Дурак на троне. Том I

Дурак на троне. Книга 1. Глава 1

Черт его знает, что там случилось. Скорее всего отвлекся на сопроводительные листы, чтобы проверить список товаров по каталогу. Я уже пятые сутки без выходных колесил по всей области на своем Пежо Боксере, устал, как собака.

А может это не я отвлекся, а очередной торопыга решил показать свои навыки вождения на трассе, что и привело к аварии. Словом, еще секунду назад я пялился сквозь огромное лобовое стекло на дорогу, а теперь оказался на больничной койке.

Странное дело – все попытки заговорить с врачом ни к чему не приводили. При этом ощущал я себя вполне здоровым, но… каким-то слишком легким.

Я наблюдал пластмассовый рукав, который то надувался, то спадал. Длинные прозрачные трубочки начинали разбег в сложном на вид аппарате, а заканчивались у меня в носу. Врач ходил вокруг моего тела с серьезным видом и объяснял молоденьким медсестрам:

– Фактически он уже мёртв. Здесь мы больше ничего не можем сделать. Придется отключать от дыхания и стимуляции сердца.

«Что значит отключать?!» – хотелось мне крикнуть, но звук не шел. И вроде как я не лежал на кровати, а сам бродил вокруг собственного тела вместе с врачом. Или даже плавал, не ощущая воздуха.

Заметил слезливый блеск в глазах медсестрички.

«Не плачь, родная. Но спасибо, что хоть ты за меня переживаешь…»

А врач деловито щелкал тумблерами, останавливая аппарат искусственного жизнеобеспечения. Я следил за его действиями и ждал, что же будет дальше. Свет в конце туннеля? Темнота? Чистилище?

Мое переломанное тело лежало прямо передо мной, а я поднимался все выше и выше. Белые стены палаты потемнели, а потом и вовсе исчезли.

«Это конец…» – подумал я. Эх, если бы я только знал, что, на самом деле, это было только началом.

Полет мой продлился недолго.

Внезапно я оказался в новом помещении. Основательный деревянный стол занимал чуть ли не всю комнату. Во главе стола сидел крупный мужик с окладистой серой бородой и черными густыми бровями. На столе я заметил множество странных на вид тарелок с кусками мяса и овощами.

Сам я продолжал плавать по комнате и никак не мог контролировать свое перемещение. Вот я подлетел к тому самому суровому мужику. Он что-то бурчал сквозь бороду, обращаясь к другим присутствующим. О чем именно шел разговор, расслышать не удалось.

Немного поплавав вокруг главы семейства, мой дух переместился дальше. Там я увидел крепкого парня, на вид лет двадцати пяти, одетого в расшитый мундир. Смазливые черты лица юноши сильно портили глаза под опухшими веками – злые и осоловелые. Словно он сутками бухал, и при этом ненавидел весь мир.

Парень что-то резко крикнул проходящему мимо старику в простой рубахе и толкнул его в плечо. Старик едва не полетел на пол от такого обращения.

Слава богу, долго смотреть на мерзкую харю юнца мне не пришлось. Моя душа переместилась дальше. И вот тут стало совсем худо.

Я увидел еще одного юношу, совсем мальчишку. Ему, наверное, и двадцати еще не исполнилось. Тощее тело пацана скрючило неизвестной болезнью. Голова болталась на тоненькой шейке, а изо рта тянулась нитка слюны, падая прямо в тарелку с размятым куском вареного мяса.

Я почувствовал, что меня тянет прямо к мальчишке.

«Нет-нет!» – попробовал я протестовать, но с невидимой силой договориться не получилось. Моя душа явно нашла свое следующее пристанище. Надо же было так съездить в соседний городок…

В глазах ярко вспыхнул огонь, а когда зарево рассеялось, я осознал, что сижу за тем самым огромным столом, уткнувшись взглядом в стену, а рот никак не хочет ни открываться, ни закрываться.

– Давай, Гриша, еще ложечку! – Кто-то ласково взял меня за подбородок и немного повернул голову. Тут я увидел совсем маленькую девчонку, может лет двенадцати. Она аккуратно вложила деревянную ложку с размельченным мясом мне прямо в рот. Это было настолько унизительно, что я замычал и попытался всё выплюнуть. Но девчонка, похоже, была не новичок в этом деле.

Мягко, но настойчиво, она прервала все мои попытки к сопротивлению, и мне пришлось судорожно глотать разваренное недосоленное мясо, чтобы не подавиться.

Твою же мать… Теперь я окончательно убедился, что моя душа не придумала ничего лучше, чем вселиться в тело местного дурачка, который и поесть самостоятельно не может.

А мужчина во главе стола налил себе полную кружку чего-то мутного из графина и с удовольствием выжрал. Вместо закуски взял другую кружку, куда давешний старик подливал воду прямо из ведра. Запил водой, крякнул, и снова потянулся за графином. Видимо, ужинать он собрался исключительно водкой.

– Не налегал бы ты, папаша, – хмыкнул парень в расшитом мундире и покосился в окно.

– Тебя не спросили, сопляка, – рыкнул в ответ «папаша». – Анька, заканчивай уже. Весь пир портишь!

Это он обращался к девчонке, которая грубым платком собирала с моего подбородка слюни и кусочки мяса.

Говорили они странно, используя мудреные слова и загогулистые речевые обороты. Но смысл сказанного, как ни удивительно, я понимал.

Однако, испортить аппетит главе семейства, кажется, было непросто. Вторая порция мутного пойла исчезла в глубокой глотке так же быстро, как и первая. Старик-слуга с седыми вислыми усами долил воды в кружку.

Девочка не обращала внимания на злые выкрики отца и ядовитые взгляды старшего брата. Похоже, что она всерьез собралась скормить мне всю тарелку.

Я снова замычал и попробовал пошевелиться. Неожиданно, рука дернулась, и я выбил деревянную ложку из руки Ани. Еда рассыпалась по полу.

– Вот дурак! – заржал старший, а отец под это дело уговорил еще один стакан. На такого и графинов не напасешься, надо сразу в бочках выпивку подавать.

Аня ничуть не смутилась. Подняла ложку с пола, облизала, и снова принялась пичкать меня мясом.

Я давился очередной порцией и размышлял: откуда я знаю, что этот придурок с красивым и злым лицом – мой брат? Может я даже имя его знаю? В тяжелой голове шевелилась какая-то мысль. Я напрягся, сосредоточился, и подсознание выдало:

«Святослав».

Вот значит, как зовут моего драгоценного братика в этом мире. А рядом, стало быть, моя сестра Аня. Отец и брат черные, а вот Аня вся беленькая. Видимо, в мать пошла.

Больше всего удручало мое беспомощное положение. Ведь надо же из одного неподвижного тела попасть в другое, настолько же бесполезное.

Я изо всех сил старался поднять хотя бы руку, но ничего не получалось. Тогда сконцентрировался на одном указательном пальце. После долгих уговоров палец наконец-то шевельнулся. И в этот же момент я почувствовал слабое покалывание в левой ноге.

Ага! Похоже, что не всё так плохо!

Я сосредоточился на онемевшем лице, но сделал это невовремя. Девочка как раз упихивала в меня очередную порцию мяса, а я дернулся, чихнул, и вся еда разлетелась по комнате.

– Степан! Убери этого недоумка отсюда! – взревел отец.

– Но папенька! – пролепетала Аня. – Как же…

– Я сказал! – Папенька икнул и выцедил остатки водки в стакан.

Подошел всё тот же старик-слуга. Перед собой он катил деревянную тачку с длинными ручками.

– Осторожнее, Степан! – попросила девочка.

Я почувствовал, как старик удивительно легко поднял меня со стула и погрузил в тачку. Вот, значит, как тут обращаются с инвалидами…

Степан взялся за ручки и покатил меня к выходу из комнаты. Аня успокаивающе улыбнулась, и вдруг резко выпрямилась. Обернулась к двери.

Тут уже и я услышал топот тяжелых ног – словно несколько человек шли по коридору, приближаясь к комнате.

Дверь резко распахнулась, и на пороге показался высокий человек в синем мундире, в руке – длинная палка с наконечником. Копье, что ли?

Степан ойкнул, и мгновенно закатил тележку в дальний темный угол. Сам выпрямился и встал, загораживая меня собой.

– Князь Дмитрий Вознесенский? Ты арестован! – В комнату вломились еще трое вооруженных людей, все в одинаковой синей форме.

Князь? Я с недоумением посмотрел на этого обрюзгшего пьяного старика. Это так здесь князья выглядят? Выходит, что и этот, с рожей хорька, его старший сын Святослав – тоже князь? И я – князь?!

От этого неожиданного вывода я даже немного шевельнулся в своей тележке, словно пытался принять более подобающую позу для князя. Степан, не глядя, пнул по колесу и что-то прошипел.

А в комнате разворачивалось действо.

Вот двое стражников встали по бокам от старшего Вознесенского и скрестили копья над его головой. На старика было страшно смотреть: выпученные глаза налились кровью, руки сжались в могучие кулаки и почему-то начали искриться, словно он бог грома и молнии.

– Не усугубляй, Дмитрий Константинович! – раздался новый голос.

Копья конвоиров тоже засветились, и это плохо сказалось на старом князе, который сначала пытался встать на ноги, а затем рухнул лицом на стол, придавленный некоей могучей силой.

Кружка полетела на пол. Аня вскрикнула и закрыла личико руками. Только Святослав в этой ситуации выглядел невозмутимо. Слишком невозмутимо для человека, на глазах у которого менты крутят отца.

– Обвиняешься ты в организации заговора и в покушении на жизнь самого царя Мстислава Четвертого Ваза! – За костлявым, но широким Степаном мне было непонятно, кто говорит. Из моего угла был виден только старший Вознесенский, отчаянно пыхтящий в луже водки.

– Ввиду серьезности обвинений будешь немедленно взят под стражу и доставлен в Судный приказ, где вынесут окончательное решение. До этого времени ты лишен права пользоваться магией. Выполняйте!

Я настолько удивился, что едва не пропустил, что именно собрались «выполнять» с человеком, который в этом странном мире приходился мне отцом. Магия? Здесь владеют магией?

Сразу захотелось увидеть побольше, и я потянулся вверх. На мои попытки тело уже откликалось удивительно хорошо. Словно постепенно проходило онемение – отлежал себе руку во сне, а потом, когда кровоток начал восстанавливаться, пошло покалывание, чувствительность возвращалась.

Правда, кроме покалывания, ко мне пришло кое-что еще. Ужасно зачесалась пятка. Так-то это, наверное, хороший знак, но зуд был нестерпимым. А я еще не настолько хорошо владел своим новым телом, чтобы почесать ногу хотя бы о край тачки.

– Убрать лишних и выполняйте! – Повторил невидимый мне распорядитель.

Синие мундиры засуетились вокруг стола. Один стражник грубо схватил Аню за тонкую ручку и поволок к выходу. Двое других чуть ли не пинками погнали старого Степана в том же направлении. На меня даже не взглянули. Видимо Степан слишком хорошо меня спрятал в тени. Не заметили.

Старшего сына князя тоже почему-то трогать не стали. Святослав остался сидеть на своем месте, взирая на происходящее с ухмылочкой.

Теперь, когда Степан не загораживал обзор, мне стало гораздо удобнее наблюдать. Вот один из конвоиров достал из-за спины странный инструмент, похожий на черное железное клеймо.

Так и есть! В его руке клеймо начало само по себе раскаляться. Наверное, тоже какая-то магия. Бедный старый князь забился на столе в конвульсиях и зарычал еще громче. Он даже смог упереться локтями в стол, превозмогая невидимую магическую тяжесть, что на него обрушили конвоиры со светящимися копьями.

Но вот клеймо достаточно раскалилось, и конвоир безжалостно впечатал его в спину задержанному, прямо сквозь рубаху. Раздалось шипение, по комнате поплыл вонючий запах горящей плоти.

Старик даже не успел вскрикнуть, просто рухнул обратно на стол и съежился, словно из него выпустили весь воздух. Кажется, князь потерял сознание.

Распорядитель, не обращая на это никакого внимания, продолжал зачитывать приговор.

Теперь я отлично разглядел главного. Даже мне, не имеющему никакого понятия о моде и нравах этого мира, было понятно, что темно-синий кафтан распорядителя очень дорогой. Он искрился, словно покрытый снежинками. А на шее палача блестел увесистый медальон, похожий на «рыцарский орден» из одного всем известного фильма.

Лицо распорядителя мне тоже сразу не понравилось – в прошлой жизни мне часто встречались подлецы с такими же самодовольными и наглыми рожами.

– Знак лишения магии будет снят в том случае, если суд признает тебя невиновным. – Святослав цинично хмыкнул, когда услышал эти слова распорядителя. А старому князю было всё равно – он уже ничего не слышал. Обессилевшее тело держалось на стуле, видимо, только благодаря неизвестной силе, что излучали копья стражников.

– Увести задержанного! – приказал распорядитель. Свернул длинный лист бумаги, с которого зачитывал обвинение, и спрятал его в подкладку кафтана.

Стражники подняли копья выше, и старый князь, как скрюченная кукла, поплыл к выходу, даже не касаясь пола ногами. Остальные служивые тоже проследовали наружу.

В комнате остались только старший сын князя и всё тот же распорядитель. Точнее, это они думали, что остались вдвоем. Я-то по-прежнему тихарился в углу, всеми забытый и невидимый.

– Павел Андреевич… – начал было Святослав, но распорядитель тут же его прервал повелительным жестом. Святослав вскочил на ноги и склонил голову.

– Теперь ты глава рода Вознесенских, – медленно проговорил распорядитель, которого мой братец назвал «Павлом Андреевичем». – Стало быть, право голоса на Собрании тоже переходит к тебе.

– Я всё, как будет приказано… – снова заторопился Святослав, но Павел Андреевич на него цыкнул, и новый глава рода снова уткнулся взглядом в пол.

– Не перебивай! Право голоса на Собрании переходит к тебе… Как этим голосом распоряжаться, я буду сообщать тебе отдельно. Теперь перейдем ко второй части нашей сделки.

Затаив дыхание, я лежал в своей тачке, боясь даже моргнуть. Похоже, тут назревал нешуточный заговор. Этот «Андреевич», кем бы он ни был, сговорился со старшим отпрыском Вознесенских, чтобы выдвинуть против старика обвинения и упечь за решетку.

Теперь именно Святослав будет голосовать по всем вопросам на неизвестном Собрании. И можно не сомневаться, что он будет это делать именно так, как прикажет Павел Андреевич.

От этих мыслей даже пятка перестала чесаться. Главное, чтобы меня не заметили и не прибили, как ненужного свидетеля. Один раз я сегодня уже умирал. Спасибо, больше пока не хочется.

– Да-да, вторая часть сделки… – засуетился Святослав. Он подбежал было к двери, ведущей, насколько я понял, в соседнюю комнату, но вдруг остановился.

Нерешительно взглянул на Павла Андреевича и промямлил:

– Вопрос один имею … А какие у тебя намерения? Ты ведь уже женат…

Меня сильно удивило, что Святослав обращается к такому властному господину на «ты». Но сам господин нисколько не оскорбился. Видимо, так тут заведено.

– Намерения? – удивленно вскинул брови Павел Андреевич. – Уж не хочешь ли ты, князь, оскорбить меня подозрением в благородных намерениях?

Святослав тонко захихикал и опять бросился к двери. При этом он так торопился, что снова меня не заметил, хотя я раскорячился в самом ближнем к нему углу.

Братец распахнул дверь и махнул рукой, словно кого-то подзывал. Через мгновение в комнату вошла Аня и испуганно взглянула на Павла Андреевича.

– Проходи, Анна, не стесняйся, – обратился к девочке распорядитель и попытался изобразить на лице улыбку. Выглядело это довольно жутко, вкупе с масляным похотливым взглядом, которым он ощупывал тонкую фигурку моей сестры.

– Ты не слышала герцога? Проходи, тебе сказали! – прикрикнул Святослав и дернул Аню за руку. Девочка не удержалась на ногах и бухнулась на пол прямо возле Павла Андреевича.

– Ну-ну… – успокаивающе проговорил расфуфыренный герцог и положил руку на светлую голову Ани. – Мы ведь не хотим ссориться? Мы хотим дружить, правда Анна?

Из своего угла я видел, что у сестры дрожат плечи, словно она беззвучно рыдает или пытается сдержать рыдания.

– Будешь жить у герцога, – распорядился Святослав. – Некогда мне с тобой тут возиться.

Ах, вот, что за «вторая часть сделки»! Старый извращенец решил забрать к себе девочку. А Святослав продал ему сестру в обмен на место главы рода!

Услышав приказ брата, Аня попятилась, словно пыталась сбежать от уготованной ей страшной участи. Тут уже Павел Андреевич цепко схватил её за руку.

Я настолько увлекся происходящим, что вдруг сильно дёрнулся всем телом. Тачка заскрипела, покосилась, и я вывалился на пол, прямо перед всеми собравшимися.

От неожиданности Павел Андреевич даже отпустил Аню. Та сразу воспользовалась ситуацией и спряталась в углу.

– Эт-та еще что?.. – Герцог держал руку на эфесе шпаги и сурово смотрел прямо мне в глаза.

– Дурак это наш, – со вздохом ответил Святослав. – Я рассказывал давеча.

Павел Андреевич убрал руку с клинка и подошел поближе:

– Дурак, говоришь?

А я лежал на полу, не в силах даже сесть. Только повернул голову набок, чтобы всё видеть. Возможно, в моем взгляде слишком явно читались, о чем я в тот момент думал. Потому что Павел Андреевич смотрел на меня очень внимательно. Он осторожно приблизился еще на один шаг.

«Давай-давай, подходи поближе. Я тебе хоть в рожу плюну на прощание!».

– Дурак, говоришь? – повторил Павел Андреевич со странной интонацией. Его глаза вдруг почернели, словно герцог вмазался какой-то дурью. А я внезапно почувствовал холод. Будто ледяные щупальца стиснули мой мозг, пытаясь расковырять извилины и проникнуть внутрь.

Что это еще за магия?

Не сводя с меня черного взгляда, герцог снова положил руку на эфес и медленно обнажил клинок.

Глава 2

Я зачарованно взирал на длинный благородный клинок, которым герцог явно вознамерился меня проткнуть. Со страху постарался придать лицу как можно более дурное выражение. Но подозрительного герцога это не успокоило.

Павел Андреевич сделал ко мне шаг, целясь шпагой в район груди.

– Не желает ли пан Милославский потеху? – неожиданно остановил убийцу Святослав. – Я так с самого младенчества с ним играюсь.

Я увидел, как братец взял что-то со стола и начал разминать в руке. Почтительно обогнув герцога, Святослав присел возле меня на корточки. Оказалось, что он скатывает крупный шарик из серого хлеба.

Протянул руку и засунул скомканный мякиш прямо мне в ноздрю! От хлеба пахло плесенью и какими-то духами. Похоже, что хорек благовонил руки.

Сам себя я со стороны не видел, но, наверное, выглядел очень забавно. Герцог Милославский изволил опустить шпагу и смеяться каркающим смехом.

– Говорю же – дурак! – подхватил веселье Святослав. Но прежде, чем выпрямиться, братец предостерегающе выпучил на меня глаза. Кажется, эта благородная скотина пыталась меня спасти.

Во взгляде Павла Андреевича всё равно читалось сомнение. Он отсмеялся, но шпагу так и не убрал. Словно над чем-то раздумывал.

– Господин канцлер… Павел Андреевич, – подошла к мужчинам Аня, – я буду рада переехать в твой дом. Благодарю за щедрость.

Неожиданное явление Анны окончательно отвлекло герцога от моей скромной персоны. Шпага скользнула в ножны, и канцлер повернулся к Святославу:

– В Северный уезд требуется новый пристав, непременно дворянин. Вот твой братец там и послужит.

Святослав удивленно захлопал глазами:

– Наш Гришка? Приставом?

– Указ государя, – пожал плечами Павел Андреевич. – В связи с обострившейся обстановкой, в каждую волость каждого уезда поместить собственного князя. Для спокойствия!

Герцог поднял вверх указательный палец. Тут я заметил, что глаза у пана Милославского хитрющие, словно он только что придумал какой-то мерзкий план, и сам еще не успел до конца восхититься всей его мерзости и выгоде.

– Тот самый Северный уезд? – снова переспросил Святослав. – На Пограничье? Там же…

Павел Андреевич грозно сверкнул глазами, и Святослав умолк, съежился.

А я пыхтел хлебным катышком и усиленно соображал: «Уезды, приставы, Пограничье, паны-канцлеры…» Куда, чёрт возьми, меня занесло?

Наверное, можно было бы сообразить, будь я более внимателен на уроках истории в школе. Сейчас же я совершенно не представлял, о чем толкуют эти двое.

Ясно, что ничего хорошего герцог-канцлер для меня не заготовил. Решил сослать подальше с глаз подозрительного свидетеля. Вероятно, специально выбрал местечко похуже, чтобы меня там по-тихому прирезали. Вон, как Святослав напрягся при упоминании Северного уезда. Надо думать, какая-то дыра.

Видимо, от чрезмерного мозгового напряжения я слишком раздул ноздри. Хлебный катышек вывалился и покатился по полу.

Павел Андреевич внимательно следил за тем, как шарик докатился до самого его сапога.

– Решено! – Герцог топнул по шарику, размазывая его в лепешку. – Григорий Дмитриевич отправляется служить приставом в Северный уезд. Отныне ту волость именовать Вознесенской, до следующего моего повеления. Как это издревле заведено на Руси – дворянин становится опорой государю в смутные времена! Младший князь Вознесенский закроет всю северную границу от ворога!

Пафосная речь и напыщенный вид канцлера вызвали во мне бессильную злобу. Каким переляхом я стану опорой государю? И чем, прикажете, закрыть границу от ворога? Моей деревянной тачкой? Так это надо со мной Степана посылать, сам я её и с места не сдвину.

– Скажу Степану собираться, – буркнул Святослав, словно подслушал мои мысли, и направился к выходу.

Так началась первая часть моего путешествия в странную магическую Русь. Назовем эту часть «Приключения волостного пристава».

****

«Гнилые Выселки» – вот, как именовалось то ли село, то ли деревня, куда меня направили на государеву службу. Оттуда мне предстояло железной рукой наводить порядок и защищать границу.

Название я узнал случайно из обрывков разговоров между Степаном и бабкой Аксиньей. Именно с этими двумя сопровождающими я направлялся в далекий Северный уезд.

Если Степан значился кем-то вроде камердинера при князе (то есть при мне), то Аксинья занималась кухней, бельем, и вообще была ужасно сварливой бабой, не имевшей никакого уважения к чинам.

Она лаяла на Степана, если тот заходил в помещение в грязных сапогах. Она лаяла на меня, если отказывался есть кашу с кусочками подозрительного мяса, которые Аксинья лично для меня разжёвывала. Она лаяла на возницу Андрейку, который, по её мнению, слишком берег лошадей, а потому часто останавливался на постоялых дворах.

Лично для меня путешествие происходило очень скучно. Я понял, что чувствуют младенцы, которых родители упорно тащат в отпуск с собой – хоть на море, хоть за границу.

Вот и меня переносили с места на место, катали на всё той же тачке от кареты до постели и обратно. Весь первый день путешествия я развлекался только тем, что пытался привести в порядок связи мозга с собственным телом.

Я уже неплохо махал руками, пальцы почти подчинялись приказам. Ноги совсем не держали, но, упираясь руками в постель, я научился садиться.

Конечно, всё это я проделывал, пока никто не видит. Очень хотелось сначала подальше отъехать от страшного Павла Андреевича, прежде чем блистать новыми талантами. По крайней мере, такой был план.

Но планы – штука очень ненадежная.

Вот и мне пришлось сделать свои первые шаги прилюдно гораздо раньше, чем я предполагал. А виноваты в том были старуха Аксинья и, в каком-то смысле, божественное вмешательство.

Заканчивался второй день скучного путешествия. Нас занесло на очередной постоялый двор, где и решили расположиться до утра.

За ужином я заметил, что Степан поглядывает на меня с беспокойством. Неужели что-то заподозрил?

Бабка Аксинья намешала в деревянной плошке кашу с молоком и ложка за ложкой скармливала мне это хрючево. Я уже неплохо работал челюстями, так что тарелка быстро заканчивалась. Но Степан всё равно нервно помаргивал и посматривал.

Когда ужин подошел к концу, Степан поднялся со стула и радостно объявил:

– Ну-с, дорогой князь, пора на трон!

Это что еще за новость? Меня уже до царя повысили? Быстро же тут карьера делается.

– И в самом деле! – засуетилась Аксинья. – Давно уж пора!

Степан вышел из комнаты и некоторое время отсутствовал. Надо думать, ходил до грузовой телеги, которая сопровождала нашу карету, перевозя скромные пожитки.

Когда вернулся, в руках держал деревянный стул с очень высокой спинкой и затейливыми резными узорами. Словно и в самом деле трон какой-то.

– Попросим, Григорий Дмитриевич! – Степан установил «трон» прямо посреди комнаты, а под стул сунул широкий и глубокий таз, в котором Аксинья обычно замачивала белье.

Меня охватили нехорошие подозрение. Не собираются же они… Да! Именно это они и собирались со мной проделать!

Степан, как обычно, поднял меня на руки и отнес к стулу. Я свесил голову, стараясь всё получше разглядеть.

Так и есть! В сиденье стула было выпилено большое круглое отверстие.

Я замычал и завозился в сильных руках Степана. Пустите меня в обычный нужник! Я видел, во дворе стоит! Но сопротивление было бесполезно. Ответственный Степан никогда не допустит князя до опасного нужника, где будущий пристав может провалиться в дырку и утопнуть в нечистотах.

Тут на помощь Степану пришла и Аксинья. Бабка одним ловким движением стянула с меня белые подштанники, а камердинер водрузил меня на «трон».

– Ну-с, Григорий Дмитриевич, за дело! – весело предложил Степан. – Какаем-какаем… Тужимся-тужимся…

Но даже с ласковыми прибаутками Степана я упорно отказывался «тужиться-тужиться» при посторонних людях. Эти три дня я действительно как-то обходился, видимо, благодаря нервному возбуждению, связанному со столь резкими переменами в своей жизни. Значит и еще немного потерплю, пока не уснут соглядатаи.

– Да как же так, солнце наше! – расстроился Степан. – Аксинья, может отварчику?

– Отварчику-отварчику! – согласно закудахтала бабка и куда-то сорвалась из комнаты.

– Не изволь беспокоиться, Григорий Дмитриевич, – подбодрил меня камердинер. – Крапивка, да лопушок свое дело сделают.

И тут я понял, что впереди меня ждут страшные испытания.

Степан в итоге сдался, снял меня с «трона» и уложил обратно на постель. Вышел из комнаты, призывая запропавшую Аксинью.

А я торопился. Побил себя немного по ногам, чтобы придать им чувствительности. Удары ощущались слабо. Привстал на перине и с трудом свесил безвольные конечности с постели. Почувствовал под голыми ступнями твердую поверхность.

Поднапрягся и выпрямился, держась обеими руками за спинку кровати. К сожалению, ноги отказались держать и в этот раз. Слабые ручки сорвались, и я грохнулся на пол, наделав немало шуму.

Прибежал Степан и с оханьями и причитаниями принялся укладывать меня на место. Следом приковыляла Аксинья с плошкой в руках. От плошки поднимался белый пар, пахло травяным чаем.

Уже не в силах сопротивляться, я позволил Аксинье влить в меня несколько ложек бледно-зеленого кипятка, отвратительного на вкус. Потом во рту вязало, словно на самом деле крапивы нажрался.

– Отварчик-то всё прочистит, – заявила довольная Аксинья. – Степан, готовь пока князя к благородному выходу.

Ох уж эти «благородные выходы»… На каждом постоялом дворе, где мы останавливались, почему-то обязательным ритуалом считалось вечером собираться с другими гостями в «салоне».

Кто только не набивался за два-три грубо сколоченных стола, заставленных штофами и самой простой закуской:

Купцы, торговцы, дудари, посадские, попы, служивые…

Все друг другу представлялись, а я полулежал в сторонке на своей тележке, как какой-то Стивен Хокинг, и все на меня пялились.

Я совершенно не ориентировался в современных порядках, а потому понятия не имел, кто все эти «земские», и «посадские». Но пили все почти одинаково крепко, а заодно и новости обсуждали. В отсутствие интернета, такие сборища стали для меня почти единственным источником информации, так что приходилось терпеть.

Иногда рассказывали интересное. Например, вполголоса обсуждали, что старшего князя Вознесенского ждет дознание с пытками. А если признается («А куды ж ему деваться? Канешна наговорит!»), то тут ему и вечная каторга. Мстислав наш, светлый государь, покушений на свою персону не любит.

Итак, меня облачили в выходной истертый камзол (бабка Аксинья только накануне дырку под мышкой заштопала), и выкатили «в свет».

Сегодняшний салон оказался почти пустым. Только толстый пьяный поп доедал половину жареного цыпленка за дальним столом.

Увидев церковного человека, Степан и Аксинья задвинули меня к лавке, а сами бросились «прикладываться». Поп вытер лоснящиеся губы ладонью и протянул её старикам.

Когда приличия были соблюдены, церковный человек обратил своё внимание и на меня.

– Что это с отроком? – спросил он грозно, пытаясь сфокусировать нетрезвый взгляд.

– Хворь у него, батюшка, – охотно принялась отчитываться Аксинья. – Ни ходить, ни говорить не может, с самого рождения.

– Это в нем бес сидит! – авторитетно заявил батюшка и икнул.

– Да неужели? – ахнула Аксинья. – Таки бес? И что же делать теперь, батюшка?

– Молиться надо, – лениво ответил поп и снова вгрызся в цыпленка.

– Нешто есть от этого молитва? – усомнился Степан.

– От всего молитва имеется! – рявкнул батюшка и хлопнул ладонью по столу. – Но не всякому дано правильно слова для Бога подобрать.

Степан скептически прищурился, а бабка Аксинья всё-таки попалась на крючок.

– Не мог бы ты за нашего князя помолиться? Может и оставит его бес-то! А уж я отблагодарю, батюшка.

Аксинья полезла в складки платья и извлекла на свет узелок. В узелке позванивали монеты.

Поп услышал волшебный звон и отложил кушанье.

– Долго молиться надо… – с сомнением протянул батюшка. – Как в свой приход вернусь, так и диаконов за отрока молиться приглашу.

Аксинья уже копалась в узелке. Достала оттуда только одну монетку, которую и протянула священнику.

В местной денежной системе я понимал ровно столько же, сколько и во всем остальном (то есть нисколько). Но суровые складки на лбу попа сразу разгладились. Видно, Аксинья не пожалела денег, чтобы избавить меня от засевшего внутри беса.

– Сейчас первое обращение к Господу исполню, а остальное уж потом, – сообщил поп и с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, подошел ко мне и начал монотонно нести какую-то околесицу.

Если речи обычных людей я уже хорошо понимал, то церковнославянский язык был мне совершенно чужд. Я улавливал только отдельные слова: «беса нечистого…», «припущащи…», «баклага…»

На прощание поп меня три раза размашисто перекрестил, и тут я почувствовал, что крапивный отварчик начал действовать.

В животе забурлило, словно из меня на самом деле собрался выходить бес. Видно, опытная травница свое дело хорошо знала. Счет пошел на секунды!

Уже не пытаясь притворяться, я наклонился вперед и встал на дрожащие ноги. Схватился за толстый деревянный столб, чтобы удержаться. И в этот раз получилось!

Я стоял на собственных подгибающихся ногах и не падал!

Батюшка, видимо, сам ошалел от силы своей молитвы и испуганно попятился.

– Свят-свят!.. Да свят-свят!.. – запричитала Аксинья. – Явил Господь чудо!

А дальше я слушать не стал, поскольку в моей жизни появилась цель – успеть добраться до «трона».

Для этого требовалось пересечь весь салон, да доковылять до дальней комнаты. Волшебный крапивный отвар придал мне сил, и я двинулся в дальний путь мимо бледного Степана, который то ли крестился, то ли махал перед собой ладонью, пытаясь изгнать наваждение.

Раскинув руки, как канатоходец, я мелкими шагами засеменил к комнате. Затем даже увеличил шаг, поскольку отведенный мне срок явно подходил к концу. Я рисковал упасть при каждом движении, но невидимая сила всякий раз помогала в последний момент поймать равновесие.

В комнату я ворвался уже на последнем издыхании. Слава богу, трон и таз для полоскания белья были на месте.

Перед тем, как захлопнуть за собой дверь я увидел, что Аксинья стоит на коленях перед бледным попом и бьет ему поклоны.

Дальше всё, как в тумане.

****

Неизвестно, какое расстояние мы успели покрыть, прежде чем началась территория того самого Северного уезда.

Местные всё измеряли в непонятных мне единицах: версты, пяди, аршины… Вот и до окраины Северного уезда мы добирались сколько-то сот верст, потом еще столько же, да половину того же.

По ощущениям, забрались черт знает куда. Даже природа стала совсем другой: лысые поля, черные голые деревья, тяжелые серые тучи, и ни единого солнечного лучика.

И без того очень условная дорога кончилась задолго до последнего постоялого двора. Теперь путь лежал через неезженую землю.

Мрачный возница Андрейка последние два дня ночевал исключительно с лошадьми на конюшне. И спасибо ему за это большое. Чем ближе Гнилые Выселки – тем злее морды местных жителей. Если бы не бдительный Андрейка, чем-то внешне похожий на «Гарри снежного человека», наверняка лошадей бы уперли, и пришлось бы добираться до места службы пешком.

Так что за лошадьми требовался пригляд. И за телегой с вещами тоже. Да и спиной к людям лучше было не поворачиваться.

К постоялому двору подкатили еще засветло. На горизонте чернел лес – последняя преграда перед Гнилыми Выселками. Сам Андрейка в этих местах никогда не бывал, поэтому ориентировался исключительно по указаниям путников, что нам изредка встречались на дороге.

– Здесь нас провожатый от старосты должен встретить, – предупредил Степан. – Разгружаться пока не будем. Может, сразу отправимся, если дорога близкая.

Андрейка заворчал, но открыто перечить не стал. Бог его знает, где опаснее – в лесу с уставшими лошадьми, или на этом дворе, что торчит посреди голого поля, без дорог, без людей.

Чем тут можно промышлять, скажите на милость? Вот и я не знаю.

– Григорий Дмитриевич, посиди-ка в карете, пока я за провожатым схожу? – предложил Степан. Я отрицательно помотал головой. Насиделся уже, хватит. Хочется размяться.

Мой старый «Пежо», конечно, тоже не был эталоном, в плане комфортабельности. Но в карете за время путешествия я уже отбил всё седалище.

Я уже неплохо держался на своих двоих, но максимум мог пройти несколько метров, прежде чем задохнуться от перенапряжения (довольный Степан высчитывал мои успехи в «саженях», и постепенно я допер, что сажень – это примерно два метра, если по-человечески).

Беседы вести я тоже пока не умел. Непривыкший к речи рот с трудом складывал простейшие слова. В основном «да» и «нет». Но Степан с Аксиньей и тому были рады. Время от времени то один, то вторая подходили ко мне и вопрошали:

– Не желаешь ли яблочка, Григорий Дмитриевич?

– Не-е-т…

– Ножки попарим? Чугунок дымится!

– Да-а-а…

Казалось, что все эти вопросы они задавали исключительно ради сомнительного удовольствия послушать мой голос и увидеть понимание во взгляде.

Хорошие они всё-таки старики.

Опираясь на кривую палку, которую Аксинья гордо именовала «посохом», я двинулся вслед за Степаном ко входу в трактир. В гостином доме почти все окна были распахнуты, несмотря на промозглый ветер. Похоже, что постояльцы отсутствовали. Почему-то меня это совсем не удивило.

Домишко снаружи казался внушительным, а внутри – тесным. Дневной свет сквозь мутные окна почти не пробивался, поэтому глазам понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к полумраку.

А когда я всё-таки смог разглядеть обстановку, то невольно вздрогнул. У дальней стены копошились то ли люди, то ли тени. Как мы вошли – тени тоже пришли в движение и начали расползаться по трактиру, словно хотели взять нас со Степаном в кольцо.

– Князь Вознесенский прибыл! – громко представил меня Степан обществу.

– Назначенный пристав Вознесенской же волости! – добавил старик еще громче. А потом совсем громогласно: – С охраной!

Дверь позади нас приоткрылась и внутрь заглянул Андрейка. Поводил из стороны в сторону огромной головой и снова скрылся за дверью.

Тени плавно вернулись за дальний стол и полностью растворились во мраке, словно их никогда и не было.

Хозяин постоялого двора – белесый мужик с закатанными до локтей рукавами – смотрел на нас с усмешкой. Я с ужасом осознал, что у него нет одного глаза. При этом хозяин даже не пытался прикрыть страшную дыру в черепе какой-нибудь повязкой.

Честно сказать, почти все местные казались мне разбойниками: колючие лица, бегающие глазки, непонятные речи. Но хозяина таверны я бы без сомнения поставил над ними атаманом.

– Пристав, значит… – проговорил хозяин и хмыкнул.

Я попытался выпрямиться, чтобы выглядеть внушительнее, но получилось не очень. Сутулость пока победить не удалось. Мои тонкие ручки, без намека на мышцы, по толщине равнялись примерно тому же посоху, что удерживал меня от падения.

Да уж, «пристав» …

– От Гнилых Выселок обещали провожатого выслать, – продолжил Степан, делая вид, что не замечает насмешку.

– Провожатого, значит… – хозяин вытер мускулистые руки о полотенце и перегнулся через стойку: – Эй, парни! Кто жалает пристава в Гнилушки сопроводить?

И снова зашевелились молчаливые тени. Ей-богу, какие-то бесплотные духи! Люди не могут передвигаться настолько бесшумно. А тени передвигались. Скользили вдоль стен, словно боялись даже случайно выйти на свет.

– Всё дòбро, – вдруг раздался звонкий голос. – Это я их, знамо, дожидалась.

К стойке подошла темноволосая девушка, и мрачная таверна сразу словно осветилась. Опять-таки, местная мода была мне неизвестна, но короткую юбку, немного выше колена, кажется, оценил и Степан.

Его обычно вислые седые усы словно вытянулись в струнки.

Да и я невольно почувствовал, что нижняя часть туловища, похоже, окончательно обрела чувствительность.

И дело-то было даже не в юбке, и не в стройных ножках. Таких завораживающих зеленых глаз я не видывал даже у лощеных красавиц из своего времени. А на фоне местных бармалеев девушка казалась просто ангелом.

– Я сопровождающая, хозяин. Зовут Пелагея, – представилась девушка. – Угодно ли сразу в путь?

– Пелаге-е-я… – выговорил я новое для себя слово.

Палка выпала из моих рук, и я наконец-то выпрямился.

Глава 3

Пелагея удивительно быстро нашла общий язык со всеми моими спутниками. Достала из-за пазухи красное яблоко и подошла к вознице. Но предложила яблочко не Андрейке, а скормила лошади. При этом похвалила чистоту и ухоженность животного. Кажется, я впервые увидел улыбку Андрейки. Выглядело это жутковато, однако Пелагея не испугалась.

Про нас со Степаном и говорить нечего, мы были готовы идти за волшебной провожатой в какой угодно лес, хоть пешком. Однако я был уверен, что бабка Аксинья голоногую красавицу заклюет.

И поначалу вредная старуха нахохлилась, расправила крылья, как черный ворон, что собирается наброситься на белую голубицу. Но затем голубица что-то наворковала ворону, пощупала ткань платка, который Аксинья сплела своими руками, и конфликта не случилось. Напротив, бабка принялась объяснять Пелагее хитрости ткацкого дела, а та слушала, да в нужные моменты восхищенно охала.

Княжеский караван был завоеван без единого выстрела.

Чтобы не терять времени, сразу двинулись в путь, с удовольствием подчиняясь указаниям зеленоглазой проводницы. Чуть выше по кромке леса нашлась вполне удобная тропинка, по которой без проблем прошли и карета, и телега.

Мы углубились в лес. Сразу стало холодно и влажно. Аксинья куталась в дорожное одеяло, Степан шмыгал подмерзающим носом, а Пелагея даже не пыталась прикрыть голые ноги, будто совсем никакого холода не чувствовала.

Со слов Пелагеи, прибыли мы в удивительно богатый и мирный край. Кроме Гнилых Выселок, которые оказались именно селом, вдоль реки располагались две деревушки: Душегубовка и Безбоженка. Именно эти три населенных пункта и составляли всю волость, которую отныне было указано именовать Вознесенской.

Про местных жителей девушка тоже отзывалась исключительно положительно. Мол, душегубы – работящий и преданный государю земляной народец. А безбожники – отличные мастера по дереву и железу.

Лошади пугливо косились по сторонам. За высокими кронами деревьев скрылось серое небо, стало темно, почти как ночью. Вдруг справа от тропинки, где-то в чаще раздался хруст веток. Затем снова хруст, но уже с другой стороны и чуть ближе.

– Скажи-ка, милая, – осторожно обратился Степан к Пелагее, – а разбойников у вас тут нет часом?

Пелагея беззаботно рассмеялась, показав красивые белые зубки – еще одна большая редкость для здешних обитателей.

– Бог с тобой, дядя Степан! Какие тут разбойники?

Затем приоткрыла дверцу кареты, чуть высунулась и оглушительно свистнула в два перста. Хруст со всех сторон тут же прекратился.

Пелагея кратко посвятила нас в тонкости местной административной системы. По её словам, в волости не имелось даже «губного целовальника».

Я хмыкнул – очень уж забавно звучало название этой должности. Пелагея на меня странно взглянула и сочла нужным объяснить:

– Губной целовальник ловит тех, кто преступление совершил и других людей погубил. Вступая в должность, он клянется честно службу нести и крест целует.

Вот теперь стало понятнее.

Получалось, что надзирающих в волости вообще нет?

– А к чему здесь надзирающие? – продолжила Пелагея, словно прочла мои мысли. – Ежели народ сам себя блюдет, то и надзирать за ним нет нужды.

Хорошо всё-таки, что меня отправили служить именно в такой мирный и спокойный край.

Про старосту Пелагея особо рассказывать не стала, только плечами пожала. Мол, староста, как староста. Из дома почти не выходит, поскольку нет на то надобности.

После ознакомительной беседы Пелагея вплотную занялась мной. Задавала мне разные вопросы. Но, поскольку сам я нормально говорить пока не мог, ответы за меня давали старик со старухой. Однако девица всё время пожирала меня своими зелеными глазищами, словно никого другого тут и не было.

– Неужто настоящий князь?

– Самый настоящий, из рода Вознесенских.

– И магией князь владеет? Ой, как хочется какую-нибудь магию посмотреть!

– Магия – это не игрушки, любезная Пелагея. Григорию Дмитриевичу недосуг баловаться.

– За вами, стало быть, еще служивые прибудут? Надо же князя дружиной обеспечить!

– Пока что князь самостоятельно осмотрится. Опосля решим.

– И всё богатство княжеское с собой везете? Из самой столицы? Вот бы взглянуть, что сейчас в столицах-то носят…

– Любезный князь Григорий Дмитриевич привык скромно обходиться. Все несметные богатства в отцовском доме оставили.

Неизвестно, сколько продолжалась уютная беседа, но тропинка стала шире, деревья реже, и выехали мы на свободное пространство. Еще немного, и лес вовсе кончился.

Лес-то кончился, но сильно светлее или теплее от этого не стало.

– Прямо по тропинке езжайте, до «одноглазого» дома. Вас там встретят, – распорядилась Пелагея и взялась за дверцу кареты.

– А ты разве не с нами? – спросил Степан расстроенно.

– Мне тут ближе будет. – Пелагея снова повернулась ко мне и обожгла взглядом. – До скорой встречи, любезный князь.

Затем она открыла дверцу и легко выпрыгнула наружу. Карета шла полным ходом, но Пелагея даже не споткнулась. Я видел, как стройная фигурка в короткой юбке юркнула между кустами и исчезла.

Некоторое время ехали молча. Затем Аксинья помотала головой и удивленно взглянула на Степана:

– Она, что, с голыми плечами была?

Степан нахмурился, словно пытался припомнить, но в итоге только бессильно вздохнул.

Я тоже напрягся, вспоминая лицо прелестницы, но оно словно от меня ускользало. В памяти сохранились только огромные зеленые глаза. Будто наваждение какое-то…

– Приехали, хозяин! – раздался зычный голос Андрейки.

Я выглянул в окно и увидел впереди темные дома.

Ну, здравствуйте, Гнилые Выселки. Принимайте вашего нового князя.

****

Я жестом приказал Степану кликнуть возницу. Карета остановилась.

Всё еще с некоторыми затруднениями, но уже полностью самостоятельно, выбрался наружу. Мы стояли на холме, а впереди лежали Выселки.

Я выбрал эту точку, потому что отсюда открывался хороший обзор. Хотелось для начала взглянуть на свои будущие владения.

Гнилые Выселки облепили сразу несколько холмов, как лишайник на пнях. При этом дома располагались в отдалении один от другого, словно хозяева не слишком друг другу доверяли и старались держаться от соседей подальше.

Домов было много, не сосчитать. А еще мне была не видна обратная сторона холмов, хотя там наверняка тоже жили люди. Такая «инфраструктура» мне не сильно понравилась. Получается, что на той стороне может происходить что угодно, а на этой никто даже не заметит.

День уже клонился к вечеру. Мы поспешили продолжить наш путь, пока совсем не стемнело.

Улочки Гнилых Выселок встретили нас неприветливым молчанием. Казалось, что село вымерло. Ни одного человека на улицах, и даже собаки не лают. Последний факт меня больше всего поразил. Если бы я жил в таком месте, то первым же делом завел бы себе огромную злую псину. Но жители Выселок, похоже, собак не держали. Либо это была какая-то особая порода – «гнилая овчарка» – которая не лаяла, а сразу молча съедала непрошенных гостей.

Да, лично я себя ощущал именно непрошенным гостем в этом краю. Судя по виду Степана и Аксиньи, старикам тоже было не по себе.

Карета замедлила ход, а вскоре и вовсе остановилась.

– Одноглазый дом, – доложил Андрейка и спрыгнул с козел.

Перед нами стояла изба – не высокая, не низкая, не большая, не маленькая. Единственное малюсенькое оконце скорее напоминало бойницу и располагалось высоко над землей – не допрыгнешь. Во дворе ни души.

Я был еще слишком слаб, чтобы полноценно представить нашу экспедицию, поэтому, как обычно, дело в свои руки взял Степан.

Старик подошел к входной двери и забарабанил:

– Открывайте, люди! Князь Вознесенский прибыл!

Стучаться пришлось довольно долго. Я даже начал подмерзать в своем тонком кафтане, не предназначенном для суровых северных реалий.

Наконец-то за тяжелой дверью раздался шорох, потом скрип. Видимо, убирали засовы. Дверь приоткрылась на тонкую щелочку, и оттуда выглянул маленький острый глаз:

– Платон Егорович почивает, – пискнул невидимый обладатель маленького глаза и поспешил снова закрыть дверь.

И тут произошло удивительное…

Я всегда был очень мирным человеком. Если была возможность избежать конфликта, обойти неприятных людей, пожертвовать своими интересами ради спокойствия других – именно так я и поступал.

Но тут во мне проснулся гнев. Не могу точно сказать, что явилось причиной: осознание ли того, что теперь я несу ответственность за жизни сотен, а то и тысяч людей? Либо же умотала долгая нервная дорога? Или же взыграла благородная кровь, что текла по жилам Григория Дмитриевича, чьё тело я так бесцеремонно занял?

Скорее всего, сложились все факторы сразу.

Я ухватился за край двери и с непривычной для себя силой толкнул её внутрь. Тонкие ручки словно превратились в два стальных прута.

Изнутри раздался визг – это наглый привратник получил дверью по лбу и улетел в глубь избы.

– Нес-с-сите с-с-свет… – приказал я опешившему Степану. Даже голос стал громче и увереннее.

– Свет! Скорее свет князю! – забеспокоился Степан и бросился к карете.

А я не стал дожидаться и шагнул внутрь.

Передо мной на полу распластался мальчишка лет десяти. Острые неприятные черты лица, испуганные, но одновременно хитрющие глаза – невольно напрашивалось сравнение с крысёнышем, которого застукали на кухне среди мешков с крупой.

Не обращая внимания на скулеж мальчишки, я двинулся дальше по избе. Темень стояла такая, что пришлось передвигаться, на всякий случай выставив перед собой руку.

Наткнулся на стену, обошел, задел стол, что-то загремело. Это мне понравилось, и я со всей силы пнул темноту. Стол перевернулся, и вся утварь загрохотала по полу, разбились горшки.

А я двинулся дальше. Лабиринт коридоров в итоге вывел меня в большую комнату. У стены стоял длинный стол, единственная свечка слабо освещала помещение. Уткнувшись головой в сложенные руки, за столом сидел мужик с огромным пузом. Рядом с ним на столе стояла высокая бутыль, наполовину заполненная прозрачной жидкостью. Из столешницы торчал кинжал. Похоже, что его воткнули в стол прямо сквозь глиняную тарелку – вокруг лежали темные осколки.

– Вс-ста-авай, по-одлец! – Я взялся за рукоять кинжала и одним движением вырвал его из столешницы.

Обладатель огромного пуза беспокойно зашевелился во сне, но головы не поднял.

Тогда я схватил за горлышко пузырь и окатил из него спящего. Запахло спиртом. Я осторожно понюхал горлышко и приложился. До этого я опасался местных горячительных напитков, хотя периодически возникало желание напиться и забыться. Теперь же стало понятно, что опасался я очень даже правильно.

Горло прожгло вонючим огнем, словно я отхлебнул стоградусные помои.

– А-а-а! – Я громко выдохнул, и стало еще хуже. – А-а-ар-р-р!

Теперь это был даже не крик, а скорее рык.

Толстяк испугано вскинул голову и уставился на меня опухшими глазами.

А я почувствовал, что легкие, кажется, окончательно раскрылись.

– Встать, свинья, пока не придушил! – рявкнул я настолько отчетливо, что наверняка даже на улице было слышно.

Как раз подоспел Степан с масляной лампой. В комнате сразу стало светлее.

– Платон Егорович! Князь Вознесенский прибыл! – Недавно зашибленный юнец шмыгал носом и силился поднять огромную тушу своего хозяина с лавки. Тот шлепал губами, как рыба, икал, дрожал всем пузом, и никак не мог устоять на ногах.

Это уж точно. Прибыл, так прибыл.

****

Допрос старосты пришлось отложить до утра, ввиду полной невменяемости субъекта.

Мальчишка-привратник представился Филькой и сразу, видимо, на всякий случай, уточнил, что он круглый сирота.

Всё еще икающего старосту Степан увел в дальнюю комнату спать, а затем мы расположились на ужин за хозяйским столом.

Филька-сирота суетился, подавая кушанья. Тут были и пирог с рыбой, и запечённая в глине утка, и наваристая мясная похлебка. Конечно, всё это было бы гораздо вкуснее, если бы повар потрудился досолить еду. Почему-то всё, что тут подавали, казалось мне пресным.

Но я слишком устал, чтобы скандалить еще и по этому поводу. Спросил у Фильки:

– Вы эдак каждый день харчуетесь? Хорошо устроились…

Мальчишка снова задрожал и поспешил доложиться. Из его сбивчивого рассказа я понял, что стол заготовили специально к моему приезду. Платон Егорович собирался лично нас встретить на постоялом дворе и сопроводить. Однако в последний момент не удержался и запил, видимо, от радости.

– Ну, хоть провожатую прислали, и на том спасибо, – успокоил я мальчишку. Филька озадаченно захлопал белесыми ресницами, но ничего не ответил.

Мальчишка так испугано на меня косился весь вечер, что я в итоге не выдержал, и отослал его помогать Андрейке разгружать телегу и размещать лошадей.

Когда тот вышел, Степан отложил утиную ногу и виновато на меня посмотрел:

– Григорий Дмитриевич, прикажи в следующий раз нас отдельно кормить.

Я непонимающе взглянул на старика. Мы всегда ели вместе, и никого раньше это не смущало.

– Не положено людям с хозявами кушать, – объяснил Степан. – Ведь говорить станут. Плохо это для обчественного мнения.

Тут я понял, что во время всех предыдущих трапез Степан и Аксинья от меня не отходили по той простой причине, что самостоятельно я не мог и ложку до рта донести. Сейчас с этим был полный порядок. Пальцы, да и всё остальное тело, слушались меня, как родные. Стало быть, слуги должны быть слугами, а не сотоварищами. Иначе, «обчественное мнение»…

Мне вдруг сделалось тоскливо, и я ушел в свою гостевую комнату, где Филька уже всё приготовил ко сну.

Думал, что вырублюсь сразу же, как коснусь перины, но сон не шел еще долго.

Мне было не по себе из-за того, что произошло сегодня вечером. Я ворочался с боку на бок, и никак не мог понять причину своего беспокойства.

Мысленно прошелся по всем событиям и вдруг понял: вот оно! Всего одна простая, но жутковатая мысль скребла мне душу.

Когда я стоял с кинжалом в руке над телом пьяного старосты и орал на него, мне это… понравилось. Зачем я выпил того вонючего пойла? Ведь вовсе не собирался. А это значит, брат, что на тот момент я уже был пьян и захотелось добавки. Я был пьян от ощущения своего превосходства.

Я был пьян от осознания того, что могу прямо сейчас прирезать этого человека, и мне за это ничего не будет. Потому что я господин, а он – раб. Подумать только, я мог убить человека только за то, что он не проявил достаточно уважения при моем появлении. И мне это понравилось?!

Я еще немного поворочался и понял, как называется тот наркотик, что кружит голову похлеще любой выпивки. Имя ему – Власть.

У меня никогда раньше не было власти. Я даже осознанно её сторонился, предпочитая крутить баранку и делать то, что скажут другие. Но теперь что-то в моем сознании перевернулось. Мне снова захотелось ощутить этот приятный огонь в теле и сладкое головокружение. Видимо, власть – это тот наркотик, к которому привыкаешь с полпонюшки.

Мысленно поклялся в следующий раз внимательно контролировать собственное поведение, и сразу же крепко заснул.

Я спал и не ведал, что этот «следующий раз» наступит гораздо раньше, чем мне бы хотелось.

****

Утром я проснулся свежим и бодрым. Давно я себя не чувствовал так хорошо. Тело мгновенно отзывалось на любой приказ. Ноги крепко стояли на земле, а руки, хоть внешне и оставались тонкими, как веточки, уже наливались силой.

Едва вышел за дверь, как тут же подскочил Филька с деревянным тазом, до краев наполненным теплой водой. Подлец будто бы специально дожидался моего пробуждения. Хотя, чему тут удивляться? Наверняка и дожидался, да еще всё время воду подогревал, чтобы не остыла.

Я с удовольствием умылся и оделся к завтраку. Филька и тут собрался мне помогать, но я выгнал мальчишку за дверь. Хватит, достаточно уже Степан с Аксиньей одевали меня, как куклу, каждый день. Теперь даже обращение с тугими застежками на камзоле приносило мне удовольствие.

За столом в большой комнате сидел староста – чистый, трезвый, с расчесанной бородой. При моем появлении Платон Егорович вскочил на ноги и поклонился в пояс:

– Григорий Дмитриевич… Не могу молвить…

– Ну так не молви, – благодушно прервал я толстяка. – Сядь и молчи, после поговорим.

Я уже решил, что пока оставлю Платона Егоровича на должности старосты. Вероятно, так будет проще, чем искать нового управленца среди местных.

На столе уже дымился самовар, Аксинья подавала свежие пироги собственного приготовления. Надо думать, с темноты пекла, неутомимая старуха.

Прожевывая пирог со сладкой начинкой, я размышлял, как правильнее построить разговор со своим новым замом. В голове крутилось множество мыслей. Столько вопросов требовали прояснения, что я даже не знал, с какого начать.

Вдруг с улицы послышались крики. Я взглянул на Платона Егоровича, но тот спокойно хлебал чай, словно ничего не происходило. А крики становились всё громче и злее.

– Камнями его! Камнями! Бей! – разобрал я среди общего гомона.

Тут же вскочил на ноги и бросился наружу.

Прямо за воротами увидел кучку мальчишек разного возраста. У каждого в руке было по булыжнику. Мальчишки кого-то окружили, прижали к забору, и не давали вырваться, размахивая опасными снарядами.

И тут я услышал отчаянный скулеж. Невидимое мне живое существо прощалось с жизнью.

Глава 4

Я подбежал к мальчишкам и гаркнул изо всех сил:

– Что происходит? Прекратить!

Те обернулись ко мне, так и не выпуская камней из рук. На маленьких лицах читалось столько злобы и жажды крови, что мне стало не по себе.

– Кто там у вас? – спросил я уже спокойнее и попытался пройти между пацанами. Но маленькие убийцы сдвинули ряды.

– А ты кто такой, щёголь? – угрожающе спросил паренек постарше. Он уже выглядел, как маленький мужичок – плотно сбитый, с выпуклыми плечами.

– Князь Вознесенский. Ставленный пристав волости, – впервые представился я по должности. Звучало важно и гордо.

Вот только на мальчишек это особого впечатления не произвело. Никто и не подумал уступать мне дорогу.

– Больно тощий ты для пристава, – с нехорошей усмешкой ответил всё тот же парень. Видимо, он в этой стае был заводилой.

– Немедленно разойдитесь, иначе… – я осекся и не знал, как продолжить. А что, на самом деле, можно было сделать этим шакалятам? Нажаловаться их родителям? Надрать уши? Взглянул на их крепкие рабочие руки и понял, что эти детишки сами, при желании, могут надрать мне уши. Не в той я пока был физической кондиции, чтобы справиться хотя бы с детьми.

Зверята, кажется, уловили неуверенность в моем голосе, и начали обступать уже меня.

– Григорий Дмитриевич! Чай-то остывает! Пройдёмте! – послышался позади испуганный голос Платона Егоровича. Мой заместитель семенил к нам от избы, стараясь при этом не сильно размахивать огромным животом.

– А ну, разойдитесь! Иначе я вас плетками прикажу!.. – прикрикнул Платон Егорович на мальчишек, но прозвучало это не сильно грозно.

Однако, при виде Платона Егоровича мальчишки зубоскалить перестали и даже немного расступились. Я смог наконец-то протиснуться к забору и увидел, что там лежит забитая собака.

Одна из передних лап животного была вывернута под неестественным углом, а вторая и вовсе чуть не пополам перебита камнем. Морда мокрая от крови. Пёс часто дышал, вывалив язык, глаза не двигались. Похоже, он был на последнем издыхании.

– Он у моей мамки гуся загрыз, – объяснил плечистый парень.

– Федька! Паскуда ты эдакий! Ну откуда у твоей мамки целый гусь? – не поверил объяснению староста.

– Да уж нашелся… – уклончиво ответил вожак, которого, оказывается, звали Федькой. – Теперь положено забить эту тварь, чтобы не промышлял боле…

– Ну, смотри у меня! – Платон Егорович пригрозил пацану кулаком и ухватил меня за локоть. – Пойдемте, светлый князь, чай-то остывает…

– Как это «пойдемте»? – удивленно воззрился я на старосту. – Мы всё так и оставим?

– Псина гуся задрала, – беспомощно пожал плечами староста. – Что уж тут…

– А если не было никакого гуся? – В объяснение Федьки я тоже почему-то не особо поверил.

– Может и не было гуся. Только не надо беспокоиться, пойдемте…

Я вырвал локоть из рук Платона Егоровича и крикнул Степана, который стоял чуть поодаль с оглоблей в руке и явно намеревался кинуться мне на помощь в случае необходимости.

Старик немного расшугал мальчишек палкой и подошел ко мне за указаниями. Поняв, что требуется сделать, кинулся обратно к сараю.

– Расходитесь по домам. Я с вами позже поговорю, – приказал я мальчишкам.

– И мы с тобой позже поговорим, пристав…

– Федька! Паскуда! Я тебя прикажу плетью! – рявкнул староста, торопливо подталкивая мальчишек в спины, чтобы те быстрее убирались.

Когда разочарованные охотники разбрелись, я присел на корточки возле пса. Тот снова тихонько заскулил и попытался лизнуть мне руку.

– Их и вправду можно пороть плетьми? – спросил я у старосты. Требовалось понять границы своих возможностей в этом мире.

– Конечно, можно, – с некоторой задумчивостью ответил Платон Егорович. – Но… лучше не надо.

– Это почему?

Староста замялся, замычал, и ответа я так и не услышал, потому что как раз в этот момент подоспел Степан с моей родной тележкой.

Я аккуратно взял собаку на руки. Это был крупный кобель черной масти и неопределенной породы. Пожалуй, побольше немецкой овчарки. Я даже подумал было, что не смогу поднять такого теленка. Хорошо хоть, пес лежал смирно, словно понимал, что я не собираюсь причинить ему никакого зла, а совсем наоборот.

С трудом, но мне удалось разместить покалеченную собаку в своей бывшей тележке.

– Где у вас врач? – спросил я у заместителя. Животному срочно требовалась медицинская помощь.

Платон Егорович и Степан с интересом наблюдали за моей возней с собакой, а когда услышали вопрос, удивленно переглянулись.

– Григорий Дмитриевич, а не желаешь ли леденец? – вдруг предложил Степан с сахарной улыбкой на устах.

О, нет! Только не этот «леденец». Каждый раз, когда я особо упорно сопротивлялся ухаживаниям Степана и бабки Аксиньи (еще в ту пору, когда не мог ни ходить, ни разговаривать), эти двое начинали пытку леденцами.

Видимо, предыдущий хозяин тела очень любил эти липкие комочки из затвердевшего меда и варенья. Был готов на что угодно, ради приторной награды. Вот и меня Степан продолжал соблазнять «леденцами», если полагал, что других средств убеждения малохольного князя уже не осталось.

– Не желаю я леденец! Говори, где у вас врач?

– Да нет у нас врача, – испугано пролепетал Платон Егорович.

– А как же вы лечитесь?

– Кузнец Антип вывихи вправляет, повитуха Марфа роды принимает и кровь пускает… – принялся перечислять староста.

По всему выходило, что если у тебя не вывих и не беременность, то, если заболеешь в Гнилых Выселках, – проще сразу лечь и помереть.

Несчастный пес уже закатывал глаза. Дыхание сделалось прерывистым, хриплым.

Вдруг я почувствовал, что меня кто-то тянет за подол камзола:

– Добрый князь… Пожалуй за мной.

Я глянул вниз и увидел Фильку. У пацана на лбу еще краснела свежая ссадина от моего вчерашнего приветствия.

– Есть знахарь, он… – Филька крутанулся на месте, уворачиваясь от оплеухи, которую ему собрался прописать Егор Платонович. Юркнул за тележку с издыхающим псом и оттуда закончил:

– …он в лесу живет, я могу показать!

Я тут же взялся за оглобли тележки, но сразу опустил. Эта ноша явно была мне пока не по плечу.

– Степан! Хватай тележку и за мной! – строго приказал я старику.

– Григорий Дмитриевич! Да помилуй! Нельзя тебе в лес! – причитал староста. Он даже попытался отобрать тележку у Степана.

Я почувствовал, что меня вновь охватывает давешний благородный гнев. Какие-то сопляки смеют мне дерзить и чуть ли не угрожать. Слуга не подчиняется прямому приказу. Заместитель перечит!..

– Возвращайся в дом, Платон Егорович, – тихо проговорил я, пытаясь сдержать ярость. – У нас с тобой еще долгий разговор впереди.

Староста попятился, прикрывая руками необъятное пузо. Видно, вчерашний урок он еще не забыл. А я всеми силами старался сдержать ощущение холодного торжества, готового вновь растечься по телу – торжества господина, у которого в руках Власть.

– Веди! – коротко приказал я Фильке, и мы, не мешкая, двинулись в путь.

****

Привычный Степан катил тележку с собакой настолько быстро, что я еле за ними поспевал. Филька бежал впереди, показывая дорогу.

Сначала наш путь лежал по деревне. Люди глазели на нас из-за заборов, тыкали пальцами и что-то друг другу со смехом говорили.

Я почти физически ощущал, как моя репутация среди местных жителей уходит в глубокий минус. И зачем я вообще в это ввязался? Сидел бы сейчас спокойно, завтракал. Собака, скорее всего, всё равно сдохнет.

Слава богу, вскоре кривые гнилицкие улочки кончились, и мы вышли к лесу. Филька сверкал босыми пятками в траве, а Степан уже задыхался от быстрого бега с тележкой. Но я продолжал гнать нашу процессию вперед, убеждая сам себя, что во всем этом есть какой-то смысл.

– Вон туда! – махнул рукой Филька и скрылся среди деревьев.

У меня возникли нехорошие подозрения. Зачем человеку жить в лесу? Судя по испуганному взгляду Платона Егоровича, это было не самое безопасное место. Волки, медведи, черт знает кто еще мог обитать в этих глухих чащах.

Но Филька уверенно манил за собой. Вот потянуло сладким дымком от костра. Похоже, что впереди и вправду было человеческое жилище.

Если бы не Филька, мы со Степаном наверняка бы проскочили мимо этого «жилища». Поскольку это был не дом и не изба, а обычная землянка. То есть земляной холм, который внешне ничем не отличался от других таких же. Только недалеко от входа действительно тлел маленький костерок.

– Зверей отпугивает, – пояснил Филька, и принялся разгребать кучу листьев у подножия холма. Под листьями оказалась круглая деревянная крышка, которая, видимо, заменяла входную дверь.

– Дядя Серафим! – Филька деликатно постучал по крышке люка. – Помоги, дядя Серафим!

Люк недовольно заскрипел и отвалился в сторону. Из-под земли показалась голова пожилого мужчины с длинной белой бородой. Знахарь выглядел именно так, как я себе и представлял.

– Филька, это ты, что ли? Кого привел?

– Наш новый князь это. Порядки наводит, – то ли похвалил, то ли нажаловался на меня Филька.

Хозяин землянки повернул голову и с любопытством оглядел меня с ног до головы.

– М-да, – крякнул знахарь. – Такого врачевать не буду. Всё одно помрет скоро.

Серафим уже собрался лезть обратно под землю, но я его остановил:

– Не меня лечи! Его! – Я указал на тележку с избитой собакой.

Знахарь нахмурился и вопросительно взглянул на Фильку. Тот беспомощно развел руками. В этом жесте явно читалось: «Ну, дурак, что с него возьмешь?»

– Везите его отседова подальше, – бросил Серафим. – Вонять начнет, еще зверьё набежит.

– Я тебе приказываю!.. – Мой голос сорвался от напряжения.

– Бабе своей приказывать будешь, – осклабился знахарь, – если осмелишься, конечно. А меня в покое оставь, пока я не разозлился.

Вот и вся твоя власть, убогий ты князь. На приказах да угрозах, похоже, далеко не уедешь.

– Помоги, ради бога. Я отблагодарю. – Я решил сменить тактику, пока суровый знахарь опять не спрятался в землянку.

– Да с чего я должен на эту скотину время тратить?

Я приободрился. Это прозвучало уже не как прямой отказ, а как приглашение к торгу.

– Я заплачу. Степан, дай денег!

– Нет у меня денег, – откликнулся мрачный Степан и сложил руки на груди. Возможно, не врал. Деньгами в нашем хозяйстве заведовала Аксинья.

– Не надо мне твоих денег, у меня всего хватает, – заявил Серафим.

Я не знал, что еще предложить знахарю. Что вообще здесь является ценностью? Черт возьми, ну почему я ничего не знаю о месте, где, вроде как, должен править?

А Серафим немного помолчал и выдал:

– Я возьмусь твою собаку лечить. Но за это ты, князь, окажешь мне одну услугу.

– Что за услуга? – Я насторожился.

– После узнаешь, когда время придет. Только ты свое княжеское слово дай, что выполнишь то, о чем я тебя попрошу.

Ох, как мне это не понравилось. Я понятия не имел, что может прийти в голову лесному отшельнику.

– Не волнуйся, ничего преступного я не потребую, – сказал Серафим, видимо, заметив сомнения на моем лице. – Просто добрая услуга.

Я взглянул на черную собаку с окровавленной мордой. Это был красивый пес. В детстве у меня был похожий, по кличке Алтай.

– Хорошо… – я опустил голову, понимая, что обрекаю себя на полную зависимость от сумасшедшего знахаря.

– Нет, ты слово дай! – потребовал Серафим.

– Даю свое княжеское слово, что исполню твою просьбу, – твердо выговорил я. – Ты только вылечи…

Знахарь, опираясь на руки, выбрался из землянки. Ростом он оказался почти на полголовы выше меня, хотя я и сам довольно высок. Плечи у знахаря были шире, чем у воеводы, которого нам довелось встретить на одном из постоялых дворов. Мощный старик.

– Посторонись, православные, – приказал Серафим и легко поднял тело собаки из тележки. Не говоря больше ни слова, опять скрылся под землей. Круглая деревянная крышка со стуком встала на место.

– И что теперь? – спросил я у Фильки.

– Завтра приходи, князь. – Мальчишка широко зевнул и побрел обратно в лес. – Дядя Серафим всё сделает…

– Эй, погоди! – Я увидел, что Филька уже скрылся за деревьями. Степан бросил тележку у входа, и мы заторопились следом за провожатым. Но тот как сквозь землю провалился.

Мы шли по тропинке, которая, вроде бы, и привела нас к лесному отшельнику. Но вот посреди дороги встретилось сломанное дерево, оно перегородило всю тропинку. То ли тропинка была не та, то ли дерево появилось из ниоткуда, но раньше я его точно не видел. Степан просто не смог бы его объехать со своей тележкой.

Пришлось свернуть, чтобы обойти дерево. С трудом продрались сквозь кустарник, и снова очутились на какой-то тропинке.

– Филька! – крикнул я в надежде, что мальчишка нас услышит и вернется. Но ответа так и не дождался. Куда же он делся?

Степан, как более опытный в лесных делах, предложил вернуться к землянке знахаря и узнать у него дорогу. Иначе, по словам старика, в чужом лесу можно так заплутать, что никогда не выберешься.

Мы повернули назад, но и землянку знахаря найти не смогли.

А то, что этот лес чужой, Степан оказался совершенно прав. Я это понял ровно в тот момент, когда из-за деревьев перед нами вырос здоровый мужик, одетый в зеленую накидку. Тут же сбоку показался еще один. Затем еще один.

Нас кольцом окружили люди, и у каждого за спиной был лук, а на поясе висел кинжал.

****

Мой первый день в качестве пристава Вознесенской волости заканчивался крайне безрадостно.

Я сидел за столом в «одноглазом» доме и медленно тянул чай из кружки. Рядом на лавочке развалился Платон Егорович и сочувственно вздыхал.

– Любезный князь, никто тебя не осудит… – в который раз убеждал меня староста и пододвигал ко мне вазочку с вареньем. Но я отказался даже от ужина, кусок не лез в горло.

– Будешь жить здесь со мной, со двора лишний раз не ходи. Всю еду нам принесут. Главное – в местные дела не вмешиваться. Не надо ломать то, что десятилетиями складывалось. Иначе обломками и тебя, и меня завалит.

За этот день я узнал, что любая власть в Гнилых Выселках – условная. Есть настоящие лидеры, которые терпят, таких как Платон Егорович, только по старой памяти. Да и традиция такая – нужон староста, значит нужон.

Новость о приезде князя сначала напугала глав местных группировок. Но те очень быстро сообразили, что прибыл не истинный дворянин, а так… черт-те что, и никакой магии.

Надо было сначала обстоятельно с Платоном Егоровичем побеседовать, а не столы переворачивать и в конфликты лезть. Но прошлого уже не воротишь. Теперь я оказался в жалкой и унизительной ситуации. Остается либо затворником жить, либо голову снесут.

Нет власти без силы. Как-то упустил я это из виду. Одними чинами народ не напугаешь. Тем более, что народ привык здесь жить безо всякой власти. И ничего, как-то справлялись всё это время без светлейшего Григория Дмитриевича.

В этой глухой области образовались две большие группировки: деревенские и лесные жители. Первые возделывали землю, а вторые охотились.

У каждой фракции имелся свой лидер, который устанавливал порядки, вершил суд, и вербовал новых последователей.

Деревенские дети росли распущенными, дерзили взрослым, ни черта не боялись. А чего им бояться? В любой момент каждый мог просто уйти в лес. Там куда веселее, чем сохой землю ковырять. Вот и не трогали лишний раз маленьких бандитов, которые от безнаказанности часто творили совсем страшные вещи. Забить камнями собаку вообще считалось невинной шалостью. На месте собаки мог оказаться и человек, который чем-то не угодил зверятам.

Лесные люди захватили все дороги, что вели от Гнилых Выселок в соседние области. Ни один путник не мог пройти через лес без разрешения егерей. Когда Платон Егорович объяснял мне этот момент, сразу вспомнилась милая Пелагея. Наверняка именно красавица с зелеными глазами донесла лесным братьям, что князя-заморыша можно не опасаться.

Они и не стали опасаться, а вышли прямо на нас со Степаном, когда мы возвращались от знахаря.

Как выяснилось, разбойники очень обижались, если их называли разбойниками. Когда Степан пытался им пригрозить, ему быстро свернули скулу. Меня не тронули, но только в обмен на обещание вернуться на следующей день с полным кошелем монет. Иначе мой долг перед лесными людьми будет расти, пока не сравняется со стоимостью моей жизни.

Вот такие пироги. Не успел я заступить на должность, как местные бандиты уже поставили меня «на счетчик».

И что прикажете делать? Сидеть в четырех стенах и дрожать от каждого шороха, как это делает Платон Егорович? А какие еще варианты?

С горечью подумалось, что я вернулся к тому, с чего начинал. Вот я могу стоять, ходить, уверенно махать руками. А по сути, сейчас я еще более беспомощен, чем в те времена, когда, раскорячившись, лежал в тележке и глотал пережеванную Аксиньей курятину.

Старуха уже собрала узелок, сложила туда почти все деньги, что у нас имелись.

– Ничего, князь, с голоду не пропадем. Местный люд то мяска принесет, то мешочек муки. А водочку я и сам неплохо перегоняю. Будем жить! – подбадривал Платон Егорович.

Но жить мне хотелось всё меньше и меньше. Страшное слово ворочалось у меня в голове: Позор!

– Я завтра сама в лес пойду, – твердо сказала Аксинья. – Отдам разбойникам оброк, они и отстанут. А тебе, Григорий Дмитриевич, нечего больше шляться. Нагулялся ужо, хватит.

Я представил, как Аксинья стоит перед зеленым братством и объясняет, что князь не пришел, поскольку занемог…

Тут мои руки сами собой сжались в кулаки.

– Аксинья, принеси футляр. – Что-то изменилось в моем обычном тоне. Говорил я тихо, но отдавалось по всем углам «одноглазого» дома, аж до передней.

– Какой еще футляр, батюшка? – Аксинья сделала вид, что не понимает, о чем я толкую.

– Сама знаешь, – так же спокойно продолжил я. При этом Платон Егорович на всякий случай отодвинулся подальше.

– Не вздумай, хозяин! – взмолилась Аксинья. – Нету футляра! Утеряла, вот и весь мой сказ!

Я медленно поднял на старуху взгляд, и несчастная Аксинья побледнела, сморщилась. Затем молча встала и вышла из комнаты.

До её возвращения ни я, ни Платон Егорович не проронили ни слова.

Тихой тенью появилась Аксинья. Положила передо мной на стол длинный ящик полированного черного дерева.

Я расстегнул застежки и открыл крышку. Внутри футляр был обит бархатом благородного красного цвета. А на бархате покоилась шпага в ножнах.

На гарде поблескивал вензель. Всего три буквы, выполненные мудреными завитушками: «ВРВ».

Великий Род Вознесенских.

Я бережно достал фамильную шпагу из футляра и провел пальцем по вензелю.

Не бывает власти без силы.

Глава 5

Я шел знакомой дорожкой через село. Шел спокойно, не торопясь. На собственные похороны еще никто никогда не опаздывал. Однако мрачный лес всё равно приближался слишком быстро.

На боку висела фамильная шпага, иногда легонько постукивая меня по бедру. Впервые этот клинок я увидел на одном из постоялых дворов, во время путешествия из столицы в Гнилые Выселки.

Степан всегда забирал футляр из телеги, чтобы лично следить за реликвией рода Вознесенских. В то время я еще не мог ходить и разговаривать, и Степан почему-то решил меня развлечь.

Открыл футляр и показал шпагу, покоящуюся на подушечке из красного бархата. Объяснил, что первым владельцем шпаги был Константин Алексеевич – мой дед. Через много славных битв прошел он с этим изящным клинком в руке. Затем передал по наследству моему отцу – Дмитрию Константиновичу. Юный в ту пору Степан лично наблюдал, как старый умирающий князь вручил шпагу сыну.

А вот теперь реликвия перешла ко мне. Почему именно ко мне, а не к старшему брату? Степан и это объяснил.

Оказывается, в роду Вознесенских считается, что оружие обладает собственной душой и предпочтениями. Именно шпага должна выбрать своего будущего владельца, а не наоборот.

Когда мне было всего пять лет, а старшему Святославу десять, князь-отец достал шпагу из ножен и дал подержать каждому по очереди.

К тому времени Святослав уже три года как занимался фехтованием с персональным учителем. Поэтому для него не было проблемы поднять шпагу и провести несколько изящных комбинаций. Но Дмитрий Константинович почему-то хмурился и ловкость старшего сына не оценил.

Затем шпагу поднесли мне – маленькому, скрюченному, безвольному.

Я едва мог сжать огромную для меня рукоять двумя пальцами. О том, чтобы самостоятельно поднять оружие и речи не было.

Тут Степан сделал в рассказе эффектную паузу и раскрыл глаза пошире, видимо, для большего драматизма:

– И тут клинок засверкал! Ей-богу, словно маленькие молнии побежали по лезвию. Вы, Григорий Дмитриевич, конечно, этого не помните. А шпага вас сразу признала! Вот так фамильное оружие стало вашим, по полному праву. Значит, сильна в вас кровь рода Вознесенских!

Я полагал, что Степан приврал на счет искрящегося клинка. Или за давностью лет сам себе насочинял, напридумывал. В любом случае, решение старого князя передать старинную шпагу младшему сыну-дураку оказалось неудачным.

Теперь этот младший (то есть я) сгинет в далеком северном лесу, а вместе с ним сгинет и бесценная шпага.

В эту ночь я спал на удивление спокойно. Шпага стояла у изголовья кровати, а мне снился странный сон.

Будто сижу я в огромном зале. Накрытые столы выставлены квадратом. И по правую руку от меня сидят воины. Их лица суровы и мужественны. Видно, что каждый прошел долгий и трудный путь, чтобы оказаться за этим столом.

А по левую руку сидят слабые тщедушные мужички. Они суетливо хватают с тарелок куски еды, трусливо озираются.

И в этот момент я понимаю, что справа – это мои предки. Великие отцы, деды и прадеды рода Вознесенских.

Слева от меня – мои собственные потомки. На мне прерывается славный род, и начинается упадок. А всё потому, что я поставил свою жалкую никчемную жизнь выше чести рода.

Тут подходит старый воин с широкими плечами и могучей грудью. Он протягивает мне шпагу. Я принимаю клинок, и… в этот момент я проснулся. Солнце едва появилось над горизонтом.

Пришло время решать свою судьбу.

Я с трудом натянул на себя заранее приготовленный камзол. То ли куртка за ночь усохла, то ли я стал больше – камзол еле налез на плечи. Рукава тоже стали слишком узкими. Я попыхтел, пытаясь растянуть или подогнать ткань, но ничего не вышло. В итоге сдался и стащил с себя верхнюю одежду. Остался в одной белой рубахе. Ну и ладно, так даже полегче будет.

Аксинья и Степан встретили меня в горнице. На лицах стариков читались страх, жалость, мольба… И еще целый спектр эмоций, с которым мне было некогда разбираться.

Нет, друзья. Сегодня вам придется остаться дома. Больше я не буду рисковать вашими жизнями.

Вместо завтрака выпил кружку студеной воды. Вы знаете, какая она вкусная – вода? Особенно, если подозреваешь, что это последняя кружка в твоей жизни.

Низкое солнце еще недостаточно прогрело воздух, когда я вышел за порог. Утренний холод пробирал сквозь тонкую рубаху, но я не обращал на это внимания.

Мой путь лежал через село. Я прошел несколько дворов, завернул за угол и немного подождал. Хотел убедиться, что ни Аксинья, ни Степан за мной не увязались. Видимо, старики очень серьезно восприняли мой приказ и слова о том, что это дело предстоит сделать мне одному. Улочка была пуста.

Только вдруг в щели между досками забора, у которого я затаился, показался глаз. Этот глаз заметил, что я его вижу, и исчез. Зато появилось еще несколько наблюдателей на другой стороне улицы.

Каким-то образом жители Гнилых Выселок прознали, что утром вооруженный князь отправится в лес, чтобы сразиться с лесными братьями за свою честь. Вот и высыпали на улицы проводить дурака в последний путь.

Стараясь не обращать внимания на зрителей, я двинулся дальше. А зрители уже и не скрывались. Вот кто-то крикнул из-за забора:

– Будем скучать, светлый князь!

Остальные заржали. Я опустил голову и сосредоточился на предстоящей схватке. Продумывал возможные варианты развития событий. Но вскоре бросил это дело, потому что вариантов было только два: либо меня убьют сразу, либо сначала немного покуражатся.

Фамильная шпага – это, конечно, прекрасно. Но что толку, если я даже в вытянутой руке могу держать её только несколько секунд, уж больно она тяжела для моих слабых ручек.

Наконец-то улицы кончились и кричащие, смеющиеся, плюющие мне в спину подданные остались позади. Впереди лежало поле, а за полем вход в лес, откуда мы накануне со Степаном так позорно драпали.

Я, как смог, выпрямился и зашагал к знакомой лесной тропинке. Подозревал, что долго блуждать по лесу мне не придется.

Так оно в итоге и оказалось.

– Ну что, князь, монеты принес? – раздался громкий голос, едва я успел пройти несколько метров по лесу.

Я даже не стал тратить время, чтобы останавливаться и отвечать. Я стремился добраться до небольшой полянки, с относительно ровной поверхностью. Там я хотя бы смогу видеть, что происходит на несколько метров вокруг.

Так что я продолжил свой путь, пока не увидел просвет между деревьями.

Вышел на середину поляны и остановился.

Практически сразу зашуршали кустарники, и со всех сторон полезли люди, одетые в кожаные костюмы и зеленые накидки. Меня окружила дюжина лесных бойцов.

– Хочу говорить с вашим главным, – вместо приветствия громко обратился я к охотникам.

Зеленые хранили молчание. Похоже, что с дисциплиной у этих ребят был полный порядок. Никто не спешил высказываться, раз уж прозвучал призыв «главного».

– И зачем тебе главный? – высокий молодой охотник с черной острой бородкой раздвинул остальных и вышел чуть вперед.

Так, кажется, пока всё идет согласно моему ненадежному плану. Теперь бы не утратить инициативу.

– У меня Слово от княжеского двора.

– Слово? – Чернобородый иронично поднял одну бровь. – Ты нам должен монеты принести, а не Слово. Или думаешь, что мы шутим?

– Я не принес вам монеты, и не принесу, – как можно тверже и увереннее произнес я, глядя главному разбойнику прямо в глаза. – И никто из деревенских больше не будет платить вам оброк за право пользоваться лесом. Лес этот общий. Хотите монет – поставляйте деревенским и княжескому двору дичь. По цене сойдемся.

Из рядов охотников послышался смешок. Чернобородый метнул на весельчака обжигающий взгляд, и тот сразу подавился своим смехом.

– Смелый ты, князь, – усмехнулся главарь. – Нас тут дюжина, а ты один. Боюсь, не в том ты положении, чтобы ставить условия.

– Я здесь один, и ты здесь один, – ответил я и положил руку на эфес шпаги. – Сам знаешь.

Во взгляде чернобородого впервые мелькнула неуверенность. Еще один маленький шажок к моей победе. Может, удастся взять лесных бандитов «на понт», и разойдемся мирно?

Но это я, конечно, поторопился радоваться.

– Я Денис Соболь. Ты пришел в мой лес и пытаешься устанавливать правила. Отвечай за свои громкие слова. – Предводитель разбойников достал охотничий кинжал – настолько длинный, что сразу и не разберешь – это кинжал или короткий меч.

На данном этапе мой план заканчивался. Изначально передо мной стояли две задачи. Первая – огорошить лесных жителей своей наглостью и самоуверенностью. Вторая – сыграть на гордости главаря и заставить его выйти против меня один на один вместо того, чтобы натравливать всю банду.

Обе задачи, кажется, были успешно выполнены. Теперь осталось только довериться случаю.

Я тоже обнажил шпагу. С надеждой взглянул на клинок, но тот оставался тусклым и серым. Я-то надеялся, что проснется какая-то сила, «маленькие синие молнии», или еще что-нибудь такое… Но чудесная аристократическая магия не торопилась приходить мне на помощь. А чудо сейчас было необходимо.

Денис Соболь снял со спины колчан со стрелами, лук, и, не глядя, отшвырнул назад своим подручным. Затем он перехватил оружие и по дуге двинулся в мою сторону. Чуть согнутые ноги, пружинистая походка, уверенный взгляд – всё указывало на то, что передо мной опытный боец. Другой, конечно, и не смог бы держать в подчинении всю эту дикую шоблу.

Я выставил шпагу как можно дальше вперед. У меня было преимущество в длине оружия. На этом, пожалуй, преимущества заканчивались. Я надеялся держать противника на расстоянии, не давать ко мне приблизиться.

Соболь не торопился. Он внимательно изучал мою стойку, положение ног, осматривал сверху до низу. Вот на его губах появилась довольная усмешка. Похоже, лесной воин разгадал, с кем имеет дело.

А что тут особо разгадывать? Драка еще даже не началась, а я уже еле держался, стараясь не опустить руку – тяжелая шпага тянула мышцы. Денису стоило просто подождать еще пару минут, и я сам бы рухнул от изнеможения.

Значит, надо переходить к активным действиям, пока в тщедушном теле остались хоть какие-то силы.

Я подождал, пока Соболь подойдет поближе и резко прыгнул вперед, целясь острием в плечо противника. Тот явно не ожидал от меня такой прыти, так что еле успел увернуться. Попятился и запнулся о невидимую в траве корягу. Тут уже я допустил ошибку, слишком поторопился развить успех.

Махнул шпагой наотмашь, надеясь поранить выставленную вперед руку с кинжалом. Но Соболь произвел какое-то непонятное мне действие, раздался металлический звон, и шпага уткнулась в землю.

Тут же почувствовал, как грудь обожгло – это лесной воин достал меня своим клинком, продолжая смещаться по кругу. Он словно закручивал вокруг меня спираль, а я не успевал за ним вертеться, и начал пропускать быстрые режущие удары.

Ни о какой тактике речи уже не шло. Глаза заливал пот, ноги дрожали от перенапряжения. Моя белая рубаха покрылась красными разводами. Я пытался отмахиваться от верткого противника, чтобы просто держать его на расстоянии. Но с каждым махом шпага становилась всё тяжелее.

У меня уже не осталось сил, чтобы попробовать нанести хотя бы один осознанный колющий удар. Я понимал – стоит мне вытянуть руку, и шпага тут же вывалится из кисти, которую уже начало сводить судорогой.

Противник, похоже, тоже прекрасно понимал всю беспомощность моего положения. Он уже играл на публику: то подскочит со спины и отвесит пинок, хотя мог бы просто проткнуть меня насквозь. То замрет в театральной позе, широко расставив руки, словно приглашая: давай, атакуй, я полностью открыт.

Приспешники Дениса хохотали, глядя на мои нелепые попытки справиться с собственным оружием.

Уже не понимая, что делаю, я ухватился за рукоять обеими руками. Да, вероятно, это выглядело еще смешнее, да и вряд ли такой хват был описан хоть в одном учебнике по фехтованию. Но это дало мне достаточно сил, чтобы овладеть тяжелой шпагой.

Вместо того, чтобы атаковать гибкое и верткое тело, я упал на одно колено и полоснул лезвием по бедру противника.

Соболь вскрикнул от боли и отскочил. Я почувствовал себя счастливым. Хотя бы разок зацепил этого гада!

А вот противник явно обиделся. Ухмылочка сползла с его лица. Взгляд стал жестким и серьезным. Я понял, что игры кончились. Сейчас Соболь будет меня кончать.

Лесной князь сделал ложный выпад, на который я, конечно, повелся, а потом резко ушел в сторону и вонзил клинок прямо мне в сердце.

Точнее сказать, собирался вонзить клинок, потому что его кинжал со звоном отскочил от гарды моей шпаги, которой я заблокировал удар.

Самое интересное, что я даже не понял, как это произошло. Словно шпага в какой-то момент ожила, и самостоятельно сделала всю работу.

Не веря своим глазам, я смотрел на длинный благородный клинок, который уже не был тусклым и серым. Вот по стали пробежала искорка, за ней другая.

Шпага предков оживала на моих глазах. Словно того маленького глотка крови противника хватило для пробуждения древних сил.

Мгновенно исчезла вся тяжесть и боль в руках. Шпага весила не более перышка, и я был полон энергии, чтобы продолжить писать этим «перышком» кровавую поэму.

Вот теперь давайте помахаемся, господин разбойник.

Соболь сразу уловил перемену в расстановке сил. Теперь уже он был вынужден обороняться, а я гонял его по всей полянке, не давая передохнуть. Смех и гомон зеленого братства давно стихли. Шпага помогала мне найти оптимальное решение, предотвращая контратаки и периодически жаля противника в открытые участки тела. Клинок жаждал крови, я это чувствовал.

Опыт и навыки Дениса против моего магического клинка – неизвестно, чем бы закончилась эта схватка, если бы не вмешательство постороннего.

Со стороны чащи раздался хруст веток. Лесные жители вскочили на ноги и нервно схватились за луки.

Тяжело дыша, Соболь то бросал взгляд в чащу, то снова смотрел на меня, ожидая продолжения драки. Шпага снова начала тяжелеть в моей руке. Похоже, волшебные силы клинка действовали только лишь ограниченное время.

А хруст из чащи становился всё громче.

Вот стала заметна огромная, мохнатая фигура, словно к нам приближался медведь. Но при этом медведь как-то странно поскрипывал.

Через несколько мгновений на поляну вышел знахарь, одетый в серую меховую накидку. Перед собой он катил тележку с черной собакой.

– Твой пес издох, князь, – спокойно сказал лесной отшельник и поставил тележку передо мной.

Я был подавлен. Честно сказать, за всеми этими разборками, я и забыл про собаку. Но внутренне почему-то был уверен, что знахарь справится и выходит животное.

Соболь стоял рядом и, как мне показалось, тоже смотрел на мертвого красивого пса с грустью. Возможно, у лесных жителей свои отношения с животными.

– Возьми вот это и добавь немного своей крови, – вдруг предложил знахарь, протягивая мне бутылочку из темного стекла. – Я вижу, что тебе своей крови не жалко…

Я посмотрел на себя и увидел, что некогда белую рубаху можно уже выжимать. Она насквозь промокла от крови и пота.

Принял бутылочку из рук огромного старика и поднес ладонь к горлышку. Красные капли стекали по пальцам и растворялись в неизвестном зелье.

– Теперь дай зелье псу, – продолжал инструктировать знахарь.

Подчиняясь, я приподнял тяжелую холодную морду зверя и влил тягучую жидкость в пасть.

Сначала шевельнулся язык – пес слизал последние капли зелья с горлышка. Затем открыл глаза, и мне показалось, что во взгляде животного заплясали темные огоньки.

Наконец пес зашевелился, встал на ноги и ткнулся мне в грудь носом. Я осторожно погладил собаку по голове.

– Теперь этот Алтай будет верен тебе до конца жизни, – изрек отшельник.

Я с удивлением взглянула на знахаря. Откуда старик узнал, что у меня в детстве был пес по имени Алтай? Старый знахарь смотрел на меня с легкой улыбкой. Затем повернулся к Соболю:

– Вижу, я вас прервал. Заканчивайте ваши игры, молодые господа. Лес любит тишину.

И мне на прощание:

– Помни про наш уговор, князь. Уже скоро мне понадобится от тебя услуга.

С этими словами отшельник снова скрылся в чаще. Хруст веток становился всё тише, а затем и вовсе смолк.

Алтай спрыгнул на землю и неподвижно замер возле меня. Он, не мигая, смотрел на Дениса Соболя.

– Старик прав, – сказал я противнику. – Пора заканчивать.

Соболь немного постоял молча, а затем нагнулся и вырвал из земли большой пучок травы. Тщательно протер лезвие кинжала и спрятал оружие в ножны.

Я почувствовал, как расслабились стальные мышцы Алтая, что стоял, прислонившись к моей ноге.

Затем Соболь сделал шаг ко мне и протянул пучок травы. Я молча принял и начал аккуратно сгонять кровавые разводы с клинка шпаги. Когда закончил, она сверкала. Даже не верилось, что это то же самое оружие, с которым я сюда пришел. Некогда тусклая сталь словно обрела новую молодость.

– Будем братьями, – предложил Соболь и протянул мне руку. – Жители села и ближайших деревень могут спокойно приходить в лес. Никто их не тронет.

Я с радостью ответил на рукопожатие.

– Мой дом – твой дом, – сказал я своему новому названному брату. – Приходи в любое время. Хоть по делу, хоть со скуки.

Соболь отпустил мою руку и свистнул помощникам, которые недоверчиво следили за сценой братания. Мне даже показалось, что лица некоторых соратников Соболя исказились гримасами недовольства от такого развития событий.

Но перечить лесному князю никто не смел. По его приказанию мне вручили целую связку дикой птицы.

– Еще свежие, – объяснил Соболь. – Сегодня утром добыл. Пусть это будет нашим первым подарком. По стоимости остальной добычи договоримся с деревенскими. Никого не обидим.

На том и расстались.

Я брел обратно по той же дороге, стараясь не сильно хромать. Суровый Алтай семенил рядом. Мне даже не приходилось отдавать команды, собака всё понимала без слов.

Когда вошли в село, из дворов снова высыпали люди. Среди прочих я заметил Фильку – подлец что-то возбужденно шептал на ухо рыжему Федьке, у которого я давеча отбил Алтая. Похоже, мальчишка присутствовал в лесу во время нашего с Соболем поединка.

Никто больше не смеялся и не плевался. На лицах местных читалась смесь страха и уважения. Алтай только взглянул в сторону своего обидчика, и Федька тут же ретировался за забор.

– Оставь его, Алтай, – тихо приказал псу. – Очень скоро здесь всё изменится.

Затем я остановился возле кучки деревенских и сорвал одну из уток с вязанки.

– Я отвоевал ваше право пользоваться лесом. Денис Соболь дал слово, что вас никто там не тронет. – Я швырнул утку хозяйке в грязном засаленном сарафане. Та на лету схватила добычу и тут же скрылась в доме.

Таким же образом я избавился и от остальной птицы – раздал тем крестьянкам, чьи лица показались мне наиболее голодными.

Кто-то несмело пробормотал в толпе:

– Славный князь.

Остальные будто только этого и ждали. Со всех сторон понеслись выкрики:

– Слава князю! Слава Григорию Дмитриевичу!

Вот ведь народ! Даже мое имя-отчество успели где-то разузнать.

Люди остались позади, а мы с Алтаем подошли к Одноглазому дому. Тут меня охватило легкое беспокойство. Ладно, старики не вышли меня встречать на край села. Но вот я уже у порога, а до сих пор никто не идет на встречу.

Не случилось ли какой беды, пока мы с лесным братом пытались друг друга порешить?

– Слава князю Вознесенскому! – вдруг услышал я молодой ироничный голос откуда-то сверху.

Поднял глаза и сначала увидел голые и босые женские ноги. Они свешивались с края крыши. А на крыше сидела Пелагея, и в её глазах горели колдовские зеленые огни.

Глава 6

Я с трудом оторвал взгляд от тонкой фигурки и опустил глаза. Даже намеренно немного отвернулся. Сейчас зачарует, как в прошлый раз, а я только-только восстановил свою репутацию. Не хватало еще из-за девчонки во что-нибудь влипнуть по глупости.

– Что же ты на меня не смотришь, Григорий Дмитриевич? – весело спросила Пелагея. Затем спрыгнула с высоченной крыши и легко приземлилась рядом со мной.

– Привет, мертвый пес. – Девушка нагнулась к собаке и потрепала её за ухом. Мой молчаливый помощник был нисколько не против.

– Его Алтай зовут… – начало было я и осекся. – Что значит «мертвый пес»? Он не мертвый.

– Как же он не мертвый, ежели издох? – удивилась Пелагея. Тут и я задумался, как могла случиться такая странная оказия, что мертвая собака вполне себе ходит, смотрит, и даже не против сожрать любого, кто косо посмотрит в мою сторону.

– Но ты не переживай, князь, – весело продолжила Пелагея. – Если пес уже потусторонний, значит, еще раз его просто так не убьешь.

Я взглянул на Алтая и увидел, что тот словно улыбается, вслушиваясь в певучий голос прелестницы.

Случайно едва снова не столкнулся с чарующим зеленым взглядом, и поспешил отвернуться:

– Где старики? Степан? Аксинья?

– Спят, – спокойно ответила Пелагея. – У меня к тебе, князь, серьезное дело. Раздевайся.

– Прямо здесь? – опешил я от такого резкого перехода.

– В дом пройдем, там разденешься, я твои раны осмотрю, – как маленькому начала объяснять мне Пелагея. – Или желаешь, я Аксинью разбужу, она тебе ссаные примочки сделает.

Любовь старухи Аксиньи к «ссаным примочкам» была мне хорошо известна. Нет уж, пусть Пелагея занимается, а я глаза крепко-крепко зажмурю, и молиться стану за крепость духа. Меня Степан научил.

– А когда закончим с телом, займемся делом. – Пелагея весело рассмеялась над собственной незатейливой остротой. И так у неё это вышло простодушно и искренне, что я решил начать молиться незамедлительно.

Пелагея уверенно открыла дверь и зашла внутрь, словно это был её собственный дом. Я последовал за ней. Пес в дом не пошел, сел у крыльца, как дозорный.

В главной комнате я заметил стариков. Степан и Аксинья привалились друг к другу на лавочке.

– С ними всё в порядке? – шепотом уточнил у Пелагеи.

– Просто спят, – так же шепотом ответила Пелагея. – Я им сказку рассказывала, вот они и задремали.

Я мысленно поставил галочку бежать без оглядки, если Пелагея вдруг начнет рассказывать мне сказку.

Прошли до моей спальной комнаты. Камзол так и валялся на табурете, где я его бросил утром. Даже и не надеялся снова когда-нибудь увидеть свое жилище.

Пелагея без слов взялась за мою изорванную почерневшую рубаху и стащила ее через голову. Мне стало неловко – собственное тело казалось мне слишком тощим, уродливым. А теперь его еще и покрывали порезы и ссадины.

– Ты мужаешь, князь, – ласково сказала Пелагея. Казалось, что она меня рассматривает с искренним восхищением. – Это хорошо, это правильно. Приляг.

Я примостился на кровати и почувствовал, как же чертовски устал. Всё тело болело, раны горели огнем.

Пелагея ненадолго вышла из комнаты, а вернулась уже с большим чугунком, который несла без ухвата, прямо голыми руками. Это было удивительно, потому что чугунок явно только что вынули из печи – от него пыхало жаром.

Пелагея села рядом со мной на кровать и достала несколько кусков ткани, на вид очень мягкой, почти воздушной.

И тут девушка запела. Слов я разобрать не мог, но Пелагея явно пела о чем-то очень хорошем и светлом. Я настолько заслушался, что почти не замечал, как красавица омывает теплой водой мои раны, сгоняет с кожи засохшие пятна крови. Затем Пелагея достала жестяную баночку, и аккуратно, одним пальчиком, начала наносить мазь на порезы. Приятно запахло цветами. От её нежных прикосновений боль уходила, я снова оживал.

А Пелагея всё пела, словно у этой песни не было конца. Поднесла мне чашку с отваром, от которого тоже вкусно пахло летом, солнцем. Мне и в голову не пришло отказаться от напитка.

После пары глотков приятно закружилась голова. Потянуло в сон, но я боялся, что когда проснусь, Пелагеи тут уже не будет. Поэтому я изо всех сил боролся с дремотой.

Пелагея ходила по комнате, прибиралась. Повесила камзол в шкаф, шпагу поставила у изголовья кровати. Грязную рубаху тоже куда-то прибрала.

И когда глаза мои окончательно закрылись, я вс ё еще слышал её дивную песню…

Проснулся от бурчания в животе. Давненько я не чувствовал себя таким голодным. Открыл глаза и увидел, что в комнате светло. А еще сразу увидел Пелагею. Девушка сидела возле масляной лампадки и колдовала над моим камзолом с иглой в руках.

– Доброго утречка, князь, – приветствовала меня Пелагея, даже не повернув головы. Услышала она что ли, как я проснулся? – С твоей курткой я закончила, теперь в пору будет. Не вставай, я сейчас принесу поесть.

Вот это очень кстати! Я сел повыше. Сейчас я был готов одним махом проглотить даже варево из капусты со свиным жиром – коронное блюдо бабки Аксиньи.

Когда Пелагея вернулась в комнату, я подумал, что насмерть захлебнусь слюной. Пахло жаренным на костре мясом! Пелагея поставила мне на колени широкую деревянную доску, и я едва не потерял сознание от счастья.

Представляете себе мелко рубленный бифштекс, зажаренный с дымком, а сверху – растекающееся желтком яичко? Я думал, что уже никогда не увижу человеческой пищи в этом мире.

Когда-то именно такие бифштексы я любил заказывать в маленьком ресторанчике, в двух кварталах от дома. И подавали их примерно на таких же досках… Стоп! Я тряхнул головой и еще раз внимательно осмотрел кушание.

Черт возьми! Этот бифштекс действительно выглядел почти так же, как в том ресторане. Да, нарезка мяса чуть крупнее, и яйцо пережарено чуть больше, чем надо. А в остальном… Словно кто-то пытался воссоздать мое любимое блюдо по картинке, но при этом вживую его никогда в глаза не видывал.

И тут я припомнил еще кое-что. Беспорядочные яркие сны, в которых я плавал, пока отдыхал, выветрились из головы сразу же, как я открыл глаза. Но вот этот бифштекс мне точно снился. Теперь я был в этом уверен.

Я озадаченно взглянул на Пелагею.

– Всё в порядке, князь? – с беспокойством спросила девушка. – Что-то не так? Ах, да!

Тут Пелагея и вовсе меня поразила. Она достала из кармана, аккуратно вытерла и положила рядом с тарелкой на доску… вилку!

В этом мире все ели исключительно деревянными ложками или просто руками. А сейчас передо мной лежала настоящая вилка. У неё имелось всего два зубца, и была она довольно маленькая, непривычная. Но это была вилка, и она была железной!

Не в силах больше сдерживаться, я схватил столовый прибор и сразу оттяпал огромный кусок бифштекса. С ума сойти! Пелагея умудрилась даже поймать правильную прожарку! Рубленный бифштекс истекал розовым соком.

И еще одно чудо-чудное и небывалое: мясо было отлично посолено! Как же мало, порой, нужно человеку для счастья. Сначала кормите его некоторое время безвкусной разваренной травой и жесткой пресной кашей, а потом подайте нормально приправленный кусок мяса.

Доска опустела в одно мгновение. Господи, ну почему здесь не любят вилки? Ведь это же так удобно!

Убедившись, что с едой покончено, Пелагея забрала у меня и доску, и вилку:

– Только Аксинье не рассказывайте. Нельзя есть «рогами дьявола».

Ах, вот почему…

– Ну, поднимайся, князь. Как ты себя чувствуешь?

А чувствовал я себя великолепно. Я почти физически ощущал, как каждая крошка мяса превратилась в белок, разложилась на аминокислоты и без остатка всосалась в мои мышцы.

Осмотрел свое тело и с удивлением отметил две вещи: за ночь раны затянулись почти без следа. И к тому же мышцы действительно появились!

Конечно, назвать это «мышцами» пока можно только очень условно, но я уже почти походил на человеческое существо.

Пелагея с улыбкой подала мне свежую белую рубаху, а затем и камзол. Куртка сидела, как влитая. Удивительно, как Пелагея успела всё это за одну ночь? Наверное, вообще глаз не смыкала. Однако, девушка выглядела цветущей, как и всегда. Бессонная ночь никак не сказалась на её красоте.

– Два дня прошло. Пора браться за дела.

Два дня? Неслабо я поспал…

Когда вышли в горницу, навстречу сразу кинулась Аксинья:

– Григорий Дмитриевич! Солнце наше! Да как же… Да что же…

Я вежливо, но твердо прервал причитания старухи, заверив, что с моим здоровьем всё в порядке. От чая отказался, а вот воды выпил три кружки.

Алтай ждал меня у крыльца. При моем появлении вскочил и уткнулся головой в ногу. Я трепал потустороннего друга за ушами, пока Пелагея жаловалась на собаку. По её словам, для мертвого пса он слишком много жрет.

– Ты говорила, что у тебя ко мне дело, – напомнил я Пелагее.

– Тебе, князь, надобно кое с кем встретиться. Человек он не самый приятный, так что… Захвати с собой шпагу, князь.

****

Гнилые Выселки заметно оживились с тех пор, как я вернулся из леса. То и дело мы натыкались на праздных людей. Женщины мне кланялись, мужчины срывали шапки и тоже кланялись. Я всем отвечал легким поклоном головы.

Пелагея шагала рядом, Алтай бежал впереди, словно точно знал, куда именно мы направляемся. А ведь этого не знал даже я сам.

– На его внешность не смотри, – поучала меня Пелагея. – Человек он очень нужный. Другого такого в этих местах не найти.

Раньше я никогда не бывал той части села, куда меня привела Пелагея. Домишки становились всё ниже и кривее, и словно всё больше уходили под землю. Здесь мне уже люди не кланялись. Наоборот – торопились спрятаться за заборами и дверьми.

Мы подошли к дому, больше похожему на покосившийся амбар, чем на дом. А может это и был амбар или хлев. По крайней мере, запах стоял такой, словно тут содержали лошадей. Вместо обычной двери – огромные ворота.

– Дядя Захар! – крикнула Пелагея и постучала в ворота.

Ответа не последовало. Алтай с подозрением нюхал воздух.

– Дядя Захар! Это я! – снова позвала моя спутница.

Створка ворот скрипнула и чуть приоткрылась. Пелагея сделала шаг вперед, но тут же взвизгнула от страха. Из-за ворот вылетела черная тень, схватила девушку и утащила внутрь.

Не раздумывая, я кинулся следом, на бегу обнажая шпагу.

Алтай протиснулся за ворота вслед за мной.

– Хватит! Прекрати! – слышался задыхающийся голос Пелагеи откуда-то из темноты.

– Алтай, взять! – крикнул я своему потустороннему другу, и Алтай взял.

Я не видел, что происходит. Сначала снова раздался женский визг, затем матерная мужская ругань – и всё это вперемешку с леденящим душу ревом Алтая.

Кто-то кинулся мимо меня из темноты амбара, и едва не сбил с ног. Следом за беглецом на свет выскочил Алтай. Я увидел, что пес пытается задрать маленького мужичка, одетого в нищенские лохмотья.

Однако мужичок сопротивлялся «задиранию», и не без успеха. Мощные зубы потустороннего пса щелкали впустую, так ловко мужичок уходил от атак.

Я направил на подлеца шпагу и пришел на помощь Алтаю. Но не успел сделать даже одного выпада, как шпага, словно по волшебству, вылетела у меня из руки. Я увидел, что мужичок держит в руках ту самую двузубую вилку, которой я недавно оприходовал бифштекс. Это он меня вилкой что ли обезоружил?

– Алтай! Прекрати! – Пелагея, вполне живая, только немного лохматая, выскочила из-за ворот и ухватила пса за холку. Удивленный такому обращению, пёс взглянул на меня.

Я только кивнул, и собака тут же прекратила свои бесплодные попытки оторвать верткому мужичку ногу.

– Дядя Захар! – с осуждением воскликнула Пелагея. – Я же тебя предупреждала!

– И я тебя предупреждал, что зацалую, как увижу в следующий раз! – странный мужичок, кажется, нисколько не запыхался и даже не испугался. Хотя против него только что выступали вооруженный человек и пёс размером с небольшого теленка.

Не обращая на нас никакого внимания, мужичок расставил руки и снова кинулся на Пелагею. Та взвизгнула и попыталась спрятаться за мной.

– Успокойся, милейший! – строго обратился я к мужичку. – Я князь Вознесенский.

– Ох, конфузия какая, князь, не успел тебе в ножки упасть, – огрызнулся Захар.

– Как ты смеешь так со мной говорить? – В жилах снова закипела благородная ярость. Кажется, я уже достаточно доказал, что достоин уважения. Не для того я ходил к лесным братьям, чтобы всякий холоп на меня зубы скалил.

– А как мне с тобой, дураком, говорить? – удивился мужичок. – Али хочешь дуэль?

Захар с презрительной усмешкой помахал у меня перед носом вилкой:

– Сначала я тебе кишки на прибор намотаю, а потом и твоей скотине. А может и не на этот прибор, а на другой! – Захар разразился противным хриплым смехом.

– Дядя Захар! – снова встряла Пелагея. – Григорий Дмитриевич готов делать всё, что ты скажешь.

– Черта лысого! – Не знаю, зачем Пелагея притащила меня к этому сумасшедшему, но терпеть это я был не намерен.

Поднял шпагу и свистнул Алтая:

– Идем!

На Пелагею даже не обернулся, хотя она, кажется, меня звала и что-то пыталась объяснить. Но мне даже уши заложило от гнева и стыда. Сколько можно еще терпеть унижения от всяких проходимцев? Как вообще можно править такими подонками и оборванцами?

Не успели мы с Алтаем пройти и трех дворов, как меня снова остановили. Словно из-под земли передо мной выросла мощная фигура в накидке из шкуры зверя. Знахарь Серафим собственной персоной.

– Знал, что вы не поладите… – сказал Серафим со вздохом вместо приветствия.

– Что здесь происходит?

– Ты хочешь знать, что происходит? – тут же подхватил лесной отшельник. – Вот с этого вопроса и надо было начинать. Пройдемся, князь.

Знахарь побрел в сторону реки, и мне ничего не оставалось, как идти следом. За домами я увидел костерок. Похоже, Серафим давно меня тут поджидал и успел обосноваться.

– Присаживайся, князь. Я покажу тебе, что здесь происходит.

Я примял траву и сел возле костра. Алтай расположился рядом и положил тяжелую морду мне на ногу. Старик сел напротив. Он не торопился ничего объяснять. Собирал букет из каких-то веточек и травинок, тщательно каждую осматривая.

– Ты обещал мне рассказать…

– Нет-нет, – усмехнулся Серафим. – Я обещал тебе показать. Так оно доходчивее будет.

Старик еще раз внимательно осмотрел гербарий и, кажется, остался доволен. Сунул пучок трав в огонь, и травинки затлели, распространяя вокруг сладковатый запах.

– Смотри, князь, – медленно проговорил знахарь. – Смотри внимательно.

Я не понял, куда именно надо смотреть, поэтому пялился на тлеющий букетик. Вдруг воздух перед моим взглядом странно колыхнулся, пошел волной. Словно это и не воздух, а вода. Я почувствовал, что дышать стало тяжелее. Сладкий дымок затуманивал разум, мысли в голове путались.

Тут я увидел, что медленно поднимаюсь над землей. Когда со мной такое происходило в последний раз, я очутился в теле мальчишки-дистрофика. Неужели опять?!

– Я вижу, что ты пришел издалека… – раздался громкий голос Серафима, словно над самым ухом. А я всё плыл вперед, вот уже показалась гладь реки.

– Я прибыл из столицы, – ответил я невидимому знахарю.

– Ну да… – по голосу Серафима было непонятно, верит от мне или нет. – В любом случае, ты даже не подозреваешь, в каком положении оказался. Смотри внимательно, князь. Смотри внимательно.

Я летел над рекой. Она оказалась удивительно широкой и красивой. Вот и другой берег, а дальше поля, и снова лес. Я парил над макушками деревьев. Лес показался мне еще гуще, чем тот, в котором мне уже довелось побывать.

Но вот и лес закончился, впереди я увидел поселение. Деревушка, наподобие тех же Гнилых Выселок, только чуть меньше. Над поселением поднимались черные клубы дыма. Мне это не понравилось.

Еще несколько минут полета, и я очутился над самыми крышами домов. Деревянные избы через одну были объяты огнем. Что же здесь произошло?

Я опустился ниже и увидел девушку, лежащую в жирной грязи. Она прижимала к себе ребенка лет пяти. С одного взгляда было понятно, что оба мертвы. Дальше по дороге я увидел еще тела. Люди явно бежали, а их преследовали и рубили боевыми топорами. Вот один такой топор до сих пор торчит из спины старика. Кровь смешалась с грязью.

В бессильной ярости я кружил над несчастными. Горе и ужас пропитали воздух. Дышать было тяжело и горько.

Наконец-то невидимый режиссер сжалился надо мной, и позволил плыть дальше, оставив сцену страшного побоища позади.

Я попал на главную площадь. Здесь тоже были деревенские люди, но живые. Они сидели прямо на земле, окруженные воинами с мрачными темными лицами.

В центре площади, на земле стояли носилки с креслом из гнутой лозы. В кресле сидел мускулистый человек с черной бородой и в меховом плаще на голое тело. За креслом высились колья с надетыми на них человеческими головами. Некоторые черепа уже были совсем голые, а какие-то еще разлагались. Над жутким частоколом кружились мухи.

Сразу стало понятно, что это предводитель воинов. По его приказу только что сожгли деревню, убили мирных жителей, а теперь проводили небрежную фильтрацию тех, кому удалось выжить.

Мое внимание привлекла странная плетка в руке чернобородого. Она выглядела, как пастуший кнут, но была чуть толще и длиннее. А еще мне показалось, что плетка шевелится сама по себе. Словно змея, живой кожаный хлыст обвивался вокруг ножек кресла и ног своего хозяина.

Вот к вождю подвели девицу в изодранном платье. Видимо, девица вождю понравилась, он одобрительно хмыкнул, и несчастную затолкали в кучу к другим пленным, которых, по какой-то причине, оставили в живых.

Пожилая женщина протянула руки к вождю, что-то пыталась объяснить. Показывала то на плененную девушку, то на себя. Кажется, это была мать одобренной девицы. И мать вождю не приглянулась. Он снова что-то буркнул, и его подопечные повалили женщину в грязь. Начали забивать дубинками, а девица кричала, рвалась, но её крепко держал за волосы один из стражей.

Зрелище это было настолько отвратительным, что я хотел закрыть глаза, но у меня не получалось. Тогда я взмолился:

– Хватит! Прошу, хватит!

Кажется, я крикнул слишком громко. Чернобородый вождь поднял голову и уперся взглядом прямо в меня. И тут он ощерил желтые острые зубы, похожие на волчьи клыки…

Я вздрогнул и очнулся, словно от тяжелого кошмарного сна. Всё так же передо мной дымился костер, а напротив сидел знахарь. Подпаленные веточки уже полностью догорели.

– Что это было? – спросил я сдавленным голосом.

– Это твое будущее, князь, – печально ответил Серафим. – Варварским племенам стало тесно за рекой. Вождь Дункан подмял под себя почти всех соседей, и теперь ведет свое войско на восток. Скоро они настолько осмелеют, что перешагнут Реку. И твое поселение первым окажется у них на пути. Это только вопрос времени.

– И что тогда будет? – спросил я и тут же прикусил язык. Не очень-то хотелось слышать ответ на этот вопрос, учитывая всё, что я только что увидел.

– Жителей убьют или сделают из них рабов, а потом убьют. Тебя повесят на столб и заставят смотреть, как десяток варваров надругается над Пелагеей. Потом с тебя живьем сдерут кожу, голову насадят на кол, и поставят в один ряд с другими, кого уже завоевал Дункан.

Я нервно сглотнул. В следующий раз буду думать, прежде чем спрашивать.

– Так что же делать? Бежать?

Знахарь усмехнулся и принялся тушить костерок, затаптывая угли.

– И куда ты собрался бежать со всеми жителями волости? Или ты хочешь сбежать один? Можешь, конечно, попробовать, но тогда уже собственный правитель посадит тебя на кол. Нет, князь, тут только один выход. Надо подготовиться к нашествию варваров.

– Да как же к этому можно подготовиться? У меня нет…

– Денег, воинов, оружия, – четко выговорил Серафим, глядя мне в глаза. – Вот, чего у тебя нет, князь. И сам ты сражаться не умеешь. Поэтому прямо сейчас возвращайся к Захару. Это станет первым шагом в правильном направлении.

Я удрученно покачал головой. Деньги, воины, оружие… Неужели действительно возможно превратить Гнилые Выселки в цитадель?

– Я вижу в твоих глазах сомнение, князь, – заметил знахарь. – Но ты будешь не один. Я тебе помогу, Пелагея поможет. С лесными охотниками ты уже неплохо сошелся…

– Так это и есть твоя «просьба»? Остановить вторжение варваров во главе с дикарем Дунканом?

– Нет, что ты, – отмахнулся Серафим. – Просьба у меня к тебе будет другая. Но ты пока не готов. Возвращайся к Захару и не груби. Без него тебе не справиться.

– Думаешь, с этим вообще можно справиться?

– Если и возможно, то только тебе. Кстати, а что такое «Пежо»?

Я с удивлением посмотрел на старика.

– Ну… Это такая эээ… заморская стальная колесница, которая едет без лошадей…

– Ладно, неважно. Ступай, князь. Время у нас пока есть, но оно быстро утекает. С западных равнин грядет буря. И остановить эту бурю можешь только ты.

Глава 7

– Ну что ты трясешься, князь? Руку выше! Спину прямее! – хриплые окрики Захара не сильно помогали.

В вытянутой руке я держал кочергу, и, казалось, держал её уже чертовски давно. Сухожилия едва не лопались от напряжения.

– Ладно, опускай, пока не обделался!

Кочерга упала на землю, а рука безвольно повисла.

– Как с первого взгляда определить опытного фехтовальщика? – задушевно спросил Захар. Ничего хорошего такие вопросы, обычно, не предвещали.

Я слишком устал, поэтому решил, на всякий случай, не отвечать. Но это, конечно, не помогло.

– У того, кто постоянно тренируется со шпагой или саблей правая сторона развита чуть сильнее: правое плечо шире, рука-нога толще. Нам это не нужно. Нам нужна симметрия!

За свою карьеру бывший командир стрелецкой полусотни успел послужить и в посольствах, и в греческих школах, так что щеголял учеными словами при любой возможности.

«Симметрия!» И где я ему возьму симметрию?

– Кочергу в левую руку! – гаркнул Захар. – Стойка!

Незаметно вздохнув, я поднял пыточный инструмент с земли и раскорячился в правильной стойке, только на этот раз с вытянутой левой рукой.

Тренировался я теперь каждый день. За посредничеством Пелагеи удалось примириться с вредным мужиком. Он согласился меня обучать, но только при условии полного подчинения приказам.

Иногда мне даже казалось, что Захар этим занимался исключительно для удовлетворения своих садистских наклонностей, которые особо-то и не скрывал.

Пока что шпагу он мне в руки не давал. Мы занимались «общей физической подготовкой». Дважды в день – утром и вечером – я приходил к избе-сараю, и Захар начинал меня гонять.

Скоро я научился определять степень нетрезвости тренера, и, соответственно, сколько примерно издевательств мне предстоит вынести на этот раз.

С утра полусотник бывал особенно злым, поскольку похмелье-с. Это означало бег босиком вокруг сарая, чуть ли не по колено в глубокой вязкой грязи.

– Ноги! – зло кричал Захар, вращая налитыми кровью глазами. – Ты ногами бьешься! Выше ноги!

Про то, что я «бьюсь ногами» Захар тоже напоминал постоянно. С его слов выходило, что сила и скорость ног гораздо важнее, чем, собственно, умение махать клинком.

Я вообще в этом не разбирался, поэтому, стиснув зубы, продолжал наматывать круги, периодически поскальзываясь, и падая в вонючую жижу. Алтай воспринимал это, как забаву, и весело вокруг меня прыгал, пока я барахтался и пытался подняться.

Иногда Пелагея приходила посмотреть на наши занятия, а заодно и поддержать. Это было одновременно и отрадно, и ужасно. Она с болью в глазах смотрела на мои мучения, а Захар словно еще больше заводился при племяннице. Уж очень ему не нравились наши близкие отношения с Пелагеей.

Сенсей брал в руку длинную палку, и начинал меня лупить по спине и по ногам, если я совершал хоть малейшую ошибку в упражнениях.

Однажды я не выдержал и вечером попросил Пелагею больше не приходить меня «поддерживать». Слава богу, девушка не обиделась. Теперь она почти все дни проводила со Степаном и Аксиньей в доме: стирала и подшивала изодранные тренировочные рубахи и подштанники. А еще Пелагея стряпала. После первого знакомства с кулинарными талантами зеленоглазой красотки я упросил Аксинью полностью передать кухонные обязанности моей новой подруге.

Старуха оскорбилась и порывалась тут же пойти вылить чугунок с зелеными жирными щами свиньям. Но я подробно объяснил, что с этого момента Аксинья повышена в звании, и ей просто будет некогда кухарить. Ведь надо заниматься государственными делами!

Кажется, это сработало. По крайней мере Аксинья дуться перестала, и даже иногда снисходительно давала Пелагее советы, как приготовить мясо вообще без соли.

С мясом теперь был полный порядок. Крестьяне снабжали лесных братьев зерном и овощами, а те, в свою очередь, угощали земляных людей свежей дичью. Часть этой дичи, в виде налога, попадала и на мой стол.

Куропатки, рябчики, утки, оленина, кабанина…

Изнурительные тренировки, плюс обильная белковая пища постепенно делали свое дело. Пелагея уже несколько раз перешивала всю мою одежду. Аксинья даже начала ворчать, что я уже похож на базарного петрушку – столько явных заплат не должно быть на одежде князя.

Однако купить новую одежду пока не было ни возможности, ни денег. С деньгами вообще выходило очень печально. Местные жители монетами вовсе не пользовались – шел натуральный обмен продуктов на услуги, услуг на дрова, и так далее. Соответственно, я тоже никак не мог пополнить казну. А от всей казны остался лишь тощий узелок Аксиньи.

Тем временем, административные дела тоже требовали моего внимания.

Сначала я ходил по селу и чуть ли не лично оповещал крестьян о запрете самосуда. Отныне все решения о наказаниях шли через власть. То есть через меня.

Особенно непросто складывались отношения с черносошными. Как объяснила Пелагея, это были вольные жители, что-то среднее между обычными крепостными и помещиками-землевладельцами. Они привыкли сами решать свои проблемы, наказывая всех подневольных максимально жестоко, чтобы боялись и свои, и чужие.

Если у нищих крестьян воровать было особо нечего, то черносошные уже успели обрасти некоторым жирком и очень за него беспокоились. При этом, как уже сказано выше, собак никто не держал.

Во-первых, собака – первый признак того, что тебе есть, что сторожить. Привлекает внимание само по себе. А во-вторых, собак травили чуть ли не быстрее, чем они успевали освоиться на новом месте. Если у соседа зубастый сторож, то лихие люди, скорее всего, придут к тебе, а не к нему. А к чему такая несправедливость?

Вот и получалось, что мой Алтай выжил только благодаря случайности – видимо, отбился от проходящего каравана, плутал в лесу, голодал. А как зашел в село за пропитанием, так его чуть и не прибили.

Одним словом, беда с этими вольными. На любой приказ они тебе найдут указ, да еще пригрозят кляузу государю отправить. Никто, правда, пока не отправил, но на то уже есть другая причина, о которой будет сказано чуть позже.

Пока что речь о моих скудных финансовых возможностях. Слабость и шаткость установленного порядка стала очевидна уже на второй день после моего указа о запрете самосуда.

Я возвращался после вечерней тренировки в отличном настроении. Отставной полусотник сегодня пребывал в странной задумчивости, и потому не полностью меня измотал. Кажется, Пелагея собиралась приготовить на ужин мясную кашу. Не знаю, что это, но звучало ужасно аппетитно. Особенно после всех упражнений на развитие гибкости сухожилий.

Однако, спокойно добраться до дома мне было не суждено.

Возле одного из дворов я встретил крестьянку похожую на всех остальных женщин этого края. Честно сказать, я вообще пока плохо различал своих подданных, особенно женщин – черные от загара и грязи, укутанные в многослойные платья и платки, вечно куда-то спешащие.

Но эта крестьянка сразу привлекла мое внимание огромным синяком в пол-лица, который ярко проступал даже сквозь загар.

Алтай уже убежал вперед – распугивать стадо тощих козлов, а я замедлил шаг и подошел к женщине.

– Что у тебя с лицом?

– Ась? – Женщина испугано вскинулась. – Благодарствую, хозяин. Твоими молитвами!

– Я спрашиваю, кто в рожу дал? – уже громче потребовал я объяснений.

– Ась?

Я в сердцах сплюнул и хотел уже идти дальше, но тут показалась еще одна крестьянка, видимо, соседка потерпевшей.

– Это её Ермолка поучил, – с удовольствием включилась в беседу свидетельница. – Чтобы не гуляла!

Женщина с синяком злобно зашипела на свидетельницу, но та уже всерьез настроилась помогать:

– Он её постоянно учит, да не в прок что-то…

Я успел перехватить «ученую» женщину, прежде чем она бросилась на ценную свидетельницу.

– Кто такой Ермолка? Муж?

– А ты, князь, в дом к ней зайди, – предложила соседка, а потом добавила потерпевшей: – Ну что, Варварушка? Вот и каторга тебе!

Варварушка что-то бормотала сквозь слезы. Похоже, я на свою голову нарвался на серьезный бытовой конфликт. Теперь так просто не уйдешь, надо марку держать. И без того здесь к закону отношение, мягко скажем, пренебрежительное.

– Веди! – приказал я Варваре, а довольная соседка поковыляла дальше.

Добротный домишко Варвары встретил меня всем богатством деревенских звуков: кудахтанье кур, визг поросей, смех ребятишек. Дети выглядывали из-за углов и быстро прятались. Я насчитал четырех, но могло быть и больше. Местные любили заводить детей в промышленных масштабах.

– Ермолай! – тоскливо позвала Варвара в глубину дома. – Встречай дорогого гостя. Князь пришёл…

Из темноты послышалась хриплая ругань, грохот, словно опрокинули лавку, а затем уж появился и сам хозяин – здоровый мужичина с косой в руках. Похоже, Ермолай точил инструмент, пока я не прервал его своим неожиданным визитом.

– Твоя работа, уважаемый? – спросил я и указал на лицо побитой женщины.

Мужик хмурился, словно пытался понять тайный смысл моего вопроса. Однако, не преуспел, и в ответ только развел руками:

– Жена моя. Варвара…

– Это я знаю. Спрашиваю, зачем ты её побил?

– Дык… Эта… – Ермолай захлопал глазами и прислонил косу к косяку. – Варварка! Тащи сало князю!

Женщина просияла, видимо, радуясь, что муж оказался сообразительнее неё. Пристав прознал, что они сала втихаря насолили, вот и пришел за своей долей. Не поймешь этих образованных, говорили бы прямо, а то вон что…

Примерно так я представил себе ход мыслей довольной хозяйки, которая без второго слова кинулась к погребам. Похоже, придется объяснить доходчивее.

– Ты знаешь, что такое бытовое насилие, Ермолай? – снова обратился я к хозяину. – Ведь самосуд запрещен моим указом! Если в чем-то подозреваешь жену, то доложи мне, вместе разберемся, вынесем законное наказание. Улавливаешь? Законное!

– Дык… – снова растерялся Ермолай. – Жена моя…

А Варвара уже пихала мне в руку промасленный бумажный свиток, благоухающий свежим чесноком.

Хуже всего, что за забором уже собрались соседи. Видимо, сердобольная свидетельница времени даром не теряла и успела оповестить всех вокруг, что «пришла Варварке каторга». Теперь все с интересом наблюдали за процессом дачи взятки должностному лицу.

– Да убери ты к черту! – с сожалением оттолкнул я ароматный сверток. Затем пригрозил пальцем Ермолаю: – Рукоприкладство отставить! Штраф наложу!

И поскорее пошел на выход со двора, пока Варвара снова не начала вручать мне штраф на месте. Пусть сами разбираются со своей бытовухой, у меня и так дел полно.

У забора меня встретила бдительная соседка:

– Как же так, князь? А каторга?

– За что каторга? – устало спросил я. – За синяк?

– Да бог с ним, с синяком! Ты бы у них спросил, откуда они столько соли на свое сало хапнули?

Тут меня как парализовало. Дурак и есть дурак, прости господи. Каждая крупинка соли в этом бедном крае шла чуть ли не на вес золота. А эти черносошные аж сало солят, и тот увесистый сверток у них явно не последний.

Дело-то, похоже, политическое. Требовалось немедленно начать следственные действия. Я вернулся к хозяевам и забрал свиток у Варвары:

– Вещественное доказательство! – строго объявил я женщине. – Завтра с мужем приходите ко мне на двор в полдень. Будем решать.

Теперь с чистой совестью можно было возвращаться домой. Мясная каша – это, конечно, замечательно. Но анализ вещдока по делу тоже обязательно проведем. Я любовно погладил сверток.

****

Экспертизу сала проводили всем княжьим двором до самой ночи. Потом Степан три раза на колодец за водой бегал – напиться не могли. Даже подлецу Фильке досталось несколько кусочков. Мальчишка так и жил в доме старосты, чем занимался – непонятно, но харчевался в людской на общих правах.

В конце дегустации Пелагея чуть не силой забрала у нас сверток с жалкими остатками лакомства. Сама она, кстати, к салу не притронулась, несмотря на все мои уговоры.

Раскрасневшийся и даже немного вспотевший Степан развалился во дворе у колеса телеги и грыз стебелек. Я решил воспользоваться ситуацией, чтобы прояснить давно мучавший меня вопрос.

– Скажи, Степан, а ты женат? – решил я начать разговор издалека.

– А как же, – с удовольствием включился в беседу камердинер, – конечно женат.

– На Аксинье?

Степан поперхнулся травинкой, откашлялся, и поднял на меня изумленный взгляд:

– Бог с тобой, князь. Женка в моей родной деревне осталась. Считай, со свадьбы я её и не видал.

Тут уже пришел мой черед удивляться:

– Это как так? Почему вы вместе не живете?

– Дык женка хозяйство держит, а я на казенной службе с вами. Как же нам жить вместе?

Это было интересно, но мое любопытство, конечно, никак не было связано с обстоятельствами семейной жизни Степана.

– Скажи-ка, а вот если я, допустим, жениться соберусь…

– Та-а-ак… – Степан поднялся с земли и строго на меня взглянул. – Шутить изволишь, хозяин? На Пелагее тебе никак нельзя жениться. Простолюдинка.

Вот ведь старый хрыч! Сразу просек, к чему я веду.

– Только если подарочком её соблазнить, пока ты тут властвуешь… Напрямую приказать в кроватку прыгать, конечно, нельзя…

– Степан, прекрати! – взмолился я. Но Степан продолжал:

– Такой не прикажешь. Нужон хороший подарочек. Мы с Аксиньей подумаем, не беспокойся, князь.

– Не надо думать! Забудь, что я спрашивал.

– Как же, забудешь тут! – возразил Степан. – Как она с пузом-то по селу пойдет? Народит байстрючат, на них тоже расходы будут. Нет, надобно всё заранее обмозговать, на каких условиях с девицей договариваться.

Ох, не стоило трогать лихо. Ну почему в этом диком мире всё так сложно? Жениться на простолюдинке нельзя, а подкупать подарками и пользоваться – можно.

Я поспешил оставить Степана, который нахмурился и, видимо, погрузился в сложные расчеты, как содержать всех моих потенциальных внебрачных детей. Не дай бог, еще Пелагея прознает об этой беседе.

Чтобы немного развеяться, прошелся до конюшни. Там, чуть ли не в обнимку со своими кобылами, отдыхал Андрейка. На прошлой тренировке Захар приказал мне чаще бывать у лошадей, привыкать. Мол, скоро займемся верховой ездой. Вот я и пришел привыкать.

Андрейка, как меня увидел, сразу вскочил на ноги:

– Добрый вечерок, князь! Есть у меня совет, как девицу оприходовать. Сам-то я по молодости известный ходок был.

Я замер с открытым ртом. У них тут сплетни по воздуху что ли передаются? А Андрейка уже напутствовал, что женщина – существо пугливое и глупое. Значит, надо её сначала напугать, а потом обмануть…

Я замахал на опытного возницу руками и побежал в сторону дома. Главное – успеть Пелагею перехватить, пока и до неё волна не дошла.

В доме было тихо. Аксинья пряла у свечки, а староста наверняка пошел свои перегонные аппараты проверять. Пелагеи нигде не было.

Я подошел к Аксинье и как можно непринужденнее спросил, не видала ли она Пелагею.

– Видала, как же не видать, – не отрываясь от веретена ответила старуха. – Как девица прознала, что ты, князь, собрался её подарками подкупать, да обманом в ложе укладывать, так и сбежала.

У меня потемнело в глазах.

– Ты нашел, к кому с вопросами-то лезть, Григорий Дмитриевич, – укоризненно продолжила Аксинья. – Лучше бы у меня спросил. Вот, когда я была молодой девчонкой, заехал к нам как-то в деревню красавец сотник…

Я не стал дальше слушать и побрел прочь из дома. На сердце сделалось гадко и душно. Как теперь всё объяснить гордой Пелагее? Она и разговаривать со мной не станет.

Еще почему-то представилось, как завтра утром приду на тренировку, а Захару уже донесли, что я его племянницу изнасиловал. Вот тут мне и конец.

Дурной князь опять влип в неприятности на ровном месте.

Глава 8

Как обычно, проснулся с третьими петухами. Голова раскалывалась, словно от жесточайшего похмелья. Ничего удивительного, почти всю ночь проворочался, пытаясь придумать, как из идиотской ситуации выпутываться.

Пришло время отправляться к Захару. Перед тренировкой я никогда не завтракал, хотя после вчерашнего сала желудок почему-то крутило от голода. Пелагея так и не явилась. Аксинья с довольным видом пообещала приготовить мне молочную тюрю, как вернусь. Уже привыкший к шикарным завтракам Пелагеи, я невольно поморщился. Аксинья это заметила и еще больше расплылась в зловещей улыбке.

А я стал собираться на тренировку, которая, судя по всему, могла оказаться для меня последней. Захар пока что строго запрещал брать в руки шпагу, но свое оружие я тоже захватил. На всякий случай.

Алтаю приказал дожидаться меня дома. За свой дурной язык надо отвечать самому, пёс ни в чем не виноват.

Пока добрался до сарая, где обитал отставной полусотник, солнце уже начало припекать. Возможно, последние теплые денечки. Скоро наступит осень.

Возле сарая никого не было. Я стоял перед входом и покорно ждал, что сейчас оттуда выскочит разъяренный Захар и попытается расчленить меня двузубой вилкой.

Но вместо Захара из сарая вышла Пелагея. Она приложила палец к губам:

– Дядя спит. Пойдем, князь. Сегодня тренировки не будет.

Захар так напился, что проспал нашу тренировку? Это вряд ли. Скорее всего, не обошлось без очередной «сказочки» Пелагеи.

Я бросился к девушке:

– Я ничего такого!.. Переврали всё!

– Тихо, князь, я знаю. – Пелагея нисколько не казалось обиженной или оскорбленной. Она скорее выглядела сосредоточенной, будто ей предстояло какое-то серьезное дело.

– Ты прости, князь, что вчера сбежала. Я за советом ходила… – начала объясняться Пелагея, словно это ей следовало оправдываться, а не мне.

– За каким советом? – Мы брели по улочке, затем вышли к полю.

– Дозволено ли мне жить с тобой, как муж с женой. Оказалось, что не дозволено.

– Это кто же такие советы раздает? – Я немного приободрился. Кажется, всё не так плохо, как мне казалось.

– Я у звезд спрашивала, – спокойно пояснила Пелагея. – Звезды всё знают. Вот и мне было сказано, что пока рано.

Я немного обмозговал сказанное и не нашелся, что ответить. Против звезд не попрешь.

– Мм… А когда будет «не рано»? – спросил я с надеждой.

Пелагея только улыбнулась:

– Не переживай, князь, я всё придумала. Составила список девушек по селу и в ближайших деревнях.

Я сначала не понял, о чем это моя подруга толкует, а потом как понял…

– Да ты что, Пелагея! Не надо мне никаких списков.

– Девицы все, как на подбор. Я ведь понимаю, дело нужное, – принялась уговаривать Пелагея.

– Прекращай, – попросил я. – Просто будь рядом. А дальше посмотрим.

Мне показалось, что после этих слов Пелагея с облегчением вздохнула.

– И, ради бога, возвращайся в дом.

– Ага, испугался, князь! – победоносно рассмеялась Пелагея. – Видать, Аксинья собралась на завтрак свою любимую тюрю делать?

И откуда эта девчонка вообще всё на свете знает?

А тем временем близился полдень. Скоро мне предстояло провести свое первое расследование и выявить источники поставки соли в волость. Я был уверен, что драгоценные белые кристаллы изменят здешнюю жизнь до неузнаваемости.

Если бы я только знал, что это будут за изменения.

****

В Гнилых Выселках часами никто не пользовался. Время определяли по солнцу, по петухам, по раскрытию-закрытию цветов, и еще черт знает какими способами. Поначалу я даже пытался изобразить что-то вроде солнечных часов у себя во дворе, но солнечных дней было мало, так что приходилось привыкать к местных реалиям.

Постепенно и я приучился определять почти точное время суток, едва взглянув на положение бледного солнца за тучами.

Например, сейчас полдень уже прошел, а Ермолай со своей супругой так и не появились. Я уже начал подозревать, что снова допустил какой-то роковой промах, предоставив возможным преступникам целую ночь на организацию побега.

Ну а что мне было делать? Тащить их к себе силой и начинать следствие без промедления? Да и куда они денутся? Куры, козы, свиньи, дети… Целое хозяйство! Не бросят же они всё, над чем всю жизнь трудились из страха попасть на допрос к князю?

Но факт есть факт. Я долго ждал у крыльца, облаченный в официальный мундир, а подозреваемые так и не пришли.

– Сбежали, князь. – Из дома вышел Степан с дымящейся кружкой чая. – Надобно до них топать.

Я мрачно кивнул и свистнул Алтая. Была у меня слабая надежда, что потусторонний пес сможет взять след и долго искать беглецов не придется.

На розыск так и отправились втроем: я, Степан, да Алтай. Возле дома, где мне «посчастливилось» заметить синяк на лице женщины, толпился народ. Во двор никто не заходил, ожидали снаружи.

– Давно тут стоите, православные? – громко обратился я к собравшимся. Естественно, ответила та же самая соседка, что и навела меня на подозрительную семейку:

– С утра ожидаем, князь. Только нет никого. Скотина вон бесится, а никого нет.

То, что «скотина бесится», я и сам слышал. Видимо, Ермолай с семейством сбежали еще ночью, пока никто не видит.

– Пошли, – махнул я Степану и первым ступил на двор.

Прошел вдоль дома и замер. В прошлый раз за дровяной кладкой от меня прятался сынишка Ермолая. И теперь я тоже сразу увидел детскую голову со светлыми волосами. Вот только голова лежала на земле отдельно от тела, а от неё по деревянным мосткам тянулся длинный кровавый след.

****

Никуда Ермолаевы не сбежали. Все нашлись в своей избе и вокруг – кто целиком, а кто и частями. Шесть загубленных душ, включая четырех детей, старшему из которых еще и десяти, наверное, не исполнилось.

Я стоял, прислонившись к косяку входной двери и пытался справиться с тошнотой. Густой запах крови преследовал меня повсюду. Стоило прикрыть глаза, и тут же в голове всплывали страшные образы: убитые дети, хозяйка с перерезанным горлом, сам Ермолай с начисто отрубленной головой.

Орудие убийства удалось обнаружить сразу же. Им оказалась та самая коса, которую Ермолай точил перед моим приходом.

За что их так? Ну «хапнули» где-то соли. Ну, указали бы мне на того, кто знает, где драгоценную специю взять. К чему такие зверства?

Ответ напрашивался сам собой: деньги. Если я всё правильно понял из объяснения Степана, на полпуда соли можно было чуть ли не десяток соболиных шуб выменять. Одним словом, соль – это чертовски дорого.

Чтобы заглушить нехорошие мысли, я начал вышагивать вдоль сарая и соображать. Картинка складывалась следующая:

Ермолаевы вели дела с контрабандистами, что контролируют поставки соли в регион. Зажиточная семья, вольные-посадские, расплачивались с поставщиками мясом, либо еще чем-то. Вчера контрабандистам донесли, что князю стало известно про соль, вот они и обрубили все ниточки, пока Ермолаевы не начали указывать на людей…

Картинка-то, вроде, понятная, но что-то в ней было не так. Давай, князь, соображай, включай детектива.

Но соображать мешали местные, что устроили вой за забором. Голосили от всей широкой русской души, но на прямые вопросы о том, кто мог такое сотворить, ничего не отвечали. «Не знам», «Почивали мы», и так далее.

Даже свидетельница, что изначально указала на зажиточных соседей, как воды в рот набрала. Оно и понятно – никому не охота быть следующим в списке на расправу.

Сильно не хватало помощников. Степан со старостой Платоном Егоровичем вдвоем еле сдерживали скорбящий народ, чтобы не ворвались за ограду – насмотреться на ужасы, нареветься, а заодно и затоптать все улики. Не Аксинью же с Пелагеей мне ставить в оцепление?

– Степан, да разгони ты их! – в отчаянии крикнул я старику. Из-за бабского воя не удавалось расслышать даже собственные мысли.

– Ну, Алтай, что скажешь? – наклонился я к собаке. Алтай ничего не сказал, но повел меня от калитки по двору от одного тела к другому, затем в дом, затем опять наружу. А я шел за собакой и старался подмечать детали:

Первым убили среднего сына. Убили голыми руками, задушили. Дальше преступник взял косу, что стояла у стены. Тут выбежал второй мальчишка…

Я отключил все эмоции и фиксировал только факты. Под рукой не было даже тетрадки с ручкой, чтобы всё записать. Да и какие здесь, к черту, ручки? Всучат какое-нибудь гусиное перо, и ковыряйся с ним.

Я злился. Как там сказал Серафим? Деньги, воины, оружие… Сейчас мне хотя бы обычную шариковую ручку!

Алтай довел до забора, и тут я увидел, что две штакетины вырваны – и взрослый может пролезть. Пес юркнул в щель, я – за ним. Похоже, что мой потусторонний помощник взял след.

– Давай, брат, ищи! – подгонял я пса, хотя тот нисколько не нуждался в моей поддержке. Он даже почти не опускал морду к земле – настолько след, видимо, был четкий.

Добежали до самой реки, и тут след оборвался. Алтай виновато на меня смотрел, а я трепал пса за ухо и думал. Река широкая, с быстрым течением, что для больших рек, кажется, редкость. Обрыв высокий, следов волочения лодки в иле не видно. Смыло за ночь? Или злодей уплыл естественным образом, без подручных средств? Далеко так не уплывешь. По крайней мере, не ночью – холодно, не видно ни зги…

Я пошел вдоль берега по течению, пытаясь высмотреть, где хитрый разбойник мог выбраться на берег. Однако, высмотрел нечто совершенно другое.

В небольшом изгибе местные установили мостки. Видимо, для стирки. Именно к этим мосткам и прибилось тело. Из воды торчала только спина утопленника.

Я свистнул Алтая, и сам принялся осторожно спускаться к мосткам по крутой тропинке. Тащить тело из реки тоже пришлось собственноручно. Чтобы отвлечься от неприятной работы, мысленно планировал будущее устройство полицейской системы в волости.

Утопленник оказался тяжелым – неизвестный мне мужик с густой бородой. Значит, преступник действительно пытался запутать следы, скрыться вплавь, но не рассчитал свои силы и утоп. Как там говорят? Карма в действии?

Остается только хорошенько тряхнуть местных, выяснить, что это за неизвестное бородатое лицо, а потом спустить на его сообщников Алтая. Может еще Захара попрошу поучаствовать, пусть садист для разнообразия разомнется на ком-нибудь другом.

Настроение резко улучшилось. Я даже решился самостоятельно провести более тщательный осмотр тела. И вот тут меня ждал неприятный сюрприз.

Под густой мокрой бородой – сразу я и не заметил – у мужика было перерезано горло.

****

– Охраняй! – приказал я Алтаю и оставил его одного возле тела утопленника. Сам пошел обратно к дому. Казалось бы ясная картина преступления снова запуталась.

Сообщники убрали исполнителя? Зачем? Мужику перерезали горло до того, как он полез в воду или после? Конечно до… Или после?

Да, хреновый из тебя детектив, князь. В фильмах всё выглядит гораздо проще.

Пользуясь тишиной, я продолжил дедуцировать.

Если бандиты пришли с конкретной целью убивать, то почему не взяли с собой оружие? Схватили удачно подвернувшуюся косу, а первого ребенка убийца вообще задушил голыми руками. Почему преступник пришел один, если у него были сообщники?

Вопросов получалось гораздо больше, чем ответов. К тому же, на этом пришлось прервать размышления, поскольку я вновь оказался возле места преступления. Народ расходиться не собирался, а Степан уже сорвал голос, пытаясь разогнать любопытствующих.

– Мне нужны трое помощников! – громко обратился я к собравшимся. – Необходимо тела перетаскать.

Старый проверенный способ сработал. Крестьяне начали медленно пятиться от забора. У каждого вдруг появились срочные дела, никто не смел поднять взгляда. Уже через несколько мгновений полянка перед калиткой опустела.

Только высокий жилистый мужик с редкой бородкой продолжал стоять на месте. Женщина тащила его за рукав рубахи и что-то вполголоса нашептывала. Но мужик свою бабу не слушал. Отобрал рукав и приблизился:

– Дозволения прошу помочь.

Я удивленно посмотрел на добровольца и увидел, что у того сильно рябое лицо, а взгляд какой-то хмурый. Возраст крестьян я тоже еще не научился различать. Иной раз думаешь, что перед тобой старик, а оказывается, что человеку и тридцати еще нет. Тяжелая жизнь в Северном уезде сказывалась на всех.

Смелый мужик, что не убоялся ни покойников, ни собственной жены (еще вопрос, что страшнее), выглядел лет на сорок. Длинные руки с сухими мускулами говорили о большой силе.

– Как зовут? – спросил я мужика.

– Герасимом меня звать.

– Ну, присоединяйся, Герасим. Сначала на реку пойдем, там тоже есть работенка.

Супруга Герасима что-то гавкнула на прощание и бросила непослушного мужа на мое попечение. Сама пошлепала вслед за остальными сердобольными.

Я рассказал Степану и Платону Егоровичу о страшной находке у реки. Тело утопленника требовалось доставить наверх к остальным.

Старосту, как наименее приспособленного к физическому труду, оставили сторожить место преступления. Мы же со Степаном и Герасимом направились к мостику, где нас дожидался Алтай.

Рябой Герасим при виде утопленника не стушевался, пугаться и креститься не стал, чем сразу вызвал у меня уважение. Спокойно наклонился над мужиком и принялся его внимательно осматривать. Затем выдал заключение:

– Федот это.

– Кто таков?

Герасим объяснил, что Федот приходился родным братом убиенному Ермолаю. Периодически заглядывал в гости, в последний раз появлялся седьмого дня, за плечами нес мешок, на вид тяжелый. Сам Федот при этом выглядел довольным, словно пришел к брату поделиться какой-то большой радостью.

Похоже, мне повезло найти не просто помощника, но еще и на редкость наблюдательного свидетеля.

Рассказывая всё это, Герасим попутно занимался делом. Голыми руками наломал длинных веток с ближайших деревьев, соорудил что-то типа переноски. Без какой-либо помощи с нашей со Степаном стороны взвалил мертвого Федота на переноску, ухватился за ветки, и потащил груз в гору по тропинке.

Мы со Степаном переглянулись и поспешили следом. Тем временем у меня возникла новая идея.

Если убийца и убитый были родственниками, то невольно напрашивалась и бытовая версия произошедшего.

Два брата не поделили прибыль от операции с солью, повздорили, а выиграл в споре тот, кто успел первым схватить косу. Остальных загубил, чтобы не осталось свидетелей.

Затем убивец осознал, что наделал, ужаснулся, пошел на реку. Там перерезал себе горло и упал в реку.

Своим предположением я тихо поделился со Степаном. Старик задумался и признал, что звучит убедительно. А вот Герасим со мной не согласился:

– Воля твоя, князь, но вряд ли Федот сам себя порешил.

– Почему так думаешь? – спросил я удивленно. Рукастый мужик, оказывается, еще обладал и очень тонким слухом. За шуршанием веток расслышать, что я тут Степану нашептывал – это еще суметь надо.

Герасим остановился и снова нагнулся над покойником.

– Изволь видеть, князь, ножом прямо по бороде резанули. – Крепким пальцем Герасим поддел растительность на лице покойника, и только тут я действительно заметил: полбороды было срезано, как бритвой.

– Неудобно сквозь бороду глотку резать, – пояснил свою мысль крестьянин. – Федот бы волосья сначала приподнял. Да и зачем он тогда за косу схватился, если у него нож с собой был?

– А ты откуда знаешь, что Ермолаевых косой зарубили? – спросил я с подозрением.

– Дык а чем же еще… – философски ответил Герасим и снова взялся за ветки. – Порубали крепко, да и коса там же валяется.

Я хмыкнул и пошел следом. Если Герасим прав, то суицид и бытовуха отпадали. А значит, я вернулся к самому началу, когда ничего не ясно, и непонятно, с какого конца за дело браться.

– В Душегубовку ехать надо, – неожиданно предложил Герасим. – Федот-то, он оттедова. Глядишь, какую ниточку и удастся найти.

Я всячески оттягивал визит во второй по величине населенный пункт своих владений с романтическим названием Душегубовка. Хотелось сначала покрепче в центре угнездиться. Но теперь, видимо, выкрутиться не удастся, придется ехать.

Прав Герасим. Разгадку зверского убийства следует искать именно там.

Глава 9

Несчастный староста только охнул, как увидел, что мы приволокли еще одного покойника. Зажмурился, закрестился.

– Что же за напасть такая? – бормотал Платон Егорович. – Жили ведь спокойно…

Кажется, староста намекал на то, что все несчастья обрушились на мирные Гнилые Выселки именно с моим появлением. Мне такое отношение к власти не понравилось. Лично я полагал, что вся пакость, что до времени пряталась, именно сейчас полезла наружу. И мне, как врачу, следовало провести пару болезненных операций, чтобы спасти жизнь больного края.

Чтобы не ссориться с малодушным старостой, отправил его от греха за телегой к Одноглазому дому. Платон Егорович с радостью сорвался с места, чуть пузо позади себя не оставил. А я вслед ему крикнул, чтобы захватили с собой Фильку и письменные принадлежности.

Пока дожидались транспортное средство для покойников, я решил еще раз прощупать детективные таланты Герасима. Запустил рябого мужика на место преступления.

Герасим побродил по двору, повздыхал над телами. Затем пошел в дом, заглянул в погреб. Я повсюду следовал за своим новым помощником.

– Вестимо, не грабеж, – наконец выдал заключение Герасим. – Горшочек с остатками соли на месте, сало на месте. А больше тут и брать-то особо нечего.

– И это всё? – спросил я, пытаясь скрыть разочарование. – Больше ничего сказать не можешь?

– Фантазировать не приучен, – спокойно ответил Герасим. – По сути смотреть надобно.

Поскольку «по сути» больше смотреть было нечего, вернулись на двор. А тут как раз и телега подкатила. Лошадкой правил Андрейка, а в самой телеге затаился Филька, вооруженный пером, чернильницей и рулоном плотной пожелтевшей бумаги.

Я заново начал обход места преступления, описывая вслух, кто где лежит и что удалось выяснить. Закончили составление протокола у реки, где я выловил седьмое тело.

Глянул на листы, в которых Филька калякал пером прямо на ходу, и удрученно вздохнул. Мальчишка писал быстро, старательно, но очень грязно. Повсюду растекались кляксы, строчки ползли то вверх, то вниз. Возможно, это было связано с тем, что Филька постоянно зажмуривался и отворачивался от неприятного зрелища.

Ладно, для первого раза и так сойдет.

Конечно, я подозревал, что именно Филька в тот раз и навел на нас со Степаном лесных охотников. Уж слишком много раболепия и молчаливого восторга теперь отражалось на хитрющем лице сироты при каждом моем появлении. Но другого грамотного помощника у меня не имелось, так что приходилось мириться с этим паршивцем.

Затем Степан и Герасим занялись скорбной погрузкой. При этом Герасим каждое тело заботливо укрыл мешковиной. Отрубленные части тел сложил соответственно правильному порядку.

– Вези в холодный погреб, – приказал я вознице. В Одноглазом доме имелся специальный подвал, еще с зимы заполненный льдом. Пока я провожу следствие, тела всех семерых придется хранить там.

Андрейка повел лошадь в поводу, поскольку несчастной и без того было тяжеловато такую поклажу тащить.

Я смотрел на удаляющуюся телегу и размышлял, что теперь делать с хозяйством Ермолаевых. Наследников, кажется, больше не было, а скотина требовала ухода.

Герасим, кажется, заметил моё затруднение, и предложил решение:

– Дозволь, князь, я курочкам зерна дам, коз подою? А если родственников боле не объявится, то раздадим нуждающимся.

– А много нуждающихся? – осведомился я.

– Да на всех не хватит.

– Хорошо. Пригляди пока за хозяйством. Если за три дня наследники не сыщутся, то животные перейдут в общественное пользование.

– Будет сделано. Только… – Герасим замялся и даже снял шапку. – Дозволения прошу с вами в Душегубовку ехать. Народец там с норовом, да, глядишь, и от меня какая польза будет.

То, что от деревенского детектива-самородка будет польза, я нисколько не сомневался. Кажется, у меня появилась первая стоящая кандидатура на должность «губного целовальника».

– Договорились. Жди здесь. Мы тебя по пути подхватим.

Покрытое оспинами лицо крестьянина просияло от радости.

****

Дело близилось к вечеру, а нам еще предстояло смотаться в Душегубовку и обратно. Оставаться на ночь в нехорошей деревне я не планировал.

Староста объяснил, что к деревне ведет одна-единственная дорога, хоженая, но не особо езженая. По поводу протяженности этой дороги Платон Егорович ответил загадочно:

– Ежели сухо да светло, то верст пять. А ежели дождь, да колдобины размоет, то все десять будет.

Я уже понемногу привыкал к местной системе мер и весов. Верста – это, получается примерно, как один наш километр. Значит, до ночи в любом случае должны вернуться, если осложнений не возникнет.

Да нам и нужно-то было только дом Федота осмотреть, родственников-наследников поискать. Может, из местных кто что интересного расскажет. В следующий раз нагрянем основательнее, когда Захар протрезвеет. Сейчас же главное было не дать следу остыть, поэтому со сборами торопились.

Пелагея подготовила нам два мешочка с хлебом и сушеным мясом. Если судить по весу мешков, можно было подумать, что мы уезжаем на месяц. В спутники выбрал себе Степана, да возницу Андрейку. Плюс остроглазый Герасим, плюс Алтай… Экспедиция получалась внушительная.

Бабка Аксинья взяла на себя обязанность договориться с местным священником о проведении всех необходимых ритуалов. Она начала было мне объяснять, какие молитвы требуется читать над невинно убиенными, да в какой день что делать, но я только руками замахал.

– Тьфу, нехристь! – оскорбилась старуха и пошла пересчитывать пятаки, которыми собиралась закрыть глаза усопших.

– Григорий Дмитриевич, – вдруг обратился ко мне Степан, когда Аксинья удалилась на достаточное расстояние, – а Федота тоже отпевать будем?

– Почему нет? – не понял я вопроса. Сам я размышлял о том, во что нарядиться для первого визита в деревню. Требовалась подобающая князю одежда.

– Так ежели он зверь, убивец?

Я задумался. Не хватало еще нарваться на скандал с местной духовной властью. Кажется, здесь к подобным вещам относились очень серьезно. Даже моя любимая язычница Пелагея была вынуждена прятать вилку, чтобы никто не донес.

Взвесив все за и против, я решился:

– Всех отпевайте.

– Но ежели…

– Я сказал всех! Наша задача на этом свете сделать всё, что можно. А на небесах уже без нас окончательно разберутся.

Степан замер с открытым ртом, видимо, пораженный мудростью моих суждений. А я направился к себе в комнату за темным камзолом, где заплат поменьше.

В горницу заглянул Андрейка:

– Карета готова. Можно ехать.

****

Андрейка не поскупился, запряг целую пару, так что первое время ехали весело. Подобрали Герасима, который терпеливо нас дожидался в условленном месте. Вокруг страшного дома царили тишина и пустота.

Герасим несмело забрался в карету, и забился в самый угол. Чтобы немного приободрить мужика, я решил завязать разговор:

– А почему у деревни такое странное название? Душегубовка? Еще Безбоженка эта…

– Ну, с Безбоженкой всё просто, – с удовольствием принялся объяснять Герасим. – Там отродясь не на ту сторону крестятся, постов не признают. Заселились там иноверцы-католики, вот с тех пор и шарахаются от всего православного, как черт от ладана.

Откуда именно явились «иноверцы» Герасим точно объяснить не мог. Сказал только, что с приходом польского царя таких поселений стало много появляться.

Я молчал, но внутренне недоумевал. Это какой еще польский царь тут правит? В прошлом вроде был один, но что-то он недолго на троне задержался. Видимо, здесь история пошла своим путем. Как назло, я даже не смог вспомнить имя местного правителя. А ведь канцлер Павел Андреевич при мне его называл. Решил позднее уточнить у Степана.

А Герасим продолжал рассказывать про местные нравы.

Выяснилось, что Душегубовку так нарекли в честь основателя деревни, некоего князя Николая по прозвищу Душегуб. При этом, сам князь, вроде как, был ни в чем не виноват. Раньше на месте деревни был острог с тюрьмой, а вокруг острога – огромное болото, из которого ни одному беглому не выбраться. По этой причине в острог попадали самые отпетые преступники, на которых и клейма уже ставить было негде (последнее, насколько я понял, имелось в виду в самом прямом смысле).

Тысячи душ заключенных погибли от голода, от болотной лихорадки, да от издевательств надзирателей. А затем болото отступило, оставив после себя уж очень благодатную для земледелия почву. По случаю очередной радости в царской семье, всех убийц, насильников да извергов из острога выпустили и приказали им землю пахать.

С тех пор уже несколько поколений минуло, старый острог почти разрушился, а жители Душегубовки до сих пор по праздникам черные слезливые песни про разбойников поют.

Не понравилась мне эта история. Чтобы не показать смущения, с улыбкой похлопал по шпаге:

– Думаешь, если что случится, поможет?

– Это как повезет, – пожал крепкими плечами Герасим. – Может дело простое, и убивец уже сбежал. А можно сдуру и гнездо осиное сковырнуть, тогда наплачемся.

– Это в каком же смысле?

– Косил я в поле однажды. Хорошо работа шла, трава сама под полотно ложилась. Только вдруг как рубанул по кочке. Это я сначала подумал, что на кочку напоролся. А оттуда осы земляные роем! Еле унёс себя, да не всего. Три дня потом встать не мог. Опух, что и сказать стыдно. А ежели мы тут на такую кочку нарвемся, то осы и покрупнее выползти могут.

Я обмозговал сказанное и глубоко вздохнул. А ведь началось всё с простого синяка, что Ермолай своей гулящей женушке организовал.

– Так ты, стало быть, косарь? – уточнил я у Герасима.

– Когда надо – косарь, а когда надо – пахарь. От работы не бегаю.

С этими словами Герасим прикрыл глаза и, вроде как, задремал. Дальше ехали молча.

****

Может и не десять верст в этот раз отмерила нам хитрая дорога, но точно не пять. Колдобины постепенно становились всё глубже и коварнее. В сгущающихся сумерках мы, словно диверсионный отряд по минному полю, пробирались в стан врага.

Андрейка болезненно охал каждый раз, как колесо влетало в особо крупную яму, невидимую под лужами и налетевшими листьями.

Только я собрался высунуться из окна, чтобы оценить, сколько еще осталось трястись по ухабам, как случилось неизбежное…

Карету тряхнуло, раздался треск настолько громкий и отвратительный, что показалось, будто это мне с этим звуком переломили хребет. Карета задрожала, накренилась, и я упал на Герасима. Не обращая внимания на окрики Андрейки, разгоряченные лошади протащили нас чуть ли не боком еще несколько шагов, а после стали.

Я откинул дверцу и выбрался из перекошенной кареты, как из подбитого танка. Андрейка уже зажигал фонари и горестно вздыхал, осматривая повреждения.

– Вот ведь беда какая… – Возница понуро смотрел в землю. – Виноват, не разглядел…

Задняя ось кареты надломилась. Насколько я помнил из книг и фильмов, такое раньше случалось довольно часто.

– Не переживай, – постарался подбодрить я Андрейку. – Тут же сам черт ногу сломит.

Взял один из фонарей и пошел назад. Почему-то очень захотелось увидеть яму, что доконала наше многострадальное транспортное средство. Пять шагов, десять шагов, пятнадцать… А никакой ямы так и не наблюдалось. Огонек фонаря возле поломанной кареты стал таким маленьким, что мне вдруг сделалось страшно.

Мы стояли посреди рощи, которую и лесом-то назвать язык не поворачивался. На фоне темнеющего неба вдалеке я разглядел черные пики огромного здания, похожего на замок. Надо полагать, это и есть тот самый знаменитый острог, ныне заброшенный.

Быстрым шагом я вернулся к остальным. Андрейка уже лупил деревянным молотом-балдой по колесу, пытаясь сбить его с поврежденной оси. Герасим шуршал по кустам, и его поиски принесли успех – удалось отыскать подходящей толщины ветку.

Колесо и обломок оси закинули в карету, а ветвь немного обтесали и вставили в заушину. Я только поражался умелости и расторопности помощников. По ощущениям, прошло минут пятнадцать, а уже можно было двигаться дальше.

Андрейка и Герасим вдвоем взялись за ветку, приподняли карету, и пошли рядом, заменяя собой утраченное колесо. Степан вел лошадей неспешным шагом.

– Кажется, тут рядом острог, – сообщил я спутникам. – Значит и деревня должна быть близко.

– Садитесь в карету, князь… – пропыхтел Андрейка, поудобнее перехватывая рычаг.

– Не дури, – одернул я возницу. – Пешком пройдусь. Да вы и не торопитесь. Всё равно мы сегодня отсюда уже никуда не уедем.

****

В Гнилых Выселках расписание местных жителей было напрямую связано со световым днем. Как только солнце садилось, так и люди отправлялись на покой, чтобы лишнего огня не жечь.

В Душегубовке всё обстояло иначе.

Пока мы добрались до деревни, давно уже стемнело, и я, конечно, ожидал, что нас встретят пустые улочки и тишина. Однако на самом краю нам попалась стайка веселых девиц с лучинами. Они почему-то очень обрадовались нашему появлению. На вопрос, где найти дом Федота, рассмеялись и указали дальше по дороге.

Затем я увидел еще народ. Одни, как и девицы, бродили с лучинами, а иные и вовсе без света. Возможно, кровь предков – лихих ночных людей – не позволяла жителям Душегубовки спокойно спать после захода солнца. И в темноте они, похоже, прекрасно видели.

Проблема была в том, что, когда мы спрашивали о Федоте, брате Ермолая, нам постоянно указывали разные направления. Андрейка и Герасим уже окончательно выбились из сил, и мы остановились прямо посреди небольшой площади, окруженной крепкими избами.

Я оставил Степана с возницей охранять карету, в усиление дал им Алтая. А сам взял с собой Герасима и пошел на звуки песен и смеха, что доносились откуда-то из-за домов.

– Праздник у них что ли какой? – спросил я у Герасима.

– Да у них каждый день праздник, – мрачно ответил будущий губной целовальник. – Держи шпагу крепче, чтобы не уперли.

В поле за домами пылали костры. В свете пламени я видел шатающиеся фигуры. Вот мужик ухватил проходящую мимо женщину, и оба с хохотом завалились в траву. Всё это напоминало всеобщую деревенскую дискотеку. Возле самого большого костра кривые темные фигуры пытались водить хоровод под неуверенное треньканье балалайки.

Самое отвратительное, что вместе с нетрезвыми взрослыми вокруг костров прыгали и ребятишки разного возраста. Видимо, приучались к родительским традициям с самого детства.

Разумно рассудив, что дети, вероятно, будут трезвее и сговорчивее взрослых, я направился к небольшому костерку, вокруг которого собрались одни только ребятишки.

Нахохлившиеся малявки и мальцы внимательно слушали девочку лет семи. Та пучила глаза, делала странные жесты руками, и что-то рассказывала зрителям.

При нашем с Герасимом появлении, детишки насторожились.

– Что празднуете, народ? – как можно дружелюбнее обратился я к собравшимся.

– Так нынче День благодарения, – ответила та самая девочка, что только что стращала друзей своими рассказами.

Название праздника меня немного смутило. В моем мире это был национальный праздник америкосов, которые то ли индейцев благодарили за то, что те дружно вымерли и отдали им свою землю, то ли делали вид, что индейцы их благодарят за геноцид коренного населения… В общем, к жителям Душегубовки это явно не относилось.

– И кого же вы благодарите?

– Благодарим мы болотную ведьму, нашу покровительницу и защитницу, – объяснила мне разговорчивая девочка. – Я как раз про неё историю рассказывала, еще не закончила.

Вот это уже было понятнее. Болотная ведьма – это по-нашему, по-русски. Однако, к моей миссии сказки про нечистую силу отношения не имели.

– Не подскажешь, где нам найти дом Федота, брата Ермолая из Гнилых Выселок? – Теперь я обращался исключительно к общительной девочке, поскольку отвечала всё равно только она.

– Его дом на Пьяной улице. Только сами не найдете, я вас провожу.

– А про ведьму?.. Про ведьму-то, Верочка? – засуетились вокруг ребятишки, чьи мирные посиделки были бесцеремонно прерваны нашим вторжением.

– Ладно, гони свою сказку, а затем проводишь, – разрешил я девочке-Верочке и присел в круг к ребятишкам. Герасим последовал моему примеру.

– Никакая это не сказка, – строго ответила Верочка. – Как я говорю, так всё и было. И хочешь того, али нет, а расположение нашей покровительницы надобно заслужить. Иначе сгинешь без вести, без слова. Начну-ка я сначала…

– Сначала! Сначала! – загомонили дети. Еще ближе подползли к маленькой рассказчице и приготовились пугаться.

– Про болотную ведьму, покровительницу острожного люда. Когда она родилась, сразу трое умерли…

Глава 10

– Про болотную ведьму, покровительницу острожного люда. Когда она родилась, сразу трое умерли, – начала свой рассказ Верочка.

Она тоже присела на корточки и придвинулась ближе к огню. Языки пламени заплясали в зрачках девочки. Мне показалось, что глаза рассказчицы почти такого же зеленого цвета, как у Пелагеи, только, может, немного темнее.

– Много лет назад жил на свете богатый купец. И всего у него было в достатке: блюда серебряные, дом о пяти этажах, да молодая жена-красавица.

Но никак не давал Бог купцу детей. Уже на склоне лет решился купец идти до местной ведуньи Шельмы. Нехорошая слава ходила про эту Шельму, иначе бы народ её так не прозвал.

Но настолько отчаялся купец, настолько хотелось ему наследника или наследницу, что решился даже на эдакое. Старая Шельма купца выслушала, и протянула ему зелье темно-красное, как кровь. Приказала снадобье молодой красавице-купчихе в вино подмешать.

Спросил купец было про плату за работу, но старая Шельма от монет отказалась. Сказала только, что её награда в другом.

Взял купец ведьмино зелье и сделал всё точно, как сказано было. Прошло ровно девять месяцев, а купчиха уже готова рожать.

Пригласили бабку-повитуху, и с божьей помощью, точно в срок, родила купчиха девочку.

Взяла бабка-повитуха младенца на руки и охнула. У девочки-то родимое пятно в виде укуса – словно следы от острых зубов. А ведь всем известно, что такое родимое пятно – главный признак ведьмы. Говорят, «надкусил дьявол ягодку».

Купчиха, как ребеночка увидела, едва сознания не лишилась. Начала у супруга допытываться, а тот всё и рассказал: как к Шельме ходил, как зелье в вино подливал.

Бабка-повитуха купцу и предлагает от младенца избавиться, пока люди не прознали. Говорит, я ребеночку платок на лицо накину, да прижму покрепче. А людям скажем, что младенец мертвым родился. И хотел уже было купец согласиться на детоубийство, как вдруг воздух в комнате задрожал, стало еще жарче.

Явилась перед купцом, купчихой и повитухой старая ведьма Шельма. Висит она над землей: голая, тощие груди до колен свисают, и горит на бедре у ведьмы такое же родимое пятно, словно укус.

Не смей, говорит, купец, девочку убивать! Иначе прокляну! А сохранишь ей жизнь, так вознесу. Едал ты раньше с серебра, а будешь с золота! Был у тебя дом о пяти этажах, а станет о дюжине. Всего у тебя было в достатке, а станет в избытке!

Бедная купчиха, как увидела это, так и упала на подушки замертво. Бабка-повитуха хотела бежать из злого дома, да людям донести, что тут случилось. Но купец её в горнице догнал и кочергой до смерти забил.

Как только две православные души отлетели, так новорожденная девочка разулыбалась, порозовела, начала агукать.

А старая Шельма в ту же ночь скончалась, её дом на окраине заколотили и дорогу к нему забыли.

Сохранил купец жизнь девочке, хоть и боялся её до жути.

И пошли дела торговые, как никогда раньше не бывало. Все серебряные блюда купец сменил на золотые, построил новые хоромы на дюжину этажей.

И всё бы ничего, да только стал по ночам купец слышать из комнаты девочки непонятные звуки, а сходить посмотреть боялся. И вот однажды набрался он наконец храбрости и решился проверить, что у девочки по ночам происходит.

Подкрался, занавесочку тихонько отодвинул и увидел…

Сидит на табурете старая Шельма: мертвая, голая, тощие груди до пола свисают. А возле ног Шельмы по полу ползает девочка, одну морщинистую тощую грудь ротиком ухватила и чмокает. Так от стены до стены и ползает, а мертвая длинная сиська за ней растягивается.

Едва не взвыл купец от такого зрелища. Рот себе руками закрыл, и скорее прочь из дома. Так по всей деревне и бродил без памяти, пока петухи не закричали, да солнышко не явилось.

И замыслил тогда купец страшного младенца незаметно со свету сжить. Сначала положил девочку купаться в глубокое корыто. А воды налил по самые бортики. Сам из комнаты вышел и принялся пить горькую, чтобы ни о чем не думать. Вернулся в комнату, когда солнце уже село.

Ледяная вода в корыте ровно стоит, младенец на самом дне лежит. Вздохнул купец спокойно, достал маленькое тельце, а девочка вдруг открыла глаза и причмокнула. От ужаса отец бросил ребенка на пол со всей высоты своего роста, кинулся вон из комнаты. А девочка встала на четвереньки и за ним поползла.

А тут пришла пора девочку крестить. Последняя у купца надежда была, что святая вода проклятие смоет. Но нельзя младенца с таким родимым пятном священнику показывать!

Тогда купец вложился состоянием, чтобы к ним в деревню привезли самого святого из всех святых батюшек на Руси. Известен он был многими своими чудесными деяниями. А самое главное, что батюшка тот был совершенно слепым.

И вот, наступил день крещения. Многие жители деревни как раз подгадали, чтобы своих чад вместе с дочкой купца крестить у самого святого из всех святых батюшек на Руси.

Приготовил батюшка купель, воду освятил. Вот купец ему свою девочку первой в руки сует для очищения.

Окунул батюшка ребенка с головой три раза, как положено. А девочка улыбается, не плачет. И батюшка радуется, что такое смирное дитя ему попалось. Возвращает ребенка отцу и принимает следующего.

Опускает батюшка младенца в купель, в ту самую воду, где только что девочка побывала, и вдруг начинает кричать не своим голосом. Бросил младенца, руки из купели вытащил, а кожа на них уже черными пузырями пошла, чулком с мяса слазит.

И никто из православных не может до огненной воды руками дотронуться. Насилу выловили младенца щипцами, а тот уже намертво сварился.

Самому святому из всех святых батюшек пришлось обе руки по локоть отнять, но и это не помогло. И недели не прожил батюшка, как его схоронили.

После того случая бросил купец попытки от девочки и от её проклятия избавиться. По ночам у себя в комнате на все запоры запирался, и пил горше горькой до самого утра. Только с первыми петухами без памяти забывался.

Однажды невмоготу стало купцу от такой жизни. С пьяных глаз схватил факел, добрел до заброшенного заколоченного дома, где Шельма когда-то обитала, да и запалил проклятое место с четырех сторон. Смотрит, а в огне фигура мечется и кричит. Купец крестится, но не уходит. Так и стоял, пока весь дом дотла не выгорел, а черная фигура не исчезла.

Вернулся домой, а там его дочь дожидается: бесится, губы себе в кровь изгрызла, глазищами вращает. Большая дочка уже, осьмой годок, и кричит, как припадочная.

– Сжег я ведьмино логово, – говорит ей купец. – Нет теперь власти Шельмы надо мной.

А дочь собственному отцу под ноги кровавой слюной плюет и проклинает:

– Чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе пусто было!

С этого дня наступила для купца тяжелая жизнь. Вся скотина захворала и вымерла. Курочки нестись перестали, наклевались камней и задохнулись. Петушков ястребы задрали. Караваны с товаром разбойники по лесам растащили. И пошла по миру молва, что кто с купцом свяжется – живым уже не уйдет.

А дочка всё хирела, от еды отказывалась. Только зубы скалила, как отца видела, и всё повторяла:

– Чтоб тебе пусто было! Чтоб тебе пусто было!

Взял тогда купец свою дочь за руку, посадил на телегу и повез в лес. Ехали долго, пока ночь не опустилась. Тогда отец связал дитё свое по рукам и ногам, да и оставил в болотах.

Сам в свою деревню воротился, надеясь, что вместе с дочерью избавился и от проклятия. Но не вышла задумка.

В последний раз бывшего купца видели в рваной рубахе на голое тело, да с бельмом на глазу. Из помойного ведра сырые очистки воровал, в луже размачивал, тем и жил.

А девочка, кровь от крови Шельмы, пролежала связанная на болотах шесть дней. Умирала от жажды и от холода, и думала, что нет ей уже спасения. Как вдруг чувствует, льется ей в рот напиток горький, холодный, но от него сразу жар по всему телу расходится. Открыла девочка глаза и увидела: прямо перед ней стоит огромная Жаба-Ага: глаза чуть из орбит не выкатываются, каменные наросты во все стороны шипами торчат.

Кривым желтым когтем сковырнула Жаба нарост на бугристой своей шкуре, оттуда жабья кровь полилась, прямо девочке в рот.

Ожила девочка, воспряла. Жаба-Ага веревки когтем перерезала, и взяла девочку жить к себе.

Так и стала Жаба-Ага наставницей девочки: учила её в травах разбираться, да людям особым образом в глаза глядеть, чтобы всю душу высмотреть. Ежели кто имел несчастье заплутать возле болота, то девочка к тем людям выходила, улыбалась, плавными речами всё глубже заманивала, огромной Жабе на съедение.

Подросла девочка, и стала настоящей девой: гладкой, сильной, стройной. Гуляет она себе по болоту, а на сердце неспокойно. Нет отчего-то на душе прежней радости.

Вдруг видит она, сидит возле дерева молодец в рваной арестантской рубахе. Знать, не побоялся, лихая голова, из острога сбежать, что на краю болота стоит. Только не спастись молодцу – вон, ужо болотная лихорадка ему мозги доедает, истощавшие руки трясутся, как от холода.

Подошла к молодцу наша дева и спрашивает:

– Кто ты сам будешь? Знаешь ли ты, что зашел в наши болота на погибель неминуемую? Вон, ужо болотная лихорадка тебе мозги доедает, ручки трясутся, как от холода.

Отвечает ей молодец тихим голосом:

– Зовут меня князь Василий Благостный. Был я своему народу первый защитник и покровитель. Но не понравилось царю, что народ меня больше, чем его, любит. Обвинили злые языки в преступлениях, вместо княжеского кафтана выдали рубаху арестантскую. И теперь имя мне – вор Васька Штука. Это потому, что якобы я каждой вещи, что на белом свете есть, по одной штуке украл.

Приглянулся деве молодец с грустными глазами и несчастной судьбой. Решила она его у себя в домишке от прожорливой Жабы-Аги спрятать. Пока выхаживала больного, да лихорадку врачевала, влюбилась в смелого юного князя. Да и тот в своей спасительнице души не чаял.

Жили они как муж и жена целый год. Но однажды увидала болотная княжна, что в окна её домишки жабята заглядывают, да спящего её супруга разглядывают. Прознала, стало быть, Жаба про обман.

Делать нечего, надо идти к могучей Жабе-Аге на поклон, да просить благословения.

Идут рука об руку болотная княжна, да болотный князь Василий. Вырастает перед ними огромная Жаба-Ага: глаза чуть из орбит не выкатываются, каменные наросты во все стороны шипами торчат. И молвит княжна:

– Прошу твоего благословения, великодушная Ага. Стало мне тяжко одной на болотах без людей. Дозволь стать законной княжной, родить детей. Мужем моим будет князь Василий Благостный, которого я от болотной лихорадки в тайне от тебя выходила.

Жаба-Ага один глаз зажмурила, будто бы задумалась, давать ли своей падчерице свободу. А затем разинула пасть, да холодным липким языком голову князю в одно мгновение оторвала и проглотила.

Закричала княжна диким криком, и от болезненного крика её вся болотная осока вокруг огнем вспыхнула. Стали жабята от дыма задыхаться, да замертво падать. Жаба-Ага хотела желтым когтем проткнуть княжну, но та отскочила, схватила мертвого супруга за руку, и вырвала её по самое плечо.

Рука князя затвердела, как камень, и той палицей княжна стала от огромной Жабы отбиваться.

Три дня и три ночи шла битва между княжной, Жабой-Агой и её жабятами. Всё болото занялось пламенем, сотрясалось и шаталось, а потом съежилось. Зарево стояло над трясиной до самых небес.

Когда битва закончилась, могучая Жаба-Ага лежала мертвая, а из глаза её по локоть торчала каменная рука князя Василия Благостного, ныне известного, как вор Васька Штука. Княжна Жабе брюхо голыми руками разодрала, достала голову любимого князя, и вместе с телом схоронила под тем самым деревцем, где они впервые встретились.

Не знала еще княжна, что уже в ту пору носила под сердцем ребенка от обожаемого супруга своего. В скором времени появилась на свет девочка, с таким же родимым пятном в виде укуса от острых зубов. Но это уже другая история.

А после гибели Жабы-Аги наша княжна стала единовластной владычицей болот. С тех пор начала она помогать острожному люду, что от царской власти пострадал. Отодвинула край болота, чтобы мы, потомки их, смогли на жирной почве кормиться. А злосчастный острог, где её супруг томился, и вовсе со света сжила. За это мы болотную ведьму, нашу покровительницу, сегодня и благодарим.

– Благодарствуем, болотная ведьма! – закончила маленькая Верочка свой рассказ.

– Благодарствуем, болотная ведьма! – хором подхватили все ребятишки.

Я невольно поежился. Ни фига себе «покровительницу» жители Душегубовки придумали. И ведь, надо полагать, передают эту чушь из поколения в поколение сказками, чтобы с детства все приучались нечистую силу слушаться, а не законную власть. Ох, чувствую, тяжко мне придется с местными традициями.

Взглянул на Герасима, и прочел в его хмуром взгляде примерно такие же мысли.

– Интересные у вас сказочки… – Я поднялся с земли. – Ну, веди, показывай, где тут у вас Пьяная улица.

Верочка тоже вспорхнула на ноги и, не оборачиваясь, пошла прочь от костра в сторону домов. Мы с Герасимом поспешили следом.

После яркого пламени костра тьма казалась совсем непроглядной. Но Верочке это, видимо, нисколько не мешало. Она уверенно шла впереди и не произносила ни слова.

Брести в тишине скоро стало невыносимо, и я снова обратился к девочке:

– А как же зовут болотную ведьму? Ты ни разу не сказала…

– Кому надо, те знают. А ежели кто не знает, значит тому и без надобности, – ответила девочка.

Хороший ответ. Но я не бросил попыток разговорить рассказчицу, которая стала удивительно молчаливой, как только мы отошли от костра.

– Где, говоришь, дом Федота на той улице?

– Ровно посерёдке, князь.

– А где улица начинается?

– Она нигде не начинается, и нигде не заканчивается. И, выходит, каждый дом на этой улице ровно посерёдке.

Такой разговор уже начал раздражать. Герасим почиркал огнивом и высек сильную искру, от которой и запалил лучинку. Слабый огонек показался ослепительно ярким. Оказалось, что девочка не просто шла впереди, но еще и успевала за чем-то периодически нагибаться к земле.

Я подошел ближе и увидел на ладони проводницы ягоды земляники – мелкие и бледноватые. Как девочка умудрялась их разглядеть в такой темноте – просто загадка.

– Отведай, князь, – протянула мне Верочка землянику. – Видимо, последняя в этом году. Скоро осень.

Я поблагодарил и принял угощение. Проглотил пару ягод. На вкус земляника оказалась тоже не очень: водянистая, да еще и земля на зубах скрипит.

– И много ты таких сказок знаешь? – Я решил заранее для себя прояснить, насколько глубоко фольклор про нечистую силу засел в головах моих подданных.

– Много знаю. Каждый год хожу между людей, напоминаю, чтобы не забывали. Только никакие это не сказки, а самая, что ни на есть, быль.

Я только хмыкнул и отправил в рот остатки невкусных ягод. Тут я обратил внимание на примятую траву сбоку от тропинки. Рядом валялась деревянная кадушка без дна. Богом клянусь, эту кадушку я уже видел!

– Скажи-ка, Верочка, – осторожно обратился я к провожатой, – а ты, случаем, с дороги не сбилась? Кажется, мы тут уже были. Словно кругами ходим.

– Конечно, кругами, – не стала отпираться Верочка. – Пьяная улица, без начала и без конца, вкруг всей деревни идет. И каждый домишко на ней, получается, аккурат посерёдке. И все улицы в Душегубовке пьяные, да кругом. Чтобы на нужную попасть, надо сначала всю деревню три раза обойти.

Теперь стало понятно, почему местные постоянно указывали нам разные направления. Да и с улицей, которая «нигде не начинается, и нигде не заканчивается» ситуация прояснилась. А я-то уж напридумывал себе очередную мистику.

Тем временем мы подошли к нужному дому. Верочка указала на избу, чуть не по окна вросшую в землю. Сразу видно, что раньше здесь было болото.

– Вот тут Федот и проживает. Только нет его дома, похоже. – Верочка отошла чуть в сторону и села прямо в траву, рыскать свою землянику.

– Ну что, брат Герасим, – обратился я к спутнику, – надо за остальными идти. Не в карете же им ночевать посреди деревни.

– Я дорогу плохо запомнил, – пробурчал в ответ Герасим.

Ничего удивительного. Я так вообще не имел никакого понятия, в какую сторону идти, чтобы вернуться. Пока мы с Герасимом вполголоса обсуждали сложившуюся ситуацию, девочка всё так же сидела в траве и чавкала ягодами. Снова просить маленькую провожатую нам помочь было как-то неловко, но иного выбора, похоже, не оставалось.

– Верочка, проводишь Герасима до кареты? А мы тебе мяса вяленого дадим, – предложил я рассказчице.

– Благодарствую, князь. Провожу, не сомневайся. Только мясо мне без нужды. На-ка вот… – Девочка приблизилась и снова отсыпала мне земляники.

Затем отошла подальше и поманила Герасима за собой. Тот оставил мне лучину, а сам заново принялся высекать пламя, чтобы запалить новую палочку.

Красные искры ярко разлетались в темноте, а пламя всё никак не занималось.

Тут я почувствовал странное – словно что-то щекочет мне ладонь. Я поднес лучину к пригоршне земляники и едва не вскрикнул. Вместо ягод на ладони лежали и копошились белые опарыши. Я с омерзением выбросил червей и вытер ладонь о штанину.

– Вера, что это такое?!

Наконец-то загорелась лучина, и первая, самая яркая вспышка осветила местность

Девочка стояла в трех шагах впереди, спиной к нам. Она как-то странно поникла, опустила голову и молчала.

– Вера? – Герасим приблизился к девочке и положил руку ей на плечо. В то же мгновение девочка резко развернулась и впилась зубами в ладонь моего помощника. Герасим с криком отшатнулся от Веры.

Вот только это уже была не Вера.

Из темноты на нас смотрело злое старушечье лицо: длинный крючковатый нос, седые космы, черные морщины на лбу. Тело маленькой девочки, а голова старухи.

– Зря ты пришел в мои владения, князь, – хрипловатым голосом проговорило страшное создание. – Здесь я княжна, и другие правители без надобности.

Ведьма!

Я перекинул догорающую лучину в левую руку, а правой схватился за шпагу.

Глава 11

Герасим время от времени прикладывал ладонь ко рту, а затем с отвращением сплевывал. Похоже, ведьма прокусила ему руку до крови.

Я обнажил шпагу и направил её на карлицу со старушечьей головой:

– Бросай дурить! Убирайся на свои болота!

Но болотная княжна тонко захихикала и неожиданно хлопнула в ладоши. В тот же миг в её кулачке возникла длинная ветка, которую никак не удавалось хорошо разглядеть из-за темноты.

– Герасим! – предостерегающе позвал я товарища, и тот отвлекся от пораненной конечности, принялся раздувать угасающую лучину. Не хватало еще остаться с этим чудовищем в темноте.

А жуткая карлица заверещала и бросилась в атаку, размахивая своим странным оружием. Вот тут я с благодарностью вспомнил Захара и его зверские тренировки. Ноги сами собой изящно ушли в сторону, проваливая противника, а шпагой я почти дотянулся до цели. Но в последний момент ведьма извернулась и отбила клинок.

Теперь, когда болотная ведьма оказалась достаточно близко, я понял, что она сжимает в ладони руку скелета. Ногти на этой руке длиннющие и острые, а костлявые пальцы шевелятся, словно живые – всё стремятся схватить шпагу за лезвие и у меня её вырвать.

Видимо, это та самая рука-палица, которой болотная княжна когда-то свою бывшую покровительницу-жабу пришибла.

«…никакие это не сказки, а самая, что ни на есть быль…»

Маленькая нечисть успевала досаждать нам обоим, ловко орудуя рукой скелета. Но если я еще мог парировать атаки шпагой, то безоружному Герасиму приходилось совсем тяжко. Он вытянул руку с лучиной как можно дальше вперед, чтобы дать мне побольше обзора, а сам оборонялся лишь ногами, да крепким матерным словцом.

Вот ведьма дотянулась своей палицей до лица Герасима, и длинные когти полоснули по щеке. Будущий целовальник вскрикнул и едва не выронил лучину. Моя палочка тоже доживала последние мгновения. И думать не хотелось, что будет, когда мы останемся вовсе без света.

А карлица, видимо, сообразила, что просто так с двумя мужами ей не справиться. Слишком хорошо Захар научил меня уклоняться и контратаковать, а Герасим и сам по себе был здоровый и крепкий, как дуб.

Тогда ведьма сосредоточилась на наших лучинах. Взвизгнула и выбила палочку у Герасима. Тот, оставшись без света, подбежал ко мне поближе, словно пытался закрыть собой от сумасшедшей старухи.

– Как тебе князь мое угощение? – Ведьма быстро нагнулась и черпнула ладошкой по земле. Затем вдруг заговорила стихами: – Обманули дурачка, дали скушать червячка. А ляжет в землю дурачок – его будет кушать червячок!

С этими словами карлица швырнула мне в лицо пригоршню опарышей. Я инстинктивно отпрянул, и старуха тут же воспользовалась моим замешательством. С истеричным криком прыгнула на Герасима, а рукой скелета ткнула мне в лицо. Удар я успел отбить кулаком с зажатой в нем лучиной. Тонкая палочка переломилась, упала в мокрую траву и тут же погасла. Нас поглотила тьма.

– Григорий Дмитрич!.. – услышал я отчаянный крик Герасима, а затем раздалось чавканье, словно моего помощника пожирали заживо. Герасим выл, а я не знал, как прийти ему на помощь. В такой темноте я боялся орудовать шпагой, потому что мог ненароком проткнуть и самого Герасима.

Я закрыл глаза и прыгнул в сторону, откуда раздавались крики Герасима и чавканье. Наугад ткнул рукоятью шпаги в темноту и попал во что-то мягкое. Ведьма пискнула – значит попал правильно!

Превозмогая страх, второй рукой нашарил копну длинных волос и изо всех сил дернул на себя. Раздался визг, ведьма забилась в воздухе, силясь вырваться из захвата. Я получил крепкий удар костяной рукой по голове и был вынужден выпустить старуху. Та шмякнулась на землю и зашуршала куда-то вбок.

– Герасим, жив? – крикнул я в темноту.

– Жив, князь, – раздался совсем рядом слабый голос. – Куды эта дрянь-то делась?

А вот это был хороший вопрос. Я почувствовал, как Герасим прислонился спиной к моей спине. Его мощное тело дрожало, дыхание было хриплым и тяжелым. Как слепые котята, мы кружились на одном месте, стараясь предугадать, с какой стороны нападет ведьма.

Я несколько раз наугад махнул шпагой, и лезвие впустую рассекло воздух. Послышался тихий шорох – это карлица кралась по кустам, выбирая момент для атаки. Ей явно не терпелось как можно быстрее с нами покончить, используя свое преимущество ночного зрения.

– Огниво… – тихо шепнул я Герасиму, наклонясь почти к его уху. Испачкал щеку в горячем и липком.

– Ась? – откликнулся Герасим и повернул ко мне голову другой стороной. – Извиняй, князь. Эта стерва, кажись, мне ухо отгрызла. Не слышу ничего…

– Огниво!.. – уже громче повторил я.

– Так лучин-то… А! – Кажется, Герасим понял, что я задумал. Да, лучин действительно больше не осталось. Значит будем действовать иначе.

Герасим чуть отодвинулся, пошарил по рубахе и извлек кремень и железный брусок.

– Давай! – крикнул я, и Герасим сильно чиркнул бруском. Яркий столп искр разлетелся во все стороны, на мгновение осветив всю полянку перед домом Федота. И вовремя!

Как раз в этот момент ведьма выскочила из кустов. Я успел среагировать и царапнул острием шпаги старухе по лицу. Острый кончик носа повис на одном лоскутке, а ведьма завизжала от ярости.

Герасим снова чиркнул огнивом, и всё вокруг осветилось алым, как от вспышки фотоаппарата. Я успел заметить, как ведьма оторвала отрубленный кончик носа и сожрала. К горлу подкатил ком, но отвлекаться было некогда. Карлица с головой старухи снова нырнула в глубокие кусты.

– Еще!

Герасим, как заведенный, продолжал полыхать огнивом, а я водил шпагой из стороны в сторону, стараясь уследить за всеми направлениями сразу.

Вот маленькая сгорбленная фигура мелькнула справа, и мы с Герасимом шарахнулись в сторону, чтобы не дать ведьме слишком приблизиться.

Вспышка! – и ведьма с воем выскочила совсем рядом, размахивая над головой костлявой палицей. Нам пришлось уйти дальше в высокие заросли. Теперь трава доходила нам чуть ли не до пояса.

– Герасим!.. – Я разгадал замысел хитрой ведьмы, но было уже поздно. Я не успел предупредить израненного помощника.

Во время очередной серии вспышек, я увидел, как старуха втыкает руку скелета когтями прямо в землю, в траву, три раза плюет себе под ноги и бормочет булькающее заклинание.

Тут же я почувствовал, как заросли под моими ногами словно ожили. Травы опутали сапоги и не давали сдвинуться с места. Особо длинные стебли уже ползли по ногам к поясу, и выше – к горлу.

Судя по тому, что Герасим больше не чиркал огнивом, ему приходилось не слаще моего.

– Вот др-р-рянь!.. – прохрипел Герасим, пытаясь отодрать от себя цепкие стебли.

Ведьма поняла, что победила. Она больше не пряталась – во всё горло верещала от радости, и крики её становились всё ближе. Я попытался рубануть шпагой по траве, но добился только того, что клинок запутался в растительности, и я лишился своего оружия.

Я уже не мог и с места сдвинуться, старался только не упасть – уж слишком хищно стебли хлестали мне по груди, стараясь дотянуться до шеи.

Раздался новый вопль проклятой старухи, и вся трава на полянке мгновенно вспыхнула пламенем. Мы с Герасимом оказались в самом эпицентре пожара. Похоже, ведьма решила нас изжарить. Я уже чувствовал, как огонь покалывает сквозь толстые походные штаны, мокрый камзол тлел и дымился.

Карлица скакала на краю огненного озера и размахивала над головой костяной дубиной. От этих движений огонь словно становился сильнее. Вот пламя уже перекинулось на дом Федота. Опилки между толстыми старыми бревнами запылали.

Я снова попытался скинуть с себя горящие путы, но только глубже увяз. Ноги подгибались – стебли изо всех сил тянули меня к земле, в самое пламя. Стало тяжело дышать, пот заливал глаза.

И тут произошло что-то непонятное…

Я увидел, как нечто темное несется прямо сквозь пылающие заросли, не обращая никакого внимания на огонь. Черная тень метнулась вперед и сшибла ведьму с ног. На фоне горящего дома я увидел крепкую четвероногую фигуру. Алтай!

Видимо, Степан с Андрейкой догадались, что с нами что-то случилось, и послали по следу пса. Алтай, умница, не позволил хитрым пьяным улицам Душегубовки сбить себя с толку и отыскал нас!

Старуха снова вскочила на ноги и быстро ткнула рукой скелета в собаку. Растопыренные костяные пальцы с длинными ногтями вошли Алтаю глубоко в бок.

Потусторонний пес недовольно посмотрел на торчащее из него оружие, а потом просто схватил кость клыками и вырвал из рук ведьмы.

Пламя вокруг сразу стало ниже. Дом Федота уже не горел, а тихо дымился. Хватка стеблей ослабла, и я смог вытащить из западни сначала одну, а затем и вторую ногу.

Ведьма шипела, пытаясь снова завладеть своим страшным оружием: схватилась за руку скелета и тянула на себя, а Алтай тянул в свою сторону. Если бы не обстоятельства, то эта картина могла даже показаться забавной.

Но любоваться играми Алтая с ведьмой было некогда. Обжигаясь о тлеющую траву, я нащупал шпагу и бросился своему псу на подмогу.

Как раз и Алтай решил, что пора заканчивать, и мощным рывком окончательно завладел костяной палицей. Рука извивалась, но пес крепко держал её клыками.

Безоружная ведьма резко ко мне обернулась, попыталась отпрыгнуть, но я успел раньше. Клинок вошел точно в грудь карлице, проткнув её насквозь. Старуха отшатнулась, споткнулась…

Я выдернул шпагу из её тела и прицелился для нового удара, но он уже не понадобился. Со стоном ведьма упала на спину и замерла.

Зная о коварстве этой твари, я не спешил. Осторожно приближался к маленькому телу, распластавшемуся на земле. Оружие держал наготове. Боковым зрением заметил, что рука скелета тоже безжизненно повисла в пасти Алтая.

– Кажись, сдохла, – раздался рядом голос Герасима. Он тоже как раз заканчивал выпутываться из тлеющих зарослей. Постепенно на полянку снова опускалась ночная тьма.

Я подошел к ведьме и увидел, как меняется её лицо. Морщины разгладились, седые космы снова превратились в молодые и светлые волосики. Крючковатый обрубленный нос стал маленьким и аккуратным.

Теперь перед нами снова лежала Верочка – девочка-проводница, которая столько всего знала про болотную ведьму. Красивое бледное лицо немного портил только носик со срезанным кончиком.

Я мрачно смотрел на тело девочки и думал, как это всё объяснить местным жителям.

– Алтай, выплюнь эту гадость, – не оборачиваясь сказал я собаке.

Пес с явным сожалением мотнул башкой и отшвырнул руку скелета.

Я присел на корточки возле тела и положил пальцы на шею девочке. Пульса нет, а кожа ледяная. Разве должен покойник сразу становиться таким холодным? Я задумался над этим странным обстоятельством, а девочка вдруг открыла глаза.

Я отпрянул и вскочил на ноги. Но девочка не шевелилась. Только смотрела на меня мертвым немигающим взглядом.

– До встречи, князь, – спокойно сказала ведьма, и её тело вдруг вспыхнуло. Жар был настолько сильным, что я попятился.

Со всех сторон послышались крики и шум. Кажется, сюда бежали люди. А я не мог оторвать взгляда от страшной сцены самосожжения.

Пламя исчезло так же неожиданно, как и появилось. На том месте, где недавно лежала ведьма, теперь остались только маленькие черные обугленные косточки.

Я кинул взгляд туда, где Алтай избавился от оружия ведьмы. Так и есть – рука скелета исчезла вместе со своей хозяйкой.

****

Народ действительно явился. Бабы и мужики тащили кадушки, ведра, заливали тлеющую траву, чтобы огонь дальше не пошел. Действовали слажено, видно – не впервой.

А мы с Герасимом сидели, прислонившись спиной к обожжённой стене дома и собирались с силами. Я трепал Алтая за ухо:

– Спасибо, брат, выручил.

Быстрый осмотр показал, что с собакой всё в порядке. Пес только местами шерсть подпалил. А следов ран на боку, куда ведьма палицу с когтями воткнула, я и вовсе не нашел.

Я тоже чувствовал себя вполне неплохо, а вот с Герасимом всё было намного хуже. Правая сторона тела была покрыта кровью – старая карга действительно отгрызла моему помощнику всё ухо, без остатка.

Герасим оторвал кусок от собственной рубахи, сложил в несколько слоев, и теперь сидел, держался за рану и тихо вздыхал.

Люди обходили нас стороной и старались не встречаться взглядом. На маленькие обугленные косточки смотрели с испугом, но без особого удивления.

Я выдохнул и с трудом поднялся на уставшие ноги. Выпрямился во весь рост.

– Слушай меня, народ! – громко обратился я к собравшимся.

Все тут же замерли и вытянули факелы в мою сторону, чтобы лучше разглядеть.

– Я ваш новый пристав, князь Вознесенский. На въезде в деревню стоит моя карета с помощниками. Приказываю доставить их сюда вместе с каретой незамедлительно!

Наугад ткнул в нескольких мужиков покрепче. Те немного подумали, но потом всё же бросили кадушки и отправились выполнять поручение.

Затем я ангажировал пару крестьянок, чтобы они согрели воду и занялись Герасимом. Антибиотиков, кажется, еще не изобрели, так что необходимо рану как можно быстрее и тщательнее промыть. Неизвестно, какой дрянью ведьма могла заразить моего следователя.

Громкий уверенный голос сработал. У жителей Душегубовки не возникло никакого сомнения, что я имею право здесь командовать. Постепенно я обучался непростому управленческому делу.

Одна из выбранных мною женщин направилась было в жилище Федота, но тут я услышал слабый голос Герасима:

– Не пускай никого в дом, князь!

Я притормозил исполнительную крестьянку, а сам наклонился к Герасиму:

– Нужно печь топить, воду греть…

– Не изволь беспокоиться, хозяин, – еле слышно ответил Герасим. – Сейчас главное следы не затоптать.

– Какие следы?

Герасим долго молчал, собираясь с силами, затем объяснил:

– Видал, как она торопилась избушку-то спалить? Даже нас еще не прикончила, отвлеклась, чтобы дом поджечь. Знать, в этом и была её задумка. Есть там внутри что-то важное, что ведьма скрыть хотела. Никого не пускай, пока я не осмотрю…

Я в очередной раз восхитился поразительными дедуктивными способностями деревенского мужика. Мне и в голову не пришло, что старуха целенаправленно собиралась домишко спалить. А ведь, если так подумать…

– Терпи, родной, сейчас тебя подлатаем. – Я чуть не пинками погнал замешкавшихся баб за горячей водой по домам, подальше от жилища Федота.

Видимо, мои грозные окрики сильно вдохновляли подданных. Не успел я оглянуться, как сразу три женщины окружили Герасима, и у каждой в ухвате дымилось по чугунку. Одна баба осторожно промывала рану ветошью, другая наливала в чарку пахучую медовуху, третья перевязывала прокушенную руку.

Герасим счастливо улыбался и с готовностью принимал ухаживания. Кажется, здесь всё было в порядке. Я оглянулся на сильно поредевшую толпу и вдруг увидел девушку, которая сильно выделялась среди остальных.

Если бы поставить рядом Пелагею и эту деву, да заставить обеих замолчать и замереть, то любой нормальный мужчина скажет, что Пелагея – красивая, а незнакомка из Душегубовки – прекрасная.

Однако я, видимо, уже к нормальным мужчинам не относился. К тому же, вряд ли кто сможет заставить Пелагею замолчать, а уж тем более замереть.

Таинственная девушка сияла в темноте своей точеной красотой и белой кожей. При этом она просто стояла и испуганно смотрела на черный дом, никакого участия в общем «веселье» не принимая.

Заметила, что я не свожу с неё глаз и попятилась, спряталась за спинами земляков. Я только хмыкнул и дал себе слово на следующий же день разыскать загадочную незнакомку. Что-то в её взгляде мне не понравилось.

Издали послышался топот копыт и скрип колес. Вскоре явились Степан с Андрейкой, а вслед за ними четверо дюжих мужиков чуть ли не на себе тащили карету.

– Батюшки святы! Григорий Дмитриевич!.. – Степан схватился за голову, как разглядел меня в свете факелов. Я взглянул на себя и увидел, что весь покрыт землей, золой, и всё это вперемешку с кровью.

– Не нуди, Степан! – сурово прервал я стенания камердинера. – Помоги вон лучше Герасима в дом отвести.

Вместе со Степаном мы с трудом протиснулись сквозь женский спасательный отряд к Герасиму, и помогли ему подняться на ноги.

– Благодарствую, бабоньки, благодарствую… – Герасиму всю голову обмотали тряпками, и он стал похож на турецкого пашу.

Андрейка молча забрал у местных два факела, и всей экспедицией мы направились ко входу в избу. Алтай сел между поломанной каретой и привязанными лошадьми, и грозно взглянул на собравшихся. Те, видимо, поняли, что праздник окончен, и тихо побрели по домам.

Дверь в избу оказалась незапертой.

Первым вошел Андрейка, освещая нам путь. Следом уже протиснулись и мы со Степаном, с двух сторон поддерживая Герасима, которого пошатывало то ли от ран, то ли от трех чарок обезболивающего.

– Вот те раз… – удивленно произнес Степан и остановился на входе в общую комнату. Я тоже всё видел. Теперь стало понятно, что Герасим оказался прав. Неспроста ведьма хотела сжечь домишко.

Полкомнаты, от стола до полатей было залито чем-то черным.

Кряхтя и морщась, Герасим опустился на корточки и ткнул пальцем в вязкую лужу.

– Кровища, Григорий Дмитриевич, – мрачно заключил Герасим, понюхав и слегка лизнув палец. – Целое море кровищи. Здесь тоже кого-то порешили…

Глава 12

На ночлег пришлось устраиваться всё в той же кровавой избе. Я выбрал самый чистый угол и приказал накидать туда всю нашу верхнюю одежду. Получилась довольно объемная мягкая горка, к которой можно было хотя бы прислониться.

Осмотр помещения решили отложить до утра, чтобы в темноте не пропустить ничего важного. Хотя, по моему опыту, даже днем маленькая избушка внутри останется слишком темной.

Герасим уже задремал со счастливой улыбкой на лице. В своей новой чалме он выглядел непривычно и забавно. Степан клевал носом, но отказывался идти спать, покуда князь первым не ляжет.

В дозор решили никого не ставить, поскольку у нас имелся Алтай. Я был уверен, что пес ни на мгновение не сомкнет глаз, и обязательно предупредит, если возникнет опасность. К тому же Андрейка просыпался чуть ли не каждый час, чтобы сходить проведать лошадей.

А чего их проведывать? Нашли себе уцелевший пятачок с сочной травой, нахрумкались, и там же уснули под чутким присмотром Алтая.

Возбужденный сражением с болотной ведьмой, я бродил из угла в угол и размышлял, чем завтра заняться, чтобы провести день с максимальной пользой.

– Может кусочек мяска, Григорий Дмитриевич? – в который раз предложил Степан. Но я отказался. После ведьминой «земляники» меня тошнило от одной мысли о еде.

– Степан, почему в домах так темно даже днем? Почему стекла в окнах такие мутные? – тихо спросил я, чтобы не потревожить Герасима.

– Стекла мутные? – удивился Степан, – А-а… Я уже и забыл, что ты у нас, князь, немного того…

– Чего «того»? – обиделся я.

– Откуда же здесь стекла, бог с тобой. Рыбий пузырь светлим, растягиваем, да на окошки пристраиваем. Стекла… Придумаешь тоже, князь!

Я подошел к малюсенькому оконцу и аккуратно потыкал пальцем в то, что раньше принимал за мутные стекла. Тонкая мембрана проминалась при нажатии.

Когда в России появились стекла? Я этого не знал. Черт возьми, я даже не знал, в каком именно веке нахожусь. Однажды аккуратно поинтересовался у Аксиньи, какой сейчас год, так она назвала «семь тысяч сто какой-то там». То ли я попал в далекое будущее, а не прошлое, то ли здесь иная система летоисчисления.

– А стекла для окон вообще делают? – решил я идти до конца, раз уж всё равно в очередной раз выставил себя дураком.

– Делают, – широко зевнул Степан. – Великим князьям чего только не делают. Говорят, даже такие стекляшки делают, в которых свое отражение, как в воде можешь видеть. Богатые барышни целыми днями в такие штуки на себя смотрят, да всё подмечают: где локон из прически выбился, где край платья замялся. А как приметили – сразу переодеваются и прическу переделывают. А потом снова давай разглядывать, да подмечать. Вот так и живут богатые-то.

– Местным тоже не мешало бы хоть иногда на себя в зеркало смотреть, – проворчал я в ответ. – Заросли все грязью, лиц не видно.

– Так оно и понятно, князь. Грязный народец, чего уж там… – Кажется, сон всё-таки начал одолевать Степана. Голова моего камердинера склонялась всё ниже и ниже.

А я размышлял над услышанным.

«Грязный народец»… В голове промелькнула какая-то идея, но я всё никак не мог её четко сформулировать. Слишком устал за сегодняшний безумный день. Ладно, черт с ним. Завтра додумаю, если вспомню.

Я привалился к куче одежды рядом со Степаном и тут же уснул.

****

То ли петухи в Душегубовке такие тихие, то ли я слишком устал и глубоко закопался в кафтаны. Но проснулся я гораздо позже обычного.

– Не шуми, злодей! Видишь, хозяин тревожится! – Я еще не открыл глаза, но уже понял, что это Степан на кого-то шипит.

– Так посмотреть же надо! – гораздо громче, чем обычно ответил второй собеседник голосом Герасима.

– Не ори, черт глухой! – взвыл Степан. – Ты хоть одно ухо-то себе размотай!

Тут я уже окончательно проснулся и выбрался из-под платьев наружу.

– Всё в порядке, Степан, я уже сам встал.

Вся скромная мебель в комнате была передвинута к дальней стенке. Герасим прыгал с одного чистого пятачка на другой, чтобы не запачкаться в крови. Двери в горницу и на улицу были распахнуты, оттуда лился теплый солнечный свет.

– Не желаем ли завтракать, Григорий Дмитриевич? – тут же подскочил ко мне Степан. – Местные молочка принесли. Сейчас я туда хлебушка накрошу…

– Оставь, Степан! Дай мяса погрызть.

– Ну вот и слава тебе, Господи! – Степан тут же начал рыться в дорожных мешках, которыми нас снабдила хозяйственная Пелагея.

Как она там? Наверное, с ума сходит, волнуется. Ведь должны были еще вчера воротиться. И телефона нет, чтобы позвонить, успокоить.

Степан отыскал для меня самый сочный кусок вяленой оленины. За ночь я так проголодался, что мгновенно всё сгрыз, про давешних червячков даже и не вспомнил.

– Ну, как успехи, господин следователь? – После завтрака и холодного умывания я пребывал в прекрасном настроении. Герасим с задумчивым видом стоял, прислонившись к столу.

– Странные дела, князь. Очень странные… – Я заметил, что у Герасима на голове новая «чалма». Видимо вчерашние женщины позаботились сменить повязку на свежую. «Грязный народец», ага.

Снова закрутилась в голове мыслишка, но удрученный вид Герасима опять её спугнул.

– Что странного?

– Вот, взгляни, – Герасим указал на стену.

Осторожно переступая через лужи крови, я приблизился к стене. Однако, сколько ни вглядывался в темные бревна, ничего разглядеть не смог.

– И что я тут должен видеть?

– Ну как же. – Герасим достал всё то же огниво, что вчера спасло нам жизнь, и запалил лучину. Поднес горящую щепку ближе к стене.

Теперь и я заметил острые темные капли, густо покрывающие бревна чуть ли не до потолка.

– Тоже кровь? – уточнил я у следователя.

– Она самая, – кивнул Герасим. – Вот тут он, стало быть, сидел…

Деревенский детектив принялся восстанавливать картину преступления. И так это у него ловко получалось, что я даже залюбовался.

– Тут стоял стол. Вот тут табурет. Сидел он, стало быть, лицом к стене. Злодей сзади подкрался и ножом по горлу. Кровь из жил брызнула, как и положено, до самого верха.

– А где же тело? И кого здесь убили?

– А вот это самое странное. Смотри, князь, что я нашел. – Герасим прямо под нос сунул мне платок, на котором лежал густой слипшийся клок волос.

Я невольно отвернулся и поморщился:

– Что это еще за гадость?

– Надо бы, конечно, сравнить, но я уверен… – Герасим сделал многозначительную паузу. Похоже, что любовь к театральности у всех великих детективов в крови.

– Ну?..

– Я уверен, что это кусок бороды Федота. Помнишь, князь, ты сам изволил видеть, что ему горло прямо сквозь бороду прорезали? Так вот, клок бороды. Тот же цвет, жесткость волоса.

Я пытался не ударить в грязь лицом и сделать выводы хотя бы после того, как мне предоставили все улики. Но и в этот раз не преуспел.

– И что же это всё значит? – обреченно спросил я.

– Это значит, что Федота убили здесь, в его доме, – спокойно ответил Герасим и спрятал улику в подкладку.

– А как же он в реке очутился? За десяток верст отсюда?

– Вот это вопрос. Думаю, надо об этом его дочку порасспрашивать.

– Дочку? – я удивленно взглянул на Герасима. – У Федота была дочь?

– Помнишь ту прелестницу, о которую ты вчера ночью изволил все глаза стереть?

Вот ведь черт приметливый, всё заметил! А я-то думал, что он своим ухом занимался.

– Да, припоминаю, вроде… – как можно небрежнее ответил я, не обращая внимания на хитрую улыбку следователя. – Так что с ней?

– Вот она, Софья эта, самая дочь Федота и есть. Мне бабоньки, пока повязку меняли, всё рассказали. Можно сходить к ней на двор, да допросить. А ежели устал, так я один схожу, от княжеского имени.

– Ничего я не устал! – ответил я слишком поспешно. Улыбка на лице Герасима стала еще хитрее.

– Хватит скалиться! – огрызнулся я на чересчур проницательного мужика. – Пошли к твоей Софье. Да надо карету чинить и домой ворочаться. Пелагея, наверное, уже места себе не находит.

****

К дому дочери Федота выдвинулись втроем: Герасим, я сам, да Алтай в качестве охраны. При свете дня деревня не казалась уже такой мрачной и таинственной, но пес-следопыт всё равно мог пригодиться, если вдруг с пути собьёмся.

Андрейка возился с каретой – уже ставил заклепки на свежую ось. Обещал, что к нашему возвращению всё будет готово.

Прежде, чем покинуть двор, я еще раз взглянул на место нашего вчерашнего побоища. Трава была всё такой же черной, и останки девочки нашлись на прежнем месте.

– Надо узнать, что это была за девочка, – тихо сказал я Герасиму. – Местная она или как…

– Местная была, – ответил Герасим. – Я всё уже узнал. Тут, князь, совсем плохо дело. Болотная ведьма эта нехорошие традиции завела. Каждый год ей жители Душегубовки подарок делают, чтобы она продолжала их оберегать. А что за подарок, ведьма сама указывает.

Я нахмурился и взглянул на спутника:

– Человеческие жертвоприношения? Они совсем что ли с ума тут посходили?

– Давно уж так живут, – пожал плечами Герасим. – А что этим душегубам-то? Девочек разных потом еще народится, а ведьма такая одна. Вот Верочку в конце зимы на болото отвели и связанной там оставили.

– А ребятишки у костра разве не знали, что Верочка уже того?.. – удивился я.

Если бы ко мне вдруг подошел кто-то, кого еще полгода назад принесли в жертву ведьме, я бы, как минимум, напрягся.

– Не знаю, князь, – помотал головой Герасим. – Но когда эта Верочка свою былину рассказывала, я словно не слушал, а видел… Ей-богу, словно картинки перед глазами… Морок какой-то наводила.

Я ничего не ответил, хотя мог бы поведать, что со мной было то же самое. Герасим, конечно, не знал, что такое «фильм», а я знал. И во время рассказа Верочки я точно видел «фильм», словно лично присутствовал при всех событиях.

Бабка Аксинья однажды по секрету поведала мне, что Пелагея так же им со Степаном принялась какую-то сказочку рассказывать, и видела она яркие картинки. А проснулась только на следующее утро.

– Надо останки захоронить как-то… – кивнул я на то, что раньше было веселой девочкой Верочкой. – Возьмем с собой, на церковном кладбище найдем местечко.

– Но… – заикнулся было Герасим.

– Не начинай! – Я знал, что сейчас последует лекция о том, что нельзя в святой земле хоронить тех, кто нечистой силе прислуживал. По моему мнению, Верочка была жертвой, то есть мученицей. Стало быть, заслужила нормальное упокоение.

Да уж… Непростое объяснение с местным батюшкой ждало меня в самое ближайшее время.

– Почему Софья с отцом не живет? – спросил я Герасима, когда мы вдоволь накружились по улицам Душегубовки.

– Замуж вышла, за Илью Кривого, – с видом знатока местных порядков ответил Герасим. – Говорят, ещё весной обвенчались.

– Ага… – кивнул я Герасиму.

– Так точно, князь. Значится, еще один подозреваемый.

Тут мы как раз подошли к избе со множеством свежих пристроек. Словно кто-то постоянно расширял свой небольшой дом, со всех сторон окружая его новыми комнатами и кладовыми.

– Похоже, что тут… – задумчиво сказал Герасим. – Бабоньки именно так дом Ильи Кривого и описывали.

– Хозяева! – громко крикнул я и направился прямиком на двор. Хотелось как можно быстрее покончить с делами и вернуться домой.

Сначала ничего не происходило, а потом раздался тихий скрип. Словно кто-то слегка приоткрыл дверцу и теперь подглядывал за нами.

– Я князь Вознесенский, новый пристав волости.

Снова раздался тихий скрип, и возле дома появилась дева – та самая Софья. В своем светлом воздушном платье она странно смотрелась на фоне заготовленного под навесом стога сена. Казалось, будто этому миру и не принадлежит.

Волосы светло русые, а глаза голубые-голубые. Красотка молча смотрела на нас, слегка наклонив головку.

– Уберите собаку! – вдруг потребовала Софья высоким капризным голосом. – Я её боюсь!

Мы с Алтаем удивленно переглянулись.

– Подожди за забором, – указал я псу, и тот с равнодушным видом удалился на безопасное расстояние.

– Я не одета! – снова заговорила Софья. – Гостей не ждали!

На мой взгляд, девушка была вполне одета. Но, может, я чего-то не знаю про местные обычаи приема гостей?

– Сударыня, нам надо только задать пару вопросов… – попытался объяснить я красавице, которая с каждой секундой нравилась мне всё меньше и меньше.

– Я сейчас накину что-нибудь и спущусь. – Софья быстрым шагом удалилась за пристройку.

– А где хозяин?.. – хотел я остановить девицу, но та уже исчезла.

– Послушай князь, – тихо обратился ко мне Герасим, – когда будем с девицей разговаривать, я буянить стану.

– Это зачем? – изумился я.

– А ты её успокаивай, от меня защищай. Так она выдаст всё, что знает, пока я опять орать не начал. Должно сработать.

Я только хмыкнул. Кажется, мне повезло встретить изобретателя метода «хороший-плохой полицейский».

Мы прошли по двору в ожидании, когда скромница облачится в подходящее, по её разумению, одеяние.

На втором этаже стукнули ставни. Видимо, там располагались покои дочери Федота. Я поднял голову и присвистнул. Окно было просто гигантским, если сравнивать с теми, что мне довелось видеть. Минимум сажень на сажень… Тьфу, то есть два на два метра. Это из какой же рыбы пришлось пузырь светлить, да растягивать? Из кашалота что ли? И сколько это стоило денег?

Кривой Илья, похоже, был при монетах. Теперь этот персонаж казался мне всё более подозрительным.

Открылась еще одна дверь, и оттуда вывалился уже сам хозяин. Мужик оказался далеко не первой свежести: седая борода клочками покрывала морщинистое лицо. Один глаз действительно перекошен, словно его ужалила оса. Невысокий, плюгавенький, а руки длинные, с огромными ладонями. Кривой Илья был очень похож на старую, некрасивую обезьяну. Явно не лучшая пара для красавицы-Софьи.

Такой «мизальянс» уже наводил на определенные мысли, а затем Илья вышел на свет, и я увидел, что у него руки по локоть покрыты чем-то влажным и красным.

Я положил ладонь на шпагу, но Герасим меня остановил:

– Гончар он, князь…

Мужичок как-то слишком суетливо к нам подбежал и принялся раскланиваться:

– Рады видеть, светлый князь. Почтил визитом, благодарствуем.

Я присмотрелся и понял, что Герасим, как всегда, прав. Руки хозяина покрывала липкая глина. Видимо, отвлекли мы Илью от ремесла.

– Когда ты в последний раз видел Федота, отца своей жены? – сразу приступил я к допросу.

– Быстро отвечай! Смотри в землю, когда князь с тобой разговаривает! – неожиданно взревел Герасим, так что я сам чуть не подпрыгнул.

Гончар задрожал, прижал грязные руки к груди и принялся что-то бубнить, уставившись себе под ноги.

Мне показалось, что Герасим перегибает палку, но оспаривать методы специалиста не стал. Поднял глаза к огромному окну на втором этаже и чуть не поперхнулся.

У красавицы Софьи было очень странное представление о том, как именно следует встречать гостей.

Мутная пленка не давала разглядеть всё в подробностях, но и того, что я видел, было достаточно. Софья стояла прямо перед окном, повернувшись спиной. Платья на ней уже не было. Обнаженная фигурка слегка покачивалась, словно в такт неслышной музыке.

– Сколько Федоту за жену заплатил? Стало жалко денег, и поэтому решил его убить, ссскотина?! – продолжал допрос Герасим, а я уже утратил всякий интерес к делу.

Красотка повернулась боком, жеманно прикрывая голую грудь ладошкой, затем и вовсе встала перед окном в полный рост. Солнце хорошо освещало второй этаж. Я видел мутную обнаженную фигурку, едва прикрытую прозрачным платком.

– Ей-богу… – оправдывался гончар, всё ниже клонясь к земле. – Как на духу! Любовь проклятая! Софья сама согласилась…

Кажется, у Герасима всё было схвачено. Ну, и слава богу. Мне сейчас было не до допросов.

Девушка некоторое время играла со своим платком, то скромно прикрываясь, то откидывая его в сторону. Не удивлюсь, если окажется, что я стал свидетелем первого древнерусского стриптиза. Мастерство исполнения, конечно, поражало.

– Что скажешь, князь? – попытался привлечь меня к разговору Герасим. Кажется, я должен был играть хорошего полицейского, чтобы заслужить доверие подозреваемого. Или нет?

– Да-да, отлично!.. – Я с трудом оторвал взгляд от окна.

Герасим смотрел на меня с укором. Мол, как же так? Орешек почти раскололся!

– Вы тут продолжайте, я сейчас… – Обнаженная фигура в мутном окне явно делала мне манящие знаки. – Допросить основательно! Всё в подробностях, начиная… с позапрошлой недели!

С этими словами я оставил своего верного помощника и двинулся к дому. Запуганный хозяин даже не взглянул в мою сторону, ожидая новых криков от озверевшего Герасима.

А я быстро нашел дверцу в пристрое, за которой скрылась Софья. Так торопился, что даже не запомнил обстановку в доме. Но она мне почему-то показалась довольно богатой. Столы и стулья были покрыты накидками что ли? А может и нет.

Поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Такой большой дом говорил о том, что на отоплении здесь не экономили. Неужели гончары на самом деле столько зарабатывают?

Вот и второй этаж. А вот и вход в покои Софья.

Дверь приоткрылась, показалась тонкая обнаженная ручка. Она неожиданно крепко ухватила меня за отворот камзола и втащила внутрь.

Глава 13

Комнатка под покатой крышей оказалась куда меньше, чем я ожидал. Обстановку разглядеть не смог, так как всё мое внимание сразу же захватила тонкая фигурка, укрытая белой полупрозрачной тканью.

– Сударыня… – хотел было начать приличный разговор, но Софья вдруг перебила и заговорила странно:

– Хоть разум мой тебя не знает, Душа моя изнемогает!..

Пытаясь сообразить, чтобы это могло значить, я взглянул на стол возле стены. Когда увидел там довольно большое овальное зеркальце, даже не удивился. А рядом с зеркалом лежали книги! Вот это уже интереснее. Настоящих книг я в этом мире еще не встречал.

– Сударыня, у меня скорбные вести… – Я отвернулся от обнаженной красотки и подошел ближе к столу с книгами. С трудом разобрал названия на обложках: «Дъевица возлюбленна», «Съердце цветъ», «Ясть, молитися, любитъе».

То ли Софья не услышала, что я ей сказал, то ли была слишком удивлена таким равнодушием к её прелестям, но заговорила еще жарче и образнее:

– Паду же я на колени пред тобой! И что же делать будешь ты со мной?

Даже я поморщился от такой пошлости, хотя никогда не считал себя любителем или знатоком поэзии.

– Послушай, твоего отца убили! Мне нужно выяснить, что тебе об этом известно. – Я стиснул зубы и повернулся к девушке спиной. – И, ради бога, прикройся чем-нибудь! Ведь твой супруг здесь на улице.

В комнате воцарилось молчание. Затем я услышал позади себя тихий звук, похожий на всхлип. Кажется, Софья осознала весь ужас моей печальной вести. Сейчас начнется истерика…

Я повернулся, чтобы сказать что-нибудь ободряющее, и увидел, как тонкий прелестный ротик девушки изогнулся, словно от судороги. Из-за этого лицо показалось неприятным. И вдруг Софья хихикнула.

Я был настолько поражен, что даже на мгновение забыл о наготе девушки, хотя та и не думала следовать моему совету и прикрыться.

Запрокинув голову, Софья громко захохотала, словно в жизни не слышала ничего смешнее сообщения об убийстве родного отца.

Я с беспокойством глянул в окно. Так и есть – Герасим с гончаром услышали эти странные звуки и теперь озадачено смотрели на меня снизу.

– Значит, всё-таки решился, – выдавила из себя Софья, борясь с приступом смеха и из-за этого периодически некрасиво прихрюкивая. – Решился, душегуб!

– Расскажи всё, что тебе известно! – Я отыскал возле кровати толстый домашний халат и принялся укутывать голую бесстыдницу. С лестницы уже слышался скрип – Герасим и Илья поднимались на второй этаж.

– Всё расскажу! Как на духу! Как на исповеди! – Софья схватила меня за руку и прижала её к своей груди. – Только защити от злодея! Забери меня с собой, князь!

– От какого злодея? – Я уже запыхался, пытаясь справиться с удивительно сильной девушкой. – Ты знаешь, кто убил твоего отца?

В этот момент дверь в комнату открылась. На пороге застыл Кривой Илья, а за ним высился Герасим. Гончар с ужасом взирал на обнаженную супругу и на меня. Со стороны, наверное, вполне могло показаться, что я, наоборот, сдираю одежду с несчастной девушки.

– Вот он! Убивец! – театрально вскрикнула Софья и вцепилась в меня мертвой хваткой. Дрожащим пальцем она указала на мужа.

****

Отъезд наш из Душегубовки выглядел эпично. В одну карету все участники экспедиции уже поместиться не могли, поэтому арендовали у мельника его клячу и телегу.

Телега пригодилась еще и для того, чтобы загрузить в неё весь скарб, который Софья пожелала забрать с собой: платья, шляпы, платки, туфли, и еще целая уйма всякой всячины. Андрейка со Степаном утомились таскать это всё из дома.

Арестованный смирно сидел на краешке телеги, только поднимал глаза, когда мимо проносилась деловитая Софья. Он словно хотел встретиться с ней взглядом, будто искал одобрения, но девушка каждый раз отворачивалась, и Кривой Илья со вздохом снова опускал глаза к земле.

К слову сказать, после прямого обвинения от жены, Илья не стал отпираться и сразу во всем признался. Да, мол, так и так, мой грех, убил собственного тестя. Как убил? За что убил? Не могу знать, князь, пьяный был, ничего не помню.

Подробности дела нам поведала всё та же Софья. С её слов выходило, что супруг ей достался совершенно никудышный. Долго ходил он на двор к Федоту, но отец отказывался отдавать единственную дочь за гончара. Сама Софья тоже не стеснялась в выражениях, когда смешной мужичок пытался объясняться в чувствах.

– Я ему так и говорю: были бы у тебя монеты в достатке, то и разговор был бы другой! – рассказывала Софья. – А какой у этого старого черта достаток?

А затем достаток вдруг появился. Начал Илья своей избраннице подарки носить: то брошь, то ткань особую, воздушную, то настоящее зеркальце.

В итоге притащил Федоту целый пуд соли. Откуда столько взял – неизвестно, но за пуд «белого золота» Софья в итоге согласилась стать супругой гончара.

Она рассказывала об этом с такой гордостью, что я только головой качал.

Свадьбу быстро сыграли, Софья переехала в дом гончара. Илья трудился днями напролет, изготовляя всё новые и новые горшки, которые затем неизвестно куда девал. А Софья такими мелочами и не интересовалась. Главное, что новые подарки появлялись своевременно – и на том спасибо.

Выслушав эту часть рассказа, Герасим молча удалился в сарай, где гончар хранил свои изделия. Затем так же молча вернулся и принес с собой один горшок с толстыми стенками и очень тяжелой плотной крышкой.

Затем следователь отвел меня в сторонку и приоткрыл крышку:

– Полюбопытствуй, князь.

Сначала я ничего не разглядел в темном горшке, который мне показался пустым. А затем вроде бы блеснула маленькая искорка на самом дне. Я осторожно засунул руку в глубокую посуду и поводил пальцем по гладким стенкам. Когда достал, увидел на кончике пальца крупные сероватые кристаллы.

Вопросительно взглянул на Герасима, и тот утвердительно кивнул. Тогда я лизнул один кристаллик и тут же сплюнул. Очень ядреная, почти до горькости, соль. Получается, Илья сотрудничал с контрабандистами – изготавливал горшки для хранения соли, а сам за это получал плату. Надо полагать, что связался он с преступниками именно с целью обеспечить жене-красавице достойное существование.

Постепенно картина становилась всё более ясной.

Быстрый опрос соседей подтвердил мою догадку – после того, как Федот отдал родную дочь старому и некрасивому гончару за пуд соли, его словно подменили. Бродил по деревне, опустив плечи, горевал. Видимо, корил себя за то, что согласился на сделку.

Дабы очистить совесть, решил отдать всю соль своему брату и его большому семейству. Опять же, по словам соседей, Федот племянников очень любил, часто навещал, и всегда старался прийти с гостинцем, хотя сам жил впроголодь.

Далее всё просто: гончар узнал, что тесть передал драгоценную соль родственникам, и что князь готовится вести по этому делу следствие. Чтобы замести следы, избавился от Федота, но любимая супруга Илью сдала, и глазом не моргнула.

На этом моменте стройная версия начинала рассыпаться на куски. Каким образом мертвый Федот оказался на бергу реки возле дома брата, если Илья зарезал его в Душегубовке? И кто же, всё-таки, убил Ермолаевых?

Гончар никак не помогал следствию, только крестился и каялся, что расправился с Федотом. От убийства Ермолаевых открещивался.

У меня даже в висках заломило от напряженных раздумий. Очень хотелось на всё плюнуть, обвинить Кривого Илью сразу во всех убийствах, и спокойно закрыть расследование. Но совесть – лучший контролер – подсказывала, что так просто мне от этого мутного дела не избавиться.

Герасим тоже молчал, поскольку «фантазировать не приучен», а факты и улики не позволяли сделать хоть сколь-нибудь обоснованные умозаключения.

Было решено выдвигаться домой и там, в спокойной обстановке, еще раз обстоятельно допросить Илью. Старик Степан нарезал круги вокруг арестованного и запугивал:

– У Андрейки нашего есть плеточка на конюшне. Волшебная, скажу я тебе, плеточка! Он ентой плеточкой может крылья у мух сбивать, прямо на лету. Как начнет тебе по ноготочку спину расписывать, так всё и расскажешь!..

Илья икал от страха и крестился обеими связанными руками сразу. Словом, была надежда, что подозреваемый «расколется» на княжьем дворе.

Когда всё было готово к отъезду, Софья бесцеремонно выгнала из кареты всех, кроме меня (и на том спасибо). Сама же расселась широко, аж на три места разложив свое шикарное выходное платье в несколько слоев. Как она только умудрилась самостоятельно его надеть? Видимо, целыми днями тренировалась, поскольку другой домашней работы у супруги гончара явно не было.

Груженой телегой правил Герасим, а Степан сидел рядом и присматривал за арестованным, который, похоже, вообще утратил всякий интерес к происходящему. Алтай, как обычно, следовал за транспортом собственным ходом.

Как только Софья расположилась в карете, едва не лишив меня сознания густым приторным парфюмом, тут же завела разговор о судьбе, о страданиях, да о пасьянсах:

– Гадала я давеча, князь! – жарко шептала Софья из-под кокетливой вуали. – Выпадал мне один и тот же расклад: червовый туз в окружении королей! Ты ведь понимаешь, что это значит?

Я ничего не понимал, а Софья еще и думать мешала. В отличие от Герасима я имел полное право «фантазировать», и собирался провести время в пути с пользой – постараться придумать правдоподобное объяснение всей чертовщине, что тут творилась.

– Червовый туз – это новая большая любовь! – Софью моё молчание ничуть не смущало. Она тут же принялась подробно объяснять свои магические расклады.

– Короли – это надежные, верные друзья, которые избраннику моему помогают! Карты обещают тебе большое будущее, князь. Не зря у меня сердце так забилось, как только тебя увидела!

Я с тоской посмотрел в окно. Если раньше у меня была надежда, что именно Софья – хитрый манипулятор и кукловод, который и стоит за всей этой историей, то теперь, с каждым новым словом моей спутницы, надежда становилась всё меньше. Таких безмозглых кукловодов на свете не бывает.

– Уважаемая, ты напрасно тратишь свое время. – Я решил один раз поставить свидетельницу на место, чтобы потом к этому вопросу не возвращаться. – Денег у меня нет и не предвидится. Наш род, можно сказать, разорен. Лучше тебе поискать другого червового туза.

Я был уверен, что после этих слов девица тут же утратит ко мне всякий интерес. Но Софья только весело рассмеялась:

– Деньги! Да что такое деньги по сравнению с тем, что есть у тебя, Григорий Дмитриевич!

Я вопросительно взглянул на Софью. Она приподняла вуаль и шепнула:

– Власть! Вот, что бесценно! Надо только правильно этой властью распорядиться, и тогда уже ни ты, ни твои близкие никогда в деньгах нуждаться не будут. Не грусти, князь, я буду рядом, я научу.

Почему-то после этих слов захотелось не просто загрустить, но и выпрыгнуть из кареты.

Чтобы уйти от опасной темы, я вновь начал рассуждать о произошедшем:

– Ты мне, любезная Софья, лучше сначала помоги с делом разобраться. Если твоего отца в Душегубовке убили, то как он после этого оказался возле дома Ермолаевых?

Но этот разговор Софью не заинтересовал. Он только дернула тонкими плечиками:

– Бог его знает. Может и не до конца его прирезали, а он встал и пошел…

Меня покоробил такой пренебрежительный тон дочери в отношении собственного отца, который, судя по всему, души в ней не чаял. Воспитывать вздорную девицу, вероятно, было уже поздновато, но я всё равно собрался сделать ей замечание. Только открыл рот и вновь закрыл.

В голове снова прозвучала последняя фраза, произнесенная Софьей: «а он встал и пошел…»

Эти слова эхом отдавались в самых дальних уголках подсознания, словно пытались выцарапать оттуда ответ на все вопросы. Я изо всех сил сосредоточился. Даже цыкнул на Софью, которая опять было собралась продолжить беседу. Девушка испуганно захлопала длинными ресницами, а я зажмурился.

«А он встал и пошел…», «а он встал и пошел…»

Уже вот-вот, почти!

Но тут меня отвлек Андрейка.

– Подъезжаем, князь! – пробасил возница, нагнувшись к самому окну. Софья притворно взвизгнула и замахала на звероподобного мужика веером.

Идея уже почти проклюнулась в моей тугой голове, но теперь бесследно упорхнула. Впереди ждало новое испытание, и я внутренне приготовился. Андрейка, словно мои мысли прочел – вновь свесился к окну и, не обращая внимания на истеричную барышню, доложил с коварной улыбкой:

– Ждут, хозяин! Пелагея у самых ворот встречает.

****

Едва карета остановилась, я распахнул дверцу и выпрыгнул наружу. Алтай уже крутился вокруг Пелагеи, радуясь встрече. Бабка Аксинья тоже выскочила из дома и причитала высоким голосом, вытирая руки о подол. Кажется, нас ждал праздничный стол по случаю возвращения.

Пелагея подошла ближе и заглянула мне в самые глаза. Вот ей-богу, не собирался я отворачиваться и опускать взгляд, но как-то само собой получилось.

Пелагея нахмурилась.

– Здравствуй, Пелагея, – начал я, стараясь придать голосу как можно больше радости, – пришлось задержаться. Там такие… обстоятельства! Я тебе позже расскажу.

– Кхм-кхм! – раздалось из кареты требовательное покашливание. Кажется, мне полагалось открыть даме дверцу кареты. Почему-то ужасно не хотелось этого делать.

Пелагея удивленно приподняла одну бровь и перевела взгляд на карету.

– А это свидетель преступления! – заторопился я объяснять. – Точнее свидетельница… Очень ценная!

Я прикусил язык и, чтобы больше ничего не сморозить, поспешил обратно к карете. Открыл дверцу и оттуда показалась тонкая ножка в белом чулке. Ножка едва коснулась земли и тут же снова скрылась в темноте кареты.

– Дорога грязная! – капризно пожаловалась Софья. – Я себе новые туфли испачкаю. Прикажи своей девке мне настил подложить!

У меня перехватило горло. Захотелось выволочь вздорную девицу из кареты в самую грязь, а затем тут же отправить её на конюшню помогать Андрейке распрягать лошадей.

Пелагея с изумлением смотрела то на меня, то на карету.

Спасибо Герасиму, спас положение. Следователь быстро сориентировался в ситуации и притащил к карете пару грубо струганных досок. Только после этого Софья соизволила покинуть транспортное средство.

С видом царицы, что прибыла в собственные угодья, она прошествовала к дому. Бросила на Пелагею взгляд из-под вуали, не торопясь, оценивающе осмотрела короткую юбку, хмыкнула, и скрылась в доме.

– Вижу, несладко пришлось тебе, князь. – Это были первые слова Пелагеи начиная с момента нашего прибытия.

Я делал вид, что внимательно разглядываю крышу Одноглазого дома, поэтому не сразу уловил тон своей подруги. Опустил взгляд и увидел, что Пелагея усмехается. Тут же захотелось подбежать, взять её за руки, сказать что-нибудь нежное.

Но Пелагея уже вновь нахмурилась и рассматривала Герасима, покалеченного в битве с болотной ведьмой.

– Да, совсем не сладко… – снова повторила Пелагея, но уже с совершенно другой интонацией.

Аксинья охала и крутилась вокруг Степана, который сильно запаршивел за время нашего небольшого путешествия. Рубаха и штаны были испачканы грязью – привет от неприятного инцидента со сломанной осью.

Даже седые усы моего камердинера повисли сосульками, а лицо было покрыто толстым слоем дорожной пыли – всё из-за того, что телега ехала прямо за каретой.

Я решил собственноручно заняться арестованным. Приказал гончару спускаться на землю, а сам размышлял, где бы организовать КПЗ.

– Да стаскивай рубаху, говорят тебе! – увещевала Аксинья Степана. – Иж, застеснялся, леший! Да ты на себя погляди. Как есть арап!

Кажется, «арапами» на Руси называли чернокожих людей. Даже фильм был такой… Я вел послушного задержанного к конюшне. Первое время пусть посидит там, под присмотром Андрейки, а дальше разберемся.

«Арап Петра Великого» – точно! Там Высоцкий играл негра, предка Пушкина. Арап – значит «негр».

И тут я замер.

Шестеренки в усталой голове совершили последние пол оборота, и картинка, что так долго от меня ускользала, наконец-то сложилась.

«А он встал и пошел!..» – снова вспомнились нелепые слова Софьи, которые и послужили первым толчком к раскрытию загадки. «А негр встал и пошел…».

Я бросил гончара, который всё равно не собирался никуда бежать, и быстро вернулся к карете.

Теперь я точно знал, что произошло в доме Ермолаевых. Только требовалось действовать быстро, и так потеряли уйму времени. Истинный виновник преступления мог скрыться.

Глава 14

Прежде чем переходить к активным действиям, требовалось проверить новую версию. Она была совсем безумной, если следовать обычной логике мира, из которого я пришел. Но для этого мира могла оказаться вполне реальной.

Для проверки теории я взял с собой только Фильку и Алтая. Остальные продолжили разгружать телегу. Софья уже выбрала себе пустующую комнату на втором этаже Одноглазого дома и успела всех замучить своими жалобами на темноту, неприятные запахи и прочее. Так что я даже рад был сбежать с собственного двора.

Филька снова выполнял обязанности писаря и провожатого. Я всё же пока опасался соваться в лес в одиночестве, боясь заплутать в бесконечном лабиринте тропинок.

Только уже перед самой землянкой отшельника я поймал Фильку за грязное ухо и строго пригрозил:

– Хоть слово вякнешь без моего разрешения, шкуру спущу. Ты понял?

Мальчишка вытаращил глаза и молча закивал. Видимо, слишком буквально воспринял мой приказ. Но так даже лучше. Разговор с Серафимом предстоял серьезный.

****

– С чем пожаловал, князь? – Как и в прошлый раз, Серафим откинул круглый люк и выбрался из-под земли, словно медведь из берлоги.

– Хотел поблагодарить тебя за пса, – начал я раскручивать придуманную заготовку. – Только что-то он болезненный какой-то в последнее время. Слабеет будто. Не знаешь, в чем дело?

Серафим удивленно взглянул на огромного Алтая, который где-то нашел ветку, больше похожую на небольшое бревно, и теперь чесал клыки, разгрызая дерево в щепки.

– Выглядит здоровым… – пожал плечами старик. – Да и с чего ему болеть, он ведь…

– Мертвый, – закончил я фразу за Серафима. – Ты действительно его оживил с помощью своего зелья.

Наступил самый ответственный момент. Я сделал вид, что поправляю пояс, а сам незаметно положил руку на эфес шпаги. Встал немного боком, чтобы отшельник ничего не заподозрил.

– Я думал, тебе нужен верный помощник, – ответил Серафим. – А потусторонние – они самые крепкие, и все приказы исполняют беспрекословно.

– Вот это я, кстати, заметил! – охотно подхватил я, радуясь, что разговор идет в нужном мне русле. – Прикажи я ему родную мамашу порвать, так он порвет и не задумается. Ведь так?

– Вижу, что ты к чему-то клонишь, князь. Но не пойму, к чему? – Серафим почесал горбатый нос. Но я-то его уловку разгадал. Отпустив нос, огромный старик положил руки на посох чуть иначе, словно взялся за копье.

– А такую штуку с оживлением и подчинением потустороннего можно только с животными проделывать? Или с людьми тоже сработает?

Филька, удивленно следивший за нашей странной беседой, икнул, но тут же закрыл рот руками. Видать, постреленок сообразил, какую именно версию я раскручиваю.

Знахарь приподнял свой посох и подступил ко мне на шаг ближе. Алтай, умница, мгновенно уловил напряжение в воздухе и бросил свое бревно. Занял позицию сбоку от отшельника, оскалился, шерсть на затылке встала дыбом.

Фильку с поляны как ветром сдуло. А я опустил взгляд к земле и немного вытащил клинок из ножен.

– Если, скажем, зарезать человека, а затем воскресить, будет ли он подчиняться всем приказам того, чью кровь использовали для воскрешения? Пойдет ли он на убийство собственных родственников и малых детей, если прикажут?

Знахарь набычился и направил на меня острие посоха. Я полностью обнажил шпагу.

Настал момент истины.

****

Я намеренно взял с собой только мальчишку и Алтая. Несмотря на логичность версии, не было уверенности, что за всеми этими злодеяниями стоял именно Серафим. Требовалось спровоцировать отшельника, чтобы он сам на меня напал.

«А негр встал и пошел…» – строчка из старой песни про зомби, которого оживил колдун, ударив в барабан. Именно это подтолкнуло меня к разгадке.

Федота зарезали в Душегубовке, об этом свидетельствовали все улики. Но затем он каким-то образом дошел до дома Ермолаевых и устроил массовое побоище, вырезав даже любимых племянников. Отсюда следовал простой, как две полушки, вывод: Федот не осознавал, что творит, потому что подчинялся приказам того, кто воскресил его после смерти. Совсем, как мой драгоценный потусторонний Алтай.

А кто у нас умеет изготавливать зелье, воскресающее мертвых? Вот то-то и оно.

Я надеялся, что отшельник сейчас сам себя выдаст – попробует напасть и убить. Конечно, сражаться с огромным мощным стариком я не собирался. Пусть он только выдаст себя, а там и Алтай подключится, и я, возможно, успею за деревьями спрятаться. Филька тоже хорошо свою роль исполнил – свинтил при первых же признаках опасности. Будем надеяться, что он уже добежал до села и поднял на уши мою свиту. Теперь остается только дождаться подмоги.

Однако Серафим не спешил проявлять свою предательскую натуру и нападать. Вместо этого он немного опустил опасный посох и пробурчал:

– Слыхал я, что в доме у Ермолая случилось. Большое горе. А ты, князь, стало быть, думаешь, что это потусторонний сотворил?

– Ага, зомби!

– Зомби? – знахарь явно впервые в жизни слышал это слово. – Хорошо, пусть будет зомби. Только я такими вещами не занимаюсь. Грех это – человеческую душу воскрешать. Да и невозможно её долго в мертвом теле удержать.

– Хочешь сказать, что это не ты помог душегубам? – Я с сожалением увидел, как Серафим окончательно опустил палку, и оружие вновь превратилось в мирный посох.

– Видимо, пришло время получить мне с тебя должок, князь. – Серафим прошелся по поляне под немигающим взглядом Алтая. – Сначала поведай, что тебе удалось узнать, а потом уже я свое слово скажу.

Похоже, драки не предвиделось. Я убрал шпагу в ножны и принялся за рассказ. Мне казалось, что перечисление всех злоключений займет гораздо больше времени, но по ощущениям я уложился минут в пять.

– Я сам видел, как ты оживил собаку. Потому и решил, что в деле Ермолаевых тоже замешан, – закончил я отчет.

– Негр, говоришь, встал и пошел? – Серафим так громко хохотал, что аж распугал всех птиц в округе.

Отсмеявшись, Серафим вытер слёзы и вновь стал серьезен.

– Ты же своими глазами видел болотную ведьму. И никаких догадок по этому поводу не возникло? Или ты думаешь, что я один природной магией владею?

Вот сейчас, когда он это сказал, мысль действительно показалась очевидной. Болотная ведьма наверняка могла и не такую гадость провернуть. Но, видимо, я слишком устал после прогулки в Душегубовку, чтобы сразу прийти к правильному выводу.

Однако Серафим, похоже, зла на меня не держал несмотря на ложное обвинение в страшном преступлении. Старик удобно расположился на пеньке и подставил бородатое лицо лучикам солнца, что с трудом пробивались сквозь кроны деревьев:

– А с ведьмой вопрос надо решать, князь. Вот тебе моя просьба – покончи с нечистой.

Ничего себе «просьба»…

Я засопел, не зная, что ответить. Нарушать княжье слово очень не хотелось. Но и вновь встречаться со страшной старухой я тоже не торопился.

А Серафим всё нагнетал:

– Только учти, что на своем болоте ведьма сильнее. Это она поторопилась, недооценила тебя, думая, что расправится с вами прямо в деревне. Впредь она осмотрительней будет. Так что для похода на болота тебе придется дружину собрать. Один даже не вздумай туда соваться.

– Да как-то и не собирался, – язвительно ответил я. Честно сказать, с дружиной тоже не хотелось соваться на болота. Тем более, где я возьму дружину?

– Дело это непростое, – согласно кивнул Серафим, словно угадав мои мысли. – Но в случае успеха, ты получишь в свои руки настоящее богатство. Это очень важный шаг.

– Какое богатство?

– Ох, князь… – вздохнул Серафим и повернулся ко мне. – Ведьма весь соляной прииск держит. Неужели ты еще не догадался? А все остальные преступники ей только помогают. Избавишься от ведьмы – завладеешь прииском. А это огромные деньги, которые сейчас текут мимо казны. Ты ведь не забыл наш разговор про дикаря Дункана?

За всеми этими заботами мне некогда было думать еще и про орду варваров, что собирали силы на западе, за рекой.

«Деньги, оружие, люди…»

Получается, лесной мудрец давно задумал этот демарш против конкурентки, только ждал подходящего момента. И сейчас, похоже, пришло время национализировать незаконное предприятие. Настоящий соляной прииск мог сильно изменить жизнь Приграничья.

– Где же мне взять дружину для такого похода? – спросил я обреченно.

– А ты подумай, – усмехнулся Серафим. – На то ты и князь, чтобы думать. Эх, какие тут раньше соболя водились. Жалко, истребили всех…

И тут у меня в голове словно щелкнуло: Денис Соболь! Надо идти к моему лесному названному брату на поклон.

****

Немного поплутав по лесу, я наконец-то вышел на ту полянку, где мы с Денисом пускали друг другу кровь в качестве первого знакомства. На полянке было пусто и тихо, только невидимые птички свистели под кронами.

– Денис! – крикнул я что было сил, понимая, что иным способом Соболя не отыщу вовек.

– Ну что ты орешь, князь? – раздалось откуда-то сверху. При этом все птички удивительным образом сразу смолкли. – В лесу надо потише себя вести.

Я поднял глаза и с трудом разглядел Соболя. В своей темно-зеленой накидке он почти сливался со стволом дерева.

Вождь лесного братства ловко спрыгнул с ветки и мягко приземлился рядом со мной:

– Рад тебя видеть, брат. С чем пожаловал?

Мы обнялись, словно действительно были самыми близкими родственниками.

– Нужна помощь, Денис. Требуется с бандитами вопрос решить.

– Это которые из Душегубовки? – небрежно уточнил Денис. Естественно, лесной житель хорошо знал, что происходит в соседних владениях. – И как же ты желаешь с ними вопрос решать? Хотя, постой, не отвечай.

Соболь повернулся к лесу и издал странный звук, похожий на курлыканье дикой птицы. Тут же ближайшая к нам чаща пришла в движение. Люди появлялись отовсюду: спрыгивали с деревьев, выбирались из-под листвы, выглядывали из травы. Уже через несколько мгновений нас окружила вся свита лесного князя.

– Расскажи нам свой план, Григорий Дмитриевич, – предложил Соболь. – Затем каждый сам примет решение.

Вся эта «демократия» была совсем некстати. Я надеялся, что Денис только сделает повелевающий жест, и ловчие тут же встанут «под ружье». Самое печальное, что плана-то у меня никакого не было. Пришлось импровизировать на ходу.

– В Душегубовке есть старый заброшенный острог. Думаю, что там у бандитов логово. Надо этот острог окружить, нагнать страху, предложить сдаться. Затем быстро нагрянуть на болото, там у них… э-э… атаманша.

– Болотная ведьма, – подсказал Соболь, и его верные товарищи словно вздрогнули и чуть от нас отступили.

– Ну, если хочешь, можно и так её называть… Короче говоря, главное действовать быстро, шумно, запугать, застать врасплох.

– Как ты меня только что застал врасплох? – усмехнулся Денис. – А ежели бандиты из острога не пожелают сдаваться? Что тогда? Побегут прямо на нас?

– Тогда придется применить силу, – пожал я плечами. На мой взгляд, это как раз было очевидно.

Но Денис только покачал головой и громко обратился к товарищам:

– Братцы, кто желает по живым людям пострелять?

Ответом ему было угрюмое молчание.

– Мы не солдаты, князь, – озвучил общее мнение Соболь. – Православные души губить не будем.

Я заскрипел зубами. Губить чьи-то души мне и самому не особо хотелось. Но что тогда делать?

И тут мне в голову пришла новая идея, показавшаяся мне просто блестящей:

– А вы стреляйте по ногам! Так ведь можно?

Неожиданно, лесные бойцы шарахнулись от меня еще сильнее. Послышался ропот:

– Совсем озверел князь!

– Изверг!

– Креста на тебя нет!

Я взглянул на Дениса и увидел, что он тоже ошарашенно хлопает глазами, словно я предложил нечто совершенно ужасное. Да в чем дело-то?

– То есть ты хочешь, чтобы эти люди перед смертью еще и от ран гнили и мучились? Не по-христиански это, Григорий Дмитриевич…

Кажется, я понял, что так испугало бесстрашных охотников. В этом диком времени любая серьезная рана почти наверняка означала заражение и долгую мучительную смерть. Антибиотиков-то нет, из средств лечения – только двуручная пила кузнеца Антипа. Да, пожалуй, действительно гуманнее убить на месте, чем «стрелять по ногам».

Похоже, я опять запорол переговоры, и биться с бандитами под руководством болотной ведьмы придется без дружины.

Вдруг мне на плечо легла тяжелая крепкая рука. Денис Соболь цыкнул на охотников, а затем обратился ко мне:

– Знахарь предупреждал, что ты пришел издалека, князь, еще плохо освоился. Так что вот тебе мое слово – нам нужен хороший план, без душегубства. И нужен опытный военачальник, который организует поход. Тогда и мы будем готовы помочь. Правильно я говорю, братья?

«Братья» засопели, закашляли, но потом нестройно ответили: «Всё так, Соболь!», «Ну ежели так…»

На том и порешили. Я пообещал Соболю придумать новый план и привести настоящего военачальника. Если по поводу плана идей пока никаких не было, то про «воеводу», к сожалению, были. Моей следующей остановкой будет покосившийся сарай отставного пятидесятника Захара.

****

Немного поразмыслив, я решил, что неплохо бы сперва посоветоваться с Пелагеей. Может она подскажет, как найти подход к вредному дядьке и уговорить взять на себя командование отрядом.

Свою подругу я нашел во дворе Одноглазого дома. Она задумчиво смотрела в сторону горизонта и, казалось, не заметила, моего появления. Но это, конечно, была только видимость. Пелагея замечала всё и всегда. Вот и сейчас, не успел я и рта раскрыть, как странная девушка меня опередила:

– Не серчай, князь, но в этом деле я ничем не смогу помочь.

Я замер. Это был очень неожиданный поворот. Уже настолько я привык, что Пелагея, как по волшебству, разрешает все мои проблемы, что почувствовал, словно мне влепили под дых.

– Что-то случилось?

Вместо ответа Пелагея взяла меня за руку:

– Прогуляемся, Григорий Дмитриевич…

Мы вышли со двора и пошли по кривым улочкам Выселок. Пелагея сворачивала словно наугад, без особой цели. Я почувствовал, что стало тяжелее дышать. Поднял глаза и увидел, как небо заволакивает свинцовыми тучами. Вдалеке послышался первый тихий раскат грома.

– Я просто хотел, чтобы ты поговорила со своим дядей… – попытался я возобновить разговор, но Пелагея резко осадила:

– Захар мне не дядя.

Не то чтобы я сильно удивился, скорее напрягся.

– А кто же он тебе тогда?

Но ответа вновь не последовало. А раскаты грома становились всё злее и тяжелее. Солнце скрылось за тучами, стало темно, словно уже наступила ночь.

– Герасим рассказал о вашей битве с болотной ведьмой. – Пелагея говорила спокойно, но её голос удивительным образом перекрывал и завывание ветра, и рокот надвигающейся грозы.

– Не переживай, мы с ней справимся! – постарался я успокоить Пелагею. Та в ответ только сильнее сжала мою руку, так что я даже поморщился от боли. Ну и силища у этой девицы.

Мы вышли к роще с дикими яблонями. Я несколько раз здесь наблюдал, как местные мальчишки собирают с земли мелкие полусгнившие плоды и устраивают «войнушку», пока полностью не покроются грязью и размазанной фруктовой жижей.

Сейчас здесь не было ни души.

Пелагея наконец-то меня отпустила и зашла в глубокую тень между яблонями. Полыхнула первая молния, и в её отблеске я увидел, что моя прелестница распускает завязки на рубахе.

– Мне только исполнилось пять лет. Я шла одна по лесу, бродила так уже целую неделю, – не оборачиваясь, начала рассказ Пелагея. А её ловкие пальцы продолжали развязывать одну верёвочку за другой.

– Питалась ягодами, пила сок растений…

Я, конечно, никогда не питался лесными ягодами целую неделю, но удивляло даже не это. Откуда Пелагея вообще помнила то, что с ней происходило в пять лет?

– И вот на дороге встретился мне солдат, что возвращался из столицы в родные края. Он взял меня к себе и всем представлял, как свою племянницу.

Так, с Захаром, кажется, ситуация немного прояснилась. Но оставался главный вопрос.

– А как ты оказалась одна в лесу в пять лет? – спросил я и почувствовал, как первые холодные тяжелые капли упали на лицо.

Мне показалось, что Пелагея вздохнула. Вот она стянула рубаху через голову, и в очередной вспышке молнии я увидел её обнаженную спину. Дождь уже хлестал в полную силу, но девица, кажется, не ощущала холода.

Покончив с рубахой, она принялась за юбку.

Эта сцена удивительно напоминала ту, что я совсем недавно наблюдал в Душегубовке. Только на этот раз «исполнительницей» была Пелагея.

– Я жила недалеко от леса, в страшном месте, – продолжила свой рассказ Пелагея. – Однажды не выдержала и решила сбежать из дома. И возвращаться туда не намерена.

– А как же твои родители? – В наступившей темноте я уже не мог ничего разглядеть. Кажется, Пелагея уже избавилась и от юбки. Значит, теперь на ней не осталось ничего, кроме сапожек.

К чему весь этот спектакль под яблонями?

– Из родителей у меня только матушка, – ответила невидимая Пелагея. – Если бы она хотела, то давно бы меня нашла. Но, видимо, у неё другая задумка.

– А кто твоя матушка? – Я едва не сорвался на крик, потому что именно в этот момент громыхнуло над самой головой.

Ослепительно хлестнула молния через всё небо. Посадки осветило, как прожектором. На какое-то мгновение я увидел полностью обнаженную Пелагею, стоящую ко мне спиной.

А еще узрел – на красивой упругой ягодице яркое родимое пятно. Оно выглядело так, словно девушку в детстве укусил неизвестный зверь, и теперь навсегда остался алый шрам в виде следа от зубов.

Глава 15

Я оторопело смотрел на обнаженную фигурку, которая казалась такой хрупкой среди мощных деревьев, под струями озверевшей грозы. Только эта внешняя хрупкость была обманчива. И всё, что я знал про свою подругу, тоже оказалось обманом.

Вот она, Пелагея, дочь болотной ведьмы и князя Васьки Штуки, беглого острожника. Теперь стали понятны многие странности в её поведении, в том числе умение видеть, о чем человек думает. А сейчас особого умения и не требовалось, чтобы распознать мои мысли.

– Ну что, князь, передумал меня в жены брать? – с вызовом спросила Пелагея и повернулась. В темноте я видел только её блестящие глаза. – Не забывай, как в народе говорят: «Пустишь ведьму к себе в постель, так она из тебя все соки выпьет».

Я молча стянул свой камзол и остался в одной рубахе. Она тут же промокла насквозь, но я не обращал на это внимания. Подошел к Пелагее и накинул куртку ей на плечи, прижал к себе.

Не знаю, что там в народе говорят, да и звезды мне уже не указ. Обнимая Пелагею, я был просто счастлив. Её тело жгло сквозь мокрую рубаху, а ливень словно начал обходить нас стороной: капли шумно лупили по листьям яблонь, а до нас не долетали даже брызги.

Пелагея обняла меня за плечи и посмотрела в глаза. И тут я пропал. Я ее целовал, скользил руками по белой коже, чувствовал каждый изгиб этого нежного тела. Мир исчез – осталась только она.

****

Выбрались мы из-под яблонь, только когда наступила настоящая ночь. Гроза давно прошла, а я и не заметил. Поддерживая друг друга, мы с Пелагеей шли по роще, скользя голыми ногами в грязи.

Она по-прежнему укрывалась только моим камзолом, а я так и вовсе прорывался к селу голый по пояс. Удивительно, но из рощи мы выбрались почти чистыми, словно грязь вошла в положение и решила не прилипать к нашим разгоряченным телам.

Настороженно прислушиваясь и хихикая, как школьники, мы бежали вдоль заборов, замирали в тени, если казалось, что впереди кто-то есть, а затем бежали далее.

Я приставил к стене Одноглазого дома лестницу, и мы забрались на второй этаж. Заклеенное рыбным пузырем окошко, конечно, не открывалось, поэтому я решился на святотатство: разорвал мембрану руками. Первым залез в комнату и втянул за собой Пелагею.

Почему-то всё это казалось мне прекрасным приключением, голова кружилась, как после трех кружек медовухи. Хотелось смеяться, петь, разворошить весь дом к чертовой матери, схватить бабку Аксинью, начать с ней кружиться, и нахваливать её зеленые щи.

Пробираясь по комнате, я споткнулся о что-то невидимое в темноте и тихо выругался.

– Не шуми! – пихнула меня локтем в бок Пелагея. Затем я услышал, как она зачем-то щелкает пальцами.

– Так, сейчас… – Снова раздался щелчок, и в руке у Пелагеи загорелась свеча, которую она непонятно как запалила.

Темная комната сразу осветилась, и я увидел кровать, на которой сидела Софья. Девушка с ужасом смотрела на нас, вцепившись зубами в край одеяла.

– Доброй ночи, – галантно поклонился я новой жительнице Одноглазого дома. Как же я мог забыть, что она выбрала именно эту комнату?

Однако моя вежливость дала обратный эффект. Софья раскрыла рот, одеяло выпало, и вот тогда раздался истошный вопль.

Уже не скрываясь, мы с хохотом выскочили из комнаты и успели спрятаться в моих покоях, пока не набежали люди.

Так начался мой роман с самой настоящей ведьмой.

****

Учитывая родственную связь между Пелагеей и болотной ведьмой, я больше не пытался просить мою возлюбленную о помощи. Однако, вопрос с тещей требовалось решить быстро и кардинально.

На следующее утро я отправился к сараю, где обитал Захар. Теперь я понимал, почему этот вредный мужик так противился моей близости с Пелагеей. Он не знал, как отреагирует заезжий князь, если увидит «клеймо ведьмы» на теле девушки.

Я сразу собирался успокоить своего сенсея в отношении этого вопроса, а потом уже перейти к обсуждению операции захвата бандитов.

Захар встретил меня возле дома. Он задумчиво ковырял кинжалом толстый сучок, словно выпиливал по дереву. Время от времени вытягивал руку и придирчиво осматривал свое творение со всех сторон. На мой взгляд, это выглядело, как обычная ветка с прорезями, никакой эстетики.

– Приперся, светлый князь… – не глядя на меня процедил Захар. Теплое приветствие вполне в его духе, так что поначалу я ничего не заподозрил.

– Надо поговорить о Пелагее, – сразу решил я перейти к делу. – Я знаю, что…

Захар резко поднял руку с кинжалом и прервал мою заготовленную речь:

– Дорвался, князь, я понял. – Учитель вскочил на ноги и отшвырнул в сторону кинжал и ветку. – Давай делом заниматься.

С этими словами он обнажил шпагу и двинулся ко мне с угрожающим видом. Раньше мы никогда не проводили тренировочных спаррингов на настоящих клинках. Обычно сражались на толстых струганных палках. Изменение в тренировочном методе меня насторожило. Я попятился. Тоже выхватил свой фамильный клинок и встал в боевую стойку.

Я уже неплохо (по собственным ощущениям) обращался со шпагой. Однако, до уровня опытного бойца мне, конечно, было далеко. Поэтому и не торопился бросаться в атаку, медленно отступал перед соперником, стараясь предугадать по его взгляду, что он собирается делать.

Захар лениво поигрывал шпагой, не утруждая себя даже тем, чтобы повернуться боком.

– Так ты, князь, всерьез собрался со мной шпагой биться? Ну давай, посмотрим… – Захар сделал резкий выпад, и острие клинка едва не чиркнуло меня по лбу, я еле успел отшатнуться.

Быстро смещаясь вперед и назад, я старался «раскачать» соперника. Но, поскольку именно Захар меня этому и научил, на него мои потуги не произвели никакого впечатления.

Еще один выпад, и шпага едва не вылетела у меня из руки. Захар так сильно приложился по гарде, что вибрация, казалось, пошла через всё тело.

– Что замер, князь?! – Захар всё больше входил в раж, а я всё больше забывал, чему он меня учил. Против мастера не работали ни финты, ни смена позиции.

– У тебя другая сила есть, – вдруг рявкнул Захар и больно ударил меня по бедру клинком плашмя. Я едва не взвыл и опять захромал по кругу, отмахиваясь от учителя шпагой, как веткой от комаров.

– Была одна смешная история, животики можно надорвать. – Захар продолжал гонять меня по поляне перед сараем, а сам параллельно рассказывал свою «смешную историю». При этом дыхание у него ни разу не сбилось, хотя двигался он даже активнее, чем я.

– Служил в столице один приезжий. Мечтал военную карьеру сделать при дворе. Трудолюбивый, талантливый был парнишка. Да вот беда, не вышел он родством. Аристократической крови в нем – ни капли. Думал, что усердием возьмет… Ха-ха! – Захар воспользовался тем, что я заслушался, и провел атаку, в результате которой я запутался в собственных ногах и полетел на землю.

Сенсей подгонял меня пинками, пока я искал в траве шпагу и поднимался на ноги.

– Сыночки князей, да бояр через ступеньку по карьерной лестнице вверх прыгали, а трудолюбивый наш всё лямку в казарме тянул. Но вот удача! Война!

Поляк-сволочь на Русь-матушку попер. Тут-то и развернулся наш безродный. Всегда первый в каждой рубке, трофейных коней чуть ли не табунами приводил. На войне карьера быстро делается, вот и парнишка в командующие выбился, целую полусотню под его начало поставили!

Вернулся в столицу при параде. Даже благородные девицы на молодого героя войны заглядывались. И мечталось парнишке, что теперь он не хуже аристократов будет. Ведь делом своё положение заслужил! – Захар на мгновение задумался, и я попытался этим воспользоваться. Почти достал его кончиком шпаги, но тут же получил кулаком под дых. Сам виноват, слишком сблизился.

– Об чем это я? – Захар словно не заметил моей неуклюжей попытки его царапнуть. – Ах да! Гуляет, значит, наш полусотник по вечерним улицам столицы. Весь такой важный, золоченые пуговицы на мундире горят. И вдруг видит – переполох какой-то…

Двое молодых господ в богатых платьях что-то уж слишком прижались к дамочке в переулке. Та пищит, а вырваться не может. Парнишка уже видит себя в будущем головой войска, а тут такая пакость. Не мог же он пройти мимо.

Особо не разбирая в темноте, кто есть кто, расшвырял паскудников. Дамочку даже не разглядел, та сразу сбежала. Один из побитых господ достал плетку и хотел меня по харе… Так я у него эту плетку отнял и самого отстегал, как последнего гада. – Захар настолько увлекся историей, что сам не заметил, как перешел на рассказ от первого лица. Ну и хорошо, а то надоели уже все эти намеки.

– Наутро приходит ко мне на квартиру важный пузырь, вручает вызов на дуэль. Мол, сынок важного князя не намерен терпеть оскорбления от всякой казарменной сволочи.

Выяснилось, что я рыло начистил не кому-нибудь, а самому младшему князю Воронову, дворянину, чей род идет чуть ли не со времен первого Рюрика. Дуэли-то я не боялся. Этот потомственный только с иноземными учителями в саду практиковался, пока я со шпагой в руках Русь защищал.

К тому же, тут вот какое дело, по дуэльному кодексу разрешалось биться только холодным оружием. Никакой магии! А что твой Воронин без своих аристократических способностей сделает? Ты слушай-слушай, князь, мы как раз к важному переходим. – Захар, видимо, понял, что окончательно меня загонял, и чуть ослабил натиск.

– Вот у тебя уже язык на плече. Если бы я хотел, то давно кишки твои по веткам развесил. А где же твоя магия? Злобы тебе не хватает, князь! Ну что уставился, как гусь на татарскую грамоту? Просыпайся, говорю, сопля! – Захар с удвоенной энергией бросился пробуждать во мне непонятную силу. Уже перед глазами плыли красные пятна, а во мне даже обычной силы не осталось, что уж говорить про магическую.

– Вот светлый князь Воронин на меня магии не пожалели. Как увидел, паскуда, что конец ему приходит, так про все дуэльные кодексы забыл. Швырнул синюю огненную дрянь прямо мне в лицо, чуть зенки не выжег. Дуэль-то остановили, но, дабы княжий сын позора избежал, виноватым меня выставили. И хоть бы она зараза из свидетелей заступилась!.. Но нет! Кто такой безродный пятидесятник против могучего рода Ворониных?

За то, что честь мундира опозорил, звания меня лишили, со службы поперли, еще и плетей всыпали перед всей полусотней, которой я еще недавно командовал. Вот такая история, князь. – Захар грустно вздохнул и закрутил настолько сложный пируэт своей шпагой, что она словно живая обвилась вокруг моего клинка и вырвала его из руки.

– Ну что, подыхать будешь или про свою блахародную силу вспомнишь? – Захар уперся острием шпаги мне в грудь.

Подыхать в мои планы никак не входило, поэтому я зарычал и выбросил обе ладони вперед, представляя, как с кончиков пальцев сейчас сорвутся молнии, и Захар отлетит в сторону.

Однако метнуть молнии не удалось. Я зарычал еще сильнее и затряс растопыренными пальцами прямо перед лицом сенсея.

– Не обделайся от натуги-то, – посоветовал Захар и убрал шпагу. – И пальцы не так надо складывать. Я у благородных кое-что подсмотрел, потренируем культяпки твои.

Я решил, что на этом тренировка окончена, и тяжело осел на землю. Взглянул на свои дрожащие руки. Мне показалось, или действительно кончики пальцев горят, словно я окунул их в расплавленный воск? Так и хочется этот огонь с себя стряхнуть, освободить.

Я несколько раз махнул кистями, будто стряхивал воду, и вдруг увидел слабую вспышку, затем еще одну. После того, как Захар уверено сказал, что я могу (!) пользоваться магией, я словно получил разрешение, и теперь сам ощущал растущую внутри силу.

Захар в стороне наблюдал за моими упражнениями.

– Возвращался я в родное село с мыслью, что придется удавиться, – неожиданно продолжил рассказ сенсей. – Слишком жег сердце тот позор, что пришлось вынести от благородных тварей. Но уберег Господь, встретил я на пути девочку, от горшка два вершка. Заблудилась, видать, и давно по лесу плутала.

Забота о Пелагее дала мне новый смысл в жизни, можно сказать, девочка спасла и меня, и душу мою от погибели. И если ты, князь, её обидишь хоть словом, хоть делом, пеняй на себя. – Теперь тренировка точно была окончена, и Захар собрался удалиться в свой сарай.

– Нет желания еще покомандовать отрядом? – спросил я и с трудом поднялся на ноги.

Захар остановился и вопросительно на меня посмотрел.

– Есть казенное дело. Важное. В остроге засели бандиты…

Захар криво улыбнулся:

– Воевать, значит, желаешь, князь? Ну что же, давай повоюем. Охотников, что ли, к делу призвали? Приводи ко мне Соболя, всё решим.

Я с облегчением выдохнул. Добиться согласия Захара оказалось проще, чем я ожидал. Надеюсь, он не собирается меня прирезать в пылу сражения, а потом преподнести Пелагее эту горестную весть, как несчастный случай.

Я снова потер пальцы, но магический огонь в крови успел угаснуть. Ничего страшного, я уже ощущал пробуждающуюся силу.

****

Военный штаб организовали прямо в Одноглазом доме за обеденным столом старосты. Платон Егорович немного потолкался между собравшимися, повздыхал, а затем удалился, прихватив с собой Фильку, притаившегося в темном углу комнаты.

Софья презрительно сморщила носик и тоже вышла. После ночного происшествия она со мной вообще не разговаривала, а Пелагею, казалось, хотела убить взглядом. Моя подруга тоже отказалась принимать участие в планировании убийства родной матери, и осуждать её за это не берусь.

В итоге в «штабе» остались только Захар, Денис Соболь, Герасим, да я сам – четвертый. Пятидесятник явился на удивление трезвым и чистым. В глазах бывшего командира плясали радостные огни, он едва не пританцовывал вокруг стола, расставляя «тактические» плошки и камешки и объясняя остальным придуманную им диспозицию.

А диспозиция, на первый взгляд, была прелесть как хороша.

Первым делом Захар объяснил, что не следует переться всей толпой прямо в Душегубовку. Эдак все душегубы, даже невиновные, разбегутся по лесам, на всякий случай. Он предложил Соболю со своими бойцами выдвинуться заранее, ночью, идти не по главной дороге, а звериными тропами, которые охотникам хорошо известны.

Далее следовало занять позиции вокруг двух главных входов в острог и ожидать. Денис погладил свою холеную черную бородку, что-то прикинул в уме и кивнул. Видимо, перспектива часами сидеть в засаде не пугала опытного ловчего.

Затем Захар обрисовал нашу роль. Нам предстояло выдвинуться в сторону расположения вероятного противника утром на телеге. С собой возьмем Илью Кривого, чтобы со стороны казалось, будто везем подозреваемого для проведения следственных действий. К тому же, по задумке Захара, гончар понадобится позднее, и для других целей.

Предполагалось, что на телеге, кроме самого подозреваемого, поедем мы с Герасимом. Даже возницу Андрейку решили оставить дома. Сам Захар собирался укрыться под покрывалом, чтобы его раньше времени не заметили.

– И ежели разбойники вдруг решат вас самих по дороге подкараулить и порешить, то я успею на подмогу прийти… Наверное, успею. – Захар зловеще мне улыбнулся, а затем продолжил двигать по столу плошки, объясняя дальнейшие действия.

Я вполуха слушал, а сам сжимал и разжимал кулак, каждый раз чувствуя слабую горячую пульсацию, словно сдавливал в ладони маленький уголек. Всё пытался поймать правильную степень усилия, чтобы и жар ощутить, но и «уголек» не раздавить.

А еще я думал о главаре бандитов. Илья-гончар описал его, как личность весьма примечательную:

Семен Кутерьма – рецидивист, беглый каторжник, по пьяни любил перечислять собственноручно загубленные им души и всегда уходил за четыре десятка, прежде чем сбиться со счета.

Именно он был связным между контрабандистами и болотной ведьмой. Именно он передал гончару склянку с зельем, которое велел влить в рот Федоту после того, как Илья его порешит.

Хитроумная диспозиция Захара – это, конечно, замечательно. Но когда начнется заваруха, последнее слово всё равно будет за мной. С этим согласились все, даже Захар. И я полагал, что главная задача – это отсечь змее голову. Без главаря бандиты сами разбегутся.

Так что я прилежно внимал Захару, но параллельно в голове выстраивал собственный план.

Ведь именно мне предстояло встретиться лицом к лицу с Семеном Кутерьмой еще до того, как начнется основной «веселье».

Глава 16

Телега поскрипывала, лошадь фыркала на мошек. Я развалился на куче тряпья, закинул ногу на ногу и с наслаждением грыз соломинку. Герасим мычал бесконечную дорожную песню, время от времени понукая молодую кобылу, чтобы та сильно не своевольничала.

Понятное дело, не абы кого, а князя на расследование везет! Можно немного и погордиться, но в меру.

Я поерзал, устраиваясь поудобнее. Ощутил под локтем мягкий бок Захара, который спрятался под тряпками. Не смог отказать себе в удовольствии и вдавил локоть изо всех сил, якобы случайно. Из-под маскировки послышалось злое шипение, и я снова спокойно улегся, направив ясный взор в небо.

Илья Кривой несколько раз встречался с разбойниками возле заброшенного острога, когда передавал им очередную порцию горшков для хранения соли. Единожды или дважды заходил через пролом стены, чтобы помочь сгрузить свою хрупкую продукцию. И по его словам получалось, что острог – это настоящий лабиринт, скрученный из дюжин переходов, как между камерами, так и подземных.

Что там на самом деле внутри происходит – одному богу известно. Стало быть, бандиты легко смогут улизнуть, если захотят.

Чтобы это предотвратить, мы и направлялись прямо в логово врага с размеренной скоростью, на тяге в одну лошадиную силу. Острог уже высился перед нами: мрачный, тихий, заросший со всех сторон лесом.

Как и все прочие строения этого времени, крепость была выполнена почти исключительно из дерева. Я насчитал три высокие башни, одна из которых уже завалилась – не выдержал сгнивший фундамент. Неприступная некогда стена состояла из почерневших толстых бревен, вкопанных в землю и смотревших в небо острыми обтесанными носами. Когда подъехали поближе, увидели, что в одном месте выломаны сразу несколько таких столбов – можно и на телеге проехать.

Арестованный Илья-гончар был не в курсе нашего генерального плана, поэтому начал трястись еще на подъезде к Душегубовке, когда понял, куда мы направляемся.

– Бог с вами, господа хорошие! – чуть не плакал Илья. – Не надо нам в острог соваться! Прирежут за милую душу!

– Это ты за меня или за себя беспокоиться изволишь? – с усмешкой уточнил я, не отрываясь от созерцания серого утреннего неба.

– Христом богом молю, князь!.. – так и ныл Илья, пока я на него не цыкнул. А Герасим глубокомысленно добавил:

– Раньше надо было переживать, когда отца собственной жены убивал.

– Так ведь заставили! – И вновь Илья начинал описывать свою несчастную любовь к подлюке Софье, да как к татям подался, чтобы богатства на выкуп невесты собрать, да как попался на любовь, аки на крючок… Надоел, честное слово.

– Взял бы себе обычную бабу, без придури, – выдал Герасим запоздалый совет, – и жил бы, в ус не дул, лежал на печке, да поплевывал.

– Да ты их видел, обычных-то?! – горячился Илья. – Страшные, грязные, на таких и собаки не лают!

– Сам-то прынц… – обиделся за душегубовских баб Герасим. Видимо, вспомнил, как за ним ухаживали после драки с ведьмой. – Ладно, что уж теперь. Кажись, приехали, князь.

****

Территория острога оказалась намного шире, чем виделась снаружи. Само здание тюрьмы было из серого камня и тянулось почти вдоль всей северной стены крепости. Маленькие оконца в камерах зловеще чернели. Вероятно, в жаркий день этот каменный мешок превращался в адский котел.

Телега пробиралась по узким дорожкам, свободным от травы. Большая часть территории заросла репейником и крапивой в человеческий рост. Герасим молча указал мне на землю, и я увидел четкие следы от колес. Острог только выглядел заброшенным. На самом деле здесь часто возили какие-то тяжелые грузы, раз накатали такие колеи.

Кривой Илья притих, съежился. Только после того, как я показал ему кулак с плеткой, гончар мотнул головой в сторону тюрьмы. Значит, бандиты засели именно там.

Я сделал вид, что разминаю шею, а сам незаметно огляделся. В округе не было достаточно высоких деревьев, только чахлые кусты карабкались по частоколу. Где же засели мои стрелки? Согласно плану, им следовало с ночи занять позиции вокруг переднего и заднего входов в тюрьму.

Либо егеря действительно смогли стать настолько невидимыми, либо мы с Герасимом и Захаром в одиночку лезли в самое осиное гнездо.

Перед тем, как отправляться на операцию, я спросил у Герасима, как он справился с осами.

– С какими осами? – не понял мой помощник вопроса.

– Ты рассказывал, как однажды косил в поле и налетел на земляных ос, – напомнил я историю. – Как ты в итоге с ними справился?

– Ах, вона что… – Герасим прищурился. – Обложил я, значит, всё гнездо по кругу сухой травой, обкопал, да запалил. Огонь внутрь кольца пошел, гнездо выжег. Вот так и справился. В итоге…

Герасим никогда не интересовался, откуда я беру странные слова, которые никто больше не употребляет. При этом сам догадывался о значении выражений и использовал их при любом удобном случае.

– В итоге, все осы передохли.

Такой подход меня впечатлил. Очень чесались руки поджечь острог, да ловить разбойников по одному, когда они выскакивать из огня начнут. Но я решил сначала действовать менее радикально.

А сейчас, оказавшись перед старой тюрьмой, не наблюдая никого из своих стрелков, подумал, не слишком ли я перемудрил. Но поворачивать в любом случае было уже поздно. Мы подкатили к самому разлому, где стена не выдержала давления земли и пошла трещинами. Вот оно, логово. Сейчас будем проводить экспроприацию.

****

Я спрыгнул с телеги и сделал несколько махов руками и приседаний, чтобы разогнать застоявшуюся кровь.

– Живее, арестованный! Показывай, где с разбойниками якшался! – зычно обратился я к Илье. – Шевелись, а не то в грррзыло!..

Я специально старался орать погромче и пострашнее, чтобы жители острога точно услышали.

Герасим помог связанному гончару спуститься с телеги и повел его ко мне, придерживая под локоть.

– Князь!.. – едва не плача умолял Илья. – Давно это было, ужо не припомню!

– Сейчас ты у меня всё припомнишь! – Я всё больше вживался в роль нахального самоуверенного князька. – Покажешь, где нычки, и спокойно пойдешь на каторгу. Иначе вздернем! Хочешь, чтобы тебя на площади перед односельчанами вздернули? А ну, говори!

У меня уже заканчивалась фантазия, что еще можно обсудить перед входом в тюрьму, дабы убедить невидимого врага в собственной глупости и никчёмности.

Тюрьма по-прежнему казалась безжизненной. Ни звука не доносилось со стороны темного пролома. Ладно, у меня имелась еще одна заготовка, как раз на такой случай.

– Я же тебе объясняю, баран, – я ухватил трясущегося Илью за бороду, – Пару мешков соли возьмем, и всё. Никто не заметит! Я же сюда не с отрядом солдат пришел. Тихо всё сделаем. От вырученной монеты и тебе копеечка обломится. Будет, чем кузнецу заплатить, чтобы кандалы не сильно затягивал.

Конечно, так себе военная хитрость. Но у меня была надежда, что местные гангстеры не очень сильны в психологии и не раскусят мою примитивную провокацию.

Внезапно я почувствовал на себе тяжелый недобрый взгляд. При этом вокруг было по-прежнему тихо и безжизненно. Словно сама тюрьма заметила вторжение громких людишек, и теперь внимательно нас рассматривала, решая, как бы половчее эту мелюзгу прихлопнуть.

Илья бухнулся на колени и уткнулся лбом в землю. При этом он бубнил что-то нечленораздельное. Стараясь не обращать внимания на внезапную тяжесть в области сердца, я отправился к пролому в стене.

Сначала послышался тихий шорох, словно ветер пробежал по верхушкам деревьев. Однако ни деревьев, ни ветра не наблюдалось. Затем стукнул камушек, внезапно сорвавшийся со стены, хотя самому по себе срываться ему тоже не было причины. Незаметно, вся местность наполнилась шуршащими звуками, словно старая крепость оживала, расправляла затекшие плечи.

Я остановился перед черным разломом. Рука так и тянулась к шпаге, но я себя сдерживал. Пусть сначала недобрые хозяева покажутся. И наконец-то хозяева показались.

Грузный мужик с косматой нечесаной бородой вывалился из разлома в стене и угрюмо на меня взглянул. У данного субъекта были две интересные особенности. Первая – это вырванные до самого носового хряща ноздри. И так-то не сильно приятная рожа из-за этого походила на череп. Вторая особенность – это огромный топор на длинной ручке. Орудие выглядело тяжелым, но абориген держал его, как игрушку, чуть ли не двумя пальцами.

– Далёко заехал, князь… – хриплым голосом обратился ко мне мужик. – Никак заплутал?

– Ты почему, сволочь каторжная, шапку перед господином не ломаешь?! – Я решил по полной программе врубить «тупого». Пусть разбойники поверят, что им ничего не угрожает.

Вместо ответа безносый два раза стукнул обухом топора по большому валуну, что лежал рядом. На звонкий сигнал выползли еще три мужичка, такой же полузвериной наружности. Один держал в руках большой кузнечный молот, а остальные так же были вооружены топорами дровосеков.

Илья-гончар каждый раз путался, когда я просил его назвать точную численность разбойников, засевших в остроге. То ли пятеро, то ли семеро… Я предположил худший вариант, и на всякий случай рассчитал силы с запасом – на дюжину душегубов. Но сейчас я понял, что всё равно поскромничал. Всё новые жители острога выползали из своего убежища и, молча обступали нас по кругу. Кажется их уже было больше двух десятков.

– Но-но! Не шали! – Я вытянул обе руки вперед и показал угрюмым бандитам средние пальцы.

Перед выездом «на дело» у Захара было совсем немного времени, чтобы обучить меня правильно складывать знаки для вызова магических заклинаний. И первым, что он мне показал, стал именно классический «фак».

Я изумленно смотрел на неприличный жест. Полусотник шутить изволит?

– Давай, князь, повторяй! – жестко потребовал Захар. На его лице не было и намека на улыбку.

Я смущенно кашлянул и выполнил знакомый с детства жест. В этот же момент со среднего пальца сорвалась маленькая молния, от которой Захар еле успел увернуться.

– Неплохо, князь! – похвалил меня учитель (кажется, впервые в жизни) – Быстро схватываешь.

Тут я уже не выдержал и прыснул:

– Серьезно? Вот такими жестами магия пробуждается?

– А что смешного? – насупился Захар. – Я долго за благородными господами наблюдал, запоминал…

Тут я понял, что в этом мире «фак» не является неприличным жестом. Вероятно, никто и не догадывается, что это может обозначать что-то оскорбительное. Интересно, в аристократической магии все жесты такие веселые?

После первого часа тренировок я научился более-менее управлять силой молний, сжимая пальцы то жестче, то мягче. Немного пострелял разрядами по пенькам, каждый раз оставляя на дереве сильные черные опалины.

– Не переусердствуй, князь, – предупредил Захар, который лежал в теньке своего сарая и наблюдал, как я развлекаюсь.

А я уже и сам почувствовал, что пора остановиться. Каждая новая молния выходила всё слабее несмотря на то, что я выкручивал «факи» едва ли не до судорог в кистях. Затем закружилась голова, словно резко упало давление. Перед глазами всё качалось, в ушах стоял противный тонкий звон.

В изнеможении я опустился на землю прямо там, где стоял. Похоже, «мана» закончилась.

Захар легко вскочил на ноги и подошел ко мне.

– Теперь я могу тебе шею свернуть, а ты и не пикнешь, великий маг. – Захар насмешливо смотрел на меня сверху вниз. – Теперь понял?

– Что понял? – слабо ответил я. Даже губы шевелились с трудом, в горле пересохло.

– Что у всякой силы есть предел, – пояснил Захар. – Сейчас тебе надо поспать, и всё снова будет в порядке.

Вот это была неприятная новость. Если в бою у меня кончатся силы, придется просить врагов немного подождать, пока я покемарю? И что тогда толку от этого колдунства?

– Опытные боевые маги знают рецепты зелий, которые позволяют быстро прийти в себя. Но я этого не изучал, так что не подскажу. Еще слыхал, что горячая свежая кровь магической силой насыщает… Но это ты уж сам проверяй.

С помощью Захара я смог подняться на ноги. В тот вечер вернуться к любимой Пелагее мне было не суждено. Завалился спать прямо на стог сена в сарае пятидесятника. Даже не уснул, а просто потерял сознание. На следующее утро запястья и пальцы всё еще ныли, но голова не кружилась и в ушах не звенело.

Я решил, что пока буду пользоваться магией только в крайних случаях, потому что к истинному магическому бою еще не готов.

Однако разбойники-контрабандисты этого не знали. Поэтому испуганно попятились, когда я обеими руками выполнил «факи», и на кончиках пальцев заискрились тонкие белые молнии. В этом и состояла задумка – запугать бармалеев. Может сами оружие сложат, и тогда обойдется без кровопролития.

Косматые бандиты, как зачарованные смотрели на молнии, всё дальше отступая от нашей телеги. У некоторых из них так же были вырваны ноздри. У других на лице ярко чернели следы от клейма: буква «К» на правой щеке, «А» на лбу и «Т» на левой щеке.

Я сообразил, что «КАТ» означает «каторжник». Клейма на щеках ставили специально повыше, почти под самыми глазами, чтобы позорные буквы нельзя было скрыть под бородой. Варварство какое-то…

Однако не все обитатели заброшенного острога испугались моих молний. Вот из-за спин напуганных мужиков вышел еще один головорез. Этого я опознал сразу по описанию Ильи-гончара: ростом повыше меня, широченные плечи, бритая башка. На лбу клеймо в виде буквы «В», на щеках – «О» и «Р». «ВОР», значит.

Господин Семен Кутерьма собственной персоной. Вожак всей этой каторжной богадельни.

– Не менжуйся, братцы, – уверено проговорил Кутерьма и оскалился. – Ежели князь в меня молнией пукнет, руби его!

С появлением главаря разбойники явно осмелели. Они больше не пятились, а наоборот, стали оттеснять нас к телеге. Я выхватил шпагу и махнул ею перед носом Семена. Тот инстинктивно отпрянул, и это ненадолго остановило атаку.

Моя главная задача состояла в том, чтобы развернуть главаря спиной к телеге. Дальше по условному сигналу выскочит полусотник, и Кутерьма отправится на тот свет. В отличие от лесных братьев Захар не испытывал никаких мук совести по поводу того, что ему придется умертвить «православную душу». А я согласился с этим планом, поскольку иначе одним трупаком не обошлось бы – полягут многие и многие, как с одной, так и с другой стороны.

Отвлекая на себя внимание, я отпрыгнул в сторону. Кутерьма набычился, огромный топор держал обеими руками. Он уже стоял, повернувшись к телеге боком. Пока что всё шло по плану. Еще пара маневров и можно крикнуть «Болотная ведьма сдохла!» (это и был условный сигнал для Захара).

Мой клинок со свистом выписывал в воздухе восьмерки. После тренировки по управлению магической силой, я начал лучше чувствовать и свое зачарованное оружие. Шпага словно живая вздрагивала, лезвие сверкало искрами.

– Советую сложить оружие и сдаться! – громко предупредил я Кутерьму. – Обещаю, что суд над вами будет честным и снисходительным!

– Видали ужо ваш поганый суд… – Семен смачно харкнул себе под ноги. Несмотря на все мои старания, спиной к телеге он так до конца и не повернулся.

А я всё прыгал перед Кутерьмой, как Петрушка, не осмеливаясь напасть по-настоящему. В голове сам собой сложился стишок:

«В правой – шпага, в левой – “фак”, Вышел на войну дурак…»

И тут вожак неожиданно утратил ко мне интерес. Вместо того, чтобы зачаровано следить за искрящейся шпагой, как планировалось, он повернулся к телеге.

– Чавой-то елозит под тряпьём… – Кутерьма легко взмахнул своим страшным оружием и обрушил топор прямо на покрывало, под которым прятался полусотник.

Раздался отчаянный вскрик, словно Захара перерубили пополам. От этого крика у меня внутри всё похолодело, шпага в руке задрожала и перестала искриться.

– Рубай их, братцы! – рявкнул Кутерьма, и тут началось…