Дурак. Книга 3

Зачин

Дурак

Книга 3

…Буду пух глотать, буду в землю нырять

И на все вопросы отвечать: «Всегда живой!»

«Про дурачка», Гражданская Оборона

Зачин

Скоморох плясал как одержимый.

Лицо его раскраснелось, пошло пятнами, проступающими даже сквозь размазанные белила. Он тяжело дышал, перескакивал с ноги на ногу, но все еще старался удержать на физиономии гримасу веселья и задора.

Получалось все хуже и хуже.

Веселые частушки давно кончились, прибаутки иссякли, и даже накладной птичий нос, похожий на придавленный дверью палец, лишь жалко болтался, больше не вызывая потехи. В конце концов плясун совсем бросил попытки выровнять дыхание и припомнить новые смешинки. Он лишь все медленнее притоптывал, шумно глотал воздух да все чаще зыркал в угол, бросая жалобные взгляды. Туда, где сидел щуплый мальчишка.

Из-под пальцев парнишки, шустро и легко мелькавших по жилам узорчатых гуслей, лилась музыка. Дерзкая, резвая, задорная, она поначалу и кинула скомороха в пляс, дала нужный ритм, повела в буйное веселье, но… Со временем силы паяца иссякли, хохотушки закончились, а гусли все играли и играли. Не давая скомороху остановиться.

Жалобно брякали многочисленные бубенцы-колокольцы на цветастом тряпье, лупили по богатым коврам стоптанные поршни, хрипло вырывалось из глотки обжигающее грудь дыхание, но никак нельзя было замереть.

Потому что гусли не умолкали.

Странно, но на лице мальчишки не отражалось ни злорадства, ни радости. Ничего. Рассеянный образ безумца с мутными глазами, устремленными вникуда. Это давно не удивляло дворню — парнишка был таким всегда, с самого первого дня своего появления в хоромах князя. Блаженный, видать, шептались. И чем молодой княжне глянулся, неясно. Пошушукались, побормотали да и забыли. Скучно, право дело, обсуждать безучастного ко всему юродивого. Может, потому и приютила Избава мальца, все ж перед пращурами зачтется доброе дело. И парнишка остался жить при палатах. Тенью бродил по округам да порой радовал всех игрой на гуслях, до которой оказался большой мастак.

Вот как сейчас. Правда, отчего-то теперь не мог унять свой пляс несчастный скоморох. И хотел бы упасть, рухнуть на пол, рискуя вызвать гнев владыки, да уж и так все одно. Рад бы, да ноги не дают, окаянные. Бьют из раза в раз топотом залихватским, выкидывают коленца.

В дыхании плясуна начали слышаться надломленность, сиплый хрип, как у загнанной в скачке да невыхоженной лошади. Глаза его налились дурной кровью, стали мутными, почти незрячими, на губах проступила желтоватая пена…

— Довольно! — негромкий, но резкий окрик князя Осмомысла, подкрепленный крепким ударом кулака о подлокотник трона, разнесся по хоромам. И почти сразу гусли послушно умолкли. Мальчишка, прижав жилы ладошками, словно вбирая в себя последние отзвуки мелодии, застыл с прямой спиной. Тихий, безучастный, будто неживой. И почти в тот же миг тяжелым мешком рухнул на пол обессиленный скоморох. Засвистел опаленными легкими, часто заперхал, задыхаясь.

— Уведите! — поморщившись, бросил князь и махнул рукой.

Тут же к несчастному бросились несколько человек челяди, подхватили под руки, поволокли прочь. Осмомысл даже не глянул вослед плясуну, лишь крикнул вдогонку: — Отпоите, да дайте отщип серебра в дорогу. За потеху.

Он решил, что лучше уж уточнить, а то излишне ретивые слуги чего доброго отходят паяца хворостинами да погонят взашей. Старался все же, резвился, а что мальчишке не угодил, так кто ж знал бы…

Мрачнее тучи князь повернулся к Избаве, доче любимой. Та восседала на соседнем троне, деревянном резном стуле с высокой спинкой, меньшей копии отцовского, и, не таясь, веселилась. Чуть не хлопала в ладоши и зыркала лисой. Хоть и не мог сердиться подолгу на чадо старый вояка, а все же должен был дать укорот. Буркнул, нахмурившись:

— Лютуешь, егоза? А коль бы помер плясун? Знаешь, какая дурнина б пошла по землям, а? Мол, князь Осмомысл сгубил в собственных палатах странствующего человека, которые, как известно, любимцы пращуров. Как бы перед народом ответ держать я стал?

На миг Избава стала серьезной, вздернула носик и сказала строго:

— Тятенька, так то бы не ты его сгубил, а гуслярчик. А он тоже странник, если тебя ум не подводит. Аль не помнишь, как мы его на тракте подобрали пару месяцев тому назад?

— Забудешь тут, — хмыкнул князь, но доча не обратила на то никакого внимания. Продолжила:

— А потому не в учет бы шла беда. Мало ли какие споры-пересуды меж блуждающего люда. Слова бы тебе никто не сказал! — Она вскинула ладошку и воздела к бревенчатому потолку пальчик: — Это раз. А два — нечего было этому баламошке нашего парю обижать. Ишь, явился, ащеул, важная курица, и давай указания раздавать. Да так снисходительно, будто это его, межеумка, личный гуслярчик. А он наш! Точнее мой! Так что поделом морде.

Старый князь потянулся всем грузным телом и прислушался к себе. Нет, злости как не бывало. Хоть по сусекам нутра скреби, не найдешь. Потому он лишь вздохнул и махнул ручищей:

— Где ж ты таких слов бранных-то набралась. Не так давно из стольного града вернулась, наукам там училась, а, глянь, уже балакаешь, будто с ушкуйниками дружбу водишь иль на конюшнях промышляешь. А ведь тебе бы…

— Не начинай! — строго рыкнула доча и тут же вскочила. Зашелестела тяжелым сарафаном на меху к все также неподвижно сидевшему мальчишке. Только бросила через плечо: — Поделом ему, так и знай! Да и вообще, Боложек просто спуску не дал задире, вот и все!

И она хихикнула, увлекая гусляра прочь из хором.

Следом за ней, почуяв недоброе расположение духа владыки, бесшумно поспешили и прочие служки. Князь остался один.

— Приютили незнамо кого, — процедил он сквозь зубы и сжал кулаки, хоть как-то стараясь раззадорить себя. — Неведома зверюшка, право! И ведь назвала еще… Болог. Будто издевается. Какое же добро от щегла этого? Одни хлопоты да харчи переведенные.

Осмомысл еще немного посидел, все силясь разгневаться, однако ничего у него так и не выходило. Да и подлая челядь предусмотрительно попряталась, не на ком было душу отвести, а там может и занялось бы пламя от искры. Он собрался уж было вставать да отправляться в личные покои, как вдруг за спиной его раздался хрипловатый голос:

— Добрый ты человек, князь. Вертит тобой доча, как хочет, как лиса хвостом, а ты и рад.

Осмомысл даже не повернул голову, сразу узнал говорившего. Только вздохнул. Странное дело, любой другой за такие речи уже через четверть часа вился бы полозом под плетьми, а позже с содранной со спины кожей молил о скорой смерти. Любой, но не этот странный человек. Отчего-то все его речи казались старому князю такими правдивыми, такими правильными, словно были это его собственные мысли, а старик лишь выпускал их на белый свет.

Князь не удержался и все же бросил косой взгляд на неслышно вошедшего из задней дверцы гостя. Старик? Нет. Хоть и щуплый, согбенный, осунувшийся весь и какой-то несуразный. Еще и шрам этот жуткий через всю щеку дергается потревоженной змеей. Князь, бывший воевода, хоть и повидал за свою долгую жизнь немало ран, а все же отчего-то старался лишний раз не глядеть на жуткого червя, приютившегося на лице скитальца. Сразу ясно, что жизнь проволокла его туда и обратно немало, но назвать стариком никак было нельзя. Нет, не понять, сколько отмерил лет на земле он. Никак.

— Видал, что вытворяет! — грустно обронил князь, в очередной раз отложив размышления о прошлом гостя до поры. — Что хочет воротит!

Он неопределенно махнул в сторону двери, в которой скрылись не так давно Избава с гуслярчиком.

Осмомысл поднялся. Все его когда-то могучее, а нынче уже изрядно обрюзгшее тело колыхнулось. С трудом распрямившись, он заложил руки за спину и медленно прошелся взад-вперед по палате, словно размышляя о чем. Сутулый уродец не мешал, терпеливо ожидал, так и оставшись стоять в тени за креслом князя, хотя Осмомысл точно знал, что просто так его странный знакомец не является. Ну и пусть его, обождет.

Внутри владыки вновь копилась мутная тревога. Чувство это поселилось в нем давно, обжилось, разложило скарб и явно не собиралось уходить. Тягучее, липкое. Оно теперь не отпускало князя ни на миг. Оттого и пытался тешить он себя то пирами шумными, то охотой, а то и потехой, как сейчас, да только мало помогали и буйные попойки с дружиной, и веселые скоморохи. Это коль сегодняшнего не брать, конечно, с него-то какая забава. Благо, что не кончился прямо на полу. Да и тогда что-то кольнуло во владыке, шевельнулось, а может быть вот оно? Озлиться, запустить кубком в челядь, заголосить басом так, чтобы стены затряслись да с соседнего частокола воронье в испуге разлетелось, ухнуть от души кулачищем. Может даже казнить кого, отвести душеньку… Чтобы злобой жгучей выгнать тревогу липкую. Заискрила надежда, да погасла, оставив лишь вонючий дым разочарования. Не шла ярость, не шла злость, не было им больше места внутри старого князя.

Осмомысл остановился посреди залы, крепко зажмурился и с силой потер пухлыми пальцами виски, аккурат пониже узкого златого венца. Бросил устало:

— Хотел чего, Ханур?

Щуплый человек со страшным шрамом тут же отделился от сумрака, частью которого притворялся все это время, шагнул из тени и коротко поклонился:

— О, великий из великих, самый благой из владык… — затараторил он почтенно, однако в голосе его не слышалось и толики уважения и подобострастия. Так говорят привычные и порядком уже опостылевшие слова, походя, лишь бы отдать дань обычаям. Потому князь только поморщился еще больше и выдохнул:

— Оставь это! Одни мы тут, нечего поклоны бить.

Человек тут же умолк и холодно улыбнулся одними губами.

— И то верно. Дело важное у меня к тебе, Осмомысл! Не требует промедления. Давеча вызнал я…

Двое слуг, что притаились по ту сторону двери княжьей залы в ожидании вызова владыки, тут же отпрянули и поспешили прочь. От беды подальше. Потому как за то недолгое время, что странный человек с жутким шрамом поселился в хоромах, каждый уяснил твердо — упаси чуры перейти ему дорогу аль ненароком проведать про его дела. Нет уж, мы лучше будем немы и глухи ко всему, да зато живы.

Потому как сень, как прозвала его дворня, принес в Опашь-острог то, чего не смогли ни буйные наймиты варяги, ни кровавые забавы двух братцев-однобрюшков, верных псов княжьих, ни мертвяки неугомонные.

Он принес страх.

***

— И что? — Глазько, рябой детина, обладатель могучего стана и немалой щели меж передних зубов, наклонился вперед. В распахнутых широко, по-детски, глазах плескалась смесь ужаса и любопытства. Еще бы, не часто оказывали межеумному парню честь посидеть вот так, по-свойски, в хозяйственных пристройках среди остальной дворни. Сторонились обычно сильного да не шибко умного помощника конюха. Оно и понятно, завсегда меж люда молва ходит, что кто головушкой не вышел, тому в животе матери Лихо на ушко нашептывала, вот и стараются не глядеть лишний раз в глаза таким. А тут не побрезговали, не погнали, даже каши отвалили. Добро, с горкой. Жевал теперь Глазько угощеньице нежданное да слушал. И вот не удержался, выпалил да сам испугался. Отпрянул назад, попытался всю свою косую сажень съежить. Эх, лишь бы не погнали.

Не, кажись, миновало. Только глянули остальные да покивали головами. И впрямь — что?

Сидевшие подле догорающего очага, что был заточен в каменный круг прямо посреди низкой деревянной пристройки, служившей челядной трапезной, молчали. Ждали продолжения. На дворе давно уж стемнело, и по-хорошему пора было разбредаться на покой, но все же нынче собрались слуги послушать байки старика Прешки. Дело мутное, тайное. И не только на княжьем постое про то перешептываются, а по всему Опашь-острогу. А может и дальше.

Прешка, грузный, еще кряжистый дед, седой как лунь и черный лицом, пожевал сухими губами, огладил длинные усы и продолжил негромко:

— А и то. Любопытство оно везде лаз найдет, везде тропочку проторит, будто водица. И в наших краях сыскались мужи, кто стал задаваться нужными вопросами. Задаваться да копать, вызнавать, — дед подобрал себе плошку с дымящейся еще кашей, повозил в ней деревянной ложкой, словно выискивая что, хотел было отправить в рот да передумал. Так и оставил плошку в ладонях, руки греть. — Везде выспрашивали, искали ниточки, а все пусто. Стало понятно одно, будто из ниоткуда взялся чужестранец. Ни в остроге, ни в округе никогда про него слыхом не слыхивали, в глаза не видывали. А уж такого точно приметили б да запомнили!

Дед Прешка выразительным жестом провел двумя пальцами от переносицы до самого низа щеки, видимо, изображая приметный шрам, и тут же смахнул ладонью, сжал в кулак и дунул. Сгонял, значит, дурнину, чтобы не прилипла. Остальные слуги с подворья, которых собрался здесь добрый десяток, согласно закивали и тихо загудели. Да, мол, чудно. Опашь, конечно, острог немалый, да все одно многих знаешь даже с окрестных деревень, и чужак сразу глаз мозолит. Запомнили бы.

Прешка дождался, пока челядь угомонится, отложил так и не тронутую кашу и продолжил, медленно обводя серыми глазками собравшихся:

— Ни следа того чужестранца, ни памяти. Будто и не было его никогда вовсе.

— Может, из далеких краев явился? — бросил кто-то без особой уверенности.

— Может и так, — легко согласился дед. — Да только говорю ж, любопытство оно пыткое, будто лисий нос. Вызнавали далеко по округам, не проходил ли такой человек, не брел ли мимоходом, не прибился ли к какому обозу торговому аль ушкуйникам. Даже на охотничьих заимках выведывали, хоть оно и понятно, что маловероятно — разве ж пойдет один добрый человек лесами, минуя дороги да урочища. Там ему или погибель верная от зверя да упыря, или…

Дед понизил голос до шепота, прищурился, повел могучими плечами и закончил:

— Или не такой уж и добрый то человек!

В трапезной повисла давящая тишина. Даже угольки в очаге перестали пощелкивать, будто боялись нарушить думы собравшихся. А поразмыслить и впрямь было о чем. Ясно было больше даже не то, что странный чужак появился будто из ниоткуда, а какие люди про то вызнавали. Уж явно не пьянчужка Мыхмоня, что в портах обитается. При деньге люди, при связях, что могут всю округу на уши поднять, под каждый камень заглянуть. Крупно рыли.

— Верно мыслите, други, — будто угадал дед. — Важные мужи за то взялись, и неспроста. Тревожно людям за родные края, за будущее свое и народа. Потому как может и скажу крамолу, да только такое у многих в остроге на уме, не к добру, когда такое происходит. И ведь ладно бы приплутал да бродил по улицам, голосил разное, пообвыкли да и забыли. Так нет. Ведь как объявился и сразу подле князя. Мало того, будто лучший друг стал разом, одним махом оттеснил и советников верных, и дружину, и родичей. Разве что с дочуркой не сладил. Ну так то понятно, владыка в Избаве души не чает. И ведь как за креслом княжьим встал? В один миг. Без интриг, без подвохов. Р-раз и будто всегда за плечом Осмомысла был.

Прешка вновь пожевал губами, поразмыслил и все же взял обратно плошку, загреб полную, с горкой, ложку и отправил в рот.

— Говорю вам, — пробубнил он, чавкая и плюясь крупой на рубаху. — Нечистое дело тут! Оттого и тревожатся видные люди. Мало ли что душегуб юродивый нашепчет князю на ушко.

И опять все негромко загомонили, соглашаясь. И не так важно было, что никто ни разу не видел за чужаком ни злых дел, ни расправ кровавых, а все ж любой, кому тот попался на глаза, уяснял — черным веет от сеня, который сам себя именовал Хануром. Гибельным.

Каждый то чуял в Опашь остроге.

Каждый, кроме князя.

Глазько согласно кивал в такт остальным и глуповато улыбался. Хорошо ему было, душевно. По-свойски мысли тайные обкумекали, все разом. Каши, опять же, подсыпали, не пожалели.

Хорошо.

Отблески затухающих углей вяло приплясывали на темных бревнах под потолком.

***

Девица вышла на крыльцо и с наслаждением втянула полной грудью свежий уже вечерний воздух. Позади осталось недавняя потеха, в которой, если признаться, по душе ей было больше позлить тятеньку, нежели помучать несчастного скомороха. И теперь на душе было как-то пусто и тоскливо, как бывает всегда после безудержного веселья. Не душа — двор заброшенный.

Избава украдкой вздохнула и поозиралась, словно опасаясь, что кто-то подслушает ее мысли, однако ж все княжье подворье как метлой вымело. Вокруг не было ни души, и княжна еще успела удивиться, куда это подевалась вся челядь. Время еще не глубокое, а поди ж ты, попрятались. Неужто так гнева тяти испугались? Подумала Избава и сама себе головой замотала. Знала она, что часто старался люд простой хорониться да лишний раз на глаза не попадаться с тех пор, как объявился при Осмомысле колдун этот черный. И не только при хоромах, а во всем остроге поубавился народ. Будто накрыло всю округу каким саваном, придавило к земле, заставляло лишний раз глаза к небу не поднимать, голоса не повышать, да и вообще по домам сидеть.

Девица зло сжала кулачки и слегка пристукнула по резным перильцам. В глазах ее полыхнули огоньки гнева. Так бывало каждый, без исключения, раз, как только вспоминала она Ханура, прихлебателя тятенькиного нового, коего именовала никак не иначе нежели чаклуном, псом или полозом. Уж больно не переносила она на дух странного и страшного чужака. Хотя не таким уж и новым был этот незваный гость, если разобраться. Когда появился он у ворот княжьих палат?

Избава нахмурилась и поморщила носик, стараясь припомнить. Да почитай, не кануло и двух седьмиц по возвращении их из соседнего княжества, как и явился высмерд! Еще тогда сердце екнуло у княжны, кольнуло злой занозой, как увидела черного Ханура. И ведь как шило в воду прошел и сквозь охранцов, и сквозь челядь всю, заявился в палаты Осмомысла, будто к себе домой, прямо посреди совета дружинного, да встал спокойно по левую руку от трона княжьего. Так и остался. Слова никто не молвил. Лишь позже увидала Избава гада, отшатнулась брезгливо, да пошла прочь, а после долго слушала наигрыши гуслярчика верного, успокоиться пыталась. Не по нутру, ох не по нутру пришелся ей странный чужак. И день ото дня неприязнь та крепла.

Впрочем, надо отдать должное Хануру, он был с ней честен. Ни разу не юлил, не норовил завести дружбу аль услужить. Презрительным взглядом холодным дал понять, что чувства их взаимны. На том и порешили негласно.

Девица чуть поежилась от налетевшего с севера колючего ветра, вжала голову в меховой воротничок и надолго залюбовалась рыжим закатом. Отсюда, с княжьего холма да с высокого крыльца всегда открывался прекрасный вид на западающее светило. Часто, еще до отъезда в стольный град на постижение наук, любила Избава выбегать сюда да заглядываться на затухающий пожар дня. Было в этом что-то успокаивающее. Вот и сейчас по старой памяти выскочила.

— Любо!

От хрипловатого голоса, что раздался вдруг совсем рядом, она дернулась и почти тут же устыдилась того. Поджала побледневшие губы и взяла себя в руки, чтобы не обернуться, не подать виду испуга. Умел подлый змий вот так подкрасться неслышно, всегда появляясь как из-под земли. А, может, и впрямь…

Девица украдкой поплевала через плечо. Прочь такие думы, да на ночь темную глядя. Беду бы не накликать.

Кажется, этот ее жест не укрылся от Ханура. Он снисходительно хмыкнул. Княжна же, чувствуя, как ее опалил стыд, лишь крепче впилась пальцами в несчастные перила. Хотя и сама не поняла, с чего бы то. С какой стати позорно оберегами да шепотками себя охоронять? А вот все ж умудрился, уколол, полоз!

— Сдается мне, — чуть погодя заговорил Ханур, — гложет тебя что-то, красна девица.

Она молчала, не удостаивая нежданного собеседника ни взглядом, ни словом. Только, кажется, ему того было и не нужно. Старик бормотал монотонно, как бы рассуждая, будто он и вовсе был один на крыльце и вышел просто так, пустить слово на ветер, побеседовать с уходящим солнышком.

— Много что может терзать девичье сердечко, — бесцветные, скучные слова плыли, лениво уносились прочь. — Забота о дряхлеющем тяте, упущенные годы, бурная кровь, что ищет выхода, непомерный груз обязанностей дочери князя и будущей матери наследников венца…

Ханур выдержал едва ощутимую паузу и бросил нехотя:

— …Ожидание любимого.

Княжна не сумела совладать с собой, вновь дрогнула. Чуть заметно, но проклятый колдун уловил и это. Опять хмыкнул, будто узнал то, за чем явился.

Она не выдержала, резко, по-кошачьи, развернулась, готовая высказать гнусному уроду все, что накопилось. Метнулась и замерла, растерянно и часто моргая.

Рядом никого не было.

Одна она была на высоком крыльце. Лишь по стене княжьих палат медленно ползла вверх черная тень от перекрывавшего закат частокола.

Освещенные бревна казались кроваво-красными.

***

Они встретились в узком переходе.

Мальчишка, по обыкновению тихий и покойный, брел из трапезной. Губы его, лоснящиеся от свежего жира, недвусмысленно намекали, что гусляр только что обильно и весьма добро поужинал. Причем явно чем-то более щедрым, нежели полагается прислуге или, тем более, потешнику молодой княжны. Небось, урвал остатки после вечернего стола Осмомысла, что еще не растащили стражники и старшие повара. Ушлый малец, хоть и блаженный. Парнишка шел, по обыкновению прижимая чехол с гуслями, с которыми не расставался даже во сне. Он высоко, будто слепой, задрал голову и выпрямил спину, уставившись прямо перед собой. Час был уже поздний и Боложек спешил в выделенный угол. Обычно на женскую сторону отроков не пускали, мало ли что у жеребячьей поры на ум взбредет, однако ж для мальчишки давно сделали исключение. Безобидный юродивый словно верный пес не хотел покидать княжну и затихал лишь неподалеку от нее, а потому получил свой закуток в каморке неподалеку от покоев Избавы. Вот и теперь, набив порядком брюхо, он петлял по коридорам палат, когда из-за поворота навстречу ему вынырнула черная тень. Шагнула вперед, преграждая дорогу. Нависла.

В потемках, освещаемых лишь робким светом лучины из дальнего конца узкого коридора, тень казалась пугающей. Словно крикса или стрига-душежорка вышли на свой страшный промысел. Вот-вот схватят мальца, утащат в свое кружение! Однако ж парень ничуть не испугался. Остановился и замер, продолжая глядеть куда-то мимо. Будто просто ждал, когда случайная помеха уступит дорогу или разминется с ним.

Кажется, это очень злило черную тень. Она приобрела более четкие очертания, сформировавшись в узкую, неуклюжую фигуру. Из мрака высунулась в рыжеватый отсвет клочковатая борода, щуплое лицо с горбатым носом. Блеснули влагой два колючих глаза. Дернулся прижатой змеей длинный шрам.

Ханур не спешил разойтись с наглым щеглом. Долго и пристально глазел прямо в гладкий безучастный ко всему облик, словно хотел высмотреть что-то, углядеть, найти. Нет, ничего. Не лицо — маска, бледное изображение идолка.

— Не боязно тебе… — начал было старик, но тут же осекся. Он знал ответ. Уже не один раз встречался он вот так, украдкой, с маленьким гусляром, все пытался дознаться, достучаться, да только все было бесполезно. Мальчик каждый раз лишь застывал истуканом и ожидал, когда ему уступят дорогу. И тот, кого челядь звала сенем, а молодая княжна колдуном и сам бы себе никогда не признался, что такое поведение парнишки неимоверно раздражает его.

Старик замялся, еще какое-то время потоптался рыхлой черной тенью и наконец зло прошипел:

— Долго нам с тобой еще хороводы водить?

И тут случилось чудное. Что-то дрогнуло в рыбьих водянистых глазах мальчишки. Блеснуло хитрой искрой. Гуслярчик моргнул раз-другой, и вот уже на колдуна смотрел осмысленный взгляд. Колючий и хитрый.

Насмешливый.

— Спешишь куда-то? — Голос у мальчика вдруг оказался неприятным, глумливым, с низкими нотками. Чужой голос. — Всему свое время, чернокнижник, не толкай в спину судьбу.

Мальчишка растянул рот в страшной, чудовищно-невозможной улыбке и бросил властно:

— Дорогу дай!

Слегка опешивший, но не подавший виду Ханур, молча посторонился, пропуская в узком проеме щуплого гусляра, и лишь когда тот протискивался рядом, схватил за плечо, развернул и впился взглядом в лицо мальчишки.

Перед колдуном застыла безучастная маска ребенка, с которой куда-то в неведомую даль, за него, старика, вперилось два слюдяных блюдца глаз. Лицо тихого безумца.

Ханур с прищуром проводил маленькую фигурку мальчишки с гуслями, пока та не скрылась за поворотом, и одними губами прошептал:

— Я подожду, одноглазая. Мне есть, что обдумать.

На миг он побледнел, неестественно выпрямился, словно прислушиваясь к каким-то внутренним голосам, что-то забормотал. На лбу его выступила легкая испарина, хотя в хоромах в нынешнюю пору было прохладно. Часто закивал головой и добавил:

— Да, да. И впрямь. Нам! Нам есть, что обдумать.

1. Сказ про спасение чудесное, полон лютый да жизнь невольничью

Раскаленное колесо светила неспешно плыло по выжженному полотну небосвода, перекатывалось по крутой дуге. Некуда ему было спешить. Из лета в лето, из века в век проходило оно свой путь над бескрайним миром. Через многие земли, через многие края несло пылающий обод. Все, казалось, повидало, все рассмотрело, и ничем не удивить его было, никакими великим бедами аль радостями. Бесконечен путь огненного обода, бесконечен и однообразен. Ничто давно уж не могло заставить хоть ненадолго замедлить ход, придержать неумолимый круговорот. Так и теперь не было никакого дела ему до крохотной фигурки человека, бредущего через бескрайний океан выжженной сухой травы. Мало тревожила судьба несчастного великое колесо, да и, если так подумать, не было никакого дела ему вовсе до доли людской. Вот и теперь добралось светило неспешно до самого зенита, поворочалось да и пустилось под уклон.

Потому как бесконечна эта дорога по бледному покрывалу небосклона.

Бесконечна и скучна.

Юноша устало поднял голову и прищурился, глядя на немилосердно палящее солнце. Тяжело выдохнул и медленно побрел своей тропой, разве что в другую сторону от движения небесного колеса. Высокая трава колыхалась вокруг потревоженным морем на много верст вокруг, уходила длинными перекатами куда хватало взгляда, рыжим, местами цветастым, пологом заполоняла все вокруг. Кончики ее, украшенные пушистой бахромой соцветий, то и дело прилипали к потному телу молодого человека, оставляли на темной обветренной коже желтоватые зернышки и пух, отчего становился похож он на ощипанного куренка. Впрочем, до того парню давно не было совершенно никакого дела. Да и, казалось, совсем не трогало его ничего, и весь он был сосредоточен лишь на том, чтобы с упорством переставлять ноги раз за разом и ничего более. Та невнятная рванина, когда-то бывшая рубахой, а теперь служившая жалким подобием головного покрова, мокрая от пота свисала на плечи, то и дело норовя упасть краем на лицо. Юноша был бос. Ноги его, в закатанных до колен широких штанах, покрылись густым слоем пыли, под которым можно было различить неимоверное множество мелких порезов — подарочков степных острых трав. Но и это не заботило парня.

Он шел. И каждый следующий шаг давался ему все труднее. Нога поднималась все неохотнее, порой загребала сухой земли, но он заставлял себя сделать еще один шажок. Другой, третий, десятый. Но все же в конце концов силы оставили юношу. Он остановился, слегка покачиваясь, и вновь запрокинул голову, проводил мутным взглядом катящееся прочь солнце. Улыбнулся, разорвав корку на пересохших губах, и только потом рухнул на колени, постоял так с миг и завалился лицом вниз в сухую траву.

Пропал.

Колышется бескрайнее море Ржавой Степи. Кто там идет на дно, канув в безвестность?

***

Отромунд понимал, что умирает. Хотя, надо признать, за последнее время он стал неприятно часто сталкиваться с этим ощущением, и в какой-то момент оно даже как-то притупилось, стало пресным, что ли. Парень хотел было улыбнуться своим мыслям, но не знал, сможет ли, да и вообще, осталось ли у него тело, голова, руки-ноги? Ах, пусть его!

Рухнув в траву, остро пахнущую прелью и жарой, молодец только и успел подумать о насмешке судьбы. Больше размышлять было-то и не о чем, потому как о своей несчастной недоле, о покинутой любви, о забытой родне и оставленном дядьке успел он вдосталь поразмыслить за те дни, что плутал по степи, словно дикий пес. Времени было у него предостаточно и пока брел он днями под палящим солнцем, и ночами, когда колотила его крупная дрожь от холода. Все косточки перемыл он себе и так и эдак отхлестал в мыслях за глупость, за наглость и резвость непомерную. Да и что еще оставалось, кроме как покаяться перед неминуемой гибелью?

В то, что он идет умирать, Отер не сомневался ни мгновения. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы скумекать — бредя по бескрайней Ржавой Степи наобум, не ведая ни направления, ни дороги, без запасов воды, да имея при себе лишь украденный ножик, вероятность выжить была примерно такой же, как у червя вернуться в добром здравии с рыбалки.

Поначалу юноша вздыхал, что в бурной реке, что каким-то чудом не утащила сразу на дно, сгинул верный его меч. Вздыхал, но сам понимал, что толку от верного оружия было б чуть — как оставят силы от жажды и голода, так много не навоюешь. Потому ворчал для виду молодец и брел дальше, продолжая то корить себя, то размышлять. что лучше было бы встретить стрелу кочевника, чем шакалов. Да, легкая смерть она всегда милее, что ли.

Однако ни степные хищники, ни набежники так и не удостоили несчастного юношу своим вниманием, и на третий день блужданий Отер понял, что скорее всего уготована ему самая лютая и долгая погибель. Он пожал плечами и поплелся к горизонту.

Что ж, значит, заслужил.

Сейчас, лежа в густой траве, почти впав в беспамятство, Отромунд словно во сне разглядывал обрывки последних дней, что проносились хороводом перед глазами. Отчего-то вся прошлая жизнь его смешалась мигом в какое-то единое булькающее варево, из которого всплывали пузыри-воспоминания. Выходили на поверхность, кружили, показывая на жирной поверхности бок былого, и лопались, вновь смешиваясь с остальной жижей.

Вот увидел он, как в ночи покидают они с дядькой Опашь-острог. А здесь, в зимней стуже, мчит от них прочь девка-красная, что мертвячкой снегуркой оказалась, ныряет в ужасе диком сквозь костер и вспыхивает… искрит. Следом являлась ночь, северная, бледная, каменистая, и жалкий островок костра, от которого невольно отсаживается статная бледная девка-богатырша, зыркает на жалящее пламя бельмами глаз… Меняются пузыри прошлого, кружат, вертят. И со дна поднимаются совсем недавние, свежие — как взмывает он над крутым обрывом, подхваченный сильными руками полкана, как летит в бурную реку…

Он сам толком не понимал, что было дальше. Лишь холодные объятья воды, гул, забивающий все и вся вокруг, и чехарда. Помнил, как тело его било и бросало из стороны в сторону, кружило, как на ярмарочных забавах-покатушках, не давая прийти в себя, вдохнуть, разобрать хоть что-то. Как тяжесть пут и ржавой железки тянет вниз, на каменистое дно, и как…

А вот как нырнул из-за пазухи в ладонь, спеленутую путами, краденный ножик, не мог вспомнить. Да как-то так легко все вышло, само собой, что и опомниться не успел. Чиркнул по крепким веревкам, высвободился и тут же смачно приложился головой в бурном потоке о случайный окатыш-валун.

Как на берегу оказался тоже не помнил. А как отлежался да чуть порадовался, что еще доведется немного полной грудью подышать, так и сообразил запоздало, что коль и выпадет, то не очень долго. Потому как на все окрест, куда ни брось взгляд, простиралась бескрайняя Ржавая Степь. Лишь бурлила за спиной река.

Недолго решал-думал молодец, как быть ему. Не было видно вдали ни становища полканов, ни других поселений, а значит, отнесло его порядком. Хорошо было б вдоль реки идти, конечно, да только смекнул парень, что одним концом идет она аккурат обратно к конелюдам. А уж те второй раз точно решат не резвиться да и порешат одним махом вора. Вторым же хвостом синяя змея уносилась в самое сердце степи. И вот тогда уж было б лучше идти в лапы полканов. Отер подумал, подумал да и порешил взять крутой крюк, дабы обойти на десяток верст улус, миновать его и выбраться на тропу, по которой он с обозом торговым и приехал. А там уж их дождаться. Вряд ли полканы злость на простых людях срывать будут, не по их укладу такое. Нет в том доблести богатырской. После — обратно, домой. Повиниться перед дядькой и покорно в Опашь-острог возвертаться. Авось, минует.

На том и порешил.

На третий день пути Отер стал подозревать, что что-то пошло не так. Степь все не менялась, а заветная тропа или хотя бы цветастые флаги улуса полканов вдалеке так и не показывались.

На пятую ночь он окончательно убедился, что заплутал.

И вот теперь, лежа в пряной траве, парень тихо смеялся. Он чувствовал, как ведогонь внутри него вот-вот дрогнет и шагнет прочь из бренного тела. Уже вот сейчас…

— Аха, чэ! Излембэ хтма!

«Вот уж не думал, что яга, что явится за мной, будет так чудно говорить, ” — отрешенно подумал в дурмане Отер, совершенно не заботясь о том, что пограничницы давно уж никого не забирали, да и вообще с чего бы им болтать с умирающим. Однако праздные раздумья его были прерваны. Юношу очень резко вздернули вверх и попытались поставить. Не открывая глаз, парень хотел было возмутиться такому обращению со стороны душеводительницы и даже открыл было рот, но вместо этого вновь осел на непослушных ногах и на этот раз стал терять сознание.

— Аха иш! Урус ллэ! — раздалось откуда-то приглушенно кудахтанье яги.

«Красиво изъясняется все ж!» — успел подумать Отер и окончательно провалился в забытье.

***

Вырвали юношу из густого мрака беспамятства, надо сказать, весьма грубым, если не хамским способом. Сначала на бедную голову было вылито целое корыто премерзейше воняющей тухлой воды, после чего почти сразу же в бок пребольно врезался мысок сапога. Хорошо так, с оттягом. Весь процесс приведения в чувства сопровождался невнятной речью и гоготом многих голосов. Впрочем, такой метод заставил парня начать очень быстро соображать и догадаться, что за одним пинком вскорости непременно последует новый, а потому он, еще не открывая глаз, умудрился вскочить на четвереньки и отпрыгнуть куда-то вбок. И лишь потом замотал головой и проморгался.

Рука парня уже невольно рыскала в поисках ножа за поясом. Но последнего все никак не сыскивалось.

Вокруг был полумрак, но не те тягучие холодные вечерние сумерки, что бывают на границе ночи. Нет, все здесь скорее напоминало полутона хлева, в который входишь с яркого дня и ждешь, пока глаза пообвыкнут. Яркие солнечные лучи, что пробивались в щели неведомой постройки и плыли в пыльном воздухе, только добавляли сходства.

Отер с тревогой стал озираться и почти тут же приметил, что место, в котором он оказался, больше напоминает юрту или шатер. Такой, какие были у полканов. От этой мысли по спине у парня пробежал холодок — коль угодил он обратно в лапы конелюдов, то теперь уж точно не удастся обмануть смертушку! Да и сами полканы, небось, захотят вдоволь позабавиться. Однако ж почти сразу мимолетный страх прошел, потому как молодец смог разглядеть в неверном свете множество людей. Стояли и сидели они вдоль стен, увешанных цветастыми тяжелыми полотнищами и коврами. Почти все были одеты в длинные плотные кафтаны, обильно украшены мехами и кожей. Лиц почти нельзя было разглядеть, но отчего-то Отер сразу смекнул, что оказался у какого-нибудь из племен степняков, которых кочует по Ржавой Степи невиданное множество. Парень не удержался, выдохнул и даже глуповато улыбнулся.

Впрочем, почти сразу он сам себя одернул:

«Чему радуешься, дурачок? Что от смерти тебя избавили? Так, а будет ли та жизнь лучше погибели? Чай, не знакомцы добрые, чтобы привечать».

Мимолетный свист воздуха и острая боль подтвердили опасения парня. Невольно он зашипел и схватился за ужаленное место, а кривоногий, как и все степняки, голый по пояс, потный кочевник уже шел к нему, с довольной улыбкой наматывая хлыст на предплечье. Отер быстро смекнул, что это было так, для острастки, чтобы он сразу уразумел, куда попал — захоти степняк и легко бы распорол таким кнутом плечо парня до кости. А так, лишь кровь пустил. Пустяк.

Кочевник не спеша двигался к юноше под галдеж и хохот остальных степняков, а Отера все не покидало странное ощущение. Не понимал он — в голове ли еще мутится или же чудь под землей новые норы роет, что твердь сотрясается, а потому все плывет и дрожит перед глазами. И лишь когда идущий к нему голый степняк чуть дернулся, а где-то под полом порядком тряхнуло и громыхнуло, парень с изумлением догадался, что шатер… движется.

Все же силы, изрядно истощенные от блужданий по степи, оставили его, и под новую волну гогота Отер повалился на деревянный настил. В ухо бил скрежет и скрип невидимых осей.

«Будто на телеге лежу,» — с удивлением подумал молодец и бездумно уставился на пыльные сапоги с загнутыми носами, что встали прямо у лица.

— Урус ллэ! Хай гулпе! — раздался откуда-то сверху глумливый рык.

И спустя миг в животе будто лопнул бурдюк, переполненный болью.

Хохот.

Хозяин, тот самый кривоногий кочевник с плетью, после показательной порки поведал Отеру, что жалкая жизнь юноши более ничего не стоит. А если чего и стоит, то только той цены, которую он, храбрый Ыгбей, за нее назначит. И слушаться теперь ему, сопляку, надобно только Ыгбея, потому что именно он, отправившись в дозор перед караваном, приметил с холма умирающего да спас его от лютой гибели. А то стал бы он, урус ллэ, блуждающим хтхэ и бродил бы по бескрайним степям. Незавидная доля даже для врага. А они, гордые и храбрые кочевники, чтят достойный уход.

В общем, выходило так, что теперь Отер был личным рабом Ыгбея. Чем степняк был крайне доволен.

Выслушав плохо, но все же понятную речь кривоногого (где-то степняк кое-как наловчился балакать на родном молодцу языке), юноша не нашел ничего лучшего, чем прошипеть:

— Нож верни!

За что и был вновь нещадно бит крутоносыми сапогами.

— Нож, урус ллэ, — выдохнул порядком запыхавшийся, но развеселившийся кочевник, — он у нас только вольным надобен. А ты теперь мой вещь, да! Скажу смешно делать — сделаешь. Скажу траву из-под копыт моего коня есть — съешь. Скажу умереть — умрешь! Гха?

И пошел прочь из большого шатра. Даже не обернулся. Да и остальные собравшиеся почти тут же потеряли всякий интерес к юноше и стали разбредаться.

Лежал Отер и думал, крепко думал о доле своей, о сказанном веселым степняком и о том, что он вернет ножик.

Вернет волю.

Лишь глухой грохот под полом все не смолкал.

Так Отер остался в караване.

Почти сразу выяснил он, что оказаться ему выпала недоля в «гостях» у племени Хатлы. Сами они непременно добавляли к этому либо «Великие», либо «Истинные сыны степей». Это название Отеру ничего не говорило. Однако хозяин парня, весьма охочий до болтовни, поведал своему рабу, что много в Ржавой степи племен, да только истинные наследники великого кочевья только одни (тут юноша даже переспрашивать не стал, кто же это по мнению Ыгбея, быстро усвоив, что непонятливых невольников бьют). Остальные же дети шакалов и поедатели падали (молодец тогда чуть не брякнул что-то вроде «ну то как водится», но вовремя прикусил язык). В общем, выходило так, что вся эта тьма племен, родов и прочих кочевьих ватаг кружит из века в век с выпаса на выпас, то и дело вступая в свары и ссоры меж собой, дабы что-то там доказать. Это если не считать постоянной грызни с русичами или кровавых схваток с псоглавцами.

Помимо этого парень разузнал, что быть ему теперь вечно рабом, так как по законам Хатлы тот, кого спас или пленил степняк (а в случае Отера явно произошло и то, и другое) теперь целиком и полностью принадлежит хозяину. И вообще парень, неблагодарный ллэ, должен в ножки кланяться и славить Вечную Кобылу, что выпала ему такая честь до конца своих дней выплачивать долг жизни Ыгбею.

Доводом к тому были знакомые уже не раз плеть и сапоги. Оба этих довеска не очень помогали в излечении юноши, но, по мнению кочевника, и не мешали. А потому парню, которого на несколько дней оставили в диковинном громыхающем шатре, только и оставалось, что слушать россказни заглядывающего порой к новому рабу Ыгбея да получать тумаки.

Для лучшей усвояемости, видимо.

Когда же юноша, отлежавшись и хоть как-то набравшись сил (тут честь и хвала кривоногому, уразумел, что мертвый раб — плохой раб, дал прийти в себя), сумел выбраться из большого шатра, то он буквально остолбенел.

Стоя на деревянном помосте, Отер смотрел, как мимо него плыла степь.

Клубы пыли от десятков тяжелых низких повозок, на которых раскинулись не навесы даже, а юрты. Топот сотен и сотен копыт. Ржание, несвязные окрики людей, деловито проносившиеся всадники-дозорники… Все это медленно плыло мимо него.

И почти тут же с не меньшим потрясением обнаружил он, что это не степь движется, а он сам. Точнее тот помост, на котором стоял юноша. И громадный шатер, в котором был он до поры. Потому как все это громоздилось на невероятных размеров повозке. Без малого добрых две дюжины колес глухо громыхали по рытвинам. Крепкие кольца лязгали цепями, которые уносились в подпругу и там, дальше, можно было различить в желтой пыли крупы десятков запряженных волов. Гигантский подвижный шатер, размерами с добрые княжьи хоромы, ехал через Ржавые Степи.

Стоя с открытым ртом и даже не замечая, как туда набивается вездесущая скрипучая пыль, Отер думал отчего-то лишь о том, что такая непомерная цветастая шапка видна, небось, за много верст. Да и все сборище кибиток поменьше, многочисленных табунов и конников вокруг наводили такого гама и грохота, что всем окрест было ясно скорое приближение каравана.

В налетающих облаках пыли юноша попытался разглядеть высокие шесты, торчащие к небу на некоторых повозках и даже на самом главном шатре, однако крепкий хлопок по спине отвлек его.

Рядом с ним откуда ни возьмись появился Ыгбей. Ощерился довольно, красуясь крупными, похожими на конские, зубами.

— Крепкий урус. На ноги встал. Хорошо. Значит, Вечная Кобыла еще не хочет вести тебя на своей спине за край Степи, — он заправил большие пальцы за пояс и ловко покачался с пятки на носок, что вызвало невольное восхищение у Отера. При такой тряске, с которой подвижной шатер ехал по ухабам, за благо было вообще не слететь в траву. — Ну, чего рот раззявил? Ждешь, пока дымчатый беркут дохлой полевкой угостит? Ллэ! На вечернем постое меня найдешь, да! Спросишь, любой скажет. Найдешь!

С нажимом повторил он и недвусмысленно качнул бедром, на котором покоилась знакомая уже плеть. После чего кривоногий внезапно резко свистнул и в один мах бросился с края помоста. Юноша даже не успел испугаться, а кочевник уже пропал в клубах вездесущей пыли, чтобы почти тут же объявиться вновь, но верхом. Когда, в какой момент успел возникнуть подле громадной арбы бурый жеребец, молодец не заметил, но теперь веселый Ыгбей ловко кружил на нем, равняясь с помостом.

— Будешь при моей арбе жить. С остальными. Кормить буду, если будешь послушным, гха. Великий шатер, — заорал он, перекрикивая грохот колес и общий шум каравана, и ткнул коротким пальцем на махину за спиной парня. — Он для Великого сбора и для совета племени. Рабам жить нельзя, да!

С этими словами кочевник, так и остававшийся голым по пояс, удало пнул в бокам коня и мигом растворился в череде табунов и обозов.

Отромунд стоял на трясущемся помосте, прищурившись. Что ж, надо искать на вечернем постое кочевника. А там уж поглядим.

На дальней кромке степи полыхал заваливающийся закат, отчего столбы пыли неприятно походили на чад пожарищ.

***

Минуло две седьмицы с той поры, как Отер стал частью каравана племени Хатлы.

Юноша кое-как обжился в обозе веселого Ыгбея, весьма богатой по племенным меркам юрты, в которой помимо него и хозяина также вели свое житие-бытие три жены кочевника и целая орава разномастной ребятни. Было их такое множество, что Отер быстро бросил робкие попытки пересчитать неугомонную ватагу. Из других рабов у Ыгбея, помимо Отера, также был дряхлый уже старик, молчаливый и вечно смурной. От него юноша за все время так и не услышал ни слова. Лишь все от того же кочевника узнал, что когда-то много переходов назад отец Ыгбея, давно ушедший за край Степи, пленил в великой битве с племенем подлых Гургар этого самого дядьку. Само собой, тогда-то он был крепким славным воином, а после — крепким усердным рабом. Но бег Вечной Кобылы не остановим, а потому отец давно покинул караван, а некогда крепкий раб превратился в дряхлого старика. Которому и было поручено обучить нового урус ллэ нужным умениям.

Старик, которого меж собой домочадцы Ыгбея звали просто Укх, только вздохнул недовольно, скривил горбатый темный нос и послушно кивнул.

За первые дни Отер усвоил одно — труд раба в караване нелегок, однако ж и терзать на износ его никто не собирался. Больно ценились лишние крепкие руки у кочевников. Весь быт парня теперь состоял в том, чтобы следить за частью табуна кочевника да выполнять всякую мелкую работу, которую сам Ыгбей или его родня считали слишком низкой для себя. Однако ж почти всегда старый Укх, глядя на то, как неуклюжий парень в очередной раз портит подпругу или же рвет подседлок, лишь молча отстранял юношу и делал все сам. Хорошо хоть, что не бежал с жалобой хозяину, а то не миновать Отеру плети.

С лошадьми у молодца тоже не очень ладилось. И сам он поглядывал всегда на эту животину с опаской, и кони словно чуяли в нем что-то неладное. Храпели, сторонились, а то и норовили куснуть за плечо.

Но все же кое-как парень обжился и старался выполнять обязанности, памятуя наказ Ыгбея, что еда из остатков семейного котла лишь для исполнительных рабов. А потому на вечерних постоях, которые случались после длинных, полных опасностей и трудов перегонов, почти всегда Отеру и Укху было чем поживиться, когда все родичи Ыгбея насытятся.

Так день сменял день. Юноша понемногу начинал понимать, чем живут и как живут кочевники, а заодно и примерялся, как бы ловчее выбрать момент для побега. Он ни на миг не отпускал эту заветную мысль с той самой поры, как пришел в себя в главном шатре и получил свой первый шрам от хлыста. Да, за многое ему предстояло повиниться перед дядькой, перед Избавой и родней, но сделать это свободным человеком. А уж оставаться до конца жизни при караване совсем не входило в планы парня.

Тем более, что перед глазами всегда маячил Укх — молчаливое будущее, которое могло ожидать Отера здесь.

Да и это только, если веселый Ыгбей не решит продать раба, или же горячие кони ненароком не потопчут парня.

А потому не проходило и дня, чтобы молодец не помышлял о бегстве.

Как-то в одну из ночей великий караван племени Хатлы встал на очередной постой. Кони были стреножены, котлы с похлебкой опустошены, многие из степняков устало разбрелись спать до зари. Дозорные кружили где-то в черной смоле мрака, лишь иногда выныривая в робкие отблески костров.

Где-то вдали, у одной из юрт, кто-то тянул непонятную и тоскливую песню, тягучую и чужую для ушей Отера, но от нее у парня щемило сердце и вспоминался вдруг родной дом.

Чтобы как-то унять нахлынувшую тоску, юноша поворошил тлеющие угли. Пустое, а все дело. В нос ударил запах подпаленной травы и жженого кизяка. Парень поморщился — все никак не мог он привыкнуть к многочисленным терпким ароматам степи. По ту сторону кострища раздалась усмешка.

Парень покосился на сидевшего поодаль Ыгбея и промолчал. Как обычно голый по пояс кочевник, который чуть ли не единственный из всего племени презирал плотные халаты, доспехи или хотя бы рубахи, громко поскреб ногтями грудь и громко отрыгнул.

Почавкал.

Кочевник явно был в добром расположении духа. И дело было не только в обильном и отменно вкусном вареве, что нынче вечером сотворил старик Укх (хотя и это тоже играло немалую роль). Ыгбей был доволен, что благополучно разродились две кобылы в табуне и что старшая дочь, имя которой Отер не мог даже выговорить, вот-вот должна была перебраться в другую арбу. Выходила, значит, замуж. И не за кого-то, а за самого Эгурбея, славного воина племени и лучшего охотника. Да к тому же за красавицу дочку был дан хороший выкуп. Богатые ковры, добрые седла, тугой лук. Хорошо! И в шатер семейный богатство, и породниться с крепким воином большая удача. Гха!

Ыгбей сыто щурился и глядел на юношу. Отер, который уже немного уразумел привычки кочевника, выпрямился и приготовился слушать. Любил порой кривоногий степняк засидеться у костра, поговорить о пустом.

Вот и сейчас он слегка откинулся спиной на колесо стоящей прямо тут арбы и начал негромко:

— Вы, урус ллэ, почему злые? Потому что ваш караван всегда стоит. Кругом одно и то же. Та же вода, та же трава, небо то же. Тоска, да! Вы потому и идете чинить беду. Себе ли, соседу, не важно. Потому как на месте стоите. А дух он воли просит. Вот у Хатлы — каждое утро новая степь. Нет стен, нет границ. Только ветер и солнце. Потому и любим мы жизнь, гха!

Отер молчал.

Он знал, что надо просто слушать. Почему-то Ыгбей был твердо убежден, что степняки все сплошь счастливые и добрые, а урусы, как звались тут жители Руси, кровожадные варвары. Притом не смущала кочевника ни постоянная грызня и сражения меж племен, ни многочисленные набеги самих степняков на граничные остроги. Однажды Отер даже попытался возразить, но степняк лишь громко засмеялся, а на следующий вечер оставил парня без еды. Чтобы, значит, неповадно было перечить хозяину. Юноша уяснил и с тех пор лишь внимал.

— Тучны стада, сильны ветра родной степи, — нараспев протянул Ыгбей и ненадолго замолк, вслушиваясь в затухающую далекую песню. — Оттого и поем мы, потому как счастьем полны, да! А урус ллэ только молчат и таят злобу. Вот как ты сейчас!

Он ткнул пальцем в сторону парня и захохотал.

— Послушной женой будет дочка, — вдруг мгновенно, словно в седло вскочил, поменял тему степняк. — Много сильных воинов родит славному Эгурбею. Придет ко мне Эгурбей и скажет: «Ыгбей, а пошли со мной в набег на урус ллэ!» И пойду! Да?

Он вновь засмеялся, явно подначивая Отера. После махнул рукой и с ленцой добавил:

— Не злись, урус, зло сердце сжирает, как пожар степь, ведь…

Внезапный протяжный то ли вой, то ли крик разнесся в черной ночи.

Молодец не сдержался, дрогнул. Рука невольно легла на пояс в поисках меча. Дернулись пальцы, разжались, не найдя заветной шершавой рукояти.

Вой вновь повторился.

Знакомый с детства, привычный, но неизменно страшный.

Крик вернувшегося. Крик злобы и боли того, кто не нашел путь в Лес.

Где-то в ночи выл мертвец.

Ыгбей же так и оставался спокойным, даже не дернулся. Лишь наблюдал за напрягшимся рабом и скалил крепкие зубы.

— Никак не обвыкну, — зачем-то пробормотал парень, устыдившись.

— Вот потому мы и великие Хатлы! — кочевник гордо стукнул себя кулаком в грудь. — А вы урус ллэ! Да! Блуждающий хтхэ на шесте. Ему оттуда никуда не деться. Караван спокоен, дети спят, женщины спят. Хтхэ повоет ночь, две повоет, а потом дурной дух уйдет прочь, растворится в ночи. Вот тогда покойника оставим в степи, чтобы земля его приняла. Гха!

И вновь во мраке раздался протяжный крик.

Молодец припомнил, как на второй день своего поселения в шатре Ыгбея Отер все же выяснил, что за многочисленные высокие жерди торчали почти у каждой арбы. Длинные, не меньше пяти-шести саженей, высились они частоколом, тянулись к небу. Поначалу юноша подумал, что это не более чем насадки под яркие тряпки или стяги, на которые падки были, кажется, все без исключения степняки, однако очень скоро он приметил, что к некоторым из них было что-то примотано.

Каков же был его ужас, когда смог разглядеть он, что к шестам были крепко привязаны… люди. С перепугу Отеру даже привиделось, будто были они живые. Содрогались в муках, дергались. И лишь позже понял, что все это были мертвецы. А дергались лишь от ветра и тряски. Хотя…

Решился тогда юноша, спросил у Ыгбея про то на очередном постое. На удивление, веселый кочевник не высмеял парня, не отходил плеткой. Усадил рядом, ткнул на один из торчавших шестов и сказал:

— Давно Вечная Кобыла не забирает за край вольных Хатлы. Прогневалось небо на всех сынов степей. И на урусов прогневалось. Умирает человек, а не уходит, становится заместо этого блуждающим хтхэ. Злым духом. Крови хочет, жизни хочет. — Он помолчал и продолжил: — Однако не навечно хтхэ в мертвеце сидит, быстро иссыхает он без зла причиненного. Потому и догадались сыны степей привязывать ушедшего к высокому столбу. Чтобы в степи блуждающего хтхэ не оставлять, чтобы себя и других уберечь. Повисит хтхэ на шесте, повоет. Кто одну ночь, кто три. А там и упокоится. Уйдет дух из тела.

Слушал тогда Отер кочевника, глядел на ворочавшегося на шесте мертвеца и мотал на ус. Выходит, степняки дикие свои способы вывели, как с вернувшейся нежитью бороться. И впрямь, все время в пути, ни дня без движения, нет времени сиднем сидеть, ждать по ночам трупаря да рубить его. А вот привязать да за собой возить — самое то. Выходило, что колья те, что в небо топорщились у каждой арбы, были чем-то вроде семейных, родовых упокоителей.

Вот тебе и кочевники, подумал тогда парень.

Хитро.

Вдалеке, словно вспугнутая завыванием мертвяка, стихла песня.

Ыгбей поковырял в зубах ногтем и вдруг сказал:

— Помню, как отец мой на шесте кричал в первую ночь после ухода… Я, урус ллэ, ничего не боюсь. Ни сабли псоглавца, ни стрелы, ни копья ваших витязей ллэ. А тогда, раб, в ту ночь, я словно ребенок малый забился под арбу. Уши заткнул, голову шапкой меховой укрыл, лежал дрожал и все хотел лишь одного — чтобы перестал старый Ыгбей-Балтур, отец родной, кричать. Чудилось мне, будто меня он звал, да!

Кочевник умолк так же внезапно, как и заговорил. Нахмурился. Видать, устыдился мимолетной слабости своей. Резко поднялся на ноги и бросил скупо:

— Спать, да! Сонный раб — слабый раб. Гха!

Он в один прыжок забрался на верхотуру повозки и скрылся под пологом юрты.

Отер остался сидеть возле почти что истлевших углей и напряженно вслушивался в завывания неунимавшейся нежити. Где-то там, во мраке, привязанный к одному из шестов, бесновался свежий покойник.

Еще вчера чей-то сын, муж, отец.

Рука, словно живя своей жизнью, все искала что-то у пояса.

К утру в голове парня созрел план.

Лист Ведающих: Хтхэ

Облик

Хтхэ, как и любая другая нежить, вид имеют страшный да дикий. Походят они на мертвеца, в чье тело вернулся дух растревоженный и движет им теперь жажда вернуть себе былое. Оттого и бросаются они на людей, хотят испить крови теплой, вкусить плоти. Думают, что таким страшным способом могут влить в себя хоть частицу вожделенной жизни. Хотят на миг обрести ее.

Обиталище

Где хоть раз умер человек, там может появиться хтхэ. Степняки обычно привязывают свежих покойников к шестам, которые возят с собой с постоя на постой, пока мертвец совсем не «иссякнет», однако ж коль доведется убить чужака аль наткнуться на труп, то такой шест оставляют они в степи, вонзив его в землю. Своей нежити-родичей хватает, нечего еще приблуд возить за караваном.

Норов

Как и любая другая нежить, хтхэ кровожадны и жестоки. С ними нельзя найти уговор, нельзя задобрить аль обхитрить, как другого небыльника. Движет ими только жажда крови и плоти живой.

Вняти

Не только земли Руси Сказочной терзают после раскола неупокоенные мертвяки. Страдают от этой напасти и многочисленные племена кочевников, что обитаются в Ржавой Степи. Уж неведомо, куда по их укладу отправляются души умерших, да только и они не находят туда дороги.

Борение

Степняки выбрали свои способы борения с нежитью, что обращается из тел почивших людей. Заместо того, чтобы каждый раз рубить и кромсать мертвяков, они крепко-накрепко привязывают свежих покойников к высоким шестам. Два-три дня хватает, чтобы мятежных дух, что не нашел входа в Лес, достаточно ослаб, чтобы его можно было легко изгнать.

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 1)

Текла невольничья жизнь Отромунда размеренно и одинаково. Днем заботы да указания хозяина, а по вечерам общее харчевание да разговоры у костров. И лишь по ночам, до того, как удавалось забыться тревожным сном, подолгу глядел юноша в черноту неба, усыпанную частыми искрами звезд, и все думал, думал. Все больше, конечно, о прошлых бедах да ошибках, но нет-нет, да и мелькала в голове мыслишка о побеге. Уж больно не улыбалось ему, вольной душе, провести остаток дней на побегушках у Ыгбея.

За то время, помимо прочего, приметил Отер, что почти все кочевники из племени Хатлы, которые имели при себе невольников, не особо-то и пекутся о вольности рабов. Не было на последних ни оков тяжких, ни кандалов кованых. Может, потому, что большинство из них было из других племен степняков? Как понял юноша, все здесь чтили закон — попал в полон, значит на роду написано быть в услужении. Никого из русичей не встречал он более тут. А, может, потому, что вокруг на необозримое количество верст была лишь высушенная трава и палящее солнце? Ведь верная смерть одному соваться туда. Разве что лошадь…

Присматривался Отер, на ус мотал любую мелочишку, любой слух.

И все ждал.

Дождался.

На одном из ночных постоев обронил уже порядком наболтавшийся и разомлевший Ыгбей, что нынче исходит степь соками, сушится трава, и надобно идти к северным краям. Там, мол, еще хорошо можно табуны выходить. И как бы между делом бросил молодцу:

— Оттуда как раз три дня спорых до твоих земель, урус ллэ! — Он оскалился и добавил: — Тоскуешь, да! Брось это, плохие мысли. Новая жизнь, другая. Как говорил мой отец, да пусть вечно он видит солнце, груз прошлого как гнилая подкова — только мучаться и хромать. Гха?

И, как всегда не дожидаясь ответа, подытожил:

— Да и не уйти тебе. Видел я, что ты с лошадьми как глухой с кобызом (смычковый музыкальный инструмент). Жалко смотреть.

Он потянулся и сонно промямлил, по обыкновению почесывая голую грудь:

— Сон смотреть пора, да! Через выпас там будем. Сочная трава, сытые кони, гха!

И кочевник засопел прямо тут, у костра. Видать, крепко утомился.

Отер же призадумался. Слова степняка разбередили в нем тлеющие угли замыслов побега, встревожили, и теперь он размышлял, стараясь унять колотящееся в груди сердце. Лишь мельком подумал он о том, отчего разболтался про такое кривоногий Ыгбей. Желал ли подразнить молодого раба или же подначивал, проверить хотел? Недосуг было о таком размышлять парню — коль везде козни да злой умысел видеть, так и никогда ни на что не решишься.

И Отер принялся готовиться.

У невольников в племени не было ни своего угла, ни крыши над головой, а потому молодцу пришлось выдумывать, куда же прятать все то, что решил он брать с собой. Благо все же очень большую волю давали рабам славные, но нерадивые воины племени Хатлы, а потому не составляло никакого труда то у одной арбы, то у другой урвать нужные припасы. Где бурдюк с водой, где полоску сухого и жесткого, как ремень, мясца, а где и дряхлую веревку. Все это Отер старался неприметно рассовывать по углам шатра Ыгбея, здраво рассудив, что в одном месте хранить такое никак нельзя, а коль найдут жены аль дети кочевника бурдюк или кремень, то мало ли кто сунул. Барахла много кругом, все в хозяйстве нужно.

От мысли увести коня Отер отказался почти сразу. Во-первых, прав был Ыгбей, не любила лошадиная порода молодца. Во-вторых, все более или менее резвые лошадки словно своим умом жили, верные были хозяевам, признавали только их, и юноша искренне опасался, что чуть что такая ржанием может и тревогу поднять. А на дряхлой кляче или на убоину предназначенной далеко не уедешь, и тут уж коль погоня будет, то разницы нет конный иль пеший, враз догонят. Потому порешил Отер уходить пешком в надежде уплутать. А с припасами три дня можно в степи прожить, коль будут предки милостивы.

Дело оставалось лишь за оружием, но то парень благоразумно оставил на самый последний день. Еще хватятся какого пропавшего ножика или сабли.

За такими вот тайными сборами и проходили следующие дни, и когда караван перевалил через очередной холм, кочевник, сидя на любимой бурой коняке, крикнул:

— Пастбища!

И указал кончиком хлыста куда-то вниз.

Но Отромунд не глядел туда. Он все всматривался дальше, в серую дымку горизонта. Казалось ему, что видит он там приземистые башенки острогов, ребристые частоколы лесов, и даже воздух будто доносил тонкие родные ароматы полей. Конечно, всего этого не было ни видно, ни слышно, но парень уже пропал, мысленно он уже был там. Дома!

Остаток дня прошел в обычных хлопотах, а после весь вечер раскладывали постой. Караван словно тяжелый грузный жук ворочался в низине. Шатры впервые, наверное, на памяти Отера снимались с кибиток, разворачивались. Земля устилалась коврами, разбивались становища и коновязи. И только главный громадный цветастый купол так и остался на невиданной многоколесной телеге. Такую дуру да попробуй сгрузи. Неисчислимые табуны были отправлены в разные стороны на выпасы в сопровождении отроков, и по всему видать, обосноваться здесь планировали Хатлы на несколько недель.

Юноша как мог помогал то здесь, то там, сновал меж навесов, совался пособить, но по обыкновению лишь мешался и отсылался прочь. Ему надо было себя чем-то занять, потому как решил он твердо еще там, на вершине холма, что тянуть более не сможет. Внутри него бурлила помесь тревоги, нетерпения и ожидания. Клокотала, кипела. И казалось ему, что сядь он хоть на миг или же просто остановись, то не удержится, сорвется с места и понесется прочь в степь. Вот потому и докучал он всем и вся и к первым потемкам надоел уже доброй половине постоя так, что был приведен под руки к Ыгбею и препоручен с добрым советом — коль не придержит славный кочевник своего раба, то неровен час этому самому рабу нос и уши отрежут.

Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.

И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.

Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.

Пора!

На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался — в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.

Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!

Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.

Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.

Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.

***

Ночь в степи — тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.

Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.

Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.

Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?

Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь — она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…

От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?

Не ножичком же отбиваться, право.

Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:

— Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!

И он припустил еще бодрее.

Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины — вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.

Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.

Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.

По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.

Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.

Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.

Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.

«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»

Гул.

Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.

С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.

На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.

Дюжина, не меньше.

Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.

Все внутри юноши оборвалось.

***

Ыгбей был зол, страшно зол.

Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.

Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.

Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!