Дурман

Глава 1. Колокольчик

1.0

Если вы читаете это письмо, значит, я уже мертва. Вы скажете: потому что чокнутая. А я скажу: потому что так распорядилась судьба. Смерть — никогда не будет моим личным выбором.

Но, Соф, если это все-таки ты, просто послушай себя внимательно.

Наверное, надо было поздороваться, да? Ведь столько лет прошло. Не люблю здороваться. Когда кто-то пишет «привет, как дела», вероятно, ему от тебя что-то нужно. И, скорее всего, тебе это «что-то» не понравится. Поэтому давай сразу к делу.

Я — это ты. Только 10 лет назад. В Березовом острове сейчас март, а значит, меньше, чем через три месяца все закончится. Все экзамены и школьные конкурсы останутся позади. Я вырвусь из оков маленького города. И либо осуществлю свою мечту, либо... даже думать об этом не хочу.

Но пока мы пишем дурацкие письма себе в будущее под пристальным взглядом Душной. В будущее, которое для меня, как думают некоторые, не настанет. Классная хочет собрать нас через 10 лет после выпуска и вручить эти послания. Как будто кто-то по доброй воле захочет вернуться еще раз в среднюю школу, в наш хелл-хаус. Пусть и на один вечер.

Душная просит описать в письме свои мысли. О чем мы думаем прямо сейчас. Так вот, в свои 17 лет я задаюсь только одним вопросом: зачем нам все это? Зачем мы рождаемся? Зачем просыпаемся каждое утро? Зачем ходим в школу или на работу? Зачем создаем семьи? Зачем мы живем? Ведь рано или поздно это все равно закончится. И что тогда?

Что останется, когда нас уже не будет? Дети? А когда не станет и детей? У меня плохие новости: твоя жизнь по большому счету не такая уж и ценность. Людям есть дело до других людей только до их рождения. Они будут умолять твоих родителей не делать аборт, а может, даже и угрожать. Но где эти люди, когда ты уже не зародыш, а человек, который нуждается в принятии, поддержке и внимании? Вот и я об этом же.

Пройдут года, сгорят архивы, могилы сравняют с землей и на их месте построят новые дома. И никто никогда не узнает, что ты вообще когда-то жил. Так зачем нам все это?

Я нахожу только один ответ: чтобы создать нечто великое. Нечто, что останется в вечности и будет жить, когда наше тело сгниет в двух метрах под землей. И когда время сотрет буквы с надгробного камня, оно все равно будет жить. На книжных страницах или чьей-то стене, на поцарапанном аудиодиске или в памяти компьютера, на подкорке мозга или в левом желудочке сердца. Но оно будет жить после тебя. Вместе с тобой. Мы пришли в мир через творение, и наша обязанность — продолжать творить.

А как тебе такая закономерность: пик продаж альбомов известных музыкантов приходится на следующие несколько дней после их смерти. Преждевременной смерти. Кто-то погиб в аварии, кто-то — от передозировки, кто-то — от болезни. Поэтому я ненавижу смерть — она крадет то, что по праву причитается живым.

Но мне вот что интересно: если завтра вдруг остановится мое сердце, что напишут в соцсетях? Будет ли кто-то скорбеть и оплакивать утрату? Повесят ли мои картины в школьных коридорах? Будет ли кто-то пророчить мне великое будущее, если бы не эта трагедия? Признают ли во мне гениального художника? Или никто не заметит, что я исчезла?

Все попытки доказать, что мое искусство чего-то стоит, тщетны. Все попытки создать нечто великое тщетны. Сколько бы шагов я ни делала, в какую бы сторону ни шла, дорога из желтого кирпича не появляется. Но и я не сдаюсь. Я знаю, что способна на великое. И знаю, что великое припасено для меня судьбой. И пусть в глазах окружающих я всего лишь чокнутая девочка с потрепанной папкой для акварели под мышкой, которая снова и снова штурмует школьный конкурс. Все случится однажды. Нужно только время.

Неужели мои мечты такие глупые?

Дети мечтают о грандиозном и ничего не боятся. Я мечтаю о грандиозном. Но когда дети превращаются во взрослых, все их грандиозные мечты куда-то исчезают. Если за эти долгие десять лет ты сдалась и потеряла веру в себя, просто хочу напомнить, что когда-то ты была сильной девчонкой, которая знала, что может все! Потому что, даже если что-то пошло не так, мы всегда можем вернуться к нашей мечте.

Софа Муравская

Еще раз пробегаюсь по поплывшим строчкам, исправляю с десяток ошибок и только тогда запечатываю письмо в конверт. По плану — на долгие 10 лет. Это же целая вечность! Когда я прочту свое письмо из прошлого, буду совсем дряхлой старухой.

Сейчас я могла бы вскинуть руку и сказать, что все готово, отдать конверт и убежать из класса, пока остальные корпят над своими посланиями. Но мне нельзя привлекать излишнее внимание. Поэтому я сижу молча и еще ниже натягиваю капюшон, когда замечаю, что прядь волос, словно щупальца осминога, выбилась из-под байки.

Взгляд падает на цветок в горшке на самом краю парты со стороны Назара, которого сегодня нет. Он стоит так целый урок, но никто как будто не замечает этой странности. Бутоны еще не распустились. Они вытянуты в длинные трубочки и дразнят меня фиолетовой окраской. Выглядит, как чья-то издевка.

Пересаживаюсь на стул Назара и наклоняюсь, вдыхая еле уловимый аромат. Он тонкий и соблазнительный, как кремовая трубочка с миндалем. И я едва сдерживаюсь, чтобы не облизнуть лепесток. Разворачиваю записку и перечитываю, делая паузу после каждого слова, чтобы понять, что все это значит: «Я говорю, что бесполезно тратить всю свою жизнь на один-единственный путь, особенно если этот путь не имеет сердца. Карлос Кастанеда». Это все. Ни кому, ни от кого — никаких подписей. В голове набрасываю варианты, кому бы мог принадлежать почерк, но из одноклассников на ум никто так и не приходит. Сворачиваю записку и засовываю ее обратно под горшок. Нет, это не мне, просто какая-то ошибка.

Вставляю беспроводные наушники и на самую маленькую громкость включаю песню. Затем открываю почти новенький paperblanks с «Мельницей» Рембрандта на обложке и тремя криво вырванными листами. Пишу: если умереть — единственный путь сказать что-то важное... И тут же зачеркиваю, потому что это не так. Есть другие пути. Я не знаю, какие. Но точно знаю, что они есть. Дневник настроения, который школьный психолог настойчиво порекомендовала вести в рамках нашей терапии, совсем не помогает находить ответы на вопросы.

А затем пишу еще: твои мечты не глупые.

И строчкой ниже три вопросительных знака.

— Готово! — выпаливает Мия и так резко подскакивает с места, что своим стулом толкает мою парту, от чего строчка идет криво.

Фля…

Мия оборачивается, но вместо извинений показывает мне язык. Что вполне ожидаемо. Довольная собой, она идет к доске вместе с конвертом, чтобы первой запустить его во «временную капсулу». И тут первая. Но я не подаю вида, как будто ничего такого не произошло, как будто этот змеиный язык был для кого-то другого.

— Ямшинова, подожди, — говорит Душная, когда Мия пытается всунуть свое письмо в капсулу, а затем обращается к классу: — Ребята, внимание…

Одноклассники отрываются от своих писем и хватаются за мобильные телефоны, чтобы запечатлеть момент, о котором мы все забудем, как только выйдем из кабинета.

— Запускаем первое письмо в нашу «временную капсулу». Через 10 лет, когда мы встретимся на годовщину выпуска, вы сможете прочесть послания себе взрослым. И, возможно…

Школьный звонок прерывает помпезную речь, и все срываются со своих мест. Душная продолжает читать напутствия, повышая голос, только ее уже никто не слушает. А потом эти же люди придут на экзамен и будут просить снисхождения. Фля, но где же ваше уважение?

Мия возвращается за вещами. Когда наши взгляды встречаются, я высовываю язык настолько сильно, что мои зрачки сходятся на переносице. Ее худощавая фигура повисает надо мной, и я хватаюсь за свое письмо — потому что слишком хорошо знаю Мию. Она кладет руку мне на плечо, типа по-дружески. Но ее длинные острые ногти проникают сквозь байку и впиваются прямо в кожу. Мия пытается сделать мне больно, только не догадывается, что именно эта боль и держит меня в сознании.

— Мы обе знаем, что ты никогда не прочтешь свое письмо, — говорит Мия.

Ее ногти впиваются еще сильнее, что приносит невероятное облегчение. Мне не больно. Не физически.

— Никогда! — говорит Мия, повышая голос.

— Замолчи, — шепчу я.

Только бы никто нас не услышал. Только бы никто не понял, что происходит. Когда кажется, что в твоей жизни уже и так адский ад, забываешь, что всегда может стать хуже.

— А ты не затыкай меня! — кричит Мия и толкает в плечо. Но так, чтобы Душная не увидела.

Сейчас она что-нибудь скажет про волосы. Она должна хоть что-то сказать про волосы.

— Где моя домашка по литературе?

— Она еще не готова, — шепчу я все тише. — Осталось дописать пару абзацев.

— Принеси сочинение к последнему уроку. И тогда твоя тайна, возможно, умрет со мной. Ой, смотри, какая игра слов получилась: ты умрешь и твоя тайна умрет.

Я молчу. Не хочу ввязываться в словесную перепалку. Это не поможет, только разозлит Мию. А она слишком много знает.

— Черт, — говорит Мия, — из-за тебя ноготь сломала.

Она берет свой рюкзак, затем внимательно меня осматривает и, наконец, выдает шутку века:

— Ну, теперь я знаю, как выглядит фиолетовая корова.

Колокольчик! Это цвет колокольчик. Ты же художница, фля.

Мия снова склоняется надо мной и тычет указательным пальцем прямо в лицо:

— И не смей умирать до конца учебного года. Поняла? Потом делай со своей жалкой жизнью что угодно.

Иногда мне кажется, что я уже умерла и попала в Ад — класс ИЗО средней школы искусств. Неужели есть местечко хуже этого?

— У тебя вот здесь, — говорю я и показываю на уголок рта.

— Что здесь? — спрашивает Мия и трет кожу, только с другой стороны.

— Кажется, — наклоняюсь вперед и рассматриваю белое пятно, — это заварной крем от эклера.

— С ума сошла! Я не ем пирожные.

Мия вылетает из кабинета, и я обретаю покой на 20 минут большой перемены. Хватаю рюкзак, папку для акварели и спешу к выходу, попутно опуская письмо во «временную капсулу». Мне нужно срочно увидеть Крис.

— Муравская, — окликает меня Душная, когда я уже почти скрываюсь за дверью.

Фля... И какого флюгера ей от меня надо? Поправляю капюшон и подхожу к учительскому столу.

— Сними капюшон, — говорит Душная, — ты находишься в помещении.

— Нет, — отвечаю я.

— Софа, сними капюшон.

— Нет.

— Хочешь к директору?

— Не очень.

— Сними капюшон. В школе нельзя ходить в головных уборах.

— Правда? А если у меня рак, и мне пришлось побриться налысо? Тоже нельзя?

— Софа, я не собираюсь больше повторять.

Я снимаю капюшон, и яркие кудри рассыпаются по плечам.

— Почему? Твои? Волосы? Фиолетовые?

— Колокольчик.

— Что колокольчик?

— Этот цвет называется колокольчик, а не фиолетовый. Вы сами говорили, что мы, как художники, должны видеть оттенки.

— Мне все равно, как называется этот цвет. Ты выглядишь неподобающе для ученицы.

— А мне кажется, что это как раз в духе ученицы школы искусств. Называется самовыражение.

— Прекрати дерзить. Твоя мама видела, в каком виде ты ходишь?

Если скажу, что это мама меня красила, и именно она посоветовала подержать оттеночный бальзам подольше, Душная все равно не поверит. Поэтому я просто мычу, тем самым сообщая: да, видела.

— И что она сказала?

— Отрастут.

— Пожалуй, с этого я и начну родительское собрание, — говорит Душная и оставляет пометки в своем ежедневнике.

— Ой, да делайте что хотите, — отвечаю я и разворачиваюсь к выходу.

Чувствую, как телефон вибрирует в кармане байки. Могу поспорить, что это звонит Крис.

— Постой, — Душная снова меня окликает, и я замираю. — Почему тебя вчера не было на сеансе у психолога?

— Ну, я заканчивала работу для Весеннего фестиваля, — отвечаю, не поворачиваясь.

— Что на этот раз рисовала?

— Писала, — поправляю я и вот теперь поворачиваюсь. — Художники пишут, а не рисуют.

— Так что же ты писала?

— Как обычно.

— Надеюсь, как обычно — это не труп невесты с отрубленной головой?

— О! Спасибо за идею, — и я расплываюсь в улыбке.

Нам говорят: будь собой. Не смотри на звезд, не создавай себе кумиров, не копируй других. Просто оставайся собой. Каждый человек прекрасен таким, какой он есть. А потом эти же люди добавляют: только не крась волосы в фиолетовый и чудищ не пиши. Пиши цветочки и радугу. А еще сними черную футболку с черепом и надень вот это коралловое платье. Ты же девочка!

— Может, удача тебе все-таки улыбнется, — говорит Душная, — и ты победишь. Наконец-то. Хоть раз.

Ее пренебрежение бесит, но я обещала держать себя в руках. Обещала себе. Обещала родителям. Обещала школьному психологу. Поэтому я просто сжимаю кулак свободной руки, впиваясь острыми ногтями в ладонь. Вроде отпускает.

— Ага, — только и отвечаю.

Я спешу. Мне нужно срочно увидеть Крис!

— Муравская!

Да что опять?

В коридоре меня догоняет Ника и пытается вручить горшок с цветком.

— Ты забыла свой цветок, — говорит она и еще настойчивее протягивает горшок, который я по-прежнему отказываюсь брать.

— Это не мое.

— Держи.

Она всучивает-таки мне цветочный горшок, как будто участвует в тайном сговоре.

— Ты знаешь, кто его оставил? — спрашиваю я.

— Нет, он стоял на твоей парте. И я подумала, что он твой. Назар же больше недели болеет. И вот еще, — она протягивает мне записку с той мудренной фразой Кастанеды.

— Ага.

Проще выбросить горшок за углом школы, чем доказывать, что он не мой.

— Слышала новую песню Тима? — спрашивает Ника, когда я уже порываюсь уйти.

— Мг.

— Потрясная. Да?

Это с какой стороны посмотреть. В общем, у меня много вопросов.

— Думаешь, она о ком-то из нашей школы? — спрашивает Ника.

Сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть: кажется, она обо мне. И вместо этого говорю:

— Не знаю. Возможно.

— Классная прическа, кстати.

— Спасибо.

— Так было задумано?

— Так получилось, — говорю я и вырываюсь из цепких оков Ники.

По дороге вдыхаю сладкий аромат еще нераскрывшихся бутонов и чувствую, как он проникает внутрь, заполняя легкие. Цветок пахнет соблазнительно и опьяняюще. Как будто таким образом о чем-то предупреждает.

1.1

С папкой для акварели в одной руке и с цветочным горшком в другой я выхожу на школьный двор. Свежий воздух, которым так славится наш Березовый остров, больно ударяет по ноздрям. В нем слишком много кислорода.

Все, что нужно знать про Березовый остров, — это крошечный город, в котором никогда не случается ничего интересного. Здесь до сих пор читают бумажные газеты и разносят сплетни со скоростью света, стоит только кому-то оступиться. Островитяне все про всех знают. А если не знают, то обязательно допридумывают. Наши спальные районы больше похожи на кладбища живых людей, выходящих из своих склепов ради одного — добраться до работы и вернуться обратно. Березовый остров — место, где вдовцы не имеют права на счастье и должны хранить верность почившему супругу до конца своих дней. Место, где нужно жить по кем-то придуманному плану. Место, откуда, уехав однажды, больше не возвращаются.

И последнее. Сакральный вопрос, на который местные жители ищут ответ всю свою жизнь: а что скажут люди? Вот он, наш ориентир, оглядываясь на который мы принимаем решения. Или точнее Остров сам принимает решения за нас.

От того еще удивительнее, что в таком месте, как Березовый остров, появилась средняя школа искусств, которая абсолютно не вписывается в пейзаж захудалой провинции. Взрослые, как будто гордясь, называют ее хеллинкой — по имени бессменного директора Михаила Хеллина. А ученики — хелл-хаусом. Потому что мы проходим те же круги школьного ада. Просто с песнями и танцами. Параллельные классы разделены не по буквам, а по направлениям. Танцор, музыкант, художник, писатель, актер — выбирай, кем ты хочешь быть. Или кем тебя видят взрослые.

Откуда? Откуда в крошечном городе столько талантов? Может, это все волшебный воздух Березового острова? Секрет прост — на самом деле школа искусств не для детей с выдающимися способностями. Она для родителей, которые хотят запихнуть своих отпрысков хоть куда-нибудь, чтобы те не шатались по улицам, где им могут предложить наркотики. Дополнительные занятия, профильные уроки, кружки, мастер-классы — все это призвано отвлекать нас от познания окружающего мира, а не развивать таланты. Впрочем, владение художественными кисточками или барабанными палочками лишним не будет, — оправдываются взрослые, подавая заявку на поступление ребенка.

До конца перемены остается совсем немного времени, а нам с Крис надо еще многое обсудить. Поэтому я прибавляю шаг. Хотя с моими короткими ножками это непросто. Крис, конечно же, давно в курилке и наверняка злится, что я опаздываю. Но нет. Замечаю еще издалека: она что-то наговаривает на свой телефон и выглядит вполне довольной.

В метре от подруги — Тим. Вот это попадос. Не хочу его сейчас видеть. По крайней мере, пока не поговорю с Крис. Тим томно затягивается сигаретой, а затем выпускает идеальную пару дымовых колец. Девочки пищат от восторга. Фу, как же бесит.

Делаю вид, что совсем не замечаю ни Тима, ни его фанаток, и гордой походкой дефилирую по воображаемому подиуму под звуки «Whole Lotta Love» Led Zeppelin в моей голове. Порыв ветра срывает капюшон, кудри цвета колокольчик рассыпаются по плечам. Кажется, я уже собрала все взгляды в курилке. Только это еще не все. В самый неподходящий момент я вдыхаю аромат цветка, и он щекочет ноздри. Нет-нет, только не сейчас. Но катастрофа неизбежна — и я чихаю. Мой драконовский чих звуковой волной разносится по всему городу, а на глазах наворачиваются слезы.

— Будь здорова, — говорит Тим, поворачиваясь в мою сторону.

— Ага, — отвечаю я, даже не взглянув на него.

Вот это стыдоба. Позорище, позорище, позорище.

Подхожу к Крис и пытаюсь плечом вытереть слезы, не замечая, как размазываю тушь по щекам.

— А это моя лучшая подруга — Софа, — говорит Крис в камеру и обнимает меня так, чтобы я тоже влезла в кадр. — Она художница. Просто запомните это лицо. Очень скоро ее полотна будут висеть в Лувре. — Крис поворачивается ко мне и спрашивает: — Или где вы там все мечтаете висеть?

Молча улыбаюсь в камеру и краснею от смущения. Это прямой эфир, и Крис тут же получает вопросы.

— Как мы подружились, если в разных классах? — Крис зачитывает вопрос и сразу отвечает: — Мы живем в одном подъезде и знаем друг друга с детства.

Я все так же молча киваю в камеру.

— О, спасибо. Это красная тушь Bad Doll, — говорит Крис в камеру, а затем поворачивается ко мне: — В комментариях спрашивают, чем я так круто накрасила глаза. — И снова смотрит в камеру: — Спасибо, спасибо. Вы прям засыпали меня комплиментами. На самом деле такие стрелки делаются очень просто. Хотите сниму видео? Ладно, ребят, мне пора. Нам с подругой еще нужно обсудить, кому же ее парень посвятил свою новую песню.

Крис машет в камеру рукой, а затем останавливает эфир. Я со всей дури шарахаю ее папкой для акварели. Шарахнула бы по башке, но не достаю, поэтому удар приходится на плечо.

— Ты вообще нормальная? — спрашиваю полушепотом.

— Да чего ты? Он все равно ничего не услышал.

— А если посмотрит?

— Не посмотрит.

— А если кто-то из наших это смотрел?

— Не смотрел. Не ссы.

Крис прячет телефон в карман джинсов и достает пачку с сигаретами. Она протягивает ее мне, но мои руки заняты. Крис вытаскивает сигарету, прикуривает и затягивается, а затем длинным ногтем с потрескавшимся лаком сбивает пепел на землю.

— Не смылось? — она трогает мои колокольчиковые кудри.

— Не смылось.

— Ну, может, еще смоется? — она проводит пальцем по щеке и стирает размазавшуюся тушь.

— Может.

— А это что? — еще одна затяжка и она наконец-то замечает цветок.

— Стоял на моей парте.

— Ой, у фиолетовой девочки появился тайный поклонник.

— Я тебя сейчас еще раз стукну.

— А может, и не тайный, — она взглядом косится в сторону Тима.

— Колокольчик, — делаю вид, что не понимаю дурацких намеков. — Это не фиолетовый, а колокольчик.

Ставлю горшок на землю и протягиваю Крис записку. Она внимательно ее изучает и возвращает мне.

— Что скажешь?

— Пфф, это точно не он? — Крис снова косится в сторону Тима.

— Нет.

— Уверена?

— Нет!

Выхватываю сигарету из рук Крис, затягиваюсь, и тревога хотя бы на мгновенье меня отпускает.

— Я ни в чем уже не уверена. Но вряд ли это в духе Тима. Он скорее напишет песню, где всему миру расскажет, какая ты... нехорошая девочка.

— Так ты все-таки думаешь, что песня про тебя?

— Если она не про меня, я убью его.

Боковым зрением все это время слежу за Тимом. А он смотрит на нас прямо в упор и даже не скрывает этого.

— Я нашла новое классное место для вечерних посиделок, — говорю я и нарочно повышаю голос, чтобы Тим точно услышал. — Это заброшенная стройка в конце нашей улицы. В прошлом году там начали строить магазин или что-то типа того, но ничего так и не сделали. Место огорожено, но есть лазейка, — я смотрю на Тима уже открыто и добавляю еще громче: — Сегодня вечером пойду туда писать. Отличное тихое местечко. Придешь? — спрашиваю у Крис ради приличия. Не хочу, чтобы она приходила. Хочу, чтобы пришел Тим. Как бы случайно.

Тим тушит окурок сигареты о ржавую рабицу забора, отделяющего школьный двор от внешнего мира, натягивает на плечо чехол с гитарой и подходит к нам, гремя металлическими цепочками на потрепанной косухе. И Крис не успевает ответить на мой вопрос.

— Эй, — говорит он, поправляя курчавую челку, которая постоянно падает на глаза.

Рукав косухи подпрыгивает вверх, и я замечаю у него на запястье резинку-пружинку для волос. Все еще носит.

— Эй, — отвечаю я.

— Есть ответы на тест по алгебре?

— Нет, я свои уже отдала, — говорю я и смотрю на Крис.

— Я тоже, — говорит она.

И это чистейшая правда. У меня нет ответов. А не то, что я обиделась и теперь не хочу помочь. Да, порой я сильно злюсь на Тима. Но хочу, чтобы у него все было хорошо.

Тим отхаркивается, затем плюет в сторону и говорит почти равнодушно:

— Ясно.

Замечаю у него на шее что-то похожее на бинт, заклеенный пленкой.

— Что это? — спрашиваю и тянусь рукой, но Тим уворачивается.

— Эй, про личное пространство слышала?

Натягиваю рукав байки, чтобы скрыть широкий кожаный браслет, который маякнул, пока я пыталась дотронуться до Тима.

— Так что это? — спрашиваю я.

— Подрался с твоим тайным поклонником.

Тайным поклонником? Я бросаю взгляд на цветочный горшок. Неужели он что-то знает?

— Твое наказание закончилось? — спрашивает Тим.

— Откуда ты знаешь про наказание? — я делаю вид, что не знаю, что знаю, что он знает.

— Твоя подруга сказала, — и он кивает в сторону Крис.

— Ааа, — протягиваю я.

Конечно же, я в курсе, что Крис, пусть и случайно, но проболталась про мое наказание Тиму, когда они пересеклись на физре. Она соврала ему, что я сбежала на свидание и вернулась позже установленного времени. Вот только Крис тоже не знает всей правды. Версия для подруги — плохие оценки за контрольные. На самом же деле родителей вызывали в школу, потому что я сказала психологу, что меня бьют дома — вот откуда синяки. И та решила вызвать родителей на серьезный разговор. Дома никто меня не бьет, я соврала. Итог — две недели без телефона, чтобы у меня нашлось время подумать о своем поведении.

— Телефон вернули? — спрашивает Тим.

— Ага.

— Наверное, соскучилась по соцсетям?

— Ага.

— Уже заходила?

— Ага.

— Нашла что-нибудь интересное?

— Да вроде бы ничего не пропустила за эти две недели.

— Ясно.

И Тим уходит, не прощаясь. Даже не улыбнувшись в качестве «пока». Вот же придурок!

«Ведь эта песня про меня?» — хочется крикнуть ему вслед. Но я не кричу. Мне страшно услышать ответ. Я боюсь не того, какой паршивой кажусь со стороны. А того, что это кто-то другой так искромсал его сердце или что там у него в грудной клетке. Кто-то, кто значит в его жизни больше, чем я.

— А что это сейчас было? — спрашиваю я у Крис.

Сама перебираю в голове варианты, у кого же еще могут быть ответы на тест.

— Тим впервые за последний месяц заговорил с тобой. Или уже за два месяца?

— Нет. Я про камеру.

— А, это. Я завела блог.

— Блог?

— Ну да.

— Зачем?

— Чтобы развлекаться.

— Классно! Будешь снимать свои танцы на видео?

— Какие танцы, Соф, успокойся. Это никому не нужно.

— Так как же ты хочешь стать популярной, если не будешь показывать свой танцевальный талант? Сама же говорила, что k-pop популярен. А ты круто танцуешь.

— Есть куча людей, еще круче танцующих. Зачем кому-то смотреть на мои конвульсии?

Крис как всегда. То ли напрашивается на комплименты, то ли и правда недооценивает свои способности.

Я достаю телефон и пишу Диане из параллели: «У тебя есть ответы на тест по алгебре?» — «Да». — «Можешь сфоткать и прислать мне?» Меньше чем через минуту ответы на тест снова у меня, и я отправляю их Тиму. Я делаю это не потому, что люблю его, а потому, что могу сделать. Это важная разница.

— Буду дурачиться на камеру, делать макияж и рассказывать о своей крутой жизни, — говорит Крис. — Вот что интересует публику, а не твои восхитительные таланты. Ты все еще думаешь, что талант может принести славу? Пфф… Люди хотят знать, что ты ешь и с кем спишь. Им нужна только чужая крутая жизнь и лучше в самых грязных подробностях.

— Ты — ученица средней школы искусств, — говорю и передаю Крис сигарету. — У тебя нет крутой жизни.

Хотя понимаю, что должна сказать совсем другое: «Ты — танцовщица! Талантливая танцовщица! И если не это, то что тогда может быть важнее?» Но эту мысль оставляю при себе. Крис все равно меня не послушает. Никто не послушает. Пока я не добилась всемирного успеха, я — лишь пустое место. И изо дня в день должна доказывать этому миру, что имею право быть здесь. Когда мои картины будут висеть в Лувре, только тогда мои слова начнут растаскивать на цитаты под видом дико мудрых мыслей. Даже если я скажу откровенную чушь.

— Ну, об этом мы не будем рассказывать, — отвечает Крис. — Запомни: люди видят тебя такой, какой ты позволяешь себя видеть. Поняла? Говоришь, что успешный художник. И они ведутся на это. Правда никого не волнует. А скажешь, что не выиграла ни один тупорылый школьный конкурс, прослывешь неудачницей.

— Что по сути так и есть.

— Ой все, не хочу больше слышать этого нытья.

Школьный двор наполняется едва слышным звонком на урок, но мы продолжаем стоять в курилке. Крис не спеша тушит окурок все о тот же ржавый забор и выбрасывает его в импровизированную урну из банки кофе с надписью Lavazza, а затем говорит:

— Так с чего ты взяла, что песня про тебя?

— Как минимум, он знал, что сегодня закончится мое наказание и мне отдадут телефон.

— И?

— Я буду в сети и смогу услышать песню.

— И?

— Выкладывать песню раньше не было бы смысла, потому что я бы ее не услышала вместе со всеми.

— Очень слабый аргумент. Я могла бы дать тебе свой телефон, чтобы ты послушала песню.

— Тогда почему он не выложил ее раньше или позже? Почему именно сегодня?

Поднимаю цветочный горшок, и мы с Крис возвращаемся в школу. У самых дверей я торможу и оглядываюсь по сторонам. Школьный двор уже опустел. Но меня не покидает ощущение, что кто-то смотрит.

Глава 2. Фиалка

2.0

Третий вечер подряд я хожу на стройку, про которую рассказывала Крис в курилке. Здесь довольно сыро и уныло, аж холодок пробегает вдоль позвоночника. Признаю, в своем рассказе несколько преувеличила крутость этого места. И все же еще надеюсь, что в любую секунду появится Тим и все мои томления окупятся. Он же знает, что я здесь! Он должен догадаться, что я жду его! Ну, или сам захотеть сделать мне сюрприз. Неужели так сложно? Но Тим не приходит ни в один из вечеров. Вообще никто не приходит. И я продолжаю делать вид, что работаю над картиной для Весеннего фестиваля.

Творческие конкурсы — еще одна фишка нашего хелл-хауса. Простите, школы искусств. В конце каждой четверти у нас проходит фестиваль, где ученики демонстрируют свои таланты. Надо же как-то показать, что детей чему-то научили. Можно участвовать в свободной программе или конкурсной. Победитель по мнению жюри получает «отлично» в четверти по профильному предмету. Победитель по мнению самих школьников — бонусные баллы. Терять здесь нечего, кроме уязвленного эго из-за проигрыша. Разве вообще можно сравнить две картины или два танца и сказать, что только один лучше? Это как? Какие критерии оценки? Все равно, что спросить у ребенка, кого он любит больше: маму или папу. Или спорить, кто лучший художник всех времен и народов: Ван Гог или Сальвадор Дали. Поэтому многие решают вообще не участвовать. Или показывают свое творение в свободной программе — так безопаснее. Потому что, как ни крути, но это базовая потребность творцов — показывать. Или, я бы даже сказала, обязанность.

Но самое интересное происходит на Летнем фестивале для выпускников. Это последний для них конкурс, а награда — грант на обучение в Академии искусств. В жюри сидят преподаватели Академии, и именно они решают, кто будет у них учиться, минуя вступительные экзамены. Если говорить коротко о мечтах, то вот моя. Ведь другого шанса попасть в Академию у меня нет. Родители никогда в жизни не оплатят обучение, хотя именно они сами и привели меня в знаменитую на весь город хеллинку. Правда, вовсе не потому, что разглядели во мне какие-то задатки художника…

Белые листы для акварели разбросаны на грязном бетоне и раздражают до безумия. Я целюсь карандашом в бумагу, но мне совсем нечего сказать миру — сплошное rolling stone в моей голове. Ааа, как же бесит! Я не вижу картину в своем воображении, а значит, не могу рассказать историю, чтобы потом изобразить ее в одном кадре. Все, что я вижу, это белые листы на фоне безжизненной стройки и вокруг ни души.

Откладываю в сторону акварельную бумагу и принимаюсь за папку. Наклейки на ней уже поистрепались и отходят по краям. Я приглаживаю изображение гитары, сильнее надавливаю на портрет Фриды и приклеиваю обратно оторвавшийся язык к ярко-алым губам. Только это вообще не помогает. Моей папке для акварели, усыпанной разноцветными наклейками, давно пора на пенсию. И тут я вижу образ.

Склоняясь над белым акварельным листом, касаюсь коленями грубого бетона и случайно натыкаюсь на торчащий гвоздь, но не чувствую физической боли. Пока меня охватывает эйфория, быстрыми движениями набрасываю силуэт: на автобусной остановке одинокая девушка в порванном платье и с дырой в области сердца. Босая, она стоит под навесом и сжимает в руке вырванное сердце, пока прохожие остаются в стороне. Дождь размазал тушь по кукольным щекам, бальное платье испачкано кровавыми пятнами, а волосы…

Выхватываю прядь своих волос: это уже не колокольчик. После второго мытья краска чуть вымылась, и оттенок кудрей стал напоминать фиалку. Еще чуть-чуть и я стану платиновой блондинкой, как Крис. Ведь именно так и задумывалось. Перебираю в пенале маркеры, нахожу максимально фиалковый и дарю девушке волнистые локоны. А еще добавляю пару выдранных клоков на земле. Любуюсь наброском, а затем откладываю его и сажусь обратно на деревянную балку. Все не то. То есть все то. Но с этим мне нельзя на школьный конкурс, если я не хочу, чтобы меня сразу же увезли в дурку.

Решаю отвлечься и проверить сообщения в телефоне. Пусто. Ни пропущенных звонков, ни уведомлений мессенджеров. Даже Крис молчит. Видимо, ей надоело, что все наши разговоры сейчас в конце концов сводятся к песне.

Отключаю мобильный интернет и снова включаю. Опять ничего — хотя интернет работает исправно, даже в этой дыре. Перезагружаю телефон — снова все в порядке. Просто сообщений нет. Просто меня никто не ищет. Просто я никому не нужна. Как дура, сижу на этой стройке и жду, когда кто-нибудь вспомнит обо мне. Ну хорошо, не кто-нибудь. Я жду конкретно одного человека. Жду Тима. А он даже не пишет. И почему же я продолжаю на что-то надеяться, если сама все испортила?

Распутываю наушники и включаю песню «Ее ненависть».

Даже не смей, от нее руки прочь

Эти губы лишь для поцелуев смерти

И по запястью сочится кровь

В ней для любви не осталось места

Иголки втыкая, сама себя ранит

И думает, что умрет кто-то другой

Вновь ее сердце забьется, кто знает

Быть может тогда она станет живой

Я знаю

Твои мечты не глупые

Не верь всему, что говорят

Приходи

И я спою тебе песню

Как с ума меня сводит дурман

Ты можешь стать лучше, но зачем

Если ей все равно будет этого мало?

Ненависть сжирает нутро как огонь

Сама так решила — стать царицей Ада

По городу ненасытная бродит до темна

Людские слезы — вот чего она хочет

И я готов свои все до капли отдать

Если это хоть немного от боли поможет

Я знаю

Твои мечты не глупые

Не верь всему, что говорят

Приходи

И я спою тебе песню

Как с ума меня сводит дурман

Твои мечты не глупые

На рассвете я видел сон сегодня

Твои мечты не глупые

Дурман шептал: все возможно

Я знаю

Твои мечты не глупые

Не верь всему, что говорят

Приходи

И я спою тебе песню

Как с ума меня сводит дурман

Слушаю ее уже в сотый раз за день и никак не могу насытиться. Музыка — чистый кайф. Бит так приятно разливается по венам, что невольно начинаю дрыгать головой в такт. Я бы сказала, что песня шикарная, или, как пишут на странице Тима, огонь. Если бы точно знала, что она не обо мне.

Ловлю каждую фразу и примеряю на себя. «Иголки втыкая, сама себя ранит и думает, что умрет кто-то другой» — это про мои шрамы. Я тереблю кожаный браслет на запястье. Тим знает о шрамах, но не знает, почему я это делаю с собой. Он никогда не задавал вопросов. Как будто и так знал ответ. «Ты можешь стать лучше, но зачем, если ей все равно будет этого мало?» — я не принимаю людей такими, какие они есть, меня бесят чужие недостатки, да. «Людские слезы — вот чего она хочет. И я готов свои все до капли отдать, если это хоть немного от боли поможет» — ой все.

Выключаю плеер — на сегодня, пожалуй, хватит. Да, я бы хотела, чтобы мне посвятили песню. Но только не эту. Я мечтаю о романтичной балладе: я увидел тебя и понял, что это любовь до гроба, ты самая красивая девушка на планете, рядом с тобой мое сердце бьется чаще, держи меня за руку, люби меня нежно и прочие тошнотворные сопли. А не вот это вот. Почему так сложно признаться в своих чувствах и просто сказать как есть? И я сама не понимаю, кого сейчас имею в виду: Тима или себя.

А в голове продолжает звучать: «Я знаю, твои мечты не глупые…»

Перевожу взгляд на разбросанные по бетону листы. Сдавать работу на Весенний фестиваль через неделю, а у меня ничего нет. Нет даже идеи. Осталось всего две попытки доказать, что я чего-то стою. И либо я окончу школу победительницей, которая смогла, которая всем доказала, что может. Либо так и останусь лузером. Каждый раз, каждый чертов раз победа достается Мие. Но за что? Ее картины посредственны, в них нет ничего особенного. Почему же она первая? И не совпадение ли, что ее мама психологиня в нашей школе, а? В мире, где все куплено, мне не светит ничего.

Я уверена, что рисую лучше всех своих одноклассников. Да что там, я самая крутая и талантливая во всей школе искусств. Но никто этого не видит. Они глупцы. Слепые глупцы. Через несколько лет, когда я добьюсь успеха, они об этом еще пожалеют. Будут набиваться в друзья, рассказывать журналистам, как мы дружили в школе, какая я была классная девчонка, как они всегда знали, что я особенная, что мой талант — это талант гения. Все хотят погреться в лучах твоей славы, но никто не хочет сделать хоть что-то, чтобы эта слава зажглась. Хотя бы поставить чертов лайк.

Закуриваю сигарету и делаю затяжку. Но вдохновение так и не приходит. Лишь кашель сдавливает горло. Белые листы акварели смеются — они тоже не на моей стороне. Открываю джин-тоник и подношу ко рту, но не успеваю даже коснуться губами холодного стеклянного горлышка. Бутылка вылетает из моих рук и с грохотом ударяется о бетонную плиту. Звук бьющегося стекла отдается эхом по недостроенным стенам, но я его не слышу, вокруг сплошной вакуум. Туман застилает пространство, и сквозь него просачиваются два ярко-красных огонька. О мой Босх! Это глаза демона?

Чудовище подходит ближе, а вместе с ним и тошнотворный запах — смердит преисподней. Я вижу лишь очертания — морда буйвола и клешни вместо рук. Он держит морской гарпун и хочет забрать меня с собой. Все это в мгновение рисует мое воображение. И я жадно запихиваю придуманный образ в свою память.

Туман рассеивается, и теперь я вижу ясно: никакой это не демон. Это Чудик.

Если верить городским легендам, в каждой школе есть странненький мальчик. Или попросту псих. Он убил свою собаку или покромсал в салат родителей или еще чего такого натворил, что все одновременно и гнобят его, и боятся. Такой изгой нужен, чтобы остальные чувствовали себя нормальными. Он существует сам по себе, никого не трогает, зато все трогают его. Каждый пытается зацепить и так забитого парня, уколоть в те места, где болит особенно невыносимо. Это вроде как делает тебя крутым. Единственное, чего от него ждут, что однажды он придет в школу с дробовиком и разделается с обидчиками.

Чудик — это наш странненький мальчик. Я всегда знала, что он есть, но никогда не обращала на него внимания. Не представляю, что такого ужасного он натворил, за что стал изгоем и почему его считают странным. Правило одно: хочешь, чтобы с тобой общались, не разговаривай с Чудиком. Репутация — вот что дороже всего. Это правило никогда не обсуждалось на общем собрании или что-то типа того. Это была непреложная истина, которую каким-то невероятным образом знали все.

И вот он стоит прямо передо мной, настолько близко, что я чувствую зловонное дыхание. Впервые за долгое время мне становится действительно страшно. Я не знаю, на что он способен. Не знаю, зачем ему я. Чувствую, как в руке дотлевает сигарета и ядовитый пепел обжигает мои пальцы. И все равно не бросаю окурок.

Чудик скалит зубы и чуть слышно говорит:

— Дорога тебе в Ад!

О, ну теперь понятно, почему его считают странным.

Чудик делает шаг вперед и оказывается настолько близко, что я слышу, как бьется его сердце. Потому что оно как раз на уровне моих ушей. И бьется бешено. Сглатываю и поднимаю голову.

— Поздно. Я уже в Аду.

— Что?

Его лицо тут же меняется. Оно больше не ужасающее, а скорее растерянное.

— Ты такая же, как я? — спрашивает Чудик и хватает меня за запястье. — Ты тоже покончила с собой?

— Вот еще!

Вырываю свою руку. Дотлевающим окурком прожигаю его футболку в области того самого бешено бьющегося сердца и толкаю в грудь. Моих сил хватает, только чтобы пошатнуть Чудика, а никак не повалить на землю, как я ожидала. Псих! Да как он вообще посмел нас сравнивать?!

— Никогда больше не разговаривай со мной! Понятно, чудило?

Хватаю свои разбросанные вещи, кое-как собрав в рюкзак, и бегу к воротам.

— Только не делай этого, — кричит Чудик мне вслед, и я останавливаюсь. — У тебя еще есть шанс избежать Ада.

— Может, — говорю, не оборачиваясь, — я туда и хочу? — и скрываюсь за воротами стройки.

Инстинкт самосохранения кричит: беги. Но что-то останавливает меня сразу за воротами. А если ничего не было? Если мне всего лишь показалось? Померещилось? Указательный и средний пальцы правой руки зудят от ожога. Нет, не померещилось. И я бросаюсь со всех ног.

2.1

Когда я добираюсь до своего дома на Подсолнечной улице, резко темнеет и холодный мартовский ветер обжигает костяшки пальцев. Из странного — я не помню, как здесь очутилась. Такое ощущение, что несколько часов просто выпали из памяти. Как будто я блуждала по городу, хотя стройка находится в конце улицы, и дорога до дома занимает не больше десяти минут.

У самого подъезда я останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. Снова то чувство, что и на школьном дворе — кто-то наблюдает за мной. Но в кромешной темноте ничего не видно. А затем раздается скрип, и дворовая кошка верещит на всю улицу. Достаю телефон, включаю фонарик и направляю луч света на детскую площадку. Старые качели раскачиваются сами по себе, от чего пробирает жуткий страх. Кажется, этот Чудик здорово меня перепугал.

Проверяю сообщения на телефоне — здесь по-прежнему пусто. И тут мой взгляд падает на время — почти полночь, а это даже для меня поздно. Но никто не волнуется, не ищет меня, не переживает за бренное тело, которое, возможно, прямо сейчас разрубливает на кусочки сумасшедший маньяк. Я делаю вывод: никто не боится меня потерять. Ну, очевидно же.

Протираю руки антисептиком и пшикаю освежитель полости себе в рот. Хотя какой в этом смысл? Родителям глубоко плевать: курю я или нет. Я свободна в выборе, как угробить свою жизнь: сигаретами или топором полуночного маньяка. Или, в конце концов, профессией художника. Лишь бы их за это не назвали плохими родителями. Репутация — то, с чем носятся в Березовом острове дети, но особенно — взрослые.

Захожу на страничку Тима. Новых постов нет. Только песня — и сотни комментариев под ней. Нет, я вовсе не слежу за ним. Просто мне важно знать, что у него все хорошо. Так спокойнее.

Только сейчас замечаю на коленке дырку от гвоздя и запекшуюся кровь. А вот за это может влететь. Потому что «мы не миллионеры, чтобы постоянно покупать одежду, надо быть аккуратнее».

Дома все как всегда. Папа безучастно таращится в телик, хоть и показывают какую-то фигню. А мама никак не может насмотреться на свои туфли, наверное, еще одни купила. Почему-то фраза «мы не миллионеры» звучит, только когда дело касается меня.

Я жду, когда родители устроят скандал. Жду, когда кто-то меня заметит и скажет, что переживал. Спросит, где я была, и попросит впредь больше так не делать. Но нет. Наказание, на которое они способны, это без слов забрать телефон на две недели. Вроде и наказали, и вроде не сильно напряглись.

— Софа! — кричит мама, когда наконец-то замечает меня в дверях гостиной. — Как тебе? — и она показывает на ноги.

Делаю вид, что рассматриваю туфли, но по большому счету мне все равно. Как и маме на мое мнение.

— Пойдет, — говорю, но мимика выдает меня с потрохами.

— Ты ничего не понимаешь в моде! Напялила на себя эти черные лохмотья с черепами и ходишь как не пойми кто.

— А если бы я была во всем белом, это бы что-то изменило?

— Ты же девочка!

— Я — художник, мама. В первую очередь, я — художник.

Она недовольно цокает, а затем подходит ко мне и проводит рукой по фиалковым волосам.

— Все еще не смывается? — спрашивает она.

— Очень медленно.

— Ну, ничего страшного. Этот оттенок даже подчеркивает твои голубые глаза.

Только я не хочу подчеркивать свои глаза. Я просто хочу быть блондинкой. Как Крис.

— Что сегодня было на ужин у Кристины?

— В каком смысле? — не понимаю я.

— Ну, ты же от нее вернулась. Тебя покормили?

— Ааа.

Мамина сверхспособность — придумывать в своей голове розовых пони. Пока остальные родители будут обзванивать морги, она просто решит, что ее дочь у подруги двумя этажами ниже и ей очень вкусно.

— Мачанка с блинами, — вру я. — И овощной салат.

— Так, а это что такое?

Мама тянется к порванным джинсам и, игнорируя запекшуюся кровь, говорит:

— Новые джинсы, еще и неделя не прошла. Софа, мы не миллионеры! Надо бережнее относится к вещам.

Надо бережнее относится к людям, мам, а не к вещам.

— Ты проверяла почту? — спрашиваю, чтобы сменить тему. — Я жду письмо.

Ага, некоторые до сих пор отвечают по обычной почте.

— Софа, тебе никогда не светит грант на обучение в Академии искусств. Когда ты это уже поймешь?

Мама в своем репертуаре. Спасибо за поддержку, в общем. Папа же вообще предпочитает не участвовать в дискуссиях, сохраняя нейтралитет.

— Через пару месяцев поступление. Пора задуматься о нормальной профессии.

— Я уже выбрала профессию. И если помнишь, ты сама отдала меня в школу искусств.

Я знаю, что меня отдали в хеллинку не потому, что видели во мне великого художника. Да хоть какого художника. Родители хотели, чтобы меня исправили, чтобы научили рисовать другое. Но этот план провалился. А ведь я, правда, старалась.

— Так ты проверяла почту? — я повторяю свой вопрос. — Там есть что-нибудь для меня?

— На, — мама протягивает мне конверт размера А4. Хотя нет, не протягивает, она его швыряет.

Всю дорогу до своей комнаты у меня колотится сердце так, будто перед погружением к обломкам Титаника. Я либо выживу, либо нет. Все, чего хочу, это услышать «да». Хочу, чтобы профессионалы сказали, что у меня есть талант, что я молодец, что все получится и я стану великим художником. Сжимаю в руках конверт, делаю глубокий вдох, распечатываю, читаю, плачу. Отказ. Моя работа неплохая. Просто она не тянет на грант для одаренной молодежи. Но я могу попробовать поступить на обучение за свой счет. За деньги мои работы попадут в разряд очень даже ничего. Только вот родители никогда не оплатят обучение. Любое другое — да. Но не это. Победа на Летнем фестивале — моя последняя надежда попасть в Академию искусств. Теперь официально.

Я достаю из конверта свой рисунок макового поля. Он неплохой. Неплохой — как раз то слово, когда тебя не хотят обидеть. Хоть кто-то думает о хрупком сердце художника и не рассыпается громкими фразами: «Ты — бездарь, брось кисти, не порть бумагу, не будь посмешищем». Неплохой — и ты все равно чувствуешь, что недостаточно хорош, что с тобой что-то не так. Но если у тебя есть деньги, мы попробуем что-нибудь с этим сделать.

Неплохой… Так может сразу сказать, что ты — бездарь? Разве так не честнее?

Самое страшное оружие на Земле — это слова. Они ранят сильнее кинжалов, вырывают сердце без капли пролитой крови и толкают с подоконников высоток. Мы каждый день воюем друг с другом, каждый день вонзаем острие своего языка в тех, кого любим и кого ненавидим. Мы — своего рода убийцы. И это вполне законно.

Убираю с клавиатуры ноутбука прощальную записку. Это мой манифест — о том, почему мне так трудно порой жить. Я оставляю его здесь каждый день. Только никто не читает. Школьная психологиня (та, которая мама Мии) говорит, что я могу в любой момент потерять контроль и все закончится не очень. Что у меня есть склонность к суициду или что-то типа того. Что мое психологическое состояние не соответствует каким-то нормам и за мной надо следить. Но родители ей не верят. Нет, я, конечно, согласна, что со мной все в порядке и я не собираюсь совать голову в духовку. Но они не боятся меня потерять! Родители либо совсем не видят ничего дальше своего носа, либо всячески делают вид, что не видят. Мама постоянно говорит: «Из-за тебя мы опоздали, из-за тебя я не смогла сделать этого, из-за тебя получилось так…» — и еще тысяча из-за тебя. Никто и никогда не сказал: «Благодаря тому, что ты есть, мы достигли этого, у нас есть вот то и мы сделали это». Порой мне кажется, что если бы меня вообще не было, всем стало бы легче.

Я прячу предсмертную записку в «Скорбь сатаны» Марии Корелли и включаю ноутбук. Захожу на сайт конкурса «Желтый слон». Сегодня опубликовали лонг-лист претендентов для публикации в альманахе молодых и перспективных художников. Пробегаю глазами по списку из 100 фамилий, но свою не нахожу. Может, не заметила? Еще раз внимательно останавливаюсь на каждой строчке и проверяю фамилию по буквам. Ошибки нет, как и меня среди претендентов. Пора складывать кисти.

Захожу на страничку Тима. Новостей нет, но рядом с фото мигает огонек online. Это хорошо, значит, что он жив, и я могу быть спокойна. Выскакивает сообщение от Мии: «Мне сделали выговор из-за ошибок в сочинении! Пиши нормально!» Должна признать: правописание — вообще не мой конек. Как и в целом сочинения. Я не люблю писать, от чего ведение дневника настроения дается с трудом. Мия могла предложить любые условия сделки. Но выбрала то, что у меня получается хуже всего.

Я набираю ответ: «Когда-нибудь на Земле останусь только я, а ты будешь нуждаться в помощи. И знаешь что? Я тебе помогу». Затем стираю сообщение, отправляю смайлик среднего пальца и закрываю крышку ноутбука. Если бы Мия не была такой беспардонной... Если бы она не ворвалась в кабинет своей мамаши, когда та проводила со мной сеанс... Если бы она не грозилась рассказать всей школе про мои проблемы с башкой... Мне бы не приходилось терпеть выходки этой истерички...

А на подоконнике распустился первый фиолетовый бутон. И теперь я понимаю, что вообще ничего не понимаю. Цветок конической формы, вытянутый и с пышной зазубренной юбочкой — похож на старинный граммофон. Вдыхаю сладкий аромат, и все переживания этого дня отпускают, как будто их и не было. Я не буду складывать кисти. Завтра я попробую еще раз.

Открываю закладку на статью в браузере и еще раз пробегаюсь по тексту: нарушения со стороны крови, такие как гемофилия и лейкемия, могут вызвать необъяснимые синяки. Глаза слипаются, все, пора спать.

В квартире становится тихо. Я не слышу ни чужих голосов из телефильмов, ни разговоров родителей. Достаю из-под кровати папин молоток, зарываюсь лицом в подушку и что есть силы ударяю себя по бедру.

Глава 3. Анютины глазки

3.0

Рубиновый или пунцовый? Пока наша машина стоит на светофоре, пытаюсь определить оттенок красного, что не дает ехать дальше. Я же художник и должна видеть в мире полутона: вот оливковое платье, тут сумочка цвета хвоща, помада бледная киноварь, а на вывеске буквы выведены мышьячной краской — и нет, я не про яд, это просто желтый. Но здесь, на заднем сиденье авто своих родителей, вижу только красный. Он как будто кричит: «Стой!» И я молча ору ему в ответ: «Нет!» С мамой боюсь даже взглядом встретиться. А если скажу еще хоть слово, она точно меня убьет. И сделает это быстрее, чем рак.

От скуки накручиваю на палец прядь волос — фиалка смылась в канализацию, теперь это анютины глазки. Как бы усердно я не драила голову шампунем, намертво въевшийся фиолетовый пигмент все равно остается. Что это значит? Что на выпускных фото я буду не тем человеком, которым себя ощущаю. Что меня навсегда запомнят, как девочку с фиолетовыми волосами, а не девочку с офигенными картинами. В общем, всегда следуйте инструкции на упаковке и ни при каких обстоятельствах не передерживайте оттеночный бальзам. Особенно, если это ультрафиолет.

Красный сменяется оранжевым, а затем зеленым, и мы снова едем. Впервые за долгое время наших совместных поездок воцаряется гробовая тишина. Обычно родители ссорятся, потому что папа водит не так, как мама считает правильным, хотя у нее даже прав нет. Или по другому поводу. Но они всегда ссорятся в дороге. Почему-то в машине вспоминаются все-все претензии, и оказывается, что это лучшее место, чтобы их высказать, ведь убежать от разговора просто невозможно. И каждый раз я думаю: сегодня мы точно попадем в аварию.

Но сейчас тишина создает такое напряжение, что мне страшно даже сделать вдох — вдруг его кто-то услышит. Я достаю наушники, пробегаюсь по плейлисту и включаю DETACH «Мой враг». Тишина растворяется в барабанах, и я снова могу дышать.

О чем думают родители? Что это очередная шутка? Или что со мной действительно что-то не так? Что я действительно могу умереть из-за болезни? Открываю paperblanks и пишу: Если бы мне сказали, что моего любимого человека завтра не станет, что бы я сделала? И зачем ждать, чтобы обнять? Почему не обнять сегодня, здесь, сейчас, просто так, а не потому что в последний раз?

Когда я подошла к маме и сказала, что у меня рак, она тут же ударила меня по губам. А затем, когда поняла, что сделала, закрыла руками лицо и расплакалась. Мама не хотела меня бить, просто так получилось. Я показала свои синяки на бедре и статью в интернете: гематомы и припухлости — сигнал о том, что развивается онкология.

— Ты просто упала и ударилась, — сказала тогда мама.

— Но я не падала, — ответила я.

— Значит, стукнулась о стол.

— Но я не стукалась.

— Может, кто-то ударил? На физкультуре?

— Но меня не ударяли.

— Это всего лишь синяк, — сказал папа. — Пройдет.

— Но он не проходит.

— Сколько?

— Я не помню. Давно.

Они просто не боятся меня потерять. В их Вселенной дети не болеют и уж тем более не умирают от рака. Это происходит с кем-то другим, но точно не с ними. Жаль, что в этом идеальном мире для меня совсем нет места. Только истерика и слезы заставили их обратиться к врачу.

Самое ужасное не то, что у меня может быть рак. А то, что я знаю, что никакого рака у меня нет. Эти синяки моих рук дело и папиного молотка. О, в какую же ярость они придут, когда узнают, что их дочь совершенно здорова, а беготня по врачам оказалась зря потраченным временем. Уж лучше бы этот рак действительно был. Но сейчас мне важно другое. Хочу, чтобы они поняли: я могу исчезнуть в любой момент. И разве есть в этом мире что-то важнее меня?

3.1

У меня нет рака. И теперь это официально. Я — среднестатистический, вполне себе здоровый подросток. О, сколько сил и времени родители потратили, чтобы потаскать меня по врачам! Им пришлось отпрашиваться с работы и отложить свои дела, им пришлось дышать омерзительным больничным воздухом и смотреть жалостливым взглядом на немощных людей в этих коридорах. И все мучения впустую, ведь я здорова. Забавно, да, что здоровье ребенка — не повод для радости?

Пока родители объясняют врачу, откуда на моем теле синяки и как долго, я сижу в коридоре и обновляю ленту в телефоне. Крис выложила новое видео, где она просто показывает платья из своего гардероба и спрашивает, в каком пойти на свидание. А у нее даже парня нет! Удивительно, но ролик активно смотрят и комментируют. Ну, конечно, все решает внешность, всем нужны красотки, на которых хочется быть похожими. Что бы не вытворила Крис, ее растащат на цитаты, настолько она идеальная, настолько легко ей все дается. Мне же приходится со всей дури размахивать руками, чтобы меня наконец-то заметили. Острыми ногтями я впиваюсь в ладони, пытаясь запихнуть гнев еще глубже. Его нельзя выпускать наружу, если мне все еще нужна подруга. А она мне очень нужна.

А потом случается то, чего я не предусмотрела. Из кабинета выходят родители с врачом, и мы вместе идем по длинным больничным коридорам. Оказывается, мое обследование еще не закончилось. Остался последний специалист. Они говорят, что он обязательно поможет. Но как, если я точно знаю, что здорова?

— Нет, — говорю я, когда замечаю надпись на двери, — не сегодня. Мне надо в школу. Мне надо сдать работу на конкурс.

— Сдашь завтра, — отвечает мама максимально равнодушным голосом.

— Но сегодня последний день!

— Смотри, — говорит она и достает телефон, — ты идешь к врачу, а я звоню в школу и договариваюсь, что работу ты сдашь завтра. У нас уважительная причина.

— Они не будут делать исключения.

— Ради тебя будут. Поверь, школе не нужен скандал.

Папа открывает дверь, и меня запихивают во чрево кита. Спасайся, кто может.

3.2

Тик. Тик. Тик. Уродские часы на уродской стене уродского кабинета капают мне на мозги. В этой могильной тишине, пока очередная психологиня листает на компьютере «историю моей болезни», движение секундной стрелки становится просто невыносимым. Еще чуть-чуть, и я точно поеду кукухой. И санитаров вызывать не надо — вот же они, прямо напротив. Как она сказала ее зовут? Лиза? Лана? Леля? Замечаю на столе визитку, наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть мелкий шрифт, и случайно читаю вслух:

— Лилия Тризна.

— Александровна, — добавляет она, не отрывая взгляда от монитора.

— Ненавижу отчества.

Лилия поднимает на меня глаза и смотрит так, что приходится ответить.

— Ну старит же! Как будто вы 60-летняя учительница. А вам 40 — слишком рано для отчества. Разве обращения на вы недостаточно, чтобы выразить официозное уважение?

Она усмехается и возвращается к невероятно захватывающему чтению моей биографии.

— Мне 32.

— Ааа.

Я снова и снова проверяю телефон, но никаких сообщений нет. Даже Крис не спрашивает, почему я пропустила школу. Все это настолько утомительно и скучно, что мне ничего не остается, как крутиться туда-сюда на стуле до головокружения.

Откуда-то доносятся звуки музыки. Я напрягаю свой слух, пытаюсь разобрать слова. Музыка совсем рядом. Она звучит в этой комнате. Waiting… here… for you… О нет, это Richard Marx «Right Here Waiting». Терпеть не могу эти сопли. Но музыка становится все громче и, смешиваясь с тиканьем секундой стрелки, превращается в адский коктейль для моих ушей.

— Выключите! — кричу я и вскакиваю со стула.

— Что выключить? — спрашивает Лиля.

— Музыку! Выключите эту чертову музыку!

Лиля щелкает мышкой и отрывается от монитора. Наконец-то она готова увидеть меня, а не чужие буквы обо мне.

— Ты слышишь музыку? Прямо сейчас?

— Да. А вы нет?

Я успокаиваюсь и сажусь обратно на стул. Если музыка играет только в моей голове, об этом нельзя говорить. Это уже пахнет шизофренией. А значит, меня точно заберут в дурку.

— А все, больше не играет, — говорю я. — Вы бы сходили к врачу, слух что ли проверили бы. В таком возрасте уже пора.

— Откуда у тебя синяки, Соня?

От резкой смены темы мне становится неуютно. Музыка, что только что разрывала на части, затихает и только секундная стрелка нарушает тишину.

— Все зовут меня Софа, — говорю я.

— Хорошо, Софа. Так откуда у тебя синяки?

Я молчу.

— Тебя бьют родители? — спрашивает Лиля.

— Нет, — отвечаю я и делаю вид, что рассматриваю лиловые цветочки на обоях. Это единственный кабинет в больнице, который не пахнет больницей.

— Ты сама причиняешь себе вред?

— Нет.

Да.

— Ты боишься прожить свою жизнь зря?

— Нет.

Да.

— Тебе кажется, что ты постоянно кричишь, а тебя никто не слышит?

— Нет.

Да.

— Тебе кажется, что твои потребности игнорируют?

— Нет.

Да.

— Хм.

Лиля открывает блокнот и что-то пишет, но я не вижу, что именно. А затем снова возвращается к допросу.

— Так откуда у тебя синяки?

— Я не знаю! Сколько еще раз повторить? — говорю и погружаюсь в телефон, делая вид, что листаю ленту.

— Почему твой школьный психолог считает, что у тебя есть склонность к суициду?

— Не знаю.

Лиля встает и подходит ко мне. Она выхватывает из моих рук телефон и кладет его на стол экраном вниз.

— Софа, я, правда, очень спокойный человек, и вывести меня из себя практически невозможно. Но есть одна фраза, от которой я просто зверею. Это — я не знаю. Потому что, Софа, люди все знают. Ты можешь обмануть кого угодно, даже меня можешь обмануть. Только себе не соврешь, понимаешь? И пока ты замалчиваешь свои проблемы, мы не сдвинемся с места. Мы будем встречаться снова и снова, я буду наступать на твои мозоли и танцевать на них чечетку до крови. Если хочешь, чтобы это все поскорее закончилось, просто начинай говорить.

Я хочу, чтобы это все поскорее закончилось. Поэтому сглатываю и говорю как есть:

— Это из-за моих рисунков.

— Что на них изображено?

— Люди, животные, природа, дома.

— И что же с ними не так?

— Они…

Я тянусь за своим телефоном, нахожу в галерее фото и протягиваю Лиле.

— Они мертвые.

Лиля рассматривает рисунки, приближая их на экране телефона. Она не истерит, не кричит от ужаса и не хватается за волосы. В ее взгляде нет ни осуждения, ни страха.

— Красиво, — говорит Лиля, после чего возвращает мне телефон и садится обратно за стол.

— Правда?

Она делает какие-то пометки в блокноте и, игнорируя мой вопрос, спрашивает:

— Откуда ты берешь эти сюжеты?

— А вы не понимаете?

— Нет.

— Повешенный черный кот ни о чем не говорит? А похороненная девушка с выдранными зубами? Нет?

Лиля качает головой:

— Просвети меня.

— Это, — говорю я, — это истории Эдгара По.

— И никакого подтекста?

— И никакого подтекста!

Никакого подтекста. Мне просто нравится такое рисовать. Но разве это объяснишь школьным учителям? Для них любое отклонение от нормы — это звоночек. Потому что в случае чего всегда виновата школа. Если кто-то решит сброситься с обрыва, первое, что скажут: «А куда смотрели учителя? Почему никто ничего не заметил?» Им проще отправить ученика на принудительные встречи с психологом, которому по большому счету все равно, что творится в голове у подростка. Зато будет алиби: «Мы сделали все, что могли».

— Но почему тебе нравятся такие жуткие картинки?

Потому что это я. Но вместо признания всего лишь пожимаю плечами.

— Ты думаешь о самоубийстве?

О, начинается реальная тема. Какой человек в здравом уме признается в том, что он думает о самоубийстве? Неужели такие вообще есть? Думаю, ложь слышат не только диетологи, но и психотерапевты. Слишком много мыслей, которые никому нельзя показывать. Никому.

Я откидываюсь на спинку стула и забрасываю ноги на стол. Там все равно бардак. Так какая разница? На столе разбросаны бумаги и карточки пациентов, кружка с остывшим кофе и отпечатком алой помады, ручки вот-вот скатятся на пол. Во всем этом хаосе я нахожу цель — канцелярскую кнопку ржавым острием вверх. Непростительная оплошность для того, кто работает с психами. И нарушение правила номер один — не держать на виду ничего, что можно использовать как оружие.

— Постоянно, — говорю я.

Одним движением Лиля сбрасывает мои ноги со стола и как ни в чем не бывало продолжает свой допрос:

— И что ты об этом думаешь?

— О самоубийстве?

— Мг.

— Что это очень глупо.

— Глупо — убить себя?

— Ну да.

— Почему же?

— Потому что никто не думает умирать. Когда человеку плохо, он не хочет умереть. Он просто не хочет жить так, как живет на данный момент.

Это не мои мысли. Прочитала в каком-то паблике. Не думала, что выпадет шанс козырнуть интеллектом.

— То есть ты не собираешься лишать себя жизни?

— Нет! Я не собираюсь лишать себя жизни! Могу поклясться на томике Фрейда. Все? Я здорова? Могу идти?

— Тогда давай начистоту. Все дело в родителях, да? Чего ты хочешь? Привлечь их внимание?

Лиля затрагивает настолько больную тему, что меня парализовывает. Я не могу пошевелиться, ком в горле не дает вымолвить ни слова.

— Мне вот что интересно, — продолжает она, и я понимаю, что ее метафора про мозоли никакая не метафора. Она знает, где больно, и бьет точно в цель. — Если ты не собираешься расставаться с жизнью, зачем оставляешь прощальную записку?

— Откуда вы знаете про записку?

— Твоя мама сказала. Мы общались немного перед нашей встречей.

Она знала! Все это время мама знала про записку, но даже слова не сказала.

— Разве это вообще этично — обсуждать пациента?

— Вообще не очень. Но родители, правда, беспокоятся о тебе.

— Вы, наверное, общались не с моими родителями.

— Они считают, что тебе не хватает ремня.

— А нет, все-таки это были мои родители.

— Но я предпочитаю другие методы. Обещаю, что отныне все сказанное в этом кабинете останется между нами. Хочешь, могу поклясться на томике Фрейда?

— Хочу.

Лиля достает с книжной полки большую красную книгу с портретом Фрейда на обложке, прикладывает руку и говорит:

— Клянусь, — а затем добавляет: — Хотя Лихи мне нравится больше.

Она возвращает книгу на место и готовится задать следующий вопрос.

— Так, что тебя беспокоит?

Кажется, впервые в жизни кто-то спросил о моих тревогах. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Но я не могу показать свою слабость. И тогда со всей дури бью ладонью по ржавой кнопке на столе.

Крови почти нет. Просто кнопка торчит из ладони. Я почти ее не чувствую. Это даже не больно. То есть не настолько больно, чтобы заплакать, как при разговоре о моих тревогах.

— Мы еще обсудим это, — говорит Лиля и выходит из кабинета за медпомощью.

Пока Лиля ищет медсестру с бинтами, я открываю свой paperblanks и пишу здоровой рукой: наше творчество — это мы сами. Если я рисую чудовищ, значит ли это, что внутри я и сама чудовище? Может, все доброе и прекрасное, что было во мне, уже давно умерло? Что, если я — плохой человек? Я — чудовище?

Я не знаю ответов на многие вопросы. Но одно знаю точно: я не собираюсь убивать себя.

Глава 4. Глициния

4.0

Когда на сцену выходит Ника и забирает приз зрительских симпатий, незаметно для посторонних глаз я вонзаю металлический кончик пилочки себе в бедро. Когда на сцену выходит Мия и забирает главный приз, усиливаю нажим. До самого конца Весеннего фестиваля я не подаю вида, что что-то идет не так. Крис поглаживает меня по спине и шепчет что-то типа «в следующий раз». Только я не хочу следующего раза, я хочу сейчас!

А затем происходит то, чего все так сильно боялись — учителя, психолог, Хеллин. После фестиваля я останавливаю в коридоре Сосновского — учителя информатики и по совместительству ответственного за интернет-голосование — и начинаю неистово кричать прямо ему в лицо:

— Вы подделали результаты!

Мой крик заполняет узкий коридор, расходится по школе и эхом отдается в конце Березового острова. Я ору какие-то ругательства, посылаю всех во все известные места и не замечаю, как ладонью ударяю учителя прямо в грудь. Нет, я не перешла границу. Я переехала ее на максимальной скорости Harley-Davidson.

— Вы подделали результаты! — выпаливаю снова и снова, как будто эта фраза может что-то изменить.

Сосновский замирает. Даже мой толчок не выводит его из себя. Стоит и не понимает, что делать. Он знает. Все учителя про меня знают. Поэтому они так осторожны. Никто не хочет оказаться в прощальной записке с пометкой «в моей смерти прошу винить…». А может, они думают, что я способна причинить вред кому-то, кроме себя? Но я просто хочу победить в этом дурацком школьном конкурсе. Хоть раз. Разве лучшие не должны быть первыми?

— Софа, — говорит Сосновский и медленно делает шаг назад. — Все было честно.

— Это подстава! — мой крик переходит в визг.

С Мией все понятно. Ее мама — школьная психологиня. Естественно, первые места всегда будут за ней, ведь членам жюри не нужны проблемы на работе. Но Ника? Нет, за нее не могло проголосовать большинство. Я не знаю, каким влиянием обладает она или ее родители, но точно знаю, что это нечестная победа.

— Никакой подставы нет, — все так же спокойно говорит Сосновский.

— Вы действительно будете убеждать меня, что все голоса за Нику настоящие? Они накручены! Вы их накрутили!

— Зачем мне их накручивать?

— Потому что моя работа лучше! Но вы не хотите этого признать. Ваш конкурс — фальшь, подтасовка, игра для своих. Без денег и связей здесь никому нет места.

Я не вижу, что происходит вокруг, но могу поспорить, что все ошарашены. Представьте, ученица орет на учителя, а он воспринимает это как должное. Да, черт возьми, я сама ошарашена своим поведением, будто внутреннее чудовище наконец-то вырвалось наружу. Меня бы за шкирку и к директору. Вот только кто осмелится?

Они думают, что я сошла с ума. Может, так и есть. Когда долго и безрезультатно бьешься головой о стену, легко можно лишиться рассудка. Меня как будто никто не замечает. За моей спиной пусто. Ни родители, ни друзья, ни учителя — никто не защищает мой талант. Никто не доказывает, что я достойна первого места. Кажется, пришло время сдаться. Признаться, что этот путь не для меня. Что никакой я не художник.

И тут снова звучит эта дурацкая «Right Here Waiting». Песня давит на виски, и я хватаюсь за голову, чтобы заставить ее замолчать. Но становится только хуже. Мелодия стекает по венам в самое сердце и заставляет его пульсировать. Я отпускаю руки, и все вокруг вдруг замолкает, пока сзади не раздается голос:

— Они обвиняют судей в необъективности…

Я оборачиваюсь и прямо перед собой вижу того самого Чудика, который обещал отправить меня в Ад. Он точно обращается ко мне. Но смотрит в другую сторону.

— … в нелюбви к ним, — продолжает Чудик. — Они с пеной у рта доказывают, что хакеры взломали сервер и накрутили голоса. Но это всего лишь оправдание. Ведь на самом деле они просто не заслуживают быть ни первыми, ни вторыми. В выигрыше остается тот, кто не считает себя проигравшим. Вернувшись домой без медалей и дипломов, он продолжает работать над собой, чтобы стать лучшим в следующий раз. — Чудик переводит взгляд на меня и добавляет: — Так почему же ты не можешь признать, что ты не лучшая?

Не понимаю, почему никогда раньше я не сталкивалась с Чудиком, а в последний месяц он то и дело появляется в моей жизни. Какое вообще ему дело? Я привстаю на цыпочки, чтобы дотянуться до его лица и кричу:

— Потому что я и есть лучшая!

Затем толкаю Чудика в грудь и прохожу мимо самой гордой походкой, на которую способна в этот момент. А когда никто не видит, бросаюсь бежать.

4.1

Спустя пару минут я обнаруживаю себя в школьном туалете с растекшимся каялом под глазами. Васильковые кляксы вперемешку со слезами стекают по щекам. Я включаю кран, брызгаю в лицо холодной водой и пытаюсь прийти в себя. Но внутренний мандраж не отпускает. Все это было как будто не со мной. Нет, я не могла устроить истерику, не могла наорать на учителя. Что-то вселилось в меня и завладело рассудком. Точно, это заклятие. Мия наложила его, чтобы я позорилась как можно чаще.

В помутненном состоянии я совсем забыла о Тиме. Был ли он в толпе зевак? Видел ли меня такой? Я хочу провалиться сквозь землю и больше никогда не появляться в школе. Сейчас — лучшее время, чтобы исчезнуть. Какое позорище! Фля, фля, фля! — кричу внутри себя и оттягиваю волосы оттенка глицинии, сжимая пальцы в кулаки. Я хочу их выдрать. Все, до последнего волоска.

Еще раз провожу влажными руками по лицу и выключаю воду. Смотрю на себя в забрызганное зеркало и пытаюсь понять, что со мной не так. Почему я не могу быть нормальной? И где вообще эта грань нормальности?

Перевожу взгляд на туалетную стену и среди прочего художества сразу замечаю надпись кровавым маркером: «Муравская — …» Ну, сами знаете кто. Мия! Уверена, что это ее рук дело. Открываю рюкзак в поисках чего-нибудь пишущего, достаю помаду и сочным сливовым штрихом закрашиваю свою фамилию. Затем бросаю металлический флакончик обратно в рюкзак и замираю. Тонкий звук продолжает звенеть в ушах. Что там? Я выворачиваю содержимое рюкзака прямо на пол и обнаруживаю ножницы.

Пока телефон разрывается от сообщений Крис, я дрожащей рукой беру ножницы, подхожу к зеркалу, зажимаю пальцами прядь волос, считаю до трех и одним резким движением отрезаю свои кучеряшки. А затем еще и еще. Я режу их с таким остервенением, что не обращаю внимания ни на красоту прически, ни на тот момент, когда дверь открывается и в туалет заходит Крис.

— Что ты творишь?! — кричит она, выхватывает ножницы и обнимает.

Крис сжимает меня в объятиях так сильно, что начинает тошнить. Я отталкиваю подругу, забираю ножницы и отрезаю последнюю прядь.

— Все в порядке, — говорю, как ни в чем не бывало.

Она не должна видеть моих слез. Никто не должен. Но идеальная Крис особенно. Нет, я не такая, я не плакса. Я сильная. Мне все по флюгеру.

— Ну, как тебе? — спрашиваю, улыбаясь и взбивая оставшиеся волосы руками.

— Я же вижу, что не все в порядке.

Крис топчется по ошметкам моих волос и укоризненно смотрит, скрестив руки на груди. Ее глаза подведены аккуратной кошачьей стрелкой, блондинистые локоны нежно обрамляют кукольное лицо. Я представляю, как она достает свой телефон, включает камеру и говорит: «А это моя жалкая подружка. Я дружу с ней, потому что больше никто не хочет. Я такая молодец, что помогаю ущербным. Но, к счастью, все скоро закончится: я уеду учиться в свой престижный университет, а эта неудачница будет подметать дворы Березового острова. Ха-ха-ха». И всем, абсолютно всем понравится это видео.

— Софа?

Я собираю вещи с пола и запихиваю обратно в рюкзак, а затем ладонью касаюсь огненного лба.

— Просто, кажется, я заболела, — говорю я и падаю в объятия Крис.

4.2

На весенних каникулах я притворяюсь больной и не иду на факультативы по ИЗО. В надежде, что за неделю мой позор забудется, я валяюсь в постели, периодически макая градусник в горячий чай для поддержания легенды, и часами пялюсь на фиолетовый цветок на подоконнике в поиске вдохновения. Все бутоны-граммофоны распустились и вместо музыки источают сладкий аромат, который теперь проник в каждую клеточку комнаты.

Днем, пока родители на работе, я выбираюсь на крышу нашего дома и в лучах теплого мартовского солнца ищу вдохновение там. По правде говоря, это единственное место, где мне бывает спокойно. Здесь, на самом краю девятиэтажного мира, никто меня не найдет, даже если вдруг очень сильно захочет.

Крис шлет сообщения. Но я ни на одно не отвечаю. А потому что не надо лезть ко мне со своим «все будет хорошо». Ей никогда не понять, что такое провал. Все, что задумывает Крис, всегда получается. Зачем она вообще дружит с такой неудачницей, как я?

Смотрю на белый лист, пытаясь его загипнотизировать или хотя бы призвать на помощь высшие силы. Осталась всего одна попытка, чтобы создать нечто грандиозное. Последняя возможность выиграть грант на обучение в Академии искусств. Но если внутри разъедающая пустота, чем я могу поделиться с миром?

Я подхожу к дальнему краю крыши. Сжимаю кулаки, чтобы острые ногти вдавились в кожу и мозг переключился на боль физическую. А затем разворачиваюсь и бегу. Останавливаюсь возле края, схватившись за парапет, и просто смотрю вниз. У меня кружится голова, что-то давит в груди, а в животе — ощущение тошноты. Чувствую, как подгибаются коленки, и я вот-вот упаду. Нужно всего лишь отпустить руки и медленно сползти по парапету обратно на крышу. Но я не могу. Мои пальцы крепко вжимаются в ржавый металл, жадно хватаясь за жизнь.

— Не делай этого! — раздается знакомый голос за моей спиной.

И я оборачиваюсь. Так и есть — это Чудик. Он подходит ближе, словно коп из американского фильма, спасающий очередного психа, и тянет руку вперед.

— Не делай этого, — повторяет Чудик. — Пойми: самоубийство — это не выход. Самоубийство — это вход.

Ну вот, еще один человек всерьез решил, что я не хочу больше жить. С другой стороны, подыграть этому чокнутому — неплохой способ развлечься.

— Почему ты меня останавливаешь? — спрашиваю я.

— Потому что самоубийство — это не выход, — повторяет он. — Самоубийство — это вход.

— И куда же ведет этот вход?

— В Ад, — на полном серьезе отвечает Чудик, и ни одна мышца на его лице не вздрагивает. — Взойдя на парапет и сделав шаг вперед, ты переступишь порог Ада. Другого Ада.

— Какого такого другого Ада?

— Прошу, сначала отойди от парапета, и я все расскажу.

Пока я не смотрю вниз, мое дыхание успокаивается, голова перестает кружиться, и я легко разжимаю пальцы, отпуская металлическую опору. Главное — не смотреть вниз. Я отхожу от парапета, делаю шаг навстречу Чудику, смотрю ему прямо в глаза и не замечаю, как наступаю на белый лист бумаги для акварели.

— Ну, — говорю я и скрещиваю руки на груди.

— Ад, он на Земле. Нет никакого подземного царства, котлов и чертей, которые перемешивают суп из тебя. Люди вокруг — вот кто настоящие черти. И они сделают все, чтобы твое пребывание в Аду стало невыносимым. Души грешников рождаются снова и снова, чтобы страдать и все свои жизни мучиться от боли. За что мне это? Что такого я совершил? Почему я? Они не знают, не понимают — и это часть наказания. Ад на Земле. Просто когда ты живешь, ты знаешь, что рано или поздно это закончится. А после смерти понимаешь: это навечно.

— Кажется, что-то подобное было в «Гоблине». Самоубийцы становятся Жнецами Смерти. Странно, но они же забывают свою прошлую жизнь…

— Мы не в корейской дораме. Это все по-настоящему: Ад на Земле. Но самоубийцы не становятся никакими Жнецами Смерти. Они просто живут вечно, перерождаясь снова и снова.

— Все, с меня довольно, — говорю я, разворачиваюсь и подхожу к парапету, просто не смотрю вниз.

Чудик становится рядом, будто боится, что я вот-вот сигану.

— Самоубийцы попадают в Ад без очереди. Шаг в пропасть — бум — и ты начинаешь жизнь сначала. Никакой комнаты ожидания. Никакого суда и заседания, на котором проанализируют твою жизнь и решат, чего ты заслуживаешь. Никакой надежды на Рай. Никакого шанса. Ты просто сразу попадаешь в Ад и помнишь каждую секунду всего.

— И ты знаешь это, потому что… — я поворачиваю голову в его сторону и замолкаю.

Чудик выдерживает длинную паузу. Драматично, как в кино или телешоу перед объявлением победителя. А затем говорит:

— … 54 года назад я… В общем, не важно, как это произошло. Я лишил себя жизни и за это расплачиваюсь вечностью.

— Прости, но ничего глупее я еще не слышала.

На меня накатывает приступ смеха. Может быть, я и ку-ку, но не настолько, чтобы поверить в такую бредовую историю.

— Тебе сколько? — спрашиваю. — 17?

— Почти.

— И давно тебе почти 17? — не думала, что когда-нибудь смогу задать этот киношный вопрос в реальном мире.

— Мне почти 17 уже четвертый раз. И я не вампир, если что.

— Но все равно звучит бредово. Не находишь?

— Я и не надеялся, что ты мне поверишь.

— Тогда зачем это все рассказываешь?

— Чтобы ты не лишала себя жизни. Чтобы не повторила моей ошибки. Поверь, Ад — это отстой.

— Ты странный, — говорю я и поднимаю с пола бетонной крыши уже не белый лист для акварели — на нем отпечаток моего ботинка. Кажется, это лучшее, что я сотворила за последнее время.

Я рву бумагу в клочья и бросаю с крыши. Ветер подхватывает обрывки моей гениальности и разносит их по двору.

— Уходи, — говорю Чудику, — я не собираюсь заканчивать жизнь самоубийством.

Я складываю маркеры в пенал и поднимаю с земли папку для акварели. Родители вот-вот вернутся с работы, а значит, надо успеть залезть в постель и снова изображать недомогание.

— Забавно, правда? — говорит Чудик и садится на бетон рядом со мной. — Люди ищут смерти, а в наказание получают вечную жизнь.

Вздрагиваю от неожиданности, и порыв ветра выхватывает папку из моих рук. Я думала, что этот псих уже ушел.

— Почему ты все еще здесь?

Чудик поднимает рисунки, что рассыпались по грязному бетону, и вертит в руках то одной, то другой стороной.

— Твои работы… — говорит он.

— Да, они ничтожны, ты как-то уже говорил об этом.

И я снова вспоминаю Весенний фестиваль. Как кричала на учителя. Как отрезала волосы. Как притворно улыбалась перед Крис.

— Ты знаешь, что я живу в доме напротив? — Чудик резко меняет тему.

— Я даже не знала о твоем существовании. И предпочла бы не знать и дальше.

Я рассчитываю, что моя грубость его оттолкнет. Что Чудик уйдет и больше никогда в жизни не подойдет даже на три метра. Но по какой-то непонятной мне причине он не уходит.

— Вон там бордовые занавески на двенадцатом этаже, — говорит Чудик и показывает на окно дома напротив.

Даже не собираюсь смотреть в ту сторону.

— И что?

— Я часто вижу, как ты приходишь сюда. Рисуешь. Но чаще всего просто стоишь и смотришь вниз. Всегда думаю: неужели никто не понимает, что задумала эта девчонка?

Почему-то люди думают, что знают меня лучше, чем я сама. И почему-то считают, что обязательно должны сказать все обо мне. Поэтому я молчу и слушаю очередную версию о себе. Которая не имеет ничего общего с реальностью.

— Ты изо всех сил стараешься. Результат так себе, будем честными. И каждый раз, когда я вижу тебя на этой крыше, меня посещает мысль: может, сегодня?

Значит, так это выглядит со стороны? Моя попытка что-то создать напоминает скорее разрушение, нежели творение. А я всего лишь хотела написать картину. Картину, благодаря которой все это окажется не зря.

Меня пугает, что кто-то за мной наблюдает. Меня пугает, что этот кто-то — странный Чудик. Он перебирает мои рисунки. Рассматривает, как будто эксперт и вообще хоть что-то понимает в искусстве. Но я-то знаю, что он — никто. И я не обязана слушать того, кто сам ничего не сделал в своей жалкой жизни.

— Это не плохо, — говорит Чудик и протягивает мне рисунки. — Просто в этом нет тебя.

— Ой, все! — кричу я и выхватываю свои рисунки. — Вали уже и больше никогда не подходи ко мне.

— А что, если у меня есть то, что тебе нужно?

— У тебя есть то, что я хочу?

— То, что тебе нужно.

— Говори яснее. Ты можешь повлиять на кого-то в школьном жюри, и я получу первое место?

— Не совсем так. Но первое место ты получишь.

— И взамен ты хочешь мою…

— … душу.

Он произносит это настолько пафосно, что, возможно, именно в этот момент я начинаю верить. Душу за славу? Душу за признание? Душу за вечную жизнь в истории? Да, пожалуйста, возьми сразу две. В моей душе нет ничего особенно. Ничего такого, что стоило бы оберегать. Она жестока, завистлива, ревнива.

Но серьезность сходит с его лица, и Чудик смеется. Он хохочет, а когда немного успокаивается, говорит:

— Не нужна мне твоя душа.

— Чего же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты назвала меня своим другом. Просто выслушай мою историю и поверь в нее. Это, правда, все реально! Но никто никогда не верил мне. Меня всегда считали ненормальным. Каждому человеку нужен кто-то, кто встанет на его сторону. Встань на мою. Прошу.

— Но ты ненормальный! Ты — псих! Тебе надо к врачу.

— Я думал, ты особенная. Но ошибся. Ты такая же как все. Это не обвинение, нет, скорее разочарование. Прости, значит, я не смогу тебе помочь. И больше не подойду даже на три метра.

Признаться всем, что я дружу с Чудиком — упасть в глазах всей школы. Со мной перестанут общаться. Вся школа отвернется от меня, как когда-то отвернулась от Чудика. С другой стороны, никто и никогда не говорил, что у меня может получиться.

Итак, что мы имеем: я создаю потрясающую картину, выигрываю грант на поступление в Академию искусств и осуществляю мечту стать художником, но теряю всех своих друзей. Или: продолжаю греться в лучах славы Крис и терпеть неудачи.

— Постой, — говорю я. — Что конкретно мне нужно сделать? Просто поверить в твои слова?

— Поверить по-настоящему. Безусловно.

Знать бы еще, что такое безусловно.

— Ты просишь о невозможном. Сам бы поверил?

— Я бы нет. Но ты — не я.

Стою в раздумье еще одну минуту. Неужели я не смогу притвориться чьим-то другом ради своего искусства? Нужно всего-то делать вид, что слушаешь, и кивать головой в нужных местах.

— Ну, давай, — говорю я.

Глава 5. Сирень

5.0

Первый день после каникул проходит вполне спокойно. Никто не тычет в меня пальцем и не называет сумасшедшей. Кажется, все и правда забыли происшествие на Весеннем фестивале. А может, они его и не заметили? Что, если даже устроив скандал, я все равно осталась невидимкой?

На большой перемене мы с Крис стоим у турников на спортивной площадке и болтаем о всяких глупостях. Я говорю, что не хочу идти в курилку, потому что мне все еще нездоровится. Но на самом деле я не хочу столкнуться там с Тимом.

— Вот сюда смотри, — говорит Крис и тычет в камеру своего телефона. — Да нет же, нет. Сюда.

— Если я смотрю сюда, то взгляд какой-то не такой, — говорю я.

Она стягивает с меня капюшон, обнажая перед всеми кучерявое каре оттенка сирени. А кажется, что обнажает мою душу. И в этот момент мне становится неловко.

— Зачем ты их прячешь?

Ее длинные блондинистые волосы развеваются на ветру и переливаются благородным блеском под лучами апрельского солнца.

— Ай, — отмахиваюсь я и снова натягиваю капюшон, а Крис снова его стягивает.

Она зажимает в ладонях мое лицо и говорит:

— Ты красивая! Моя Сирень!

Но я не верю. Не считаю себя красивой. А на фоне Крис и вовсе превращаюсь в одно темное пятно. Она вытягивает руку с телефоном, и мы улыбаемся в камеру, изображая безграничное счастье. Пока за моей спиной не раздается этот дурацкий голос:

— Эй, девочка с волосами цвета неба!

Фля! Случилось то, чего я так старательно избегала весь день. Тим становится между нами с Крис и кладет на меня левую руку, прижимая к себе. И мы делаем совместное селфи.

— Привет, — говорит он, как всегда чертовски довольный собой. А потом коронным движением сдувает челку с глаза.

Хорошо, что сейчас Тим крепко меня держит, иначе можно запросто улететь. А в момент озарения, что все это иллюзия — грохнуться на землю. Я привстаю на цыпочки, чтобы быть к нему поближе, и всматриваюсь в хитрющие кофейные глаза. Но солнце ослепляет, и я вижу только силуэт. Чего же ты хочешь?

— Ну, привет, — говорю, запрокидывая голову.

Замечаю на его шее татуировку, которую до этого скрывала повязка. Это череп кота со зловещими глазами и усами как у Сальвадора Дали — логотип группы Тима Cheshire Cat. Так странно видеть этот рисунок на нем.

— Красивая прическа, — говорит Тим, и я нутром чувствую, как он смеется.

— Спасибо.

— Вы слышали мою новую песню?

Сделав мимолетный комплимент, он с легкостью переводит стрелки на себя. Ну, конечно, Тим пришел, чтобы послушать, какой он офигенный. Видимо, толпы его фанаток уже недостаточно.

— Ой, да, я послушала, — говорит Крис. — Классная.

Я сжимаю губы и непроизвольно раздуваю щеки от злости. Смотрю на подругу самым убийственным взглядом, какой только могу изобразить. Но Крис лишь загадочно улыбается, наставляет на нас двоих свой телефон и делает снимок. Когда-нибудь я точно ее прибью.

— А ты? — спрашивает Тим, склонив голову настолько близко, что его дурацкая челка касается моего лба. — Ты слушала?

— Не, — вру я. — Еще не успела. Кинь ссылку.

— Так кто же разбил твое рокерское сердечко? — спрашивает Крис, и в этот момент я хочу провалиться сквозь землю.

«Да заткнись ты уже!» — произношу я одними губами. На что Крис так же отвечает: «А что тут какого?» Тоже мне подруга, фля. Хорошо, что Тим стоит справа и не чувствует, как мое сердце готовится к прыжку. Я не хочу знать, о ком эта песня. Не хочу!

И тут появляется Чудик. Он вклинивается в нашу компанию, как будто мы старые друзья и каждый день ведем всякие разные беседы.

— Всем привет, — говорит Чудик, и в нашем узком кругу повисает неловкое молчание.

Ну, по крайней мере, он не сказал: «Добро пожаловать в Ад».

— Ты последние мозги потерял, чудило? — спрашивает Тим, и этот тон меня пугает. Не помню, видела ли я его когда-то таким агрессивным. — Что ты здесь забыл?

— Привет, Софа, — говорит Чудик и смотрит прямо на меня.

Ой-ей.

Молча зарываюсь в подмышку Тима. Просто я не в состоянии выдавить из себя ни единого слова. Что обо мне подумают, если я заговорю с Чудиком? Что подумает Тим? Когда, кажется, между нами все стало налаживаться.

— Ты не понял? — говорит Тим.

Поворачиваю голову, чтобы одним глазком взглянуть, что там происходит. Да, проваливаться сквозь землю — та суперсила, которую бы я выбрала.

— Вали отсюда! — Тим повышает голос, толкает Чудика в грудь, и тот падает на землю, едва не задев головой турник.

Я стараюсь удержать Тима, чтобы он не полез в драку. Но не могу противостоять его силе.

— Не подходи к ней, — говорит Тим, а затем отхаркивается и сплевывает на землю рядом с Чудиком. — Ты меня понял?

Я отворачиваюсь и еще сильнее вжимаюсь в подмышку Тима, вдыхая аромат его кожанки вперемешку с сигаретами. Чувствую себя предателем. Ведь я и есть предатель. Спиной ощущаю, как Чудик встает, отряхивается и говорит, обращаясь ко мне:

— Значит, так ты обращаешься с друзьями? Ну, хорошо.

А потом уходит.

Но вместо этого Чудик молчит. Тим берет меня за руку, и мы уходим первыми.

— Это было странно, — слышу голос Крис. — Он же из твоего класса, да? — спрашивает она у Тима. — А ему вообще можно по улице вот так ходить? Он же опасен.

Нет-нет, все неправильно! Я должна была что-то сказать. Должна была что-то сделать. Вырываю свою руку и отталкиваю Тима, но мой толчок ничего не значит — я слишком мелкая, чтобы сдвинуть его с места.

— Ты придурок! — говорю я.

Тим хватает меня за запястье. Так сильно, что браслет впивается в кожу. Да, он точно знает, куда стоит надавить, чтобы я очнулась. Ведь боль куда красноречивее любых слов.

— Держись от него подальше, — говорит Тим.

— Да пошел ты!

Я вырываю свою руку, показываю ему средний палец, а затем хватаю Крис, и мы уходим. К флюгеру Тима!

— Просто держись от него подальше! — кричит он нам вслед.

5.1

Пока все на уроках и в туалете никого нет, я достаю красный маркер и на свежевыкрашенной кафельной стене начинаю писать: «Мия — …» Хлопает дверь, и от неожиданности я роняю маркер. Он катится по полу и останавливается прямо у ее ног.

— Крис, фля! — говорю я и поднимаю маркер. — Напугала меня.

Она подходит к стене и смотрит на незаконченную надпись.

— Ты опять хочешь остаться без интернета на месяц? — спрашивает Крис.

— Я же аккуратно на этот раз.

— Правда? А ничего, что я тебя только что застукала? А если бы зашел кто-то другой?

— Да не парься, — отмахиваюсь я и вывожу грязное словечко до конца.

— Детский сад какой-то!

Крис залезает с ногами на подоконник, вынимает из кармана две помятые сигареты и одну протягивает мне.

— Не, — отказываюсь я, — я уже курила.

Это неправда. Я не курила ни сегодня, ни вчера, ни последние пару недель. Но такое ощущение, как будто курила. Как будто никотин сам пробирается в мои легкие. Или я просто забыла, как держала сигарету?

Крис лишь пожимает плечами и закуривает.

— Так что он тебе сказал?

Что он умер и попал в Ад — проносится у меня в голове. Что он может исполнить мое желание, если я назову его своим другом. Это же так просто. Но свою миссию, кажется, я уже провалила.

— Что он сказал? — повторяет Крис. — Ну, Тим. Что он сказал?

И я возвращаюсь в реальность. Крис уже забыла про Чудика и про странную ситуацию на перемене. Она больше про него не вспоминает, а я не могу перестать думать.

— По поводу? — спрашиваю я.

— Да всего! Ну, тесты там. Почему он спросил ответы именно у тебя?

— Не знаю. Это было уже тыщу лет назад.

— Так мы и не общались с тобой тыщу лет. Что он сказал?

— Спасибо, — говорю я. — Он прислал всего одно слово — спасибо.

— И все? — удивляется Крис. — Какой же придурок. Я думала, что тест был лишь поводом. И он хотел…

— Я тоже так подумала. Но он хотел всего лишь ответы на тест. И как будто я единственная во всей школе, кто может ему помочь. Зачем, Крис, зачем он делает это?

Крис тушит сигарету о белоснежный кафель, оставляя графитовое пятно рядом с моей кровавой надписью. Она обнимает меня, и этого вполне достаточно. Безмолвная поддержка красноречивее тысячи слов. Ох, Крис, моя лучшая подруга, как же много ты про меня не знаешь… А если бы знала, дружила бы со мной? Если бы я сказала, что сделала, была бы достойна твоих объятий?

— Пока ты игнорировала мои сообщения, кое-что произошло, — говорит Крис и показывает снимок парня на своем телефоне. — Макар. Он написал в личку, что ему нравятся мои видео. Ну, и мы разговорились. Он такой лапочка.

Я долго разглядываю фото и никак не могу понять, что в этом парне нашла Крис. У нее много поклонников, вот правда много. Но никто ей не подходит. Она никому не дает даже шанса приблизиться. Так что же зацепило ее в этом, мягко говоря, страшненьком мальчике?

— Ммм, — я подбираю слова, чтобы выразить свое мнение максимально тактично, но, видимо, тактичность не мой конек. — Какой-то он прыщавенький.

— Эй! — кричит Крис и выхватывает телефон. — Нельзя так говорить! Это буллинг. Или шейминг. Что-то типа того.

— Как ты сказала? Були чего?

— Буллинг. То есть травля. Не читала что ли школьные брошюры? Ты принижаешь человека за его внешность. Так делать нельзя. Человек не выбирает, с каким лицом ему родиться. И вообще внешность не главное!

Легко рассуждать о внешности, когда у тебя с ней все в порядке. И не это ли мы все делаем с Чудиком? Да, он чертовски странный. Но заслуживает ли он плевков в свою сторону?

— Просто он слишком страшненький для тебя, — начинаю я оправдываться. — Он тебе не пара.

Крис убирает волосы с лица в тугой хвост и подходит ко мне так близко, что я носом утыкаюсь в ее щеку.

— Смотри, — говорит она. — У меня тоже прыщи. Смотри-смотри. Хорошо разглядела? Так что, я теперь тоже страшилище?

— Нет у тебя никаких прыщей, — смеюсь я и отстраняюсь от подруги. — Не придумывай. Ты красотка!

— Вообще-то у меня есть прыщи!

— Где? Ничего не видно.

— Если тебе ничего не видно, еще не значит, что я не страдаю. Знаешь ли, когда у человека болит желудок или печень, этого тоже не видно. Но, может, хотя бы иногда надо спрашивать о чувствах других?

Крис смотрит на время. Да, наша встреча в туалете слегка затянулась, и я уже представляю, как буду изображать пищевое отравление перед учителем, который обязательно спросит, почему меня так долго не было.

— Ты так ноешь о своих проблемах, Соф. Но почему-то даже не допускаешь мысли, что у других людей тоже есть проблемы. Мир не крутится вокруг тебя, пойми наконец. И будь добрее. Не превращайся сама знаешь в кого.

Когда Крис уходит и оставляет меня наедине со своими мыслями, я отрываю метровый кусок туалетной бумаги, смачиваю его водой из-под крана и стираю свою надпись. Буквы размазываются по кафелю, оставляя кровавый след, и теперь не понятно, что же там было написано.

5.2

Я всматриваюсь в окно Чудика с крыши своего дома. Бордовые занавески колышутся на сквозняке. До чего же блевотный цвет. Надеюсь, что Чудик появится или даст хоть какой-то знак. Но его нет. Только бордовые занавески колышутся в пустой комнате. Я не вижу, но чувствую.

Жду полчаса, потом еще час. Все бесполезно. Нужно признать, что я — очень фиговая подруга. Настолько фиговая, что даже школьный изгой предпочтет остаться в изгнании, чем в моей компании. И то, что Чудик не пришел, вполне ожидаемо. Если бы меня унизили в школе, я бы…

— Наша сделка расторгнута, — говорит Чудик, сгорбившись в проеме полутораметровой двери, что ведет на крышу.

Чудик мнется возле двери и никак не решается зайти на крышу.

— Я пришел только для того, чтобы сказать, что наша сделка расторгнута.

— Но почему? — спрашиваю я, пытаясь изобразить святую невинность.

Сейчас — самый подходящий момент, чтобы вычеркнуть Чудика из своей жизни. Он больше не будет нести всякую чушь и позорить меня перед друзьями. Но что-то в этом парне не дает мне отпустить его. И я не знаю, то ли это обещание сделать меня звездой, то ли что-то другое.

— Ты еще спрашиваешь?! — кричит Чудик и подходит ближе. — Забыла, как унизила меня утром?

— Но я ничего не сделала. А за поступки Тима отвечать не могу.

— Вот именно, ты ничего не сделала. Этого вполне достаточно, чтобы разочароваться в человеке. Друзья так не поступают.

— Да что ты вообще знаешь о дружбе? У тебя нет друзей!

— У меня есть друг! — и он тут же поправляется: — Был друг. В моей первой жизни.

Слушать эти сказки без смеха просто невозможно. Реинкарнация — допустим, переселение душ — возможно. Но вечная жизнь самоубийц — это что-то новенькое. И если бы так и было, разве не это писали бы на брошюрах для отчаянных? Ведь тот, кто не хочет жить, точно не согласится на такую аферу.

— Ты думаешь, что со мной никто не хочет дружить, потому что я странный? — спрашивает Чудик.

— Разве дело не в этом?

— А может, это я ни с кем не хочу дружить и всячески отталкиваю людей от себя? То, что со мной происходит, напоминает летний лагерь, когда кто-то из сотрудников приезжает со своим ребенком. Первая смена проходит круто. Ты находишь друзей, вы веселитесь и клянетесь в вечной дружбе. Танцуешь свой первый медляк под «The Unforgiven», держишь ее за руку и робко целуешь в щечку. А через 21 день все, кто был тебе дорог, уезжают жить свою жизнь дальше, оставляя тебя в пустоте. На вторую смену приезжают новые ребята, и ты уже осторожничаешь. Потому что через 21 день они тоже тебя покинут. И к четвертой смене ты уже никого к себе не подпускаешь. Не потому, что не хочешь заводить друзей, нет. А потому, что терять близких — самое страшное в жизни. Так лучше совсем их не иметь. Только если в летнем лагере всего четыре, по ощущениям бесконечных, смены. В Аду самоубийцы — это и правда целая вечность. Моя вечность — длинною в 17 лет.

— Так зачем тебе я?

— Затем, что в конечном счете все бессмысленно, если тебе не с кем разделить сегодняшний день.

После секундной паузы Чудик говорит:

— Я думал, что в тебе что-то есть. Хотел помочь вытащить это наружу. Но я ошибся. Ты такая же, как все. А из уникального в тебе — только отпечатки пальцев.

Вспоминаю слова Тима: держись от него подальше. И принимаю этот вызов. Мы должны стать друзьями, как минимум, чтобы насолить этому придурку.

— Неужели я настолько плоха, что даже не заслуживаю второго шанса?

Чудик смеривает меня оценочным взглядом. Видимо, решает: есть во мне что-то или я — пустая трата времени. Настолько пустая, что даже имея впереди вечность, лучше потратить ее на кого-то другого.

— А если ты снова меня обманешь? — спрашивает Чудик.

— Дай свой телефон, — говорю и протягиваю руку.

— Зачем?

— Просто дай свой телефон.

Я беру телефон Чудика и делаю совместное селфи, где улыбаюсь самой счастливой улыбкой, какую только могу изобразить.

— Вот, — говорю, возвращая телефон, — Если я тебя обману, покажи всем это фото. И скажи, что мы друзья. Так тебе точно поверят. Мир? — я боюсь коснуться его, но все равно протягиваю руку, изображая дружелюбие.

Чудик все еще недоверчиво смотрит на меня, а затем жмет мою руку:

— Мир.

Его рука не такая противная, как я представляла. И чем дольше мы стоим, то ли держа друг друга, то ли держась друг за друга, тем тверже я ощущаю землю под ногами. Страх уходит, а вместе с ним и вся моя ненависть.

— Что ж, — говорю я, первая вырываю свою руку и подхожу к папке с рисунками. — Вот. Давай твори свое волшебство. Я хочу первое место на Летнем фестивале и грант Академии искусств.

Чудик идет следом за мной, но не обращает внимания на рисунки. Вместо этого он дотрагивается до моего виска и говорит:

— Пока ты будешь хотеть этим местом, у тебя ничего не получится. И только когда желание зародится здесь, — его рука едва касается моей левой груди, — у тебя все получится.

— И? — спрашиваю я в недоумении.

— Пока это все, что тебе нужно знать.

— В смысле это все? Вот ты меня сейчас облапал, и произойдет какое-то волшебство?

— Волшебство не случается само по себе. Любое волшебство — это дело рук самого человека.

— Так что же мне сделать, чтобы наконец-то победить?

— Писать. Другим способом картина на свет не появится. Поэтому — просто писать. И помнить: прежде чем получится что-то стоящее, сто раз не получится ничего и еще сто раз получится фуфло — и это нормально.

Чудик смотрит на время и говорит, что ему пора. Когда он скрывается в дверном проеме, на меня опять накатывает эта дурацкая «Right Here Waiting». Как будто какой-то дьяволенок специально включает ее в моей голове.

5.3

В классе ИЗО темно и душно. Что-то давит в области груди, и я не могу свободно дышать. Возможно, это всего лишь нехватка кислорода из-за наглухо закрытых окон. А возможно, все дело в охах и вздохах моих одноклассников, что раздаются при смене кадров проектора. Ужас, еще ужас и совсем уж кошмарный ужас. Все это дело рук великих художников. Чертовых гениев, которые смогли рассмотреть прекрасное в безобразном. Или психов, вывернувших свою душу наизнанку.

Мы смотрим не милые подсолнухи Ван Гога, не бушующие моря Айвазовского и даже не романтичных балерин Дега. Нет. Мы смотрим полотна, которые ни один человек в здравом уме не повесит в своей гостиной. Демоны, чудовища, противные старики, уродства, страдания, грехопадение, насилие, убийства, протесты, войны, кровь, смерть… Все это пугает, вызывает жалость и отвращение. У нормального человека. А меня завораживает.

Снова и снова в классе раздается один и тот же вопрос: «Почему?» Зачем и для чего художники писали эти устрашающие картины? Мнения расходятся. Кто-то утверждает, что художники просто пытались эпатировать публику и привлечь внимание к своей персоне. Кто-то настаивает на психическом здоровье — только сумасшедший будет рисовать мерзоту. Кто-то зачитывает пафосную цитату из интернета, мол, тени помогают ярче воссиять свету.

У меня тоже есть мнение. Но вместо того, чтобы высказать его вслух, я открываю paperblanks, убираю в сторону засушенный бутон фиолетового цветка и в полутьме пишу: мне кажется, что безобразное искусство создается не для того, чтобы наслаждаться, а для того, чтобы задуматься. О том, почему мы отвергает тех, кто не вписывается в стандарты. О том, почему не прощаем ошибок ни себе, ни другим. О том, почему мертвые получают цветов больше, чем живые.

Я кручу в руках засушенный цветок, который сама же убила несколько дней назад. Да, я насильно его сорвала, едва тот распустился, и засунула между страниц блокнота, чтобы он всегда был со мной. По сути, это мертвый бутон. Не увядший, не засохший, не сгнивший. Просто мертвый. Но стал ли он этого безобразным? Нет. Фиолетовый цветок в форме граммофона все так же завораживает и манит своим миндальным ароматом.

В это время Душная, не только наша классная, но также и учитель ИЗО, нажимает на кнопку пульта и на слайде появляется «Сатурн, пожирающий своего сына» Франсиско Гойи. Одно название приводит в ужас и недоумение. Разве можно уничтожить своего же ребенка? Картина и правда жуткая. Голый мерзкий старик зубами раздирает маленькое тельце, по которому стекает кровь. Его фигура огромна и неестественна, его глаза безумны и полны страха. Никто не знает, почему Гойя написал эту и еще 13 фресок цикла «Черные картины». Возможно, все это лишь аллегория — переживания художника из-за неудавшейся Испанской революции. Получается, что искусство помогало ему выразить свои чувства. Только люди этих чувств то ли не поняли, то ли не приняли — картину никто так и не купил. Как будто ты не имеешь права страдать и бояться, как будто ты всегда должен улыбаться и светиться от счастья, засунув печаль в одно место.

Кадр сменяется, и теперь мы смотрим на «Грех» Франциска фон Штука. На первый взгляд здесь нет ничего такого уж мерзкого и устрашающего. Просто обнаженная девушка в депрессивно-мрачных тонах. И только присмотревшись, я замечаю огромного змея, который обвивает женское тело и с вызовом обращается к публике. Эти глазищи готовы растерзать вас в клочья в любой момент, убить взглядом сквозь полотно и даже сквозь проекцию. Но нападает ли змей или всего лишь защищается? И является ли Ева такой уж жертвой? Может быть, именно она и есть главная злодейка… Холод пробегает по спине, а я все равно не могу оторваться от снимка картины. Что же так истерзало душу художника, что он вылил свои переживания вот в это? И я пишу: мы никогда не узнаем, что хотел сказать автор, пока не спросим, что же он чувствовал. И то, что хотел сказать автор, не всегда то, что увидел зритель. Каждый видит свое. Каждый видит по-своему. Каждый видит то, что уже есть у него внутри. Почему-то в этой картине я вижу, как плохие люди притворяются хорошими. Что, если я — плохая? Но при этом выдаю себя за хорошую…

Еще одна смена кадра, и на экране появляется «Женщина в шляпе» Анри Матисса. Картина не пугает и не ужасает. Я вообще не понимаю, как она попала в эту подборку. Просто грустная женщина смотрит вам в душу, и внутри все переворачивается. Ей страшно? Может, ей больно? Или невыносимо одиноко? «Мерзость» картины в том, что женщина — синяя, что для того времени чересчур. Современники Матисса просто не разглядели гениальности и даже пытались отодрать краску. Мне жаль эту женщину. Жаль, что ее никто не понял или не захотел понять. От нас ждут революций и разрыва шаблонов, но как только человек делает что-то иначе, ему говорят, что так делать не стоит. На самом деле, я жалею не женщину на древней картине, прямо сейчас я желаю только себя.

Картины сменяют друг друга, замешивая собой тошнотворный коктейль — это все равно, что посмотреть ужастик на ночь. «Ад» Иеронима Босха, «Уродливая герцогиня» Квентина Массейса, «Времена года» Джузеппе Арчимбольдо. Чем больше их рассматриваешь и вглядываешься в детали, тем больший ужас выходит на поверхность. Может быть, именно так и выглядит прозрение. Мои одноклассники освистывают картины и закатывают глаза, изображая безумие. И тут я понимаю: общество никогда не примет мое истинное искусство. Если даже коллеги не готовы принять другой взгляд на мир.

Страшно не то, что художники изображают ужас. Страшно то, что изнеженная публика просит их этого не делать. Она требует нести в мир добро и позитив, воспитывать в новом поколении чувство прекрасного. Но что делать с той ненавистью, болью и тревогой, что живут внутри человека? Почему я не имею права выразить себя так, как чувствую? Потому что нельзя быть другим, нельзя выделяться. Если хочешь быть принятым. И я продолжаю ломать себя во имя признания. Вонзаю острые ногти в бедро, чтобы ненависти во мне стало хоть на капельку меньше.

Когда родителям впервые показали мои страшные рисунки, они воскликнули что-то вроде: «О боже, какой кошмар, а мы и не знали». Все это враки. Они не то чтобы знали, из-за этого, по сути, я и оказалась в хеллинке. Родители надеялись, что здесь меня научат рисовать красиво. Что я потянусь к прекрасному и выброшу из головы своих чудищ. Знали бы они, какой набросок я делаю прямо сейчас: обнаженная Венера восседает на ракушке, а ей на подносе морские чудища протягивают отрубленную голову мужчины, который ее предал. Такие дела.

Душная включает свет, и тот с непривычки больно бьет по глазам. Класс оживляется, но это еще не конец.

— В «Поэтике» Аристотель писал, что «безобразное» тоже способно вызвать эстетическое наслаждение, — говорит Душная. — Только проявляется оно через выброс отрицательных эмоций. В китайской философии «безобразное» и «прекрасное» равны по своему значению, потому что у всего есть две стороны, и они не могут существовать друг без друга. Авангард XX века говорит нам, что мы все разные и это здорово. Чем больше различий — тем больше у нас свободы. Так что безобразное искусство тоже имеет право на существование и не нужно его бояться. Ведь если бы не было безобразного, люди бы не знали, как выглядит прекрасное. Вопросы?

Мия тут же вскидывает руку и, не дожидаясь ответа, встает.

— Если наше творчество — это продолжение нас самих, — говорит Мия, на что учитель кивает. — И если человек изображает чудовищ и… — Мия запинается, но учитель все равно кивает. — Является ли он сам чудовищем? — наконец задает вопрос Мия и оборачивается на меня, отчего я ломаю карандаш.

К горлу подступает ком, а сердце начинается бешено биться, пытаясь выскочить из груди. Но никто этого не замечает. Тайна все еще остается тайной, как бы Мия не старалась намекать о ней налево и направо. В ожидании ответа я вжимаюсь в спинку стула и обхватываю себя руками, вонзая в кожу острые обломки карандаша. Просто хочу знать: являюсь ли я чудовищем… И вместе с тем боюсь этого знания.

— Хороший вопрос, — говорит Душная.

Собираясь с мыслями, Душная смотрит на меня и одаривает самым жалостливым взглядом. Но она не успевает сказать ни слова. Звонок на перемену в одну секунду превращает класс в царство хаоса, да и всем, честно говоря, до флюгера на это ваше безобразное искусство — мои одноклассники уверены, что среди нас нет чокнутого Гойи.

Вижу облегчение на лице Душной. Не знаю, что она собиралась сказать. Знаю, она рада, что говорить не пришлось.

5.4

После уроков мы с Чудиком встречаемся в «Библиотеке». Я выбрала самый дальний столик, но планировка кафе все равно не позволяет укрыться от других посетителей. В любой момент сюда могут зайти мои знакомые, и у меня будет три секунды, чтобы сползти под стол и избежать позора. Я скрещиваю пальцы с внутренней мольбой о том, чтобы никого не встретить хотя бы сегодня. Просто мне нужно еще немножечко времени, чтобы осознать, что моей репутации вот-вот придет конец.

Мы сидим друг напротив друга и пока молчим. Не знаю, о чем вообще можно говорить с Чудиком. И чтобы заполнить эту неловкую паузу, я сербаю через трубочку молочного «Гоголя» со вкусом швейцарского шоколада — мол, прости, мой рот занят, не могу сейчас говорить.

— Так ты это… — начинает Чудик, я останавливаюсь, и в воздухе повисает тишина. — Хочешь узнать обо мне все?

Честно, вообще ничего не хочу знать. Потому что я ему не верю и не хочу верить. Ну не существует никакого Ада, и человек не может помнить все свои жизни! Но я должна играть роль друга, поэтому делаю многозначительный кивок головой, и он продолжает.

— Только сначала пообещай, — говорит Чудик. — Пообещай, что поверишь каждому моему слову.

Я кладу правую руку на левую грудь и говорю максимально серьезно:

— Клянусь!

А сама думаю: как бы не заржать.

Может, он просто хочет выговориться? А я не вовремя попалась под руку.

— Ты же знаешь, как работает Рай и Ад? — спрашивает Чудик.

— Примерно.

— Так вот. Забудь все, что ты знаешь. Я ничего не смогу рассказать про Рай, но Ад… Просто поверь… Ада стоит бояться не потому, что здесь больно. А потому, что одиноко.

Я поджимаю губы и стараюсь не рассмеяться.

— Когда человек кончает жизнь самоубийством, его душу не отправляют в Чистилище, его не судят, не дают даже шанса покаяться. Он моментально попадает в Ад. Без всякой очереди и ожиданий.

Округляю глаза, имитируя удивление.

— Ага. И это еще не все. Как только ты умираешь, сразу же зарождаешься в новый эмбрион и начинаешь жизнь сначала. И ты все помнишь. Все. Свою прошлую жизнь. Все свои прошлые жизни. Представь, ты — маленький зародыш и все понимаешь, только сказать не можешь. Ты рождаешься в новой семье, растешь и видишь, как по тебе скорбят прошлые родители. Наблюдаешь, как умирают все, кого ты когда-то знал. А достигая возраста, в котором было совершено самоубийство, ты умираешь и все начинается сначала. Понимаешь, я никогда не стану старше. Никогда не женюсь. У меня никогда не будет детей. Я так и останусь вечным подростком. Вот почему самоубийство — это не выход, а вход. Вход в вечный Ад на Земле.

— Ага, — только и произношу я, пытаясь переварить информацию.

— Просто так уйти из жизни в любой момент, когда ты устал или стало скучно или кто-то обидел, было бы слишком легко. Ведь жизнь — это не книга, которую можно захлопнуть, закинуть на дальнюю полку и взять другую.

И премию «фантаст года» получает…

— Жизнь — не твоя игра. И если тебе захочется изменить правила, придется платить по счетам.

Пожалуйста, заткнись уже!

— У вечной жизни есть всего один плюс, — Чудик обводит рукой «Библиотеку» с ее книжными стеллажами. — Хватит времени, чтобы прочитать все книги, посмотреть все фильмы и послушать всю музыку.

— Так это уже три плюса, — говорю я неожиданно для самой себя.

— Ты мне веришь?

И я молчу.

— Ты мне веришь?

В этот момент в кафе заходит младшая сестра Крис. Алина сразу же меня замечает и машет рукой. Фля! Она пробирается сквозь столики и книжные стеллажи, а я медленно сползаю под стол.

— Привет, — говорит Алина и улыбается.

Она переводит взгляд на Чудика, и улыбка моментально сходит с ее лица.

— Привет, — отвечаю я как можно спокойнее и на этом замолкаю.

— Наверное, я лучше пойду, — говорит смущенная Алина и склоняется над моим ухом: — Дай знак, если тебя держат здесь насильно.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Правда.

Алина садится за столик поблизости и время от времени поглядывает в нашу сторону. А я не выдерживаю и наконец задаю вопрос, который волнует меня еще с того дня на крыше:

— Почему ты рассказываешь все это мне? Есть ученые, священники там, еще кто-то. Зачем мне это знать?

Ведь я не собираюсь заканчивать жизнь самоубийством!

Чудик начинает безудержно хохотать, чем привлекает и без того ненужное внимание посетителей кафе. И я закрываю лицо руками, чтобы не видеть этих осуждающих взглядов.

— Софа… — говорит он, успокоившись.

Чудик впервые произносит мое имя. И я не понимаю, почему так странно слышать свое имя его голосом.

— Ты думаешь, я не пытался? Да первым моим словом во второй жизни было — Ад! Когда вместо мама и папа из меня посыпались смерть, вечная жизнь, моих родителей лишили родительских прав, а меня отправили в псих-интернат. В следующий раз я был умнее и заговорил на эту тему, когда мне исполнилось 14. Но и тогда меня сочли психом. Раз за разом меня отправляли в лечебницу. И знаешь, больше я туда не хочу. Мне плевать на человечество. Не хочу больше его спасать. Я хочу жить нормальную жизнь. Хотя бы свои законные 17 лет.

— Но почему-то тебе не плевать на меня.

— Да.

— И почему?

— Потому что я знаю, что ты поверишь.

— А что, если я не верю тебе?

— Ты поверишь. Рано или поздно, но ты поверишь мне по-настоящему. А пока…

Чудик берет в рот трубочку и сербает молочного «Ремарка» со вкусом банана или что-то вроде того.

— Что пока? — спрашиваю я и наклоняюсь вперед.

Он трубочкой соскребает со стенок остатки молочной пены и говорит:

— Перестань меня стесняться. Я такой же человек, как и все. А не какой-нибудь дьяволенок из Преисподней.

— Мне нужны доказательства!

Я открываю paperblanks и не замечаю, как фиолетовый цветок падает на пол. Чудик наклоняется, подбирает засушенный бутон и крутит его в руках, а потом протягивает мне.

— Красивый, — говорит он.

Засовываю цветок обратно между страниц. А затем беру ручку и готовлюсь записывать.

— Мне нужны доказательства, — повторяю я свое требование.

— Какие доказательства?

— Любые. Имена, например. И как это все случилось… Как ты умер?

Не могу поверить, что я действительно задаю эти вопросы. Как ты умер? Разве можно такое спрашивать у живого человека?

— Ну?

Чудик делает паузу. Возможно, он не ожидал, что я захочу узнать подробности, и сейчас будет придумывать истории на ходу.

— Меня зовут Артур Гордей. Впервые я родился 5 апреля 1948 года. Здесь, в Березовом острове. Я всегда рождаюсь в этом городе и никогда не могу из него уехать. У меня была самая обычная семья: мама — бухгалтер, папа — экономист. Я учился в выпускном классе и собирался поступать на медицинский. Родители возлагали на меня большие надежды, но я здорово всех подвел, когда прыгнул с крыши. После этого секундная темнота, а затем я — в чьей-то утробе. Во второй раз я родился 16 декабря 1965 года в совершенно незнакомой семье простых работяг. Меня назвали Богдан, Богдан Левчук, и любили как родного, хотя я знал, что это не так. Как только я начал говорить и рассказывать про Ад, моих родителей лишили родительских прав, а меня отправили в псих-интернат. В 17 лет и 13 дней (именно столько мне было, когда я спрыгнул с крыши), мое сердце остановилось, и я снова оказался в утробе. В третий раз я появился на свет 15 августа 1983 года. Это была образованная интеллигентная семья, они должны были ко мне прислушаться. Но вместо этого мои родители своими же руками упекли собственного сына, Льва Николаева, в психинтернат. А в 17 лет и 13 дней у меня снова остановилось сердце. Ну а дальше — очередная утроба и 7 июня 2001 года на свет появился уже тот, кто сейчас сидит перед тобой. Достаточно доказательств?

Я записываю все имена и даты, а затем мысленно произвожу нехитрые подсчеты. 17 лет и 13 дней. 7 июня. То есть если это все правда, у Чудика осталось не больше трех месяцев. Если это правда. Но вместо этого я спрашиваю о другом:

— Почему этот город?

— Я не знаю! — голос Чудика срывается на крик и все вокруг вдруг оборачиваются.

И я шепчу им губами:

— Все в порядке.

А затем снова смотрю на Чудика.

— Я не знаю, — говорит он чуть слышно и склоняется ближе ко мне. — У меня нет инструкций. Никто не объясняет, что происходит, что мне нужно делать, как правильно жить эту вечность. И главное — могу ли я что-то изменить. Эта фигня просто случается со мной. И никто не хочет меня услышать. Даже если моя миссия — остановить все самоубийства этого мира, я успешно ее провалил.

— А как же я?

Я просто пытаюсь его приободрить. Ведь Чудик не знает, что я не собиралась ничего такого с собой делать.

— Ты спас меня.

— Ну да, — говорит он так, как будто это «спасение» вообще ничего не значит.

— Из-за чего ты спрыгнул?

Не понимаю, что такого должно случиться в жизни, чтобы человек совершил самоубийство. Разве оно может стать решением всех проблем?

— Из-за любви.

— Глупость какая, — смеюсь я, — совершить самоубийство из-за любви.

Я смотрю на список людей, которые уже давно умерли. А может, никогда и не жили. Что стоило Чудику выдумать все эти истории? Как я проверю правдивость его слов? Пока никаких идей. Но я притворяюсь, что верю.

— Знаешь, — говорю, — иногда я представляю, что на других Планетах по телевизору показывают нашу жизнь как сериал. А каждый человек — это главный герой собственного шоу. Поэтому я думаю, что бы такого сделать, чтобы инопланетянам было интересно следить за моей жизнью, чтобы они не переключали канал. Мне кажется, нам всем надо жить так, как будто кто-то смотрит на нас ради удовольствия. Кто-то далекий ищет поддержки, понимания и просто хочет знать, что он не один такой придурок во Вселенной. Я ошибаюсь и терплю крах каждый день, да, но ради своих зрителей продолжаю пробовать еще и еще, чтобы они тоже не сдавались.

Чудик наклоняется так близко, что мы чуть не касаемся лбами — в последний момент я успеваю отпрянуть. Но затем немного поддаюсь вперед, чтобы он смог прошептать на ухо:

— Никому больше не рассказывай. Твой сериал из психушки не будет таким рейтинговым.

И мы смеемся. Как будто и правда старые добрые друзья.

5.5

Крис заплетает колосок из моих остриженных волос, после чего подносит зеркало.

— Ну, — говорит она, — все не так уж и плохо.

Сиреневые кудри выбиваются из прически и топорщатся в разные стороны. А «хвостик» едва доходит до плеч. Еще никогда в жизни я не выглядела настолько ужасно.

— Это полный отстой, — говорю я, стягиваю резинку и кручу головой туда-сюда, пока прическа не распадается.

Крис помогает распутать кудряшки, а затем проводит мягкой щеткой по волосам.

— Но цвет-то ничего, — говорит она. — Да?

— Ага. Если меня засунуть в куст сирени, я легко с ним сольюсь.

Волосы Крис всегда прямые и уложены в аккуратную прическу, даже распущенные они ведут себя как надо, а не как хотят. Ее одежда выглажена и сидит точно по фигуре. А танцевальные движения отточены до нельзя. Здесь, в ее идеальной комнате, все разложено по порядку и у каждой вещи есть свое место. Если сейчас ворвется фотограф из «AD Magazine», ничего не придется менять и поправлять. Щелчок камеры — и снимок можно сразу отправлять на обложку интерьерного журнала. Но что меня больше всего раздражает — Крис совсем не старается. Она просто делает. Даже ее дурацкий блог, в котором она теперь рассказывает о макияже, становится популярнее.

— Готова? — спрашивает Крис.

Она держит швейную иголку и ватный диск, смоченный спиртом. Крис думает, что я боюсь. Но это не так. Меня не страшит ни физическая боль, ни то, что что-то может пойти не так.

— Давай уже сделаем это, — говорю я и убираю волосы с левого уха.

Крис протягивает полотенце, и я зажимаю его в зубах, на случай если будет невыносимо больно. Но иголка входит так легко и быстро, что я вообще ничего не чувствую. И только когда капелька крови падает на рукав байки, понимаю, что все готово. Крис берет «гвоздик-сердечко» и бережно вдевает в новую дырку. И мы меняемся местами.

— Только не попади в ту точку, — говорит Крис и останавливает мою руку, когда я собираюсь протереть ухо спиртом.

— Не бойся, — отвечаю я, хотя делаю это впервые, а вся наша подготовка — это картинки из интернета.

— Легко говорить. Это ты у нас бесстрашная.

Крис зажимает полотенце в зубах и закрывает глаза, как будто это спасет от боли. Я нежно ввожу иголку в мочку уха, а затем вдеваю второй «гвоздик-сердечко». Крис чуть-чуть взвизгивает, и по ее щеке скатывается слеза. Но вообще держится она молодцом.

Мы клянемся, что будем лучшими подругами вечно. И даже взрослая жизнь, что вот-вот случится, не сможет нас разлучить.

В момент дружеских объятий и розовых соплей в комнату заходит Алина и застывает в дверях.

— Что здесь происходит? — спрашивает она.

Алина хоть и младше нас, но совсем не глупа. Она смотрит на окровавленную иголку, а затем на обнимающихся нас — и все понимает.

— Ох, и влетит тебе от мамы! — говорит Алина.

— Ты не посмеешь ей сказать, — Крис вырывается из моих объятий и угрожает пальцем сестре.

— А что тут говорить? И так же все видно.

Алина бросает Крис ее полосатый свитер, а сама плюхается на кровать и рукой тянется к моей папке для акварели. Она тоже учится в классе ИЗО и, пожалуй, единственная, кто интересуется моими рисунками.

— Есть что-нибудь новенькое?

Но я успеваю перехватить папку, прежде чем Алина ее откроет. Там незаконченная Венера на ракушке с отрубленной головой на подносе. Не хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь увидел этот рисунок.

— Нет, — говорю я. — Пока ничего нет.

— До выпускного осталось совсем мало времени, — говорит кэп-Алина.

— Я знаю.

Понимаю, что у меня пока нет даже идеи для своей лучшей работы.

— Думаешь, Мия опять выиграет?

— Я не знаю.

Крис, которая стоит скрестив руки, не выдерживает и стягивает сестру с кровати.

— Уходи.Ты нам мешаешь.

— Секретики? — дразнит ее Алина.

Но Крис лишь рукой указывает на дверь.

— Кстааааааати, — Алина таааак дооолго протягивает это слово и смотрит при этом на меня, что мне становится ясно, что сейчас будет. — А что это ты делала в «Библиотеке»?

Я держу лицо и не подаю вида, что она застала меня врасплох.

— Как это что? — говорю своим самым уверенным голосом, но понимаю, что он уже дрожит. — Пила молочный коктейль. В моем возрасте это разрешено.

— Алина! — Крис хватает сестру за шкирку и пытается выпихнуть из комнаты. — Иди уже со своими дурацкими вопросами.

— Но с кем ты пила молочный коктейль?! — то ли спрашивает, то ли утверждает Алина.

Крис тут же затаскивает сестру обратно в комнату и усаживает на кровать рядом со мной. Она скрещивает руки на груди и ждет объяснений. Но мы обе молчим и робко смотрим друг на друга.

— Ты была на свидании с Тимом и ничего мне не сказала? — спрашивает Крис.

— Оу-оу! — говорит Алина и смотрит на меня. — С Тимом? Ты и Тим? Как такое вообще возможно?

Да, никто никогда в жизни не поверит, что я могла бы понравиться Тиму. Честно, я и сама в это не верю и никогда не верила. Поэтому вряд ли та песня посвящена мне.

— Так ты была не с Тимом? — спрашивает Крис.

Я опускаю голову вниз и закрываю лицо руками. Не хочу встретиться взглядом с подругой, не хочу, чтобы она меня осуждала. И еще больше не хочу ей врать. Но этого не избежать.

— Так с кем же ты была? — спрашивает Крис.

— Она была с этим… — отвечает вместо меня Алина. — Ну как там его… С шизиком. Который учится с Тимом.

— Ты была на свидании с Чудиком?

— Нет! — кричу я и наконец-то поднимаю глаза на подругу. — Это было не свидание!

— Ну, кажется, мне пора, — говорит Алина, вскакивает с кровати и выбегает из комнаты.

— Мы с тобой еще поговорим, — кричит Крис вслед сестре, а затем обращается ко мне: — Только что мы поклялись ничего не скрывать друг от друга, а ты…

— Это не то, что ты думаешь, — пытаюсь оправдаться я.

Я не знаю, о чем думает Крис. Но это точно не то, что происходит на самом деле. И если я скажу правду, она просто не поверит.

Крис садится рядом и кладет руку мне на колено. Она такая понимающая и все прощающая, хоть с виду и кажется супер крутой девчонкой, которой нет дела до всякого сброда. И от этого тошнит. Потому что я не заслуживаю такой подруги.

— Соф, что происходит? В последнее время ты ведешь себя дико странно.

— Я не могу тебе сказать. Сейчас не могу. Но, — я делаю паузу, потому что именно сейчас мне в голову приходит гениальная идея, — мне нужна твоя помощь.

Она не задает лишних вопросов. Она просто спрашивает:

— Какая?

— Мне нужен архив нашей газеты, — я поднимаю на нее жалостливые глаза. — Старые выпуски «Буйка» оцифрованы?

— Насколько старые?

— Мне нужны все выпуски за последние 70 лет.

— Пфф… Папа не очень-то любит рассказывать о работе. Но если они и есть, то ты сможешь получить доступ в библиотеке или редакции газеты.

— Но мне нужно сейчас.

— Неееееет.

Крис понимает, к чему я клоню. И ей не нравится эта идея. Мне тоже не нравится, но я хочу узнать все немедленно.

— Мне, правда, очень надо.

— Я не полезу в компьютер отца.

— Ну, пожалуйста…

— Это как-то связано с этим Чудиком?

И я молча киваю. Крис смотрит на часы, а затем ни слова не говоря ведет меня в кабинет отца. Она запускает компьютер и через удаленный доступ подключается к архиву редакции.

— Если не получится с танцами, пойду в хакеры, — говорит Крис и пускает меня к монитору. — У тебя есть не больше 15 минут. Родители вот-вот вернутся.

— Я уже говорила, что ты самая лучшая подруга на свете?

— Не подлизывайся. И давай сделаем так, чтобы у моих родителей сегодня был только один повод наказать меня.

Я открываю paperblanks, нахожу записи имен и по очереди вбиваю их в поисковой строке. Не знаю, что конкретно надеюсь здесь найти. И найду ли вообще хоть что-то.

По запросу «Артур Гордей» поиск выдает всего один материал, датированный апрелем 1964 года. Я смотрю на дату в своем блокноте — да, все сходится, по словам Чудика, именно в этом году он умер. В короткой заметке говорится о ЧП на крыше средней школы — ученик сорвался и упал. Здесь ни слова о самоубийстве, свидетель, имя которого остается неизвестным, утверждает, что парень был пьян и сорвался. На черно-белом фото запечатлен тот самый Артур. У меня нет времени его рассматривать, но я сразу отмечаю, что с Чудиком у него нет ничего общего. Отправляю заметку на печать и сразу же вбиваю новый запрос — «Богдан Левчук».

Такой мальчик действительно был. Я нахожу две заметки, и они обе о возбуждении уголовных дел. В первой речь о жестоком обращении с ребенком и лишении родительских прав. Во второй — о халатном обращении персонала псих-интерната, повлекшем смерть подростка. Я быстро пробегаю глазами последний текст: 17-летний Богдан скончался от сердечной недостаточности, но в его медкарте не было никаких записей о проблемах с сердцем, проводится расследование о неоказании медицинской помощи. На черно-белом фото совершенно другой парень, у него нет ничего общего ни с Артуром, ни с Чудиком. Смотрю на дату в заметке — декабрь 1982 года, и на дату в блокноте — август 1983. Я не отсчитываю на пальцах девять месяцев, а сразу же отправляю заметки на печать — сейчас нет времени.

Следующий запрос — «Лев Николаев». Экран заполоняет бесконечное количество ссылок. Кажется, про этого парня писали слишком часто в местной газете. Я нахожу последнюю — за июнь 2001 года — и открываю ее в новом окне. 17-летний Богдан, наследник самого влиятельного бизнесмена Березового острова, скончался в психинтернате, где безуспешно лечился от наркозависимости. Предварительный диагноз — сердечная недостаточность. Я бросаю беглый взгляд на фото парня и сразу же отправляю заметку на печать.

— Давай быстрее, — подгоняет меня Крис, но я ее не слышу.

Я раскладываю на полу распечатанные заметки и всматриваюсь в черно-белые фотографии. Между ними должно быть что-то общее. Но все эти парни настолько разные, что… хотя, подождите… Глаза! Я не вижу цвета, но у них всех совершенно одинаковый взгляд! Это не может быть случайностью...

— Боже, — говорю я и протягиваю Крис распечатки. — Это один и тот же человек!

Крис смотрит на меня как на умалишенную, и это понятно. Точно так же я смотрела на Чудика, когда он сочинял свою историю. Вот только он не сочинял.

— Что вы здесь делаете? — раздается голос отца Крис, и мы оборачиваемся.

Кажется, мы настолько увлеклись расследованием, что не услышали ни стука входной двери, ни того, как он появился на пороге кабинета. А что, если он все знает? Что, если отец Крис давно провел свое расследование и теперь скрывает информацию?

— Кристина? — он поворачивается к дочери и скрещивает руки на груди. — Я жду объяснений.

Крис бледнеет и теряется в словах. Этого не должно было произойти. Мне нужна веская причина, чтобы спасти подругу. Я хватаю распечатанные заметки с пола и сую их отцу Крис прямо в лицо.

— Это один человек! — кричу я, действительно как умалишенная. — Вы же знали, что это один и тот же человек?!

Крис оттаскивает меня от отца и отбирает распечатки. Она крепко обнимает меня за плечи, чтобы я успокоилась и прекратила истерику.

— Так вы мне объясните, что здесь происходит?

Подруга бросает на меня многозначительный взгляд, а затем поворачивается к отцу:

— Софа хочет написать статью для газеты.

Чтооооо???

— Она увлеклась расследованиями и хочет откопать сенсацию в Березовом острове. Ты ей поможешь, папочка? Ты же самый лучший редактор!

— Главный редактор вообще-то, — поправляет Крис ее отец.

— Ты самый лучший главный редактор!

И мне ничего не остается, как покорно кивнуть головой, лишь бы не подводить подругу. Отец Крис смягчается. Он что-то щелкает в компьютере, видимо, проверяет, чтобы дурные девчонки ничего не сломали. И мы вместе идем пить чай с эклерами. А я все думаю про глаза на черно-белых снимках — как же сильно они похожи.

Глава 6. Ирис

6.0

Все утро я пытаюсь найти рисунок Венеры в своей комнате. Заглядываю под кровать и даже поднимаю разбросанную на полу одежду, выворачиваю шуфлядки письменного стола, сваливаю книги со стеллажа, еще раз пересматриваю рисунки в папке для акварели — но Венеры нигде нет. Фля!

— Софа?

Мама, как всегда, открывает дверь без стука.

— Почему ты до сих пор в пижаме?

В это время я на коленях ползаю по полу и перекидываю вещи из одной кучки в другую.

— Я ищу… — говорю я, но осекаюсь на полуслове — маме нельзя говорить, что я ищу.

— Да разве в таком бардаке можно что-то найти?

Мама поднимает одежду с пола и складывает ее в шкаф. Она нюхает мои футболки и, когда нос морщится, откладывает их в сторону.

— Это я забираю в стирку, — говорит мама и берет в охапку грязное белье. — А ты собирайся. Мы выезжаем через десять минут. Иначе опоздаем.

Когда она выходит, я еще раз обвожу взглядом комнату и, кажется, что-то замечаю в стопке бумаг возле компьютера. Да, точно! Бросаюсь к рисунку и локтем задеваю горшок с фиолетовым цветком. Он опрокидывается и катится по подоконнику, вот-вот грохнется на пол, но я успеваю подхватить горшок и не даю ему упасть. Выплевываю изо рта землю и ставлю цветок на место — вроде ни одни «граммофончик» не пострадал, чего не скажешь о моей прическе. Подхожу к столу и достаю рисунок. Только вот это не Венера.

Спустя еще флюгер знает сколько минут я выхожу из своей комнаты и натыкаюсь на недовольную маму, которая сидит в коридоре и нервно стучит квадратными ноготками по деревянному столику. Мое поколение в этом отношении спокойнее. Мы можем залипнуть в новостной ленте и не беситься по пустякам.

— Переоденься, — говорит мама своим фирменным осуждающим тоном.

На мне серая футболка с черепом в цилиндре и надписью Guns N' Roses и черные джинсы с прорезями на коленях. В общем-то, мой обычный прикид.

— Нет, — отвечаю я и зашнуровываю кеды.

— А это что? — спрашивает мама и тянется к моим волосам оттенка ирис в черную крапинку.

Мама вытаскивает кусочки земли и внимательно разглядывает их в ладонях.

— Это земля? Откуда у тебя в волосах земля?

Хочу съязвить, что ночью гуляла по кладбищу, но вместо этого молча пожимаю плечами, мол, понятия не имею, мистика какая-то. Мама не разуваясь (о мой Босх!) идет в ванную и возвращается с расческой. Резкими движениями она вычесывает землю, от чего кудри топорщатся еще сильнее. Мне не больно, хотя я слышу, как волоски вырываются с корнем, и постанываю в знак протеста. Но в нашем маленьком «государстве» у меня нет права голоса.

— И так уже опоздали из-за тебя, — причитает мама.

Ну вот, опять что-то случилось из-за меня. И, как всегда, это что-то нехорошее.

Если душа выбирает себе родителей еще до рождения, то у меня только один вопрос: какого флюгера моя душа выбрала самую отстойную мать на свете?

6.1

Я захожу в кабинет Лили и по ее лицу вижу, что она хочет сказать. Нет, пожалуйста, не делай этого.

— О, новая прическа!

Вот фля! На самом деле это не Лиля. До меня только сейчас доходит. Под маской милосердной психологини скрывается та самая Лилит — первая жена Адама, позже ставшая женой Сатаны. И она пришла на Землю, чтобы мучить меня.

Приглаживаю ладонями распушившиеся волосы и плюхаюсь в кресло напротив.

— А тебе идет, — говорит Лиля, но я ее не слышу.

Я смотрю в точку позади нее. Туда, где в прошлый раз висели часы, которые раздражали меня своим тиканьем. Но часов больше нет. Сейчас. Здесь. Висит. В. Рамке. Под. Стеклом. Моя. Венера.

— Какого флюгера? — не выдерживаю я и вскакиваю с кресла.

Лиля оборачивается и смотрит на рисунок.

— Красиво, правда?

— Но это мой рисунок!

— Ага. Я знаю.

— Верните сейчас же!

— Не могу. Я купила его.

— Но это мой рисунок! Вы не могли его купить!

Я тянусь за рисунком, чтобы снять, но не достаю — рамка висит слишком высоко. Эта чертова дьяволица Лилит хохочет за моей спиной, а может, всего лишь в моей голове.

— Разве это не то, о чем ты так мечтала? — спрашивает Лиля. — Художники пишут картины, чтобы люди могли их покупать и вешать в своих домах и офисах. Подумать только, тебе всего 17, а ты уже продала свою первую картину. Этот факт будет шикарно смотреться в твоей биографии и вдохновлять юных художников через 20-30-40 лет.

— Но я ничего не продавала.

— Да, согласна. Мне пришлось пойти на хитрость и подговорить твою маму. Но сделка честная, и она того стоила. Я никогда не видела, как люди реагируют на успех в его первые мгновения. Честно признаться, думала, что они прыгают от счастья, визжат от восторга, плачут слезами радости, в конце концов. Но возмущения? Хм. Твой рисунок висит здесь — это признание. Ну хорошо, пусть будет начало признания. Только ты почему-то не рада.

Я не рада, потому что не верю в этот успех. Мой рисунок никогда бы не оказался на стене Лили, если бы я не была ее пациентом. Она повесила его туда не потому, что он крутой, а потому, что хочет меня вылечить. Это разные вещи.

— Почему ты так любишь живопись? — спрашивает Лиля и готовится делать пометки.

Когда я молчу, она поднимает на меня глаза и задает вопрос еще раз:

— Почему ты хочешь стать именно художником?

— Потому что у художников нет редакторов, — отвечаю я наконец, и это чистая правда. — Кому-то нравится, кому-то нет. Но никто не посмеет заставить художника заменить отрубленную голову, — я киваю на свой рисунок, и Лиля оборачивается, — на горсть винограда. Никто не посмеет вырезать то, что хотел сказать автор. И прикрываться при этом цензурой.

Лиля быстро что-то черкает в своем блокноте, и в этот момент комната снова наполняется противными звуками «Right Here Waiting». Я закрываю уши ладонями, только бы не слышать, и зажмуриваю глаза, как будто бы это тоже может помочь. Самое странное, что помогает, и музыка действительно замолкает. А потом кто-то трогает меня за предплечье, мне ничего не остается, как открыть глаза и вернуться в эту реальность.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Лиля.

Ну, а кто же еще это мог быть?

Если я сейчас скажу, что снова слышу музыку, дьяволица Лилит добавит мне еще какой-нибудь диагноз в историю болезни, и я окончательно застряну в этом кабинете.

— Да, все в порядке, — отвечаю я. — Просто не выспалась.

— Тебе нужно сдаться.

— Что? — не понимаю о чем речь.

— Бросай свои художества, — говорит Лиля и, довольная собой, облокачивается на спинку кресла. — Очевидно же, что это не твое.

— Что? — я ни то что бы не понимаю о чем речь, просто удивлена резкому повороту.

— Ты можешь биться в эту точку всю жизнь и так ничего не добиться. Так к чему эти жертвы? В мире много других занятий. Уверена, ты найдешь то, что тебе по душе.

Лиля встает, подтаскивает кресло к стене, становится на него коленом и снимает мой рисунок. Она держит его в руках, рассматривает, а затем бросает передо мной на стол.

— Ну, правда же, — говорит Лиля, — это полный отстой.

Я кусаю себя за щеку. А потом она произносит самые страшные слова на свете, которые до этого момента звучали лишь в моей голове.

— Тебе никогда не стать художником.

Ощущаю во рту металлический привкус крови. Так разбиваются мечты. И хочется плюнуть в рожу тому, кто сказал, что если очень-очень сильно захотеть, то у вас все получится. Потому что не получится. Как бы сильно ты не хотел. Мы получаем то, чего не хотим, чего всячески стараемся избежать.

— Поэтому, — говорит Лиля, — забирай свой рисунок. Мне он не нужен.

Беру рисунок со стола и прижимаю его к груди. Я хочу казаться сильной и смелой, но ничего не могу поделать со слезами, что уже катятся по щекам. Отворачиваюсь в надежде, что Лиля их еще не заметила, и полубоком иду к двери. Тянусь к ручке, но грозная фигура демонической психологини преграждает мне путь.

— Какая же ты…

Лиля не договаривает слово, но я знаю, что там должно быть: тупая. Потому что я именно такая.

— ...легковерная.

Она сжимает мои плечи, и от этого становится легче — как будто кто-то собирает кусочки меня в одно целое. А затем усаживает обратно в кресло.

Какой стыд и срам. И я начинаю рыдать еще сильнее, всхлипывая при мысли, что на меня кто-то смотрит. Самое время достать телефон и снимать мой позор, чтобы потом посмеяться вместе с остальными.

— Что это сейчас было? — спрашивает Лиля.

Она протягивает мне стакан воды и терпеливо ждет, пока я успокоюсь и смогу нормально говорить.

— Я… — мой голос все еще дрожит, и живот колышется туда-сюда, — я никогда не стану художником, — говорю последнее слово, и меня накрывает новая волна слез.

Твои мечты не глупые.

— Кто тебе такое сказал?

Я стираю слезы с лица и молча тычу пальцем в Лилю.

— А кто я такая, Соф? Может, я великий искусствовед? Или известный художник? Или хотя бы умею держать кисточки в руках? Нет, я вообще ничего не смыслю в искусстве! Так почему же ты позволяешь вершить свою судьбу человеку, который не разбирается в этом деле? Если ты будешь слушать каждого, кто что-то тебе советует, ты проживешь ужасную жизнь. Потому что она будет чужой, а не твоей.

Лиля снова наполняет стакан водой и протягивает мне.

— Я — психолог, — говорит она. — Я не имею права говорить тебе, что делать, и раздавать советы. Да и никто не имеет таких прав.

— Тогда зачем вы здесь? — спрашиваю сквозь слезы.

— Чтобы сказать тебе, что ты со всем справишься.

— Так я все-таки стану художником? — спрашиваю я и поднимаю на нее глаза, чувствуя себя котом из «Шрека».

Лиля перекладывает бумажки на своем столе, а затем открывает по очереди шуфлядки — она что-то ищет.

— Сейчас я найду свой хрустальный шар, и мы все узнаем.

Но никакого шара нет, она опять меня дурачит. Лиля подпирает голову кулаком и долго-долго смотрит мне в глаза. По ощущениям — целую вечность.

— Я не знаю, — говорит она наконец и тяжело вздыхает. — Никто не знает.

А затем протягивает руку и забирает у меня рисунок. Я не сопротивляюсь.

— Но я хочу, чтобы это осталось у меня.

Лиля пододвигает кресло к стене, становится на него коленом и вешает рисунок обратно. А потом поправляет юбку и усаживается напротив меня.

— Когда-нибудь, — говорит она, — мои внуки продадут его за миллион долларов.

— Или миллиард?

— Или миллиард.

И я улыбаюсь. Хочу, чтобы этот сеанс поскорее закончился. Чтобы вернуться домой и снова сесть рисовать. Сейчас мне нужно именно это.

— А вообще, человеческое восприятие — удивительная вещь. Я говорю, что мне нравится твой рисунок, а ты считаешь это враньем. Но как только я называю его отстоем, ты ни на секунду не сомневаешься в истинности моих слов. Мы слышим то, что хотим услышать. То, что сами считаем правдой. Хитрый мозг всегда найдет тысячу подтверждений наших убеждений.

Ее взгляд то и дело падает на мое запястье. На толстый кожаный браслет, что скрывает зловещую тайну. На самом деле, не зловещую. Не ту, о которой она думает.

Я касаюсь браслета — дразню ее. Ну, давай же. Сделай хоть что-нибудь. Спаси меня! Разве не это твоя работа — оттаскивать от края пропасти тупых подростков, которым чего-то не хватает в этой жизни? Если я когда-нибудь вырасту, пожалуйста, пусть не забуду, что когда-то была ребенком.

И Лиля заглатывает наживку. Она хватает меня за запястье и стягивает браслет.

— Это…

Теперь я знаю, как выглядит разочарование.

— Я не резала вены, — отвечаю я и прикрываю шрам браслетом. — Этот ожог от плойки. Ну знаете, ей еще волосы накручивают.

И тут понимаю, что допустила фатальную ошибку. И Лиля это тоже понимает. Мои кудрявые волосы — наследство от папы. Плойка принадлежит маме. И единственная причина, по которой она оказалась в моих руках…

— За что ты себя наказываешь? — спрашивает Лиля, и я чувствую, как ее пальцы впиваются в мое запястье.

За то, кто я есть на самом деле. Но психологине не понравится мой ответ. Поэтому я вырываю свою руку и выхожу из кабинета. Время приема закончилось, и на этот раз она меня не останавливает. А я даю себе обещание, что больше не приду сюда. Никогда.

6.2

Крис бомбит меня сообщениями. Кажется, ее папа всерьез воспринял идею со статьей, и теперь подруга добивается, чтобы я что-то написала. От того как она пытается угодить своим родителям, аж подташнивает. А я понятия не имею как это — писать для газеты. Да и про что писать? Про Чудика и его вечный Ад на Земле? Нет-нет, мое место в психушке кому-то нужнее.

Мама без стука (естественно) заходит в комнату, но я успеваю переключить страницы на компьютере, прежде чем она подходит ближе и утыкается в монитор. На экране застывает «Демон» Врублевского, и мама недовольно цокает.

— Ужас, — говорит она и кладет деньги на стол. — Это за рисунок.

Я убавляю музыку и делаю вид, что мне все равно. Только сохранять равнодушие в этот момент невероятно сложно — хочется прыгать и визжать. Но мама не должна видеть мою радость — это причинит ей боль. А я и так достаточно плохая дочь.

— Почему ты взяла именно этот рисунок? — спрашиваю я.

К Венере у меня было особое чувство. Она такая сильная и смелая, уверенная в себе, своих желаниях и мыслях. Я изобразила не себя, как часто думают про творцов, но хотела бы быть такой. Мне казалось, что мама что-то разглядела в этом рисунке и выбрала его, потому что…

— Ну, он лежал сверху, — отвечает мама.

Ах, вот оно что. Он просто лежал сверху. Вообще все просто. Нет никакой тайны, никакого предчувствия величия — он просто лежал сверху. И, да, никаких молодец, я тобой горжусь — тоже нет.

— Что ты хочешь на ужин? — спрашивает мама.

— Ничего. Я сейчас ухожу, — отвечаю и смотрю на время — еще немного и я опоздаю на встречу с Чудиком.

— Куда идешь?

— К Кристине, — вру я без промедления. — Куда же еще?

Я не хочу говорить ей про Чудика, не хочу объяснять, почему вдруг начала общаться с этим странным парнем.

— Веди себя хорошо, — мама бросает свою коронную фразочку и уходит.

Вот поэтому я и не хочу ей ничего рассказывать.

Когда дверь закрывается, я прибавляю громкость и пересчитываю деньги за рисунок. Не знаю: много это или мало — но это все мое! Я заработала! Первые деньги, которые я заработала своим талантом. В это время как раз звучит «Welcome To The Jungle» Guns N' Roses, и мне хочется только одного — танцевать. Я прыгаю по комнате и трясу ирисовыми кучеряшками, изображая рок-звезду. Как же мне сейчас хорошо. Даже фиолетовые «граммофончики» на подоконнике начинают колыхаться в такт музыки. Я вдыхаю миндальный аромат, и незнакомая до этого радость растекается по венам.

В танце я стягиваю домашнюю одежду и осматриваю шкаф. Это всего лишь Чудик. Поэтому черных джинсов и футболки с надписью «наркотики — это плохо» вполне достаточно. Даже краситься не буду. Только уложу воском кудри, чтобы не падали на глаза.

Я уже собираюсь выходить, но останавливаюсь на секунду — ответить на новое сообщение. А потом вижу, от кого оно, и сажусь на кровать. Меня парализует на несколько минут, потому что сообщение от Тима, и я никак не решаюсь его прочесть. Мне казалось, что у нас все. Я не люблю его — говорю себе и нажимаю на сообщение.

«Эй! — пишет Тим в своем духе. — Че делаешь?»

«Ничего», — отвечаю я.

Фля! Зачем я так написала??? Теперь он будет думать, что у меня нет своей жизни, что я только его и жду.

«Свободна?»

«Ну да».

Фля! Фля! Фля!

«Можешь сейчас прийти в «Библиотеку»? Дело есть».

Он что, зовет меня на свидание? Фля!

«Да не вопрос», — печатаю я дрожащими пальцами. Жизнь налаживается, черт возьми.

Стягиваю с себя джинсы и надеваю черное платье с тюлевой юбкой — в меру романтично, но не слишком развратно. Что может хотеть Тим? К чему эта срочность? Думаю, просто пришло время признаться в наших чувствах.

6.3

Я бегу к «Библиотеке». У самого входа замедляю шаг, останавливаюсь и перевожу дыхание. В отражении панорамного окна — девочка с дурацкой прической и не менее дурацким выражением лица. Ах да, это же я. Взбиваю ирисовые кудри, растягиваю губы в улыбке и наконец захожу.

Иду мимо столиков и ощущаю, как телефон вибрирует в сумке. О мой Босх… Это точно Чудик. Я должна была прийти на крышу минут 10 назад, но сейчас есть дела поважнее фальшивой дружбы. Нажимаю кнопку «отбоя» — перезвоню позже. Он же, он все поймет.

Подхожу к столику Тима. Только он здесь не один. Рядом сидит самая красивая девушка, которую я когда-либо видела. Она поправляет ему челку, а затем кладет голову прямо на плечо и все улыбается-улыбается-улыбается. Я хочу броситься прочь, но не успеваю. Эта красотка первая замечает меня и машет рукой. Да кто ты вообще такая? И какого флюгера тебе надо от Тима? Мне ничего не остается, как подойти ближе.

— Привет! — говорит девушка и расплывается в улыбке шире, чем у Чеширского кота. — Я тебя такой и представляла.

Фля! Что он ей про меня наговорил?

Пожалуйста, скажи, что это твоя сестра! Ну, пожалуйста, просто скажи, что это сестра, о которой я не знаю, и между вами, естественно, ничего нет.

Тим убирает с дивана свою куртку и кивком головы показывает мне — садись.

Все еще не понимая, что здесь происходит, я сажусь рядом с Тимом и скрещиваю руки на груди.

— Меня зовут Береника, — девушка протягивает руку, и вокруг все чернеет. Кафе окутывает темный туман. Ничего не видно. Только ее лицо, изуродованное смертью. И как из чеширской улыбки вываливаются зубы, плюхаясь прямо в молочный коктейль. А она хохочет. Хохочет и хохочет.

Я зажмуриваю глаза всего на мгновенье и когда открываю их, ничего этого нет. По-прежнему самая красивая девушка в мире протягивает мне руку и ждет ответ.

— Как, ты говоришь, тебя зовут? — спрашиваю я.

— Вероника, — отвечает она.

Не Береника. Вероника.

— Ааа, — говорю и жму ее руку, — Софа.

— А я знаю.

— Че как дела? — спрашивает Тим.

И я не понимаю: то ли ему действительно интересно, то ли он пытается заполнить неловкую паузу.

Телефон снова вибрирует, и я снова нажимаю «отбой». Замечаю 10 неотвеченных сообщений, но не хочу сейчас на них отвлекаться. Просто не могу сосредоточиться.

— Тим сказал, что ты рисуешь, — говорит Вероника.

— Ага.

— Я тоже.

— У нее очень крутые рисунки, — вступает Тим. — Покажи, — и он толкает ее локтем.

Вероника достает телефон, тыкает по экрану тоненькими пальчиками с пятнами от краски и протягивает мне.

— Ну, это так, — говорит она, — просто баловство.

Я листаю фото рисунков. Здесь какой-то особый сказочный мир: драконы, олени, волки, сплетения растений и человеческих образов — и все это с легким оттенком зловещей тьмы. Рисунки потрясающие, правда, потрясающие. Настолько, что волна ревности накатывает и я вот-вот захлебнусь.

— Красиво, — говорю и возвращаю телефон Веронике.

— Я начала рисовать совсем недавно. После того...

Прячу руки под столом и, пока никто не видит, впиваюсь острыми ногтями в свои бедра сквозь тюлевую юбку.

— ... как увидела логотип группы Тима. Этот кот просто заворожил меня. И вдохновил.

И я ослабляю хватку.

— Давай спроси, — Тим снова толкает ее локтем.

— Тим сказал, что в вашей школе можно выиграть грант на обучение в Академии искусств, — говорит Вероника.

Я бы сейчас поперхнулась молочным коктейлем. Вот только мне его никто не заказал.

— Да, — говорю, — ученики нашей школы могут выиграть грант на обучение в Академии искусств.

Телефон вибрирует.

— Можно перевестись, — Тим начинает предлагать варианты.

— В нашу школа нельзя просто так перевестись, — отвечаю ему я. — Только со сдачей экзаменов. И уж тем более не за два месяца до выпуска.

— Ой, да ты и так поступишь, — говорит Тим Веронике. — Просто покажи свои рисунки, и тебя сразу же возьмут.

Телефон вибрирует.

— В Академию просто так не поступишь, — говорю я. — Надо быть чертовым гением, чтобы тебя туда взяли. Или выиграть грант на Летнем фестивале.

— А ты не участвуешь в школьном конкурсе? — спрашивает Вероника у Тима.

— Не-а.

Телефон вибрирует.

— Он никогда не участвует, — говорю я.

— Почему? — удивляется Вероника.

— Мне. Ничего. Никому. Доказывать. Не нужно.

— Но разве ты не хочешь выиграть грант на обучение? — она все еще его не понимает, и хоть что-то роднит меня с этой красоткой.

Телефон вибрирует.

— Мне не нужно поступление в Академию искусств.

А вот теперь пришла моя очередь удивляться.

— Ты не будешь поступать после выпуска?

— Нет.

Телефон вибрирует.

— То есть ты даже не будешь пробовать поступить в Академию искусств?

— Нет.

Родители Тима не очень приветствуют его выбор. Музыкант — так себе профессия. Как и художник.

Странные эти взрослые. Сначала они приводят тебя на все эти кружки, занимают дополнительными уроками и нагружают хобби. А потом, оказывается, все это — не профессия. Все это надо, чтобы ты не мешался под ногами. Ну и чтобы перед друзьями хвастаться, какой твой ребенок молодец.

Телефон вибрирует.

И все же. Даже если Тим не хочет участвовать в конкурсе и попытаться выиграть грант, он может сдать вступительные экзамены. Это сложно, но шанс есть у каждого. Надо хотя бы попробовать.

— И куда же ты будешь поступать? — спрашиваю я.

— Никуда, — отвечает Тим.

Телефон вибрирует.

— Что значит ты никуда не будешь поступать?

— У меня другие планы на свою жизнь.

— И мне он тоже не признается, — говорит Вероника.

Интересно, как же они познакомились?

— Как вы познакомились? — спрашиваю, сама не зная у кого конкретно.

— Ну, — начинает Тим, — Вероника написала мне, что ей понравилась моя новая песня.

Вероника опять улыбается своей чеширской улыбкой и кивает.

— Потом то-се, — продолжает Тим, — и как-то вот. Ты послушала песню?

Фля! Как же он достал со своей песней!

Телефон вибрирует.

— Ой, нет, — вру я. — Все время забываю.

Я смотрю на часы и делаю максимально большие глаза. Мне просто нужен повод, чтобы побыстрее уйти.

— О, я уже очень сильно опоздала, — говорю. — Ну, приятно было познакомиться. И всего хорошего.

Телефон вибрирует.

— Так, а что мне делать с поступлением? — спрашивает Вероника.

— А ты хочешь стать художником? — спрашиваю я.

— Нет. Не знаю, вообще-то. Это Тим говорит, что из меня получится хороший художник.

— А ты? — спрашиваю.

Она пожимает плечами.

— Для начала реши, кем ты хочешь стать, — говорю я и удаляюсь.

Как только дверь «Библиотеки» за мной закрывается, останавливаюсь и набираю в легкие побольше воздуха. Я плачу. Не смущаясь ни прохожих, ни самой себя. Имею право. Парень, которому я отдала свое сердце, выбрал не меня.

Достаю телефон, чтобы позвонить Чудику, и обнаруживаю десятки непрочитанных сообщений.

«Софа, ты серьезно?»

«Фу, не ожидала от тебя такого».

«Давай сделаем вид, что мы не знакомы?»

«А что, вы даже очень хорошо смотритесь вместе».

«Нашла с кем связаться».

«Это какой-то розыгрыш?»

«А Кристина тоже в вашей тусовке?»

«Правда, что он ест младенцев?»

«Ты мне все равно никогда не нравилась».

Фля! Что происходит?

Я пролистываю до самого первого сообщения. Случилось страшное. Случилось то, что никогда не должно было случиться. Чудик опубликовал на своей страничке наше «страховочное» селфи, которое никому нельзя было показывать, и подписал: «Гуляю со своей лучшей подругой». Ну что за придурок?

Теперь мне звонит Крис. Я нажимаю «отбой», потому что не знаю, как сейчас перед ней оправдываться. Сначала я должна найти Чудика. И прибить его.

6.4

Чудик не берет трубку. Ожидаемо. Я строчу ему сообщения на ходу, снова и снова набираю номер. Но ответа нет. А мой телефон продолжает разрываться сообщениями от тех, кого я когда-то считала друзьями. Ну хорошо, не друзьями, а приятелями.

Я поднимаюсь на крышу своего дома, где мы должны были встретиться с Чудиком. Очень глупо искать его здесь, ведь никто никого и никогда не станет ждать больше часа. Но я все еще надеюсь на чудо.

Дверь на крышу заперта — кто-то повесил навесной замок. Я дергаю ручку, потом замок — нет, ничего не получается. Нужен ключ. Да какого флюгера здесь вообще происходит?

Телефон вибрирует. На этот раз звонит мама. Вот только ее мне сейчас не хватало. Почему она звонит именно тогда, когда я меньше всего хочу ее услышать? Я нажимаю «отбой» и спускаюсь во двор. Домой мне нельзя. Сначала надо поговорить с Чудиком.

Я задираю голову вверх и в доме напротив пытаюсь найти бордовые занавески на окнах. Так, это 12 этаж, а значит задача не такая уж и сложная. Всего лишь проникнуть в подъезд и позвонить в квартиру.

Минут десять жду под подъездом, пока кто-то из жильцов не выходит и не пускает меня внутрь. Захожу в лифт и нажимаю на кнопку 12 этажа. Ну какая же я умная все-таки.

Выхожу на 12 этаже и понимаю, что никакая не умная. Здесь две квартиры, чьи окна выходят во двор, — и я понятия не имею, какая из них мне нужна. Закрываю глаза и мысленно представляю, с какой стороны висели занавески и соотношу с расположением лифта. А, флюгер его знает. Поэтому я просто нажимаю на звонок и молюсь внутри себя, чтобы квартира оказалась чудиковой.

Дверь открывает женщина. Она элегантно одета и выглядит несколько моложе, чем моя мама. Могла бы уже и проследить, во что превратился ее сын.

— Да? — спрашивает женщина.

И вот тут и только тут я понимаю, что не знаю, как зовут Чудика. Я никогда не обращалась к нему по имени и даже не спрашивала о нем.

— Здра-а-а-вствуйте, — расплываюсь я в улыбке. — Я к вашему сыну.

Гениальный же ход.

— Марк, — говорит женщина в сторону, — подойди сюда.

Марк — какое красивое имя.

В дверях появляется малыш лет пяти с самолетиком в руках и обнимает маму за ноги. Вряд ли это Чудик, но кто знает, какими способностями он обладает. Может, превращение в ребенка — обычная история для вечности в Аду? Но я сама слабо верю в этот бред.

— Эм, — я, правда, не знаю, что сказать. — А другого сына у вас нет? — пожалуй, самый дурацкий вопрос, который только можно было задать и в без того дурацкой ситуации.

— Эй, — раздается голос за моей спиной.

Оборачиваюсь и вижу Чудика в приоткрытых дверях квартиры напротив. Ну да, ну да, я всего лишь ошиблась дверью.

— Тетя Света, это ко мне, — говорит он соседке. — Извините.

Чудик хватает меня за руку и затаскивает в свою квартиру. После чего закрывает дверь.

— Даниель, кто-то пришел? — раздается женский голос из дальней комнаты.

— Мам, это ко мне, — кричит Чудик в ответ.

— Даниель? — переспрашиваю я и начинаю хихикать. — Даниель? Серьезно? — не могу себя сдерживать, и хихиканье переходит в хохот.

Чудик закрывает мне рот рукой, чтобы заглушить хохот.

— Не называй меня так, — говорит он и отпускает руку. — Я Даня.

— Даниель, — полная женщина в фартуке и с кухонным полотенцем в руках появляется в коридоре. — О, ты привел девушку.

— Нет, мам, — оправдывается Чудик. — Это просто подруга. И она уже уходит.

Чудик открывает дверь и пытается вытолкнуть меня из квартиры. Но я как раз таки никуда уходить не собираюсь.

— Вообще-то, у меня еще есть немного свободного времени, — говорю я.

— Замечательно, — мама Чудика берет меня под руку. — Я испекла черничный пирог. Давайте попьем чай?

— А давайте, — говорю я, и мы вместе идем на кухню.

Я прибью Чудика чуть-чуть позже.

— Знаешь… — говорит мама Чудика и делает паузу.

— Софа, — представляюсь я.

— Знаешь, Софа, Даниель раньше никогда не приводил в дом девушек.

— Да что вы говорите? — и я, как могу, сдерживаю себя, лишь бы не засмеяться. Ну надо же — Даниель. Наш Чудик и вдруг Даниель.

Хотя бы на мгновенье забываю, что произошло сегодня в «Библиотеке». По сути, ничего. Это я сама опять все придумала.

6.5

Теперь я хочу прибить Чудика еще сильнее. За черничный пирог и чай с ароматом карамели. За мамины объятья и дурацкий вопрос: «Как прошел твой день?» За эту кухонную неспешность и смех до слез.

Я сжимаю десертную вилку, представляя, как воткну металлические зубья ему прямо в горло. И Чудик захлебнется кровью с примесью черники, прежде чем снова остановится его сердце. Нет-нет, он точно не доживет до лета. Ему осталось от силы полчаса.

Чудик забирает у меня вилку, потому что ужин уже закончился и пора мыть посуду, но я держу ее слишком крепко. Тогда он по одному разжимает мои пальцы, и вилка падает на кафельный пол. Этот звон возвращает меня к реальности, и я понимаю, что только что всерьез думала об убийстве.

Тянусь за вилкой, но Чудик меня опережает, едва касаясь моей руки. Он стирает с кафеля следы черничного варенья и бросает вилку в мойку. А затем берет мою тарелку, ставит ее на свою, а сверху мамину и несет к остальной грязной посуде. Я знаю, что он делает. Чудик тянет время. Моя приветливая улыбка может обмануть его наивную мамочку, но точно не его.

Когда Чудик берется за чашки с винтажными вензелями, мама останавливает его. Она говорит, что сама справится с посудой, а мы можем идти развлекаться. И Чудик ведет меня в свою комнату. Мы идем медленно, будто бы по темным коридорам подземелья, где в любую секунду может выскочить монстр и утащить тебя в Ад.

Чудик включает свет, но все, что я успеваю заметить, это бордовые занавески на окнах. Он набрасывается на меня с подушкой и прижимает голову к стене. Еще чуть-чуть и я задохнусь. Не могу поверить, что оказалась такой глупой и так легко попалась в ловушку. Эти милые улыбки были притворством. Меня обманули, чтобы втереться в доверие, а потом сварить суп из моих костей. Ну а что я хотела, ввязываясь в общение с самым странным парнем на планете?

— Кричи, — говорит Чудик сквозь подушку.

— Чтооо? — пытаюсь пробубнить я, задыхаясь от куриных перьев, чей запах просачивается несмотря на двойную наволочку.

Это какая-то извращенная игра маньяка? Типа я даю тебе шанс на спасение.

— Просто кричи.

Сомневаюсь, что кто-то из соседей услышит меня и примчится на помощь. Но маньяк сказал «кричи», и мне ничего не остается, как подчиниться. И я кричу. Кричу так сильно, что у меня надрывается горло — оно ужасно чешется, чувствую, что вот-вот порвутся связки.

— Еще, — командует Чудик.

Мне осталось совсем чуть-чуть. Возможно, три секунды крика. Страшная боль раздирает горло, и не остается сил дышать. Замолкаю. И Чудик убирает подушку, чтобы проверить жива ли я. Все еще жива. Он усаживает меня на кровать и протягивает стакан воды.

Я не могу вымолвить ни слова. Ощущение, будто бы по горлу прошлись наждачкой. И так хорошенечко прошлись, что внутри совсем ничего не осталось. Мне не нужно сглатывать ком перед тем, как сказать что-то очень важное и волнующее. Никакого кома просто нет. Я опустошена. Возможно, даже свободна.

— Легче? — спрашивает Чудик и кивает на мои руки.

— Что легче?

Руки как руки.

— Ну, ты не сжимаешь кулаки. Значит, больше не хочешь мне врезать?

Руки действительно перестали сжиматься. И если мне сейчас вложить вилку в ладонь, вряд ли я воткну ее Чудику в горло. В колено — да. Но не в горло.

— Я все еще очень зла на тебя.

— Да, я понимаю.

Как ему удается сохранять спокойствие?

— Нет! — говорю я и вскакиваю с кровати. — Ты ничего не понимаешь!

Беру свой телефон и зачитываю вслух несколько сообщений.

— Видишь, что ты наделал? Теперь на мне клеймо лузера!

— Поздравляю с прибытием на темную сторону этого мира. Поверь, здесь жить гораздо проще.

Кажется, он смеется надо мной.

Хватаю подушку, которой Чудик прижимал меня к стене, и бросаю в него.

— Ненавижу тебя!

Но он успевает увернуться, и подушка летит в стену. Она задевает плакат, и вот группа AC/DC распадается наполовину. Только сейчас я начинаю внимательно рассматривать его комнату и замечаю огромную стопку виниловых пластинок. Подхожу ближе и перебираю потрепанные то ли временем, то ли страстью к музыке обложки: Metallica, Nirvana, Guns N’ Roses, Limp Bizkit, Mötley Crüe и еще куча знакомых имен. Неужели у нас есть что-то общее с этим лузером?

Я копошусь в пластинках, и Чудик не выдерживает.

— Ты ищешь что-то конкретное?

— Ага, — отвечаю я, не отрываясь. — Себастьяна Баха.

— Здесь такого точно нет.

Но я все же нахожу пластинку и протягиваю ее Чудику.

— Skid Row, — читает он на обложке, как будто впервые слышит это название.

— А солиста зовут Себастьян Бах. Это псевдоним, конечно. Настоящее имя Себастьян Бьерк, что и, правда, похоже на Баха. Ты совсем не знаешь свою музыку.

— Потому что это не моя музыка.

— А чья?

— Это папины пластинки. Он музыкант, — говорит Чудик и на секунду замолкает. — Был музыкантом.

— Он… — мне так неловко задавать этот вопрос, но я должна, — умер?

— Нет. Просто ушел. Но по ощущениям, да, умер.

— Мне очень жаль, — говорю первую банальщину, которая приходит в голову.

— Да все нормально, — отмахивается Чудик и улыбается. — Он все равно ненастоящий. И мать ненастоящая. В моей жизни больше нет ничего настоящего. Во всех моих жизнях.

Его улыбка притворна. Но это не мое дело. Я здесь, чтобы выиграть конкурс, о котором совсем забыла. Лезть в чужие семейные драмы и залечивать раны Чудика мне точно ни к чему.

— Поставишь? — я киваю на пластинку. — Никогда не слушала Skid Row на виниле.

Чудик сдувает пыль с проигрывателя, ставит пластинку и замирает с иглой в руке.

— Вот эту, — показываю на «I Remember You».

Звук трещит, но я узнаю эту песню. А на припеве на меня накатывает волна воспоминаний о прошлом лете. И как Тим трясет челкой под гитарное соло. Если музыка — это не машина времени, то что тогда?

Песня резко обрывается, и в воздухе повисает тишина. Я ловким движением стираю слезу, чтобы Чудик ничего не заметил.

— Наверное, тут царапина, — говорит он и вертит в руках пластинку. — О! Сейчас кое-что включу.

Чудик перебирает пластинки, достает одну и ставит ее на проигрыватель. Мелодия тут же заполняет комнату и пробирается прямо под кожу. Это что-то незнакомое, но мне определенно нравится. Песня, которую я никогда не слышала раньше. Песня, которая навсегда будет связана с этим днем и с этим человеком.

— Дай посмотреть, — я тяну руку к обложке.

— Вот эта, — Чудик показывает на The Goo Goo Dolls «Iris».

Ирис? Серьезно?

Ищу песню в гугле и пробегаюсь по тексту. Я не обращаю внимания на то, что она о наслаждении моментом и сегодняшнем вечере, о том, что мир его не понимает, а героиня поймет, о вечности, которую он готов отдать за нее. Не думаю, что Чудик пытается передать мне какое-то зашифрованное послание. Нет. Я думаю, это очень странно, что в песне с названием «Iris» этот ирис ни разу не встречается. Или Ирис — это она?

— Красиво, — говорю я, потому что вижу, что Чудик ждет какой-то реакции. — Но мне уже пора.

— Я был не прав, когда опубликовал то фото.

— Ага.

Что бы он сейчас ни говорил, уже ничего не исправить. Вся школа видела мою довольную рожу в компании Чудика. И я не смогу доказать, что это было не по-настоящему. И вообще никакие мы не друзья. И тем более не лучшие. Нет-нет, все, я официально и навеки вечные зачислена в тусовку лузеров.

— Просто я очень сильно на тебя разозлился. Когда ты меня продинамила. Опять.

Что ж, я тоже была не права. Могла хотя бы предупредить Чудика, что не приду. Что выбрала Тима, а не конкурс. Конкурс! Постоянно забываю, зачем я здесь.

— Проехали, — говорю я. — Так как мне выиграть конкурс?

— Написать картину, — Чудик повторяет свою заезженную пластинку.

— Да. Но какую?

— Вспомни свою самую большую боль…

И я вспоминаю: Тим.

— … и напиши о нем, — заканчивает Чудик.

Он что умеет читать мысли?

— Как ты понял?

— Что понял?

— Что я думаю о нем.

— Тебе 17. Что еще может болеть у подростка?

Раздается легкий стук в дверь и только когда Чудик говорит «да-да», на пороге появляется его мама.

— Ребятки, — говорит она. — Уже довольно поздновато.

— Ага, — отвечаю я и бросаю взгляд на часы — почти полночь. — Я как раз ухожу.

В лифте первым делом проверяю телефон и вижу миллиард пропущенных звонков от мамы. Женщина, которая до сегодняшнего дня не интересовалась, где и с кем ее дочь, наконец-то, вспомнила, что она мать. Еще никогда в жизни мне не было так страшно идти домой. Но ведь я не сделала ничего плохого. Неужели мама отдаст меня в детдом из-за фото с Чудиком?

6.6

Дрожащей рукой просовываю ключ в замочную скважину и не попадаю. Мне слишком страшно. Место, где должно быть тепло и безопасно, пугает больше всего на свете. Мне не нужна победа на конкурсе. Я не хочу написать гениальную картину. Мне не нужно место в истории. Я просто хочу провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас — на пороге своего дома.

Наконец-то попадаю в замочную скважину, проворачиваю ключ и медленно открываю дверью. В коридоре горит свет. И в гостиной. И на кухне. Свет горит везде.

— Явилась, — мама появляется в коридоре и скрещивает руки на груди.

Из-за ее плеч выглядывает Крис. О мой Босх… Что она здесь делает?

— Я, наверное, пойду, — говорит Крис.

— Конечно, Кристина, — отвечает ей мама. — Спасибо за помощь.

Подруга проходит мимо и не говорит ни слова. Она обувает домашние тапочки и скрывается за дверью, пока мама сверлит меня взглядом.

Я не сделала ничего плохого. За что оправдываться?

Иду в свою комнату, закрываю дверь и стаскиваю покрывало с кровати. Все, чего мне сейчас хочется, это лечь в постель и уснуть. Дверь распахивается и на пороге появляется мама, а где-то позади нее топчется папа. Я отступаю под напором родителей и оказываюсь прижата к ледяной батарее у окна.

— Где ты была? — спрашивает мама.

— Гуляла.

— Ты видела, сколько времени? — спрашивает папа.

Я молчу и смотрю в пол. Ну почему именно в тот момент, когда мне не нужно их внимание, они решили поиграть в родителей?

— С кем ты гуляла? — спрашивает мама.

— С другом.

— С каким еще другом? Кристина сказала, что вы сегодня не виделись. Где ты была?

— Что за мерзкий запах? — спрашивает папа.

Комната пропиталась миндальным ароматом фиолетового цветка. Я так к нему привыкла, что уже и перестала замечать. И он никакой не мерзкий!

— Ты что, курила? — спрашивает мама.

— Нет.

Сегодня я не выкурила ни одной сигареты.

— Ты принимаешь наркотики? — мама продолжает свой допрос.

— Нет.

— Да ты посмотри, она стоит вся обдолбанная, — говорит папа.

Ага, та, у которой на футболке написано «Наркотики — это плохо», стоит обдолбанная.

— Мне это все надоело, — говорит мама. — Когда ты уже повзрослеешь?

Я прижимаюсь вплотную к батарее и молюсь только об одном: чтобы это поскорее закончилось.

— От тебя одни проблемы, — говорит мама и протягивает руку. — Давай сюда телефон.

Да-да, я в курсе, что без меня всем стало бы легче. Спасибо за напоминание.

Протягиваю телефон. Мама кладет его в карман халата, а затем вытаскивает из розетки ноутбук и берет его подмышку.

— И чтобы на крыше я тебя больше не видела, — говорит она и хлопает дверью.

Так вот кто повесил замок на дверь крыши. И тут в голове все становится на свои места. Крис увидела фото с Чудиком. Она написала, но я не ответила. Она позвонила, но я не ответила. И тогда она пришла ко мне домой. А мама сказала, что я должна быть с ней. Наверняка, Крис заметила, что фото сделано на крыше и рассказала обо всем маме. Осталось только выяснить: подруга волновалась, что Чудик держит меня в плену, или она боялась, что нашей дружбе пришел конец?

Стягиваю юбку и футболку. На колготки уже не хватает сил, поэтому ложусь в постель прям так и сразу же засыпаю.

6.7

Я натягиваю капюшон и мелкими перебежками пробираюсь по коридорам хелл-хауса. Знаю, что не смогу скрываться вечно, и мне придется предстать перед школьным судом и услышать позорное «лузер» прямо в лицо. Но я оттягиваю этот момент как можно дальше, наслаждаясь последними мгновениями прежней жизни.

Интересно, какую кличку мне придумают? Может, Чудиха? Или Чудилка? Телефон родители так и не вернули, поэтому я не в курсе — возможно, кличка уже есть, а мое имя пало в забвение, как когда-то это произошло с именем Даня.

Все, что нужно знать про любую среднюю школу: одноклассники ждут, пока ты споткнешься. Они всегда рядом. Но никто не протянет руку, нет. Не словит в последний момент. Не поможет подняться с пола. Они будут ждать, когда твое лицо коснется земли. Чтобы потом ногой втоптать его еще поглубже.

Стоит подышать не в ту сторону, и ты — враг номер один. Хорошо, что люди постоянно спотыкаются и почетное звание «лузера» кочует от одного к другому. Просто нужно подождать, пока кто-нибудь не облажается еще больше.

И, да, дружить с тем, с кем никто не дружит, в средней школе — самое настоящее преступление.

А что, если во взрослом мире все еще хуже?

Я скрываюсь за колонной и жду звонка на урок. Когда одноклассники заходят в кабинет, решаюсь выйти из укрытия, но чья-то рука тянет меня назад. Это Крис.

С минуту мы смотрим друг на друга, не находя нужных слов. Если весь мир от меня отвернется, на чьей стороне окажется девушка, с которой мы разделили пару сережек?

— Ты что, обрезала челку? — я прерываю молчание.

Сколько знаю Крис, у нее никогда не было челки. Она даже не говорила, что хочет изменить прическу. И тут вдруг — челка.

— А, это, — говорит Крис и поправляет челку, все больше закрывая лоб. — Да так.

Мы снова погружаемся в молчание. Пожалуйста, просто скажи что-нибудь.

— Прости меня… — наконец-то говорит Крис, и я чувствую облегчение.

Но разве это не я должна просить прощения? Разве не я скрыла от нее дружбу с Чудиком? Хоть и подставную.

— Я не должна была идти к тебе домой… — говорит Крис. — Но я испугалась. — И она начинает тараторить: — Если бы ты сразу ответила на мое сообщение или звонок. Если бы ты все объяснила. Я боялась, что Чудик взял тебя в плен, — она смеется, и сквозь смех выступают слезы. — Ну, это же бред, что вы друзья! Я боялась, что он причинит тебе вред. Он же гребанный псих.

— Крис, — говорю я и провожу рукой по ее плечу.

Я не заслуживаю такой подруги.

— Тебя наказали из-за меня…

Здесь она права, конечно. Если бы Крис не заявилась ко мне домой, мама бы не узнала, что я соврала. Что ушла на встречу не со своей подругой, а с кем-то другим. С кем-то, кто может причинить мне боль. Хоть это и неправда. С причинением боли я отлично справляюсь сама.

— Если бы ты сразу сказала, что идешь на встречу с этим… Да с кем угодно. Я бы прикрыла тебя.

— Все в порядке, — говорю и обнимаю подругу.

Она стягивает с меня капюшон и проводит рукой по ирисовым волосам. Так нежно, что по спине проносятся мурашки. А что, если Крис влюблена в меня?.. Иначе я не понимаю, почему она бегает от своих парней. Почему идеальная по всем параметрам девушка ни с кем не встречается? В ужасе от своих мыслей я отталкиваю Крис, иду к окну и сажусь на подоконник. На урок мы все равно опоздали.

— Ты правда не сердишься? — спрашивает Крис и садится рядом со мной.

— Правда. Конфискация мобильника и ноутбука — это не так страшно. А для других наказаний у родителей мозгов не хватает. Зато у меня появилось время, чтобы написать картину для конкурса. Знаешь ли, в этот раз я намерена победить.

— Значит, ты еще не?..

И без лишних слов я понимаю, что речь о прозвище. О прозвище, которое придумали для меня. Это должно быть что-то обидное, что-то настолько унизительное, что я захочу перевестись в другую школу. Цепляюсь пальцами за подоконник и улыбаюсь, как будто мне пофиг.

— Говори уже.

Крис выдерживает паузу.

— Тошнила.

Тошнила? Вы серьезно? Я могла ожидать чего угодно: Мальва, Синячка, Синька, Чернилка, Клякса. Не то чтобы я мастер в придумывании кличек. Но где же логика?

— Тошнила? — переспрашиваю.

Крис делает легкий кивок. Ей неловко.

— Но почему? Причем здесь Тошнила?

— Ну, знаешь, — Крис достает мобильник и показывает на экран, — вот эти блюющие смайлы.

— Так.

— Ими закидали комментарии. И в какой-то момент Мия…

— Ну, конечно! Мия! Кто же еще мог додуматься до такой мерзости?!

— Мия написала «Тошнила», и остальные подхватили.

У меня нет сил, чтобы читать комментарии, и я отдаю мобильник обратно Крис.

— Это правда? — спрашивает она. — Ты действительно дружишь с Чудиком?

— Нееееееет! Конечно, нет! Я же не сумасшедшая, — оправдываюсь я. — Не настолько сумасшедшая.

— Тогда почему ты с ним на фото? Почему он пишет, что вы друзья?

Крис… Она не поймет меня. Она не поверит. И я не смогу объяснить. По крайней мере, сейчас. Мне нужно время и веские доказательства.

— Почему мы с ним не общаемся? — спрашиваю я.

— Потому что с ним никто не общается.

— А почему с ним никто не общается?

Крис пожимает плечами. Я вскакиваю с подоконника и начинаю расхаживать взад-вперед. У меня зреет гениальный план.

— Давай, — говорю, — сделаем так, что вся школа его полюбит? Делов-то: отмыть, приодеть, заставить улыбаться.

— Неееееет. Это бес… пер... спек…тив… няк…

— Я должна выиграть конкурс, — говорю я. — Если я нарисую что-то гениальное, все забудут про эту дурацкую кличку.

И тут меня посещает действительно гениальная идея.

— И Чудик, — говорю. — Чудик тоже должен выиграть. Только так его начнут воспринимать всерьез.

— Разве он когда-нибудь участвовал в школьном конкурсе?

— Нет. Но я знаю, как его заставить.

Хорошо, не знаю. Но что-нибудь придумаю.

— Что здесь происходит? — звучит за моей спиной.

О, этот суровый мужской голос я узнаю из тысячи. А тем более в пустом школьном коридоре, когда все на уроках.

Я оборачиваюсь и улыбаюсь своей самой жалостливой улыбкой Хеллину.

— Муравская? Опять ты?

Когда директор школы знает тебя в лицо и по имени — это отстой.

Хеллин подходит ближе. На его физиономии то, что взрослые называют негодованием. Еще бы. Я только-только отбыла наказание за истерику у психолога, до этого были разрисованные стены в туалете. А теперь еще и прогул. Незапланированный, между прочим.

— Сейчас же ко мне в кабинет! Обе!

6.8

Мы выходим из кабинета директора, когда звенит звонок с урока и коридоры снова заполняются людьми. Крис получает свой первый выговор в дневнике, а я — очередной. И предупреждение — еще один проступок и меня не допустят к конкурсу. Знает чертяка Хеллин, на какие кнопки надо давить. Так что отныне я должна быть лапочкой. По крайней мере, в стенах хелл-хауса.

— В курилку? — спрашиваю я.

— Извини, Соф, — отвечает Крис и отстраняется от меня.

Поток людей уносит ее от меня, и я кричу:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы больше не можем дружить, — отвечает она, а потом шепчет губами: — Здесь.

Крис исчезает в потоке людей.

— Смотрите, это же Тошнилка! — кричит какой-то младшеклассник и тычет в меня пальцем.

Поток людей останавливается. Все смотрят на меня. Их лица искажает зловещая улыбка, как в каком-то популярном ужастике. Сейчас начнется.

— Не Тошнилка, а Тошнила, — говорит Мия.

Откуда она вообще здесь взялась?

Мия выходит в центр толпы и тычет пальцем в лицо тому младшекласснику:

— Не коверкай мой шедевр, малыш.

Серебряная змея, что обвивает палец Мии, вдруг оживает. Могу поклясться, что вижу, как она шевелит хвостом, а красные глазищи мне подмигивают.

И все начинают смеяться. Они заливаются адским гоготом, обнажая зубы-клыки. Вся эта толпа тычет в меня пальцем, второй рукой придерживая животы, чтобы те не лопнули. Даже чертова змея гогочет.

Толпа окружает и подходит все ближе. Я ощущаю давящую боль в висках, кажется, что мозги вот-вот взорвутся. А люди, мои вчерашние приятели, все подходят и подходят. Они смеются громче и касаются меня своими мерзкими руками. Я отбиваюсь, но сил больше нет, я падаю и толпа поглощает меня. Раз, два, три — бум. И наступает тьма.

— Эй. Ты чего?

Острые ногти вонзаются в мое плечо. Я открываю глаза и вижу змею, что пару секунд назад жаждала моей плоти. Она неживая. Она никогда и не была живой. Это всего лишь серебряная побрякушка.

— Эй? — снова спрашивает Мия и продолжает тыкать пальцем в мое плечо.

Вокруг нет никакой толпы. Никто не тычет в меня пальцем, никто не смеется, никто даже не смотрит в мою сторону. Школьники бегают по коридору, передают друг другу тетради с домашкой и показывают видосики в телефоне — в общем, живут своей обычной жизнью. Лишь три паренька уставились на лампу в коридоре, которая только что горела и с шумом погасла.

— Тошнила!

— Не называй меня так! — говорю я и убираю от себя руку Мии.

Я встаю с пола, отряхиваюсь и поднимаю папку для акварели. Хорошо, что листы не вывалились и хоть что-то еще остается в тайне.

— Тошнила, — не унимается Мия, но переходит на шепот: — где мое сочинение?

— Знаешь что…

Я подхожу ближе к Мие, но из-за ее высокого роста не дотягиваюсь до лица и задираю голову вверх, чтобы не разговаривать с сиськами.

— Знаешь что… — нет-нет, я выше этого, я не должна так поступать. — Знаешь что, Яшма… — придумываю ей кличку на ходу. — Иди ты к флюгеру!

Я разворачиваюсь, показываю Мии средний палец и иду по коридору подальше от нее.

— Вообще-то, я — Ямшинова, — говорит Мия вслед то ли мне, то ли моему пальцу. — Причем здесь яшма?

Признаю: я не мастер обидных кличек.

Навстречу идет Ника. Я улыбаюсь, но она не замечает меня и проходит мимо.

Что, если они не будут меня дразнить, как обычно это делают с неугодными? Что, если полный игнор — вот мое наказание? Не слова наносят самые глубокие раны. Нет. Молчание проникает глубже всего на свете и бьет больнее слов-кинжалов.

Я хватаю Нику за рукав, пока она совсем не растворилась в толпе. Мне просто нужно проверить свою теорию.

— Ника!

Она останавливается и смотрит на меня самым невозмутимым взглядом.

— Да?

Фуууух.

— Эм…

А зачем я вообще ее остановила?

— Что там задали? — спрашиваю первое, что приходит в голову.

— А ты где была?

— Дела, — коротко и по-деловому отвечаю я.

Лезу в рюкзак, чтобы достать дневник, но не успеваю. Огромная рука обнимает меня и сжимает предплечье.

— Ну привет, девочка с волосами цвета неба.

Тим! Какого флюгера он хочет от меня сейчас?

— Вообще-то, — говорю я, — это ирис, а не цвет неба.

— Ах вот оно что, — отвечает Тим и так мило улыбается, что вся моя злость куда-то исчезает.

Фля! Я не хочу его видеть. Не хочу с ним говорить. После того, что случилось в «Библиотеке», я бы предпочла, чтобы Тима больше не было. Иди обнимай свою Веронику! Но длинная челка падает на его глаза, и я снова проваливаюсь в мир розовых пони.

— Привет, — говорит Чудик.

Он вклинивается в наше трио, и я ловлю дежавю. Все, как в тот раз на спортивной площадке. Только вместо Крис с нами Ника.

— Ты меня плохо расслышал? — Тим не спрашивает, он наезжает на Чудика.

— Прекрати, — говорю я и ударяю его в бок.

Тим выпускает меня из объятий и подходит вплотную к Чудику. Они почти одного роста и сейчас убьют друг друга, как минимум взглядом.

— Ты меня не понял? — говорит Тим.

— Не понял, — отвечает Чудик.

— Не надо, — я оттаскиваю Тима за руку, но у меня ничего не получается.

Чудик не отводит взгляд. Не пятится назад. В нем что-то изменилось.

Я втискиваюсь между этими дебилами и толкаю Тима в грудь.

— Отвали, — говорю я.

— Ты серьезно? — кажется, Тим не понимает, что происходит.

— Да!

— Так это все правда? Это фото. Вы типа друзья теперь?

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я и скрещиваю руки на груди.

— Да так, — говорит Тим. — Ничего. Развлекайтесь.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Просто потом не надо мне плакаться.

Тим уходит, задевая плечом Чудика. Но тот не падает, как в прошлый раз, он продолжает стоять с гордо поднятой головой. А Тим даже не оборачивается. Кажется, только что своими собственными руками я оборвала ту тонюсенькую нить, что связывала нечто хорошее, что было между нами. Лучший момент, чтобы удалить все его песни из плейлиста — только телефона у меня нет.

— Так тебе нужна домашка? — спрашивает Ника.

Она все еще стоит рядом и наблюдает этот странный спектакль.

— Давай потом, — говорю я.

Ника пожимает плечами и растворяется в толпе вслед за Тимом.

Что ж, за одну перемену я лишилась и подруги, и парня. Ну хорошо, потенциального парня.

— Добро пожаловать на темную сторону, — говорит Чудик.

У меня нет сил с ним разговаривать. И это же ничего, что в своей голове я по-прежнему называю его Чудиком?

— Темным быть практичнее, — продолжает Чудик. — Тебе не нужно каждую минуту думать, что там и как. Облился кофе — плевать. Уронил кетчуп — плевать. Одним пятном больше, одним меньше. Никто не заметит, когда ты и так уже темный. Светлым труднее. Одно неловкое движение и малюпасенькое пятнышко, которое не забудется до скончания веков, тебе гарантировано. Светлые живут в рамках. А такие, как я, дышат свободно. Понимаешь?

— Ты сейчас, правда, говоришь про одежду?

— В тебе есть что-то от страуса. Но с некоторой интерпретацией. Ты прячешь голову в асфальт и при этом еще пытаешься бежать.

— А сейчас ты про птиц?

Иногда я чувствую себя тупой рядом с ним. На самом деле, всегда. Возможно, если бы я прожила столько жизней, тоже бы поумнела?

Звенит звонок на урок, и мы идем по коридору, вливаясь в поток. Ну да, пусть они не тычут в меня пальцем и не кричат Тошнила на каждом повороте. Но все равно что-то изменилось. Потому что Чудик прав: быть в этой тени чертовски комфортно. И кто знает, на какое безумство теперь я решусь.

Утром я думала, что стала аутсайдером из-за Чудика. Но, на самом деле, всегда была им. Просто из последних сил пыталась доказать, что я нормальная, я как все.

Глава 7. Пион

7.0

Крис наклоняется к фиолетовому бутону, вдыхает его аромат и тут же отстраняется.

— Фу! Какая же гадость!

— Да брось!

Теперь я склоняюсь над бутоном — нет, все в порядке, он пахнет все так же сладким миндалем.

— Может, ты уже привыкла и не замечаешь, — говорит Крис. — Но воняет жутко. У меня даже голова разболелась.

Она плюхается на мою постель и поправляет челку, сдвигая ее на лоб. Не нравится мне эта «тайная дружба». Мы прячемся в моей комнате, как преступники. И я вспоминаю, как боялась, что кто-то увидит меня с Чудиком тогда в «Библиотеке». И как на спортивной площадке сделала вид, что мы не знакомы.

— Так, ты узнала, кто оставил цветок? — спрашивает Крис.

— Нет.

И даже не пыталась узнать.

— А узнала, как он хоть называется?

— Нет.

— Но ведь он должен что-то значить!

Я пожимаю плечам — это всего лишь цветок. Просто очень странный цветок с бутонами-граммофонами и сладким миндальным ароматом.

Крис вскакивает с постели, хватает записку со стола и снова ее перечитывает:

— Я говорю, что бесполезно тратить всю свою жизнь на один-единственный путь, особенно если этот путь не имеет сердца, — она поднимает на меня глаза: — Что это значит?

— Если бы я знала…

— А почерк?

Снова пожимаю плечами.

В воздухе повисает напряженное молчание или что-то типа того. Разговор не клеится. Я страшно обижена на подругу, но не могу сказать ей об этом.

— Давай включим музыку? — прошу я и показываю на ее мобильный телефон. — А то я сейчас помру. У меня ломка без музыки, понимаешь?

— Выбирай, — Крис протягивает мне телефон. — Когда закончится твое наказание?

— Надеюсь, что… — я замолкаю, когда вижу песню Тима, и показываю экран Крис: — Удоли! — произношу с мемной интонацией.

— Чего это? — и Крис расплывается в улыбке. — Вы что, поссорились?

Она подсаживается ко мне поближе и принимает позу внимательной сплетницы.

— Ну давай, рассказывай, что там случилось.

— Он хотел, чтобы я помогла его подружке поступить в Академию искусств, — говорю я.

— Подружке? У него есть подружка? Капец! А ты че?

— Мне бы самой туда поступить.

— Кто она вообще такая? Из нашей школы?

— Неа, — я захожу на страницу Тима, затем в список его друзей и нахожу Веронику. — Вот.

Показываю Крис ее фото.

— Фу, какая страшная! — говорит она спустя всего секунду.

Конечно, это неправда. Конечно, Вероника — самая красивая девушка на этой Планете, а может, и во всей Вселенной. Но мне приятно слышать, что подруга хоть в чем-то остается на моей стороне.

Плейлист Крис с обилием к-попа мне никогда особо не нравился. Поэтому я нахожу песню Alice Cooper «Poison» в музыкальной библиотеке и включаю ее. Мне сразу же становится лучше, как будто кто-то влил в вены лекарство.

— Ммм, что это? — спрашивает Крис.

Я показываю ей экран телефона и на припеве начинаю потрясывать волосами.

— Alice Cooper? Соф, уже никто не слушает Alice Cooper. Тебе что, триста лет?

— Ага, — соглашаюсь я. — Не знала, как тебе признаться, но на самом деле я — внучка Графа Дракулы.

— А я почему-то даже и не удивлена.

И мы смеемся. Как в старые добрые времена. Как еще две недели назад.

— Нет, ну правда, — говорит Крис. — Молодежь сейчас тащится от BTS, ASTRO и Stray Kids. Откуда у тебя этот старперский вкус?

От Тима — думаю я. Но решаю сменить тему.

— Как твой блог?

— Нормально.

Но я слышу, как дрожит ее голос.

— Что снимаешь?

— Ну, решила все-таки делать видео с макияжем.

— И как?

— Нормально.

Чувствую, что тут что-то нет так. Что ты скрываешь, Крис? Ну же!

— А как твой поклонник? — спрашиваю.

— Который? — Крис расплывается в улыбке.

— Ах ты, прошмандовка! Сколько у тебя их?

— Ну, есть немножко.

Крис заливается пунцовой краской.

— Ты, наверное, имеешь в виду Макара, — говорит она.

— Ага, — отвечаю я, хотя честно не помню имени и половины ее ухажеров.

— Ничего. Мы так и не встретились.

— Почему?

Крис поднимает на меня глаза и говорит с самым серьезным выражением лица:

— Когда он увидит меня вживую, я ему не понравлюсь.

Я хочу взять подушку и хорошенечко треснуть Крис по башке, но не успеваю. Дверь в комнату открывается и заходит мама с подносом. Мы замолкаем и как будто даже стараемся не дышать — настолько атмосфера становится тяжелой. Мама ставит чашки с чаем на стол и сразу же выходит, бросая короткое:

— Осторожно, он горячий.

Когда дверь закрывается, мы наконец-то выдыхаем и переглядываемся.

— Вы что, не разговариваете? — спрашивает Крис.

— Ага, — отвечаю я.

Крис ничего не знает про наказания и ссоры с родителями. Она — идеальная дочка, которая выполняет все инструкции и никогда не спорит. Ох, как бы мои родители хотели бы, чтобы Крис была их дочерью. Спокойная, покорная, нормальная. Но в наказание за грехи прошлой жизни им досталась я.

— Может быть, — говорю, — если я выиграю грант на обучение в Академии искусств, если я стану известным художником… Может быть, тогда они меня полюбят...

— Не говори глупостей! — Крис проводит рукой по моему предплечью. — Твои родители и так тебя любят.

Но я мотаю головой — потому что это неправда.

— Ты не понимаешь, — говорит Крис. — Любят не за таланты и достижения. А за то, кем является человек. Мы все любим тебя, потому что ты это ты. А Мию не любим, хоть она всегда и занимает первое место.

Конечно, ей легко говорить. Крис лучше всех танцует в школе. А она даже не старается! У нее все получается легко и просто. Если бы Крис участвовала в конкурсе, она бы точно выиграла. Вот только она не участвует никогда и говорит, что все конкурсы — это глупости.

Я беру кружку и протягиваю ее Крис. Но спотыкаюсь о ковер и проливаю горячий чай прямо ей на ноги. Крис взвизгивает то ли от боли, то ли от неожиданности. Она стягивает гольфы, и я замираю. Не могу отвести взгляд от ее изуродованных ног. Лодыжки в синяках, на пальцах кровавые мозоли, косточки выпирают... Это не от горячего чая. Это что-то другое. И тут до меня доходит, что я никогда не видела подругу босой. И зимой, и летом она всегда в носках. Образ идеальной Крис в мгновение рассыпается на мелкие осколки.

— Что ты стоишь? — кричит Крис.

Я прихожу в себя и достаю из шкафа полотенце. Хочу вытереть ноги Крис, но она выхватывает полотенце и не дает мне даже прикоснуться к себе.

— У тебя есть гольфы? — спрашивает Крис.

— Да, сейчас.

Открываю шуфлядку с носками, нахожу свои единственные гольфы, которые ношу в холода, и протягиваю их Крис.

— Откуда у тебя синяки? — спрашиваю я.

Крис натягивает гольфы до самых колен и смотрит на меня как на глупенькую.

— Ты, правда, не понимаешь? — спрашивает она.

Я мотаю головой.

— Это танцы. Я тренируюсь, Соф. Тренируюсь до потери сознания, до кровавых мозолей и дрожи в ногах.

Вот те здрасьте. Крис, которая сама же махала на танцы рукой и говорила, что это для нее не важно, оказывается, тренируется до потери сознания.

— И у меня все равно не получается… — продолжает Крис.

— Ты круто танцуешь! — говорю я.

— Недостаточно. Понимаешь?

Вообще не понимаю.

— Я знаю, что способна на большее. Стараюсь, стараюсь. Но у меня ничего не выходит.

Я сажусь рядом с Крис и провожу рукой по предплечью, как делает она, когда психую я.

— Почему ты никогда не участвуешь в конкурсе, если танцы важны для тебя?

Крис вырывается и встает.

— Да как же ты уже достала с этим конкурсом! — кричит она. — Не все такие смелые, как ты. Не все готовы показывать себя. Не все смогут выдержать поражение и попробовать снова. Ты думаешь только о себе и своих проблемах, Соф.

— А о ком еще мне думать, если не о себе? — вдруг вырывается у меня.

Кто вообще подумает обо мне, если не я?

— Вот именно, Соф, вот именно. Может, тебе и не нужны друзья? Ты и сама прекрасно справляешься.

Крис хватает свой бомбер и направляется к двери. Неужели на этом все? А потом она оборачивается, и у меня в груди екает надежда.

— Отец спрашивал, когда ты подготовишь статью для газеты, — говорит Крис. — И я сказала, что ты работаешь над ней. Если наша дружба хоть что-то значила для тебя, выполни мою последнюю просьбу — напиши эту чертову статью.

И она уходит. Моя лучшая подруга Крис покидает меня. И теперь это по-настоящему.

7.1

Я промакиваю вымытые волосы полотенцем и подхожу к зеркалу. Фляяяяяяя! Сиреневый оттенок все еще предательски горит холодным пламенем. Я наклоняю волосы вниз и включаю фен, напевая у себя в голове «Paranoid» Black Sabbath. На словах «Happiness I cannot feel and love to me us so unreal» замечаю на пороге маму с моим телефоном в руках. Она выглядит так, как будто полчаса стучала в дверь, а я не отвечала. Но я знаю, что она не стучала.

Когда я выключаю фен, она говорит:

— Тебе звонит парень.

— Какой парень? — спрашиваю я.

А в голове проносится: Тим. Да как же мне вырезать его из своих мыслей уже?!

Мама протягивает телефон и выходит из комнаты.

— Да, — говорю я в трубку.

— Софа?

Это Чудик. Это всего лишь Чудик.

— Зачем ты звонишь? — спрашиваю я. — Люди не звонят по телефону, — и тут до меня доходит: — Ну конечно, ты же из прошлого века. Тогда только и делали, что звонили.

— И тебе привет.

— Ага.

— Как дела? — спрашивает Чудик.

— Ты серьезно хочешь вести сейчас светскую беседу, чтобы я опоздала в школу и получила еще какое-нибудь наказание?

— Ты все еще наказана?

— А как ты думаешь, если на звонок ответила мама?

— Давай встретимся сегодня в «Библиотеке» после уроков?

В этом разговоре слишком много вопросов. Причем на мои Чудик отвечать не торопится.

— Не знаю, — говорю я. — Не уверена, что меня отпустят.

— У меня есть план, как выиграть конкурс. Сбежишь из-под ареста ради такого?

Этот амбассадор Ада знает, чем меня можно подкупить.

— Я попробую, — говорю я. — Но ничего не обещаю. — И перед тем, как нажать кнопку отбоя спрашиваю: — Так почему ты звонишь? Мог бы сказать в школе.

— Меня сегодня не будет, — говорит Чудик. — Ну, пока, — и кладет трубку, прежде чем я успеваю спросить что-то еще.

Что ж, становится все чуднее и чуднее.

Я кладу телефон в задний карман джинсов. То ли по привычке, то ли в надежде, что мама про него забудет. Подхожу к зеркалу и поправляю кудри. У меня на голове не прическа. Это просто какой-то огромный пион!

— Ты опоздаешь, — говорит мама, открывая дверь.

— Уже иду, — отвечаю я.

Хоть бы она не вспомнила про телефон!

— Можно после уроков я пойду в «Библиотеку»? — спрашиваю я.

Она молчит.

— Мне нужно готовиться к конкурсу.

— Разве у тебя нет сеанса после уроков?

Лиля! Как же я могла про нее забыть.

— Она отменила наш сеанс, — вру я. — Какие-то семейные обстоятельства.

Я больше никогда не пойду на сеанс к Лиле!

— Но она мне не звонила, — говорит мама.

— Да, она предупредила меня об этом еще на прошлом сеансе. Я просто забыла тебе сказать.

— Ну, хорошо.

Я беру рюкзак, папку для акварели и ухожу из дома вместе со своим мобильником. Два обмана за одно утро — не слишком ли много? Чудик был прав — дорога мне в Ад.

7.2

Третий раз за день я сталкиваюсь в школьных дверях с Тимом. Когда мне хочется видеть его меньше всего на свете, он так и лезет на глаза. Я делаю шаг вправо, пропуская его. Но Тим шагает влево, и мы снова стоим друг напротив друга. Фля!

У него на груди болтаются наушники, и я клянусь, что слышу, как в них разрываются Three Days Grace своей «I Hate Everything About You». Просто скажите, что это совпадение.

— Проходи, — говорит Тим и отступает назад.

— Сам проходи, — огрызаюсь я.

Толчок в спину, и я лечу вперед. Тим делает шаг навстречу и обхватывает меня руками, не давая упасть. Да, в его наушниках однозначно играют Three Days Grace.

Я оборачиваюсь. Это Мия. Ну а кто же еще?

— Ой, — говорит она. — Вы заняли весь проход, твиксики.

Если я ее сейчас прибью, меня оправдают. Честное слово, оправдают. Возможно, я даже стану героем хелл-хауса.

Мия проходит мимо нас и одним движением руки убирает рыжие волосы назад.

— Шикарная песня, кстати, — говорит она Тиму.

— Ага, спасибо, — отвечает Тим.

— Когда будет концерт? Я бы пришла.

— Ты узнаешь. Жми колокольчик и следи за новостями.

Затем Мия поворачивается ко мне, произносит одними губами «сочинение» и уходит. Нет, я точно когда-нибудь ее прибью. Но сначала надо разобраться с Тимом, который до сих пор удерживает меня. Во всех смыслах этого слова.

— Отпусти, — говорю я и вырываюсь, но Тим не отпускает. — А то твоя подружка не так поймет.

— Какая подружка?

— Вероника, — говорю я и наконец-то освобождаюсь.

— Она мне не подружка.

Ну конечно!

— Да что с тобой? — спрашивает Тим.

В последний раз мы вот так болтали на переменке — никогда. Вот что со мной.

— Вдруг обнаружилось редкое генетическое заболевание, — говорю я. — Аллергия на придурков.

Я выхожу в коридор и тут же натыкаюсь на Крис. Мы не здороваемся и вообще делаем вид, что не замечаем друг друга. Ох, Крис… Как же мне тебя не хватает.

Поднимаюсь по лестнице на последний этаж и сажусь на ступеньки перед самым выходом на крышу. Здесь никто никогда не ходит, и я смогу подумать над рисунком хотя бы несколько минут.

Достаю чистый лист и целюсь в него карандашом. Нет, это бесполезно. Мне совершенно ничего не приходит в голову. Я должна сразить наповал и всю школу, и приемную комиссию. Но чем? Что я могу сказать такого?

Откладываю папку для акварели и беру телефон. Смахиваю все уведомления — ничего не хочу читать. И захожу в блог Крис. На трех последних видео она делает макияж, и здесь тысячи комментариев. Круто же!

Захожу в комментарии и постепенно офлюгериваю…

«А что у нее с кожей?»

«Прыщи надо не замазывать, а лечить!»

«Фу, ну и страшилище!»

«Хоспади, да сходи ты к врачу!»

«Да, с такой кожей у тебя никогда парня не будет!»

«Обрежь челку! Не позорься с таким лбом!»

«Меньше сладкого надо жрать!»

«Да это все из-за вашей мастурбации!»

Все, я больше не могу читать эту мерзость. Мне срочно нужно найти Крис.

Я сбегаю по лестнице и несусь в сторону спортзала. Кажется, у нее сейчас физра.

Натыкаюсь на Крис у раздевалки, но не знаю, что ей сказать. Я так сильно жду поддержки от других, а сама не умею поддерживать.

— Крис… — говорю я.

— Чего тебе? — спрашивает она и поправляет челку.

— Дай мне все исправить. Пожалуйста. Я знаю, что я очень фиговая подруга, но…

— Хочешь все исправить? Хорошо, — она скрещивает руки на груди. — Скажи, что за дела у тебя с этим Чудиком.

— Крис, я не могу тебе рассказать…

— Что и требовалось доказать! Ты права в одном: ты — очень фиговая подруга. А мне не нужны друзья, которые врут и ведут двойную жизнь.

Крис вытаскивает из уха «гвоздик-сердечко» и кладет мне на ладонь.

— Теперь точно конец, — говорит она. — У тебя был шанс все исправить, Соф. А ты опять все испортила.

Я сжимаю сережку в ладони. Так, что острый гвоздик впивается в кожу. Но я ничего не чувствую.

7.3

После школы я захожу домой, чтобы переодеться и выложить учебники из рюкзака. На письменном столе замечаю свой ноутбук. Значит, мама все-таки сжалилась и мое наказание закончилось. По крайней мере, до тех пор, пока я не натворю чего-нибудь еще. Например, если она узнает, что вместо встречи с психологиней я выбрала встречу с парнем (хоть и не в том смысле), меня запрут дома до совершеннолетия, а может и до замужества. Но раз у Чудика есть план, я должна рискнуть.

Я достаю из кармана сережку Крис и кладу ее в шкатулку. Затем снимаю свой «гвоздик-сердечко» и отправляю туда же. Вот и все.

Бросаю взгляд на фиолетовый цветок на подоконнике. Его листья поникли и вот-вот отвалятся. Фля! Я не только фиговая подруга, но и фиговый садовод. Выливаю в горшок целый стакан воды и молюсь, чтобы это помогло спасти цветку жизнь. А еще пора бы придумать ему имя. Пусть будет Bon Jovi. А что? Ему очень даже идет. Хоть ты меня не бросишь, правда же, Bon Jovi?

Я подхожу к шкафу с одеждой и, роясь на полках, напеваю себе под нос: «I'll be there till the stars don't shine, Till the heavens burst and, The words don't rhyme, And I know when I die, you'll be on my mind…» А затем смотрю на свое отражение в зеркале, поправляю пионовые кудри и пропеваю: «And I'll love you — always».

Всегда. Есть в этом слове что-то одновременно и ужасное, и прекрасное.

Вдыхаю напоследок аромат Bon Jovi и бегу на встречу с Чудиком, прихватив папку для акварели.

Когда я захожу в «Библиотеку», сразу замечаю Чудика. Он сидит в самом дальнем углу и потягивает молочный коктейль. Я заказываю фисташкового «Гете» и подсаживаюсь к нему за столик.

— Ты прогулял школу ради похода к парикмахеру? — спрашиваю я.

— В смысле? — не понимает Чудик.

— У тебя новая прическа.

— Нет, та же самая.

Чудик заправляет выбеленные волосы за уши.

— Странно, — говорю я. — Может, ты зачесал их по-другому?

— Да нет же, я ничего не делал с волосами.

В нем однозначно что-то изменилось, но я не могу понять что. Та же прическа, та же одежда. Но Чудик стал… красивее…

— Ну ладно, — говорю я. — Что там за план? — и делаю глоток коктейля.

— Я предлагаю убить Мию, — говорит Чудик, и «Гете» выливается из моих ноздрей.

Тянусь за салфеткой, вытираю лицо и футболку от молочных брызг.

— Во-первых, ее все равно никто не любит, — продолжает Чудик. — Да нам вся школа скажет спасибо! Во-вторых, если мы уберем Мию с дороги, ты точно выиграешь конкурс и поступишь в свою Академию искусств.

Я продолжаю делать вид, что вытираю футболку салфеткой и пока вступить в разговор не могу. Этот план, конечно, заманчив, но слишком уж какой-то…

— Тебе не придется ничего делать, — говорит Чудик. — Я сам.

Когда человек говорит, что готов убить ради тебя, что это значит? Может, он безумный? Влюбленный? Или безумно влюбленный? Или просто маньяк.

— Все равно мне осталось недолго… Меня и посадить не успеют…

О мой Босх… Я совсем забыла. 17 лет и 13 дней. Июнь или июль — кажется, какой-то из этих месяцев. Месяц его будущей смерти.

— Да расслабься, — говорит Чудик и смеется. — Это шутка.

— Шутка?

— Ты бы видела сейчас свое лицо. Жуть.

Я хочу выплеснуть остатки молочного коктейля ему в лицо, но слишком уж он вкусный. И это я про коктейль.

— Да не собираюсь я никого убивать, — говорит Чудик. — Перестань на меня так смотреть.

— Какая-то несмешная шутка получилась. Не находишь?

Теперь я даже немного расстроилась, что это была всего лишь шутка. Воображение быстро нарисовало мир без Мии, и этот мир был бы офигенным. А сейчас мне придется вернуться к реальности и написать за нее сочинение.

— Просто… На самом деле, — говорит Чудик, — у меня нет никакого плана.

— Чтооооо?! Ты обманул меня?

Вот и все, меня ждет вечное заточение дома. По сравнению с этим Ад звучит не так уж и плохо.

— Нет-нет, я не обманывал, план есть, — тут же поправляется Чудик.

— Так, и какой же у нас план?

Чудик бросает взгляд на мою папку для акварели и как бы спрашивает: можно? Я подталкиваю папку, и он начинает перебирать рисунки. В который раз.

— Просто я никак не могу понять одной вещи, — говорит Чудик. — Что-то не так с этими рисунками.

— И что же?

— Они не твои.

Но прежде чем я успеваю возмутиться, Чудик поправляется:

— В смысле они идут из головы, а не из сердца.

— Я уже говорила, что ты страшный зануда?

— Ага-ага, — бубнит себе под нос Чудик и рассматривает рисунки с особой тщательностью, а потом неожиданно спрашивает: — Чего ты боишься больше всего на свете?

— Кроме того, что я превратилась в школьного изгоя?

— Ну, прости…

Задумываюсь на несколько секунд. Так чего же я боюсь?

— Высоты и славы, — говорю я наконец.

— Славы? — в его вопросе слышится насмешка.

— Я боюсь, что добьюсь успеха и слава сломает меня. Или не добьюсь — и это сломает меня еще больше.

— Ваше поколение проклято мечтами о славе и быстром успехе.

Я лишь пожимаю плечами. Мы такие, какие есть.

— Если ты боишься высоты, почему же постоянно выходишь на крышу? — спрашивает Чудик. — То есть выходила.

— Кто-то сказал, что нужно пойти навстречу своему страху. Это меньшее, что мы можем сделать. Вот я и иду. Получается не очень. Но я все еще иду.

— И прыгать ты не собиралась…

Я отрицательно качаю головой — не собиралась.

— А из-за меня ты лишилась выхода на свою крышу…

— Ну, не то что бы прям из-за тебя… Но да.

— Кажется, у меня только что появилась идея. Пойдем.

Чудик встает, и полы его рубашки распахиваются. Я вижу принт футболки, который до этого был скрыт. Белый Кролик с краснючими глазами, как будто не спал ни одной секунды с момента своего сотворения. Я замираю. Потому что знаю: сейчас что-то произойдет. Этот Кролик…

— Ты идешь? — спрашивает Чудик и я поднимаю на него глаза.

— Что? — переспрашиваю я. — Да, — и встаю. Я следую за Белым Кроликом.

Мы выходим из «Библиотеки» и минут десять бредем какими-то дворами.

— Куда ты меня ведешь? — спрашиваю я.

Надеюсь, он все-таки не маньячило.

— Это сюрприз, — отвечает Чудик.

Мы подходим к обшарпанной 12-этажке на Лавандовой улице. Чудик набирает код на домофоне, и дверь открывается.

— Кто здесь живет? — спрашиваю я в лифте.

— Терпение.

Лифт останавливается на 12 этаже. Но мы поднимаемся еще на один пролет по лестнице. Чудик подходит к двери, что ведет на крышу, открывает ее и говорит:

— Та-да.

— Что здесь происходит? — спрашиваю я.

— Ты хотела крышу — вот тебе крыша.

Я говорю себе, что это никакая не ловушка, и делаю шаг на крышу. И тут же замираю. Здесь, прямо на стене, изображен логотип Cheshire Cat, группы Тима. Жутковатый череп кота с усами Сальвадора Дали уставился прямо на меня. И сейчас он заговорит. Мерзкий кот выдаст меня с потрохами. И все рухнет под раскаты весеннего грома.

Кот шевелит усами, затем прочищает горло, зевает и наконец говорит:

— Ну, приветик. Давно не виделись.

Я подбегаю к Коту и угрожаю ему указательным пальцем:

— Заткнись, — шепчу я, чтобы Чудик ничего не услышал.

— Ты не скучала?

Нет, это все не по-настоящему. Все это происходит только в моей голове. В последнее время мне чудится много всякого. Поэтому я просто игнорирую этого драного Кота.

— За ушком не почешешь? — не унимается Кот.

Полный игнор. Я — нормальная. Смотрите: я — нормальная. Я не веду беседы с нарисованными котами.

— Скажи ему правду, — говорит Кот.

Полный игнор.

— Хватит молчать. Хватит бояться. Хватит прятаться.

Полный игнор.

— Ну же, пришло время признаться. Только так ты обретешь свободу.

— Да заткнись ты! — кричу я и ударяю кулаком по стене.

Чудик тут же подбегает, чтобы осмотреть мою руку и оказать помощь. Но я не чувствую боли. По крайней мере, не там, куда он смотрит.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает Чудик.

— Я в порядке.

Вырываю свою руку и отхожу на другой конец крыши, чтобы не видеть, как ржет Кот. Ожидаемо Чудик тащится за мной. Он ведь не отстанет, так?

— Я тебя чем-то расстроил? — спрашивает Чудик.

— Нет, все в порядке, — отвечаю я и слышу за спиной дьявольское мяу-ха-ха.

— Я же вижу, что не в порядке.

Делаю глубокий вдох, разворачиваюсь и рукой показываю на Кота, который снова стал безжизненным рисунком.

— Это я нарисовала, — говорю я.

— Что?! — спрашивает Чудик, как будто не расслышал моих слов. Но он расслышал все!

— Это мой логотип, — повторяю я, если кто-то решил поиграть в тупого. — Тим… — осекаюсь на его имени, — попросил помочь с логотипом для группы. Я предложила идею и нарисовала. Жуткий череп кота с усами Сальвадора Дали — моя работа.

— Тим — говнюк. Он скрыл от всех настоящего автора.

— Нет, не скрыл. Это я. Я просила не говорить.

— Но почему? Ведь это…

— Пугает до чертиков, — не даю закончить ему мысль.

— Нет же, нет. Это жутковато немножко. Да. Но и прекрасно. У Cheshire Cat офигенный логотип.

Чудик подходит к стене и проводит рукой по рисунку. Кот снова оживает и подмигивает мне правым глазом. Звуки грома становятся все отчетливее.

— Это то, что нужно, чтобы победить в конкурсе! — говорит Чудик.

— Неееет, — я мотаю головой.

Кот снова подмигивает и шепчет: «Просто покажи ему». А затем превращается в мертвый рисунок.

— Если где-то в этом мире и есть Софа, то она здесь, — говорит Чудик и показывает на Кота. — Это настоящее. Ты — настоящая.

Что ж. Назад дороги нет. Я достаю телефон и открываю альбом с фото своих рисунков. Тех, что никто и никогда не должен увидеть. Смерть, выдувающая мыльные пузыри. Печальный Эдгар По на могиле Ленор. Девушка-призрак в окровавленном платье. Я протягиваю телефон Чудику и говорю:

— Листай.

А дальше наблюдаю за его реакцией. Как брови поднимаются все выше и выше. Как палец застывает над экраном. Как что-то беззвучное пытаются прошептать губы.

— Что ты думаешь? — спрашиваю, не дождавшись его ответа.

— Я думаю, — говорит Чудик, — что у Мии сегодня второй день рождения. Нам не придется ее убивать, чтобы выиграть конкурс. С этим, — он поворачивает экран ко мне, и на нем застывает моя Венера с отрубленной мужской головой на подносе, — ты выиграешь любой конкурс этого мира.

Я забираю телефон и сажусь на грязный бетон, прислонившись спиной к стене парапета. Чудик садится рядом и заправляет прядь волос за ухо. Свою, а не мою. То ли это малиновый закат, то ли жаркое дыхание весны. Но я смотрю на Чудика и вижу кого-то другого. Это не тот парень, что выбил из моих рук бутылку на стройке. Это не школьный изгой, которого все боятся. Он не то чтобы обычный. Даже, наоборот, самый необычный, кого мне приходилось встречать. А в этом освещении еще и самый…

— Что? — спрашивает Чудик, и я понимаю, что смотрю на него слишком долго.

— Все-таки ты что-то сделал со своей внешностью, — говорю я. — Может, это новая одежда?

— Нет, — он смеется. — Но, кажется, я понимаю, о чем ты. Так бывает, когда узнаешь человека лучше. Ты видишь не внешнюю оболочку, а то, что у него внутри. И сам человек становится для тебя красивее, что ли. Или, наоборот, страшнее.

— Ах, вот оно что.

— Ага.

Мы смотрим на логотип Cheshire Cat и молчим. Этот путь слишком рискованный. Он необратим. Если я покажу всей школе свой настоящий рисунок, то, как я вижу и чувствую искусство, меня или вознесут или растопчут. Навсегда. Но, видимо, таков мой путь. И я должна его пройти.

Очередной раскат грома.

— Мне кажется, я не справлюсь, — говорю я. — Нужно обладать невероятной смелостью, чтобы показать миру себя настоящую. Пусть даже мир — это пустоголовые школьники.

— Я, правда, думаю, что ты очень талантливая, — говорит Чудик. — Ты станешь известным художником, заработаешь кучу денег и проживешь счастливо свою жизнь. Но при одном условии: если перестанешь стесняться себя. И переживать о том, что скажут другие. Я уверен: ты справишься. У тебя все получится!

Твои мечты не глупые — всплывает в моей голове.

Все еще не понимаю, есть ли хоть доля здравого смысла в словах Чудика. Он толкает меня в пропасть или протягивает руку? Но одно знаю точно: я не хочу умирать для того, чтобы люди вдруг поняли, кого они потеряли. Я не хочу умирать, чтобы они наконец-то меня полюбили. Порой любви одного человека вполне достаточно, чтобы зажечь огонь. Например, моей любви к искусству.

Я вскакиваю с бетонного пола, нахожу в папке для акварели чистый лист и направляю на него карандаш.

— Ну что ж, — говорю скорее себе под нос, — попробуем написать шедевр.

— Эй, — останавливает меня Чудик, прикасаясь к моему плечу. — Никто не приступает к работе со словами «сейчас я напишу шедевр».

Чудик выхватывает у меня карандаш и прячет его за спиной.

— Разве мы здесь не для того, чтобы готовиться к конкурсу? — спрашиваю я. — Скоро сдавать работу, а я еще ничего не сделала.

— Ну да.

— Так в чем проблема?

— Ты… ты просто стараешься слишком сильно.

— Разве можно стараться слишком сильно?

— Ну, я бы сказал, что из тебя получился бы неплохой маньяк…

Бросаю на Чудика гневный взгляд, и он тут же возвращает мне карандаш — мое художественное оружие в борьбе за место в истории искусства. Я тыкаю в него тупым концом, на что Чудик издает театральное «ау». Только вот я знаю, что ему совсем не больно.

— Ну вот, я же говорил — маньячка.

Раскат грома.

Я склоняюсь над листом бумаги и застываю в этой позе минут на пять. В голове все так же пусто. Я не знаю, что мне нарисовать. Это должно быть что-то особенное. Но что? Думай-думай, Софа!

— Нет, у меня не получается, — говорю я и начинаю наворачивать круги вокруг Чудика.

— Говорю же: ты стараешься слишком сильно.

Я останавливаюсь и скрещиваю руки на груди. Ну а вдруг он скажет что-то умное. В его престарелом возрасте это нормально.

— Когда ты собираешься сотворить шедевр, — говорит Чудик, — у тебя никогда это не получится. Нужно творить, потому что не творить невозможно. Для себя. Как будто никто никогда это не увидит. По приколу. Как будто это всего лишь черновик. Шедевр живет не здесь, — он показывает на голову, — шедевр живет здесь, — и опускает руку к сердцу.

Что ж, когда его не станет, мне будет не хватать этих чудачеств.

— И я забыл спросить о главном. Зачем тебе этот конкурс?

— Дурачок что ли? — смеюсь я. — Чтобы выиграть грант в Академию искусств и стать художником.

— Уверенна?

— Ну конечно.

Раскат грома.

— Разве это единственный путь поступить в Академию искусств?

Единственный путь. Звучит как-то знакомо. Точно! Кажется, так было сказано в той записке. Что-то про путь.

— Для меня единственный, — говорю я. — Мне никогда не пройти вступительные экзамены.

— И кто же тебе это сказал?

Мама. Мама сказала, что я никогда не стану художником, никогда не смогу заработать своими «каракулями». Что все это глупости и пришло время задуматься о серьезном будущем.

Раскат грома.

Но я знаю: если посвятить себя любимому делу и отдать ему все, что у тебя есть, рано или поздно оно отблагодарит. Эти люди, как мама, они даже не пробуют. Они сдаются без боя и этому же учат своих детей. Они говорят: забудь об этом, у тебя все равно ничего не получится, ты даже семью не прокормишь, займись лучше настоящим делом. Как поверить в себя, если даже самые близкие не верят?

— И еще, — говорит Чудик. — Ты хочешь выиграть конкурс или стать художником? Это два совершенно разных желания. Тебе не нужны конкурсы, чтобы кем-то стать.

Огромная капля падает на мой нос. Поднимаю голову вверх — розовое небо в одно мгновение затягивается тучами. Кап, кап, кап. А затем грохот. Первый весенний дождь врывается в этот дурацкий разговор и вносит свои коррективы.

Капли падают на пыльный бетон крыши и мои рисунки. Я бросаюсь к папке для акварели и принимаюсь спасать то, что от них осталось. Порыв ветра вырывает листок из рук и кружит его по крыше. Я бегу за рисунком. И Чудик тоже. Мы не можем поймать листок бумаги и смеемся из-за этого.

А потом я случайно подхожу слишком близко к краю и смотрю вниз. Я не специально. Какая-то неведомая сила заставила меня посмотреть вниз. Я не успеваю схватиться за парапет и теряю равновесие. Один порыв ветра и привет асфальт. Но Чудик хватает меня за руку и оттаскивает от края.

Мы стоим друг напротив друга, и Чудик сжимает меня за плечи. Дождь усиливается, поэтому я плохо вижу его лицо. Кажется, он улыбается и сейчас вот-вот… Нет, откуда-то эхом доносится «Right Here Waiting». Пожалуйста, только не сейчас. Я закрываю глаза, и усилием воли заставляю музыку замолчать. Ведь если она звучит в моей голове, значит я могу этим управлять.

— Соф, — говорит Чудик и легонько трясет меня за плечо.

Я открываю глаза и возвращаюсь к реальности. Музыка стихла. На крыше только я, Чудик и весенний ливень.

— Пора уходить, — говорит Чудик и держа за руку ведет меня к выходу.

Он останавливается возле Кота и поднимает папку для акварели. От моих рисунков ничего не осталось — все размыло дождем. Ну и ладно. Все равно это была не я.

Перед тем как уйти с крыши, я оборачиваюсь и смотрю на Кота. Тот хитро подмигивает правым глазом и шлет мне воздушный поцелуй.

Мы с Чудиком сбегаем по лестнице и смеемся, кажется, на весь подъезд.

— Вы кто такие?! Я сейчас милицию вызову! — кричит старушка, высовываясь из квартиры на пятом этаже.

Но мы уже слишком далеко, чтобы отвечать на чужие вопросы. Выбегаем на улицу под ливень, как отбитые подростки. Собственно так и есть.

Холодные капли стекают по позвоночнику, но я не обращаю на это внимание. И на мурашки на коже тоже. Это от холода. Или нет.

Когда мы подходим к нашему двору, ливень стихает, а по лужам во всю шлепает малышня. Я выжимаю волосы, чтобы хоть как-то привести себя в порядок, хотя это не помогает.

Чудик доводит меня до подъезда. Он заправляет за уши свои выбеленные волосы. А затем наклоняется и… о мой Босх… протягивает папку для акварели, которую нес всю дорогу.

— От нее ничего не осталось, — говорит Чудик.

— Ага, — отвечаю я и беру насквозь промокшую папку. — Теперь ты мне должен новую репутацию и папку для акварели.

— Но я не виноват. Это все дождь!

— Ну-ну.

Достаю ключи из потайного кармашка рюкзака и направляюсь к входной двери.

— Так, ты расскажешь, почему боишься высоты? — говорит Чудик мне вслед.

— Никогда, — отвечаю я и, не оборачиваясь, машу ему рукой на прощанье.

Если Чудик узнает, что я сделала, он пожалеет, что схватил меня за руку на краю крыши. Он пожалеет, что не дал мне упасть.

Я открываю дверь подъезда и оборачиваюсь. Чудик все еще здесь. Он просто стоит и смотрит мне вслед. Ждет, когда я зайду. Боится, что кто-то меня украдет. Ну, или просто пялится на мою задницу.

— Откуда ты узнал про крышу? — спрашиваю я.

— Отец жил в этом доме какое-то время после развода, — отвечает Чудик.

И все же это не объясняет — откуда он знал, что дверь на крышу открыта. Он ходил туда, точно ходил. Но зачем? Чтобы спрыгнуть еще раз?

— Но я не знал, — говорит Чудик, — что там будет это граффити. Раньше его не было.

— Ясно.

Как будто мне вообще есть хоть какое-то дело до этого граффити, Тима и его дурацкой музыки.

Я смотрю на футболку Чудика. Мокрая ткань прилипла к телу, и Белого Кролика расплющило. Но это не мешает ему смотреть на меня своими дикими краснючими глазами.

— Ну пока, — говорю я и наконец-то захожу в подъезд.

В лифте достаю телефон и пишу сообщение Чудику: «Постой, но что именно мне нарисовать?» И тут же получаю ответ: «Попробуй начать с себя. Ведь творчество — это всегда ты».

Да, понятнее не стало. Но разве можно было ожидать от Чудика чего-то конкретного? Он всегда говорит какими-то метафорами. Путано, мутно и вообще ни о чем. А еще удивляется, почему никто не хочет с ним дружить.

Дома я сразу же лезу в горячую ванну с шоколадной пеной, бросая промокшую одежду в стирку. Вставляю наушники, чтобы не мешать родителя, и включаю Нервы «Так как надо». Теперь осталось только понять: а кто же это — я?

7.4

Уже несколько дней дома тишина. Никаких скандалов у родителей, никаких претензий ко мне. Даже дышать стало свободнее. Мама ни слова не говорит про психологиню, а значит, мой обман прокатил. А может, все гораздо проще: моих родителей похитили инопланетяне и вместо них подослали андроидов, у которых вшита программа «образцовые родители».

Или еще проще: им все равно.

Тишину в доме нарушает только шкворчание сала на сковороде и бурчание кофеварки. Запахи и звуки идеального воскресного утра без спроса проникают в мою комнату, и я встаю, чтобы закрыть дверь и не отвлекаться на них. Но когда слышу свое имя, снова приоткрываю дверь и высовываю ухо в щелку. Это мама. Она не зовет меня, она говорит обо мне. И я замираю.

— Она никогда ничего не добьется, — говорит мама. — Как же я устала с ней бороться.

Сейчас она скажет, что они зря меня удочерили. Что надо было сразу вернуть меня в детский дом и не мучиться.

— Это все твоя дебильная порода, — говорит мама, и моя теория заговора рассыпается. Все-таки не удочеряли.

— Да отстань ты уже от нее, — отвечает папа, и я представляю, как он поправляет очки и снова утыкается в свежий номер «Буйка».

— Но она останется без профессии! У всех дети, как нормальные люди, пойдут в университеты. А наша?

— Пусть делает, что хочет.

— И будет сидеть на нашей шее? Ты хочешь содержать ее до пенсии?

— Пойдет работать.

— Да кто ее возьмет? Кому она нужна? Она же ничего не умеет!

— Будет рисовать.

— Эту мазню ты называешь рисованием?

Не могу больше слушать. Рукавом от байки вытираю слезу со щеки и закрываю дверь. Вот кто я — чудовище, которое мешает всем жить. Обуза.

Прибавляю громкость и звуки «Smells Like Teen Spirit» Nirvana заполняют комнату, заглушая мой внутренний крик.

Беру телефон и плюхаюсь на кровать. Открываю папку с музыкой, чтобы удалить из памяти все-все песни Тима и его Cheshire Cat. Пролистываю плей-лист до конца, но так и не нахожу ни одного трека. А потом до меня доходит, что я уже их удалила. Дважды за это утро.

Затем захожу в блог Крис — там два новых видео. Открываю первое. Крис без макияжа, и челка заколота наверх. Ее кожа покрыта пунцово-желтыми вулканчиками и ранами с запекшейся кровью. Я никогда не видела подругу такой. Для меня она всегда была до жути идеальной. Крис берет тоналку и спонжем вбивает ее в кожу. Всего через мгновение тон становится ровным, и практически ничего не видно, только мелкие впадинки на щеках. Дальше тени, румяна, хайлайтер, тушь и еще пару бьюти-штучек. И с экрана на меня смотрит та самая Крис, которую я знаю и люблю. Та самая Крис, которую я потеряла. Но это как будто два разных человека. Открываю комментарии, чтобы написать, какая она молодец, но комментарии отключены. И я включаю второе видео.

Растрепанная Крис захлебывается от своих слез и ничего не может с этим сделать. Обнажив лицо, в этот раз она обнажает и душу. Глядя прямо в камеру, Крис говорит: «Вы думаете, что я слепая? Или что у меня нет зеркала? Вы думаете, что, если тыкните в мою кожу, она как-то моментально изменится? Вы, правда, считаете, что я ни разу не была у дерматолога, а только замазываю прыщи тоналкой? Люди, вы серьезно? Вы пишете это на полном серьезе? Или вы действительно настолько тупые?

У меня есть зеркало, но я стараюсь смотреть в него как можно реже, потому что ненавижу свое лицо. Мне стыдно за то, кем я являюсь. Стыдно за девушку в отражении, она вызывает у меня отвращение. Именно из-за нее в обществе для меня нет места. Не было еще ни дня, чтобы случайный прохожий или продавщица в продуктовом не ткнули в меня пальцем и не выдали свой гениальный совет. Поэтому я не могу выйти на улицу без макияжа. Даже в зеркало на себя не могу смотреть без макияжа. Когда я вижу все это уродство, начинаю сдирать кожу, как будто от нее вообще можно вот так легко избавиться, просто снять, и тогда проблема решится. Но она не решается, все становится только хуже — лицо превращается в кровавое месиво. И за это я ненавижу себя еще больше. Огромные прыщи пульсируют, и эта боль невыносима. Лицо болит настолько сильно, что до него просто невозможно дотронуться. Ненавижу себя! Но еще больше ненавижу то, что делаю с собой!

Я боюсь пользоваться полотенцем, чтобы не стало хуже. Каждые три дня меняю наволочку. Я делаю все, чтобы избавиться от этого. Использую 100500 шагов ухода. Тысячу раз в день протираю телефон спиртовой салфеткой. Чтобы стать нормальной. А вы мне пишете: сходи к врачу, умойся, займись сексом?

Люди, отвалите от меня! Это вообще не ваше дело! Не надо рассказывать мне, что я — уродка. Я и так это знаю. Вы спрашиваете, в чем проблема сходить полечить прыщи? Так вот, радуйтесь своему чистому лицу, пока оно такое. Потому что акне может жахнуть вас в любой момент. И простите за спойлер, но вы замучаетесь его лечить. И не важно, сколько у вас денег и насколько крут ваш дерматолог. Будьте добрее к другим в конце концов. Мы все разные, и у каждого свои проблемы. Смеяться над чужим здоровьем — не круто!»

Я набираю сообщение сестре Крис: «Алин, что там с Крис?» А потом стираю его и набираю снова: «Алин, у Крис все хорошо?» Ну, очевидно же, что нет. Стираю сообщение и пишу заново: «Алин, что случилось?» Нет, все это не годится.

Откладываю телефон и подхожу к мольберту. Белый лист висит здесь непростительно долго. И если сейчас я не возьму в руки карандаш и не проведу хотя бы одну линию, я никогда этого не сделаю. Надо только начать. Набраться смелости и начать. Это ведь так просто. Я рисовала чудищ тысячу раз. Так в чем проблема нарисовать еще одно?

«Попробуй начать с себя», — проносятся в голове слова Чудика. И я начинаю. Кучерявые волосы, что торчат во все стороны, маленькие глазки с яркой черной подводкой, пара капель веснушек и чокер на шее с подвеской Пикассо. Просто я. В этом нет ничего особенно. Ничего, чем можно было бы восхититься.

Собираюсь смять рисунок, но меня останавливает звук оповещения на телефоне. На экране мигает уведомление: в блоге «Жуткие сказки Кареглазки» новая запись. Нажимаю «читать» и поудобнее устраиваюсь на кровати.

Сказка о красавице и чудовищах

Жила-была задорная девочка, чей смех рассеивал тьму и приносил в этот мир радость. Она была одарена невероятной красотой и добрым сердцем. Но девочка не знала об этом. Как и все дети, она появилась на свет чистым листом и позволила обществу разукрасить свое представление о себе на его вкус.

Ей говорили, что она толстая — девочка поверила и превратилась в толстуху. Ей говорили, что у нее желтые кривые зубы — девочка поверила, и зубы действительно стали кривыми и желтыми. Ей говорили, что у нее мерзкий характер и у нее никогда не будет друзей — девочка поверила, и перестала подпускать к себе людей, оставаясь в полном одиночестве. Ей говорили, что у нее ни к чему нет таланта и в жизни она ничего не добьется — девочка поверила и перестала даже пробовать проявлять свои способности. Ей говорили, что она уродина, ну просто вылитая Медуза Горгона, и ее никто никогда не полюбит — девочка поверила и повесила на свое сердце замок и для себя, и для всего мира.

Однажды девочка подошла к зеркалу и ужаснулась. С той стороны на нее смотрело чудовище. Ее кожу покрывала чешуя, на пальцах были длинные когти, изо рта торчали клыки, зрачки сузились в тонкую вертикальную полоску, а волосы превратились в клубок ядовитых змей. Этим безобразным чудовищем была сама девочка. Она стала Медузой Горгоной. Как и предрекало общество.

В это мгновение до плеча девочки дотронулась ее мать. Чудовище содрогнулось от неожиданности и обернулось. Один взгляд — и мама превратилась в камень. Девочка испугалась и забилась в угол. Она закрыла лицо руками и застонала от невыносимой боли. На крики прибежал отец и попытался успокоить дочь. Но девочка сопротивлялась, она понимала, что таит в себе опасность для всего этого мира, и хотела сохранить последнее, что у нее осталось. В конце концов, отец отдернул ее руки, раскрыл лицо и, встретившись взглядом с чудовищем, тут же обратился в камень.

Девочка бросилась прочь из дома. Она бежала так долго, пока не оказалась на безлюдном берегу океана, чтобы больше никогда никому не навредить. Здесь, в холодной пещере, она нашла приют и коротала свои дни в молитве о скорейшей смерти. Девочка знала, что она — чудовище. И что с этим ничего нельзя поделать.

Прошли годы. Девочка привыкла к затворничеству, привыкла к безобразному облику и своим отвратительным мыслями. Как вдруг на пороге пещеры появился мальчик. Перед собой он держал медный щит, закрывая им свое лицо.

— Ты — мерзкая тварь! — воскликнул мальчик и взмахнул мечом. — Я пришел, чтобы убить тебя и спасти мир от зла!

Мальчик фантазировал, как отрубит голову Медузы Горгоны и принесет ее своему народу в доказательство силы и власти. Он станет героем, ведь уничтожит самое страшное существо на земле. Жаль, что этому мальчику никто не рассказал, что он сам же это зло и создал.

Девочка не испугалась, нет. Она подошла к щиту и взглянула в его зеркальную поверхность. В отражении по-прежнему было чудовище: толстые бедра, покрытые иссохшей от солнца чешуей, волчий оскал вместо улыбки, волосы-змеи, отгоняющие людей, чтобы те больше не ранили ее. Чтобы больше ничьи слова ее не изменили.

Одним движением руки девочка отодвинула щит и взглянула на мальчика. Она узнала его. Именно ему много лет назад она хотела отдать свое сердце. Именно он назвал ее Медузой Горгоной. И она поверила.

Мальчик стоял с зажмуренными глазами и с криком: «Сдохни, чудовище!» — замахнулся мечом.

И тут девочка вспомнила, что пришла в этот мир другой. Она подняла руку к небу и схватила ладонью острое лезвие.

— Нет! — воскликнула девочка и этот крик всколыхнул океан.

Красная-красная кровь текла по руке, но ни одна змейка не вздрогнула на ее голове.

— Я — не чудовище! — закричала девочка. — Я — прекрасное создание! Дочь неба и земли. Повелительница океана и заклинательница ветра.

Тучи на небе рассеялись, и девочку пронзил луч солнца. Чешуя осыпалась, обнажая мягкую нежную кожу. Змеи обвили тонкое тело и превратились в татуировки. Лысый череп выглядел женственнее самых длинных кос. Волчий оскал сменился ребяческой улыбкой. Глаза наполнились радостью и любовью. Кровь падала на землю и превращалась в алые розы. А на спине девочки выросли огромные белые крылья. Никто их не видел, но она точно знала, что они есть.

— Раскрой глаза, — сказала девочка. — Настолько широко, насколько способно видеть твое сердце. И посмотри на меня.

— Но я же превращусь в камень! — возразил мальчик.

— Доверься мне, — ответила девочка.

Мальчик медленно открыл глаза и потерял дар речи.

— Ты божественно прекрасна! — только и смог вымолвить мальчик, бросившись к ее ногам.

— Я знаю, — ответила девочка и отшвырнула его. — Я знаю.

Девочка выхватила меч и направила острие прямо в сердце мальчика. Она представила, как проткнет его насквозь и как кровь зальет океан. Как чудовище, которое сделало ее чудовищем, захлебнется своим ядом.

— Пощади! — воскликнул мальчик. — Не убивай меня!

Девочка убрала меч в сторону и взглянула на океан. Черный плавник медленно передвигался по гладкой поверхности.

— Почему? — спросила она. — Почему я должна тебя пощадить?

— Потому что я не хотел тебя убивать, — ответил мальчик. — Это они, они меня заставили. Они сказали, что только так я стану героем и заслужу уважение. Когда принесу им твою голову.

— Кто эти они?

— Люди.

Девочка наклонилась и провела рукой по лицу мальчика.

— Общество предлагает нам стать чудовищами, — сказала девочка. — Но только мы сами соглашаемся играть эту роль.

Девочка встала, отошла от края пещеры и щелкнула пальцами. Дождавшись знака, из воды выпрыгнул огромный кит. Он откусил голову мальчика и нырнул обратно в океан.

Конец

Я закрываю блог и откладываю телефон. Снова подхожу к мольберту и разглядываю свой автопортрет. С ним что-то не так. Это вроде я. Но не я.

Беру карандаш и дорисовываю на концах волос головы змей с высунутыми языками. Суживаю зрачки глаз и заштриховываю кожу чешуйками. Добавляю клыки и стекающие по ним капли крови.

Я делаю шаг назад и смотрю на рисунок. Да, так и есть. Я — Медуза Горгона. И каждый, кто имеет со мной дело, превращается в камень. Даже если продолжает жить, как ни в чем не бывало. Но если я могу уничтожать, могу ли я спасти?

И я вспоминаю про Чудика. Делаю фото рисунка и отправляю ему.

Из-за громкой музыки я не слышу, как открывается дверь и на пороге появляется мама. Только когда в комнате повисает тишина, оборачиваюсь и замечаю ее. И этот привычный отстраненный взгляд. Как мы можем быть родственниками, если мы совершенно разные? Я и эта семья — как два противоположных полюса.

— Оглохнуть хочешь? — спрашивает мама и бросает на стол книжку в мягкой обложке.

— Что это? — отвечаю я вопросом на вопрос.

— Справочник учебных заведений для поступающих. Я сделала закладку в нужном месте. Кто-то же должен думать о твоем будущем, если у тебя только гулянки на уме.

Только гулянки, да. Больше я ничем в жизни не занимаюсь. Родители думают, что знают меня до самых косточек. Какая я, о чем думаю и о чем мечтаю. Но то, что они знают, это всего лишь иллюзия, придуманная ими же самими.

Я беру книжку и открываю на закладке. Даже любопытно, какое будущее приготовила для меня мама.

— Колледж связи, — читаю я, а затем поднимаю на нее глаза и спрашиваю: — Колледж связи?

— Да, колледж связи.

— Что это вообще такое?

Пробегаю глазами по строчкам: электронное правительство, инфокоммуникационные системы, сети и коммуникации, системы радиосвязи, радиовещания и телевидения, почтовая связь, аппаратное и программно-техническое обеспечение информационной безопасности. Все это звучит для меня как абракадабра. И при чем здесь вообще я?

— И на кого мне там учится? — спрашиваю я, все еще не веря, что мама предлагает это.

— Будешь связисткой.

— Кем?

Мама проводит пальцем по странице и говорит:

— Техником почтовой связи.

— Это как? — все еще не понимаю, к чему она клонит.

— На почте будешь посылки принимать.

Не верю, что это со мной происходит. Только-только я допустила мысль, что смогу чего-то добиться, как появилась мама и растоптала все мои мечты.

— Значит, такое будущее для меня ты хочешь? — спрашиваю я, еле сдерживая слезы.

— Пришло время прекратить жить в фантазиях и увидеть реальную жизнь.

— И какая же она, эта ваша реальная жизнь?

— Вот твоя реальная жизнь, — говорит мама и бросает книжку на стол с таким грохотом, что у меня вздрагивает желудок.

Тут она замечает рисунок Медузы Горгоны, подходит ближе к мольберту и наклоняется, всматриваясь в детали.

— Это что, змеи?

Я ничего не отвечаю. Какой смысл разговаривать с человеком, который все равно тебя не слышит?

— Какая жуть. И ты вот с этим хочешь стать художником? Полистай внимательно справочник.

Мама выходит из комнаты, но дверь за собой не закрывает. Все как обычно. Я тихо притворяю дверь, чтобы не слышать этих «ты мне еще похлопай тут». И показываю факи, которые она никогда не увидит. Выкуси! Выкуси! Выкуси! Я все равно стану художником!

Я падаю на кровать лицом в подушку и ору сколько есть мочи. В прошлый раз, тогда с Чудиком, это сработало. И сейчас мне тоже становится легче. Хоть на миллиграмм, но легче. И я проваливаюсь в сон.

Не знаю, сколько времени прошло. Если бы не писк телефона, я бы еще проспала целую вечность. Тру глаза и сквозь туман смотрю на слишком яркий экран. Сообщение прислал Чудик. Я просматриваю его беглым взглядом, а потом встаю с постели, хорошенько протираю глаза, еще раз читаю и улыбаюсь: «Я восхищен твоим рисунком! Если ты не покажешь его всем в школе, я напишу заявление в министерство просранных талантов. И я не шучу!»

Откладываю телефон и подхожу к мольберту. Девочка-чудовище готова вступить в бой. У нее есть змеи-помощницы, у нее есть Чудик, у нее есть я. Вместе мы справимся. Легкий миндальный аромат ударяет по ноздрям, как бы напоминая, что Bon Jovi у нее тоже есть. Я провожу пальцем по фиолетовому бутону, втягиваю носом его запах. Да, что-то точно изменилось.

7.5

Впервые я прихожу в школу без папки для акварели. И ощущаю себя максимально странно — как будто забыла надеть юбку. Не понимаю, куда деть руки и как отгородиться от мира, который мне не рад. Нет, про прозвище все быстро забыли. Но люди по-прежнему то ли боятся, то ли не хотят ко мне подходить. Давайте признаем: билет в лузеры всегда в один конец.

Я брожу по многолюдным коридорам хелл-хауса, засунув руки в карманы джинсов. Хочу как бы случайно столкнуться с Крис, но ее нигде не видно. Дважды перепроверяю расписание, чтобы удостовериться в своем маршруте — все верно. Встречаю ее одноклассников, только самой Крис среди них нет. Может, она заболела?

Вставляю наушники и, уткнувшись в телефон, захожу в кабинет истории искусств. Боковым зрением замечаю, как Мия о чем-то спорит с Назаром. В наушниках играет Aerosmith «Cryiń», поэтому я не слышу о чем спор. Да и мне все равно. Просто рада, что Мия цепляется к кому-то другому.

Захожу в блог Крис. Вместо видео выскакивает надпись «страница не найдена». То есть такого блога не существует. Но я точно знаю, что он есть. По крайней мере, был вчера. Может, заблокировали или Крис сама удалила? Почему она решила удалить блог?

Когда перед классом появляется Филимонова, я понимаю, что звонок на урок уже прозвенел, и вынимаю наушники. Мия до сих пор продолжает спорить с Назаром. И вряд ли это закончится чем-то хорошим.

— Что у вас там происходит? — спрашивает Филимонова.

— Эти феминистки совсем с ума посходили! — отвечает Назар. — Она изменила миф!

— Она не меняла миф! — тут же верещит Мия.

— Все было не так!

— Все должно было быть так!

Филимонова сохраняет спокойствие, которому можно только позавидовать.

— Я еще раз вас спрашиваю: что происходит?

— Она изменила миф! — кричит Назар.

— Она не меняла миф! — кричит в ответ Мия.

— С вами все понятно, — говорит Филимонова и обращается к классу: — Кто-нибудь может объяснить?

Ника тянет руку и тут же встает.

— В блоге «Жуткие сказки Кареглазки» вышла новая сказка про Медузу Горгону, — говорит она. — В конце ей вроде должны отрубить голову, но там все не так.

Филимонова кивает, разрешая Нике сеть. А потом обращается к Назару:

— Что ты знаешь про Медузу Горгону?

— Медуза Горгона — эта страшная тетка со змеями вместо волос, — отвечает Назар. — Каждый, кто смотрел ей в глаза, превращался в камень. Она была чудовищем и заслуживала смерти.

— Неправда! — перебивает его Мия.

— Я не закончил, — говорит Назар, уставившись на Мию. — Я продолжу. Можно? Спасибо, — и он снова поворачивается к учителю: — Персей получил задание — убить Медузу Горгону. На крылатых сандалиях он поднялся вверх, чтобы с легкостью отрубить голову чудищу. А чтобы не превратиться в камень, он смотрел в щит. Но даже отрубленная голова могла превращать людей в камень. Только теперь уже Персей решал, кто станет жертвой. — Назар поворачивается к Мие: — Ну, и что здесь неправда? Все так и было. А эта ваша феминистка все переврала. Опять мужчины во всем виноваты.

— Это неправда, — тихо отвечает ему Мия.

— Что ты хочешь добавить? — спрашивает Филимонова.

— Медуза Горгона никогда не была чудовищем, — говорит Мия. — Мы все знаем только про змей вместо волос и опасный взгляд. Но кто-нибудь задавался вопросом: почему Медуза стала такой? Нет! Ведь всем все равно. Медуза была прекрасной девушкой. Красивой, доброй, милой. Она никому не желала зла и не хотела никого превращать в камень. Но бог Посейдон почему-то решил, что ему все дозволено в этом гребанном мире…

— Попрошу не выражаться в школе, — встревает Филимонова.

— Я просто называю вещи своими именами, извините, если за розовыми очками вам не видно, что происходит, — говорит Мия. — И как еще назвать мир, в котором у женщины нет права на свое тело? Почему она должна лечь в постель к каждому, кто укажет на нее пальцем? Почему женское «нет» для мужчин ничего не значит? Да, Посейдон был очарован красотой Медузы и захотел ее. А она его нет. Но он на этом не успокоился и начал ее преследовать, что закончилось изнасилованием. Прекрасный бог, правда? И знаете, кто в итоге оказался виноватым? Правильно! Медуза Горгона! Как же она посмела осквернить храм своим изнасилованием? Ай-яй-яй. Но знаете, кто относится к женщинам хуже мужчин? Другие женщины. Вот уж где змеиный рассадник. Афина вместо того, чтобы поддержать Медузу и наказать насильника, превратила ее в опасное чудище.

— И все-таки конец там другой! — встревает Назар. — Она изменила миф. Нельзя менять историю.

— Ты так ничего и не понял? — спрашивает Мия. — Она не меняла миф. Она рассказала правду!

— Какую правду?

Страсти накаляются, и я не могу поверить, что все это из-за какой-то сказки в интернете. И кто вообще эта Кареглазка? Говорят, что она учится в нашей школе на писательском направлении. Но кто именно скрывается под псевдонимом, никто не знает.

— Медуза Горгона никогда не была чудовищем, — говорит Мия. — Даже будучи чудовищем. Это другие люди ее изменили и решили, что теперь она станет чудовищем. Она этого не выбирала. Вот в чем правда!

— Но конец! — снова и снова повторяет Назар. — Она изменила конец!

— Нет, — не соглашается Мия. — Она написала правильный конец. Такой, каким он должен быть. Медуза из сказки стала жертвой, но поняла, что ее представление о себе не имеет ничего общего с реальностью. И в итоге стала той, какой сама хотела быть. Ни одна женщина на свете не должна бояться быть собой. А если ты видишь в ком-то чудовище, то у меня для тебя плохая новость: чудовище — это ты сам. Те женщины были беззащитны, поэтому терпели издевательства и покорно принимали свою участь. Но мы можем за себя постоять. И не позволим какому-то мужчине отрубить ни нашу голову, ни наши права, ни наши мечты. Считай это мифологией нового мира.

— Нет, — говорит Назар и поворачивается к учительнице: — Видите? С ней просто невозможно разговаривать.

Я считаю Мию чудовищем. Может, это прозвучит слишком громко, но все же. Она шантажирует меня. Заставляет писать вместо нее сочинения, иначе расскажет всем, что я якобы хочу покончить жизнь самоубийством и поэтому хожу к психологу. Она постоянно придирается ко мне, подкалывает. Она обзывается, даже то прозвище придумала она. Мия — однозначно чудовище. Или все-таки чудовище здесь я?

— Эй, — шикает на меня Мия, — отвечай.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с Филимоновой. Она явно ждет моего ответа. Вот только вопрос я прослушала. О мой Босх…

— Ааа, — тяну время.

— Ну же, — подталкивает Мия, — скажи да.

— Я прослушала вопрос, — честно признаюсь я и сжимаю кулаки, вонзая острые ногти в ладони.

— Меньше в телефоне надо сидеть, — говорит Филимонова. — Тем более, когда уже начался урок. В сказке вашей Кареглазки головы лишается не Медуза Горгона, а воин, что противоречит первоначальному мифу. Так можем ли мы менять прошлое, можем ли изменять историю?

Действительно. Можем ли мы изменить прошлое? Если бы я могла вернуть время, я бы раньше подружилась с Чудиком. И я бы не стала даже разговаривать с Тимом. Если бы я могла изменить прошлое, я бы не села в ту машину. Но прошлое изменить нельзя.

— Скажи да, — сквозь зубы цедит Мия.

— Я не знаю, — вонзаю ногти еще сильнее.

И Мия одними губами произносит «фля».

— Я не знаю, — повторяю я и разжимаю кулаки, — имеем ли мы право менять историю, написанную не нами. Но я знаю, что после сказки Кареглазки мне не так страшно. Так какая разница, что она там изменила?

— Гомер сейчас перевернется в гробу, — с усмешкой говорит Назар, поворачивая на меня голову.

— А при чем здесь Гомер? — спрашивает Мия. — Учи историю литературы, придурок!

— Ямшинова! — в разговор встревает Филимонова. — Следите за своей речью. И давайте все же перейдем к теме урока. И так уже сколько времени потратили на болтовню.

Мия поворачивается в пол-оборота и смотрит на меня таким взглядом, который я не могу разгадать. Это какая-то неимоверная злость вперемешку с… чем? Благодарностью? Да нет, не может быть. Мия не умеет быть благодарной. И я снова вижу отраженье чудовища в ее глазах. Это неблагодарное чудовище — это я.

7.6

Никто в классе не слышит, как урчит у меня в животе. Не видит, как мое тело выворачивается наизнанку. Все заняты рассказом учителя, или только делают вид, что заняты. Не могу думать ни про учебу, ни про перепалку Мии с Назаром. Я срочно должна что-то съесть, иначе умру прямо за школьной партой, а это не лучшее место для последнего вдоха. Но если скажу об этом вслух, весь класс рассмеется: «Не выдумывай. Терпи». Терпи — как девиз всей моей жизни. Поэтому я молчу.

Меня накрывает какой-то внезапный голод. Он сковывает внутренности и не дает мыслить хоть как-то, не то чтобы здраво. Он живой, этот монстр, что прячется под моей кожей. Он требует подношений и не потерпит ожидания. Он хочет всего и прямо сейчас. Школьный обед только через час, и если я выберу терпеть, голод начнет пожирать мои внутренности. Смотрю на часы — еще пять минут до перемены. Пять минут, как целая вечность.

Когда звенит звонок с урока, я подрываюсь с места, но не могу сделать и шага. Назар держит меня за рукав байки. Мне опять пришлось выбирать чью-то сторону. И, кажется, я выбрала не ту.

Застываю в молчании и жду, что Назар что-то скажет. Ну, давай же. Оскаль зубы. Гавкни. Замахнись кулаком. Мне неловко это признавать, но Мия права: мы — другие, мы можем за себя постоять. Я вырываю свою руку, и голод вырывается наружу:

— Не смей прикасаться ко мне. Больше никогда.

— Иначе что? — с усмешкой говорит Назар. — Что ты сделаешь мне, Тошнилка?

Я подхожу к нему так близко, что со стороны можно подумать, что мы вот-вот поцелуемся. Просто ему нужно наклониться или мне подпрыгнуть. Я вонзаю острые ногти ему в пах и, когда Назар скрючивается от боли, шепчу на ухо:

— Считай это ознакомительным фрагментом.

Монстр внутри меня ликует, но он все еще голоден. Я иду к торговому автомату на первом этаже и останавливаюсь в метре от него. Мия на корточках копошится в отсеке выдачи, потом встает, ударяет кулаком по автомату, снова приседает и наконец-то достает шоколадный батончик. Она тут же его распаковывает и целиком запихивает в рот, кое-как пережевывает и глотает. Может, стоит сказать, что это не последняя шоколадка на земле?

Мия ладонью вытирает рот, перепачканный шоколадом, и поворачивается в мою сторону.

— Чего тебе? — спрашивает она, все еще пережевывая батончик.

— Ничего, — отвечаю я. — Просто жду свою очередь.

Мия проглатывает остатки батончика, бросает обертку в мусорную корзину и только тогда отходит в сторону, уступая мне место.

Да, можешь меня не благодарить. Было не сложно тебя поддержать, ведь я такого же мнения. И почему я должна молчать? Пусть все знают о моих взглядах на жизнь. А то, что Назар сейчас хочет меня придушить, так это мелочи. Да-да, Мия, продолжай быть такой же занозой в заднице. Это вовсе не значит, что мы теперь должны стать подружками, упаси Босх.

Я кручу этот внутренний монолог, пока выбираю печенье в автомате.

— Давай быстрее, тормоз, — выкрикивает кто-то из очереди.

Наконец-то нажимаю на кнопку «купить» и достаю из автомата печенье «Супер Контик» со сгущенным молоком. Распечатываю упаковку и откусываю — ммм, какое это блаженство. Монстр тоже доволен, и теперь мы готовы к захвату мира. А для этого мне нужна новая папка для акварели и Чудик.

Замечаю в очереди к автомату одноклассницу Крис и подхожу к ней.

— Привет, — говорю я. — Ты не знаешь, где Крис?

— Я думала, вы лучшие подружки, — отвечает она, на что я молча киваю. — Крис ушла на домашнее обучение. Разве ты не знала?

Домашнее обучение? Какое домашнее обучение, когда выпускной через месяц?

Глава 8. Орхидея

8.0

Раз Крис решила вычеркнуть меня из своей жизни, я тоже решаю про нее забыть. Запихиваю под кровать обувную коробку, которую пять минут назад мне молча передала Алина, и даже не открываю ее. Наверняка Крис вернула мои подарки. Дружба была, дружба прошла. Да и вообще начхать. С сегодняшнего дня начинаю новую жизнь.

План такой: я заканчиваю картину, занимаю первое место на конкурсе и становлюсь звездой. И все одноклассники такие: «О, а мы были такие дураки, не замечали какой гений учится вместе с нами». Они будут падать к моим ногам и просить стать их другом. А я такая: «Простите, но у меня уже есть лучший друг». И рукой на Чудика оп. Да, и Чудика надо уговорить участвовать. Когда он займет первое место, все вообще обалдеют. Так гадкий утенок превратится в прекрасного лебедя. А я молодец, я раньше других заметила, что он классный.

Но пока мне нужна папка. Новая папка для акварели.

Я подхожу к магазину «МанеМоне» и останавливаюсь возле витринного окна. Смотрю на свое отражение и поправляю волосы, заправляя непослушную прядь за ухо. Наконец-то фиолетовый пигмент практически вымылся, и мне начинает нравиться девушка по ту сторону. Я улыбаюсь ей, ведь скоро все изменится.

Делаю шаг, тянусь за ручкой входной двери и только сейчас обращаю внимание, что ступаю на тропинку из желтого кирпича. Буквально. И дорога появляется сама собой. Она приведет меня туда, куда нужно.

Захожу в отдел с канцелярией, и еще издалека замечаю Мию. Фля! Она копошится возле стенда с кистями, а потом разворачивается и что-то показывает своей маме. Не хочу с ними столкнуться. А это неизбежно, когда на весь Березовый остров всего один магазин творческих товаров. Поэтому я тут же натягиваю капюшон и выхожу на улицу. Они же не пробудут там целую вечность?

Я всматриваюсь в окно магазина и внимательно слежу за передвижением Мии. Если вдруг она посмотрит в мою сторону, сразу же пригнусь, и она ничего не заметит. Я наготове. Ей меня не испугать.

— Бу! — раздается за моей спиной, и я подпрыгиваю от неожиданности. — Испугалась?

Оборачиваюсь и толкаю Тима в плечо, ну или в ту часть тела, до которой могу дотянуться.

— Не делай так больше.

— А то что? — спрашивает он и нагибается, всматриваясь в окно магазина. — Что ты там увидела?

— Не твое дело, — я оттаскиваю его от окна, иначе он привлечет слишком много внимания. — Отлипни уже.

Тим выпрямляется и теперь смотрит прямо на меня. Сережка-лезвие в левом ухе колышется от порывов ветра, как и его челка. А еще он подвел карандашом глаза и накрасил ногти черным лаком. И надел рубашку с бантом, такие вроде были в моде еще в бабушкину молодость. Смотрится потрясно. Но я понимаю, что никому не смогу это рассказать и похихикать. С Крис все. А Чудик? Не думаю, что ему будут интересны девчачьи сплетни.

— Песню послушала?

— Эээ, — опять придется врать. Когда-нибудь я попаду за это в Ад. — Как-то не было времени.

— Ну, ок, — Тим достает наушники, подключает к телефону и протягивает один мне. — Всего три минуты.

Вообще-то три минуты и тридцать четыре секунды — думаю я, но решаю промолчать.

Я беру наушник, вставляю его в ухо, и Тим нажимает на кнопку плей. Пытаюсь сделать максимально равнодушное лицо, но голова предательски качается в такт музыки. Как ни крути, а песня классная.

— Нууу? — спрашивает Тим. — Как тебе?

Я протягиваю ему наушник и говорю:

— Люблю твои песни, написанные до нашего знакомства.

— В смысле?

— Я точно знаю, что они не обо мне.

Этот диалог происходит только в моей голове. Мне никогда не хватит смелости сказать Тиму в лицо такое. Он же подумает, что я подумала, что эта песня может быть обо мне. И потом рассмеется: «Ты так подумала? Ахаха. Правда, ты подумала, что я посвятил тебе песню? Ты себя вообще видела?» Как будто бы кто-то может посвятить мне песню.

— Так как тебе? — повторяет свой вопрос Тим.

— Это вполне неплохо, — говорю я.

— Неплохо? То есть не очень-то и хорошо?

— Эээ…

Из магазина выходит Мия и замечает меня с Тимом. Кажется, я впервые рада ее появлению. Ведь мне больше не придется отвечать на дурацкие вопросы про песню.

— Твиксики! — кричит Мия и машет рукой.

Но радуюсь я недолго. Она подходит к нам. И почему в этом городе невозможно ни от кого скрыться?

— Что-то я слишком часто стала видеть вас вместе, — говорит Мия, скрещивая руки на груди. — Ну, хорошо. Может, хотя бы у тебя получится завести эту недотрогу.

Не понимаю, к чему клонит Мия. Если недотрога — Тим, то это совершенно не вяжется с его рокерским образом. А если я? Разве я — недотрога?

Мия тянется к волосам Тима, чтобы поправить челку, упавшую на глаза. Но он уворачивается и кивком головы запрокидывает челку назад. Тим — недотрога? Что-то новенькое.

— Мия! — кричит ее мама. — Сколько тебя можно ждать?

И Мия не прощаясь уходит.

Это лучший момент, чтобы ускользнуть от тупых вопросов про песню. Поэтому я бросаю короткое «пока» и направляюсь к двери.

— Эй, девочка с волосами цвета неба, — бросает Тим мне вслед.

Я останавливаюсь, потому что это уже даже не смешно. Подхожу к нему, беру прядь своих волос и пытаюсь поднести ее прямо к его глазам.

— Ну, какое же это небо? — спрашиваю.

— Фиолетовое? — неуверенно отвечает Тим.

— Ты дальтоник что ли? Это орхидея.

— Орхидея, — Тим смакует это слово и делает вид будто бы понимает, о чем вообще речь.

Возможно, если бы он сказал «розовые», я бы не так сильно возмущалась. Но фиолетовые?

— Для меня это просто фиолетовый, — говорит Тим.

— Фиолетовый?

— Ну, сиреневый. Лиловый. Розовый? — и он закрывает рукой лицо, как будто бы ждет, что я нанесу сейчас удар. — Это что-то значит?

— Что именно?

— Фиолетовые волосы.

Я закатываю глаза.

— Не фиолетовые, розовые, — тут же поправляется он.

— Это значит, что я не умею пользоваться краской для волос.

— И все?

— И все.

Мы все еще топчемся у входа в магазин и никак не можем разойтись. Тим не обращал на меня внимания практически весь учебный год, делая вид, что мы даже не знакомы. А сейчас преследует меня, и это начинает подбешивать.

— Тебе не стоит общаться с тем парнем, — говорит Тим, и я понимаю, что он имеет в виду Чудика.

— Я сама могу решить, с кем мне общаться.

— Видишь, ты уже стала другой.

А ты что знаешь, какой я была раньше?

— Иди ты! — говорю я.

— Куда?

— По направлению флюгера.

— Да что за бред? Кто вообще так говорит?

— Я так говорю.

Отталкиваю Тима с дороги и бросаю ему напоследок:

— И песня твоя — отстой.

Если когда-нибудь я попаду в Ад, так точно за вранье.

8.1

— Даниель! — восхищенно кричу я, когда Чудик открывает дверь своей квартиры.

— Прошу, не называй меня так, — говорит он. — А то мне придется вести себя вот так, — и поклоном, элегантно вытягивая руку вперед, приглашает зайти.

— Огонь, — говорю я и делаю ответный реверанс, от которого на джинсах трещат дырки в области колен.

Я бросаю папку для акварели на столик в прихожей и стягиваю кеды. В этом доме пахнет ванилью и каким-то глубоким одиночеством. В прошлый раз не обратила на это внимание.

— Хотя, постой, — я пытаюсь сформулировать мысль. — Откуда эти царские замашки? — и копирую его поклон. — В твоем роду были князья? — и смеюсь.

— Неее, — отвечает Чудик. — Но мама произносит мое имя так, как будто реально были. Хочется сразу же выпрямится, надеть фрак и вести себя как хороший мальчик.

— А ты нехороший мальчик?

— Тот еще засранец.

— Видимо, профессионально маскируешься. И все-таки откуда взялось это имя?

— Ну, мои предки фанатели от Twisted Sister, когда познакомились. Шутили, что их любовь случилась благодаря Ди Снайдеру. И вот…

— Кто такие Twisted Sister? Первый раз слышу об этой группе.

— «I Wanna Rock». Не знаешь?

И когда я мотаю головой, он начинает петь, изображая игру на гитаре:

— I wanna rock! (rock) I wanna rock! (rock) I want to rock! (rock) I wanna rock! (rock).

Чудик трясет головой, и белесые волосы падают ему на глаза. В образе рок-музыканта он смотрится до безумия офигенно.

Воображаемая музыка замолкает, и Чудик говорит:

— Выглядеть как женщины, разговаривать как мужики, играть как засранцы!

— О, я знаю этот лозунг! Это они придумали?

Чудик кивает головой.

— Ну, теперь я точно буду называть тебя Даниелем, — говорю я и смеюсь. — Тебе идет.

— Даня. Меня зовут Даня. Или хочешь, чтобы я звал тебя принцессой Софией?

— Ладно, тема закрыта.

Но в моей голове он так и останется Чудиком. Навсегда.

Я беру папку для акварели, и мы проходим на кухню.

— Яичницу с чесноком будешь? — спрашивает Чудик.

— Яичницу с чесноком?

Пытаюсь представить, какой у нее вкус и понравится ли мне.

— Ты что никогда не ела яичницу с чесноком?

И я отрицательно мотаю головой. Это же ведь не кулинарное преступление?

— Никогда не слышала про Twisted Sister, не ела яичницу с чесноком.

— Прям день великих открытий, — соглашаюсь я и залезаю на маленький диванчик, подбирая под себя ноги.

Если бы меня сейчас увидела мама, она бы точно сказала, что я ее позорю. Что приличные девочки так не сидят. И вообще: в кого я такая неправильная получилась? Но именно в этой неприличной позе я ощущаю себя комфортно. Ощущаю себя собой. И не стесняюсь этого.

— Твоя мама точно не против, что я пришла? — спрашиваю.

— Точно. Ее все равно еще долго не будет дома.

Я распечатываю сразу несколько упаковок новых стикеров и раскладываю их на папке для акварели. Перемещаю туда-сюда. Сверху — лучше портрет Фриды Кало, снизу — смайлик Nirvana, по бокам — гитары, в нижнем левом углу — «Прогулка» Марка Шагала, в правом — «Поцелуй» Густава Климта. Когда раскладка меня устраивает, я отрываю бумажку и приклеиваю первый стикер посередине. Это губы и высунутый язык — логотип Rolling Stones. Точно такой же был на прошлой папке.

В это время Чудик открывает холодильник, достает яйца и чеснок. Я продолжаю клеить стикеры на папку и подглядывать за его действиями.

Он крупно нарезает чеснок и выкладывает его на сковороду, сбрызнув оливковым маслом из пульверизатора. Пока чеснок жарится, разбивает в миску четыре яйца, добавляет соль и все взбивает, а затем выливает на сковороду.

— Пара минут и готово, — говорит Чудик, накрывая сковороду крышкой. — Я хочу посмотреть на рисунок.

— Обстановка здесь не торжественная для такого события, — говорю я и обвожу кухню рукой. — Не хватает барабанной дроби.

— О! Какое совпадение, что среди нас есть настоящий барабанщик!

Чудик что, барабанщик?

— Ты что, барабанщик?

— Ну да. А ты не знала? Думала, барабанная установка в моей комнате — это такой шкаф для одежды типа стула?

Чего еще я не знаю о нем? Например, того, почему он прыгнул. Что такого могло произойти в той его жизни, что он решился на такое? Что толкнуло его? Или кто толкнул? Я вспоминаю газетную заметку. В ней и намека не было на самоубийство. Но на крыше точно был свидетель.

Чудик снимает крышку со сковороды, делит яичницу пополам и раскладывает по тарелкам.

— Убирай, — кивает он на мою папку.

Я провожу рукой по только что приклеенному стикеру — Фредди Меркьюри с поднятой рукой — и кладу папку на стул, чтобы не заляпать.

— Выглядит аппетитно, — говорю я, когда Чудик ставит передо мной тарелку.

Отламываю кусочек яичницы, подношу к носу.

— Пахнет восхитительно, — и отправляю яичницу в рот. — Ммм… Это очень вкусно. Честно.

Теперь Twisted Sister и яичница с чесноком — то, что будет сквозь годы переносить меня в этот момент. И напоминать о Чудике.

Мы доедаем яичницу в молчании, после чего Чудик быстро моет посуду и говорит:

— Мне уже не терпится посмотреть.

— Не здесь.

Я беру папку для акварели и крепко прижимаю к себе двумя руками. Там — сокровище. Возможно, лучшее, что я создала за всю свою крошечную жизнь. Возможно, после того, как мир увидит мою Горгону, я смогу успокоится. Потому что знаю: эта змеюка все сделает, как надо.

Мы заходим в комнату Чудика, и я слегка ослабляю хватку. Пора.

— Ну, показывай, — говорит Чудик.

Но я многозначительно закатываю глаза и мотаю головой.

— А! Сейчас.

Он садится за ударную установку, берет палочки и ударяет по барабану. Торжественность зашкаливает. Когда барабанная дробь умолкает, я открываю папку, достаю рисунок и протягиваю его Чудику.

Я перенесла эскиз Медузы Горгоны на плотную крафтовую бумагу. За счет акриловых красок рисунок получился насыщенным и ярким. Здесь много оттенков сирени, морской волны и алых акцентов. Жидкий глиттер придает рисунку мерцание, а золотистая поталь как бы намекает на античность. Медуза Горгона с лиловыми змеями вместо волос и струйкой крови у рта смотрит вам прямо в душу. Она довольно ухмыляется, обнажая клыки. А если подойти очень-очень близко и хорошенько присмотреться, можно увидеть средний палец в ее винных зрачках.

Чудик зависает над рисунком. По моим ощущениям — на целую вечность. Мне кажется, он даже не моргает. Возможно, и не дышит.

— Почему ты так смотришь? — спрашиваю я. — Тебе не нравится?

— Нет-нет, это очень красиво. Правда.

— Но опять что-то не так?

Он продолжает рассматривать рисунок. Проводит пальцами по потали, то подносит ближе, то отдаляет. Наблюдать за этим просто невыносимо.

— Я схожу попить, — говорю я.

— Ага, на кухне там стоит…

— Я справлюсь.

На кухне я подхожу к окну и тупо смотрю на крышу дома напротив, моего дома. Не хочу пить. Мне просто нужен был предлог, чтобы уйти хотя бы на минуту.

Я открываю окно нараспашку, высовываю голову и тут же засовываю ее обратно и наглухо закрываю створку. Нет, мне не показалось. Мелодия «Right Here Waiting» продолжает звучать и сейчас. И вдруг обрывается на полуслове. Я все-таки выпиваю стакан холодной воды и возвращаюсь к Чудику.

Он продолжает рассматривать рисунок.

— Жутко? — спрашиваю я.

— Жутко завораживает.

— Но как-то не до конца. Да?

Он поднимает на меня глаза, и этот взгляд получается красноречивее любых слов — я слишком сильно волнуюсь.

— Все хорошо, — говорит Чудик.

— Но чего-то не хватает. Да?

— Я же сказал: все хорошо.

— Хватит. Я сдаюсь. Что есть, то есть. Я больше ничего не буду менять.

— Я же сказал: все хорошо, — повторяет он. — Не нужно ничего менять.

Подхожу ближе и забираю рисунок у Чудика. Вот только он его не отдает.

— Так я точно выиграю конкурс с этим рисунком?

— Все зависит от тебя, — говорит Чудик, а потом добавляет: — И от тебя ничего не зависит.

— Но ты обещал, что я выиграю. Тогда на крыше. Предлагая эту дурацкую сделку. Так что теперь?

— Все зависит от тебя. И от тебя ничего не зависит, — повторяет Чудик свою мантру. — Ты сделала все, что было в твоих силах. И даже больше. Теперь нужно просто жить и двигаться дальше.

И он отпускает мой рисунок.

Я прячу Горгону в папку для акварели. А затем подхожу к коллекции пластинок и перебираю их, пока Чудик тихонечко отбивает бит на барабанах. Кошусь на него боковым зрением, но делаю вид, что вчитываюсь в обложки древнего винила. Как бы намекнуть, что он тоже должен участвовать в конкурсе? Я не знаю зачем. Просто знаю, что должен.

— Поставишь? — спрашиваю я и протягиваю пластинку «Transformer» Lou Reed. — Можно сразу «Perfect Day»? Это третий трек.

Пока Чудик возится с проигрывателем, я рассматриваю его книжные полки. Среди учебников и художки по программе замечаю стопку блокнотов. Готова поспорить на что угодно — там песни.

Lou Reed затягивает свою «Perfect Day», а я достаю первый попавшийся блокнот и начинаю его листать.

— Ты пишешь песни?

Но Чудик пулей подлетает ко мне и выхватывает блокнот. Я только успеваю заметить, как из него выпадает какая-то бумажка.

— Ты пишешь песни, — говорю я с довольной ухмылкой и скрещиваю руки на груди.

— Тебе нельзя это смотреть. Никому нельзя смотреть.

Я поднимаю упавшую на пол бумажку, смотрю на нее ровно три секунды и поворачиваюсь к Чудику.

— И как это понимать?

То, что я подняла, это не бумажка. Это полароидный снимок. Или типа полароидный снимок. Не суть. На фотокарточке Чудик в обнимку с Тимом. Им здесь лет по 13-14.

Я трясу перед Чудиком карточкой и жду ответ.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Например?

— Ммм, дай-ка подумать. Мне кажется или это фото как бы намекает, что друг в твоей жизни уже был? И не триста лет назад.

Чудик выхватывает фотокарточку, кладет ее между страниц и ставит блокнот обратно на полку. Затем он садится на пол, облокачиваясь спиной на кровать, и стучит рукой по пустому месту рядом с собой. Но я остаюсь неподвижной. Пока этот обманщик не признается в своем страшном секрете, не хочу иметь с ним ничего общего.

— Мы… — начинает Чудик, и я замечаю, как тяжело ему это дается. — Мы сдружились, когда наш класс разбивали на пары. Гитара и барабаны — идеальный дуэт. Нам нужно было сыграться, чтобы сдать экзамен. И мы сыгрались. А когда экзамен оказался позади, продолжили собираться то у него, то у меня и джемить. Мы даже придумали свою группу и написали пару песен. Только никому их не показывали.

— И почему же вы поссорились?

— Летом мы ходили в музыкальный лагерь. Там оказались ребята из других школ Березового острова. Они косили под крутых парней, и Тиму захотелось стать одним из них. А мне нет. Он начал стебаться надо мной, называть задротом и неудачником. В какой-то момент это все мне надоело и я сказал: выбирай. Тим выбрал их. И с тех пор мы не общаемся.

— Это все?

— Да.

Что ж, страшный секрет оказался не таким уж и страшным.

— А когда начался учебный год, — продолжает Чудик, — со мной все перестали общаться. Не знаю, что он им там наговорил.

Я сажусь на пол рядом с Чудиком и едва касаюсь его плечом.

— Он знает о тебе?

— Нет. Он ничего об этом не знает.

— Вы были лучшими друзьями, но ты так и не признался в том, кто ты есть…

— Если бы он знал, кто я есть, мы бы не стали лучшими друзьями…

— Ты слишком плохо думаешь о людях. Иногда им просто нужно дать шанс. И, возможно, они тебя удивят.

Чудик кивает. Хоть в чем-то я права.

— И все-таки странно, — говорю я и улыбаюсь. — Почему он просил держаться от тебя подальше?

— Он просил тебя держаться от меня подальше? — Чудик тоже расплывается в улыбке.

— Угу.

— А ты что?

— Ну, я уже большая девочка и сама могу решить, к кому и как близко мне держаться, — и я дотрагиваюсь до него плечом, от чего Чудик вздрагивает.

А теперь самое время, чтобы перейти к главному вопросу этого вечера, а может, и всей жизни.

— Почему ты покончил с собой? — спрашиваю я. — И было ли вообще самоубийство?

— Ты мне не веришь?

Я достаю из рюкзака paperblanks, нахожу между страниц распечатку газетной статьи и протягиваю ее Чудику.

— Здесь написано, что это несчастный случай. Свидетель, который был на крыше, ни слова не говорил о самоубийстве.

Чудик вчитывается в строки и смотрит на фото парня. На свое фото.

— Где ты это взяла, опасная женщина?

— Кто был с тобой на крыше? — спрашиваю я, игнорируя его вопрос. — И почему свидетель говорит о несчастном случае?

— Я не знаю, почему она так сказала, — наконец говорит Чудик и возвращает мне распечатку статьи. — Может, не хотела, чтобы меня считали конченым психом? А так меня хотя бы можно было оплакать. Пожалеть: ах, как же рано ушел.

— Кто она?

— Каролина. Мой лучший друг и любовь всей жизни.

— И что же случилось на этой крыше? Что заставило тебя шагнуть?

— Если я скажу, ты вряд ли захочешь и дальше со мной общаться, — говорит Чудик и отодвигается от меня.

Он отодвигается всего на пару сантиметров, но по ощущениям это километров десять. Что ж я за друг такой, если мне нельзя доверить свой страшный секрет? Если даже смотреть мне в глаза — стыдно… Как будто он заранее знает, что я осужу. Но разве я такая?

— Я не знаю, как тебе это сказать.

— Если не знаешь, как сказать, говори как есть.

— Потому что… — Чудик сглатывает, и я вижу, как дрожат его губы. — Потому что я — урод…

— Я видела твое фото в газете, ты не был уродом. Возможно, это была не самая симпатичная версия тебя. Без обид. Но ты точно не был уродом.

— Нет, не в этом смысле. Я сломанный. Неправильный. Ошибка природы. Таким, как я, нет места на земле. Мне так сказали.

— Теперь я точно ничего не понимаю.

— Просто пообещай, что не будешь…

— Говори уже!

— Ты будешь первой, кто узнает…

— Да какого флюгера? Говори уже наконец!

— Я — асексуал.

О мой Босх! Не то чтобы у меня были какие-то предположения на счет страшного секрета Чудика, но такого поворота я точно не ожидала. Это вообще кто? Как? О чем?

— Эммм, — только и протягиваю я. — Кто ты?

— Я — асексуал, — повторяет Чудик, не поднимая на меня глаз. — Знаешь, есть гетеросексуалы, есть гомосексуалы, есть бисексуалы. А еще есть асексуалы. Только мы, как единороги — в нас никто не верит. Общество отрицает асексуалов, как когда-то считало геев и лесбиянок больными извращенцами, которых нужно лечить электрическим шоком и таблетками.

— Гетеросексуалов знаю, — повторяю я за Чудиком, но на самом деле просто тяну время, пока мой мозг осмысливает только что услышанное. — Гомосексуалов знаю. Бисексуалов знаю. Но асексуалов не знаю.

— Это люди, которые не испытывают полового влечения, — он все еще не поднимает на меня глаза.

Так вообще бывает? Разве можно не хотеть человека, которого любишь? У меня слишком много вопросов. Но я не понимаю, какие из них можно задавать, чтобы не попасть в болевую точку. Это признание и так дается Чудику нелегко.

— А как же Каролина? — спрашиваю я. — Любовь всей твоей жизни...

— Асексуалы не испытывают полового влечения, — отвечает он. — Но они могут так же любить, как и нормальные люди, — и подчеркивает слово «нормальные», как будто до сих пор не верит, что с ним все в порядке. — Просто секс для нас не главное жизни. Есть вещи интереснее и важнее.

Чудик боится смотреть в мою сторону. Я не знаю, но так чувствую. Наверное, он думает, что я сейчас встану и уйду. Что можно принять самоубийцу, но вот асексуала — ни за что.

— Ты переживаешь о том, что я подумаю о тебе, — говорю я, — что скажу. Так вот, я все еще здесь, — кладу руку ему на предплечье, — и хочу знать все-все подробности.

Только сейчас Чудик поворачивается и накрывает мою руку своей ладонью. Он улыбается впервые с тех пор, как «страшный секрет» выбрался наружу, спустя столько десятилетий. Да тут каждый чокнется, если всю свою жизнь (или все свои жизни) будет притворяться кем-то другим. Кем-то, кем он не является. И никогда являться не будет.

— Я… — начинает Чудик и тут же замолкает в поиске подходящих слов.

— Я не тороплю тебя, — говорю, уверенная, что в нашем распоряжении целый вечер. — Если тебе нужно время, я подожду, — а потом добавляю: — Но недолго, — Чудик расплывается в улыбке, и белесая прядь волос выбивается из-за уха.

Дверь в комнату открывается, и мама Чудика застает нас вот так: мы сидим на полу, облокотившись спинами на кровать, я держу Чудика за предплечье, а он накрывает мою руку своей ладонью. Надо ли говорить: ой, это не то, что вы подумали? Когда и так все очевидно.

— Ой, детки, — только и произносит мама Чудика в этот неловкий момент. Пожалуй, самый неловкий в моей жизни.

Чудик подрывается и выключает проигрыватель. Вот кто виноват. Из-за Lou Reed мы не услышали, как мама Чудика вернулась и кричала «я дома». Она же ведь кричала? Я тоже встаю с пола, беру рюкзак и папку для акварели.

— Я как раз собиралась уже уходить, — говорю я.

— Софочка, ты не останешься? — спрашивает мама Чудика и хитренько улыбается. — Я сейчас буду печь пирог. Ежевичный.

В своей голове она уже точно нас поженила.

— Спасибо огромное, — говорю я. — Но мама будет волноваться, если я не вернусь домой к ужину, — вру, опять нагло вру. — Может, в следующий раз?

Чудик провожает меня до двери и держит папку для акварели, пока я завязываю шнурки на кедах.

— Мы же увидимся завтра? — спрашиваю я.

— Мг, — кивает Чудик.

Не хочу уходить, не хочу домой. Мне срочно нужно узнать, что случилось тогда на крыше. Иначе я умру от любопытства.

8.2

Чудик слег с температурой. Он пишет, что плохо себя чувствует и мне не стоит приходить. Все равно дома его мама, и мы не сможем нормально поговорить. Фля! Я всю ночь не могла сомкнуть глаз, изнывая от любопытства. Прошу, нет, умоляю его написать про Каролину и все рассказать хотя бы в переписке, но он присылает короткое «нет». И я отправляю смайлик с высунутым языком в ответ. Вот зараза!

Погода резко портится, и от вчерашней весны ничего не остается — Березовый остров штормит и меня вместе с ним. Весь день идет ливень, навевая грустные мысли. Я лежу на диване в гостиной и переключаю каналы, пока не натыкаюсь на «Загадай желание» — старый-престарый фильм про сестер, которые поменялись телами. У меня нет сестры. Поэтому, если бы я могла поменяться с кем-то телами, я бы выбрала Мию. Чтобы узнать, какого это — когда получаешь все, что хочешь.

Пытаюсь не думать о Чудике и сосредоточиться на фильме, но меня хватает всего минут на 15. Рука сама тянется к телефону, и я не замечаю, как вбиваю в поисковике слово «асексуальность». Гугл показывает 138 тысяч результатов — не так уж мало, чтобы отрицать асексуалов среди нас. Я пробегаю глазами несколько статей, цепляя глазами ключевую информацию:

«Около 1% населения планеты являются асексуалами».

«Многие асексуалы вступают в половую связь под давлением общества».

«Асексуальность и целибат — это не одно и то же».

«Исаак Ньютон и Никола Тесла были асексуалами. Разве это не доказывает, что жизнь без секса тоже может быть интересной и значимой?»

«В интервью Metro World News дизайнер Карл Лагерфельд говорил: «Честно говоря, эта тема меня не интересует. Мне кажется, сексу уделяется слишком много внимания. Прежде всего, я ценю свободу. Вступить в отношения не такая уж и большая проблема. Просто это не мое».

«Асексуальность — это нормально. Ее не нужно лечить».

В гостиную заходит мама, и я машинально прижимаю экран телефона к груди. Но она на меня даже не смотрит. Она плечом прижимает телефон к уху и листает толстенную энциклопедию по истории искусств. Мама зашла в мою комнату и взяла книгу без моего спроса. Снова.

— Да лежит на диване, — говорит мама невидимому собеседнику и косится на меня. — Какая учеба? Опять в своем телефоне. Я не знаю, куда катится эта молодежь. В наше время такого беспредела не было. Да чтобы я когда-то огрызалась или перечила своей матери?

И тут она осекается. Только сейчас мама осознает, что шагнула на запретную территорию. Сама не заметила, как затронула тему, на которую не говорят в этом доме. Мыгыкая в трубку, она садится в кресло и смахивает слезу. Старается сделать все незаметно, но я-то вижу.

— Ну, злая как черт. Я уже боюсь ей и слово сказать, — говорит мама в трубку, и я впиваюсь острыми ногтями в силиконовый чехол телефона.

Люди всегда говорят: ой, ты стала такой злюкой. С тобой же невозможно разговаривать. А раньше ты такой не была. Кто тебя укусил? Вместо того, чтобы спросить: а как ты себя чувствуешь? Что тебя тревожит? И чем я могу помочь?

Хотя, какой смысл в этих вопросах, если на любой ответ ты все равно получишь: «Да, не выдумывай, все нормально у тебя». Всегда есть те, кому хуже, чем мне. Но значит ли это, что я не имею права на свои чувства?

— Ну, пока, — говорит мама, отключает телефон и поворачивается ко мне: — Звонила твоя психологиня.

Чего-чего? Она уже разговаривает с дьяволицей Лилит, как с лучшей подружкой?

— Нет, не сейчас, — спохватывается мама, будто телепатически прочитав мой вопрос.

— Школьная? — спрашиваю с остатками тухлой надежды.

— Из клиники.

Все. Мне конец. Лиля рассказала, что я не хожу на сеансы. Дальше об этом сообщат в школу и меня отчислят. За месяц до выпуска.

— Она спросила, как твои дела, и попросила напомнить, что сеанса на следующей неделе не будет, — говорит мама. — У нее какие-то семейные дела. Она тебя предупреждала, просто переживает, что ты можешь забыть и только зря придешь.

— Да, я помню, — вру я.

Почему Лиля не сказала ей, что я пропустила уже два сеанса? Зачем она выгораживает меня? Так, а если я все-таки решусь прийти, ее и правда не будет? Может, таким образом она передает мне послание?

Мама встает и тянется рукой к моим волосам, но я уворачиваюсь и не даю ей прикоснуться.

— Фиолетовый уже почти вымылся, — говорит она. — Осталась легкая розовинка.

— Ага.

— Пора корни красить. Смотри, как отрасли.

— Я больше не хочу красить волосы.

— Будешь страшной на выпускном с отросшими корнями. И так вон все волосы обкромсала, как чучело сидишь.

Такие гены, мам — хочется сказать. Но я опять стану плохой дочерью. Разочарованием. Столько сил, денег и времени вложено в ребенка, а в итоге выросло хамло.

Мама снова садится в кресло и открывает книгу про искусство (с чего вдруг такой интерес?), а я снова утыкаюсь в экран телефона (чтобы деградировать дальше, естественно). Вот и поговорили.

Нахожу чатик асексуалов с полосатым флагом на аватарке: фиолетовый, белый, серый, черный. Я уже знаю, что все это значит. Фиолетовый — община, люди могут жить вместе и при этом не иметь сексуального влечения друг к другу. Белый — физиология, с ними все в порядке, они просто не хотят. Серый — частичная асексуальность, демисексуалы, например, у которых сексуальное влечение пробуждается при сильной эмоциональной привязанности. Черный — полная асексуальность, никакого секса между партнерами.

В закрепленных сообщениях висит комикс от паблика «Безымянная Коммуна», и первым делом я открываю его. Здесь разыгрываются сценарии из повседневной жизни асексуалов.

Диалог 1

Девушка 1: Я не хочу заниматься сексом.

Девушка 2: У тебя болезнь? Травма? Над тобой надругались?

Девушка 1: Нет, я асексуалка.

Девушка 2: Ага. А в чем твоя проблема?

«Многие не могут понять, что никакой проблемы нет, что отсутствие секса — не страдание и не клеймо. Такая жизнь не причиняет асексуальному человеку никакого дискомфорта».

Диалог 2

Парень 1: Мне не нравится секс.

Парень 2: Ты для начала попробуй!

Парень 1: Я пробовал, и не раз, с разными людьми.

Парень 2: Значит ты еще не встретил того самого человека.

«Люди думают, что секс обязан нравиться всем. Если ты попробуешь, то не сможешь остановиться. Многие не могут даже представить, что секс может не нравиться вообще-совсем-никак. Они готовы принять это только как воздержание до тех пор, пока вы не встретите «настоящую любовь», которая вас «вылечит».

Диалог 3

Парень 1: Я не занимаюсь сексом.

Парень 2: Ты жалкий лузер! Тебе просто не дают!

Девушка: Я не занимаюсь сексом.

Парень 2: Как? Почему? Ты же красивая. Такая девушка пропадает.

«Считая секс сверхценностью и мерилом успеха, люди используют его отсутствие как повод унизить этого человека: секс нужен всем, а раз у вас его нет — вы не смогли его заслужить. Если вы, по мнению общества, можете легко получить секс, но не делаете этого, то это какая-то системная ошибка и потеря для всех. Люди воспринимают это как печальную весть и отказываются верить».

Диалог 4

Пара: Мы в отношениях, но не занимаемся сексом.

Девушка: Хах! Но это же просто дружба!

Пара: Ну, мы делаем это очень редко, когда желание есть.

Девушка: И какие вы тогда асексуалы?

«Люди не видят в романтической привязанности ничего серьезного, если она не закреплена сексом. Они не представляют отношения без секса. Многим сложно уложить в голове концепцию асексуального спектра. Они готовы позволить вам называться асексуалом, только если вы супер тру. Потому что они с нетерпением ждут повода прокричать: «Я же говорил! Ты любишь секс!»

Диалог 5

Парень: Но асексуалов всего около 3%.

Девушка: Даже если бы их было трое человек, отрицание чьего-то опыта и стиля жизни, просто потому что у вас все не так, не должно быть приемлемо. А 3% — это каждый тридцатый человек. По одному на класс в школе. Всем важно напомнить себе, что виды отношений так разнообразны, что не могут вращаться вокруг лишь одной цели.

Это все, конечно же, прекрасно. Но где-то в параллельной Вселенной. Пора спуститься с небес и познать земную жизнь. То есть зайти в комментарии, что я и делаю. Удивительно, но комментариев немного. В основном, люди признаются в своей асексуальности и проблемах с пониманием у окружающих. А какого флюгера окружающих вообще должны волновать чужие трусы? И есть всего несколько негативных комментов:

«Ну хз. Люди по факту лишены одного из сильнейших удовольствий, доступных человеческой природе. Не вижу в этом ничего хорошего».

«Не получать удовольствие от секса тоже самое, что не получать удовольствие от еды. Это не катастрофа, в принципе, можно быть счастливым и без этого. Но все же лучше уметь наслаждаться вкусом, чем не уметь. Так же и с сексом, имхо».

«Как по мне, эти ваши разновидности, связаны с появлением определенных неврозов. Да, можно назвать нормой, но верно ли...»

Я захожу в другой паблик — знакомства для асексуалов. Где не такие люди пытаются найти того, кто их поймет и примет со всеми фиолетовостями. Они пишут с фейковых страниц, прячутся под псевдонимами и фото котиков, потому что показать себя настоящего, признать, кто ты есть — все еще страшно и стыдно. Этим людям нужен кто-то, кто расскажет их историю, пока они молчат.

И тут я натыкаюсь на это:

«Вам, батенька, к психологу грамотному. И жизнь засияет красками)))»

«Зачем сосаться, если не шпилиться))) если я сосусь, я сразу хочу присунуть».

«Сразу видно чего вам не хватает в жизни))) будьте добрее))) мы те кто шпилиться такие))) видите какой я бодрый и веселый)) это все секс)))»

«Мне не понять как без секса можно вообще жить...это же самое крутое что придумали люди».

И это пишут люди из XXI века. Века толерантности и всеобщей любви.

— Нет! — восклицает мама, и я вздрагиваю от неожиданности. — Ты точно не станешь художницей.

Откладываю телефон и поворачиваюсь в ее сторону.

— Чего это? — спрашиваю я, недоумевая.

— Ну, назови хоть одну известную художницу.

— Фрида Кало, — первое, что приходит на ум.

— Вот именно. Она единственная, о ком все знают. Женщины не могут быть художницами.

— Она не единственная, — возражаю я. — Еще есть Берта Моризо, Мария Башкирцева, Ангелика Кайфман, Зинаида Серебрякова, Джорджия О’Киф, Наталья Гончарова. Да, Надежда Ходосевич-Леже, Алеся Скоробогатая и Марина Абрамович в конце концов!

— Их никто не знает. Никто! Женщины не сделали ничего важного в истории.

— Лавиния Фонтана считается первой женщиной, которая самостоятельно сделала карьеру в искусстве в Италии в XVI веке. Артемия Джентилекки — одна из главных представительниц искусства барокко в Италии. Она говорила: «Пока я жива, я буду сама распоряжаться своей жизнью». Клара Питерс — самая известная фламандская художница XVII века. Она основоположник фламандского натюрморта. То есть натюрморта, где каждый предмет имеет свое значение и скрытый смысл.

— Увы, но мир искусства только для мужчин.

Она или правда меня не слышит или хорошо притворяется.

— Мир уже другой, мам. И если раньше Маргарет Кин приходилось выдавать свои картины за авторством мужа, чтобы их продать, то сегодня у женщин есть голос. Может, он еще не такой громкий, но у нас есть точка опоры, и мы все перевернем к чертям собачьим.

— Ты вроде уже взрослая девка, а ума так и нет. Врач, инженер, экономист, бухгалтер, юрист — вот это профессии. А художник — это что такое? Сегодня есть работа, завтра нет. Короче, не дури мне голову.

— Но мне это не нравится!

— А кому нравится? На работу ходят работать. Нравится. Скажешь тоже. Главное — это стабильность. Покажи мне хоть одного человека, которому нравится его работа.

Я забираю у нее книгу и, громко топая по паркету, ухожу в свою комнату. Со всего размаха хлопаю дверью. Так, что вибрация идет по стене. И фиолетовые бутоны-граммофоны кивают в знак солидарности.

— Похлопай мне еще, — еле слышно доносится голос мамы.

Падаю лицом на подушку и колочу руками по кровати, пока силы не покидают мое тело.

А потом приходит сообщение от Чудика. Он прикрепил трек The Rose – «Black Rose» и подписал: «Это современный корейский рок. Послушай, тебе понравится».

И мне понравилось.

8.3

Я переписываюсь с Чудиком весь урок литературы. Поэтому когда Мия оборачивается и говорит: «Вот тебе задание на выходные. Так что отменяй свидание со своим чудилой», — не понимаю, о чем речь.

— Какое задание? — тыкаю ручкой ее в плечо.

— Эй! — Мия проводит рукой по плечу. — Порвешь.

— Так какое задание?

— А повторите задание специально для Муравской, — говорит Мия на весь класс, обращаясь к учителю. — Она с первого раза не понимает. Такое бывает, если ты тупой.

— Ямшинова! — говорит Анджиевский, а затем переводит взгляд на меня: — Повторяю еще раз для всех. Вам нужно выбрать одну книгу из всей школьной программы и написать сочинение на тему: чем же эта книга вас так заинтересовала, потрясла, восхитила — вызвала очень сильные эмоции. Каждый зачитает свое сочинение у доски перед классом.

— Можно «Заводной апельсин» Берджесса? — раздается вопрос с задней парты.

— Нет, — отвечает Анджиевский, — только школьная программа.

— Ну, там же скукота страшная.

— Вот и расскажите, какая книга оказалась для вас самой скучной и почему.

Вздохи от тяжести домашнего задания заглушает звонок с урока.

— Так какая книга? — спрашиваю я у Мии.

— Что-нибудь на твой вкус, — говорит Мия, а потом внезапно прикрывает рот рукой. — Ой, прости, у тебя же его нет. Иначе, ты бы не одевалась как бомж и не общалась бы с разными психами.

— Ха-ха, как смешно.

— В общем, выбери что-нибудь не очень депрессивное.

Я замечаю, как на телефоне мигает красный огонек — это уведомление. Чудик спрашивает: «Ты идешь?»

Уроки у музыкального класса сегодня закончились раньше, и Чудик уже ушел. Мы договорились встретиться на крыше дома с граффити Cheshire Cat сразу после моего урока литературы.

Не успеваю ответить, как приходит еще одно сообщение: «Я уже здесь». Захожу в туалет и печатаю: «Уже иду». Без подробностей. Устраиваюсь в дальней кабинке и получаю еще одно сообщение: «Ты скоро?» Пишу: «Уже иду!» Чудик пишет: «Вот код от домофона». Я пишу: «Спасибо!» Чудик пишет: «Так через сколько ты будешь?» Пишу: «Уже иду!!!» Мы оба ждем этой встречи, как будто после нее что-то глобально изменится.

Слышу, как хлопает дверь туалета и раздаются голоса.

— С ним что-то не так, — говорит Мия. — Это точно.

А дальше шум воды в раковине. Я становлюсь ногами на унитаз и вжимаюсь в перегородку, чтобы не выдать свое присутствие. В школьных туалетах всегда пахнет секретами. А мне нужна всего одна тайна Мии, чтобы навсегда от нее освободиться и перестать писать эти дурацкие сочинения.

— Из-за того, что ты ему не нравишься, ты считаешь, что с ним что-то не так? — спрашивает Ника.

Ну, как минимум, я выяснила, что Нику надо держать на расстоянии. Она, как перекати-поле, прибивается то к одной, то к другой стороне.

Шум воды прекращается.

— А ты не заметила, что он вообще ни к кому интереса не проявляет? — спрашивает Мия.

Кто этот он?

— Эх, — вздыхает Ника, — вот бы мне такую любовь как в «Гранатовом браслете». Чтобы он писал записочки и присылал подарки, жил грезами лишь об одной мне, а потом такой хоп и покончил с собой. Не достанусь тебе, так не достанусь никому.

— Ты дура что ли?

— А что такое?

— То, что жить грезами о человеке, который сказал тебе «нет» и выбрал другого, может только психически больной, а не влюбленный. Не романтизируй самоубийство ради иллюзорной любви. Ни один человек не должен умирать из-за другого.

— Ну, конечно, твоя мама-психолог промыла тебе мозги.

— Не мама, а Каролина…

Входящий вызов на моем телефоне предательской трелью разлетается по туалету. Я вздрагиваю и роняю его прямо в унитаз. И этот плюх звучит громче мелодии. Фля!

В ту же секунду появляется Мия (спасибо хелл-хаусу за отсутствие дверей в кабинках) и застает меня в самой позорной позе — с рукой в толчке. Я достаю телефон, который продолжает звонить, и стряхиваю воду.

— А потому что, — говорит Мия, скрещивая руки на груди, — подслушивать — нехорошо.

Когда Мия уходит, я нажимаю кнопку ответить и подношу телефон к уху, но не касаюсь его.

— Ты где? — спрашивает Чудик.

— Я хочу знать, кто такая Каролина!

8.4

Возле подъезда дома на Лавандовой улице я оборачиваюсь по сторонам и проверяю, чтобы рядом никого не было. Не хочу, чтобы люди видели, как я ломлюсь в чужой дом. Только после этого набираю код на домофоне и поднимаюсь на 12 этаж и еще один лестничный пролет.

Открываю дверь на крышу и застываю в проходе. Чудик сидит, прислонившись к стене с граффити, и перебирает струны на гитаре. Чеширский кот шевелит пиковым носиком в такт музыке и подмигивает, увидев меня. Если игнорировать нарисованных котов, они же перестанут со мной разговаривать, да?

Подхожу к Чудику и без лишних приветствий говорю:

— Я хочу знать, кто такая Каролина. Немедленно.

Музыка замолкает, и он поднимает на меня голову, щурясь от яркого солнца, которое снизошло до Березового острова.

Я усаживаюсь на влажный после дождя бетон прямо напротив Чудика и скрещиваю ноги в позе лотоса.

— В нашей школе училась девочка неземной красоты, — говорит наконец-то Чудик и откладывает в сторону гитару.

— Каролина? — не выдерживаю я.

— Не перебивай, — он проводит рукой по волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и продолжает: — Все парни были в нее влюблены, но никто не осмеливался подойти. Каждый думал, что он не достоин быть рядом с такой красивой девушкой, что ей нужен некий мифический принц. И я в том числе. Хотя нет, больше всего я боялся признаться в своих чувствах и услышать «нет». Разве может быть что-то хуже безответной любви? Пока ты молчишь, у тебя всегда есть шанс на взаимность. И жить в этой сладкой мечте куда интереснее, чем разбиться о суровое «нет». А потом я придумал план: сблизиться с ее подругой и так подобраться поближе. Думал, что если она узнает меня получше, узнает, какой я человек, тогда все точно получится. Этой подругой была Каролина. И чем больше времени мы проводили вместе, тем яснее я понимал: именно с ней, с Каролиной, я хочу провести остаток своей жизни.

— А как же та красотка?

— Я придумал образ, который полюбил. По сути, мы все придумали какой-то образ, у каждого он был свой. Но за безумно красивым фасадом оказалась темная-притемная бездна. И она поглощала каждого, кто пытался в нее всмотреться. Вскоре эта девочка переехала в другой город, и мы с Каролиной стали видеться еще чаще. Я остался ее единственным другом, и всегда был рядом. Невинные прогулки за ручки, нежные объятия и поцелуи на ночь. Мне было этого достаточно, я никогда не требовал от нее чего-то большего. И вдруг мои друзья стали спрашивать: «У вас уже было?» Потому что у всех уже было. Кроме меня. Я отвечал, что мы не торопимся, что нам нужно время. Но вопросы не прекращались, и это тревожило. Я любил Каролину больше всех на свете, но не хотел с ней секса. Я вообще ни с кем не хотел секса. Может быть, со мной что-то не так? Может, я какой-то не такой? Вдруг это задержка в развитии? Почему у всех уже было, а я даже думать об этом не хочу? В компании парни постоянно обсуждали секс, хвастались своими похождениями, а я отмалчивался и пытался перевести разговор на другую тему. На очередной вопрос приятелей тупо отшутился, что секс мне вообще не интересен. И вот тогда началось… Они сказали, что я больной. Что все парни только и делают, что думают о сексе. А если я о нем не думаю, значит, у меня проблемка. Удивление, насмешки, оскорбления. Друзья не оставляли эту тему. А я не понимал, почему всем так интересно, что происходит у других, когда дверь в спальню закрывается. Я жутко комплексовал и придумывал любые отговорки, лишь бы не видеться с друзьями, потому что все встречи так или иначе сводились к разговорам о сексе. А мне даже слушать было противно.

— А что Каролина?

— Поначалу ее, конечно, устраивало, что мы по-детски держимся за ручки и никуда не торопимся. Это ведь так не похоже на обычных парней, которые думают только об одном. Но мы взрослели, и я догадывался, что она хочет большего. Сначала это были молчаливые намеки: положить руку на бедро, укусить за мочку уха, расстегнуть рубашку и провести языком по голой груди. Вот только я так ничего и не почувствовал, абсолютно никакого влечения. И тогда она взорвалась: «Ты что, меня не хочешь? Я тебя не привлекаю? У тебя кто-то есть?» Я уверял, что люблю только ее и всегда буду любить только ее. Но секс мне неинтересен, я не понимаю, для чего он нужен, когда в мире столько всего увлекательного. А она говорила, что так не бывает. Люди не могут жить без секса — это противоречит всем законам природы. Каролине это было важно и нужно. Она говорила: «Если ты не хочешь со мной секса, значит, ты меня не любишь».

— Что произошло в тот день?

— Мы стояли на крыше. И ссорились, наверное, в тысячный раз. Все шло к разрыву, но я не видел своей жизни без любви, а любви без нее. В какой-то момент Каролина сказала: «Если бы ты вдруг исчез, никто бы и не заметил». Вот настолько я был бесполезен. Я взошел на парапет и спросил: «Если я исчезну, ты будешь счастлива?» И она ответила: «Да». Так легко и просто, будто бы это была какая-то шутка. Я был дураком. Думал, что если моя смерть осчастливит ту, которую я люблю, почему бы не сделать этого. Ведь так выглядит истинная бескорыстная любовь, да? — жертва собой ради другого. Только сейчас понимаю, что так выглядит глупость. Но в тот момент я решил исчезнуть. Потому что жить в мире, где ты — ошибка, где тебя никто не видит, все равно что быть призраком. Я — неправильный, сломанный, никому ненужный таким, какой есть. Я — чудовище в человеческом обличии. Будь дело в Спарте, меня бы в первую очередь сбросили со скалы. Хотя археологи доказали, что никаких больных младенцев со скалы не сбрасывали, — Чудик есть Чудик, даже в этой трагичной истории не упускает возможности козырнуть своим остроумием. — Каролина считала, что мне нет места на этой земле, если я не изменюсь. Тогда я не понимал, что это была точка зрения лишь одного человека.

Чудик встает и подходит к краю крыши. И у меня начинает бешено колотиться сердце. Я вскакиваю и бросаюсь за ним, как будто смогу удержать. Наивная.

— Я думал: что же останется после меня? Было так много планов и желаний что-то сделать, так много исписанных стихами тетрадей. Но я ничего не довел до конца. Говорил себе, что надо еще постараться, то, что есть, недостаточно хорошо — времени еще полно, я все успею довести до совершенства. И вдруг оказалось, что времени больше нет. А единственный след, который я оставлю в истории, — незаживающий шрам на сердце родителей. И я, — Чудик приседает, и внутри у меня все сжимается, — прыгнул.

Он скользит на куске отвалившегося рубероида, но остается стоять на ногах. Я хватаю Чудика за локоть и впиваюсь острыми ногтями в голую кожу.

— Ты доведешь меня до поседения, — говорю.

— Сэкономишь на краске.

— Несмешно.

Мы возвращаемся к стене с граффити, подальше от края крыши. Больше никаких прыжков.

— Вот и вся история, — Чудик разводит руки, а затем снова садится, облокачиваясь на стену, и берет гитару.

— Я думала, в то время секса вообще не было, — я сажусь рядом с ним. — До свадьбы в смысле. Целомудрие и все такое.

— Не было интернета, чтобы про него писать. И доступной контрацепции, чтобы без последствий. А секс был всегда.

— И девушки тоже, да?..

Чудик ладонью ударяет по струнам, заглушая звук.

— Ну что за гендерные стереотипы? — и улыбается.

В смущении я отвожу взгляд и прислушиваюсь к мелодии, что наигрывает Чудик. Это что-то совсем незнакомое. Но очень приятное для уха.

— Ты не чудовище, — говорю я. — Не хотеть секса — это нормально.

В его взгляде повисает немой вопрос, и я решаю уточнить:

— Я гуглила.

— О! — удивляется Чудик. — А я уж подумал, что ты сейчас сделаешь признательное заявление.

— Нет, — смеюсь я и толкаю его в плечо, — не сделаю. Но я не вижу в этом проблемы. Не хочешь, как хочешь — только твое дело. Но неужели тебе никто не нравится? Или не нравился? Школьная пора и без отношений?

— Я однолюб. И я, правда, не понимаю, зачем заводить отношения с человеком, с которым ты не хочешь создавать семью и прожить всю жизнь вместе. Как можно сказать: «Я люблю тебя» — а потом: «Прости, но я больше не люблю тебя». А?

— Разве все отношения должны становиться «серьезными»? Это может быть короткий, но очень искренний роман, о котором ты будешь вспоминать в следующих жизнях. И это не значит, что этот роман неважен или чувства были ненастоящими.

— Не. Не хочу снова и снова объяснять, кто я есть. Все равно асексуалов принято не замечать и считать ошибкой природы. В глазах общества мы по-прежнему остаемся неправильными. Есть нормы, которым нужно соответствовать, если ты хочешь, чтобы тебя принимали. Все давит-давит-давит. Понимаешь? Я застрял здесь. И выхода нет.

— Мир меняется.

— Сколько еще жизней мне нужно прожить, чтобы не просто знать, что я нормальный, но и почувствовать это?

Я лишь пожимаю плечами.

Встаю и начинаю наворачивать круги по крыше. В движении ко мне приходят самые лучшие идеи. Думай, Софа, думай. Выход должен быть. И тут меня осеняет.

— А что, если, — говорю я чуть громче, чем следовало бы, — это вообще никакой не Ад?

Чудик заносит руку над струнами, но так и не ударяет по ним.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, когда ты умер в первый раз, тебя кто-нибудь встречал с табличкой «Добро пожаловать в Ад»?

— Нет.

— Ты подписывал какие-то документы кровью?

— Нет.

— Значит, это не конец. Ты сам назвал это место Адом. Ты сам создал свой Ад. Но мы не знаем этого наверняка.

— Самоубийцы попадают в Ад без очереди. И навсегда. Точка.

— Ой, еще одна байка, чтобы подчинить человечество и держать людей в страхе. Короче, мы знаем, что мы ничего не знаем. Но это не означает, что мы не можем попробовать. Если Каролина сказала, что на крыше произошел несчастный случай, как написано в статье, значит, тебя хоронили, как обычного смертного. Я, конечно, не разбираюсь во всех этих ритуалах. Возможно, она своими словами подтолкнула тебя к прыжку, но, возможно, она и оставила приоткрытой черную дверь. Что, если это не Ад, а что-то вроде Чистилища, из которого можно выбраться?

— Например, как?

— Я не знаю. Ты из нас самый умный.

— Если это действительно Чистилище, я должен… — говорит Чудик и замолкает.

— Довести начатое до конца, — я начинаю предлагать киношные варианты, потому что не могу вынести паузы. — Влюбиться в кого-то еще. Признать перед собой и перед всеми свою асексуальность. Простить себя. Простить Каролину… Вариантов куча!

— И как мы узнаем, что именно нужно сделать?

— Никак. Мы просто попробуем их все. У нас хватит времени.

— Ты, правда, думаешь, что из этого что-то выйдет?

— Как-то мне сказал один очень мудрый человек: «Все зависит от тебя. И от тебя ничего не зависит». Так что предлагаю не тянуть и начать с причины всей этой заварушки — с Каролины.

— Но это нереально.

— Она мертва?

Не дожидаясь ответа, я открываю paperblanks с записями и нахожу страничку с хронологией всех жизней Чудика.

— Вы были одного возраста? — спрашиваю.

— Каролина была младше.

— Насколько?

Чудик ничего не отвечает. И тогда я поднимаю на него глаза.

— На год или два, — говорит он. — Я точно не помню.

— Ты помнишь все свои жизни, но не помнишь, когда родилась единственная девушка, которую ты любил?

— Ну, что взять с мужчины, — Чудик пожимает плечами.

— И что это за гендерные стереотипы? — передразниваю я. — Ладно, допустим, Каролина была младше тебя на год или два и родилась в 1949 или в 1950 году. Значит, сейчас ей должно быть где-то 69-70 лет.

— Если она до сих пор жива, конечно.

Я отрываюсь от своих подсчетов и смотрю на Чудика.

— Хочешь сказать, что ты не продолжаешь тайно следить за ней на протяжении всех своих жизней?

Как такое вообще возможно? Следить за бывшими и будущими, проверять их статусы, рассматривать фото — как одна из базовых программ человека. Если Чудик скажет нет, он точно чокнутый. Пожалуйста, пусть он не скажет нет.

— Согласен, — говорит Кот, и я перевожу взгляд на морду, которая начинает изрядно раздражать. — Он точно чокнутый.

— Помолчи, — произношу одними губами и возвращаюсь к Чудику.

— Я не слежу за Каролиной, — говорит он.

Чудик делает паузу. А затем ударяет рукой по струнам, как будто ничего особенного это все не значит.

— И никогда не следил?

Я не унимаюсь.

— Никогда.

— Тебе что, совсем не интересно, как сложилась ее жизнь?

— Какая разница, как сложилась ее жизнь, если меня эта жизнь не касается?

Кажется, я только что поняла смысл слова Чистилище — им там всем точно прочищают мозги. В здравом уме мы все надеемся, что прошлое однажды станет будущим. Даже если придется ждать не одну жизнь. Ну, или не все. Но многие. Ведь так?

— Каролина всегда говорила, что хочет уехать из Березового острова. А я заперт в этом городе, как заложник. У нас просто не было шанса на встречу. Да и что бы я ей сказал?

— Например, что ты заперт в этом городе из-за нее.

— Зачем накручивать себя фантазиями о том, что никогда не случится? Тем более она ни в чем не виновата. Я сам прыгнул. Сам. Добровольно. Люди всегда будут что-то говорить, но только мы отвечаем за свою реакцию на их слова.

И пусть Чудик рассуждает так красиво, я не верю, что он не винит в случившемся Каролину. Я бы винила. Я бы нашла ее, схватила бы за грудки и… В общем, не знаю, что бы я с ней сделала. Но я бы сказала все, что я о ней думаю. Просто, чтобы прекратить этот мысленный монолог у себя в голове.

— А если она жива? — говорю я. — Если Каролина здесь, в Березовом острове?

— Что это изменит?

— Ну, ты сможешь сказать ей то, что носишь с собой эти… — я опускаю глаза в блокнот, пробегаюсь по цифрам и снова обращаюсь к Чудику: — 54 года или около того. Как минимум, тебе станет легче. Как максимум, вдруг в этом и кроется выход? Представь, ты пошлешь ее к черту, и этот кошмар закончится.

Чудик пожимает плечами. Он или не верит, что Каролину можно отыскать. Или не уверен, что встреча с ней поможет выбраться из самоубийственной петли.

— Я найду Каролину! — решаю я.

Будь она жива или мертва.

— Мне нужна вся информация о Каролине. Все, что у тебя есть.

— У меня нет ничего, что могло бы помочь.

— Ну, хотя бы то, что осталось в твоей не к месту куриной памяти. Где она жила?

— Ее дом снесли. Теперь на его месте торговый центр.

Чудик совершенно не хочет мне помогать. Может, он не хочет встречаться с Каролиной? Боится, что она ему не поверит. Боится, что девушка, которой он отдал свою жизнь, посчитает его психом. И я не могу винить ее в этом.

— Ну, хорошо. А фамилию ее ты помнишь?

Чудик подходит к краю крыши и локтями опирается на парапет. Он роется в чертогах памяти, пытаясь найти хоть что-то о той, которую столько лет пытался забыть. А может, он просто не хочет ничего рассказывать.

— Истен, — говорит Чудик, поворачиваясь ко мне. — Ее девичья фамилия была Истен. Но она наверняка вышла замуж и сменила ее.

А в этом уже разберется следствие в моем лице. Я пишу: Каролина Истен. И еще раз прохожусь ручкой по каждой букве. Жирная корявая надпись расползается по странице, превращаясь в бутоны Bon Jovi, что ждет меня на подоконнике. Я закрываю глаза. Открываю. И жирная корявая надпись снова лишь жирная корявая надпись.

— Ты действительно думаешь, что сможешь найти ее?

— Я девушка. Находить бывших — программа, заложенная в наших генах. Все остальное тебя не должно волновать.

— Почему ты так отчаянно хочешь спасти меня?

Чтобы восстановить равновесие — думаю я. Но Чудику об этом знать незачем.

— И что ты скажешь Каролине, когда найдешь ее?

— Об этом я подумаю, когда найду ее.

Я, правда, не знаю, что скажу Каролине. Не представляю, как искать ее. И в тайне надеюсь, что надгробная плита — все, что осталось от былой любви.

— Неужели ты так больше никого и не полюбил? — я все еще не верю в его историю про однолюба.

— Нет, — коротко отвечает Чудик, не собираясь передо мной оправдываться.

Я жду, что он добавит: пока не встретил тебя. Но он молчит.

На телефоне раздается уведомление, и я сразу же тянусь за ним. Провожу пальцем по экрану блокировки и таращусь на сообщение.

— Что там? — не выдерживает Чудик, глядя на мою застывшую фигуру с телефоном в руке.

— Тим, — говорю я и разворачиваю экран, — его песня попала в чарт.

Теперь несколько десятков-сотен тысяч человек узнает, что со мной лучше не связываться. Или не со мной. Что еще хуже.

— Пф, — только и выдает Чудик, как будто это для него ничего не значит.

Хотя я знаю, что он тоже хочет в этот чарт. Ну хорошо, не знаю. Но чувствую.

— Ты тоже так можешь! — говорю.

— Как так?

— Показывать другим свои песни, попадать в чарты.

— У меня нет песен. Что я буду показывать?

— У тебя есть целая вечность. Почему же ты так ничего не написал?

Я подыгрываю Чудику. Хотя знаю, что у него целая тетрадь песен. А может, и не одна. Ну хорошо, не знаю, но чувствую.

— В этом и есть суть земной жизни, — говорит Чудик, — в ограничении. Вы знаете, что другого шанса не будет. Ты либо делаешь сегодня, либо не делаешь вообще. А я все откладываю на потом. Говорю себе: ой, не сегодня. У меня еще куча времени впереди. Целая вечность. Но дело в другом. Просто не каждому суждено оставить след после себя. Грустно и печально. Чем я хуже других? Разве я не талантлив? Не талантлив. В этом все дело. Моя судьба — забвение.

— Вот врешь и не краснеешь. Я видела твои тетради со стихами. Я слышала музыку, которую ты сегодня играл. Она замечательная. Тебе надо участвовать в школьном конкурсе.

— Зачем мне этот дурацкий школьный конкурс? Я не собираюсь никому ничего доказывать.

— Ты боишься оплошать в глазах отца, ведь так? Поэтому не делаешь ничего? Он профессиональный музыкант — слишко высокая планка.

— Он мне не отец.

Чудик отворачивается и снова опирается локтями на парапет. Я не подхожу. На сегодня адреналина достаточно.

— Отрицаешь, что ты его сын, — говорю спине Чудика. — Но ты его сын. И эта страсть к музыке живет глубоко внутри тебя. Выпусти ее наружу. Позволь себе стать самим собой.

— Зачем? — Чудик оборачивается, и я замечаю гнев в его глазах. — Зачем мне все это?

— Чтобы тебя услышали, надо заговорить. Мы не можем догадываться о том, что происходит внутри тебя. О том, почему ты такой. Ты думаешь, мы тебя не принимаем. Но на самом деле это ты себя не принимаешь. Выступи на конкурсе. И не важно, выиграешь ты или нет. Когда все узнают, какой ты…

— Хотел бы я сам узнать, какой я…

­­­­В молчании мы собираем вещи и спускаемся с крыши. Возле подъезда я останавливаюсь, всматриваясь в кусты.

— Что там? — спрашивает Чудик, всматриваясь в майские сумерки вместе со мной.

— Ничего, — отвечаю я, и мы дальше идем в молчании.

Мне показалось, что в кустах я увидела Тима.

8.5

Прохожусь по своему плейлисту, но ни одна из песен сейчас меня не цепляет. Тогда я закрываю глаза, скролю по экрану и в какой-то момент просто останавливаю палец. Без проигрыша даже в пару секунд музыканты сразу переходят к сути: «Она может больно ранить, довести до грани. Ты найдешь ее. В каждом уголке сознания ее музыка играет, оживляет все…» Смотрю на экран — это 4 Апреля «Любовь проснется». Я оставляю трек звучать и захожу в интернет.

В поисковой строке гугла ввожу запрос: Каролина Истен.

И по какой-то странной иронии текст песни синхронизируется с моей жизнью. Там поется: «Ты найдешь ее, ты поймешь…»

Но я не нахожу. Потому что в песне речь про любовь, а не призрачную девушку из прошлого.

Я была готова обзвонить тысячу Каролин Истен, чтобы найти ту самую. Но ноль совпадений? К такому я точно была не готова. Может, она действительно вышла замуж, сменила фамилию и нигде не значится как Истен. Или же ее уже давно нет в живых. Настолько давно, что тогда еще и интернет не успели изобрести.

Меняю запрос на: Каролина Березовый остров. Ура! Хоть что-то есть. Пробегаю по сайтам, но не нахожу ничего подходящего. Все Каролины Березового острова — это маленькие девочки, которые то заняли первое место на олимпиаде, то еще как-то отличились.

Снова меняю запрос на: Истен Березовый остров. Совпадений нет. Фля! Фля! Фля! Кто же ты такая, Каролина Истен? И как тебя найти?

Захожу на сайт «Буйка» и выбираю вкладку «Архив». Но страница не загружается. Вместо нее выскакивает надпись: «Страница находится на стадии разработки. Пожалуйста, обратитесь в хранилище редакции». Фля! Да что же это за день такой? Сейчас бы позвонить Крис, помириться и залезть в компьютер ее отца. Но нет, я не стану перед ней унижаться. Даже чтобы получить информацию о Каролине.

Дверь в комнату открывается и на пороге появляется мама с бутылкой воды в руках. Конечно же, никакого стука не было.

Она молча заходит в комнату и сгибается над поникшими листьями Bon Jovi.

— Фу, — только и говорит мама, поливая цветок. — Как ты здесь вообще можешь находиться?

Пожимаю плечами:

— Мне нормально.

— Так, когда у вас следующий сеанс с этой…?

Можно подумать, что мама забыла слово «психологиня». Не забыла. Она просто никак не может принять, что у ее ребенка проблемы с башкой.

— Ну…. — тяну время, потому что никакого следующего сеанса не будет. Я не пойду к дьяволице Лилит больше ни за какие коврижки. — Мы еще не договорились о точной дате. А почему ты спрашиваешь?

— Хочу сама тебя отвести.

— Зачем?

— Просто предупреди меня, когда назначите дату и время. Мне нужно заранее отпроситься с работы.

— Мг, — мычу я в ответ.

Я скажу ей, что мы договорились в последний момент. И мама не успеет отпроситься с работы. Или даже не так. Сначала она отпросится с работы, а потом я скажу, что Лиля заболела и в последний момент перенесла сеанс. Второй раз отпрашиваться с работы она точно не станет.

Мама точно отпросится с работы, когда я умру. Тогда все отпросятся с работы. Они будут бегать возле меня, переживать, окружать заботой и вниманием мое бездыханное тело. И причитать: «Надо ценить людей, пока они еще с нами». А потом маме будут сниться сны, как я воскресаю и мы начинаем все с начала. Она сжимает меня в объятиях и клянется, что больше никогда не отпустит. А утром, едва проснувшись, она будет пытаться понять, какой из этих миров настоящий: тот, где я воскресла, или тот, где меня больше нет.

Раньше мне казалось, что у меня действительно поехала крыша. Разве это нормально, представлять свою смерть? А потом я стала натыкаться в интернете на другие подобные фантазии. Их настолько много, что кто-то пошутил: давайте откроем клуб анонимных умирателей ради жалости.

Так значит ли это, что со мной все в порядке? Или мы живем в мире, где люди начали сходить с ума до того, как успели столкнуться со своим первым счетом за коммуналку?

В поиске чистых носков я залажу под кровать и натыкаюсь на обувную коробку, что передала Крис. Сейчас совсем нет времени на сантименты, но я все равно ее открываю. Внутри не мои подарки, а вещи Крис. Подвеска с мотыльком, на спине которого изображен череп, и две висюльки с малахитом на концах. Помню, как восхищалась этой подвеской и говорила, что мне она подойдет больше. Но то был подарок сестры и передаривать его Крис не имела права. Нахожу в коробке «Грозовой перевал» Эмили Бронте — с потрепанными уголками и исписанными страницами наших совместных пометок. Новенький paperblanks с Эми Уайнхаус на обложке и словами из песни «Tears Dry on Their Own». Это я подарила ей на день рождения, но Крис так и не решилась начать писать. Ей всегда было жалко портить такую красоту глупыми заметками. И любимая кружка Крис со всем составом BTS тоже здесь. Я вспоминаю, как однажды она меня пранканула. Присылала в чате фото участников группы с их именами и просила оценить внешность. Кто-то мне был симпатичен, а кто-то вообще казался не в моем вкусе. Так вот, в конце Крис призналась, что на всех фото был один человек. Я так и не смогла запомнить его имени.

Я складываю вещи обратно в коробку и задвигаю ее в дальний угол под кроватью.

8.6

В редакции «Буйка» сталкиваюсь с отцом Крис. Коридор наполнен полумраком, но я узнаю его по величественным очертаниям. Когда едва заметный свет мерцающей лампы падает на лицо, оно начинает покрываться волосами. Всего за несколько секунд невероятно высокий и улыбчивый мужчина прямо на моих глазах превращается в озлобленного волка.

Он делает шаг вперед, и старое здание редакции сотрясается. Вонючие слюни стекают из приоткрытой пасти. Клыки обнажены и готовы вцепится в жертву. Я знаю, что заслужила. Я знаю. И одновременно завидую Крис. Ее отец готов порвать любого, кто обидит его дочь. Мой лишь скажет, что я сама виновата. Все, что мне остается, это нащупать в кармане металлическую пилочку для ногтей и держать ее наготове.

Еще один шаг. Сжимаю пилочку, впиваясь ногтями в свою ладонь, вместо того, чтобы вытянуть руку вперед и обороняться. Как будто я — не человек, а кукла вуду. И если воткнуть в себя что-то острое, больно станет другому.

Шаг, землетрясение, рык. Еще сильнее сжимаю пилочку. Я отступаю назад, пока не упираюсь в стену. Волк выбрасывает лапу и острыми когтями впивается в мое плечо. Теплая кровь струится по телу, и я медленно увядаю. Но это не больно.

— Софа, — говорит отец Крис в человеческом обличье и трясет меня за плечо. — С тобой все в порядке?

Нет, со мной не все в порядке. Но кому это вообще интересно? Вот это «с тобой все в порядке?» — не более чем вежливость. Всем плевать, как ты себя чувствуешь. И чувствуешь ли хоть что-то.

— Да, — отвечаю я, поддерживая ритуал вежливости, — все в порядке.

А сейчас отец Крис отчитает меня. Ведь это я довела его дочь до домашнего обучения в конце выпускного класса. Ну не то что бы прям довела… Но я точно ничего не сделала, чтобы этого не допустить.

— Ты давно к нам не заходила, — говорит он.

— Ага, — отвечаю я.

Его спокойствие сводит с ума. Лучше бы он сразу же накинулся на меня и обвинил во всех смертных грехах.

— Я спросил у Кристины, почему Софа перестала приходить.

— Ага.

Что же она ему наговорила?

— Она сказала, что ты готовишь обещанную статью для газеты, собираешь материал.

— Ага.

— Но вы общаетесь по интернету.

— Ага.

— Я рад, что ты поддерживаешь Кристину в такой сложный момент.

— Ага.

Я не заслуживаю такой подруги как Крис. Почему она не сказала отцу, что мы больше не дружим? Для чего вся эта скрытность? Если бы она призналась, мне бы не пришлось сейчас изображать из себя юного журналиста.

— Так и о чем же будет твоя статья?

— Ну… Я пока не могу правильно сформулировать тему. Мне не хватает информации.

— Ты поэтому здесь?

Что ж, может, это притворство сыграет мне на руку, и отец Крис поможет найти Каролину.

— Да-да, поэтому. Я хочу посмотреть старые выпуски «Буйка». Начиная с 60-х.

— Кажется, ты задумала что-то увлекательное.

— Ага.

— Пойдем, я провожу тебя в хранилище. Вообще, чтобы получить доступ к старым изданиям, нужно записаться у архивариуса. Но будем считать, что у тебя блат.

— Как же мне повезло.

Отец Крис провожает меня до хранилища, где знакомит с архивариусом.

— Если Софе что-то понадобится, помогите ей. Я даю разрешение на доступ ко всему архиву.

Когда отец Крис уходит, я прошу архивариуса принести подшивку газет за 1965 год. Именно тогда умер Чудик. В первый раз.

— Только аккуратно, — говорит архивариус и вручает мне похоже самое ценное, что есть в этом здании. — Мы сейчас работаем над оцифровкой старых изданий, чтобы доступ к информации можно было получить через интернет и не портить раритет.

— А что так много желающих? — шучу я.

— Бывает. Это же история Березового острова.

Взяв в охапку подшивку газет, я боком пробираюсь сквозь узкие проходы между столами крошечного читального зала. Устраиваюсь за рабочим столом и замечаю рядом мерцающий монитор компьютера. Не могу сдержать любопытства и пробегаюсь глазами по открытой вкладке. Это блог Кареглазки.

Рядом с компьютером лежит начатая пачка чипсов и раскрытый блокнот с исписанными страницами. Я не должна в него смотреть. Это нарушение личных границ. Так делать нельзя.

Но мое любопытство сильнее всех моральных принципов этого мира. Я заглядываю в блокнот и быстро выхватываю фразы, написанные корявым почерком: «Золушка проглотила последнюю ложку кокосового мороженого на стевии, занесла калораж в пищевой дневник и только после этого почувствовала облегчение — она вписалась в дневную норму. Таких мудаков, как Принц, в ее жизни будет еще тысяча. А вот тело всего одно. И наказывать его лишними углеводами за чью-то нелюбовь — это самое ужасное, что человек может с собой сделать». О мой Босх… Это и есть та самая Кареглазка. И я знаю, кто она… О мой Босх…

— Что ты там забыла?

Мерзкий голос впивается в мои плечи не хуже острых когтей. И я оборачиваюсь, только чтобы стряхнуть его с себя.

Мия держит стаканчик с кофе и постукивает по нему пальцем со змеиным кольцом. Наш счет сравнялся. 1:1. Я знаю ее тайну, а значит могу больше не потакать мерзким прихотям.

— Не понимаю, зачем… — говорю я.

— Что зачем?

— Зачем ты заставляла меня писать сочинения, если сама с этим прекрасно справляешься?

— Вот именно. Не понимаешь.

Мия отталкивает меня и садится за свой компьютер, не желая давать никаких пояснений.

— Не расскажешь? — спрашиваю я.

— Нет.

Она тычет пальцами по клавиатуре с такой силой, будто втыкает ножи в спину врага. Только на экране появляется белиберда, а не связный текст. Я стою за спиной Мии и не собираюсь уходить.

— Чего тебе? — она резко оборачивается.

— Ничего.

Сначала я думала, что Мия не умеет писать или пишет плохо, вот поэтому наша сделка была такой: ее молчание в обмен на мои сочинения. А тут оказывается, Мия не только умеет писать, она делает это хорошо. Не думала, что когда-нибудь это скажу даже самой себе, но мне нравится то, как пишет Мия. Даже эта Золушка с кокосовым мороженым на стевии куда симпатичнее страдающей принцессы из диснеевской сказки.

Я усаживаюсь за стол и надеваю наушники. Прибавляю громкость настолько громко, чтобы визги Guns'n'Roses заглушали дыхание Мии, которая сидит за моей спиной.

Внимательно прочитываю каждую страницу «Буйка», представляя себя детективом из какого-нибудь кино. Сейчас я прочту три статьи, сложу все кусочки мозаики и раскрою страшную тайну нашего городка. Никто не догадался, а какая-то школьница догадалась!

Но я сдаюсь уже на майском выпуске. Ничего интересного или хотя бы полезного здесь нет. И в моей истории — ни намека на хэппи-энд. Почему же детективы в кино всегда раскрывают преступления в библиотеках?

Оборачиваюсь и смотрю на Мию. Она тоже в наушниках и не замечает, как я на нее пялюсь. Вот бы спросить у нее про Каролину. Она наверняка что-то знает. Попросить о помощи злючку, которая меня шантажирует? Нет, я должна справиться сама.

Захлопываю подшивку газет и беру ее в охапку. Пытаюсь протиснуться в узком проходе, но не рассчитываю своих габаритов и задеваю голову Мии.

— Эй! — вскрикивает она.

— Прости, — все, на что меня хватает.

Я сдаю подшивку архивариусу и прошу выдать более поздние номера. Меня интересует выпуск, где упоминалась последняя смерть Чудика. Только там есть его цветное фото из прошлой жизни.

Возвращаюсь на место с новой подшивкой и снова задеваю Мию.

— Ты можешь быть поаккуратнее?!

— Прости. Я не специально.

На этот раз специально.

Нахожу тот самый номер, открываю статью. Да, фото цветное. Несколько раз пробегаюсь глазами по тексту, а потом, словно гипнотизируя себя, пялюсь на снимок парня. Что я рассчитываю здесь найти? Что хочу понять?

Поворачиваюсь к Мии и говорю:

— Эй.

Из-за наушников и хруста чипсов она меня не слышит, и тогда я кладу руку на плечо. Мия вздрагивает и сбрасывает мою руку, как будто это лапище чудища, ну или уродский паук.

— Больше. Никогда. Так. Не делай, — говорит Мия, стягивая наушники.

— Кто такая Каролина? — спрашиваю я, игнорируя ее приказ.

— Какая Каролина?

— В туалете ты говорила про Каролину.

— Личные разговоры на то и личные, чтобы никому про них не рассказывать. А подслушивать — нехорошо.

Мия надевает наушники и поворачивается к своему монитору.

Я кладу руку ей на плечо. Снова. Она вздрагивает и сбрасывает ее. Снова.

— Я же просила больше так не делать!

— Мне, правда, очень нужно поговорить с Каролиной.

— Вряд ли у тебя получится с ней поговорить.

— Она умерла?

Я так и знала, что мы опоздали. Теперь Чудик навсегда останется то ли в Аду, то ли в Чистилище, то ли еще в каком-то неведомом мире.

— Фу, Муравская! Скажешь тоже. Не умерла она. У нее и без тебя хватает фанатов.

А может, и не все еще потеряно.

— Как мне с ней связаться?

— Ох, ну и чудная же ты. Вся в своего дружка.

— Так что?

— Что ж, я скажу тебе, как связаться с Каролиной. Но ты же знаешь, что я не делаю ничего бесплатно…

— Чего ты хочешь?

— Твое молчание про автора блога. Если тебе так нужна эта Каролина, думаю, сделка более чем честная.

И почему я не удивлена, что Мия всегда найдет способ получить то, что ей нужно.

— Хорошо, — говорю я.

В конце концов, школа на исходе. А блог — это вообще только ее проблема.

— Поклянись.

— Клянусь, — говорю я, прикладывая руку на сердце.

Мия тянется за телефоном, стучит пальцами по экрану, а затем протягивает мне. Это страница в социальной сети. Страница Каролины…

— Фля, Мия! Я тебя ненавижу.

— Взаимно, — говорит она и поворачивает экран телефона к себе. — Что не так-то?

— Это не та Каролина!

Девушка на аваторке никак не тянет на 70-летнюю. Даже если бы она сделала все омолаживающие процедуры, доступные в косметологии. Я только что продала себя в рабство и ничего не получила взамен.

— Но говорила я про нее. Она популярный психолог и пишет всякое полезное.

Наверное ужасно, когда, имея дома маму-психолога, приходится искать помощь в интернете.

— Мне нужна Каролина Истен, — говорю я.

— Сейчас посмотрим.

Мия вбивает имя в поисковую строку. И как я сама до этого не додумалась? Но ничего не находит.

— Такой здесь нет.

— Еще бы. Ей лет 70.

— 70? Хм… Что еще ты знаешь?

— Больше ничего. Ее зовут Каролина Истен, сейчас ей примерно 70 лет. Выросла в Березовом острове, возможно, и сейчас здесь живет. — А потом я добавляю: — Если не умерла.

— Ммм, можно попробовать позвонить в какую-нибудь социальную службу. Обычно они помогают пенсионерам, держат их на учете или что-то в этом роде. Спроси у главреда.

— Хоть какая-то идея. Спасибо.

Я отворачиваюсь от Мии. И вздрагиваю через секунду, когда ее рука касается моего плеча. Она права — лучше так не делать.

— Мне плевать, что это не та Каролина. Наша сделка все равно в силе.

— Ага, — подтверждаю я и отворачиваюсь.

Мия касается моего плеча. Снова. И я вздрагиваю. Снова.

— Если кто-то будет спрашивать, ты меня здесь не видела, — говорит Мия.

Да кто у меня будет спрашивать? Вместо этого вопроса я всего лишь киваю.

— Сейчас я нахожусь на уроке живописи с репетитором.

— Понятно, — говорю я, отворачиваясь.

На самом деле, мне абсолютно все равно.

— Знаешь, — опять поворачиваюсь к Мии, — я все думала: почему сочинения? Почему, например, не математика? А сейчас, кажется, поняла. Ты так боишься, что твой настоящий голос прорвется, что предпочитаешь вообще молчать…

— Знаешь, — отвечает Мия, — иди ты к черту.

— Уже бегу.

Я фотографирую портрет Чудика на свой телефон и захлопываю подшивку. Больше никаких газет.

8.7

Третий день в городском музее проходит традиционная художественная выставка, организованная старшеклассниками школы искусств. То есть нами. В этом году мы просвящаем местное население жизнью и творчеством Винсента Ван Гога. Разве кто-то может остаться равнодушным к подсолнухам и звездной ночи?

По графику я должна была дежурить на выставке завтра. Но поменялась сменами с Никой, чтобы встретиться здесь с Чудиком, когда его класс приведут на экскурсию. Уже который раз проверяю телефон, но мое сообщение так и осталось непрочитанным, а Чудик по-прежнему был в сети три часа назад.

Поправляю бейдж с надписью «консультант» и обхожу зал с картинами. Останавливаюсь возле репродукции автопортрета Ван Гога. Я вглядываюсь в размашистые мазки, в яркое сочетание осенних красок и взгляд художника, который вряд ли о чем-то жалеет. Какому дьяволу продать душу, чтобы сотворить что-то, хотя бы наполовину прекрасное, как это?

— Это тот, который отрезал себе ухо?

— Что?

Я оборачиваюсь на голос и замечаю женщину, вряд ли всерьез увлекающуюся искусством. Но моя работа на сегодня — делать вид, что все всерьез.

— Да, это он, — говорю я.

— Псих, наверное.

— Знаете, психические болезни ничем не отличаются от физических. Если вы сломали ногу, вы болеете. Если у вас сахарный диабет, вы болеете. Если у вас приступы паники, вы болеете тоже.

— Зачем он отрезал себе ухо?

— В 1888 году Ван Гог приехал в гости к своему другу Полю Гогену, — я цитирую учебник. — В один из вечеров приятели повздорили из-за искусства. Ван Гог бросил в Гогена стакан, а тот в ответ накинулся с бритвой. Этим же вечером Ван Гог отрезал себе мочку уха. Сложно сказать, почему он это сделал. Художник страдал обостренным восприятием действительности и душевной неуравновешенностью. Но что было у него в голове в тот момент, мы можем только догадываться. Ученые проанализировали его письма к брату Тео и пришли к выводу, что причиной мог послужить приступ алкогольного абстинентного синдрома, выражавшегося в виде бреда.

— Хорошо, что мы не отдали дочку в вашу школу. А то бы всю психику сломали ребенку чертовым искусством.

— Все в этом мире создано психами. Здоровые люди ничего не могут сотворить.

Я оставляю женщину наедине с ее мыслями и перехожу в зал, посвященный биографии художника. Останавливаюсь у стенда с цитатами, которые сама тщательно отбирала, и перечитываю их.

Нормальность — это асфальтированная дорога: по ней удобно идти, но цветы на ней не растут.

***

Если вы слышите внутренний голос, который говорит вам: «Вы не сможете рисовать», рисуйте во что бы то ни стало, и этот голос однажды замолчит.

***

Если хочешь что-то делать, не бойся сделать что-нибудь неправильно, не опасайся, что совершишь ошибки. Многие считают, что они станут хорошими, если не будут делать ничего плохого. Это ложь...

***

Когда что-то в тебе говорит: «Ты не художник», тотчас же начинай писать, мой мальчик, — только таким путем ты принудишь к молчанию этот внутренний голос. Тот же, кто, услышав его, бежит к друзьям и жалуется на свое несчастье, теряет часть своего мужества, часть того лучшего, что в нем есть.

***

Публика всегда одинакова — она любит лишь то, что гладко и слащаво. Тому же, у кого более суровый талант, нечего рассчитывать на плоды трудов своих: большинство тех, кто достаточно умен, чтобы понять и полюбить работы импрессионистов, слишком бедны, чтобы покупать их.

***

Я хочу прикасаться к людям своим искусством, я хочу чтобы они говорили — он чувствует глубоко, он чувствует нежно.

***

Человек приходит в мир не для того, чтобы стать счастливым, а чтобы созидать и оставить после себя нечто великое.

А про себя добавляю: Твои мечты не глупые…

К стенду подходит Филимонова и ребята из класса Чудика. Я оглядываю толпу, но его среди них не нахожу. Видимо, вторую половину класса увели в другой зал. Проверяю телефон, но ответа все еще нет. И Чудик так и не появился в сети. А если с ним что-то случилось?

— Зачем тебе искусство? — задает риторический вопрос Филимонова, начиная свою лекцию. — Чем ты можешь быть полезен миру? Что ты можешь и хочешь дать другим?

Я слышу эту лекцию уже третий раз за день. И решаю идти дальше.

Подхожу к кинозалу и пробегаюсь по афише, а затем сверяюсь с часами. Сейчас как раз начинается «Винсент и Доктор» — 10 серия 5 сезона сериала «Доктор Кто». И я приоткрываю дверь.

На экране музеевский экскурсовод говорит: «В особенности изумительно, что Ван Гог делал это все без надежды на похвалу или награду». Какая же чушь. Сценарист точно не читал «Письма к брату Тео». Ван Гог жаждал признания, потому что был уверен в том, что создает нечто особенное. Он верил в свое творчество. И верил в него до конца. Вот что изумительно на самом деле.

Захожу в темный кинозал, освещаемый лишь светом экрана, и по самой высоко торчащей макушке замечаю Тима. Место рядом с ним свободно.

Тим сидит в последнем ряду, поэтому в том, что я сажусь рядом, нет ничего такого. Допустим, я просто не хочу лезть в середину и беспокоить тех, кто смотрит фильм. В конце концов, нужно же соблюдать правила этикета.

Тим держит во рту чупа-чупс и едва слышно шелестит оберткой, теребя ее в руках. Он поворачивается в мою сторону всего на мгновение и возвращается к фильму. А затем снова поворачивается и зарывается носом в мои волосы, едва не касаясь шеи.

— Вкусно пахнешь.

— Это Dalilight, — говорю я, когда Тим наконец-то отлипает.

— Что?

— Ну Дали.

— Какой еще Дали?

— Тот самый, который у тебя на шее, — я указываю на татуировку кота.

— Ах, этот Дали. Он еще духи придумывал?

— Только дизайн парочки флакончиков. Остальные были созданы по мотивам его полотен. Кстати, логотип чупа-чупса, — я вырываю бумажку из его рук, так как это уже начинает раздражать, — тоже придумал Дали.

— Он был крутым.

— Теперь я тоже хочу тебя понюхать, — говорю я и добавляю, когда у Тима округляются глаза: — Для равновесия. Так будет честно.

Он наклоняется, и я вдыхаю аромат, в котором хочется утонуть.

— Как называется? — спрашиваю я. — Хочу папе подарить на день рождения.

— Я не пользуюсь парфюмом, — усмехается Тим и раскусывает свой чупа-чупс.

— Эй, заткнитесь, — кричит шепотом девочка, сидящая впереди нас.

— Прости, — шепчу я в ответ.

Она отворачивается, и мы погружаемся в фильм, который идет уже минут пять или десять. Доктор Кто и Эми отправляются в 1890-й год на встречу с Ван Гогом. Не завидуем, не завидуем. Художник едва сводит концы с концами, буквально существуя в бесславии и алкогольном дурмане. Он не знает, что много лет спустя какие-то ребята из Березового острова устроят выставку в его честь и будут мечтать о его величии. Может, не все, но один человек точно.

Ван Гог говорит: «Никто не покупает мои работы, если не хочет стать посмешищем всего города». И еще: «Я смирился с тем, что мои картины нравятся мне одному».

Когда безумное приключение с монстром успешно завершается, Доктор Кто решает показать Ван Гогу будущее. Париж, 2010 год, музей Орсе. Герои проходят в зал, где выставлены картины Ван Гога. И посетители, много посетителей. Они останавливаются у полотен, делают снимки, всматриваются в удивительные сюжеты, которые ни с кем невозможно спутать. Ван Гог в изумлении оглядывается по сторонам. Он пока не плачет, а я уже да.

Доктор Кто спрашивает у экскурсовода: «Как бы вы описали место Ван Гога в истории искусства?» И экскурсовод говорит: «Для меня Ван Гог самый замечательный художник из всех. Определенно известнейший и величайший художник всех времен. И мой самый любимый. Непревзойденно умел работать с цветом. Он превращал боль своей измученной жизни в восторженную красоту. Боль несложно изобразить. Но использовать страсть и боль, чтобы изобразить восторг и радость и великолепие нашего мира. Никто и никогда такого не делал. Возможно, никто и не сделает. Я считаю, что этот странный, безумный человек, который бродил по полям Прованса, был не только величайшим художником, но также и величайшим человеком кто когда жил».

Ван Гог слышит каждое слово о себе. Слова, которые он так мечтал услышать в свое время. Он плачет. И это слезы радости.

— Если бы мы знали, что то, что мы делаем сегодня, будет иметь смысл в будущем, — говорю я, не обращаясь ни к кому конкретному.

— Будущее не должно определять тебя в настоящем, — говорит Тим. — Ты либо делаешь то, что тебе нравится, либо не делаешь.

— Но я хочу знать, что то, что я делаю, действительно важно.

— Если оно важно для тебя, этого уже достаточно.

— Легко говорить, когда у тебя куча прослушиваний в сети.

— Да вы заткнетесь или нет? — снова поворачивается та девчонка.

— Просто однажды я решил, что больше не хочу жить в ожидании будущего, — говорит Тим, игнорируя одноклассницу. — Я буду делать то, что я хочу и как хочу.

— Просто так ничего не бывает. Разве не нужно бороться за место под солнцем?

— Это ты так привыкла, что нужно бороться, чтобы тебя заметили. Участвовать в дебильных школьных конкурсах и пытаться доказать, что на что-то способна. Ты хочешь стать вторым Ван Гогом? Но почему ты не хочешь стать первой Софой Муравской?

— Я не это имела в виду.

— Делай. Но делай, потому что тебе нравится. А не потому что через сто лет тебя будут прославлять в учебнике по истории искусств и печатать твои картины на носках.

— В отличие от тебя, мне не плевать на результат.

— Ты еще не устала от собственного перфекционизма? Отстань уже и от себя, и от других.

— Как твоя Вероника? — неожиданно выпаливаю я.

— Она не моя. Знаешь ли, я умею дружить с девушками. А что, ревнуешь?

— Еще чего!

Я поворачиваюсь к экрану, но там уже идут титры.

— Твой парень вон там, — говорит Тим и палочкой от чупа-чупса указывает в центр зала. — Если тебе интересно.

— Он не мой парень. И вообще... — я хочу сказать, что Чудик не заводит отношения из-за своей асексуальности, но тут же осекаюсь. Это не мой секрет.

— Ну, как скажешь.

— А ты ревнуешь что ли?

— Я? — Тим роняет палочку от чупа-чупса на пол. — Ревную? К нему?

В зале зажигается свет, а Тим так и не успевает ответить на мой вопрос. Мы просто молча смотрит друг на друга, пока Чудик не подходит к нам первым.

— Софа, — говорит Чудик.

И только сейчас я отрываю взгляд от Тима и перевожу его на Чудика.

— Ты не отвечал на сообщение, — говорю я.

— У меня разрядился телефон, — отвечает Чудик. — Что-то случилось?

Я все знаю. Его секрет больше не секрет. И я очень разочарована. Но Тим так взвинтил меня, что решаю пока оставить эту тему.

— Нет, — говорю. — Я просто волновалась.

И удаляю в чате гневное сообщение, чтобы он не прочел его, когда зарядится телефон.

Глава 9. Сакура

9.0

Папа довозит меня до школы и помогает вытащить с заднего сиденья картину, надежно упакованную в картон. Из-за рамы и стекла она весит неприлично много.

— Точно сама донесешь?

— Да, точно.

Он тянется ко мне, чтобы обнять на прощанье, но я уклоняюсь. Не люблю эти щенячьи нежности, особенно перед всей школой. Пальцами вжимаюсь в сверток с картиной и убегаю, бросив короткое пока.

— Софа!

Я оборачиваюсь на папин голос и замечаю у него в руках мою папку для акварели.

— Ничего не забыла?

Папа вытягивает руку вперед, подавая знак стоп. А затем сам подходит ко мне и передает папку. На этот раз увернуться не получается. Папа сжимает нас с картиной в объятиях, колкой щетиной касаясь моей щеки. От него пахнет борщом со сметаной. Вот только борщ мы никогда не готовим.

Я отталкиваю папу и еще крепче вжимаюсь в картину. Это не мой отец. Нечто с головой слона и мощными лапами хлопает себя по животу, который вот-вот лопнет. Бегемот. Демон.

Палач Ада пришел за мной. Потому что все, что я сделала и не сделала, не подлежит искуплению. Мой час расплаты настал. И вот самый жестокий демон протягивает свою лапищу, касается моего локтя и голосом папы спрашивает:

— Точно сама донесешь?

Никакого Бегемота нет. Это просто папа. И всегда был папа. Демонов вообще не существует, правда же?

— Донесу. Спасибо, что подвез.

На школьных ступеньках я наблюдаю, как папа садится в машину и уезжает со двора. Мимо проходит Алина.

— Приве…. — начинаю я.

Но Алина лишь поднимает на меня взгляд, полный ненависти, и молча заходит в школу. Фля!

Кое-как протиснувшись в узкую дверь, я сразу же направляюсь в сторону приемной комиссии. Сегодня первый день приема работ для конкурса, и я хочу увидеть, как все обалдеют, когда я сниму упаковку, явив миру настоящую себя.

В коридоре, заполненным мраком, я замечаю силуэт Лили. Это странно. Что психологиня может делать в моей школе? Лопнувшую лампочку до сих пор не заменили, поэтому почудиться может всякое.

А может, это просыпается моя совесть и напоминает о том, что я соврала? «Нет. Ну откуда у такой бессовестной дочери может взяться совесть?» — звучит в голове мамин голос.

Медленно я продвигаюсь к свету. Ошибки быть не может. Это Лиля… Собственной персоной.

Она с кем-то разговаривает, но пока не вижу с кем. Просто рюкзак, как у каждого второго в нашей школе, выглядывает из-за колонны. С кем же Лиля разговаривает?

Подхожу ближе, стараясь при этом оставаться незамеченной, что довольно непросто с тяжеленной картиной в руках и папкой, которая вот-вот выскользнет.

О мой Босх… Я вижу. Я вижу, с кем разговаривает Лиля. Она разговаривает с Чудиком…

Читаю по губам.

Лиля: Молодой человек, вы не подскажите, как найти Софью Муравскую?

Чудик: Подскажу. Это моя подруга.

Лиля: Как здорово!

Чудик: У нее сейчас… А собственно вы кто? И зачем вам нужна Софа?

Лиля: О, не волнуйтесь, я ее доктор. Разве вы не знали, что она чокнутая? Софа не приходит на наши сеансы, поэтому мы приняли решение о принудительной госпитализации в психиатрический диспансер. Санитары со смирительной рубашкой ждут на улице.

Чудик: Я так и знал, что у нее проблемы с башкой.

Нет-нет! Такого исхода нельзя допускать! Я должна им помешать! Одно слово этой психологички и Чудик узнает то, что никто знать не должен.

Поэтому я подхожу и вклиниваюсь в их компанию.

— Здрасьте, — говорю и делаю вид, будто бы впервые вижу Лилю, а подошла вовсе не к ней, а к Чудику. — Можем ли мы вам чем-то помочь?

— Да, я пытаюсь найти кабинет психолога, — отвечает Лиля. — Впервые в вашей школе.

Почему из всех детей в коридоре Лиля решила спросить именно у Чудика?

— О! — говорю, поправляя картину и еще крепче сжимая ее в руках. — Я как раз иду в ту сторону. Давайте провожу?

— Какие отзывчивые дети учатся в этой школе, — говорит Лиля и улыбается.

Я натягиваю свою самую добродушную улыбку в ответ.

— Да что вы, это же совсем пустяк, — а затем поворачиваюсь к Чудику: — Увидимся позже.

— Давай помогу.

— Нет. Я справлюсь.

Вдвоем с Лилей мы поднимаемся на второй этаж.

— Ты так изменилась с тех пор, как мы виделись в последний раз, — говорит Лиля.

— Да, краска с волос вымылась.

Мне хочется дотронуться до своих кудрей в оттенке, который я обозвала бы как сакура, вот только руки заняты картиной. И папкой.

— Нет, дело в другом. Что-то внутри тебя начало меняться.

Я останавливаюсь в двух шагах от кабинета школьного психолога и поворачиваюсь к Лиле.

— Зачем вы здесь? Кажется, я ясно дала понять, что больше не буду ходить на ваши встречи, сеансы или как вы это называете.

— Я помню.

— И?

— Тебе нужна помощь.

— Со мной все в порядке.

— Не стыдно просить о помощи. Не стыдно быть не в порядке. Но я не смогу тебе помочь, если ты сама об этом не попросишь.

— Вы еще громче крикните, а то не все в этой школе услышали.

— Когда я сказала родителям, что хочу стать психологом, в меня тоже никто не поверил. Мама обсмеяла мой выбор. Потому что ну какой нормальный человек захочет всю жизнь выслушивать чужие проблемы? Я все еще доказываю себе и своим родителям, что могу быть психологом. И не просто быть, а быть хорошим психологом.

Лиля достает из портфеля папку с делом. На ней написано мое имя.

— Сейчас я зайду в этот кабинет, — говорит она, — чтобы сдать отчеты. И у меня только два пути. Сказать, что ты отказалась от терапии. И это полностью твое право. Человеку невозможно помочь, если он этого не хочет. Либо сказать, что наши дела отлично продвигаются, терапия идет тебе на пользу. Я не знаю, что будет в первом случае. Возможно, тебя исключат из школы или назначат принудительные встречи с каким-то другим специалистом. Это вообще не моя проблема. Но если ты выберешь второй вариант, у нас обеих появится шанс доказать себе, доказать родителям, доказать всему миру, что мы с тобой крутышки. Никаких игр, никакого вранья. Мне нужна только правда.

— Что вы мне предлагаете?

— Я просто прошу тебя прийти на сеанс и довериться мне.

— Да какая вам разница? Приду я или не приду? Так и скажите, что не хотите, чтобы я сиганула с крыши в ваше дежурство, иначе премии лишат.

— Главная проблема подростков в том, что их никто не хочет слушать. А я хочу. Потому что когда-то меня тоже никто не хотел слушать. Это то, что нужно вам — чтобы вас понимали и принимали такими, какие вы есть. Я знаю, потому что тоже была подростком.

Дверь в кабинет психолога открывается, и оттуда выходит мама Мии.

— О, Лилия Александровна, вы уже здесь! — говорит она. — Проходите, — и, коснувшись плеча Лили, заводит в кабинет. А потом замечает меня: — Муравская, тебе чего?

— Мы обсуждали нашу встречу, — встревает Лиля и обращается ко мне: — Так что?

Вылететь из школы за пять минут до выпускного было бы максимально глупо. Но еще глупее снова оказаться в кабинете психички Ямшиновой, чья дочь решает свои проблемы через интернет, а не с помощью мамочки-мозгоправа.

— Да, — говорю я. — Я приду. Как обычно.

Когда психологички скрываются в кабинете, я локтем стучу в соседнюю дверь и также локтем нажимаю на ручку, но дверь не открывается.

— Лиль, ну какое помягче? — говорит Ямшинова, снова появляясь в дверях.

Она застывает на пороге с кружками в руках и смотрит вглубь кабинета.

— Ты их видела? — продолжает Ямшинова. — Не дети, а демоны. Приходят все в соплях, в депрессиях. Откуда у них это все? В таком возрасте уже пора брать на себя ответственность. И тогда никаких депрессий не будет. Говорю Мии: ну, и за кого замуж выходить будем?

— Депрессия — это нормально. И не зависит от возраста, — еле слышно доносится голос Лили.

— Ой, не говори ерунды. В наше время ни у кого депрессий не было. Что за поколение?

Она наконец-то закрывает дверь и направляется в сторону туалета. Но неожиданно для самой себя натыкается на меня.

— Что ты хочешь? — спрашивает Ямшинова.

— Сегодня первый день приема конкурсных работ. Вот, — я указываю на картонную упаковку.

— Председатель комиссии ушла на больничный.

— И когда же начнут прием работ?

— Я не знаю.

Фля! Мне предстоит целый день таскаться с этой картиной в руках. Без возможности кому-нибудь ее показать. Это просто невыносимо.

9.1

Я стою на крыше дома по Лавандовой улице и репетирую свою речь, наблюдая, как закатное небо переливается оттенками фуксии и лазури. Значит, завтра будет тепло. Или что-то вроде этого.

— Ты действительно так ему и скажешь? — раздается голос Кота за моей спиной.

— Заткнись! — рявкаю я, не оборачиваясь.

— Так скажешь или нет?

Решаю игнорировать надоедливое животное, но оно не унимается.

— Неужели тебе неинтересно?

— Что же мне должно быть интересно?

— Почему ты слышишь меня.

Еще как интересно. Но вряд ли этот Кот скажет что-то полезное. Иначе уже давно бы все разболтал. В конце концов это я его создала, а значит, Кот будет молчать до последнего мяу.

— Эй, Соф! — кричит Чудик.

Моя заготовленная речь рассыпается на парочку невнятных мыслей. Что я ему скажу? Как я это скажу?

Я оборачиваюсь, скрещиваю руки на груди и нападаю, даже не поздоровавшись.

— Зачем ты обманул меня?

— Я, я, я.

Чудик в замешательстве. Или просто очень хорошо умеет его изображать.

— Я доверяла тебе. А ты… Зачем ты меня обманул?

— Я, я, я.

— Боже, какая же я дура! Я облазила все уголки этого мира, чтобы найти Каролину Истен. А ее нет. Ее просто не существует!

— Как это не существует?

— Хватит придуриваться. Зачем ты сказал другую фамилию? Чтобы я никогда ее не нашла?

— Да.

— Что да?

— Чтобы ты никогда ее не нашла.

Чудик, Чудик. Я опускаю руки и подхожу ближе. Не могу сердиться на него долго.

— Почему? Неужели ты не хочешь с ней встретиться?

— Иногда прошлое должно оставаться в прошлом.

Тянусь за рюкзаком, достаю редакционный фотоаппарат и даю его Чудику.

— Держи. Сегодня ты — фотограф.

Я направляюсь к выходу с крыши. Но не слышу шагов позади себя. Когда оборачиваюсь, Чудик все еще стоит на том же месте с фотоаппаратом в руках.

— Ну, пошли же, — говорю. — Она нас уже ждет.

— Кто?

— Ой, а разве я не сказала? Я нашла Каролину. Простите, Каролину Михальцевич. Так понятнее? Мы идем брать у нее интервью, как юнкоры нашей газеты.

— Ты нашла ее?

— Я нашла ее.

— И как?

— Пусть это будет моей маленькой тайной.

Не хочу сейчас вдаваться в подробности и рассказывать, как просила о помощи отца Крис. И как он дал телефоны социальных служб, которые могут помочь с «героем». И как никто никогда не слышал ни про какую Каролину Истен. И как одна незнакомка на том конце провода, после очередного отказа добавила, что знает другую Каролину — Каролину Михальцевич. Все остальное — это мелочи.

— Почему ты так отчаянно пытаешься меня спасти? — спрашивает Чудик.

Он явно не рад моей находке. Любить человека на протяжении всех своих жизней и не желать его увидеть. Наверное, я просто ничего не понимаю в любви.

— Потому же, — говорю, — почему и ты пытаешься спасти меня. Мы все хотим, чтобы кто-то нас спас. Но вот почему ты не пытаешься ничего изменить? Неужели ты не хочешь выйти из этого замкнутого круга?

— Я, — Чудик закусывает губу, — я думаю, что это было бы слишком просто. Мы идем на сделку с дьяволом. А значит, за жизнь должна быть какая-то плата. Что, если вместо меня умрет кто-то другой? Жизнь за жизнь…

— Мне все равно на других. Лишь бы ты остался здесь. Пошли.

Я открываю дверь в подъезд, жестом приглашая идти за мной.

— Даже, — говорит Чудик, и я спиной чувствую, как он закусывает губу еще сильнее, — даже если это будет Тим?

Хорошо, что я стою спиной, и Чудик не видит того ужаса, что застывает на моем лице.

— Причем здесь вообще Тим? — спрашиваю я, так и не повернувшись.

— Ты не ответила. Ты готова обменять мою жизнь на его?

А теперь поворачиваюсь.

— Я уже сказала. Мне все равно на других.

Лицо Чудика расплывается в улыбке. А в моем резюме появляется еще одна причина отправить меня в Ад за вранье.

— Так, и куда мы идем? — спрашивает он.

— Ты не поверишь.

Мы спускаемся на один этаж, и я останавливаюсь возле квартиры 57. Вижу недоуменное лицо Чудика. Пожимаю плечами — ну да, вот так бывает. А затем нажимаю на дверной звонок. Спустя мгновение дверь открывается. И на пороге появляется та самая Каролина.

Что ж, счастье всегда ближе, чем мы думаем. Все, что мы ищем, находится так близко, что когда мы это обнаруживаем, становится просто смешно.

9.2

— Черный или зеленый? — доносится голос Каролины из кухни.

Весь вечер я шерстила интернет, выясняя, что же такое интервью и как его надо брать. Оказалось, что во время бесед под запись все делают вид, что пьют чай, хотя он лишь остывает, пока люди пытаются спрятать себя за фарфоровыми чашками.

— Какой? — полушепотом спрашиваю у Чудика.

Тот лишь неоднозначно пожимает плечами. Мы слишком любим молочные коктейли, чтобы разбираться в чае.

— Черный, — кричу я за нас обоих.

Даже если черный чай окажется отвратительным пойлом, мы не обязаны его пить. Надо лишь делать вид, что пьешь.

Я обвожу взглядом гостиную, пытаясь выцепить какой-то намек на прошлое. Пусть это будет алтарь, посвященный Чудику или как там его звали. Или хотя бы юношеское фото, потрепанное временем. Мне нужно знать, что она помнит его. Что она любила его. Что она любила только его. И мы еще можем спасти душу Чудика.

— Чай готов, — говорит Каролина и ставит чашки на журнальный столик.

Она садится напротив, и я тут же включаю диктофон на телефоне. Красная полоска несется по экрану, хотя никто еще ничего не говорит.

— Подождите, — говорит Каролина, указывая рукой на телефон. — Можно пока выключить?

Я нажимаю на стоп, и красная полоска исчезает.

— Расскажите, о чем будет эта статья?

О мой Босх….

— О вас, о людях, которые жили в Березовом острове и могут рассказать, каким город был раньше, — повторяю я то же самое, что и по телефону.

— Но почему я? Никак не могу взять в толк. Моя жизнь прошла обычнее некуда.

— А вот это уже моя задача: найти в простом человеке героя, — цитирую я книгу по журналистике.

— И почему все же я?

— В кружке вязания, — да, именно там я ее и отыскала, — сказали, что вы интересный рассказчик. Вы прожили в Березовом острове всю жизнь и многое знаете о нашем городе. Это вы сделали? — спрашиваю я, указывая на лукошко для кота.

— Да, какая-то новомодная пряжа. Удивительно просто. В моей молодости такого не было. Да и спицы тут не нужны. Представляете? Просто вяжешь руками и все. Чудеса!

Я подхожу ближе и кручу лукошко в руках.

— Красиво.

Не то чтобы я восхищалась рукоделием и особенно мастерством Каролины, нет. Я тяну время и пытаюсь собраться с духом.

Возвращаюсь на диван и делаю маленький глоток чая. Фля, я и забыла, что чай — всего лишь декорация. Просто у меня, правда, пересохло во рту.

Снова нажимаю на запись и пытаюсь задать первый вопрос.

Вы любили Чудика? Вы любили кого-нибудь, кроме Чудика? Что произошло на той крыше?

Но я не могу спрашивать об этом. Не сейчас. Сначала нужно поболтать о погоде и прочей чепухе, чтобы собеседник расслабился и впустил тебя в свою душу. Острые вопросы всегда задают в конце, когда терять уже нечего. По крайней мере, так пишут в интернете.

— Эммм… Расскажите немного о себе, — выпаливаю я самый дурацкий вопрос, который только можно задать человеку.

Никогда, никогда не просите никого рассказать немного о себе — это тоже из интернета. Но ничего другого мне просто не приходит в голову.

— Не считаю себя каким-то важным человеком, чтобы рассказывать о себе, — смеется Каролина, сверкая золотыми зубами, и делает глоток чая.

Бабушка — приходит мне в голову. Она такого же возраста, как бабушка. Как была бы бабушка.

— Вы родились в Березовом острове? — начинаю я совсем издалека.

— Да. И было это, кажется, миллион лет назад, — Каролина снова смеется.

— Не такая уж вы и старая, — я тоже смеюсь. — Что вы помните о детстве в Березовом острове?

Пока Каролина предается воспоминаниям, я наблюдаю за Чудиком. Он должен не сводить с нее глаз, жадно хватать каждую секунду рядом. Иначе какая же эта любовь на все жизни? Но Чудик уставился в точку на ковре и боится даже пошевелится.

Может быть, он не хочет себя выдать. Но именно это мне и нужно. Я жду, что их взгляды пересекутся. Каролина заглянет в глаза Чудика и узнает его. Она не поверит, что такое вообще возможно — встретить свою любовь спустя столько лет. Но ничего такого не происходит.

Я прерываю интервью и прошу Каролину немного попозировать для фото. И нет, без фото статья не сможет выйти. И нет, старых фото будет недостаточно.

Чудик наводит объектив редакционного фотоаппарата на Каролину. Их взгляды наконец-то встречаются. Ну же! Узнай его! Ничего… Фля!

Мы снова усаживаемся на диван и я продолжаю интервью.

— Вы помните свою первую любовь?

— Конечно, — отвечает Каролина. — Разве ее можно забыть?

— Кто это был?

— Мальчик из моей школы.

— Как его звали?

Я задерживаю дыхание.

— А… А… Как же его звали-то… Что-то память совсем меня подводит. Вот видите, все-таки можно забыть. Хотя тогда эта любовь казалось мне самой большой драмой в жизни. Как же его звали-то… А… А… Кажется, его звали...

— Артур? — не выдерживаю я.

— Да, определенно это был Артур. Как вы узнали?

И я снова начинаю дышать. Чудик сказал, что его первое имя Артур. В газете было написано про Артура. Все сходится. Я нашла ту самую Каролину. Из-за которой встретила Чудика или благодаря которой — пока не понятно.

— Но почему вы называете эту любовь самой большой драмой в жизни?

— Мы можем выключить диктофон? Не хочу, чтобы это вообще где-то фигурировало.

— Да, конечно.

Я нажимаю на кнопку стоп и поворачиваюсь к Чудику. Он тоже смотрит на меня. Неужели, есть еще один секрет?

— Артур погиб, когда мы были совсем юны. Ему едва исполнилось 17.

Да, думаю я про себя, 17 лет и 13 дней.

— Он упал с крыши, — говорит Каролина. — Прямо на моих глазах.

— Но ведь это был несчастный случай, — говорю я. — Ведь так?

— Я сказала следователям, что он дурачился и просто потерял равновесие. Других свидетелей не было, поэтому все сошлись на том, что имел место несчастный случай.

— А на самом деле?

— На самом деле мне потребовалось очень много времени, чтобы забыть тот вечер. А вы расковыряли кое-как зажившую рану. Пожалуйста, давайте на этом закончим нашу встречу.

— Так что же случилось на той крыше? — я не собираюсь отступать.

— Вы действительно хотите это знать?

Я киваю.

— Это я! Я его толкнула!

— Неправда! — неожиданно подает голос Чудик. — Все было не так! Он сам прыгнул.

Вот теперь я понимаю, почему Чудик выбрал меня. Потому что мы слишком похожи с Каролиной. Простим кого угодно, но никогда в жизни не простим себя.

— Вас там не было, молодой человек, — говорит Каролина, поворачиваясь к Чудику.

Сейчас она его узнает…

Но она его не узнает...

А как же глаза?

— Так это было самоубийство? — спрашиваю я, обращаясь одновременно ко всем.

— Я сказала ему прыгнуть, и он, дурак, прыгнул. Мои слова толкнули его. Если бы я промолчала, он был бы жив.

— Если бы он был жив, — вдруг говорю я. — Если бы вы сейчас его встретили, что бы вы ему сказали?

— Прости, — говорит Каролина, глядя на Чудика.

А затем поворачивается ко мне:

— Я бы сказала ему прости. Я не имела права распоряжаться чужими желаниями, чужими выборами, чужой жизнью. Но я слишком поздно это поняла. Мы были ослеплены этой детской любовью и думали, что она навсегда. А в жизни больше любви, чем одна. Но это понимаешь только со временем. Я была замужем три раза и каждого мужчину любила ровно настолько, насколько вообще могла кого-нибудь любить.

— Хорошо, что сейчас у нас есть психологи и мы умеем разговаривать, — говорю я с легкой улыбкой.

И никому не нужно умирать, чтобы познать жизнь.

— Если бы мы умели разговаривать, — говорит Каролина, — у нас бы не было этих историй.

В тишине мы допиваем остывший чай и прощаемся. А я обещаю показать интервью перед публикацией.

9.3

Мы с Чудиком выходим из подъезда дома на Лавандовой улице, когда на Березовый остров уже опускаются сумерки. Я так намучилась на этом фальшивом интервью, что теперь еле переставляю ноги. Нужно как-то сохранить последние силы, ведь завтра мне предстоит встреча с Лилей.

Лилия. Перекатываю это имя из левого полушария в правое. Лилия. Насколько я помню, в нашем городе нет улицы Лилейной. Или есть? Да и какой в этом смысл? Порой мне кажется, что кто-то нарочно рассыпал картинку и теперь мне надо находить паззлы, чтобы вновь ее собрать.

Возле горки на детской площадке мне чудится образ Тима. Я узнаю его высокую фигуру с развивающейся челкой на ветру и красным огоньком тлеющей сигареты в руках. Он смотрит в окна, пытаясь что-то в них рассмотреть. Нет, это не Тим. Мне просто все это чудится, как обычно.

— Так, и что теперь? — спрашивает Чудик.

Я не знаю. У меня нет четкого ответа: сработало или не сработало. Знать наверняка мы будем только через 13 дней после дня рождения Чудика в следующем месяце. Но я не могу отнять у него надежду, поэтому спокойно отвечаю:

— Ждать.

— Просто ждать?

— Ждать и жить. Сколько бы нам не осталось.

— Тебе легко говорить. У тебя вся жизнь впереди. А у меня? Месяц?

— Ты вообще не хотел идти на эту встречу и делать хоть что-то, чтобы сбежать из своего Ада! А теперь я же и виновата.

— Ну, а теперь хочу.

— Скажи это еще раз.

— Я хочу.

— Что ты хочешь?

— Я хочу жить.

— Громче. Не слышу.

— Я хочу жить! — повторяет Чудик более громким и низким голосом.

— Не слышу.

— Я хочу жить!!! — кричит Чудик.

— Что-что?

— Я хочу жить!!!

И его вопль наполняет всю улицу, если не город.

— Вот психи, — быстро бросает в нашу сторону мужчина, прогуливающийся с мопсом.

Когда эйфория спадает, я спрашиваю:

— И что же заставило тебя изменить свое мнение?

— Ты.

— Я?

— Я понял, что ни в одной жизни больше не встречу такого друга. Никто и никогда не делал для меня ничего подобного.

— Ой, вечная жизнь тебя ничему не учит. Как нет одной любви на всю жизнь, так и друзей одних на всю жизнь не бывает. Люди приходят и уходят — это нормально. Бестолочь ты.

Чудик протягивает редакционный фотоаппарат, который я тут же собираюсь положить в рюкзак. Но что-то, какая неведомая сила, не дает мне успокоится. Я хочу знать наверняка.

— Вот фля, — как будто бы случайно вырывается у меня.

— Что такое?

— Кажется, я забыла свой paperblanks у Каролины. Подожди меня здесь. Пока мы недалеко ушли, я быстренько сбегаю.

Чудик, как послушный щенок, остается ждать меня там, где я его тормознула. А я…

— Выбрось сигарету, — говорю я и выбиваю окурок из рук Тима.

Все-таки мне не показалось. Возможно, крыша моя и едет. Но только не в этот раз.

— Ты больная что ли? — отвечает Тим.

Он подбирает окурок с земли, тушит его, а затем несет в урну. Возвращается, открывает пачку и закуривает новую сигарету.

— Курение убивает, — говорю я.

Та самая, что еще два месяца назад затягивалась в школьной курилке.

— Поверь, я и сам прекрасно справляюсь с этой задачей.

Тим затягивается и продолжает стоять, оперевшись плечом о пластмассовую горку. Он смотрит в окна. И делает вид, что меня здесь нет.

— Ты следишь за нами? — спрашиваю я.

— С чего бы это мне следить за вами?

— Не знаю. Ты мне скажи.

— Я не слежу за вами.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Это не твое дело, — огрызается он.

Я представляю, как Тим поворачивается ко мне, подходит близко-близко и убирает с лица кудрявую прядь. Ага, вот так шаблонно, как в подростковом кино.

— Почему ты отталкиваешь меня? — полушепотом спрашиваю я, пока рука Тима скользит по моим волосам.

— Потому что я берегу твое сердце, — томно отвечает он, обволакивая меня своим горячим дыханием. — Твое. Понимаешь? Не свое.

А затем Тим…

Впрочем, этот сопливый диалог так и остается лишь в моей голове. Не дождавшись никакого ответа, я просто ухожу с детской площадки.

Придурок.

Догоняю Чудика и, пока он не видит, достаю paperblanks из рюкзака.

— Нашла, — верчу перед его носом и засовываю обратно в рюкзак.

— Как она? — спрашивает Чудик.

— Кто?

— Ну, Каролина. Кто же еще?

— А, Каролина. Да, нормально.

— Ты думаешь, мы правильно поступили, что пришли к ней.

— Не знаю, правильно или нет. Но у нас, возможно, был шанс вытащить тебя из Ада. И было бы глупо им не воспользоваться. Тем более, петь ты отказался.

— Никаких петь, пожалуйста!

— Вот видишь.

— Знаешь, — говорит Чудик после того, как мы несколько минут идем в молчании, — мне показалось, что там был Тим.

— Где там?

— Ну там, возле дома Каролины. На детской площадке.

— Правда? Я не заметила.

Чувствую, как кто-то уже начал греть для меня место в Аду.

9.4

В кабинете Лили стоит невыносимая жара. Капельки пота стекают по спине, и мокрая футболка неприятно прилипает к телу. Лето наступает стремительно, начиная обратный отсчет. Тик-так. Тик-так.

— Спасибо, что пришла, — с этой фразы Лиля начинает нашу встречу.

Луч солнца пробивается сквозь задернутые жалюзи и бьет мне прямо по глазам. Я щурюсь.

— Это чистая формальность, — отвечаю я, прикрывая лицо рукой. — Не хочу вылететь из школы из-за такой ерунды.

Лиля подходит к окну и поправляет жалюзи.

— Так нормально? — спрашивает она.

Я убираю руку от лица, давая понять, что теперь нормально.

Лиля садится за стол и говорит:

— Но мне, правда, интересно узнать, что происходит на самом деле.Ты можешь рассказать мне все что угодно. Все, что тебя тревожит. Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Почему в Березовом острове нет Лилейной улицы? — спрашиваю я.

— Что?

— Ну, есть Лавандовая, Розовая, Сиреневая, Кипарисовая, Репейная, Гвоздичная. Но почему нет Лилейной? И кто вообще придумал давать улицам цветочные названия? Причем здесь цветы?

— Ты хочешь поговорить об этом?

— То есть вы не знаете.

— Давай откроем интернет и вместе поищим ответ.

— Ха, — вырывается у меня. — Проблема взрослых в том, что вы даже не пытаетесь нас понять. Вы считаете подростков тупыми и ни на что не способными. Но мы есть. Со своими желаниями и мнениями, как бы они вам не нравились.

Я замолкаю. Но не дождавшись реплики Лили, говорю:

— Я уже загуглила.

— И?

— Это всего лишь традиция. Какая-то дурацкая традиция.

— Хочешь еще что-то обсудить?

— Ну, конечно, а вы дадите мне умный совет, как жить мою жизнь. Спасибо, но у меня уже есть мама и ее советы.

— Я уже говорила тебе на первой встрече, что психолог не дает советов и не склоняет к решениям. Он просто слушает, чтобы понять, почему мысли в голове человека сложились таким образом — разрушающим. Хороший психолог сделает так, что ты до всего дойдешь самостоятельно.

— А вы хороший психолог?

— Хочется верить, что да.

— Ваши пациенты кончали жизнь самоубийством?

— Нет.

— Звучит как-то не очень обнадеживающе. И все же… Почему вы решили стать психологом?

— Потому что когда-то я была подростком и мне тоже нужна была помощь. Но тогда мне не к кому было обратиться. Я никому не могла доверить свои секреты, чтобы не получить в ответ осуждение и непрошенные советы. Иногда задача другого человека просто выслушать. Но люди почему-то думают, что они обязательно должны рассказать, как тебе правильно поступить. Я согласна с тобой, взрослые никогда не воспринимали подростков всерьез. И сейчас мало что изменилось. Поэтому я здесь. Чтобы у вас был человек, который скажет, что с вами все в порядке.

Молчу. Не хочу, чтобы Лиля подумала, что сейчас мы станем подружками, и я вдруг начну ей доверять.

— Есть что-то такое, что бы ты хотела мне рассказать?

Не отвечаю. Просто смотрю на рисунок Венеры позади нее, впиваясь пальцами в подлокотники кресла.

— Ты можешь начать говорить, когда будешь готова. Я не тороплю.

Я подхожу к окну, раздвигаю пожелтевшие от времени жалюзи и всматриваюсь в даль. Представляю, что одна в комнате. Как будто никакой Лили здесь нет. И я просто разговариваю сама с собой или какими-то невидимыми духами. Не знаю сколько проходит времени, прежде чем я решаюсь заговорить.

— Есть один парень… — я продолжаю смотреть в окно.

— Так, — говорит Лиля. — Как его зовут?

И я снова погружаюсь в молчание. Но не потому, что боюсь назвать имя. Не потому, что Лиля растрезвонит о нем на весь свет и люди начнут надо мной смеяться. Просто я не знаю, какое именно имя назвать.

— Тим, — говорю наконец, — его зовут Тим. То есть Тимур. Но для всех он просто Тим.

— Самый красивый мальчик в школе, да? — спрашивает Лиля.

Я резко поворачиваю голову в ее сторону и начинаю хохотать.

— Красивый? — переспрашиваю.

Не могу остановить хохот еще несколько минут.

— Да нет, — говорю, успокоившись. — Он был обычным парнем. Ничем не выделялся, никак не привлекал внимания. Я даже не знала, что он вообще существует. А потом Тим выкрасил волосы в гранатовый цвет, надел косуху с узкими джинсами и пришел вот так в школу. Почему-то помню, как мы с Крис стояли у окна на перемене, и вдруг вошел он. Тогда я, возможно, не впервые увидела его, но точно впервые заметила. Все заметили. Пошли слухи, что он создал свою рок-группу — Cheshire Cat. Ну, девчонки и попадали.

— А ты?

— А я нет. Рокерский прикид, гранатовые волосы и чуб как у Элвиса Пресли — все это было смешно. Он выглядел так нелепо, когда строил из себя крутого парня. И вообще Тим никогда не был в моем вкусе. Рок? Кто сейчас вообще слушает рок? Это же что-то старперское.

— Но потом что-то изменилось?

— Что-то изменилось, да.

Я делаю паузу. Могу ли я доверять Лиле? Должна ли я ей рассказать все, как есть? Сможет ли она мне помочь или посмеется над очередным тупым страданием тупого подростка?

— На летних каникулах моя подруга уехала в гости к родственникам на все три месяца. И я осталась совершенно одна в Березовом острове. Только я, бумага и набор цветных маркеров. Дома находиться было невозможно… — я осекаюсь.

Сейчас Лиля спросит, что же такого происходило дома, что я хотела оттуда сбежать. И мне снова придется врать, скрывая вечные скандалы родителей. Но она молча слушает, и я продолжаю.

— Воооот. На набережной есть площадка со ступеньками. Там красиво и обычно никого нет. И я стала ходить туда рисовать. В тишине, покое, одиночестве. Пока однажды не пришел Тим со своей группой. Они поставили усилитель, стойку для микрофона и начали петь, собирая вокруг себя толпу фанатов. Ох, как же я тогда злилась. Мне хотелось подойти и крикнуть: «Убирайтесь отсюда! Я первая заняла это место». Но тогда бы сказали, что я — сумасшедшая. Ведь нельзя же занять место в парке. Они пришли на следующий день и еще чрез день. Эти концерты на набережной превратились в новую традицию, собирая все больше народа.

— И ты перестала ходить рисовать на набережную?

— Еще чего! Почему это я должна менять свои планы? Я приходила, когда там еще никого не было, садилась на ступеньки и погружалась в рисунок. Как будто впадала в какой-то транс. Потому что потом поднимала голову и с удивлением замечала, что вокруг меня толпа людей, которая слушает музыку. Как они здесь появились? Когда? Почему я не заметила? Тогда я собирала вещи и уходила домой. Все равно уже наступали сумерки, а у меня начинали болеть глаза.

— Не понимаю. Так как же вы начали общаться с Тимом?

— Я как раз к этому иду.

Меня не раздражает, что Лиля постоянно встревает в рассказ и задает вопросы. Она не просто кивает, создавая иллюзию внимания, а действительно слушает и слышит.

— В один из летних дней на набережной я рисовала русалку, которую проткнули рыболовным крючком. Как вдруг над головой прозвучало: «Нарисуешь логотип для нашей группы?» Я подняла голову вверх и увидела только черное пятно, потому что солнце било мне прямо в глаз. «Что?» — переспросила я. Он сел рядом со мной на ступеньку и взял мой рисунок. И тут я поняла, что это был Тим. Видимо, они только пришли, потому что зрителей еще не было.

«Ну, ты же рисуешь, — сказал Тим и смахнул челку с глаз. — Нарисуй логотип для нашей группы. Может, кота и все такое. До жути круто рисуешь». Я забрала у него свою русалку и вместо спасибо сказала: «Твои волосы больше не гранатовые». «Вообще-то краска вымылась еще полгода назад, — ответил Тим. — Ты с какой планеты?» «У меня своя персональная планета», — я пыталась пошутить, но с юмором у меня не очень. «Почему ты всегда уходишь с концерта? Тебе не нравится наша музыка?» — спросил он. Что? Все это время Тим видел, как я вставала и уходила? В этой толпе? Безумие какое-то.

— И что ты ему ответила?

— Я лишь многозначительно пожала плечами. Мы еще немного поболтали о всякой ерунде, и он взял с меня обещание сегодня остаться. И я осталась. Удивительно, но мне понравилось. Я сделала набросок логотипа на скорую руку — жуткий череп кота с усами Сальвадора Дали.

В ушах начинает звенеть «Right Here Waiting», и это сбивает с рассказа. Пожалуйста, только не сейчас. Я останавливаюсь и погружаюсь в молчание, жду, когда безумный трек закончится или кто-то остановит пластинку.

— Показала Тиму? — своим вопросом Лиля вытаскивает меня из музыкального Ада.

Если сказать ей, что я постоянно слышу одну и ту же песню, она попытается помочь мне или сразу отправит в психушку?

— Что показала? — переспрашиваю я, уже позабыв о чем только что шла речь.

— Рисунок.

— А, это. Да, показала. Он тогда сказал: «Жуть какая. Офигеть». Тим опубликовал логотип на страничке группы. Только я попросила, чтобы он не указывал, что это я его нарисовала.

— Почему?

— Потому что не хотела. Не хочу — разве это недостаточное объяснение? Но людям почему-то всегда нужно знать причину. Как можно объяснить почему ты чувствуешь то, что чувствуешь? Приходится врать и оправдываться за свои желания. Нельзя просто так сказать подруге, что не хочешь идти гулять. Вот просто не хочешь. Она начнет задавать миллион вопросов, да еще и обидится, подумав, что ты ее больше не любишь. Проще сказать, что у тебя температура и поэтому ты не можешь пойти с ней гулять. И тогда никаких вопросов не возникает. А в это время ты не не можешь, ты просто не хочешь.

— Ты права. И молодец, что умеешь прислушиваться к своим желаниям. Так, что было дальше? С Тимом. Мне не терпится узнать.

— Каждый день, когда приходила группа, Тим подходил ко мне поздороваться. И мы немного болтали о всяком. Сначала я не придавала этому никакого значения. Ну, подходит, ну и что. А потом стала задаваться вопросом: почему? Почему он походит? Почему он подходит ко мне? Пока ребята настраивали инструменты, Тим давал мне один наушник, и мы слушали музыку из его плейлиста. Старый, престарый рок. Я и групп таких не знала. А теперь жить без них не могу.

Вопросы внутри меня нарастали все больше. Почему он ко мне подходит? Зачем? Для чего? Ответов не было. И я воображала всякое. Этот браслет, — я показываю руку с толстым кожаным браслетом, — это его. Он снял его со своей руки и надел на мою, спрятав шрамы. От плойки, — как бы напоминаю я.

— Он спросил, откуда они?

— Нет. И слова не сказал. Но мне кажется, — я вспоминаю слова его последней песни, — он и так все знал. Он тогда сказал: «А теперь ты мне должна что-нибудь дать. Для равновесия». Я стянула с волос резинку-пружинку и протянула ее Тиму — это все, что было у меня с собой. Он обхватил резинкой челку, которая постоянно падала на глаза, и посмеялся. А потом надел ее на запястье вместо кожаного браслета.

Я закинула в плеер песни Cheshire Cat и слушала их на репите. Целыми днями думала только о том, чтобы поскорей наступил вечер и я снова увидела Тима. Как он поправляет челку, как смеется, как нагибается к микрофонной стойке. А еще перекручивает гитару через себя, как настоящий рокер из тех древних времен. Он пытался освоить этот трюк при мне, и это было очень смешно.

Я сходила с ума. Буквально. Что-то вселилось в меня, что-то заставило поверить в то, что я могла и правда ему понравиться. Что он подходил ко мне не просто так. К концу лета я изменилась. Стала носить черную одежду с черепами и слушать музыку из прошлого. Мне хотелось подходить ему.

— Подожди, я не понимаю. Так между вами что-то было?

— Ни-че-го. Мы просто общались. Он никогда не приглашал меня на свидания, никогда не говорил о своих чувствах, никогда не приводил в свою компанию. Однажды, уже в самом конце августа, когда по вечерам стало холодать, Тим накинул на меня свою куртку. И как-то так наклонился, как будто хотел поцеловать.

— Иии?

— А я увернулась. Мне стало так стыдно за этот момент, что я больше не приходила на набережную. Не хотела с ним столкнуться, не хотела этой неловкости. Мы перестали общаться. А в школе Тим делал вид, что и вовсе меня не знает.

— Он тебе нравился?

— Сначала нет. Но потом мне показалось, что да. И даже очень.

— Тогда почему же ты увернулась? Почему не дала себя поцеловать?

— Потому что это было не по-настоящему.

— Что ты имеешь в виду?

— Это больная фантазия всех девчонок. Что однажды ее вот такую заметит тот самый парень, за которым бегает вся школа. Что она такая особенная, что выделяется из толпы. Долбанные подростковые фильмы заставляют нас поверить в эту ложь. Но в реальной жизни так не бывает.

— Но что, если он заметил тебя не потому, что ты особенная. А потому, что ты делаешь что-то особенное. Разве не так?

— Вот только я не делала ничего особенного.

— Ты делала то, что тебе нравится. Этого достаточно, чтобы выделяться из толпы.

— Нет. Скорее всего он поспорил с кем-нибудь из друзей, что сможет обольстить любую дурочку.

— Знакомый сюжет. Ох уж, эти подростковые фильмы. Они заставляют поверить, что нас нельзя полюбить просто так.

— Меня нельзя.

— Почему же?

— Я не заслуживаю любви.

— Почему ты в этом так уверена?

— Потому что я…

Вспоминаю Каролину и снова поражаюсь нашей похожести.

— Я — убийца, — говорю я, и в этот момент дверь в кабинет распахивается, а на пороге появляется мама.

Не удивлюсь, если мама подслушивала через замочную скважину и прискакала, услышав слово убийца.

— Вы уже все? — спрашивает мама, не обращая внимания на ошарашенную моим признанием психологиню.

Бедная, бедная Лиля. Теперь она не сможет спать ночами, мучаясь вопросом: кого же кокнула ее чокнутая пациентка?

— Нет, — говорит Лиля. — Я не могу сейчас отпустить Софу.

— Я слишком устала, не хочу больше говорить, — отвечаю я.

— У нас наметился прогресс, поэтому я хочу провести внеочередную консультацию и как можно скорее, — не унимается любопытная Лиля.

Лиля заглядывает в ежедневник и находит в своем расписании для меня окошко. Я знаю, что она будет делать все это время. Ее мозг будет заполнять информационный пробел, пытаясь представить, как же все так вышло. И мне ее совсем не жаль.

Лиля через стол наклоняется ко мне и шепчет последнее напутствие:

— О некоторых чувствах легче писать, чем говорить.

9.5

Я проверяю сообщения, пока Душная второй раз проходит по салону автобуса и пересчитывает присутствующих. Жду, что Лиля будет писать, сгорая от любопытства. Но телефон молчит.

— У меня по списку все, — кричит классная «музыкантов» из начала автобуса.

— У меня тоже, — кричит Душная в ответ, дойдя до конца салона, где как раз сидим мы с Чудиком.

Всю нашу параллель рассадили по трем автобусам. И так получилось, что «художники» оказались вместе с «музыкантами». Экскурсия на стекольный завод — наша последняя поездка в качестве школьников. И попытка администрации школы занять выпускников хоть чем-то. В программе — рождение из раскаленного пламени стеклянных произведений искусства. Давно хотела на это посмотреть.

— Можем ехать, — говорит Душная, и водитель закрывает двери.

Я привстаю и обвожу взглядом салон.

— Кого-то ищешь? — спрашивает Чудик.

Тима нет. Почему в автобусе нет Тима?

— Проверяю, насколько далеко Мия, — говорю я и сажусь обратно. — Не хочу даже голос ее слышать.

— Вы опять поссорились?

— Кажется, мы родились сразу в ссоре.

— Так, почему вы не ладите?

— Не знаю.

— У всего есть причина.

Но я, правда, не знаю. Хочется верить, что Мия просто видит во мне сильную конкурентку и поэтому ведет себя как последняя овца.

Я надеваю наушники, включаю The Rose и устремляю взгляд в окно, наблюдая, как мимо проносятся унылые здания Березового острова.

Почему нет Тима? Может, он заболел? Или...

Чудик подбивает меня локтем, а когда я оборачиваюсь, кивает на экран моего телефона. Он улыбается. Потому что я слушаю The Rose. Ну, а как не очароваться вокалом У Сона, обволакивающим сердце теплым одеяло? И я улыбаюсь Чудику в ответ.

Мы останавливаемся на красный свет светофора, и я стягиваю наушники.

— Вот здесь мой папа работает, — говорю Чудику и указываю на складские помещения, недавно переделанные под офисы в стиле лофт — отдельная достопримечательность нашего захудалого городишки.

— Это ж другой конец города получается, — говорит Чудик.

— Ага. Поэтому на машине чаще ездит папа.

— Подожди. Это конец города?

— Да.

— А стекольный завод где?

— За городом.

Автобус трогается.

— Ты не понимаешь? — спрашивает Чудик.

— Нет.

— За городом. Не понимаешь?

Я мотаю головой. И вот тут, когда глаза Чудика вылезают из глазниц, ноздри извергают огненное пламя, до меня доходит. О мой Босх... Но уже поздно. Грудь Чудика разрывается ровно посередине, и из его тела выходит скелет. Костлявой рукой он хватает меня за горло и сдавливает, ломая позвоночник.

— Остановите автобус! — кричу я, подрываясь с места.

Но меня никто не слышит. Я перелезаю через задыхающегося Чудика и бросаюсь в начало автобуса.

— Остановииииииите!

Водитель резко тормозит, и меня отбрасывает вперед, размазывая по салону. Все в порядке. Я только немного ушиблась.

Чудик выбегает в открытую дверь и скрывается в ближайших кустах.

— Что случилось? — спрашивает Душная, помогая мне подняться.

— Чу... Дане, — я поворачиваюсь в сторону открытой двери, — стало плохо.

Вместе с нашими классными я выхожу из автобуса, остальных просят оставаться на своих местах.

— Все в порядке? — спрашивает классная Чудика, когда тот выползает из кустов.

Буквально выползает.

— Кажется, у меня что-то с желудком, — отвечает Чудик и демонстративно стонет: — Аааа.

— Я вызываю скорую.

— Нет!

Чудик вскакивает с земли и подходит к нам.

— Не надо скорую. Мне уже чуть лучше.

— Но тебе не стоит ехать на экскурсию в таком состоянии, а назад мы уже не успеем тебя отвезти. И было бы неплохо показаться врачу.

— Мой папа вот здесь работает, — внезапно мне в голову приходит гениальная идея. — Он нас отвезет. Мне бы тоже не помешало показаться врачу после падения, — я дотрагиваюсь до руки и делаю так же демонстративно: — Аааа.

Пока мы ждем папу, классные дают наставления. Сначала нам нужно зайти в школьный медкабинет и рассказать о случившемся. Там окажут первую помощь, а если понадобится значительное медицинское вмешательство, то перенаправят в больницу. А затем нужно зайти к директору и написать объяснительную, почему мы не поехали на экскурсию. Если после этого с нами что-то случится, это уже будет не ответственность школы.

— Все нормально? — спрашивает папа, глядя в зеркало заднего вида.

Мы с Чудиком переглядываемся на заднем сиденье, а затем синхронно киваем — все нормально. Чудика больше не мучают приступы ни диареи, ни тошноты. И моя рука, спасибо Босху, перестала болеть. Изображать больных больше не нужно, ведь на экскурсию нас все равно не вернут.

В медкабинете Чудику дают какие-то лекарства для пищеварения, которые он покорно принимает. Хуже ведь не станет? А мне выдают мазь от ушиба, чтобы убрать синяк, который уже разросся до неприличных размеров. Признаков перелома нет, но если боль не уйдет, лучше сделать рентген.

— Что это было? — спрашиваю я у Чудика, пока мы идем в кабинет директора. — В автобусе. Я думала, ты коньки отбросишь.

— Это похоже... Не знаю, на что. Как будто все внутренние органы разбухают и пытаются вырваться наружу через кожу. Так происходит каждый раз, когда я пытаюсь пересечь границу Березового острова. Говорю же, я заперт в этом городе.

— Но ты сказал диарея...

— А что я должен был сказать? Сердечный приступ? Чтобы сразу же вызвали скорую и выяснили, что никакого приступа нет? Диарея — выручает в любой ситуации. Никто не хочет, чтобы рядом с ними кто-то обосрался в буквальном смысле.

Мы заходим в приемную директора и натыкаемся на Тима. Он протягивает секретарю объяснительную и уже направляется к выходу.

— А ты почему не поехал на экскурсию? — спрашиваю я.

— Он никогда не ездит на экскурсии, — влезает в наш разговор секретарь.

— И почему? — я поворачиваюсь к секретарю, потому что понимаю, что Тим разговаривать не намерен.

— Ну, на этот раз, — она опускает голову и читает объяснительную, — у него болит горло. Вместо развлечений будет сидеть дома и делать ингаляции, чтобы восстановить голос.

Тим пожимает плечами и слегка улыбается, показывая, что не может говорить.

— И что, каждый раз причины разные? — спрашиваю я у секретаря, не отводя глаз от Тима.

— Насколько я помню, они даже ни разу не повторялись.

— Похоже на психосоматику, — в разговор вступает Чудик, начитавшийся психологических пабликов. — Что же, Тим, тебя так страшит в этих поездках, если тело выбирает заболеть?

Тим показывает Чудику средний палец и молча удаляется. Иногда мне кажется, что из этих двоих получилась бы отличная пара.

После школы я прошу папу отвезти нас в «Библиотеку». И он отвозит. В городскую центральную. А затем достает из бардачка две шоколадные конфеты «Беловежская пуща» с яблочным пюре и протягивает нам:

— Это зайчик из леса передал.

Пожалуй, не стоит говорить ему, что я уже выпускаюсь из средней школы. Ведь папа все еще думает, что мне восемь, и я все так же верю в зайчиков и лисичек, которые передают сладости из леса.

Я чувствую, как Чудику неловко в нашей компании. Конечно, он не подает вида, но все читается в глазах. Как бы я не ворчала на отца, он здесь, он рядом и пытается вести себя по-отцовски. А Чудик уже забыл, когда в последний раз слышал голос отца хотя бы по телефону. В список смертных грехов я бы добавила еще один пункт: бросил своего ребенка.

Мы с Чудиком отпускаем папу обратно на работу и просто идем до кафе пешком. Чтобы выпить по молочному коктейлю и немного поболтать. Раз уж нам выпал такой шанс — законно прогулять школу. И этот солнечный день.

Я проверяю сообщения. От Лили по-прежнему ничего нет.

9.6

Не понимаю, сколько уже времени блуждаю по больничным коридорам. Четыре этажа здания хитро сплетены между собой, как будто строил его большой фанат Дедала. И вот-вот из-за угла выскочит чудовище-людоед Минотавр. А дальше — просто тьма.

Вверх-вниз, вверх-вниз. И ничего. В коридорах пусто, даже не у кого спросить про выход. Как я вообще здесь оказалась? Не помню. В голове туман.

До меня доносятся обрывки разговора санитарок.

— Представляешь, взял и задушил!

— Да уж. Он — чудовище!

И я вспоминаю. Теперь я помню все.

Бабушка, папина мама, лежала здесь в реанимации без сознания. Ее жизнь вела обратный отсчет. 3, 2, 1… Она должна была умереть. Но вместо этого открыла глаза и вдохнула так глубоко, как жадно глотают жизнь едва появившиеся на свет младенцы. Тогда папа взял подушку и накрыл ей бабушкино лицо. Потому что она должна была умереть.

Санитарки замечают меня и сразу же замолкают. По их осуждающим взглядам ясно: они знают, кто я. Я — дочь убийцы. Я не совершила ничего плохо, но до конца жизни буду ходить с этим ярлыком.

Спустя всего мгновение я оказываюсь в какой-то темной комнате с низкими потолками. Здесь идет собрание. А в центре — мой папа. Несколько людей, которые еще не отвернулись от нашей семьи, слушают его речь. А я не слышу. Наблюдаю со стороны и не могу произнести ни слова. Ярость пожирает изнутри и хочется орать во все горло: я ни в чем не виновата, это все он.

Я просыпаюсь в классе истории искусств и еще несколько секунд пытаюсь вернуться в сознание. Фух, папа никого не убивал. Это приносит огромное облегчение.

В классе царит тишина и полумрак. Пока я дремала на задней парте, одноклассников увлекла документалка про Кносский лабиринт и битву Тесея с Минотавром. Минотавр родился с телом человека и головой быка. И за это уродство его заперли в лабиринте, из которого нет выхода. Его маман, Пасифая, залазила в деревянную корову и таким образом соблазняла быка. А говорят еще, что это мы — потерянное поколение. И все из-за телефонов.

Но виноват ли Минотавр, что родился чудовищем? Нет. Мы не выбираем ни внешность, ни родителей. И тем более не несем ответственность за чужие поступки. Вот только легче от этого не становится. Потому что обществу начхать на то, что есть вещи, которые мы не выбираем.

— Можно выйти? — спрашиваю я учителя и, не дожидаясь ответа, направляюсь к двери.

— Муравская, сядь на место, скоро будет звонок с урока.

— Меня сейчас вырвет.

— Ой все, иди.

Диарея и рвота — всегда срабатывает.

Я выбегаю из класса и тут же натыкаюсь на Алину. Она как будто караулила меня, чтобы…

— Привет, — выдавливаю я из себя.

Без лишних разговоров Алина толкает меня в грудь, и я падаю на стену.

— Да что с тобой такое? — возмущаюсь я, потирая локоть, которым стукнулась о бетон.

— Ты действительно очень фиговая подруга, — наконец говорит Алина. — Как ты могла бросить Крис в такой тяжелый момент?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Я и говорю: ты очень фиговая подруга. Даже не знаешь, что происходит с твоим близким человеком!

— Да что случилось-то?

— Что случилось? Ты правда хочешь знать, что случилось? Крис чуть не умерла. Вот что случилось.

Я медленно сползаю по стенке, впиваясь ногтями в кожу головы. И плюхаюсь на пол, не чувствуя обжигающего холода бетона.

— Нет… Что… Как… — мне не хватает слов, чтобы выразить свои чувства. А может, чувств у меня больше нет. Только огромная дыра где-то в области желудка.

— Ты знаешь, почему Крис больше не хотела жить?

Алина нависает надо мной своей огромной фигурой.

— Нет.

Я задираю голову вверх. Так, что глаза вот-вот вылезут из глазниц.

— Я же говорю: ты очень фиговая подруга.

Алина шмыгает носом. Это лучший момент, чтобы харкнуть мне в лицо. И я бы даже не стала сопротивляться. Потому что заслуживаю этого. Но Алина так не считает.

— Какой бы фиговой подругой ты не была, — говорит она и протягивает мне ключ от квартиры, — ты очень нужна ей.

Едва раздается звонок с урока, как школьный коридор наполняется орущими подростками. А я продолжаю сидеть на полу, прислонившись спиной к стенке. Не замечаю, как Алина растворяется в толпе. А была ли она вообще? Или мне опять все почудилось?

Разжимаю кулак. Ключ. Это ключ от квартиры Алины и Крис. А моя лучшая подруга чуть не умерла. И это не сон.

Возвращаюсь в класс, хватаю рюкзак и бегу по школьному коридору, расталкивая всех, кто попадается на пути. Мне придется прогулять математику и контрольную по русскому. Но какая уже разница, когда я и так уличена во всех смертных грехах?

9.7

Медленно вставляю ключ в замочную скважину и проворачиваю два раза максимально тихо, чтобы не выдать себя. Стянув кеды, захожу в квартиру, притворяю за собой дверь, нажимаю до упора ручку и только после этого закрываю дверь.

Большое зеркало в прихожей заклеено листами «Буйка», и это сразу же бросается в глаза. Как будто здесь кто-то умер и суеверные родственники боятся, что его душа заблудится в зазеркалье. Выглядит довольно жутко.

Подхожу к комнате Крис и тянусь к ручке, чтобы открыть дверь. А потом вспоминаю, что сама терпеть не могу, когда входят без стука. И три раза тихонько ударяю костяшками по двери. У нас никогда не было особо шифра, чтобы понимать, кто стоит на той стороне. Впрочем, сейчас он бы мне точно не помог.

Не дождавшись ответа, я открываю дверь и застываю на пороге. Может, в этой квартире и нет сейчас покойника, но один зомби точно есть.

Крис лежит под одеялом и как зачарованная смотрит на экран ноутбука, который стоит у нее на коленях и тарахтит жизнерадостными голосами актеров дубляжа. Ее глаза не движутся. Она тупо пялится в одну точку. И даже не замечает, когда я захожу.

Блондинистые волосы собраны в небрежный пучок на макушке, а сальные отросшие корни поблескивают в солнечных лучах, еле-еле пробивающихся через зашторенное окно. Но больше всего меня поражает ее лицо — пылающее алым огнем, оно усыпанно ранами в запекшейся крови.

— Крис… — шепчу я и подхожу к кровати.

Она, все так же не двигаясь, переводит на меня взгляд.

— Уходи, — выталкивает из себя Крис как будто из последних сил.

— Даже не проси и не умоляй. Я больше никогда не уйду. Слышишь? Никогда!

Я держусь, сохраняя каменное лицо. Ведь кто-то из нас должен оставаться адекватным. Но, увы, это не я. Чертовы сантименты кого угодно доконают. И я, уже рыдая, бросаюсь обнимать подругу. Даже представить не могу, что ее могло не стать.

— Ну, перестань, — говорит Крис, зажатая в моих объятиях. — Никто же не умер.

— Да как ты вообще можешь так шутить?

Я ослабляю хватку. Хочу дотронуться ладонью до лица Крис, но она отталкивает мою руку и отстраняется.

— Не надо, — говорит Крис. — Мне больно.

Кожа Крис похожа на корку дряхлого апельсина. С огромными кратерами прыщавых вулканов, воспалениями и шрамами. Я не знала, что ее состояние настолько плохое. Не замечала или не хотела замечать. Для меня Крис всегда была идеальной. Только сейчас, после того как в моей жизни появился Чудик, понимаю, что ее внешность никогда не имела для меня значения, потому что я видела ту самую настоящую Крис.

— Прости, — шепчу я. — Я должна была заметить.

— Но ты не заметила.

В памяти отматываю время назад. Все, чем делилась со мной Крис, превратилось в шум воды. Я не помню ни слова. Как будто наших разговоров и не было вовсе. Или мы говорили только обо мне?

Все это время Крис отталкивала от себя парней, потому что думала, что их испугает ее кожа. Она услышала достаточно оскорблений в блоге и боялась услышать то же самое от того, кто бы ей понравился.

У Крис, у Чудика, у меня — у всех нас разные проблемы. Но мы все считаем себя чудовищами.

— Почему ты не сказала? — спрашиваю я.

— Я пыталась…. Но ты зациклена только на своих проблемах.

Мы всегда говорили только обо мне…

— Но ты выглядела обычной, — я не понимаю, как могла не заметить перемен в Крис. — Все так же улыбалась.

— Посмотри, где мы живем. Покажешь, что тебе плохо, и тебя просто добьют. Все пройдет. Ой, ну что ты переживаешь? Это лучшие годы твоей жизни, наслаждайся. Это всего лишь этап, гормоны, не та фаза луны. А в Африке дети голодают. Скажи спасибо, что руки-ноги целы. Какой стресс? Откуда у тебя вообще может быть стресс? Займись делом, иди учись. Проще натянуть на лицо счастливую улыбку, чем выслушивать эти упреки.

— Стоит прямо сказать, что тебе плохо, так тебя сразу же назовут показушником. Смотрите, да она же просто пытается привлечь внимание.

— Вот именно! Мы — всего лишь дети. Нас вообще за людей не считают. Зачем слушать детей? Зачем с ними договариваться, советоваться, учитывать их мнение? Наши проблемы считаются неважными и несерьезными. А вместо разговоров мы получаем только приказы. Я знаю, что я дура и поступила неправильно. Но я просто хотела, чтобы все это поскорее закончилось. Вот и все.

— Это из-за? — я обвожу указательным пальцем контур своего лица, не решаясь сказать слово кожа.

— Из-за прыщей? Да. Прикинь, можно захотеть лишить себя жизни из-за прыщей. Наверное, так себе причина.

Я хочу сказать, что это мелочи, все пройдет и вообще значение внешности сильно преувеличено. Но понимаю, что именно из-за этих слов она и решилась на страшное. Окружающие (и я в их числе) не принимали не прыщи, а право Крис на переживание по поводу этих прыщей.

— Литература и кино заставляют нас комплексовать из-за своей внешности, — говорит Крис. — У главной героини никогда нет прыщей — она идеальна. Но когда на сцену выходит злодей, лицо, изуродованное прыщами, ранами, шрамами — почему-то первое, что приходит в голову авторам. Ведь так проще. Они специально рисуют образ чудовища, потому что красивый человек не может сотворить ничего дурного — он ангел. Для красивых открыты все дороги, остальным нужно постараться.

— Ты красивая, — выпаливаю я и только потом соображаю, что это как раз то, что Крис не хочет слышать. — Ты для меня всегда была красивой. И сейчас продолжаешь быть красивой. Правда.

Крис усмехается. А я накрываю ладонью ее ледяную руку.

— То, какой ты человек, — говорю я, — перекрывает любые прыщи на этом свете. Да, возможно, при первой встрече новый знакомый обратит на них внимание. Но пообщавшись с тобой, он просто перестанет их видеть. Потому что личность сильнее внешней оболочки.

Крис не сдерживает слез, и я крепко сжимаю ее в объятиях.

— Как ты это сделала? — спрашиваю я.

Если бы я решилась умереть, что бы сделала? Пожалуй, точно не стала бы прыгать с крыши.

— Таблетки, — отвечает Крис. — Выпила всю упаковку.

Где она вообще его взяла? Такие лекарства выписывают по рецепту и прячут подальше от детей.

— Но не хочу, чтобы ты считала меня психом. Я не то чтобы хотела умереть. Я просто хотела, чтобы эта боль прекратилась. Тебе не понять.

— Я понимаю.

Думаю, пришло время признаться.

Достаю телефон и нахожу папку со своими рисунками. Протягиваю телефон Крис. Она листает картинки трупов, чудовищ и скелетов, едва заметно приподнимая брови. Не потому, что это жутко. Просто неожиданно. Иногда кажется, что знаешь каждую клеточку человека. А потом оказывается, что ничего и не знаешь. Крис впервые видит рисунки моей темной стороны. И я наконец-то решаюсь рассказать все, как есть.

— В 8 классе я опаздывала на урок и в коридоре столкнулась с классухой, с Душной. Моя папка для акварели упала и из нее посыпались рисунки. Страшные, пугающие взрослого человека рисунки застелили пол. Так, я оказалась в кабинете школьного психолога. Она вызвала родителей и сказала им, что у меня есть склонность к суициду и мне нужна помощь. Раз в неделю я стала ходить на задушевные разговоры, которые были всего лишь формальностью. Никто не собирался мне помогать. Они лишь делали видимость, на случай, если бы я что-то сотворила с собой. Тогда бы они сказали: «Мы сделали все, что смогли. Но этот пациент оказался неизлечим».

Это был компромисс. Хеллину было проще исключить меня из школы. Зачем ему марать честь своей хеллинки ученицей-психопаткой с суицидальными наклонностями? Я — чудовище. Мне не место среди нормальных детей. В любой момент могу сорваться и причинить кому-нибудь вред. Но родителям как-то удалось договориться, заключив меня в психологическую тюрьму. Так что, когда я говорю, что понимаю, я действительно понимаю.

— Почему ты мне ничего не говорила?

— Я думала, что если кто-то узнает, я навсегда стану изгоем. Ты бы просто перестала со мной общаться. А я не хотела тебя терять.

— Давай ты не будешь решать за меня, — Крис обиженно скрещивает руки на груди. — Очень хочется быть человеком, с которым подруга поделится самым сокровенным. А не промолчит, делая вид, что все хорошо. Я чувствую себя ненужной в твоей жизни. Что со мной не так, если самый близкий человек боится рассказать мне о своих переживаниях? Как будто я какой-то монстр, который набросится с осуждением.

— Ты права.

Я протягиваю мизинец, и наши пальцы переплетаются.

— Мирись, мирись, мирись и больше не дерись, — шепчем мы в унисон, как в детстве.

— А что ты думаешь об этих рисунках? — спрашиваю я. — Они настолько ужасны?

Крис еще раз перелистывает снимки в телефоне, а я замираю в ожидании.

— Ужас в глазах смотрящего, — подытоживает она.

— Разве не красота?

— И ужас тоже. Это училкам надо бы к психологам походить, а не тебе. Если только… Ты же не хочешь покончить с собой?

— Сколько бы раз я не думала о самоубийстве, никогда не думала о нем всерьез. Не составляла план и не представляла, как это произойдет. Мои фантазии всегда ограничивались рыдающими родственниками и сожалением окружающих.

— А сейчас?

— Ну, а сейчас мне нужно позаботиться о своей лучшей…

— … и единственной!

— … и единственной подруге. А это веская причина, чтобы задержаться на этом свете.

— Аналогично, — смеется Крис.

Наконец-то я вижу ее улыбку.

— Давай, я приготовлю нам напитки и мы вместе посмотрим…

Только сейчас я бросаю взгляд на экран ноутбука и замечаю на нем «Друзей». Это эпизод, где герои смотрят кассету с выпускного бала.

— Не знаю, есть ли что-то в холодильнике, — говорит Крис.

— Я посмотрю. А ты лежи отдыхай.

Спустя минут пять я возвращаюсь с двумя бокалами.

— Представляю вам самый популярный и неповторимый коктейль пикл! — говорю я, протягивая бокал Крис.

— Что это? — спрашивает Крис, принюхиваясь к напитку.

— Это пикл.

— Но из чего он?

— Сначала попробуй.

Крис делает несколько глотков.

— Мм, довольно необычно, какой-то сливочный привкус. Так из чего он?

— Пикл — пепси и молоко.

— Да ладно?

— Ага, у нас в «Библиотеке» сейчас такой делают.

— Прикольно.

Я усаживаюсь на кровать рядом с Крис, и мы погружаемся в «Друзей».

— Когда-нибудь мы станем такими же старыми, — говорит Крис.

— Главное, чтобы мы остались такими же друзьями.

— Так и будет.

Крис поправляет мои кучеряшки цвета сакуры, кладет голову мне на плечо, и я перестаю впиваться пальцами в стеклянный бокал с пиклом.

А затем Крис говорит:

— Ты же вернешь коробку с моими вещами?

— Даже не мечтай об этом.

— Ну хотя бы кружку с BTS? — умоляет она.

— Только не кружку.

Конечно же, я все ей верну. Может быть. Но кружку вряд ли.

9.8

Проворочившись в постели полночи, я встаю и зажигаю настольную лампу. Яркий свет ударяет по глазам, и я зажмуриваюсь.

Захожу в соцсети, пролистываю новостные ленты. Ничего нового нет. Все спят, а не постят фоточки веселой жизни.

Подхожу к Bon Jovi и склоняюсь над его чарующими бутонами. Втягиваю ноздрями миндальный аромат. Кажется, будто бы мир растворяется, а я лечу на подводной лодке где-то по Луне.

О некоторых чувствах легче писать, чем говорить.

Достаю из папки для акварели новый лист и усаживаюсь за стол. Я выковыриваю из себя воспоминания, отдаю все бумаге, ничего не оставляя в памяти.

Все то, о чем хотелось бы закричать во все горло, теперь орет акварельным переливом на бумаге. И я засыпаю.

Глава 10. Ромашка

10.0

Я рассматриваю свои отросшие корни в зеркале, когда раздается звонок в дверь. Открываю сразу же, не заглядывая в глазок. Потому что знаю, кто пришел.

— Дома точно никого нет? — спрашивает Чудик.

— Да заходи уже, — говорю я и затягиваю его за рукав клетчатой рубашки в квартиру.

Сегодня последний день сдачи работ на конкурс. Родители заняты, а сама я точно не допру картину. Из-за рамы со стеклом она получилась слишком тяжелой. И Чудик благородно, как и все, что он делает, согласился мне помочь.

— Так точно никого?

— Почему тебя это так волнует? — спрашиваю, скрещивая руки на груди.

— Не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за меня.

— Дома точно никого нет. Можешь не волноваться. А поводов отправить меня под домашний арест и без тебя найдется.

Я иду в свою комнату, и Чудик покорно следует за мной.

— Вот.

Поднимаю упакованную картину и протягиваю ее Чудику. Но тот застывает в проходе и, приоткрыв рот, осматривается по сторонам. Чудик изучает мое нутро, взглядом роется в кишках, трясет сердце как снежный шар и сжимает легкие, будто это сквиш. Хочешь действительно узнать человека — просто посмотри его комнату.

— Красивый цветок, — все, что произносит Чудик после зрительной ревизии.

— Это Bon Jovi.

— Прям так и называется?

Он усмехается.

— Нет, конечно. Я дала ему это имя.

— Это какой-то особенный цветок?

Только сейчас понимаю, насколько этот цветок с фиолетовыми бутонами-граммофонами оказался особенным. Мне кажется, именно с его появлением все стало меняться.

— Нет, это просто цветок, — говорю я. — Мама его терпеть не может.

— Почему?

— Она говорит, что он жутко воняет. А мне кажется, что пахнет миндалем с ванилью.

— Я понюхаю?

Протягиваю руку вперед, приглашая Чудика к нюхательной ревизии.

Он склоняется над цветком и вдыхает его зловонный аромат. Все видно по сморщенному носу. Хоть Чудик и пытается улыбаться.

— Ммм, вкусно.

— Ой, не ври, — говорю я. — Врать ты точно не умеешь.

— Ты так в этом уверенна?

— Если я узнаю, что ты мне хоть в чем-то соврал…

— Что тогда?

— Сброшу тебя с крыши…

— Ой, боюсь-боюсь.

Чудик продолжает зрительный рейд по моей комнате. Он ничего не говорит. Просто в какой-то момент его взгляд останавливается.

— О-фи-геть!!!

— Что?

Я следую за взглядом Чудика и упираюсь в мольберт с рисунком своих выковыренных ночью воспоминаний.

— Что? — переспрашиваю я.

— Это офигенно!

Не знаю, что такого разглядел там Чудик. Небрежные линии, акварельные кляксы и еще тысяча недочетов. Все это сделано наспех. Без красоты и претензий на вечность. А только чтобы перестало зудеть.

— Это так просто… — говорю я без намека на кокетство.

Я не жду, что меня кто-то похвалит за эту работу. Потому что делала ее не ради похвалы. Мне вообще все равно, кто и что подумает. И подумает ли вообще.

— Что значит так просто?

Он подходит к мольберту и проводит пальцами по выпуклой от краски бумаге.

— Ты должна отправить ее на конкурс!

— Нет! Ни за что!

— Ты должна! Именно этот рисунок говорит о тебе!

— Это просто… это просто…

Я не могу сказать ему, что рисунок на мольберте — часть моей терапии. Иначе мне придется признаться, почему я вообще на ней оказалась. Но в глазах Чудика мне хочется сохранить хотя бы остатки своей нормальности.

— Посмотри, здесь пятно от поплывшей акварели, — говорю я. — Такое нельзя отправлять на конкурс. Профессиональное жюри сразу раскусит подделку.

— В каждом шедевре есть изъян. Именно изъян и делает работу шедевром.

— Нет и еще раз нет.

— Тогда я предлагаю сделку.

— Еще одну сделку? Дружить с тобой становится опасно.

Чудик довольно потирает ладони. Он что-то задумал. И кажется, очень этим гордится.

— Ты отправляешь на конкурс этот рисунок…

— А ты?

— А я исполняю на конкурсе свою песню. Я же успею сегодня подать заявку?

— Ты правда пойдешь на это?

— Ради тебя на что угодно.

Чудик не был готов выйти на сцену, чтобы спасти свою душу, заплутавшую в лабиринте земного Ада. Но он готов сделать это ради меня. Ради меня. Кто-нибудь когда-нибудь делал что-нибудь ради меня?

— Договорились, — я протягиваю руку, и мы заключаем очередную сделку.

Я хочу, чтобы Чудик вышел на сцену и спел свою песню. Я хочу, чтобы все увидели, что он не такой уж и чудик. Я хочу, чтобы эта карусель остановилась и ему исполнилось 17 лет и 14 дней. А затем 17 лет и 15 дней. Ради этого я даже покажу миру неидеальный рисунок, забравший мою боль.

— Надо поменять рисунки в раме, — говорит Чудик.

— Только быстро, мы и так уже опаздываем.

Я разрываю картонную упаковку и достаю Медузу Горгону с лиловыми волосами-змеями. Снимаю задник и меняю рисунки.

— Подожди, — говорит Чудик, всматриваясь в изображение, занявшее место Медузы. — Это что… Он?

10.1

— Это что?.. — спрашивает Ника, когда мою картину вывешивают в школьном холле среди остальных участников. — Это Тим?

— Я же говорил, — полушепотом произносит Чудик, за что получает от меня легкий шлепок по руке.

— Тебе пора подавать заявку, иди давай, — говорю Чудику, затем поворачиваюсь к Нике: — Нет, это не Тим.

— Дайте-ка я посмотрю, — Мия с распечатанной шоколадкой Ritter Sport с изюмом, орехом и ромом в руках пробирается сквозь толпу, которая уже собралась в холле.

Она всматривается в картину, морщит нос и скользит взглядом на карточку с подписью автора. А затем Мия откусывает шоколадку и оборачивается ко мне.

— Это что, ты нарисовала? — спрашивает она, пережевывая.

И снова откусывает шоколадку.

— Ну да, — отвечаю я.

Я жду хоть какой-то реакции. Восхищения, унижения. Жду, что Мия скажет хоть что-то. Но она молчит. Просто смотрит на картину и молчит. А затем с еще большим остервенением откусывает шоколадку, как будто это моя голова.

Толпа народа, как завороженная, стоит напротив моей картины и молчит. Да что там все рассматривают?

На рисунке парень и девушка соприкасаются лбами. Что-то тянет их друг к другу, а что-то отталкивает и не дает коснуться губами. Их кожа слезла с половины лица, обнажив голый череп. Пустые глазницы, которые каждый наполнит своим смыслом. И только фиолетовые бутоны-граммофоны переплетают полуживые тела.

— О! Это ж я!

Я оборачиваюсь на голос Тима и говорю:

— Это не ты!

Да с чего все взяли, что это Тим?

— Ну как же, — говорит Тим и подходит ближе к рисунку, — вот, — он обводит рукой челку и становится в профиль рядом со скелетом парня, — помпадур. Кто еще в нашей дыре носит помпадур?

— А что, если это Элвис Пресли? — быстро нахожусь я с ответом. — Я срисовала образ именно с него.

— Хм, — Тим еще раз смотрит на рисунок и полушепотом начинает напевать: — Love me tender, love me sweet, Never let me go…

И я продолжаю про себя: You have made my life complete And I love you so. Не могу злиться на Тима. Что бы между нами ни происходило, не могу на него злиться. Придушить могу. А вот злиться — нет.

— Мне нравится, как ты меня изобразила, — шепчет Тим мне на ухо и уходит.

Мне нравится твоя песня — хочется сказать в ответ. Но я просто молчу.

Я смотрю на стену с нашими картинами и пытаюсь прикинуть, кто мог бы выиграть конкурс. Нас называют конкурентами, но за что мы конкурируем? И как вообще можно сказать, что один художник лучше другого? У нас у всех разный стиль, разное видение, разная подача. И это не значит, что кто-то хуже, а кто-то лучше.

Картины Мии так и не видно. Обычно она среди первых спешит похвалиться своим талантом. Потому что уверена, что никто и никогда ее не переплюнет.

— Как интересно, — говорю я, обращаясь к Мии, — Ты не участвуешь?

— Не дождешься, — отвечает Мия. — Мою картину вот-вот доставят. И твоя мазня даже рядом с ней не стоит. Если ты хотела поразить кого-то кладбищенским эпатажем, спойлер: у тебя ничего не вышло.

— Хорошо, ждем твой шедевр.

— Угу, — говорит Мия и запихивает в рот остатки Ritter Sport.

Сквозь толпу ко мне продирается Чудик. Его лицо расплывается в довольной улыбке.

— Записался!

— Ура! — я сама не замечаю, как оказываюсь в объятиях Чудика. — Я же услышу твою песню первой? По блату... — я подмигиваю.

— Возможно, возможно.

Чудик разжимает объятия и оглядывается по сторонам. Пока его не было, толпа стала еще больше.

— Как они? — спрашивает он.

— В шоке, кажется.

10.2

Алгебра — самый скучный предмет на свете. Какие-то параболы и квадраты из квадратов, которые никогда в жизни не пригодятся, если ты не математик. А мы — не математики. Лучше бы научили, как считать налоги и социальные отчисления с продажи картин.

Чувствую, как в рюкзаке вибрирует телефон. Долго и настойчиво. Это не сообщение. Кто-то звонит.

Я отвлекаюсь от математической лекции и достаю телефон. На экране высвечивается: Лиля. Вот фля! Вибрация прекращается, а спустя пару секунд начинается снова.

— Можно выйти? — я поднимаю руку.

— Ямшинова вернется, тогда и пойдешь, — отвечает учитель.

Только сейчас замечаю, что Мии нет в классе. Она вышла, а я пропустила.

— Но меня сейчас вырвет! — вру я.

— Ой, иди.

Всегда срабатывает.

Я выбегаю из класса и дверью сшибаю Хеллина, который по случайности в этот момент шел по коридору мимо нашего кабинета. Фля-фля-фля! Его огромная фигура остается неподвижной, а вот одноразовый стаканчик с кофе из автомата опрокидывается на меня. Фляяяяяяяяя!

— Муравская!

Я прикрываю рот рукой и играю свою роль до конца.

— Простите! Меня сейчас вырвет.

Бегу по коридору в сторону туалета, а когда скрываюсь из вида, останавливаюсь и перевожу дух. Телефон снова вибрирует. И я наконец-то нажимаю кнопку ответа.

— Да, — полушепотом говорю я.

— Софа, ты опять прогуливаешь наши сеансы? — говорит Лиля, даже не поздоровавшись.

— Нет-нет, честное слово! Я… я просто забыла. Мне так стыдно.

Я. Правда. Забыла. Про. Этот. Сеанс.

— Что-то случилось?

— Нет. Я забегалась со школьным конкурсом, сегодня последний день приема работ. Вы можете…

— Да, я перепишу на другое время. Мне важно понимать, что у тебя не произошел…

— Срыв?

— Что-то типа этого.

— Можете быть спокойны. Сейчас я не собираюсь ни прыгать с крыши, ни плавить мозг плойкой.

Нажимаю кнопку отбоя и еще раз перевожу дыхание. Надеюсь, с приключениями на сегодня покончено. Осталось только отмыть себя от директорского кофе.

Захожу в туалет. И еще несколько секунд пытаюсь понять, что здесь происходит. Мия передает конверт какой-то незнакомке. Эта девушка гораздо старше нас, и она точно не учится в хелл-хаусе. На полу стоит что-то по очертаниям очень похожее на картину.

Курьер не стал бы доставлять заказ в туалет. Ведь так?

Пазлы складываются в моей голове. Но я все равно спрашиваю:

— Что здесь происходит?

Мия резко оборачивается на мой голос.

— Это не то, о чем ты подумала.

— Правда? — говорю я и, довольная собой, скрещиваю руки на груди.

Наконец-то! Я знала, что с Мией что-то не так. И ее дурацкий блог — просто цветочки. Наконец-то правда восторжествует! О мой Босх, сколько еще мерзких тайн скрывает Мия?

— Выглядит все так, — говорю я, — будто ты покупаешь картину у профессиональной художницы и хочешь выдать ее за свою, чтобы выиграть конкурс. Видимо, таким образом ты и занимала первые места. Ты никогда не ходила к репетитору по рисованию. Ты покупала у нее уже готовые рисунки.

— Ты не понимаешь, — говорит Мия.

— Зато директор Хеллин очень хорошо тебя поймет. Как раз столкнулась с ним в коридоре. Сейчас позову.

Я разворачиваюсь и направляюсь к выходу.

— Стой! — Мия хватает меня за руку. — Пожалуйста, не делай этого.

— А то что?

— Ты права, — она отпускает мою руку. — Ты во всем права. Деньги, которые родители выделяют на репетитора, я трачу на покупку рисунков. И выдаю их за свои. Потому что я не умею рисовать. И не люблю.

Слезы подкатывают, и Мия больше не может сдерживать себя. Такой я ее еще не видела.

— Я никогда не хотела быть художником, — говорит Мия, смахивая слезы с пухлых щек. — Это мамина мечта. Она грезила о творчестве и собственной картинной галерее. Но ее родители были против, и она стала психологом. А свою мечту переложила на меня. Каждый день я слышу, что у меня талант, который я унаследовала от нее, что я должна стать великой художницей, быть победителем всегда и во всем. А я люблю сочинять истории. Вот только никто не спрашивает, чем я сама хочу заниматься.

— Почему ты не скажешь ей об этом?

— Однажды сказала, — Мия убирает волосы с виска и показывает шрам. — У меня нет права голоса. Я не могу выбирать то, что мне нравится. Я должна следовать четкому плану. А там я — великий художник и победитель всех конкурсов.

— Твоя же мама психолог...

— И что?

— Как психолог может поднимать руку на своего ребенка?

— Дома она всего лишь мама.

Сейчас идеальное время для мести. Я могу раскрыть тайну Мии. Ее с позором исключат из школы, а я стану героем. Но мне не нравится идея мести другому человеку. Какой бы мерзкой не была Мия, она не заслуживает мести. Никто не заслуживает.

— Ты должна рассказать правду, — говорю я. — Сама.

— Я знаю, — отвечает Мия.

— Или это сделаю я.

Я не угрожаю. Просто подталкиваю ее. Всем будет лучше, если Мия сама признается.

— Нет, пожалуйста, — умоляет Мия, — дай мне время. Я хочу рассказать обо всем сама. Ты права. Пришло время для правды. Я устала от чужой жизни.

— У тебя есть два дня.

— Спасибо. Жаль у меня нет такой подруги, как ты.

Я выхожу из туалета, так и не отмывшись от директорского кофе. Только бросаю на себя взгляд в коридорном зеркале. Сладковатый запах капучино въедается в посветлевшие кудри. Надо красить корни.

10.3

Тик. Тик. Тик. Настенные часы в кабинете Лили заполняют тишину.

— Моя подруга пыталась покончить жизнь самоубийством, — наконец говорю я.

— Сочувствую, — отвечает Лиля. — Как она?

— Сейчас все хорошо. Но я не могу перестать думать о случившемся. Моей подруге было плохо, а я так сильно зациклилась на своих проблемах, что даже не заметила этого.

— Ты и не смогла бы ничего заметить. Общество не любит нытиков. Поэтому люди предпочитают скрывать свои чувства. Улыбка — не означает отсутствие боли. Порой улыбка — это самый громкий крик, на который способен человек. Знаешь, почему люди вообще задумываются о суициде?

— Потому что хотят умереть?

— Не только поэтому. Они думают, что таким образом прекратят боль, эмоциональную или физическую. Они не могут представить свое будущее. И не верят, что кого-то вообще волнует, живы они или нет. Они искренне верят, что окружающим будет лучше без них. Но есть другие способы справиться с болью, например, психотерапия.

— А если бы у Крис все получилось? Если бы моей подруги не стало? В то время как я убивалась из-за своих пустяков… дурацкого конкурса, дурацкого парня...

Дурацкого секрета Чудика.

— Тот факт, что у кого-то проблемы посерьезнее, не избавляет нас от собственных проблем. И не делает их менее значительными. Ты имеешь право на свои переживания, какими бы дурацкими они не были.

— Да-да, сейчас будет лекция про любовь к себе и прочую розовую ересь. Скажите уже что-нибудь новенькое.

— Дело не в этом. Просто нужно позволять себе переживать. Позволять себе чувствовать. Даже если твои переживания меньше, чем у других. Ты же видишь, к чему приводит сдерживание эмоций, — Лиля кивает на мое запястье с кожаным браслетом. — Проблемы есть у всех. Переживания есть у всех. И если у кого-то дела хуже, то это не значит, что твои проблемы не считаются.

Крис всегда улыбалась и никогда не жаловалась на жизнь. Она создавала иллюзию легкости, от чего и казалось идеальной. Вместо того, чтобы поделиться переживаниями, она ковыряла себя. Буквально. И я поступаю так же, когда вонзаю острые ногти во всевозможные части тела.

— Если человек не признается в своих чувствах, как же мне понять, что он задумал самоубийство и это всерьез? Есть рэд флаги?

— Скорее рэд флажки — маленькие и едва заметные. Например, человек начинает раздавать свои вещи. Особенно любимые.

Коробка Крис...

— Просит присмотреть за его питомцами, близкими, квартирой. Это часто напоминает поведение человека, который готовится к длительному отъезду — ему важно, как будет устроен быт после его ухода. Он хочет поговорить по душам, выговориться, пофилософствовать, как будто человек исповедуется. А еще он просит прощения.

— И что делать? Что я могу ему посоветовать?

— Ничего. Таким людям не нужны советы. Они нуждаются в нашем присутствии и принятии.

— Так как же мне поддержать подругу?

— Быть рядом. Дать выговориться. Внимательно выслушать. Бережно и тепло обнимать. Но сначала спросить: как я могу тебе помочь? Не обвинять человека в его проблемах, не обесценивать его эмоции. И ни в коем случае ничего не советовать, если об этом прямо не просили.

— Вот оно как.

— Ага. Но вчера ты не пришла не поэтому.

— Не поэтому.

Я нахожу в телефоне снимок своего рисунка со скелетной парой и протягиваю Лиле.

— Красиво, — говорит она. — Как всегда.

— Сейчас этот рисунок висит в холле моей школы и участвует в конкурсе.

Я расплываюсь в улыбке.

— Правда? Ты показала себя всей школе?

Я киваю, довольная собой.

— И как отреагировали одноклассники?

— Думаю, они до сих пор не могут прийти в себя, — смеюсь я.

— А как это для тебя?

— Не знаю. Я не рисовала эту работу на конкурс. Я даже не собиралась ее никому показывать.

— Поэтому она и получилась такой живой. Вот и каламбур, ведь здесь мертвецы. Так что же заставило тебя передумать?

— Ну, у меня есть друг, который умеет уговаривать.

— Повезло тебе с другом.

— Мг.

— Желаю удачи в конкурсе.

— Спасибо.

— И все же я хочу вернуться к главной теме нашей сегодняшней встречи.

Я вжимаюсь в кресло и запускаю острые ногти в тканевую обивку. Час Х настал.

— Почему ты считаешь себя убийцей? — спрашивает Лиля. — Я просмотрела все досье, но не нашла даже косвенного упоминания об убийстве.

Ну, она бы еще у родителей спросила. Или в школе.

— Я убила бабушку и дедушку, — говорю я. — Маминых родителей.

Глаза Лили округляются. Она не в состоянии задать ни единого вопроса.

— Ну хорошо, — говорю я. — Не совсем прям убила. Но из-за меня произошла авария, в которой они погибли. А я выжила.

Реакция Лили не меняется. Она молчит и никак не комментирует мое признание. И я продолжаю.

— Мне было пять. Бабушка с дедушкой забрали меня на выходные к себе. Плохо помню то время. Лишь обрывки воспоминаний. Я сижу на заднем сиденье автомобиля и бросаю попрыгунчик на пол. Бабушка с дедушкой сидят спереди и просят меня не баловаться. Но я их не слушаю. И теперь бросаю попрыгунчик в окно. Бабушка пытается дотянуться до меня, чтобы забрать игрушку. Но не дотягивается. Она отстегивает ремень безопасности и пытается дотянуться снова. А потом попрыгунчик отскакивает и падает прямо в деда. Он выкручивает руль и машину заносит. Мы летим с моста.

— С моста, который через реку?

— Да. Я помню, как мы падали. А больше ничего не помню. Только когда пришла в сознание, мама плакала. Прошло много лет, прежде чем она снова начала улыбаться. Мама плакала не потому, что со мной могло что-то случится. Она плакала, потому что ее родители умерли. Я убила их.

— Ты не виновата в их смерти. Ты не убийца. Это был несчастный случай.

Лиля пытается переубедить меня. Но я ее не слышу. Это я, я во всем виновата.

— Если бы я не игралась с попрыгунчиком. Если бы не поехала в той машине. Они были бы живы. И мама бы меня не разлюбила.

Лиля подсаживается рядом со мной и накрывает своей ладонью мою руку.

— Правда в том, — говорю я, — что мама была бы счастливее, если бы в той аварии погибла я.

— Это она тебе сказала?

— Нет. Но я так чувствую. Она не любит меня. Ведь когда любят, поддерживают. Не критикуют. Не обесценивают. Обнимают. Говорят ласковые слова. Разговаривают и выслушивают. Не навязывают свое мнение. Гордятся.

— Все так. Но каждый человек проявляет свою любовь по-разному. И часто у родителей эта любовь получается извращенной — через запреты и обиды. Я уверена, что мама любит тебя настолько сильно, насколько вообще способна кого-то любить.

— Вы специально так говорите.

— Я видела, как мама переживает за тебя. А это о многом говорит.

Лиля убирает свою ладонь, встает и подходит к окну. Она смотрит вдаль, раздвигая пожелтевшие жалюзи.

— Я сейчас скажу одну вещь, которую ты поймешь только через много-много лет. Надеюсь, что через много-много-много лет. Потеря — самое эффективное лекарство от обид. И только когда на душе не остается ничего, кроме любви и благодарности, понимаешь, что и самое дорогое. Невозвратное.

— Вы тоже думали, что ваша мама вас не любит?

— Конечно, — Лиля улыбается. — Кто же так не думал про своих родителей? Она не пускала меня на дискотеки, заставляла учить уроки и как же она орала, когда унюхала сигареты. Когда я сказала, что мечтаю стать психологом и работать с подростками, она сказала, что у меня ничего не получится. Поверь, как бы нас не любили родители, нам этого всегда будет недостаточно.

Лиля снова садится за стол и спрашивает:

— Но я не понимаю, причем здесь этот парень? Как его?

— Тим.

— Точно Тим. Ты думала, что недостойна любви, потому что ты убийца. Но мы уже выяснили, что никого ты не убивала. Это был несчастный случай. Значит, теперь ты можешь поговорить с ним и все выяснить, чтобы не мучить себя. Ведь пока это все твои догадки, и они не имеют ничего общество с реальностью. Мы не знаем, что творится в душе у другого человека, как бы сильно он не улыбался — помнишь же, да?

— Поговорить? Вы сумасшедшая что ли? Да ни за что на свете! Поговорить… И признаться, что я думала, что ему нравлюсь? А если я не нравилась? Если я просто все придумала и поверила в свою фантазию?

— Пока ты не поговоришь с ним и не выяснишь, что случилось тем летом, эти мысли будут преследовать тебя всю жизнь. А что было бы, если бы я тогда сказала? А может, он просто стеснялся? А может то, а может се. Эти мысли проникнут в каждую клеточку твоего тела и будут пожирать изнутри. Мысли — тот еще яд.

— Нет, нет и еще раз нет! Мне нужны другие варианты.

— Я не могу сказать, как тебе прожить твою жизнь. Только ты решаешь. И какой бы выбор ты не сделала, он будет правильным. Однажды мой университетский преподаватель сказал: перестань читать подтекст людей. И действуй так, как будто между вами нет никаких проблем, пока сам человек не скажет тебе о них напрямую. Это освободит тебя из ментальной тюрьмы и попыток угадать эмоции людей. Это больше не зона твоей ответственности.

10.4

Последние дни в хелл-хаусе проходят на лайте. Домашних заданий нет, новых тем нет. Экзамены позади и все, что нам остается, запихивать в свою память остатки детства.

Внезапно посреди классного часа открывается дверь и в кабинет заходит Хеллин вместе с той художницей, которую я застукала в туалете с Мией. Я откидываюсь на спинку стула и готовлюсь насладиться своим триумфом. Что может быть лучше этого? Неужели моя жизнь действительно налаживается? Сейчас Мия прилюдно признается, что все это время обманывала. Она не написала ни одну из тех картин, которыми так все восхищались.

— У нас чп, — говорит Хеллин и тяжело вздыхает.

Душная уже почти в обмороке.

— Один из учеников школы совершил непростительный проступок, — продолжает Хеллин. — Чтобы победить на конкурсе, этот ученик купил картину у профессионального художника и выдал ее за свою.

И не одну картину, между прочим!

Волна удивленных вздохов проносится по классу. Ой, вы сейчас упадете, когда узнаете, кто мошенник.

— София Муравская, — говорит Хеллин, — встаньте.

Я? При чем здесь я?

— Я так и знала, — все так же в обмороке выдает Душная.

— Ой, тебя так легко развести, — поворачиваясь ко мне, говорит Мия так, чтобы больше никто не расслышал.

— София Муравская? — повторяет Хеллин.

— Я здесь, — говорю я и поднимаю руку.

— Встаньте, пожалуйста.

И я встаю перед всем классом. В ухмылке Мии ясно читается злорадство. От той слезливой девочки в туалете не остается и следа.

— Повторю, — говорит Хеллин. — Мне стало известно о вопиющем нарушении правил нашей школы. София Муравская, вы купили свою картину для конкурса у профессионального художника, — он указывает рукой на художницу.

— Что??? — возмущаюсь я. — Но это неправда! Я сама написала свою картину!

— Мария, — директор обращается к художнице. — Пожалуйста, будьте добры, прояснить ситуацию.

— Это правда, — говорит художница. — Ко мне обратилась София с просьбой нарисовать картину для школьного конкурса. Она была озабочена победой и просила что-то впечатляющее. Вот скрины переписки, — она протягивает телефон Хеллину.

— Да-да, — говорит Хеллин. — Я внимательно изучил скрины переписки. К тому же, я поговорил с учителем рисования, и она подтвердила, что конкурсная работа Софии сильно отличается от всех предыдущих. Теперь у меня нет никаких сомнений в обмане.

— Не было никакой переписки! — кричу я, вжимаясь пальцами в угол парты. — Посмотрите мой телефон! Там ничего нет. Никакой переписки. Я ее вообще не знаю!

— После оплаты картины, — говорит художница, — София меня заблокировала и, вероятно, удалила историю переписки со своего телефона. А я всегда делаю скрины переписок со всеми клиентами.

— Ха-ха, — смеется Мия. — А мы то все подумали, с чего вдруг наша Тошнилка стала так круто рисовать. Ах вот оно что. Обманщица!

— Мы не станем исключать вас из школы за две недели до выпускного, София, — говорит Хеллин, а я чувствую, как мои ноги становятся ватными и картинка перед глазами начинает затягиваться туманом. — Мы приняли решение дисквалифицировать вас. Вы не можете участвовать в творческом конкурсе и претендовать на грант Академии искусств. Это окончательное решение. Думаю, вы должны быть благодарны за такой компромисс.

Какое унижение...

— Но это все ложь! — кричу я, падая на стул.

— Доказательств более, чем достаточно, — говорит Хеллин. — Можете продолжать урок. Извините, что прервали вас.

Хеллин вместе с художницей выходит из класса, который теперь гудит как пчелиный рой. Вот это новость! Муравская опозорилась. Снова. Теперь будет, что обсосать в курилке.

— Какая же ты мразь, — говорю я Мие.

— Ты бы поступила так же.

Набираю короткое сообщение: «В туалет на третьем этаже прямо сейчас». Отправляю Чудику и выбегаю из класса, не спрашивая разрешения.

В туалете я на всю открываю кран и обливаю лицо ледяной водой. Сон, это всего лишь дебильный сон. Сейчас я проснусь и пойму, что все идет хорошо. Мне не хватает воздуха, грудь сдавливает, а сердце как будто вот-вот выпрыгнет и ускачет туда, где о нем позаботятся получше. Обливаю лицо снова и снова, пока струи воды не начинают стекать по телу.

Смотрю на свое отражение в зеркале. На чудовище. А затем взрыв. И я рассыпаюсь на миллиард осколков.

— Что ты творишь? — голос Тима вытягивает меня обратно в реальность.

Я стою, склонившись над раковиной, и сжимаю в окровавленной руке осколок зеркала.

Тим держит меня за запястье. Но осколок так прочно вошел в кожу, что я не могу разжать кулак. И тогда он по одному разжимает пальцы. Когда осколок падает и ударяется о раковину, Тим подхватывает меня и сжимает в объятиях.

— Сумасшедшая, — шепчет он и поглаживает меня по спине. — Это того не стоит. Поверь мне.

Голова идет кругом. Я сжимаю пальцы и впиваюсь ногтями в Тима, оставляя на его белой футболке кровавые следы. Он прислоняется к стене, и мы медленно сползаем на пол, потому что ноги меня больше не держат, и я теряю равновесие. Ко рту подступает кокосовый кекс, который я ела на завтрак, и двойная порция молочного коктейля на большой перемене в школьной столовой. Я хочу закрыть рот, но не могу поднять онемевшие руки.

— Представь, — говорит Тим, берет меня за запястье и заставляет раскрыть ладонь, — что пальцы — это свечи. Тебе нужно медленно задуть их все по очереди.

Я дую на мизинец, и Тим его сгибает. Дую на безымянный палец, и он его сгибает. Я задуваю воображаемые свечи, пока рука не сжимается в кулак.

— Лучшее лекарство при панической атаке, — говорит Тим, сжимая мой кулак.

Я запрокидываю голову и замираю.

— Почему ты так смотришь? — спрашивает Тим.

— Твои глаза, — шепчу я, — я их уже видела.

— Конечно, ты их уже видела.

— Нет, ты не понимаешь. Я их уже видела.

— Хорошо, ты их уже видела.

Я продолжаю смотреть на его глаза, а Тим продолжает сжимать мой кулак.

— А ну отойди от нее!

Услышав голос Чудика, я вырываюсь из объятий Тима и бросаюсь к нему.

— Что случилось? — спрашивает Чудик. — Этот придурок тебя обидел?

— Этот придурок спас твою девушку, — говорит Тим. — Не благодарите.

Он встает с пола, отряхивается и направляется к выходу.

— И как же ты оказался в женском туалете, великий спаситель?

— Как бы я не должен перед тобой оправдываться. Но скрывать мне нечего. Я просто шел мимо и услышал, как бьется зеркало. Твоя подружка решила отправить себя на тот свет. Ты бы следил за ней повнимательнее.

— Да, так же внимательно, как и ты следишь за потерянными душами.

— Не благодарите, — повторяет Тим и выходит.

Я со всей силы зажмуриваю глаза и утыкаюсь носом в грудь Чудика. Кажется, слишком большая часть моей жизни случается в туалетах.

10.5

Мама бросает на меня взгляд через зеркало заднего вида в машине. Холодный. Убивающий. Она не сказала ни слова с тех пор, как мы вышли из кабинета директора Хеллина. Но мне и не нужны слова, чтобы понять, что она хочет сказать.

Мы едем в сторону дома, но проезжаем мимо поворота во двор. Я хочу сказать маме, что она забыла повернуть. Но решаю промолчать. Вместо этого я надеваю наушники и погружаюсь в «Тваё мора» Мутнагавока.

Мы мчимся по трассе. Я едва успеваю замечать, как проносятся пейзажи за окном. А затем мы въезжаем в лес, и мама снижает скорость.

В глубине сосновой чащи мама останавливается и глушит мотор. Она выходит из машины, не закрывая за собой дверь. Падает на землю и орет во все горло. И я снимаю наушники.

Мамин вопль разносится по лесу. Вопль нечеловеческий. Будто медведица или неведомое существо оповещают весь мир о своей боли.

Когда мама замолкает, я выхожу из машины и медленно подхожу к ней. К такому меня не готовила ни школа, ни психологиня.

— Эти уроды! — кричит мама, не глядя на меня. — Эти уроды! Да чтоб они сгорели в Аду!

— Мам, — решаюсь подать голос, — с тобой все в порядке?

— Уроды! Уроды! Уроды! — продолжает она, ударяя кулаками по земле.

И наконец-то замечает меня.

Я сажусь на землю рядом с мамой и кладу руку ей на колено. Всегда мечтала так сделать. Она не отталкивает меня. Наоборот, кажется, первый раз в жизни мама заключает меня в объятия. Слезы стекают по ее щекам и падают на мой лоб.

— Уроды! Как они посмели обидеть мою девочку???

— Ты мне веришь? — спрашиваю я, робко поднимая глаза. — Ты веришь, что я не покупала картину?

— В этой школе никто не сравнится с твоим талантом. Ты лучше всех. Эти уроды ничего не понимают. Да пошли они в жопу! Ты поступишь в эту гребанную Академию без всяких хеллинских подачек.

— Правда? Ты не против, чтобы я поступала в Академию искусств?

— Поступай. И надери задницы этим уродам!

Ну вот, теперь реву и я.

— Давай кричать, — предлагает мама.

— Аааа, — произношу я в полный голос.

— Нет, надо во всю силу. Здесь никто не услышит.

И из моего горла, из самых кишок вырывается остервенелое: ааааааааааааааааааа.

Я не до конца понимаю, что сейчас здесь происходит. Просто мне очень хорошо.

10.6

Я стою в ванной Крис, опустив голову вниз. Она намыливает мои волосы, взбивает пену и нежно массирует голову.

— Вот это кайф, — говорю я.

— Не дергайся.

Крис смывает шампунь и спрашивает:

— Точно без тоника?

— Точно!

— Но они…

— Желтые?

— Типа того.

Я вспоминаю те ужасные фиолетовые волосы и говорю:

— Точно без тоника. Скоро там? У меня уже спина затекла.

— Не дергайся.

Крис наносит на кончики кондиционер и как будто застывает.

— Знаешь что, — говорит она, — а ведь тебе подойдет кудрявый метод.

— Кудрявый что?

— Ну, это такая техника мытья волос. Получатся четкие завитки. Смотри, вот когда ты нанесла кондиционер, нужно хорошенько увлажнить волосы водой до состояния водорослей и пожамкать их, чтобы закрутились завитки.

— Ага, — говорю я, как будто собираюсь этим заниматься.

— Потом промокаем волосы полотенцем из микрофибры или хлопковой футболкой. Ни в коем случае не используй махровое полотенце, иначе будет пушок.

— Ага, — говорю я и наконец-то разгибаюсь.

Крис аккуратно стягивает полотенце и жестом просит снова наклонить голову. Фля…

— Теперь наносим несмываемый кондиционер и продолжаем жамкать волосы до образования завитков. Дальше — гель для фиксации и еще немного пожамкаем.

— Почему ты удалила свой блог?

Да, я задаю очередной тупой вопрос, потому что и так прекрасно знаю, почему Крис удалила блог.

— Знаешь, — говорит Крис, продолжая жамкать мои волосы, — о чем бы ни было видео, люди всегда видят только внешность. О какая талантливая, да еще и красотка. Да она страшилище, еще и видео пытается снимать. Слишком тонкие губы, слишком надутые губы. Слишком толстая, слишком худая. Слишком высокая, слишком низкая. Человек на видео всегда будет слишком каким-то. Его никогда не будет достаточно.

— Хейтеры всегда будут, без этого никак, — говорить головой вниз до жути неудобно, поэтому я выпрямляюсь. — Когда у людей заканчиваются аргументы, они всегда переходят на внешность. Это не твоя проблема, а их. Никому не нравится видеть чужие недостатки, потому что на самом деле человек видит в них свои.

— И что?

— Неужели шайка каких-то неудачников может остановить тебя делать то, что нравится?

Крис включает фен в розетку и показывает мне насадку:

— Вот это диффузор. Твои волосы надо сушить им. Складываешь прядь в чашу, приподнимаешь и сушишь.

— Знаешь, есть люди, которые очень хотят написать книгу, — я стараюсь переорать фен, — но почему-то не пишут. И тогда они начинают писать отзывы, демонстрируя весь свой ум и талант в тысяче знаков о том, как автор не прав. Здесь то же самое.

— И что? — Крис выключает фен, а я поднимаю голову, и аккуратные завитки распадаются по лицу.

— Твое мнение о себе не должно меняться только потому, что какой-то придурок что-то там написал в интернете.

— Не должно. Но оно меняется. И я ничего не могу с этим сделать.

Крис разбивает кудри руками, поправляя завитки.

— Не гноби себя, — говорю я. — Эти шрамы — это доказательство того, что ты боролась. Так, как могла. Ты невероятно сильная.

Крис разворачивает меня к зеркалу, и я замираю. Еще никогда в жизни мои кудри не были такими четкими. Во всех смыслах этого слова.

— Тебе надо вести блог, — говорю я, глядя на свое отражение. — Если это то, что приносит тебе радость.

Окрашенные корни получились цыплячьими, как мы и предполагали. Но рисковать еще раз с фиолетовым тоником я сама отказалась. Вот такая кучерявая ромашка с желтой сердцевиной и белыми лепестками.

— И что я буду с ним делать? — спрашивает Крис.

— То, что любишь больше всего. Рассказывать людям о макияже и прическах. О том, как любить себя, не меняя себя. Давай снимем видео прямо сейчас? Расскажешь про кудри. Еще раз помоем мне голову. И плевать, что они там напишут.

Пока Крис занимается своей прической, я быстро навожу порядок в ее комнате и устанавливаю камеру на штатив. Наконец она усаживается перед объективом со всей косметикой, и я включаю кнопку записи.

— Подожди, — говорит Крис, и я останавливаю запись. — Нужно же что-то сказать?

— Ну да.

— А что?

— А что бы ты сама хотела услышать?

— Я не смогу этого сказать.

— Просто попробуй. Мы же не в прямом эфире.

И я снова включаю запись.

Крис медлит еще несколько секунд, а затем надевает повязку, чтобы убрать волосы от лица, и говорит:

Бьюти-индустрия заставляет нас думать, что с нами что-то не так. Слишком круглое лицо, острый подбородок, пухлые щеки, тонкие брови, короткие ресницы, нависшие веки, маленькие глаза. Да вы себя вообще в зеркале видели?

Она наносит на лицо тон и румяна.

Именно бьюти-индустрия заставляет нас поверить в то, что мы некрасивые и никогда не понравимся мужчинам, если не выщипаем брови и не сделаем маникюр. Но они так зарабатывают на нас — бизнес и ничего личного. Компания Gillette, чтобы увеличить прибыль, выпустила розовую бритву, а в ее поддержку — рекламу, где рассказывала, что девушкам надо брить ноги. До этого волосы не считались смертным грехом.

Она наносит тени и тушь.

И какое же счастье, что можно запросто исправить все свои недостатки. Удалить волосы со всех частей тела, нарастить ресницы, сделать перманент бровей, уморить себя голодом, вколоть филлеры куда только вздумается. И я уже не говорю про чудеса хайлайтера, скульптора, корректора и другой декоративной косметики. Вуаля — ты идеальный человек. Но ты ли это?

Завершающий штрих — помада.

А что, если я скажу, что вы можете чувствовать себя достойно и без всего этого? Ваши недостатки, — Крис изображает пальцами кавычки, — определяют вашу сущность, только если вы им это позволяете. На самом деле ценность человека не во внешности. Ценность в том, какой вы человек. И вы имеете право выглядеть иначе.

Крис наливает на ватный диск мицеллярную воду.

Я чувствую себя некомфортно без фильтров и косметики. Но я должна это сделать.

И проводит ватным диском по лицу.

Стандартов красоты не существует. Их придумали, чтобы сколотить состояние на неуверенных в себе девушках, мечтающих о принятии и любви. Бьюти-индустрия зарабатывает, внушая, что вы некрасивы такими, как есть. Что это, если не газлайтинг в промышленных масштабах? Будь красивой, чтобы нравиться людям. Будь красивой, чтобы нравиться мужчинам. Иначе останешься одна.

Но знаете что? Я не обязана кому-то нравиться. Я не обязана переделывать себя ради общественного принятия и уж тем более ради какого-то условного мужчины. И я не боюсь остаться одна из-за того, что не соответствую выдуманным стандартам. Потому что я уже нравлюсь себе.

Думаете, вы недостаточно хороши?

Мы все обычные люди. И это нормально иметь животик, акне и нос горбинкой. Это то, что делает нас нами. Все еще сомневаетесь, что идеал существует не только в фотошопе? Посмотрите на эти фото знаменитостей.

Крис показывает руками на невидимые фото, которые потом добавит а монтаже.

Шрамы на коже не определяют вашу самооценку. Не должны ее определять. В мире фильтров и глянцевой кожи без пор вы можете только одно — быть собой.

Красота не навсегда. Поэтому нужно научиться чувствовать себя в порядке с любой внешностью. С косметикой и без нее. Не надо сравнивать себя с другими. Не надо ругать себя за недостатки. Не надо так сильно стараться их замаскировать.

Вы достаточно красивы. Я достаточно красива. Нас достаточно. А если кто-то заставляет вас сомневаться в собственной красоте, шлите его по направлению флюгера. Мы разные, мы красивые и мы все достойны любви.

Я останавливаю съемку и обнимаю Крис. Восхищаюсь ее смелостью.

— О, вспомнила, — говорю я, достаю из рюкзака футляр для украшений и протягиваю Крис: — Кажется, это твое.

— Это, — Крис открывает футляр и расплывается в улыбке, — это наши сережки дружбы. Поможешь?

Я надеваю «гвоздик-сердечко» Крис, а затем она надевает мне.

Раздается стук в дверь. Всегда забываю, что в этом доме принято стучать, прежде чем врываться в комнату.

— Войдите, — говорит Крис и на пороге появляется ее отец.

— О, Софа, — говорит он, — наконец-то тебя застал. Мне звонили из клуба, спрашивали, как там интервью с Каролиной Михальцевич.

— Ну, — я не сразу решаюсь с ответом, потому что не пишу никакого интервью, — я еще работаю над этим.

— Если нужна будет помощь, обращайся.

— Ага, — говорю я.

— Хорошо, веселитесь, девочки.

Когда дверь закрывается, Крис спрашивает:

— Нет же никакого интервью?

— Это длинная история.

— Расскажешь? Или это тайна?

— Это тайна. Но… я больше не хочу ничего скрывать от тебя. Просто она связана с Чудиком…

— Ага, твоим новым странным другом.

— Я хочу вас познакомить. Правда. Когда ты узнаешь его получше, твое мнение изменится. Просто дай ему шанс.

— Угораздило же тебя собрать вокруг себя столько фриков.

Я снова сжимаю Крис в объятиях и почти забываю о своей дисквалификации и великом обмане Мии. Что бы ни случилось, мы справимся.

10.7

Пока на лестничной площадке никого нет, я пробираюсь на крышу. И перехожу на бег, когда раздается звук хлопающей двери. Не хочу столкнуться с Каролиной. А значит, теперь нам придется найти новое тайное место.

— Ты уже во всю репетируешь? — спрашиваю я, подходя к Чудику.

Чудик сидит на бетоне, прислонившись спиной к стене с Чеширским котом, и перебирает струны на гитаре. Все чаще я вижу его с музыкальными инструментами и от этого как будто становится спокойнее. Пусть я в пролете с конкурсом, но у Чудика точно все получится.

— Ты будешь петь под гитару на конкурсе? — спрашиваю я.

— Неее. Под гитару — слишком попсово. Я буду на ударных.

— Одновременно играть на ударных и петь?

— Ну да.

— Хм, поющие барабанщики — это редкость.

— Эксклюзив, — смеется Чудик.

— Тогда тебе точно пригодится это.

Я достаю из рюкзака длинный сверток из крафтовой бумаги, перевязанный ленточкой, и протягиваю его Чудику:

— С днем рождения!

Кажется, это лучшее решение, на что потратить деньги, которые Лиля заплатила за мой рисунок.

— Это… — Чудик тянет за ленточку и разворачивает сверток. — Барабанные палочки. Как мило.

— Это не простые барабанные палочки.

Чудик находит гравировку и зачитывает вслух:

— Слушай свое мурчало. Хм, как необычно.

— Ну, слушай свое сердце — было бы слишком попсово.

— Мурчало?

— Оно вот здесь, — я показываю на область сердца, едва касаясь футболки Чудика.

— Мурчало?

— Ну да. Знаешь, настоящая мечта мурлыкает.

— Не знал.

— Вот теперь знаешь.

— Спасибо. Мне очень нравится. Но…

Мне не нравится эта интонация.

— … кажется, ты перепутала меня с другим котиком…

И Чудик рукой указывает на граффити Чеширского кота, подразумевая, конечно, Тима. Вот фля!

— У меня и в мыслях такого не было.

Я пытаюсь оправдаться, хотя ни в чем даже не виновата.

— Правда.

— Ладно, я просто шучу. Мне очень нравятся и палочки, и надпись. Спасибо. Ты его уже поздравила?

— Даже не думала. Все, не напоминай. У нас много других важных тем.

Угораздило же Тима и Чудика родиться в один день. Я думала, такие совпадения бывают только в кино, когда у автора не хватает фантазии для нормального сюжета.

Сажусь рядом с Чудиком, и вся радость улетучивается.

— 13 дней, — говорю я. — У нас осталось 13 дней…

— А что, если ты меня все-таки расколдовала? — он не сдерживает улыбки. — И мне больше не придется умирать.

— Знать бы наверняка.

— Давай не будем загадывать так далеко. У нас есть сегодня и все шансы прожить его без оглядки на прошлое или будущее.

— Пожалуйста, перестань говорить сопливыми цитатами из пабликов. Как будто ты своего ничего не можешь сказать.

— Не могу.

— Что?

— Что?

Я поднимаю с бетона тетрадь, которую в прошлый раз Чудик отобрал.

— Можно? — спрашиваю я и, не дождавшись ответа, начинаю листать.

Вскользь пробегаюсь по рифмованным строчкам, написанным от руки. И замечаю в конце каждого стиха просто «К».

— Можно я возьму домой почитать? — спрашиваю я.

— Неееет, — Чудик пытается вырвать тетрадь из моих рук.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста. Я прочитаю и сразу же верну.

— Только никому не показывай.

— Клянусь, — я дотрагиваюсь правой рукой до сердца. — Сыграй мне.

Чудик выпрямляет ноги, и я кладу голову ему на колено. Погружаюсь в его музыку и даже забываю про запретную тему — дисквалификацию с конкурса. Все равно уже ничего не изменить.

— Ты веришь в Бога? — спрашиваю я.

— Скажем, я не отрицаю его существование.

— Но? — я привстаю и поворачиваюсь лицом к Чудику.

— Но я не верю в то, что он хороший. Если мы, создавая что-либо, например, картину или музыку, отражаем свой внутренний мир и показываем себя, а Бог является создателем нашего мира, то… мне он видится жестоким извращенцем и человеконенавистником. Посмотри вокруг. Разве психически здоровый Бог создал бы столько боли, слез и гнили? Разве бы он допустил хоть одной войны? Разве бы он заложил семя ненависти в людей? Если Бог, как создатель, вкладывает в наши уста свои слова, почему мы так мало говорим о любви и так часто посылаем всех в задницу? Я считаю его бо́льшим психом, чем все психи на планете Земля за всю историю человечества вместе взятые.

И я снова опускаю голову ему на колени.

— Помнишь, я говорила, что верю в параллельные вселенные и что моя жизнь — это всего лишь сериал для пришельцев?

— Ага.

— А что, если это история не об успешной художнице, которая проходит через все препятствия и добивается признания? Что, если эта история о художнице, у которой так и не получилось? Как в фильме «Внутри Льюина Дэвиса».

— Почему тебе так важно добиться признания и кому-то что-то доказать?

— Потому что я выжила. И хочу знать для чего, — говорю и понимаю, что сделала это зря.

Не собираюсь рассказывать Чудику про аварию, как бы сильно мы не подружились. Но эти вопросы не дают мне покоя. Почему я выжила? Для чего? Разве для того, чтобы после смерти уйти в забвение? Мне дали шанс и я должна использовать его. Прожить жизнь, ради которой стоило выжить. Разве не так?

— Где ты выжила? — предсказуемо спрашивает Чудик.

— В нашем хелл-хаусе, — отшучиваюсь я.

И мы смеемся, как будто все-все хорошо.

— Давай внесем хоть капельку смысла в твой сериал, — говорит Чудик. — Пришельцы уже взяли попкорн и ждут озарения. Какой в этом всем смысл? Что должна понять героиня?

— Ммм, что никогда нельзя сдаваться.

— Попса. А если серьезно?

— А если серьезно, то никогда не говори: «ну что за дебил» — про человека, с которым не знакома. Потому что вы обязательно встретитесь и этот «дебил» окажется самым замечательным человеком в твоей жизни. Как-то так.

— Подожди, подожди. Ты называла меня дебилом?

Я закрываю лицо руками от смущения.

— Да тебя все считают немножко того.

— А сейчас ты уже не считаем меня немножко того?

— Немножко того уже не считаю. Я полностью уверена, что ты множко того.

Мы снова смеемся.

Стрелка невидимых часов переваливает за полночь. И я начинаю обратный отсчет. 13.

Сегодня мое сознание настолько ясное, что я не слышу ни противную «Right Here Waiting», ни надоедливого Чеширского кота. Я выздоровела. Или это просто лебединая песня моей башки.

10.8

Мама заходит в комнату, как обычно, без стука. Но меня почему-то это больше не бесит. По крайней мере так сильно.

— Ты почему еще в пижаме? — спрашивает она.

Я валяюсь в постели и зачитываюсь стихами Чудика. Имею право в свой законный выходной.

— А в чем я должна быть?

— Одевайся, мы идем по магазинам.

Мама стягивает с меня одеяло и снимает с него пододеяльник.

— А вот это уже пора в стирку. Давай-давай, просыпайся.

— Зачем нам по магазинам?

— Купить тебе наряд на выпускной. А еще надо исправить это, — мама показывает на мою цыплячью макушку.

— Я не пойду на выпускной.

— Чего это?

— Не хочу смотреть, как Мия займет первое место. Хотя я знаю правду. Это она купила свою картину. Я все видела.

— Ты пойдешь на выпускной!

— Нееееет. К тому же Крис тоже не пойдет.

— Не прийти — признать свое поражение. Ты хочешь доставить этой Мии такую радость? Чтобы победить ее, нужно не бояться. Пока ты не сдалась, шанс есть всегда.

— Ты что, ходишь на психотерапию?

— Решила попробовать.

— Так мы купим именно то платье, которое понравится мне?

— Какое скажешь.

— Даже если оно будет черным?

— Как захочешь.

— И с черепами можно?

— Можно все.

Мне однозначно нравится мамин мозгоправ.

— Все, одевайся. И если захочешь проораться, мы можем заехать в парк аттракционов. Там открылись новые горки.

— Нет, спасибо. Пока не надо.

Мама выходит из комнаты, а я снова ныряю в тетрадку Чудика. Еще разок пробегусь по страницам и буду собираться.

А что, если…

В голову приходит ужасно странная идея, и я тут же вскакиваю с кровати. Переворачиваю свои учебники, рисунки, потрошу рабочий стол, рюкзак и даже шкаф с одеждой. А потом нахожу ее — записку со словами Кастанеды.

«Я говорю, что бесполезно тратить всю свою жизнь на один-единственный путь, особенно если этот путь не имеет сердца».

Я прикладываю записку к стихам Чудика и сравниваю почерк. Нет. Это был не он.

Глава 11. Гардения

11.0

На сеанс к Лиле я прихожу задолго до назначенного времени, поэтому сижу в холле недалеко от ее кабинета и копашусь в телефоне. Переписываюсь с Крис, уговаривая ее пойти на выпускной, и, должна признать, получается довольно неплохо. А потом она присылает скрин комментария под ее бомбезным видео: «Говорите об этом больше. Может, люди перестанут искать в себе изъяны». И еще один: «Браво! Однажды люди научаться не сравнивать себя с другими. Но это случится точно не в нашем веке, а жаль». Я радуюсь за подругу. И себя тоже. Наконец-то у нас все идет хорошо.

В наушниках играет «Back in black» AC/DC, и я болтаю ногой в такт музыки. Крис просит прислать фото, чтобы посмотреть, как в парикмахерской мою кучерявую ромашку переделали в благородную гардению. Я открываю камеру, вытягиваю губы и делаю снимок. На экране высвечивается ненавистная надпись: память переполнена.

Захожу в галерею и удаляю ненужные фото, освобождая память. Долистываю до снимка газеты из редакционного архива и замираю. А затем нахожу свежую фотку Чудика. Тогда в квартире Крис мы распечатали черно-белые статьи, поэтому мне показалось, что глаза у всех одинаковые. Они правда похожи, вот только есть одно но. У парня из газетной статьи глаза карие, а вот у Чудика больше уходят в зелень.

Песня AC/DC заканчивается и за несколько секунд тишины я успеваю услышать «Right Here Waiting». Снимаю наушники и теперь слышу ее отчетливо. Песня играет не в моей голове. Она настоящая! И доносится из кабинета Лили.

Я прячусь за колонной и наблюдаю. Из кабинета Лили выходит Чудик. Он нажимает на кнопку телефона, разрывающегося от «Right Here Waiting», и говорит:

— Да, мам, мы уже закончили, уже иду. Хорошо-хорошо.

Этого не может быть! Этого не может быть! Этого не может быть!

Следом в коридор выходит Лиля. Она хлопает Чудика по плечу:

— Твой прогресс меня очень радует. Рада, что у тебя есть друг. Нам всем нужно, чтобы кто-то всегда был на нашей стороне, принимая нас такими, какие мы есть.

Они прощаются и расходятся в разные стороны по коридору. А я вжимаюсь в колонну, чтобы лишним движением не выдать себя.

Все это время Чудик был рядом. Он следил за мной…

Мелкими перебежками добираюсь до кабинета, нажимаю на ручку и открываю дверь. Мне повезло, что Лиля не стала ее запирать.

Подхожу к письменному столу и беру карточку, которая лежит наверху стопки. На ней написано «Даниель Чепурко». И дата рождения: 24 февраля. Я поздравляла Чудика, с днем рождения, которого даже не было…

Все это время Чудик врал! Нет никакого Ада и Рая. Он никогда не убивал себя. Никогда не рождался вновь и вновь. Никогда не видел Каролину, пока я не привела его к ней. Вот почему он так отчаянно не хотел ее искать. Только дура могла поверить в эту историю! Как же тщательно он продумал детали, видимо, долго сидел в редакционных архивах, собирая свою ложь по кусочкам. Я должна была догадаться, что что-то не так, еще когда фамилия Каролины не сошлась. Я вообще не должна была верить первому встречному.

Пазл начинает складываться. Чудик увидел меня в коридоре этой психушки и решил… пошутить? Просто приколоться? Ведь если у меня поехала кукуха, значит, я поверю в абсолютно любой бред. Даже в то, что самоубийцы попадают в Ад без очереди и находится этот Ад на Земле. Только чокнутый мог додуматься до такого!

Не успеваю вытирать слезы. Они скатываются по щекам и падают на карту Чудика. И вот его имя превращается в кляксу.

— Лилия Александровна, я забыл спросить… — за моей спиной раздается голос, который еще пять минут назад я считала самым родным.

Я оборачиваюсь, и Чудик осекается. Он не ожидал меня здесь увидеть. Не ожидал, что я раскрою его обман. И что это произойдет вот так.

— Я все могу объяснить, — говорит Чудик заезженную фразу из дешевого кино.

— Какая же я дура, — говорю я сквозь слезы. — Никогда! Слышишь? Больше никогда не подходи ко мне! Не заговаривай со мной! Даже не смотри в мою сторону! Иди ты к черту!

Я выбегаю из кабинета, прежде чем Чудик попытается объяснить свою версию событий.

11.1

Я брожу по закоулкам Березового острова, сама не понимая, куда иду.

— Эй, девочка с волосами цвета неба! — до меня доносится голос Тима, но я никак не реагирую.

У меня нет сил ни пререкаться с ним, ни объяснять, что от волос цвета неба уже ничего не осталось.

— Эй!

Тим останавливает меня и разворачивает к себе. А затем сжимает в своих гигантских объятиях.

— Что случилось?

— Ты был прав. Ты всегда был прав.

Он вытирает слезы с моих щек. Только это бесполезно. Слезы текут и текут. Без остановки.

— Пойдем.

Тим берет меня за руку, и я покорно иду за ним. Мы приходим в бар, где нет и не бывает наших одноклассников. Тим с кем-то здоровается за руку, поэтому нас без проблем пропускают.

— Мы здесь иногда выступаем, — объясняет он.

Мы садимся за самый дальний столик. Здесь, в полумраке, Тим продолжает держать меня за руку. И когда нам приносят коктейли, тоже продолжает держать.

— Выкладывай.

Я делаю глоток, морщусь от ромового послевкусия и выкладываю все как есть. Рассказываю, как познакомилась с Чудиком — сначала на стройке, а затем на крыше. Историю, которую он сочинил про самоубийство. Сделку, которую мы заключили.

— Мда, — только и выдает Тим. — Он больший псих, чем я предполагал.

— Вы, правда, были друзьями?

— Ага. Только никакого задания от учителя не было. Он хотел спрыгнуть с крыши дома на Лавандовой улице, а я уговорил его этого не делать.

— И как же тебе удалось его отговорить?

— Ну, — Тим игриво улыбается и сдувает челку с лица, — моему обаянию сложно противостоять.

И я тоже улыбаюсь.

— А ссора? Вы, правда, поссорились из-за лагеря?

— Иногда пути дружбы расходятся. Не потому, что кто-то плохой. Просто расходятся. Интересы меняются, и это нормально. Я хотел играть музыку, петь свои песни. Он же воспринял это как предательство. Никогда не забуду его последнюю фразу: «Ты ничем не лучше моего отца». После этого мы больше не разговаривали.

— Ты был бы хорошим отцом.

Тим кивает и едва заметно ухмыляется. Я не знаю, каким бы отцом он был, мне почему-то кажется, что именно хорошим.

— Считай, — говорит Тим, — что это просто твой урок жизни. Когда происходит какая-нибудь фигня, родители всегда говорят, что это такой урок, после которого ты должен стать сильнее.

— Урок? Какой урок? Что никому нельзя верить, нельзя доверять людям и пускать их в свою жизнь? Что настоящей любви не существует? Что всегда стоит ожидать подвоха? Вот этот урок? Что ж, спасибо за урок. Я прекрасно его усвоила и впредь буду осторожнее. По крайней мере, после знакомства буду требовать справку из психдиспансера.

Я так боялась подставы от Тима, что даже не заметила, как позволила обмануть себя другому парню.

— Да, когда-нибудь ты встретишь хорошего человека, но не сможешь довериться ему, потому что будешь ждать подвоха. Кажется, это называется взрослая жизнь.

— Ага.

— А что ты думаешь про… про асексуальность?

— В каком плане?

— Ну, тебя это не пугает?

— Нет.

— Не настораживает?

— Нет.

— Не отталкивает?

— Да нет же.

— Я — асексуал.

— Оу…

Нет, меня не пугает признание Тима. Просто оно было неожиданным.

— Совсем не вяжется с твоим рокерским имиджем. Как же секс, наркотики и рок-н-ролл?

— Сегодня можно быть рокером и не громить гостиничные номера. И не откусывать головы курицам на сцене. И не спать со всеми подряд. Смысл не в эпатаже. Смысл в музыке.

А этот придурок Тим, оказывается, никогда и не был плохим парнем.

— В любом случае я ничего не имею против, — говорю я. — Ты — это ты. Такой, какой есть.

Тим склоняется над коктейлем, и я замечаю, как его тень падает на стол.

— А ну отодвинься, — говорю я, вырывая свою руку из его.

— Что?

— Отодвинься назад.

— Не понял.

Пока Тим продолжает не понимать, я убираю со стола наши коктейли, салфетницу и прочий барный хлам. Затем достаю чистый лист из папки для акварели и кладу его перед Тимом.

— Ну, ты сдвинешься или нет?

Дорогой Босх, пошли мне еще хоть капельку сил.

— Смотри, мне нужно, чтобы твоя тень стала меньше. Поэтому возьми свой стул и отодвинь его назад. Теперь понятно?

Тим молча повинуется моему приказу. И тень, падающая на листок, становится меньше. Но недостаточно.

— Еще.

Тим отодвигается.

— Еще.

Тим отодвигается.

— Еще.

Тим отодвигается и натыкается на человека, сидящего позади.

— Извините.

Наконец тень его головы умещается в формат А4.

— А ну замри.

Я обвожу контур тени простым карандашом.

— Все, можешь возвращаться.

Тим приподнимает стул и в один заход возвращается к своему месту. Он берет листок в руки и крутит его в разные стороны.

— Что это?

— Твой портрет.

— Мой портрет?

— Ага.

— Это совсем не похоже на портрет.

— Есть легенда, как девушка провожала возлюбленного на войну. Она так не хотела с ним расставаться, что во время ночного свидания, когда тень юноши появилась на стене, она обвела его облик куском угля. Так появилась первая картина.

— Он же вернулся с войны, и все закончилось хэппи-эндом?

— Нет. Он погиб. А та встреча оказалась для них последней.

11.2

Я привстаю со стула и оглядываю актовый зал в поисках Чудика. Мы не виделись с того самого дня у Лили. Возможно, он пытался написать, чтобы все объяснить, но я заранее заблокировала его во всех мессенджерах.

Нет, я не остыла и не решила дать ему второй шанс. Все, чего я хочу, это вернуть тетрадь со стихами. И желательно в многолюдном месте — так безопаснее. Надеюсь, Чудик придет на Летний фестиваль исполнить обещанную песню, если в его словах было хоть чуточки правды. Но пока его не видно.

Поворачиваю голову налево и смотрю на Крис. Теперь она знает все-все про Чудика. А я не понимаю, как могла променять лучшую подругу на сумасшедшего парня.

Крис улыбается и сжимает мою руку. «Все будет хорошо», — шепчет она губами. Я киваю, соглашаясь с ней.

Крис отпускает мою руку, встает и медленно удаляется, будто бы летит. Куда она? Крис поднимается на сцену и выхватывает микрофон у члена жюри, который объявляет результаты зрительского голосования.

Она говорит, нет, кричит:

— Мия вас всех обманула! Эта она купила картину у художницы и подставила Софу! Софа действительно написала ту картину! Она должна участвовать в конкурсе, она должна его выиграть! Неужели вы не видите, что она лучшая в этой гребанной школе?!

Я зажмуриваю глаза, а когда открываю, снова поворачиваю голову налево. Крис по-прежнему сидит рядом и сжимает мою руку. Она даже не думает защищать меня перед всей школой.

Дверь с шумом распахивается и в актовый зал врывается Чудик. Он успевает вскочить на сцену, прежде чем все оборачиваются. Чудик вырывает микрофон и говорит:

— Софа, я знаю, что мы больше не друзья. Но я должен всем рассказать, что это твоя картина. А Мия — обманщица.

Нет, и это тоже неправда. Я оглядываю зал, Чудика по-прежнему здесь нет. Пока Крис держит меня за руку, пальцами другой руки я впиваюсь в ляжку. Пускай это все прекратится, пожалуйста, пускай это все прекратится.

После объявления результатов зрительского голосования на сцену выходят Cheshire Cat. Тим подходит к стойке с микрофоном, набирает побольше воздуха в грудь и говорит:

— Вы все должны узнать правду. Ту картину написала Софа. Она потрясающая художница, — а затем обращается ко мне: — Софа, ты потрясающая. И эту песню я хочу исполнить для тебя.

Я вырываю руку у Крис, сжимаю свою голову и наклоняюсь к коленям.

— С тобой все в порядке? — Крис склоняется надо мной.

— Да-да, — говорю я. — Просто голова разболелась.

Я поднимаюсь и осматриваюсь по сторонам. Все слушают выступление группы и даже не думают обращать на меня внимание.

— Тим что-то говорил? — спрашиваю я у Крис.

— В каком смысле? — она снова берет меня за руку.

— Он что-то сказал или сразу начал петь?

— Сразу начал петь.

— Ага.

После выступления группы начинается награждение победителей по направлению ИЗО. Я еще раз оглядываю зал. Неужели никто? Никто мне не поможет? Никто за меня не заступится?

Я отпускаю руку Крис и встаю.

— Эй, — говорит Крис. — Все хорошо?

— Да, — машинально отвечаю я и протягиваю тетрадь Чудика. — Береги ее.

Сейчас у меня есть только два варианта. Уйти или самой вступиться за себя.

Я выбегаю на сцену и приковываю к себе взгляды. Не требую, не вырываю. Прошу микрофон. Не кричу, не истерю. Спокойно говорю:

— Когда мне было 5, в аварии погибли мои бабушка и дедушка. Я тогда выжила, но все решили, что во мне что-то сломалось. Вместо милых детских котиков я стала рисовать могилы, гробы, трупы и прочую жуть. Мой классный руководитель, — я показываю рукой на Душную, — случайно увидела эти рисунки и посчитала, что это ненормально. Я неправильная, склонная к суициду, раз меня так завораживает смерть. И я поверила.

Люди в зале, кажется, перестают дышать.

— Вы, — я обращаюсь к Душной, которая все это время сидит в оцепенении, — заставили меня поверить в то, что со мной что-то не так. Я ходила к психологу и от всех это скрывала, даже от лучшей подруги. Потому что боялась, — теперь я обращаюсь ко всему залу, — что вы посчитаете меня сумасшедшей и перестанете со мной общаться. Я не хотела стать изгоем и лишиться друзей.

В зале все еще царит тишина.

— Я позволила другим управлять своим мнением о себе, считать свои рисунки не самовыражением, а чем-то постыдным. Я боялась показать свое настоящее творчество, боялась показать настоящую себя. Но больше не боюсь. И мне все равно, если я не получу грант, хотя я ни в чем не виновата. Я просто хочу быть настоящей, хочу быть собой. И не стыдиться того, кем я являюсь.

Только сейчас зал оживает и наполняется шепотом.

— Все еще сомневаетесь и думаете, что я купила картину у профессиональной художницы? Спросите Душную, спросите школьного психолога. Они видели мои рисунки. Спросите Мию Ямшинову, — я нахожу глазами Мию, что стоит прямо у сцены, — которая все это время шантажировала меня. Она грозилась рассказать о моих сеансах у психолога и склонности к суициду, как посчитала ее мама. А взамен просила писать за нее сочинения. Хотя Мия сама в состоянии писать. Это она ведет блог «Жуткие сказки Кареглазки»! А вот рисовать она действительно не умеет. Деньги на репетитора Мия тратила на покупку картин. Все эти годы.

В это время зал взрывается аплодисментами, а Хеллин уже пробирается на сцену сквозь плотно расставленные стулья.

— Муравская и Ямшинова, ко мне в кабинет, — говорит Хеллин. — Живо. — А затем обращается к Душной и психологу: — И вы тоже.

И это происходит не в моей голове. Все это происходит по-настоящему.

11.3

Пока в кабинете директора наши родители и учителя обсуждают очередное чп, мы — я, Крис и Мия — сидим в приемной под зорким надзором секретаря.

Мия запихивает в себя KitKat. Она глотает шоколадный батончик целиком, даже не пережевывая.

— Не думала, что ты на такое способна, Муравская, — говорит Мия с набитым ртом. — Я думала, ты трусиха.

Просто я не хотела быть ябедой. Но я должна была заступиться за себя.

— Не понимаю, — говорю я, — за что ты так сильно меня ненавидишь?

— Седьмой класс помнишь?

— Смутно.

— Тогда мы все вели анкеты для друзей.

— Ага. Ну да.

— На вопрос «Что тебе нравится в хозяйке анкеты» ты написала: «Все». А потом на вопрос «Как ты посоветуешь мне измениться» — «Похудей». И я похудела. Только знаешь, ничего не изменилось. Ты так и не стала со мной дружить.

— Это была всего лишь детская игра. Я не хотела тебя обидеть.

— Детская игра? «Похудей» — каждый день звучит у меня в голове. И я ничего не могу с этим сделать. Я жую траву, как корова, потому что мне надо худеть. А потом застаю себя с шоколадным батончиком в руках. Вот как сейчас. И иду в туалет избавляться от всего этого говнища, чтобы соответствовать стандартам. Это какое-то помутнение, которое не поддается контролю. Все из-за тебя, Муравская.

О мой Босх… Все это время я недоумевала, за что зло в лице Мии свалилось на меня. А оказывается это зло породила я сама. Как Тим сделал из Чудика изгоя, так и я создала нечто. Всего одно слово, сказанное в шутку, изуродовало жизнь человека. Я могла сказать тогда что угодно вдохновляющее, но осознанно или нет выбрала обидеть. И даже банальное прости уже ничего не изменит.

— Ты дружишь с этой, — Мия указывает в сторону Крис, — хотя она страшилище.

— Не смей так говорить про Крис, — я замахиваюсь, но вовремя себя сдерживаю. — Дело не в твоем весе. Людей любят или не любят не из-за их внешности.

— И в чем же дело? — спрашивает Мия.

— В тебе. В том, какой ты человек. А ты, Мия, то еще говнецо.

В приемной появляется Тим. Стульев здесь не хватает, поэтому он присаживается на корточки и кладет руки мне на колени.

— Как ты? — спрашивает Тим.

— Нормально, — отвечаю я.

— Ты молодец, — а затем обращается к Крис: — Эй, это же моя тетрадь.

— Не твоя, — отвечает Крис и поворачивается в мою сторону.

— Это не твоя тетрадь, — повторяю я.

— Я что, свою тетрадь от чужой отличить не могу.

Тим просит у Крис тетрадь. Пролистывает и показывает мне:

— Это мой почерк. И мои стихи.

Из тетради выпадает листок и Тим его поднимает. Он внимательно вчитывается в слова Кастанеды, адресованные мне.

— А это, — говорит он и протягивает мне бумажку, — почерк нашего психа.

Чудик? Эту записку написал Чудик? Это он прислал мне цветок?

В приемную вбегает Ника и пытается что-то сказать, но из-за сбившегося дыхания ни одно слово не звучит внятно. Она останавливается, делает глубокий вдох, успокаиваясь, и говорит:

— Там это… там Чудик.

— Не интересно, — отвечаю я.

— Он на крыше, — говорит Ника.

— Все еще не интересно.

Такими манипуляциями на меня не подействуешь.

— Он просил передать, что просит за все прощения...

Вот фля! Этот придурок и правда собрался прыгать.

11.4

Дом на Лавандовой улице с тем самым Чеширским котом на крыше находится в 10 минутах от школы. Мы — я, Крис, Тим, Мия и Ника — добираемся туда за пять.

Не давая себе и минуты на передышку после бега, мы пробираемся сквозь собравшуюся толпу зевак, чьи головы устремлены вверх. Непонятно, что там происходит. Но совершенно точно Чудик стоит на парапете.

Впятером мы набиваемся в крошечный лифт, внутри которого стоит пометка — максимальная нагрузка 4 человек. Я представляю, как лифт зависнет где-то посередине дома от перегруза, и мы не успеем оттащить Чудика от края. В последний момент я выталкиваю Нику, которая вряд ли весит больше 50 кг, и нажимаю на кнопку закрытия дверей.

— Прости, — беззвучно произношу я губами.

Самая длинная минута — пока греется обед в микроволновке, горит красный на пешеходном переходе и едет лифт к человеку на грани. Тишина давит на мозг, пока Крис держит меня за руку. Она нажимает на костяшки, и это удерживает в реальности.

Еще один лестничный пролет, и мы врываемся на крышу.

— Слезь с парапета, — медленно и рассудительно произносит Тим.

Чудик даже не оборачивается на его голос.

— О, и снова всемогущий Тим пришел снимать меня с парапета. Не надоело еще? Или ты так сильно не хочешь, чтобы я стал таким же как ты?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

Мне хочется заистерить, разнести этот дом к флюгеру. Но мы должны сохранять спокойствие. Быть рядом. Дать выговориться. Внимательно выслушать. Бережно и тепло обнимать. Но сначала спросить.

— Чем мы можем тебе помочь? — спрашиваю я, еле сдерживая дрожание в голосе.

И тут Чудик оборачивается.

— О, и ты здесь. А говорила, что больше не хочешь меня видеть. Вот, выполняю твою просьбу — иду к черту. И ты меня больше никогда не увидишь, — он поворачивается к Тиму: — Как Каролина тебя.

Чудик другой. Из его глаз струится кровь и стекает на бетонную крышу в одну большую лужу. Он смеется. Истерическим хохотом Джокера. А рядом лежит телефон, разрывающийся противной «Right Here Waiting». Снова чертовы галлюцинации.

Непонимающе смотрю на Тима:

— Что он имеет в виду?

— А что, он тебе так и не рассказал? — спрашивает Чудик. — Тим, ты еще не устал от своего вранья?

— Заткнись, — сквозь зубы цедит Тим.

— Так я все тебе расскажу.

— Заткнись! — Тим сжимает кулаки: то ли готовится врезать, то ли пытается удержать свою ярость.

— Да расслабься ты, она и так уже все знает, — Чудик поворачивается ко мне: — Ты наверняка задавалась вопросом: ну как можно придумать такой бред про самоубийство и вечный Ад? Так вот, я ничего не придумывал...

— Заткнись! — продолжает шипеть Тим.

— Я украл эту жизнь... — говорит Чудик, — ... у него, — и рукой указывает на Тима. — Бу!

— Да что, мать вашу, здесь происходит? — спрашивает Мия, но нам сейчас не до нее. Поэтому Крис хватает ее за рукав и оттаскивает в сторону.

Я пробую переварить информацию, но пока ничего не получается.

— После развода отец на время поселился в этом доме, — продолжает Чудик. — Я приходил по выходным, когда наступала его очередь быть родителем. А этот, — он указывает на Тима, — ошивался здесь, высматривая свою ненаглядную Каролину. Ага, ту самую, у которой мы брали фальшивое интервью. Я был дураком, пришел на крышу, потому что моя жизнь мне опротивела. Я не просил никого меня спасать, но этот, — он снова показывает на Тима, — стянул меня с парапета, как будто может решать, кому жить, а кому умирать.

Тим приходил к дому на Лавандовой улице, чтобы присматривать за Каролиной. И тогда на детской площадке он пытался всмотреться в ее окно. Он следил не за мной. Он следил за ней.

— Он — Ангел Ада, — говорит Чудик. — Когда я увидел тебя на крыше, мне захотелось узнать, каково быть им.

— Это правда? — спрашиваю я у Тима.

В ответ он лишь кивает.

— Да кто ты такой? — кричу я Чудику.

— Я не знаю, — кричит Чудик в ответ. — Я не знаю, кто я такой. В том-то и дело, что не знаю. Я пытаюсь быть хоть кем-то, но у меня ничего не получается.

Набираю разбег и запрыгиваю на парапет, хватая Чудика за отвороты клетчатой рубашки. Стоит мне посмотреть вниз — и мы два трупа. Поэтому я всматриваюсь в глаза Чудика, пытаясь понять, способна ли я на убийство.

Но Тим тут же оттаскивает меня от Чудика и спускает на крышу, отводя подальше от края. Я попадаю в объятия Крис, которая крепко-крепко впивается в мои плечи. Чтобы я не натворила делов.

— Заканчивай уже этот цирк, — говорит Тим.

— Отвали, — отвечает Чудик. — Это не твое дело.

— Мне жаль, что мы поссорились, — не унимается Тим.

— Тебе только это жаль? А не хочешь извиниться за то, что вся школа считает меня неадекватом?

— В этом уж точно нет моей вины, ты сам отлично справляешься.

— Ты, правда, считаешь, что здесь нет твоей вины? Когда мы вернулись из лагеря, со мной все перестали общаться! Люди сторонились меня, как будто я был гниющим трупом. Что ты им сказал?

— Ничего. Я ничего никому не говорил.

— Это ложь!

— После нашей ссоры ты сам стал избегать людей. Сначала тебя бросил отец, потом друг. Может, ты решил, что все только и будут, что бросать тебя? В любом случае это был только твой выбор. Ты сам сделал себя изгоем. И мне жаль. Я должен был помочь. А не бросать.

— Себе помоги сначала. Тик-так-тик-так.

Когда Чудик упоминает про время, я начинаю мысленные подсчеты и загибаю пальцы на руках. Его день рождения был фальшивым, а вот у Тима — настоящим. Один, два, три… тринадцать. Это сегодня. Сегодня Тиму исполнится 17 лет и 13 дней. И все начнется снова.

Тим взбирается на парапет и хватает Чудика за руку. Он пытается стянуть его на крышу, но тот уворачивается. Я не вижу, что происходит дальше. Но я вижу лишь одну фигуру на парапете. И эта фигура Чудика.

— Неееет, — кричу я, вырываясь из объятий Крис.

Бегу. А затем прыжок. И наступает вечный Ад.

11.5

— Софа… Софа… Софа…

Голос Тима едва доносится до меня. Но веки настолько тяжелые, что я не могу открыть глаза. Распластанное на асфальте тело отдает болью в каждой клеточке, стоит мне пошевелиться.

— Софа, — повторяет он.

Я делаю глубокий вдох. Вдох новой жизни, как у младенцев после рождения. Только я не кричу.

— Что же ты наделала… — причитает Тим, поглаживая меня по волосам.

— Я просто хотела спросить, — говорю я и наконец-то открываю глаза.

Привстаю на локти, не обращая внимания на кровь, что струится по виску.

— Эта песня, — говорю я, — она обо мне?

— Ты оказалась в Аду, чтобы спросить про тебя ли песня? — кажется, Тим сам не верит в формулировку вопроса.

— Ну да.

— Ты чокнутая!

— Я знаю. У меня и справка есть, — говорю я и смеюсь, хоть смех и отзывается болью где-то в области ребер.

Тим встает и протягивает мне руку, помогая подняться на ноги. И больше не отпускает. Мы оставляем позади толпу, собравшуюся возле наших тел, и идем по Лавандовой улице, которая незаметно превращается в темный коридор.

— Так что? — спрашиваю я и подбиваю его плечом.

Боли больше нет. Я ощущаю только спокойствие и умиротворение во всем теле.

Тим останавливается и поворачивается ко мне. Склоняется так, что наши лица оказываются на одном уровне.

— Да, — говорит он, — эта песня о тебе.

— И мои мечты не глупые?

— И твои мечты не глупые.

Хм. И мы снова продолжаем путь в никуда.

— Все, ты готова вернуться к жизни?

— О нет! Теперь я буду преследовать тебя до скончания веков. Отыщу в каждом закутке Березового острова. Даже не думай прятаться.

— Соф, я серьезно.

Тим опять останавливается и поворачивается ко мне. Я задираю голову вверх, чтобы заглянуть в его коньячные глаза.

— Тебе нужно вернуться.

— Почему? Почему я не могу остаться с тобой?

— Потому что ни один человек на свете не стоит таких жертв. Ты даже не представляешь, сколько всего ждет тебя впереди. Пожалуйста, не отказывайся от жизни. А я всегда буду помнить твои кудри, твою улыбку и то, как ты не сдаешься.

— Почему ты так и не сказал, что я тебе нравлюсь?

— Я живу уже долгую жизнь. То есть жизни. Но в душе навсегда останусь подростком, который боится признаться в своих чувствах, потому что никогда не уверен до конца, что это взаимно.

— Это взаимно, — шепчу я.

Тим склоняется надо мной и целует.

— Обещай, — говорит Тим, — что проживешь полную жизнь. Обещай, что не закроешь свое сердце, как когда-то сделал я, и будешь любить столько раз, сколько любовь постучится в твою башню.

— Обещаю.

— Мне кажется, что-то изменилось.

— Что?

— Не знаю. Но в этот раз все по-другому.

— Это больше не Ад. Ты выбрался.

— Я выбрался, потому что смог полюбить снова...

И Тим растворятся в моих руках. Я стою одна в темном коридоре. А потом слышу, как кто-то меня зовет. И иду на голос.

— Софа, — это Крис. — Софа, очнись.

Открываю глаза и туман постепенно рассеивается. Я лежу на крыше в объятиях Крис.

— Я умерла? — спрашиваю я.

— Нет, — она улыбается. — Ты споткнулась.

Крис кивает на кусок торчащего рубероида, истрепавшегося от времени.

— А Тим?

— Мне очень жаль, дорогая.

Я понимаю. И все равно не могу сдержать слез.

Нас осматривают фельдшеры скорой и, не найдя видимых повреждений, кроме раны на моем виске, отпускают домой. Завтра мне надо прийти на перевязку, а заодно показаться врачу и сдать какие-то там анализы. Я мало что запоминаю из наставлений фельдшера. Просто киваю, глядя на лицо Каролины в толпе зевак.

Глава 12. Дурман

12.0

День похорон напрочь выпадает из памяти. Я не помню ни как мы добирались до кладбища, ни торжественных речей о «безвременно ушедшем и трагически погибшем». Помню только свою руку — черную от земли, которую я бросала на крышку орехового гроба. И помню, что шел дождь. Очень кстати смывая слезы.

Тима больше нет... Никак не свыкнусь с этой мыслью, хоть и прошла всего пара дней с тех пор, как мы стояли на крыше дома по Лавандовой улице. Закрываю глаза, считаю до десяти и открываю. Тима больше нет...

Его нет даже в моих галлюцинациях.

А если бы не стало Чудика, я бы чувствовала то же самое?

Мы лежим с Крис под одним пледом и смотрим «Самый лучший хит». Почему-то из всех дорам на свете, чтобы отвлечься, мы выбрали именно эту. Популярный айдол попадает в будущее, где узнает, что лет 20 назад он пропал при загадочных обстоятельствах. А еще в этом будущем у него есть сын и девушка, которую он полюбит больше всего на свете. И в этой фэнтезийной истории точно будет хэппи-энд, потому что сценаристы знают, как снимать любые проклятия времени. В отличие от меня. Я не провожу никаких параллелей с Тимом. А лишь думаю о том, что не замечала в его поведении ничего странного. Снова. Я снова зациклилась только на себе.

Я думала, что во мне больше не осталось слез. Но когда на экране пальцы главных героев переплетаются, я опять реву. И Крис поглаживает меня по плечу.

— Готова? — спрашивает мама, и Крис нажимает кнопку стоп на пульте. — Вы же не говорите о деле.

— Мы не говорим о деле, — отвечаю я.

— Если следователь узнает, что вы продолжаете общаться, нам всем влетит.

Нам нужно ехать на перевязку. А дальше по плану — школьный педсовет и очередной допрос следователя. Мы — я, Крис, Чудик и Мия — должны отчитаться о событиях на крыше. А еще получить приговор по поводу конкурса. Мы прощаемся с Крис и договариваемся встретиться уже в школе.

Пока медсестра залатывает мои видимые раны, я размышляю над дорамой: как айдол вернется назад в прошлое? И если у него будет выбор, останется ли в будущем? Я — эгоистка. В тайне надеюсь, что ему придется вернуться, и девушка испытает боль потери. Как я. Просто хочу посмотреть, как с этим справляться.

— Нам нужно зайти к врачу, — говорит мама, когда я выхожу из перевязочной.

— Зачем? Я вроде нормально себя чувствую.

А может, и ненормально. Просто лекарствами это не вылечить.

— Сказали срочно зайти. Там что-то с анализами.

Мы спускаемся на этаж ниже и еще полчаса сидим в очереди. Что такого срочного могло случиться? А если у меня нашли рак? И по иронии судьбы в тот момент, когда я решила начать жить, жизнь моя закончится.

Очередь наконец-то доходит до нас. И мы вместе с мамой заходим в кабинет.

— Софа, у меня есть вопрос, на который я хочу получить честный ответ, — говорит врач.

Ни мама, ни я не понимаем, что здесь происходит и какой правды от меня хотят.

— Ты принимаешь наркотики? — спрашивает врач.

— Что? Нет, конечно! — возмущаюсь я и взглядом прошу защиты у мамы.

— Софа не принимает никаких наркотиков, — спокойно отвечает она.

— Кто-то мог незаметно добавить наркотики в еду, например?

— Нет, — уверенно отвечаю я.

— Это какая-то шутка? — спрашивает мама.

— Может быть, вы слышали про такое растение как дурман?

Мы переглядываемся, а затем обе отрицательно мотаем головой.

— Я сейчас все объясню, — говорит врач и смотрит в бумажки из моей карточки. — Дело в том, что в крови Софы обнаружен атропин. Это природный алкалоид. Как кофеин, никотин, кокаин. В большом количестве атропин содержится в стеблях, листьях, цветках и семенах дурмана. Его еще называют трава дьявола, дурье зелье, одурь-трава, шальная трава. Вам что-то известно из этого?

Мы снова отрицательно мотаем головой.

— Такие народные названия дурман получил не просто так, — продолжает врач. — Кроме атропина, он содержит гиосциамин и скополамин. По своей сути это наркотик. А при высоких дозах — яд. Если верить легендам, в древности дурман использовали в колдовских обрядах. Потому что он вызывает эйфорию. А еще делирий — это такое состояние, когда человек перестает различать, где реальность, а где фантазия. Его преследуют галлюцинации, появляется спутанное сознание, повышенная возбудимость, чувство невесомости, резкие перепады настроения, странное и даже агрессивное поведение.

То, что я поднялась на сцену и перед всей школой призналась в своих проблемах с башкой — это достаточно странное поведение?

— Какие-то из этих симптомов у тебя есть? — спрашивает врач.

— Иногда, — говорю я и смотрю на маму, — иногда я вижу разные вещи, а потом они исчезают.

— Какие вещи?

— Я не знаю, как это объяснить.

— Почему ты не говорила? — спрашивает мама.

— Вы бы решили, что я опять притворяюсь и стараюсь привлечь внимание.

— Что ж, теперь осталось понять, как дурман оказался в организме Софы, — говорит врач и поворачивает к нам экран компьютера, на котором собраны фото дурмана.

Это Bon Jovi. Прекраснейший цветок на свете — наркотик, который все это время пытался меня убить.

— Это же твой вонючий цветок, — говорит мама.

Мои галлюцинации начались с появлением цветка с бутонами-граммофонами. И эйфория тоже. Все началось с него. С Чудика.

— Как у вас появился этот цветок? — спрашивает врач.

— Мне подарили его в школе, — отвечаю я.

— Тебе подарили опаснейший наркотик? Как интересно. Кто же это сделал?

— Я не знаю, — вру я.

Я знаю.

— Цветок поставили на мой стол. И все. Я не знаю, кто это сделал и зачем.

Почему я защищаю Чудика? За это наверняка можно посадить. Прекрасный способ, чтобы отомстить. Но я против мести. Потому что для меня месть ничего не изменит. Она не воскресит Тима.

— Тот, кто это сделал, хотел либо убить тебя, либо одурманить. В таком состоянии человеком легко управлять. Хорошо, что мы вовремя обнаружили следы яда.

— Что нам теперь делать? — спрашивает мама.

— Обязательно избавиться от цветка — это первое. И так, чтобы его никто не нашел. Еще мы сделаем промывание желудка в процедурном кабинете и назначим симптоматическую терапию до полного восстановления нормального функционирования организма.

Если бы моя комната не пропиталась опьяняющим ароматом дурмана, решилась бы я участвовать в школьном конкурсе со своими жуткими рисунками? Вот в чем вопрос.

12.1

Нам приходится снова задержаться в клинике. Смотрю на часы и говорю маме, что школьное собрание уже началось. Но ее не волнует никакое собрание. Кажется, впервые в жизни мое здоровье оказывается важнее всего.

Без очереди, как очень важного пациента, меня проводят в процедурный кабинет. Медсестра протягивает фартук и просит надеть — это чтобы не испачкаться своей же блевотиной. Затем усаживает на кушетку, вводит зонд прямо в желудок, и меня уже начинает подташнивать. Сначала медсестра отсасывает в огромный шприц мои внутренности, объясняя, что это на анализ. А потом вставляет в зонд воронку и вливает жидкость, сливает ее из меня обратно в ведро и снова наливает чистую жидкость, сливает в ведро и снова наливает. Когда медсестра достает из меня зонд, я готова заявить, что меня изнасиловали.

Перед уходом я прошу маму зайти в туалет. Здесь меня рвет остатками желудочного сока, словно выворачивая наизнанку. Я несколько раз полощу горло, набираю полный рот жидкого мыла, но кислый привкус не исчезает. Даже мятная конфета оказывается бесполезна. Теперь Чудику точно лучше не попадаться мне в темной подворотне. Вряд ли я способна простить ему хоть что-то, но такое унижение точно нет.

Мы приезжаем в школу, когда собрание как раз заканчивается и ребят с родителями отпускают.

— Софа! — Крис машет рукой, едва завидев меня.

Мы обнимаемся, но на этот раз не от большой любви. Не только от нее. Нам надо обменяться секретной информацией.

— Как прошло? — шепчу я ей на ухо, пока нас не видит следователь.

— Все как мы и планировали, — так же шепотом отвечает она.

— Она ничего не испортила? — спрашиваю, имея в виду Мию.

— Нет. Хотя ей бы все равно никто не поверил.

— А этот? — спрашиваю, имея в виду Чудика.

— Тоже.

Наша легенда такая. Чудик решил покончить с собой. И мы бросились на крышу, чтобы его отговорить. Тим пытался снять Чудика с парапета, но подскользнулся, не устоял, а дальше и так все известно. Я же споткнулась о кусок рубероида и, пока падала, пробила висок о торчащий кусок арматуры. Меня никто не бил. Вообще никто никого не бил. Мы просто хотели помочь однокласснику. Это просто несчастный случай.

— Софа, — к нам подходит отец Крис, — рад, что с тобой все в порядке.

Вот только я совсем не в порядке.

— Здрасьте, — вежливо говорю я.

Он же не собирается сейчас спрашивать про?...

— Понимаю, что сейчас не совсем подходящий момент. Но что там со статьей для газеты? Хочу поставить ее в ближайший номер. И было бы неплохо еще сделать какое-нибудь напутствие для выпускников будущего года. Мне кажется, у тебя это получится.

Фля!

— Мне нужно еще чуть-чуть времени, — уверенно вру я.

До последнего надеялась, что он забудет про эту чертову статью.

— Софа! — кричит мама на пороге кабинета директора, и ее голос разносится эхом по пустым школьным коридорам. — Мы тебя ждем.

— Извините, мне пора, — говорю я и отправляюсь в зал школьного суда.

Мия уже сидит с мамой в безмолвном ожидании приговора. Мы садимся напротив. Директор Хеллин навсегда запомнит этот выпуск. А мое имя будет сниться ему в кошмарах.

Я представляю, что он сейчас скажет. Мы провели тщательное расследование и выяснили, что все это время Мия выдавала чужие работы за свои. Поэтому Софе по праву принадлежит первое место. Мы не только восстанавливаем ее репутацию и допускаем к участию в конкурсе. Жюри Академии искусств считает, что грант должен достаться именно Софе.

Не знаю, осталась ли хоть капля дурмана в моем организме. Возможно, это очередная галлюцинация. А возможно, просто предчувствие.

— Не буду долго вас задерживать, — говорит Хеллин. — Скажу как есть. Грант по направлению ИЗО в этом году отменен.

— Что? — возмущаюсь я и подскакиваю со стула. — Меня оболгали перед всей школой. Вот, кого нужно было дисквалифицировать, — я тычу пальцем в Мию. — А грант должен достаться мне! Я его заслужила!

— Решение принимает не школа, а Академия, — спокойно отвечает Хеллин, но я то вижу, как дергается его правый глаз. — Академии нет дела до ваших междоусобиц. Они не собираются выяснять, кто прав, а кто виноват. Они отменяют грант по изобразительному направлению и имеют на это право.

— Софа, сядь, — мама рукой усаживает меня обратно на стул. — Что мы можем сделать? — спрашивает она у Хеллина.

— Подать документы и поступать на общих основаниях, — отвечает Хеллин.

— Это все, что вы хотели нам сообщить?

— Ну да.

— Спасибо за встречу. Мы, пожалуй, пойдем.

— Но, мама, — я тяну ее за рукав льняного платья.

— Софа, ты поступаешь в Академию искусств на общих основаниях, — отвечает мама. — Разговор окончен. Пойдем, тебе для творческого экзамена еще надо нарисовать разложившийся труп мужчины, занимавшего пост директора одной школы. У нас нет лишнего времени на тех, кто тебя не ценит.

Все это мама говорит, глядя прямо на Хеллина. А я думаю, директор сейчас очень рад тому, что в нашей семье больше нет детей школьного возраста с творческими наклонностями.

Когда мы выходим из школы и почти садимся в машину, я замечаю Чудика. Он стоит у турников на спортивной площадке и как будто кого-то ждет. Он ждет меня. Но оставляет пространство для отказа.

— Мам, я отойду на пять минут, — говорю я и отправляюсь в сторону Чудика.

Останавливаюсь в метре от него и скрещиваю руки на груди.

— Я знаю про дурман, — говорю без лишних прелюдий. — Знаю, что это ты оставил цветок на моем столе. И так мастерски изображал удивление, когда увидел его у меня на подоконнике. Я знаю, что это наркотик, из-за которого последние месяцы я была как шальная и ловила глюки. Вот только я не знаю зачем. Зачем ты это со мной сделал?

— А ты бы поверила? — он даже не просит прощения. — В здравом уме ты бы поверила в весь этот бред? Показала бы мне свои рисунки? Показала бы свои рисунки всей школе?

— Но ведь ты поверил, когда рассказал Тим... Что со мной не так?

Мы засыпаем друг друга вопросами. Но так и не получаем никаких ответов. Не знаю, смогу ли я еще хоть раз в жизни кому-нибудь поверить. Или всегда буду ждать подвоха.

— «Трава дьявола» — это только один из путей к секретам человека знания, — говорю я заученные слова Кастанеды. — Есть и другие пути. Но ее ловушка в том, чтобы заставить тебя поверить, что ее путь единственный. В следующий раз внимательно читай первоисточники.

— Ты думаешь, что дурман изменил тебя? Но это не так. Возможно, он сделал тебя смелее. Возможно, помог поверить в то, что все реально. Но самое главное ты сделала сама.

— Это психотерапия помогла поверить в то, что все возможно, а не дурман. Тебе даже не жаль, да? Ты не жалеешь, что обманул меня, что одурманил? Ты совершенно доволен результатом. Как называется твое психическое расстройство? Психопатия? Шизоидная? Истерическая? Параноическая?

— Гуглила?

Я молча сжимаю губы.

— Да, ты любишь гуглить.

В своей голове я отрепетировала весь диалог с Чудиком. Но как быть, если в реальности он говорит не по моему сценарию?

— Софа, что мне делать?

— Мне плевать, что ты будешь делать. Если бы мы были в том сранном сериале для пришельцев, я бы сказала: «Ой, да ничего страшного. Подумаешь, обманул. Конечно, я тебя прощаю. Ведь я же святая героиня». Но мы не в сериале. И я не святая. И не стану жертвовать собой ради счастья других. Можешь считать меня эгоистичной злодейкой. Мне фиолетово на чье-то мнение, особенно на твое.

Я разворачиваюсь и собираюсь уйти, как в голову приходит еще одна мысль.

— Попробуй актерское направление, — говорю я, — у тебя хорошо получается быть кем угодно, только не собой.

И я ухожу.

— У меня еще есть шанс? — кричит Чудик мне вслед.

— Может быть, — говорю я и оборачиваюсь, не сбавляя шаг, — в следующей жизни? — и смеюсь, преодолевая себя.

А когда отворачиваюсь, смахиваю слезу со щеки.

В это время из школы выходит Мия, и я ее окликаю.

— Чего тебе, Муравская?

— За тобой должок, дорогая.

Этот длинный-длинный день заканчивается. А вместе с ним и мои жизненные силы на сегодня. Я падаю лицом на кровать, кое-как вставляю наушники и включаю «Ее ненависть» Cheshire Cat. Призываю Тима в свой сон. Только он не приходит.

12.2

Я настежь распахиваю окно, чтобы в десятый раз за день проветрить свою комнату. Мама говорит, что зловонного запаха дурмана давно уже нет. Но я продолжаю ощущать его едва уловимые нотки. Как будто цветок успел пробраться под кожу и встроиться в мою молекулу ДНК.

Вдыхаю жаркий августовский вечер. Горячий воздух щекочет ноздри и обжигает легкие своим паром, что нетипично для конца лета в Березовом острове. Поднимаю голову и ищу окно Чудика. Оно, как и прежде, завешено отстойными бордовыми занавесками. Самого Чудика я не видела с нашего последнего разговора у турников. Крис слышала, что его держат в СИЗО, пока идет расследование. За причинение смерти по неосторожности Чудику грозит до двух лет тюрьмы. Ии всем плевать, что это был несчастный случай.

Беру телефон и хочу разблокировать Чудика во всех мессенджерах. Лиля говорит, что я имею право на ошибки. И другие тоже. Но я не собираюсь прощать Чудика и вновь становиться его другом. Прошло слишком мало времени. И я откладываю телефон в сторону, так и не нажав на кнопку блокировки — нам все равно нельзя общаться, пока идет следствие.

— Соф, Кристина пришла, — доносится голос мамы из коридора. — У вас пять минут. Я больше не буду покрывать ваши встречи.

Нам с Крис, как свидетелям по делу, тоже нельзя видеться, пока идет следствие.

— Я захожу? — спрашивает Крис через дверь.

— Подожди-подожди.

Я принимаю модельную позу и говорю:

— Можно.

Крис заходит, прикрывая глаза газетой.

— Да открывай ты уже, — говорю я.

Она убирает газету и охает:

— Это очень красиво!

Я попросила парикмахера добавить в выбеленные кудри фиолетовые пряди. Они окантовали прическу, и та стала походить на бутоны-граммофоны. Я знаю, дурман травил меня, но почему-то мне захотелось оставить хотя бы его частичку.

— Но больше никаких экспериментов с волосами, — смеюсь я.

— Повтори последнюю фразу, я запишу на диктофон, — смеется Крис в ответ.

Лиля говорит, что я должна продолжать жить свою жизнь, я должна выбирать оставаться живой. Потому что жизнь разная и переменчивая. Нельзя зафиксировать себя в одном состоянии: счастья или горя. Потому что когда мы останавливаемся, когда замираем в одной эмоции, мы умираем. Приступы горя будут накатывать волнами, и это нормально. Важно — не сдерживать себя, а проживать чувства, какими бы они ни были. Поэтому я разрешаю себе горевать. И радоваться тоже. Боль утраты останется со мной навсегда. Просто со временем перестанет так сильно зудеть. Правда же?

Крис плюхается на кровать и не замечает, как я проворачиваю кожаный браслет на запястье.

— Ты собираешься уместить свою жизнь в этот крошечный чемодан? — удивляется она размеру S и проверяет вещи, которые я уже сложила. — Так, а это что такое? — Крис размахивает своей кружкой с томно смотрящими участниками BTS.

— На первое время этого должно хватить, — говорю я, забираю кружку и кладу ее обратно в чемодан. — А это частичка тебя, которая будет всегда со мной. Я буду пить из нее кофе и вспоминать о тебе.

— Ну, хорошо, уговорила, — она переворачивается на спину и тянется рукой к люминесцентным звездам, приклеенным на потолке. — Подумать только, наша Софа — студентка Академии искусств. Интересно посмотреть на Хеллина и Душную.

— И на Ямшиновых.

— И на Ямшиновых.

— Могу поспорить, что в этом году они будут просить твои картины, чтобы организовать в хелл-хаусе выставку «нашей талантливой и подающей большие надежды ученицы».

— Фиг им, а не картины.

Я вываливаю на пол сотню маркеров, чтобы отобрать те, которые возьму с собой на учебу.

— Когда тебе на очередной допрос? — спрашиваю я.

— Нам нельзя об этом говорить. Мы свидетели по одному делу…

— Точно. Нам нельзя об этом говорить. Как все сложно…

И мы замолкаем. Всего на минуту.

— Ты не жалеешь? — спрашиваю я.

Крис решила взять перерыв на год и никуда не поступать. Она хочет понять, кто она и чем может быть полезна миру. Лиля говорит, что это нормально — искать себя и бороться за свой выбор, а не слепо выполнять наставления родителей. Хоть те и не в восторге от такого решения. А пока Крис будет помогать отцу в редакции газеты, продолжит вести бьюти-блог и, возможно, займется танцевальным кружком.

— Не. Это мой первый самостоятельный выбор. И я буду стоять до конца, чем бы это все не закончилось.

Крис протягивает сложенный пополам выпуск «Буйка».

— Это сигнальный экземпляр, — говорит она. — Папа разрешил показать тебе до того, как номер поступит завтра в продажу.

Я раскрываю газету и сразу же натыкаюсь на очередную заметку о Тиме. В Березовом острове редко что-то случается. Поэтому смерть подростка — это всегда событие. Как 54 года назад, так и сегодня.

Пробегаюсь по строчкам. Вскрытие подтвердило, что причиной смерти стали травмы, несовместимые с жизнью в результате падения. Никаких запрещенных веществ в крови Тима не обнаружили. Его сердце не успело остановиться по плану. Значит ли это, что круг Ада действительно разорвался? Но следствию еще предстоит выяснить, было ли это падение действительно случайностью или здесь замешан Чудик.

На соседней странице — интервью с Каролиной Михальцевич, скроенное Мией из моих нелепых вопросов и подписанное нашими именами. А еще снимок Чудика, который он сделал в тот день на редакционный фотоаппарат.

Переворачиваю страницу — здесь собрана статья из писем выпускников Березового острова. Мне было неловко писать обращение только от своего имени, поэтому я предложила отцу Крис добавить других авторов. Я уверена: многим есть что сказать, просто не всегда для этого есть возможность.

Мое письмо разместилось в самом конце страницы и заняло несколько абзацев. В принципе ровно столько, сколько нужно, чтобы сказать все самые важные слова.

— Прочти вслух, — просит Крис.

— Девочки, — кричит мама из коридора, — ваше время вышло.

— Сейчас, мам.

И я зачитываю.

Если вы читаете это письмо, значит, у меня получилось. Но если бы даже не получилось, я бы написала то же самое. Потому что иногда не так важен результат, к которому мы идем, как опыт, который мы приобретаем на этом пути. Я не очень хороша в напутствиях, но попробую.

Никогда в себе не сомневайтесь. Если кому-то не нравитесь вы или то, что вы создаете, в мире есть еще 8 миллиардов людей. И мнение одного человека не должно влиять на ваше мнение о себе.

Не бойтесь показать себя настоящих. В каждом из нас сидит свой демон. И ничто так не завораживает, как человек, подружившийся с внутренним чертенком. А еще мой психолог говорит, что люди влюбляются именно в недостатки, потому что идеальность пугает.

Цените каждого человека, пока он есть в вашей жизни, и с легкостью отпускайте, когда ваши пути разойдутся. Потому что ненужных людей в нашей жизни не бывает. Благодаря людям, которых мы считаем ненужными, появляются шедевры. Эти люди дают нам самое дорогое — вдохновение. А если вам кто-то нравится, просто скажите ему об этом. И даже если он откажет, в мире есть еще 8 миллиардов людей и жизнь на этом не заканчивается.

Если у вас есть раны, не прячьте их. Это значит лишь то, что вам некуда было выплескивать моральную боль, кроме как на самого себя. Негативным эмоциям самое место в искусстве. Отдавайте все плохое бумаге. Но не воспринимайте это слишком серьезно. Наша цель — не оставить след. А делать то, что нравится. Вот зачем мы здесь.

И последнее. Самоубийство — это не выход. Если вам плохо, не стесняйтесь обращаться за помощью. Иногда, чтобы вас услышали, нужно заговорить. И даже если что-то пошло не так, вы всегда можете вернуться к своей мечте. Просто помните об этом.

Софа Муравская

Конец

2020-2023

Плейлист Софы

1. «Whole Lotta Love» — Led Zeppelin.

2. «Мой враг» — DETACH.

3. «Right Here Waiting» — Richard Marx.

4. «The Unforgiven» — Metallica.

5. «Welcome To The Jungle» — Guns N' Roses.

6. «I Remember You» — Skid Row.

7. «Iris» — The Goo Goo Dolls.

8. «Poison» — Alice Cooper.

9. «Paranoid» — Black Sabbath.

10. «I Hate Everything About You» — Three Days Grace.

11. «Always» — Bon Jovi.

12. «Так как надо» — Нервы.

13. «Smells Like Teen Spirit» — Nirvana.

14. «Cryiń» — Aerosmith.

15. «I Wanna Rock» — Twisted Sister.

16. «Perfect Day» — Lou Reed.

17. «Black Rose» — The Rose.

18. «Любовь проснется» — 4 Апреля.

19. «Tears Dry on Their Own» — Amy Winehouse.

20. «Love Me Tender» — Elvis Presley.

21. «Тваё мора» — Мутнаевока.

22. «Back in black» — AC/DC.