Дух экстаза

Глава 1. Ну, здравствуй, Америка!

На одной из перпендикулярных к Пятой Авеню улиц Манхеттена – сплошной стены домов в коричневых и красных тонах, прозванной браунстауном – со скрипом остановился праворульный «Элмор». Из-за руля выбрался мужчина крепкого телосложения со столь мощными плечами, что незастегнуое пальто смотрелось на нем маловатым, хотя это и не соответствовало действительности. Он ухватился своими лапами, покрытыми редкой белесой шерстью, за стальной лист, пристроенный на заднем сиденье.

— Помогай, – окликнул он пассажира.

Тот ни в пропорциях, ни ростом не уступал водителю авто. Только шире раза в полтора – накачал в пивных пузо к своим сорока годам, но проворства не утратил. Ухватился за пятифутовую пластину и с легкостью приподнял ее над кузовом. Оглянулся на дом, у которого припарковался автомобиль.

— Фриц, уверен, что это то, что нам нужно? Мебелирашка «Монтегю»? Шикарная!

Дом выглядел солидно – мраморная лестница, декоративные элементы на фасаде, цветочные ящики, ковка, новенький отделочный кирпич. Зданию, по всей видимости, не было и трех лет.

— Уверен, – откликнулся американец немецкого происхождения. – Топай.

Приходящая поденщица хорошо отскребла ступени. Входная лестница блестела в свете газовых фонарей.

— Смотри не навернись, – предупредил спутника толстяк.

— Не боись, – усмехнулся Фриц. – Ботинки каучуком подбиты. Не скользят, и «клиенты» никогда не услышат звука моих шагов.

Он перехватил поудобнее стальной щит и открыл парадную дверь. Подельники гуськом проникли в дом и потопали наверх, к апартаментам своих новых «клиентов». В доме было тихо. Консьерж, как они заранее выяснили, в это время ужинал в своей квартирке в обществе супруги, выполнявшей услуги горничной. Иными словами, путь был чист, если только никому из жильцов не взбредет в голову отправиться в этот час в город на поиски приключений.

— Зачем мы тащим эту железяку? – злился толстяк, запыхавшись уже ко второму этажу.

— Говорю тебе: эти ребята не промах. С громилой даже мне придется повозиться, а золотозубый, по словам ирландцев, сперва тычет пистолетом в брюхо, а уж потом начинает беседу.

Добрались до следующей лестничной площадки.

— Эта дверь, – кивнул головой Фриц.

Стальной лист установили стоймя прямо напротив входа в квартиру. Придерживая его одной рукой, толстяк вытащил из поясной кобуры полицейский Colt New Police. Спрятавшись за щитом, привычно изогнул над головой руку и направил ствол поверх верхней его кромки в сторону двери.

(штурм квартиры со стальным щитом. Дело происходит в России, но суть метода фото передает)

— Нуте-с, приступим, – шепнул сам себе Фриц, достал из кармана отмычки и присел на корточки, чтобы справиться с дверным замком.

Дверь капитулировала, как южане при Аппоматтоксе, и бесславно распахнулась. За пустой прихожей, освещенной газовым рожком, виднелась арка, ведущая в гостиную. Оттуда слышались приглушенные голоса. В полутьме метались отблески каминного огня.

Толстяк спрятал свой кольт в кобуру и, крякнув и ухватившись за щит обеими руками, приподнял стальной лист над полом. Осторожно перебирая ногами, двинулся на звук голосов. Фриц сразу пристроился за ним, выставив ствол сбоку от защитной пластины.

— Кто там скребся в дверь, Босс? Что это за шаги в прихожей? – спросил меня Джо, потягивая пиво из бутылки.

— А это нас грабить идут, – усмехнулся я.

Не сказать, что меня застали врасплох. Я ожидал нечто-то подобного. Подготовился. И как раз вспоминал, когда Ося задал мне вопрос, все то, что привело к столь позднему неприятному визиту. Все, с самого начала.

… Статуя Свободы медленно выплывала из тумана над Гудзоном. Скоро окончательно рассветет, и голубое небо воссияет над Нью-Йорком. А пока нас ждали таможенные процедуры. Совсем не обременительные – я подготовился. «Каютных» пассажиров, особенно, из первого класса, американские чиновники никогда не беспокоят, даже не осматривают багаж. То ли дело «трюмные», 3-й класс, которые претендуют на статус переселенца. Вот тех будут шерстить. Кому повезет, тому выдадут пропуск. Того, кто неверно ответит на каверзные вопросы, или у кого с документами что-то не так, или запрещенка в багаже, ждет разбирательство и карантин на острове Эллис в центре приема эмигрантов. Счастливчики, зажав в зубах разрешения и похватав свои тюки, сойдут на берег земли обетованной, преисполненные надежды. Наивные, их ждут угольные шахты и пенсильванские сталелитейные заводы – на худой конец тенементы Нью-Йорка, многоквартирные дома, грязнее и гаже трущоб Зарядья. Меня же, как и братьев Блюм – шикарные отели и цыпочки в шелковых чулках. Если, конечно, меня не кинули дельцы с Уолл-стрит.

Почему я выбрал первый класс на супертрансатлантическом роскошном и самом быстром в мире лайнере SS Deutschland? Как говорится, мне просто повезло! Изначально я и думать о подобном не смел. Особенно, когда увидел цену за люкс с палубой для личного моциона в две с половиной тысячи долларов. Присмотрелся к другим предложениям, и воспрял духом. 150 баксов за спальное место – такое нам вполне по карману.[1] Можно было выбрать даже за 86 долларов, но я решил не мелочиться и взял отдельную каюту на троих. И поспать с комфортом пять ночей в пути, и вкусно пожрать, и таможенные процедуры пройти по щелчку пальцев. А это важно! У нас с собой – было! В баулах хорошо спрятаны два маузера, браунинг и нож Боуи. Как-то не улыбалось мне оказаться в Америке с пустыми руками.

Почему такой разброс цен на каюты первого класса и так мало в нем пассажиров, я сообразил не сразу. Сперва лишь восторгался качеством отделки общественных зон, уютными шезлонгами на прогулочных палубах, двумя табльдотами в обеденном зале, под шикарном резным панно, кафе под стеклянным потолком, «гриль-румом» на корме в немецком стиле и с большой печью в зелёной керамической плитке, стоявшей по центру зала. Прозрение наступило, когда лайнер выбрался на просторы Атлантики и втопил на полную.

Эту «Германию» надо бы назвать «шейкером для пассажиров». Вибрация была настолько ощутимой, что вызывала дискомфорт, а лично у меня мысли о трагической судьбе «Титаника». В каюте дрожало все – даже мыльница в закутке, заменявшим ванную комнату. Ладно мы, а каково было пассажирам третьего класса? В трюмном отделении от эмигрантов яблоку негде было упасть. В основном, от евреев. Добрый дядюшка германский кайзер наслушался сообщений об ужасах революции в России, почесал затылок под пикельхеймом и… приказал отправить из Германии всех евреев, к тому моменту удравших к немцам от этих самых ужасов. В общем, на борту SS Deutschland вышло, как в жизни: наверху немноголюдно, внизу тесно – и все, что на вершине, что в основании пирамиды, трясутся.

— Какова ваша цель прибытия в Северо-Американские Штаты? – любезно осведомился у господина в котелке и элегантном пальто с английским воротником таможенный чиновник, заранее поднявшийся на борт, до того момента, когда буксир затащил лайнер в терминал гамбургских линий.

Разумеется, этим господином был я собственной персоной. Кому еще могло взбрести в голову выдать следующую чушь в начале XX века? Ну, не удержался!

— Конференция по новым компьютерным технологиям и защите компьютерных программ.

Таможенник русского языка не понял. Он похлопал глазами и переспросил:

— Простите, что вы сказали?

— Бизнес, сэр, просто бизнес. Со мной мои компаньоны, – ответил ему по-английски, вежливо приподнял котелок и махнул другой рукой в сторону Изи и Оси, наряженных как два сиамских близнецы в спортивные костюмы.

Не в треники, конечно, а в стиле, который мне подсказала добрейшая старушка Марья Ильинична – твидовые пиджаки с заплатками на локтях, штаны, заправленные в гетры, кепки-восьмиклинки с острыми козырьками. «Настоящая братва уважает спорт-стайл», – так я сказал своим пацанам, и они, проникшись глубиной моей мысли, послушно нарядились в Гамбурге в местный аналог «Адидаса» полувековой давности.

— Босс! Что за чушь ты сейчас нес? – дернул меня за рукав «индеец» Джо.

— Забей! Лучше посмотри на Нью-Йорк.

Взошедшее американское светило не напрягаясь разогнало утреннюю дымку, и нашим глазам предстало яркое зрелище. Удивительный, непохожий ни на что в этом мире, город лежал перед нами как на ладони. Его немногочисленные пока небоскребы напоминали торчащие вверх зубы страшного чудовища. Но и их хватало, чтобы провести резкую черту между Старым и Новым Светом. Москва с ее сорока сороками куполов и даже Питер с его дворцами, Адмиралтейской иглой и Исаакием в сравнении с Нью-Йорком смотрелись как те же кепки на головах братьев Блюм. А Нью-Йорк… он скорее навевал аналогию с цилиндрами, выставленными в витрине шляпного магазина, благодаря своим высотным зданиям. Не только «Парк Роу Билдингу» или «Утюгу», скорее похожему на гигантский серый ломоть хлеба, но и десяткам многоэтажных домов.

Оробевшие Изя и Ося принялись вслух считать:

— Пять, десять, двадцать два…

На бывшей родине они ничего выше 8-этажного дома Афремова на Садовой-Спасской не видели и наслушались городских страшилок, что мимо него опасно проходить. А тут…

— Хорош зенки пялить! – окликнул я замерших братьев Блюм, когда наш лайнер пришвартовали к пирсу «Гамбург-Америка-Лайн». – Гоу на выход!

Стюарты помогли нам спуститься и загрузиться на тендер. Еще полчаса – и мы на земле Америки. Четыре дня восемнадцать часов – позади!

В плотной толпе встречающих хватало джентльменов в цилиндрах.

«Опять цилиндры! Ну да – классика. Мистер Сэм в цилиндре, с козлиной бородой и сигарой в зубах. Может, себе приобрести, чтобы выглядеть заправским капиталистом? Не, не мой фасончик».

— Так, бойз, слушать сюда. Вон, там, под деревцем у ограды, сваливаем наше барахло. Ждете меня, пасете наши вещи. Я в город на несколько часов. Разузнаю, как у нас с баблишком обстоят делишки, найду отель и вернусь за вами.

— Босс! Ты же нас не бросишь?! – вдруг вырвалось у Оси, и Изя согласно поддакнул.

Куда только делись мои боевые сателлиты и усвоенная ими манера меня подкалывать?! Исчезла, как по мановению волшебной палочки, под давлением впечатлений. Будем надеяться, что на короткое время. Наглые братья Блюм – наевший ряху Ося и приобретший некий лоск Изя – мне нравились больше.

— Оставить панику, бойцы! Мы прибыли сюда, чтобы вместе – вместе! – порвать Америку, а не разбежаться. Идите сюда!

Я крепко прижал к себе парней. Мы похлопали друг друга по плечам.

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди! – на этой оптимистической ноте пошел брать кэб, странный экипаж с кучером, разместившимся позади кузова на высоком сиденье и шлёпавшим вожжами прямо перед носом пассажира.

Мой путь лежал на Уолл-стрит, в брокерскую контору Хардинга. Именно в ней был открыт мой номерной депозитный счет. Там же хранились приобретенные мною акции. По крайней мере, так утверждали бланки переводов, которые были у меня на руках, и оставалось лишь надеяться, что все так и обстоит на деле.

Контору разыскал без труда, непосредственно в помпезном здании Фондовой Биржи – правда не на Уолл-, а на Брод-стрит. В большом зале под высоченным потолком толкался народ вокруг вертикальных столбов-стоек, завешанных бумажными листочками. У этих стоек можно было присесть, но преимущественно вокруг них теснились люди, вычитывая нужную им информацию или энергично размахивая руками.[2] Беспрерывно звонили сотни телефонов, тикали тикерные аппараты, выплевывая очередную ленту.[3] Шум стоял оглушительный. В воздухе витал запах больших денег, огромных возможностей и сопутствующих банкротств. Мне еще предстояло выяснить, как тут все устроено.

Плотоядно огляделся. Именно здесь я надеялся через полтора года сказочно обогатиться, если не наврала прочитанная мною книжка «Воспоминания биржевого спекулянта». Помнил ее фрагментами, но самые важные вещи, казалось, в голове отложились. До моего попаданства планировал заняться покупкой-продажей акций на ММВБ по мелочи. Вот и пригодилось послезнание.

Поглазев на биржевую суету, на пока непонятные телодвижения трейдеров, отправился выяснить, готова ли стартовая площадка для Васи, запланировавшего покорение Америки.

Принявший меня клерк сразу развеял мои тревоги. И деньги – ровным счетом 100 тысяч баксов, и скромный пакет акций пребывали в полной сохранности. Более того, мне начислили небольшой процент на депозитный счет, от чего я пришел в полный восторг – лишняя пара тысяч долларов никому еще не помешала.

Завершив переоформление депозита с анонимного на персональный, что открыло мне возможность совершать сделки на Бирже, клерк поинтересовался:

— Скажите, мистер Найнс, как вы из Москвы узнали о нашем существовании?

— Я попросил в своем банке узнать, какая брокерская контора обслуживает сделки мистера Джесси Ливермора.

— О! – расцвел служащий мистера Хардинга. – Я должен рассказать эту историю своему шефу.

— Лучше расскажите мне про Джесси.

— Мистера Ливермора недаром прозвали недавно Юным Хватом[4], – в голосе клерка звучало столько же восхищения, сколько у владельца ресторана, у которого нежданно-негаданно повадились столоваться звезды Голливуда. – Он мастер играть на понижение на коротких позициях. К нам постоянно поступают просьбы со всей страны о том, чтобы Джесси занимался их делами на Фондовой Бирже. Но он категорически всем отказывает. Все свои дела он ведет лично, никого не привлекая. Я сейчас вас познакомлю.

Каково же было мое удивление, когда я увидел, что Джесси Ливермору, еще не Великому Медведю, а всего лишь Юному Хвату, меньше тридцати, а на вид и того не дашь – тощий юнец в круглых очочках. И этого невзрачного человека назовут величайшим в истории биржевым трейдером? Впрочем, репутацией он уже обладал солидной, судя по реакции клерка. У меня были на него наполеоновские планы, но брокер меня обломал. Если Джесси убежденный одиночка, как же нам удастся скооперироваться в октябре следующего года, когда настанет час Х? Недаром я так рвался в Нью-Йорк. Задача, видевшаяся из Москвы простой и ясной, совсем не так легко решаема. Я сильно сомневался, что смогу освоить азы современной биржевой торговли, в которой ни в зуб ногой.

— Хэллоу, мистер Найнс, – обратился ко мне Ливермор, приятно удивленный, что о нем знают в «самой Москве». – Если нам есть, о чем потолковать, я бы предпочел это сделать в воскресенье.

— Хелоу, мистер Ливермор! – я с жаром потряс его руку. – Готов угостить вас обедом. Но прежде мне нужно бросить со своими компаньонами где-нибудь кости. Что-то посоветуете?

— Ха, смотрю, вы человек с юмором. Не ожидал от англичанина.

— Я русский с британским паспортом.

— Правда? Ну что ж, тем интереснее будет с вами пообщаться. Езжайте в отель «Бельклер» на углу Бродвея и 77-й улицы, если располагаете финансами. Самая современная гостиница и Централ парк под рукой. Я навещу вас там в два пополудни в воскресенье. Прекрасное время для ланча.

После посещения брокерской конторы и ознакомления с состоянием наших финансовых дел, я в полной мере ощутил, что мы не стеснены в средствах и можем многое себе позволить. Например, выбрать приличный райончик для проживания – подальше от портовых доков, или от нижнего Ист-сайда, этого еврейского города в городе, или от будущего гнезда итальянской мафии в кварталах вдоль всей Малберри-стрит. Предложение Джесси меня полностью устраивало. Распрощавшись с ним и клерком, вернулся в порт, протолкался сквозь толпу наконец-то добравшихся до берега пассажиров 3-го класса к тому месту, где оставил парней с багажом. Забрал их и снова в путь.

«Бельклер» внушал! Высокое красивое десятиэтажное здание с закругленным внешним углом, огромная лаунж-зона, разделенная на пять частей, вышколенный персонал, лифт с мальчиками-лифтерами вполне себе зрелого возраста и… вещи постояльца в главном холле, которого бесцеремонно выставляли из отеля на ночь глядя.

— Я всемирно известный писатель! Вы пожалеете! Я ославлю вас во всех газетах! – разорялся на чистом русском языке здоровенный усатый мужик с зачесанными назад волосами.

Что-то неуловимо знакомое промелькнуло в его чертах. Приглядевшись, я узнал в нем Максима Горького! Мазнул взглядом его спутницу, черноглазую молодящуюся даму со следами увядания на лице.[5] И… отвернулся, чтобы проследовать к стойке регистрации. Мне было недосуг знакомиться со знаменитостью, охать и ахать «какие люди!» – свои бы проблемы решить. А ну как не заселят Изю и Осю, увидев их еврейские документы или придя в ужас от золотозубой улыбки Джо? Вон, самого буревестника революции выставили за порог!

Не прогнали. Ознакомившись с нашими британскими паспортами, широко разулыбались:

— Добро пожаловать в Нью-Йорк, господин Найнс и господа Блюм!

Я сунул пальцы в карман жилета за часами, чтобы зафиксировать для истории торжественную минуту. Недорогого «Лонжина», купленного мной еще в Москве, не было. Сперли! Ну, здравствуй, Америка!

Трёхкомнатный апарт на восьмом этаже особого впечатления не произвел. Я уж размечтался, что, выбрав номер второй ценовой категории, пять долларов в сутки, получу что-то огромное, как в фильмах про сладкую жизнь американской элиты. Не тут-то было. Все достаточно скромно. Никаких тебе роскошных цветочных композиций или шампанского в ведерке как комплимент от отеля. На всем экономят, буржуи проклятые. А ведь пять баксов – немалые деньги, недельная зарплата рядового клерка из конторы Хардинга!

«Сдается мне, что здесь с нас будут драть добытый тяжкими разбойными трудами цент за любую мелочь. В номере особо не рассидишься. Расчет на времяпровождение постояльцев в лаунж-зоне. Там тебе и бары, и рестораны, и магазинчики, и телефон. И везде плати!»

Возможно, пропажа часов или общая усталость вызвали у меня неконтролируемый приступ желчи, выразившийся в следующем уроке, который я преподал своим спутникам.

— Отправитесь в город на разведку, почаще улыбайтесь, здесь так принято, – глянул на Джо и тут же поправился, – Ося! Забудь. Тебе лучше в улыбке не щериться. С планом города разберетесь – тут все просто, для понаехавших со всех стран мира. Авеню идут с севера на юг, перпендикуляром к ним – улицы. И все под номерами, чтобы бестолочи, вроде вас, могли разобраться. Но главное не это. Нам не нужно стремиться сдать нью-йоркский экзамен – мы тут проездом. Найдите себе занятие по душе на год-полтора. Но не поддавайтесь искушению. Сперва вам покажется, что город потрафляет любому, были бы деньги, невзирая на социальное положение. Опасное заблуждение. У города есть лишь одна задача – избавить вас от этих денег законным и незаконным способами. Часики у меня уже увели. То ли еще будет!

И парни убедились в моей правоте в первые же дни после приезда, как и в том, что люди в Нью-Йорке похожи на марионеток, а тот, кто дергает их за веревочки – это деньги и еще раз деньги. Здесь не собиралась, как в Москве, толпа, чтобы поглазеть на бесплатное зрелище. Горожанам некогда, они крутились как чертик Адель с Вербного базара. Если же хотели посмотреть на пожар и оценить работу пожарных, то отправлялись на Кони-Айленд – там был и такой аттракцион.

Кони-Айленд! Братья Блюм там, в этом Диснейленде начала столетия, зависли надолго. Каждый день туда шастали, тем более что могли найти в нем развлечения на любой вкус. И «русские» горки, и живого слона, и синематограф.

О, кино их покорило, захватило с головой. Особенно Изю. Он даже ни разу не заикнулся о посещении еврейского квартала. Как ни странно, к соотечественникам был совершенно равнодушен. Прожив долгие годы в зарядьевской многонациональной трущобе, где кого только ни было – от русских мужиков в лаптях до перса в халате, Айзек Блюм превратился в отщепенца. Субботе он предпочитал воскресенье и уважал свиные ребрышки, а также жареную ветчину, которую в местном общепите традиционно подавали по воскресеньям. Куда ему с таким-то подходом в объятья сионистов?

Что же касается доморощенного «еврея» Джо, то он в своих кулинарных пристрастиях порвал все шаблоны. Влюбился наш Ося в бананы – в самый популярный стрит-фуд в Нью-Йорке. Стоило ему углядеть тележку китайца-торговца, бросался к ней с отчаянием обреченного на вечный голод. В остальном он копировал Изю, разве что не ходил с ним в гимнастический зал и не планировал стать актером. Да, Айзек Блюм возмечтал о карьере в кино и взялся за подготовку к ней, развивая ловкость. В те часы, когда братишка пыжился на кольцах или ползал по шведской стенке, Ося сопровождал меня в походах на Биржу, запасшись своими любимыми бананами.

Я ходил на Бонд-стрит ежедневно. Пытался самостоятельно разобраться, как все устроено. Не особо у меня получилось. Все эти котировки, короткие и длинные позиции, кредитование трейдеров у Денежного Столба, у которого с завидной регулярностью появлялись городские финансовые тузы, продажи без покрытия и прочие премудрости оставались для меня темным лесом.[6] Деньги продолжали лежать на брокерском депозите, принося ничтожно малый процент. Как я быстро выяснил, ставки по краткосрочным кредитам были чудовищными – гораздо выше, чем шесть процентов в «Нэшнл Сити Банк», порой на порядок.

— Мистер Хардинг, – спросил я у хозяина брокерской конторы уже на второй день пребывания в Нью-Йорке. – Отчего такой маленький процент по депозиту? Уверен, вы используете мои деньги в рискованных сделках.

— Мы не нуждаемся во внешнем заимствовании. Во всяком случае по ставке выше, чем у банков. Если вы даете добро на использование ваших средств, можно подумать об увеличении процента. Но я бы посоветовал вам заняться кредитованием ссуд до востребования. Или открыть длинную позицию в каком-нибудь надежном облигационном фонде. Там спокойно получите шесть процентов дохода.

Вот кто бы мне объяснил, что я только что-то услышал? С этой тарабарщиной еще разбираться и разбираться. Основную надежду я возлагал на воскресную встречу с Джесси Ливермором или, как его панибратски называли в конторе, с Джей Элом. От ее положительного исхода зависело ни много ни мало американское будущее мое и братьев Блюм. Судьбоносная – так эту встречу описал бы приличный джентльмен, в которого я надеялся превратиться.

[1] В современный ценах люкс на «Германии» стоил 71000 долларов! На «Титанике» и того дороже.

[2] Большинство сделок на Фондовой Бирже заключалось с помощью жестов.

[3] Тикерный аппарат – изобретение юного телеграфиста Т. Эдисона, с которого началось его восхождение. Аппарат предназначался для передачи телеграфным способом текущих котировок акций в зашифрованном виде.

[4] «Медведи» – игроки на понижение, самой сложной, но и самой доходной разновидности биржевой игры. «Быки» – игроки на повышение.

[5] В апреле 1906 г. в Нью-Йорке прибывших в Америку М. Горького и его гражданскую жену М. Андрееву выселили из отеля «Бельклер» и отказались заселять в других гостиницах, когда пресса раструбила о безнравственной связи писателя и актрисы.

[6] Небольшой словарь биржевых терминов на будущее, чтобы было понятнее. Котировка – цена на ценные бумаги, по которой в моменте может состояться сделка по купле-продаже; короткая позиция, шорт – быстрая сделка, закрываемая в течении торгового дня; длинная позиция – покупка акций на долгий срок; кредитование у Денежного Столба – ежедневная раздача кредитов трейдам с 12-00 до 14-15 у одной из стоек-столбов в биржевом зале; продажа без покрытия – инструмент торгов, позволяющий продать ценные бумаги, которых у продавца физически нет; ссуды до востребования – кредит, по которому заемщик обязан вернуть деньги по первому требованию кредитора.

Глава 2. Веселые проделки биржевого игрока.

— Вы новичок в Штатах, мистер Найнс? – первым делом осведомился Джесси, когда мы поздоровались в лаундж-холле отеля «Бельклер».

— Прибыл в тот день, когда мы впервые с вами встретились.

— В таком случае побуду вам гидом. В отеле есть неплохой ресторан американской кухни «Кейп Код». Рискнете?

Я был готов использовать любой шанс упрочить наши отношения. Предложи мне Джесси испробовать мозг живой обезьянки, я и на это бы согласился. Справился же Индиана Джонс!

— Рискну, мистер Ливермор.

Мы прошли в ресторан. Заняли столик. Биржевик по моей просьбе сделал заказ официанту, включая два хайбола на аперитив – виски с содовой в высоких стаканах. Пока мы ждали напитки, Джесси, проявив редкую наблюдательность, поинтересовался:

— Мне показалось, мой выбор блюд вызвал у вас легкое удивление.

— Скрывать не стану, у нас, в России, суп в обед – всему голова.

— Привыкайте, мой друг, к американской системе. Обед у нас подают вечером. Мы же договаривались о ланче. С полудня до трех часов дня мы едим то, что англичане называют второй завтрак – горячее блюдо, салат и десерт. Я заказал нам фирменное блюдо ресторана – котлетки из моллюсков из залива Кейп Код с рисовыми крокетами, кресс-салат и черничные мафины. Хотел, но не решился предложить вам фальшивую черепаху.

— И правильно сделали. К черепахам я как-то не привык в гастрономическом разрезе.

— Я так и подумал, – добродушно кивнул Джесси и уточнил без капли сарказма. – Фальшивую черепаху готовят из телячьей печени и ветчины. Подают в бульоне из телячьей головы. Прекрасный повод дать вам бесплатный совет, если вы настроены играть на бирже. Ведь иной причины пообщаться со мной у вас не существует, не так ли? Можете не тратить время на расшаркивания. Возвращаясь к совету… Никогда не верьте ни тому, что видите на доске котировок, ни тому, что вам говорят, если хотите стать успешным трейдером. Вы читаете газеты или телеграфную ленту. Вам в уши льют советы все наперебой. Поступайте вопреки. Доверяйте только своему чутью, интуиции, опыту и анализу рынка.

— Как та обезьянка – ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу?

— Отличное сравнение, – одобрительно кивнул Ливермор. – И хорошее дополнение насчет «не скажу». Храните молчание. Не радуйте завистников ни своими поражениями, ни своей удачей. И запомните: главный ваш враг – это вы сами. Человеку столь же трудно признаться самому себе в ошибке, как и вовремя остановиться. Спекулянт – это постоянная борьба с самим собой, со своими эмоциями. Только трезвый расчет и постоянная работа над собственными промахами – вот слагаемые моего успеха. Сколько раз я падал на самое дно! Трижды! Трижды разорялся, оставаясь без цента в кармане! И снова поднимался. Хардинг, да и остальные, верят в меня.

— Вероятно, это доверие дает вам неограниченный кредит? – осторожно поинтересовался я.

— Неограниченный – это сильное преувеличение. Но репутация у меня неплохая, несмотря на то, что меня считают рисковым трейдером и даже прозвали Мальчиком-Игроком.

— Звучит как-то уничижительно.

— Отнюдь. Я в биржевом бизнесе уже двенадцатый год, а первые сделки провел, когда мне было пятнадцать. Обчищал брокерские конторы далеко за пределами Нью-Йорка. Уолл-стрит вынудил меня попотеть. Пока я придумал свою стратегию, пришлось пережить много неудач. Давайте разделаемся с «клэм-кейками» и салатом, и в перерыве перед десертом я поведаю вам занимательную историю.

Подвергнув кейп-кодовских моллюсков окончательной дезинтеграции, Джей Эл приступил к рассказу.

— В этом году со мной вышел невероятный случай. Я, знаете ли, люблю ловить рыбу. Решил устроить себе отпуск и отправился во Флориду. Но биржевая игра, как наркотик, засасывает тебя с потрохами. Когда была возможность, заходил в местный зал посмотреть котировки. И вот стою я перед доской с цифрами и не могу понять, что со мной происходит. Рынок ведет себя по-бычьи, а мои глаза то и дело возвращаются только к одной позиции – к «Юнион Пасифик». И я, сам себе не веря, вдруг отдаю приказ на продажу тысячи акций без покрытия. «Джей Эл, – говорит мне приятель, когда мы вышли на улицу. – Ты спятил?» «Нет, – отвечаю, – просто предчувствие». «Тебе крышка». «Посмотрим». Я возвращаюсь в зал и выписываю требование на продажу еще одной тысячи. Приятель хватает меня за руки: «Пойдем отсюда, пока ты не продал всю дорогу». «Думаешь? А продам-ка еще тысячу». Продажа трех тысяч уняла мою тревогу. Все акции продолжали расти вверх – и вечером, и наутро. Пришлось вернуться в Нью-Йорк, ибо мой лимит у Хардинга мог вот-вот показать дно. К моменту моего появления на Уолл-стрит, курс все-таки просел. И я продал еще две тысячи.

— У вас невероятно железные нервы!

— Что не отнять, то не отнять. Я не позволяю панике мною руководить.

— И что же случилось дальше?

— Дальше? – Джи Эл расхохотался. – Дальше случилось землетрясение в Сан-Франциско, а эти глупцы, надо мной смеявшиеся, так ничего сразу и не поняли. Им казалось, что бычий экспресс еще не достиг конечной станции. Я же удвоил ставку, ибо уже руководствовался не наитием, а трезвым расчетом. И на следующий день, когда началась паника, когда все поняли, что Сан-Франциско – это трагедия, затронувшая всю страну, я продолжал продавать. Риск уже стал критическим. В случае неудачи я рисковал не только бумажной прибылью, но и своим депозитом, живыми деньгами. Я сказал себе: «Все, Джесси, остановись». И закрыл позицию. Я впервые тогда разом заработал двести пятьдесят тысяч долларов.

— Когда это случилось?

— Две недели назад.

— Невероятно!

— Но так было. И теперь я намерен отправиться на летний отдых в Саратогу немного подлечить расшатавшуюся психику. Буду послеживать за тенденциями. Рынок сейчас колеблется. Но большое падение не за горами. Нужно к нему себя подготовить. Это будет великая битва.

— Черт возьми! А ведь я из Москвы как раз и купил акции Тихоокеанской дороги в самом начале года. Меня уверяли, что это надежный актив.

— Вы не следите за котировками?! – изумился Ливермор настолько искренне, будто я заявил, что солнце восходит на западе. – Тогда что вы позабыли на бирже? Неужели вы из той породы простофиль, которые, купив на минимуме, упорно ждут баснословной прибыли? Такие инвесторы выживают от силы три месяца, максимум год. Никогда не становитесь вынужденным держателем акций и сразу продавайте, когда видите устойчивую тенденцию к падению. Фиксируйте убытки. Торгуйте по тренду. Не стремитесь усреднить проигрышные позиции. Используйте самые надежные инструменты – покупайте самые сильные акции на бычьем рынке и продавайте самые слабые на медвежьем. Зачем держать Тихоокеанские, если под угрозой все железнодорожные компании? Денег ни у кого нет. Вывод: нужно перевернуться.[1]

Ливермор разошёлся так, что позабыл о своем десерте. Видимо, его откровенность дорогого стоила и была продиктована первым большим кушем, сорванным на Уолл-стрит. Увы, для меня его советы звучали абракадаброй, в чем я искренне признался.

— Что же вы от меня хотите? – удивился Джесси и приступил к мафину и кофе.

Поколебавшись минуту, я все же решился.

— У меня есть некая информация, которая может принести нам гору денег.

— Инсайд? – ядовито осведомился Джей Эл. – Ненавижу инсайды. Ко мне по несколько раз на дню прибегают умники с кретинскими известиями. Приходится выслушивать изрекаемые нелепицы с самым доброжелательным выражением лица…

— Вы неверно меня поняли. Я говорю не о ближайшем будущем. О том, что случится через года полтора.

— Вы чертов гений, способный заглянуть за финансовый горизонт так далеко? Меня не интересует даже то, как поведет себя рынок всего через неделю! – продолжал злобствовать Джесси, отставляя в сторону свою чашку кофе. – Разве что уловить общую тенденцию – станцию отправления медвежьего или бычьего экспресса. Нащупать точку входа.

— Вот! Именно об этом и толкую! Я дам вам знать, когда придет время насторожиться. А вы подскажите мне, какие шаги лучше предпринять. Я вам – время, вы мне – точку.

— Через год? – усмехнулся Ливермор, успокаиваясь и снова принявшись за свой кофе.

— Через полтора, – уточнил я. – Возможно, я поспешил с этим разговором. Мне нужно заслужить ваше доверие. Быть может, есть что-то, что вам нужно. Услуга. Враги? – я демонстративно хрустнул кулаком, выставив его на стол.

— Услуга… – задумался Джесси, устававшись на мою лапищу. – Вы знаете, пожалуй, кое-что найдется, где мы могли бы найти точки соприкосновения.

("столбы" в Биржевом зале Фондовой биржи на Уолл-стрит)

… Букмекерская лачуга. Звучит по-идиотски, но суть отражает верно.

Не важно, что в такой конторе стояли шикарная мебель, тикерный аппарат и телефон для связи с Фондовой Биржей, а хозяин «лачуги» приезжал на работу на новеньком «Кадиллаке». Лачуга – она и есть лачуга, временное заведение, призванное обувать лохов-клиентов. Когда из них собирался приличный пул, контора начинала крутить дела. Простейший приемчик – это разослать сотне своих клиентов панические телеграммы о необходимости продажи пакета акций компании N, а другой сотне – дружеский совет на основе «надежного» инсайда прикупить акции этой же компании. На ровном месте «лачуга» зарабатывала комиссию, не утруждая себя моральными терзаниями.

Это еще цветочки. Среди множества разного рода трюков, позволявших на законных основаниях проворачивать сомнительные сделки, в арсеналах жучков был один, самый мерзкий. Как ни странно, подсмотрели его на Брод-стрит, но довели до совершенства.

Для приходящих на Биржу недотеп, считавших, что торговля акциями на коротких позициях – быстрый и простой способ прикупить жене русских соболей, брокеры Фондовой изобрели простейший механизм отъема денег. Человек желал купить или продать без покрытия акций на сотню или тысячу баксов. Его тут же кредитовали из расчета один к трем. Стоило курсу опуститься ниже прописанной в договоре отметки, брокер тут же принудительно закрывал позицию, забирая свои деньги и еще немного в виде комиссии. Клиент уходил, расстроено бормоча: «не повезло». И на следующий день возвращался. И так день за днем, пока не закончатся деньги. В 95% случаев брокер оставался в выигрыше. Поскольку таких дуриков каждый день собиралось множество, получалось чистое казино.

Жучки из «лачуг» пошли еще дальше. Получив заказ на покупку или продажу, они ничего не делали. Просто оставляли в книгах запись. И часто ограничивали порог прибыли клиента несколькими пунктами для подстраховки. Никто ничего не подозревал. Наоборот, народ валил в контору, выгодно отличавшуюся рафинированностью атмосферы от безумства Биржевого зала Фондовой. Просмотренный мною в далеком будущем фильм «Афера» с Робертом Редфордом и Полом Ньюменом показал зрителю именно такую «лачугу», «стыдливо» упустив факт развода клиента, чтобы не сломать сюжет. Хотя… там вроде шла речь про скачки?

Джесси Ливермор ненавидел этих жучков, невзирая на то, что свой первоначальный стартовый капитал сделал именно на них в юные годы. Тогда-то он и заработал кличку Мальчик-Игрок. Исключительно своим умом, пониманием механизма биржевой торговли он раздевал одну «лачугу» за другой в Сент-Луисе и других небольших городах. Когда его слава достигла апогея, двери всех полуподпольных брокерских контор перед ним захлопнулись. Ставок от него никто не принимал. Даже от тех, кто приходил вместе с ним. Одного его присутствия рядом с новоявленным «клиентом» хватало, чтобы клерки закрывали окошко для приема денег. Точно также, как в казино знали в лицо всех счетчиков карт, их превращали в персону нон грата. Единственное, но принципиальное отличие заключалось в том, что Джесси не мухлевал. Просто-напросто он был на голову выше мошенников, присосавшихся к порочной стороне человеческой натуры – к жажде быстрого обогащения. За ним стояли годы скрупулёзного анализа, разработка уникальной стратегии биржевой игры. За «лачугами» – преступление, прикрытое фиговым листком официальных разрешений. Не случайно вскоре мафия возьмет под свое крыло эти эффективные инструменты отъема денег у недотеп. Не только скачки – акции, вот, где золотое дно.

Какова же была ярость Джесси, когда он узнал, что под видом старейших брокерских контор Нью-Йорка подчас скрываются все те же «лачуги». Они были вызовом его растущему профессионализму биржевого спекулянта. Они действовали неспортивно. И они о нем знали! Подобраться к ним, чтобы наказать, у него не получалось, как он ни «химичил». Хозяева «лачуг» не боялись ни черта, ни дьявола, кроме почтового ведомства, которое могло внезапно на них напасть и отобрать все деньги, вернув через год восемь центов на доллар.

Когда я предложил свои услуги, думал исключительно о том, в чем я спец. О мордобое. Недооценил я Юного Хвата. Его мысли лежали в совершенно иной плоскости, хотя крепкие кулаки также входили в расчет. Оставшись голодным и трезвым после нашего ланча, я преисполнился энтузиазма и был готов на подвиги, даже отказавшись от финансирования со стороны Джесси. Иногда с голодухи или недопития и не такое придет в голову!

С понедельника лафа у братьев Блюм временно закончилась. Пришла пора немного поработать. Мы отправились по указанному нам Джи Элом адресу – в одну из процветающих «лачуг» неподалеку от нашего отеля. Не вместе, а по одиночке, типа мы друг друга не знали. Внесли депозит. Начали совершать мелкие сделки. В плюс, в минус. Последнее – чаще. Парни на меня косились, не понимая, что происходит. Я ждал условленного момента.

К четвергу мы примелькались в «лачуге». В отель даже стали приходить от нее телеграммы, в которых нас уверяли, что рынок хорош, чтобы делать ставки (он был вял – даже такой дилетант, как я, это понимал). Что мне готовы предоставить первоклассный брокераж и не ограничат в размере прибыли (читай между строк: разденем как липку). Что пора переходить к более активной игре (мы устали ждать, пока ты расчухаешься). Парни получали точно такие же сообщения, но на другой, фиктивный адрес в ближайшей парикмахерской.

Ося и Изя прибежали в контору с утра пораньше. Глаза у них горели, но они продолжали изображать неуверенность. Изображать? Они и в самом деле не понимали, что тут позабыли. С моего разрешения часто начинали спорить, стоя у доски с котировками. Толкали друг друга, как привыкли с детства. На них снисходительно посматривали.

Я ворвался в «лачугу» взмыленным и возбужденным. Кончики моих закрученных кверху усов дрожали от нетерпенья. Подскочил к доске. Ознакомился с ситуацией. Во всеуслышание объявил парням, с которыми якобы не был знаком:

— Дело верняк, джентльмены! Нужно ставить против «Лунной долины».

Я ткнул пальцем в строчку, где была прописана компания, когда-то звучавшая громко, но ныне лежавшая на боку, поджав лапки. Эти вялые, неактивные акции попадали на доску по старой памяти. Никому они не были интересны, как всеми признанный аутсайдер на скачках.

— Отвали от нас, иммигрант в котелке! – заорал на весь зал Изя, строя из себя американца во втором поколении. – Сперва английский подучи, потом советуй.

— Ну как знаете, – пожал я плечами и отправился к клерку.

Братья Блюм затеяли шумное обсуждение, в котором то и дело звучали вопросы «а вдруг он не соврал?» или «можно ли верить чужому инсайду?» В итоге, они пристроились за мной в очереди к клерку.

Тот принял наши заказы, в очередной раз утвердившись в мысли, что Бог создал клиента, чтобы он остался без гроша. И оказался прав! Через полчаса лента сообщила, что «Лунная долина» поднялась на пару пунктов.

Изя и Ося затеяли со мной яростную перепалку. Обвиняли меня во всем – вплоть до инцеста с грязными обитателями подвала замка в Британии, откуда я вылез на белый свет. Тыча мне пальцем в грудь, загнали меня в угол – прямо к столу клерка, оформлявшего заказы.

Я мямлил, экал и бэкал. Апеллировал к разуму возбужденных юношей и к обещанному первоклассному брокеражу от конторы.

— Что мне делать, сэр? – обратился к клерку с мольбой в голосе и глазах.

— Закрыть позицию, – ответил он бесстрастно, но потом, вспомнив о комиссии «лачуги», добавил, – Или перевернуться.

Он не сомневался, что краткий взлет «Лунной долины» скорректируется в течение торгового дня и мы снова пролетим, как фанера над Парижем.

— Есть такая стратегия, джентльмены, – я принялся разглагольствовать с максимально умным видом, изображая из себя гуру фондового рынка. – Нужно не просто перевернуться, если мы не угадали со стратегией. Нужно удвоиться или утроиться.

Клерк моментально возбудился, почувствовав пленительный аромат от нашего депозита, так и просящегося, чтобы его съели.

— Могу вам предоставить кредитное плечо из расчета один к пяти.

На языке брокеров это означало, что на вложенный мною доллар контора предлагала мне в кредит пять баксов для покупки желаемых бумаг. Обычная ставка на Брод-стрит составляла один к трем, но «лачуга» решила не мелочиться. Клерк был уверен, что не пройдет и получаса, как «упитанный гусик» в моем лице будет разделан и подан к столу.

— Что скажете, юные джентльмены?

— Мы пас насчет кредита, но готовы перевернуться на всю сумму своего депозита, – тут же откликнулись братья Блюм, заранее мною проинструктированные.

— А я, пожалуй, воспользуюсь вашим предложением, – тут же выдал я свое безрассудное решение и начал заполнять кредитные обязательства, незаметно проверив время на часах.

Наши действия не укрылись от посетителей «лачуги». Вокруг нас немедленно собралась толпа советчиков, предлагавших нам то «сходить за угол и застрелиться», то «жечь по полной без оглядки».

— Куплено! – громогласно объявил клерк.

Возбужденная толпа тут же кинулась к доске котировок, будто мы уже попали в XXI век и скоростной интернет немедленно сообщит нам о результатах бычьей игры с бумагами «Лунной долины». Увы и ах, ровным счетом ничего не происходило. Наглая «лачуга» никакой сделки по своей гнусной методе не совершала. Все наши покупки остались лишь на бумаге в брокерском журнале и оказать давление на рынок не могли.

Каково же было изумление клерка, когда через полчаса пришли новости с Биржи. «Лунная долина» выросла на десять пунктов. Такого даже я не ожидал! По самым скромным расчетам мы заработали порядка 85 тысяч долларов!

— Закрываю! – тут же заорал я.

— Закрываем! – расталкивая зевак, бросились братья Блюм к столу клерка.

— Но как же так? – мямлил он под десятками горящих от возбуждения глаз посетителей «лачуги». – Я не могу… Нужно звать шефа… У нас нет столько денег…

— Закрывай! – рявкнул я, нависая над брокером.

Братья Блюм были со мной солидарны:

— И нашу, нашу позицию – закрывай!

Одобрительный гул зала нас поддержал безоговорочно.

— Продано! – дрожащим голосом выдал клерк и выбежал из зала.

Вокруг нас столпилась толпа ошалевших игроков. У меня скоро заболели плечи от хлопков и правая рука – от рукопожатий.

В зал ворвался взлохмаченный тип, комплекцией напоминавший боксера, вышедшего в тираж и подсевшего на пиво. Его галстук с бриллиантовой заколкой съехал набок. Дорогие золотые часы, выпав из кармана, раскачивались как маятник, грозя оторваться от цепочки в любую секунду. К бабке не ходи – шеф раздавленной как таракан конторы.

— Господа! Прошу в мой кабинет. Нужно обсудить условия выплат.

— Что тут обсуждать?! – заголосили братья Блюм. – Деньги на бочку!

— В кабинет! – рявкнул шеф.

Ничего не оставалось другого, как проследовать за этим бугаем.

Не предложив нам сесть, он сразу начал орать:

— Сразу видно дутый рынок! Ваши дружки на Бирже качнули ставки на «Лунную долину» вверх. Я с такими проделками знаком. Если бы я точно не знал, что Ливермор в Сарагосе, я бы предположил, что без него не обошлось. Его стиль!

Вот же болван! Мистер Белл изобрел телефон давным-давно, и, конечно, Джи Эл подсуетился и немного покачал «Лунную долину» на удаленке. «Оживил мертвеца», как он выражался. И, похоже, его репутация сыграла за нас. Спекулянты на Брод-стрит, внимательно следившие за его сделками, решили вступить в игру. И сыграли в нашу пользу. Даже перестарались!

— Мистер не-знаю-как-вас-там! – я вытянул вперед сцепленные пальцы и от души потянулся. – Не нужно лохматить мою бабушку!

— Я вас не понимаю, – стушевался хозяин «лачуги», мгновенно оценив мои стати и манеру двигаться. Только сейчас до него дошло, что перед ним не робкий «терпила», а боец, способный выколотить из него пыль. Пузо ему не пробить, но вяловатая челюсть сгодится.

Чтобы он проникся быстрее и не вздумал взывать к команде поддержки, братья Блюм распахнули свои твидовые пиджаки, продемонстрировав рукоятки тяжелых маузеров, засунутых за брючный ремень.

— Меня угрозами не напугать! – не сдавался он.

— А кто вам угрожает? – пожал я плечами.

— Так дела не делают!

— А как? Расскажите. Я новичок в Нью-Йорке.

«Мистер не-знаю-как-вас-там» промолчал.

— Молчите? Тогда я расскажу сам, как вижу ситуацию. Вы должны мне и этим джентльменам изрядный куш. Платить отказываетесь. Сколько стоит вот этот стул? – спросил я, подхватывая изящное творение венских мастеров.

— Доллар, – тупо пялясь на меня, ответил сдувшийся бугай.

— Окей. Будем считать, что один бакс вы мне уже вернули. Этот стул мой. Я вправе делать с ним все, что захочу. Например, разбить, – я жахнул от души стулом по столу, разнеся его в щепки. Стул, а не стол. Стол устоял – лишь бумаги и чернильные прибора разлетелись в разные стороны, окропив шефа «лачуги» черно-фиолетовыми брызгами. Он замер как статуя. Монумент ошарашенного.

— Мы тоже хотим! – завопили братья Блюм и принялись колошматить по столу всей подвернувшейся под руку мебелью.

Стол выдержал ярость зарядьевской шпаны, подтвердив репутацию учеников мастера Гамбса. В считанное мгновение кабинет превратился в руины Помпеи.

— Довольно! – отмер «мистер не-знаю-как-вас-там». – Довольно! Давайте договариваться.

Джесси заранее меня предупредил, что владельцы «лачуг» крайне щепетильны в отношении своих мебелей. Мебель конторы – это статус. Репутация. Никто не пойдет в разгромленную контору. Опять же – скандал, о котором раструбят на всех углах. Только фешенебельное заведение способно собирать толпу лохов.

— Ваше предложение? – тут же отозвался я, жалея, что не осталось кресла, в котором можно с достоинством принять капитуляцию.

— Двадцать пять кусков!

— Парни, – обратился я к от души веселящимся Осе и Изи. – На улице стоит «Кэдди». Не хотите разнести до винтика самобеглый экипаж?

— Можно?! – разом выдохнули братья Блюм.

— Стоп! Стоп! – завопил шеф «лачуги». – Двадцать семь!

… Преисполненные чувством взаимовосхищения, мы направлялись в контору Хардинга, чтобы занести долю Джесси. Классическая ситуация из разряда «петушка хвалит петуха, за то, что хвалит он петушку». Или кукушка? Плевать. Мы были на вершине, порвав Америку, не прожив в ней и месяца. На ровном месте ухватили куш – 43 тысячи наших родненьких баксов. Половину – в тысячедолларовых купюрах, половину – чеком. Насчет безнала меня терзали смутные сомнения, но парням я о них не говорил.

Понятно, что на Уолл-стрит распространяться о наших подвигах не стоило. Клерк и так удивился, принимая деньги для пополнения нашего и Ливерморовского счетов. А как иначе? Все пополам, как договаривались.

— Я был бы вам крайне признателен, если у вас найдется возможность уведомить Джесси о поступлении на его счет, – расшаркался я перед брокером на побегушках.

В приемную, где мы сдавали честно награбленное, из своего кабинета выглянул мистер Хардинг.

— Связаться с Дж Элом? Только что с ним беседовал. Еле отговорил от покупки «Юнион Пасифик». Конечно, Джесси хорош, но вкладываться в разрушенную дорогу? Безумие!

В голове у меня щелкнуло, причем три раза. Как мне говорил в воскресенье Ливермор? Не слушать чужих советов. Доверять своему чутью. Продать Тихоокеанскую. Судя по реплике Хардинга, Джи Эл все сделал с точностью наоборот.

— Мистер Хардинг, – окликнул я хозяина канторы. – У меня были акции «Юнион Пасифик». Хочу к ним немного прикупить. Скажем, тысячу штук. Могу я рассчитывать на кредитование?

— И этот туда же? – Хардинг одарил меня взглядом, каким обычно смотрят на выходки деревенского дурочка. – Вольному воля, вас отговаривать не стану. Вы новичок и нуждаетесь не в советах, а в уроке. Почем сейчас «Пасифик»?

— По 161, – тут же подсказал клерк, не заглядывая в ленту.

— Оформляйте смелому мистеру Найнсу бланк заказа. Кредитуем его по обычной схеме, один к трем.

Через несколько минут я стал счастливым обладателем еще тысячи акций Тихоокеанской в дополнении к скромной полусотне приобретенных в Москве.

А наутро правление «Юнион Пасифик» объявило о выплате увеличенных дивидендов. Я сорвал неслабый куш. Боже, благослови Америку! Она мне нравится!

[1] Перевернуться, значит, не просто избавиться от актива, но и продать еще столько же без покрытия. Или наоборот.

Глава 3. Черный октябрь 1907 года.

— Новичкам везет, – буркнул Джесси при встрече, не скрывая досады.

Дружеский совет Хардинга обошелся ему в сорок тысяч долларов. И подгон от хозяина брокерской «лачуги» оказался с гнильцой – чек нам не обналичили. Но Джи Эл не выказал ни капли уныния, ни обиды на Хардинга. Засучив рукава, он взялся за дело. В короткий срок, играя на фонде «Пасифик», он вернул недополученное и даже сверх того.

— Джесси, когда мне продать Тихоокеанскую, чтобы зафиксировать прибыль? – задал я мучавший меня вопрос.

— Ты нуждаешься в совете? После того, как увидел, во что мне обошлась подсказка Хардинга?

Мы были с ним на дружеской ноге. Иногда встречались за ланчем. Еще чаще – в конторе. Я пытался следить за действиями этого гений-очкарика, но ровным счетом ничего не понимал. Он не таился от меня. Да и трудновато утаить свои сделки – на Бирже принято заглядывать в тарелку соседа. Многие спекулянты пытались, как и я, копировать его манеру ведения дел. Проблема в том, что ни я, ни прочие не понимали до конца смысла его действий. Джи Эл был в выигрыше – в очень большом выигрыше, – я же в лучшем случае оставался при своих.

— Я никогда не даю советов покупать или продавать акции. Сделав так, я бы стал зависим от того, кому подсказал. Твоя проблема, Базиль, в том, что ты не хочешь трудиться.

Если бы! Мне элементарно не хватало мозгов вкурить все эти премудрости, вроде «на бычьем рынке веди себя по-бычьи». В итоге, я плюнул и продал Тихоокеанские, превратив их в полновесную монету.

Самое смешное в том, что Джесси тоже начал продавать. Да еще как! Он снова стал медведем. Он гнул и гнул рынок, продавал не только «Юнион Пасифик», но и других. Даже тех, кто, казалось, в силах устоять перед его давлением. На моих глазах он утроил свою «маржу», как было принято называть залоговой депозит.

Как он это делал? Он называл свою стратегию «слушать рынок»:

— Рынок сам все подскажет.

По его мнению, рынок созрел для больших потрясений. На таких колебаниях делаются большие деньги. Но только теми, у кого была своя система управления деньгами, которую я не понимал точно так же, как стратегию Джи Эла. Порой казалось, что он морочит мне голову. Читай ленту, не читай ленту – он сам не замечал, как сам себе противоречил.

Например, он делал пробные закупки. Если проводить аналогию, он сперва осторожно трогал воду озера ногой, прежде чем погрузиться в него с головой. Но как он выбирал это озеро? Он с упорством золотоискателя искал точки входа, линии наименьшего сопротивления. Он видел то, чего не видел я – такой напрашивался неутешительный вывод. При всем моем старании трейдера из меня не выходило. Я освоил лексику, имел общие представления о том, как все работает, в какие бумаги можно вложиться без особого риска – но и только.

В отличие от меня Джесси работал четыре месяца как каторжный. В феврале он закрыл все сделки и уехал во Флориду удить рыбу. Я перевел дух, обозвал себя бездарем и занялся устройством нашей жизни.

У нас было достаточно денег, чтобы не «жить как свиньи», но недостаточно манер, чтобы чувствовать себя своими в обществе привередливых людей отеля Бельклер. Правда, пообщавшись с отдельными злоязычниками в общественных зонах гостиницы, я узнал, что у многих франтов, просиживавших штаны в лаунж-зоне «отсутствовали жизненные перспективы». Весь их снобизм сводился к гортензии в петлице, умению играть в бридж и вставить в речь французское словцо – к высоко задранному носу без всяких на то оснований. Избавить их от нашего общества – более чем человеколюбивый поступок. В общем, я занялся организацией нашего переезда.

Задача оказалась не из легких. Хотелось оказаться поближе к Уолл-стрит – не в Финансовом квартале, но рядом. Но рынок арендной недвижимости в ближайшей к нему округе был представлен преимущественно «домами по старым правилам» – узкими, глубоко вдающимися в глубину участка зданиями без водопровода и канализации, не говоря уже о телефоне. А квартиры лучшего типа в престижных домах на Парк Авеню не продавались или не сдавались в аренду евреям. Пришлось побегать и перелопатить массу рекламных объявлений в газетах, прежде чем удалось найти апартаменты в доме современной постройки, возведенным «по новым правилам». Четырехэтажное холостяцкое обиталище «Монтегю», симпатичный элемент привилегированного браунстауна на тихой улочке, предлагало умеренные цены по сравнению с предлагаемыми удобствами – газовые обогреватели, угольный камин в гостиной, ванну и современный туалет, почти новую мебель, а также услуги консьержа, горничной и прачки. Но без телефона. Но без предубеждения к евреям. Слишком заманчивое предложение, чтобы отказаться.

В итоге, нам досталась уютная квартирка с тремя спальнями черного ореха, неплохо смотревшимися на фоне кремовых стен, плюс большая пурпурная гостиная, позволяющая славно скоротать зимний вечерок у очага. Топился бы он дровами, а не углем, был бы рай.

Не успели мы обжиться на новом месте, в город неожиданно вернулся Джесси. Этот наркоша финансового рынка позабыл про тунца, про свою новенькую яхту, как только ему в руки попалась газета. Забросив удочки в угол, он сел на ближайший поезд до Нью-Йорка. Он снова увидел то, что прошло мимо моих глаз – возможность.

— Я рано вышел из игры, – корил он себя за ланчем, поглощая цыпленка маренго и не замечая изысканного вкуса этого замечательного французского бутерброда. – Столько прибыли упущено из-за неверного вывода о том, что достигнуто дно.

— Но акции и правда растут, – возразил я.

— Это мы еще посмотрим! Я стал продавать «Анаконду».

— Давно?

— Перед своим отъездом из Флориды.

— Но ее же бумаги перли вверх еще три дня назад! Опять озарение?

Джесси не стал отвечать, ограничившись вопросом:

— Сам-то чем занят?

— Я предпочитаю консервативную манеру. Онкольные займы[1], – честно признался в том, что был и остался лузером. Там, где отчаянные игроки умудрялись прокрутить свой бакс пять раз на дню, я довольствовался ссудным процентом.

— Не мой стиль, – ухмыльнулся Джесси.

С первого же дня он бросился в бой, не брезгуя даже кратковременными займами у меня. И потерпел полное фиаско. Его оценка ситуации строилась на том, что рынок созрел для большого потрясения. Но рынок стоял. Колебался, но так и не сел ни в медвежий, ни в бычий экспресс. Ливермору не доставало средств его обрушить. Зимние успехи вскружили ему голову, подарили ему ложную надежду на то, что он всемогущ. К лету он все-таки смог отыграть потери, плюнул на все и собрался во Францию на отдых.

— Джесси, я тебя умоляю: вернись к октябрю в Нью-Йорк, – воззвал я к нему со всей страстью, на какую был способен.

— Опять твое старое пророчество?

— Да!

— То есть ты считаешь, что я весной поторопился и все случится осенью?

— Да!

— Посмотрим. Если что, вызовешь меня телеграммой. Не знаю, что ты сможешь разглядеть и, уж прости, способен ли уловить тенденцию… Попытайся.

Конечно, он был прав. Аналитик из меня еще тот. Просто я знал: грядет черный октябрь.

… Как говорили старожилы, летом Фондовый рынок «скукоживался». Торчать в жару в Нью-Йорке не было никакого смысла, и мы с парнями дернули во Флориду, в Палм-Бич. Воспользовались любезным предложением Джесси и вовсю попользовались его яхтой. Сперва для рыбной ловли, потом просто для прогулок. Братья Блюм открыли для себя иной вид рыбалки – охоту на «шелковые чулки» и изрядно в ней преуспели. Я не отставал. Вечеринки следовали одна за другой. Девицы с фальшивой радостью в глазах кочевали по нашим койкам. Шампанское текло рекой, как и виски с апельсиновым соком.

Отдохнувшие, загорелые до черна, мы вернулись в середине сентября в Нью-Йорк. Я немедля бросился на Биржу.

Тишина.

Наступил октябрь. Ничто не предвещало бури. Сделки у Денежного Столба текли вяло, не принося мне удовлетворения. Все меньше денежных брокеров появлялись около него с 12-00 до 14-15 – в традиционное время кредитования спекулянтов. Когда я остался в пункте выдачи кредитов в гордом одиночестве, до меня наконец-то дошло – что-то серьезно изменилось на Бирже. Представители банков не собирались у столба. Они шмыгали по залу, вылавливали клиентов и о чем-то приватно договаривались. Путем осторожных расспросов выяснил, что родилась новая система. Денежные брокеры и финансисты предлагали игрокам самим назвать процент кредита. И он доходил до 150%!

Я тут же бросился на телеграф и отправил сообщение в Экс-ле-Бен, на курорт, на котором прохлаждался Ливермор:

«Онкольные займы – все!»

Через неделю, в воскресенье 13 октября, Джесси был в Нью-Йорке.

— Я планировал завершить свой отпуск в Париже, а потом вернуться в Америку на корабле со всеми удобствами, плывущим три недели. Но получив твою телеграмму и почитав биржевые газеты, понял, что нельзя медлить и секунды. Сел на быстроходный лайнер, и вот я здесь.

— Джей Эл, что происходит?

— Представь себе мышь, которую поместили под вакуумный колпак. Из него откачивают воздух. Мыши нечем дышать. Она синеет, падает, издыхает. То же самое сейчас происходит на Бирже. Денег нет!

— И что это значит? Нас ждет гигантский обвал, как я и говорил?

— Да!

— Пришла пора продавать?

— Да!

— Я в доле?

— Ну что ж с тобой поделать. Ты оказал мне услугу. Я отвечу тем же.

И Джесси собрался вести себя по-медвежьи. А в понедельник 14 октября пришел Отто Хайнц и все испортил.

… Большие дяди в цилиндрах, братья Отто и Фриц Август Хайнцы, потомки немецких и ирландских эмигрантов, «медные короли» Монтаны, прибыли в Нью-Йорк одновременно со мной. За полтора года эта веселая парочка развернулась так, что подмяла под себя шесть банков национального уровня, десять региональных банков, пять трастовых и четыре страховых компании. Пользуясь отсутствием государственного регулирования и нормативов, они занимались агрессивным поглощением. Захватывали одну финансовую организацию, заставляли ее выдать им кредит, который использовали для скупки контрольного пакета следующей. Аппетиты их росли, особенно, когда к ним присоединился банкир Чарльз Морс.

Отто, как один из владельцев «Юнайтед Купер», решил проучить медведей. План его был прост: загнать цену вверх на акции своей медной компании, чтобы держатели коротких позиций без покрытия не смогли найти живых акций и были бы вынуждены выкупить их по задранной до предела цене. В случае с Джесси Хайнц не учел, что Джи Эл не был чистым медведем. Если он видел, что какой-то фонд ведет себя по-бычьи, он с легкостью переворачивался. Что мы, собственно, и проделали. Каждое повышение котировки на «Юнайтед Купер», оплаченное деньгами Отто, приносило нам новую бумажную прибыль.

Ближе к вечеру 15 октября, когда рынок медных бумаг раскачался так, что цена на акции выросла с 39 долларов до 60, я почувствовал тревогу. Почему? Непонятно. Все ждали, что на утро последует новый скачок.

— Джесси, – взмолился я. – Давай избавимся от «Купера».

— Почему так думаешь?

— Помнишь свою аналогию с мышью? Что, если у Хайнца не окажется денег на момент, когда мы решим продать? Может такое случиться? Мы продадим, но наша прибыль останется на бумаге. Чек так и останется не обналиченным, как вышло с хозяином брокерской «лачуги».

— Мистер Хардинг! – тут же отреагировал Джесси. – Закройте нашу позицию и выпишите нам чек на получение денег в Gross & Kleeberg братьев Хайнц.

В том, что покупателями наших бумаг окажется именно эта компания, Ливермор не сомневался. С чеком на руках мы бросились на угол Бродвея и Уолл-стрит, где в доме № 42 «медные» быки устроили себе «загончик» с поилкой, кормушкой и десятком телефонов.

— Зачем тебе наличка, Юный Хват? – попытался отвертеться Морис, отвечавший за финансы в консорциуме Gross & Kleeberg.

— Не играй со мной, Чарли. Хочешь, чтобы я ославил вас на всю Биржу? Вы неплатежеспособны?

Угроза подействовала. Деньги мы получили. И решили взять паузу до завтра и даже утром ничего не покупать и не продавать. Очень разумное решение. Ибо в среду за короткую сессию United Copper обвалился. Рухнул, как брошенный с вершины «Утюга» камень, разнеся кучу голов. С 60 до 10 баксов. С последующим закрытием или банкротством аффилированных лиц, банков и компаний, с персональным запретом для Хайнца и Мориса появляться на Бирже и даже с самоубийством президента третьей по величине трастовой компании Нью-Йорка.

Вся эта турбулентность случилась за пять коротких дней. Кто в ней был виновен? Конечно, не мы выдернули табуретку из-под ног Gross & Kleeberg. Наша добыча – так, мелочь. Нашлись дяди посерьёзнее. Поговаривали, что руку приложили сам Джон Ди Рокфеллер и еще несколько очень влиятельных тузов.

Так или иначе, Биржу лихорадило. Наступил тот любимый Ливермором момент, когда большое колебание приносит большие деньги. Мы продавали и продавали. Джесси с алчным азартом вспоминал саквояж с наличкой, который я оставил себе, вернув ему взамен виртуальный эквивалент в виде записи в журналах конторы Хардинга.

— Ну же, Базиль, нельзя над златом чахнуть! Пора пустить прибыль от «Купер» в дело.

— Еще не время, Джи Эл. Я знаю, как поступлю с саквояжем.

Как? Я задумал дерзкую аферу. В духе скупщиков золота в начале 90-х, которые парковали машину у вокзалов, ставили на крышу таблички с предложением и по дешевке выгребали драгметаллы у населения, отчаявшегося от безденежья.

В четверг 24-го октября настал подходящий момент. Об этом я догадался, когда в контору Хардинга, где я практически поселился, с утра пораньше начали заглядывать все подряд с одним и тем же вопросом: «денег нет?» Спустился в зал. Народу тьма, и все заняты поиском кредитов. Ни одного представителя банков или денежных брокеров. Ни одного! Меня стали сразу дергать, так как я примелькался за год как трейдер, занимающийся онкольными займами.

Вышел на улицу.

Перекресток Уолл- и Брод-стрит кишел брокерами с поребрика. Иголку не протолкнуть даже у входа в «Корнер», помпезное здание банка Моргана. Не подняться на ступени Федерал-Холл и на площадку под памятником какому-то мужику в парике, тычущему бронзовым пальцем в толпу. И никто не торговал. Предложения на покупку отсутствовали. На векселя и долговые расписки все смотрели как на мусор.

Бросился к телефону и вызвал парней. Они ждали моего звонка в ближайшей от дома аптеке, попивая газировку. Там стоял аппарат, и аптекарь за десять баксов разрешил нам им воспользоваться. Чертов крохобор! Ему бы не лекарствами торговать, а с кистенем на углу поджидать клиентов.

Изя и Ося добрались быстро. Оба были вооружены, так как несли с собой то, за что их могла порвать на мелкие клочки толпа на Уолл-стрит – наличку.

Дальше действовали по плану.

В темном неприметном углу Биржевого зала каждый день зачем-то сидел серенький клерк, занимавшийся никому неинтересными делами. Его стол всегда игнорировали. Но только не сегодня. Он с радостью уступил мне место на пару часов за сотню баксов. Ося устроился за столом, я встал перед ним, а Изя помчался к Денежному Столбу.

На него сразу обратили внимание. Засыпали вопросами и предложениями.

— Ответы на все вопросы в северном углу зала!

Немедленно толпа устремилась в указанном направлении. И наткнулась на меня, растопырившего руки и не пускавшего никого к столу, за которым сверкал золотой улыбкой Джо. Он выглядывал из-за таблички с надписью «20 %», выведенных крупными красными буквами, и демонстрировал всем желающим тугую пачку «бизонов».[2]

— Базиль, что все это значит?!

— Вы даете деньги под 20% в день?

Никому и не пришло в голову, что я настолько безумен, чтобы предлагать живой кэш под 20% годовых. Но никто так и не догадался о размерах моей алчности.

— Покупаю первоклассные акции по цене в 20 % от текущей котировки.

— Баз, ты сошел с ума?! Забрать за бесценок «голубые фишки»?

На меня обрушился шквал негодования и гром вперемежку с градом в виде попреков. Кто-то пытался со мной поторговаться. Кто-то взывал к христианскому милосердию или кричал о своих детях, которых я выброшу на улицу. Но большинство просто развернулось и ушло в зал, чтобы снова потолкаться у Денежного Столба или в очередной раз попытать счастья в брокерских конторах.

Ожидаемо. Все просчитано заранее. Когда проблематично даже получение собственных денег в банке, когда люди продают места в очередях, которые выстроились у дверей финансовых организаций, когда на Бирже денег нет – физически отсутствуют, – игроку, чтобы выполнить свои обязательства, приходится прибегать к крайнему средству – продавать свои акции частному лицу. Даже те, которые использовались в качестве залога. Если применить аналогию Джесси, передо мной сейчас были мыши под колпаком, лишенные воздуха. У них только два варианта: или умереть, или глотнуть воздуха через протянутую мной трубочку, отрубив взамен правую лапку.

А кому легко? Что они хотели, придя сюда – в здание, где на одного счастливчика приходится десяток неудачников? Выслушивая бесконечные упреки, я равнодушно отвечал:

— Что же вы не возмущались, когда Хайнц неделю назад хотел заставить медведей покупать акции «Купер» по цене в три раза дороже обычной?

— Отти плохо кончил, – кричали мне в ответ.

— Плевать! Советую поспешить – предложение ограничено!

Как и думал, не прошло и получаса, к нашему столу потянулись ходоки. Сперва с предложением акций второго эшелона и дисконтом в 50 процентов. Потом с куда более вкусными офертами. Я был непреклонен.

— Как говорил мой дед, – обратился я к братьям Блюм, чувствовавшим себя крайне дискомфортно под сотнями осуждающих взглядов и желавшим поскорее унести отсюда ноги, – не нуза торопиза. Скоро приползут и сами все предложат.

Я оказался прав. Стоило первому согласиться на мои условия, процесс, как любил говаривать первый и последний президент СССР, пошел.

К полудню все завершилось. Деньги закончились, остались жалкие крохи. Зато в саквояже пристроилась внушительная стопка акций ведущих компаний САШ, типа «ЮС Стил», «Стандарт Ойл» и прочая со всеми необходимыми передаточными надписями.

Очень вовремя, надо сказать. Президент Биржи мистер Томас, обеспокоенный отсутствием наличности, обратился за помощью к Джи Пи – к всесильному Моргану, который не сказал «нет».

— Передайте брокерам, деньги будут. Банки помогут.

Через полчаса, как я закончил раздевать спекулянтов до трусов, мистер Томас сделал сенсационное заявление о щедрости банковской верхушки города. Сперва все возликовали, наверняка, многие помянули меня недобрым словом, но затем снова приуныли. Денег-то как не было, так и нет. Словами председателя Биржи невозможно рассчитаться по обязательствам. Котировки неуклонно стремились вниз, чем безбожно продолжал пользоваться Джесси.

Поднявшись в контору, я рассказал ему о своей проделке.

— Тебя разорвут, – хихикнул Джи Эл.

— А тебя?

— По крайней мере, я не свечу лицом. Но нет худа без добра: с помощью твоих акций мы можем значительно увеличить кредитное плечо.

— Сколько мы заработали?

— На бумаге порядка трех миллионов.

Сумма меня поразила.

— Может, нужно остановиться?

— Зачем? Удача сама прет в мои руки.

И он продолжил яростно рубить фондовый столб американской экономики, а щепки чужих банкротств по всей стране летели в разные стороны. С фатальными последствиями для многих...

Через два часа в контору вбежал клерк.

— Представитель Моргана лично у Денежного Столба раздает расписки на получение денег в банках Нью-Йорка! Кризис преодолен!

— Черта с два! – вскричал Ливермор. – Сколько бы не влили сейчас денег, все равно будет мало, чтобы преодолеть кризис. Могу продолжать валить и валить рынок столько, сколько будет возможным. Я чувствую себя богом.

Из кабинета выглянул встревоженный Хардинг.

— Джей Эл. Мне звонил из конторы Моргана чех Холик. Очень влиятельное лицо. Он просит тебя остановиться.

— Пошли его далеко и надолго! Когда эти большие дяди трижды стригли меня как овцу, никто и не почесался им сказать: ребята, Джи Эл – хороший парень. С ним нельзя так поступать.

— Он говорил о патриотизме, об ответственности перед страной, – неуверенно промямлил Хардинг.

Джесси лишь хмыкнул.

— Достаточно, приятель, – не выдержал я. – Пора закрывать лавочку.

— Ты можешь покинуть лодку в любую минуту. Акции не положишь на депозит?

— Нет. Заберу с собой.

Он странно на меня посмотрел. Не осуждая за бегство. Иначе. Но промолчал.

— Уходим, парни, – распорядился я. – Айзек! На Уолл-стрит дурдом. Транспорт не найдем. Поэтому пробегись до Бродвея, найди нам любые колеса и жди. Мы подойдем к тебе с интервалом в пять минут.

— Сделаю! – кивнул Изя и исчез.

— Джесси, мне нужно где-нибудь расписаться, чтобы закрыть свои позиции?

— Не утруждайся. Контора все сделает и подсчитает. Жаждешь узнать, насколько стал богат?

— Единственное, о чем я мечтаю, так это о куске пиццы и бутылке пива.

— Пицца? Ты о пироге с помидорами, которые делают в Маленькой Италии?

— Да! Да! Неужели в Нью-Йорке есть пицца?! – я восхитился, потому что за полтора года так и не встретил ни одной пиццерии и решил, что еще не пришло ее время.

— Ресторанчик Дженаро Ломбарди на Весенней улице.

— Мой бог! Ты не представляешь, какой подарок мне сделал!

Ливермор расхохотался и обвел руками стол, заваленный бланками заказов на продажу без покрытия.

— Миллионы долларов за кусок пирога? Да ты, Баз, оригинал!

Мы с Осей вышли из здания Биржи – я впереди, Ося с саквояжем за мной, – не испытывая особого страха. Грабить нас бессмысленно. Скорее стоило опасаться за свои ноги и одежду, чтобы не оттоптали и не порвали. На улице ни одного полицейского в круглом шлеме, как у британских бобби. Анархия. Толпа разгневанных мужчин.

Уподобившись ледоколу, рассекая человеческое море, я почти достиг поворота на Уолл-стрит. Тут-то нас и попытались зажать. Пятерка ирландцев, неведомым образом умудрявшихся выглядеть одновременно и свирепыми забияками, и добродушными соседями. Почему ирландцы? А кто ж еще, если все повязали на шею зеленые платки, и в эту компанию затесался мужик в клетчатой юбке, а двое других могли похвастать огненной шевелюрой и клопиной россыпью веснушек?

— Джентльмены, вас желают видеть в «Корнере», в офисах мистера Моргана, – прорычал мне в лицо Рыжий-Рыжий-Конопатый, а его брат близнец вплотную надвинулся на Джо Блюма.

Ну кто ж так приглашает на встречу? Зачем толкать нас пузяками, грозно надувать усы, грозно сжимать кулаки и заходить сбоку? И, вообще, не стоило вставать на моем пути, когда я отправился за пиццей, которую не видел пару столетий. Я, конечно, не Микеланджело, черепашка-ниндзя, но тоже могу сильно расстроиться из-за «пирога с помидорами». Так что не нужно теперь обижаться. Кто не успел убежать, пеняй на себя!

Резко дернул за руку одного из громил, норовившего зайти мне за спину, и взял его шею на удушающий прием. Ося, не растерявшись, тут же уткнул ствол маузера в плотное брюшко другого, в любителя юбку носить средь бела дня.

— Ваш приятель продержится без воздуха две минуты, – краснеющее лицо ирландца подтверждало истинность моего заявления. – Дернитесь, и мистер Блюм отправит юбочника на свидание со Святым Патриком. Лучше вам исчезнуть, как лепрекону. Время пошло.

— Это не юбка! Это килт!– возмутился Рыжий-Рыжий-Конопатый. – Никто не рискнет стрелять в такой толпе. Ты блефуешь!

— Время! – я был непреклонен.

Оставшаяся троица отступила, не зная, что предпринять.

— Исчезли. Ну! Быстро!

— Уходим, Теренс! Этот сумасшедший не шутит.

Ирландцы скрылись за дверью «Корнера». Я отпустил того, кого душил. Он согнулся и отчаянно закашлялся. Мужик в юбке (хоть килтом назови, но юбка – она и есть юбка: ногу задерешь, трусы всяко видать) бросился к нему на помощь. На прощание бросил нам в спину:

— Мистеру Холику это не понравится.

Ответил ему незамысловато – поднятым вверх средним пальцем.

—Давай, Ося, прибавим ходу. Поверить не могу – меня ждет пицца.

Дженаро Ломбарди меня не подвел. Конечно, пицца серьезно отличалась от той, к которой я привык. Толстый корж с высоким бортом, мягкий, как хлеб. Начинка из сала, помидор, орегано и сыра романо, вместо моцареллы из «Пятёрочки». И пекли ее не в дровяной, а в угольной печи. Но главное – сыр тянулся, и от пиццы упоительно пахло дымком. И стоила она сущие копейки – пять центов. Братьям Блюм понравилось.

Мы славно перекусили прямо в маленьком ресторанчике, похожим на продуктовую лавку. И захватили с собой пяток пицц, чтобы вечером продолжить под пивко.

Отличный вышел финал напряженного дня.

А вечером пришли они, толстяк и немец Фриц, со стальным листом в качестве защиты. Как раз в тот момент, когда я нежился у камина и вспоминал минувшие полтора года.

[1] Онкольные займы – то же самое, что кредит, который необходимо вернуть по первому требованию заимодавца.

[2] На купюре номиналом в 10 долларов образца 1901 г. был изображен пасущийся бизон.

Глава 4. Пицца фраера сгубила.

— Чем обязан, джентльмены? – вальяжно протянул я, слегка скосив голову, чтобы рассмотреть пришельцев.

Мизансцена мне понравилась, как и Осе, хотя в первый момент могло показаться, что у нас глюки на фоне переедания. На пиццу смотреть приятнее, но и эта картинка под пивко потянет. Два здоровенных мужика, вторгшись в гостиную, пытались спрятаться за листом матово отсвечивавшего железа и водили стволами как Бог на душу положит – то в нашу сторону, то в окно, то в камин. Откроют огонь, вряд ли что-то уцелеет в гостиной, а вот нас им зацепить будет проблематично. Но всякое бывает. Не стоило полагаться на авось.

— Полицейские детективы… – раздался голос из-за щита.

— Какой округ?

— Это не важно!

— Ага, значит, не из Виллидж.

— Все вопросы позже. А сейчас будьте так любезны покинуть кресла и опуститься на пол. Фриц, возьми ты их на мушку наконец!

— Зачем нам вставать?

— Выполняйте наши указания, и никто не пострадает.

— Боюсь, офицеры, (если, конечно, вы те, за кого себя выдаете) не в вашем положении указывать нам, что делать.

Я сделал паузу, чтобы дать вторженцам осознать сей простой факт. Ответом мне стало чье-то пыхтение и немецкое ругательство от Фрица. К сожалению, им потребовались более весомые доказательства, ведь у них было в руках оружие, а у нас нет. Ну что ж, карты на стол.

— Только без резких движений, господа. Медленно, я повторяю, медленно поверните головы и посмотрите на потолок за своей спиной.

Они повернули. И посмотрели. Прониклись.

Над ними, раскорячившись в трапециевидном углу под самым потолком, над самой дверью, висел Изя. Этот гимнаст-любитель так за полтора года навострился в эквилибристике, что запросто удерживался в вышине с помощью одних ног. Руки у него были заняты. Сжимали маузеры. И стволы смотрели прямо на головы ночных незваных посетителей.

— Незаконное проникновение в частное жилище, – я прибавил металла в голосе. – Ни один суд не признает нас виновными в нанесении смертельных ранений. Будь вы при исполнении, был бы другой расклад. Но вы заявились к нам как тати. С целью грабежа известных на Уолл-стрит бизнесменов.

— Мы при…

— А вот сейчас и разберёмся. Стволы на пол. Быстро!

Без резких движений приподнялся в кресле, демонстрируя пустые руки. За стальным щитом раздались звуки упавших на пол пистолетов.

— Изя, чисто?

— Да. Слезать?

— Потерпи еще пару минут.

Я вытащил из ножен свой Боуи. Приблизился к щиту и постучал по нему клинком. Щит отозвался приятным, почти колокольным звоном. Ося, подскочивший следом, не удержался и попытался проделать аналогичное, но горлышком пивной бутылкой. Получилось не так мелодично. Пацан пацаном, ёксель-моксель.

— Тук-тук, кто в домике живет? Давайте, парни, пошевеливайтесь. Первый на выход.

— Из квартиры? – затупил Фриц.

— Из-за щита. Вышел и опустился на пол, изображая морскую звезду. Ферштейн?

— Ja, ja! – перешел на родную речь немец.

Он осторожно выглянул из-за листа, сделал пару робких шагов в глубину комнаты и опустился на ковер. Я небрежно помахал кистью – мол, продолжай в том же духе. Фриц улегся на пузо.

— Джо, придержи щит. Будь вежливым хозяином и помоги джентльмену присоединиться к приятелю. Прошу вас, офицер, выполняйте мои указания, и, – я повторил его же слова с легкой насмешкой в голосе, – никто не пострадает.

Толстяк – мы теперь получили возможность изучить его комплекцию – сперва высунул на наше обозрение круглое лицо в каплях пота. Потом показал нам свою выдающуюся выпуклость на месте живота, а следом и всего себя, круглого такого.

— На пол!

Айзик ловко спрыгнул, как только чудики немалых размеров разложили свои тушки на нашем ковре. Немного поприседал, чтобы размять затекшие ноги, и передал один маузер Осе. Наш золотой мальчик с бутылкой пива и пистолетом в руках, подпирающий плечом стальной лист, выглядел комично. Но у вторженцев отсутствовало желание веселиться.

— Да положите вы уже этот долбанный щит на пол или к стенке прислоните! – отдал я запоздалое указание и перешел ко второй части представления – к упаковке клиентов.

Обнаруженные у Фрица наручники помогли мне справиться с этой задачей быстрее. С толстяком оказалось сложнее – больно уж комплекция у него неподходящая для сковывания-связывания рук за спиной. С помощью принесенной Изей веревки худо-бедно проблема решилась.

Обыскал супостатов. И сразу вылез нежданчик.

— Что позабыли в Нью-Йорке помощники шерифа из округа Куинс?

— Мы сегодня не на службе, – буркнул Фриц.

Толстяк от ответов воздержался. Ему было не до того. Лежать на животе для него оказалось сущей мукой. Он побагровел, тяжело задышал и взмолился:

— Прошу вас, сэр… Мне не хватает воздуха!

— Парни, переверните его, – смилостивился я, вовсе не желая, чтобы полицейский, пусть и не на службе, отдал концы в наших апартаментах.

— Спасибо, сэр, – отдуваясь, молвил толстяк.

— Я пошел тебе навстречу. Надеюсь на взаимность. Вот ты мне и расскажи, что вас сподвигло навестить нас в столь поздний час. Ты – Чарльз О`Нил, если верить твоим документам?

— Так точно, сэр. Я помощник шерифа округа Куинс от республиканской партии. Как и мой напарник Фриц.

— Меня не интересует ваша политическая ориентация. Повторяю вопрос: на хрена приперлись? Ограбить нас решили? Прослышали, что мы куш сорвали на Уолл-стрит и решили, что Господь велел делиться?

— Нет, сэр, нет! Нам поручили вас доставить…

— Смотрю, ты ловчишь, приятель. Изя, засунь лопатку для угля в камин. Пусть раскалится. Сейчас поджарим кабанчика.

— Вы этого не сделаете, сэр! Не нарушайте закон! – отмер молчавший до сей поры Фриц.

— Ося, заткни ему рот! Можешь использовать грязные носки.

— У меня все чистые! – возмутился Ося, превратившийся в Америке в чистюлю и менявший носки каждый день. Как-никак ходил со мной на Биржу и привык соответствовать.

— Не тупи! Можешь у немца с ноги стянуть, можешь его платком воспользоваться.

— Так бы сразу и сказал, – буркнул обиженно Ося, вытащил из кармана белоснежный платок и выключил Фрица из компании беседующих.

— Ну что, Чарльз, будем колоться? Или хочешь на брюхе ожег заиметь, – для убедительности я дернул кверху его рубашку, выставив на показ белое тугое полушарие, зримое доказательство вредности свиных колбасок и прочих жирных вкусностей для человеческого организма.

— Не надо, сэр, остановитесь, – заголосил толстяк. – Скажу все как на духу. Мне нечего таить. Нас за вами отправил мистер Холик.

— Вот как. Неожиданно, – я в третий раз за день услышал это имя и заинтересовался. – Что ему от нас нужно?

— Не могу знать, сэр. Но он был очень на вас сердит. Приказал с вами не церемониться. «Притащите его ко мне за шкирку и сделайте посговорчивее», – вот его слова, с которыми он нас к вам отправил.

— «Сделайте посговорчивее», – задумчиво повторил я. – На вашем полицейском языке, полагаю, это означает крепко намять бока?

— Да, сэр. Фриц для этого захватил с собой «билли».

— С вами еще кто-то? – напрягся я не на шутку.

— Нет, сэр. «Билли-клаб» – это короткая деревянная дубинка. Есть еще дневная и ночная, но они неудобные при штурме квартиры.

— Вот эта, что ли? – я кивнул на валявшийся рядом с маузером короткий «демократизатор».

О`Нил энергично закивал.

— Фриц, ты такой жестокий, что готов бить незнакомого тебе человека? Ай-яй-яй!

Немец, не имея возможности ответить словами, выдал целую пантомиму, смешно вывернув голову. Изобразил лицом, что потомок тевтонов – самый мирный человек на свете, главная цель которого – снимать кошечек с деревьев и переводить старушек через проезжую часть. Так я и поверил. Вы мне еще за негров, полицейские гады, ответите! Ой, сори-сори. За афроамериканцев.

— Черт с ним, с Фрицем. Объясни, кто такой Холик?

— Очень важная персона, сэр. Правая рука самого мистера Джи Пи.

— Ты про Моргана?

— Так точно, сэр.

— Интересненько. Что могло понадобиться от меня самому влиятельному человеку в Нью-Йорке? Даже его главному помощнику. Где я – и где они, эти напыщенные дедушки в цилиндрах?

— Не могу знать, сэр. Но предполагаю, дело связано с паникой на Бирже.

Я задумался. Происходящее мне категорически не нравилось. Вмешательство в мою жизнь больших шишек с Уолл-стрит ничем хорошим закончиться не могло. Эти люди не приемлют отказов. В следующий раз за мной придет толпа громил, спеленает как мумию и притащит на стол к этому Холику со словами «Кушать подано!». Возможно, с крайне неприятными для моего организма последствиями.

— Что, вот прямо посреди ночи попремся в гости?

— Никак нет, сэр. Утром мы должны были привезти вас на Статен-Айленд.

— На своих двоих или как?

— Как получилось бы, сэр, – не стал юлить Чарльз, вызвав у Фрица предупредительное мычание.

— Хороший мальчик, – одобрил откровенность толстяка. Сразу видно: человек встал на путь добровольного сотрудничества со следствием. – И что, даже мысли не было пошарить у нас в карманах? В жизни не поверю, что вам не пришла в голову идея нас обчистить.

Фриц снова замычал, и мне пришлось нагнуться, чтобы влепить ему подзатыльник.

— Честно признаться, сэр, такая идея у нас возникла, – с полной откровенностью ответил О`Нил, будто и не заметив надругательства над напарником.

— Что с бою взято, то свято, да? – толстяк утвердительно моргнул.

Мне надоело над ним нависать.

— Парни, развяжите офицера и посадите в кресло.

Изя и Ося принялись ворочить борова, освобождая от веревок. С трудом вздернули его на ноги. Проводили до кресла у камина. Помогли усесться. Нежно, как заботливые племянники с любимым дядюшкой.

Я расположился напротив, спрятав Боуи в ножны. Вытянул ноги к камину.

— Почему Статен-Айленд? Где вообще эта дыра? – продолжил свой допрос.

— Статен-Айленд – это остров к югу от Нью-Йорка. Как я понял, сэр, мистер Морган проводит там встречу с несколькими важными людьми. Мистер Холик, как всегда, с ним. Отбыли еще сегодня. В особняк Конференц-холл.

— Как туда добраться?

— Паромом. Нас ждут не раньше восьми утра. Сэр! Я вижу, вы разумный человек, а вовсе не такой отморозок, как сообщили ирландцы. Давайте, как рассветет, отправимся вместе на Статен-Айленд. Без взаимных угроз, без членовредительства. Вы встретитесь с мистером Холиком и все обсудите, как подобает истинным джентльменам.

Да уж, в систему жизненных координат плотненького полицейского легко вписывалось представление о джентльмене, как о человеке, способном оказать вооруженное сопротивление «фараонам» и грозить им пытками. Хотя о чем это я? Мой горлорез получил свои имя благодаря не менее активному «джентльмену», походя прикончившего кучу народу. Америка – этим все сказано!

Ехать, не ехать? И хочется, и колется… Могу ведь и не вернуться… Что там у этого Холика на уме? Поглазеть на легендарного Джона Пирпонта Моргана? Сомнительное удовольствие, да и вряд ли меня представят пред его тяжелые косматые очи. А какая у меня альтернатива? Исчезнуть из Нью-Йорка и бросить здесь награбленные миллионы? И ходить по Штатам, все время оглядываясь?

— Вот как мы поступим, офицер. Мы с тобой отправимся вместе на остров, чтобы не злить дальше мистера Холика. Надеюсь, поездка пройдет без глупостей с твоей стороны? Я даже буду настолько безумен, что верну тебе значок и кольт. Разряженным, разумеется.

— Сэр, заверяю вас: с моей стороны вы встретите только самую искреннюю признательность и любую посильную помощь!

Эка, излагает – любо-дорого слушать! И про раскаленную лопатку для пуза позабыл. Душевный человек. Впрочем, крупные толстяки обычно все такие. Добродушные.

Фриц снова замычал, активно привлекая наше внимание. То ли в туалет захотел, то ли составить нам компанию во время визита к пресловутому чеху.

— А вас, штандартенфюрер Штирлиц, я попрошу остаться! Парни, устройте офицера Фрица в моей спальне поудобнее. Когда вернусь, мы его отпустим.

… Двухэтажное поместье из бутового камня с окнами в густых переплетах, старинный Конференц-холл, пряталось на южной оконечности Статен-Айленда в окружении акров леса, болот и лугов. Уединенное местечко, примечательное своими высокими фронтонными стенами. Но не безлюдное. Его охраняли уже знакомые мне ирландцы с дробовиками в руках. Парень в юбке отсутствовал. Или переоделся. Разумно при сырой-то погоде и промозглом ветре с Атлантики.

О`Нил небрежно кивнул охраннику у ворот в поместье, вежливо попросил меня подождать и засеменил в сторону дома.

Я рассматривал окружающий пейзаж, зачем-то мысленно прикидывая, как бы действовал, если хотел бы незаметно сюда проникнуть и навести шороху. Забора не было – так, просто изгородь от случайно забредшей сюда коровы. Рассредоточенные вокруг дома охранники тоже не проблема. Стоят на месте как пугало и не все видят друг друга. Зайти со стороны леса, снять часового…

— Скажи, большой парень с Зеленого острова, вы, когда килты надеваете, трусы на вас или нет? – прицепился я к узнавшему меня ирландцу, но упорно делавшему вид, что мы незнакомы.

— Пошел к дьяволу!

— Ты своему приятеля объясни, что юбка на мужчине – как приглашение для моего ножа отчекрыжить ему яйца, – я откинул полу визитки и показал рукоять Боуи. – Куда быстрее управлюсь. Задрал – и все, режь не хочу. В штанах яйцам безопаснее. И теплее.

Ирландец запыхтел и сильнее сжал цевье дробовика. Будем драться?

— Вас ждут, сэр! – выручил всех прискакавший О`Нил. – Сюда, пожалуйста.

Он показал на заднее крыльцо Конференц-холла. Цыкнул на охранника, заикнувшегося было, что я вооружен, и пошел вперед, показывая дорогу.

Я двинулся за ним, коря себя за несдержанность. Зачем я троллил ирландца? Вдруг у него хватит дури засадить мне в задницу заряд дроби из-за обиды, нанесенной национальным обычаям?

Не стрельнул, сдержался. Так я и донес в целости свой афедрон до черного входа в Конференц-холл.

А куда еще могли меня привести? Молочницам, коммивояжерам и прочей шушере, вроде меня, вход с заднего двора! Таблички нет, но все и так понятно. Дальше кухни не пустят.

Именно там, в антураже из сковородок и кастрюль, меня поджидал мистер Холик, сухой облезлый старикан с такой желчной миной на лице, что так и тянуло стереть ее оплеухой, наплевав на уважение к старости. Он пил молоко и крошил бисквит. Меня угостить и даже присесть за стол не предложил. Сразу приступил к делу.

— Я навел справки. Вы молодой ловкач, поймавший удачу за хвост или, скорее всего, получивший непонятно каким путем доступ к сверхсекретной финансовой информации. В любом случае вы для нас чужак, если ни вор. Вы не Джесси Ливермор, а обычный трюкач. Не аналитик, а торпеда. Ход с демонстрацией живых денег был хорош, спору нет. Но этого мало, чтобы заслужить наше уважение. Мистер Морган желает вас наказать – вы отдадите нам все сделки без покрытия, которые совершили в эти дни. И исчезните из Нью-Йорка с тем, что скупили за бесценок.

— Я думал, Америка – страна равных возможностей, – я постарался, чтобы мой тон не звучал вызывающе.

— Мой босс, Джи Пи, противник идеи свободной конкуренции.

— Что будет, если я откажусь?

— Заморозим все ваши счета, устроим длительное расследования законности ваших действий. Например, проверим, может ли проводить сделки на крупные суммы в зале Биржи человек, не имеющих брокерской лицензии, – равнодушно пояснил Холик. – Вы не сможете вывести деньги из Нью-Йорка.

— А как же те, кто заработал в эти дни миллионы?

— Вы о Джесси? О Юном Хвате … – язвительно добавил чех, но потом поправился. – Ливермор признанный машинист медвежьего экспресса. Не трюкач. Он знал взлеты и падения, и он прислушался к доводам разума от мистера Моргана. Перестал валить курс, когда его попросили.

«Ха! Перевод следующий. Сперва проиграй нам пару лямов, и, быть может, мы тебе дадим свалить в закат с парой тысчонок! Да ты, старикан, за пояс заткнешь покойного Пузана из Зарядья, авторитетного вора».

— Но я же тоже начал скупать!

— Обирая всех игроков, не скрываясь? – Холик презрительно повел плечами, как старый школьный препод, разочарованный ответом второгодника. – Это не бычье воздействие на рынок, не помощь ему в трудную минуту, а разрушение. Вам подобного не простят.

— Я понял! Джесси все устроил так, чтобы выставить меня козлом отпущения! Или… Неужели вы расплатились с ним моей долей, чтобы он прекратил продавать? Ведь это же… Ведь… Грабеж!

Моему возмущению не было предела, но я удержал себя в руках и не стал хвататься за нож. Скрутил клокотавшую во мне ярость в тугой комок плазмы и спрятал на задворках души, запечатав ледяным спокойствием.

Холик усмехнулся:

— Каждый сам кузнец своего несчастья. Зайди вы в наш офис вчера во второй половине дня, все могло сложиться иначе. Не пришли, и нам пришлось пойти другим путем. Но своего мы добились: уже к концу торговой сессии Юный Хват начал закрывать позиции. И сегодня продолжит.

О, боже! Выходит, я и вправду, как сказал Джи Эл, променял миллионы на кусок пиццы?! Еще один такой случай, и я возненавижу итальянскую кухню!

— И что произошло бы на этой встрече? – уточнил на всякий случай, чтобы не чувствовать себя конченным придурком.

— Мы бы донесли до вас нашу позицию и отправили бы обратно на Биржу накидывать узду на прыткого Ливермора.

— Так бы он меня и послушал!

— Тогда все вышло бы так, как вышло сейчас.

Фух, просто камень с души! Меня бы кинули по любому, а так хоть пиццы поел.

(Та сама пицца, тот самый Ламбарди. Пиццерия до сих пор работает, хотя и в другом доме. К ее столетию была проведена акция - кусок пиццы продавали за 5 центов, как в 1905 г.)

— Выходит, Джесси меня предал? Посчитал, что сделал основную работу и не захотел делиться. А вы ему гарантировали, что от меня не будет проблем, если он выполнит вашу просьбу. Предпочел синицу в руке злому орлу Моргану в небе?

— Умный мальчик! – усмехнулся чех. – Быть может, не так уж и безнадежен. Но это ничего не меняет. Я жду вашего ответа, мистер Найнс.

В моей голове включился калькулятор. Сделки без покрытия – пустышка. Бумажная прибыль, как любил говорить Джесси. Как ее монетизировать, когда ни у кого нет ни гроша и деньги контролируют типы, подобные Моргану? Все тот же Джесси недаром сказал, что обвал похоронит и быков, и медведей. На самом деде «большие парни» держат меня за горло. Биржа – это их поле для гольфа. Юный Хват носит за игроками клюшки, а мне досталась роль бегать за мячиками. Хорошо хоть не оставляют с одними рваными трусами – и то хлеб!

— Что, и депозит отнимите?

— Мы же не звери! – осклабился Холик. – Депозит вам вернут.

— Услуга за услугу, – выдавил я через смешок – чистый грабеж на большой дороге пришлось назвать «услугой».

Мое лицо многое подсказало Холику. То ли он догадался, что с мной рисково перегибать палку – можно разбудить хищника, плюющего на все последствия. То ли это не в его принципах – не оставлять противнику «золотого моста».

— Выкладывайте. А там посмотрим.

— Для вас сущая безделица. Мне нужны рекомендательные письма к мистеру Форду и к производителям нефтедобывающего оборудования в Детройте.

— И все? – искренне удивился Холик. – Пара-тройка рекомендаций в обмен на инвестиционный пакет без покрытия?

— Да, этого будет достаточно, – изрядно покривил я душой. – И, конечно, хорошие отношения с «Джи Пи Морган энд Ко».

— Само собой, – задумчиво вывел Холик и, кивнув своим мыслям, добавил энергичнее. – О’кей. Завтра встретимся в Нью-Йорке ближе к вечеру. Жду вас в «Корнере». Назовете свое имя. Вас ко мне проводят. Я передам вам чек и письма, о которых вы попросили. Вы подпишите все необходимые документы.

Что ж, проигрывать тоже надо уметь. Но кто сказал, что из проигрыша нельзя извлечь максимум прибыли? Все то, что я закупил на Бирже 24-го октября – это же Клондайк, золотое дно. Мало того, что акции мне достались за пятую часть от цены на дне, так они еще и будут расти в будущем. Уже начали, если Холик не соврал, и финансовые шишки вступили в игру, разворачивая рынок. Так или иначе я стану миллионером. Вернее, мы с парнями. А миллионом больше, миллионом меньше – какая разница?! Еще заработаем!

Но Джесси… Кто бы мог подумать, что он так перевернется? Хотя… «Перевернуться» – его любимый трюк.

«Как же мне хочется познакомить тебя, Джи Эл, с моим любимым трюком! Я тоже умею переворачивать. Уверен, тебя еще никогда не вывешивали из окна вниз головой. Я, правда, тоже так не делал, но когда-то ведь нужно начинать?»

Жалко, что подобное нельзя проделать с конторой Хардинга. Она не упоминалась в разговоре. Но пусть я и младенец на Уолл-стрит, не трудно догадаться: именно брокеры навели на меня людей Моргана, сдали мой домашний адрес и взялись подчистить все бланки приказов на продажу. Больше не буду иметь с ними дела. Обиделся.

— Вероятно, мистер Холик, я уже не увижусь с мистером Ливермором. Будет возможность, передайте ему, что я все понимаю и желаю ему дальнейших успехов. Его ждет большое будущее и кличка Большой Медведь. А я знавал в России другого человека, которого тоже звали Медведем. Так вот, он плохо кончил. Его повесили.

— Звучит, как угроза.

— Нет, сэр, это совет Ливермору. Он много раз со мной делился советами, и я решил ему отплатить той же монетой.

— Загадками говорите, – рассердился Холик. – Вечно у вас, русских, все сложно. Ваш Медведь был игроком на Бирже?

— Нет, сэр, он был главным русским террористом! И награда нашла своего героя.

— Кажется, я понимаю, куда вы клоните.

«Правда? Забавно. Лично я и сам не понял, что сейчас брякнул».

Глава 5. Загадка Генри Форда.

Этот город был символом Америки. Не Нью-Йорк с его обезумевшими от жадности дельцами, поклонявшимися золотому тельцу. Именно Детройт, грозивший самим небесам сотнями чадящих труб, символизировал могущество и предприимчивость Северо-Американских Штатов. Тех самых САСШ, чья восходящая звезда была уже очевидна всему миру.

Мы без колебаний оставили за спиной город желтого дьявола, как припечатал его разобидевшийся на пуританскую Америку Максим Горький.

Прощай, будущее Большое Яблоко с твоими ущельями улиц, выглаженными асфальтом вместо мостового булыжника, которыми так восторгались братья Блюм. И первая встреченная мной в мире автопробка на городских перекрестках – тоже прощай!

Прощай надоевший хуже горькой редьки Уолл-стрит, превращающий людей в приложение к телеграфной ленте. И Бродвей с напомаженными шлюхами в шелковых чулках и театрами, из которых не вылезал Изя. Слепящий блеск рампы, прячущий поддельные улыбки и закрашенные морщины – все в сад!

Прощайте помпезные здания-дворцы, навевающие мысль о сталинских «высотках», и Бруклинский мост, такой высокий, что под ним спокойно проплывает трехмачтовая шхуна. И твои, Нью-Йорк, уличные уборщики в белоснежных нарядах, соскребающие конский навоз большими щетками. И твои торговцы подтяжками, увешанные ими, как брахман змеями. Твои ньюсбойз и ньюсгерлз, шастающие по городу с голыми коленками в любую погоду, предлагая газеты. Твои немецкие эмигранты-торговцы прецелями, торчащими на палке из корзины, как кольца в игре серсо. Твоя утка в кисло-сладком соусе в Китайском квартале и даже благословенная пицца дядюшки Ломбарди, так дорого мне вставшая.

Всем – досвидоз!

Если нашелся бы где-то в Нью-Йорке настоящий эспрессо с пенкой, кто знает, не пожалел бы я об отъезде? Обломс-с, правильные кофемашины так и не добрались до Америки. Или их еще не изобрели. Так что покинул город злобного оскала капитализма без особых сожалений.

Горечь от предательства Джесси не смог устранить даже возвращенный мне депозит в двойном размере. Джи Эл посчитал справедливым выплатить мне нечто вроде подачки за использование моего залога. С паршивой овцы – хоть шерсти клок. Сто процентов уверен, наступит в его жизни черная полоса, когда он, как все азартные игроки, упадет на самое дно. И тогда он вспомнит о своем приятеле Базиле Найнсе, который живет припеваючи на Западном побережье (я не сомневался, что именно так и будет). Вспомнит и поймет, что обращаться ко мне за помощью – зряшная затея. И не обратится. И все равно выплывет. Говно не тонет.

Последним поцелуем Нью-Йорка – на этот раз приятным – неожиданно оказалась осенняя девушка из Сохо, присоединившаяся к нам в сидячем вагон-салоне, когда мы сели на экспресс до Детройта на Гранд Сентрал Депо. Девица в очках, в серо-лиловом скромном платье и с пальцами, желтыми от папирос, которые она уничтожала одну за другой. Не успел тронуться поезд, она разрезала страницы «железнодорожной» книги и углубилась в чтение, стряхивая пепел на пол. «Не иначе, как любовный роман», – иной версии при взгляде на эту Мери Поппинс у меня не возникло.

Чтобы привлечь ее внимание, Айзик трагикомическим шёпотом делился с нами впечатлениями от просмотренной фильме – датском блокбастере «Белая рабыня», побившему рекорд продажи билетов в кинотеатрах. История о трафике проституток в Европе необычайно увлекла американскую публику. Обсуждение вылилось в газеты и грозило завершиться принятием очередного дурацкого закона, призванного усложнить жизнь всем без исключения.[1] Я не удержался и тоже сходил посмотреть. Ну что сказать? Синематограф – поле непаханое.

Молодая ньюйоркчанка на пикантные темы не повелась. Зато, когда подали чай, сменила грустно-строгий вид на милую улыбку, всем разлила, да так ловко, будто в гостиной своей крестной, а не в трясущемся вагоне. А на прощание изящно помахала нам ручкой, ласково пожелала успешного бизнес-вояжа, и я сразу простил ей многочасовое окуривание моей персоны.

— Прощайте, юная леди! – приподняв котелок и кутаясь в модное зимнее пальто с мехом морской выдры, ответил я, хотя язык так и чесался сказать: «Прощай, Нью-Йорк!»

Очередная страница нашей жизни была перевернута. Нас ждала встреча с Генри Фордом и город ангелов на Тихом океане.

… Где бы нам остановиться в Детройте? После «Бельклер» я к отелям испытывал некую предвзятость, как к месту, в котором обитают одни снобы. Спросил на вокзале у железнодорожника, какие есть варианты.

— Город заполнен приезжими. Настоящий бум. Попробуйте поискать комнаты в помещениях, принадлежавших "Передовому филантропическому обществу американских бобров".

Что?! Я не ослышался?! Только передовых бобров мне не хватало. Была не была, поедем в отель.

Выбрав не без колебаний гостиницу себе по вкусу – только что открывшийся 15-этажный Hotel Pontchartrain – и оставив братьев Блюм в номере чистить перышки после поездки, отправился в гости к мистеру Форду.

Непростой визит меня ожидал.

В Нью-Йорке на встрече в офисе Моргана Иржи Холик не скрывал своего недоумения, передавая мне рекомендательные письма:

— Бурильное оборудование – это я понимаю. Но зачем вам понадобился сутяга Генри Форд?[2] Наисклочнейший характер. А его автомобили? Это же копеечный бизнес. Да, отчеты о выплатах дивидендов впечатляют – за первые два года почти 300%! И что? Насколько я осведомлен, уставной капитал «Форд мотор компани» составляет всего 28 тысяч долларов. С такими-то деньгами, – он кивнул на переданный мне чек, – вы можете десять подобных фирмешек открыть. Вы думаете, к нему, к Генри, очередь из инвесторов стоит? Он нашел себе подобающую компанию олухов – плотника, галантерейщика, парочку лойеров и производителя пневматических винтовок. Единственный толковый парень, торговец углем Малькомсон рассорился с Фордом и вышел из бизнеса. Сейчас он делает свои автомобили и преуспевает.

Я понятия не имел, что за птица этот Малькомсон. Кто знает о Малькомсоне? Никому в будущем не интересен Малькомсон. А про Форда знают все, и всем он нужен. Так что к черту Малькомсона, и да здравствует Генри Форд!

Проблема была в том, что встретиться с этим крутышем практически невозможно. Он избегал любых контактов, на дельцов с Уолл-стрит смотрел как на пыль под ногами. Холик меня предупредил об этом и специально вручил не рекомендацию Форду, а письмо к практически соотечественнику, выходцу из Австро-Венгрии. К Йожефу Галамбу, инженеру-механику, работавшему в секретном КБ неприступного Генри.

— Йожеф мне не откажет, – уверил меня Холик. – Он прибыл в Америку не так давно, и я помог ему, когда он добрался до Нью-Йорка. После он добился впечатляющих результатов. Толковый парень, этот венгр. Он вам поможет.

В справедливости предупреждения относительно Форда я убедился, когда добрался до Пикетт-авеню в Мид-тауне Детройта на принадлежавшем отелю странном автогибриде с четырьмя рядами сидений и мордой как у паровоза. Чем-то это диво дивное напоминало большие электрокары, бегавшие по территории турецких отелей XXI века. Можно сказать, с шиком подкатил к фабрике «Форд мотор компани». И удивился. Скромный кирпичный корпус, слишком тесный для знаменитого конвейера, который, похоже, еще не внедрен, вмещал себя все – и производственную линию штучной сборки, и склад, и офисы, и КБ на верхнем, третьем этаже. Дом, который построил Форд. Чуяло мое сердце: за этим всеми обожаемым (или осыпаемым насмешками) красавцем Генри мне еще бегать и бегать!

Я посетил демонстрационный зал, осмотрел родстеры «Форд К» и новенькие двухместные модели «R» и «S». Не впечатлился, сделав вывод, что мне они точно не подходят. Не заставлять же или Осю, или Изю нестись петушком вслед за авто? Поскольку всерьез думал о покупке машины, более-менее внимательно изучил рынок. Из всего многообразия предлагаемых производителями со всего мира моделей я склонялся к британскому «Роллс-Ройсу» с открытым кузовом, который нужно было заказывать отдельно у стороннего производителя.[3] Во-первых, суперпрестижно для меня, человека XXI века. А, во-вторых, вариант 1907 года, «Серебряный Призрак», был действительно хорош для своего времени. Деньги у меня есть, так что мог себе позволить.

Но мой выбор нисколько не опровергал идею наладить сотрудничество с Фордом, а еще лучше прикупить пакет акций его компании. В будущем Генри превратит своих партнеров в миллионеров, и упускать такую возможность было бы верхом глупости с моей стороны. Так что, полный вперед в его офис, и да помогут мне боги справиться с прожжённым дельцом Генри Фордом! Ведь он не только гений в инженерии и организации производства, но еще и, насколько мне известно, зубастая акула капитализма. Акула-бык, от которой в море нет спасения.

— Мистера Форда нет и не будет, – безапелляционно выдала мне крокодилоподобная дама в приемной и, не удосужившись что-то добавить, вернулась к занятию, от которого я отвлек своим появлением – к печатанию на монструозной пишущей машинке. На раздававшиеся телефонные звонки она не реагировала.

«Ну и порядочки! Форд – точно тот еще фрукт. Наверняка, секретарша копирует его манеру поведения».

Сложилось ощущение, что мне ездили по ушам – из-за закрытой двери кабинета раздавались мужские голоса. Не с моей комплекцией пытаться проскользнуть мимо секретарши, разве что снести ее как таран. Пришлось зайти с козырной карты.

— Мистер Йожеф Галамб. У меня для него письмо.

— Давайте.

— Лично в руки.

Дама сердито уставилась на меня, пожевала губами, поклацала челюстью.

— Минуту!

Она встала из-за стола и быстро проскочила в нужный мне кабинет. Вернулась в сопровождении симпатичного, очень молодого человека.

— Это вы меня спрашивали? – в его голосе четко слышался заметный акцент.

— Я. У меня к вам письмо от старины Иржи.

— От Холика? – всплеснул руками венгр. – Давайте скорее!

Я вручил ему письмо. Он вскрыл конверт и быстро ознакомился с его содержанием.

— Вы инженер? Механик? Металлург? – озадачил меня Йожеф странными вопросами.

— Я биржевой спекулянт, к технике не имею никакого отношения.

— Прекрасно! – окончательно поставил меня в тупик юный мистер Галамб. Считав в моих глазах полнейшее недоумение, он пояснил. – Поднимемся в мою каморку на третий этаж. Туда посторонним вход строго закрыт, но вам можно.

Он хитро мне подмигнул и пригласил следовать за собой.

Как только мы поднялись этажом выше, я сразу догадался, отчего такие сложности. Мы попали в КБ, где в приличного размера зале стояли две новенькие машины. Четырехместные, в отличие от родстеров в демонстрационном зале завода. И вовсе не черные, а темно-красная и зеленая. Видимо, для утверждения Форда, что автомобили могут быть только черные, время еще не настало. Честно говоря, хотя в их облике было что-то удивительно знакомое, смотрелись они с закрытым верхом как ящики на колесах. Еще и с покрышками, трехдюймовая ширина которых подошла бы в моем будущем не кабриолету, а горному велосипеду.

— Прототипы новой модели «Т»! Совершенно секретно, – с гордостью объявил мне венгр. – Мое детище. Конечно, совместно с мистером Генри, дружищей Уиллсом и братьями Додж. А еще Клара, жена Форда. Именно она настояла, чтобы руль был слева. «Не хочу, – сказала, – в навоз наступать, выходя из машины».

— Можно посмотреть поближе?

— А, вы из этих, из автофанатов? – одобрительно спросил Йожеф.

— Есть такое дело. Кое-что понимаю именно в тачках. Может, что и подскажу.

— Чайлд, иди сюда, я представлю тебе необычную личность. Парень с Уолл-стрит, влюбленный в автомобили, обзывавший наши экипажи тачками – хорошо, что не бензиновыми тележками, – и уверенный что может нас чему-то научить.

К нам подошел красавчик, не намного старше Йожефа, в перемазанном рабочем комбинезоне. Вытер перепачканные руки тряпкой, скептически оценил мое новенькое пальто, но все же решился на рукопожатие.

— Чайлд Гарольд Уиллс! – церемонно представился он.

— Базиль Найнс! – ответил я и без колебаний крепко пожал протянутую руку.

— Возьмите чистую ветошь, – рассмеялся Йожеф и протянул мне кусок ткани.

— Плевать!

— Наш человек! – улыбнулся Уиллс. – Хотите полазить? – он кивнул на темно-красный образец.

— Конечно, хочу, – сверкнул я искренней, неамериканской улыбкой.

Скептически посмотрев на промасленную ветошь, разбросанную в мастерской, на разные мелкие и крупные детали, я повесил пальто на примитивную вешалку, на гвоздь в кирпичной стене, и попросил рабочий халат. Полез под машину. Внимательно изучил и потрогал основные узлы кузова и подвески, крепления фанерного пола, трансмиссию.

Вылез. Вытер руки.

— Что скажете? – с явной гордостью в голосе спросил Йожеф.

— Что скажу? – рассеянно переспросил я.

В голове что-то вертелось, но никак не выкристаллизовывалось в законченную мысль. Чего-то явно не хватало. Такого, без чего концепция «Форда Т» выглядела недоработанной.

— Как по мне, так не хватает… Не хватает… Сайлент-блоков не хватает – вот чего! – победно закончил я. – Ведь этот кузов, все его сочлененья будут тереться друг об друга, скрипеть, как потертое седло … нет, как несмазанная железяка. Вот подходящее слово – как два ведра, одно из которых пытаются заснуть в другое.

Инженеры не обиделись, а засмеялись:

— Мы так и называем новую модель – «жестяная Лиззи». Скрипучая – этого у нее не отнять. Но ходкая.

— Почему Лиззи?

— Ну, такую кличку обычно дают рабочим тягловым лошадкам.

— Постойте! – вдруг встрепенулся Уиллс. – Как вы только что сказали? Сайлент-блок? Что это?

Я замялся. Похоже, поторопился я с замечаниями.

— Ну резиновая такая втулка на концах трущихся частей. Зажатая в стальное кольцо.

— Резиновая? – переспросил Йожеф.

— Ну да. А в чем дело?

Инженеры покатились со смеху.

— Вот вы уморили! Резиновая! Скажите тоже.

— Да что не так?!

— Не так? Да такая втулка сотрется через несколько часов! Если пневматической покрышки хватает максимум на год, то сколько продержится ваш блок при столь интенсивном трении?

Теперь я понял, что меня все время смущало. Резина! Ее качество никуда не годилось. Машины ездили на ластиках! Да-да, на резине, такой же мягкой, как стиралки для карандашей.

— В чем проблема укрепить резину?

— Если вы сможете, то вы гений! Что-то понимаете в органической или неорганической химии?

— Ничего не понимаю.

— Тогда не болтайте глупостей, – вдруг взбеленился Уиллс. – Весь мир ломает голову, как решить проблему долговечности колес, а вы лезете с идеями своих сайлент-блоков.

Что, Вася, получил по носу? Или тебе прямым текстом подсказали направление, в котором стоило бы поработать? Химик! Мне нужен химик! Потому что я знаю, как добиться успеха. Что я – ни разу не видел прожеванной покрышки? Не держал в руках крошки, которая остается внутри шины, если на ней, спустившей, прокатится горе-водитель, проспавший пробитие колеса? Очень даже видел и не один раз. Я же в шиномонтаже при дилерском автосалоне отработал почти год. А что в этой крошке? Перетертые в мелкую фракцию элементы искусственного каучука и сажи. Чтобы это понять, достаточно помять их в ладонях. Пальцы мигом станут черными.

«Черными! Ну, конечно! То-то я гляжу, у них колеса белые. Они не знают про сажу! – вдруг осенило меня. – Впрочем, я тоже не знаю, какая именно сажа нужна. Возвращаемся к тому, с чего начал. Мне нужен химик. Причем такой, кто будет держать язык за зубами».

— Теперь мы точно уверены, что вас не подослали конкуренты, – продолжали веселиться инженеры. – Так что вы хотели? Просто любопытствовали?

— Хотел бы финансово поучаствовать в работе «Форд мотор компани».

Галамб и Уиллс мигом поскучнели.

— В финансовые дела не лезем, и вам не советуем предлагать партнерство Генри. Он разворачивает всех ходоков.

— Но хоть переговорить с ним получится?

Йожеф посмотрел на настенные часы.

— Ступайте в «Греческую таверну» в начале квартала. Через двадцать минут туда придет Форд. Он съест свой непритязательный ланч и одновременно пообщается с инженерами-соискателями, если будут претенденты. Или ловите его на стройке – он возводит себе новый дом на Эдисон-авеню. На фабрике он на вас и не взглянет.

— Благодарю, джентльмены, тогда поспешу.

В таверне Форда узнал сразу. Худощавый мужчина в скромном костюме с волнистой шевелюрой и умными холодными глазами сидел в гордом одиночестве и ждал свой заказ. Раздевшись, я приблизился к столу и замер в ожидании.

— Соискатель? – вымолвил Форд, не удосужившись ни узнать моего имени, ни пригласить разделить с ним ланч.

— Да, сэр, – немного покривил я душой, ибо с известной натяжкой мог считать себя действительно соискателем – соискателем партнерства, ха-ха.

— Вот вам задача, – он выложил на стол листок бумаги. – Я ем свой ланч ровно 15 минут. Вы должны ее решить за это время.

Он выложил часы на стол, чтобы засечь момент старта.

Я, не спрашивая разрешения, уселся перед ним. Взял бумажку.

«DONALD + GERALD = ROBERT, где D=5. Найдите цифровое соответствие буквам».

— Имеете карандаш? – язвительно осведомился Форд, когда я схватил салфетку и уставился на условия задачи.

Я покачал головой и вытащил из кармана дорогущую автоматическую паркеровскую ручку «Змея» с золотой гравировкой. Ее мне подарили на Новый год братья Блюм, потратив аж целых 10 долларов. Форд осуждающе крякнул, прекратил обращать на меня внимание и принялся за нечто вроде рагу в вине центов за двадцать.

От нечего делать придется заняться задачкой – мне ясно дали понять, что ближайшие 15 минут никаких разговоров. Быстро составил таблицу и задумался, постукивая колпачком ручки по кончику носа. Кого обманываю? Где я и где математика? Мне хватило мозгов сообразить, что буква «T» равна 0, что буква «R» может быть только нечетной и больше 6 (то есть, или 7, или 9). Соответственно, «G» может быть только 2 или 4. Накарябав эти варианты, понял, что буду до седых волос подбирать возможные цифры и в условленное время не уложусь. Но все же попытался. Безуспешно.[4]

— Неудача — это возможность начать снова, но уже умнее. Быть может, вы усвоите урок. Я через это прошел не раз. Прощайте, я принимаю на работу только тех, кто справился с задачей в условленный срок, – размазал меня Генри, отложив вилку, поскольку завершил свой ланч ровно через 15 минут.

— Вы приняли меня за другого. Я не инженер.

Форд встал, спрятал в карманах часы и табличку с задачей и хмуро на меня посмотрел.

— От вас воняет табачным дымом.

Я объяснил, что меня прокурила в поезде одна юная особа.

— Вы не курите?

Я покачал головой.

— Хоть один плюс в вашу пользу. Терпеть не могу курящих. Если вы еще и не пьете…

— Я пью, мистер Форд.

— Тогда нам не о чем разговаривать.

— Даже о деньгах? Об инвестициях?

— Гмм… Об этом можно. Но зарубите себе на носу: я не беру деньги у непроверенных банкиров. Никогда.

Я заметил, что он избегает произносить длинные слова и строить сложные предложения. Только одного не понял: он время своё бережет или плохо, как и я, образован? Или просто грубиян?

— Сколько времени мне уделите?

— До входа на территорию фабрики.

— Постараюсь уложиться.

Форд направился к общей вешалке. Надел потертое пальто и с неодобрением оглядел мое, с модным меховым воротником.

— Это пальто носил еще мой отец, – ткнул он в свой наряд. – Я Генри Форд и им же и останусь, какое пальто бы не носил. Мнение окружающих меня не волнует.

Упрямый и считающий себя непогрешимым – такими обычно бывают коротышки. Но Генри был среднего роста.

— У меня много свободных денег, – слабый, конечно, заход с моей стороны, но какой есть.

— Не интересует.

— Полмиллиона долларов?

— Оставьте их себе.

— А как же ваши планы запустить машину для среднего класса?

Мне приходилось говорить на ходу, но на этой фразе Генри замер.

— Откуда вы знаете?

— Я не только знаю, но и видел прототип, – сдал я с потрохами Йожефа и Чайлда.

— Да! – пылко вскричал Генри и впервые выдал длинную фразу. – Этот автомобиль будет достаточно просторен, чтобы в нем поместилась целая семья, но и достаточно мал, чтобы один человек мог управлять им. Он будет сделан из лучшего материала, построен первоклассными рабочими силами и сконструирован по самым простым методам, какие только возможны в современной технике.

— И вы хотите продать много таких экипажей. Десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, – я не спрашивал, я утверждал.

— Миллионы – было бы неплохо, – Форд продолжил прогулку в сторону фабрики.

— Для этого вам потребуется сеть дилерских центров с собственными зданиями из стекла и бетона, – обратился я к спине Генри максимально убедительно. – С яркой рекламой и собственным штатом обученных консультантов торгового зала. Не только продажи на местах, но и трейд-ин, предпродажная подготовка, текущий ремонт, склад автозапчастей, подсадка покупателя на марку «Форда», муниципальные и окружные контракты, система скидок и откатов. Тюнинг, наконец, по желанию клиента. Я не собираюсь учить вас, как строить машины, хотя кое-какие идеи у меня уже есть. Но грамотные продажи организовать смогу.

— Вы еврей? – резко развернулся на месте Форд и уставился на меня.

— Нет, с чего вы взяли?

— Я не стал бы работать с евреем. Вы имеете опыт продаж?

— Нет, но я знаю, как построить этот бизнес. Кто в Америке умеет массово продавать машины? Легче научиться с нуля, чем переучиваться, имея за плечами опыт штучных продаж.

— Агентство.

— Агентство?

— Мне не нравится заезженное слово «дилер». Мои машины будут продавать агентства. Я буду раздавать эксклюзивные контракты, но в договоре пропишу условие: если мне понадобиться сбросить складские остатки, все агентства должны будут выкупить по моему требованию свою долю. В противном случае они лишатся агентства.

— Справедливо.

— Вы действительно так думаете? Большинство, с кем я прежде говорил, на это не соглашаются.

— Я отправляюсь далее в Лос-Анджелес и готов, там обжившись, заняться этой историей.

— Хммм… Напишите мне, когда будете готовы.

— А акции? Смогу я рассчитывать на акции?

— Я добился трудным путем контроля над 58%. Но мне пришлось уступить братьям Додж 10%, чтобы Dodge Brothers поставлял важнейшие узлы для «Форда Т». И оказался связан снова по рукам и ногам. Хочу расширяться, присмотрел участок на Вудвард-авеню, но партнеры против. Больше никаких продаж акций. Что такое тюнинг? И трейд-ин?

— Идеи и объяснения после того, как я стану миноритарным совладельцем «Форд мотор компани».

— Не думаю, что человек без технического образования может быть мне чем-то полезен. Продажи – другое дело. Если выполните все, что обещали, будут вам акции компании, которая станет управлять будущей агентской сетью. Тогда и пригодятся ваши «свободные деньги».

— О’кей. Вот вам идея для затравки. Вы устанавливаете в новой машине пол из фанеры. Из нескольких частей. Заказываете их на лесопилке. Кто вам мешает заставить ваших поставщиков отправлять вам свою продукцию в фанерных ящиках по утвержденной спецификации? И по странному совпадению эта спецификация будет совпадать с элементами, из которых собирается пол новой машины. В точности! До миллиметра. Вплоть до размещения отверстии в нужных местах.

— Вы точно не имеете технического образования? – пораженно уточнил Форд.

— Нет, сэр.

— Напишите мне, когда будете готовы принимать машины в Лос-Анджелесе, – снова повторил он слово «напишите», но куда более заинтересованным тоном. – Будет вам эксклюзивный контракт. И не болтайте о своей идее в присутствии лишних ушей. Вы каким-то образом продублировали мою идею, которую я даже не начал реализовывать.

— Как скажете, шеф! – улыбнулся я и попрощался с гением автомобилестроения XX века вежливым поклоном.

— До свидания, мистер…

— Базиль Найнс, сэр.

— Я предупрежу секретаря, – буркнул Форд уже на ходу. Он торопился на свой завод.

«Что ж, Вася, вышло все не так, как ты хотел, но лиха беда начало. Зацепился коготком – и ладно. Все равно у меня на Лос-Анджелес совсем другие планы. Еще грандиознее. Если все сложится, делишки с Фордом покажутся мне мелочёвкой».

[1] Имеется в виду закон Манна, принятый 25 июня 1910 года Конгрессом США. Первоначально он назывался «Закон о торговле белыми рабынями». Именно по этому закону было организована травля Чарли Чаплина.

[2] Форд много лет судился с адвокатом Дж. Селденом, который еще в 1879, а потом в 1895 гг. запатентовал идею самобеглого экипажа на бензиновом двигателе и требовал от всех автопроизводителей платить ему патентные отчисления (10 центов с каждого проданного автомобиля). Форд отказался и в итоге выиграл тяжбу.

[3] «Роллс-Ройс» продавал только шасси стоимостью 985 фунтов стерлингов.

[4] Правильный ответ: 526485+197485=723970

Глава 6.Бесплатно, за 126 бакинских.

В Калифорнии нефти – море разливанное. Сам Лос-Анджелес можно сказать, стоит на нефтяном озере. При желании, можно во дворе какого-нибудь дома вышку поставить – и будет тебе счастье. Или прямо на пляже, или на небольшом удалении от берега, в заливе.

Откуда я это знаю? Так видел как-то раз по зомбоящику старую черно-белую фотографию: стройные ряды нефтяных вышек, встроившихся вдоль песчаной полосы, омываемой ласковыми водами Тихого океана, и уходящие за горизонт, а под ними лежат люди и загорают. Или играют в волейбол. Или выходят из церкви приморского поселка. Не важно, в какое время так индустриализировался пейзаж любимого места отдыха богачей Северной Америки. Даже не важно, в каком месте была сделана фотография, запавшая в мою память. Главное, здесь, в окрестностях Лос-Анджелеса, вполне реально найти нефть, не особо напрягаясь. Не надо по болотам Сибири ползать, или вступать в конфликт с муслимами, или морозить зад в вечной мерзлоте. Сиди себе на пляже под зонтиком, кушай апельсины, медитируй на шум волн и жди, когда в твой карман хлынет поток гринбеков, если буровая установка покрутится-повертится в поисках нефтеносного слоя, да и выдаст тебе фонтан. Лафа!

(одно из фото, которое припомнил Вася. Залив Лос-Анджелес, Лонг-бич. Подобная картина была на всем побережье)

Не сказать, что я в переносном смысле Америку открыл. Еще в 1892 году Эдвард Доэни с помощью кирки и лопаты докопался до нефти в самом центре Лос-Анджелес-Сити. Офигеть! Нищеброд в мгновение превратился в богача. А еще раньше в Калифорнии активно добывали асфальт и битум, которыми покрывали улицы столицы штата. Бросит кто-то тлеющую сигару, и целая улица полыхает. Наслушался подобных историй в Детройте в офисах компаний, производящих бурильные установки и сопутствующее нефтехимическое оборудование.

С ними, кстати, все вышло куда плодотворнее, чем с Фордом. Все мои капризы, хотелки и предзаказы встретили полное понимание у ловкачей-менагеров в чесучовых пиджаках. Нужны емкости для хранения нефти через полгода-год? Не проблема. Нужны бурильщики со своим оборудованием? Вот вам контакты суровых парней с золотыми мозолистыми руками из Луизианы, готовых прибыть по вашему свистку. А не желаете ли маленький нефтеперегонный заводик? Или квоты на железнодорожные перевозки? Или бензозаправки с самым совершенным счетчиком отпускаемых галлонов (по правде, жуткий примитив)? Только отстегивай – все будет олрайт, мистер Найнс!

Одного не могли мне сказать эти приятные во всех отношениях молодые люди с дежурными улыбками на устах – где бурить? А я их и не спрашивал. Все давно для себя решил. И имел на руках готовый план. Его первым пунктом стояло посещение тюрьмы.

САШ – страна идиотских законов. Не так давно какой-то шибко умный конгрессмен протолкнул закон, согласно которому любого въезжающего в страну тормозили сотрудники иммиграционной службы, если он заявлял, что имеет на руках приглашение на работу. Ну не чушь? Человек с профессией на руках заранее подстелил себе соломки, чтобы легче было начать на новом месте, а вместо того, чтобы приносить новой родине пользу, оказывался в центре приема эмигрантов, вроде острова Эллис в Нью-Йорке. Или в тюрьме – в Лос-Анжелесе не было специального центра для отстоя эмигрантов, и несчастных переселенцев запихивали в каталажку вместе с уголовниками. Незаконно? А кто сказал, что в Америке всех ждет теплый прием?

Люди сидели в тюрьме и ждали, пока их кто-нибудь выкупит. Традиционно этим занимались железнодорожные компании, постоянно нуждавшиеся в дешевой рабочей силе. Но сейчас у них не лучшие времена. Даже моих куцых знаний, почерпнутых на Бирже, хватало, чтобы сделать единственный напрашивающийся вывод: и «Юнион Пасифик», и ее конкурентов ждали нелегкие времена. Денег не было. Значит, и рабочие не так уж нужны. В общем, сидеть и сидеть эмигрантам, если бы не я, весь из себя такой благодетель.

Стратегия превращения миллионера на троих – из меня и братьев Блюм – в мультимиллионеров была разработана с помощью заранее нанятого в Лос-Анджелесе лойера-правоведа, совмещавшего функции юриста-консультанта, адвоката и нотариуса. Мистера Сайруса Дарлингтона, человека в «белых туфлях».[1] Заранее вступил с ним в переписку, и к моменту нашего появления в Калифорнии многое уже было согласовано.

Сайрус, почувствовав запах больших денег, которые вознамерился с нас поиметь, возбудился не на шутку. Этот проныра предложил мне войти в нефтяной бизнес, где участвуют серьёзные дяди и люди, не расстающиеся с чековой книжкой и револьвером, элегантно и незаметно. Зарегистрировав на наше имя компанию «Найнс энд Блюм бразерс индастри», он посоветовал присмотреться к одному, ничем особо не выделяющемуся поселку на побережье.

В 36 милях к югу от Лос-Анджелеса, в Апельсиновом округе, за болотистой низменностью, на морском берегу с кочующими песчаными отмелями, разместился Хантингтон-бич, названный в честь железнодорожного магната. Этот самый магнат, Генри Хантингтон, был царем и богом обширных земель. Приторговывал участками, построил морской пирс, связал пригородным сообщением через свою «Пасифик Электрик» город ангелов с посёлком свекловодов, мечтал о развитии туризма и, разумеется, владел всеми правами на недра. Жители занимались сельским хозяйством – на выращенной здесь сахарной свекле работал перерабатывающий завод Holly Sugar. Обычный сельский муниципалитет, вот-вот готовой превратиться в город благодаря предприимчивости своего главы Эда Мэннинга, грезившего о мэрстве. Тихая дремлющая община. Именно то, что мне нужно.

Все вводные условия сложились для меня в Хантигтон-бич самым благоприятным образом. Во-первых, он находился не так далеко от Лос-Анджелеса и не так близко, чтобы суету, которую я планировал устроить, быстро заметили. Во-вторых, в наличии имелся амбициозный местный политик, с которым легко договориться. В-третьих, железная дорога, соединявшая Хантингтон-Бич с Лос-Анджелесом, могла пропускать тяжелые вагоны и цистерны, плюс сахарный завод, который можно при желании переоборудовать в нефтеперегонный. В-четвертых, имелось много шансов на то, что я угадал с локацией верно. Местный длиннющий пляж смотрелся прямо как на том самом фото из будущего. Если я ошибся, не беда. Попробую тогда на Лонг Бич, хоть он и ближе к Лос-Анджелесу. Ну и в-пятых, и, очевидно, в-главных, в этом поселке одна компания, занимавшаяся изданием энциклопедий, бесплатно раздавала земельные участки, при условии оплаты 126 долларов за полный пакет документов. Откуда у нее появилась земля, зачем она ее выкупила у железнодорожного магната, Сайрус объяснить мне не смог. Не суть важно. Куда существеннее то, что в Хантингтон-бич можно легко зацепиться и попробовать пробурить первые скважины.

126 баксов – сумма для переселенцев, в отличие от меня, неподъемная, так что свободных участков хватало. Вопрос был в том, где взять этих переселенцев? Ответ очевидный – в тюрьме.

Туда я и направился вместе с моим адвокатом, оставив ребят в пансионе Кэролайн Северанс обхаживать нашу хозяйку. Мы остановились в ее доме по совету Сайруса.

— Очень влиятельная старушка, – объяснил нам адвокат. – Если вы с ней столкуетесь, может крепко нам подсобить. К ее голосу в Лос-Анджелесе прислушиваются, несмотря на то, что ей почти девяносто.

— Чем же она так знаменита?

— О, весьма энергичная дама. Крайне бойкая!

Оказалось, что миссис Кэролайн была старейшей в городе аболиционисткой и суфражисткой. Нет, она не била витрины, не носила штаны и не поражала общество иными эксцентричными выходками, как развлекались дамы из благородных семейств, боровшиеся за права женщин. В прошлом веке она создавала клубы, открывала детские сады и даже церковь, заслужившую славу маяка справедливости. Даже сейчас, когда силы были уже не те, в ее обширном поместье «Эль Нидо», в Мид-Уилшер, существовал клуб «Мать клубов», дававший приют прогрессивным литераторам и прочим, кто ратовал за социальное равенство.

— Я прибыл в Лос-Анжелес, чтобы спасти несчастных эмигрантов, томящихся в тюрьме, – выдал я на голубом глазу этой энергичной, хоть и очень старой бабуле и тут же получил в свое распоряжение симпатичное бунгало в глубине тенистого сада. За почти символическую плату.

Пацан сказал, пацан сделал. Пообещал, что «прибыл освобождать» – пошел освобождать. Отправился в загон для «бродячих собак» на Эллизиан-Хиллс.

Тюрьмы Лос-Анджелеса являлись жутким местом. Заключённых было так много, камеры настолько переполненны, что людям приходилось ждать своей очереди, чтобы немного поспать. Для эмигрантов там места периодически не находилось. Тогда городские власти ничего лучше не придумали, как окружить пустырь у подножия голливудских холмов частоколом и загнать туда задержанных переселенцев, имевших глупость сказать что-то не то иммиграционным властям или не имеющим на руках нужных документов. Смешали их с толпой бездомных, арестованных за бродяжничество. По странному совпадению этот «загон» под открытым небом соседствовал с первыми в городе киностудиями на Аллесандро-авеню.

«Это знак, Вася! Сюда стоит впоследствии заглянуть еще разок», – отметил я про себя и пошел творить добро.

Коррупция среди полицейских Лос-Анджелеса была столь же распространена, как сифилис в портовом районе. За горстку никеля мне готовы были разрешить творить любую дичь.[2] Но мои планы куда благороднее.

— Русские есть? – поинтересовался я у надзирателя.

— Да хоть японцы!

— Джапов не нужно. Нужны работяги. Славяне.

— Полдоллара за голову – и будут лучшие. Такие, кто и гайки крутить умеет, и плотничать. Пригляделись к контингенту, когда на общественные работы гоняли.

— Давай тридцать человек за «бизона».

— Ща все устроим, босс!

Полицейские кинулись в толпу заключенных и непонятно как вычленили из нее нужных мне людей. Пригнали их к воротам, где я с комфортом устроился в тенечке на выданном мне стуле. Рядом примостился Сайрус, разложивший на обрезке доски кипы бумаг с хитрыми контрактами.

18 русских мужиков, пятерка поляков, серб с хорватом, финн и шесть немцев, непонятно за какие заслуги превращенные надзирателем в «славян», столпились напротив меня с такой лютой надеждой в глазах, что я решил не мелочиться и взять всех, хотя изначально планировал ограничиться двумя десятками.

— Я вытащу вас отсюда, мужики. Мой лойер сделает вам все нужные документы, чтобы вы стали американцами, имеющими права на земельный участок. Дам вам работу и перспективу. Не останетесь ни без крыши над головой, ни без цента в кармане, ни без куска хлеба с мясом.

— Вы хотите превратить нас в белых рабов? – на сносном английском спросил один из поляков.

— Вали отсюда, умник! Ты не принят! – разозлился я, решив сходу обозначить, кто в доме хозяин.

Вместе с поляком ушли двое русских. Скатертью дорога! Мне не нужны ни склочники, ни маловеры.

— От вас мне нужна только абсолютная преданность, – объяснил я политику партии по имени «Найнс энд Блюм бразерс индастри». – Вы не задаете лишних вопросов, делаете то, что вам говорят, а я забочусь о вашем благополучии. Держать никого не буду. Любой, после того как выполнит предварительные условия, волен идти на все четыре стороны. Или остаться с нами, в трудовой артели, которая станет вашей новой семьей и которую я буду финансово поддерживать.

Да, я решил объединить своих будущих работников в подобие кооператива, опирающегося на индивидуальные контракты. Каждый ее член получит участок земли в Хантингтон-бич. И передаст этот участок моей компании в пользование на тридцать лет без права досрочного выкупа и со всеми правами, включая недра. На дольше я не загадывал, сообразив, что нефть не бесконечна.

Делиться будущими доходами не собирался. С какой стати? И так делал работягам царский подарок – натурализация, перспективная работа, спецодежда, питание и, конечно, баня. С нее мы и начали, прежде чем выкупленные мной работяги отправились со мной в снятый для их проживания склад. После помывки каждый получил несколько комплектов нижнего белья, мыльно-рыльные, пару рабочих комбинезонов и ковбойскую шляпу. А также тарелку густой похлебки и бутылку пива отметить начало новой жизни.

Наутро мы недосчитались хорвата и еще одного поляка, решивших, что в компании серба и русских им некомфортно. Ну не идиоты? Хотя бы дождались получения документов, которыми энергично занимался Сайрус, раздавая направо и налево мои кровные баксы.

— Наступил момент выбора, мужики, – сообщил я, когда через три дня выдал новоиспеченным американским гражданам их «аусвайсы». – Можно сказать мне спасибо и исчезнуть в тумане. Можно попытать счастья вместе со всеми.

За прошедшее время Изя и Ося потолкались на складе. Пощупали каждого. Выяснили их трудовые навыки. Немного рассказали о том, что всех ждет. Недоверия к нам у выкупленных страдальцев, конечно, не устранили, но хоть подобие ясности внесли. Без подробностей.

— Если вы, мистер Баз, выполните хотя бы половину того, о чем нам рассказали ваши партнеры, было бы глупо с нашей стороны сейчас сбежать, – просто и без затей высказался крепкий мужик по имени Алексей.

Невысокий, русоволосый, неизвестно какими судьбами добравшийся до Калифорнии, он уже превратился в неформального лидера будущей артели. Прибыл, как и многие другие наши, с Южного Сахалина, уступленного Японии по Портсмутскому миру.

— Да какой я Баз или Базиль. Василий я. Василий Петрович.

Все славяне радостно заулыбались, будто встретили давно потерянного родственника. Все, кроме немцев.

— Герр Найнз, – с жутчайшим акцентом обратился ко мне парень по имени Ганс. – Мы с соотечественниками, пожалуй, воспользуемся вашим предложением самим устроить свою судьбу и попытаем счастья на сталелитейных. Фабричные мы – сидеть в деревне нам непривычно.

— Да, да! – подержали его трое.

— Глупцы вы! – попытался их одернуть бранденбуржец Мориц. – Судьба дает вам шанс, а вы…

Его речь убедила двоих из бошей. Оставшаяся тройка нас покинула (к моему сожалению, ибо я всегда считал немцев настоящими трудягами). Ровным счетом теперь осталось 24 человека. Если добавить в пул меня и братьев Блюм, ибо мы как британские поданные могли покупать землю, будущая компания по отъему у недр их черной крови могла рассчитывать на 27 бесплатных участков (ага-ага, за 126-то долларов каждый).

… Убив целый день и утро следующего на оформление бумаг на землю, наконец-то добрались до Хантингтон-бич. Что сказать? Сонная дыра, хоть и с претензией на нечто-то большее – Мейн-стрит, бывшую скотопрогонную тропу, украшало здание средней школы, похожую скорее на здоровенную церковь, если принять в расчет высокую колокольню, возвышавшуюся над всей округой. На кой черт школьникам колокольня, я так и не понял. Зато быстро сообразил, что за странные игры с «бесплатной» раздачей участков здесь творятся. Глава сельского поселения Эд Мэннинг, простой нечванливый мужик, не скрывал своего интереса в этой истории.

— Мне нужно поднять численность населения общины, чтобы получить статус города. Вот я и уговорил мистера Хантингтона на эту схему, – объяснил мне шустрый будущий мэр.

Вслух этого сказано не было, но нетрудно догадаться, что часть, если не половина от 126 долларов осели в карманах старины Эда, а энциклопедическая компания – его «прокладка». Уж очень он сокрушался, что остались три свободных участка.

Отведенная нам земля – унылая пустошь – оказалась компактным единым прямоугольником, что полностью меня устраивало. Как и соседство с высоким зданием сахарного завода. Мэннинг ждал от меня возмущенных криков из-за вони, которую испускали бурты с гниющей свеклой. Я же только пожал плечами и поинтересовался, нет ли у владельцев желания продать фабричку.

— Исключено! – отрезал Эд. – Они часть большой структуры из Техаса.

«Ну-ну – подумал я. – Если у меня все получится, сами прибегут. Когда жители расчухают, что здесь можно заработать на нефти, кто будет выращивать свеклу для «Святого сахара»?»

— Все-таки ты их спроси, старина, – мы сразу договорились с Эдом вести себя друг с другом запанибрата. – Подскажи, где бы мне остановиться?

— В отеле мистера Генри. Он его построил в расчете на приток туризма, но сейчас не сезон. Да и в сезон отель стоит пустой, так что вам будут рады.

— Нас туда заселится только трое. Остальные и под открытым небом поспят. Им не привыкать. А скоро соорудим времянку для жилья. Завтра начнут прибывать материалы.

Начали мы стройку не с возведения барака, а с высокого глухого забора. К нам сразу потянулись ходоки из местных с вопросом, а на хрена такое безобразие?

— Увы, господа, это национальная русская традиция. Привыкли. Ваши хлипкие изгороди нам не подходят.

Будущие горожане немного поворчали, но смирились. Особенно, когда я организовал вечеринку-вписку. Проставился от души. И на бухло денег не пожалел, и на сосиски от колбасника из ЭлЭй, выбранного по совету Морица, и на мясо для гриля. Научил аборигенов еще одной русской традиции – шашлыкам. Не важно, что мои работники о маринованном мясе не шампурах – ни сном, ни духом. Сказано «традиция», значит, традиция. Тем более что за отсутствием столов лопать мясо с шампура куда удобнее, чем стейки.

— У мексов есть что-то похожее, только намного острее. В испанских ресторанах в ЭлЭй попробовал, – поделился со мной Эд.

Я уже подметил, что калифорнийцы всячески старались стереть любые следы мексиканцев в истории региона. Все, что от них брали хорошее, тут же объявляли наследием испанцев. Так что, если захотелось тако или тамале, следовало искать ресторан с вывеской «Спэниш фуд».

— Баз! Выручай! – взмолился Мэннинг, муниципальный мечтатель. – Может, найдешь еще желающих на оставшиеся участки? Я бы сразу запустил процесс регистрации города. Дело это не быстрое. Год пройдет, пока в столице округа, Санта-Ане, все утрясу. И в правительстве Штата.

Я отметил, что деньги деньгами, но политические амбиции Эду были важнее. Иначе бы он просто-напросто продал бы мне оставшиеся свободные участки. Но нет, только одна штука в руки. Плюс три в списке городских жителя в его системе ценностей стоили дороже комиссионных от энциклопедической компании.

— Хорошо, Эд. Обещаю тебе решить твою проблему за неделю. Но тогда услуга за услугу.

— Я – весь внимание!

— С водой проблема, сам знаешь. Хочу артезианскую скважину пробурить.

— Не дешевое удовольствие.

— Деньги есть. Доберемся до воды, поставлю водонапорную башню. Всему поселку польза.

— Зачем тебе это, старина? – прищурился Мэннинг, пытаясь разгадать, что у меня на уме.

— Очень ванну люблю. И зеленые газоны. Я же британец, – навешал лапши на уши Эду.

Он купился:

— Так и быть – выправлю тебе документы на изыскательские работы.

… За частоколом загона для бродяг и эмигрантов все также многолюдно, вонюче и мерзко. Узнавшие меня полицейские обрадовались, будто к ним прибыл долгожданный дядюшка Скрудж, решивший на старость лет поделиться золотишком с проказливыми племянниками. Только обрадовать меня им было нечем.

— Извините, мистер Найнс, но с русскими ныне напряг. Не завезли. Есть только троица буянов, вместо работы предпочитающая раздавать зуботычины.

— Я бы глянул. Мне как раз и нужно троих.

— Отчего ж не посмотреть? Но пеняйте на себя.

Привели. Среди этих трех оборванцев выделялся один – не нужно быть гигантом мысли, чтобы сообразить: передо мной бывший офицер. А парочка рядом с ним – солдаты. Один – обычная серая шинель, второй, с окладистой бородой и суровым взглядом, явно из казаков.

— Подпоручик Жириновский! – щелкнул черными босыми пятками стройный молодой человек.

Как-как? Жириновский? Жирик? Неужто предок того самого, кого при жизни считали клоуном на политической сцене, а после смерти – пророком?

— Случайно, не Владимир Вольфович? – уточнил я на русском, заставив все троицу вытаращить глаза.

— Нет! Сигизмунд Карлович!

«Беру! Заверните и красной ленточкой обвяжите! Какой типаж! Сразу видно офицерскую косточку!»

Нечто вроде родства душ углядел во мне и подпоручик. Не родственность на почве радикулита, а на почве человекоубийства и кормления вшей в окопах. Того самого боевого братства, которое бывалый воин видит невооруженным глазом.

— Воевали? – на всякий пожарный уточнил Сигизмунд.

— Воевал. Могу вам помочь. Но сперва хотелось бы понять, кто передо мной.

Жириновский показал глазами на своих спутников – на мозгляка и заросшего волосьями здоровенного детину, не меньше меня ростом. На его фоне тощий смотрелся Жучкой у ног слона. Колоритная парочка. Контрастная.

— Тот, кто помельче – мой денщик Сенька. Еще со времен японского плена. В лагере для военнопленных в Наросино ко мне прибился. А крупный – это Федя. Мы все трое Порт-Артур прошли.

— Дядя Федя, дядя Федя, съел японского медведя.

— Точнее сказать, поломал. Семерых. С него-то и началась наша американская эпопея.

— Расскажите!

— Что тут рассказывать? – вздохнул подпоручик. – Я был в составе делегации военных, отправленных на торжественное захоронение наших павших в Порт-Артуре. Японцы, следует отдать им должное, к ним отнеслись с подобающим уважением. У них свои азиатские заморочки – чем почетнее враг, тем значительнее наша победа. В общем, создали военный мемориал павшим русским солдатам. Но по праву победителя взяли да урезали размер старого, довоенного русского кладбища. А у Феди (он тоже был включен в состав делегации как ездовой) жена там похоронена. Он сам из порт-артуровских старожил. Вот он и взбеленился. Полез в драку, разметал макак. Мы поддержали. Пришлось бежать… Подсобили американские торговые моряки. Вывезли. Ну, а далее начались наши мытарства. Документов нет…

Положительно, нужно брать! Мне силовой блок никак не помешает. Если Жирик… Нет, буду звать его Зигги – за Жирика «ваше благородие» может и в морду дать. Так вот, если Зигги еще и крестиком умеет вышивать, в смысле, снайперкой владеет, ему же цены нет. Федя, сразу видно, знатный рубака. А Сенька хоть и мелкий, но знает, наверняка, с какой стороны за ружье браться.

Сообразив, что Жириновский – человек с образованием и играть его втемную не стоит, коротко, без подробностей, изложил ему свой план.

— Знаете, я, пожалуй, соглашусь, – обрадовал меня Зигги. – Ценю вашу откровенность, да и выбора у меня особого нет. Новая жизнь – тут не до форсу и прочего соплежуйства. Какова диспозиция? Куда и когда выдвигаться?

Когда? Да как только, так сразу. Гринбеками похрустеть, свой новый боевой отряд в цивильный вид привести и на поезд до Хантингтон-бич. С ксивами Сайрус разберется. А мне некогда баклуши бить. Ко мне вот-вот подъедут бурильщики из Луизианы.

Прибыли эти развеселые хлопцы через пять дней – аккурат, как артель второй барак под крышу подвела. И с первого взгляда я понял, что просто не будет. Даже на скорую руку слепленная СБ из Зигги с его бойцами не вывезет ситуацию. Потому что проблема была не в том, что нам не хватило бы кулаков. Бурильщики оказались из каджунов.

[1] «Белые туфли», ботинки-дерби, были отличительным знаком студентов Лиги плюща.

[2] Никель – монета в пять центов. Массово открывающиеся в то время кинотеатры-«Никельодеоны» получили такое название из-за цены на билет в пять центов.

Глава 7. Нефть пошла!

Каджуны, эти суровые парни из болот, на вид типичные реднеки, потомки переселенцев из канадской Акадии, перебравшихся в Луизиану, через слово матерились на трех языках, а простую речь в их исполнении разобрать было непросто. Они разговаривали между собой на странном диалекте французского с вкраплением английских слов. Даже Зигги, худо-бедно освоивший в военном училище разные там сильву-пле, пребывал в затруднении.

Кое-как наладив с луизианцами коммуникацию, он начал сводить меня с ума каждым новым требованием от бурильщиков.

— Они требуют себе свинью.

— Вы уверены, господин подпоручик, что правильно их поняли? Они что, свиной кровью будут бур свой смазывать? Или салом?

Жириновский вступил в долгое обсуждение. Каджуны выражались эмоционально, то и дело вставляя в речь испанские ругательства.

— Если я правильно их понял, они не начнут работать, не устроив гулянки. Свинина им нужна, чтобы сделать колбасу.

— О Боже, колбаса!

— Они называют ее буден. Еще обещают суп гумбо и джамбалайю – рис с мясом. Кроме свинины, у них для обеда есть все свое – бамия, листья какого-то сассафраса… – бурильщики тут же хором заголосили нечто вроде «ви, ви, сасафра!». – Еще приправы… Я, честно признаться, не все понял. Еще они просят побольше вина и католическую церковь.

Бурильщики энергично закивали, ругаясь на смеси французского и английского.

— Еще того лучше! Ладно вино. Где я им костел найду?

— Наверное в Лос-Анджелесе есть.

— Босс! – подсказал мне Ося. – У мексиканцев здесь, в поселке, папистская церковь Святого Бартоломео.

— Ну хоть одной проблемой меньше. Ты-то откуда знаешь?

— Ходил туда с одной мексиканочкой. Горячая штучка!

— Блин, только не хватало мне проблем с местными кабальеро! – судя по всему, местные сеньориты нашли золотую улыбку Джо неотразимой. Половозрастным горячим мексиканцам такое могло не понравиться.

— Кабель – что?

— Не что, а кто. И это ты кабель, а они благородные сеньоры. По-ихнему, кабальеро. Выходит, с церковью все решили, осталась свинья?

— Так у тех же мексов можно прикупить. Только мелкие у них свиньи. И без шерсти нормальной. Черно-серые такие. Не боровы, а недоразуменье.

— Вот и займись. Возьмешь одного из каджунов с собой – пусть сам решит, сколько штук брать. И завязывай со шлянками, а то будет, как в Питере…

— Еще, Василий Петрович, – прервал мой воспитательный процесс бывший подпоручик, – они приглашают всех нас в воскресенье на вечеринку. Просят разрешения провести ее на пляже.

— Гулять – так гулять, – согласился я. – Раз без пляжной вечеринки бурить нельзя, будем любоваться закатом в океане с бокалом вина в одной руке и куском свиной колбасы – в другой.

Насчет «любоваться» я не преувеличил. Пляж в Хантингтон-бич был выдающимся. 10 миль чистого песка и большие приливные волны вдали. Рай для будущих сёрфингистов. А пока доска здесь в моду не вошла, оставалось наслаждаться пряной каджунской едой и приливами иного сорта – винными. Очень уж до винишка луизианцы оказались охочи. Сразу видно французов. Под хоровое пение старинных французских баллад выпили на вечеринке столько, что я думал, они наутро не встанут. Но, к моему удивлению, встали, как огурчики, и сразу приступили к работе, не заикаясь об опохмелке.

Начали с того, что выкопали большую яму два на два. Попросили нас заполнить ее водой. А сами занялись сборкой вышки из толстых брусьев. Всем руководил только что прибывший бригадир Поль, сносно говоривший по-английски. С ним взаимодействие бригад пошло куда веселее.

Я отлынивать не стал. Переоделся в рабочий комбинезон, взял в руки гаечный ключ и пошел подсоблять.

… Лос-Анджелес праздновал ежегодную Фиесту – не то апрельское преддверие празднования Синко де Майо, не то ответ турниру роз в Пасадене. На Олд Плаза строились ряды участников шествия – от всадников в средневековых нарядах до военных в белой парадной форме. Толпы зевак облепили балконы, окна и даже крыши, заполнили до отказа тротуары. Улицы, по которым должна была следовать процессия, очистили от транспорта – от машин и двуколок окрестных фермеров. Множество народу из близлежащих сельских округов, включая Ориндж, стекались в ЭлЭй, чтобы принять участие в многодневном фестивале в Фиеста Парк, посмотреть театрализованные представления, послушать выступления музыкантов и, если повезет, выиграть приз – деньги, комплект нижнего белья или венгерскую вазу. Городские власти в этом году не поскупились. И собрали на праздник толпу народу. Нам это оказалось на руку. Не успели городской парад тронуться с места, как каджуны запустили свою шайтан-машину.

Загремела паровая установка, запуская ротор и насос. Длинная труба выплюнула облачко черного дыма. Завизжал бур, вгрызаясь в твердую калифорнийскую землю. Обшитая горбылем сверху донизу вышка завибрировала. Заскрипела лебедка, подающая трубы. Я трижды плюнул через левое плечо: «Поехали!»

Понятно, что первую вышку мы поставили на моем личном участке. Если повезет, войду в историю. Как же! На участке мистера Найнса забил первый нефтяной фонтан в округе Ориндж, напишут в будущем газеты, а за ними прочие доценты с кандидатами. Хотя хотелось бы обойтись без фонтана. Я же за экологию, но это не точно. Каджуны обещали запихнуть в самом конце то ли какой-то фильтр, то ли запорную колонну на цементе. Но гарантий не давали, что не изгадят в хлам всю площадку. С первой скважиной всегда трудно.

День подошел к концу. Устали с непривычки как собаки. Из заранее установленных у забора больших емкостей, предназначенных для будущей нефти, без перерыва таскали воду, которую каджуны обозвали буровым раствором. Им они промывали скважину, избавляя ее от шлама – измельченной породы.

Луизианцы бурили по-техасски – лопастное долото, «рыбий хвост», дробящее породу, присоединялось к колонне бурильных труб. Роторное бурение – так называлась эта технология, более быстрая, чем простое вращательное бурение. Единственный недостаток – постоянно ломались трубы, и на их замену уходило много времени. Я нервничал, хотелось успеть добраться до нефти, пока в Лос-Анджелесе идет фестиваль и большинство жителей округа умотали туда развлекаться.

— Трубы – это ерунда, мистер Найнс, – успокаивал меня Поль. – Если бы мы не «рыбьим хвостом» землю грызли, а по старинке, то в день проходили бы хорошо если дюжину футов. Водоносные слои уже позади, теперь плиоцен. Хорошо бы, чтоб подпочвенные воды не наделали нам беды…

— Что чуйка говорит? Попадем, куда надо?

— А кто ж его знает? Можем попасть, можем не попасть… Бывает так, что с первого раза выпадет удача. А бывает, засверлишь пять скважин, а до продуктивного пласта доберёшься на шестой, причем, в десяти футах от первой вышки. Если он, конечно, есть, это ваш пласт.

Ерунда, не ерунда, а трубы приходилось подтаскивать из нашего секретного хранилища. Набрал-то я их с приличным запасом, аж на двадцать пять вышек. Они из соображений секретности хранились в другом мест. Если бы мы завалили таким количеством металла свои участки в Хантингтон-бич, к нам бы сразу появились ненужные вопросы. Поэтому я арендовал брошенное ранчо в двадцати милях к северу от нашего поселка, забил его железяками и подрядил нескольких немцев-колонистов из Анахайма ежедневно подвозить нам на фургонах трубы, дрова для паровой машины и другие материалы. Прикол заключался в том, что я не исключал вероятности, что здоровенный сарай фермера мог находиться на земле, где позже возникнет Диснейленд. Поделиться своими догадками и вместе поржать мне было не с кем.

Фестиваль в Фиеста-парк завершился, а мы все продолжали бурить. Труба за трубой исчезали в земле – вопрос в том, хватит ли моих запасов. И еще момент. Каждая такая труба стоила мне немалых денег, и очень не хотелось вытянуть пустышку, впустую засверлив глубокую скважину. Мы приближались к семисотфутовой отметке.

Старина Эд начал о чем-то догадываться и нарезал круги вдоль нашего глухого забора. Приходилось от него прятаться. Но все тайное рано или поздно становится явным. В один прекрасный солнечный день (а других тут и не бывало), когда раскаленный воздух будто замер вокруг вышки, умоляя о ветре, раздался хлопок. По внутренней части обшивки вышки что-то ощутимо заколотило. Камни из скважины полетели? Ощутимо потянуло сероводородом. Каджуны забегали как умалишенные, подхватывая мешки с цементом. Их крепкие руки, проворные, как у обезьян, так и мелькали в щелях теса, укрывшего вышку.

Эта суета заставила мое сердце застучать сильнее – как молот оно бухало в груди, отдаваясь в висках. Не у меня одного. Нетрудно было заметить, как напряглись лица артельщиков, как Ося и Изя схватились за руки, пристально вглядываясь в просветы между досок.

— Мистер Найнс! – бросился ко мне Поль из чрева вышки, заполненного голосами, металлическим лязгом и странным гулом. – Мы вскрыли кровлю опорного горизонта. Сейчас попробуем спустить эксплуатационную колонну. Готовьте бочки! Как только вы, Баз, догадались, что именно здесь нужно бурить? В этом богом забытом месте? Ведь не было просачивания, как в Лос-Анджелесе.

Пусть Поль меня окончательно запутал своими «плеоценами», пластами, горизонтами и прочей фигней от нефтяников, пусть он походя обосрал прекрасный Хантинтон-бич, все ему простил. Схватил его своими лапищами, приподнял над землей и закружил, выкрикивая в воздух:

— Интуиция, парень! Чуйка! Интуиция! Чуйка!

Какая-то незамутненная яростная радость подхватила меня и понесла. Я так не восторгался ни разу за все время своего попаданства 2.0. Ни тогда, когда на полу дачи в Подмосковье увидел гору похищенных денег. Ни тогда, когда порвал как тузик грелку биржевых спекулянтов в Нью-Йорке. Радость победителя природы – вот что меня так взвихрило.

И не только меня. Все заорали, словно каждого накрыл внезапный приступ безумия. Рев сорока мужских глоток сделал бы честь выступлению футбольных фанатов в момент забитого любимой командой мяча.

— Баз! Что у вас случилось? – срывая голос, завопил Маккален из-за забора.

Скрываться дальше не было смысла. Я распахнул ворота, выскочил на улицу.

— Нефть случилось! Вот что!

— Нефть? – мгновенно посуровел Эд, отступая на полшага под моим напором. – Пропала община!

— Нет, дружище! Община мигом превратится в город, а ты станешь мэром! – ответил я Маккалину, улыбаясь от уха до уха.

Он вернул мне широкую улыбку. Но через секунду вновь стал серьезным и слегка побледневшим.

— Что скажет мистер Хантингтон, Баз? У тебя будут проблемы.

… Местный лендлорд и хозяин красных вагонов ЭлЭй не торопился свернуть мне шею. То ли продумывал стратегию уничтожения нарушителя, то ли консультировался с юристами. Сайрус меня изначально ввел в курс дела: хоть у Хантингтона и были все права на недра, но вторая перепродажа земли существенно исказила юридическую картину. В калифорнийских судах еще со времен «золотой лихорадки» не раз рассматривались такие иски, и существовали прецеденты, когда золото- или нефтедобытчик выигрывал спор. Судебное дело могло тянуться годами, даже добраться до Верховного Суда. И никто не мог мне помешать все это время вычерпывать нефть. Если только мистер Генри не добьется судебного запрета на эксплуатацию скважин.

— Мы с легкостью опротестуем такой запрет, – уверял меня лойер – Ставь новые вышки и ничего не бойся.

Я и ставил. Наши тридцать участков постепенно превращались в железный лес. Поселковый народ злобствовал, грозил мне карами египетскими. Но потом до него дошло, что я многих буквально озолотил. И пошел с предложениями поставить вышку и на его участке. Или купить этот самый участок. Или войти в партнерство. Или принять на работу.

(фото, наглядно демонстрирующее, что Васе повезло не случайно. Тот самый Хантингтон-бич. На Лонг-бич все тоже самое)

Если бы не Хантингтон. Перспективы будущего обогащения упирались все в того же мистера Генри. Приходилось держать в уме, что он может и более простым способом перекрыть мне кислород. Например, через железнодорожные перевозки, которые контролировал. Но почему бы ему не принять ситуацию, как она есть? Сложно бороться с течением, особенно, если его формируют привыкшие к свободе простые американцы, почуявшие запах больших денег!

Первой ласточкой серьезного изменения умонастроений стало появление у ворот моего участка представителей Holly Sugar, Джима Гиббсона и Стиви Перри.

— Нам передал мистер Маккален, что вы интересовались покупкой нашего завода.

— Было такое, отрицать не стану.

— Как вы смотрите на то, чтобы войти с нами в партнерство? Без сырья наш завод загнется, а вы нуждаетесь в независимой переработке своей нефти. Можно обсудить условия совместного бизнеса. Есть идея перепрофилировать фабрику.

— Интересное предложение, джентльмены. Нужно подумать.

— Сколько вы сейчас добываете?

— От 50 до 200 баррелей в день с каждой вышки. Скважина скважине рознь, как ни странно. Стоят рядом, а продуктивность отличается.

— Неплохо, – кивнули техасцы. – Сто тысяч баррелей в месяц – с таким объемом можно работать. При средней цене за баррель в 72 цента и при значительном снижении затрат на транспортировку можно договориться о плодотворном союзе.

— У меня «Стандарт Ойл оф Калифорния» сейчас забирает сырую нефть на свой завод.

— «Стандарт ойл» – те еще свиньи. Еще наплачетесь с ними. Чтобы вам быстрее думалось, готовы вам дать площадку под хранение излишков.

— Очень щедро, господа. Я, пожалуй, соглашусь и подумаю, как нам скрепить зарождающуюся дружбу. Но почему вы сами не хотите у себя во дворе воткнуть десяток качалок?

— Мистер Генри Хантингтон держит нас за яйца.

— Понятно. Теперь мне предстоит выяснить, в каком положении пребывают мои.

… Встреча с Хантингтоном, человеком и пляжем, как я в шутку окрестил мистера Генри, случилась через месяц. Я к ней подготовился.

Во-первых, за меня замолвила словечко старушка Кэролайн, написав железнодорожному магнату просьбу встретиться со мной. К ее голосу в ЭлЭй прислушивались. Она была ярой поборницей президента Рузвельта – не Франклина, который еще не уселся в инвалидную коляску, а Теодора. Этот пламенный борец с трестами и за социальную справедливость получил в лице миссис Северанс мощного толкача на выборах. Хантингтон тоже принадлежал к этому лагерю и постоянно конфликтовал с реакционным крылом республиканцев, особенно с «Лос-Анджелес Таймс», с пеной у рта возмущавшихся новомодными затеями президента. Ее издатель, отставной бригадный генерал Гаррисон Грей Отис, избрал одним из объектов своих атак «Пасифик электрик» с его красными трамваями и железнодорожным вокзалом в самом центре Лос-Анджелес-Сити, мешающему городскому движению. Так что ссориться с Кэролайн, с влиятельным союзником из лагеря прогрессистов, Хантингтону было не с руки. Я же с легкостью добился ее протекции, напомнив ей о своей благотворительности в деле освобождения невольников города и пообещав нехилое пожертвование для ее детских садов. Бунгало в ее поместье так и осталось пока за мной.

Во-вторых, я заявился на встречу при полном параде, чтобы сразу дать понять: меня не запугать длительными судебными тяжбами. Если в России людей встречали по одежке, то в САШ уже можно презентовать себя с помощью автомобиля. К огромному зданию «Пасифик электрик билдинг» я козырно подъехал на серебристом Роллс-Ройсе. Сбылась мечта идиота – я все ж таки приобрел себе «Серебряного Призрака». Мне повезло. Купил свой Роллс-Ройс уже в сборке, забрал прямо с ежегодного автосалона, проходившего на катке Марли.

Выскочивший из-за руля водитель открыл мне дверцу. Я покинул мягкое кожаное сидение, поправил на голове «хозяина равнин», белоснежный ковбойский стетсон, и пружинистым шагом направился к входу в бар Cole`s Buffet, расположенный на первом этаже «Пасифик элетрик билдинг».

При желании бар можно было бы обозвать привокзальным буфетом, ведь в огромном здании располагался «Мейн-стрит стейшн», центральная железнодорожная станция межгородского сообщения. Но одновременно в этом же помпезном восьмиэтажном строении засела штаб-квартира компании Хантингтона, и «Коулз» пользовался успехом у лос-анджелесских дельцов. Пол, отделанный медной плиткой, уникальные столы из списанных дверей красных трамвайных вагонов и ярко-красные обои придавали ему фешенебельный вид с налетом экзотики. Как и многие богатые посетители, подсевшие на его французские сэндвичи и американские коктейли. Почти все столики были заняты. Официанты в длинных белых фартуках сбивались с ног, разнося заказы клиентов. Они сновали по полутемному залу с грацией балетных танцоров, удерживая подносы с напитками кончиками пальцев.

— Мистер Хантингтон? – приветствовал я седоусого, аристократического вида джентльмена в старомодном галстуке.

— Господин Найнс? Присаживайтесь, – он указал на вертящееся кресло напротив своего места.

Я отдал свой стетсон официанту и уселся в кресло.

— Если голодны, советую фирменный яичный рулет с подливой, – гостеприимно предложил Генри. – Если ограничитесь напитками, попробуйте Кинг Коул – шотландский виски с апельсином, ананасом и сахарной пудрой.

— Предпочитаю виски со свежевыжатым апельсиновым соком.

— Дело ваше. Выглядите как заправский техасец. И столь же решительны в бизнесе, да? – он не стал размениваться на вежливую прелюдию и сразу взял быка за рога. – Я навел о вас справки в Нью-Йорке. Противоречивую картину мне нарисовали. Говорят, вы безжалостны и любите ходить по головам.

Я тоже не поленился собрать сведения о своем собеседнике. В юности он был никто и нашел себе дорогу наверх исключительно благодаря родному дяде. Генри хотел, как и многие короли САШ, выглядеть аристократом, стать своим в обществе людей с голубой кровью. С этой целью одни «оцилиндрованные» выписывали себе замки из Франции, другие основывали Фонды. Хантингтон увлекся коллекционированием и меценатством. Ему нужны были не скандалы, а восторженная пресса, выставляющая его благодетелем. Собрать и подарить штату библиотеку, основать Ботанический сад, а не воевать – вот его внутренние порывы.

— Мистер Генри! Я понимаю, что серьезно нарушил ваши планы. Вы хотели развивать туризм в приморской части округа Ориндж. Но много ли вышло из этой затеи? В вашем отеле в Хантингтон-бич живут два с половиной человека. В близлежащей местности нет никаких достопримечательностей. Чтобы пообедать в приличном месте, нужно ехать в Санта-Анну. Так дела не делаются, – дал я понять железнодорожному магнату, что и сам не лыком шит, и кое-что в бизнесе понимаю. – Поверьте! Я за голубое небо, зеленые деревья, чистый песок и прозрачную воду. Но что теперь поделать? Джин вырвался из бутылки…

— Вашими усилиями, – упрекнул меня Хантингтон.

— Случайно получилось, – попытался я надуть магната, как вышло с Эдом.

— Судя по скорости возведения вышек, ваша «случайность» была хорошо подготовлена.

— И она же принесет вам кучу денег. Понимаю, что в вашем случае вы можете быть не особо впечатлены. Но деньги лишними не бывают.

— С чего вы так уверены в успехе? Новое месторождение грозит обвалить цены на нефть.

— Бензин и мистер Форд!

— Я вас не понимаю.

— Вы были на автосалоне на катке Марли?

— Да. Мне было интересно.

— Машин с каждым годом прибывает. К сожалению, мистер Форд не презентовал на шоу свой новый «Форд Т». Не успел. Но скоро он появится на дорогах Америки. Этот автомобиль ее перевернет. Люди уже перестали смотреть на машины как на бензиновые брички, но цена на них заставляла выбирать лошадей, а не мотор. Ныне все будет по-другому. Миллионы усядутся за руль дешевого авто. А, стало быть, всем понадобится бензин.

— Вы говорите так, будто являетесь партнером моего тезки из Детройта.

— Так и есть. Я имею эксклюзивный контракт на продажу машин Форда в ЭлЭй и близлежащих округах.

— Ха! Вы парень не промах! И благодарю за подсказку. Я не смотрел на свою земельную собственность под таким углом.

Я не стал объяснять Хантингтону, что до тех пор, пока Форд не внедрит конвейер, дистрибутивная часть его бизнеса будет пребывать в жалком состоянии. Что решил для себя не спешить с развитием агентства, но и стоять на месте не собирался. Главное сказано, а все остальное – мелкие детали. В том числе, и скользкий момент тайной скупки у населения земельных участков компанией «Найнс энд Блюм бразерс индастри», на которые не распространялась власть хозяина «Пасифик Электир». Бурить там я пока не буду, но лиха беда начало. Запас карман не трет, будущим конкурентам меньше пространства для маневра.

— Я бы еще ваших участков прикупил в окрестностях поселка, – закинул я удочку в расчете на удачу, прихлёбывая поданный официантом коктейль.

— Пока не вижу смысла форсировать события, – задумчиво ответил Генри, закатав мне губу. – Год-два – и я удалюсь от дел. Сосредоточусь на благотворительности. Вот тогда и придет время думать о пассивных источниках дохода.

— Хорошо! Но что с нашим делом?

— Я еще не принял решения. Меня очень отвлекают нападки «Лос-Анджелес Таймс».

— Возможно, я смогу помочь. События в округе Ориндж не пройдут мимо внимания газетчиков.

Генри побарабанил пальцами по столу.

— О чем бы мы не договорились, «Лос-Анджелес Таймз» будет вечно недоволен. Реши я вставить вам палки в колеса, меня упрекнут, что я мешаю развитию округа Ориндж. Пойду вам навстречу, меня обвинят в потворстве варварскому обращению с природой.

— Если мы придем к взаимопониманию, полагаю, я отвлеку на себя часть свирепого внимания прессы, – выдал я домашнюю заготовку авторства хозяйки моего бунгало. Сам бы я подобное ни в жизнь не предложил. Мне еще только предстояло осознать сложное переплетение политики и бизнеса в САШ. – Меня окрестят угрозой Южной Калифорнии.

— Слишком было бы хорошо, чтобы быть правдой.

— Объём газетных колонок так или иначе ограничен. В том числе, и для злоязычия.

Хантингтон рассмеялся.

— Сами придумали?

— Миссис Кэролайн подсказала.

Удачно вставленное имя мадам Северанс направило разговор в позитивное русло.

— Пока заморозим ситуацию, – принял-таки решение Генри. – Сделаю вид, что ничего не случилось. При одном условии: больше никаких вышек.

— Меня устраивает, – отчасти слукавив, отчасти облегченно вздохнув, ответил я. В конце концов, лучше гарантированные полмиллиона в год, чем дырка от бублика или многолетние судебные дрязги. А то, что соседи тоже начали ставить свои вышки, проблема не моя, а соседей.

— И еще один момент, Найнс – он пропустил «мистера», и я напрягся. – В этом мире ничто не достается нам даром. Вы будете должны мне услугу.

— Сочту за честь, если вам понадобится от меня услуга, – на полном серьезе ответил я, и такой ответ доморощенному аристократу «сэру» Генри понравился – как клятва вассала своему сюзерену.

— Передавайте привет миссис Кэролайн, – попрощался со мной магнат и покинул бар.

Не успел он исчезнуть за дверью, за столик бесцеремонно плюхнулись два мелких, юрких типчика, в которых безошибочно угадывались янки.

— Мистер Найнс? Standard Oil Company of California, сокращённо Socal. Не уделите минутку вашего внимания?

О, компания этих проныр, «Сокал», мне хорошо известна. Уже начал продавать ей свою нефть. Непростая кантора с пугающим бэкграундом. Одна из «семи сестер», как окрестили в САШ семь компаний, на которые принудительно, благодаря усилиям прессы и лично президента, недавно разделили Standard Oil страшного и ужасного Рокфеллера. Процветала, сосредоточившись на нефтепереработке. И взяла на вооружение методы, с помощью которых Рокфеллер создал мировую монополию. Безжалостное истребление конкурентов вплоть до физического устранения, а не только с помощью демпинга или контроля железнодорожных перевозок. Не удивлюсь, если у них есть свои банды наемников. Именно на случай конфликта с этими парнями я и привлек Жириновского с его людьми.

— Не поделитесь, как прошла ваша встреча с мистером Генри? Вы не выглядите расстроенным.

— Идите к черту!

— Зачем так грубо? Нам есть что обсудить.

— Я продаю, вы покупаете. Вы же полностью сосредоточены на нефтепереработке. Нефтедобыча в Калифорнии – не ваш профиль. Кажется, у вас всего 2% рынка нефтедобычи в штате. Зачем что-то усложнять?

— До нас дошли слухи, что вы стакнулись с техасцами. Нам это не нравится.

— Америка – свободная страна.

— Без сомнений. А еще она уважает силу. Не нужно лезть в наш бизнес, и мы не тронем ваш. Качайте себе нефть полегоньку и пользуйтесь моментом, пока мистер Генри, а не «Сокал» контролирует перевозки. Ваши объемы нам не интересны настолько, чтобы лезть в ваш огород.

«Врут и уши не краснеют! Так я и поверил, что вас не волнует единственное известное месторождение в южной Калифорнии».

— Меня не запугать пустыми угрозами, господа. Я с ножа привык кормиться, а вы?

— Мы вас предупредили, – буркнули янки и смылись, заметив, что я приподнимаюсь, сжимая кулаки.

«Все предсказуемо, Вася, – думал я по дороге домой. – Идея с нефтеперегонным заводом – вот, в чем сейчас главная опасность. И мой счастливый билет в будущем. Значит, будем брать».

— Как все прошло, Босс? – встретили меня на подъезде к поместью миссис Кэролайн нетерпеливые братья Блюм.

— Все о’кей, парни. Падайте в тачку, прокатимся.

Изю и Осю уговаривать не пришлось. Они и так уже слюной изошли, глядя на «Серебряный Призрак». Роллс-Ройс привел их в полный восторг. Особенно, его бесшумный двигатель, не говоря уже о стильных обводах кузова.

Грунтовая дорога поднималась вверх через поля с пуансеттией, деревца которой были усеяны ярко-красными цветками в форме рождественской звезды. Тихо урча мотором, Роллс-Ройс взобрался на холмы, с которых открывался чарующий вид на ЭлЭй.

Город у наших ног – пока совсем не тот, во что превратится радужный Лос-Анджелес. Центр образовывали вполне себе современные дома с самым продвинутым транспортом на авеню. И одновременно песок на мостовых, занесенный из окружающих город пустынь, с которым пытались бороться с помощью зелени, парков, общественных зон и фонтанов. А вокруг все еще теснились поместья, похожие на «Эль Нидо» миссис Кэролайн, полудеревенские участки с двухэтажными коттеджами, а также Китайский квартал с домами в «национальном» стиле, Маленькая Осака, уродливый фабричный Догтаун и трущобы Соноратауна – не в пригороде, а в самой черте города. Будущий «Золотой треугольник» выглядел как пустошь с редкими фермами и рощами цитрусовых.[1]

— Красивый вид, только пыли, на мой взгляд, многовато, – отреагировал Ося. – Посмотрели и будя. Погнали праздновать!

— Оглянитесь, – усмехнулся я.

Братья Блюм послушно оглянулись. Недоуменно пожали плечами. Что нашел интересного Босс в унылой плоскости с лимонными ранчо и скромным поселком с единственной пыльной улицей, трамвайной линией и отелем? В неровной линии холмов, зеленевших вдали в прозрачной дымке?

— На что хоть смотреть? – не выдержал Изя.

— На что? На место, где будет наш дом.

— Здесь?! – пораженно воскликнули ребята.

— Да! Это место прозывается остролистым лесом. Голливудом.

[1] «Золотой треугольник» – это районы Беверли-Хиллз, Бель-Эйр и Холмби-Хиллз.

Глава 8. Дом, милый дом.

Как сказал один умнейший человек, «если ты жил в сарае, а тебе предложат построить дворец, ты построишь большой сарай». Мне-то по судьбинушке поближе казарма будет. Я не хотел жить в большой казарме! К черту, индивидуальные нары и крашенные белой краской бордюры! У меня в кармане приличные деньги и однозначное отсутствие вкуса в голове. Как и маломальских знаний в архитектуре.

Что делать? Обратиться к профессионалам.

Вот тут я влип как кур во щи. В очередной раз убедился, что ученье – свет, а неученье – как секс с незнакомкой: сперва приятно, потом разгребаешь последствия. Один поиск архитектурных бюро – мытарства, каких врагу не пожелаешь. Дальше – больше. Не знаю, где учили этих вундеркиндов от чертёжной доски, но одно они в своих колледжах (или не знаю, где таких фокстерьеров для охоты на лохов натаскивали?) выучили твердо. Разводу клиента на бабки путем выноса мозга с помощью специальных терминов.

Я, когда десяток усвоил, сразу себя зауважал. А что? Сидишь в теплой компании дельцов и так, между делом, прокинешь: «вы не находите, джентльмены, что у мистера N антаблемент косоват?» Если сразу в глаз не дадут, значит, в культурное общество попал. А если потом правильно среагируешь на заумь, вроде, «дорические капители нынче не в моде», точно сойдешь за всезнайку. Что-что, а пыль в глаза пустить в Америке любят.

В общем, когда я продрался сквозь дебри классических греческих колонн, расписанных в умных книжках до последней завитушки, наступил момент выбора. Один шибко умный не то профессор, не то шарлатан, на которого я положил глаз, вопреки подозрительному имени Эбинезер, клятвенно божился, что знает всех и вся в мире архитектуры. Прицепился как репей:

— Вам, сэр, сперва стоит определиться со стилем, который вам по сердцу. А уж потом подберем вам нужную школу – чикагскую, калифорнийскую, нью-йоркскую…

Совет был дельным. Наскоро обмозговав варианты, понял одно: с идеальным домом не прокатит формула «вам шашечки или ехать». Я же не новый русский, чтобы удивить весь мир кирпичным уродцем. Мне нужно такое, чтобы ух! В смысле, и удобно, и чтоб душа пела, и чтоб соседи потом не сказали: «этот господин – нувориш и нам не компания»! Я это выражение от архитекторов услышал и принял на вооружение. А как иначе? Соседи у меня ожидались непростые, хотя еще сами об этом не подозревали. Я купил под дом приличных размеров участок в Голливуде с шикарным видом на будущий Беверли-хилз за смехотворные, по моему мнению, деньги. И еще несколько, повыше – под будущую киностудию для Изи (но об этом пока тссс).

Поехал смотреть варианты вместе с профом и еще парочкой его то ли учеников, то ли младших партнеров, стоя рядом с которыми хотелось не отпускать руки с рукояти моего Боуи. Я и так весь на нервах: поездка ожидалась непростой. Выбор стиля – это вам не хухры-мухры!

— Викторианский Истлейк! – торжественно объявил проф, указав на красочный «пряник» в бело-розовых тонах с кокетливой башней.

Меня чуть не вывернуло наизнанку от вычурности сего творения, наряженного в деревянную резьбу.

— Понял! – тут же отреагировал гуру от архитектуры. – Судя по всему, Шато-де-ла-Вилль тоже не подходит?

— Это что? – еле выдавил из себя.

— Вы же из Нью-Йорка приехали? Пятая авеню. Дворец Вандербильдта.

— Только не это!

— Хорошо! Снизим планку. Большие белые колониальные колонны? – я замотал головой. – Фархверк? – я скривился, ибо, спасибо моим немцам, уже знал, о чем речь. – Галечный дом?

— Из морской гальки? Или отделка речным камнем? – рискнул блеснуть знаниями. – Видел такой в Сан-Каролине, The Saugos Cafe. Не мое!

Проф взлохматил чахлую гриву. Один из «учеников» решился на подсказку:

— Может, пуэбло?

Эбинезер (Господи, как же мне не хотелось его так называть!) заумно изрек:

— Мы пойдем другим путем! Скажите, уважаемый мистер Найнс, отчего вы выбрали ковбойскую шляпу? Вам близка эстетика прерий?

«Черт его знает, что он имеет в виду? – всполошился я. – Перегон скота, охота на бизонов, перестрелки с индейцами? Эти их дурацкие стремена? Или подшитые кожей широкие штанины, в которых запросто можно не то что паспорт – браунинг можно потерять? Или он мне фигвам хочет построить?»

— В каком смысле интересуетесь? – решил осторожно уточнить.

— Лучше покажу. Ехать недалеко, в Пасадену.

— Погнали!

Меня привезли к дому Игрока (или просто фамилия владельца была Гэмбл?). Что сказать? Мне понравилось. Как выразился проф, автор проекта отказался от всяких искусственных финтифлюшек и предоставил природе украшать дом так, как она украшает скалы. Сочетание дерева и камня, нависающих низкоскатных крыш, похожих на грузинские кепки торговцев гвоздиками, обилие зелени. Неплохо, неплохо! Но не хватает изюминки.

— Это и есть творчески переработанный стиль прерий, – удивил меня Эбинезер. – С добавлением японских элементов. Райт из Чикаго – гений!

— В принципе, мне направление нравится, – признался я. – Но с оговорками. Гонтовые крыши – мимо. Только черепица. Никакого дерева – только камень или декоративный кирпич. И хотелось бы нечто вроде внутреннего дворика – с фонтаном, мраморной плиткой и рядами апельсиновых деревьев, бугенвиллией и розами.

— Я же говорил: пуэбло! – вновь вмешался «ученик». – Ему нужен патио!

— Эклектика! – возразил проф. – Ранчо в неоиспанском стиле.

—Эээ… – вмешался я. – Зачем ранчо?

От меня отмахнулись как от надоедливого москита. «Ученики» оказались борзыми и в споре с Эбинезером не стеснялись ни в выражениях, ни в хватании за грудки.

— Эй-эй! Горячие архи! – растащил я спорщиков, когда осознал, что мое терпение на исходе. Откуда только у этих интеллектуалов берется кретинская привычка нести всякую чушь разной степени благоглупости? – В споре рождается истина, а не синяки! Быть может, послушаем мои мысли про то, что мне нужно?

— Вот! – заголосил проф, спугнув охранников дома, устремившихся было к нам проверить, что за чудики устроили потасовку у ворот приличного дома. – Как верно заметил Салливан, «форма следует функции».[1]

Я изложил свою концепцию «функции».

— Будет непросто! – тут же пришли к согласию непризнанные гении, мечтавшие за мои деньги забраться на свой арх-Олимп.

— Главное, чтобы вышло крепко! – сразу предупредил я, памятуя о лос-анджелесских землетрясениях в будущем и о недавней трагедии Сан-Франциско.

— Что-что, а строить на века – это наш конек! – уверили меня творцы будущих ревущих 20-х, чью творческую карьеру наверняка помножит на ноль Великая депрессия, а веру в силу бетона и стали – силы природы.

Отчего-то терзали меня неясные подозрения, что зодчие, на которых пал мой выбор, несколько увлеклись. Пусть тешатся, лишь бы трещины не пошли по стенам через год. И подвал не затопило, а дом не дал усадки.

«И попрошу, – решил я, – чтобы чикагцы провели экспертизу проекта. Все по-взрослому! Хорошо, что нет у меня домашней пилы с вопросом «куда деньги дел?». Для себя, любимого, строю. И для парней».

… Для братьев Блюм, по моей задумке, предполагалось возвести не только совместный со мной дом, но и парочку иных зданий. Автосалон на выезде из Лос-Анджелеса на границе с округом Ориндж и большой кинопавильон в самом Голливуде, который должен был заложить основу для будущей супер-пупер киностудии от «Найнс энд Блюм бразерс индастри». Такие были планы. Казалось, более чем реальные. На нефтевышках удалось сбросить текучку на техасцев из «Святого сахара», контролируемых Зигги. Джим Гиббсон и Стив Перри оказались отличными ребятами, и наше бизнес-партнерство крепло день ото дня. Пришла пора двигаться дальше.

«Как там говорят биржевики? Диверсици… Ну, кто придумал такое заумное слово? Попадись мне в руки, оторвал бы ноги! – заглянул в блокнотик, который специально завел на такой случай, и прочел почти по слогам – Дивер-сифи-цироваться. Нет, чтобы по-простому: разложить яйца по разным корзинам? Мне – нефтянку более широкого профиля, чем сейчас, Осе – автосалон, Изе – кинопроизводство».

С Джо было проще. Он влюбился в тачки, в запах машинного масла, в ветер, треплющий волосы, когда втопишь педаль газа до упора, в гаечный ключ, если нужно что-то подшаманить в авто, и, конечно, в возможность прокатить с форсом девчонок.

С Изей была проблема. Увы, пока у него не проснулись нужные гены, хотя моя память услужливо мне подсказывала: именно у русских евреев обнаружилась особая склонность к американскому кинопроизводству. Айзек продюсерства пока не понял, несмотря на мои намеки. Мечтал об ином. О том, чтобы блистать на экране. Смело в бой под дуговые угольные лампы, опасные для глаз, не пасуя перед любыми трудностями. Даже перед издевательствами над рожей, которую пачкали перед съемками диким разноцветным гримом. Я имел неосторожность затащить его в павильон на Алессандро-авеню, где снимали нечто вроде «Кармен». Сам-то туда отправился, чтобы навести мосты с киношниками и поглазеть на технологию съемок. А Айзек…

Говорят, так бывает: подойдет ребёнок к витрине магазина игрушек, замрет на мгновение – все! Песенка родителей спета! Как боевой ревун, постепенно набирающий громкость благодаря твердой руке дежурного по роте, так и мелкий спиногрыз будет усиливать свое «Хочу! Хочу! Хочу!», пока не добьётся своего. Вот и Изя нам с Осей всю плешь проел – вынь да положь ему кинороль.

«Положил», куда деваться. Даже денег давать не пришлось. Снимаемые сейчас короткометражки имели столь мизерный бюджет, сколь же нетребовательных режиссеров. Айзика засунули в кадр в роли актера второго планы, можно сказать, за тарелку супа. Я угостил обедом прыткого парня из Чикаго, Уильяма Селига, отвечавшего за создание фильма и всем представлявшегося полковником, хотя, по слухам, раньше занимался мебелью.

Кино слепили по-быстрому и выкатили на широкий экран в узких залах электрических театров ЭлЭй. Когда нам довелось лицезреть нашего друга на экране, не смогли удержаться от хохота, хотя смотрели совсем не комедию.

— Ося, почему ты похож на мулата? – все спрашивали мы по дороге из «Никельодеона», где, потратив по пять центов с человека, смогли оценить результат.

Будущая кинозвезда злился, ругался и пытался нам втолковать особенности ортохроматической пленки, на которую повсеместно снималось кино:

— Если не накладывать на лицо зеленые и желтые тона разной насыщенности, на пленке естественные розовые и красные оттенки становятся черными.

— А тебе почему не наложили?

— Грим очень дорог, – неохотно буркнул Изя. – Его делают только актерам первого плана.

— А почему вы, массовка, толпились как на базаре и мешали друг другу в кадре?

— Во-первых, я участвовал не в массовке, – возмутился Айзик, падая в кресло в нашем бунгало. – Во-вторых, мистер Селиг ничего нам не объяснял. Просто сказал: «стойте сзади». Тут все принялись махать руками, пытаясь привлечь к себе внимание. Тогда Селиг как заорет: «всем замереть!» Мы замерли, кто где был. Камера пожужжала, и нам сказали: «все свободны».

— Не съемки, а балаган. Неужели тебе понравилось?

— О!

Я задумчиво оглядел Изю с ног до головы. Чем бы ему помочь? Внезапно меня озарило. Сценический образ – вот что ему нужно!

— Ну-ка, актер погорелого театра, встань и надень мой костюм с пиджаком.

— Он же мне велик!

— Не спорь! Делай, что тебе говорят. И еще мой котелок найди и нацепи.

Айзек, путаясь в длинных брючинах, нарядился. Водрузил на голову шляпу.

— Теперь мои выносливые ботинки!

— Ты издеваешься? – взвился Изя. – У тебя нога на два размера больше моей.

— Надевай!

— Зачем?

— Братка! – подключился Ося. – Босс что-то задумал.

— По-моему, он задумал надо мной еще раз посмеяться.

Надел. Выжидающе уставился на меня.

— Ну?!

— Тросточку возьми. А теперь попробуй пройтись вразвалочку, крутя ее в руках.

Изя понимающе кивнул – до него в конце концов дошло, что я пытаюсь подобрать ему амплуа. Так и выразился, прежде чем принялся вышагивать из угла в угол по диагонали комнаты, то и дело меняя по моей команде походку. Выписывающая петли тросточка грозила и нашим головам, и напольным светильникам.

— Не то, не то, – бормотал я себе под нос, но Изя слышал. Щеки его розовели.

— Может, без тросточки? – заикнулся он. – Или без котелка?

— Все нужно!

На мой печальный вздох последовала ожидаемая реакция:

— Я, вообще-то, школу актерского мастерства посещал! Если такой умный, сам покажи.

Ося попытался вступиться за друга:

— Правда, Босс, объясни, чего ты добиваешься?

Как объяснить? Сказать, что образ маленького человечка в котелке, костюме с чужого плеча и тросточкой завоюет весь мир?

«Ой, а усы-то я забыл! Углем нарисовать? Нет, не поможет. Ларчик открывается элементарно – нужен Чарли Чаплин, а не Изя».

Он все понял по моему помрачневшему лицу – образ не удался, фанфары не взревели, аплодисменты откладываются на неопределенный срок.

— Раздевайся! – устало подвел я итог смотринам.

Следовало отдать Изе должное, он принял приговор, не меняясь в лице. Надежда в его глазах хоть и потускнела, но еще жила. Не сбежала, как последняя фишка из кармана азартного игрока. Ибо осталась вера. В меня, в Босса, который решает все вопросы.

«Придется пошевелить извилинами, – пообещал я себе и Айзику. – Но попозже. Сперва с домом закончу».

… Коли так вышло, что строительство киностудии временно откладывалось, ограничился покупкой под нее земельного участка в Голливуде. За 25 акров (10 гектаров) с меня взяли 36000 долларов. Деньги немалые – тот же Хантингтон в Сан-Марино заплатил всего 400 долларов за акр. Но я знал, что они окупятся с лихвой и довольно быстро. Процесс уже пошел. Мой знакомый Селиг активно приглядывался к месту, а узнав, что я уже покупаю, взял да приобрел себе разрушенное ранчо, от которого осталось несколько сараев. На нас обоих смотрели как на буйнопомешанных. Транспортная доступность Голливуда оставляла желать лучшего. Да, была узкоколейка и трамвайчик. Вот только дорога на нем занимала до Лос-Анджелес-Сити почти два часа. И что? У меня вообще-то Роллс-Ройс есть, а Ося активно осваивал езду на не менее шикарном Packard в кузове Landaulet (подарил ему на Рождество).[2] А те, кто рассуждал «захочешь покурить – убей на дорогу полдня из-за паршивой сигары, это ж никаких сил не хватит», пусть идут лесом.

Четвертую часть всей моей земельной империи занимал склон холма, красиво спускавшийся в лимонную рощу. Вот на нем-то я и решил возводить себе дом – не на унылой плоскости, а с несколькими каскадами сада, с лестницей, упирающейся в бассейн.

Когда я о нем заикнулся, меня посчитали уже не идиотом, но сумасшедшим. Муниципалитет испытывал хроническую проблему с водой. Ее просто-напросто не хватало. Кому нужен бассейн, если нет воды?

— Вы полагаете, что властям Лос-Анджелеса удастся провести воду в город, а Голливуд решит присоединиться? – пытал меня при встрече Эбинезер. – Все очень сложно, насколько я мог слышать. Есть лишь одно место, откуда можно зацепиться акведуком – река Оуэнс. Но жители ее долины против…

А мне-то почем знать, откуда в будущем взялась вода в Голливуде? Только помню, что все крутые виллы на окрестных холмах непременно будут с бассейнами. А значит, воду рано или поздно сюда проведут. И зачем мне терпеть стройку в доме, который уже успею обжить? И как же быть без бассейна, раз я такой весь из себя процветающий капиталист в ковбойской шляпе?

«Бассейн – это вещь! Правда, мне еще братьев Блюм учить плаванию, чтоб не потонули».

— Бассейн, лестница к нему и фонтан в патио – без этого никак!

— Мистер Найнс! Не могу не предупредить: пока Голливуд, как и весь Лос-Анджелес, не решит вопрос с большой водой, даже ваш фонтан, не говоря уже про бассейн, останется сухим. Систему фильтрации еще не изобрели. Вода в замкнутой системе очень быстро зацветет…

— Плевать!

— Желание клиента – для нас закон, и мы выполнили все, как вы заказывали. Даже подготовили макет, чтобы вы смогли все увидеть вживую.

«Ученики», неожиданно превратившиеся во вполне благопристойных сотрудников архбюро, торжественно сняли большой бумажный колпак и открыли моему взору дом моей мечты.

Вау!

А ведь неплохо. Я бы даже сказал: бомба! Все, как заказывал. Большой двухэтажный дом для братьев Блюм с общей зоной для совместных посиделок на первом и с личным пространством для каждого в правом и левом крыле – на втором. Это сейчас они станут бузить и восклицать: «зачем нам столько комнат?!» Но жизнь не стоит на месте. Обзаведутся половинками, детишки пойдут…

«Чур, меня, чур! Нам только детсада не хватало».

Но и этот случай я предусмотрел. Для меня был предусмотрен отдельный дом, соединенный со вторым открытой галереей на уровне второго этажа. Не такой просторный, с меньшим числом комнат, чем у братьев, но зато с оружейкой и большим кинозалом на первом этаже! Выглядело мое жилище как блокгауз. С узкими окнами, всего с одним входом со стороны сада, на который глядел балкон моей спальни – единственное уязвимое место обороны.

— Вы будто защищаться от индейцев собрались, – сетовал проф, покорно реализовав мои хотелки.

— Кто знает, как может сложиться ситуация? – пожал я плечами. – Я следую четкому британскому правило: мой дом – моя крепость!

— Вообще-то, это выражение следует понимать иносказательно. А вы еще и забор двухметровый заказали перед Сансет-стрип.

— Все хорошо, проф! Мне нравится ваш проект. Когда приступим?

— Изыскательские работы мы выполнили еще на стадии проектирования. Осталось выбрать подрядчика. И приступить к созданию эскизов интерьеров.

Я застонал в голос. Когда на все найти время? Как разорваться на пятерку маленьких Васей, которые смогли бы одновременно тянуть все направления? Особенно, связанное с кинопроизводством. Раз уж я взялся возводить дом в Голливуде, накупил земли под будущие киностудии, мне сам Бог велел освоиться в этом бизнесе. Раз надежда на Изю пока скорее мертва, чем жива, придется все самому.

А еще автосалон – не шоу, а торговая точка, фордовское агентство. Пришло время поплотнее заняться продвижением марки «Форд» в Лос-Анджелесе. Из Детройта уже пишут: «вы, мистер Найнс, парень не промах, но ждем от вас новых свершений».

— Проф! Когда будет готово мое здание под автосалон?

— Осталось недолго, мистер Найнс. Работы идут полным ходом. Мистер Блюм в курсе.

— И все же? Когда ленточку перережем?

— Полтора-два месяца, сэр.

Фух! Нужно срочно переключаться на демонстрационную модель «Т». Не открывать же лучшее агентство Форда во всех Штатах показом обычной «Жестяной Лиззи»? Коль я пообещал мистеру Генри нечто выдающееся, так тому и быть. Научим хроноаборигенов глубокому тюнингу!

И когда только я найду время заняться кино, ума не приложу.

[1] Л. Салливан – знаменитый теоретик чикагской архитектурной школы начала XX века. Ф.Л. Райт – выдающийся архитектор того же времени, дом Гэмбла в Пасадене – его творение.

[2] Популярный в начале XX века кузов ландоле: водителя и переднего пассажира отделяла перегородка от задних, защищенных откидным верхом. Переднее сидение могло быть открытым или полностью закрытым от непогоды, как в случае с Packard 1900.

Глава 9. Кино и тачки.

Как часто мы оцениваем то, что постоянно мелькает перед нашими глазами, совсем не так, как оно того заслуживает. Бывает, серьезно недооцениваем. Бывает, наоборот. Сколько раз в прошлой жизни я видел тот же «Форд Т» в кино! Гангстеры, чекисты – кто только на нем не мелькал в кадре исторического фильма. И почему-то само собой возникало чувство, что столь популярная машина должна быть хороша, раз ее выбрали миллионы.

Первые подозрения, что я крупно ошибался, возникло еще в Детройте, когда я полазил-пощупал-понюхал прототип. С той поры прошло полтора года, и первая серийная машина выехала за пределы завода. Еще через полгода до меня добрались заранее предзаказанные мной экземпляры. Тогда-то и настигло меня озарение, что просто не будет.

Я пошел ва-банк: чуть ли не первым из имеющих дилерский контракт принялся слать и слать деньги в Детройт. Еще не видев и не сидев за рулем того автомобиля, в который превратился прототип. Даже не имея как такового автосалона, который еще предстояло построить. Была уже куплена площадка, получено разрешение на строительство. Рабочие только приступили к возведению фундамента. Я же устроился в самом настоящем сарае, оставшемся от прежнего владельца, развесил рекламные щиты на всех выездах из Лос-Анджелеса и стал собирать заказы и предоплаты.

Форд сперва обозвал меня идиотом, но очень быстро переменил свою точку зрения, когда от меня потекли денежки. Идея открыть агентство не в центре города, а на окраине показалась ему слишком революционной. Но он не мог не признать, что в этом что-то есть, когда счет моих заказов перевалил за полтысячи. Я видел то, что скрывалось от его глаз за дальностью расстояния – поток колясок, устремлявшихся каждый выходной на пляжи Лонг-Бич. Эти экипажи непрерывным потоком вливались в округ Ориндж, а вечером возвращались обратно – и все мимо моего сарая, облепленного рекламой. Я рассчитывал пересадить каждого ездока с козел за руль.

Признаться, риск был велик, и его пришлось бы закрывать собственными свободными деньгами, которых становилось все меньше и меньше. Вот-вот мог наступить момент, когда мне пришлось бы продать свой НЗ в виде акций, нагло уворованных у биржевых спекулянтов Нью-Йоркской Фондовой. Этого делать категорически не хотелось, ведь за 1908-й индекс Доу Джонса вырос на рекордные 46,64% и останавливаться не спешил. Богатеть, пальцем о палец не ударив – это так приятно!

Продавать не понадобилось. Вместо того, чтобы расстаться с акциями, получил невероятно важный урок как торговец: скидка продает! Нет, лично я сейлов не устраивал. За меня все сделал Генри Форд. Достаточно было объявить цену на будущую машину, как клиент повалил. 850 долларов за будущую модель «Т». Цена немалая, годовая зарплата рабочего. Но посильная для компетентного бухгалтера, получавшего 2000 долларов в год. Или для ветеринара (1500-4000), или для инженера-механика (5000). Уже тот факт, что у ближайших конкурентов машина стоила на 30% дороже, запустил магию продаж дырки от бублика. Никого не смущало, что я сижу в сарае. Достаточно показать клиенту агентский контракт и ткнуть пальцев в начавшуюся стройку – и все, заказчик спекся. «Куда деньги сдавать? В бидон из-под молока? О’кей, сэр. Буду ждать машину, сэр. Премного вам благодарен, сэр». Фантастика!

Конечно, пришлось покрутиться. Одному прямо намекнуть, что предложение весьма и весьма ограничено, другому – пообещать подарить запаску, третьему – пойти на встречу и взять у него символический авансец, а не половину стоимости авто. Так или иначе, я вырвался в лидеры среди фордовских агентств по количеству принятых заказов.

Сперва радовался. Потом заочковал – вместо рекордной прибыли дилера мне грозило наибольшее среди агентов количество тумаков. В сентябре 1908-го за ворота завода на Пикетт-авеню выкатилась первая машина. Но вместо того, чтобы ехать в Калифорнию, она отправилась за океан, на международный салон. Затем пришла очередь тех, кто заказывал машины прямо на заводе. Ладно, еще подождем. На Рождество прибыл подарочек от мистера Форда. Тут мне окончательно поплохело.

Опасаясь, что заждавшиеся клиенты меня разорвут из-за одной единственной машины, я не решился ее выставить как демонстрационный образец. Тайно утащил ее в Голливуд, чтобы наконец-то понять, чем я, собственно, буду торговать. Вот там-то меня и ждали открытия, подарившие мне первые седые волосы.

Вернее сказать, открытия посыпались на меня еще до того, как мы спрятали машину на голливудских холмах. Вместе с авто прибыл механик, он же инструктор по вождению, он же будущий главный ремонтник. Дело происходило глубокой калифорнийской ночью, которая должна была помочь нам, избежав лишних глаз, добраться до нужного места.

— Дурная затея, сэр, ехать по темноте. Фары ни хрена не светят, чтоб вы знали.

Я окрестил инструктора Роклина из Детройта Сырным Рокки. На боксера Рокки Бальбоа он не тянул. Скорее был похож своей комплекцией и большими рыжими усами на Рокфора, дружка Чипа и Дейла. Такой же добродушный увалень, он меня напряг не по-детски.

Посмотрел на фары. Ацетиленовые, а не электрические, запитанные от газового генератора на левой подножке. Рокки зажег их вручную. Света от них и вправду с гулькин-пулькин – метров до десяти, да и то еле-еле. Зажав открытый всем ветрам «фордец» между Роллс-Ройсом и Паккардом, как мелкого Ваньку-дурака между статными братьями, тронулись, помолясь, в сторону Голливуда под грохот из прямоточного глушителя жестяного гостя из Детройта.

На крутом подъеме «форд» заглох.

— Что случилось, Рокки?

— Нормально все! – успокоил нас Роклин. – Помогите мне развернуться. Задом взберусь в горку.

Я схватился за голову. Это что за прогрессивный способ преодоления препятствий?! Оказалось, что бензин поступал в мотор самотеком. По прямой или под горку все отлично, но вот при движении вверх тут же вылезла проблема.

С грехом пополам добрались до места. Закатили «форд» в заранее подготовленный сарай. Зажгли многочисленные керосиновые лампы. Сырный Рокки вывалил на пол гору гаечный ключей.

— Разбирайте. Будем знакомиться с «Лиззи». Заодно проверим все стяжки.

Познакомились. Протянули все гайки. Седых волос у меня прибавилось.

Во-первых, Рокки меня огорошил сногсшибательным заявлением. Та машина, которая до нас добралась, и то, что мы будем в скором времени продавать – это разные авто. Представленный экземпляр имел две педали плюс два рычага слева от водителя, а будут три плюс один. То есть, система управления газом, переключения скоростей и торможения получит принципиальные отличия. Придется переучиваться управлению (впрочем, это скорее плюс – меньше будет ругани с клиентами, которым достанется продвинутый образец). Еще новость: нас ждала машина с более широкой базой. В Детройте решили, что для южных штатов с его бездорожьем больше подходит увеличенная колея – 60 дюймов вместо стандартных 56. Прав Форд или не прав, я не брался судить.

Во-вторых, отделка и комплектация. Еще на станции я не мог не заметить отсутствия передних дверей и лобового стекла. Оказалось, что двери пока не предусмотрены, а стекло – это дополнительная опция. И такие, казалось, неотъемлемые атрибуты любого авто, как спидометр и брезентовый верх для кузова «туринг» (Рокки объявил, что из разработанных шести вариантов кузова рассчитывать пока нужно лишь на два – на Touring и Landaulet). Обивка сидений из толстой натуральной кожи черного цвета особой «бриллиантовой» выделки выглядела дешмански. В общем, экономический вариант, как ни крути.

— Клиенты не ропщут, – успокоил нас Сырный. – Главное, чтобы ехала.

— И как? Едет?

— Ну, мы же добрались до места, – «со скрипом и задом наперед», так и хотелось мне добавить. – Вы не смотрите, джентльмены, на внешний вид. Скажу вам по секрету, как нашим лучшим дилерам: машина только кажется пародией на авто. Она реально создана по новейшим технологиям. Облегченное шасси с использованием ванадиевого легирования позволила снизить вес до 1100 фунтов и добиться для машины впечатляющей скорости более сорока миль в час. Руль имеет планетарный усилитель. Двухскоростная планетарная коробка передач не имеет аналогов и дарит немало возможностей. Да, на ходу «форд Т» дребезжит и лязгает, но…! Поперечные рессоры и мосты с приличным ходом подвески делают машину практически неубиваемой, а маневренность выше всяческих похвал.

Когда рассвело, решил лично проверить слова инструктора. Ну, что сказать? Я поездил в своей жизни на разном – на БТР по буеракам и под обстрелом, на ушастом «Запорожце» с форсированным движком от «Порше», на ржавом «Жигуле» с прогнившим до сквозных дыр полом, даже на «Пазике» с табуреткой вместо сиденья. Но никогда мне не довелось кататься на канистре с бензином. Непередаваемое ощущение – знать, что сидишь на бензобаке. Отсутствие дверей «удачно» вписывалось в примененную в «тешке» формулу «тормоза для трусов». На скорости выше 15 м/ч лучше не пользоваться трансмиссионным тормозом, чтобы не слететь с дороги. Приходилось хвататься за рычаг, подающий усилие на бронзовые тормозные накладки в барабанах на задних колесах, и тянуть изо всех сил. А для аварийной остановки следовало нажать одновременно на обе педали и потянуть рычаг трансмиссионного тормоза назад до упора. «Форду» явно не хватало переднего бампера, ибо любителей «целоваться» с препятствиями появится с избытком.

А еще педали, рычаги и рычажки подачи газа… Ручное выставление угла зажигания… Запуск двигателя с помощью ручки-магнето, грозившей серьезным вывихом пальцев… Чтобы научиться управлять этой тачкой, требовалась изрядная практика и подробнейшее знакомство с инструкцией с последующим запоминанием всех пунктов. Чтобы, к примеру, не перепутать торможение с включением заднего хода – педаль-то одна![1]

Я пребывал в противоречивых чувствах. С одной стороны, приятно продавать роскошные машины. Ходишь по салону этаким гоголем, снисходительно поглядывая на посетителей, среди которых хорошо если один из десяти имеет возможность забрать у меня блестящую лаком, обтянутую первоклассной кожей и отделанную деревом ценных пород красавицу. С другой, как верно кто-то заметил, если хочешь стать миллионером, продавай миллионам. К черту дешевые понты! Едет – значит, Рокки прав, машина найдет своего покупателя в немалом числе. Форд сделал хорошую машину – проверено временем! Значит, будем сеять разумное, а доброе складывать в карман.

Еще раз внимательно осмотрел доставленный мне экземпляр. Не мог не заметить противоречий. Зачем столько бронзы? Плоский радиатор, накладки на деревянном щите моторного отсека, бандажи на деревянных ступицах и спицах колес. На деревянных, Карл! Они, кстати, двух размеров, и, соответственно, водителю придется возить с собой не одну, а две «запаски». И ремонт такого «диска» занимает, как я уже выяснил, целые сутки. Хорошо хоть Данлоп уже изобрёл быстросъемную шину и Гудьир – метод вулканизации камеры. Но прорех хватает – прежде всего, в качестве покрышки. Здесь есть над чем работать, но явно не сейчас.

Если и есть где руку приложить, то, в первую очередь, именно в области резины. Найти химика, запихнуть его в лабораторию при «Священном сахаре», который постепенно переделывается в нефтеперегонный заводик, и искать метод укрепления каучука сажей. А под самый конец добавить, как вишенку на торте, армирование покрышки волокном. И – бац! Мишлен и прочие «Гудиеры» в пролете или стоят ко мне в очередь с протянутой рукой.

Мечты, мечты! А реальность такова, что к открытию дилерского центра ни черта я не успею что-то придумать. Даже смешно сейчас воспоминать мои идеи о литых дисках, спойлерах или форсировании движка. Форд выжал максимум при нынешнем уровне технических возможностей и инженерной мысли. Тюнинг, ёксель-моксель! Мне бы грамотно поставить работу автосервиса – и то получится прорыв!

… Здание автосалона возвели достаточно быстро. Я не стремился подражать образцам, которые видел в Нью-Йорке – торговые залы, больше подходящие для продажи одежды или чего угодно иного, но не автомобилей. Зачем мне нужны резные перила или фонари в стиле ар-деко на точёных столбах? Зачем возводить балконы, на которых толком машину не обойдешь по кругу? Все должно быть просто и универсально, как и продаваемый нами «Форд Т». Бетонные стены, конструктивные голые колонны, большие прозрачные витрины и побольше рекламы на дороге, вплоть до демонстрационного образца, задранного в небеса. Я собирался продавать тачки не толстосумам, которые привыкли к окружающей роскоши, а неудачникам.

Именно так окрестили моих клиентов немногие важные посетители вечеринки в честь открытия.

— Форд придумал машину для неудачников – для тех, кто не может себе позволить что-то престижное, – разглагольствовал некий дядя, поблескивая бриллиантовой заколкой в галстуке и попивая дармовое шампанское. – Вот вы, мистер Найнс, ездите на Роллс-Ройсе. Ваш партнер, Джозеф Блюм – на Паккарде. А «форд»? Это же вуатюретка по отделке – трёхколёсный велосипед.

Велосипед не велосипед, а машины разлетались как горячие пирожки. Только успевали деньги в банк отвозить. И люди просили еще и еще. Врачи, адвокаты, коммивояжеры. Даже фермеры оценили. Мое настроение первого дня знакомства с «фордом Т» выписало резкую кривую и, сменив вектор, устремилось вверх…

Схожую метаморфозу претерпело мое отношение к кинематографу. Как только я разгреб дела с автосалоном, вернулся к идее заняться кинопроизводством. Если сперва я смотрел на него как на нечто уныло-убогое, то, по примеру с «фордом», изменил свою точку зрения.

Глупо предъявлять какие-либо претензии только встающему на ноги кинематографу. Увлеклись вестернами или комедиями затрещин? Так все на потребу публике – иммигрантам, плохо знающим язык. Отсутствует фантазия, сюжеты повторяются от картины к картине? А куда деться, если «Никельодеоны» взывают: дайте еще, дайте больше! На экране все выглядит слишком манерно? Просто ни режиссеры, ни актеры не поняли, что сцена и экран – это далеко ни одно и тоже. Про нечеткую картинку вообще молчу. Качество аппаратуры – даже осветительной – оставляет желать лучшего. Могу многое подсказать – главное не заиграться в всезнающего патриарха.

Отчего ж сейчас не начать, когда входной билет стоит копейки? Причем, копейки, в смысле, центы, в прямом и переносном смысле – в финансовом и творческом. Но, даже имея на руках такой джекпот, как послезнание, вряд ли я добьюсь серьезного результата, не имея таланта. Просто идей мало – нужен кто-то, кто сможет их воплотить. А иначе любые мои предложения в лучшем случае останутся в категории «что-то такое слышали».

Довольно быстро выяснилось, что я выбрал весьма неподходящий момент для старта. В декабре 1908 года была учреждена Кинематографическая патентная компания, в просторечии получившая название «трест Эдисона». Ее задача заключалась в том, чтобы регулировать все области киноиндустрии — от производства до проката. Эдисон производил киноаппараты, защищенные патентом. «Кодак», вступивший с ним в картельный сговор – кинопленку. Негативную, более мелкозернистую, чувствительную и дорогую, и позитивную, на которой печатали прокатные копии. И, по мнению треста, именно пленка выступала товаром, и все были обязаны ему платить, вне зависимости от того, что на ней снято – шедевр или полная ерунда. Качество фильма вообще не принималось в расчет. Чтобы скрутить в бараний рог кинопроизводителей и прокатчиков, Эдисон пользовался всем – и тем, что французская пленка братьев Люмьер не могла конкурировать из-за высочайших таможенных барьеров в САШ, и тем, что мог позволить себе дорогостоящие судебные тяжбы. Его трест даже не брезговал прибегать к незаконным методам, вроде подкупа свидетелей и услуг мафии – к набиравшим силу сицилианским семьям из Маленькой Италии.

— Понимаешь, Баз, – разъяснил мне мой новый приятель Уильям Селиг, тот самый продюсер и режиссёр, который взял Изю в свой фильм, – я боюсь. Сожгут мне оборудование или еще что сотворят. Половину «никельодеонов» под себя подмяли. Как ни упирался, а все же пошел в трест на поклон, пока еще есть возможность купить лицензию.

— Вступил?

— Куда деваться? Я же связан с Чикаго, там мой основной офис. Но многие не хотят ложиться под трест и подумывают о переезде на Западное побережье. И как ты догадался скупить участки в Голливуде? Независимые выстроятся к тебе в очередь с просьбой об аренде. Если ты еще возведешь павильоны…

Мы обедали в кафе Belmont, расположенном в центре на пересечении Пятой и Мэйн-стрит. Мексиканский ресторанчик с «испанским меню» предлагал посетителям энчиладас, карне сека кон арроз и чили релленадос. На фаршированный перец чили я не решился, выбрал себе рис с тонко нарезанным вяленным хрустящим мясом – блюдо, полюбившееся калифорнийцам со времен «золотой лихорадки». Пожара во рту не случилось, и я мог рассуждать здраво.

— Уил, ты знаешь такого парня, Эдвина Портера?

— Это который снял «Большое ограбление поезда»? Талантливый режиссер. Новатор. Он использовал для съемок механический манекен. Не говоря уже о зрелищных трюках и пиротехнических эффектах. Да и потом не стоял на месте. Первым ввел титры в свои фильмы, чтобы зрителю легче следить за сюжетом. Непрерывный монтаж – знаешь, что это такое?

Я покачал головой.

— На меня его картина произвела оглушительное впечатление. Всего 12 минут, но зато каких!

Я не лукавил. Портер запомнился мне даже последним кадром своего фильма – крупным планом стреляющего в зрителей ковбоя-грабителя. А ведь с момента выхода на экран «Большого ограбления» прошло шесть лет. Для той гонки, в которую ввязались кинопродюсеры, огромный срок.

— Проблема Портера в том, что он связался с Эдисоном. Мистер Томас на синема смотрит, как на проделки «культурных папуасов». В итоге, Эдвин так и не смог реализовать весь свой потенциал. А ведь мог бы создать свою школу.

— Сможешь нас познакомить? Если он согласится на встречу, оплачу ему дорогу до Калифорнии и обратно, а также проживание в лучшем отеле ЭлЭй.

— Не проблема. Думаю, он примчится. Кто в здравом уме не захочет прокатиться в Калифорнию на дармовщинку? Но я так и не понял твоего намерения. Неужели ты хочешь включиться в безумие под названием кинопроизводство?

Уил догадался верно. Именно хотел и был готов тратить деньги. С Портером. С непризнанным, а скорее, с нереализовавшим себя гением, о котором, дай Бог, вспомнит в будущем пара десятков кинокритиков. Ну да не беда, неприятность эту мы исправим!

Когда он прибыл ко мне на встречу в ЭлЭй, с трудом нашел время, чтобы не торопясь посидеть и все обсудить. И все же выделил на него насколько дней – Портер оказался заядлым рыбаком и попросил отвезти его в долину Сан-Фернандо. Там, среди речушек, озер с форелевыми фермами и природных источников у подножия холмов, в окружении ветхих хижин переселенцев середины прошлого века пряталась местная достопримечательность – старейший в штате отель «Спортивный дом», Sportsmen’s Lodge. Его только-только выкупил Гарри Чандлер, зять издателя «Лос-Анджелес Таймз» генерала Отиса. Уединенное местечко пользовалось спросом. Здесь любили отдыхать отцы города и просто влиятельные бизнесмены, утомившиеся окучивать на бабки работяг и реднеков. Заводить с ними знакомства в мои планы не входило – подобные типы вызывали у меня изжогу. Но разговор с Портером стоил того, чтобы потерпеть.

Ловля ручьевой форели требовала опыта, которого у меня не было, и тишины, которую мне так и тянуло нарушить важной беседой. Чтобы не испортить с Портером отношений, сидел на бережке и медитировал, пока он забрасывал и забрасывал снасть. Пухлощекий усач Эдвин никак не мог угомониться. Таскал рыбок с характерным мраморным окрасом одну за другой и… отпускал. Зачем нужна такая рыбалка? Как можно отпустить добычу? Странные люди, эти спортсмены-рыбаки, не мог не прийти я к логичному выводу.

К серьезному разговору приступили ближе к вечеру. Привели себя в порядок в выделенном нам бунгало, стилизованном под рыбацкую хижину, переоделись к обеду и отправились в основной корпус. Дождавшись коктейлей, обменялись дежурными фразами.

— Эдвин, как вам работается у Эдисона? – приступил я к осаде.

— Странно, что вы спросили. До вас дошли слухи, что я собрался от него уходить?

— Куда, если не секрет?

— Планирую покончить с эксплуатацией моего имени ради дешевого производства. К черту фильмы. Займусь симплексными кинопроекторами. Почему вы спрашиваете? Готовы поучаствовать в бизнесе? Мне кажется, весьма интересное направление. Я уже занимался тонировкой кадров. Но хочу замахнуться на большее.

— Нет, Эдвин. Техническая сфера меня мало интересует. Творчество – вот, что не дает мне покоя.

— Вы любитель? Хотите поиграть в съёмки шедевра?

— Нет. Планирую профинансировать и спродюсировать полнометражный фильм.

— Полный – это насколько?

— Часа полтора-два.

— Вы серьезно? Австралийцы попытались не так давно. Неважный, на мой взгляд, результат.[2]

— Не берусь судить о причинах их неудачи. Но думаю, у них просто не было Эдвина Портера.

Режиссер смущенно закашлялся и отпросился «помыть руки».

Пока его ждал, рассматривал собравшихся в зале «спортсменов». Одна компания за столиком у стены, завешанной муляжами рыбацких трофеев, привлекла мое внимание. Уж больно надменные типы там сидели. «Мы хозяева жизни», – говорил каждый их жест, каждое небрежно брошенное слово. Среди этих псевдочемпионов блесны и лески выделялся один, самый старший. Дед лет семидесяти с представительными манерами бывшего военного. Он зацепил краем глаза мой пристальный взгляд и возмущенно ответил своим.

Нашу игру в гляделки прервал вернувшийся Портер.

Не успел он усесться, как к нашему столу подлетел тот самый дед. И весь его вид, включая воинственно топорщащиеся седые усы, неумолимо свидетельствовал: сейчас будет скандал.

— Что ты тут позабыл, чечако?! – завопил бодрый широкоплечий старик. – Что вынюхиваешь? Детектив? Кто тебя нанял?

— Прошу прощения, вы не представились…

— Гаррисон Грей Отис. Бригадный генерал в отставке.

— А, главная акула пера в местном болоте? Генерал, вы много видели шпиков, разъезжающих на «Серебряном Призраке»?

— Кто ты?

— Базиль Найнс, бизнесмен, нефтедобытчик и инвестор.

— Прощелыга ты, Найнс! Я о тебе наслышан. Прибыл сюда, чтобы лезть в чужие дела? Проваливай!

— Дедуля, ты форелевую уху ел? – спросил я по-русски и попытался на английском передать несложную игру слов.

— Мерзавец! Вон отсюда! – брызгая слюной, насиловал свой когда-то командирский голос наливающийся опасной для его возраста краснотой генерал. Густая пунцовость особенно резко выделялась на фоне его белых усов и неряшливой бородки, похожей на клок травы под нижней губой.

«Как бы удар не хватил генерала! Знаю этот типаж. Хоть в отставке, но по-прежнему считает всех своими подчиненными, обязанными подпрыгивать по первому его слову».

— Папаша! Хватит портить людям вечер. Мы заплатили деньги и получим свое, хочешь ты того или нет.

— Гарри вернет вам все до копейки. Убирайтесь!

Съежившийся Портер оказался из породы людей, которых может напугать свет газового рожка.

— Давайте, мистер Базиль, вернемся в наше бунгало.

Усилием воли подавил вспыхнувшую злость, окинул генерала презрительным взглядом. Выпрямил спину, как на плацу, и, громко печатая шаг, вышел из зала вслед за плетущимся режиссером.

— Позер! – раздалось мне в спину.

«Чего прицепился ко мне этой ублюдочный старикашка?» – недоумевал я всю дорогу.

— Вернемся к нашему разговору, мистер Портер, – начал я, когда мы уселись на скамейке у бунгало и Эдвин немного успокоился.

— Я надеюсь, вы не шутили, Базиль?

— Какие уж тут шутки? У меня есть деньги. Есть площадка в Голливуде, на которой я готов быстро построить нам съемочный павильон. Есть команда людей, на многое способная.

— А как же трест Эдисона? Вы купили лицензию?

— К черту Кинематографическую патентную компанию. Здесь, в Калифорнии, им ловить нечего. Я не сказал вам главного, Эд. У меня есть идея шикарного сценария. Даже придумал название. «Великое ограбление банка».

— Не могу не найти ассоциации с моим старым фильмом, – усмехнулся режиссёр.

— Вы верно все уловили, приятель. Но не суть. Только представьте… Пустыня. Из песка под палящим солнцем торчит голова. Это человек, которого решили казнить его враги таким страшным способом. Кадр меняется. К нему ползет змея…

— Браво, Баз. Вы неплохо подготовились. Именно я ввел понятие кадра вместо сцены. Но прошу вас, продолжайте. Мне уже жутко интересно.

[1] Сложность управлением «фордом Т» считалась настолько высокой, что в будущем для езды на нем в ряде штатов требовалось сдать отдельный экзамен. Между тем, нельзя не признать: система получилась стройной и при обретении должных навыков водитель мог ездить не напрягаясь (если не в горку). Вплоть до того, что на второй скорости включался своеобразный режим автопилота.

[2] Имеется в виду австралийский 70-минутный фильм «Подлинная история банды Келли» 1906 г.

Глава 10. Фильм, фильм, фильм!

— И его закапывают в песок! По шею!!!Портер после «моей» сценарной идеи, которую я выкрикнул словно ребенок, указывающий на пролетающий в небе самолет, даже чуть отшатнулся. Стал смотреть на меня с удивлением. Вздохнул. Что сказать? Довел я его за эти недели, пока мы работали над сценарием.

— Что? – спросил я Портера, хотя примерно представлял, о чем он сейчас думает.

— Знаешь, Баз... – Эдвин искал слова. – Ты только не обижайся.

— Какие могут быть обиды? – я легко улыбнулся. – Без обид. Выкладывай.

— Может, я и знаю тебя совсем недолго... – Портер продолжал дипломатический вариант беседы. – И, может, я ошибаюсь... Но нет! – наконец, скинул "приличия". – Нет! Я хорошо разбираюсь в людях! Очень хорошо!

— И что тебе говорит "разборка" меня?

— Что ты, конечно, не прожектер. Хорошо и грамотно ведешь дела. Но я и представить не мог, что у тебя так развито воображение.Литературное, скажем так. Или сценарное, если тебе угодно. Наоборот. Я был уверен, что ты – сухарь! Но – каюсь. Ты столько всего накидал за эти дни... Столько, что поневоле мне хочется спросить: может, ты не тем делом занимаешься? Может тебе нужно начать писать? Только системности тебе не хватает, вот что я тебе скажу.

В общем, закономерный вывод, с известной долей подколки, а не лести! Иного и быть не могло. Нет на самом деле у меня никакого литературного или сценарного воображения. Увы, дурак дураком. Неуч. И книг не читал, и кино особо не жаловал в своем времени. Если пиф-паф какой-нибудь – смотрел, конечно. Все прочее – побоку. Хотя как раз моя учительница литературы пыталась всеми силами нас, урюпинских долбоклюев, приучить к прекрасному. И к книгам, и к фильмам. До сих пор помню, как горели у нее глаза, когда она всех повела на «Сталкер»!

— «Сталкер»! «Сталкер!» – с придыханием повторяла она название фильма. – Шедевр Тарковского! И, не скрою, – тут даже чуть покраснела, – мой любимый фильм этого гения!

Ну, пошли. Я и двое моих дружков чуть задержались. Понимая, что нас ждет, накачались пивом. Вошли минут через двадцать после начала.

— Ну, чего тут? – спросил я одноклассника, который с тоской смотрел на экран.

— Да х... их разберет! – ответил он мне в сердцах. – Уже полчаса ходят, гайки кидают!

Вот и все мои познания в великом искусстве! Пиф-паф! И только!

Но с Портером я разошелся! Было куда разойтись! Ведь, не «Сталкера» собирались снимать, а единственный более-менее знакомый мне жанр. Ну я в раж и вошел. Стал сыпать «идеями» из всех «Смертельных оружий» и иже с ними! В общем – бил из всех пушек. Эдвин только и успевал записывать, удивляясь и часто отшатываясь. Прими он все предложения, конечно, получился бы невиданный и, скорее всего, несъедобный винегрет. Но он фильтровал базар-вокзал, что я устроил. В начале «мои» некоторые идеи отбрасывал мягко, стараясь не обидеть. Потом уже не церемонился. Я же никак не мог угомониться! Наша беседа превратилась в словесный пинг-понг.

— В пропасть!

— Нет!

— Из-под брюха лошади!

— Нет!

— Выныривает из воды и стреляет!

— Нет!

— Его душат, а он ногами двух других по яйцам!

— Нет!

Ну и все в этом же духе. Я уже молчу о том, что меня так и подмывало сделать так, чтобы главный герой произнес фразу и появился титр: «Какая гадость! Какая гадость эта ваша заливная рыба!»

С чего у меня появился такой стояк именно на эту фразу, знакомую всем и каждому в моей необъятной стране – не знаю! И понимал, что не из этой оперы и что Портер опять отшатнется и уже возопит – Нееет! А все никак не мог выкинуть из головы. Зубы скрошил, сдерживая себя!

В конечном итоге, отбившись от меня и моего недержания, Портер выстроил грамотную историю, совершенно меня устроившую. А сцену с закопанным по шею Изей-Саидом принял, между прочим! (Выбор Айзека Блюма на роль главного героя был мною сразу оговорен как важнейшее условие нашего совместного с Эдвином проекта).

Я вовсе не планировал снимать «Белое солнце в пустыне». Зачем? В моем распоряжении убойная история ограбления банка, которую лишь раскрась одобренными Портером яркими деталями из просмотренных ранее фильмов будущего – и получится мегаблогбастер! Благо, что кино немое и не нужно писать крышесносные реплики-мемы или искать Эннио Морриконе начала XX века.

— Баз, где мы найдем дом-корабль? Спорить не буду: сцена, как ковбои на лошадях взбираются по мостикам, связывающим крылья здания, или как оттуда падает труп – это что-то с чем-то. Но дом?

Между прочим, эта фраза прозвучала еще тогда, на лавочке у бунгало «Спортивного дома». «Мы найдем», «Баз» … Эдвин уже тогда стал моим с потрохами.

— Придумаем, дружище. Кино не знает границ! – только и нашел тогда, что ответить.

— Нам нужен сценарий.

— Нужен – значит, нужен. В этом случае нам не обойтись без совместной работы.

Ну, и понеслись дни коллективного творчества…

Что такое киносценарий?

Портер мне доходчиво все объяснил. В немом кино, в отличие от театра, есть только действие, а сценарий – это описание его последовательности плюс титры, чтобы зрителю были понятны наиболее важные вещи.

Вроде, все просто. Я изложил свое видение сюжета. Эдвин записал, оформив по своей методе. Он так и сыпал непонятными терминами: какая-то раскадровка, параллельный монтаж с возвращением действия в прошлое…

После нескольких дней напряженного труда Портер отбросил листки на рабочий стол с выражением полного недовольства проделанной работой.

— Что не так?

— Чуть позже объясню. Давай немного проветримся.

— Можем сгонять позавтракать в неплохое местечко.

— Годится.

Из нашего бунгало в поместье миссис Северанс, где мы зависли в трудах тяжких, отправились в Санта-Клариту, в The Saugos Cafe. В невысоком здании в стиле ранчо, облицованным снаружи речным камнем, клиентура годами особо не менялась, как и меню. Хэш из солонины и французские блинчики, французские же тосты – все это я приказал подать нам вместе с литром американского кофе в одну из кабинок, отделанных деревянными панелями. Кофе так и тянуло окрестить «так называемым», но все остальное было выше всяческих похвал.

— Понимаешь, Баз, – принялся объяснять мне Портер, пока перемешивал с яичницей мелко нарезанное, жареное с луком и картошкой мясо, – в фильме важно создать напряжение. Но держать в нем зрителя на протяжении двух часов – так еще никто не делал.

— Эд, тут я тебе не подсказчик.

— Догадываюсь. И как раз ломаю голову, как сохранить драматизм, а не смешать все в кучу, как только что поступил со своим хэшем.

— То есть просто рассказать историю на экране не выйдет?

— Конечно, нет! Зритель заскучает через полчаса. Если только… Если только…

— Ну же, не томи!

— Есть один парень на Восточном побережье. Он разрабатывает свой метод. Он называет его диккенсовским и предлагает строить действие скачками.[1] Кажется, я знаю, что нам нужно. Допивай свой кофе, и погнали.

Странные возымел последствия наш завтрак. Вернувшись в поместье «Эль Нидо», Эдвин схватил исписанные им листы и на моих глазах разложил их на неравные кучки. Он словно вернул свой «хэш», то есть набросок сценария, к первозданному виду – к бессвязному набору сцен и ключевых моментов уже придуманной истории. И пересобрал их заново, введя в каждую часть яркое зрелище. Пока в виде красной пометки на тексте верхнего листа – одного предложения или фразы с восклицательным знаком.

— Без зрелищности – никак! На этом жило, живет и будет жить кино для американского зрителя. Это еще лет пятнадцать назад доказал Краш, хотя он снял не игровую фильму, а документалку.

Я уже знал эту странную историю. Агент железнодорожной компании из Техаса Джордж Уильям Краш придумал редкое шоу – столкновение и взрыв двух паровозов. Для этой цели он построил временный город, трибуны и участок железнодорожного пути. И собрал гигантскую толпу в сорок тысяч человек. Эксперимент вышел из-под контроля. Поезда взорвались слишком сильно и убили несколько человек. Еще больше оказалось раненых. Но все остались в диком восторге. Шоу продолжало до сих пор жить.[2]

— Сцена в пустыни, встреча с бандой, нападение на банк, погоня, драматический дележ добычи, бой в заброшенном городе в твоем доме-корабле, финальная дуэль со злодеем – это отличный сюжет фильма…

— Мы назовем его вестерн, – перебил я мэтра.

— Вестерн? Хорошее название для жанра и четко локализует место съемок. Но не в этом суть. Суть в том, что мало в каждую часть добавить особо зрелищный момент и ни разу не повториться. В одной – красиво пристрелить злодея. В другом – как-то обмануть зрителя ловким трюком. В третьем – продержать его в напряжении подольше, нагнетая динамизм… Нужная любовная линия!

— Любовная?!

— Конечно! Именно она и даст нам возможность разорвать плавность повествования и двигаться скачками, – Портер необычайно возбудился и повысил голос. – И завершим мы не выстрелом в зрителя, как в «Большом ограблении поезда», а долгим страстным поцелуем в финале.

— А нас не обвинят в безнравственности?

— Датское кино уже пробило нам дорогу! Теперь на экране зритель ждет не легкого прикосновения губ, но долгого страстного поцелуя. Таким и будет наш финал.

«Неужели мы сейчас создаем лекала, по которым будет строиться будущее американское кино?» – с гордостью подумал я.

— Нам нужна актриса на главную роль, – продолжил свою мысль Портер. – И поверь, ее выбор – это будет непросто.

… Насколько захватывающим и интересным может стать создание сценария, насколько нудным и выматывающим являются сами съемки. В кинопроизводстве нет ничего более скучного. Непосвященному кажется, что съемки – это сплошной праздник. Ему и невдомек, какая поразительная разница заключена между тягучим процессом и эффектным результатом. Внешне для него все выглядит какой-то кустарщиной, будто режиссер, как сапожник, забивает в подошву гвозди один за другим в виде указаний актеру. Массовка мается в ожидании. Техперсонал – дремлет. Непричастные, вроде меня, но допущенные на площадку изнывают от тоски. А режиссер знай себе командует актеру, занятому в сцене: «Повернись!», «Замри!», «Встань в пол-оборота!» И так много раз подряд.

Вот он вдруг командует «Action!»[3] Все оживляются в надежде на чудо. Но ничего внешне особого не происходит. Оператор начинает крутить ручку со скоростью, позволяющей зафиксировать 16 кадров в секунду. «Стоп, снято!» Все возвращается к прежнему дремотному бытию.

Нет ничего интересного ни в съемочной площадке, ни в инструктаже актера.

Площадка – одно название. Небольшой дощатый помост, немного приподнятый над землей с помощью брошенных на нее брусьев, на одном из моих участков в Голливуде. Задний план – светлые синие, зеленые или желтые экраны. Хорошо хоть солнце – величина практически постоянная, и можно солидно сэкономить на освящении.

(павильон для съемок 1908 г., оборудованный на крыше дома)

Инструктаж – монотонный бубнеж режиссера, объясняющего актеру прописные истины день ото дня.

— Ты пойми, Салли, – каждый съемочный день вколачивал Портер в голову выбранной на главную роль старлетки из местного театра. – Забудь ты о сцене. Нету здесь сцены, и репликами ты роль не вытянешь! Прекращай заламывать руки или закатывать глаза. Мне нужно, чтобы ты лучше не доиграла, чем переиграла.

Актриса, кареглазая миловидная шатенка (голубоглазая не годилась, потому что, как объяснил мне Портер,на ортохроматической пленке такая радужка теряла цвет и превращалась в инфернально белую) слушала стоя. Сесть нельзя – платье помнется. Вот она и стояла целый день, пока для нее не сколотили нечто вроде стоячего кресла, позволявшего немного расслабить спину и ноги. Сейчас она не играла – ее глаза выражали подлинную муку.

— Ну-ка, не меняй выражения лица! – вдруг заорал Портер. – Оператор, попробуй сделать крупный план!

Я спрятался в темном углу, чтобы скрыть обуревавший меня испанский стыд.

«Почему улыбка не сходит у Изи с лица, пока он не занят в съемках? Чего-то я не понимаю».

… Монотонность процесса несколько скрасил выезд на натурные съемки в пустыню Невада. Не то чтобы стало веселее – скорее драматичнее. Мы чуть не потеряли Изю.

Он мужественно вытерпел бритье наголо – согласно нашему сценарию, условный Саид превращался в главного героя, а условный Сухов – в вечно злого, но верного товарища, всегда вовремя приходившего на помощь. Столь же бестрепетно Айзик позволил запихнуть себя в вырытую за ночь яму и засыпать песком по шею.

Дальше начался ад.

То камера не хотела работать из-за жары от палящего солнца. То тени не так падали. То требовалось срочно поправить и без того толстенный слой грима на лице нещадно потевшего несчастного Изи. То нужно было отлепить от шоколадного сиропа на голове, изображавшего кровь, слишком густо налипших мух.

У Изи начали закатываться глаза от теплового удара.

— Так снимем! – орал фанатик Портер. – Так даже лучше будет смотреться, если он потеряет сознание.

— Откапывайте! – зарычал я в ответ.

Обиженный режиссер убрался под зонтик пить прохладную Кока-Колу из импровизированного переносного холодильника, бормоча себе под нос «пропал съемочный день». Потерявшего сознание Айзика срочно вынимали из ямы.

— Что будем делать? – этот вопрос напряг всю группу.

— Давайте вкопаем бочку с водой. Сделаем крышку с вырезом для шеи и засыплем ее песком, когда мистер Блюм залезет в эту емкость, – предложил один из техников.

На следующий день попробовали. Все получилось.

Вернее, все, да не все. Когда просмотрели отснятый материал, все приуныли.

Мы уселись в снятом на время небольшом кинозале в нетерпеливом предвкушении. Погас свет. Затрещал проектор. На экране один кадр стал сменяться другим.

Пленка закончилась. Снова вспыхнул свет. Все присутствующие при просмотре растерянно переглянулись.

— Что-то не то, – еле слышно произнес оператор.

— Мешанина какая-то, – согласился с ним я. – Быть может, поможет монтаж?

— Это и был предварительный монтаж, – обиженно откликнулся Портер.

— Почему тогда получился набор рваных кадров. Дальний план, крупный план. Никакой … эээ…

— Повествовательности? – подсказал режиссер.

— В яблочко! – обрадовался я тому, что он меня сходу понял.

— А что мы можем? – взвился оператор. – Неподвижность камеры – что с этим поделать?! А начну снимать с ручной, картинка будет дергаться.

Камера, как я уже успел убедиться, действительно устанавливалась строго в одном месте. Потом ее переносили и съемку повторяли. Выходило мучительно долго, и, главное, итог получился совсем не тот, которого хотелось.

— Давайте думать! – подбодрил я группу. – Вы же профи.

Все тут же принялись внимательно изучать свой маникюр. Я разглядывал лица с опущенными глазами и мучительно искал выход. Меня внезапно озарило решение нашей проблемы, и следы этой внутренней ментальной вспышки отразились на лице. Вся группа на них обратила внимание. Позабыв о своих ногтях, уставилась на меня. Тоску в глазах каждого сменила алчность – словно речь не о технической стороне съемки, а о распределении дивидендов на заседании директората компании.

— Ну же, Баз! – первым не выдержал Портер. – Мы же видим, что ты что-то придумал.

— Рельсы!

— Причем тут рельсы? – искренне удивился Изя, хватаясь за отсутствующие волосы на голове.

Который уже раз он пытался почесать затылок или взлохматить шевелюру – и который раз недоумевал, когда пальцы сталкивались с голой, как бильярдный шар, головой. В такие моменты он становился особенно смешным – по-жабьи пучил глаза. Никто не мог удержаться от смеха. Но только не сейчас. Все напряженно ждали моего ответа.

— Мы положим на песок рельсы. На них поставим тележку с камерой и оператором. Медленно двигая тележку со скоростью идущего человека, мы получим наплыв камеры на лицо Айзека, завершив съемку крупным планом.

— Гениально! – выдохнул Портер. – Камера заменит глаза актера.

— Больше в яму не полезу! – заверещал Изя, покрываясь нездоровыми каплями пота.

— Полезешь! – отмахнулся я. – Куда ты денешься!

… Быстро выяснилось, что запас новаторских технических идей, исходящих от меня, весьма скуден. Конечно, приятно купаться в восхищенном одобрении всей съемочной группы. Но столь же неприятно ощущать исходящее от нее разочарование. В общем, я сбежал со съемок заниматься будущим съемочным павильоном «Найнс энд Блюм бразерс индастри» и домом-кораблем.

Интересное решение этой проблемы выдал проф Эбинезер, соскучившийся по моим чекам. Когда я по памяти воспроизвел набросок дома в Зарядье, где случилась битва с ворами, он тут же сделал мне предложение, от которого отказался бы только последний лопух:

— Зачем вам два объекта, мистер Найнс, когда можно совместить? Да, парящие как бы в воздухе горбатые мостики между двумя палубами-галереями дома – это сложное архитектурное решение, требующее долгих и тщательных инженерных расчетов. Зачем они? Просто установить вертикальные подпорки, а квартиры вашего дома-корабля, выходящие во внутренний двор, превратить в офисы и технические помещения. И все убрать под крышу из стекла. Конфетка получится!

— Подпорки не годятся. В этом и заключалась фишка, вплоть до того, что Портер желал загнать на эти мостики всадников. До верхних уровней. Если будут подпорки, пропадет весь эффект.

— Ерунда! – отмахнулся проф. – Я поговорил с режиссером, и он меня успокоил. В его распоряжении особая техника, позволяющая изменить фон или убрать ненужные объекты. Или их добавить.[4]

Портер подтвердил.

В итоге, так и сделали. Деревянный павильон возвели достаточно быстро. Можно было приступать к студийным съемкам вплоть до масштабных. По сюжету бывшие подельники главного героя захватывали как заложницу его девушку и удерживали ее в затерянном городе, в брошенном доме необычной архитектуры. Герой и его верный товарищ отправляются туда, не желая вступать в переговоры с бандитами и делиться с ними деньгами. Стремительной конной атакой парочка неразлучных друзей расправляется со всеми бандитами. Остается лишь самый «плохой», которого наш Изя убивает на дуэли на горбатом мосту, обманув негодяя приемом Клинта Иствуда из «За пригоршню долларов» и Марти из «Назад в будущее-3» – с помощью печной заслонки, спрятанной на груди.

Конные трюки нам ставил Брончо Билли Андерсон, режиссер из студии «Эссеней» и старый приятель Портера. Про него ходила шутка, что он снял сотни картин, в которых менялись только лошади, но не сценарии. Хоть его компания и входила в трест Эдисона, он согласился с нами поработать, воодушевленный как бюджетом, так и слухами, уже циркулировавшими в киносообществе о том, что в Голливуде некий Найнс затеял нечто грандиозное. Этот красивый парень в наряде ковбоя и с красным платком на шее вытворял на лошади что-то невероятное. И в кадре чувствовал себя более чем уверенно. Не был бы он из лагеря конкурентов и возможных наших недоброжелателей, его можно было смело брать на роль «злого, но верного». Но… Не решились. Ограничились его каскадерскими навыками. И не прогадали. Сцену погони он выстроил нам безупречно, вплоть до падения лошадей.

— Action!

Брончо Билли в одежде Айзика и с укрытым платком лицом на третьем этаже, а его напарник на втором начали движение навстречу друг другу, но на разных уровнях, понукая дрожащих лошадей перейти по шатким мостикам. Револьвер Андерсона окутался бутафорским дымом. С мостика верхнего четвертого этажа рухнул манекен, изображавший подстреленного бандита. Съемка шла сразу с нескольких камер, на чем специально настоял Портер.

— Стоп! – возбужденно закричал режиссер в рупор и обернулся ко мне. – Ну как?

— Фантастика! Вопрос лишь в том, как выйдет после монтажа. Но я уже верю – у нас все получится!

Я не лукавил. Медленно, но верно я проникался творческим процессом и понимал те преимущества, которыми обладало немое кино. Оно было более выразительным, чем звуковое, и в распоряжении Портера немало средств эту выразительность подчеркнуть еще сильнее. Например, он экспериментировал с окрашиванием кадров – некоторые сцены у него уже существуют в янтарном варианте, а другие – в сепии…

Кстати, почему немое? Никто сейчас так его не называл. Просто кино и кино. Вот когда озвучка появится, тогда и родится сам термин «немое».

— На всякий случай повторим, – прервал мои размышления Портер. – Не возражаете, мистер Найнс? Расход пленки зашкаливает.

— Делай свою работу, Эдвин, а заботиться о деньгах предоставь мне.

— Всем бы такие условия, – завистливо пожаловался Брончо Билли.

— Мы творим для истории! – пафосно провозгласил я, отчасти подкалывая Андерсона.

Каскадер купился. Но момент моего торжества безжалостно растоптал Ося. Он ворвался в пахнущий свежим деревом павильон с перекошенным лицом.

— Баз, срочно собирайся и бросай вашу тряхомудию! У нефтяников под Лос-Анджелесом большая беда! Всех, кто связан с добычей, просят о помощи. Нас ждут на совещании в штабе борьбы с природным бедствием.

[1] Речь идет о Дэвиде Уорке Гриффите, разрабатывавшем примерно в то время будущие свои приемы, которые перевернут кинематограф.

[2] Название краш-тест произошло именно от этой истории и фамилии ее организатора.

[3] Выражение «Мотор, камера» появилось на заре смены немого кино озвученным.

[4] Метод дорисовки – перед камерой ставили стекло, на котором был изображён отсутствующий фрагмент пейзажа (в данном случае требовалось убрать из кадра существующие стойки); или рир-проекция – позади актеров ставился полупрозрачный экран, на которые проецировали заранее отснятый фон с помощью проектора.

Глава 11. Ёксель-моксель по-американски.

15 марта 1910 года на безлесных холмах Мидуэй-Сансет, в долине Сан-Хоакин, было безветренно и сухо – сезон дождей подходил к концу, а сегодня и вовсе погода порадовала. Ничто не предвещало беды. Бурильщика Чарли Вуда по кличке Сухая скважина ждал очередной рабочий день – один из многих в долгой череде неудач, которые преследовали «Юнион ойл компани» на месторождении Лейквью. 14 месяцев – больше года! – велось бурение в этом Богом забытом месте. Глубина скважины приближалась к отметке в 2400 футов.

Чарли, выдающийся представитель племени «диких кошек», как называли техасских нефтяников-самоучек, имел противоречивую репутацию. С одной стороны, все признавали его опыт, с другой – считали почти проклятым, неудачливым. Слишком много за его плечами осталось «пыльников», скважин-пустышек. Отчасти этим обстоятельством руководствовался инженер месторождения Мидуэй-Сансет Том Бойлз, когда отправил Вуда в долину Сан-Хоакин. Разведка велась не на принадлежавшем компании участке, а в рамках бизнес-партнерства. Начавшее бурение частная компания обанкротилась и обратилась за помощью к соседям. «Юнокал» вызвался поучаствовать, но сразу предупредил, что бурильщиков будет отправлять по остаточному принципу. Так Чарли Вуд попал в Лейквью – похоже, от Сухой скважины решили просто избавиться.

— Долго мы еще будем здесь прохлаждаться? – спросил один из рабочих в сухом, но грязном комбинезоне. Его одежда была испачкана чем угодно – землей, маслом, древесными опилками, – но только не нефтью. Он втайне мечтал, чтобы все было наоборот.

— Заткнись, Джед, – огрызнулся Чарли. – Тебе платят посуточно за вахту, так что нехрен воздух впустую сотрясать.

— Я бы и от премии не отказался.

— Деньги всем нужны, – примиряюще ответил Сухая скважина и обратился ко всей бригаде. – Так, бойз, сегодня работаем на вышке № 1. Остальные две пусть пока отдохнут.

— Думаешь, на этой нам повезет? – донимал неугомонный Джед начальника.

— Займись лучше делом, парень. Погодка – что надо.

Бур запустили. Привычный шум заполнил рабочую площадку. Начали опускать трубу – секцию за секцией. Судя по их количеству, бур довольно быстро в это утро вгрызся в землю еще на 40 футов.

Вышка была открытого типа. Никто не заморачивался обшивкой ее досками. Поэтому все члены бригады, даже те, кто отошел покурить, заметили, как затрясся коронный блок.

— Отключай лебедку! – заорал Вуд, будто медведь, очнувшийся от зимней спячки и избавляющийся от засохшей пробки, скатываясь со склона холма.

Поздно!

Из отверстия трубы вылетел фонтан красноватой грязи и песка, следом с шипением вырвался газ. Потом полетели камни. Рабочие бросились врассыпную в поисках укрытия. Джед, облитый грязью с головы до ног, все-таки выключил лебедку и остался на месте.

— Беги, дурень! Зашибет! – заорал Вуд.

Джед, застыв как вкопанный, лишь глупо улыбался. Вылетавшие камни с такой силой выстреливали вверх, что ломали поперечные растяжки вышки. Но бурильщику везло. Его мокрая панама с широкими полями совсем не защищала голову, а ему хоть бы хны.

— Снова газ пошел! – крикнул он во всеуслышание.

Поток камней и грязи резко оборвался. Бригада бросилась к полуразрушенной вышке. Каждый норовил лично заглянуть в трубу. Там что-то хлюпало и перемещалось – так, словно захороненный в недрах великан пытался прочистить ноздрю.

— Что это? – с восторгом спросил Джед.

— Бегите, ребята, сейчас фонтан вдарит! – авторитетно уверил рабочих Вуд. Он развернулся и бросился со всех ног прочь от вышки. Уже на бегу он повторил, выкрикнув в направлении далеких холмов. – Бегите!

Его послушались, но оказалось, что поздно. Внезапно из земли вырвался гигантский черный фонтан такой силы, что смахнул коронный блок как пушинку и разметал по площадке остатки вышки. По счастливой случайности никто не пострадал. Лишь в нефти искупались. Отбежав в безопасное место, бурильщики с изумленным восторгом смотрели на бьющий в небо поток нефти и песка двадцать футов в диаметре и двести футов в высоту. Он был столь мощным, что разливающаяся по земле нефть мгновенно заполнила все щели и канавки в земле и устремилась дальше, формируя вокруг скважины озеро, а к югу от нее – дельту будущей реки из черной крови земли. Судя по мощи напора, эта река обещала стать весьма полноводной.

Вуд волнения не проявлял.

— «Рыбий хвост», должно быть, перерезал артерию огромного центрального хранилища нефти под землей, в то время как все предыдущие скважины были лишь булавочными уколами в толстой шкуре, – авторитетно заявил он. – К утру фонтан успокоится.

— Нынче тебя начнут звать, Чарли Холлихоулом,[1] – хохотнул Джед, радостно скаля зубы, пронзительно белые на фоне черного от нефти лица.

— Да заткнись ты, наконец! – разозлился Сухая Скважина на двусмысленные намеки безбашенного рабочего.

— Что-то я за всю свою жизнь ни разу не видел подобного фонтана, – рассудительно заметил ветеран-бурильщик, не давая разгореться ссоре.

— Нужно мистера Бойлза оповестить, – откликнулся Чарли и мстительно добавил. – Вот ты, Джед, и поедешь. Хоть какая от тебя выйдет польза.

Если идея вызвать инженера была весьма здравой, то прогнозы на поведение фонтана оказались сродни обещанию президента Рузвельта решить раз и навсегда вопрос с засильем трестов. Пустой болтовнёй! Наутро бурильщики обнаружили, что поток не то чтоб уменьшился – он усилился. Лейквью № 1 грозился превратиться в самый дорогостоящий проект мировой нефтедобычи – девяносто тысяч баррелей в сутки питали «Форелевый поток», как вскоре окрестили самопроизвольный разлив сырой нефти. Там, где несчастный Чарли Вуд видел повод радоваться, что избавится, наконец, от позорной клички, Бойлз сразу рассмотрел грядущие неприятности.

— Джентльмены, у нас проблема! – тут же оценил обстановку мистер Том. – Мы не только потеряем гигантские деньги. Нас разорвут на клочья фермеры Сан-Хоакина, завалят судебными исками. Делайте, что хотите, но нужно как-то обуздать это безумие.

Как?! На тот момент технологий глушения фонтанов не существовало. Попробовали окружить скважину мешками с песком. «Юнокал» прислал серьезное подкрепление. День и ночь работала сотня людей, выбиваясь из сил, задыхаясь от испарений нефти. Строили бермы, копали естественный резервуар-накопитель.[2] Тщетно! Все потуги строителей лишь на время снижали уровень угрозы.

— Не родился еще водопроводчик, который смог бы закрыть утечку в самой большой в мире трубе проложенного под землей природного нефтепровода, – сообщил примчавшимся газетчикам Том Бойлз, черный от нефти и усталости.

Нефть прибывала и прибывала. Буровое оборудование скрылось из глаз, похороненное внутри формирующегося кратера, в центре которого рос курган. Сотни тысяч баррелей нефти грозили затопить долину и двинуться дальше, к озеру Буэна-Виста, отравляя навечно плодородную почву. Через месяц, когда протяженность нефтяной реки достигла нескольких километров, «Юнокал» признался, что не справится собственными силами, и обратился за помощью ко всем нефтяникам Калифорнии. «Найнс энд Блюм Бразерс индастри» не остался в стороне. Я лично возглавил бригаду наших добровольцев, без колебаний сменив безупречный костюм на рабочую робу.

Когда прибыл на место, поразился масштабу экологической катастрофы.

— Ёксель-моксель! – только и вырвалось у меня, когда я увидел вдали здоровенный столб нефти, обезображенную почву, ручьи «черного золота», стекавшие вниз по склонам. Увесистым вышел у природы щелчок по носу зарвавшимся человечкам.

На моих глазах напор нефти развалил деревянный блокгауз, который неимоверными усилиями возвели рабочие вокруг скважины. Бревна затаскивали тяжелыми тросами. Потом люди по пояс в нефти, увязая своими ботинками в липкой жиже, кое-как их собрали в высокую коробку. Укрепили откосинами, брусьями и … все поглотил кратер. Недельный труд пошел насмарку в считанные часы.

Нашу бригаду бросили на строительство одного из восьми больших отстойников, возводимых на подходе к озеру Буэна-Виста. Работали как сумасшедшие, посменно, прерываясь лишь на сон и короткий отдых. К нам присоединились даже окрестные фермеры. Они понимали, что гибель озера лишит их единственного источника для орошения полей. В общей сложности число занятых в спасательной операции выросло до шестисот человек. Но даже такая толпа мужественных несдававшихся мужчин, многие из которых еще вчера были пьяницами и негодяями, не могла справиться с силой разбушевавшейся природы. Не помогали даже молебны, которые устраивали понаехавшие пастыри. Хорошо хоть Бог услышал их молитвы, и не случилось пожара. Тогда всем точно был бы трындец.

Меня позвали на расширенное совещание инженеров и бригадиров. Настроение у всех было подавленным. Прения открыл измученный до предела Том Бойлз, еле державшийся на ногах. Во вступительном докладе не было смысла – все и так понимали, что дело швах.

— Может, трубопровод? – несмело предложил я, когда очередь дошла до меня. Наслушался в моем будущем о таких сооружениях: «Потоки», «Дружба» – все и не упомнить.

— Площадь временных нефтехранилищ составляет 16 акров. Как, по-вашему, с этого гигантского пространства нам собрать нефть в трубу? – отозвался кто-то из специалистов-инженеров.

— Можно перекачать, – вскинул голову Бойлз, до этого момента сидевший, уронив лицо в руки.

Идея инженера никого не удивила. Технологию прокачки нефти по трубам успешно применяли в Калифорнии уже полвека. Тут же посыпались вопросы и предложения.

— А куда вести эту трубу?

— На побережье есть Порт-Авила. Там хватает свободных резервуаров, цистерн и даже пустых танкеров.

— Большую трубу к временным хранилищам не подвести.

— Постойте! В двух с половиной милях от отстойников идет восьмидюймовая труба «Стандарт ойл» с месторождения Керн-Ривер! Зачем прокладывать свою трубу, если можно врезаться в чужую? Другой вопрос, пойдут ли эти янки нам навстречу?

— Я позвоню губернатору штата, – тут же вмешался представитель руководства «Юнокал». – Они согласятся.

— Сразу договаривайтесь, что мы воспользуемся вдвое меньшими по диаметру трубами. Этим облегчим себе прокачку, – Бойлз оживал на глаза. – Джентльмены, забрезжил свет в конце туннеля. И я не могу не выразить своей признательности мистеру Найнсу. Мало того, что он, уважаемый и занятой бизнесмен, вкалывал с лопатой в руках наравне со всеми, так еще и подал нам идею, которую мы обязаны реализовать во что бы то ни стало!

— Молодчина, Баз! – закричали многие и пожелали обменяться со мной рукопожатиями. О чистоте рук никто не думал. У всех они блестели от въевшейся в кожу сырой нефти – не от «черного золота», а от «черного убийцы» в нынешних обстоятельствах.

Работа в долине закипела. Сразу же после того, как «Стандарт Ойл» дала добро, трубопровод соорудили буквально за четыре часа. Пик угрозы был пройден. Можно возвращаться домой, предоставив сотрудникам «Юникола» бороться самим с непокорной Лейквью № 1.

Ее мощь поражала: столько нефти Калифорния еще не видела![3] Дабы уменьшить масштабы удара по долине Сан-Хоакин, потоки нефти пустили по рукотворным каналам, укрепленным земляными дамбами. А чтобы снизить напор, приступили к сооружению вокруг фонтана окружности из высокой бермы, выложенной из мешков с песком. Помогло, но вопрос так и не был закрыт. Еще долгие месяцы из близлежащих городов приезжали люди на экскурсию с целью воочию убедиться: с природой шутки плохи.

… Катастрофа на месторождении Мидуэй-Сансет вдарила бумерангом прямо по моему кошельку. Переизбыток нефти был столь ошеломляющим, что цена на нее упала до 30 центов за баррель.

Правильно говорят в народе: беда не приходит одна. Одновременно с трешем на нефтерынке неожиданно просел индекс Доу Джонса – не из-за нефтяных котировок, а из-за общего падения. Рост «голубых фишек» в 1909 году на 14,97 % постепенно отжирал откат 1910-го, и недалёк был тот час, когда он примется за прирост 1908-го! А у меня столько трат! Дом был готов к заселению уже летом. Баксы отлетали только в путь. Проф Эбинезер (не к ночи будет помянут!) тянул с меня и тянул. На все про все – вплоть до домашних тапочек и банного халата, не говоря уже о мебелях, шторах и кранах в ванные комнаты. Любая мелочь лежала на архитекторе. Таков был наш контракт: я получал полностью готовое жилье (так было принято), архбюро – мои чеки. В общем, со стонами, с проклятиями я закрыл все позиции своего инвестпортфеля, а с ним и свою нью-йоркскую историю. Не только потому, что хотелось перевернуть страницу или прилично накопилось долгов. Но и по более приятной причине: меня ждали 20% акций сбытовой фирмы завода Форд и еще чуть-чуть «Форд мотор компани».

Короче, выпали мне на лето 1910-го качели. По бабкам просел, несмотря на успехи в торговле «фордами» и растущим числом торговых точек на въездах в ЭлЭй. По жизненным удовольствиям и перспективам – взлетел на самую вершину. Фильм почти закончен, остались павильонные съемки. Въехал с парнями в новый дом, который в светских журналах отметили, как событие года в архитектуре. Моя репутация в столице Калифорнии росла не по дням, а по часам. Меня даже приняли в члены клуба Джонатана – сборища пафосных придурков, которого, увы, не следовало избегать, если решил мутить бизнес в Лос-Анджелесе. Полезные знакомства никто не отменял, и глупо не воспользоваться подвернувшейся оказией – многие хотели лично пожать руку человеку, внесшему свою лепту в борьбу с вышедшей из-под контроля подземной стихией.

Наше новоселье отпраздновали бурно, не пожадничали. Коллекцию элитного бухла в моем винном подвале (да, у меня и такое безобразие было!) изрядно проредили. Настолько – что пришлось пресекать попытки гостей прыгать рыбкой в сухой бассейн. Специально нанятый модный «квартет парикмахеров» в полосатых жилетах и соломенных шляпах а-ля гондольеро нажаривал регтаймы так, что голливудским коровам стало тошно. Притащенные Изей старлетки, отжигая кекуок, веселили «холостяцкую берлогу», как прозвали наш «скромный» домишко. Тихий семейственный Портер, снимавшей было на пленку наш разгул, посеял где-то в кустах дорогущую и тяжеленную камеру и кометой ворвался в общее веселье. Через день мы нашли аппарат в зарослях бугенвиллеи изрядно поцарапанным, но в рабочем состоянии, а Эдвина спящим в моей машине и абсолютно неработоспособным. Молодые мексиканочки, нанятые Осей из числа своих подружек в Хантингтон-бич, дарили мужчинам задорные белоснежные улыбки и сводили их с ума своим нарядом. Никто не мог и представить, что я отчебучу такое! Нарядил всех горячих южных красоток в короткие плиссированные юбки и белые чулки. Вызов общественной морали перешел все границы, но гости пообещали: все, что происходит в «холостяцкой берлоге», остается в берлоге!

(веселый танец кекуок)

Очухаться, перевести дух нам не давали по меньшей мере четверть века. Дней семь или восемь. Женатиков как на мед тянуло в мой дом оттянуться. Череда загулов слилась в один мутный поток, разбавленный редкими яркими кадрами. То просыпался в своей пастеле размера кинг-сайз с двумя смуглыми вечно смеющимися черновласками из прислуги. То учил Уила Селига, перебравшегося в Голливуд и вступившего в ряды Независимых, стрелять по апельсинам у пустого бассейна. То порывался куда-то ехать на «Серебряном призраке», чтобы набить морду доставшему меня до печенок какому-то мистеру, которого я почему-то обозвал «генерал-лифт». Кого я имел в виду, сообразил позже, когда братья Блюм мне поведали о моих художествах.

Когда гудеть уже стало невмоготу, когда глаза уже не могли смотреть ни на виски, ни на фонтаны золотистого шампанского, понял, что все – достиг дна. Скважина откачена! Дальше только белочка или ласковый нарколог, если такого найдут.

В себя я пришел внезапно, еле продрав глаза в нашем патио.

Мы сидели в уютных ротанговых креслах около пустого фонтана, матово поблескивающего бледным мрамором. Легкий ветерок навевал прохладу и легкую нотку флёрдоранжа, примиряя меня с тотальным отсутствием кондиционеров. Вдали, в прозрачной дымке, на фоне синеющего океана, выделялся силуэт 13-этажного Континентал-билдинг, самого высокого здания Лос-Анджелеса, где пока не нашлось места для небоскребов. На столике меня ждал заботливо приготовленный кувшин с апельсиновым соком и высокий бокал.

— Ося! Прибей на дверях табличку: "Все ушли на фронт!" – простонал я, потянувшись за джусом.

— На кой? – лениво отозвался Джо.

— Выдохся!

— Не свисти, Босс! Кто вчера орал, что он самый буржуинский буржуин и сегодня поедет за цилиндром и сигарами? И будет отныне носить жилет в виде американского флага?

— Цилиндр отменяется. И жилет, – огорчил я парней, уже представивших себе редкое зрелище.

— Тогда и ехать никуда не нужно, – резонно заметила наша лысая кинозвезда. – Сигар нам надарили вагон.

— О! – встрепенулся я на остатках волевых. – Айзек, тащи сигары, я вам кое-что сейчас покажу.

Изя исчез во внутренних помещениях. Я поманил пальцем горничную-чаровницу.

— Это… Как тебя там? Изаура…

— Я Кармелита, сеньор.

— Ух ты! Красотуля, сделай одолжение. Принеси сюда из гардеробной в моем доме старый пиджак, который я определил на выброс.

— Сделаю, Босс! – сверкнула глазами плутовка и, резко крутанувшись на месте так, что взметнулась ее короткая юбочка, понеслась в мои хоромы.

— Что задумал, Босс?

— Терпение!

Изя принес уже обрезанные «гаваны». Кармелита – пиджак. Тот самый мой первый пиджачок, который приобрел в Москве с помощью Антонины Никитичны Плеховой и до которого никак руки не доходили, пока не стало ясно: вот моя деревня Голливуд, вот мой дом родной, вот моя гардеробная комната. Никого не стесняясь, рванул воротник и вытащил оттуда две пятисотрублевые купюры.

— Вау! Откуда? – ахнул парни.

— Будете смеяться – забыл! Давным-давно спрятал и только сейчас вспомнил.

— И зачем они тебе?

— Сейчас увидите! Разбирайте сигары.

Чиркнул спичкой и поджег оба кредитных билета, сложенные лодочкой.

— Прикуривайте!

Братья Блюм с трудом прикурили, потому что не могли справиться с хохотом.

— Хватит ржать! Символ! Сжигаем последние мосты. Оглянитесь вокруг: мы в Америке. Мы богаты. Вы больше не зарядьевская шпана, а уважаемые в ЭлЭй люди.

Парни прониклись и запыхтели не в затяг. Уже ученые. Капиталисты, блин, юные дяди Сэмы.

Я мысленно влепил себе леща.

«Что за дешевые понты, Вася, в стиле новых русских из 1990-х?! Ты бы еще малиновый пинджак с карманами нацепил! Звезду поймал, американец? Пребываешь в перманентном экстазе? Чему ты учишь молодежь?»

— Босс! – отвлек меня от самобичивания наш индеец Джо. – Ты как знаешь, а я все же куплю себе цилиндр. Надо соответствовать. В агентство за машинами разные приезжают. Например, из офиса мэра. Заказывают машины целыми партиями для разных городских управлений.

— Откаты просят?

— Это что такое?

— Ну, комиссию за жирный заказ.

— Это завсегда. Я же помню, как ты учил – не жлобиться на комиссию и даже посредникам немного отстегивать. А тем, кто покупает от двух тачек и выше, дарить запоминающиеся подарки.

— Все правильно. Нам нужно с хорошими людьми делиться своей дилерской скидкой. Тогда все будут в шоколаде.

– Каждому по шоколадке – это, конечно, супер, но нафига нам пустой фонтан и, тем более, бассейн? – встрял в разговор Изя, заскучавший от разговора о бизнесе. – Неделю пытаюсь до тебя достучаться, а ты в ответ – генерал-лифт, генерал-лифт…

— Так я про Отиса! Про издателя «Лос-Анджелес Таймз».[4]

— Переведи!

— Тут вот какая история, парни…

Вдали, к северо-западу от наших холмов, в Догтауне, громыхнуло. В воздух взвилось характерное грязно-серое облачко. Мы не обратили внимания на этот еле слышный взрыв. Привыкли. Работодатели на сталелитейных заводах постоянно враждовали с профсоюзами. Рабочие-юнионисты в ответ регулярно взрывали в цехах или в производственных зонах динамит. За четыре года этой тупой кампании запугивания вышло убытков всего на несколько тысяч долларов. В Западном побережье циркулировала шутка (а может, и не шутка), что затраты на взрывчатку выше трат на ликвидацию последствий причиняемых ею неприятностей. ЭлЭй настолько свыкся с таким хлопками, что перестал их замечать, когда счёт им подобрался к сотне. Вот и я не стал прерывать свой рассказ и поведал парням настоящую детективную историю.

[1] Игра слов. Кличка Вуда «Dry Hole», по мнению Билли, должна была превратиться в «Holly Hole», в «Святую Скважину», хотя подходил и такой вариант, в зависимости от контекста, как «святая дыра».

[2] Бермы – в данном контексте стационарные барьеры, сооружаемые при разливах.

[3] Обуздать скважину удалось лишь через полтора года, в сентябре 1911-го., когда устье скважины обвалилось. Подсчитано, что вылилось более 1,2 млн баррелей сырой нефти. Собрать получилось меньше половины. Фонтан Лейквью считается самой мощной катастрофой на нефтяных приисках, переплюнув трагедию с нефтяной платформой в Мексиканском заливе 1979-го года.

[4] Otis Worldwide Corporation – одна из старейших компаний-производителей подъемного оборудования. Фамилия издателя «Лос-Анджелес Тайм» генерала Г. Отиса совпадала с примелькавшейся табличкой с маркой «Отис» в лифтах дорогих отелей САШ.