Душа Сталина в тело Ельцина

Глава 1

Описание "того света".

После смерти открывшееся не походило ни на рай, ни на ад. И уж тем более — на те варианты загробной жизни, чистилище и прочее, о чём так любят рассуждать католики, вернее, их богословы.

Это было просто бесконечная серая плоскость. Неопределённая ни в высоту, ни в ширину, ни в глубину. Неописуемая, застывшая — ни пространства, ни времени. Только мысли и воспоминания.

Но эти мысли и воспоминания были словно живые. Как ртуть из разбитого градусника — помните, как она бежит? Здесь, на этом месте, что не назвать ни светом, ни тьмой, обитали все те, чья воля оказалась слишком сильна для обычного растворения в небытии. Для исчезновения, для отсутствия каких бы то ни было воспоминаний.

Слишком яростные. Слишком упрямые. Чтобы уйти насовсем — из памяти людской и, естественно, из жизни, если эту жизнь можно назвать жизнью.

И среди этих нерастворённых в ничто был один, кто при жизни звался Иосиф Виссарионович Сталин.

Здесь он, естественно, не старел — потому что не был существом в физическом смысле. Таким существом, как мы. Он не болел и не спал в привычном понимании этих понятий. Он только перебирал в памяти — а память у него сохранилась, — все события своей прожитой жизни, словно чётки.

Иногда он позволял себе заглядывать в тот мир, который оставил. Возможно, даже не по своей воле — но оставил. Там шумела суета, гремели войны, возникали и рушились империи.

Но чаще всего он отворачивался. Ибо не в силах был смотреть на то, во что превратилось его детище. Потому что очень часто его взгляд — если так можно выразиться, мысленный взгляд — обращался на ту часть земной тверди, которую он оставил.

И ему было горько. Унизительно — для того человека, который построил это государство, вытащил его из пепла Гражданской войны и разрухи.

Но однажды… или то, что здесь можно было назвать однажды, на этом сером, бесконечном мире.

---

Однажды тишина в этом бесконечном месте расступилась.

Перед этим сгустком энергии, который звался в нашем мире Сталиным, возникла некая сущность. У неё не было, естественно, ни тела, ни лица, ни вообще ничего, что можно описать. Просто — в центре неких, скажем так, пульсирующих сгустков — горел холодный огонь, похожий немного на северное сияние. Да, пожалуй, так: слегка сжатое в кулак сияние.

Но голос, исходивший оттуда и раздававшийся прямо в сознании той энергии, которая звалась Сталиным, звучал очень отчётливо. Без интонаций, без эмоций, но с такой ясностью, что не оспаривать, не сомневаться в нём было невозможно.

— Товарищ Сталин, — произнесла эта сущность. — Я зовусь для вас проводником. Мне поручено другими — кое-какими высшими сущностями — предложить вам некую сделку.

Сталин, естественно, не дрогнул. Вернее, не Сталин, а то, что звалось Сталиным. За те времена, что он провёл в посмертии, он уже перестал удивляться вообще чему бы то ни было: ни обрывкам чужих молитв, ни архивным делам, ни визитам таких же, как он, потерянных и неприкаянных. В общем, он просто-напросто спокойно воспринял это явление.

— Ну что ж. Излагай, — ответил Сталин.

— Ты уже знаешь, что произошло с твоей страной в том мире, который ты построил, — продолжал проводник. — Ты сам наблюдал крах этого лагеря, что ты организовывал. Падение Берлинской стены, которая разделяла капитализм и то общество, которое ты старался строить. Да и строил. Бегство твоей наследницы — точнее, дочери, просто дочери — с исторической сцены. Ну и, как говорится, с очень плохими последствиями для твоей памяти.

Но ведь ты не видел самого главного.

Того, кто именно добил твоё дело до конца. До смертного конца, если так можно выразиться. Того, кто пришёл на смену твоим ученикам и наследникам — в хорошем смысле наследникам. И, разумеется, предал всё, что ты создал.

Посмотри.

И перед тем, что можно было назвать, наверное, взглядом — хотя само это понятие едва ли применимо к месту, где сейчас находился Сталин, — развернулось зрелище.

Словно он сам стоял в том помещении.

Москва. Кремль. Тысяча девятьсот девяносто первый год. Кабинет, где когда-то он сам принимал Берию, Жукова, Молотова, Маленкова и прочих — командующих, генералов, народных руководителей, министров. Где решались судьбы фронтов и судьбы народа.

Теперь там сидел высокий грузный мужчина. С нечёсаным чубом и опухшим от постоянного недосыпа и перепоя лицом. Он хлебал коньяк прямо из горла, закусывая лимоном и какой-то шоколадкой. И между прикладываниями к бутылке невнятно выкрикивал что-то в сторону перепуганных помощников, что жались у двери.

На столе — вскрытые пакеты с документами. Под столом — пустые бутылки. Пепельница переполнена окурками.

Вот так.

— Это Борис Ельцин, — пояснил проводник. — Смотрите, товарищ Сталин. Это сейчас президент Российской Федерации. Тот самый человек, который восьмого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года вместе с двумя другими мерзавцами — по фамилии Кравчук и Шушкевич — подпишет так называемые Беловежские соглашения.

---

— А эти Беловежские соглашения поставят крест на такой стране, как Советский Союз. Это тот, кто в пьяном угаре уничтожит твою империю. Смотри дальше.

Да, зрелище сменяло одно другим — как в киноаппарате плёнка с кадрами, которую крутят с бешеной скоростью.

Вот этот Ельцин, шатаясь, дирижирует музыкантами в Германии. Те переглядываются: кто-то улыбается, кто-то прячет усмешку за воротником вицмундира.

Вот он дрыгает ногой на посту у Кремлёвской стены, пытаясь изобразить что-то непонятное даже для охраны, которая отводит глаза и делает вид, что ничего не происходит.

Вот он теряет так называемый ядерный чемоданчик — в Вашингтоне, столице страны, которая называется Соединённые Штаты Америки. Его, конечно, потом найдут, но осадочек останется на долгие годы.

Вот он мочится на стойку шасси самолёта, приземлившегося в аэропорту США, при куче наблюдателей. Странно вообще-то — на борту есть свой туалет, ну, как-то так случилось.

Вот он громогласно призывает в Сенате Соединённых Штатов: «Боже, храни Америку». Ты себе такое можешь представить? Нет. Ну что ж, но это было.

Экономика такой страны, как Россия, летит в пропасть с такой скоростью, что у тебя дыхание перехватит, если будешь знать всё до подробностей. Я тебе, конечно, это всё изложу.

Но — держись.

--- Армия той страны, которую ты создал, бежит из Восточной Европы, как будто она проиграла громаднейшее и самое кровопролитное сражение. Без единого выстрела. Оставляя на месте, где она находилась, многие тысячи единиц боевой техники. Сотни тысяч солдат и офицеров оказались на улице — без жилья и средств к существованию. Те офицеры, которые ещё недавно командовали частями Советской армии, торгуют на рынках, пьют горькую. Офицеры с боевыми орденами просят милостыню в метро и на вокзалах.

— За копейки вывели войска из Германии, из ГДР, — с горечью, даже для себя, констатировал проводник. — Они оставили там казармы, госпитали, аэродромы, склады с боеприпасами. То есть немцы получили всё это даром. Подчёркиваю: без единого сражения.

Сталин молчал. Но молчание его было таким тяжёлым, что лучше бы раздался какой-нибудь дикий крик.

Прибалтика, естественно, отпадает. Литва, Латвия, Эстония выходят из состава Советского Союза. Москва даже не пытается их удержать, потому что президент у них — в СССР, на земле, — это, наверное, самый большой мерзавец из тех, кто правил твоей страной.

Украина становится антироссийским плацдармом. В её Верховном Совете…Который назвали, по старой памяти некоторых антисоветских элементов и твоих личных, считай, врагов, Верховной Радой. Набирают силу те, которых ты, в свою очередь, вырезал под корень. Все эти бандеровцы, националисты, прихвостни тех, кто проливал реками кровь на твоей земле. Все, кто сотрудничал с оккупантами.

— Бандеровцы снова поднимают голову, — тихо прокомментировал Сталин.

— Более того, через тридцать лет в регионе Донбасс начнётся война. Эта война будет кровопролитной. Украинская армия, подчинённая Киеву, будет бомбить свои собственные города, а Россия будет смотреть на это, скрепя зубы. И вмешается только тогда, когда погибнут тысячи. Хочешь ли ты увидеть это?

— Нет, не хочу, — оборвал его Сталин. — Я всё понял.

— Ну, понял, не понял, но смотри.

И проводник показал ему двадцать пятый год. Две тысячи двадцать пятый год. Разрушенные города, беженцы, убитые мирные граждане, обесточенные районы, враждебные армии, сражающиеся друг с другом у границ. Он увидел, как бывшие советские республики, даже те, которые веками были частью России, вступают в НАТО — этот антироссийский военный, скажем так, консорциум. Как российские солдаты гибнут под обломками собственной нерешительности и предательства в верхах. О воровстве, о диком воровстве, которое угнездилось наверху. Всё же. Кто именно допустил этот развал? — спросил Сталин. Голос его дрожал — он впервые за всё это время после смерти допустил какие-то показанные вслух, наружу что ли, эмоции.

— Это всё допустил Ельцин и его окружение, состоявшее из воров и аферистов. Но Ельцин — он главный. Он пьяный могильщик твоей империи. Он тот, кто обменял державу на власть и личную выгоду. Он мститель, мелкий, ничтожный мститель за свои обиды. Он просто-напросто твой антипод, товарищ Сталин. Ты строил — а он порушил. Ты собирал земли — а он их пропивал и раздаривал. Ты создавал армию — а он взял и уничтожил.

— Нет, первым мерзавцем стал, конечно, последний генеральный секретарь Компартии — Михаил Сергеевич Горбачёв. Имевший в советском народе презрительную кличку Мишка Меченый — из-за большого родимого пятна на облысевшей передней части черепа. Народ говорил, что это его черти пометили. Глупо, конечно, ну, мало ли. Как говорится, народ есть народ. И из их личной вражды — Ельцина и этого изменника твоему делу, партии и предателя — произросло то, что произросло. Это ты увидел сам, только что.

— Почему Горбачёв предатель? Да много причин.

— Давай я тебе, наверное, покажу. Иначе это просто невозможно ни понять, ни оценить. Вот. Пожалуйста, смотри.

Его — какого-то ничтожного секретаря Центрального комитета по сельскому хозяйству, — поверь, ты сам это знаешь, — это никто в мировой иерархии. Принимает лично премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер. Эта женщина любым мужчинам-политикам своего времени давала укорот. Её можно было сравнить единственное с известным тебе твердолобым и умнейшим из врагов СССР — Черчиллем. Вот её все и называли тогда во всём мире Железной леди, Маргарет Тэтчер.

И вот такая женщина, такой политик устраивает в Лондоне личный приём этому заштатному секретаришке из СССР. Ни о чём это тебе не говорит?

Ну, тут, понимаешь, известно нам, о чём там и шла речь. Но это нам — мне и тем, кто предложил мне переговорить с тобой. Но мы допускаем, что ты сам додумаешься до определённых выводов, дойдёшь до них, исходя из событий, последовавших в последующие годы.

Кстати, когда она прилетела в Москву на похороны очередного престарелого генсека, то первым и единственным, с кем она повстречалась один на один, был именно этот ренегат Горбачёв. Вот и думай.

Так почему же Ельцин его не расстрелял? Ведь это же дураку понятно, что Горбачёв предал страну и всех жителей, и всю идеологию, всё то, что ему было доверено.

Да всё это потому, что из-за пьянок от счастья, что он наконец-то одолел своего врага, личного врага, стал, так сказать, царём на царство — хоть на какой-то части СССР, пусть не на всём, но всё-таки единовластным — у него в голове даже такого и не возникло.

А вот когда уже этот предатель сдох, по-другому не выразишь, — кстати, причём не на родине, а в Германии, где он жил в достатке, — то преемник Ельцина оказал ему почести, как умершему главе государства. Причём нормальному главе государства. И похоронил его на кладбище номер один России. Хотя для такого трупа были варианты действий в прошлом. Вон как, например, Лжедмитрия: того убили, труп сожгли, а пеплом от сожжённого трупа зарядили пушку и выстрелили в сторону Польши, которая привела его в Россию. Ну вот.

Он смотрел это, слушал и вспоминал крепчайшие ругательства на родном грузинском языке. Сталин медленно поднялся — по смерти у него не было уже тела, но сейчас он чувствовал себя так, как будто заново обрёл плоть. Настолько сильным было желание пойти и действовать.

— Зачем ты показываешь мне всё это? — спросил он, хотя догадка уже зародилась в его мыслях.

— Мы можем отправить тебя обратно, — предложил ему проводник. — В тело вот этого самого Ельцина. В самый критический момент, причём. Это декабрь девяносто первого года. После подписания Беловежских так называемых соглашений, но до их ратификации Верховными Советами республик. Ты просто займёшь его тело, его сознание угаснет, не навсегда, но…

А может и навсегда, посмотрим на дальнейшее развитие событий. Так вот. Ты будешь выглядеть как этот самый Ельцин. Именно говорить, разговаривать как Ельцин, но решения будешь принимать свои. Сможешь ли ты исправить то, что натворил этот клоун?

Сталин немного помолчал. В этой пустоте посмертия время не имело никакого значения. Он мог думать всего минуту, год, десятилетия — проводник ждал. Время там не измерялось сопоставимыми для земных жителей мерами.

Ну, всё-таки, наконец, губы Сталина тронула, если так можно выразиться, усмешка. Та самая, от которой в тридцать седьмом году бледнели члены Политбюро, а в сорок третьем — немецкие генералы, попадавшие в плен и представавшие перед его глазами.

— Сможет ли это сделать Сталин? — переспросил он. — Ты лучше спроси, выживет ли враг после встречи со мной. Даже в этом рыхлом и пропойном теле, даже с этими дурацкими выходками, которыми за ним тянется такой шлейф, что у меня просто слов не хватает их описать. Я сделаю то, что не мог сделать никто из моих наследников. Я всё-таки верну своей стране её величие.

— Ну что ж, — проводник кивнул. Движение, которое не было движением в привычном понимании, но Сталин его почувствовал.

— Да, и ещё есть условие, — предупредила его сущность. — Ты не сможешь просто расстрелять всех врагов на Лубянке. Ты помни: мир изменился. Теперь там правят деньги. Всех называют господами. Товарищами — в крайне редких ситуациях. Информационные войны.

И тебе придётся действовать хитрее, чем ты раньше действовал, хотя и раньше ты не был таким уж простодырой. Но главные рычаги — армия, спецслужбы, экономика и дипломатия — ты получишь. У тебя будут твои верные люди, те, которых ты знал и которым доверял.

— Например? — спросил Сталин. Воодушевляет, слегка.

— Ну, например, Павел Судоплатов. Помнишь такого?

Сталин замер. Ещё бы. Ещё бы человека, который убил Троцкого, организовал его убийство. Который не раз выполнял самые сложные, секретнейшие поручения. Отзывалось его имя в памяти у Сталина чем-то таким тёплым, насколько вообще можно было иметь тёплое в душе у Сталина.

— Судоплатов до сих пор жив к тому времени? — удивился он.

— Жив. И даже в хорошем разуме. Ему восемьдесят четыре года. Из тюрьмы он вышел… — проводник назвал год. — Его реабилитировали. Он живёт в московской квартирке на крошечную пенсию. Ну, живёт. Его время ещё не пришло. И он будет ждать твоего вызова.

— Да, и ещё, — добавила сущность. — У тебя будет возможность, по твоей, как говорится, просьбе, по твоему желанию… Я думаю, мы положительно отреагируем. Мы — это мы — положительно отреагируем на это. Продлить жизнь и здоровье твоим ближникам.

— Так, хорошо. А из военных?

— Из военных есть один человек, который тебе будет нужен. Это Пётр Иванович Ивашутин.

Сталин нахмурился. Это имя он знал по просмотрам информации. Ивашутин — генерал армии.

Ну и Ивашутин — он не просто генерал армии, он ещё и начальник Главного разведывательного управления. И руководил он им с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года по тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Почти четверть века во главе военной разведки. И надо признать — действенной, одной из самых действенных в мире разведок. Человек, который пережил пять генеральных секретарей. Он создал так называемую врагами империи — ГРУ. И сеть агентуры была по всему миру.

— Он в отставке, — прокомментировал проводник. — В начале восемьдесят седьмого года ушёл с должности из-за проблем со зрением, потом был назначен в так называемую пенсионную группу генеральных инспекторов Министерства обороны. Но он жив, здоров. Его опыт бесценен. Так вот, если ты вернёшь Ивашутина в Кремль, он станет твоими глазами и ушами в армии и разведке. И твоим вернейшим человеком.

— Хорошо, — сказал, задумавшись, Сталин. — Значит, и Вашутин… Ну, я думаю, назвать вам фамилии, которые мне нужны будут.

— Хорошо. Тогда приготовься, — сказал проводник. — Ты войдёшь в тело Ельцина через несколько дней после подписания Беловежских соглашений. Этот момент выбрали не случайно. Этот Ельцин будет в очередном запое. Будет пьяный, как зюзюка. И его сознание будет ослаблено. А душа беззащитна — то есть броня, естественно, будет, но броня души будет пробита. Ты займёшь его место в тот самый миг, когда он будет спать без задних ног, в алкогольном дурмане.

И будь. Внешне — Ельцин. Просто-напросто тебе нужно оставаться Ельциным. Голос, его жесты, его привычки — всё придётся имитировать, но твоё тело будет это помнить. А каждое твоё решение, именно мозговая деятельность, будет твоим собственным.

— Ну что ж, я готов, — сказал Сталин.

— И ещё одно, — добавил проводник. — Две тысячи двадцать пятый год, который я тебе показал, — это лишь один из возможных вариантов будущего. Оно не предопределено. Не забывай об этом. Все твои действия могут изменить то, что происходит до две тысячи двадцать пятого года. И помни: за каждое изменение придётся платить. Возможно, платить очень дорого. Ты будешь бороться не только с внешними врагами, но и с теми, кто стоит за спиной у Ельцина, с его окружением, с его кураторами с Запада. И с теми, естественно, богатеями, кто поставил его у власти, с этим жульём.

Сталин усмехнулся снова:

— Я боролся с врагами внутри партии. Я боролся с троцкистами, бухаринцами, с немецкими шпионами, с диверсантами. И справлюсь с этим дерьмом.

— Ну что ж, — проводник поднял руку, и серая плоскость посмертия раскололась, обнажив воронку из огня и тьмы, похожую на глаз урагана.

— Давай, летим! — подмигнула сущность, если так можно было образно выразиться.

И последнее, что услышал Сталин перед падением в эту воронку, был шёпот проводника:

— Не подведи. Судоплатов тебя ждёт. И Вашутин ждёт. Тебя держава ждёт. Давай. Великие дела тебя тоже ждут.

А потом мир взорвался болью, звуками, запахами.

Москва. Кремль. 17 декабря 1991 года. Кабинет президента Российской Федерации.

Этот кабинет пропах насквозь запахами перегара и закусок. На диване, раскинув руки и ноги в разные стороны, валялся, можно так сказать, грозный мужчина с опухшим лицом и нечёсаным чубом. Он закряхтел, застонал, повернулся на бок и открыл глаза.

Взгляд был мутным, расфокусированным — последствие многодневного запоя, начавшегося ещё перед подписанием тех так называемых проклятых Беловежских соглашений. Да и не прекращался после. 8 декабря он поставил свою подпись под этими документами, которые уничтожали страну. А потом пил три дня — сначала с такими же предателями, как и он сам: Кравчуком и Шушкевичем, в Беловежской пуще; потом в самолёте по дороге в Москву; потом уже в Кремле, в одиночку. Пил бесконечно.

Но сейчас, когда он сел на диване и потряс головой, пытаясь прогнать остатки похмелья, произошло что-то странное. Просто вот нечто странное. Голова раскалывалась — это было понятно и привычно. Но мысли. Мысли у этого человека были необычайно ясными, словно кто-то промыл его мозги ледяной водой, набранной из колодца, выплеснувшей из ведра именно на его замусоренные, уставшие, пропитые мозги — и смывшей всю дрянь, что накопилась за годы пьянства и безволия.

Закряхтев, он поднялся. Подошёл к зеркалу, висевшему на стене его кабинета. Лысина, мешки под глазами, отёкшее лицо, красный, здоровенный, опухший нос. Да, это был он. Это был Борис Николаевич Ельцин. Вполне себе узнаваемый образ.

Но глаза. А глаза эти смотрели чужим, тяжёлым и всепроникающим взглядом. Это был взгляд человека, который привык приказывать, а не просить. Взгляд, который не терпел возражений. И который не переносил мерзавцев любого калибра и любого пошиба.

— Так, так, так, — пробормотал он вслух хриплым и довольно-таки непривычным для себя голосом. — Теперь это тело моё. Ну что ж, теперь будем действовать. Как и договаривались. Ну, держитесь, сволочи такие.

Первым делом он подошёл к столу. Взял графин с водой — коньяк стоял тут же, но Ельцин-Сталин даже не посмотрел в его сторону. И выпил два стакана залпом. Холодненькая водичка вернула ясность мышления окончательно.

Он нажал кнопку вызова. Адъютант появился через несколько секунд — молодой лейтенант со спуганными глазами, привыкший к президентским закидонам, особенно если президент был с похмелья дичайшей или пьяный.

— Слушай сюда! — сказал ему Сталин-Ельцин. В его голосе появились металлические нотки, которых раньше у Ельцина вообще не было слышно. — Ты давай найди мне сейчас Павла Анатольевича Судоплатова. Есть такой. Военнослужащий. Живо! В отставке? Знаешь его?— Плевать, что в отставке. Что? Восемьдесят четыре года? Ну и что — тем лучше. Не принимает звонки? В общем так: меня это всё не волнует. Ищи через милицию, через КГБ, через военкоматы — мне всё равно, как ты его будешь искать. Доставить в Кремль в течение трёх часов. Исполнять. И не сметь возражать и искать отговорки.

Адъютант, привыкший к президентским чудачествам, и на этот раз не посмел перечить. Что-то в интонациях и взгляде президента заставило его вытянуться во фронт и ответить чеканное «Есть!». Он выскочил из кабинета, чуть не выбив дверь, на ходу доставая мобильный телефон — новомодную штуку, которая только-только начала появляться у высших чиновников.

Ельцин-Сталин остался один. Он подошёл к зеркалу и принялся разглядывать своё отражение. Всё-таки это было непривычно — для существа, вернее человека, который многие, многие, многие годы провёл в неизвестном состоянии, если так можно это назвать.

— Ну ничего, — сказал он сам себе. — Поработаем мы с этим материалом. Что есть — то и наше. И не в таких условиях начинали и работали.

Его действительно пришлось искать по всей Москве. Старик жил в коммуналке на окраине, не пользовался телефоном, но его нашли через участкового, который знал, что в его районе проживает какой-то очень важный и очень серьёзный бывший генерал КГБ.

Павел Анатольевич вошёл в кабинет бесшумно, как тень. Это была его старая привычка — передвигаться так, чтобы никто не замечал. И в восемьдесят четыре года он тоже сохранил остроту взгляда.

Это была та особая порода, которая отличала советских разведчиков старой школы — людей, для которых честь, долг и Родина были не пустыми словами. Он был уже седым, с глубокими морщинами. Но глаза — вернее, один глаз — оставались молодыми и цепкими, даром что сильно повреждён.

Судоплатов оглядел кабинет, президента, сидевшего за столом. И замер. Ожидая оглашения причины, по которой его вызвали в столь высокий кабинет.

— Садитесь, Павел Анатольевич, — сказал Ельцин-Сталин, не поднимая головы. Голос был спокойным, даже будничным.

— Я позвал вас, чтобы кое-что напомнить. Вспоминайте тысяча девятьсот тридцать восьмой год. Кремль. Одиннадцать часов вечера. В кабинете — два человека. Ваш рассказ о состоянии организации украинских националистов в Берлине, где вы в течение четырёх лет числились членом руководства ОУН, доверенным лицом Коновальца. Далее.

Тысяча девятьсот сороковой год. Кунцево. Дача товарища Сталина. Вы, Павел Анатольевич, стоите перед ним. После того как доложили о готовности операции. А он вам говорит дословно следующее: «Эту мерзость нужно убрать. Троцкий не человек. Он заноза в теле революции — она гноится уже двадцать лет. Поэтому найди способ. Мне неважно, какой это будет способ. Важен результат. Исполнишь — и мы забудем этот разговор. Оба».

Судоплатов побледнел так, что его лицо стало цветом серой бумаги. Руки его дрожали.

— Этого… этого не может быть, — прошептал он. — Эти слова слышал только я и… — он запнулся, не в силах произнести имя.

— И я.

Ельцин поднял голову и посмотрел старику прямо в глаза.

— Здравствуй, Паша.

Судоплатов рухнул на стул. Папка выпала из рук, и бумаги, приготовленные для каких-то возможных разговоров и докладов, разлетелись по полу. По его морщинистым щекам потекли слёзы — впервые за много-много десятилетий. Он плакал не от страха, не от неожиданности. Он заплакал от счастья. От невозможного, невероятного, почти безумного счастья.

— Товарищ Сталин, — прошептал он, — неужели это вы? Вы… вы вернулись? Это правда? Я не сплю?

— Нет, Паша, не спишь, — ответил Ельцин-Сталин. — Вернулся я. И в этом рыхлом, пропитом насквозь теле. Не спрашивай как — я сам не знаю, сам до конца не понимаю. Но я здесь. И я собираюсь исправить то, что натворил этот идиот, чьё тело я теперь занимаю.

Судоплатов вытер лицо платком. Взял себя в руки — разведчик всё-таки, тем более разведчик старой школы, он умел восстанавливать самообладание за доли секунды.

— Что прикажете, товарищ Сталин? — вскочил он, и в голосе его вернулась командирская нотка.

— Для начала — молчать. Никто, слышишь, никто не должен знать правду. Даже самые близкие. Я — Ельцин. Только Ельцин. Для всех — Ельцин. А ты — мой тайный советник. Мой новый тайный советник. Мои глаза и уши в этом новом мире, который я пока плохо понимаю.

— Слушаюсь.

— Теперь главное…

Ельцин-Сталин встал и начал прохаживаться по кабинету, как обычно в своей жизни.

— Кто из нынешних военных и разведчиков остался верен державе? И верен хотя бы моей памяти? Кому можно доверять?

Судоплатов задумался на минуту.

— Из ГРУ, товарищ Сталин, есть один человек — Пётр Иванович Ивашутин.

Глава 2

— Так точно. Генерал армии, начальник Главного разведывательного управления. С тысяча девятьсот шестьдесят третьего года по тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Это при нём ГРУ стало одной из лучших разведок в мире. Он создал агентурную сеть, которую до сих пор боятся наши противники, и она до сих пор жива. Его уволили на пенсию в восемьдесят седьмом году — возраст, проблемы со зрением, но разум и опыт остались. Он здесь живёт, в Москве, на покое.

— Его уволили, — в голосе Сталина-Ельцина послышалось раздражение при этой фразе. — Такого человека — на пенсию. И кто принял такое решение?

— Ну как кто? Горбачёв. Он приказал освободить эту должность для своего человека, которому доверял. А Ивашутин был для него слишком самостоятельным, слишком принципиальным. И кроме всего прочего, ему не простили то, что он не выполнял все прихоти нового генсека. Вы уже, извините, мерзавца конченого.

— Да.

Сталин усмехнулся. Эта история была ему знакома — он и сам не любил, когда кто-то становился слишком самостоятельным. Но именно сейчас ему нужны были именно такие: с характером, с опытом, ну и с верностью державе. Разумеется.

— Так, Паша, найди мне его, пожалуйста. Немедленно. И привези в Кремль. Мы вернём его, шутим, на службу. У меня есть для него работа — и именно по его профилю.

Ивашутина привезли в Кремль на следующее утро. Этого старого генерала разбудили в пять часов утра — ну, если можно назвать это пробуждением.

Привезли его в Кремль на машине с военным эскортом. Двое крепких офицеров помогли спуститься, усадили в «Волгу» — и мигом домчали с мигалками до Спасских ворот. Пётр Иванович не задавал вопросов. Он за свою долгую жизнь привык абсолютно ко всему, особенно к тому, что в спецслужбах не спрашивают — а просто выполняют. За свои восемьдесят два года зрение уже подводило, ноги болели, но голова… Это была голова. Она всегда оставалась ясной, а дух — несгибаемым.

Когда он вошёл в кабинет, то увидел Судоплатова. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, молчал. Первая мысль, посетившая Ивашутина: пенсия — это настолько скользкий вопрос и настолько щекотливое состояние.

Ельцина он увидел сидящим за столом. Тот подпёр голову рукой и казался уставшим, но собранным и готовым к разговору.

— Товарищ президент, генерал армии Ивашутин по вашему приказанию прибыл, — отрапортовал старик, вытянувшись по стойке смирно.

Ельцин-Сталин поднял голову. Он смотрел внимательно на Ивашутина, изучал его лицо, позу, потом кивнул:

— Здравствуйте, Пётр Иванович. Садитесь. Разговор будет долгий и серьёзный.

— Павел Анатольевич, — обратился Ельцин-Сталин к Судоплатову, — пожалуйста, объясните генералу ситуацию.

Судоплатов подошёл к Ивашутину и заговорил тихо, но весомо:

— Пётр Иванович, то, что я сейчас вам скажу, вам, конечно, может показаться безумием, но всё же я прошу вас выслушать до конца и не делать поспешных выводов. Вы их никогда не делаете. Перед вами — не Борис Николаевич Ельцин. Вернее, внешне — это он. Но, пожалуйста, поверьте мне: внутри находится Иосиф Виссарионович Сталин. Это произошло каким-то необъяснимым способом, необъяснимым образом — его душа вселилась в тело нашего президента.

Ивашутин замер. Пауза длилась секунд пятнадцать. Затем он повернулся к Ельцину и, посмотрев ему в глаза, сказал:

— Докажите.

Ельцин-Сталин не отвёл взгляда. Наоборот — он смотрел прямо и жёстко, тем самым тяжёлым взглядом из-под бровей, который невозможно было спутать ни с чем. Сталин медленно заговорил:

— Хорошо, Пётр Иванович. Вы служили в органах с тысяча девятьсот тридцать первого года, если я не ошибаюсь. Прошли войну — сначала в СМЕРШе, потом в контрразведке. А в сорок третьем году вы вели переговоры с румынским правительством о выходе Румынии из войны на стороне фашистской Германии. И лично я просил вас слишком не перегибать палку. Именно в этом кабинете, вы помните? Уже после совещания. В сорок седьмом году вы стали начальником контрразведки МГБ по группе советских оккупационных войск в Германии. Ну а в шестьдесят третьем вас назначили начальником ГРУ. Вы служили при пяти генсеках — Хрущёве, Брежневе, Андропове, Черненко, Горбачёве — и каждый раз оставались верны не им, а стране. Ивашутин слегка побледнел. — Кто вы? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Я тот, кого вы больше всего уважали, — ответил Ельцин-Сталин. — Вы же узнали меня, Пётр Иванович.

Ивашутин медленно поднялся.

— Товарищ Сталин, — произнёс он охрипшим голосом, — разрешите обратиться?

— Обращайтесь, — спокойно ответил Сталин.

— Я верю вам. Я готов выполнить любые приказы. Приказывайте.

Сталин кивнул.

— Работаем вот по такому плану, — начал Сталин, разворачивая на столе карту Европы. — Беловежские соглашения подписаны 8 декабря. Формально Советского Союза больше не существует. Но это не приговор.

Он ткнул пальцем в Германию:

— Немцы требуют вывода советских войск с их территории. Та сволочь, что носит фамилию Горбачёв, уже согласилась. Ельцин тоже не возражал. А я возражаю. Четыреста тысяч солдат. Наших солдат и офицеров. Пять тысяч танков, десять тысяч бронемашин, полторы тысячи самолётов и вертолётов. Это такой козырь, который до сих пор мы держим в рукаве. И я не собираюсь сдавать его.

— Что вы предлагаете, товарищ Сталин? — спросил Ивашутин.

— А я предлагаю следующее. Вывод войск — да, естественно, мы его проведём, и никуда мы от этого уже не денемся. Но он будет не бесплатным для них. Представьте: четыреста миллиардов долларов — цена, которую с удовольствием заплатит Германия за наш уход. Со скрипом, но с большим удовольствием. И не только деньги. Мы ещё потребуем Сувалковский коридор. Вы знаете, что это такое?

Сталин провёл пальцем по карте. Оба его соратника подтвердили:

— Да, мы это знаем.

Сувалковский перешеек через Литву — от Беларуси до Калининграда. Ширина — сорок километров. Суверенный коридор под контролем России. Если танки уйдут из Германии, они уйдут только тогда, когда увидят наш флаг над дорогой, связавшей город Гусев и Калининград с Белоруссией. И соединёнными лентой асфальта, железной дороги и трубами нефтепровода — также с Белоруссией.

— Да, но это же нарушит все международные соглашения, которые мы подписывали, — осторожно заметил Ивашутин.

— А где были эти соглашения, когда нам приказали выводить войска из ГДР за копейки? — жёстко спросил Сталин. — Напомните мне, пожалуйста. Когда бросали казармы, госпитали, когда собирались бросать аэродромы, тысячи единиц техники? Это когда? Тогда, когда немецким банкирам отдали наше добро почти даром. Мы не нарушаем. Мы просто пересматриваем в сторону справедливости. И это называется дипломатия, Пётр Иванович.

Ивашутин молчал, переваривая услышанное.

— Наши войска в Германии — это последний рычаг давления на Запад, — продолжил Сталин. — И пока они там, нас все боятся. Только лишь пока мы там.

— Лишь только мы оттуда уйдём, мы сразу же становимся слабыми и уязвимыми со всех сторон. Поэтому мы уходить будем дорого — дорого именно для НАТО. Причём настолько дорого, что немцы запомнят это на десятилетие. Я в этом больше чем уверен.

— Так, а что с Украиной? — спросил Судоплатов. — Вы просили напомнить.

— С Украиной — отдельный разговор. Кравчук — хитрый лис, но он очень любит деньги. Мы дадим ему сорок миллиардов долларов из четырёхсот немецких. Но взамен мы у этого лиса отберём Крым, который Хрущёв незаконно отдал Украине. Навечно. И особый статус для Донецкой и Луганской областей и прибрежных районов Запорожской области — автономной республики в составе Украины с правом выхода по внутреннему референдуму. Азовское море должно быть — и оно есть, и должно быть и впредь — российским внутренним морем.

— Но Кравчук не согласится, — всё же усомнился Ивашутин.

— Куда он денется? Согласится, — уверенно ответил Сталин. — У него в Раде — в его Раде — полно бандеровцев. Они кричат громче всех, требуют независимости любой ценой, и Кравчук их боится. Так вот что я ему предложу: главных деятелей мы возьмём на себя, а остальных дави сам. Ну и плюс, разумеется, сорок миллиардов на любые, хоть и наличные, цены. Хе-хе. И он, я уверен, согласится. Хохол он и есть хохол.

Судоплатов кивнул. Он знал методы Сталина — тихие, чистые, не оставляющие следов, но очень влиятельные.

— Ну а что касается бандеровцев, — добавил Сталин, — пусть не волнуются. В своё время мы вырезали их почти под корень. Ну и найдём способы сейчас. Как думаешь, Паш?

— Я думаю, найдём. Сердечные приступы, несчастные случаи, автомобильные катастрофы — масса методов. Двоих-троих уберём — остальные притихнут. Кравчук придавит, продавит решение в своей Раде. Думаю, у него хватит власти и ума. И жадности тоже.

— Когда начинаем? — спросил Ивашутин.

— Прямо сейчас, — ответил Сталин. — Вы, Пётр Иванович, сегодня же восстанавливаетесь в должности. Указ я подписал. С завтрашнего дня — исполняющий обязанности начальника ГРУ. Ваша первейшая задача — подготовить аналитическую записку по всем нашим военным объектам в Германии. Что мы имеем, что теряем, что можем использовать как рычаг давления — абсолютно всё распишите, пожалуйста, подробно.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— А вы, Павел Анатольевич, — Сталин повернулся к Судоплатову, — подготовьте, пожалуйста, оперативный план по устранению наиболее активных противников нашего соглашения с Кравчуком. Вы это умеете, я уверен в этом. Сделаете. Без шума, без скандала, чисто и красиво.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Сталин подошёл к окну. За стенами Кремля шумела Москва. Грязная, бедная, потерянная, но всё ещё живая. Ещё дышащая. И надеющаяся восстать из пепла — как это представлял себе Сталин. И она восстанет. Он был в этом уверен.

Судоплатов появился в кабинете через трое суток. Не через неделю, не через месяц — а именно через трое, как в старые добрые времена. Три дня на размышление, три дня на исполнение — всё входит в эти три дня. Когда поставленная задача считалась начатой уже в момент её получения.

Павел Анатольевич вошёл без лишних слов — соответствующие указания охране были выданы ещё после появления Сталина в теле Ельцина. Он положил на стол толстую папку и уселся напротив.

— Так точно.

Ельцин открыл папку. Внутри находились десятки досье: фотографии, биографии, характеристики, служебные записки — и всё, всё, всё, что прилагается к таким документам. Судоплатов подбирал людей по старому, проверенному им самим принципу: ни самых известных, ни самых громких, ни самых карьерных. Но зато самых надёжных. Из самых ценных.

Он принёс документы на тех, кто пережил перестройку, не потерял голову, не побежал за политической модой и не начал торговать вчерашними секретами, превратившись в консультанта иностранных корпораций. Некоторые работали в разведке, некоторые — в контрразведке. Но многие давно уже ушли в запас, глядя на ситуацию в стране. Несколько человек преподавали. Один из них руководил небольшим научным институтом, другой числился просто инженером, третий жил вообще на даче и выращивал яблоки с помидорами. Но всех их объединяло одно: они умели служить государству.

— Много? — спросил Сталин.

— Достаточно, — Судоплатов сделал короткую паузу. — Для начала — достаточно.

Ельцин листал страницы внимательно, не торопясь. Некоторых людей он уже видел подробно — потоки информации, которые когда-то показала ему сущность. Других — мельком. Но почти сразу же заметил закономерность: никто из них не рвался к власти и богатству. Никто не стремился к известности. Никто не искал политической карьеры. Это были люди...

Это были настоящие профессионалы. Самая редкая порода людей в эпоху начинающегося хаоса.

— Вот и хорошо.

Он закрыл папку:

— Теперь расскажи мне словами, что происходит в стране на самом деле. Не по газетам, не по телевидению. И не по докладам моих адъютантов и правительства.

Судоплатов усмехнулся:

— Ну что ж, на самом деле ситуация ещё хуже.

Сталин кивнул — он ожидал именно такого ответа.

Он слушал молча, не перебивая. Потом взял чистый лист бумаги, долго смотрел на него — и написал всего два слова: «План восстановления».

— И ещё, — сказал он. — Через три дня я лечу в Киев. Кравчук меня уже ждёт, я созвонился с ним. Пора показать ему, с кем он имеет дело на самом деле.

Судоплатов и Ивашутин переглянулись. В глазах обоих читалось одно и то же: начинается новая эпоха. И никто ещё не знал, чем она закончится.

Киев, Мариинский дворец. Декабрь 1991 года.

Их встреча состоялась в большом зале, украшенном хрустальными люстрами и золотой лепниной. Кравчук уселся во главе длинного стола, рядом с ним — только его личный, доверенный помощник, которому он доверял уже много лет безгранично. Разговор начался с формальностей. Сталин слушал, не перебивая, даже не хмыкая — только изредка кивал головой. И всё же, когда он наконец заговорил сам, Кравчук немного напрягся.

— Леонид Макарович, — сказал он спокойно, почти ласково, — давайте без лишних слов. Вот те бумажки, которые мы подписали в Беловежской пуще. Вы же помните, как они были написаны: под коньячок и зубровочку, под хорошую закусочку. Без учёта реальных интересов нас и наших народов. Я предлагаю пересмотреть некоторые пункты. Взамен — экономическая выгода, причём такая, о которой вы даже не мечтали.

Кравчук немного оживился при словах об экономической выгоде.

— Слушаю вас, Борис Николаевич, — осторожно произнёс Кравчук.

Сталин разложил на столе документы:

— Пожалуйста, взгляните. Это расчёты, схемы и цифры.

Теперь смотрите сами: вывод советских войск из Германии — вопрос решённый, это естественно. Немцы хотят избавиться от нас как можно скорее. А вот за это они уже готовы платить, лишь бы мы не передумали и не задержались. Четыреста миллиардов долларов — такова цена полного вывода.

Кравчук аж некультурно присвистнул от жадности — эта сумма была колоссальной. Ведь годовой бюджет Украины в начале девяностых составлял какие-то жалкие пятнадцать миллиардов.

— Теперь, — продолжил Сталин, — я готов с вами поделиться. Сорок миллиардов — вашему правительству. Кравчук крякнул. — На модернизацию экономики, на социальные программы, да на что хотите. Безвозвратный кредит, не обеспеченный ничем. Хотите — вам лично, на любой расчётный счёт любого банка, хоть наличными. Камаз, полный деньгами, привезу и вам отдам ключи от этой машины, Леонид Макарович. Деньги, если что, придут в течение двух лет траншами. Или если наличными — то частями. Не сомневайтесь, я не шучу.

— Что вы хотите взамен? — спросил охрипшим от волнения голосом Кравчук.

— Вот какие условия. Первое: Крым переходит к России навечно, без права пересмотра. Это историческая русская земля, и мы её не отдадим. Хрущёв уже издох, и повторения такому движению не видать.

Кравчук побледнел.

— Второе: Донецкая и Луганская области получают статус автономных республик в составе Украины с правом выхода по итогам местных референдумов. Запорожская область — Мелитополь - Жданов, прибрежные районы. Если люди захотят остаться — останутся.

Ну а если захотят уйти? Они уйдут. И никакого принуждения с вашей стороны не будет абсолютно.

Оборудование и специалисты-ракетчики с «Южмаша» в Днепропетровске, авиазавода «Антонов» в Киеве — всё это отправляется в Россию. Все крупные военные корабли, недостроенные на Николаевской судоверфи, достраиваются за счёт России, как российские, и передаются в Россию. За эти работы, выполненные украинскими мастерами и украинскими энергоносителями, я вам, естественно, заплачу. Мастера, конструкторский и инженерный состав при желании получают российское гражданство без всяких препон и переезжают по факту выполнения работ в Россию.

Все стратегические бомбардировщики и самолёты ДРЛО передаются России. Вам они ведь при отсутствии ядерного оружия не нужны — для чего лишние расходы на обслуживание и модернизацию, скажите? Всё правильно, оно вам не надо. Все ракеты, на которые положили глаз американцы, передаются России — мы сами будем с ними общаться по поводу этих ракет.

Повторюсь: деньги выдам в любом виде и под любым соусом. Хотите — всё наличными, без оглашения сумм и целей. Об этом будем знать только мы двое.

Он смотрел только на Кравчука. У того от сумм и вариантов оплаты аж задёргалось левое веко.

— И ещё. Как там ваши бандеровцы в Раде? — продолжил Сталин. — Которые требуют крови России каждый день. Которые называют русских оккупантами, мечтают запретить русский язык и разорвать связи с Москвой.

— Они просто выражают мнение народа, — неуверенно сказал Кравчук.

— Они политические трупы. А может, и не только политические, — холодно ответил Сталин. — Через неделю после нашего соглашения двое-трое самых громких и самых неприятных для вас и для меня исчезнут. Бывает всякое: люди умирают от сердечного приступа, выпадают из окна, если неосторожно выглядывать. Ну или съедят в конце концов не тот борщ и не с тем салом. Остальные притихнут. Вы их додавите сами, Леонид Макарович. У вас есть власть, есть внутренние органы. Или не хватает духу?

Кравчук молчал.

— Или вы всё-таки хотите, чтобы я за вас всё сам сделал? — прищурился Ельцин-Сталин. — Ну, я могу тогда. И даже вопрос, кто хозяин в Киеве, решится раз и навсегда. Но вам же будет хуже, не мне.

Тишина в зале стала почти физической.

— Я подумаю. Я надеюсь, я всё решу, — сказал наконец Кравчук.

— Думайте быстро. Через три дня я лечу в Германию. Если соглашения между нами не будет, немецкие деньги пойдут в Россию, а Украина не получит ничего. А Крым? Всё равно будет наш. И остальное, о чём я с вами разговаривал, — просто другим способом. Более решительным и более неприятным для вас. Ну, естественно, для вашего окружения, которое находится в Раде.

Два дня спустя после этой встречи, 23 декабря 1991 года, соглашение было подписано. Крым перешёл к России. Как и потребовал Сталин - Донбасс и часть Запорожья получили автономию. А Кравчук получил обещанную первую часть из сорока миллиардов. Авиационные соединения начали передислокацию в Россию — сначала на Чкаловский, а затем на остальные стратегические аэродромы.

В ночь перед подписанием соглашения в Киеве у троих самых активных депутатов, выступавших против, случились внезапные смерти от инсультов и инфарктов. А один из них выпал из окна своей квартиры на седьмом этаже, выпив перед этим три бутылки водки. Остальные, посмотрев на эти «несчастные случаи», проголосовали за соглашение единогласно.

В Кремле Ельцин-Сталин сидел в своём кабинете и смотрел на карту бывшего Союза.

— Пётр Иванович, — позвал он. — Готовьте план по Прибалтике. Сувалковский коридор — это только начало.

В кабинет вошёл Судоплатов:

— Товарищ Сталин, операция в Киеве прошла успешно.

— Отдыхайте Павел, благодарю. Завтра — новый день и новые задачи.

— Слушаюсь.

Глава 3

План восстановления.

Глава государства взял из лежавших на столе чистых листов один и подписал его: «Начало. План». Стоявший рядом Судоплатов внимательно наблюдал за каждым движением — ему было крайне интересно, что будет дальше. Ельцин-Сталин продолжал писать.

Первое. Получение объективной информации без посредников. Без политических фильтров. Без искажений.

Второе. Формирование аналитической группы, абсолютно независимой ни от кого.

Третье. Поиск кадров. Не политиков, не партийцев, не ораторов. А управленцев. Инженеров. Военных. Учёных. Тех, кто работает на земле, а не в мыслях и кабинетах.

Четвёртое. Сохранение критических отраслей государства: энергетики, оборонной промышленности, науки, транспорта и связи.

Пятое. Контроль над процессами приватизации. Жесточайший контроль.

На этой строчке Судоплатов подал голос:

— А вот здесь, Иосиф Виссарионович, будет самая большая наша война.

— Я знаю, — ответил тот и продолжил писать.

Шестое. Возвращение управляемости государству.

Седьмое. Подготовка совершенно новой государственной модели.

Восьмое. Предотвращение возможной, вероятной гражданской войны.

Девятое. Сохранение стратегического влияния на всём постсоветском пространстве. Это обязательно.

Десятое. Долгосрочное восстановление государства. План восстановления на многие годы вперёд.

Наконец он положил ручку. Судоплатов посмотрел на лист, потом перевёл взгляд на хозяина кабинета.

— Ну что же сказать, Иосиф Виссарионович? Предстоит очень большая работа.

— Я знаю. На годы.

— Нет, не на годы. На десятилетия, Паша.

Оба на некоторое время погрузились в молчание. За окнами, как обычно, шумела Москва. Страна менялась быстрее, чем кто-то успевал осознать, что она уже меняется.

А на столе лежал всего лишь один лист бумаги. Черновик. Но с этого черновика — а иногда вообще с таких черновиков — начинается изменение истории. Целых веков. Эпох.

Сталин-Ельцин сидел за своим рабочим столом, слегка наклонившись к листу бумаги, и набрасывал схему абсолютно новой вертикали власти.

— Для Верховного Совета, — сказал он, — нам нужен человек, который сможет держать всех в рамках, но при этом не будет играть в личную власть. Это очень важно. Поверь мне, Паш.

Судоплатов внимательно посмотрел на него. Он прекрасно это понимал.

— Ну, давай, наверное, сделаем так, — продолжил Сталин. — Примаков. Это наш. Он способен работать с депутатами, сохранять контроль над поведением в Верховном Совете. И при этом не поддаваться панике.

Судоплатов кивнул:

— Это да. Этот человек — наш.

— Кабмин, — продолжил Сталин, не отрывая взгляда от листа. — Я вот думаю о Черномырдине. Я про него видел, как говорится, там. Он умеет управлять процессами. Не лезет в политику, не суетится. Но в любом случае держать его на контроле нужно будет.

Судоплатов снова подумал, потом тихо кивнул:

— Я с вами согласен, Иосиф Виссарионович.

— И ещё, Павел Анатольевич, — сказал Сталин. — А что ты скажешь об Ивашутине?

Судоплатов слегка нахмурился, задумался, потом кивнул:

— А что вам рассказать? — тихо спросил он.

— Если считаешь возможным — приведи его ко мне.

И в тот же вечер Судоплатов начал подготовку.

Он не только собирал информацию по всем этим людям. Он проверял всех — абсолютно даже тех, кого знал, — на преданность делу, на преданность тому, над чем он работал всю жизнь. На их способность сохранять тайну. И, возможно, на действия — их способность действовать в критических ситуациях.

Сталин наблюдал изнутри тела нового хозяина за каждым взглядом, каждым движением. Всё это идеально подходило для того, чтобы построить вертикаль, похожую на ту, что когда-то он создавал сам. Но теперь — в новых условиях. Среди этого нового хаоса, несравнимого с двадцатыми и тридцатыми годами. И нестабильность тоже была несравнима с теми годами.

— Беловежская пуща, — пробормотал он про себя. — Там решилась судьба республик. Теперь первостепенные планы.

Итак. Стратегически необходимо.

«Южмаш». Оборудование и конструкторов этого ракетостроительного предприятия, что находилось в Днепропетровске, нельзя ни в коем случае оставлять в Украине. Их нужно перевезти на Урал — это самое надёжное место для такого предприятия. Следующее - южные и восточные шахтёрские и металлургические области Украины должны быть автономными. Жданов, то есть Мариуполь, — тоже автономный, без зависимости от Киева.

И в тихом кабинете Сталин чувствовал себя не просто руководителем России. Он был дирижёром нового порядка.

Сталин внутри Ельцина наблюдал за всеми этими мыслями, оценивая каждый ход, каждое решение. И по возможности он вставлял своё действие в это решение. Он видел в этих планах стратегию.

— Всё должно быть рассчитано, — бормотал он себе под нос. — Без хаоса. Без слабостей и сомнений.

Он снова взглянул на лист с черновым планом вертикали: Примаков, Черномырдин, Ивашутин.

— Так, и вот ещё парочку бы надо. Ну да ладно.

Каждое имя, которое он обозначил в этом списке, связывало не только столицу страны, но и будущую карту всего постсоветского пространства.

— Так, Каспий должен быть русским, — бормотал он себе под нос, словно диктовал приказ самому себе. — Азербайджан и Иран — ну пусть себе остаются. Ну, туркмен… А что туркмен? Если ему предложить пятнадцать миллиардов долларов за всю прилегающую область Каспия… М-м-м, я не уверен, что он откажется. Газ, нефть — там на сотни миллиардов. А его Верховный Совет проголосует — куда он денется? Этот Верховный Совет, если сам настоящий, самый настоящий курбаши велит поднять руки — они все поднимут. А пятнадцать миллиардов сегодня — это пятнадцать миллиардов.

— Так, давай-ка отметим.

Он наклонился к карте, рассматривая линии побережья Каспия.

— Наличные. Лично. В руки первому секретарю, — продолжал он бормотать себе под нос. — Вопрос будет решён. Люди и ресурсы — всё в наших руках.

Ельцин со смешком откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. В голове вырисовывались все эти переговоры, поездки, подписи, встречи с представителями Верховных Советов — и все возможные варианты окончательных решений.

— Так, а Назарбаев? А что Назарбаев? — сказал он, открыв глаза. — Вообще-то да, это хитрый казах. Придётся миллиардов сорок за прибрежные области Каспия. Но, естественно, Северный Казахстан, населённый русскими и загруженный полезными ископаемыми, отдать… Но оно того стоит.

Он снова взял лист бумаги и начал рассчитывать, наносить цифры, просчитывать территории, будущие финансовые потоки. Каждое его решение было как шахматный ход: какие риски, какие выгоды, какие последствия после каждого, абсолютно каждого хода?

— Так, деньги наличными, хотя бы часть, — бормотал Ельцин себе под нос. — Чтобы не было сомнений, чтобы никто не отступил. Наличные деньги всегда давят на глаза. А уж громадные суммы — они аж выбивают глаза.

Он рассмеялся сам себе. Сталин внутри него кивал: точно. Холодная стратегия абсолютно верна всегда. Без эмоций, никаких спонтанностей. Каждая шахта, каждый нефтяной узел, каждая нефтяная скважина — всё должно быть под контролем России.

Ельцин снова взглянул на карту.

— Всё, что движется, дышит и стоит, — бормотал он себе под нос, — должно оставаться нашим. Ибо оно было построено и сделано русскими людьми. Русскими людьми и русскими руками.

И здесь, в этом тихом, изолированном от внешнего грохота московском кабинете Кремля, будущие контуры России — той, что оставалась после распада Союза нищенкой в той истории, — становились всё более ясными. Всё более конкретными. И всё-таки более-менее решаемыми.

— Для хороших, как говорится, нужд, для хороших людей, — засмеялся он сам себе.

Деньги, люди, ресурсы, территории — всё это было рассчитано и скомпоновано, распределено на каждое действие.

— Павел, — сказал он. — Слух, пора.

— Всё должно быть чётко. Пройти по плану. И каждый ход у нас должен быть подсчитан и рассчитан, — Сталин внутри него просчитывал обстановку с холодной ясностью. Все переговоры, возможные провокации, позиции союзников, врагов и прочее, прочее, прочее.

— Павел Анатольевич, — повторил Ельцин. — Теперь твоя очередь показать, как справляться с хаосом.

Судоплатов кивнул. Опыт и смелость были на их стороне. Возможно, именно это сделает будущую Россию сильной, несмотря на всё.

На его рабочем столе лежала карта — большая и очень подробная. Он всегда подходил к этому краю стола, где она была расстелена, и молча смотрел на неё очень долго. Всегда перед принятием какого-либо решения.

Так и сейчас. Он взял карандаш и начал делать пометки, относящиеся к его плану, к тому, что он только что наметил. Сталин мыслил категориями не месяцев — о десятилетиях. Это одно подписание было только началом. Ведь предстояло решить куда более сложную задачу: не допустить окончательного развала пространства бывшего Советского Союза.

Вошёл Судоплатов. Как обычно, выходил без шума и входил без шума, без предупреждения — он получил на это разрешение ранее. Он словно вырастал из стены.

— Так, что дальше? — Ельцин посмотрел на карту.

— Ну, дальше будем собирать заново, — усмехнулся Сталин.

— Союз?

— Да нет, — он покачал головой. — Союз умер. Пытаться его оживить — значит глупо потерять ещё не один десяток лет. Просто нужна новая конструкция. Сейчас. Добровольная и выгодная всем. Вот такая конструкция, в которую захотят входить все сами, нам и нужна.

Судоплатов внимательно слушал.

— Экономика — здесь, это в первую очередь.

— А армия?

— Обязательно, без неё никуда. Ну и спецслужбы, разумеется, — Ельцин усмехнулся, — особенно спецслужбы.

На несколько секунд повисла тишина. Затем Ельцин взял чистый лист бумаги, сверху написал: «План на 5 лет».

— И делаем его по пунктам. Первое: сохранить единое военное пространство. Второе: не допустить распада стратегической промышленности.

Третий пункт: удержать научные школы, которые создал Советский Союз.

Четвёртый пункт: создать новую, абсолютно новую разведывательную систему вместо разрушенной старой.

Пятый пункт: вернуть управляемость экономике. Это обязательно, без этого государству — смерть.

Судоплатов посмотрел на список:

— А деньги?

Ельцин поднял взгляд:

— Ну что ж, а деньги будут. Откуда? Из будущего, — и усмехнулся.

Судоплатов тоже усмехнулся:

— Это уже звучит совсем по-сталински.

Сталин грустно покивал головой.

Лес в Беловежской пуще шумел в памяти всё сильнее — провожая уходящую эпоху в уходящую страну. Было грустно. Но грустью государство не вернёшь. Государство нужно строить. И строить, не оглядываясь назад, а смотря только вперёд.

Ельцин сидел над картой до самого рассвета. Отмечая города, заводы, порты, линии железных дорог, военные базы. Везде он ставил…Он ставил пометки — те, что потом расшифровывали, что именно он хотел сделать или в какую очередь поставить: первую, вторую, третью. Он не оплакивал погибший Союз — на это просто не было времени. Он уже строил следующую страну, пока только на бумаге.

На третий день после возвращения из Киева Ельцин закрылся в кабинете с картой Европы. Не политической, а военной — сделанной специально для него. На ней было видно, где проходят настоящие линии силы. Германия занимала почти весь стол. Вернее, бывшая ГДР.

Он взял приготовленный чистый лист с планами, сверху написал: «Переговоры по поводу вывода войск».

Первый пункт: полная компенсация.

Причём не просто полная компенсация, а полная компенсация на абсолютно всё. Настоящее.

Второй пункт. Строительство жилья для офицеров и членов их семей — до последнего гарнизона. Всё.

Третий пункт. Финансирование переподготовки всех предприятий оборонного комплекса.

Четвёртый пункт. Все долгосрочные экономические соглашения. Что это? Он дальше расшифрует вслух, для себя уже сделал отметку.

Пятый пункт. Все гарантии безопасности — письменные, подписанные и зафиксированные международными договорами.

На этой строчке он задержался особенно долго, рассматривая её несколько раз подряд — сначала и до конца. Затем отошёл к окну и задумался.

В кабинет вошёл Судоплатов:

— Вы думаете о Германии? — сразу понял он.

— Да, Паша, о Германии.

Судоплатов сел напротив:

— Они будут сильно торговаться.

— Конечно, будут. И много обещать — тоже будут обещать.

Некоторое время оба молчали. Потом Ельцин произнёс:

— Павел Анатольевич, я не собираюсь спорить из-за такой ерунды, как прошлое. Это, конечно, не ерунда, но спорить из-за неё я не буду. Не собираюсь требовать невозможного. Но если армия уходит из завоёванной страны, страна этой армии должна получить абсолютную, полную компенсацию.

Судоплатов внимательно посмотрел на него.

— Это не политика. Это называется сделка.

— Именно сделка. А почему нет? — Сталин усмехнулся. — Капиталисты прекрасно понимают язык сделок — гораздо лучше, чем язык лозунгов и обычных договоров.

Судоплатов неожиданно рассмеялся:

— А ведь вы неплохо изучили их за это время.

— Ну что ж, приходится.

Он снова посмотрел на свою карту.

На узкие полоски границ на своей карте, на транспортные маршруты и на будущее. Каждый участок карты означал годы переговоров, компромиссов и сделок. И впервые за долгое время у России появилась возможность вести переговоры не с позиции слабости — имеется в виду современная Россия, — а с позиции интереса. Причём интерес должен быть физическим. Финансовым.

На столе росла новая папка с грифом «Европейское направление». Это было лишь первое из многих его задумок. Потому что сам Сталин уже начинал новую партию — более сложную. А в этой партии были Китай, Япония, Ближний Восток и Соединённые Штаты. Всем им находилось место.

Мир только начинал понимать, что Борис Ельцин после девяносто первого года стал совсем другим человеком. Но никто ещё не догадывался, насколько другим он стал на самом деле.

Новый день — и он опять на своём рабочем месте, в своём кабинете, как будто и не уходил. Карта Европы, разведанные экономические выкладки — всё это лежало перед ним. Он тщательно просматривал цифры, линии движения войск, состояние инфраструктуры и промышленности на бывшей территории ГДР, на Польше, Болгарии, Румынии, Венгрии. Каждый пункт был важен, каждая цифра имела значение. А по поводу ГДР — в особенности.

Планы на неё были громадные. Вывод войск не может быть бесплатным, — тихо убеждал он сам себя. — Это огромные расходы, десятки тысяч жизней, годы подготовки.

Судоплатов стоял рядом, не произнося ни слова. Он знал, что разговор идёт не о формальных документах, а о силе и возможности давления на противоположную сторону.

— Сначала потребуем четыреста миллиардов, — продолжал Ельцин. — Но сразу понимаю — наверное, это мало. Нет, пусть будет пятьсот. А согласимся на триста с ними. При этом… — Судоплатов усмехнулся. — При этом Сувалковский коридор, письменно закреплённый, шириной не менее сорока километров. Калининград должен быть связан с основной территорией России через Белоруссию. Белоруссия в любом случае будет соединена с Россией. Мы такое не пропустим. Белоруссия и Россия — это будет единая страна. Не сейчас, так через годы.

Старик, слушавший его, кивнул. В его глазах блестело понимание: молодая российская дипломатия начинается с точных шахматных ходов, с выверенных ходов.

— И договор о нерасширении НАТО, — добавил Ельцин. — С реальными санкциями. Причём такими, чтобы им было плохо. А чего всегда капиталисты больше всего стараются избежать? Правильно, Павел - финансовых убытков. А уж если они будут запредельными? Вот так-то!

— Это очень смелый подход, — тихо произнёс Судоплатов. И если ваш план получится ...

— Но именно такой и нужен. Самое главное — его продавить.

Ельцин сел за стул, разложил бумаги, составил план предстоящей поездки.

Судоплатов понимал: теперь Сталин играет не по правилам старого мира, а по своим. И эта встреча станет первой проверкой силы новой стратегии. А новая стратегия должна напомнить не только немцам, но и всему капиталистическому миру, как говорится, ху из ху.

Глава 4

Столица Германии Бонн встретила Ельцина тихим, сдержанным дождиком. Канцлер Германии Гельмут Коль встретил его сам лично, без протокольных ритуалов, без сопровождения — как того требовали обстоятельства встречи двух глав держав. Взгляд у Ельцина был прямым, и он не прятал его. Это было вызывающе, но без лишней бравады, — тот взгляд, который понимает все силы в мире.

— Добро пожаловать, — сказал Коль, улыбаясь. — Говорят, Россия требует компенсации за вывод войск, и вы приехали именно за этим?

— Нет, не требует, — спокойно ответил Ельцин. — Мы просто будем обсуждать условия, которые выгодны всем сторонам. А стороны должны решить: вывод войск — это естественный процесс или неестественный. Если вы хотите, чтобы всё произошло без потрясений и нагрузок, мы должны предусмотреть всё для выходящих отсюда войск. Жильё для офицеров и прочее, прочее, прочее.

— Ну разумеется, разумеется, — успокаивающе кивнул Коль. — Но вы называете, как мне передали наши помощники, очень крупные суммы.

— Деньги — это не цель. Пожалуйста, не упирайте на суммы. Это инструмент, — сказал Ельцин. — Инструмент для того, чтобы не было хаоса. Чтобы не было недопонимания. И чтобы армия вернулась спокойно и нормально, и было ей куда возвращаться.

Коль кивнул, делая пометки, стараясь скрыть напряжение, охватившее его после выхода Ельцина из самолёта.

— Да, есть одно условие, которое для нас особенно важно, — продолжил Ельцин. — Это Сувалковский коридор. Его ширина — сорок километров, не менее. И он связывает Калининград с материковой Россией.

— Но Литва и Польша… — осторожно начал Коль.

— Да, да, да, я знаю, они мечтают о НАТО, — перебил Ельцин. — Но это ваши союзники в мечтах. И если Германия хочет, чтобы их амбиции не создавали угрозу безопасности в центре Европы, вы обязаны повлиять. И вы это можете сделать реально.

— Да, но всё-таки давить на соседей… — Коль немного замялся.

— Подчёркиваю: не угрожать, — уточнил Ельцин. — А убедить. Иначе мы будем действовать своими методами. И, возможно, другими методами, не такими, которые вы предпринимать собираетесь или имеете в виду. Мы не хотим конфликта.

Канцлер Германии задумался. Он понимал, что перед ним сидит человек, который видел не годы — он смотрел на десятилетия вперёд.

— Ну хорошо, — сказал наконец Коль. — Мы это обсудим.

— Да, — кивнул Ельцин. — И у вас есть все инструменты для этого. Не создавайте угроз для Калининграда и для связи Калининграда с Россией в будущем. Всё остальное решаемое и обсуждаемое.

Сувалкский коридор был ключевым. Всё остальное обсуждалось постепенно, кроме этого вопроса.

Обратный путь из Бонна прошёл в молчании. Самолёт резал облака ровно, без тряски. Но внутри салона напряжение было как воздух, наэлектризованный. Ельцин сидел у иллюминатора и смотрел вниз на Европу, которая проползала под ним, которая начинала уже жить новой жизнью, но ещё не понимала ни её правил, ни дороги, по которой она будет идти. Судоплатов устроился напротив, он не мешал размышлять шефу, он ждал.

— Он мне отказал, — наконец выдал Ельцин.

— Но это уже не отказ, — спокойно ответил Судоплатов. — Это согласие в рассрочку.

Ельцин усмехнулся:

— Германия всегда так делает. Сначала слушает, соглашается, потом начинает считать и соображать, как бы это выполнить.

И он перевёл взгляд на папку с пометками по переговорам. Сувалкский коридор, финансовые компенсации, логистика вывода войск, прочие гарантии безопасности — там был каждый пункт отдельным фронтом. А этих фронтов было там не один.

— Ведь Коль понимает, что надо всё равно пойдёт на восток, — сказал Ельцин.

— Разумеется, понимает, — кивнул Судоплатов. — В этом я даже ни одной секунды не сомневаюсь.

— Но он делает же вид, что это всё ещё можно вроде как остановить.

— Ну, так устроена их система, — ответил Судоплатов.

— Ну так, а что там по Сувалкам? — спросил Судоплатов.

Ельцин задержал взгляд. Но это всё, разумеется, было не про землю.

— Ну а как? А про что же ещё? Это было про коридор. Наше будущее и германское — то же самое. — Он постучал пальцем по карте, которую разложил во время разговора. — Если Калининград отрежут, мы теряем самый стратегический узел на Балтике. Ну а если нет — мы сохраняем окно в Европу.

Судоплатов кивнул:

— Литва не согласится.

— Литва не решает, — спокойно ответил Ельцин. — Решают те, кто за ней стоит. — Он сделал паузу. — Поэтому я и давлю не на Вильнюс и не разговариваю с ними. Я давлю на Берлин, который может спокойно им папками для переговоров хлопнуть с двух сторон по ушам. И они будут согласны в любом случае, эти литовцы.

Судоплатов впервые за разговор чуть приподнял бровь:

— Как-то вы стали думать, как центр системы.

— Но я вынужден, — усмехнулся Сталин. — А что делать?

Самолёт слегка качнуло. Они дальше продолжали молча рассматривать пробегающие внизу под облаками территории Европы. Где-то внизу осталась Германия, все переговоры, которые уже состоялись, но ещё не начали действовать.

— Ну так, а что дальше? — спросил Судоплатов.

Ельцин закрыл папку, свернул карты.

— Ну а дальше что? Дальше — Польша.

Он сказал это спокойно, без угрозы, но с такими интонациями, что полякам бы, наверное, это не понравилось, если бы они это услышали.

— Как следующий пункт плана, — и Литва, — добавил он.

— Они уже мыслят себя в другой системе, — заметил Судоплатов. — Вы заметили это тоже?

— Вот именно, — кивнул Ельцин. — Поэтому с ними нельзя спорить, с ними нужно выстраивать те условия, в которые их выбор не разрушает…— Не разрушает нашу географию.

Он откинулся задумчиво в кресле.

— Вы ведь понимаете, что НАТО всё равно придёт к нашим границам.

— Ты уверен? — Ельцин посмотрел в иллюминатор.

— Да, абсолютно.

— Но тогда зачем всё-таки этот коридор, если НАТО будет на этих границах?

— Он ответил мне сразу: чтобы у нас оставалось время.

— Ага. Тогда я всё понял, — Судоплатов медленно кивнул.

Ельцин внутри него, Сталин внутри него наблюдал за этим разговором особенно внимательно. Здесь уже не было импровизации, не было хаоса. Тут была конструкция, выстроенная задолго до этого полёта домой. Пусть грубая, пусть спорная, но эта конструкция была очень жёсткая. Именно такие конструкции определяют жизнь и течение эпохи. Не декларации и не лозунги, а те линии, по которым нельзя пройти армии, товарам и политикам. По которым можно или нельзя пройти армии, товарам и политикам.

Самолёт вошёл в облака. И на несколько минут исчезла земля, и, естественно, они замолчали задумчиво. Будто сама история дала им короткую паузу перед следующим решением.

Встреча в Вашингтоне глав основных стран НАТО началась без обычной дипломатической вежливости. Они просто поздоровались и расселись по своим определённым местам.

Президент США, как обычно, открыл совещание:

— Мы больше не обсуждаем теории. Мы обсуждаем практику и последствия применения этой практики. Итак прошу вас, приступим.

Отдельно от текущих вопросов обсуждался вопрос калининградского направления. Не как коридор и не как территориальный передел двух держав — новой и старой, а как транспортная и военная уязвимость, которая будет требовать гарантий доступа, логистики и прочего международного контроля за снижением общей напряжённости. Идея о жёстком фиксированном запрете расширения НАТО на этот момент столкнулась именно с тем, что каждая сторона понимала её по-своему. Вот, допустим, формально зафиксировать такое решение невозможно без разрешения самой логики существования этого альянса. Но возможно другое: политические гарантии. Например? Рамочные соглашения и какая-нибудь новая система «красных линий» в кавычках, которая не фиксируется ни на бумаге, но учитывается всеми участниками переговоров. Единственно - необходимо было убедить Россию в этом.

Этот разговор длился несколько часов. С пониманием одного: старый мир закончился намного быстрее, чем даже успели написать правила для нового.

Москва встретила возвращение Ельцина без помпы и лишнего внешнего шума. Но внутри системы уже чувствовалось движение. Как и в правлении всех министерств. Как в здании, где ещё не видно пожара, но стены начинают нагреваться. А это значит — пожар близится.

Судоплатов раньше всех приехал в Кремль и в кабинете ждал Сталина, как и договаривались, без суеты, спокойно. С тем спокойствием, которое появляется у людей, давно привыкших работать в условиях, где любая ошибка становится историей, причём плохой историей.

— Ну так что в Вашингтоне? Уже сообщили вам результат? Нет? — спросил он сразу.

Ельцин снял пальто, положил на стул.

— Они не договариваются быстро, — спокойно ответил Судоплатов. — Быстрые договорённости в таких системах — они просто непрочные. И недостаточно выверенные.

Сталин внутри Ельцина слушал этот разговор особенно внимательно. Он уже прекрасно понимал разницу между тем…

Между тем, что можно задумать, и тем, что можно закрепить задуманное. Мир оказался всё-таки сложнее прямых приказов, и он это прекрасно знал и ещё раз убедился в этом. Но именно это его и делало управляемым через структуру, а не через чью-то волю.

— Итак, Германия держит линию, — сказал Ельцин. — Но очень осторожно. Она боится, что Восточная Европа выйдет из-под её контроля, который она вроде бы как начинает накладывать на неё.

— Она уже выходит, — заметил Судоплатов.

— Да, я это вижу.

Пауза.

— Но это ещё не хаос. Это просто перераспределение.

Он подошёл к карте. Европа была разложена и расчерчена зонами влияния, логистическими узлами и транспортными коридорами.

— Я понял одну вещь, — сказал Ельцин, рассматривая карту. — Они всё равно думают, что управляют распадом Советского Союза. А на самом деле они просто догоняют его. Они просто его догоняют.

Судоплатов кивнул:

— Это всегда так. Те, кто реагирует, никогда не управляют процессом до конца. Они просто реагируют.

Сталин отметил это про себя и заметил, что Судоплатов повторил то же самое, что он думал об этом и раньше. Ключевая мысль была проста: тот, кто задаёт темп распада, получает преимущество на этапе сборки того, что распадается.

— Так, а что по структуре внутри? — спросил Судоплатов.

Ельцин, усевшись за стол, разложил бумаги:

— Итак, Примаков держит парламентский блок для нас. Черномырдин стабилизирует экономику страны. Ивашутин, как мы и договаривались, будет выстраивать силовой контур. Но этого очень мало.

Он посмотрел прямо на Судоплатова.

Нам нужна связка между ними. И не формальная, причём, а именно реальная связка.

Судоплатов понял всё сразу:

— То есть нам нужен координационный центр?

— Да, разумеется. Закрытый, — добавил Ельцин.

— Центр, — естественно, ответил Судоплатов.

В комнате стало тихо, лишь часы на стене отсчитывали время.

Судоплатов принёс Ельцину новые папки. Разложил их без предисловий на столе.

— Это по Восточной Европе, — пояснил он. — Реакции на Бонн и на Вашингтон. По папкам.

— Они уже начали обсуждать гарантии безопасности, — сказал Ельцин.

— Ну что ж, это логично, — ответил Судоплатов. — Когда структура начинает валиться, все начинают искать опоры.

Ельцин, засмеявшись, отложил бумаги:

— Значит, мы не единственные, кто проектирует будущее.

— Ну разумеется, — Судоплатов кивнул. — И никогда не были. Просто раньше это делалось скрыто, а теперь публично. И причём в некоторых случаях даже в панике.

— Нам нужно ускорение, — сказал Ельцин.

Он подошёл к карте. Провёл линию по Восточной Европе.

Потом провёл линию по бывшим советским республикам.

— Мы должны возглавлять течение событий — сказал он. А если мы будем задавать правила, они будут вынуждены учитывать нас и нас догонять.

Судоплатов внимательно посмотрел на то, что его шеф изобразил на карте.

— Это опасная зона, — заметил Судоплатов.

— Я знаю. Там очень легко потерять управление. Поэтому там нужен будешь именно ты, Павел.

Впереди предстояли ещё новые переговоры, новые компромиссы, новые столкновения. Однако теперь Сталин уже чувствовал то, что не ощущал в первые дни после вселения. Он чувствовал уверенность. Уверенность в себе, уверенность в выбранном направлении. И он долго смотрел на карту. Сначала на Россию, потом на Европу, потом на Азию, потом на океаны. Ну, в общем, мир входил в новую эпоху — однополярную, американскую. Это так думали все.

Следующее утро началось с совещания в Кремле. Здесь, в своём кабинете, Ельцин встретился с Судоплатовым и Ивашутиным. Они увидели его разложившим карту на большом столе — всей бывшей Восточной Европы. Рядом лежали планы по выводу войск и по подготовке будущих возможных соглашений с западными странами.

— Слушайте сюда. Нам нужно компенсировать наш вывод наших войск из Германии — это даже не обсуждаемо. Причём сделать это так, чтобы у нас это было максимально выгодно. Не просто убыточно, а максимально выгодно.

Судоплатов на такое кивнул:

— В этом плане нет места импровизации. Нам нужно обязательно всё это рассчитать и аргументировать. Потому что любая уступка должна быть взвешенной и возвращаемой сторицей. Причём желательно в финансовом плане, — улыбнулся он.

— Но самое первое, — продолжил Ельцин, — это четыреста миллиардов долларов отступных. Это не обсуждаемо. Больше не обсуждаем. Да, это слишком большая сумма, но в таком случае переговоров с капиталистами — это не то слово. И капиталисты их нашли. При этом они получили ключевой элемент — Германию, Восточную Германию. Нам же нужно получить свой ключевой элемент — Сувалкский коридор. В придачу к финансовым компенсациям.

Ивашутин нахмурился:

— Всё-таки Литва и Польша будут усердно, усердно возражать.

— Так, я думаю, мы всё-таки этот вопрос решим через Берлин и Вашингтон. Пусть они напрягают и Варшаву, и Вильнюс, — ответил Ельцин. — И не просто оказывают давление, а делают им какой-либо стимул, чтобы они сильно, чересчур сильно не возмущались. Им выгодно должно быть соглашаться. Иначе они потеряют гораздо большее.

Судоплатов внимательно очень следил за его словами:

— Это называется дипломатия с элементами принуждения? — вопросил он.

— Ну, в принципе, это всё этично. Мы же не ведём войну. Мы просто создаём условия, при которых противник сам выбирает наш вариант.

— Ну хорошо, а что по Штатам? — спросил Ивашутин.

— Ну, как вам сказать. Буш старший и его команда согласились на компенсацию — четыреста миллиардов, — ответил Ельцин. — Что такое четыреста миллиардов для той страны, которая их печатает? Это ничего, — усмехнулся он. — Подписка о непродвижении НАТО за пределы нынешних границ с предложенными нами штрафными санкциями — тоже, я думаю, она сработает. Это неплохая сделка.

Судоплатов слегка улыбнулся:

— Если они выполнят эти условия, — сказал он, — то Европа получает просто передышку, а мы — стратегическое преимущество.

— Но всё-таки первый платёж — четверть суммы — они уже сделали, и это нам нравится.

Ельцин открыл новую папку:

— Переговоры с Германией. Коль понимает, — сказал он, — что прямого давления здесь не будет, но интересы России очень должны быть учтены. И всё-таки Сувалкский коридор — это ключ, остальное всё обсуждаемо. Сделаем.

— Отлично. Тогда составим детальный план поездки к нему, — сказал Судоплатов, — чтобы каждая цифра и каждый пункт были аргументированы.

Ельцин кивнул на такое:

— Хорошо. Я думаю, всё должно быть у нас выверено — каждое слово, каждая цифра и вообще каждое наше движение на этих переговорах. Это должно быть шагом к укреплению новой России. А то, что наша Россия будет крепкой и новой, я думаю, никто из присутствующих здесь не сомневается в этом.

Москва внизу ещё совсем не понимала масштабов предстоящих событий. Москвичи жили своей жизнью: ходили на работу, любили друг друга, смеялись, отдыхали, плакали, горевали. Но страна уже шла абсолютно в другом направлении — не в том, в котором она начинала двигаться после развала Советского Союза. И в Кремле уже строилась абсолютно новая архитектура власти.

Глава 5

Следующие несколько недель прошли в непрерывной работе. В той работе, которая не является публичной, той работе, которую не показывают по телевидению, а именно в настоящей работе. Той, где государство собирают по частям, где государство реанимируют.

Ивашутин появлялся в Кремле почти ежедневно. Иногда утром, иногда поздно вечером, а иногда вообще ночью. Он приносил папки, справки, аналитические записки — то есть все те сведения, о которых его просил президент. И очень быстро выяснилось: страна оказывается, меньше знает о себе самой, чем принято считать об этом. После распада всех союзных структур все каналы информации оказались разорваны, разорваны абсолютно. Получилось так, что министерства спорили между собой, ведомства скрывали данные от министерств, а региональные начальники рисовали красивую статистику. Как говорится, губернаторы поставлены были на кормление, как выражались в старину.

— Мы начинаем слепнуть, — сказал однажды Ивашутин. — И на сколько? Ну пока, конечно, не критично, но если ничего не будем делать, через год мы будем принимать решения наугад, вслепую.

Ельцин помрачнел от таких известий — это была очень серьёзная проблема. Любой руководитель может переживать нехватку денег, техники, даже нехватку людей и специалистов, но нехватку достоверной информации государство никогда не переживёт.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю создать единый аналитический центр, — сказал Ивашутин.

Судоплатов, присутствовавший на встрече, кивнул.

— Не новую спецслужбу, — продолжил Ивашутин, — не министерство, не комитет.

Это будет то место, где будет собираться вся реальная картина по государству, без всяких прикрас и без политических поправок. И без ремарок.

Ельцин задумался. Взял карандаш, написал в блокноте: «Центр стратегического анализа».

— Так. Кто возглавит?

Ивашутин посмотрел на Судоплатова. Тот усмехнулся:

— Начинается самое интересное.

— Сейчас главное, — сказал Ельцин, — найти тех, кто будет работать на результат, а не на заголовки газет и на показатели, высказанные на партийных собраниях.

Судоплатов рассмеялся:

— Тогда круг поиска у нас резко сократится.

И вот когда через несколько дней Ельцин неожиданно для всех отменил больше половины запланированных международных встреч — к удивлению аппарата, неудовольствию всех дипломатов и к полному, абсолютному непониманию журналистов. Это было просто выходящим за рамки понимания. Он сам, но он сам понимал прекрасно причину: Россия могла выиграть любой внешний спор, при этом проиграть только самой себе изнутри.

Именно поэтому в один из вечеров на его стол легла папка под названием «Реальное состояние экономики». Не доклад правительства, не отчёт какого-то министерства или всех министерств, не статистический сборник, а именно реальное состояние экономики.

Ельцин читал её почти до рассвета, не отвлекаясь ни на что. Только попивая чаёк, закусывая печеньем. Чем дальше он читал, тем мрачнее становилось его лицо. Многие предприятия, оказалось, ещё работали, но уже по инерции. Это уже была не работа практически. Запасы заканчивались. Старые связи разорвались, а новые ещё не возникли. Директора заводов не понимали, кому продавать продукцию и что с ней делать вообще. Банки не понимали, каким образом можно кредитовать промышленность без каких-либо особых условий. Министерства не понимали вообще, существуют ли они на этом свете. То есть страна зависла между двумя эпохами.

Это непонятно было абсолютно никому, но на следующее утро в Кремль были вызваны Черномырдин и Примаков.

В кабинете уже, кроме всего прочего, находились, как всегда, Ивашутин и Судоплатов. И все они были без помощников и без секретарей. Просто пять человек. Пять руководителей государства. Ельцин молча бросил папку перед ними:

— Читайте, дорогие друзья.

Минут двадцать, двадцать пять в кабинете слышался только шелест бумаги. Ну, после всего прочего заговорил первым Черномырдин:

— Если хотя бы половина написанного здесь правда, то мы где-то года через два можем потерять большую часть промышленности.

— Даже не через два, — поправил его Ивашутин. — Через год максимум, поверьте. Если не верите, ещё раз прочтите.

Повисла после этих слов тишина в кабинете.

— Значит так, — сказал Ельцин. — Хватит обсуждать политику. Давайте-ка займёмся всё-таки производством. От производства и от его восстановления зависит благополучие наших граждан и, соответственно, благополучие страны.

Он подошёл к карте России:

— Вот здесь завод, вот здесь комбинат, вот здесь КБ, здесь научный институт.

Карандаш быстро двигался по карте, даже ориентировочно. Сидящие в кабинете люди видели, что приблизительно он показывает то, что называет вслух. Вот память была.

— Меня не интересует форма собственности. Пока не интересует. Меня интересует одно: почему этот объект может не работать? Или он работает всё же?

Черномырдин впервые за всё это совещание улыбнулся:

— Это уже понятный разговор.

— Вот тогда и займитесь.

И в первую очередь меня интересует, что работает? И что можно спасти из того, что не работает, а что нельзя спасти? Примаков очень внимательно наблюдал и слушал.

— А деньги? — задал вопрос.

Ельцин посмотрел на него:

— Найдём.

— Где, если не секрет?

— Там же, где всегда находило государство во время кризиса.

— Но где именно, если можно, скажите?

Ельцин усмехнулся:

— У тех, у кого они есть, возьмём.

Судоплатов первый рассмеялся, потом Черномырдин, даже обычно невозмутимый Ивашутин позволил себе улыбку. Но смех очень быстро закончился, потому что все, абсолютно сидящие в этой комнате, понимали серьёзность задачи и серьёзность поставленного вопроса перед ними.

После совещания Ельцин очень долго разговаривал с Ивашутиным уже наедине, они остались вдвоём.

— Скажи, что больше всего тебя беспокоит?

Генерал долго молчал:

— Меня беспокоит больше всего потеря управления.

— В каком смысле?

— Люди начинают верить слухам быстрее, чем государству. Вот что меня беспокоит больше всего.

Ельцин медленно кивнул — это была, конечно же, опасная тенденция, очень опасная. Государство может пережить бедность, даже кризис, может пережить ошибки. Но если оно теряет доверие народа, начинаются совсем другие процессы.

Вечером он записал в блокнот ещё один пункт, который нужно было обязательно выполнить. Короткий. Всего три слова: «Вернуть доверие людей». Потом он очень долго смотрел на эту запись и размышлял. Возможно, она была самой сложной из всех задач, которые были перед ним, потому что завод можно было ещё построить, армию можно было...

Можно было перевооружить. Законы можно было даже переписать. А вот доверие приходилось заслуживать уже заново. Каждый день и каждое решение, каждый поступок — это доверие или укрепляли, или обваливали его ниже плинтуса.

За окном Кремля медленно падал снег. И новая Россия только начинала свой путь по новой дороге.

Следующие дни превратились в настоящий марафон работы. Ельцин практически не выходил из Кремля. Он каждый день собирал команду из своих ближников — Черномырдина, Примакова, Ивашутина, Судоплатова — и тех специалистов, профильных, которых они ему рекомендовали. Они очень внимательно слушали доклады этих специалистов. И после того, как их отпускали, они вместе сидели и размышляли: что стоит воспринять и что стоит применить из того, что советовали эти специалисты.

Вместе они проходили по спискам всех предприятий, министерств, банков, научных центров. На столе лежали карты, схемы — всё, что можно было применить для такой работы.

— Вот здесь металлургический комбинат в Магнитогорске, например, — говорил Ельцин, указывая на карту. — Производительность упала на сорок процентов. Почему? Кто мне может рассказать, почему она упала так сильно

Разумеется, первым поднял голову Черномырдин:

— Ну, что тут сказать? Скорее всего, недостаток сырья. Логистика разрушена. Многие кадры были утеряны.

— Так, хорошо. А что с заводом в Новокузнецке? — задал второй вопрос Ельцин.

— Ну, там же частично работает только цех литья, вот в чём дело, — ответил Ивашутин. — Оставшиеся линии просто приморожены. Остановлены.

— Хорошо, — сказал Ельцин. — Значит, нужно будет срочно распределить и сырьё, и кадры, чтобы не простаивали цеха, которые могут дать продукцию. Не важно кто владелец, главное, чтобы оно работало. Помощь от государства должна в такие предприятия идти в первую очередь.

Судоплатов тихо добавил к его речи:

— И параллельно обязательно контролировать нужно финансы. Деньги, выделяемые для таких дел, должны идти именно туда, где они приносят эффект, а не теряться по кабинетам и по карманам жуликоватых чиновников и распределителей этих финансов.

Каждый день после обеда Ельцин проверял сообщения из регионов. Часто они были полны противоречий и слухов, но именно это и позволяло ему и его команде видеть истинное состояние дел. Это всё было на глазах у них. Они сравнивали: вот чёрное, вот белое. Не бывает серо-буро-малиновых цветов. Бывает в таких предприятиях и в таких делах или чёрное, или белое.

— Вот здесь губернатор прислал отчёт, что шахта в Кузбассе работает на полную мощность, — сказал Ельцин. — А наши люди на местах говорят, что половина оборудования простаивает.

— Согласен, — сказал Ивашутин. — Надо отправить проверку быстро и жёстко. Возможно, там сильнейшее воровство и в очень больших объёмах. И при этом нужно поддерживать людей.

По вечерам, когда все остальные уже уходили, Ельцин оставался один. Он снова и снова просматривал карты, списки, графики, схемы, сравнивая абсолютно все фактически предоставленные ему сведения — то, что показывали официальные документы, и то, что показывали неофициальные, личные, к нему пришедшие сведения. Он понимал: государство невозможно собрать только распоряжениями и указами. Оно держится на всём абсолютно, и не бывает лишних гвоздиков в этой телеге. Это организация, дисциплина, человеческая ответственность и доверие людей в первую очередь.

— Вернуть доверие людей, — шептал он себе, — вот главное, чего я должен придерживаться. Как и в прошлой жизни.

Он записал это на листке бумаги, положил на стол рядом с картой России. Увидят? Да бог с ними, пусть видят все, пусть знают, чем он занимается и на что он ориентируется.

На следующее утро началась новая серия совещаний. На этот раз Ельцин решил лично встретиться с директорами крупнейших промышленных предприятий. Ему даже не хотелось слышать доклады через посредников.

— Я хочу знать только правду, — сказал он. — Какую продукцию вы можете дать сегодня? И через месяц? Давайте начнём.

Люди смущённо рассказывали о проблемах с поставками, нехваткой кадров, задержками зарплат. Ельцин всё это слушал, слушал причём внимательно, каждого выслушивал.

— Я понимаю, — говорил он. — Но вы должны заставить работать хотя бы то, что работает, то, что у вас есть. Иначе страна потеряет время. Время, потраченное на восстановление, его никак невозможно оценить, ни с чем сравнить. И вместе с ним — возможности.

В этот день он снова встретился с Ивашутиным и Судоплатовым, чтобы обсудить все возможные меры по контролю за стратегическими предприятиями.

— Нам нужны отчёты ежедневно, — повторял Ельцин, — и без задержек, и без приукрашиваний. Наш комитет, о котором мы разговаривали, наш центр. Он должен работать, он должен функционировать, и сведения из него должны ложиться вот сюда непосредственно, — и он показал пальцем на свой стол. Без посредников.

— Это будет сложно, — заметил Ивашутин.

— Тогда сложность и станет нашей проверкой, — повторил Ельцин свою задачу. — Если мы справимся с этим, мы справимся тогда и со всем остальным.

— Охо-хо-хо-хо, работы много, — тихонько сказал он себе, — но выбора нет. Занимайтесь, друзья мои.

Следующая неделя Ельцина была посвящена полностью вниманию стратегическим предприятиям. Особое место в этом вопросе занимали заводы и комплексы топливно-энергетического сектора. Это всё было первоочередным для нормального функционирования государства. Электростанции, нефтеперерабатывающие заводы, шахты — всё это было крайне уязвимо, особенно в условиях нестабильности.

Он назначил Ивашутина ответственным за проверку всех попыток незаконных захватов этих предприятий. И доклад сразу мне на стол, — повторил он свои указания, данные ранее. — Любая аномалия, — сообщил он для обоих своих подручных, друзей, сказал он, — должна фиксироваться немедленно. Любой сигнал — немедленная проверка, всех без исключений проверка.

Судоплатов подготовил группу следователей, группу спецопераций, которые могли вмешаться в случае попыток силового захвата. Мгновенная реакция должна быть.

— Нам не нужны открытые конфликты, — предупредил он. — Любые действия должны быть незаметными для широких масс, но максимально эффективными и полезными для тех людей, которые там работают, и для государства. В первую очередь для людей. Нам бунт, особенно голодный бунт, здесь вообще не нужен, от слова совсем.

Первые сигналы не заставили себя ждать. В некоторых регионах предприниматели пытались взять под контроль энергетические предприятия через местные советы, силовые структуры и прочие, прочие хитрые ходы, которые чуть ли не подзаконными были.

— Это прямо угрожает всей системе, — сообщил Ивашутин.

И причём некоторые губернаторы закрывают глаза на все такие действия. Я почему-то подозреваю, что здесь у губернаторов имеется весьма корыстный интерес.

— У нас нет права ждать, — рявкнул Ельцин. — Каждый объект жизненно важный, контроль должен быть полным. И наказание за нарушение законности должно следовать незамедлительно и самым жёстким образом.

На совещании обсуждались именно такие меры: размещение доверенных управленцев на ключевых предприятиях — они должны быть у каждого предприятия такие управленцы; создание высокомобильных групп контроля, которые могут вмешаться при любой попытке какого-либо незаконного захвата предприятий; организация системы информирования, чтобы все данные о действиях на объектах поступали мгновенно в Кремль напрямую.

— Главное, — сказал Судоплатов, — это превентивная работа. Мы должны знать о планах мерзавцев заранее, а не реагировать постфактум.

Но Ельцин и сам прекрасно понимал всё это и начал составлять карту критически важных объектов. Ведь каждое предприятие, каждая шахта, каждая электростанция — это абсолютно отдельный пункт и отдельная задача для государства и для движений в этом направлении.

— Проверяем всё, — повторял он постоянно, — от персонала до документооборота. И никаких слабых мест не допускаем, никаких поблажек. Жесточайшая проверка.

Проверки были жёсткими, иногда даже болезненными для местных руководителей.

Такие руководители, которые привыкли жить без контроля, должны быть наказаны однозначно и причём максимально быстро.

Этот эффект был заметен. Попытки захватов стали пресекаться на самой ранней стадии, и намного уменьшился процент этих процедур.

Ельцин часто оставался в Кремле до полуночи, просматривая отчёты. Ему в конце концов начинало это нравиться — нравиться то, куда он вмешался и каким образом начинает протекать движение экономических реформ.

А ближе к концу зимы на столе у Ельцина появилась ещё одна папка. Тоненькая, на первый взгляд даже совсем незначительная. Но именно её он отложил отдельно и поверх остальных документов. На обложке этой папки было написано всего два слова: «Организованная преступность».

Это была серьёзная папка.

Вечером в кабинете у президента собрались, как всегда, Судоплатов и Ивашутин, Примаков и несколько руководителей правоохранительных структур. Разговор получился тяжёлым, потому что проблема уже существовала, хотя большинство населения её и не замечало.

— Что мы имеем? — спросил Ельцин.

Ивашутин открыл эту папку:

— Пока отдельные группы. Москва, Ленинград, Свердловск, Ростов, Урал. Крупные города. Дальний Восток, — он перевернул страницу. — Но процесс этот идёт очень быстро. Как заражение крови.

— Почему? — твёрдо спросил Ельцин.

— Потому что государство у нас ослабло. А любой вакуум власти кто-то обязательно заполняет.

В кабинете стало тихо. Особенно потупившие взор представители правоохранительных структур даже не пытались поднять голову на Ельцина, поднять взгляд на Ельцина.

Ельцин прекрасно понимал сказанное. В его памяти были картины этого будущего, того будущего, которое ему показали на том свете. Это были бандитские войны, заказные убийства, коррупция, передел государственной собственности. Криминальные авторитеты, влияющие на чиновников, решающие, каким законам быть и по каким законам…И по каким законам они будут жить? Криминальные авторитеты. Это было то, что разъедало хуже раковой опухоли.

— Если дать им пять лет, — спокойно сказал Ельцин, — они прорастут в государство.

И никто ему не возразил на эту речь, потому что все понимали — он абсолютно прав.

Судоплатов заговорил впервые за весь вечер:

— Проблема не только в бандитах. Проблема в том, что часть чиновников уже начинает с ними сотрудничать. И причём сотрудничать довольно плотно.

Ельцин медленно кивнул. Вот это было действительно опасно. Не сам преступник, не жулик какой-то или рэкетир, а чиновник, который начинает работать на них, причём за оплату, которую они ему делают. Так появляется система, и это называется коррупция. Так преступность превращается уже в политическую силу.

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и несколько секунд замер, смотря на вечернюю Москву, потом повернулся:

— Значит, будем ломать схему ещё до того, как она сложится.

— Каким образом? — спросил Примаков.

Ельцин повернулся к столу, взял чистый лист бумаги и написал: «Следственный комитет». Все присутствующие переглянулись.

— Это будет отдельная структура. Да, абсолютно независимая. Независимая настолько, насколько это возможно. Задача какая? Самые тяжёлые дела: коррупция, организованная преступность, хищение государственного имущества и преступления должностных лиц.

Ивашутин задумчиво посмотрел на этот лист:

— Это будет серьёзный конфликт.

— Я знаю. И многие будут против, я и это знаю. Некоторые очень влиятельные люди.

Ельцин усмехнулся:

— Петр Иванович, если влиятельный человек боится следователя, значит, следователь нужен!

Судоплатов негромко рассмеялся в ответ на такой спич:

— Я узнаю старую школу.

Когда все разошлись, Ельцин ещё долго сидел в кабинете. Перед ним лежал тот самый лист с двумя словами: «Следственный комитет». И он много думал.

И через неделю в Кремле он собрал новое совещание.

На этот раз на совещании, кроме Примакова, Черномырдина, Ивашутина и Судоплатова, присутствовали юристы, специалисты по уголовному праву, представители прокуратуры и нескольких профильных научных институтов. На столе лежал действующий уголовный кодекс — толстая книга, но местами устаревшая уже до распада Союза.

— Итак, господа, — начал Ельцин. — Государство, как вы заметили, изменилось. Изменилась и экономика. Изменились формы собственности. А вот многие нормы остались у нас прежними.

— Ведь любое ужесточение должно быть тщательно продумано.

— Да, да, да, абсолютно верно. Вот именно поэтому мы вас сюда и пригласили, — ответил Ельцин. — Нам нужны работающие нормы, а не просто громкие лозунги.

Подход к решению тех проблем, которые стояли сейчас перед ними и вообще перед государством. Отдельный разговор шёл также и о коррупции.

— Взятки опасны не суммой, — сказал Ельцин. — Это пуля в голову государства.

Судоплатов впервые за вечер поддержал его открыто:

— Государство погибает не тогда, когда появляются преступники. Они всегда были. Государство погибает тогда, когда преступники начинают подкупать чиновников. Вы это прекрасно понимаете.

И эта его фраза надолго повисла в воздухе.

Отдельным блоком, абсолютно отдельным, обсуждались преступления против безопасности государства.

Некоторые юристы удивлённо начали переглядываться, ибо они не ждали такого предложения от главы государства. Всё-таки глава государства должен переживать несколько по-другому. Сталин внутри него прекрасно понимал цену чрезмерно широких полномочий, он помнил тридцатые годы. История учила многому, в том числе и ошибкам, которые совершал он сам лично в той жизни.

Ну, в итоге, к вечеру появился всё-таки первый проект реформы, черновой, очень далёкий от завершения, но уже вполне рабочий для развития его. Когда совещание закончилось, Примаков задержался:

— Думаешь, получится? — спросил он у Ельцина.

Ельцин закрыл папку:

— Закон сам по себе ничего не решает.

— Ну тогда зачем всё это сделано?

— Потому что без хорошего закона даже хорошие люди начинают плохо работать.

Примаков задумчиво кивнул:

— Крепкое выражение, главное — к месту.

В тот же день Ельцин собрал ещё одно совещание. На этот раз речь шла о сером импорте.

— Проблема не новая, — начал совещание Ельцин, когда все расселись за большим овальным столом. — Но если мы будем ждать разрешений и лицензий, страна потеряет абсолютно всё.

Ивашутин тоже кивнул:

— Ограничения, наложенные на СССР капиталистическими странами, продолжают действовать и сейчас. Но оборудование, стратегические товары необходимы, причём любым способом.

Примаков добавил:

— Нам нужно быть очень осторожными. Пересекать границы законности других государств можно, но последствия должны быть минимальными. То есть работа должна быть ювелирная.

Ельцин не согласился:

— Мы не можем бояться последствий за товары, которые держат в нашей стране промышленность за горло. Есть ли товары, которых в нашей стране нет, которые могут держать за горло нашу промышленность, науку и оборону? То есть стратегические товары должны поступать в страну, всё остальное — вторичное. Можете не сомневаться. Пусть никто не смеет говорить, что это невозможно. Любые препятствия будем устранять. Всё. Спасибо за внимание, на этом остановимся.

Глава 6

Весна вступала в свои права, но в кабинетах Кремля не было ни минуты покоя.

Секретариат Ельцина начал сообщать о тревожных сигналах, которые приходили из двух регионов. Это, эти регионы были Чечня и Татарстан. В них начали открыто демонстрировать стремление к собственной автономии от центра. И это не просто были слова. А были уже конкретные действия: были попытки создавать собственные органы власти, наложение региональных налогов, формирование своих милицейских отрядов под свой местный контроль.

Ельцин со своими помощниками — Примаковым, Ивашутиным и Судоплатовым — собрал экстренное совещание. Ну, как понять, собрал. Они собрались все как обычно в кабинете.

— Итак, слушайте внимательно, — начал Ельцин, когда все расселись за столом. — Мы приняли такое решение — выстроить нормальную рабочую вертикаль власти. Но если мы сейчас не покажем, что эта вертикаль реальна и что она будет работать, завтра будут уже другие у нас моменты. А именно, следующие регионы за Чечнёй и за Татарстаном, а впоследствии и вся полностью страна — они будут под угрозой развала.

Примаков, сидевший напротив президента, кивнул головой:

— Чечня и Татарстан — это крайне серьёзно. Там народ живёт по своим менталитетам. И всё-таки, пока это ещё не вооружённые выступления, можно попробовать действовать как политическими, так и экономическими методами.

— Политика эта, естественно, важна, — сказал Ельцин, перебивая его, — но контроль над ситуацией должен быть обязательно твёрдым. Никто не должен думать, что мы отступим. Жёстко подавлять все возможные позывы к сепаратизму.

— Давайте так, — предложил Ивашутин. — Сначала попробуем всё-таки экономику. Попробуем прекратить их финансовую независимость. Попробовать перехватывать на месте их налоги. Прекратить выдавать субсидии. Ну и перекрывать, естественно, бюджетные потоки, которые отправлялись на эти регионы.

— Ну, с этим я согласен. А дальше что?

И после этого Судоплатов вступил в беседу:

— Нам нужно показать обязательно в этих регионах силу. Я знаю, о чём идёт речь, я знаю, как там живут люди и о чём они думают. При этом обязательно ни в коем случае не создать повода для международного вмешательства и воплей так называемой демократической общественности. Должно быть полное разграничение полномочий. Но контроль МВД и силовых структур — это всё должно быть под нашей государственной юрисдикцией центра.

— Всё правильно, — сказал Ельцин. — Ну что ж. Будем тогда пробовать, давайте.

Итак, продолжил Ельцин. Чечня. В первую очередь над этим регионом должен быть самый жесточайший финансовый контроль и назначение лояльных руководителей к центру. А вот Татарстан — ну, тут экономическая интеграция со всеми остальными регионами. Разумеется, контроль над стратегическими предприятиями, их там хватает. Но и самое главное всё-таки попробовать в Татарстане дипломатию с элитами. Потому что они из этих двух регионов наиболее договороспособны.

Примаков нахмурился:

— Но всё-таки есть же риск, что часть этой элиты начнёт сопротивляться нашему давлению.

— Но в этом случае подключим Судоплатова, — сказал Ельцин. — Как, Павел, у тебя есть люди, которые понимают, как работать с непокорными регионами?

Ну, Судоплатов молча кивнул головой и развёл руками.

Тут вошёл секретарь, он принёс последние отчёты о событиях и о потоках финансовых и прочее, прочее, прочее в этих регионах — это задание было дано перед совещанием. Ельцин молча рассмотрел все цифры и схемы.

— Ну что ж, начинаем немедленно, — сказал он по итогу прочтения. — Пусть каждый чиновник и силовик в этих регионах знают: сепаратизм не пройдёт. Они? Стоят. Как говорили раньше на Руси — под Богом.

На следующий день Ельцин снова собрал своих ближайших помощников. Именно в этот раз они решили рассмотреть более тщательно мелкие оперативные детали. А именно: кто будет возглавлять все контрольные комиссии, кто будет возглавлять подразделения МВД и силовых структур, и где они будут работать — в каком регионе, в каждом регионе и в каком именно районе этого региона. Дальше — и как обеспечивать нужно будет мгновенную, практически мгновенную оперативную связь между Москвой и республикой. Потому что возможно, понадобится ещё раз, повторяю, мгновенное принятие решений.

— Им нужны будут ясные, более подробные инструкции, чем мы здесь вот это вот сейчас обсуждаем, — сказал Ельцин, разглядывая документы, которые ему принесли для изучения. — Потому что каждое решение, которое мы будем принимать, оно должно быть обязательно зафиксировано. И любая задержка нетерпима.

Судоплатов на это тихо ответил:

— Мы должны действовать выборочно. Я подчёркиваю. Показать силу именно там, где есть реальное сопротивление. Ну и, разумеется, попытаться осторожно договориться там, где элита более-менее готовы идти на сотрудничество с центром.

Ивашутин тут же уточнил:

— Обязательно финансовый контроль нужно соединять с информационным контролем. Нельзя ни в коем случае людям, нашим людям давать повода думать что Москва лишает их любой самостоятельности.

— Я с вами абсолютно согласен, — кивнул Ельцин. — Законность и контроль в такой ситуации просто-напросто необходимы. И это необходимо делать одновременно.

Примаков добавил:

— И вообще, нужно готовить команды для самого максимально экстренного вмешательства. Не просто военные колонны или какие-то отряды боевые, а обычные специализированные группы для таких действий. Это будет включать в себя и следствие, и финансы, но и контроль над законностью, естественно. Всё будет абсолютно документально оформлено через ваши указы.

Ельцин задумчиво посмотрел на них. Он взглянул на карту, он взглянул на документы, которые уже просмотрел. И тут в его голове уже, естественно, складывалась вся цепочка возможных вариантов решений. Ну, сначала административное давление. Потом, естественно, финансовый контроль и финансовое же давление. Ну а далее, при невыполнении первых двух параметров регионами, далее точечные операции, если всё-таки потребуются они.

— Итак, Паша, — он обернулся к Судоплатову. — Ты должен подобрать людей обязательно. Людей-специалистов, которые должны понимать, что значит работать с врагами государства тихо, и без шума, и без лишних слов.

— Да, у меня есть такие подходящие кандидаты всегда, — ответил Судоплатов. — Я их ещё раз проинструктирую и ещё раз проверю подготовку, хотя проверять их подготовку это бесполезно, я их знаю, они готовы всегда.

— И ещё, — продолжил президент, — информационный фронт забрасывать нельзя ни в коем разе!

Молчание, которое наступило после этих слов президента, больше всего напоминало о том, что все присутствующие здесь прекрасно это понимали. Каждый ведь знал: от того, как сработает сейчас вертикаль, и в том числе описание её действий для масс, зависит будущее страны.

— Решено. Начинаем завтра, — сказал Ельцин .

Уже утром Ельцин получил первые отчёты из Чечни и Татарстана. Ситуация была, конечно, напряжённая. Хотя в Чечне местная элита пыталась настолько замедлить исполнение решений Москвы, что просто-напросто объявляла свои распоряжения приоритетными, а решения Москвы ничтожными.

Ну, Татарстан действовал более хитрым образом. Видимость сотрудничества он соблюдал, хотя отдельные предприятия уже пытались формировать такие себе независимые потоки.

— Итак, никаких опозданий, — сказал Ельцин своим ближайшим помощникам. — Наш каждый шаг в этой ситуации должен нагнетать и нагибать этих сепаратистов. Судоплатов подошёл к карте, которая висела на стене. Он взял указку и показывал маршруты всем присутствующим, по которым двигались его команды по Чеченской республике. Все направления и все возможные варианты развития событий, описывая без прикрас.

— Кстати, Судоплатов, — сказал Ельцин. — А у тебя есть группы, которые могут одновременно работать в двух республиках?

Да, есть, — ответил Судоплатов.

Ельцин сделал паузу, разглядывая отчётность.

— Ну, а если всё же местные элиты начнут сопротивляться в открытую? — задал вопрос Примаков.

— А вот тогда уже будет демонстрация силы, — спокойно сказал Ельцин.

И в тот же день были отправлены первые группы по контролю, которые решили устроить наши руководители государства. А ситуация в этих регионах разворачиваться начала быстрее, чем ожидали даже самые расчётливые аналитики. Например, в том же Татарстане местный парламент уже начал обсуждать расширение собственной юрисдикции над промышленными предприятиями, ну и, соответственно, над всеми налогами и финансовыми потоками. Формально, конечно, речь шла просто об экономической ситуации, так сказать. Но документально это уже оформлялось как выход за рамки обычной автономии.

А в Чечне события развивались более резко. Там вооружённые отряды, которые назывались отрядами местной самообороны, в отдельных административных зданиях уже начали переходить под фактический контроль региональных структур. Почти сорок депутатов было избито в Грозном. А председателя Грозненского горсовета Виталия Куценко просто-напросто выбросили из окна во время скандала и попытки забрать власть в натуральном виде. В результате удара об асфальт он погиб, естественно. Кстати, дорогие читатели, это было в реальной истории России. Это 6 декабря. 6 сентября 1991 года. И это всё было по данным спецслужб.

Ельцин собрал по этому поводу экстренное совещание поздно вечером. В кабинете опять все были его ближники. На столе были уже новые отчёты — это не политические, а оперативные данные уже лежали.

— Ситуация развивается по двум абсолютно разным моделям.

Тот же Татарстан? Он пытается оформить автономию документально. Очень, так сказать, в мягком варианте. А Чечня — это просто идёт физическое давление на местах.

Ну, значит, в таком случае и подходы у нас будут к решению этих проблем разные, — ответил Ельцин. Он поднялся и подошёл к карте страны. — Татарстан — это экономика. А Чечня — это безопасность. Причём безопасность на юге, в подвздошной области нашей России.

Пауза была короткой, но очень напряжённой.

— И в обоих случаях мы должны действовать так, чтобы не допустить никакой подобной цепной реакции, — добавил он.

Судоплатов медленно перелистывал папку:

— Да, кстати, есть риск, что другие регионы тоже начнут наблюдать за этим как за прецедентом и делать свои соответствующие выводы.

— Они уже наблюдают, — уточнил Примаков.

— Ну вот тогда мы и не можем себе позволить никакой ни слабости, ни ошибки, — сказал Ельцин. — Любое наше решение будет рассматриваться под микроскопом и как сигнал для всех остальных регионов, для большинства регионов.

Он посмотрел на присутствующих в кабинете:

— Значит, наша задача — не просто удержать эти республики, наша задача — вернуть их в нормальное, юридически выверенное направление движения, показать, что государство работает одинаково для всех, независимо от их статуса и амбиций.

Ивашутин добавил:

— И ещё нужно усилить вертикаль на местах, продублировать, скажем так, назначенцами из центра. И обеспечить, разумеется им поддержку.

Итак, решение было принято. Там были уничтожены физически организаторы беспорядков, руководители основных банд и предполагаемые руководители так называемой "страны Ичкерии".

А далее в регион были уже направлены специальные координационные группы из Москвы. Эти представители центра нашли общий язык с более-менее адекватными элитами, которые ещё оставались в Чечне.

Ну и параллельно началась работа с остальными лидерами влияния, разумеется, не через публичные заявления, а закрытые переговоры.

Итак, на докладе Ивашутин отметил: ключевой эффект уже есть.

Судоплатов при этом добавил: а в этих ситуациях я не буду ломать сразу систему. Мои люди докажут, что центр контролирует ситуацию и способен довести линию центра до конца, неизменяемой.

Ельцин внимательно их выслушал и не перебивал.

— Итак, значит, мы работаем всё-таки на демонстрацию управляемости.

Ну а через несколько дней аналогичная логика была применена и к Татарстану. У них Чечня воспринималась просто как зона резкого политического напряжения. Ну, а Татарстан оставался всё-таки пространством для переговоров и институционального давления.

В Кремль прибыла делегация республиканской элиты. Разговор шёл спокойно, деловито. Никто не повышал голос, даже Ельцин. Он просто разложил перед ними факты: вот смотрите, читайте и пожалуйста, думайте, какие будут возможные последствия для вас от разрыва с федеральным центром.

Он не намекал ничего на решение вопросов методом решёния как в Чечне. Ну, делегаты из Татарстана прекрасно это наблюдали сами.

— Мы видим, что в Чечне ситуация стабилизировалась, — сказал один из депутатов. — Это не случайно. Мы понимаем всё это.

Пауза в комнате была ощутимой.

Это иногда достаточно показать, что система работает в одном месте, чтобы другое место обязательно с оглядкой делало уже свои шаги.

Ну вот. И по результатам этих действий, которые они проводили, к концу недели стало более-менее понятно, что происходит. Например, в Чечне усиливалась централизация управления с помощью федеральных структур и преодоление попытки отторжения региона от России с помощью опять-таки внутреннего раскола элит. В Татарстане же этот процесс пошёл по другой линии. Он пошёл по линии переговоров и согласования полномочий.

Ельцин опять в конце дня остался один в кабинете, отпустив своих соратников. Он долго рассматривал карту страны. Всё-таки две точки, и оба подхода были абсолютно разные. Цель всё равно оставалась одна — это сохранение целостности страны. Сталин внутри него отметил это холодно и точно: государство удерживается не одинаковыми методами, а просто правильным выбором метода для абсолютно каждой ситуации по отдельности.

В Чечне события развивались стремительно и болезненно. Местные структуры сопротивлялись любой попытке федерального контроля, любой. Но всё-таки команда Ельцина действовала очень решительно. Судоплатов всё же направил свои группы — не военные, но обладающие всеми инструментами давления: контроля над финансовыми потоками, координации структур в силовых, и юридическая зачистка нелегальных инициатив. Плюс, разумеется, было жёсткое применение силы к местным одиозным лидерам бандитских формирований, которые уже можно было так назвать с полной уверенностью.

Но тем временем в Татарстане местные элиты, так сказать, наблюдавшие за тем, как Москва стабилизирует ситуацию в Чечне, стали более внимательно выслушивать аргументы, которые звучали из центра. Проводили продолжение закрытых переговоров с федеральными представителями. Всё-таки попытки автономии без согласия Москвы были бессмысленны, они это уже прекрасно поняли.

— Вот посмотрите, как действует наша система, — сказал Ельцин, обращаясь к вновь прибывшей татарской делегации. — Сила центра, она не разрушительна, она управляет потоками. Она управляет движением. И лучше всё же сотрудничать, чем искать какие-то обходные пути, которые не всегда законные, если даже выразиться так, они совсем незаконные, эти обходные пути.

Так вот, результат всё-таки был заметен. В Чечне контроль власти восстанавливался медленно, но абсолютно ощутимо и под корень убиралась вся эта система, которая вывела республику, регион, на состояние, близкое к взрыву. А в Татарстане дискуссия просто перешла в правовое русло. Там умные и грамотные люди, наблюдая за течением событий в Чечне, всё-таки решили попытаться найти точки соприкосновения с центром. И уже через неделю федеральные структуры спокойно фиксировали, что все ключевые предприятия и налоги опять подчиняются центру.

Е — Отлично, — сказал на это Ельцин. — Эффект этот должен быть виден не только там, но и в Татарстане.

Татарская делегация, прибывшая на очередную встречу, была уже абсолютно другой по составу. А в глазах делегатов была осторожность и понимание того что любые попытки обойти центр сейчас, могут привести к плачевным результатам.

— Вот посмотрите как работает система — сказал Ельцин, показывая карту. — В Чечне мы спокойно продемонстрировали силу Центра. И вот, пожалуйста. Есть результат. И кстати, так возможно будет и у вас. То есть те, кто будет пытаться использовать автономию, как уход от распоряжений из центра и от ответственности, будут остановлены, можете не сомневаться в этом.

Тут Примаков добавил: и вообще, психологический эффект, люди, в вашем регионе тоже должны видеть, что альтернатива центру это хаос. Это хаос плюс нестабильность.

Вечером Ельцин опять остался один в кабинете. Он уже был с более-менее поднятым настроением, наблюдал все эти. Документацию, которую ему принесли на подпись. И освещение событий.

Сталин, находившийся внутри его, прекрасно понимал - это была первая серьёзная проверка новой России на устойчивость. И проверка создаваемых им и его соратниками новых структур на способности преодолевать довольно серьезные препятствия в построении страны.

Глава 7

К середине весны стало очевидно: страна уже не жила от одного экстренного решения к другому. Управление постепенно складывалось в единую систему, где каждое принятое решение тянуло за собой следующее.

Но именно тогда начали проявляться проблемы другого порядка. Если раньше вспыхивали отдельные очаги недовольства, то теперь признаки напряжения возникали сразу в нескольких регионах, словно между ними появилась невидимая связь.

Первые тревожные сведения пришли с юга России. Руководители нескольких областей всё настойчивее говорили о необходимости оставить большую часть налоговых поступлений на местах и самостоятельно распоряжаться прибылью промышленных предприятий.

Почти одновременно похожие настроения появились и в восточных сырьевых районах. Там всё чаще звучали разговоры о собственной экономической политике, независимой от решений Москвы.

Ельцин распорядился собрать расширенное совещание. Помимо ближайших соратников в Кремль прибыли руководители министерств, директора крупнейших промышленных объединений и представители экономического блока.

Окинув собравшихся взглядом, он заговорил негромко:

— Вертикаль мы построили. Теперь проверять будут уже не отдельные области. Проверять будут всю систему.

Первым взял слово Ивашутин.

— Есть основания полагать, что регионы начинают действовать не поодиночке. Пока осторожно, без открытых соглашений, но контакты между ними уже просматриваются.

Ельцин слегка кивнул.

— Значит, начинают оглядываться друг на друга?

— Именно.

Судоплатов раскрыл папку с аналитическими материалами и придвинул её к центру стола.

— В этом нет ничего неожиданного. Чем жёстче центр собирает управление в своих руках, тем сильнее на местах ищут союзников.

Примаков нахмурился.

— Если процесс наберёт силу, последствия могут оказаться серьёзными.

— Только в том случае, если пустить его на самотёк, — спокойно возразил Ельцин.

Он поднялся, подошёл к большой карте Советского Союза и несколько секунд молча рассматривал отмеченные на ней промышленные центры, транспортные узлы и сырьевые районы.

— Запретами здесь ничего не добиться. Но и позволить регионам выстроить собственную систему связей мы тоже не можем.

В кабинете повисла тишина.

— Значит, — произнёс он наконец, — мы встроим эти связи в государственную систему раньше, чем они станут независимыми.

Ивашутин поднял голову.

— За счёт экономики?

— Не только. Через экономику, кадровую политику, транспорт, энергетику, связь. Любой губернатор или председатель должен понимать: какой бы самостоятельной ни казалась его политика, без взаимодействия с центром она всё равно не заработает.

К этому Судоплатов добавил:

— И крайне необходим контроль над основными транспортными путями. Это то, что связывает любую страну.

— Ну это уже делается, — кивнул Ельцин. — Но всё же этого крайне мало сейчас. Нужен механизм, который будет координировать всё сразу.

Он немного помолчал, глядя озадаченным взглядом на лежавшие перед ним документы.

— Национальный центр управления. Надо так это назвать.

Ельцин посмотрел на присутствующих.

— Это будет та центральная нить, которая свяжет экономику и стратегические отрасли между собой.

Ивашутин задумчиво кивнул.

— Тогда это будет уже не просто управление. Это уже новый отдел организации государства.

— Именно так, — ответил Ельцин.

В тот же день началась работа по формированию нового состояния управленческой вертикали.

Крупные промышленные предприятия включались практически мгновенно в основную систему федерального контроля.

И чем дальше разворачивался этот процесс, тем яснее становилось: проверка на жизнеспособность и устойчивость ещё не закончена.

Она только начиналась — теперь уже на уровне всей России.

Через несколько недель после создания Национального центра управления стали появляться первые результаты.

Теперь все данные поступали напрямую и полностью.

Конечно, не всё сразу работало идеально. Были ошибки, но главное было видно уже тогда — система начала работать.

Именно тогда стала очевидной проблема, которую раньше старались не замечать.

Северный завоз.

Для жителей европейской части страны эти слова мало что говорили. Но для жителей Сибири, Крайнего Севера и Дальнего Востока от этого самого "завоза" зависела сама возможность их нормального существования.

Топливо, продукты, медикаменты, запасные части, оборудование и многое другое, перечисление наименований которого могло поместится только в большой амбарной книге (и то не факт) — всё это должно было быть доставлено заранее, до наступления зимы.

В советское время эта система работала почти автоматически. Она была сложной, дорогой, но отлаженной.

Теперь же тот прежний, дорогой, но отработанный до мелочей, механизм начал разрушаться.

Пароходства не понимали, кто должен оплачивать перевозки и соответственно, старались "избежать" этого тягаря. Поставщики требовали предоплату. Ну а региональные власти-получатели всё чаще пытались переложить ответственность, в том числе и финансовую, друг на друга.

В один из вечеров Ельцину принесли очередной доклад.

Вывод после ознакомления с ним был неприятным: если ничего не изменить, через несколько месяцев, в наступающий зимний период, часть северных территорий могла столкнуться с серьёзными проблемами. Долго не раздумывая, он вызвал Черномырдина.

— Виктор Степанович - ознакомьтесь, похоже, это ваша война.

Черномырдин внимательно прочитал документы.

Некоторое время молчал.

— Запустили проблему в самый конец, — выдал он заключение.

— Именно.

— Решать это, разумеется, можно.

Он снова посмотрел на бумаги.

— Но будет дорого.

Ельцин усмехнулся.

— Всё, что действительно важно и нужно сохранить, дешёвым не бывает.

Уже через сутки правительство работало в напряжённом режиме по решению данной проблемы.

Однако почти сразу появилась новая проблема.

На Дальнем Востоке всё чаще стали говорить о необходимости искать собственные экономические связи.

Не только с Москвой.

Но и через границу - Китай, Япония, Южная Корея.

Там, в этих странах, были деньги и рынки с потребными товарами.

С экономической точки зрения такую логику можно было понять.

Но с точки зрения государства это становилось опасным сигналом.

На одном из совещаний Примаков высказался прямо по этому поводу:

— Если ничего не менять, через десять лет мы можем получить ситуацию, когда некоторые регионы окажутся экономически связаны с соседними странами сильнее, чем с остальной Россией.

В кабинете стало тихо.

Это уже был вопрос не открытого сепаратизма.

Опасность была другой - постепенный разрыв связей между предприятиями и ориентация на иностранных производителей. То есть - медленное смещение интересов в пользу иностранцев.

Ельцин долго смотрел на карту.

Потом подошёл к ней.

— Значит, будем связывать страну.

— Каким образом?

— Дорогами.

Он провёл рукой по карте.

— Железными дорогами. Портами. Энергетикой. Связью.

Черномырдин поднял голову.

— Это программа на десятилетия.

— Государство и строится десятилетиями, — ответил Ельцин.

В этот момент Сталин внутри него вспомнил Российскую империю.

Транссибирскую магистраль, освоение Сибири, строительство заводов на Урале.

Страны удерживаются не только армиями - их удерживают дороги, торговля и общая работа.

В тот вечер на столе Ельцина появилась очередная "новая папка" с документами. Она была достаточно объёмной, а на обложке значилось не совсем понятное: «Программа связанности России. 1992–2005».

Когда все остальные покинули кабинет, Ельцин ещё долго оставался один. Перед ним лежала карта страны, над которой он уже не первый час размышлял и принесенная вышеозначенная папка. Расстояния между городами и просто регионами поражали иногда даже его, человека, хорошо знавшего масштаб России.

От Калининграда до Владивостока, от Мурманска до Кавказа — всё это было одним государством, но удерживать такое пространство можно было только тогда, когда между его частями существовали прочные и неразрывные связи.

И опять он почувствовал не тревогу, а ощущение сложной и интересной работы. Он любил такое и в прошлой своей жизни - решать как казалось вначале, неразрешимые задачи.

Борьба за власть в этой жизни не входила в его планы. Здесь перед ним стояла гораздо более трудная задача — не просто сохранить государство, а заново выстроить его основы и укрепить его мощь.

И, возможно, именно ради этой задачи его и вернули обратно в этот мир.

На следующий день Ельцин приехал в Кремль раньше обычного. В кабинете его уже ожидала новая подборка документов, заказанная вечером.

На этот раз речь шла не о политической борьбе и не о вопросах безопасности.

Речь шла о науке.

Несколько часов он изучал доклады и материалы о научных институтах, конструкторских бюро и исследовательских центрах как страны, так и наиболее развитых стран мира.

Картина перед ним складывалась тревожная. Советская научная школа ещё существовала, учёные продолжали работать, многие лаборатории сохраняли свои направления исследований, но сама система постепенно теряла устойчивость и грозила рухнуть.

Финансирование науки и новых исследований сократилось в десятки раз, оборудование устаревало, а молодые и перспективные специалисты всё чаще уходили в коммерцию, банки или просто пытались уехать за границу.

В некоторых институтах даже ведущие специалисты уже обсуждали возможность эмиграции - они были почти все "на учете" у потенциальных противников России, а те мух ноздрями не ловили. Другие старались найти зарубежные заказы, чтобы хотя бы частично сохранить работу коллективов. Были и вообще такие места, где сотрудники месяцами не получали заработную плату.

Ельцин отложил очередной доклад и тихо произнёс с горечью: — Так можно потерять целое поколение.

К обеду в Кремль были вызваны руководители крупнейших научных центров страны, находившихся в Москве и Подмосковье.

Некоторые из них приехали настороженными, другие откровенно сомневались в смысле встречи.

Когда все собрались, Ельцин неожиданно начал разговор не с политики.

— Кто подскажет мне - сколько времени требуется для подготовки доктора наук?

Вопрос оказался неожиданным. После небольшой паузы один из учёных ответил:

— Около пятнадцати лет.

Другой добавил:

— Если считать с момента поступления в университет — ближе к двадцати.

Ельцин медленно кивнул.

— А потерять такого специалиста можно всего за один месяц.

В кабинете наступила тишина.

После этого совещания появилась новая государственная программа. Сталин-Ельцин был твердо намерен сохранить и поддержать наиболее важные направления науки и виднейшие исследования.

Речь шла о сохранении конструкторских школ, о специальных выплатах ведущим специалистам и о создании системы федеральных заказов для перспективных разработок. А о том чтоб сберечь талантливейших специалистов, в особенности молодых, да же и речи идти не могло - это было идеей фикс в этом направлении у него.

Когда немногословный Черномырдин ознакомился со сметой расходов, он только покачал головой.

— Денег потребуется много, — только и сказал он.

— Если не потратить их сейчас, потом потребуется гораздо больше, — ответил Ельцин.

Черномырдин задумавшись "выдал" один из своих афоризмов:

— Или уже будет некому платить.

— Именно, — коротко сказал Ельцин.

В тот же день он поднял ещё один вопрос, который для многих чиновников того времени казался слишком далёким от текущих проблем страны.

Микроэлектроника.

Для большинства это слово тогда почти ничего не значило. Но Сталин прекрасно знал, какое значение будет иметь эта область в будущем.

Компьютеры, системы управления, связь, военные технологии, автоматизация промышленности — всё это в конечном счёте зависело от маленьких микросхем.

Один из специалистов, приглашённых на совещание, сообщил осторожно:

— Мы отстаём.

— Насколько это отставание серьёзно? — спросил Ельцин.

Учёный ответил не задумываясь:

— Очень серьёзно.

— Но догнать можем?

— Теоретически да. Однако для этого потребуются годы и средства.

Ельцин задумчиво кивнул:

— Значит, будем начинать сегодня.

Вечером, когда кабинет снова опустел, он подошёл к карте мира. На этот раз его интересовали не границы и не расположение армий.

Его интересовали технологии и те страны, которые требовалось "догнать и перегнать" России.

США, Япония, Германия, Южная Корея, Тайвань — в этих странах уже начиналась борьба за будущее столетия и он знал об этом.

В то время, когда эти страны "летели" на крыльях прогресса, Россия ещё только выбиралась из хаоса начала девяностых годов.

Но уже сейчас решалось, кем она станет дальше: поставщиком сырья для более развитых государств или снова одной из ведущих индустриальных держав.

На следующий день на столе перед Ельциным лежала еще одна "новая папка".

На её обложке было написано: «Технологический рывок. Планы.».

Он открыл её и начал читать.

Вызванные Судоплатов и Черномырдин уже знали по какому вопросу.

— Мы должны действовать быстро. — сказал он.

Судоплатов внимательно посмотрел на него.

— Ваша мысль понятна.

Ельцин положил перед ними документы.

— Вот здесь список людей и направлений.

— А что с технологиями? — спросил Судоплатов.

Ельцин с укоризной посмотрел на него.

— Повторяю - здесь данные обо всём и всех, кто и что может дать нам преимущество. Новые разработки, опыт, знания о производстве, о сетях, о микропроцессорах. Всё то, в чём они сейчас впереди нас.

Отбирали лучших специалистов страны, велась работа по изучению зарубежных технологий и поиску быстрейших способов сократить отставание.

Сталин понимал: в современном мире решающим фактором становятся знания и способность создавать новое.

Однако уже через несколько дней Ельцин понял: одними заводами, дорогами и нефтью будущее России обеспечить невозможно.

Мир менялся, причём происходило это гораздо быстрее, чем большинство чиновников успевали осознать.

Однажды вечером Примаков принёс ему несколько аналитических обзоров. В них говорилось об американских университетах, развитии компьютерных компаний, первых глобальных сетях передачи данных, новых микропроцессорах и появляющихся коммерческих интернет-проектах.

Ельцин читал документы до глубокой ночи.

Когда последняя папка была закрыта, он ещё долго сидел молча, глядя перед собой.

Перед глазами снова возникли картины, которые когда-то показали ему трое Создателей.

Мир начала XXI века, где компьютеры стали частью повседневной жизни, где мобильная связь объединила миллионы людей, где появились электронные банки, информационные войны и новые способы управления государствами.

Одни страны успели занять своё место в этом мире.

Другие опоздали.

Утром он вызвал Черномырдина, Примакова, Ивашутина и Судоплатова.

— Мы слишком много говорим о нефти, — сказал Ельцин.

Черномырдин удивлённо посмотрел на него.

— А разве это плохо?

— Нет, — ответил Ельцин. — Нефть нужна стране. Но проблема в другом. Мы начинаем считать её главным источником силы.

Он подошёл к карте.

Однако теперь его интересовали не месторождения и промышленные районы.

Он смотрел на научные центры, университеты, конструкторские бюро и вычислительные институты.

— Вот где находится настоящее золото, — сказал он.

В кабинете стало тихо.

— Через десять лет государства будут бороться за технологии.

— Уже борются, — заметил Примаков.

Ельцин кивнул.

— Именно.

Поэтому одним из главных направлений стала поддержка лучших технических вузов страны.

Предполагалось создать систему стипендий, грантов, научных центров и специальных государственных заказов для молодых инженеров и исследователей.

— Это будет дешевле, чем через несколько лет покупать всё за границей, — спокойно ответил Ельцин.

Следующим направлением стала вычислительная техника.

Многие чиновники того времени всё ещё воспринимали компьютеры как дорогую, но второстепенную вещь.

Однако Ельцин уже видел гораздо больше.

Он видел банковскую систему, промышленное управление, армию и работу государственных структур, которые в будущем будут всё сильнее зависеть от цифровых технологий.

— Значит, начинаем сейчас.

Ивашутин внимательно посмотрел на него.

— Даже если отдача будет только через много лет?

— Особенно если она будет только через много лет, — ответил Ельцин. — Потому что потом может оказаться поздно.

В то время слово «интернет» знали лишь специалисты.

Но Ельцин знал: через несколько десятилетий информация станет возможно, даже более ценным ресурсом, чем нефть или газ.

Совещание продолжалось почти пять часов.

Когда участники разошлись, на столе остался документ почти в двести страниц.

Он был ещё сырым, в нём оставались спорные места, многое требовало доработки.

Это план технологического будущего страны.

Прошло несколько месяцев.

Лето постепенно вступало в свои права, и впервые за долгое время в Кремль начали поступать не только тревожные, а иногда и панические доклады.

Наконец начали появляться первые хорошие новости.

Поначалу они были очень "аккуратными" и не слишком заметными. Но именно такие изменения часто оказываются самыми важными, потому что показывают не разовый успех, а начало настоящего движения потоком.

Однажды Черномырдин вошёл в кабинет Ельцина с толстой папкой в руках и непонятным выражением на лице. Как правило, его появление без вызова означало очередные проблемы, сложности или еще что то, так же неприятное.

Но сейчас он выглядел иначе.

Не встревоженным и не усталым, а скорее удивлённым.

— Что случилось? — спросил Ельцин.

Черномырдин положил папку на стол.

— Получается.

Ельцин поднял взгляд.

— Что именно у вас получается, Виктор Степанович?

— Ваша программа работает.

На стол президента легли первые отчёты. И были они и вправду неплохи!

За последние месяцы десятки молодых специалистов, которые уже собирались уехать за границу и уже подали документы, решили остаться. Несколько крупных научных коллективов отказались от предложений иностранных компаний заниматься их разработками.

Но самое главное — процесс разрушения удалось остановить.

Для начала девяностых это уже было неожиданным.

Через неделю, приглашенные в Кремль ректоры крупнейших технических вузов России услышали очень много интересного для себя.

За последние годы они слышали слишком много обещаний, которые так и не превращались в реальные дела.

Но тут перед ними лежали конкретные документы: планы финансирования и государственных заказов и многое другое, чего их вузы были много лет лишены..

— Страна будет вкладываться в людей науки, — сказал начиная совещание Ельцин. — Потому что через десять лет именно они будут определять силу государства.

Один из профессоров после небольшой паузы спросил:

— А вы действительно считаете, что Россия сможет конкурировать с американцами и японцами?

Ельцин посмотрел на него с лёгкой улыбкой.

— А почему нет?

Вопрос был настолько простым, что в зале на несколько секунд стало тихо.

—Мы запускали спутники в космос, строили первоклассные реакторы, поднимали в небо отличные самолеты и замечательно работали во всех сферах народного хозяйства.

— Наши люди что, себя хуже?

Никто не ответил.

Потому что возразить было нечего.

Тем временем первые изменения начали происходить и в сфере высоких технологий.

Несколько научных центров получили новые цифровые каналы связи. Начали появляться экспериментальные сети обмена информацией между институтами и предприятиями. Разрабатывались первые отечественные программные комплексы для промышленности и новой банковской системы.

Конечно, по сравнению с Западом всё это было пока очень скромно.

Но главное заключалось не в масштабах.

Главное было в том, что направление и скорость движения изменились.

Страна снова начала двигаться вперёд. И причем каждый шаг уже делался быстрее чем предыдущий.

Тем временем первые изменения начали происходить и в сфере высоких технологий.

Несколько научных центров получили новые цифровые каналы связи. Начали появляться экспериментальные сети обмена информацией между институтами и предприятиями. Разрабатывались первые отечественные программные комплексы для промышленности и новой банковской системы.

Конечно, по сравнению с Западом всё это было пока очень скромно.

Некоторое время они молчали.

Теперь многое воспринимали иначе.

Не как пространство проблем и кризисов, а как страну возможностей.

В Новосибирске создавался мощный современный вычислительный центр. В Томске, в университете, обустраивалась современная лаборатория. В Казани обрабатывали самые перспективные инженерные программы. В Екатеринбурге начиналась модернизация производства электронных компонентов.

Каждый отдельный шаг, из перечисленных, казался небольшим.

Но именно из таких шагов со временем складываются все стремительные рывки.

Настоящее строительство будущего.

Это будущее пока оставалось хрупким и уязвимым.

Но оно уже существовало.

А значит, за него стоило бороться.