Дубровский. Том III

Глава XX

Катится открытая карета по чистому полю как по скатерти. Кучер лошадей знай подстегивает. В праздничном убранстве карета, свадебная – жениха с молодой невестой везет. Сидит невеста сама не своя, ни жива, ни мертва. Явь ли кругом или сон снится? Может, и вправду сон? Так глаза и застит…

А как очнулась – и не день кругом, а ночь, и не чисто поле, а дремучий лес.

Несет карета вперед – так на ухабах, на вековых корнях и подскакивает, трещит. Лошадей в темноте не видать, но кто-то наверное в оглобли впряжен… А кучер уж не мужичок в картузе. Кто-то в саван обернутый сидит через плечо оглядывается, и из савана, из глазницы на черном лице лютый глаз светит.

– Ах, довольно! Стойте! – молит несчастная, и обращается к жениху своему: – Защити же!

А жених-то – мертвец. Кожа серая, глазницы пустые, волосы на голове паутиной вьются. Карету трясёт, голова мертвеца качается и не поймешь – то ли уже ни воли, ни сил не достает держать, то ли кивает он невесте: «Скоро прибудем, душенька, скоро!».

– Помогите! – кричит невеста в ночь, рвется уж и из кареты кинуться – как есть избавление! – а в фате путается, будто сама в саване.

Тут ей словно в ответ – из лесу вой волчий раздается. Несутся волки со всех сторон, только глаза угольями горят да острые зубы блещут. Вот нагоняют карету, несутся вровень, клацают словно железными своими челюстями.

Вот два волка, вскочив на козлы, растерзали и скинули страшного кучера. И несется карета уже без удержу сквозь темный лес. И третий волк вскочил на козлы и в свете выглянувшей из-за облаков Луны, стал подниматься на задние лапы. И уже не шерсть развивается за его спиной, а плащ, клыки скрываются за черным платком, повязанным на пол лица, уже человечьи глаза блестят под широкими полями шляпы. Уже не лапы, а руки в черных перчатках тянутся к невесте…

Но навстречу ему поднимается жених-мертвец, вытягивается не по-человечьи, рот разинул до груди, и руки костлявые к разбойнику тянет.

А разбойник выхватывает пистолет, стреляет в мертвеца… Мертвец кричит – страшно вопит, так что у невесты кровь в жилах стынет. И без чувств она падает…

***

Марья Кириловна проснулась от сильнейшего испуга. Долгое время она не могла отдышаться и понять, что же в самом деле делает в лесу, пусть и залитом жарким летним солнцем. Наконец вспомнила, что, ища уединения, во время обыкновенной своей утренней прогулки, направила лошадь в лес, к остаткам разбойничьей крепости. Уголок этот теперь был тихий и безлюдный.

Привязав лошадь к осинке, Маша присела, а спустя немного времени, разморенная солнышком, и прилегла на земляном валу, поросшем густой сухой травою. Тут же лежала и ее шляпка от костюма-амазонки с вьющимся по ветру легким шлейфом. Лошадь переминалась в теньке с ноги на ногу. Маша села на валу, разглаживая складки на юбке, поправляя волосы.

Внезапно Маша замерла в непонятном ей еще смущении…

Она была здесь не одна!

Вскочив, чудом в спешке не запутавшись в юбках, Маша огляделась. По другую сторону заросшей ложбины разбойничьего логова, под старыми дубами и липами стоял высокий, крепкий темноволосый мужик. С первого взгляда казалось, что он молод, но на таком расстоянии, да еще и мужика, трудно было распознать.

Марья Кириловна выпрямилась, уже не спеша подняла с травы свою шляпку. Она успокоилась, понимая, что допорхнет до лошади скорее, чем мужик дойдет до вала.

Мужик простовато улыбнулся:

– Простите, барыня. Не хотел вас напужать.

– Ты кто такой? Ты чей?

– Я Глобовых. Звать Гришей.

– Зачем ты здесь?

– Я… – мужик неловко передернул плечами, все также улыбаясь. – Да сюда со всей округи ходят. Говорят, тут еще где-то золотишко разбойничье припрятано. Дубровского того, ага… Все думают – авось, повезет. А мне жениться скоро, барыня, невеста у меня…

Марья Кириловна кивнула. Что-то не нравилось ей в этом мужике, что-то было неправильное, неправдивое…

– Авось повезет… – сказала она, спустившись с вала. Отвязала свою лошадь и, вскочив в седло, помчалась прочь, не оглядываясь.

А мужик, приосанившись, прошел через полянку, бывшую пристанищем разбойничьей шайки. Какой малой казалась она теперь.

Сцепив руки за спиной, он взошел на вал, поддавая сапогом мелкие камушки. Внимательно глядел он вслед молодой барыне. Похоже, она поворачивала не домой, в Арбатово, а в Покровское, в имение своего отца. Проведать.

– Авось, авось, – процедил Архип. – Едали мы таких. Жареными с кашей.

И, сплюнув, пошел обратно в лес.

Глава XXI

Уж скоро год, как Кирила Петрович слег после удара. Он был еще жив, но так закончилось его губернское царствование. Он не мог ни ходить, ни говорить, едва ел с ложечки…

Кто-то злословил и злорадствовал, что так его покарал Господь. Не добрался до него разбойник, так Боженька доглядел. Особый знак усматривали в том, что от удара слег и старик Дубровский, заморенный Кирилой Петровичем.

Покровское стояло непривычно покойным. Оставшегося медведя держали в клетке, кормили исправно. Крыло господского дома с сералем поначалу было под прежним особым порядком, но потом на него махнули рукой, девиц выпустили на добрую работу. Некоторые из них даже вышли замуж – кто за вдовцов, кто за молодцев, что ждали их из сераля. Все это, разумеется, в первую очередь благодаря Марье Кириловне, которая теперь сделалась хозяйкой в родном имении.

Унаследовал имение, конечно зять Троекурова, князь Верейский, но он спокойно дозволил своей молодой жене руководить землей, которую она знала с рождения.

Марья Кириловна наведывалась в Покровское как возможно часто. Выслушивала доклады и просьбы, проведывала батюшку.

В этот раз просьб было мало. Управляющий только рассказал, сколько скотины, сколько крепостных родилось, что один старик преставился да что трех молодых парней поймали на краже соседского леса и высекли.

Маша выслушала, справилась о здоровье рожденных детей и матерей – все были живы и здоровы.

Кирила Петрович спал, так что Маша немного подождала, выпив пока чаю на открытой веранде. Проходящие мимо крестьяне кланялись своей госпоже.

Наконец сообщили, что Кирила Петрович проснулся. Его одели и вынесли в кресле к Маше на веранду.

Один глаз у него не открывался уж вовсе.

Кресло поставили на пол веранды, стул для Марьи Кириловны придвинули ближе.

Маша села, взяла папеньку за руку. Тот только что-то простонал и никто не мог сказать наверняка – узнал ли старик дочь или просто отозвался на ласковое прикосновение.

Дочь тихо поговорила с отцом, рассказала, что все хорошо и у нее, и у Саши, что все идет ладно и своим чередом. Она искренне жалела Кирилу Петровича. Все прошлые горькие обиды исчезли, оставив только эту жалость и чувство вины, которое всегда возникает в человеке по отношению к тяжело больному или усопшему близкому.

Сидеть долго резона не было никакого. Так что, вздохнув и смахнув слезу, Маша поднялась и стала собираться к себе в Арбатово.

– А папенька пусть немного побудет тут, на солнышке хоть четверть часа, – велела она. – Только приглядывайте за ним.

– А как же, барыня, а как же! – закланялись управляющий и остальные собравшиеся крепостные.

Марья Кириловна ускакала прочь.

Крепкая баба какое-то время, скучая, просидела рядом с Кирилой Петровичем, потом ее кликнули помочь на кухне и она ушла. Все равно было тепло и тихо, а старый барин едва понимал, что происходит, да и вообще вновь стал засыпать.

И правда, полоса двора перед верандой, устланная газоном с редкими полевыми цветами, была пуста и безмятежна. Однако вскоре в глубине дичающего сада возникло какое-то острожное движение. Из-за деревьев появился Архип и пошел к веранде через газон, сминая цветы подошвами сапог.

Шел он быстро и деловито, так что даже если обитатели Покровского краем глаза увидали бы его, то не сразу придали бы этому значения – что с того, если мужик идет по делу.

Шел Архип и улыбался.

Кирила Петрович пробудился от одного, казалось, жгучего взгляда его, когда он еще не успел поставить ногу на ступень веранды.

Осторожно, не скрипя досками ступеней, Архип поднялся, заглянул в анфиладу комнат, раскрытую насквозь до парадного крыльца. Ни души…

Архип подошел к Кириле Петровичу и, улыбаясь, склонился над ним.

– Не скажу тебе здравствуй, старая ты колода. Ей-богу, смешно! Тише, тише, я – Дубровский! Что смотришь, не похож? А целый день как-то был им. Когда к дуре Глобовой наведывался. Давненько я в родных местах не бывал. А тут проездом, случаем занесло и прослышал, что ты слег. Так и захотелось поглядеть на мощи, что от тебя, падали, остались. Может и вправду есть Бог там, на небе? Может и вправду, каждому воздастся? Чего только за мной не записано, за что только я сам ответ держать стану! А все вытерплю, только чтобы ты не поднялся, чтобы так и пролежал…

Кирила Петрович, отойдя от первого испуга, побагровел и что есть мочи захрипел, изо всех сил желая позвать на помощь.

– Тихо, сказал! – велел Архип, доставая из-за спины из-за пояса топор.

Губа Кирилы Петровича затряслась.

– Ну будет тебе. Не боись. Я тебя не убивать пришел, только проведать. Ты лежи. Как мой барин, царствие ему Небесное, лежал, так и ты лежи. Все, что сотворено, припоминай. Только хорошенько, накрепко.

Архип сжатыми губами поцеловал Кирилу Петровича в лоб и, развернувшись, сбежал с крыльца, направляясь вновь под деревья, убирая за спину топор.

Вскоре он исчез из виду.

Небо стало мрачнеть, воздух густеть – вот-вот должна была грянуть во всю силу летняя гроза.

Слуги, спохватившись, унесли Кирилу Петровича в комнаты.

– Что же ты, Аграфена, за дурная баба! – попрекал управляющий. – Велено же было следить за стариком. Гляди, как растревожился. Надо за доктором посылать, пусть даст ему морфию.

Глава XXII

Когда Марья Кириловна домчала до Арбатова, жаркий летний день окончательно обратился в сумерки. Конюхи забрали у нее лошадь, а шляпку и кнут подхватила ожидавшая хозяйку на крыльце Дуняша. Молоденькая, смышленая, острая на язык девка приехала сюда вместе с Машей из Покровского и с тех пор была с нею почти неразлучна. Она внимательно выслушивала все печали, все горести юной своей госпожи, умела ее развеселить и, кроме того, сама делилась кое-какими премудростями, пригодившимися Маше в супружеской жизни. Незадолго до отъезда на Дуняшу положил глаз Кирила Петрович и она только чудом избежала заключения в сераль.

– Слава Богу, барыня, успели! А то того и гляди разверзнутся хляби небесные…

– Что дома?

– Павел Павлович в кабинете почту разбирают. Александр Кирилович музицировали, а теперь перед грозой разморило – легли почивать.

Сашеньку переселили в Арбатово, где и продолжалось его воспитание и обучение. Для завершения образования князь Верейский думал отправить мальчика, становящегося уже юношей, за границу.

Пока к нему был приставлен самый ученый крепостной Верейского, Лука. Он и правда напоминал архивариуса и знал, казалось, всё. Одна беда – Лука был очень стар, и большая часть их уроков с Сашенькой оканчивалась мирным сном учителя.

К больному отцу Сашу возили только на поклон, и никто уже не мог быть уверен, что Кирила Петрович мальчика узнавал.

Первым делом Маша отправилась в кабинет, к мужу. Тот, действительно отпустив секретаря, в одиночестве разбирал свежую почту, и сидел, крепко задумавшись над каким-то одним письмом.

– Bonjoir, Paul, – сказала Маша и, подойдя, привычно поцеловала мужа.

– Разве еще день? – растерянно спросил князь Верейский, оглядываясь на потемневшее окно. – Что там в Покровском, как Кирила Петрович?

– Папенька все также, в именье спокойно.

– Слава Богу.

– А все ли хорошо? Тебя что-то встревожило в письме?

– Нет, Мари, – Верейский, усмехнувшись, отложил лист, исписанный на английском. – Сущая ерунда. Однако я утомился. Не прикажешь ли подать чаю в малой гостиной?

– Oui, mon cher.

Маша распорядилась Дуняше на счет чая, сама же отправилась к себе умыться и переодеться.

Скоро проснулся и Саша, и чай сели пить втроем, в малой угловой гостиной с высокими стеклянными дверьми в сад. Стены здесь были обиты темными обоями с вьющимися зелеными зарослями и спрятавшимися в них райскими птичками. Вдоль стен стояли кресла, маленькие столики с часами и статуэтками, расписной клавесин, а в центре – круглый столик, маленький, как раз для семейного чаепития.

Поначалу за стеклянными дверьми простиралась крайне живописная и величественная картина – широкая аллея сада полого спускалась меж деревьев к реке. За рекой простирались спелые, полные еще колосьев поля. И надо всем этим нависало свинцово темное небо и дул сильный ветер, мнущий все, что попадалось ему на пути.

Едва же английские часы – большие и малые, по обе стороны гостиной – пробили четыре часа пополудни, дневные сумерки озарились вспышками молний и издали по всей округе прокатился гром. Звякнули стекла дверей и окон.

Маша ахнула, едва сдержав короткий вскрик. Верейский улыбнулся испугу жены. Саша жадно всматривался в клубящуюся за окнами тьму.

Наконец, хлынул ливень, жадный, яростный, который бывает лишь раз за лето, а то и за год, и который заставляет человека трепетать перед стихией. Не прекращалась и гроза, раскаты ее доносились теперь через толщу хлещущей с неба воды.

– Давайте уйдем в другие комнаты? – попросила Маша. – Мне неспокойно здесь.

Саша, насторожившись, с надеждою поглядел на своего пожилого шурина. Но Верейский, как и юноша, был заворожен игрой стихий.

– Не тревожься, Мари. Эти двери вполне способны выдержать грозу. В конце концов, развлечемся хотя бы немного. Помнится, меня с одним моим хорошим знакомым гроза застала прямо на озере…

И Верейский принялся как ни в чем не бывало рассказывать, как в лучшие времена, когда его еще не терзала подагра, на одном большом европейском озере он и его товарищ шли под парусом, затем оказались игрушкой яростных волн и только молились о том, чтобы их не разбило о берег.

Сашенька с упоением слушал.

Тихо горели свечи, лишь время от времени их пламя вздрагивало на сквозняке. Исправно отмеряли свой шаг часы.

Хмурые грозовые сумерки скрыли наступление настоящих. Гром время от времени еще раздавался вдали, но яростная гроза уже сменилась прямым ливнем.

Из дома, кажется, уже никто за этот вечер так и не вышел. Ко сну готовиться стали рано.

Дуняша помогла хозяйке переодеться, после чего была отпущена.

Немного поболтала она с бабами на кухне, выпила с ними полчарки наливочки. От ухаживаний дворового Мишки со смехом отмахалась и ушла к себе в комнатку. У нее имелась хоть малая, под самой крышей, но своя.

Там Дуняша запалила свечку, села за столик в углу и стала перебирать старые стеклянные красные бусы. Над столом висел на стене Дуняшин любимый лубок – Яга, едущая бить крокодила.

Так, поглядывая на Ягу и слушая гул дождя за окошком, Дуняша перебрала бусы, перемежив старые бусины новыми, купленными на Вербной ярмарке в уезде минувшей весной. Окончив дело, она решила, что уже достаточно поздно и пора ложиться. Едва она задула свечу, вновь раздался раскат грома, и молния прорезала небо – не вдали, а совсем рядом, над ближней рекой…

Дуняша вздрогнула всем телом и перекрестилась.

Вновь загремело… Но в этот раз оказалось, что стучат в дверь – часто, отчаянно.

Дуняша отворила и на пороге увидала свою молодую хозяйку.

Маша стояла с разметавшимися волосами, куталась в ажурную шаль поверх французской ночной сорочки… и рыдала.

– Дуняша, помоги! Я не знаю… Ох, мне, должно быть, это мерещится!

– Что, Марья Кириловна? Что случилось? Вам дурно?

– Не мне, Дуняша! Поль! Ему дурно! Он, кажется!.. Ах, нет!.. Я убежала из спальни и прямо к тебе. Что же делать, что делать?..

Маша на одном дыхании выпалила всё и не смогла толком вдохнуть воздуха снова. Она лишилась чувств, и Дуняша едва успела подхватить ее, не дав ушибиться об пол.

Глава XXIII

Верейского в губернии знали мало, так что после его скоропостижной кончины жалели скорее вдову, которая и до этого пеклась о больном отце, а теперь хоронила мужа.

Были, конечно, и те, кто зубоскалил, что, мол, зря старик Верейский взял себе молодую жену. Зато теперь в уезде появилась молодая вдова, наследница сразу двух процветающих имений.

На похоронах было мало гостей – князь Верейский мало с кем сдружился из соседей. Конечно, доставили Кирилу Петровича – все также в кресле. Четверо крепостных извлекли его из кареты и несли к церкви, где ждала несчастная его дочь.

Так, почти пять лет назад он сам вел Машу к алтарю, где ждал ее Верейский. Теперь Верейский лежал в гробу, а Кирила Петрович не мог ступить и шагу.

Однако, когда его уже вносили на паперть, он вдруг сотрясся на своем ложе и вскричал. Перепуганные крепостные остановились. Из церкви позвали Марью Кириловну. Она вышла, поддерживаемая под руку верной Дуняшей, и спросила, что с батюшкой. Кресло Кирилы Петровича опустили на ступени. Он тревожно озирался, тяжело дышал, но, кажется, ложиться в сырую землю вслед за зятем не собирался.

– Церкви божьей напугался, – буркнул кто-то в толпе.

Марья Кириловна вздрогнула и дико оглянулась кругом.

Видя ее растерянность и бледность, один из покровских крепостных, несших кресло, пробормотал:

– Как раз мимо людей несли. Может, его кто напугал?..

Словно что-то кольнуло Машу – она, вытянув шею, стала озирать толпу зевак, крестьян и разночинцев, стоящих кругом. Но не увидав кого-то, кого только на мгновение, быть может, ожидала увидеть, опустила взор.

Никто так и не понял, что встревожило и напугало старика Троекурова.

– Ни к чему, – проронила Маша. – Отвезите папеньку домой. Он нездоров.

***

Миновала середина жаркого лета, по Верейскому справили сорок дней.

Марья Кириловна горевала, как положено правильной вдове. Лишь иногда, обычно в обществе Дуняши, она, забывшись, улыбалась, начинала даже смеяться. Покой и счастье находила она в прогулках по Арбатово, в минутах чтения романов госпожи Радклифф на берегу пруда. Еще неосознанное приходило, пробивалось сквозь горе, как росток сквозь плотную сухую почву, чувство, что она молода и свободна.

Жизнь в обоих ее имениях тем временем шла своим чередом.

Кириле Петровичу не становилось ни хуже, ни лучше.

Крепостной Лука спал, казалось, целыми днями на стуле в учебной комнате, а Саша, сбежав через окно, играл с крестьянскими ребятами на дворе. Канувшие в Лету планы Верейского о его учебе за границей Сашу нимало не беспокоили, особенно, нынче, летом.

И вот, в один из дней в начале августа, Марья Кириловна, наконец, нарядилась в светлое платье вместо вдовьего. Пределы имения она покидать в тот день не собиралась, как и принимать кого-либо. Однако жизнь, как это бывает, нарушила людские планы.

Марья Кириловна сидела на берегу пруда в глубине сада с романом в руках, когда к ней прибежала всполошенная Дуняша.

– Марья Кириловна, там… К вам пожаловали.

Маша, закрыв книгу, спросила:

– Кто?

С самого утра ее тревожило какое-то странное, но отнюдь не мрачное предчувствие.

– Какой-то молодой барин. Говорит, был знаком с Павлом Павловичем. Нерусский. Француз… Ой-ты, прости Господи! Англичанин. Англичанин, барыня.

Маша, сжимая книгу и движением плеч поправляя шелковый платок, пошла следом за Дуняшей. Простая оговорка верной служанки невероятно встревожила ее. Почему Дуняша сказала «француз»? Оттого ли, что для нее любой иностранец на одно лицо?

В самом деле, не могла же она просто позабыть человека, которого пусть мельком, но видала своими глазами в Покровском… Разумеется, не могла.

И все же сердце у Маши затрепетало.

Войдя в дом через малую гостиную, она задержалась у зеркальца в руках золотой нимфы, стоящей на полке, и поправила волосы. Идя через комнаты, она подумала, что надо бы оставить где-то книгу, но надежного места по пути не нашлось. Гость ожидал в гостиной с видом на реку. Как раз этим видом он и любовался, стоя у окна.

Гость был довольно высок, строен, молод и темноволос.

Когда вошла молодая хозяйка, он обернулся и сделал несколько поспешных шагов вперед. Он так искренне и радушно улыбнулся ей, что Маша невольно смутилась и опустила взор.

– Здравствуйте, сударь, – сказала она по-французски, удивившись, как звонко прозвучал ее голос. – С кем имею честь?

– Здравствуйте! – отвечал ей гость, также по-французски, хоть и с заметным английским акцентом. Он не сводил с нее внимательного взора своих больших голубых глаз. – Мое имя – Артур Барклей, эсквайр. Я давний знакомый мсье Верейского. Был давним знакомым… Мы были знакомы с ним лично, а когда он вернулся в Россию, состояли в переписке. Быть может, он рассказывал вам обо мне?

– О, мсье Барклей, боюсь, что нет.

– Что ж… Мне жаль, что мы встретились с вами при таких печальных обстоятельствах. Я ехал проведать друга, который, думал я, обрел свое счастье, а нашел лишь его юную вдову. Прошу, мадам, примите мои искренние соболезнования.

Маша кивнула, коснувшись лица краем платка. Она давно перестала плакать, но слова Артура Барклея тронули ее до глубины души и на глаза вновь навернулись слезы.

– Благодарю вас! Прошу, останьтесь на обед. Расскажите немного о Поле и об Англии. Я буду рада вашему обществу.

Обедали в саду. Были Марья Кириловна, Сашенька и гость.

Пока слуги накрывали на стол, Маша пригласила гостя прогуляться по дорожкам сада. Он рассказывал ей о себе, о жизни в Англии и Италии, о знакомстве с Верейским. Маша слушала и всё казалось ей очень интересным, она сетовала, что никуда не ездила с супругом – они вели тихую жизнь.

– Я никогда не бывала в Италии… – вздохнула Маша.

– Еще побываете, вы ведь так молоды, – заверил ее Артур.

Сашенька тем временем сидел на пне от старой яблони и наблюдал за ними. Молодой улыбчивый гость странным образом совершенно ему не нравился.

К тому же среди других слуг возле крыльца, но не слишком далеко от Барклея, топтался его лакей – похожий на медведя, но с бульдожьей челюстью, громадный рыжий англичанин.

За обедом Артур Барклей оказался поражен пирожками с грибами и гречей, спросил везде ли их готовят.

– Надо будет попросить кухарку готовить их мне на завтрак.

– Где же вы остановились? – спросила Маша, припоминая, какие номера и постоялые дворы есть у них в округе.

– Пока нигде, – откровенно и с прежней улыбкой сознался Артур. – Может, вы посоветуете мне что-нибудь?

– Как же вы, господин Барклей, – поинтересовался Саша на безупречном французском, – не озаботились ночлегом? Пристойных постоялых дворов в нашей губернии, сказывают, нет…

Артур Барклей искренне рассмеялся, Маша – ахнула от возмущения.

– Александр, как тебе не совестно?! Простите, мсье Барклей! В нашей провинции, как видно, с трудом прививаются хорошие манеры.

– Ничего страшного, право. Я действительно проявил непростительную для путешественника оплошность. Я просто понадеялся на то, что смогу найти ночлег у старого друга…

– Так в чем же дело?.. – вдруг встрепенулась Маша и тут же сама смутилась.

– Не думаю, что подобное вполне пристойно в нынешних обстоятельствах, – покачал головой Барклей.

– Да, разумеется, вы совершенно правы... Но ведь вы можете остановиться не здесь, а в Покровском! Это моя родная усадьба, находится в некотором отдалении. Там сейчас только мой батюшка, он болен, но я уверена, вы никак друг друга не потревожите – дом достаточно большой.

Артур Барклей оказался несколько растерян.

– Мне, должен признаться, неловко… Вы уверены, Мария Кириловна, что мы с моим лакеем не потревожим старика?

– Абсолютно! Вы можете поселиться во флигеле. У отца был удар некоторое время назад. Он совершенно не встает. Его лишь иногда выносят на прогулки. Прошу, останьтесь! Я буду рада помочь доброму другу моего Поля. Прошу, расскажите еще что-нибудь…

Глава XXIV

Это был старый постоялый двор. Вероятно, на этом перекрестке всегда стоял какой-то дом, где останавливались на ночлег путники и где им наливали чарку пристойной или же скверной браги. И было это тогда, при царе Горохе, когда земли эти и не думали называть губернией, потому как не бывало еще губернаторов.

Так и стоял век за веком здесь постоялый двор, в глуши, где-то посреди Руси.

И вот, году в 18**, примерно через месяц после появления в губернии Артура Барклея, остановился на постоялом дворе на сем перекрестке мужик.

Хозяевам он сразу не понравился.

Мужиком этим был Архип, и он, что ни год, все меньше и меньше нравился порядочным людям.

Он провел на постоялом дворе без толку почти три дня, пока, наконец, к вечеру, уже дышащему скорой осенней прохладой, не появился тот, кого он ждал.

Он приехал с казенной почтовой каретой. Среднего росту, с темно-русыми волосами до плеч, лицом, красивым простой красотою, и тронутым золотистым южным загаром.

Архип, подойдя, учтиво поклонился…

А Дубровский в порыве чувств обнял бывшего своего крепостного.

Его никто не признал, а на Архипа перестали обращать прежнее пристальное внимание, поскольку увидели – чего ждал, того дождался.

Они сели в углу общей комнаты. Дубровский велел подать вина и, немного погодя, стал рассказывать, как и чем жил.

Добытые за время их веселых гуляний в уезде деньги, позволили ему все эти годы пусть скромно, но безбедно существовать в Италии. Даже сейчас, возвратясь на родину, он оставил некоторую сумму в одном из европейских банков.

Архип справился о судьбе Гриши, которого Дубровский взял с собой, уезжая.

– Гриша? Этот здоров, – усмехнулся Дубровский. – У него все хорошо, быть может, у единственного. На третий год наших странствований, когда мы второй раз проездом были в одной деревеньке в северной Италии, он бросился мне в ноги и стал умолять отпустить. Оказывается, у него там была милая сердцу молодая вдовушка. Я благословил и отпустил. Так что Гриша наш теперь сделался итальянец.

– Не тосковал, Владимир Андреич? – спросил Архип.

– Тосковал, – честно и без затей сознался Дубровский, грустно улыбаясь. – На чужбине тяжко. Но что поделать… Сейчас, надеюсь, достаточно времени прошло. Впрочем, я в любом случае не задержусь тут надолго. Ну рассказывай же подробно. Неужто все, как ты писал?

– Так… Да не так.

– О чем ты? Здорова ли Марья Кириловна?

– Здорова! Здорова была и с каждым днем здоровеет.

Дубровский недовольно нахмурился. Тон Архипа ему совсем не понравился.

А тот вдруг и сам смутился.

– Да что тут скажешь. Троекуров, как был немощный, так и лежит. Верейский, как помер – тоже. Только после той весточки, что я тебе передал – хоть и не чаял, что дойдет – новую нелегкую принесло… Нарисовался англичанишка, зовется другом старика Верейского. Марья Кириловна поселила его в Покровском, во флигеле, и каждый день принимает у себя, кормит, поит. Выезжает с ним на прогулки. То верхом, а то на лодке катались… А при нем еще лакей. Здоровенный, рыжий, морда – как у хряка.

Дубровский даже рассмеялся недовольству бывшего слуги:

– Ну и что же с того, что у нее гостит какой-то старик?..

– Да если бы старик, Владимир Андреевич! Этот Артур Барклей, верно, помоложе вас будет. Точно не старше! Уж он и вьется… Так руки и чесались Покровское подпалить, да с флигеля.

– Тебе лишь бы палить, Архип! И довольно злых, грязных домыслов. Марья Кириловна добра и порядочна. То, что человека, проделавшего столь долгий путь, она не прогнала, а принимает, как заботливая хозяйка, это только лишний раз подтверждает. И я тоже не поверну назад, оглядываясь на одни только дурные слухи…

– А по мне так дурной знак.

– Не верю я в знаки, Архип. Зря рисковать не станем. Но и просто повернуть, не сделав последний шаг – разве не глупо?

– Глупо, – согласился Архип.

Архип был очень рад его видеть – своего былого барина, своего доброго атамана…

– А ты как и чем жил?

– Ну как… Тем и жил.

– Архип!.. – Дубровский сокрушенно покачал головой. – Не мне тебя судить. Но ведь я вам деньги роздал, повелел жить по совести…

– А я по совести и жил, Владимир Андреевич! И деньги еще водятся.

– Не понимаю я тебя, Архип. Будь добр, разъясни.

Архип отхлебнул еще кислого вина и, прищелкнув языком, оскалился, снимая вязкость с зубов.

– Как вы ушли, а мы разбрелись по уезду, так остался я один. Другие хоть парами, хоть с матерью или со сватом-братом, а я побрел по свету. Я, кошель да топор. Поначалу так и хотел, как вы велели, тихо жить. Пошел туда, где, слыхивал, деревня вольная. Старый барин там будто просветитель был, свою землю хотел вольностью одарить… Думал я, может, как был, кузнецом наймусь… И вот иду тропкой в рощице, светает, и вижу – девица, в одной длинной рубахе. Сама худая, кожа как… Ну тот камень греческий?

– Мрамор, – с улыбкой подсказал Дубровский.

– Да, вот он. Волосы – белые, шелковые, коса в руку толщиной. Повесилась. На этой косе и повесилась. Голову так отвернуло, будто висит, а стыдно. Вышел я к дороге, сел, скоро телега прискрипела. Там мужичок со стариком. На меня косо глянули, спросили, чего тут жду. А я рассказал, чего нашел. Мужик со мной пошел в рощицу. Увидел девку – картуз с головы сорвал и в слёзы. «Знал?» – спрашиваю. «Глашка это! – говорит. – С детства ее знал. Ее в барский дом забрали. И вот теперь что!». «В барский? – удивляюсь. – А я слыхал, тут народ вольный…» «А тебе пачпорт выдать да свиньей в нем записать – копыта себе отрастишь? Сменяли при старом барине шило на мыло, а при молодом только хуже стало. Куда деваться-то, куда идти? Живем как жили, пашем, как пахали… Девок как брали, так и… Ай, да что уж! Помоги снять, коли нашел!»

Сняли мы девку, уложили в телегу. Мне мужик велел к себе на двор идти, там все, что было рассказать и дожидаться. Телега в барский дом молоко отвезла, а там, оказывается, девку еще не хватились. Мужик со стариком сами показали, барину доложили… А он и не вышел, велел семье денег на похороны послать.

В деревне той я не задержался. И делать было нечего на такой воле, и глядели на меня так, будто это я беду принес. Ну я-то заезжий, а с барином им жить, да и попробуй на него так поглядеть… Сказал я, что скоро ухожу. Деревенские обрадовались. Мужики, с которыми я успел хоть маленько сойтись, даже водки налили… Ну вот сидели мы у одного в избе, они на радостях и разговорились. Всё как на духу рассказали, как и чем округа живет. За неделю столько не узнал, сколько за тот вечер… Потом проспались. Я собрался, поклонился, уплатил хозяйке, что меня принимала, и пошел. Ушел, правда, недалеко, до леска, где девку нашел. Под тем деревом костерок развел и стал ждать. Как стемнело – пошел в барские владения.

Рассказывали мужики, что у барина банька на берегу стоит. Резная такая, зовет он ее… Как бишь?.. Павлиний?..

– Павильон, – подсказал Дубровский, скрепя сердце готовясь услышать, что будет дальше, и понимая – что бы ни было, оно на его совести.

– Ага, вот, павильон. И рассказывали, что любит он в павильоне с девками да с бабами каждый вечер баловаться. Подошел я по берегу, весь крапивой ошпарился. И правда банька оказалась резная, красивая – хоть живи. Не у каждого помещика такой дом выстроен. Видать всё – где парная, где мыльная, а где комнатка с убранством. В комнатке окна высокие открыты, свечи горят. Смех, визг слышится – уже разбаловались. Вижу – слуги все засеменили из баньки в дом вверх по тропке. Остались только барин с бабами. Подождал я еще немного. Пяток баб выбежал – и в купальню плескаться. А я – через окошко в комнатку.

Барин, сказывали, молодой, а рыхлый оказался, как старая свинья. Пьяный, к бабам своим как раз шел нырять. В халате в шелковом путался, а тот к сальной шкуре его так и лип. Я – ему в рыло, потом за шиворот и через мыльную – в парную. Он ахнуть не успел – расшибся головой об полку. Выворотил я кочергой угли на пол, в комнате все свечи на пол опрокинул. И снова в окно, в крапиву. Ухожу и вижу – хорошо занялось! Бабы уже по-другому заорали, а за ними весь двор всполошился. Тушили. Меня не приметили… Потом все разговоры по округе слушал. Не вытащили этого борова, изжарился, ага… А все решили, что это он сам во хмелю. Может, никто и не думал разбираться.

Архип опрокинул в себя стакан вина и медленно, по-бычьи, вздохнул.

Дубровский, опустив взор, некоторое время молчал, затем заставил себя вымолвить:

– Так, значит, ты распорядился своей жизнью. А что с другими?

– Не знаю. Говорю же, все разбрелись…

Тут Дубровский словно бы опомнился.

– Но что если бы там не удовлетворились ответом, что барин расшибся и сгорел по своей вине? Ведь могли бы обвинить мужиков, что тебя принимали. Ты же сам сказал – они были им недовольны.

– Так они бы и сказали – мол, приходил какой-то не местный, выспрашивал, а как ушел, так и барина-благодетеля подпалили. А я с тех пор… каждый год по свинье поджаривал.

– Архип!..

– Только уже осторожнее. Все вызнавал, чтобы зря не замараться.

– Ты о чем говоришь? Подумай только! Ты же душу свою губишь. Ты же человеком был!..

– Спасибо тебе, барин Владимир Андреевич, на добром слове. Только, если уж так посмотреть, я всяко себя погубил… Хоть не один буду пропадать – сколько смогу, за собой уволоку. Одной гадиной на Земле меньше – люди посвободнее вздохнут, а на чужого человека никто не подумает. Раз сорвался, так теперь и не могу терпеть. Самому жгёт, вот и палю… Только Троекуров пусть дальше лежит – его не трону.

– Он с тех пор не пошел на поправку?

– Нет, слава Богу.

– Архип, хоть не богохульничай!

– Прости, Владимир Андреевич. Одичал.

– Так что – этот Барклей живет в Покровском?

– В том самом флигеле, где прежде серальки жили. Я вам всего еще не сказал… Он мне не просто так не нравится. Он когда вокруг Марьи Кириловны не вьется, то играет. В город ездит. А недавно – к нему по ночам стали тайком захаживать разные морды.

– Кто? Зачем?

– Кто именно – не знаю. А зачем – играть… Играет он. Больной до этого дела, как иной – до выпивки.

– Марья Кириловна знает?

– Знать не хочет. А деньги дает, когда он просит. Я, понятно, ни с кем из Покровского близкой дружбы не свел, но из того, что слышал – ей пытаются на него донести, а она гневается, не слушает, грозится наказать. Не к добру я тебе весточку послал, Владимир Андреич…

Архип разлил по стаканам остатки вина из бутыли.

– К добру, – упрямо повел головой Дубровский. – Если все так, как ты рассказываешь, то просто оставлять это нельзя.

– Станешь спасать барышню?

– Стану, Архип. А ты что? Дальше пойдешь или со мной останешься?

– А не прогонишь?

– Да уж будет тебе самому как барышне кокетничать…

– Тогда с тобой, барин. Куда же я? Повсюду – успеется. Земля большая, а времени – уж сколько Бог отмерил. Может, я тебе еще хоть на что пригожусь…

Глава XXV

Артуру Барклею нравилось думать, что он живет в комнатах, раньше служивших гаремом дикому русскому хану.

Слугам, обитавшим в усадьбе, как он понял, без какого-либо присмотра, велено было слушаться иноземного гостя. Правда, «слушаться» означало – подавать завтрак, обед и ужин да убирать в комнатах, потому как ни гость, ни слуги ни слова, произнесенного друг другом не понимали. Лакея Артура Барклея, Джеймса, крепостные Покровского боялись за один только его суровый облик.

Так и жили уже несколько недель англичане и троекуровские слуги – не всё до слова понимая, но, к счастью, твердо зная, кто и что должен делать. Слуги, не стесняясь, ворчали при «аглицком барине», а барина это только забавляло.

Кириле Петровичу гостя Маша, конечно, представила, показав раз и ненадолго, чтобы хозяин не тревожился от того, что кто-то новый и незнакомый появился в его владениях.

После этого Артур видел хозяина только однажды и издалека. Он вовсе не желал встреч с больным стариком.

Когда август уже миновал середину и самая тонкая береза за его окнами робко украсилась несколькими желтыми листочками, Артур решил, что он, кажется, укоренился здесь. По крайней мере, на ближайшее время. Никаких вестей не было ни из Лондона, ни из Парижа, ни даже из Петербурга, где он успел уже нажить неприятностей.

Да, решил он, хоть недолго можно вдоволь насладиться пасторальным спокойствием. Видно, сам Бог послал ему эту трепетную молодую вдовушку. Не зря душа рванулась искать помощи именно у Верейского!

И, если в течение лета Артур осторожно выбирался играть в окрестные городки и трактиры, то чуть позже, обзаведясь некоторыми стоящими знакомствами, он стал и приглашать гостей к себе во флигель.

Пока что он сдружился с неким отставным поручиком, с местным скучающим молодым помещиком и средних лет приказным чиновником. С удивлением узнавали они, что он живет в Покровском как совершеннейший хозяин и с интересом принимали приглашение на ночную игру.

То, что прибывать нужно было тайно, к ночи, лишь добавляло интереса.

Поручик, будучи приглашенным, первым делом спросил, а живы ли еще медведи. Прибыв, страстно хотел с последним живым познакомиться лично. Артур насилу его тогда отговорил, сославшись на то, что этим будет недовольна хозяйка, ибо это ее любимый с детства медведь. Почему-то сочетание слов «хозяйка Покровского» и «любимый медведь» подействовало на поручика безотказно.

На самом деле, Артур не желал, чтобы у Марьи Кириловны оказался в распоряжении веский повод быть им недовольной, хотя он уже убедился, что слуг своих, невзлюбивших гостя, она не слушала.

Однако же и вместе с тем – она просила его чувствовать себя как дома…

***

Проснулся Артур уже после полудня. Накануне он поздно вернулся из Арбатово. Увы, стрелы Амура проникли в сердце вдовы не так глубоко, как он бы желал – засиделись, читая вслух страшные рассказы. Отказать своей покровительнице в этой невинной забаве Артур никак не мог.

Завтрак слуги по обыкновению подали поспешно, словно украли где-то. На подносе, водруженном на стол посреди центральной комнаты флигеля, откуда вели двери во все прочие, дымились несколько зажаренных яиц, колбасок и, конечно, пирожки. Кофе покровские слуги, избаловавшись, варили преотвратно, поэтому Артур велел подавать чай. Поначалу ему клали в заварочный чайник листья с куста смородины, но он велел так больше не делать.

– Сегодня снова в Арбатово? – спросил Джеймс, с позволения хозяина, подхватывая один пирожок из груды.

– Нет. Сегодня леди Верейская дозволила не являться. В достатке ли у нас свежие колоды?

– В достатке, сэр.

– Прекрасно!

– А кто должен пожаловать к нам сегодня?

– Молодой мистер Щеглов и поручик Светин. Тот клерк меня утомил. Так трясется, словно здесь – поместье с привидениями…

– Их пугают призраки прошлого. Видимо, мистер Троекуров продолжает внушать трепет некоторым самим фактом своего существования. Или рассказы о разбойнике Дубровском.

– Нет, Джеймс, Дубровского тут скорее любят. Побаивались, пока он не сбежал, а теперь он народный герой, вроде Робина Гуда для средневекового простонародья. Пустоголовые девицы по нему даже вздыхают. Никогда его не видели, но воображают красавцем… Чему ты усмехаешься, Джеймс?

– Прошу прощения, сэр.

– Нет, скажи! Давай-давай, говори.

– Вас, думается мне, тревожит, что Дубровского помнит и ваша мистресса Верейская.

– А мне думается, ты слишком много умничаешь для того, чьи мозги каждый вечер старательно выбивали из черепа на поединках в доках.

– Прошу прощения, сэр, – снова произнес Джеймс и оставил хозяина допивать чай с сомнениями и без смородины в одиночестве.

В том, что Марья Кириловна Дубровского помнила, он убедился днем ранее.

Они выехали из Арбатово на конную прогулку. Вдоволь накатавшись по окрестным просторам, они пустили лошадей шагом и так, двигаясь рядом, стали беседовать.

В этот день Марья Кириловна желала слушать рассказы непременно о Венеции. Собственно, в Венеции Артур никогда не бывал, поэтому сочинял, припоминая всё, что доводилось услышать от друзей и знакомых.

На попавшейся им на пути развилке дорог они ненадолго замерли, придержав своих лошадей. Артур подумал, что Маша выбирает направление их дальнейшей прогулки, и продолжал говорить. Но прошла, наверное, минута, а Маша глядела и глядела на одну дорогу, совершенно отрешившись мыслями от Венеции…

– Что случилось, Мария? – заботливо спросил Артур.

– Простите. Нет, ничего…

– Что это за дорога?

– Это дорога на Кистеневку. Имение Дубровских.

– Разве оно не сгорело?

– Сгорело… – снова растерянно отозвалась Маша и вдруг пустила лошадь вперед.

Артур пришпорил свою и поспешил следом.

Чем дальше они скакали, тем более заброшенной выглядела дорога. Наконец она и вовсе стала едва угадываться под покровом травы.

Они миновали ворота – створки их лежали на земле, остался лишь проем в изгороди. За изгородью простиралась сплошь поляна высокой некошеной травы, а посреди нее высился обугленный остов дома, в окружении диких уже яблонь и вишен.

Подъехав, они замерли, вновь рука об руку, перед старым заросшим кострищем, бывшем прежде родовым гнездом Дубровских.

– Он и правда сжег собственный дом, чтобы тот не достался вашему отцу? – осторожно спросил Артур.

– Сжег дом и приказных, которые приехали с извещением.

– Какой ужас! И этот человек жил с вами под одной крышей!

– Он не казался мне ужасным… Он был любезен и добр. Мой брат к нему очень привязался. Мне кажется, даже мой отец испытывал к нему некоторое уважение. Он ведь когда-то был дружен со стариком Дубровским и, хоть и по своей вине с ним рассорился, очень потом тосковал…

– А разрешите спросить Мария Кириловна?.. Не сочтите за дерзость, но правду ли рассказывают в уезде – что Дубровский пытался похитить вас перед свадьбой?

Маша, глубоко дыша и глядя на согретое солнцем старое пожарище, молчала достаточно долго, и Артур уж решил, что она, задумавшись, не расслышала вопроса.

Но затем она ответила:

– Рассказывают сущую ерунду…

Их отвлекло движение травы справа от остатков крыльца. Маша вздрогнула.

– Не змея ли там? Уедем!

Но Артур соскочил на землю и подошел к крыльцу. Заметив, что копошится там, в траве, он рассмеялся и, нырнув в заросли, выпрямился, держа добычу на вытянутой руке.

Маша тоже рассмеялась – Артур держал маленького, полосатого серого котенка. Тот отчаянно и грозно шипел, показывая тоненькие молочные клыки.

– Тут еще двое или трое, а с ними кошка. Они сбежали куда-то в эти джунгли.

– Должно быть, эта кошка жила в усадьбе до пожара, – произнесла Маша. – Они так привыкают к родным домам. О, дайте его сюда, мсье Барклей!

Артур подошел обратно к лошади и протянул котенка Маше. Котенок лег в ее руку, затянутую в перчатку, поместившись почти целиком.

– Какой прелестный малыш! Я заберу его!

Артур рассмеялся и, сев обратно в седло, вновь взял котенка, чтобы довезти его до Арбатово в безопасности у себя за пазухой.

И вот, на следующий день, котенок, вымытый, вычесанный и награжденный бантом на шею, возился у самых ног Марьи Кириловны, играя с оборками ее юбки.

Маша взялась разбираться с почтой и разными бумажными делами поместья. Со всем, кроме личной переписки, коей было немного, мог справиться и секретарь покойного Павла Павловича, все также служивший в Арбатово, но она сама настояла на том, чтобы принять участие как хозяйка.

Секретарь перебирал при Марье Кириловне корреспонденцию, зачитывал отправителей, первые строки писем, редко когда – целиком.

До сих пор писали дальние знакомцы не только Верейского, но даже и Кирилы Петровича из разных губерний, зачастую не знающие о смерти первого и тяжком недуге второго.

Кто-то напрашивался в гости на гуляния, кто-то просто просил денег. За минувший год лишь в одном письме справлялись о здоровье старика Троекурова – некий приятель, который и сам слег, и на пороге вечности припоминал прошлые грехи.

Кто-то просил денег уже у самой Марьи Кириловны.

Кто-то желал поддержать нужное знакомство. А кое-кто позволял себе некоторые нежности в письмах к молодой богатой вдове, уверяя, что был знаком с нею еще ребенком.

Эти, последние, вызывали у Маши негодование.

– Право! Как они смеют?

Секретарь только усмехался и откладывал такие письма, эти опавшие перья ленивого и отнюдь не юного Амура, прочь.

Как-то, словно бы между делом, он заметил:

– Я вспомнил, Марья Кириловна, что в губернии у нас живет помещик… Павел Павлович был с ним знаком и состоял в переписке. Так вот, он англоман и прекрасно знает английский. Не знаю, почему мне не приходило это в голову раньше…

– И что же из этого? – спросила Маша, чувствуя, что секретарь к чему-то ведет.

– Не снестись ли с ним и не попросить ли перевести письмо господина Барклея к Павлу Павловичу?

– К чему? Артур давно рассказал мне, о чем писал Полю.

Секретарь только кивнул, покорно соглашаясь с хозяйкой.

Дальше пошли деловые бумаги, писанные управляющими обоими поместьями.

Марье Кириловне сделалось скучно.

То и дело обращалась она своим вниманием к котенку и к воспоминаниям о прогулке. И думалось ей, что, должно быть, Артур нынче страшно скучает в пустынном Покровском…

Глава XXVI

Закуска для ночной игры была заготовлена скудная – сыр, холодный окорок, хлеб, немного солений – Артур Барклей не слишком расточал хозяйские запасы, чтобы не впасть в подозрение и в немилость, позволяя себе только обильный завтрак. Зато дешевым вином он запасся загодя.

Правда, гости Артура о закуске мало беспокоились, а выпивку сами, хоть бутылку-другую, привозили с собой.

Поручик Светин закусывал, при этом пьянел с одного бокала. По молодому помещику Щеглову никогда нельзя было сказать, пьян он уже или же нет, а из всей закуски он предпочитал, кажется, леденцы, коробочку которых всегда носил в кармане.

Играть сели заполночь и игра пошла живая, азартная, и Артуру невероятно везло: он, кажется, только и делал, что придвигал к себе одну партию выигрыша за другой. Один раз фортуна улыбнулась поручику, а вот Щеглов проигрывался в ноль и посасывал свои леденцы с таким выражением лица, будто это были разжеванные черные перцы. И пил.

В начале пятого часа утра, после окончания очередной партии, Щеглов замер, дико оглядывая стол и англичанина с поручиком.

– Господа, вы шулера!

Артур надменно усмехнулся, а поручик от души загоготал:

– Не горюй, братец! В другой раз повезет. Сегодня, видать, не твоя счастливая звезда взошла. И хорошо, что ты тут с нами, а не к белошвейке пошел! Да погляди – и я то и дело проигрываюсь. Но что же – пойти да застрелиться что ли?..

– Вы – шулера, господа! – упрямо и яростно повторил Щеглов. – Вы сговорились меж собой!

– Прекратите сейчас же! – велел Артур. – Вы сами проиграли. Дело тут лишь в фортуне и в вашей собственной невнимательности. Когда вам прежде везло, вы звали нас добрыми друзьями.

– Да вы ждали, чтоб заманить меня!

– Если вы не прекратите говорить глупости, я велю Джеймсу вас вышвырнуть, мсье Щеглов!

Щеглов, исполненный пьяной гордости и самодовольства от только что пришедшей в голову мысли, выпрямился, упершись кулаками в стол:

– Вы бесчестный авантюрист! Я вас вызываю, сэр.

Артур, недовольный таким развитием событий, ибо драться на дуэли он не намеревался вовсе, только разгневанно отмахнулся:

– Вы не в себе, мсье Щеглов! Буду рад поговорить, когда вам будет хоть немного лучше. Джеймс! Проводи нашего гостя к его экипажу.

Из одной из примыкавших к гостиной комнат вышел Джеймс, без лишних слов взял Щеглова под локоть и стал выводить из-за стола.

– Что вы позволяете себе? – возмутился молодой помещик. – Я – дворянин. Барклей, отзовите своего пса!

Однако Щеглов, слегка, надо сказать, оцепеневший от Джеймса, был поднят со стула и выведен прочь.

Артур лишь надменно фыркнул и передернул плечами, когда дверь флигеля захлопнулась.

– Подумать только… Ему, видно, совсем нельзя пить. В самом деле, не выходить же стреляться с несчастным пьяницей.

Поручик участливо кивал, придвигая к себе свой выигрыш. Ему, в сущности, дела не было до чести собутыльников.

Тут со двора донесся истошный крик. Артур с ужасом подумал, что Щеглов пытался вырваться и вернуться, а Джеймс перестарался, удерживая его. Однако вскоре дверь флигеля вновь распахнулась и Щеглов и Джеймс оба ввалились внутрь. Джеймс тут же вскочил на ноги и запер дверь на массивную щеколду.

– Медведь, сэр! – сказал Джеймс по-английски и тут же прибавил на ломаном французском: – По двору бродит свободный медведь!

– Ты с ума сошел?.. – с Артура не сразу слетела напускная спесь. – Медведь? Где?..

– Мы его увидели возле каретного сарая, – шепотом сообщил Щеглов. – Он катал бочку…

– Да вам спьяну померещилось! – прогрохотал поручик по-русски, так что ни Артур, ни Джеймс не поняли, но вероятно, догадались.

Джеймс ответил что-то по-английски – по памяти, из прошлого в лондонских доках, а Щеглов указал на него:

– Но лакей-то трезвый. И потом, раз вы такой храбрый, сходите и проверьте сами.

– А что, думаете, мне боязно?

Поручик поднялся из-за стола и, проверяя на ходу пистолет, направился к двери.

– Стойте! – всполошился Артур. – Вы всех нас погубите. Джеймс, не выпускай его!

– Да чтоб вас всех… – чертыхнулся поручик. – Что же нам – ждать до утра? Позабавить троекуровских холопов? Дождаться, пока ваша Марья Кирилна прискачет на нас полюбоваться? Не она ли решила так над нами подшутить, вспомнив, чья дочь?

– Вы совсем рехнулись! Джеймс, выпусти… Выгони его вон, раз ему так хочется!

– Сэр, прошу прощения, но не стоит этого делать!

Видя, что лакей мнется, поручик махнул рукой и направился в комнаты, к ближайшему окну. С лязгом отомкнув ставни, он вылез и грузно рухнул на дворе.

Некоторое время была слышна его удалая ругань, которой он призывал зверя на поединок. Затем раздался торжествующий хохот, затем выстрел, затем – звериный рёв. И послышались крики – крики не просто испуга, а ужаса и животной боли.

Щеглов, вжавшись в угол, принялся молиться, часто крестясь, Артур согнулся на стуле, зажав уши ладонями, а Джеймс прошел в комнату и, не глядя за окно, плотно запер ставни.

– Кажется, у русского медведя сегодня вечерний променад и горячая закуска. С пулей, но хорошая дичь без этого редко обходится.

Задумчиво вздохнув, Джеймс порылся в своих вещах, извлек и закурил короткую толстую сигару.

Глава XXVII

– Мишу жалко. Нет, в самом деле, кому он мешал? Сидел себе в клетке, дни доживал, хлеб с мёдом кушал. И вовсе не вы виноваты, мсье, а этот англичанишка и его приятели. Вот он сразу мне не понравился! Жалко, что не его…

– Довольно! – вскричал Владимир Дубровский в ответ на неуместную шутку юного Сашеньки Троекурова и смех Архипа.

Схватившись за голову, он подскочил с поваленного замшелого бревна и отвернулся к чаще.

С Сашенькой они встретились на этом самом месте, в остатках разбойничьей крепости, неделю назад.

Узнав от Архипа, что здесь бывает Марья Кириловна, Владимир Андреевич захотел увидать свое прежнее прибежище. Он понимал, что сейчас, когда нет у них ясного плана действий, совсем, может быть, не время с нею видеться, но успокаивал себя тем, что лишь отдается на волю судьбе. И судьба распорядилась так, чтоб в этот день в разбойничьем логове обнаружился Сашенька. Если он и искал сокровищ разбойников, то лишь таких, которые таились на страницах потрепанной книжонки, что была у него с собой. Услыхав, что кто-то приближается, он притаился за толстой старой липой, но уже минуту спустя выскочил в бесхитростном восторге и с криком:

– Мсье Дефорж!

Ему так прискучила жизнь в Арбатово, что он был искренне счастлив возвращению подлинного разбойника – своего бывшего учителя французского.

Архип вначале был недоволен тем, что к ним привязался троекуровский отпрыск, но Саша показал себя рьяным помощником. Быть может, хотел поквитаться с той же судьбой за неудачу с кольцом и дубом. Так или иначе, участие в разбойничьем предприятии да еще и против ненавистного Артура Барклея стало делом его жизни.

Прежде всего он как заправский шпион выкрал из кабинета Верейского письмо Барклея. Артур сам проговорился, что писал недавно «своему другу» и вот – послание и вправду обнаружилось.

В отличие от Марьи Кириловны и Сашеньки, Владимир говорил и по-английски, и это нехитрое послание перевел легко – Барклей проигрался в пух и прах, промотал небольшое родовое имение, в Париже оказался замешан в скандале, заподозрен в нечестной игре, а Верейского умолял прислать ему денег.

Видимо, не получив желаемого или хотя бы ответа, он и приехал в Россию, чтобы умолять уже лично. У него и выбора особого не оставалось. Сложилось все для него как нельзя лучше – вместо старого приятеля его ждала молодая, сердобольная вдова, которая не подозревала о его пристрастиях и фактически взяла молодого прощелыгу на содержание.

Стало ясно, что Барклея требуется любым возможным способом вывести на чистую воду. Просто явиться с обвинениями и переводом письма означало бы очернить себя в глазах Маши. Барклей легко мог бы повернуть дело так, что просто лишился средств к существованию, приехал искать помощи, но не решился обрушить еще и свои беды на несчастную юную женщину. Да и напрашивался вопрос – чем его недомолвки хуже разбоя и авантюры, в коих был замешан сам Дубровский?

К тому же Владимир Андреевич теперь уже твердо решил не показываться Марье Кириловне до того момента, когда Барклей будет разоблачен.

Нужно было, чтобы она непременно сама узнала, увидела своими глазами.

Выпустить из клетки медведя и пустить гулять по двору в ту ночь, когда к Барклею съедутся на игру гости, показалось вначале хорошей идеей. Предполагалось, что игроки просто окажутся запертыми во флигеле, а наутро, докладывая о происшествии, крестьяне подробно сообщат хозяйке, кто и зачем приезжал. При удачном стечении обстоятельств, Марья Кириловна должна была своими глазами увидеть незадачливых игроков или услышать их жалобы на произошедшее.

Но кто мог предположить, что поручик напьется до такой степени, что полезет сам драться с троекуровским медведем? Не рань он того, может, и медведь его не тронул бы – все-таки приучен был с человеками забавляться, но никак не питаться ими.

– А дальше, Саша, что дальше? – вздохнул, наконец, Владимир.

– Дальше понятно что. Маша в отчаянии! Прискакала туда, как только к ней примчался Никитка с известием от управляющего. Там в обморок упала! Ее в дом унесли. Щеглов из флигеля выполз и умчался верхом, повозку свою бросив. Машу положили в доме, Барклей к ней прибежал, стал на коленях рыдать. Поручика наши крепостные к нему на двор отвезли да Маша еще и денег с ними послала. Приказные были – но что с Мишки взыщешь, да еще с мертвого?..

– Что теперь с Марьей Кириловной? С Барклеем что?

– Оба в Арбатово. Маша сказала, что нельзя оставлять гостя там, где страшной смертью погиб человек.

– Так она его не прогнала?

– Нет! Жалеет!

– Тьфу ты, едрить твою! – вскричал Архип, ударяя ладонью по стволу.

– Архип! – крикнул Дубровский.

– Виноват, барин. Но да как же так?

– Поверь, я сам в не меньшей растерянности! Что же делать?..

– Владимир Андреевич, а может, вы бы ей все-таки показались?

– Верно, мсье! Сестрица о вас вспоминала довольно тепло. Даже Поль зла не держал – считал за хороший знак начало семейной жизни с такого приключения.

– И на кого я буду похож? На брошенного возлюбленного, который примчался, едва заслышав о смерти ее мужа? Коим я и являюсь! Кого мне здесь обманывать?.. Но я же еще и стану в ее глазах очернять человека, к которому она испытывает… теплые чувства.

– Тогда, барин, надобно подумать, как бы эти чувства охладить.

– Надобно ей глаза раскрыть на того, кого она приютила, а там уже посмотрим, что поделать с теплом и с холодом… Эх, как бы придумать, чем пронять его самого! Чтобы он весь как есть показался…

– Может, ему пригрозить чем-нибудь? – предложил Сашенька. – Он же игрок, наверняка шулер, за ним всяко водится какое-то темное дело. Вот пожалуем к нему и скажем, что все знаем. Что именно знаем – уже не столь важно… И пусть уезжает подобру-поздорову.

Владимир рассмеялся мальчишескому простодушию:

– Нет, Александр. Если уж выбирать между нами, господин полицмейстер всяко предпочтет к обеду меня, даже будь мсье Барклей первым шулером на континенте и вторым – на Альбионе. Лучше расскажи ты мне, любезный мой сообщник, еще что-нибудь приметное о жизни в Арбатово.

***

В это же самое время в родовом гнезде Щегловых также зрел план, направленный против Артура Барклея. Вынашивал его молодой помещик, только проспавшийся, отошедший от пережитого и сказавшийся больным, чтобы избавиться от навязчивого общества старой маменьки. Впрочем, маменька была ключевой фигурой в его плане, ибо приходилась близкой подругой супруге полицмейстера и крестной их младшей дочери.

«Надо только напустить на себя самый растерянный, ничтожный вид и пожаловаться маменьке, как меня заманил и обыграл этот шулер, – думал Щеглов. – Да-да-да! Меня обыграли, но я еще хорошо отделался, потому как своего подельника он скормил медведю, дабы не делиться деньгами!.. Сошел с ума! Это проклятый дом, и в англичанишку вселился дух Троекурова!..»

Впрочем, о проклятии и о духе Щеглов придумал уже в запале и делиться такими соображениями, конечно, не собирался. Он хотел было продумать еще кое-какие подробности, но потом махнул рукой – поручик мертв, Барклей здесь чужой, остаются только слуги да крепостные. А полицмейстер их семье не посторонний, да и ябеда пойдет по-семейному, через маменьку.

Окончательно решившись, Щеглов вдохнул полной грудью теплый августовский воздух, льющийся в окно и, старательно напустив на себя «самый растерянный, ничтожный вид», отправился на поклон к маменьке.

Глава XXVIII

Перебравшись в Арбатово, Барклей решил, что, должно быть, слепой Амур все же пристальней нацелился на сердечко хорошенькой вдовы. Эти надежды хоть как-то компенсировали невозможность свободно отлучаться и играть. Да и с игрой лучше было бы повременить – наверняка по округе ходят слухи о произошедшем и, вероятно, самые недобрые, обрастающие темными подробностями, как старый валун – мхом и грибами.

Подумать только, он, Артур Барклей, стал частью мрачных преданий в русской глубинке.

Теперь, на склоне августа, настали дождливые дни, словно осень решила не тянуть долго со своим приходом. Впрочем, это лето было дождливым с самого начала.

Каждый раз, слыша далекие раскаты грома или перебор крупных капель по оконному стеклу, Маша тяжко вздыхала, вспоминая несчастного Поля. В такие мгновения ее с деликатностью хитрой домашней кошки все же покусывала совесть. Возможно, Маша даже находила в этом некоторое духовное удовольствие – как доказательство того, что она не дурной человек.

А Артур Барклей, чем дальше, тем больше сходил с ума от тоски. Деваться было некуда, делать – нечего, а юная прекрасная вдова, столь близкая и, кажется, тоже тоскующая, не спешила сдавать свои позиции.

Вечера все проводили вместе – Маша, Артур, Сашенька и, всегда поблизости, Дуняша и Джеймс. Слуги друг друга не понимали и невзлюбили с первого взгляда.

Жил в доме, во флигеле, и секретарь Верейского, но он появлялся лишь по необходимости. Было ясно, что ему тягостно после смерти своего прежнего господина и, что, похоже, он не слишком одобряет новых порядков, заведенных в Арбатово.

Артур как-то вскользь заметил Маше, что ей стоило бы нанять нового секретаря. Маша отвечала, что подумает об этом, но, думая, неизбежно задавалась вопросом – где и как искать нового?

Вот, настал назначенный день, когда предстояло разбирать почту, прошения и писать на всё это ответы.

Секретарь уже ждал Марью Кириловну в кабинете Верейского, причем в состоянии крайнего смятения. Бумаги, обычно разложенные в соответствии с важностью и нужностью, также пребывали теперь в некотором беспорядке.

– Что-то случилось? – спросила Маша.

Секретарь поклонился, поприветствовав ее, и, опасливо глядя на конверт и бумаги, которые держал в руке, ответил:

– Прошу прощения, Марья Кириловна, я решительно не понимаю, как так могло выйти… Я лично и не единожды просматривал последние бумаги и письма Павла Павловича, но почему-то только сейчас обнаружил это его письмо.

Секретарь протянул ей и старое письмо от Барклея к Верейскому, и конверт, и сложенный втрое лист бумаги, очевидно, извлеченный из конверта.

– Письмо господина Барклея и конверт лежали рядом, а вот ответ был вложен внутрь. Еще раз прошу меня извинить!

Маша разглядывала письмо и узнавала почерк Поля.

– Как же вы обнаружили письмо теперь?

Секретарь замялся.

– Все произошло благодаря вашему брату. Играя с кошкой, он забежал в кабинет и неосторожно опрокинул шкатулку со старыми документами. К счастью, он позвал меня, чтобы ничего не перепутать… Марья Кириловна, так что же – не прикажете написать знакомому Павла Павловича?

– Которому?

– Тому англоману. Чтобы он перевел нам это письмо.

– Нет-нет, ни к чему. Это письмо Поля к господину Барклею. Что если там говорится о чем-то глубоко сокровенном? Артур сам расскажет, о чем написал ему Поль, когда сам пожелает.

Не выказав досады, секретарь вновь коротко поклонился. В остальном почтовый день прошел как обычно.

Вечером Маша отдала Артуру и его письмо, и внезапно обретенный ответ Верейского.

Артур оказался весьма озадачен. Он принял плотно исписанный лист, просмотрел быстро его строки, затем – снова и снова. В малой гостиной настала тишина. Маша приметила, что Сашенька жадно следит за Артуром.

– Что такое? – осторожно спросила она. – Господин Барклей, что написал вам Поль?

Еще раз просмотрев письмо и, видно, окончательно поняв его содержимое, Артур Барклей, глубоко вздохнул, прижав ладонь к груди.

– Oh, my dear friend!.. Cher amie…

– О Господи!.. – прошептала Маша. – Молю, не томите же!..

– Трудно пересказать все разом. Он многое вспоминает из того, что мы пережили вместе. И в конце… Я могу и ошибаться, но говорит, то есть – пишет! – он так, будто предчувствует свою скорую кончину. И о вас, Мария, он упомянул о вас. О ваших юности и красоте, об одиночестве, которое неизбежно ждет вас после того, как…

Видя, что на него смотрят, очевидно, ожидая продолжения, Артур Барклей смахнул слезу и тревожно и глубоко вздохнул.

Все услышанное странным образом смутило Машу. И снова кольнула память о муже. Не должно ли ей быть совестно перед ним?.. Здравый рассудок подсказывал, что нет, но здравый рассудок будто бы хотел подсказать ей что-то еще, и здесь Маша оставляла его своим вниманием.

– Не прикажете ли ужин подавать, Марья Кириловна? – спросила Дуняша, выведя хозяйку из смутного раздумья.

Маша велела подавать.

Уйдя переодеться к ужину, Артур принялся жадно перечитывать письмо. Разумеется, там и в помине не было никакой сентиментальной ерунды. Нет, Артур и в самом деле был растроган – тем, что Верейский не повелел ему в письме убираться к черту.

Старик и вправду чувствовал свою скорую кончину, видимо от того и был добр и снисходителен. И даже просил Артура об услуге относительно Марьи Кириловны.

Журя во первых строках молодого приятеля за мотовство, Верейский затем рассказывал, что, вернувшись на родину и женившись, он сам оказался неосторожен и понаделал долгов. Желая спасти от кредиторов хотя бы старинные фамильные драгоценности, он их спрятал – сложив в небольшой долгий ларец, закопал в остатках разбойничьей крепости в лесу. Описывался и сам ларец, и приметы места и дерева, под которым он зарыт.

Верейский писал, что опасается доверять эту тайну кому-либо в России, а посему, в случае своей скорой безвременной кончины, просит Артура приехать и открыть Марье Кириловне тайну. А она, конечно, не оставит былого друга своего мужа в беде и обязательно выплатит ему нужную сумму.

– Вот глупый старик! – усмехнулся Артур, наскоро пересказав Джеймсу суть письма. – Зарыть золото именно там, где все окрестные деревни его ищут!.. Нужно спасать фамильные драгоценности, как ты считаешь?

За ужином Артур старательно напускал на себя светлую грусть. И изнемогал от нетерпения.

Ужин закончился, как и начался, весьма поспешно. Словно бы у всех сидевших за столом, имелись неотложные дела.

Артур и Джеймс расположились в комнате, ждали, пока весь дом уснет, и думали, как незаметно ускользнуть. С тоской Артур осознавал, что лошадей взять не удастся и придется добираться под ливнем пешком.

Тут в дверь постучали. Кивком Артур велел Джеймсу открыть. Тот отворил.

На пороге стояла Дуняша.

– Барыня просили передать вашему господину, – с деланым равнодушием сообщила она, не особо заботясь тем, что Джеймс ни слова не понимает по-русски, и протянула квадратик сложенной вчетверо записки.

Дуняша ушла, Джеймс передал записку Артуру.

– С чего это нашей милой вдовушке вздумалось общаться перепиской? – пробормотал тот, разворачивая записку.

Минуту спустя он вздохнул и возвел взор к потолку.

Джеймс усмехнулся.

– Что, стрела Амура наконец достигла цели?

– Но как же не ко времени!

– А может, наоборот? Нам все равно лучше дождаться глубокой ночи. К тому же, после к вам будет меньше вопросов. Их и так-то было немного…

– Да, ты прав. Не нам жаловаться на фортуну. Приготовь мне умыться…

***

После полуночи, в самую темную глухую пору, ливень ненадолго стих, но поднялся страшный ветер. От него с ветвей деревьев лилось не хуже настоящего дождя.

Артур и Джеймс выскользнули из дома через высокие двери малой гостиной и, свернув с аллеи, огородами направились к лесу. С собою у них, как и полагалось, были лопата, мешок (их Джеймс раздобыл в сарае, пока Артур был на свидании) и два фонаря. Приглушённо теплилась свеча только в одном, второй решили запалить, выйдя из пределов усадьбы.

Артур чувствовал, как сапоги необратимо сыреют, и досадовал, что пришлось вылезти из тёплой, приветливой постели, и идти под ветром в этой грязи. Но его утешала мысль о ларце с драгоценностями. Быть может, эта ночь станет самой удачной и выгодной в его жизни? Если повезёт и всё сложится, они вернутся перед рассветом, он нарвёт хозяйке букет полевых цветов и ни единого вопроса задано не будет.

В полях они не заплутали. Артуру слишком хорошо изучил дорогу по прогулкам, да и местность была достаточно ухоженная и обжитая. Чуть не сбились с пути в лесу, и к крепости вышли не сразу и не с той стороны, с какой ожидали.

Как раз в прореху туч выглянула луна и озарила старые валы и оставшуюся кое-где кладку брёвен. Деревья в лесу гудели и скрипели под порывами ветра...

Вдруг Джеймс как-то по-звериному вскинул голову и резко втянул ноздрями воздух.

– Пахнет костром. Вы чуете?

– Нет. Что за ерунда? Здесь пахнет только грязью и сыростью, а костер наверняка жгли те, кто днём искал разбойничьи золото. Будем только уповать на то, что они не нашли наше.

– Нет! Костёр жгли только что!

– Ну если здесь иные сумасшедшие кроме нас, понадеемся на твои навыки, полученные в лондонских доках. Не мешкай!

Они нашли нужный вал и нужное дерево.

Поставив на землю оба фонаря, Джеймс принялся копать. Правда он то и дело замирал, озираясь по сторонам, но видел лишь колышущуюся тьму и слышал всё тот же рев ветра.

– Прекрати! – не вытерпел, наконец, Артур. – Или копай как следует, или иди обходи лес, а я сам стану копать. Где бы это видано!..

К изумлению Артура, Джеймс и вправду воткнул лопату в землю и нырнул в темноту. Артур выругался, но его проклятие потонуло в шквале ветра. Он взялся за лопату, копнул раз-другой... лопата ткнулась во что-то. То был не твердый камень! Это наверняка – наверняка! – был ларец!..

– Джеймс! – окликнул он тьму. В ответ раздался лишь уже знакомый смутный стон. И будто бы вскрик, но то, верно, показалось.

Артур поддел еще кусок земли, вывернул его лопатой и в свете фонарей увидел холщовый свёрток прямоугольной формы, примерно в локоть длиной. Артур вытащил сверток с ларцом из земли, подумав еще, что слишком легко тот выходит из своего ложа, ножом разрезал стягивающие его верёвки и увидел, наконец, потёртое лакированное дерево.

Артур поднял крышку... под которой была лишь россыпь серых камней.

Растерянный, он поднял взор. На фоне лесной тьмы высилась фигура в белом саване. Фигура подняла руку, указывая на него, Артура. Со страшным криком Артур подскочил и швырнул ларцом в фигуру, но ларец врезался в землю и до края грязного савана докатился кубарем, растеряв в грязи все серые камни. Артур хотел бежать прочь, но как? Как оторвать взгляд от фигуры в саване?!

Артур отшатнулся, сделал шаг назад... и ступил в пустоту. Он упал назад так резко, словно его дернули за ноги. Последним, что он увидел, был серебряно-белый краешек луны...

Глава XXIX

Проснувшись, Маша сладко потянулась и, перевернувшись на бок, поглядела в окно. Там была все та же серая хмарь, но отчего-то казалось, что за плотной пеленой облаков солнце светит ярче.

– Дуняша! – позвала она.

Прошло несколько секунд, затем – с полминуты. Дуняша не появлялась.

– Дуняша! – позвала Маша, садясь на кровати.

Та, наконец, вошла. Маша не упрекнула ее в нерасторопности, ничего сама не спросила, едва только увидев ее бледное лицо.

– Барыня… – чуть дрожащим голосом произнесла Дуняша. – С утра весь дом растревожен. Вначале хватились господина Барклея. Его лакей сам всегда своему барину завтрак на кухне жарил. И дымил как сатана, все кухарки извелись…

– Да ты меня сейчас изведешь. Толком говори! Что случилось? Где Артур?

– Не знает никто! Как провалились. Вещи все здесь. Только двери в сад открыты были. А пока искали, Александр Кирилович куда-то пропал.

– Отчего меня сразу не разбудила?

– Да ведь думали – сейчас найдется, объявится. Куда же у нас пропадать? Да еще в саду. Мужики вон уже пруд шестами проверяют…

У Маши, поднявшейся было с кровати, подкосились ноги.

– Ах, замолчи сейчас же! Они найдутся. Сашенька знает все тропы в округе, он их найдет.

Дуняша помогла своей барыне одеться и отвела ее вниз. Время шло уже к полудню. Всё Арбатово уже искало гостей и юного барчука. Кто не был занят – судачили.

Поданный завтрак Маша съесть, разумеется, не смогла. Лишь выпила чашку кофию и велела Дуняше приготовить амазонку, а конюху – лошадь к выезду. Она не могла просто сидеть без толку.

Прежде чем выехать, Маша заглянула в комнату Артура. Все вещи и вправду были на месте. На столике у кровати лежала и ее вчерашняя записка.

Лицо Маши вспыхнуло от того, что кто-то мог ее прочесть. Впрочем, вряд ли в комнату заглядывал секретарь, а управляющий и слуги не понимают французского.

Поборов желание разорвать письмо и хоть на безмолвном листе выместить свои тревогу и боль, Маша сложила его и убрала за корсаж.

Повинуясь порыву, Маша направила лошадь в Покровское. Она слышала от Дуняши, что туда уже посылали, но, очевидно, просто некая сила влекла ее в родной дом.

«Что же это? – думала она. – Что же это?.. Удар папеньки, смерть Поля, а теперь… Нет-нет! Не думать только о страшном! Но неужто злой рок довлеет надо мной? Проклятие разбойника Дубровского. Но он ведь любил меня. Как такое могло случиться по его воле? Да и в чем повинен Сашенька?»

Думая так, она ехала краем леса.

Тут, появившись из-под сени деревьев, дорогу ей преградил всадник.

Маша едва не вскрикнула, поняв, что всадник ей знаком. Она только не сразу распознала, кто именно перед ней. Тот, кого она уже и не думала дожидаться…

Перед нею был Владимир Дубровский.

Как? Почему сегодня?..

Явно всплыло в памяти, что этот человек был самым знаменитым в уезде разбойником.

Дубровский направил своего коня к Маше. Ни говоря ни слова, он спешился и поцеловал чистый край машиной амазонки.

– Вы? – проронила Маша. – Как? Почему сейчас? – ужасное озарение льдом обожгло душу. – Скажите, что с ним! Что вы наделали?! И где Саша?

– Марья Кириловна, – сказал Дубровский. – Вот вам моя голова и вся власть над моею жизнью. Я хотел вверить и свою, и вашу судьбу, как и судьбы ваших близких, высшему провидению. Мне отвратительна была роль обличителя и доносчика. Быть может, за этим отвращением я сам от себя таил малодушие. За кое теперь жестоко наказан. Меня печалит только, что жестокому наказанию я подверг и вас тоже.

– O, mon Dieu! О чем вы говорите? У меня нет больше сил терпеть. Молю, скажите, наконец, что случилось!..

– Поедемте к крепости, Марья Кириловна. Я все объясню дорогой.

Дубровский вновь сел в седло и оба не спеша двинулись сырыми тропами через лес.

– Узнав о смерти Павла Павловича, я вернулся в Россию. Не буду лгать – я надеялся на встречу с вами. По приезде до меня дошли слухи о вашем госте, Артуре Барклее. Грязным домыслам я не верил, и если бы только узнал, что сердце ваше несвободно, то готов был бы вновь исчезнуть, ничем не обозначив себя. Но я желал удостовериться, что вы не стали жертвой обмана. К сожалению, чем дальше, тем более я убеждался, что Артур Барклей – скверный человек, мот и авантюрист, который пользуется вашими доверием и добротой. Повторюсь, я не желал выглядеть доносчиком и ревнивым клеветником в ваших глазах. Я желал, чтобы все сложилось так, чтоб вы сами узнали о его истинном облике. В ту страшную ночь, когда погиб несчастный поручик – о, почему я не внял предзнаменованию? – это я и мой слуга выпустили медведя из клетки. Лишь для того, чтобы он до утра побродил по двору, не давая игрокам выйти из дому. Тогда бы вы увидели все своими глазами… Впрочем, насколько мне известно, в ту ночь удача улыбнулась господину Барклею и деньги, полученные от вас, он не только не проиграл, но и приумножил.

– Что с ним? – негромко, но настойчиво спросила Маша.

Дубровский продолжил рассказ:

– Давеча в бумагах Павла Павловича нашлось письмо – якобы неотправленный его ответ Барклею… Это письмо написал я. От имени князя я рассказал, что якобы спрятал некоторые драгоценности в разбойничьей крепости. Что предчувствую скорую кончину и прошу только рассказать вам о кладе.

– Какая ерунда, – обронила Маша. – Поль, прячущий клады?..

– Я и сам боялся, что ложь окажется слишком явной. Но кроме Артура никто не смог бы прочесть письмо. А он ведь не сказал вам о кладе?..

– Нет, – Маша содрогнулась. – Саша ведь знал обо всем? Это он помогал вам?..

– Ваш брат, Марья Кириловна – лишь мальчик, страстно желавший поучаствовать в разбойничьем приключении, и вся вина на мне. Когда сегодня с утра поднялся переполох, он прибежал ко мне…

Маша уже не спрашивала, она только ждала, сжимая поводья лошади.

Дубровский продолжал:

– Не сказав вам о мнимом кладе, Барклей со своим лакеем пришли ночью к крепости. Я уже обмолвился, что хотел вверить наши судьбы провидению… Но оно распорядилось чересчур жестоко. Я желал лишь напугать его, через страх заставить ожить его совесть. Я явился ему в обличие призрака, едва он откопал заложенный нами фальшивый клад. Ужас и раскисшая земля сделали свое дело – он оступился… И все было кончено. Относительно его лакея мне и вовсе нечего сказать в оправдание – он обнаружил нас, а мой бывший кузнец, последний из прежней моей шайки, скор на расправу.

– Вы полагаете, конечно, что это вас оправдывает? – спросила Маша глухим голосом некоторое время спустя, когда они уже подъезжали к поляне с крепостью. – То, что вы будто бы не замарали рук? Лишь напугали до смерти…

Также помедлив, Дубровский ответил:

– Нет.

Из-под сводов лесной тропы они выехали под открытое небо. Обширная поляна в окружении золотого леса бугрилась хребтами валов. На одном из них под раскидистой липой теплился костерок. Возле него сидели на бревнах Архип и Сашенька. Маша взогнала лошадь на вал и соскочила с седла. Саша, смущенный и напуганный, поднялся навстречу сестре, но не успел вымолвить и слова, как получил от нее пощечину. Маша смерила взором Архипа, припоминая, как встретила его здесь же в разгар лета.

– Ложь… – процедила она с ненавистью. – Кругом ложь.

Она огляделась, словно хищная птица, и наконец увидела у корней другого дерева, растущего на склоне, два тела, укрытых заскорузлой холстиной.

Она сдержала первый вскрик, закусив губу, сжав у самого рта руки в перчатках. Затем она будто бы позабыла, что здесь люди, среди которых и ее прежний возлюбленный. Она бросилась под дерево, отбросила холстину с бледного и бездыханного Артура и, упав ему на грудь, разразилась рыданиями.

– За что? Зачем все это?! Мало крови напились в свои прошлые зверства? Пять лет вас не было. Я жила без вас! Зачем вы вернулись? Кто вас просил? Кто вас здесь ждал? У вас род проклятый – вы и сами не живете, и других терзаете. Облагодетельствовать меня хотели? А кто вас о том просил? Деньги мои решили сберечь? Да будто бы у меня их недостало, чтоб содержать того, с кем отогрелось сердце!

– Это не вы сейчас говорите, Марья Кириловна, – сказал побледневший Дубровский. – А если так, то мой приезд в Россию и правда лишен всякого смысла. И делайте со мною, что вам будет угодно. Я никуда не уеду, пока вы не позволите. Я не сбегу. Желаете – отдайте меня в руки властей. Прошу лишь отпустить Архипа и не держать зла на Александра Кириловича.

Настало тяжкое, скорбное безмолвие. Только шуршала чешуей мокрая листва да потрескивали сучья в костре.

Дубровский глядел на Марью Кириловну, склонившуюся над мертвым Артуром, и видел, что от ярости или истомившись, она уже не плачет, и что вся багряная ее юбка измазана в осенней грязи и траве.

– Славно же выйдет, барин!. – протянул Архип, вполголоса. – И разбойник Дубровский, и троекуровский медведь, и аглицкий щеголь на содержании. И привидение Верейского, и вдова его. Уж такой байки у нас в краях наверное не бывало.

Стиснув зубы, Дубровский с трудом нашел в себе силы, чтобы не ударить Архипа. Он понимал, как картинно, глупо и дешево будет это выглядеть. Но понимал он и то, чего на самом деле будут стоить эти злые слова…

Глава XXX

Тогдашний полицмейстер, Николай Денисович Шелонников, хорошо помнивший и ссору Троекурова со стариком Дубровским, и разбойные гуляния молодого, жалобам помещицы Щегловой вроде бы внял, но что-либо предпринимать не спешил. Ее бестолкового сына он знал с малолетства и почитал только за пользу урок от заезжего шулера.

Однако в памяти услышанное держал. Заезжие шулера в их краях были редки – мало ли, где и каким образом он еще себя проявит? Но того, что случилось в один из дождливых дней на исходе августа, Николай Денисович не ожидал никак. К нему прискакал человек с письмом от Марьи Кириловны Верейской, в девичестве Троекуровой.

Прочтя письмо, Николай Денисович оставил кофий недопитым, велел сей же час закладывать карету. Проехав через город, он взял с собой двух доверенных приставов, но и им не сказал, что именно было в письме.

Приехали в Покровское, и имение застали затихшим, словно запустевшим. Однако приехавших тут же встретил управляющий и пригласил в дом.

В гостиной встретила их и сама Марья Кириловна. Она была бледна и казалась больной, но будто бы обрадовалась, увидав полицмейстера. Тут же спросила она, можно ли переговорить с ним с глазу на глаз.

Приставы, вслед за прислугой, покорно удалились «откушать».

Николай Денисович сел напротив хозяйки, мельком подумав, что дом, похоже, совсем не переменился с тех пор, как он гостил здесь в последний раз – когда был еще в силе старик Троекуров. Как причудливо все сложилось!

Николай Денисович думал спросить, как здоровье Кирила Петровича, но потом решил, что еще как-нибудь к слову придется.

– Марья Кириловна… Невероятно то, что вы написали. Неужели Дубровский вернулся и оказался схвачен вашими людьми?

– Не совсем так, – отвечала Марья Кириловна. – Дубровский и правда вернулся, очевидно, чтобы завершить свою месть моему отцу и мне. Но он был убит.

– Убит?!

– Да. Он и его помощник – один из его шайки, оставшийся в уезде и сообщавший ему о том, что здесь происходит.

– И ваши люди управились с ними сами? Отчего же не сообщили сразу? Нужно было позвать войска!

– Не было времени. И потом, мои люди тут оказались не при чем. Меня спас мой гость, давний друг моего мужа – господин Артур Барклей. Он и его лакей повели себя как истинные герои.

Полицмейстер осторожно погладил ус и отметил как бы между делом:

– Я, кажется, слыхал об этом вашем госте…

– Я знаю, сколько возмутительных, грязных слухов ходило в уезде!

– Марья Кириловна, уверяю!..

– Нет-нет, Николай Денисович, я ни в коем случае не обвиняю вас. Просто после всего случившегося мне вдвойне горько и больно.

– Разумеется! Разумеется… Слава Богу, все разрешилось. Но где же сами герои? Они не ранены?

– Они в добром здравии. Но учитывая все случившееся, они предпочли как можно быстрее покинуть Россию. Умоляю вас!.. – воскликнула Марья Кириловна, видя, что господин полицмейстер хмурится. – Умоляю, не чините им препятствий! Артур спас меня и уехал, чтобы уберечь от дальнейших пересуд. Вы можете известить власти о том, что он помог вам в поимке Дубровского!

Николай Денисович задумчиво погладил усы, тяжко вздохнул.

– Да уж… Подумать только – Дубровский! Столько лет прошло и наконец попался. Жаль, что допросить не выйдет голубчика. Но да хорошо все то, что хорошо кончается.

***

Учитывая давность дела и щедрый подарок в память о былой дружбе с Кирилой Петровичем, Николай Денисович Шелонников согласился завершить дело Дубровского тихо. Но, разумеется, он вместе с приставами пошел в погреб взглянуть на тела разбойника и его пособника.

С собой у них имелся документ с описанием примет Дубровского: «От роду двадцати трех лет (теперь, было ясно, двадцати восьми), росту среднего, лицом чист, бороду бреет, нос прямой».

Тело молодого человека соответствовало приметам совершенно. На второе тело оставалось разве только взглянуть и удостовериться, что оно также мертво.

– И дрянной же у нас в уезде мужик, – отметил один из приставов. – Страшный. Рожа-то какая, вылитый хряк. Еще и рыжий. Одно слово, дрянной у нас мужик!

***

Едва полицмейстер и приставы отбыли, а за ними укатила телега с плотно замотанными покойниками, на крыльцо вышла Марья Кириловна. Она велела сию же секунду позвать сюда людей.

Дворня собралась.

Марья Кириловна стояла в полной амазонке, которую служанки вычистили как смогли, и ветер тянул темный шлейф ее шляпки. В тонких пальцах, затянутых в кожу перчаток, она сжимала хлыстик для лошади.

– Хорошо ли вам живется? – громко спросила она.

– Хорошо, матушка! – дружно отвечали люди.

Марья Кириловна кивнула и проговорила вполголоса:

– Батюшка слег, сами по себе живете. Вот вам и хорошо… – А затем продолжила так, чтоб слышали все: – Разбойник Дубровский мертв. Живший тут англичанин Артур Барклей его и убил, спасая меня. Если только кто из вас станет другие грязные слухи распускать и множить, то вам жизнь при папеньке моем благой покажется. Ясно вам?

– Ясно, барыня, – уже менее стройно, но покорно отвечали люди.

Марья Кириловна оглядела крепостных, будто желая сказать еще что-то. Но, кажется, все и так стало совершенно понятно.

– Коня! – велела она.

К крыльцу подвели ее лошадь, Марья Кириловна вскочила в седло и умчала прочь.

Дворня перекрестилась и разбрелась по своим делам.

Эпилог

Едва не загнав лошадей, домчали до известного уже постоялого двора. Взяли еды – сыра и хлеба – и заплатили за комнату под самой крышей, откуда через слуховое оконце открывался вид на поле и на дорогу, ведущую к постоялому двору.

Архип велел подать еще и водки. Владимир думал, что это он для себя, но Архип велел своему барину выпить чарку, а затем – вторую. Выпив, Владимир упал на прелый сальный тюфяк, глядя на единственную в их убежище оплавленную свечу.

– Как страшно, Архип. Дубровский мертв. Ошельмован и мертв. Горше мести она придумать не могла.

– Троекуровская порода… – подтвердил Архип, крутя на пальце цилиндр Джеймса. Его он прихватил, сказав, что де для маскировки, а обычным картузом разжиться всегда успеет.

– Не говори так. Будь даже это правдой, я не желаю этого слышать.

– Как скажешь, барин.

Владимир прикрыл глаза, словно заснув, наконец.

За окошком занялся дождь, но затем, будто наскоро передумав, перестал. И в наступившей тишине в ночном воздухе промелькнула маленькая плотная тень.

– Какая несчастная тревожная птица, – пробормотал Дубровский.

– Это летучая мышь, барин, – вздохнул Архип. – Вполне себе довольная. Бесится…

Проснувшись с рассветом, Дубровский достал из кармана и принялся разглядывать новый свой пачпорт.

Теперь он англичанин.

Он бывал уже французом. Что же с того? Но тогда личина учителя Дефоржа была именно маской. А теперь ему словно ободрали лицо и приставили другое. Мёртвое.

– Не майся, барин, – сказал из своего угла Архип. – Живы, слава Богу. Деньги еще есть. Как-нибудь проживем, на что-нибудь сгодимся.

– На что? Архип, ты о чем? Станешь и дальше «палить»? Так ты хочешь сгодиться?

– Ну будет тебе, Владимир Андреич! Сам мучаешься, так и другие должны?

– Нельзя же без разбору!

– Да кто ж сказал, что я без разбору?

– А то я тебя не знаю!

– Не веришь на слово – идем со мной, сам все увидишь. Тут один недалеко окопался в своей усадебке. По слухам чуть ли не упырь. Или чёрту душу продал. Я его и шел проведать через наши места.

– Нет, друг любезный, ты меня так обратно в разбой не втянешь!

– Да разве воздать по заслугам – это разбой?

– А кто ты такой, чтоб воздавать по заслугам?!

– А раньше-то не стеснялись.

– И где я теперь? К чему я пришел? И за языком последи…

– А то что, барин? Дубровский умер, а я пусть и разбойник, но вольный.

Владимир ошалело поглядел на бывшего своего крепостного.

В объявшем каморку молчании раздался стук в дверь.

Дубровский сунул руку между тюфяком и стеной, куда накануне, прежде всего, спрятал пистолет.

– Кто там?

– Мсье Дефорж? Это я! – самым громким шепотом, на какой был способен, отвечал из-за двери Сашенька. – Я один! Разрешите?

– Входи, – велел Дубровский, вытягивая пустую руку.

Осторожно переступивший порог Сашенька одет был тепло, но неказисто. Юный барчук одевался сам, спешно, в дальнюю дорогу. На плече у него висел полупустой дорожный мешок, явно взятый из вещей дворни.

– Как хорошо, что я нагнал вас! Вы было помянули этот двор, но вдруг, думаю, мимо него или другой дорогой?..

– Ты зачем здесь? – спросил Дубровский.

– Я с вами! Возьмите меня с собой. Я верхом могу, даже без рук. Стрелять пробовал – из ружья, из лука. Лук мы сами с мальчишками мастерили. Чего не умею – тому научусь. Я смогу, мсье Дефорж, Владимир Андреевич!

Архип усмехался в усы, изо всех сил стараясь не засмеяться в голос.

Дубровский покачал головой:

– Саша, приди в себя. Сей же час возвращайся домой, пока Марья Кириловна не сошла с ума от страха.

– Я письмо оставил.

– А ты подумал, Александр Кирилович, – осведомился Архип, – что на нас навести можешь?

Саша замялся, вновь поглядел на Дубровского уже расширенными от ужаса глазами и прошептал:

– Так надо спешить.

– Надо, – совершенно серьезно подтвердил Архип. – Ты еще тут не примелькался, Александр Кирилович, поди, вели приготовить нам еды в дорогу.

– Ага! – кивнул Саша, кинул свой мешок в угол и убежал.

– Хорошо, – выдохнул, поднимаясь, Дубровский. – Уходим! Через задний двор. Деньги за постой оставим здесь, Александр Кирилович передаст.

– Погоди, Владимир Андреич!.. – Архип встал напротив него, едва не упираясь головой в низкий потолок. – А давай и вправду мальца с собой возьмем?

– Ты с ума сошел?!

– Да уж не первый день мы с тобой, барин, с глузду двинулись. А ты вот что подумай – барчук, от мамзельки прижитый. Ни высокой службы, ни невесты, чтоб была выше его, ему не видать. Дальше уезда, где его батька царьком был, ему не двинуться…

– И что – брать его с собой в разбойники?

– А ты скажи так – не в разбойники, а в вольные люди. Ты ж сам видел, Владимир Андреич, троекуровская порода взаперти гниет. А сказать ему сейчас, что шабаш и расходимся по разным дорогам – это уж наверное его в этом болоте утопить.

– Но не позволять же ему убивать. Что тогда станет с «троекуровской породой»?

– А мы не позволим. Ты не тревожься, у меня-то руки пачканные. Может статься, он поглядит на наше житьё-бытьё и сам обратно к сестрице убежит тихо век досиживать.

Дубровский некоторое время молча глядел на Архипа, тот с хитрецой глядел в ответ.

Дубровский понимал, что попался, что теперь ему уже одна дорога – та, на которую он ступил, спалив родную усадьбу…

***

– А никто не верит! Я не спал, втихаря собирался и поутру слушал, как дворня судачит. Про милорда глупого поверили, но что сбежал, вас испугавшись. А вот, что вы приехали сюда злодейства творить и что вас убили – в это не поверили. Тела-то никто не видел, – рассказывал Сашенька, покачиваясь в седле и время от времени кусая яблоко.

– Надо им по старому обряду – чтоб злодея у ворот вывесили? – оскалился Архип.

Сашенька прыснул со смеху.

Дубровский покачал вновь головой:

– Умерь злобу, Архип. Да слава Богу, что теперь не как в старину – если бы тела этих несчастных выставили на обозрение, нам бы не удалось уйти вовсе.

От постоялого двора они гнали лошадей, чтобы оторваться от возможных преследователей, а ближе к полудню, свернув с большой дороги на проселочную, пустили шагом. Скоро предстояло подумать и о привале, к вечеру – о ночлеге…

Дубровский с наслаждением подставил лицо уже совсем осеннему, хоть и теплому ветру, скользящему по кромке леса, доносящему аромат палой листвы, земли и далекого костра.

В вольной жизни счастье и покой случаются лишь на миг. Хотя, они так же редки и в жизни обыденной, но на воле их проще заметить и принять.

– А положено ли мне разбойничье имя? – спросил Сашенька. – То есть, нужно ли?.. Были ли они в ходу у вашей шайки прежде?

– Над именами подумать нужно, – заметил Дубровский. – Прозвища у нас не в ходу, но не представляться же самими собой, когда будем все разведывать и пойдем на дело.

– Оно понятно, – отозвался Архип. – Но как бы прозвучало – разбойники Дубровский и Троекуров!

– Еще прозвучит, Архип, будь покоен! Еще не будем знать, куда от этих слухов укрыться.

– Укроемся, атаман. Русь большая, Земля – еще больше. А такие, у кого деньги есть, и кто чужие кровь и жизнь сосут – такие везде найдутся, в любом краю. Не зря нас судьба снова свела и на дорогу вывела. Сердцем чую – не зря!..

И Архип, удальски присвистнув, вновь пустил коня вскачь. Сашенька с восторгом оглянулся на Дубровского и тоже поддал коню по бокам.

Сорвав шляпу и тряхнув головой, Дубровский с этой секунды и отныне запретил себе думать о верности принятого решения и страдать. Пути назад не стало.

Молодецки прикрикнув и пришпорив коня, Дубровский пустился следом за своими…

18 сентября 2020 года