться возвращения унтер-офицера, затем устало махнул рукой:

— Хорошо, начинаем. Вы, — обратился он к человеку в потёртом картузе, — возвращайтесь к Коробову и продолжайте наблюдение. Орлов, возьмёте троих и останетесь у уличного входа. Прикроете нас, а если кто-нибудь попытается выйти навстречу или прорваться обратно на улицу, задерживать без разговоров. Зубов, берите шестерых и идите первым. Я с тремя людьми двинусь следом. Если унтер-офицер вернётся до того, как мы войдём, немедленно отправьте его обратно, пусть готовится принимать гостей. Стрелять только в ответ, людей по возможности брать живыми. И главное, господа, следите за бумагами. Никого не подпускать ни к печи, ни к лампе.

Он говорил негромко, не повышая голоса и не повторяя распоряжений, однако прежняя насмешливость исчезла из его тона, оставив после себя лишь холодную сосредоточенность и едва заметный азарт охотника. В этой внезапно обнажившейся уверенности Ракитского капитан увидел не опыт строевого офицера, а многолетнюю привычку бывшего жандарма, для которого ночные облавы давно превратились в обыкновенную работу.

«Сколько же таких облав он провёл после пятого года?» — с невольной неприязнью подумал Алексей.

Человек в картузе торопливо надел головной убор и исчез в той стороне, откуда только что пришёл, а Орлов, отдав полковнику честь, выбрал троих конвойных и повёл их следом, чтобы занять место возле уличного входа. Ракитский тем временем подозвал оставшихся солдат и несколькими короткими фразами объяснил порядок движения. Зубов получив приказ, пересчитал выделенных ему людей и первым вышел из-под навеса.

К мастерской направились по одному, держась возле стены и стараясь не пересекать открытых участков. По условию Ракитский с тремя оставшимися солдатами должен был двинуться следом, выждав немного и сохраняя между группами такое расстояние, чтобы не выдать их приближение топотом десятка пар сапог, но в случае сопротивления успеть поддержать передовых.

До уличной двери добрались, не издав ни звука. По пути Алексей расстегнул шинель и вынул уже заряженный револьвер, после чего остановился возле стены и, оглянувшись, движением руки приказал солдатам приготовиться. Одного конвойного он оставил у ближайшего угла, чтобы тот наблюдал за улицей и при необходимости передал распоряжение Орлову, трое прижались к стене с винтовками наготове, а двое подошли к самой двери. Шедший первым солдат закинул винтовку за спину, вынул из голенища короткий нож и осторожно провёл лезвием вдоль щели между дверью и косяком, затем убрал его и положил руку на ручку.

Наружная дверь оказалась незапертой. Должно быть, её оставили открытой для тех, кто собирался уходить следом за первыми двумя, тогда как опоздавших участников намеревались впускать только после условленного стука. Солдат осторожно надавил на ручку, переждал, пока стихнет короткий скрип петель, и, протиснувшись в образовавшуюся щель, исчез в сенях. За ним вошёл второй, затем Зубов и остальные. Внутри было темно и тесно, пахло сыростью, старым деревом и керосином, а единственный свет проникал из-под двери, отделявшей сени от мастерской, ложась на пол узкой желтоватой полосой. Откуда-то из глубины помещения доносились приглушённые голоса, но слов разобрать было невозможно.

Первый конвойный встал сбоку от внутренней двери, освобождая проход товарищу, второй положил руку на ручку, а Зубов, дождавшись, когда остальные прижмутся к стенам и оставят середину сеней свободной, поднял револьвер, направив его поверх солдатского плеча. В слабом свете едва различалась мушка, Алексей пару мгновений всматривался в неё, затем перевёл взгляд на руку конвойного и коротко кивнул.

Солдат резко нажал на ручку, но дверь не поддалась, удерживаемая запертой изнутри задвижкой. Из мастерской тотчас донёсся настороженный возглас, кто-то громко спросил, кто пришёл, и почти одновременно в глубине помещения торопливо заскребли по полу ножки отодвигаемого стула.

Зубов больше не колебался:

— Ломай! — приказал он и, повысив голос так, чтобы его услышали не только в мастерской, но и в задней комнате, крикнул: — Всем оставаться на местах! Мастерская окружена, оба выхода взяты! Сопротивление бесполезно!

Стоявший у двери конвойный отступил насколько позволяли тесные сени и с разбега ударил в неё плечом. Дверь содрогнулась, но выдержала, тогда солдат ударил снова, задвижка с треском вырвалась из косяка, и дверь распахнулась, отбросив что-то лежавшее за ней на полу. Двое конвойных один за другим ворвались в мастерскую и сразу разошлись вправо и влево, освобождая проход остальным, затем первый, быстро оглядев мастерскую, направился к открытой двери в противоположной стене.

Позади уже раздались шаги второй группы, входившей в сени, поэтому Алексей, не оглядываясь и зная, что Ракитский находится совсем близко, последовал за передовым солдатом через заставленную верстаками мастерскую.

— Всем оставаться на местах! Руки вверх! — приказал он.

Задняя комната была небольшой и чуть ли не целиком занята длинным столом, на котором среди раскрытых тетрадей и отдельных листов чадила керосиновая лампа. За столом сидели семеро, теперь торопливо поднимавшиеся со своих мест, ещё двое стояли у дальней стены, между железной печью и дверью, ведущей во двор. При виде ворвавшихся солдат собравшиеся на мгновение замерли, только человек у дальней двери резко толкнул её спиной и, обернувшись к остальным, крикнул:

— Стол!

Тут же пару человек рванули на себя край стола, опрокидывая его навстречу солдатам, бумаги взлетели в воздух, лампа покатилась по накренившейся столешнице, упала на пол и разбилась, разом выплеснув горящий керосин. Пламя пробежало по рассыпанным листам, осветив комнату резкими, мечущимися отблесками, и в ту же секунду из-за перевёрнутого стола показалась рука с небольшим автоматическим пистолетом. Раздавшийся выстрел оглушительно ударил в стены, ближайший к Зубову конвойный пошатнулся и рухнул на колени, его товарищ выстрелил в ответ, а вбегавшие следом солдаты бросились к стенам, стараясь уйти с линии огня и одновременно не дать остальным подпольщикам добраться до оружия.

— Бумаги тушите! Остальных брать живыми! — донёсся из мастерской голос Ракитского.

Сквозь дым, разлетавшиеся бумаги и поднявшееся над полом пламя Алексей успел заметить три тени, одну за другой исчезнувшие за дверью во двор. Один из конвойных тотчас устремился за беглецами, и Зубов, не раздумывая, последовал за ним.

Солдат опережал его всего на шагов пять, перескочил через опрокинутый возле порога стул и первым выскочил наружу, однако не успел ступить во двор, как со стороны примыкавших к соседнему участку сараев раздался ещё один выстрел. Конвойный выронил винтовку и повалился вперёд, а бежавший следом Зубов едва не налетел на него и, уже не успевая остановиться, по инерции вылетел во двор.

В первое мгновение он не увидел ничего, кроме черноты, прорезанной падавшим из комнаты дрожащим светом пожара, затем совсем близко перед ним возник маленький чёрный кружок пистолетного дула, а над ним — широко раскрытые синие глаза молодой женщины. Алексей успел заметить только их, удивительно светлые на перепачканном сажей лице, после чего перед глазами вспыхнуло белое пламя, висок обожгло внезапной болью, и темнота разом поглотила двор вместе с выстрелами, криками и треском разгоравшихся за его спиной бумаг.

Глава 3

Зубов бежал по тёмной улице, то и дело оступаясь в наполненных дождевой водой выбоинах между камнями, несколько раз едва не падал, но всякий раз успевал удержаться, хватаясь рукой за мокрые стены домов. Подошвы скользили по мостовой, промокший чуть ли не насквозь плащ стеснял движения, прилипая полами к ногам, дыхание давно сбилось, в груди жгло, а доносившийся из-за ближайшего поворота топот преследователей становился всё отчётливее.

Голова болела ужасно, и каждый шаг отзывался внутри тяжёлым болезненным толчком, от которого темнело в глазах и на мгновение пропадала дорога. Кровь текла из-под волос, огибала ухо, горячими струйками спускалась по шее и постепенно пропитывала поднятый воротник плаща, уже неприятно липнувший к коже, однако остановиться, чтобы хотя бы попытаться понять, насколько серьёзно он ранен, перевести дыхание и перевязать голову, Алексей не мог.

Всё, что ему оставалось, это только бежать, бежать вперёд, отталкиваясь ладонями от мокрых стен и ища ту дверь, которая сулила если не спасение, то хотя бы кратковременное укрытие. Но лучше, конечно же, спасение, подумал Зубов, делая очередной рывок и уже чувствуя, что сил остаётся совсем немного, и скоро ноги просто перестанут ему повиноваться.

Позади резко свистнули и потребовали, чтобы он остановился, а вслед за первым голосом раздался другой, произнёсший по-немецки:

— Halt! Stehen bleiben!

Ни по-русски, ни по-немецки останавливаться Алексей и не подумал. Наоборот, эти слова придали ему новые силы, и он рванул вперёд ещё быстрее. Плащ следовало сбросить, потому что, промокнув насквозь, тот становился всё тяжелее и уже заметно мешал бежать, но во внутреннем кармане лежали документы, а перекладывать их в пиджак сейчас было решительно не с руки.

Зубов свернул в очередной проулок, пробежал по нему шагов пятьдесят, затем повернул в другой и едва не поскользнулся, почувствовав, как холодная вода хлюпает в его новых лакированных туфлях. Улицы сменяли одна другую, расходились в стороны тёмными проходами, внезапно упирались в запертые ворота и снова выводили на залитую дождём мостовую, где редкие фонари отражались в лужах длинными дрожащими полосами.

Алексей уже плохо понимал, насколько далеко успел уйти от Николаевской площади, но всё ещё старался держать направление к назначенному месту. Позади, то приближаясь, то отставая, слышались тяжёлые шаги, свистки и отрывистые окрики преследователей.

Сначала их было двое, оба в штатском, в одинаковых тёмных плащах и низко надвинутых шляпах. Возле Сумской к погоне присоединился ещё и германский патруль. Сколько человек теперь бежало следом, Зубов не знал, но по топоту и голосам мог предположить, что не меньше пяти или шести.

Из-за поворота донёсся новый немецкий окрик, следом раздался выстрел. Пуля ударила в каменную стену возле самого плеча Зубова, осыпав его лицо мелкой крошкой. Алексей прижался к стене, резко обернулся и, выхватив из кармана браунинг, дважды выстрелил в темноту, скорее заставляя преследователей пригнуться, чем надеясь в кого-нибудь попасть, после чего бросился бежать и свернул во второй переулок справа.

Здесь было ещё темнее. По обеим сторонам тянулись высокие стены дворов, над которыми чернели мокрые крыши сараев, а впереди проулок сужался настолько, что двум людям уже невозможно было бы идти рядом.

Размокшая земля поползла под ногами, и Алексей, прибавив ходу, едва не налетел на глухой забор, которым заканчивался проулок. Немецких команд больше не было слышно, зато из-за поворота доносились русские голоса, и один из них уже распоряжался, кому идти через соседний двор. Топот за спиной разделился, несколько человек продолжали бежать прямо, остальные забирали вправо, рассчитывая обойти его с другой стороны.

Зубов остановился, тяжело переводя дыхание, и торопливо осмотрел стены. Между почерневшими от дождя досками обнаружилась узкая дверь без наружной ручки, которую он едва не принял за часть забора. Алексей ударил костяшками один раз, выждал, постучал дважды, а потом ещё три раза подряд. Ответа не последовало.

За поворотом уже показалась чья-то тень. Грохнул выстрел, пуля ударила куда-то в доски, и тут дверь перед Зубовым распахнулась. Первое, что увидел Зубов, были синие глаза, смотревшие прямо на него, а затем чёрное дуло маузера, поднятого на уровень его лица.

— Боже… — сквозь темноту и боль услышал он собственный голос.

Что-то холодное и влажное скользнуло по его лбу, прошло над бровью и коснулось щеки. Алексей с трудом открыл глаза, но тусклый свет болезненно резанул по глазам, заставив зажмуриться. Когда он открыл их во второй раз и зрение постепенно вернулось, вместо синих глаз перед ним возникло испуганное круглое лицо склонившейся над кроватью сестры милосердия. Одной рукой она касалась его лба, а в другой держала влажную тряпицу, которой только что обтирала ему лицо.

Заметив, что раненый смотрит на неё, сестра тихо ойкнула, отступила от кровати и поспешила к двери.

Зубов проводил сестру милосердия взглядом и попытался приподняться, опершись локтями о постель, но стоило оторвать голову от подушки, как палата поплыла перед глазами, к горлу подступила тошнота, а в затылке тяжело и болезненно застучало. Алексей бессильно опустился обратно, несколько мгновений лежал неподвижно, дожидаясь, пока прекратится головокружение, затем поднял руку и нащупал тугую повязку, охватывавшую лоб и затылок. Вторая попытка далась легче, потому что на этот раз он не торопился, сперва повернулся на бок, ухватился за край кровати и лишь потом медленно сел, продолжая придерживаться рукой за железную спинку.

Палата оказалась небольшой и рассчитанной на четверых, стены до половины были выкрашены тусклой зелёной краской, выше шла обычная побелка. Остальные три койки стояли пустыми. В воздухе стоял ненавистный Зубову госпитальный дух, в котором смешались запахи карболки и йодоформа.

Из коридора донеслись торопливые шаги, и в палату вошёл невысокий седой врач в наспех застёгнутом сюртуке, поверх которого был наброшен белый халат. Следом появилась полная сестра милосердия, но доктор движением руки оставил её у двери, пододвинул к койке стул и, усевшись, некоторое время внимательно рассматривал Зубова.

— Напугали вы нас, батенька, — произнёс он, достав из кармана круглые очки и водрузив их на нос. — И не только нас, между прочим. Из-за вас минувшей ночью здесь целых два полковника хлопотали, а меня, старика, из дому вытащили, точно речь шла о бедствии библейского масштаба. Оказалось же, что вас всего-навсего чем-то по голове огрели.

Врач наклонился, осторожно провёл пальцами по повязке, поочерёдно приподнял веки Зубова и, придвинувшись ближе, внимательно сравнил зрачки.

— Предметом твёрдым, тупым и, судя по рассечению, достаточно увесистым. В полицейском протоколе его, вероятно, описали бы куда учёнее, я же назову по-простому — дрыном или дубиной. Удар пришёлся вскользь, кость цела, рана неглубокая, но сотрясение вы всё-таки получили. Сознание потеряли, ночью бредили, жар поднялся, хотя к утру уже спал. Больно уж впечатлительным для боевого офицера оказался у вас организм.

Он отпустил веко, снял очки и принялся протирать их краем халата.

— Я, знаете ли, ещё в турецкую войну состоял студентом при перевязочном отряде. Под Плевной видел гренадера, которому картечью раздробило левую руку, так он винтовку правой подхватил и обратно в строй полез. Стрелять, разумеется, уже не мог, зато орудовал ею как дубиной, пока санитары не догнали и не утащили. А вы от одного удара сознание потеряли, потом всю ночь метались и бредили. Впрочем, — врач надел очки и строго посмотрел на Зубова, — повторять подвиги того гренадера я вам не советую. Ему глупость простительна по причине храбрости, да и малообразованности, а вам, капитан, думать следует, куда голову-то суёте.

— Полковники? — переспросил Алексей, с трудом шевеля языком.

— Первый представился Ракитским, второго звали Ковалевским. Очень настойчивые господа. Особенно второй. Так что постарайтесь всё-таки не умереть, иначе они непременно решат, что я состою в сговоре с большевистскими диверсантами.

Доктор достал из кармана небольшой блокнот и карандаш, поудобнее уселся на стуле и спросил:

— Голова кружится?

— Пока лежу, нет.

— Тошнота?

Алексей прислушался к себе и отрицательно покачал головой, о чём тут же пожалел, потому что палата качнулась вместе с кроватью.

— Не спешите, — проворчал врач. — Что же вы главою своей трясёте, аки конь горделивый?

Доктор умолк, словно прислушиваясь к собственным словам, посмотрел на Зубова и подмигнул:

— С красочностью слегка переборщил, да? Я, видите ли, голубчик, по молодости стихоплётством баловался, вот привычка и осталась.

Затем он спросил уже строже:

— Какое нынче число?

Сон о харьковских улицах отступал, но боль в голове оставалась, и сквозь неё к Алексею возвращались воспоминания о последних минутах в мастерской, вспыхнувших бумагах и синих глазах за чёрным дулом пистолета.

— Тринадцатое, должно быть, если вы говорите, что я всю ночь бредил. Что сказали полковники? Всё ли прошло успешно?

— Это вы у них и спросите, а у меня остался последний вопрос. Назовите полностью ваше имя и звание.

— Зубов Алексей Иванович. Капитан. Прямо как на допросе в плену. Вы ещё полк спросите, — проворчал в ответ Зубов, которому вся эта возня уже надоела, хотелось домой и крепкого чаю, причём именно в таком порядке.

— Надо будет — спрошу, а пока вопросов к вам больше нет, — удовлетворённо заметил врач и сделал ещё одну запись. — Этикет требует, чтобы теперь представился я. Профессор Михаил Васильевич Буравин, к вашим услугам. Что же до вас, то в целом можно считать, что память и рассудок при вас, а значит, вас можно выписывать. Не скажу, что буду скучать. Скажу честнее, скучать как раз и не буду.

Буравин закрыл блокнот, убрал его вместе с карандашом в карман халата и поднялся со стула.

— До вечера можете оставаться здесь, только пользы от этого немного. Перелома нет, кровотечение остановлено, а покой в собственной постели сейчас будет полезнее больничного шума. К тому же в соседнем крыле опять появились лихорадочные, и я не вижу причин держать вас рядом с ними. Но давайте договоримся, голубчик. Как домой приедете, ляжете и до завтрашнего утра вставать не будете.

— Я вполне могу…

— Ой, бросьте вы своё бретёрство, ничего вы пока не можете, — перебил его доктор. — Если усилится головная боль, начнётся тошнота, рвота или сильное головокружение, если станете путать слова либо тот, кто останется с вами, не сможет вас разбудить, немедленно вернётесь сюда. Не послезавтра, не после окончания какого-нибудь чрезвычайно важного допроса, а при первых же тревожных признаках. Иначе оба ваших полковника точно изволят меня повесить, а я очень не люблю, когда меня вешают.

Он поправил халат и уже возле двери добавил:

— Никакой службы, никаких бумаг и спиртного. Вода, бульон и сон. Повязку вам завтра сменят здесь, либо вызовете врача на дом. Я распоряжусь, чтобы вас подготовили к отъезду.

Спустя полчаса другая сестра, постарше и посуше первой, принесла одежду, всё ещё пахнувшую дымом, а следом в палате появился Прохор, непривычно тихий и растерянный. Он оглядел повязку на голове Зубова и поставил на пустую койку аккуратно сложенную шинель.

— Алексей Иванович, я вас домой отвезу. Господин полковник приказали лично доставить, уложить и одного не оставлять, — сообщил он.

Одеваться пришлось медленно. При каждой попытке наклониться боль в затылке усиливалась, а пол начинал уходить из-под ног, поэтому Прохор молча помог ему надеть мундир и шинель, потом подставил плечо и довёл до выхода. На улице их ожидал тот же «Руссо-Балт», на котором ночью они ехали к Южной бухте, только теперь автомобиль казался Зубову слишком громким, а каждый толчок колёс на неровной мостовой отдавался в голове тупым ударом.

Жил он на Чесменской улице, в меблированной квартире на втором этаже каменного дома, принадлежавшего вдове морского чиновника, откуда до контрразведывательного пункта на Соборной можно было дойти меньше чем за десять минут. Квартиру для него нашли несколько недель назад. До этого Зубов успел пожить в офицерском доме и у Ковалевского, и потому новое пристанище до сих пор казалось временным. В передней висела одна шинель, в гостиной стоял казённого вида стол, возле него — стул, а чуть поодаль — два разномастных кресла. Всё убранство спальни составляли большая кровать и старенький комод, а стараниями Зубова завершал композицию неразобранный чемодан, со дня переезда остававшийся у изножья кровати.

Прохор помог ему подняться по лестнице, открыл дверь и собирался пройти внутрь, но Зубов заверил, что до кровати сумеет добраться самостоятельно.

— Мне велели вас одного не оставлять, — неуверенно напомнил шофёр.

— А я велю оставить. Полковнику доложите, что уложили меня собственными руками и дождались, пока я усну. Я действительно собираюсь спать.

Прохор нахмурился, явно желая возразить, но спорить со старшим по званию не решился, отдал честь и пообещал вернуться через два часа, захватив суп и всё к нему полагающееся. Алексей, не дослушав, запер за ним дверь, снял шинель и замер посреди комнаты, дожидаясь, пока пол перестанет уходить из-под ног. До спальни оставалось несколько шагов, но и их он преодолел с трудом, после чего, не раздеваясь, опустился на кровать и положил голову на подушку.

Сколько он проспал, Зубов не знал. Разбудил его настойчивый стук в дверь. Алексей открыл глаза, нащупал лежавшие возле кровати часы и поднёс их к лицу. Прошло немногим больше часа. Прохор не мог вернуться так рано.

Стук повторился. Алексей поднялся, прислушался к собственным ощущениям и с облегчением отметил, что идти стало легче, хотя голова при каждом шаге отзывалась тупой болью. Добравшись до передней, он отодвинул задвижку и открыл дверь.

На площадке стоял Ковалевский, такой же гладко выбритый и невозмутимый, каким Зубов видел его накануне, с тем холодным выражением лица кадрового офицера, которое впервые запомнилось Алексею полтора года назад в остановившемся под царицынским дождём «Фиате». За это время подполковничьи знаки различия сменились полковничьими, но взгляд остался прежним, спокойным и внимательным. Сейчас его глаза казались особенно синими.

Ковалевский едва заметно кивнул в знак приветствия, затем перевёл взгляд с повязки на голове Зубова ему за плечо, в полутёмную переднюю, и заключённый в этом взгляде вопрос был понятен без слов. Алексей посторонился, пропуская гостя, запер дверь и медленно последовал за ним в гостиную.

Полковник снял шинель, перебросил её через спинку стула и неторопливо оглядел комнату, задержавшись сначала на почти пустом столе, потом на двух разномастных креслах и открытой двери в спальню, откуда виднелись кровать и лежавший у её изножья неразобранный чемодан.

— Молодых охотников в тайге, говорят, прежде всего учат по логову определять нрав зверя, — заметил он с той лёгкой насмешкой, за которой обычно скрывал всё, что не собирался высказывать прямо. — Матёрый перед тобой зверь или молодой, полезет на человека, если его потревожить, или бросится прочь, едва почует опасность. Так вот, Алексей Иванович, по вашей берлоге можно с уверенностью сказать, что вы побежите. Две недели прошло, а чемодан как поставили при переезде возле кровати, так он там и лежит.

Зубов устало опустился в ближайшее кресло, вытянул ноги и несколько мгновений дожидался, пока комната перестанет покачиваться.

— А может быть, я рассчитываю, что мы скоро разобьём красных и вместе со Ставкой сорвёмся на север. Какой смысл раскладывать вещи, если в Севастополе мы ненадолго?

Ковалевский слегка склонил голову, признавая удачный ответ.

— Туше. И всё же вы в это действительно верите?

— А то как же, — проворчал Зубов. — Я солдат и обязан верить. Иначе зачем вообще продолжать воевать?

Полковник сел во второе кресло, закинул ногу на ногу и некоторое время рассматривал Алексея с холодным вниманием врача, не вполне доверяющего поставленному другим доктором диагнозу.

— Сильный удар вы всё-таки получили, если заговорили подобным образом. Напугали вы нас, конечно, здорово, господин капитан.

— Это мне сегодня уже говорили. Видно, страшный я человек, если всех вокруг пугаю. И плохой хозяин к тому же, потому что предложить вам, кроме чая, совершенно нечего. — Зубов оглянулся в сторону кухни и поморщился, вспомнив о пустой жестяной коробке. — Пардон, чаем тоже угостить не судьба. Он у меня третий день как кончился, а пополнить запасы всё было недосуг.

— Переживу, — сухо ответил Ковалевский. — С чаем успеется. Его, кстати, скоро привезёт шофёр вашего начальника вместе с супом и прочими разносолами. Пришлось подкинуть ему немного денег, чтобы по дороге забежал на рынок.

Зубов улыбнулся.

— Половину прикарманит?

Ковалевский хмыкнул, что в его исполнении было почти равнозначно громкому хохоту.

— А то как же. Потому я и дал столько, чтобы хватило и ему, и вам.

От этой короткой перепалки Зубову стало легче. За те без малого полтора года, что они провели бок о бок, оба привыкли подбадривать друг друга лёгкими колкостями, заменявшими им и откровенность, и излишнюю сентиментальность.

— Так чем всё закончилось? — спросил Алексей.

Ковалевский откинулся в кресле, и в его голосе послышалось нескрываемое довольство:

— Ужасно. Ваш шеф, конечно, сделал всё возможное, чтобы сгладить последствия, но неопытность его подчинённых оказалась сильнее даже его талантов. Взяли одного, да и тот ранен. Троих уложили, остальные разбежались. Раненый теперь лежит в тюремном госпитале, а Ракитский ждёт, когда он придёт в себя и станет пригоден для разговора. Поговаривают также, что сегодня утром некий штабс-капитан Ф. весьма основательно распёк некоего полковника Р., так что на Соборной у вас теперь все ходят как на иголках.

Зубов поёрзал в кресле, оказавшемся на редкость жёстким и явно повидавшим на своём веку многое и многих.

— Ракитский всё делал правильно, — заметил он. — Все действовали правильно, но началась неразбериха, а люди у нас были из конвойной команды, к подобным делам мало привычные. Пришлось рисковать, иначе ушли бы все.

Ковалевский кивнул:

— Большевистское подполье и без того насторожилось после провала двухнедельной давности, а после вчерашнего рандеву наверняка будет сидеть тише воды, ниже травы…

— Жень, скажите лучше, зачем я вам там понадобился, — перебил его Зубов. — В шпики я не гожусь, а всё жандармское мне с детства претит.

Ковалевский посмотрел на него своими холодными синими глазами.

— Не вам одному, Алексей Иванович, это претит, но послать вас мне всё-таки легче, чем самому пачкаться, — произнёс он спокойно, и по его лицу, как всегда, невозможно было понять, шутит он или говорит правду, неприятную, но правду. — Вы потому нам там и нужны, что у смежников должен находиться свой человек. Сейчас идёт большая игра, в которой большевистскому подполью отведена едва ли не самая невинная роль.

Ковалевский немного подался вперёд:

— Крым кишит разведчиками и представителями всевозможных миссий. Англичане, французы, американцы, поляки, у каждого здесь свои люди и свои интересы. Сильная Россия нужна только нам, Лёша. Союзникам она нужна ровно настолько, чтобы мы продолжали воевать с большевиками, но не мешали им распоряжаться нашими окраинами.

Он ненадолго умолк, внимательно разглядывая Зубова, словно решал, сколько ещё можно ему рассказать.

— Сейчас в Лондоне и Париже обсуждают, будут ли и дальше снабжать наши армии в прежнем объёме. Только союзная помощь никогда не даётся без условий. Независимость Польши они считают делом решённым, Финляндии — тоже, а дальше начинаются разговоры о Прибалтике, Кавказе, Туркестане и прочих землях нашей великой и необъятной родины. Наши стоят на том, что судьбу границ может решить только будущая всероссийская власть, но кое-кого подобный ответ совершенно не устраивает.

Ковалевский положил руки на подлокотники и ещё немного понизил голос:

— Через несколько дней сюда должна прибыть союзная делегация. От её доклада будет зависеть, продолжатся ли поставки оружия и снаряжения, а возможно, и нечто большее. Поэтому до её приезда следует ждать провокаций и диверсий. Кое-кто постарается сорвать переговоры и убедить союзников, что мы больше не способны удерживать собственный тыл, а кто-то, возможно, воспользуется суматохой, чтобы свести старые счёты.

Полковник откинулся на спинку кресла и прежним ровным голосом добавил:

— Взять хотя бы нашего друга графа Вейского. В нынешней Германии его, впрочем, знают как барона фон Веера. Удивительная у человека судьба — в России граф, в Германии барон, а в султанском серале, чего доброго, и вовсе паша. Впрочем, это неважно. Мне сообщили, что несколько дней назад Вейский прибыл в Севастополь. Само его появление здесь настораживает, а то, что он объявился именно сейчас, едва ли можно считать простым совпадением.

— Я думал, после Харькова он бежал из России навсегда, — заметил Алексей. — Да и в Германии теперь такая разруха, что им, кажется, должно быть не до нас.

— Бежал, но, видимо, не навсегда, — задумчиво ответил Ковалевский. — Наш граф, или барон, если вам угодно, человек верующий, только вера у него особого рода. Такие могут сменить флаг, паспорт и имя, но от своих убеждений не отказываются.

— Очень рад за Вейского, — съязвил Алексей, чувствуя, как вместе с усталостью возвращается и боль в голове. — Только как всё это связано с тем, что меня прикомандировали к пункту на Соборной?

— С вашим прикомандированием — самым что ни на есть прямым, — пожав плечами, ответил полковник. — Что же касается Вейского, его приезд пока лишь подозрительное совпадение. Видите ли, Алексей Иванович, наши французские друзья, плохо скрывающие своё недовольство тем, что союзную делегацию возглавят британцы, шепнули нам одну любопытную вещь. По их сведениям, кто-то из руководства вашего ведомства служит не только Вооружённым силам Юга России. Под прикрытием борьбы с большевистским подпольем этот человек готовит провокацию, которая должна сорвать переговоры с союзниками.

Зубов недоумённо поднял брови.

— Каким образом облава на большевиков может помешать переговорам?

— Не знаю, дорогой Лёша. Французы не назвали ни имени, ни источника своих сведений и не предъявили никаких доказательств. Возможно, подполье хотят растормошить настолько, чтобы оно попыталось поднять солдат и матросов. Возможно, готовят диверсию, после которой союзникам покажут красные листовки и объяснят, что мы больше не контролируем даже Севастополь. Можно также подбросить бумаги, из которых будет следовать, что кто-нибудь из наших руководителей связан с заговорщиками. Способов достаточно, а какой из них выбрали, вам и предстоит выяснить. Риск слишком велик, чтобы оставить этот сигнал без внимания.

Ковалевский подался вперёд и посмотрел Зубову прямо в глаза:

— Я не утверждаю, что приезд Вейского связан с этим человеком. Пока у нас имеются лишь два подозрительных обстоятельства, совпавшие по времени, возможно, совершенно случайно. Вы будете нашими глазами на Соборной, станете смотреть, слушать и запоминать, кто отдаёт распоряжения и к чему именно подталкивает подпольщиков. Если французы солгали, мы хотя бы будем знать, зачем им понадобилась эта ложь. Если же они сказали правду, нужно найти предателя раньше, чем он успеет сделать первый ход.

Зубов устало кивнул.

— Задачи проще, чем найти то, не знаю что, вы мне, конечно, дать не могли.

— Боюсь, это означало бы непростительно недооценить ваши таланты, Алексей Иванович. С завтрашнего дня честно служите на Соборной, боритесь с красной заразой и смотрите в оба. А сегодня извольте лежать, есть суп и изображать примерного больного. Мне пора.

Полковник поднялся, взял со спинки стула шинель, надел её и направился к выходу, бросив через плечо:

— Не трудитесь меня провожать, Алексей Иванович. Я сам найду дверь.

— И не думал даже, — буркнул Зубов, но спустя мгновение добавил: — Вы и Ракитского подозреваете?

Ковалевский остановился и обернулся.

— И его, и его шефа. Всех.

Глава 4

За ночь головная боль заметно ослабла, оставив после себя тяжесть в затылке и неприятную вязкость мыслей. Пока Алексей двигался неторопливо, он чувствовал себя вполне сносно, но стоило резко повернуть голову или нагнуться, как перед глазами на миг темнело, а пол начинал медленно уходить в сторону. Поэтому из автомобиля Зубов выбирался осторожно, одной рукой придерживаясь за дверцу, что не укрылось от Прохора, всю дорогу поглядывавшего на пассажира через плечо.

— До стола вашего проводить, вашбродь? — спросил шофёр.

— Ещё чего не хватало, — проворчал Алексей, поправляя шинель.

Прохор спорить не стал, но с места не тронулся и продолжал наблюдать, пока Зубов не поднялся по ступеням и не скрылся за дверью.

Севастопольский контрразведывательный пункт занимал третий этаж большого каменного дома на Соборной улице, прежде, судя по широким лестницам, высоким потолкам и сохранившимся на дверях медным табличкам с фамилиями прежних жильцов, разделённого на несколько просторных квартир. Нижние два этажа занимали интендантские учреждения, поэтому с утра в передней и на лестнице толпились чиновники, офицеры хозяйственных служб, писари и посыльные.

Зубов миновал их и начал подниматься по лестнице, стараясь идти привычным шагом и ничем не выдавать своей слабости. До второго этажа это ему удавалось, но на следующем пролёте голова закружилась, ступени поплыли перед глазами, и пришлось остановиться возле окна, сделав вид, будто он задержался лишь для того, чтобы снять шинель и поправить воротник кителя.

Форма его не составляла единого комплекта, поскольку после приезда в Крым они с Ковалевским собирали её по частям едва ли не на всех доступных военных складах. Защитный китель, сшитый на манер фронтового френча, после небольшой переделки довольно хорошо сел по фигуре, бриджи оказались заметно темнее, а английская шинель была велика в плечах. Только заказанные отдельно капитанские погоны с одним просветом и без звёзд выглядели совсем новыми, резко отличаясь от успевшего послужить обмундирования.

Стоявший на площадке этажом ниже поручик скользнул по нему равнодушным взглядом и продолжил разговор со своим спутником, поэтому Алексей выждал несколько секунд, пока лестница не вернулась на положенное место, после чего продолжил подъём.

На площадке третьего этажа дорогу перегораживал невысокий деревянный барьер, возле которого за конторкой сидел дежурный унтер-офицер, а у стены стоял часовой с винтовкой. Оба знали Зубова в лицо, но унтер-офицер всё равно поднялся, попросил предъявить удостоверение, сверил его с лежавшим перед ним списком и лишь после этого откинул створку.

За постом начинался длинный коридор, освещённый несколькими высокими окнами, выходившими во двор. По обеим сторонам тянулись двери кабинетов, на некоторых сохранились старые номера, рядом с которыми теперь были прибиты листки с новыми названиями. Навстречу Зубову прошёл молодой офицер с кипой папок под мышкой, следом торопливо проскользнул писарь, бережно нёсший два стакана чая, а возле окна негромко переговаривались трое агентов в штатском, при его появлении разом умолкнувшие и проводившие капитана внимательными взглядами.

Кабинет Ракитского находился примерно посередине коридора. Зубов постучал, не получил ответа и приоткрыл дверь. Полковника не было. На письменном столе лежали несколько закрытых папок, чернильница и аккуратно поставленный между ними стакан с недопитым чаем, успевшим покрыться мутной плёнкой. Шинели на вешалке не оказалось, из чего Алексей заключил, что Ракитский приезжал раньше него, но затем куда-то отправился, не посчитав нужным оставить для подчинённых объяснения.

Прикрыв дверь, Зубов вернулся по коридору и прошёл в общую комнату офицеров пункта. Она состояла из двух соединённых широким проёмом бывших гостиных, вдоль стен которых стояли восемь больших письменных столов, вероятно, собранных по всему дому. Посередине оставался свободный проход, возле изразцовой печи помещался общий телефон, а на подоконниках громоздились папки, связки старых газет и несколько коробок с карточками.

Заняты были только три стола. Двое офицеров просматривали донесения, третий сотрудник, служивший в пункте по гражданской части, переписывал что-то из небольшой записной книжки на чистый лист. Алексей поздоровался со всеми сразу, получил в ответ сдержанные приветствия и направился к своему месту, находившемуся в дальней части комнаты у окна. Разговор, прерванный его появлением, возобновился, но голоса стали заметно тише.

Зубов повесил шинель на спинку стула и осторожно сел, стараясь лишний раз не наклонять голову. На столе с позавчерашнего вечера оставалось несколько неразобранных донесений по делу об ограблении галантерейной лавки, которым пункт заинтересовался лишь из-за подозрения, что за налётом стояли не обычные уголовники, а большевистское подполье, устроившее «экс» для пополнения партийной кассы. Рядом с пустой пепельницей лежала сложенная вдвое записка. Он развернул её и узнал крупный угловатый почерк Ракитского: «Сегодня в час дня обедаем вместе. Р.»

Алексей повертел записку в руках. Ракитский не принадлежал к числу начальников, любивших обсуждать служебные дела за обедом, и скорее наорал бы на подчинённого посреди коридора, чем стал разводить подобные политесы. Значит, полковник хотел поговорить вне стен их ведомства, вероятно, о чём-то достаточно щекотливом, чтобы не доверять ни служебному кабинету, ни людям, постоянно сновавшим за его дверью. Алексей скомкал записку в небольшой шарик и бросил в пустую пепельницу, вспомнив последние слова Ковалевского, сказанные вчера вечером.

Получалось, что где-то на их уютном третьем этаже старого дома с эркером мог находиться человек, которого Ковалевский называл предателем, причём не мелкий осведомитель, а достаточно влиятельная фигура, способная направлять расследования в нужную сторону. Хотя не исключалось и другое. Французы могли намеренно мутить воду, рассчитывая через Ковалевского повлиять на сложившийся в Севастополе расклад сил, а заодно поссорить между собой две русские службы, и без того не испытывавшие друг к другу особой любви.

Алексей слегка повернулся к окну. Улицы с его места видно не было, только низкое серое небо, такое же, как над полями Галиции, под Сморгонью и на Донце. Видно, судьбе опять было угодно забросить его в самую гущу интриг. Не то чтобы Зубов тосковал по окопам, грязи и холоду, но там всё, по крайней мере, было понятнее, чем среди штабных кабинетов и, того хуже, светских раутов.

«Нужно больше информации», — подумал Зубов, достал из пепельницы смятую записку, расправил её, насколько сумел, и перечитал ещё раз, надеясь найти в короткой строчке хоть какой-нибудь намёк на намерения Ракитского. Повторное чтение, разумеется, ничего ему не открыло, и Алексей посмотрел на сидевших неподалёку сослуживцев.

— Ну как вы тут без меня, господа? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

— Жить можно, господин капитан, — ответил сидевший через два стола поручик Миллер. — И разрешите полюбопытствовать, как ваше самочувствие?

— Бывало и хуже, — отозвался Зубов.

— Верю. А вот господину полковнику, похоже, хуже ещё не бывало. Ох и буйствовал он вчера. Георгадзе с Савельевым в мыле убежали просеивать всех, кто хоть каким-нибудь боком связан с мастерской. Сомову даже после дежурства отдохнуть не дали, отправили в тюремный госпиталь следить за раненым подпольщиком, чтобы тот, чего доброго, не сбежал.

— А как же иначе, — отозвался второй офицер, поручик Ивлеев, не отрываясь от донесения. — После того как господин штабс-капитан устроил ему за этот провал такую взбучку, полковник, должно быть, решил перетрясти весь Севастополь и к вечеру представить виновных вместе с письменными признаниями.

Зубов сложил записку и убрал в карман кителя.

— Нам просто не повезло, — сказал он. — Ракитский всё рассчитал правильно, но подобные дела редко идут так, как их чертят на бумаге. Позавчера не получилось, получится в следующий раз. Полковник не из тех людей, которые после первой неудачи отступаются, так что это дело он доведёт до конца, можете не сомневаться.

Дверь открылась, и в комнату вошёл подпоручик Минин, состоявший адъютантом при начальнике пункта. Разговор оборвался, оба офицера склонились над бумагами с таким усердием, словно последние несколько минут обсуждали исключительно содержание лежавших перед ними донесений. Минин задержался у порога, отыскал взглядом Зубова и произнёс:

— Господин капитан, господин штабс-капитан приказали просить вас к себе. Без промедления.

Кабинет начальника пункта находился в конце коридора, но попасть в него можно было только через небольшую приёмную, служившую одновременно кабинетом его адъютанта. Минин провёл Зубова туда, обогнул свой стол, заваленный бумагами и нераспечатанными пакетами, после чего постучал в обитую тёмной кожей дверь и, не дожидаясь ответа, приоткрыл её.

— Господин капитан Зубов прибыл.

— Просите, — донеслось из кабинета.

Минин посторонился, пропуская Алексея, и закрыл за ним дверь. Начальник пункта сидел за большим письменным столом, занимавшим едва ли не треть комнаты, но при появлении Зубова поднялся и вышел ему навстречу. На вид штабс-капитану было около тридцати, от силы на четыре-пять лет старше самого Алексея. Он был невысок, худощав и одет в тщательно подогнанный китель, на котором не нашлось бы ни одной лишней складки. Тёмные волосы заметно редели надо лбом, а сидевшее на тонкой переносице пенсне придавало его узкому лицу внимательное и немного насмешливое выражение. Во всём его облике, от быстрых движений до суховатой манеры держаться, чувствовался человек нового офицерского поколения, успевший сделать карьеру не столько годами службы, сколько способностью быстро находить верное решение или, по крайней мере, безошибочно угадывать, какого решения ожидает начальство.

— Рад видеть вас в строю, господин капитан, — произнёс он, протягивая руку.

Ладонь у штабс-капитана оказалась узкой и сухой, а рукопожатие коротким и вялым. Он указал Зубову на стул возле небольшого столика, приставленного торцом к письменному столу, после чего занял место напротив, явно не желая отделяться от собеседника громадой письменного стола.

— Как ваше самочувствие?

— Со мной всё в полном порядке, господин штабс-капитан. Готов продолжать службу.

Начальник пункта удовлетворённо кивнул.

— Иного ответа от вас я и не ожидал. Побольше бы нам таких боевых офицеров, молодых, образованных и понимающих, что почём. Сегодня это особенно важно, потому что время изменилось, а кое-кто продолжает работать так, словно на дворе всё ещё пятый год и достаточно нагнать казаков, запереть половину города по участкам и избить с десяток студентов в подвалах.

Он снял пенсне, протёр стёкла вынутым из кармана платком и продолжил, разглядывая Зубова прищуренными глазами:

— Старые жандармские замашки себя изжили. Теперь мало схватить человека, посадить его в застенок и добиться нужных показаний. Нужно понимать, с кем он связан, откуда получает приказания, кому передаёт деньги и кто займёт его место на следующий день после ареста. Работать следует в соответствии с веяниями времени, господин капитан, а не по циркулярам двадцатилетней давности.

Штабс-капитан водрузил пенсне обратно на переносицу, некоторое время молчал, давая собеседнику возможность оценить услышанное, после чего спросил:

— Что вы думаете о позавчерашней облаве?

— То же, что сказал бы в официальном рапорте. Всё было сделано правильно и в соответствии с установленным порядком. Наружное наблюдение подтвердило собрание, известные нам выходы взяли под надзор, а отряд, назначенный для захвата, подошёл к мастерской незамеченным. Полковник Ракитский действовал так, как предписывают инструкции.

Начальник пункта поднял руку, останавливая его.

— Про инструкции и циркуляры я и без вас знаю. Мне интересно другое. Как поступили бы вы сами, если бы командовали операцией?

Зубов немного помедлил с ответом, поскольку, с одной стороны, следовало держаться официальной версии и не позволять втянуть себя глубже в чужую распрю. С другой стороны, вопрос требовал конкретного ответа, поэтому отделаться ничего не значащей общей фразой не получалось, а осторожная откровенность могла расположить начальника пункта к дальнейшему разговору и сподвигнуть его сказать больше, чем он первоначально собирался.

Пока Алексей обдумывал ответ, штабс-капитан терпеливо ждал, сложив тонкие пальцы на краю столика.

— Прежде всего я не стал бы входить, пока не убедился, что нам известны все пути отхода, — произнёс Зубов. — План составили со слов одного человека, который давно не бывал в мастерской. Для обычного осмотра этого, возможно, оказалось бы достаточно, но для захвата почти десятка подпольщиков, среди которых могли находиться опытные и вооружённые люди, уже настороженные недавней облавой, — нет. Нужно было самим проверить соседние дворы, сараи и проходы или хотя бы получить подтверждение из второго, не связанного с прежним работником источника. Но это в худшем случае, если брать их требовалось именно позавчера. Хотя лично я считаю, что сама облава была немного… преждевременной.

Штабс-капитан немного подался вперёд.

— А в лучшем?

— В лучшем я вообще не стал бы брать их у мастерской, а позволил разойтись и посмотрел, куда потянутся ниточки, — ответил Алексей, решив говорить как есть.

— Продолжайте, — предложил начальник пункта, придвинув к себе лежавший на столе лист и взяв карандаш.

— Людей для наружного наблюдения у Орлова было слишком мало, чтобы вести всех собравшихся, поэтому следовало заранее запросить подкрепление и поставить за каждым хотя бы по двое. Проследить до дома, установить адреса, посмотреть, с кем они встретятся по дороге и куда отправятся на следующее утро. Потом я стал бы понемногу распутывать эти ниточки одну за другой, возможно, отыскал бы среди них одного или двух, пригодных для перевербовки, и постарался склонить к сотрудничеству так, чтобы остальные даже не узнали об их задержании, а когда вся сеть оказалась бы у нас перед глазами, тогда уже одним ударом накрыл бы всех.

— Вот! — штабс-капитан резко ударил ладонью по колену и поднялся. — Именно это я и пытался объяснить сегодня утром. Не хватать всех, до кого можно дотянуться, не тащить людей в подвалы только потому, что они оказались в одной комнате с подозреваемым, а думать хотя бы на два хода вперёд. Эти столыпинские замашки, господин капитан, пора оставить в прошлом вместе с охранными отделениями и прочими учреждениями, которые превосходно умели плодить врагов, вместо того чтобы ковать соратников. Гапонщина одна, тьфу…

Он прошёл от столика к окну, задержался там на несколько мгновений, после чего вернулся и занял прежнее место, уже овладев своим раздражением.

— Для нас чрезвычайно важно вскрыть подполье аккуратно, не спугнув людей, которые могут вывести к его настоящим руководителям. Там, — штабс-капитан поднял указательный палец к потолку, — это понимают лучше всех. Именно поэтому полковник Ковалевский и его начальство в Ставке направили вас сюда. Нам нужны офицеры, способные работать тоньше, а не как некоторые…

Он умолк, не договорив, но Зубову и без того было понятно, кого именно начальник пункта относил к этим «некоторым».

— Поставить вас во главе разработки прямо сейчас я не могу, — продолжил штабс-капитан. — Вы человек здесь новый, а у кое-кого имеются давние покровители в старых штабных и ведомственных кругах. Открытый спор ничего не даст, кроме очередной ведомственной свары. Поэтому поступим иначе. Если во время операции вы увидите, что дело идёт неправильно, что преждевременный арест грозит провалить наблюдение или оборвать ведущие к руководству подполья связи, вы получите моё личное предписание, дающее вам право действовать от моего имени. Его вам передаст Минин. Оно секретное и предназначено только для крайнего случая. Без необходимости никому его не показывайте, но если такая необходимость возникнет, указанных там полномочий будет достаточно. Вы сможете приостановить операцию, изменить порядок действий и отдавать обязательные распоряжения прикомандированным к пункту людям, даже если прежде они получили иной приказ от других лиц.

Последние два слова он произнёс медленнее остальных, отчётливо выделив каждое из них. Зубов поднялся со стула.

— Я сделаю всё, чего потребует служба, господин штабс-капитан. Но хочу, чтобы вы сразу запомнили одну вещь. Двурушничать я не стану и доносить вам на своих товарищей тоже не буду.

Начальник пункта улыбнулся, и на его худом лице эта улыбка показалась Алексею неожиданно добродушной.

— А этого от вас никто и не требует. Я прошу только одного. Если увидите, что чьё-либо упрямство грозит погубить разработку, не стойте в стороне лишь потому, что приказ отдал старший в чине. Примите необходимые меры, а с последствиями я разберусь сам.

Он поднялся и протянул Зубову руку во второй раз.

— Пока вы свободны, господин капитан. И постарайтесь всё-таки поберечь голову. Людей, способных ею пользоваться, у нас осталось не так уж много.

Зубов отдал честь и вышел в приёмную. Минин ждал его возле своего стола с узким запечатанным конвертом в руке. Выходило, предписание подготовили ещё до начала разговора, а вопросы начальника пункта служили лишь последней проверкой. Не произнося ни слова, адъютант передал конверт капитану, дождался, пока тот уберёт его во внутренний карман кителя рядом с запиской Ракитского, после чего открыл перед ним дверь в коридор.

Вернувшись в общую комнату, Зубов сел за свой стол, положил конверт между страницами раскрытой папки и слегка развернул стул к окну, заслонив бумаги от остальных присутствующих, после чего осторожно надорвал край. Внутри оказался сложенный втрое лист с грифом «Секретно», отпечатанным в верхнем углу красными чернилами, а под ним несколькими сухими строками излагались предоставленные капитану полномочия. В делах, касавшихся наблюдения за большевистскими организациями Севастополя и производства связанных с ними задержаний, ему разрешалось в случае угрозы провала разработки приостанавливать исполнение отданных ранее распоряжений, изменять порядок действий привлечённых к операции чинов и принимать от имени начальника пункта иные необходимые меры до получения его прямых указаний. Всем служащим пункта и прикомандированным к нему воинским чинам предписывалось исполнять распоряжения Зубова в пределах обозначенных полномочий независимо от старшинства в чине.

Ниже стояли сегодняшняя дата, размашистая подпись штабс-капитана и круглая печать, оставившая на тонкой бумаге неровный фиолетовый след. Никаких объяснений относительно причин, по которым капитану, прослужившему в пункте немногим больше двух недель, предоставлялись подобные права, в предписании, разумеется, не содержалось, как не было там и имени Ракитского, хотя весь только что состоявшийся разговор не оставлял сомнений, против чьих распоряжений Зубову прежде всего позволяли его применить.

Алексей перечитал документ ещё раз, сложил по прежним сгибам и убрал обратно в конверт, который положил во внутренний карман рядом с запиской полковника. Соседство получилось примечательное. Один начальник приглашал его на обед, явно не желая доверять предстоящий разговор стенам собственного кабинета, другой тайно давал право отменять распоряжения первого, а Ковалевский накануне советовал присматриваться к ним обоим, поэтому оставалось признать, что за неполные сутки служба на Соборной стала значительно занимательнее, чем за все предыдущие две недели.

До назначенного часа оставалось ещё достаточно времени, и Зубов придвинул к себе донесения по делу об ограбленной галантерейной лавке. Первое из них содержало перечень похищенного, составленный хозяином с такой обстоятельностью, словно тот заранее готовился представить полиции полный каталог своих товаров. Кроме денег из кассы, исчезли несколько коробок французского мыла, дамские чулки, мотки кружев, шёлковые ленты, перламутровые пуговицы и две дюжины мужских воротничков, причём общую стоимость пропажи владелец определил в сумму, показавшуюся Зубову чрезмерной даже с учётом нынешней дороговизны.

Основанием заподозрить в налёте большевистский «экс» служили показания ночного сторожа, уверявшего, что один из убегавших назвал своего спутника товарищем, и сообщение полицейского осведомителя, будто среди посетителей ближайшего трактира несколько раз видели бывшего слесаря, прежде задерживавшегося за распространение прокламаций. Никакой связи между этим слесарем и украденными товарами установить пока не удалось, сам он после налёта не исчез и каждое утро являлся на пристань в поисках работы, однако составитель донесения уже предлагал задержать подозреваемого и подвергнуть усиленному допросу, явно рассчитывая таким способом выяснить судьбу партийной кассы.

Зубов отложил лист, просмотрел показания хозяина, приказчика и сторожа, после чего вернулся к перечню похищенного. Если налётчики действительно собирали деньги для подполья, то выбор товаров выглядел понятным, поскольку дорогие и не занимавшие много места вещи можно было без особого труда сбыть на рынке или через перекупщиков, но с тем же успехом подобным образом поступили бы обычные воры, вовсе не интересовавшиеся ни мировой революцией, ни судьбой пролетариата. Одного произнесённого в темноте слова «товарищ» для политического дела было недостаточно, а арест слесаря лишь потому, что несколько месяцев назад у него нашли прокламации, казался именно тем способом работы, против которого так горячо выступал начальник пункта.

Алексей написал на полях, что до появления дополнительных оснований задержание считает преждевременным, после чего составил отношение в городскую сыскную полицию с просьбой проверить скупщиков краденого, толкучий рынок и торговцев, занимавшихся перепродажей привозной галантереи. Отдельной запиской он поручил агентам пункта незаметно установить круг знакомств бывшего слесаря и выяснить, не появилось ли у того за последние дни денег.

До часу оставалось около четверти, когда дверь общей комнаты открылась и на пороге появился Ракитский. Судя по влажным плечам шинели и приставшим к сапогам частицам грязи, полковник только что вернулся с улицы, а хмурое выражение лица позволяло предположить, что утро не принесло ему ничего особенно приятного. Он оглядел присутствующих, задержал взгляд на Зубове и коротко произнёс:

— Если вы не передумали обедать, господин капитан, пойдёмте. Я с утра ничего не ел, и если сейчас же чего-нибудь не съем, кому-то из младших чинов очень сильно не поздоровится.

Миллер и Ивлеев склонили головы над бумагами и с подчёркнутым усердием принялись перелистывать лежавшие перед ними донесения. Зубов лишь кивнул, надел шинель и последовал за полковником в коридор.

На улице Ракитский не стал звать Прохора и направился пешком вниз по Соборной, держась неторопливого шага, благодаря которому Зубов мог не выдавать, что головокружение после позавчерашнего удара ещё не прошло. Некоторое время они шли молча, минуя встречных офицеров, чиновников и женщин с корзинами, затем свернули на Екатерининскую и вошли в небольшую столовую, занимавшую первый этаж старого каменного дома. Полковника здесь знали. Половой принял у них шинели, провёл обоих через почти пустой зал в отделённую тяжёлой портьерой комнату и, не спрашивая заказа, принёс обычный здешний обед — графин воды, хлеб и две тарелки густого борща.

Ракитский подождал, пока за половым опустится портьера, развернул салфетку, положил её на колени и посмотрел на Зубова.

— Итак, что хотел от вас наш молодой реформатор?

«Что же за день сегодня такой, все норовят задавать вопросы прямо в мой бедный лоб, словно ему мало досталось», — подумал Алексей, и под повязкой тут же предательски запульсировала боль.

— Спрашивал о позавчерашней облаве и о том, как я действовал бы на вашем месте.

— И вы, разумеется, объяснили ему, что я старый жандарм, привыкший хватать всех подряд, бить по зубам и лишь потом интересоваться фамилиями?

— Я сказал, что вы действовали по инструкции, а начать захват до окончания подготовки вас вынудили обстоятельства. При этом отметил, что сам не стал бы входить, пока не проверил все пути отхода, а если бы обстоятельства позволили, вообще не брал бы их у мастерской, а установил наблюдение.

— Значит, объяснили то же самое, что и я, только в более изящных выражениях, — заключил Ракитский, добавил в борщ сметаны и принялся тщательно её размешивать. — Не сомневаюсь, он пришёл в восторг. Его любимая теория состоит в том, что подпольщика нужно годами бережно выращивать под наблюдением, позволяя ему обзавестись знакомствами, получить деньги, раздобыть оружие и подготовить восстание, а брать следует лишь в тот прекрасный миг, когда вся организация окажется начерчена на большом листе и соединена разноцветными линиями. Азефщина одна. Спросите у тех, кто столько лет выращивал Азефа, чем в конце концов обошлась подобная осторожность.

— Справедливости ради, в этой теории есть смысл.

— Разумеется, есть. В мирное время, при исправно работающей полиции, десятке опытных филёров и уверенности, что город через месяц всё ещё останется нашим. Только у нас нет ни мирного времени, ни десятка филёров, ни такой уверенности. Пока штабс-капитан раскладывает свои линии, красные переходят Донец, Ставка уже покинула Таганрог, а в Севастополе среди солдат распространяют листовки с призывом повернуть оружие против офицеров. Иногда самое умное решение оказывается самым простым.

Зубов отломил кусок хлеба, но есть пока не стал.

— Значит, позавчера вы ожидали в мастерской не обычного собрания?

Ракитский поднял на него взгляд и едва заметно усмехнулся.

— Вот за это Ковалевский вас и ценит. Умеете задавать правильные вопросы. Два дня назад мы получили сведения, что на собрании должен появиться человек из Москвы. Предполагалось, что он привезёт деньги, новые явки и список надёжных людей среди матросов. Имени мы не знали, примет тоже, имели только место и время, поэтому ждать, пока он уйдёт, а потом выбирать нужного из одиннадцати человек было несколько затруднительно.

— И кто сообщил о его приезде?

— Агент, уже два месяца работающий возле одного из членов комитета. Имя вам пока знать ни к чему. Сведения он передал через человека, которому я доверяю, а всё, что поступало от него прежде, неизменно подтверждалось.

— Но связной мог оказаться одним из тех двоих, которые ушли до начала облавы.

— Мог. Мог вообще не прийти или уйти через проход, которого не было на плане. Теперь это уже гадание, а я пригласил вас сюда не затем, чтобы ещё раз выслушать перечень собственных ошибок.

Полковник отодвинул тарелку, успев съесть лишь несколько ложек, и заговорил тише:

— Я почти уверен, что подпольщики знали об облаве. Слишком уж складно они нас встретили. Я столько лет служу в сыске, Алексей Иванович, что подобные вещи чувствую сразу. А что это означает?

— Кто-то их предупредил, — подыграл ему Зубов.

— Именно. Кто-то из наших, причём не из нижних чинов. Поэтому начальство Ковалевского в Генеральном штабе и направило вас сюда. Разумеется, вслух об этом никто не скажет, но я всё понял сразу. Им нужен честный и независимый наблюдатель, особенно теперь, когда англичане, французы и прочие наши иностранные друзья торгуются с нами о цене собственной помощи. Я почти уверен, что кто-то намеренно пытался дискредитировать и меня, и весь наш пункт.

— Вы про меня знаете или лишь предполагаете? — с невольной обидой спросил Алексей, пропустив мимо ушей всё остальное.

— Да полноте, я уверен, что прямого поручения следить за нами вам никто не давал. Само ваше присутствие здесь и есть мера предосторожности, а не какая-то тайная задача. Вы для этого слишком честны и принципиальны. Поверьте, я хорошо разбираюсь в людях, и двух недель мне вполне хватило, чтобы составить о вас мнение.

Ракитский с удовольствием съел несколько ложек борща, закусил хлебом и продолжил:

— Я рад, что всё так удачно сложилось. Значит, там, — он указал пальцем вверх, — всё ещё сидят умные люди и понимают, что происходит. Теперь, Алексей Иванович, я попрошу вас бросить все эти глупости с ограблением галантерейной лавки и вплотную заняться нашим подпольем.

Алексей хотел было возразить, но Ракитский остановил его движением руки.

— Я знаю, что вы человек не из сыска и всё жандармское вам претит, но дело важное, возможно, самое важное из всех, которыми сейчас занимается пункт. А главное, найдите мне иуду. Сам я этого сделать не могу, потому что наш уважаемый штабс-капитан связал мне руки по всем статьям, а вот вы можете. Вы у нас теперь на особом счету.

Зубов отложил ложку, почувствовав, что аппетит пропал окончательно.

— Я не верю, что среди служащих пункта есть предатель, но поручения начальства обсуждать не приучен. Только прошу вас учесть, что…

— Знаю, знаю, на товарищей доносить не станете, — с улыбкой перебил его Ракитский. — Слово нынче двусмысленное, но я вас понял. Назовём их сослуживцами. Так вот, предатель нам с вами не сослуживец, а враг.

Зубов кивнул в знак согласия, и оставшуюся часть обеда они посвятили уже посторонним темам. Говорил в основном Ракитский, рассказывавший одну за другой байки из светской жизни Севастополя, тогда как Алексей слушал его, изредка задавал вопросы и понемногу доедал успевший остыть борщ.

Когда они вернулись на Соборную и вошли в здание, навстречу им по лестнице торопливо спустился Миллер.

— Господин полковник, Сомов звонил. Его подопечный пришёл в себя.

Ракитский довольно потёр руки, затем повернулся к Зубову и приглашающе указал в сторону выхода.

— Алексей Иванович, прошу — ваш выход. Прохор отвезёт вас в тюремный госпиталь.