Дуэлянт

Глава 1. Вызов принят

— Извольте, ротмистр. К вашим услугам!

Я услышал собственный голос, будто со стороны, даже не понимая, что и кому говорю. Голос казался чужим, каким-то высоким и с хрипотцой. На губах держалась кривая задиристая ухмылка, а внутри горело пьяное злорадство. Странные эмоции, не мои. Или мои, но совершенно незнакомые. Через секунду это возбуждение исчезло, остался только горьковатый привкус скверного вина во рту.

Я опустил глаза. Мои пальцы упирались в зеленую поверхность ломберного стола, который был исчерчен мелом. Рука была узкой, с чистой молодой кожей, без старого косого шрама у большого пальца, который я посадил штихелем еще в тридцать пять. Из-под обшлага синего сюртука торчала несвежая батистовая манжета. Сюртук сидел скверно, тянул в плечах, еще и собирался складками на груди.

Меня звали Андрей, мне было сорок восемь, но я смотрел на «свою» кисть и понимал, что тело-то — не мое. Я попытался вспомнить, как вошел в эту комнату, с кем сел за стол. Ничего. Даже пьяное злорадство, еще секунду назад распиравшее меня, пропало без следа.

А по ту сторону стола стоял плотный мужчина лет сорока в добротном фраке. Широкое скуластое лицо с подстриженными седоватыми бакенбардами было спокойным. Он смотрел на меня с легкой надменностью. Вокруг стола переминались еще несколько человек: один в пехотном мундире с высоким воротником, другой в уланском, остальные в гражданском. Сидевший с краю полный господин торопливо сгребал со стола рассыпанные карты.

— Прекрасно, господин Ладыженский, — негромко произнес человек во фраке. — Мои друзья переговорят с вашими. Полагаю, послезавтра утром нам ничто не помешает.

— Ну же, Матвей, спроси его напоследок про фуражные квитанции! — нетерпеливо подтолкнул меня под локоть кто-то справа.

Матвей? Это он мне? Я оглядел комнату, присмотрелся к одежде присутствующих. Все походило на тщательно устроенную костюмированную вечеринку. Только люди вокруг держались так, будто ничего необычного не происходило. И, судя по всему, тут намечалась дуэль.

Да какая к лешему дуэль? Где мой мир? Или это какой-то розыгрыш?

Компании явно хотелось продолжения скандала. Все ждали, что этот Матвей Ладыженский выкинет очередную глупость. Если сейчас спросить, где я нахожусь и кто такой ротмистр, меня сочтут либо пьяным до беспамятства, либо трусом.

Нужно было выйти отсюда. Я попробовал убрать руку со стола и обнаружил, что вцепился в край. Пришлось разжать пальцы. Еще немного и я начну требовать, чтобы эти люди объяснили, кто они и что со мной сделали. От свечного угара и духоты колотило в висках. Я выпрямился, приложил пальцы ко лбу и заговорил тише, стараясь справиться с этим голосом:

— Остальное обсудят секунданты. Прошу извинить, господа, здесь нечем дышать. Мне дурно.

Справа разочарованно хмыкнули. Молодой уланский поручик с жидкими светлыми усами шагнул к человеку во фраке:

— Савва Игнатьевич, помилуйте, неужто нельзя кончить миром? Матвей Николаевич выпил лишнего, с кем за картами не бывает…

— Я предлагал господину Ладыженскому взять слова обратно четверть часа назад, — безэмоционально ответил ротмистр, застегивая нижнюю пуговицу фрака. — При всех свидетелях он повторил оскорбление и присовокупил к нему новое. Довольно об этом. Честь имею.

Ротмистр поклонился присутствующим и вышел, не глядя в мою сторону. За ним потянулись двое штатских.

Ко мне тут же направился худощавый молодой человек в поношенном сером рединготе — это такое пальто для верховой езды. И откуда я это знаю? «Память», оставшаяся от бывшего носителя тела? Худощавый смотрел на меня со встревоженным выражением лица.

— Ты как, Матвей? — вполголоса спросил он, подхватывая меня под локоть. — На тебе лица нет. Пойдем-ка на воздух, пока тут опять не началось. Постой, я твою шляпу сыщу.

Он отошел к дальней лавке, заваленной шинелями и плащами, а я привалился плечом к холодному дверному косяку.

Только теперь, когда перед глазами перестали мелькать все эти лица, вспомнились последние минуты в моем кабинете.

Собственный кабинет, пахнущий ружейным маслом, разложенные ведомости по венгерской сделке и партнер Вадим, с которым мы восемь лет делили мастерскую, занимаясь торговлей антиквариатом. Сумма за коллекцию вышла внушительная, такой у нас еще не бывало. Я нагнулся к нижнему ящику стола за папкой с расписками и услышал его шаги за спиной. Быстрый удар под левую лопатку перехватил дыхание. Падая на ковер, я успел увидеть лицо Вадима. Он брезгливо отступил на полшага, чтобы не запачкать брюки. Смысл происходящего с опозданием дошел до меня, но сделать я уже ничего не мог. Хуже всего было осознание того, как спокойно я повернулся к нему спиной. Восемь лет работали рядом…

Я потер грудь под тесным синим сюртуком. Все же не розыгрыш. Попал. Одежда, мундиры, обращение «господин Ладыженский» все сходилось. Судя по всему, Россия. Год еще предстояло выяснить.

На новом теле раны не было. Я вдохнул поглубже, проверяя, не перехватит ли опять дыхание. Вадим остался там, где до него не дотянуться. Я бы сейчас многое отдал за возможность ухватить его за воротник.

Мой спутник вернулся с потертым пуховым цилиндром и потянулся поправить мне воротник. Я отшатнулся и ударился локтем о косяк. Он остановил руку.

— Ты чего?

— Голова кружится, нервно буркнул я.

Я забрал шляпу. Локоть ныл, а молодой человек все еще смотрел на меня с недоумением. Пришлось заставить себя отойти от стены и последовать за ним к крыльцу.

На улице воняло. Я сначала даже не понял, уж слишком позабытый «аромат». Пахнуло конским навозом. Под сапогами чавкала весенняя грязь; вдоль низких мазаных домов за плетнями тянулись узкие деревянные мостки, скользкие от налипшей глины. Холодноватый ветер немного освежил голову. Идти оказалось на удивление легко — ноги сами держали равновесие на шатких досках. Я шел рядом с провожатым и вслушивался в его ворчание, надеясь хоть что-нибудь понять.

По дороге пришлось вслепую выяснять обстановку, стараясь не выдать себя лишними вопросами. Спутника, как выяснилось из первых же его сетований, звали Петром, и именно он сдуру согласился быть моим секундантом.

— Ну и натворил ты делов, Матвей, — бормотал Петр, перешагивая через размытую колею. — Нашел с кем связываться. Крыжановский в четырнадцатом году во Францию с гусарами ходил, у него рука твердая. В позапрошлом году в Одессе одного такого шутника на восьми шагах уложил.

— А замять историю никак нельзя? — осторожно спросил я, все же мне не улыбалось стреляться из-за тугоумия того, кто был в этом теле ранее. — Может, сыщутся общие знакомые или кто-нибудь из старших возьмется помирить?

Петр остановился на краю мостков и с сомнением оглядел меня в темноте:

— Кто ж за тебя вступится? Тетка твоя из Калуги второй год ни рубля не шлет, здешним ты всем кругом должен, а со службы тебя еще осенью попросили. Да и с какой стати Крыжановскому мириться? Ты его при полковых офицерах казнокрадом назвал, да еще намекнул, что он карты передергивает. Тут извинениями не отделаешься.

Да уж… Влип, так влип. Еще и нищий я, оказывается. Ну, спасибо, благодетель, закинувший меня в это время. Что странно, шок помогает не думать и позволяет плыть по течению. Итак, ни денег, ни влиятельной родни, ни доброго имени у этого, как его… Матвея Ладыженского — не водилось.

Я поправил сползающий на брови цилиндр.

— Когда ты встретишься с его секундантами?

— Завтра к полудню в кофейне у собора.

В прошлой жизни, необычно так о ней говорить, я в основном занимался старинным холодным и огнестрельным оружием. Доводилось читать и о дуэлях: выяснять происхождение вещей, сопоставлять рассказы о поединках. Но сейчас я не мог вспомнить, на чем именно вправе настаивать. В голову лезли подробности, одна страшнее другой. Петр ждал ответа, и я заставил себя сосредоточиться на том, что действительно нужно было узнать.

— Если помириться не получится, выслушай условия и передай мне. Сам ничего не ужесточай. Ни короткой дистанции, ни стрельбы через платок мне не нужно. Еще узнай, чьи будут пистолеты.

Петр заметно повеселел:

— Слава Богу, хмель из тебя вышел. А то я все боялся, что ты опять петушиться начнешь. Ладно, выторгую шагов пятнадцать, если упертыми не окажутся. Ну, вот и твое жилье. Сам поднимешься?

— Поднимусь. Спасибо, что довел.

Мы остановились у приземистого дома с каменным низом и деревянным мезонином под черепичной крышей. Едва я толкнул тяжелую входную дверь и вошел в темные сени, из боковой двери с сальной свечой в руке вышла дородная женщина в темном платке. Воняло овчиной, очередным «ароматом», который успел позабыть. И почему все тут воняет, а не пахнет?

— Явился, — без всякого почтения встретила меня женщина, опуская огонек к моим сапогам. — Опять глины со двора натащил, а мне поутру за тобой лестницу скрести? Слушай меня, Матвей Николаич: завтра неделя кончается. Чтобы за комнату и за обеды расчет сполна положил. И стол мне в горнице свечой не вздумай капать, как на той неделе, — за каждую порчу взыщу!

Я уже собирался пообещать деньги и спохватился. Сколько у меня есть? Сколько я ей должен? Даже имени этой женщины я не знал. Она держала свечу так близко, что огонек слепил.

— Завтра рассчитаемся, хозяюшка, — мирно ответил я, тщательно обтирая подошвы о мокрую рогожу у порога. — Вы мне утром хлеба, яиц или чего простого соберите, да воды холодной кувшин поставьте.

— Сперва расчет, Матвей Николаич. — Вы уж обещали.

Я замолчал. В животе тянуло от голода. Хотелось есть безумно. Пришлось сглотнуть, прежде чем снова заговорить:

— Тогда воды. Воды принесите.

Хозяйка сунула мне в руку подсвечник с огарком.

— Кувшин наверху.

Она ушла к себе, оставив меня у лестницы. Я еще постоял, слушая, как за дверью отодвигают стул. Попросить хлеба сейчас, до утра, было стыдновато. Да и не знал я, согласится ли она.

Крутая деревянная лестница в конце сеней вывела меня к единственной двери под самой крышей. Нажав на железную щеколду, я вошел и поднял свечу.

Комната была тесная. Справа у стены стояла узкая кровать под стеганым лоскутным одеялом, у ее изножья, возле окна, стоял окованный полосами железа сундук. Под маленьким мутным окном, выходившим в темный двор, притулился некрашеный сосновый стол. Половину стола занимали глиняная миска с засохшими остатками каши, оловянная ложка, брошенный поверх крошек шейный платок и ворох бумаг; на единственном стуле громоздились вывернутые наизнанку панталоны.

Я закрыл дверь и остался стоять, держа свечу перед собой. Пока рядом был Петр, можно было спрашивать, слушать, идти следом. Теперь никто не мешал подумать о случившемся, и я вдруг понял, как не хотел оставаться один. Внизу скрипнула половица. Я прислушался, пока шаги не стихли.

Я нашел кувшин на полу у сундука и напился из горлышка. Вода отдавала затхлостью. Фу! Я поставил подсвечник на чистый угол стола, перебросил одежду на кровать и первым делом взялся за бумаги.

Сверху лежал черновик прошения на имя бессарабского гражданского губернатора от отставного подпоручика Матвея Николаевича Ладыженского, двадцати трех лет. О, я тут оказывается целый подпоручик, самый нижний офицерский чин. Отставной, в двадцать три года. Хотелось бы знать, за что меня попросили со службы. Под ним нашлись две расписки местному лавочнику за ваксу, свечи и вино, письмо от калужского поверенного о том, что заложенное отцовское сельцо продано с публичного торга за уплату долгов, и клочок серой бумаги с адресом у Старого собора. На калужском письме стояла четкая дата отправления, а на прошении внизу было приписано: «Кишинев, апреля 14 дня 1821 года».

Я отложил листы, потом снова взял прошение. Перечитал дату. Тысяча восемьсот двадцать первый. В названиях и фамилиях не было ничего знакомого; за ними не возникало ни лиц, ни голосов. Сведения о себе приходилось вычитывать из бумаг. Судя по прошению, мне двадцать три года, живу я в Кишиневе. О долгах и репутации уже рассказал Петр. Я провел пальцем по своей новой фамилии. Под ней можно будет искать работу, давать расписки, жениться. А пока ею называли человека, которому не соглашались подать завтрак в долг.

Я стащил через плечи тесный сюртук, расстегнул липкую от пота рубаху и невольно посмотрел на лист с прошением, лежавший на дальнем краю стола. Потом взял его и поднес ближе к глазам.

Мелкие, неровные буквы, выведенные рыжеватыми чернилами, были видны до последнего завитка. Последние десять лет я не садился за верстак без очков и даже газету читал с прищуром, а сейчас при тусклом сальном огарке спокойно различал каждую точку на серой бумаге. Хоть какой-то плюс — молодое тело с хорошим зрением.

Я положил лист, выпрямился и прислушался к себе. После ходьбы по грязи и подъема по крутой лестнице поясница не ныла, в правом колене не ломило, да и грудь дышала легко, свободно. Ради проверки я подошел к сундуку, ухватился за боковую железную скобу и потянул. Угол тяжелого сундука легко оторвался от досок пола. Я опустил его и выпрямился, с удовольствием ощущая, как плотно и послушно работают молодые мышцы в плечах и спине.

Впервые за этот вечер мне стало по-настоящему хорошо. Двадцать три, мать его, года. Целые суставы, здоровое сердце, зоркие глаза. Внутри проснулось простое желание: отмыться горячей водой с мылом, досыта поесть, выспаться часов десять кряду, а потом выйти в город и спокойно прикинуть, как устроить себе жизнь с такой головой и такими руками. Снять комнату попросторнее, обзавестись верстаком, найти первый заказ. Я еще помнил радость от первой самостоятельно восстановленной вещи, и вдруг захотел испытать ее снова, уже здесь.

Мысль оборвалась, стоило взгляду зацепиться за брошенный на кровать сюртук. Послезавтра утром меня ждал ротмистр Крыжановский. Если не пережить это утро, молодое тело достанется могильщикам.

Я вернулся к столу и вывернул карманы сюртука и жилета. На доски высыпались горсть медных пятаков, три мелких серебряных двугривенных и плоский кожаный бумажник, в котором нашлась одна синяя пятирублевая ассигнация. Сколько из этой мелочи уже принадлежало хозяйке, я не знал. Я пересчитал монеты и сдвинул их в сторону. Серебро следовало считать отдельно от ассигнаций; здешнего курса я не знал, а наугад прикидывать остаток было бессмысленно. Осмотр сундука тоже не порадовал: пара штопаных рубах, стоптанные сапоги с кривыми каблуками и потертый дорожный плащ — выручить за это сколько-нибудь заметную сумму вряд ли удастся.

Только во внутреннем кармане жилета пальцы нащупали твердый, увесистый предмет. Я вытащил овальную серебряную табакерку. О, бесполезная для меня вещь. В том мире курил как паровоз, но в этом ни разу не захотелось. Что ж, еще один плюс к молодости — отсутствие зависимости. Хотя, кого я обманываю? Курить хотелось, но сейчас меня занимало, сколько за нее дадут.

Подвинув свечу ближе, я протер крышку рукавом и открыл ее. Шарнир сработал мягко и без люфта, а при закрывании крышка дала чистый щелчок. Работа была хорошая: толстостенное серебро с мелкой гильошированной насечкой, внутри — густая, почти не стертая позолота, на ободке четкое клеймо восемьдесят четвертой пробы и именник мастера. Пальцы сами собой обошли грани, проверяя, нет ли паяных трещин или выправленных вмятин. Никакой сентиментальной привязанности к вещицам прежнего Матвея я не испытывал и смотрел на табакерку профессиональным взглядом оценщика: хороший, ликвидный товар. Продавать ее насовсем первому встречному барышнику за полцены было жалко — ничего лучше пока не нашлось. А вот заложить серебрянику или толковому ростовщику с правом выкупа можно вполне: дадут меньше стоимости, но на руки я получу живые деньги.

Несколько минут назад я уже представлял, как куплю инструмент и возьмусь за первый заказ. Если примирение сорвется, серебро уйдет на подготовку к дуэли. На будущую мастерскую тогда может ничего не остаться. Я закрыл крышку и подержал табакерку в руке, хотя осматривать больше было нечего.

Под стопкой белья на самом дне сундука обнаружился длинный плоский ящик из темного ореха с латунными накладками. Знакомая форма сразу заставила сосредоточиться. Я вытащил его на стол и повернул торчавший в скважине ключик.

На потертой ткани в фигурных гнездах лежала пара дуэльных пистолетов с кремневыми замками, роговая пороховница, стальная пулелейка и деревянный шомпол с медным наконечником.

Убедившись, что оба пистолета не заряжены, я взял правый и взвесил его на ладони. Оружие было добротное: граненый ствол, ореховая ложа с мелкой сеткой на рукояти, на замочной доске — сдержанная гравировка. Такой парой можно было похвастаться перед приятелями.

Но стоило поднести замок к огню свечи, как стало ясно, что за оружием не следили месяцами. Вокруг затравочного отверстия металл почернел от старого, спекшегося с маслом порохового нагара — после прошлой стрельбы ствол и полку обтерли тряпкой только сверху, для приличия. Да уж, а Матвей-то — «редиска». Профессиональная обида за оружие захлестнула разум. Я выругался сквозь зубы. Как можно было довести хорошую пару до такого состояния? Зажатый в губках курка кремень был выкрошен с правого края и сидел криво, в старой потемневшей прокладке. При проверке механизма обнаружился заметный люфт курка. Спуск шел тяжело, с заеданием; внутри замка, судя по его ходу, загустела старая смазка. После разборки нужно было бы выяснить точную причину неисправности. Удержать ровную наводку с таким спуском мне и без волнения было бы трудно.

Второй пистолет оказался немногим лучше: спуск шел мягче, зато на рабочей грани огнива чернела глубокая борозда, а крышка пороховой полки прилегала неплотно мелкий затравочный порох мог высыпаться при переноске.

Я уложил оба пистолета обратно в гнезда. За свою прежнюю жизнь я купил, перебрал, вычистил, отреставрировал и продал не одну сотню кремневых и капсюльных стволов. Устройство замка я знал до каждого винта и штифта. Стрелком я при этом всегда был средним: в мишень на двадцати шагах попадал, но чудес меткости не показывал. И все это относилось к стрельбищу. Там я мог опустить руку, перевести дыхание, начать заново. Здесь придется целиться самому, пока напротив стоит человек с заряженным пистолетом. Выходить против обстрелянного кавалериста с полуживым замком, который дает осечку или срывает наводку при нажиме, было бы глупо. Проще просто лоб подставить под пулю.

Я потянулся под стол за инструментальным ящиком и наткнулся на собственное колено. Несколько секунд просидел согнувшись. В мастерской все было на своих местах; я доставал нужное, даже не глядя. Здесь пришлось освободить стол от грязной миски и крошек.

Чисткой я мог заняться прямо здесь. Для остальной работы нужны были хороший инструмент и масло; требовались свежие кремни и порох. Часть работы придется поручить мастеру в настоящей мастерской. Оставалось найти такого человека и заплатить ему.

И еще договориться, что на встречу возьмут именно эту пару. Пока это было только мое желание. Я вынул оба пистолета, положил рядом и некоторое время смотрел на них. Если противники будут стрелять из одной пары, второе исправное оружие получит Крыжановский.

Сколько просить за табакерку, я хотя бы сумею прикинуть по серебру и работе. С оружейником труднее: срочный заказ, чужой человек, за спиной дурная слава Ладыженского. Придется объяснять, чего я хочу, и ждать, согласится ли он.

Внизу во дворе послышались шаги и скрипнул дверной засов.

Я поднял голову. Какое-то время слушал двор, потом снова придвинул к себе пистолеты. За ночь я все равно не выясню, как очутился здесь. Передо мной лежала запущенная дуэльная пара, а на подготовку оставался день. Петр еще попробует помирить нас. Я вспомнил, как спокойно ротмистр застегивал фрак, выслушав уланского поручика. Рассчитывать на его согласие наверное не стоит.

Я выбрал из вороха на столе чистый лист серой бумаги, обмакнул обгрызенное гусиное перо в глиняную чернильницу и попробовал записать расходы на завтра. Перо зацепилось за бумагу, оставив кляксу. Я ослабил нажим и начал ниже. Напротив платы за жилье и работу мастера пришлось оставить пустые места. Сколько нужно дать хозяйке я еще не знал, а ведь мог спросить — подтупливаешь Андрей. Хотя нет, не Андрей, пора привыкать — Матвей.

Медные пятаки и мелкое серебро я отгреб на свободный край стола до расчета с хозяйкой их лучше не трогать. Пятирублевую ассигнацию оставил в бумажнике и убрал под белье в сундук: пока не узнаю цен, тратить ее нельзя. Серебряную табакерку положил на угол футляра, чтобы утром сразу взять с собой.

Уехать я тоже мог. Заложить табакерку и потратить деньги на дорогу, оставив Петру объясняться за меня. Я достал плащ и положил на спинку стула.

В другом городе тоже придется искать работу. Но там хотя бы никто не будет ждать меня с пистолетом. Я перебрал в уме все доводы за то, чтобы остаться, и поймал себя на том, что снова вспоминаю лица за ломберным столом. Хотелось вернуться и заставить их говорить со мной иначе. Из-за этого можно было лишиться только что полученной жизни. Я выругался и отодвинул стул с плащом. Странные эмоции. Мои ли?

Сначала ответ Крыжановского. Петр пойдет говорить от моего имени; исчезнуть, даже не предупредив его, я не мог. Если примирение сорвется, придется выбирать. Сегодня я не знал ни условий дуэли, ни того, сколько выручу за серебро. Оружие все равно следовало приготовить.

Я задул сальный огарок, в темноте добрался до кровати и вытянулся поверх лоскутного одеяла. Повернулся на правый бок, потом на левый. Спина не болела, можно было устроиться как угодно.

Я снова начал считать будущие расходы, но почти сразу сбился. Вместо монет перед глазами стоял ротмистр. Теперь я представлял, как он поднимает пистолет, а мне приходится стоять на месте.

Глава 2. Табакерка

Утром я проснулся от стука глиняного кувшина о доски стола. Глаза саднило. Я помнил, как под утро светлело окно; между этим и стуком будто не прошло ни минуты.

Я сел на краю кровати, потер глаза и потянулся за сапогами. Спать бы еще и спать. Петр придет с ответом чуть позже, нельзя терять время.

Хозяйка, которую звали Марфа Прокофьевна, поставила на стол миску крутых яиц и ломоть серого ноздреватого хлеба. Когда я подошел, она потребовала плату. Я отсчитал из приготовленной с вечера мелочи деньги: долг и плюс еда. Она проверила серебро, пересчитала медь и только тогда подвинула ко мне миску. На мой вопрос о надежном ростовщике назвала некую мадам Майе у Армянского подворья.

Я наскоро проглотил завтрак, запил колодезной водой и сгреб со стола все старые бумаги в ящик. Табакерка и сложенный вдвое список покупок уместились во внутренний карман сюртука. Я взял под мышку ореховый футляр с пистолетами и вышел на улицу.

Дом мадам Майе отыскался в глубине длинного двора за низкой каменной аркой. Внутри пахло лавандой и лампадным маслом. Это радовало, вчера казалось, что все в этом мире воняет, а не пахнет. Помещение было до отказа заставлено чужим добром, которое либо сменило владельцев, либо дожидалось выкупа: на пузатом ореховом комоде громоздились супницы саксонского фарфора вперемешку с медными ендовами, со спинок стульев свисали лисьи салопы и офицерские шинели, а под прилавком теснились дорожные баулы и картонные шляпные коробки.

Сама хозяйка, немолодая француженка в темном чепце, стояла за конторкой. У прилавка переминались двое посетителей. Молодая женщина в поношенном капоре торопливо прятала в ридикюль мелкие ассигнации, явно стесняясь оставленного на столе гранатового браслета, а чуть поодаль пожилой чиновник в потертом вицмундире придирчиво разглядывал на свет серебряные карманные часы. Я задержался у входа на полминуты, присматриваясь. Майе работала довольно толково: с женщиной, которой деньги нужны были немедленно, она даже не прощалась, зато перед неспешным покупателем часов сама выложила на прилавок замшевую тряпицу. Она, кажется, с первого взгляда определяла платежеспособность клиента.

Я провел ладонью по карману с табакеркой. Там, в моем будущем, ко мне приходили с такими же лицами; я выслушивал, осматривал вещь и называл цену. Какая ирония. Теперь ее будут называть мне. Захотелось одернуть сюртук, прикрыть обтрепавшийся обшлаг. Я удержался: Майе уже успела меня оглядеть.

Когда чиновник расплатился и вышел, я подошел к конторке и положил табакерку на стол:

— Мне нужен залог с правом выкупа на месяц, сударыня. Деньги хотелось бы получить сегодня.

Мадам Майе поправила на переносице очки в тонкой роговой оправе, взяла табакерку и не торопясь поднесла к окну. Она открыла крышку, проверила плотность шарнира, потом она достала из ящика небольшую лупу и склонилась над пробирным клеймом.

— Тридцать пять рублей ассигнациями, — произнесла она с легким гортанным призвуком, не поднимая головы. — Срок тридцать дней.

Я успел прицениться и прикинуть местные цены, когда зашел к ней, поэтому за такую вещь хотелось получить хотя бы полсотни. Я мог, конечно, ошибаться в здешних ценах — все же пять-десять минут слишком мало для выводов. С другой стороны, вряд ли ростовщик дал бы максимальную цену, уж я-то знаю. Соглашаться я не собирался.

— Помилуйте, мадам, — возразил я. — Вещь полновесная, восемьдесят четвертой пробы, стенка толстая, без единой вмятины. Посмотрите на внутреннюю позолоту — не вытерта даже на углах, и насечка тонкая, нигде не забита. Такую вещь можно сразу выставлять на продажу. Пятьдесят пять рублей.

Француженка опустила лупу и посмотрела на меня с прищуром. Пока она вновь взвесила серебро на ладони, мой взгляд скользнул по полке за ее локтем, где между подсвечниками и бронзовым колокольчиком лежал открытый кожаный сверток. Из него торчали стальные ручные тисочки с винтовым зажимом и три узких надфиля с чистой на вид насечкой. Именно то, чего мне так не хватало для замков.

Я тут же отвел глаза к окну, стараясь придать лицу скучающее выражение, а через пару секунд невольно проверил сверток еще раз — целы ли губки у тисков.

Когда я снова посмотрел на хозяйку, она уже прятала лупу в ящик.

— Возможно, вещь и неплоха, — сказала Майе. — Как этот слесарный набор за моей спиной?

Вот же глазастая, заметила мой интерес. Я попробовал обе сделки свести в одну:

— Если добавите к закладу этот сверток с тисочками и надфилями, сойдемся на сорока пяти рублях деньгами.

Француженка хмыкнула. Еще бы, я показал на что собираюсь тратить деньги. Можно было сколько угодно смотреть в окно: Майе уже придвинула кожаный сверток к конторке.

И зачем я посмотрел? Сам же ловил покупателей на этом взгляде.

— Инструмент оставил в залог часовщик и не выкупил, он продается отдельно за пятнадцать рублей, — отрезала она, придвигая к себе счеты. — По табакерке мое последнее слово — сорок два рубля. Выкуп через месяц составит пятьдесят. Если не устраивает, у Старого базара есть менялы, можете попытать счастья до обеда.

Придется либо соглашаться, либо забирать табакерку и начинать поиски заново. Восемь рублей сверху за один месяц. Надо еще дожить до выкупа, а потом заработать пятьдесят, не имея ни мастерской, ни заказчиков. Я посмотрел на крышку табакерки.

— Сорок два рубля меня устроят, — согласился я. — Но в залоговом билете прошу подробно указать: серебряная табакерка восемьдесят четвертой пробы, с позолотой внутри, без вмятин и трещин на шарнире, принята от подпоручика Ладыженского в сорок два рубля с выкупом за пятьдесят до пятнадцатого мая.

Вот и представился. Вряд ли на нее это повлияет, но все же.

Майе не спорила. Она достала из конторки прошнурованную книгу, аккуратно вписала приметы вещи по моим словам, стряхнула с квитанции песок и отсчитала четыре красные десятирублевки, добавив два рубля медью. Пятаки пришлось ссыпать в отдельный карман — два рубля медью оттягивали его сильнее всей пачки ассигнаций.

Я пересчитал деньги. Десять рублей бумагой сразу отогнул и сунул в боковой карман жилета: это неприкосновенный запас на следующую неделю жилья и горячую еду. Оставалось тридцать два рубля. Отдать почти половину за инструмент я не решился: сколько возьмет мастер и во что обойдутся припасы, еще предстояло узнать.

Я снова посмотрел на тисочки. Хорошая вещь, в хозяйстве пригодилась бы. Можно было бы делать мелкую работу и постепенно обзаводиться остальным. Я убрал деньги. Сначала пистолеты. Тут дуэль на носу, а я размышляю так, будто победил. И это при том, что я тот еще стрелок.

Убирая залоговый билет за подкладку, я положил ладонь на ореховый футляр под мышкой:

— Скажите, мадам, к кому здесь можно обратиться с тонкой слесарной работой? Мне нужно сегодня же выправить два замка и ненадолго занять хороший верстак.

— Ступайте на Немецкую улицу, во флигель за аптекой, спросите механика Готлиба Цана, — ответила Майе, убирая мою табакерку в железный ящик. — Но предупреждаю: пустые разговоры герр Цан не ценит.

Флигель за аптекой нашелся по звону инструмента и запаху угольной гари. Я толкнул низкую дверь и вошел в полутемную мастерскую. У широкого окна стоял массивный дубовый верстак, сплошь заваленный разобранными часовыми механизмами, латунными трубками, сверлами и коробочками с винтами. За верстаком сидел плечистый сутулый старик в кожаном фартуке и с ремешком на лысом темени, удерживавшим увеличительное стекло у левого глаза. Обе его руки были заняты: левой он прижимал к деревянному упору стальную пружину, а правой осторожно правил ее узким молоточком.

Я подошел к верстаку справа, чтобы не заслонять свет из окна, и начал излагать дело:

— Добрый день, господин Цан. Мне рекомендовала вас мадам Майе. Требуется срочная работа по оружейным замкам…

Механик ударил молоточком еще два раза, затем с досадой положил инструмент и резко повернулся ко мне всем корпусом:

— С левой стороны встаньте, сударь! Правым ухом плохо слышу. Чего вам угодно? Если часы чинить или табакерку паять — оставьте на полке у двери, раньше следующей среды и смотреть не стану.

Он окинул взглядом мой поношенный синий сюртук и цилиндр и снова потянулся к молоточку. Похоже, я попал в разряд посетителей, от которых ждать денег не приходилось. Ну да, я бы на его месте тоже так думал.

Меня так давно не отсылали, что я сперва даже растерялся. Хотелось напомнить ему, что перед ним тоже мастер. Только вот он-то видел молодого барчука в потертом сюртуке.

Я обошел верстак, встал слева от его плеча и положил ореховый футляр на единственный свободный край доски. Я раскрыл футляр.

— Мне не до часов, господин Цан. Завтра утром у меня дуэль, а пара в скверном состоянии.

Старик нехотя перевел взгляд со своей пружины на открытый ящик. Я вынул оба пистолета, положил их замками вверх и заговорил без обиняков, называя вещи своими именами:

— Посмотрите на огниво левого пистолета: выработка глубокая, крышка полки прилегает неплотно. С этим без вас не справлюсь. Правый замок я бы взял на себя — спуск идет рывком, надо проверить из-за чего. Дадите ненадолго место у тисков? Чистку сделаю дома, если одолжите до утра простой инструмент.

Пока я говорил, лицо немца менялось. Раздраженная складка у рта разгладилась; он поправил лупу у глаза, взял левый пистолет и большим пальцем откинул огниво, проверяя ход пружины. Потом перевернул правый, заглянул в щель под курком и хмыкнул:

— Ишь ты. Обычно ваш брат приносит ствол в последний момент, — я сдержал вздох, понимая его замечание, — а после требует, чтобы к утру само попадало в яблоко. Где слесарному делу учились?

— Приходилось разбирать не один десяток таких замков, — уклонился я от подробностей. — Сейчас не возьмусь за отделку. Лишь бы привести в исправность.

Цан отложил пистолет и вытер руки о кожаный фартук:

— Огниво поправить успею. Но раньше шести часов вечера к верстаку не пущу: у меня аптекарские весы к вечеру сдать велено. Дам вам два часа, больше не просите.

Только в шесть. Я рассчитывал к вечеру покончить с ремонтом, спокойно проверить пару, хоть немного привыкнуть к ней. Придется менять планы. Надо будет дома сделать все, что успею.

— В шесть меня устроит, — кивнул я. — Сколько с меня за работу, за место и за инструмент на вынос?

— За мою работу с проверкой пружины — восемь рублей ассигнациями. За два часа у тисков — еще четыре. Угли и огонь отдельно, три рубля принесете вечером. А за отвертку, два надфиля, ручные тисочки и банку костяного масла до завтрашнего утра оставите десять рублей залога. Вернете инструмент в целости без сбитой насечки — восемь рублей отдам обратно, два пойдут за прокат и расход. И деньги вперед, господин хороший: после ваших рассветов искать должников по лазаретам мне не хочется.

Цена кусалась, да. На словах о лазаретах я чуть поперхнулся. Цан говорил о возврате инструмента так, будто знал, где меня искать. Очень хотелось сказать, что сам верну, ногами приду. Он, должно быть, слышал такое не раз. Двадцать два сейчас, три вечером. Еще припасы. От денег почти ничего не оставалось. Я вытащил ассигнации и разгладил их на доске, отсчитал на верстак двадцать два рубля за работу, место, залог, а затем еще три за порох, десяток свинцовых пуль по калибру и четыре отборных янтарных кремня из запасов мастера. Получив сдачу, пересчитал остаток: пятирублевка и два рубля медью.

Цан проверил ассигнации на свет, спрятал их в жестяную коробку и предупредил, отбирая из ящика инструмент:

— Ровно в шесть. Опоздаете — ждать не стану, а сверх того, о чем сговорились, ни за один винт сегодня не возьмусь, у меня очередь.

Через четверть часа я вышел из мастерской.

Нести все сразу оказалось крайне неудобно. Ореховый футляр я зажал под мышкой, а инструмент, банку с маслом и отдельно упакованные припасы Цан завернул в грубую рогожу, перетянул бечевкой и для жесткости подложил снизу неоструганную сосновую дощечку. Сверток весил порядочно; тонкая пеньковая веревка сразу врезалась в пальцы, а острый угол дощечки при каждом шаге цеплялся за ткань сюртука и тянул полу вниз. Вдобавок на солнце уличная глина размякла еще сильнее: сапоги скользили на мостках, тяжелые ошметки грязи летели на чулки и панталоны.

У перекрестка мне пришлось остановиться и поставить футляр на тумбовый камень, чтобы перехватить режущую ладонь бечевку через носовой платок.

— Ба! Матвей Николаевич! — раздался сверху насмешливый голос.

В двух шагах у края мостков придержал гнедую кобылу молодой офицер в чистом уланском мундире — тот самый светлоусый поручик, который вчера пытался мирить меня с Крыжановским. Он с любопытством уставился на мой грязный сюртук, деревянный ящик у колена и увязанный рогожей сверток.

Вчера я вроде испытывал к нему благодарность, оттого его улыбка сейчас особенно задела. Я ждал, что он спросит, удалось ли помириться с ротмистром.

— Уж не на толкучий ли рынок ты подался, Ладыженский? — громко, чтобы слышали прохожие лавочники, спросил поручик, поигрывая хлыстом. — Никак решил перед завтрашней прогулкой в коробейники записаться?

Я выпрямился, ощущая, как в пальцах ноет отдавленная бечевкой кожа. На языке сразу вертелся злой ответ насчет того, почем нынче в уланском полку продают казенный овес и хватит ли поручику жалования на собственные похороны. Очень хотелось увидеть, как он перестанет улыбаться.

Я посмотрел на его румяное лицо, потом на футляр у своего колена. До шести часов мне надо успеть разобрать замки и вычистить стволы. А я стоял посреди улицы и хотел ляпнуть колкость. Как-то странно я реагирую, если честно. Гормоны что ли бурлят в организме?

— Хозяйством обрастаю, поручик, — негромко ответил я с кривой усмешкой, снова подхватывая футляр под мышку. — Торговать начну — вам первому предложу. Кланяйтесь полковым.

Я обошел его лошадь по краю досок и зашагал к дому, не оглядываясь на его смешок. Меня так и подмывало остановиться и сказать ему про казенный овес. Зубы сводило от невысказанных слов. Наверняка решил, что я со страху проглотил его насмешку. Пусть, леший с ним. Я повторил это про себя еще раз, но злость не проходила. Но если сейчас сцепиться с ним, к вечеру я могу не успеть с замками. Я перехватил режущую пальцы ношу и прибавил шагу.

Однако дома меня ждала новая заминка.

Поднявшись по лестнице и сгрузив сверток на кровать, я переложил деньги в бумажник под бельем на дне сундука — пятнадцать рублей предназначались на жилье и еду. Потом подошел к столу у окна и попробовал опереться на него локтями, как привык за верстаком. Стол качнулся и стукнул правой передней ножкой об пол. Работать с мелкой резьбой и отверткой на такой опоре было невозможно — одно неловкое движение, и шлиц сорвется. К тому же проход к свету у самого окна перегораживал тяжелый сундук, а стол оказался слишком узким: когда я поставил на него открытый пистолетный ящик, не оставалось места для разборки механизмов и укладки мелких винтов.

Я еще раз нажал на угол стола. Ножка стукнула об пол. Вот же дрянь. Уже добыл деньги, нашел мастера, дотащил инструмент и теперь даже разложить все это негде. Захотелось пнуть стол. Я нехотя убрал ногу — за сломанный стол хозяйка наверняка потребует денег.

На лестнице послышались шаги, и в дверь протиснулась хозяйка с дымящимся глиняным горшком на деревянном кружке и краюхой хлеба.

— Куда ставить-то? — недовольно спросила она, глядя на разложенный ящик. — Я тебе похлебку баранью принесла, а ты опять железяки свои на чистый стол вывалил.

От вкуснющего запаха горячей баранины с чесноком и укропом во рту мгновенно собралась слюна, а в желудке свело. После утреннего «завтрака», если его можно так назвать, я ничего не ел.

— Сейчас освобожу, хозяюшка, — сказал я, сдвигая футляр к самому краю. — Ставьте с этого боку. И вот еще что: дайте мне какую-нибудь старую ряднину или плотную рогожу стол застелить, да щепу под ножку. А чтобы вы не беспокоились лишний раз — вот вам рубль медью сверх уговора.

Надо задобрить даму, а то я тут ноги протяну без еды. Вид медных пятаков произвел нужное действие. Хозяйка без ворчания спустилась вниз и через две минуты вернулась с куском грубой серой парусины и плоской сосновой щепой.

Я отложил инструмент, сел на стул и без спешки, до последней капли выхлебал густую наваристую похлебку, вытерев дно горшка хлебным мякишем. Тепло разошлось по плечам и спине. На несколько минут стало легче, даже глаза начали слипаться. Я посмотрел на кровать. Лечь бы хотя бы ненадолго просто вытянуться, закрыть глаза. Жаль будить меня некому. Я отставил горшок и встал, пока не начал уговаривать себя, что все успею.

Теперь можно было обустраивать место. Первым делом я выставил пустую посуду за порог к стене возле двери, потом взялся за скобы сундука и перетащил его в дальний угол у двери, освободив подход к окну. Под короткую переднюю ножку стола я плотно загнал сосновую щепу и навалился на стол — доски стояли намертво. Сверху я расстелил хозяйскую парусину, подогнув края так, чтобы мелкий винт или штифт при падении не скатился в щель пола. Пустой ореховый футляр я убрал на сундук, оставив на парусине только сами пистолеты, банку с маслом и инструмент.

Свет из окна падал прямо на руки. Наконец можно было работать с инструментом Цана, хотя дело шло медленнее, чем я рассчитывал. После тяжелой ноши пальцы все еще ныли. Я ловил себя на желании поспешить и каждый раз останавливался — испорченную деталь заменить-то нечем. Когда оба замка лежали на парусине, пришлось откинуться на спинку стула и размять затекшую шею.

В правом замке обнаружился задир; вчера я только чувствовал, как заедает механизм. Под бурой коркой старого масла сохранились добротные детали. После чистки я еще раз осмотрел их на свету: видимых трещин не было. По крайней мере, брать деньги у Майе я взял не ради безнадежного хлама.

За знакомой работой удавалось ненадолго забыть о дуэли. Я поймал себя на том, что с удовольствием рассматриваю хорошо сохранившуюся деталь. Вот так-то. С деньгами меня прижали, на улице выставили посмешищем, а руки и голова все еще при мне. Я придвинул к себе следующий кусок ветоши. Хоть здесь я знал, что делать.

А ведь здесь можно было развернуться. Я перебирал оружие до которого местным мастерам еще идти десятилетиями. Знал удачные системы, видел просчеты, из-за которых армии и государство теряли годы и деньги. Казнозарядные винтовки, надежный унитарный патрон… Одного моего знания для завода мало, но сберечь годы поисков я мог. Найти толковых мастеров, довести образец, добиться заказа. Сложновато будет с химией, но не так, чтобы невозможно. А ведь можно вооружить русские полки раньше, чем это случилось в знакомой мне истории. С таким огнестрелом русская армия в будущих войнах могла стать в разы сильнее. Сколько бы наших тогда вернулось домой?

Я уже прикидывал, с чего начну, и тут взгляд уперся в раскрытый футляр на сундуке. Фантазер! Успеть бы выжить. Завтра вся эта затея могла закончиться пулей ротмистра. Я снова взялся за работу.

На полное восстановление понадобилось бы несколько дней. Я отметил на листке только то, что предстояло сделать за два оплаченных часа у Цана. К выходу в мастерскую все нужное должно было лежать под рукой.

Я уже заканчивал протирать насухо разобранные части правого замка, когда внизу хлопнула входная дверь и по лестнице быстро поднялся Петр.

Он вошел, тяжело дыша, с грязью по колено, и сразу посмотрел на застеленный парусиной стол, где в ряд лежали вычищенные винты и пружины.

— Ты что же, сам их развинтил? — растерянно спросил он, снимая шляпу. — А я к тебе от секундантов Крыжановского.

— Что предлагают? — Я отложил промасленную тряпицу и вытер пальцы.

— Встреча завтра в семь утра за Мазаракиевской церковью, в балке у ручья, — быстро заговорил Петр, подходя к столу. — Я еще раз ездил к Савве Игнатьевичу насчет примирения. Напомнил, что ты был пьян. Он велел передать: вчера на это уже ссылались.

Петр снял прилипшую к сапогу соломинку и смял ее в пальцах. Я посмотрел на его забрызганные панталоны. Значит, он все-таки попытался.

Я сжал тряпицу и разжал пальцы. Весь день торговался, считал деньги, таскал железо и все это время ждал, что Петр придет и скажет: договорились. Можно будет отнести Цану инструмент, заняться работой, заработать на выкуп табакерки.

Несколько секунд я смотрел на стол. Только что прикидывал, за что возьмусь после дуэли, а где-то в глубине все еще надеялся, что до нее не дойдет. Теперь этой надежды не осталось. Я расправил смятую тряпицу и поднял голову.

— Спасибо, Петр. А условия?

— Начальная дистанция пятнадцать шагов, между барьерами десять, сходиться по команде. На меньшее расстояние я не согласился. По одному выстрелу каждому; осечка тоже считается выстрелом. У ротмистра немецкая пара Кухенрейтера, он предлагает ее для обоих по жребию. Если согласишься на эти условия и захочешь пользоваться своей — завтра к шести утра предъявим ее секундантам в трактире у собора. Опоздаем или ее забракуют — останется согласиться на его оружие.

— А второй пистолет из моей пары?

— Запасной, до начала. После осечки менять не позволят. А если оба промахнетесь, будем говорить об удовлетворении.

Осечка тоже считается выстрелом. В груди сдавило: я представил пустой щелк и свою опущенную руку. Ну уж нет. Проверю все, до чего доберусь.

Плащ оставался на спинке стула. В сундуке лежали пятнадцать рублей; можно было попросить Петра помочь с отъездом. Вернуть инструмент, собрать вещи, выбраться отсюда до рассвета. Я даже начал подбирать слова.

Тьфу, Андрей… Нет, Матвей! Ну уж нет, в этом мире не будет того человека, каким я был «там», и предать меня тут никто не сможет.

Мне хотелось выйти к Крыжановскому. Пускай тоже постоит перед дулом. Я застал себя на этой мысли и несколько секунд смотрел на Петра. Уехать было бы разумнее, да.

Я посмотрел на разобранные замки. Пистолеты Кухенрейтера могли оказаться лучше моих, но Крыжановский свое оружие знал. Я взял бы его в руки впервые перед самым поединком. В своей паре я хотя бы понимал, чего опасаться — вон передо мной все. К шести утра закончу и предъявлю людям.

— Я принимаю условия, Петр. И останусь со своей парой. Но сперва надо ее испытать. Знаешь тихое место недалеко от города?

— У Старых огородов есть овраг. Только выйти надо рано.

— Надо будет туда сходить, еще и в трактир успеем.

Петр с сомнением покосился на россыпь мелких деталей на парусине. Поправив воротник, мы договорились о том когда можно будет испытать пистолеты.

Я потянулся за чистыми тряпицами. Петр пожал плечами и ушел.

Я собрал оба разобранных замка со всеми снятыми деталями, завернул каждый в отдельную чистую тряпицу и уложил в сверток. На сборы ушло еще несколько минут. До Цана можно было дойти за десять минут.

Я нащупал отложенную пятерку и почти сбежал по лестнице. До утра еще далеко. На ходу я снова перебирал в уме оставшуюся работу и прибавлял шагу. Цан предупреждал, что не будет ждать.

Глава 3. Проверка перед рассветом

В шесть я стоял на пороге мастерской Цана. Во дворе было еще светло, но над широким дубовым верстаком уже горели две масляные лампы с жестяными отражателями, направлявшими желтый свет прямо на тиски. После моей тесной каморки под крышей и шаткого соснового стола при виде настоящего рабочего места, где каждый надфиль и молоточек лежали в своем гнезде, я невольно замедлил шаг. Успел. Теперь у меня было два часа, чтобы сделать все, ради чего бегал по городу и расставался с серебром.

Готлиб Цан сидел на высоком табурете и заканчивал выверять коромысло аптекарских весов. Когда я подошел с левой, слышащей стороны, он кивнул на освобожденный правый край верстака:

— До восьми часов место ваше, господин Ладыженский. Камни и масло на полке, тиски свободны. Только не сдвиньте мои коробки с часовыми винтами.

Я разложил на чистой тряпице принесенные из дома детали и сверился со своей памяткой. Левый замок сразу положил перед Цаном. Он отложил весы, еще раз осмотрел его и кивнул:

— Этим займусь. За вечерний огонь три рубля, как условились, отдадите перед уходом.

Я придвинул к себе правый механизм. Хороший инструмент было приятно держать в руках. Я придвинул лампу и поймал себя на том, что жду обычного спокойствия, с которым всегда садился к верстаку. Оно приходило медленно, приходилось перечитывать собственную памятку: мысли то и дело уносились к дуэли. Постепенно исчезло и то неприятное усилие, с которым весь день приходилось представляться Ладыженским. Здесь я знал, что делать.

Стало легче. За работой, я сам все решал. Это была настоящая свобода, ее квинтэссенция. Я поправил разложенные детали и наконец принялся за дело. Дело двигалось неспешно, но руки этого тела, не привычные к такой работе, быстро уловили ритм. Я наслаждался Делом.

И тут старая ремесленная привычка едва не сыграла со мной дурную шутку. Когда основная причина заедания была устранена и я снова осмотрел замочную доску, взгляд зацепился за глубокие рыжие оспины ржавчины вокруг гнезда оси и за сорванный, развороченный шлиц на главном винте курка. Прежний его хозяин ковырял его чуть ли не ножом. Захотелось привести в порядок и винт, и доску, вернуть подобающий вид. Я уже потратил добрых десять минут на старые следы коррозии у края доски и мысленно прибавил еще несколько мелочей, когда поднял глаза на стенные часы с гирями.

Было уже без четверти семь.

Я отложил инструмент, ведь обещал себе держаться списка. После стольких лет за верстаком опять увлекся, как мальчишка. Рваный винт раздражал меня ничуть не меньше прежнего, но до восьми оставался всего час с четвертью. Я вычеркнул из памятки отделку и вернулся к намеченной работе. Кривой шлиц все равно цеплял глаз. Каждый раз приходилось напоминать себе, что исправный пистолет мне нужен уже утром.

Я придвинул памятку под лампу. До восьми оставалось сделать только то, что в ней записано.

Когда Цан отложил свой замок, я еще не закончил. Он поднялся с табурета, и мне пришлось удержаться, чтобы не попросить лишние полчаса. Часы еще не пробили восьми. Я снова склонился над работой.

К восьми часам правый замок был собран. Я положил его на тряпицу и только тогда разогнул спину. В плечах ломило. Время вышло почти впритык.

— Ну-ка, посмотрим, что у вас получилось, — сказал старик, протягивая руку.

Он сдвинул на глаз лупу и проверил механизм. Замок сработал с щелчком и без хруста или рывка.

— А винт и раковины оставили? — спросил Цан, поворачивая доску к лампе.

— До следующей недели, господин Цан, — ответил я, доставая отложенную синюю пятирублевку. — Иначе к утру останусь с разобранным оружием.

Я произнес это так буднично, словно на следующей неделе непременно приду сюда и никто не помешает мне возиться с испорченным винтом. Будто и не будет этой дуэли.

Цан получил обещанные три рубля, отсчитал мне два рубля сдачи медью и еще раз осмотрел правый замок. На этот раз в его голосе не было ворчливой снисходительности:

— Хорошо сработано, господин Ладыженский. Теперь надо пробовать.

После этого скупого одобрения старого слесаря я впервые улыбнулся. Здесь никому не было дела до дурной славы бретера Матвея — Цан смотрел на работу и говорил со мной как с человеком одного ремесла. Это было очень приятно.

Я и не ожидал, как сильно мне понадобится такое признание. Вчера в комнате за ломберным столом ведь от меня ждали выходки, да и сегодня на улице провожали смешком. Здесь же мне наконец удалось показать на что я годен. Я забрал у Цана замок и бережно повернул на ладони, еще раз глядя на свою работу.

— Мы с Петром будем у Старых огородов, — сказал я. — Вы не могли бы подойти на полчаса? Посмотрите вашу работу в деле, и инструмент я там же верну.

Цан снял лупу и немного помолчал, прикидывая что-то свое.

— Подойду.

Я поблагодарил его, условился о времени, и стал заворачивать замки.

Старик денег за это он не попросил. У двери я попрощался еще раз.

Домой я вернулся в девятом часу с уверенностью в том, что все успел проверить за верстаком. Все остальное предстояло собрать воедино и испытать утром.

Дома оставалась мелкая, но обязательная возня. При свете двух сальных свечей я установил оба замка обратно в ореховые ложи, закончил сборку и вычистил от пыли зеленую обивку футляра. На стул выложил чистую рубаху и вычищенный щеткой сюртук.

С этим я управился задолго до полуночи. Можно было лечь. Вместо этого я еще раз сверил содержимое ящика со списком. Потом заново прочел список. Как будто при втором чтении в нем могло появиться что-то, способное отменить дуэль.

В двенадцатом часу снизу поднялась хозяйка. Увидев, что на столе горят сразу две свечи, она поджала губы:

— Третий огарок за вечер переводишь, Матвей Николаевич. Счет за сальные свечи отдельный будет. И гляди: парусину мою завтра чтобы к обеду вернул, мне мешки в сенях прикрыть надо, да кувшин не разбей.

Я отсчитал ей со сдачи Цана двадцать копеек медью за лишний свет. Она удивленно подмела ладонью монеты, придержала у порога подол и ушла вниз. Ей утром надо было топить печь, кормить постояльцев, возиться с мешками. На секунду я позавидовал этой женщине. Мне бы сейчас знать, что завтра главной заботой станет парусина.

Но свечи я все равно не погасил.

К двум часам ночи глаза начали слезиться от тусклого дрожащего пламени, а в пояснице и шее накопилась свинцовая тяжесть. Я пытался придумать что-то, что смогло бы дать шансы на выживание в этом мире.

Я отложил перо. Надо было поспать, но сон не шел. Глупо.

Я сидел над раскрытым ящиком, словно мог заняться работой оставшееся до утра время. Лечь значило дождаться стука Петра.

Я выругался тихо, с чувством. Днем боялся не успеть с оружием, теперь же сам лишал себя последних часов отдыха. Я закрыл футляр, прежде чем придумал еще одно занятие.

В конце концов я погасил свечи и лег на кровать, не снимая панталон и рубахи. Настоящего глубокого сна не вышло: я то проваливался в вязкую темноту, где перед глазами двигались стальные детали, то вдруг вздрагивал и открывал глаза от мысли, что через несколько часов предстоит проверка, а я еще ни разу из этих пистолетов не выстрелил.

Петр пришел затемно, как условились. От скрипа ступенек я сразу сел на кровати. Он тихо постучал в дверь; я отозвался, обул сапоги и накинул сюртук. В сени мы спустились вместе, я с футляром и рогожным свертком. Спутник поднял воротник редингота; на темной ткани плеч лежали мелкие капли — за окном моросило.

К пяти мы вышли за последние мазанки на окраине, где начинался глинистый овраг за заброшенными огородами. Место Петр выбрал толковое: низину закрывали от города старые ивы. У поваленного плетня уже стоял Готлиб Цан в длинном суконном сюртуке и фуражке, пряча ладони в карманы. Старик уважил, поднялся в такую рань.

Я открыл футляр на плоском камне и приготовил пару к пробе. Сначала нужно было испытать само оружие.

Первым я взял левый пистолет — тот самый, которым занимался Цан. Выстрел грянул почти без задержки между вспышкой на полке и ударом в ладонь. Вслед за ним я разрядил в глинистый обрыв и правый ствол: спуск пошел мягко, как вчера на верстаке, и пистолет выстрелил чисто.

Я опустил дымящийся ствол и с огромным облегчением посмотрел на Цана. Старый немец, внимательно следивший за замками из-под козырька фуражки, удовлетворенно кивнул. Еще вчера эта пара была запущенным хламом, а сейчас оба пистолета исправно сделали свое дело. Значит, с оружием успели. Я улыбнулся.

Однако стоило перейти ко второй части проверки, как вся моя радость быстро улетучилась.

Петр прикрепил к сухому пню на пятнадцати шагах лист белой бумаги величиной с ладонь. Я перезарядил пару, встал на исходную черту, поднял правый пистолет и поспешил выстрелить, боясь, что рука начнет дрожать.

Выстрел грохнул, но кора на пне осталась целой — пуля ушла в глину на пол-аршина правее и ниже.

Я еще держал руку вытянутой, словно мог что-нибудь исправить. В глине темнела свежая выбоина.

Я выругался, взял левый пистолет, тщательнее прицелился, но рука от утреннего холода и внутреннего напряжения мелко дрожала, а сердце стучало так, что мушка ходила по серому листу восьмеркой. Вторая пуля только чиркнула по самому верхнему краю пня, даже не задев бумагу.

Злость на собственную неловкость ударила в голову. На следующую попытку я решился почти сразу. За сорок восемь лет «той» жизни так и не стал хорошим стрелком, а теперь еще недосып, холод и мандраж мешали делать то немногое, что умел. Третий выстрел ушел в край бумажного листа, четвертый — в молоко.

Пока возился с замками, я незаметно успел убедить себя, что после ремонта станет легче со всем остальным. Знал ведь, что стреляю посредственно. И все же рассчитывал, что к барьеру удастся что-нибудь придумать. А теперь стоял перед пнем и не мог справиться даже с собственной злостью. Крыжановский-то будет знать, что делать. Я вспомнил слова Петра об убитом в Одессе шутнике, и у меня похолодело в животе.

Руки сами потянулись к пороховнице: очень хотелось зарядить снова и бить по этому проклятому пню до тех пор, пока я не уложу две пули подряд в самый центр. Особенно стыдно было перед Цаном, который только что похвалил мою работу. Теперь даже сослаться на дурной спуск не получалось.

Я уже отвернул крышку рожка и вспомнил: из купленного десятка я истратил шесть пуль. Впереди была сама дуэль, а я готовился жечь остаток на спор с пнем. Закрыл пороховницу и некоторое время смотрел на свежие сколы на пне. На краю листа виднелась одна пробоина. Я готов был считать ее удачей, лишь бы перестать думать об остальных пулях; от этой готовности стало противно. Ясно, с чем я выйду к барьеру. От понимания было тошно.

Отказаться от следующего выстрела оказалось труднее, чем произвести предыдущий. Очень хотелось закончить на попадании, унести отсюда хоть немного уверенности. Я убрал оставшиеся пули в ящик. Четыре целых осталось, хватит. Научиться стрелять до встречи с Крыжановским я не успею, а сорвать осмотр опозданием вполне могу.

Я привел оружие в порядок, уложил пистолеты в футляр и повернулся к механику.

Цан не стал говорить пустых утешительных слов о том, что с такими замками я непременно уложу ротмистра с первого выстрела. Он отвечал только за свою часть ремесла:

— Оба сработали исправно, господин Ладыженский. Все, о чем мы вчера условились и на что хватило ночи, сделано на совесть. Дальше — ваше дело.

— Спасибо вам, господин Цан, сказал я и протянул ему увязанный рогожей сверток с тисочками, отверткой, надфилями и банкой масла.

Старик развернул рогожу, прямо на месте проверил через лупу, не сбита ли насечка на надфилях и не повреждено ли жало отвертки, после чего без лишних слов достал из кармана кожаный кошель и отсчитал мне обратно восемь рублей залога из десяти.

Три рубля из возвращенного я отдал Петру на извозчика за город и расходы в дороге, а пятирублевую ассигнацию убрал в карман. Цан простился с нами и пошел к городу, глядя под ноги, чтобы не угодить в колею.

Поднимаясь из оврага, я оглянулся на пень. До встречи с Крыжановским оставалось меньше двух часов, а мне хотелось снова выбраться сюда, выспавшись, и попробовать еще раз. Петр как-то странно смотрел на меня, будто не узнавал. Мнится мне, что прежний владелец тела был хорошим стрелком, раз этот товарищ так удивлен, что даже не находит слов для утешения.

К шести мы с Петром добрались до трактира у собора, где нас уже дожидались секунданты Крыжановского — вчерашний светлоусый уланский поручик и немолодой штабс-капитан с георгиевским крестиком в петлице.

Я задержал взгляд на поручике, кивнул ему, не подавая повода заговорить о вчерашней встрече. На выяснение отношений ни времени, ни сил уже не оставалось.

Осмотр проходил быстро и по-деловому в задней комнате при закрытых дверях. Штабс-капитан, человек бывалый и немногословный, проверял привезенную пару. Я стоял рядом и ждал. После всех хлопот решение зависело не от меня. Каждый раз, когда штабс-капитан задерживал взгляд на какой-нибудь детали, хотелось податься вперед и объяснить, что все в порядке. Я оставался на месте. Он должен был решить сам. Наконец штабс-капитан уложил пистолеты обратно.

— Годится, заключил он и посмотрел на меня. — Савва Игнатьевич прислал в экипаже свой немецкий гарнитур Кухенрейтера на случай, если ваше оружие окажется неготовым или вы пожелаете стрелять по жребию из одной пары.

— Благодарю, господин штабс-капитан, — ответил я. — Раз мои пистолеты признаны исправными, я выйду со своим. Но хотел бы еще раз сверить условия, чтобы на месте не возникло разночтений.

Изображать бесшабашного гуляку было незачем. Штабс-капитан деловито проверял по своим часам время, уланский поручик молча укладывал в саквояж корпию и склянку для полкового лекаря. Менее чем через час эти люди собирались поставить нас друг против друга и дать команду стрелять. У поручика на нижнем веке краснела припухлость, словно он тоже плохо спал; мне почему-то стало немного легче от этой совсем незначительной подробности.

Я переспросил про дистанцию и порядок встречи. Штабс-капитан подтвердил то, что вчера передавал Петр: между исходными отметками пятнадцать шагов, между барьерами десять, сходиться по команде распорядителя. Каждому полагался один выстрел из собственного пистолета; запасной можно было выбрать только до начала встречи. Осечка считалась выстрелом. Я еще раз спросил о последнем условии и получил тот же ответ.

Штабс-капитан говорил так же бездушно, как Цан, когда назначал плату за работу. Скоро этим голосом он подаст команду, и придется сделать шаг вперед. Я попробовал представить этот шаг и тут же одернул себя. Хватит заранее ходить к барьеру.

До отъезда оставалось меньше получаса. Мы условились с Петром, что он заберет меня из дома в половине седьмого на нанятых дрожках.

Вернувшись в свою комнату, я первым делом налил из глиняного кувшина ледяной колодезной воды в таз и долго растирал лицо, шею и виски, смывая остатки пороховой гари и ночную одурь. Потом сменил рубаху на приготовленную с вечера. Я свернул хозяйскую парусину и отложил к выходу. На освобожденное место поставил кружку еще теплого взвара и хлеб с ломтем соленого сала, которые хозяйка успела принести за время нашего отсутствия. Не зря я ее не обидел деньгой.

Желудок сжался от одного вида еды. Проглотить кусок сала казалось невозможным — мелькнула гадкая мысль: а стоит ли вообще есть, если через час… Я оборвал ее, отломил хлеб и заставил себя сесть. Но выходить на утренний холод с пустым нутром значило снова получить дрожь в пальцах. Я через силу разжевал и проглотил несколько кусков хлеба и до дна выпил теплый, пахнущий сушеной грушей и дымом взвар. Противная мыслишка о том, что при попадании пули в живот, хорошо было бы, если тот был бы пуст — была выгнана.

Ореховый футляр стоял рядом на стуле, закрытый на латунный крючок. Рука невольно потянулась к крышке — захотелось еще раз проверить все, что проверяли за это утро трое. Я одернул пальцы. Через минуту захотелось снова потянуться. Как же бесит ожидание.

Я взял кружку обеими руками. Пара прошла проверку стрельбой и осмотр секунданта. Хватит искать повод опять открыть ящик. Я сидел, грея ладони о глину, пока желание лезть к замкам немного не ослабло.

Я достал из-под белья в сундуке бумажник. Внутри лежали десять рублей, отложенные вчера из залога, и первая пятирублевка, найденная в карманах Матвея. На клочке бумаги написал для хозяйки, где взять деньги, если понадобится платить лекарю или гробовщику, и оставил записку под кувшином. Бумажник убрал обратно. Вот же гнусь, а не мысли…

За окном во дворе заскрипели колеса и фыркнула лошадь.

Я встал, надел вычищенный сюртук, сунул во внутренний карман залоговый билет на табакерку и мелкую медь убрал в жилет. Взяв под мышку тяжелый ореховый футляр, я спустился по крутой лестнице в сени. Вышедшей на шум хозяйке я отдал свернутую парусину и негромко попросил:

— Под кувшином записку вам оставил, хозяюшка. Если задержусь, прочтите. Остальные бумаги и посуду пока не трогайте. Я к обеду вернусь — сам разберу.

Ага, очень хочется самому разобрать.

Женщина посмотрела на мой чистый сюртук, на продолговатый ящик под локтем, ничего не ответила и только перекрестила мне спину, когда я толкнул входную дверь.

Во дворе у крыльца стояли забрызганные грязью дрожки, на козлах дремал извозчик, а Петр придерживал для меня откинутую полость. Я сел рядом с Петром и положил футляр на колени. Все, что я успел сделать за день и ночь благодаря многолетней работе с оружием, теперь лежало в этом ящике.

Впереди — барьер, где ни один мастер в мире не мог бы мне помочь.

Глава 4. Поединок

Дрожки подскакивали в разбитой глиняной колее. Я сидел, упираясь сапогами в передний щиток и заставлял себя смотреть по сторонам — на косые плетни окраины и сонных водовозов у колодца. Стоило отвести глаза от дороги, как все внимание тут же сходилось на собственном горле, где тяжело и часто толкался пульс.

Утренний воздух после сырой ночи пробирал до лопаток. Синий сюртук, который еще дома казался просто узковатым, теперь стягивал плечи и грудь так туго, словно ткань за ночь села на два вершка, а высокий воротник рубахи мешал сделать полный вдох. Я переложил ореховый футляр с колен на узкое кожаное сиденье между мной и Петром. На каждом ухабе его острый латунный угол упирался мне в бедро.

Петр рядом перебирал свои карманы, проверял склянку с нашатырным спиртом, пересчитывал запасные кремни в замшевом мешочке и вполголоса бурчал себе под нос:

— Так-с, платки для разметки барьеров я взял, протокол на всякий случай черновой имеется… Главное, чтобы трава в балке после тумана не слишком скользкая была, а то подошвы у тебя гладкие, Матвей. Надо будет песком у черты присыпать.

Он говорил таким будничным тоном, что аж бесило. Глядя на его озабоченное лицо, я поймал себя на том, что у Петра была банальная обязанность. Ему надо было отмерить шаги, помочь зарядить стволы и условия. И все!

Я смотрел на его руки и немного завидовал самой возможности думать о песке под сапогами. В то же время хотелось, чтобы он продолжал говорить: пока слышался его голос, до поляны будто бы далеко еще.

За церковным холмом дорога свернула в пологую балку, поросшую редким терновником и вербой у ручья. У старой ветлы уже стояла рессорная бричка, пара распряженных лошадей жевала траву на привязи, а на поваленном бревне сидел плотный господин с кожаным лекарским саквояжем на коленях.

Савва Игнатьевич Крыжановский приехал раньше нас. Он стоял чуть поодаль на сухой прогалине в расстегнутом сюртуке поверх темного жилета, заложив руки за спину, и спокойно смотрел на воду. Когда мы подошли, ротмистр негромко поздоровался с Петром, ёмко ответил штабс-капитану насчет выбора стороны по солнцу, а по мне скользнул ничего не выражающим взглядом. Он держался так, словно ту ссору уже обсудили и возвращаться к ней незачем. Я встретил его взгляд и удержал, хотя от этого сделалось только хуже. Ротмистр отвернулся к ручью. Казалось, поживший кавалерист приехал вовремя сделать хорошо знакомую ему работу.

Да, Матвей, а нервишки-то шалят у тебя…

Я вдруг с неприятной ясностью понял, что ровно ничего не знаю об этом человеке. Как он держит оружие, целится ли в голову или бьет в корпус, долго ли выдерживает паузу на барьере — ни его прямая осанка, ни рассказы не позволяли это угадать. Зато его спокойствие вызывало одно простое желание: развернуться, сесть обратно в дрожки и уехать отсюда как можно дальше.

Трусишь, Матвейка? А? Соберись!

Я сжал кулаки. Штабс-капитан с белым георгиевским крестом раскрыл на пеньке оба футляра — мой ореховый и крыжановский красного дерева.

— Господа, — негромко обратился он к нам обоим, пока уланский поручик и Петр отмеряли широкими шагами дистанцию вдоль ручья и раскладывали на траве четыре белых платка. — Согласно утреннему уговору, каждый имеет один выстрел. После команды позволено шагать до барьера и стрелять в любое время. Но прежде прошу вас еще раз подумать: не найдется ли возможности кончить дело миром?

Крыжановский даже не повернул головы:

— Нет.

Эх, ротмистр, что же вы так?

— Нет, — повторил я.

В трактире согласие выкрикнул пьяный голос владельца этой бренной тушки, а сейчас отвечать приходилось мне — трезвому и в полном уме. За слова этого горлопана расплачиваться мне. Сегодняшнее «нет» было моим. Я мог вчера уехать и остался; теперь ни на кого не свалишь то, что случится на этой поляне. При этом в голове вместо высоких мыслей о смерти крутились досадные бытовые мелочи: запомнила ли хозяйка про записку под кувшином, где сказано о пятнадцати рублях в сундуке? И кому достанется моя серебряная табакерка у мадам Майе, если за ней никто не явится с квитанцией?

Твою ж… Да какая табакерка? Я посмотрел на руки: на правой ладони виднелись вчерашние следы от бечевки. Мне хотелось прожить достаточно долго, чтобы они исчезли. Чтобы плечи перестало тянуть от недосыпа, чтобы можно было спокойно сесть за завтрак и решить, чем заняться сегодня. Я разжал кулак. Секунданты смотрели в нашу сторону.

Они закончили заряжать пистолеты и развели нас по крайним отметкам.

Пятнадцать шагов на открытой поляне показались короткими — Крыжановский стоял так близко, что я без труда различал костяные пуговицы на его жилете и седые волоски в бакенбардах. Вчерашний вечер за верстаком у Цана пролетел одним махом, а эти полминуты перед командой тянулись невыносимо медленно. Я слышал, как в кустах за ручьем возится какая-то птица, чувствовал, как комья сырой глины на каблуках тянут ноги к земле, и с усилием разжимал челюсти, чтобы лицо не казалось перекошенным.

Петр подал мне правый пистолет со взведенным курком и отошел в сторону к бугру.

Я опустил ствол к бедру. Ротмистр напротив стоял вполоборота, прикрывая грудь правым плечом, и смотрел прямо на меня. В «той» жизни на меня смотрели всякие люди — капризные коллекционеры, жадные перекупщики, таможенники, даже Вадим, когда я уже падал к его ногам, — но никто и никогда не разглядывал меня с таким спокойным расчетом, выбирая место, куда лучше положить свинцовый шар.

Пальцы на рукояти взмокли. Я перехватил пистолет поудобнее и на мгновение вспомнил, как спокойно держал его вчера над верстаком. Замок был исправен, утром это проверили. Хотелось еще раз услышать одобрительное ворчание Цана, но старик уже вернулся к своим заказам.

До этой минуты я еще надеялся, что в нужный миг соберусь и все станет проще. Ничего подобного. Ротмистр оставался напротив. Я посмотрел на белый платок впереди. Надо будет дойти до него. Только дойти; остальное успею обдумать.

— Господа, прошу сходиться! — громко скомандовал штабс-капитан и отступил за линию кустов.

Крыжановский направился к своему барьеру сразу — без спешки, одновременно поднимая длинный ствол своего оружия.

Я заставил себя дойти до черты у белого платка, остановился и поднял пистолет. После утренних промахов не хотелось торопиться, но темная ткань жилета передо мной была слишком близко.

Я успел заметить направленный на меня ствол, и задавил в себе желание пригнуться, уйти с этого места хотя бы на полшага.

Я вспомнил, как возился с этим пистолетом, я ведь каждую деталь изучил, очистил и смазал. Именно в этот момент даже дыхание выровнялось. Появилось жгучее желание дать леща этому хмырю. Время будто остановилось.

Я смогу!

В следующую долю секунды мы слитно выстрелили.

Белое облако порохового дыма ударило навстречу, и в тот же миг мне в левое плечо будто со всего маху вбили раскаленный железный лом. Я дернулся от боли, потерял равновесие и повалился навзничь. Затылок стукнулся о сырую дернину, в ушах стоял тонкий колокольный звон, а перед глазами было только низкое серое небо да качающиеся ветки вербы. Пару секунд я вообще не понимал, выстрелил ли мой собственный пистолет и жив ли я сам, — только хватал ртом холодный воздух, обрывая каждый вдох от боли. Под спину затекало что-то горячее и липкое.

Я попытался повернуть голову и увидел на траве свою правую руку с пистолетом. Курок был спущен. Оставалось дождаться, пока кто-нибудь скажет, что случилось на другом конце поляны.

Знакомый ужас вернулся. Опять лежу, опять кто-то стоит надо мной, а сделать ничего не могу. Перед глазами мелькнул край ковра в кабинете. Я сжал рукоять так, что заболели пальцы. Земля. Здесь подо мной земля, трава, и Петр зовет меня по имени. Надо ему ответить.

Надо мной сразу склонилось бледное лицо Петра, а за ним — круглая физиономия лекаря.

— Лежи, Матвей, ради Бога, не ворочайся! — Петр придержал меня за правое, здоровое плечо, когда я попробовал опереться на локоть и сесть. — Врач здесь, сейчас разрежем!

— Пустите, черти, я дышать так не могу! — со злостью прохрипел я, пытаясь высвободить правую руку. При каждом вдохе в плече жгло, а за склонившимися надо мной Петром и лекарем не было видно второй половины поляны. — Где Крыжановский?! Что с ним?

Петр забрал у меня пистолет. Лекарь уже ловко вспарывал кривыми ножницами ткань моего синего сюртука и окровавленную рубаху у левого плеча. Я замолчал, пока он осматривал рану и осторожно ощупывал плечо. Под его пальцами жгло так, что хотелось оттолкнуть его вместе с Петром.

— Петр Алексеевич, поддержите его. Да тише вы, сударь, дайте посмотреть… Пуля навылет прошла. Кажется, одной мякотью отделались. Дышите, как можете, я здесь.

Петр снял редингот, приподнял меня и подсунул свернутую одежду под спину. Через несколько коротких, судорожных вдохов удалось набрать воздуха побольше; я повернул голову и увидел прогалину у ручья.

Савва Игнатьевич сидел на траве в двух шагах от своего платка, привалившись спиной к колену штабс-капитана. Левый рукав его сюртука был снят, а белая рубаха от локтя до кисти набрякла густой темной кровью. Уланский поручик придерживал на его предплечье сложенный платок, пока лекарь возился со мной. Значит, мой пистолет тоже выстрелил. Пуля достала ротмистра, хотя куда именно я попал и насколько тяжело его ранил, за окровавленной тканью разобрать было невозможно.

Я попал. Эта мысль добралась до меня с опозданием. Еще утром не мог толком задеть бумагу, а теперь сидел человек с моей пулей в руке или с дырой от нее, этого я не знал. От его спокойствия ничего не осталось. Я смотрел на кровь и никак не мог понять, чего во мне больше: облегчения, что он больше не целится, или ужаса от того, как близко мы оба подошли к концу.

— Как там Савва Игнатьевич? — громко спросил Петр у штабс-капитана.

— В руку ранен. Доктор, как освободитесь, прошу к нам, — отозвался штабс-капитан и наклонился к ротмистру. — Поединок окончен, Савва Игнатьевич. Считаете ли вы себя удовлетворенным?

Бледный Крыжановский кивнул, зажимая раненую руку здоровой ладонью. Когда штабс-капитан обратился ко мне, я ответил, что удовлетворен, и попросил повторить: все кончено? Он подтвердил уже без церемоний, велев извозчику подвести дрожки ближе.

Я уронил голову на свернутый редингот Петра. Никакого торжества или радости от того, что моя пуля достала противника, внутри не было — только какое-то душное облегчение. Оба живы, и вставать к барьеру больше не нужно.

Пока лекарь перевязывал меня и устраивал раненую руку так, чтобы плечо меньше двигалось, первая оглушенность начала проходить, сменяясь мелким, противным ознобом. Затем он подошел к ротмистру; я еще успел услышать, как тот сердито просит не резать рубаху, которую можно снять. До дрожек меня вели под руки Петр и извозчик.

Обратная дорога показалась втрое длиннее утренней. Меня трясло так, что зубы выбивали дробь, а каждый раз, когда колесо попадало в выбоину или наезжало на камень, в раненом плече вспыхивала такая острая боль, что перед глазами темнело.

— Да гони ты по ровному, ирод! — сквозь зубы огрызался я на спину извозчика, прижимая здоровую ладонь к мокрой от крови повязке под распахнутым сюртуком, и тут же поворачивался к Петру: — Спасибо тебе, Петр, выручил ты меня сегодня с этим оврагом и с барьерами…

Через две минуты, после очередного толчка на мостках, голова мутилась, и я снова потрогал секунданта за рукав:

— Я тебе говорил, Петр? Спасибо, что не бросил и стволы с утра проверить помог.

— Говорил, Матвей, третий раз уж говоришь, — мягко отзывался тот, придерживая меня за правый бок, чтобы я не заваливался на кочках. — Потерпи маленько, вон уже наша крыша.

У дома выяснилось, что подняться наверх с примотанной к груди рукой и ватными от слабости ногами целое дело. На стук Петра из сеней выскочила хозяйка, всплеснула руками при виде разрезанного окровавленного сюртука и белого бинта, но причитать долго не стала — ухватила меня с правого боку под мышку и поволокла вместе с Петром по крутой лестнице в мезонин.

В дверях мы застряли: узкий проход к кровати, который я вчера освобождал для работы у окна, перегораживал сдвинутый в угол окованный сундук — втроем с ним не развернуться. Мне пришлось привалиться здоровым плечом к косяку.

Я сам вчера перетаскивал этот сундук, с досадой на тесноту, он сейчас стоял поперек моей дороги, а я не мог даже помочь. Хотелось хотя бы отойти, чтобы не мешать Петру и хозяйке, но без косяка под здоровым плечом я уже не держался.

Петр с хозяйкой оттащили тяжелый ящик обратно к столу и откинули лоскутное одеяло. По полу скребли железные накладки сундука; от этого звука я почему-то злился еще сильнее.

Когда меня наконец уложили на жесткий тюфяк, подсунув под голову две подушки, я с невольной нежностью оглядел низкий закопченный потолок, кривой стол и мутное окошко. Эта клетушка казалась мне убогой дырой, из которой хотелось выбраться при первой возможности, а сейчас на свете не было места лучше. Здесь стояла моя кровать, в кувшине была чистая вода, дверь закрывалась на щеколду.

Лекарь приехал следом в бричке секундантов. В комнате он еще раз осмотрел плечо, проверил повязку и расспросил, как я дышу. Теперь я мог отвечать без прежнего судорожного хрипа. Он наконец сказал определеннее: по всему, пуля прошла через мякоть плеча, кость и грудь не задеты. Но не стал обещать мое скорое выздоровление. Только велел беречь руку, оставил склянку с каплями и запас корпии, а за выезд и перевязку взял пять рублей ассигнациями.

Петр рассчитался с извозчиком из переданных ему трех рублей: два с полтиной за поездку и ожидание у ручья. Последний полтинник отдал хозяйке для аптечного мальчишки, которого она уже послала за чистой ветошью и ромашковым сбором. Перед уходом Петр поставил футляр на стол и пообещал зайти вечером, привести пистолеты в порядок.

Когда за ним закрылась дверь, в комнате осталась хозяйка с тазом окровавленной воды. Я попросил ее достать из сундука бумажник, как было сказано в записке под кувшином. Внутри по-прежнему лежали десятирублевка от залога и старая пятерка. Я вынул десятку и положил на край одеяла.

— Вот, Марфа Прокофьевна. Пять возьмите вперед за комнату на две недели и за сегодняшние хлопоты с бельем и горячей водой.

Хозяйка взяла бумажку, спрятала за пазуху и посмотрела на мое перевязанное плечо:

— Комната ладно, пусть за тобой числится. А кормить тебя чем прикажешь, да повязку менять? С одной рукой ты, сокол, и горшок со стола не подымешь, и воды с колодца не принесешь.

— За бульон, перевязки и стирку пишите на отдельный лист, хозяюшка. Сколько за день набежит, по вечерам сверять будем. Пока у меня есть чем платить. Если денег не хватит — прошу немного обождать, я за работу примусь, как смогу сидеть.

Она помолчала, разглядывая распоротый сюртук на стуле.

— Уж лучше бы ты, сокол, прежде сел за работу.

Возразить было нечего. Марфа Прокофьевна взяла со стола пустой кувшин.

— Ладно уж. Десятку сейчас у лавочника разменяю, сдачу принесу, а к обеду куриного отвару подам. Лежи знай.

К сумеркам вернулся Петр, почистил пистолеты и еще немного посидел на сундуке. Я снова и снова вспоминал тот миг, когда дошел до платка. Хотелось удержать его в памяти: я сумел остаться на ногах. А вот самого выстрела почти не помнил. Я отвечал невпопад и все чаще закрывал глаза; заметив это, Петр простился. Меня наконец оставили одного.

За окном по черепице редко стучали капли начавшегося вечернего дождя. Я попробовал устроить руку поудобнее, и в плече тут же отозвалась горячая, дергающая боль. На краю стола темнел закрытый ореховый футляр. Утром оба замка сработали, и я все-таки вернулся с поляны живым. На несколько дней даже открыть тяжелую крышку без помощи было бы трудно.

Я пересчитал принесенную хозяйкой сдачу, прибавил старую пятерку и медь из жилета. После расчета с лекарем, извозчиком и хозяйкой оставалось двенадцать рублей восемьдесят копеек. На лекарства, бульоны и стирку их надолго не хватит, а пятнадцатого мая нужно принести мадам Майе пятьдесят рублей за табакерку. Я положил залоговый билет под бумажник, чтобы не затерялся среди других бумаг.

За каждую чашку и каждый выстиранный лоскут придется платить из этого остатка. А я пока не заработал здесь ни копейки. Отмахнуться от расходов до выздоровления не получится. Я убрал деньги, помедлил и снова достал залоговый билет. Пятьдесят рублей.

Глядя на темные балки потолка и на левую руку в полотняной перевязи, я перестал ждать, что вот-вот очнусь в постели или в больнице после удара Вадима. Боль в плече не исчезала, сколько бы я ни закрывал глаза. Всякий раз, проснувшись, я видел этот потолок. Жить предстояло здесь, в Кишиневе 1821 года, и жить на то, что я заработаю собственной головой.

И мне еще повезло, что я ранен именно так, ведь если бы пуля прошла бы чуть правее, то ротмистр попал бы в сердце. И стоял я не правильно — это как надо было умудриться поймать пулю, стоя боком. Значит, я не правильно стоял. Я то и дело восстанавливал в голове каждое свое движение и понимал, сколько ошибок допустил. Впредь, такого не повторится.

Впредь? Никаких впредь, довольно с меня дуэлей.

Жаль, полноценная работа у Цана была мне пока недоступна: одной рукой за верстаком много не сделаешь. Но правая была цела, глаза видели каждую царапину без очков, а в голове оставались двадцать пять лет опыта оценщика и реставратора. Я вспомнил, как внимательно вчера мадам Майе слушала мои замечания о пробе, позолоте и насечке и сколько неухоженного серебра, часов и мелких диковинок пылилось у нее на полках. За часть этих вещей я бы взялся и без всякого верстака.

Майе уже знала, как мне нужны деньги. Теперь узнает и о ране. Торговаться за работу с постели будет трудно. Я вспомнил ее ухмылку над табакеркой и поморщился. Все равно обращаться надо. Пусть сперва даст хоть одну вещь, я сумею показать, за что мне платить.

Когда в восьмом часу Марфа Прокофьевна поднялась ко мне с кружкой теплого бульона и свечой, я допил отвар и негромко попросил ее:

— Хозяюшка, вы ведь завтра утром мимо Армянского подворья на рынок пойдете? Загляните, будьте добры, в лавку к мадам Майе. Скажите ей, что подпоручик Ладыженский лежит дома с рукой на перевязи, но голова и правая рука у него свободны. Если у нее есть мелкое серебро, часы или оружие, которым нужно определить цену, расчистить клейма или составить грамотную опись для богатых покупателей, — пусть пришлет мне посмотреть. Как только смогу сидеть за столом, возьмусь за небольшую работу прямо на дому.

Марфа Прокофьевна скептически окинула меня взглядом, поставила пустую кружку на поднос, поправила сбившееся у моих ног одеяло и заявила:

— Отчего не сказать, крюк невелик. У француженки вечно всякого хлама полна горница, авось и сговоритесь. Спи давай, работник, до завтра еще дожить надо.

Когда ее шаги стихли на лестнице, я снова посмотрел на футляр. Вспомнились утренние промахи в овраге. На поляне я даже не сразу понял, куда ушла моя пуля. Очень неприятно думать, как много решила удача. Кажется, я дошел до лимита в этом плане, по крайней мере, в ближайший год.

Когда плечо заживет, попрошу Петра снова съездить со мной за город. Странная мысль, с учетом того, что еще пару минут назад, я думал о том, что впредь никаких дуэлей.

Ничего не знаю, надо научиться стрелять как надо. Вон, тело, кажись, лучше меня умеет это.

Так у меня появился гештальт.

Глава 5. Плата

Первую неделю после поединка я запомнил довольно хорошо — уж слишком бесило бессилие. На третье утро я впервые сам сел на кровати, не придерживая левый локоть ладонью, и дотянулся до глиняного кувшина с водой на углу стола. Еще через два дня сумел самостоятельно натянуть рубаху и застегнуть панталоны, хотя от каждого неловкого движения под ключицей расходилась горячая тупая ломота, а лоб сразу покрывался мелкой испариной. К концу недели я уже спускался по крутой лестнице в сени и выходил посидеть на каменном крыльце на солнце.

Рана затягивалась хорошо, без дурного жара, но силы возвращались медленно: стоило постоять на ногах четверть часа или пройтись вдоль плетня до ворот, как в коленях появлялась противная дрожь и тянуло прилечь.

Зато аппетит у двадцатитрехлетнего тела проснулся волчий. Есть хотелось каждые три часа, и от запаха жареного мяса, доносившегося снизу, во рту сразу набегала слюна. Между тем на краю стола лежал серый листик, куда хозяйка каждый вечер аккуратно записывала кружки бульона, кашу, свежую корпию для перевязок и стирку окровавленного белья. Двенадцати рублей с восемьюдесятью копейками, оставшихся после поединка, хватило до конца недели. Дальше пошли записи в долг. Посмотрев однажды вечером, как быстро удлиняется колонка цифр, я отказался от утренних яиц и жареной баранины, велев носить мне только дешевую пшенную кашу на воде да каравай ржаного хлеба. К ночи желудок сводило, и я подолгу прислушивался, не гремят ли еще внизу посудой. Позвать хозяйку, попросить хоть немного бульона она принесет. И добавит строчку на полулисте. Как же надоело считать, прежде чем что-то съесть.

Мадам Майе пришла двадцать четвертого апреля. К тому времени я уже начал думать, что моя просьбу она приняла не всерьез, хотя хозяйка сообщила, что все передала в точности.

Тугую повязку мне сменили, но левую руку я еще держал в косынке.

В полдень лестница заскрипела под легкими неторопливыми шагами, и француженка вошла в мезонин в темном дорожном салопе и шляпке, неся в руках узел из серого полотна. Она бегло оглядела мою тесную каморку, задержала взгляд на чистом, застеленном рядниной угле стола и присела на предложенный табурет, даже не делая вида, будто зашла навестить раненого по доброте душевной.

— Ваша хозяйка передала мне ваше предложение, господин Ладыженский, — начала она без предисловий, раскладывая узел на коленях. — Мне редко встречаются молодые люди вашего круга, которые так внимательно смотрят на сохранность серебра. Господин Цан был хорошего мнения о вас, а это о многом говорит. Посмотрим, насколько вы полезны в деле.

Вот значит как? Надо будет Цана как-то отблагодарить.

Она вынула из полотна массивный серебряный подстаканник с чернением и погнутой ручкой и поставила его передо мной.

— Что скажете о вещи и сколько стоит ремонт?

Я взял предмет правой рукой, повернул к свету и разглядел клейма на донце. Под нижним креплением ручки растекся неровный наплыв припоя; один из тонких завитков черневого узора уходил под него и обрывался.

Знакомая работа на несколько мгновений целиком увлекла меня. Я даже забыл, что француженка ждет ответа. Потом она поправила перчатку, и я спохватился: сейчас от моего суждения зависело, получу ли я хоть какой-нибудь заказ. Так по-детски захотелось пообещать вернуть вещи ее изначальный вид. Пришлось еще раз посмотреть на залитый припоем завиток и поумерить прыть.

— Московская работа, восемьдесят четвертая проба. Ручку уже чинили, да небрежно: вот здесь залили рисунок. Теперь она опять надломилась у основания. Прежде чем назвать плату за починку, я посмотрел бы старый шов под лупой.

Майе достала свою лупу и положила рядом. Я еще раз осмотрел крепление, показал ей трещину и объяснил, что за починку и чистку взял бы два рубля, а восстановление поврежденного узора не гарантирую. В нынешнем состоянии дал бы за вещь не больше двенадцати; после аккуратной починки можно было просить двадцать два, оставляя место для торга. Цену я прикинул, тщательно вспоминая примерные цены у нее в конторе.

Майе убрала подстаканник обратно в полотно. Отдавать его в работу она, как оказалось, пока не собиралась.

Я проводил взглядом сверток. А ведь два рубля за починку я уже успел мысленно отдать хозяйке. Да, за еду. Вот уж дожили — готов работать на еду.

— Хорошо. Самой мне ваш мелкий ремонт ни к чему, но вчера ко мне заходил надворный советник Перфильев. У него есть дорогой дорожный гарнитур — ореховый футляр для пистолетов с принадлежностями. Само оружие в порядке, а ящик после переезда из Тульчина рассохся, полотно внутри отошло и латунный прибор потускнел. Он ищет человека, который приведет футляр в приличный вид без отправки в Одессу. Если возьметесь, он зайдет к вам показать вещь.

— На каких условиях, сударыня? — сразу уточнил я.

— Перфильев готов заплатить за работу пятнадцать рублей ассигнациями. Моя комиссия за рекомендацию и поручительство перед ним — три рубля с этой суммы сразу по расчете. Клей, полотно и политуру покупаете из своих, либо берете в счет задатка.

Вот же ушлая мадам.

Я быстро прикинул в уме: столярный клей, мел, немного готовой политуры и кусочек зеленой ткани на подклейку должны были обойтись примерно в два рубля — это Майе невзначай подсказала. Уверен, что она сама и продаст мне все это. Говорю же — ушлая. За вычетом доли француженки оставалось десять рублей. Если уложусь в четыре дня и ничего не придется переделывать.

— Пусть господин Перфильев приходит, мадам Майе. Осмотрю вещь и скажу точно, при осмотре.

Надворный советник явился в тот же день в сопровождении дворового человека, который нес завернутый в чехол ящик. Сам Перфильев — грузный, подозрительный чиновник в меховой бекеше не по погоде — остановился на пороге мезонина, брезгливо покосился на низкий потолок, на мою подвязанную руку и на окованный сундук у стола. Оставлять дорогую вещь в комнате отставного подпоручика с пустыми карманами ему явно не хотелось. Хозяйка успела меня предупредить о его приходе, поэтому я уже стоял перед ним, когда он вошел.

От его осмотра стало жарко. В «той» жизни я сам решал, за чей заказ браться. А тут — ждал, сочтут ли меня достойным. Бесит. Хотелось поскорее показать, что я умею, и я перевел разговор на предмет:

— Прошу к столу, господин надворный советник. Покажите ящик, я сразу скажу, возьмусь или нет.

Перфильев бел недоволен, его лицо выражало брезгливость. Когда футляр освободили от чехла, я осмотрел углы и внутренние перегородки. Ящик был отличного капового ореха, но на углу крышки разошелся один из клеевых швов, сукно внутри отстало от переборок и собиралось складками в гнездах, а латунные наугольники и щиток замка покрылись зеленым окислом.

— Пистолеты заберите с собой, они мне для работы не нужны, — сказал я, видя, как Перфильев косится на дверь. — Крышку склею, перегородки и полотно заново закреплю. Латунь вычищу, политуру освежу. За вмятину на нижнем углу не возьмусь: там нужна вставка, а одной рукой за моим столом я ее чисто не пригоню. Прошу четыре полных дня.

Перфильев вынул пистолеты, завернул их в принесенный чехол и передал дворовому человеку. После этого он перестал оглядываться на дверь. Мы составили на листе бумаги опись оставляемых принадлежностей — роговой пороховницы, отвертки, пулелейки и масленки. Я расписался в получении футляра с перечисленными вещами и трех рублей задатка, затем освободил под ящик половину стола у самого окна. С его разрешения я оставил отвертку из гарнитура под рукой: инструмент Цана давно был возвращен. Остальные принадлежности уложил рядом на чистую холстину; для винтов и прочей мелочи, которую предстояло снять, поставил отдельную миску.

Когда Перфильев ушел, мне пришлось выдержать разговор с Марфой Прокофьевной, поднявшейся с метлой и чистой холстиной.

— Что за сундучок? — нахмурилась она. — Я тебе к ужину чистую скатерть нести собралась, убери.

— Нельзя, хозяюшка. Этот угол четыре дня трогать не надо: ни переставлять, ни мокрой тряпкой водить. Тут чужие вещи под расписку, а в миску я винты складывать буду. Пропадет что-нибудь — мне платить. Обед ставьте вон на тот край, у сундука.

Она поджала губы, но холстину унесла обратно. Я убрал с обеденного края склянки и показал, сколько места останется под миску. Напомнил, что после сдачи ящика смогу уплатить ей часть долга. После этого она перестала спорить. За клеем и прочими припасами пришлось послать хозяйского мальчишку; покупки обошлись в два рубля, как и ожидалось — купил у Майе.

Работа пошла туго. Раньше работы с таким футляром мне хватило бы на один длинный вечер между чаем и сном; потом оставалось только дать клею и отделке высохнуть. Но в моем положении на каждом шагу приходилось искать, чем удержать деталь: поскольку прижать ящик левым локтем я не мог, приходилось упирать его торцом в стену и собственный живот, а когда нужно было затянуть бечевкой склеенный угол, я помогал себе коленом и зубами. Через полчаса такого сидения в наклоне раненое плечо начинало ныть все сильнее, а пальцы правой руки деревенели от лишнего усилия.

На третий день я поспешил вернуться к отделке после короткого отдыха. Правой рукой еще мог работать и решил дотянуть до ужина. Через несколько движений тампона на крышке осталась мутная полоса. Я повернул футляр к окну, потом от окна, хотя и так все было видно. Упрямец, да.

Неудачный участок пришлось исправлять; к вечеру я вернулся ровно к тому месту, с которого начал после обеда. До сдачи оставался день. Я лег, оставив на столе закрытую банку с политурой, и долго смотрел на нее с кровати. Хотелось встать и закончить хоть что-нибудь. Но второй такой ошибки я мог уже не успеть поправить.

Наутро я разделил остаток работы на короткие подходы. Откладывал тампон, едва рука начинала уставать, и каждый раз проверял сделанное. Вовремя сделать перерыв на отдых оказалось трудновато, чем терпеть боль. Пока я лежал, мне чудилось, что Перфильев уже поднимается по лестнице.

Четыре дня спустя футляр снова имел ухоженный вид: ореховый кап играл на солнце глубоким теплым рисунком под свежей политурой, латунные уголки блестели как золотые, а зеленая ткань лежала в гнездах без единого клеевого пятна.

Оговоренная вмятина на нижнем углу осталась. Я провел возле нее пальцем и закрыл крышку. Ящик удался. Простая работа так-то, без изысков. Хотелось, чтобы Перфильев поскорее пришел и увидел его.

Перфильев явился за заказом сам, долго открывал и закрывал крышку, пробовал пальцем прочность перегородок, сверил по бумажке все возвращенные в гнезда принадлежности и даже провел белым платком по внутренней обивке, проверяя, не пачкается ли ткань. Я следил за его руками и всякий раз еле удерживался от пояснений. Пусть смотрит. Когда он повернул крышку к окну, я невольно подался вперед: именно там вчера оставалась полоса. Чиновник провел ладонью по гладкому дереву и закрыл ящик. Лишь когда на столе оказались оставшиеся двенадцать рублей ассигнациями, я позволил себе откинуться на спинку стула.

В тот же вечер за своей долей зашла мадам Майе и забрала условленные три рубля. Вместе с рублем, сбереженным от задатка, у меня осталось десять — чистая плата за четыре дня работы. Я разложил деньги на освободившемся столе и несколько раз пересчитал, хотя ошибиться в такой сумме было трудно. Хотелось убрать их в бумажник и хотя бы до утра никому не отдавать.

Но снизу уже слышались шаги Марфы Прокофьевны. Чует, что у меня деньжата завелись. Пять рублей тут же ушли в счет долга за бульоны, кашу и стирку, два рубля я отложил на нормальную мясную еду в ближайшие дни, а еще рубль — на запас чистого мела, воска и столярного клея. В кармане осталась всего пара свободных рублей. Но когда Марфа Прокофьевна жирным угольком вычеркнула верхнюю половину долговых записей, я невольно улыбнулся. Попросил листок и провел пальцем по зачеркнутым строкам, размазав уголек — за это и возился я четыре дня. На ужин попросил баранины и впервые за неделю ждал ее без мысли о новой строчке в долг.

За первым заказом через лавку Майе потянулись другие мелкие поручения. Поначалу я брался за чистку. По мере того как рука крепла, соглашался чинить расшатанные шарниры на черепаховых табакерках, расчищать залитые старым припоем серебряные оклады, менять треснувшие костяные щечки на дорожных ножах. Простой инструмент понемногу покупал с заработка. Заказы, для которых еще не хватало сил или приспособлений, приходилось возвращать. Особенно тяжело было делать это, когда хозяин уже тянулся за кошельком. Наученный первым опытом, я при приемке каждой вещи сразу оговаривал, кто оплачивает сургуч, клей и штифты, уточнял в какой точно час хозяин заберет заказ и какие старые изъяны в оговоренную цену не входят.

К концу третьей недели косынку с шеи наконец сняли. Поднимать было пока еще больно, но я уже свободно ходил по городу, покупал на базаре кожицу для полировки и относил готовые вещи заказчикам. Расчеты за мелкие поручения почти целиком уходили хозяйке, на припасы и недостающий инструмент; к шестому мая я внес очередную плату за комнату. Денег в бумажнике не то, чтобы много, зато по вечерам Марфа Прокофьевна не напоминала, сколько я ей должен.

В тот же день, возвращаясь в полдень с Немецкой улицы со свертком воска и пачкой мелких шкурок в правой руке, я столкнулся у деревянных мостков возле кондитерской с тремя знакомыми по карточной компании. Среди них был тот самый полный господин, который в мой первый вечер сгребал со стола карты.

Увидев меня в застегнутом на все пуговицы поношенном сюртуке и с ремесленным свертком в руке, он приостановился и громко, с притворным участием протянул:

— Никак Матвей Николаевич? Живы-здоровы? А нам у Майе сказывали, будто вы теперь по столярной да по лудильной части промышляете — шкатулки за гривенник клеите! Уж не открыть ли вам вывеску с сапогом на воротах?

Его спутники усмехнулись. Я сжал сверток. А ведь я его вчера видел у Майе. Так и подмывало напомнить этому господину о его вчерашнем визите к Майе. Помнится, он просил отсрочить выкуп серег и вполголоса сетовал, что жена непременно хватится пропажи. Сказать об этом сейчас и при приятелях?

Я уже собрался все это вывалить и тут представил, как этот рассказ вернется к Майе. Она пустила меня в этот «бизнес», но стоило раз вынести услышанное в лавке на улицу и впредь от меня станут прятать заказы, да и сторониться. Что-то молодое тело дает слишком много безрассудных мыслей, надо это контролировать. Пришлось проглотить готовую колкость. Дома ждала серебряная табакерка заказчика, которую нужно было сдать к шести часам вечера, чтобы получить расчет.

Я смотрел в его самодовольное лицо, и обозначил поклон:

— За шкатулки, сударь, платят наличными. Мне пока хватает. Желаю здравствовать.

Я прошел мимо, не прибавляя шагу, и некоторое время прислушивался, не окликнут ли меня. До самого поворота в голове звучал его насмешливый голос.

Дома, отворив дверь, я снова вспомнил Перфильева на этом пороге: как он оглядывал кровать, миску и низкий потолок, прежде чем решиться оставить футляр. С насмешником я спорить не собирался, но принимать владельцев дорогих вещей в собственной спальне — нельзя.

Каждый Божий вечер в мезонине повторялась одна и та же суета. Чтобы поужинать, мне приходилось сдвигать незаконченные вещи в угол, прятать мелкие серебряные штифты и пружинки в глиняные плошки, снимать со стола рабочую парусину и следить, чтобы ни одна капля клея или масла не попала на хозяйские доски. В тесной комнате под крышей не продохнуть было от смешанного духа горячей бараньей похлебки, сохнувших у порога портянок, столярного клея и нашатыря. Но хуже всего было то, что мне негде было оставить на ночь по-настоящему дорогую вещь: дверь закрывалась на простую железную щеколду с ушком под грошовый замок, сундук теснился между столом и кроватью, и я то и дело спотыкался об него, когда нес что-нибудь к столу.

За чисткой табакерки я прикидывал, сколько еще выдержу в этой тесноте. Мне нужно отдельное помещение — хотя бы небольшая светлая комната в первом этаже с выходом во двор, куда можно поставить тяжелый неподвижный верстак на клиньях, завести запирающийся железной полосой шкаф и поставить два приличных стула для посетителей.

С таким местом можно было бы понемногу возвращаться к прежнему делу — покупать, приводить в порядок и перепродавать хорошее оружие и редкие вещи. На первую собственную закупку надо хотя бы двести-триста рублей. Пока этих денег не было, оставалась продажа товара за условленный процент; только вот владелец должен был согласиться иметь дело со мной.

На выезды за город и стрельбу тоже надо откладывать. Да и выкраивать для них утро: с интересной вещью я мог просидеть за столом до темноты и на другой день снова взяться за нее с завтрака. Пока плечо заживало, можно было откладывать. Однако стоило представить, как снова беру заряженный пистолет, вспоминалась мокрая трава под затылком. Хотелось отодвинуть эту мысль куда подальше. Я сердился на себя: если так пойдет, через месяц найдутся и срочный заказ, и плохая погода. Выезды нужно было включить в расходы заранее, как клей и полотно.

Попытку взяться за продажу вещей я предпринял через два дня.

От Готлиба Цана я случайно услышал, что приезжий помещик из Оргеева, остановившийся на постоялом дворе у собора, ищет покупателя на старинную турецкую саблю в серебряных ножнах, доставшуюся ему еще с прошлой кампании. Не дожидаясь посредников, я вычистил сюртук и отправился к нему напрямую.

Помещик — пожилой отставной майор с одышкой и седыми усами. Он принял меня в своем номере вполне благосклонно. Когда он вынул из сафьянового чехла оружие, я за десять минут осмотра нашел немало поводов для разговора: показал старый узор шамского булата, обратил внимание на более позднее серебряное устье ножен и продольную трещину в роговой рукояти у перекрестья. С этой трещиной покупатель получил бы серьезный повод торговаться, но до продажи стоило привести в порядок рукоять.

— Если отдавать ее сейчас с рук здешним перекупщикам, господин майор, — спокойно объяснил я, укладывая клинок на стол, — вам дадут не больше ста двадцати рублей за вес серебра. Если же позволите мне за три дня укрепить рукоять, вычистить старую ржавчину у пяты и составить подробное описание работы для господ офицеров из штаба корпуса, за нее можно просить двести пятьдесят. Я возьму на себя починку и поиск покупателя за десять со ста от вырученной суммы. За две недели попробую найти желающего; прежде чем уступать в цене, спрошу вашего согласия.

Майор слушал с явным удовольствием, одобрительно кивая на каждое слово: похоже, до меня ему попадались только базарные барышники, хаявшие товар с порога. Я впервые за эти недели с удовольствием разговорился. При удачной продаже мне причиталось двадцать пять рублей, и я уже прикидывал, кому из офицеров предложить саблю. Он уже потянулся за бумагой, чтобы записать мое имя и адрес, как вдруг прищурился, переспросив:

— Позвольте, а как ваша фамилия, молодой человек?

— Отставной подпоручик Матвей Николаевич Ладыженский.

Майор остановил перо над бумагой. Он оглядел мое бледное лицо, задержал взгляд на левой руке, которую я все еще придерживал при каждом движении, и медленно убрал саблю обратно в сафьяновый чехол.

— Ладыженский? — переспросил он совсем другим тоном. — Тот самый, что недавно за Мазаракиевской церковью с ротмистром Крыжановским стрелялся из-за карточной ссоры?

— Тот самый, господин майор. — чуть скривившись, произнес я. — Но к делу это отношения не имеет.

— Уж извините, сударь, еще как имеет, — майор завязал тесемки чехла и положил саблю себе на колени. — Что вы в булате толк знаете — спору нет, сразу видать человека сведущего. Но отдать вещь в триста рублей господину, у которого на уме дуэли да кабацкие истории, я не могу. Сегодня я вам саблю под расписку оставлю, а завтра вы, не ровен час, снова с кем-нибудь за картами повздорите, получите пулю в лоб или попадете под следствие — и у кого мне тогда свое добро искать? Нет уж, благодарствуйте, поищу комиссионера поспокойнее.

Я предложил оставить саблю у него и только привести покупателя. Майор покачал головой:

— Мне нужно продать ее без хлопот. Не хочу потом узнавать, что вы кому-то что-то обещали от моего имени, а самого вас уже не сыскать. Найду другого человека, сударь.

Он поднялся, придерживая чехол, и мне пришлось встать следом. Я взял шляпу. Очень хотелось буркнуть, чтобы он не путал меня с кабацкими забияками. Но майор уже стоял у двери с саблей под мышкой. Его доводы были мне до отвращения понятны: в «той» жизни я сам тщательно проверял посредников. И от этого обида только усиливалась.

Домой я возвращался с пустыми руками. Больше всего злило, что майор ни разу не усомнился в моих знаниях. Я верно определил клинок, заметил изъяны, предложил разумную плату — и все это оказалось бесполезно. У плетня я остановился. Ну и чем доказывать, что тебе можно доверять, если до дела даже не допускают? Перфильев получил свой футляр в срок, и другие заказчики остались довольны. Их имена я мог назвать. Возвращаться к майору не хотелось, но перед следующим таким разговором стоило попросить кого-нибудь из заказчиков о рекомендации. Одного умения разбираться в вещах мне не хватало.

Вечером того же дня, восьмого мая, я развернул залоговый билет. До срока оставалась неделя, а нужных пятидесяти рублей у меня не было. Я перебрал ожидавшие работы вещи и прикинул плату за каждую. Даже если закончить все к сроку, после еды и припасов на выкуп не хватало. А нужно ли вообще выкупать эту табакерку?

За этими подсчетами меня и застал Петр.

Он вошел плотно прикрывая за собой дверь мезонина и присел на край сундука, поглядывая на мои склянки с клеем.

— Отложи на минуту, Матвей, — сказал он, кивнув на билет у меня в руке. — Я тебе дело принес. Ты с утра до ночи над этими шкатулками сидишь, а все без денег. Меня сегодня у собора остановил поверенный Артемия Богдановича Худобашева. Знаешь такого?

— Фамилию слыхал, — ответил я, не выпуская из рук залоговый билет. — Купец здешний или откупщик?

— Помещик и подрядчик по винным и соляным поставкам, человек с большими деньгами. Ему нужен дворянин для щекотливого поручения. Я поверенному сказал, что ты и в оружии разбираешься, и цену вещам знаешь. Только он все про Крыжановского спрашивал: правда ли, что вы на десяти шагах стрелялись, как ты держался. Говорит, Артемий Богданович именно такого человека ищет. Отважного.

Я положил билет на стол. Петр рассказывал с явным удовольствием и все поглядывал на меня, ожидая, что я обрадуюсь. Я и впрямь невольно улыбнулся, ведь обо мне спрашивали как о какой-то знаменитости. Хотелось вытянуть у Петра весь разговор слово в слово. А потом вспомнилось, как майор спрятал саблю, услышав ту же самую историю о поединке.

— И что именно от меня требуется?

— Я его об этом спросил. Он уверяет, что нужно только переговорить и уладить расчет. Худобашев сам объяснит. За поручение на несколько дней обещает сто рублей ассигнациями, четверть сразу в задаток. Завтра к одиннадцати ждет тебя на Купеческой улице. Сходи, Матвей. Тебя никто не неволит сразу соглашаться.

Сто рублей. Можно было выкупить табакерку и еще половину оставить на будущее дело. Для мастерской этого не хватало, но я уже представил, как убираю в сундук первую целую полусотню. За первый заказ я получил десять чистыми и четыре дня возился с ящиком, еле разгибаясь. Здесь за те же несколько дней сулили вдесятеро больше. Но поверенного интересовало, как я держался под пулей. Улыбка сошла сама собой.

Я перечитал сумму выкупа в билете и убрал его в сторону. Завтра надо будет слушать внимательно, особенно когда заговорят о задатке. Двадцать пять рублей сейчас слишком легко могли заставить меня согласиться. Знать бы еще во что ввязываюсь.

— Передай его человеку, что завтра к одиннадцати я буду, — сказал я и потянулся к вешалке за сюртуком. На левом рукаве остался грубый шов после лекарских ножниц; при свече я принялся разглядывать, нельзя ли подшить его аккуратнее, чтобы утром он не бросался в глаза с порога.

Только бы это дело не было связано с дуэлями. Не накаркать бы…

От автора: Ваши ❤️ помогают мне и мотивируют!