Два перстня, две судьбы

Часть первая. Фрушка-Гора. Глава 1

Балканы, Фрушка-Гора. Первая половина тринадцатого века.

***

Лесную деву-самовилу сложно чем-то взволновать. Духи легки и беззаботны, живут одним днём, не знают печалей. И всё же Леля сильно встревожилась.

Тонкая, как юное деревце, черноволосая самовила с прозрачными крыльями бабочки пленила немало сердец. Но в последние годы никто из людей не любовался её красотой — Леля таилась. Для чужих взглядов и вовсе порой обращалась мягким мерцанием. Вот и сейчас, слившись с дымкой раннего утра, она скользила незримой тенью, не упуская из виду повозку. Деревянный, обитый грубой кожей возок медленно двигался по узкой лесной дороге, петляющей между дубами и буками. Любопытная, как все лесные духи, Леля наблюдала за ним, иногда приближаясь и заглядывая внутрь.

Там находилась лишь молодая женщина в строгом одеянии паломницы. На её красивом лице застыло выражение отрешённости. Женщина не ощущала близости самовилы — как и сопровождавшие её двое верховых, одетых просто, но вооружённых.

Иногда деревья расступались, давая волю россыпям пёстрых цветов и буйству трав, благоухавших в утренней свежести. На одной из таких полян лесные девы затеяли танцы под звуки невидимой свирели. К досаде Лели, сёстры-самовилы не собирались скрываться от посторонних глаз. Они кружились у ручья, и отзвуки чародейской мелодии, а затем и мерцание белых платьев в тумане привлекли внимание путницы.

— Остановите коней, — негромко приказала она верховым. — Здесь творится что-то странное.

Кряжистый пожилой охранник почтительно склонил голову, а его рука привычно легла на рукоять меча.

— Как прикажете, госпожа. Мы начеку.

Паломница плавным движением поправила покрывало, скрывавшее волосы, а затем её белые пальцы на мгновение обеспокоенно коснулись груди. Леля, вновь заглянувшая в возок, затаила дыхание: под скучным серым платьем путницы, возможно, припрятано что-то важное.

Второй верховой — молодой и суетливый — торопливо перекрестился, вглядываясь в лесную глушь:

— Боже мой! Самовилы…

Лелю опечалил этот полный тревоги выкрик. Её сёстры — то добродушные, то капризные, истинные дети природы — вовсе не порождение дьявола. Другое дело — кровожадные упыри или жуткие караконджулы. Леля сама их ненавидела. Но в их появлении как раз и крылась злая человеческая воля: людские грехи сотворили этих чудовищ, которых не приняла земля.

Паломница тоже наблюдала за таинственным зрелищем из своего укрытия, но её, напротив, танец лесных дев успокоил.

— Не бойтесь, — негромко произнесла она. — Самовилы испокон веков обитают на Фрушка-Горе. Игумен Савва рассказывал, что одна из них даже оберегает монастырь. Едем дальше, они не причинят нам вреда.

А Леля затрепетала от волнения, как юная человеческая девица. «Оберегает монастырь»… Это же про неё! Игумен Савва… Он заметил. Он понял! И принял её помощь и защиту…

Мысли самовилы устремились в прошлое, будто речка, изменившая течение. Для человека те годы, пожалуй, ушли безвозвратно, но для неё это время — словно капля в могучем потоке Дуная. Сладостно вновь перебирать минувшее в памяти...

Тогда он был просто Миланом, усердным послушником, чья строгая красота и ясный взгляд — отражение чистой души — покорили диковатое сердце самовилы. Юноша молился по утрам в лесу, а Леля наблюдала за ним из-за деревьев. На прозрачных фигурных крыльях играли ранние лучи, но Милан видел лишь солнечные блики на листьях и траве, мокрых от росы. Леля невольно улыбалась, сама не понимая — чему.

День за днём, ночь за ночью... Простая, но исполненная сокровенной глубины жизнь Милана проходила перед глазами Лели. Молитвы на рассвете и закате в лесном уединении, уход за монастырским садом, забота о раненых животных — эта чистота покоряла дочь природы, открывая в её собственном духе новые, неведомые грани. Она и не думала о том, чтобы обольстить послушника, зачаровать, увести за собой, как поступила бы любая из её сестёр. Нет, любила тихо, безмолвно. Её чувства оставались нежным ветром, пропитанным ароматом лаванды и диких трав. Едва касалась она возлюбленного — незаметная, неощутимая…

Иногда Леля засматривалась на своё отражение в зеркалах лесных озёр. Да, её можно любить и желать! Как и все самовилы, она полна прелести, изящна… светло-зелёное платье развевается на ветру, стройная талия препоясана виноградной лозой. Венок из диких цветов, в черноту волос влилась водная синь. Тёмные брови вразлёт, в бездонных глазах — блеск утренних рос... Белая кожа прозрачно-тонка. И крылья… хрупкие крылья бабочки, то мягко сияют, то тают в воздушных потоках.

Милан полюбил бы её… пожелай он вообще любить женщину. Но сердце юноши отдано Богу и молитве. Увы, их миры слишком разные. Леля молчала, не делилась тайной ни с кем, кроме доброго друга — волшебного зверя Медведко. Сёстры посмеялись бы над ней.

Ведомая сердцем, она проникла однажды в келью, где запах цветочного дурмана сливался с ароматом ладана и воска. Мерцали свечи. Их отблески трепетали на страницах Священного Писания. Послушник готовился к постригу. Утомлённый, растерянный… волнение перед решающим шагом затуманило ясные глаза.

Леля на миг протянула руку, и прохладное дуновение коснулось плеча Милана. Он вздрогнул, поднял взгляд, но не увидел никого. И всё же его лицо просветлело.

— Кто здесь? Ангел Божий? — прошептал он в полумрак. — Или сам лес помогает? Словно неведомый добрый друг поддержал меня сейчас. Творец наш создал весь этот лад и красоту — достаточно оглядеться вокруг, чтобы вознести благодарение… Он во всём. Так почему я колеблюсь? Как трудно удержать мир в душе…

Поборов искушение, послушник успокоился, уверившись в своём пути и предназначении. А Леля, покинув келью, долго плакала. Несмотря ни на что, в глубине её дикого сердца до последнего таилась надежда. Теперь же она навсегда теряла Милана. Но с судьбой не поспоришь…

Самовила вытерла слёзы. Ничто не помешает ей приходить по-прежнему. И помогать, как сумеет.

Приняв постриг, Милан оставил мирское имя и стал иноком Саввой. Много лет он был духовным светочем для братии, за что его и избрали настоятелем монастыря Светогор. А Леля продолжала наблюдать. Теперь она оберегала всю обитель: оставляла на деревьях знаки, указывавшие монахам на заросли редких целебных трав, выводила на верную тропу заплутавших паломников, сговаривалась с речными водяницами, чтобы те пригоняли к монастырским сетям крупную рыбу.

И даже больше… Когда упыри и вукодлаки, не смея подступить к обители, в самые мрачные ночи поджидали запоздалых путников на подходах к ней, Леля звала на помощь могучего друга Медведко. К ним примыкали и другие лесные духи. С улюлюканьем и рыком они загоняли нечисть обратно в непроглядную глушь.

Вот почему самовилу встревожила странная женщина, держащая путь в монастырь Светогор. Леля видела… чувствовала — она не та, за кого себя выдаёт. С чем же направляется к игумену Савве эта паломница? С коварством, с чёрным замыслом? Тьмы в неё не ощущалось, но кто знает… Люди такие непонятные! Изобретательные и в добре, и в зле. И пусть отец Савва с годами потерял былую стать, а в волосах его теперь полно серебра — Леле он дорог по-прежнему. И если надо — она его защитит. От кого угодно.

Потому-то прекрасная самовила и продолжала следовать за мерно катившимся возком…

Глава 2

Вскоре дорога вывела из леса, поднялась по склону Фрушка-Горы к лугам. Открылся вид на Дунай и виноградные террасы. Туман редел, во влажном воздухе ощущались запахи летних трав и дыма далёкого костра. Возок неторопливо продвигался теперь между островками ромашек и васильков. Женщина в одеянии скромной паломницы уже не выглядывала наружу, вновь погрузившись в задумчивость.

Леля не отставала. Любопытство лесной девы разгоралось всё сильнее, приглушив даже тревогу. Вот миновали православный крест у поворота, и наконец явились взору купола, покрытые черепицей, и стены из серого песчаника. Свежая зелень плюща и дикого винограда смягчала внешнюю суровость обители. Колокольный звон призывал к молитве, путешественники осенили себя крестным знамением, а Леля тихо вздохнула, и вздох этот можно было принять за шелест лип, растущих возле монастырских ворот.

Наконец-то она снова войдёт в эти ворота, пересечёт порог кельи отца Саввы… странная самовила, сердце которой предпочло доступным пастухам одинокого монаха.

И вновь аромат садовой мяты и лаванды сливается с таким знакомым благоуханием ладана и воска… Факелы в полумраке низких коридоров отбрасывают отблески на оклады икон. Ещё немного… и Леля видит постаревшего Милана — игумена Савву, сохранившего свет в глазах и доброту в сердце.

Настоятель и паломница остались наедине в сумрачной келье, не зная, что скользнувшая следом Леля решила подслушать беседу, не отягощая себя присущими людям раздумьями: хорошо это или плохо. Ведь ей важно понять, что нужно от игумена странной женщине, у которой есть тайна.

Отец Савва благословил гостью.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа... Благословенна будь, королева.

И медленно добавил, склонив голову в знак почтения:

— Ваше Величество, великую милость явили вы мне.

«Теодора!» — поняла с удивлением Леля. Она слышала разговоры людей о коронации и о том, что королева Сербская величава и мудра. Паломница выглядела именно такой, хотя и казалась уставшей и немного печальной.

Ответив игумену вежливым поклоном, королева Теодора сняла с шеи льняной мешочек, который всю дорогу таила за пазухой. Развязала и бережно извлекла из него массивный серебряный перстень с изображением двуглавого орла. Этот символ власти с герба династии Неманичей окружала надпись: «Кто мной владеет, тому поможет Бог».

— Вот он, загадочный дар, о котором я писала вам, — зазвучал в тиши кельи глубокий, проникновенный женский голос. — Когда будущий муж мой путешествовал по святым местам, неизвестная монахиня преподнесла ему этот перстень. Сказала так: отдай той, кого изберёт сердце, и вместе с властью обретёшь и счастье. Так и вышло.

Королева перекрестилась, её губы тронула улыбка, но, продолжив, она помрачнела:

— Недавно в новом предсказании открылось удивительное свойство перстня: удержать его на руке могут лишь властители, их наследники по крови да избранницы для честного брака. Мрачное пророчество гласит: силой перстня соблазнятся люди с недобрыми намерениями, что немало бед сулит. Святый отче… Сердце моё привязалось к чудесной вещице, и мне тяжело с ней расстаться. Но верю, что в благословенной тени и тиши вашей обители она пребудет в безопасности.

Игумен поклонился в знак согласия.

— Понимаю вашу тревогу, королева. Но можете быть спокойны. Я спрячу этот дар в ризнице, куда не доберутся жадные и злые.

Королева трепетным движением вложила перстень в руку монаха.

— Верю, что так будет лучше…

— Ваше Величество, — голос игумена Саввы прозвучал тихо и торжественно, — да будет сей дом Божий надёжным хранилищем для дара вашего.

Леля затрепетала от волнения. За долгую жизнь она насмотрелась на человеческую жадность и козни лихих людей и нечисти. Перстень королевы и вправду таит в себе неведомую силу, само серебро его — необычное, лунное!.. Духи это чувствуют. Такую вещь зло никогда не оставит в покое. Тяжело думать о том, что когда-нибудь игумен Савва покинет эту землю, но ведь люди не вечны. И кто останется хранителем врученного ему сокровища?

Ради любви к человеку и в стремлении к добру и свету Леля пообещала себе, что обязательно присмотрит за волшебным даром королевы Теодоры.

Глава 3

Прошли годы. Отец Савва, совсем постаревший, почти не выходил из кельи, а иногда и подолгу не вставал с жёсткой кровати. Леля, чья любовь и преданность ничуть не угасли, понимала: земной век игумена подходит к концу. Она всё чаще проливала тихие слёзы, жалуясь одному лишь Медведко да делясь вздохами с ветром, и почти перестала танцевать с сёстрами у рек и ручьёв.

Но за монастырём Леля наблюдала даже пристальней, чем раньше. Жизнь его протекала размеренно, неторопливо, и всё же случались перемены. Одно из изменений самовиле не понравилось. Появился новый послушник. Лет тридцати с небольшим, невысокий, но крепкий, он много времени проводил в лесу, собирая целебные травы — ромашку, шалфей, а также ядовитые — болиголов и волчьи ягоды…

Леля, конечно, знала, что из яда тоже готовят лекарства, но человек по имени Вукашин вызывал у неё странную тревогу. Тщательно следя за ним, самовила с неприятным чувством замечала, как меняется выражение узкого с острыми чертами лица, когда послушник общается с братией. Для монахов у лекаря всегда была припасена мягкая полуулыбка в придачу к добрым словам, в то время как наедине с собой Вукашин мрачнел и презрительно кривил тонкие губы. Чётче обозначались ранние морщины на высоком лбу, а пронзительные карие глаза в лесной тени становились совсем чёрными.

Слишком решительно, по-мирски, он закатывал рукава, когда собирал травы и коренья. Открывались следы от порезов и ожогов не только на кистях, но и на запястьях. Сами по себе эти шрамы ещё ничего не доказывали. Леля просто слушала себя — ведь она часть природы, а природу не обманешь. Одно лишь знала — ей вовсе не хочется помогать новому лекарю.

События закрутились с того дня, как в монастырь Светогор приехал в сопровождении слуги знатный паломник — жупан из Призрена по имени Радослав. Этот степенный, благообразный мужчина в летах был очень болен. Он хотел помолиться, покаяться в грехах, просить у Господа исцеления либо лёгкой кончины с очищенной совестью.

Леля вновь незримо проникла в обитель — её лёгкие шаги не оставляли даже следов. С любопытством заглянула в гостевую келью, заметив на дубовом столе массивную Псалтирь и бронзовый подсвечник. Но тут же скользнула назад. Вукашин собирался осматривать Радослава, не пристало за этим подглядывать.

Но кое-что самовила подметила: лекарь побледнел, с трудом сохраняя спокойствие. И сейчас он не закатывал рукава потрёпанного шерстяного подрясника — напротив, всё время тянул их вниз. Наверняка чтобы прикрыть шрамы на руках.

Жупан Радослав знаком Вукашину, и лекарь боится быть узнанным! Вот что поняла лесная дева. На совести послушника пятно, и вряд ли об этом знает даже его исповедник. Что же дальше? Предчувствие подсказывало: ничего хорошего. И Леля оказалась права.

Спустя две ночи, став, по обыкновению, невидимой, она снова проникла во двор монастыря Светогор. Не хотелось беспокоить игумена Савву ощущением чужого присутствия — ведь он уже стал непростым, святым человеком и чувствовал её рядом. Хотя бы в узенькое окошко кельи взглянуть на него… Ничего не изменилось — лежит неподвижно, еле дышит. Но свет в лице… ярче прежнего.

Самовила молча плакала, отходя от окна. Собиралась уже вернуться в лес, но что-то заставило отвлечься от грустных дум, свернуть за угол — к окошку гостевой кельи. Лесная дева всегда слушала внутренний голос, никогда он её не подводил.

— Не стану я пить твои дьявольские зелья! — в слабом голосе Радослава звенели нотки гнева. — Отравить меня задумал, душегуб?

— Что вы такое говорите, господин жупан? — речь Вукашина, как всегда, лилась гладко, с напускным смирением. — Я…

— Не притворяйся, Лука, я узнал тебя! Как и ты меня узнал, убийца…

— Ах, вот оно что… — лекарь оставил всякое притворство. — Как угодно, ваша милость, но я себя убийцей не считаю.

— Моя крестница, твоя жена…

— Она была больна, безо всякой надежды, и сильно страдала. Я лишь помог ей уйти, не обрекая на долгие муки.

— А, сам признаёшься! Подмастерье, тебя заподозрившего, тоже из сострадания отравил? А нищих… не изводил своими снадобьями? Ты… — жупан закашлялся, — пособник дьявола… Как я мог так ошибиться в тебе, Лука?

— Если дьявол и вмешался в это дело, так не иначе, как приведя вас сюда! — судя по тону, Вукашин сдерживался с большим трудом. — Не люблю я праведников в рясах, но здесь тихое место, и можно было спокойно заниматься делом, а тут вы… Зря, очень зря.

Послышался шум борьбы, сдавленный крик о помощи, затем звук удара. Леля чутко уловила, как смешались запахи ладана и крови… Перепуганная, заглянула в окно. Вукашин склонялся над неподвижным жупаном, крепко сжимая в руке окровавленный бронзовый подсвечник.

Леля отпрянула. Вот и показал он себя, лживый послушник! Самовила дрожала как лист на ветру, ведь её полной жизни природе противно подобное. Что теперь делать? Радославу уже не помочь: смерть пришла и забрала своё — Леля это знала. А как же душегуб? Она вновь заглянула в келью… Вукашина там уже не было.

Но вскоре дыхание ночи принесло нечто тёмное, тревожное. Словно сгусток живого зла коснулся плеча, заставив содрогнуться. Человек бы не почувствовал, но Леля поблагодарила ветер и метнулась по незримому следу.

Вукашин вышел через чёрный ход. Спешил, но не оглядывался по сторонам, в его движениях и хмуром лице — мрачная сосредоточенность. В рукаве лекарь что-то прятал, и Леля сразу поняла: подсвечник, которым он убил несчастного жупана.

Зачем ему в сад, так хорошо знакомый самовиле? Она частенько гуляла под сенью яблонь и виноградных лоз, собирала цветы, а взамен тайком высаживала целебные травы. И очень ей не понравилось, что сейчас туда идёт этот человек…

В тишине шуршали листья, встревоженные ветром. Издалека из-за стены доносился волчий вой. Безлюдно. Монахи в кельях молились или отдавали должное сну. А здесь, в кустах бузины, похрапывал молодой мужчина в простой мирской одежде. Невидимая Леля, тихо идущая за Вукашином, поморщилась — спящий человек неспроста сжимает в руке флягу. Он мертвецки пьян, его вид и запах говорят об этом!

Леля не сразу, но узнала слугу Радослава по имени Марко. За два дня тот успел уже дважды сбежать от господина в лес, чтобы поглазеть на самовил. Проказливые сёстры Лели дразнили простоватого слугу, подпускали совсем близко и исчезали. Даже жалко его…

Но что задумал Вукашин? Лекарь явно знал, куда идёт и зачем. Наверное, ещё раньше заприметил здесь Марко…

Что он делает? Зачем капает что-то из бутылочки в рот спящему? Куда тянет слугу убитого жупана? Дорожка ведёт отсюда к садовой калитке, едва заметной под плющом, но та заперта…

Так и есть. Вукашин дотащил Марко, бесчувственного во хмелю, к маленькой дверце и оставил лежать у стены. А потом небрежно что-то бросил рядом с ним… Окровавленный подсвечник!

Глава 4

Никогда ещё у Лели не было такого испытания. Да, она помогала монастырю Светогор, но лишь как дочь лесов. Понимала: миру людей она чужда, хотя и не враждебна. Из века в век шептали ветра, ручьи лепетали о том, как родила Мать-Земля великого духа Древляна. А тот обошёл потом полмира. Вдыхал жизнь и силы в леса и моря, в облака и горы. Множество дивных созданий родилось от этого дыхания. Веками жили они на свете, а когда возвращались в свои стихии, растворялись в них, не исчезала жизненная сила. Накапливаясь, вновь проступала, словно живица на дереве, рождая новые творения.

Леля порой думала о том, что не только здесь, на Фрушка-Горе, но и в далёких чужеземных странах у неё есть братья и сёстры — такие же духи, потомки Древляна. Немало людей их боится, считает порождением дьявола, но разве дьявол способен творить?

Нет, самовила знала точно — она не нечисть. Конечно, её сёстры порой жестоко шалят, завлекают мужчин. Но доводилось встречать и человеческих девиц, кружащих парням головы почище самовил. А ещё — если воля сильна, если сердце несвободно, убережёшься и от чар, и от лукавых намерений.

И всё-таки… всё-таки… Случившееся в обители её не касается. Это дела людей. Имеет ли она, лесной дух, право вмешаться, открыто переступить черту, чётко очерченную самой судьбой?

Мысли путались, сердце спорило с разумом. А что сказал бы игумен Савва? Леля, понуро сидящая под монастырскими липами, вскинула голову и легко вскочила на ноги. Чего же проще? Пойти и проверить! Пусть не ответит святой, но она всё расскажет. Может, получит какой-то знак… Не для себя же старается. Нельзя допустить жестокой несправедливости.

Теперь Леля торопилась. Проскользнула в монастырское здание, вызвав лёгкое дрожание воздуха. Никогда не запирается дверь в келью игумена… Здесь сумрачно и прохладно, обстановка строгая — только самое нужное. Леле это по нраву. У людей обычно так много лишнего! Зачем им столько?

Осторожными шажками самовила переступила порог. Сердце дрогнуло от боли, словно в него вдавили острые камни. Игумен Савва лежал на кровати, сложив руки на груди. Глаза закрыты, но ещё жив — дышит тяжело. Утренняя заря чуть коснулась серебра его волос, и Леле на миг показалось: унеси она сейчас постаревшего Милана в свежесть лесов, в луговое раздолье, и сама Мать-Земля обновит человека, вдохнёт в него новую жизнь.

— Не бойся, дитя… Покажись мне.

Что?! Это он сказал, игумен Савва?

Старец открыл глаза. Ясные. Молодые… И таким же молодым оставался его голос, хотя и ослабевший от болезни.

— Леля… — он улыбнулся бескровными губами. А самовила вновь ударилась в слёзы, стряхивая с себя невидимость как налипшую паутину.

— Ты знаешь моё имя, святой человек!

— Господь многое открывает напоследок.

— Все говорят, что ты прозорлив…

— Нет, я ничто без Бога. Просто почувствовал… Отослал келейника. Братья добры ко мне, нынче редко оставляют одного. А мне нужно… нужно уединение. Но я рад тебе, Леля.

— Ты меня не прогоняешь…

— Для чего? Много лет ты заботилась о нас. И была мне незримым другом.

Лесная дева спрятала мокрое лицо в узких ладонях. С трудом верилось, что это не наваждение. Что он, праведный игумен Савва, её добрый Милан, сам заговорил с ней!

— Я любила тебя… — не в силах больше таиться, призналась Леля. — Люблю…

— Знаю, — улыбка монаха стала ещё теплее. — Великий дар — чистое сердце. Слушай его и впредь… твори добро, неси свет — и обретёшь бессмертную душу. И кто знает? Может быть, мы ещё встретимся в лучшем мире…

Леля выдохнула, удивлённая, заворожённая этими словами. Даже слёзы просохли.

— Ты правда в это веришь?

— Почему нет? Ты создание лесов, рек и ветров. А всё это сотворил Господь.

— Я не от дьявола, — твёрдо заявила самовила. — Он не умеет творить.

— Верно. Только разрушает. Искажает созданное другими. Но не имел бы он власти… если бы люди… люди… — игумен помрачел… — не прислушивались к нему. А они не перестанут.

— Так и есть! — вспыхнула Леля, вспомнив, зачем она здесь. — Прямо сейчас… Слышишь шум, святой человек? Наверное, монахи обнаружили убитого. В твоей обители совершилось злое дело!

И самовила в волнении пересказала игумену Савве всё, чему была свидетельницей.

Старец ещё сильнее опечалился. На миг прикрыл глаза, а потом из его впалой груди под грубой рясой вырвался тяжёлый вздох.

— Помоги мне встать, дитя.

Леля в робкой радости вскинула чёрные брови.

— Ты… ты уверен?

— Да. Вот только… не хочу тебя огорчать, но нынче в последний раз… выйду я за порог этой кельи. Я должен вмешаться. Спасти невинного. Братия побоится беспокоить… всё решат без меня. Пойдём. Позволь опереться на твоё плечо.

С трепетом самовила помогла игумену подняться. Прикосновение шерстяной рясы покалывало её нежную кожу, а сам он ощущался таким лёгким, почти совсем бесплотным! Вновь искушением всколыхнулось желание увести его с собой, вручить тихому исцеляющему волшебству стихий... И снова Леля мысленно повторила: у них разные пути. Но как сказал отец Савва? Они ещё могут… встретиться?.. Каково это — обрести бессмертную душу?

Глава 5

Отец Савва с трудом шёл по извилистым монастырским коридорам, но держался уверенно. Жизнь в нём вспыхнула напоследок ярким огоньком, порождённым состраданием. Леля, снова ставшая невидимой, бережно поддерживала старца. Вскоре из трапезной до слуха донеслись напряжённые голоса. В просторном помещении, хранившем запахи пряных трав и свежего хлеба, было людно — дверь оставалась приоткрытой, и отец Савва встал так, чтобы видеть происходящее. Леля с любопытством заглянула внутрь из-за его плеча.

Сначала она не поняла, что за странные прерывистые звуки врезались ей в уши. Но оказалось, что это рыдает Марко, стоящий на коленях. С растрёпанных чёрных волос и неопрятной рубашки на дощатый пол капала вода. Видать, монахи привели бедолагу в чувство, окунув в кадку с холодной водой.

— Вот тогда-то я всё и понял, — взволнованная речь молодого худощавого послушника заглушала рыдания слуги. — И поспешил созвать братию.

— Похоже, именно Петар нашёл убитого в саду, — шепнула самовила отцу Савве. — Знаю, что этот юноша по просьбе вашего повара собирает ромашку, мяту и другие травы на утренней заре. Тогда их целебная сила возрастает!

Игумен задумчиво кивнул.

Марко что-то невнятно забормотал и вновь расплакался.

Юный Петар его не слушал. Продолжал говорить громко, горячился и старался звучать убедительно. Но чувствовалось, как ему тяжело обрекать человека на жестокую кару.

— Не только я слышал давеча, как господин жупан ругал этого бездельника! Тот вновь потащился в лес к самовилам. Брат Симеон не даст солгать.

— Видит Бог! — охотно подтвердил высокий монах, с виду вчерашний хлебопашец. Он сопел от возмущения и крепко-накрепко вцепился в плечо несчастного Марко сильной натруженной рукой. Словно боялся, что коварный дьявол внезапно заберёт своего приспешника, не дав свершиться правосудию. — Перепадало негоднику и за лень, и за винопитие без меры. А все знают, что в лишней чарке таится враг рода человеческого. Видать, поругал слугу господин, а тот сдуру и схватись во хмелю за подсвечник.

— Не было такого! — чуть ли не на весь монастырь закричал Марко. — Каюсь, Господи, грешен я, дурным был слугой, нерадивым, раздражал я господина своего. Но чтобы вот так, жизни лишить!.. Не было сего, всем святым клянусь, не было. Ни стрезва, ни во хмелю не пошёл бы я на этакое дело.

— А тогда отчего ж я нашёл тебя у запертой калитки, да тут же и подсвечник с пятнами крови? — вновь вступил в разговор послушник Петар. Теперь он хмурился, покусывал губы. Крики Марко, похоже, смутили его.

Но брат Симеон сомнений не испытывал и не отступал:

— Верно, подсвечник! Не ты его, что ли, выронил? Не ты ли бежать пытался? Да только дверь заперта оказалась. Тут же снопом и повалился у стены, болван. Едва в чувство привели...

Всё это молча слушал отец Иоанн, благолепный и внушительный, с красивым строгим лицом, обрамлённым курчавой бородой.

— А ты что скажешь, Вукашин? — обратился он к лекарю, и Леля ощутила неприятную дрожь.

Пугавший её человек стоял где-то поодаль. Его не было видно за дверью, но Леле почудилось, что негромкий вкрадчивый голос словно заполнил всю трапезную.

— Так и есть, отец Иоанн. Господин жупан погиб от удара по голове чем-то тяжёлым. Подсвечник, найденный у слуги, вполне подходит. Тем более, раньше я видел его на столе в гостевой келье. Да и не только я.

— Верно, — подтвердил брат Симеон.

Послушник Петар неохотно кивнул.

Отец Иоанн, наместник игумена, медленно перекрестился.

— Чёрное дело, воистину дьявольское. Ну так что? — обернулся он к Марко. — Всё ещё станешь отпираться? Да и кто, кроме тебя, в святой обители посягнул бы на нашего гостя? Кому бы такое понадобилось?

— Отец Иоанн! — Марко склонился к ногам наместника. — Сам вижу, до чего довело меня проклятущее пьянство, но не я! Грешен, но не убийца! Навеки останусь в монастыре Светогор замаливать грехи, только не обвиняйте в душегубстве. Пальцем бы не тронул господина Радослава... Молю — ответите меня к игумену Савве! Прозорливый праведник заглянет мне в душу, не позволит свершиться неправде...

— Тише, — нахмурился наместник. — Наш отец Савва сильно болен. Не стоит беспокоить его из-за дела, в котором и так уже всё ясно.

— Ты ошибаешься, отец Иоанн.

Голос, тихий, с нотками усталости, но полный сокрытой духовной силы, заставил всех присутствующих замереть на месте. А потом — благоговейно склонить головы.

Игумен Савва бережно освободился от поддержки незримой Лели и сделал несколько шагов вглубь трапезной. Он перекрестился на старинные святые образа, потом широким жестом благословил всех.

Марко вновь начал всхлипывать и пополз было на коленях к отцу Савве, но старец, минуя его, приблизился к Вукашину. Все взгляды с удивлением обратились на лекаря.

— Расскажи нам, послушник, — спокойно проговорил игумен, — что делал ты этой ночью в келье господина Радослава?

Вукашин побледнел, но нашёл в себе силы улыбнуться.

— Ничего, святый отче. Меня там не было.

— Ты лжёшь, Лука.

Лекарь судорожно передёрнул плечами. Он явно не собирался отступать.

— Вижу, что вы истинно прозорливы, отче. Да, я носил когда-то это имя. Но оставил его вместе с прошлой жизнью, а нынешняя… принадлежит святой обители.

— Это правда. Но не вся.

Взгляд светлых глаз, пронизывающий и грустный, был устремлён на Вукашина.

— Ты сейчас совершаешь самый страшный из грехов, — мягко вымолвил отец Савва. — Грех, вдохновлённый самим отцом лжи. Спасая себя, клеветой губишь невинного.

— Невинного? — Вукашин слегка приподнял чёрную бровь, его карие глаза сделались колючими. — Неужели вы и вправду разговариваете с ангелами, святый отче, и они открывают вам истину?

Прозвучало довольно вежливо, но каждый в трапезной уловил издёвку в этих словах. На лицах братьев отразился ужас — только тот, кого и правда загнали в угол, осмелился бы дерзить всеми почитаемому отцу Савве. Неужели перед ними... убийца? Лицо Марко, напротив, просияло надеждой, хотя он и попятился в страхе подальше от лекаря.

— Моё время пришло, — всё так же спокойно ответил игумен Вукашину. — Я на пороге и чувствую, что таинственная грань стирается... Но если ангельский глас порой и доносится до моего грешного слуха... то сейчас всё проще, поверь. Тебя видели в саду этой ночью.

— Меня не могли видеть! — вне себя от злости и тревоги выкрикнул Вукашин. И поняв, что почти выдал себя, поспешно добавил: — Потому что я не был в саду.

— Ты был там.

Тёмные глаза лекаря, взволнованно блестевшие, встретились с ясными очами отца Саввы. Вукашин приложил все силы, чтобы не дать слабину, не отвести взгляд. Испарина проступила у него на висках.

— Ангелы иногда открывают, да... — очень тихо сказал Савва. — Лука из Призрена. У тебя была жена — простая, но славная, она почитала тебя как супруга, хотя и робела перед твоим ремеслом. Нет, это я узнал не из пророческих видений. Просто господин Радослав наведался в мою келью как к старому другу и излил всё, что томило его душу. Он жалел свою крестницу... Твою жену. Мне продолжать?

Наконец-то Вукашин опустил глаза. Он тяжело дышал, пот уже крупными каплями выступил на лбу.

— Брат Иоанн, — обратился игумен к наместнику. — Прошу, оставь нас наедине. Расходитесь по кельям, братья. А ты, Марко, приведи себя в порядок и пока оставайся там, где тебя поселили. Хотя, думаю, ты уже с лихвой наказан за пьянство в святой обители.

— Но как же так! — осмелился возразить отец Иоанн. — Если этот человек... Вукашин... Лука... Если он душегуб, то как оставить вас с ним одного?

— Нам нужно побеседовать, — тон отца Саввы оставался мягким, но было ясно, что он не поколеблется в решении.

Монахи с изумлением смотрели на старика, немощь которого как будто отступила. Перед ними был их прежний наставник, хозяин обители, человек с добрым сердцем и железной волей. И только отец Иоанн хмурился. Похоже, ему не слишком понравилось вмешательство игумена, которого он уже сбросил со счетов. Может, и вовсе не поверил. Но, как и остальные, спорить не посмел.

Глава 6

Все удалились, и лишь Леля рассудила, что к ней повеление отца Саввы не относится. К тому же она готова была защищать игумена до последнего, если злобный Вукашин вновь проявит свою тёмную сущность.

Но лекарь не спешил нападать. Он смотрел на старика с неприязнью и плохо скрытым опасением. Леля поняла — душегуб страшится, что взгляд, полный света, проникнет в мрачнейшие глубины его души.

Вукашин, не выдержав, заговорил первым:

— Я понимаю, отче, вам не страшно. Вы не боитесь смерти… ничего не боитесь. Но что, если я и правда прикончу вас сейчас и попытаюсь сбежать? У братии против меня нет ничего, кроме ваших слов, но они для них на вес золота. Поверят вам, а не мне. Я не хочу в лапы палача.

Игумен устало вздохнул:

— Вукашин... если хочешь, буду звать тебя так. Попробуй хотя бы немного побыть настоящим монастырским послушником. Сними тяжесть с души. Исповедуйся. Покайся.

— Ах, вот вы о чём! — лекарь резко засмеялся. — И тогда вы отпустите меня на все четыре стороны? Или оставите здесь на покаяние? Не думаю. А даже если и так... Знаете, что я вам скажу, отец Савва? Ваше время и правда ушло. У монастыря Светогор другой хозяин. Все теперь глядят в глаза наместнику Иоанну. Вам поверят, да. Разнесут по округе, как вы прозорливо разгадали убийцу, вновь станут хвастать чудотворцем. Но мою судьбу решат без вас. Вы для всех уже не наставник — живая икона, монастырская гордость, к захоронению которой будут с благоговением водить паломников.

По трапезной прошёлся резкий ветер, воздух замерцал. Незримая Леля, не в силах слушать насмешки над дорогим её сердцу игуменом, готова была обрушить на презренного лекаря весь гнев самовилы.

Вукашин в удивлении огляделся.

— Странные дела творятся в обители, — прошептал он. — И почему меня самого так сильно сюда потянуло когда-то? Словно скрыта здесь какая-то тайна... И хочется узнать, разгадать... Но поздно. На закате своей жизни вы, отче, и мою погубили. И ради кого? Никчёмного прислужника, блудника и пьяницы, который только и может, что плакать да ползать на коленях...

Отец Савва посмотрел на Вукашина с глубокой печалью.

— Да, этот мальчик слаб духом и не слишком умён. Но он — живая душа. Которая, как и все мы, нуждается в тепле. Ты унижаешь Марко не потому, что в твоих глазах он ничтожен. Просто ты рос, презирая людей. Своего благодетеля, Радослава, тоже ведь презирал из гордости? Но знай: вспоминая прошлое, он поведал мне многое, однако так и не открыл, что Вукашин и есть Лука. И заплатил за это жизнью…

— Видимо, хотел сначала убедиться до конца.

— Возможно. Но что это меняет? Тебе дан великий дар — врачевание, и трудишься ты не ради корысти. Но кое-чего тебе недостаёт, чтобы стать истинным целителем — сострадания.

— Сострадания?! — взорвался Вукашин. — Что ж, если вы столь прозорливы, да ещё и слушали россказни этого проклятого Радослава, то должны знать — я убил свою жену как раз из сострадания.

— И снова ложь, — возразил отец Савва. — Только теперь — перед самим собой. Твоя супруга сильно страдала, тебе было её жаль. Но не только — она мешала. Её стоны, жалобы, просьбы быть с ней, помочь хоть немного — ты же лекарь! — сводили с ума. Перед недугом жены ты оказался бессилен. И однажды в помрачении рассудка дал ей «лекарство». Ты хорошо разбираешься в ядах, Вукашин. И ведь это не единственное твоё убийство. Ожесточившись, ты ни разу не проявил милосердия к таким, по твоим словам, «никчёмным», как Марко. Но правда в том, что и сам ты с детства был его лишён. Пытался ли хоть кто-то достучаться до твоего сердца?

Вукашин смотрел на монаха расширившимися глазами. Пусть кто-то и впрямь подсмотрел или подслушал… пусть Радослав наговорил лишнего... Но о том, что чувствовал молодой лекарь Лука, избавляясь от больной жены, отец Савва мог узнать одним лишь способом — пророчески заглянув ему в душу.

— Я вижу, — медленно заговорил Вукашин, — что вы и правда святой человек, отче. Но оставьте в покое моё чёрное сердце. Пусть не омрачит оно вашего света. Повторю то, что сказал: вы уже никто в этих стенах. Любят праведный образ, но кому какое дело до ваших поступков и воли? Я покаюсь, но меня всё равно не помилуют, даже если вы заступитесь. А вы заступитесь? Не отвечайте. Лучшее, что меня ждёт — тьма монастырских подвалов. Нет. Я искал здесь свободы — от мира, любопытных глаз и праздных речей. Что ж, я проиграл. Уходить надо достойно.

— Нет! — отец Савва попытался остановить Вукашина. Но тот с силой оттолкнул игумена, и старик точно упал бы, не подхвати его Леля.

Крепко вцепившись бледными худыми пальцами в спинку дубового стула, монах шептал:

— Силы Небесные, помогите ему! Не дайте совершить грех, искупить который он уже не сможет...

А Вукашин, проглотив крупицу отравы, не понимал, почему... почему он всё ещё жив? Яд должен подействовать сразу! Между тем что-то всё-таки происходило... И вдруг скрутила жёсткая боль. Он закричал... казалось — закричал, но из перекошенного рта не вырвалось ни звука.

Леля смотрела на отвратительное зрелище, чувствуя, как по телу проходят волны холода. Дочь природы, самой жизни, она с трудом выносила её извращение — нечисть. А именно в это жуткое отродье превращался сейчас человек, отвергший раскаяние. Он пытался умереть, но смерть его не приняла.

Вукашин рухнул на колени. Его тело содрогалось, словно под ударами незримого молота. Кожа на руках потемнела, покрылась густой серой шерстью, пальцы удлинились… Ещё немного — и руки превратились в когтистые лапы. Глаза вспыхнули жёлтым огнём — словно отблеском преисподней. Вукашин зарычал сквозь стиснутые зубы. Они на глазах вытягивались в клыки...

Ярость. Звериная ярость вукодлака. Жажда крови, затоплявшая человеческую суть. Но сквозь хаос пробивался свет: отец Савва повторял и повторял слова молитвы. И они отзывались в душе тихим эхом, не давая разуму утонуть в безумии. Вукашин боролся, цеплялся за эту спасительную нить и чистый звук. Обращение свершилось, но не до конца. Разум лекаря остался незамутнённым, тело же подчинилось проклятию.

Отец Савва, не прерывая молитвы, протянул руку, осеняя крестным знамением чудовище — поросшего шерстью человека с волчьей мордой и мускулистыми лапами.

Вукашин зарычал, потом завыл. В этом вое послышалась боль человеческого сердца. Он сумел приказать внутреннему зверю, не позволил напиться крови игумена. Взгляд вукодлака упал на высокое окно под сводом. Деревянные ставни приоткрыты для утреннего света, в проёме виден сад… тот самый сад… Огромный зверь рванулся вперёд, мускулы налились силой. Лапы оттолкнулись от каменного пола. Разбив ставни и выломав оконную решётку, он с треском выскочил наружу.

Холодный ветер ворвался в трапезную, принеся с собой смолистый утренний запах. На полу валялись обломки ставней. В этот миг Леля зримо появилась рядом с отцом Саввой, бледная, с искажённым лицом. Ей казалось, будто тьма вукодлака не ушла вместе с ним — она забирала силы, пыталась поглотить её саму... Сердце сжималось от страха — в первую очередь за него, единственного из людей, кто увидел в ней не просто духа, но искреннего друга.

— Савва! — прошептала Леля.

Старый игумен устало улыбнулся лесной деве и снова опёрся на её плечо. Его силы были на исходе.

— Пусть будет так, — прошептал монах. — Это лучше, чем самоубийство… он сохранил душу. Есть ещё возможность покаяться… Спасибо тебе, Леля!

Глава 7

Вукашин приземлился в саду и помчался к калитке — той самой, у которой бросил ночью пьяного Марко, подстроив всё так, чтобы слугу сочли убийцей. Силой выбив запертую дверцу, вукодлак с рычанием поспешил к лесу и вскоре скрылся в чаще.

Когда путь преградил овраг, внезапно ослабевший Вукашин остановился. Лёг на траву. Он чувствовал, как в кровавой тьме, заполнившей сущность, ещё бьётся слабым пульсом неяркий свет. Человеческий разум зацепился за него, потянул на себя сияющие нити… Страшный вопль огласил лес, но это кричал от боли человек, медленно возвращающий себе прежний облик. Тёмная плоть никуда не ушла. Чудище таилось внутри — это лекарь знал точно. Как и то, что может в любой миг снова вызвать проклятие, обернуться вукодлаком.

Щёку холодила мокрая от росы трава, струйка пота стекала по виску, жучок попытался заползти в нос… Потрясённый Вукашин лежал и думал о Савве, обличившем его, но не пожелавшем осудить. О звере, которым стал, о силе вукодлака… И почему-то — о прошлом.

Странная случайность или прихоть судьбы? С тех пор как в монастырском приюте маленького Луку прозвали Вукановичем, потому что он «волком на всех смотрел», мальчик и правда какое-то время мнил себя сыном зверя. А разве лучше быть нежеланным отпрыском богатого и знатного блудодея? Тот без труда соблазнил травницу с окраины Призрена, сначала передавал серебро, а потом исчез.

Измученная бедностью и позором женщина привела Луку в мужской монастырь. Не такой уединённый и скромный, как Светогор на Фрушка-Горе. Обитель с растущим влиянием славилась книжной учёностью и делами добродетели, её часто посещали богомольцы и паломники. Мать оставила сынка на попечение иноков и тоже исчезла. Сейчас, ожесточив сердце, Вукашин понимал её и не осуждал — каждый сам за себя, и зачем невенчанной женщине ребёнок, плод преступной слабости? Но в те далёкие дни маленький Лука ощущал себя брошенным и преданным.

В стенах приюта жилось неплохо. Голодом не морили, а главное — учили не только молитвам и грамоте, но и ремёслам. У Луки рано открылся дар, подпитанный рассказами матери о тайнах трав и корений. Усердный отрок жадно поглощал византийские рукописи о врачевании. Перенимал у иноков-целителей лекарские приёмы, пытался сам создавать снадобья.

Он наконец-то научился сдерживать «волчий взгляд» и гордый нрав, лицемерить, втираться в доверие. Принял отцовское наследие — склонность к учтивой речи и благородному обхождению. Но клеймо «сына греха» не оттиралось. За любую провинность Луку наказывали со всей строгостью, другие воспитанники его сторонились. Юный лекарь и сам не искал дружбы. Все эти мальчишки, принятые монахами из милости, — безродные глупцы, а он одарён свыше. Хотя и рождён вне брака, но благородных кровей. И нужна ему лишь наука…

— Прав был Савва, — прошептал Вукашин и с трудом приподнялся.

Да, прав. Луке Вукановичу многое дал тот монастырь. Там его подняли на ноги, помогли приумножить дар. Но он так и не познал того, о чём постоянно твердят как о главном достоинстве христианина. Милосердия.

Голова закружилась, накатила тошнота. Тело сотрясла дрожь, кончики пальцев похолодели. Лука-Вукашин часто заморгал, желая убедиться, что они не становятся вновь когтями. Сердце колотилось, как птица, запертая в клетке с чудищем. И что с этим делать? Лекарь горько усмехнулся. Сам, прячась от правосудия, скрывая имя, назвал себя Вукашином — сыном волка. Накаркал.

С минуты на минуту он ждал нового мучительного превращения — и всеми силами пытался его предотвратить. Что случилось, то случилось, но необходимо — как угодно! — сохранять власть над собой. Вот бы новую силу заставить подчиняться себе… превратить в оружие…

Игумен Савва… ему бы такое не понравилось. Но зачем вообще думать об игумене?

— Всё из-за него! — Вукашин повторил это вслух несколько раз, стремясь убедить себя, что ненавидит праведника. Если бы Савва смолчал… Но не смог, таковы его правила. Что уж там… оборотню хватило мужества признать, что сам он сглупил, а игумен спас его молитвой от участи более страшной, чем смерть. Потерял бы не жизнь — разум, человеческую суть, самого себя…

Но Вукашин всё же был уверен: наместник Иоанн игумена ослушался, не ушёл к себе. Оповестил всех о «душегубе», пока святой Савва старался беседами спасти душу грешника. И с сильными монахами, тем же братом Симеоном, непременно попытался бы его захватить. Это тоже понятно. Убийство в монастыре — большой грех, оно не должно оставаться безнаказанным. Если нельзя покарать слугу-пьяницу, значит... Да, умереть казалось правильным. На своих условиях. Ведь после смерти игумена Саввы никто не проявил бы к нему милосердия.

Милосердие! И почему разум цепляется за глупое слово? В чём смысл? Единственный человек, посмотревший в душу и не отвергший, а пожалевший, скоро уйдёт на тот свет. А он, «сын греха», станет всеми ненавидимым… если, конечно, снова выдаст себя.

Нового порыва тошноты Вукашин не сдержал. Таких мучительных ощущений он раньше не испытывал — словно жидкий огонь протек по внутренностям. Но стало легче. Безумно захотелось пить. И спать.

— Значит, надо найти ручей и укромную пещеру, — решил лекарь, утирая вспотевший лоб чуть подрагивающей ладонью. — Да. Утолить жажду и выспаться. А уж потом думать, как теперь жить дальше.

***

Глубокой ночью Вукашин проснулся. Бледный лунный свет едва проникал в пещеру. Снаружи доносился мирный шелест ручья… словно из другой жизни. Перед сном Вукашин нашёл в себе силы наспех набросать ветвей и травы на холодный камень, и это помогло ему неплохо отдохнуть. Но сейчас его терзал голод. Не тот, что утоляется хлебом или фруктами. Нет, новая плоть требовала мяса и горячей крови.

Вукашин сел, обхватив руками колени, попытался унять сердце. Снова появилось ощущение, что он может повелевать внутренним зверем. В памяти всплыло страшное утро — отчаянная попытка отравления, мука превращения вместо смерти. И Савва… старик с сияющими глазами, молящий Бога и святых о милосердии — к нему, «сыну греха».

Милосердие всё-таки было явлено. Необычное, да. Но он не носится по лесу вукодлаком, обезумевшим от голода. Впрочем… сколько ещё сможет терпеть?

Лекарь колебался. А вдруг, выпустив волка и вкусив живой крови — пусть не человека, а животного, — он уже не станет прежним? Но желудок крутило, как в приступе болезни, ныли зубы от желания вонзиться в добычу... Дальше будет хуже. Нужно рискнуть.

Он неохотно встал и вышел из пещеры в ночной лес. Закрыв глаза, сосредоточился на дыхании.

— Успокойся… — уговаривал себя. — Медленно вытяни сущность волка… не дай ей вырваться бурно и грубо.

Он представил, как волна тёмной силы поднимается изнутри, послушная его воле. Тело задрожало, мышцы напряглись. Вспышка боли — уже не такой жестокой, как в первый раз… Кости хрустнули, клыки заострились, одежда словно впиталась в кожу, заменяясь шерстью. В этот раз, уже свыкшись с переменами, лекарь обернулся настоящим волком — могучим, огромным. Мир взорвался волнами недоступных ранее запахов и звуков. Но разум оставался ясным — Вукашин всё осознавал и видел окружающее человеческим зрением, хотя и сильно обострившимся. Зверь был в его власти.

Он немного послушал ночь — шорох листьев, крики сов... Потом, принюхиваясь, нырнул в гущу леса на поиски пропитания. Лапы бесшумно ступали по земле. У ручья пил воду молодой олень. Сердце оборотня забилось чаще. Он прыгнул, вонзил когти в спину жертвы, сомкнул челюсти на шее животного. Кровь залила пасть горячей струёй. Вукодлак рвал трепещущего оленя, жадно пожирая тёплое мясо.

Насытился он быстро. Тепло разлилось по венам, успокаивая внутреннего зверя. Наконец, облизав морду, оборотень отошёл от растерзанного тела. Пора возвращаться в человеческий облик.

«Сумею ли?»

Решившись, Вукашин мысленно потянул свою истинную сущность обратно, превозмогая новый всплеск боли. Шерсть втянулась, чудом вернулся подрясник, тело стало прежним.

Удалось! Торжество захлестнуло лекаря.

— Уж не прогадал ли ты, святый отче? — обратился он к игумену Савве, словно тот стоял рядом. — Разве разумный человек не опасней вукодлака? Не опасней любого чудища? А твоя молитва оставила меня человеком, но не отняла силы зверя!

И вновь мелькнула мысль, что Савва не мог иначе… попытался бы спасти, даже зная, чем всё обернётся. Ну никак не получалось возненавидеть игумена! И всю злость из-за разоблачения Вукашин перенёс на неведомого врага — на того, кто видел его прошлой ночью в келье Радослава и в саду, а потом донёс Савве.

Но сейчас от этих мыслей Вукашин отмахнулся. Теперь времени достаточно. Успеет подготовить месть. Отныне у него есть могущество. Власть. До поры он скроется от мира — не привыкать. Но потом вернётся — уже не как беглец, а как хозяин своей судьбы.

Глава 8

Отец Савва скончался, тихо и мирно, через два дня после мрачных событий. Монахи так и не узнали, о чём он говорил с Вукашином и что случилось потом. Старец лишь предостерёг их от встречи с нечистью и уверил, что лекарь получил своё наказание. Посвящённые в тайну смерти жупана Радослава сделали почти верные выводы, хотя брат Симеон упорно твердил, что душегуба забрал дьявол и живьём утащил в ад.

Новый игумен Иоанн не хотел огласки, ему удалось замять дело. Слухи, конечно, всё равно просочились за стены обители, но сложно усомниться в естественной смерти тяжелобольного человека, который и приехал-то в монастырь умирать. Марко остался здесь, поклявшись начать борьбу с постыдными страстями. Его всячески поддерживал послушник Петар.

Леля перестала приходить к монастырю. Последние дни, пока тихой свечой догорала жизнь отца Саввы, она провела у окна его кельи. Старец пребывал в ясном разуме до последней минуты, читал молитвы, и самовила не хотела отвлекать его от разговора с Богом. Но незадолго до конца лёгкий ветерок принёс ей слова прощания: «До свидания, Леля, друг мой. Даст Бог, мы ещё свидимся».

Когда душа праведника покинула тело, Леля почувствовала, что мир для неё изменился. Она ушла, не захотев видеть мёртвым того, чьё сияние для неё не угасало. Как много раньше было слёз, а сейчас их источник иссяк... Да и не смогли бы они помочь — глубокая печаль билась в груди вместе с сердцем, всё сильнее сжимая его и больно раня.

Выплеснуть бы её в неистовом танце! Что же мешает? Дождавшись звёзд, Леля сбросила лёгкую обувь, сплетённую из трав, и принялась танцевать под луной. Под переливы ручья и посвисты ночных птиц самовила кружилась и била воздух полупрозрачными крыльями. На них нельзя взлететь в небо, но можно хоть на миг приподняться над землёй.

И показалось, что сейчас она умрёт, как умирают духи. Растворится в лунном блеске, в родниковой воде, в сочности трав… Но для чего? Чтобы напитать родной лес свежей силой? И тогда родится новая самовила… но это будет не она. Растает любовь, исчезнет память… Все забудут о Леле, словно и не было её…

Нет, это невозможно! Савва не прощался с ней навеки. Он обещал встречу. Что нужно сделать, чтобы обрести бессмертную душу?

«Не торопись, — как будто шепнула ей ночь, полная загадок и нежного сияния. — Жизнь сама подскажет».

Да, всё, что она может сейчас — просто жить дальше…

Леля больше не танцевала. Всё чаще ходила к лугам слушать, как плачет фрула в руках пастуха, не то покорная его дыханию, не то властно уводящая за своей мелодией. Её голос — низкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой — звучал протяжным стоном тоскующего человека. А потом становился вдруг гулом ветра в древесных кронах, эхом, пришедшим с высоких гор... Иногда звук сгущался прозрачной смолой, тянулся диким мёдом, и едва уловимая нотка сладости проливалась в сердечную горечь Лели.

Тогда она поняла, что нужно делать. Поспешила к монастырю Светогор, но, не доходя, свернула в буковую рощу. Одно из деревьев стало родным — именно здесь, под ним, Леля впервые увидела послушника Милана, укравшего её покой. Что же он сделал с изменчивым, лёгким сердцем самовилы? Как зародил в лесной деве человеческое чувство, которое не ушло, а лишь окрепло с годами? Эту тайну ей не разгадать.

Леля обняла гладкий ствол, уходящий в небо, прижалась щекой к серебристо-серой коре. До осени ещё далеко, но несколько пожухлых листьев упало к ногам.

— Ты тоже плачешь по нему? — негромко проговорила самовила, проведя по дереву ладонью. — Понимаешь мою тоску. Помоги мне…

Гладила и гладила серебристый ствол, пока он не отозвался на её просящий шёпот. Роскошная крона вздрогнула, воздух наполнился древесным ароматом. Сама собой надломилась ветвь над головой Лели, и в её руки упала волшебная фрула с шестью круглыми отверстиями — из них вырывалось чистое дыхание природы.

Леля впервые улыбнулась за последние дни и поклонилась буку-великану. Поднесла фрулу к губам, дунула в верхний конец, извлекая первый звук. Музыка уже звучала в душе, полной скорби и тихого света. Нужно излить её, поделиться с миром…

Сначала самовила повторяла подслушанные пастушьи мотивы, а потом родилась её собственная мелодия. Она взлетела вместе с ветром, пронеслась на его крыльях по буковым кронам, на мгновения застревая в гуще ветвей. Гулкий вздох сменился плачем горных потоков, и в груди лесного духа запело человеческое сердце, предчувствуя что-то новое, неизведанное…

Леля играла и играла. И если кто-то из людей проходил неподалёку через рощу, волшебной фрулы он не услышал, но к душе прикоснулось чудо. Как лесное дыхание, как неуловимый отсвет надежды…

Леле стало легче.

Глава 9

На северном склоне Фрушка-Горы перешёптывались сосны, побуждаемые к разговору шаловливым ветром. Со снежных вершин сбегали ручейки. Один из них журчал у входа в большую пещеру так громко, словно беззастенчиво болтал с лесными духами. Здесь, под сенью туманов, в укрытии из валунов и буковых ветвей, Вукашин нашёл себе пристанище.

В это глухое местечко, вдали от дорог и приметных троп, никогда не заходили люди. Другой нечисти тоже не водилось. Любопытные духи сначала изредка заглядывали, но потом почему-то перестали. Лекарь объяснял это тем, что лесные девы не любят вукодлаков. Не самым честным способом добыв необходимое, оборотень решил на время затаиться, осмотреться. Привыкнуть к своему состоянию.

Одиночество никогда не тяготило Луку Вукановича… так, по крайней мере, он приучил себя думать. Сделавшись преступником, «сын волка» и вовсе невзлюбил людей. Проще всего оказалось скрываться в обителях. Вукашину это даже нравилось. Всего-то и нужно соблюдать установленные порядки и не особо откровенничать на исповеди. Тогда тебя оставят в покое.

Может, вообще не стоило покидать растущий, богатеющий монастырь, где он вырос, освоился с врачебным искусством, читал на греческом и латыни… Сколько ему было? Семнадцать? Аскеза не пугала, напротив, Лука презирал любителей хорошо пожить. Но гордый юноша решил, что для него монашество — слишком покорный удел. Церковь помогла не утонуть в житейском болоте, но не стёрла клейма внебрачного рождения — чужой позор.

Тогда, пятнадцать лет назад, Лука покинул обитель и устроился подмастерьем к городскому травнику. Город Призрен, стоящий на перекрёстке торговых путей, кипел жизнью. Купцы из Дубровника и Венеции привозили не только специи, но и арабские манускрипты о ядах и эликсирах, а греческие монахи делились секретами алхимии. Лука быстро освоил лекарское искусство, продолжал учить языки и через несколько лет открыл свою лавку. Дела пошли хорошо. Обработанные целебные травы, добросовестно изготовленные бальзамы, отвары и мази от ран помогали людям и высоко ценились.

Никто не знал о страсти Луки к исследованиям. Он стремился улучшать лекарства, создавать новые, решил тщательно изучить противоядия. Тайно подбирая на улицах нищих и бродяг, испытывал на них снадобья. Нередко, впрочем, исцелял их и умел выставить себя спасителем и благодетелем.

— Эти несчастные всё равно умрут от голода или болезней, — говорил себе Лука. — Я освещаю благой целью их никчёмное существование.

Слава росла, к талантливому лекарю обращалась знать. Жупан Радослав, владевший землями близ Призрена, начал ему покровительствовать. Радослав любил свою крестницу по имени Радана, дочь ремесленника, оказавшего ему важные услуги. «Бедняжка с детства страдает от недугов. Отчего бы не сосватать её с целителем?» — таков был расчёт.

Лука, поколебавшись, прельстился выгодой — Радослав давал за девушкой хорошее приданое. Переехать в новый дом, расширить дело, взять помощника… Вскоре он уже владел богатой лавкой, пропахшей мятой, ромашкой и дымом от очага, блестевшей боками дорогущих редких склянок. Продолжал лечить богатых за монеты, а бедных — за возможность наблюдать действие своих отваров. Его подмастерье, юный сирота, собирал травы в лесу и на лугах, выполнял простую работу и преданно глядел на учителя. Но Лука был с ним неприветлив, словно ревнуя к своему ремеслу.

Радана оказалась примерной женой. Годы немочи развили в ней особую набожность и кротость. Искренне привязавшись к мужу, она слушалась его во всём, хотя и робела перед ним. И всё шло очень неплохо, пока частые недомогания супруги не переросли в неизлечимый недуг. Теперь Радана вызывала в муже не только жалость — она стала помехой. Стоны и жалобы, просьбы немного с ней побыть мешали тайным изысканиям, а невозможность исцеления уязвляла гордость — увы… он так старается, но его наука бессильна!

В приступе душевной усталости и отчаяния, смешанном со странно понимаемым состраданием, Лука дал жене яд под видом лекарства. Радана умерла быстро. Но оказалось, что смекалистый подмастерье заподозрил неладное и не удержал тайну на языке. За что и поплатился.

Что ж… Лука понял, что разрушил свою жизнь, но злился всё-таки на других. Ему удалось скрыться раньше, чем жупан Радослав затеял расследование.

Так начались скитания по обителям. Лекарь впитывал из монастырских книжниц любые знания по врачеванию, какие мог найти. Менял имена, но «Вукашин» прижилось, похоже, навсегда. Стало символом новой, дикой жизни… А теперь обернулось жестокой насмешкой.

Что вообще потянуло сюда, на Фрушка-Гору? Сон. Тревожный смутный сон. Луке снилось, что он блуждает среди странного зыбкого леса, подёрнутого тёмным туманом, и эти хождения по кругу сводят с ума. А потом порыв ветра чуть рассеивает туман, позволяя лунному лучу упасть на тропинку в чёрной траве. Эта-то тропинка и приводит Луку в монастырь Светогор. Он бывал уже здесь, но сейчас обитель немного другая — осиянная звёздным светом, и отходит из неё не один, а несколько путей. Выбирай!

Проснувшись, Лука удивился яркости сна. А потом никак не мог его позабыть. И понял: Светогор не отпускает, манит, тянет к себе… Не в силах справиться с зовом, Вукашин отправился на Фрушка-Гору. Здесь его ждало проклятие… и молитва отца Саввы.

Не ту дорогу выбрал? А какую нужно было? Ушёл, и ладно. И все развилки судьбы теперь позади.

А всё же в покинутом Светогоре оставалась какая-то тайна. Сейчас лекарь-вукодлак чувствовал это ещё сильнее. Может, и удастся как-то выяснить…

Но приближалось полнолуние, и Вукашин забеспокоился. Накатила тоска, усилилась жажда крови. Зверь рвался на свободу, грозя разрушить запреты. Что делать?

В роковую ночь оборотень метался по пещере в жестокой борьбе с собой. Он пытался успокоиться, взглянуть на своё состояние как на болезненную немощь. Лекарь в нём не сомневался, что нарушен баланс гуморов — четырёх жидкостей тела. Будучи по сути травником, он редко прибегал к кровопусканию, но сейчас решился на крайнее средство.

Устроился у входа в пещеру, под ярким светом луны, с которым ему предстояло потягаться. Перетянул руку повыше локтя жгутом из тряпки и сделал быстрый, точный надрез маленьким острым ножом. Кровь потекла в заранее приготовленную чашу. Вукашин смотрел и чувствовал, что бледнеет. Чёрная. Как смола. И тягучая. А ещё пахнет не железом, а чем-то очень неприятным, словно гнилью. Может быть, ядовита?

Не было никакого желания проверять, но оборотень подумал, что охотно напоил бы чёрной кровью, вскипевшей от лунного света, того, кто следил за ним той роковой ночью в келье Радослава и в саду, а потом выдал монахам…

Но пока не время об этом думать. Вукашин выпустил примерно полчаши крови, перевязал руку чистой тканью, вымоченной в травяном настое. Стало ли легче? Или он сам себе это внушил? Отставив чашу с жутковатым содержимым в сторону, лекарь залпом выпил отвар мяты с лавандой и лёг на солому у стены пещеры.

Кровопускание вызвало слабость, травы успокоили немного, глаза сами закрылись. Уже проваливаясь в сон, Вукашин почувствовал, что волчья сущность и в этот раз уступила под напором его воли. Он снова справился.

Глава 10

Недавно прошёл дождь. Слабый свет убывающей луны с трудом пробивался сквозь кроны дубов, жидким серебром отражался в лужах. По ведущей в Призрен дороге неторопливо тащился караван из трёх гружёных мешками повозок. Двое купцов кутались в грубые шерстяные плащи с капюшонами — холодало, туман густел, зловеще расползался вокруг. Но рядом шли четверо охранников — молодые крепкие парни в кожаных доспехах и шлемах, вооружённые мечами и луками. Они должны были отвадить разбойников.

Из гущи деревьев раздался низкий рык. Ему вторило эхо со склонов, сливаясь с испуганным ржанием лошадей. Стражники схватились за оружие. В ответ захрустели ветви кустов, и на дорогу из тумана выскочил волк, принёсший с собой запах мокрой шерсти. Он был огромным, почти чёрным в ночи… но жёлтые глаза горели угольями не как у обычного зверя.

Люди не успели опомниться. Напряглись мускулы под шкурой, волк прыгнул на переднюю лошадь и вонзил в неё когти. Запахло кровью. Бедняга рванулась, в ужасе понеслась, сбивая передний возок. В нападавшего полетели стрелы, но тот с необычайной скоростью уклонился в прыжке, словно ожидал этого. Слишком разумен даже для превращённого!

— Господи, помилуй! — вопили купцы. — С нами крестная сила! Вукодлак!

Оборотень снова с рычанием метнулся к лошадям. Сломанная упряжь, раскиданные грузы… Один из стражей попытался ударить мечом, но волк огрызнулся, заставив его отскочить.

— Ты что?! — заорал на смельчака старший охранник. — Это же не зверь, это дьявольщина! Бежим!

И все они, купцы и охранники, бросив поклажу, пустились наутёк в туман, молясь всем святым и торопливо осеняя себя крестным знамением.

Вукашин не стал их преследовать.

Лучше не рисковать — так он решил с самого начала. Не трогать людей, не пробовать их кровь. Последствия могут быть непредсказуемы. И, значит, не стоит доводить до того, что придётся защищаться. Осторожность прежде всего.

Оборотень умел вовремя отступить и скрыться. А если сопутствовала удача, вот как сейчас, брал лишь то, что можно долго хранить или продать, не вызывая подозрений. Всегда в ходу выделанная кожа, дешёвые ткани, простые инструменты, посуда, сушёные фрукты… Он осмотрел разбросанный груз и довольно зарычал — среди товаров обнаружилась пара рукописных свитков.

Оставаясь в облике зверя, Вукашин перетащил в укромное местечко в лесу, подальше от дороги, лён и шерсть, пару топоров и мешок сушёных яблок. Завтра ночью он перенесёт добычу в свою пещеру, а потом начнёт понемногу продавать или обменивать в ближайших городках. Он усмехнулся — на волчьей морде проступил оскал. Надо пожертвовать что-то нищим, для отвода глаз, да и просто… просто так. Мало ли что… Пусть помолятся.

Вновь обернувшись человеком, лекарь заглянул в свитки. Трактат по алхимии и сочинение греческого философа. Неплохо. Но он уже скучал без книг по врачеванию. Нужно прямо с утра отправиться в Ириг. Чего тянуть? Завтра рыночный день. Будут торговцы со всех здешних краёв — сербы, болгары, греки. Даже купцы из Царьграда и приморского Дубровника. Может, повезёт, и получится приобрести нужные манускрипты.

На рассвете Вукашин спрятал в пояс серебро, накопленное благодаря прошлым вылазкам, накинул потрёпанный плащ с капюшоном и направился к спуску с горы.

***

Рынок привычно встретил шумом и суетой. В уши настойчиво врывались смех и громкая болтовня, крики возчиков, зазывал. Не отставали и животные — отовсюду слышалось блеяние овец, конское ржание, собачий лай.

Купцы и крестьяне раскладывали товары прямо на главной площади. На деревянных прилавках, на телегах или прямо на земле выкладывали разнообразные товары — ткани и шерсть, украшения и одежду, глиняную утварь, незамысловатые инструменты... Ароматы свежего хлеба, жареного мяса и специй смешивались с запахом кузнечного дыма. Вукашин равнодушно скользнул взглядом по выпечке и мёду, но всё-таки купил сырный пирог. Нужно перебивать тягу к свежему мясу и не оставлять желудок пустым.

Как же это странно! Раньше, привыкший к монастырским трапезам, он вообще не ел мяса. Но теперь без него никак. Надо держать себя в руках и соблюдать хоть какую-то меру. А ещё Вукашин ощущал, что изменилась походка, стала более мягкой, осторожной. Он неторопливо ступал по булыжникам, которыми вымощена площадь, аккуратно обходил грязь и попадавшую под ноги солому.

Завидев стражников, старался без спешки смешаться с толпой. Никто не обращал на него внимания — он был лишь одним из многих. А здесь кого только нет — крестьяне, ремесленники, купцы, зажиточные горожане, священники, нищая братия… И уж конечно — воры. Надо поостеречься, не для них его серебро.

Шатёр армянина под ковровым навесом выделялся яркой пестротой и разнообразием диковинных товаров. Покупателей притягивали запахи корицы, шафрана и кардамона, ароматы благовоний. Армянин торговал всякой всячиной из дальних стран. Здесь были шёлк из Дамаска и хлопок из Индии, янтарные бусы, византийские эмали, армянские ковры, необычные инструменты — для книжников или путешественников… И главное, за чем Вукашин сюда пришёл — старые манускрипты. Их неповторимый запах ещё с детства полюбился ему сильней любых земных ароматов…

Смуглый горбоносый хозяин лавки, облачённый в тюрбан и восточный халат, поглаживал аккуратную бороду, чёрную с проседью. Щурясь, он присматривался к возможному покупателю — тот не уходил, но и не спрашивал ничего.

— Здравствуй, путник, — заговорил наконец армянин с лёгким акцентом. — Что ищешь в моей скромной лавке?

— Я слышал, у тебя бывают книги, и вижу, что слухи не лгали.

Армянин довольно улыбнулся:

— Всё верно. Книги — редкость, настоящие сокровища. Но иногда удача улыбается Араму Варданяну. Чем ты хочешь насытить жажду мудрости? Священные тексты или деяния великих? Язык звёзд, неподвластный непосвящённым, или тайны дикорастущих трав?

— Травы? Ты угадал, — признался Вукашин. — Мне нужен хороший лечебник-травник… и всё, что найдётся по врачеванию.

— Что готов ты предложить взамен?

— Серебряные сербские динары.

Купец осмотрел поданные монеты, взвесил их на ладони.

— Что ж, хорошо. Смотри... вот «Материа Медика» Диоскорида… и Гален на латыни.

— Прекрасно!

— И ещё прошу принять кое-что даром.

Вукашин насторожился. Внезапные подарки не сулят ничего хорошего. Но Арам Варданян, взглянув на хмурящегося покупателя, рассмеялся.

— Всего лишь гадание. Я чувствую в тебе что-то необычное… Словно тень, испытание судьбы. Позволь мне прочесть её. Я умею гадать по звёздам и по ладони, как учили мои деды в Армении.

Вукашин вдруг ощутил неодолимое любопытство, готовое взять верх над осторожностью. К тому же отказ вызовет подозрения.

«Решит, что мне есть что скрывать».

Да и что ещё за гадание такое? Наверняка пустая болтовня.

С улыбкой, проступившей на тонких губах, лекарь протянул руку армянину. Арам взял её, перевернул ладонью вверх, бормоча что-то на армянском. Его пальцы, сухие и твёрдые, медленно водили по линиям.

— Твоя судьба и впрямь полна теней, но прольётся в них и свет, — торжественно произнёс он наконец. — Вижу кольцо. Полное тайной мощи, оно несёт тебе невиданные перемены! Тебя, врачеватель, ждёт нечто, неподвластное разуму. И снова кольцо… поможет вернуть ускользающее.

Вукашин отдёрнул руку, сердце учащённо забилось. Ответив купцу молчаливым поклоном, он забрал манускрипты, спрятал под плащ и вышел из лавки. Площадь шумела по-прежнему, но в голове эхом звучал голос армянина: «Кольцо… невиданные перемены... вернуть ускользающее…»

Да полно… стоит ли верить подобному?

Глава 11

Желтеющие липы отбрасывали в полдень густые тени. Солнце светило ярко на пронзительно-синем небе, хотя уже плохо согревало. Юная Зора склонилась над оленёнком. Он лежал неподвижно, в огромных глазах — немая мольба, дыхание прерывистое, слабое. Рана на тонкой ножке глубока... Кровь окрасила осенние листья.

— Чтоб им пусто было, охотникам с проклятыми капканами! Как ты только вырвался, бедняжка…

Обычно всё в Зоре дышало радостью, но сейчас по щекам текли слёзы. Она вытерла их кончиком наполовину распущенной пшеничной косы.

— Как же тебе помочь? — приговаривала, растерянно гладя маленького друга по голове. — Знаешь, в пещере на северном склоне живёт лекарь-волк. Самовилы его боятся. Говорят, он не только нечисть, но и убийца! И будто душа его черна, как ночь без луны… Но представь!.. я случайно подсмотрела, как странный человек лечит раненого лиса. И тот, похоже, его ничуть не боялся. А ветры болтают, что лекарь-волк и других зверей исцелял. Может, не такой уж он и злой?

Оленёнок, конечно же, ничего не ответил, но Зора продолжала задавать вопросы:

— Не побоишься такого целителя? Ведь кто ещё заживит твою рану? Давай испытаем судьбу. Не съест же он нас? А если и съест… Смерти всё равно не минуешь.

Глубоко вздохнув, Зора смирилась с неизбежным. Решившись, она попыталась поднять оленёнка.

— Вихорко, — позвала тихонько, — помоги!

Откуда ни возьмись, лёгкое дуновение закружило, затанцевало вокруг неё. Не просто ветер, а разумный дух, один из тех, что бродят по Фрушка-Горе. Он обхватил оленёнка мягким воздушным потоком и приподнял. Так вдвоём и понесли живую ношу к логову вукодлака.

Постепенно отчаянная храбрость Зоры таяла, её шаги замедлились. Подойдя ко входу в пещеру, она уже не могла унять дрожь. Пока стояла в нерешительности, изнутри донёсся шорох. Зора напряглась и крепче сжала оленёнка. Волк услышал её? Что теперь будет?

Шкура, закрывавшая вход, приподнялась. Из пещеры вышел мужчина лет тридцати с небольшим. Он не отличался ни высоким ростом, ни красотой, от которой млеют девичьи сердца, но уж точно не был диким чудовищем. Только взгляд — слишком яркий. Держался прямо, чувствовалась в нём уверенность и осторожная сила. Тёмные волосы, слегка растрёпанные, падали на высокий лоб. На губах застыла странная улыбка.

В прошлый раз, когда Зора издалека наблюдала за лекарем, его лицо скрывал капюшон, и страх навевал жутковатые картины. А на самом деле он даже по-своему хорош — прямой тонкий нос, удлинённый подбородок, острые скулы… «Как очи-то горят! — подумала Зора. — Страшно… и красиво».

Они молча смотрели друг на друга. Зора ни за что бы не догадалась, в какое смятение повергла Вукашина. Он ощутил чьё-то присутствие — иногда и в человеческом облике пробуждалось звериное чутьё. Вышел не без опасений. Но никак не ожидал, что перед ним предстанет кареглазая юная дева с оленёнком на руках. Просто одетая. Домотканая бежевая рубашка с цветочными узорами, такая же юбка, пояс. Никаких тёплых вещей. На маленьких ножках опанки — грубая обувь из сыромятной кожи, стянутая шнурками. Светлые волосы не покрыты, наполовину заплетены в две густые косы. Не крестьянка… и, кажется, не совсем дух.

— Кто ты? — отрывисто спросил Вукашин.

Про себя отметил, что у неё самой глаза как у испуганного оленёнка — тёмные, большие, блестящие от слёз. За спиной, там, где у самовил крылья, воздух заметно колебался. Сейчас тихо — не качнётся ветка, не зашуршит осенний лист, но вокруг девицы вился ветерок. Подхватывал, раздувал золото пушистых волос. Живой ветер?

— Ты здухачица? — догадался лекарь.

Она поспешно кивнула несколько раз.

На аскетичных чертах мужчины отразилось простое человеческое чувство — удивление. И это подбодрило Зору.

— Господин волк, — торопливо, взволнованно заговорила она нежным голосом, — умоляю, не откажи мне в просьбе! Мой друг сильно ранен, а я сама видела, как ты лечишь зверей! Про тебя много болтают разного, но разве стал бы злой человек помогать лесным созданиям?

Вукашин едва сдержал усмешку. Да, он лечит по возможности больных и раненых животных. Научился подавлять их страх. Конечно! А на ком ещё испытывать отвары? Девица же приняла это за доброту… Уж не с неба ли ветер принёс наивное создание прямиком в его логово?

— Господин целитель…

— Меня зовут Вукашин, — проговорил он вежливо, привычно придавая низкому голосу бархатистые нотки.

Она как дитя обрадовалась знакомству:

— Благодарю, что назвал своё имя! А я Зора.

— Постараюсь помочь твоему другу, — учтиво отозвался лекарь, осторожно забирая детёныша из тонких девичьих рук.

Как странно! Сородич этого бедняги был первым существом, чьей горячей крови он вкусил… А теперь его заботам вверяет оленёнка здухачица с именем, полным света зари.

— Доверься мне, — добавил Вукашин. — Не бойся.

Чуть улыбнувшись, он повернулся к пещере, и Зора, слегка поколебавшись, решилась последовать за ним.

— Осторожней, — шепнул ей на ушко Вихорко, — волки не всегда показывают клыки сразу!

Но она, словно не расслышав предупреждения, попросила:

— Побудь пока снаружи…

И, полная смешанного со страхом любопытства, скользнула внутрь пещеры вслед за Вукашином.

Жилище оказалось не диким логовом, а уютным убежищем отшельника. Теплился очаг. Звериные шкуры и плотные ткани покрывали стены. Плоские камни служили подставками для мисок и горшков с отварами и сушёными кореньями. Отдельно, на струганых дощечках, лежали старые свитки. Чистота, порядок, даже простенькие половички на каменистом полу казались подметёнными... И пахло не кровью, не зверем, а травами, дымом и свежестью. Зора тихо выдохнула. «Вот, ничего же страшного! Просто дом лесного жителя. Я и сама живу в лесу».

Оглядевшись, она осторожно присела на покрытый дешёвым ковром высокий камень. Потом осмелела, разомлев в тепле очага, и даже принялась покачивать ножкой. Казалось, красные цветы на её одежде ожили, весело затрепетав. С детским интересом Зора наблюдала за лекарем.

А Вукашин старался успокоиться. Положил дрожащего, но смирного оленёнка на мягкую подстилку и начал осматривать. Сосредоточился с трудом. Кровь вскипела на этот раз не от волчьего голода. Не будь он привычен к монашеской сдержанности… Девчонка явно ни о чём таком не думает. Да и откуда ей знать, как долго он не прикасался к женщине… Даже поверил, что самый трудный и пленительный соблазн остался позади. И вдруг — она… Вмиг вспыхнуло желание — мучительное, дикое. Впору поверить в дьявольские козни! Вот только зачем искушать того, кто и так уже проклят?

Вукашин чувствовал спиной девичий взгляд… Попросил:

— Расскажи мне, кто ты.

Пусть уж лучше не молчит!

— Я дочь здухача, — охотно отозвалась Зора. — Отец мой из простых виноградарей, но ещё в детстве начал засыпать перед грозами. Вот так — спит он, а душа с ветрами в небо взмывает. Разгоняет чёрные тучи. Непогода ослабнет, а то и вовсе обойдёт деревню стороной. Благодарили его люди, но и побаивались. А потом по молодости он сошёлся с женщиной из кочевого народа, что с песнями бродит по дорогам. Я родилась, и во мне уже с младенчества жила сила ветра. Вихорко колыбель мою качал. А про мать болтали, что она колдунья. Может, поэтому я такая чудачка уродилась — мне спать не нужно, чтобы повелевать воздухом. Душа моя с Вихорко накрепко связана. Позову — тут как тут мой ветерок, добрый друг, лучше брата родимого.

Вукашин слушал внимательно, не отвлекаясь от работы: промыл рану оленёнка чистой родниковой водой, смешанной с отваром ромашки, затем принялся измельчать в ступке листья зверобоя и корень драголюба.

— Что же ты делаешь в лесу? — поинтересовался он у Зоры.

— Ах, лес — мой дом! — в звонком голосе прозвучали любовь и восхищение. — Рассказывали, как меня, ещё несмышлёную, мать привела к самовиле, такой древней, что жизнь её иссякала. Прямо у нас на глазах она растворилась в земле и травах, напитав лес древней мощью, накопленной за столетия. Случайно ли так вышло или нет, но часть этой силы досталась нам с Вихорко. Я и сама ещё не знаю всего. Не боюсь холода, могу становиться невидимой… Самовилы приняли меня. А я, повзрослев, и вовсе ушла к ним жить. Мать к тому времени уже вернулась к своим кочевым родичам — тосковала по ним. Отец собрался жениться на другой.

— И тебе не нашлось места среди людей... — Вукашин в сердцах не сдержал яда в голосе. — Неважно, кто твой отец, знатный господин или заклинатель ветров, если рождён вне брака — ты чужак, дитя греха. Хотя бы лес к тебе добр?

— О, лес очень добр! А люди… они всякое болтают. Но я их не слушаю. Да и зачем? Всех не наслушаешься. Знатный господин… ты о своём отце, да? Тоскуешь? Я не тоскую, у меня есть Вихорко.

Вукашин вздохнул, но промолчал. Неразумное дитя…

Смесь с добавлением мёда и воска постепенно превращалась в густую мазь. Когда всё было готово, лекарь нанёс её на рану, перевязал чистой тканью.

— Мазь сразу не исцелит, но снимет боль и поможет заживлению. Придётся вам с Вихорко снова оленёнка принести, — в тёмных глазах Вукашина на миг мелькнул лихорадочный, жадный отблеск. — Я сменю повязку, проверю, как заживает.

Взгляд Зоры засиял от восхищения, она даже захлопала в ладоши. Соскользнув с камня, на котором сидела, подошла к детёнышу, погладила по голове. Тот лизнул её руку.

— Спасибо тебе, Вукашин! — звонко проговорила здухачица. — Добрый ты и совсем не страшный. Так и знала, что Леля про тебя всё напутала! Никакой ты не убийца…

Вукашин на миг замер, черты его лица напряглись. Взгляд сделался колючим, но лекарь поспешно опустил голову, поправляя повязку на оленёнке.

— Что за Леля? — спросил небрежно, но в его тоне проскользнула настороженность.

Глава 12

Похоже, Зора уже совсем не боялась. Не спугнуть бы! Сейчас нужно каждое слово продумывать. Пусть и дальше вот так болтает — словно колокольчик звенит на ветру.

— Леля… самовила. Долго живёт на свете. Дружит с Медведко, он огромный, с золотистой шерстью, и лишь её слушается. Наверное, потому что у Лели чистое сердце, так все говорят. Но она предостерегает от тебя лесных, чтобы не приближались к твоей пещере. Будто ты коварен и убивал людей ещё до того, как вукодлаком сделался.

«Вот потому-то духи и перестали заглядывать ко мне», — подумал Вукашин.

— Не уходи сейчас, — попросил, вновь добавляя в голос теплоты и мягкости. — Выпьешь со мной травяного взвара?

Она охотно закивала. Вновь забралась на камень, а Вукашин принялся заваривать травы. И между делом расспрашивал о лесе, о жизни самовил...

— Ох, а как Леля на фруле играет! — восхищённо выдохнула Зора. — Заслушаешься…

Приняв глиняную чашку, она с удовольствием отпила глоток душистого отвара. Щёки зарделись от тепла, заалели пухлые губы.

«До чего же пригожая…»

Вукашин залюбовался глубиной тёмных очей, чуть вздёрнутым носом, светлыми косами. К ним хотелось прикоснуться, проверить, такие ли они мягкие, как кажутся… или ещё мягче.

А Зора продолжала нахваливать Лелю. И ведь не лукавит. Да и к чему? Если самовила взяла вдруг в руки фрулу, её игра наверняка заворожит такое хрупкое создание…

— У меня сердце сжимается, — делилась Зора. — Фрула плачет, и я вместе с ней. Будто предчувствую что-то… Хочу крылья как у духов… или полететь куда-то вместе с Вихорко! Так и ноет душа, и тоскует, а в то же время и радуется… чему-то… нездешнему.

«Ох, сколько слов, — подумал Вукашин. — А ведь просто любви ты хочешь, девица. Не такое уж ты и дитя».

Нежная и невесомая, но если присмотреться, красота расцветающего женского тела вполне угадывалась под льняной одеждой. Он с досадой отвернулся. Старался подавить жгучее желание, терпеливо ожидал, когда восторженные речи о музыкальном даре Лели сменятся чем-то более для него интересным.

И наконец-то услышал:

— Сёстры-самовилы раньше смеялись над Лелей из-за её любви к монаху, но уже не смеются. Слушают фрулу и тоже плачут. Он ведь умер летом, этот инок. Совсем уже старый был…

— Монах? — переспросил Вукашин. — Уж не Савва ли?

— Да, это имя мы слышали от Лели.

— Вот оно как...

Игумен Савва не мог солгать. Не от ангелов Божьих, не из видений узнал он правду об убийстве в монастыре. Кто-то видел всё своими глазами… Но во время расправы над Радославом ничья тень не мелькала у окна гостевой кельи! Не было никого и в монастырском саду. Никого… видимого.

Припомнилось, как замерцал вдруг воздух в трапезной и подул ветер… Значит, самовила…

Уточнил на всякий случай:

— А ходила Леля в монастырь?

— Да… Она же видела — какой-то послушник погубил знатного паломника, а потом слугу его оклеветал. Но это ведь не ты! Ты лечишь, а не убиваешь… — Зора помолчала, доверчиво глядя на Вукашина. Потом добавила: — Правда же?

Тот медленно кивнул.

— Конечно. Леля ошиблась, спутала меня с кем-то. Да, я был послушником и бежал из монастыря… Не мог остаться… Я сделался вукодлаком… Меня прокляли.

«Сам себя проклял... Но ей об этом знать не надо».

Улыбка Зоры поблекла, в глазах отразилось сочувствие.

— Как же так? И ты один с тех пор? С волчьей кровью… Тяжело тебе!

«Что ж ты такая доверчивая?» — Вукашин почему-то едва не разозлился. Хотя… с детских лет знаться только с ветром да самовилами… Вряд ли люди её больно задевали, боялись отца-здухача. Если осерчает, так нагонит тучи над полями, накличет страшную грозу… Но сторонились, это уж без сомнения. Ещё и мать колдунья…

Жалеет его, надо же. Другая бы бежала без оглядки… Вот только не нужно ему ничьей жалости. Волк он… Волк и есть. А получится ли самовилу загрызть? Пустой, впрочем, вопрос. Смерть ничего не решает — ни чужая… ни своя. Леля эта сунулась в дела людей, преступила вековые устои. Она враг его теперь и должна страдать. Но как заставить её мучиться? Как отомстить?

Зора между тем допила взвар и от души поблагодарила. Вновь склонилась над оленёнком, радуясь, что ему лучше.

— Я бы оставил его у себя, — сказал Вукашин, — но… Не надо рисковать. Пойдём, помогу тебе его донести, куда захочешь.

— Можно ко мне в хижину, — легко согласилась девушка. — Но идти далеко…

— Ничего, я привычный.

Лекарь натянул старый плащ, осторожно взял детёныша на руки. Вышли из пещеры, и Вихорко тут же накинулся на оборотня, пытаясь сорвать капюшон с его головы, но Зора не позволила.

— Что же ты творишь, братец? Вукашин нам не враг.

Ветер пошумел, но отстал.

В пути разговор не клеился. Девушка шла впереди, ведя лекаря по узким тропкам, а то и прямиком через заросли. Двигались молча, каждый думал о своём.

— Уже близко, — наконец сказала Зора.

Вукашин очнулся от раздумий.

— Тогда я дальше не пойду, — он мягко опустил оленёнка на землю. — Вдруг кто-то меня узнает? Не хочу, чтобы пошли слухи, будто вукодлак навещает здухачицу. Твоим друзьям это не понравится. Вихорко уже недоволен. Ещё и Леля наговорила про меня всякого.

— Леля добрая, всегда помогает людям и зверям, — горячо заступилась Зора за самовилу. — Не понимаю, как она так ошиблась.

Лицо Вукашина омрачилось. Он протянул руку и будто случайно коснулся девичьих пальцев. Тёплое, чуткое, человеческое прикосновение...

— Боюсь, Леля может навредить мне. Она любила монаха… любила, наверное, и монастырь. Вдруг пожалуется? Тогда моё убежище раскроют, натравят на меня ловцов нечисти... Я не хочу бежать снова, Зора. Я устал прятаться. — Он грустно улыбнулся и продолжил, словно шутя: — Да и кто тогда зверей-то твоих лечить будет?

Здухачица растерялась, на её лице проступила глубокая жалость.

— Как же быть? Не хочу, чтобы ты страдал... Но... что я могу?

Вукашин понизил голос:

— Может быть... присмотришь за ней? Поглядишь, куда ходит, послушаешь, о чём говорит… Если станет что-то затевать против меня, предупреди, хорошо?

Зора призадумалась, но потом кивнула.

— Да, я согласна. Только никуда не уходи из своей пещеры. Обещаешь?

Вукашин с трудом удержался, чтобы не сжать её в объятиях.

— Конечно, не уйду. Мы ещё не раз встретимся, Зора.

Глава 13

Леля ловила крыльями ветер, поднималась невысоко над пожелтевшими травами, перелетала стынущие ручьи. Потоки осеннего воздуха, вздувавшие волосы, несли предчувствие зимних холодов. И не подозревала печальная самовила, что, сливаясь с ними, следует за ней повсюду недовольный Вихорко.

Поначалу дух ветра ни в какую не хотел подглядывать за дочерью лесов. Не нравился ему Вукашин и его затеи. Но Зора уговорила.

— Мы же не замышляем ничего плохого, братец, — убеждала она его. — Лишь уверимся, что Леля не желает зла Вукашину. Я-то сама хотела… Думала, стану невидимкой, поможет мне дар, принятый от древней самовилы. Но у меня выходит лишь морок, отвод глаз… Человек ничего не разглядит, не поймёт, зато самовила почувствует. А уж Медведко-то меня и подавно учует. Видишь теперь, без тебя никак.

— Всегда ты такая… — шелестел Вихорко, взволнованно кружась вокруг Зоры. Лишь она понимала его речь. Остальные бы услышали лёгкий посвист ветра, и всё. — Ещё ребёнком… как на дерево или на стреху — на помощь не зовёшь. А застрянешь или слезть не сможешь, тут Вихорко выручай. Или всё бы тебе идти через лес нехожеными тропами, а Вихорко отпугивай потом диких зверей да лиходеев.

Зора только руками развела и улыбнулась. Умилённый её кротостью, дух сдался. Могла бы и потребовать, как заклинательница, душа которой слилась с ветром с рождения. Но она всегда просила, а не заставляла.

— Что ж, — согласился Вихорко нехотя, — буду носиться за Лелей, чтобы тебе спокойней было.

***

Осень, щедрая, неторопливая, окутала мирок Фрушка-Горы запахами дубовых листьев, влажной земли и грибов. А ещё — ароматами спелых яблок, мёда, молодого вина... Леса и холмы золотисто сияли, пылали багрянцем. Пожелтели липы, буки, клёны, но, словно красуясь, не спешили сбрасывать листья. Ветви плодовых деревьев отяжелели. Виноградники на склонах загорелись пурпуром и янтарём, крестьяне собирали урожай в корзины. Из далёких деревень доносились простые, бодрые песни.

Тепло пока ещё не уходило, но прохладные ветерки налетали порывами. И Вихорко снова и снова пристраивался к ним, чтобы наблюдать за Лелей.

Поначалу он удивлялся странностям непонятной самовилы. Она повадилась ходить по селениям. Скрывалась, словно растворяясь в тумане, и играла на своей фруле. Люди всё чаще слышали отголоски странной, но приятной мелодии. От неё, как они говорили, теплей становилось на сердце. Вихорко очень скоро понял, что инструмент Лели — волшебный. Под её музыку у крестьян быстрее спорилась работа, они меньше уставали. Нередко самовила подбиралась к деревянным домам под соломенными крышами и играла под окнами. Заглянув внутрь, дух ветра находил плачущего ребёнка в колыбели, больного старика на кровати или просто человека, полного кручины. Мягко, чуть слышно, дыханием сокрытой от людских глаз жизни пела фрула, и всем, кто её слышал, становилось легче. Иногда и немощи отступали.

Часто Вихорко подслушивал беседы самовилы с огромным медведем, чья золотисто-медовая шерсть красиво поблёскивала в лучах осеннего солнца. Однажды он застал их на лесной опушке.

— Совсем ты о себе забыла, Леля, — утробно гудя, выговаривал подруге Медведко. — Как ни глянешь на тебя — крылышки расправила и несёшься невесть куда. Так и растаять недолго, будто облачко какое… угу! Посиди-ка, угомонись. Смотри, орехи-то крупные... ух! Сам набрал. А вот и яблочки наливные, каштаны спелые… Вкуснотища! Давай, перекуси со мной вместе.

— Спасибо, Медведко, ты добрый друг, — Леля учтиво приняла угощение. В еде она не нуждалась, но явно не хотела обижать заботливого зверя. — Поможешь мне? Надо побольше собрать плодов, грибов, орехов… Тайком отнести к домам тех, кто нуждается.

— Помогу, куда ж я денусь, — бубнил Медведко. — А вот ты умница, что таишься. Не все поклонятся благодетелю неведомому, могут и соврать про злое колдовство…

— Мне благодарность не нужна, ты же знаешь. Иногда и нам, лесным духам, приносят дары, а зачем? Я тайком отдаю всё тем, кто победней.

— Угу, да… Объясняла про бессмертную душу, но я ж зверь простой, мудрёно слишком для меня. Брюхо не пустое, вот и ладно, вот бы и всем так. А ты вон всё печалишься, сердечная. О Савве своём?

— Нет, Медведко, — серьёзно ответила Леля. — Он навсегда в моём сердце, и грусть стала светлей, уже не так тяготит. Но мне горько смотреть на людей. Раньше я к ним не приближалась, не приглядывалась. Только к монастырю Светогор, но то иное. Хотя много повидала, наслушалась разных историй… а всё ж мы, духи, не вмешиваемся в дела людей, так повелось. Сейчас другой закон у меня — завет Саввы, его чистой души. Я иначе на мир посмотрела. Жизнь такая… много в ней и доброго, но немало и больного, неправедного, сиротливого. Мало знать — надо через себя пропустить. Савва святой о сострадании говорил. Вот подумаешь, и найдёт порой тоска... Люди столько зла друг другу делают, да и сама Мать-Земля не всегда к ним добра. И моя помощь — что капля в море, мало кто и заметит.

— Ох, вот нашла о чём тужить! — зашумел Медведко. — Только дело начала — и всё бы тебе сразу, да всю землю охватить. Иди по чуть-чуть — глянь, и куда-нибудь придёшь. Не печалься, что сможем, то и ладно. Сейчас пойдем, угу! Орехов наберём… цельный мешок! Смокв, слив. Груши тоже не забудем. А грибы-то!.. Белые, лисички… ух!

— Жаль, сейчас не время для лука медвежьего, да? — улыбнулась Леля.

— Да, уж больно люблю, — довольно прогудел Медведко. — Доживём до весны, наберу, поделюсь с людьми.

— Добрый ты. И всё правильно говоришь.

— Угу! Мы с тобой таскали уж так. Добудем еды, да к домам сирот, тишком, глядишь, не заметят. То и помощь, угу. А когда невмоготу станет от жалости, поиграй человеку на фруле волшебной. Помогает, сам слышал, как про то говорили.

— Поиграю, мне это в радость. Давай и у лесных дорог оставим немного плодов и чистой воды для уставших путников?

— Давай. Небось, разбойники не слопают.

— Ты уж многих разогнал.

— А то как же! Стараюсь. Больно мне нравится нечисть всякую поганую по норам загонять да лихих людей пугать до икоты — это дело люблю. Ух-ха! Тут уж я доволен, что силушкой не обделён и вроде как к делу её приложил. Хотя и музыка твоя им не по нраву, не спорю.

— Ты чудесный, Медведко, — Леля ласково потрепала волшебного зверя по густой шерсти. — Спокойней здесь стало, верно. Разбойники уже чураются наших мест, да и нечисть лишний раз не высунется — кроме Вукашина. Тот ничего не боится. Рыщет повсюду.

— Может, прогоним его совсем, а?

— Нельзя, пока не застанем за дурным делом. Хотя и ходят слухи, что не в меру разумный вукодлак нападает на караваны, но не обличишь же вот так, с чужих слов. Да и не убивает он больше людей. А охотиться на зверей волкам не запрещено.

— Больно ты его не любишь. Ежели что — скажи. Мигом одолеем этого волчару!

— Спасибо тебе, Медведко. Но заболтались мы с тобой, — Леля поднялась на ноги. — Пойдём, соберём для начала орехов. Целый мешок, как ты сказал.

Выслушав всё это, дух ветра сразу же полетел к Зоре. Пересказал ей дружескую беседу.

— Видишь! — обрадовалась здухачица. — Они и сами Вукашина ни в чём толком обвинить не могут. Сдаётся мне, когда он ещё жил в монастыре, произошли у него распри с монахом Саввой. Потому Леля его невзлюбила и чудится ей всякое… Но всё-таки страшно… А вдруг Медведко ему навредит?

Из-за этого опасения Зора поспешила всё рассказать Вукашину.

— Неужели ты за меня боишься? — спросил тот осторожно. Про себя подумал, что надо бы и впрямь прекратить на время ночные вылазки, тем более что сейчас у него всё нужное уже есть.

— Верно, не хочу, чтобы с тобой случилось что-то дурное, — Зора вздохнула, но ничего больше не добавила.

«Как бы понять, что в золотистой головке заклинательницы ветра? — Вукашин мысленно усмехнулся. — Неужто ей так дорог оленёнок, которого я вылечил?»

Глава 14

Оленёнок выздоравливал быстро. Но не успела ещё зажить его рана, как Зора принесла к Вукашину зайца, чудом спасшегося из когтей какого-то хищника. Потом ворону с перебитым крылом… И даже раздобыла старого кота, заблудившегося, а может, и брошенного хозяевами в лесу.

Ко всем этим больным Вукашин отнёсся без насмешки и тщательно их лечил. Не признаваясь себе, что хочет порадовать Зору... А она вполне освоилась в его пещере. Приходила часто, приносила спелые груши, смоквы, каштаны, а то и лепёшки или кусок пирога. Уже сама заваривала чай. Как-то раз взяла да приготовила ячневую кашу с орехами и пряностями. На другой день — суп из чечевицы с чесноком и чабрецом. Вукашин разрешил ей прибраться в своём жилище, уступив мягкой просьбе, хотя неплохо справлялся с этим сам. Оборотень говорил себе, что его забавляет такая забота, на самом же деле — она уязвляла и пугала. Он не хотел ни к кому привыкать. Раньше такого не случалось, слабая привязанность к Радане и вовсе обернулась крахом. Сейчас же — вообще безумие…

И как же сильно хотелось притянуть к себе тонкий стан! Сжать покрепче… целовать, покусывать нежные губы. Хуже всего — чудилось всё время, что Зора бы и не против…

Но вот она не пришла. Нет один день, два — ничего страшного. Пошёл третий, четвёртый… Вукашин досадовал вслух:

— Думал, поможет… про самовилу что-то важное выведает.

А сам уже готов был рвать, терзать. Если вдруг ей кто-то зло причинил… Ох, он всю Фрушка-Гору обежит, но найдёт обидчика здухачицы. И тогда тому не позавидуешь. А если сама? Надоело. Больные звери перевелись. Ветер… Ветерок и есть, что с неё взять? Умчалась куда-то со своим Вихорко, ищи теперь.

Так боролись в душе Вукашина тревога, обида и злость на то, что он вообще позволяет себе об этом думать.

А потом Зора появилась как ни в чём не бывало. Ласково поздоровалась, выложила на берёзовый спил, заменявший стол, каравай, дунайского карпа, бутылку молодого вина.

— У отца была, — пояснила она. — Я иногда к нему в гости заглядываю. А больше никому стараюсь не показываться.

Сквозь вечную весёлость этой девицы мягко пробилась затаённая грусть. Она одинока. Сознаёт это, но не боится чувств. Любви хочет… И Вукашин, чуть ли не впервые, ощутил вдруг искреннюю жалость… То самое сострадание, о котором говорил ему Савва? Что ж, Зора байстрючка, как и он, всё просто. Или же нет? В душе смешались досада, волнение, злость на себя. Хотел спросить: «Почему не предупредила, что не придёшь?» Да кто он ей, чтобы такое спрашивать… Недовольно взглянув на Зору, оборотень буркнул:

— Вот совсем не ко времени вернулась.

Она растерялась, удивилась. На опечаленном лице ясно прочитывалось: «Чего это ты?»

А он ощутил смесь болезненной радости — ей не всё равно! — и малодушного страха — и что теперь?

— Рассердился на меня? — огорчилась Зора.

— Нет. — И пояснил с неохотой: — Скоро полнолуние.

— Полнолу… Ах, вот в чём дело! — она даже руками всплеснула. — Ты обратишься… ты станешь…

— Нет… надеюсь. И всё же не надо пока сюда приходить. Не только ночи, пропитанные луной, изнуряют меня, но и дни, когда кровь чёрная.

Испугалась! И ничего не поняла, конечно.

— Чем меньше луна, тем сильнее моя кровь напоминает обычную, человеческую, — признался Вукашин. — А к полнолунию чернеет. В любой день я могу обернуться по своему желанию, но растущая луна усиливает беспокойство, жажду зверя. Волк готов вырваться сам собой, раздавить меня. Я борюсь. Это больно… тоска дикая… но не поддамся. Не когда этого хочет он.

И вновь Зора заглянула в его лицо своими тёмными, оленьими глазами. Вукашин не выдержал. Можно долго сражаться с внутренним волком, но не с ней… не с этим откровенным, взволнованным, тёплым взглядом.

Он поцеловал её. Горячо, глубоко, жадно. И Зора не испугалась, не воспротивилась. Пылко обняла. Неумело, но без робости ответила.

Мгновение, ещё одно… и ещё… Вукашин с трудом от неё оторвался.

— Сейчас иди, — сказал, переводя дыхание. — Но возвращайся… если хочешь. Когда луна пойдёт на убыль. Отправь вперёд своего Вихорко, пусть сначала он посмотрит, не опасно ли рядом со мной.

Зора смотрела на оборотня без опаски, её лицо теперь сияло.

— Непременно вернусь, — пообещала тихо, серьёзно. И, к большому облегчению Вукашина, выскользнула из пещеры.

Вскоре ненавистная ночь наползла на землю, оставив вукодлака наедине с полной луной. Её свет проникал в щель между каменистым полом и шкурой, закрывавшей вход. И в этот раз, словно в наказание за дерзкую гордость, боль утопила в себе с головой, пригвоздила к полу пещеры. Казалось, кто-то невидимый пытается вывернуть кости и вытянуть вены. Вукашин стонал, рычал и даже выл по-волчьи. Ему чудилось, что нарастает запах гнили, а уши то закладывало от тишины, то вдруг взрывались в них со звоном странные звуки. Шум ночного леса снаружи отступил, казался глухим и зловещим.

Не помогли никакие травы. О кровопускании и думать нечего, тело и без того ослабело, как в тяжёлом приступе лихорадки. Вукашин терял сознание, как во время пытки. Приходя в себя, с трудом глотал ледяную воду, надеясь хоть чуть угасить внутренний огонь. Наконец его вырвало чёрной кровью, и стало немного легче.

Будь Зора рядом… Помогла бы напиться, положила руку на лоб… Лекарь гнал это желание, но оно вновь возвращалось. Дичь какая… Будь она здесь, пил бы он не воду. А может, и нет… Не смог бы ей навредить? Не позволил бы зверю… Некстати вспомнился купец-армянин с рынка в Ириге. Что он там напророчествовал? Свет прольётся в его тени? А вдруг правда… И юная здухачица — тот самый свет и есть?

Опять глупости… Там ещё и про кольцо что-то было… и перемены… Какое кольцо? Какие перемены?

Новый приступ боли наконец-то образ Зоры отогнал, но окунул истерзанное сознание в яд неотступной мысли — отомстить Леле, по чьей вине он сейчас так мучается.

— Ты тоже будешь страдать, самовила, — прошептал Вукашин. — Я тебя заставлю.

Вскоре боль словно нехотя отступила и уже не вернулась. Время шло, угасала ночь… Лунное сияние растаяло с рассветом.

Лекарь, лежавший на полу без сил, почувствовал огромное облегчение. Ещё один бой позади. И вновь человек одолел зверя… Он снова справился.

Глава 15

Леля долго смотрела на монастырь Светогор. Колокол созывал к вечерне, его звуки проливались над осенним лугом — проникновенные, полные сокрытой целительной силы.

— Вот что держит меня здесь, — произнесла она тихо, но медведь услышал.

— А? — переспросил он.

— Не то отправилась бы в путь. Помнишь, про медвежий лук заговорили? Ты сказал: дожить бы до весны... А я тогда не призналась, что мечтаю взглянуть, какова весна в других краях. На далёкие земли посмотреть… разыскать братьев и сестёр, с кем один отец у нас — Древлян, сын Матери-Земли. Может, и встретила бы кого, кому нужна помощь. Пошёл бы ты со мной, Медведко?

— Чего ж не пойти, пошёл бы. Угу. Взглянуть на леса чужестранные, может, там дива какие. Малина с кулак, или — во! — дворец из мёда. А чего тебя монастырь держит? — удивился зверь. — Ты же вроде в монашки не годишься?

Леля улыбнулась, а потом прижала палец к губам:

— Тайна…

Медведко огорчился:

— Не доверяешь?

Самовила не сдержала вздоха. Как же тяжело… и одиноко. Когда игумен Савва был жив, ей казалось, что у них одна тайна на двоих. Что она их чудесным образом сближает. А теперь… Одна. Совсем одна. Обещание тяготит, изматывает. Может, и правда поделиться?

— Отчего ж… Доверяю. Ты верный друг, славный мой медведь, и умный. Не выдашь. Слушай. Когда отец Савва был ещё не слишком стар, в Светогор на тайную встречу с ним приехала сама королева Теодора. Она отдала на хранение перстень, дар супруга с надписью: «Кто мной владеет, тому поможет Бог». Надеть его может лишь правитель, его наследники или нареченная… те, чья судьба — власть, ныне или в будущем. Я стояла рядом, незримая, всё видела и слышала. И поняла — перстень из лунного серебра! Этот дар нужно защитить, он не должен покинуть стены монастырской ризницы. Поэтому остаюсь. Мой дух уже не подвластен здешним лесам. Я могла бы отправиться к дубравам Карпат или к течению Волги… но буду здесь ради перстня. Я обещала.

Медведко недовольно фыркнул.

— Мудрёно что-то. Зачем тебе такое дело? Кто поручил? Кто просил? Ух! Незачем на себя самовольно подвиги взваливать. Хочешь в путь, иди, угу. Я с тобой. Поиграешь по пути… может, надо так, чтобы фрула твоя и в других землях заиграла. А перстень тот лежит себе и лежит. Что ему сделается?

— Не скажи. Тот же Вукашин, лекарь-вукодлак... Сдаётся мне, он о чём-то догадывается. Чувствует. В то страшное утро… «Скрыта здесь, — прошептал, — какая-то тайна». А вдруг выведать захочет?

— Ух!

Медведко поднялся на задние лапы, загудел громким голосом:

— Ежели злодеи замыслят недоброе, одна самовила их не остановит. Но я помогу, моя сила медвежья. Защитим твоё сокровище! Любого порву, кто покусится.

— Спасибо, Медведко. Ты мой верный страж!

— А всё ж подумай хорошенько, — добавил зверь, успокаиваясь. — Может, доверим перстень судьбинушке, а сами в путь-дорогу. Угу?

Вихорко выслушал их, не упустив ни слова. Но прежде чем передать всё Зоре, он полетал над Фрушка-Горой, поспрашивал других духов ветра, древних, знающих — что за лунное серебро такое?

История оказалась простой и не столь давней. У бедного ювелира по имени Йован не ладились дела. Но вместо того чтобы роптать на судьбу, он молился Богу и не терял надежды. Однажды вечером ему пришлось идти через лесок у речки. В её водах, прибрежных деревьях и самом воздухе ощущалось нечто особое, загадочное и нежное. Вскоре речка замерцала, из неё вышли водяницы, к ним слетелись лёгкие самовилы, и начались танцы под музыку живых ветров — настолько прекрасные, завораживающие, что не выдержал дух луны. Месечина спустилась с неба, и её серебристо-белое одеяние замелькало среди танцующих. Йован, замерев, с изумлением смотрел на лунную деву, чувствуя, как сердце наполняется беспричинным счастьем. Она заметила его и подарила ласковую улыбку. Йован глубоко поклонился.

— Что ты хочешь, добрый человек? — спросила сияющая Месечина.

— Ничего мне не нужно, — ответил ювелир. — Я видел чудо, и свет луны говорил со мной человеческим голосом. Сама красота улыбалась мне. Я запомню это навсегда и найду в этом утешение в невзгодах. Благодарю тебя.

Лунная дева призадумалась:

— Раз так, просто прими от меня подарок.

Она оторвала длинный рукав от платья, подбросила в воздух. Падая, он рассыпался серебряными монетами к ногам Йована.

— Бери, не бойся. Это не обман, не соблазн. Это дар тебе за чистое сердце.

Ювелир горячо поблагодарил и собрал монеты. Он унёс их с собой, и они и впрямь оказались настоящими, тяжеловесными. Но Йован не расплачивался ими, он переплавлял лунное серебро и делал из него украшения. Вскоре люди, купившие их у Йована, стали замечать, что удача повернулась к ним лицом. Слава об этом разнеслась повсюду, и дела ювелира наладились. И всё же одну монету он сохранил как память о Месечине. Через несколько лет он женился, у него родились дети. Жизнь протекала спокойно и счастливо.

Старший сын Йована унаследовал дело отца. Он не очень-то верил в историю о лунной деве, танцевавшей с самовилами и водяницами, и решил из оставшейся монеты сделать перстень. Но приснился ему странный сон. Некто сияющий, прекрасный, в длинном белом одеянии — неужели сам ангел Божий? — повелел изобразить на перстне двуглавого орла, символ власти Неманичей, окружить его надписью: «Кто мной владеет, тому поможет Бог». А потом освятить в монастырском храме.

Молодой ювелир сделал, как ему было сказано. Но в том же самом храме встретилась ему монахиня — о ней ходила слава как о пророчице. Она обратилась к нему словно к давнему знакомому и предложила обменять перстень на икону в дорогом окладе со словами: «То дар королеве».

Дар? Ювелир ничего не понял, но, конечно же, согласился на обмен.

Перстень из лунного серебра действительно принёс супруге короля Сербского величие и счастье. А куда он подевался потом – никто не знает.

Вот такую историю выслушал Вихорко от мудрых своих собратьев. И начал колебаться — говорить ли Зоре? Ведь она расскажет вукодлаку. А мало ли что он там замыслил… Вон и самовила его подозревает.

Но здухачица сама призвала Вихорко:

— Ох, братец, закончилось полнолуние! Слетай, прошу тебя, к Вукашину, посмотри, всё ли с ним хорошо. И возвращайся ко мне. Сразу, сразу, не медли.

— Больно волнуешься за волка этого, — недовольно просвистел дух ветра.

Вместо ответа девушка вдруг мило покраснела.

«Вот так дела!» — Вихорко ещё сильнее засомневался.

А Зора возьми да спроси:

— Почему мне чудится, что ты молчишь о чём-то, что-то скрываешь? Не таись, братец. Что стряслось?

И Вихорко сдался. Всё рассказал, что выведал о волшебном перстне из лунного серебра и о том, как ревностно намерена охранять его самовила Леля с верным другом Медведко.

Глава 16

Вукашин сидел на невысоком замшелом камне возле входа в пещеру, зябко кутался в плащ и посматривал на небо. День разгорался, от луны не осталось следа… Отдохнёт от мучений с месячишко. Скоро можно и поохотиться волком без страха не справиться с оборотом.

Налетел ветер, растрёпал волосы, подёргал плащ. Вукашин лениво накинул капюшон на голову.

— Вихорко, ты? Кому ж ещё быть в безветренный день. Невзлюбил ты меня, верно?

Дух ветра толкнул его в грудь. Лекарь, ослабленный недавней борьбой, едва удержался на месте. Ухмыльнулся.

— Точно, невзлюбил. А что так? Хотя, конечно, всё ясно. Боишься за Зору, сестрицу свою?

Вихорко вновь ударил мощным воздушным потоком.

— Да понял я, понял. Она прислала? Так не балуйся, а возвращайся к ней и скажи: пусть приходит. И не дури. Пусть я любому горло перегрызу, кто на пути встанет, а Зору не обижу. И не трону, если сама не захочет. Лети-лети, дух ветра.

И Вихорко помчался обратно. По пути в сердцах обломал пару веток у сухого дерева, взметнул с земли несколько шишек и врезался в огромный дуб, перепугав белок в дупле.

«Любовь… — думал сердитый ветер. — Что ты с ней поделаешь! Морочит людей… да и духов, бывает, тоже».

Но спорить с Зорой он не собирался. Не его дело поучать здухачицу. Таинственный дар заклинателей ветров даётся порой простым людям, иногда от рождения, по неясной прихоти судьбы. Так уж повелось, не его дело противиться, менять порядки.

Поэтому, когда названная сестрица поспешила к вукодлаку, Вихорко даже помог — подхватил на воздушные крылья и пронёс немного по лесу, над побуревшей травой и рыжими листьями.

Вукашин ждал Зору всё на том же камне. Уж чего-чего, а терпения ему не занимать. Едва завидев её, поднялся навстречу. В первый миг оба ощутили неловкость, Зора сильней зарумянилась, лекарь нахмурился. Но потом она подошла ближе с тёплой улыбкой. Тихо спросила:

— Всё по-твоему вышло?

Он молча кивнул и осторожно провёл жёсткой ладонью по волосам здухачицы. Чуть усмехнулся.

— Не боишься вукодлака?

— Волков бояться — в лес не ходить, — задорно ответила Зора. — А я живу в лесу! Но поначалу боялась, конечно.

— Тебе не нужно. И нечистью меня, прошу, не считай. Даже перекреститься могу… Хотя и тяжко мне от этого.

Вукашин медленно наложил на себя крестное знамение, стараясь ничем не выдать новой боли. Словно жидкий огонь облил сердце. Но он стерпел… Вновь стерпел.

«Савва-прозорливец… От тебя помощь… От молитвы твоей. Не нечисть я. И не зверь целиком. Человеком остался. Уж каким есть, но человеком».

Зора во все глаза смотрела на Вукашина.

— Обычные вукодлаки боятся креста Господня, — прошептала она, просияв. — А ты другой… Во всём ты другой!

— Святой человек за меня помолился, — признался лекарь. — Наверное, и в храм могу войти ненадолго. Но в монастырь уж никак не смог бы вернуться.

— Ох, монастырь! — воскликнула Зора. — А я-то тебе как раз рассказать собралась, что Вихорко разузнал.

Вукашин удивился. Слегка коснулся кончиками пальцев щеки здухачицы.

— Пойдём внутрь?

— Пойдём. Чаю заварю. А то ты, сдаётся мне, замёрз.

— Это после полнолуния озноб не проходит.

Зора горестно вздохнула и вошла в пещеру вукодлака, как к себе домой. Она и правда почувствовала себя здесь хозяюшкой. Уже знала, где что лежит, запомнила содержимое горшков, мешочков и плошек. Разобралась, какие травы пойдут на заварку, а какие нельзя трогать — они только для лечения. Показал ей Вукашин и яды, строго-настрого предостерегая.

И теперь он наблюдал, как Зора заваривает ромашку с цветами липы. Ведь сам рассказал ей, что этот отвар помогает при лихорадке и успокаивает. Молча наблюдал за ловкими движениями тонких рук. После ночных мучений тот нежданный поцелуй казался чем-то далёким, зыбким. Будто радость эта… померещилась. Вукашин бросил на Зору помрачневший горящий взгляд, но ничуть её не смутил. Она оставила отвар завариваться, а сама присела рядом на самодельное ложе — набитые соломой тюки, покрытые плотной шерстяной тканью.

— Послушай… — её голос вновь зазвенел от волнения колокольчиком. — Вихорко мне об очень важном поведал! В ризнице при храме монастыря Светогор хранится перстень из лунного серебра…

Зора говорила быстро, вдохновенно. Рассказала со слов Вихорко о тайной встрече в Светогоре, о чувствах и обещании Лели, не забыла и легенду о молодом ювелире и Месечине.

— Понимаешь? Лунное серебро! В нём чистота и исцеление. Перстень освящён! Вдруг… Вдруг он поможет? Снимет с тебя проклятие…

Вукашин молчал, покусывая губы и бледнея ещё сильней. Предсказание армянина... Может ли перстень, который так важен Леле — его врагу! — быть тем самым «кольцом», несущим невиданные перемены? Для него обратное превращение невиданным уже не казалось — он научился справляться со зверем. И всё же, всё же… Вдруг Зора права? И это путь к спасению… А если нет?

— Вещица волшебная, — не унималась здухачица. — Леля говорила, что не каждый и надеть её сможет. А вдруг достаточно просто в руки взять? Вукашин… Я принесу тебе лунный перстень! Хочешь? Хочешь?

— О чём ты? — наконец выдавил из себя оборотень.

— Мне частичка силы древней самовилы передалась, ты же знаешь. Могу невидимой стать. Могу зверей успокоить. Всякая животинка ко мне ластится, монастырские собачки и не тявкнут.

— Монастырские… Ты что надумала?!

— Я заберу перстень из ризницы. Вихорко поможет.

Её тёмные глаза искрились чистым восторгом. Ну что за дитя!

Вукашин взял глиняную чашку с ромашковым отваром и выпил залпом. Строго покосился на Зору.

— А ты не подумала, что крадущий у монастыря сам себя проклинает? Ладно я… Мне хорошего ждать уже нечего. Но ты-то…

— Так не из-за корысти же! — пылко возразила Зора. — Разве накажет меня Господь за то, что я заберу никому не нужный перстень, чтобы спасти того… того…

Она вновь покраснела, опустила глаза и закончила почти шёпотом:

— К кому сердце стремится…

И опять Вукашин не выдержал. Не сном, не мороком был тот поцелуй, ох нет! Ему знаком уже вкус нежных губ, трепет девичьего тела в крепких объятиях… смелость рук, обвивших шею. Только на этот раз — и оба это знали! — они зайдут дальше… Намного дальше…

***

Как же трудно в это поверить… Вукашин куда быстрее смирился с превращением в вукодлака, чем с тем, что в его жизнь вошла женщина… Не то что не мечтал — даже мысли о подобном не допускал! Но она здесь… В его пещере, волчьем логове. Задремала после жаркой̆ любви, сонно прильнула к нему, обнажённая. Пушистые волосы щекочут щёку. Зора… С женой было не так, совсем не так. Радане, робкой̆ и набожной̆, пыл мужской̆ был не нужен. Напротив, пугал. А Зора впитывала страсть, словно земля — весенний̆ дождь. И сама становилась свободным ветром, хотя впервые сошлась с мужчиной. Вукодлак и здухачица… И во сне бы не привиделось.

Вукашин тихонько коснулся губами виска Зоры. Может, правда попробовать, с перстнем-то? Снился же ему почему-то Светогор, да ещё предсказание это… Ради неё же… Чтобы не с чудищем ей жить. Волк в нём сейчас молчал. Зверь, запомнивший, кто причинил боль, и готовый растерзать, не ища объяснений, отступил на время… Страшной ночью, борясь с полнолунием, Вукашин терзался мыслями о ненавистной Леле. Сейчас же ему не было дела до самовилы. А всё-таки пробилось и злорадство: не убережёт эта игрунья на фруле свой драгоценный перстенёк, будет мучиться. Чем не месть?

Вукашин холодно улыбнулся. Зору он никому не отдаст. Но помощью её воспользуется и возьмёт грех на себя. Ему, проклятому оборотню и убийце, одним грехом меньше, одним больше… А она… Она-то, выходит, для него на всё готова. И сейчас это непривычно грело душу.

Глава 17

Когда идущая на убыль луна медленно поднялась над деревьями, духи начали стекаться в своё любимое место близ небольшого озерца. Просто так — поболтать, пошалить. Водяницы, одевшись в водоросли и украсив себя подвесками из ракушек и рыбной кости, покинули подводные обители, выплыли к берегу. Одна из них, круглолицая, с тяжёлыми синими косами, сразу же принялась задорно хвастаться, как спасла вчера тонущего рыбака.

Духи ветров играючи хватали озёрных дев за волосы, поднимали рябь на водной поверхности. Длиннобородые шумовики, одетые в тонкие веточки и мох, бесцеремонно раскачивали ветви дубов, сбрасывая с них коричневую листву и жёлуди. Самовилы, перепархивая с места на место, тихонько, но звонко смеялись. Самая молоденькая в лицах рассказывала, как поругалась с водяницами. Сама виновата — наслушалась глупостей и попыталась заколдовать источник, чтобы в нём потекла вода вечной жизни.

Леля сидела чуть поодаль, улыбалась, слушая истории о волшебстве и тайнах леса. И осознавала, как сильно изменилась. Ей уже мало жизни как бесконечного лёгкого праздника. Сердце устремлялось куда-то вдаль, к неведомому, в чужие страны. Любопытство лесного духа переросло в жажду перемен. Посмотреть бы, как люди живут, самые разные. Даже зная о человеческом коварстве, самовила больше не хотела отстраняться, не судила всех одинаково. Всё куда сложнее, чем всегда казалось...

Между тем духи ветра вспомнили, какую красивую историю о лунном серебре раздобыли для своего собрата Вихорко. И принялись наперебой её пересказывать. Леля разволновалась — это же о том самом перстне! Случайно ли Вихорко расспрашивал о серебре? Сам он связан с Зорой, здухачицей, которая от людей ушла жить в лес. Что-то не видно её в последнее время, будто таится от всех. Почему?

Но размышления Лели прервал один из ветров, молодой и взбалмошный. Он хвастливо заявил:

— Это что! История-то наша, здешняя. А я знаю похожую, но аж с другого края земли! С моря северного, что люди называют Балтийским…

— Слышала про такое, — мечтательно отозвалась водяница с синими косами. — Холодные края, волны бьются о серые скалы… А такие духи, как мы, зовутся там халтиа. Дарят людям янтарь, жёлтый, как солнце, или рыжий, как мёд…

Она почерпнула воды и вылила обратно в озеро, любуясь игрой лунного света на его глади. Словно надеялась на какое-то особое волшебство…

— Буянко, ты что, слетал туда? К морю-то этому? — удивилась молоденькая самовила, пытавшаяся заколдовать источник.

Все засмеялись — наивная какая! Всему верит.

— Да куда ему! Он и через Дунай-то не перелетит.

Буянко разобиделся:

— История моя правдивая!

— Оно так, — подтвердил вдруг степенный шумовик с курчавой, зелёными кольцами, бородой. — Тоже такое слышал. Рассказывал человек, купец из страны Византии. Он наш, вернулся сюда, на родную землю погостить. Торгует дорогим янтарём, привозит его издалека. И вот рассказ о том, как девица получила дар солнечного духа.

Самовилы и водяницы притихли, их глаза заблестели ярче в предвкушении истории.

Вот что поведал шумовик.

В давние времена у берегов Балтийского моря стояла рыбацкая деревня. Жила в ней девушка Айно, трудолюбивая и добрая, никому не отказывала в помощи. Но однажды зима выдалась суровой: тяжело заболел сосед, дедушка Юхан, и его внук, круглый сирота, остался без присмотра. Айно пожалела старика и мальчика. Ухаживала за ними всю зиму, делилась скудными припасами. Сама измучилась, истончилась. Но когда лица Айно коснулись первые весенние лучи, она улыбнулась и поблагодарила солнце:

— Спасибо за тепло, пробуждающее землю!

И явился перед ней прекрасный златоволосый юноша. Так сиял, что на него больно было смотреть. Был это дух солнца, Пяйвянпойка…

— Как я согреваю землю, так и ты отдаёшь людям тепло своего сердца, — услышала Айно его ласковый голос.

Солнечный свет озарил балтийские воды, насыщая их волшебным блеском.

— Скоро будет тебе подарок, — улыбнулся Пяйвянпойка.

И правда, с того дня Айно стала находить на берегу крупный, сказочно красивый янтарь. Показывался он только ей, но она щедро делилась подарком с другими. Деревня ожила. Янтарь продавали купцам из далёких земель, и Айно, и Юхан с внуком больше не знали бед. Девушка попросила местного кузнеца сделать ей перстень из дара солнца и моря. Носила его, не снимая, и шла к ней удача. Она вышла замуж за доброго человека и прожила с ним долгую счастливую жизнь.

Но история на этом не закончилась.

Прошли годы, и янтарный перстень перешёл к внучке Айно — Туули. Она была такой же доброй, как бабушка, с сердцем, открытым людям. Туули полюбила молодого рыбака, они собирались пожениться. Увы, юноша тяжело заболел. Он угасал, дыхание слабело.

Туули в отчаянии вышла на берег и воскликнула:

— Духи вод, халтиа моря! Вот дар живого солнца и водных глубин, с которым я не знаю печали. Но, клянусь, я пожертвую перстнем, верну его вам, если сокрытая в нём светлая сила исцелит моего любимого.

С верой в чудо она пришла к жениху и надела перстень ему на палец. Лихорадка сразу же отступила, и юноша быстро выздоровел. Он вернул янтарь Туули, и та исполнила обещание, бросила чудесный дар в пенные воды Балтики.

Халтиа моря не забыли её жертву. Однажды бедный рыбак, в шторм потерявший лодку, нашёл на берегу перстень, напитанный солнцем. Он взял его не без опаски, но тот принёс удачу. Через много лет рыбак с благодарностью вернул янтарь морю, чтобы халтиа передали его другому нуждающемуся. С тех пор так и повелось. Дар Пяйвянпойки лежит на дне, наполняясь волшебной силой, а потом духи снова выносят его на берег…

Рассказ шумовика всем понравился. Собравшиеся дружно отметили и впрямь немалое сходство двух сказаний. Ещё немного об этом поболтали и заговорили о другом.

А Леля ни о чём больше думать не могла. Ей сходство виделось необычным, судьбоносным. И противоположность... Два перстня. Дар луны и дар солнца. Холодное серебро и тёплый янтарь. Один принёс счастье королеве, другой — простой рыбачке, и обе распростились с ними. Но ощущалось в этом и нечто тревожное. Леля чутьём духа попыталась проникнуть в суть простого вроде бы совпадения. Два перстня… Две судьбы… И один связан теперь с ней, самовила это чувствовала. А второй… Лежит ли он сейчас на дне моря Балтийского? Ожидает ли нового хозяина?

Но всё же — что ж так тревожит-то? И Леля поняла — серебро. Оно тускнеет. Даже лунное серебро может потемнеть, соприкоснувшись со злом. И надпись о помощи Божьей потеряет силу, благословение покинет попавшую в дурные руки вещь. Этого ли боялась королева Теодора? А янтарь не меняется... Его красота, его тепло ничему не подвластны…

Что всё это значит? Леля хотела незаметно уйти, но не успела — духи стали упрашивать сыграть на фруле.

Она согласилась. Заиграла, вливая музыку в пронзительность осени. И звуки чудесного инструмента то отдавали серебряной прохладой, то теплели, словно янтарь на солнце…

Глава 18

Впервые Вихорко поругался с Зорой. Он и раньше ворчал на неё, и буянил, и даже за косы дёргал, но никогда не злился всерьёз. Да ведь и она никогда не предлагала ничего подобного!

— Я тебе что, — возмущался ветер, — нечисть какая или лихого человека дух неупокоенный? Красть, да ещё у монахов… А сама-то… Как решилась только…

— Тише, Вихорко, — просила Зора. — Да, на кражу идём, так ведь ради доброго дела!

— Что тут может быть доброго?

Здухачица нахмурила светло-русые брови.

— Говорила уже, братец. Спасти его хочу. Вукашина.

— А ну как не выйдет по-твоему?

— Что ж… Всё равно с ним останусь. Но не прощу себе, если даже не попробую.

— Так пойми ж ты, монастырь…

— Знаю. Вихорко, знаю. Но всё решено. Делай, как я велю.

Велит! Никогда ещё не слышал от неё такого. Так обидно стало… Проклятый вукодлак! Но делать нечего. Велит так велит, он подневольный ветер.

Осенняя тёмная ночь пришла с ветрами, они свистели и кружили, словно вырвались из неволи.

— Дует-то как. Повезло нам, — сказал Вукашин. — Даже монахи лишний раз не выглянут из келий. И шагов никто не услышит.

Вихорко вновь просвистел что-то возмущённое, но оборотень всё равно не понимал его речи. Они стояли у садовой калитки, той, что сорвал с петель Вукашин в роковое утро, уносясь из монастыря в волчьем облике. Тогда инокам, видимо, было не до неё, приладили наспех, кое-как. Теперь почти и не преграда.

Но для начала дух ветра должен был в одиночку слетать до монастырской ризницы — посмотреть что да как.

— Всё запомнил? — обратился к нему Вукашин. — Ризница каменной кладки, небольшая, пристроена сбоку к храму. Маленькие окна закрыты ставнями. Вход снаружи через дубовые створы, на них тяжёлый замок.

Ветер сердито сбросил с него капюшон. Всё он помнит, не дурак. Вот и снова без Вихорко никак! Тоже мне, заговорщики…

В мгновение ока долетел он до нужного места. Так и есть. Вот и дверь — потемневшая от времени, суровая. Но ничего, внизу-то — щель, словно нарочно для ветра сделали.

Вихорко влетел внутрь. В скромной ризнице небольшого монастыря — просто и строго. Пахнет ладаном и старым деревом. Стены из грубого камня, выложенные руками монахов. На полу — пыльные следы от сандалий братии. Резные ларцы на деревянных полках. Иконы в позолоченных окладах, потускневших от времени, облачения, сосуды... Всё в полумраке. Бледный свет проникает сквозь оконце наверху. Оно неприкрыто — видимо, для доступа свежего воздуха. Вукашин ничего о нём не сказал, а Вихорко обрадовался. Теперь он и сам, может быть, справится, и не придётся думать, как пробираться сюда Зоре… Эх, бедовая головушка!

Но где же перстень? Присмотрелся, прислушался… Слабое мерцание, словно потустороннее, пробилось сквозь стену под одной из полок. Лунное серебро! Вихорко устремился внутрь сквозь тонкую щель в грубой кладке. Оказался в тесной пустоте. Вынырнул обратно.

Эх, не от ветра скрыл здесь игумен Савва сокровище. Человек-вор тайник не заметит. Он за подвижным камнем и открывается простым рычажком на стене — крошечный выступ похож на обычную неровность. Что ж, никто из уважающих себя духов и не полез бы сюда. Они не вмешиваются в дела людей. Это его, Вихорко, несчастного, угораздило… Чтоб пусто было Вукашину!

Ветер силой надавил на рычаг. Камень бесшумно сдвинулся, открывая нишу. Вот он, ларчик из кедра, чуть меньше человеческой ладони. Даже сквозь стенки мерцает лунное серебро, прохладное и чистое. Человеческий глаз бы не разглядел.

Вихорко устремился обратно в окно наверху и полетел через монастырский сад к калитке. Под сенью старых яблонь ждали Зора и Вукашин.

— Нашёл, нашёл! — издалека прокричал Вихорко здухачице. Она встрепенулась, а для оборотня его голос был лишь одним из завываний, вплетённых в общий ночной хор. — В тайнике ларец. Наверху окно. Я сам вытолкаю, тебе лишь поймать останется.

Зора улыбнулась, её глаза заблестели от волнения. Вукашину показалось, что она воспринимает происходящее как опасную, но захватывающую игру. И сердце сжалось от незнакомого, слишком глубоко похороненного чувства — ноет сердце, грызёт совесть.

«Зачем разрешил, зачем согласился? Но нет, не пропадёт она из-за меня. Не позволю! Если что — зубами волчьими у кого угодно выгрызу».

— Пойду я, — тихо сказала Зора. — Жаль, нельзя в таком деле пожелать: «Бог нам в помощь!»

— Не могу я сам туда… за эти ворота, прости, — с искренним сожалением произнёс Вукашин, гладя её по щеке.

— А я бы и не пустила, — деловито заявила здухачица. — Моя затея, и как раз для меня. Смотри…

Её облик слегка замерцал и мягко растворился в воздухе.

— Дар самовилы, — услышал Вукашин звонкий голос, теперь звучащий ниоткуда. — Вперёд, Вихорко.

— Да подожди ты, неугомонная, — проворчал лекарь. — Через стену полезешь?

Калитка с ослабленными петлями легко поддалась обычной мужской силе.

— Будь осторожен! — голос Зоры послышался уже чуть поодаль.

Обычные ветра сотрясали кроны яблонь, лип и клёнов, гоняли с места на место шуршащие листья. В этом шуме шаги лёгких ножек Зоры были совсем не слышны.

Вукашин прижался спиной к яблоне, скрестил руки на груди. Произнёс себе под нос:

— Мне-то что. Сама осторожней будь.

Странные дела! Ни за кого раньше так не волновался. Права она… Жаль, что нельзя помолиться.

Тем временем Вихорко тянул Зору за собой. Два лохматых пса с острыми ушами подбежали с лаем, но здухачица ласково проговорила:

— Тише-тише, дружочки, пропустите нас. Очень уж нужно.

Голос, мягкий, как дуновение тёплого ветра, успокоил их. Псы завиляли хвостами, лизнули невидимую Зору и спокойно отошли.

Она остановилась в глубокой тени деревьев возле примыкающей к храму ризницы. Вихорко вновь скользнул внутрь. Зора подняла голову, пытаясь в ночном небе разглядеть увенчанный крестом купол. Когда-то и она, маленькая, посещала церковные службы. Вспомнилось ей самое возвышенное, самое пронзительное песнопение вечерни «Свете Тихий святыя славы…», и на глаза навернулись слёзы. В самом деле, что она творит? Крадёт у святой обители…

— Прости меня, Боже, — прошептала Зора. И упрямо добавила: — Не для себя же…

А друг её ветер, создав небольшой, но мощный вихрь внутри открытой им потайной ниши, вытолкал ларчик, подхватил и понёс к окошку.

— Эй, лови! — крикнул названной сестрице, кидая добычу ей в руки. Он, как и все, её не видел, но чувствовал словно себя самого.

Зора ловко поймала ларчик. Погладила. Прохладный на ощупь, приятный. Не будучи духом, она не разглядела мерцания лунного серебра, но чувствовала, будто ей вложили в ладони таинственную сказку.

— Дар свой, Месечина, обрати нам на благо, — вырвалось невольно.

— Сейчас вернусь, тайник закрою, — пробурчал всё ещё недовольный Вихорко.

Зора спрятала ларчик с перстнем под широким поясом. Ветер возвратился, и они направились обратно, через сад, к калитке, за которой ждал Вукашин. Лекарь выдохнул, не скрывая облегчения, и крепко обнял здухачицу.

— Всё у нас сладилось! — лёгкая, как ветерок, Зора уже позабыла все сомнения и была счастлива.

Признаться бы, что она дороже всех сокровищ... Да не привык Вукашин к таким словам. Подобное всегда считал глупостью. И всё, что смог сейчас произнести:

— Спасибо, Зора… Вихорко.

И они втроём поспешили к лесу.

Глава 19

Леля задремала, сидя на ветвях дерева, священного для неё. Ведь именно оно подарило ей встречу с Миланом, а потом наколдовало в утешенье волшебную фрулу… Старый бук рос могучим, его крона начиналась высоко, но крылышки самовилы, не предназначенные для полёта, всё же помогали до неё добраться.

Медведко спал в орешнике неподалёку. Он сопел и пыхтел так громко, что эти звуки прорывались даже в сон Лели. И сливались в нём с диковатой музыкой, которая текла золотистой, с синими переливами, рекой через всю Фрушка-Гору.

Самовиле захотелось взять в руки инструмент. Желание оказалось таким сильным, что она даже проснулась. Сама себе удивляясь, достала фрулу из-за пояса — им по-прежнему служила виноградная лоза, тихонько подула… Мелодия, как всегда, рождалась из отголосков внутреннего звучания. Тягучая, гулкая… и Леля, отдавшись ей, плыла, словно по течению реки из сна…

И вдруг фрула издала резкий звук.

Самовила вздрогнула и чуть не выронила её. Не может быть! Нет… Она волшебная... ни разу не подвела. А это значит…

— Медведко… — прошептала Леля.

Странно, но зверь услышал.

— Чего тебе, подруга? — пробасил спросонья.

— Фрула… Она сбилась.

— Чего-чего?

— Это знак! Медведко, что-то в Светогоре случилось, не иначе.

— У?

— Поднимайся скорей.

Леля убрала фрулу за пояс, легко спорхнула с бука — прямо на спину медведю.

— Быстрее! Здесь же близко...

Волшебный зверь стряхнул с себя остатки сладких сновидений и понёсся к монастырю с необычной для его размера скоростью...

Вукашина, закутанного в плащ, самовила узнала даже со спины. Лекарь сжимал локоть какой-то девицы, они быстро шли, почти бежали в сторону леса. Наполовину распущенные светлые косы показались знакомыми… Конечно же… Зора! Вот куда пропала юная здухачица… Сошлась с вукодлаком!

Леля взволнованно выкрикнула её имя.

Зора обернулась и ахнула. Обернулся и Вукашин. Его глаза сузились

— А! Самовила-монашка…

— Лекарь-оборотень! Ждала я от тебя новых каверз...

Леля соскочила с Медведко и пошла навстречу Вукашину.

— Я знала, — повторяла будто про себя. — Знала…

— Что знала? Что тебе от меня нужно? — он смотрел на неё с обычной холодной усмешкой.

— Лунное серебро, — чётко произнесла Леля. — Я его чувствую, вижу лёгкое мерцание…

— Ошибаешься. Ступай своей дорогой.

Голос вукодлака звучал спокойно. Никто бы не подумал, что волк в нём воспрянул при виде врага и жаждет вырваться на свободу, терзать и глотать кровь. Но ради Зоры Вукашин решил сдерживаться до последнего.

— Я не ошиблась, нет. Зора… — Леля тоже подавляла гнев, накативший нежданной тёмной тучей. — Перстень. Он у тебя… Отдай, он же не твой. Я верну его в ризницу.

Взволнованный Вихорко, ощутив враждебность самовилы, закружил, готовый даже сбить её с ног, если потребуется. Все ссоры с названной сестрицей сразу же позабылись. Он защитит Зору. Да и оборотня, чтоб ему… Раз уж тут такая любовь.

— Не отдам, — задиристо ответила Зора. — Лунное серебро поможет Вукашину. И он прав. Уходи, Леля. Не твоё это дело.

— Вот уж нет! Как раз моё.

— Разве кто-то избирал тебя хранительницей перстня?

Самовила посмотрела ей прямо в глаза:

— Моя любовь.

— Ага! — торжествующе воскликнула Зора. — Ведь и ты её познала. Тогда и меня пойми. Я люблю его…

— Кого? Убийцу? Проклятого вукодлака? Тебе что, жизнь уже не мила?

Эти слова прозвучали с прорвавшимся наконец гневом. Леля жаждала открывать сердце людям, помогать, защищать. Даже понимать и прощать, как делал это Савва. Но не Вукашина…

Этот человек обманывал всех. Пролил кровь в обители, дорогой святому старцу! Нарушил его покой в последние дни. Отверг помощь, предложенную светлой душой. Теперь вот смутил добрую, чистую девицу. Да он и не человек больше… А духи испокон веков ненавидят нечисть.

И Леля повторила, уже срываясь, не сдержав жгучей ненависти:

— Мерзкий вукодлак! Лжёшь как дышишь! Это ты, ты подбил Зору украсть перстень из Светогора… Да как ты вообще смеешь к ней прикасаться?

Она не представляла, насколько точно попала в цель в желании уязвить. Затронула единственный свет лекаря, его радость. Вскипевшая злость самовилы нашла отклик в ярости чудища, носимого в себе Вукашином. И тот перестал быть собой. И всё же последним усилием воли удержал волка. Поступил иначе.

Не зная, чем закончится сегодняшнее ночное приключение, Вукашин прихватил с собой обычный кинжал, смоченный собственной чёрной кровью, взятой в полнолуние. И сейчас, сорвавшись, поступил так, как представлял в мрачных грёзах в самые тяжкие минуты. Метнул кинжал в Лелю.

В тот же миг фрула выскользнула вдруг из-под пояса самовилы, и та поспешно наклонилась за ней. Кинжал пролетел над головой Лели, вонзился в дуб, и кора пошла чёрными трещинами. Все замерли в оцепенении.

Опомнившись, Леля выдохнула в лицо Вукашину:

— Убийца!

Зора в ужасе закрыла лицо руками. Братец-ветер принялся её утешать, но она его не слышала.

А Медведко… Медведко рассвирепел и кинулся на оборотня. И все увидели, как суровый, по-своему привлекательный молодой мужчина превращается в огромного разъярённого волка.

Глава 20

Еще миг — и Вукашину пришел бы конец. Но он сумел увернуться от мощных лап, и длинные когти вспороли воздух. Медведко вновь бросился вперед. Волк и сейчас уклонился, крутнулся, цапнул противника за бок. В пахнущую грибами и прелыми листьями осень резко влился запах крови. Рев медведя заглушал рычание волка. Оба зверя — огромные, разумные, сцепились насмерть, не собираясь отступать.

Остальные наблюдали за сражением, почти не дыша. Леля застыла. Зора прижала руки к груди, и даже Вихорко замер, подрагивая маревом над ее плечом.

Медведь есть медведь — он сильнее, давил мощью. Вукодлак же — более ловкий, кружил, кусал за ноги. Тяжелые лапы обоих приминали желтоватую траву, взметали опавшие листья с земли. Летела клочьями шерсть, золотисто-рыжая и темно-серая.

Вукашин вновь вгрызся в бок Медведко, отскочил было, но тот успел резко ударить его. Волк отлетел в сторону, ударился о дерево.

Зора коротко вскрикнула. Оборотень уже поднимался, но медведь вновь навис над ним…

Кем бы он ни был… лгал ей или нет… даже если он убийца… она не позволит ему умереть! Помнится, как-то сказала Вукашину, что сама не знает до конца всего, что унаследовала от самовилы. Но кое-что ей было ведомо… таинственное заклятие, порожденное силой здухачицы, слившейся с частицей мудрости древней лесной девы. Заклятье, о котором и думать не хотелось — так непредсказуемо оно, невиданно, страшно… Но сейчас стихия, жившая в Зоре, вырвалась с мощью ветра, усилив братца-Вихорко, передав ему на миг невиданный дар.

— Вихорко! Перенеси нас в Туманный предел! Меня и Вукашина.

Дух взвыл от ужаса, но ослушаться не посмел. Сейчас Зора стала больше того, чем была, почти слившись с ним в одно целое. Ее воля была его волей, ее сила — его силой.

Он сделался вихрем невиданной мощи, бравшей начало за гранью, проникающей за пределы. В едином порыве захватил здухачицу и волка, поднял их выше деревьев… и пропал с ними из виду. Только шелест потревоженных крон, изумленный вздох самовилы, да тихое рычание Медведко.

А потом могучий зверь повалился на бок, захрипел. Побледневшая Леля, позабыв обо всем, кинулась к другу. Она кусала губы, глотала слезы.

— Прости, прости… Все из-за меня. Не сдержалась, гнев ослепил. Хотела перстень вернуть да Зору спасти. А вон как все вышло.

— Да не причитай, не помру, — ослабевшим голосом пробасил медведь. — Не до смерти погрызли. Ух! А куда они делись-то… у?

Леля ласково гладившая его по окровавленной шерсти, покачала головой.

— Не знаю…

***

Медведко и правда быстро выздоровел. Леля не отходила от него, ухаживала, угощала, играла веселые мелодии, которые так ему нравились. Вскоре зверь заворчал:

— Хватит уж. Из-за меня о себе забыла, угу. А я чего, дитятко малое?

— Волнуюсь за тебя.

— Да полно.

— Послушай… — торопливо заговорила Леля, — я ведь и правда виновата. Наскочила на волка-чудище, не подумала… Да и Зора — тоже не дитя, что я к ней пристала? Раз уж полюбила… любовь не разбирает. Вукашин… Савва говорил, он, может, еще и покается.

— Может, и так.

— Пожалел его… А у меня лишь ненависть… Не человек я, мне тяжко с нечистью. Но дух ли я еще, как мои сестры? Кто я теперь? Как исполнить завет святого?

— Экая торопыга! — мягко укорил Медведко. — Сама-то в святые погоди лезть, рановато. Живи себе потихоньку, слушай сердце. Там разберешься.

— А перстень…

— Ух! Да забудь. Ушел твой перстень, все. Ну что поделать…

Медведь был прав. Леля наведалась несколько раз к пещере вукодлака, но она пустовала. Не показывалась нигде и Зора.

— Что ж это… — шептала самовила. — Что ж ты натворила, девица? Где ты теперь? Не сгинула ли совсем… и тоже из-за меня! Прости…

Осень отгорела рыжим костром, наступила зима. Вукашин и Зора так и не вернулись. Самовила со своим мохнатым другом по-прежнему, как могла, старалась помогать людям. Медведко не впадал в спячку, но и он любил в холодное время поспать подольше обыкновенного.

А Леля мечтала… Теперь, когда перстень из лунного серебра не привязывал ее к Фрушка-Горе, она твердо решила по весне отправиться в странствие. И манило ее далекое Балтийское море, хранящее в загадочных глубинах другой волшебный перстень — солнечный, янтарный.

— Хоть взглянуть бы на него… — шептала самовила.

И когда пришла весна, сошел снег и Медведко вдоволь наелся медвежьего лука, Леля вместе со своим верным другом покинула Фрушка-Гору…

Конец первой части

Часть вторая. Долгий путь. Глава 1

Туманный предел. Вне времени.

***

Лес. Но… не такой. Да полно, лес ли это вообще?

Из земли тянутся огромные темные корни, толщиной с молодую сосну, их верхушки тают в желтоватом тумане. А он подступает все ближе, клубится в сиреневом сумраке. Корни — или стволы невиданных деревьев? — изгибаются, словно живые. Их отростки, похожие на тонкие ветви, завиваются кольцами, притягивая тьму…

Черная трава едва ощущалась наощупь, словно сгустки теней, и пахла почему-то талым снегом. Зора сразу же приподняла лежащего без движения Вукашина, прижала к себе. Он вновь был в человеческом облике, кровь текла из ран.

— Вихорко… — прошептала девушка, так тихо, словно боялась, что на голос в этом месте приползет из засады жуткий Баук, страшащийся света.

— Я здесь, сестрица, — донесся до нее тонкий посвист духа ветра. — Я в тумане запутался. Ослаб, совсем ослаб.

— Возвращайся из тумана, милый братец, — проговорила чуть ободренная Зора почти нараспев то ли просьбу, то ли заклинание. Она почувствовала движение воздуха — Вихорко рванулся из последних сил, подлетел к ней, коснулся щеки.

— Ох, Зора, натворили мы дел.

— Потом… — отмахнулась здухачица. — Ругаться потом будешь. Как Вукашину помочь?

— Сейчас-сейчас… давай, в лицо ему подую.

Прохладные прикосновения живого ветра и правда привели вукодлака в чувство.

— Что?.. — пробормотал он, открывая глаза. — А! Помню… Медведь… Ветер… Где мы?

— В Туманном пределе, — девушка погладила его по лбу. — Место такое колдовское. Вроде есть, а вроде и нет. Не каждый сюда войдет…

— А уж выйдет — и подавно! — не сдержался Вихорко.

— Не надо, братец. Выберемся, — Зора старалась, чтобы голос не дрожал. — Вукашин… Ты ранен…

— Не бойся, — лекарь приподнялся, опираясь на ее плечо. А потом заглянул в лицо. Он словно не замечал окружающего. — Зора… зачем?

— Что? — опешила девушка.

— Спасла меня. Самовила-то права. Я тебе лгал.

Она насупилась.

— Да уж поняла… как ты на нее с кинжалом! Но и тебе скажу: потом. Сначала бы домой вернуться.

В лице Вукашина появилось что-то мягкое, почти нежное, совсем ему не свойственное. Но если он и хотел сказать что-то доброе, то не решился, заговорил о другом.

— Раны неглубокие, шкура моя крепкая. Но головой о дерево приложился… — Он стянул пропахший лесом плащ из темной шерсти, зубами разорвал край на широкие полосы. Потом с помощью Зоры принялся перевязывать раны. — Хорошо, что одежда не исчезает, когда в зверя обращаюсь.

Зора понимала, что Вукашин говорит первое, что в голову придет, а сама пока что молчала. Когда закончили с перевязкой, ощупала ларчик с перстнем под поясом. Тут! Ничего с ним не случилась. Ей казалось, что нужно подумать об этом еще немного… в нем какая-то подсказка. Но тревога вытесняла все мысли.

— Сможешь идти? Чувствую… нельзя тут долго на одном месте оставаться.

Лекарь кивнул и поднялся на ноги не без труда. Девушка тут же сжала его локоть — то ли хотела поддержать, то, напротив, искала защиты от темных чар этого места.

Они пошли куда глаза глядят. Причудливые деревья капризно сплетались перед ними в живую преграду. Потом расступались, пропуская в непроглядное подрагивающее марево. Вихорко пытался раздувать туман, но ничего не вышло, и он просто полетел рядом с Зорой.

Тени жили сами по себе. Внезапно взметались под ногами, и девушка испуганно вскрикивала. Она забыла обиду на Вукашина, прижималась к нему все крепче. Пахло пылью и влагой. Тишина… густая и такая напряженная, будто в ней затаились все гости ночных кошмаров. Из тумана вдруг выплыл темный куст. На миг он показался Зоре лохматой головой Бабы-Роги, что сейчас протянет к ней костлявую руку как к непослушному ребенку…

Она зажмурилась. Пролепетала:

— Словно смотрит кто-то…, а никого. Одни мы здесь?

— Кто знает…

Вукашин, очень бледный, прижал ее к себе покрепче, несмотря на раны.

Внезапно лес расступился, выводя к берегу озера, похожего на огромное черное зеркало. Трава приобрела лиловые оттенки, и даже слегка запахло малиной.

— Ой, смотри! — Зора обрадовалась, как дитя.

Большой, крупнее обычного, олень, слегка серебрящийся, смотрел на нее необычайно умными темными глазами. Его голову украшали рога из настоящих древесных ветвей. Девушка сделала к нему несколько поспешных шагов, но… Зверь растаял как марево, словно и не бывало. Зора растерянно посмотрела на пустое место перед собой, а потом без сил опустилась в траву у воды и тихо заплакала. Над ней пролетела сова и так же исчезла в тумане. В черной воде светились карпы, то появлялись, то пропадали.

Вукашин присел рядом, прижал к плечу растрепанную золотистую головку.

— Зря, — проговорил он сокрушенно. — Зря ты тогда не прошла мимо раненого олененка. Зря принесла его ко мне. Зря я не прогнал тебя в тот день! Я всем, начиная с родной матери, приношу только несчастья.

Зора подняла на него заплаканные глаза.

— Ах, Вукашин… Как бы я хотела знать, что у тебя в душе.

Рассеянно опустила взгляд на воду… и вздрогнула. Зеркальная гладь пошла рябью, на ней начали проступать картины, постепенно сменяя одна другую.

Маленький мальчик, упрямо вытирающий слезы, забился в темный угол большого храма — подальше от монахов в рясах.

Юноша в окружении склянок и пучков разных трав, с осанкой, слишком гордой для простолюдина, с безжалостным взглядом.

Мужчина в скудно обставленной комнате, похожей на келью… он только что проснулся, видел странный сон. Хмурится, морщит лоб, на лице — сомнения, тяжкие раздумья.

Вот он же на каменном полу пещеры со сбитыми половичками — стонет и рычит, борясь с превращением в чудище.

А вот и она, Зора! Спит рядом с ним нагая на мешках соломы, а он целует ее тихонько и укутывает простым шерстяным одеялом.

— Любишь меня… — прошептала одними губами. Не просто увидела… все чувства Вукашина пропустила через сердце. Переполнилась болью, страхом, негодованием. Глубиной и отчаяньем падения. Но и любовь… любовь — живая, и тоска по человеческому, настоящему… И все же Зора могла бы испугаться и отшатнуться, несмотря на чувства. Но она — чужачка для людей. Еще ребенком ее чурались и побаивались. Ей ли бояться волков! Не оправдывала его, нет. Просто приняла.

— Вукашин…

Оборотень тоже смотрел на озеро, но его лицо ничего не выражало. Зора осторожно приобняла его за плечи.

— Что ты видишь? — спросила негромко.

— Дно показалось, — устало вздохнул лекарь, не догадываясь, что творится в ее душе. — Оно светится. Рыбы туда-сюда мелькают. Может, там выход? — Он невесело усмехнулся. — Нырнуть да проверить?

— Свет в воде, — негодующе зашумел Вихорко. — Гляньте-ка! А не на небе. Да и что тут за небо такое… Сплошь туман, ни звезд, ни луны…

— Луна…

Зора ахнула от предчувствия и догадки. Снова взяла в руки запертый ларчик с краденым перстнем. Пока раздумывала, как открыть, он сам вдруг распахнулся. Серебристый металл замерцал — здесь и люди могли это видеть. Девушка опасливо попыталась надеть перстень на палец — не вышло. Он не менялся внешне, но как будто становился невероятно мал, тесен, не опускался ниже кончика пальца.

— Дивные дела, — прошептала Зора. — Вот герб величавый — орел о двух головах. Видать, и правда не для таких, как мы…

— Мне, стало быть, и пытаться не стоит, — нервно передернул плечами Вукашин. — Жаль… прости… все напрасно.

— Даже если так, — быстро, жарко заговорила здухачица, — серебро чисто, прекрасно, а луна для всех светит! Месячина, лунная дева… Быть может, и вернется твой дар к знатной особе, а сейчас помоги нам. Подари свой лучик, укажи путь из колдовского места на Фрушка-Гору.

Перстень слегка засиял на ладони Зоры. От него потянулся вниз тонкий луч белого света. И там, где озарил он траву, вмиг соткались, как из нити, кружевные полупрозрачные врата. Девушка ахнула, вскочила на ноги, крепко стиснув перстень в ладони. Другой рукой сжала плечо Вукашина.

Спросила:

— Пойдем? — ее голос дрогнул.

Лекарь тоже поднялся, не скрывая волнения. Приобнял Зору и решительно шагнул с ней к вратам. Вихорко радостно закружил вокруг них.

А перстень королевы Теодоры, поделившись лунным сиянием с попавшими в ловушку людьми, сделался чуть тускней. Самую малость. Никто бы и не заметил…

Глава 2

Земля финнов, деревня Рантанакюля. 1290 год.

***

— Зверь красивый… Шерсть как янтарь. Где раздобыла такого?

Голос Синитар, халтиа моря, напоминал завораживающий плеск волн. Она и на вид была как волна с лицом прекрасной женщины. Постоянно менялась — то терялась в пене, то искрилась, словно водная рябь под яркими лучами.

Леля засмеялась, оглянувшись на медведя, который неподалеку пытался ловить рыбу лапой.

— Медведко мой друг, но я не его хозяйка. Он волшебный. Давным-давно мы с ним сдружились, теперь повсюду вместе. Он добрый и теплый, как солнце моей родной страны.

— Страна твоя… Далеко!

Халтиа рассыпалась на тысячи брызг, на миг исчезла. Потом собрала себя снова в облик синеволосой красавицы, одетой лишь в пену.

— Рыбу зверю подогнала. Пусть угощается. Долго шли к нам?

— Человек бы постарел уже, — Леля с улыбкой перекидывала из ладони в ладонь пестрые ракушки. — А мне кажется, мы с Медведко лишь вчера покинули Фрушка-Гору. В разных землях побывали. Где понравится, там на время и остаемся, живем в лесах или у рек, приглядываемся ко всему. Так занятно! Но и грустно – войны, распри. Эх, люди… Много повидали, и доброго, и злого. Сюда пришли с берегов Волхова.

— Странствуешь… Не привязана ни к чему? Не дух-хранитель?

— Нет, а ты?

— К кораблю старинному. Разбитому, что на дне морском. Мы такие. Те, что на берегу, охраняют дома людские. Бани. Лес. Разные духи.

Ветер дул с Балтики. Даже равнодушная к холоду самовила ощущала его как мерзлый, студеный, хотя весну уже сменяло лето. Солнце медленно ползло за горизонт, серые волны окрасились алым. Леля вдохнула полной грудью воздух, пропитанный запахом водорослей и соли. Не верилось, что все-таки дошла сюда. Но о главной цели пути, о янтарном перстне, заводить разговор пока не хотелось.

Хотелось другого — музыки. Как всегда, когда в уходящий день вливалось дыхание ночи.

— Я слышала ваши гусли-кантеле, — заговорила Леля. — Они звучат как размеренный танец льдинок. Как ветер в заснеженных кронах… как переливы твоих волн. А мои мелодии другие. Хочешь послушать?

— Хочу.

Леля бережно, как всегда, взяла в руки фрулу. Нежно погладила. Ее верная спутница, почти живая. Друг и помощница, голос души. Даже спасла от отравленного кинжала вукодлака… Сейчас ни к чему печальные, плачущие звуки. На Балканах умеют смеяться и благословлять жизнь — пусть и здесь об этом узнают!

Самовила заиграла. В спокойствие тихого севера ворвались тепло и страсть ярких трелей. Тишину прорезала пронзительность, как веселый посвист невиданной птицы. Фрула звала всех встряхнуться, пройтись по берегу в быстром танце. Синитар изумленно распахнула серые глаза. Нахмурилась. Вода вокруг нее забурлила. Леля видела, как вздрагивает халтиа, растерянная от чужих, неслыханных звуков. Но играть не перестала, не скрывая улыбки в ясных очах.

Синитар понемногу вслушалась, успокоившись. И наконец заколыхалась в такт, разбрызгивая морскую воду.

— Южных лесов дочь! Удивила, — зажурчала она, когда мелодия затихла. — Будто янтарь загорелся. Под такое Пяйвянпойка бы сплясал.

— Пяйвянпойка…

Как кстати упомянула! Леля наконец-то заговорила о том, что ее так давно волновало:

— Легенда о волшебном янтаре, что подарил он девушке Айно, дошла и до нас. И о чудо-перстне, приносящем удачу и исцеление. Правда ли это?

— Правда.

Самовила обрадовалась. Еще сильнее захотелось получить дивный дар, каплю солнца, как замену утерянному. По-настоящему никогда ей и не принадлежавшему. Прав Медведко, простой как дитя, но мудрый и древний, словно многовековой лес… сама все придумала, сама себя назначила хранительницей. И натворила дел… Порасспрашивала она о Туманном пределе… Сколько лет прошло, а мысли об исчезнувшей Зоре все так же терзают душу. Да и Вукашин… не желала ему больше зла.

С лунным перстнем или нет, душевная связь со святым Саввой не прерывалась, напротив. Леля думала о нем, как о живом. И подарок земли финнов не просто так ей хотелось. Янтарь духа солнца помог бы и дальше исполнять завет человека, которого она любила по-прежнему.

— Где же сейчас этот перстень?

— На дне. Сторожат его мои сестры. Вместе с кладами морскими. Нет никого, кому подарить бы. Измельчали люди сердцем. Потускнели.

«Потускнели… — про себя повторила Леля. — Как серебро…»

Она не решилась задать вопрос: что нужно сделать, чтобы заполучить желанный перстень. Захотелось побыть одной, подумать. Побродить в дебрях чужого, незнакомого леса.

— Спасибо за беседу, Синитар. Пойду я…

— Еще приходи. Придешь — позовешь. Я выплыву.

И морская халтиа ушла под воду.

Глава 3

Небольшая деревня Рантанакюля казалась самовиле очень северной, неброской. Серебристого оттенка приземистые дома с покатыми крышами, бани… Рыбины в лодках блестят… Камни на берегу, лишайники, само море — все серое. Непривычно, по-своему красиво.

Леля еще раньше слышала разговоры людей: эти земли русские новгородцы делят со шведами, да все никак не поделят. Но в Рантанакюле сейчас, похоже, мир и затишье.

Но сегодня с деревней что-то не так. На подходе к ней невидимая Леля услышала возбужденные мужские голоса, женский плач. Будучи духом, она понимала чужие языки.

«Ушла спозаранку. Стемнеет скоро, что тогда?»

«Пихла… маленькая же совсем. Заигралась…»

«Долго ищут… как бы сами не заплутали!»

«Халтиа! Халтиа ее забрали».

Понятно — заблудилась девочка. Значит, нужно ее разыскать поскорее. Не впервой же.

Леля направилась к лесу — хвойному, густому. Уже много таких видела, пожив на Руси. Но здесь таились незнакомые пока что ей духи — лесные халтиа. Неужели и правда навредили ребенку? Они злые? Глупые?

Прохладный влажный воздух доносил до Лели запахи смолы и прелых листьев. Она нырнула под кроны елок и сосен — сумрак сгустился сильнее. Сюда едва-едва пробивалось закатное майское солнце.

Самовила снова стала видимой — вдруг наткнется на девочку, и та заметит ее первой. Пошла вперед, чутко прислушиваясь, вглядываясь в окружающее. На камнях и старых стволах — темно-зеленый мох. Под ногами — хвоя и прошлогодняя листва. А из звуков — шелест ветра в сосновых кронах, да отдаленные голоса мужчин, громко зовущих Пихлу.

А еще Леля чувствовала на себе взгляды. Не то чтобы враждебные… настороженные. Халтиа… это они. Наблюдают за ней, чужачкой.

Пусть. Сейчас не до них. Могли бы и сами помочь. Впрочем… здесь, наверное, как и везде, духи предпочитают поменьше встревать в дела людей. Таких историй, как с солнечным янтарем, совсем ведь мало. Отстраняются, даже когда без труда могут что-то сделать. Леля покачала головой. Как все изменилось в ее жизни… Что за странная судьба! Она и сама когда-то была такой, а теперь равнодушие кажется нелепым, неправильным…

Эти мысли не мешали самовиле внимательно осматриваться. Ее зрение лесного духа позволяло без труда подмечать разные мелочи. Вот и сейчас среди мха и опавшей хвои Леля разглядела едва заметные следы маленьких ножек. И вели они все глубже и глубже в лес… Петляли между стволами, пересекали ручейки.

Жаль, что не взяла с собой Медведко… Впрочем… пусть отдыхает, лакомится пойманной рыбой. Здесь можно справиться без его помощи.

Леля вновь извлекла из-за пояса незаменимую фрулу. Выдула краткую мелодию — мягкую, призывную. Повторяла ее, медленно идя вперед по следам. Если девочка услышит — музыка успокоит, укажет путь к спасению.

Прошло немало времени. Следы то и дело терялись в подлеске и среди корней. Тогда самовила шла наугад, доверившись чутью. Совсем стемнело, лес ощущался все более чужим. Он словно испытывал чужачку, подкидывая новые препятствия. Поваленные деревья, колючие заросли, скользкие камни под ногами… Самые сложные преграды Леля перепархивала на крыльях. А спускаясь, вновь искала следы — обрывки ткани, отпечаток башмачка, поломанные кусты…

Халтиа продолжали наблюдать. Интересно им, угу, как сказал бы Медведко… Нет, и не помогут, бессовестные.

Впрочем, ну их… Леля остановилась, ободрившись. Вот оно! Слишком тихо. Птиц не слышно. Значит, человек рядом! Да еще и обрывок белой ткани зацепился за куст… Леля к нему прикоснулась — грубая ткань, домотканая.

Покричала:

— Пихла!

И вновь заиграла легкую мелодию.

В ответ раздался всхлип. Совсем рядом.

Леля пробралась сквозь еловые ветви и увидела ее. Девочка, в шерстяном длинном платье, в порванном фартуке, голова повязана платком… Лет шести-семи. Она сидела у корней старой сосны, вжавшись спиной в ствол, и тянула шею, с отчаянной надеждой прислушиваясь к необычным звукам.

— Пихла, ты? — спросила самовила. Ее голос был чист и нежен, как звуки финского кантеле.

— Да… — девочка, не способная видеть в темноте, как лесные духи, начала озираться. — Кто здесь?

— Я Леля. Не бойся меня. Я отведу тебя домой.

Снова заиграла — еще мягче, еще тише, чтобы наконец успокоить ребенка.

— Красиво… — прошептала девочка как зачарованная, вмиг позабыв о страхах.

— Пойдешь со мной?

— Пойду!

Леля протянула ей руку.

Они вдвоем направились обратно, а лесные халтиа, уже почти не скрываясь, шептались в зарослях и кронах, провожая их любопытными острыми взглядами.

Доведя Пихлу до самой деревни, Леля сказала ей:

— Будь осторожна, дитя, не ходи больше в лес так далеко. Беги домой, а мне пора…

И растворилась в невидимости. Глаза малышки расширились.

— Халтиа… Спасибо!

Леля чуть усмехнулась. Рыбаки теперь так и решат, что ребенка вывел из чащобы местный дух. Ну и пусть, ей не жаль. Она вернулась на берег — у моря почему-то было спокойней. Разыскала Медведко — тот, объевшись свежей рыбы, довольно храпел возле большого валуна. Самовила прилегла под теплый мягкий бок и уснула легким сном лесного духа. В этом сне плясали васильки среди ракушек, и Пяйвянпойка кружил Месечину в танце под слившиеся звуки фрулы и кантеле…

Утром медведь разбудил самовилу.

— Леля… ты это… давай-ка открывай скорее глазки. Синитар тебя кличет.

Халтиа моря ждала ее на прежнем месте у берега.

— Слышала уже, — начала без предисловия. — Лесные нашим рассказали. Болтать любят. Понравилась ты. «Чужачка упряма, — их слова. — И доброе сердце». Говорила я с сестрами, долго. Они согласны. Людям не даем янтарь из солнца, а тебе отдадим. Принесет удачу — летать будешь выше. На помощь чаще успевать. Держи…

Неужели? Сердце Лели, то самое, что халтиа назвали добрым, забилось чаще от волнения. Да! Синитар протянула перстень на полупрозрачной бирюзовой ладони. Леля осторожно взяла подарок. Янтарь, необычно крупный, прекрасный… Словно только что вынули из солнечного луча и вставили в простую бронзовую оправу.

Медведко издал довольный низкий рык. Подошел ближе, ткнулся мордой в плечо подруги.

— Вот же хороший дар… ух!

Леля улыбнулась ему. Надела перстень — он идеально скользнул на безымянный палец, будто сделанный именно для нее. По венам разлилось ласковое тепло. Самовила ощутила всплеск восторга, глаза заблестели от слез. Поклонилась.

— Благодарю, Синитар! Тебя, твоих сестер и море…

— И тебе спасибо. Беседы с тобой понравились. И музыка твоя. И медведь. Еще побудешь?

— Да… немного.

— А потом?

— На Русь обратно. Большая она, земель много, не все обошла. Но знаешь… чувствую я — вернемся мы еще сюда.

Все верно, погостят — и снова в путь. Ждут их с Медведко новые дороги, новые встречи… и новый свет, быть может? Прав верный друг — хороший дар. Чистый. Оправдать бы теперь доверие самой судьбы…

Глава 4

Сербия, Фрушка-Гора. 1489 год.

***

Зора жадно вдохнула свежий воздух — настоящий, с ароматами ранней весны. Даже глаза прикрыла, опираясь на руку Вукашина.

— Выбрались… Слава Богу, выбрались! Спасибо светлой Месячине…

Она поцеловала лекаря в небритую щеку, он в ответ сильнее ее приобнял.

Вукашин ощущал себя странно. Во-первых, раны исцелились в тот же миг, когда его осенило сияние лунных врат. Головная боль от удара прошла. Всколыхнулась внутри другая боль, уже привычная. Отклик зверя, который пытается прорваться сквозь созданные человеком препоны, когда ему не нравится что-то. Лунный свет больно обжег и все же вылечил — не оборотничество, увы, но хотя бы раны, нанесенные медведем. И даже в это верилось с трудом. А еще…

— Да, похоже, домой вернулись. Но… весна?

Их окружали могучие дубы, стройные буки, грабы с набухшими почками. Плотно сошедшиеся, неохотно пропускавшие лучи яркого солнца. В подлеске, в тени — лещина, терн, шиповник. Мох и лишайники на стволах, а на земле — медуница и барвинок. Птицы щебетали, радуясь теплу.

— Весна… Как же так? — удивилась Зора. — Уже и зима прошла? Разве что… Ох! — она изменилась в лице. — Ведь говорили мне древние духи…

— Что? — подбодрил Вукашин. — Прошу, скажи.

Прикрыв глаза, девушка ответила, скрывая испуг:

— Что в Туманном пределе время течет иначе.

— Вот оно как… Стало быть… несколько месяцев здесь пролетело? — Вукашин вновь помрачнел. И признался вполголоса: — Страшный он, этот предел. Но ты не побоялась, спасла нас обоих. Отважная! Догадливая. Свет мой предначертанный…

А про себя добавил:

«И верная. Для меня на все готова… Ложь мою простила. Неужели все это — правда? Мысли путаются, словно еще не выбрались мы… С наваждением схоже, но…»

Он сделал несколько шагов вперед, увлекая девушку за собой. И приостановился.

— Зора… смотри.

Дуб… высокий. Многовековой. И… в нем торчит кинжал. Вернее, то, что от него осталось. Рыхлая ржавчина — Вукашин и не узнал бы свое оружие, если бы от него не расходились по коре черные изломанные трещины. Словно старые шрамы. Да, это он — след проклятой крови вукодлака. Ну, полно! Как кинжал мог за зиму насквозь проржаветь?

Вукашин ощутил уже знакомое противоречие — беспокойство, болезненность, отторжение, но при этом странное облегчение. Так теперь всегда в присутствии святынь. Рядом с монастырем, например. И говорило это о двойственности его не до конца извратившейся природы.

Он огляделся. В нескольких шагах от дуба возвышался православный крест. Видимо, поставлен здесь каким-нибудь монахом для защиты от зла. Людей наверняка напугал вид застрявшего в дереве кинжала. Крест… почти серебристый от дождя и солнца, местами замшелый. Древесина истлела. Четкие линии превратились в размытые очертания.

— Не понимаю… — пробормотал Вукашин. Догадка уже билась внутри, но он не хотел ничего знать!

В этом месте невыносимо. Конечно, тяготило присутствие креста, но не только. Еще тяжелее — смотреть на страшные останки кинжала. Нанося на него кровь нечисти, еще и смешанную с ядом, Вукашин вложил в оружие всю свою ненависть. И сейчас будто впервые взглянул со стороны — на самого себя. На свою черную, проржавевшую в грехе душу…

А вокруг словно расползались отголоски Туманного предела — слишком все казалось неправильным.

— Зора, мы вернулись на то же самое место. Но…

Она договорила, крепче сжимая его ладонь:

— Тогда почему здесь не опушка леса, а заросли?

Вукашин не удержал болезненного вздоха:

— Не знаю. Какое-то безумие творится вокруг.

— Пойдем скорей, — девушка осторожно потянула его за рукав, отчаянно стиснув в свободной ладони серебряный перстень.

— Куда? — не понял лекарь.

— Взглянуть на монастырь! Святое место. Ничего странного не должно с ним случиться.

— Да… — согласился он, — пойдем.

Они направились в сторону обители, от которой совсем, казалось бы, недавно бежали с краденой вещью. А сейчас недоумевали: когда закончится этот лес?! Что за напасть…

Монастырь вынырнул из-за деревьев как-то сразу. Буки и грабы подступили к стенам почти вплотную. С ним-то что? Вукашин и Зора во всем глаза смотрели на обитель, он — с тревогой и растущей злостью, невесть на кого, она — с горьким удивлением.

Светлые стены обветшали, камни местами выпали. Плющ слишком уж разросся. На крышах построек выделялись следы грубой починки. Черепица на куполах потускнела.

— Идет сюда кто-то по дороге, — шепнул Вихорко Зоре, а она — Вукашину.

Они поспешно скрылись за деревьями.

Мимо прошли два монаха. Один, помоложе, нес корзинку с первыми весенними грибами. Второй, постарше, тяжело опирался на посох. Незнакомые лица, Вукашин не встречал таких, когда был послушником в обители. Дух ветра донес до него с Зорой их беседу. И ощущение страшного сна усилилось.

Говорили по-сербски. Но что стало с речью? Она слышалась слишком поспешной, искаженной, с вкраплением незнакомых словечек, похоже, иноземных. Смысл ускользал, лекарь едва разобрал половину. Но то, что понял, еще сильней все запутало.

— Скоро праздник, а хлеба хорошего нет, — сетовал молодой.

— Все хорошо, что от Бога, брат Лазарь.

— А эти-то… от Бога?

— Кто?

— Ясное дело, турки. В Призрене, болтают, снова Божий храм разорили. Оскорбили Пресвятую Богородицу.

— Господи, помилуй! Но добро, что нас не тронули, держимся в тени леса, — старший инок благочестиво перекрестился.

Младший последовал его примеру, и все-таки сокрушенно вздохнул:

— А паломников все меньше! Раньше шли хотя бы к мощам Саввы-прозорливца, а теперь-то…

— Народу тяжко, что и говорить. Но больше двух веков оберегал нас преподобный Савва, неужели сейчас отвернется? Нет, брат Лазарь, по-прежнему молит он Бога о нас. И выстоял ведь Светогор! И вся земля наша выстоит. Не кручинься. Придут и лучшие времена.

Вихорко, как духу ветра, не нужен был переводчик, и когда монахи скрылись за воротами, он подтвердил главное из их беседы.

Зора и Вукашин, ошеломленные, некоторое время стояли молча. Потом девушка испуганно спросила:

— Что это? Турки? Больше двух веков?

— Ох-ох! — взвился Вихорко. — Лечу, лечу скорее… По лесам, над Дунаем… Кого встречу — расспрошу. Если что — покличь меня, Зора.

И умчался.

— Пойдем домой, — тихо попросил Вукашин.

За всю жизнь не нашлось места, которое он называл бы домом не только языком, но душой и сердцем. А теперь им стала простая пещера на горном склоне — когда в нее вошла Зора.

Но найдут ли они это место прежним, неизменным? Оба уже все поняли... и не хотели принимать жестокую правду.

В Туманном пределе время течет иначе… Сколько же лет прошло?

Глава 5

Путь к пещере был не близок, и большую его часть Вукашин проделал волком, неся Зору на широкой спине. Удивительно, но девушка совсем не боялась устрашающего звериного обличья вукодлака. Что ж за наивность такая, что за неколебимая вера в то, что он не причинит ей зла? Нет, конечно же, ни за что на свете. Но ей-то откуда знать, насколько подчинено ему внутренне чудище? Ах, ну да… «волков бояться — в лес не ходить».

Дорога оказалась узнаваемой… и другой. То и дело Вукашин и Зора натыкались на незнакомые вырубки. Где-то, наоборот, опушки заросли молодняком. Один ручей пересох, другой изменил направление. Приходилось искать новые тропы, огибать ставшие непроходимыми чащобы. Все казалось искаженным, неправильным, словно в тяжелом сне. Да еще и стемнело быстро. Но тепло и свежесть ранней весны наполняли все вокруг жизнью. Дела нет весне до людских тревог и печалей, у нее свои, неизменные, радости.

А вот наконец и пещера, окутанная сумраком. Плющ разросся так, что понадобилась сила вукодлака, чтобы протиснуться и немного освободить проход для Зоры. Конечно же, звериной шкуры, служившей занавесом, уже не было. Внутри — пусто, пыльно, затхло. Плесенью отдает. Вместо очага — остатки костра, разожженного невесть когда неизвестно кем. И ничего из вещей не сохранилось.

— Хорошо, хоть звери тут не поселились, — пробормотал Вукашин. — Но не бойся, ветерок… Я, когда мы с тобой собирались за перстнем… В общем, подумалось — а вдруг нас монахи застанут на месте, бежать придется куда глаза глядят… скрываться. Монеты зашил в пояс, кресало взял. Все у меня с собой. Все, что одежды тесно касается, при превращении в волка не исчезает. Так что не бойся ничего… Сейчас костер разожжем.

Что-то хрустнуло под ногой. Вукашин наклонился, поднял осколок большой глиняной миски. Уж не в ней ли Зора подавала ему ячневую кашу — первое, что приготовила здесь, в обжитой пещере лекаря-вукодлака?

Он понял, что не может вымолвить ни слова. Девушка, чувствуя его состояние, молча подошла, обняла со спины.

И тут внутрь ворвался Вихорко.

— Ох, волк и сестрица! Дела! Дела дивные и страшные, — запричитал с порога, шумя и посвистывая. — Верно говорю. Чуть ли не два с половиной века проторчали мы в Туманном пределе! Ах, Зора-Зора. А ведь я тебе тогда сказывал… предостерегал — не крадите у монахов… Да что теперь об этом. На белом свете-то чего делается!

— Расскажи, Вихорко, — сдержанно проговорила Зора, опуская глаза, в которых закипали слезы. — После бранить меня будешь.

Братец-ветер ласково коснулся ее головы и зашумел, завыл, словно рыдая. Зора повторяла его слова Вукашину.

— Общался я с духами лесов, рек, облаков… Многие за века не развеялись еще, узнали меня. Ох, порассказали! Помним, говорят, солнце померкло. Черные птицы на Сербию налетели с востока. Как туча темная — воины с саблями кривыми, с полумесяцем на знаменах. Нынче ровно век минул — кипела великая битва на Косовом поле, потери с обеих сторон. А после и вовсе пало Сербское королевство. Кровь лилась рекой, до небес рыдание. Самовилы плакали над цветами затоптанными, водяницы — над реками, что окрасились красным. Шумовики шептали о героях, павших в сражениях. Многие сербы тогда из огня да в полымя. Кто за меч взялся, кто молитву творил, кто в лесах схоронился, кто в чужую землю подался. Турки правят! Обирают крещеных. Церкви сквернят. Народ сюда бежит, на север, с южных земель. А люди-то знатные что творят! Друг с другом за власть тягаются, в такое-то время, вот что удумали. Кровь и пепел, страх вокруг.

— Сербия под властью османов. Жизнь совсем иная, — тихо проговорил Вукашин, словно сам себя пытался убедить. — Мне предсказание было, Зора. Тебя предсказали, как свет во тьме. А еще — что из-за кольца свершится нечто, неподвластное разуму. Напророчил армянин… все по его вышло. Два с половиной века…

— Ох! — воскликнула побледневшая Зора. — Отец-то, отец! Хотя и не ласков был со мной, даже чурался, все же родной мой. А теперь…

Лекарь нахмурился, по привычке морща лоб. Ему-то проще, никого в прошлом не осталось из близких. Отравитель… несколько душ на совести, много лет прятался по монастырям, своего дома не имел. А все равно — до чего же жаль теперь той жизни, растаявшей ночным туманом! Тревожно из-за рассказа Вихорко. Это уже не их с Зорой земля. Даже речь изменилась.

Зора плачет. Без венца прижитая дочь здухача и колдуньи — люди ее боялись, отец не любил, мать так и вовсе бросила. Ушла от людей девица жить в лес, и только ветер летел за ней. А все же ей тяжело думать о родных, и зла ни на кого не держит. Как только судьба такую свела с ним, вукодлаком…

Вукашин обнял девушку. Утешая, погладил по волосам, по плечу.

— Прости… — шепнула здухачица. — Это все я со своим заклятьем. Иначе, может, надо как-то было? А мне одного хотелось — спрятать тебя! От всех… от медведя, монахов, духов разных…

— Ничего, ветерок. Не проси прощения за то, что спасла меня. Главное — живы, здоровы. Выбрались из страшного места. Опять все заново начинать, но мне не впервой, придумаем, как жить дальше. Мы вместе теперь. Я тебя не брошу. Веришь?

Она кивнула и уткнулась мокрым лицом ему в грудь.

А лекарь и правда уже раздумывал, что делать дальше, как выкручиваться и вновь звериную силу обернуть на пользу им обоим. Если что, и Вихорко поможет ради Зоры.

О серебряном перстне пока говорить не хотелось. Зора уже приладила к нему шнурок и носит под рубахой. Посмотрим. А не то и сам подскажет… лунное серебро.

И еще мысль промелькнула:

«Никто теперь не знает из людей, что я вукодлак и убийца. Все, кто знал, давно к Богу или к дьяволу отошли. Лесные духи… да они вчерашний день забывают. Разве что… Леля. Двести с лишним лет… Где сейчас Леля?»

Глава 6

Земля финнов, деревня Рантанакюля, 1489 год.

***

— Год еще… И ровно два века будет как познакомились.

Синитар казалась только-только проснувшейся. В ее облике красавицы, слившейся с морской волной, просматривалось ленивое изящество, мягкая неторопливость. Казалось, она сейчас зевнет и вновь нырнет под лед, едва начавший трескаться под напором живого тепла.

— Да, — светло улыбнулась Леля, поднимая взгляд на первых чаек, круживших над ними. — И как хорошо, что судьба нас свела.

— Судьба… Перстень янтарный!

— И то верно. А в деревне у вас, как ни приду, что-то меняется. Домов стало больше, причалы, рынок. Даже маленький храм с крестом. И дымом пахнет, что ли сильнее. От очагов?

— Да-да. Торопливы люди. Строятся. Живут мало.

Деревня Рантанакюля и правда разрослась. Теперь Леля и Синитар встречались у берега совсем в другом месте. На прежнем кипела работа. Крепкие светловолосые финны, в грубых одеждах из шерсти и кожи, чинили лодки, сети. Но оставались неизменными запахи соли и рыбы… и это море — суровое, серое, загадочное…

Самовила из южных земель, черноволосая, в белом платье с поясом из виноградных листьев, странно смотрелась здесь — как яркий цветок на снегу.

— Ты тоже изменилась, — сказала вдруг Синитар. — Как ни придешь — другая.

— Правда? — удивилась Леля.

И поняла, что да, права ее морская подруга. Все меньше в ней оставалось от лесной девушки, когда-то с любопытством и тревогой провожавшей таинственную кочию к монастырю Светогор. Она ушла странствовать по землям, на заре времен отмеченным таинственной силой Древляна — великого духа, сына Матери-Земли. Балканы, Валахия, Польша, Богемия, Русь… Леля давно мечтала познакомиться с духами этих земель, но потом очень захотелось узнать людей. Приглядеться к их жизни. И не только…

Завет святого Саввы — творить добрые дела, чтобы обрести бессмертную душу. Леля исполняла его и в конце концов привыкла помогать бескорыстно. Сияющие лица, надежда в глазах, слезы благодарности, согревали и побуждали идти все дальше с верным Медведко. Прислушиваться к своему чутью… и к солнечному перстню.

Крупный янтарь мягко светился в простенькой бронзовой оправе. Леля, разглядывая его, иногда принимала неожиданные решения — свернуть с намеченной дороги, вмешаться в безнадежное, казалось бы, дело… Как тогда, в Польше — защитила крестьянку, обвиненную в колдовстве и порче урожая. Вновь, как и в истории с Вукашином, отыскала истинного виновника злодеяния, по наитию подслушав невидимкой обличающий разговор.

Леля помнила, как в ужасе хотела бежать из Богемии, когда люди, поссорившись из-за веры, развязали войну. Они поражали друг друга огнем из палок! Подобного самовила еще не видела и решила, что это особое темное колдовство. Лишь потом поняла, что изобретательные умы придумали новое оружие, которое называют огнестрельным. А тогда, дрожа, посмотрела на янтарь — дар Пяйвянпойки и серого моря — и почему-то решила остаться. Ей удалось спасти немало мирных людей, в том числе женщин и детей, уводя их от гибели лесными тропами. Когда необходимо было показаться, прятала волосы под белым покрывалом — ее принимали за ангела.

Через несколько лет Леля на время вернулась в родную Сербию. Помогала беженцам скрываться от турок, находила для них пропитание — просила плоды у самовил и рыбу у водяниц. Здесь у нее на глазах солнечный янтарь совершил чудо — отдал живую силу умирающему крестьянину. Тот схлестнулся с янычаром, дав возможность бежать жене и детям. Серб выздоровел — как жених Туули из легенды. Чудо редкое, но такое бывало уже. Впервые на памяти Лели — в деревушке у Пскова, тогда исцелился безнадежно угасающий ребенок. Потом стало ясно, что перстень как-то сам, раз в десятилетия, выбирает, кого вырвать из цепко сжимающих уже рук смерти. Или же откликается на самые дерзкие, отчаянные желания? Эту тайну самовила и не пыталась разгадать.

Сколько всего хранила ее память… А ведь у духов она короткая, но Леля изменилась и в этом. Не забудешь ведь, как вдвоем с Медведко отбивали путников у разбойников. Ухаживали за больными во время моровых поветрий. Возвращали потерявшийся скот, не давали сбившимся с пути замерзнуть в степи в снежную бурю…

Даже когда Леля надолго останавливалась в приглянувшихся местах, они с медведем не сидели без дела. Все это стало частью жизни, иначе и представить уже нельзя. Несколько раз самовила возвращалась в Рантанакюлю, на балтийский берег, повидать Синитар, с которой сильно сдружилась. После первого чуда исцеления решила вернуть перстень морю — как и полагалось согласно легендам. Леля как-то почувствовала, что янтарю нужно «отдохнуть». И правда, Синитар забрала его. Но велела прийти через несколько лет.

Леля пришла и вновь приняла дар моря, напитавшийся волшебной силой. Морские халтиа не захотели отдавать его людям. Так случалась еще не раз.

Во время этих встреч Синитар внимательно приглядывалась к подруге из южных лесов. И сейчас Леля решила: «Если видит меня изменившейся, значит, так и есть». Ненадолго задумалась. В чем же еще она стала другой? Если ты дух, сложно понять себя. Духи о таком не печалятся. Была бы человеком… Но ведь она уже не обычная самовила. Столько повидала, столько передумала, стольким помогла…

Так вот оно! Наверное… Не называется ли это на языке людей гордостью? Леля поняла, что привыкла только себя видеть достойной хранительницей янтарного перстня. Не повторяется ли история с серебряным? Но нет… теперь же все совсем иначе. И все же спросила:

— Синитар, почему вы с сестрами всегда отдаете янтарь мне? Разве изначально он — не для жителей вашей деревни?

Халтиа посмотрела на самовилу в упор удивительными морскими глазами.

— Отдать кому? — спросила чуть насмешливо.

— Да вот хотя бы видела парня у вас, — оживилась Леля. — Красивый, ладный… Чувствую — огонь у него внутри. А девушки над ним смеются, говорят, руки не к месту прилажены. Что с ним такое? Может, нужно просто немножко удачи?

Синитар всколыхнулась, разбрасывая брызги.

— Сердце твое вновь сострадает. Это Эркки. Не везет ему. Сети рвутся. Улова нет. Дрова рубит — себя ранит. Удача — да, нужна. Но янтарь не для него.

— Почему же?

— Судьба. Отец недобрый был, навлек проклятье. Море забрало. Эркки тоже своевольный. Невезение — испытание. Вытерпит — будет ему счастье.

Леля почувствовала себя разочарованной. Ведь даже не нужно ничего делать — просто передать Эркки перстень-оберег. И жизнь у человека пошла бы совсем иначе. Но… нельзя. Наверное, Синитар знает, о чем говорит.

Халтиа чуть прищурила огромные глаза.

— Все печалишься о людях. Но о духах тоже можно. Ты — особая, повсюду ходишь. Обычным духам надо бы сидеть на месте. Кто к чему привязан.

Если Синитар хотела отвлечь расстроенную самовилу, ей это удалось — на выразительном лице Лели отразилось присущее ей любопытство.

— А что случилось?

— Ветра свищут друг другу всякое. И до нас доходит. Вот в Московии, например. У Москва-реки в лесах буянит шурале-татарин. Русальник с Волги приплыл! Духи-чужаки — неправильно это. Нестроения, раздоры. Ты другая. Но они не ты.

— Надо же, что творится… — Леля задумалась, ее глаза засветились, прояснели. — Бывала я когда-то у Москвы-реки, у малого городка. А сейчас слышала от людей, что великий князь Московский собирает земли, высоко парит. И город его возрос. Взглянуть бы! Может, заодно и духам помогли бы разобраться с чужаками. Медведко очень любит русские леса, малины там вдоволь.

— Сходите. Взгляните.

— Спасибо за совет, Синитар. А перстень…

— Себе оставь. Отдавать не время.

Глава 7

Леля, став невидимой, медленно шла по берегу в сторону леса. Волны неторопливо омывали серый песок, усыпанный камнями и обломками льда. Вдалеке виднелись низкие, с соломенными крышами, деревянные избы деревни, а дальше — лес. Леля вспомнила, как в поисках маленькой Пихлы бродила во тьме среди елей и сосен, продиралась через подлесок…

Где-то там, у опушки, ждал ее сейчас Медведко. Теперь, когда деревня расширилась, подступила ближе к морю, волшебный зверь прятался от ее жителей, не хотел пугать их своим внушительным видом. Леля считала медведя очень красивым, но люди находили его устрашающим. Ее славный, добрый друг! Кажется ли ей, что он уже начал понемногу утомляться от долгих странствий? Видимо, он не стареет, как и духи, его жизнь долговечна, но устает, угасает понемногу.

Медведко рассказывал, что родился у обычной медведицы, что его братья и сестры прожили простую мимолетную жизнь лесных зверей. А почему он такой, и сам не знает. Можем, кто из духов пошутил, слившись с медвежонком. Но Леля считала, что это Мать-Земля, преисполнившись новой силой, не породила юных самовил или водяниц, а почему-то отдала ее звериному детенышу. Что ж, и такое случается.

А сейчас Медведко устал, и нужно его пожалеть. Он без ропота ходит с ней повсюду, но медведь есть медведь. Не дала ему отдохнуть зимой, так хоть сейчас… Решено. Когда дойдут до Московских лесов, осядут в них надолго. Леса богаты, всего вдоволь. И духи там доброжелательны. Даже странно, что у них что-то приключилась, как говорит Синитар. Любопытно очень, и, может, удастся помочь…

Впереди, недалеко от воды, Леля заметила мужчину. По одежде простой рыбак — шерстяная туника, подбитая мехом, грубые штаны, заправленные в сапоги из тюленьей кожи, теплый плащ. Он сидел на плоском камне, пряча лицо в ладонях… поза отчаяния. Светлые растрепанные волосы падали на плечи. Самовила узнала Эркки еще до того, как он поднял голову. Высокий статный парень лет двадцати пяти. Приятное лицо, обрамленное русой бородкой, прямой нос, высокие скулы. Но слишком уж бледен, под грустными глазами — темные круги, на подбородке маленький шрам.

Эркки казался Леле неотъемлемой частью окружающего его мирка. Да только и море со льдами, и песчаный берег, и сам воздух наполнялись весной, ее звуками и запахом. Весна несла свет обновления, звучала легкой звонкой мелодией, которую человек не услышит, но почувствует. А этот парень… Словно воплощение безысходности.

Леля ощутила острое сострадание. Иногда она показывалась людям, и сейчас тоже вышла из невидимости без раздумий. Эркки вздрогнул, широко раскрыл голубые глаза. Их взгляд наполнился изумлением и потеплел.

Перед ним возникла вдруг девушка с полупрозрачными крыльями бабочки. Соленый ветер трепал ее длинные волосы, черные с синим отливом. Одежда на ней странная. Платье простое, почти до пят, слишком легкая ткань. Много зелени, даже на ногах — не башмачки из кожи, а сандалии из лоз и травы. Огромные светлые глаза сияют невиданными звездами.

— Прекрасная халтиа! — хрипло выдохнул Эркки, вскакивая с камня. В его голосе послышались благоговение и восторг. — Ты… из леса? Или из моря? А может… с неба?

Леля мягко улыбнулась, приведя молодого рыбака в еще большее смятение.

— Кто-то вроде халтиа, да, — ответила она тепло, с легким акцентом. — Но я пришла из южных лесов, издалека. Меня зовут Леля. А ты… Эркки, верно? Вижу, на твоем сердце — тяжкий камень. Расскажи мне о своих горестях, не таись. Может быть, тебе станет легче.

Эркки отвел взгляд, слегка краснея. Он уставился на море, сжимая кулаки.

— Горести? — буркнул с досадой. — Скорее, проклятье! С тех пор, как море отца забрало… Все идет наперекосяк, халтиа Леля. Сети рвутся, рыба уходит вглубь, ломаются вещи. Соседи шепчутся, зовут «проклятым неудачником». Девушки смеются. Невеста ушла к тому, у кого лодка целая. Эх! — в глазах рыбака вспыхнула злость, но тут же угасла, сменившись усталой печалью. — Работаю за двоих, а что толку? Теперь вот сижу тут один и думаю: зачем жить, если все рушится? Тоска жрет изнутри, но злиться на судьбу — как на ветер.

Леля молча слушала, ее сердце наполнилось глубоким состраданием. Разве не для таких, как Эркки, предназначен солнечный янтарь, приносящий удачу? Почему Синитар говорит о каком-то испытании? Может быть, ее обманули сестры, халтиа моря? Просто не хотят, чтобы волшебный перстень достался человеку? Им больше нравится, что он у такого же духа, как они сами. Да и не видели человеческих нужд и страданий, как она...

Самовила взглянула в глаза молодого рыбака — голубые, но с оттенком серого, как и все здесь. И дрогнула, ощутив чужую боль как свою. Такое случалось с ней все чаще.

— Эркки…

Он встрепенулся от мелодичного голоса.

— Возьми, — Леля сняла с пальца чудесный перстень и вложила ему в ладонь. — Этот янтарь — дар Пяйвянпойки. Слышал легенду о нем, родом из этого края?

— Как не слышать… — ошеломленный Эркки, возможно, решил, что ему снится прекрасный сон. — Но… разве дар солнца сейчас не на дне моря?

На губах Лели вновь выступила легкая улыбка.

— Он был в море, теперь у меня. А я отдаю тебе, чтобы пришла наконец удача. Надень…

Эркки благоговейно надел перстень на палец. Его лицо засветилось радостью и надеждой. А потом рукой, огрубевшей от работы, он сжал на миг ладонь самовилы — крепко, почти отчаянно.

— Спасибо! Ты не смеялась надо мной… Ты…

Его взгляд изменился. Он уже не смотрел на янтарь, только на нее, южную халтиа… словно в этом мире не было больше никого и ничего. Глаза просветлели, в них вспыхнуло что-то новое, яркое и согревающее.

— Леля… — тихо произнес Эркки, и в его низком голосе прозвучала порывистая нежность. — Ты… как лесная звезда. Или с юга принес тебя ветер? Останешься… хоть ненадолго?

— Нет, не могу, — ответила Леля без колебаний. — Мне уже пора.

— Но… — растерялся рыбак.

— Я ухожу… так нужно, поверь. А ты начни теперь новую жизнь, впусти весну в сердце. А когда все наладится, верни янтарный перстень в море, как рассказано в легенде. Пусть он поможет и другим на их трудном пути.

— Я… все сделаю, — пробормотал Эркки. — Но… Леля… не уходи!

В волнении, с мольбой он протянул руку к волосам самовилы, но она спокойно отступила на шаг.

— Прости, я правда не могу остаться. Удачи тебе, Эркки. Пусть твоя жизнь будет долгой и счастливой!

И «халтиа леса» растворилась в невидимости...

Леля ощущала теперь странное беспокойство. Люди по-разному смотрели на нее, кто-то боялся лесную деву, кто-то восхищался. Восторг в глазах мужчин был ей уже привычен. Но Леля всегда скрывалась раньше, чем разгорался огонь в их сердцах. А вот Эркки, кажется, хватило и минуты…

Что поделать, она любит другого. Человека, которого никогда не назовет мертвым, сколько бы столетий ни прошло.

«Ничего, все устроится, — успокоила себя самовила. — Теперь, когда перстень подарит удачу, у Эркки не будет отбоя от девушек. Завтра же он забудет меня».

Глава 8

Сербия, 1489 год.

***

Вихорко привычно ворчал, посвистывая Зоре в уши:

— Народ-то сюда, к северу, к границам бежит, а мы назад подались, к югу. Прямо к туркам. Что за нужда гонит?

— Чем он опять недоволен? — вздохнул Вукашин, научившийся понемногу различать настроение духа по его шумам, шепоткам и свистам.

— Не нравится, что мы идем в Призрен, — улыбнулась Зора. — Не сердись на него, он ветер, не всегда понимает, когда у человека сердце ноет.

И она погладила Вукашина по плечу. Тот перехватил тонкую руку, сжал в своей. Какая же она все-таки… улыбается, утешает. Но ведь и ей несладко! По пути в Призрен решили заглянуть в деревню, куда переселился когда-то отец Зоры, и где она его навещала время от времени.

А может, ветер прав? Что забыли они там, в местах, хотя и родных, но сейчас наверняка неузнаваемых? Но что-то тянет, покоя не дает… как Зора сказала — сердце ноет.

Вукашин побывал уже в селениях, где купил теплую одежду и головные платки для Зоры — нельзя, чтобы ее внешний вид вызывал подозрения. Медленную речь лекаря, теперь уже старинную, крестьяне не очень хорошо понимали. Он называл себя бывшим послушником южного монастыря, разгромленного турками. Нынче вот странствует, оказывает услуги травника. Ни у кого это не вызвало подозрений, как и старые сербские динары с ликом короля — мало ли, достались человеку по наследству. Часть серебра Вукашину удалось обменять. Он внимательно прислушивался к тому, как говорят люди, подмечал различия, старался, чтобы в памяти осело как можно больше турецких и венгерских словечек, вторгшихся в родной язык.

Наконец, вместе с Зорой и Вихорко отправились в путь. Вукашин по-прежнему представлялся бывшим послушником, кем, по сути, и был. А девушку называл своей племянницей-сироткой. Он верно рассудил, что если кто и заподозрил, что нестарый «монах» не просто так странствует с красивой девицей, а может, даже и монастырь-то из-за нее покинул, то никому особо и дела нет. У всех своих забот без счета.

Зора печалилась:

— Плуги стали лучше. И мельницы более мудреные. А поля-то истощенные!…

Придя же в деревеньку, где когда-то жил ее отец, девушка и вовсе расстроилась. Все ей виделось чужим, неправильным. Сама деревня ощетинилась частоколом. Вместо уютной деревянной церковки теперь возвышалась большая, некрасивая. А главное — на горизонте маячила мечеть. Зоре не нравились укрепленные дома с черепичными крышами. Да и более скромные казались потускневшими по сравнению с предшественниками. Покрой одежды усложнился. Турецкие широкие штаны и фески у мужчин больше всего раздражали Зору. В целом быт стал суровее, беднее. Меньше скота. Но что всего хуже — люди сделались осторожными, недоверчивыми. И какими-то… более серыми, что ли.

В механе кормили бобовым супом с чесноком и кашей из тыквы. Мяса не было. Хорошо хоть без хлеба не сидят. Зора, скромно опуская глаза, завела разговор о здухачах.

— Есть у вас истории о человеке, что давным-давно управлял ветрами? Говорили, он мог разогнать тучи, чтобы солнце светило на наши поля.

Два старика-крестьянина пустились вспоминать предания о здухачах, которые то защищали деревню от всех видов непогоды, то насылали град на врагов. Произносились разные имена, но девушка так и не услышала имени отца. Совсем забыли его… Погрустнев, она прекратила расспросы, и старики тут же перешли на разговоры о новых налогах и турецких набегах.

Вконец расстроившаяся Зора начала прислушиваться к разговору Вукашина с местными, но и это оказалось тяжело. Вукодлак держался смиренно, убедительно играя выбранную роль, говорил тихим голосом. Его интересовало, какие болезни мучают людей, как их лечат, что за травы используют. В ответ крестьяне рассказывали о лихорадке, чуме, оспе — их врачевали различными отварами и, как водится, заговорами и молитвами. Если лекаря и разочаровали эти ответы, он не подал вида, перекрестился, прочитал благодарственную молитву после трапезы. И только Зора знала, какую боль при этом испытывает вукодлак — он много поведал ей о себе после возвращения из Туманного предела.

Переночевав у зажиточной вдовы, для больной спины которой лекарь приготовил травяную мазь со сложным составом, они направились дальше.

По дороге Зора проливала тихие слезы.

— Совсем другая земля наша, пропала Сербия…

Вукашин кусал губы. Против ее слез жестокий оборотень, раньше не имевший ничего святого, ощущал себя беспомощным. Тоненькая девчонка с пушистыми косами, спрятанными сейчас под бабьим платком, пробила брешь в его броне — такую, что никакой таран с этой хрупкой силой не сравнится. Он впервые пылал от страсти, а нежность обжигала так сильно, что хотелось прямо сейчас, посреди дороги, схватить Зору в охапку и целовать, целовать… Хоть бы Вихорко помог, подул на него холодом.

И что ему делать? Как помочь ей, как утешить, как уберечь от новой жизни, такой несладкой? Приходило в голову только одно — уйти в другую землю. Но куда? И где безопасней? Может быть, в Венгрию? Вукашин решил над этим как следует подумать.

Глава 9

Рынок небольшого городка, в который путники заглянули по дороге в Призрен, неприятно удивил Вукашина. В уши вливалась смесь сербского, турецкого, венгерского языков. Многие торговцы и покупатели говорили на нескольких наречиях. И одеты — кто во что. Сербские крестьяне в узнаваемых, часто потрепанных одеждах, турецкие купцы в халатах и тюрбанах, венгерские дворяне в расшитых золотом долманах.

Хорошо просматривались отсюда мечети и минареты, хотя и православный храм стоял нетронутым. И служители веры встречались разные — православные священники, мусульманские муллы, католические монахи… И все бы ничего, если бы в воздухе не сгущалось невероятное напряжение. И добавляли его патрулирующие улицы янычары, в красных штанах и фесках, с ятаганами на поясе. Простой народ старался держаться от них подальше.

Зора натягивала платок все ниже, чуть ли не на самые глаза и боязливо льнула к Вукашину. Он крепко держал девушку за руку, словно боялся, что ее похитят у него из-под носа. Есть чего опасаться! Улицы широкие, но грязные, каменные здания непривычно нависают, нет уюта, а народ теперь шумный, недобрый. Торговцы слишком уж навязчиво предлагают османские товары — табак и перец, ковры и шелка, оружие… Встречаются, впрочем, и сербы с вином, зерном и овощами, но лица многих хмуры, а если кто и улыбается — то натянуто.

Внимание Вукашина привлек немолодой мужчина, по виду серб, с длинной, слегка поседевшей бородой. Он сидел на низкой скамье рядом с корзиной трав и зябко кутался в видавший виды плащ. На разных языках предлагал услуги — лечение ран, снадобья от лихорадки, кашля, болей в животе, даже кровопускание за пару монеток. Вукашин отметил усталые темные глаза, руки в чернилах. Подошел и произнес на латыни:

— Приветствую, собрат. Как идут дела?

Лекарь оживился, заулыбался. Понял латынь — значит, не простой травник, может быть, тоже учился в монастыре.

— Дела идут понемногу, — ответил он на том же языке. — Хотя и с трудом, но на кусок хлеба зарабатываю. Решил вот странствовать, сейчас направляюсь в Венгрию. А ты?

— И я подумываю отправиться в путь. Трудно на одном месте. Но я долгое время не выходил из монастыря, лечу дедовскими методами. Что нового в искусстве врачевания?

Странствующий лекарь оживился еще сильнее. Заговорили о наследии Галена, о венецианском влиянии на медицину, о переводе на греческий «Канона» Авиценны («воистину сокровище!»). О травах, произрастающих в разных землях, что от чего помогает, как лучше использовать. Зора ничего не понимала, но прислушивалась к разговору чуть ли не с благоговением. А Вукашин услышал нечто, поразившее его воображение.

— Слава Богу, в других землях книги теперь печатают, — радостно проговорил врачеватель. — Может, и до нас дойдет. Купил одну, вторую, переписывать не надо. Сейчас их не так уж много, но главное — начато благое дело.

Вукашин не понял: это как? Печатная книга, что за чудо такое? В Призрене наверняка есть, надо бы поискать, хотя бы мельком взглянуть. Но сейчас он задал вопрос, волновавший его куда сильнее:

— Ты человек, по всему видно, опытный, знающий. Посоветуешь нам… с племянницей, как поступить. Тоже в Венгрию, или рискнуть — в путь более далекий.

Почтенный лекарь вздохнул с легкой завистью:

— Ты молод. Будь я в твоих летах — непременно направился бы в Московию.

Московия? А это что еще? Никогда Вукашин не слышал о такой стране. К счастью, собеседник продолжил и без вопросов:

— О, Московия! Далекая, снежная, за лесами и степями. Да-да, не самый близкий путь. Но купцы из Генуи и Венеции рассказывают: Иоанн, Московский господарь, привечает мастеров и ученых людей — из Италии, Греции, Неметчины. В том числе и лекарей. Эх, будь я моложе… говорят, там платят золотом за знания!

— Так уж и золотом? — усомнился Вукашин.

— Господарь Иоанн щедр. Он женат на принцессе Софье, племяннице последнего византийского императора. А сестра ее, Елена Палеолог, была женой нашего деспота Лазаря Бранковича. Московия — страна православная, как наша, но сильная — строит города, отбивает татар, собирает земли Руси воедино.

Ах вот оно что! Русь… Женат на греческой принцессе… почему-то именно это зацепило Вукашина, внутреннее чутье что-то подсказывало. Но что именно?

— А что ты знаешь о супруге Московского господаря?

Лекарь усмехнулся, поправляя бороду, и огляделся, словно проверяя, не подслушивают ли янычары. Потом наклонился ближе, понижая голос, хотя говорили они как ученые люди — на смеси греческого и латыни.

— О, купцы болтают много чего. И не только они. Как я и сказал, она из Палеологов. Византия рухнула, но кровь императоров не угасла. После падения Константинополя семья Софьи бежала в Италию, там принцесса выросла среди ученых и художников. А теперь она в Московии — жена Иоанна, прославилась умом и красотой. Привезла с собой византийские обычаи, даже символы — вот знаешь, двуглавого орла, что на монетах и печатях Византии был? Это как дар от старой империи, словно Русь теперь наследница греков. Иоанн преуспевает, строит столицу и мудро правит. Эх, будь я там, может, при дворе его лекарем бы стал!

Вукашин внутренне вздрогнул от волнения. Двуглавый орел? Византийский символ? Но такой же на серебряном перстне, изменившем его судьбу. Они от одного истока. Перстень бережет Зора, а сам он о нем совсем позабыл. Герб Неманичей, сербских правителей и королей… тот же самый. Орел с двумя головами. Это ли не знак? Это ли не путь?

— Значит, в Московию, — чуть слышно проговорил он, еще сильнее сжимая руку Зоры.

Беседа с лекарем еще продолжилась какое-то время, но Вукашин теперь почти не слушал. Он поблагодарил собеседника от души и отошел от него вместе с Зорой, продолжая размышлять. Православная страна, двуглавый орел, греческая принцесса… Лекарем при дворе? Хм…

— Давай-ка уйдем отсюда, — шепнул он здухачице, — поговорить с тобой хочу.

Глава 10

День выдался сырым и ветреным. Дорога от маленького городка петляла между холмами, до Призрена было еще далеко. Но Зору это не пугало, как и липкая грязь под ногами, и уж тем более, порывы ветра — самого обычного, несшего запахи мокрой земли и дыма. Забыв обо всем, девушка с восторгом слушала Вукашина, который делился с ней замыслом путешествия в Московию.

Они старались держаться подальше от других путников, шли в одиночестве. Хотя, будучи в простой одежде из шерсти и домотканого сукна, ничем на вид не выделялись. Сейчас Вукашин, не понижая голоса, пересказывал Зоре разговор со странствующим лекарем.

— Будь я один — ни на миг бы не усомнился. Мне чудится особый знак в двуглавом орле, который и на перстне королевы Теодоры. И в том, что родная сестра Софьи, супруги господаря Московского, была деспотиссой Сербии… Все это можно обернуть себе на пользу, если хорошо подумать. Но путь далекий, опасный. Мне-то терять нечего, а вот ты, ветерок…

Но взглянув на девушку, Вукашин увидел, что ее глаза загорелись живым, ярким огоньком.

— Ты сам зовешь меня ветерком! — ответила она весело. — Так и есть, я ветра сестра. И так хотелось порой в странствие, далеко-далеко… Не сидеть сиднем в лесу. А уж с тобой-то… куда угодно пойду.

Вукашин одарил ее нежным взглядом, но ничего не ответил. Он колебался, и видя, как взбудоражила Зору мысль о далекой стране, почти жалел, что заговорил об этом. А с другой стороны…

Вихорко кружил вокруг названной сестрицы, отгонял от нее холодные ветра и сердился. Он готов был начать обычную песню: мол, что они с волком вновь надумали… Теперь еще и Московия какая-то, мало было Туманного предела… Не успел, позади раздался стук копыт. Вукашин и Зора сошли с дороги, давая дорогу всадникам. Но двое янычар на крепких османских лошадях, обогнав их, резко остановились, преградив путь. Их взгляды устремились на девушку.

Зора тут же спряталась за Вукашина. Может быть, эти двое из тех, с рынка, от кого она так старалась скрыть лицо? Не разберешь их — все суровые, бородатые, в кафтанах и широких штанах, в шапках своих странных…

Турки перекинулись парой слов на родном языке, а потом один из них, помоложе, крикнул на ломаном сербском, обращаясь к Вукашину:

— Эй, куда ведешь красавицу? Разве для тебя такая? Ей не по мокрым дорогам таскаться, а сидеть дома в роскоши и неге. Продай. Пятьдесят акче дам! А то и больше, если хорошо поторгуешься.

Вукашин остолбенел. Может, неправильно понял? Османские псы собрались купить Зору, словно корову на базаре? Да, именно так. Судя по возмущенному свисту Вихорко, все он расслышал верно. Вукодлак едва не зарычал по-звериному, ощущая нарастающую ярость в груди.

— Езжайте своей дорогой, — едва сумел выговорить, сжимая кулаки. — Моя жена не продается.

Девушка напряженно нахмурилась, разгневанный Вихорко стремительней закружился вокруг нее.

— Ты безумный? Значит, ничего не получишь! — нетерпеливо рявкнул янычар, соскакивая с лошади и обнажая ятаган. Он шагнул к Зоре, пытаясь схватить ее за руку. — Красивая девка, поедешь с нами!

Зора ловко увернулась, а Вихорко взвыл, набирая мощь, чтобы кинуться на защиту, но волк опередил даже ветер. Никогда еще Вукашин не превращался в зверя с такой быстротой. И подобная неистовая злоба накрыла его впервые.

Янычар, коротко вскрикнув, в ужасе подался назад, замахнулся ятаганом, но рычащий вукодлак уже навалился на него. Мощные челюсти сомкнулись на руке с оружием. Послышался хруст, брызнула кровь. И сразу же зубы, более страшные, чем у простого волка, впились турку в горло.

Второй янычар пришпорил лошадь. Но она, перепуганная, заржала и взвилась на дыбы, сбрасывая всадника. Вихорко не дал ему подняться, вновь сбивая с ног неистовым порывом. Тут и оборотень подоспел — разорвал в мгновение ока.

Зора стояла, закрыв глаза, прижав руки к груди. Не плакала, не дрожала, но по лицу разлилась сильная бледность. Вукашин, чуть помедлив, превратился в человека, и у него вырвался вздох облегчения. Он еще не убивал людей в обличье вукодлака, и боялся, что сейчас, попробовав их крови, может больше не справиться с внутренним зверем. Но все обошлось.

Не говоря ни слова, лекарь хладнокровно обыскал тела. У первого янычара забрал кошелек с серебряными акче, у второго — золотые венецианские дукаты, возможно, отобранные у купцов. Потом крепко сжал руку Зоры и увлек ее в сторону от дороги, где свежая кровь впитывалась в грязь. Когда они наконец остановились у подножья небольшого холма, девушка заглянула в темные глаза Вукашина. И увидела в них печаль и усталость.

— Знаешь, — произнес он, — за всю жизнь я спас от смерти больше людей, чем отправил на тот свет. Но у Бога, как я понимаю, свой счет. Я смирюсь, положим, а все же за этих двоих давать ответ не хочу! Если б мог — заново бы разорвал.

— С тобой мне ничего не страшно, — тихо ответила Зора. — И все же… Давай отправимся в Московию. Сам видишь — не для нас уже Сербия.

Вукашин кивнул, тщательно пряча кошельки под одеждой. У него пропало желание спорить с ней.

Когда же наконец добрались до Призрена, стало ясно: оставались бы сомнения — прямо сейчас бы и исчезли. Древние стены города, в котором Вукашина когда-то звали Лукой, становились все ближе. Рядом османские солдаты проводили учения. Незнакомый запах — резкий, дымный — ударил в нос. Раздался звук, подобный грому, и длинные палки в руках солдат извергли огонь.

Зора ахнула.

— Что это?

— Не знаю… — пробормотал Вукашин. — Чего только ни притащили они к нам…

Это стало последней каплей. Пригород, где родился Лука в скромной хижине травницы, теперь было не узнать. Здесь местами чернело пепелище, но, как грибы на гнилушках, выросли простые турецкие дома с плоскими крышами. Грязные улицы самого Призрена пропитались запахами дыма и навоза. И везде — солдаты, купцы и нищие.

И все-таки пришлось задержаться. Нужно было купить вещи для долгого путешествия, оружие, раздобыть дорожные бумаги у какого-нибудь продажного чиновника. Тут уж не обошлось без Вихорко, умеющего собирать самые разные сплетни. А еще благодаря пронырливому духу, указавшему нужные места, Вукашину посчастливилось пообщаться с толковыми лекарями и даже приобрести новый сербский травник, переписанный от руки.

Прошло несколько напряженных дней. Вукашин ходил по городу с Зорой, не оставляя ее одну ни на минуту. Ночи же они проводили в дешевой гостинице у южных ворот. За пару акче хозяин предоставил крохотную комнату с соломенным матрасом и кувшином воды. К счастью, здесь никто не задавал лишних вопросов.

Наконец все было готово. Перед уходом Вукашин из каких-то странных побуждений, самому непонятных, с трудом перекрестился на купола монастыря, в котором прошло его детство. Обитель сильно разрослась, видимо, еще до турецкого завоевания, и выглядела теперь куда богаче, чем он помнил. Но, как и в других городах, соседствовала с мечетями. Вукашин спросил себя: жалко ли ему оставлять навсегда родной город, родную землю? Возможно. И все же он привык уходить не оглядываясь. Так и сейчас поступит.

Зора и вовсе повеселела. Она уже и поплакала, и попечалилась, а теперь стремилась поскорее отправиться в долгий путь, в конце которого ждала их неведомая, загадочная Московия.

Глава 11

Великое княжество Московское, Замоскворечье. 1489 год.

***

На деревьях набухли почки. Бурлила река, уже свободная от морозных оков, раздольно несла по-весеннему темные воды с обломками коряг и ветвей. Разлилось болото на радость его обитателям. Прибрежный лес шумел, звенел, наполнялся новой жизнью. Даже духи словно заново родились в разгар апреля, ведь в холода многие из них ходили полусонные. Водяные и болотники и вовсе почти всю зиму продремали подо льдом. А теперь ободрились, вылезли на берег к старым приятелям, лешим и лесовичкам — добрым словом перекинуться, сплетни послушать.

Чем теплее становилось, тем чаще собирались духи на берегах и лесных опушках — послушать былины вездесущих ветров, похвалиться нехитрыми приключениями. Смешно им было, что люди постоянно слагают о них сказки. Ведь они и сами с радостью или с ужасом внимали затейникам, на ходу сочинявшим байки о человеческой жизни. Звучала порой и правда — о людях необычных, мудрых, могучих, чья слава доходила до непролазных чащоб и до дна речного.

Самым говорливым оказался русал Мирослав, приплывший еще прошлым летом аж из самой Волги. И не только в сказках проявилось его сладкоречие. Ох, и перебаламутил девиц! От речных до лесных, и даже человеческих тянул под воду. Зимой одну такую, глупенькую, едва не погубил в проруби, непутевый. Обитатели замоскворецкого леса не спустили подобное, и Мирослав с ними разругался вдрызг. Особенно — с юной лесовичкой Ясинкой, рассудительной не по годам. Кое-кто из водяных и болотников встал на сторону русала. Но когда невесть откуда свалился на лес новый недруг — чуждый дух из татарских земель, свара между своими поутихла.

Никто и не думал, что ветры-болтуны, передавая друг другу, разнесут сплетни о здешних нестроениях аж до финских земель. Никто не знал, что странствующая самовила Леля заинтересуется ими, поспешит в Московию. И сейчас совсем уже близко… А у духов нынче перемирие. Тем более, что и сварливый шурале-татарин куда-то вдруг исчез, хвала Древляну.

Наглый Мирослав не ждал лета, как его сородичи-русалки. Начал вылезать из Москвы-реки, едва сошел лед. Вот и сейчас снова притащился к месту сборища духов на бережке. Облачился ради такого случая в тряпки — их назвать бы лохмотьями, но слишком уж чистые, да еще и с узорной вышивкой. Тело стройное, грудь открыта — недаром девушки заглядываются. С человеческими такое бывает нечасто, ясное дело — стыд и срам. Но самые смелые — хотя бы из-под ресниц, раз уж явилось диво дивное. Руки и ноги у русала — не как у людей. Босые ступни покрыты мелкой искристой чешуей, между пальцами рук — тонкие перепонки. Уши вытянуты, бороды нет, золотистые волосы спадают ниже пояса. А ликом — едва ли не ангел. Заглядится какая девка — беда ей. Убить не убьет, но в воду затащит, зацелует до беспамятства. Благо, московские духи приноровились отбивать девиц… Здесь леса и реки непростые, стольные, нечего озоровать!

Но слушать русала духи любили. И сказки его, и быль.

— Широка и могуча матушка-Волга! — в который раз начал Мирослав. — Города на ней — богаты, шумны, многолюдны. Но неспокойно там. Ханы грызутся за власть, а простой люд страдает. Купцы торгуют богато — шелка восточные, меха сибирские… Но всяк теперь — на свой страх. Ограбят, а то и хуже. Мы в наших водах больше мертвецов находим, чем вы здесь, в тихой вашей речке-Москве.

Лесовичка Ясинка, впечатлительная, как многие духи, слушала русала, забыв о неприязни. Она медленно сплетала и расплетала темно-русую косу, в зеленых глазах отражался живой интерес.

— И у нас разбойники озоруют, — уточнила она. — Иногда выживать из лесов приходится окаянников этих. Но расскажи еще. О Казани, о большой Орде…

— Да, вот, скажем, Казань-город, — важно продолжил русал-волжанин. — Года два, что ли, промелькнуло с тех пор, как великий князь Иван послал туда войско. Вознесся тогда над ханами, отдал земли их под начало друга своего, молодого Магмед-Аминя. Теперь Казань вроде как сама по себе, а вроде и нет. Словно рыбина в сетях у Москвы, знай только бьется, да все без толку. А Большая Орда татарская… казалось, нет конца могучей силе, а гляди-ка — как лед по весне, треснула, раскололась. Распри, войны… татары друг у друга скот уводят, жгут кочевья. Люди в страхе. А князь-то великий, Иван-то Васильевич, забросил дань платить ордынцам. Они уж и воинов против него собирали, козни строили — и ничего. Отстояла Русь свою волю.

Крохотная женщина-домовиха по имени Марфутка впервые слушала русала. Она часто моргала круглыми синими глазами, прижав кулачки к щекам. Изба ее сейчас стоит пустая, без хозяев. Тоскливо… Вот и начала приходить на сборища духов. Интересно послушать про людей, про города. Марфутке нравилась Москва — шумит, выдыхает дымок домашних очагов… самой жизни. А ведь это все матушка-печка, что в каждом доме. Греет, кормит, лечит. Давным-давно малые духи огня настолько впечатлились ее пылом-жаром, что сделались хранителями человеческого жилья. Накрепко привязались. И прозвание поэтому получили — домовые.

— Вот так, духи замоскворецкие, — вдохновенно вещал Мирослав, довольный ролью сказителя, — князь ваш Иван куда как силен! Собирает земли, смотрит на Волгу как на свою дорогу. Дела великие у вас тут зачинаются.

Сидящие на бревнышке рядком лесовичка, болотник и домовиха переглянулись. Их лесной мирок, пусть порой и беспокойный, сейчас показался тихим и мирным по сравнению с вечным противоборством людей. С их дерзкими деяниями, высокими взлетами…

Впечатленные, духи оставили уютное местечко и пошли посмотреть на город, разросшийся на холмах. Над Москвой в этот час уже взошла луна.

— Хорошо-то как! — полной грудью вздохнула Ясинка. — Терема да избы деревянные. Я и ближе их видела — резьба там затейливая. А вон те дома, что зовутся церковками, где люди Богу молятся, умеют петь! Да так, что я чувствую: лес, слушая их, исцеляется. Словно свет небесный взял да и зазвучал…

— То звон колокольный, — покивала Марфутка.

— Смотрите — а громада-то белая! — продолжала лесовичка. — Та, что не первый год стоит... Из камня, что ли? Тоже хороша!

— Вот она-то громче всех поет. Называется — собор. Его человек-фрязин построил.

— А рядом — гляньте! — еще один. Ох, красивый... и когда успели?

— Да, завершают вроде. То уж наших мастеров творенье.

— Ты, Марфутка, не меньше Мирослава знаешь о людях.

— Знаю немножко, — поскромничала домовиха, опуская глаза. Ее круглое лицо, обрамленное красным платочком, разрумянилось. — Мы же с ними рядом живем. Хотя под ногами не путаемся и не кажемся на глаза, а все ж многое слышим. Вот и я слыхала, что знатные бояре в камне теперь строятся. Угодить желают Ивану Васильевичу. И под надзором его фряжские мастера возводят новые стены.

— Камень! Вот придумали. Зачем? — удивилась Ясинка. — Дерево-то лучше для жилья, оно дышит! Но и то хорошо, что меньше лес рубить станут.

— А тебе леса жалко? — пробулькал болотник Емеля — невысокий синекожий парень с длинными руками и спутанной зеленой бородой.

— Жалко, когда озоруют, губят без дела. Тут и вмешаться могу. А когда на дома — то можно. Деревья, они ведь для служения… не все, конечно. Но люди без домов погибнут.

— И если печку не станут топить, — согласно закивала Марфутка.

— Ну, и то верно, — согласился Емеля. — На берегах-то тоже оживление. Купцы, рыбаки. Причалы, суденышки всякие. Иногда занятно вылезти взглянуть. Эй, Мирослав, тебе люд-то на Москве-реке не мешает?

— Они в мои дела не суются. Пускай себе плывут, — с достоинством ответил русал.

Наступила тишина. Волшебным созданиям и правда не жаль было делиться с людьми водой и древесиной. Они ощущали город, пока деревянный, как единое тело, рожденное из сосен и елей. Каждое бревнышко, каждая крыша излучали тепло и смолистый запах. А еще от них тянуло дымком, приятным домовым духам. Каменные же громады привносили величия, словно притягивали небо.

Но если Москва — живое тело, то люди — ее душа. Непонятные они все-таки. То стремятся вверх, выше птиц. То падают так низко, что даже со стороны смотреть противно. А если захотят — вновь восстанут. Дивные создания.

Четверо духов, каждый своим способом скрывшись от людских глаз, в эту ночь не спеша прогуливались по Замоскворечью. Подошли они к обособленному местечку. Имя ему — Татарская слобода. Тоже занятно очень. На саму Москву не похоже. Запахи тянутся оттуда острые, непривычные. Иногда слышны напевы — словно ветер шумит в траве. Люди, называемые татарами, — о них-то Мирослав и рассказывал, иначе говорят, по-другому одеваются. Они не ходят молиться с русскими, собираются для этого в особых домах. А есть и такие, что тайком от своих же мастерят обереги и призывают духов. Но дети Москвы-реки и прибрежных лесов не откликаются на их зов. Боязно, да и неприятно. Чужое, неведомое колдовство…

Это не мешает иногда наблюдать за слободой. Вот как сейчас. И так уж совпало, что именно в этот час вышел оттуда в апрельскую ночь молодой царевич Кайрат. Лет двадцати трех, высокий, плечистый. с тонкой талией. Привлекательный особой, диковатой красотой — лицо смуглое, скуластое, с пышными усами. На нем повседневная одежда: длинная рубаха, широкие штаны с вышитым поясом, укороченный кожаный кафтан. На голове — высокая меховая шапка.

Сунув в руку охранника монеты, царевич, который, кажется, вовсе не хотел, чтобы кто-то еще увидел, как он выходит ночью один, поспешил в сторону леса. Четверо любопытных духов бесшумно устремились за ним.

Глава 12

Шел Кайрат быстро и уверенно, перешагивая через апрельские ручьи и разбрызгивая грязь. Но вскоре его походка изменилась, стала плавной и мягкой, как у большой кошки. В раскосых черных глазах отражался свет луны, на лице застыло выражение мрачной решимости.

Чувствовал… знал… нет, не один он здесь сейчас.

— Духи смотрят, — прошептал царевич, ныряя в весенний лес, звучавший в ночи таинственно и глухо. — Ничего… пусть смотрят. Эй, слышите меня, духи? Знаю, слышите. Неважно, не помешаете. На этот раз не тягаться вам со мной.

Уж не они ли, таинственные обитатели Замоскворечья, выжили отсюда Таргына — шурале, призванного им из касимовских лесов? Или сам сумел сбежать, презренный? Теперь не сбежит.

Потому Кайрат и ушел из слободы, дождавшись луны — Хозяйки ночи. И крадется сейчас, словно хочет слиться с тенью. Среди своих он — тайный отступник, ислам исповедует лишь на словах. Его вера — вера матери, вера дедов и прадедов. Он, татарский царевич, приходит сюда, в укрытие берез, осин и елей, чтобы взывать к духам предков и к самому Тенгри — Вечному Синему небу.

Они смотрят. Они знают. Им не по нраву его дела. Глупый Таргын разозлил их, баранья башка, не сумел ужиться. Сам умолял отпустить, говорил, что гонят его из здешнего леса. Кайрат подозревал, что его шурале пытался тянуть из местных духов силы, чтобы окрепнуть и сбежать. Особенно не поладил с какой-то лесной девой, юношей из реки и женщиной-домовым, чей очаг остыл. Добился-таки своего лукавый Таргын! Скрылся, разорвал незримую связь с призвавшим.

Делать нечего. Кайрат замыслил недоброе, собравшись воззвать к духам Нижнего мира, но осознанно шел на риск — ему нужен этот шурале! Таргын силен, умеет превращаться в птиц и мелких зверей, может обхитрить русских домовых и проникнуть хоть в крестьянскую избу, хоть в хоромы государя. А сейчас как никогда Кайрату нужны везде глаза и уши. Надо знать как можно больше, чтобы себя обезопасить.

Как же он устал безвылазно торчать в Татарской слободе! На словах — почетный гость великого князя, а на деле — заложник. Отец его, Данияр, правит Касимовским ханством по указке Ивана Московского. Слушает лесть и лестью отвечает, но дружба дружбой, а хан не выйдет из воли Москвы. А если б захотел? Вот для этого-то, он, Кайрат, здесь, под носом самого Ивана Васильевича.

И соседи с него глаз не сводят. С тех пор как Москва сбросила власть Орды, многие ханы оказались у нее в зависимости. Первыми поселенцами Татарской слободы стали знатные пленники и их родичи. Надо ли говорить, что они с радостью бы навредили великому князю? Да и не только они. Среди русских у Ивана тоже враги — много власти забрал. Есть и предатели — смотрят в сторону Литвы. Захочет ли кто рассорить Ивана с Касимовским ханом — вот он, царевич, сын Данияра. Травку какую в питье подмешать… или стрела роковая на охоте… Рискнет ли отец всем ради него? Кайрат сомневался, но недруги-то этого не знают.

А еще Кайрат чувствовал, да и гадание на костях подтвердило, что против самого государя Ивана медленно, но верно плетется заговор. Так что ничего нельзя упустить. Чутко слушать, смотреть зорко… Есть и среди слуг верные, разумные, но не сравнятся они с шурале. Да и зачем связываться с людьми, если проник в глубинные тайны? Если так много теперь ему ведомо и подвластно...

С этими размышлениями царевич не спеша добрел до облюбованной давно уже давно поляны в окружении берез и осин. Скинул кожаный с узорами кафтан и меховую шапку. Затеплил огонь на старом кострище. А затем, пока тот разгорался, достал из расшитой завитками сумы глиняные фигурки зверей и птиц. Расставляя их вокруг костра, Кайрат монотонно взывал на родном языке сначала к духам предков, затем к другим силам - темным. Нижний мир - сон и мгла, подавление воли... Закончив, бросил в пламя подношение — немного бараньего сала.

Теперь главное. Кайрат вытащил из сумы бубен. Русские духи смотрят? Пусть смотрят!

***

Ясинке было тяжело. Она в смятении сжимала подол длинной рубахи, расшитой листьями и цветами, понимая, что ничегошеньки не сделает. Небольшой костер ощущался слишком уж ярким и жарким. Казалось, что не свет из него исходит, а черное пламя… Когда Кайрат забил в бубен, лесовичка почувствовала на себе каждый удар. Ведь их гул болью отзывался в стволах ближайших деревьев, а подснежники и мать-и-мачеха мелко задрожали. Уже не к Вечному небу обращается царевич, которое зовет он «Тенгри»! Тут другое. Отзывается ему кто-то из тьмы, тянет силы из родного леса Ясинки, а за него бы она схлестнулась с любым духом. Но что сделаешь против человека, по собственной воле взывающего к злу?

— Ой, батюшки, — прошептала, жмурясь от страха, Марфутка. Ростом вдвое ниже невысокой лесовички, она ухватилась сейчас за край ее рукава. — Не обошлось без нечистого. Ох не обошлось!

Костер резко полыхнул. Болотник Емеля испугался, зеленовато-бурые космы встали дыбом. Он схватился за бороду, отшатнулся. А потом развернулся и вовсе сбежал. Ясинка его не осудила. Вода горазда с огнем потягаться, но много ли ее, водной силы, у болотного духа? Уж точно не загасить ему колдовского пламени чужеземного волхва.

Зато Мирослав, бедовая голова, так и кинулся к костру, но споткнулся о границу незримого круга, которым очертил себя царевич-шаман. Хорошо защитился, ничего не скажешь!

Бубен наконец-то замолчал. Но духи не успели порадоваться. Кайрат достал из-за пояса кинжал, обнажил левую руку и резанул себя по тыльной стороне выше кисти. Алая струйка потекла в огонь. Царевич отбросил кинжал, выудил из сумы кость птицы-филина и клок темной-зеленой шерсти, омочил в своей крови.

Ясинку передернуло от отвращения. И вновь отозвалась в груди жгучая боль, теперь уже от корней деревьев — видать, темная сила от костра через матушку-землю и до них дошла. Лесовичка растерянно оглянулась на Мирослава. Тот посмотрел на нее в упор — через злость и тревогу в огромных светлых глазах пробилось сочувствие. Лесовичка уже и забыла, что с этим парнем, которого нелегкая принесла из Волги, она ругалась так, что вода и деревья стонали. Общие чувства сблизили их. И бессилье — ничего не могут поделать. Кайрат силен. Давит мощью. Не боится темных сил и ритуалов на крови…

Вот он кинул в пламя испачканную шерсть, впился горящим взором в окровавленную косточку и резко, громко произнес:

— Слуга мой шурале, явись на зов кости.

Послышался болезненный вой, и перед Кайратом из воздуха возникло существо ростом с человека, покрытое темно-зеленой шерстью. Мохнатые уши, чрезмерно длинные пальцы и рог кривой во лбу. Да, это шурале! К несчастью, уже знакомый замоскворецким духам.

Таргын издал леденящий вопль, повалился — словно рассыпался трухлявый пень, принялся биться о землю.

— Что ты наделал, царевич-шаман?! Кровью нас связал, проклятье на обоих!

— Сам виноват, — сдержанно отозвался Кайрат. — Договор наш разрушил и в Касимов подался, слуга негодный.

— Я дух лесов, не раб сыну хана!

— Молчи. Теперь не схитришь, не уйдешь раньше времени. Будешь делать, что прикажу. А свободным станешь, лишь когда я сам пожелаю.

— Освободи сейчас, сын Данияра! — вновь завыл Таргын. — Не буду твоим шурале, хочу в родные леса!

— Нет. Иди пока, места ты эти знаешь. Понадобишься — покличу.

Ясинка терпеть не могла Таргына. Она знала — отныне вновь прощай покой. А все же так жалко вдруг стало лесного духа, плененного страшным ритуалом, насильно заброшенного в чужую, враждебную ему землю. Шурале отчаянно оглянулся на русских духов, погрозил им кулаком. С ненавистью зыркнул на царевича и, сдавшись, скрылся за осинами с причитанием и горькими стонами.

Кайрат же, быстро затушив костер, привычно зачерпнул горсть серой золы и вдавил ее в рану. Боль отразилась на лице, но он молча занялся перевязкой - затянул узел на полосе льняной ткани, зажимая зубами один ее конец. Затем принялся неторопливо собирать вещи обратно в мешок.

Ясинка, Мирослав и Марфутка тоже разошлись, но перед тем попрощались, ударив по рукам, как люди. Тем самым скрепили союз против козней, которые непременно продолжит теперь затевать в их лесу шурале-татарин.

Глава 13

— Вот и мы пришли, Медведко.

— Угу, добрались. Чуть не утопли по дороге. Кто ж знал-то, что тут мосты слабоваты для медведей? У! А вода-то стылая…

— Ты самый могучий из всех медведей, нет других таких на свете! — воодушевленно ответила Леля. — Здесь, на Руси, тебя бы богатырем назвали. Так что твоя правда — пожалуй, не всякий мост выдержит.

С высокого лесистого холма самовила и ее мохнатый друг любовались Москвой и ее окрестностями. Апрельское солнце высвечивало белые соборы и стены в окружении деревянных посадов. Как же преобразилось сердце города… И народу стало больше.

Широкие дороги тянулись через перелески, деревни рассыпались вдоль рек словно точеные бусины из ожерелья. Купола русских церквей и монастырей напомнили Светогор. Леля глубоко вздохнула: родная земля осталась под гнетом чужеземцев, и увидит ли она ее свободной? Места же, куда они пришли с Медведко, напротив, набирают силу. Московия высоко поднимает голову.

И как же хорошо — весна! Еще немного — и покроются зеленой дымкой обширные сады у домов и леса, подступающие к молодой русской столице. Уже вовсю красуются первоцветы, а скоро и луга оденутся разнотравьем. А потом и ягоды начнут созревать…

И если все неплохо сложится, увидят они и красоту поздней весны, и лето, вдоволь налюбуются. Медведко любимой малины наестся. Леля твердо решила остаться в Московских лесах надолго. Дать отдых другу, да и себе, конечно. Путь из финской земли — долгий, непростой, даже если несет тебя на себе волшебный зверь. Оба устали. А здешние места… Леля чувствовала: любимы они Матерью-Землей. На Руси можно и душой отдохнуть.

Душа? Самовила теперь не сомневалась, что она у нее есть. И жизненная суть ее не растворится в земле, в траве или в воде, не уйдет в никуда… Верила Савве. И Тому, кому он молился всю жизнь, — тоже верила.

— Давай-ка отыщем пристанище для начала, а дальше…

Тут Леля замерла, прислушалась. Янтарного перстня, дара солнца и моря, уже не было на пальце, но он научил ее доверять чутью. Самой, без чудесной помощи, ловить удачу… Впрочем, удача ли это, когда откуда-то с восточного берега Москвы-реки ветер принес вопли ярости и… плач деревьев? Человек бы не услышал, конечно… Видимо, вот они — те самые нестроения у здешних духов, о которых говорила подруга-халтиа Синитар.

— Медведко…

— Да понял я, угу. Потом домишко поищем. Пошли спасать… кому уж тут неймется.

***

Все хорошо рассчитал царевич Кайрат, кроме одного — не подумал о буйном нраве плененного старого шурале. Озлобленный Таргын кипел, клокотал, и, не в силах отомстить обидчику, принялся вымещать злость на неповинных ни в чем деревьях. Он-то думал, что уже свободен! Вновь глотнул воли, наполнился духом родных лесов! А тут плен хуже прежнего — вот что всего больнее. И что теперь-то? Сила нужна, сила! Кровавый ритуал разорвать? Мыслимо ли? Но лучше уж попытаться и сгинуть, чем покориться.

Громогласные крики, вперемежку с бранью и визгами, прорезали хрупкую тишину весеннего леса. Шурале метался между березами, сдирал розоватую кору, вонзал когти в стволы. Его кровь кипела, терзала боль. Он глотал свежий сок, жадно поглощая особую исцеляющую силу, но мало этого, ничтожно мало. В новом порыве злости Таргын накинулся на старый ясень, одиноко тянувшийся к небу среди тонких белых стволов. С очередным диким воплем шурале вонзил в него крепкий рог.

— Ты что же творишь, окаянный! — зеленоглазая Ясинка выросла словно из-под земли. — Это ж мне и на день нельзя отлучиться теперь… Зачем ясень мой терзаешь? Плачет он, будто хворое дитя.

— Прочь! Пошла прочь! — Таргын затопал ногами, навострил на лесовичку острый рог. — Разорву! На щепки пущу с твоими никчемными бревнами.

— Да ты ведь и сам дух сродни нашим лешим, — горестно вздохнула Ясинка. — Отчего же боли леса не чувствуешь?

— Боль? Боль, говоришь? Она во мне! Нутро мое жжет. Куда там твоим деревяшкам!

И вновь лесовичке стало жаль плененного духа.

— Что ж сотворил с тобой такое волхв-царевич через кровь-то эту…

— Не твое дело! Убирайся, вон пошла.

— Из ума ты выжил, будто и не леший вовсе, а человеческий древний дедок! — Ясинка тоже рассердилась, притопнула ножкой, обутой в лапоть. — А не то давно бы с добром к нам, здешним духам, пришел, не плевал бы в колодец. Собрались бы мы, ладком потолковали — глядишь, вместе б и придумали, как выручить тебя.

— Не нужны мне подачки ваши! Лукавая девка. Все обмануть норовят шурале… Бедный, бедный Таргын!

Он обиженно завыл и с размаху ударил рогом ближайшую березу.

Ясинка грозно нахмурилась.

— Уймись, пока не случилось с тобой чего похуже!

— Уймись? Ты мне, акылсыз, безмозглая, говоришь уймись?! Я высушу тебя, вытяну всю твою силу! Я — Таргын, ярость леса!

Она в ответ вскинула руки, готовая призвать пни и коряги, лозы ползучие и жгучую крапиву, обрушить гнев лесовички на голову врага. Рукава широкой рубахи взметнулись как белые крылья. Но не успела Ясинка сотворить заклятье. Шурале кинулся к ней, протянул к ее вискам длиннющие пальцы. Отважной была девица, но совсем еще молоденькой, а дух далеких касимовских лесов прожил уже не одно столетие. Совсем обезумев, шурале и правда присосался к жизненной силе родственного по стихии духа, и Ясинка поняла, что не справится.

— На помощь! — раздался звенящий крик.

Но никто не ответил.

Вдруг тягучий, мягкий звук влился в воздух густой смолой, эхом далеких гор. И русский лес отозвался, забыв о страхе. Дрогнули ветви, чуть сильней раскрылись почки. Легкий ветер гулко подпел, нежно скользнув по черным волосам самовилы. Белые головки подснежников потянулись к чарующему созданию, давно не виданному в здешних местах. Усилился тонкий цветочный аромат, пробившись сквозь запахи влажной земли и прошлогодней листвы.

Шурале, вздрогнув, отпустил Ясинку. Песнь волшебной фрулы проникла в его суть, как проливается из-за туч в непролазную чащу успокаивающий вечерний свет. Несколько мгновений Таргын боролся с собой, с утихающей яростью и жжением собственной крови, испорченной темным ритуалом. Уже готов был бежать отсюда все с теми же громкими воплями, но вдруг вскипела гордость, подобная злобе. Да что ж такое… все бедным шурале помыкают, даже какая-то чужачка!

Таргын резко обернулся в сторону крылатой девицы.

— Ты! Откуда явилась? А ну перестань!

Но та его не послушалась. Дудка в ее руках не замолчала, и Таргын набросился на пришлую деву-духа еще решительней, чем на Ясинку…

Леля этого не ожидала. Она привыкла унимать подобных созданий, усмирять их буйную стихию. Давно уже радостное волнение от проявлений светлой силы превратилось в спокойную уверенность. А потом чудеса стали восприниматься как-то буднично. И вот теперь чудо ускользало. И вновь мелькнуло в мыслях: «Не от гордости ли моей?» Ведь она, спеша на помощь, даже Медведко бесстрашно оставила за спиной.

А он-то как раз и появился — очень уж вовремя! Увидев, что существо, вроде русского лешего, только пострашнее, вцепилось одной рукой Леле в волосы, а другой хватает фрулу, медведь не раздумывая ударил его когтями. Таргын завопил, из раны брызнула густая темно-зеленая кровь.

Несчастный раб царевича Кайрата не вынес последнего удара судьбы, воплотившейся в мощной лапе огромного зверя с янтарной шерстью. Рассеялся Таргын, испарился, словно дым от сгоревших поленьев. Но из крови его, запятнавшей крошечное солнце мать-и-мачехи, возник новый шурале. Молодой, тощий, перепуганный. Он таращил круглые как плошки глаза и моргал. И вдруг весь его вид отразил понимание. Новорожденный дух был продолжением старого, через кровь воспринявший от Таргына и память, и проклятье. Шурале испуганно заохал, затрясся всем телом. И не стал дожидаться продолжения. Обернувшись филином, он с громким уханьем взмыл в весеннее небо. И хотел сейчас лишь одного — поскорее спрятаться в лесной глухомани от страшных созданий, уничтоживших его предшественника.