Дублеры

Часть 1. Экипаж

Голубев сидел в рубке один – насколько это было возможно на корабле, где рубка отделялась от прочих помещений лишь тонкой ширмой, изображавшей дверь. В щелку за ним наблюдали встревоженные глаза Джи Мин. Или Мин Джи – Евгений вдруг поймал себя на мысли, что по возвращении ему первым делом захочется поймать того, кто выбирал для рейса именно этих девушек и настучать шутнику по башке чем-то тяжелым и корявым. Но – повезло этому неизвестному шутнику, а вот ему, капитану Голубеву, не очень. Хотя это еще как сказать…

Он снова поглядел в иллюминатор, за которым стремительно пролетали облака. В очередной раз в голове всплыла тоскливая мысль:

– Ну почему именно я?

Но пискнувший компьютер намекнул, что расчет – наконец-то, после введения последних данных наблюдений, обещавший выдать достоверный результат – закончен. И капитан с опаской перевел взгляд на экран, где программа в трехмерном изображении нарисовала полученные результаты.

Вполне, кстати, ожидаемые – но все равно Евгению при взгляде на них остро захотелось завыть и побиться головой о стену. Вот только стены в рубке были полностью закрыты приборами, а выть капитану по должности было не положено, поэтому он, ткнув пальцем в транспарант «общее оповещение», произнес очень ровным и спокойным голосом:

– У нас есть две новости, и начну с хорошей: мы не утонем.

Глава 1

«По окончании учебного заведения выпускник обязуется отработать три года на предприятии по выбору института либо оплатить стоимость учебы с учетом процентов по целевому кредиту». Это строчку в контракте на обучение Женька вспоминал чуть ли не каждое утро, открывая дверь в лабораторию. В красивую светлую лабораторию старинного института, расположенного во вполне приличном подмосковном городишке – вот только и в лаборатории, да, пожалуй, и в самом институте делать было абсолютно нечего. Институт не закрыли много лет назад по каким-то более ностальгическим, чем политическим причинам, и государство все еще выделяло ему мелкую копеечку. Скорее по инерции, чем в ожидании каких-либо результатов, но все же выделяло.

Женьке работа в институте не нравилась даже не из-за грошовой зарплаты – на жизнь хватает, и ладно, тем более что шансов выплатить «затраты на обучение» даже и без учета «процентов по» всяко не было. Сын и внук инженеров, он радовался самой возможности получить инженерное образование, а три года – они все равно пролетят почти незаметно. Да и опыт какой-никакой на работе получишь, а люди «с опытом работы» на рынке ценятся гораздо выше новичков. Но вот интересной эту работу назвать было нельзя в принципе: невозможно хоть как-то охарактеризовать то, чего нет. То есть тема-то у лаборатории была, и по ней каждый квартал писался отчет для дирекции, а раз в год – вообще в отраслевое министерство. Но у Женьки создавалось ощущение, что всем эти отчеты неинтересны настолько, что даже титульную страницу никто не читает. По крайней мере Кира его наверняка не читала, иначе не отправила бы выполненный тогда еще «стажером» документ, никоим образом его не прокомментировав.

Ну а Женька, едва лишь успев ознакомиться с тем, что в лаборатории именовали словом «работа» и озадаченный как раз написанием этого самого годового отчета, порезвился от души. Прочитав аналогичные документы за предыдущие семь лет, он решил слегка «расшевелить это болото» и кроме собственно отчета вписал туда и «предложения по применению» разработок института. Вот только гордость за полученный в институте «платиновый поплавок» не позволила написать что-то вроде «обмотать синей изолентой для красоты» – хотя написанное по сути от этого отличалось не сильно…

Тем не менее что-то делать все же требовалось – Кира требовала, и теперь Женька с грустью смотрел на плавно вращающийся в глубине мерцающего трехмерного экрана модуль. Вроде бы неплохой модуль получился… разве что торцевой шпангоут слегка поправить. Женька повернул модуль торцом к себе и задумался.

– Ты это Кире собрался показывать? – поинтересовалась неслышно возникшая за спиной Надя. – А где у тебя напряжения?

– Нету напряжений, мне еще крепления посчитать осталось. После обеда готовы будут.

– Не будут – Надя изобразила демонический хохот – Киру в дирекцию срочно вызвали, еще с проходной, она приказала на десять собрание перенести. И, судя по всему, сегодня собрание будет надолго: техникам велено обед всем принести. Я, собственно, к тебе с этим и пришла: тебе что заказывать?

– А почему тогда ты?

– Потому что Галя на сегодня отпросилась, а Люда еще не пришла, у нее вторая смена. Ну не сидеть же нам голодными? Я, во всяком случае, не собираюсь. Будешь пурчель тухляр?

Кира пришла в лабораторию уже ближе к одиннадцати, и пришла не одна: с ней был Кирилл Михайлович. Женька так близко замдиректора института видел вообще второй раз в жизни, и то если первым считать случайную встречу у проходной. Поэтому ему стало как-то неуютно, когда Кира, кивнув в его сторону, сообщила начальству:

– Вот он, гений наш юный.

Но происходившее далее заставило забыть и о «неуютности», и даже о голоде – хотя обычно рутинное «производственное собрание лаборатории» затянулось до семи вечера…

– Итак, мальчики и девочки, я принесла вам радостную весть: в кои-то веки высокие сферы заинтересовались тем, что мы должны делать. И теперь нам предстоит это сделать, а отдуваться за всех придется, видимо, мне. Но вы не волнуйтесь: шкуру я с вас спустить успею, причем наиболее зверским способом…

– Позвольте мне, Кира Владимировна – замдиректора был не очень давно назначенным «варягом» и еще не проникся давней традицией института обращаться только по именам. – Как вы все знаете, ООН поддержала проект создания постоянной научной базы на Марсе, и наша Родина в этом проекте заняла почетное место…

– …извозчика – шепотом прокомментировал Женька, но Кира услышала и взглядом пообещала ему страшные кары в ближайшем будущем.

– Однако в Администрации обеспокоены тем, что головной завод уже несколько отстает от графика строительства транспортного корабля. Поскольку наш институт имеет уже практически готовый проект упрощенного транспортника, в верхах решено на всякий случай построить и корабль-дублер, и эта честь досталась нам. Ну а поскольку сам проект является плодом работы именно вашей лаборатории, то именно вы и будете его воплощать. Надеюсь, вы справитесь – тем более, что кроме повышения зарплат за выполнение работ в срок ожидаются и значительные премии. С деталями вас ознакомит Кира Владимировна – и, закончив свою «вдохновляющую» речь, начальник соизволил величественно удалиться.

– Ну что же, господа товарищи, торжественную часть будем считать закрытой, и перейдем к праздничному концерту. Институту выделили приличное финансирование, и мы отъедаем почти четверть из него.

– Ну хоть экран нормальный купим, а то это постоянное мерцание меня скоро до истерики доведет – хмыкнул Женька. – Или денег даже на новый экран не хватит?

– Хватит. Институту на проект выдали миллиард, из которых почти четверть выделяется именно нам. Только учтите: из этой суммы будут оплачиваться и все заправки нашего «Енисея»…

– Какого «Енисея»? – удивилась Надя.

– Нашего. Лаборатории для строительства транспортника выделен персональный «Енисей». Новый, только что с завода.

– А разве их еще делают?

– Нет, конечно, но наш все двадцать три года простоял в гермокапсуле. Так что…

– И вы хотите поднять марсианский транспорт «Енисеем»? Он же до семи тонн…

– Женечка, солнышко ты наше, а кто предложил собирать корабль из пустых бочек? Или ты думаешь, что в Администрации президента инженеры с чувством юмора сидят? Так что придется работать с тем, что есть – и работать придется. Учтите, нам поставлен ультиматум: или через три года транспорт-дублер будет висеть на орбите в ожидании экипажа, или институт закрывают нахрен. Замечу для всех, кроме Жени: институт собрались закрывать уже этим летом, а Женина дурацкая идея дает шанс протянуть еще года три. Ну а если работа будет сделана, то сохраниться и дальше – так что все сегодня скидываемся и устраиваем этому юному гению банкет. Потому что насчет повышения зарплат дирекция не пошутила, уже со вчерашнего дня для лаборатории базовая ставка инженера определена в пять тысяч…

– Ну ты, Жень, действительно гений: эдак инженером работать будет выгоднее чем менеджером-нефтяником – засмеялся Володя. Ему, наверное, в его полста с небольшим зарплата больше тысячи и во сне не виделась. – Интересно, а сколько же тогда начальству-то положат?

– Он идиот, – сердито ответила Кира, – он ведь предложил корпусные секции прямо на орбите болтами свинчивать. Так что нам еще предстоит практически с нуля стыковочные узлы разработать, найти, кто сможет динамику стыковки рассчитать, договориться с военными о выделении их буксиров. А вы, Володя, не беспокойтесь, с вашим мехматовским образованием зарплаты начальства подсчитать не выйдет… он же под эту болтовую конструкцию обоснование сделал, мол будет она впятеро дешевле собранной на Земле! Так что начальству – премии, ну а нас тихонько прикопают где-нибудь под кустиком. Правда, через три года, а не сразу, так что времени порезвиться у нас хватит.

– Как на болтах? – несмотря на свои сорок пять и заслуженную репутацию лучшего механика отрасли, Надя была весьма наивна. Знала об этом и всегда на всякий случай подозревала подвох.

– Вот так, ручками. Простым гаечным ключом… Для доставки ручек этих, кстати, институт выделил «Корвет-T».

– Вот уж «герои» счастливы будут – ехидно прокомментировала тихонько сидящая в углу Люда. Очень ехидно – и очень веско, поскольку одним их «героев», как традиционно называли членов гражданского отряда космонавтов, был ее родной отец. – Надо будет их порадовать.

– Можешь не радовать, пока еще неизвестно, к какому отряду институт припишут. Обрадуешь раньше времени, а потом им расстраиваться придется – хмыкнула Кира. – Время придет – сама порадую.

– Нет, я все же не понимаю, как Женя собирается болтами стягивать модули… – продолжила своё Надя, – разве что через нулевой шпангоут на выноске?

– Что за шпангоут на выноске? Кстати, Женя, ты обещал показать этот модуль сегодня, его можно хоть посмотреть? Интересно все же, за что нас будут вешать и четвертовать.

Женька с очень печальным видом выставил экран на максимальный обзор, а затем запустил программную модель. «Молодые» сотрудники лаборатории (коими считались все, не достигшие еще сорокалетнего рубежа) с интересом смотрели на плавно крутящийся «кусок транспортного корабля», «старшая» же «группа» начала довольно откровенно хихикать.

– Ну а этикетка где? – серьезным тоном поинтересовалась Кира.

– Какая? – не поняла Люда, – при таком масштабе шильдик все равно не видно, и он вдобавок внутри ставится…

– С маркой пива, это же у него старинная алюминиевая пивная банка изображена.

– Не пивная, а от «Пепси» – у пивной край ровный…

– Женя, а можно силовой набор? – казалось, что Надя не слышит обсуждения тары для газированных напитков. Женька, вздохнув, «снял» с модуля оболочку.

– А что, вполне может получиться, только давай-ка, молодой человек, болтов поставим не шесть дюймовых, а двадцать четыре М-десятых. Дай-ка напряжения… а теперь тридцать шесть «восьмерок»… нет, вертай назад.

Кира с интересом смотрела на старую подругу. Наконец не выдержала:

– Вы что, всерьез собираетесь этим заниматься?

Надя повернулась, и глаза ее блеснули радостью узнавания:

– Кира, этой шутке лет уже больше, чем нам с тобой вместе взятым. Я не видела, но читала, что десять вбитых друг в друга старинных банок с «Пепси» можно было легко держать горизонтально за крайнюю, только если они еще не открыты. А десять пустых, хотя они и в сто раз легче, разваливаются: жесткости конструкции, которая создается как раз оболочкой под давлением, уже не хватает. Профили шпангоутов придется, конечно, пересчитывать, но в принципе конструкция рабочая. И, в любом случае, что мы теряем?

Глава 2

«Остерегайся удара зюзьгой!» – именно этот плакат встречал каждого входящего в «котика». «Котик», как ласково в институте именовали Комплекс обработки титановых изделий, располагался в одном из самых старых цехов институтского «экспериментального завода». Каждому, кто вступал в стройные ряды институтских работников, первым делом сообщали, что этот цех именуется не иначе, как «царская конюшня»: царской, потому что он никогда в собственности царя не был, а конюшней, понятное дело, потому, что в цеху и конюшни никогда не размещалось. Но снаружи цех выглядел полностью названию соответствующим – если подразумевать здание, которое с царских времен ни разу не ремонтировали. Однако внутри…

Говорят – «старожилы» институтские говорят, а им говорили старожилы тех времен, когда нынешние были еще юными стажерами – что когда-то в «царской конюшне» располагался настоящий заводской цех, в котором стояло множество токарных станков, на которых работало множество рабочих. И по стенам висело множество разнообразных «плакатов по технике безопасности». Сейчас людей в герметичном, заполненным аргоном цехе работало немного – ровно один человек, а вместо токарных станков стоял огромный роботизированный «котик» – но плакаты по-прежнему занимали почти все пространство стен. Наверное – подумал Женька – их стало гораздо больше, ведь раньше-то две стены состояли из окон, а теперь в белоснежной, напоминающей хирургическое отделение больницы коробке цеха окон за ненадобностью не было. Свет – был, но и его включали в те редкие минуты, когда внутри находились люди… Так что плакаты висели в темноте, за исключением одного, вмурованного в пластик входной двери – но ведь традиция!

Традиций в институте было много. Традиция называть друг друга по именам по слухам тянулась еще со времен Советского Союза: таким образом тогдашние «секретчики» как-то защищались от иностранных шпионов. С тех же времен в меню институтской столовки всегда было изумительное молдавское блюдо с названием «костица де пурчель кукляр», которое – так же по традиции – все именовали исключительно как «костища де пурчель тухляр». А еще была традиция присутствия разработчика в цеху при изготовлении первого рабочего экземпляра его изделия – и поэтому Женька сидел в кабинете начальника цеха (или кабине управления «котиком») и сквозь сверхпрочное стекло наблюдал за тем, как «в муках рождается» новый модуль.

Лет сорок назад «котик» был, вероятно, шедевром станкостроения, но теперь, когда космические корабли делались почти целиком из углепластика, комплекс поддерживался в рабочем состоянии лишь для того, чтобы пару раз в год срочно изготовить какую-то сильно нестандартную деталь – да и то в основном для кораблей обычных, которые по воде плавают. И отвезли бы его на свалку вместе с закрытием института, но появилась внезапно новая задача – и «котик» ожил.

Надя была права в одном: пересчитывать пришлось много. И расчеты показали, что предложенная Женькой алюминиевая конструкция «не сыграет», но вот если сделать почти то же самое, но из титана, то получится очень даже неплохо. И вот уже восемь модулей успели даже получиться, когда внезапно возникла новая задача: к программе как-то присоединилась Корея и один из модулей был доработан для установки их довольно нестандартного оборудования – Женькой и доработан, и теперь он наблюдал, как эти «доработки» воплощаются в металл.

Вообще-то все оборудование «Международного пилотируемого транспортного корабля» было более чем «стандартным»: на корабль-дублер и все системы ставились дублирующие, давно отработанные на летающих (и даже уже нелетающих) машинах. Например, вся система жизнеобеспечения была взята с наземного «дублера» орбитальной станции, лет уж пятнадцать назад сброшенной в океан. Система ориентации – с «дублера» действующей лунной орбиталки, а энергетика…

Предложенные «на конкурсной основе» отечественные ядерные реакторы «проиграли» и на основной транспортник были поставлены реакторы французские. Чистая политика: при том же весе французское изделие давало в полтора раза меньше электричества. Зато цена у него было вдвое больше – и, понятно, большими оказались и суммы взяток ООНновским чиновникам от космоса. Ну а «дублер»-то делался «за свой счет», и потому «лишь бы подешевле». Причем реакторов было готово две штуки, и потому для «дублера» как нельзя лучше подошел так же «проигравший конкурс» немецкий ионный двигатель. Немцы-то, по дури своей, заложили в проект «обещанные» двадцать мегаватт, а на «штатном» транспорте оказалось доступно лишь четырнадцать.

Вот только «творение сумрачного тевтонского гения» существовало лишь в одном экземпляре, причем экземпляре стендовом, в котором кое-какие важные операции приходилось выполнять вручную – но платить за полноценную установку никто не захотел. В особенности не захотели получившие от ООН дополнительное финансирование чиновники: МПТК как-то незаметно превратился в МПСК – став вместо «Международного» «межпланетным», а вместо «транспортного» «спасательным», и облегчив тем самым бюджет проекта на пару миллиардов. И хотя за «спасателя»-то теперь платили злобные буржуины, это был еще вовсе не повод выделять дополнительное финансирование каким-то конструкторам. Но все равно за двигатель немцы тоже хотели денег получить, так что лаборатория «приросла» еще и «группой двигателей», целиком состоящей из немецких инженеров с «Сименса». А теперь ещё и корейцы…

Ходили упорные слухи, что янки лет десять назад были просто в шоке, узнав, что большую часть разработок военной электроники для них велась в коммунистической Корее. Коммунистам очень были нужны деньги, и американские подрядчики Пентагона как-то очень быстро проторили тайные тропы в «страну дешевых инженеров». Женька в слухи особо не верил – не верил, пока корейцы просто не пришли в институт с предложением выделить им один модуль «для научной работы». Предложив за это складную фазированную антенну площадью в семь тысяч метров и весом в сто килограмм, и систему связи, позволяющей с марсианской орбиты на стоваттном канале транслировать живое видео. Наверное, слухи все же были основаны на чем-то реальном.

Но додумать эту мысль Женьке не удалось: дверь в кабину открылась и на пороге появилась взъерошенная Кира. Она вообще после получения настоящей и интересной задачи забыла, казалось, что женщинам – даже пожилым – нужно обращать внимание на собственную прическу, но сейчас она выглядела так, как будто волосами подметала улицу:

– Заканчивай с медитацией, есть занятие и поинтереснее. Пойдем быстрее… Василий Иванович, вы без этого лоботряса справитесь? – поинтересовалась она у сидящего тут же начальника «котика», но ответ ее, похоже, уже не интересовал.

– Значит так, наш юный гений, сообщаю последние и очень важные для всех нас новости. Тебе первому сообщаю, так что цени! «Героев» институту не выделили, точнее, они все отказались летать на «Корвете». Военные даже разговаривать на эту тему не захотели, так что нам очень повезло, что папочка нашей Люды даже на пенсии допуска к полетам не потерял и согласился слегка тряхнуть стариной.

– Так это же замечательно!

– Куда уж замечательнее. У нас есть пилот, свой, заметь, лабораторный пилот. И еще есть с сегодняшнего для две ставки техников-космонавтов.

– Отлично, значит сами все сделаем и премию ни с кем делить не будем.

Кира остановилась, поглядела на Женьку демонстративно печальным взглядом:

– Ты уже знаешь, как ставки эти будут крутить винты в невесомости? Придем в лабораторию – расскажешь. А пока ставки есть, но людей для них нет. Есть только один кандидат, точнее – кандидатка, Лена Казарина – ее из отряда «героев» отчислили. Отчислили за дело, но других кандидатов вообще нет. Мы с Надей по возрасту не проходим, Люду отец не пускает… все остальные «молодые» по здоровью не пройдут, я уже выясняла. Почти все. А ты, мне помнится, как-то говорил, что и сам полетать не против?

– И сколько мне учиться на пилота? Года три хватит?

– У нас, между прочим, «Корвет-Т», и «Т» означает «туристический», а не «транспортный», как думают некоторые юные воображалы. Трехмесячный общий инструктаж – и можешь лететь «манекеном». Вдобавок я отъела лаборатории ещё двадцать миллионов, а за деньги в Центре подготовки тебе проведут и персональный двухмесячный курс монтажника-невесомщика.

– За сколько? Да за двадцать миллионов можно вообще всех героев к нам дворниками нанять!

– Я вижу, что у молодежи совсем авторитет потеряла, дурой меня считают… Курс сам двести сорок тысяч стоит, а еще к нему практика – сорок авиавылетов с имитацией невесомости, с отдельной оплатой. Дорог нынче керосин, но деваться на самом деле некуда. Потому что герой твоей винтовой сборке будет уже полгода учиться, даже если мы его и сманим, и все равно что-нибудь, да запорет. А отвечать мне? Уж лучше я за тебя отвечу, по крайней мере тебя-то мне живьем сожрать никто не запретит… Ну чего, согласен или мне в прессе конкурс объявлять?

– Согласен… а куда это мы пришли?

– Узнать, согласна ли с твоим согласием наша медицина. Ты что, в медсанчасти еще ни разу не был? Хотя верно, если бы был, то уже не годился бы… Ну чего дверь загораживаешь? Пошли уже, гений пепси-колы…

Глава 3

«Он с раннего детства мечтал о небе» – так обычно писалось в биографиях знаменитых космонавтов. И летчиков, но, как правило, это мало соответствует истине. Почему-то как раз знаменитыми становились те, кто в детстве думал о вещах гораздо более прозаических. О получении хороших отметок в школе, о том, как помочь бабушке перейти дорогу…

Лена Казарина не мечтала даже о таком. Потому что бабушка ее ходить вовсе не могла – давняя авария, перелом позвоночника. И целью жизни девочки Лены было выучиться на врача, а затем бабушку вылечить. И первой цели девушка Лена достигла, даже невзирая на то, что бабушка ее помощи не дождалась. Ну, почти достигла…

У людей встречаются самые разные таланты, но чаще они с работой все же не связаны. Кто-то поет, как оперный певец, но работает слесарем. Кто-то рисует почти фотографического качества портреты, но для прокорма семьи выращивает коровок на ферме. Талант Лены был скрыт от посторонних до тех пор, пока не отправилась она после окончания института в туристическую поездку. В Сибирь, рыбки половить на студеной речке Тунгуске, в компании таких же свежеиспеченных медиков.

Тунгуска – речка большая, и чаще надкаменная, чем Подкаменная, так что в Байкит, откуда было решено начать маршрут, в межень даже катера ходить не рисковали. Поэтому пришлось группе добираться до цели на самолете. То есть они так решили добраться…

Самолет был невелик, и Лене место нашлось лишь в кресле рядом с пилотом. Из Красноярска до Байкита и лететь-то недалеко, по сибирским меркам совсем рядом, но старенькая «Чессна» напрямую все же не дотягивала. С тремя посадками зато должна была долететь – но уже после второй дело как-то не заладилось. Пилот с видимым трудом посадил самолет на окраине какой-то деревушки…

Пятеро юных врачей диагноз поставили почти мгновенно: обширный инфаркт. Шансов на выживание в условиях сибирской деревни – ни малейших. Вот если бы был второй пилот – до Красноярска-то всего верст четыреста, да и ветер вроде попутный… Но второго пилота не было.

Когда потом, уже в Красноярске, у Лены спрашивали, как она решилась на такое, девушка отвечала просто: «Ну я же видела как он сам-то самолетом управляет!» На самом-то деле лукавила, спасенный ею пилот все же рассказывал ей про управление и даже разрешил ногами в педали поупираться (не сильно, а чтобы понять как) и руками за штурвал подержаться: в далеком прошлом машина была сделана как учебная. А талант Лены как раз и заключался в умении быстро «понимать» машины. Ну, хотя бы в общих чертах, все же в Красноярске шасси самолету Лена сломала.

А в отряде гражданских космонавтов кто-то очень сильно заинтересовался «врачихой, которая смогла освоить самолет, посидев пару часов в пассажирском кресле». Заинтересовался достаточно, чтобы Лена получила официальное приглашение. Долго врач Казарина не раздумывала: два-три-четыре полета – а затем практически синекура до конца жизни явно лучше нудной и, будем честными, физиологически неприятной карьеры практикующего врача…

За приглашением последовали восемь лет интенсивной подготовки, восемь долгих лет изнуряющих тренировок и изучения многого такого, о чем нормальные люди и представления не имеют. Затем – два коротких полета «манекеном», в ходе которых стажер Казарина отработала проведение полостных операций в невесомости. И наконец – назначение в экипаж и утверждение на полеты.

И все это затем, чтобы при традиционном представлении экипажей какой-то хрен с горы небрежно заметил:

– Не пойдет, у этой рожа не фотогеничная.

Фотогеничной ничья физиономия на следующий день после «женских» гормональных таблеток не будет, если, конечно, эта физиономия тоже женская. Как доктор, Лена это знала очень хорошо, у всех девочек отряда так было. У всех трех, как и нарастающее в этот день раздражение. И именно раздражение подтолкнуло Лену к вполне, впрочем, естественному ответу:

– А ты, весь из себя такой красивый, давно ли на харю свою козлиную в зеркало глядел?

Обучение космонавта – дело чрезвычайно трудоемкое и напряженное, ведь в человека за какие-нибудь семь-восемь лет нужно впихнуть минимум три-четыре университетских курса разных знаний. И прогнать через пять-семь курсов уже практических, каждый из которых обычные люди осваивают года за три – так что давно уже в Центре подготовки не удивлялся вопросам со стороны курсантов на тему «а кто у нас нынче президент» или даже «а что в последние годы по телевизору интересного было». Поэтому мимо Лены как-то проскочило назначение того самого красивого с козлиной харей вице-премьером по науке и личным представителем президента в Роскосмосе…

Поначалу, оказавшись внезапно «совершенно свободной» – а приказ об отчислении из отряда был подписан сразу же по окончании «представления» – Лена о дальнейшей своей жизни не задумывалась: обида затмила все прочие чувства. Но когда на следующее утро ей позвонил замначальника Центра и извиняющимся голосом сообщил, что служебную квартиру нужно будет освободить до конца недели, направление ее мыслей изменилось.

В самом городке ей явно ничего не светило. Посещение же медицинских учреждений в соседних населенных пунктах врача Казарину и вовсе опечалило: мало того, что при отсутствии интернатуры (которая так и не была пройдена из-за смены деятельности) ее могли взять разве что на должность операционной сестры, но, оказалось, что и для этой работы ее подготовка не подходит. Лена могла в одиночку сделать операцию на открытом сердце – в невесомости, но вот наземная медаппаратура, как выяснилось, была ей уже совершенно незнакома. Слишком быстро все в медицине меняется… К тому же медицина – это серьезный бизнес, и появлению конкурента (хотя бы и потенциального) в нем никто не рад.

Оставался лишь один вариант действий: вернуться к родителям, попытаться восстановиться в институте, снова на шестой курс: по новому положению к интернатуре допускались с перерывом не больше года после его окончания. И надеяться, что в тридцать четыре она успеет просочиться обратно в медицину… Однако воплощать этот вариант Лене так и не пришлось. Она уже паковала чемоданы, когда в дверь уже не ее квартиры позвонила пожилая сухощавая женщина:

– Извините, вы – Лена Казарина? Я не знаю вашего отчества…

– Просто Лена. Вы въезжаете в эту квартиру? Мне нужно еще буквально полчаса…

– Нет, я не въезжаю. Меня зовут Кира, просто Кира – женщина усмехнулась, – и я хочу предложить вам работу. Я – начальник лаборатории механики, и мне, нам всем очень вы нужны.

– Боюсь, что вы несколько не по адресу, слесарными навыками я не обладаю, да и не желаю обладать…

– Я тоже, лаборатория занимается механикой оболочечных конструкций. Раздел физики такой – механика, и я все же доктор именно физмат наук. Мы сейчас строим, если вы слышали, корабль-спасатель для марсианского проекта, и нам срочно нужны космонавты. Лучше всего – с допуском к полетам, а кроме вас, других таких в стране нет. Безработных, я имею в виду.

– Интересно…

– Зарплата у нас стандартная, инженерная ставка…

– Немного…

– … нулевой категории. Пять тысяч в месяц, плюс полетные отдельно – и полетных будет в избытке.

Лена на секунду задумалась, но не по поводу того, соглашаться ли на предложение этой «старушки», а по поводу размера зарплаты: даже в отряде ставка была втрое меньше. Нулевая же категория была лишь у…

– Я согласна. Но сразу предупреждаю: на реактор я не сяду, так что решайте сами, брать меня или нет.

– Реакторами, слава богу, занимаемся не мы. У нас – «Енисей» с «Корветом». С Корветом-Т, если вы о таком слышали.

– Разве он еще существует? Его вроде бы до моего рождения делали…

– Зато сделали неплохо. Сейчас у него остался летный ресурс почти в сотню посадок, а электронику всю новую поставили. И шесть комплектов движков с консервации достали – так что даже простоев особо не ожидается.

– Осталось только изучить пилотирование этого антиквариата…

– Пилот у нас есть, даже с опытом полетов на Корветах – правда не на «туристах». Так что летать будете пассажиром, а что там делать – я расскажу. Но сначала, раз уж вы согласны, поедем устраиваться в вашу новую квартиру: у Института свой жилфонд. Старый, правда, но вполне пристойный, а вещи и завтра перевезем. С руководством Центра я уже договорилась…

В машине, которую Кира вела по трассе с явным превышением скоростного режима, Лена чуть поглубже обдумала неожиданное предложение. Нет, отказываться она не собиралась, но кое-что прояснить все же следовало. По медицинским показаниям, ведь та самая «таблетка» уже через неделю должна будет ее превратить на несколько дней в неуправляемую стерву – если уже послезавтра не проглотить еще одну. Да и где бы эту одну еще достать? Ведь в аптеках-то такие пилюли не продают.

– Скажите, Кира, а когда у вас планируется полет? Дело в том, что по расписанию я собиралась лететь на прошлой неделе…

– Что? А, понятно… Нет, Лена, больше не глотайте эту гадость. Вам ведь еще детей рожать, а график полетов мы с вами согласуем. Рейсы короткие, на неделю максимум, так что полетаете без химии. Ну а в нужное время будем делать «Енисею» профилактику. Как раз после трех стартов.

– Но у «Енисея» профилактика после пяти…

– У нас – после трех. «Енисей»-то у нас всего один, а летать придется много. Всего на этом этапе летать придется раз двадцать, а дальше посмотрим. Первый полет – месяца через три, но вам особо посачковать эти три месяца не получится: будете осваивать новую профессию. Работа-то нетрудная, но все же подучиться придется.

После быстрого осмотра квартиры – небольшой, двухкомнатной и действительно очень старой, но очень приличной – Кира повезла Лену в институт, знакомить с сотрудниками.

– Итак, мальчики и девочки, позвольте представить нашу новую сотрудницу. Доктор Лена Казарина, наш новый техник-космонавт. Предупреждаю всех: с вопросами по своим болячкам к ней разрешается обращаться в любое время, но исключительно в условиях невесомости. Тех же, кто будет приставать к ней с жалобами на здоровье при одном «же», я лично излечу так, что вообще забудете как болеть.

– Очень приятно – отозвался самый молодой член коллектива. Мужского полу.

– А это, Лена, тот самый гад, из-за которого все мы вкалываем как проклятые. Именно он первым придумал ту работу, осваивать которую вы и будете следующие три месяца. Зовут гада Женей, но он отзывается и на кличку «гений», и на «эй, ты, как тебя там». Редкостной души человек, так что когда вам захочется его удавить где-нибудь в тихом уголке, помните: перед вами будет стоять большая очередь. А вам ведь захочется, так как обучать вас будет именно он…

– Не слушайте ее, – прервала тираду другая, невысокая и вроде как чуть более молодая дама, – я – Надя. Поскольку вам работать предстоит непосредственно с Женей, можете удавливать его невзирая на очередь. А это – ваш стол. Тут можно хранить свою кружку, сахарок, прочие припасы. Больше ни на что вам стол не понадобится, так как почти все время вам придется проводить в КИСе. И по всем возникающим вопросам обращаться к нам. Ну а к кому с каким – вы быстро разберетесь. Так, молодые люди, быстренько представьтесь даме – и за работу.

– Володя – к Лене подошел «мужчина неопределенного возраста», – кабельные системы.

– Вальтер – высокий блондин произнес имя вроде бы с акцентом, как «Валтер», – мотор. Ну, как это есть… двигатель.

– Люда, все от кружки кофе до документации по объекту.

– Галя, техник…

– Вера, канализация…

– Ну, на сегодня хватит – подвела итог Кира после того, как все три с лишним десятка сотрудников произнесли свои имена и еще какие-то (иногда даже понятные) слова. – Сразу вы все равно всех не запомните, но со временем освоитесь.

– Я уже всех запомнила, нас учили запоминать.

– Ну и отлично. Пропуск на вас уже готов, сейчас его пришлют и вы идите отдыхать. А завтра – или послезавтра, если вам будет удобнее, потихоньку займемся делом. А дела у нас интересные, вам понравятся…

Глава 4

«Нет такой светлой и возвышенной идеи, которую русский человек не сумел бы выразить в ёмкой матерной форме». Сентенцию эту произносят многие, но совсем немногие не забывают изложить ее в полном и правильном варианте – в котором ключевым словом является «ёмкой», а вовсе не «матерной». Что может быть возвышеннее, чем подготовка к колонизации новой планеты? Но когда в процессе этой подготовки приходится подолгу висеть на безынерционной подвеске вниз головой, причем в скафандре, то времени на произношение чего-то вроде «подвиньте, пожалуйста, модуль 23ТК17-5 чуть-чуть левее» почему-то катастрофически не хватает. Да и не каждый оператор сразу поймет, какой именно из расположенных в зале Контрольно-Испытательной Станции (КИСа) двух десятков модулей имеется ввиду. А вот краткое, и, казалось бы, очень неконкретное общенародное название любого творения человеческого разума почему-то в каждом конкретном случае любым русским человеком понимается абсолютно однозначно.

Впрочем, Лену Казарину такое висение даже и утомляло не сильно: все же восемь лет «космической» подготовки помогали. Да и к скафандру врачиха давно уже относилась так же, как иные к домашнему халату: вещь привычная и вполне удобная, хотя в театр в ней идти и неловко. А вот «гений» явно чувствовал себя очень некомфортно – и, к удивлению Лены, оказалось, что напарника и в самом деле большинство населения КИСа звали именно «гений», а чаще – как раз «эй, ты, как там тебя». И делалось это вовсе не потому, что имя его было больно сложным: просто таким образом ветераны Института показывали молодому, что он еще не совсем дорос до полного вливания в коллектив. Хотя и стремительно к этому идет.

Лишь в заключительные дни тренировок она услышала, как рабочие все чаще называют напарника «Евгением Алексеевичем» – и поделилась наблюдением с Кирой:

– Похоже, что КИСовцы признали Женю своим.

– Своим он станет после пары полетов, когда его все просто по имени звать будут – усмехнулась та. – В Институте традиция такая: все всех называют по именам. Ну, до уровня начальников секторов – точно всех, но Женька-то до отдела пока не дорос. Впрочем, это и не важно, сейчас важнее то, что в понедельник вы отправляетесь на первую стыковку. Как думаешь, он справится?

– Как в понедельник? у меня же «Орлан» в чистке и заправке давно нуждается! – персональный Ленин скафандр институт у Центра подготовки выкупил и именно в нем ей и приходилось тренироваться.

– Пока летаете – вычистим. А туда – Кира показала пальцем в потолок – в этом лететь не годится, у него эмблемы не наши. Полетишь в новом – на заводе-то твои мерки сохранились, сделали парочку новых скафандров. Так что отправишься не голышом, не волнуйся.

В том, что Женя с работой справится, Лена и не сомневалась. Ей самой после трех месяцев «тренировок» в КИСе стало казаться, что в отряде космонавты просто занимаются активным отдыхом на природе, а ведь Женя, кроме КИСа, еще успевал и в отряде программу «туриста» пройти. Не считая тренировок в невесомости – а они хоть и по полтора часа в день, да отнимали. Вдобавок еще и пилот Корвета Майоров по часу каждое утро гонял «манекенов» на тренажере. И Женю, и Лену – но Лена-то на тренажер шла после завтрака, а Женя – после «невесомости». Вроде бы и не страшно: ну подумаешь, десяток раз поболтаться в салоне самолета секунд по тридцать. Но Лена-то очень хорошо помнила, что каждая такая «невесомость» заканчивается чуть ли не пятикратной перегрузкой…

Тем не менее выглядел Голубев вполне нормальным человеком – и причин для невыполнения задания вроде бы не наблюдалось. Да и задание было несложным…

Полная сборка корпуса корабля в КИСе делалась не только для тренировки монтажников. И даже не столько для тренировки, сколько для проверки качества программ «котика». Сам-то «котик» модули клепал все же не из слитков металла, а из присылаемых со многих предприятий заготовок, и производил лишь их доработку, сборку, сварку и финишную обработку. Ее-то КИСовцы и проверяли – ведь щель толщиной в микрон способна за время полета выпустить из корабля очень много драгоценной атмосферы, а когда корабль состоит из двух десятков банок, кое-как стянутых винтами, мест для появления таких щелей находится более чем достаточно: даже при смещении всего одного отверстия для болтов на пятьдесят микрон (на шпангоуте диаметром в шесть метров) резиновый уплотнитель перекашивает уже на трети длины и при сильных колебаниях (например, при работе маршевых двигателей) в нем может возникнуть и утечка. Небольшая – но если утечка возникнет на солнечной стороне, то внезапно выясняется, что при двухстах градусах резина в кислороде как-то уж очень быстро «стареет» и растрескивается…

Поэтому «тренировочные» модули изготавливали до тех пор, пока соосность всех девятисот шестидесяти отверстий на сорока шпангоутах получилась в пределах десяти микрон. После чего были сделаны «контрольные» модули, и только затем пошли «рабочие». Их – в отличие от тестовых и даже от контрольных – все же дополнительно «одели» в углепластик, затем «завернули» в пусковой кокон и отправили на космодром. Если, конечно, Капьяр – как по старинной традиции все в институте именовали полигон «Капустин Яр» – можно было назвать этим гордым словом. Дублер – он ведь изначально делался по принципу «чтобы подешевле было», а ведь даже просто перевезти шестиметрового диаметра «трубу» на Амур или хотя бы в Казахстан было довольно накладно. Ну а «Енисей»-то и с мобильной установки запустить несложно…

Когда-то «дедушка» этой ракеты собирался стать грозным защитником Родины. Перехватчиком ракет уже вражеских – причем, желательно, где-нибудь подальше от ее, Родины, границ. Поэтому и двигатель для него был выбран с самой высокой на то время энергетикой: кислородно-водородный. Причем работать этому двигателю предстояло долго, до получаса – и работать надежно.

Затем кто-то сообразил, что кислородно-водородная боевая ракета – это оксюморон, и «дедушка» так и не родился. Но спустя лет тридцать на свет появился уже «папа»: выяснилось, что приготовленный для «дедушки» пламенный мотор прекрасно работает (после мелких доработок) и на метане вместо водорода. Хуже работает, тяга у него не «водородная» – зато работает он сильно дольше. Температура-то горения у метана пониже будет, вот время жизни у мотора и подросло. Заметно подросло, аж до десяти часов.

И когда этот факт стал достоянием гласности (в узких кругах специально осведомленных лиц), возник и проект «Енисея» – полностью многоразового носителя. Выдерживающего по пять пусков подряд без специального техобслуживания и семьдесят пять – с профилактикой. Но и тут, как всегда в России, инженеры «слегка перестарались»: сам носитель и после расчетного числа пусков выглядел как новый. Ну а так как для этой самой профилактики движки с ракеты предполагалось все же снимать, причем буквально «в полевых условиях» (то есть все же на более или менее подготовленном космодроме) и быстро, то оказалось, что запасной комплект моторов позволяет одну машину запускать хоть по три раза в сутки без перерывов.

На всякий случай в регламенте было указано, что «пилотируемые корабли должны запускаться исключительно первым пуском после профилактики двигателей» – и этот регламент, собственно, и похоронил программу «Корвет-Т»: менять двигатели после каждого пуска оказалось все же накладно (для чисто коммерческих запусков), а беспилотных «полезных нагрузок» в таком количестве тогда просто не нашлось.

Вот «туристу» и пришлось отправиться в институтский музей, а последний «Енисей» был заперт в гермокапсуле. С шестью комплектами двигателей, которым теперь, после почти сорока лет хранения, предстояло выполнить заложенную еще дедами нынешних инженеров миссию…

Деды, конечно, молодцами были, но и внуки оказались не лыком шиты. Поднять на ракете диаметром в три метра шестиметровую бочку – дело непростое. Очень непростое, практически невозможное – если у бочки есть дно. А если нет, то бочку можно насадить на палку с распорками – и тогда картинка в корне меняется. Правда, на старте ракета напоминает уже не ракету, а какой-то странный свисток – но этот «свисток» уже вполне достойно летает, причем именно туда, куда надо. Если аэродинамики не напортачили с расчетами, прочнисты не наделали ошибок, механики верно колебания учли, рабочие все изготовили в полном соответствии с чертежами…

Перед отлетом в Капьяр руководство института устроило митинг, где Лена и Женя впервые увидели всех тех, кто готовил корабль к полету. Почти всех из двадцати с лишним тысяч человек, своими руками творивших «изделие 23ТК17». Которому еще предстояло соединиться в единое целое, и соединять которое и отправлялись «техники-космонавты». Хотя – чего там особенно-то «соединять»: всего-то закрутить девятьсот шестьдесят болтов, тут чистой работы всего-то часов на двадцать – если даже и не особенно спешить. Двадцать часов работы за два месяца – и корабль практически готов. Остается лишь запихать в получившуюся стапятидесятиметровую трубу несколько сотен километров проводов, расставить несколько тысяч разных механизмов, приборов, приспособлений – и ничего при этом не сломать и нигде не напутать.

Впрочем, для превращения «трубы» в «корабль» есть и другие люди, просто время им ещё не пришло. А вот когда это время придет…

Этого никто никогда точно не знает и знать не может. На Капьяре все было уже неделю как готово, но полеты откладывались: что-то случилось на Байконуре. И из-за этого «чего-то» не был запущен вовремя носитель с модулем пять, он же – «узловой-передний», с которого должна была начаться сборка. По сути дела – та же «бочка», но с шестью выступающими по бокам стыковочными узлами, и с таким изделием «Енисей» лететь уже был не в состоянии. Так же с Байконура предстояло подниматься и носовому модулю – «бочке с дном», и «узловому-заднему», и кормовому, который мало того, что был «с дном», но еще и весил тридцать тонн. Так что времени хватило и на то, чтобы Женька разругался с Леной, и оба они разругались с Петром Сергеевичем Майоровым.

Насмерть разругались – но ведь техников-то, в отличие от «настоящих» космонавтов, регламентом не предусмотрено перед полетом проверять «на совместимость» или на «уравновешенность»: манекены – они манекены и есть. Так что спустя неделю экипаж занимал свои места в ложементах «Корвета» молча, демонстрируя окружающим мрачные морды. И только когда «боковушки» ракеты отправились обратно на космодром, Лена во весь голос рассмеялась:

– Ребята, вы представляете, что о нас подумали стартовики?

– Я думаю, что лучший вариант звучит как «надо же так нажраться перед стартом» – прозвучал ответ Петра Сергеевича.

– Почему лучший? – поинтересовался Женя.

– А потому что худший лучше даже не озвучивать – ответила ему напарница.

– Нет, я тоже хочу посмеяться.

– Так смейся, кто тебе запрещает-то? Сейчас как раз самое время, в конце второй ступени у нас пять «же» будет?

– Человека, двести раз слетавшему «на невесомость», пятью «же» не напугать! И все же я бы хотел послушать вашу версию.

– Маленький еще. Слушай, а ты не в курсе, почему мы в восемнадцатых «Орланах» работаем, а не в двадцать первых? Кира же говорила, что институт сейчас может вообще хоть спецмодель заказать.

– Я знаю, – вместо Жени ответил капитан, – это из-за корейцев. Под них только в восемнадцатом ноги укоротить получается, а все скафандры должны быть одной модели. А молодцы баллистики, мы, похоже, выходим почти что в точку. Отсюда я стыковку минут за сорок сделаю, так что начинайте готовиться к выходу в закрытый космос.

Есть что-то романтическое в выходе человека из космического корабля в полете. Только понять бы, что именно…

Вот человек в скафандре забирается в шлюз, внутренний люк которого наглухо отсекает его от столь уютной и привычной кабины. Вот насосы выкачивают воздух из шлюза обратно в кабину (не от жадности, а чтобы реактивная струя не «подвинула» корабль, летящий в «зависе» на расстоянии полуметра от пятитонной бочки). Медленно открывается внешний люк – и человек… нет, не выходит в бездонное пространство, а переползает в негерметизированный отсек станции – тот самый «закрытый космос» – и начинает «исполнять правила техники безопасности»:

– Рабочий линь закреплен на скобе четыре.

– Рабочий линь закреплен, подтверждаю.

– Страховочный линь откреплен.

– Подтверждаю.

– Перехожу на рабочую площадку два, закрепляюсь… закрепился.

– Закрепление не подтверждаю, нет сигнала с левой ноги. Повторяю: нет сигнала с левой… теперь есть. Подтверждаю закрепление на второй рабочей… а ты куда, чувырла, лезешь? Команды на выход еще не было! Скройся взад, быстро! Он же сейчас встанет на шестиметровом плече… забралом прочность шпангоута проверить захотелось? Или летать надоело? Я тебе это вмиг… Да погоди ты, посиди еще секундочку! Подтверждаю закрепления якорей обеих ног. Пчелка-три, на выход! Рабочий линь закреплен, подтверждаю…

Пятый модуль – единственный, который поднимался «в рабочем состоянии». Метровой ширины отсек посередине модуля являлся временной кабиной управления, откуда и предстояло проводить все работы по стыковке: все же Корвет, торчащий сбоку, для точных маневров мало годится. Только чтобы было можно управлять, нужно, чтобы было то, чем управлять. Это «то» – три комплекта маневровых двигателей тоже были подняты – но внутри «бочки». И Женя с Леной за четыре часа успели переставить их на штатные места снаружи. Успели, хотя и с часовым опозданием. В принципе, не страшно, просто поспать времени меньше осталось…

"Енисей» при определенной сноровке можно и трижды в сутки пускать, а уж если совсем припрёт – то и четыре. Вот только Земля-то вертится все время, и точка старта из плоскости орбиты быстро выходит. А потом, через двенадцать часов, снова в нее входит – ненадолго. Вот так входит и выходит, снова входит и замечательно выходит. Дважды в сутки. И дважды в сутки «Енисей» вытаскивал на орбиту ценное железо.

По завершении первого выхода времени у экипажа до следующего пуска оставалось достаточно, целых шесть часов. Можно неплохо выспаться. А затем, выспавшись, успеть залезть в скафандры, выйти в открытый отсек, подготовиться в приему очередной бочки, и после этого опять:

– Закрепление на площадке четыре подтверждаю… Женя, пчелка ты бешеная, ну не руками же! Я тебе лучше сам руки оторву! Зависание… угловые скорости уравнены. Пчелка-три, переход во внешний модуль разрешаю. Закрепление на площадке девять подтверждаю… шнуры давай. Да не сама, не сама, Женьке отдай! Так, руки все убрали, за спину руки, я сказал! Стяжка пошла, пошла… Пчелка-два, еще раз руками сунешься, отправлю на Землю, причем пешком. Все, ребята, перекур, термостабилизация два часа. Можно покурить и оправится… Пчелка-три, начинаем переход в шлюз. Отлично, теперь Пчелка-два. Какой (матерное слово) вам такой позывной дал? Вы не пчелки, вы улитки в анабиозе! Начинаем закрытие люка…

– Ну все, вылезайте из этих саркофагов. Девушка, вам никто не говорил, что вы аромаете как козлиха? Это я не критикую, а хвастаюсь: я захватил шесть пачек влажных салфеток с ароматом зимней свежести, и пока мы с Женькой кое-что в рубке перетрём, вся пассажирская кабина в вашем распоряжении. Только учтите: пачек шесть, а выходов на полет осталось ещё девять.

И, наконец, спустя четверо суток:

– Ну что, девочки и мальчики, аттракцион «три скунса в бочке» закончен, отправляемся в душ. Администрация просит всех занять места в ложементах… нет, сначала посадка, а потом душ. Лена, деточка, смотаешься в Волгоград и сама купишь салфетки по душе. Только с химиками поговори, а то если новый аромат после фильтра в такое же дерьмо превратится, я больше не полечу. Нет, никто не полетит, потому что в кабину зайти не сможет… экипажу внимание: вход в атмосферу, кто не пристегнулся, я не виноват. Мы очень рады были видеть вас у нас на борту и надеемся, что в следующий раз вы воспользуетесь услугами нашей же компании… десять секунд до касания, семь… три, две, одна… Фу! Ну что, ребята, пошли мыться?

Глава 5

«Первое, что ощущаешь, заходя внутрь станции – это то, что здесь уже были люди. И люди эти непрерывно гадили» – так писал в своих мемуарах один из космонавтов далекого прошлого. За прошедшие десятилетия люди гадить не перестали, и на орбитальных станциях картина так же не претерпела особых изменений. И все это происходило вовсе не потому, что в космонавты брали исключительно любителей облегчиться в лифтах. Нет, но все люди – живые (за исключением разве что тех, кто уже помер), и в процессе жизнедеятельности они постоянно выделяют – хотя бы в виде пота – в окружающее пространство разные химические соединения. Углекислый газ, воду, сероводород, аммиак… даже меркаптан. Полный список выделяемого занял бы толстенный том, правда том, который никто бы и читать не стал: далеко не каждый химик в состоянии понять все в нем написанное. Однако люди все это выделяли – и выделенное в небольших герметичных объемах станции никуда с этой станции не девалось.

Конечно, системы жизнеобеспечения воздух – в котором и плавало большинство выделенного – постоянно фильтровали. Проблема же была в том, что уже на пути к фильтру воздух щедро делился содержимым с краской стен, пластиком приборов, многочисленными проводами – и вот оттуда все эти ароматы отфильтровать никак уже не получалось. Ну а когда впитавшаяся в станцию «органическая химия» вступала в химическое же взаимодействие с этими стенами, проводами, краской и прочим – вот тут уже и фильтры зачастую пасовать начинали, и временами казалось что даже металл и стекло насквозь уже пропитаны миазмами.

Проще говоря, любая долговременная обитаемая космическая машина очень быстро приобретала аромат привокзального сортира. Правда Женька ну никак не мог понять столь образной идиомы: на вокзалах побывать ему удалось неоднократно, и в общем ничего выдающегося заметить ему не удалось. Аромало там, конечно, по-разному: в России предпочитали запах «морозной свежести», такой же, как пахли салфетки Петра Сергеевича – до того, как аромат этот прошел через воздушные фильтры «Корвета», конечно. Финны – они больше предпочитали ароматы моря, а китайцы – по крайней мере в Пекине (в других местах Женьке побывать не случилось) – явно тяготели к пряным цветочным запахам. На любителя, конечно – но все же терпимо.

Понять-то он не мог, но суть улавливал прекрасно: после первых пяти полетов, даже после того, как гигиенические салфетки доставили из комплектов «Тайфунов», эта суть аж глаза щипала только при одном воспоминании о ней. Но шестой полет прошел уже «в теплой дружеской атмосфере», и благодарить за это нужно было Вальтера. Вальтер Вагенкнехт, инженер с Симменса, очень внимательно выслушал «юмористический» рассказ Женьки о «трех скунсах в бочке» и предпринял собственные меры для решения проблемы. Дважды женатый и дважды разведенный инженер был руководством компании назначен ответственным за стыковку «моторного отсека» и именно в шестом подъеме ему предстояло – после завершения «курса юного манекена» отправиться на «вылетку». Но лететь «в атмосфере деревенского сортира» ему почему-то не захотелось, и он связался с первой бывшей женой. Ну а та, работая где-то в отделе маркетинга компании с почти уже многовековой историей и с немецким названием «Шварцкопф», бывшему согласилась помочь – и уже через неделю в институт пришла посылка из Германии.

В посылке лежала дюжина небольших контейнеров с ничем не пахнущими чуть влажными салфетками, которые – по словам жены – проблему если и не решали, но в значительной степени ее купировали. На пробу – каждую следующую упаковку «Шварцкопф» предложил покупать аж по шестьдесят марок. Дорого, но здоровье-то дороже…

Полгода, шестнадцать подъемов и спусков – и «труба» была готова. Осталось лишь пристыковать к ней две атомных электростанции, проложить кабели, повтыкать в нужные гнезда нужные приборы, расставить оборудование и всякую мебель…

Три подъема место командира экипажа занимала уже Лена: общий сертификат она получила еще в отряде «героев», а сертификат для полетов на «Корвете» заработала в кресле второго пилота. Хотя, по словам того же Вальтера, это кресло мог занимать кто угодно, включая любимого котенка второй его бывшей жены. Что истине в целом соответствовало: во время взлета и посадки пилот все равно ничего делать не мог кроме как в случае совсем уже крайнем вовремя дернуть за рычаг аварийного выпуска парашюта. Что-то пилот мог делать лишь при необходимости проведения ручной стыковки – но вот случаев таких так и не случилось.

Петр Сергеевич – с учетом восьми своих прежних экспедиций – неожиданно (в том числе и для самого себя) побил мировой рекорд по числу полетов в космос, ранее принадлежавший американцу Гарольду Ломаку. С учетом того факта, что во время «рекордного» полета он отпраздновал и свое шестидесятилетие, информация о столь выдающемся достижении отечественной космонавтики даже в прессу попала: еще бы, двадцать раз наш, русский человек поднялся в Космос! Ну он-то в любом случае был из «когорты героев космоса», как не забывали отмечать отметившие события журналисты.

Других же событий, с определенной регулярностью происходящих в процессе постройки «дублера», пресса не замечала. Ну дублер строится, запасной корабль на всякий случай. Но запасной-то он для Главного Корабля, который создается на «Всемирно Известном Заводе» – так что именно про него и стоит писать.

О нем и писали. Торжественно отмечали запуск каждого огромного модуля, внимательно обсасывали выражения лиц пилотов «тайфунов», наблюдавших в иллюминаторы за автоматической стыковкой «летающих вагонов»… А Лена, Женя, Вальтер, присоединившиеся к ним Мин Йунг Дунг из корейской команды и поборовшая, наконец, сопротивление родителя Лида Майорова раз в неделю поднимались «в трубу», где монотонно раскатывали кабели, втыкали приборы в предусмотренные гнезда, тестировали разные системы… Рутинная, нудная и никому не интересная работа. И – никакого героизма, даже в виде борьбы со зловредной природой человеческой: первыми из всего бортового оборудования были установлены две душевых кабины.

Вдобавок теперь не приходилось все время нырять в скафандры и отправляться на ловлю очередных поднятых с Земли грузов: почти все необходимое было аккуратно запаковано в контейнеры, поднятые еще во время сборки и принайтованные внутри корабля. Ведь куда как удобнее затаскивать четырехметрового диаметра контейнер целиком через открытый зев недособранного корабля, чем перетаскивать его содержимое сквозь шестидесятисантиметровый люк, да еще расположенный в боку узкого «управляющего» отсека. Конечно, в десятом модуле имелся еще и здоровенный боковой люк для затаривания громоздкими грузами, но их-то как раз запихивать предусматривалось через открытый космос – а такое действо считалось нештатным.

Работу же нужно было выполнять исключительно «штатно». Потому что если ее именно так и выполнять, то хотя процесс и выглядит сильно замедленным по сравнению с «теоретически возможной скоростью», результат почему-то достигается гораздо быстрее и со значительно меньшими усилиями. И скорее всего потому, что там, внизу, об этом очень хорошо подумали сотни профессионалов в своем деле. Все детально продумавшими, проверившими свои идеи на «наземном макете», и составившими детальные инструкции для монтажников.

– Пункт двадцать шестой – монотонным голосом читал Вальтер. – Взять зеленый конец кабель-сборки СК-четыре… ты взял? – вот, зеленый конец, и пропустить его через отверстие Д-семь. Пропустил? Протянуть кабель-сборку в шестой отсек на два и семь метра, при этом двойное красное кольцо на сборке окажется рядом с отверстием. Теперь в то же отверстие пропустить разъем К-шесть, прижатый к двойному красному кольцу… не спеши, теперь можно кабель-сборку полностью протащить дальше.

– Успеваем?

– Конечно успеваем. У нас говорят: работа делается быстро если ее делать не спеша, но без перерывов. Мы обгоняем график уже на шесть минут…

– Ага, на третьи сутки.

– …и значит перед спуском будем отдыхать не два часа, а два часа и семь минут.

– Ну ты и зануда, Вальтер!

– Я просто сообщаю факт. Ты спросил – я ответил. Пункт двадцать седьмой: закрепить разъем К-шесть, вставив в гнездо стойки Р-двадцать шесть до щелчка. Проверить закрепление разъема. Проверил? Пункт двадцать восьмой: верхний узел крепления стойки вставить в прорези четырнадцать шпангоутов два и три, опустить нижний узел крепления стойки до упора. Убедиться, что правый и левый фиксатор вошли в отверстия для фиксации в шпангоутах два и три. Зафиксировать стойку, повернув головки фиксаторов на девяносто градусов против часовой стрелки с помощью отвертки И-четыре… Перерыв пятнадцать минут.

– Зачем перерыв? Осталось-то немного.

– Так написано в инструкции. Я думаю, это нужно для того, чтобы разложенный кабель сам выпрямился… Кстати, Кира сообщила перед отлетом, что на следующей недели мы отдыхаем: с Байконура будут поднимать реакторы, а их устанавливать будут монтажники с института ядерной физики.

– Это вы с Дунгом не летите, а физиков как раз я поднимать и буду.

– Ты получил сертификат на «Корвет»? Прими поздравления, искренне за тебя рад.

– Уже две недели как. А ты, кстати, почему не получил?

– Компания решила, что мне нужен сертификат на «Тайфун», и она не будет мне оплачивать обучения для «Корвета».

– Можно подумать, что мы с тебя за тренировки деньги требуем… а на тренажерах ты вроде не хуже меня управляешься.

– Это верно, Женя, но если не оплачивать учебу, то сертификат не выдается. Я же иностранец…

– Дунг тоже иностранец.

– Но он еще и коммунист, у них любое обучение считается бесплатным.

– Не понял, сертификат же наш Центр подготовки выдает?

– Я тоже не понял…

– У нас Партия людям доверяет – к собеседникам подплыл, улыбаясь во всю ширь своей корейской физиономии, Йунг Дунг. – И если я скажу, что успешно выполнил все тесты на тренажерах, я получу сертификат, но не ваш, а свой, корейский.

– А если ты не выполнишь, а…

– Тогда я скажу, что не выполнил. Но мне будет стыдно.

– Да? Ладно, заканчиваем перекур.

– Да, верно, уже время почти подходит. Пункт двадцать девятый…

Если работу делать не спеша, но без перерывов, то она выполняется быстро. Через два с половиной года с момента запуска программы «дублера» и через полтора после первого старта древнего «Корвета» изделие под индексом 23ТК17, получив официальное название «МПСК» было принято в штатную эксплуатацию. От изначальной «трубы» корабль теперь отличался очень сильно: вокруг пятого модуля выросла связка из шести доков для «Тайфунов», к девятому пристыковались шесть здоровенных «стартовых бустеров» – традиционных ракет на высококипящих компонентах. Капсулированные, со сроком гарантии в двадцать лет – оказалось, что старые добрые боевые баллистические ракеты подходят для такой мирной работы как нельзя лучше. На двух тридцатиметровых фермах повисли восьмидесятитонные модули реакторов, окруженные огромными радиаторами, а на стометровой ферме, прикрепленной к «носу» трубы, повис реактор резервный, пятитонный – исполняющий «заодно» и роль балансира. Осталось только загрузить корабль «расходными материалами» – и спасатель был готов выполнять спасательную же миссию. Если понадобится.

Кира получила Госпремию первой степени – разделив ее с директором института, руководителем Роскосмоса и представителем президента при Роскосмосе, Петр Сергеевич окончательно вышел на весьма заслуженную пенсию, причем уже в звании Героя России.

Институт успешно задание выполнил – и больше ему делать снова было нечего. В правительстве опять было подняли вопрос о его закрытии, но поначалу ликвидировать институт помешали коммунистические корейцы: они заказали «такой же корабль, только поменьше» в качестве испытательной станции для своей лунной программы. А чуть позже кто-то наверху сообразил, что до возвращения основного марсианского транспорта «спасатель» должен не просто болтаться на орбите, но и поддерживаться в работоспособном состоянии, а наземного «дублера», необходимого для отработки внештатных ситуаций, кроме как в институте нигде нет.

Пришлось снова институту выдать какое-то финансирование. Но уже без излишеств – и теперь институтский «Енисей» даже заправить было не на что. «Корвет» опять отправился в институтский музей, «Енисей» – на родной завод в Самару, якобы для полной профилактики…

Но это все дела рутинные, народу не интересные. Ну кого интересовало, где, когда и с какими проблемами строились спасательные шлюпки для «Титаника»? А вот сам «Титаник»…

Пятьдесят четыре подъема за полтора года даже очень здоровым людям этого самого здоровья не прибавляют. И даже сорок шесть, доставшихся Лене, тоже организм не радуют. А если уж совсем начистоту, то и после четырнадцати, совершенных Вальтером и Лидой, по хорошему подразумевается нужность определенной реабилитации. Так что Женя, Лена, Вальтер и Лида с отцом в торжественный день запуска Международного Межорбитального Пилотируемого Транспортного Корабля валялись на песочке у моря. Каждый – у своего: Вальтер предпочел Канары, Лена – ласковый берег у города Санья в Китае, Лида и Петр Сергеевич – по приглашению корейских товарищей – осваивали теплые волны Желтого моря. А Женя всему предпочел родной южный берег Белого моря. И ни один из них не увидел по телевизору то, что увидело чуть ли ни треть населения Земли: старт космического корабля с сорока восемью «колонистами» к Марсу. Потому что этой пятерке старт был совершенно не интересен.

Глава 6

«Для того, чтобы проходить сквозь стены, нужны три условия: видеть цель, верить в себя и не замечать препятствий» – эта старинная формула достижения успеха в любом деле уже почти четыре года украшала фронтон административного здания завода. А года два назад, покоренные красотой формулировки, предложенной ещё в конце прошлого века какими-то тогдашними советскими «властителями дум», кураторы марсианского проекта из ООН поместили ее и на официальную эмблему миссии.

Цель была видна невооруженным взглядом. Нет, не планета Марс где-то в небесах, а более близкая и важная для всего человечества: функционеры международной организации изыскивали способ перенаправить работу крупнейших мировых военно-промышленных корпораций в более мирное русло не нанося непоправимого ущерба мировой экономике. А проект создания постоянно действующей научной станции на другой планете мощности военных предприятий задействовал на полную.

Веры в себя у человечества хватало. Ну если уж и не совсем в себя, то в силу тех невероятных денег, за которые можно было купить практически всё. В том числе и марсианскую станцию. Да, дорого, но ведь мир-то на Земле дороже. И за этот мир платить готовы были вообще все – включая даже те страны, где большая часть населения все еще даже слова «марсианская станция» написать не могли. То есть у этих стран даже и не спрашивали согласия – но ведь и так понятно, что они за мир. А мир – он бесплатным не бывает…

Хотя все же были некоторые отщепенцы. Китай, например, платить не стал, вежливо сообщив, что у второй по населению страны мира все средства расписаны на шесть пятилеток вперед, и ни в одной строке бюджета на следующие тридцать лет финансирования марсианских станций не предусмотрено. И, к сожалению, его примеру последовали еще несколько стран поменьше – правда из числа тех, чьи названия-то большинство приличных людей никогда и не слышало. Но все же абсолютное большинство стран проект поддержали – материально.

А программа, именуемая в прессе не иначе, чем «начало колонизации Марса», была совершенно международной не только в части сбора денег на ее реализацию. Россия – при участии Франции, Италии и Англии – создала могучий межпланетный транспорт. Ну не совсем «межпланетный», все же межорбитальный. И если с выходом на орбиту земную или марсианскую все было довольно просто, то для перемещения между орбитой и поверхностью Марса требовался совершенно иной корабль – и его делала Америка. Сделала его Америка, и к Марсу же сама и запустила. Но так как для межпланетных перелетов он изначально не предназначался, запустила она его в совершенно беспилотном варианте – и по самой дешевой (энергетически, да и в долларах) «гомановской» траектории. Длительностью в двести шестьдесят суток.

По этой же «длинной» траектории был отправлен и беспилотный грузовой корабль Европейского Агентства, набитый всяким нескоропортящимся добром. А корабль с экипажем туда же летел по траектории быстрой, но дорогой. Энергетически дорогой, и в деньгах тоже – но быстрой. С длительностью полета в одну сторону всего-навсего в три месяца. Вообще-то МПСК мог туда вообще суток за сорок пять долететь, так то спасатель, ему спешить надо. А вот когда марсианский транспорт отправится в обратный путь, спешить спасателю будет уже некуда: на обратной траектории никакой спасатель в случае чего ничем помочь уже не сможет. И тогда – почему бы и не отправить к «колонии», уже на Марсе выстроенной, второй корабль? С кучей всякого научного и прочего полезного груза? Ну и со сменным персоналом станции? Ведь ученые будут наверняка довольны, что не придется им три года ждать возвращения транспорта, а потом еще полтора – старта обратно на Землю.

ООНовские клерки эту предложение директора института так и сяк пообмусолили, пришли к выводу, что вариант получается вполне себе бюджетный – и институт снова получил приличные деньги, а трюмы МПСК начали потихоньку заполняться всякими полезными для постоянной инопланетной колонии вещами. Не спеша – ведь времени оставалось еще три с лишним года…

За год, прошедший с принятия корабля в эксплуатацию до старта марсианской миссии, Женя Голубев поднялся на орбиту еще шесть раз, а Лена Казарина – целых восемь: оказалось, что других столь квалифицированных специалистов в области завинчивания космических болтов в стране нет. И нигде нет, а для корейцев-то станцию опять ручками собирать нужно было. Впрочем, этих ребят интересовала лишь «бочка» с работающей системой жизнеобеспечения, все остальное они ставили свое и сами. Ну как свое: для подъема грузов корейцы купили слегка подержанный «Енисей», прошедший полный капремонт в Самаре, а пилотируемый корабль «Сейпьё» (что означало по-корейски «Рассвет") был лицензионной копией «Корвета». Да и то, восточные друзья лицензию купили лишь для того, чтобы получить готовый корпус, сорок лет провалявшийся «в заделе» на малоизвестном заводе в Перми.

Зато внутри станции все было полностью корейским. Вообще все – и поэтому завершение работ по ее строительству ожидалось нескоро: ну не было у заказчика коллективов, подобных институтскому с уже более чем вековыми традициями не только в части имен и столовских меню. Поэтому (и, вероятно, в знак признательности за сохранение института) корейцам разрешили использовать один из простаивающих доков МПСК для обкатки их лунного посадочного модуля – по габаритам он не сильно отличался от «Тайфуна». Конечно, что если вдруг что – то модуль будет безжалостно вышвырнут в свободное плавание.

Но пока Главный Корабль готовился в своему Главному Старту, космонавтам-монтажникам делать особо было нечего, а здоровье поправить было бы желательно – и народ разбрелся по отпускам, тем более что отпусков и отгулов у всех за три года непрерывной работы поднакопилось изрядно, а денег для того, чтобы отпуска сделать максимально приятными, и того больше. Это герои свои двадцать тысяч за полет получали раз в два года – но этот недостаток вполне компенсировался славой. А болты крутить да провода тянуть – ну какой тут героизм? Голая зарплата…

Женя сидел на песочке на южном берегу знакомого с детства моря и размышлял о вечном. Главным образом – о любви. Не потому что влюбился в кого-то, а потому что было ему очень интересно: будут ли звать в связи с последствиями этой самой любви Лидочку по мужу Мин Ли или она так и останется Народной Героиней Кореи, женой Народного Героя Кореи Мин Йунг Дунга Ли Диен Майоровой – как она предложила сама, и если так, то как корейский народ ее фамилию произносить будет?

Женя предпочитал первый вариант – ему очень нравилось называть эту белобрысую девицу с серыми, почти голубыми глазами именно так, но Дунг говорил, что это слишком уж по-китайски звучит. Второй вариант Дунг забраковал как «вьетнамский», даже несмотря на то, что его сама Лидочка предложила. Так что уж как получится, в конце-то концов наймут специалиста. Женя слышал, что в Корее выбиратель имен – очень уважаемая профессия, так что пусть этим профессионалы и займутся. А как будет звучать их вердикт Жене предстояло узнать уже через пару недель: приглашение на свадьбу ему (как и всем остальным монтажникам, включая Вальтера) прислали даже не Лида и Дунг, а ЦК компартии Кореи. Что, впрочем, было понятно: все же не часто Народные Герои женятся…

Сидел на песочке Женя вовсе не в плавках, а более соответствующем сентябрьской погоде комбинезоне из спаскомплекта «Корвета». На рыбалке – самое то: воду не пропускает, и теплый – в нем, по словам инструктора, и на куске «сухого льда» сидеть не очень холодно. В спаскомплекте таких было пять, и после списания корабля, раз других желающих на столь ценное имущество в экипаже не нашлось, Женя забрал их для себя и старых, ещё со школы, друзей – которые как раз и сидели неподалеку у костерка, что-то бурно обсуждая.

Над костром в котелке призывно булькала уха, и Женя под воздействием манящего запаха прекратил свои размышления о превратностях любви и подошел к приятелям.

– Жень, вот ты, наверное, с этими марсианами, ну хоть с кем-то из них, знаком был. Скажи, что они теперь делать будут?

– Нет, я из героев только двоих знаю, которые МСПК принимали, да и то мельком. Они-то до посадки на дежурстве висеть будут, а когда марсиане высадятся, то их второй экипаж сменит.

– Да ты что, ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– Ну ты даешь!

«Видеть цель и не видеть препятствий» – лозунг красивый. Вот только проломить стену лбом он помогает не особо. Марсианский «межорбитальный» корабль, как успела сообщить пресса, уже три дня болтался на орбите Марса в ожидании прибытия спускаемого модуля. И тот прибыл – точно по расписанию. В полном соответствии с программой, в тщательно рассчитанный момент включились тормозные двигатели – и прильнувшие к иллюминаторам «марсонавты» своими собственными глазами (как любил поговаривать Петр Сергеевич) могли наблюдать феерическое зрелище: огромный (ну, в меру огромный) корабль стоимостью в пятьдесят миллиардов долларов, махнув на прощание ручкой, устремляется в неведомые дали. Все на беспилотном корабле отработало в полном соответствии с программой. Все, за исключением мелкой мелочи: перед включением двигателя корабль развернулся в строго противоположном от требуемого направлении. Ошибка в программе, бывает…

Не видеть препятствий – значит удариться в них лбом. Женя очень хорошо помнил, как Надя, после детального обсуждения конструкции стыковочных шпангоутов, задала просто вопрос:

– Ну, с конструкцией теперь все понятно. А как ты ее собирать будешь, герой ты наш в перьях?

– Тут, конечно, от пилота мастерство потребуется незаурядное, но в отряде-то даже в гражданском есть мастера с десятком полетов за плечами. Завис в полуметре, а затем ручками, аккуратненько подтянем, заранее поставив три-четыре болта метровых, аккуратненько их в отверстия заведем – и динамометрическим ключом стянем. В прочие дырки поставим штатные болты, эти уберем и тоже штатные поставим…

– Зависнуть-то и автоматы смогут, но… Женя, там перепад температур градусов под сто сорок будет. Ты же будешь работать с холодного шпангоута из тени на горячий против солнца. Ну-ка, скажи, на сколько отверстия уйдут?

– На сколько?

– Почти на миллиметр.

– И как температуру выравнивать? Встать напротив солнца и ждать пока тот шпангоут остынет?

– Замучаешься ты, однако, против солнца стоять: бочки-то без гироскопов, в гравитационной стабилизации висеть будут. Надо шнурами стягивать, их вот тут, на третьем шпангоуте закрепить можно, в отверстиях под приборные стойки. Пропускаем их здесь и здесь, потом потихоньку стягиваем и ждем, пока температуры сравняются…

– Сто семь минут примерно – включившийся в разговор Володя глянул на экран с расчетом.

– Какими шнурами?

– Шелковыми, трехметровыми. Какими султаны неверных жен душили. Очень, должен сказать, эффективное средство было!

– И как я трехметровые шнуры в шестиметровом шпангоуте тянуть буду?

– Ты лично – никак. Скорость стяжки должна быть порядка миллиметра в секунду… надо будет заказать машинки в приборном производстве. Я Кире черновик техтребований уже передал, посмотри у нее.

– И как это вы успели?

– Женя, работа конструктора заключается не в том, чтобы придумать изделие – это-то просто, и живой пример ты в зеркале видишь. А в том, чтобы заранее предусмотреть, какие проблемы возникнут при его производстве и эксплуатации. Всегда нужно предусмотреть все препятствия, которые могут возникнуть и замечать те, которые предусмотрены не были. Я все же уже тридцать лет этим занимаюсь, и в первую очередь смотрю, что в проекте может сломаться и как этого избежать. Да ты не расстраивайся, лет через двадцать и сам так же действовать будешь…

Все же каска на голове не очень помогает проломить стену. А отбойный молоток в руки стенобойцу международные чиновники сунуть не догадались. И даже, как выяснилось уже через пару недель, не озаботились наличием запасной каски: американское правительство под градом насмешек заявило, что им не очень-то и хотелось, и в проекте Америка вообще участие приняла исключительно от избытка свободной наличности. А теперь избытка больше нет и нового посадочного модуля путь никто от них не ждет.

В одной итальянской газете какой-то итальянский же журналист опубликовал статью с намеками о том, что американский корабль вообще был макетом и в программе ошибки не было – просто денежки немалые под марсианский проект разворовали на глазах изумленной публики. Однако статью с сайта сняли уже через полчаса, а газета официально сообщила, что журналист такой в газете и не работал никогда. То есть работал, но давно, а где он сейчас и чем занят – в газете никто не ведает. У самого журналиста вопрос прояснить не получилось: оказалось, что действительно никто не знает, где он сейчас. Вчера – знали, а вот сейчас – нет…

Интерес публики к проекту пропал через неделю: ведь несостоявшиеся «марсонавты» даже на Землю-то вернутся почти через три года. А с орбиты Марс изучать – да его уже весь изизучали вдоль и поперек, а хоть небольшого посадочного модуля, как в предыдущих экспедициях, исследователи с собой не захватили «по ненадобности».

Для института самым печальным в этой истории стало прекращение финансирования проекта МСПК. Не полное, конечно – было решено пока использовать корабль в роли орбитальной станции. Ресурс-то кораблю даже начальный установили в двадцать пять лет, а если тем, кому обидно себя чувствовать обманутым американцами, удастся самим построить хотя бы небольшой марсианский «челнок», то проект можно и продолжить. С учетом выявившихся «слабых мест». Потом. Лет, скажем, через семь.

Однако большие проекты, тем более проекты международные, обладают страшной инерционностью. Несмотря на очевидный провал миссии дежурный экипаж «спасателя» все равно отсидел на орбите положенные месяцы, затем его сменил второй экипаж, честно оттрубивший заложенную в расписании полугодовую вахту. Лишь спустя девять месяцев чиновники Роскосмоса и примкнувшие к ним немцы из Европейского космического агентства подготовили пятилетнюю программу использования МСПК в роли научной орбитальной станции.

Только вот транспортный корабль и научно-исследовательская станция – машины довольно разные, по начинке разные. МСПК все же был скорее «летающим складом», и для использования его в именно научных целях нужно было на место многочисленных коробок с различными припасами поставить еще более различные научные приборы. Которые ещё требовалось подключить к питанию, информационным каналам – в общем, самая работа для тех, кто знает, где какой кабель проложен. А это, совершенно очевидно, лучше всего знает тот, кто эти кабели и прокладывал.

Официальные проводы Жени и Лены в государственный отряд гражданских космонавтов Кира устроила в институтской столовке. Правильные проводы, традиционные, с тарелкой «костицы де пурчель кукляр» и стаканом неведомого напитка под названием «кисель клюквенный из концентрата», причем и повар, и Кира в один голос уверяли, что в напитке нет ни миллиграмма химии.

– Ну, мы все желаем вам огромных успехов в покорении космоса, и надеемся, что хоть иногда вы будете нас навещать – звенящим голосом Кира произнесла тост, стоя со стаканом киселя в руке.

– И надеемся, что наконец вам, как уже штатным героям, зачтут все ваши полеты. А то что за безобразие: янки подняли старика Ломана два раза манекеном – и опять официальный рекорд полетов у них. Двадцать два полета! Лена, ну хоть ты им скажи: Ломан ведь даже до тебя не дотянется, помрет еще на полдороге… – добавила Надя.

– Ну как же, зачтут а потом догонят и еще раз перезачтут! Официально-то мы зачислены как дублеры второго технического экипажа. А дублеры, как все мы прекрасно знаем, своих подъемов не совершают. Вот если бы к Марсу полетели, то тут же, конечно, о «нештатных» полетах вспомнили. А у вторых дублеров шансов на полет нет ни малейших: пятое место в очереди.

– Все равно, ребята, вы лучшие, и все мы за вас будем болеть!

– Лучше, Вера, здоровейте за нас. А о тебе мы всегда будем особо вспоминать: душ на корабле – предмет более важный чем даже еда и вода. Да и все вы… мы же его построили! Кира, а там ничего покрепче этого киселя не припрятано?

Первый штатный научный экипаж – все двенадцать человек, закончив послеполетную реабилитацию, разбежался по отпускам: лето все же началось, отдохнуть надо. Второй штатный научный, закончив дежурство по графику, по нему же отправился реабилитироваться в санатории Роскосмоса. И вахту принял экипаж дублеров второго технического: оба штатных техэкипажа были отправлены на переподготовку. Ведь научный-то корабль сильно отличается от транспортного!

А воплощать отличия принялись дублеры: капитан Евгений Голубев, пилот транспортного корабля Елена Казарина, инженер энергетических установок Михаил Васильев, напросившийся на полет (для зачета летных часов на сертификат) инженер-двигателист Вальтер Вагенкнехт и два космонавта-исследователя. Корейская-то аппаратура была поставлена с самого начала, и теперь её начали активно эксплуатировать два стажера, точнее стажерки: Ким Джи Мин и Ким Мин Джи. Не родственницы. И между собой – тоже.

Садясь в ложемент «Тайфуна», Вальтер не удержался, и, подмигнув Жене, произнес:

– Пункт тридцать второй: поместить попу в нижнее углубление ложемента. Убедиться, что попе в углублении мягко. Убедились?

А спустя два с половиной месяца, повернув с помощью отвертки И-четыре головку фиксатора Д-семьдесят два, с тоской в голосе спросил:

– Жень, у тебя есть идеи, чем мы будем заниматься следующие три месяца?

– А вот не надо было так надрываться! Кто говорил «работать непрерывно»?

– Ну я же не виноват, что эти клерки из Агентства кнопку на телефоне пять минут нажимают!

– Никто не виноват. Но ты не волнуйся, наземники уже мозгами шевелят. Может, придумают, чтобы мы криокамеру нафиг выкинули. Она-то до Марса еще семь лет не продержится.

– Не придумают, в ней биоматериалов на три миллиона ваших рублей. А в жидком азоте они не семь, а сто семь лет продержатся. Ты их лучше озадачь вопросом что делать с тем, что на самом деле выкидывается, а то уже в корабле повернутся негде. В космос-то весь этот мусор выбрасывать нельзя.

– Разумно, озадачу. Ладно, пока все равно больше дел нет, пойдем хоть физкультурой займемся. Или узнаем, чего на Земле новенького…

За два часа с предыдущего сеанса связи новенького случилось немного. Но и этого немногого дублерам второго технического хватило: на горизонте появилась Нюкта.

Часть 2. Нюкта. Глава 1

«Астрономия побуждает нашу душу взглянуть ввысь и уводит нас из этого мира в другой» – говорил великий Платон. Не догадываясь, насколько буквально люди смогут реализовать одно из многочисленных его высказываний. Потому что на горизонте показалась Нюкта.

Вообще-то в безбрежном космосе, точнее в доступной взору его части уже были объекты с таким названием – астероид и спутник у Плутона. На всякий случай – чтобы не перепутать – названия латиницей у них писались по-разному: Nyx и Nix – но оба брались из латыни, совсем древней и чуть-чуть поновее. Однако богиня ночи Нюкта по происхождению была все же гречанка, так что оба латинских названия выглядели пародией.

Открывший же «настоящую» Нюкту астроном-любитель мало того что был природным греком, он еще и любителем был… скажем, так себе, и о других Нюктах даже не слышал. Или слышал, но забыл – однако в любом случае название открытого им объекта он записал именно по-гречески, хотя и латинскими буквами. И на астрономических картах появилась Nukta, поначалу принятая за долгопериодическую комету. Ну очень долго-периодическую, даже по первым замерам нюктовский год сильно превышал двадцать тысяч земных.

За комету же объект приняли потому что светился он больно уж ярко, но догадаться о том, что светлое пятно на небе – это не газовая кома, а вовсе даже покрытая льдом поверхность довольно немаленькой планетки, удалось лишь после пересечения Нюктой обиты Сатурна. Догадались бы и раньше – но кометами занимаются одни астрономы, а планетами другие, и эти другие повернуть на «комету» один из своих мощных телескопов вовремя не сообразили. А когда сообразили, то увидели вполне отчетливый диск – и среди астрономов началась паника. Так как ни одна из приличных теорий существования подобных планет – явно родом из облака Оорта – не признавала. А неприличные…

Тем не менее Нюкта лениво летела по предопределенной орбите – самой, похоже, вытянутой из всех известных в солнечной системе – и явно собиралась пересечь и орбиту Юпитера. Ну собиралась и собиралась – ведь много нам открытий чудных готовит просвещения дух. Одним больше, одним меньше – теперь вот будем знать, что и орбиту Юпитера объекты из облака Оорта пересечь могут. И это сакральное знание страшно поможет людям в повышении удоев и укосов…

Проще говоря, никому кроме самих астрономов до этой Нюкты не было никакого дела. Ведь ее кроме как в телескоп и не разглядишь. Или разглядишь?

Последний вопрос заинтересовал всего лишь одного человека, да и то школьника из Челябинска. Школьник в школе своей как раз увлекся астрономией: ну попался ему преподаватель физики – любитель поглазеть в небо. Только телескоп у этой парочки был совсем уж маленький, и школьник решил рассчитать даты максимального приближения Нюкты к Земле – чтобы направить тогда свой нехитрый инструмент и сделать какое-нибудь великое открытие. Ну или хотя бы своими глазами (хотя и вооруженными) увидеть то, что никто в следующие двадцать с большим лихом тысяч лет никто их людей не увидит.

Юноша вытащил из Сети имеющиеся данные об орбите Нюкты, вставил их в программу расчета орбит (учитывающий гравитационное взаимодействие планет) и внезапно выяснил, что Нюкта не просто пересечет орбиту Юпитера, а пересечет довольно близко к нему и под его воздействием изрядно свой маршрут поменяет. Да так, что и марсианскую орбиту пересечет. До Земли, правда, не долетит – да и не надо. Зато ее можно будет увидеть, причем даже не только в телескоп.

Тиснутое в сеть школьником сообщение об этом «открытии» прочло еще несколько таких же любителей. И даже один профессиональный астроном его прочитал. Не совсем, конечно, астроном, но к звездам отношение имеющий и профессионал несомненный: представитель президента при Роскосмосе. Получивший некоторое неодобрение от начальства из-за провала марсианской миссии, он распорядился сообщать ему обо всем интересном, что касается Марса – планеты, конечно. Ну а поисковый робот клюнул на слова «орбита Марса» в сообщении школьника.

Резонно признавая свое почти полное невежество в планетоведении (или как там эта наука называется?) он задал астрономам уже настоящим простой вопрос: а вот у нас марсианский корабль простаивает, его можно куда-нибудь поближе отправить? Например, к Нюкте?

– Легко! – ответили профессиональные астрономы. – Надо будет потщательнее все подсчитать, орбиты, наклонения их, апофелии, апофигелии…

Представитель долго выслушивать малопонятные слова не стал, а задал вопрос уже в подведомственном Роскосмосе:

– Что нужно для подготовки МСПК для полета к другой планете? В смысле денег, машин, что там еще для полета нужно?

– Да в общем-то ничего, – ответили Роскосмовские чиновники. – Корабль полностью загружен, готов стартовать в любую минуту. Спасатели – они всегда готовы.

– Хорошо – сказал представитель. – Готовьте программу полета. Будем обсуждать ее в правительстве.

Насколько вышеописанное соответствовало действительности, никто из членов дублирующего экипажа второго технического не знал, но рассказ Жени приняли и радостно над ним посмеялись. А затем – в полном соответствии с полученной с Земли вводной разошлись думать. И на раздумья у них были целые сутки, даже чуть больше: расчеты показали, что окно старта – с учетом энергетики корабля – уже открылось и через трое суток закроется, а оптимальное для старта время наступит через тридцать часов. И у дублеров дублеров есть возможность лично поучаствовать в эпохальном событии. Неволить никто не станет, но другого экипажа в доступности просто нет, поэтому каждый должен принять правильное решение.

Экипажей нет, зато есть несколько вроде бы годных ученых, которых при определенном везении можно успеть подсадить на МСПК. То есть на корабль «Гагарин» – ну просто неприлично лететь к новой планете на каком-то безымянном спасателе…

Мин Джи и Джи Мин через час удостоились разговора с самим Председателем Партии. Тот не стал девушек уговаривать, а просто сообщил, что «Родина будет ими гордиться». На что те ответили, что «доверие Родины и Партии» они оправдают.

Вальтер лишь неопределенно хмыкнул:

– Жень, у тебя случайно где-нибудь в криогенной камере не спрятан специалист по замене анодов? Нет? А жаль…

Мише было всего двадцать два… ну уже скоро будет, и сияющая физиономия демонстрировала его решение лучше любых слов. Что же до Жени с Леной… Руководитель Роскосмоса вызвал обоих на конфиденциальный разговор, и с некоторым сомнением в голосе сообщил:

– Если вы остаетесь в экипаже, принято решение зачесть официально все ваши полеты. Со всеми вытекающими. Ну а если нет…

– Мы согласны – быстро ответила Лена. И пнула Женю под столом – небольно, но намекая, что рот открывать не стоит.

Ну а после завершения связи, неопределенно хмыкнув, раскрыла причину «общего решения»:

– Он не сообразил, что в очках все отражается. Там, напротив, сидел этот козёл, а это скотина такая, что лучше добровольно и на полтора года, чем по приговору и пожизненно. Да не плачь ты! Такое приключение даже не раз в жизни, а раз в геологическую эпоху выпадает! Интересно же будет…

Когда что-то очень нужно – и нужно могучему государству – то нужное чаще всего достигается. В буквальном смысле слова поднятых с постелей специалистов на истребителях доставили на космодромы: пятерых в Свободный и пятерых в Байконур – там стояли готовые к старту «Тайфуны». А ещё пятеро улетели аж в Корею, где готовился к первому запуску «Рассвет». Три пуска состоялись в течение полусуток, и на борт прибыло еще восемнадцать человек. Но еще до прибытия первых гостей на двух военных «Курьерах» довезли необходимые для полета три с небольшим тонны «топлива» маршевого двигателя, контейнеры с которым пришлось в спешке перегружать вручную, причем через «аварийный» люк – так что у экипажа даже сил не оставалось с прибывшими познакомиться.

А еще через несколько часов с громким щелчком отстрелились крышки бустерных гермокапсул, ракеты выдвинулись на рабочие позиции и три потока пламени понесли корабль в неведомые… дали, скажем. К планете, которую в следующий раз человечество увидит лишь через двадцать с большим лихом тысяч лет. Может быть…

Глава 2

«Не участвуйте в экспериментах, проводимых подростками и взрослыми, с применением профессиональной пиротехники, запрещенной к свободной продаже, ибо это может закончиться трагедией» – призывала инструкция по использованию новогодних салютов. И правильно призывала – ведь профессиональная пиротехника очень на многое способна. Например, послать куда-нибудь вдаль руки или даже голову неразумную. Но это – если пиротехника маленькая. А если она большая – например, боевая баллистическая ракета, к свободной продаже явно запрещенная, то тут одной пустой головой не отделаешься. Три же ракеты, способных пролететь полземли за каких-нибудь двенадцать минут, могут, как выяснилось, вообще на другую планету отправить сразу двадцать четыре головы. Причем вместе с прикрепленными к ним тушками и даже с кораблем, в котором эти тушки разместились.

Однако в любом случае особо отправленные головы особо разумными назвать нельзя. Ведь разумная голова в вышеупомянутых экспериментах, проводимых в том числе и взрослыми, участвовать явно не будет. А неразумная…

Три ракеты дали тысячетонной туше «Гагарина» пинок в целых шесть километров в секунду. То есть тысячетонной туша стала после выгорания двухсот с лишним тонн топлива, но тут не тонны важны, а километры. Которых приросло очень много, ведь для обычного полета на тот же Марс достаточно и трех с половиной. Но при этом и лететь на Марс придется почти год, а до Нюкты – вообще вечность. Впрочем, чтобы до Нюкты хоть как-то долететь, и шести километров приращения скорости маловато будет. Надо бы сильно больше, но баллистическая ракета на полной тяге работает ровно двенадцать минут, а затем превращается в практически бесполезный кусок металла. На Земле где-нибудь бесполезный, но на том же Марсе прочная металлическая тара никогда лишней не будет, поэтому после того как ракеты отработали, хитрые механизмы затащили пустые корпуса обратно в капсулы и со щелчком – на этот раз уже довольно тихим – захлопнули крышки.

В вакууме звук не распространяется, но корабль-то был в основном титановый, и щелчки услышали все. Но если для большинства это был просто звук, оповестивший об окончании перегрузки, то для Вальтера это был сигнал к началу работы. Работы, которой ему предстояло заниматься следующие полтора года.

Хорошо еще, что большая часть этой работы была довольно простой. Вальтер еще раз взглянул на монитор, визуально убедился, что время, высвечиваемое в углу, в целом точному соответствует, и нажал кнопку, разрешающую запуск программы. Той самой, которая и будет управлять маршевым двигателем малой тяги. Тяга малая, зато постоянная – и у корабля появился веский шанс до цели долететь, причем долететь вовремя. Примерно через полгода.

Но полгода – срок довольно долгий, а пока…

Капитан Голубев собрал всех в третьем отсеке – самом просторном. Точнее, самым просторным был десятый – он был обычно вообще пустым, но сейчас именно в грузовом шлюзе хранилось все то, что предполагалось выбросить с научной станции. Большую часть этого добра как раз с третьего и вытащили, но смонтировать новое оборудование пока не успели, и там места хватило всем.

– Ну что, дорогие дамы и господа, а так же не менее дорогие товарищи и товарищи – чтобы несколько разрядить атмосферу, Женя начал с традиционной институтской шутки. – Сегодня мы с вами собрались здесь чтобы понять, зачем и почему мы тут собрались. И для начала предлагаю познакомиться. На правах старожилов представление начнет экипаж корабля, и первым представится капитан. То есть я. Евгений Голубев, двадцать семь лет. Командир дублеров второго технического экипажа. Слева от меня висит Елена Казарина, пилот нашего «Тайфуна» и бортовой врач. Справа – Вальтер Вагенкнехт, специалист по нашему мотору и всему, что втыкается в розетку, представитель Германии и концерна Сименс. Надо мной болтается Миша Васильев, ответственный за то, чтобы в вышеупомянутой розетке электричество было. А это – ваши коллеги, космонавты-исследователи из Кореи.

– Ким Мин Джи – представилась та, что слева, – капитан медицинской службы ВВС Корейской Народно-Демократической республики, доктор медицины.

– Ким Джи Мин – представилась вторая, – капитан медицинской службы Военно-Воздушных сил КНДР, доктор медицины.

– И как вас различать? – тихо проговорил кто-то из «гостей».

– Ну это же очевидно – ответил Вальтер с самой серьезной физиономией: несмотря на то, что вопрос прозвучал очень тихо, в пустой железной бочке его услышали все, и девушки, как заметил Женя, изрядно смутились. – Мин Джи – капитан медслужбы Военно-Воздушных сил КНДР, а Джи Мин, напротив, капитан медслужбы ВВС Корейской Народно-Демократической республики. Я их только так и различаю…

– Главное, что они сами не путаются, а со временем и все остальные научатся их различать. Со стыдом признаю, что я еще не научился…

Мин Джи – или Джи Мин – рассмеялась.

– Ну а теперь слово дается представителям науки. Вставать не обязательно, потому что вставать пока не на что. Кто первый?

– Ну давайте я – начала самая «пожилая» дама из «гостей», на вид лет сорока. – Ирина Левшина, планетолог, астрофизик, второй дублер двенадцатой миссии «Орбита» . Это Ольга Чердынцева, минеролог, первый дублирующий экипаж второй марсианской миссии… она огляделась и замолчала.

– Минеролог?

– В экспедиции назначена вторым планетологом – улыбнулась девушка.

– Андрей Назаренко, биолог, оператор фитотрона, второй дублер второй марсианской…

– Агроном, значит… Дистанционно урожаи картошки на Нюкте выращивать?

– Из тех, кого успели найти, я оказался единственным газохроматографистом. Атмосферу изучать буду.

– Александра Семенова, геолог, второй дублер первой марсианской миссии…

– Понятно, полезные ископаемые…

– Дистанционное зондирование!

– Ясно, кто успел, того и взяли. Ну что же, по крайней мере нам будет весело. А вы?

– Игнатов, Павел, врач. По специальности. Тоже дублер – высокий парень широко улыбнулся.

После того, как все ученые представились, капитан Голубев обратился к тройке, устроившейся у дальней переборки:

– Ну а вы? Или вам с нами не понравилось и вы домой решили уйти?

Первым под взглядом Жени поднялся кореец и что-то произнес – по корейски. Одна из кореянок о чем-то его спросила, и он произнес фразу подлиннее – но опять на том же языке. Все остальные повернулись к его соплеменницам с вопросами в глазах.

– Майор Пак Бао Лин извиняется, что не говорит по-русски. Майор Пак Бао Лин – дублер Народного Героя Кореи полковника Мин Йунг Дунга, пилот корабля «Рассвет» – перевела Мин Джи (или Джи Мин). – Только пилот.

– Лейтенант Иванов, Сергей Иванов. Пилот-стажер, назначен дублером на следующий полет… задержался в Свободном чтобы зачет по пилотированию пересдать.

– Ну и остался, как вижу, один я. Капитан Дементьев, Дмитрий Дементьев. Дежурный второй дублер командира «Тайфуна» космодрома «Байконур». Расчет окончен…

– Интересно, а тут есть хоть кто-то не из дублеров? – со смехом поинтересовался представившийся Славой Скверским молодой инженер-приборист и посмотрел на кореянок.

– Нет, – ответил капитан, – я-то на вас надеялся. А Мин Джи и Джи Мин тоже дублеры, дублеры на третий полет?

– На четвертый…

– На четвертый полет к корейской орбитальной станции. Практику у нас проходили. Ну что, товарищи и господа дублеры, мы вытянули свой шанс. Сбыча мечт уже в процессе, и нам остается лишь сделать так, чтобы потом за мечту не было стыдно. Примерно через сорок пять? сорок три минуты – уточнил он, взглянув на часы – включится маршевый двигатель и можно будет наконец поспать от души. На вахте – штатный экипаж, утром – то есть через десять часов, обсудим временное штатное расписание и график дежурств.

– То есть вы предлагаете нам всю дорогу спать? – раздался чей-то голос. Вопрос был задан в виде шутки, но научный экипаж подняли на самом деле без предоставления полетных заданий.

– За последние сутки выспаться, я думаю, никому не удалось, так что сон нужен, причем строго по медицинским показаниям. Но спать тоже нужно в меру, а дел у нас хватит на всех. И первым все займутся сразу же по окончании собрания.

– Что нужно делать?

– Прошу отнестись к моим словам максимально серьезно – обратилась ко всем доктор Казарина. – Все вы будете очень внимательно следить за чистотой тела. Чуть вспотеете – немедленно отправляйтесь в душ. И это на самом деле вопрос выживания: все, что с вас испаряется, со станции никуда не девается. И если углекислый газ и воду система жизнеобеспечения перерабатывает, то с аммиаком, сероводородом и прочими ароматными прелестями дело обстоит гораздо хуже. Попадая в воздух, эти бяки пропитывают все вокруг, а фильтруются они исключительно блоком водоочистки. Так что экономить воду на личной гигиене запрещается категорически, тем более что воды у нас много.

– Принято, что еще?

– На сегодня, пожалуй, все. Завтра еще нужно будет разгрузить ваши транспорты, ну да этим пусть пилоты займутся, про график дежурств я уже говорил… да. Мин Джи и Джи Мин с этой минуты от всех дежурств освобождаются, ваша задача – максимально быстро научить майора Пака русской речи.

– Не получается, товарищ капитан, без товарища майора разгрузить «Рассвет» не получится, а кроме нас никто ему в помощники не подойдет. Так что к выполнению задания приступим только после разгрузки. Извините.

– Извините, товарищ капитан, но вы – болван… вы правы, спасибо, что указали на ошибку. У кого-то есть еще вопросы, предложения, замечания? Нет? Всем спасибо, все свободны – Женя закончил речь традиционным присловьем. И когда народ стал уже потихоньку расплываться из модуля, тихонько добавил, взял немца за рукав:

– Ну вот, Вальтер, а ты беспокоился, чем мы будем заниматься следующие три месяца. Наивный! Начинай беспокоиться, чем мы будем заниматься следующие полтора года. Да, и мусор в космос выбрасывать нельзя.

Глава 3

«Для нажатия кнопки необходимо убедиться, что палец расположен на нужной кнопке. Разблокировать кнопку, если предусмотрена блокировка кнопки. Нажать на кнопку. Убедиться, что кнопка нажата. Отпустить кнопку. Заблокировать кнопку, если предусмотрена блокировка кнопки». Этот пункт из старинной инструкции по управлению еще кораблем «Восток» все составители новых инструкций переписывали в практически неизменном виде – и правильно делали, потому что одна неверно (или случайно) нажатая кнопка в космосе часто убивает человека вернее, чем пуля, выпущенная в голову. Этим же объяснялось и отсутствие каких-либо сенсорных переключателей на любых пультах управления в кораблях и на космических станциях. Научные приборы – да хоть голосом, товарищи ученые, ими управляйте, хоть усилием мысли, а если хотите – так и пуканье задействуйте. Но все системы управления будут включаться и выключаться старыми добрыми механическими кнопками.

В космосе вообще все делается спокойно, уверенно, не торопясь. По инструкции – и инструкции эти составляются на каждый чих. Женя представил себе человека, срочно достающего инструкцию по чиханию и по пунктам ее выполняющего: «Перед началом чиханья убедитесь, что вам необходимо чихнуть. Вдохните, наморщив нос. Скривите рожу так, чтобы уголки губ были загнуты вниз. Убедитесь, что уголки губ загнуты в правильном направлении…» – и тихонько засмеялся. Лена, сидящая рядом в рубке «Гагарина», оторвалась от созерцания панели управления:

– Что-то интересное про наших пассажиров?

Капитан Голубев о старых инструкциях вспомнил не просто так: он – в полном соответствии с полученной с Земли инструкцией – читал инструкции для экипажа, в которых скрупулезно расписывалось, кто и что будет делать в течение следующих двух недель полета. В целом все перечисленное можно было выразить всего двумя словами: «пинать балду», но капитан был обязан знать, кто, где и в какой позе будет предаваться этому занятию. И проверять, чтобы никто не нарушал личных инструкций.

Если какую-то группу людей поместить в замкнутое пространство, где каждый постоянно будет на виду у всех остальных, то очень скоро этот каждый будет готов этих остальных уничтожить любым доступным методом – если его, этого каждого, не загрузить делами так, что ему и пукнуть некогда будет. Поэтому специальная группа психологов самым тщательным образом составляла чуть ли ни поминутные графики действий всего экипажа. Дело полезное – вот только первые два месяца полета – до тех пор, пока «цель» не окажется в пределах доступности многочисленных приборов, народу делать было нечего. Поэтому и инструкции предписывали ничего не делать – но так, чтобы пар из ушей валил.

– Нет, просто представил себе инструкцию по чиханию. Как Вальтер мне ее по пунктам зачитывает, а я ее тщательно выполняю.

Лена улыбнулась:

– Это еще не самое страшное, я вчера прочитала инструкцию по дальней локации поверхности, вот там настоящее веселье. Шестым пунктом указано отключить все приборы, создающие вибрацию и иные слабоконтролируемые возмущения. Ирина эта потребует двигатель выключить, зуб даю. Возмущает же, а она тягу контролировать не может!

– Ну, не такая она и дура. А инструкцию я помню, только пункт девятый: «всем членам экипажа закрепиться в ложементах и во время локации не совершать резких и плавных движений». Так что двадцать пять минут в сутки она будет самым проклинаемым человеком на борту…

– Можно мне посидеть с вами? – в дверь просунулась голова инженера систем жизнеобеспечения Светы Воробьевой. – Мне сегодня нужно еще два раздела изучить, а в каюте читать неудобно.

– Ну садись вон там, места хватает. Да и нам веселее будет вахту стоять…

«Веселье» выглядело весьма оригинально: все, находящиеся в рубке, внимательно – и молча – читали инструкции. Но минут через пятнадцать тишина нарушилась полувопросом – полуудивлением Светы:

– Ну почему на «Гагарине» поставили такую неудобную систему?

– Тебе на самом деле интересно? – Женя свою порцию текста уже прочитал и просто сидел, стараясь не задремать на вахте.

– Ну… вообще-то да.

– Это старая система, ее сняли с дубля списанной орбитальной станции, тут не предусмотрена автоматическая замена фильтров.

– Но вручную-то фильтры менять очень неудобно, мне кажется, можно было бы и новую систему поставить, ведь она очень ненамного дороже.

– Зато эта разбирается на две части. Ее по частям легко поднимает «Енисей», а для той нужна гораздо более мощная и очень дорогая ракета. А никто на какие-то космические программы лишних денег тратить не будет.

– Ну почему? Ведь это только деньги, а космос дает столько новых знаний! Я думаю, что космос вполне окупается, или нет?

– Сам по себе космос никому не нужен вообще. То, что мы называем «ближний космос», окупается – но не потому, что это космос, а потому что это – другой взгляд на Землю. Глядя на нее сверху люди предсказывают погоду, прокладывает пути кораблей в море, увеличивают, в конечном итоге, укосы и удои. Очень прозаические цели – и их многие люди понимают. Еще, конечно, из космоса люди внимательно следят и за ближним своим – что тоже интересно многим. А вот космос дальний не интересен никому.

– Почему? Ведь ООН не просто так финансирует марсианскую программу?

– Конечно не просто так. Но вся эта марсианская научная программа сама по себе интересна паре тысяч людей на всей планете, а для ООН это всего лишь способ ненадолго и не очень существенно сократить производство высокотехнологичного оружия. В слабой надежде, что люди из-за этого будут друг друга меньше убивать. Для других людей марсианская программа была местом, где можно успешно прикарманить какую-то часть выделенных ООН денег, для третьих – способ реализаций личных амбиций.

– Какой-то ты пессимист. Наука нужна людям!

– Какая наука? Та, которая повышает эти удои и укосы, нужна. А на любую другую людям просто плевать. Скажи честно, ну кому нужна Нюкта? Планета, которую даже невооруженным взглядом хорошо если один из десятка разглядеть сможет? Которая пролетит мимо и еще триста веков никто ее не увидит?

– Ну а зачем же, по-твоему, мы туда летим?

– Причин ровно две, и первая тебе точно не понравится. «Гагарин» – это пиписька, которой меряются руководители государств. Вторая тебе тоже не очень понравится: заодно эти руководители проверяют, можно ли будет в случае чего на подобном корабле свалить подальше от глобального Армагеддона на Земле. А на самом деле никому все эти планеты, весь дальний космос не нужен. Хотя марсианская программа в будущем должна дать ответ еще на один вопрос: а можно ли будет отсидеться на Марсе – потому что уже понятно, что на Луне больше года человек нормально жить не может. Ну а ученые, пользуясь удачным стечением обстоятельств, меряются уже своими мелкими пиписьками, поскольку все эти их теории по поводу планет вообще никому, кроме них самих, неинтересны. Какой-то интерес представляет лишь ближний космос – как расширение Земли, но и он очень дорогой. Вдобавок ракеты, по мнению широких народных масс, еще и погоду портят…

– Ну а почему, раз ближний космос все же выгоден, не придумают более дешевого способа его освоения?

– Придумывают. Если «Корвет» был сделан из композита на базе сапфировой нити с титаном, то «Тайфуны» уже вообще углепластиковые целиком, на тонну легче да и в производстве вчетверо дешевле. Немногоразовые ракеты только для сверхтяжелых грузов используют, так что за последние лет пятьдесят груз на орбите подешевел почти что втрое – но все равно получается безумно дорого. И вместо роботов за полста миллионов посылают почти что бесплатного мужика с кувалдой: дешевый наземный робот просто не выдержит перегрузок на старте.

– Я не про ракеты. Ведь сколько лет про орбитальный лифт все говорят! Сто, больше? Почему его-то до сих пор не сделали?

Тут уже рассмеялась Лена:

– Про вечный двигатель уже лет пятьсот говорят, а его почему-то тоже никто так и не построил…

– При чем тут вечный двигатель?

– При том, что причина отсутствия лифта ровно та же: законы физики не позволяют его построить.

– Ну почему?

– Света, ты же инженер? Физику в школе учила?

– Да…

– А почему не выучила? Не обижайся, шучу я – мне самой Кира растолковала только когда я в отряд института попала. Я тогда себя такой дурой почувствовала! Ну а чтобы ты дурой себя не чувствовала, вкратце расскажу. Ты третий закон Ньютона помнишь?

– Сила действия…

– Помнишь. Тогда смотри… я даже не буду рассказывать, что геостационарные орбиты нестабильны и их уводит на пятнадцать градусов на север и юг без стабилизации двигателями… тут все проще, и мы рассмотрим одну, только одну из трех причин. Скорость движения земной поверхности около пятисот метров в секунду, меньше даже. А линейная скорость на стационаре – около трех километров в секунду. То есть при подъеме груза в лифте ему нужно дать приращение почти в два с половиной километра тангенциальной скорости – а у нас, кроме как штанги лифта, ничего для этого нет. В пределе, если груз святым духом сразу наверх взлетает, то что получается?

– Что?

– Путь мы поднимаем тонну, для простоты, и в кабину лифта весом в тысячу тонн. Подняли – и ускорили груз, на два с половиной километра – а про третьему закону сам лифт замедлился, на двадцать пять метров. То есть кабина от точки стояния отстает, штанга лифта – а мы ее прочной считаем – начинает лифт опускать вниз. Внизу орбитальная линейная скорость выше чем вверху, лифт еще больше отстает от точки стояния – и опа! штанга наматывается на землю, а лифт падает. Понятно?

– В общем да… но если повесть противовес за стационарной орбитой…

– Какая разница, все равно система будет тормозиться, причем с противовесом она свалится даже быстрее. Самое же смешное, что лифт этот будет падать независимо от того, поднимают на нем груз или опускают. Но это только мы коснулись линейной орбитальной скорости, а ведь груз еще всю систему лифта просто вниз тянет… причем с силой, на порядки превышающей вес груза.

– Почему превышающей?

– Если тебе не лень будет, нарисуй параллелограмм сил, действующий на поднимаемый груз – сама увидишь. Но лучше поверить людям, которые уже все посчитали.

– И какой результат расчета?

– Переход с орбиты на орбиту – дело затратное, энергетически. Самый же дешевый путь – в энергетическом смысле – это так называемая гомановская траектория, четверть эллипса, по касательной проходящей через обе орбиты. Поверхность Земли ведь тоже можно рассматривать как такую орбиту? Так вот, переход по прямой, если принять радиус земли за единицу, энергетически менее выгоден перехода по гомановской траектории в корень квадратный из разницы полуосей гомановского эллипса. Для стационарной орбиты это означает, что лифту требуется в два с половиной раза больше энергии для вывода груза на орбиту, чем обычной ракете, и больше девяноста процентов этой энергии нужно потратить на самом лифте, удерживая его кабину на месте. И это – без учета того, что груз все время пока едет вверх, просто тянет кабину лифта вниз своим весом. Так что космос – это ракеты, причем навсегда и без вариантов.

– Обидно…

– Глупо обижаться на законы физики, – усмехнулся капитан. – Надо просто пользоваться возможностью удовлетворить собственное любопытство, предоставленной заботой об удоях и укосах…

В рубке снова на какое-то время воцарилась тишина.

– Евгений Алексеевич…

– Женя.

– Извините, Женя, а почему тогда корейцы купили лицензию на «Клипер", а не на «Тайфун"? Вы же говорите, что «Тайфун» в производстве сильно дешевле…

– Просто «Клипер» – сам себе третья ступень, и его можно запускать на том же «Енисее». Первые две ступени сажаются на старте, а третья для «Тайфунов» садится почти в двух тысячах километров от старта – ну а Корея себе такого позволить не может. Но главное тут уже топливо. Ты знаешь, чем корейцы заправляют «Енисей»?

– Наверное, тем же газом, разве можно заправлять другим топливом?

– Я спрашивал, знаешь ли ты, откуда они газ берут. Месторождений у них нет, и они метан для ракеты берут с биореакторов, перерабатывающих свиной навоз. В космос на пердячем пару – романтика!

– Вы шутите?

– Я – нет. Мне Бао Лин сказал, можешь у него уточнить. Но, думаю, это правда – корейцы даже гордятся тем, что у них космос очень экологичный.

– Надо же, сколько интересного тут можно узнать…

– Это верно… а через пару месяцев мы столько будем нового узнавать, что все ранее узнанное забудем. Я уже получил черновой вариант научной программы, по нему каждый будет работать часов по двадцать шесть в сутки – каждый из вас. А я буду за всеми вами надзирать…

– Что-то вы, капитан, пессимист, как я погляжу. В науку не верите – раздался голос Ирины. Женя оглянулся: за приоткрытой «дверью» рубки собрались чуть ли не все пассажиры «Гагарина».

– Наука без техники – лишь унылые заклинания, и я верю в технику. Хотя на вашем месте ей я тоже не доверял бы: лететь через всю систему в черт-те как склепанной бочке – это тот еще экстрим.

– А вы почему летите? В бочке?

– Не почему а зачем. Я, можно сказать, памятник себе воздвигаю, нерукотворный – потому что тот макет, что мне показали, явно не руками делали. За полет мне зачли все прежние подъемы, и теперь, согласно статуса, будет в деревне Уйма на южном берегу самого Белого моря поставлен бронзовый бюст героического меня. Вдобавок когда вернемся, мне можно будет больше вообще не работать – красота!

– Но бочке вы не доверяете… вы уверены, что в ней вернетесь?

– Да, несмотря на всю ее хлипкость: в случае чего у меня под рукой конструктор этой бочки, с которого за любой просчет можно шкуру спустить. Тут же и монтажник, который бочку собирал – если что, то он же и переделает плохо сделанное. И тот, кто прокладывал все кабели, ставил все приборы тоже всегда под рукой. Так что прорвемся, но это вовсе не значит, что вам бояться не надо.

– Так что же, в экипаж специально подобрали и конструктора, и монтажников, и прибористов?

– Ага – хихикнула Лена, – и всех сразу назначили капитаном этой посудины. Не слушайте этого болтуна: он любит народ запугивать потому что иначе его вообще никто слушаться не будет. Просто корабль он сам, собственно, и сконструировал – не один, конечно, но основная идея именно его. Сам собирал на орбите – больше некому просто оказалось.

– С тобой собирал…

– Ну да, а кабельные системы укладывал вместе с Вальтером и Йунг Дунгом. И приборы с ними ставил. То есть у нас капитан буквально знает корабль до последнего винтика, и поэтому всем нам повезло, что именно он оказался в тот момент на борту. И слушаться его нужно именно поэтому: он на самом деле лучше всех знает что можно на корабле делать, а что нельзя.

– Хорошо, будем слушаться.

– Это радует – сообщил собравшимся капитан «строгим» голосом. – А чего это вы, такие послушные, инструкцию нарушаете? По графику полета все должны спать! Успеете еще сутками поработать…

Глава 4

«Есть многое на свете , друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам» любил говорить Гамлет в переводе Полевого. В других переводах он любил уточнять: «есть в небесах и на земле такое!» – но различия несущественны, ибо в главном древний датчанин был прав. Ведь и правда: разве кому-нибудь хоть в самом страшном кошмаре могло присниться, чтобы люди, отправляясь в межпланетную экспедицию, случайно захватили с собой лишний корабль? При том, что ключевым является слово «случайно», а не «лишний», поскольку запас, как известно, карман не тянет.

Нет, присниться такое не могло. И, тем не менее, люди случайно корабли захватили. Лишний – так как место в доках всем транспортникам хватило, корейский лунный модуль в открытый космос не выкинули. Просто про него в суматохе забыли.

Сколь ни странно, это было даже хорошо: двигатель должен толкать корабль строго по прямой, проходящей через центр масс корабля, а лунник компенсировал возможный перекос от «Тайфуна», приютившегося в противоположном доке. Ионный двигатель в принципе имел возможность немного отклонять свою реактивную струю, но Вальтер говорил, что это ускоряет износ анода. А лишние тонны – «компенсировались» отсутствием на борту тридцати ученых тушек со всем сопутствующим барахлом, да и вообще «Гагарин» был сильно недогружен. Это такое оправдание, а на самом деле кто-то на Земле за головотяпство был с позором уволен – но сейчас, после того, как обычные ракеты уже потратили топливо на разгон, выкидывать «ненужный лунник» смысла уже почти не было.

Однако это – из списка того, что «есть на земле», причем в избытке: головотяпства всегда хватало. А вот что подразумевал Гамлет, говоря «в небе», люди узнали только через четыре с лишним месяца.

– А планетка-то старая – сообщил Андрюша, когда команда в очередной раз собралась за обедом. Водорода в атмосфере почти нет, улетел водород. Если считать, что Нюкта подходит к Солнцу достаточно близко для того, чтобы водород нагрелся чтобы стать газом и начать улетать в пространство, максимум лет на десять за оборот, то…

– Слушай, агроном, вас, ученых, на борту всего семеро, а остальные всего лишь техники. Но, к сожалению, тоже с высшим образованием и привыкли интересоваться сутью. Пояснить на уровне средней школы можешь?

– Я поясню, – вмешалась Ирина. – Считается, что для полной потери водородной короны планете такого размера требуется несколько миллионов лет – в условиях, напоминающих температурные режимы внутренних планет. А Нюкта в такие условия попадает раз в тридцать две тысячи лет, то есть за миллион лет условия улетучивания водорода составляют лет пятьсот. И выходит, что возраст Нюкты – при стандартной планетной модели – превышает два миллиарда…

– Сильно превышает, водорода в короне нет почти совсем – при том, что воды довольно много. И это планета еще не прогрелась, вот, посмотри, я успел снять схему нынешней атмосферы – Андрей протянул Ире планшет.

– Интересно… очень интересно… Андрюша, ты ничего не напутал?

– Я напутать ничего не мог в принципе, потому что прибором занимается Сергей. Что его прибор мне дал, то я и показываю, я только распределения газов раскрасил.

– Да плевать на твои раскраски! Сережа, у тебя какая достоверность данных?

Собственно «профильных ученых» – то есть специалистов, которые должны были «изучить» Нюкту, в команде было семеро, два «гостя» были медиками, а остальные – если не считать штатный экипаж и пилотов – были инженерами-прибористами. Их задачей было обслуживание многочисленных научных приборов – ну и направление этих приборов в ту сторону, в которую скажут «планетологи». Одним из приборов был какой-то хитрый анализатор, с помощью которого изучалась атмосфера планет – и который, наконец, смог «достать» до Нюкты. В принципе «достать» до нее могли и приборы, установленные и на орбитальных станциях, и на лунных базах – но из-за расстояния они могли показать лишь некие усредненные данные, а теперь стало возможным «зацепить» даже один край планеты – и Андрей попросил снять распределение газов по толщине атмосферы, как раз на краю планеты. И вот на это-то распределение Ира и глядела с таким выражением лица, будто она встретила на улице говорящего динозавра…

– Тетенька, не поделитесь ли с народом: что вас так напугало? А то народ волнуется: может ему тоже пугаться пора? – поинтересовался Бао Лин. Не от природного ехидства поинтересовался: майор, после того как усилия Мин Джи (или Джи Мин) позволили ему хоть немного понимать по-русски, попал в цепкие объятия экипажа корабля, так как у ученых все же время было плотно расписано на всякие исследования (точнее, на подготовку к ним), а экипажу на дежурствах в рубке особо делать было нечего. И, судя по активно осваиваемому корейским пилотом лексикону, делать было нечего совсем.

Однако Ирина, обычно после очередного общения с Бао Лином дававшая ему уроки великого и могучего на примере обращенных к Жене или Лене монологов, вопрос пропустила мимо ушей. То есть форму вопроса пропустила – настолько картинка на экране планшета ее поразила:

– Нет, вы только посмотрите! Ведь это получается, что вся планетарная теория требует пересмотра! Просто ужас!

– Ирина, мы все тоже очень хотим поужасаться. Будьте любезны, напугайте экипаж до полусмерти, ну пожалуйста! – не выдержал обычно играющий роль флегматичного тевтона Вальтер.

– Нюкта – каменная планета, и даже скорее всего железная. А теория, нынешняя теория, не позволяет формирование подобных планет в облаке Оорта, разве что невидимая и неощутимая Немезида и на самом деле там имеется. А поскольку Немезиды там точно нет, то значит теория неверна.

– И как пересмотр теории повлияет на удои?

– Капитан, не старайтесь изображать из себя валенка. У нас, в конце концов, пролетная траектория рассчитана на планету в крайнем случае ледяную, а теперь вам – именно вам – придется маневрировать в поле тяжести раза в три больше намеченного.

– Теперь осознал. Но как у вас это получилось?

– Без спутников массу планеты посчитать почти невозможно. В принципе, если бы удалось замерить смещение орбиты того же Юпитера под воздействием Нюкты… но точности наших приборов не хватает. Однако по распределению плотности атмосферы по высоте нетрудно узнать силу тяжести на поверхности, и у Нюкты эта сила минимум вдвое больше чем на Луне. Через неделю-другую можно будет посчитать уже до третьего знака, а пока… я сейчас все же посчитаю что есть, думаю, до одного знака данных уже хватит.

Через пятнадцать минут уже все на корабле знали, что Нюкта – планета размером чуть больше Луны, но имеет плотность даже больше чем у Земли – что не вписывалось ни в какие теории. Точнее, теории, допускающие существования подобных планет, были, но популярностью особой среди ученых не пользовались. Теперь запользуются – но проблемой таких теорий было то, что они лишь «допускали», никоим образом не объясняя механизма формирования таких планет. А чтобы его объяснить, нужно было подетальнее узнать из чего же Нюкта состоит на самом деле…

– Нет, девочки, согласуйте программу с кем хотите, но ближе полутора миллионов километров я не полечу. Нам керосина не хватит тогда для возвращения! – на следующее утро отбивался от наседающий на него планетологов Голубев.

– Полетишь, милый, полетишь – голосом вредной девчонки ответила Ира. – Вот, с Земли уже новый пролетный коридор прислали, и мы все очень вежливо просим пройти по внутренней его кромке.

– Ира, Оля, вы хоть понимаете о чем говорите? Если мы пойдем так, то мимо Земли мы потом пройдем на четырнадцати километрах! И, между прочим, без единого грамма топлива.

– Так нас же встретит грузовик и привезет и топливо, и запасной анод.

– Да, и нам придется еще почти год болтаться в космосе… нет, спасибо! Я вообще дублер, причем технического экипажа, у меня по сертификату автономка не более трех месяцев. Меня и так уже девушки на Земле заждались!

– Ты что-то не рассказывал о своей девушке. Но если это так важно, давай я с ней поговорю, я с ней договорюсь, наверняка договорюсь. Какой у нее номер?

– Понятия не имею, прилечу – узнаю. И номер, и саму девушку – думаю, герою-космонавту уж с девушкой-то познакомиться будет нетрудно. Как прилетим – сразу и познакомлюсь, причем как можно ближе. Мне уже осточертело жрать таблетки, и я лучше буду считаться паршивым пилотом, чем вживаться в роль импотента!

– А, ты об этом… ну давай я тебя успокою, или Олю попросим, если я для тебя слишком старая. Ты, главное, трассу проложи как указано.

– Спасибо, Ира, но как нужно трассу прокладывать, я сам разберусь. Идите уж, занимайтесь своей наукой, фанатки бешеные!

Шанс «задержаться» в корабле еще на одиннадцать месяцев сделал обстановку на корабле почти невыносимой. Члены экипажей почти не показывались из своих закутков, а общение свелось практически лишь к минимально необходимому для выполнения запланированных работ. «Просто врач» Павел Игнатов, бывший психиатром и отвечавший за «моральный дух» экипажа, сам уже был готов искусать любого к нему обратившегося…

Но те тысячи людей на Земле, которые обеспечивали полет, были все же заинтересованы в успехе программы, а новая информация о Нюкте грозила переворотом не только в космогонии. Да и «престиж государства» со счетов не сбрасывался – теми, кто за этот престиж отвечал. Люди искали решение – и они его нашли.

– Ну что, товарищи, можно ваши мрачные физиономии временно сдать на хранение. Земля договорилась с корейцами, и их орбитальная станция нас подберет. К ней в течение двух месяцев подвесят такие же «сосиски» ускорителей, они нас догонят при пролете, мы пересаживаемся и второй комплект сосисок вернет нас на орбиту Земли. В результате дома мы окажемся даже на неделю раньше, чем планировалось, что, надеюсь, нас сильно обрадует. Только учтите: для этого нам следующие полтора месяца придется сильно поднапрячься: корабль нам предлагают в обмен на очень важные для Земли исследования, и новая их программа предполагает четырнадцатичасовой рабочий день для всех нас. Графики работ я вам разослал, ознакамливайтесь, а через восемь? семь с половиной минут – добавил он, посмотрев на часы, – приступайте к работе – оповестил экипаж капитан, созвав «внеочередное собрание».

И когда все с несколько посветлевшими лицами начали расползаться по местам, он, проползая мимо Левшиной, ехидно прошептал:

– Надеюсь, эта новость не отменяет вашего предложения? Вы вовсе не старая… но Олю зовите тоже…

– Тьфу на тебя!

Напряжение народ слегка отпустило – и мрачная агрессивность сменилась каким-то демонстративно-показушным весельем. Экипаж полностью раскрепостился, и стиль общения стал настолько неформальным… Лена, сидящая на дежурстве у рубке, ничуть даже не удивилась, когда Ира через весь корабль заорала:

– Лена! Какого черта? Я же предупреждала, что два часа никаких маневров…

Однако когда Ирина физиономия показалась из-за шторки, закрывающей рубку, она поняла, что на этот раз планетолог вовсе не шутит.

– Я помню, мы идем на стационарной тяге в режиме звездной ориентации. А если тебе мешают передвижения экипажа, то мы вроде договорились предупреждать минимум за полчаса… но лично я, в любом случае, уже с час просто сижу.

– Да хоть пляши, мы ушли уже градусов на пять.

– Не может быть, тяга отклоняется только на полтора… Вальтер, капитан – тревога! – она ткнула в транспаранты оповещения членов технического экипажа…

Через несколько секунд капитан оказался в рубке.

– Женя, сбой в системе ориентации. Тесты показывают «норму», а у научников на телескопах отклонение больше пяти градусов…

– Восемь, почти восемь – уточнила Ирина.

– А что по гироскопам?

– Семь пятьдесят две…

– Пятно на оптике?

– Жень, у нас восемь датчиков…

– Значит, пятно на небе. Только сверхновой нам и не хватало… связь с Землей, срочная.

Понятно, что на «Гагарине» все внимание уделялось Нюкте. А после того, как были получены данные о «необычности» визитерши из облака Оорта, и на Земле почти все средства наблюдения переключились на нее же: ведь уточнить-то, если что-то будет пропущено, получится лишь через тридцать (как уже выяснилось) тысяч лет. И поэтому никто не заметил другого «гостя». Впрочем, для земных наблюдателей заметить «гостя» было задачей почти невозможной – он шел «против солнца». Поэтому первым его «увидели» приборы Корабля, причем очень «не по-человечески»…

– Вот она, скорее всего сверхновая, восемь градусов левее Спики. И на семь процентов ее ярче, понятно, что все датчики за нее зацепились. А час назад ее не было, вот мы и поплыли так внезапно. Вальтер, ты программист получше нас, поправить программу сможешь?

– Я могу программы использовать, а не писать. Но я уже сбросил координаты Новой в ЦУП, обещали скоро прислать поправленную программу для системы ориентации…

– И как скоро они ее поправят? – Женя нервничал: все же он был специалистом больше по «железу» корабля.

– Это неважно, Жень, я просто поменяла наклонение орбиты на семь пятьдесят две. В худшем случае за неделю уйдем с траектории на пару тысяч километров – это даже если Земля точных данных по углу не пришлет – ответила за Вальтера Лена.

– Если не вводить новые сущности – а я бы просто добавил фильтр по яркости и сверху тоже – то программу могут и через час прислать – прокомментировал Миша Васильев. – Ты когда данные отправил, полчаса уже прошло?

– Нет, но сейчас уже должно придти подтверждение. Двадцать восемь минут…

Подтверждение пришло вовремя. А еще через четыре минуты пришло еще одно сообщение. После которого в рубку срочно вызвали Петю – потому что второе содержало всего одну строчку:

– «В указанных координатах Новой нет. Уточните координаты» – и далее шли цифры, полностью совпадающие с горящими на мониторе визуального обзора.

– Петя, отбой: если у нас коллективное помешательство, то восемь астродатчиков все равно с ума сойти не могут. Жалко, нету нас в коллективе своего астронома-звездомана, некому пояснить как звезда может светить направленным лучом.

– А она что, может?

– Нет. Но светит: мы ее свет видим, а Земля – нет. И альтернатива тут только одна: мы все сошли с ума, включая датчики.

– Не одна. Есть и другой вариант: просто этот фонарик гораздо ближе Спики…

Глава 5

«Раз в жизни Фортуна стучится в дверь каждого человека, но человек в это время нередко сидит в ближайшей пивной и никакого стука не слышит» – говорил Марк Твен. Но, как видно из самой этой фразы, при этом подразумевается, что человек имеет возможность свободно из дома выйти и в упомянутую пивную все же пойти. Если же ближайшая пивная находится на расстоянии в сотни миллионов километров, а из дома выйти практически невозможно, то не обратить внимания на стук Фортуны бывает трудновато. В особенности, если дверь железная, а стучит богиня удачи здоровенной кувалдой.

С Земли новую планету так и не увидели – потому что она закрывалась солнечной короной. Зато ее увидели с корабля, все еще болтающегося на марсианской орбите. Правда, на это понадобилось почти двое суток: провал миссии подействовал на «марсиан» настолько разочаровывающе, что никто ничего вообще там делать не хотел. Да и астрономов, которым «новая планета» была бы интересна, в составе экспедиции не было – а когда планету заметили с Марса, стало уже «немного поздно» что-либо предпринимать.

Потому что, хотя расстояние до нее в тот момент составляло чуть меньше четверти миллиарда километров, летела эта неведомая планета очень быстро. Очень – это значит со скоростью около трехсот километров в секунду. И летела почти что точно на Нюкту…

– Я одного не понимаю – бормотал Женя, в очередной раз пытаясь просчитать траекторию, обеспечивающую минимальное гравитационное отклонение. – Какого черта наши славные астрономы каждые три часа дают другие траекторные измерения? Такое впечатление, что этот галактический посланец летит вообще по спирали, а мне что делать? И почему этот камушек мы раньше-то не заметили? Понятно, что через иллюминатор звезд вообще не видно, но они-то через свои приборы в небо глядели?

– Ну чего бурчишь? Небось кто-то в команде по потолку бегает… точнее, по шпангоуту, и вертится не планета, а корабль… – незлобно пошутил Вальтер, исполняющий сейчас обязанность «вахтенного офицера» – то есть сидящий в центральном кресле и наблюдающий за индикаторами корабельных систем. На самом деле он за попытками пошутить скрывал раздражение: отвлекаться от наблюдения было нельзя, а Женя расчеты вел, по мнению Вальтера, неаккуратно…

– Ага, а остальные звезды к кораблю гвоздиками прибиты. Вдобавок проглядеть кирпич размером в полтора Юпитера… не иначе, что наш визитер черной тряпочкой прикрылся – а потом опа! – вот он я!

– Трапочкой – с заметным акцентом, проявляющимся при сильном волнении, повторил Вальтер. – Я наверное догадался, что это была за трапочка… Лена, возьми вахту себе, я должен пойти посчитать немного…

«Пойти» ему нужно было вообще в противоположный конец корабля: Вальтер отвечал за маршевый двигатель, находившиеся в корме, и там у него стояли «личные» компьютеры – самые мощные на «Гагарине». Вообще-то они непрерывно этим двигателем управляли, но немцы – народ педантичный, и на случай «возможного выхода из строя» компьютеры на борту имелись в тройном комплекте. Второй комплект постоянно находился в «горячем резерве», ну а третий Вальтер использовал по собственному разумению. Например, пересчитывал все навигационные программы – «на всякий случай»…

Через восемнадцать минут на «Гагарине» включилась сирена. Вообще-то она уже дважды включалась – во время плановых тренировок, но о них все члены экспедиции знали заранее. Внезапное же включение сирены показало, что тренировки проходили неважно, народ «не проникся». И «в едином порыве» не бросился занимать ложементы… Какие ложементы – до пролета мимо Нюкты осталось чуть больше суток! А пролет, между прочим, будет на скорости в семь километров, и времени на повторение измерений никто не даст! Впрочем, сам Вальтер, изрыгая по дороге множество немецких слов (из тех, что обычно отсутствуют в словарях), вслед за сиреной промчался по «трубе» в обратном направлении, буквально закидывая зазевавшихся ученых в каюты…

– Вальтер, что случилось? – Сидящая в кресле пилота Лена была очень встревожена. Капитан же – поскольку вахта была не его – уже занял место в ложементе, в своей каюте, расположенной за рубкой – и лишь немного испуганно смотрел через незакрытую «дверь».

– Все же женщины неисправимы – подумал Женя, – вахтенный офицер сам знает что делает и отвлекать его запрещено инструкцией… хотя Вальтер сам ее поставил вместо себя…

Вальтер молча снял Лену с кресла, подтолкнул ее к выходу из рубки и включил «общее оповещение».

– Внимание экипажу: всем занять места в ложементах, до поворота осталось двадцать семь секунд! Двадцать пять… двадцать… пятнадцать…

Когда сидишь в трубе длиной в полтораста метров, резкие ее повороты организмом воспринимается… тошнотворно воспринимается. Вдобавок на мозги давит и неизвестность, каждый думает, что «сейчас все развалится» – чему очень способствует противный скрип. Скрипит, конечно, вовсе не корабль на стыках, а очень похоже воют турбинки насосов рулевых двигателей, запущенных на полную мощность – однако большинство из сидящих в ложементах людей этого звука раньше никогда не слышали, а как скрипят, скажем, двери – слышали неоднократно. И ассоциации поэтому у них были не самые приятные.

Когда скрип стих и кориолисова сила перестала вызывать острые порывы похвастаться содержимым желудков, Женя позволил себе, наконец, поинтересоваться причиной маневра. Очень спокойно и вежливо:

– Вальтер, какого хрена?

– Экипажу корабля, техническому экипажу, срочно собраться в рубке, до исследовательской команды информация будет доведена через пару минут. Просьба не беспокоиться, прямой опасности нет… а непрямая слегка поменяет программу исследований – ответил пилот через систему общего оповещения.

– Вальтер, какого хрена!? – поинтересовался капитан еще раз, когда все вызванные кое-как разместились в рубке. На этот раз действительно спокойным голосом. И не обращая внимания на столпившихся за дверьми рубки «пассажиров».

– Капитан, ты был прав: наш галактический гость действительно движется к нам по спирали. Потому что движется он по орбите вокруг своего, извините за термин, светила, и за ним-то он поначалу и прятался. Нас догонит через двое суток после прохождения Нюкты, чуть позже – только не в одиночку. Потому что гость летит вокруг чего-то, массой раз в двенадцать-четырнадцать больше Юпитера…

– Звезда Y-класса, – испуганным голосом прокомментировала Ирина.

– Может быть – я не знаю этих классов, но ее почему-то не видно совсем. Но она есть, и она нас на расстоянии миллиона километров от Нюкты выкинет из Солнечной системы, а уйти он нее мы просто не успеваем. Так что мы имеем два возможных варианта, и я выбрал второй.

– А какой первый?

– Отправиться изучать другие звезды. Но мне что-то не хочется, поэтому лично я предпочитаю второй вариант: зацепиться за Нюкту.

– Как зацепиться?

– Гравитационно. Мы должны выйти на орбиту Нюкты, не далее шестисот километров от поверхности – тогда уже Нюкта будет тянуть нас достаточно, чтобы компенсировать тяготение этой невидимой звезды…

– А саму Нюкту не утащит?

– Надо точнее промерить трассу гостей… по первым примеркам не утащит.

– И чего мы ждем?

– Зацепиться мы можем только включив бустеры. Все три, иначе не затормозим. Я уже перевел корабль на трассу перехода и маршевый мотор включил на форсированный режим. Зацепиться скорее всего успеваем, но анод сожжем полностью, а разгонных бустеров у нас больше не будет.

– То есть мы останемся болтаться на орбите Нюкты навечно?

– Нет, просто обратно нам придется лететь лет семь. У нас два запасных анода, на половинной тяге их хватит… почти хватит. Не хватит рабочего тела, но я принимал участие в проектировании этого мотора и смогу его перенастроить на другой металл. В принципе можно будет использовать алюминий бустеров, так что долетим, только очень медленно. Если ничего не получится забрать с той же Нюкты.

– С Нюкты? Как?

– Ирина говорила, что она почти как Луна, а у нас есть лунный модуль…

– Я тренировался им управлять, но только на тренажерах – добавил из коридора Бао Лин. – Однако оценки были отличными. Я смогу исполнить приказ…

– Тьфу ты! Никакого приказа еще нет – выругался капитан. – Мы сейчас думаем, можно ли вывернуться как-то иначе…

– Мы не думаем. Мы уже посчитали всё – твердо заметил Вальтер. – Другого решения нет, мы просто не знаем, сколько времени нам придется лететь обратно. Пока не знаем.

– Понятно… а шестьсот километров – мы в атмосферу не попадем?

– Попадем, но пока еще очень разреженную, маршевый мотор компенсирует торможение. А после пролета гостей даже вытащит нас на стабильную орбиту. Сейчас надо приготовиться только чтобы за час до включения бустеров снять экраны радиаторов систем охлаждения – панели может и сдуть, а без охлаждения мы точно никуда не прилетим. Капитан, кроме тебя и Лены опыта выходов ни у кого нет…

Саму «звезду класса Y» с корабля увидели лишь за сутки до «встречи». И, как могли, измерили ее параметры – для науки, конечно – ну и для того, чтобы получше понять, куда корабль закинет после прохода этого «коричневого карлика». Правда, «коричневым» он был лишь по названию в справочнике, температура поверхности едва превышала семьдесят градусов по Цельсию, и «звезда» эта даже в довольно ярком свете Солнца казалась почти черной. Но все же именно что «почти» – удалось даже измерить размеры «карлика» и даже изменить орбиту «Гагарина» таким образом, чтобы при пролете он оказался с противоположной от звезды стороне Нюкты. Предусмотрели все что можно было предусмотреть – кроме вылезшей из-за звезды еще одной планеты. Такой же черной, как и сама звезда, и размером чуть меньше Сатурна…

Нюкта умудрилась пролететь между «карликом» и этой новой планетой – после чего ее орбита сместилась уже к первой из обнаруженных. И когда прямо над кораблем промчался покрытый полосами неведомых облаков гигантский шар, бортовые компьютеры выдали, наконец, свое заключение о судьбе экспедиции. Капитан Голубев со вздохом посмотрен на изображенные в глубине монитора орбиты и, включив режим общего оповещения, сообщил замершему в ожидании экипажу:

– У меня две новости. И начну с хорошей: корабль не утонет. Нюкта остается в Солнечной системе, причем даже облако Оорта нам не грозит: орбита хотя и эллиптическая, но вполне комфортная. Перигелий – заметно меньше полутора единиц, афелий – вроде бы меньше девяти, скорее ближе к семи. А теперь новость похуже: наклонение орбиты – сто сорок семь градусов, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

– Понятно – как бы про себя пробормотал Вальтер, но при включенной «общей связи» его услышали все.

– Что понятно? – это была Джи Мин – или Мин Джи, по связи их никто на корабле различить не мог, поскольку голоса у корейских девушек были еще более похожи, чем их физиономии.

– Приращение скорости для возвращения будет сколько, сто? – было слышно, что Ира очень хочет ошибиться, но образование мешает.

– Сто четырнадцать – ответил Вальтер. И, упреждая новые вопрос со стороны неспециалистов, добавил – Километров в секунду. А цезия у нас осталось на семнадцать и два…

Глава 6

«Есть такой замечательный металл – цезий. Если кусок цезия сжать в кулаке, то он расплавится…» Этими словами начиналась статья в популярной детской книжке более чем столетней давности, рассказывающая об «элетрореактивных двигателях». Правда, авторы статьи забыли уточнить, что в процессе расплавления кусок цезия сожжет и руку, и ее обладателя – но это не страшно, детишки до цезия не доберутся. Металл, тогда бывший лишь немногим дешевле золота и добываемый сотнями килограммов в год, обычно на свалках не валяется.

Но в той давней статье была отмечена одна очень специфическая особенность редкого металла: он очень легко ионизируется. Ионизационный потенциал цезия – три и девять электрон-вольта, а у популярного в прошлом веке в качестве рабочего тела ионных двигателей ксенона – уже двенадцать и один. Если же энергии достаточно, то уже при двадцати пяти электрон-вольтах с цезия можно сорвать с атома два электрона, а при тридцати пяти – даже три. Что в переводе на русские деньги означает втрое больший разгон иона при том же напряжении на аноде.

Электричества на «Гагарине» было достаточно, и у тевтонов получился двигатель, выплевывающий такие ионы со скоростью больше пятисот километров в секунду, причем в эту секунду цезия улетало почти два с половиной грамма. Получился двигатель с полной тягой почти в полторы тысячи ньютон, которые хоть и медленно, но разгоняли (или тормозили) многотонную тушку «Гагарина». А чтобы экспедиция все же занимала разумное время, на старте с орбиты Земли (или Марса) главный «пинок» обеспечивался старыми добрыми реактивными двигателями. Вот только «обратный пинок» давать было нечем, топливо было потрачено на то, чтобы успеть «прилепиться» к Нюкте. А для «электромотора» цезия осталось лишь чуть меньше двадцати тонн из имевшихся поначалу сорока двух.

Но даже будь этого «топлива» в изобилии, шансов вернуться не было: анод, несмотря на магнитную защиту, выдерживал «выпуск» на полной скорости тонн двенадцати ионов. На корабле «на всякий случай» было три сменных анода – то есть уже два, но для возвращения к Земле их нужно было с десяток. А изготовить «на коленке» очень нетривиальную фиговину с покрытием из нитрида бора – об этом даже думать было смешно.

Но никто об этом и не думал – а потому никто не смеялся. А может быть никто не смеялся и не поэтому – мало ли причин найдется для грусти на космическом корабле с системой жизнеобеспечения, рассчитанной всего на два года работы? Правда для втрое большего числа людей, но все равно резервов для возвращения не хватало. Алюминий, как металл с неважной ионизацией, мог обеспечить тягу втрое меньшую, чем цезий, и будь его даже достаточно для двигателя, полет на полной тяге потребовал бы времени чуть меньше семи лет. Но чтобы не сгорели аноды, двигатель нужно было держать на половинной тяге – а это уже почти пятнадцать. Лет – и уже это делало полет домой невозможным. Так что нехватка алюминия для полета уже никого не волновала.

– Итак, Фортуна повернулась к нам задом – прокомментировала ситуацию Ирина, после того как экипаж «Гагарина» собрался в «столовой».

– Передом, Ира, передом, и показала всем нам свой первичный гендерный признак. Оказавшись при этом грязным мужиком…

– А что думает капитан? Что думает начальник мотора? – поинтересовался Бао Лин. – Никто другой сейчас не сможет думать верную мысль, у никого другого недостаток информации…

– Начальник мотора думает, что алюминия у нас всего семь тонн, а титан использовать не получится: мы его просто не расплавим. Без цезия мы просто не долетим в приемлемое время, а с цезием тоже не долетим без анодов.

– Я думаю, что нужно просить помощь от Земли, и уверен, что Народная Партия не пожалеет цезия для возвращения нашего корабля!

– Я тоже думаю, что не пожалеет, и потратит этот цезий в каких-либо менее бессмысленных мероприятиях. Нам на обратный полет его потребуется сто пятьдесят тонн, будет нужно двенадцать анодов – это минимум, сменный двигатель… то есть двести с лишним тонн груза. Чтобы его привезти сюда, нужен корабль с двумястами тоннами цезия в качестве собственного топлива, с кучей анодов, с бустерами, с реакторами – то есть еще один «Гагарин", загруженный до пределов. Строить такой минимум три года, лететь – хорошо если два… и у нас тут окажутся два корабля, а цезия хватит только одному. Так что хорошо, если прилетят спасать лишь нас, корабль никто домой уже не потащит. Пять лет – если на Земле все бросят и уже сегодня вечером начнут строить для нас спасатель. Реально – хорошо если прилетят через лет шесть, когда мы будем доедать последний сухарик. Но если за фигурой следить и на ночь не обжираться, то мы вполне успешно вернемся на Землю. Через восемь лет, может через девять. Надеюсь, на обратную-то дорогу нам поесть захватят?

– Вальтер, ты все же стопроцентный немец, хотя и говоришь по-русски почти без акцента.

– И в чем это выражается, капитан? Я не против быть немцем, но мне интересно…

– Полет «Гагарина» к Нюкте влетел заинтересованным участникам в три миллиарда. Просто полет, с готовым кораблем. Полет к теперешней Нюкте – с учетом необходимости в новом корабле, запасных двигателях, кучи анодов, очень недешевенького цезия встанет уже миллиардов в семь-восемь – если не десять. Я вполне допускаю, что ваша родня готова оценить каждого из вас в триста миллионов. Но готовы ли наши страны нас так оценить? И – самое главное – а готовы ли мы сами себя оценить так? Нет, Бао Лин, я верю, что Корея с радостью отдаст миллиард за жизни трех своих граждан. Но подумай сам, сколько других жизней там, на Земле, Корея сможет спасти за эти деньги от болезней, голода, смерти?

– Понятно, значит нам лучше быстренько помереть тут, чтобы долго не мучиться – с глубочайшей тоской произнесла Оля.

– Рассуждение в корне неверное. Мы волею обстоятельств оказались в невероятном месте. В месте, где неизвестно абсолютно всё. И есть шанс, что что-то из этого неизвестного поможет увеличению удоев и укосов. Сейчас мы не стоим таких денег, но, вооруженные знаниями, опытом и волей к победе – так правильно говорить, Бао Лин? – так вот, вооруженные всем этим мы себе на возвращение заработаем. Ну, по крайней мере приложим все силы, чтобы накопанные нами тут новые знания окупили затраты на наше возвращение – хотя бы в наших собственных глазах.

– Красиво говоришь, капитан – подал голос Павел.

– Ну ты же у нас психолог, тебе виднее. А пока первой задачей для всех будет самая тщательная инвентаризация нашего хозяйства. Вы должны до грамма, до последней крошки знать все наши запасы. Не то, что записано в ведомостях, а фактическое наличие. Как там у нас со связью? Когда мы сможем ее установить?

– Из-за короны Нюкта выйдет примерно через две недели – ответил Камил Темирханов, отвечающий за радиокомплекс корабля. – Но Солнце после пролета черной звезды взбесилось, магнитная буря такая, какую и представить было невозможно… не знаю когда получится. Если немного утихнет – попробую через две недели, а не получится – один Аллах ведает когда.

– Бога нет – строго сказал Голубев.

– Я знаю – ухмыльнулся Камил, – потому и говорю так.

– Тогда у меня предложение – Вальтер поднялся с кресла, – конкретно к Лене. Лена, выходи за меня замуж. Это я из сугубо прагматичных целей предлагаю: у меня прямых наследников нет, а отдавать мое имение бывшим женам не хочется. А у тебя сестра ведь есть – и тогда мы сможем попросить ее временно заняться управлением моего имущества на Земле.

– Э… а кроме моей сестры этим заняться некому?

– На Земле людей много, но мне почему-то хочется, чтобы этим занималась сестра женщины, которая мне нравится. Сестра любимой жены, так правильно говорить.

– Так, понятно… товарищи, расходитесь, тут ничего интересного не происходит. И вообще, капитана все пообещали слушаться, а с этими двумя я и сам разберусь. Эй вы, двое…

– Это очень неожиданно… – Лена покраснела.

– Это для тебя неожиданно – возразил Женя. – Но это неважно. Важно то, что у нас появилось очень много неотложных дел, так что учтите, на всякие церемонии времени у нас нет. Объявляю вас мужем и женой, и валите отсюда, тоже делом займитесь. Хоть каким-нибудь… Ах да, примите поздравления. Ленка, эх и завидую я тебе! Ты теперь у нас человек семейный… а теперь все же валите. И позовите агронома нашего – нужно обсудить с ним кое-что. Я буду в своей каюте.

На «Гагарине» у каждого была своя каюта, даже двухместная – да еще и пустые остались, все же корабль, став «спасателем», подразумевал перевозку сорока восьми «марсиан» в довесок к дюжине членов штатного экипажа. Но по сравнению с этими каютами даже служебное купе проводника железнодорожного вагона покажется немыслимой роскошью: фактически каюта представляла собой две спальных полки одна над другой, а объединяла их лишь общая шторка-дверь. И только две каюты на корабле соответствовали своему названию: каюта капитана и каюта главного «моториста». В первой даже два кресла были установлены. Хиленьких, рассчитанных на невесомость, но кресла.

И в одном из них уселся Андрюша, с выражением недоумения на лице:

– Капитан, я, конечно, не специалист, но мне кажется, что Вальтер немного напутал… ведь даже на Марс невозможно отправиться в любой день, нужно ждать определенного окна…

– Ты правильно поступил, что не стал орать об этом на собрании. Вальтер не ошибся, он просто немного в курсе, что из себя представляют женщины – два брака за плечами неплохо помогают в этом разобраться. Для них полтора года в экспедиции – временные неудобства, прекращения которых ждут считая часы и минуты. А три года ожидания спасателей – уже постоянный статус, тут уже требуется обустроиться, быт наладить… И пока они этот быт не наладят, пусть остаются в неведении. Ну а тебя я, собственно, в связи с этим и позвал. У нас есть десять тонн сублимированной жратвы, которой на семь следующих лет точно не хватит. И есть в разобранном виде марсианская оранжерея…

– Я уже прикинул. В фитотроне в принципе можно той же пшеницы собрать полтора центнера в год с метра. Но это на Земле… тем не менее попробовать можно: если станцию просто немного закрутить, то и микрогравитации хватить должно. Урожаи, конечно, будут поскромнее, но, думаю, пять метров на человека рацион удвоить помогут. Итого сто пятьдесят метров, я думаю, что если убрать какие-то приборы, то столько на корабле поместится.

– Ага, и киловатт излучения на метр поверхности от слабенького искусственного солнца… да мы тут за день поджаримся!

– Нет, для оранжерей диодные лампы в комплекте идут, примерно шестьдесят ватт на метр.

– Обнадеживает… но у нас на борту лишь лабораторная оранжерея.

– Фитотрон, хотя называй его как тебе удобнее. Хуже другое – химикаты практически отсутствуют, их же на грузовике на Марс увезли.

– Андрюша, еще раз повторяю: у нас десять тонн сублимированной жратвы. Которая постепенно превратится в нужные тебе химикаты… я знаю, что это не твоя обязанность была, но ведь на марсианской станции дерьмо-то как-то перерабатывалось? То есть переработка была предусмотрена системой жизнеобеспечения? Причем явно не химическая, поговори со Светой, уточни какая, она должна быть в курсе. Только… скажи ей, что решил садик для красоты посадить, вроде как тоска тебя по этим, как его… фитотронам замучила…

– Я ей скажу, что хочу для нее вырастить живые цветы – понимающе хмыкнул Андрей. – в комплекте должны быть подходящие семена, насколько я помню.

– На Марсе собирались цветы выращивать?

– Лук. У некоторых сортов цветы очень даже неплохо выглядят…

– Ну тогда дерзай. Однако когда Света тебя бить будет за букетик, ко мне прятаться не прибегай. А монтировать свои фитотроны начинай в третьем отсеке – по крайней мере будет на что посмотреть когда ваши рожи обрыднут… и, кстати, ее позови.

– Женя, мне кажется, что Вальтер вводит всех в заблуждение – начала та, едва закрыв дверь. – Я, конечно, неважный астроном, но знаю, что с нашей энергетикой просто так от планеты к планете не летают, и ждать отправления спасателей раньше, чем через семь лет…

– Света, ты инженер, а Андрей, скажем, он всего лишь ботаник. Зачем среди него создавать панические настроения? Пусть думает, что фитотроны я попросил его для красоты запустить, ну и для салатика пожевать… у меня другой вопрос: фильтры, что загружены у нас для марсианской станции, в нашу систему ставятся?

– Напрямую нет, французы специально использовали собственный форм-фактор чтобы монополизировать заказы для Марса. Но у меня есть инструкция по изготовлению переходника из контейнера с продуктами: на орбитальной станции народ подсуетился, все же французский фильтр работает в полтора раза дольше… Но все равно до спасателей не дотянем, нужно как-то и фитотроны Андрюшины задействовать.

– Я уже думал, и как тебе такая идея? Воздух после осушки прогоняем через криокамеру, углекислый газ в виде снега сгребаем и гоним через фитотроны?

– Технически несложно, а вот не загнуться ли растения от прочей гадости, которую мы им соберем вместе с углекислотой? Я поглядела в справочнике: аммиак тот же растения напрямую не перерабатывают, сначала какие-то микробы в грунте его пожрать должны – а у Андрея грунта нет, и микробов вроде тоже нет.

– А как на марсианской станции собирались с этим бороться?

– Там полностью биологический цикл очистки, почти такой же, как на станциях аэрации на Земле. У нас в криокамере нужные микробы и прочие инфузории хранятся, но оборудования нет, его грузовиком на Марс отправляли. И заметь, на станции он все же в условиях гравитации функционировать должен был, вдобавок под него отдельный модуль на двести метров предусматривался. Надо с Мин Джи поговорить, у них-то в биолаборатории много чего установлено, может и биосистему очистки небольшую собрать сможем – но все равно, боюсь, на всех ее не хватит.

– Даже если частично фильтры разгрузит – и то хорошо. Ладно, время у нас есть, а пока я попрошу тебя Андрюше помочь: свои-то фитотроны он будет собирать из того, что найдет в нашей помойке… лабораторного комплекта маловато, а у тебя должны быть запасные атмосферные датчики. Договорились?

Дверь за Светой не успела закрыться, как в каюту попыталась зайти Ирина:

– Женя, мне одной кажется, что Вальтер не очень понимает, что говорит?

Капитан поглядел на нее, потом бросил взор в открывшуюся дверь. Закрыл ее, пхнул пальцем в кнопку общего оповещения:

– Дорогие москвичи и дешевые гости столицы! Администрация ковчега считает, что если Вальтер таким образом будет заботиться о спокойствии любимой женщины, то это его, Вальтерово, дело. Капитан с удовольствием выслушает предложения каждого о подарках молодоженам, но чтобы предложения эти имели под собой материальную основу, нам нужно достоверно знать все о наших запасах – а то я открыл коробку с томатным соком, а в ней оказалась свиная тушенка. По мне так даже лучше, но пить тушенку затруднительно. Так что все занимаются инвентаризацией, а я обещаю каждого внимательно выслушать в течение сегодняшнего же дня. И даже объяснить, почему каждый так сильно неправ. Спасибо за понимание!

Выключив микрофон, капитан Голубев повернулся к планетологу:

– Ирина, Вальтер, между прочим, траектории и орбиты считает получше всех нас вместе взятых, у него просто комп мощнее. Однако некоторым, доступа к навигационным компам не имеющим, приступать к панике пока рановато: у нас нет информации для ее, паники, обуздания. Так что хвосты будем рубить маленькими кусочками – глядишь, им и понравится. Еще есть что сказать?

– Я… э… нет.

– Тогда назначаю тебя главной по науке: бери всех планетологов и постарайся за неделю составить по Нюкте отчет более подробный, чем у нас есть по Марсу. Назаренко будет кричать, что ему фитотроны собирать надо, ты на него особо не дави, пусть собирает. У нас, по ведомости, для них всего три комплекта камер имеется, ему работы на пару часов.

– Господин назначил меня любимой женой! – Ирина с радостным воплем усвистела вдаль. – Научной группе срочно собраться в третьем модуле, и Назаренку тоже тащите!

Капитан хмыкнул: сколько лет прошло, но пока Россия летает в Космос, все причастные всё так же будут помнить этот старинный фильм наизусть…

Пискнул таймер , возвестивший о смене вахты. Через минуту в каюту влетела Лена – в буквальном смысле этого слова, так как на орбите даже слабенькая «тяжесть» от работающего «электромотора» прекратилась:

– Жень, Вальтер, конечно, молодец, но вы могли бы и предупредить, я бы получше ошалевшую невесту сыграла.

– И когда было предупреждать? Он и меня не предупредил, хорошо еще что я, ошалев от счастья что мы из системы не вылетели, не бросился его макать мордой в учебник физики за пятый класс. У тебя есть что-то новенькое или ты просто пришла мне морду расцарапывать? Ты учти, приказ о вашем браке я в бортжурнал уже занес…

– Ну занес так занес… У тебя есть мысли, как нам выкарабкиваться из этой задницы?

– Есть, но тебе они не понравятся. Так что давай сначала тебя послушаем.

– Мои тебе тоже не понравятся: на орбите мы сдохнем. Не сразу, зато мучительно. А корейский лунник в доке стоит с пустыми баками.

– И?

– Стыковочный у лунника стандартный, с дозаправщиком. Так что именно нам с тобой, капитан, придется по очереди руками «Тайфуны» из доков вытаскивать и в лунник из них топливо переливать. Если руками, то хватит на две почти полные заправки. Не забыл еще, как скафандр надевать?

– На Нюкте тяжесть вдвое больше лунной, и это я еще приуменьшил слегка.

– Можно на парашюте садиться: их лунник же предусматривает аварийную доставку экипажа с Луны на землю, парашютная система там установлена.

– Допустим. Ну, керосин мы сольем, но лунник-то на кислороде, его где брать будем? Из «Тайфунов» его не слить, это конструкцией не предусмотрено.

– Пока будем думать – время терпит, но без этого мы точно загнемся.

– Тогда иди и думай. Время у нас действительно есть, целая неделя.

– Почему неделя?

– Потому что за неделю додумаются все – и мы должны показать всем альтернативу. Без этого израсходовать запасы мы просто не успеем…

Часть 3. Спасение утопающих. Глава 1

«Пилить сук, на котором сидишь – детская забава. Гораздо веселее пилить корабль, на котором летишь» – это замечание древнего русского космонавта Олега Макарова как нельзя лучше характеризовало то «веселье», которому предавался экипаж «Гагарина». Но Олегу Григорьевичу-то было хорошо: когда он выпиливал со станции «Салют-6» сломанную систему жизнеобеспечения (чтобы заменить ее на новую, исправную), в нескольких метрах находился люк космического корабля – на котором, в случае неудачи, космонавты могли вернуться на Землю. Обитатели же «Гагарина» с огромным удовольствием бы все бросили, не занимаясь художественной резьбой по кораблю, и с радостью бы вернулись – но проклятая наука физика не давала им такой возможности. Однако не пилить было нельзя…

Космонавта Макарова Женя Голубев вспомнил не просто так: именно с его пилы на одной из первых орбитальных станций выкристаллизовалось незыблемое правило, вот уже вторую сотню лет неуклонно соблюдаемое при проектировании любых пилотируемых космических машин и получившее, в конце концов, его имя. Простое правило: если прибор, агрегат или деталь нельзя легко заменить с использованием пары разводных ключей и отвертки, то им не место на космическом корабле.

Исключения допускались для устройств, которые, по меткому выражению Киры, «были на корабле нафиг не нужны но угрозы не представляли». Каковым, например, был корейский биомодуль, точнее – его рама, установленная еще на Земле. А внутри этой здоровенной перегородки, делящей корейскую секцию вдоль, была смонтирована пятиметрового диаметра центрифуга. В которой корейские стажеры проводили исследования «биологических объектов в условиях пониженной гравитации».

"Объектов» было довольно много: почему-то корейцев интересовала способность живых организмов воспроизводить себе подобных, и «воспроизводством» в центрифуге занимались небольшие рыбки, разнообразный корм для этих рыбок и другие «биологические объекты».

За два дня, прошедшие после пролета «черного карлика», капитану Голубеву о том, что «нельзя в любое время вылетать с Земли», сообщили все обитатели корабля за исключением доктора Игнатова. Женя подумал, что психолог просто решил «не усугублять стресс экипажа». Каждый в свое время прошел полный цикл подготовки с космическим полетам и очень хорошо усвоил: о любой проблеме в первую очередь докладывать нужно капитану. Ну а так как капитан посоветовал «не распространяться», то на корабле никто эту проблему и между собой не обсуждал – так что создавалась хотя бы видимость того, что кто-то еще не в курсе.

Но кроме «тайного знания» каждый принес командиру корабля и свои соображения по поводу путей решения проблемы с системой жизнеобеспечения. Принесли их и кореянки – причем только они на разговор с капитаном явились вдвоем. И сразу после того, как Голубев «узнал» о том, что спасатели наверняка задержатся, Мин Джи (или Джи Мин – девушки прибыли без курток с именами) его удивили до изумления:

– Капитан Женя, мы посчитали, что будет хорошо поставить на втором и третьем шпангоуте третьего модуля цепные рельсовые центрифуги для размещения оранжерейных модулей. Ведь Европейское Агентство опыты проводило и показало, что растениям будет достаточно даже пяти процентов «g» для нормального роста, а для этого центрифугу на шпангоуте нужно будет вращать всего два-три оборота в минуту. В ремонтном комплекте нашей установки есть шесть моторов, запасные батареи и индукционные зарядники, которых должно хватить на две центрифуги, а это будет двадцать четыре контейнера.

– Очень интересная идея. Я подумаю, где взять рельсы… кстати, а какие нужны-то?

– Мы уже посмотрели, можно использовать направляющие с приборных стоек. Только нужно будет очень точно стыки совместить, надо попросить это сделать Вальтера – у него большой опыт работы с прецизионными деталями.

– Когда он освободится, попросим его заняться и рельсами. Все равно это не к спеху, у Андрюши семян едва хватит на три-четыре контейнера.

– У нас есть семена, для корма был загружен запас в пятьдесят килограммов пшеничного зерна. А истратили мы всего около десяти…

– Рыбок пшеницей кормили? – удивился Женя.

– Нет, животных.

– Каких животных? Насколько я помню, у вас в модуле рыбки, как их… гурами, потом рачки какие-то, которыми рыбок вы кормите, инфузорий, если я не ошибаюсь, тоже разводите для рачков…

– У нас есть и животные. Морские свинки, четыре штуки… было четыре, сейчас три. Они по ведомости проходят как «объект биологический GP4». Это означает гини пигюе, на корейском языке так морские свинки называются…

– А почему капитан корабля не знает об этом? – Женя начал закипать.

– Это решение научно-медицинской комиссии. Из контейнера животные выбраться ни коим образом не могут, все обслуживание их ведется автоматически и дистанционно. Технически мы можем их доставать…. для того, чтобы по завершении исследования умертвить и заморозить для наземных исследований. Но эти животные у европейцев, включая Россию, разводятся как домашние любимцы, и комиссия решила, что если экипаж будет о них знать, то будет их жалеть, а после умервщления возникнут отрицательные эмоции в отношении корейских членов команды…

– Понятно… вы их тогда побыстрее умертвите, а я никому не скажу об этом. Хотя звериков действительно жалко.

– Это будет в нынешней ситуации неверно. Животные могут размножаться, для этого их и подняли, причем в нашей центрифуге с четвертью «g» предполагается нормальное развитие молодняка. Если мы поставим контейнеры с пшеницей, то вырастет и солома, которую животные будут потреблять, а сами они, между прочим, широко используются как пищевой скот. В Южной Америке, например в Перу, на человека в год используется в пищу до десятка этих животных. К сожалению, для птиц у нас места просто нет пока, но и животные обеспечат экипаж диетическим мясом…

– У нас и птиц нет, так что насчет места…

– В криокамере у нас есть образцы, из которых мы с высокой вероятностью могли бы воспроизвести кур и перепелов. А остальные… все равно места для них нет, так что и говорить не о чем.

– Девушки, а зачем все эти образцы вообще подняли?

– Имелось в виду развести животных и птиц на марсианской станции… а так как в азоте они могут храниться десятилетиями, их просто не стали выкидывать в ожидании строительства спускаемого модуля. Мы ими не занимались, просто следили за криокамерой.

– Как много интересного-то у нас заныкано! А я и не знал.

– А тебе и не надо было знать – зачем капитану орбитальной станции знать о многих сотнях препаратов, которые никогда ему не понадобятся? Мы тоже не все знали, почти все только сейчас и прочитали в ведомости.

– Верно говорите… а что зверикам-то нужно? Чтобы размножаться там…

– Если вы даете команду на разведение животных, мы прямо сейчас запустим самца к самкам. И отдельно начнем выращивание витаминных кормов, у нас для этого есть специальный контейнер в центрифуге…

Установка крошечных рельсов на шпангоутах заняла почти месяц. Само по себе это занятие сложным не было: чего уж сложного в том, чтобы приклеить одну железяку к другой. Вот только одну железяку сначала нужно было вытащить из стойки, затем согнуть точно по форме дугой – а для этого ее сначала нужно было правильно отжечь. Для отжигания Вальтер приспособил микроволновку – и для того, чтобы кухонный прибор не «отжег» сам себя когда в него пихают кусок металла, пришлось изготовить и очень непростой контроллер. Но в конце концов все получилось – и два «паровозика» из дюжины прозрачных контейнеров с травкой побежали навстречу друг другу. А за ними очень внимательно смотрел Павел Игнатов.

Еще более внимательно он смотрел на остальных обитателей корабля, причем не только глазами, но и своими медицинскими приборами – и лишь на третий день после запуска каруселей он «доложил командованию»:

– Женя, карусели эти прятать нужно. Постоянное мелькание вызывает у некоторых членов экипажа нарастающее раздражение, а у других, напротив, торможение… ну, гипнотизируют их блестящие вращающиеся контейнеры. Пока это не очень заметно…

– Ясно, буду думать из чего делать ширмы. Непрозрачного-то у нас мало ненужного есть, разве что аварийные гермощиты поставить – но тогда добираться в носовые отсеки будет слишком трудно. В твоем хозяйстве ничего подходящего не найдется? Чего-нибудь вроде коробок от каких-нибудь медикаментов? Продуктовые-то прозрачные, можно было бы поменять.

Но додумать пути решения проблемы капитану и психологу не удалось: включилась система общего оповещения и голос Камила довел до сведения экипажа, что «связь с Землей налажена». И через пару минут капитан Голубев читал первую за последние несколько недель радиограмму. Очень короткую и понятную: «Земля – «Гагарину». Вызов принят, сообщите состояние корабля». Сопровождаемую крошечным пояснением, извещающим, что на связи с «Гагариным» будет только Центр в Евпатории, а потому рассчитывать нужно всего на три-четыре часа коммуникации в сутки. При том, что на «вопрос-ответ» требуется почти полчаса…

Капитан тем и отличается от рядового члена экипажа, что по обязанности смотрит далеко вперед. И сообщение для Земли было давно готово – так что на отправку его много времени не потребовалось. Земля, судя по всему, тоже ждала появления связи и к ней готовилась – вот только поступившая с корабля информация оказалась несколько неожиданной: пролетевшую «черную звезду» с Земли так и не заметили. Поэтому ничего полезного для «Гагарина» Земля передать не смогла.

Сразу не смогла. Да и связь постоянно нарушалась – так что следующие полторы недели экипаж задавал конкретные технические вопросы, ответы на которые не удавалось найти в бортовой документации. Например, какой сорт пшеницы был использован для корма морских свинок или чем можно заменить недостающие для «самодельных» оранжерейных контейнеров лампы фиолетового света…

Хорошо еще, что вопросов подобных все же было мало – из-за солнечных помех пропускная способность канала связи, по словам Камила, не превышала полусотни килобод. Зато работы хватало всем. «Научники» практически в круглосуточном режиме изучали проносящуюся под кораблем поверхность планеты, большая часть «технического персонала» в свободное от обслуживания исследователей время была занята «улучшением» систем корабля. Самым «безработным» оставался лишь капитан – чтобы «высвободить трудовые ресурсы» он взял на себя почти все вахты. Дело необходимое – ведь любая неисправность грозила самыми печальными последствиями. Но – пока все работало нормально – оставляющее достаточно времени на размышления…

Так что когда люди на Земле полученные с «Гагарина» данные переварили, капитан уже имел в голове планы на ближайшее (и не очень ближайшее) будущее. Поэтому сообщение, которое пришло из Евпатории, его даже не взволновало…

Глава 2

«Продолжайте, пожалуйста, дальше ваш весьма интересный рассказ, я этих морских названий и слов все равно не понимаю» – так, по преданию, Екатерина II успокаивала адмирала, рассказывающего ей о своих победах и в запале перешедшего на командный язык. Было ли это, не было ли – неважно, важно то, что подобное предание могло появиться лишь в культуре, где упомянутый язык хорошо известен всем. Равно как и область его применения…

Именно эту фразу произнесла и Ирина, когда капитан, собрав всех, прочитал новое сообщение с Земли. В котором до сведения экипажа доводилось, что «в ближайшее время спасательного корабля не будет из-за бюджетных ограничений». Сообщение было длинным и изобиловало никому не нужными подробностями, но суть его заключалась в том, что «нет денег на экспедицию». И Голубев, прочитав его, пересказал это содержание экипажу… своими словами, и, возможно, несколько эмоционально.

А ночью Камил передал капитану еще одно сообщение, полученное уже через корейский Центр космической связи. Женя сидел в рубке, тоскливо смотрел на зелененькие огоньки контрольного пульта, оповещающие о том, что «в Багдаде все спокойно», и думал о будущем – ну а Темирханов прервал это занятие:

– Жень, тут внеочередное сообщение пришло, через центр Тончханни… тебе лично. Извини, я не обратил внимание на заголовок, включил – там бабуля какая-то. Наша, не корейская… давай я за приборами посмотрю пока – в заголовке указано «просмотреть немедленно».

В глубине экрана возникло лицо Киры:

– Женя, там бюрократы наши и ООНовские для вас материал готовили, может ты его даже получил. Насчет невозможности отправки спасателей – в общем, на самом деле не все так печально. Чинуши себе задницы стараются прикрыть, не понимая предмета – но ты-то инженер все же, так что подойди к вопросу с пониманием. Времени мало, так что я вкратце…

– Камил, ты докуда смотрел?

– Нидокуда. Включил, увидел, что лично к тебе обращаются, выключил… а что?

– Тогда смотри больше сюда: похоже, что пришло опровержение предыдущей простыни.

– Если совсем кратко, они в панике от невозможности послать спасателей прямо сейчас – но окно все равно уже закрыто, а когда откроется следующее, ты небось давно уже посчитал. Сейчас нет и запаса цезия, через семь с половиной лет нужных триста пятьдесят тонн набрать в принципе можно, но если отменить следующую марсианскую миссию. Или если Корея, как пообещала, доведет годовое производство до ста тонн, а что для этого надо, в текстовом файле перечислено. Но главное, что ты должен знать – институт получил заказ на строительство нового корабля класса «Гагарина», так что мы еще обнимемся…

– А кто заказчик корабля? – поинтересовался Камил.

– Слушай, товарищ Темирханов, я тебе что, ясновидец? Ты сам все слышал.

– И вижу, вон, смотри, прицепом расчеты пошли… Однако! Капитан, что, будить всех?

– Давай, только ручками, без сирены.

А через минуту все, кого Камил еще не разбудил «ручками», проснулись от вопля:

– Лена! Пулей сюда! С аптечкой!

Капитану было очень интересно узнать, что там такое случилось – приборы показывали, что все в норме, но кто знает? Оставлять рубку без присмотра было вообще-то нельзя, а никто удовлетворить его любопытство почему-то не спешил – но когда уже Лена закричала «Мин Джи, быстро неси сюда адреналин!», он понял, что связист позвал доктора Казарину, а не пилота – так что можно пока не волноваться. То есть именно ему, капитану, можно не волноваться – пока.

Затем уже Мин Джи (или Джи Мин) своим тоненьким корейским голоском указала направление движения столпившимся где-то в районе шестого отсека космонавтам, причем исключительно на Великом и Могучем. Но, очевидно, рубка находилась в отличном от указанного направлении, и Голубеву еще минут сорок пришлось оставаться в недоумении относительно причин воплей. Ну а затем до рубки добрался Вальтер:

– Женя, ты у нас капитан, так что иди и проведи, как ты любишь говорить, воспитательную работу. Я подежурю.

– И куда идти? Не то, чтобы я боюсь заблудиться, мне интересно куда случайных попутчиков направлять.

– Именно туда, а сам плыви в медотсек. Наш добрый псих психанул, но девушки его уже привели в чувство…

По дороге Жене встретилось больше половины экипажа, но все почему-то сидели в нескольких каютах и тихонько что-то обсуждали. Лишь у самого «медотсека» – складной выгородки, перегородившей теперь половину шестого модуля – навстречу капитану проплыла Мин Джи. Точно Мин Джи – у нее имя на куртке было вышито голубыми нитками, и она, уже проплыв было мимо, вдруг притормозила Голубева самым простым, но неожиданным образом – ухватив за ногу:

– Капитан Женя, а ты умеешь драться?

– ?

– Я имею в виду, в невесомости. А то я его стукнула и сама отлетала, спину сильно ушибла.

– А не стучать было нельзя?

– Ну не убивать же его… хотя и очень хотелось. Ладно, но ты разберись!

За ширмой на лежанке сидел Павел Игнатов, одетый почему-то в термокостюм, а рядом примостились Джи Мин (точно Джи Мин, потому что Мин Джи улетела) и Лена.

– Ну что скажешь, командир? Или сразу в рожу бить будешь? – неопределенно хмыкнув, поинтересовалась доктор Казарина.

– Что скажу… для начала было бы интересно вообще узнать что случилось. А то сижу я в рубке, все кричат, суетятся, а доложить капитану что произошло – нет никого.

– Ну извини, все немного о тебе забыли. Потому что наш добрый псих в полном соответствии с должностью психанул и сожрал упаковку снотворного. Хорошо, что меньше получаса прошло, так что психа промыли, прокололи, кофием напоили… теперь надо ума вложить, а мы девушки слабые, зубы ну никак ему не выбьем.

– Уж ты-то не выбьешь! Ладно, идите отсюда… Паша, а тебя какая муха укусила?

Игнатов посмотрел на капитана исподлобья:

– Ну давай, рассказывай мне, как мы тут славно будем дожидаться спасательного корабля, который никто не будет присылать.

– Пришлют, и мы его, что характерно, дождемся – если сопли жевать не будем.

– Женя, ну мне-то ты по ушам не езди! Фильтры системы жизнеобеспечения вылетят через пару лет… ну хорошо, через четыре года – а без фильтров мы отравим водоросли в регенераторах за месяц. Я же по второй специальности именно СОЖем и занимаюсь! И не надо мне рассказывать сказки: после регенерации в вакууме срок работы фильтра сокращается даже не вдвое, а раза в четыре-пять! А этот огород, зверинец… Они же еще быстрее фильтры забьют! Мы все тут сдохнем, и сдыхать будем очень страшно. Ты еще не задумывался, что будет с нами когда воздуха останется на пару месяцев? Ведь это на двадцать четыре человека на пару месяцев, а на одного ведь хватит на четыре года. Мы просто поубиваем друг друга! А если я расскажу это еще кому-то, то убивать начнем почти сразу… И я в этом участвовать не хочу. Я тебе больше скажу: вчера, после того как узнал, что нам тут ждать нечего, я просто хотел открыть люк – чтобы никто не мучился. А не открыл, потому что подумал что может кто-то все же желает пройти через все это?

– Знаешь, Паша, в чем основная проблема прогрессивной интеллигенции? Нет? Я тебе открою тайну: они все – идиоты! Не потому что тупые, а потому, что думают что они все обо всем знают! И ты – типичный пример, я поясню…

Голубев на несколько секунд замолчал, затем вздохнул тяжело и продолжил:

– Вообще-то я этот корабль сам спроектировал, а потом сам монтировал. И я его знаю лучше, чем кто-либо иной – не только здесь, а вообще. И я даже лучше тебя знаю, сколько на этом корабле можно будет прожить. У нас море электричества и в загашнике стоят три, целых три ректора Сабатье, которые углекислый газ разделяют на кислород и углерод. А побочный эффект этих реакторов заключается в том, что они выжигают попутно и всю органику – так что можно прожить и без фильтров. Да, будет слегка пованивать, но люди – существа адаптивные, мы даже этой вони и замечать не будем. Я говорил с ребятами с ДОСов – по их словам вонь «исчезает» меньше чем за неделю…

– Что такое ДОСы?

-Долговременные орбитальные… неважно. Но ты понял что ты идиот?

– Я не идиот!

– Не понял… Поясняю дальше. Главной нашей проблемой является не СОЖ, а корабль вообще. В одном ты прав – СОЖ может сдохнуть. Но чтобы она не сдохла, за ней нужно постоянно следить. Постоянно! А у нас только Света и ты умеют их обслуживать. То есть если бы успешно помер, то риск пропустить неисправность в системе у нас вырос бы даже не вдвое, а сильно больше, ведь Света работала бы вообще на износ… Я уже не говорю, что твоя дохлая тушка всем бы на мозги давила и вероятность критических ошибок возросла бы на порядок. Теперь понятно?

– Нет!

– Тогда специально для тебя сообщаю: спасатель уже делается, институт получил и заказ, и финансирование под него. Не все проблемы пока решены, но мы им можем обеспечить время для их решения. Должны обеспечить! Теперь понятно?

– Да…

– Ну и хорошо. А сейчас собираемся для обсуждения хорошей новости.

Все собрались в «столовой» где-то через полтора часа, и за это время капитан успел поговорить со всеми тремя «вменяемыми» медиками. Результат разговоров ему понравился, и, с опозданием на два с половиной часа, весь народ собрался в третьем отсеке. Место капитана в рубке хотел занять Камил, но Женя его выгнал со словами:

– Ничего за полчаса не случится, а красный транспарант мы и оттуда увидим, ты только дверь сними…

Собравшиеся – кто с тревогой, а кто и с недоумением – глядели на капитана. Он внимательно всех осмотрел, вздохнул:

– По результатам сегодняшнего «эксперимента» приказываю: жрать консервы из помятых банок запрещается, а то отпаивать травунцов у нас кофе может и не хватить, Паша в одно рыло месячный запас всей команды употребил. Однако убиваться по этому поводу особо не стоит: Кира сообщила, что заказ на строительство спасателя для нас уже получен и кофе нам в конце концов привезут, а предыдущее сообщение прислали обгадившиеся со страха бюрократы. То есть спасать нас будут – всем понятно?

Никто не произнес ни слова, лишь некоторые кивнули.

– Продолжу. Следующее окно для старта открывается, к нашему сожалению, только через семь лет, а потом спасатель будет два с половиной года пилить в нашу сторону. Это долго, но мы все тут люди молодые, так что дождемся.

– Но ведь на девять лет…

– Капитан еще не закончил, подожди, Саша. Девять лет на орбите еще никто не жил, хотя по теории и это не предел. Однако практика – наша практика – показывает, что долго нам жужжать на орбите будет очень непросто: наверное, мы очень неправильные пчелы и мед у нас может испортиться. Так что я думал-думал и решил: я вниз спускаюсь.

– Кажется, дождь собирается… а как? – поинтересовалась Ирина.

– Об этом я еще и не подумал. Так что будем думать вместе.

– А чего тут думать? у нас пять кораблей, с лунником вообще шесть. И комплект марсианской базы…

– А внизу сейчас температура поверхности минус семьдесят и почему-то полное отсутствие дров. Так что сначала думаем, как спустить один из реакторов, а затем… Но сначала мы должны убедиться, что там, внизу, нам будет лучше чем здесь. Так что давайте все же поспим, а с утра с новыми силами посмотрим, что там у нас внизу имеется. Вахтенными назначаю Вальтера и Лену, все остальные – срочно в люли. Я сказал «всем», потому что начиная с завтра именно все будут с нежностью вспоминать последнюю ночь, когда у них получится выспаться…

Глава 3

«Меня возмущает, что драгоценные часы нашей жизни, эти чудесные мгновения, которые никогда уже не вернутся, бесцельно тратятся на сон» – голос Ирины, хотя и не очень громкий, буквально ворвался в каюту капитана. Оно и понятно: ехидная судьба расположила между капитанской каютой и рубкой «приборный» шлюз. Вообще-то он использовался для выкидывания контейнеров с мусором – но это делалось редко (а в дальнем космосе вообще мусор не выкидывали), и Женя надеялся на определенный покой. Однако оказалось, что на «Гагарине» просто нет других шлюзов, через которые можно выставить наружу различные приборы – и теперь каждое утро ему приходилось просыпаться под переругивания тех ученых, чьи приборы «изучали» Нюкту…

– Ира, даже если это тебя так возмущает, прошу обратить внимание, что у некоторых капитанов мнение может от твоего отличаться! – через тонкий лист пластика, отделяющего каюту от шлюза, можно было разговаривать, не повышая голоса.

– Есть, капитан! Будет исполнено, капитан! При случае обращу, капитан, сэр! Но только это не меня возмущает, а Джерома Джерома, и я всего лишь пытаюсь немножко взбодрить Олю.

– Кусок льда за шиворот взбадривает гораздо лучше и тише.

– Ну, насчет «тише» ты заблуждаешься. Но раз уж тебе все равно не спится, плыви сюда: нам кажется, что мы нашли то, что нам нужно. Так что собирайся и иди сюда подтверждать, что нам не очень-то и кажется…

– Ну что тут у вас? – сердито поинтересовался Женя, через пару минут вылетев из каюты. – Если вы меня разбудили зря…

– Смотри, вот этот участок мы заметили два дня назад, просто раньше над ним пролететь не получалось. Сдвоенный кратер, видишь? – в глубине экрана на довольно темной поверхности Нюкты виднелась светлая «восьмерка» с очень маленькой верхней петлей.

– Я же с десяток похожих кратеров видел, этот просто двойной…

– Не просто. Большой диаметром около семидесяти километров, маленький всего четыре – но главное то, что в маленьком толщина льда не превышает десяти метров. А вот тут, по краю, лед вообще тоньше двух. Теперь смотри, в этом месте вал кратера поднимается метров на шестьдесят всего, так что если получится угнездиться в этом районе, то у нас под руками будет и камень всякий, и вода в изобилии.

– Я думал, что лед из углекислоты…

– Сейчас она уже испарилась, оказывается ее было меньше метра всего. Теперь остался в основном водяной лед. Просто во всех других местах его толщина очень большая, в километрах измеряется, а тут…

– В каких километрах? Тут же почти вся поверхность каменная.

– Сверху каменная, но только сверху, видимо за миллиарды лет метеоритов нападало много. Но фактически это как наша Сибирь Западная – вечная мерзлота: растает – так океан чуть ли не до Новосибирска дойдет. И тут везде смесь камней и льда… не везде, процентов двадцать можно все же отнести к материку. Обрати внимание – кратеры эти, о которых ты упомянул, они все именно в материковой зоне, остальные просто льдом затянуло. А вот эта «восьмерка» свеженькая, мало того что на поверхности камней совсем практически нет, так еще и ровная она как каток. Я с Бао Лином говорила, по его словам «Рассвет» он тут возьмется посадить по-самолетному…

– Это все очень интересно. Сколько времени потребуется на доразведку кратера?

– Еще минимум проходов десять, и надо точно над ним проходить. Я напишу обоснование, а ты попроси Вальтера рассчитать корректировки орбиты: без его мотора кратер под нами будет оказываться раз в две-три недели. А если мотор хотя бы на номинале задействовать, то раз в трое суток, может даже чаще – я-то очень примерно прикинула.

– Ир, давай после завтрака соберем техсовет. Успеешь обоснование хотя бы вчерне подготовить?

Михаил Николаевич Васильев до недавних пор к жизни относился просто, стараясь извлечь из нее максимум удовольствия. Ну а то, что удовольствия он находил себе, на взгляд большинства знакомых, несколько странные, объяснялось семейными традициями. Отец – генерал и начальник комплекса в военно-космическом институте занимался разработкой энергетических систем для военных же спутников, и оба его сына пошли по стопам родителя. Старший брат Михаила, Владимир, даже успел принять участие в монтаже реакторных модулей на «Гагарин», и поэтому сам Михаил воспринял возможность отправиться «инженером-практикантом» как приятный подарок судьбы. Заслуженный «подарок» – энергетический блок «ТКВ-20» он начал «изучать» буквально с двенадцати лет («по семейным обстоятельствам» отец был вынужден постоянно брать сына с собой на службу) и дипломную работу на тему «Методики штатного и аварийного расхолаживания энергетических реакторов в условиях космического пространства» защитил на «отлично».

Сам по себе реактор «ТКВ-20» (Ториевый Космического исполнения Возвращаемый мощностью в 20 мегаватт) был очень компактным – этому типу ректоров не требовалась мощная защита, да и температурный режим – реактор работал всего при шестистах градусах – позволял ставить более легкую арматуру. Однако уже «модульная электростанция ТКВ-20» весила почти сотню тонн, из которых чуть ли не треть отнимала система возвращения станции на Землю. Уж очень дорогой получилась электростанция: один только гадолиниевый сплав, из которого делался не пропускающий нейтроны корпус реактора, стоил дороже самого (все же работающего на двести тридцать третьем уране) реактора, а защищающий от «гаммы» экран из стекла, сваренного с применением каких-то экзотических солей плутония, был еще на порядок дороже – так что выгоднее было реактор аккуратно опустить на Землю, перезарядить топливом и использовать снова. Причем перезарядить ураном, который образовывался во внутреннем ториевом «экране», причем в количестве, превышающем потребности самого реактора. И снова перезарядить: несмотря на то, что на одной заправке реактор работал по двадцать пять лет, срок «окупаемости» его был установлен втрое большим.

Собственно, и две электростанции, висящие на консолях «Гагарина», были «повторно используемыми»: военные для марсианской программы просто передали восстановленные из находящихся «в холодном резерве». Имея в виду после завершения программы забрать реакторы обратно: сам торий дешев, но простаивающий реактор просто простаивает, а работающий потихоньку производит оружейный уран. Немного, но достаточно чтобы окупить и саму перезарядку, и все расходы на запуск и возвращение агрегата на Землю.

В ситуации «Гагарина» «возвращаемость» реакторов оказалась огромным плюсом… если бы не один минус: возвращение модуля на поверхность планеты должно было осуществляться в телеоператорном режиме, поскольку хоть слабая, но все же радиация «умную» полупроводниковую электронику за время активной работы разрушала, а «глупая» ламповая могла лишь исполнять внешние команды. То есть садиться модуль должен был под управлением с Земли – а на Нюкте Центр управления военными спутниками по ряду причин построен еще не был. И эта «недоработка» фактически ставила крест на идее «построить нанюктинскую базу»: спуститься на планету было нетрудно, но без энергии там было просто не выжить.

И вот уже почти два месяца Миша старался как-то решить эту «нерешаемую» задачу. Не один – институт, в котором трудился его отец, почти в полном составе тоже трудился над задачей. Но – «в свободное от основной работы время»: в рабочее время военным хватало и иных занятий. Однако вариантов решения пока не просматривалось: спуск с орбиты занимал около часа, а «Гагарин», двигаясь по этой самой орбите, мог удержать спускаемый аппарат в зоне прямой связи не более сорока минут. Впрочем, были и другие «мелкие» проблемы, однако о них пока никто даже думать не хотел: что толку, если не решена главная…

Поэтому, когда Голубев объявил о сборе «техсовета», Миша плыл на него в настроении печальном. Послушать, что говорят, можно – а смысл?

– Таким образом, если мы сможем посадить все вот тут, то даже если горячий реактор и растопит лед, то мы его не потеряем…

– Горячий реактор спускать нельзя, мы будем спускать холодный – прервал Ирину Миша.

– Я имею в виду, нагревшийся об атмосферу корпус.

– Успеет остыть. Даже на Земле парашютный спуск занимает от пятнадцати до двадцати минут, а тут атмосфера, как я понял, почти вдвое плотнее. И нагрев при нашей орбитальной в полтора километра составит всего градусов триста. Корпус металлический, при наружной температуре в минус семьдесят точно остынет ниже нуля…

– А я вот подумал: что если мы поднимемся повыше? Не на стационар, но чтобы хоть час модуль на связи удерживать?

– Не выйдет, Вальтер. У станции нет режима «поменять орбиту», она сразу будет падать вниз. Тут же не компьютер, а примитивный автомат – программу поменять нельзя, это я уже с отцом… с Землей обсуждал. И потом, после посадки нужно будет в течение максимум полусуток развернуть хотя бы аварийный радиатор и произвести пуск реактора: если систему заморозить, то вся автоматика точно накроется. А «Рассвет» с высокой орбиты либо сутки ползти будет, либо без топлива сядет… Ребята, а ведь я придумал, как посадить станцию. Я ее и посажу!

– Как?

– А у станции ведь два режима имеется, телеоператорный и ручной. Ручной – это, конечно, только для стыковок с орбитальными станциями использовался, но он же полнофункциональный! Так что я залезу в кабину управления и ручками станцию посажу куда нужно. Потом тут же выйду, раскрою аварийный радиатор и запущу реактор, все просто! И сразу обе задачи решаются, а другого варианта все равно нет.

– Погоди, Миш, не суетись. Насколько мне известно, на станции есть только технологическая кабина, в ней может работать только один человек, причем в скафандре. А у скафа СОЖ на восемь часов рассчитана…

– Там своя СОЖ есть, на восемь суток, внешняя для «Орланов». Шлюза нет, но есть четыре баллона для наддува. Их положено азотом заполнять, но всегда накачивают воздухом: в скафандре работать очень неудобно и монтажники его снимают… Это против инструкции, но все всегда так делают. И аварийный баллон с кислородом имеется, так что после выхода на Нюкте я просто кислород в атмосферу добавлю – там же в основном азот? А углекислый газ система СОЖ вытянет, если входной клапан заспичить… сколько его, меньше процента?

– Почти два.

– Все равно вытянет – Мишины пальцы быстро бегали по панели планшета, – и получается, что с учетом баллонов наддува я спокойно продержусь дней двенадцать.

– Я смогу посадить «Рассвет» рядом с Мишей – вступил в разговор Бао Лин. А в «Рассвете» при наличии внешнего источника электричества мы сможем вдвоем и месяц просидеть.

– А снова на орбиту вернуться сможешь?

– Один раз смогу. Думаю, вдвоем мы повернуть «Рассвет» сможем, и я смогу стартовать по-самолетному со льда.

– Остается последний вопрос: хватит ли на это топлива? Учитывая, что атмосфера вчетверо толще земной?

– Я считал. Самолетный старт даст утрату семидесяти килограммов топлива и окислителя…

– Я тоже считал, и даже без такого старта не хватает чуть больше полутонны. Керосин мы с «Тайфунов» слить можем, кислорода в криотанках тоже с запасом. Но у «Рассвета» баки-то не резиновые, так что вариант отпадает.

– Капитан, у нас других вариантов просто нет. А у «Рассвета», в отличие от «Клипера», стыковочный модуль с дозаправщиком. Магистрали проходят под обшивкой пассажирской кабины, и если в них врезаться, а в самой кабине поставить дополнительные баки…

– На каком заводе будем баки заказывать?

– Женя, не горячить, – стараясь не допустить превращения дискуссии в перебранку прервал его Вальтер. – Бао Лин дело говорит, а баки можно срезать с бустеров. В системах наддува там они по сто пятьдесят литров, в кабину на задней стенке их поместится семь штук.

– Баки не криогенные, даже если их пенопластом изолировать, потери будут те еще. Тогда у Бао Лина сколько времени от посадки до старта будет? Час? Меньше?

– Женя, там будет сколько угодно электричества и воды. Опускаем малый детандер, электролизную установку я какую-нибудь сделаю…

– Ну что, господа товарищи, вижу что совместная работа мозгами начинает приносить свои плоды. Остается придумать, как опустить детандер, электролизер, все прочее… однако если будет электролизер, то можно с «Рассветом» и не спешить особо. Азот из атмосферы, кислород изо льда… надо будет еще один реактор Сабатье опустить, чтобыуглекислый газ убирать – и можно жить. Точнее, можно будет не сразу помереть, что уже хорошо. Камил, отправь материалы совещания на Землю, лучше Кире – она, мне кажется, больше всех о нас беспокоится – ну, из тех, кто еще и сделать что-то может. Бао Лин, постарайся к обеду хотя бы тезисы подготовить для конструкторов «Рассвета» – думаю, им будет проще сразу все получить на корейском. А по поводу врезки-сварки пусть тебе Вальтер наши возможности обрисует – варить-то всяко именно ему придется…

На корабле, оправляющемся в такие неведомые дали, где магазинов даже в телескоп не видно, желательно иметь в запасе запчастей столько, сколько может потребоваться для сборки второго такого же – да и то маловато будет. Поэтому и «Гагарин», кроме грузов для марсианской станции, тащил с собой этих запчастей немало. Правда, предназначались они все же для ремонта самого межпланетника, но существенная унификация космических рукотворных объектов позволяла – чисто теоретически – произвести и мелкий ремонт транспортных кораблей. На практике это все же выливалось в необходимость что-то «допилить на коленке», но если иных вариантов не предвидится… Напильники в комплекте инструмента имелись – и даже «элетропринтер» для изготовления металлических деталей.

Самой сложной технологической операцией по модернизации «Рассвета» оказалась не врезка в топливные магистрали – хотя эта работа и заняла Вальтера полностью на две с лишним недели. Но нашлась работенка и поинтереснее, которой пришлось заниматься Жене и Лене. Отрезать баллоны высокого давления с бустеров не потребовалось: команда конструкторов с Земли предложила более правильное – с технической точки зрения – решение: нужные баки можно было «позаимствовать» с «Тайфуна». Четыре криогенных кислородных (двухсотпятидесятилитровые шары) и тороидальный керосиновый. На «Тайфуне» керосиновый бак располагался вокруг сопла главного двигателя, и почти трехметрового диаметра бублик «профессиональные монтажники» довольно быстро – всего за три дня – аккуратно отсоединили в доке.

А затем этот бублик нужно было как-то разместить внутри пассажирской кабины «Рассвета». Понятно, что в люк он не пролезал – но если снять верхнюю панель с кабины, то его можно было впихнуть на нужное место. Проблемой стало то, что в доке не то чтобы бак поставить ребром к «Рассвету» было невозможно – там не хватало места даже для того, чтобы снять эту самую верхнюю панель – и капитан Голубев с доктором Казариной все это проделали в открытом космосе, в скафандрах.

– Женя, если окажется, что бак не войдет – прокомментировала результаты своего труда Лена после того, как панель корейского корабля повисла на страховочном лине – то я пешком домой вернусь лишь для того, чтобы этим «специалистам» в морду плюнуть.

– За мной будешь… Вальтер, ты там уснул, что ли? Бак не пролезает, там в инструкции что-нибудь по этому поводу написано?

– Написано, написано – в динамиках скафандров раздался голос немца, причем было слышно, что он еще и хихикает. – Написано: «бак следует закрепить на заднем шпангоуте за третью горловину системы наддува, затем снять хомуты крепления изоляции между горловинами один и два, снять верхний лист изоляции и круговым движением с небольшим усилием вдавить бак между шпангоутами».

– Каким «круговым движением»?

– Сейчас картинку передам, смотри внимательно – диаметр бака, как тут указано, на два с четвертью миллиметра больше расстояния между шпангоутами и таким образом деформация его не будет необратимой… Запихнули? Отлично, теперь аккуратно ставьте панель на место.

– А успеем? у нас СОЖ на полчаса осталось…

– Не успеете, по инструкции крышка ставится пять с половиной часов. Домой давайте! И советую поспешить: печенье, которое я сделал для жены, так вкусно пахнет, что я могу и не вытерпеть.

– Какое печенье?!

– Вкусное…

– Ну и где печенье? – Лена выскочила из скафандра быстрее любых нормативов. Женя ее очень даже понимал: рационы были питательные и даже довольно вкусные – но ничего даже приблизительно похожего на печенья в них не было. Крошка в невесомости способна и человека убить…

– Вот – Вальтер протянул жене что-то, напоминающее пластилиновую лепешку подозрительного бурого цвета. – Сам приготовил!

– А из чего? – Лена подозрительно осмотрела предмет, понюхала. – Пахнет яблоками и еще чем-то…

– Я нашел консервированный русский хлеб из ржи, но он был очень невкусный. Я его пропитал яблочным соком, слепил эти печеньки и высушил их в микроволновке. Вкусно?

– Не знаю, откусить пока не получается. Ты что-то перепутал, хлеб – он все же более рыхлый.

– А я специально их сплющил, чтобы больше на печенье похоже было.

– Вальтер, тебе никто не говорил, что ты идиот?

– Говорили, даже два раза. Две моих бывших. Ты тоже хочешь это сказать?

– Нет, что ты, я просто так, из любопытства поинтересовалась… Жень, ты как? сейчас пойдем «Рассвет» закрывать или поспим сначала?

– Никаких «сейчас»! – Вальтер не дал Жене ответить, – по инструкции запрещается делать два выхода в течение суток!

– По инструкции перерыв между выходами должен быть не меньше недели, а мы шестой день ежедневно на воле работаем. Жень, я думаю, что нужно хотя бы панель на место поставить и парой болтов притянуть, фиг его знает что будет с уплотнителем в вакууме…

– Вальтер, она права, а по программе просто установка и фиксация панели без закрепления всего два часа требует. Скажи, пусть те скафы кто-нибудь почистит, а мы пойдем.

– Вы психи!

– От психа слышим, причем от психа, который всерьез собрался варить кислородную магистраль водородной горелкой. Так что ты пока печеньки свои пропарь в пароварке, они помягче будут, глядишь – и не будет от тебя жена в открытый космос убегать. Лена, сейчас ты пойдешь на второй позиции…

Через четыре часа Вальтер хриплым голосом командовал:

– Женя, не старайся пинками загнать «Рассвет», все равно не получится! Просто заводи в док, я потом вручную стяну! Завел? Так, Пчелка-два, переход на третью площадку. На площадке? Закрепиться на якоре, оба сигнала закрепления… Пчелка-два, обеими ногами! Нет, это ты туда пойдешь, только чуть позже, я тебе гарантирую… Пчелка-один, переход на первую площадку… внимание, начинаю закрытие докового люка… десять секунд, пять, четыре, три… Все, ребята, домой. Пчелка-два, переход к первому шлюзу. Аккуратно, мы уже никуда не спешим. Пчелка-два, закрепить страховой линь за направляющую два… закрепить фиксирующий линь за направляющую два. Проверить фиксацию… Женя, сидеть! Не ври, не жарко, Пчелка-два, перенести страховой линь на направляющую один…

А чуть позже, доставая жену из скафандра, пожаловался:

– Капитан, ну что за судьба у меня такая? Ведь даже не могу сказать жене «Всё, ты больше никуда не полетишь!»

– Почему не можешь? Можешь. На самом деле ты просто не хочешь этого говорить.

– Почему?

– Ну, чтобы идиотом не выглядеть? Это я просто так спросил, из любопытства… Ладно, Вальтер, мы всё, свою часть общего идиотизма исчерпали. Завтра – твоя очередь.

Глава 4

«… если тебе надо сделать какое-то очень трудное, невозможное дело, то надо забыть о нём. Отодвинуть на край памяти его трудность и невозможность, помнить только направление к тому, чего ты хочешь достигнуть, и сделать маленький шаг. А потом ещё один, и ещё один. Когда кончаются силы, надо сделать привал, а потом идти дальше. И, в конце концов, окажется что до бывшего когда-то невозможным остался один маленький шаг» – книжку древнего писателя Байбородина Саша Семенова читала еще в детстве, но только сейчас прониклась глубиной высказывания. И достала ее из недр планшета лишь для того, чтобы мудрые слова старого дедушки Сэма помогли ей этот «маленький шаг» совершить.

Хотя, говоря начистоту, это было всего лишь попыткой самовнушения и подготовкой к неизбежному: так уж вышло, что предстоящую работу могла выполнить только она, Александра Семенова, геолог – и, по неизбежному в такого рода программах «совместительству», оператор «марсианского» электролизера. Который вообще-то предполагалось использовать лишь «в самых критических ситуациях» – уж больно он много электричества потреблял – и, соответственно, выделял тепла. Но если есть много воды, то электролизер может выработать из нее сколько угодно кислорода…

Теперь эта электростанция должна была опуститься на Нюкту, и там преобразователь воды в кислород становился абсолютно необходимым агрегатом – а на борту, кроме Саши, не было никого, кто хотя бы примерно разбирался с его функционированием. Идея «быстренько научить Мишу Васильева» успеха не имела, и не потому, что обслуживание устройства было очень сложным делом. Просто у Миши дел и так было столько, что непонятно было, как он вообще собирается все их переделать в отпущенное время. Поэтому программа «опускания» энергетической установки на Нюкту претерпела существенные изменения, и главным стало изменение числа «непосредственных участников»: на атомной станции опуститься предстояло уже двоим. И вторым человеком из «первых, вступивших на поверхность далекой планеты» стала именно Саша.

Сутки назад (местные, семнадцатичасовые) из дока вышел один «Тайфун» – ему предстояло «обогнать» «Гагарина» на час и измерить скорость ветра в намеченном месте посадки. Через двенадцать – с той же миссией, но на получасовое упреждение – отчалил и второй. Парашютная система космической электростанции могла «приземлить» ее с точностью до нескольких сотен метров, но для этого наземный центр должен был рассчитать момент включения тормозных двигателей с учетом ветра – а тут этот учет пришлось проводить с орбиты. По прикидкам «хоть в кратер-то мы попасть должны», ну а все остальное зависело от Миши.

– Ну чего, Саша, поехали? – похоже, Миша волновался не меньше напарницы.

– Можно подумать, что если я скажу «нет», то…

Договорить она не успела: рёв твердотопливных тормозных двигателей своим шумом заглушил все на свете. В общем-то, никто не предполагал, что при их включении кто-то будет сидеть в кабине управления реактора…

Спуск на Нюкту очень сильно отличался от спуска на Землю, и это, собственно, и дало возможность проводить его в ручном режиме. После того, как тормозные ракеты отработали положенные пару минут, скорость модуля стала лишь ненамного превышать звуковую, а перегрузки составили меньше половины g. И Миша тормозные парашюты выпустил на высоте больше ста километров, так что когда аппарат достиг относительно плотных слоев атмосферы, то падал он чуть быстрее полутора сотен метров в секунду. А когда над ним раскрылся многоярусный «букет» основных куполов, скорость упала метров до пяти…

– Все, очень правильно садимся – бормотал Миша, разворачивая купола-крылья управляемой парашютной системы. – Верно Ирина говорила: полдень, ветра почти нет… сядем точно. Если из этого ущелья не подует, то… Высота двести метров, сорок секунд до касания… да, на ту полянку и сядем. Сто метров, двадцать секунд, десять секунд, пять, четыре, три… С приехалом! «Гагарин», сели нормально!

– Чего кричишь, они все равно не слышат.

– Я им потом запись прокручу… Ты как?

– Немного голова кружится с отвычки, но совсем чуть-чуть. Хорошо, что тут треть земной тяжести всего.

– Лучше бы это Земля была, но на Землю мы стоя в кабине точно не сели бы. Ну что, за работу? Только подожди секундочку, я вертикаль проверю… два градуса, можно. Внимание, открываю клапан выравнивания давления, открыл… Внешнее – два и одна атмосферы, в кабине ноль три, ноль пять… Выровнено. Саша, открывай люк, я не дотянусь… все, выходи, только аккуратно, я тебе электролизер выпихну. Как грунт?

– Щебенка, плотный… опускай потихоньку, еще, еще, сантиметров десять еще подай… стоит, отцепляй сверху. И сам слезай, я полезу секции радиатора отцеплять.

– Сначала парашюты собрать надо! Саша, кстати – поздравляю! Ты ведь первый человек с Земли, ступивший на поверхность новой планеты!

– Спасибо… не очень-то и хотелось. Сколько времени у нас осталось до запуска реактора?

– Пара часов, потом шланг замерзнет. Пошли парашюты соберем, а потом уже все секции радиатора сразу отнесем и поставим…

«Ториевый» реактор чем хорош: рабочая температура невысокая, а за счет «очень высокообогащенного» урана и масса твэлов невелика – нет нужды в создании больших «критических» размеров. Поэтому и теплоемкость системы умеренная – и аварийное расхолаживание упрощается. Чтобы охладить реактор ТКВ-20 (в случае, если «вероятный противник» собьет штатные радиаторы), достаточно испарить всего несколько сот килограммов воды. А испарялась она с поверхности радиатора аварийного, засунутого внутрь энергостанции. Не совсем внутрь – вокруг операторской кабины, но в этом отсеке «дна» не было, и испарившаяся вода должна была рассеяться в космосе. Но по Мишиным расчетам если через этот радиатор активно прокачивать воздух Нюкты, то он сможет поддерживать нормальный режим работы всей электростанции на половинной мощности, а десять мегаватт – это уже очень неплохо. Турбину на базе десятикилованного мотора из ремкомплекта детандера Женя и Вальтер склепали, порезав на лопасти обшивку одного из бустеров. А теперь Саша и Миша аккуратно сняли секции радиатора, перенесли их на сделанную из кусков фермы, крепившей электростанцию к кораблю, платформу, шлангами соединили радиаторы с системой охлаждения генератора, заполнили всю систему водой под давлением…

– Ну все, Сашенька, больше ждать нельзя, а то вода замерзнет. Закрывай люк, а я уже пускаю реактор. Внимание, начинается запуск реактора. Включается система загрузки инициаторов… с первого по шестой крышки камер хранения открыты, с седьмого по двенадцатый крышки открыты, инициаторы загружены. Внимание, команда вывода замедлителей, пять процентов. Команда прошла… Выполнено. Команда вывода замедлителей, семь с половиной процентов, команда прошла…

– И когда генератор запустится?

– Термический часа через два, энергетический через трое суток. Так что есть время заняться собственными удобствами. И заниматься будешь ты, так как насос на люке смонтирован. Откачай наружу одну и две атмосферы… Отлично. Сейчас я выдам нам воздуху и кислородику в кабину, и можно будет вылезать из «Орланов». Нам минут пятнадцать подождать придется, тут у нас пока углекислого газа что-то многовато, почти полтора процента… Это мы спалим десять процентов регенератора, зато автономный ресурс сбережем.

– А не жирно будет десять процентов палить?

– Спать в «Орлане» – это извращение. Или героизм, на который способны только капитан и Лена. А нам тут сидеть трое суток, пока реактор на режим не выйдет, так что электролизер запитывать все равно нечем. Я сейчас гамак у потолка повешу, лезь туда. И мне мешать не будешь, и выспишься… но не сразу: минут через десять связь с «Гагариным» будет.

Выслушав сообщение Васильева о том, что «все в полном порядке», капитан «Гагарина» вытер пот со лба. Поволновался он изрядно: хотя военные инженеры с Земли практически гарантировали «мягкую посадку», шансов нарваться на какую-то непредвиденную неприятность были велики. И для спасения космонавтов оставался лишь один вариант: срочная посадка пустого «Рассвета» и подъем попавших в беду «нюктян». Вполне рабочий вариант, вот только следующий полет на поверхность планеты стал бы возможен лишь где-то через полгода: корабль было бы просто нечем заправить и пришлось бы ждать, пока получится «добыть» кислород из отходов жизнедеятельности экипажа «Гагарина». А через полгода запустить замерзший реактор было делом довольно маловероятным, при том, что шансов на третью попытку практически не оставалось.

Ну а теперь можно не спешить. Ребятам внизу конечно будет очень несладко, но почти все оставшиеся на борту «Гагарина» им завидовали. И не потому, что на Земле пресса начала новую кампанию по героизации «первых нюктян», а просто потому что соскучились по чувству тяжести.

Сережа Иванов вернулся на «Гагарин» точно по расписанию, а Дементьеву пришлось подзадержаться: у его «Тайфуна» с вышедшим гарантийным сроком сглючила система управления двигателем и пришлось ему возвращаться на ручном управлении в течение двух с лишним суток. Вальтер вообще предлагал «Гагариным» с помощью маршевого элетродвигателя ловить засбоивший аппарат, но Дмитрий все же справился с задачей.

– Капитан, я, конечно, проведу полную профилактику для всех машин, но мне кажется, что они доживают последние месяцы. Как бы не пришлось все «Тайфуны» сажать вручную… – начал свой «отчет о поездке» Дементьев. – Кроме нас с Сережей только ты и Лена имеют допуск на «Тайфун», но, мне кажется, вам стоит провести дополнительные тренировки, ведь практики ручного управления у вас скорее всего нет.

– У нас все равно на шесть кораблей четыре пилота…

– На пять?

– Нет, на шесть. После посадки одного мы снимем пару кислородных баков, поставим обратно на раздетый «Тайфун», только один из них в качестве керосинового. На торможение этого хватит, а больше летать им все равно не придется.

– Зачем? Ведь на четырех кораблях мы все поместимся?

– Люди – да. Но нам нужно еще опустить тонн сто груза, так что каждый полет нам очень важен.

– У нас топлива только на два подъема, даже если кислородом будем заправляться внизу…

– Поэтому летать взад-вперед нам предстоит долго… и чем раньше начнем, тем быстрее закончим. А начнем мы, в свете твоих замечаний, как раз с твоей машины. Топлива на торможение вроде должно хватить без дозаправки?

– Да. Когда лететь?

– На загрузку корабля у нас неделя, точнее даже восемь суток – если успеем загрузиться. Следующие окна – примерно через трое суток, но они не полуденные, так что надо успеть – или придется еще девять суток ждать, а ребятам там, внизу, и так хреново. Поэтому вопрос: без полной профилактики лететь можно?

– Отвечу часа через четыре, надо тесты прогнать. Но думаю, что можно…

Чем хороши программы, разрабатываемые большими коллективами профессионалов – так это продуманностью каждой детали. На Земле сотни, многие тысячи человеко-часов тысячи человеко-голов потратили на разработку правильной стратегии создания на Нюкте обитаемой базы. Чуть ли не по часам было расписано, что и как доставлять с орбиты на поверхность, было продумано, как разместить прорву народу в небольшом вспомогательном модуле несостоявшейся марсианской станции. Но реальность всегда вносит в даже самые замечательные планы свои коррективы.

– Женя, у нас замечательная новость – судя по виду Павла новость была просто ошеломительная.

– Ну не томи, поделись с капитаном сокровенным…

– Регенератор «Орланов» не работает.

– И что?

– И всё буквально. У нас, если не считать те, что внизу, тридцать четыре скафандра с резервом от восьми до трех часов. И двадцать три сменных патрона на восемь часов каждый, включая те шесть, что внизу. Два оставшихся регенератор угробил, сломавшись.

– Как сломавшись?

– Боюсь, что окончательно. Если хочешь, объясню с техническими подробностями… я уже отправил на Землю запрос о консультации, может быть они придумают как починить, но мне кажется вряд ли: сдох криофильтр углекислого газа в осушителе. Так что нужно наши планы срочно пересматривать.

– Есть идеи?

– Сколько хочешь. Но насколько они будут реальны?

– Начинай.

– Что начинать?

– Излагать свои идеи, будем вместе думать. Надо еще и Сашу к этому делу привлечь, с ними связь будет… – Женя посмотрел на часы на пульте рубки – через сорок минут. Но если у нас будут уже какие-то предложения, то обсуждение пойдет веселее…

– Самый простой способ – переделать патроны на карбонат кальция. У нас его нет, но внизу камней много, кальция достаточно. Правда скаф будет обеспечивать два-три часа работы, но это уже хорошо. Однако если мы окажемся внизу, то можно и литием вручную патроны переснаряжать, восьми часов не обещаю, но часов на шесть практически гарантирую. Там же у нас электролизер, есть водород и кислород – можем прокаливать литий на водородной горелке, а осушать вообще чистым водородом.

– Два часа – это плохо, на вход-выход уходит больше часа… А горелка есть?

– Нет, но я знаю как ее сделать… внизу.

– А здесь?

– Здесь – извини. Здесь у нас четыре «Тайфуна» с ресурсом на неделю каждый, «Рассвет» с двухнедельным запасом и лунник – про него я пока ничего не знаю. Бао Лин тоже не знает, но уже готовит запрос домой.

– Я понял, пока нужно ресурс экономить. На отстыковку второй электростанции нужно по нормативу восемьдесят человеко-часов, нужно укладываться часов в сорок, так?

– Как говорила моя бабушка, мысль очень интересная, но только для психиатра. У нас не хватит ресурса и на четверть требуемых работ.

– И что же делать?

– Керосин. Мы будем делать керосин…

Глава 5

«При гидрогенизации угля около девяноста процентов угля превращается в жидкие продукты и газ, а конечным продуктом является дистиллят с температурой кипения до трехсот пятидесяти градусов Цельсия (т.е. смесь сырого бензина, керосина, дизельного топлива)». Оля Чердынцева с тоской уже пятый день читала многочисленные документы, недоумевая, почему в совершенно прикладных научных разработках девяносто процентов содержимого статей является как раз тем самым «жидким продуктом», то есть «водой». Казалось бы, что проще: напиши, что положить в трубу реактора, до какой температуры нагреть, когда вынуть готовый продукт – нет, обязательно нужно упомянуть, что еще при царе Горохе человечество задумывалось о том, как наиболее эффективно круглое тащить, а квадратное катить. И не очень даже удивительно, что после упоминания всех мечт прогрессивных мыслителей последнего тысячелетия на изложения собственно технологии места в статье почти не остается…

На этот раз Оле повезло: похоже, автор статьи плохо учил историю в школе и не знал поименно всех, достойных упоминания, а потому, отметив всего на полутора страницах многочисленные преимущества молибденовых катализаторов, в конце концов все же написал, что оные дороги, а потому можно использовать простой сульфид железа в смеси с элементарной серой. Железа вокруг было много, сульфидов всяких тоже хватало. Вероятно, земной химик счел бы разрабатываемую Олей технологию получения керосина из сажи издевательством над здравым смыслом и бюджетом, но у девушки – в отличие от того самого химика с Земли – не было возможности заказать нужные реактивы. Все, что у нее было – остатки «химических» знаний, полученных в геологическом институте, десять мегаватт энергии за спиной и сырье под ногами.

И – возможно это являлось определяющим – четкое понимание того, что без керосина на этой планете выжить не получится. Все необходимое для выживания болталось в тысяче километров над планетой, а чтобы это необходимое доставить, требовалось уже с планеты поднять – причем много раз – перезаряженные патроны поглощения углекислоты для скафандров. Поднять можно было на «Рассвете» – но для этого в баки его требовалось залить кислород, вырабатываемый электролизом из воды, и этот керосин, который еще предстояло сделать. И сделать много.

Спускаться Оле пришлось в корейском «луннике» – в нем был предусмотрен грузовой отсек, в который должен был помещаться небольшой «автомобиль» – и только сюда удалось запихнуть довольно громоздкий реактор Сабатье, названный по имени древнего французского химика, придумавшего, еще в самом начале XX века как из углекислого газа получать кислород. Отходом работы реактора был чистый углерод в виде сажи – и именно из него предполагалось делать топливо для марсианского шаттла. Только специальная установка, производящая керосин из сажи, болталась где-то на марсианской орбите…

Поэтому химический реактор для изготовления керосина из сажи пришлось делать буквально на коленке. Хорошо еще, что фиксаторы бустеров, которые приходилось при работе выдвигать из капсул чтобы факел не сжег сам корабль, были изготовлены из довольно прочных стальных труб. Вот эти трубы, числом в шесть штук, и превратились в чудо химпрома. Очень простое чудо: в трубу набивалась смесь сажи и какого-нибудь растворителя (не уголь растворять, а водород), затем упомянутый водород потихоньку закачивался внутрь – при нагревании трубы чуть ли не до белого каления, а через некоторое время из трубы сливались продукты реакции – в числе которых искомый керосин и образовывался.

Все очень просто – если не задумываться о деталях, в которых известно кто прячется. С водородом в общем-то понятно: при производстве кислорода в электролизере он образовывался в изобилии. И закачать его в трубу при давлении в сотню атмосфер проблемы не представляло: для заполнения баллонов микродвигателей ориентации транспортных кораблей на «Гагарине» были насосы, дающие и двести пятьдесят. Вот только труба должна была открываться – для того, чтобы в нее все нужное положить, а потом все полученное достать. А при работе труба должна быть совершенно герметичной – и как изготовить на коленке требуемые «двери», было не очень понятно. То есть идеи были – и реализовывать из предстояло именно геологу.

От электростанции до «моря» было недалеко, метров четыреста – но для космонавтов это расстояние было очень немаленьким. Хотя бы потому, что всяких «космических» кабелей – то есть выдерживающих, среди всего прочего, и лютый мороз, «с собой» у них было чуть больше сотни метров, а вода при температуре минус семьдесят не просто замерзала, а делала это, как выразился Миша, «с особым цинизмом». Проще говоря, лед по твердости уже мало уступал стали, а его нужно было как-то наковырять и перенести к электролизеру. Женя из ремкомплектов вытащил еще метров шестьсот провода, но тонкого, и его едва хватало на то, чтобы запитать киловаттный нагреватель, с помощью которого лед превращался – прямо в «море» – в легко транспортируемую воду.

Только вот «превращался» он медленно – все же вокруг остывший чуть ли не до минус сотни по Цельсию лед и воздух немногим теплее. Но и это не самое неприятное – хуже было то, что на «Гагарине» по странной прихоти конструкторов ведра отсутствовали как класс. Так что воду Миша таскал в баллоне высокого давления. Что было не очень удобно и очень опасно: «Орлан», вообще-то разработанный для открытого космоса, мочить на сильном морозе категорически не рекомендовалось.

Однако пока это был единственный способ обеспечения «нюктян» не только водой, но и воздухом для дыхания, так что приходилось рисковать. Хорошо еще, что лед при такой температуре был нескользким. Поначалу это Олю удивляло, но выросший на Севере Женя объяснил: скользит не лед, а вода, образуемая при давлении на этот лед. Поэтому в сильный мороз даже коньки не едут…

В палатку, принеся очередной баллон с водой, зашел Миша. То есть начал заходить – это тоже было делом непростым – шлюзование занимало минут пятнадцать. Ольга оторвалась от чтения и уже машинально проследила за продувкой шлюза: первые три дня – до того, как был включен криофильтр углекислоты, приходилось следить за вытеснительными «подушками», выжимающими атмосферу Нюкты с углекислым газом наружу, а затем аккуратно заполнять шлюз уже нормальным воздухом. Но теперь, когда из атмосферы углекислый газ просто вымораживали, а кислорода было в избытке – шлюз просто продували из баллонов при открытой наружной двери. Ждать же приходилось прогрева шлюза (ну, и его обитателя) – неспешного, чтобы температурные перепады не попортили стекла скафов.

– Ну чего, юный химик, как там патроны к «Орланам» поживают?

Оля посмотрела на датчик влажности в сушильной машине:

– Медленно сохнут, еще часа четыре минимум. А лучше шесть подождать, в конце процесса выводится вода уже практически связанная, и чем больше ее вытянется, тем дольше патрон не захлюпает…

– Ты уж за совсем дремучего меня не держи, там всего-то грамм десять воды дополнительно испарится. А при дыхании образуется грамм сто пятьдесят, так что твое колдунство за два часа лишних минут десять хорошо если даст.

– Занимайся своим атомным реактором, а в химические не лезь. Эти десять грамм кальцием полчаса еще поглощаться будут, а то и больше. А как кальций насытится, литий как раз за десять минут и потечет. Что дает минимум лишних полчаса резерва, а это две лишних ходки за водой. Так что лучше иди спать, проснешься – и с новыми силами и патронами побежишь на колодец.

– Зачем? Дистиллятор полный, воды на двое суток и так хватит.

– Я вот что подумала. У нас таких палаток экспедиционных всего две, муфель в нее ставить – так изжаримся, ведь его нужно больше часа гонять. Всякие пещеры пока в окрестностях не обнаружены, туннели в скале мы не пророем. Я думаю, что можно построить дом из камней, которых тут валяется сколько хочешь…

– Хорошая мысль, нужно не забыть заказать доставку цемента.

– Миша, на солнышке тут минус шестьдесят, можно просто водой камни скреплять. Лед, кстати, воздухонепроницаемый, так что если на входе в домик поставить простенький шлюз…

– Оля, а ты у нас оказывается гений! Вот только забыла, что при комнатной температуре лед внезапно превращается в воду.

– Не забыла. В домике вовсе не обязательно держать комнатную температуру, небольшой минус сойдет. Если внутри отдельно теплую палатку поставить, то ее можно только как спальню использовать – зато в домике можно будет без скафандра ходить!

– Пожалуй, в этом что-то есть, надо подумать, потому что воды может просто не хватить: мы столько не натаскаем. Не потому что слабые, а потому что в водяной яме ее все меньше: тает плохо да еще и испаряется. Нагреватель мощный нужен, а у нас провода нет… Кстати, а зачем муфель гонять?

– Из того что у нас под руками или под ногами, только медь из проводов и никель из метеоритов годится для уплотнителей. Прокладки-то мы гальванически изготовим, но металл получится хрупкий без отжига. Нужно отжигать, минимум час-полтора при девятистах градусах.

– Так поставим его на улице. Даже лучше, окисляться не будут прокладки.

– Сейчас так и сделаем, но лишний раз ресурс скафандров тратить… патроны хорошо если полсотни перезарядок выдержат.

Снова зашипел шлюз, а через пятнадцать минут в палатку ввалилась Оля Чердынцева:

– Дайте погреться! У меня, похоже, термодатчик полетел – замерзла как цуцык. Зато новости хорошие: та осыпь у черной скалы почти наполовину из железных метеоритов состоит. Так что с никелем, по крайней мере, проблем не будет… когда запускаем керосинку?

– Как только сделаем оливиновый изолятор для трубы.

– А когда…

– Когда вытянем никелевую проволоку, после того как выделим никель из метеоритов после того как найдем достаточно камней из которых можно вытащить серы достаточно чтобы приготовить серную кислоту. Ты это уже сто раз спрашивал!

– И не сто… интересно, а почему у обрыва железных метеоритов так много?

– Атмосфера вдвое плотнее земной – ну, когда Нюкта к солнцу приближалась. Камни сильнее нагреваются, тут ветры должны были такие случаться, что камни просто сдувало. Те, что полегче, через обрыв перелетали, а железо – нет. Ну я так думаю… Какая разница? Нам завтра нужно еще камней с полсотни килограмм притащить, будем оливиновый песок добывать. С Земли прислали сообщение, что не из чего другого мы огнеупорную изоляцию все равно не сделаем…

Когда электричества много, то даже керосин из сажи сделать нетрудно. Долго, но все же нетрудно. И очень грязно: месяц спустя скафандры стали почти черными. Даже несмотря на то, что их теперь тщательно мыли, так как это на морозе их мочить нельзя, а в тепле – почему бы и нет? Тепло, правда, было несколько относительным: в выстроенном все же изо льда «домике» (космонавты надули «пузырь» из парашюта и облили его водой) температура была всего градусов пять мороза. И если в таком «помещении» скафандр поливать теплой водой, то эта вода не замерзает и ткань не портит. Вот только въевшуюся сажу и «нефтяные фракции» она смывает не очень хорошо…

Мин Джи пообещала, что сделает какое-то средство для стирки – когда сама спустится на планету, а пока народ ходил грязный. Уже впятером: на «немного несправном» «Тайфуне» опустились майор Пак (которому предстояло поднимать «корейский лунник» после того, как будет сделано достаточно топлива для него) и Дмитрий Дементьев. У пилотов дел особых не было, и они выполняли обязанности «осликов»: переносили тяжести. Воду, камни… а еще – заправляли «керосинки» и – после того, как в них вырабатывался «продукт» – добывали из него именно керосин на изготовленном из топливных трубопроводов бустеров перегонном аппарате. Паршивый керосин, затем его приходилось дополнительно перегонять уже в лабораторном фракционном дистилляторе, но топлива потихоньку становилось все больше и больше.

В двухметровую «керосинку» сажи входило килограмм по тридцать, и три химических реактора, изготовленных из труб, оливиновой «изоляции», никелевой проволоки и честного слова, обеспечивали производство почти сотни килограмм ракетного топлива в сутки. А в баки «лунника» его входило чуть больше пяти тонн…

Два месяца – это долго, в особенности когда окончания заправки корабля ждешь с нетерпением. И два «принюктения» «Рассвета» – прилетавшего за регенерационными патронами к скафандрам – хотя и были в определенном смысле «событиями», но прошли для экипажа дублеров как-то рутинно, буднично. Ну прилетели, разгрузились, загрузились, улетели… Пилотом оба раза была Лена Казарина: хотя опыта полетов на «Корвете» у капитана было больше, но «рисковать жизнью» ему экипаж не позволил. В конце концов у «Рассвета» есть еще один пилот, штатный – хотя временно и «недоступный». А вот «Гагариным» управлять было больше некому.

На самом деле Евгений Голубев один полностью осознавал важность этих полетов. И даже не в смысле обеспечения команды «Гагарина» столь нужными «расходниками», сколько в смысле необратимости процесса: для последующих полетов на планету топлива больше не было. В смысле «совсем не было»: из «Тайфунов» его слили полностью, и даже на посадку хотя бы еще одного корабля топлива для торможения уже не было. Возможно именно поэтому капитан «Гагарина» ждал запуска лунника с особым нетерпением.

И дождался – как, впрочем, все двадцать четыре члена экипажа. Баки так и оставшегося безымянным корабля были заполнены, майор Пак Бао Лин занял свое место в командирском ложементе. Все, кто оставался на планете, с волнением смотрели на экраны мониторов, укрывшись в «ледяном домике», а все, сидевшие на орбите, с неменьшим волнением слушали радио: Камил из запчастей сделал длинноволновый аппарат и теперь удавалось принимать и загоризонтные передачи, правда лишь «голосом».

Взревели двигатели, лунник медленно поднялся над ледяным полем. Первую сотню метров он шел как-то не торопясь, как бы примеряясь к полету в атмосфере…

А затем так же неторопливо вернулся обратно. Посадочные стойки коснулись льда, слегка спружинили, гася остаточную скорость тяжелого корабля, и тишину, воцарившейся после отключения двигателя, нарушало лишь тяжелое дыхание корейского пилота.

Первой не выдержала Лена Казарина:

– Бао Лин, в чем проблема?

– В атмосфере. Будь она не ладной, правильно так сказать? Мешает она высоким своим давлением реактивной силе. Получается чуть больше шестидесяти процентов тяги, а через воздух лететь больше пяти минут. До орбиты, получается, топлива не хватит, но я успел посчитать, нас же учили в уме быстро считать. И напрасно сжег меньше ста килограммов керосина. Так что если придумаем как верно сделать, взлетать можно хоть завтра, а орбита подходящая все равно через трое суток выйдет, поэтому ничего страшного.

Лена повернулась у мужу, пристроившемуся рядом.

– Ты думаешь, что я здесь самый умный и должен сразу решить эту задачу? – поинтересовался Вальтер.

– Нет, конечно, я умнее тебя. По крайней мере в части пилотирования, но если ты задачку решишь, я подумаю и может быть назначу тебя самым умным…

– Если ты умнее, то я и спорить не буду, уступаю тебе право решать…

– А вы подеритесь – хмуро прокомментировал перепалку Голубев. – Говорят, что хороший удар по голове очень неплохо ее прочищает.

– Женя, гением у нас только ты работаешь, тебе и карты в руки.

– Раз топлива не хватает, нужно его добавить, остается лишь вопрос – куда, потому как в баки больше не влезет. Интересно, сколько не влезает? Может, получится тот же трюк, что и с «Рассветом», проделать?

– Общей массой полторы тонны, так что трюк не получится. Да и у лунника топливная система нестандартная.

– А баки на нос посадить, и через заправочную магистраль подключить? – Лена явно не собиралась сдаваться.

– Ага, а новый обтекатель сделать из нашего бустера… Идея хорошая, осталось придумать, как опустить два «Тайфуна» с нужными баками и этим обтекателем. При условии, что топлива у нас тут нет.

– Есть, на одну посадку может хватить – в разговор вмешалась Джи Мин. – Мы в лабораторной установке потихоньку керосин делаем, у нас уже больше двадцати килограмм набралось…

– В принципе, если на маршевом моторе орбиту немного опустить а потом ее обратно поднять, то должно хватить килограмм тридцать, я посчитал уже – добавил Иванов. – Долго десять килограмм еще делать?

– У нас получается семьдесят грамм в сутки…

– Надо будет посчитать с учетом азотных движков… Капитан, еще идеи есть?

– У меня есть идея – раздался голос из динамика. – На электростанции, между прочим, стоят шесть твердотопливных бустеров…

– Пустых? – ехидно поинтересовался Женя.

– Два пустых, а четыре ещё нетронутых, мы же не на Землю садились. Проблема лишь в том, что каждый бустер в отдельности лунник этот выкинет не то что на орбиту, а вообще в межзвездное пространство… ну не совсем, однако сильно дальше, чем требуется. По прикидкам хорошо бы только половину шашек оставить, а лучше – если два бустера симметрично к луннику прикрепить – по четверти оставить. Вот только пустой бустер прогорит, его бы при этом и укоротить хорошо бы было…

– Ну что, милый, – Лена снова повернулась к Вальтеру, – ты готов через два месяца лететь вниз и варить ракеты?

– Девушки, а ваша установка может больше керосина давать? – Вальтер вопросительно поглядел на кореянок.

Те переглянулись, а затем грустно покачали головами:

– Нет.

– Ну тогда я пошел точить напильник – прокомментировал ответ Вальтер. – Камил, когда следующий сеанс связи с Землей? Мне надо подготовить очень много вопросов…

Глава 6

«При обычных условиях поверхность магния покрыта прочной защитной плёнкой оксида магния MgO, которая разрушается при нагреве на воздухе» , как сообщают нам справочники. Но если условия, скажем, не совсем обычные…

Для «химических нужд» добываемая изо льда вода прогонялась через дистиллятор – поскольку даже лед содержал разные соли. В основном соль была поваренная, но лишь в основном. И после того, как вода испарялась, в остатке было процентов семь хлористого магния. Если же этот остаток расправить и подвергнуть электролизу, то первым делом из расплава выделяется именно магний – металл довольно прочный (гораздо прочнее алюминия, например), но легко окисляемый на воздухе – правда, при наличии в этом воздухе окислителя. Если же кислорода в воздухе попросту нет, то металл этот можно много где использовать. Например, делать из него провода…

Собственно, изготовлением проводов Бао Лин и занимался, пока Вальтер ковырялся с твердотопливными бустерами. Оба дела были весьма неспешными, да и занимали они больше руки чем головы, так что в процессе работы рты работников почти и не закрывались. Бао Лин, прокатав очередной пруток между двух валков и уменьшив отверткой зазор между ними еще на полмиллиметра, и снова начал крутить рукоятку своего «прокатного стана», поинтересовался:

– А как ты думаешь, на сколько этих ракет хватит? Пусков на десять?

– Ты собираешься это спрашивать каждый час или только утром и вечером? Если на Земле все верно посчитали, то этих двух ракет хватит чтобы сжечь все шашки. А так как шашек у нас больше нет, то хватит на восемь полетов. Восемь – это меньше десяти. Поэтому мне просто не интересно, хватит ли ракет на десять пусков.

– А мне интересно. Потому что шашек-то у нас больше нет, это верно. Но если сделать такие же шашки просто из сажи…

– Бао Лин, ты в школе когда-нибудь учился? Тебе кто-нибудь говорил, что углерод горит в кислороде?

– Бао Лин учился и в школе, и в университете. А ещё Бао Лин получил ученую степень доктора по реактивным моторам. И поэтому Бао Лин знает, что если вот сюда – он перестал крутить рукоятку, подошел к Вальтеру и показал пальцем на «верхушку» ракеты – Вальтер приварит трубу, по которой пойдет кислород, то уголь в ракете будет очень неплохо гореть. Только надо будет внутрь вставить коническую перфорированную трубку в виде газовой форсунки, которая этот кислород будет верно распределять. Бао Лин читал другую докторскую работу, в которой такие ракеты – только не с углем, а со специальной металлопластиковой смесью – рассматривались как альтернатива обычным жидкостным ракетам. Металл у нас есть – магний, уголь есть – сажа, и связующее вещество тоже есть – это битумные фракции перегонки, которые можно закоксовать. Есть металлокерамическая камера сгорания – и мне интересно, останется ли она в годном виде после того, как закончатся топливные шашки?

– Никогда о таком не слышал… а идея интересная, надо подумать. И попросить Землю сделать под эту идею расчеты.

– Нужно попросить русских военных передать параметры этой ракеты в Корею: у нас похожая ракета давно есть. Экспериментальная, но есть, в Корее быстрее посчитают.

– Очень интересно… я, гляжу, у вас в Корее ракетами очень серьезно занимаются. Слушай, а зачем вообще в Корее такой мощный и тяжелый лунник-то делали? Неужели не смогли полегче придумать?

– У нас есть поменьше, но этот должен был доставлять на лунную базу четыре тонны грузов, и возвращать три. Просто на работу в воздухе мотор не рассчитан, если бы не такая плотная атмосфера, то все было бы хорошо…

– Все будет хорошо. Эти русские ведь даже одноразовую твердотопливную ракету умудрились сделать, на наше счастье, перезаряжаемой. Мы ее немного укоротим – и поможем твоему луннику пробить атмосферу.

– Когда?

– Первую ракету я уже почти закончил, так что если со второй все так же пойдет, то новый пуск будет через десять дней.

– Недолго… Вальтер, я давно спросить хотел: а как вы так быстро керосин для «Тайфуна» сделали? Ведь наша установка делала всего семьдесят грамм в сутки?

– Не поверишь, школьник какой-то решение нашел. Кира объявила конкурс на самое простое решение – и мальчишка двенадцати лет предложил просто загрузить сажей с каким-то спиртом обычную скороварку, а ее поместить в муфельную печь и водород подавать через паровой клапан. Спирт твои медицинские коллеги у себя в лаборатории синтезировали, хотя и не очень много. Пришлось идею лишь немного доработать – и хотя реакция идет гораздо медленнее, чем в промышленной установке, получалось почти по килограмму керосина в сутки. Конечно, все делали в открытом шлюзе, чтобы просочившийся водород не взорвался, но на посадку смогли баки заправить всего за две недели.

– Удивительная женщина эта Кира! Она очень ловко придумывает, как решать проблемы.

– Профессионал, и это не удивительно. Меня больше удивило, что мальчик от премии отказался, всю ее передал в фонд строительства спасателя для нас.

– А какую премию объявила Кира за решение?

– Не Кира, я уже после попросил Ленину сестру выдать мальчику из моих средств. Но мальчик – ладно, у него романтика в голове… его мать решение сына поддержала! А ведь растит его одна, и они весьма небогаты… я попросил выплатить полмиллиона русских рублей.

– А ты оказывается очень небедный! Я тоже не бедный, но у меня просто столько денег нет и, наверное, никогда и не будет…

– Бао Лин, а зачем мне столько денег здесь, на Нюкте?

– А зачем человеку вообще нужно столько много денег? Мальчик решил правильно: если денег хватает на еду, одежду, дом… учебу, в общем для обычной жизни, то зачем нужно больше?

– Зачем… хотя бы затем, чтобы купить нам электромотор для спасательного корабля.

– Ты говоришь о маршевом? Столько денег может только государство потратить.

– Государство не захотело… но у меня деньги были, и теперь у нас будет мотор.

– Ты заплатил за мотор? но ведь он стоит… очень много!

– Двести восемьдесят миллионов марок, если считать с запасными анодами. А если бы у меня столько не было, то не было бы и мотора.

– Я не понимаю тогда: зачем русское государство решило строить корабли без мотора?

– А оно и не решило. Решила Кира: она учредила фонд, в который все желающие помочь дают деньги. Ведь она была очень не бедной по твоим меркам, как и капитан наш, Лена… за «Гагарина» русские платили очень немаленькие премии, а капитан с Леной отдали вдвоем почти два миллиона – у русских очень большие премии за каждый подъем. Кира сказала, что почти все в институте свои «Гагаринские» премии отдали в этот фонд. И очень многие другие русские дали денег. Кто десять тысяч рублей, кто тысячу, кто сто… Кира сказала, что почти семь миллионов пришло переводами от пяти до одного рубля: даже дети отдавали карманные деньги. Все равно денег бы не хватило на закупку мотора, но вот так случилось, что на мотор деньги были у меня.

– Так ты был очень богатый человек… а зачем ты работал инженером?

– Мечтал о космических полетах. Только не ожидал, что полечу сам… так далеко.

– Когда мы вернемся, твоя страна будет тобой гордиться!

– Она уже гордится. Только очень странно: Валя Казарина напечатала «Диплом спасителя Вальтера и Елены Вагенкнехтов». Свидетельство о пожертвовании на спасение вступившего на новую планету немца целых десяти марок! Мы здесь уже сколько, полгода? Эти дипломы уже купило почти полторы тысячи человек…

– Извини, я не знаю, сколько это – десять марок.

– Это – дюжина банок пива.

– Немцы такие жадные? Я тебя знаю не очень давно, но никогда бы не подумал.

– Нет, не жадные. Им плевать. Хотя и не всем: если помощь мне может принести выгоду… Знаешь, из Германии больше всего денег в фонд пришло через мою первую жену. Ее компания, «Шварцкопф», дала уже десять миллионов – но только в обмен на право писать, что я всегда пользовался кремами этой компании.

– Все европейцы… странные. Как можно не гордиться достижениями соотечественника? Ты знаешь, месяц назад, когда я спустился сюда, какой-то капиталист на Юге выпустил значок «я помогаю корейцам вернуться домой с Нюкты». Дорогой значок, пять тысяч вон… пять тысяч сто. Сто он обещал забирать себе чтобы покрыть затраты – потому что капиталист. А пять тысяч обещал передать на закупку цезия – и сейчас половина южан ходит с такими значками! И хотя мы с южанами идейные враги, их правительство создал специальную комиссию, которая следит, чтобы все до воны было потрачено именно на цезий для корабля-спасателя…

– Вы просто идеалисты. Но так, наверное, и правильно, просто понимаешь это лишь… оказавшись на Нюкте – улыбнулся Вальтер. Ладно, пойду посмотрю как там у Оли с термопрокладкой дела продвигаются.

Коллективный разум десятков – если не сотен – инженеров на Земле и индивидуальные золотые руки Вальтера Вагенкнехта позволили, наконец, поднять «лунник» на орбиту. Вместе с патронами для скафандров, тонной керосина и тонной кислорода. И – самое главное – с парашютной системой с атомной станции. Правда ее удалось поднять уже во втором полете, но она теперь была на «Гагарине», и это всех очень радовало. Потому что система, способная аккуратно и точно «положить» (с учетом нюктианской атмосферы) пару сотен тонн полезной нагрузки (а здесь любая «нагрузка» была исключительно полезна) добавляла очень серьезные шансы на успешное выживание.

Она и добавила: хотя парашюты перед отправкой укладывали три дня, время было потрачено совершенно не зря и через неделю на Нюкту опустилась связка из шести контейнеров с бывшими баллистическими ракетами. В телеоператорном режиме – и «телеоператор» Михаил Васильев почти не промахнулся. Пятьсот сорок метров – это вообще не промах, тем более что перетаскивать предстояло не десятитонные «бочки», а всего лишь «трехтонные». Так что самым трудным оказалось взгромоздить каждый из контейнеров на собранные из остатков кронштейна салазки, да еще залить водой каждый из пятисот метров предстоящей дороги – предварительно очищенной от ненужных камней и выровненной с помощью камней уже нужных…

В «марсианском багаже» нашлось с десяток кастрюль-скороварок. Что было понятно – на Марсе-то подразумевалось пониженное давление в жилых модулях – и приятно: в пятилитровых скороварках получалось теперь «сварить» еще с полсотни килограмм керосина в сутки. Конечно, в обычную муфельную печь они не влезали, но ведь «внизу» можно их и просто никелевой проволокой обмотать. А так как вместе с бустерами «опустили» и всю их систему крепления с трубами, то производительность «керосинового завода» ограничивалась лишь наработкой сажи в реакторе Сабатье. Саша по этому поводу постоянно шутила: реактор, изначально предназначенный для выработки кислорода «в тяжелую годину», большую часть этого кислорода выпускал в атмосферу, а «отход производства» стал самым ценным сырьем.

Впрочем, ценным, как уже упоминалось, для «нюктян» было всё. И даже «особо ценным» – как приземленные бустерные модули. Двигатели… в них тоже было много полезного – на будущее, но сами ракеты с баками были использованы сразу же. С ними и работы немного: ну, баки «объединить», какой-никакой шлюз поставить – и можно использовать. Клей-герметик из аварийного комплекта позволяет старую ракету на новый лад переделать всего за пару суток, а термоизолированная труба длиной под двадцать метров и диаметром больше двух – очень даже неплохое место для размещения чего-нибудь очень нужного. Например, для фитотронов, или для фермы по выращиванию морских свинок. Ну и аквариумов для гурами – так что Мин Джи и Джи Мин покинули орбиту.

А Вальтер поднялся – к жене и новой работе.

Глава 7

«Несоблюдение стандарта преследуется по закону» – именно с этого грозного предупреждения начинался повешенный на стене напротив рабочего места тогда еще инженера Голубева текст советского ГОСТа «Бочки титановые сварные для вин и коньяков». Очень правильное предупреждение, кстати…

Вообще-то стандарт – это величайшее изобретение человечества. Именно существование стандарта позволило людям в случае выхода из строя какой-то фиговины взять такую же (даже и сделанную совсем в другом месте и, возможно, для совсем других целей) и поставить ее на место сломанной. Впрочем, на Земле фиговин много, поэтому выход какой-то из строя может доставить разве что мелкое неудобство – а вот в Космосе картина выглядит совсем иначе. Особенно – в Далеком Космосе. Поэтому «Гагарин» был «стандартизирован» в максимальной степени: все, что могло выйти из строя, можно было заменить на что-то такое же, взятое из «менее важного» узла.

Далекий Космос – штука малоизученная, и в нем сломаться могло все, что угодно. Например, сам «Гагарин». Правда, если корабль сломался целиком… не будем о грустном. Но ведь может сломаться какой-нибудь одинокий отсек корабля, не правда ли? Метеорит шальной пролетит не там где надо, свихнувшийся космонавт дырочку в обшивке проковыряет – так что, ложиться и помирать?

Конструкторы сложных машин вообще, а конструкторы космических кораблей в особенности – параноики. Им по должности положено такими быть. Они предусматривают и шальной метеорит, и свихнувшегося космонавта, и еще тысячи прочих гадостей, которые могут случиться с их детищем. Поэтому в случае серьезной неприятности с каким-либо отсеком была предусмотрена возможность его быстренько заменить на исправный. Которых на «Гагарине» вообще было шесть штук. Потому что стыковочные доки представляли собой точно такие же «бочки», как и основные модули корабля, только внутри них оборудование (съемное, понятное дело) иное установлено было. И если какой-то из отсеков становился к дальнейшему использованию непригоден…

На первый шпангоут отстыковываемого модуля и двенадцатый соседнего ставятся надувные гермоперемычки. Затем космонавт – в скафандре, естественно – в узкой щели между перемычками аккуратно отвинчивает двадцать четыре гайки. Он же – или другой космонавт в скафандре – проделывает подобную операцию с другого конца модуля – и с помощью хитрых телескопических штанг, прикрепленных к соседним модулям, заменяемый аккуратно высвобождается. Манипулятор вытаскивает его в промежуток между штангами, затем вместо него вставляется другой – или не вставляется, после чего штанги притягивают модули друг к другу и все свинчивается обратно.

Все очень просто, да, в общем-то и недолго – вот только конструкторы никак не смогли предусмотреть ситуацию, когда понадобится «вытащить» сразу несколько модулей. Например, со второго по четвертый. Нет, можно их и по одному вытащить – но каждый «вытаск» – это двенадцать часов работы СОЖ скафандров – если все пойдет штатно. И если не учитывать многих часов работы внутри – ведь необходимо расстыковать – а затем заново состыковать множество электрических и пневматических разъемов, снять – а затем поставить обратно – приборы, стоящие за гермоперемычками…

– Манипулятор не рассчитан на вытаскивание сразу трех модулей! – кипятился Вальтер – это будет нарушение техники безопасности!

– «Лапа» у него сорок метров, так что достанет. Электростанцию стотонную им уже таскали, так что вытащит и три, и пять вытащит. А технику безопасности мы сейчас нарушаем по десять раз в день, так что не бухти. Вопрос лишь в том, как аккуратно пристыковать первый модуль к пятому: двенадцать метров перестыковочной штанги ее использование как бы отрицают…

– Капитан, – в мирную беседу встряла Лена – а если мы снова, как раньше, шнурами стяжку проведем?

– Трехметровыми? Я лучше прикажу Вальтера ими тебя задушить: женщине не положено влезать в мужские разговоры.

– Вообще-то они двенадцатиметровые, но в марсианском грузе должны быть бухты по пятьдесят метров, типа бельевой веревки но кевларовые. Надо запросить Землю насчет того, не лопнут ли они в открытом космосе, да и заодно уточнить, как наши машинки на таких тонких веревках работать будут.

– Вальтер, я давно хотел у тебя спросить, как чувствует себя мужчина, у которого жена умнее его самого… но стесняюсь.

– Такой мужчина смеется над теми, кто ему завидует и гордится тем, что очень умная женщина из всех выбрала именно его. А еще спрашивает эту очень умную жену как держать в зависе первый модуль после расстыковки: секцию вытаскивать придется не менее часа, а скорее два – и в гравитационном поле нос у нас уведет минимум на несколько метров вбок: носовую ферму-то с реактором мы отцепить просто не сможем.

– Придется встать в гравитационную стабилизацию. Неудобно работать – психологически ощущаешь себя кверху ногами. Но, думаю, нам с Женей не привыкать.

– Почему это ты с Женей?!

– Потому что больше никто этого никогда не делал. А ты будешь работать капитаном Майоровым, так что иди учи инструкцию…

Два часа – снять крышку четвертого дока. Час с лишним – закрепить ее сбоку. Два часа – отстыковать первый модуль, три часа – отвести его на двадцать сантиметров от остальной станции…

В принципе, можно и даже нужно отдыхать – но теперь герметичнось всего корабля обеспечивается лишь надувной аварийной гермозатычкой, так что на пару минут можно забежать в душ, влезть в сменный скафандр – и бегом рассоединять четвертый и пятый модули. Час на расстыковку, полтора часа на перетаскивание связки к четвертому доку, полчаса на стыковку (опыт не пропьешь!), а затем – полчаса нервного ожидания, пока тросовые машинки перетащат первый модуль на двадцать семь освободившихся метров. Пятьдесят минут на стыковку (опыт – опытом, но двенадцать часов тяжелой работы в скафандре сказываются), всё, теперь можно и отдохнуть: внутри путь поработают другие. Ах да, крышку то на удлинившийся док забыли поставить! А без крышки внутри работать нельзя…

– Жень, а хорошо, что тут у нас невесомость! Если бы еще и тяжесть была, то я бы свалилась.

– Ребята, если вы так и дальше собираетесь работать, то уж сразу скажите какой вам памятник на могилке ставить: для жены эпитафию я и сам придумаю, но дизайн вы сами должны выбрать.

– Вальтер, ты бы лучше отнес эту жену в люлю и принес ей пожрать: завтра нам уже четыре модуля вытаскивать. А пока мы спим, распорядись чтобы их подготовили, и лично проследи за Джи Мин и Мин Джи: если их не пинать, то они неделю будут свой зверинец упаковывать…

Два часа – снять днище пятого дока. Два часа – расстыковать вытаскиваемые модули. Всего два, потому что Бао Лин и Сережа Иванов вполне, в общем-то, годятся для того, чтобы гайки подержать. Два часа – на перестыковку связки к доку, сорок минут на стыковку, сорок – на установку днища… и сразу же – стыковка пятого модуля с девятым: ТБ, конечно, запрещает влезать между модулями при стыковке, но если это экономит два шлюзования, а, следовательно, и два часа ресурса СОЖ… Затем отстыковать шестой модуль, перестыковать оставшиеся к четвертому доку, поставить вторую заднюю крышку – и «на последних каплях кислорода» заползти в шлюз.

– Все, ребята, теперь и вам придется трудовой энтузиазм умерить: оригинальных патронов осталось четыре штуки, а их мы побережем для электростанции. Теперь – только шестичасовые смены…

– Герр Вагенкнехт, вам никто не говорил, что регенерированный дает до восьми часов?

– Фрау Вагенкнехт, оригинальный по паспорту дает восемь, а реально – до десяти, так как рассчитан на здорового громилу, катящего в гору вагонетку с рудой. Регенерированный дает восемь часов для тихого спанья в гамаке под березой, а при тяжелой работе его и на шесть часов с трудом хватит. Так что все дальнейшие выходы будут проводиться по шестичасовому расписанию.

– Послушайте, герр и евойная фрау, может вы у себя в каюте займетесь выяснением расписаний выхода?А нам надо срочно из скафов вылезти и в душ сбегать… кстати, Камил, что там Земля по моему запросу ответила? – поинтересовался капитан.

– Прислали чертежи креплений тормозных ракет, их уже принтер делает. Посадочные амортизационные салазки вообще собираются из остатков фермы электростанции, там крепления стандартные, даже делать ничего не надо. Иванов с Дементьевым их через два часа пойдут ставить. А парашютный блок на кевларовых тросах придется крепить, это, видимо, опять вам с Леной сделать придется: крепление только через технологические лючки модулей допускается. Успеем все сделать, до первого окна еще три недели…

– Ты не прикинул, ресурса наличных СОЖ на все работы хватит?

– Нет, придется через неделю на регенерацию все сработанные отправлять. Так что на установку парашютной системы у вас останется дней пять…

Пять дней – это немного. Потому что за эти дни нужно успеть снять двадцать восемь технологических лючков (вообще-то для снятия в Космосе не предназначенных), закрепить в них двадцать восемь специально «напечатанных» тросовых замков с вечно путающимися веревками, установить на месте снятого шлюза-переходника капсулу парашютной системы – которая на Земле, между прочим, больше тонны весила. Но если положение безвыходное, то и не такое сотворить можно. Зато когда вся работа сделана, то так хорошо, сидя у иллюминатора технического шлюза (воспользовавшись капитанскими привилегиями) смотреть, как здоровенная труба плавно отплывает от корабля и, сверкнув факелами тормозных ракет, мчится вперед – и вниз!

Месяц каторжной работы – но зато теперь там, внизу, окажется огромная «жилая» секция корабля, способная приютить с привычным уже «космическим» (хотя и довольно спартанским) комфортом всех нюктян…

Кевлар в обще-то довольно неплохо выдерживает температуру даже свыше трехсот градусов Цельсия, а «труба» по всем расчетам и до трехсот при спуске нагреваться не должна была. Но то ли где-то расчет оказался неверным, то ли веревка зацепилась на что-то выпирающее и острое – но связка модулей на подвеске немного перекосилась и всего мастерства Миши Васильева не хватило, чтобы «дотащить» спускаемую конструкцию до нужного места. «Труба» села в обще-то успешно – но в сорока трех километрах от базы…

Часть 4. База «Гагарин" Глава 1

«Когда дела идут хуже некуда, в самом ближайшем будущем они пойдут еще хуже» – гласит первое следствие второго закона Чизхолма. Но, похоже, Френсис Чизхолм был тем еще оптимистом! Или, наоборот, пессимистом: любая проблема, если ее не решать, порождает еще более сложные. Но если ее нужно решить во что бы то ни стало…

Вот, к примеру, простая задачка: на ровной поверхности замерзшего моря лежит труба, причем даже не лежит, а скорее стоит – на полозьях. И эту трубу нужно всего-навсего немного подвинуть. На сорок три километра. Трубу весом в сто тонн. Да, в сто – это на Земле она триста весила, а тут…

А тут вместе с трубой на поверхности замерзшей планеты имеется еще восемь человек, у которых есть мощный ядерный реактор, все знания, доступные на Земле – и целых шестнадцать ног. Последнее – особенно важно, так как иных средств перемещения по поверхности планеты задачка не предусматривает.

– Итак господа, какие будут предложения? – по голосу было слышно, что Евгений Голубев очень расстроен. Впрочем, если бы он общался бы с остальными сухими текстовыми сообщениями, все равно настроение капитана было очевидно для всех. Не он один расстроился – но, как капитану и положено по должности, Женя первым приступил к решению возникшей проблемы. По-капитански: возложил это решение на коллектив.

– Надо немедленно отправлять экспедицию, потому что если не отстегнуть парашюты… – начал излагать свои соображения Миша.

– То парашюты порвутся, а может и модули перевернутся. Ваше предложение, Миша, принимается за основу. Остается решить, как пройти сорок три километра в скафандре с запасом воздуха на восемь часов.

– А если сделать санки? – предположил Камилл. – Вроде самоката? Полозья-то еще от «бочек» остались. На Земле я на самокате разгонялся километров до двадцати…

– Идея не из лучших – отозвалась Лена, – даже два часа махать ногой в Орлане – это занятие для очень сильных духом. И мышцем, особенно икроножным, а обычный человек сдохнет через полчаса максимум.

– Мнение врача следует учесть, – влез в разговор Сергей Аверьянов, инженер-электротехник. – Но у вас там внизу должны быть запасные электромоторы к насосам системы охлаждения реактора. И если быстренько сделать простенькие пропеллеры…

– Два, трехкиловаттных. Предлагаешь сделать аэросани?

– Не выйдет – Вальтер уже изучал справочник на своем планшете. – Трение металла по льду при такой температуре около десяти процентов, сани даже с одним пассажиром эти моторы не сдвинут. Надо поставить колесики из шкивов, но все равно трение будет слишком большим для аэросанок.

– Жалко… и что нам делать? – поинтересовалась Саша.

– Три киловатта – это даже больше чем птица-тройка, побольше четырех лошадей получается – задумчиво прокомментировал разговор Женя.

– У лошадей ноги с копытами… и подковами.

– Редуктор есть?

– Батарей на пару часов хватит?

– А может, стоит и палатку взять с запасными скафандрами? – вопросы посыпались потоком.

– Так, Миша, – снова вмешался Вальтер, – смотри чертеж, я посчитал тут… у тебя есть алюминиевые направляющие со стоек, из них собираешь вот такое колесо… не перебивай, пусть кривое, это будет ведущий шкив. Оля, нужно будет сплести из шнура кевларового вот такую петлю, это будет ремень передачи. Миша, а теперь вот сюда внимание обрати, это мотор из пылесоса, ротор мотора – он будет как раз ведущим колесом. Как почему? Он же на подшипниках и круглый, а ничего другого у тебя там нет подходящего. Я потом спущусь и мотор починю… Если управитесь за час…

– Должны управиться. Утреннего ветра парашюты не переживут.

– Так, теперь по процедурному вопросу – снова раздался голос капитана. – Поедут Андрей и Оля, задача – сложить парашюты в кучку и веревками принайтовать их к платформе парашютной системы, укладывать не надо, надо просто привязать хоть комом. Поскольку у вас там только регенерированные патроны, то задача разделяется на три: приехать, залезть в станцию, поменять патроны в скафах, собрать парашюты, снова поменять патроны и завтра, после окончания утреннего ветра, вернуться домой.

– Почему домой? – удивился Андрей. – А как же станция?

– Вальтер не один умеет справочники читать. Трение покоя по льду при минус шестидесяти – ноль пять. То есть чтобы станцию сдвинуть, нужно усилие минимум в пятьдесят тонн, и твоей силы тут не хватит. А просто так сидеть… батарей там, чтобы хотя бы выше нуля температуру держать, хватит на пару суток. Так что сейчас спасаем парашют и будем думать что делать дальше. Но думать будем потом…

За час «из ничего» сделать самобеглый механизм все же не получилось. И за два часа – тоже, но через два с половиной тележка с моторчиком все же отправились в путь. Четыре лошадиных силы – это сила! Причем не одна, а четыре (и именно лошадиных) – так что до места назначения санки доехали меньше чем за час. И за оставшийся до заката еще один час удалось парашюты собрать в кучку. Погрузить на платформу не вышло, но хоть так – и утренний ветер их не порвал. И – главное – не перевернул отсеки корабля.

– Как думаешь, Андрей – спросила Оля по дороге обратно на базу, – у нас выйдет перетащить корабль?

– Думаю выйдет, ведь деваться-то нам некуда. Было бы народу побольше – но сейчас и без того там тесно до невозможности: воздух и вода есть в избытке, а места нет, так что без корабля остальным спускаться просто некуда.

– Но ведь можно и в баках какие-то спальни выгородить?

– Не в спальнях дело: сейчас для нас главное – это оранжереи наладить да скотинке фермы устроить. А хомякам-то этим не объяснишь, что нужно потесниться, перетерпеть временные неудобства…

– Я поставила терморегуляторы на плюс четыре. Интересно, на сколько батарей хватит?

Сережа Аверьянов был категоричен:

– Батарей на станции хватит еще на тридцать часов максимум. Так что проще не заморачиваться, а приступать к разборке станции. Во-первых, можно попробовать часть батарей все же спасти: если их не замораживать окончательно, то они и на базе пригодятся. А во-вторых…

– Капитан, какая мощность нужна для поддержания хотя бы минимальной рабочей температуры? – судя по голосу, у Михаила появились какие-то идеи.

– Собираешься протянуть ЛЭП от базы до станции? – не удержалась от подколки Лена.

– С Земли сообщили, что киловатт двенадцать – это если только регенераторы греть. Примерно – у них не хватает данных для расчетов: ведь сейчас станция не только излучает, ее и воздухом ледяным обдувает.

– Понятно. Я тут вот что подумал: электромоторов у нас в избытке…

– Где это ты избыток увидел? – полюбопытствовал капитан.

– В системе ориентации радиаторов. Если электростанция уже не на орбите, зачем наверху нужен радиатор для нее?

– Наверху и не нужен, он уже внизу… в станции упакованный лежит.

– Кто упаковывал? Мне двигатели нужны.

– Они же шаговые… и где ты конденсаторы возьмешь?

– Они там уже есть, и именно конденсаторы мне и нужны. А шаговые – так в генераторном режиме с них больше всего мощности и получится снять. Пропеллеры сделаем, подключим к станции через разъем аварийного шлюза – и у нас появится время придумать, как станцию перетащить.

– А из чего пропеллер делать будешь?

– Из радиаторов и буду. Причем поставлю их как раз на шаговые моторы, чтобы угол атаки регулировать. Правда, потребуется оператор: я просто автоматику сделать не успею…

– Если получится… Так, нужны три добровольца поработать операторами ветряка. Добровольцами назначаю… Аверьянов, тебе давно пора размяться. С тобой отправляются Семенов и Бушуев. Сами понимаете, ребята, что если не получится, назад вас поднимать все равно не будем, а внизу пока тесновато. Так что постарайтесь чтобы получилось.

Сказка – она только сказывается быстро, а делается гораздо постепеннее. Начать хотя бы с того, что ближайшее окно спуска открылось только через три дня – но к этому времени Михаил успел подготовить все необходимое. Заодно были внесены и мелкие улучшения в «ледовый трактор» – кроме укрепления всех движущихся деталей у него появился и санный прицеп. Правда, когда «спасательная экспедиция» прибыла к месту посадки станции, она уже замерзла…

Экспедиция выехала за пару часов до рассвета, и на место прибыла еще в темноте. Впрочем, темнота никому особо не мешала: на дороге ни ухабов, ни ям, трассу указывали локаторы с базы, а Андрей перед отъездом успел поставить сверху «фонарик на солнечной батарейке». Светил он, конечно, далеко не как прожектор – но темной ночью был виден километра за четыре.

– Ну что, господа, главное – создать уют на рабочем месте! – сообщил спутниками Миша, когда «трактор» остановился у станции.

– Насчет уюта – это ты неплохо придумал. Внутри небось уже холоднее чем снаружи!

– Поэтому мы первым делом ставим вот этот маленький генератор. Ветер будет сильный, пару киловатт мы с него получим: хороший был шуруповерт. Так что не спим, быстро его ставим, потому что до начала ветра у нас около получаса. Сережа, этот кабель тащи к шлюзу, гнездо четыре-а: оно пустое, изнутри к нему переноску подключим. Пары киловатт все равно на всю станцию не хватит, но мы отгородимся и будет у нас тепло. Витя, а ты уже шлюзуйся, без тебя управимся. Инструмент только захвати. Следующий – Володя, забирает переноску – и вы сразу выгородку делайте, от первого шпангоута до шлюза. Думаю, из ящиков с продуктами лучше всего получится…

– Да тут уже за минус тридцать! – раздался через несколько минут голос Виктора Бушуева. – Я даже из скафа вылезать боюсь.

– Правильно боишься. Огораживайся коробками, ветер подует – через полчасика согреемся и вылезем. Мы уже заканчиваем…

Пара киловатт на промерзшей станции – это очень немного. Воздух-то раскаленная никелевая проволока, намотанная на оливиновую трубку, грела быстро – но «стены» из коробок получились не слишком сплошными, так что без скафандров получалось разве что не обморозиться. Немного выручали и надетые три комплекта «теплого белья» – но все же можно было работать.

– Интересно, какая сволочь решила, что это белье теплое?

– Вернемся – спросишь.

– Лучше сразу морду набью!

– Не набьешь, там тепло будет и ты расслабишься. Но чтобы дожить до этого светлого момента, трудись! Сегодня нужно бы еще пару лопастей согнуть.

Панели радиатора – почти невесомые – все же делались в расчете на работу в суровых условиях Космоса и оказались очень крепкими. А вот сгибающие их мужчины – очень легкими, так что даже «навалиться всем весом» не получалось и приходилось пользоваться «подручными средствами». А что есть более подручного, чем сами руки? Понятно, что даже самыми сильными руками металлическая сотовая панель в пять миллиметров толщиной не сгибается – но если в нужных местах постучать молотком…

На то, чтобы сделать сорок восемь лопастей для двенадцати турбин, у «операторов» ушло две недели. Миша свою часть работы закончил вообще за три дня, после чего вернулся на базу: ему и там работы хватало с избытком. Но работа и без него шла неплохо, все же криворуких даже в дублеры космонавтов не брали. И каждый день над станцией поднимался еще один генератор, дающий при хорошем ветре до пяти киловатт. И хотя «хороший» ветер дул два часа после восхода и часа четыре вечером, на станции стало тепло еще до завершения всех работ.

И даже светло – вот только на полноценную работу СОЖ электричества все же не хватало. Да и «тепло» все же было лишь настолько, чтобы не особо беспокоиться за сохранность приборов – плюс четыре-шесть: ведь Солнце, хоть и довольно тусклое на таком удалении, все еще немножко грело.

– Картина выглядит замечательно: пока народ сидит на станции, она жива. Но остается мелкая проблемка: водоросли в регенераторах сдохли, на реактор Сабатье электричества не хватает, а на «химии» они просидят там еще суток тридцать, максимум сорок. Так что чтобы станцию вытащить, времени у нас очень немного – на очередном «селекторном» совещании Женя обрисовал то, что и без него все прекрасно знали. – А теперь расскажу, что предлагает Земля – капитан вздохнул так, что это услышали все, и продолжил:

– Самое сложное – стронуть станцию с места: требуется усилие не меньше пятидесяти тонн. Когда она поедет, то хватит и десяти – но для того, чтобы станция поехала, эти десять тонн тяги должен обеспечивать тягач. Нам предлагается изготовить этот тягач с мотором от турбины системы аварийного расхолаживания реактора. Чертежи прилагаются, самая сложная часть – это редуктор, но его можно и на принтере изготовить. Программы я уже передал Вальтеру… ну а теперь то, над чем мы должны подумать самим.

– То есть мы прицепим станцию к тягачу и притащим ее? Все так просто?

– Тягач станцию не стронет с места – колеса даже с шипами скользить будут. Лед сейчас как бы не прочнее этих шипов… чтобы тронуться, вморозим якорь перед станцией и лебедкой сдвинем: у нас, к счастью, небольшой запас кевларовой веревки остался, трос на полсотни тонн сплетем. Так вот, остается проблема: все съемные батареи дадут возможность тягачу проехать не больше полутора километров. Тоже неплохо, но на их перезарядку потребуется часов шесть – без учета дороги от станции до базы.

– А с учетом выходит, что хорошо если раз в сутки переехать получится…

– Не получится – мрачно заметил Вальтер. – У нас троса всего пять сотен метров, то есть придется минимум трижды останавливаться, трижды ставить якорь… кроме всего прочего это еще и часов двадцать ресурса скафандровых СОЖ. А мы сейчас можем в сутки два восьмичасовых комплекта восстанавливать.

– Так что же делать?

– Туер – неожиданно даже для самого себя произнес Женя.

– Что?

– Туер. Это были давно уже простые корабли такие, они по каналам и рекам ходили, протаскивая через свою машину уложенную по дну цепь. И если мы поставим на станцию лебедку, трос кольцом сделаем с петлями и будем эти петли поочередно цеплять за какие-нибудь якорные столбики…

– Интересное предложение… а где там столбики?

– Насверлим дырок во льду и будем столбики… обрезки труб каких-нибудь переставлять по ходу движения.

– Там лед прочнее стали!

– Проплавим дырки… сколько энергии нужно, чтобы проплавить метровую дыру диаметром сантиметров десять?

– Киловатт-час… два примерно, еще лед прогреть сначала нужно. Нет, все же сверлить дешевле выйдет, да и быстрее. Я все посчитаю, скажу точно – но по прикидкам получается… получается, что нам должно хватить скважины семь сантиметров и глубиной около семидесяти, и если сделать вот такой бур на санках, то с тремя киловаттами ее можно сделать минут за пять. Так что если бурить каждые двести метров, то скорость два километра в час выйдет, даже чуть больше – порадовала всех Настя Марченкова, бывшая «по специальности» марсианским геологом. – В грузе должны быть буровые головки, а если не найдем их, то я знаю как их сделать из трубы от ракеты…

Еще две недели напряженной работы, затем «три дня тихой паники» – и станция, наконец, дотащилась (в самом прямом смысле этого слова) до базы. Голубев, наблюдая за всем этим с орбиты, с одной стороны жалел, что сам не занялся «этим делом». Но с другой – понимал, что его присутствие внизу делу-то вряд ли бы сильно помогло: орать можно и с орбиты, а руками делать…

Если ветер легко сдувает человека в скафандре, то человек – если он не дурак – и сам не будет бегать в такую погоду по льду. На «Гагарине» как раз с дураками как-то не сложилось, поэтому станция и «тащилась» по три часа днем и по четыре – ночью. А то, что трос лопнул – на это капитанские окрики никак повлиять не могли: просто оказалось, что при затаскивании станции в горку его прочности уже не хватило…

Да и, честно говоря, времени на ор у капитана Голубева тоже было немного – потому что монтажник Женька тоже особо не просиживал задницу в кресле рубки: наверху дел тоже было достаточно.

Глава 2

«Общая закономерность такова: чем холоднее на улице, тем больше можно поднять температуру внутри иглу» – так говорит эскимосская народная мудрость. И если на улице около семидесяти мороза, то внутри, похоже, без кондиционера и не обойтись будет…

Станцию – спустившуюся «половинку» корабля – не просто дотащили до «берега» ледяного моря, но и затащили почти на километр вглубь «материка» – по специально для этого дела залитой дорожке. С водой на базе стало очень просто: из железных метеоритов наделали «проволоки», и до самого берега на оливиновых столбиках-изоляторах протянули «ЛЭП» – так что уже двадцатипятикиловаттный нагреватель успешно поддерживал небольшое озерцо воды во вполне жидком состоянии. Доставка же этой жидкой воды потребителям производилась по самому настоящему водопроводу. Правда, не особо мощному, поскольку трубы его были выковыряны из радиатора охлаждения ректора и пропускали хорошо если стакан воды в секунду – но это было все равно быстрее, чем таскать ее ведрами. Ну а чтобы вода в трубе не замерзла, на входе был поставлен мощный проточный нагреватель, а сама труба была прикрыта своеобразной «теплоизоляцией». Очень своеобразной, сделанной как раз на манер эскимосского домика иглу – из снега. Правда, снега-то на Нюкте было не особо много…

На самом деле снега на Нюкте вообще не было – до появления на планете человека. Но появился вместе с человеком, как когда-то подорожник вместе с европейцами в Америке. Не совсем так же – просто влажный «выхлоп» человеческих жилищ или пар из нагреваемого кипятильником «озера» на лютом морозе мгновенно превращался в снежок – а если «выхлопа» окажется много – например, из специально поставленной форсунки…

Первый блин всегда выходит комом: приличных размеров сугроб, собравшийся под форсункой, установленной Олей, на следующее утро просто исчез. Все же ветерок, поднимающийся перед закатом и после восхода, не то что снег – камни сдуть легко мог. Однако если свежий снежок успеть полить водой, то он, прикрытый прочной ледяной коркой, оставался на месте. Ну а то, что на таком ветру и сама корка эта «таяла» – беда невелика: ведь утром можно сверху еще водички подлить.

И нюктяне подливали. На протянувшуюся от «озера» водопроводную трассу и – гораздо больше – на спрятавшуюся под огромной «иглу» секцию бывшего межпланетного спасателя. Олина идея, дополненная «современными технологиями», которые придумал майор Пак, «прикрыла» уже все модули лагеря: сначала очередную трубу накрывали аркой, сделанной из пластиковых коробок от провизии, затем арку поливали водой. После чего на уже арку ледяную насыпался толстый слой снега – и температура снаружи модуля уверенно держалась на уровне пары градусов ниже нуля.

А температура была важна не сама по себе: объединенные «теплыми» ледовыми туннелями модули позволяли перемещаться между ними не одевая тяжелых «Орланов» и не тратя драгоценный ресурс СОЖ – хватало простой маски и баллона со сжатым воздухом. А в случае каких-либо проблем теоретически можно было и без маски быстренько перебежать: атмосфера под ледяной скорлупой была уже почти «пригодной для жизни». Кто-то сообразил, что наружный воздух после вымораживания ценной углекислоты можно разбавлять избытком кислорода из реакторов Сабатье, выпуская его не наружу, а внутрь «лагерной территории». Пока еще все же недостаточной, чтобы с относительным удобством приютить всех нюктян, но уже годной для жизни – по крайней мере до тех пор, пока ториевый реактор дает достаточно энергии.

А «Гагарин» тем временем снова поменялся. Теперь «центральный блок» состоял всего из четырех модулей: к «нулевому», с длинной фермой аварийного реактора, был пристыкован пятый – «узловой-передний», за ним сразу шел одиннадцатый, и последним был пристыкован «кормовой» с тяговым двигателем. К «узловому-переднему» по бокам были пристегнуты два дока – для «Рассвета» и для «лунника», а «над ними» – тоже через доковый переходник – очередной «спускаемый аппарат», собранный из всех оставшихся секций. Стотонная туша ТКВ-20 переместилась с боровой фермы на носовую, а сам аварийный реактор аккуратно лег в десятый модуль. Все равно на орбите он него толку мало: если сломается ТКВ, то мощности, необходимой для маршевого двигателя чтобы поддерживать «низкую» орбиту, у него все равно не хватит – как и для перевода на более высокую. Впрочем на «более высокой» и сама орбитальная станция для нюктян становится бесполезной: не добраться до нее будет с имеющимися кораблями.

А на низкой – по крайней мере «Гагарин» обеспечивал связь с Землей. Что было безусловно необходимо… просто другого полезного применения кораблю на орбите не смогли придумать ни нюктяне, ни специалисты на Земле. А потому и смысла держать на орбите много столь полезных внизу модулей не было.

Так что, запихав в одиннадцатую секцию часть корабельной СОЖ, достаточную для обеспечения шести человек, все остальное космонавты аккуратно перетащили в подготовленный для спуска корабль и…

Для участия всех нюктян в собрании, посвященном «решению очередной проблемы», Камил изготовил небольшой спутник-ретранслятор, поднятый (с помощью небольшого двигателя коррекции, работающего вообще от солнечной батареи) на практически стационарную орбиту. Жалко только, что для остальных таких двигателей батарей уже не осталось.

– Итак, дамы и господа,- начал капитан, – к нам ревизор нифига не едет. Все гораздо смешнее: Земля прислала анализ ошибки при посадке первой «сосиски». Наши лазерные системы не могут точно замерить движение верхних слоев атмосферы, а оно существенно почему-то усилилось. Да и внизу ветер с каждым днем все сильнее – кстати, у кого-нибудь есть идеи, почему? Нюкта ведь от Солнца удаляется, а температура на планете явно растет…

– Конечно растет! – усмехнулась Ира. У нас в атмосфере два с половиной процента углекислого газа, а даже слабенькое солнышко пока еще обеспечивает приток энергии в триста ватт на квадратный метр. Материк уже льдом не покрыт, камни всю энергию поглощают, греют воздух – а в океане лед все еще держит температуру под минус семьдесят – и этот перепад мы ежедневно утром и вечером наблюдаем. С такой атмосферой мы и в апофелии греться будем…

– Это, безусловно, радует. Не радует другое: вероятный разброс атмосферных условий позволяет при посадке на парашютной системе электростанции промахнуться уже не на сорок километров, а на пару сотен.

– Значит тащить станцию к лагерю придется дольше…

– Андрюша, ты не понял. В первой станции морозами полностью уничтожена биологическая СОЖ. Я не говорю про водоросли, их и новых вырастить недолго. Но лопнули все, я подчеркиваю: все танки, в которых они разводились. А склеить обратно пока получилось лишь половину. Буферных батарей удалось спасти хорошо если треть, я уже не говорю про прочие мелкие неприятности. Так что эту станцию морозить мы просто не имеем права. Миша, ты же у нас специалист по телеавтоматике, что скажешь?

– Чуть что, так Миша… ничего не скажу. То есть скажу конечно, но матом. Сидя за пятьсот километров от парашюта я просто не могу правильно ставить крыло – я же за горизонтом не вижу, куда в данную секунду движется станция. В тот раз запас по дальности был под семьдесят километров, но трасса-то зигзагами набрала уже почти сто двадцать! Кроме того, я тоже смотрел, в чем ошибся – так вот, я не ошибся. Я просто не мог заранее сказать, как будет сносить станцию в верхних слоях до раскрытия парашютов – и в результате раскрытие произошло вообще в девяноста километрах от нужного места…

– Это тоже в отчете с Земли указано.

– Значит нужно опускать станцию в пилотируемом режиме. Давайте я этим и займусь – с какой-то бесшабашностью в голосе в разговор вмешалась Лена.

– Да, а что этому мешает? – вклинился Назаренко. – Ведь посадка-то получается ничуть не опаснее, чем на том же луннике. А если в ложементе на амортизаторах, то и удара при посадке практически не будет заметно…

– Андрей, мы высоко ценим твое мнение по поводу оранжерей. Потому что ты про них знаешь все лучше любого из нас. А про посадку собранной станции ты кое-чего не знаешь: эта длинная труба, собранная из тонкостенных бочек, становится достаточно жесткой чтобы не развалиться при торможении об атмосферу на сверхзвуковой скорости только в случае, если она накачана воздухом под давлением в пять атмосфер.

– Но ведь первая…

– И первая была накачана. Просто в первой на высоте в семьдесят километров были открыты клапана и лишний воздух стравили. Но если внутри будет сидеть человек, то стравливать после пяти атмосфер воздух придется уже часа четыре. Тоже не критично… критично то, что при ударе от посадки человека внутри расплющит.

– Не расплющит – снова влезла в разговор Лена, – если в скафандре поддерживать семь атмосфер. И я точно знаю, что такое давление выдержу без потери работоспособности, потому что в отряде это уже проходила.

– А если…

– Так, уважаемые товарищи космонавты, у меня один очень срочный вопрос возник – прервал нарастающую дискуссию капитан. – Надеюсь, все присутствующие в курсе, какая часть организма отвечает за выделение твердых продуктов пищеварения? Поскольку вопрос остался чисто пилотажный, все не пилоты идут именно туда со своими советами. Вальтер, тебя это тоже касается – как и всех, у кого сертификаты только на «Тайфуны» и «Рассветы». Нам с Леной нужно подумать, а вы будете просто мешать… о результатах нашего обдумывания всем сообщат через полчаса.

– Лена, какую хрень ты несешь? Какие семь атмосфер в пилотажном скафандре? Ты что, совсем с ума сошла?

– Жень, ты капитан, и решения должен принимать имея максимум информации. Да, в отряде мы тренировались на декомпрессию, и инструктора нас, баб, отдельно предупреждали и проверяли… Я беременна, примерно два месяца. Так получилось… а ускоренная декомпрессия практически гарантированно приводит к выкидышу. Что, это я как врач уже говорю, гораздо безопаснее для женского организма, чем аборт…

– Да… баба дура не потому что дура, а потому что баба. Значит так: ты, как пилот «Рассвета», забираешь всех ненужных и завтра же спускаешься. И, что характерно, больше не поднимаешься. Это – приказ капитана.

– Жень, ты совсем с ума сошел? Мне что, тут рожать прикажешь?

– Перестань устраивать мне истерики и выслушай. Я все же готовился именно на капитана, и среди всего прочего слушал курсы по обеспечению безопасности пассажиров. И прекрасно помню, что декомпрессионный аборт может случиться даже при перепаде давления в ноль-три атмосферы. Ты далеко не первая беременная женщина в космосе, и этот вопрос уже успели изучить – так вот: декомпрессионный аборт практически всегда приводит к бесплодию. Капитаны при возвращении экипажей с ДОСов или лунных станций отдельно должны уточнить у присутствующих на корабле дам данный аспект, и в случае наличия присутствия нам запрещается выравнивать давление после посадки с помощью клапана! Мы должны сообщить об этом наземщикам и ждать, пока они не установят на клапан предохранитель снаружи!

– Но…

– Я же сказал – выслушай. Так вот, на Земле сейчас живут три человека, родившихся вообще на Луне.Китайцы на эту тему не распространялись, но по внутренним каналам информация просачивается. Так вот, до девяти месяцев развитие младенцев даже при лунной тяжести идет без отклонений, а до года – года двух месяцев отклонения полностью исправляются при возвращении на Землю.

– Но мы же…

– Да заткнись ты! Дослушай до конца. Мышки и свинки показали тот же результат – с корреляцией на продолжительность жизни. Но уже на Марсе, как доказала вторая экспедиция, мышки вырастают без отклонений. Про свинок то же доказали – уже доказали – наши кореянки со своей центрифугой на четверть «жэ». Внизу – больше трети, так что ты завтра отправляешься вниз и спокойно рожаешь под приглядом двух специалистов в деле выращивания свинок при малой тяжести. Двух докторов медицины, между прочим. Все ясно?

– Жень, я боюсь…

– Давай я бояться буду – это моя обязанность. А ты спокойно отправляешься в лагерь.

– А спуск…

– Кстати, о спуске… что ты там говорила о семи атмосферах в пилотажном скафандре? Я чего интересуюсь: из нас двоих я один могу не опасаться декомпрессионного аборта. Но курса по декомпрессии-то я не проходил, так что делись знанием!

– Жень, ты такой хороший! И… с днем рождения! А торт с двадцатью девятью свечками тебя внизу ждать будет, обещаю. Так вот, по хорошему нужен гелий, которого у нас нет. Зато датчики пилотажного скафа не замечают аргон. И если тебе не хочется получить азотное опьянение, то…

Глава 3

"Под давлением до семи атмосфер отмечается замедление ритма сердечных сокращений и уменьшение скорости периферического тока крови, углубляющихся с увеличением времени пребывания под повышенным давлением. Эти изменения гемодинамики определяются в основном высотой парциального давления кислорода» – сообщают нам справочники. И человеку, понимающему написанные слова, первым в голову приходит идея, что это самое парциальное давление кислорода нужно каким-то образом сократить. Дело это нехитрое – нужно только процент кислорода уменьшить, но появляется определенная сложность при возвращении давления к нормальному уровню: из окружающей человека атмосферы потребуется убирать не часть воздуха вообще, а только ту, в которую кислород не входит…

Можно, конечно, просто добавлять кислород – вот только система пилотажного скафандра так работать не умела. Она вообще воздух просто качала извне – от системы жизнеобеспечения корабля, и все, на что она была способна – качать воздуха больше или меньше. Ну и сигналить, если кислорода не хватает.

Однако если в корабле давление поднимается до пяти с лишним атмосфер, то уже система корабля работать не будет: почему-то конструкторы искренне считали, что люди в космосе воздухом пользуются при давлении, близком к атмосферному. А если давление резко поднимается, то это неправильно, и лишний воздух нужно срочно стравить за борт. Так что ее тоже пришлось отключить, а питание скафандра сделать от простого баллона со сжатым воздухом. Точнее, с хитрой газовой смесью. От многих баллонов с разными хитрыми смесями. Переключаемых вручную.

Капитан «Гагарина» именно этим и занимался, поворачивая краны баллонов по командам, высвечиваемым на экране командирского планшета. Еще он внимательно следил за разворачивающейся в мониторе поста управления посадкой трехмерной картой Нюкты, пытаясь совместить с помощью парашютов отметку текущего положения спускаемой «сосиски» с расчетной траекторией. Удавалось это неважно: все же скорость ветра в верхних слоях атмосферы была заметно больше спрогнозированной – но все же зазор между «реальностью» и «желаемым» оставался «в разумных пределах». То есть вроде как получалось сесть менее чем в полусотне километров от цели, а это было уже в пределах допустимого, и капитан был почти спокоен.

А вот Женька Голубев думал вовсе не о грядущей посадке – он вспоминал последние события на орбите.

За десять дней до спуска на станцию поднялся лунник с баллонами, заполненными жидким аргоном, а вместе с Паком поднялась и Мин Джи. Чтобы подготовить к спуску криокамеру с биообразцами – а точнее, забрать из нее самые важные образцы. В корейском модуле, уже опустившимся на Нюкту, была своя небольшая криокамера – в момент спуска, по счастью, пустая (все ее содержимое было оставлено наверху), и теперь почти на каждом спуске в нее перевозили образцы с орбиты, поскольку все понимали, что без них людям на Нюкте не выжить, а риск потерять вторую «сосиску» был все же далеко не нулевой…

Но пока кореянки спустили только «свои» образцы, с которыми они знали как работать, а теперь Мин Джи на луннике собиралась спустить треть остального. Треть потому, что больше в мобильный контейнер не входило.

А когда свою часть работы закончила, она пришла в капитанскую каюту:

– Капитан Женя, – начала она, – как ты знаешь, мы врачи, и прошли специальную подготовку к работе именно в космосе. У тебя через двое суток будет очень напряженная работа, и к ней тебе необходимо подготовиться специально…

– Мне кажется, я уже достаточно готов.

– Я имею в виду в медицинском смысле. И вообще… всегда есть риск, что посадка не окажется удачной, а так… Тебе нужно заняться сексом, а если что-то плохое случится, то… у тебя будет наследник. Мы думаем, что это тоже важно… – она покраснела, от смущения у Мин Джи даже слезы потекли.

– И ты прилетела…

– Да. Это даст тебе немного лишних сил, которые могут стать решающими в успехе, это даст тебе моральный стимул…

– Интересно, кто это придумал? Лена?

– Нет, мы все… все врачи. То есть женщины-врачи.

– И как выбирали? Жребий тянули?

– Нет… я сама выбралась. Потому что если сейчас, то у тебя будет наследник почти наверняка. А еще потому что я люблю тебя больше всех!

– Ты просто чудо, Мин Джи…

Девушка улыбнулась:

– Ты на куртке прочитал имя, да?

– Нет конечно. Вы же на самом деле очень разные, это я просто шутил так. Только здесь…

Мин Джи покраснела еще больше:

– Мне Лена рассказала как это в невесомости… Только, капитан Женя, у нас в Корее считается, что только муж и жена… а потом, если тебе это не годится, будем делать развод…

– Никаких разводов. Только вот проблема… на борту-то только я могу женить. А как самого себя женить?

– На луннике капитан майор Пак, и он знает, что мы… что мы будем жениться. Он там, ждет.

Бао Лин встретил парочку широкой улыбкой, а затем, извинившись перед Женькой, о чем-то быстро переговорил с Мин Джи по-корейски.

– Я прошу прощения, капитан, я спрашивал как вас женить, по-русски или по-нашему. Я сначала по-нашему, для прекрасной Мин Джи и бортового журнала, а затем по-русски, для вас, хорошо? А то мне в журнал бортовой записывать, а он на корейском…

Женька кивнул, и майор Пак произнес явно что-то торжественное. А затем, снова широко улыбнувшись, провозгласил:

– Объявляю вас мужем и женой, и валите отсюда, тоже делом займитесь! Примите поздравления!

Посмотрел на ошалевшего от такой церемонии Женьку и смущенно спросил:

– Я все верно сделал? Вы же Лену и Вальтера именно так женили или я что-то перепутал? Я немного волновался…

Женька улыбнулся:

– Нет, ничего не перепутал. Спасибо, капитан Пак! И до встречи внизу!

Женькин медовый месяц продолжался почти три часа, а затем Мин Джи с майором Паком и мобильным криомодулем отправились вниз. И сейчас с нетерпением ждали посадки второго модуля станции.

Успешной – которая и произошла в заранее рассчитанное время. В шестидесяти километрах от базы, но теперь это было не так страшно: ведь на борту «Гагарина» был ее капитан. Который, сообщив о принюктении по радио, занялся тем, для чего он здесь и оказался. Резервная электростанция поднялась над раскрывшимся люком грузового отсека, а капитан Голубев стал быстро собирать из заранее подогнанных секций радиатор охлаждения реактора. Два года в невесомости – это для любого человека весьма немало, но если очень нужно, то и после этого работу можно успеть сделать вовремя. Женька даже успел закрыть за собой внутренний люк шлюза гермоперемычки и даже сообщить что энергия на станцию подана – и только после этого он свалился. Но даже падая, он все же успел дернуть за рычаг отпирания скафандра: намертво вбитый в подсознание рефлекс успел сообщить сознанию, что патрона СОЖ хватит еще максимум на полчаса.

Голубев, открыв глаза, увидел перед собой стенку каюты. А, повернув голову, и сидящую на соседней лежанке Лену.

– Привет, как ты тут оказалась?

– А, ожил. Ладно, пока ты у меня в медотсеке, я тут главная, и скажу тебе не как капитану, а как пациенту. Ну ты Женька и баран! Ты зачем в одиночку парашют собирал? Решили же, что больше тяжелого спускать нечего и парашют можно бросить. Я запись датчиков посмотрела – ты же почти до инфаркта доработался! И вообще, мог бы хоть предупредить, что устал и отдыхаешь, а то после доклада о том, что электричество подано, от тебя ни слова, ни звука… Мин Джи чуть с ума не сошла! Да и мы все, кстати, тоже…

– Ветер поднимался, а бросать парашют рука не поднялась: это все же несколько гектаров тряпок. Из чего одежду шить будем? Хорошо, признаю свою ошибку, лежачего не бьют. Но я уже отдохнул, выспался. Пойдем работать?

– Лежать! И лежать ты у меня будешь дня три минимум. Ты же, гад такой, чуть не помер… а мы что, без кевларовых трусов уже и не проживем? Ладно, я про инфаркт никому не сказала, но ты после двух лет в невесомости в связи с особенностями организма нуждаешься в длительной реабилитации, запомнил?

– Да.

– Это хорошо что да. Тебе повезло еще что тут всего треть «же», так что нагрузки все же невелики… и запомни: к жене тебе тоже приставать еще с месяц нельзя будет.

– А ты как?

– Что я? А… нормально – Лена засмеялась: – Я девочкам сказала, что скоро буду хотеть соленых огурцов и селедку, так они нашли где-то рецепт и уже посадили огурцы, укроп, даже хрен у них оказывается был – семена, конечно, но листья вырасти успеют. А вот селедку пока не обещают…

– Ничего, немножко подождем – и будем эту селедку жрать трижды в день. Как думаешь, нам подъемные за Нюкту начислят? Если да, то тебе на всю жизнь селедкой питаться хватит. Ладно, или, занимайся своими делами, а раз мне вставать нельзя, то я еще посплю.

– Сейчас ты и есть моё дело. Вальтер поехал на базу, завтра они все привезут и станцию на базу потащат. Энергии хватит чтобы вообще без перерыва ехать, да и лунки для якорей теперь в три ствола бурить будут – послезавтра будем на месте. Кстати, на месяц приговариваю тебя батраком служить у Андрея Назаренко, чтобы времени силушку свою молодецкую показывать у тебя не оставалось.

– Копать грядки буду?

– Горшки обжигать.В отстойнике из воды какая-то муть оседает, вроде глины, а ему рассаду не в чем выращивать. Саша попробовала, в муфеле горшок вроде приличный получается. Но там работа – сидеть и на муфель глядеть, как раз и займешься – чтобы серьезных людей от дела не отрывать.

Обжигать горшки – это работа спокойная и полезная. Не потому что горшки эти столь необходимы, в конце концов рассаду можно и в пластмассовых банках от продуктов выращивать. Но такая работа не мешает думать – и именно этим капитан Голубев и занимался почти месяц. А месяц – это много, за месяц Вальтер Вагенкнехт произвел полную реставрацию двигателей «Рассвета», а Сережа Иванов и Дима Дементьев почти закончили «неполную разборку» двух «Тайфунов». Когда сила тяжести составляет всего треть от земной, то оказывается, что и «Тайфун» вполне себе может подняться на орбиту – правда, если объем баков увеличить втрое. Ну, или поставить на него баки сразу от трех машин…

Эта идея пришла в голову Дементьеву почти сразу после посадки самого первого «Тайфуна», и Женя довел мысль до Киры. Ну а та изложила ее ведущему конструктору машины (давно уже пенсионеру), тот заинтересовался – и за полгода собранная им группа подготовила проект модернизации корабля для Нюкты. С учетом, понятно, возможностей нюктян, так что до спуска второй секции корабля на планету никто «Тайфунами» не занимался – ведь для обустройства мастерской пришлось «освободить» занятый под теплицу пустой корпус одной из ракет-ускорителей и изрядный кусок контейнера из-под этой ракеты. Но когда место под дополнительное жилье появилось, то почему бы и нет?

Но думал капитан Голубев совсем не о модернизации «Тайфуна». С Земли прислали расчеты модели поведения Нюкты на новой орбите с учетом полученных нюктянами данных о планете, и будущее открылось в несколько неожиданном ракурсе. Вот только вместе с «моделью» пришло и настойчивое пожелание «уточнить» кое-какую информацию. То есть, на самом деле, провести изрядное число новых исследований, которые – большей частью – сидя на базе было выполнить практически невозможно.

И капитану пришлось вспомнить, что он на самом деле инженер, в свое время придумавший тот самый корабль, на котором они в эту… на эту планету и прибыли. Планшет – неважная замена конструкторской станции с трехмерным монитором, но думать можно и с его помощью. Если есть чем думать.

Глава 4

«Правильная постановка задачи сама по себе является ее решением. А расчеты может и студент второго курса провести» – так, по легенде, говорил один из тех, кто еще во времена СССР своими руками (и головой, конечно) готовил покорение Космоса. За прошедшее с тех пор время высказывание частично потеряло актуальность: расчеты могли провести теперь и вовсе бездушные машины. Но насчет постановки задачи все осталось по-прежнему.

Что может сделать команда из двадцати четырех человек, четверо из которых вообще болтаются в семистах километрах над планетой? Сами по себе – почти ничего… то есть очень много, если задача поставлена верно. Для доработки «Тайфунов» из бустера были вырезаны куски баков топлива и окислителя – из них сварили два бака поменьше. А чтобы эти баки не разорвались во время работы двигателей, их закрепили внутри семиметровой секции, взятой от контейнера-капсулы. Двух секций, потому что дорабатывались сразу два «Тайфуна». Однако контейнер-то был длиной в тридцать метров, и весьма немаленький кусок остался неиспользованным.

Да здравствует стандарт! Первый шпангоут контейнера, на котором крепилась крышка, ровно ничем не отличался от какого-нибудь тридцать четвертого – который находился на краю неиспользованной части. «Тайфуну» нужна была «труба», и крышка контейнера осталась невостребованной. Но если в ней аккуратно проделать несколько отверстий, в отверстия поставить какие-нибудь иллюминаторы, а внутрь получившейся емкости поставить какие-нибудь кресла, то получится что-то, что при должной фантазии можно было бы принять за автобус. Конечно, у автобуса есть еще мотор и колеса, но при наличии разнообразных материалов и умелых рук, держащих качественные инструменты, проблема колес вполне решается. Решается и проблема моторов – их-то на «Гагарине» было вообще в избытке. Электрических, конечно – ведь именно электромоторами двигались крышки доков, ими же бустеры выдвигались на рабочую позицию и запихивались обратно, они вращали панели радиаторов и качали разнообразные жидкости и газы внутри корабля. И, как положено в Космосе, все эти двигатели были дублированы, троированы – в общем, много их было. И во всем этом множестве нашлись и целых двенадцать никому уже не нужных моторов по десять киловатт – те самые, которые ракеты после отработки убирали обратно в контейнеры.

Двенадцать – это много. На «автобус» поставили только половину (правда остальные тоже положили внутрь в качестве запчастей). А чтобы эти моторы могли крутиться, на отдельной «тележке» был поставлен «резервный» реактор: Миша сказал, что если это почти мегаваттное чудище гонять на мощности в сто-сто двадцать киловатт, то вполне хватит и радиаторов, навешанных на тележку. Вот правда быстро включать-выключать реактор было нельзя, но если на крышу автобуса поставить кучу нагревателей – да хоть из железной проволоки сделанных – то выключать его и не потребуется. Ну да, станет чуть теплее – атмосфера Нюкты, понятное дело. Однако на климат это вряд ли повлияет…

Но на климат очень даже могло повлиять Солнце. Обычное наше солнышко, на которое если кто внимание и обращает, то лишь когда на улице слишком жарко. Ну, или слишком холодно – что было куда как понятнее оказавшимся на Нюкте людям. Потому что это самое солнышко излучает, между прочим, по полтора киловатта совершенно солнечной энергии на квадратный метр. То есть полтора киловатта – это на Земле, а на Нюкте – всего примерно киловатт в периглии и даже в апофее где-то ватт под сто пятьдесят. Немного, конечно – но пока все эти киловатты практически полностью на планете и оставались, потихоньку ее подогревая. Очень потихоньку, но все же…

На Земле это учли, посчитали что надо – и пришли к выводу, что когда лед на поверхности океана достаточно прогреется, то просто за счет солнечного света он начнет таять. Можно сказать, гениальное озарение на землян снизошло, но к озарению прилагались и расчеты, показывающие, что таять этот лед начнет со средней скоростью почти в три миллиметра в сутки. Земные сутки, а не семнадцатичасовые нюктянские.

В принципе, на эту ценнейшую информацию можно было бы даже забить определенные метизные детали, ведь по самым оптимистичным оценкам лед до нуля градусов должен был прогреваться несколько лет… семь лет минимум, потому что чтобы достаточно прогреть слой льда хотя бы метра в три, нужно чтобы этот лед оказался в «теплой» части орбиты минимум года на два. А вот потом…

А потом должно было начаться самое интересное: вода – она же «тяжелее льда», что само по себе не страшно. А вот лед – он легче воды, и он как раз постарается всплыть. Весь лед сразу, конечно, не всплывет – но вот «отдельные куски», вытаивая из ледяного океана, всплывать все же станут – и будут «накопленным холодом» воду вокруг себя снова замораживать. А солнышко будет этот плавающий лед опять превращать в жидкость – и процесс этот, по расчетам ученых с Земли, должен был затянуться очень надолго. Однако в это время температура на поверхности Нюкты должна была приблизиться уже к нулю. Не абсолютному, а «по Цельсию» – а это уже «практически комфортный климат», что сулило довольно радужные перспективы. А когда уже весь лед растает…

Когда это случится – этого никто не знал. Потому что данных для точного (или хотя бы приблизительного) расчета не было: локаторы со станции (космической) говорили, что глубина ледяного «океана» в среднем составляет около двадцати километров, но вот какая там, в «глубине» температура этого дна, было неизвестно. А ведь именно от этого зависел ответ: хотя на плавление льда нужно энергии гораздо больше, чем для его простого нагрева на, скажем, градус, но чтобы нагреть лед от минус семидесяти до нуля, этой энергии нужно столько же, сколько и на превращение льда в воду. А если температура льда минус сто, то уже в полтора раза больше.

Но и это ценное знание представляло лишь сугубо академический интерес: даже если весь лед на планете имеет температуру около нуля, и за сутки тают три миллиметра, то очень легко посчитать, когда растают двадцать километров. Метр в год, так что двадцать километров – да, интерес совершенно «академический».

Вот только «академиков» на Земле много, и их очень всякое интересует. Например, почему в атмосфере Нюкты аргона почти двенадцать процентов, а криптона и ксенона раз так в двести больше, чем на Земле. И еще довольно много гелия. Понятно, что пользы от этих знаний чуть меньше, чем вообще нисколько, но если копнуть поглубже…

Поглубже – это буквально. Потому что было очень похоже на то, что Нюкта сколько-то миллиардов лет сгребала из необъятного космоса разные метеориты, причем сгребала их довольно успешно. Настолько успешно, что покрылась толстым слоем разнообразных космических булыжников, и исследования окружающих базу камней, собираемых с поверхности (или из ям разной глубины) подтверждали именно «космическую» гипотезу их появления на планете. А вот до самой планеты докопаться пока не удалось – и «академикам» это не нравилось. В основном потому, что состав этих камней ну никак не объяснял, почему на небольшой планете такая большая сила тяжести.

Впрочем, особо «копать вглубь» нюктяне сразу не стали, у них других проблем хватало. И одной их самых серьезных стало то, что ветер постепенно усиливался. Хоть Нюкта и удалялась от Солнца, но удалялась она все же не очень далеко – и солнышко свои киловатты на поверхность выдавала исправно. А та часть поверхности, которая теперь была покрыта темными камнями, грелась куда как сильнее покрытой светлым льдом, к тому же и камни не успевали полностью остыть (если так можно говорить о температуре за минус пятьдесят) за ночь, и воздух над камнями нагревался все сильнее и сильнее. И все быстрее поднимался вверх, а с ледяных (во всех смыслах этого слова) равнин он дул все мощнее и мощнее.

– Мне, честно говоря, кажется, что когда Нюкта снова полетит поближе к Солнцу, то утренний бриз нашу электростанцию просто уронит, – поделился с капитаном Миша Васильев.

– И какие будут предложения?

– Предложение у меня ровно одно: вокруг станции насыпать вал из камней и, если получится, сверху поставить какую-нибудь обтекаемую крышу.

– Я это услышал, – сообщил подошедший Вальтер, – и мне такая идея что-то не очень нравится. Мы, конечно, здесь можем поднять куда как более тяжелые камни, чем на Земле, но все равно не сможем натаскать их достаточно, чтобы насыпать вал нужной вышины.

– То есть ты считаешь, что нужно просто сидеть и надеяться, что ветер станцию не завалит?

– Я так не считаю. Потому что, если подумать эту мысль шире, то ветер не только электростанцию опрокинет, но и все наши жилые модули тоже. А если мы их покрепче к земле прикрутим чем-нибудь, то просто проломит слабые титановые стенки. Тут же давление вдвое выше, значит сила ветра уже вчетверо больше, чем на Земле. А если учесть, что при таком перепаде температур и обычный ураган вряд ли будет редкостью…

– Вот за что я особенно люблю мужа, так это за безудержный оптимизм, – хмыкнула Лена.

– А может, у тебя есть какие-то идеи на эту тему? – поинтересовался Женька. – Я-то что-то пока не проникся проблемой.

– Да никто пока не проникся. Потому что мы тут сидим все под ледяной крышей и нам всем пофиг, а Миша наружу периодически вылезает и на собственной шкуре столь же периодически ветерок испытывает. Я же не просто так подошла, а услышала, как он в нецензурной форме оповещает народные массы о том, что его ветром сдуло так, что он мордой о забрало шлема приложился. Пришла, можно сказать, посмотреть на страдальца, оказать медицинскую помощь. Но вижу, что страдания страдальца – вообще не наша проблема…

– Да, под ледяным куполом мы неплохо так сидим, – заметил Женя, – однако… надо спросить у Оли, сколько воды мы сейчас на него подливаем каждый день.

– Сколько нужно, столько и подливаем. И не каждый день, Оля следит и говорит, когда надо подлить. А что, думаешь, и электростанцию в иглу запихнуть?

– В принципе, тоже допустимый вариант, но, боюсь, он не проканает. Сама станция греется, радиаторы охлаждения все равно нужно снаружи держать будет – а это дырки для горячих труб, в которые задувать будет изрядно. И надо посчитать, а не взлетит ли эта иглу при сильном ветре, если в нее снизу поддувать будет?

– Можно и без дырок обойтись, если трубу пропустить через металлический лист. Если лист сделать большой, то края его не прогреются до того, чтобы лед вокруг таял, – тут же выдал рацуху Вальтер.

– Если ветер усилится так, как ты предположил, то начнут летать камни и они ледяную стенку пробьют, – ответила Лена.

– А можно и лед армировать, ведь вокруг металла в метеоритах достаточно. И я знаю, как мы можем наделать достаточно проволоки для этого.

– А если нам просто в маленький кратер переехать? Тут неподалеку есть парочка, один так вообще метров двести, другой ­ около километра. Здесь у нас стенки с двух сторон, а там будут везде, может в кратерах нас не сдует?

– Это нужно будет посчитать. Боюсь, сами мы посчитать такое не сможем, у нас программистов опытных нет и аэродинамиков, но если послать запрос на Землю, они, думаю, все за полчаса сосчитать смогут.

– Договорились, – подытожил импровизированный мозговой штурм Женя. – Вальтер, подготовь запрос на Землю, а я на всякий случай оповещу народ: вдруг кому-то в голову придет какая-нибудь светлая идея. А как ответ получим, снова собираемся на общенародное вече и начинаем рвать волосы на всех местах.

– Почему это рвать? – не удержалась Лена.

– Для повышения тонуса и ускорения работ: времени у нас, боюсь, до начала сезона ураганов маловато осталось: Нюкта через полгода пройдет афелий.

– Тогда вы уж, ребята, постарайтесь проблему решить: мне тонус повышать противопоказано, да и Мин Джи, пожалуй, тоже. Кстати, Жень, поздравляю… ладно, пошли работать.

Все же связь с Землей – процесс сам по себе интересный. И в чем-то даже непредсказуемый. То есть всегда можно посчитать, когда эта связь в принципе работает, однако принцип вовсе не гарантирует, что связь все же будет. Потому что планеты в данный момент находились практически по разные стороны от Солнца, и, хотя Нюкта плыла по своей орбите заметно выше эклиптики, солнечная корона на радиоволны периодически влияла разнообразно. Чаще всего в отрицательном смысле, особенно когда на Солнце возникала вспышка – поэтому просто задать вопрос получилось почти через неделю. Зато и формулировка вопроса обрела более конкретный вид. Поэтому капитан Голубев даже не удивился особо, когда прочитал ответ.

Вот только порадовать остальных нюктян этим ответом не получилось: Камилл успел основные его тезисы всем рассказать еще до того, как Женя закончил чтение. Что, впрочем, существенно облегчило капитану задачу «распределения работ», так как народ сам постарался «распределить» их в соответствии со своими умениями и, что было немаловажно, желаниями. Правда возник небольшой конфликт между нюктянами корейской национальности, точнее, среди женской части этой этнической группы: Джи Мин категорически настаивала на том, что Мин Джи просто нельзя допускать до работы по синтезу натрия двууглекислого, а та, напротив, хотела «монополизировать» эту работенку, мотивируя тем, что «работа физически не тяжелая, но занимает очень много времени». Но этот конфликт быстро погасила Лена: она просто поговорила с Мин Джи наедине, и та согласилась, что «работа в теплице гораздо полезнее для общества и личного организма».

А капитан продолжил прежнюю работу, правда ваял он теперь не горшки для рассады, а формы для Вальтера: сумрачный тевтонский гений изваял дуговую плавильную печь, и получаемый продукт нужно было «правильно оформить» – а так как печь его вмещала около ста литров расплавленного металла, форм требовалось довольно много.

И все это объяснялось просто: инженеры с Земли «порекомендовали» построить купол, но не ледяной, а стеклянный. На стальном, понятное дело, каркасе – и вот заготовки для этого каркаса Вальтер и решил делать «из подручного материала». Причем и сталь обещала получиться очень высококачественной: все же в валявшихся вокруг метеоритах было много с содержанием никеля от десяти до пятидесяти процентов, так что получить никелевую сталь было несложно. Причем сталь требуемого состава: Настя дорвалась до нейтронного анализатора и сообщала состав метеоритов, отправляемых в печь, с точностью до сотых долей процента, так что было несложно собрать кучку, после плавки дающую именно то, что требуется. Вот только на то, чтобы подготовить очередную «кучку», времени уходило все же много.

Хотя удалось и этот процесс «автоматизировать»: Камилл собрал небольшую аккумуляторную тележку, на которую поставил собранный из разных запчастей (опять-таки по чертежам, присланным с Земли) телеуправляемый манипулятор и камни собирать стало очень легко даже не покидая станцию. Легко, хотя все равно не очень быстро – но с этим никто особо и не спешил, так как все равно стекло делалось еще медленнее…

Тем более что и с электростанцией проблему вроде бы получалось решить «малой кровью»: специалисты сообщили, что корпус, сконструированный для торможения в атмосфере при сверхзвуковой скорости (хотя и в совершенно земной атмосфере) спокойно выдержит какой-то там хиленький ураганчик на Нюкте, его нужно просто покрепче к грунту привязать. Миша (под чутким руководством Вальтера) сваял небольшую машинку, которая неторопливо вытягивала стальную проволоку, затем свил из этой проволоки несколько стальных же тросов – и, вбив в неподатливый грунт опять же стальные якоря, накрепко принайтовал станцию к поверхности. А затем начал потихоньку, опять же «из местных материалов», делать «жестяной сарай» для прикрытия радиаторов станции. Причем сарай потребовался вовсе не для того, чтобы радиаторы не сдуло, а чтобы их не побило камнями, которые местный ветер (как показала практика) вполне себе поднимал в воздух. То есть пока он поднимал камни очень маленькие, практически песок – но ветер-то усиливался…

Физподготовка – наше всё, – сообщила Вальтеру Лена сразу после того, как «сумрачный тевтон» превратился в молодого отца. – Тем более в наших условиях пониженной тяжести… ты Женьке передай, пусть за Мин Джи особо следит чтобы она не снимала кольчугу. А то я на некоторое время буду занята, не смогу её правильно пинать.

– Не волнуйся, Джи Мин за ней, мне кажется, вообще круглосуточно следит, даже в туалет вместе с ней ходит.

– Мужики есть мужики, – флегматично ответила Лена, – им бы только смотреть как дамы по туалетам шастают. Я серьезно, потому что абсолютно уверена: если бы не латы эти твои, то мне рожать было бы гораздо труднее…

«Латы», или «кольчуги» были как раз изобретением Вальтера: он сделал забавные «жилеты» из толстых стальных пластин, скрепленных друг с другом многочисленными кольцами. Самые легкие – около сорока килограмм каждая – были сделаны как раз для кореянок, а Вальтер носил самый тяжелый жилет, слегка побольше шестидесяти. Это при Нюктинской силе тяжести они такие были, поэтому железа для них понадобилось много – так что на самом деле изобретением были не сами по себе жилеты, а способ соединения кучи железяк, позволяющий в такой одежке ходить, садиться, сгибаться и так далее. Еще отдельно были им изготовлены наручи для того, чтобы и мышцы рук не атрофировались без нагрузки – но они были изготовлены без особых изысков: две железяки на петлях с простеньким замком. И вот тут-то выяснилось, что спасенные Женькой парашюты – очень даже не лишняя вещь: из них были сделаны подкладки под металлические одежки. Точнее, в кевларовые чехлы упаковали наполнители с «космических матрацев», и теперь хитрый вспененный пластик не очень сильно впитывал человеческий пот, а то, что чехлы эти нужно было стирать каждый день – дело не особо сложное, ведь белье-то всяко стирать нужно…

А «латы» пришлось изобретать потому, что в стандартных нагрузочных костюмах «для невесомости» создающие эту самую нагрузку резиновые ленты сильно деградировали за несколько прошедших лет, так что пришлось «нагружаться» тем, что «местная промышленность» все же была в состоянии воспроизвести. Хотя и о каучуке нюктянские биологини побеспокоились: в оранжерее были посажны хранящиеся в криокамере семена фикуса каучуконосного. Кто и зачем решил фикусы разводить на Марсе, тут вообще никого не интересовало – хотя Андрей не преминул заметить, что скорее всего их решили разводить чтобы «марсианам» было чем заняться. Растет этот фикус очень медленно (если его как раз из семян выращивать), так что появлялась возможность месяцами и даже годами медитировать на поднимающуюся над грунтом зелень…

Среди нюктян рождение Лениной дочки фурора не произвело – просто потому, что все этого довольно давно ожидали и неожиданностью событие не стало. А вот рождение трех цыплят вызвало бурный восторг, потому что этого точно никто не ожидал. Ну, кроме Мин Джи и Джи Мин, которые выведением этих цыплят и занимались два с лишним месяца. Работа была очень непростой и для неспециалистов она вообще казалась чудом: в лаборатории кореянки синтезировали отдельно белок и желток, выстроили каким-то волшебным способом оболочки для них, затем в желтки запихнули извлеченные из криокамеры куриные зародыши и в специальном инкубаторе вырастили из них цыплят. Вообще-то все уже знали, что в инкубаторе можно хоть мамонта вырастить при наличии нужного биоматериала, но птичек…

Принимая поздравления нюктянские птицеводки пожаловались на свои «кривые руки» – так как из дюжины зародышей получилось вырастить лишь трех цыплят, и рассказали о перспективах «местного птицеводства»:

– Нам очень повезло, что все три цыпленка получились курицами. Когда они вырастут, мы их оплодотворим хранящимся в криокамере материалом – и тогда у нас появятся уже нормальные куры.

– А это что, ненормальные? – поинтересовался Камилл. – Выглядят очень даже нормальными, на цыплят похожи, а не на птеродактилей.

– Эта технология давно уже используется на Земле, но только для сохранения вымирающих и восстановления вымерших пород птиц. И опыты показывают, что выращенные таким способом птицы как правило живут очень недолго и часто болеют. Потому что так выращиваются клоны, и они даже будучи маленькими цыплятами на клеточном уровне уже старые. Но вот снести яйца они все же успевают, и уже их потомство получается именно нормальным.

– Значит, яичница с беконом будет нескоро, – прокомментировал ответ Камилл. – Придется завтракать водкой с огурцами.

– Кстати про огурцы, – отреагировала Мин Джи. – У нас тут пока нет никаких пчел со шмелями, а я, боюсь, скоро не смогу пчелкой работать и цветы ручками переопылять. Ты не поможешь народу не остаться без свежих овощей?

– А это как?

– Берешь палочку с резиночкой на конце и аккуратно по цветку возишь, я покажу как, это несложно. Потом просто помечаешь цветок как уже опыленный – и всё. Если возьмешься, то у нас через пару месяцев и кабачки будут, и помидоры, и баклажаны. И даже земляника! То есть земляника будет где-то месяцев через шесть, а то и восемь…

– Ну, раз земляника, я готов впрячься.

– Мин Джи, ты сказала «пока нет пчел». То есть предполагаешь, что они у нас появятся когда-то? Думаешь, с Земли привезут? Ты что, решила тут остаться? – каким-то севшим голосом поинтересовался Павел Игнатов.

– У нас в криокамере есть несколько видов пчел, осы цветочные и даже шмели.

– Осы? Нафиг, нафиг!

– У нас цветочные, они не жалят, у них даже жала нет. Но у нас пока просто не достаточно цветов чтобы они не сдохли с голода. На Марсе предполагалось поставить оранжерею почти на два гектара, и предполагалось все же, что насекомых будут каждую экспедицию новых привозить – а если хотим, чтобы у нас они жили и размножались сами, то требуется уже гектаров десять полей и лугов минимум. А насчет остаться… не от нас уже зависит.

– А от кого?!

– А вот от них, – Мин Джи показала на свой живот. – Пока мы думаем, что с детьми проблем быть не должно, но как оно на самом деле окажется… Но ты не волнуйся, в любом случае тебя этот выбор не касается, а мы, надеюсь, к прилету корабля с Земли всё уже узнаем.

Спустя три недели нюктяне устроили себе праздник. И поводов к нему было сразу два: во-первых, закончилось строительство купола («первого купола», как уточнил Женька), а во-вторых, Нюкта прошла афелий и устремилась к Солнцу. Ну, в общем-то устремилась, просто не очень стремительно: перигелия ей предстояло достичь через три с половиной года. И примерно тогда же ожидался прилет нового корабля с Земли.

Впрочем, праздник – праздником, а работа сама себя не сделает, так что немного повеселившись все принялись за уже привычную работу. Прежде всего, за строительство купола. Первый-то купол построили, круглый, диаметром в тридцать метров – а теперь приступили к строительству второго – «продолговатого», под которым должны были разместиться обе секции «Гагарина», корпуса ракет-ускорителей, в которых теперь размещались оранжереи и «животноводческие фермы» и все остальное, чего не хотелось бы утратить когда начнутся ураганы. И эта стройка должна была завершиться гораздо быстрее, чем первая – просто потому, что купол теперь делался не из стекла, а «цельнометаллический», ведь все равно во всех модулях «Гагарина» и тем более в ракетах никаких окон не было.

Правда, появился еще один компонент возводящейся конструкции: теплоизоляция. В «стеклянном» куполе поступили просто: каждый элемент купола состоял из четырехслойного стеклопакета. А для утепления купола металлического пришлось «изобретать» минеральную вату. Это было делом совершенно нетрудным, так как в комплекте «марсианского оборудования» была небольшая установка для её изготовления. Но приходилось камни для установки таскать уж больно издалека, с наружных краев окружающего кратер вала, так что окончание работ намечалось где-то через полгода. Земного, как раз к тому времени, когда, по мнению местных и земных планетологов, ветры станут по-настоящему «заметными».

А еще одну работенку себе придумал Миша. Он успел сделать «из местных материалов» новенький ветровой электрогенератор (с обмотками из магния и магниевым же пропеллером), а теперь увлеченно «тиражировал» свое творение, объясняя это просто:

– Все эти купола от ветра-то нас прикроют. Но от холода – ни хрена, так что пусть у нас в запасе будет несколько киловатт на простой обогрев. У меня один генератор даст киловатт пятьдесят, так что нам потребуется их минимум три десятка.

– Мальчик, а электростанцию на полную мощность запустить тебе религия не позволяет? – ехидно поинтересовалась Лена.

– Позволяет. Но меня в школе еще арифметике обучить успели, и я посчитал, что двадцати мегаватт нам все еще для обогрева не хватит. При приличном ветре, причем, заметь, при ветре с температурой под минус пятьдесят, все эти купола такими радиаторами окажутся… Так что очень хорошо, что мы успели магния пару тонн запасти.

– А пропеллеры не из магния делать если…

– Лен, я все же пока еще не полный дебил. Магниевый я сделал только один, просто попробовать что получится. Но и его заменю, как только мужики наладят их изготовление из остатков космического радиатора. Дима и Бао Лин говорят, что через неделю они всю необходимую оснастку доделают и смогут выдавать мне по два пропеллера в неделю. Конечно, киловатты у нас будут только утром и вечером, но их хватит чтобы нагреть много воды в баках, которые твой Вальтер обещает сделать – так что не замерзнем! И уж точно вы с Мин Джи и детьми не замерзнете, вам в модуль я дополнительные обогреватели поставлю. Кстати, а не хотите еще и теплые полы себе поставить?

Глава 5

«Никто не обнимет необъятного» – утверждал мудрейший Козьма Прутков. Однако вся человеческая цивилизация построена теми, кто – супротив приведенной мудрости – это необъятное обнять пытался. Нюкта самим своим существованием опровергла множество космологических теорий, но ученый люд резко возжелал дело поправить и создать новую теорию, в которой появление планет, подобных Нюкте, было бы делом житейским.

Понятное дело, сами по себе ученые хотеть могут что угодно, но когда государствам (богатым государствам, и даже, точнее, их руководителям и правителям) требуется объяснить своим гражданам и подданным, куда будет потрачено очень много денег, то оказывается, что нет ничего более полезного, чем наука – ведь всем известно, что ученые на свои исследования всегда тратят миллионы или даже миллиарды. К тому же в этой самой науке отрицательный результат – тоже результат…

Настя Марченкова – по заданию с Земли – в пяти километрах от базы пробурила в Нюктинской тверди небольшую дырку. Дырка (то есть, конечно же, отверстие) бурилась в дне небольшого – километра полтора в диаметре – кратера, и бурилась она довольно быстро – к удивлению самой Насти. Метров полтораста так быстро бурилась, а потом перемолотая в пыль ударом древнего метеорита или астероида порода закончилась и бур встретился со сплошным базальтом. В который даже на метр заглубиться удалось недели за две – но в результате на дно скважины удалось поставить какие-то сейсмодатчики и внимательно изучить то, что находится глубже. То есть удалось понять, что и глубже в основном находится тот же базальт, правда местами потрескавшийся, а в трещинах может находиться и что-то другое.

Поэтому следующим пунктом изучения планеты стало исследование дна океана – именно этим словом на Земле решили назвать всю покрытую толстым слоем льда часть планеты. Ну а так как ближайшая часть собственно «океана» начиналась за большим кратером, примерно в семидесяти пяти километрах от станции, то для исследования океана пришлось использовать «автобус». И все бы ничего, только вот «марсианский» буровой купол в автобус ну никак не помещался…

Бурить же было необходимо по той простой причине, что примерно на двухсотметровой глубине состав льда почему-то резко менялся и в этом месте все вибрации от эхолокаторов отражались – так что глубже с их помощью «проникнуть» с поверхности не получалось. И, хотя радиолокация гарантировала, что и дальше лежит все та же вода в твердой фазе, ни состава этой воды, ни даже точной формы дна океана прояснить никак не выходило. Правда, высказанное Андреем предположение, что через двести метров вода просто становится жидкой, народ лишь рассмешило: в первой скважине температура с глубиной лишь падала. Что тоже было понятно: промерзнуть планетка успела давно и качественно, просто снаружи ее слегка солнышко подогрело. Но подогрело очень неглубоко.

Бурить было необходимо, но на текущем этапе практически невозможно: в не очень герметичный купол за пять километров свежий воздух возили в баллонах с базы, а вот на семьдесят километров, как стало понятно даже после самых «предварительных» расчетов, воздуха было уже не навозиться. А работать в куполе в скафандрах тоже оказалось невозможно: ресурс всех поглотителей углекислоты исчерпался полностью. Для мелких работ вокруг базы теперь использовались поглотители «наколенного изготовления» с кальцием, но они обеспечивали жизнь внутри скафандра максимум полтора часа. Да и чтобы их поменять, требовалось из скафандра вылезти, так что весь привезенный в «автобусе» воздух тратился бы при шлюзовании: собственной СОЖ в самобеглом механизме просто не было…

Решение проблемы, правда очень непростое решение, предложила Марина Яковлева, «в прошлой жизни» бывшая инженером-гидравликом. Вообще-то на «Гагарине» гидравлика встречалась редко, но то, что имелось, было критически важным. Например, амортизаторы стыковочных узлов, и поэтому должность такого инженера предполагалась. Но только в составе аварийно-ремонтных бригад, ведь и узлов было с запасом, и запасные части и даже узлы в ремкомплекте имелись – но для этой экспедиции было решено гидравлика все же на борту иметь. Вот Марина и полетела, хотя для нее это был вообще первый полет в космос: официально она считалась «вторым дублером» как раз в аварийной бригаде. И полетела потому, что в силу «важности» позиции не было не то что «первого дублера», но даже «основного специалиста».

Конечно, курс подготовки к полетам она прошла. И даже не совсем «мимо» прошла, но даже в Центре подготовки ее всерьез в качестве потенциального космонавта не рассматривали и «особо не придирались». Настолько «не придирались», что Марина в экспедицию отправилась в очках, и из личных вещей захватила этих очков еще две пары. Ну а так как стыковочные узлы работали без замечаний, да и «гидравлика» в системах жизнеобеспечения ни разу не сбойнула, собственно работы у нее за все время так и не было, и она все время посвящала изучению «смежных профессий». А что для гидравлика будет смежным?

Гидравлика – это в основном всякие трубы, и перемещение всякого разного по этим самым трубам. Чаще всего все же жидкостей, но тут уже возможны варианты, ведь жидкости в силу разнообразных причин способны превращаться в газы. Или вообще в твердые вещества…

Идея Марины состояла в том, что дырку нужно не сверлить, а «протаивать». А затем струей закачиваемого с поверхности воздуха превращать мелкие капельки воды обратно в лед (а точнее, в снег), который этот же воздух наружу и вытолкает. Но это описание «трубной части» проекта, а с энергетической стороны она предложила использовать ветряной генератор, который построил Миша. Ветер – он, конечно, не все время дует. Но «никто никого не торопит» – если все сделать правильно. И Марина сделала. Не спеша, но качественно.

Очень качественно: здоровенный нагреватель крепился на короткой телескопической трубе, наполненной «не керосином», а более тяжелой фракцией получаемых в керосиновой установке углеводородов. Подогреваемой небольшим (полуторакиловаттным) «кипятильником». Когда электричество в проводах было, этот «не керосин» расширялся, основной нагреватель на полметра вылезал из трубы-снеговода и начинал «таять лед», после чего пропущенная через форсунку вода, превращаясь в снег, улетала по трубе наружу. А когда электричество заканчивалось, «не керосин» остывал, нагреватель поднимался и замерзающая на дне скважины вода при замерзании уже не могла его расплющить.

Очень простая технология изготовления дырок во льду, но чтобы она заработала, пришлось проделать очень много чего. Например, сделать ту самую трубу (и на ее изготовление пошли два контейнера от ракет-ускорителей), затем поставить «буровую вышку», ведь трубу нужно было в процессе «бурения» постепенно удлинять – для чего предполагалось пристыковывать к ней двадцатипятиметровые секции. В которые еще требовалось как-то запихивать электрические кабели (поэтому трубы делались не сплошными, а состоящими из двух половиной на петлях, соединяемые после установки надежными замками, которые тоже в соседнем магазине не продавались). И вообще всякого нужного потребовалось – после тщательной проработки проекта в основном земными инженерами – тонн двадцать, которые даже перевезти на столь далекое расстояние было делом отнюдь не простым и довольно не быстрым. Так что пока все готовились к покорению ледяных недр, большая часть населения Нюкты занималась совсем другими делами. Большей частью очень прозаическими.

Ну, достроили стальной купол над жилыми секциями. Не полностью стальной, в нем все же сделали несколько стеклянных окон. Пока именно несколько, но инженеры – опять-таки земные – придумали конструкцию каркаса, позволяющую постепенно металлические блоки, наполненные каменной ватой, заменять на стеклянные окна без потери «относительной герметичности». Именно что «относительной»: оказалось, что с наличными агрегатами и имеющейся энергетикой было очень просто держать под куполом немного повышенное (по отношению к наружной атмосфере) давление и небольшие утечки воздуха никакой проблемы не представляли.

Миша расставил вокруг лагеря уже три десятка своих ветровых генераторов, электричеством от которых питались дистилляторы, очищающие воду, и (время от времени) электролизеры, добывающие магний из остающейся в электролизерах соли. А Яна Кузьмич изготовила (полностью из местных материалов) грузовой прицеп к «автобусу». Очень нужный агрегат, на котором она потихоньку возила «грунт» в строящийся новый купол.

Потому что как раз с грунтом были некоторые проблемы. То есть довольно существенные проблемы были: тот, что «валялся под ногами», был не очень-то подходящим для выращивания на нем растений. Просто потому, что почти половина «валяющихся под ногами» камней были железными метеоритами с различными металлическими добавками – а избыток железа отнюдь не способствует повышению урожайности. Как и избыток никеля – впрочем, вообще всего должно в земле быть «в меру».

По мнению единственного в экспедиции «профессионального почвоведа» Екатерины Гурской это стало результатом «ветрового обогащения» камней на окраине кратеров: сильный ветер камни сильно ворочал, каменные (как менее прочные) потихоньку крошились и пыль ветром выдувалась – главным образом на поверхность «океана». А там «в теплое время» камни с пылью нагревались и потихоньку вмерзали в лед, где еще более неспешно погружались в «пучину».

С этим нюктяне столкнулись еще когда тащили первую секцию «Гагарина»: лед был чистым лишь сверху, а уже в паре сантиметров под поверхностью появлялось все больше разной минеральной пыли, а до глубины метров в десять этой пыли и камней было уже до трети всего объема. Причем пыль эта (да и камни) в основном были как раз «каменными». То есть когда корабль тащили, дырки во льду бурили меньше чем на метр, и в «мирное время» на то, что глубже, и внимания бы не обратили. Однако на Нюкте собрались не «несчастные жертвы кораблекрушения», а все же разные ученые, и мимо этого явления просто пройти мимо они не смогли.

Тогда – просто «отметили явление» и быстренько его «оконтурили», а теперь занялись этим уже всерьез: ну не могли растения произрастать на куче ржавчины! А вот на чем они могли успешно расти – как раз Катя и знала лучше всех. Вообще-то по образованию она была химиком, и кандидатскую диссертацию она защитила по теме добычи урана из минералов с очень низким его содержанием. Но докторскую – работая на лунной базе (то есть не «физически на Луне», а, скорее, «методологически» – она все же работала с лунным материалом дома) и придумывая технологии превращения лунного грунта в что-то пригодное для выращивания растений в лунных оранжереях. На «Гагарин» она попала именно как химик, поскольку «попутно» занималась и добычей лития на Луне, так что в круг ее обязанностей входило и обслуживание СОЖ скафандров. А на Нюкте она тоже сумела этот литий найти, так что уже появились определенные перспективы изготовления новых патронов для поглощения углекислого газа – но это было перспективой довольно отдаленной, а вот с грунтом для оранжерей нужно было что-то придумать быстро.

И она – придумала. Если лед, набитый пылью и камнями, расплавить, а затем собрать «осадок», то после несложной химобработки получался вполне себе пригодный субстрат для изготовления плодородной земли. Но так как этой земли под купол нужно было насыпать слой метра в два толщиной, то пыли такой нужно было притащить довольно много. Под первый купол её уже натаскали – из того «озерка», из которого качали воду на станцию, но очень хотелось землички и под второй купол насыпать – хотя бы клумбы разбить для красоты, и уж совершенно необходимо было ее притащить в новый купол – уже пятидесятиметрового диаметра, который строился максимальными темпами. То есть «изо всех сил»: до прилета корабля с Земли было еще минимум года три-четыре, а пожить в относительном комфорте очень хотелось. И тем более хотелось, что прямо на глазах росла «новая проблема».

Капитана с «проблемой» ознакомила Лена – вскоре после того, как на Нюкте появился еще и Юрий Евгеньевич:

– Жень, я думаю, что тебе стоит это знать… в общем, когда твоя жена из фикусов добудет каучук, озаботь ее производством презервативов. А то домой у нас отправится не только детский сад, но и ясли.

– Ты это о чем? – Женя занимался изучением возможности постройки чего-то вроде железной дороги к новому куполу и отреагировал… несколько заторможено.

– Я это к тому, что в коллективе, состоящим из молодых и очень разнополых людей сами собой возникают не очень формальные союзы. То есть, я имею в виду, что их к тебе народ просто не бежит регистрировать. Однако последствия этих союзов уже проявляются… Например, союз Иры и Димы уже перешел в ту самую фазу, подозреваю, что и союз Миши и Люды Синеок тоже произведет некоторый результат. Народ у нас общительный, а средств контрацепции на «Гагарин» почему-то не завезли.

– Почему не завезли? – удивился было капитан, но потом сообразил, что он спросил, и усмехнулся: – а наша медицина не в состоянии что-то нужное в лаборатории схимичить?

– Наша медицина все силы сейчас тратит на изготовление детского питания. Да и гормональные препараты девушки просто физиологически сделать не могут из-за отсутствия подходящего сырья, а синтезировать вообще всё биохимики даже на Земле еще не в состоянии. Так что… ну, ты понял.

– Понял. Но остался вопрос: а наши дамы – они что, вообще никаких мер не предпринимают? Ну, я имею в виду…

– За всех не скажу, а Ира, например, специально для результата старалась. Она же на два года меня старше, у нее это последний шанс ребенка родить. Вдобавок с рождением Анны Вальтеровны у всех женщин начал материнский инстинкт проявляться. То есть умом-то все вроде всё и понимают, но… Мин Джи на звериках своих все проверила и дает практически стопроцентную гарантию, что всё будет хорошо с детьми. А бабы в это поверили и наперегонки готовы. Хорошо еще, что большинство пар уже сложилось и все мы точно знаем, кто будет отцом наших детей. У Иры – Дима, у Миши – Люда, у Кати ­– Камил, у Джи Мин – ты…

– У Мин Джи.

– Извини, опять их спутала, но, надеюсь, сутью ты проникся.

– Ясно, понял, озабочу жену. Хотя не уверен, что каучука у нас в обозримом будущем на это дело хватит. А ты, раз уж проблему заметила, проведи опрос народонаселения, уточни глубину…

– Глубину задницы, поняла.

– И, думаю, надо будет с народом поговорить все же, озвучить возможные проблемы. Да и союзы эти, как ты их называешь, юридически преобразовать в первичные ячейки нашего развивающегося общества.

– Как был ты бюрократом… хотя нет, не был, но сейчас на глазах становишься.

– А ты как была дурой… хотя нет, не была, и сейчас не становишься, но кое-какие аспекты просто упустила, чисто случайно. Ты не забыла, что мы получили Героев России?

– И Героев Труда. Даже жалко, что звезды я дома оставила.

– Вот, упустила. Весь экипаж «Гагарина» получил звания, включая корейцев и Вальтера. А дети Героев, рожденные в законном браке, то есть если оба родителя Герои, получают пожизненно все льготы, Героям положенные.

– А если дважды Герои, или, как мы с тобой, вообще трижды?

– В законе написано «оба родители являются Героями», про дважды-трижды ничего отдельно не сказано. Так что официальный брак – это залог дополнительных пряников детям, причем пожизненных. Я, когда это узнал, специально в юротделе уточнял: так как дети по факту сами приравниваются к Героям, то дети таких детей все пряники тоже наследуют. И если мой Юрка женится на твоей Ане…

– Фу, она же на три месяца старше. Хотя…

– Ага, а Люда на месяц старше Мишки – но смотришь на их сияющие рожи, так душа радуется. Так что – всех срочно женить! Правда, что с Ирой делать, она же замужем…

– Уже разведена. Когда мы влетели, то она отдельный запрос посылала, ее муж, уже бывший, возражать не стал.

– Ну чего расселась? Веди сюда Иру с Димой, а остальных пока погоди: сначала отметим эту свадьбу, потом проспимся, опохмелимся, и только потом перейдем к следующей.

– Вот не пойму: ты у нас циничный крохобор или заботливый отец всем нюктянам? Впрочем… Как там на бюрократическом будет? Мне импонирует ваш рациональный прагматизм. По две свадьбы в неделю – это же почти два месяца непрерывной, но совершенно законной пьянки! Да шучу я, не дергайся.

– А я и не дергаюсь, потому что знаю, что из спиртного у нас только экстракт женьшеня и какие-то капли. Так что я спокойно жду Иру и Диму… еще минут десять жду, так что пошевеливайся.

– Даже попу со стула не подниму. Свадьба – это дело не только лично приятное, но и общественно-значимое, к тому же обычно торжественное… наши я в расчет не беру: там ситуации были экстремальные. Так что сначала ты начисти мундир, обстановку создай, мы позовем всех, кто не на орбите… кстати, и с ними время согласовать надо чтобы они хоть виртуально поучаствовать смогли, и вот тогда…

Спустя всего неделю Лена произвела «обследование» женской части коллектива, побеседовала вдумчиво с ними – и донесла до капитала свои выводы:

– Я никого осуждать не собираюсь, поскольку всех их понимаю и даже более того… в общем, нужно нам быстренько выстроить ясли и детский сад: тетки прикинули, сколько нам до возвращения ждать придется, и ждать этого возвращения ни одна не захотела. Во-первых, потому что для примерно половины это будет слишком поздно, а во-вторых…

– Да не надо «во-вторых», меня не причины, а результаты волновали. А теперь– не волнуют, потому что я примерно этого и ожидал и постарался планы наших дальнейших действий набросать. Но так как планировщик из меня так себе, попросил помощи у зрителей. Тебе интересно, что они ответили?

– У Киры попросил?

– И у неё тоже. Кстати, с прошлого месяца она уже работает директором нашего института.

– Пошли ей от меня отдельное поздравление.

– Ага, поздравляю вас, дорогая Кира, с необходимостью теперь работать круглосуточно и еще чуть-чуть. Я уже от всех нас её поздравил, и она нас – тоже. С учетом слегка изменившейся международной обстановки…

– Я за новостями с Земли не очень слежу, а там что, какая-то жопа намечается?

– Не совсем. Но нас это касается… слегка. Все европейские агентства кроме немецкого решили полностью вернуться к марсианской программе и на Нюкту забить вот такой болт. То есть немецкое тоже решило на Марс вернуться, но болт пока еще не забило: появилась возможность крупно нажиться на совместном проекте нового маршевого двигателя и подгрести под себя на этой волне чуть ли не половину средств уже марсианского проекта.

– А чуток подетальнее?

– В Томске сделали новый двигатель, который вроде как похреновее с точки зрения формальной физики, но… в общем, с рабочим телом из калия. Только пока хорошая технология анодов с боразоновым покрытием есть только у Сименса, так что томичи решили с немцами скооперироваться.

– А Космическое агентство тут при чем? Немецкое в смысле?

– Там все сложно, но если в двух словах, то немцы делают межорбитальный корабль, двигло для этого корабля, Россия к этому двиглу дает, за денежки конечно, пару реакторов уже ТКВ-60 – и тевтоны возят на Марс международных экспедиторов и разные грузы задорого, но втрое дешевле, чем предлагали французы. Причем возят всего за сто дней, а кораблей у них будет два или даже три.

– Понятно, бизнес такой… а при чем тут мы тогда?

– При том, что за передачу лицензии на двигатель Сименс делает движки уже для нас. А движки эти не простые, у них тяга по три с половиной килоньютона.

– То есть до нас им лететь придется не два с лишним года, а…

– Почти два года, время полета сокращается на пару месяцев только. Зато окно старта будет открываться каждые четырнадцать месяцев, и окно уже будет почти трехмесячное.

– Очень ценное замечание. Нам бы одного корабля дождаться…

– Лен, я про окно почему заметил: есть риск, что через год корабль к нам не полетит. То есть это не риск, а… как бы сказать-то? В общем, наши там обменялись информацией с китайцами… если ребенки от года до шести-семи лет проведут в невесомости хотя бы пару месяцев… мелким же не объяснишь почему нужно круглосуточно носить «пингвины». Кира сказала, что институт сейчас срочно готовит к кораблю центробежно-гравитационную секцию под ноль-четыре g. Она написала, что все на ушах стоят, но секцию придется прямо на орбите собирать, а таких монтажников, как мы с тобой, там нет. В общем, эвакуационный корабль для детишек придет несколько позднее, и вернемся мы… плюс четырнадцать… нет, возвращаться же тоже быстрее получится… в общем, на Землю мы вернемся на год позже, зато со здоровыми детишками. Но «Титов» со сменным экипажем и с кучей всего полезного полетит в срок, так что ждем гостей.

– Ты знаешь, насчет эвакуатора с искусственной гравитацией – это ты всех нас, женщин, сильно успокоил на самом деле. Ну, просидим тут лишний год: годом меньше, годом больше – зато с детьми все хорошо будет. Так что не волнуйся, наши от такой новости точно горевать не будут. Собирай уже всех, будем народ радовать!

Все же люди – существа удивительные: совсем вроде еще недавно члены экипажа впадали в уныние от осознания невозможности вернуться раньше, чем через семь лет, а теперь задержку возвращения на год все восприняли с огромным облегчением. Ну, почти все: когда Голубев оповестил экипаж о грядущих изменениях в расписании, Паша психанул и разразился речью на тему «мы тут все умрем и будем ждать возвращения до глубокой старости». Успокоить его не помогла и информация о том, что новый экспедиционный корабль «Герман Титов» уже собран, загружается всем полезным и прилетит даже раньше ранее высчитанного срока – а кто захочет, тот может и на нем домой лететь. Чтобы прекратить истерику, Лена надавала ему пощечин, и истерика вроде бы прекратилась – но на следующее утро Павла нашли у шлюза, а в каюте его осталась записка с просьбой «хоть похоронить его на Земле»…

– Хрен ему, а не похороны дома, – в сердцах высказалась Ира, – еще и тушкой этой морзильник занимать…

– Ты не права, – ответил ей Женя, – хотя я тебя и понимаю. Но не оправдываю. Хотя и не осуждаю: Паша всех нас здорово подставил, конечно. Но все же мы с ним прожили столько лет под одной крышей, так что… ладно, Вальтер, ты сделай ему какой-нибудь гробик железный, он в нем снаружи до прилета «Титова» дотерпит. А мы… что там у нас по плану?

– Извини, Жень, – тихим голосом произнесла Ирина, – и все меня извините. Я просто сорвалась…

– У тебя токсикоз начался? – встрепенулась Мин Джи.

– Нет, я по другому поводу психанула. Просто раньше руки не доходили, а на этой неделе я провела анализ того базальта, который Настя наковыряла.

– И нашла в нем что-то интересное?

– Ага. В местном уране двести тридцать пятого изотопа один и три десятых процента.

– И что? – поинтересовался Женя.

– И всё. Это кому-то еще пояснять нужно?

Глава 6

«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается», сообщают нам русские народные сказки. Все же не забыв при этом упомянуть, что дело все же делается, и по истечении определенного срока дело это завершается вполне успешно, с медом и пивом по усам… ну так бриться тоже не забывать нужно, гигиена наше всё. Так что еще через полгода дырка во льду достигла глубины в двести десять метров. Это было непросто, ведь пришлось сначала проплавить двухметрового диаметра и двенадцатиметровой глубины яму, выгрести из нее камни, песок и глину, затем собрать вышку, вморозить ее в окружающий лед… Крепко вморозить, потому что сначала уже собранную вышку ветер повалил – но в конце концов вся эта подготовительная работа была закончена и всего за пять суток требуемая скважина «достигла заданных параметров». А еще через день Ира получила данные сейсморазведки, которые её ну совершенно не удивили. То есть всех удивили, кроме Ирины, а она не удивилась вовсе не потому, что все её мысли были заняты крошечной дочкой.

То есть в основном дочкой она и занималась, но в этом ей помогали практически все женщины планеты, так что думать головой её это занятие мешало не очень. И вот эта голова еще до рождения третьего представителя нюктянского автохтонного населения придумала определенную и достаточно обоснованную теорию, которую полученные Настей и Катей данные лишь подтвердили. Правда, для логического завершения Ириных теоретических выкладок нужно было еще кое-что проверить, но вариантов проверки было несколько – и вот выбрать из них оптимальный все же заботы о подрастающем поколении немного мешали. То есть мешали самостоятельно выбрать, и Ира в помощь себе пригласила Люду Синеок.

У Люды было тяжелое детство: например, в младших классах школы она была самой маленькой. И учительница считала, что «девочка звезд с неба не хватает», учится не то, чтобы плохо, но «гораздо хуже других учеников». И только когда Люда пошла в пятый класс, старая учительница узнала, что в школу та поступила в возрасте пяти с половиной лет (ну, оказалась директриса школьной еще подругой Людиной бабушки), а училась она… нет, не то, чтобы плохо, но на фоне остальных школьников, которым уже их родители твердили «вот даже Люда это выучила, а ты что, глупее малявки»… в общем, в классе вообще все, кроме Люды, были отличниками.

Да и мелкой она лишь казалась, а при окончании школы она вообще была первой по росту (и второй по весу) и капитаном школьной команды по баскетболу. Команды, завоевавшей первое место в городе. Окончив школу в пятнадцать, она поступила в институт, где выучилась на физика, а по завершении обучения пошла, как это иногда среди девушек случается, работать по специальности – и довольно быстро стала «известным гравиметристом». Известным в кругу прочих гравиметристов, да и то скорее потому, что новенький прибор, изобретенный начальником отдела, в котором Люда работала, обладал феноменальными параметрами – например, мог определить по изменению уровня микрогравитации, где в куче песка располагается гранитный булыжник – а работать с прибором могли лишь три человека, включая самого начальника и его заместителя. Люда прибор освоила потому, что оба вышеуказанных персонажа страдали неизлечимой болезнью с умным названием «мегалофобия», или, по-русски – острым нежеланием поднятия тяжелых вещей, а приборчик весил слегка за центнер – так что пришлось «спортсменке и красавице» девайс освоить.

Гравитометр… гравиметр… в общем, прибор для измерения микрогравитации на «Гагарин» подняли, имея в виду уточнить гравитационную карту Земли – ну а раз он на станции оказался, то глупо было бы не приставить к нему оператора при экспедиции к Нюкте. Вообще-то в отряде космонавтов работе с ним были обучены два космонавта, но оба оказались заняты – а вот Люда оказалась «свободна». И «с опытом полетов», причем конкретно на «Гагарине»: именно она прибор на станции и устанавливала. В первом отсеке, так что остался прибор на орбите…

А Люда осталась на Нюкте, так как никому даже в голову не могло придти поднимать для какой-то науки в Космос беременную женщину – но современные системы связи позволили Люде поуправлять прибором дистанционно. А сидящий на орбите Сережа Иванов, аккуратно следуя указаниям специалиста, поставил станцию «поперек орбиты» и меньше чем за пару месяцев перевел ее на орбиту уже полярную. И цезий при этом маневре никто уже не экономил: его вообще не тратили. Понятно, что на калии (а Вальтер по чертежам с Земли изготовил новую ионизационнцю камеру под этот металл) двигатель мог выдать хорошо если треть паспортной тяги, но и этого более чем хватало для маневра – поскольку опять никто никуда не спешил. А еще через месяц Люда все результаты измерений передала Ирине…

Полеты по полярной орбите позволили, кроме получения гравитационной карты планеты, получить и очень подробную карту поверхности, причем уже обычную, геодезическую. Очень пригодившуюся для прокладки маршрута новой экспедиции – совершенно наземной (слово «нанюктянской» у нюктян как-то не прижилось) за почти четыреста километров от базы вглубь континента. Там Настя пробурила еще пару скважин, не очень даже и глубоких (одну около ста метров, другую вообще в районе сорока), а Ира получила в руки еще несколько «веских аргументов» для подтверждения своей теории. Получила, «встроила» их в общее этой теории изложение, и все это отправила на Землю в родной институт…

Вот только все происходящее как-то пролетело мимо внимания капитана: он решал совершенно другую проблему. Личную.

Когда специально обученные (Катей обученные) нюктяне еще только приступили к изготовлению дырки в набитом камнем льду, Мин Джи ошарашила супруга простым вопросом. То есть еще не ошарашила, а так, слегка удивила, а ошарашила чуть позже:

– Женя, а как ты относишься к Джи Мин?

– Хорошо, а что?

– Ты ее любишь?

– Ну, в некотором смысле – да. Как всех наших. А почему ты спрашиваешь?

– Я думаю, что ты должен ее любить больше, чем всех. И тебе нужно на ней жениться.

– Мин Джи, чем я тебя так обидел?

– Ты меня не обижал, ты вообще лучший из всех здесь.

– А почему хочешь развестись?

– Я не хочу с тобой разводиться. Я хочу, чтобы ты женился на Джи Мин.

– Ты что, снова беременная?

– С чего ты это решил?

– Говорят, что беременные часто чушь какую-то несут…

– Это не чушь, послушай и сам поймешь. Домой мы вернемся лет через пять, не раньше. Джи Мин будет уже тридцать пять, а в этом возрасте у наших женщин должно быть минимум двое детей. Она будет в глазах других корейцев… как бы поточнее… неполноценной, все её будут жалеть – но никто, вообще никто не возьмет её в жены. Это раз, а во-вторых, она тебя любит, и может быть, сильнее чем я. Тогда я поднялась потому, что со мной у тебя ребенок получался гарантированно и времени ждать не было, и она согласилась, что полечу я – хотя больше всего хотела лететь самой. А она мне как сестра, даже еще ближе, и я хочу, чтобы… Женись на ней!

– То есть все же требуешь развод? У вас же запрещено многоженство.

– Мы отправили запрос, ЦК Народной партии принял постановление, что в особых ситуациях вроде нашей для граждан Республики разрешаются полигамные браки. А чтобы у тебя не было проблем с властями России, тебе предоставлен статус почетного гражданина КНДР. Женишься на Джи Мин по нашим законам, Пак Бао Лин вас зарегистрирует – а в России-то иностранные браки признаются!

– Мин Джи, у тебя с головой как?

– Хорошо.

– Я мне кажется, что ты слегка спятила.

– Я не спятила! Но понимаю, для тебя это несколько… неожиданно, так что ты пока подумай. Времени подумать у тебя много, четыре месяца почти. А когда подумаешь, то прими верное решение: Джи Мин должна встретить тридцатилетие замужней женщиной. И лучше всего уже беременной. То есть беременной она и так станет, но я бы хотела, чтобы это произошло… естественным путем.

– Так вот что подразумевала поговорка «без меня меня женили», – хмыкнул Женька. – Насколько я понял, в любом случае мне придется быть отцом её детей, так?

– Именно так. Джи Мин сама так решила, и я её решение поддерживаю.

– А как же ревность? Вы тут друг друга не поубиваете ненароком?

– Мы давно уже об этом думали и решили, что не поубиваем. Потому что мы с ней роднее, чем родные сестры и обе хотим, чтобы другой было хорошо. А ей сейчас плохо, и только ты можешь ей помочь снова стать счастливой. Нам помочь. Сейчас она меня сильно ревнует, но ты это можешь быстро исправить. Я, конечно, сначала тоже немного поревную: после родов я потолстела, а она остается такой же стройной и привлекательной. Но когда и она родит, то поводов для ревности уже не останется. И чем раньше она родит… так что принимай решение быстро!

– А что подумает народ?

– Лена сказала, что мы просто дуры, потому что надо было это давно уже сделать и упокоиться. А Ира сказала, что раз уж у нас гендерный баланс в коллективе нарушен, это будет самым оптимальным способом его восстановить. Так что больше пятидесяти процентов населения тебя поддержат, а мужчины… они даже завидовать не будут: мы для них вообще как один человек, никто нас просто не различает.

– Еще как различают, вас если даже в скафандры облачить, никто не спутает. Это просто привычная шутка… мужская.

– Ну и всё равно никто слова против не скажет, и даже не подумает. А ты вот о чем подумай: чем старше будет младенец, тем легче ему будет возвращаться на Землю…

Когда женщины чего-то решат, у мужчин практически не остается путей для противодействия этому решению. Так что недели через две Бао Лин провел совершенно корейскую свадебную церемонию – для чего всем причастным пришлось перебираться в «Рассвет», ведь майор лишь на его борту был «полновластным капитаном». Но Женьке это все же на мозги давило довольно сильно, так что «очнулся» он, лишь получив сообщение с Земли о том, что Ирине не только присвоена степень доктора наук honoris causa, но она еще и единодушно избрана членкором Российской Академии наук.

– Ира, быстро признавайся товарищам, за что нынче академиков дают? – поинтересовалась Лена.

– Да за Нюкту, будь она неладна.

– А более детально? – уточнил Ленин вопрос Вальтер. – Хотя бы вкратце.

– Ладно, раз уж все тут собрались с поздравлениями, в надежде на банкет, как я понимаю… Если кратко, то представьте себе яйцо…

– Мы пока на яичницу можем пускать только пять-шесть яиц в сутки.

– Большое яйцо, размером с Нюкту. Потому что Нюкта как раз форму яйца и имеет, а мы сидим на остром кончике.

– Это, конечно, интересно.

– Интересно другое. Нюкта, исходя из изотопного состава, вообще не из Солнечной системы, а просто приблудилась когда-то. Примерно пятьсот миллионов лет назад приблудилась. Но к Солнцу она приползла в исходном, так сказать, виде, а все, что мы наблюдаем вокруг – это она уже здесь подобрала. Воду, камни разные, атмосферу.

– Насчет атмосферы ты, наверное, путаешь: при такой тяжести…

– В исходном виде Нюкта представляла собой хтоническую планету.

– Это что-то из древней мифологии?

– Это из астрономии. Хтоническая в переводе с древнемифологического значит «земляная». То есть на ней кроме грунта ничего не было. Потому что всё, что на ней было в самом начале, сдуло жаром звезды, вокруг которой она вращалась. Очень близко вращалась, скорее всего тогдашний нюктинской год как раз составлял семнадцать часов – она в гравитационной стабилизации вокруг планеты вертелась практически в короне своей звезды. И температура на поверхности была в районе двух с половиной – трех тысяч градусов, так что на ней даже камни испарялись. Изначально Нюкта была чем-то вроде «горячего Сатурна», но в такой горячей атмосфере быстренько усохла…

– Ужасы какие ты рассказываешь!

– Это еще не ужасы. С планеты испарились разные там алюминии с магниями, не говоря уже о всяких газах и прочих легких металлах. И остались в основном лишь металлы тяжелые. То есть часть того же кремния и прочего железа на темной стороне остыла и осела, поэтому задница у Нюкты и получилась такая толстая. А вот в переднице остались в основном тяжелые и тугоплавкие металлы. Тот же вольфрам, уран, торий и прочие прелести.

– Да уж, валить нужно отсюда побыстрее… – подвела итог полученной информации Настя.

– Можно и не валить, в смысле, можно и не спешить. За прошедшие миллионы лет планетку подзасыпало толстым слоем разнообразных камней и желез, так что на поверхности фонит практически как на берегу Каспия южнее Баку. А вот внутри…

– Ир, не томи, всем же интересно! – прервала недолгую паузу Яна.

– Внутри эти тяжелые металлы продолжают не спеша делиться и потихоньку Нюкту греют изнутри. Так что всего на глубине восемнадцати километров вода уже жидкая.

– Понятно, до того, как океан растает, пройдет не двадцать тысяч лет, а всего пятнадцать. Какое облегчение! – не удержался от ехидного замечания Женька.

– Ты даже не представляешь какое. А вот на глубине метров так в двести резко меняется состав льда: во внутреннем слое растворено очень много углекислого газа. То есть лет так примерно миллионов двадцать пять назад Нюкта подгребла еще одну ледяную планетку, которая растаяла и прикрыла прежние безобразия. Но когда эти двести метров превратятся в воду, то из океана попрет углекислый газ как из бутылки лимонада.

– Всего-то через двести лет. А мы тогда не задохнемся? – не удержался от очередной подколки Женька.

– Мы-то нет. А наука арифметика говорит, что после таяния всего океана в атмосфере будет углекислого газа почти тринадцать процентов.

– Это вряд ли, – ухмыльнулся Андрей. – Мы тут планетку уже жизнью подзасрали, какие-нибудь водоросли даже в прохладной воде выживут и газ этот употребят.

– Скурпулёзное замечание, агроном ты наш! – с довольной физиономией и акцентируя внимание на ошибке в «научном слове» отреагировала планетоведка. – Короче, после того, как газ будет употреблен полностью, в атмосфере будет кислорода чуть больше девяти процентов, то есть воздухом будет можно просто дышать. Что дает нам огромное преимущество…

– И в чем?

– Так я просто отвлеклась на небеса про твердь не закончив. Среди тяжелых желез в том, что выстояло после длительного выжигания планеты, на нашем остром конце осталось очень много вкусного. В частности, в тутошнем базальте одного только рутения содержится порядка грамма на тонну. А рения – вообще почти три грамма!

– И что? – с подозрением в голосе спросил капитан.

– И то: если на «Титове» нам подвезут кое-какое оборудование – списочек я составила – то мы окупим все затраты на наше возвращение домой примерно за год. Вместо того, чтобы просто ждать детского корабля, мы накопаем денежек столько…

– Ир, а кто об этом знает на Земле? – с тревогой в голосе попытался уточнить капитан Голубев.

– Про драгметаллы пока никто, это тебе решать кому говорить, ты же у нас капитан. Я хоть и баба, но все же не совсем дура, так что академика получила только за раскрытие истории Нюкты и подтверждение старых теорий о происхождении планет. А на Земле… насколько я знаю, дома тоже есть не дура, то есть совсем не дура: я Киру имею в виду. У тебя есть с ней конфиденциальный канал связи?

– Есть.

– Тогда вот еще что сообщи: когда лед растает, океан опустится больше чем на сто метров.

– Это срочно?

– Дослушай: на экваторе нашего яйца, то есть там, где в прежние времена проходил терминатор, лава стекала в темноту и тогдашний холод. И там же застывала. А когда океан опустится, то над водой поднимется кольцо островов, невысоко, но поднимется. И вот на этих островах – которые слоем изподсолнечных камней не засыпаны – по расчетам концентрации этих драгметаллов составят уже десятые доли процента, если не проценты. Мы пока ручками проверить это не сможем, но если на «Титове» привезут что-то для небольшой геологической экспедиции на три тысячи километров по суровой ледяной пустыне…

– Понял. Спрашивать, кто в Корее не дурак… – Женя оглянулся на притихших жен, сидящих рядом с ним.

– Не надо спрашивать, – согласился Бао Лин. – Русское правительство само решит, как наша республика сможет помочь в таком проекте. Русское правительство всегда думает о друзьях… правильно.

– А как насчет Германии? Есть у вас там не дура?

– Моя жена, – ответил Вальтер не раздумывая.

– Первая или вторая?

– Нынешняя. Моя пра-прабабка говорила, что германское правительство всегда готово продать хоть Германию, хоть родную бабушку ради блага оккупантов, так что оставим это знание одной лишь супруге моей. Мы с ней без продажи родины и родни все устроим: попозже частным образом закажем еще один «Гагарин», я закуплю у старых приятелей десяток анодов по левым каналам, поставлю на него двигатель с «Гагарина» нашего – и мы потихоньку начнем таскать отсюда контрабанду в Китай. Как думаешь, нам на жизнь такого бизнеса хватит? – и Вальтер с улыбкой посмотрел на Лену. Та лишь рассмеялась, и на этом обсуждение закончилось.

Спустя три недели Камилл принес капитану флешку:

– Тут какое-то сообщение «только для капитана», насколько я понимаю, ключ есть только у тебя. Сейчас в первом куполе никого нет, а я прослежу чтобы и не было пока ты не скажешь. Судя по размеру, тут сообщение на несколько часов, тебе еду принести?

– Еда – это хорошо, но меня жены только что накормили. А проголодаюсь – так кто мне запретит поставить всё на паузу и придти сюда пожрать? Никто… – задумчиво произнес капитан Голубев и пошел надевать скафандр. Задумчивость его объяснялась просто: сообщения с таким грифом считались «критическими» и, насколько Женька помнил из прошлых инструктажей, их должны были присылать именно в самых критических ситуациях. Например, если начнется война и кораблю будет нужно всё бросив немедленно отправиться уничтожать врага. Вот только кого уничтожать в двух с лишним годах пути от родного дома?

В первом куполе стоял крошечный «домик», именуемый «домом Ниф-Нифа». Потому что выстроен он был главным образом из соломы. Это Мин Джи его выстроила, аккуратно разрезая соломинки вдоль, отпаривая их, разглаживая и сплетая из полученного материала небольшие циновки. Очень медитативное занятие, беременных женщин оно успокаивало – а когда циновок стало много, она и придумала сделать из них «хижину для душевного расслабления». Хорошая получилась хижина: поднимешь занавесочку на окне – а там всякая зелень вокруг…

А если за ростом травы наблюдать надоест, то можно включить экран и посмотреть какое-нибудь кино: кореянки прихватили на станцию чуть ли не сотню своих сериалов. Но если в комп воткнуть флешку с записью и ключ (который, по уверениям службы безопасности, в принципе было невозможно подделать), то можно и совсем другое кино посмотреть.

Женя флешку воткнул, вставил ключ и уставился в экран. На котором сначала показалась заставка с предупреждением о страшных карах тем, кто дальнейшее будет смотреть не имея на то специального допуска, а затем в глубине экрана возникла хорошо знакомая фигура. Фигура Президента России…

Часть 5. Дублеры. Глава 1

«Работай старательно по восемь часов в день — выбьешься в начальство и получишь возможность работать по двенадцать часов в день», говорил известный американский поэт Роберт Ли Фрост. Но, как показывает более поздняя практика, он изрядно ошибался, забыв добавить «причем без выходных и праздников». Собственно, по этой самой причине Кира почти две недели не могла прочитать присланное ей Женькой Голубевым информацию: все же читать шифрованные сообщения в командировках, тем более в командировках зарубежных, считалось не совсем приличным делом, за чем особо следила служба… международного этикета, да. А когда она вернулась из довольно внезапной командировки в Корею, сначала прочла очень короткое сообщение, ведь то, давнее, судя по размерам, было на несколько часов, а в последнем могло быть что-то очень срочное.

Могло быть, но не было: капитан Голубев задал директору Института лишь один вопрос: когда и насколько полно Кира передала ранее присланную информацию президенту. Чтобы не держать парня в неведении, она тут же ответила «а я его еще сама не слушала»: ближайший сеанс связи должен был состояться всего через двадцать минут. Ну а после этого, все же махнув рукой на все прочие дела, закрылась в кабинете и включила систему расшифровки. А через два с половиной часа она, на все срочные дела уже просто плюнув, отправилась в Кремль…

А срочных дел навалилось очень много. Две недели назад корейцы (северные), несмотря на то, что корабль «Герман Титов» был практически достроен, предложили его существенно переделать. Даже не то, чтобы совсем переделать, а изрядно его «дополнить». После того как институт достроил и собрал на орбите все модули корейской орбитальной станции, они – уже своими силами – изготовили и запустили еще одну, точно такую же. А теперь предлагали прицепить к «Титову» обе своих станции, причем с новенькими двигателями: их для этой цели закупили у немцев, причем закупили уже корейцы южные. Почему-то из­-за Нюкты между двумя Кореями возникло некоторое (хотя и довольно ограниченное) сотрудничество, и не только в плане добычи цезия. Для орбитальной станции южане уже сделали собственную «корейскую» СОЖ, кучу различных приборов изготовили. И даже приступили к совместному производству космических ракет, представлявших собой сильно проапгрейженные версии «Енисея». Южане делали для ракеты криогенные баки (в чем вообще в мире не было им равных), северяне – производили всю систему управления и занимались сборкой готовых ракет. Правда, двигатели им поставлял Самарский завод, поскольку в Кореях никто таких сделать не мог. А когда возникла идея «прицепиться» к «Титову», южане все деньги, не пригодившиеся для приобретения цезия, потратили на два «калийных» двигателя.

Откровенно говоря, Кира считала эту затею более чем рискованной. И вовсе не потому, что корейские станции были хуже сделанного в России корабля. А потому что для этих немецких двигателей были нужны совершенно русские атомные станции – и никто не гарантировал, что корейцы их получат. Но вот в рамках «совместного межпланетного корабля шанс появлялся. Этот вопрос Кира тоже собиралась поставить перед президентом, но лишь после того, как сообщит ему о «драгметаллах».

Однако Кира отнюдь не была единственным человеком, заботящейся о нуждах попавших в… нет, не в беду, а в не самую приятную ситуацию людях. В той же Самаре тоже люди очень серьезно думали, чем можно помочь, да и в других городах (и предприятиях) тоже. Так что в кабинете президента Кира была встречена простым вопросом:

– Вы по поводу идеи «Прогрессовцев»? Откровенно говоря, меня больше всего интересует, насколько реальными видятся вам обозначенные ими сроки?

– Я вообще-то об их идеях пока ничего не слышала, у меня важное сообщение от Голубева.

– Шустрый молодой человек, я вообще-то просил его ответить в течение месяца.

– Так. В смысле понятно: мы вообще о разных вещах сейчас говорим. И так как моя информация будет очень краткой, я её и изложу первой. То, что Нюкта не из Солнечной системы, вам, вероятно, уже известно.

– Да.

– Но неизвестно, поскольку Голубев сообщил лишь мне пока, что там добывать сотни, тысячи тонн рутения, рения и даже осмия не сложнее, чем у нас в Норильске добывать никель. Зачем нужен осмий, я пока не знаю, а вот рутений – это снижение веса носителей или самолетов процентов на десять, рений – повышение температуры реактивных двигателей на десятки процентов, то есть повышение их тяги или снижение веса и габаритов… если нужно, я завтра к утру подготовлю докладную записку по авиакосмическим технологиям.

– Спасибо, ваша информация очень кстати. Вы даже не представляете, насколько она кстати! Впрочем, информацию на информацию: «Прогресс» предложил на корабли класса «Титов» ставить реактивный разгонный блок, обеспечивающий прирост скорости в тридцать с чем-то километров в секунду. На химических ракетах, а когда разгонщик сожжет все топливо, он отделится и вернется назад к Земле на электрореактивном двигателе. Разгоняться он будет чуть больше часа, а возвращаться больше полугода, но с таким разгонным блоком окна для отправки экспедиций к Нюкте будут составлять примерно десять месяцев в каждом периоде из четырнадцати…

– И время полета сократится… но я еще не видела их предложений, поэтому никаких оценок пока дать не в состоянии.

– Но сама по себе идея чего-то стоит или…

– Идея неплоха, но вот во что этот разгонщик обойдется…

– В свете вашей… в свете информации Голубева можно предположить, что любые вменяемые средства довольно быстро окупятся. И тем более окупится, что КБ Лавочкина предложило практически готовый проект корабля-автомата для полетов к Нюкте и обратно. Беспилотных, чисто грузовых – а вы говорите, что грузов, которые окупят даже пилотируемый полет, ожидается довольно много. Кстати, а с корейцами как прошли переговоры?

– Довольно интересно, и мне кажется, плодотворно. Южане обещают за три месяца изготовить и поднять стыковочные модули, по нашим уже общим прикидкам можно будет отправить к Нюкте только в экспедиции по исследованию планеты порядка ста восьмидесяти человек. Людей можно поднять на "Курьерах", у "Титова" два стыковочных узла для них… Правда, корейцам, если мы примем их предложения, предполагается предоставить сорок пять мест.

– В том числе и южанам, я правильно понимаю?

– Тридцать северянам, пятнадцать южанам, но персональный состав будет определяться именно северянами. И они готовы нести ответственность за южных коллег. Это их единственное условие, и нам, если мы согласимся с включением корейских космонавтов и модулей, придется принять это как неизбежность.

– Когда они ожидают наш ответ?

– Когда ответим, тогда и ожидают. Но окно для «Титова» откроется уже через пять месяцев… на три месяца, если их предложение не принимаем и на четыре, если принимаем: их станции вдвое легче «Титова» при той же тяге моторов…

– И окно растянется еще на полгода если «Прогресс» успеет собрать разгонщик. То есть времени у нас практически нет… давайте запланируем на следующую неделю совещание всех причастных и заинтересованных, в Роскосмосе соберитесь, все детально обсудите, потом мне доложите. Вас я назначаю ответственной за всю программу: никто другой не погружен так глубоко в тематику, так что пока иных вариантов не видно, и ваш институт должен стать головным. Через него пойдет и все финансирование, а кому сколько – это уж вы сами решайте. Только финансирование «Прогресса» по разгонному модулю пойдет мимо вас, напрямую из президентского фонда, ну а все остальное будет вашей заботой, вы уж извините.

Совещание по программе состоялось через неделю, только не в Москве, а в институте: Кира закономерно решила, что раз институт – головной, то и вся деятельность по программе должна сосредоточиться именно в нем. Собравшиеся Главные конструктора вопросы все обсудили, назначили «виноватых в невыполнении программы в срок», подробно расписали задачи каждому участнику. Причем не только российскому: президент выдал некоторые «дополнительные вводные», так что на совещании присутствовали и корейцы. Не «космонавты», а «электронщики»: теперь к Нюкте нужно было доставить и их «изделие». Не очень тяжелое, но довольно громоздкое.

И тут выяснилось «главное достоинство» предложенной в свое время Голубевым конструкции: было очень просто добавить к уже готовому кораблю пару секций для размещения таких дополнительных грузов. Понятно, что при этом корабль становился тяжелее, понятно, что от этого время каждого рейса увеличивается – если не придумать еще чего-то, это время сокращающее. Но, хотя «чего-то» придумали прямо во время совещаний, всем было ясно, что на воплощение идеи «в железе» времени до старта «Титова» не хватит.

– Теоретически мы можем уменьшить массу каждой секции килограмм на триста, – заметила Надя, когда Кира после совещания пришла «раздавать задания» в свой старый отдел. – Но это уже в следующем изделии, так что…

– А практически ­– Пермь же будет делать баки для разгонщика? – решил уточнить Володя.

– Не будет, – разочаровала его Кира, – они просто готовые баки берут, которые еще для «Байкалов» делались. У них этих баков аж на три разгонщика в запасе имеется. К тому же для новых сплавов нам никто полтонны редких металлов не даст… пока не даст.

– Ну динамику баков я тоже посчитать успела, – снова в разговор вступила Надя. – У них всяко довольно большой запас по резонансам, так что можно каждый бак удлинить на полтора метра… но это тоже не сейчас.

– А мысль, между прочим, интересная, – вмешалась Вера, – и если её развить в правильном направлении… Надя, солнышко, а посчитай-ка ты динамику сборки, когда на пакет с баками сверху принайтовать еще баки от, скажем, Енисея. Или что там у них мелкого в серии идет.

– Из мелкого в серии только «Пионеры», их баки добавлять вообще смысла нет.

– А «Енисеи», между прочим, корейцы по лицензии уже делают. Может, у них готовыми баками разжиться получится? – подала голос Галя. Вообще-то она была лишь техником, по части механики оболочечных конструкций знала лишь как чертежи выглядят – но внутреннюю периодику института по работе постоянно читала и была в курсе «достижений мировой космонавтики».

– Ну, возьмем «Енисей»… – пробормотала про себя Надя, – по объемам… это дополнительных шесть минут работы маршевых… Вера, считай трубопроводы, я тебе скинула схемы креплений. В принципе, должно получиться, если не на «Титове», то на следующем корабле будет вполне рабочим вариантом.

– Вера, посчитай сегодня, а я поговорю с Лидой, – подвела итог разговору Кира. – Как ни крути, она больше всех нас теперь заинтересована в том, чтобы «Титов» быстрее до Нюкты добрался, а с корейскими ракетостроителями у нее контакты какие-то есть.

– А почему это она больше всех заинтересована? – не удержался от вопроса Володя.

– А потому что… я, наверное из-за всей этой чехарды сказать вам забыла… так вот: Лидия наша Петровна назначена капитаном «Германа Титова» на первом рейсе.

– А что на это сказал Петр Сергеевич? – не удержалась от вопроса Надя.

– А он сказал, что так и быть, согласен, чтобы им родная дочь один рейс покомандовала. Петр Сергеевич тоже полетит, пилотом «Каравеллы». Одним из трех пилотов…

– А вот с этого места поподробнее… если можно, – Володя с неприкрытым любопытством посмотрел на Киру.

Вообще-то считалось, что Космос– это сугубо мирное пространство, даже невзирая на то, что вокруг Земли летало почти два десятка совершенно военных станций. Но это станции, хотя и считались «военными», занимались лишь тем, что обеспечивали специальную связь для тех военных людей, которые все же на поверхности планеты оставались, да еще «внимательно разглядывали» творящееся внизу. Однако случись что…

Вот поэтому «на всякий случай» имелись в России и «очень специальные» военные космические корабли. Как раз «Каравеллы», которые представляли собой «растянутый» вариант «Корвета». Дорогие, довольно тяжелые (в космос их обычно поднимали «Байкалы»), но способные «в трудную минуту» и «за себя постоять», и среди вражеских спутников «провести воспитательную работу». Время от времени «Каравеллы» Роскосмос «выгуливал», доставляя с их помощью небольшие грузы на военные орбитальные станции – но делал это не ради этой самой доставки, а для того, чтобы пилоты «Каравелл» навыки не растеряли.

Вообще-то «потенциальные противники» делали вид, что считают эти корабли всего лишь малоэффективными транспортами – просто потому, что и сами подобный флот имели. И – по негласной договоренности – количество таких кораблей у основных космических держав ограничивалось дюжиной. Всего одной дюжиной – а тут, оказывается, сразу три таких корабля зачем-то отправляются очень далеко…

– Володя, не знай я тебя как облупленного, сдала бы слишком любопытного тебя куда следует. Но так как именно нам все равно придется менять на «Титове» доки, то слушайте сюда: к Нюкте этим рейсом отправляются три «Каравеллы». Потому что они в состоянии опустить на Нюкту семь тонн груза с орбиты и вытащить оттуда обратно на орбиту три с лишним тонны без использования носителя. Пока три, но соседний НИИ где-то месяца через три закончит испытания метанового бустера, с которым «Каравелла» с Нюкты сможет подняться уже с полным грузом. Теперь по докам: «Каравелла» на пять метров длиннее «Корвета», так что доки теперь будут составляться из двух стандартных модулей. Три таких дока будет установлены на «Титове», а раз уж предложения корейцев правительство согласовало, на корейских двух коротких секциях будут стоять по три наших старых дока.

– А как начет электростанций? – поинтересовалась Надя. – Ведь теперь придется всю динамику пересчитывать…

– Уже пересчитали, в Росатоме. Туда «Титов» полетит с четырьмя ТКВ-60 и двумя ТКВ-20. «Двадцатые» по старой схеме крепятся к нашей секции, а для «шестидесятых»… на корейских все равно будут подстыковывать двигательные отсеки, там просто дополнительное силовое кольцо между модулями поставят, их уже наши атомщики изготовили и, по-моему, даже в Корею отправить успели. Так что это, Надь, будет не твоя забота.

– Интересно, а у кого фантазии хватило разнотипные реакторы на корабль ставить? Там же общая динамика…

– Надь, с завтрашнего утра занимаешься исключительно «детским» кораблем, там, мне кажется, с переходным узлом работенки будет как бы не побольше, чем со всем прочим.

– Ага, а вот это уже ты не знаешь! – рассмеялась Надя. – Переходный узел мы решили передать морякам в Северодвинск, причем по их же просьбе. Они предложили решение примитивное, но, похоже, самое оптимальное: детский сад будет вертеться сам по себе, а переход в основной корабль можно будет совершить если колесо остановить только. Или через отдельно вращающийся шлюз, который будет специально раскручиваться перед стыковкой с детским садом. У подводников что-то подобное уже где-то было реализовано, вот они и предложили в программу нашу вписаться.

– Понятно, и сколько они за свой переходник получить?

– Только стоимость титана: у них трудовой коллектив решил, что драть деньги за спасение детей – аморально. То есть они сказали… Я туда как раз летала пока ты по Кореям разгуливала… знаешь, раньше я думала, что про морской загиб это все насочиняли, а теперь убедилась, что моряки на самом деле так разговаривают. Но если перевести на нормальный язык… да, аморально.

– А ты-то чего там делала?

– Расчетчикам помогала. Они очень хорошо считают очень толстостенные конструкции, а вот с тонкостенными оболочками… но народ в целом очень грамотный, так что сработаемся. Хочешь посмотреть, что получается?

– Ох, Наденька… хочу, но не могу. Мне завтра с утра с агрономами общаться, потом со строителями, станкостроителям, металлургами, химиками и черт знает с кем еще. Все больше жалею, что согласилась сесть за баранку этого пылесоса!

– Кира, я тебя знаю не меньше, чем ты меня, – усмехнулся Володя, – и вот что хочу тебе сказать. В свое время Тедди Рузвельт говорил: наилучший руководитель – тот, кто обладает достаточным чутьем, чтобы выбрать подходящих людей, способных выполнить нужную работу, и достаточной сдержанностью, чтобы не путаться у них под ногами, пока они ее выполняют. Я к чему это: наш институт – головной по проекту, ты сейчас – директор института. У тебя штат заместителей, помощников – так раздай им задания, пусть они решают вопросы с агрономами, химиками и строителями. А ты просто им не мешай этим заниматься – и ты знаешь, они всё сделают. Лучше чем ты сделают, просто потому что один человек не в состоянии сделать хорошо всё. Раньше ты отвечала за меня, Надю, Женьку с Лидой – но не мешала, точнее, не вмешивалась в работу пока кто-то из нас не просил тебя помочь. И теперь Женька на Нюкте, Лида полетит его выручать… они сделали свою часть работы сами, но с твоей помощью, или, скорее, под твоим присмотром. А твои нынешние замы и помощники – они такие же люди…

– Спасибо, Володя, ты, конечно, прав. Просто я еще не стала настоящим директором… но ты, все вы мне помогаете им стать. И я вам не буду мешать… помогать мне. Ладно, пошла я… не мешать другим.

Если подходить к вопросу со строго научной точки зрения, то понятие «стартовое окно» при полетах к Нюкте было в некотором смысле оксюмороном: когда планеты вертятся практически в противоположных направлениях, в любом случае сначала нужно было как бы «остановиться», а затем «разогнаться в противоположном направлении». Но так как физически этого сделать было нельзя (при остановке корабль просто упал бы на Солнце) приходилось постепенно поворачивать плоскость орбиты – и вот в процессе поворота этой плоскости одновременно менялись и скорость полета по этой орбите, и эксцентриситет, и куча прочих параметров, причем менялась так, что по завершении маневра корабль можно было поместить практически в любую точку новой орбиты. Конечно, для разных «точек» и время было различным – но различия эти составляли лишь малую часть от времени, требуемого на изменения наклонения орбиты. Не самую малую, но все же терпимую: разница между минимальным и максимальным временем полета после поворота орбиты составляла порядка полугода – это уже для «Титова», с удвоенной (по отношению к массе корабля) тягой маршевых двигателей.

Но так как орбиты Земли и Нюкты были все же не полностью «встречными», иногда немного скорости можно было выиграть, а можно было и проиграть – и вот здесь уже можно было как раз получить месяца три или столько же потерять. И тут уже больше работал фактор «грузоподъемности»: три двигателя в сутки тратили чуть больше полутонны «топлива». Ведь полгода – это почти сто тонн, которые корабль мог привезти куда надо – а мог и не привезти. И вот исходя именно из количества «доставляемого груза» выбиралось время старта, то есть то самое «окно». Потому что притащить нюктянам требовалось очень много всякого – при том, что расчетная «грузоподъемность» обновленного корабля составила чуть меньше двухсот пятидесяти тонн.

Правда, эти тонны считались с учетом того, что «полезным грузом» не считались три «Каравеллы» и БТК – «большой транспортный корабль», как будто специально сделанный для работы с тяжелыми грузами на Нюкте. В свое время возникла было идея сделать «космоплан судного для», и в рамках этой программы был даже изготовлен прототип «космического корабля». Его, конечно, сделали для испытаний в атмосфере, на нем даже теплоизоляции никакой не было – но кто-то прикинул, что простоявший полвека в ангаре прототип в атмосфере Нюкты вряд ли нагреется хотя бы до трехсот градусов, а перевезти он сможет до полусотни тонн разных грузов – и тридцатитонный «самолет» прицепили к «Титову». Довеском к нему были две метановых ракеты, которые позволили бы БТК подняться с Нюкты на орбиту – а это еще почти десять тонн…

И, конечно же, никто «грузом» не считал сразу четыре корабля «Сейпьё», эти странные детища завода в Перми, изготовившего корейцам корпуса «по старинной технологии», самарского «Прогресса», снабдившего корабли двигателями и северокорейского Института космонавтики, запихнувшего в корабли все необходимое для того, чтобы корабли из жестяных коробок с мотором стали все же именно кораблями. Причем кораблями, которые уже не требовалось «доработать напильником» чтобы они могли взлететь с Нюкты – а «странными» они были лишь потому, что в совершенно корейском все же корабле все надписи делались на русском языке…

А вот за «оставшиеся тонны» народ боролся изо всех сил. Потому что членам новой экспедиции нужно было обеспечить хотя бы средства для выживания на планете, по крайней мере до приходе следующего корабля обеспечить. А это в первую очередь еда… не только еда, конечно, но без еды люди почему-то не могут жить и уж тем более работать. А захватить с собой еды на сто восемьдесят человек на несколько лет – дело совершенно бесперспективное.

Нюктяне себе определенную «продовольственную помощь из местных ресурсов» организовали. Но именно «помощь»: из «массовых продуктов сельского хозяйства» они смогли обеспечить себя лишь пшеницей. Ну и в некоторой степени мясом (и яйцами), в которые силами морских свинок и кур перерабатывалась та же пшеница. В очень некоторой степени: хотя Андрей Назаренко со своих фитотронов собирал по центнеру зерна с квадратного метра, «метров» этих было слишком мало. Просто потому, что для аэропонных фитоторонов ему не хватало не то что автоматики, но даже подходящих осветительных ламп.

Лампы, конечно, привезти несложно: они довольно легкие. И еще фигову тучу всяких мелочей тоже можно привезти – но все «мелочи» привезти нельзя просто потому, что уж слишком их много набирается. Проще на Нюкту доставить средства производства таких мелочей на месте – но станки как правило гораздо тяжелее того, что на них делается…

Впрочем, изрядную часть веса тех же станков составляют всякие станины, моторы, провода – которые вообще-то уже можно изготовить непосредственно на Нюкте, так что десятки предприятий и институтов на Земле занимались тем, что «конструировали» будущую нюктянскую промышленность. Прикидывая, какие тяжелые компоненты оборудования можно сделать там прямо сейчас, а какие – чуть попозже, когда какие-то станки, на которых недостающее можно изготовить, уже будут сделаны нюктянами на базе привезенных деталей…

Но промышленность хороша, когда есть потребители ее продукции – а они будут лишь в случае, если эти потребители не вымрут с голоду. Для этого их нужно было кормить уже продукцией сельского хозяйства – но и накопленный нюктянами опыт и наземные «эксперименты» показывали, что «традиционное космическое сельское хозяйство» на базе аэропонных или гидропонных технологий очень быстро деградирует без постоянной и довольно мощной подпитки с Земли. А чтобы обеспечить людям питание «сбалансированное» и не просто съедобное, но и хотя бы в первом приближении вкусное, требовалось кое-что выращивать с использованием технологий, традиционных для Земли. То есть в земле растения растить – а для этого требовалось…

Кира как никто другой в России осознавала важность и в то же время сложность составления докладов для руководства государства: ведь именно из-за «некорректно составленного и криво понятого» отчета появился сначала «Гагарин», а потом и нынешняя вынужденная колония на очень далекой планете. Поэтому она в очередной раз собрала «совещание всех причастных» – чтобы окончательно «отшлифовать формулировки». Отдельной проблемой было то, что довольно значительная часть стоящих перед институтом задач была неизвестна не только смежникам, но и почти всем сотрудникам института. То есть сами-то задачи были известны, а вот цели их решения приходилось «обосновывать» довольно «расплывчато»…

Одно её сильно радовало: научный люд к решению всех задач подходил с огромным энтузиазмом, поскольку материально-техническое обеспечения «чистой науки» позволяло вовсю развернуться очень многим научным (все же больше научно-прикладным) направлениям. Не сразу, но все же в обозримом будущем, а некоторые отрасли науки просто «возникали из ничего». Уже возникали – но руководству было необходимо все же предоставлять информацию максимально корректно, хотя бы для того, чтобы оно, руководство, могло заранее спланировать предстоящие затраты…

– Вот тут, в сорока двух километрах от существующей базы, имеется очень подходящая для развертывания производственной площадки группа кратеров. И если в кратере, обозначенном на карте цифрой «шесть», поставить два модуля электростанции, то будет относительно нетрудно протянуть трубопроводы отопления к кратерам «два» и «семь». Исходя из предположения, что уже к концу текущего года, нюктянского года имеется в виду, температуры на поверхности будут околонулевые… – проговаривал свою часть доклада какой-то спец из института капитального строительства.

– Вот здесь замечание! – в обсуждение вступил директор института планетологии из Академии наук, – околонулевыми будут лишь дневные температурные максимумы, а средняя температура будет в районе минус двадцати-тридцати. Я думаю, формулировку нужно поправить.

– Хорошо, замечание учтем, хотя здесь не об этом говорится. Итак, исходя из предположения, что температуры на поверхности будут… в пределах допустимого эксплуатационного диапазона для поликарбоната, именно поликарбонат можно будет использовать для сооружения купола, и в таком случае оказывается достижимыми сроки возведения купола над кратером «семь» за девять месяцев, а для кратера «два» – за год. Земной год, я здесь уже в земных единицах все указываю… к вечеру наш отдел формулировки отшлифует для предотвращения ложных интерпретаций. Ну так вот, продолжу. Однако мы считаем, что предпочтение следует отдать стройке на кратере «два», поскольку перекрытие площадки диаметром в два километра сто восемьдесят метров обеспечит в единицу времени почти двадцатипроцентное увеличение потенциальных посевных площадей…

Кира выступления многочисленных специалистов практически не слушала: она с огромным интересом наблюдала за реакцией сидящих рядом с ней (и специально на совещание приглашенных) Лиды Майоровой и Мин Йунг Дунга. Это были люди «более чем причастные», но в подобные детали вообще не посвященные – так что для Киры было важно разобраться, как неспециалисты воспримут финальный доклад. И реакция космонавтов её радовала, по крайней мере никто к ней с вопросами не обращался даже после прямого приказа «все, что непонятно, сразу у меня уточнять».

А именно «финальным» готовящийся доклад был потому, что запуск «Титова» к Нюкте должен был состояться всего через две недели.

Глава 2

«Опыт учит нас, что случается всегда неожиданное», говорила Элеонора Рузвельт – а она-то это точно знала: у жены единственного американского трижды президента в жизни случалось очень многое. Наверняка что-то подобное кто-то говорил и до неё, многие говорили (причем без ссылки на «автора») то же самое и после – но нюктяне, более чем убедившиеся на собственном опыте в правоте этих слов, любую неожиданность давно уже воспринимали как должное. Хотя и реагировали на все неожиданности тоже неожиданным образом.

Вообще-то детище КБ Лавочкина изначально считалось совершенно автоматическим кораблем, причем его даже «новой конструкцией» назвать было сложно: по сути дела к грузовому модулю-складу стандартной «военной» станции пристыковали новый двигательный модуль с двумя реакторами. Но даже на чисто «грузовом» модуле имелась и секция, в которой в случае острой нужды до десяти человек могли бы переместиться с земной на лунную орбиту или обратно, а на каждой военной станции экипаж – так же в случае острой нужды – мог проработать минимум год в полностью автономном полете.

На «Прогрессе» специалисты тоже не стали сочинять что-то «новое и прогрессивное»: объединив в пакет шесть опять-таки стандартных комплектов топливных баков от тяжелых межорбитальных буксиров они присоединили к ним три комплекта маршевых двигателей и «привязали сбоку» калиевый электрореактивный двигатель с отдельной электростанцией ТКВ-20. Понятно, что для запуска этой конструкции (точнее, для заправки всех баков топливом) требовалось уже шесть пусков «Вулканов» – так что новый межорбитальный грузовик от всего ранее разработанного и в работе неоднократно проверенного отличался лишь «ценой пуска». Очень большой ценой, ведь один пуск «Вулкана» обходился под шестьдесят миллионов рублей. К тому же для отправки на Нюкту в него и грузов очень недешевых загрузили немало…

Ну а так как единственным «принципиально новым» элементом этой конструкции были новенькие маршевые моторы, расчеты показали, что самым критическим (и подверженным наиболее вероятным поломкам) на корабле является автоматика смены анодов. Хотя бы потому, что автоматику эту делал институт, никогда ранее с космосом не сталкивающийся. И вот если этот автомат что-то напортачит, то очень немаленькие деньги окажутся выкинутыми в бездонные просторы космоса – а денег было все же жалко. Ну, еще жальче было бы потерять очень дорогую и вообще уникальную аппаратуру, изготовленную для Нюкты – так что после ряда совещаний «было признано целесообразным» первый грузовик к Нюкте отправить все же в «частично пилотируемом» варианте.

«Частично» означало лишь то, что большую часть времени этот экипаж будет вообще ничего не делать – точно так же, как и экипажи всех именно военных станций. Даже еще меньше: с орбитальных станций можно было хотя бы на Землю смотреть вооруженным взглядом или пролетающие рядом спутники считать – но военных космонавтов и тренировали так, чтобы ничегонеделанье не выводило их из себя. Так что шестеро молодых ребят заняли места в жилом отсеке «Тихомирова» и в нужный момент покинули земную орбиту.

Покинули довольно надолго, ведь даже с учетом того, что «грузовик» имел полную массу около восьмисот тонн (в полтора раза меньше, чем стартовая масса «Титова» без «довесков»), путь в один конец должен был занять чуть больше восемнадцати месяцев. А на сколько времени придется застрять возле Нюкты, сейчас вообще никто предсказать не мог: калия было погружено лишь в расчете на «дорогу туда», а как скоро на Нюкте сумеют накопить металла на «дорогу обратно», было совершенно непонятно. Но когда-то ведь смогут, да и «там» можно будет все же не болтаться на орбите: кроме почти четырехсот тонн «полезного груза» «Тихонравов» тащил с собой и доработанную для полетов у Нюкты версию «Корвета».

И вот новость о том, что к Нюкте прибудет шестеро совершенно новых людей, оказалась для экипажа «Гагарина» очень неожиданной. Тем более неожиданной, что никто из них особой пользы в этом не видел: большую часть грузов, которые тащил к Нюкте «Тихонравов», они использовать до прилете «Титова» возможности не имели, просто потому что не было еще там корабля, способного эти грузы с орбиты спустить.

– Интересно, а зачем вообще этот грузовик они запустили? – поинтересовалась у капитана врач Казарина. Конечно, вопрос этот был совершенно риторическим…

– Я думаю, что у военных для этого нашлось две причины. Первая – это проверить, как их экипажи поведут себя в действительно автономном полете, ну и все оборудование, якобы для полной автономки и сделанное. А вторая – застолбить позицию грузоперевозчика.

– Им что, правительство мало средств выделяет?

– Нет, но официально корабль-то военный, к ним по всем международным договорам чужих близко не подпускают и они не должны перед международными агентствами отчитываться и производимых операциях. Так что если грузы с Нюкты будут таскать вояки, то еще очень долго никто на Земле не узнает, что рутений – это не редчайший металл, а очень полезный и недорогой конструкционный материал.

– Ага, как же!

– Корейцы знают уже, конечно, я северных в виду имею. А вот немцы – точно не знают. Вальтер меня особо просил никому в Германии об этом не сообщать.

– Странно.

– Твой муж, между прочим, не такой уж и простофиля, как ты думаешь. Он, между прочим, позаботился и о будущем своей семьи: всерьез договорился, что ему оплатят заказанные за его счет движки, которые уже поставили на стартовые ускорители, привезенным с Нюкты рутением, причем по себестоимости – а потом он этот рутений продаст Сименсу, уже по рыночной цене. Так что и вы, и дети ваши, и внуки вообще ни в чем нуждаться не будут. Но, сама понимаешь, этот план сработает только если там никто о наших запасах знать не будет.

– Логично, я бы до такого не додумалась.

– И я об этом же.

– Но ведь и о том, что отсюда повезет хотя бы «Титов», тоже можно никому не говорить.

– Можно, но воякам важно быть впереди всех. Кстати, для «детского» корабля модуль с искусственной гравитацией вояки теперь делают: им сама идея понравилась, даже если не вспоминать о финансировании проекта. Они хотят и новые исследовательские станции, которые хотя бы к спутникам Юпитера и Сатурна отправятся, тоже себе забрать – ну а к ним и транспорты обеспечить. Тот же «Тихонравов» способен в сезон до орбиты Юпитера добраться практически за четыре месяца…

– Интересно, а много ли идиотов найдется туда лететь? Лично я после возвращения уже никуда и никогда не полечу, и даже на самолетах летать не буду.

– Идиотов всегда много. А если ты посмотришься в зеркало, или я посмотрюсь… кто мне рассказывал про невероятные приключения и говорил, что лучше добровольно и на полтора года? А тех же ребятишек на «Тихонравова» тоже никто пинками не загонял.

– Кстати, о ребятишках. Селить-то мы их где будем? Я грузовую ведомость посмотрела, у них никаких средств для выживания у нас на поверхности с собой нет.

– Шесть человек всего, уж как-нибудь расселим. И даже не как-нибудь, а с удобствами: на полтора-то года мы небось не один новый купол поставим. А даже если и не поставим, то в третьем им избушку выстроим.

– Опять соломенную?

– Из коробок, в которых они продукты тащат.

– Ну разве что… стоп, а детский сад тогда где будет?

– Значит построим еще один купол, времени хватит. Слава долизал автоматику на установке выделения кварца из оливина, теперь стекла сделаем сколько захотим.

– Сделать-то всё можно, вот только где взять для этого лишние руки?

Вот чего-чего, а лишних рук на Нюкте вообще не было. Особенно их не было с учетом того, что с Земли прислали кучу чертежей различного тяжелого железа, которое очень понадобится после того, как корабли доставят множество деталей от разных станков и прочего оборудования. Конечно, до прибытия даже самого первого грузовика оставалось заметно больше года, но когда силы ограничены, то этих сил для изготовления всего нужного в срок становится крайне недостаточно. И сил, и средств – причем средств, главным образом материальных, больше всего не хватало.

Казалось бы: вокруг просто горы железа, никеля… тот же оливин – это на четверть железо, на четверть магний, а остальное песок, но поди все это достань! То есть в случае оливина целью добычи был как раз кварц, нужный для изготовления стекла, но железо или магний тоже в дело сгодятся. И сгаживались, но столько калорий приходилось на превращение оливина в что-то полезное тратить! Причем калорий в прямом смысле, то есть в смысле энергии – а вот с ней все было…

С энергией было «в принципе терпимо»: люди не мерзли, растения росли, лампочки в фитотронах вовремя зажигались и гасли и даже насосы аэропонных установок разбрызгивали нужные растворы строго по расписанию. И после этих совершенно безальтернативных затрат всю оставшуюся энергию направляли в «промышленность». И все двадцать мегаватт атомного электричества, и уже почти девять мегаватт электричества ветрового – а в результате за сутки (семнадцатичасовые нюктянские) вся промышленность выдавала примерно два с половиной центнера магния, тонны полторы того, что нюктяне гордо именовали «сталью», чуть больше десяти квадратных метров стекла – и, практически, на этом список промпродукции заканчивался. Список «крупнотоннажной» продукции заканчивался, потому что еще много всяких мелочей производилось, и даже не совсем «мелочей» вроде того же керосина, литых блоков из оливина, из которых собирались стены и «полы» в строящихся куполах, разного прочего всего – но производством всего этого занимались лишь восемь человек. А остальные – «простаивали в ожидании поставок сырья». То есть тоже не простаивали, а выполняли всякие работы научные – в полном соответствии с присланными с Земли планами и программами, а половина женщин вдобавок еще и «вели домашнее хозяйство». Что тоже времени занимало немало – однако народ-то всяко должен быть сыт, одет и приласкан. Последнее – это главным образом к детям относилось, которых стало уже пятеро. А ведь скоро их станет еще больше – и у Женьки просто голова кругом шла, когда он в очередной раз прикидывал, что для детей требуется создать срочно, а с чем можно еще немного подождать…

Ну а так как заботы «о прокорме» занимали практически все его время, свободное от изготовления различных металлоконструкций, для его стало большой неожиданностью сообщение Яны о том, что «купол готов, а вот грунт в него даже завозить еще не начали».

Вообще-то четвертый (на этот раз пятидесятиметровый) купол планировалось выстроить как раз к прилету «Тихонравова» – просто потому, что раньше не было возможности наделать требуемого количества стекла. Но Яна решила сделать иначе, и стекло использовала («пока») лишь в наружной части стеклопакета, а еще два (только два вместо трех) слоя сделала из полиэтилентерефталата. Химия в его производстве была «относительно несложная», титана для изготовления химических реакторов хватило («а если у нас будет купол, то жить в титановой бочке вовсе не обязательно!»), этилен из сажи и водорода вообще делался в достатке – так почему бы и нет?

Производство ПЭТ наладила Катя (после получения с Земли очень подробных инструкций), причем не столько для «прямой пользы», сколько для того, чтобы «не загрязнять окружающую действительность»: реакторы Сабатье теперь работали главным образом для получения кислорода, а выкидывать сажу было просто нецелесообразно. Правда идею строить следующий купол целиком пластиковым отвергли и земляне, и Ирина: ветер с мелким песком мог довольно быстро разрушить пластиковую оболочку. Стеклянную он тоже разрушал, но гораздо медленнее…

Так что «новая жилплощадь» вроде и появилась досрочно, а вот использовать ее по назначению было пока нельзя. То есть жить-то под куполом было уже можно – однако комфорта не хватало, и по этому поводу у Жени состоялся обстоятельный разговор с Андреем:

– Ну что нам скажет наука агрономия?

– Наука агрономия скажет, что было бы очень неплохо с агрономами поговорить до того, как купол строить начали. Я же говорил, что купол лучше строить так, чтобы слой грунта был метра четыре-пять, а не два с небольшим…

– Уговорил, прикажу все срочно к завтрему переделать… но как насчет прям щяз?

– А прям щяз… Настя сказала, что среди камней овердофига анорита, так что если его перемолоть в песок, то в качестве основы… твоя старшая жена сказала, что калия в нем почти пять процентов, так что урожаи хоть свеклы, хоть бананов такой грунт нам надолго обеспечит.

– Особенно бананы радуют, где бы только рассаду взять?

– С фосфором вообще проблем нет, азот…

– А этого… анорита, у нас сколько? Там же почти пять тысяч кубов насыпать нужно.

– Даже в море лезть не придется: после того, как мы выгребли метеориты железные, в осыпи у западного обрыва нужных камней не меньше половины. В смысле, это я только на поверхности имею в виду, наш робот-сборщик… нет, все равно нужно будет какую-то селекцию ручками производить. Ладно, понял, займусь этим. А ты Вальтеру скажи, пусть сделает форму для нашего пластавтомата, ПЭТ-коробки литров на десять наштамповать надо. Пока камни перемалываются, я в них посажу всякую травку, пусть органика у нас нарастает.

– И какую же ты собираешься травку сажать? Я просто из интереса, без подвоха спрашиваю: кроме пшеницы у нас разве что-то еще есть?

– Избытка травок у нас, сам знаешь, нет, так что я поставлю пока небольшие аквариумы, посажу там траву водяную, ну, которая в аквариумах с гурами у твоих жен росла.

– И самих рыб посади, пусть растут для разнообразия диеты нашей.

– Я с ними уже много раз на эту тему говорил. Чтобы рыбки выросли до кулинарных кондиций нужны аквариумы литров на пятьсот. Так что… слушай, а если в куполе еще и прудик сделать, метров на десять? В нем рыбы больше моей ладони вырастут.

– А меня-то ты чего спрашиваешь? Если считаешь, что нужно – делай. Только ты мне вот что скажи: ну, вырастет эта водоросль, соломки еще добавим, сложим все в компостную кучу – а органика эта у нас перегниет? В смысле, микробы нужные у нас есть? Я где-то когда-то читал, или мне бабушка говорила, что для правильного перегноя еще и червяки разные нужны…

– Правильно тебе бабушка говорила, но с червяками у нас пока никак. В криогенке хранятся мухи какие-то, личинки которых ту же работу, что и червяки, выполняют, но их мы выпускать не можем: они за пару месяцев уже и нас сожрут. А червяков, простых, дождевых, нам уже везут – но пока обойдемся и микробами. Маринка моя сейчас потихоньку выращивает инфузорий с дафниями, но если строить прудик, то корма рыбам потребуется много больше, так что ты на это дело и Сашу отряди. Работа эта спокойная но нетрудная, зато когда их дети уже подрастут – им уже и рыбка будет.

– А чтобы нас мухи не сожрали, что нужно?

– Ты меня спрашиваешь? На Земле только в России этим сейчас два института занимается, в каждой Корее тоже по институту работает. Вальтер говорил как-то, что тот же вопрос для марсианской программы решает объединенный институт, специально под это организованный Германией, Францией, Италией и еще несколькими странами – и они пока не придумали. Но если тебе интересно мое мнение, то я думаю, что для сбалансированной экосистемы нам потребуется купол… несколько куполов, друг с другом соединенных, общей площадью минимум километров под сто.

– Понятно, жрите, граждане, свою манную кашку и не выпендривайтесь…

– Эх, Женька, знал бы ты, как мне хочется манной кашки, такой, какой меня мать кормила в детстве! Мне даже иногда сны снятся, как я эту кашу себе в тарелку накладываю, но кто-то мешает ее съесть…

– А тебе Марина по утрам её не докладывает?

– Так на молоке…

– На молоке все бы ее жрали… На «Тихонравове», кстати, нам тонну сухого молока везут.

– Я в курсе, но молоко – это только детям. Так что пока потерпим.

– Потерпим. Я вот думаю: а может на грузовике свалить уже отсюда? У них на разгрузку два месяца отведено, даже меньше, калия для моторов мы уже достаточно им добыли, а там всего полтора года – и уже дома!

– Два с половиной, они же без ускорителей отсюда стартуют.

– С ускорителями, метан с кислородом мы им тоже заготовили. Но ты не волнуйся, это я так, мечтаю, примерно как ты про кашу. А теперь вернемся к нашим баранам: чтобы подготовить грунт, кто тебе нужен будет? Ты мне распиши все подробно, чтобы у меня были веские доводы объяснить, почему я не смогу тебе это выделить…

Вообще-то биология – сама по себе наука интересная. А биология прикладная – вообще сказочная. В особенности, если её «правильно применить». Джи Мин и Мин Джи, которым Женя рассказал о Андреевых мечтах, что-то долго считали, затем полезли в криокамеру, что-то там проверили. Ну а потом дружно отправились «строить прудик». Причем прудик этот они начали строить вовсе не такой, какой предложил Андрей, а занимающий почти половину площади нового купола. И объяснили они свою затею очень просто:

– Землю на весь купол мы бы года полтора таскали, а сейчас и за полгода справимся – тем более, что все равно там выращивать особо нечего. А вот в воде у нас будут расти рыбки, а в куполе у нас будут птички.

– Какие птички?

– Пока не знаю, – ответила Джи Мин, – на «Титове» каких-то везут. То есть везут почти два десятка разных, так что выберем какие нам больше понравятся. Наверное славки-черноголовки, они в неволе хорошо живут и размножаются, да и комаров влет неплохо ловят.

– А где мы им возьмем комаров?

– Так чтобы рыбки хорошо росли мы комариков и разведем. Рыбкам – мотыль, птичкам – комарики. Мы же именно для этого такую систему бассейнов и придумали: в большом рыбы будут, а в двух мелких как раз мотыль. Точнее, в одном мотыль, а в другом будет трубочник.

– А без мотыля можно обойтись?

– Мы пока без него и обойдемся потому что у нас комаров еще нет.

– А трубочник разве есть?

– Есть конечно, именно трубочником, причем породистым, из Плещеева вашего озера, мы проводим биоочистку отходов фермы морских свинок. Свинки гадят, трубочник их дерьмо перерабатывает – а на иле, который после всего этого остается, у нас так хорошо морковка растет. Мы просто никому об этом не говорим, а то еще начнут носы воротить от нашего убогого питания.

– Ага, меньше знаешь… но ты зря волнуешься: все же в курсе, что шампиньоны просто на навозе выращивают – и никто морды от шампиньонов у нас ворочать не будет.

– Кстати, да. «Тихонравов» и шампиньоны нам везет тоже. А вот с коровками пока у нас неважно. Но, мне кажется, мы и коровок до прихода детского сада успеем увидеть.

– Вот только коровок нам и не хватает. Куда мы их засунем?

– Программа Б-6, установка замкнутого цикла по выращиванию продуктов питания. Всю автоматику на «Тихомирове» тащат уже, ребята с «Титова» установку как раз и выстроят – а там в качестве скотины как раз коровки предусмотрены в качестве одной из опций. Еще и рыбы действительно много будет, так что, думаю, к концу нашей эпопеи жареные гурами будут всего лишь экзотическим блюдом.

– Еще неизвестно, успеют ли эти ребята установку вовремя выстроить, – возразила Мин Джи, – я тоже планы этой экспедиции смотрела, и там они столько всякого напланировали! А оборудования нужного еще у них не будет.

– Ты не права, то есть не совсем права, – сообщил «старшей жене» Голубев. – Сегодня утром разгонщик «Тихонравова» вернулся к Земле.

– Ну а нам-то что?

– А то, что через две недели к нам отправится еще один грузовик, в этот раз вроде вообще без экипажа.

– Что-то многовато кораблей к нам получается…

– Это еще не многовато. Через два месяца к нам пойдет еще один грузовик, а всего на линию «Земля-Нюкта» по плану выйдет девять грузовиков и три карго-лайнера.

– Забавно… Когда-то мы считали, во что обойдется один спасатель, а теперь…

– А теперь мы продемонстрировали – своим героическим трудом продемонстрировали – что даже несколько десятков миллиардов, потраченных на наше возвращение, вполне окупятся. Кстати конкретно вы, мои солнышки, для этого сделали если не большую часть работы, то уж всяко самую важную часть.

– Я знаю, что ты нас по-настоящему любишь и готов говорить нам комплименты все время. Но ты все же не прав: мы все работали изо всех сил, и говорить, что кто-то сделал больше или меньше, неправильно. Мы все вместе смогли выстроить эту станцию – и, откровенно говоря, сделали это исключительно под давлением обстоятельств. Просто для того, чтобы выжить – и наше участие в общем деле не такое уж и большое.

– Ты права, Мин Джи, но не совсем права. Мы все доказали, что на Нюкте можно выжить, но вы – именно вы двое – доказали, что на Нюкте можно жить. Пока – не очень хорошо, но это лишь пока…

Глава 3

«Плох тот план, который нельзя изменить», говорил еще древнеримский поэт Публилий Сир. И за прошедшие века правота этого утверждения никем не была оспорена, и вовсе не потому, что никто его оспаривать не хотел – наоборот, очень многие к этому стремились, но – не вышло. А уж экипажу грузовика «Михаил Тихонравов» данный тезис вообще оказался очень «в струю»: благодаря вовремя измененному плану до цели они добрались на два месяца раньше первоначально запланированного срока. Просто изначально три ракетных ускорителя планировалось использовать для старта от Нюкты к Земле, но когда выяснилось, что на далекой планете дозаправить баки метаном и кислородом будет исключительно просто, грузовик не стал притормаживать еще на полпути, а включил ракеты практически долетев до цели.

Два лишних месяца в Космосе – это довольно долго, а два лишних же месяца на довольно гостеприимной планете – это более чем неплохо. Причем провести эти два «дополнительных» месяца на Нюкте они должны были в любом случае, ведь большую часть привезенного опустить на планету можно было лишь с помощью БТК. Да и самих «тихонравовцев» спустить с орбиты на «Корвете»…

Вообще-то на борту «грузовика» была целых два сертифицированных пилота для этого «раритета», однако, понятное дело, ни один на Нюкту ни разу не спускался – а посадка на планету в давлением вдвое большим чем на Земле да еще с силой тяжести почти втрое меньшей имела свою специфику. В свое время нюктянам изрядно повезло в том, что для Пак Бао Лина этот полет был первым и он при посадке был предельно осторожен и, что было важнее, «не опирался на прежний опыт». А Лена и Женя позже сначала пару раз слетали «вторыми пилотами», внимательно присматриваясь к действиям корейца, и лишь потом рискнули сесть в кресло командира. Так что «тихомировцев» еще на орбите встретили Лена и Бао Лин, которые и произвели посадку двух «корабликов»: Лена посадила «Рассвет» с тремя гостями, а Бао Лин – новенький «Корвет» с остальными ребятами. Все же грузовик числился «полностью автоматическим кораблем», так что «дежурить на орбите» все сочли делом совершенно излишним.

Сказать, что на Нюкте ребят встречали торжественно было бы сильным преуменьшением, все же люди – существа «социальные» и очень любят общаться с себе подобными. А уж с теми, чьи физиономии не успели надоесть за последние семь лет – это вообще ликование души. К тому же получилось «гостей» усадить к более чем праздничному столу, и какая разница, что на столе было в основном то, что эти «гости» и привезли…

Но праздник – праздником, а работа – работой. И первыми к «новой работе» приступили Джи Мин и Мин Джи, для которых спустили кучу «образцов» в криокамере. И Миша Васильев, получивший сразу две коробки с лампами, приступил к разводке освещения на давно уже сделанных модулях фитотронов. А остальные – остальные продолжили свои «традиционные» занятия, продолжили потому, что им никаких «новых пряников» пока не досталось.

И целую неделю не доставалось, но через неделю Бао Лин опять поднялся к «Тихонравову», вместе с Василием Пантелеевым (который был капитаном корабля и «суперкарго») поднялся, а потом ­– спустился, привезя еще пару тонн всякого полезного. В числе «полезного» оказались и два роботизированных манипулятора, на базе которых Слава Скверский изготовил (по присланным с Земли чертежам) две роботизированные тележки – и еще через неделю роботы начали очень быстро (и качественно) собирать камни…

– Жень, а когда мы сможем посидеть у красивого пруда под сенью пальм? – спросила Лена старого друга за ужином. – И куда ты дел свой гарем?

– Мой гарем говорит, что мы сможем посидеть под грибами месяца через четыре, может через пять. А под кустом… наверное к прилету детского сада: все же деревья растут не очень быстро. А сейчас Мин Джи и Джи Мин вообще из лаборатории своей не вылезают, осваивают изо всех сил новую искусственную матку. Все же сельское хозяйство без скотинки какое-то неполноценное…

– Коровки?

– Коровок в криокамере тоже прислали, миниатюрных, но сейчас они посадили туда маленьких свинок. Коровок будут растить только после того, как поднимут купол над кратером Зеленая долина, им все же какое-то пастбище требуется.

– Это же далеко!

– Всего двенадцать километров. Кстати, новые ребята уже со следующей недели приступают к постройке туда железной дороги, так что скоро будем как большие!

– Вшестером строить будут? Это когда же они ее закончат-то? Мы завершения стройки даждемся?

– Хотелось бы надеяться, что нет… но дождемся. Если полетим домой с детским садом, а то кое-кто уже думает с «Титовым» отправиться…

– Это кто такой идиот у нас? Или они детей решили бросить?

– Детей никто бросать, конечно, не будет, но Джи Мин говорила, что Вите лучше домой пораньше отправиться. Что-то со здоровьем у его отца, родители очень просят его вернуться пораньше. И у Иры дома тоже не все радужно, Дима её сейчас уже уговаривает на «Титове» лететь, обещает, что с Алёной Дмитриевной он и сам вполне справится. Ты бы тоже провела среди неё воспитательную работу, а то ведь она сама решиться не может и психует постоянно.

– Ладно, попробую. Я и сама за Аленкой прослежу, вроде я ей нравлюсь… да что там, все мы, бабы, проследим. Всё равно мы за всеми детьми ухаживаем, на своих и чужих не делим.

– Там еще сложность есть: младшему Ириному к отлету «Титова» будет месяца три… я как раз вчера с ней говорил и она мне рассказала.

– А мне постеснялась что ли?

– Лен, я же говорю: она психует из-за сложившейся ситуации…

– Так, давай сюда своих жен, пусть срочно коровок разводят. Детям молоко свежее нужно!

– Узнаю Лену Казарину: давай бегом и сразу! Коровки молоко всяко через три года давать будут, а Мин Джи и Джи Мин при наличии сухого вообще любую еду для младенцев изготовят. Так что горячку пороть не будем, а ты обдумай все хорошенько и займись делом. Времени у тебя дофига, можешь хоть до вечера… да хоть до завтрашнего вечера думать. Вопросы есть?

– К тебе – нет. Какой-то ты стал… Домой вернемся – я с тобой вообще разговаривать не буду! Недели две не буду! Или неделю… Ладно, спасибо за информацию, пошла думать. А ты всерьез думаешь, что гости железку до прилета детсада закончат?

– А куда они нафиг денутся? Они же не руками ее строить будут, у них для этого специальные роботы имеются. До нашего отлета они не то что до Зеленой долины, но и до номерных кратеров рельсы проложат, а сейчас они ручками только роботов своих собирают. Кстати, ты слышала, что второй кратер собираются переименовать в Казаринский?

– Это с какого перепугу? – Лена как-то даже выпрямилась, напряглась и с подозрением поглядела прямо в смеющееся лицо капитана.

– Не с перепугу, и я тут не причем. Второй будет Казаринским, седьмой получит название «кратер Вагенкнехт», а пятый – «кратер Анны». Это в честь первого рожденного на Нюкте человечка. Кстати, нашу долину на Земле уже переименовали: она теперь называется Александровской лощиной, в честь первого человека, на поверхность Нюкты вступившего.

– Ну… тогда ладно, я не против. Еще раз спасибо за информацию, пошла над ней работать…

«Железнодорожники» своих роботов собирали почти полтора месяца. То есть двух они собрали за неделю, и эти роботы начали быстро-быстро собирать железо метеоритное, складывать его в большую кучу, из которой металл потихоньку перекочевывал в плавильную печь. Поскольку дорога не предназначалась для перевозки миллионов тонн груза, то к рельсовой стали особых требований не было (то есть вообще никаких не было), так что в печь камни отправлялись практически без разбора.

Требования имелись к металлу для токопроводов, но «передовая нюктянская металлургия» пока ни в малейшей степени удовлетворить их не могла. Медь на планете водилась, и хотя в метеоритах ее было чуть меньше десятой доли процента, она все же была – но вытащить ее не было ни людей, ни, главным образом, энергии – так что «пока вопрос отложили». Но сам вопрос остался, и Вальтер его Жене задал:

– Капитан, ты можешь объяснить, зачем вообще собираются строить железную дорогу?

– Могу. Насколько я понял из присланных материалов, на Нюкте будет строиться постоянная база. Но строиться она будет не здесь, а в районе номерных кратеров потому что там пейзаж более подходящий. Откровенно говоря, в свете тутошних ветров наше место – наиболее, я бы сказал, неподходящее, но у нас-то, по сути, и выбора не было. А еще не было достаточно информации о планете.

– Это-то понятно, к нам кратер воздух собирает со всех окрестностей и прямо в лощину весь ветер с кратера и дует. Но при чем здесь дорога?

– А при том. Прямо рядом с нами, буквально в полукилометре, самое близкое к тем же номерным кратерам ровное место, то есть все космопланы здесь сядут без проблем. А рядом с кратерами – каменистая пустыня, причем камешки там размером по несколько метров встречаются, и там посадочную полосу выстроить невозможно. Я имею в виду, силами довольно ограниченной экспедиции.

– А зачем тогда дорогу собираются прокладывать так криво?

– Оля сказала, что рядом с Зеленой долиной когда-то свалился очень большей камешек, состоящий из практически чистого космохлора. Это камень такой, причем собственно хлора в нем не содержится нисколько, зато в нем довольно много хрома. Чуть ли не четверть по весу, а в других камнях этого хрома доли процента. К тому же ребята, которые прибудут на «Титове», Зеленую долину куполом закроют месяца за три-четыре, а это, как ни крути, почти гектар, на котором можно жить без скафандров. Так что пока в номерных кратерах не выстроят купола, они жить будут как раз там – ну а на работу как раз по железке ездить и будут.

– Ну а…

– Я не договорил. Жить они будут в Зеленой долине, но воду они смогут только у нас брать: там же до океана по прямой километров восемь. И у нас же пока будут брать электричество, через токовые шины железной дороги.

– Но они же привезут реакторы с собой…

– Привезут. И поставят их в шестом кратере, который, кстати, уже называется Васильевским. А жить они будут в Зеленой Долине, и тянут энергию с нас пока железка вместе с токопроводами не дотянется до новых куполов.

– Ты знаешь, мне кажется, что мы здесь уже вообще никому не интересны. Мнения нашего никто не спрашивает, всё на Земле решают и нас даже в известность не всегда ставят. Мне-то, в принципе, на это плевать, я с Леной… да и все мы уже мысленно на полпути домой. Но немного обидно!

– Вальтер, ты все же не совсем прав. Во-первых, где, что и как строить, решали не на Земле, а Ира, Оля и Настя. То есть они решали где и что, а вот как – это да, на Земле придумывали. Во-вторых, в известность нас ставили, причем не так что «мы тут решили», а присылали нам варианты, из которых девочки выбирали наиболее подходящие. Ты просто в свою работу закопался так, что времени другими вопросами поинтересоваться не было. Да у нас вообще ни у кого времени оглядеться не хватает. Ко мне раньше Камил приходил, просил визировать сообщения, которые наши ученые на землю шлют – и угадай, как быстро и куда я его послал?

– Да, наверное ты прав. И мы все всяко работаем по инструкциям, которые нам с Земли присылают. У нас специалистов не хватает…

– У нас все – специалисты хоть куда. Людей у нас не хватает чтобы выстроить здесь рай земной, нас едва хватает чтобы просто не вымереть здесь как мамонты.

– Но у нас всё получилось и мы не вымерли. И это радует. А ты знаешь, я раньше как-то не задумывался, а теперь… Когда мы вернемся и снова научимся ногами по Земле ходить, я с Леной и Аней первым делом пойду смотреть на мамонтов.

– Зачем? – удивился Женя.

– Ни зачем, а просто для удовольствия. Надеюсь, что нам разрешат на мамонтов поглядеть. Да и денег у нас с Леной на билет наверное хватит.

– О деньгах можешь не беспокоиться, по новому закону дважды Герои во все музеи и парки бесплатно проходят.

– Это неправильно, ведь деньги не просто так с посетителей берут, на них обеспечивают уход за зверями. А мамонта содержать наверное очень недешево.

– Я думаю, что на стоимость одного билета все стадо можно пару лет содержать вместе с обслуживающим персоналом и учеными, которые этими мамонтами занимаются. Они просто такие дорогие билеты сделали чтобы разные праздные лоботрясы не мешали мамонтам наслаждаться жизнью.

– Я не лоботряс!

– Именно поэтому ты и пойдешь к мамонтам в гости. Кстати, хорошая идея, я, пожалуй, присоединюсь. Ты не узнавал сколько людей в одной группе?

– Мы с Леной и Аней, ты с Мин Джи и Джи Мин, Юра, Ханыль – семеро?

– Еще и Кюрин, Джи Мин говорит, что девочка будет… а Мин Джи от старшей подруги наверняка отстать не захочет.

– Старшая дочка у тебя «небесная», а как Кюрин как переводится?

– Ясная звезда.

– Жень, это дело, конечно, не мое… Но Юра у тебя вообще блондин, Ханыль тоже светловолосая, жить ты собираешься в России. Тебе не кажется, что им будет трудновато среди остальных детей с корейскими именами?

– Да, не довоспитала тебя еще русская жена. У нас в России всем плевать, какое у тебя имя, главное – чтобы человек был хороший. Так что мы договорились: мальчиков я называю, девочек – они.

– Извини… Тогда я вот еще что спросить хочу… Мы Анну назвали в честь моей бабушки, а ты сына в честь Гагарина? Раз наш корабль… у тебя же в роду вроде Юриев не было?

– Открою тебе секрет: мне Мин Джи сначала так и сказала. А потом уже, когда Ханыль родилась, Джи Мин сказала, что имя она моему сыну придумала. В честь корейского Великого руководителя – он-то в СССР еще родился, и по документам он именно Юрий. Но так – да, в честь первого космонавта…

– Ты – очень хороший капитан, Женя. Но мне кажется, что жены тобой как хотят вертят.

– Они мной вертят как хочу я. Ну и как они хотят, тоже – потому что у нас желания, оказывается, одинаковые. Впрочем, у вас с Леной вроде тоже…

– Я придумал еще один способ заработать много денег. Куплю корабль, буду молодых за большие деньги возить на Нюкту. Потому что здесь у супругов всегда возникает абсолютная гармония, чему все мы тут – ярчайший пример. Как тебе идея?

– Если ты знаешь, как напоить молодых так, чтобы они забыли и о цене билета, и о том, что дорога занимает пару лет в один конец, то перспективы выглядят радужно. Единственное, что навевает некоторые сомнения, так это высокая смертность претендентов: редкий человек сможет выпить столько, не сдохнув с перепоя.

– Ты прав. Вроде и выгодное дело на первый взгляд, а как подсчитаешь, сколько потребуется разного алкоголя… А как ты думаешь, мне продадут мамонта?

– А мамонт-то тебе зачем?

– Привезу сюда, открою зоопарк… Кстати, зачем я к тебе зашел-то… Наш «Рассвет» пока завершает свою карьеру: когда я проверял двигатель после последнего ремонта, обнаружил некоторый рост кристаллов. Еще на пару полетов двигателя хватит, но наварку нового покрытия сопла скорее всего уже не выдержат. Так что если еще что-то нужно будет с «Тихонравова» до прихода «Титова» снять, то придется воспользоваться лунником. У него осталось два полета гарантийных, но в принципе я смогу продлить ресурс еще на пяток. Но это если очень сильно что-то понадобится, а лучше дождаться когда прибудут «Корветы»: на лунник сертификат только у Бао Лина, а на «Корвете» даже я могу летать. Сколько до прилета «Титова» осталось?

Экспедиция на «встречную орбиту» – дело не быстрое. И для таких экспедиций в полной мере проявлял себя простой закон: чем больше масса корабля, тем больше времени требуется на полет. «Титова» загрузили под завязку, и даже чуть-чуть добавили сверху – так что хотя корабль стартовал через два месяца после грузовика, к Нюкте он подлетел на полгода позже.

Люди, рассчитывающие полет, экономили, конечно, каждый грамм (явно подразумевая, что недостаюшие килограммы и центнеры различного топлива можно будет получить в точке прилета) все эти граммы подсчитали исключительно точно. Настолько точно, что после срабатывания тормозных ракет «Титов» вышел, конечно, на орбиту вокруг планеты, но вот высота этой орбиты колебалась от двух до четырнадцати тысяч километров. Мало того, что на эту орбиту ни один «нюктянский» корабли подняться не мог, с такой орбиты даже новенькие «Клиперы» едва спуститься могли. Но никто их спускать и не собирался: по плану сначала должен был спуститься БТК с пустым стартовым бустером в трюме, затем подняться за вторым, потом спустить всех пассажиров и разные грузы – но на текущую орбиту БТК подняться уже не мог. В принципе, можно было опустить орбиту и маршевыми двигателями – но времени на это требовалось столько, что «Титов» выпадал из стартового окна для обратного рейса, а ждать еще девять месяцев до следующего все сочли крайне неразумным…

Во всем этом проекте была лишь одна довольно рискованная деталь: пилотов с сертификатами на «Каравеллы» было лишь трое: Петр Сергеевич Майоров, Лидия Петровна Майорова и Мин Йунг Дунг. Но Петр Сергеевич был еще и единственным пилотом БТК, а Йунг Дунг, хотя сертификата и не имел, числился пилотом-дублером и оставлять экипаж БТК некомплектным был не вправе. Вдобавок, по инструкции, пока на борту были пассажиры, капитан (то есть Лида) не имел права покидать корабль …

Вообще-то те, кто планы составлял, рассчитали всё – кроме мелкой мелочи. То ли тяга маршевого двигателя на какие-то миллиньютоны оказалась меньше расчетной, то ли метан за время полета прокис – и орбита получилась какой получилась. Так что подъема топлива, нужного для быстрого опускания орбиты, потребовалось использовать «Каравеллы».

Лида, поздоровавшись с нюктянами (и особенно горячо – со старыми товарищами), тут же озадачила Евгения Голубева:

– Жень, я слышала, что ты тут главный…

– На Нюкте – формально я.

– Я имею в виду и пространство вокруг.

– Я еще не принял решения. И вообще сомневаюсь, что это имеет хоть какой-то смысл.

– Оказывается имеет. Если ты сделаешь заявление, то сразу после этого сможешь устанавливать свои правила…

– И когда ты собираешься спускаться?

– Ну, тошнить меня после предпосадочной диеты перестанет строго по расписанию, часов через тридцать – а раньше спускаться и смысла нет: «Каравелла» и на автомате сядет, а вот поднять её и стыковаться обратно… Сам знаешь лучше всех, что если я не поднимусь в течение полсуток, то в чувство приходить буду недели две.

– А среди пассажиров что, вообще ни одного пилота нет?

– Ты не поверишь: среди них вообще ни одного с опытом хоть каких-то посадок нет. Ни один раньше не летал, и их всех вообще на «Курьерах» поднимали.

«Курьер» был космическим кораблем довольно своеобразным. Во-первых, он считался исключительно грузовым, а во-вторых, он именно космическим кораблем и вовсе не был, а был космопланом. Точнее, третьей ступенью космоплана: первая («самолетная») поднимала «сборку» на двадцать пять километров и разгоняла до скорости километр в секунду, вторая (ракетная) доводила скорость до семи с лишним километров и подкидывала космический самолетик на высоту около двухсот километров, а дальше этот самолетик на своих движках выходил на заданную орбиту. Невысокую, и вытаскивал на эту орбиту еще и до трех тонн груза. А на полярную орбиту – даже меньше полутора.

Правда в качестве груза он мог поднять пассажирскую капсулу на двенадцать мест (и с системой жизнеобеспечения на шесть часов), но вот опустить пассажиров обратно на Землю он не мог. Просто самолет – он всегда летает «носом вперед», и при посадке из космоса потенциальный пассажир испытывал бы трехкратные перегрузки в направлении от головы к ступням, точнее даже от затылка к кончикам пальцев ног «в положении сидя». От чего с вероятностью свыше двадцати процентов протягивал бы эти ноги и с вероятностью процентов уже за пятьдесят оставался бы без глаз...

Зато один пуск «Курьера» обходился менее миллиона рублей, так что его довольно часто использовали для подъема научных экипажей станций – так как «пустой» «Тайфун», на котором этот экипаж должен был вернуться на Землю, поднимался уже дешевым «Пионером». Но как раз пилоты на «Курьерах» вообще никогда не летали.

– Понял. Времени у меня овердофига, успею с народом посоветоваться. Ведь как я понимаю, назад дороги уже не будет?

– Я тут тоже много думала, и откатить твое заявление раньше чем лет так через много… С точки зрения нынешнего международного права передумать будет можно, когда твои внуки станут совершеннолетними. Так что считай, что да, откат будет невозможен.

– Ты всегда умела нас порадовать. Ладно, иди поспи: по личному опыту сон в таком состоянии хорошо помогает. А я с народом посоветуюсь…

– Времени советоваться нет.

– А что Земля говорит?

– А у тебя есть связь? Землю же сейчас солнышко прикрывает, у нас радио до Земли уже третий день не достает.

– У нас тоже…

– Как же с нами, бабами, тяжело-то! – в разговор влезла Лена. – Люда, солнышко, у вас ведь три «Каравеллы»?

– Ну да…

– Спускай одну в автоматическом режиме. У нее же управление такое же, как на «Корвете»?

– Практически такое же. Плюс дополнительный пульт управления бустером.

– Бустер тоже автоматом управляется. Главное – стыковка, причем все равно больше следить за приборами нужно, ну и в случае сбоя просто отскочить – а это и я, и Женька умеем. Так что опускаешь нам пустой корабль, мы его поднимаем с керосином – и через восемь-десять часов вы начинаете торможение. Как раз когда тошнота от диеты у вас закончится, можно будет и БТК опускать. В самом паршивом варианте одной «Каравеллой» будет у нас меньше, но я на такой вариант и рубля бы не поставила.

– Жень, это ты её думать научил или у вас климат умным мыслям способствует? Спасибо, Леночка, на следующем витке опускаю «Каравеллу»! Все, побежала загружать программу, до связи!

– Слушай, Жень, я, конечно, понимаю, что у вас, капитанов, свои тайны, – Лена повернулась к задумавшемуся Голубеву. – Но о чем это Людочка наша говорила? Я насчет совершеннолетия наших внуков.

– Ой, солнышко ты наше ненаглядное, забудь.

– А с чего это я «солнышко» вдруг?

– А с того, что ты своим умищем отложила одно очень неприятное событие. И отложила, надеюсь, навсегда. Для нас навсегда. Кто из нас будет «Каравеллу» поднимать? Будем жребий тянуть или я своей властью…

– Капитан не имеет права покидать мостик пока последний пассажир не покинул корабль. А наши дети еще здесь, так что… К тому же у тебя пилотажный скаф не вычищен. А Бао Лин у нас единственный пилот лунника. Ладно, давай, руководи всем, а я пойду готовиться к старту. Мы с Вальтером вдвоем поднимемся, так что присмотри пока за Аней…

Глава 4

«Можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течет вода и как работают другие люди», говорит нам древнебританская пословица. И в правдивости данного изречения нюктяне смогли убедиться сразу же после того, как БТК доставил на планету первые сорок человек.

Из ста девяноста шести членов экипажа «Титова» сто восемьдесят были «колонистами», которым предстояло выстроить на планете очень много такого, что позволило бы людям на Нюкте жить с относительным комфортом, и люди эти имели очень хорошую профессиональную подготовку – так что уже через неделю всё, что не успели дособрать ребята с «Тихонравова», было доделано и сразу шесть небольших роботов-бульдозеров принялись копать грунт в долине. Перенося на установку селекции по половине кубометра этого грунта за раз, они обеспечили ежедневное производство почти ста двадцати тонн стали, причем сталь эту другая, привезенная уже на «Титове», роботизированная линия сразу выходила в виде нужных изделий.

Одновременно заработала «установка разделения оливина», выплевывающая из своего нутра порядка десяти тонн кварцевой скорее пыли, чем песка в те же нюктянские сутки, которая сразу же, используя получаемый на соседней установке гидрокарбонат натрия, превращалась в стекло.

Это стекло тут же вставлялось в стальные рамы – и всего за две недели металлический купол над «старым лагерем» превратился в полностью стеклянный. Причем было это сделано вовсе не для того, чтобы жизнь нюктян стала «светлее»: старые, металлические секции были использованы для сборки нового «технологического» купола, внутри которого разместились различные производства, выдающие в качестве отходов вещества не очень полезные для человеческих организмов.

А чтобы эти производства все же что-то нужное производили, с «Титова» были спущены еще два ТКВ-20, так что «гарантированная мощность» электростанций слегка превысила шестьдесят мегаватт. Только по электричеству превысила…

Но пока все это строилось и запускалось, «старожилы» лишь смотрели со стороны на творящиеся безобразия, занимаясь в основном делами совершенно бытовыми. Играли с детьми, готовили еду, одежду, наконец, стирали – да мало ли у людей дел, которые обычно и за дела-то не считаются, но без которых существовать становится довольно сложно и неприятно.

Впрочем, просто заниматься «третьим бесконечным делом» экипажу «Гагарина» все же приходилось урывками: на правах не то чтобы «старожилов», а, скорее, специалистов, успевших предмет изучить глубоко и всесторонне, почти все они принимали участие в работах, скажем, исследовательского плана. Настя практически не вылезала из «геологических экспедиций»: два привезенных с Земли тяжелых вездехода позволяли без особого экстрима совершать прогулки на расстояния в тысячи километров по поверхности планеты. На которой очень многие в принципе знакомые земным геологам минералы выглядели «совсем не так», и накопленный Настей опыт очень сильно помогал геологам уже новым составлять карты «перспективных месторождений» всякого ну очень полезного в плане дальнейшего развития индустриальной цивилизации на планете. Оля с помощью заготовленного еще для Марса нейтронного микроскопа-анализатора буквально на лету определяла состав принесенных в её лабораторию образцов, и давала «новичкам» очень практичные в отношении извлечения всего полезного из различных камней. А ведь за исключением воздуха и воды все прочее как раз из камней и извлекалось, с той или иной долей успешности и полноты.

Но и среди «новых колонистов» большая часть людей поначалу лишь выполняла работы сугубо вспомогательные, ожидая, когда небольшая группа «профессиональных строителей» выполнит свою часть работы. Впрочем, с учетом того, что «строители» тоже в основном занимались работой сугубо «сидячей» – то есть управляли различными роботами – промышленный пейзаж менялся очень быстро, и еще до отлета «Титова» и «Тихонравова» была запущена в чем-то уникальная установка по производству продуктов.

«Уникальность» ее заключалась вовсе не в каких-то прорывных изобретениях и технологиях, концепция «пищевого комплекса» была разработана еще во второй половине века двадцатого. Но тогда (да и сейчас) на Земле эта концепция не выдерживала «экономической конкуренции» с традиционными видами сельского хозяйства, а вот на Нюкте…

Четырехэтажный комплекс (правда, в отличие от земного «прототипа» все же использующий для освещения «полей» электрические лампы) на верхнем этаже-климатроне под стеклянной крышей выращивал на своеобразном конвейере тритикале, причем не для получения зерна, а исключительно травы – которую употребляли живущие на втором сверху этаже свинки. Правда, пока этих свинок было еще недостаточно (Мин Джи и Джи Мин успели вырастить только четырех свинок), но по уверениям нюктянских животноводов, к прилету «детского сада» ферма будет полностью укомплектована достаточным числом производителей мяса.

А отходами этих «производителей» питались дождевые червяки, обитающие на минус первом (потому что подземном) этаже. Их тоже пока было не очень много, так что жители минус второго этажа – какие-то пещерные рыбки – пока в свои аквариумы не заселились…

– Это что же получается, – поинтересовался Жена у своих жен, – теперь на Нюкте диета будет состоять только из мяса и рыбы?

– Это получается, что жители Нюкты будут получать достаточно животных белков. А кашу будут по-прежнему выращивать в фитотронах, так как в них урожаи выше. Всякие овощи – все так же в аэропонных теплицах, а всякую экзотику вроде редиски и капусты – на грядках в куполах. Эти ребята, между прочим, в Зеленой долине под куполом вообще собираются посадить мандариновую рощу, так что диета местная будет и питательной, и разнообразной. Кстати, ты знаешь, что на Нюкту вегетарианцев не пускают?

– Их вообще в космос не пускают: в космосе идиотам не место. Мин Джи, а что ты говорила про экзотику?

– Новые агрономы уже в третьем куполе редиску посадили: оказывается, что с нашим солнечным циклом она прекрасно растет круглый год и успевает вырасти до приемлемого размера всего за три земных недели.

– А времени прошло уже…

– Они же не сразу её посадили, но вот первый урожай они уже послезавтра собирать будут.

– Мин Джи, мы же хотели сюрприз сделать! – возмутилась Джи Мин. – А теперь Женя будет два дня сидеть и слюни глотать, поглядывая на часы…

Первым к Земле отправился «Тихонравов», причем отправился он уже в автоматическом режиме. Ничего интересного: где-то в пустоте полчаса просияли сопла ускорителей и на орбите стало одним «огоньком» меньше. А экипаж сажать на совершенно пустой корабль смысла никто (и на Нюкте, и, конечно же, на Земле) не видел: даже если корабль и «потеряется в глубинах Космоса», никто от этого не пострадает. Разве что финансово… хотя затраты на восстановление СОЖ не очень сильно отличались от стоимости нового корабля (если, конечно, стоимость реакторов не учитывать).

А спустя две недели в обратный путь отправился и «Титов». Перед отлетом Лида и Йунг Дунг устроили вечеринку для старых знакомых, которым предстояло еще год ждать «попутного корабля», Лида жарко обняла отца, который тоже «пока оставался» и особо указал дочери, что «к его возвращению ей нужно обеспечить деда еще одним внуком», а затем в сопровождении четырех членов экипажа «Тихонравова» поднялись на изрядно «похудевший» корабль и спустя полсуток тоже отчалили от планеты.

«Титов» домой летел уже без двух «корейских» модулей (которые были посажены один возле «Зеленой долины», а второй – в Казаринском кратере), которые теперь предполагалось использовать в качестве временного жилья для строителей. И без двух ТКВ-60, которые сели в шестом кратере. И без очень многих тонн разнообразных «полезных грузов» – но все еще с тремя маршевыми двигателями, поэтому путь домой должен был занять по плану всего-навсего четырнадцать месяцев.

Но для «первых нюктян» эти четырнадцать месяцев ничего, в общем-то, не значили: Ирину мать уговорила «не дергаться», объяснив, что с ней ничего особо страшного не происходит и дочь она обязательно дождется. Ну а Виктору возвращаться оказалось уже «поздно»… Так что домой отправился пока лишь штатный экипаж «Титова» и четверо членов экипажа грузовика: Вася Пантелеев и инженер-двигателист Алексей Куприянов решили остаться на Нюкте еще на год. Официальная причина звучала как «остались специалисты с опытом перезаправки бустеров грузовых кораблей» – ведь новые грузовики должны были летать уже вообще без экипажей, но Алеша в разговоре с Женей назвал несколько иную причину:

– Ну ты сам ведь в курсе, что командировочные у нас – тысяча в сутки… в земные сутки. А лишние четыреста тысяч лишними точно не будут.

– Это-то да… но ведь просто за рейс у вас больше миллиона должно накапать. И зачем вот лично тебе столько денег? Или ты собираешься из отряда уйти и сидеть не теплом бережку поплевывая в набегающие волны?

– Если честно… Сестренка в институте экспериментальной медицины работает, и у них там почти что закончили исследования по выращиванию отдельных органов. Например, человеку могут вырастить его собственное сердце или печень.

– Насколько я помню, у нас-то медицина в основном бесплатная.

– Сестра сказала, что им на эксперименты денег дают в обрез, так что наши с Васей три миллиона могут сильно делу помочь. Родители-то наши отнюдь не молодеют, а в институте какие-то хомяки после установки новых органов уже по два срока живут и неплохо себя чувствуют.

– То есть им всего три миллиона не хватает?

– Вообще-то больше не хватает, так один инкубатор за тридцать стоит. Но хоть что-то…

Корабли ушли домой, но с их уходом орбита не опустела: на их месте развернулись привезенные на «Титове» в качестве «внепланового груза» две огромные антенны радиолокаторов дальнего обнаружения. В принципе, такой локатор мог проследить даже за земной орбитальной станцией, правда лишь когда Земля была не дальше полутора сотен миллионов километров от Нюкты, но нужды в этом в любом случае не было и радары озирали пространство вокруг планеты на предмет наличия «незапланированных метеоритов», ведь камешек размером с футбольный мяч, несущийся на относительной скорости свыше ста километров в секунду, мог принести довольно много неприятностей… по крайней мере, именно эта версия считалась официальным обоснованием развертывания антенн.

И, понятное дело, эти антенны не смогли проворонить появление «на горизонте» очередного очень немаленького корабля. «Николай Каманин» пришел точно по графику (по «быстрому» графику), на орбиту вышел совершенно плановую, и уже через сутки после его прибытия БТК притащил с орбиты очередные сорок тонн «полезных грузов».

Просматривая ведомость доставки, Лена задала Жене простой вопрос – правда, ответ на который простым явно не выглядел:

– Жень, я вот чего понять не могу: на очень передовую медицину стране каких-то трех миллионов жалко, а на всю эту мутотень она с щедростью невиданной миллиарды тратит.

Вопрос она задала лишь потому, что с согласия Алексея Женя идеи финансирования медицинских исследование среди «старожилов» озвучил, и народ, ими проникнувшись, уже прикинул, сколько в эту копилку и нюктяне денежек подкинуть смогут. За более чем десять лет «полета» суммы вроде набегали совершенно фантастические…

– Так это… как бы тебе сказать-то…

– Словами. Причем желательно не корейскими, а русскими, я корейский плохо понимаю.

– Это ты-то? С женами моими на осмотрах только на корейском и общаешься, а я по-корейски выучил только «люблю, целую, отстань, иди на фиг» и с акцентом еще «займись детьми». Но так и быть: эти миллиарды несчитанные… в общем, они большей частью не из нашего бюджета тратятся. Насколько я знаю, программу очень сильно еще китайцы финансируют, и кроме того, причем втайне от всего мира, немцы. Эта установка для восстановления анодов маршевых двигателей – она немецкая, но Россия за неё ни копейки не заплатила. Хотя стоит она миллионов триста, да и вообще она – вторая в мире, а первая только у Сименса на заводе имеется. Так что наши затраты – это только реакторы и двигатели.

– А сами корабли? Я знаю, что «котик» их недорого изготавливает…

– Сейчас корпуса кораблей полностью в Северной Корее делают, баки для бустеров – южане. За свой счет, между прочим. А начинку всю частично в Кореях, но большей частью в Китае изготавливают. Послезавтра вторую партию груза спустим, так сама увидишь: криостаты южнокорейские, но все надписи там на русском. И документация тоже на русском. Откровенно говоря, я вообще обалдел от того, как наша экспедиция на отношения двух Корей подействовала…

– Это потому что твои жены и Бао Лин стали символами корейской нации?

– Это потому, что на Земле дела совсем хреновые, пушной и полярный семимильными шагами…

– Хм… не сработала, значит, марсианская программа?

– Частично все же сработала, амагеддец не начался лет так несколько назад. Но кое-кому былое величие спокойно спать не дает, а в прошлом году уже Бразилия обогнала США по промышленному производству…

– Так, то есть тут у нас готовится запасная площадка для разнообразных руководящих товарищей?

– Вывод в корне неверный. Руководящие не хуже нас знают, что в случае чего к нам свалить не выйдет: любой корабль собьют уже через пару миллионов километров, если не раньше. Так что они изо всех сил стараются дома сохранить относительно мирную жизнь. Ну а если у них это все же не получится… Нюкта – это теперь дублер земной цивизизации. И, если успеем… если все успеют, запасная площадка для сохранения земной жизни во всем её многообразии.

– Ага: тритикале, коровки со свинками и слепые рыбы.

– Это – всего лишь прокорм для тех, кто прилетит сюда на «детском саде» и выстроит хранилище для миллионов разных семян и криокамеры для образцов живности.

– А ты ничего нам не говорил… Но тогда непонятно: а почему те же бразильцы в программу не вписываются? Я уже про европейцев всяких не говорю.

– А потому что им тоже никто ничего об этом не говорил. Пока что официально считается, что на Марсе запасную площадку построить выйдет дешевле, хотя бы потому что туда лететь много ближе и быстрее…

– А китайцы почему в программу не включаются… в смысле официально?

– Они считают, что спасать прежде всего нужно Китай, и все силы в основном тратят на борьбу за мир и на мощнейшую оборону. Но просто на всякий случай и на нашу программу финанс выделяют, причем молча, потому что если тамошний народ об этом узнает, то меньше станет правительству доверять. Будут думать, что правительство-то свалит…

– Тогда остается один вопрос: а какого хрена мы-то так рвемся домой если там все так плохо?

– Там не всё плохо, там всё хорошо. Просто есть небольшая вероятность прихода пушного зверя – а к этому лучше все же заранее подготовиться. Но, мне кажется, что делиться этой информацией с экипажем было бы в корне неверно.

– Это-то мог бы мне и не говорить, я из ума все же не выжила. Тогда последний вопрос: Екатерина Вагенкнехт-Казарина постоянно отказывается надевать кольчугу по утрам. Ты бы не мог провести среди неё воспитательную работу? А то эта мелкая уже матери в лицо говорит, что у нас приказывать имеет право лишь капитан Голубев…

– Ну раз право имеет, то и прикажет. Она сейчас в детском саду?

«Каманина» разгрузили за полторы недели – то есть за пятнадцать нюктянских суток, еще через три недели были полностью заполнены баки бустеров – и очередной пустой грузовик отправился домой. Пустой, потому что пока никаких грузов для него не было.

Одним из важнейших грузов, доставленных грузовиком, был комплекс по изготовлению натриевых батарей. В принципе, еще на корабле доставили два «атомных трактора», но на двух тракторах много не навозишься, а возить, причем далеко, предстояло очень много чего. Точнее, очень много очень немногого.

Саша и Настя с группой «приезжих» специалистов совершили «самое дальнее путешествие» по поверхности планеты. Уехали они от Александровской долины по замерзшему океану Нюкты на шесть тысяч совершенно земных километров, к тому месту, где, согласно данным гравиметрических исследований, будущие острова располагались всего в семидесяти метрах подо льдом. То есть в семидесяти метрах находились лишь «вершины» будущих гор, но главным было то, что они там находились. Энергии двухмегаваттных реакторов хватило для того, чтобы проплавить во льду не просто дырку, а целую шахту – и вот там Саша отковыряла с древнейшей поверхности планеты совершенно новый минерал – который где-нибудь за Земле образоваться в принципе не мог. Поскольку анализ камня провела Настя, назвали минерал марченколитом, а состоял этот камешек большей частью из фосфидов и карбидов вольфрама. А меньшей частью – из целой кучи различных платиноидов, причем в химически связанной форме. В минерале даже обнаружился фосфид золота – но он успел разложиться еще в процессе анализа. Впрочем, даже чистое золото никого особо не заинтересовало, а вот то, что в камне нашлось примерно полпроцента рутения и почти один процент рения, вызвало интерес совершенно неподдельный. И – сугубо «коммерческий», так что «планы индустриального развития Нюкты» были существенно пересмотрены.

Прежде всего максимально быстро было запущено производство батареек, а Миша Васильев с тремя «новыми» инженерами приступил к «массовому выпуску» автоматических грузовиков. Конструкция получилась очень интересной: проехав около трехсот километров грузовик останавливался, поднимал ветровую турбину и подзаряжал разрядившиеся батареи. Таким образом за нюктянские семнадцатичасовые сутки самобеглый механизм мог пробежать по поверхности около шестисот километров, то есть «в один конец» до шахты он доезжал за десять суток, привозя около пяти тонн (по массе пять тонн) ценных камней. Усердная работа (то есть с перерывом на поспать немного и пару раз поесть) позволила изготовить двадцать таких роботов всего за пару месяцев. В принципе, позволила бы и больше, но запас управляющих компьютеров иссяк…

– Ну что, – за очередным застольем, отмечая шестой день рождения Анны Вагенкнехт, собравшим всех «старожилов Нюкты», заметил Бао Лин, – теперь мы можем с уверенностью сказать, что мы точно отработали затраты на наше возвращение домой. Одного только рения по нынешним ценам мы привезем домой примерно на сорок миллионов рублей…

– Копейки… – флегматично заметила Настя, – это не окупит даже перезарядку корабельной СОЖ.

– Ну да, а рутения по тем же нынешним ценам мы привезем почти на двадцать миллиардов!

– На столько только если мы никому про этот рутений рассказывать не будем, и если там, на Земле, никто не догадается о том, что мы его приволокли. А ведь узнают, и цена его на порядки упадет, – возразил Вальтер.

– Вот ведь вредина! – отреагировал Женя, – тебе бы только настроение всем испортить! Кто рассказывать-то будет, ты? А зачем тогда на всю зарплату себе рения заказал по себестоимости?

– Я всю зарплату уже отдаю российской медицине, так что мне не жалко.

– Но все равно ты не прав: рутений подешевеет, конечно, но не на порядки, а в разы. Раз в пять подешевеет – потому что полет одного кораблика к нам с Земли тоже чего-то стоит. В смысле, очень немало стоит…

– Обрати внимание, – прошептал на ушко Яне Камилл, – они уже говорят «к нам» и «с Земли».

– И правильно говорят, – ответила ему супруга, – ведь здесь родились наши дети, здесь их Родина… и наш дом. Сейчас – так, а вот потом… кто его знает, как потом будет.

– Я сюда возвращаться не собираюсь!

– И я тоже, но вот вспоминать то, как мы тут жили… сначала выживали, а потом и жили… живем – вспоминать это я буду с радостью.

– Ты права… сейчас точно права. Однако вспоминать это я буду с радостью в том числе и потому, что Нюкта будет очень далеко от дома. И что я больше сюда никогда не попаду. Сколько до прилета «Келдыша» осталось? Четыреста дней?

Глава 5

«Ходы кривые роет подземный умный крот. Нормальные герои всегда идут в обход» – писал древний поэт-песенник Вадим Николаевич Коростылев. Большинство из тех, кто эту песню слышал, вероятно думал, что это поэт исключительно для смеха написал, но вот заключительный куплет со словами «И мы с пути кривого обратно не свернем, а надо будет снова пойдем кривым путем» как бы намекает, что в молодости поэт хорошо учился в школе и очень хорошо изучил астрономию и физику. Ну или в семье у него астрономия была в большом почете – потому что кривой путь иногда (а в космической навигации – практически всегда) оказывается и короче, и быстрее, и значительно дешевле прямого.

Тот самый мальчик, который когда-то очень давно решил подсчитать воздействие гравитационного поля Юпитера на орбиту Нюкты, вырос. Вырос и продолжил свое образование в соответствии с детским увлечением. В аспирантуре он снова занялся подсчетом воздействия гравитационного поля Юпитера на всякое разное – и пришел к выводу, что иногда (примерно раз в одиннадцать лет) самый короткий, самый быстрый и самый энергетически экономный путь от Земли к Нюкте проходит мимо Юпитера.

Да, Юпитер крутится по своей орбите куда как дальше от Солнца, чем может залететь Нюкта, причем крутится он там в ту же сторону, что и Земля и строго в противоположную сторону от Нюкты – но если очень аккуратно пролететь мимо этой планеты с массой почти в три четверти от массы вообще всех планет солнечной системы, то только за счет «гравитационного маневра» плоскость орбиты корабля можно развернуть почти что на девяносто градусов, то есть на шестьдесят процентов от нужного в экспедиции к Нюкте значения. Да, до Юпитера корабль с трудом долетит за пять месяцев (земных месяцев), зато на весь оставшийся путь он потратит всего семь. Тоже месяцев, истратив при этом вполовину меньше «топлива» маршевых двигателей. И единственное, о чем можно пожалеть (кроме как об очень «узком» и редком окне для таких полетов), так это о том, что в обратную сторону такой маневр использовать уже не выйдет…

Впрочем, для «первых нюктян» это открытие ничего не значило: до ближайшего такого «окна» все равно было еще пять с небольшим лет, и все уже запланированные рейсы шли по «традиционным маршрутам». И поэтому же маршруту к Нюкте теперь летел и корабль «Валентина Терешкова» – так долго ожидаемый «летающий детский сад». Вообще-то корабль (в стартовой комплектации) был даже побольше «Титова» даже если не считать стодвадцатиметрового «колеса» центрифуги, но вез он всего сто восемь пассажиров. Ну и экипаж, конечно, который – в связи с необходимостью обслуживания очень непростой конструкции – состоял еще и двадцати двух человек. Столь небольшой состав колонистов объяснялся просто: летели только люди, согласившиеся подписать контракт на двухлетнее пребывание на новой планете, причем имелись в виду два полных нюктянских года. Конечно, «идиотов» (в соответствии с определением, сформулированным Леной Казариной) на Земле нашлось гораздо больше, но вот строжайшую медицинскую комиссию пройти сумели очень немногие.

– Мне вот на самом дела интересно, – заметила в разговоре с Джи Мин Оля Чердынцева, – что движет людьми, согласившимися покинуть родную планету на двадцать почти лет?

– Я думаю, что люди – не все, конечно, но очень многие – просто мечтают о приключениях и о том, что они будут покорять грозные силы природы. Вот сколько уже тысяч идиотов сгинули при восхождении на Джомолунгму – так нет, каждый год сотни новых идиотов прутся туда же. Заранее, между прочим, зная, что ничего нового и интересного они там не увидят, там ведь каждый камешек уже со всех сторон сфотографирован и изучен. А тут каждый камень – вещь никем еще не исследованная…

– На Джомолунгму прутся действительно идиоты, – высказала свое мнение Мин Джи, – потому что туда запрещается брать новейшее оборудование. А вот на К2 с китайской стороны разрешено подниматься в любой экипировке, даже без должной подниматься вообще запрещено – и там уже лет сорок никто не помирал. У меня был знакомый китаец, который трижды туда забирался, причем испытывая новый армейский экзоскелет, так он говорил, что это просто нудная, тяжелая и противная работа на три дня.

– Поэтому на К2 и народу ходит раз в десять меньше, чем на Джомолунгму: людям хочется трудности преодолевать. Вот к нам любители приключений и ломанули.

– Неправда ваша, тетеньки, – заметила проходящая мимо Лена. – Я, как главный врач планеты, посмотрела карточки всех будущих колонистов и идиотов или искателей приключений среди них не обнаружила. А обнаружила исследователей всякого разного, очень увлеченных своими науками. И мечтающих свои науки развивать изо всех сил. Вот взять, к примеру, биологов: нужна им какая-нибудь стерильная камера – и на Земле чтобы её обеспечить нужно наизнанку вывернуться, потратив пару месяцев на создание нужной стерильности. А у нас – отошел за угол кратера какого-нибудь – и вот тебе абсолютная стерильность.

– Это вряд ли, мы уже планетку изрядно изгадили, – недоверчиво отозвалась Джи Мин.

– Ну да, только снаружи кислорода нет, метана нет, мороз минус пятьдесят – все микробы, которые от нас убежать смогли, давно уже сдохли. Но это я вообще только для примера сказала, Другой пример приведу: на два места педиатров было подано восемнадцать тысяч заявок. Потому что каждый второй педиатр уже придумал возможность излечения какой-то болячки при пониженной гравитации или даже с её помощью, а вот проверить свои идеи ему, кроме как у нас, негде. То есть… по сути вы правы, люди ищут способ самоутвердиться, а на Нюкте это проще.

– А чем это здесь проще? – удивилась Оля.

– Конкуренция меньше. Не зря же говорят: чем бы ты ни занимался, всегда найдется китаец, который делает это лучше тебя. А на Нюкте китайцев нет, тут у каждого появляется шанс стать лучшим.

– Ну… наверное, ты права. А мы, как дураки, возвращаемся на Землю чтобы стать одним из миллионов таких же невыдающихся людей…

– Оля, мы уже все стали выдающимися, так что мы-то как раз возвращаемся чтобы стать объектами поклонения и зависти!

– Да ну тебя, Лен. Мы просто возвращаемся домой.

– Извини, это я так… просто уже слишком долго жду возвращения и немного опасаюсь что там буду никому уже не нужна. Это баба в сорок пять становится ягодкой, а врач-космонавт становится в лучшем случае пенсионером.

– Да, медицина в отличие от геологии развивается очень быстро… но у тебя же огромный опыт, ты быстро наверстаешь!

– А я не боюсь что наверстать не смогу. Я боюсь, что не захочу уже наверстывать…

Новая команда уже через три месяца после прибытия в полном составе работала по девять часов в сутки (нюктянские сутки) практически поголовно. Потому что планов у них было составлено более чем просто много, но они, после «ознакомления с местностью», напридумывали еще какое-то невероятное количество новых проектов. В основном от «базовых» отличающихся не очень сильно, разве что масштабами…

Сразу после того, как железная дорога дотянулась до номерных кратеров, там закипела работа – и, в отличие от ранее намеченного порядка их выполнения – ребята приступили к постройке куполов одновременно и над седьмым, и над двенадцатым. Ведь собственно стройкой занимались все равно роботы (которых успели собрать уже больше двух десятков вместо двенадцати, оставив в результате всю «команду» строительных машин без «обязательного» комплекта запчастей), а с материалами для стройки вышло вообще замечательно. Ведь вся поверхность планеты была выстлана толстым слоем метеоритов, из которых больше пяти процентов оказались чисто «железными», а еще процента три – каменно-железными. Причем слово «чисто» означало, среди всего прочего, и то, что небесные камешки даже заржаветь не успели, так что один робот (получающий электричество от силовой шины железной дороги) за сутки легко собирал тонн двести металла. А другой робот собирал еще больше метеоритов каменных, которые в среднем содержали оливина больше четверти. Конечно, все это нужно было всячески рассортировать, переработать и обработать – но и это выполнялось средствами трех роботизированных комплексов.

А основная проблема – объемы доступной для выполнения этих работ энергии – вообще уже никого не волновала. Конечно, два опущенных в шестой кратер ТКВ-60 сами по себе обеспечивали сто двадцать мегаватт мощности, но Миша Васильев (пользуясь опять-таки привезенным на планету металлообрабатывающим комплексом) выдавал раз в двое суток по одному ветровому генератору мощностью чуть больше двух мегаватт. Так что люди больше сил тратили на установку этих агрегатов на валах, окружающих кратеры, а единственное, о чем жалел сам Миша, так это о «низкой гравитации Нюкты»:

– Ты представляешь, – жаловался он жене, – здесь, чтобы соорудить минимально приличную аккумулирующую ГЭС, нудно где-то найти перепад высот метров под двести.

– А если вал кратера использовать?

– Самый глубокий кратер там – это третий, уж не знаю, какой там камешек свалился, но до базальтовой основы там больше трехсот метров. Однако основа – она покрыта слоем всякой дряни, так что сейчас глубина этой ямки в районе метров тридцати.

– А выкопать? У ребят же есть роботы-бульдозеры…

– По первым прикидкам имеющийся парк железных землероек выкопает грунт из кратера лет примерно за триста, но даже это неважно. Ведь чтобы вода в бассейнах не замерзала, кратер нужно куполом прикрыть, и верхний бассейн тоже… Я знаю, что ничего сделать нельзя, но обидно: дополнительные двести мегаватт мощности оказываются доступными только часа четыре в сутки.

– Ну они за эти четыре часа успевают весь металл переплавить, и, вроде, стекло тоже.

– Ну да, но им столько энергии вообще пока не надо, а запасти её никак не выходит. Я бы еще полсотни генераторов сделать мог, но никому они не нужны…

– Нужны. Когда ветерок дует слабый, они же киловатт по пятьсот выдать все же могут?

– По четыреста, поэтому я генераторы и дальше собираю. Понимая, что эффективность моей работы меньше двадцати процентов!

– Ну не горюй, я кое-что придумала и попросила Землю мои расчеты перепроверить. Нюкта же вообще планета замечательная…

– Только с гравитацией нам не повезло, да.

– Зато повезло с тяжелыми металлами. Того же вольфрама на кольцевых островах даже больше, чем железа на материке. И если выстроить гравитационные башни с вольфрамовыми грузами, то они будут даже эффективнее, чем на Земле с бетонными.

– Звучит, конечно, красиво…

– Ага. А если учесть, что уже сейчас оттуда в день привозят вольфрама по пять тонн… то есть столько остается после переработки тамошних камней…

– То года через три можно будет подключить к энергосистеме первый гравитационный накопитель. Ладно, плевать, все равно мы уже через триста дней домой отправимся.

– Через триста семнадцать. Тебе точно отдохнуть пора, самые простые вещи уже забываешь!

– Да я просто округлил немножко… ты права, отдохну, недельку с детьми посижу позанимаюсь. То есть как раз вот семнадцать дней и отдохну: должен же быть у человека отпуск!

Пожалуй, самый напряженный график работ себе придумала «объединенная корейская команда». На самом деле команд получилось три, но одна состояла из всего трех человек, которые в лаборатории потихоньку (ну, против природы здесь не попрешь) выращивали в инкубаторах разных животных и птиц. Вроде они и работали не спеша, но одновременно они управляли всеми доставленными на планету шестнадцатью модулями, так что у этой троицы даже режим сна получился настолько рваным, что Лена хотела всю эту команду отправить на принудительное лечение, ведь спать по четыре с половиной часа в сутки было реально очень опасно для здоровья.

Вторая «подкоманда», полностью состоящая из «северян», ударными темпами строила «сельскохозяйственный комплекс» – и Джи Мин по секрету сообщила мужу, что ребята там стараются не просто так: эту же технологию северяне собирались и на Земле внедрить. Понятно, что экономически это вроде и нецелесообразно, но когда на одного человека в стране едва наскребается сотка сельских угодий, возможность хоть и задорого, но гарантированно собрать с этой сотки полтонны зерна, три центнера мяса и четыре – рыбы выглядит более чем интересно. Ну а то, что для этого к означенной сотке нужно подвести только электричества сотню киловатт… если очень нужно, то и такая задача выглядит решаемой. Осталось лишь «показать живой пример» работающего комплекса народу – и на волне энтузиазма масс там такого понастроят!

Ну а остальные корейцы занимались работенкой практически незаметной, но исключительно важной: они налаживали комплекс по производству микросхем. С точки зрения «современных технологий» – довольно простых, скорее даже правильнее было бы их назвать «примитивными» – но для того, чтобы управлять роботом-бульдозером, и таких микросхем хватало с избытком. Или – что на данном этапе было важнее – хватало, чтобы следить за климатом в секциях сельхозустановки.

Впрочем, местное производство промышленных роботов было делом будущего, а вот производство ракетных двигателей стало уже делом настоящего. Собственно, Вальтер оказался единственным из «старожилов», у кого работа занимала практически все время: новенький «принтер» позволял «напечатать» практически все необходимые для такого двигателя детали – а вот последующая сборка осуществлялась главным образом вручную. И Вальтер оказался самым «опытным» двигателистом: ведь он долгие годы занимался обслуживанием и ремонтом всех нуктянских космических кораблей и тот же двигатель от «Корвета» смог бы, вероятно, разобрать и обратно собрать вообще с закрытыми глазами.

Хотя, когда он провел испытания первого изготовленного им реактивного двигателя (для «Корвета»), Женя не удержался от вопроса:

– Вальтер, откровенно говоря, я всегда думал, что ты все же специалист по электрическим моторам. Когда это ты обучился делать моторы реактивные?

– Я не обучался. Я просто всё делал по инструкции, которую мне прислали с Земли. Если все делать по инструкции, то не обязательно быть специалистом…

– Ну… да, я слышал, что на сборочных производствах работают вообще кто угодно после небольшого инструктажа… Но зачем ты вообще занялся изготовлением ракетных двигателей? Мы отсюда через полгода улетим навсегда…

– Женя, моторы к «Корветам», которые сделаны на Земле, имеют ресурс в пятьдесят часов и сто двадцать циклов. Наш «Рассвет», благодаря уже трем капитальным ремонтам, выработал моторы уже почти на двести процентов и без нового мотора на нем летать уже нельзя.

– А на хрена нам вообще «Рассвет»? У нас теперь есть совершенно новые «Корветы», три «Каравеллы», БТК – они и десяти процентов ресурса не сработают до нашего возвращения.

– Не сработают. Но здесь останутся другие люди, которым придется подниматься часто и много. Чтобы подниматься много, нужно иметь большой ресурс наличных двигателей. Чтобы подниматься часто, нужно иметь много запасных моторов, которые заменят отправляемые на профилактику и текущий ремонт.

– Я все же думаю, что ты дурью занимаешься. Сейчас на Нюкте уже достаточно специалистов, которые смогут все это сделать… потом, когда мы уже улетим.

– На Нюкте людей все же еще очень мало, и пока я ковыряюсь с новыми моторами, эти специалисты делают что-то другое. Это – раз. А два – я сейчас начал делать и новые моторы для бустеров БТК. Чтобы нам улететь домой, нужно на БТК выполнить сорок два подъема только с топливом для межпланетника.

– На «Терешковой» везут еще два БТК.

– Да. Профилактика бустера после работы занимает трое суток. Так что если у нас будет шесть запасных комплектов, то есть двенадцать полностью рабочих двигателей, то на заправку потребуется не полтора месяца, а две недели. Не знаю как ты, но мне здесь уже порядком все поднадоело, и совершенно не хочется сидеть лишний месяц просто в ожидании, пока корабль заправят…

– Да, об этом я не подумал. Ладно, не буду тебе мешать.

– Ты мне не мешаешь, у меня по инструкции перерыв на четыре часа.

– Нужно ждать пока какой-то провод сам не распрямится?

– Нет, нужно ждать, пока роботы не доделают очередную турбину топливного насоса.

– Тогда у меня к тебе еще один вопрос. Ты же постоянно пересчитывал всякие орбиты…

– Я просто использовал готовые программы.

– Да, но сначала думал о том, какие программы нужно использовать. И наверняка нахватался всяких астрономических знания. Это я к чему: я не совсем понимаю, почему через Юпитер к нам лететь получается быстрее…

– Это довольно просто.

– Я знаю, я не это спросить хотел. Почему к нам сюда через Юпитер лететь быстрее, а вот обратно через Юпитер лететь не получается?

– Это тоже просто. Земля и Юпитер летят вокруг Солнца в одну сторону, и корабль возле Юпитера – ну тот, который с Земли к нам летит – пролетает не очень быстро и успевает повернуть в его гравитационном поле. А вот если корабль летит с Нюкты, то летит он Юпитеру навстречу, и летит слишком быстро, так что гравитация планеты просто не успевает его повернуть на достаточный угол. Ну, это если в грубом приближении вопрос рассматривать.

– Мне и такого приближения достаточно. Спасибо… а с двигателями я могу тебе помочь? Ты же один не успеешь сделать двенадцать моторов для БТК.

– За предложение спасибо конечно, но я успею, то есть почти успею. Хотя, если тебе совсем нечем заняться, можешь просто следить за роботами…

– Или за ростом травы в третьем куполе…

– Нет. Если следить за роботами и вовремя снимать готовые детали и запускать изготовление новых, то время на изготовление мотора сократиться процентов на двенадцать: я примерно столько времени трачу просто на ходьбу от принтеров к сборочному верстаку. У тебя это много времени не займет, нужно будет потратить в день часа два. Разве что потратить их придется по четкому графику: при изготовлении турбин нужно что-то делать руками через каждые два часа. Сейчас этим занимается Чон Хэ из корейской команды, но он этим занимается потому что уронил себе на ногу вольфрамовый брусок и еще пару недель нормально ходить не сможет, а потом… Ты как раз за это время научишься у него принтерами управлять.

– Ты, Вальтер, скучный и занудливый тип.

– Это почему?

– Потому что ты всегда оказываешься прав. Мне действительно заняться особо нечем, даже с детьми сидеть не приходится: жены без меня справляются и, ты не поверишь, не хотят меня перегружать еще и домашними заботами. Меня все стараются ничем не перегружать, блин! Так что придется мне пойти грузчиком к роботам…

За три месяца до прилета «Терешковой» Ира с Олей совершили «новое открытие». То есть не вдвоем они это открытие сделали, им помогали три института с Земли – но вот большую часть данных для этих институтов эти две женщины и подготовили. Суть открытия была проста: ветер на Нюкте – это штука сугубо «сезонная», так что ветрогенераторы электричество могут производить очень по-разному в разное время. То есть это было и раньше всем понятно, а женщины всего лишь провели математическое моделирование атмосферы планеты, и теперь всего лишь стало абсолютно понятно, сколько этого самого электричества люди на Нюкте смогут получать в любое время года.

И в любое время века: по их расчетам получалось, что всего через три года (три нюктянских года) кроме «континентального» ветра существенной силой станут ветры «океанические»: лед на поверхности океана не то чтобы растает, но «слегка подтает» и пыль, скопившаяся подо льдом, начнет сильнее поглощать энергию Солнца. Так что утром и вечером над поверхностью океана ветры станут дуть гораздо сильнее…

Миша к их расчетам отнесся довольно серьезно и заявился у капитану с новой «грандиозной идеей»:

– Жень, я вот что подумал… В принципе ветер тут дует очень неравномерно, но еще лет сто, если не больше, ветровые турбины можно будет ставить практически где угодно.

– Это очень интересное замечание… а нам-то что до этого?

– Я вот подумал, что если у турбин лопасти сделать раскладывающимися или раздвигающимися, то такие турбины смогут крутить генераторы на полную мощность гораздо больше времени. Вот смотри: если турбину поднять метров, скажем, на сорок и сделать так, чтобы их лопасти изменялись по длине от восьми до тридцати метров…

– Миш, нам до прилета «Терешковой» осталось ждать всего два месяца. Ты зачем мне все это рассказываешь? В остающейся здесь команде есть же специалисты-энергетики, вот с ними своими идеями и делись.

– Я уже поделился.

– И каков результат?

– Они сказали, что идея в принципе интересная, ведь электричества нам все равно не хватает. Но они сейчас этим заниматься не будут просто потому, что им никто не велел этим заниматься.

– И?

– А ты, между прочим, здесь главный. Что ржешь-то?

– Это ты моим женам расскажи.

– Ты не путай: дома у меня Люда главная, у Вальтера – Лена, и да, тебе, пожалуй, в этом плане тяжелее всех. Но это дома, а если выйти за дверь, то вокруг нас будет уже территория станции «Гагарин», на которой некто Евгений Голубев является капитаном. То есть наместником бога на… на Нюкте. Я с отцом на эту тему говорил – и он подтвердил, что любые указания с Земли для тебя конкретно – не более чем рекомендации. Юридически ты можешь вообще что захочешь тут делать, и никто ослушаться тебя права не имеет. Просто ты нас распустил, позволяешь и нам делать что хотим…

– Миш, мы делаем не что хотим, а то, без чего мы выжить не можем. Не могли, а теперь…

– Ты опять не прав. Мы просто и хотели выжить, вот и делаем то, что в этом нам помогает.

– Делали.

– Делали. И еще делаем и делать будем. Ну что, скомандуешь им изобретать раздвижные лопасти?

– А ты лично готов отвечать за результат воплощения этой своей идеи?

– Да, готов.

– Ну и отлично. Но учти, ты сам этого хотел. Бортжурнал, зарегистрировать приказ… какой там номер?

Интерфейс что-то пробурчал, Женя скорчил недовольную физиономию:

– Нет, не годится. Зарегистрировать указ номер один: я, Евгений Голубев, будучи пожизненным наместником бога на Нюкте, а потому обладающей всей полнотой власти, повелеваю: учредить на Нюкте министерство энергетики, в обязанности которого входит решение всех, относящихся к обеспечению планеты энергией, вопросов. Министром назначить Михаила Васильева, дабы впредь не мешал мне думать великие думы и не отвлекал по пустякам. Текущая дата, подпись: капитан Евгений Голубев. Конец записи.

– Указ зарегистрирован, копия отправляется на Землю в ближайший сеанс связи, – на этот раз довольно разборчиво проинформировал интерфейс.

– Ну всё, чай теперь твоя душенька довольна?

– Ты забыл расписать бюджет министерства, – хмыкнул Миша.

– Бюджет – это дело самого министерства. Надеюсь, до прилета «Терешковой» тебе много не потребуется? Можешь украсть у биологов полкило редиски сверх норматива, а теперь вали отсюда, и так тошно… Как представлю двадцать шесть младенцев, запертых в корабле на полтора года…

– Но мы же с ними будем?

– Вот именно.

Глава 6

«Everyone is going through changes, no one knows what's going on. And everybody changes places – but the world still carries on» – пел древнебританский певец Алан Прайс, и слова эти в переводе на язык человеческий означают, что все люди проходят через какие-то перемены но никто не понимает, что же на самом деле происходит. И что все люди куда-то переезжают, но мир движется независимо от всего этого. Еще он пел, что «Love must always change to sorrow and everyone must play the game. It's here today and gone tomorrow – but the world goes on the same». В смысле, любовь обязательно сменяется разочарованием – но в эту игру всё равно все вынуждены играть. И что-то из перечисленного сегодня есть, а завтра этого уже нет – но, несмотря на всё вышесказанное, мир продолжает оставаться таким же, каким он и был. Причем последнее утверждение Алан дважды повторял, чтобы люди всё же прониклись – однако, похоже, прониклись очень немногие и большинство продолжало суетиться…

Экипаж «Гагарина» даже на Нюкте давно уже не составлял большинство, поэтому никто из них суетиться не стал. Все спокойно и неторопливо доделывали свои дела на планете и готовились к возвращению домой. А когда громада «Терешковой» повисла над планетой, так же спокойно и неторопливо упаковали вещички, поднялись на орбиту, глубоко вздохнули, бросив прощальный взгляд на крошечный шарик, ставший местом их многолетнего «заточения» – и перешли в состояние «ожидания встречи с Землей».

Домой «Терешкова» везла не только «гагаринцев» и Петра Сергеевича, с ними в обратный путь отправилось тридцать два человека из «объединенной корейской команды», Вася Пантелеев с Алешей Куприяновым из экипажа «Тихомирова» и двадцать человек, прилетевших на «Титове». Последних с планеты буквально выгнала Лена Казарина: что-то в их здоровье ей не понравилось. Но на место «убывающих» «Терешкова» доставила на Нюкту больше ста человек новых колонистов, которым предстояло очень много чего выстроить и создать.

Перед самым отлетом Женя и Лена посетили купол, выстроенный в третьем кратере, пока еще не получившем своего «персонального» имени. Этот кратер был довольно небольшим, чуть меньше двухсот метров в диаметре, и от прочих отличался разве что глубиной – то есть он был самым мелким, да и вал, окружающий его, поднимался всего метров на десять. Но интересен он был не размерами, а тем, что в нем прилетевшие на «Терешковой» биологи практически сразу начали устраивать «биологическое равновесие», включающее в том числе и насекомых, и мелких животных, и птиц. Ну и приступили к посадке разнообразных растений, а Лену и Женю пригласили туда исключительно с целью посадки в землю двух дубов, которым предстояло стать «самыми старыми деревьями на планете». А позвали именно Женю и Лену (а не Мишу и Сашу, которые были все же первопроходцами) лишь по той причине, что все остальные члены экипажа «Гагарина» уже поднялись на орбиту.

Дубов там посадили три – третий желудь в грунт бросил Петр Сергеевич как «самый пожилой человек на Нюкте», ну а для разнообразия они посадили в местную землю и десяток крошечных кустиков мушмулы – биологи решили, что этот китайский куст очень быстро поможет разнообразить фруктово-ягодную диету местного населения. То есть пока эта «японская мушмула» формально являлась «самыми старыми деревьями» (если вообще забыть про фикусы), но ее век недолог, так что для внуков нынешних поселенцев именно дубы станут «символами вечности»…

Усаживаясь в ложемент «Корвета» Лена поинтересовалась в пространство:

– Вот на кой черт нужен весь этот символизм с дубами? Ведь у них даже в планах записано, что если с биоравновесием в куполе что-то пойдет не так, то они просто купол откроют и все в нем быстренько простерилизуется нафиг…

– А вот мне знаешь что интересно? – спросил уже конкретно у Лены Петр Сергеевич.

– Нет, но сейчас и узнаю: вы же мне об этой и расскажете.

– А ты помудрела за прошедшие с нашего первого подъема годы. Мне интересно, что подумали стартовики, глядя на наши кислые рожи!

– Хм… а ведь действительно. Сколько уже лет прошло с нашего первого старта?

– Почти четырнадцать, но на арене всё те же и с такими же кислыми мордами. Леночка, ну улыбнись! Мы же домой летим!

– Ну да, – Лена все же улыбнулась, – осталось каких-то полтора года – и мы дома.

– Всего семнадцать месяцев, – решил уточнить Женя.

– Вот именно, – добавил Петр Сергеевич. – И до старта осталось жалких четырнадцать часов.

– А до стыковки – сорок… тридцать семь минут, – сообщил уже Женя. – Мне вот интересно, кто подвесил «Терешкову» на тысяче двухстах километров? Лишних полчаса ведь до корабля лететь.

– Зато нет необходимости поддерживать орбиту маршевым двигателем. И можно фризеры кислородные на полную мощность гонять, так как радиаторы полностью развернуты не так, как они меньше тормозят, а как лучше излучают. А это, как ни крути, почти двадцать лишних тонн кислорода только для бустеров.

– Да знаю я, Лен, просто психую что-то.

– Все психуют, молодой человек, – хмыкнул Петр Сергеевич, – а пуще всех сейчас психуют наши юные мамашки. Ведь до старта колесо раскручивать нельзя, а как дети в невесомости…

– А я Людке говорила, что горшочку варить раньше нужно было запрещать.

– Это ты к чему? – поинтересовался Женя.

– Это я к тому, что лететь с полугодовалым младенцем – вершина идиотизма. Ты пропустил, а она мне жаловалась, что её сынуля уже несколько часов без перерывов орет.

– Не пропустил и не орет: Мин Джи мне сказала, что Люда от волнения Васю запеленала неправильно. Но Джи Мин Люде уже мозги вправила… а мы для детей питания точно достаточно с собой взяли?

– Мальчики и девочки, успокойтесь уже. Мы взяли всё, что нужно, и взяли всего этого достаточно. Сейчас быстренько пристегнулись, стыковка через семь минут, и у нас будет всего четыре минуты на то, чтобы перебраться с «Корвета» на корабль. Успеем – тогда «Корвет» сам домой дорогу найдет, а не успеем…

– То он сам дорогу найдет немного погодя. Вы правы, Петр Сергеевич, все глубоко вздыхаем и делаем довольные рожи: нас же люди там ждут!

Люди на «Терешковой» действительно прилета последних пассажиров ждали. Очень ждали, а больше всего ждал их Камил. Как только открылся люк, он – не дав никому даже выйти из «Корвета» – сам залез в люк:

– Женя, тебе срочная радиограмма. Очень срочная, с припиской «просмотреть до пересадки на «Терешкову». То есть, как я понял, до того, как ты потеряешь статус капитана.

– Ну и что там?

– Жень, файл под капитанским ключом. Петр Сергеевич, Лена – выходим, пусть капитан ознакомится с посланием…

Так что не отправился «Корвет» обратно на Нюкту через пять минут, а спустя полчаса Женя щелкнул тумблером «общее оповещение» и, прокашлявшись, сообщил «всем заинтересованным лицам и организациям»:

– Я, представитель бога на Нюкте и пожизненный полномочный правитель Нюкты от лица всех жителей сообщаю следующее. Жители планеты Нюкта посовещались и решили объявить всему миру: отныне и навеки Нюкта провозглашает себя независимым государством, а пространство вокруг планеты в радиусе десяти миллионов километров – территориальным пространством государства Нюкта. Вход любых кораблей в это пространство позволяется исключительно при согласовании такого входа с правительством Нюкты, причем согласование должно быть произведено до старта корабля в направлении Нюкты. Конец сообщения.

– Жень, что это было? – встретившая капитана у люка Лена всем видом демонстрировала крайнее недоумения, – ты там того, не спятил часом?

– Собери всех наших, сейчас все объясню. Но – только нашим, остальных это не касается.

– Так, Жень, тут народ интересуется… – начал было Вальтер.

– Я знаю, что интересуется, для того всех и собрал. Значит так, по информации из источников близких к осведомленным янки выделили финансирование на программу создания на Нюкте своей колонии.

– Имеют право, – пробормотал Сережа Аверьянов.

– Теперь не имеют, – усмехнулся Женя. – Ни одна страна не имеет право присваивать себе планеты полностью или частично, но ни одна страна Нюкту и не присваивает. Отныне и навеки Нюкта – сама себе государство, и те же источники сообщают, что через два часа её независимость признает уже семь земных государств. А сколько их признает независимость Нюкты до завтра – пока что тайна, покрытая мраком, но, сдается мне, их уже будет несколько десятков.

– А нахрена? – с выражением крайнего недоумения на лице спросил Бао Лин. Русский язык он уже давно освоил во всем его богатстве, но в минуты волнения лексикон корейского пилота сжимался до полученного еще во время первого рейса к Нюкте.

– Последние исследования наших марсиан показали, что шансы на сохранение земной цивилизации на Марсе околонулевые. А вот у нас здесь… В течение следующего года – земного года – к Нюкте прибудут еще два грузовика, они уже в пути, и «Келдыш» тащит оборудование, с помощью которого местное население сможет, хотя и неспешно, создавать ядерные электростанции. А «Пилюгин» – это вообще летающий криостат на полтораста тонн биоматериалов. Кстати, Вальтер, ты насчет мамонтов спрашивал, так на «Пилюгине» и мамонтов везут…

– Ну… понятно, а все же нахрена? В смысле нахрена запрещать всем сюда летать?

– А мы не всем запрещать будем. Но вот конкретно ты, Бао Лин, будешь решать, кому из корейцев сюда можно, а кому нельзя. Вальтер будет решать насчет немцев и вообще всех европейцев…

– Я никому из них не разрешу, – усмехнулся Вальтер. – Я думаю…

– Думать тебе тоже никто не запретит, как, впрочем, и всем нам.

– Слушай, почетный господь бог и потомственный самозванец… то есть самодержец конечно, но мы же через десять часов все отсюда улетаем. А кто остается престолодержателем? – едва не давясь от смеха, поинтересовалась Мин Джи. Или Джи Мин – теперь, когда они напялили противоперегрузочные костюмы, их снова стало различать трудновато.

– Поскольку думать – это не моя стихия, то я пока назначил врио премьер-министра Ларису Землянскую из последнего пополнения. Она – врач, так что о людях позаботиться сумеет. А не справится – ее первым замом я решил оставить Светлану Лапину.

– Она, вроде, по микросхемам…

– Она – родная внучка Киры. Еще вопросы есть?

– Один вопрос остался не раскрытым, – сообщила капитану Люда. – Через сколько часов после старта будут раскручивать карусель?

Военные «космонавты» к созданию «карусели» подошли очень ответственно, ведь еще несколько таких же они планировали отправить к дальним планетам. Первую – к Юпитеру, чтобы на месте следить за всяким мусором, который мог бы помешать пролету кораблей к Нюкте. Ведь оказалось, что вокруг планеты (как, впрочем, и ожидалось) всякого мелкого мусора крутится ну очень много. Еще минимум одну карусель они собирались отправить в пояс астероидов: после того, как там был обнаружен камешек (воткнувшийся в бак разгонщика и хорошо что в пустой), чуть ли ни на четверть состоящий из палладия, всем стало интересно, чего еще полезного там можно найти. Конечно, камешек был весом всего-то меньше грамма – но он же от чего-то откололся! А до астероидов лететь куда как быстрее и дешевле, чем до Нюкты.

Ну а то, что все равно это стоит очень приличных денег… «Терешкова» тащила в трюме одного только рутения двадцать три тонны, а ведь лет за десять-пятнадцать планировалось нарастить добычу разных исключительно редких на Земле штук раз так в двадцать. Самое смешное, что практически вся «выручка» в сугубом своем материальном воплощении на ту же космическую программу и уйдет: и рений, и рутений планировалось направить на изготовление впятеро более долговечных двигателей и гораздо более многоразовых ракет – что должно было «удешевить космос» минимум вдвое. Но чтобы позже крупно сэкономить, сначала нужно было и крупно потратиться…

Но это на Земле средства в космонавтику тратились, а на пути от Нюкты к земле они лишь потреблялись. В смысле, в завтрак, обед, полдник и ужин, а так же и в другое время, если очень хотелось есть. Но только если очень-очень хотелось: врачи строго следили за диетами экипажа и пассажиров, ведь пара лишних килограмм при спуске в непривычную земную гравитацию могли доставить довольно много неприятностей. Впрочем и недостающие килограммы неприятностей могли доставить не меньше. Поэтому все на борту «Терешковой» за своим (и чужим) весом следили очень внимательно – в том числе и потому, что больше им делать было особо нечего.

Из всех нюктян «полную занятость» себе обеспечили только Лена, Мин Джи и Джи Мин: они почти все время проводили в медотсеке, занимаясь какими-то сугубо «космическими» исследованиями человеческих организмов. Точнее в медотсеке сидели Лена и Мин Джи (или Джи Мин), а Джи Мин (или Мин Джи) под их руководством что-то делала в «карусели».

Остальные женщины занимались в основном присмотром за детьми, и вот у них действительно практически не оставалось других занятий: после того, как «карусель» раскрутилась, переход в прочие отсеки корабля можно было совершить через специальный шлюз, который нужно было раскрутить, пристыковать к «карусели», потом отстыковать, остановить вращение и снова стыковать, но уже к центральной части корабля. И мало того, что процесс занимал почти полтора часа времени, так при этом еще и тратилось почти два килограмма азота, которого на корабле просто не было достаточно для постоянных шастаний туда-сюда. И который было бы хорошо иметь к моменту подлета к Земле чтобы остановить уже саму карусель. Можно было его, безусловно, в этом случае и с Земли поднять – но это и время, и все же заметные деньги. Которых у нюктян, скажем, уже и не было: по совместному решению все свои суточные они еще с Нюкты направили на «недофинансированную медицину», так что шлюз, причем не чаще чем раз в месяц, использовали лишь кореянки меняясь местами.

Есть все же огромные отличия жизни на далекой планете от проживании в большом, но все же сильно замкнутом корабле: на планете, когда знакомые физиономии обрыднут, можно хоть в соседний модуль перейти и опостылевшие морды уже не будут «давить на психику», а про корабль уже столетия назад все всем было ясно – иначе откуда бы появилось выражение «а куда ты денешься с подводной лодки». И поэтому экипажи долговременных станций особо подбирались по психологической совместимости… Когда «Гагарин» летел к Нюкте, на «товарищей по несчастью» просто времени не было особо внимание обращать, а вот когда делать реально нечего…

«Карусель» через три часа после старта неспешно раскрутилась до примерно одного оборота в минуту с помощью газового двигателя, а затем потихоньку – и с помощью небольшого двигателя уже электрореактивного – докрутилась до почти четырех оборотов. Докрутилась как раз к тому моменту, когда «Терешкова» вырулила на орбиту Земли. Так что сидящие в «карусели» дети и женщины уже практически привыкли к земной тяжести – и их почти сразу же на Землю и спустили. А вот все остальные «пассажиры» еще почти два месяца просидели на орбите, постепенно «привыкая» в освободившейся карусели к условиям родной планеты.

Последними на Землю спустились Женя, Лена и Петр Сергеевич. Все же у старика реабилитация проходила медленно, Лена осталась с ним как «лечащий врач» – просто потому, что она была единственным человеком, чьи рекомендации и приказы Петр Сергеевич выполнял беспрекословно. Ну а Женя… капитан покидает корабль последним.

Не совсем последним: пока шла реабилитация прилетевших с Нюкты, корабль перезаправили, починили все что нуждалось в ремонте и заменили все, что отремонтировать было дороже чем заменить. И на орбиту поднялось еще двести сорок человек, готовых отправиться в очередной (на этот раз почти двадцатимесячный) полет к далекой планете – но это были «новички», еще не понюхавших «дальнего космоса»…

На Землю последняя троица ноктян спускалась, к их огромному удивлению, на «Корвете»:

– Сейчас «Корветов» еще двадцать четыре штуки построить намечено, так как для Нюкты он оказался самым подходящим, – объяснил ситуацию молодой пилот, доставивший на орбиту последнюю группу членов новой экспедиции. – Было решение для каждого обитаемого корабля изготовить по четыре «Корвета» и по две «Каравеллы»…

– А зачем? – решила уточнить Лена.

– Я точно не знаю, но наверное чтобы на Нюкте было достаточно кораблей, чтобы при необходимости всех с планеты поднять: слышал, что существует небольшая вероятность столкновения Нюкты с астероидом.

– И какая же?

– Примерно такая же, как и у Земли. Но на Земле народу многие миллиарды…

– Непонятно, но ладно. Жень, какие планы?

– Пока не знаю.

– А я к дочке поеду, – сообщил Петр Сергеевич. – Ей еще год в декрете отдыхать, а у них отличный домик в деревне, и от моря недалеко.

– В декрете только и отдыхать! – ехидно заметил Женя.

– Поэтому к ней и собираюсь, чтобы она хоть иногда отдохнуть могла. А ты?

– А я… я, как спустимся, сразу в столовую, и закажу свиную отбивную. Две отбивных!

– Запрещаю отбивную, – тут же отозвалась Лена. – Нам после адаптационных диет желудки еще полгода тренировать придется, так что без излишеств! Рекомендую рыбку, и лучше отварную, с овощами. Твои жены сказали, что в столовой прекрасно осетрину готовят. Впрочем, о чем это я? Они тебя встретят и сами все объяснят.

– А у тебя какие планы?

– Отдохну. Еще парочку детей рожу…

– Лен, а то, что тебе уже сорок восемь…

– Жень, я все же врач и об этом заранее подумала. Очень заранее…

– И это сделало тебя моложе? Ирин опыт ни на какую мысль тебя не навел?

– Навел, так что и Ира тоже скорее всего еще двоих родит. Я, между прочим, доктором наук стала за разработку методики раннего генетического анализа на самых ранних стадиях… А Ире вообще Героя надо дать еще и за то, что она сама предложила на ней эксперименты ставить! Так что, капитан, года через три потомственных нюктян станет вдвое больше, смирись. И ты сам готовься: насколько я в курсе, твоя семья тоже удвоится. Минимум удвоится, – и довольная донельзя Лена показала Женьке язык.

Спустя три месяца Женя с Мин Джи, Джи Мин и Бао Лином съездили в Пхеньян, где пилоту «Рассвета» вручили вторую (и, одновременно, первую тоже) Звезду Героя Кореи и поздравили с присвоением звания «генерал-лейтенант». Скромный оказался корейский пилот: на Нюкте он никому не рассказал, что звание полковника ему присвоили после первой посадки лунника, а генерал-майором он стал еще пять лет назад. Оля по этому поводу пообещала мужу «страшные кары» уже дома. Обе Жениных жены тоже получили по звезде на грудь и на плечи, так что теперь в семье «капитана Жени» числились и два генерал-майора медицинской службы. Впрочем, два генерала в отставке: они тут же написали рапорты об увольнении со службы и занялись делами уже исключительно мирными. Причем сразу в двух институтах: корейском институте геронтологии и в Дальневосточном филиале Российского института Космической медицины. Каждая в двух одновременно.

Сам Женя теперь жил в городе Циолковский (где филиал ИКМ и находился), вместе с Мин Джи жил – или с Джи Мин: его жены раз в месяц «менялись местами», переезжая из Циолковского в Пхеньян и обратно. И работал в своем «старом» институте на очень «непыльной» должности «консультанта». Институт сейчас переживал «вторую молодость», разрабатывая все новые корабли «дальнего плавания», а возглавляемый Евгением Голубевым отдел (причем специально «под него» Кирой и созданный) думал над тем, как сделать многомесячные путешествия наиболее комфортными для экипажа и пассажиров.

Вальтер… он с Леной лично съездил в медцентр, которому нюктяне перевели все свои суточные, а затем туда же перевел еще двадцать пять миллионов: зарплата – зарплатой, а насчет «компенсации» за электрореактивный двигатель он ничего не говорил. Так что на «остаток» выручки от своей доли рутения он организовал, как в свое время и обещал Жене, компанию под названием «Нюктянский экспресс». Выкупил у института «контрольные» модули, изготовленные еще для «Гагарина», работники его компании собрали из них «сосиску» на орбите, а вот двигатели – новые, спроектированные самим Вальтером – его же компания и изготовила: Вальтер как-то «уговорил» два десятка инженеров с «Сименса» перейти на работу к нему, и они вместе с почти сотней инженеров уже российских очень постарались. Двигатели получились дорогие, тяжелые – вдвое дороже «калиевых» и весом за девяносто тонн – но уже с тягой в семь килоньютонов.

Чтобы они заработали, требовалось, конечно, электричество – и «Нюктянский экспресс» каким-то образом смог договориться с российскими ВКС об «аренде» сразу четырех ТКВ-60. А спустя некоторое время первый «экспресс» полетел к Нюкте. Быстро полетел: с четырьмя новыми двигателями полет в одну сторону занимал от одиннадцати месяцев до года.

Об этом Женя узнал лишь потому, что его отдел получил заказ на разработку интерьеров «экспрессов», а вот личного общения… как-то так вышло, что после возвращения на Землю личное общение среди нюктян сошло на нет. То есть у людей иногда пробегала мысль «а хорошо бы позвонить» кому-то из старых приятелей, но чаще всего эта мысль просто пробегала мимо.

Вероятнее всего потому, что все они по возвращении как-то очень быстро занялись совершенно другими делами: Миша, например, в Росатоме возглавил отдел, занимающийся «адаптируемыми ветрогенераторами», а Люда возглавила ученый совет ИПФАН в секции, занимающийся исследованиями гравитации. Нижний Новгород – город замечательный, но далековато он расположен от Циолковского, а от Москвы туда всего-то почти час на электричке ехать.

Ира уже в звании действительного члена Академии наук возглавила Институт планетологии (злые языки поговаривали, что институт этот и создали, чтобы было куда Ирину пристроить), а Дима нашел работу в Центре подготовки космонавтов, став, правда, не каким-нибудь начальником, а всего лишь пилотом-инструктором. Остальные же… Женя как-то подумал, что ему, спустя всего лишь несколько лет после возвращения на Землю, стало совершенно безразлично, где его прежние товарищи устроились и чем занимаются. И единственным человеком, о жизни и работе которого бывший капитан «Гагарина» знал почти все, была Лена Казарина: у Мин Джи и Джи Мин как-то сама собой образовалась научная программа, в которой Лена – хотя и «очень дистанционно» – принимала самое активное участие. Ну а жены Жене всё о Лене рассказывали…

Усаживаясь в вагон, Женя вдруг вспомнил «обещание» Лены «даже на самолетах не летать». Конечно, на самолете от Циолковского до Москвы можно было добраться всего за шесть часов, или даже за два с половиной если денег не жалко – но ведь и на поезде этот же путь можно проделать всего за двенадцать часов. Причем на поезде времени пассажир вообще тратил – по личным ощущениям – заметно меньше: если отправляться в дорогу вечером, то осознаешь трату одного часа после отправления (уходящего, чтобы поужинать) и часа перед прибытием, затрачиваемого на завтрак, ведь в поезде так сладко спится!

А в Москву Евгений Голубев ехал по очень важной причине: Кира особо пригласила его, чтобы отметить свой выход на пенсию. И пригласила, как с изрядным удивлением отметил про себя Женя, лишь одного его. Наверное, подумал он, потому, что их всех нюктян он единственный, еще проходя «адаптацию», уговорил пилотов институтского самолета, прилетевших на космодром, свозить его на денек в институт – исключительно для того, чтобы лично засвидетельствовать Кире свое почтение, а женщины бывают очень обидчивы.

А еще, уже с некоторой горечью подумал Женя, Кира действительно сильно постарела. Нет, с мозгами у нее все было в порядке, а вот со зрением… увидев Женьку в сопровождении жен, одетых в небесно-голубые мундиры (Мин Джи и Джи Мин получили и от корейского правительства поручение вручить Кире высокие награды, а потому оделись «официально»), она с улыбкой спросила:

– Взял с собой Ханыль и Кюрин? Очень рада, что ты и детей приобщаешь…

– Кира, это Мин Джи и Джи Мин. У меня, к сожалению, раньше не представилась возможность вас познакомить…

На мероприятии было много торжественных речей, но и для простого общения времени оставалось достаточно. Мин Джи и Джи Мин с Кирой вообще о чем-то больше часа шептались, пока Женя с огромной радостью делился воспоминаниями с бывшими сотрудниками. Но встреча эта все же оставила за собой легкую горчинку в душе: ведь люди, которые в памяти были молодыми и здоровыми, так сильно поменялись…

На обратном пути, на вопрос «старшей жены» почему он сидит с таким печальным видом, Женя ответил:

– Тридцать лет назад, когда я с ними работал, я видел перед собой светлое будущее. Не такое, конечно, в каком мы очутились, но светлое. А сейчас, увидев всех их снова… почти всех, я вижу лишь прошлое. Тоже, в общем-то светлое, но…

– Мин Джи, а тебе не кажется, что пора уже капитана Женю начинать приводить в чувство с помощью уже наших медикаментов? – с милой улыбкой поинтересовалась «младшая». – А то он мне что-то начинает нравиться все меньше, как бы я его не разлюбила.

– Ты права. Так, капитан Женя, слушай приказ двух генерал-лейтенантов: я завтрашнего для… нет, с понедельника ты отправляешься в наш госпиталь на обследование.

– Я не…

– Капитан, ты не понял: тебе приказывают сразу два генерала, так что свое мнение ты знаешь куда запихнуть. А если начнешь… как это… кочевряжиться, вот, так мы привлечем еще и полковника Юру, а он и силу применить не постесняется.

– Юрка дома окажется еще через полгода.

– У Юры в полку, между прочим, полторы тысячи очень крепких и решительных парней. Ну так как, нам ему звонить?

– Не надо. А вы мне уколы делать будете в своем госпитале?

– Обязательно. Но – исключительно любя. То есть нежно и ласково. Джи Мин, сейчас ты в Циолковском главная, я нужна помочь его в госпиталь собрать?

– Нет, у тебя в Пхеньяне ближайшие пару недель работы будет не продохнуть. А Женя у нас уже мальчик большой, сам соберется. Я прослежу…

Эпилог

Последние полгода обедать Женя ходил исключительно в «ресторан корейской пищи», как гласила красивая вывеска над входом. Правда когда Джи Мин впервые его посетила, она очень долго смеялась, а Мин Джи специально прибежала на кухню чтобы объяснить повару насчет корейских пищевых традиций. Но когда она ознакомилась с ресторанной кладовкой, энтузиазм её подувял и все, что она смогла по этому поводу высказать, свелось к короткой фразе:

– Ну что, борщ у них довольно неплохой получается…

Однако этот «ресторан» был ближайшим к жилью, занимаемым семьей Голубевых, да и был он очень уютным. Хотя Женя знал, что интерьер был придуман Таней Ковалевой из его отдела (девушка часто и с удовольствием выполняла подобные «левые» заказы), столы и скамейки из ясеневых рубленых топором плах создавали ощущение умиротворенности и спокойствия – на фоне которого даже «сильно лимитированная кухня» не вызывала раздражения.

Как и все подобные заведения, ресторанчик был крошечным, на четыре небольших столика, и все его посетители давно уже примелькались друг другу. Так что появление нового персонажа незамеченным не оказалось – тем более что, что пока, кроме собственно Жени, других посетителей и не было. Его (точнее её) Женя заметил поначалу краем глаза, и взгляд немедленно отвел: здесь давно уже было принято не пялиться в тарелки друг друга дабы не портить другим аппетит. Но что-то в ней показалось не совсем обычным, так что спустя несколько секунд Женя именно что пялился на гостью. Молодая женщина тоже поглядела на него и улыбнулась – как показалось Жене, несколько ехидно. Ну да, когда тебе уже семьдесят пять, только на молодых и пялиться…

Тем не менее Женя, не удержавшись, встал и, подойдя к столику, за которым расположилась женщина, поинтересовался, постаравшись это сделать как можно вежливее:

– Извините пожалуйста, а вы не Анна Вагенкнехт? Вы очень похожи на…

– Я что, похожа на пятидесятилетнюю?

– Да нет… вы её дочь?

– Ну вот, стоит поменять прическу, и уже собственный капитан меня не узнает… Жень, ты совсем тупой уже что ли?

– Лена? Ты… ты сильно помолодела. А где Вальтер?

– У женщин есть свои тайные методы выглядеть молодыми. А Вальтер… он на своем «Экспрессе» где-то через год ко мне приедет. Пришлось ему сердце на новое поменять: теломеразная терапия – она такая индивидуальная, у него на сердце не сработала.

– Лен, а на человеческом языке можно? И да, ты выглядишь… мне кажется, что сильно помолодела с последней нашей встречи.

– Ты всегда отличался феноменальной наблюдательностью и умением делать удивительные выводы из очевидных вещей. А то, что твои жены, причем обе, моложе меня выглядят, тебя ни на какие мысли не наводят? И это, ты сам-то давно в зеркало смотрелся? Кстати, а Мин Джи и Джи Мин где? Я их уже лет двадцать не видела…

– Скоро подойдут. Джи Мин договорилась с тутошней поварихой, чтобы им делали какую-то фигню из лука вместо кимчи, но это только на заказ делают, почти час процесс готовки занимает. А они обедать не каждый день приходят, так что сначала я для них заказываю, а они являются когда еда уже готова.

– Отлично! Я как раз никуда не спешу.

– Интересно, а почему мы тут раньше не встретились?

– А ты хоть раз за пределы своего сектора выходил? Я-то точно за все время только два раза выходила, да и то по вызовам.

– А сегодня?

– И сегодня по вызову: в твоем секторе диагностировали беременность с высокой вероятностью генетического сбоя.

– И как?

– Третья неделя… родит девчонка на полгода позже. Просто здесь врач-то корабельный, универсал, да еще в первом рейсе – командный голос еще не выработал. Пришлось авторитетом надавить, а пока давила – проголодалась. И, оказывается, очень удачно.

– А твой авторитет что, любого корабельного врача в священный трепет вгоняет?

– Я все же уже академик, как раз за раннюю диагностику генетических особенностей… но ведь, как я слышала, твои жены уже и в Корее, и в России академиками стали?

– Не только, – радостно сообщила, усаживаясь за стол, Мин Джи. – Меня в прошлом году назначили почетным президентом Академии медицинских наук Кореи!

– Это как? – радостно удивилась Лена.

– А вот так, – с улыбкой добавила Джи Мин, – Мин Джи президентом работает по четным, а по нечетным уже я. На самом деле по правилам для президента академии установлен возрастной лимит в семьдесят лет, а нас там отпускать не хотели…

– Я не в этом смысле. А как вас сюда-то отпустили?

– Закон един для всех: мы же официально уже пенсионеры, что хотим то и делаем. То есть делаем, что хочет капитан Женя, а раз он решил вернуться…

– Хм… девочки, а вы в курсе, что ваш гениальный супруг последним из экипажа до этого додумался?

– Не совсем… я слышала, что Миша собирался…

– Ну да, Миша, после того как разработал складывающийся ветряк, сразу помчался такие внедрять, и он на Нюкте уже лет десять ошивается. Бао Лин – после того, как на «Экспрессе» три рейса прокапитанил, теперь возглавляет нюктянский орбитальный флот, а Сережа Иванов там шеф-пилотом трудится. Дима решил, что на пенсии ему лучше инструктором у Бао Лина подрабатывать, а Ира – она же теперь тоже президент Академии наук, только не почетный, да и академия нюктянская. Да и вообще все уже там – кроме Камила и нас, но мы лишь пока.

– А Камил? Он что, тоже с нами летит?

– Нет. Яна одна прилетела, они разошлись лет семь назад… а Камил сейчас занимается наладкой спутников дальней связи, говорит, что там работы еще года на три. И сюда он возвращаться не хочет.

– То есть не хочет встречаться с бывшей женой? Вообще-то разводиться на седьмом десятке… – задумчиво произнес Женя.

– Так… ладно, вы двое все же врачи, а ты, Женька, капитан – так что только для ваших ушей. У Камила не сработала теломеразная терапия…

– Ой… – хором воскликнули Мин Джи и Джи Мин, а Женя, оглядев врачей непонимающим взглядом, все же решил уточнить:

– Я это слово сегодня второй раз уже слышу. И, если мне склероз не изменяет, второй раз в жизни. Лен, от этих я точно ничего не узнаю, так хоть ты поясни.

– Это такие штуки, которые определяют предел Хейфлика… – начала Джи Мин.

– Лен, ну вот видишь? – усмехнулся Женя.

– То есть определяют, сколько раз клетка в организме может делиться, то есть как долго организм может обновляться… – как ни в чем не бывало продолжила «младшая жена».

– Жень, твои жены научились удлинять теломеры в организме, за что все свои очень заслуженные звания и получили. Проблема лишь в том, что такая терапия очень, что ли, индивидуальна… и Камил сейчас уже очень старый, и он мне сказал, что просто не хочет, чтобы Яна по нему горевала. В институте кардиологии для него уже не только сердце новое вырастили, но много еще чего – однако вряд ли он проживет больше сотни лет…

– А вы?

– А мы рассчитываем лет на полтораста. Природа – штука очень коварная, пока никто, даже твои замечательные жены, так и не поняли, почему терапия срабатывает лишь один раз – то есть в принципе понятно, организм к этой терапии иммунитет вырабатывает, а как с этим бороться, совершенно пока неизвестно. Вдобавок терапия эта срабатывает очень не всегда. Но главное – она все же довольно часто срабатывает. Иногда кривовато, как с тобой…

– Так, а что со мной?

– Вы что, ничего ему не говорили? Ну ладно, дело это прошлое, а раз уж начала, то и закончу. Мин Джи и Джи Мин, когда свинок для фермы выращивали, применили довольно старую технологию омоложения клонов. Но применили её, из-за нехватки всего, несколько поздновато, соответственным образом доработав – и получили очень интересный результат. Настолько интересный, что решили опробовать её на себе… В общем, когда твои драгоценные жены терапию на себе отработали, они решили и тебя… слегка омолодить. Но, как теперь выяснилось, во многих случаях возникает разная онкология, ну они тебя и от нее избавить смогли.

– Ага, теперь понятно, почему я два года полудохлый и вообще лысый ходил…

– Но новые-то волосы отрасли, хотя и изрядно седые – но тебе седина, пожалуй, даже к лицу. Зато теперь ты еще лет сорок будешь выглядеть от силы на полтинник. А там, глядишь, эти умницы еще что-то придумают: на Нюкте многие исследования проводить легче, чем на Земле. Они, собственно, основы этой терапии здесь, в смысле на Нюкте, и заложили: тут для исследований по этой части условия вообще идеальные. Или ты всерьез думаешь что сам решил на Нюкту вернуться? Ладно, я себе, гляжу, уже практически на пожизненное наговорила, так что пойду к себе. Мой номер по интеркому теперь найдете, пообщаемся. Пока дистанционно, а вот через два месяца…

– Мин Джи, Джи Мин, а почему вы мне о вашем открытии ничего не говорили? Да ладно мне, почему весь мир не пищит от восторга при упоминании ваших имен? – поинтересовался Жена, обдумав полученную информацию в течение пары дней. – Вам же за такое открытие по паре нобелевок минимум дать должны!

– Потому что… – начала Мин Джи, но замолчала. Однако Джи Мин продолжила:

– Сейчас нельзя это знание делать достоянием общественности. Видишь ли, даже если отбросить факт, что пока это безумно дорого, то фактически наше открытие можно считать своеобразным биологическим оружием.

– Генетическим оружием, – уточнила Мин Джи.

– И социальным, – добавила Джи Мин.

– А поподробнее можно?

– Тебе – можно. Эта самая теломеразная терапия срабатывает… в зависимости от группы крови, от некоторых других сугубо генетических факторов… а если учесть, что групп крови сейчас известно под пятьдесят, то…

– Если деталями не увлекаться, – продолжила Джи Мин, – то в Азии, включая Россию, вероятность успеха порядка тридцати процентов, собственно в России, а так же в Китае и Корее даже ближе к пятидесяти. В Европе, причем Восточной, процентов двадцать, в Западной – не выше пятнадцати. А в Америке совсем худо: в Южной вероятность успеха вообще меньше пяти процентов, в Северной чуть больше, но не критично: процентов семь-девять. И в Африке около десяти. Сейчас как раз Лена старается как-то проблему решить, но не для нынешнего поколения, а для новорожденных. Какие-то подвижки у нее есть, но наши минздравы и академии считают, что пока не будет достигнута хотя бы тридцатипроцентная вероятность…

– Вдобавок, сейчас это стоит столько, что обычный человек за всю жизнь заработает меньше четверти нужной суммы. Мы как раз работаем, чтобы стоимость процедур сократить… желательно на порядок, и, надеюсь, лет через двадцать этого добьемся, мы уже смогли сократить расходы почти что в двадцать раз, но… По расчетам, которые провели китайцы, если информацию опубликовать сейчас, то будет очень плохо. Я уже не говорю о том, что рождаемость упадет минимум вчетверо, – Мин Джи глубоко вздохнула, – ну ты сам подумай, что будут делать необразованные толпы, которые решат что их снова угнетают. Им же не объяснишь, что люди с определенным набором генов вместо омоложения органов получат неизлечимую онкологию. Так что пока это знание будет доступно лишь посвященным. Тем, кто постарается нынешние границы его использования все же сломать.

– Секреты, секреты, вокруг одни секреты. А как же вам звания академиков присвоили? За заслуги в том, чего никто не знает и знать не должен?

– За раскрытие процесса превращения шимпанзе в человека, ведь мы на самом деле теперь знаем как это произошло. И вот если американцы придумают, как уже это знание обернуть на пользу человечеству, то это будет прекрасно. Но – если придумают, в чем я сомневаюсь. Они тратят деньги для того, чтобы численность населения сократить, а не жизнь улучшить…

За последние два месяца полета в разговорах экс-гагаринцы провели минимум месяц чистого времени: других-то дел у них практически и не было. То есть дела-то были, но очень несрочные, разве что Лену один раз, перед самым прибытием уже, позвали чтобы успокоить сильно перепсиховавшую очередную беременную девицу.

– Уж потерпеть не могла, – незлобливо прокомментировала Лена этот инцидент.

– А сама-то тогда… – подколол её Женя.

– У меня был форс-мажор, – парировала его наезд Лена, – к тому же тогда ты меня и успокаивал. А сейчас пассажирам все условия созданы, на челноке при посадке больше одного g и не бывает – но личный пример всегда рулил и рулить будет. Ладно, скоро внизу встретимся. Сколько еще нам осталось? Вращение где-то через час остановят, а челноки когда поднимут? Или, как встарь, на «Корветах» вниз пойдем?

– Нас это не касается, – усмехнулся Женя, – Мы в последнюю очередь спускаться будем.

– Это почему?

– Потому что мы, согласно судовой роли – пассажиры, не имеющие ни малейших противопоказаний к невесомости. Так что дуй к нам, Мин Джи и Джи Мин запасли вкусной еды в контейнерах для невесомости, не придется стандартными пайками давиться. Нам еще минимум полтора суток здесь болтаться.

– Приказ капитана обязателен к исполнению. Мне, пожалуйста, на первое борщ, а на второе – мясо по-корейски.

Спустя всего лишь сутки эта четверка подошла к центральному шлюзу, где их встретила молоденькая девица из «иммиграционной службы».

– Извините, – поинтересовалась девушка после того, как Лена назвала себя, – а вы не родственница Елены Казариной?

– Я же сказала, что меня Еленой и зовут.

– Я имела в виду доктора Казариной.

– Девушка, вы, возможно, удивитесь, но я и есть доктор. Доктор Елена Казарина… да не волнуйтесь, лет через пятьдесят и вы также выглядеть будете.

– А… еще раз извините. Вам к четвертому шлюзу… подождите пять минут, я вас провожу. Нам вместе спускаться…

Через полчаса, усаживаясь в ложемент «Корвета», Лена не удержалась от ехидного замечания:

– Нам «Корвет» дали потому что тут пилотов не хватает? Капитан, кто поведет, ты или все же я?

– Еще раз прошу извинить за задержку, – произнесла все та же девушка, усаживаясь на место пилота. – Приветствую вас на борту нашего корабля. Я, капитан Пак Елена Васильевна, сейчас проведу краткий инструктаж…

– А Бао Лин…

– Это мой дедушка. Вы знакомы? Ой… извините. Но инструктаж я обязана провести…

– Елена Васильевна, мы все, причем с абсолютно честными глазами, подтвердим, что инструктаж вы уже провели. И Бао Лин нам безусловно поверит! – сообщил пилоту Женя.

– Но я обязана…

– Так, бортжурнал, зарегистрировать приказ.

– Он настроен только на капитана корабля… – начала было капитан Пак, но Женя не обратил на её слова внимания.

– В смысле указ. Какой там номер?

– Указ номер восемь, – отозвался, к удивлению пилота, коммуникатор.

– Я Евгений Голубев, будучи пожизненным наместником бога на Нюкте, повелеваю: пассажиров, совершивших более десяти полетов на «Корветах» или других кораблях, освободить от выслушивания предпосадочной инструкции. Текущая дата, подпись: капитан Евгений Голубев. Конец записи.

– Указ зарегистрирован, запись занесена в бортжурнал «Гагарина» и в планетарную базу данных. Копия будет отправлена на Землю в ближайший сеанс связи, – отозвался коммуникатор корабля.

– Это как? – удивилась Лена, а Мин Джи и Джи Мин только захихикали.

– Это подарок от Камила: центральная диспетчерская, на которую завязаны все местные корабли, мои команды исполняет с наивысшим приоритетом. Я еще с Земли пару раз так вмешивался, когда Лариса со Светой договориться о чем-то не могли.

– Ой, а что это там такое? – удивленно спросила Лена Казарина, показывая рукой в иллюминатор.

– Это новый купол над заливом Александры, – ответила Лена Пак. – Так сейчас что-то вроде курорта, ну и адаптационная зона для прибывающих. Вы там примерно месяц пробудете, а потом, если вам не понравится…

– А почему может не понравиться? – поинтересовалась Джи Мин.

– Мне не нравится: там очень много цветов, запах слишком сильный. Но без цветов нельзя, птицам что-то есть нужно.

– Это какие птицы цветами питаются? – удивилась Мин Джи.

– Не цветами, нектаром. Колибри, их Андрей Валерьевич уже разных пород десятка полтора развел. Красиво, конечно, но запах слишком сильный. Для меня сильный…

Вероятно человеческие организмы очень быстро «вспоминают» ранее приобретенные привычки. Или треть «g» в карусели транспортного корабля людей неплохо подготовила к условиям Нюкты – в любом случае на «встречу первопроходцев» Женя, Мин Джи и Джи Мин пришли и в прекрасном состоянии, и в отличном расположении духа. Лена тоже чувствовала себя отлично, а вот с духом… отведя Джи Мин в сторонку она, кивнув в сторону погрузневшего и постаревшего Андрея, тихо поинтересовалась:

– А с ним что?

– Нулевая группа, как и у Камила, мы пока ничего сделать не можем. Пока не можем, но будем стараться – а сейчас ему уже здесь запасные органы выращивают: Вальтер прислал с последним «экспрессом» специализированный инкубатор. Так что лет за десять поручиться можно, а мы все же уже здесь… не будем терять надежды.

– Не будем, успеха вам, золотые вы наши!

– Ну давай, агроном, хвастайся, – поприветствовал Андрея Женя. – Птичек мы уже видели, да и цветочные ароматы пока радуют. А чего мы еще не видели?

– Ты, Жень, еще дохренищи чего не видел. Но чтобы понять масштабы нового всего, тебе даже не обязательно из этой комнаты выходить. Вспомни: самой любимой игрушкой у детей и самой ценной вещью для взрослых мы считали деревянный футляр, в которых Марина запасные очки держала. А теперь оглянись: ты сидишь в кресле из ротанга, пол в комнате покрыт березовым паркетом, а стол – он вообще из сплошной доски. Ну, из нескольких досок, из эвкалиптовых – но, думаю, через пару лет и сосновая доска дефицитом не будет.

– Доски Вальтер завез?

– Нет. Ротанг – он вон где растет, возле берега. Осушителей там нет, влажность под сто процентов да еще сверху дождик: вода все же на куполе конденсируется.

– А лианам этим там не холодно?

– Это не лианы, а пальмы, хотя ты, похоже, разницу не поймешь – да и плевать. Вокруг купола снизу трубы охладителей реакторов проложены, там настоящие тропики. А свет – так здесь половину электричества мы на подсветку пускаем, ксеноновые лампы рулят. Лампы, кстати, тоже здесь делаются: ксенона в атмосфере много, вольфрам вообще за отходы считается… Березу в кратере Анны куполе уже третий год рубят потихоньку, а эвкалипты в Андреевском. Это, конечно, пока лишь отбраковка идет, но уже скоро…

– Здорово ты тут устроился. Я только одного не пойму…

– И чего же?

– Гляжу я вокруг и вижу не лес тропический или розарии всякие, а несчитанные миллиарды, которые на создание этого локального рая вбуханы. У страны нашей что, других забот нет?

– Женя, – в беседу вмешался Миша, – ты был гениальным руководителем когда нас тут двадцать четыре человека было. И ты нас реально всех спас, когда вторую секцию «Гагарина» спустил. Но ты все же был инженером, инженером и остался. А вот это все, – Миша провел рукой вокруг, – это политика. В которой ты толком так и не разобрался.

– Вот я и хочу понять…

– Нюкта сейчас – это, считай, оружие устрашения. Которая сейчас бережет Землю от войны сильнее, чем все атомные бомбы мира.

– Не понял, это потому что тут урана попой ешь? Но на Земле этого урана…

– Точно не понял, поэтому слушай. На Нюкте можно не просто кое-как выжить, а жить, причем с определенным комфортом. И там, на Земле, все знают: если случится ядерный амагеддец, то наше правительство в бункерах-то спасется, а потом, когда там ничего не останется, как-то взлетит и на присланных с Нюкты кораблях к нам спокойно свалит. А их правители так в своих бункерах и сгниют – и они это знают. То есть они так думают и в это искренне верят. И верят, что если что, то у наших кнопку нажать не заржавеет…

– Ты так считаешь? Ну, допустим… Но зачем сюда все же миллиарды вливать? Можно же просто небольшую базу построить…

– В прошлом году, когда в кратере Вагенкнехт выпустили мамонтов и репортаж об этом на Земле вышел, Камил прислал мне подборку зарубежных откликов. Там все именно так и дудели: зачем, мол, миллиарды в такую ерунду вкладывать.

– Ну и зачем? Мамонты, конечно, не в миллиарды обошлись, но все вместе… Это какие же несметные деньги в Нюкту вложены?

– Ты даже не представляешь какие. Один завод по селекции металлов обошелся китайцам, которые нам его подарили, миллиардов в семь, и это без учета доставки. У меня почти готов к пуску завод по постройке реакторов для кораблей, Вальтер, кстати, через год приедет чтобы начать строительство своих «экспрессов» здесь, ему завод Корея купила у немцев за пару миллиардов. Лет через десять, когда закончится штатный срок работы бортовых реакторов, на них будем ставить уже свои, нюктянские, а лет через двадцать весь нюктянский флот будет собственного производства. Нас здесь чуть меньше восьмидесяти тысяч, а почти сто гектаров климатронов с фермами могут прокормить уже больше миллиона человек, а в планах климатронами за десять лет застроить еще две тысячи гектаров.

– Но все же я не совсем понимаю зачем…

– Жень, я уже говорила тебе, что ты отличаешься умом и сообразительностью? – широко улыбнувшись, поинтересовалась Лена. – Нюкта – это дублер Земли. Сам ты, если помнишь, тоже числился дублером. Да и все мы тогда именно дублерами были. И ты сам говорил, что шансов у дублеров на собственный полет практически никаких – но… Разница между штатным космонавтом и дублером в том, что дублер, в отличие от штатного, который готовится к конкретному полету с конкретной программой, должен быть готов в любой момент отправиться выполнять любую программу, и поэтому к любой неожиданности оказывается подготовлен лучше всех. Шансы на то, что Нюкта когда-то станет главной планетой нашей цивилизации, близки к нулю. Но она должна быть готова – и все мы этой подготовкой и занимаемся. В надежде, что наша работа никогда не пригодится. Вообще никогда. И чем лучше мы здесь будем готовы, тем меньше у нас будет шансов отправиться за новыми приключениями. Но все будут знать, что дублер есть и полностью готов выполнить любое задание. Мы уже практически готовы. Нюкта готова к любым приключениям. Которые, я уверена, никогда не случатся – и не случатся лишь потому, что все там знают: у Земли есть дублер. С экипажем дублеров, которые решат любую проблему. С нами…