Дубровский: помещик-оборотень

Глава 1: Дела давно минувших дней

Бейлербей Казанского хана Хаджи Магомета Единера, Хаджи Исмаил ибн Сулейман по прозвищу Эмир-Талиб, с раннего детства обучался магии, развивая свой родовой дар. А дар у него был особый – он получил в наследство от отца силу всех четырёх Стихий Природы, и даже мог призывать духов Стихий – джиннов, ифритов, маридов и дэвов. А от матери – наложницы отца, родом из Халдеи, унаследовал он и нечестивую силу призыва гулей – плотоядных духов смерти.

В наследство от отца он, сын наложницы, получил только Дар; земли, богатства и рабы отошли «законному» сыну Сулейману ибн Сулейману. Как маг, Сулейман унаследовал лишь крохи отцовского дара, но их было достаточно, чтобы унаследовать всё остальное.

До пятнадцати лет Исмаил жил в Мадине, где обучался в Чёрной медресе для одарённых. В тринадцать лет эмир медресе констатировал, что Хаджи Исмаил более не нуждается в обучении, а его дар превзошёл самые смелые ожидания. Ещё два года Исмаил провёл в Мадине, обучая в медресе других магов, а потом принял участие в походе султана против христиан из царства Пресвитера Иоанна. Поход закончился ничем – до царства так и не добрались, но вытеснили иоаннитов с западного берега Фиссона. Исмаил отличился в этом походе, и, если бы он увенчался победой, несомненно, был бы отмечен Султаном, но увы. К тому же известие о тяжёлой болезни отца заставило Исмаила прервать поход сразу после взятия Котри. Когда Исмаил добрался до Анкиры, его отец уже умер, завещание вступило в силу, и Исмаил остался ни с чем – кроме своего дара.

В Анкире Исмаила нашёл паша Касим бин Касим – военачальник иоаннитского похода. Бин Касим сам находился в полуопале, но султан предложил ему возможность реабилитироваться – по просьбе союзника Порты, крымского хана Девлет-Гирея, бин Касим с двадцатью пятью тысячами войска и сотней пушек отправлялся в далёкую северную Казань, противостоять молодому царю Руси Иоанну. «Опять Иоанн», подумал Исмаил, но согласился присоединиться к войску Касима.

В Казань Исмаил прибыл весной пятьдесят третьего. В городе собралась огромная армия – двести семьдесят тысяч человек при почти трёхстах пушках, правда, в основном небольших, поскольку на месте их не лили, а тащить по степи даже двадцатифутовый зарбазан было очень непросто. К тому же «артиллерийский парк» Казани имел десятки близких, но не тождественных калибров, что затрудняло снабжение артиллерии боеприпасами и управление огнём.

С магами дело обстояло лучше – их собралось больше сотни, и среди них Исмаил встретил нескольких знакомых из своего медресе, а в Чёрной медресе обучали только лучших. Больше всего было стихийников – огонь, затем воздух и земля, примерно поровну, и меньше всего магов воды. Было шесть целителей, в том числе, один сильный, и это не считая джарахийят-баши (хирургов) и табиб-баши (врачей), также владеющих исцеляющей магией. Их было много, но магические способности у них были рудиментарными.

Ещё было три мага природы, из бедуинов, странный маг песка – также бедуин (единственной его способностью был вызов песчаной бури, зато мощной) и два джерида – мага, владеющих даром внушения. Один был более сильным, но другой ещё немного умел двигать предметы.

Поскольку по силе Исмаил превосходил всех их вместе взятых, его тут же поставили бейлербеем. Исмаил, которому едва исполнилось четверть века, понимал, что это огромная ответственность, и постарался быть достойным такой чести – изо всех своих сил.

Что касается войска, то его численность компенсировалась низким качеством. Сто с лишним тысяч татарских башибузуков, возможно, были хороши в поле, но не в условиях осады. Сорок тысяч казанских азапи – опытные воины, но сильно деморализированные предыдущими осадами. Восемьдесят без малого тысяч зырхли нефер были лучше вооружены, но многие не имели боевого опыта. На их фоне пришедшие с Касимом двадцать тысяч казались настоящей гвардией.

А как обстояли дела на той стороне? Молодой царь пришёл со ста пятьюдесятью тысячами войска и почти пятьюстами пушками, причём часть из них была тяжёлыми осадными орудиями. Как их довезли из далёкой Москвы – ведает только Аллах. Впрочем, это было не самое большое чудо – самым большим чудом была крепость Касимов, возведённая русскими за одну ночь, словно его построили джинны! Воздвигли его на месте, где два года назад Царь в магическом поединке убил… Касим бин Касима, который был отцом друга Исмаила, и магом, хотя и не столь могучим, как Исмаил.

Молодые воины, особенно зырхли нефер, посмеивались над русскими – сто пятьдесят тысяч против четверти миллиона за крепкими, ощетинившимися пушками, стенами Казани. Опытные казанские азапи, пережившие уже две осады, молча качали головами, и в глазах у них был страх.

Перед самым началом осады в крепость прибыл небольшой отряд, и с ним приехал посланник от брата Исмаила. Сулейман, с которым Исмаил был почти не знаком, прислал сыну великую реликвию – кулон из четырех металлов, содержавший в себе Хаджар-хариб, маленький, но очень дорогой камень.

Чтобы раскрыть свою магическую силу, по воле Пророка, каждый правоверный мужского пола должен был совершить Хадж и прикоснуться к Хаджар-аль-Асвад. Если в правоверном есть Дар Аллаха, камень оповестит об этом вспышкой или серией вспышек. Прикосновение к камню полностью обновляет Ин'аан, сосуд, содержащий магию, из которого она расходуется при применении Дара. Сосуд сам по себе потихоньку пополняется во время намазов, но Хаджар-аль-Асвад наполняет его сразу – от нуля до полноты, а у того, кто подошёл с полным сосудом, его объём может вырасти (такое случается раз или два раза в год, поэтому Исмаил с трёх лет дважды в год совершал хадж, а впервые его, как и других сыновей Сулеймана, поднесли к Камню сразу после обрезания).

Об этом – о свойствах Камня, знают все и в исламском мире, и за его пределами, но не все знают, что Хаджар-аль-Асвад иногда меняет форму (сохраняя при этом свои размеры), и от него отпадают куски, называемые Хаджар-хариб. Такой камешек сохраняет свойство Хаджар-аль-Асвада перезаряжать Ин'аан – один раз, а сам перезаряжается после намаза в мечети. Бесценное сокровище для мага, если учесть, что перезаряжает он Ин'аан независимо от его объёма. В общем, подарок брата усилил Исмаила, и теперь он радостно потирал руки в ожидании осады. Ему не терпелось потягаться с молодым царём, который, по слухам, сам был могучим чародеем.

* * *

Всё сразу пошло не по плану, не так, как ожидал Исмаил. Осада началась не с удара стихий, а с мощного артиллерийского обстрела, постепенно усиливающегося по мере того, как в бой вступали менее дальнобойные орудия, которые русские пушкари под прикрытием более дальнобойных выкатывали на позиции. Разношёрстая артиллерия Казани, размазанная по всему периметру стен, ничего не смогла этому противопоставить – самые лёгкие батарейные пушки русских, восемнадцатифунтовые, били с расстояния бо́льшего, чем могли достать орудия ханства. А когда в бой вступили недальнобойные, но мощные мортиры московитов, в крепости стало жарко, как в аду.

Пришло время магии. Исмаил собрал весь свой “корпус”, кроме целителей, раздал задачи и приготовился к бою. Не ослабляя огня, русские подводили к стенам пехоту. Стрельцы, выстроившись в две шеренги, осыпали огнём открытые площадки куртин и башен. Сапёры ловко засыпа́ли ров фашинами и тащили лестницы, за которыми, как бронированные змеи, шли шеренги «детей государевых», вооружённых щитами и секирами – они готовились подняться на стену.

Усмехнувшись, Исмаил потянулся к своему Ин'аану и, щедро зачерпнув силы, начал плести заклинания призыва.

Поднялась песчаная буря (спасибо магу-бедуину, этого хватило для того, чтобы прикрыть начало основного удара). Русские, которые уже осаждали Казань дважды, её, конечно, не испугались – равно как и заклинаний других магов из корпуса Исмаила. Но дальше их ждал очень неприятный сюрприз – рассекая серое одеяло пыльной бури, на поле боя вышли главные союзники Исмаила – джинны.

Огненные ифриты двигались, плюясь шарами огня и оставляя за собой пылающую тропу; сумрачные мариды осыпали врага градом камней и от их поступи дрожала земля; дэвы, похожие на ожившие фонтаны, били по врагу ледяными стрелами, а джинны, кроме града, разили врагов молниями. Казалось, вот-вот, и русские дрогнут, но…

Перед каждым их отрядом – перед рядами стрельцов, перед колоннами «детей государевых», даже среди копошащихся сапёров, вдруг появились странные чёрные фигуры – без брони, в монашеских одеяниях, они смело выступали против стихийных духов, заставляя их отступать. Но Исмаилу некогда было следить за этой схваткой – он вновь зачерпнул из Ин'наана, и обратился с призывом к той силе, которая внушала страх даже его преподавателям в Медресе.

На поле боя хватало свежих мертвецов, хватало и незахороненных останков от прошлых осад. Как ни странно, на призыв откликнулись не все, но это не было страшно – остальных его новое войско сожрёт, чтобы набраться сил. Скелеты в истлевших латах поднимали оружие, за ними вставали ещё более чудовищные существа, созданные из людских и лошадиных останков – кровожадные гули. Тут даже невозмутимые воины-монахи попятились, но ненадолго.

Из всё ещё не угомонившейся пыльной бури выскочили отряды всадников – тоже без брони, в монашеских одеяниях, вооружённые только метлами. Они бесстрашно бросились на восставших мертвецов, и их жалкие на вид мётлы разили даже огромных гулей. И пусть Исмаил не привык сдаваться, но даже он понял, что дело плохо…

* * *

Осады не заканчиваются за один день. Крепость держалась пять дней – русские овладевали башнями, куртинами, их оттуда выбивали, они атаковали с другого направления. И на каждого убитого русского приходилось по три-четыре защитника крепости.

К четвергу приречная часть Казани и солидный кусок стены были уже под русскими, и над одной из башен развевалось их знамя с Ликом Христа. Бои шли на улицах. От корпуса Исмаила осталось только шестеро магов, в том числе бедуин-маг песка; он лишился руки, но по-прежнему колдовал, правда, его истощённого Ин'аана хватало лишь на небольшие пыльные смерчи.

Как ни странно, русские ни разу не применяли свою магию, хотя маги у них, конечно, были. Те самые монахи и всадники с мётлами – даже за тысячи зир Исмаил чувствовал их силу, но они не спешили расходовать её. Почему? Исмаил был разгневан не только тем, что город буквально уплывал в руки врага, но и тем, что враг так ни разу и не вышел на прямое противостояние воли. Лишь один раз, когда оба внушающих дервиша попытались сломить волю ворвавшегося на стену отряда, что им было под силу, их почти сразу накрыла волна подавления воли такой силы, что Ин'ааны обоих выгорели дотла, спалив узы, соединявшие их тела и души.

Джины Исмаила всё ещё приходили на его зов и разили врагов, но становились с каждым разом слабее. Исмаил, которому должность позволяла отсиживаться в тылу, но совесть не позволяла, готовился, потратив весь Ин'аан, погибнуть в рукопашной, но тут русские, словно в насмешку, объявили, что в пятницу не будут нападать, чтобы «дать правоверным провести день в покое, по завету их пророка».

- Почему? – спросил паша Касим, израненный, но ещё ходивший в бой, у русского посланника.

- Потому, что в воскресенье Господне царь изволит служить обедню в его городе Казани, - ответил тот туманно.

- А если мы нарушим перемирие? – спросил бин Касим.

- Пользы вам от этого не будет, - усмехнулся в бороду русский, - но ваш Аллах на вас точно рассердится.

И ушёл, а всю пятницу русские оставались в покое. Самое странное – они уже заняли почти половину города, и в иных местах между правоверными и неверными была только улица или несколько домов. Русские стирали одежду, варили кашу, как будто нет никакой войны. За всю пятницу было не больше десятка стычек между ними и башибузуками, и то – по вине последних.

Пятницу Исмаил провёл в мечети, молясь о победе и наполняя Ин’аан. В итоге, к субботе он почти вернул себе силу, но…

Всё опять пошло не так. Русские как с цепи сорвались, и никакая магия не могла их остановить. Касим бин Касим пал, погибли все маги его “корпуса” – последним полёг бедуин-песочник…

К вечеру, но ещё до захода солнца, на площади у Соборной мечети остался последний очаг сопротивления. Исмаил успел совершить намаз в храме, зарядив камень и зарядившись сам, но, выйдя из мечети, увидел, как последние защитники Казани слагают оружие. В нём поднялась ярость, и казалось, что она проникла в его Ин'аан, наполняя его ещё больше:

- Царь Иоанн! – закричал Исмаил. – Вызываю тебя на честный поединок Силой – до смерти одного из нас!

Толпа расступилась, и к Исмаилу вышел статный молодой мужчина. На нём была высокая, крытая бархатом, шапка с меховой выпушкой и фазаньим пером; чёрный парчовый ферязь, расшитый жемчугом и серебристым галуном; зелёные атласные штаны, похожие на шальвары и чёрные, с золотым шитьём сапоги. К широкому кожаному поясу привешены сабля, джерид и кошель. За пояс заткнуты перчатки. Куцая рыжевато-русая борода говорила о молодости, а в зеленовато-карих глазах не было страха:

- Положим, с самим Государем воевать тебе не по чину, - усмехнулся воин, - ибо ты такой же холоп своего Царя, как я – своего. Однако, Государь Иван Васильевич повелел уважить тебя, и сразиться с тобой мне. Если, конечно, не боишься!

- Я и царя твоего не боюсь, - ответил Исмаил, - не то, что тебя, - он сплюнул и произнёс по-русски: - холоп.

- Быть холопом Государя нашего достойно есть, - ответил молодой воин, продолжая улыбаться. – А, ежели, не боишься, то нападай, басурманин!

* * *

Несмотря на всю свою браваду, Исмаил понимал, что перед ним вовсе не простой воин. От русского тянуло Силой так, как ни от кого даже в Чёрной медресе, где бывали сильнейшие маги правоверных. Он видел также, что русский чувствует и его силу, и относится к ней с уважением.

Исмаил мог призвать джиннов, мог поднять армию мёртвых – это годилось для сражения, но для поедника не было ничего лучше прямого применения Силы. Соединив мощь всех четырёх Стихий, приправив их силой Возрождения праха, он вложил весь заряд Ин’аана в один- единственный удар…

На мгновение ему даже стало страшно – такой удар мог бы, пожалуй, снести небольшой город или обрушить башню стены, но… Русский принял его буквально с распростёртыми объятиями. Сила, выброшенная Исмаилом, заклубилась над его головой между поднятыми руками, с каждым мигом наливаясь мощью, пока весь поток не оказался влит в этот чудовищный клубок. А потом русский резко хлопнул руками и…

Клубок исчез!

- Ну, впечатляет, - сказал он, по-прежнему улыбаясь, а потом вдруг резко выбросил вперёд сцепленные ладони, и на Исмаила обрушился удар такой силы, что его отбросило назад, в двери мечети, пронесло через весь храм и вмазало в дальнюю стену. От удара он, несмотря на укреплённый магией и годами тренировок костно-мышечный аппарат, моментально отключился.

Очнулся Исмаил почти сразу. В мечети царила полутьма – солнце уже почти село, и на улице начинались сумерки. Пытаясь встать или хотя бы повернуться (всё тело болело, словно по нему колотили молотком часами), он услышал от двери голос:

- Эй, басурман, ты как, жив ищо?

Голос врага придал Исмаилу сил, к тому же, вставая, он нащупал рукой нечто прохладное, смутно знакомое… Камень! Быстро, на рефлексах, втянув силу, Исмаил вскочил на ноги, нашёл взглядом приближающегося русского и ударил, вновь вложив в удар все силы так, что сразу безвольно рухнул на колени.

Защититься от этого удара русский уже не смог – его впечатало в стену с такой силой, что вылетел дверной косяк, рядом с которым он врезался, а со стены посыпалась штукатурка. Воин сполз по стене, и Исмаил почувствовал удовлетворение – значит, хотя бы в этом поединке он победил. Завалившись на бок, он смотрел туда, где лежал его враг – и уже через несколько минут заскрипел бы зубами, если бы они у него остались – витязь осторожно повернулся, затем – очень медленно, встал.

В отличие от него, у Исмаила уже не было сил, чтобы подняться. Его Ин'аан был пуст, а тело представляло собой сплошную рану. Он лежал и смотрел, как враг подходит к нему – весь белый от штукатурки, с огромным синяком на пол-лица и кровью стекающей по бороде из угла рта. В руке у русского переливался шар, сотканный из молний.

«Добъёт, - равнодушно думал Исмаил. – Ну и пусть…»

Русский подошёл и присел рядом на корточки. Шар в его руке горел ровным сизым светом:

- А ты хорош, басурманин, - разбитые губы врага улыбались. – Не ожидал. Думал, ты уже весь свой кладенец опустошил.

- Добивай, - прохрипел Исмаил. – Я бился честно, не глумись надо мной.

- Али я Бога не боюсь, глумиться? – ответил воин. – Но и добивать не стану. Сейчас кликну своих, пусть к лекарям тебя снесут. И не таких выхаживали. Только кладенец твой запечатаем, пока ты в полоне. А там поглядим, что с тобой сделать, басурманин…

* * *

Русского воина звали Прохором. Он был сокольничьим у Государя Иоанна Васильевича, и далеко не самым могучим магом его дружины. Как он сам говорил: впереди меня с полсотни бояр да дворян. А с Исмаилом он вышел драться потому, что был Государю товарищем в детских забавах, вот и решил выйти вместо друга. Вот так всё просто.

У русских вообще было всё просто.

- Ты, Исмаил, не казни себя, что я тебя одолел, - говорил Прохор. – Ты же со мной один бился, а за меня сам Бог был. Так что победа сия – не моя удаль, а воля Божья.

- Почему ты в этом уверен? – спросил Исмаил. – Откуда ты знаешь, что Бог с тобой?!

Он молился Аллаху – все шесть дней осады и всё время до её начала; он совершал все намазы, и повторял аяты в промежутках. Он верил, что Аллах слышит правоверных, но тут приходит русский, и говорит, что Бог с ним! Почему?

- А ты в окошко-то взгляни! – улыбался русский. Исмаилу не надо было смотреть в окно, он и так знал, что за ним развевается на ветру алый стяг с ликом Иисуса Христа.

- Это не Бог, - пробурчал он. – Это просто кусок ткани!

- А ты смешной, - отвечал Прохор. – Ты же не думаешь, что мы считаем, что Бог – это знамя, или доска, на которой написан образ? Бога человеку невозможно видеть, на Него и чины ангельские взирать не смеют. Но когда-то давно, кстати, у тебя на родине, один царевич захотел себе портрет Спасителя. Это было ещё при Его земной жизни, и Господь, узнав об этом, вытер лицо убрусом, и на этом плате отпечатался его Образ. Так и появилась первая икона, и от неё случились первые чудеса.

А мы, одарённые, взглянув на Образ Божий, не токмо обновляем кладенец своей Силы, коий вы, басурмане, именуете Ин'аан, но и получаем особый дар – всё, что против нас использует враг, мы поглощаем и возвращаем ему. Чем сильнее супостат, тем страшнее наше возмездие, - на мгновение, Прохор стал серьёзным, и добавил: - но лишь тогда, когда дело наше правое, когда стоим мы за веру Православную, да за Русь святую…

* * *

- Я вот что, Прохор, не пойму, - Исмаил сидел на лежанке и с аппетитом поедал из глиняной миски лапшу с курятиной. Был Петров пост, но для «басурманина» готовили особо. – Я всю жизнь верил в Аллаха и слово Его Пророка Моххамада, мир ему. И я получал силу от своей веры. Мой дар впервые раскрылся во время паломничества – хаджа. Каждый намаз восстанавливал мои силы. Разве это не показывает правоту моей веры? Или не Бог давал мне эти силы? Тогда кто?

- Силы тебе давала вера, - отвечал Прохор. – Ты веришь в Бога, и даже называешь Его правильно, ведь Аль’лах переводится как Бог, и другого названия для Него в твоём языке нет. Но Бога знают все. Иудеи зовут его Иегова, и даже дикие племена, которые поклоняются духам, вроде тех, что ты напускал на наше войско, знают о Едином Боге, властвующем над всеми.

Бога знают все, но все по-разному. Кто-то от Него далёк, а для кого-то Он рядом. Дикари, не именующие его по имени, дальше; вы, пишущие его имя на стенах своего храма – ближе. А мы, глядящие на Его лицо, ещё ближе. Вы знаете девяносто девять его имён, но все они только описывают, какой он – милостивый, всемогущий… Мы же зовём Его Отец Небесный, и Он отзывается на эту молитву.

Ты хорошо сказал – все дары исходят от Бога. Но ближний получает больше – ведь и у вас стольник царя получает больше простого слуги?

Исмаил вынуждено кивнул. Прохор вновь улыбнулся – он любил улыбаться и не любил быть серьёзным:

- Тебя, брат, другое кручинит: ты всё таишь обиду, что мы вас одолели. Так я ж тебе говорю – это оттого, что дело у нас правое. Низовья Волги и Дона издревле были нашими вотчинами, как и земли Сибири, кою летописи зовут Тысячеградьем. До Великого океана, где гремят горы, мы ещё не дошли, но знаем о нём, ведь когда-то это была наша земля. А здесь на Волге стоял град Княжий – его сперва опустошили кочевники, после захватили булгары, а там и вы подтянулись. И добро бы тихо сидели – повадились к нам за ясаком ездить, да живых людей в полон и рабство угонять. Вот и признал Бог нашу войну правой…

Он отвернулся к окну, и продолжил:

- Ведь так не всегда бывает. Было у нас время, когда брат на брата восставал, князь князя убивал. Сходились между собой люди русские, но на стягах у них не Спас был, а львы да грифоны, волки да туры. Не было в тех битвах ни славы, ни победы, а потом, когда прогневили мы Бога хуже нехристей, своих же в рабство продавая, привёл он на нас кару – гога да могога, войско бесчисленное хана Батыя. И был Ему Батый тогда ближе, чем мы, от Него отдалившиеся. Триста лет мы под игом жили, пока не вразумились – и видишь, теперь на наших стягах Спас, но главное – Он всегда с нами здесь, - и Прохор стукнул себя кулаком по могучей груди.

* * *

Думы окаянные, мысли потаённые… Слова Прохора запали в душу Исмаила, и пустили всходы. Они был правоверным, и всю свою жизнь чувствовал себя правым, а значит – непобедимым. Теперь он побеждён, и его жизнь предстала перед ним совсем в ином свете. Разве справедливо, что его, унаследовавшего дар отца, лишили наследства и всяких прав, кроме тех, которые ему давал его Дар? Разве справедливо его наказали за поход, в котором неудача произошла из-за того, что войско не могло пробраться через непроходимые джунгли? И теперь – вернись он в Анкиру, что его ждёт? Позор, бесславие? А ведь Прохор участвовал во всех трёх походах своего Царя, и даже в первом, когда русские едва унесли ноги. И никто не покарал его за это, никто не наказал. Может, Бог и правда к русским ближе?

- …даже не знаю, как тебе сказать, - замялся Прохор во время одного из своих визитов, - но должен, понеже Государь ведает, что я с тобой накоротке. В общем, Царь наш повелел, дабы всем жителям Казани, пришедшим под его руку, было позволено жить дальше в своём чине, лишь только платя подать не Султану, а нашему Государю…

(О том, что подать при этом сократили вдвое, Прохор, кстати, не упомянул).

- Что до вас, пришлых, то Государь повелел, что вы вольны возвращаться к своим – в Астрахань или в Крым; ежели захотите остаться – оставайтесь, правда, с условием. Зато всем беям обещано дворянство, тем выше, чем больше статус бея. Тебе тоже предлагают – поместье с десятью деревнями и двумя с половиной тысячами душ и царскую милость, но есть два условия.

- Какие? – спросил Исмаил, хоть и догадался.

- первое – это переход на службу к Государю, - ответил Прохор, которому этот разговор давался не просто. – Впрочем, ежели не желаешь служить, можешь получить три деревни да триста душ в придачу и жить-поживать…

- Моё дело – война, - ответил Исмаил. – Иной доли себе не мыслю. А какое второе условие?

Прохор ответил не сразу:

- Ты должен принять нашу веру. Креститься. Но учти – решение должно быть от сердца. Для нас это важно, если Бог увидит лукавство, Сила разорвёт твой кладенец, как молодое вино – ветхие мехи.

- Мне… - медленно ответил Исмаил, - нужно подумать.

* * *

За время плена Исмаил продолжал совершать намаз, а едва ноги стали ходить – попросил отвести его в мечеть. Не только для того, чтобы помолиться – он думал отыскать Камень, который там утерял. Однако, камня не было. Осторожные расспросы ничего не дали – камень словно исчез.

В тот вечер, закончив молитвы, Исмаил обратился к Богу прямо:

- О, Аллах, милостивый и всемогущий! Я правоверный, я с детства верил в Тебя и не преступал законы Пророка Твоего, Моххамада! Покажи мне, что русский не прав! Пусть Камень, часть великой святыни, утерянный в этих стенах, вернётся ко мне сейчас.

Он обшарил каждый закоулок мечети, но Камень так и не нашёл. Этот намаз стал последним в его жизни. Через сорок дней Ибрагим крестился в Православие – восприемником его стал сам Царь, и в его честь новокрещённого нарекли Иоанном.

Как ни странно, силы не оставили Исмаила, и его ифриты, дэвы, мариды, джинны и гули потом долго снились в кошмарах ливонским рыцарям, выбитым из Прибалтики Государем Иоанном IV, называемым Грозным, во время Ливонской войны. А сам боярин Иоанн Мирталибов, голова шестого полка государевых чародеев, поднял флаг со Спасом над возвратившейся в родную гавань Колыванью…

Глава 2: Война и мiръ

Чем пахнет страх?

Наверно, у всех по-разному. Мой личный страх пахнет карболкой, йодом, камфорой, кровью и гноем. Так пахнет боль, ужас, отчаянье.

Первое моё ранение было при Мерзебахе – мне только исполнилось семнадцать, и этот бой был моим боевым крещением. Австрийский корпус Кинмайера застрял, атакуемый кавалерией Мюрата; до этого он лишился всех своих пушек, и жестоко страдал от артогня французов. Маги едва успевали ставить щиты – по счастью, у французов с магами было совсем никак, самые сильные сгинули в период Революции, а молодая поросль в подмётки не годилась старым мастерам. Зато в чём жабоеды выигрывали, так это в артиллерии; от огня их полевых шести- и восьмифутовых пушек корпус пришёл в совершенное замешательство.

К нашему командующему, князю Багратиону, прибыл гонец от маршала фон Мерфельда, главкома союзников, с паническими просьбами о помощи. Мы тоже не сидели тогда в бивуаках, то и дело вступая в стычки то с гренадёрами Удино, то с пехотой Суше, то с лёгкой кавалерией Нансути. Кого бросать на помощь? Багратион отправил 6-й егерский и Черниговский драгунский полки, две батареи двенадцатифунтовых пушек и нас – четвёртый эскадрон Малороссийского кирасирского полка. Двенадцатифунтовая пушка – страшная сила. Дальность её, на то время, превосходила любое французское или австрийское полевое орудие. А шрапнельный выстрел полностью выкашивал пехотное каре. К тому же, на каждую батарею полагался чародей-фейерверкер, способный стократно усилить разрывное действие бомбы, придать ядру или шрапнели зажигательные свойства (причём огонь нельзя было погасить без помощи чар) или заставить сыпать молниями. Но… В отличие от французских орудий Грибоваля – двухколёсных, с передком и упряжкой в две или четыре лошади, наша «дюжинка» в походном положении опиралась на четыре колеса, два из которых откидывались в боевом положении, а тащили её без передка шесть, а с передком – восемь лошадей. С ходу не постреляешь.

А ведь пушки пришлось разворачивать под вражеским огнём, прикрывая их только егерями да драгунами! Безумная затея… если бы не мой эскадрон. Семьсот кирасир, ударивших во фланг гусарам Мюрата и разметавших их, как ветер опалую листву. Часть французских батарей тут же переключилась на нас, что позволило нашим канонирам более-менее спокойно развернуть наши «дюжинки» и отогнать французов.

Но нам пришлось несладко. Палили по нам картечью, да и пехота французов не отставала (кавалерию Мюрат тут же отвёл в тыл, прекрасно понимая, что уланы с гусарами против кирасир – такое себе средство). Я довольно долго оставался в строю – мы шквалом налетали на французские батареи, проламывали пехотные каре, рубя с коней тяжёлыми палашами зазевавшуюся пехтуру и канониров… Картечь словил мой конь по имени Седой, ему прилетело несколько пуль в заднюю бабку, а меня лишь черкнуло по бедру повыше голенища сапог. Конь, однако, не удержался и упал, а я, в свою очередь, перелетел через его голову и врезался в землю. Справедливости ради, мне было тогда семнадцать, и, хотя я на лошадях ездил с детства, в серьёзном деле был впервые.

Два сломанных ребра, растяжение связок да царапина на бедре – не Бог весть, что. Седой тоже дохромал до своих. После того, как наши развернули пушки, эскадрон отвели в тыл. Тогда в лазарет я не попал, эскадронный медик справился, благо, кавалеристам выделяли лучших врачей, а не просто докторов, как часто бывало в пехоте. В чём разница между врачом и доктором? Если Вы не русский, то, скорее всего , не знаете. У немцев доктор – это der Artz, а врач – das Artz-Magier, думаю, так понятно. То есть, у доктора его главные орудия – пила и скальпель, йод и лауданум, а у врача плюс к тому ещё и его кладенец.

Впрочем, вскоре я убедился, что и чары далеко не всесильны. Не то, чтобы я раньше об этом не знал, хотя, откуда мне, я же выродок, и вовсе не в ругательном смысле. Просто у меня, как и у девяти из десяти нынешних дворян, кладенца своего нет.

Точнее, не было. Но об этом – позже.

* * *

Второе моё ранение я получил при Аустерлице, и после него я впервые узнал, что такое страх. Не то, что я был совсем уж бесстрашным до того, однако, кавалеристы – люди особого склада. Кавалеристу бояться нельзя. Почему?

Сейчас ведь не средневековье, когда кавалерист был витязем или рыцарем, воевавшим в поле как самостоятельная тактическая единица – копьём, мечом да чарами, у кого были (тогда, правда, среди дворянства выродки были, скорее, исключением, чем правилом). Наше время – это время скоординированных атак. Мы, кирасиры, а также уланы, гусары и, порой, даже драгуны, атакуем лавой. А что есть лава? Лава – это несущаяся на врага масса из пятисот-семисот всадников на конях. Каждый кирасир с лошадью – это полсотни пудов, несущихся со скоростью 15-20 вёрст[1] в час. То есть представьте себе массу в две-три тысячи пудов стали, мчащуюся быстрее ветра – и представьте, что будет, если кто-то в этой массе запаникует. В бою и так не всё гладко, как на бумаге. Мы не на параде, не на ристалище. По нам стреляют – из пушек, из ружей; земля тоже не ровный плац, она изрыта воронками, иногда и окопами, ловушками, да и просто – овраги, кусты, пни… Лошади спотыкаются, падают, строй от этого может смешаться, хотя нас и учат, как этого избежать. Так что трус, запаниковавший в атаке, нам не нужен совершенно.

Кавалерия кавалерии рознь. Разные её виды отличаются не только названием или униформой – у них разное оружие, разная тактика, даже разный темперамент. Например, уланы – все сплошь холерики. Из всех конников они самые большие бретёры и задиры, и на дуэлях бьются даже чаще гусар (только упаси вас Бог сказать об этом гусару – вызова на дуэль не избежать!) Всё это определяется именно тактикой уланов; их предназначение – быстрый удар с быстрым отходом. Оружие улан – пика, полусабля да пара пистолей (у конноегерей вместо пики карабин, и они, в целом, более хладнокровны, ведь их задача – огневая поддержка атакующей уланской лавы).

В сражении лава улан бьёт по врагу пиками – подлетел, ударил, сбросил пику – и в тыл… ежели повезло выжить и не нарваться на пулю, чужую саблю, штык или такую же пику. В другое время уланы пик не берут – они налетают на вражеские обозы, тылы, подкрепления на марше. По тому же принципу – быстрый налёт и быстрый отскок. Но если улан бросили на вражеский боевой порядок, из четверых, идущих в атаку, вернётся один…

Гусары – это классическая «кавалерия против кавалерии», рабочая лошадка конницы; наряду с драгунами – самая многочисленная часть нашего конного войска. Вооружены они саблей потяжелей, карабином и пистолем. Мастера на все руки – и рубиться с вражеской конницей, и врубаться в пешие порядки, и по тылам пройти с рейдом. Даже вид у них лихой и придурковатый – кивер набекрень, из-под которого обязательно выбивается чубчик кучерявый (некоторые его даже завивают на шомпол), лихо закрученные усы, ментик, небрежно наброшенный на одно плечо – словно в бой вышел прямо из кабацкого угара.

В мирной жизни гусары – холеро-сангвиники, бесшабашные разгильдяи. Пьют, пока тело принимает, играют так, что проигрывают имения (а потом ухитряются выиграть их обратно, поскольку чужих в круг не пускают, а своим всегда дают отыграться), влюбляют в себя дам от мала до велика, но любовь гусара, как говорится, словно ветер. Половина гусар нашей армии, встретившая Наполеона на Березине, не вернулась домой.

Драгун гусары с уланами называют «ездящей пехотой». Конечно, они не правы – драгуны и сами неплохие рубаки, и по умениям не уступают тем же уланам и гусарам; однако, они истинные флегматики, не бросаются на врага, очертя голову. Подлетят туда, где жарко, где угроза, спешатся, дадут залп из ружей – у драгун не карабины, а полноценные ружья, хоть и короче пехотных – и по сёдлам, добивать тех, кого не нашла пуля.

Но гибнут они не реже других – драгунами часто «затыкают свежие прорехи» в обороне, и тут уж они стоят насмерть.

Ну, и, наконец, мы, кирасиры. Самая редкая часть кавалерии – всего-то двенадцать полков, из них четыре гвардейских, считая с кавалергардами, которые, по сути, тоже кирасиры. По темпераменту – холеро-флегматики (такое тоже бывает) или флегмато-сангвиники, вроде меня. Кирасиры – особая кавалерия, и задачи у нас особые, и вооружены мы соответственно. Из холодного оружия – тяжёлый палаш для рубки и эсток, заменяющий уланскую пику. Из огнестрельного – карабин и пара пистолей или, вместо пары – новомодное оружие, revolver. Удобная штука – четыре-шесть стволов на оси. Выстрелил – повернул связку стволов – и снова выстрелил. Удобная, но дорогая, собака. Государь повелел выстроить в Сестрорецке завод для производства revolver’ов и ружей на их основе, такой же, как бельгийский Коккериль, но пока на revolver’ы перевооружили только лейб-кирасиров да кавалергардов, а из пехоты – лейб-гренадёров. Сейчас строят второй завод, в Ижевске, глядишь – и будем мы первой в мире армией, поголовно вооружённой многозарядным оружием…

Я свой первый revolver затрофеил в самом начале Отечественной, под Смоленском. Сколько раз он мне жизнь спасал, хоть поначалу и казался неудобным! Уже после победы я, своим коштом, купил ему в пару второй, да ещё и четырёхствольное ружьё в придачу. И покупка оказалась отнюдь не лишней…

Вот, опять я отвлёкся; продолжу, с вашего позволения. Кроме оружия, мы – единственные кавалеристы, носящие броню – кирасу и каску. Есть такие кабинетные генералы, которые говорят, что, с появлением пушек и ружей броне на поле боя не место. Если бы это было так, меня бы здесь не было. Нет, конечно, если повесить кирасу на столб и с пятидесяти шагов зарядить по ней из мушкета – пробьёт, и даже навылет. Но война – не тир, здесь прицелиться особо некогда, а любое ружьё после первого выстрела даёт разброс минимум в десяток шагов. Так что пули, и, особо, осколки прилетают под разными углами, и чаще на излёте. Я как-то посчитал очевидные следы попаданий на своей кирасе – вышло что-то около сорока двух. Не говоря о том, что и в рубке кираса помогает, знаешь, что часть ударов можно не отбрасывать на последней возможности, а отводить на кирасу по касательной. Очевидно, такая защита лучше, чем куцый гусарский ментик.

И всё-таки, война есть война, и потери у кирасир не меньше, чем у других родов кавалерии. Ибо, как сказано в Писании, кому больше дадено, с того больше и спросится. Мы, кирасиры, проламываем вражескую оборону; мы заставляем смешаться наступающие вражеские каре. Только мы можем влететь на скаку во вражеские стрелковые цепи или на развёрнутую батарею, неся смерть и страх. А смерть слепа, она не разбирает, где свой, где чужой – и в таком бою шансы погибнуть у нас не меньше, чем у драгун, гусар или улан – за счёт большей плотности вражеского огня…

Второе ранение у меня было под Аустерлицем. То есть, не одно ранение, а сразу несколько – я «словил» и картечь, и пулю из пистоля, и саблей меня задели, а потом и Седого убили. Как я только кровью не истёк! Брёл по полю боя, вокруг раненные, умирающие, мёртвые; изломанные, изрезанные, изорванные в клочья тела людей и лошадей – в том числе, и в кирасирских мундирах. Запомнил одного французского «одноклассника», словившего на грудь ядро нашей восьмифунтовки – его словно вмяло внутрь себя, он застыл так, будто недоумённо разглядывает застрявший в груди чугунный шар…

А потом был ад госпиталя, куда меня доставили без сознания. Сейчас-то у нас госпиталя другие, не те, что раньше. Дали французишки нам науку – при Бородино нашим военным врачам пришлось обработать сорок тысяч раненых, хотя рассчитывали на десять – пятнадцать тысяч. Примерно столько удалось спасти, а остальные…

Хотя так и не скажешь, кому больше повезло. Если вернуться в тот, мой самый первый госпиталь… Боже, как бы я хотел это забыть! В душной палатке лежат вповалку, сидят, стоят (кто может стоять) окровавленные, израненные люди. Оторванные руки, ноги, развороченные животы, изуродованные лица… между ними снуют медики в окровавленных серых брезентовых робах – как правило, врач с почти истощённым кладенцом и фершал с пилой для кости. Ампутация, резекция – как ни развивай целительное чародейство, без них не обойтись. Чары, конечно, помогают – остановить кровь, снять воспаление, срастить ткани и даже кости; но никакие чары не отрастят оторванную руку, не соединят в одно целое разодранные в лоскуты кишки, не вырастят выбитый глаз…

Одна из доставшихся мне пуль (или это была картечь? трудно сказать) пробила кирасу и вошла мне в левое плечо пониже ключицы. Если бы кирасы не было, мне бы, в лучшем случае, разорвало связки плеча, а в худшем – сосуды, ведущие к сердцу, а так… считай, повезло. Чтобы извлечь этот кусок металла, фершал перевернул меня на правый бок и резал со спины, заставив предварительно хлебнуть лауданума, чтобы притупить боль. Впрочем, к тому моменту я настолько свыкся с болью, что манипуляции костоправа меня не особо напрягали. С моего ракурса я видел других – уже прооперированных, ещё ожидающих операции и тех, кому операция уже не поможет. Среди прооперированных я, внезапно, узнал нашего барабанщика, узнал, хотя это было сложно. Ноги были отрезаны почти до таза, у одной руки не было кисти, другую ампутировали до локтя. Глаза парня были закрыты, лицо – сосредоточенное, а культи…

А культи двигались. То, что осталось от рук, поднималось, опускалось – с каким-то странным, гипнотическим ритмом; синхронно с ними подрагивали короткие обрубки вместо ног. Я долго не понимал, что происходит, пока меня, словно ледяной водой из ведра, не окатило понимание.

Парень играл на барабане. Он отбивал хорошо знакомый ритм марша. Да-да, мы тоже маршировали, и ритм марша нам отбивали барабанщики. И теперь руки, которые никогда больше не стиснут барабанные палочки, отбивали знакомый ритм на невидимом барабане, пока фершал тащил из моей спины кусок искорёженного металла.

Барабанщик умер под утро. Ему было пятнадцать, он был на два года младше меня. Когда он умер, руки у него оставались поднятыми, как будто он зажал в отсутствующих пальцах невидимые барабанные палочки…

* * *

Сколько раз меня ранили, я, на самом деле, не считал; в госпиталях я был ровно восемь раз – после Смоленска, Бородино, Красного, затем – Калиш, Лейпциг, Бауцен, Кульм… спасибо молодости и крепкому организму, доставшемуся мне от предков – бояр – всякий раз, оказавшись в госпитале, я быстро вставал на ноги, вовремя, чтобы успеть к очередной жаркой схватке и очередному ранению. Осколки, картечь, пули, сабельные удары… польский улан атаковал меня пикой, та скользнула по кирасе, разорвала ремень и пропахала по бедру, вонзившись в бабку моего коня – это был шестой по счёту, по имени Гнедыш; до него были Седой, Аника, Буцефал, Максим и Мюрат, после него – Герольд и Счастливец (и правда, счастливый конь, он дожил до конца воны). Последнюю, и самую тяжёлую рану я получил при Шампобене – картечью посекло обе ноги, осколок попал в шею, плюс погиб Герольд. Мне едва не ампутировали левую ногу, но обошлось, и я даже успел к Краонскому сражению. Как ни странно, из этой мясорубки, где полегла треть участников, и с обеих сторон сражались самые сильные чародеи, я вышел без единой царапины, не считая болезненого укуса от Счастливца уже после боя.

Тридцать первого марта мы вошли в Париж. В числе других я был представлен Его Величеству, где мне был пожалован чин ротмистра и орден Св.Владимира 3-й степени (в дополнение к уже имевшимся у меня Св.Владимиру 4-й и Св.Анне 3-й степени).

Я помню первый день без войны. Квартирмейстеры сбились с ног, располагая нас по квартирам, мы ждали на какой-то площади у моста – за рекой был виден Собор Парижской Богоматери, ужасное здание, и не скажешь, что церковь. Впрочем, храмы схизматиков везде производили на нас гнетущее впечатление, и, среди прочего, я очень тосковал по золотым куполам российских церквей, которые не видел уже два года. Под мостом казаки варили кашу в казанах, аромат мяса и жира доносился и до нас, и я вдруг осознал, что голоден, как волк. Я отправил своего денщика, Степана, отыскать нам что-нибудь съестное; в итоге, он нашёл не только еду, но и кров.

Я поселился в доме, принадлежавшем двум сёстрам-нормандкам; девушки торговали молочными скопами и не бедствовали, хотя я исправно платил им за постой. Несмотря на крестьянское происхождение, обе обладали тонкими чертами лица и были изящными, как сильфиды, но огненно-рыжими. Одна из них была замужем, другая – девицей, но в итоге обе оказались в моей постели, и я даже не проявлял инициативу. Кажется, даже муж Жюльетты, старшей, был не против – ему было под шестьдесят, ей – тридцать три, и, возможно, в их семье физические отношения уже были пройденным этапом. Сама же Жюльетта, после нескольких ночей, пригласила в нашу обитель и свою сестру Жюстину, для которой это был во всех смыслах новый опыт. Я не возражал – на сметане и свежем молоке, коими меня потчевали сестрицы, мои силы были достаточно крепки для того, чтобы не разочаровывать девиц своим темпераментом.

Пока шла война, я, как и все, кого я знаю, очень хотели, чтобы наступил мир. Мы не задумывались о том, что будет, когда он наступит. Мы хотели домой, но дом для нас был немного фата-моргана, неким красивым образом. Что будет, когда закончится война? Никто из нас не знал этого. И вот, война закончилась. Пролетели «парижские каникулы», высохли слёзы на ресницах проводивших меня Жюльетты и Жюстины – ни одна из них не предложила остаться и, тем более, не изъявила желания поехать со мной. Мой полк вернулся по месту дислокации, и всем участникам Великого Похода было предложено или демобилизоваться, или остаться на службе – на выбор. Возможно, в первые дни мира я бы демобилизовался. Всё-таки, мои ранения, даже залеченные чарами, давали о себе знать, но ещё больше тогда хотелось оказаться подальше от войны. Подальше от смертей и увечий.

Но я остался. Почему? Потому, что мне было почти двадцать пять, и из них семь лет – почти треть, я провёл или на войне, или готовясь к войне. Вернуться в родное Преображенское? И что дальше? Проводить время в праздности, охотиться, кутить с соседями-помещиками и тискать на сеновале крестьянок? Можно было перевестись в Свято-Петров, хоть и без протекции, но и там я не видел для себя першпектив. А на юге всё-таки были чуть присмиревшие, но всё ещё страстно желающие реванша турки, были балканские народы, освобождение которых от османского ига должно было произойти, пусть и не вдруг; была незаживающая язва Кавказа и неосвоенный Туркестан, который только предстояло выхватить из-под носа алчных англичан…

Я поучаствовал в первом Туркестанском походе, но в Урумчи слёг с местной горячкой и едва не отдал Богу душу. От увольнения со службы вновь отказался, но согласился на перевод в более спокойный климат. Более спокойный климат отыскался в Моздоке, где был сформирован отдельный Борисоглебский конно-жандармский полк – в его состав вошёл один кирасирский, два драгунских и два гусарских эскадрона. Я возглавил вторую роту кирасирского эскадрона. Было это девять месяцев назад.

На первый взгляд, горы – совсем не место для кирасиров, но это только так кажется. Разбойничьи отряды, налетавшие на наши посты и станицы, часто носили архаичную турецкую либо персидскую броню, и справиться с ними в прямом столкновении гусарам и казакам было непросто. С этими «рыцарями гор», однако, легко разбирались кирасиры. Схватки были частыми, и до последнего дня мы выходили из них победителями. В одном из сражений я захватил в качестве трофея старинный фальшион из дамасской стали с серебром, заменив им свой палаш – решение спорное, но именно оно мне спасло жизнь. В другом бою мне досталась в качестве трофея золотая статуэтка существа с телом льва, головой человека и двумя парами крыльев – местные говорили, что это существо называется Симург.

Всё изменилось несколько дней назад. Моя рота была переброшена в аул у перевала, через который должен был проехать караван из Тебриза. С караваном следовала почта от русской миссии в Персии. Поздней ночью нас разбудил громкий шум и выстрелы. Мы выскочили на улицу, похватав оружие и одеваясь на ходу – мы решили, что на аул напали разбойники.

На аул, действительно, напали, но кто это был, я до сих пор сказать не могу. Огромные, раза в полтора выше рослых кирасиров, быстро двигающиеся фигуры набрасывались на людей и исчезали, оставляя за собой кровавое месиво. Когда такая фигура появилась рядом со мной, я ничего не успел сделать, прежде чем почувствовал страшную боль в правой руке, словно её рвали на части. К счастью, я от природы левша, что, кстати, даёт преимущество в сабельном бою. Выхватив свой фальшион, я рубанул тень – раз, ещё раз…

[1] Здесь и далее применяется межевая верста, равная 2 125 метров в метрической системе;

Глава 3: Беда не ходит одна

- Нуте-с, Ваше Высокоблагородие, как Вы сегодня? Есть жалобы?

Полковой лекарь конно-жандармского полка был пожилым, но моложавым. В целом, выглядел он как хрестоматийный лекарь – белый халат поверх уставной ферязи, пенсне, бородка клинышком и белая шапочка-мурмолка. Да ещё и лопнувшие сосуды на носу, отчего его можно было принять за любителя заложить за воротник. Вот только сосуды у него лопнувшие были по совсем другой причине…

Кладенец доктора был весьма вместителен, и всё-таки, он каждый день исчёрпывал его до дна – когда не было операций по его профилю, доктор принимал местное население. Судя по всему, в горах людей, ведающих лекарские чары, было днём с огнём не сыскать, так что у крыльца сакли, спешно перестроенной под госпиталь, всё время толпились местные. Начальство, вплоть до самого князя Ермолова, относилось к этому благосклонно – лечение местных улучшало их к нам отношение.

- Вы ошиблись, Кондратий Игоревич, - ответил я, вставая с лежанки и протягивая руку для рукопожатия. – Я, покамест, просто благородие, девятый класс Табели о рангах.

- Восьмой, - хитро подмигнул доктор, пожимая мою руку. Пальцы у него были сухими, тёплыми и сильными. – Бумага вчера в Канцелярию пришла, из Свято-Петрова. Вас жалуют майором, Владимир Васильевич. Спешу поздравить с сим, ещё до официального объявления.

Я нахмурился. С одной стороны, новость-то хорошая, но… У нас командир эскадрона – подполковник, его заместитель – майор, командиры рот – ротмистры; ежели меня производят в майоры, то я из штата выпадаю – не может майор ротой командовать в мирное время!

- Помилуйте, Кондратий Игоревич, за что же мне такая радость? – спросил я. Уж если кто и знает, помимо командиров и полкового священника, так это наш доктор.

- За неукоснительное мужество и боевое мастерство, - ухмыльнулся лекарь, очевидно, цитируя текст приказа, но затем стал серьёзнее. – Но, увы, не только по этой причине.

Так я и думал!

- Я прекрасно себя чувствую, - сказал я, удивляясь тому, как глухо звучит мой голос. – Если бы мне позволили, я готов доказать это в гимнастическом зале… или на ристалище. Кондратий Игоревич, меня не первый раз ранят, и я…

Врач посмотрел мне прямо в глаза – и, клянусь, в его зрачках, под пенсне, что-то блеснуло – хотя это уже избитый штамп, столь любимый нашими щелкопёрами…

- Что ж, тогда я не вижу смысла больше скрывать… Я уверен, что Вы действительно хорошо себя чувствуете, потому, конечно, не поверите мне, если я просто расскажу вам, что было в те пять дней, кои Вы провели в горячечном бреду. Извольте пройти со мной.

- Куда? – спросил я.

- Увидите, - ответил он уклончиво. Я пожал плечами и последовал за эскулапом.

* * *

Мы вышли в коридор – просторную саклю, выстроенную специально для нас черкесами, наши мастера разделили на несколько палат и закутков, выстроившихся вдоль длинного коридора, как солдаты со шпицрутенами. Мы дошли до самого конца коридора – он заканчивался дверью, что за ней, мне было не ведомо. Дверь была заперта на ключ – единственная из всех.

- Вы, наверняка, сможете опознать свою кирасу, - сказал лекарь, снимая с пояса кольцо с ключами, - независимо от её состояния, не так ли?

- Конечно, - ответил я, задумавшись. При чём здесь моя кираса? Насколько я помню, у меня было ранение правой руки, да и шрамы остались только на ней… шрамы были похожи на следы волчьих зубов, но куда больше по размеру – если бы их оставил волк, он был бы, пожалуй, размером с уланскую или казачью лошадь.

Тем временем, лекарь открыл дверь и пропустил меня вперёд. В небольшом помещении царил полумрак; это, вероятно, был какой-то склад – у стены стояло несколько очевидно неисправных фузей и мушкетов, среди которых я опознал свою револьверную – к счастью, на вид не повреждённую. На полках справа и слева лежали вещи – ранцы, скатки шинелей, фляги. На крюках, вбитых в стойки полок, висели портупеи с саблями и пистолями – свою я тоже заметил сразу, равно как и каску, лежавшую на одной из полок. А рядом с каской было нечто, завёрнутое в дерюгу, и именно этот предмет лекарь снял с полки и положил на стоящий меж полок стол.

- Скажите, сударь, Вы можете опознать этот предмет? – спросил он, разворачивая дерюгу. Эх, никак без штампов не обойтись – моё сердце буквально пропустило удар. Конечно, я мог опознать этот предмет, не раз спасавший мне жизнь. Более того, любой мой однополчанин мог бы не только опознать его, но и уверено сказать, что он принадлежит именно ротмистру Дубровскому – благодаря чеканке-голгофе напротив сердца (её мне сделал в десятом году мастер-осетин, когда я, во время Тильзитского перемирия, был в этих краях). На столе передо мной, несомненно, лежала моя кираса…

Вернее, то, что от неё осталось.

Я видел немало кирас, пробитых из мушкета или фузеи (из пистолета её пробить можно разве что в упор, особенно не железную, а стальную, как у меня), видел и такие, которые ловили ядра – от полуфунтовых до четвертьпудовых. Но такого я не видел никогда, и даже представить себе не мог, что такое вообще возможно. Моя кираса, сделанная из стали толщиной в три четверти линии, усиленная внутри рёбрами жёсткости, выглядела так, словно огромная трёхпалая конечность, увенчанная бронебойными когтями, разодрала её сверху-вниз, справа-налево, как будто та была сделана из папье-маше. Края разрывов загибались вверх, рёбра жёсткости, наоборот, изогнулись внутрь, и на них были пятна, подозрительно напоминавшие кровь. Обе пары проволочных крючков, соединяющие половины кирасы на боках, были сломаны, правый наплечник – содран с мясом (его просто не было, остались лишь дыры на месте выдранных заклёпок. И всё было буквально залито кровью.

- Когда Вас принесли, - тихо сказал лекарь, - я не знал, за что хвататься. Думал, что руку Вам не спасти, и её придётся ампутировать – она выглядела так, словно попала в мельничные жернова. Я занялся Вашим боком – по кирасе, думаю, Вы можете себе представить, что там было. Все рёбра правой стороны переломаны, правое лёгкое пропорото, брюшина разорвана ниже диафрагмы, желудок пробит, кишечник вывалился наружу…

- С таким не живут! – я бы подумал, что это какой-то жестокий розыгрыш, но вот она, моя кираса, вскрытая, как французская банка Аппера казацкой шашкой. – И где, скажите на милость, шрамы?! На руке-то они есть…

- Где шрамы? – переспросил врач. – Это я вас хотел бы спросить, сударь. Хотя вряд ли Вы знаете, понеже были без сознания, пока я складывал кишки в Вашу брюшину. Однако, едва я с этим закончил и перевёл взгляд на Ваш, простите, желудок, то был крайне удивлён – вместо грубого разрыва был почти что свежий шов, но лишь без следа стягивающей нити! А уж дальше, когда, на моих глазах ошмётки лёгкого, словно бутон гвоздики, поднялись, выталкивая вверх обломки рёбер, и стали стремительно, на глазах, зарастать, а вслед за ними и рёбра, встав на место, соединились, чтобы через несколько секунд явить мне гладкость неповреждённой кости, я едва не лишился рассудка. Я сам – лекарь, целитель, и не из последних. Я вытягивал своим кладенцом сложнейшие операции, я соединял посеченные шрапнелью и разрубленные палашами ткани и сосуды, но то, что я увидел, не поддаётся никакому разумному объяснению. Ваша правая рука была куском мяса с торчащими из него обломками кости – пальцы и ладонь невозможно было выделить взглядом из этой сплошной массы плоти и костей – а теперь, извольте видеть…

Я посмотрел на свою ладонь. Неужели это всё действительно было изломано, изжёвано, словно пропущено в мельничные жернова? В поместье нашего соседа Мирталибова сын мельника однажды попал меж жерновов, и я видел, что стало с его ногой. Парнишка, кстати, не выжил.

- Мне так и не рассказали, кто или что сделало это, - сказал я. – По моей памяти, того, кто напал на меня, я убил. Тело нашли? И этих тварей там было несколько – остальных убили? Или…

- Остальные, вероятно, бежали, - сказал лекарь. – Тел тоже никаких не нашли, кроме беглого каторжника с отрубленной головой… вернее, голову тоже не нашли, только тело в арестантской робе. Должно быть, эти приволокли его зачем-то с собой, или он был им проводником. Своих мертвецов (как минимум, ещё одного застрелили из фальконета со сторожевой башни) нападавшие, скорее всего, уволокли с собой. Но крови было много – и возле Вашего тела, и там, где был тот, в кого из фальконета пальнули.

- А следы? – спросил я, и сам ответил, - хотя, какие тут следы, кругом один камень. Но, может, стоило пустить по следу собак?

- Пытались, - кивнул лекарь, - и это само по себе странно. Вы же знаете, какие здесь собаки! Они волку хребет перекусывают, и чёрта не боятся – так вот, собаки к месту нападения и подойти боятся – рычат, а как потянешь на шворке – воют и упираются так, будто их черти в ад волокут…

Мне захотелось курить… эх, а я ведь в больнице и забыл уж об этой скверной привычке! Но добрый лекарь, очевидно, заметив мои колебания, вытащил из кармана ферязи сигару в картонной гильзе:

- Простите, не Гаванна, у нас попроще.

- Благодарствую, - я принял сигару и похлопал по бокам в поисках огнива, напрочь забыв о том, что я в больничном платье, но Константин Игоревич и этим озаботился, протянув мне новомодную спиртовую зажигалку с кремнем, встроенным в горлышко, - а что говорят местные?

- Да кто их слушает? – махнул рукой лекарь, но потом заговорщически подмигнул: - кроме одного лекаря, конечно. Говорят, что проснулись дэвы подземного князя Аримана. Вам это знание сильно поможет?

Я только покачал головой.

* * *

Мы прошли к доктору в кабинет – на самом деле, крохотный закуток при операционной палате – там была печка, сейчас не растопленная, не сезон, стол, пара стульев и буфетный шкаф, в котором мирно соседствовали инструменты, книги и посуда. Горничная приготовила чай – принесла с кухни и оставила на столе. К чаю были местные сладости – пехлава, годзинаки и тутовое варенье.

- Я не мог не сообщить обстоятельства дела в Свято-Петров, - словно извиняясь, сказал лекарь, наливая чай мне в пиалу. – Сами понимаете… Наш благочинный из Грозного приехал, Вы ещё в горячке были, но Святые Дары приняли без осложнений. И всё-таки, мы не знаем, с чем имеем дело. По правде говоря, клиническая картина напоминает укус волколака. Да Вы и сами с ними, наверно, сталкивались, раз до Парижа дошли.

- Ни разу, - честно признался я. – Мы были в Центре и немного на севере, а маршал Понятовский – на южном фланге. Волколаки были у него. Но, насколько мне известно, у нас в войске не было случаев…

- Были, - перебил меня лекарь. – Просто информацию засекретили, во избежание паники и слухов. Пострадавших изолировали. Шестеро за всю войну. Трое живут поднадзорно. Ещё двое оборотились, теперь на Валааме у монахов. Это было их собственное решение, когда они поняли, что с ними стало. С Вами проще: я хоть и говорю, что случай похож, но не тождественен. На препараты серебра Ваши… телесные жидкости реакций не выявили, а это первейший признак. Даже у тех, что не оборачивались. В общем, Вам, как человеку сознательному, предложено уединиться на годичный карантин в своё имение. За это время Вы считаетесь находящимся в отпуске для восстановления здоровья…

- Слушайте, - сказал я, но не лучше ли меня оставить в войсках? Так проще будет держать под надзором, чем у меня в Преображенском. Если Вы не знаете, у меня имение под Тамбовом, это самая глухомань…

- Глухомань, но в Верейске, который в двадцати верстах от Вашего Преображенского, стоит жандармский полк, и при нём лазарет с домом призрения, - возразил лекарь. – Я знаю тамошнего главного врача, Григорий Виссарионович – большой специалист и человек… с особым складом ума. Для него болезнь – как для сыскаря беглый каторжник, ежели зацепит – не увернёшься. Да и опыта у него поболе будет. Я бы и хотел, чтобы он Вас осмотрел. Если после ранения в организме что-то осталось, Григорий Виссарионович это найдёт. А Вы отдохнёте в родных краях… и, кстати, Вам как раз письмо пришло, от вашего поверенного…

У меня прямо на душе похолодело. Неужели что-то случилось с батюшкой моим? Я давно не получал от него писем; впрочем, когда он, по совету друга своего и нашего ближайшего соседа, а его бывшего сослуживца, Льва Мирталибова, взял себе вторую жену – моя матушка предала Богу душу ещё до начала Великой войны, наши отношения с батюшкой сильно охладели.

Но не настолько, чтобы я вовсе о нём не беспокоился.

Дрожащими руками я распечатал письмо.

«Милостивый государь Виктор Васильевич, - писал наш поверенный Юшков, чей аккуратный почерк, который мне отец в детстве ставил в пример, я не мог не узнать, - настоящим сообщаю Вам, что Ваш отец, последнее время проявлявший признаки помутнения здорового рассудка, по ходатайству Вашего крёстного, Льва Исаевича Мирталибова, помещён в лечебницу для душевно больных города Верейска. Если Вы не знаете подробностей сего, и никто не сообщал Вам об этом, кроме вашего покойного слуги, спешу довести до Вашего сведения сии подробности, а именно:

Девять месяцев назад, накануне Покрова Богородицы, охотники Вашего батюшки, а поимённо: Лука, сын Климов да Федот, сын Филатов, с ними же был ещё отрок Матвей, сын Луки, нашли на поляне у старого дуба (полагаю, сие место Вам известно) тело Вашей мачехи Эсфирь Ильинишны. По рассмотрению, установлено было, что женщина была разодрана медведем – во время оно звери зажируются на спячку и бывают беспричинно злы.

Ваш батюшка от потери помутился рассудком. Не имея к тому никаких доказательств, он обвинил боярина Мирталибова в убийстве Эсфирь Ильинишны и, проникнув к нему под видом гостя, как он обычно бывал у него по-соседски, внезапно вскочил и стал бросаться обвинениями при других гостях. Не довольствуясь сим, Ваш Батюшка попытался выстрелить в Льва Исаевича из жилетного пистоля, но был подбит под руку гусарским поручиком Глебом Черноволовым, в результате чего промахнулся и отстрелил мочку уха самому князю Ариану Аввакумовичу Верейскому.

Несмотря на столь вопиющую выходку, его высочество князь, пострадавший от рук Вашего батюшки, равно как и обвинённый им боярин Мирталибов, не стали давать делу законный ход и настояли на помещении Вашего батюшки в скорбный дом под их попечительство. В силу этого Вы, как законный наследник Вашего батюшки, можете, по истечении шести месяцев, если его состояние не вернётся в норму, ходатайствовать о принятии управления поместьем, и прямо сейчас подавать прошение имущественной опеки. И я Вам советую сделать именно второе не медля, поскольку, приводя в порядок бумаги Вашего отца по его заключению, я обнаружил подписанную им закладную на Ваше имение. Заёмная сумма была не велика, и вполне подъёмна для погашения за счёт имеющихся активов; однако, сам факт наличия подобной закладной, скорее, свидетельствует о том, что Ваш батюшка подписал её уже не в ясном сознании, и Вам стоит обратиться в гражданский суд с целью оспорить оную; деньги по закладной всё равно надо будет вернуть заимодателю, но не в столь жёсткие сроки и уже без процентов.

Простите, что тревожу Вас со столь скорбными известиями; вдвойне прошу Вашего прощения за то, что позволяю себе рассуждать о столь низких материях, когда Ваше сыновье сердце преисполнено тревогой за батюшку. Тем не менее, считаю, что дело сие требует Вашего личного присутствия.

Всегда в полнейшем Вашем распоряжении, губернский секретарь Юшков Ипполит Матвеевич»

Глава 4: Больной доктор...

- Сударь, Вы – идиот! – кричал высокий, схопарый рыжеволосый доктор. Халат был небрежно наброшен у него поверх бархатной ферязи, скуфейка отсутствовала вовсе. - Вы настолько идиот, что, если бы были состязания среди идиотов, то Вы бы заняли второе место!

- Почему же второе? – удивлённо вопрошал второй, более молодой врач. Его аккуратный белый халат был застёгнут, из-под белой скуфейки выбивался пшеничного цвета чубчик. Врач был молод и смущён настолько, что покраснел, как вареный рак.

- Потому, что Вы – ИДИОТ! – продолжал кричать первый врач. – Вы настолько идиот, что даже не осознаёте этого! Более того, Вы, наверняка, даже не знаете, кто такой идиот! Вот Вы, - тут доктор соизволил заметить меня настолько, что ткнул в моём направлении длинным пальцем с безукоризненно ухоженным ногтём, - Вы знаете, кто такой идиот?

- Если мне не изменяет память, - зевнув, сказал я, - то в Античной Греции идиотами именовали граждан, уклонявшихся от общественной жизни и предпочитавшими уединение…

Длинное лицо рыжего врача вытянулось ещё больше, а я продолжил:

- …но, полагаю, Вы не ставите своему коллеге в вину то, что он ведёт образ жизни отшельника…

(Особенно учитывая то, что, когда я прибыл в губернский госпиталь Верейска, на крыльце я видел этого самого малого, о чём-то мило шушукавшегося с симпатичной дамой в капоре и лазоревом платье в стиле ампир)

- …рискну предположить, что Вы ссылаетесь на модный ныне в Европе, но малоизвестный у нас труд профессора Жана-Этьена Эскироля, где он, классифицируя умственно-отсталых, называет идиотизмом крайнюю степень болезненной отрешённости от мира, - закончил я.

Рыжий доктор прищурился:

- Напомните, в каком университете Вы изволили учиться?

- Ни в каком, - пожал плечами я. – Ротмистр… то бишь, простите, майор Дубровский, к Вашим услугам.

- Вот! – торжественно поднял свой безукоризненный палец к куда менее безукоризненному потолку лекарь. – Извольте видеть, какой-то солдафон… простите великодушно, майор армии Его Величества, при том, судя по всему, кавалерист, рискну предположить – кирасир с ка… кхм, знает, кто такой идиот, а Вы, лекарь, человек, наделённый чарами врачевания, не знаете! Это просто стыд и позор, Роберт! Уйдите с глаз моих!

Лекарь со странным для российской глубинки именем Роберт поспешил выскользнуть за дверь подальше с глаз страшного лекаря Григория Виссарионовича Домостроева, к которому я всё-таки зашёл сразу по прибытию в Верейск – по настоянию дражайшего Константина Игоревича.

- Между нами говоря, не такой уж он дурак и бездарь, - проворчал лекарь, стоило Роберту уйти восвояси. – Даже наоборот, весьма способный малый, даром, что из остзейцев. Однако ж, ежели не держать эту братию в ежовых рукавицах, они быстро расслабляются и теряют всякое человеческое подобие… - он вновь взглянул на меня, и добавил: - так с чем Вы ко мне пожаловали, милейший?

- С приветом от Кондратия Игоревича, - сказал я с улыбкой. Пусть лекарь Домостроев и пытался делать грозную мину, меня он, скорее, забавлял.

- Постойте… - нахмурился врач, - так Вы, выходит, тот самый жандармский ротмистр, коего недавеча приголубило какое-то чудо-юдо?

- Он самый и есть, - подтвердил я. – Только более не ротмистр, Государь изволили майором пожаловать.

- Что ж, поздравляю, - сказал Домостроев, - и, не скрою, Ваш случай меня заинтересовал. Я, знаете ли, из той породы людей, расположение которых можно завоевать, заинтересовав их. Но увы-с, даже в этом медвежьем углу, где врач – диковина, и работы непочатый край, интересных случаев прискорбно мало, - он уселся на край стола, и вновь внимательно посмотрел на меня. – И что же, Кондратий Игоревич, при осмотре, не нашёл у Вас никаких патологий?

- Кроме необъяснимо быстрого заживления ран – отнюдь никаких, - подтвердил я.

- Ну, это поправимо, - улыбнулся лекарь, а затем, видя моё недоумение, поспешил добавить, - в том смысле, если дражайший Костя́ не обнаружил патологии, это отнюдь не означает, что её нет.

- Вот не могу сказать, что Вы меня обрадовали, - заметил я.

- И напрасно, - парировал Домостроев. – Скрывающийся враг хуже того, о котором знаешь, каков он и где засел. Извольте снять верхнюю одежду, я осмотрю Вас.

- Вопрос в том, что нового Вы увидите, из того, что ещё не видели врачи до Вас, - сказал я, расстёгивая пуговицы ферзеи.

- Штаны можете не снимать, - расщедрился лекарь, - меня интересует лишь область, попавшая под воздействие… М-да, чистая работа, - добавил он, глядя на мой торс (рубаху я тоже стянул). – Что ж, тогда позвольте мне, прежде начала, сказать о своих методах.

Я кивнул, выражая согласие. Лекарь скрестил пальцы рук и хрустнул суставами:

- Вы, наверняка, знаете, что есть чары, хотя сами ими и не владеете. Чары есть особый род энергии, вырабатываемой нашим организмом, или, если быть точным, нервической системой. Система сия передаёт сигналы от нашего разума всем нашим органам – благодаря ей мы видим, слышим, двигаемся, и даже дышим. К сожалению, эта важнейшая система ещё очень мало исследована, и ещё меньше исследованы механизмы самого чародейства. Однако, по сути, любое чародейство суть трансформация нашей нервной энергии в другие ея формы.

«Тогда почему же чары доступны не каждому? – подумал я. – Ведь нервическая система есть у всех!». Вслух, однако, я ничего не сказал, а лекарь продолжил.

- В этом смысле, врачевание есть самое простое и, одновременно, самое сложное чародейство. В нашем теле именно нервическая энергия и побуждает ткани к самовосстановлению, и даёт им для этого энергию, потому чародеи любого вида более живучи, чем обычные люди – их внутренний запас больше и, в критических состояниях, может расходоваться для самоисцеления. Врач же даёт пациенту свою энергию для тех же целей. Но проблема в том, что наш организм – отнюдь не полиглот; он, как правило, понимает только «язык» собственной нервической системы, а отнюдь не чужой. Посему искусство врачевания, в общем случае, заключается в том, чтобы влить энергию в нервическую систему пациента и уповать на то, что организм сам разберётся, куда её применить.

Мне сие с юности казалось недостаточным; ведь болезнь болезни рознь. Есть хвори, что налетают, аки дикие моголы, не скрываясь; но есть те, что хитро прячутся, не давая о себе знать, и подтачивают здоровье, как ржа крепкую сталь. Посему я, по долгим размышлениям, открыл свою методику, кою назвал «дифференциальной диагностикой», сиречь, разделяющим исследованием. Суть её такова… Вы знаете, как летучие мыши ориентируются в полной темноте пещер?

– Отнюдь, нет, - ответил я. – Моё самообразование обошло этот вопрос стороной.

– У летучих мышей на их больших ушах есть особо чувствительные волоски-вибриссы, - пояснил лекарь. – Летая, сии твари Божии издают неслышимые для уха звуки. Но всякий звук есть колебание воздуха, об этом Вам любой чародей ветра скажет. Звук отражается от стен пещеры, и колеблет вибриссы в ушах летучих мышей – так они определяют не только лишь направление до препятствие, но и, сообразно опыту, расстояние до него.

Я применил это знание к своему пониманию сути чародейства, и так открыл свой метод. Больная и здоровая ткань по-разному отвечают на лекарские чары, и по сему отклику я определяю состояние тканей, и даже различаю хворь, её поразившую. За двадцать лет я собрал целую коллекцию «откликов». Могу поздравить Вас – отклик волколацкой заразы у меня тоже есть.

– Откуда же? – спросил я. – Вы бывали в Транссильвании?

– Где я только не бывал, - усмехнулся Домостроев, - однако же, волколацкий отклик я словил у нас в Малороссии, в двенадцатом.

– Вы были на войне? – спросил я. Лекарь взял элегантную трость, приставленную к столу, и постучал ею по ноге, которая откликнулась глухим, деревянным звуком:

– Армия Тормасова, от Буга до Седана. Под Седаном наш шпиталь французские гуманисты накрыли шрапнелью, в итоге, как и говорил наш Господь, врачу не дано было исцелить самого себя. Вырастить новую ногу заместо той, что отсекла французская картечь, увы, на настоящем этапе развития медицины ещё невозможно.

Подумать только! Ни за что бы не сказал, что у доктора протез! Двигался он свободно, словно его нога по-прежнему была живой!

- Впрочем, не думаю, что моё увечье имеет отношение к нашей с Вами оказии, - продолжил Домостроев, поморщившись. – Итак, у меня есть отклики самых разных хворей – волколачество и холера, вампиризм и чахотка, чума и сибирская язва, разные формы рака… последним я горжусь особо – Вы, наверняка, знаете, как сложно вылечить рак, уже пустивший свои метастазы – а ведь до этого его, в свою очередь, столь же сложно обнаружить! Мой метод, если применять его заблаговременно, сиречь привентивно, позволяет найти первые узелки рака, а дальше уж удалить его сможет даже бездарь вроде Роберта… да что там Роберт, он-то уже поднаторел, и берётся за сложные случаи, растяпа… впрочем, всегда справляется, но не безукоризненно. Ранний же очаг рака может удалить даже совсем зелёный лекарь с кладенцом в кофейную чашечку.

Доктор спрыгнул со стола (ну, не то, чтобы прямо спрыгнул, но слез довольно резво), и, опираясь на трость и едва заметно прихрамывая, подошёл к скелету из гипса, стоящему у окна.

- Вы не станете возражать, ежели я закурю? – спросил он.

- Вовсе нет, - ответил я, - и даже составлю Вам компанию, если позволите.

- Отчего ж нет? – лекарь снял череп у скелета, водрузил его на свой стол и нажал сверху на темя. Черепушка открылась – на крышке её был карман, в котором обнаружились коробка папирос и пачка фосфорных спичек, новомодного изобретения, выпускаемого ныне по всей Сибири и грозившего вскорости заменить привычное огниво. Лекарь предложил мне папиросу; я вежливо отказался, и достал одну из своих сигар. Пепельницей нам служил сам череп.

- Кстати, вам, как курильщику, я бы как раз посоветовал раз в полгода проходить мою диагностику, - выпуская дым, сказал лекарь. – Горячий дым и яды, содержащиеся в нём, могут вызвать появление язв в Ваших лёгких, а внутренние язвы, кроме дискомфорта, несут в себе риск появления опухолей. Но если их обнаружить заранее, удалять их не составит труда.

- Беда только, что Вы – один на всю Россию, - сказал я. – Даже удивительно, что Вы, со своей прорывной методой, сидите в глуши, а не блистаете на кафедрах Москвы или Свято-Петрова. Вдвойне удивляет то, что европейские университеты не обращают на Вас своё назойливое внимание…

- Отчего же? – возразил Домостроев. – Во-первых, я не один, у меня уже есть последователи, в военном ведомстве тоже. Не столь ещё умелые, да лиха беда – начало. Даже Роберт вполне успешно использует мой метод, хоть и дурак дураком. А что касается признания – так и его у меня довольно: я профессор обеих отечественных и четырёх европейских университетов…

Он вновь выпустил дым:

- Впрочем, в родных пенатах я не появляюсь, устал бороться с косностью наших академических светил. Во время Тильзита ездил по Европе, читал лекции – в Берлине, Вене, в Сорбонне… думал ещё, сколь приятная там публика, сколь раскрепощён у них разум, как близки им идеи гуманизма…

А потом я вдоволь на этот гуманизм насмотрелся – в исполнении Наполеона и его Великой армии. Видел, как они поступают с мирным населением, с пленными – дикари-моголы, право слово! Видел, как поливают шрапнелью госпитали, как их шассёры прицельно обстреливают безоружных санитаров. Видел крестьянок, мещанок, дворянок, изнасилованных толпой. Нескольких едва из петли вынул, одну сам за косы вытащил из пруда… и матерей видел со вспоротым брюхом, в мёртвые руки которых европейские гуманисты вкладывали трупики нерождённых младенцев.

Я смотрел на это, и думал – а я им читал лекции, учил заживлять раны, учил основам посттравматической реабилитации – зачем? Ради того, чтобы их врачи лечили извергов, насиловавших невинных? Чтобы воздаяние Божие – посредством наших ядер, пуль и шрапнели, мой ученик обращал вспять! Я не сложил с себя титулов, которыми они меня пожаловали, но и работать с ними впредь зарёкся.

Лекарь положил тлеющую гильзу внутрь черепа (я проделал то же с огарком своей сигары) и сказал:

- Впрочем, мы с Вами заболтались. Извольте, я приступлю к дифференциальной диагностике? Не бойтесь, сударь, это не больно!

* * *

- А-а-а-а! Больно!

Кричал не я. Кричал Домостроев, прикрывая глаза ладонью и отворачиваясь, а я уставился на него, не понимая, что происходит. Через несколько вдохов-выдохов доктор сделал странное движение кистью, словно отгоняя дым от папиросы, давно уж развеявшийся, и обернулся ко мне. Белки глаз у него покраснели от лопнувших сосудиков:

- Что ж, сударь, - сказал он. – Могу Вас порадовать, волколачество у Вас, определённо, присутствует. Но Вам не стоит опасаться ближайшего полнолуния – этот недуг в Вашем теле сдерживает нечто более сильное.

- Что именно? – спросил я.

- Не могу пока сказать, - ответил он. – Хотел только спросить – у Вас в Вашем метрическом свидетельстве сказано, что Вы не владеете чарами и кладенец Ваш пуст, это верно?

- Верно, что так сказано? – спросил я. – Или верно сказано, что я не владею чарами? Впрочем, верно и то, и другое: несмотря на дворянское происхождение, в моём роду уже несколько поколений не рождались чародеи. И я отнюдь не являюсь исключением.

- Не являлись, - поправил меня Домостроев. – Теперь являетесь. Я определённо коснулся Вашего кладенца, и пока что могу сказать – он весьма полон. Но эта полнота, как и Ваш дар оборотня, сдерживается чем-то могучим, и весьма надёжно.

- Но почему же этого не заметили? – удивился я. – Ведь меня смотрели не только в Дворянском собрании – при приёме на службу меня осматривала военно-врачебная комиссия…

- Не могу знать, - пожал плечами лекарь, - но я надеюсь узнать это, поработав с Вашим «откликом». А пока…

Он задумчиво нахмурился, и сказал:

- После сегодняшнего сеанса нам с Вами стоит несколько «отпустить поводья». Что бы Вы сказали, предложи я Вам скоротать время за рюмкой хорошего коньяку?

- Когда это кавалерист отказывался от рюмки коньяку? – ответил я. – Тем более, что – если Вы не возражаете, у меня осталось к Вам несколько вопросов…

- Несомненно, по врачебной части, - ухмыльнулся лекарь, снимая халат, и надевая вместо него опашень. Я, тем временем, натянул рубаху и застёгивал ферзею. – Это ещё один крест, несомый людьми нашей профессии – в самом дружеском кругу тебя обязательно станут расспрашивать про хвори и лечение оных.

- Ежели Вам это неприятно…, - начал, было, я, но Домостроев оборвал меня:

- Бросьте, лечить людей и, в особенности, бороться с болезнями – моя страсть, моё призвание. Держу пари – если бы я стал задавать Вам вопросы о лошадях, палашах и разнице между родами конницы, Вас бы тоже сложно было остановить? Так что я готов ответить на все Ваши вопросы – но не здесь. Неподалёку есть неплохой кабак, держит его бывший ротный капитанармус, для господ офицеров. Ума не приложу, откуда шельма берёт такие вина, а поди ж ты…

* * *

Что ж, кабак и вправду оказался достойным. Хотя бы потому, что имел, кроме общего зала, отнюдь не пустующего, отдельные кабинеты, открытые со стороны зала – в них можно было поговорить tete-a-tete.

Коньяк тоже оказался неплох.

Прежде, чем задавать свои вопросы, я постарался удовлетворить любопытство Домостроева, и подробно рассказал ему о своём случае на Кавказе.

- Как писал Старина Шекспир, есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, - заметил доктор, потирая переносицу. – Скажем так, ясности в Вашу клиническую картину это не добавило. Но я никогда не говорил, что мой метод дифференцированной диагностики безупречен. Требовать от него безупречности – всё равно, что требовать от школяра читать Псалтирь наизусть.

Под воздействием выпитого у меня возникла идея. Если, изначально, мой интерес к Григорию Виссарионовичу состоял лишь в том, чтобы узнать побольше о скорбном доме Верейска и его главвраче, на аудиенцию к которому я собирался сразу после посещения поверенного, то теперь у меня появилась новая идея.

К Ипполиту Матвеевичу я завернул сразу по прибытии в Верейск, но на месте его не застал – по словам его слуги, барин изволили отбыть на Каменную Кладь в связи со спором местного помещика, какого-то Скалозубова, мне незнакомого, с землемерами Общества развития железных дорог. Вернуться Ипполит Матвеевич должен был не ранее, чем завтра к вечеру. Я подумал, было, отправиться в Преображенское, но потом решил сперва посетить лекаря Домостроева. Оказалось, что не зря.

- Скажите, Григорий Виссарионович, - спросил я. – А что касается душевной болезни, Ваша дифференциальная диагностика столь же эффективна, как и с болезнями телесными?

Справедливости ради, пока я не мог сказать, что убедился в эффективности метода странного доктора, однако, мнению Константина Игоревича доверял, да и сам Домостроев произвёл на меня хорошее впечатление.

Лекарь нахмурился:

- Да как сказать… считается, что голова – предмет тёмный, и исследованию не подлежит, но мы не можем отрицать того факта, что телесное здоровье сказывается на душевном состоянии. Очевидно, что, с одряхлением организма, снижается внимательность, резко падает память, а затем, как следствие, появляется и спутанность сознания – но, заметьте, отнюдь не всегда. С другой стороны, физическая травма мозга, или систематическое отравление различными ядами, например, алкоголем… - лекарь поднял рюмку, покатал её в пальцах и опрокинул в себя её содержимое, после чего, отставив сосуд, продолжил, - …также приводит к проблемам с душевным здоровьем… И всё-таки, часть состояний, изучаемых той областью медицины, что именуется психиатрия, сиречь, наука о душе, нельзя связать с физическими состояниями напрямую.

К сожалению, мой метод только подтверждает это. В ряде случаев воздействие дифференциальной диагностикой на пациента, физически здорового, но душевнобольного, может вызвать у него реакцию, например, приступ агрессии или страха; в других же случаях, особенно, если мы имеем дело с врождённым или развивающемся до старости слабоумием или, скажем, женской истерией, никакой реакции не наблюдается вовсе. Впрочем, диагностировать психические заболевания можно и не прибегая к моему методу; у меня, например, достаточно для этого опыта, и, если Вас беспокоит Ваше душевное здоровье, могу сказать…

- Не моё, - перебил я его. – Одного близкого мне человека.

- …что Ваши тревоги напрасны, и Вы абсолютно здоровы душой, - машинально закончил лекарь, а потом, услышав сказанное мной, добавил: - близкого человека? Женщины?

- Нет, - ответил я. – Но, прежде чем я расскажу Вам об этом, мне бы хотелось взять с Вас слово, что всё сказанное останется между нами.

- Можете не беспокоиться на сей счёт, - заверил меня Домостроев. – Врачебная тайна – это как тайна исповеди.

- И всё-таки, Константин Игоревич многое Вам поведал о моём состоянии, - заметил я.

- Это другое, - ответил лекарь. – Можно считать, что это был консилиум, поскольку Вы, потенциально, мой пациент. Но, если Вам так будет проще, даю Вам слово дворянина, что всё, что Вы расскажете мне в данном деле, останется только между нами. Так кто же этот человек?

- Мой отец, - сказал я. – Видите ли, с ним произошёл несчастный случай, и его положили в лечебницу для душевнобольных некоего профессора Демихова. Вам известно, кто это?

Лицо Домостроева сделалось мрачным:

- В богадельню Демихова, значит… - он вновь скрестил пальцы на столе, и хрустнул ими. – Скажу без обиняков, сударь – дело дрянь.

- Почему? – удивился я. – Неужели в эту клинику кладут только тех, кто безнадёжно болен?

- Нет-нет, - поспешно ответил лекарь. – Дело вовсе не в этом, а в личности профессора Демихова. Конечно же, мне известен Анатоль Афанасьевич Демихов, и я не могу сказать, что рад этому.

- Почему? – спросил я.

- Потому, что Анатоль Демихов – маниак, - ответил Домостроев. – Надеюсь, Вам известно значение этого слова?

Глава 5: ...и сумасшедший профессор

Слово мне это было, увы, известно – этим словом пленные французы называли своих соотечественников и союзников, совсем потерявших человеческий облик. Тех, кто убивал, насиловал, пытал ради того, чтобы насладиться страданиями жертвы.

- История Европы, увы, полна мрачных страниц, - говорил мсье Жак Насержак, пленный сублейтенант шевальжерского полка, которого мне довелось конвоировать. – В такое время под гнётом обстоятельств в людях часто гаснет искра Божья, отделяющая их от животных. Например, Столетняя война, длившаяся сто четырнадцать лет – больше века! – породила такое чудовище, как маршал Жиль де Рец…

- Ну, не знаю, - отвечал ему я. – В нашей отечественной истории сего добра тоже было с достатком: триста лет ига, потом – Смутное Время, когда поляки пытались нас поработить, потом – эпоха Преобразований, когда державу Романовых одновременно пытались задушить шведы, османы и внутренний боярский мятеж… И всё-таки, в нашей истории подобного я не припомню.

Ну, кстати, я несколько ошибался, хотя и не сильно – пара подобных примеров у нас тоже имела место быть, но, в основном, связанная с пришлыми людьми – немцами, остзейцами, ляхами…

- В общих чертах, - ответил я Домостроеву, разливавшему коньяк, - и я не уверен, что верно понимаю смысл этого слова. Посему буду обязан, если Вы изволите его мне растолковать.

- Это уже с превеликим моим удовольствием, - усмехнулся лекарь. – Для меня особо приятны люди любознательные, вроде Вас. Кого я терпеть не могу, так это заскорузлых ретроградов, вроде помещика Скалозуба. Оный возомнил, что железная дорога, невзирая на благоволение Государя к сему предприятию – дело вредное, понеже «отцы наши лошадями ездили, и мы впредь будем». Теперь, видишь ли, препятствует её прохождению через свои владения (а земли у него немало, и в обход путь класть – с сотню вёрст потерять). Ну, будьте здравы, майор! – он поднял бокал. Мы выпили, и Домостроев продолжил:

- Так вот-с, маниаки. Из Священного Писания и ранней истории Церкви мы знаем о таком явлении, как беснование или одержимость, когда злой дух берёт власть над человеком. У нас в России сия напасть вывелась ещё с великокняжеских времён, но, впрочем, беснование до сей поры можно встретить на крайнем Севере, где дикие чюкочи, тунгусы и самоеды, несмотря на все усилия миссионеров, продолжают исповедовать поклонение бесовским силам, именуя его «шаманизм».

Шаманы этих диких ещё народов с помощью разных зелий ослабляют свою волю, что позволяет духам овладевать ими, как легион бесов некогда овладел гадарианским отшельником. Меня заинтересовал этот феномен потому, что одержимые шаманы в такие моменты могут творить чары, даже если являются лишенцами. Видите ли, я исследую явления чародейства, и уверен, что они обусловлены как раз той нервической гиперактивностью, о которой я говорил Вам ранее. А поскольку сия активность присутствует у всех здоровых людей, то я беру на себя смелость утверждать, что лишенцы отличаются от тех, кто способен творить чары лишь тем… что их способность чародеяния не развита. Найти способ, чтобы помочь лишенцам раскрыть свою способность – одна из тех амбициозных целей, которую я, как учёный, ставлю перед собой.

- Но позвольте, - сказал я. – Разве наличие оттенков дара не опровергает Ваши выводы? Ведь известно, что все одарённые чарами имеют каждый свою способность – иные управляют той или другой Стихией, иные лечат, есть те, что способны внушать людям мысли и читать их помыслы, есть те, что придают особые свойства предметам, создавая артефакты…

Домостроев ответил не сразу, вместо ответа он залез в свою переметную калиту, и достал оттуда жестяную коробку с изображением Святого Пантелеймона. В коробке были папиросы.

- В этом заведении дозволяется курить, - с каким-то рассеянным видом сказал он, заламывая папиросную гильзу в «козью ногу», по-казачьи. – Не желаете?

Я отрицательно покачал головой. Во-первых, курил я нечасто, а во-вторых, отдавал предпочтение своим тонким сигарам, кои испанцы зовут «сигарилла».

- А я вот закурю, - сказал Домостроев, но огнива доставать не стал. Вместо этого щёлкнул пальцами – раз, другой, и его папироса стала тлеть, как от поднесённого огонька. Я своим глазам не поверил, а лекарь довольно заулыбался:

- Получается не сразу, хотя огонь – самая простая для овладения Стихия, - сказал он, - оттого огневиков так много. Лекарские чары намного сложнее, но всё-таки овладеть теми чарами, которым ты не обучен, удаётся не сразу. Сказывается косность нашего сознания, я так полагаю. Но, простите, я удалился от темы маниаков.

Вы спрашивали у меня, что меня привлекло в Тамбовское захолустье. Всё просто, как говорят в Сорбонне, элементарно: здесь всё ещё можно встретить дикие племена. Наши лекарские чары для них – откровение, а мне интересен их шаманизм. Не в том смысле, чтобы стать его последователем, упаси Бог! Я изучал сам процесс, как лекарь – что происходило с телом шамана и окружающей его аурой – тем самым полем нервического напряжения, о котором я Вам говорил. К счастью, хоть это и не общеизвестно, приборы для регистрации сего поля существуют со времён Галилея и Да Винчи (первого, кстати, за создание оного едва не сожгли). Более простая разновидность такого прибора – Вольгин кристалл, используется для выявления Одарённых, но он показывает лишь наличие чародейского поля.

- Постойте, сударь, - перебил я его, - но ведь, если все люди – потенциально Одарённые, то поле сие должно быть у каждого!

- А так и есть, - согласился Домостроев, - просто Вольгин камень реагирует лишь на такой уровень этого поля, который позволяет пользоваться сим полем. Итак, мне удалось определить момент, когда у шамана уровень его поля скачет выше Вольгина предела… но мне это ничего не дало – стоило сущности покинуть шамана, как его уровень падал зело ниже Вольгина предела. В общем, я опять отвлёкся… значит, надо выпить, - и лекарь разлил по-новой. Мы выпили. Коньяк был недурён.

- В становищах шаманов я пересёкся с Демиховым впервые, и потом пересекался не единожды. Я был рад его появлению – ещё один человек, интересующийся тем же, что и я! Я видел в нём возможного единомышленника – ах, как же горько я ошибался! Демихов долго избегал моего общества, и я не понимал причин сей холодности. Затем он всё же снизошёл до общения со мной, но всякий раз был уклончив, и больше выспрашивал, чем говорил сам.

Видите ли, у меня есть одна теория. Сами шаманы говорят, что духи, с коими они общаются, суть их предки, достигшие другой степени развития – такой, когда уже нет нужды в физическом теле, и сама магия позволяет существовать духу без плоти. Наша церковь, впрочем, считает сих духов бесами, пособниками врага рода человеческого, падшими ангелами. Однако, люди, достигшие святости, в том числе, мирно почившие в Бозе чародеи, по свидетельству Церкви, достигают степеней ангельских, а бесы, в свою очередь…

- Надо выпить, - сказал я неожиданно даже для себя. – Я запутался, признаться.

Заставлять лекаря разливать коньяк не пришлось, он охотно возложил на себя эту обязанность, и неплохо с этим справлялся:

- В конце концов, это не имеет значения, - он махнул рукой, едва не пролив рубиновую жидкость, и всё-таки, содержимое графина до капли разошлось по нашим бокалам. Заметив, что графин опустел, лекарь тут же заорал во весь голос: - человек! Повтори-ка нам коньяк! Так вот, я к тому, что мои теории, хоть и смелые для косного научного сообщества, меж тем, не противоречат доктрине нашей Церкви о сущности Человека и его взаимоотношении с духовным миром. И я делился своими размышлениями с Демиховым, не встречая у него возражений. Порой он даже делал некие уточнения, которые, казалось, подтверждают мои выводы. Но однажды мы с ним оказались в тех же условиях, что и мы с Вами сейчас. Надо сказать, что при мне Демихов вовсе не пил, но в тот раз он был приглашён к людям, которым не стоит отказывать. Возможно, он и меня взял с собой, дабы я как-то уменьшил выпитое им, отвлекая внимание, но в итоге он всё-таки вынужден был пить и напился весьма скоро. По моим меркам, конечно, хотя к тому моменту пьяным за столом был каждый первый. Не мне Вам говорить, как гуляют русские баре. И вот тогда…

Лекарь вздохнул, и разлил по новой:

- Мы вышли на крыльцо; была тихая и тёплая лунная ночь. Так случилось, что в компании только мы были курящими. Демихов курит трубку из эрики, табак предпочитает турецкий в смеси с виргинским. Выходит весьма ароматично, но по мне не так забористо. Видимо, от табака его повело ещё больше, и тогда я, наконец, узнал, что он за человек…

* * *

Мы снова выпили (как оригинально!). Я чувствовал лёгкое опьянение, всё-таки, позади был полуштоф хорошего коньяка на двоих. Да где наше не пропадало! В прежние годы меня и полтора штофа под хорошую закуску да с расстановкой с ног не валили, а как-то в Германии я после штофа с лишком даже ухитрился сходить в атаку на внезапно возникший на горизонте бонапартовский корволант…

- Я не буду растекаться мысью по древу, - решительно сказал Домостроев, - и пересказывать всё то, что мне изложил сей негодник. Там было много обидного и для меня самого, всё-таки, я, в каой-то мере, даже горжусь своей полуопалой среди наших учёных мужей; я посмеиваюсь над их закостенелостью и ретроградством. Демихов на пальцах доказал, или, вернее, попытался мне доказать, что я ничем не отличаюсь от тех, над кем смеюсь. По его мнению, я не способен выйти за пределы господствующей в науке метафизической парадигмы… Вам не сложны сии материи?

- Нет, - ответил я. – Вы хотите сказать, что Демихов попрекал Вас тем, что Вы не ставите под сомнение общеизвестные факты вроде того, что огонь жжётся, вода мокрая, а мир создан Богом.

- Абсолютно так! – оживился Домостроев. – Вас, верно, не удивить атеизмом…

- Ага, - кивнул я. – Я с ним весьма плотно столкнулся, с восьмого года начиная. Меня даже удивляет, что некоторые из нас, в том числе, участники Великой войны, подхватили эту заразу. Лично для меня лучший аргумент против вольтерианства – мои товарищи, которых при мне накрывали окровавленным полотном.

- Весьма образно, - заметил лекарь, принимая у полового свежий графин. – Вам бы книги писать.

- Закуски ещё не желаете-с? – осведомился половой. Домостроев задумался:

- Ну, принеси ещё расстегаев, мил человек.

- Могу-с предложить кулебяку, - сказал половой. – Тройную, с мясом, яйцами и визигой.

- Изволь, дружок, - кивнул лекарь, суя за кушак халдея пару ассигнаций. Определённо, доктор не бедствовал, что, впрочем, можно было определить и по его одежде – доктор носил модную однорядку в паре с брюками – из хорошего тонкого сукна, удобные сапоги из сафьяна и щеголял позолоченным пенсне. Когда половой ушёл, Домостроев продолжил:

- И, однако же, даже вольтерьянцы не дошли до такой низости, как отрицание существования бессмертной души. Нас же с Вами знакомец сводит всю жизнь к той самой электрической активности нервической системы. Он считает, что вся оная система с мозгом – лишь созданный слепой природой в процессе естественного отбора агрегат, воспроизводящий базовые ответы на раздражитель – он именует оные «рефлэксами». И весь наш разум – это лишь бесконечно усложнённые рефлэксы. Для Демихова человек – просто высокоразвитое животное, а главным препятствием его дальнейшего совершенствования он считает мораль, ограничивающую свободу человека в процессе познания.

«Впрочем, я сам ничем не ограничен», - говорил он мне. – «Заповеди, и даже юридические законы – пыль, прах, ничто; если способен их обойти, обходи! Я не тварь дрожащая, я имею право делать всё, что пожелаю. И вскоре я настолько превзойду всех вас, насколько человек превосходит рыб или червей».

- Действительно, маниак, - я поёжился; мне стало страшно оттого, что мой отец находится ныне в лапах этого заведомо ненормального… врача. – А сам-то он магией обладает?

- Увы-с, - кивнул Домостроев, подцепляя с блюда, которое поставил перед ним услужливый половой, - и не в малой мере. Впрочем, секрет этого он мне тоже раскрыл – он применяет зелья, возбуждающие нервическую систему, «включая такие, кои ваша Церковь не одобрит».

- Сообщить о нём благочинному? – предложил я. Домостроев отрицательно покачал головой:

- Будет моё слово против его, и он скажет, что я его оклеветал. А за него, увы, есть кому поручиться.

- Уж не имеете ли Вы в виду боярина Мирталибова? – забросил я пробный шар.

- И не только его, - машинально кивнул лекарь, занятый важным делом – он разливал коньяк. Затем он, всё-таки, запоздало отреагировал: - Вам что-то об этом известно, не так ли?

Что ж, кажется, пришло время рассказать мою историю…

* * *

Второй полуштоф ушёл как-то незаметно – под мой недолгий рассказ, который был сильно разбавлен вопросами и уточнениями от Домостроева.

- Я подозревал, что за всем этим стоит князь Верейский, - резюмировал лекарь. – Возможно, Вы не знаете, но у князя в венах течёт кровь Рюриковичей, его далёкого предка сослали в эти края ещё при Шуйском, как одного из сторонников Годунова. По крайней мере, так говорят, а как уж там было, темна вода во облацех. Какие-то амбиции у князя есть, особенно с учётом того, что он – весьма сильный Одарённый.

- Да что Вы! – удивился я. – А ведь говорили, что в роду Верейских одарённых не было уже шесть поколений!

- И сие могло бы показаться странным, - кивнул лекарь, - но посудите сами: любой Одарённый обязан служить Государю, тогда как лишенцы никому и ничем не обязаны. Верейский и сам в Великой войне не участвовал, и сыновей не пустил – правда, их это не уберегло, старший погиб на дуэли, меньшого тоже давно что-то не видать. Но иметь Дар, и не пользоваться оным – глупость. Но в свете Вашей истории меня интересует не столько Верейский, как Мирталибов. Мало того, что он покровительствует Демихову, и привлёк к этому князя… кстати, на том застольи, где Ваш отец ранил князя, Демихов, вероятно, тоже присутствовал, а он у Мирталибова бывает нечасто. Выводы делайте сами…

- Это была ловушка? – спросил я. – Могли они знать, что отец так себя поведёт?

- Они могли даже как-то это подстроить, - пожал плечами Домостроев. – Здесь, в княжестве, они почти всесильны. Вопрос в том – зачем?

- Из-за заёмной? – предположил я.

- Возможно, - задумчиво кивнул лекарь. – Им нужно было сделать так, чтобы заём не был выплачен в срок, и залог перешёл к ним. Вопрос только в том, зачем Мирталибову понадобилось Ваше имение? Что там такого ценного?

- Право, не знаю, - ответил я. – Имение в три тысячи десятин из них две трети под дубравой; сельцо в двести без малого душ, старый дом, много раз перестроенный, но уже обветшавший… С Мирталибвым не сравнить – у него только крестьян две с лишком тысячи душ, тридцать тысяч десятин пахоты, не считая лесов и лугов, дворец работы итальянских мастеров…

- Может, расположение? – предположил лекарь. – Возможно, ваше имение отделяет его от чего-то?

- От дикого леса, - сказал я. – На той стороне Килича, нашей речушки, начинается Тамбовская глушь. Если бы Мирталибова интересовала она – у него земли выходят на неё ниже по течению Килича.

Домостроев меланхолично посмотрел на свою пустую чашу, потом – на опустевший штоф. Затем встал со стула:

- Вот что, если кто-то знает, в чём дело, то это Ваш отец. И я предлагаю спросить непосредственно у него. Мне кажется, это будет самым правильным решением вопроса.

Глава 6: Па-парам-пам, дорога в ад...

Я достал из жилетного кармана часы, откинул крышку – открывалась она с трудом, понеже в неё когда-то угодила пуля из пистоля французского гусара; на какое-то время крышку заклинило, но я продолжал заводить часы со всей исправностью, и когда, однажды, крышка изволила сама по себе раскрыться, имел удовольствие видеть, что часы по-прежнему показывали точное время – одним словом, Брегет есть Брегет!)

- Мысль, конечно, здравая, - сказал я медленно; от выпитого коньяка в голове слегка мутилось, но не настолько, чтобы это препятствовало чему угодно, от светского визита до лихого кавалерийского налёта, - однако, сейчас седьмой час пополудни. Не поздно ли для визита в лечебницу?

В бытность моего пребывания в госпиталях часы посещения, как правило, были с утра; хотя то были военные лечебницы и, возможно, такой распорядок ввели, чтобы воспрепятствовать искушению посещающих угостить выздоравливающих друзей чем-то покрепче больничного чаю.

Домостроев усмехнулся. Ухмылка вышла кривая. Как я впоследствии понял, это был верный признак того, что доктор навеселе:

- Вы, Владимир Васильевич, верно, плохо меня слушали. Или, что хуже, не сочли мои слова довольно убедительными. Возможно, после Вашего европейского вояжа, люди атеистических убеждений не кажутся Вам чудовищами, лишь забавными чудаками… где Вы остановились? Извольте, я проведу Вас, а по дороге немного подробнее расскажу о «чудачествах» милого доктора.

- На постоялом двору Игнатия Сермягина, - ответил я. – Угол Гостинной и Базарной, у моста.

- Недалеко, - сказал Домостроев, - и, к счастью, нам по пути. У меня квартира за мостом, на Никольской. Доходный дом Белкина. Увы-с, ближе к моей лечебнице ничего не сыскать такого, что было бы мне по карману.

Мы вышли из кабака, при этом доктор на выходе рассчитался с половым ассигнацией, по моим прикидкам, оставив прилично на чай, так что его скорбь о скудности финансов пока что выглядела сродни кокетству. Отчасти, доктор и сам это подтвердил:

- Хотя, мне грех жаловаться. Всё-таки, у меня достаточно постоянных, как говорят в Европе, клиэнтов (хотя в Римской империи слово сие означало должников, а не посетителей). К тому же, я лечу те болезни, за которые иные врачи не берутся, и, что немаловажно, умею держать язык за зубами… так о чём я, то биш, хотел… ах, да…

Лекарь достал портсигар и закурил. Видимо, он собирался с мыслями:

- Античная медицина, от которой мы до сих пор ушли недалеко, как известно, была отраслью философии. Впрочем, как и другие науки античности; но, если, скажем, математик, физик, металлург или инженэр в наше время опираются на базу практических знаний, в медицине по-прежнему о причинах и свойствах болезни рассуждают с позиций философии. Теория гуморов, теория миазмов, лечение подобного подобным – всё это, увы, чепуха, имеющая лишь незначительное отношение к реальности.

Сегодня передовая медицина опирается на два столпа перспективных исследований. Первый столп – это микромир, открытый с помощтю изобретённого голландцем, г-ном Левенгуком мелкоскопа. Считается, что одни сии мелкие существа есть и возбудители болезней, а иные, наоборот, могут оказать нам помощь в борьбе с оными. И это вполне сообразуется с самоощущением многих моих коллег-врачей, во время исцеления устанавливающих как бы связь с жизненной энергией самой болезни. Лично я вовсе не сомневаюсь в истинности сего направления, и обширно практикую его даже в борьбе со столь деликатными хворями, как французская и ливонская болезнь[1].

«Теперь понятно, откуда у тебя деньги», - мысленно усмехнулся я. Даже в столицах лечение этой болезни было дорогим и опасным для здоровья, применяли при этом препараты ртути и соли других металлов. Болезнь отступала, но последствия для организма были весьма тяжкими. Слава Богу, сам я не имел опыта подобных недугов, но среди моих неразборчивых в отношении развлечений соратников таковых, увы, хватало.

- Скажу Вам более, - продолжал Домостроев с энтузиазмом, - мой метод позволил мне вылечить проказу у одного из племён вотяков! Представьте себе, сие гниение заживо также вызывают существа микромира, обладающие пусть и ничтожной, но жизненной энергией, кою можно вытащить из них, вернув человеку здоровье… хм, правда, утерянные при болезни части тела уже не вернуть, однако и тут есть кое-что утешительное. И это напрямую касается второго направления исследований врачебной науки.

Сие направление исходит из следующего: мы долгое время считали организм человека или животного, по сути, вещью в себе. Конечно, мы знали о существовании органов, тканей, жидкостей-гуморов, но, по сути, мало понимали их состав и взаимодействие. Повторюсь, не больше Гиппократа или же Галена.

Однако же, исследования тканей и гуморов мелкоскопом открыли нам, что сами они состоят из мельчайших элементов – клеток, каждая из которых также имеет свой состав и структуру; более того, эти клетки различны по своему предназначению и строению, но их конституция подчиняется некой общей логике.

Лично для меня, будь я язычником или атеистом, это уже было бы достаточным доказательством разумного Творца. Если мы видим город, состоящий из разнообразных строений, построенных, вместе с тем, из однотипного кирпича, имеющего строго пропорциональные формы – очевидно, мы понимаем, что этот город не образовался сам по себе, а построен разумными существами. Мой же коллега, если его можно так назвать, придерживается мысли, что сходство клеток человека и животного означает, что человек – не более, чем более развитое, специализировавшееся животное! Это всё равно, что утверждать, что сей храм, - мы проходили как раз мимо Казанского монастыря. Над нами возвышалась звонница, справа за оградой виднелись голубые купола пятиглавого Казанского собора, слева стояла в лесах новая церковь, ещё не освящённая, - развился сам по себе из крестьянской землянки. Поверьте мне, наш организм ненамного уступает сложностью любому из этих храмов, недаром Спаситель именовал наши тела «нерукотворными храминами Духа».

Демихов же полностью отрицает факт существования и духа, и даже души; он говорит, что наши телесные гуморы (не те, что общеизвестны, а другие, им же и открытые) полностью, слышите ли Вы, полностью регулируют наши движения души, даже столь возвышенные, как любовь, верность, честность… Вырабатывают сии «гумороны», по его словам, те же железы, кои мы у животных именуем «аморетки» или «сладкое мясо», и другие, состоящие в составе головного мозга. И этот, с позволения сказать, учёный не погнушался делать вытяжки оных – естественно, из тел живых людей. А после потчевать ими других людей, вызывая у них простые и сильные эмоции.

Демихов утверждал, что сумел «разлить в пробирки страх и гордыню, жажду и голод, вожделение и радость, честность и ложь, печаль и отчаянье». Правда, он говорил, что не нашёл «гуморона» набожности, однако, предполагал, что это лишь вопрос времени. Что ж, я проверил его теорию на себе…

Я остановился, и уставился на Домостроева:

- Каким образом?!

- Я брал образцы его «гуморонов» у себя самого, подвергая себя воздействию различных сильных эмоций, а впоследствии, приходя в другое состояние, делал себе инъекцию оных декоктов. Или, находясь под их воздействием, старался перейти в противуположное состояние – от страха к отваге, от радости – к печали и так далее. Могу сказать следующее: во многом Демихов, конечно, прав, но воздействие оных соединений вовсе не абсолютно; наш дух способен его преодолевать даже для максимальной концентрации этих веществ.

Домостроев вздохнул и сказал:

- Чтобы добыть у себя гуморон страха, я велел своему ассистенту зарыть меня заживо в узком гробу и отправиться в наше поместье. Я не знал, вернётся ли он до того, как у меня закончится запас воздуха. Мне нужно было, чтобы мой страх был самым полным, и я этого добился, хотя, когда меня извлекли из гроба, я едва дышал и был без сознания.

Я посмотрел на доктора другими глазами: всё-таки, его отвага была не только в том, что он пошёл на войну, когда от него этого никто не требовал – многие, однако, смалодушничали, но не Домостроев. В мирное время, однако, лекарь демонстрировал не меньшую отвагу. Пожалуй, с этим человеком стоило водить дружбу.

* * *

- Я рассказываю Вам сие не из пустой похвальбы, - продолжил Домостроев. – Во-первых, Вы должны понимать, что «увлечения» Демихова – не простое мечтательство; они более подобны тому, что делали помянутый Вами Жиль де Рец или не менее известная графиня Баторей. Или наша боярыня Морозова, хотя там жестокость была не ради какой-то высокой цели, а просто ради жестокости. Поясню – указанные эссенции для того, чтобы они не потеряли своих свойств, следует брать прямо от живого человека. Некоторые из этих «желез» сокрыты в глубине человеческого тела, другие добывают из крови. Одна из важнейших для Демихова желез располагается прямо в середине человеческого мозга – то есть, надо живому, заметьте, человеку, вскрыть череп, раскроить доли мозга и лишь тогда доктор сможет брать вещества непосредственно из этой железы. Можете представить, каковы муки его подопытного? Далее, чтобы получить эти декокты, необходимо вызвать у человека сильнейшие эмоции; причём Демихов испытывает особое пристрастие к боли, страху, отчаянью. Он собирает их оттенки, как парфюмэр композиции ароматов. Представляете, каким мучениям он подвергает своих жертв?

У меня мороз прошёл по коже. Стоило представить, что мой отец сейчас в руках этого…маниака, и душу сковывал ужас, который, впрочем, вскоре сменялся жарким гневом и жаждой действия (ещё и подстёгнутой поглощённым ранее коньяком).

- Тогда что же мы медлим? – Мы были уже у моего постоялого двора. – Я сейчас подымусь наверх, возьму оружие, и мы…

- Постойте, друг мой, - остановил меня Домостроев. – Не белым же днём Вы собрались штурмовать лечебницу Демихова? Боюсь, наши жандармы этого не поймут-с, и скидку на то, что Вы из их рядов не сделают.

- Что же Вы предлагаете? – я остановился на крыльце, пропуская выходящего с постоялого двора купца с семейством – женой и дочерьми. Купец раскланялся с Домостроевым, весьма почтительно.

- Во-первых, не орать о наших планах на всю Ивановскую, - сказал лекарь. – Во-вторых, Вы, как и сказали, поднимаетесь к себе, берёте оружие – если у Вас найдётся что-то для меня, то буду обязан, у меня, увы, ничего, кроме хлыста, не сыщется.

- Какой же кавалерист без запасного пистоля? – улыбнулся я. Я, и вправду, возил с собой целый арсенал – револьверное ружьё, пару револьверов Лефоше, две «перечницы» германской работы, саблю, кончар, черкесскую шашку дамасской работы, парный ей бебут, нагайку… - могу ссудить Вам пару «перечниц», ежели Вы ими умеете стрелять, и черкесскую шашку, ежели Вам угодно, или бебут – это такой кинжал, если не знаете.

- Перечниц? – не понял Домостроев.

- Это такой револьвер с короткими стволами, - пояснил я. Бьёт недалеко, но точно.

- То, что я сам бы себе прописал, - криво ухмыльнулся Домостроев, - беру оба! От шашки, с Вашего позволения, откажусь, а вот кинжал этот Ваш мне не помешает, со скальпелем я управляться научен. Сами-то что возьмёте?

Ружьё я решил с собой не брать. Кончар тоже. По размышлению, отказался и от палаша.

- Два револьвера и шашку, раз уж Вы от неё отказались. Нагайку тоже возьму.

- Тогда я Вас здесь подожду, - сказал лекарь. – Заодно и хмель на свежем воздухе подразвеется. А потом пойдём ко мне на квартиру, готовить, как у Вас говорят, диспозицию.

* * *

Квартирка у лекаря была вовсе не такая скромная, как мне пред ставлялось. Вдоль коридора по одну сторону располагались прихожая, гостиная, столовая с буфетной, и кухня; по другую – кабинет, библиотека и, вероятно, спальня доктора. В конце коридора, вероятно, были другие нужные помещения, а также людская; прислуга у Домостроева точно была:

- Ежели Вы голодны, я велю Домне собрать на стол, - сказал лекарь, вешая свой однострой на вешалку. Я небрежно повесил рядом и свой дорожный кафтан, и отрицательно покачал головой, - хорошо, тогда прошу ко мне в кабинет.

Кабинет у доктора был просторен, и представлял собой нечто среднее между собственно кабинетом с большим секретером голландской работы из диковинного в наших широтах махагона; лабораторией с г-образным столом, на котором, кроме всего прочего, был тот самый мелкоскоп, брабантский, судя по печати на тубе; и операционной со столом и шкафом для инструментов.

- Вы практикуете дома? – поинтересовался я.

- Отнюдь нет, - ответил Домостроев, открывая крышку секретера. – Здесь я лишь осуществляю лабораторную обсервацию. Вскрываю мёртвые тела-с, если угодно. Домна привыкла, а Гликерья пугается. Вот Прокопий Палыч, мой, если угодно, камер-динер, тот ко всему привычен. Даже ассистирует мне, и получше, чем этот идиот Роберт… - он на миг задумался, - не взять ли нам его с собой? Впрочем, наверно, не стоит. Он слуга, не воин. Я, правда, тоже, отнюдь, не витязь, однако…

Тем временем, он достал из секретера свиток и расправил его – прямо на операционном столе. Свиток представлял собой проспект, по начертанию – довольно старый, пожалуй, времён взятия Измаила. На проспекте, однако, виднелись свежие пометки:

- Лечебница Демихова представляет собой перестроенную усадьбу Иголкиной-Верейской, первой жены нашего князя. После смерти оной стояла лет пять в запустении, понеже князь до кончины супруги успел перестроить свою усадьбу и вернулся в неё сразу, едва тело предали земле.

- А до того? – уточнил я.

- До того жил у супруги, ибо решил превратить свою усадьбу в примерное поместье, эдакий тамбовский Версаль. Вы разве не видели его дворец?

- Не имел пока оказии, - ответил я.

- Но это не важно, - отмахнулся Домостроев. – Брать штурмом Верейское мы с Вами пока не планируем. Итак, поместье Иголкиной передали доктору для создания лечебницы. Весьма удобно, кстати, - лекарь взял со стола перо, не обмокая его в чернила, и стал показывать: - это парадный въезд. Как Вы можете видеть, дом довольно далеко расположен от улицы; справа и слева променада каретные сараи и конюшни, на втором этаже этих построек живёт прислуга, или, вернее сказать, лекарский персонал – санитары, фельдшеры, а также конюхи, истопники и прочая. Вот этот круг – площадь, в центре её большая клумба, похожая на торт. За ними большой стилобат, лестница наверх ведёт на променад, на котором расположен дом и два флигеля, не уступающие оному размером. Говорят, несчастная Катерина Иголкина любила гостей и мечтала о приёмах и балах…

Лекарь вздохнул.

- Сколько она прожила? – спросил я.

- После столь удачного замужества? – ухмыльнулся Домостроев. – Три года. Сие есть эстандарт для нашего Синего Бороды… простите, его сиятельства. Официально, он женат в третий раз, но в промежутках между венцами у него было несколько фавориток. Даже странно, что при этом у князя нет ни детей, ни бастардов, хотя по мужской части он недугов не имеет. Говорят, сейчас князь хочет вновь жениться, в свои-то шестьдесят шесть, но кто его счастливая избранница, не ведают пока даже наши всеведущие сплетницы. Ладно, продолжим.

В правом флигеле – мужские палаты, в левом – женские; в главном здании – сама лечебница. Что в стилобате – сие мне не ведомо, но под ним есть ещё подвал, о котором вовсе никто ничего не знает. Позади дома – регулярный парк… был при Екатерине Павловне. Как Вы можете видеть на плане, участок идёт с уклоном, потому променад стилобата напрямую открывается в этот парк. Парк остался, но одичал, часть его обращена в кладбище, та, что у часовни. Ну, то есть, в крипте часовни и так была усыпальница Иголкиных, но теперь вокруг часовни ещё и могилы пациэнтов… как говорят. Теперь смотрите…

Перо указало на дальнюю часть парка, как раз рядом с часовней:

- Вот эта линия – это обрыв, сажени три, выходит на Цну. Раньше из павильона[2] усадьбы открывался дивный вид на реку и заречье. Теперь там всё заросло, однако ж, от реки можно подняться – обрыв не прямо к воде, а на песчаный откос саженей в двадцать, не меньше.

- Уверены, что там можно подняться? – спросил я.

- Более чем, - ухмыльнулся Домостроев. Видите ли, я подымался, и даже доходил до самого дома. Но в одиночку идти на штурм сией фортеции мне не по силам. Но теперь со мной Вы, и я чаю успеха нашего предприятия.

Доктор Домостроев

[1] Французская болезнь – гонорея; ливонская болезнь – сифилис;

[2] Здесь павильон – полукруглая апсида усадьбы, в которой располагался салон с видом на парк (плэнер);

Глава 7: Обитель зла

Я немало за свою жизнь повидал людей без конечностей. Тело человеческое не весьма крепкое, даже у тех, кто его укрепил чарами или одел в броню. Современная война – это, во-первых, ядра, бомбы, пули, во-вторых – палаши, сабли, штыки, пики; в-третьих – пламя огневиков, ледяные стрелы водников, град воздушников, шрапнель из гравия, которую метают чародеи тверди, металлические шипы металомантов и вполне живые шипы растений, вызванных биомантами, а ещё – рога, клыки и когти тварей, вызываемых призывателями; в бою проще получить ранение, чем уцелеть. Я по пальцам могу пересчитать те сражения, из которых я выходил хотя бы без царапины, а восемь… то есть, уже девять раз оказывался в госпитале, и это мне ещё, считай, повезло. Почему?

Потому, что поле боя – это ад. Раненый должен дождаться, не истечь кровью, до того, как бой уляжется; потом – опять-таки, дождаться, пока его найдут и вынесут до ближайшего госпиталя. А потом… снова ждать – пока до него дойдёт очередь, и им займётся лекарь. Потому, что врачей не так много, это стихийники по пятачку за пучок.

И если даже повезло, и ты не истёк за это время кровью, есть другая, куда большая опасность – зараза.

Я не знаю, что вызывает гниение человеческого тела – миазмы или те мелкоскопические существа, о коих мне с увлечением рассказывал доктор Домостроев, но факт остаётся фактом – зараза любит открытые раны. Гангрена может начаться ещё до того, как тебя доставят к лекарю; может внезапно появиться в уже закрытой целителем ране. А есть ещё и ожоги – пороховые, бризантные (от разрыва бомбы), вызванные зажигательными смесями, пламенем огневиков, кислотами и щелочами хемиомантов; есть обморожения – от магии водников и воздушников или просто от мороза, войну ведь на зиму не останавливают; есть отравления – некоторые хемиоманты, биоманты и призыватели применяют яды, которые вырабатывают сами или те, что выделяют их «питомцы». Есть зараза, переносимая насекомыми и грызунами, а также трупный яд от поднятых некромантами мертвецов…

Вот и выходит, что, если человек точно не доживёт до лечения врачей (чей ресурс, кстати, тоже исчерпывается и нуждается в восстановлении), то военным фельдшерам приходится применять самое простое средство – удаление, если это возможно, заражённых тканей. Как правило, это бывает ампутация конечности – именно конечности страдают в бою чаще всего.

Итак, людей, лишившихся конечностей, пользующихся протезами, я встречал часто. Один прусский барон из числа наших немецких союзников, например, щеголял даже артефактным механическим протезом руки, в который были встроены пистоль и лезвие, раскрывающееся наподобие бритвы. Другой, саксонский рейтар, лишившись обеих ног, заказал себе механические протезы, позволявшие ездить на лошади (ходил он, правда, как пожилая утка, прости, Господи, за такое сравнение).

Но я ещё ни разу не видел никого, кто так уверенно двигался на протезе, как Домостроев. Признаться честно, памятуя о том, что нам с ним придётся подниматься от реки на высоту в три сажени (а на деле, вышло все пять), я беспокоился о том, как этот путь проделает доктор со своей деревянной ногой (правда, повторюсь, внешне по Домостроеву вообще не было заметно, что у него не живая нога, а протез). Однако, мои сомненья оказались тщетными – Доктор уверенно карабкался по сильно заросшему и не особо крутому склону, лавируя между густыми зарослями акации и шиповника одним только ему известным маршрутом. Потом мы вообще наткнулись на остатки каменной лестницы, и последние сажени прошли почти без труда.

Наверху нас встречали всё те же успевшие осточертеть кусты – к акации и шиповнику примешивался здесь тёрн и редкие сливовые деревца, также усеянные колючками. Я несколько раз оцарапался, Домостроев, похоже, не пострадал вовсе.

- Ну, и куда нам дальше? – спросил я, глядя на сплошную стену зелени, ощетинившуюся колючками, как французское каре штыками.

- Прямо, пока не дойдём до часовни с кладбищем, - ответил Домостроев, а затем, обернувшись, протянул мне что-то, зажатое в ладони. – Не желаете сливы? Они здесь уже поспели, и недостаточно пока одичали.

- Немытых фруктов не ем-с, - ответил я. – Привычка, знаете ли, особенно после Кавказа. Там такие сады – персики, алыча… рука сама тянется, но, как съешь немытое, потом из нужного места до вечера не выйдешь. А ничего, что мы так шумим?

- Бросьте, - отмахнулся Домостроев, откусывая сливу, которую дотоле предлагал мне. – За задним двором они не следят. Почему – темна вода во облацех, но я доходил до самой оранжереи у женского корпуса, и никто меня не остановил. В сам корпус, правда, не полез, там через двери видно, что внутри дежурный. А если есть дежурный, то он вполне способен с моим появлением вызвать охрану.

Пока он говорил, мы продирались через кустарник; задачу нам облегчало то, что мы шли, вероятно, по бывшей аллейке, превратившейся в тропинку. Облегчало, однако, не весьма – колючие ветки то и дело преграждали дорогу, приходилось то раздвигать их, то наклоняться почти до земли.

Затем мы выскользнули на открытое пространство. Вдали виднелась тёмная масса усадьбы – ночь была безлунной, а в зданиях не горело ни окна, или, вернее, я со своей диспозиции ни одного освещённого окна не видел. Это здание, хоть и смутно различимое в темноте безлунной ночи, отчего-то будило смутную тревогу, которая ещё более усилилась, когда я присмотрелся к тому пространству, на которое мы вышли.

Здесь, в окружении постылых кустов акации шиповника, виднелись руины часовни, подобные тем, что в парках Европы устраивают нарочно; здесь, однако, очевидно было, что часовня обрушилась от ветхости, а не по мысли архитектора.

Вокруг же этих руин нестройными рядами лежали могилы. Я не сразу это понял, точнее, понял лишь тогда, когда споткнулся об одну из этих могил, и был вынужден схватиться за плечо идущего впереди лекаря.

- Вы там аккуратнее. – прошипел Домостроев, - под ноги смотрите, что ли. Тут могилы на каждом шагу, а ещё можно и на раскрытую нарваться.

- Сколько же здесь людей похоронено? – удивился я. Размеры кладбища впечатляли даже для провинциальной больницы. Тем более, что пациэнты Демихова, кажись, страдали, в основном, помутнением рассудка, а от этого не умирают.

- Немало, - подтвердил лекарь. – Скажу больше, в некоторых могилах лежат по два-три человека, если верить надписи на столбиках, кои здесь применяют вместо крестов… так, осторожно.

- Что… - начал, было, я, но потом и сам почувствовал – откуда-то спереди явственно тянуло трупным запахом.

Дальше двигаемся осторожно, - предупредил Домостроев. – Как я и говорил, в могилах здесь не по одному человеку, и, вероятно, яму не закапывают, пока она не заполнится до какого-то назначенного Демиховым предела. Не знаю, как Вы, но мне бы не хотелось провалиться в яму, да ещё и оказаться в компании гниющего трупа…

Мои глаза к тому моменту привыкли к темноте, да и темнотой это назвать было сложно – несмотря на отсутствие луны, ясное звёздное небо, перечёркнутое рекой Млечного пути, давало довольно света привычному человеку. Потому яму я заметил одновременно с лекарем, и постарался обойти её по краю. А затем сделал глупость, и заглянул в раскрытую могилу.

На дне лежала какая-то тёмная масса, от которой отчётливо несло мертвечиной. И эта масса шевелилась!

- Оно… двигается! – вырвалось у меня.

- Я заметил, - холодно ответил Домостроев. – Но, признаться, не хочу даже думать о том, что там, и Вам не советую. Мы идём отнюдь не на променад, и это не самое страшное, что нам может встретиться.

- Логично, - кивнул я, хотя лекарь на меня и не глядел. У края могилы что-то белело, и я машинально наклонился к этому предмету. Предмет оказался кружевной женской перчаткой. Я зачем-то сунул её в карман.

Мы прошли через кладбище и остановились у невысокой стенки, некогда отделявший парк, ставший некрополем, от променада усадьбы.

- Так, - сказал Домостроев. – Справа от нас оранжерея, через неё можно войти в женский корпус, но туда нам не надо. Прямо перед нами – мужской корпус. Там есть дверь, за дверью сидит дежурный фельдшер. В это время он, скорее всего, спит. Дверь закрыта изнутри на засов, но я его сдвину. Как только я кивну, открываете дверь и входите внутрь. Слева от входа – открытая комната, так сказать, тамбур, в нём стол, за которым сидит дежурный. Его надо хорошенько приложить, чтобы он не вызвал охрану, но не убивать – от него мы узнаем, где именно Ваш отец. Я прикрою Вас сзади, - и, в знак серьёзности своих намерений, лекарь достал из кармана один из моих пеппербоксов.

* * *

И всё завертелось, как кадриль. Доктор приложил руку к двери, провёл – с усилием, словно толкал что-то, невидимое глазу. За дверью раздался лязг; Домостроев рванул её на себя, и я бросился внутрь, в коридор, освещённый, поди ж ты, электричеством. При том, что в Тамбове электрического освещения ещё вовсе не знали; даже в столицах это была ещё диковинка, разве что Свято-Петров да Троицк – примерная столица, построенная недавно на Дальнем Востоке, могли похвастаться электрическим освещением в центре, но и их окраины всё ещё освещались, в лучшем случае, газовыми рожками. Изредка электричество можно было встретить в Москве, Киеве, Екатеринбурге, Варшаве, Ревели, Севастополе, Одессе, Гельсингфорсе. В древнем Смоленске электрическим освещением могла похвастаться только главная площадь, в Новгороде Великом и Новгороде Нижнем ещё лишь велись проектные работы. А тут, батюшки мои, электрические лампы, навскидку, в тридцать-сорок свечей, рядочком…

Впрочем, осознание этого пришло задним числом. Ворвавшись внутрь, я, повернув налево, перемахнул через конторку, сметя с неё чернильницу с пером. За конторкой, в полутёмном помещении без окна, был шкаф и кушетка. С кушетки кто-то поднимался, да не успел, я раньше отработал ему в корпус, как говорят поклонники английского бокса.

Мужчина, который пытался встать с кушетки, ухнул и свалился обратно. Я прижал его к ложу и приставил к горлу бебут:

- Попробуешь звать на помощь, сделаю тебе ещё одну улыбку на шее, понял?

Он коротко кивнул, и прошипел:

- Что вам нужно? У нас нет денег, здесь лечебница!

- Знаешь распределение пациэнтов по палатам? – Домостроев уже был рядом, косясь на коридор через плечо. Как ни странно, шуму мы наделали немного, и признаков тревоги видно не было.

- З-знаю, - кивнул наш визави. – Ключи у меня, под конторкой. Но…

- Дубровский, - сказал я. – Где?

Мужчина вдруг задрожал, как иудина осина:

- Д-дубровский? Он не з-здесь, его вниз перевели.

- Вниз? – уточнил Домостроев. – куда? Быстро отвечай!

- В подклети, - ответил мужчина. – Там отделения для б-буйных, лаборатории, процедурные кабинеты…

- Как туда пройти? – быстро спросил Домостроев. – Где вход? У кого ключ?

- Вход по лестнице, - столь же быстро отвечал наш аманат. – Дойдёте до середины коридора, лестница будет слева. Внизу дверь не заперта, там есть охрана.

- Охрана? – спросил я. – Сколько?

- О-один, - ответил мужчина. – но он н-не человек!

- Один, - я посмотрел на Домостроева, который, выудив откуда-то из кармана бутылёк с притёртой пробке и приоткрыв его, смачивал из него носовой платок, изъятый у нашего пленника. – Врёт, небось.

- Как Бог свят, не вру! – ответил мужчина, как мне показалось, вполне искренне. – Я не знаю, кто он, но с ним никто не справится! Доктор Демихов ему полностью доверяет. Эта тварь спит днём, бдит ночью, и от неё живым никто едщё не уходил!

- А многие пытались? – уточнил Домостроев.

- Ну.. нет, - ответил наш собеседник. – Просто доктор порой отдаёт Минотавру самых буйных пациентов. Вы слыхали про Гадара?

- Кто ж про него не слышал… - неожиданно для меня лекарь вздрогнул. – Он, однако, куда-то пропал после облавы князя. Говорят, его ранил Мирталибов, но ему удалось бежать…

- Удалось, как же, - криво улыбнулся пленник. – Лев Исаевич всадил в него две пули, одна перебила бедренную кость. Его привезли сюда без сознания, в железных кандалах – этот душегуб чем-то заинтересовал доктора. Когда Гадар оклемался, то порвал кандалы, высадил двери… и нарвался на Минотавра. Труп его выглядел так, будто им стены колошматили.

- Труп кого? – не понял я. – Минотавра этого?

- Труп Гадара, - пояснил мужчина. – Я своими глазами видел, как его в мертвецкую выносили. А доктор на Минотавра так орал, что на нашем этаже слышно было: «Он мне живым нужен был! Живым, башка ты коровья!»

- А тот? – уточнил Домостроев.

- Мычал что-то неразборчивое, - ответил пленник. – Он только мычит, иногда ревёт. Как ревёт, во всех отделениях слышно. Больные так пугаются…

- Ладно, - сказал Домостроев, - я вижу, что вы, сударь, человек неглупый. Вот Вам тряпица; приложите её к лицу и глубоко вдохните.

- Зачем? – с опаской спросил мужчина.

- До утра проспите, - ответил лекарь. – Не бойтесь, это всего лишь альрауне, настой мандрагоры. Неужели не чувствуете запах?

- У меня третьего дня нос заложен, - потупился пленник.

- Тогда вдыхайте ртом, - посоветовал Домостроев.

* * *

- Как-то всё чересчур легко, - посетовал я, когда лекарь убедился, что дежурный крепко уснул. – выписать из Германии электричество у Демихова, значит, средств достало, а обеспечить приличную охрану – увы-с…

- Электричество Демихову нужно отнюдь не для освещения, - ответил Домостроев. – вы, возможно, не в курсе, но сейчас в Европе прямо поветрие увлечения гальванизмом. Видите ли, к мысли о том, что нервическая деятельность, а, значит, и чародейство имеет электрическую природу, не одному мне в голову пришло. Особенно сим увлеклись в Альбионе, да и в САСШ тоже. Демихов в своих убеждениях тоже не одинок, многим бы хотелось доказать, что человек – не более, чем высокоразвитое животное.

- Зачем? – спросил я.

- Очевидно же, - ответил Домостроев (он всё это время был занят – во-первых, спрятал бутылочку с альрауне, во-вторых, изъял из-под конторки ключи и фонарь, в котором зажигал сейчас свечу, используя собственный Дар) – животное не подвластно морали, от него нельзя требовать соблюдения Заповедей. Среди животных можно найти все грехи Содома и Гоморры, однако же, творят они сие непроизвольно, а под воздействием природы, которая, порой, даёт осечки не хуже турецкого карамультука. Людям порочным хотелось бы, чтобы их также не осуждали за их наклонности. Но есть ещё кое-что: я уж говорил Вам, что мы пока мало знаем о магии, впрочем, как и о электричестве. Однако же, токи нашей нервной системы намного более слабые, чем те, что генерирует даже ручная динамо-машина.

Я понял, о чём он: если наши чары – это проявления внутреннего магнетизма человеческой нервической системы, то появляется возможность, пока лишь умозрительная, кратно усилить воздействие любого мага, усилив… наверно, силу или напряжение сих токов!

Как известно, ход боя под Аустерлицем преломило появление в армии Бонапарта девяностолетнего графа Калиостро (хотя сам он утверждал, что живёт со времён Навуходоносора). Его ментальная сила заставила отступить даже гвардейские полки – Семёновцев и Измайловцев. Одни лишь Преображенцы, полк, в котором каждый солдат обладает устойчивостью к чарам, а каждый офицер – сам чародей высокого ранга, выстоял под этим ударом, но и он вынужден был отступить, потеряв фланги.

После этой атаки граф так и не оправился, и на третий день умер от перенапряжения. Но на его место пришли другие. Я сам попал под атаку могучего огневика при Бородино, при Березине уворачивался от ледяных стрел, при Краоне… при Краоне было, кажется, всё – и ментальные атаки, от которых впадали в панику и люди, и лошади; и бьющие по пехотным каре молнии, и даже поднятые в последней попытке остановить наступление Союзников мёртвые французские и прусские солдаты…

И, если теория Домостроев верна, всё это – действие слабеньких токов нашей нервической системы; а если пропустить через неё хотя бы ток от ручной динамо-машинки, которой для развлечения дам устраивают молнии в салонах? К чему приведёт такая мощь? А ведь есть генераторы куда как более мощные – те самые, что освещают улицы Свято-Петрова, зажигают прожекторы в десять тысяч свечей и приводят в действие моторы станков на артиллерийских заводах Тулы и Сестрорецка…

Страшно подумать. Это ведь куда более мощное оружие, чем даже новые двадцатитрёхдюймовые бомбические пушки Пермского завода! Разрыв такой бомбы обрушивал двухметровую кирпичную стену бастиона – а что сможет, скажем, простой огневик, чью мощь повысят с помощью динамо-машины в сотни раз?

* * *

- Вы чего задумались, сударь? – пока я размышлял, Домостроев закончил свои дела, и стоял в готовности; в опущенной левой руке у него была связка ключей, в другой – мой «пеппербокс». – Надо идти, время не ждёт. Правда, меня смущает несколько информация об этом Минотавре. Что бы это ни было, если этот мальчишка сказал правду, нам предстоит столкнуться с чем-то весьма опасным.

- С чем-то, с которым не справится пуля? – спросил я. Впрочем, я знал, что пуля, даже у самого меткого стрелка, вовсе не панацея. Смотря с каким противником столкнёшься, некоторые из них вовсе невосприимчивы к боли и не гибнут даже если им вынести мозг. Спасибо Краон, век мне тебя не забыть. – Кстати, что это за Гадар?

- Безумец, - ответил лекарь. – Но безумец, наделённый чудовищной физической силой и невосприимчивостью к боли. Назвали его, понятно, в честь того бесноватого, в котром был легион бесов. Трижды уходил от жандармов, на его совести только служивых шестнадцать душ. Если сей Минотавр его разделал, как Бог черепаху, то нам надо быть крайне осторожными. Однако, у нас есть в запасе нечто, что позволит нам уравнять шансы.

- Что же? – спросил я. – Наше оружие?

- Во-первых, конечно, оно, - кивнул лекарь. – А во-вторых…

Он вздохнул и сказал с поспешностью:

- видите ли, мой друг, Вы сами по себе, в какой-то мере, оружие. И, если Вы мне доверяете, то мы можем попробовать нечто мощное, но опасное. Правда, лишь в качестве последнего козыря в сдаче…

Профессоръ Демиховъ

Глава 8: Лабиринт Минотавра

Интерлюдия:

Он не мог вспомнить своего имени. Его прошлое былл словно в тумане, и лишь иногда, порой наяву, но чаще во сне, у него возникали видения. В них было много крови, были обезображенные тела, части тел, но самое главное – это, конечно, кровь. Ему нравилась кровь.

Хозяин знал об этой его страсти: за хорошее поведение, за точное исполнение приказов он поощрял его кровью. Порой – из мензурки, иногда – в знак особого расположения – прямо из не успевшего остыть тела. Когда он, урча, слизывал сочащуюся из ран, густеющую кровь, хозяин улыбался. Увы – вероятно, хозяин не знал об одном из двух его самых больших желаний. Он хотел бы пить кровь не из мёртвого тела, а из того, которое ещё бьётся в конвульсиях, содрогаясь в предсмертной агонии. К сожалению, хозяин ни разу ему этого не предложил, а у него самого не было возможности высказать своё желание – буквально; языка у него не было, хотя когда-то, наверно, был. Он умел говорить! Но не мог ничего сказать.

Не мог он и рассказать о другом своём страстном желании, ещё более жгучем. Оно появлялось у него при виде женщин, которых приводили вниз на процедуры. Процедуры были самыми разными. В одних использовался холодный душ, бьющий, как розга; в других – ванна, наполненная льдом. В-третьих жертву… то есть, конечно, пациентку, нагой заворачивали в шерстяное одеяло, пропитанное едким соком – для согревания; эту пы…процедуру часто совмещали с ванной из льда.

А ещё были процедуры с электричеством, с ярким светом – фантазия хозяина фонтанировала, как источники, недавно открытые в предгорьях Кавказа доктором Гаазом. Для него Хозяин был кумиром, божеством, которое нельзя ослушаться. Нельзя, кстати, буквально – стоило Хозяину щёлкнуть пальцами – и его тело, нечувствительное ни к какой боли (однажды Хозяин кусачками откусил ему мизинец ноги, и он ничего не почувствовал, а сколько раз он вскрывал его, чтобы что-то внутри рассмотреть, а затем зашивал – не перечесть!) пронизывал столь мощный болевой спазм, что от его ора дрожали кирпичные стены. Но он никогда не гневил Хозяина – не из страха. Он любил Хозяина. Так любил, что охотно умер бы за него, и даже более того – он готов был терпеть сколько угодно «щелчков пальцами» и нечеловеческих судорог, лишь бы Хозяин был доволен.

И всё-таки, он решил ослушаться Хозяина. Не совсем, так, чуточку. Сегодня, уезжая на свой остров, Хозяин приказал ему провести в полночь процедуру для одной из девиц, той рыжей красавицы, которая содержалась здесь уже две недели. К ней не применяли особо жёсткие процедуры, даже душ включали вполсилы, а обёртывания, прижигания и ток не использовали вовсе. Зато ей каждый день ставили пиявки, отчего она визжала, как резанная. Сегодня Хозяин решил поставить ей пиявки ночью.

Получив этот приказ, он подумал, что ничего страшного не будет, если он чуть её придушит. На этот раз он сумеет контролировать себя, не так, как с той девкой, которая умерла, когда он… не важно. Он не станет делать ничего больше. Только чуть-чуть придушит. Совсем-совсем чуть-чуть. Надо быть осторожным: у него очень сильные руки. Он может пальцами вынуть кузнечный гвоздь, свернуть спиралью новенькую подкову… с ней он будет даже ласковым. Своей, конечно, лаской.

Он даже придумал, как это сделать. Пиявки ставили, в том числе, на шею. После них оставалась кровь. Он возьмёт толстое полотенце – чтобы не оставлять отпечатков, и к тому же полотенце поглотит часть его силы, и аккуратно нажмёт. А когда она станет задыхаться, когда её глаза подёрнутся поволокой… он сразу же её отпустит. Не как в прошлый раз.

В прошлый раз он не отпустил. Он давил, пока не сломал трахею – просто не смог остановиться, к тому же судороги умирающей его возбудили. Пришлось толкнуть её и сказать, что она упала и сломала шею. Но Хозяин всё равно обо всём догадался, и запер его на три дня в каменный мешок.

Он не хочет в каменный мешок. Он хочет лишь совсем-совсем немного – почувствовать первые судороги, услышать первые хрипы, увидеть поволоку в глазах… и всё. Потом она, конечно, будет кричать, но это пустое – Хозяина нет, он не услышит. А когда Хозяин вернётся и всё узнает, то, может, ещё и похвалит его за сдержанность. Хотя над этой рыжей он почему-то трясётся, как над болячкой.

Будь Хозяин здесь – он никогда не решился бы на такое, Хозяин сгоряча не разобрался бы. А так… Хозяина нет. Он не услышит. Никто не услышит.

Кроме Минотавра. Но ему-то всё равно…

Конец интерлюдии.

* * *

Мне было холодно. В коридоре у лестницы гуляли сквозняки, а я стоял на холодном каменном полу босой, и из одежды на мне были лишь исподние порты, правда, бархатные, французские, их ещё называют caleçon. Удобная вещь, я Вам скажу! Всё-таки, знают жабоеды толк в комфорте. Для верховой езды вообще самое то, особенно короткие, под кюлоты. Не сбиваются вверх, как наши, простите за выражение, подштанники. Впрочем, я не из тех, кто выражается куртуазно, и, если в моей речи проскальзывают просторечия, не обессудьте. У нас в кавалерии всё запросто.

- И всё-таки, я не понимаю, - сказал я Домостроеву. – Зачем мне раздеваться почти что донага? Чем мне это поможет в бою? Уж я более положусь на свою шашку и револьверы…

- Полноте, я не отнимаю у Вас Ваше оружие, - ответил лекарь, - но, боюсь, с тем противником, с которым Вы столкнётесь, его будет недостаточно. Однако же, в Вашем арсенале есть нечто лучшее.

- Что же это за чудо-оружие? – удивился я. – И почему я о нём не знаю?

- Ваш кладенец, - ответил Домостроев. – И то, что в нём скрыто. Как я Вам говорил, Вы всё-таки заражены волколачеством, но его сдерживает нечто более могущественное – сила самого Вашего кладенца. Сейчас она вся уходит на то, чтобы сдержать Вас от обращения в зверя, однако, у меня есть декокт, - он продемонстрировал мне шприц, наполненный невзрачной бурой кальёй, - который на короткое время отключит это сдерживание…

- …и я обращусь в волка? – спросил я. Домостроев кивнул, но сказал иное:

- В зверя. То, чем становятся оборотни, лишь отдалённо напоминает canis lupus lupus, скорее, его следовало бы назвать homo x canis lupus erectus. Или даже sapiens, конечно, наличие человеческого разума у оборотней в стадии зверя не доказано, но и не опровергнуто, а их способность предпринимать осмысленные действия, скорее, говорит об их разумности, - доктор вздохнул, - но, увы, сей разум глубоко подчинён звериной жажде.

- А не боитесь, что обратно зверя загнать не получится? – спросил я.

- Боюсь, - честно ответил Домостроев, - однако же, сей декокт уже апробирован на нескольких сильных особях… не удивляйтесь, об этом не сильно говорят, конечно, но в Сибири есть регионы, заселённые волколаками. Это известно было ещё со времён Геродота, коий описал их, как псоглавцев. Когда мы с Вами вернёмся, я дам Вам одну прелюбопытнейшую книгу….

- Геродота? – спросил я.

- «Очерки экспедиции Ивана Германовича Лестока в междуречье Иртыша и Оби, в страну псоглавцев, иже именуются ликантропами», - ответил лекарь. Я нахмурился:

- Лесток? Придворный лекарь Елизаветы Петровны?

- Он самый, - кивнул лекарь. – После того, как вскрылась его переписка с Шетарди, канцлер Бестужев предложил ему, на выбор, либо высылку в Пруссию, где на него уже точили меч палача, либо ссылку в Сибирь под предлогом научной экспедиции. Иван Иванович выбрал второе, и отправился туда, куда иные глянуть боялись. В землю проклятых. Умер он в глубокой старости в Устюге, после третьей экспедиции, но оставил по себе обширную и удивительную историю ликантропов. Не стану Вам её пересказывать – недосуг, да и долго, сами потом сочтёте… когда разберёмся с этим Минотавром.

* * *

«На Крите, хотя бы, было тепло, - думал я, бредя по обширному, плохо освещённому подвалу. – И не так сыро… наверно»

Домостроев держался позади меня – не из страха, хотя он лекарь, а не воин, а чтобы иметь возможность всадить мне декокт в musculus gluteus. Лично я думал, что это излишнее – в правой руке у меня была шашка, в левой – револьвер с семью зарядами, второй в кобуре на ремне, коий я надел поверх кальсон. Что может выдержать хороший сабельный удар, я уж молчу о попадании семи пуль полудюймового калибра? Стреляю я хорошо, а с близкого расстояния и с завязанными глазами не промахнусь.

Откровенно говоря, я ожидал, что означенный Минотавр окажется просто здоровенным мужиком, каких у нас немало. Богатырём, как говорили в прежние времена. Минотавры, кентавры, сатиры и прочие обитатели греческой мифологии, вероятно, либо являлись плодом богатой народной фантазии, либо, опять-таки, относились к вымершим расам оборотней, вроде наших посконных беров, встречавшихся ещё и в Смутное время. Из всех оборотней к настоящему времени уцелели лишь волколаки, и то, как сказать… их ведь преследовали повсеместно, потому они не спешили показываться на глаза людям.

Зал внизу наводил… не страх, конечно, хотя и явно был на это рассчитан. На меня он, скорее, наводил уныние. Большой, тускло освещённый, с четырьмя рядами массивных колонн, которые превращали это пустое пространство в настоящее царство теней – ни дать, ни взять, Лимб Данте. Справа и слева по стенам были стальные двери, такие, как ставят в примерных тюрьмах вроде Петропавловской крепости. Я подёргал несколько – заперты. Ну, и как прикажете здесь искать отца?!

- Здесь должна быть караулка с ключами, - ответил моим мыслям Домостроев. - Видать, она в дальнем конце зала, а я думал, будет у входа. Камер… ну, или, ежели угодно, палат, множество, а значит, вряд ли Демихов носит ключи с собой. Завладеем ими – будем открывать двери по одной, пока не найдём.

- А если караулка тоже заперта? – спросил я.

- Один замок я точно вскрою, - ответил Домостроев. – Но не десяток. И я, на Вашем месте, другого боялся бы…

- Чего? – успел спросить я, и почти что тут же понял, о чём идёт речь. Тени… пришли в движение, пропуская вперёд недремлющего Аргуса клиники.

* * *

Видел я солдат из рода исполинов – в нашей армии, особенно, в гвардии и среди гренадёр ими целые полки укомплектованы. Да и в артиллерии их немало. Исполины, ещё называемые святогорами, издревле жили по уралу, делясь на приуральских, зауральских, поморских и приобских. Бытом и языком они почти не отличались от великоросов, но были выше на аршин и более. Среди них тоже выделялись особо высокие – так, рында Его Величества Собственного конвоя Спиридон Алатырёв ростом был в городовую сажень и поларшина; Чуть ниже его были канониры Троицкого осадного парка Кузьма, Демьян, Мирон, Тимон и Пармен Вершигоры. Да что там, целые полки, например, Троицкий, Черниговский, Ингерманландский, а также весь Троицкий осадный парк были укомплектованы солдатами, чей рост превышал сажень.

Видел я и северных великанов – в корпусе Жана-Батиста Бернадота. Их называли троллями. Ростом они были, пожалуй, повыше среднего исполина, но пониже самых высоких. Но статью сильно уступали – кряжистые, сгорбленные, с низким лбом и маленькими глазами, да и умом не вышли, были тугодумами.

В общем, высокорослым человеком меня было не удивить, тем более – не напугать, но то, что надвигалось на меня из тени… огромная, едва ли не две сажени, массивная фигура, с руками, похожими на клешни исполинского краба, почти касающимися пола, с головой, увенчанной массивными рогами – сперва я подумал, что это шлем с диковинным украшением, но когда чудовище подошло поближе, и я смог его рассмотреть, то понял, что ошибался.

От человека у этой твари были лишь общие очертания. В броне эта тварь не нуждалась вообще; грудь, живот и плечи существа были прикрыты грязно-бурыми костяными пластинами, короткая шея пряталась в ошейник с шипами – если можно было так выразиться, этот ошейник был его единственным его одеянием. Выше ошейника была голова, которая могла показаться коровьим черепом с грозно направленными вперёд массивными рогами, если бы не живые глаза, прячущиеся в глубине глазниц. Ноги, напротив, были короткими, но очень сильными, и, вероятно, кончались копытами, руки же длинные и почти человеческие – но пальцев всего четыре, с саблевидными когтями.

Не раздумывая, я вскинул револьвер, и почти не целясь, ибо промахнуться по эдакой махине было практически нереально. Я видел, как пули попадали в костяные пластины живота, груди, в ошейник, в череп – и отскакивали рикошетом. Единственное моё удачное попадание – в бедро – только раззадорило зверя.

Возьмёт ли его моя шашка? Будь со мной палаш, я чувствовал бы себя увереннее, а так… Чудовище, тем временем, атаковало – двумя ударами рук с размаху, англичане, кажется, называют такие hook’ом. Я пригнулся, пропуская кулаки монстра над собой – и тут же получил по макушке сильный удар – тварь атаковала рогами, к счастью, только по касательной. Да мне и того хватило – от удара я отлетел назад, едва не сбив с ног Домостроева, и тут же почувствовал болезненный укол в ягодицу.

- Продержитесь минуту, - шепнул мне лекарь, и отважно отскочил назад, а я вновь едва увернулся от тройного удара твари. На этот раз я постарался не оставить удар без ответа – поднырнув под руки монстра, я со всей силы рубанул его по пластинам на груди.

Шашка оставила на кости едва заметную царапину и отлетела, жалобно зазвенев. Броня твари не поддавалась ни пуле, ни шашечному удару! Я был полностью беспомощен перед этим Минотавром!

Тем временем, тварь снова бросилась на меня - слишком проворно для своих размеров. Я почувствовал, как меня хватает за плечо огромная лапа, как когти полосуют спину, потом - как меня отрывают от земли и швыряют. Я впечатался в одну из колонн и сполз по ней, чувствуя, что из меня основательно вышибли дух. Револьвер я выронил, но шашку не потерял, правда, толку с неё...

Хотя зря я так - не успел я хоть чуточку оклематься от удара, как тварь вновь набросилась на меня. У неё в руке, на сей раз, оказался массивный, но грубо сделанный топор. Вот тут-то шашка и пригодилась, чтобы блокировать удар... правда, при этом я пропустил удар свободной рукой, и вновь отправился в полёт, правда, недалеко, до следующей колонны.

Я лежал на холодном, влажном полу, покрытом какой-то плесенью, и чувствовал себя говяжьим стейком, а тварь вновь приближалась ко мне с занесённым топором, но теперь я не был уверен, что смогу парировать удар. И, словно этого было мало – внезапно всё моё тело пронзила страшная судорога, а затем…

Мiнотавръ

Глава 9: Тень оборотня

Интерлюдия: Домостроев

Появление того, что называют волшебством или чародейством, скрыто в глубине веков, и никто не может сказать достоверно, когда и как это началось. Для обывателя волшебство существовало всегда. Для учёного человека, вроде меня, есть много вопросов, на которые невозможно найти ответ.

Впрочем, никто особо и не ищет – всех вполне устраивает сложившийся status quo, а те, кого он не устраивает, чаще всего не имеют возможности найти ответы на свои вопросы. Лично для меня сегодня очевидно, что способность к чарам – свойство нервической системы человека, а так называемый «кладенец» - ничто иное, как человеческий мозг. Представьте себе губку, впитавшую воду – в упрощённом смысле, это и есть наш мозг. Однако, «губка» губке» рознь – одни мозги не впитывают энергию вовсе, она у них распыляется в пространство; другие её накапливают, которые меньше, которые больше. И это не зависит от того, как человек распоряжается своим мозгом – например, тот же Дубровский – всего лишь кавалерист-рубака, а кладенец его вчетверо больше, чем у меня, проводящего в мыслях дни и ночи… с другой стороны, я видел много стихийников, которые и кладенец имеют небольшой, и к мысленной деятельности не приучены. Нет-с, не существует здесь никакой определённой зависимости.

Долгое время считалось, что способность к чародейству – некая особенность, данная одним родам и недоступная другим. Вся наша социальная система, по сути, построена на этом факте. Дворяне, по крайней мере, изначально, все были носителями Дара. Если верить летописям, так продолжалось довольно долго, но в нынешнее время не так. Причём перелом произошёл где-то в IX веке нашей эры. К сожалению, с гибелью Византии многие документы по этому вопросу были просто утеряны. Или, возможно, версия о некоем «событии», с которого система дала сбой – более поздняя выдумка, и существующее положение было всегда, просто более удачно скрывалось. Шило вылезло из мешка во время запутанного дела сыновей императора Лотаря I, когда двое младших, но одарённых, пытались оспорить права наследования двух старших, но бездарных, выяснилось, что даже у особ королевских кровей Дар наследуется не всегда. Сложившийся status quoзакрепили Мерзенским уложением 870 года – дворянство отныне зависело только от происхождения, а не от наличия и наполненности кладенца. Хотя, как правило, монархи всегда были самыми могущественными чародеями своей страны – исключения можно было по пальцам пересчитать.

Из самых громких – наш Пётр I. В России вообще к этому вопросу долгое время подходили весьма прямолинейно – право на престол получал тот, кто имел большую способность к чародейству. Однако, когда у Алексия I родился младший и любимый сын Пётр, тот предпочёл указать в духовном завещании его, а не старшего сына Ивана. Из сего едва не родилась вторая смута – сперва бояре, объединившиеся вокруг Софьи Алексеевны, поддержанные стрельцами, фактически, продавили двоецарствие. Затем, Пётр, войдя в силу, устроил буквально гражданскую войну – причём ухитрился воевать на три фронта одновременно – со шведами, турками и боярской оппозицией. Турки Петру невольно помогли – в 1701 году, сразу после Нарвского разгрома, вторжение стадвадцатитысячного турецкого корпуса на юг Малороссии и его стремительный бросок к Казани заставили бывших врагов быстро примириться, и вероломный удар полки «нового строя» с их могущественной артиллерией и (на то время) почти никакими чародеями отражали плечом к плечу со стрелецкими полками, где магом был каждый второй, но при этом оружие было весьма архаичным.

В конце концов, был созван Освященный собор 1702 года примирил враждующие стороны. Именно на этом соборе было достигнуто согласие и в отношении положения дворянства – с одной стороны, дворяне, лишённые Дара, но прошедшие государственную службу на протяжении двадцати одного года (статскую или военную, не важно), равно, как и утратившие на службе здоровье (кроме тех случаев, когда это произошло их самочинным произволом – из-за пьянства, дуэли и т.п.) по-прежнему сохраняли все дворянские привилегии и передавали их по наследству своим детям… вместе с обязанностью служить Государю. С другой стороны, Одарённые также обязаны были служить двадцать один год, с теми же условиями и лишь с немногими поблажками. С третьей – худородные одарённые не были обязаны служить, как высокородные, но, в случае, если они выбирали службу, то получали право личного дворянства. Если их дети наследовали Дар и шли на службу – дворянство их становилось наследуемым.

Утрясание множества мелких проблем заняло ещё почти полвека, и сопровождалось большими потрясениями – в том числе, даже дворцовыми переворотами, включая последний – убийство славного, но, увы, неодарённого Императора Павла I. Это убийство, окутанное завесой молчания, будоражило умы даже сегодня: ходили слухи, что Павел, не будучи Одарённым, искал способы раскрыть свой кладенец…

И эти слухи были отнюдь не беспочвенными. Собственно, эта история повлияла даже на моё нынешнее положение. Я выходец из духовного сословия, но, как носитель Дара, воспользовался Государевой привилегией и, после ранения, получил потомственное дворянство (у представителей духовного сословия здесь было преимущество, они получали потомственное дворянство ещё в первом поколении, независимо от наличия наследников и их одарённости). Но речь не обо мне, а о моём покойном отце, всю свою жизнь служившем настоятелем храма Свв.Косьмы и Дамиана Лейб-гвардии Сапёрного полка на Фурштадтской.

Именно к нему на исповедь однажды пришёл один из участников покушения, на тот момент уже безнадёжно больной чахоткой. Он вручил моему отцу некие записи, которые вынес из спальни Михайловского замка. Эти записи потом достались мне – на то время я уже серьёзно изучал Дар, и сведения, что называется, попали в струю.

Записи были списками нескольких манускриптов, или алхимических трактатов, за неизвестным авторством. Вернее, я сумел из этих разрозненных листов сложить три совершенно разных по стилю написания документа, один из которых, возможно, относился к периоду ранней Римской Империи, другой, вероятно, был написан на Ближнем Востоке или незадолго до, или незадолго после возникновения магометанства. Третий, возможно, был создан в Северогерманских княжествах, Нидерландах или Британии в одиннадцатом – тринадцатом веке. Источники были независимы друг от друга, их авторы использовали разные методы научного поиска, но результат у всех троих совпадал, и представлял собой формулу некоего вещества…

…которое, судя по всему, предназначалось для «пробуждения дремлющего centrum potestatis, то есть, того, что мы называем словом «кладенец».

Я воссоздал формулу – применяемые ингредиенты были не редкими, однако, сам процесс занимал много времени, сил и требовал определённой подготовки – а также мог, без должного прилежания, истощить собственный кладенец соискателя. В итоге, у меня случился штоф опалесцирующего декокта, однако, я так и не решился испытать его – до сегодняшнего дня.

Дубровский, первоначально, числился «пустым», лишённым Дара. Вероятно, после его кавказских приключений, его Дар пробудился, но, как будто, не до конца. Нечто сдерживало его, и мне кажется, по понятной причине – его Дар был из тех, которые общество не принимает. Оборотень не просто использует энергии своего кладенца для трансформации в зверя – он и сам становится зверем на всё то время, пока его Дар поддерживает эту сущность. По иссяканию кладенца происходит обратная трансформация, но только если оборотень не находится под светом луны – в лунном свете он может оставаться зверем, не расходуя дар.

Опасностей тут две: первая заключается в том, что лунный свет может спровоцировать его дар спонтанно. Более того, применение любого типа чар также может (но не обязательно) спровоцировать трансформацию, даже днём и в новолуние. Равно как и достаточно сильная эмоция, страх, гнев, даже радость. А вторая проблема заключается в том, что в «фазе зверя» человеческий разум оборотня словно засыпает, и тело контролирует его звериная сущность.

Я уколол Дубровского очень слабым раствором моего вещества. Такой концентрации не было бы достаточно для того, чтобы раскрыть силы дремлющего кладенца, но с лихвой хватило для того, чтобы снять ту сдерживающую силу, которая «запирала» способность оборачиваться. И результат я сейчас видел своими глазами…

* * *

Тело моего друга изогнулось в конторсии, словно вот-вот сломается пополам; затем – резко выпрямилось, при этом скручиваясь и разгибаясь в совершенно произвольных движениях. Это было похоже на большой истерический припадок или беснование, если бы при этом само тело не менялось. Сначала плечи и шея, затем спина и грудь покрылись густой чёрной шерстью. Руки удлинились, налились мускулами, на пальцах выдвинулись когти, но самое страшное происходило с лицом. Оно словно сплющивалось, верхняя часть черепа (и, в целом, та, где содержится мозг) съехала назад, а челюстно-лицевой аппарат выдвинулся вперёд. Губы стали тонкими, из-под них показались внушительные клыки…

От такого зрелища замер даже минотавр. А вот Дубровский и не думал терять инициативу – одним прыжком он бросился на своего врага. Минотавр отреагировал с запозданием, и всё-таки сумел задеть рогом по груди моего приятеля; удар, который проломил бы грудную клетку у Дубровского в его человеческой ипостаси, зверя лишь несколько сбил с траектории. Он пролетел мимо чудовища и врезался в одну из дверей, но в полёте успел крепко схватить минотавра за рога, и швырнуть в другую дверь с такой силой, что та буквально вылетела из петель и рухнула прямо на тварь. За дверью оказалось крохотное помещение, в котором на узких нарах сидел согбенный старичок с блаженным выражением на сморщенной, как печёное яблоко, физиономии.

Дубровский вскочил на ноги мгновенно; минотавр, впрочем, тоже встал, отбросив с себя тяжёлую дверь.

- О, коровка… - дребезжащим голосом сказал старичок, блаженно улыбаясь. Дубровский громогласно зарычал и бросился на трясущего головой минотавра.

- О, пёсик, - прокомментировал дедуля. – Хорошая собачка…

Минотавр выставил вперёд рога, но Дубровский нырнул под его голову, как заправский волк. Послышался хруст, затем минотавр, хаотично дёргая руками, всё-таки отшвырнул от себя волколака, но в руках у Дубровского остался кусок его костяка, а у минотавра на груди, соответственно, зияющая рана. Врезавшись в косяк двери камеры, в которой сидел блаженный дедуля, Дубровский упал на четвереньки – и тут же бросился на минотавра вновь.

- Пёсик, не обижай коровку, ей больно, - попросил дедуля. Минотавр заревел – не то от боли, не то от ярости, но хрип захлебнулся в звуке удара и хрусте ломающихся костей. Массивная туша врезалась в один из столбов и сползла на пол, но на неё тут же приземлился Дубровский, прыгнувший, кажется, одновременно с ударом. Он опустил голову, а затем резко поднял – и из шеи твари ударил фонтан крови.

- Пёсик кушает коровку, - блаженно улыбаясь, говорил дедушка. – Ам-ням-ням… приятного аппетита, пёсик!

Тело минотавра била агониальная дрожь, а Дубровский продолжал рвать его – клыками и когтями. Наконец, тварь затихла, а я, очень-очень осторожно, попытался просмотреть кладенец Дубровского…

Он был полон более, чем на три четверти! С ума сойти! Мы же находились в подвале, свет луны сюда не достигал – отчего же он вовсе ничего не потратил… почти не потратил? Или у него столь большой кладенец?

Впрочем, всё сие вовсе не имело значения по сравнению с тем фактом, что, после смерти минотавра, Дубровский, кажется, потерял к нему интерес, и принялся осматривать зал в поисках новой цели. Даже полоумный дедуля затих – он понял, что следующим блюдом «пёсика» может стать он сам.

А потом сияющие изнутри глаза зверя, очевидно, прекрасно видящие в темноте, остановились на мне. И я понял одну простую вещь – открыв кувшин с джинном, я совершенно не подумал, что его надо будет потом как-то затолкать обратно. И для зверя я не его приятель, лекарь Домостроев, а просто ещё один большой кусок живой плоти…

Дубровский - оборотень