Дух ли?

Глава 1

Мир начался с холода.

Не холода, который чувствуют кожей, ведь кожи у него не было, а чего-то похожего на холод, что-то сродни ощущению, будто сама пустота имела вкус, и этот вкус был ледяным. Потом пришёл свет. Не яркий, не режущий, а рассеянный, будто сочился сквозь плотную ткань. И только после света появилось то, ради чего, кажется, всё это происходило: мысль.

Я есть.

Это была первая мысль. Простая, как камень, и такая же тяжёлая, будто уже в самый первый миг существования на него легло что-то весомое, требующее нести это бремя дальше, не отступая. Имени, памяти, понимания того, что значит "есть" не было у него, лишь ощущение существования было, вязкое и неуверенное, будто оно могло в любой момент рассыпаться обратно в ничто.

Вокруг клубился туман, не обычный, серый и мокрый, а светящийся изнутри бледно-серебристым сиянием, будто внутри него горели крошечные звёзды. Не сразу пришло понимание, что этот туман не что-то вокруг. Туман был им самим.

Рук, чтобы коснуться себя, у него не было, как не было и глаз, чтобы увидеть. И всё же он видел, размыто, будто через слёзы, которых у него тоже не было, но что-то в нём словно плакало без них. Видел небо над собой, огромное и глубокое, цвета вечернего пепла. Видел далеко внизу что-то похожее на облака: плотные, белые, бесконечно уходящие к горизонту. И где-то за этими облаками, ещё дальше, угадывалась темнота, полная едва заметных пятен света.

Он не знал, сколько прошло времени с того мгновения, когда появилась первая мысль. Может, миг. Может, много больше. Время пока ничего не значило, оно ещё не научилось иметь значение для него, а он ещё не научился иметь значение для времени, если вообще можно было так выразиться о чём-то настолько не сформировавшемся, каким был он сам в эти первые минуты собственного существования.

Небо над ним медленно меняло оттенок, пепельно-серое становилось чуть светлее у одного края и чуть темнее у другого, и он, хотя и не знал ещё слов вроде "восток" или "запад", безошибочно чувствовал в этой перемене нечто вроде дыхания, вроде медленного, спокойного ритма, которым жил мир вокруг него, ритма, куда более древнего и куда более устойчивого, чем его собственное, всё ещё зыбкое существование.

Постепенно туман, которым он был, начал сжиматься, сгущаться, находить себе форму: небольшой, неровный сгусток света, зависший высоко над миром, среди таких же клубящихся облаков. Где-то рядом чувствовалось похожее присутствие: другие сгустки, другие огоньки, дрожащие в вышине, каждый по-своему неровный, каждый по-своему растерянный, хотя растерянность эта не была ещё для него понятием, которое можно было бы применить к другому, только к себе, да и то смутно, на ощупь.

Слабое, но узнаваемое тепло, не такое, как холод пустоты, а тепло того же рода, что и он сам, тянулось к нему от этих далёких огоньков, и он невольно потянулся в ответ.

Не один.

Вторая мысль оказалась мягче первой. Он потянулся к этому теплу, но не телом, ведь у него его не было, а чем-то похожим, что-то сродни ощущению внимания. Огоньки не откликнулись. Они горели сами по себе, каждый в своей скорлупе, так же не понимая, что происходит, как и он.

Так прошло то, что позже он назвал бы часами, хотя тогда часов ещё не существовало, ни в его сознании, ни, кажется, вообще нигде поблизости, где можно было бы их измерить. Мир вокруг медленно проступал сквозь пелену непонимания: остров под ним, да, вот подходящее слово, хоть он и не знал, откуда оно взялось, плыл в вышине, среди облаков, отдельно от того далёкого, тёмного низа, где угадывалась твёрдая земля.

Остров дышал магией. Видел он её не глазами, ведь глаз не было, а всем собой, чем-то сродни тому, как чувствуют направление ветра люди, которых он ещё не видел и о существовании которых даже не подозревал. Потоки серебристого, золотого, синего света текли меж деревьев острова, обвивали корни, поднимались к кронам и разливались в воздухе, точно невидимая река, полноводная и неспешная, будто у неё было всё время мира, чтобы течь именно так, как она текла.

Он был частью этой реки. Может быть, каплей, оторвавшейся от неё и на миг осознавшей себя каплей, отдельной от общего потока и всё же неразрывно с ним связанной, как связана любая капля воды с целым океаном, даже если сама об этом не подозревает.

Первое, чему он научился, было смотреть. Но не так, как смотрят глазами, ведь глаз у него не было, а так, как чувствуют присутствие большого и малого, далёкого и близкого, что-то сродни чутью, растущему в нём с каждым мгновением, будто орган, о существовании которого он прежде не догадывался, но который всегда был при нём, просто дожидался своего часа, чтобы раскрыться.

Деревья острова оказались не совсем деревьями: их стволы были каменными, тяжёлыми, и на некоторых ветках, высоко в кронах, поблёскивали маленькие огни, гладкие, будто отшлифованные капли стекла. Он потянулся к одной такой ветке взглядом, тем самым взглядом, что не был взглядом в привычном смысле, и внутри, там, где полагалось быть чему-то вроде сердца, хотя сердца тоже не было, шевельнулось странное, тянущее чувство. Не голод, ведь голод предполагает тело, а что-то похожее на голод, что-то сродни голоду, но без тела. Тяга.

Он не успел понять, к чему тянется. Небо над островом вдруг потемнело.

Сначала это выглядело как сгущение теней между облаками, будто кто-то нарисовал на небе широкий тёмный мазок, небрежный, будто сделанный второпях. Потом мазок начал шевелиться сам по себе, разрастаться, вспухать, точно живое существо, дышащее и растущее прямо на глазах, и с ним пришёл звук, первый звук, который он вообще услышал, хотя ушей, конечно, тоже не было: низкий, раскатистый гул, будто дышало что-то невероятно большое, невообразимо большое, такое большое, что весь остров казался рядом с ним всего лишь щепкой, брошенной в бурную реку.

Огоньки рядом, те, другие сгустки тумана, вздрогнули и потянулись прочь, торопливо, беспорядочно, кто куда, будто каждый из них уже знал, что означает подобное потемнение неба, хотя откуда бы им было это знать, если все они были не старше его самого, все рождены совсем недавно, все столь же неопытны в вопросах жизни и смерти на этом острове.

Он попытался повторить за ними, но не понимал, как это делается, ведь двигаться для него означало что-то совсем иное, чем для тех, у кого есть тело: не оттолкнуться от воздуха, а неизвестно что, неизвестно как, неизвестно куда, и от этого незнания внутри поднималась паника, тонкая, острая, совершенно новая для него разновидность страха.

Тьма ударила первой волной света, резкой, белой, разрывающей небо трещиной, похожей на рану, нанесённую самому небосводу чем-то невидимым и беспощадным. И следом пришла сама буря.

Это не было ветром в привычном смысле, а магией, сорвавшейся с цепи, плотной, беспорядочной, слепой массой силы, прокатившейся по острову, как волна прокатывается по мелководью, сминая всё на своём пути, не разбирая, что перед ней: камень, дерево или крошечный, ещё не оформившийся сгусток тумана, только-только начавший осознавать себя существующим.

Гул, сопровождавший бурю, нарастал волнами, то отступая на мгновение, будто переводя дух, то обрушиваясь с новой силой, и в каждой такой волне ему чудилось нечто похожее на голос, безъязыкий и бессмысленный, но оттого не менее пугающий, голос стихии, которой не было дела ни до него самого, ни до других огоньков, беспорядочно метавшихся среди деревьев в тщетной попытке спастись.

Она ударила по деревьям, и каменные стволы застонали, роняя те самые стеклянные капли, что горели в кронах, целыми пригоршнями, точно слёзы, выбитые силой удара. Она ударила по другим огонькам, духам, таким же, как он, и один из них, самый маленький, самый слабый, самый неоформившийся, вдруг мигнул и погас, будто задутая свеча, оставив после себя лишь короткую, почти незаметную рябь в воздухе там, где он только что был.

Так вот что это. Так вот, что значит перестать быть.

Испугаться по-настоящему он не успел, ведь страх ещё не оформился в чувство, которое можно было бы узнать и назвать, дать ему имя, отличить от прочих ощущений, теснившихся внутри него в эти первые, невероятно плотные минуты существования. Пришло что-то более простое и более сильное, что-то сродни инстинкту, старше любой мысли, старше даже той самой первой мысли "я есть", будто оно жило в нём ещё до того, как он вообще начал жить.

Волна магии докатилась и до него, ударила прямо в то плотное ядро тумана, которым он был, и вместо того чтобы попытаться устоять, оттолкнуться, защититься так, как защищаются те, у кого есть тело, кости, мышцы, способные напрячься перед ударом, он сделал единственное, на что был способен, единственное, что подсказывал ему тот самый древний, безымянный инстинкт.

Он открылся ей навстречу и вобрал её в себя.

Решением это не было, ведь решения приходят позже, после того как есть время подумать, взвесить, сравнить один исход с другим, а чем-то, что случается раньше любого решения, раньше самой возможности решать. Магия хлынула в него, как вода в трещину, стремительно, неудержимо, и вместо того чтобы разорвать его на части, как разрывала она деревья и слабых духов вокруг, растворилась, впиталась, стала им самим, будто всегда была его частью, просто ждала момента, чтобы проявиться.

Он почувствовал, как внутри становится тесно, плотно, туго, будто в него залили что-то густое и тяжёлое, что-то, чему не хватало места в его крошечной, ещё не оформившейся форме, а затем это ощущение прошло, схлынуло, оставив после себя лишь странную, звенящую полноту, будто он стал немного больше, чем был мгновение назад, немного плотнее, немного реальнее.

Буря прокатилась дальше, к дальнему краю острова, унося с собой остатки грохота и белых вспышек, оставляя за собой поваленные ветви, расколотую кору, тишину, оглушительную после недавнего рёва. Небо медленно светлело обратно, возвращаясь к прежнему пепельному цвету, будто ничего и не случилось, будто это небо не помнило о собственной ярости, стёртой так же быстро, как она была явлена.

Тишина, воцарившаяся после ухода бури, ощущалась почти физически, плотной, вязкой, не похожей ни на что из испытанного им прежде, ведь прежде у него просто не было "прежде" достаточно долгого, чтобы сравнивать одну тишину с другой. Он различал в ней тихий скрип потревоженной коры, редкие, робкие всплески магии, сочащейся из свежих трещин на стволах, и собственное, гулкое, отдающееся эхом внутри самого себя ощущение того, что он всё ещё существует, всё ещё способен воспринимать этот мир, каким бы жестоким тот ни показал себя минуту назад.

Из всех огоньков, метавшихся здесь минуту назад, погасли двое.

Он остался.

Я не исчез.

Третья мысль пришла тяжело, как выдох после долгой задержки дыхания, которого у него, впрочем, тоже не было, ведь дыхание требует лёгких, а лёгких, как и всего прочего, у него не было. Следом за ней, неожиданно, поднялось что-то тёплое и незнакомое, что-то сродни гордости, хотя он ещё не знал этого слова, не знал, что подобное чувство вообще имеет название, что где-то в большом мире, о существовании которого он лишь смутно подозревал, есть разумные существа, давно придумавшие слова для всего, что он сейчас переживал заново, будто впервые в истории мира.

Он выдержал. Он был тем самым туманом, который должен был рассеяться, а вместо этого вобрал в себя саму силу, что рассеивает, и остался собой, остался существующим, остался тем крошечным, неоформившимся "я", что всего несколько минут назад впервые осознало собственное бытие.

Но тепло не задержалось надолго. За ним, тенью, пришла мысль куда более холодная: а если бы удар был сильнее? А если в следующий раз не получится вобрать, а получится только сломаться, разлететься на части, погаснуть так же тихо и незаметно, как погасли те двое, что были рядом с ним всего минуту назад? Он ведь даже не понимал, как это сделал, просто сделал, наощупь, в последний миг, повинуясь чему-то, что было в нём сильнее осознанной воли. Что, если это было простым везением, а не умением, которое он сможет повторить?

Он вгляделся в себя, насколько вообще можно было вглядеться в клубящийся сгусток тумана, не имеющий ни глаз, чтобы видеть себя, ни разума, достаточно развитого, чтобы понять увиденное, и не нашёл ответа. Только смутное ощущение, что где-то внутри, глубоко, теперь плещется что-то новое, впитанное из бури, чужое и своё одновременно, часть силы, которая чуть не убила его, стала частью того, чем он был, вплелась в саму его сущность так плотно, что теперь и не отличить, где кончается буря и начинается он сам.

Далеко внизу, у самых корней ближайшего дерева, один из уцелевших стеклянных огоньков, маленький, отколовшийся при ударе бури, тускло светился среди обломков коры, разбросанных бурей так щедро, точно кто-то невидимый нарочно рассыпал их здесь, оставляя приманку для того, кто найдёт в себе смелость подойти ближе.

Он не знал, что это. Не знал, зачем тянется к нему взглядом, снова и снова, будто что-то внутри него, что-то более древнее и более настойчивое, чем любопытство, не позволяло отвести внимание в сторону, пока не начал что-то понимать: не сам огонёк важен, а то ощущение тяги, что рождается при взгляде на него, то же самое, что было чуть раньше, до бури, когда он смотрел на ветку с каплями стекла в кроне, то самое чувство, которое он тогда назвал про себя голодом, хотя и знал уже, что это неточное слово, слишком грубое для того, что происходило внутри него.

Это было первое, что он выбрал сам, а не то, что случилось с ним: потянуться туда, вниз, к обломку света среди обломков коры, и понять, что это такое, узнать своими силами, а не ждать, пока мир сам объяснит ему, что к чему, если вообще собирался это делать.

Спускаться оказалось труднее, чем он думал, хотя думать об этом раньше он и не мог, ведь мыслей о спуске у него ещё не было, лишь само желание было, тянущее вниз, к обломку света среди обломков коры. Тела, чтобы падать, у него не было, как не было и веса, который тянет вниз обычные вещи. Вместо этого он двигался так, как двигается мысль, когда переходит от одного предмета к другому: рывками, неровно, будто нащупывая дорогу в темноте, спотыкаясь на каждом шагу о собственную неопытность.

Каждое такое движение стоило ему усилия, о природе которого он ничего не знал, только чувствовал, что после каждого рывка внутри становится немного пусто, будто что-то расходуется, какой-то ресурс, о существовании которого он прежде не подозревал, а теперь вынужден был экономить, хотя и не знал ещё, как это делается.

Остров вокруг него больше не выглядел единым целым, как раньше, сверху. Теперь, вблизи, он распадался на детали: каменные корни деревьев, толстые, будто вросшие в саму почву острова, покрытые трещинами, из которых сочился слабый свет, мелкая пыль, кружащая в воздухе, хотя воздуха как такового здесь, кажется, было немного, скорее нечто среднее между воздухом и самой магией, разлитой повсюду настолько плотно, что даже пыль в ней двигалась иначе, чем должна была бы двигаться пыль в обычном, немагическом мире.

Обломок нашёлся там же, где он его и заметил сверху: маленький, размером не больше, чем сам он мог бы уместить в раскрытую ладонь, если бы ладонь у него была, если бы вообще существовало понятие размера применительно к тому, чем он был. Осколок стекла лежал среди щепок разбитой бурей коры, и от него исходило слабое, ровное сияние, того же холодного серебристо-серого оттенка, что и туман, из которого он сам был соткан, будто этот камень и он сам были сделаны из одного и того же материала, только по-разному оформленного.

Он завис над находкой, не решаясь подступиться ближе. Что-то внутри подсказывало: это важно, хотя откуда взялось это ощущение важности, он объяснить не мог, ведь опыта, чтобы что-то с чем-то сравнить, у него ещё не набралось, а интуиция, если это вообще была интуиция, а не просто эхо той самой бури, впитанной несколько минут назад, молчала, отказываясь давать более внятные подсказки.

Первая попытка получилась неуклюжей. Он потянулся к осколку так же, как тянулся к теплу других огоньков раньше: просто вниманием, просто желанием, безыскусно, как ребёнок тянется к яркому предмету, не понимая ещё, что для того, чтобы взять его, нужно нечто большее, чем одно только желание. Ничего не произошло. Осколок остался осколком, тусклым и неподвижным, будто вовсе не замечал его присутствия, будто был глух и слеп к его тяге, каким бы сильным ни было это чувство внутри.

Он попробовал ещё раз, изменив саму манеру тяги, будто пробуя ухватить осколок с другой стороны, хотя ни сторон, ни рук для подобной хватки у него, разумеется, не было. Результат оказался тем же самым: тишина, неподвижность, глухое равнодушие камня к его усилиям, будто между ними стояла невидимая, но абсолютно непроницаемая стена, которую не удавалось пробить одним лишь желанием, каким бы искренним и сильным оно ни было.

Он попробовал снова, на этот раз сильнее, вложив в попытку всё то смутное, тянущее ощущение, что жило в нём с той самой минуты на ветке, до бури, всё своё крошечное, едва оформившееся существо. И снова ничего, только тишина, только неподвижный камень, безучастный к его усилиям.

Раздражение, ещё одна новая эмоция, для которой у него пока не нашлось бы имени, поднялось откуда-то из глубины, горячее и неприятное, совсем непохожее на тёплую гордость после бури. Не так, как это было с бурей, когда всё решил инстинкт за долю мгновения, без раздумий, без сомнений, само собой. Здесь инстинкт молчал, будто исчерпал себя одним-единственным применением и теперь не знал, что делать дальше, в ситуации, где спешить было некуда и не от чего защищаться. Здесь требовалось что-то другое, какое-то иное умение, которого у него пока не было.

Он вспомнил, как в себя вошла магия бури: не по его воле, а сама, ворвавшись через открытую дверь, которую он даже не думал открывать, просто не успел закрыть, не успел даже осознать, что дверь вообще существует. Может, дело было не в силе желания, а в том, чтобы открыться иначе, осмысленно, а не наощупь в момент смертельной опасности, когда думать было некогда, а инстинкт решал всё за него, инстинкт, на который теперь, среди спокойствия, а не бури, полагаться уже не приходилось.

Он попробовал замереть. Не двигаться, не тянуться, а просто существовать рядом с осколком, ощущая его сияние так же, как ощущал потоки магии, текущие меж деревьев острова, теми же смутными, но постепенно крепнущими чувствами, что уже помогли ему разглядеть остров как единое, живое пространство, пронизанное силой. И постепенно, медленно, он начал различать в этом сиянии структуру: тонкие нити света, переплетённые внутри камня, будто застывшая паутина, сотканная кем-то невероятно терпеливым и невероятно древним.

Так вот что значит думать о поглощении.

Не желание схватить, а понимание того, что берёшь, понимание, требующее не силы, а внимания, не порыва, а терпения, качества, которого у него, как оказалось, было куда больше, чем он сам о себе подозревал ещё несколько минут назад. Он выстроил в себе, насколько вообще можно было выстроить хоть что-то внутри клубящегося тумана, подобие протянутой руки, ведущей не наружу, а внутрь себя, и позволил нитям света начать перетекать по ней, медленно, тонкой струйкой, совсем не так, как хлынула в него магия бури, стремительно и неудержимо, а осторожно, бережно, будто он вёл кого-то хрупкого за руку через незнакомую местность.

Осколок в ответ потускнел. Едва заметно, но потускнел, и это едва заметное изменение отозвалось в нём такой острой, ни с чем не сравнимой радостью, что на мгновение он забыл даже о собственной усталости, о том смутном чувстве истощения, что копилось в нём с самого начала спуска.

Он не знал, сколько времени это заняло. Внимание было полностью поглощено процессом, самим ощущением, как тонкая нить света перебирается из камня в него, будто нитка вдевается в иголку через игольное ушко, которого не было ни у иголки, ни у него самого, будто сам процесс происходил не в пространстве, а в чём-то ином, более фундаментальном, где расстояния и формы теряли значение перед лицом чистого намерения.

Когда осколок наконец погас совсем, превратившись в обычный, неприметный кусочек стекла среди щепок коры, внутри него будто прибавилось веса. Не в буквальном смысле, ведь веса у него всё ещё не было, а в том, другом смысле, каким прибавляется уверенность, каким прибавляется само ощущение собственного существования, ставшего чуточку более плотным, более настоящим, чем секунду назад.

Он не сразу понял, что изменилось. Пришлось прислушаться к себе, как прислушиваются к далёкому звуку, чтобы различить: где-то в глубине, там же, где раньше жила смутная тяга, теперь плескалось что-то более ясное, более собранное. Ощущение направления. Будто раньше он смотрел на мир сквозь мутное стекло, а теперь стекло чуть протёрли, и сквозь него стало видно немного дальше, немного отчётливее, чем прежде.

Он попробовал дотянуться до соседнего дерева взглядом, тем самым чутьём, каким смотрел на мир до сих пор, и с удивлением обнаружил, что видит дальше и чётче, чем раньше. Не намного. Но разница была, ощутимая, реальная разница, доказывающая, что он не просто выжил, не просто существует, а способен меняться, расти, становиться чем-то большим, чем был минуту назад.

Он повторил это ощущение несколько раз подряд, будто проверяя себя, будто боясь, что показавшаяся ему перемена окажется лишь минутным обманом, порождённым усталостью или волнением после стольких неудачных попыток. Но нет, чёткость эта оставалась с ним, не рассеивалась, не тускнела, будто прочно вплелась в саму его форму, став её неотъемлемой частью, точно так же, как стала её частью сила, впитанная из бури.

Я сделал это сам.

Мысль показалась почти невероятной. Не буря вобрала его в себя, а он вобрал в себя нечто, по собственной воле, пусть неуклюже, пусть с третьей попытки, пусть путём проб и ошибок, но всё же сам, своим собственным усилием, своим собственным выбором. Радость, поднявшаяся следом, оказалась совсем не похожа на короткую вспышку гордости после бури. Та была облегчением от того, что он уцелел, что случай оказался на его стороне. Эта была теплее и тише: чувство, что он способен расти не только благодаря случаю, но и благодаря себе самому, благодаря собственному терпению, собственному вниманию, собственной способности учиться на неудачах, а не отступать перед ними.

Где-то в кроне дерева над ним снова блеснуло что-то стеклянное. Ещё один осколок, а может, целая ветка с такими же каплями света. Он не знал пока, сколько их здесь, на острове, и сколько ему ещё предстоит найти. Но впервые с момента своего появления в этом мире он почувствовал что-то похожее на направление. Не просто существовать. Расти.

Он задержался ещё ненадолго у погасшего осколка, вглядываясь в собственное, ещё крайне зыбкое ощущение себя, пытаясь понять, что изменилось внутри него после этого маленького, но настоящего успеха. Форма его, всё ещё рыхлая, всё ещё расползающаяся при малейшем дуновении невидимого ветра, отзывалась теперь на попытки удержать её иначе, чем несколько минут назад: чуть послушнее, чуть охотнее собиралась в единое, цельное облако, вместо того чтобы норовить растечься по сторонам, как это было в первые часы его существования.

Он вспомнил бурю, вспомнил то ощущение переполненности, что пришло следом за поглощением её силы, и попытался сравнить эти два чувства: тогда сила хлынула в него неудержимым, почти болезненным потоком, чужеродным и опасным, будто вода, прорвавшая плотину и не спрашивающая, готово ли русло её принять. Теперь же, после осколка, сила эта вошла тонкой, послушной струйкой, будто сама подстраивалась под его собственный, ещё неокрепший ритм, будто она с самого начала знала своё место внутри него, а не пыталась захватить всё пространство разом.

Быть может, подумал он, именно в этом и заключается разница между тем, что просто случается с тобой, и тем, что ты выбираешь сам: не в размере полученного, не в его силе или ценности, а в том, как оно ложится внутрь, становится ли оно чужеродным грузом, который приходится нести, или родной частью тебя самого, растущей вместе с остальным существом, а не давящей на него извне.

Мысль эта, слишком сложная, пожалуй, для существа, не прожившего на свете и одного полного дня, тем не менее прочно засела где-то в глубине его формирующегося сознания, готовая всплыть снова, когда придёт время сравнить с ней что-то ещё, что-то, чего он пока не мог даже представить, находясь здесь, у подножия единственного известного ему дерева, в единственном известном ему мире.

Он поднялся выше, туда, где в кроне снова блеснул замеченный им ранее свет, и обнаружил не один осколок, а сразу несколько, будто целая гроздь маленьких, разрозненных огоньков, каждый чуть иного оттенка, чем прочие: один отдавал едва уловимой голубизной, другой – тёплым, почти золотистым сиянием, третий оставался таким же холодным, серебристо-серым, как и первая его находка. Он не сразу решился прикоснуться к ним, ощущая смутную тревогу перед этим разнообразием: что, если не все они одинаково безопасны, что, если некоторые из них потребуют не терпеливого вслушивания, а чего-то ещё, чему он пока не научился?

Он выбрал начать с самого знакомого, серебристо-серого, и, к своему облегчению, обнаружил, что процесс повторяется так же, как и с первым: замереть, вслушаться, протянуть тонкую нить внимания. Голубоватый огонёк дался ему сложнее: структура его нитей внутри камня оказалась плотнее, туже переплетена, будто сплетена узлом, требующим больше терпения, больше внимательности, чтобы распутать её, не повредив, не растеряв силу впустую в процессе неосторожного обращения.

Золотистый же огонёк отозвался на его попытку почти сразу же, но иначе, чем прочие: не тонкой, послушной струйкой, а короткой, тёплой вспышкой, будто сам камень стремился отдать себя как можно быстрее, будто внутри него не было того терпеливого, выстроенного порядка, что он ощущал в прочих находках, а нечто более непосредственное, более щедрое, но и менее устойчивое.

Он поглотил все три подряд, один за другим, и с каждым новым огоньком ощущал, как форма его меняется чуть иначе, чем прежде: не просто плотнее, не просто устойчивее, а как будто обретает лёгкие, едва уловимые оттенки, подобные тем оттенкам света, что он только что вобрал в себя. Быть может, подумал он, разные камни дают не только силу как таковую, но и нечто более тонкое, некий отпечаток собственной природы, который остаётся внутри поглотившего их существа, меняя его не только количественно, но и качественно.

Эта мысль привела его к новому вопросу, ещё более смутному, чем прежние: если он продолжит поглощать камни разной природы, разных оттенков, разной внутренней структуры, кем он в итоге станет? Тем ли самым существом, каким был бы, поглощай он только один определённый вид силы, снова и снова, или чем-то куда более сложным, составленным из множества разных отпечатков, ни один из которых не преобладает над прочими?

Ответа на этот вопрос не было и не могло быть у него сейчас, в первый же день своего существования, но сам факт того, что подобный вопрос вообще возник в его сознании, показался ему важным, будто ещё один, пусть крошечный, шаг к пониманию собственной природы, собственного будущего пути, который ему только предстояло выбрать, осколок за осколком, урок за уроком, встречу за встречей.

Он поднялся выше, к следующему дереву, туда, где темнота между стволами клубилась гуще, а огоньки в кронах горели ярче, и в этот самый момент заметил движение неподалёку: ещё один сгусток тумана, чуть крупнее его самого, скользил меж стволов, направляясь, судя по всему, к той же самой ветке, что и он.

Они замерли друг напротив друга, разделённые несколькими шагами пустоты, если вообще уместно было говорить о шагах там, где не было ног, и он понял, впервые с момента своего пробуждения, что мир этот, каким бы огромным и пугающим он ни казался в минуты бури, полон не только опасностей, но и других, таких же, как он сам, растерянных, ищущих, только начинающих свой путь в этом молодом и странном мире.

Другой дух не спешил ни нападать, ни убегать. Он будто разглядывал его так же внимательно, как он сам разглядывал незнакомца: не глазами, ведь глаз ни у того, ни у другого не имелось, а тем самым чутьём, которым здесь, на острове, духи ощупывали мир вокруг, единственным доступным им обоим способом восприятия, столь непохожим на всё, чем, вероятно, обладали более развитые существа где-то там, внизу, за облаками.

Он попытался вспомнить, встречал ли уже кого-то за то недолгое время, что прошло с момента его пробуждения, кроме тех далёких, замкнутых в собственных скорлупах огоньков, к которым он безуспешно тянулся в первые минуты существования. Нет, не встречал. Это была первая настоящая встреча, первое присутствие, оказавшееся не мимолётным, не рассеянным среди множества других, таких же далёких и равнодушных, а сосредоточенным именно на нём, обращённым именно к нему, и от одного только этого осознания внутри у него потеплело сильнее, чем от любого поглощённого осколка.

Странно, подумал он, что первая встреча далась ему легче, чем он мог бы предположить, зная за собой ту острую, разъедающую тревогу, что сопровождала каждый его шаг с момента пробуждения. Быть может, дело было в том, что этот, другой, тоже излучал нечто похожее на неуверенность, на смутную, ещё не оформившуюся растерянность, будто оба они узнавали друг в друге не чужака, а зеркало, отражение собственного, только-только начавшегося пути, зеркало, в котором собственный страх виделся немного меньше, немного переносимее, чем в одиночестве.

Форма другого духа была чуть плотнее его собственной, чуть более собранной, будто он появился на свет немного раньше, успел провести в этом мире на несколько часов, а то и на день больше, чем он сам, и этой крохотной, едва уловимой разницы оказалось достаточно, чтобы между ними возникло нечто похожее на негласную иерархию, лёгкую, ничем не подкреплённую, кроме самого факта чуть большей опытности одного перед другим, иерархию столь хрупкую и столь незлобивую, что она скорее сближала их, чем разделяла.

Он не почувствовал в этой разнице ни обиды, ни зависти, разве что смутное, тёплое любопытство: каково это, быть чуть более взрослым, чуть более уверенным, чем он сам сейчас? И, быть может, ещё более тихую, менее оформленную надежду – что однажды и он сам станет для кого-то подобной опорой, тем самым чуть более плотным, чуть более уверенным присутствием, каким сейчас казался ему этот случайно встреченный сосед, опорой, за которую можно держаться в первые, самые пугающие мгновения существования.

Тишина затянулась. Он не знал, сколько она продлилась бы, если бы не осколок в кроне: тот тускло мерцал над ними обоими, будто напоминая, зачем они здесь, будто сама его немая, безучастная природа требовала от них хоть какого-то решения, хоть какого-то движения вперёд, прочь от неловкого, затянувшегося молчания, молчания, что при всей своей неловкости, впрочем, вовсе не казалось ему тягостным.

Он потянулся к находке первым, повторяя то, чему научился недавно: замереть, вслушаться в структуру нитей света внутри камня, протянуть внутрь себя невидимую нить и медленно потянуть. В этот раз получилось быстрее, без единой неудачной попытки, будто тело, которого не было, всё же запомнило, как это делается, будто само умение отпечаталось где-то внутри него, независимо от того, помнил ли он сознательно каждый его шаг.

Другой дух не пытался ему помешать. Вместо этого, когда осколок наконец потускнел и погас в его руках, если можно было назвать руками то, чем он держал добычу, сосед качнулся ближе, разглядывая его ещё внимательнее прежнего, с любопытством, лишённым всякой враждебности.

Тревога, знакомая ещё по буре, шевельнулась внутри: а вдруг сейчас отберут то, что он только что получил, то немногое, чем он теперь обладал и чем, как ему казалось, не готов был делиться с первым встречным, каким бы безобидным тот ни выглядел. Он весь подобрался, готовясь снова открыться навстречу, если понадобится защититься, вобрать в себя всё, что придёт, как он уже делал однажды, хотя и подозревал, что против разумного, спокойного существа подобная защита будет попросту неуместна, если не оскорбительна.

Но другой дух не нападал. Он просто был рядом, тихо, без враждебности, и в этом присутствии он вдруг различил нечто похожее на узнавание. Не слова, ведь ни у одного из них не было голоса, чтобы произносить слова, а что-то более простое: ощущение, что рядом кто-то такой же неоформившийся, такой же ищущий, как и он сам, кто-то, кто пережил, вероятно, ту же самую бурю, тот же самый холод пробуждения, ту же самую растерянность первых минут существования.

Он не знал, сколько духов рождается на острове одновременно, но теперь, глядя на соседа, начал догадываться, что не один переживает то же самое: холод пробуждения, растерянность первых мгновений, страх бури, робкую радость первой добычи. Где-то в глубине шевельнулась мысль, ещё не оформившаяся в слова: может быть, у каждого огонька здесь была своя буря, свой первый осколок, своя тишина после.

Мысль эта, простая на первый взгляд, отозвалась в нём чем-то тёплым и одновременно горьким. Тёплым, потому что рядом оказался кто-то похожий, с кем можно было хотя бы просто находиться рядом, не будучи одному, деля молчание вместо одиночества. Горьким, потому что тут же вспомнилось, как мало у них было общего языка для того, чтобы разделить это сходство иначе, чем молчаливым присутствием, как тесны были границы того, что они вообще могли друг другу передать.

Сосед качнулся в сторону соседнего дерева, где в кроне поблёскивал ещё один осколок, и на миг замер, будто спрашивая. Он не сразу понял вопрос, но потом уловил его смысл так же, как улавливал структуру нитей света внутри камня: не словами, а самим направлением внимания. Идти вместе, или каждому к своему дереву.

Он качнулся следом за соседом, к тому же дереву. Не потому что был уверен, что так правильно. Просто потому что впервые с момента пробуждения ему не хотелось оставаться одному дольше, чем нужно, не хотелось снова погружаться в то плотное, всепоглощающее одиночество, что царило вокруг него в первые минуты существования, когда даже тепло далёких огоньков оставалось недостижимым, чужим, замкнутым в собственной скорлупе.

Дерево, к которому они направлялись вдвоём, оказалось больше прежних: ствол толще в несколько раз, крона такая широкая, что скрывала половину неба над этим участком острова, будто нарочно вырастала здесь именно затем, чтобы заслонить собой то самое небо, что недавно обрушило на них бурю. Каменная кора здесь была темнее, испещрённая трещинами, из которых сочился более густой, насыщенный свет, чем у молодых деревьев ближе к краю острова, свет, будто впитавший в себя века магии, копившейся в этой земле задолго до того, как здесь появился первый дух.

Он остановился у подножия, разглядывая ствол снизу вверх тем самым чутьём, каким привык теперь ощупывать мир. Впервые он видел дерево так близко и целиком, а не отдельную ветку с одним осколком. По всей высоте ствола, от корней до кроны, тянулись тонкие светящиеся прожилки, похожие на те, что он различил внутри первого осколка, только гораздо крупнее, гораздо сложнее, будто целая сеть дорог, проложенных внутри камня самой магией, без всякого участия разумной воли.

Он попробовал проследить взглядом одну из таких прожилок от самого основания ствола, там, где она терялась среди толстых, узловатых корней, и до самой кроны, но вскоре потерял её из виду, запутавшись среди десятков других, пересекающихся, ветвящихся, сливающихся друг с другом линий света. Дерево это было не просто больше прежних. Оно было устроено сложнее, будто прожило на этом острове неизмеримо дольше, чем все прочие, встреченные им до сих пор, будто успело за свою долгую жизнь вобрать в себя не только магию, но и нечто похожее на память о самом острове, о его истории, недоступной пока пониманию столь юного существа, каким был он сам.

Сосед указал куда-то вверх, в самую гущу кроны, где он теперь различал сразу несколько огоньков разной яркости. Одни горели ровным, чистым светом, почти прозрачные. Другие мерцали мутновато, будто внутри них клубился туман. Третьи, пониже, светились совсем тускло, почти незаметно на фоне тёмной коры, будто стыдились собственного существования рядом с более яркими собратьями.

Он не сразу понял, что это значит, разные камни на разной высоте одного и того же дерева, но чем дольше вглядывался, тем яснее становилась разница. Прозрачные, что выше, отзывались в нём тем же ощущением тяги, что и первый осколок. Мутные, что пониже, отзывались слабее, но иначе, будто предлагали не столько силу, сколько что-то менее ясное, более переменчивое, нечто, чему он пока не мог подобрать даже смутного названия.

Он потянулся сперва к ближайшему из тусклых огоньков, том, что рос почти у самого ствола, невысоко над корнями. Едва он приблизился, как ощущение начало путаться: попытка выстроить внутри себя ту же протянутую нить, что сработала с первым осколком, отозвалась странным сопротивлением, будто камень требовал не столько взять, сколько сначала понять его иначе, будто перед ним была не просто более слабая версия того же самого, а нечто принципиально другое по своей природе.

Сосед, заметив заминку, качнулся ближе и на миг соприкоснулся с самым краем тумана, которым он сам был соткан. Прикосновение оказалось едва ощутимым, лёгким, почти неосязаемым, но следом за ним пришло что-то похожее на подсказку без слов: не тянуть силой, а прислушаться к тому, что этот камень пытается дать иначе, чем прежний.

Он заставил себя замереть снова, как в прошлый раз, но в этот раз не спешил протягивать нить. Просто ощущал, долго, терпеливо, пока не начал различать: этот огонёк не просто хранил магию внутри себя чистым сгустком, как первый, а был будто соткан из той же магии, что текла по всему острову, только смятой, спутанной, туманной, менее послушной, чем магия ясных огней наверху. Прикоснуться к нему значило прикоснуться не к силе, готовой перетечь напрямую, а к чему-то более изменчивому, способному сдвигать саму форму других сил, если применить его правильно, вместе с чем-то ещё, чего он пока даже представить себе не мог.

Он решил не забирать этот камень сейчас. Что-то подсказывало: сначала стоит разобраться получше в разнице между огнями наверху и здесь, внизу, прежде чем пытаться взять то, чего пока не понимаешь, прежде чем рисковать взять на себя нечто, последствий чего он даже не мог предугадать. Вместо этого он снова обратил внимание вверх, к прозрачным, ясным огонькам в кроне, туда, где чутьё отзывалось уже знакомой, понятной тягой, туда, где риск казался куда более предсказуемым.

Подниматься оказалось труднее, чем спускаться: приходилось не просто перемещаться, а как будто карабкаться сквозь плотный, густой от магии воздух, цепляясь вниманием за выступы коры, за прожилки света, тянущиеся вдоль ствола, будто взбираться по канату, сплетённому из чистой силы, готовому в любой момент выскользнуть из рук, которых у него, впрочем, не было. Сосед поднимался рядом, увереннее, но не спешил обгонять, будто нарочно держался вровень, то ли из вежливости, то ли просто потому, что и сам не был настолько уверен в собственных силах, чтобы демонстративно вырываться вперёд.

Дважды за этот подъём он терял опору, соскальзывая на несколько шагов вниз, туда, откуда только что начал карабкаться, и оба раза сосед оказывался рядом почти мгновенно, не столько помогая физически, ведь помочь физически он всё равно не мог, сколько самим своим присутствием не давая панике взять верх над сосредоточенностью, необходимой для того, чтобы продолжать путь наверх.

Когда он добрался наконец до одного из ясных огоньков в верхней части кроны, он замер рядом, не сразу решаясь начать. Здесь, наверху, магия острова ощущалась гораздо плотнее, гораздо ближе, будто сам воздух был пропитан ею до предела, будто здесь, в самой гуще кроны, проходила граница, за которой магии было слишком много даже для такого жадного до неё существа, как он сам. Внизу, у корней, он был лишь каплей в реке. Здесь, в кроне, он оказался почти у самого истока, там, где река эта брала своё начало, бурлящая и неукротимая.

На мгновение эта плотность магии показалась ему почти пугающей, будто он рисковал не столько не справиться с поглощением, сколько оказаться поглощённым сам, раствориться в этом переизбытке силы без остатка, потеряв то немногое, чем успел стать за прошедшие дни. Он заставил себя вспомнить: осторожность и терпение уже не раз выручали его там, где порыв и спешка привели бы к неудаче, и решил применить тот же самый принцип здесь, наверху, сколь бы соблазнительно ни выглядело обилие силы вокруг.

Сколько ещё такого я не заметил, пока сидел внизу.

Мысль эта, простая и в то же время огромная, впервые заставила его задуматься не о ближайшем осколке, а о самом острове целиком, о том, что он видел сверху в первые мгновения своего пробуждения: облака внизу, темноту за ними, далёкие пятна света. Остров был не всем миром. Был лишь его частью, пусть и такой, где рождались подобные ему, пусть и такой, что казалась ему самому в эти первые часы существования целой вселенной, куда более обширной и разнообразной, чем он мог себе представить, ещё не зная, что за пределами этой вселенной лежит другая, несравнимо большая.

Он потянулся к прозрачному огоньку и на этот раз поглотил его быстрее, увереннее, чем прежние два. Свет проступил сквозь него ярче, ощутимее, будто внутри стало немного просторнее, будто сама его форма, ещё недавно рыхлая и расползающаяся, начала обретать хоть какие-то устойчивые границы.

Сосед, наблюдавший за этим, качнулся в знак чего-то, что он истолковал как одобрение, а затем указал вниманием ещё дальше, за крону, туда, где сквозь просветы между листьями и ветвями виднелись очертания соседних деревьев, таких же огромных, усыпанных такими же огоньками, простиравшихся, казалось, до самого горизонта, насколько вообще хватало его нового, только-только окрепшего чутья.

Остров был больше, чем он успел разглядеть за всё время своего существования. И где-то там, среди этих деревьев, ждали ещё осколки, ещё уроки, ещё то самое ощущение направления, которое он только начинал в себе находить, крупица за крупицей, попытка за попыткой, урок за уроком, извлечённым из каждой новой встречи с этим огромным, непонятным, но всё менее пугающим миром.

Дни, если это слово вообще годилось к тому, как менялся свет над островом, потянулись один за другим, и с каждым из них он и его новый спутник узнавали что-то новое: какие огоньки на деревьях отзываются ясной тягой, а какие мутной, как отличить старую, выгоревшую крону от свежей, как двигаться быстрее, почти не спотыкаясь в густом от магии воздухе, как распознать по едва уловимой дрожи в стволе, что дерево вот-вот готово отдать созревший осколок само, без всякого усилия с их стороны.

Именно так, на четвёртый или пятый день их знакомства, если вообще можно было измерять время подобными мерками применительно к существам, для которых само понятие суток оставалось смутной, ещё не до конца усвоенной абстракцией, они наткнулись на дерево, которое вело себя иначе, чем прочие.

Ствол его был не тёмным, а почти белёсым, будто выцветшим, лишённым того глубокого, насыщенного сияния, каким светились здоровые деревья острова. Крона, вместо ровного, спокойного мерцания, вспыхивала неровными, короткими всполохами, то ярче, то совсем тускло, точно нечто внутри дерева билось в судорогах, не в силах найти устойчивое равновесие.

Сосед первым почувствовал неладное и остановился, не решаясь приближаться. Он последовал его примеру, вглядываясь в дерево тем самым чутьём, что уже успело окрепнуть за эти дни, и различил внутри ствола нечто похожее на путаницу, на сбившиеся, перекрученные нити магии, будто кто-то или что-то нарушило естественный порядок, каким полагалось течь силе внутри такого дерева.

Он попытался вспомнить, видел ли что-то подобное прежде, среди прочих деревьев острова, но не нашёл в памяти ничего похожего: все прочие стволы, встреченные им за эти дни, светились ровно, уверенно, будто сама их природа не допускала и мысли о подобном разладе. Быть может, подумал он, это дерево пострадало во время той самой бури, что едва не стёрла его самого из существования, а может быть, причина крылась в чём-то ином, куда более древнем и куда менее очевидном, чем случайный магический шторм.

Сосед, разглядывая больное дерево издалека, излучал нечто похожее на растерянность, смешанную с сочувствием, и эта смесь чувств, столь похожая на его собственную, лишний раз убедила его в том, что они с соседом, при всех своих различиях, устроены на удивление схоже там, где дело касается самых базовых, самых первичных реакций на мир.

Любопытство пересилило осторожность прежде, чем он успел как следует её взвесить. Он подступил ближе, вытягивая вперёд то смутное подобие внимания, каким привык ощупывать структуру камней, и тут же ощутил резкий, почти болезненный укол, будто сама магия дерева, спутанная и озлобленная собственной путаницей, ужалила его в ответ на непрошеное прикосновение.

Боль эта была не такой, как ощущение переполненности после бури, не такой, как усталость от долгих, кропотливых попыток поглощения. Она была острее, злее, будто нацеленной именно на него, будто дерево, само того не желая, восприняло его любопытство как очередное вторжение, очередную попытку воспользоваться его слабостью, вместо того чтобы помочь.

Он отпрянул, ощущая, как внутри разливается неприятное, тянущее жжение, совсем не похожее на прежние, привычные уже ощущения тяги или полноты. Сосед, заметив его резкое движение, качнулся ближе с явной тревогой, и то, что произошло дальше, стало первым по-настоящему совместным действием, какое они предприняли с момента знакомства.

Он попытался объяснить без слов, теми же смутными образами, какими они обменивались до сих пор: что-то не так внутри дерева, оно ранено, спутано, страдает от собственной путаницы так же, как страдал бы любой живой организм от занозы, засевшей слишком глубоко, чтобы вытащить её без риска для себя самого. Сосед, поразмыслив – если это слово вообще годилось для того краткого, наполненного образами и ощущениями обмена, что происходил между ними, – указал на один из более мелких, тусклых огоньков в нижней части кроны, тот самый тип камня, что путает магию, а не просто хранит её.

Возможно, подумал он, ухватив смысл этого молчаливого указания, само дерево нуждается не в том, чтобы у него что-то забрали, а в том, чтобы кто-то помог распутать уже существующий узел, воздействуя на него именно тем инструментом, что способен на подобное воздействие, а не грубой силой прямого поглощения.

Мысль эта показалась одновременно и дерзкой, и пугающей. Он ведь совсем недавно научился просто брать то, что дают, а тут предстояло нечто совершенно иное: не взять, а исправить, не поглотить чужую силу, а помочь ей вернуться в нужное русло, оставаясь при этом снаружи процесса, а не встраиваясь в него собственным существом.

Он попробовал, действуя предельно осторожно, тем же движением, каким недавно вслушивался в структуру мутного камня, только теперь направляя это внимание не внутрь себя, а вовне, к самому стволу, туда, где путаница нитей ощущалась острее всего. Получилось не сразу. Первая попытка отозвалась новым уколом, слабее прежнего, но всё же неприятным, будто дерево, привыкшее к собственной боли, восприняло любое вмешательство извне как продолжение той же самой муки, а не как попытку её унять.

Сосед, наблюдавший за этим, попытался помочь – его собственное чутьё, судя по всему, отличалось от чутья, каким обладал он сам, чуть иначе настроенное, чуть иначе воспринимающее структуру магии, – и вдвоём, действуя не порознь, а как-то по-новому слаженно, будто их усилия сами собой находили общий ритм, они начали медленно, шаг за шагом, распутывать сбившийся узел внутри ствола.

Это заняло куда больше времени, чем поглощение любого из прежних осколков. Несколько раз он готов был сдаться, ощущая, как собственные силы иссякают, как внимание начинает плыть от напряжения, недоступного ему ещё вчера. Но каждый раз, когда он готов был отступить, сосед оставался рядом, безмолвно поддерживая его тем же самым присутствием, какое однажды не дало ему окончательно потеряться в первые часы после пробуждения.

Прежде чем добраться до этого момента облегчения, впрочем, им обоим пришлось пройти через череду новых неудач, каждая из которых отзывалась в стволе новым, хотя и более слабым уколом боли, будто дерево, привыкшее защищаться от любого прикосновения, не сразу училось отличать помощь от угрозы. Он терпел эти уколы молча, стиснув – если это слово вообще годилось для существа без зубов – всю свою решимость, вспоминая, как терпеливо когда-то вслушивался в структуру первого осколка, снова и снова, пока не пришло понимание.

Наконец, когда путаница внутри ствола начала медленно, но верно распрямляться, обретать утраченный порядок, дерево содрогнулось – не резко, не судорожно, как прежде, а мягко, будто существо, наконец получившее долгожданное облегчение после долгой, изнурительной боли. Кора его посветлела, вернув себе прежний, глубокий оттенок, а крона перестала вспыхивать рваными, беспорядочными всполохами, засветившись ровным, спокойным светом, каким светились все здоровые деревья острова.

Он ощутил, как внутри него самого разливается странное, прежде незнакомое чувство: не гордость за собственный успех, не радость от полученной силы, а нечто иное, более тихое и более глубокое. Удовлетворение от того, что удалось не взять, а дать, не забрать чужое, а вернуть отобранное судьбой на положенное место.

Мысль о том, что поглощение – не единственное, на что он способен, поразила его сильнее, чем сама удача этого маленького, никем не замеченного подвига. Быть может, думал он, продолжая путь рядом с соседом всё дальше в глубь острова, его природа заключалась не только в том, чтобы забирать, но и в том, чтобы возвращать равновесие там, где оно было нарушено, – способность, значение которой он тогда ещё не мог оценить в полной мере, но которая отозвалась в нём чем-то похожим на первый росток будущей цели, куда более важной, чем простое накопление силы.

Сосед, судя по всему, переживал нечто похожее, хотя и не мог, конечно, облечь это переживание в слова, которых у них обоих ещё не было. Он держался чуть ближе обычного всю обратную дорогу от исцелённого дерева, будто сам этот совместный, необычный опыт – опыт не поглощения, а восстановления – связал их прочнее, чем простое соседство в первые часы после пробуждения.

Он попытался вспомнить, что чувствовал прежде, до этой встречи с больным деревом: тянущее, почти животное желание расти любой ценой, брать всё, что попадается на пути, готовясь неведомо к чему, ведь опасность, единожды пережитая в виде бури, могла повториться снова, а значит, сила нужна была впрок, про запас, без разбора её происхождения и назначения. Теперь же в этом стремлении появилась трещина, тонкая, но заметная: не всякая сила стоит того, чтобы её забирать, если можно взамен что-то исправить, что-то вернуть на место, не приумножая собственное могущество, а восстанавливая чужое.

Эта мысль казалась ему одновременно и очевидной, и удивительно новой, будто она давно жила где-то в глубине его существа, дожидаясь подходящего случая, чтобы проявиться, точно так же, как дожидались своего часа многие другие его качества, обнаруживаемые им одно за другим, по мере того как мир вокруг подбрасывал ему всё новые и новые испытания, испытания, которых, он уже начинал догадываться, впереди будет ещё немало.

Дни продолжали идти своим чередом, и остров, каким бы огромным он ни казался в первые часы существования, постепенно начинал обретать для него знакомые черты: тропы между деревьями, которые он уже узнавал, места, где чаще прочих попадались камни, участки, которые лучше было обходить стороной из-за слишком спутанной, слишком опасной магии. Сосед оставался рядом почти всё это время, иногда исчезая ненадолго, будто отправляясь к собственным, отдельным делам, а затем возвращаясь, каждый раз казавшийся чуть плотнее, чуть увереннее прежнего, совсем как и он сам, будто оба они росли вместе, пусть каждый своим собственным, чуть отличным путём.

Он всё чаще замечал: чем больше огоньков он поглощал, тем яснее становилось не только его чутьё, но и сама форма, которую он держал вокруг себя. Прежде рыхлый, расползающийся туман теперь держался плотнее, собраннее, будто внутри выросла невидимая опора, будто сам он, день за днём, становился чем-то более определённым, более устойчивым к превратностям этого мира, чем-то, что уже нельзя было бы стереть так же легко, как стёрло бы его в самый первый час существования.

Одним из таких дней, когда свет над островом начал клониться к вечерней тускловатости, он забрёл дальше обычного, к самому краю острова, туда, где каменная почва обрывалась, а дальше начиналась пустота, затянутая всё тем же плотным облаком, о существовании которого он давно догадывался, но которое прежде видел лишь издалека, никогда не подходя настолько близко.

Он никогда раньше не подходил так близко к границе. Что-то в глубине подсказывало держаться подальше, но в этот раз любопытство, ещё одно чувство, для которого он только сейчас подобрал название, оказалось сильнее осторожности, сильнее того смутного, безотчётного инстинкта, что удерживал его вдали от края все эти дни.

Путь к самому краю острова занял больше времени, чем он рассчитывал: чем ближе он подбирался к границе, тем плотнее становился воздух, тем сильнее ощущалось некое подобие сопротивления, будто сам остров, пусть и неосознанно, придерживал своих детей подальше от той черты, за которой начиналось нечто, к чему они ещё не были готовы. Он вспомнил это ощущение позже, много позже, и не раз задумывался, было ли оно случайностью или тем самым проявлением заботы, какую способна проявлять сама земля, если она достаточно пропитана магией и достаточно древняя, чтобы обрести подобие собственной, безмолвной воли.

У самого края он завис, вглядываясь вниз, туда, где облако скрывало остров от остального мира, и в этот самый момент почувствовал рядом присутствие соседа, догнавшего его почти беззвучно, будто чувствуя, куда именно его влечёт в этот вечерний час.

Сквозь плотную пелену пробивался слабый, рассеянный свет, а ещё дальше, там, где раньше он видел лишь смутную темноту с редкими огнями, теперь различалось нечто большее: широкие тёмные пятна, похожие на застывшую воду, светлые полосы, похожие на дороги, и совсем далеко, у самого горизонта, неровные тени, вздымающиеся выше остального, будто сама земля там, внизу, вспучивалась горами такой высоты, что даже облака не могли скрыть их полностью.

Мир снизу гораздо больше острова.

Мысль отозвалась смесью восторга и тревоги. Восторга, потому что там, внизу, было столько всего, чего он ещё не видел и не понимал, целый ворох неизведанного, простиравшийся, казалось, без конца и края. Тревоги, потому что там, внизу, не было ни знакомых деревьев, ни соседа, ни того самого чутья к структуре огоньков, которое он с таким трудом в себе развил, чутья, которое здесь, на острове, служило ему опорой, а там, внизу, могло оказаться совершенно бесполезным перед лицом чего-то принципиально иного.

Он попытался представить себе, каково это – жить среди всего этого простора, среди этих тёмных пятен воды и светлых полос дорог, среди существ, о которых он не знал ровным счётом ничего, и обнаружил, что воображение его, всё ещё слишком юное и неопытное, попросту не справляется с подобной задачей, рисуя вместо ясной картины лишь смутные, тревожные наброски, полные неизвестности и с трудом сдерживаемого любопытства.

Он попробовал податься немного вперёд, за край, просто чтобы понять, каково это, но тут же почувствовал, как облако под ним будто отталкивает, не пускает, мягко, но настойчиво возвращая обратно к твёрдой почве острова. Не так, как отталкивала его буря, резко и опасно, а иначе, будто сама граница острова знала: рано ещё, будто нечто разумное, хотя и лишённое собственной воли в привычном смысле, оберегало его от преждевременного шага в пропасть, для которой он пока не был готов.

Он повторил попытку ещё раз, уже настойчивее, будто проверяя, не поддастся ли граница второй раз хоть немного сильнее, чем в первый, но результат оказался тем же самым: мягкое, но неумолимое возвращение назад, к твёрдой земле острова, будто сама эта преграда не измерялась силой его собственного желания, а подчинялась какому-то иному, недоступному пока его пониманию порядку.

Сосед, зависший рядом, тоже подался вперёд, и тоже был мягко отброшен той же незримой силой. Обменявшись этим общим, немного нелепым опытом, они оба ощутили нечто похожее на взаимное узнавание собственной беспомощности перед этой границей, узнавание, которое отозвалось не унынием, а неожиданно тёплым, почти весёлым чувством товарищества перед лицом общей, равно непреодолимой преграды.

Он попытался поделиться с соседом тем чувством, что переполняло его: смесью желания увидеть больше и страха оказаться там совсем один, без единого знакомого огонька рядом, страха, что там, внизу, ему придётся начинать всё заново, с того же самого холода первых минут, с той же самой растерянности, только уже без той крупицы опыта, что он успел накопить здесь, будто весь этот путь, пройденный на острове, окажется вдруг бесполезным перед лицом совершенно иного, непредсказуемого мира.

Сосед ответил не сразу. Ответ его, впрочем, не был ответом в привычном смысле, ведь ни у одного из них не было ни голоса, чтобы говорить, ни слов, чтобы облечь мысль в нечто более определённое, чем образ или направление внимания. Но что-то в самом качестве этого молчания, в том, как сосед подался чуть ближе, будто разделяя тревогу, а не отстраняясь от неё, сказало ему больше, чем могли бы сказать любые слова, существуй они у них обоих.

Они провели у края облака немалое время, вглядываясь вниз попеременно то с любопытством, то с тревогой, то с тем странным, тягучим спокойствием, что приходит, когда долго смотришь на нечто огромное и неизменное, будто позволяя его масштабу постепенно улечься внутри собственного, ещё слишком маленького понимания мира.

Именно в такие минуты, думал он позже, вспоминая этот вечер, начинает закладываться то самое чувство, которое взрослые, опытные существа, вероятно, называют домом: не место само по себе, а ощущение, что где-то есть край, за которым начинается неизвестность, и что до тех пор, пока ты сам не готов, лучше оставаться по эту сторону, набираясь сил, обрастая опытом, обрастая связями с теми немногими, кто рядом.

Когда сгустившиеся сумерки над островом стали совсем плотными, они оба развернулись от края, обратно к деревьям, туда, где всё ещё оставалось множество непройденных крон, непонятых огоньков, неразгаданных различий между ясным и мутным светом. Времени, сколько бы его ни было отпущено здесь, на острове, вдруг стало жалко тратить впустую, стоя у границы и вглядываясь в то, что всё равно оставалось пока недостижимым.

Прошло ещё немало дней, прежде чем он снова оказался у того же самого края, на этот раз не из праздного любопытства, а потому что почувствовал нечто новое: лёгкую, едва уловимую перемену в самом воздухе острова, будто нечто вокруг сгущалось, готовясь к какому-то ещё не названному событию.

Сосед, разделявший это ощущение, казался встревоженным иначе, чем прежде: не тем острым, паническим страхом, что вызывала буря, а более глубоким, более тягостным беспокойством, природу которого он поначалу не мог определить, пока, вглядевшись в собственные ощущения внимательнее, не различил в них нечто похожее на предчувствие расставания, ещё не случившегося, но уже отбрасывающего тень наперёд, будто само время, каким бы смутным понятием оно для него ни оставалось, уже знало нечто, чего не знал пока он сам.

Другие духи, те немногие, кого он успел заметить издалека за эти дни, тоже вели себя иначе: одни держались ближе к краю острова, чем прежде, другие, напротив, забивались в самую гущу леса, подальше от границы, будто предчувствие это было общим для всех, рождённых здесь, вне зависимости от того, сколько дней или недель прошло с момента их собственного пробуждения.

Он попытался понять, к какой из этих двух групп принадлежит он сам, и обнаружил, что не может дать однозначного ответа: часть его существа тянуло к краю, туда, где ждала неизвестность, а другая часть, та самая, что до сих пор помнила холод первых минут пробуждения, искала укрытия среди знакомых стволов, среди привычного уже, пусть и недолгого, уюта каменных крон острова, ставшего за эти дни настоящим домом.

Однажды, паря неподалёку от края в компании соседа, он стал свидетелем того, как один из более старших, более окрепших духов, огонёк куда плотнее и увереннее его самого, приблизился к самой границе облака и, вместо того чтобы быть отброшенным назад, как это случилось с ним самим несколько дней назад, вдруг подался вперёд без всякого сопротивления, будто граница сама расступилась перед ним, признав его готовность, и в следующее мгновение исчез за пеленой, канул вниз, в неизвестность, оставив после себя лишь короткую рябь потревоженного воздуха там, где он только что был.

Он замер, поражённый увиденным сильнее, чем когда-либо со времён бури. Значило ли это, что рано или поздно та же самая граница расступится и перед ним самим, признав его достаточно окрепшим, достаточно готовым к тому, чтобы покинуть единственный дом, который он успел узнать за всё время своего существования?

Сосед, судя по всему, задавался тем же самым вопросом. Они обменялись долгим, тревожным взглядом, если это выражение вообще годилось для того способа, каким два бестелесных сгустка тумана могли обмениваться чем-то похожим на взгляды, и в этом обмене читалось нечто общее для них обоих: страх перед неизбежностью расставания, смешанный с растущим, пусть и осторожным любопытством к тому, что ждёт за пределами острова.

Значит, дело не в том, останусь я на острове или нет. Дело только в том, когда именно это случится.

Мысль эта не принесла облегчения, скорее наоборот, но вместе с тревогой пришло и что-то новое: смутное, ещё не до конца оформившееся желание оказаться готовым к тому дню, когда облако решит, что пора. Не просто уцелеть, как получилось однажды случайно, в бурю. А встретить тот мир внизу уже кем-то, кто способен сам выбирать, что делать дальше, а не только реагировать на то, что происходит с ним помимо его воли.

Он развернулся от края, обратно к деревьям, туда, где всё ещё оставалось множество непройденных крон, непонятых огоньков, неразгаданных различий между ясным и мутным светом. Сосед качнулся следом, и вдвоём они снова растворились среди стволов, к следующему дереву, к следующему уроку, а где-то далеко внизу, за краем облака, ждал мир, который однажды заберёт их обоих себе, мир, о котором он знал пока так мало, что даже собственное любопытство казалось ему недостаточным инструментом, чтобы подготовиться к встрече с ним по-настоящему.

Дни, оставшиеся до того момента, он проводил так, будто каждый из них мог оказаться последним на острове: жадно, торопливо, но не бездумно, стараясь не просто хватать всё, что попадалось на пути, а по-настоящему учиться, вслушиваться, запоминать. Он возвращался к белёсому дереву, распутывать которое им с соседом однажды довелось, и с удивлением обнаружил, что вблизи от него растут и другие, менее очевидные признаки той же болезни магии, которую он научился распознавать и, хоть изредка, но исправлять.

Он всё чаще замечал в себе странную двойственность: с одной стороны, тянущее, почти инстинктивное желание брать, копить, расти как можно быстрее, готовясь к встрече с неизвестным миром внизу во всеоружии. С другой – то тихое, но настойчивое удовлетворение, что приходило не от взятого, а от отданного, от восстановленного равновесия, от маленькой, никем не замеченной починки чужой боли.

Сосед, судя по всему, ощущал нечто похожее, хотя и по-своему по-другому: он реже задерживался у повреждённых деревьев, зато чаще, чем он сам, останавливался рядом с самыми юными, самыми растерянными огоньками, только что пробудившимися где-то неподалёку, будто самой его природе было ближе не лечить магию земли, а утешать тех, кто ещё не научился справляться с собственным существованием.

Может быть, подумал он однажды, наблюдая за тем, как сосед терпеливо застывает рядом с очередным испуганным новичком, не позволяя себе уйти, пока тот немного не успокоится, у каждого из них, рождающихся здесь, есть своя, особая склонность, своё направление, в котором расти легче и естественнее, чем в прочих, направление, которое стоит найти как можно раньше, чтобы не тратить время и силы на то, что даётся тяжело и неохотно.

Эта мысль, простая на первый взгляд, отозвалась в нём чем-то похожим на первый росток самопонимания: не просто "я есть", как в самую первую минуту существования, а "я есть тот, кто умеет вот это", пусть пока и смутно, пусть пока и без твёрдой уверенности в том, что это умение останется с ним навсегда, а не окажется случайной удачей, как показалось ему однажды с первым осколком.

Вечерами, когда свет над островом начинал клониться к своей особой, тускловатой фазе, он часто задерживался вместе с соседом у одного из самых крупных деревьев, того, что они распутали вдвоём в один из первых дней знакомства, будто само это место стало для них чем-то вроде дома внутри дома, точкой отсчёта, к которой хотелось возвращаться снова и снова, вне зависимости от того, куда заводили их дневные странствия.

Именно там, у подножия исцелённого ими дерева, произошло то, что он позже назовёт про себя первым настоящим разговором, хотя разговором в привычном смысле это, конечно, не было. Сосед, до этого момента остававшийся преимущественно молчаливым спутником, вдруг настойчиво потянулся к нему целым потоком образов, куда более развёрнутым и связным, чем всё, чем они обменивались прежде: смутное видение другого дерева, ещё не найденного ими, видение чего-то, что тревожило соседа сильнее прочего, видение, которое он, как ни старался, не мог расшифровать до конца.

Он попытался ответить встречным потоком вопросов, тоже без слов, тоже образами, стараясь передать: что именно тревожит тебя, покажи яснее, я хочу понять. Сосед медлил, будто сам ещё не до конца разобрался в собственном предчувствии, а затем, наконец, выдал нечто более отчётливое: образ дерева, растущего у самого края острова, там, где почва обрывалась в пропасть, дерева, которое отличалось от прочих не белёсой болезнью, а совсем иным, куда более странным свойством – оно будто вовсе не росло вверх, а клонилось, тянулось прочь от острова, за самый его край, туда, куда им обоим путь пока был заказан.

Этот обмен образами, пусть и несовершенный, пусть лишённый той ясности, что дают настоящие слова, отозвался в нём чем-то похожим на гордость за них обоих: значит, они уже способны не просто ощущать присутствие друг друга, но и передавать нечто по-настоящему сложное, нечто, требующее не только внимания, но и терпения, чтобы быть понятым правильно, без искажений.

Любопытство, смешанное с осторожностью, повело их туда на следующий же день. Дерево действительно оказалось таким, каким его описывал сосед: изогнутым, странно перекрученным, будто силилось вырваться за пределы острова ещё до того, как это будет позволено ему самому, задолго до срока. Крона его, вместо того чтобы тянуться к небу, свешивалась над самым обрывом, а редкие огоньки в ней мерцали неровно, тускло, но иначе, чем у больного, белёсого дерева, – не судорожно, а как-то тоскливо, будто сама эта крона тянулась вслед за чем-то, что давно уже покинуло остров и не собиралось возвращаться.

Они не решились приблизиться к этому дереву тем же вечером, ограничившись наблюдением издалека, но само его существование поселило в обоих одну и ту же, ещё не до конца оформившуюся мысль: возможно, не только духи острова стремятся однажды покинуть его пределы. Возможно, даже деревья, даже сам остров, пусть и по-своему, пусть невероятно медленно, тоже тянутся куда-то за собственные границы, будто желание вырваться за пределы известного было вплетено в самую ткань этого места, а не являлось особенностью одних лишь духов, рождающихся здесь.

С этой мыслью, тревожной и в то же время странно обнадёживающей, он вернулся в ту ночь к исцелённому дереву вместе с соседом, и оба они, устроившись рядом друг с другом в тишине сгущающейся тьмы, погрузились в то краткое подобие покоя, в котором нуждались их всё ещё неокрепшие, но уже не такие растерянные, как в первый день, существа.

Разбудило его – если слово "разбудило" вообще годилось к тому краткому, зыбкому забытью, в которое погружались духи острова вместо настоящего сна, – не звук и не свет, а перемена в самом воздухе, настолько резкая и настолько всеобъемлющая, что она отозвалась внутри него ещё до того, как он успел осознать её природу.

Сосед уже был на ногах, точнее, в том подобии готовности к движению, что заменяло духам стойку перед действием, и всё его существо излучало ту же тревогу, что колола изнутри его самого: облако над островом, обычно ровное и плотное, теперь пульсировало, вздрагивало короткими, резкими толчками, будто нечто огромное и невидимое пыталось пробиться сквозь него снаружи, а может быть, наоборот, нечто рвалось наружу изнутри самого острова.

Он не сразу понял, что происходит, но чутьё, окрепшее за эти дни, безошибочно подсказывало: перемена эта касалась не только погоды, не только магических потоков в воздухе, а чего-то более глубокого, более фундаментального, самой сути того, чем являлся остров для них обоих.

Он бросил быстрый взгляд – если это выражение вообще годилось для существа без глаз – на белёсое дерево, которое они с соседом исцелили в один из первых дней своего знакомства, на то самое, изогнутое, тянущееся за пределы острова дерево, что так растревожило их обоих совсем недавно, и вдруг с пронзительной ясностью осознал: возможно, оба эти дерева были не случайностью, не редким отклонением от нормы, а предвестниками именно этого момента, будто сам остров исподволь готовил их к неизбежному расставанию, оставляя подсказки там, где они могли их заметить, если бы только знали, куда смотреть.

Земля – если это слово было применимо к каменной, пронизанной магией почве острова – под ним будто истончилась, стала менее надёжной опорой, чем прежде, будто сама субстанция, державшая его здесь все эти дни, начала терять хватку, отпускать его, как отпускает уставшая рука предмет, который держала слишком долго.

Он взглянул на соседа, безмолвно спрашивая, чувствует ли тот то же самое, и увидел в ответном взгляде подтверждение своим худшим и одновременно самым волнующим предположениям: это был тот самый момент, о котором они оба гадали все последние дни, момент, когда остров решает, кто из его детей готов покинуть колыбель.

Множество других огоньков, разбросанных по острову, тоже пришли в движение, устремляясь кто к краю, влекомый неведомой силой, кто, напротив, вглубь леса, в тщетной попытке спрятаться от неизбежного. Он и сам ощутил, как нечто тянет его – не так, как тянула магия камня, а иначе, глубже, будто сама земля острова легонько, но настойчиво подталкивала его в спину, направляя туда, откуда нет возврата.

Он успел заметить, краем того чутья, что ещё оставалось свободным от растущей тревоги, как один из огоньков, пытавшихся спрятаться в глубине леса, всё же был настигнут той же самой неумолимой тягой и канул за краем острова так же, как и все прочие, будто спрятаться от этого дня было попросту невозможно, вне зависимости от того, насколько сильным было желание остаться.

Сосед, оказавшийся рядом, попытался вцепиться – если это слово вообще подходило для существа без рук – в ближайший корень, будто силой воли и памятью о недавнем уюте можно было воспротивиться той тяге, что нарастала с каждым мгновением. Он видел, как отчаянно сосед пытается удержаться на месте, и внутри него самого поднялась острая, почти болезненная волна сочувствия, смешанного со странной, пугающей завистью: сам он не чувствовал в себе того же желания сопротивляться, скорее наоборот, какая-то часть его существа, повзрослевшая за эти дни куда сильнее, чем он сам осознавал, была готова, даже рада принять неизбежное.

Он потянулся к соседу, пытаясь передать теми немногими образами, что были доступны им обоим, что-то похожее на утешение, на обещание, хотя и сам не был уверен, что способен его сдержать: мы снова найдём друг друга, где бы ни оказались, эта разлука не может быть окончательной, ведь начало у нас было общим, а значит, и продолжение должно быть возможным, пусть даже через невообразимое расстояние и невообразимое время.

Сосед ответил слабым, дрожащим потоком согласия, смешанного с ужасом, и в этот самый момент почва под самим соседом – не под ним, а именно под соседом – вдруг разошлась незримой трещиной чистой силы, и он почувствовал, как невидимая рука тяги отпускает его самого, оставляя на месте, тогда как соседа она подхватывает и тянет прочь, к краю, стремительно и неумолимо.

Он рванулся следом, повинуясь порыву куда более сильному, чем простое любопытство или тревога, порыву, в котором смешались страх потерять единственного близкого себе за всё время существования и что-то более простое, более древнее: нежелание остаться одному в тот самый момент, когда одиночество могло стать окончательным, а не временным, как в первые часы после пробуждения.

Но тяга, подхватившая соседа, оказалась куда сильнее его собственных сил. Он видел, как знакомый силуэт стремительно уносится к краю острова, к тому самому обрыву, где они столько раз сидели вместе, разглядывая далёкий мир внизу, и не мог угнаться, не мог даже как следует приблизиться, будто сама природа этого мгновения проводила между ними незримую, но абсолютно непреодолимую черту.

Сосед обернулся – если можно было обернуться, не имея ни лица, ни тела в привычном смысле, – и последнее, что он уловил от него в этот миг, был не страх и не отчаяние, а нечто куда более сложное: смесь ужаса перед неизвестностью и той самой решимости, что он сам питал в себе последние дни, готовности встретить неизбежное не жертвой, а кем-то, кто способен выбирать, даже когда выбора, казалось бы, не остаётся.

Мы снова найдём друг друга.

Мысль эта, брошенная соседом ему вслед в последнее мгновение перед тем, как тот исчез за краем острова, канув в облако так же, как канул недавно на его глазах старший, более окрепший дух, отозвалась в нём эхом, которое, он знал уже, не смолкнет ещё очень долго, возможно, никогда полностью.

Он завис у самого края, туда, где мгновение назад исчез единственный близкий ему за всё время существования спутник, и почувствовал, как тяга, недавно отпустившая его, снова начинает нарастать, на этот раз безошибочно нацеленная на него самого.

Земля под ним стремительно истончалась, теряла плотность, будто сама субстанция острова готовилась разжать пальцы, отпуская его точно так же, как отпустила соседа мгновение назад. Он не сопротивлялся. Что-то внутри него, то самое, окрепшее за минувшие дни чувство направления, подсказывало: сопротивляться бессмысленно, да и не нужно, ведь путь этот, каким бы пугающим он ни казался, был неизбежной, естественной частью того, чем ему предстояло стать.

Последнее, что он успел разглядеть перед тем, как сама почва острова расступилась под ним окончательно, была та самая крона большого дерева, которое они с соседом исцелили вдвоём в один из первых дней своего знакомства, теперь светящаяся ровным, спокойным светом на фоне тревожно вздрагивающего неба, будто прощаясь с ним тем единственным способом, каким могло прощаться дерево, лишённое голоса, но не лишённое, быть может, чего-то похожего на память.

Мир вокруг него смялся, перевернулся, а затем исчез, поглощённый плотной, стремительно несущейся мимо пеленой облака, и он, впервые с момента своего пробуждения оставшись по-настоящему один, без единого знакомого огонька рядом, без единого дерева, которое он успел узнать, летел вниз, навстречу тому самому огромному, неизведанному миру, что столько дней манил и пугал его одновременно, летел, повторяя про себя, снова и снова, единственное, что осталось у него теперь взамен утраченного дома: обещание, данное соседом в последний миг перед разлукой, и собственную, робкую, но уже неотступную решимость это обещание сдержать.

Падение не было похоже ни на что из испытанного им прежде. Не резкая, обжигающая боль удара бури, не медленное, кропотливое усилие подъёма по стволу дерева, а нечто третье: стремительное, головокружительное скольжение сквозь плотную, влажную пелену, в которой не было ни верха, ни низа, ни направления вообще, только сама скорость, только само движение, лишённое всякой опоры, всякой точки отсчёта, за которую можно было бы зацепиться взглядом или чутьём.

Облако сомкнулось вокруг него плотной, почти осязаемой толщей, и на несколько долгих мгновений весь мир исчез, остался только сам туман, летящий сквозь другой туман, две родственные субстанции, слившиеся друг с другом настолько, что он на миг перестал понимать, где заканчивается облако и начинается он сам, будто падение это было не просто перемещением в пространстве, а растворением одной формы тумана в другой, куда более обширной и безразличной к его крошечному, отдельному существованию.

В этой слепой, лишённой всяких ориентиров пустоте он вновь пережил, коротко и остро, то самое чувство, что настигло его в первую секунду пробуждения: заново пойманным между тем, кем он был, и тем, кем ему только предстояло стать, будто весь путь, пройденный им на острове, все уроки, все осколки, все дни, проведённые рядом с соседом, на миг стёрлись, обнулились перед лицом этой новой, безграничной неизвестности.

Но это чувство, в отличие от первого раза, не парализовало его полностью. Где-то на самом дне этой паники, этого головокружительного, лишённого опоры падения, теплилось нечто, чего не было у него в момент пробуждения: память. Память о том, как он научился вслушиваться в структуру камня вместо того, чтобы хватать его силой. Память о том, как они с соседом вдвоём распутывали спутанные нити магии больного дерева. Память о собственном голосе – пусть пока безмолвном, пусть существующем только в виде направленных мыслей и образов, – зазвучавшем впервые не в панике, а в осознанном намерении.

Он попробовал применить то же самое умение здесь, в падении, вслушиваясь в структуру самого облака так же, как вслушивался прежде в структуру камня. Поначалу это казалось бессмысленным: облако не было ни осколком, ни деревом, ни чем-либо ещё, поддающимся его прежнему опыту. Но чем дольше он держал внимание сосредоточенным, не поддаваясь панике, тем яснее начинал различать в хаотичном, казалось бы, движении облачных потоков некое подобие структуры, некий ритм, чередование более плотных и более разреженных участков, сквозь которые он падал.

Это открытие, пусть и не дававшее ему прямого контроля над собственным падением, всё же подарило нечто важное: чувство, что даже здесь, в этом слепом, стремительном движении сквозь неизвестность, действуют какие-то законы, какой-то порядок, доступный для понимания тому, кто достаточно терпелив и достаточно внимателен, чтобы его разглядеть, точно так же, как некогда доступной оказалась для него структура первого осколка стекла среди щепок разбитой бурей коры.

Это не остановило падения и не сделало его менее пугающим, но дало нечто иное: ощущение, что он не просто пассивная щепка, уносимая неведомой силой, а существо, способное хоть немного, хоть отчасти понимать то, что с ним происходит, даже находясь в самом центре стихии, полностью ему неподвластной.

Он вспомнил бурю, ту самую, первую, что едва не стёрла его из существования. Вспомнил, как открылся ей навстречу вместо того, чтобы сопротивляться, как вобрал в себя саму силу, что должна была его уничтожить, и остался цел. Быть может, думал он, продолжая нестись сквозь плотную, беспросветную толщу облака, падение это тоже было своего рода бурей, только растянутой во времени, только облечённой не в магию, а в саму материю мира, и, быть может, единственный способ пережить его – не бороться с направлением, которое он не выбирал, а найти в себе способ двигаться в согласии с ним, а не наперекор.

Мысли о соседе не оставляли его ни на миг, даже сквозь весь этот хаос стремительного падения. Где он теперь? Успел ли он, так же как и он сам, найти в себе достаточно спокойствия, чтобы не потеряться окончательно в этой пустоте? Или тяга, унёсшая его первым, забросила его в какую-то совершенно иную часть большого мира, настолько далёкую, что обещание, данное друг другу в последний миг перед разлукой, окажется невыполнимым обетом, брошенным в пустоту детьми, ещё не понимающими истинных масштабов того мира, в который они оба падали сейчас порознь?

Он попытался утешить себя мыслью, что остров, каким бы огромным он ни казался им обоим, всё же оставался единой, цельной колыбелью, и что облако, выталкивающее своих детей в большой мир, вряд ли делает это совершенно бессистемно, вряд ли раскидывает их в противоположные концы этого необъятного пространства безо всякой логики. Быть может, думал он, цепляясь за эту хрупкую, ничем не подтверждённую надежду, тяга эта подчиняется какому-то порядку, какому-то направлению, зависящему от того, где на самом острове рождён и вскормлен тот или иной дух, а значит, они с соседом, прожившие бок о бок столько дней у одного и того же большого дерева, могли рассчитывать оказаться не так уж и далеко друг от друга там, внизу.

Мысль эта не была подкреплена ничем, кроме отчаянного желания, чтобы это оказалось правдой, но даже такая, ничем не обоснованная надежда оказалась достаточной, чтобы не дать окончательно раствориться той решимости, что он с таким трудом удерживал в себе на протяжении всего этого стремительного, лишённого опоры падения.

Он повторял про себя эту хрупкую надежду, точно заклинание, снова и снова, пока плотная толща облака продолжала нестись мимо него нескончаемым, слепящим потоком, и с каждым повторением она, хоть и не становилась более обоснованной, но всё же крепла внутри него, обрастая той же самой упрямой силой, что помогла ему когда-то выстоять против самой первой бури в его жизни.

Он гнал эту мысль прочь, не давая ей укорениться, зная – хотя и не мог бы объяснить, откуда взялось это знание, – что отчаяние сейчас было бы куда опаснее самого падения. Лучше держаться того немногого, что у него было: обещания, воли, того самого чувства направления, что он с таким трудом взрастил в себе за дни, проведённые на острове.

Плотность облака вокруг него начала понемногу меняться, толща его редела неровными, рваными участками, сквозь которые то и дело пробивался иной свет – не рассеянный, размытый свет острова, а нечто более резкое, более определённое, будто где-то там, впереди, ждало нечто настоящее, осязаемое, лишённое той туманной неопределённости, в которой прошли первые часы и дни его существования.

Он рефлекторно постарался задержать собственное падение, хотя не знал толком, как это делается, применяя вслепую тот же принцип, что помог ему недавно распутать больное дерево: не бороться с силой напрямую, а искать в ней подобие равновесия, точку, в которой его собственное намерение могло бы соприкоснуться с движением стихии, не разрушаясь при этом от столкновения. И с удивлением, смешанным с осторожной радостью, ощутил, что скорость и правда начала спадать сама собой, будто воздух здесь, ближе к разрывам облачной толщи, оказался гуще, плотнее удерживал его форму, чем та беспросветная пелена, через которую он падал до этого.

Свет ударил снизу почти внезапно, ярче и теплее, чем что-либо, виденное им прежде, будто не рассеянный сквозь ткань облаков, а настоящий, прямой, идущий от источника, который он пока не мог как следует разглядеть, ослеплённый после долгой тьмы падения. Облако наконец расступилось окончательно, и внизу раскинулся мир, каким он прежде видел его лишь смутными пятнами сквозь дальнюю пелену, стоя на краю острова рядом с соседом.

Свет этот, тёплый и живой, разительно отличался от холодного, ровного сияния острова, и в первое мгновение он даже отпрянул от неожиданности, прежде чем позволил себе всмотреться в него внимательнее, постепенно привыкая к его теплу, к его совершенно иной, незнакомой прежде природе.

Теперь детали проступали одна за другой, стремительно приближаясь: широкие полосы леса, тёмные пятна воды, отражающие небо, далёкие неровные вершины, вздымающиеся у горизонта, – всё это было настолько огромным, что остров, который ещё недавно казался ему всем его миром, сейчас вспоминался крошечной деталью где-то в вышине, за плотной пеленой облаков, будто сам он за считаные минуты падения успел вырасти из одной вселенной и оказаться на пороге другой, неизмеримо большей.

Зелень леса внизу отличалась бесчисленными оттенками, каких не бывало среди каменных стволов острова, а вода, поблёскивающая между деревьями, двигалась совсем не так, как двигалась магия в привычных ему потоках – более лениво, более осязаемо, будто подчинялась какому-то иному, не магическому, а куда более простому и в то же время куда более неумолимому закону.

Он падал медленнее и медленнее, пока наконец не завис невысоко над кронами леса, тем самым ощущением, будто сама земля мягко подхватила его напоследок вместо жёсткого удара, которого он невольно ждал, готовясь к нему всем своим существом на протяжении последних, самых стремительных мгновений спуска.

Несколько долгих мгновений он просто висел неподвижно, не решаясь довериться этому странному, неожиданному спасению, впитывая в себя незнакомый мир: странный, новый для него запах, если можно было назвать запахом то, что он чуял вместо запаха, влажной земли и листвы, шелест ветра в кронах, далёкие звуки, каких не было на острове никогда, крики каких-то существ, шум воды, разбивающейся о камни где-то неподалёку.

Каждый из этих новых звуков и запахов казался ему одновременно и пугающим, и притягательным, будто мир этот, не заботясь о его растерянности, разом обрушил на него столько новых впечатлений, сколько он не получал за все предыдущие дни своего существования, вместе взятые, и ему требовалось время, хотя бы немного времени, чтобы просто позволить этому обилию впечатлений улечься внутри, не захлестнув его целиком.

Здесь всё иначе.

Мысль эта не была ни страшной, ни радостной сама по себе, просто огромной, слишком огромной для того, чтобы уместиться в нём целиком с первого раза. Остров подготовил его к тому, чтобы поглощать камни и держать форму, подготовил к бурям, к урокам терпения, к первым росткам дружбы и первым росткам самопонимания. Не подготовил к тому, насколько шумным, насколько плотным, насколько живым окажется мир внизу, насколько многое в нём будет устроено не так, как он привык за все дни, прожитые среди каменных деревьев острова.

И всё же, подумал он, вглядываясь в незнакомый лес вокруг, само это несовпадение между тем, к чему его готовили, и тем, с чем ему предстояло столкнуться, было, пожалуй, не менее важным уроком, чем все прочие, усвоенные им на острове: мир никогда не обязан соответствовать ожиданиям, а единственное, что остаётся существу, оказавшемуся перед лицом подобного несовпадения, – учиться заново, здесь и сейчас, вместо того чтобы тосковать по устройству прежнего, уже покинутого дома.

Он огляделся – вернее, ощупал пространство вокруг тем самым чутьём, что уже не раз выручало его прежде, – ища взглядом хоть что-то знакомое, хоть отголосок присутствия соседа, хоть слабый след того, что где-то поблизости мог оказаться ещё один такой же, как он сам, недавно рождённый и недавно павший в этот огромный мир дух. Но не почувствовал ничего, кроме нового, чужого, равнодушного к нему пространства, простиравшегося во все стороны настолько далеко, насколько хватало его чутья.

Он всё же не терял надежды, что рано или поздно это пространство перестанет быть безучастным к нему, что рано или поздно оно откликнется присутствием кого-то, будь то сосед или совершенно новое, ещё не встреченное существо, готовое разделить с ним хотя бы часть той неизвестности, что простиралась теперь перед ним во всех направлениях разом.

Одиночество, привычное уже по первым часам после пробуждения, накрыло его с новой, куда более острой силой, ведь тогда, на острове, он хотя бы знал, куда идти, знал, что где-то рядом есть деревья, есть осколки, есть смутная, но ощутимая структура мира, в которой можно было учиться жить. Здесь же, среди чужого леса, под чужим небом, он не знал ровным счётом ничего, кроме одного-единственного обещания, брошенного вслед исчезающему в облаке силуэту, и собственной, всё ещё робкой решимости во что бы то ни стало это обещание сдержать.

Он попробовал вслушаться в этот новый мир так же, как привык вслушиваться в остров: не одним лишь зрением, а всем тем чутьём, что он взрастил в себе за считаные дни существования. И обнаружил, к своему удивлению, что магия здесь, внизу, текла иначе, чем наверху: не той полноводной, неспешной рекой, пронизывающей каждое дерево острова насквозь, а тонкими, редкими нитями, рассеянными по огромному пространству, будто сама земля здесь была куда менее щедро пропитана силой, чем каменная почва его родного острова.

Он различил, впрочем, и нечто иное среди этих редких нитей: отголоски куда более плотных, куда более насыщенных силой скоплений где-то вдалеке, будто отдельные места этого огромного мира всё же хранили в себе магию столь же щедро, как хранил её остров, только россыпью, отдельными островками посреди скудного в остальном пространства, а не сплошным, ровным потоком.

Это открытие отозвалось в нём смешанным чувством: с одной стороны, лёгкой тревогой – если магии здесь меньше, значит ли это, что и осколков, подобных тем, что он собирал на острове, здесь окажется меньше, а без них, как он уже успел понять, расти будет куда труднее? С другой стороны, тем же самым обострённым любопытством, что вело его к белёсому дереву, к самому краю острова, к каждому новому уроку, полученному за эти насыщенные событиями дни: если мир этот устроен иначе, чем всё, что он знал прежде, значит, и законы, по которым он живёт, ему ещё предстоит открыть заново, шаг за шагом, ошибку за ошибкой, урок за уроком.

Где-то неподалёку, среди деревьев, шевельнулось что-то крупное, живое, не похожее ни на духа, ни на камень, ни на что-либо из того немногого, что он успел узнать на острове. Он замер, весь обратившись в то самое чутьё, что не подводило его прежде, готовясь либо к новой встрече, либо к новой опасности, ещё не зная, чем из двух обернётся для него первое мгновение в этом огромном, только начинающем открываться перед ним мире.

Он вслушался в это движение внимательнее, стараясь различить в нём хоть что-то знакомое, хоть отголосок той структуры, что он научился распознавать в магии камней и деревьев острова. Существо это, кем бы оно ни было, определённо было живым в самом полном смысле этого слова, куда более плотным и весомым, чем любой из виденных им прежде духов, и в самом его присутствии ощущалась некая основательность, некая укоренённость в этом мире, будто оно давно уже привыкло к собственному телу и собственному месту в нём, в отличие от него самого, всё ещё нетвёрдо стоящего на пороге собственного существования.

Прежде чем движение среди деревьев успело оформиться во что-то определённое, в существо ли, в опасность ли, он поймал себя на мысли, до странного отчётливой посреди всей этой неопределённости и тревоги: как быстро, оказывается, успело измениться само содержание вопроса "кто я", с которым он впервые столкнулся ещё в первую секунду своего пробуждения на острове.

Тогда вопрос этот был простым и всеобъемлющим одновременно: я есть, но кто я, что я, зачем я вообще существую в этом клубящемся, светящемся тумане, из которого состояло всё его тогдашнее бытие. Ответ на него приходил медленно, урок за уроком: он был тем, кто способен вобрать в себя бурю и уцелеть. Тем, кто способен научиться брать силу камня терпением, а не хваткой. Тем, кто способен не только забирать, но и возвращать равновесие туда, где оно нарушено. Тем, у кого есть сосед, которому он обещал встречу, обещание, которое теперь, посреди чужого леса под чужим небом, стало едва ли не единственной опорой его личности, единственным, за что можно было держаться, когда всё прочее вокруг оставалось неизвестным.

Теперь, зависнув над кронами незнакомого леса, он понимал: вопрос этот не закрылся, не получил окончательного ответа там, на острове, а лишь сменил форму, как меняет форму сам он, становясь то плотнее, то отчётливее с каждым новым осколком, с каждым новым уроком. Кто я здесь, внизу, где нет ни знакомых деревьев, ни привычной уже структуры магических потоков, ни единого существа, способного разделить с ним хотя бы то скудное, безмолвное общение, каким он обменивался с соседом? Кто я для этого нового, куда более обширного мира, который, быть может, даже не заметит его крошечного, ещё не оформившегося присутствия, если он сам не найдёт способ заявить о себе?

Мысль эта не была для него утешительной, но и не была разрушительной, скорее похожей на очередной, необходимый шаг в том же самом направлении, в котором он двигался с момента своего пробуждения: не ждать ответа откуда-то извне, а искать его в собственных действиях, в собственном терпении, в собственной готовности учиться на ходу, даже когда учиться приходится в одиночестве, без единого знакомого ориентира.

Существо среди деревьев – а это было именно существо, теперь он различал это яснее, судя по ритму движения, по весу, ощущаемому даже сквозь то расстояние, что их разделяло, – приближалось медленно, без видимой спешки, будто оно само ещё не решило, стоит ли вообще обращать внимание на крошечный, светящийся сгусток тумана, зависший над кронами его леса.

Он вспомнил, как много дней назад, ещё до встречи с соседом, до первого осколка, до всех уроков острова, он точно так же боялся всего незнакомого, всего, что двигалось не так, как двигался он сам. Тогда страх этот был чистым, необработанным, лишённым всякого опыта, способного его смягчить. Теперь, глядя на приближающееся существо, он ощущал нечто иное: страх, безусловно, никуда не делся, но рядом с ним теплилось и нечто ещё, тонкое, но настойчивое чувство готовности встретить неизвестность не слепо, а с той крупицей мудрости, что он успел накопить за свои первые, такие насыщенные событиями дни существования.

Разница между тем прежним страхом и этим новым казалась ему почти осязаемой, будто её можно было взвесить так же, как он взвешивал когда-то структуру камня перед поглощением: тот, первый страх, был всеобъемлющим, лишённым какой бы то ни было опоры, способным парализовать целиком. Этот же, новый, оставлял ему пространство для мысли, для решения, для выбора, каким бы малым оно ни оказалось перед лицом столь огромного и малопонятного существа.

Он подумал о белёсом, больном дереве, которое они с соседом исцелили вместе, о том тихом, глубоком удовлетворении, что пришло не от взятого, а от отданного. Подумал о старшем духе, без страха и сожаления шагнувшем за край острова навстречу неизвестности. Подумал о самом соседе, о его последней мысли, брошенной вслед перед разлукой: мы снова найдём друг друга. Все эти воспоминания, все эти крупицы опыта, собранные за считаные дни существования, теперь складывались в нём во что-то похожее на решимость, робкую, ещё не до конца оформившуюся, но уже вполне реальную решимость встретить этот новый, огромный мир не тем растерянным, дрожащим сгустком тумана, каким он был в первую секунду своего пробуждения, а кем-то, кто уже кое-чему научился, кто уже кое на что способен, кто уже начал понимать, хотя бы отчасти, что значит быть собой.

Он вспомнил также и то узкое, изогнутое дерево на самом краю острова, что тянулось прочь от родной земли ещё до срока, будто уже тогда, задолго до этой ночи, знало о неизбежности будущего расставания. Быть может, подумал он, наблюдая за медленно приближающимся сквозь чужой лес существом, весь мир, вся эта необъятная паутина островов, лесов, рек и гор, о которой он пока знал так постыдно мало, устроен по одному и тому же принципу: всё в нём стремится однажды выйти за собственные пределы, вырасти из прежней формы, покинуть привычную колыбель ради чего-то большего, ради встречи с тем, что лежит за границей уже известного.

Эта мысль, слишком масштабная, пожалуй, для существа, не прожившего на свете и одной полной недели, тем не менее подарила ему странное, тихое спокойствие посреди всей этой неопределённости: если весь мир устроен так, что стремление к неизвестному вплетено в саму его ткань, значит, и его собственный путь, каким бы пугающим он ни казался сейчас, был не отклонением от нормы, не досадной случайностью, а частью куда большего, куда более фундаментального порядка вещей, частью того самого движения, что заставляет духов покидать острова, реки – течь к морю, а деревья – тянуться к свету, каким бы недостижимым он порой ни казался.

С этой мыслью, окрепшей и почти умиротворяющей, он и встретил приближающееся из глубины чужого леса существо.

Существо приблизилось ещё немного, и в просветах между стволами он наконец разглядел его очертания: длинное, массивное тело, покрытое плотной кожей, под которой что-то слабо мерцало, будто там, внутри, тоже жил свой собственный, приглушённый свет, не похожий на свет магии острова, но всё же безошибочно узнаваемый как разновидность того же самого явления, той же самой силы, пронизывающей, судя по всему, весь этот мир насквозь, а не только его крошечную, недавно покинутую родину.

Движения существа были неторопливыми, почти ленивыми, лишёнными той резкости, что он привык связывать с угрозой ещё со времён бури, и в этой неторопливости он различил первый, пусть и слабый, повод для сдержанной надежды: быть может, огромный мир, раскинувшийся перед ним, не был населён одной только опасностью, а таил в себе и нечто иное, способное, при должной осторожности, обернуться не врагом, а первым проводником по этой незнакомой, необъятной земле.

Он не знал ещё, что означает подобная встреча – угрозу, любопытство, безразличие или, быть может, начало чего-то нового, того самого, ради чего облако острова однажды отпускает своих детей вниз, в большой мир. Но что бы это ни было, он твёрдо знал теперь одно: он встретит это со всем тем, чему успел научиться, а не с пустыми руками растерянного, только что рождённого существа, каким он был ещё совсем недавно, кажется, целую жизнь назад, хотя прошло, должно быть, не так уж и много дней.

Существо остановилось, будто наконец заметив его присутствие, и мир вокруг него на мгновение замер в той особой, звенящей тишине, что предшествует всякой по-настоящему значимой встрече, тишине, в которой решается, обернётся ли новый день началом дружбы, испытанием или чем-то третьим, ещё не имеющим названия ни на одном из известных ему пока языков.

Глава 2

Существо приблизилось ещё на несколько шагов, и в неверном, пробивающемся сквозь листву свете он наконец разглядел его целиком: длинное, вытянутое тело, покрытое плотной, слегка шершавой кожей, утолщённое ближе к переднему концу, где смутно угадывалось нечто вроде головы, хотя ни глаз, ни привычных черт на ней не было. Под кожей, вдоль всего тела, слабо мерцало что-то живое, пульсирующее в неспешном, размеренном ритме, будто под тонкой оболочкой билось не одно сердце, а целая сеть маленьких, согласованных друг с другом огней.

Он замер, весь обратившись во внимание, не решаясь ни податься навстречу, ни отступить, и в этой нерешительности, как ни странно, не было прежнего, панического страха. Существо двигалось слишком медленно, слишком плавно для хищника, слишком спокойно для чего-то, вознамерившегося напасть, и это спокойствие, вопреки всякой логике, начало передаваться и ему самому.

Мысль пришла не так, как приходили образы от соседа на острове – не смутным, полурасплывчатым потоком, а куда более ясной, почти отчётливой, будто её произнесли прямо внутри его собственного сознания, минуя всякий промежуточный этап.

*Дух.*

Слово это, если это вообще было слово, а не чистая концентрированная мысль, ударило его сильнее, чем он готов был признать. Впервые с момента пробуждения кто-то не просто ощущал его присутствие, обмениваясь смутными образами, а напрямую обращался к нему, называя его тем, чем он, судя по всему, являлся, – термином, который ему самому только предстояло усвоить.

*Не тревожься. Мы не причиним тебе вреда.*

Существо остановилось на почтительном расстоянии, продолжая источать ту же неспешную безмятежность, что и прежде. Он попытался ответить, сперва так же, как отвечал соседу, – образом, ощущением, но, к своему удивлению, обнаружил, что мысль его, обращённая к этому странному, длинному существу, приобретает форму более чёткую, чем прежде, будто само присутствие собеседника, способного мыслить связно и ясно, подтягивало и его собственные, ещё не оформившиеся мысли к той же самой ясности, как если бы разум, подобно форме, тоже нуждался в примере, чтобы обрести собственные, устойчивые очертания.

*Кто вы?* – спросил он, и мысль эта, пусть безмолвная, ощутилась почти как настоящее слово, произнесённое вслух впервые в его короткой жизни.

*Мы зовём себя Черви. Слушаем этот лес давно, задолго до того, как ты в нём появился.*

Слово «Черви» пришло вместе с образом – не единичным, а сразу множественным, десятками, а то и сотнями таких же длинных, вытянутых тел, снующих меж деревьев, под землёй, вдоль русел рек, будто целая невидимая сеть, пронизывающая этот лес насквозь, подобно тому, как магия пронизывала остров.

Он невольно вздрогнул от масштаба этого образа - представить себе, что где-то там, за пределами видимого им леса, существуют ещё сотни таких же существ, связанных между собой невидимыми, но прочными узами общего сознания, оказалось почти так же трудно, как представить себе весь тот необъятный мир, что раскрылся перед ним при падении с острова.

*Меня зовут…*

Он замялся. У него не было имени. Не было даже привычки думать о себе как о ком-то, у кого может быть имя, ведь на острове ни он сам, ни сосед никогда не пытались называть друг друга иначе, чем через прямое, безымянное присутствие, обходясь тем немногим, что могли передать друг другу без единого слова.

*У тебя ещё нет имени,* – заметил Червь, и в этой мысли не было насмешки, только спокойная констатация факта. *Это не редкость для духов твоего возраста. Имя придёт, когда придёт голос, а голос – когда придёт время.*

Он ощутил лёгкое смущение от того, что его нехватка настолько очевидна для постороннего, но смущение это быстро сменилось любопытством, куда более сильным, чем прежняя тревога.

*Откуда вы знаете обо мне? О духах, об островах?*

*Немного знаем. Немало духов, подобных тебе, падали в этот лес за долгие годы. Некоторые находили нас первыми. Другим не так везло.*

Последняя мысль пришла с лёгким, почти неуловимым оттенком печали, будто Червь вспоминал что-то конкретное, какую-то историю, которой не спешил делиться сразу, но которая, судя по всему, была не менее реальной, чем радость первой встречи.

*Идём,* – позвал Червь, качнув передней частью тела в сторону, откуда сам появился. *Здесь оставаться небезопасно в одиночку, особенно духу, только что упавшему с неба. Мы поговорим больше в более спокойном месте.*

Он колебался лишь мгновение. Одиночество последних минут – минут, показавшихся ему бесконечными после разлуки с соседом, – придавило его сильнее, чем он готов был признать даже самому себе, и перспектива провести ещё хоть немного времени в компании кого-то, способного говорить с ним ясно и осмысленно, пересилила всякую осторожность.

Он последовал за Червём, паря невысоко над землёй тем же способом, каким привык перемещаться на острове, хотя здесь, среди плотного, живого леса, движение это давалось иначе: приходилось огибать стволы, пригибаться под низко растущими ветвями, соизмерять собственную скорость с неторопливым, но уверенным ходом своего провожатого.

Лес вокруг постепенно менялся, становясь то гуще, то, наоборот, светлее, и он с жадным любопытством вглядывался в каждую деталь: в стволы деревьев, совершенно непохожие на каменные исполины острова, покрытые шершавой, живой корой; в птиц, если это слово вообще годилось для крылатых существ, то и дело перелетавших с ветки на ветку с резкими, отрывистыми криками; в мелких зверьков, шмыгавших в подлеске при их приближении.

*Здесь всё дышит иначе, чем на острове,* – поделился он с Червём, не в силах сдержать это наблюдение.

*Мир велик и разнообразен. Остров – лишь малая его часть, пусть и особенная. Здесь, внизу, магия течёт реже, зато жизнь, не связанная с ней напрямую, богаче и разнообразнее.*

*Жизнь, не связанная с магией?*

*Многие существа этого мира вовсе не нуждаются в магии, чтобы жить, расти, размножаться. Птицы, звери, растения – большая часть из них обходится без неё вовсе, беря то, что нужно, из земли, из солнца, из воды.*

Эта мысль показалась ему почти невероятной. На острове всё, буквально всё, что он знал, было пронизано магией насквозь: деревья, растившие камни, сама почва, сам воздух. Мысль о том, что где-то существуют формы жизни, вовсе не нуждающиеся в ней, представлялась ему почти парадоксом.

*А вы? Вам нужна магия?*

*Мы владеем немногим, но тем, что владеем, – владеем хорошо.* В мысли Червя мелькнуло что-то похожее на сдержанную гордость. *Мы читаем мысли на расстоянии. Умеем сдвигать небольшие предметы усилием воли, если они находятся достаточно близко. В большой группе наши силы складываются, и тогда мы способны на многое, недоступное поодиночке.*

Он попытался вообразить, каково это – двигать предметы одной лишь мыслью, без всякого поглощения силы камня, и не мог до конца уложить это в голове, слишком отличалось это умение от всего, что он знал о собственной природе.

*Покажете мне, как это делается?* – спросил он с нескрываемым любопытством.

Червь, к которому он обращался, качнулся в знак согласия и, сосредоточившись на небольшом камешке неподалёку, заставил его приподняться над землёй на палец-другой, а затем медленно перенёс на несколько шагов в сторону, прежде чем опустить обратно.

*Невероятно,* – выдохнул он мысленно, наблюдая за этим простым, но таким чуждым его собственной природе действием. *Как вы это чувствуете? Каково это?*

*Трудно объяснить существу, не обладающему подобным чувством,* – признался Червь. *Это как протянуть невидимую, но осязаемую нить между собственной волей и предметом, а затем аккуратно потянуть, не позволяя нити оборваться от резкого движения.*

*Я мог бы научиться этому?*

*Сомневаюсь,* – мягко, но честно ответил Червь. *Каждая раса, каждое существо этого мира наделено собственными, уникальными дарами. Твой дар - в ином, в поглощении и в том удивительном умении восстанавливать нарушенное равновесие, что ты уже продемонстрировал нам с больным деревом. Не всякий дар нужно сравнивать с чужим - куда важнее развивать тот, что уже дан тебе.*

Он принял это объяснение с лёгким разочарованием, смешанным с пониманием: пусть телекинез Червей и казался ему завораживающим, собственный путь, судя по всему, лежал в ином направлении, не менее ценном, просто отличном.

*А ещё?*

*Ещё мы не сражаемся,* – мысль эта прозвучала твёрдо, почти торжественно, будто Червь произносил не просто факт о себе, а нечто вроде клятвы. *Мы не способны на агрессию по своей природе. Не потому, что боимся, а потому, что не находим в себе желания причинять вред. Некоторые считают это слабостью. Мы считаем это своей силой.*

Он вслушался в эту мысль внимательнее, ощущая в ней нечто, отдалённо перекликающееся с его собственным недавним открытием у больного дерева на острове: что не всякая сила заключается в способности забирать или разрушать, что порой куда труднее и куда ценнее – восстанавливать, беречь, оставаться собой даже там, где сила могла бы решить дело быстрее.

*Мы не вмешиваемся в войны других,* – продолжил Червь, – *но и не отворачиваемся от тех, кому нужна помощь. Мы храним нейтралитет, но не безразличие. Помогаем, где можем, советом, укрытием, а если нужно – исцелением. Никогда – оружием.*

Слово «войны» кольнуло его лёгкой тревогой. До сих пор мир, каким он его знал, оставался местом, где опасность приходила от бурь, от собственной неопытности, от незнания. Мысль о войнах, о существах, целенаправленно причиняющих вред друг другу, была для него новой, пугающей своей неопределённостью.

*Войны? Здесь бывают войны?*

*Мир велик, а разумных рас в нём немало. Не все из них миролюбивы. Но об этом позже,* – Червь качнул телом, будто отгоняя тревожную тему на потом. *Сейчас куда важнее позаботиться о тебе самом. Ты голоден?*

Вопрос застал его врасплох.

*Не знаю. Я никогда не пробовал ничего, кроме магии камней.*

*Тогда, возможно, тебе это и не нужно, по крайней мере не в привычном для нас смысле,* – в мысли Червя мелькнуло что-то похожее на любопытство исследователя. *Расскажи мне подробнее о себе. Откуда ты, как долго существуешь, что уже успел узнать о собственной природе.*

Он начал рассказывать, поначалу неуверенно, подбирая образы и обрывки мыслей, чтобы передать пережитое, а затем, по мере того как рассказ продвигался, обнаружил, что делать это становится всё легче, будто сам процесс рассказа помогал ему самому лучше понять собственный, пока ещё такой короткий путь. Он рассказал о пробуждении, о буре, о первом осколке, о соседе, о больном дереве, которое они исцелили вместе, о крае облака и о неизбежном расставании.

Червь слушал внимательно, время от времени вставляя короткие, уточняющие мысли, но не перебивая надолго, и в этом внимании было что-то удивительно располагающее, нечто, чего он прежде не испытывал даже в обществе соседа – ощущение, что его слушают не просто из вежливости или любопытства, а по-настоящему, вникая в каждую деталь.

*Ты уже прошёл больше, чем многие духи проходят за куда более долгий срок,* – заметил Червь, когда рассказ подошёл к концу. *Исцеление дерева – редкий дар. Не все духи, даже куда более взрослые, догадываются, что способны не только брать, но и отдавать.*

*Это было не совсем осознанным выбором,* – признался он. *Просто показалось правильным.*

*Иногда самые важные выборы делаются именно так – не через долгое обдумывание, а через то, что кажется правильным в моменте. Это не умаляет их значимости.*

Они продолжали путь, и лес постепенно начал редеть, открывая взгляду небольшую поляну, посреди которой возвышалась группа деревьев, куда более старых и раскидистых, чем прочие, а меж их корней – он различил это не сразу, привыкая к новому для себя способу видеть мир без магического сияния, – копошилось ещё несколько таких же длинных, вытянутых существ.

*Роща,* – представил Червь, качнув телом в сторону этого места. *Здесь мы обитаем большую часть времени. Здесь ты сможешь отдохнуть и узнать больше о мире, в который попал.*

Приближение к роще существа заметили быстро, и он ощутил, как множество мыслей разом обращаются к нему, любопытных, доброжелательных, лишённых всякой враждебности. Это ощущение множественного внимания, обрушившегося на него разом, оказалось почти оглушительным после долгого одиночества, но вместо испуга он почувствовал нечто похожее на робкое, зарождающееся тепло.

*Дух,* – донеслась до него общая мысль, ставшая ещё более отчётливой, чем прежде, будто множество голосов слились воедино, обретя единую, слаженную форму. *Молодой, недавно павший с острова. Мы рады тебе.*

*Спасибо,* – ответил он, всё ещё не привыкнув к тому, насколько легко теперь давалось ему формулировать связные мысли. *Я благодарен за то, что вы не оставили меня одного там, в лесу.*

*Одиночество – тяжёлая ноша для только рождённого существа,* – отозвалась общая мысль. *Мы знаем это по опыту многих встреченных нами духов. Останься с нами, сколько потребуется, прежде чем продолжишь путь.*

Он опустился на землю – точнее, завис невысоко над ней, тем самым образом, каким привык устраиваться на отдых ещё на острове, – и позволил себе наконец в полной мере ощутить, насколько вымотанным оказалось это долгое, полное потрясений путешествие: от последней ночи на острове, через падение, через встречу с существом, обернувшимся не угрозой, а спасением.

Усталость эта ощущалась иначе, чем усталость от поглощения магии или от долгого подъёма по стволу дерева где-то на острове, - не физической тяжестью, а чем-то вроде переполненности впечатлениями, будто разум его, ещё слишком юный и неопытный, попросту не успевал усвоить всё обрушившееся на него за этот единственный, невероятно долгий день.

*Расскажите мне о мире,* – попросил он, когда первое, самое острое чувство облегчения немного улеглось. *Обо всём. Я знаю так постыдно мало.*

Черви обменялись между собой чем-то похожим на негромкий, коллективный смех, тёплый, лишённый насмешки.

*Немногие духи просят об этом так прямо,* – заметил один из них, тот самый, что первым встретил его в лесу. *Обычно спрашивают о ближайшем осколке или ближайшей опасности. Ты спрашиваешь о мире целиком.*

*Мне кажется, - ответил он, - что если я не пойму мир целиком, хотя бы отчасти, то не пойму и того, где искать ближайший осколок или ближайшую опасность.*

*Мудрое рассуждение для такого юного существа,* – отозвалась общая мысль, и в ней снова мелькнуло то самое одобрение, что он уже начал ценить как редкую, драгоценную вещь.

Они начали рассказывать, и рассказ этот растянулся на добрую часть того, что он позже научится называть вечером: о землях, простирающихся во все стороны от этого леса, о реках и горах, о существах, населяющих поверхность, о том, что глубоко под землёй, куда сами Черви никогда не спускаются, живут иные расы, приспособленные к иным условиям. О том, что магия, разлитая по всему миру, не везде одинаково доступна: где-то её больше, где-то меньше, а истинные её средоточия – острова вроде того, что породил его самого, – редки и труднодоступны.

*А камни?* – спросил он, вспоминая ту тягу, что уже начала снова просыпаться внутри него после долгого отсутствия подпитки. *Где их искать здесь?*

*Здесь, на поверхности, они редки,* – ответил один из Червей. *Большая часть камней добывается глубоко под землёй, там, где растут магические древа, подобные тем, что ты знал на острове, только иные, приспособленные к жизни без солнечного света. Изредка, впрочем, попадаются и здесь, на поверхности, – если знать, где искать.*

*Вы знаете, где искать?*

*Знаем некоторые места. Покажем тебе, если пожелаешь, хотя не обещаем богатой добычи – редкие находки редко бывают щедрыми.*

*Если камни настолько редки на поверхности, как же тогда добывают их те, кому они нужны, но кто не может спуститься под землю сам?* – спросил он, вспоминая упомянутых Уртов, чьё существование, судя по всему, во многом строилось вокруг обмена редкостями.

*Через торговлю,* – ответил один из старших Червей, и в этой мысли прозвучало нечто похожее на терпеливое одобрение самого вопроса. *Горды, о которых мы тебе рассказывали, добывают камни в изобилии, недоступном никому иному, но сами редко нуждаются в них так, как нуждаются другие расы, – для них куда важнее сам процесс ковки, само мастерство работы с материалом. Урты же, обладая знаниями и диковинами, свезёнными со всего мира, охотно обменивают их на редкие камни, которых у Гордов в достатке.*

*Получается, каждая раса даёт то, чего у неё много, и берёт то, чего ей не хватает?*

*Именно так устроен обмен между разумными расами испокон веков,* – подтвердил Червь. *Мы, к примеру, не нуждаемся в камнях так остро, как иные, ведь наша сила не в них, а в собственной природе. Зато мы располагаем временем и терпением, чтобы служить посредниками там, где иным расам не хватает доверия друг к другу. Через наши земли проходит немало путников и торговцев, ищущих безопасный проход между владениями более осторожных или враждующих соседей.*

*Значит, вы не просто нейтральны, но ещё и полезны обеим сторонам любого спора?*

*Полезность и нейтралитет часто идут рука об руку,* – с явным удовлетворением от такого наблюдения ответил Червь. *Тот, кому доверяют обе стороны, редко остаётся без дела в мире, где споры и союзы сменяют друг друга столь же часто, как времена года.*

Он вслушивался в эти объяснения с растущим интересом, ощущая, как в его сознании постепенно складывается ещё одна грань понимания устройства мира: помимо магии, помимо рас и их особенностей, существовала ещё и эта незримая, но ощутимая сеть обмена, связывающая между собой самые разные уголки этого огромного пространства, сеть, в которой у каждого находилось своё место, своя ценность, своя роль.

*А что происходит, когда торговля не помогает уладить спор? Когда одна раса просто хочет отобрать у другой то, что ей нужно, вместо того чтобы обменять что-то взамен?*

Пауза, последовавшая за этим вопросом, была короче прежних, но всё же ощутимой.

*Тогда случается война,* – ответил старший Червь без всякой попытки смягчить сказанное. *Пиры, о которых мы уже упоминали, не слишком склонны к честному обмену. Предпочитают брать силой то, что могли бы получить переговорами, полагая, что сила сама по себе даёт им право на любую собственность, любую территорию, любой ресурс, какой им приглянется.*

*Это ведь очень расточительно,* – заметил он, не вполне уверенный в своих собственных словах, но чувствуя интуитивно, что рассуждение это верно. *Если постоянно отбирать силой, а не обменивать честно, разве не портятся отношения со всеми соседями сразу?*

*Верное наблюдение для такого юного духа,* – в мысли Червя мелькнуло нечто похожее на гордость наставника. *Именно поэтому Пиры, при всей своей силе, остаются в некотором смысле в одиночестве среди прочих рас: те немногие союзники, что у них есть, редко служат им из искренней приязни, скорее из страха или временной выгоды. А тот, кто торгует и обменивается честно, со временем обрастает куда более прочной, куда более надёжной сетью связей, чем тот, кто полагается лишь на силу и захват.*

Эта мысль отозвалась в нём чем-то важным, чем-то, что он захотел бережно сохранить в памяти на будущее: что истинное богатство мира заключается не только в силе или количестве накопленных камней, но и в прочности связей, в доверии, заслуженном честным обменом, а не отнятом силой.

Он ощутил прилив благодарности, смешанной с нетерпением. Мысль о том, чтобы снова почувствовать знакомую тягу поглощения, снова ощутить, как форма его становится плотнее, была почти невыносимо притягательной после долгого, вынужденного воздержания, что тянулось с самого падения с острова.

*А расы, о которых вы упомянули? Те, что живут под землёй, и другие?*

Наступила короткая пауза, будто Черви советовались между собой, прежде чем поделиться следующей порцией знаний, и в эту паузу он невольно затаил дыхание, если это выражение вообще годилось для существа, которому дыхание было ни к чему.

*Под землёй обитают Горды,* – начал один из них. *Существа могучие, привыкшие к условиям, невыносимым для большинства прочих. Кузнецы и шахтёры, каких больше нет нигде в этом мире. Держатся особняком, но, если подойти к ним с уважением, способны на многое.*

*А ещё?*

*На поверхности, помимо нас, обитают Люди,* – продолжил другой Червь. *Существа, во многом похожие друг на друга обликом, хотя отличающиеся оттенком кожи в зависимости от того, откуда они родом. Изобретательны, склонны жить большими группами, строить города и укрепления. Магией владеют слабо, если владеют вообще, но берут числом, изобретательностью, упорством.*

*Ещё есть Урты,* – добавила общая мысль. *Раса торговцев и хранителей знания, немногочисленная, но мудрая. Живут обособленно, на острове, некогда упавшем с небес, подобно тому, откуда, вероятно, происходят и легенды о таких, как ты.*

*Остров, упавший с небес? Разве такое возможно?*

*Мир видел многое за свою долгую историю,* – ответила общая мысль рощи. *Острова, подобные твоему, не вечны. Иные держатся в вышине тысячелетиями, иные, по неведомым причинам, теряют свою магическую опору и падают вниз, принося с собой на землю осколок того самого, редчайшего мира, каким ты сам был рождён.*

Мысль эта поразила его сильнее, чем он готов был признать. Если острова способны падать, если сама его родина, при всей своей кажущейся вечности, однажды могла разделить судьбу того упавшего острова, на котором обосновались Урты, – значит, и его собственное начало было куда менее незыблемым, чем ему представлялось прежде, а сам он - куда более случайным порождением этого огромного, непредсказуемого мира, чем хотелось бы думать.

*А ещё какие расы существуют?*

*Есть Гумы,* – добавил один из Червей, чуть помедлив. *Раса, о которой мы знаем меньше прочих – живут обособленно, редко показываются на глаза посторонним. Говорят, обладают редким даром: способны поделиться частью собственной магической силы с другим существом, хотя цена этого дара высока и необратима.*

*Высока насколько?*

*Отдавая часть силы, Гум теряет её навсегда, без возможности восполнить,* – пояснил Червь. *Немногие решаются на подобный дар без веской причины. Мы сами встречали их нечасто, и то издалека.*

Он вслушивался в каждое слово, стараясь удержать в памяти как можно больше деталей, ощущая, как мир вокруг него, ещё недавно казавшийся лишь этим лесом и небом над ним, стремительно разрастается вширь, обретая формы, названия, историю.

*А та раса, о которой вы упомянули, говоря о войнах?*

Молчание, последовавшее за этим вопросом, оказалось куда более долгим и куда более тяжёлым, чем прежде.

*Пиры,* – произнёс наконец один из Червей, и само это слово, пусть и безмолвное, отозвалось в общей мысли рощи чем-то похожим на настороженность. *Раса воинственная, считающая себя единственной по-настоящему достойной существования. Не выносят соседства других разумных, если не могут подчинить их себе. Чтут ментальную магию превыше всего иного, оттого особенно опасны для тех, кто слаб умом или волей.*

*Они опасны для меня?*

*Могут быть,* – честно ответил Червь. *Молодой, ещё не окрепший дух – лёгкая добыча для того, кто ищет силу любой ценой. Будь осторожен, если встретишь их на своём пути. Мы, к счастью, умеем защищаться, не нападая, – коллективным разумом можно спутать мысли врага, сбить его с толку, выиграть время для отступления тех, кто слабее. Но полагаться на одну лишь удачу не стоит.*

Тревога, поселившаяся было внутри него при этих словах, отступила немного при мысли о том, что рядом с Червями он, по крайней мере на время, находится под некоторой защитой, пусть и не в привычном смысле активного противостояния.

*А если Пиры всё же нападут на рощу - что вы будете делать? Ведь вы сами сказали, что не сражаетесь.*

*Не сражаемся - не значит не защищаемся,* – ответил Червь. *Коллективным разумом мы способны спутать мысли нападающих, посеять в них сомнение, страх, замешательство - достаточное, чтобы выиграть время для отступления слабейших из нас. Мы также умеем прятать, укрывать, лечить раны тех, кто пострадал. Наша роль в подобном противостоянии - не наносить удар, а смягчать его последствия и помогать тем, кто не может постоять за себя сам.*

*Значит, вы вроде щита, а не меча.*

*Точное сравнение,* – одобрительно отозвался Червь. *Мир нуждается не только в тех, кто разит, но и в тех, кто прикрывает, лечит, выводит из-под удара. Не всякая сила измеряется способностью причинить вред - иногда куда больше значит способность его предотвратить или смягчить.*

*Расскажите ещё,* – попросил он, желая узнать как можно больше, прежде чем неизбежно придётся столкнуться с этим огромным, полным опасностей и чудес миром лицом к лицу самостоятельно.

Рассказ продолжился, и он узнал о магии, текущей по всему миру неравномерными потоками, о её направлениях – стихиях, ментальной силе, магии духов, магии жизни и смерти, о том, что даже сама местность способна нести в себе особую разновидность силы: леса, пустыни, горы, болота, а редчайшая и сильнейшая из всех – острова, подобные тому, что породил его самого.

*Значит, я родом из редчайшего места этого мира,* – заметил он, ощущая смесь гордости и смутного, необъяснимого груза ответственности от этого знания.

*Именно так,* – подтвердил Червь. *И это, возможно, объясняет, почему ты уже сейчас, будучи столь юным, проявляешь способности, редкие даже среди куда более взрослых духов.*

Вечер – если уместно было называть вечером ту фазу дня, когда свет начал меркнуть, окрашивая небо в глубокие, тёплые тона, каких он никогда не видел на острове, – застал их всё ещё погружёнными в разговор. Он рассказывал о своих ощущениях, о новых открытиях, о тревогах и надеждах, а Черви, в свою очередь, делились знаниями о мире так щедро, будто сам факт его любопытства доставлял им искреннее удовольствие.

В какой-то момент, когда пауза в разговоре затянулась чуть дольше обычного, один из молодых Червей – он различил его как более юного по некоторой неуверенности, звучавшей в его мысленных образах, – подполз ближе, разглядывая его с нескрываемым любопытством.

*Каково это – падать с неба?* – спросил молодой Червь, и в этом вопросе прозвучало нечто настолько по-детски искреннее, что он не мог сдержать невольного тепла в ответ.

*Страшно,* – признался он. *Но захватывающе, если посмотреть на это иначе. Будто весь мир вдруг разом разворачивается перед тобой во всей своей необъятности.*

*Хотел бы я увидеть остров однажды,* – мечтательно протянул молодой Червь. *Говорят, там всё сияет собственным светом, а деревья растут прямо из камня.*

*Так и есть,* – подтвердил он, и на мгновение в груди – если уместно было говорить о груди применительно к его туманной природе – защемило от лёгкой, светлой тоски по оставленному дому.

*А правда, что там живут духи, способные стать чуть ли не богами, если проживут достаточно долго?* – продолжил любопытный молодой Червь, за что тут же получил от старших нечто похожее на мысленный укоризненный толчок.

*Хватит донимать гостя праздными вопросами,* – вмешался один из старших Червей, впрочем, без всякой резкости, скорее с той же теплотой, что пронизывала всю их беседу. *Дай ему отдохнуть. Завтрашний день принесёт достаточно новых знаний и без того, чтобы утомлять его сегодня допоздна.*

Молодой Червь смущённо отполз в сторону, и он невольно улыбнулся про себя этой маленькой, почти домашней сцене, настолько непохожей на суровые уроки, вынесенные им из бури и первых дней одиночества, - сцене, в которой было куда больше тепла обычной жизни, чем опасности или испытания.

*Прости его любопытство,* – обратился к нему старший Червь. *Молодость есть молодость, вне зависимости от расы.*

*Мне не в тягость,* – честно ответил он. *Приятно, когда кто-то интересуется тобой не из страха или расчёта, а просто из искреннего любопытства.*

*Тогда располагайся здесь на ночь,* – предложил Червь, указывая на укромное место меж корней одного из старых деревьев рощи. *Утром продолжим разговор, а после, если пожелаешь, покажем тебе места, где изредка попадаются камни.*

Он устроился в указанном месте, ощущая, как усталость, копившаяся весь этот долгий, насыщенный событиями день, наконец берёт своё, и, прежде чем позволить себе то краткое подобие сна, в котором нуждалась его форма, ещё раз вернулся мыслями к вопросу молодого Червя о духах, способных стать чуть ли не богами.

*Простите,* – обратился он к ближайшему из старших Червей, прежде чем окончательно погрузиться в дрёму. *Тот вопрос, о духах, способных стать богами. Это правда?*

Пауза, последовавшая за этим вопросом, оказалась достаточно долгой, чтобы он понял: тема эта не так проста, как может показаться на первый взгляд.

*Отчасти,* – ответил наконец Червь. *Некоторые духи, прожив достаточно долго и накопив достаточно силы, действительно обретают власть, недосягаемую для большинства прочих существ. Их называют Псевдобогами – не настоящими богами в полном смысле слова, но кем-то, к кому это слово применимо достаточно, чтобы вызывать почитание среди менее развитых рас.*

*Такие духи опасны?*

*Смотря какой путь они избрали, обретая силу.* Мысль Червя прозвучала осторожно, взвешенно. *Не всякая сила ведёт к жестокости. Но не всякая сила, обретённая слишком быстро, слишком легко, остаётся безопасной для тех, кто её несёт, и для тех, кто оказывается рядом.*

*Есть ли такой дух поблизости? Тот, о ком спрашивал ваш юный товарищ?*

*Есть,* – мысль эта прозвучала тяжелее прежних. *Зовут его Иру. Почитается Пирами превыше всех прочих сил этого мира. Но об этом – в другой раз, когда ты окрепнешь достаточно, чтобы это знание не тяготило тебя раньше срока.*

*Как духи вообще становятся такими, как он?* – не удержался он от последнего вопроса, прежде чем позволить себе уступить настойчивому совету отложить тяжёлую тему на потом.

*По-разному,* – ответил Червь после недолгого раздумья, судя по всему, решив всё же приоткрыть чуть больше, чем собирался поначалу. *Одни находят в себе редкий, почти неисчерпаемый талант к магии духов и растут быстрее прочих. Другие берут не талантом, а одержимостью – поглощают камни без счёта, без меры, невзирая на цену, которую это может стоить их собственной цельности. Иру, если верить старым рассказам, шёл именно этим путём: не выбирал, что взять, а брал всё, что попадалось, лишь бы стать сильнее как можно быстрее.*

*Это опасно? Брать без меры?*

*Опасно для того, кто берёт,* – мысль Червя прозвучала со сдержанной серьёзностью наставника. *Сила, взятая в спешке, редко ложится ровно. Такой дух может стать могущественным, но нередко ценой утраты части себя самого – той самой мягкости, того самого терпения, что делают существо цельным, а не просто вместилищем силы.*

Он вслушался в эти слова внимательнее, невольно вспоминая собственный путь: терпеливое вслушивание в структуру первого осколка, осторожное исцеление больного дерева на острове. Мысль о том, что путь, избранный им интуитивно, безо всякого расчёта, мог оказаться прямой противоположностью пути, приведшему Иру к его нынешнему могуществу, отозвалась в нём странной, но по-своему обнадёживающей смесью гордости и тревоги.

*Значит, чем медленнее и осмотрительнее я расту, тем более цельным остаюсь?*

*Не обязательно медленнее,* – поправил его Червь. *Скорее – осознаннее и внимательнее. Ты уже показал, что способен расти вдумчиво, а не просто жадно. Держись этого пути, и, возможно, однажды станешь не менее сильным, чем Иру, но останешься при этом собой, а не тенью собственной силы.*

Он не стал настаивать на дальнейших расспросах, ощущая мудрость в этом решении Черви оставить более тяжёлую часть знания на потом, и позволил себе наконец погрузиться в тот краткий покой, в котором так нуждался после долгого, насыщенного событиями дня, полного открытий, тревог и нежданного, но столь ценного тепла нового знакомства.

Разбудил его на следующее утро не резкий толчок тревоги, как это было на острове перед разлукой, а мягкий, почти ласковый рассветный свет, пробивающийся сквозь листву, и негромкое, размеренное присутствие Червей, уже занятых своими привычными делами неподалёку.

*Выспался?* – поинтересовался знакомый уже голос старшего Червя, заметившего его пробуждение.

*Да, спасибо,* – ответил он, поднимаясь – точнее, вновь обретая ту же лёгкую, плывущую форму, в которой существовал большую часть времени. *Мне снова хочется поблагодарить вас за вчерашний приём.*

*Не стоит благодарности за то, что делается от чистого сердца,* – ответил Червь. *Идём. Покажу тебе то место, о котором говорил вчера. Может, повезёт найти что-нибудь стоящее.*

Они двинулись через лес, и по пути Червь продолжил делиться знаниями, на этот раз более практичными: как отличить безопасные растения от ядовитых (знание, полезное скорее в перспективе, если он когда-нибудь обретёт достаточно плотную форму, чтобы взаимодействовать с миром физически), как ориентироваться по солнцу и звёздам, как распознавать следы крупных существ на земле.

*А эти знания вам зачем, если вы сами избегаете конфликтов?* – спросил он, искренне заинтригованный.

*Знание никогда не бывает лишним, даже если не собираешься использовать его для нападения,* – ответил Червь. *Знать, как избежать опасности, порой не менее важно, чем знать, как её преодолеть.*

Место, к которому они в итоге пришли, оказалось небольшим, каменистым распадком, где сквозь трещины в породе пробивался слабый, едва уловимый свет – совсем не такой яркий, как сияние осколков на острове, но всё же безошибочно узнаваемый.

*Здесь,* – указал Червь. *Изредка находим что-то среди этих камней. Не так много, но достаточно, чтобы дать надежду.*

Он приблизился к указанному месту, вслушиваясь в слабое сияние тем самым чутьём, что уже не раз выручало его прежде, и с растущим волнением различил среди простых камней несколько крошечных, едва заметных вкраплений света, куда более тусклых, чем осколки острова, но всё же несомненно того же рода.

Поглощение здесь давалось иначе: сила текла медленнее, скупее, будто сама земля неохотно расставалась с этими редкими крупицами магии. Но каждая такая крупица, впитанная терпеливо и осторожно, отзывалась в нём той же знакомой полнотой, что и прежде, тем же чувством роста, пусть и куда более скромного, чем на острове.

*Спасибо,* – произнёс он, когда небольшой запас редких камней в этом месте иссяк. *Даже такая малость значит для меня немало.*

*Рады были помочь,* – отозвался Червь. *Знай, что роща наша всегда открыта для тебя, если однажды решишь вернуться.*

Возвращаясь в тот вечер к роще, он не удержался от вопроса, давно вертевшегося у него в мыслях, но казавшегося прежде слишком личным, слишком дерзким для такого недолгого знакомства.

*Могу я спросить, почему вы вообще решили мне помочь? Ведь я для вас – никто, случайный дух, упавший из ниоткуда.*

Червь, шедший рядом, ответил не сразу, будто взвешивая, как лучше облечь ответ в понятные ему образы.

*Многие века назад, задолго до того, как первые из ныне живущих Червей появились на свет, наш народ пережил время, когда помощи ждать было неоткуда,* – начал он. *Земли, на которых мы жили, были куда более скудны на пищу и укрытие, а разумные расы, встречавшиеся нам тогда, относились к нам с опаской, если не с откровенной враждебностью, – наш облик редко внушает доверие с первого взгляда.*

*Что изменилось?*

*Один-единственный человек,* – в мысли Червя мелькнул образ, смутный и полустёртый временем: невысокая фигура, силуэт, лишённый чётких черт. *Странник, забредший в наши земли то ли по случайности, то ли гонимый собственными бедами. Он не испугался нашего облика, разделил с нами скудный кров, а взамен показал, как добывать пищу способом, прежде нам неведомым. Мы не знаем, что стало с ним дальше, но с тех пор храним обычай: помогать тем, кто нуждается, вне зависимости от того, чем они могут отплатить нам взамен.*

Эта история тронула его сильнее, чем он ожидал. Мысль о том, что доброта, оказанная случайным путником много поколений назад, до сих пор эхом отзывается в судьбах совершенно незнакомых ему существ, показалась почти невероятной, но в то же время до странности обнадёживающей - будто само время, при всей своей неумолимости, порой оказывается щедрым хранителем добрых поступков, а не только их разрушителем.

*Значит, я обязан своим теплым приёмом кому-то, кого никогда не встречу,* – заметил он.

*В некотором смысле, да,* – согласился Червь. *Так и работает доброта в этом мире: она редко возвращается напрямую тому, кто её проявил, зато щедро прорастает в судьбах тех, кто приходит позже. Может быть, однажды и твоя доброта прорастёт для кого-то, кого ты никогда не встретишь.*

Он унёс эту мысль с собой в ту ночь, вглядываясь в темнеющее небо над рощей и размышляя о том, каким странным, но по-своему прекрасным образом связаны между собой судьбы существ, разделённых временем и расстоянием, но соединённых одной и той же простой, но редкой готовностью протянуть руку помощи незнакомцу, - связью настолько тонкой, что её легко не заметить, и настолько прочной, что она способна пережить целые поколения.

На следующий день старшие Черви, заметив его растущий интерес к устройству мира, предложили показать ему нечто, чего они прежде не считали нужным демонстрировать случайному гостю: место на границе их земель, откуда открывался вид на далёкие холмы, а за ними, у самого горизонта, – смутные, едва различимые очертания чего-то рукотворного.

*Поселение людей,* – пояснил его провожатый, тот самый старший Червь, чьё общество он успел полюбить за прошедшие дни. *Небольшое, но достаточно крупное, чтобы разглядеть издалека дым от очагов.*

Он вгляделся в эти далёкие очертания с жадным любопытством. Люди, раса, о которой он уже слышал, но которую прежде видел лишь в чужих образах и пересказах, теперь представали перед ним, пусть издалека, пусть смутно, но всё же реально, зримо, как часть того огромного, разнообразного мира, который он только начинал постигать.

*Можно ли мне однажды посетить их?*

*Можно,* – ответил Червь после недолгого раздумья. *Но будь осторожен. Не все люди относятся к духам с пониманием. Одни считают вас предвестниками удачи, другие – дурными знамениями. Многое зависит от того, с кем именно ты столкнёшься первым.*

*А вы бывали среди них?*

*Изредка. Обмениваемся новостями, иногда – скромными дарами природы на то немногое, что нам самим не под силу произвести: инструменты, ткани, редкие снадобья. Люди изобретательны, хотя и недолговечны по сравнению с иными расами этого мира.*

Мысль о недолговечности людей отозвалась в нём смутной, ещё не до конца понятной печалью. Он попытался представить, каково это – знать, что твоё существование ограничено определённым, довольно коротким сроком, и не мог до конца уложить эту мысль в своей ещё слишком юной голове, привыкшей воспринимать собственное существование как нечто потенциально безграничное, растущее и меняющееся, но никогда прямо не идущее к некоему заранее известному пределу.

*Как они справляются с этим знанием? С тем, что их время ограничено?*

*По-разному,* – ответил Червь. *Одни спешат прожить как можно ярче, другие стараются оставить по себе память через детей, через сделанные вещи, через истории, которые будут рассказывать о них после. Некоторые же просто живут, не задумываясь об этом слишком часто, находя счастье в самом течении дней, а не в тревоге об их конечном числе.*

Он вглядывался в далёкие, едва различимые очертания поселения, размышляя об этом новом, тревожном, но по-своему величественном знании, пока сгущающиеся сумерки не заставили их обоих развернуться обратно к роще.

Следующие дни он посвятил более пристальному изучению магии, доступной ему самому, стараясь под руководством старших Червей понять, насколько далеко простираются пределы его собственных, ещё не до конца изведанных способностей. Он снова и снова возвращался мыслями к тому случаю с больным деревом на острове, пытаясь понять, сможет ли повторить нечто подобное здесь, среди совершенно иной, куда менее пронизанной магией местности.

*Попробуй,* – предложил как-то один из старших Червей, указывая на невысокий, чахлый кустарник неподалёку от рощи, чьи листья пожелтели и скрутились сильнее, чем у соседних растений. *Не знаю, поможет ли твоё умение здесь, ведь растение это страдает не от избытка спутанной магии, а, вероятно, просто от недостатка воды или света. Но проверить не помешает.*

Он приблизился к кустарнику, вслушиваясь в его структуру тем самым чутьём, что уже не раз выручало его прежде, и обнаружил, что действительно, магии внутри этого растения было слишком мало, чтобы говорить о какой-либо путанице, требующей исправления. Но само это исследование, сам процесс вслушивания в то, чего не хватает, а не в то, что нужно распутать, оказалось по-своему поучительным.

*Кажется, я умею не только распутывать избыток, но и чувствовать нехватку,* – заметил он, делясь этим наблюдением. *Не знаю пока, могу ли я восполнить эту нехватку, но по крайней мере теперь я умею её различать.*

*Уже немало для такого недолгого срока обучения,* – одобрительно отозвался Червь.

Он попробовал ещё раз, на этот раз пытаясь не просто различить нехватку, а восполнить её, направляя в сторону кустарника ту малую толику магии, что успел накопить за последние дни поисков редких камней. Результат оказался едва заметным, но всё же реальным: несколько листьев на самой верхушке куста чуть расправились, будто получив крошечный, едва ощутимый глоток той самой силы, в которой так нуждались.

*Получилось!* – воскликнул он, не сдержав радости от этого маленького, но настоящего успеха.

*Немного,* – заметил Червь с доброй, беззлобной усмешкой в мыслях, – *но начало положено. С практикой, возможно, ты научишься не только распутывать чужие узлы, но и восполнять чужую нехватку куда щедрее, чем сейчас.*

Он возвращался к этому чахлому кустарнику ещё несколько раз в последующие дни, каждый раз пытаясь восполнить его нехватку чуть щедрее прежнего, и с растущим удовлетворением наблюдал, как растение, поначалу едва подавшее признаки жизни, постепенно расправляется, зеленеет, тянется к свету увереннее, чем прежде, будто в благодарность за настойчивую, терпеливую заботу.

*Ты нянчишься с этим кустом усерднее, чем иные духи нянчатся с собственным ростом,* – заметил как-то Тиррен, наблюдая за очередной такой попыткой.

*Может быть, - ответил он, задумавшись над собственными словами прежде, чем произнести их, - в этом и есть часть моего роста. Не только в том, сколько силы я способен взять, но и в том, скольким я способен поделиться, не оскудев при этом сам.*

*Красиво сказано,* – одобрительно заметил Тиррен. *Хотя, подозреваю, кусту нашему подобные рассуждения совершенно безразличны - ему довольно и того, что ты просто продолжаешь заглядывать к нему время от времени.*

Он не смог сдержать смеха над этим приземлённым, но справедливым замечанием, и они вдвоём ещё долго сидели у окрепшего кустарника, обмениваясь шутками о том, способен ли куст, доведись ему обрести голос, отблагодарить своего невольного целителя более щедро, чем простым молчаливым цветением, а может, и вовсе разразиться благодарственной речью, достойной самого пышного цветка во всём лесу.

Именно в один из таких дней, посвящённых практике и постижению собственных, ещё не до конца изведанных способностей, к роще прибыл гость, появление которого он запомнит надолго: одинокий странствующий Червь, куда более старый и потрёпанный жизнью, чем все прочие обитатели рощи, явившийся откуда-то с юга с вестями, заставившими всю общину замереть в напряжённом внимании.

Он сразу ощутил разницу между этим гостем и обитателями рощи: в его присутствии сквозила усталость дальних странствий, некая потрёпанность, отличавшая его от спокойной, ухоженной размеренности тех, кто редко покидал пределы родного леса. Тело странника несло на себе следы долгого пути - едва заметные, но различимые для его уже окрепшего чутья царапины и потёртости, будто сама дорога оставляла на нём свой отпечаток, столь же явственный, как оставляла его на нём самом череда пережитых испытаний.

*Дурные новости,* – начал гость без долгих предисловий, и его мысль, обращённая ко всем собравшимся разом, несла в себе усталую, но твёрдую серьёзность существа, привыкшего к тяготам дальних странствий. *Отряд Пиров, куда крупнее обычных разведывательных групп, замечен в двух днях пути к югу отсюда. Идут не праздно – судя по всему, что-то ищут, обшаривая каждую пядь земли на своём пути, не пропуская ни оврага, ни рощи.*

Роща отозвалась на эту весть волной тревоги, отличной от прежней настороженности при упоминании одиночного отряда, замеченного ранее. Он ощутил, как воздух вокруг будто сгустился, наполнившись общим, разделённым между всеми Червями беспокойством, куда более плотным и осязаемым, чем всё, что ему доводилось чувствовать здесь прежде.

*Что они ищут?* – спросил старший Червь, тот, что первым встретил его в лесу.

*Не знаем наверняка,* – ответил гость. *Слухи разнятся. Одни говорят, что Пиры ищут редкий источник силы, замеченный где-то в этих краях. Другие – что охотятся за конкретным духом, о котором прошла молва среди их разведчиков.*

При этих словах внутри него похолодело сильнее, чем от любого прежнего упоминания опасности. Мысль о том, что охота эта может быть связана с ним самим, с тем самым, пусть незначительным пока, ростом его собственных способностей, показалась одновременно и нелепой, и пугающе правдоподобной, лишённой окончательного ответа, который мог бы её развеять.

*За духом?* – переспросил он, не в силах сдержать дрожь в собственных мыслях. *За каким духом?*

*Молва редко бывает точной,* – ответил странствующий Червь, вглядываясь в него с тем же спокойным, оценивающим вниманием, каким его встретил первый Червь этой рощи. *Не тревожься раньше времени. Возможно, дело вовсе не в тебе, а в ком-то ещё, о ком мы попросту не знаем.*

*А если во мне?*

*Тогда тем более стоит быть осторожным,* – мысль эта, произнесённая старшим Червём, прозвучала твёрдо и практично, без всякой попытки приукрасить возможную опасность. *Но паника сейчас не поможет. Лучше подумать, как действовать разумно, чем поддаваться страху перед тем, что пока остаётся лишь слухом.*

Ночь после этого известия далась ему нелегко. Он лежал – точнее, парил неподвижно среди корней старого дерева, где обычно устраивался на отдых, вслушиваясь в тихие звуки ночного леса и вновь и вновь возвращаясь мыслями к тревожной вести. Мысль о том, что где-то там, в двух днях пути, существа, способные без раздумий причинить ему вред, возможно, целенаправленно ищут именно его, отзывалась внутри холодным, липким страхом, каким он не был охвачен со времён самой первой бури, страхом, что никак не желал отпускать его, сколько бы он ни пытался успокоить сам себя разумными доводами.

Тиррен, заметив его беспокойство, нашёл его в темноте и молча устроился рядом, разделяя с ним это тревожное бдение без единого лишнего слова, просто самим своим присутствием, тёплым и надёжным.

*Спасибо,* – произнёс он наконец, тронутый этой молчаливой поддержкой. *Не обязательно было не спать со мной вместе.*

*Друзья не спрашивают, обязательно ли это,* – просто ответил Тиррен, и в этой простой фразе было больше мудрости, чем в ином долгом рассуждении старших Червей.

Утром, когда тревожная весть уже успела уложиться в его сознании чуть более спокойно, он обратился к старшим Червям с вопросом, не дававшим ему покоя всю долгую, почти бессонную ночь.

*Если они действительно ищут меня, не будет ли безопаснее для рощи, если я уйду немедленно, не дожидаясь дальнейших вестей?*

Старшие Черви обменялись долгим, взвешенным молчанием, прежде чем ответить.

*Такое решение было бы благородным, но не обязательно мудрым,* – ответил наконец один из них. *Отряд ещё далеко, и путь его пока неясен. Уйти в спешке, не разобравшись в обстановке, означало бы променять известную нам опасность на неизвестную. Лучше подождать ещё немного вестей, прежде чем принимать решение.*

*Но если они действительно придут сюда, ища именно меня, разве это не подвергнет опасности всех вас?*

*Мы, - ответил Червь с той же спокойной твёрдостью, что сопровождала все их прежние разговоры о войнах и опасностях, - научились защищать себя и своих гостей задолго до твоего появления здесь. Не думай, что твоё присутствие делает нас более уязвимыми, чем мы являемся по своей природе. Скорее, оно даёт нам ещё одну достойную причину проявить то мужество, которым мы всегда славились, пусть и не в привычном для прочих рас смысле.*

Слова эти, при всей своей твёрдости, не до конца развеяли его тревогу, но всё же придали достаточно уверенности, чтобы он решил остаться ещё на несколько дней, дожидаясь более определённых вестей, вместо того чтобы броситься прочь в слепой, паникующий побег, недостойный всего, чему он успел научиться.

Дни, последовавшие за этим, потекли для него в новом, непривычном, но по-своему успокаивающем ритме: он оставался рядом с рощей Червей, узнавая всё больше о мире, изредка выбираясь на поиски редких камней в компании то одного, то другого из своих новых знакомых, постепенно свыкаясь с мыслью, что мир этот, каким бы огромным и пугающим он ни казался в первые часы после падения, всё же не был к нему полностью враждебен.

Он всё увереннее ориентировался среди троп рощи, всё лучше различал голоса отдельных Червей в общем потоке коллективной мысли, всё отчётливее понимал тонкие оттенки их настроений - радость, тревогу, сдержанное одобрение, - которые прежде сливались для него в один сплошной, трудноразличимый гул.

Он подружился ближе прочих с тем самым молодым, любопытным Червём, что первым спросил его о падении с неба, – тот, судя по всему, находил в его обществе не меньшее удовольствие, чем он сам находил в компании Червей. Молодой Червь, представившийся – настолько, насколько представление вообще было возможно между существом с именем и духом без такового, – именем, звучавшим в его мыслях примерно как Тиррен, засыпал его вопросами о жизни на острове, а взамен щедро делился собственными наблюдениями о жизни в лесу, о повадках местных зверей, о смене времён года, понятии, оказавшемся для него совершенно новым и по-своему завораживающим.

*На острове времена года меняются?* – спросил как-то Тиррен, когда они вдвоём отдыхали неподалёку от рощи, наблюдая за игрой света в кронах деревьев.

*Не знаю,* – признался он. *Я провёл там слишком мало времени, чтобы заметить подобную смену. Может, и меняются, только я этого не застал.*

*Жаль. Здесь, внизу, времена года – это целое приключение. Зимой земля покрывается белым, холодным покровом, а летом всё зеленеет и цветёт так буйно, что глазам, будь они у меня, было бы больно смотреть.*

*Звучит захватывающе,* – искренне заметил он, вглядываясь в лес вокруг с новым, обострённым интересом, пытаясь представить себе, каким он станет, покрытый белым снегом, о котором он до сих пор знал лишь понаслышке.

*Расскажи мне снова про бурю,* – попросил однажды Тиррен, явно неспособный устать от этой истории, сколько бы раз он её ни слышал. *Про то, как ты в неё превратился... то есть, впитал её.*

*Опять? Я уже трижды рассказывал.*

*В четвёртый раз будет ещё лучше,* – с обезоруживающей прямотой заявил молодой Червь, и он, не в силах сдержать что-то похожее на смех, вновь начал рассказ, находя в самом процессе повторения нечто успокаивающее, будто каждый пересказ помогал ему самому лучше уложить в памяти пережитое.

Тревога, посеянная вестью странствующего Червя о крупном отряде Пиров, постепенно отступила: дни шли за днями, а угроза так и не приблизилась к роще, оставшись лишь напоминанием о том, насколько хрупким может быть спокойствие в этом огромном мире. Жизнь в роще вернулась в привычное русло, и он продолжил свои дни, поровну деля их между беседами со старшими Червями, играми и разговорами с Тирреном и редкими, но неизменно радостными вылазками за камнями.

Один из таких дней, впрочем, запомнился ему не тревогой, а совсем иным, куда более редким открытием. Тиррен, обычно водивший его по хорошо знакомым тропам вблизи рощи, предложил однажды отправиться дальше обычного, к месту, о котором прежде ни разу не упоминал.

*Там есть кое-что странное,* – пояснил молодой Червь, явно наслаждаясь предвкушением сюрприза. *Старшие знают об этом месте, но редко водят туда гостей. Думаю, тебе будет интересно.*

Путь оказался неблизким, и по дороге лес несколько раз менял свой облик: то сгущаясь плотной, труднопроходимой чащей, то расступаясь неожиданными полянами, поросшими высокой, шелестящей травой. Наконец они вышли к месту, заставившему его замереть в изумлении: среди зарослей, полускрытые мхом и вьющимися растениями, возвышались остатки древних построек – камни, некогда явно обработанные разумной рукой, теперь потрескавшиеся, поросшие лишайником, но всё же безошибочно узнаваемые как творение чьих-то давно минувших усилий.

*Что это?* – спросил он, вглядываясь в руины с благоговейным трепетом.

*Никто точно не знает,* – признался Тиррен. *Старшие говорят, что задолго до того, как здесь появились Черви, задолго даже до Людей, эти земли населял иной народ – то ли исчезнувший, то ли переселившийся в другие края. От них остались только эти камни, да ещё изредка встречающиеся в земле странные, потемневшие от времени вещицы.*

Он обошёл руины по кругу, вглядываясь в каждую деталь: остатки того, что некогда, судя по всему, было арками, ведущими в отдельные помещения, ныне обвалившимися внутрь, груды обработанного камня, слишком правильной формы, чтобы быть случайным нагромождением, и то там, то здесь – более крупные плиты, покрытые всё теми же полустёртыми, но безошибочно узнаваемыми узорами.

*Тиррен, а помещения эти – для чего они использовались, как думаешь?*

*Трудно сказать наверняка,* – признался молодой Червь, обходя развалины вместе с ним. *Некоторые из старших полагают, что здесь могло быть место для собраний, для церемоний. Другие думают, что это были обычные жилища, просто устроенные иначе, чем привыкли строить нынешние расы.*

Он остановился у одной особенно крупной плиты, наполовину ушедшей в землю, и, наклонившись ближе, различил на её поверхности нечто, отличавшееся от прочих узоров: не просто спирали и переплетения, а нечто, отдалённо напоминающее изображение самого острова, каким он его помнил, – округлую форму, парящую среди волнистых линий, обозначавших, должно быть, облака.

*Тиррен, посмотри,* – позвал он, не в силах сдержать волнение. *Это ведь остров. Или нечто очень похожее на остров.*

Молодой Червь приблизился, вглядываясь в указанное изображение с не меньшим удивлением.

*Ты уверен?*

*Не полностью,* – признался он. *Но форма, эти волнистые линии вокруг – это очень похоже на то, что я видел, когда впервые взглянул на мир сверху, ещё до бури.*

*Если ты прав, - медленно произнёс Тиррен, - то этот исчезнувший народ знал об островах задолго до нас. Может быть, даже знал больше, чем знаем мы сейчас.*

Эта мысль поразила его сильнее прежнего. Мир, оказывается, хранил в себе не только его собственную, крохотную историю, но и куда более древние, куда более масштабные пласты знания, потерянные, стёртые временем, но всё ещё способные отозваться эхом в случайно найденном узоре на позабытом камне.

Он приблизился к одной из полуразрушенных стен, вглядываясь в едва различимые узоры, всё ещё проступающие на потрескавшемся камне – спирали, переплетающиеся линии, отдалённо напоминающие те самые прожилки магии, что он привык различать в осколках и деревьях.

*Здесь тоже была магия?* – спросил он, ощущая слабый, едва уловимый отголосок чего-то знакомого в самой структуре камня.

*Возможно,* – ответил Тиррен. *Некоторые из наших мудрецов полагают, что народ этот умел работать с силой иначе, чем умеют нынешние расы, – не поглощать её через камни, а вплетать прямо в саму материю построек. Если это правда, то эти руины, быть может, хранят в себе крупицы того знания до сих пор, просто мы не умеем его прочитать.*

Мысль эта поразила его сильнее, чем он ожидал. Мир, который он только-только начинал постигать, оказывается, хранил в себе не только настоящее и будущее, полное опасностей и открытий, но и целые пласты прошлого, забытого, стёртого временем, но всё ещё осязаемого в этих молчаливых, поросших мхом камнях, ждущих, быть может, того единственного взгляда, что сумеет однажды разгадать их безмолвную, терпеливую весть.

*Как думаешь, куда делся этот народ?*

*Никто не знает наверняка,* – Тиррен покачал телом в жесте, обозначавшем у Червей нечто вроде пожатия плечами. *Может, вымерли от какой-то напасти. Может, ушли в иные земли, а то и вовсе в иной мир – некоторые легенды поговаривают о переходах между мирами, хотя лично я не уверен, стоит ли верить подобным сказкам.*

*Переходы между мирами?* – он не смог сдержать удивления. *Разве наш мир не единственный?*

*Не знаю,* – честно признался Тиррен. *Мир, в котором мы живём, огромен настолько, что я сам не видел и сотой его доли. Существуют ли иные миры за его пределами – вопрос, на который я не берусь отвечать. Но легенды об этом ходят давно, и не только среди Червей.*

Он провёл немало времени среди этих руин, вслушиваясь в едва уловимые отголоски древней магии, пытаясь разобрать хоть что-то в полустёртых узорах на камнях, но так и не смог извлечь из этого места ничего более определённого, чем смутное, тревожащее чувство соприкосновения с чем-то невероятно древним и невероятно значимым.

*Спасибо, что показал мне это место,* – сказал он наконец, когда солнце начало клониться к закату, напоминая о необходимости возвращаться в рощу. *Не знаю, что именно я здесь нашёл, но чувствую, что это важно.*

*Может быть, однажды, когда ты станешь мудрее и сильнее, ты вернёшься сюда и разгадаешь то, что не под силу разгадать ни мне, ни даже нашим старейшинам,* – ответил Тиррен с неожиданной для его юного возраста серьёзностью.

*Может быть,* – согласился он, унося с собой это загадочное, тревожащее воображение открытие вместе со всем прочим богатством знаний, накопленных за время пребывания в роще.

Вечером того же дня, делясь впечатлениями от увиденного со старшими Червями, он заметил на их лицах – настолько, насколько уместно было говорить о лицах применительно к их вытянутым, безглазым телам, – нечто похожее на сдержанную настороженность.

*Тиррен не должен был водить тебя туда без нашего ведома,* – заметил один из старших, впрочем, без особого гнева, скорее с лёгким укором. *Не потому что место это опасно само по себе, а потому что знание о нём мы предпочитаем передавать осторожно, обдуманно, а не как случайный, непродуманный сюрприз для гостя.*

*Простите, если это доставило вам неудобство,* – ответил он искренне и без промедления. *Тиррен хотел лишь порадовать меня, показав нечто удивительное. В этом не было злого умысла.*

*Мы не сомневаемся в его намерениях,* – смягчился старший Червь. *Но знание о древнем народе, о возможных переходах между мирами – слишком серьёзная тема, чтобы делиться ею походя. Не всякий, кто узнаёт о подобных вещах, обладает достаточной мудростью, чтобы обойтись с этим знанием по-настоящему осторожно.*

Он вслушался в эти слова, ощущая новый оттенок уважения к самим Червям: за их кажущейся простотой и неспешностью скрывалась куда более глубокая, продуманная система ценностей, куда более осторожное отношение к знанию, чем он мог предположить поначалу, ещё в первый день своего появления в этом лесу.

*Я постараюсь обойтись с этим знанием осторожно,* – пообещал он твёрдо. *И не буду делиться им с кем попало, не разобравшись сперва, кому можно доверять.*

*Этого достаточно,* – кивнул Червь, и в этом коротком, спокойном одобрении он ощутил, что доверие, оказанное ему этой рощей, выросло ещё на одну, пусть небольшую, но вполне ощутимую ступень.

Именно в один из таких, казалось бы, обычных дней произошло то, что впоследствии он будет вспоминать как первый настоящий поворот в своём пути внизу, в большом мире: старший Червь, вернувшись с очередного обхода границ рощи, обратился к нему с непривычной серьёзностью.

*Тебе пора подумать о том, куда лежит твой путь дальше,* – произнёс Червь, и мысль эта, при всей своей мягкости, прозвучала для него неожиданно весомо. *Мы рады твоему обществу, и ты всегда будешь желанным гостем в нашей роще. Но ты – дух, а духи растут, меняются, ищут собственный путь. Оставаться здесь вечно означало бы лишить себя того самого роста, ради которого, судя по твоим же словам, тебя и вытолкнуло с острова.*

Слова эти застали его врасплох, хотя, если задуматься, он и сам временами ловил себя на схожих, ещё не до конца оформившихся мыслях в последние дни - смутном, тревожащем ощущении, что уют и безопасность рощи, при всей их ценности, постепенно начинают становиться не только домом, но и своего рода уютной клеткой, отгораживающей его от того самого роста, ради которого он, по сути, и появился на свет.

Он вслушался в эти слова, ощущая, как внутри него поднимается смесь благодарности, тревоги и того самого зарождающегося, ещё не до конца оформившегося чувства направления, что впервые пробудилось в нём ещё на острове, у первого поглощённого осколка.

*Куда мне идти?* – спросил он, искренне не зная ответа.

*Решать тебе,* – ответил Червь. *Но если хочешь совета: где-то там, дальше на восток, глубоко под землёй, живут Горды, о которых мы тебе рассказывали. Немногие духи находят с ними общий язык, но те, кому это удаётся, обретают знания и силу, недоступные никаким иным путём. Если ты действительно хочешь расти, а не просто выживать, возможно, стоит поискать свой путь именно там.*

Мысль об уходе от единственного места, ставшего для него подобием дома с момента падения с острова, отозвалась острой, почти болезненной тоской, но вместе с этой тоской крепло и нечто иное – то самое неугасимое любопытство, та самая жажда роста, что вела его вперёд с первой же минуты существования, ещё там, на острове, задолго до всех этих новых, обретённых уже здесь, внизу, привязанностей.

*Я подумаю над этим,* – ответил он честно. *Но, что бы я ни решил, я никогда не забуду вашей доброты.*

Он провёл остаток того дня в раздумьях, бродя в одиночестве вдоль знакомых уже троп рощи, взвешивая слова старшего Червя со всех сторон, какие только мог придумать. Мысль о Гордах, о существах, способных научить его тому, чего не могли дать сами Черви при всей своей мудрости, притягивала его с силой, сравнимой разве что с той тягой, что он некогда испытывал к первому осколку на острове. Но вместе с этим притяжением жил и страх – не столько перед самими Гордами, о которых он знал пока слишком мало, чтобы бояться конкретно, сколько перед самой неизвестностью новой дороги, перед необходимостью снова начинать всё сначала среди чужаков, пусть даже дружелюбных.

*Ты выглядишь так, будто споришь сам с собой,* – заметил Тиррен, найдя его на закате у того самого распадка, где они когда-то повстречали клыкорыла.

*Так и есть,* – признался он. *Часть меня хочет остаться здесь навсегда, среди тех, кто уже стал мне почти семьёй. Другая часть понимает, что старший Червь прав: оставаясь здесь, я не вырасту так, как мог бы, отправившись дальше.*

*Обе части правы по-своему,* – заметил Тиррен со спокойной, недетской мудростью, удивившей его в очередной раз. *Может быть, дело не в том, чтобы заставить одну из них замолчать, а в том, чтобы позволить обеим существовать одновременно: идти вперёд, потому что это правильно, и скучать по оставленному, потому что оно того стоило.*

*Когда ты успел стать таким мудрым?* – спросил он с тёплой, беззлобной иронией.

*Слушал тебя внимательнее, чем ты думаешь,* – с гордостью отозвался молодой Червь. *Твоя история о буре, о выборе, который ты сделал вместо того, чтобы сопротивляться, – она многому меня научила, хоть я сам никогда не переживал ничего подобного.*

Эти слова тронули его глубже, чем он готов был показать. Мысль о том, что его собственный, ещё такой короткий путь, полный неуверенности и проб на ощупь, оказался способен чему-то научить кого-то другого, показалась почти невероятной, но в то же время наполнила его новым, окрепшим чувством собственной значимости, куда более прочным, чем простая гордость за отдельные удачи.

*Спасибо тебе, Тиррен. За то, что был рядом всё это время. За то, что научил меня не меньшему, чем я, возможно, научил тебя.*

*Значит, мы в расчёте,* – довольно заключил Тиррен, и в этой простой фразе прозвучало столько тепла, что он почувствовал, как решение, зревшее весь этот день, наконец обретает окончательную, бесповоротную форму.

В последующие дни он старался как можно полнее использовать оставшееся время в роще, впитывая последние крупицы знаний, какие только могли предложить ему Черви: о повадках диких зверей, что могли встретиться ему на пути, о том, как отличить безопасную воду от отравленной, о простейших правилах поведения, которые, по словам старших, могли пригодиться при встрече с Людьми, если путь когда-нибудь приведёт его в их земли.

*А как мне вести себя с Гордами, когда я их встречу?* – спросил он однажды, понимая, что этот вопрос волнует его сильнее прочих, ведь именно к ним лежал его ближайший путь.

*Прямота,* – без промедления ответил старший Червь. *Горды не любят обиняков и недомолвок. Скажи им честно, зачем пришёл, чего хочешь добиться. Не пытайся казаться сильнее или искуснее, чем ты есть на самом деле, - они быстро распознают фальшь и куда охотнее уважают честное признание собственной неопытности, чем пустое бахвальство.*

*А если они сочтут меня бесполезным?*

*Тогда докажи обратное делом, а не словами,* – мудро заметил Червь. *Ты уже показал редкую способность распутывать чужие узлы магии и восстанавливать нарушенное равновесие. Возможно, именно это умение окажется ценным даже для расы, столь уверенной в собственном мастерстве, как Горды.*

Он унёс этот совет с собой вместе со всем прочим богатством знаний, накопленных за время пребывания в роще, ощущая, как с каждым днём растёт не только его понимание мира, но и уверенность в собственных силах, необходимая для встречи с тем, что ждало его впереди.

*Помни,* – наставлял его один из старших Червей в один из последних вечеров перед задуманным уходом, – *что бы ты ни встретил там, за пределами наших земель, доброта и терпение, показанные тобой здесь, останутся с тобой, если ты позволишь им остаться. Не всякий мир будет так же добр к тебе, как оказались мы, но это не повод самому становиться менее добрым в ответ.*

*Я запомню это,* – пообещал он, вкладывая в эти слова всю ту серьёзность, какую только мог собрать в себе юный, но уже успевший о многом задуматься дух.

*Мы тоже не забудем тебя,* – отозвалась общая мысль рощи, тёплая и одновременно печальная, как всякое прощание, даже то, что ещё не наступило по-настоящему. *Помни: дорога назад к нам всегда открыта, куда бы ни завёл тебя твой путь.*

Он провёл ещё несколько дней в роще, взвешивая услышанное, советуясь то со старшими Червями, то с неизменно любопытным Тирреном, то просто оставаясь наедине со своими мыслями среди тихого, размеренного шелеста листвы, той самой листвы, что стала для него за эти недели куда более родным, узнаваемым звуком, чем он мог представить в первый день своего падения сюда.

Одним из таких дней, когда он в очередной раз отправился с Тирреном к тому самому каменистому распадку в поисках редких крупиц магии, привычная тишина леса нарушилась звуком, какого он прежде здесь не слышал: низким, отрывистым треском, будто что-то тяжёлое и неосторожное ломилось напролом сквозь подлесок, не заботясь о том, чтобы остаться незамеченным.

Тиррен замер мгновенно, всем телом обратившись в сторону звука, и в его мысленном образе, обращённом к нему, читалась тревога, куда более острая, чем всё, что он видел у молодого Червя прежде.

*Не Пиры,* – быстро уловил Тиррен, вслушиваясь в приближающийся шум своим особым, недоступным ему самому чутьём. *Слишком неуклюже для них. Но что-то крупное.*

Они укрылись за раскидистым кустом, и вскоре сквозь просветы листвы он разглядел источник шума: огромного зверя, покрытого густой, спутанной шерстью, с длинной мордой и массивными, изогнутыми клыками, торчащими по обе стороны пасти. Зверь двигался медленно, принюхиваясь к воздуху, и в его повадке не читалось ни разумности, ни намерения, только слепой, животный голод, ведущий его вперёд.

Он замер, разглядывая зверя с той смесью страха и жадного любопытства, что сопровождала едва ли не каждую его новую встречу с этим огромным миром. Существо это не было похоже ни на что из виденного им прежде - ни на духов острова, ни на Червей, ни на человека, встреченного в пути. Оно казалось куда более грубым, куда более приземлённым воплощением жизни, лишённым и намёка на разум, но оттого не менее реальным и весомым в своей звериной, первобытной мощи, будто сама природа этого мира решила напомнить ему, что не всякая сила нуждается в мысли, чтобы внушать почтение.

*Что это?* – спросил он одними мыслями, стараясь не выдать своего присутствия ни единым лишним движением.

*Клыкорыл,* – так же тихо ответил Тиррен. *Не разумен, но опасен, если застанет врасплох. Обычно держится дальше на север, но, видно, что-то согнало его с привычных мест.*

Зверь остановился неподалёку от того самого распадка, куда они направлялись, и принялся деловито разрывать землю мощными когтями передних лап, явно в поисках какой-то добычи, зарытой в почве. Он наблюдал за этим зрелищем с той же смесью страха и любопытства, что сопровождала почти каждое его новое открытие в этом мире, вслушиваясь одновременно в структуру магии, разлитой вокруг, – привычка, ставшая почти инстинктивной за последние дни.

И вот тогда он заметил нечто, чего не видели, судя по всему, ни клыкорыл, ни даже сам Тиррен: тонкая, едва уловимая нить магии, тянущаяся от того самого распадка, где обычно попадались крупицы силы, туда, глубже в землю, куда более насыщенная и плотная, чем всё, что он замечал здесь прежде.

*Тиррен,* – прошептал он мысленно, стараясь звучать как можно тише. *Там, под землёй, где роет клыкорыл. Там что-то есть. Что-то большее, чем обычные крохи.*

Тиррен вслушался в его слова, а затем, судя по всему, попытался ощутить то же самое собственным чутьём, но покачал телом в знак неудачи.

*Не чувствую ничего подобного. Но ты уже не раз находил то, что оставалось незамеченным для нас. Если ты прав, стоит быть осторожнее вдвойне – крупные скопления магии иногда привлекают не только зверей, но и кое-кого похуже.*

Клыкорыл, меж тем, продолжал рыть землю с растущим остервенением, будто и сам, неосознанно, чувствовал притяжение той самой силы, что различил он сам. Мысль о том, чтобы просто ждать, пока зверь либо сдастся, либо откопает нечто, о природе чего они пока могли только гадать, показалась ему неприемлемой.

Он взвесил варианты, доступные ему в этой ситуации, один за другим: можно было просто уйти, оставив зверя наедине с его находкой, - самый безопасный, но и самый неудовлетворительный выбор, лишающий их обоих шанса понять, что за сила скрывается в земле. Можно было попытаться отпугнуть зверя магией, но подобное действие граничило бы с тем самым насилием, каким он не желал становиться, тем более без крайней на то нужды. Оставался третий путь - тот самый, что он в итоге и избрал.

*Мне нужно попробовать что-то сделать,* – произнёс он, ощущая, как решимость, окрепшая за последние дни рядом с Червями, начинает брать верх над осторожностью.

*Что ты задумал?*

*Не знаю точно. Может быть, отвлечь его. Или ускорить то, ради чего он роет, чтобы он поскорее убрался, получив своё.*

Он выждал момент, когда зверь оказался наиболее увлечён своим занятием, и осторожно, стараясь не привлекать излишнего внимания собственным движением, потянулся вниманием к той самой глубинной нити магии, пытаясь понять её природу так же, как понимал прежде структуру камней на острове, чувствуя, как Тиррен рядом замер в напряжённом, тревожном ожидании исхода этой рискованной затеи.

То, что он различил, повергло его в лёгкое замешательство: это была не просто магия, скопившаяся сама по себе, а нечто вроде плотного, почти живого узла силы, будто небольшой, зачаточный аналог тех самых магических древ, что растили осколки на острове, только здесь, на поверхности, вдалеке от привычной ему природы, узел этот выглядел странно, неправильно, будто вырос не там, где ему полагалось расти.

*Тиррен,* – прошептал он снова. *Кажется, здесь растёт что-то вроде маленького магического древа. Только неправильно выросшего, здесь, на поверхности, а не там, где такие обычно бывают.*

*Такое возможно?* – удивление Тиррена было почти осязаемым. *Никогда не слышал о подобном так близко к роще.*

*Может быть, именно поэтому его никто и не замечал прежде. Оно слишком маленькое, слишком слабое, чтобы привлекать внимание, если специально не искать.*

Клыкорыл, меж тем, добрался наконец до чего-то твёрдого под слоем земли, и с довольным, утробным рыком принялся выковыривать находку когтями. Он замер, наблюдая, как зверь извлекает из земли небольшой, тускло мерцающий ком породы, внутри которого угадывалось нечто похожее на зачаток настоящего осколка – слишком незрелый, слишком слабый, чтобы представлять серьёзную ценность, но всё же безошибочно узнаваемый по своей природе.

Зверь, впрочем, не проявил к находке ни малейшего интереса, помимо желания добраться до неё, и, разочарованно фыркнув, когда стало ясно, что откопанный ком не годится в пищу, вскоре потерял к месту всякий интерес, неторопливо удалившись прочь тем же путём, каким пришёл, оставив за собой лишь взрытую землю да двух притаившихся, затаивших дыхание наблюдателей.

Они выждали ещё немного, прежде чем осмелились покинуть укрытие, убедившись, что зверь действительно скрылся из виду и не намерен возвращаться, и он, приблизившись к разрытой земле, осторожно поднял оставленный клыкорылом ком породы, ощущая под пальцами – если это слово вообще годилось для того, чем он теперь ощупывал мир, – слабое, но безошибочное тепло магии.

*Незрелый,* – заметил он, вслушиваясь в структуру находки. *Но если оставить его нетронутым ещё на некоторое время, возможно, из него вырастет что-то более существенное.*

*Ты хочешь оставить его здесь?* – удивился Тиррен.

*Не знаю,* – признался он честно. *С одной стороны, хочется забрать сейчас, пока не поздно. С другой – если это действительно зачаток настоящего магического древа, пусть маленького, пусть неправильно выросшего, может быть, стоит дать ему шанс вырасти, а не забирать всё, что можно взять, немедленно.*

Тиррен вглядывался в него с явным удивлением, смешанным с уважением, будто заново открывая для себя нечто важное в существе, с которым провёл бок о бок уже немало дней, но которое, судя по всему, продолжало удивлять его снова и снова.

*Ты рассуждаешь не как обычный дух, ищущий силу любой ценой,* – заметил молодой Червь. *Многие на твоём месте забрали бы находку без раздумий.*

*Может быть,* – он и сам не был до конца уверен в собственных мотивах. *Но мне кажется, что мир, где всё берут, ничего не оставляя взамен, в итоге беднеет. А мир, где хотя бы иногда решают повременить, дать чему-то вырасти, – в итоге оказывается щедрее для всех.*

Он бережно вернул ком породы обратно в разрытую землю, слегка присыпав его сверху, чтобы уберечь от случайного взгляда, и мысленно отметил для себя это место, надеясь однажды вернуться и увидеть, во что превратится эта маленькая, необычная находка, если время и удача окажутся к ней благосклонны.

Они вернулись в рощу с рассказом об этом происшествии, оба ещё немного взбудораженные пережитым, перебивая друг друга в стремлении поделиться каждой деталью, и старшие Черви, выслушав его, отозвались смесью удивления и одобрения.

*Немногие духи, обнаружив источник силы, находят в себе выдержку оставить его расти,* – заметил старший Червь, тот самый, что первым встретил его в лесу. *Это говорит о тебе больше, чем ты, возможно, сам осознаёшь, и куда больше, чем сказали бы любые твои собственные слова о себе.*

*Просто показалось правильным,* – повторил он свои же слова, сказанные однажды об исцелении больного дерева на острове.

*Правильные поступки редко бывают простыми,* – ответил Червь. *Тем ценнее, когда кто-то находит в себе силы их совершить.*

Дни продолжали идти своим чередом, и с каждым из них он всё яснее ощущал, как внутри него крепнет то самое решение, о котором говорил ему старший Червь: пора двигаться дальше, искать собственный путь за пределами гостеприимной, но всё же временной обители рощи.

Вечером накануне того дня, что он про себя определил как день ухода, Тиррен нашёл его на опушке леса, там, где они когда-то наблюдали за клыкорылом, - месте, ставшем для них обоих чем-то вроде негласного, особенного уголка среди прочих троп рощи.

*Значит, завтра,* – произнёс молодой Червь, и в его мыслях, обычно полных беззаботного любопытства, на этот раз звучала неприкрытая грусть.

*Завтра,* – подтвердил он. *Не хочу задерживаться дольше необходимого. Чем дольше я откладываю, тем труднее будет решиться.*

*Будешь ли скучать по нам?* – вопрос этот, при всей своей детской прямоте, тронул его глубже, чем он готов был ожидать.

*Обязательно буду,* – ответил он честно. *Вы первые, кто отнёсся ко мне не как к диковинке или добыче, а как к тому, кем я на самом деле являюсь. Этого я не забуду, куда бы ни привёл меня путь.*

*Обещай вернуться однажды,* – попросил Тиррен. *Рассказать, что нашёл там, у Гордов, и дальше.*

*Обещаю,* – ответил он, и в этом обещании, данном впервые кому-то, кроме самого себя и утраченного соседа, было что-то важное, что-то, скрепляющее его собственный, пока ещё такой короткий путь с судьбами тех, кого он встречал по дороге, будто каждое новое обещание становилось ещё одной нитью, вплетённой в ту самую сеть связей, что он постепенно ткал вокруг себя, шаг за шагом, знакомство за знакомством.

Они просидели вдвоём до глубокой темноты, вспоминая совместно пережитое – от первой встречи в лесу до истории с клыкорылом и незрелым осколком, до руин позабытого народа, разгаданных лишь наполовину, – и когда наконец настало время расходиться на ночь, он ощутил, как внутри него, рядом с грустью расставания, крепнет и нечто иное: благодарность за то, что мир, оказавшийся куда более сложным и опасным, чем представлялось поначалу, щедро одарил его и теплом, дружбой, готовностью прийти на помощь – всем тем, чего, как ему казалось прежде, стоило бояться куда больше, чем самой неизвестности.

Наутро вся роща собралась, чтобы проводить его в путь, - зрелище, тронувшее его сильнее, чем он готов был признать: десятки длинных, вытянутых тел, обычно рассредоточенных по своим повседневным делам, теперь собрались вместе ради него одного. Старший Червь, выступив от лица всех собравшихся, обратился к нему с напутствием, простым, но исполненным того самого тепла, что сопровождало всё их знакомство с первой минуты.

*Ты пришёл к нам растерянным, только что павшим духом, не знающим почти ничего о мире, в который попал,* – произнёс Червь. *Уходишь от нас тем, кто уже нашёл в себе терпение, мудрость и доброту, редкие даже среди куда более старших существ. Куда бы ни привёл тебя путь, помни: здесь, в этой роще, тебе всегда рады.*

*Спасибо вам,* – ответил он, ощущая, как к глазам, будь у него глаза в привычном смысле, подступает что-то похожее на слёзы. *За кров, за знания, за дружбу. Я не забуду ничего из этого.*

Прежде чем перейти к общему прощанию, странствующий Червь, тот самый, что принёс когда-то тревожную весть о крупном отряде Пиров, неожиданно приблизился к нему с собственным, отдельным напутствием, произнесённым чуть более резко, чем прочие, но не менее искренне, - манера речи, ставшая уже узнаваемой чертой этого потрёпанного дальними дорогами странника.

*Я повидал многих духов за годы своих странствий,* – начал гость. *Большинство забывают тех, кто помог им на первых порах, стоит им обрести хоть немного собственной силы. Ты кажешься иным. Постарайся не измениться, обретя то, за чем идёшь к Гордам.*

*Постараюсь,* – серьёзно пообещал он, тронутый этим неожиданным напутствием от существа, с которым едва успел познакомиться.

Один из молодых Червей, тот самый, что чуть не поплатился за неосторожный вопрос о Псевдобогах в первый вечер его пребывания в роще, подполз следом, явно волнуясь куда сильнее, чем пытался показать.

*Я знаю, что задавал глупые вопросы,* – смущённо признался он. *Прости, если этим доставил неудобство.*

*Твои вопросы были не глупыми, а честными,* – ответил он с тёплой улыбкой, вспоминая, как сам когда-то не стеснялся спрашивать обо всём подряд у соседа на острове. *Не переставай спрашивать, что бы ни говорили старшие. Любопытство – не порок, а начало всякого знания.*

Даже среди самых сдержанных, самых немногословных обитателей рощи нашлось несколько, подошедших проститься с ним лично, вопреки обыкновению держаться в стороне от чужаков.

Он попрощался с каждым из Червей по отдельности, задержавшись дольше всего рядом с Тирреном, обменявшись с ним последним, безмолвным обещанием новой встречи, а затем, собравшись с духом и в последний раз окинув взглядом место, ставшее для него настоящим домом на эти недолгие, но насыщенные событиями недели, развернулся в сторону востока, туда, где, если верить рассказам его новых друзей, глубоко под землёй жили Горды – раса, способная, если повезёт, научить его большему, чем он мог бы узнать, оставаясь в безопасности рощи.

Лес вокруг него постепенно менялся, становясь то гуще, то реже, по мере того как он углублялся всё дальше на восток, унося с собой не только воспоминания о недолгом, но насыщенном пребывании среди Червей, но и нечто куда более важное: растущее понимание того, кем он постепенно становится – не просто растерянным духом, ищущим силу, а кем-то, способным замечать чужую нужду, беречь чужой рост, находить друзей там, где прежде видел лишь неизвестность, и, быть может, даже разгадывать, хотя бы отчасти, тайны, оставленные исчезнувшими задолго до него народами.

Путь его лежал вперёд, в глубь незнакомых земель, навстречу новым испытаниям, новым знакомствам и новому этапу того долгого пути, что начался с холода первых минут пробуждения на далёком острове, затерянном где-то в вышине, за облаками, которые теперь, оглядываясь назад, он видел лишь изредка, в редких просветах между кронами деревьев чужого, но постепенно становящегося всё менее чужим леса.

Первые дни этого нового странствия дались ему легче, чем он ожидал: знания, полученные от Червей, оказались куда полезнее, чем он мог предположить, помогая ему избегать опасных троп, находить укрытие на ночь среди корней старых деревьев, отличать съедобные для прочих существ растения от ядовитых – знание, впрочем, полезное скорее для наблюдения, чем для собственных нужд, ведь пищей в привычном смысле он по-прежнему не питался.

Он часто останавливался в пути, вслушиваясь в непривычную тишину открытой местности – после недель, проведённых под защитой густого леса, простор этот казался одновременно и величественным, и немного пугающим, лишённым той плотной, укрывающей завесы листвы, к которой он успел привыкнуть. Здесь, среди открытых холмов, любое движение было заметно издалека, и он невольно держался ниже, ближе к земле, чем привык на острове или в лесу.

Ночами, устраиваясь на отдых среди редких валунов или в неглубоких лощинах, он подолгу вглядывался в звёздное небо, пытаясь различить среди мириад далёких огней то самое место, где, возможно, всё ещё парил над облаками остров его рождения. Мысли о соседе, оставшемся где-то там, в неизвестности большого мира, не оставляли его и здесь, вдалеке от рощи Червей: он гадал, нашёл ли тот уже свой собственный путь, обрёл ли форму и голос, помнит ли всё ещё то самое обещание новой встречи, данное друг другу в последние минуты перед разлукой.

*Где бы ты ни был сейчас,* – мысленно обращался он к далёкому спутнику в такие тихие, задумчивые минуты, – *надеюсь, ты в безопасности, и надеюсь, что путь твой окажется не менее богат добрыми встречами, чем оказался мой.*

Однажды, устроившись на ночлег у подножия одинокого валуна, он попробовал применить то самое умение, которым учился у Червей за время своего пребывания в роще, - вслушаться в структуру окружающей местности не в поисках камней, а просто чтобы лучше понять, что его окружает. Земля здесь отзывалась иначе, чем в лесу: суше, тише, будто сама скудость растительности отражалась и в скудости магии, разлитой по этой холмистой равнине.

Он подумал о клыкорыле и незрелом осколке, оставленном в земле у распадка неподалёку от рощи, и невольно улыбнулся собственному любопытству: интересно, вырастет ли когда-нибудь эта маленькая находка во что-то более существенное, и доведётся ли ему самому когда-нибудь узнать об этом, или эта маленькая тайна так и останется загадкой, унесённой им в памяти дальше, в глубь его собственного, только начинающегося пути.

Лес постепенно начал редеть, сменяясь более открытой, холмистой местностью, и он с новым, обострённым интересом вглядывался в непривычные пейзажи: пологие возвышенности, поросшие невысокой, шелестящей травой, редкие рощицы, разбросанные тут и там, будто островки зелени посреди простора, и далёкие, размытые дымкой очертания гор, к которым, если верить словам Червей, ему предстояло держать путь.

На третий день странствия он повстречал первое живое существо, оказавшееся не диким зверем и не духом: невысокого, сгорбленного старика с посохом в руке, бредущего вдоль редкой тропы с корзиной, полной каких-то трав и кореньев. Он замер поодаль, не решаясь сразу обнаружить своё присутствие, памятуя предостережения Червей о том, что не все Люди относятся к духам с пониманием.

Старик, впрочем, заметил его сам – то ли благодаря какому-то особому чутью, то ли просто по случайности, обернувшись в его сторону в тот самый момент, когда он готовился отступить в тень ближайших кустов.

* Дух, никак, - произнёс старик вслух, и звук этот, первое настоящее слово, услышанное им от кого-то, кроме собственных мысленных бесед с Червями, поразил его сильнее, чем он готов был признать. Голос старика оказался хриплым, надтреснутым, но лишённым всякой враждебности.

Он замер, не зная, как реагировать на прямое обращение вслух, ведь сам он пока не владел голосом, способным ответить тем же образом.

* Не бойся, - продолжил старик, опираясь на посох и разглядывая его с сдержанным, но неподдельным любопытством. - Немало повидал я на своём веку, повидаю, видно, и духа, коли уж случай выпал. Ты, часом, не из тех, что народ у нас недобрым словом поминает?

Он попытался ответить единственным доступным ему способом – образом, мыслью, надеясь, что старик, подобно Червям, окажется способен уловить хотя бы часть его намерения.

*Не желаю вам зла,* – мысленно произнёс он, вкладывая в это простое послание всю возможную искренность. *Иду мимо, ищу путь на восток.*

Старик прищурился, будто прислушиваясь к чему-то отдалённому, а затем неожиданно расплылся в щербатой, но добродушной улыбке.

* Ишь ты, - протянул он с искренним удивлением. - Взаправду мысли посылаешь. Слыхал про такое от бабки своей покойной, да не чаял сам когда встретить. Ну, коли зла не желаешь, так и я не желаю. Восток, говоришь? Иди прямиком через эти холмы, а после - там уже горы недалече, а в горах, люди сказывают, всякий подземный народ водится. Хотя врать не буду, сам туда не хаживал, боязно.

Старик присел на плоский камень у обочины тропы, явно не спеша продолжать собственный путь, и жестом пригласил его задержаться рядом, насколько уместно было говорить о жестах применительно к существу без рук, лишённому и намёка на способность присесть рядом в привычном смысле этого слова.

* Травник я, - пояснил он, кивнув на корзину с кореньями. - Хожу вот, собираю, что земля даёт, да разношу по деревням, кому какая хворь одолела. Дело нехитрое, да прокормиться позволяет.

*А духов часто встречаете на своём пути?* – поинтересовался он, ощущая, как разговор этот, пусть и странный по форме, доставляет ему неожиданное удовольствие.

* Да почитай что впервой, - старик почесал седую бороду. - Слыхать - слыхал, врать не буду, деревенские иной раз шепчутся о духах да прочей нечисти, только я всегда мыслил, что это всё бабкины сказки, чтоб детей на ночь пугать, послушнее были. А вот поди ж ты - оказалось, правда.

*Не все духи опасны,* – заметил он, стараясь, чтобы мысль эта прозвучала как можно убедительнее.

* Оно и видно, - старик усмехнулся щербатым ртом. - Кабы недобрый был, чай, не сидел бы я тут с тобой лясы точить, а бежал бы уже без оглядки, только пятки сверкали. Мудрость стариковская подсказывает: коли зверь на тебя не кидается сразу, стало быть, либо сытый, либо и вовсе не зверь вовсе.

Он не смог сдержать что-то похожее на смех при этом неожиданно точном, хотя и грубоватом наблюдении старика, и старик, заметив его реакцию - хотя как именно он её заметил, оставалось для самого духа загадкой, - довольно закивал, явно довольный произведённым эффектом, будто нашёл в этом молчаливом духе благодарного слушателя, каких ему, судя по всему, нечасто доводилось встречать среди простых, менее склонных к философствованию селян.

* Вот и славно, что не серчаешь на шутки старика, - продолжил он. - А то знавал я одного молодца, так тот на любую шутку дулся, как мышь на крупу. Впрочем, то дело человеческое, тебя не касается небось.

*Расскажите мне о деревнях, которые вы посещаете,* – попросил он, желая узнать как можно больше о расе, с которой ему только предстояло познакомиться ближе.

* Деревни как деревни, - пожал плечами старик. - Люд простой, работящий, суеверный по большей части. Кто в земле копается, кто скот пасёт, кто ремеслом каким пробавляется. Живут небогато, да и то слава богам, что живут вообще, места у нас неспокойные последнее время.

*Неспокойные?*

* Да чёрные твари какие-то повадились шастать неподалёку, - старик помрачнел, понизив голос, будто опасаясь, что его подслушают. - Чешуйчатые, злые, ходят слухи. Пока напрямую нас не трогали, но люди боятся, оружие подновляют, у кого какое найдётся - вилы там, топоры. Не ровен час, доберутся и до нас.

Мысль о том, что старик, сам того не подозревая, описывает тех самых Пиров, о которых предупреждали его Черви, отозвалась в нём неприятным холодком узнавания. Мир, оказывается, был не так уж и велик, если тревоги, знакомые ему по рассказам Червей, эхом отзывались и здесь, среди простых, ничего не подозревающих Людей, живущих своей размеренной жизнью вдалеке от рощи, но не вдалеке от той же самой опасности.

*Будьте осторожны,* – мысленно предостерёг он старика. *Существа эти действительно опасны. Если увидите их - не пытайтесь противостоять в одиночку, бегите и предупредите остальных.*

* Учту, дух, учту, - старик поднялся, отряхивая полы своей потрёпанной одежды, кряхтя от долгого сидения на холодном камне. - Спасибо на добром слове. Ну, засиделся я тут с тобой, пора и до дому добираться, пока солнце совсем не село.

*Спасибо за подсказку,* – мысленно поблагодарил он, ощущая, как первое, пусть короткое и осторожное общение с существом совершенно иной, чем у Червей, природы, наполняет его новым, доселе неизведанным теплом, непохожим ни на что из испытанного им прежде.

* Не за что, дух, - старик махнул рукой, продолжая свой путь. - Может, свидимся ещё когда. Мир тесен, хоть и велик одновременно.

Он проводил взглядом удаляющуюся фигуру старика, ощущая, как это короткое, почти случайное знакомство добавило ему уверенности куда больше, чем длинные рассказы Червей о нравах Людей. Слова старика, простые и обыденные, тем не менее содержали в себе живое, непосредственное подтверждение того, о чём он раньше знал лишь понаслышке: не все встречи в этом огромном мире обязательно оборачиваются опасностью.

Он подумал о том, как забавно устроен этот мир: духи острова учили его терпению через камни и бурю, Черви - через мудрость и коллективную заботу, а простой деревенский травник, случайно встреченный на дороге, преподал урок не менее ценный, пусть и облечённый в куда более простые, шутливые слова - что доброе отношение к незнакомцу не требует ни долгих размышлений, ни особой мудрости, а просто спокойного, трезвого взгляда на то, что перед тобой.

Дни странствия продолжались, и с каждым пройденным холмом далёкие горы становились всё отчётливее, всё величественнее, пока наконец не превратились из размытой дымки на горизонте в осязаемую, вздымающуюся к небу гряду, у подножия которой, если верить всему услышанному от Червей и подтверждённому случайным стариком, скрывался вход в подземный мир, где обитали Горды.

Приближение к горам ощущалось иначе, чем весь пройденный прежде путь: воздух становился прохладнее, растительность – скуднее, а сама земля под ним, когда он позволял себе на мгновение опуститься ближе к поверхности, начинала отзываться на его чутьё непривычной плотностью, будто камень здесь был не просто камнем, а чем-то более насыщенным, более многослойным, чем всё, с чем ему доводилось сталкиваться на равнинах.

Он замечал, как меняется даже сам свет: там, где равнины были залиты ровным, рассеянным сиянием солнца, здесь, у подножия гор, тени становились резче, глубже, а редкие лучи, пробивавшиеся сквозь нависающие скалы, ложились на землю яркими, контрастными пятнами, будто сама природа этого места предпочитала контрасты плавным переходам.

Он часто останавливался в пути, вслушиваясь в эти новые ощущения, пытаясь различить в толще земли хоть какой-то намёк на магию, подобную той, что питала осколки острова, но находил здесь нечто совершенно иное: не яркие, ясные потоки силы, а тяжёлую, тягучую плотность, будто сама порода была живой, дышащей своим особым, медленным ритмом, куда более неспешным и основательным, чем всё, с чем ему доводилось сталкиваться прежде.

На исходе очередного дня пути, когда горы уже нависали над ним внушительной, тёмной громадой, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в глубокие багровые тона, он заметил нечто, заставившее его замереть в удивлении: у подножия одной из скал, там, где обычная порода сменялась чем-то более тёмным, отполированным, будто обработанным разумной рукой, виднелся вход – широкий, аккуратно вырубленный проём, ведущий в непроглядную темноту горы.

Он приблизился осторожно, вслушиваясь всем доступным ему чутьём в то, что могло скрываться внутри. Из глубины прохода доносился слабый, ритмичный гул, будто где-то там, в недрах горы, работал огромный, неутомимый механизм, а вместе с гулом – едва уловимый отголосок той самой тяжёлой, плотной магии, что он уже начал различать в окрестных скалах, магии, столь непохожей на всё, что он знал прежде, и оттого одновременно и пугающей, и притягательной.

*Горды,* – подумал он, ощущая, как сердце его – или то, что заменяло ему сердце, – забилось чаще от смеси предвкушения и тревоги. Вот оно, начало следующего этапа его пути, того самого, о котором говорили Черви, того, что должен был научить его большему, чем простое выживание.

Он вспомнил всё, что успел узнать об этой расе от своих друзей в роще: что Горды не дышат в привычном смысле, что питаются самим удушьем подземного пласта, недоступным для восприятия большинства прочих существ, что их смысл жизни заключён в неустанном исследовании собственного мира, в кузнечном и горном деле, доведённом до уровня истинного искусства. Вспомнил и предостережение, прозвучавшее особо весомо в устах старшего Червя: Горды не куют себе оружия, полагаясь в случае нужды на собственные, от природы данные руки-кирки, – деталь, показавшаяся ему поначалу странной, но теперь, стоя у самого порога их обители, наполнившаяся новым, более глубоким смыслом. Раса, столь высоко ценящая мастерство и материал, судя по всему, попросту не находила в себе желания превращать плоды этого мастерства в средства для причинения вреда.

Прежде чем шагнуть в темноту прохода, он ещё раз мысленно повторил про себя те немногие правила поведения, что показались ему наиболее важными из рассказов Червей: держаться прямо и честно, не юлить, не пытаться казаться сильнее или слабее, чем он есть на самом деле, ведь Горды, по общему мнению всех, кто их знал, ценили искренность превыше показной учтивости.

Проход постепенно сужался, а затем вновь расширялся, повторяя изгибы породы, будто прорубленный не наугад, а с точным знанием того, где камень податливее, где – крепче. Кое-где на стенах он различал следы недавней работы: свежие сколы, аккуратно обработанные края, будто кто-то совсем недавно расширял или укреплял этот самый проход, готовя его заранее к чему-то важному.

Гул, доносившийся из глубины, постепенно приобретал всё более отчётливый ритм, и вскоре к нему присоединился новый звук – резкий, металлический звон, будто где-то там, впереди, ударяли молотом по раскалённому металлу, снова и снова, в неспешном, размеренном темпе истинного, многоопытного мастера своего дела, не спешащего, но и не медлящего совсем понапрасну.

Он помедлил у входа, вспоминая все наставления, полученные от новых друзей: о том, что Горды ценят прямоту и честность, что не терпят пустых обещаний, что уважение нужно заслуживать делом, а не просто просьбой. Собравшись с духом, он двинулся вперёд, в темноту прохода, туда, где его ждала новая, ещё неизведанная глава его короткой, но уже такой богатой событиями жизни.

Проход вёл вниз, всё глубже под гору, и с каждым шагом гул, замеченный им снаружи, становился отчётливее, обрастая деталями: ритмичные удары, будто чего-то тяжёлого о камень, шипение, напоминающее выход пара, и где-то на фоне всего этого – низкие, гортанные звуки, в которых, приглядевшись внимательнее, он различил нечто похожее на голоса, хотя и совершенно непохожие ни на голос старика, встреченного им в пути, ни на мысленную речь Червей.

Он миновал ещё несколько поворотов туннеля, ощущая, как плотная, тяжёлая магия камня вокруг становится всё насыщеннее, будто сама гора, чем глубже он проникал в её недра, тем щедрее делилась той силой, что копила в себе на протяжении неисчислимых веков. Стены туннеля здесь были уже не просто обработаны, а украшены – грубыми, но искусными узорами, вырезанными прямо в породе, изображавшими, насколько он мог различить в скудном свете, сцены ковки, добычи, каких-то совместных трудов множества фигур, подобных тем, что он уже начинал различать впереди.

*Здесь ценят историю собственного труда не меньше, чем сам труд,* – подумал он, разглядывая эти безмолвные летописи чужой, ещё не встреченной им культуры, вытесанные в самой плоти горы с очевидной, неторопливой тщательностью, недоступной тому, кто спешит.

Туннель наконец расширился, открывая взгляду просторную пещеру, освещённую тусклым, красноватым светом, исходящим от нескольких огромных горнов, вокруг которых суетились фигуры, при виде которых он невольно замер в благоговейном изумлении: массивные, ростом в несколько раз выше него самого существа гуманоидного вида, с телами, будто вытесанными из живого камня, одна рука каждого из них заканчивалась не пальцами, а чем-то вроде уплотнённой кирки, тогда как другая, тонкая и многопалая, ловко управлялась с инструментами у пылающих горнов.

Жар от горнов ощущался даже на таком расстоянии, плотный, густой, совершенно непохожий на прохладную магию острова или мягкое тепло рощи Червей. Звон