Дубль два

Глава 1. Начало конца

Её звали Катя. Я знал её восемь лет. Из них три мы прожили вместе.

Наверняка, таких историй — вагон и маленькая тележка. Хотя, скорее, большая. Слишком уж типично и по-современному всё вышло.

Мы вместе учились, на последнем курсе сыграли свадьбу. Дальше — как в хорошем кино: сделали ремонт в квартире, что досталась мне от бабушки. Нашли работы по душе. На выходные катались к моим родителям, которые всё лето жили в деревне. Завели собаку.

Она первой и ушла. Добрую и весёлую спаниельку кто-то накормил булавками, засунутыми в кусок мяса. При том, что она сроду никогда ничего у чужих не брала. Умирала долго и нехорошо. Понимая, что сделать уже ничего не возможно, я согласился с предложением врача прекратить мучить бедную собаку. Закопал под берёзкой на высоком берегу канала имени Москвы. И час потом не мог за руль сесть: перед глазами всё плыло, и как вернуться к Кате без Чапы — даже представить себе не мог.

Через выходные стояли с отцом на крыльце деревенского дома, которое как раз по весне подновили. В тот год батя больше советовал, чем помогал. Я у них с мамой появился поздно и к тому, что отец гораздо взрослее всей родни моих одноклассников и одногруппников давно привык.

— Как с Катей у вас? - неожиданно спросил он, глядя на яблоню возле сарая. Год должен был быть урожайным — завязей было очень много.

— Нормально, - ответил я, - дружно.

Они с мамой всегда говорили, что в семье надо дружить.

— Она шустрая у тебя, толковая. Держись за неё, - проговорил отец.

— Держусь, - я кивнул. Они с мамой всегда говорили, что старших надо слушать и уважать.

— Но если что-то случится — спину держи. Ничего не бойся. Зубы сжал — и вперёд, - вдруг сказал батя твёрдо, как-то по-особенному. Я ещё, помню, удивился тогда. Но слова запомнил.

Он ушёл через две недели. Инсульт, кома, паралич. В больнице сделали всё, что могли. Нейрохирург из Москвы, привезённый мной, осмотрел, изучил документы, снимки, записи. И сказал:

— Неделя максимум. Держись! - а я впервые вспомнил про «держи спину». Выпрямился и стал держаться.

Я держался, катаясь между кладбищами и ритуальными фирмами, где работали настолько непробиваемо-спокойные люди, что я диву давался. Потом решил, что у них просто на тех местах, где у нормальных, обычных, находятся чувства, набита рабочая мозоль, твёрдая, как конское копыто.

Я держался, когда на одной руке висела мать, а на другой — Катя. Обе рыдали. А я держался. Только когда молоток в первый раз треснул, будто выстрел, забивая гвоздь в крышку гроба — вздрогнул. На остальные удары уже не реагировал.

Я держался, когда на поминках говорили много хороших слов. И когда Катин дядя, врач-травматолог, гудел мне в ухо, что нужно скорее детишек заводить. Что жизнь не останавливается никогда, потому что она — и есть движение. Дядька тот умер через месяц. Инфаркт разбил прямо за рулём, машину вынесло на встречку и загнало под фуру так, что вынимали его пять с половиной часов.

Я держался, когда через три недели после этих похорон с закрытым гробом меня с радостной улыбкой, как постоянного клиента, встретил менеджер ритуальной фирмы: «О, а Вы снова к нам?». Да, я снова к вам. Мама ушла тихо, во сне. Соседка всё рыдала в платок, пока слесарь из ЖЭКа при участковом вынимал замок. А я держался. Ключ в замке с той стороны был повёрнут на девяносто градусов — мама боялась жуликов. Открыть дверь своим ключом я не мог.

Сидя на том самом крыльце, что подновили весной, глядя на те же самые яблоки, что наливались красными крапинами на ветвях, я думал, как же так могло получиться? Ну и пил, конечно. Катя в деревню не поехала. Сказала — тебе надо побыть одному. А у меня никак не получалось — я всё видел вокруг отца и маму. Молодых. Живых.

Дом в деревне продали за какие-то невнятные деньги — Катя нашла риелтора. Квартиры, и нашу, и родительскую, продали значительно выгоднее — центр, жилой фонд хоть и старый, но спрос на него был всегда. Тот же риелтор так и сказал. А мы погрузили в багажник всё, что сочли нужным, остальное, что было жалко оставлять, отправили специально нанятой ГАЗелью. И вечером уже расставляли мебель в новой квартире, в одном из спальных районов очень ближнего Подмосковья — МКАД было видно из окна. Если бы у меня были друзья или другая родня — наверное, сказали бы, что это абсолютная глупость. Хотя, скорее даже не наверное, а наверняка. Отговорили бы. Остановили. Но ни другой родни, ни близких друзей у меня не было. Я с детства был не самым общительным ребёнком, больше любил книги и игры на компе. И в походы с батей ходить, пока он ещё выбирался.

Я устроился торговать стройматериалами на рынке — на маршрутке туда было всего минут сорок ехать, если без пробок. Катя нашла работу в креативном агентстве. Мы, как бы странно это ни звучало, стали редко видеться, хотя и жили в одной квартире. Я уходил раньше, оставив ей завтрак на столе. Денег, как она говорила, всегда ни на что не хватало, поэтому я не отказывался от предложений кому-нибудь что-нибудь погрузить, распилить, подогнать или покрасить. А ночами делал заказы на сайте для копирайтеров. Всё копейка в дом, как мама говорила. И держался.

Продолжал держаться, когда Катя купила в кредит красивый, хоть и немного подержанный, спортивный автомобиль. Продолжал, когда через неделю он встал прямо посреди Садового кольца. Когда узнал, сколько будет стоить замена или ремонт автоматической коробки переключения передач — тоже держался. И когда Катя в первый раз не пришла ночевать и не отвечала на звонки — тоже. Выяснил, что похожих по приметам девушек не было ни в приёмных покоях, ни в моргах. И решил просто подождать. И держался.

Утром Катя пришла и сказала, что очень устала от этого всего. Что я никак не занимаюсь ростом и развитием. Что мне плевать на деньги и красивые вещи, «а здесь без этого никак!». Что у нас почти не осталось ничего общего, кроме фамилии.

— У тебя кто-то есть? - мне самому было противно от того, как по-киношному, по-мыльно-сериальному это прозвучало.

— Скорее да, чем нет! - ответила Катя.

И я отпустился. Перестал держаться. Мне было больше не за что. И незачем.

Мои вещи поместились в багажник старого Форда Галактики. Да, семейная машина у меня появилась раньше, чем семья. И продержалась дольше. Он был вдвое моложе меня, но выглядели мы, наверное, похоже. Оба были готовы грузить и везти что угодно куда угодно, не задаваясь вопросами вроде «кому и зачем это надо?». Может, и не особо красивые, но функциональные. Удобные.

Катя, наверное, рассчитывала на какой-то другой вариант развития событий. В котором я не выхожу за дверь с одним чёрным мешком, потом возвращаюсь за вторым, и, наконец, в три приёма выношу свои «дурацкие книжки», перевязанные шпагатом. Повесив на вешалку свои ключи. Кажется, даже плакала и что-то говорила. Просто тогда уже некому было слушать.

Летом хорошо. Летом можно жить в машине. Главное — не на одном и том же месте, чтобы не смущать бдительных граждан. Я начал ходить в бассейн. Потому что там был душ. Пару раз ночевал в подсобке на работе, хозяин точки дал мне ключи, наговорив разного про подлых баб. Продажи шли не очень — собеседник из меня был откровенно слабый. Да и человеком я, судя по взглядам окружающих, был таким же. Сам на себя в зеркало старался не смотреть — было страшно, что увижу ровно такое же сочувственное выражение лица.

Выходные проводил на кладбище. Приезжал, садился на скамеечку, что поставил сразу, как только осела земля на второй могиле. И держал спину.

От Кати пришло сообщение, что нужно приехать в ЗАГС и где-то расписаться. Она вышла из какой-то другой машины, новее. Я приехал на автобусе — Форд стоял на сервисе, где мне в очередной раз пытались объяснить значение постулата: «кроилово ведёт к попадалову».

— Ты же оставишь мне фамилию? Я сейчас на новую должность выхожу, прошла безопасников, а с новыми документами всё придётся сначала начинать, - она заглядывала мне в глаза так, будто спрашивала, с чем я буду пельмени — с кетчупом или майонезом. Да, на заре наших отношений мы были менее избирательны в еде.

— Хорошо, - странный голос. Странное и совершенно не к месту слово. Вся ситуация странная.

— И тут нотариус рядом — зайдем сперва, подпишешь же документы на твою долю в квартире? Ну, или я смогу выкупить, - наверное, она как-то не так расценила моё молчанием. На лице появились холодность, решимость и превосходство.

— Пошли, - сказал я, глядя ей куда-то над левым плечом. Это так воздух странно себя вёл, словно марево над горячим асфальтом? Или с глазами что-то?

С нотариусом, прожжённым носатым и лысоватым дядькой в синем свитере и жилетке поверх, она шутила и смеялась, обсудив погоду, политику, современные нравы и то, что жизнь в любом случае продолжается. Я сказал «Здравствуйте», когда зашёл. Вышел молча. В ЗАГСе было ровно то же самое.

На улице я смотрел на бумагу странного серо-голубого цвета с какими-то траурно-синими квадратами по углам, в котором было написано, что мы с моей Катей теперь чужие друг другу люди. Хотя, наверное, не теперь. Просто раньше надо было думать. А я всё спину держал.

— Ну всё, пока, Ярик! Счастливо тебе! Звони, если что, - она резко развернулась, так, что длинные тёмные волосы едва не мазнули мне по груди. Запах какой-то новый. Раньше Кензо пахла. Белыми.

Машина вылетела с парковки, как будто навстречу новому счастью, что совершенно точно ждало где-то, уже поглядывая на часы. Катя смеялась, держа телефон возле уха. Мне пришло сообщение от сервиса, что можно забирать Форда.

С ним мы приехали на строительный рынок.

— Заур, я не смогу завтра на работу выйти, - сказал я хозяину.

— Э-э-э, Ярик, совсем мало наработал за месяц, нельзя так! Ну давай, послезавтра приходи, так и быть, - ответил он быстро и шумно, как всегда, поднимая голову от стола, заваленного бумагами, образцами продукции и чёрт знает чем ещё.

— Нет, Заур, послезавтра тоже не получится. Уезжаю я. Домой. Сможешь мне сколько-нибудь за отработанные смены дать?

— Домой? Дом — это хорошо, это правильно! Дома стены помогают, так, вроде, вы говорите? У нас говорят, что иногда сосед бывает ближе, чем родня. Держи, дорогой. Пусть всё хорошо у тебя будет дальше! - и он сунул мне в нагрудный карман две оранжевых бумажки с видами Хабаровска и две сине-зелёные, с Ярославлями. И затряс руку, провожая из его хозяйского закутка. Двенадцать тысяч за две недели было мало, конечно. Для графа де ля Фер. Для Атоса — даже лишку. Мне — в самый раз, наверное.

В бардачке Форда, выкидывая всякие платочки, резиночки, заколочки и прочую расстраивающую до дрожи память, нашёл на самом дне два ключа: большой и маленький. Тот, что поменьше — от навесного замка, а побольше — от врезного. Гараж стоял в ряду точно таких же, на Внуковской улице. Мне нужно было доехать до кладбища на Красной Горке, положить цветы, переехать по мосту канал имени Москвы, свернуть на Пушкинской налево. Наши ворота были четвёртыми от конца. За лентой гаражей начиналось Внуковское кладбище.

Ехал молча и в тишине. Нервы в последнее время вовсе плохо работали. Или хорошо, но так, будто были не внутри, как природой задумано, а снаружи. И цеплялись за всё: за песни, которые когда-то в других условиях звучали точно так же, но воспринимались гораздо приятнее, не перехватывая дыхания. За машины, похожие на ту, в которой уехала Катя, глядя на которые сердце почему-то поднималось к горлу и колотилось там. За кафе, в которых обедали. За заправки, на которых заливались бензином перед совместной поездкой.

На кладбище выбросил старые цветы и положил новые. Посидел недолго.

Гараж открывал, наверное, целый час. Я не был тут года три, наверное, с самой свадьбы. И Катя про него не вспомнила. Зато прислала сообщение, что заплатила вместо меня госпошлину за развод, но, так и быть, прощает мне невнимательность. Я прочитал, вздохнул, подышал носом поглубже, чтоб сердце перестало прыгать под кадыком, и продолжил заливать замок ВэДэ-шкой. Обтерев ключ от густой ржавчины о ветошь, что достал из кармана на водительской двери, открыл-таки ворота. Где-то на треть. В нос прилетел воздух трёхлетней давности, когда всё ещё было хорошо. Он был холодным, пах пылью и песком. И масляной краской. И плесенью, потому что потолок явно подтекал — по стенам тоже было заметно. А ворота открылись не на полную потому, что упёрлись в песок и траву, что наросла перед ними за это время. Нашел справа, под выключателем, который не работал, совковую лопату и убрал лишний грунт и зелёные насаждения.

Форд в гараж помещался будто бы с трудом, впритирку и то, если сложить одно зеркало. Раньше гаражи делали под другие автомобили, менее габаритные, но более народные. Вперёд я подъехал до лёгкого касания стены номерной рамкой. Вышел, закрыл ворота на здоровенные шпингалеты, дверь — на засов. Сел в машину. Открыл крышку на бутылке, глотнул. Специально взял такую, чтоб не было рассекателя — надолго растягивать удовольствие не было никакого смысла. Хотя, удовольствия тоже никакого не было. Глотнул ещё. Откинул спинку сидения, вытянул ноги. И задремал. Двигатель не глушил.

Утро было недобрым по всем критериям. Болела голова. Хотелось пить и наоборот. Очень. А самым поганым показалось то, что оно в принципе настало. Изначально мысль была другой, конечно. Я вышел, шатаясь, за ворота и обошёл гаражный блок. Там меня два раза вырвало и удалось решить вопрос с «наоборот». Пить хотелось по-прежнему, и голова раскалывалась так, что даже глаза слезились, хотя по небу ползли низкие сероватые облака, заслоняя от меня Солнце. Или меня — от него.

Форд признаков жизни не подавал. Никаких. Ни лампочки, ни стрелочки, ничего не горело и не издавало звуков. Ну, хоть кто-то…

Я закрыл гараж, поправив за плечом потёртый, видавший виды рюкзачишко. Добрался, щурясь и покачиваясь, до Игнатовки — идти было минут пятнадцать. Но сперва дошёл до «Магнита», где взял воды, сигарет и ещё бутылку. Судя по всему, мой внешний вид и продуктовая корзина продавщицу не удивили. Но и ничего позитивного в ней не пробудили. Что логично, в принципе.

«Пятьдесят третий» от автоколонны 1784 подошёл минут через сорок. И без того поганый день наполнился ароматом солярки, горелой проводки, дерьмового табака, кислого пота и куриного помёта. Странно как — всего час от Москвы, а такой контраст. До села Вороново ехать всего минут двадцать, а я словно весь пропитался этим сельским колоритом.

Наш дом был от остановки третий, через один от церкви. Мама часто туда ходила последнее время. Отец не жаловал. Я вообще не бывал ни разу. Перед нашим домом стоял чужой забор. За ним — чужая машина, большая, чёрная. А за ней — чужой дом на месте нашего. Тоже большой, со стеклопакетами, обшитый каким-то камнем, под крышей из синего металлопрофиля. На месте яблони, на которой красными крапинами полыхали яблочки при нашей последней встрече, не было даже пня.

Я развернулся, вышел к дороге и пошёл по обочине. Обгонявшие машины, особенно грузовые, обдавали жаром, пылью и выхлопным угаром. Я шёл не торопясь. Мне было некуда торопиться. Направо показался поворот на садовое товарищество «Соколово». С тамошними «соколами» часто бодались наши «во́роны», когда встречались на автобусной остановке. Сейчас об этом смешно и странно вспоминать, но тогда синий железный павильон с буквой «А» в кружке был центром Вселенной: там решались жизненно важные вопросы, создавались и распадались союзы, военные и гражданские. Оттуда же отправлялись торговые и дипломатические караваны на вечеринки в клуб. Якоть, село с древней историей, тогда было известно нам только своим клубом. И драками вокруг него, конечно. В одной из них погиб мой друг Саня. Подумалось о том, что у него, на Будённовском кладбище, я тоже давно не был. В прошлом году, на день рождения, в апреле, ещё заезжал. А в этом — нет.

Километрах в трёх после «Соколова», там, где под дорожным полотном в трубе текла-булькала ещё узкая в этих местах речка Якоть, свернул в лес. Лет семьдесят назад ниже по течению на реке сделали плотину, отрыли кучу прудов и заселили их рыбой. До сих пор тут можно было поймать сига, осетра, форель, не говоря уже обо всяких карпах-сазанах. Мы с детства любили наблюдать за азартными охотниками за щуками и белым амуром, и за обстоятельными карпятниками. Хорошее было время. Давно это было.

Про эти края всегда ходила дурная слава. И машины в этом месте бились каждый год, и грибники-ягодники терялись регулярно. Была история про сотню заключённых, которых утопили в кусковском болоте, откуда брала начало речка. Говорили и о княжне, не то Орловой, не то Беклемишевой, что удавилась где-то тут от несчастной любви.

Я шёл вдоль речушки через перелесочек и заболоченное поле, стараясь далеко от воды не отходить. Но поле всё сильнее проминалось и ходило ходуном под ногами — пришлось принять левее, к густому лесу. Под ветками налетело лютое звонкое комарьё. Сломав веточку, начал было отгонять кровопийц. Но вскоре передумал. Всю кровь не выпьют, а и выпьют — мне не жалко.

Через минут десять понял, что машин с дороги уже почти не слышно, а следов и тропинок в этом лесу сроду не было — местные сюда не ходили и неместных тоже не пускали. Впереди, если я правильно помнил карту, должна была скоро показаться какая-то просека. Но не доходя до неё, увидел, как ёлки разошлись в стороны и образовали странную полянку, размером с большую комнату в нашей квартире… в Катиной квартире… с два гаража, в общем. С одной стороны, откуда я вышел, торчал из-под земли серовато-зелёный каменюка метра два в диаметре. На самой середине грелась змея. Гадюка.

Я сел рядом. Змея посмотрела на меня непонятно — я не знаток змеиной мимики. И уползла с камня, словно решив, что мне погреться нужнее. Или что я тут не надолго. Я закурил и достал бутылку, осматривая окрестные деревья. То, что слева, показалось мне вполне подходящим. И ветка торчала в мою сторону крепкая такая, внушительная. Хорошо, что полянка нашлась — обычно крепкие большие ветви у сосен в лесу высоко начинаются.

Голова проходить и не думала, продолжая болеть так, что казалось, будто беспрерывный комариный писк звучит не снаружи, а изнутри, на одной ноте, изматывающе. Хотя, может, так и было. В глазах плыло. Потянувшись за бутылкой, уронил её на камень, но разбиться она почему-то не успела — подхватил. Просто немного пролилось. Ну, ничего страшного. Мне не жалко.

Из рюкзака достал трос, вынутый утром из багажника мёртвого Форда. Там как раз крюки удобные на концах, тяжёленькие, кидать сподручно должно быть. А вон на тот пригорочек я встану. Там вниз уклон, под той самой нужной веткой и начинается. Почти метр, должно хватить. Так, это продеваем сюда. Тут перехлестнём. Осталось придумать, как на ветке закрепить свободный конец.

Я с задумчивым видом осматривал оранжево-желтую с зелёными пятнами ветвь сосны над головой. Сзади, от камня, вдруг раздался глуховатый старческий голос:

— Бог в помощь!

Глава 2. Странное знакомство

– Спасибо, – с трудом выговорил я, обернувшись.

Будь я в лучшей форме – наверняка подумал бы о том, что эту самую фразу, произнесенную этим же самым хрипловатым голосом, уже где-то слышал. Там и ситуация, вроде бы, сходная была. Только людей среди участников не было. Как и лучшей формы у меня сейчас.

На камне сидел усатый дед с сивой щетиной на тяжёлом подбородке. На ногах у него были вытертые до серой ткани стоптанные кирзовые сапоги с заправленными в них синими брюками. Тоже очень не новыми. На плечах висела застиранная куртка от старого камуфляжа - «Флора», ещё не «Цифра». На голове – фуражка с треснутым в двух местах козырьком и зелёной лентой околыша. Пограничник, наверное. Хотя я в армии не служил, а знания черпал в основном из книжек. И преимущественно – бесполезные.

– Я бы узел другой вязал, – продолжал неожиданный дед, скрутив самокрутку и прервавшись после слова «узел», чтобы лизнуть край газетного листка.

А я вдруг понял, кого он мне напоминал этой фуражкой. Дядю Митю из кино «Любовь и голуби».

– Почему? – озадачился вопросом болевший всё сильнее мозг.

– Узел-то? Так этим ты либо кожу прищемишь, либо об крюк трахею порвёшь. И будешь долго тут плясать, под веткой-то. Надо сзаду узел вязать, скользящий, чтоб позвонки сразу – хрусть! А то что это за дело – висишь себе, а тебе через дырку в шее воздух под верёвкой всё равно проходит? И кровь ещё туда зальётся наверняка. Утопиться и попроще можно, – прерываясь на глубокие затяжки, пояснил он.

– Или, может, ты из этих? - подозрительно глянул он на меня из-под седых бровей, сошедшихся у переносицы.

– Из каких? – на всякий случай уточнил я.

– Ну, из тех, которым чем хуже – тем лучше. Или тех, что специально ищут, как бы себе побольнее сделать.

Я задумался всерьёз. Повспоминал. И ответил уверенно:

– Нет. Не из таких.

– Это хорошо, - похвалил дед. – А то кого только не увидишь нынче. Странные дела в мире творятся.

– Странные, – кивнул я. Посмотрел ещё раз на ветку, но решил, что продолжать было бы невежливым по отношению к собеседнику. И предложил, кивнув на бутылку:

– Угощайтесь, пожалуйста.

Старик изогнул бровь, глянул на посуду. Полез за пазуху, достал и расстелил на камне газету. Вынул два варёных, вроде бы, яйца. И спичечный коробок, хотя прикуривал от зажигалки. Если я ещё хоть что-то понимал – в коробке́ должна была обнаружиться соль. С другой стороны он вытянул завёрнутые в чистую тряпицу два куска ржаного хлеба. У меня внутри что-то булькнуло вопросительно.

– Подходи давай, гость нежданный. В одиночку пить – примета плохая, – дед похлопал рукой по камню напротив себя. Мне показалось, что камень вздрогнул, будто вздохнул. Я тоже вздохнул. Примета и вправду была – так себе.

– Как звать-то тебя, альпинист... промышленный? – казалось, он нарочно пропустил какое-то важное связующее слово во фразе. А сам тем временем осторожно очищал с одного, тупого конца, яичко, оказавшееся сырым.

– Ярик, – ответил я, не сводя глаз с его толстых пальцев, ловко управлявшихся и со скорлупой, и с самым сложным – тоненькой плёночкой под ней.

– Ярослав, выходит? - уточнил старик, не сводя глаз с яйца, которое посыпал крупной солью из коробка. Я кивнул.

– Странно. Не похож, – заключил он, вручив мне в правую руку бутылку, а в левую – яйцо.

Я глотнул и тут же запил-закусил одновременно. Водка была тёплая, а белок и желток – прохладные, солёные и какие-то поразительно вкусные. Или это из-за того, что я до этого ел позавчера?

– А Вас как зовут? - спросил я старика, чувствуя, как проходит голова и перестают чесаться комариные укусы. Это чьим яичком он меня угостил, Жар-Птицыным?

– А нас зови Алексеичем, – разрешил дед и приложил горлышко к усам, сразу ополовинив оставшееся. – Только на «Вы» не надо. Один я тут.

Он занюхал горбушкой чёрного, протянув второй кусок мне. Я принял, кивнув с благодарностью. Показалось, что последние слова странный старик произнёс с какой-то старой грустью.

– А почему я не похож на моё имя? – заинтересовался я. И сам удивился этому забытому чувству. Простого живого интереса и вправду давно не испытывал.

– Ярослав – два корня: «ярый» и «слава». Слава о тебе была бы дрянная, залезь ты на сосну-то. А яри в тебе ни вот столечко нету, – он показал маленькую щепотку соли, прежде чем засыпать её во второе яйцо, очищенное точно так же, как и первое.

– А Вы... А ты, Алексеич, откуда знаешь? – дед как раз снова снабдил меня всем необходимым, заняв мне обе руки. Дождался, когда я продышусь, и ответил:

– А чего там знать-то? Я ж леший. Ты только с дороги свернул ко мне – я всё и понял!

Я уставился на старика с опасливым недоверием. Странно. Вроде бы моя нервная система уже давно системой не была, а тут вдруг ни с того ни с сего – критическое мышление. Да после всего.

– Правда? – ничего умнее спросить не придумалось. Рано хвастался.

– Нет, конечно! - возмущённо вскинулся дед. – Тебе сколько лет-то, Ярик, что в сказки веришь?

– Двадцать восемь, – честно, как учили, ответил я.

– Риторический был вопрос, – буркнул старик, глотнув и откусив хлеба на удивление белыми и крепкими зубами.

Я решительно ничего не понимал. Со мной в подмосковном лесу беседовал дядя Митя, который оказался лешим, или не оказался им – тут пока не ясно. Мы выпивали, закусывали и беседовали о риторике. При этом я, вполне возможно, лежал сейчас синим и холодным на водительском сиденьи Форда, тоже синего. И тоже холодного.

– Гляди-ка вон, пока последние мозги-то не сломал, – хмыкнул Алексеич, вынимая из-за пазухи ещё и планшет. Пространственный карман у него там, что ли?

Планшет был китайский, недорогой и не новый, но заботливо завёрнутый в полиэтиленовый пакет. Я таких давно не видел – сейчас перешли на тонкие, шуршащие. Новый материал назывался «ПВД», «полиэтилен высокого давления». Он был экономичнее, дешевле и гораздо слабее того, который «низкого давления» – тот потолще, поплотнее и покрепче. Когда я был маленьким – мама стирала пакеты и вешала сушиться на кафельный фартук между плитой и раковиной, мазнув по плитке коричневым хозяйственным мылом. С тонкими шуршащими недоразумениями такой номер вряд ли прошёл бы. Да и недостатка в них теперь не было – в каждом магазине по нескольку рулонов, рви – не хочу. У деда же пакет выглядел стиранным неоднократно – почти непрозрачный. С историей вещь.

– Вот! Сын подарил, – гордо похвалился старик. – Гляди, видал такое?

И показал мне на экране планшета одну из иконок приложений. Там их было всего штук пять-семь, даже удивительно. А указывал он на синий квадратик, в котором распахнула крылья какая-то белая птица с хохолком и раскрытой книгой на груди. Это я знал – сам таким же пользовался. Импортных новинок детективов, хоррора и прочей жести, что любила читать Катя, там не было, зато современной отечественной прозы – почти вся. Я читал про попаданцев и городское фэнтези. Было интересно. Иногда задумывался, что тогда, в прошлом, было как-то проще и честнее, что ли.

– Тут один сочинитель пишет знатно, про ведьм, оборотней, упырей всяких, что вокруг нас живут, – оживлённо вещал Алексеич, – забавно выходит у него. А парни, типа тебя, Сашка да Валерка, попадают в разные истории.

Я моргнул и сглотнул. Легче не становилось. Дядя Митя, сидя на камне и дымя самокруткой, продолжал мне рассказывать, в деталях и весело, про банкира и архивариуса, о которых я и сам с удовольствием читал раньше. Пока... Ну, в общем, можно сказать так, что с «Миром Ночи» я познакомился до того, как всю мой собственный мир поглотила чёртова тьма.

– А про Кортеса и Головина читали? – робко спросил я, когда дед выдохся рассказывать про старую паскуду Шлюндта.

– Про Головина чего-то помню, было недавно. Он ещё с Волковым и банкиром одним барагозил, тоже интересно. А Кортес – он пират, вроде, не? – заинтересовался старик.

Я рассказал странному деду про «Тайный город». Про зелёных ведьм он слушал с особым вниманием. Про рыжих рыцарей и воинов Нави – с меньшим интересом. Но автора и название записал. Я же про историю какого-то Волкова не читал – видимо, недавно вышла книга. За последние полгода я читал в основном свидетельства. Чаще – лилово-фиолетовые. И серо-синее вот недавно.

– А ты мне номер свой дай, я тебе ссылку на цикл и пришлю, – воодушевлённо предложил старик. Я продиктовал ему цифры, но сказал, что телефон в гараже забыл. Случайно.

– Ну ничего, вернёшься – почитаешь, – не расстроился, кажется, он, – а фамилие какое у тебя? – так и сказал, в среднем роде.

– Змеев, – ответил я. А дед едва не выронил пустую уже бутылку, что ставил на камень. И посмотрел на меня как-то странно. Очень пристально, будто пытался вспомнить, где видел раньше. Или прочитать что-то, написанное у меня на лбу. Мелким шрифтом. С внутренней стороны.

Крякнув, поднялся с камня. Взял за края газету, на которой лежали две пустых скорлупы и хлебные крошки. Донёс до той самой сосны, с гостеприимно протянутой веткой. Высыпал под корень, что-то, кажется, приговаривая, и погладил дерево по коре, будто прося прощения за что-то. Подошёл к камню, складывая на ходу и убирая обратно за пазуху бумагу. Вслед за ней спрятал планшет и коробок с солью. Бутылку поместил в боковой карман брюк. Оглядел полянку придирчиво. И протянул мне руку.

– Пойдём со мной, Ярослав Змеев, – проговорил он серьёзно. И продолжил другим тоном, попроще, – если ты не планируешь дальше птичек ловить, качельку ладить, ну или чего ты там собирался, на суку́-то.

– Куда? – запоздало насторожился я, уже протянув ему ладонь и поднимаясь с камня. В ушах зашумело, а вокруг будто чуть темнее стало.

– Крышу мне починить поможешь. Лесник я здешний, Евсеев Дмитрий Алексеич. Глядишь, и я тебе помогу. С крышей-то у тебя тоже беда явно, – будто под нос буркнул он последнюю фразу и шагнул в сосны, махнув следовать за собой.

Надо же, и вправду дядя Митя оказался. Не обмануло предчувствие, или чего там это такое было? Интуиция? Не верил я в неё никогда. Сказки это.

Лесник шёл широким шагом, но плавно, неспешно, будто плыл через лес. Мы прошли насквозь полянку с можжевельником – никогда не слышал, чтоб он вот так рос, целыми островами. Обошли густой ельник, пройдя под серо-чёрными старыми осинами. На следующей поляне оказалась огромная необхватная липа. Не встречал никогда их в лесу. Думал, только на аллеях растут. Под деревом стояли пять ульев. Удобно кто-то придумал. Здесь, пожалуй, и вправду можно взять настоящий липовый мёд. Катя любила пионовый. Он стоил впятеро дороже обычного. А на мои слова о том, что там в банке точно такое же разнотравье, как и в соседней, потому что пчеле не объяснишь, что с этого цветка брать можно, а с соседнего – нет, лишь хмыкала. Говорила, что я ничего не смыслю в марке́тинге. Ну да. Я даже в том, где там ударение надо было ставить уверен не был. Думал, что на «а».

Через минут пятнадцать или около того показался просвет между деревьями. Ещё через какое-то время мы вышли на открытое место. В кольце странного глухого забора, будто бы плетня между живых, растущих кустов и деревьев, стояли три постройки. Тянулась в небо стрела «журавля», видимо, над колодцем. Сто лет таких не видал. Старик отодвинул плетёный щит, который я бы не нашёл ни за что, и пропустил меня вперёд, заслонив проход, как и было. Домишко с подворьем был небольшой, на два окна, и низенький. В дальнем от него конце, ближе к колодцу, стояла закопчёная совсем уж крошечная избушка. Наверное, баня. И какой-то странный круглый не то сарай, не то овин, или где там зерно раньше хранили. На память пришло слово «гумно», но в нём я уверен не был. Странный день продолжался.

Дядя Митя усадил меня на колоду возле бани, а сам начал на стоявшей рядом такой же щепать лучину. Махнув с десяток раз топориком, снял фуражку, утёр пот носовым платком, повесил снятую куртку на торчавший из бревенчатой стены гвоздь. И надел головной убор обратно. Волосы у него были короткие, густые и совсем белые. А гвоздь в стене был кованый, трёхгранный. Я такие только в краеведческом музее видел.

– Воды набрать сможешь? – спросил он меня, выйдя из бани, откуда уже тянуло дымком.

В руках лесника было два ведра, обычных, оцинкованных, но с верёвочными дужками. Я молча взял их, кивнув и направившись к торчащей вверх шее «журавля». Оказалось – ничего сложного, опустил длинный, метра на три, шест вниз, поднял, перелил, повторил. Даже не облился почти. Только голова закружилась сильнее.

– Умойся, полегчает, – раздалось из-за спины.

Я умылся, отойдя от колодезного сруба несколько шагов в сторону забора-плетня. Тут были какие-то грядки. Я узнал лук и перец, острый, красный, мелкими стручками. Он рос под какой-то колбой чуть ли не в полметра высотой, покрытой изнутри испариной. И вправду полегчало. Вода была ледяная, но как будто даже сладкая.

Я вернулся на ту же самую колоду. Алексеич сходил в дом, возвратился с какими-то простынями и полотенцами на плече. В руках держал запотевшую трёхлитровую банку с чем-то тёмным, похожим по цвету на хороший чёрный кофе, и два гранёных стакана. Поставил стекло на пень, где щепал лучину, а тряпки повесил на шнур, тянувшийся от бани к странному овину. Или гумну. Наполнил осторожно оба стакана и дал один мне. От поверхности отрывались крошечные пузырьки, а в нос ударил добрый дух ржаных сухарей. Обоняние не подвело – квас оказался высшего класса, в меру сладкий, в меру кислый, и не в меру холодный. Но зашёл как родной.

– Ну, рассказывай, Змеев Ярослав, – вздохнул лесник, осушив свой стакан. По стенке стекал мутноватый осадок оттенка кофе с молоком.

– О чём? – на всякий случай уточнил я. Квас, казалось, шибанул не только в нос.

– О том, с какой такой сильной радости ты взялся по соснам лазить, – терпеливо ответил он.

В последнюю очередь я думал, что сегодня придётся с кем-нибудь беседовать. Тем более об этом. Хотя, наверное, вряд ли подготовился бы, даже если б знал. Вздохнул поглубже. Хлебнул ещё кваску, чуть остудив сердце, что снова подпрыгнуло над ключицами. Нашарил сигареты, прикурил. Дед молча ждал.

– С женой развелись вот, – выдохнул я, наконец, немного собравшись с мыслями. Фраза оказалась скучная и совсем не страшная. Снаружи. Внутри от неё продолжало колотить.

– Неужто последняя? – ахнул с ужасом Алексеич, и даже ладонь к усам прижал.

– Кто? – растерялся я.

– Жена, кто! – нетерпеливо воскликнул он.

– Как это «последняя»? – продолжал тормозить я, – она одна у меня была всего...

– У тебя – это понятно! – уже как-то даже возмущённо перебил дед. Прозвучало немного обидно. – Но вообще в мире – последняя же? Единственная на планете баба ушла от тебя к другому, бросив тебя, бедолагу, на тоскливо-позорном перепутье между целибатом и содомией?!

Такой постановки вопроса я точно не ждал. И тяжело закашлялся, подавившись дымом. Со стороны смотрелось, будто внутри меня готовился к извержению вулкан: следом за дымом надо было ждать облаков пепла и потоков лавы.

– Нет, – чуть продышавшись, ответил я на все части вопроса, и про единственную, и про перепутье.

– Ну слава Богу, – облегчённо выдохнул лесник. – Я-то испугался было – то четыре миллиарда оставалось, а то вдруг последняя от Славки ушла!

Я смотрел на него растерянно. Странный дед, видимо, издевался над моим горем, но это почему-то не казалось обидным.

– Думаю, не всё ты мне рассказал. Давай-ка с самого начала, – и он снова посмотрел на меня тем же пристальным взглядом, что и в лесу.

И меня как прорвало. Я начал с самого начала – с садика и школы. С города, в котором рос, и деревни, где отдыхал каждое лето. С мамы и папы. Не забыл про Сашку, лежавшего под серым камнем на Будённовском кладбище. И про Чапу, что лежала под берёзкой на берегу. Про все события этого года, про весь их проклятый чёрный хоровод. Говорил долго. Остановился на том, где с камня уползала толстая старая змея, будто решив, что я её солнечное место надолго не займу.

Алексеич поднялся, подошёл и крепко обнял меня. Как батя когда-то давно. Потом отпустил, похлопал по плечу как-то по-особенному бережно, и скрылся в бане. Оттуда послышались звуки, будто он взялся полы подметать. Вернулся красный и вспотевший. Снял с лавочки у двери какие-то лоскутные половички, которых я до этого времени не замечал, и нырнул обратно.

– Пошли, Славка, париться. «Баня парит, баня правит», как раньше говорили, – позвал он, усевшись на ту же лавку и стягивая старые сапоги. Под ними обнаружились портянки. Чистые.

– А почему Вы... почему ты меня Славкой зовёшь, дядь Мить? – спросил я неожиданно даже сам для себя.

– Потому что Славы в тебе пока мало, дай Бог если на Славку наберётся. А Яри как не было – так и нет. Племяш, – ответил он, хмыкнув в конце.

Мы разделись и зашли в низкую тёмную парную через совсем уж крошечный предбанничек. Алексеич наказал не трогать руками стены и потолок, садиться и ложиться только на полки́, крытые половиками. Дух в бане стоял какой-то совсем непривычный – не было ни эвкалипта, ни мяты. Зато я, кажется, узнал можжевельник, что пах в точности как утром на той полянке. И сладкий душистый липовый цвет. И, кажется, багульник, чуть круживший голову. Несколько ароматов крутились в памяти, но уверенности в их названиях не было.

Первый заход короткий, минут пять, наверное. Но пот покатился с меня сразу, густо. Вышли чуть остыть на лавочку, глотнули квасу – и обратно, во мрак и жар.

Второй раз сидели дольше. Старик ровно дышал, закрыв глаза, а я слушал сердце, которое то снова подскакивало к горлу, то замирало, будто пропуская пару ударов. Когда вышли на воздух снова, Алексеич сходил в дом и вынес мне кружку какого-то отвара. Он горчил и холодил одновременно. Наверное, с мятой был.

В третий раз лесник загнал меня на верхний поло́к и поддал на каменку, скрывавшуюся в тёмном углу и различимую лишь по еле слышимому пощёлкиванию остывавших белых фарфоровых изоляторов, какие на старых столбах линий электропередач встречаются, и запаху раскалившегося металла. Под потолком разлилась шипящая волна, пахну́вшая донником и, кажется, ромашкой или пижмой. А дед выудил из какого-то ушата пару веников. Меня удивило то, что один из них, вроде бы, был крапивный с можжевельником. И то, что я знал слово «ушат».

Глава 3. Занимательная история

Заходили, кажется, раз семь, но один-два я, пожалуй, мог и не запомнить – Алексеич раскочегарил-наподдавал так, что, как говорится, уши в трубочку заворачивало. В глазах старика под конец мне тоже пару раз мерещился отблеск огня. Но не багровый или красный. Именно пламя, бело-желтое, солнечное. Совершенно неожиданное и, кажется, абсолютно неуместное в лесной бане по-чёрному.

На лавочке сидели молча, потягивая из глиняных чашек какой-то травяной чай, что лесник принёс из дому. Все в белом, как два новорождённых. Или ангела. По поводу одежды вышел странный разговор.

– Держи, надевай, – он протянул мне стопку белья.

– А мои вещи где? - удивлённо спросил я, принимая, между тем, выданное.

– Ты не родной, что ли? Чтоб после бани, да в ношенное рядится? – возмущённо нахмурился старик. – Бери, чистое.

Я натянул на отмытое до хруста тело такие же хрусткие от крахмала, или чем там обрабатывают бельё при стирке, рубаху и кальсоны. Натуральные подштанники, с вязочками внизу, на тряпочных пуговках. Это было то самое нательное, которое я видел только в старых фильмах про войну. Но пахло какой-то особенной свежестью. И, кажется, какими-то травами.

Я не мог вспомнить, когда последний раз так себя чувствовал. Тело словно не весило вовсе, и хотелось ухватиться рукой за лавку, чтобы не улететь в тёмное небо, к разгоравшимся звёздам. Солнце зашло, кажется, не так давно, но темнота здесь, в лесу, меж высоких сосен с одной стороны, и елей ещё выше — с другой, наступала будто бы мгновенно. Было удивился, когда вышли и сели, почему комаров нет. Хотя по детству прекрасно помнил: свирепствующие до десяти, половины одиннадцатого — край, после этого времени они в наших краях дисциплинированно ложились спать, пропадая все до единого. Мы с Саней удивлялись по этому поводу, а его бабушка, баба Шура, объяснила, что носатым и на ярком солнце плохо, и на сильном ветре, и в темноте вечерней тоже. «Капризная скотина комар» - так она сказала тогда. Саня многих ребят из «соколовских» до трясучки потом этой фразой доводил, про капризную скотину.

Ветра не было. Тянуло дымком и травами из раскрытой двери бани. Смолой и хвоей — из-за странного плетня. И росой. Никогда не думал, что у росы есть запах, и что я смогу его различить.

— Зачем я тебе, дядь Мить? - спросил я в звенящей тишине ночного леса под далёкими звёздами.

— Хороший вопрос, Славка. Правильный. Только прежде, чем я тебе на него отвечу — сам себе ответь вот на какой: «зачем ты себе сам?». Пойдём укладываться, завтра поговорим. Утро вечера мудренее, - дед со вздохом встал с лавочки, занёс в предбанничек ведро воды и чистое полотенце, что так и висело на шнуре слева.

— Благодарю, батюшка-банник, за парок добрый, уважил так уважил. Попарься и сам на здоровье, - проговорил он в темноте, поклонившись печке.

— Давно один в лесу живу, да и старый уже, привык разговаривать с тем, кого нету, - будто бы смущённо пояснил Алексеич.

В дом заходили по невысокой, ступенек в пять, лесенке. Дед держал фонарь, диодный, китайский, на батарейках, светивший пронзительно-холодным белым светом. Как в морге.

Справа — подворье под крышей: дровяник, какие-то пустые загоны по грудь высотой, для скотины, наверное. Наверху — настил, откуда доносился запах сена.

— Сортир — там, - махнул он прямо, на крашеную зелёной, кажется, краской дощатую дверь с непременным сердечком, выпиленным в средней доске. Удачное изобретение - туалет под крышей и сразу за стенкой. Таскаться на край участка впотьмах не надо.

Слева, скрипнув, отворилась тяжелая невысокая дверь, и мы по очереди, пригнувшись, вошли в дом. Лесник прошёл вперёд, скрывшись во тьме, которую почти сразу разогнал неровный жёлто-оранжевый свет. Свечи?

Точно. Дед вышел из-за печки с подсвечником в одной руке и, вроде, керосиновой лампой в другой. За стеклом керосинки плясал огонёк свечи. Судя по запаху — настоящие, восковые, не стеариновые, или из чего там их сейчас делают?

Справа от двери нашёлся на стене серый железный рукомойник с раковиной, внутри бело-рыжей от ржавчины, снаружи чёрной, и ведром под ней. Дальше вдоль стен метра на полтора тянулись полки с какими-то банками, пузырьками и свёртками крафт-бумаги. Потом шла печь, настоящая, русская, будто бы недавно побелённая. В маленьком доме она, казалось, занимала если не половину, то точно треть свободного места. За печкой, судя по углу стола и стулу с гнутой спинкой, была кухня, где вдвоем и встать-то, наверное, проблема. Через перегородку от неё — горенка, видимо, в которой я увидел только спинку кровати. Старая, панцирная, с шишечками по углам. Слева, за вешалкой, был дверной проём, закрытый занавесками. Нарисованные на них гроздья красной смородины почему-то приковали мой взгляд сильнее, чем остальные детали, громко говоря, интерьера.

— Там ложись, - махнул дед на смородиновый занавес. - Там сын мой ночует, когда в гости заезжает. Бельё чистое, ляг и спи. Там травы поверху висят, головой, смотри, не зацепи, да руками не маши особо.

— Почему? - уточнил я, будто привык с детства в гостях перед сном махать руками.

— Зацепишь — осыплется, спать будет неудобно. Сухая трава колется, - как дураку объяснил хозяин.

Я зашёл, неся свечную керосинку, что дал мне в руку дед. Комнатёнка узкая, как купе. Слева койка, впереди тёмное окно за занавесками. Под потолком гирляндами шнурки с метёлками свисавших трав. Поставил, задув свечу, светильник на пол, на такой же лоскутный половик, как и в бане. Сел на скрипнувшую кровать, стянул ногами войлочные чуни, тапки из валенок с отрезанными голенищами. Носки с футболкой и трусами, выстиранные по наказу деда, висели на шнурке, что пропадал в темноте по направлению к гумну. Или овину.

— Спокойной ночи, дядь Мить, - сказал я в сторону занавесок. С этой стороны смородина на них была чёрная.

— Доброй ночи, Славка, - раздалось оттуда. - Наконец-то доброй, - последняя фраза прозвучала еле различимо. Или вообще послышалась мне.

Едва голова коснулась подушки, как стала тяжёлой, будто школьный ранец, когда впереди восемь уроков, и книжки в нём лежат так плотно, что пряжка еле застёгивается. Снилась мне смородина. Чёрная. Крупная и сладкая.

Разбудили запахи. Сытные и живые. Давно таких не было по утрам.

Не раскрывая глаз, будто боясь спугнуть ощущение, я внюхивался, как потерявшийся щенок, учуявший след хозяина. Так было в детстве, когда просыпаешься на выходных, в школу не надо, а с кухни звучат голоса родителей и доносятся ароматы завтрака. Я любил сырники с вареньем, смородиновым или вишнёвым. А ещё колбасу, жареную. Ей и пахло сейчас. А ещё гренками из чёрного хлеба на настоящем, подсолнечном, а не пальмовом с добавлением подсолнечного, масле. Голова была ясной и чистой, будто вчера и её вымыли. Изнутри.

На занавесках обнаружились сказочные птицы в коронах и с пышными хвостами, глядящие друг на друга. И на лучи солнца, что пробирались через сосны за плетнём.

— Доброе утро! - сказал я, выйдя из-за занавесок в сторону кухни, где заметил спину лесника в белой майке.

— Доброе, Славка! - откликнулся он, не поворачиваясь. - Умывайся — и за стол, почти всё готово как раз. Твоё полотенце правое.

Я позвенел носиком рукомойника, умывшись с серым хозяйственным мылом. С ним же, пальцем, почистил зубы. Полотенце, висевшее на указанном месте, оказалось настоящим рушником, которые я до сих пор видел только в том же музее, где и трёхгранный кованый гвоздь. На моём были вышиты какие-то угловатые птицы. Наверное, петухи, судя по гребням и шпорам. Красные. На висевшем рядом рушнике, видимо, дедовом, птицы были чёрные.

На столе стояла большая чугунная сковорода, в которой шкворчала яичница с колбасой, радостно тараща на меня свои ярко-оранжевые глаза. Таких в городе не купишь, пожалуй. Поднимался парок от стопки ржаных гренок и от чашек с чаем.

— Садись, чего застыл, как не родной? - махнул Алексеич на табуретку. Основательную, как и всё здесь, массивную, крашенную белой краской и с круглым лоскутным покрывалом-подушечкой сверху.

— Приятного аппетита, - вежливо кивнул я старику.

— И тебе на здоровье, - ответил он и захрустел гренком.

Завтракали в тишине. Я всегда любил именно так. Разговаривать надо после, а с утра пищу требуется принимать вдумчиво, с почтением — ей тебя весь день греть и питать. Просто так под пустой разговор напихать в живот чего попало, а потом жаловаться на гастриты и прочие упадки сил — не мой вариант. Так Катя обычно делала: ела с телефоном наперевес, или читая, или глядя какие-то ролики, не обращая внимания на то, что глотала и как жевала.

Мысль о ней впервые, кажется, за несколько недель не заставила вспоминать правила дыхания «по квадрату» и искать на запястье, на гороховидной кости, точку, что помогала при тахикардии и аритмии. Я даже замер, перестав жевать.

— Ты про еду лучше думай, а не про бывшую свою, от неё пользы всяко больше, от еды-то, - пробурчал лесник, отхлебнув чаю. Он внимательно смотрел на меня поверх своей эмалированной кружки.

— А как ты узнал, дядь Мить? - я даже вздрогнул от неожиданности.

— Так я ж леший. И колдун я, ага, - ухмыльнулся он, поставив чашку. - Мне, Славка, лет много, я живу долго, видел всякое. Вот не поверю, хоть убей, что ты сейчас взялся размышлять о творчестве поздних импрессионистов или биноме Ньютона.

Ну да, логично. И я подцепил вилкой ещё яичницы, продолжая повторять про себя слова деда про то, что от еды всяко больше пользы-то.

— Во-о-от, другое дело! - похвалил он. - А чтоб повеселее стало — музыку заведём, пожалуй.

И он потянулся к близкому подоконнику, где между горшками с геранью и столетником примостился маленький приёмничек. Из него зазвучали звуки пианино, будто в старых фильмах про пионеров. С такими как раз или на завтрак строиться, или на зарядку.

— Ты гляди-ка! Как по заказу! - вскинул в удивлении брови старик.

А весёлый женский голос запел: «Если тебе одиноко взгрустнётся, / Если в твой дом постучится беда, / Если судьба от тебя отвернётся, / Песенку эту припомни тогда.»*

Я вспомнил эту песню. Батя любил напевать её раньше. На словах про «если к другому уходит невеста — то неизвестно, кому повезло», у меня поползли брови наверх. На «если ты просто лентяй и бездельник — песенка вряд ли поможет тебе» я отложил вилку и уставился на приёмник с подозрением. Критическое мышление, проснувшееся, видимо, от сладкого чаю, отметило, что как-то странно много совпадений в одной песне для конкретно взятого жизненного участка не менее конкретно взятого Ярика. Или Славки?

— Чего напрягся-то? - веселился дед, глядя на тревожного меня.

— Странно как-то, - неопределенно кивнул я на приёмник.

— Ещё как, - ухмыльнулся он. - У тебя детей-то нет, да сестёр-братьев меньших не было, вот и странно. А то знал бы, как оно бывает, когда говоришь мальцу: «да не бери ты в голову, жизнь длинная, эта малость вообще никакого значения в ней не имеет!». А он тебе в ответ: «дурак ты неумный и не понимаешь ничего! Эту серию в этом году больше повторять не будут! Как же мне прожить ещё целый год, когда кино опять с начала начнут показывать?!». Да со слезой ещё, с му́кой!

А я вдруг вспомнил, как переживал расставание с первой своей девушкой, в девятом классе. И кричал на отца, что тот вообще ничего не понимает, что жизнь окончена! И покраснел, опустив глаза. Но тут же вскинул их обратно на приёмник.

— А откуда у тебя электричество, дядя Митя?

Лесник обернулся на подоконник, посмотрел на шнур питания, что уходил вниз, под стол. Поскрёб щетину на щеке и задумчиво предположил:

— Может быть, подземный кабель?

Меня едва не закоротило самого. Я читал ровно такую же историю, кажется, в каком-то из «Дозоров». Только вот сам я был ни разу не в книжке и в магию особо не верил. Читать любил, а так — нет.

— Всегда прокалываешься на мелочах, - кивнул грустно лесник. Но тут же прыснул и рассмеялся. Видимо, я выглядел достаточно обалдевшим, чтобы вызвать искренний весёлый смех.

— Батареи у меня на крыше, Славка, солнечные. И аккумуляторов на чердаке с десяток. Ванятка мой перестраховался — как-то пару дней дозвонится не мог, пурга как раз мела, ветряк мой поломала, а поставить обратно не дала. Вот сын и привёз мне панели, на крышу положил, да через какие-то хитрые приблуды к большим батарейкам присобачил. Так что у меня и телевизор есть, и холодильник даже. Только не люблю я их. В одном дурь одна, а в другом у харчей вкус пропадает. Веришь, нет, но как полежат пару дней в белой гладкой темноте — не могу есть, хоть тресни. Ну, то есть могу, конечно, но без радости. А без радости лучше лишний раз ничего не делать, - вдруг нахмурился он.

Я на всякий случай заглянул под скатерть. На стене под столом к бревну была прикручена розетка. Обычная, квадратная, бежевая. Легран. На рынке такими торговали, помню, в соседнем павильоне. И провод к ней шёл самый обыкновенный, белый.

— Пошли, книгочей подозрительный, - хмыкнул старик, - надо перекурить это дело.

Я поднялся и потянулся следом за ним. Но сперва помог убрать со стола. Чашки сполоснул под рукомойником и передал деду — он поставил их на решетчатую сушилку в верхнем шкафчике, крашеном в светло-голубой, с прямоугольными стеклышками за широкими штапиками. Сковородку он забрал с собой на улицу.

Уселись прямо на ступеньки крыльца, между резными столбиками, покрытыми, кажется, лаком. Батя таким пол на веранаде красил, то ли палубный он, то ли яхтенный — сейчас не вспомню. Но точно запомнил, что к олифе руки липнут, а после этого лака дерево гладкое, будто стекло, становится. Эти столбики выглядели янтарными, и утреннее солнце блестело в них, как в начищенных медных трубах торжественного оркестра, молчащих перед тем, как над толпами разнесутся звуки марша.

— Надумал ли? - спросил, не поворачиваясь, лесник, лизнув лоскуток газеты, выдернув и сложив обратно в кисет лишние нитки табаку.

— Чего? - спросил я, повернувшись к нему.

— Зачем ты себе сам? - напомнил он вчерашний вопрос.

Да, казалось, в промежутках между гроздьями крупной чёрной смородины во сне я думал и об этом. И ответ казался мне вполне правильным. И в контексте происходившего последние дни нормальным.

— Да. Надумал. Я себе затем, чтобы дальше жить свою жизнь, а не чужую. И так, как я считаю нужным, а не другие. Раз в этом мире меня ничего особо не держит — значит, я ничего никому и не должен, - я смотрел на мои чёрные носки, футболку и трусы, что висели на шнурке. Ночью их совсем не разглядеть было. А вот дедовы белые майку и портянки тогда видно было отлично. Хоть и сохли они от лавки гораздо дальше.

— Тьфу ты, а так начинал хорошо, - сплюнул Алексеич, кажется, крошки табака.

— А чего не так-то? - насупился я.

— Башка у тебя не так работает. В остальном — уже лучше, конечно, - непонятно ответил тот.

— Вот смотри: родился ребёночек. Он у кого родился? - в его глазах был интерес, с которым учитель ждет правильного ответа от двоечника, такой, с лёгким недоверием.

— У мамы, - ну, биологию-то я учил.

— И-и-и?.., - выжидающе протянул дед.

— И папы, - я совсем растерялся. Причем тут «зачем я себе сам»?

— Не «и папы»! А у «мамы с папой»! В истории много было случаев, когда женщины были смелыми и отважными, когда подвиги совершали. Но это тогда, когда мужиков живых не оставалось больше, или при смерти лежали, или по порубам у врага сидели. Тогда и шли бабы в бой. Потом-то всякое случалось, конечно. Хорошего только мало, если посмотреть, - старик затянулся и замолчал, сбив мизинцем пепел на камешки, выложенные перед первой ступенькой.

— Ребёнок от любви рождаться должен. Так задумано, так заведено. Было, по крайней мере. А потом вон начали «для себя» рожать. Это к кому такая любовь, когда «для себя» рожают, скажи мне?

Видно, что тема для него была не новой и животрепещущей. У нас в старом дворе была одна тётя Нина, та тоже мимо одиноких мамаш и молодых раскрашенных девчонок молча ходить не умела.

— Ты — исконно-посконный шовинист, дядь Мить. Меня моя Катя, жена, называла, когда про детей речь заходила и место женщины, - кивнул я.

— Я — нормальный, Славка. Нор-маль-ный. Ну, в крайнем случае — анархист-индивидуалист, - козырнул он знанием кинематографа. - Хотя нет, анархисты — это те, кто любой блудняк учинить готов, лишь бы не работать. Не подходит тогда. А про эту говори лучше «бывшая».

— Почему?

— Потому что она жена бывшая. Побыла — и перестала. И твоя она тоже бывшая. Да и была ли твоей — вопрос. Своей-то точно была, судя по рассказам вчерашним, а вот твоей — вряд ли. Сдается мне, что и «Катя» она тоже бывшая, - непонятно закончил он.

— А почему? - других вопросов, видимо, от меня ждать не стоило сегодня.

— Потому что Екатерина — это на древнегреческом «вечно чистая» и «непорочная», - пояснил Алексеич, глянув на меня с сочувствием. И вниманием. Будто реакции ждал.

Я только кивнул и замолчал. Логика в словах старика была. Странная, возможно. Но точно была.

— Теперь всё больше вещи любят. Машины, - я вздрогнул на этом слове, - драгоценности, эти, мать их-то… гаджеты, во! А любить людей надо. Живых, - он снова сплюнул.

— Далай-Лама, вроде, так говорил: «людей надо любить, а вещами — пользоваться, и все беды мира из-за того, что всё наоборот», - сказал я, чтоб не сидеть молча.

— Все беды мира из-за того, что, вместо того, чтоб своим умом жить, все какую-то Багаму Маму слушают, - вскинулся дед. - И этого лысого из интернета. Нет, так-то он иногда умные вещи говорит, но в принципе это и так все знать должны.

— Интернет — вообще кошмар ужасный. Мне как Ванька эту шарманку привёз да обучил пользоваться, - Алексеич кивнул на дом, видимо, указывая на лежавший там планшет. - я сразу понял: ничего хорошего ждать нет смысла. Все знания мира в руках! Все библиотеки! Живопись, музыка, литература! А чего глядят?!

Я пожал плечами — никогда не задавался этим вопросом. Я в основном книжки читал. Ну, кино смотрел ещё.

— Срамоту всякую! Я нажал как-то на картинку одну, - дед стрельнул на меня глазом и покраснел, будто смутившись. - чуть не изломал хреноту эту. А ведь и детки смотрят! А им кажут, как коробки с новыми покупками надо открывать, да как в носу ковыряться. В лучшем случае. Нет, помяни моё слово, нету ничего путного в том, чтоб сперва ко всей информации мира доступ получить, а только потом пробовать научиться хорошее от плохого отличать!

Я только кивнул опять. Спорить с дедом не было ни желания, ни смысла. Потому что сам я думал точно так же. Ребёнок, воспитанный на рекламе, больше принадлежит телевизору, чем маме с папой.

— Ты прости, Славка, что я так разошёлся, - чуть виновато продолжал старик, - но это ж позор какой-то? Не должно так быть, не ладно это. Чтоб детей чужие люди воспитывали втайне от живых родителей. Чтоб люди кровь Земли пили, а не своей её поили. Или вон чтоб молодые здоровые парни по соснам лазили…

— А с кровью Земли что не так? - спросил я, пытаясь отодвинуть подальше картинку с гостеприимной сосновой веткой.

— А ты глянь на тех, кто недрами торгует! В них же людского-человеческого меньше, чем у комара писька! - буркнул лесник. И тоже не сказать, чтоб сильно против правды попёр.

— Есть, Славка, те, кто на людях деньги зарабатывает. Большие, страшно большие. Кто готов всю Землю наизнанку вывернуть, чтоб карман себе набить. Счастья то им не приносит, да оно и не нужно им. У них всё шиворот-навыворот, - и странный старик замолчал. Надолго.

— Когда-то давно... Очень давно, - начал он, когда я уж хотел пойти барахло проверить — высохло ли, - люди с природой и миром в ладу жили. Не могли иначе — перемёрли бы. Брали сколь надо, отдавали взятое, что при жизни, что после неё. А потом паскудство началось.

Непонятный дядя Митя прервался, чтобы свернуть ещё одну самокрутку. Он, может, и давно один тут жил. Может, и не вполне в себе был. Но что-то заставляло слушать его слова с очень пристальным вниманием. И спорить аргументированно пока было не с чем.

— Народу в мире много стало. Лишку даже, - он смотрел на Солнце, что почти полностью поднялось над соснами за забором. - И стали некоторые из них старые знания не во благо пользовать, а наоборот. И тоже сперва себя успокаивали, что раз оно конкретно им в пользу — стало быть, доброе дело делают. И пошла канитель с тем, чтоб как можно больше себе подобных себе же и подчинить. Начали новых Богов выдумывать, таких же подлых, чтоб себя оправдать. Начали детей воспитывать в страхе, а не в любви. Тех, что из зашуганных вырастают, проще же к чему надо принудить? Вот. Те — своих детей так же растить взялись. Давно, очень давно это было, - повторил он с невыразимой тоской в голосе.

— Привыкли все за тысячи лет, что по-другому и быть не может. Ну, раз-два в пару поколений новые какие-нибудь понятки вводят, чтоб не расслаблялся народишко. Ипотеки, вон, выдумали. Земли в мире — спиной ешь, но нет: надо именно вот тут купить себе скворечник, за который потом ещё детям твоим расплачиваться. Зато к Месту Силы, которое «никогда не спит», поближе. Никогда не спит, Славка, только Зло. Да дурь ещё, пожалуй.

— Натурфилософия, - с умным видом протянул я.

—Хоть горшком назови, - кивнул дядя Митя. А я вскинул на него глаза с удивлением.

Читал как-то одну книжку интересную. Профессор один написал, доктор психологических наук, с Магадана родом, кажется. Он там впервые на моей памяти совместил реальность с психологией, историей и фэнтези настолько, что и зазора не разглядишь. Там крупно было написано, что всё рассказанное на страницах — сугубо плод воображения и размышлений автора. Но тьма народу уверяла, что главного героя знает и видела лично. Социальный эксперимент Владимиру Павловичу удался блестяще. Вот тот самый его главный герой точно так и говорил: «хоть горшком назови». Вроде бы.

— Пойдем, Славка, покажу кой-чего, - поднимаясь, старик задержал дыхание и сморщился, словно у него что-то резко заболело.

Мы пошли к тому странному сооружению, которое не баня. Дед по пути пощупал бельё, портянки оставил, а майку снял, сложил и убрал в карман куртки. Открыл дверь, запертую на навесной замок странного старинного вида из какого-то тёмного матового металла. И шагнул внутрь, склонив голову.

Я пригнулся и зашёл следом. Глаза после яркого утреннего солнца сразу забастовали, но, когда чуть проморгался, стали проявляться сперва контуры, а потом и сами предметы. И я резко отшагнул назад. И упёрся спиной в дверь. Она была закрыта, хотя я её не трогал, и снаружи не было ни ветра, ни человека.

***

* Гелена Великанова — Эй, рулатэ: https://music.yandex.ru/album/7624779/track/53368926

Глава 4. Возможность выбора

В голове закрутились кадры из фильмов ужасов и сцены из книг, что читала Катя. То есть бывшая. Там, где никому не известный дурачок приезжает в незнакомый город, а потом вся полиция первый сезон пытается собрать его из неожиданных запчастей, разбросанных по вверенной территории хаотично. А второй и последующие сезоны ищет талантливого раскройщика неизвестных дурачков и пытается понять, что же им двигало и какой месседж он хотел передать своим оригинальным перформансом. Нет, я не люблю современный криминально-мистический кинематограф, это точно. Но тогда думалось не об этом.

Посередине овина или гумна стоял пень в два обхвата. Из него торчал другой, в один обхват. Из другого – третий. Всего странная этажерка насчитывала, кажется, шесть ярусов, каждый сантиметров по пятнадцать высотой. А из верхнего пенька торчал какой-то прутик с несколькими листиками на тонких веточках. Вся эта странная конструкция была заляпана потёками и пятнами такого тревожного вида, что очень не хотелось даже пробовать выяснять – кто, чем и зачем поливал тут это деревце. Именно эта картина и заставила меня сделать шаг назад и напороться спиной на закрытую дверь. Я обернулся, поискал на ней ручку, не нашёл и приналёг плечом для пробы. Дверное полотно стояло, как влитое.

– Не открывай, он сквозняков не любит, - послышался за спиной голос лесника. А мне стало страшно. Очень.

– Кто? – хрипло выдохнул я, обернувшись с неожиданной даже для себя скоростью. И ловкостью, пожалуй.

– Наш родовой Дуб, – в голосе Алексеича звучала искренняя любовь и торжественная гордость. Стало ещё страшнее.

– Ты, Славка, главное – не бойся! – продолжил дядя Митя. Но это не помогло никак. Совсем. Вовсе. Хуже только стало.

– Давай, как раньше говорили, сядем рядком, да поговорим мирком. Я тебе не буду предлагать рядом садиться, от тебя ужасом и паникой шибает аж досюда. Там стой. Ну, или сядь, если захочешь. Я только самое главное расскажу. Захочешь что-то узнать – спрашивай.

И старик, которого я знал неполные сутки и третий раз видел без фуражки со сломанным в двух местах козырьком, примостился на лавку, что стояла у стены напротив пня. Хотя постройка была круглая, и тут всё, включая меня, было у стены напротив пня. Дед погладил левой рукой стену за собой, не глядя, привычным движением. Под сводами конусообразной крыши что-то зашелестело чуть слышно – и с нескольких точек во мрак овина проникли солнечные лучи. Тонкие, с палец. Лесник что-то сделал – и вдруг узкие пучки света, падавшие прямо на пол, начали подниматься, скользя по стенам. Наверное, если бы мы находились во взлетающем самолёте, я бы смог как-то понять такое поведение солнечных лучей. Запертый в тёмном гумне – не мог ни как.

Поднявшись на уровень, где заканчивался сруб и начинались стропила, или, вернее, переводы – крепкие бревна, что сцепляли-сплачивали окружность стены сверху, лучи закружились, заметались, дрожа и дёргаясь. Но совсем скоро превратились в сплошное ярко-жёлтое колесо. Вернее, обод от колеса. Он был уже с руку толщиной.

Дед ещё куда-то нажал – и убрал руку от стены. А окружность будто разрезали на части, как пиццу – и получившиеся сектора стали поднимать острые вершины к самому центру крыши. Оттуда прямо на прутик с листьями ударил луч света толщиной, пожалуй, с меня. И я увидел, как деревце, саженец или чего там торчало в этой странной конструкции сверху, на глазах развернуло листочки навстречу солнцу и теплу. Это смотрелось одновременно естественно и мило, но в то же самое время совершенно нереально и от того пугающе. Ни пляшущие лучи, увеличивающиеся в диаметре, ни шевелящиеся, будто живые и разумные, листья объяснить мне было нечем. Я посмотрел на деда. Тот не сводил глаз с прутика, что нежился в солнечном столбе, и выглядел настолько счастливым, будто смотрел на любимого единственного карапуза-внука, что строил песочный замок на ласковом морском побережье, где тёплая вода, доброе солнышко, полный пансион и никаких проблем вовсе.

– Он с полчаса где-то завтракать будет. Начну рассказывать, если ты не против? – повернулся ко мне дядя Митя, с заметным усилием отведя глаза от деревца.

Я был против шевелящихся деревьев. И солнечных кругов, возникавших в сараях из ничего. Против «рассказывать» – ровным счетом ничего не имел. Что и постарался лицом показать Алексеичу. Слова как–то не подбирались.

Давным-давно, когда редкие люди, населявшие Землю, ещё жили по одним с ней законам и правилам, вся земная твердь делилась на участки разного размера - доли или уделы. Их так потом стали называть люди. В центре каждой доли росло свое главное дерево. От него расходились лучами и кругами его дети и внуки. Под их ногами подрастали правнуки и копошилась прочая мелкая дальняя родня — кусты, травы, грибы. На них кормились звери и птицы. Так длилось долго, очень долго. Люди поперву тоже жили в мире и ладу с соседями. Потом только начали откармливаться и разрастаться так, что одной доли роду перестало хватать. И пошёл род на род. Вырубить главное дерево соседа почиталось за великий подвиг.

Великие исполины, многие из которых пережили не один ледниковый период, срубались, падая с подсечённых корней и ломая ветвями поросль младшей родни и соседей. Деловитые человечки расчленяли тех, кто помнил Землю новой и чистой, чтобы обогреть холодными ночами свои норы и пещеры. Потом стали ладить из мёртвых деревьев дома, что защищали их от ветров и морозов. С тем, чтобы пристроить что-нибудь себе на пользу, у человечества проблем не было никогда. Ум людской — большой подлец, находил оправдания любым, даже самым низким поступкам.

Толщи льда наступали и отступали. Поднимались и опускались воды мирового океана, то обнажая, то снова пряча тайные тропы между континентами. Которые, в свою очередь, тоже сходились и расходились. Но всё шло своим чередом бесконечно долго. Пока не напоролось на голую бесхвостую обезъяну, которой «надо!». Надо корону из перьев вон той птицы — они яркие. Надо шкуру вон того зверя — она тёплая. Надо мясо вон того — он медленный, но вкусный. А это, большое, что торчит снизу вверх, надо уронить. Потому что слишком большое и слишком торчит. Пугает.

Когда человечки научились головами не только жрать — им пробовали объяснить, как устроен мир изначально, и почему баланс, хрупкий и едва достижимый, так важен. Некоторые поняли. Не сразу, конечно. Потребовалось ещё один-два раза одеть Землю в ледяные латы, вымораживая паразитов. И показывая тем, кто мог думать, что у любого терпения есть предел. И снова некоторое время стало ладно и мирно. Люди берегли свои доли-наделы, заботились и охраняли их жителей, от самого старшего, до неразумных, но всё равно живых младших родичей и соседей. Если не видеть смысла в том, чтобы иметь больше, чем тебе нужно — счастье становится достижимым. Но счастливый век тянулся недолго.

Племена, жившие каждый под сенью своих родовых деревьев, которых из поколение в поколение привыкли считать Богами, держались Ряда и Покона. Пока степи и пустыни, возникшие на месте старых вырубок, не стали теснить один из родов с их надела. Но дома, выстроенные из росших в тех краях деревьев, были такими крепкими и красивыми, что отказаться от их постройки люди не могли. И сводили родовой лес, пока главное дерево не начало чахнуть. И тогда племя, что изводило своего Бога своей же жадностью, отняло чужую долю. Вырезав под корень соседей. Всех. И тех, что стояли на одной ноге, крепко держась за землю корнями. И тех, кто ходил по ней на двух. И тех, кто только начинал ползать на четырёх. И сделали из своего обезумевшего полумертвого Бога залитую кровью колыбель первородного зла.

Как уж вышло так, что одно из предвечных деревьев решило помочь своим человечкам поработить или уничтожить остальных, живших дальше — никто не знал. Но, видимо, раз есть ум — значит, есть с чего можно сойти. Или из чего выжить. И человечки, что копошились вокруг, стали первыми рабами нового порядка. А уже они, по образу и подобию, как водится, принялись подчинять себе окружавших соседей. Старая как мир, а то и ещё старше, схема: убить, опозорить или высмеять чужого Бога, чтобы забрать его силу и ресурсы. Как в компьютерных стратегиях, что так нравились мне раньше, только предельно, до отвращения, грубо и откровенно. Ничего лишнего.

Деревьев, что составляли основу, ось, центр жизни планеты, становилось всё меньше. Человечки играли в разных Богов. Разные Боги играли в человечков. И проигрывали. Потому что мелких двуногих становилось больше с каждой эпохой. И они, как чума, как лесной пожар, оставляли за собой безжизненные пустыни. Научились осушать болота. Поворачивать вспять реки, что текли своим путём миллионы лет. Добывать кровь Земли. А потом и есть её. Чёрное Дерево научило рабов питаться чем угодно, даже этим. Будто могильные черви выползли на поверхность. Сейчас почти каждый ест чипсы, жуёт жвачку и фаст-фуд, пользуется парфюмом и лечится антибиотиками. И в голову никому не приходит то, что олестра, паприн, фенол, нефтеполимерные смолы и основные яркие, так любимые детишками, красители — это нефть. Сырая нефть.

Доли и наделы присоединялись к пятну власти Чёрного Дерева, что язвой расползалось по Земле. Сперва это было очевидно: пустыня, возникшая за несколько поколений на месте зеленых лесов — не та вещь, которую можно легко спрятать. И за гнев Богов её выдать получалось не всегда. Слуги сумасшедшего Бога научились подсаживать-прививать черенки к живым деревьям других племён и стран. Злобные симбионты прилетели не из космоса.

Свободных первых разумных жителей планеты теперь можно было практически пересчитать по пальцам. Часть из них хоронилась в нехоженых местах, куда не могли добраться даже специально подготовленные десанты. Чаще всего потому, что там не было ничего для них выгодного и нужного, кроме тех самых изолированных, лишённых последователей и помощников, старых деревьев. Их тайные уголки были известны или примерно известны, но «прививку» откладывали до поры. Хуже всего было тем, кого подчинила злая воля, привитая двуногими. Память никуда не уходила. Люди, веками поклонявшиеся древним деревьям на разных континентах и островах даже не замечали, что из поколения в поколение чуть изменялись просьбы и правила, советы и сны, что навевали старые Боги. Потому что говорили уже не они. Да, окна Овертона придумал тоже не Джозеф Овертон.

Я сел на пол ещё на словах о ледниковых периодах, которых, оказывается, было несколько. Дальше просто слушал. Хотя, нет, не просто. Разинув рот, слушал рассказ лесника, тянувшийся плавно и неторопливо, будто какая-то кочевая песня, старая, как мир. Или колыбельная. Или отходная. Поверить в то, что где-то растёт Чёрное Дерево, которому подчиняются люди, да не из последних, судя по всему, было трудно. Но то, что дед твёрдо уверен в том, что говорит — было очевидно. А ещё то, что прутик будто прислушивался к его рассказу. И на том месте, где шла речь про страшную прививку зла — заметно вздрогнул. Прутик. Маленькое деревце. В закрытом помещении, где нет сквозняков. И мышц, чтобы заставить шевелиться ветки, как я помнил по школьной программе, у дерева быть не могло. Поэтому вздрогнул тоже.

Горько звучали слова о порабощённых старых Богах. Тоскливо. И без зла — чистая констатация факта, как у классика: «мы рубим — гнутся шведы». Только наоборот. А меня всё сильнее заботил вчерашний вопрос: «зачем я тебе, дядь Мить?». И ещё было по-прежнему страшновато. А ну как он сейчас и меня деревцу этому хилому пожертвует? Как там было в начале? Колыбель первородного зла? Вот-вот.

Старик замолчал. Поднял левую руку и снова пошарил по стене за собой. Опять не глядя. Столб света посреди овина истончился и исчез буквально за пару секунд. Видимо, перекрылись отверстия, впускавшие свет снаружи. Это если пытаться мыслить логически. К чему ситуация располагала слабо, мягко говоря.

— Вот такие дела, Славка, - вздохнул он.

— Ага, - поддержал я. Промолчать не получилось.

— Предлагаю тебе выбор, - начал он, повернув голову ко мне, опять будто бы с трудом оторвавшись от деревца, что снова повернуло листья кончиками вниз.

А я напрягся ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж ещё? Кино все смотрели, книжки тоже читали. Варианты «или ты служишь злу рабом, или компостом» казались очевидными. Становиться перегноем как-то не хотелось. Сегодня — не хотелось.

— Если наш Дуб тебя признает — я расскажу тебе остальное, - выдохнул дед.

— А если не признает? - этот момент интересовал меня значительно сильнее.

— А если нет — провожу до того самого синего камня, где взял, и укажу, как к дороге выйти. Сюда ты точно больше добраться не сможешь, без меня-то. Ну, может, вспомнишь пару раз странного старого дурня-лесника, - он пожал плечами. Вроде не врал.

— А как я узнаю, что меня признали?

— Почуешь. Это словами передать трудно, нету слов-то таких. Звуками люди гораздо позже говорить научились. Когда забыли, как можно одними мыслями переговариваться. Ты вот думал, что злу можно пользу приносить, став или слугой, или навозом. Ну, как-то так. А добру слугой быть нельзя. Когда ты добро делаешь — ты сам им становишься. Так-то.

Я остолбенел. Внешне это вряд ли было заметно, потому что я с места не сходил и не двигался всё это время. Но тут прямо будто внутри всё замерло.

— Ты мысли читать умеешь? - подозрительно глянул я на Алексеича.

— И не только читать. Могу подсказывать. Могу отгонять. Много чего могу. Только мало нас, таких-то. Да с каждым годом всё меньше становится. По естественным причинам... И по противоестественным — тоже, - вздохнул он.

Вопрос «как понять, что странный прутик меня признал, что бы это ни означало» оставался без ответа.

— «Как-как?», - раздраженно буркнул лесник, - головой понять. Сердцем, душой ощутить. Как в трёхмерном измерении про пятое рассказать?

А я ещё раз вскинулся — про сравнения измерений в той книжке у магаданского социолога тоже было.

— Вот дался тебе тот шаман! Хотя да, читал я, много толкового. Ты лучше скажи мне, ты вот когда к домофону ключ прикладываешь — как вы все трое, Славка, ключ и дверь, понимаете, что тебе можно войти? - прищурился он на меня.

— Ну-у-у, - протянул я растерянно. Мысль о механике данного процесса меня как-то никогда не посещала до сегодняшнего дня.

— Ну-у-у вот Дуб так же примерно, плюс-минус, понимает. Он — дверь. Я — ключ. Ты — Славка. Если ты именно за этой дверью живешь, и у тебя есть ключ — добро пожаловать.

Я задумался, каким местом нужно приложить лесника к деревцу, чтоб раздалось заветное пиликанье. Мозг изо всех сил давал понять, что ему очень не хватает времени не то, что для анализа новой информации, но даже для её учёта. Если не разложить всё по полочкам — потом и не вспомню. Видимо, какая-то защитная опция здравого смысла, который планировал сохранить здравие.

— Пункция нужна, спинно-мозговая, ага, - хищно оскалился дед. Но мне страшнее уже не стало. Нечем было воспринимать и оценивать новые вводные.

— Да шучу я, шучу. Раньше, конечно, часть тела отдавали Дереву — тёмный народ-то был. Хотя, японцы вон, говорят, до сих пор своих так кормят. Не своих уже, вернее, - он снова помрачнел.

— Где расписываться кровью? - спросил я в шутку. Или нет — сам не понял.

— Кровью-то оно, конечно, вернее. Одно время, недавно ещё, думали, что связь Дерево на генном уровне устанавливает. Поэтому достаточно волосинки, слезинки, ноготка. Но всё равно эффективнее всего получается обмен, если человек своей волей кровь отдаёт.

— Чем обмен? - казалось, мозг из последних сил поднимает голову над столом, пытаясь если не вернуть контроль, то хотя бы уследить за ускользавшей ситуацией.

— Энергиями, так скажем, - кивнул старик. - Мир так устроен: отдал — получи. Не все помнят об этом, правда. Если согласен — скажи: «Да».

Я подумал последний раз. Терять мне всё равно нечего. Не далее как вчера я планировал вообще перестать смотреть этот сериал. И телевизор выключить. Из розетки. А тут — вон, спрашивают культурно, интересуются. Кажется, последний раз моим мнением интересовались в ЗАГСе, года три назад. Нихрена хорошего из этого не вышло, как выяснилось.

— Да, - прозвучало в странной постройке. И прутик, удивляя меня снова, поднял ближний ко мне лист так, чтобы кончик смотрел в мою сторону. Будто протягивал ладонь, приветствуя. И принимая клятву одновременно.

Глава 5. Удивительное рядом

Я поднялся и шагнул к веточке. Но Алексеич поднял ладонь, будто останавливая меня, и подошёл к странной этажерке первым. Стоя за его спиной, я смотрел на неожиданную конструкцию из нескольких ярусов. Сплошь деревянная, она смотрелась единым целым.

— Это и есть единое целое, - пробурчал дед, не оборачиваясь.

Присмотревшись, я понял: этажерка будто выходила из пола. Тоже сплошного и деревянного. Ого! Да он, оказывается, был сделан из цельного куска древесины — будто бы спил или, как сейчас модно говорить, «слэб», торец огромного ствола.

— Не будто бы — а самый настоящий ствол и есть, - старика, казалось, раздражала моя плавность мысли, деликатно говоря.

Я уставился под ноги. От края до края странного сооружения и вправду тянулся один и тот же рисунок концентрических кругов годовых колец. Кое-где его прерывали странные шрамы, словно кто-то или что-то ломало и уродовало огромное дерево. Но то продолжало расти, одолевая все невзгоды и напасти. Приковал внимание страшного вида клык, лежащий вросшим в древесину прямо возле ноги. Он был чуть короче моей босой ступни — обувь мы оставили снаружи, по-японски. А я носил сорок четвертый размер, между прочим.

— Раньше принято так было, всё самое дорогое и ценное Дубу дарить. Изловят зверюгу какую-нибудь, самый крепкий клык — дереву. Научатся ножи-топоры ковать, лучшую поделку — тоже ему, пояснил Алексеич, качнув подбородком чуть в сторону.

Там, дальше от центра, виднелась голова странного топора с почти прямым лезвием, мощным тяжёлым даже на глаз обухом, низко спущенной пяткой и длинной бородой, как у секиры или бердыша. Из непонятного серебристого металла. От края железки до стены было около метра. Сколько нужно времени, чтобы дереву нарастить поверх вбитого в ствол топора столько годовых колец — даже представить себе не мог. Клык от ближней к нему части лезвия был на расстоянии моего роста, а во мне сто семьдесят пять. Такой временной разброс в голове не укладывался совершенно.

— Это всё его ствол? - прозвучало глуповато. И вряд ли я выглядел умнее, чем слышалось то, что говорил.

— Да, - терпеливо ответил старик, - в основном. За стенами и под землёй ещё около метра тканей и коры.

— Тканей? - да, сообразительность — определённо сегодня не моё.

— Ну да. У нас — костная ткань, мышечная, нервная. У него — тоже, по-своему, - он посмотрел на деревце в центре. И оно будто кивнуло в ответ. Но это, наверное, был оптический обман на нервной почве. Мне, по крайней мере, было гораздо спокойнее считать именно так.

— Он сожалеет, что пугает тебя. Просто до посвящения нам, людям, и правда очень трудно понимать то, о чём они говорят.

Дед, выступающий переводчиком с деревянного, пугал меня не меньше говорящего дерева. Как и доисторические клыки в полу. И недавние пляски солнечных лучей. Но мне было очень интересно. Именно мне. Наконец-то я сам принимал важные решения и был готов нести за них ответственность. Жаль только, что так поздно. И похвалиться некому.

Я протянул леснику правую руку. Он повернулся, глянул и только головой покачал. Подошел к лавке, на которой сидел в начале, и достал из-под неё какой-то закрытый плоский ящичек, похожий на коробку с шахматами. Раскрыл, вытащил оттуда белый пакет из бумаги и пластика, смотревшийся в этом деревянном царстве лишним. Оторвал одно звено и вручил мне. Судя по надписям — сменные лезвия для скальпелей. И фирма с суровым названием: Volkmann.

Дед за левую руку проводил меня к обратной от входа стороне этажерки, по часовой стрелке, неторопливо. Там, на границе верхнего и второго сверху цилиндра, обнаружилось, хотелось сказать «дупло», но, скорее, углубление. И небольшая канавка возле. На приоткрытый рот было похоже.

— Погоди, не спеши, - старик придержал меня, пытавшегося уже распаковать стерильный конвертик с лезвием.

Он дошёл до своей лавки и вынул из-под неё, с кряхтением присев, банку. Обычную стеклянную банку, литровую, кажется. Я с такой в детстве на рынок за сметаной ходил. Не пустую — по плечики наполненную какой-то прозрачной жидкостью.

— Это чего? - с обоснованным, хоть и явно припозднившимся, подозрением спросил я.

— Слёзы единорога-девственницы, - буркнул лесник. - Вода это, из колодца. И не надо как в кино распарывать ладонь до костей — просто с краешку где-нибудь чиркни, чтоб несколько капель сцедить. Нужно, чтобы только чуть-чуть розоватой вода стала, этого достаточно вполне. Низкая концентрация компенсируется высокой скоростью и площадью всасывания, как-то так.

Он протянул мне банку, намекнув, что её удобнее поставить на пол, чем держать в руках. Дал и пластырь, обычный, бактерицидный — ленточку телесного цвета в таком же почти блистере, как и лезвие. И напомнил, что рабочую поверхность ладони и пальцев лучше поберечь.

Я примерился. Подумал, и примерился ещё раз. И третий тоже. Как-то не было привычки самому себе нарочно руки резать. Правду тогда сказал деду — не из тех я. Листья на веточках, казалось, следили за моими движениями. Но не кровожадно-нетерпеливо, а, скорее, с сочувствием. Испытать его со стороны дерева было неожиданно.

Полоснув-таки по внешней стороне подушечки под большим пальцем на левой руке, я протянул руку к банке. Боли почти не было — только странное, чуть тянущее ощущение. Красные бусинки, похожие на мелкие ягоды смородины на внешней стороне занавески, за которой я сегодня ночевал, сыпались в воду неохотно, прилипая к коже. И рукой не потрясёшь — полетят во все стороны, только испачкаюсь. На пятой или шестой капле Алексеич сказал:

— Хорош, достаточно. Цвет, видишь, сменился? Залепи ранку. А теперь бери и лей вон в углубление, только не спеши, не сразу всё. Надо, чтоб всасываться успевало.

Я наклонил посудину надо «ртом» странного дерева. Листья, казалось, стыдливо отворачивались. Тонкой струйкой влил розоватую воду. И с растерянностью посмотрел на старика.

— Сядь на лавку и жди. Минут пять-семь пройти должно. Если признает тебя Дуб — поймёшь сам, - он забрал банку и отошёл к той самой скамейке напротив, убрав тару вниз, откуда и доставал.

Я уселся на доски, оказавшиеся гладкими и будто бы даже мягкими, хотя такого быть, конечно, не могло. Прилепил на порез пластырь, к своему удивлению попав с первого же раза — обычно клейкие хвостики норовили слипнуться до того момента, пока белый лоскуток марли окажется над ранкой. Прислонился к стене, которая словно дружески обняла меня. Подивился этому неожиданному ощущению. И только хотел было спросить дядю Митю, когда же заработает обещанное «поймёшь сам», как оно началось.

Не знаю, с чем хотя бы примерно можно сравнить эти ощущения. Будто берёшь в руку горбушку от батона и сразу же понимаешь, кто его пёк, месил тесто, молол муку, вёз и сушил зерно, убирал и растил пшеничку. И что росло на том поле до неё. Каждый год. Лет триста примерно.

Или, держа в руке нож, чувствуешь, кто и где его ковал, откуда брал сталь, и сколько лет руда лежала в земле, прежде, чем стать железом. И кто ходил тогда по той земле над ней, проминая глубоко трёхпалыми когтистыми лапами.

Или отпиваешь глоток воды, а перед глазами проносятся конвейерные ленты комбината, по которым едут сотни одинаковых бутылок. И длинные трубы артезианских скважин. Грозовые облака, пахнущие озоном и жжёным миндалём, что роняли капли на далёкую землю внизу. И многие метры той самой земли, сквозь толщу которой просочилась небесная влага, прежде чем насос утянул её обратно наверх.

Но так было не сразу.

Началось всё с того, что, кажется, отключили одновременно свет, звук и гравитацию. Я замер-завис посредине ничего. Оно не было ни тёмным, ни светлым, ни холодным, ни горячим. Или не было его самого? Сложно описать. Я осознавал себя, Ярика Змеева. Но тела, к которому так привык за свою жизнь, не чувствовал совсем. И почему-то ничуть не переживал по этому поводу.

— Это как наркоз. Сон, хранящий здоровье. Без опыта слушать меня трудно, многие теряли себя, - прозвучало одновременно внутри и снаружи. Хотя это деление было очень и очень условным.

— Благодарю тебя за дар, человек. Я редко знакомлюсь с вами последнее время, поэтому прошу простить мне возможную бестактность. И старомодность, пожалуй, - продолжало звучать во мне и вне меня.

— Сейчас я коротко расскажу тебе свою историю. Отвечу на твои вопросы. И задам один свой.

Вокруг за долю секунды всё изменилось. У ничего появились стороны, верх и низ. Внизу была земля, покрытая густым ковром странного вида травы, похожей на папоротник и ёлочки хвоща, только высотой метра под два. Тянущиеся к далёкому небу странного ярко-синего цвета деревья я не узнавал. Кроме одного. Это совершенно точно был дуб, судя по коре, форме ствола и листьям. Только такой толщины, что за ним мог легко спрятаться Икарус. С «гармошкой». В середине, между высоко торчащих корней, виднелся чёрный зев не то дупла, не то пещеры, идущей, судя по всему, к центру дерева.

А потом на поляну возле него вышел человек. Ну, или кто-то похожий на него. Русые волосы заплетены в странные косы. Они, в свою очередь, заправлены за пояс. Сделанный, кажется, из живой змеи. В руках странный гость держал чей-то клык длиной сантиметров тридцать. С обратной от острия стороны покрытый яркой красной кровью.

— Прими мой дар. Хорошая охота. Сильный ящер. Много еды.

Охотник, или кто это был, не открывал рта. Он «говорил» мыслями. Они казались краткими и простыми. Или я просто не всё понимал. Подождав некоторое время, он шагнул в пещеру меж корней.

Картинка изменилась во мгновение ока. Под ногами был мох, обычный, ярко-зелёный. Ближе к центру поляны его сменяла невысокая, будто подстриженная, трава. По краям росли вполне знакомые дубы и сосны. Посередине стоял тот же самый, огромный. С тем же самым дуплом-пещерой. К ней подходил человек, в этом уже точно никаких сомнений не было. Русые волосы перехватывал на лбу плетёный ремешок. Светло-серая рубаха ниже колен. Руки, покрытые шрамами и ожогами. В них — голова топора. Его я тоже сегодня видел.

— Спасибо за науку, Боже. Проковал ладно, попробовал — знатно рубит! Черен оставил, для второго пригодится, а первый — тебе. Прими дар, не побрезгуй!

Он поклонился дереву. Постоял, будто прислушиваясь к чему-то. Улыбнулся и, склонившись, шагнул в дупло.

Та же поляна, но вместо мха — густой орешник, высокий, гибкий, весь в яркой листве. На одной и веток раскачивается птица. На скворца похожа, только покрупнее. Возле дуба стоит, уперевшись на высокий, выше него самого, посох со странной деревянной петлёй наверху, седой старик с длинными волосами и бородой. Перед ним прямо на траве — мужики, возрастом от моего, почти до дяди-Митиного. Слушают внимательно, на дерево за спиной старца смотрят с уважением, но без испуга. Серо-голубые глаза, русые волосы, похожие черты лица — родня, наверное.

А вот они же, только на другой поляне… Это даже не поляна — поле здоровое. Судя по кустам и деревцам вдали — там речка какая-то течёт. Может, и Якоть даже. Мы в детстве мимо такого же поля купаться бегали, помню. Только там в траве не лежали мёртвые люди. Здесь же их было явно больше сотни. Много смуглых, носатых, в странных халатах. И те, кого недавно видел на лекции у старца. А чуть дальше — куча черноглазых держала обмотанного, будто паучьим коконом, верёвками парня моих лет. У его ног лежала мёртвая старуха без головы, и тот самый дед со странным посохом. Деревяшка была изрублена в щепки. Дед — в лоскуты. В луже крови лежала девушка. Её светлые волосы превратились в красно-бурый колтун. Там, где не были вырваны вместе с кожей. Высокий черноволосый мужик в странном синем колпаке и черной одежде что-то орал на неизвестном мне языке в лицо парню. Тот стоял не шевелясь, будто неживой. Не переставая кричать что-то угрожающее, тот, в синей шапке, вытащил из-за спины упирающуюся девчушку лет семи. И сломал ей руку об колено. Малышка не плакала, только сдавленно икала, глядя с ужасом на десницу, что висела, чуть качаясь, согнутая в обратную сторону.

Парень неуловимым движением вывернулся из заверещавшей разом толпы и оказался возле рослого брюнета. Руки, связанные в локтях за спиной, помочь ему ничем не могли. Да и пальцев на них уже не было. Молча, без единого звука, вцепился он зубами в горло черного носача и, резко дернув головой, одновременно падая на колени, вырвал тому глотку. А падал он потому, что был уже мёртв. Визжащие от ужаса и злобы кривоногие черноглазые черти изрубили в кровавые брызги и его, и дочку.

— Они искали меня. Долго искали. На этой земле, между тремя большими реками, с закатной стороны от Северных Увалов и до самой Белой Гряды, нас было три дюжины. Осталось двое.

Я, тот, который без туловища, верха и низа, поднялся над полем, отдаляясь от верещащих людей с саблями, что, кажется, уже начали пожирать тела тех, кого изрубили. Показался край леса. Потом он стал виден весь, целиком. И тёмная крона дуба в самом центре неправильной формы круга, который образовывали другие деревья, вздымалась гордо. И скорбно. Поднявшись ещё, за облака, гораздо выше, чем летали птицы, разглядел с трудом нитки главных рек, в которых искрилось Солнце. И такие же искорки будто мерцали в сердцах дубрав, березняков и хвойных лесов. И гасли одна за другой, поглощаемые тёмным маревом, что волнами накатывало сперва с юга и востока, а потом и с запада. Одна искра осталась прямо подо мной, между Волгой и Десной, ближе к Волге. Вторая — западнее, ближе к Десне. Ориентироваться по местности, на которой не было водохранилищ и привычных каналов, а ещё городов и дорог, было сложно. Но как-то получалось.

— Теперь нас меньше трёх дюжин на всей Земле. А было сорок сороко́в. И из сил — только память. Знания. И вера нескольких преданных друзей. Не лучший расклад, конечно. Но какой есть. Спрашивай.

Я будто открыл глаза. Хотя не помнил, чтобы закрывал их. Та же круглая комната. Та же лавка. И тот же дядя Митя рядом, смотревший мне в глаза с тревогой. Только вместо прутика на этажерке — ровесник мира, свидетель ужасов и побед, великий и могущественный разум, память само́й Земли. И одно из последних Её великих творений, сохранивших преданность Ей. Мы с лесником сидели у него на коленях. Потому что он был здесь всем: стенами, крышей, полом. И под землёй простирался на десять шагов в каждую сторону.

— Как мне звать тебя? – выдохнул я, попутно удивившись, зачем надо было напрягать рёбра, пресс, язык и голосовые связки, если можно гораздо проще.

— Как я могу тебя называть, чтобы не обидеть нечаянно незнанием? – мысль передавала больше, чем самая артистичная интонация.

Дядя Митя, казалось, услышал подуманное мной – брови разошлись от переносицы, на лице расцвела улыбка, словно он встретил родного человека после долгой разлуки.

— Как хочешь – так и называй. Нам не нужны имена. Это вам сложно говорить и думать о том, чему нет названия. До поры. Митяй зовёт меня бесхитростно: «Дуб», – если мне не показалось, то в потоке проскользнула ирония. «В потоке» – потому что это не было сказано, произнесено, продумано или как-то по-другому воспроизведено. Это была чистая энергия, что струилась вокруг и сквозь меня, откуда я мог достать то малое, что было доступно. И надеяться на то, что со временем будет доступно больше. И что это время настанет. И мне доведётся встретить его живым.

— Он хорош, Митяй. Он умеет и не боится думать. Теперь ты понимаешь?

— Да, Дуб. Хорошо, что ты настоял. Едва не разминулись мы со Славкой, – мысли деда не были потоком энергии. Они воспринимались её сгустками. Пришло на ум странное сравнение: Дуб играл на орга́не, как музыкант-виртуоз. Лесник одним пальцем тыкал в детское пианино на батарейках, пробуя попасть в мелодию.

— Я рад встрече и знакомству, Дуб. Жаль, что не смог встретить тебя раньше. Скажи, чем я могу помочь тебе? – я надеялся, что мои мысли будут звучать хоть немного складнее дедовых.

— Рад и я. И сожалею о случившемся с тобой. Это плохо и неправильно. Но это наука и опыт, а они редко бывают приятными, к скорби моей. Почему ты сказал «Славка», Митяй? – один из листов на правой ветви дрогнул, будто Дуб заинтересованно поднял бровь в сторону Алексеича.

— Ты же знаешь. А, надо, чтоб он тоже знал, я понял, – и лесник рассказал-промыслил его давешнюю выкладку про Ярь и Славу, и их соотношение во мне.

— Логично. Разумно. Но неверно, – Дуб отозвался тут же. И, кажется, эту связку сочетаний он донёс привычно, будто привык повторять её очень часто, как любимую поговорку.

— В нём редкий по нынешним подлым временам запас Яри, Митяй. И это вредило ему всю жизнь. Нельзя жить вольно, пытаясь угодить сперва родне, потом любимой, потом князьям. Не умеет. Но хочет научиться. А значит – может. Ты спросил, чем можешь мне помочь, Яр. Начни помогать с себя. Из больного – плохой лекарь. Из немого – неважный певец. Слабый – не лучший защитник.

Я чувствовал, что Дуб сообщал что-то бо́льшее. Но мне не хватало понимания. Как в той истории с измерениями.

— Да, я хочу научиться. Ты можешь дать мне мудрость и силу, Дуб? - мне казалось, что каждая следующая умозрительная реплика, если можно так сказать, получалась легче и свободнее.

— Ты уже учишься. А мудрость и сила изначально даны каждому разумному. Развивать их, оставить как есть или отказаться от них — личный выбор. Тобой всегда двигал долг, воспитанный с юных лет. Ты был должен слушаться, выполнять указания, соответствовать ожиданиям. Не вини за это родителей, это не их ошибка. Их самих так воспитали. Долг и рабство — разные вещи. Ведь даже понятия отличаются. Вас слишком давно приучили подменять одно другим.

Казалось, я по-прежнему понимал не всё, что сообщал Дуб. Так бывает, когда начинаешь учить чужой язык и читаешь текст на нём — догадываешься о смысле по знакомым словам и контексту. А ещё мне припомнились учения и религии, где деревья давали знания. И везде это откровенно порицалось. Но те, кто повисел на копье, прибив себя к стволу, или отведал плодов, признавались равными Богам. Правда, пользы с того было очень по-разному.

— Он определенно хорош, Митяй! Он учится на несколько порядков быстрее. До сказки о вашем одноглазом Боге дошёл после третьего вопроса, из которых один был данью вежливости, второй показал его человеком чести, а третий раскрыл его слабость.

Лесник светился гордостью, будто я был его любимым учеником или родным сыном.

— Да, ты можешь стать сильнее и мудрее, Яр. Ты слишком часто умирал за краткий промежуток времени даже для людей. Потеря части себя — всегда смерть, что бы ни говорили ваши пророки. Ты сохранил жизнь, пусть и волей случая. И взял её в свои руки. Я полагаю, тебя ждёт большое славное будущее. Или спокойная размеренная жизнь. Потому что теперь ты знаешь, что сам волен выбирать дорогу.

— Задавай свой вопрос, Дуб, - попросил я. Мне в голову не шло больше ни единого вопроса, которым стоило бы прямо сейчас озадачивать разум такого уровня и масштаба. В ней, в голове, вообще стало как-то просторно и свободно. Казалось, все накопленные за всю жизнь знания могли поместиться в спичечном коробке. А я стоял даже не под сводами храма вселенской мудрости. А под высоким чистым небом. И мудрость была вокруг меня. Я знал, что могу научиться находить её сам.

— Сколько зим своей жизни ты готов подарить мне, Яр? - в вопросе не было даже намёка на эмоции.

— Возьми столько, сколько считаешь нужным, Дуб, - я, кажется, начал отвечать раньше, чем завершилась мыслеформа.

Никогда не умел торговаться. С мамой на рынке мне было неловко. Даже когда узнал, что это особое правило коммуникации, что купить у восточного человека что-то не торгуясь — значит, обидеть его. Даже это понимание не убирало неловкость, испытываемую с детства. С Богами торговаться было вообще как-то глупо. Особенно принимая во внимание то, что я, судя по скорости ответа, начинал всё лучше понимать этот странный язык энергий.

— Без яри в душе так не ответить, Митяй. Теперь, в это время, один человек из нескольких тысяч не стал бы считаться, выгадывать и искать свой прибыток. И ты привёл именно его.

— Ты всегда учишь, что случайности не случайны, - Алексеич почтительно склонил голову.

— Именно так, Митяй. Именно так.

В безмолвном разговоре возникла пауза. Лесник сидел рядом, не сводя с Дуба глаз. Я продолжал восхищаться той широтой и высью, что открылась мне в моём же собственном сознании. Чем занимался Дуб — даже думать не хотелось. Я понял тех, кто из поколения в поколение отдавали ему самое дорогое и важное. У меня кроме этой жизни, если вдуматься, ничего не оставалось. И пожертвовать… Нет, неправильное слово. И подарить её ему было не самой плохой идеей. С его знаниями и возможностями он явно использовал бы мою силу лучше меня.

— Я благодарю тебя, Яр! - необъяснимое чувство радости и щенячьего восторга вспыхнуло в голове, душе, сердце, в каждой клетке, кажется. Хотя за что было меня благодарить – не понимал.

— Но меня же не за что, - оказывается, и мысль может «звучать» растерянно.

— Ты открыл сердце. Ты готов меняться. Ты знаешь о чести. Это достойно благодарности и уважения, человек. И если ты готов принять совет – я дам его.

— А как же отдать годы жизни?

— Ты вряд ли сможешь представить или вообразить, как долго я живу. И за всё это время я так и не научился забирать силу у тех, кто слабее.

Глава 6. Советы мирового древа

Мы вышли из странного овина, который одновременно оказался и оранжереей, и обсерваторией, и музеем, и алтарём. Алексеич, проходя мимо шнура к бане, пощупал портянки и досадливо поморщился — не высохли. Я упал на лавку и попробовал унять хоровод мыслей, что кружил и увлекал, не давая сосредоточиться ни на одной. Буквально любая тянула за собой из памяти обрывки образов, странных очертаний, форм, звуков, цветов и запахов. Которых там до этого точно не было. Откуда бы мне помнить, как пахнет папоротников цвет?

Дед вернулся из избы с чайником в одной руке и двумя эмалированными кружками в другой. Сел на лавку с другого края и расположил между нами всё принесённое. Из кармана штанов достал банку сгущёнки. И вторую — из другого. Разложил неторопливо складной нож, старый, сильно сточенный, с чёрными пластмассовыми накладками на боках рукоятки. На них была изображена странного вида белка, с коротким хвостом, непропорционально длинная и какая-то толстозадая. Лесник пробил по две дыры в каждой из банок: одну побольше, вторую совсем небольшую, чтоб только воздух проходил.

— На-ка вот. Я всегда, когда от Дуба выхожу, полбанки выпиваю. Он говорит, что нам трудно с непривычки много информации усваивать, мозги сладкого требуют. Столько лет хожу — а всё никак привычку не выработаю, - проговорил он и присосался к банке.

Я повторил его движение, отметив, что руки холодные и дрожат. Пришлось держать жестянку двумя ладонями. Сладкая густота, казалось, до желудка не доходила — всасывалась сразу во рту и напрямую попадала в мозг. Почудилось, что вокруг даже как-то просветлело. Только сейчас заметил, что в глазах было темно с того самого момента, как вышли из овина.

— Амбар. Дуб говорит, что это слово лучше подходит. Древние персы так называли свои хранилища, потом и у нас прижилось. Была бы печка внутри — был бы овин, - дядя Митя снова ответил на вопрос, не прозвучавший вслух. Я кивнул, не отрываясь от сгущёнки.

Запивая прямо из носика, мы «чаёвничали» до тех пор, пока моя банка не стала издавать неприличные звуки, а после опустела вовсе. Дед отставил свою раньше. Видимо, какая-никакая, а привычка у него всё-таки была.

— Я думал, дня три в амбаре просидели, - выговорил-таки я, прополоскав липкий рот крепким чаем.

— Всегда так кажется, ага, - согласился лесник.

— А если по солнцу смотреть — часа не прошло.

— Час с копейками. Девятый доходит. Что делать думаешь? - он смотрел на меня выжидательно.

— Ты что-то должен мне показать. Что-то важное. А потом я поеду к твоему коллеге, Сергию, - ответил я, попутно удивившись, что эти, будто давно решённые, планы выплыли словно сами собой разумеющиеся, без усилий и каких-либо противоречий с моей стороны.

— Ого. Шустро. Не удивительно, что сгущёнку всю всосал — как не бывало. Видать, многое сразу Дуб поведал? - под седыми кустистыми бровями горел интерес.

— Не то слово, дядь Мить, - снова кивнул я, пытаясь одним глазом заглянуть в пустую банку, чтобы убедиться в том, что она действительно пустая. Лесник подвинул мне свою. Судя по весу, там оставалось около половины. Её я уже смог уверенно держать одной рукой.

Странное чаепитие, о котором впору было бы писать старику-Кэрроллу, завершилось вместе со второй банкой сгущёнки, когда солнце почти полностью показалось над соснами. Мысли в моей голове никак не унимались, но теперь хотя бы скорость хоровода была терпимой. И почти не укачивало.

— Отудобел малость? - спросил Алексеич, глядя на меня внимательно.

— Вроде как, - согласился я, прислушиваясь к самому себе. Очень интересное ощущение. Знаешь, что говорит тебе организм. Понимаешь его. Никогда такого не испытывал, кажется.

— Ну пошли тогда, - он поднялся с лавки и открыл дверь в предбанничек.

Когда глаза привыкли к темноте, разглядел одно из вёдер, тех, в которых вчера носил воду. Только в нём внутри была круглая железная миска. А на ней лежал чёрный булыжник, размером с буханку ржаного. Дед надел голицы, такие брезентовые варежки, в которых, кажется, вчера хлестал меня вениками.

— Осторожней, Славка, близко не подходи. Оно прыгнуть вряд ли сможет, но вот спорами плюнуть запросто успеет, - лесник выглядел серьёзным и сосредоточенным.

— Оно? - я пробовал найти в памяти хоть намёк на то, что могло скрываться в ведре. Но кроме сигнала «опасность» ничего не ловилось.

— Про симбионтов помнишь? Паразитов, то бишь? Росток Чёрного Дерева. Который мы вчера с тебя сняли. Не любит, падла, ни жара, ни мороза. Поэтому в наших краях медленнее всего продвигалось дело у них, - дед смотрел на ведро с ненавистью.

— Оно разумное? - я даже подходить не спешил. Как-то не тянуло.

— Условно говоря — да. Подчинить себе волю носителя, заставить его совершать определённые действия. И питаться. Это умеет отлично, - он зло покосился на накрытую камнем миску и, казалось, едва не сплюнул под ноги.

— А чем оно питается?

— Эмоциями. Ну, Дуб говорил что-то про гормоны и какие-то ещё хреномоны, но в общих чертах — эмоции. Боль, страх, отчаяние. Отчаяние для них вообще чистый мёд.

— Как его убить? - это явно было нужным знанием.

— Спалить, как ещё? Дерево же, хоть и условно разумное. Только эта мразота очень неохотно горит. Тут главное — не убить. Главное — иммунитет к ним получить. Дуб, пока ты с ним говорил, часть себя тебе подарил. Она должна помочь вражью волю побороть. Но основная сила — твоя, конечно. Сам должен хотеть, сильно хотеть. Если справишься — будет дело.

— А если не справлюсь? - лучше знать, к чему готовиться. Мало ли что.

— Ещё раз в баньку сходим. Но должен совладать, конечно. Вон как он хвалил тебя. На моей памяти — первый раз так гостю порадовался, - мне показалось, или ведро в руках старика дрогнуло?

— А много гостей было… на твоей памяти? - где-то глубоко внутри я знал, что лесник выглядит значительно моложе своих лет. Но точного ответа не было. Значит, надо было задать точный вопрос.

— Я, Славка, давно живу. Многое видел. И многих. Полторы сотни человек привёл к Дубу, сто пятьдесят первый ты. Он не каждый год гостей зовёт, и ни разу не было, чтобы больше двух за год. А родился я в один год с Императором Всероссийским Александром Третьим Александровичем, - покосился на меня лесник, будто проверяя эффект от сказанного.

Эффект был. Память копнула в школьную программу и сообщила, что Император-богатырь родился точно не в двадцатом веке, и даже не в конце девятнадцатого. Точный год не сообщила. Я уставился на Алексеича по-новому, с изумлением.

— Мне полтораста давно уж исполнилось, Славка. Дуб друзей бережёт, помогает, хвори отводит, немочь старческую гонит. Говорят, те, кто больше одного Дерева в друзьях имеет — ещё дольше живут, да только я таких не видал давно. Их чёрная сволочь ищет рьяно, настойчиво, не жалея ни слуг, ни времени.

Ведро снова дёрнулось. Теперь это было очевидно. Кто-то внутри явно стремился наружу. И знакомиться с ним мне решительно не хотелось.

— Не робей, Славка. Смотри внимательно. Я сейчас крышку сниму, ты не дыши — вдруг спорами плеваться начнет, паскуда? Тебе надо в руки его взять, да в топку засунуть. Если ростки к тебе тянуть начнёт — стряхивай. Быстро присосаться не должен — в кипятке полежал, но в виду имей. Сильная тварь, матёрая. Кто и подсадил-то тебе такую?

Лесник раскрыл топку, в которой ярко горел огонь. А я ещё с утра удивлялся — откуда это дымом тянуло? В маленьком закутке стало посветлее. Неровный свет поселил на стенах большие пляшущие тени, смотревшиеся тревожно, как раз под стать ситуации. Протянув мне голицы, дед пододвинул ведро между мной и пламенем. Я натянул варежки повыше — мало ли что означало это «присосаться» и «ростки тянуть». Снял с миски булыжник, отложив в сторону. Алексеич не сводил глаз с моих рук. У него в левой появилась кочерга, а в правой — тот складной нож с белкой, которым он недавно открывал сгущёнку.

Нажав на ближний ко мне край миски, я чуть наклонил её. Из появившейся щели в сторону пламени тут же показались три тонких проволочки, похожих на усы клубники. И зашарили, оскальзываясь, по поверхности ведра. Дотянулись до края, видимо, нагревшегося от огня, и отдёрнулись обратно, продолжая скользить там, где, видимо, железо было холоднее.

Я убрал миску, сильнее наклонив ведро к топке. На дне лежало что-то, напоминавшее чайный гриб, которые раньше почти в каждом доме плавали на кухнях в трёхлитровых банках с задумчивым видом. Скользкая на вид поверхность была усыпана такими же «усами», только коротенькими. Хорошо, что на этом чём-то не было глаз — было бы ещё страшнее. Хотя куда уж.

— Не тяни долго, - напряженный голос старика царапнул по ушам. Глянцево-чёрная студенистая масса вздрогнула и начала тянуться, будто покрывая тонкой пленкой стенку ведра с моей стороны, вытягиваясь вверх.

Я опустил руки внутрь, пытаясь ухватить расползавшееся во все стороны невнятное тёмное месиво. По ощущениям было похоже на медузу, хотя я никогда до сих пор не держал в руках медуз, тем более в брезентовых варежках. Стараясь не выпустить жуткое чёрное желе, бросил его в топку. Почти всё улетело в огонь, зашипев и удушливо завоняв, почему-то, палёным волосом. Часть осталась на ткани.

— Голицы в топку, Славка! - выдохнул дед.

Стягивая одну варежку, я почувствовал, как что-то кольнуло в правое предплечье. Резко провёл царапавшей тканью, отодрав вместе с кожей тонкий шевелящийся ус, что уже начинал уходить под кожу. И швырнул всё в пламя. Дед со звонким стуком захлопнул чугунную дверцу и буквально вытащил меня на улицу, под нестерпимо яркий свет утреннего Солнца, усадив на лавку.

Меня шатало даже сидя. Перед глазами плясал амбар. Дедовы портянки на верёвке будто в ладоши хлопали, хотя ветра не было и в помине.

— Борись! Не пускай его, Славка! Ты должен победить! - голос лесника звучал откуда-то издалека, хотя он, вроде бы, сидел рядом, держа меня за плечи.

Катя. Моя Катя. «Бывшая», как учил говорить Хранитель. Я увидел, как она положила в пласт говядины три раскрытых булавки. И как скормила это Чапе. Собака недоверчиво обнюхала любимое лакомство и руки хозяйки, что пахли железом. Но поверила человеку, которого любила. И съела всё без остатка. И легла, положив морду на передние лапы, глядя на отвернувшуюся от неё женщину хозяина. Большими, влажными, чуть грустными глазами.

— Ярик, а ты скоро сегодня? Чапа как-то странно выглядит, не заболела ли? - услышал я голос, который так любил.

Пирог, яблочный с корицей, та самая фирменная Катина шарлотка. Вот он появляется из духовки, румяный и ароматный. Вот стоит на подоконнике, остывая от жара. А вот руки неторопливо, по щепотке, рассыпают на золотисто-кремовую поверхность какой-то чёрный порошок. Едва заметные точки которого пропадают, будто всасываясь в тесто. Руки заворачивают пирог в рушник, вышитый красными нитками. И мы везём угощение моим родителям.

А вот и я. Сплю. Крепко. Дорожка слюны на щеке. Красная полоса от подушки на ней же. Рот закрыт. Женская рука зажимает нос. Через несколько секунд губы расходятся, а между ними другая рука вставляет какую-то деревянную трубочку, сплошь покрытую странными знаками, похожими не то на руны, не то на иероглифы. Бывшая дует в трубку — и споры Чёрного Дерева попадают в спящего Ярика Змеева. А он продолжает крепко спать. А я вижу, как в лёгких, скрытых кожей, мышцами и рёбрами, начинает формироваться тёмный сгусток. Пятно Тьмы.

Перед раскрытыми глазами начали проявляться контуры двора. Первым прорезал небо колодезный журавль. Казалось, что его шея-стрела указывала мне на что-то важное. Опустив взгляд, я увидел на правом предплечье, там, куда кольнул чёрный ус, маленькую, со спичечную головку размером, ранку. Из неё выползал извивающийся отросток, маленький, миллиметра три-четыре, и толщиной чуть больше волоса. Вслед за ним выступила ярко-алая, от солнца, что ли, капля крови. И будто вскипела прямо на глазах — покрылась пузырьками, словно кто-то капнул на неё перекиси. А росток, дёрнувшись судорожно ещё пару раз, вспыхнул и замер. Осталось тающее в воздухе облачко вонючего дыма. И серый пепел, растворившийся в красном пятне. Тут же застывшем корочкой, как на старой ссадине.

— Опять Дуб не ошибся. Столько Яри я никогда ни в ком не видел. Ты молодец, Яр! Ты победил! - Алексеич радостно хлопнул меня по плечу.

А я продолжал сидеть не шевелясь, сглатывая злые ядовито-горькие слёзы. Которые опять текли внутрь.

Обедали в горнице. Дед поставил на стол здоровенную сковороду картошки с грибами, а рядом — миску густой настоящей сметаны. Всё приготовление я пропустил — сидел на нижней ступеньке крыльца, накрыв левой ладонью ту ссадину над правым запястьем. А перед глазами снова и снова крутились образы, что я собрал из «памяти» чёрного слизня. Теперь я знал, откуда берутся эти пятна Тьма. И как различать их носителей. И тех, кто превращает обычных живых людей в плодородный эмоциональный субстрат для полуразумных паразитов. Знал и то, что симбионты будто объединены в общую сеть, вроде грибницы, только нити мицелия были не физическими, а энергетическими. Знал, что Чёрное Дерево почувствовало, как завял один из бесчисленного множества его ростков. И что теперь будет искать и выяснять, где это случилось и почему. Но сюда его слуги не доберутся.

Память, будто подстёгнутая сегодня двумя этими странными древесными «прививками», рассказывала многое.

Княжна Беклемишева повесилась на болоте не от несчастной любви. Точнее, не совсем от неё. Пятно Тьмы тогда опасно близко подобралось к Дубу. Лесной пожар, устроенный тогдашним Хранителем, предшественником и учителем Алексеича, пущенный «встречным па́лом», скрыл и запутал следы.

Арестантов ДмитЛага было не сто, а двести шестнадцать. Три шестёрки, или шесть в кубе. Малая гекатомба. Среди людей в фуражках с васильковыми околышами было много тех, пятна Тьмы в которых, казалось, были видны даже неподготовленным людям. Зло тогда плясало свой ритуальный танец ярко, завораживающе. Многие запреты и ограничения были сломаны и поруганы. Замучить и утопить в болоте две сотни народу с лишним — капля в море. Тогда Дубу пришлось тяжко. Вместо него сожгли трёх его детей. А его самого Алексеич спрятал в амбаре. Чудом не нашли. В ту пору чудес было очень мало, но случались.

Почти сто лет не было и духу чёрных слизней в этом заповедном лесу. Горели другие — от Полесья до Залесья. Извели тёмные твари и их слуги всех великанов на древнем Радонежье, между Волгой и Камой. Дерева́, что пережили ледники, потраву и пожары, не покорившиеся каганам, бекам и ханам, умирали в огне, разведённом потомками тех, кого они учили тысячелетиями. В тёмное время люди с чёрными душами поднимались высоко и быстро. И щедро сеяли вокруг себя ростки своей веры и силы. То есть, конечно же, не своей.

Дубы, Липы, Ели, Сосны, Вязы, Осины, Клёны и Ясени держались сотни и сотни лет и зим. Но волна пожаров новейшей истории оказалась сильнее. Там, где на протяжение веков росли десятки — остались единицы. От Северной до Западной Двины, богатых и гордых рек, из тридцати шести деревьев выжило два. И одно из них посылало меня к другому, передать весть. Какую — я не мог понять пока даже примерно. Дуб будто загрузил в меня какую-то программу, ключа к которой не было. Как и мощностей для запуска подобного «приложения». Я был гонцом, курьером, почтовым голубем. Ну, все с чего-то начинали. Знал только, что нужно было торопиться — у Хранителя второго дерева были какие-то проблемы, и медлить не стоило.

После обеда мы попрощались с дядей Митей. За половину дня я, казалось, вполне освоил «мысленный» язык, поэтому «говорили» мы и за столом. Лесник уверял, что со временем я научусь «слышать» его на любом расстоянии. Пока я хорошо понимал адресованные мне мысли, только если видел собеседника. Но такое общение в любом случае получалось быстрее, богаче и как-то объёмнее привычного обмена звуками. Я узнал, как Алексеич, тогда ещё просто Митяй, забрёл в эти места. Как подружился с Дубом и стал Хранителем. Как уберёг его в годы революций и войн. Узнал, как правильно смотреть и «видеть» переносчиков чёрной заразы, и что от тех, кто выше третьего ранга, надо бежать сломя голову. Всего рангов было пять. Бывшая была как раз на пятом. А тётка её, что растила племянницу с детства, после неслучайной гибели родителей девочки, стояла на границе третьего и второго ранга. Старая, хитрая и опытная ведьма, в самом плохом смысле этого слова. Лесник рассказал, что их, Хранителей, раньше, в разные времена, звали ведунами, ведьмаками, кощунами, кудесниками и волхвами. Но та пора, когда люди уважали их знания и умения, давно прошла. Как и те периоды, когда их попросту боялись. Что за беда у Хранителя того, второго дерева, он не знал, но советовал не тратить времени зря, раз Дуб так велел. В том, что хозяин и родитель здешнего леса не ошибался, мы оба были уверены полностью.

Серо-зелёный камень, один из тех самых «синь-горюч камней», которыми славилось Радонежье, да и всё Залесье, встретил меня той же самой, кажется, змеёй, что совершенно так же грелась в лучах Солнца на тёплой груди валуна-великана. Я знал и то, что много-много лет назад вятичи, что жили тогда в здешних лесах, почитали огромный гранитный осколок за Бога, приносили хлеб и молоко. За это никого из них никогда не кусали местные гадюки. Про Дуба древние люди не знали, кроме двух-трёх Хранителей в каждом из поколений. Но те, уйдя из роду-племени, пропадали для людей, становясь ближе к Богам. Которые старались таким образом оградить от бед и себя, и люд вокруг. Жаль, везло не всегда.

«Пятьдесят третий» подъехал через семь минут после того, как я дошагал до Вороново, как по заказу. Странно, но вид чужого дома на месте нашего сегодня почти не трогал. Видимо, в том чёрном хороводе зла, что явил мне Дуб, моё персональное горе растворилось почти без остатка. То, что сделанного не воротишь, сомнений не вызывало и раньше, а теперь стало подтверждённой истиной. Но можно было сделать что-то новое, лучше и правильнее. Именно этим я и планировал теперь заниматься.

От Игнатовки старой тропкой едва ли не бегом рванул к гаражам. Только сперва прошагал мимо ворот, что не так давно запирал за собой навсегда, в сторону магазина с запчастями, что ютился прямо на территории гаражного кооператива. Особо технически подкованным себя не считал никогда, но если не богат и ездишь на старой машине — приходится выкручиваться чтением форумов, общением с работягами на сервисах. В мой последний к ним визит мне грустным голосом сообщили, что «Гена — всё». На человеческий это переводилось, как «генератор перестал генерировать и больше уже не начнёт никогда». Новый «Гена» стоил, как полноценный «Геннадий», поэтому утрату старого я запомнил даже на том смазано-размазанном общем фоне сплошных потерь и неудач. Слабая техническая грамотность и внезапно появившаяся надежда на лучшее в один голос говорили мне, что новый аккумулятор должен вернуть Форда к жизни. За ним в магазин запчастей я и зашёл.

— О! Здорово, упырь! - раздалось неожиданное приветствие, стоило мне только звякнуть дурацким колокольчиком над входной дверью и попасть в царство новых покрышек, автохимии, металла и пластика, запах которых тут же ударил в нос, ставший неожиданно чувствительным.

Приглядевшись, я увидел за стойкой Женька́, одноклассника. Он после восьмого класса отправился в «путягу», которые тогда гордо именовали колледжем. Потом, говорили, отслужил где-то. Потом сидел, но недолго и как-то неубедительно. А манера общения у него со средней школы ничуть не поменялась.

Вот только теперь я совершенно отчётливо видел, знал и был уверен: из нас двоих упырь — точно не я.

Глава 7. Мастера и Странники

Не поручусь за то, что понял или хотя бы примерно представлял, как это работает — но то, что Женёк точно таскал в себе Пятно Тьмы, которое вполне тянуло на четвертый ранг, оставаясь пока на пятом, было очевидно. Нет, слово неверное. Очи в процессе этого «ви́дения» никакого участия не принимали. Но это было решительно не важно.

То, что жило под кожей продавца заштатного магазинчика автозапчастей на дальней окраине не самого большого, но старого и памятного подмосковного города, обладало своей волей и было связано, как и все они, с Чёрным Деревом. А ещё, судя по размеру, контролировало не меньше трёх собственных ростков, которые питались чувствами и эмоциями своих носителей. Четвертый ранг мог удерживать до семи. Третий — дюжину. Тот, кто носил Пятно, должен был делать всё для того, чтобы ростки не испытывали недостатка в пище. А самой лучшей, как я помнил точно, для них было смертельное отчаяние. Растение или, вернее сказать, сущность, которую таскал в себе Женёк выглядела вполне сытой, довольной и уверенной.

— О, привет, Жека! Какими судьбами? - я старался говорить спокойно и уверенно.

— Вот, теперь автолюбителям помогаю. А ты же, говорили, в столицу рванул с молодой женой? Врут, что ли? - в глазах Женька́ появился интерес. Неприятный.

— Не, всё так, всё верно. Заехал кой-чего с дома забрать, в Вороново. Да вот как на грех батарейка села в Форде. Есть чего подходящее у тебя?

— А что за авто, напомни? - вот теперь вопрос, как и интерес, были чисто профессиональными. А то тёмная тварь внутри на предыдущем будто бы ворочаться начала.

— Форд Галактика, второе поколение, девятого года, два литра, бензин.

— Ща глянем, погодь! - он защёлкал мышкой, полностью погрузившись в монитор. Свернув, предварительно, судя по отражению в зеркальной витрине за его спиной, какой-то ролик явно скабрёзного содержания. Я сделал вид, что ничего не видел.

— Смотри, есть Варты, чешские, на шестьдесят пять. Есть тюменский, на семьдесят семь, многие хвалят, он подешевле. Но я бы взял корейский, на восемьдесят — классный, мощный, вообще тема! - в Жеке явно заработал, дремавший в пустом магазине, продаван.

— Давай тюменский, я сейчас не при бабле особо. Разживусь — возьму корейца, - предложил я.

— Гляди, а я как раз кроме запчастей по микрокредитам малость верчусь! Давай быстро тебе сделаю, прям на месте, пять минут? - взгляд его стал цепким и ещё более неприятным. И зараза внутри насторожилась. Она же контролировала гормоны в крови носителя, всплеск адреналина не прошёл незамеченным.

— Не, Жень, не нужно. Мне до дома добраться только. Да и всё равно планировал в этом году тачку менять, - отмахнулся я.

— Поднялся в столице? Есть варианты по инвестициям, кстати. Триста процентов через год, а? - тьма внутри него шевелилась всё заметнее. И сам он как-то заметно напрягся, почёсывая синий перстень, наколотый на среднем пальце левой руки.

— Нет, не настолько, - покачал головой я с деланым сожалением, - но на батарейку тюменскую хватит. Она точно по размерам встанет?

— Ты к специалисту пришёл, Змеев, к э́ксперту, нна! - на рябоватом лице Женька́ расцвели осознание собственной значимости и превосходства. И он ушёл вальяжной походкой в какую-то подсобку за витринами.

За моей спиной звякнула висюлька над дверью, и в полумрак торгового зала вошёл новый посетитель. Худой парнишка лет двадцати, сутулый, с длинными, давно не мытыми волосами какого-то светло-мышиного цвета, густо покрытый прыщами. Он как-то затравленно посмотрел на меня и боком подобрался к стойке. То, что жило в нём, явно было связано с Пятном в Женьке́.

— О, Тёмыч, привет! Принёс? - в голосе продавца-инвестора сперва звучала неискренняя радость, а потом — жёсткое нетерпеливо-требовательное ожидание.

— Жень, дай неделю, а? Заказ сдаю послезавтра, придёт расчёт — всё верну, правда! - прыщавый сразу начал скулить.

— Не, Тёмыч, так дела не делаются, - Жека сложил руки на груди и говорил через губу, - ты и так две недели уже мне мозги паришь! До конца дня срок был? Полдня осталось. Ищи где хочешь, не мои проблемы.

Пятно внутри него пульсировало в унисон с мраком под рёбрами парня напротив. Я чувствовал, как энергия перетекала от одного к другому.

— Жень, ну негде сейчас, вообще негде! Мамка лежит-не встаёт, отчим синий вторую неделю, если б и было что из дома взять — всё равно не вытащить. Ну неделю всего, Жень! Ну пожалуйста, - губы тощего задрожали и на глазах показались слёзы. Выглядела вся эта сцена мерзко.

— Ладно, хрен с тобой. Пять дней даю. Но принесёшь не двадцатку, а двадцать две пятьсот, понял? - Жека навис над стойкой и едва носом не упёрся в давившегося слезами парня перед ним.

— Да я ж всего семь тысяч занимал, - проныл было тот.

— Ты не занимал! Ты оформил кредит! По закону! И отдать должен был в срок, без всей этой хрени «Женя, дай недельку, Женя, дай вторую»! Всё! Пять дней у тебя. Двадцать две пятьсот. Мне похрену, где брать будешь. Вали отсюда, не видишь — у меня люди?

Сутулый выскочил за дверь, как и не было его — только железка над дверью позвякивала, подтверждая уход посетителя. Я присмотрелся к ней. На металлических трубочках, что висели вокруг какой-то гайки на леске, виднелись странные значки. Точно такие же, как на той деревянной соломинке, через которую бывшая подселила мне споры.

— Чо замер-то, Змей? Батарейку брать будешь? - вернул меня обратно голос Женька́.

Было нежарко, но за десять минут ходьбы до гаража я вспотел, как мышь. Виной тому был в первую очередь тяжеленный аккумулятор, что ехал на плече. А во вторую — то, что я теперь был точно уверен в правдивости, реальности знаний и воспоминаний, переданных мне Дубом.

Распахнутые ворота запустили в старый гараж воздух и солнечный свет, хоть и с самого краю. Вытолкав Форда наружу, поднял капот. Снял воздушный фильтр — без этого старую батарейку было не снять, а новую, соответственно, не установить. Накинув клемму, увидел искорки, понадеявшись, что это те самые искры жизни. И искренне обрадовался, глядя на загоревшиеся пиктограммы на панели приборов. А ещё удивился тому, что двигатель запустился, несмотря на горящую лампочку уровня топлива. Надо было спешить. До ближайшей заправки меньше двух километров, можно было и "на пара́х" доехать, как мы в юности считали. Но проверять и попадать на чистку и замену топливной системы сейчас не хотелось совершенно.

В спешке, закрыв одну воро́тину, потянулся было за другой, как вдруг глаз зацепился за что-то внутри бокса. Солнечный луч, будто ударившись о штыковую лопату, стоявшую там же, под выключателем, где и совковая, странно отыграл на противоположную стену, подстветив что-то на полке, висевшей на уровне глаз. Обычная, облепленная тёмно-коричневым шпоном, она висела тут столько, сколько я себя помнил. Последнее стекло в ней я выбил случайно локтем, когда в спешке скидывал свитер. В Форде на заднем диване тогда ждала Катя. То есть бывшая, да. До свадьбы тогда был ещё год.

Луч указал на круглую жестяную синюю банку из-под печенья, обсыпанного сахаром, которое я так любил в детстве. Оно, конечно, было слишком жирным и сладким, но кто из нас задумывался об этом, когда был маленьким? А кругленькие ещё были посыпаны корицей - самые вкусные. Я снял жестянку с полки. За ней стояла древняя банка из-под растворимого кофе, коричневая, со странной надписью «Cacique». Я совершенно точно видел её впервые в жизни. Поддел отвёрткой крышку, которую, судя по пыли, такой же, как и на всём вокруг, вряд ли трогали последние лет пять. Ну, три так точно. Внутри оказались скрученные края обёрточной бумаги, плотные, светло-коричневые. Развернув их, я увидел на дне какие-то монеты. За спиной чихнул Форд. Этот звук будто пнул меня, прозрачно намекая, что двум тоннам железа гораздо проще добраться до заправки своим ходом, чем моим. Схватив банку, я быстро захлопнул вторую створку, закрепил шпингалет и навесил на калитку замок. В этот раз она закрылась гораздо быстрее.

Бак залил полный. Семьдесят литров девяносто пятого обещали мне семьсот километров до следующей заправки. До Брянской области, того места, которое было мне нужно, навигатор показывал всего четыреста пятьдесят. Надо бы ещё еды какой-нибудь на дорогу взять, и воды. А денег после покупки аккумулятора оставалось совсем немного.

Про банку я вспомнил, только отъехав от колонок с пистолетами, встав за остановкой Поддубки, носом к городу. В планах было заехать на кладбище, попрощаться, выехать с объездной на шоссе — и вперёд, до МКАДа. Но взгляд в жестянку и бумажный свёрток внёс коррективы в изначально стройный план и маршрут. Потому что с семи монеток диаметром около дюйма, на меня внимательно смотрел профиль Императора и самодержца всероссийского Николая Второго.

Вот тебе и привет от папы… У нас в семье была байка о том, что какой-то дальний родственник, давно покойный, решил собрать на свадьбу дочки всю родню. Народу приехало — уйма, селились у соседей и знакомых, заняли всю улицу. А на третий день гулянки тот решил позвать самых стойких на рыбалку. Желающих набралось — полный ПАЗик. В омутах и заводях Клязьмы между Ковровым и Владимиром, в озёрах, что имели странную форму подковы, будто по округе ходил великанский конь Святогора-богатыря, рыбы всегда было больше, чем рыбаков. Вот там-то полупьяная гоп-компания свадебных гостей и выдернула на берег бредень, зацепивший глиняную корчагу размером с ведро, облепленную водорослями и перловицами. Набитую царскими червонцами. Маленький я тогда был уверен, что это — красные бумажки с профилем дедушки Ленина. Родственник раздал всем поровну, посчитав, что это — очень хорошая примета, и молодых должна была ждать долгая, счастливая и богатая жизнь. А ещё я помнил, как в тревожные и небогатые годы, сидя за кухонным столом, желтоватую столешницу которого пересекала по центру широкая светло-голубая полоса, родители вполголоса рассчитывали, на сколько хватит оставшихся сахара, соли, крупы и макарон. А отец, задумчиво потирая шею, говорил: «хоть к дяде Жене на Клязьму езжай». Обычно через день-другой после этого дома появлялись тушёнка, мука́ и даже колбаса.

Семь монеток. На каждой — голова Николая Второго, смотревшего куда-то влево. На обратной стороне — двуглавый орёл со скипетром и державой над надписью: «10 рублей 1910 г.». Каждому жёлтому кругляшку — больше века. Батя, вроде бы, говорил, что их было десять. Выходит, три мы проели всей семьёй в девяностые.

Форда оставил на парковке торговой площади, между городским рынком и Посадом. Пройдя мимо рыночных ворот, свернул направо, вдоль вала, что высился по левую руку. Народ сновал по Советской площади, от Загорской и Профессиональной улиц тянулись ручейки горожан — четверг, базарный день. Где-то, говорят, по пятницам или субботам принято на рынки ходить, но у нас всегда ходили по четвергам. Вспомнилось, как родители покупали мне квас из жёлтой бочки, молочный коржик или песочное кольцо — большое, круглое, посыпанное рубленым арахисом, которое приходилось держать двумя руками, потому что угадать, как именно оно расколется, когда укусишь, было совершенно невозможно.

Несколько раз ловил себя на мысли — как же выживают эти странные лавчонки? Темноватые углы, где стояли крохотные верстачки, на которых были закреплены тиски и гудели точильными камнями небольшие станочки. На стене висели напильники всех видов и форм, а рядом — заготовки для ключей, стальные или латунные. Много ли народу теряет за жизнь ключи? Сколько их надо сделать, чтобы отбить аренду и заработать на еду? Почему-то эти мысли посещали только тогда, когда проходил мимо подобных уголков, где спокойно сидели мужички пенсионного возраста и чаще всего что-то читали или слушали радио. Мыслей хватало шагов на пять-шесть, и они странным образом покидали голову бесследно. До следующего раза. Теперь же, от Дуба и дяди Мити, я точно знал, чем отличаются такие «пункты оказания бытовых услуг населению». И что ключ на вывеске должен быть обязательно или чёрным, или серебристым, но точно не жёлтым, золотым или латунным. В лавках с «золотыми» ключиками предложат оставить номер телефона или заполнить квитанцию, где непременно должен быть указан номер квартиры. Которую через некоторое время в лучшем случае затопят соседи, или обнесут жулики. А в незаметном месте, над плинтусом, за батареей или под потолком появится небольшое пятнышко чёрной плесени, которую не возьмёт никакая хлорка. В квартире станут чаще болеть дети, старики и животные. А вскоре кто-то умрёт.

Под вывеской с серебристым ключиком сидел плечистый здоровяк с короткой седой бородой, в очках с толстыми стёклами. Глаза, выглядевшие за ними непропорционально большими и чуть удивлёнными, смотрели на меня.

— Поздорову, мил человек, - склонил я голову, повторяя то, чему учил Алексеич, - по пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли?

— Здрав будь, Странник, - басовито ответил непростой слесарь, откладывая свою книгу. - чем смогу — помогу. В чём беда твоя?

Это была именно та фраза, слово в слово, которую мне следовало услышать от него.

— Нужно поменять старые деньги на новые, только времени мало у меня — впереди дорога дальняя, а в конце неё ждут давно, - слова будто сами возникали на губах.

Я протянул под разделявшим нас стеклом ладонь, на которой лежали три монеты. Седой подставил руки ковшиком, осторожно подхватил их, соскользнувших вниз. Осмотрел внимательно, неторопливо. Поднял очки на лоб, зажал глазом что-то вроде монокуляра, как у часовщиков или ювелиров, и изучил золотые десятки ещё и сквозь него.

— Прямо сейчас невыгодно будет. Полтора часа дашь мне? Получше получится, верно тебе говорю, Ярослав, - мастер отложил своё приспособление и опустил обратно очки, глядя на меня. Услышав собственное имя от человека, которого видел впервые, я замер, вскинув брови.

— Три монеты этого же номинала, этого же года и серии той же батюшка твой приносил, Павел Петрович, светлая ему память. Давно это было. Похожи вы. А нам глаз надо намётанный иметь, примечать всё — работа такая, - он улыбнулся, но как-то светло, бесхитростно, по-доброму.

— Спасибо, мастер. Я подожду, как скажешь, - кивнул я.

— Добро. К половине первого подходи, - он поднялся, одновременно выключая яркую настольную лампу и переворачивая табличку на стекле. Вместо «Добро пожаловать» на ней теперь значилось: «Скоро буду, звоните» и номер мобильного телефона. Я вспомнил, что мой собственный так и лежал в одном из многочисленных ящичков-бардачков Форда.

Телефон предсказуемо сел. Аппарату было три года, экран на нём был чуть сколот снизу, но на качестве звука звонков это никак не отражалось. На качество поступающих новостей и сообщений — тоже не влияло. Хоть дядя Митя и говорил, что сломанные вещи лучше не держать рядом с собой. И вообще советовал поменять в ближайшее время то, на чём мог храниться отпечаток чужой злой воли.

Я запустил двигатель, попутно порадовавшись, что новый аккумулятор не сел за то время, пока меня не было — веры Женьку́ не было никакой. Подсоединив трубку к проводу от прикуривателя, дождался, пока она проморгается, прожужжится и придёт в себя. Стоило только ей ожить, как посыпались оповещения о звонках и сообщениях. Бывшая звонила семь раз. Шесть из них — этим утром. Судя по времени — как раз после того, как последний росток растворился в воздухе вонючим облачком. В то же примерно время были отправлены сообщения: «Ярик, где ты?», «Отзовись!» и «Мне нужна помощь, срочно перезвони!». Пожалуй, ещё позавчера это сработало бы. Сегодня — уже нет. Ещё одно сообщение было от неизвестного номера, со ссылкой на книжку про какого-то Диму Волкова на той самой платформе с «птичкой». Этот номер я переписал на листок блокнота, что всегда катался в нише на водительской двери, вместе с карандашом. После чего выключил телефон, глядя на то, как с экрана мне улыбается бывшая. Видимо, увидела сообщение, что я появился в сети, и сразу позвонила. Панической атаки больше не было. Даже злости не удалось ощутить. Лишь какая-то странная брезгливость, будто чёрные зародыши могли проникнуть в ухо прямо через динамик. Хотелось вымыть руки. И выбросить телефон. С этого и начал.

Руки помыть было особо негде, поэтому начал с того, что вынул симку, сломал пополам и бросил в урну возле киоска с выпечкой. Трубка полетела следом, вызвав удивлённый взгляд женщины, что как раз отходила от окошка, бережно заворачивая бумажный пакет с ещё тёплым батоном, прежде чем убрать в сумку. Мне до всего этого не было никакого дела. Кроме, пожалуй, аромата хлеба — слишком уж сытно и душисто пахло возле ларька. Подумав, я снова обошёл торговые ряды и, выстояв очередь из трёх страждущих, получил здоровенную шаурму и бумажный стаканчик с чаем. На будке с мясом в лаваше не было никаких опознавательных знаков или вывесок, она не хвасталась заметным издалека светлым пятном белой длани, как предприятия общественного питания Бабая Сархана, но всегда, сколько я себя помнил, находилась на этом месте и снабжала горожан вкусной и питательной шавухой, которую с одинаковым удовольствием брали и местные торговцы, и милиционеры, и проверяльщики из санэпидстанции. Последние, правда, предсказуемо угощались бесплатно.

На то, чтобы расправится с едой и чаем, обстоятельно и без спешки, ушло минут двадцать, не меньше. Выкинув в урну бумажку, стаканчик и салфетки, я зашёл на территорию Кремля сквозь Никольские ворота в древнем земляном валу, прошагал под липами до собора и уселся там на лавочке. Не помешала бы какая-нибудь хорошая книжка, конечно, но денег оставались сущие слёзы, и до книжного идти было лень. Тем более, что память моя теперь вмещала, пожалуй, больше некоторых библиотек.

Мастера помогали Хранителям и Странникам, живя, что называется, «в миру». У них были семьи и обычные заботы простых людей, хотя это, скорее, являлось исключением. Чаще это были одинокие мужики в возрасте, казавшиеся остальным нелюдимыми и странноватыми. Они не обсуждали политику, не напивались по пятницам, не скандалили и не ругались. Вообще никогда. Долг Мастера — помощь и поддержка Хранителей. Те, в свою очередь, приводили помощников к своим Деревьям, возникни нужда. Поэтому странные слесари тоже могли быть гораздо старше тех лет, на которые выглядели. Я бы, пожалуй, не удивился, узнав, что этот, сегодняшний, работал ещё на чугунолитейном заводе, из которого потом, в начале прошлого века, вырос наш экскаваторный. Позавчера ещё — удивился бы. Сегодня — нет.

Странники, которых всегда было значительно больше Хранителей, но в этом и прошедшем столетиях всё равно кратно меньше, чем, например, до Революции, поддерживали связь между Деревьями. Тем, кто берёг покой и мир древних мудрых великанов, нельзя было покидать их. А передавать новости, знания и опыт не умели ни традиционные, ни современные приборы. Энергию, силу Дуба донести до Осины мог только человек, ставший на путь познания и изживший Тьму в себе. Даже такой начинающий, как я. За помощь Деревьям и Хранителям полагалась награда. Не золото или серебро, не закрытые техники нейролингвистического программирования или что-то вроде того. Просто частичка Силы. Что-то наподобие комиссии, если одевать стародавние тайны в понятные современные слова. Перенося энергию, Странник оставлял часть себе. Она же хранила и берегла его в пути от тварей, предупреждала об опасностях, помогала видеть то, чего простой человек не заметил бы никогда.

— У тебя всё в порядке, сынок? - участливый голос будто выдернул меня из странной неожиданной медитации, куда я нырнул, обратившись к новым, недавно обретённым знаниям.

— Спасибо, всё хорошо, - ответил я, повернувшись. Рядом стоял старец в церковном или монашеском одеянии — я не разбирался в них. Что-то вроде чёрной рясы, такого же цвета безрукавка и странная круглая шапочка на макушке. И светлое, молочно-белое свечение напротив сердца, напоминавшее формой семиконечную, кажется, звезду, что неторопливо шевелилась и пульсировала.

— Неужто у Митяя новый Странник нашёлся? - вскинул брови старик. Я даже проследил за его взглядом на мою грудь слева, но ничего не увидел. Дед был, судя по всему, тоже непростой.

— А как Вы узнали? - неожиданно сам для себя я перешёл на «мысленный» язык.

Монах вздрогнул, широко улыбнулся, как человек, что услышал слова родного наречия где-то далеко за границей после долгого перерыва, и ответил мне так же:

— Ты и Речи обучен? Никак Древо узрел? - глаза старика сияли.

— Да, - казалось, даже не произнесённые вслух слова «звучали» растерянно.

— Митяя-то я чую, да ещё удивился — неужто старый отшельник в такую силу вошёл? А это, оказывается, само Древо тебя наделило. Никак большую помощь оказал Ему? - дед всё больше напоминал того, кто встретил земляка вдали от дома и стремился сразу узнать как можно больше.

— Наоборот, скорее. Они сами помогли мне. С того света вернули. Ну, вернее, не пустили туда, - смутился я. Мимо шли две старушки-паломницы. Монах перекрестил их в склонившиеся платки. Удобно, всё-таки, без слов говорить — даже не прервался.

— Всякое бывает в жизни. Выживают не все, это да. Везучий ты парень. Вижу, дело у тебя? К Витальке, наверное, пойдёшь? - перед глазами будто появился образ той лавочки, где за стеклом сидел, склонившись над станком, сегодняшний Мастер. Только без очков и бороды, с волосами цвета «перец с солью», а не белыми.

— Да, он обождать велел, но уже подходит время.

Я скосил глаза на циферблат на левой руке. Над овальным зелёным полем в угловатой серебристой рамке корпуса скользил белый прямоугольничек на секундной стрелке. Время и впрямь подходило. Часы были отцовские, старая «Слава». Бывшей не нравились — ни пульс не показывали, ни шагомера в них не было. Я же теперь носил, не снимая. В парилке только расстегнул браслет, и то после того, как Алексеич напомнил.

— От Сергея Орудьевского поклон передавай ему, - сообщил необычный монах. А сам положил мне руки на плечи, заглянул в глаза и добавил вслух:

— Доброго пути, сынок! Храни тебя Господь!, - качнул головой, хлопнул по правому плечу, развернулся и неторопливо побрёл к собору.

А я будто очнулся, притом так, словно одновременно отлично выспался, вкусно и сытно поел и залился кофе по самые брови. Энергия переполняла, хотелось если не лететь, то уж точно бежать. Вот оно, видимо, настоящее «благо словление».

Глава 8. Новая дорога

— Держи, Ярослав.

Мастер под стеклом подвинул по стойке ко мне пухлый конверт. А вслед за ним достал из-под верстака и поставил рядом коробку и ещё один небольшой плоский картонный пакет. В первой был, судя по картинке, новый телефон какой-то неизвестной мне фирмы и модели. Во втором – сим-карта.

— Странник в начале пути – как новорожденный. Мало что может, и почти ничего не умеет. И чем меньше связывает его с прошлым – тем лучше. Думаю, у тебя точно та же история. Поэтому всё, что сможешь, надо начинать с самого начала, – он говорил спокойно, размеренно. Как учитель начальных классов. Или священник на отпевании.

— Номер новый, чтобы ты мог сам решать, с кем говорить и кого слышать. Там же, вместе с номером – банковская карта, уже привязанная к нему. Приложение банка потом сам установишь. Но лучше по-старинке, конечно, пользоваться наличными деньгами. Если бы ты не спешил так, я бы успел «потерять» и восстановить твой паспорт и права, да и машину сменить не мешало бы. Но, будем надеяться, «чёрные» не сразу потянут за тобой все свои лапы, и ты успеешь добраться до своей цели. А там, думаю, местный Мастер поможет. Ему на своей земле и без жёстких рамок по времени, будет попроще. Чем дальше от больших городов, тем легче затеряться в лесах, помни об этом. Пойдём, провожу.

— Тебе от Сергея Орудьевского привет, Мастер, - опомнился я, отступив на шаг назад, прижимая к груди свои новые сокровища.

— Спасибо. Давно не видал старого бродягу, хоть и рядом живём. Ну да я нынче ему без надобности, а память лишний раз тревожить да в старой ране гвоздями ковырять никто не любит, - он отодвинул и поставил обратно на место свою стойку с лёгкостью, будто та была из картона. Хотя я видел, что она сварена из не самого маленького швеллера и изнутри, кажется, обшита листовым железом. Не жесть, сталь явно - в соседнем павильоне на рынке видел такие листы. Их надо было грузить вдвоём.

Мы шли по Советской площади, поднявшись по ступеням с цокольного этажа торгового центра. Среди сервисов садовой и строительной техники, ларьков с сигаретами и вэйпами, развалов с сувенирами и дурацкими китайскими детскими игрушками скупая на краски и дизайн стойка Мастера смотрелась, как поп посреди бразильского карнавала. И хозяин её, вышедший на дневной свет, в льняной рубахе без воротника, оливкового цвета брюках полувоенного покроя и вовсе неожиданных коричневых сандалиях на босу ногу, выглядел среди горожан и туристов как-то неожиданно. Чуждо даже. И, как мне показалось, дело было не в одежде. В отличие от каждого на площади, он один никуда не спешил и ни о чём не переживал. С улыбкой глядя на зелёные склоны вала, на гомонивших детей, на жадных сизых летучих крыс — голубей, которых по непонятной для меня причине считали птицами мира. От него веяло миром и покоем. Думать о том, что ему пришлось пережить для того, чтобы познать такой дзен, не хотелось.

— Едь не торопясь. Спешка привлекает внимание и беду. Останавливайся в людных местах, или наоборот, в лесах погуще. Попробуй избегать больших трасс, где получится. В машине уверен? - спросил он.

— Да. Бензина под пробку, аккумулятор новый, должен доехать без проблем, - кивнул я.

— Ну-ка, запусти и открой капот, - велел слесарь. Я сделал.

Он послушал звук, казалось, скептически пожевав губами, о чём сообщило движение короткой бороды. Наклонился, закинув очки на лоб, залез куда-то, шевеля руками, ловким, профессиональным движением. Его здоровенные ладони, в которых, пожалуй, можно было легко спрятать смартфон на 6,5 дюймов, путешествовали среди шлангов и проводов, предназначения которых я, к стыду своему, не знал.

— Глуши, - скомандовал дед. Я протянул ему тряпку, что привычно вытянул из ниши на водительской двери. Он благодарно кивнул и вытер чуть измазанные пальцы.

Отщёлкнув крышку коробки, в которой, это я знал, скрывались плавкие предохранители, вытащил два, с сомнением посмотрев на тонкие мостики вставок. Наклонился и извлёк из кармана под коленом на правой штанине блистер с такими же, только другого цвета. Выщелкнул из пластика новые и поместил их в гнёзда, закрепив обратно крышку.

— Ничего аппарат, побегает ещё. В будущем году надо ГРМ глянуть будет, цепь и ролики. Ну, это не к спеху. Давай, Ярослав, двигай потихоньку. Доброго пути!

Он так же, как и монах недавно, проговорил последние слова, положив мне руки на плечи. Неотрывно глядя добрыми светло-серыми глазами из-за стёкол своих сильных очков. И эффект был похожим — будто лёгкий ток пропустили через тело. Казалось, даже волосы чуть затрещали на голове.

— Благодарю тебя, Мастер, за помощь и за советы! Будь здоров, - я пожал широкую тёплую ладонь старика, получив, кажется, ещё один разряд, и сел за руль. Выезжая с парковки, глянул в зеркало заднего вида. Здоровяка-слесаря позади меня уже не было.

Путешествия на машине я любил с раннего детства. Тогда не было привычки привязывать детей к специальным сидениям, и в моём распоряжении был весь диван ВАЗовской «шестёрки», казавшийся огромным. Можно было лазить по нему из стороны в сторону, глядя, прижавшись носом, то в левое, то в правое окно. Залезать в карманы за сидениями родителей, зная, что в одном лежит баллончик огнетушителя, а во втором — книжка с чертежами и схемами машины и сухой колосок пшеницы, что я сам там спрятал когда-то давно. Или залезть с ногами и смотреть назад, как асфальт вылетает из-под багажника, чтобы спрятаться под колёсами машины, что ехала позади нас. Кривляться и корчить рожи другим участникам дорожного движения, чем часто занимались дети в машинах, я не любил. Мне нравилось улыбаться и махать рукой водителям и пассажирам. Ещё больше нравилось, когда мне улыбались и махали в ответ. А можно было лечь, вытянув ноги, и смотреть на чёрные точечки на потолке до тех пор, пока они не начинали кружиться и образовывать странные, но интересные узоры.

Позже, когда появился личный транспорт, путешествия своей прелести не потеряли. Даже наоборот. За пару дней до выезда душу охватывало предчувствие праздника, будто перед Новым годом. В атласе автомобильных дорог выбирался маршрут. С вечера готовились бутерброды. Заваривался специальный дорожный чай. Он ничем не отличался от обычного — термос, сахар, кипяток, заварка. Но вкус его в белой пластмассовой крышке был несравнимо лучше домашнего, из чашки. И запах. Он пах путешествием и приключениями. Наверное, Дуб был прав — Странником я был давно. Всегда.

Когда кроме друзей в машине ехала любимая женщина — дорога становилась ещё приятнее. То, как она, сидя на переднем пассажирском сидении, наливала тот самый чай в ту самую крышку термоса, терпеливо дула, пока тёмный настой не достигал нормальной температуры, не грозя сжечь губы и язык, как осторожно вручала его мне в протянутую ладонь, не давая отводить глаз от дороги — было приятно и здорово. То, куда вела дорога, тогда не имело ни малейшего значения. Хотелось только, чтобы она никогда не заканчивалась.

Помня про совет Мастера, я не поехал на МКАД, как собирался. Проехал Яхрому, Деденево и Икшу, свернул после Ермолино на кольцо, что раньше называли «бетонкой». Потянулись посёлочки и деревни со знакомыми с детства названиями. Под Солнечногорском, почти на берегу Сенежа, жил отцовский сослуживец, поэтому все эти Радумли, Ложки и Пешки были мне как родные. Батя до того, как взялся руководить карьерным управлением, долго и честно служил Родине в тех местах и ситуациях, о которых, наверное, она и сама предпочла бы знать меньше или не знать вообще. Когда они с дядей Сеней собирались, традиционно три-четыре раза в год, у нас в Вороново или у него в Редино, то из раза в раз обменивались традиционными хохмами, историями и поговорками. Было интересно. С каждым годом байки становились всё красочнее. Но не от того, что мужики привирали больше, а от того, что позволяли себе больше рассказывать при взрослевшем мне.

Под эти воспоминания проехал сперва поворот на Истру, затем проскочил чудный Звенигород, который с чьй-то лёгкой руки давно стали называть «Подмосковной Швейцарией». Появились истории про известных людей, писателей и поэтов, особ дворянского сословия и даже королевской крови, что почитали эти края лучше прочих вблизи столицы. В большинстве случаев брехнёй оказывались истории, но иногда — и персонажи. И земля тут так и не догнала в цене участки на «Рубле» и «Новой Риге». Как говорил дядя Сеня: «сколько волка не корми — у слона всё равно больше».

Дальше, миновав тайный город Краснознаменск, до сих пор затянутый «колючкой» по периметру, выбрался на Киевское шоссе. Дорога была почти свободная в обе стороны, фур немного, поэтому ехалось легко и удобно. На заправке возле Наро-Фоминска, куда заехал взять попить и наоборот, разобрался с новым телефоном. Тот сразу, на выходе из коробки, начал удивлять. Сперва названием. Слово «Иной», написанное, а вернее выгравированное скупой латиницей на задней металлической поверхности, вызвало в памяти образы интеллигентного пьяницы Городецкого и покойного Меньшова. Подумалось, кстати, что, если первому встреченному мной Мастеру сбрить бороду, снять очки и значительно проредить шевелюру — он вполне походил бы на лауреата «Оскара». Да, есть у меня такая особенность — очень часто я замечаю в людях черты и сходства с теми или иными известными персонажами. В обе стороны работает, кстати — актёр Кирилл Плетнёв, к примеру, казался мне очень похожим на друга-Саню. Ну, если бы тому повезло пожить чуть дольше.

Трубка загрузилась быстро. На конвертике, что скрывал сим-карту и банковский пластмассовый прямоугольник, красивым твёрдым почерком значились логин и пароль для электронной почты, без которой в наши дни, как ни странно, и в реальном мире сложно. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы закачать в пустой аппарат самые необходимые приложения. Я, конечно, мог бы и дальше ехать по памяти или по «Атласу автомобильных дорог СССР», но с навигатором проще и удобнее, что и говорить. И к музыке, что подбирало приложение того же самого разработчика, я давно привык. Правда, чуть расстроился тому, что заботливо собранный плейлист из старого телефона остался вместе с ним в мусорке у ларька возле рынка. Хотя довольно быстро сообразил, что можно найти ту подборку по своей старой почте и закачать заново, или просто добавить в избранное, что и сделал. Зря, конечно.

По итогу в неожиданно шустром, наверное, потому, что новом, смарте у меня появились приложения для чтения книжек, браузер, музыка, навигатор и личный кабинет банка. Его, кстати, я устанавливал трижды и, кажется, понял, почему этот банк не входит ни в тройку, ни в десятку лучших. Корявая и убогая поделка, в которой чтобы что-то понять, нужно было последовательно пройти отрицание, гнев, торг, снова гнев, снова отрицание и признание себя цифровым ничтожеством. Похлеще «Госуслуг». Притом, что остальные приложения просто «летали» - не ожидал такого от аппарата незнакомой и откровенно странной марки.

В нескольких километрах за посёлком Леспромхоза меня остановил сотрудник ДПС. Или ГИБДД — я, признаться, не следил последний год за тем, как было принято называть гаишников. Пухлый парень в сержантских лычках лениво вышел из-за тёмно-зелёного павильона автобусной остановки и с той же неторопливостью обозначил мне полосатой палкой, где встать. Раньше, когда права у меня были ещё новыми, а машина другая, гораздо старше Форда, я имел привычку сильно переживать каждую такую встречу. От этого они, чаще всего, затягивались. Сотрудники явно были не против поживиться с молодого тревожного автолюбителя, но взять с меня было решительно нечего, кроме нервов. Потом дядя Сеня поделился военной народной мудростью о том, что эти придорожные блюстители — как собаки: чуют, когда их боятся, и ненавидят пьяных. Эта поговорка здорово помогала преодолевать робость перед форменными фуражками пузатых сторожей безопасности движения.

— Сержант Агрр-хмм-кхе-кхе-цкий, проверка документов! - не оригинально представился этот. Казалось, призрак совести мешал многим из них называть потенциальным жертвам свои фамилии.

— Прошу, - я протянул в окно книжечку с правами, СТС и страховкой.

— Выпивали? - почти по-товарищески, едва не подмигнув, задушевно спросил сержант, зайдя в открытую форточку ухом, носом и частью толстой, плохо выбритой, щеки.

— Нет, - отвечать на провокационные вопросы ровно, с некоторой долей скуки, тоже научил дядя Сеня.

— Почему же? - искренне расстроился Кхе-кхецкий.

— Не имею привычки садиться за руль в пьяном виде, - честно признался я, явно ранив его в самый карман.

— Ну, вчера, может? Пивка, а? - робкая надежда в органе ещё теплилась.

— Нет. Ни вчера, ни позавчера, - эти наводящие вопросы знал, пожалуй, каждый автолюбитель. Только были они, скорее, подводящими. Под статью.

— Предъявите багажник к досмотру, Ярослав Павлович! - в голосе оскорблённого в лучших чувствах сержанта прорезался металл.

Я вышел и молча открыл крышку. Там, как назло, всё лежало в отвратительном порядке: и аптечка, и огнетушитель, и знак аварийной остановки, и даже светоотражающий жилет, который не так давно стал обязательным. Толик, продавец в соседнем павильоне на строительном рынке, матерно сетовал, что скоро станет обязательным надевать при выходе из машины каску с фонариком и ёлочную гирлянду.

Сержант смотрел на меня так, словно я наплевал ему непосредственно в человеколюбие. А я присмотрелся к нему так, как только недавно научился. Но тёмных пятен и ростков в нём не было. Обычный подмосковный гаишник. Только страдающий от перманентного похмелья, кажется. И, вдохнув поглубже, мне стало ясно, что глаза и нос эту версию подтверждали в унисон — ветерок дул из-за у него из-за спины.

— А если в машину пройдём, на угон проверим авто, и на неоплаченные штрафы? - хмуро поинтересовался он.

— То мы просто время друг друга потратим, совершенно бестолку. А если я тебе просто так, по-дружески, на пиво денег дам — мы его можем сэкономить, - никогда так с сотрудниками не разговаривал. Видимо, новые знания и силы стали как-то по-новому обустраиваться внутри Ярика, обычно неразговорчивого и слабо общительного с кем бы то ни было. Особенно с представителями власти.

— Это другой разговор, конечно! Только это, - воодушевившийся было блюститель замялся, словно боясь спугнуть робко моргнувшую надежду, - того… двое нас так-то…

— Рубля хватит? - новый Ярик ориентировался гораздо быстрее старого и вектор беседы умел прокладывать самостоятельно. Это мне определённо нравилось.

— Вполне, - согласно кивнул орган.

Зеленоватая бумажка с видом Ярославля проделала недолгий путь из заднего кармана джинсов, улеглась на полик багажника рядом с ядовито-зелёного цвета жилеткой. И испарилась под рукой фокусника-сержанта, лицо на котором расплывалось искренним счастьем и признательностью.

— Там до самого Обнинска впереди никого не будет, точно говорю! Дальше — прости, братан, не подскажу, область другая. Но калужские — те ваще мышей не ловят, пыли себе по тихой, не парься! - он напутствовал меня, как лучшего друга, только что обниматься не полез, - Счастливого пути!

Искреннее пожелание ещё звучало над трассой, а сержант с неожиданной для его отраслевой комплекции грацией уже летел к остановке. Через минуту из какой-то еле различимой отворотки за ней вылетел уставший Фокус, дальний родственник моего Гэлакси, и усвистел в сторону Наро-Фоминска, задорно крякнув напоследок. Я опустил крышку багажника и сел за руль.

Радио запело волшебным голосом Анны Герман про сады, что цветут один раз в год. Ещё недавно я вряд ли смог бы прослушать грустную песню с зеркальной историей. Сегодня было вполне терпимо. Только мысли в голове потянулись такие же протяжные.

Когда-то давно я, помнится, уже задумывался на этот счёт. На предмет дуальности бытия. Да, продавцов стройматериалов тоже посещают неожиданные мысли философского характера. Чертова дуальность... Все имеет две стороны... Вот к примеру - дал ты милиционеру денег, за то что он тебе помог. Потому что если бы не дал - он бы не помог и ходил бы ты пешком полгода. Милиционер тебе добро сделал? Да. Ты ему тоже? А как же. Все чинно и благородно. А с другой стороны - статья в кодексе, потворство коррупции и прочее барахло... Читал статью, помнится, в одном журнале про тогдашние реформы милицейские, со всем согласен был. А на практике все гораздо интереснее. В этот раз за мной точно не было никакой вины, но вариант освободиться от пристального, но крайне несвоевременного внимания властей я выбрал тот же самый. По привычке, видимо. Если смотреть на ситуацию с высоты, открывшейся мне старым мудрым Дубом, то поступил я решительно неверно. Став одним из тех самых искусителей, что мешают событиям идти своим, правильным чередом. Которые потом зачастую сами сетуют на то, что ни слуги закона, ни врачи, ни чиновники любого, даже самого крошечного ранга, ни с места не сдвинутся и ничего не сделают без подачки. Конечно, не все. Но, к огромному несчастью, многие. Что вот мне мешало пойти с сержантом в их Фокус, убедиться, что штрафов на мне нет — и ехать дальше спокойно, без этих лишних долгих тягомотных мыслей? Привычка? Так себе объяснение.

Обнинск, Малоярославец и Калугу объехал как-то быстро, по касательной, не попадая в сами города. Дорога тянулась, становясь то шире, то уже, то поднимаясь в горку, то ныряя в лес. Как жизнь. Пролетали встречные машины, то подороже, но чаще — подешевле и постарше. Фырча и отдуваясь, отползали назад за правыми стёклами на обгонах попутные фуры. Деревья сменялись полями, те — деревеньками и посёлками, небольшими городками. На обочинах в населённых пунктах торговали пирожками, рыбой, кукурузой, молодой картошкой. Жизнь, во всём её дорожном однообразии на высокой скорости. Чтобы увидеть детали и заметить важное — нужно остановится. Но я ехал вперёд. Зная, что часть своего важного я уже увидел вчера, а вторую, явно, остро недостающую, увижу сегодня. С каким-то даже необъяснимым смущением и виной пролетая мимо чужих жизней. И, пожалуй, лёгкой завистью от того, какие они простые и понятные.

Сперва показалась речка. Хотя нет, не так. Сперва по левую руку я увидел песчаный карьер, очень похожий на тот, где работал последние годы перед пенсией батя. Та же техника, те же ярусы-горизонты. Следом за ним зацепила глаз табличка с названием реки. Снежеть. Остро зацепила. Но чувство, повисшее между ключицами, словно проглоченная, но плохо запитая таблетка, пока было просто чуть тревожным, непонятным. Пугаться, вроде бы, было рано, да и не с чего. Но что-то — то ли вновь обретённая способность прислушиваться к необъяснимому, то ли старинная привычка видеть во всём плохое — никак не давало покоя. Через некоторое время дорога на дурацком нерегулируемом перекрёстке без светофора ушла влево. Я пропустил череду фур и еле успел прошмыгнуть перед следующей. Двухполосная дорога сквозь сплошной густой лес вела меня, если верить навигатору, к городу с добрым и успокаивающим названием «Белые берега». По левую руку, где-то за зеленой стеной леса не виделась, но ощущалась странным пульсирующим чувством та самая речка со странным именем. Будто провожала меня. Или следила.

Город оказался рабочим посёлком. В Подмосковье такие тоже есть, но по сравнению с этим — любой из них казался Лас-Вегасом. Время явно в эти края заходило только в лице торговых представителей и рекламных агентов крупных сетей. Чтобы развесить на стенах, остановках и рекламных щитах свои ярлыки. И сломя голову убежать куда-то дальше, остро чувствуя, что любые их знаки и символы, красно-белые, бело-синие, жёлто-чёрные, к этой лесной вечности никакого отношения не имеют.

Дорога, неожиданно превратившаяся в улицу «Пролетарская», вела меня по посёлку. Я смотрел по сторонам, как случайный турист, из последних, кажется, сил не забывая, что сижу за рулём. Двухэтажная застройка. Тополя, покрашенные по колено белой извёсткой. Странные автобусные остановки без стен. Гулявшие пешком и катившиеся куда-то на велосипедах люди на фоне вывесок известных федеральных торговых сетей. Если убрать которые — всё вокруг напоминало бы фотографии времён молодости отца. Только в цвете.

Следуя советам явно растерявшегося навигатора, я свернул направо, на улицу Ленина. Глянув на карту, увидел дальше знакомые каждому с детства фамилии: Маркс, Урицкий, Киров, Чкалов, Калинин. Что вы говорите? Девяносто первый год? Развал Союза? Да что вы говорите…

Дом быта, который карта называла торговым центром с амбициозным названием «ЦУМ», до своего столичного тёзки явно не дотягивал. За стоимость настоящего центрального универмага таких городов пожалуй, можно было купить с десяток. Но вокруг ходили живые люди, не знавшие этого и не думавшие об этом, улыбающиеся или сосредоточенные, разные. Я поставил Форда рядом со ржавой до изумления серой «семёркой» Жигулей и потянулся, осматриваясь. Двух- и трёхэтажные дома, липы, тополя и клёны выше них. Какие-то фруктово-ягодные, хотя, скорее, плодово-овощные развалы рядом, прямо на траве, на картонках и деревянных ящиках. Две женщины в одежде, как из фильмов Рязанова. Хотя, скорее, даже Данелия. Две с половиной машины на парковке у торгового центра. По-настоящему — две с половиной: моя, «семёрка» рядом, и половина остова двадцать четвертой «Волги», передняя. Но с пустым подкапотным пространством и салоном. Я глубоко вздохнул. Воздух был чистым, приятным и вкусным, с запахом липы, скошенной травы и, кажется, пельменей, что варил кто-то в соседнем доме. Настоящих, не покупных.

Прямо перед глазами стояло приземистое здание в сайдинговом костюме, с тремя большими буквами на крыше. ЦУМ, если кто забыл. Я шагнул в сторону входа, обойдя приличных размеров лужу. Навстречу вышел парень в кожанке и такой причёске, которую я последний раз видел только на Женьке, перед тем, как он ушёл в ПТУ. В парне сидело тёмное Пятно пятого ранга. Он смотрел на меня над пальцами левой руки, явно делая вид, что просто так остановился ровно на моём пути, чтобы прикурить.

— Турист? - голос хороший. Таким только песни петь. Добрые. Если слова знать.

— Неа, к бабушке еду. Тут ключи есть где сделать? - я говорил спокойно, доброжелательно. Как турист.

— Чо, того бабка? А дом продавать думаешь? - стриженный под расчёску сделал стойку мгновенно.

— Сплюнь, ты чего? Бородка стёрлась на ключе, просила новый сделать, вот и ищу слесаря, - определённо, с новыми знаниями импровизация работала гораздо лучше. Да и в принципе работала. Раньше мне над таким ответом думалось бы гораздо дольше, и то вряд ли, что так хорошо получилось бы.

— А-а-а… Это на втором этаже Зурик сделает, - парень терял интерес на глазах, и Пятно в нём будто бы тоже.

— На-ка вот, на случай, если бабка кони двинет, - и он протянул мне визитку, прямоугольничек плохой тонкой бумаги с рядом цифр и гордой надписью: «Артур, реелтер».

Я взял бумажку, прочитал и молча положил в карман, кивнув стриженному, пройдя мимо. Чувствуя его взгляд левой лопаткой. И снова ловя в себе неожиданные мысли, что раньше за такие слова можно было бы по морде получить. Даже нужно. А ещё раньше — могли и глотку от уха до уха перехватить. Пожелание беды, даже условное, для близкой кровной родни на Руси считалось недопустимым. Давно. Очень давно.

Неповторимый запах старого промтоварного и вытертые в середине ступени, сколотые то тут, то там, привели меня на второй этаж. Там было ателье, зоомагазин, книжный и «уголок бытовых услуг Зураб». Оттуда на меня внимательно смотрели два чёрных глаза. Наверное, самого хозяина. Взгляд был очень неприятным. Будто физически ощущался липким, скользким, холодным и противным одновременно. Как и резанувшее понимание того, что владелец был на четвёртом ранге, хотя по силе вполне мог бы потянуть и третий. Смотрел он на меня из-под большого пластикового ключа, висевшего под потолком над прилавком. Ярко-золотого.

***

Анна Герман — Когда цвели сады: https://music.yandex.ru/album/22060081/track/103248416

Глава 9. Встреча с прошлым в книжном

Свернул в книжный так, что со стороны казалось, будто сюда, на второй этаж, поднялся именно влекомый тягой к печатному слову. Ну, я, по крайней мере, очень на это рассчитывал. Тёмный закуток с десятком шкафов, заставленных книгами разной степени запылённости, встретил меня, как родного, и укрыл от пронзительного взгляда здешнего бытового услужника. Хотя бы на время.

Возле входа за стандартным скучным советским конторским столом сидела на обычном стуле, деревянном с зелёными тканевыми сиденьем и спинкой, девушка чуть моложе меня. Хотя, пожалуй, женщина. И, наверное, сильно моложе. На эти выводы навела детская коляска, что чуть выглядывала из-за боковины стола. Сине-чёрные круги под грустными серыми глазами. Опущенные вниз уголки рта. И жирное, сытое пятно Тьмы, дремавшее под рёбрами.

— Вам что-то подсказать? – спросила она тихо, еле слышно, тут же переведя взгляд в коляску. Ребёнок не проснулся. Девочка, кажется. Хотя, судя по не новым, явно застиранным вещам – мог быть и мальчишка, просто в чужих, перешедших по наследству, шмотках.

Я отрицательно покачал головой и покрутил указательным пальцем, имея в виду: «спасибо, я просто посмотрю». Она понимающе кивнула в ответ, и уголки губ чуть дрогнули, пытаясь приподняться в благодарной улыбке. Но не смогли. Или мне это просто почудилось.

Новинками тут и не пахло. Выбор, или, как теперь правильно говорить, ассортимент был небогатый. Часть книг выглядела явно не единожды читанными, пожившими. А всё это место никак не походило на часто посещаемое. Судя по пыли на полках угловых шкафов – до них и владелица вряд ли добиралась. Мне почему-то подумалось, что магазинчик принадлежит этой грустной женщине, сидевшей при входе. Не было похоже на то, что тут есть, с чего платить регулярную зарплату продавцам. В воздухе пахло старой бумагой, детской присыпкой и какими-то густыми тревогой и тоской. На ум пришло неожиданное забытое слово «неизбывная».

Мне на глаза попалась книга Луи Буссенара - «Капитан Сорви-голова». В той же самой обложке, что была у меня в детстве: тканевый корешок, бледно-зелёный фон и чёрно-белый рисунок. С него смотрел юный парижанин, повернувшись в седле. Взгляд показался мне неодобрительным и тоже слегка встревоженным. Я повернул издание обратной стороной в надежде обнаружить стандартный скучный ярлычок с наименованием, штрих-кодом и ценой. А увидел полоску бумаги шириной в два сантиметра, что выходила из закрытого романа закладкой. Внизу красивым округлым почерком было указано: «250 рублей». «Птичка-галочка» над «и краткой» выглядела настоящим произведением искусства, как мне показалось - лёгкий двойной изгиб и изящный хвостик. Этот ценник, вырезанный из обычной школьной тетрадки в клеточку, со стоимостью, указанной от руки, почему-то одновременно и умилил, и насторожил.

Я прошёл к следующему шкафу. Там на меня смотрел с оранжевой блестящей обложки Джонни Воробьёв, герой рассказов великого Командора, Владислава Петровича Крапивина. В клетчатой рубашке и спортивных штанах, сжимая в руках эфес шпаги. Взяв книгу бережно, как редкую ценность, в оглавлении нашёл давно забытые, но тут же ярко вспыхнувшие в памяти названия: «Бегство рогатых викингов», «Мушкетёр и фея» и «Болтик». Последний рассказ заставил вздрогнуть. Я будто наяву увидел себя, третьеклассника, тоже таскавшего в кармане ржавый болт, кажется, «десять на двадцать восемь». Герой рассказа, Максим Рыбкин, носил свой «для крепкости». Мне тогда тоже казалось, что помогало. На точно такой же полоске бумаги была указана точно такая же цена. И взгляд с обложки тоже был похожим, чуть тревожным.

Третьей книгой, что смотрела на меня глазами старого друга, точнее — подруги, оказалась «Сто лет тому вперёд» Кира Булычёва. И тоже в обложке, памятной с детства: на белом фоне в странноватой оранжево-сине-жёлтой солнечной короне название, написанное мультяшными разноцветными буквами. Над ним — непонятная птица. Внизу — рыба и что-то, напоминавшее мышь. Между ними — уставшая девочка с большими глазами в скафандре с дурацкой антенной, приделанной невесть как прямо к стеклянной сфере шлема. По тем временам, когда у меня появилась эта книга, дизайн был явно прорывным и авангардным. Алиса, в отличие от Женьки Воробьёва и Жана Грандье, смотрела на меня с недоверием и, пожалуй, сомнением. Три эти книги моего детства куда-то пропали при переезде, хотя я точно помнил, что в багажник их клал. Кажется.

К девушке-женщине, что смотрела на меня с неожиданной опаской, я вышел из-за шкафа осторожно, стараясь не скрипеть. Судя по движению в коляске, ребёнок планировал просыпаться, а мать явно была бы не против провести ещё некоторое время в тишине. Я подошёл, кажется, совсем неслышно, хотя шагал не крадучись, а нормально, просто внимательно следя за тем, как распределяется вес по ступням. В усталых глазах снова померещилась благодарность. Осторожно положив на стол тысячу, я жестом показал ей, что сдачи не надо. Во встречном взгляде проскользнули непонимание и тревога.

— Возьмите, пожалуйста, ещё книгу, любую. У меня вряд найдётся сдача, - еле слышно прошептала она.

Я с сомнением посмотрел на шкафы позади. Просто так брать любую книгу не хотелось. Девушка, видимо, как-то по-своему расценила мой взгляд и протянула мне ту, что читала сама. Я посмотрел на обложку - «Люди на болоте» и «Дыхание грозы» Ивана Мележа. Пожалуй, умей я читать знаки — было бы значительно проще. Но знаков читать я не умел. Знания и умения, о которых поведал Дуб сегодняшним утром, тоже пока проявились не все. Но за прошедшее время я совершенно точно поменялся. И довольно сильно. Приняв книгу двумя руками, склонил голову, поблагодарив хозяйку. Судя по разлинованной общей тетради, которую она осторожно раскрыла, чтобы, видимо, внести сумму в графу «Приход», сюда уже несколько дней никто не приходил. Она вернула мне поклон, но больше ресницами, неожиданно длинными и красивыми. И без всякой туши, насколько я мог рассмотреть.

Уже спускаясь по лестнице, услышал за спиной громкий высокий гортанный голос:

— Э, Лиска! Если дэнэг заработала — долг отдавай, да?

К ещё не успевшей завершиться фразе присоединился детский крик. А я услышал, как судорожно вздохнула хозяйка книжного. Хотя нас разделяло никак не меньше десятка метров, перегородки и шкафы. Наверное, я слишком сильно прислушивался и хотел услышать. Или она хотела, чтобы кто-то услышал.

Ребёнок заходился криком, как, вроде бы, не должен был. Так хрипло и истошно маленькие кричат, когда их что-то долго беспокоит: холод, голод или сырость. Или когда им больно. Раздалось старое как мир «тщщщ-тщщщ-тщщщ», ритмичное, строенное, каким матери успокаивали капризничавших младенцев, наверное, ещё тогда, когда и сами разговаривать не умели. Помогало слабо. Чувствуя, что совершаю не то, что сделал бы ещё несколько дней назад, я развернулся и пошёл по щербатой лесенке наверх.

— Зачем ты так кричишь, Зураб? Ребёнка разбудил, - женский голос был таким же усталым, как и его хозяйка.

— Я кричу? Это он кричит, я нормально говорю, э! - в речи черноглазого проскакивали скандальные нотки. А я увидел, как Пятно в нём начинает шевелиться в одном ритме с тем, что словно на глазах резко увеличивалось в размерах под рёбрами хозяйки книжного. Она качала на руках розовый свёрток. В котором пульсировало третье Пятно. Вот тебе и Белые Берега.

— Ты сколько с туриста дэнэг подняла? Э, он четыре книжки взял, значит тысячу. Возвращай! - он стоял спиной ко мне, уперев кулаки в то место, где у людей более привычной комплекции положено находиться талии.

— Зураб, я пятьсот отдам, а на остальные еды куплю. Я верну долг, не волнуйся, - эту фразу она произнесла с какой-то привычной обречённостью.

— Э, мнэ что волноваться?! Сама волнуйся! Чем дольше не отдашь — тем больше должна будешь, да? - брюнет уже почти визжал, пытаясь переорать заходящегося в крике малыша.

— Сколько она тебе должна? - я хотел было положить ему руку на плечо, но она натуральным образом не поднялась. А в голове прозвучал голос Алексеича: «Славка, смотри!».

— А тэбэ какое дело, уважаемый? Ты брат ей, сват, или муж, может? - носатый развернулся быстро, неожиданно быстро для своей формы.

— Я задал вопрос, Зураб, - повторил я, краем глаза замечая, как Пятно в нём начинает будто бы принюхиваться. И как-то отворачиваться от девушки. И ребёнок стал, кажется, затихать.

— А ты кто такой, чтоб мнэ вопросы задавать, э?! Мэня весь город знает, а ты приэхал, книжки старые купил — а Зураб тэбэ отвэчать должэн?! - он будто специально заводил себя. Я общался и с грузинами, и с армянами, и с менее титульным южными национальностями — при всей их энергичности и экспрессии они редко вспыхивали на ровном месте так, как этот.

— Я могу вернуть долг. Это моя сестра. Родне нужно помогать, да? - Пятно в нём тянуло лучи-отростки наверх, к голове, будто пыталось посмотреть на меня его глазами. Или выстрелить спорами.

— Помогать надо, да. Зачэм врёшь мнэ, э? У Лиски нэт родни, одна она с рэбёнком, никого нэт большэ из Змээвых, нэ осталось! - в чёрных глазах бились сомнение, хищная жадность и не менее опасный интерес.

Я, тщательно сдерживая удивление, достал из нагрудного кармана книжечку с документами, вытащил из неё розовый прямоугольник водительского удостоверения и поднёс к носу грузина. Хотя уже точно знал, что он вовсе не грузин.

— Э, ты смотри, точно! Вот это да! Поздравляю, Лиска, родню встрэтила! Если твоя родня долг вэрнёт — я с тобой вмэстэ радоваться буду, - взгляд Зураба метался змеёй с меня на мою фотографию в правах и обратно. А я запоздало подумал, что прятаться совсем не умею.

— Пятьдэсят восэм тысяч должна, - жадность победила.

— Пятьдесят две, Зураб! - плачущим голосом воскликнула Лиска.

— Э, так на той нэдэлэ было, считать нэ умээшь?! - вновь взвился носатый.

— Не кричи, ребёнка пугаешь. Я сейчас вернусь, - в глазах женщины были страх и растерянность. У Зураба — азарт и предвкушение. Пятна в матери и ребёнке перестали биться в такт с чернотой внутри него.

Я очень надеялся, что он не пойдёт за мной к машине. Не хотелось разговаривать совсем, а с ним — в особенности. В бардачке Форда лежал конверт, что вручил Мастер. Там, кроме денег, лежал листок с копией расписки, что какой-то неизвестный мне Гаврилов В.М. получил от Змеева Я.П. три золотых империала 1910 года и передал за них по сто десять тысяч рублей за каждый. Учёт у Мастеров был железный. Вряд ли эта бумага пригодилась бы мне в плане подтверждения доходов, скорее наоборот — подтвердила бы незаконный оборот драгоценных металлов. Но чисто с точки зрения персональной бухгалтерии была вполне к месту. А, может, так и принято было у этих тайных слесарей, не знаю. Я неприметно, как мне показалось, осмотрел на ходу парковку и округу, сел в машину, отсчитал двенадцать оранжевых бумажек с памятником генерал-губернатору Муравьёву-Амурскому, и вышел наружу. Форд дисциплинированно пикнул и щёлкнул центральным замком мне вслед, будто просил не задерживаться.

— Держи, Зураб, - я протянул сложенные вдвое купюры носатому, который тут же выставил вперёд ладони с толстыми согнутыми когтями пальцев. - Только расписку напиши сестре, что долг полностью выплатила и ничего больше тебе не должна.

Деньги ушли в карман прямо из-под рук грузина, который, кажется, едва не вцепился в меня. Он тут же, только что не вприпрыжку, отскочил к своему прилавку, с хрустом вырвал из общей тетради на пружине листок и спешно начал строчить на нём, хмуро поглядывая на меня из-под бровей.

— Смотри, э! - листок лёг на стойку, не покидая толстых пальцев. Я не вынимал рук из карманов, чтобы не вынуждать черноглазого дёргаться.

Криво и с ошибками было написано, что Змеева Алиса Павловна вернула Георгадзе Зурабу Давидовичу денежную сумму пятьдесят восемь тысяч рублей в уплату долга. Он в свою очередь сумму принял, долг считается закрытым, и претензий стороны друг к другу не имеют.

— Алиса, посмотри, пожалуйста, - негромко попросил я подошедшую, но замершую в нескольких шагах за моей спиной, женщину.

Она подошла, прижимая к груди ребёнка. Розовый свёрток молчал, как и Пятна, большое в груди матери, и маленькое — в нём самом. Смотреть на то, как их щупальца-ложноножки тянулись друг к другу, будто стремясь порвать тонкие ткани мышц, кожи и тряпок поверх них, было тревожно и мерзко.

— Всё правильно. Кажется, - неуверенно повернулась она ко мне, прочитав написанное, судя по движениям глаз, дважды.

— Э! Конэчно, правильно! Что я, пэрвую расписку пишу? Поздравляю, Лиска, ай, павэзло тэбэ! - он говорил будто по инерции, просто так, вообще не глядя на нас, пересчитывая в третий раз деньги, словно надеясь, что их станет больше.

— Алиса, а где в городе можно поужинать? Я здесь в первый раз, ничего и никого не знаю, - начал я, отвернувшись от Зураба. - Покажете? А магазин, думаю, на сегодня можно закрыть.

Онемевшая владелица книжного только кивнула. Оглядываясь, подошла к своему закутку, убрала со стола тетрадку с записями в ящик, который, судя по звуку и движениям, заперла на ключ. А проход загородила красной ленточкой, на которой по центру висела картонка с надписью «Закрыто», написанной той же самой рукой, что и ценники на книгах. Коляску предварительно выкатила наружу. И всё это — одной рукой, потому что во второй заинтересованно крутил головой младенец. Так и не идентифицированный мной гендерно.

Я подхватил детский транспорт, такой же выцветший и потёртый, как и то, во что был завёрнут и одет ребёнок, и спустил вниз. Хозяйка шла за мной по пятам, и я, кажется, затылком чуял её встревоженный взгляд. А ещё — бойкую речь Зураба, доносившуюся сверху. Акустика в домах быта всегда была на уровне, тем более в полупустых. На улице я поставил коляску, отметив попутно, что переднее левое колесо у неё держалось на соплях. Вышедшая Алиса положила розовый свёрток внутрь, подняв полукруглую крышу над головой. Ткань козырька-купола была протёрта в нескольких местах и аккуратно заштопана нитками. Разноцветными.

— Так что насчет поесть? - я старался быть вежливым.

— Тут в соседнем доме бар, но как там кормят — я не знаю. Через дорогу есть суши-бар, но там, простите, тоже не была, - она говорила дрожащим от волнения голосом. - А давайте я лучше сейчас забегу, куплю в «Магните» и накормлю Вас дома — мы вон там живём!

Алиса показала ладонью на трёхэтажный домишко на два подъезда, что прятался за высокими старыми липами. На торце дома красовалась яркая вывеска магазина разливных напитков. Крыша была не плоская, а четырёхскатная, с чердачным окном, пристально разглядывавшим меня с фронтона. С боковых скатов поднимались какие-то трубы. Надеюсь, не печного отопления. Видимо, я слишком долго тормозил, разглядывая здание, потому что когда отвернулся — матери с ребёнком уже не увидел. Мимо пройти она не могла. Значит, видимо, нырнула обратно, в упомянутый «Магнит». Коляска стояла пустая.

Она вышла через минут двадцать — наверное, очередей в сетевом продуктовом отделе ЦУМа не было. Переложила свёрток, а в ноги ему определила пакет с покупками. И, махнув мне, покатила скрипучий транспорт к так удивившим меня плодово-овощным развалам на картонках под липами. Я проследовал за ней. К пакету прибавились кульки с зеленью, прямо на одеяльце легли по бокам две помидорины и три огурца. Бабулька-продавщица говорила с Алисой, как давняя знакомая или родственница, а на меня поглядывала очень подозрительно.

Коляска осталась прямо возле двери подъезда. Хозяйка книжного подхватила ребёнка, сложив между ним и собой салатный набор. Пакет из «Магнита» я еле успел зацепить сам, и пошагал за ней. В подъезде было просторно, прохладно и неожиданно чисто. И до квартиры оказалось всего пять ступенек — первая дверь налево, крашенная неровной оранжевой краской, оказалась нужной.

— Проходите, пожалуйста! - раздалось из квартиры. И я шагнул следом, будто вампир, дождавшийся приглашения в чужой дом.

— Можно не разуваться! - донеслось откуда-то из глубины, наверное, из кухни.

Я предложению не внял, стянув кроссовки. Заходить в гости обутому — некультурно, мне так с детства говорили.

— Проходите в зал, я скоро! - на кухне что-то звякало, шуршало, лилась вода и раздавалось увлечённое гугуканье малыша.

В зале было просторно. Хотя, скорее, пустовато. Стенка напротив двери была из трёх битком набитых книжных шкафов и одного, видимо, платяного. Слева стоял диван, рядом с ним — детская кроватка. На полу — ковёр с геометрическим узором. И протёртыми дорожками от шагов по двум углам. Видимо, его заботливо переворачивали, чтоб протирался равномерно. На стене над диваном — другой ковёр, поменьше. Такие, кажется, называли гобеленами. На этом красовалось «Утро в сосновом бору» Шишкина. Ровно посередине — фото в рамке, большое, чёрно-белое. По центру — девчушка, напоминавшая Алису. Только возрастом лет десяти. Справа, положив руку на плечо дочери, за ней стояла мама. Сейчас дочь была больше похожа на неё, чем на себя в детстве. А чуть позади слева, одной рукой обнимая женщину, а вторую положив на второе плечо девчонки, стоял, улыбаясь, мой батя.

Глава 10. История Алисы

Я был уверен, что после лесника дяди Мити, откровений Дуба, сожжения паразита, бесед с Мастером и монахом меня уже вряд ли можно чем-то удивить. И снова ошибся.

Отец смотрел со снимка точно так же, как с фотографий в семейном альбоме. Или тех, что висели на стенах дома в Вороново. Глубокие продольные морщины на лбу, лучащиеся - в уголках глаз, левая бровь чуть выше правой. Кажется, вот-вот разведёт руки и скажет: «Вот такая петрушка, сынок». Хотя я точно знал – не разведёт. И не скажет.

Пытаясь хоть как-то оторваться от его внимательного, чуть насмешливого взгляда, я с усилием заставил себя отвернуться от вышитых медведей, замерших на гобелене. Глаза скользили по книжным полкам передо мной, тщетно пытаясь за что-нибудь зацепиться. Наконец, удалось. Книга была едва ли не наполовину вынута из ряда, и по обложке было видно, что доставали и перечитывали её часто. Сегодня, совсем недавно, я купил точно такую же. Она и ещё три других приобретения улеглись в бардачке Форда, надёжно скрыв конверт Мастера. «Сто лет тому вперёд» такими же мультяшными буквами было написано на корешке. Из книги выглядывали закладки на таких же полосках из обычных листков в клетку. Той же ширины – четыре клеточки.

– Проходите, пожалуйста, на кухню, – голос звучал неуверенно.

Сестра звала меня к столу. Ни стола, ни сестры у меня не было. Гостья из будущего оказалась приветом из прошлого. Не моего, но близкого мне. Очень близкого. Я отвернулся от шкафа, осторожно, одним пальцем задвинув книгу вровень с остальными. И вышел, мельком глянув на фото. Вот такая петрушка, батя...

На столе была миска с салатом, натуральная, железная, эмалированная, со сколотыми краями. Рядом – глубокая тарелка с пельменями. Судя по их форме – вечными, неизменными несмотря ни на что, «Останкинскими». Теми самыми, что десятилетиями не меняли ни дизайна упаковки, ни рецептуры, видимо. Поэтому и на вкус оставались такими же. Рядом стояла соусница, в которой, судя по запаху, был уксус. Яблочный. Я остановился в дверях, как приклеенный. На моей памяти никто не ел пельмени с уксусом. Кроме нас с отцом.

Алиса стояла у окна, спиной к нему, и не знала, куда деть руки и глаза. То теребила край фартука, красного в крупный белый горох. То поправляла тарелки и ложки на столе. Вилок почему-то не было. То оглядывалась на ребёнка, что уже без свёртка из одеяла лежал на подоконнике. В обычном ящике из тонких досочек. Только с одной короткой стороны верхних реек не было, и оттуда торчал край сложенного матрасиком одеяла, а на нём — будто приплясывавшие ножки в ползунках. В руках у младенца болтался Чебурашка из искусственного блестящего коричневого меха. У меня в детстве был точь-в-точь такой же, только потерялся, когда я пошёл в школу. У него ещё на правой лапе шерсть была подпалена — я учил его не совать руки к конфоркам газовой плиты и в розетки. В розетку лапа не пролезла, а над синим цветком огня тут же вспыхнула оранжево-зеленоватым, завоняв всю кухню.

— Угощайтесь… пожалуйста, - вернула меня из прошлого девочка из будущего. Чёрт, я окончательно запутался во временах и людях.

Я сел, а точнее почти упал на табуретку. Самую обычную, крашеную голубой краской, с круглой не то салфеткой, не то подушкой, плетёной из лоскутков. У дяди Мити в бане и дома были точно такие же половики. Слева от меня стоял старый холодильник «Бирюса», тяжко вздыхая. Кажется, я вот-вот начну вздыхать точно так же. За ним в углу кухни капал кран, и брызги от редких капель, падавших на ручку красной истёртой пластмассовой разделочной доски отлетали на хромированный бок чайника, что стоял на плите рядом с раковиной. Единственное яркое пятно на всей кухне. И то, пожалуй, только потому, что был заботливо отмыт до блеска. Солнечные лучи высвечивали причудливые узоры на его боках. Маленькие царапины складывались в круги. Было видно, что чайник заслуженный, опытный, ветеран. Рядом с ним в ковшике грелась бутылочка с соской — стеклянная, с узким горлышком и выпуклыми рисочками. Такие в моём детстве выдавали на молочных кухнях, закупоренные маленькими тёмно-коричневыми пробочками. Кухонный, громко сказать, «гарнитур» состоял из двух полок внизу и трёх сверху, одинаковых, с алюминиевыми длинными козырьками ручек. Фасады оклеены серым глянцевым шпоном с рисунком не то под гранит, не то под глаукому. На верхних ящиках — переводные наклейки в виде ярких аквариумных рыбок. Хлебница из тонких реек со сдвигающейся наверх крышкой. Связка лука в капроновом чулке на гвоздике. Хоть бы календарик какой на стене висел — а то по этому антуражу год за окном вообще не установить. Правда, виси тут плакат с цифрами и картинками — я бы не поручился, что он попадал бы не то, что в текущее десятилетие, а даже в век.

— Остынут же пельмени, жалко, - робко напомнила хозяйка. И была совершенно права. Было жалко до слёз всех — и пельменей, и её, и ребёнка, и, почему-то, себя. Но себя, привычно, меньше прочих, конечно. Спина сама собой выпрямилась, вспомнив, что нужно держаться. Внутри при этом что-то противно натянулось.

— Как так получилось, Алиса? - спросил я без особой надежды на внятные объяснения. И снова ошибся. Она опустилась на вторую в кухне табуретку, словно рухнув, как и я недавно, и начала говорить...

Ей было двадцать. Павлику, которым оказался розовый свёрток, превратившийся в малыша с Чебурашкой, был годик и три месяца. И последние полгода они были совсем одни.

Алиса родилась в конце девяностых. Наверное, забытые сейчас навыки выживания в режиме жесточайшей экономии, позволившие ей и сыну по-прежнему жить и дышать, были родом оттуда. Мне ли, родившемуся в самом начале годов, что сейчас называют «лихими», не знать. Мама её работала в библиотеке и мыла полы в школе и доме быта, где на какую-то неизвестную часть ставки работала продавцом книжного магазина. Там она встретила папу. Командированный на усиление и повышение эффективности того самого песчаного карьера, что попался мне на подъезде к Белым Берегам, он смог усилить и повысить эффективность ещё и её, Тамары Смирновой. Ей тогда было чуть меньше тридцати. Ему — за сорок. Тома советовала командированному книги, которые нравились ей самой. Он делал вид, что не читал их, покупая в каждый визит чуть ли не по десятку. Потом выкупил для неё магазинчик, помог как-то с квартирой. И приезжал два-три раза в год, когда появилась дочь. Присылал денег, а когда было совсем тяжко — продукты, одежду и детские игрушки.

В это время из ящика на подоконнике выпал Чебурашка. Кувырнулся и замер прямо рядом со столом, глядя на меня круглыми глазами с оранжевой пластиковой мордочки. Протягивая ко мне, будто за помощью, правую лапу. Шерсть на которой была опалена давным-давно мальчиком дошкольного возраста. Почти за пять сотен километров отсюда. «Я вряд ли смогу тебе помочь, дружок. Самому бы кто помог…» - подумалось мне.

Алиса с медалью закончила местную школу, куда её взяли в пятилетнем возрасте — она уже умела писать, считать и, конечно, читать. Поступила на бюджет филфака Брянского государственного университета. Папа звал в Москву и обещал помочь, но тогда уже болела Тамара. Да и дочь с возрастом узнала, что отец приезжает так редко не потому, что моряк дальнего плавания или лётчик-космонавт. От Белых Берегов до Брянска ходил автобус и электричка, всего полчаса на дорогу. Расписание, правда, было не очень удобным, но всё равно каждый вечер и выходные студентка проводила дома, с мамой. Которой становилось всё хуже.

Она убрала тарелку из-под пельменей. Я заметил, как дрогнули во время рассказа пальцы и усилились тревога и непонимание во взгляде, когда привычным жестом подхватил соусницу и не глядя плеснул уксусу. Этот жест мы с отцом выполняли совершенно идентично. Мама шутила, что от осинки не родятся апельсинки. Моя мама.

Видимо, устав говорить в одиночку и ждать от меня слов поддержки и сочувствия, Алиса сбегала в комнату и вернулась с семейным альбомом. Перелистывая страницы с фотографиями, продолжала рассказывать. Ей, наверное, так было легче. А я смотрел, как старел отец. Мой. Наш. И мама моей нежданной младшей сестры.

На одной из фотографий они стояли на том самом месте, где сегодня я предложил Зурабу закрыть чужой долг. Но тогда уголок слесаря был оформлен попроще, без здоровенного золотого ключика над стойкой. А из-за прилавка на семью смотрели двое — улыбающийся седой старик в очках и парнишка лет пятнадцати. Он не сводил глаз с весёлой загорелой веснушчатой голенастой девчонки в платьице. Алисе на фото было лет двенадцать, наверное.

— Скажи, а этот старик ещё жив? - это были первые мои слова, после «как так получилось?». Они вызвали вторую волну.

Деда все звали Михалычем. Пацанёнок был его внуком, Сашкой. Сашка был отцом Павлика. Сашки не стало год назад. Дед пропал ещё раньше.

— А ключик этот раньше, наверное, серебристый был, - задумчиво проговорил я, глядя на весёлых и живых людей на черно-белом фото. Последняя оставшаяся из которых сидела напротив меня, с дрожащими губами и пальцами.

— Да, серебряный. А как Вы догадались? - глаза, наполненные слезами так, что было непонятно — как же они не выливались, смотрели на меня с грустным удивлением.

— Что было дальше? - отвечать на вопросы я пока не был готов. И не знал — буду ли.

После того, как Михалыча искали целый месяц всем посёлком, слесарем стал Сашка. Они подолгу разговаривали с Алисой, он тоже любил книги и много читал. Своих родителей не помнил, поэтому заботу и тепло Тамары, которую звал «мама Тома», ценил на вес золота, если не больше. И за последний курс химиотерапии для неё продал всё оборудование Зурабу, появившемуся тогда в Белых Берегах. У того, по слухам, была какая-то непростая родня в Брянске, а какой-то не то брат, не то племянник стал зам. начальника местного отдела полиции. Зураб был добрым и щедрым, как сказала Алиса. Я скрипнул зубами, надеясь, что этого не будет слышно.

Когда пропал Сашка, Зураб принёс Алисе, что недавно похоронила мать и беззвучно плакала ночами у кроватки Павлика, стопку расписок. Перед исчезновением муж занял у него деньги. Много денег. Пришлось продать мамину квартиру и перебраться сюда. Павлик часто болел и почти всегда плакал. Те анализы, что удалось сделать, были страшными. Письма отцу оставались без ответа — уведомлений ни о прочтении, ни даже о доставке не было. Был номер телефона — но он тоже не отвечал. И адрес. Но ехать в чужой город и чужую семью с больным ребёнком и долгами Алиса не решалась. С годами бед в ней прошли обида и злость на отца. А делиться своими проблемами не позволяли гордость и воспитание. И слово, данное матери, за сорок три минуты до того, как её не стало.

Я смотрел сквозь неё. И сквозь Павлика. Сквозь два десятилетия жизни своего отца, о которых ничего не знал, и вряд ли когда-нибудь узнал бы. Ещё два дня назад не было ни единого шанса на то, что я окажусь в этих краях. Да и в любых других, пожалуй.

Последний долг Зурабу отдавать было уже не с чего. Всё, включая мельхиоровые вилки из маминого старинного набора, ушло на блошином рынке Брянска за несерьёзные, но хоть какие-то деньги. Которые тут же ушли в счёт долга. А кредитор постоянно, каждый день напоминал о сумме и процентах. Кричал и ругался. Будто нарочно будил громким голосом Павлика, стоило тому чуть задремать.

— Я очень благодарна Вам. Только не знаю, когда смогу вернуть деньги. И смогу ли. Вряд ли Вы — мой потерянный в детстве брат, так не бывает. Даже в книгах, - грустно вздохнула девочка из прошлого. Или будущего.

— Что ты знаешь о другой семье отца, Алиса? - я даже голоса своего не узнал. Понимание того, что ситуацию нужно разруливать, пришло. Насчёт того, как именно — не было ни единой идеи.

— Он живет в Подмосковье. У него жена и сын. Когда я родилась — сын пошёл в школу, кажется. Папа всегда хвалил его, ставил мне в пример. Он всё делал лучше меня: и учился, и читал больше, и слушался старших. Я всё детство ненавидела этого незнакомого мальчика. И одновременно очень хотела быть похожей на него. Чтобы папа меня тоже любил и хвалил. А он говорил, что надо держать спину.

Последняя фраза выбила из меня остатки воздуха. Глаза заволокло так, что даже рук своих на столе было не разглядеть. Проморгаться не получалось. Потом начали проступать контуры предметов. И первым оказалось пульсирующее Пятно в груди моей сестры. Оно наслаждалось, будто кот, нежившийся в лучах ласкового солнышка. Или ядовитая змея.

— У тебя в комнате на ковре висит фотография, - каждое слово весило тонну, не меньше. Но молчать было глупо и бесполезно. - Там ты. Твоя мама. Твой папа. И мой папа. И не надо называть меня на «Вы»… сестрёнка.

Я вытащил права и положил между нами. То, что убедило жадного чёрного ростовщика, помогло поверить и ей. И имя, и отчество, и фамилия, и город, где мне их выдали.

— Так же не бывает… Так даже случайно не могло произойти, - слёзы нашли-таки лазейку между густыми пушистыми ресницами и потекли по щекам. Будь на них тушь — Алиса уже была бы похожа сейчас на Пьеро или Брендона Ли в фильме «Ворон».

— Случайности не случайны, - повторил я фразу Дуба, которую так удачно вспомнил Алексеич. Поднялся, обошёл стол и обнял сестру за плечи. Она вцепилась в мои руки так, будто тонула или падала с самолёта — судорожно, изо всех сил. И разрыдалась, горько и страшно. Перестав, видимо, держать спину.

Я гладил по плечу её, а казалось, что сам себя. Прощая себе слабость. Возвращая к жизни. Разрешая заново ненавидеть. И любить.

Мы пили чай. В до отвращения пустом и чистом холодильнике нашлась банка засахаренного варенья. Кажется, крыжовенного, но не поручусь — могло быть и из ревеня, и из кабачков. Кроме вкуса сахарного сиропа не чувствовалось ничего. Говорили о том, во сколько сестра оценивала пыльные книги и мебель, во сколько — здоровье сына, и что ей мешало покинуть эти Белые Берега, которые на проверку оказались какими угодно, только не белыми. Миновали препятствие «как же я могу бросить дело всей жизни мамы», сойдясь на том, что главные дела всей маминой жизни сейчас точно не за ленточкой «Закрыто» на втором этаже Дома быта, а здесь, на этой кухне: одно утирает слёзы на табуретке, а второе жуёт ухо Чебурашки в ящике на подоконнике.

Говорили о том, что книги в посёлке точно никому не нужны. Кроме, пожалуй, того же Зураба. Он их, скорее всего, отвезёт в Брянск или даже в Орёл — смотря где за макулатуру дадут больше. Предварительно облив водой, чтобы тяжелее весили. А квартиру сможет выкупить тот самый Артур — про него вспомнила Алиса. Он считался в городе вторым по оборотистости, после Зураба, ездил на BMW и был завидным женихом. Но после того, как Сашка настучал его головой об его же машину, к сестре интерес утратил полностью. Меня это вполне устраивало. И с незнакомым пропавшим парнем я почувствовал неожиданно тёплую родственную связь.

Говорили и про дальнюю родню по материнской линии. Была какая-то бабушка в деревне Осиновые Дворики, где Алиса провела два лета в очень раннем детстве. Но старушка умерла примерно лет пятнадцать назад, а дом поделили соседи, выдав Тамаре какие-то деньги. Был дядька, память о котором будто вспышкой озарила лицо сестры. Она, как сказала сама, и не подозревала, что у неё есть какой-то дядя, образ которого будто начисто стёрся. Но каждый его визит в дом бабушки вспоминался, как праздник и счастье, сродни Новому году и Дню рождения. Трижды она видела его, но лица вспомнить не могла, как ни старалась. Звали его Сергеем, у него были волнистые тёмные волосы с сединой, большие очки, шершавые твёрдые руки и колючая щетина. Я не стал говорить, что по этим приметам найти кого-то в деревне не составляет проблем — под описание подойдёт каждый первый дед. А вот то, как дёрнулось Пятно у неё в груди при воспоминании забытого дядьки — насторожило. Как и свет, что, казалось, в самом деле вспыхнул на крошечной кухоньке при этом. И то, что при упоминании названия деревеньки внутри прозвучал далёкий голос Алексеича, сказав: «Да!». Но тут заплакал Павлик.

Я уже понял, что на обычного годовасика он похож был слабо. И что чаще кричал, выматывая себя и мать до последней крайности. Но тут что-то пошло совсем не так. На лбу, висках и шее ребёнка вздулись и посинели вены. Крик вылетал хриплым, каким-то рычащим, а воздух на вдохе проходил в горло с отвратительным сипением, бульканьем и судорогами. Мать прижала ему руки, потому что тонкие, почти прозрачные пальчики стали впиваться в шею, будто пытаясь разорвать или хотя бы расцарапать её. Чтобы выпустить то, что перехватывало горло и давило на лёгкие под рёбрами. То, что не видела Алиса, но до отвращения отчётливо видел я.

— Положи его на стол, - голос снова не принадлежал мне. Даже близко похож не был. Хотя в том, что я сказал это вслух, уверенности тоже не было никакой. Но сестра быстро сдвинула на край, к стене, чашки и банку со старым невкусным вареньем и перекинула на стол заходящегося в хрипах малыша.

Я положил руки ему на живот и отметил, как дёрнулось Пятно внутри. Будто получив удар током. Или обжёгшись. Поднимая ладони выше, со страхом и опасливым недоверием почувствовал, что пальцы словно горят. Даже ногти заломило, как бывает, когда промороженные на улице зимой руки дома сдуру суёшь под кран с горячей водой. Тьма внутри билась, поднимаясь ближе к горлу. Отползая от ладоней. Павлик захлёбывался, и уже, кажется, не плачем. Алиса смотрела на меня сумасшедшими, белыми от ужаса, глазами. А я продолжал вести ладони вверх по маленькому тельцу, что ходило под ними ходуном. И когда изо рта у него показались первые тонкие ростки-побеги — не удивился.

Левую руку положил трясшемуся в судорогах ребёнку на голову. Ему, кажется, стало полегче. Правая была почти возле шеи, когда Павлика начало тошнить. Я рывком подвинул его к краю стола, повернув на бок. И изо рта годовалого малыша на пол, в подставленное невесть когда Алисой бежевое эмалированное ведро, хлынула чёрно-серая слизь. Слипаясь в комки и сразу же начиная тянуть проклятые усы наверх. Они, оскальзываясь, обрываясь, не давали пакости подняться.

— Алиса, есть в доме спирт, бензин, керосин? - теперь мой голос звучал нервно. В контексте бесновавшейся в ведре дряни — не удивительно.

— За-зачем? - еле выговорила она трясущимися губами. Да там и вся челюсть плясала.

— Это надо сжечь, быстрее.

Она выскочила за открытую дверь, оставив меня в кухне одного. Если не считать затихшего Павлика, у которого на глазах пропадали синие вены на лице и шейке. И Пятна, что по-прежнему силилось взобраться по скользким стенкам. И, кажется, начинало пухнуть, увеличиваясь в размерах. Как там дядя Митя говорил — спорами плюётся? Придерживая левой рукой на столе ребёнка, дотянулся до чуть приоткрытого ящика, откуда выглядывала белая ручка пластикового пакета. Натянул его на ведро сверху. В это время влетела Алиса, протянув мне три предмета, которые в этой квартире, вероятно, смотрелись вполне гармонично, но вот в моей картине современного мира отклика не находили совершенно. Только в разделе «раритеты». Бутылка традиционной «водочной» формы с полувыцветшей этикеткой «Ацетон технический», будто на печатной машинке отпечатанной. Аэрозольный баллон с тремя какими-то барышнями на картинке и надписью «Прелесть». И рулон туалетной бумаги. Серой, жесткой, как наждак, без намёков на перфорацию или втулку.

— Забери сына, закрой дверь на кухню, - я всучил сестре Павлика и только что не пинком вытолкал за белую дверь со стёклами, разделёнными белым же штапиком. Её испуганное лицо мелькнуло и исчезло в темноте короткого коридорчика.

Я задержал дыхание и поднял пакет. Вроде, ничего похожего на споры, не увидел, но дышать пока не спешил. Сперва залил слизь ацетоном. Пятно задергалось, и, кажется, даже какой-то звук на пределе слышимости появился. Визжало, наверное, так. Вслушиваться я не стал. Набросал поверх небрежно и быстро надёрганных от рулона мятых обрывков серой бумаги, которые тут же начали шевелиться в ведре. Пожалуй, окажись оно битком набитое шуршащими чешуёй гадюками — смотрелось бы менее отвратительно. Вытащив из бокового кармана зажигалку, чиркнул и выпустил на заплясавший огонёк лак. В воздухе загудело и запахло старой парикмахерской. Столб пламени нырнул в ведро и тут же выстрелил наверх, едва ли не до потолка, чуть не спалив мне брови и волосы на голове. Показалось, что визг стал слышен отчётливее. Будто бы даже в ушах закололо.

Огненная колонна опала через несколько секунд, но струю «Прелести» я направлял внутрь до тех пор, пока баллончик не опустел. В закопчённом по самый верх ведре на дне осталось меньше горсти пепла, вонявшего палёным волосом. Распахнув окно, впустил в комнату свежий воздух с улицы, где начинало вечереть. Подумать только — ещё утром я смотрел «кино», что показывал мне Дуб в амбаре посреди глухого подмосковного леса. Дня не прошло — а кино проявилось во всей красе и яркости. Закинуло меня чёрт знает куда, в дремучие леса Брянщины. И пополнилось двумя героями, о которых я и не подозревал.

Ветер из-под старых лип во дворе вытянул наружу всю мерзкую вонь, всё, что осталось от того, что ещё через день-два наверняка убило бы моего племянника. И, готов спорить, сестра недолго бы задержалась на этой земле, после того, как закопали бы маленький продолговатый ящик. Как же здорово, что я успел.

Когда входил в комнату, заметил, что Алиса смущённо запахивала платье. Видимо, кормила.

— Собирай вещи. Много не бери, только самое нужное. Я подгоню машину к подъезду.

Она только кивнула в ответ, глядя не на меня, а на сына. Который ухватил её за свисавший на грудь локон. Но не дёрнул. Подержал и сказал, глядя на неё: «Мама!».

Алиса прижала к губам свободную руку и беззвучно зарыдала. Я вышел и притворил за собой дверь.

До парковки было метров сто. Возле Форда стояла чёрная тонированная BMW. Рядом с ней — ГАЗовский микроавтобус, «Соболь» или «Баргузин», я в них не разбирался. В голове проползли две медленных мысли: «пешком мы далеко не уйдём, машина точно нужна». И «Зураб между четвёртым и третьим рангом». Но страха не было никакого.

Глава 11. Новые грани

К Форду подходил неторопливой походкой успешного человека. Или хищного зверя. Не знаю, никогда до сих пор ни одной из них не пользовался. Но движения были какими-то новыми, непривычными. И в них были уверенность и сила, которыми до сегодняшнего дня я тоже особо не хвастался. Ввиду отсутствия.

Из Бумера, семьсот пятидесятого, между прочим, пусть и в старом кузове, навстречу вальяжно выбрался Артур, окутанный клубами густого дыма. Смотрелось это неожиданно тревожно, будто на мой путь его выставила сама Преисподняя. Которую, как я теперь знал, каждое поколение выдумывало себе само, свою собственную. Но тут местный топ-менеджер приложил к губам какую-то толстую трубку неприличной формы, с бульканьем вдохнул и выпустил в тёплые сумерки ещё одну порцию густого химического дыма с неожиданным в этой ситуации ароматом имбирного печенья. Всю интригу сломал, вейпосос.

— Здоро́во, турист! Говорят, у Змеи хата освобождается. Я купить могу, никто лучше меня цены не даст, зуб даю! – он убедительно затряс чёлкой и снова присосался к своему, скажем так, прибору.

— Чо, любовь с первого взгляда? – по-свойски продолжил «реелтер», похабно, на современный манер, заменив в последнем слове третью букву. И замер в шаге от меня, словно на стену напоровшись. И рука повисла, не докончив движения, которым местный завидный жених, видимо, планировал панибратски похлопать мне по плечу.

— Не, чо ты сразу волком-то смотреть? Я всё понимаю – кто новьё берёт, а кому и ношенное, с прицепом, сгодится.

— Мало предложил, – глухо, сдерживаясь, проговорил я.

— Я ж ничо не предлагал пока? – опешил любитель нарушать социальные дистанции и нормы.

— Ты зуб давал. А сам тут уже на всю челюсть набазарил. Верхнюю или нижнюю? – наверное, он увидел что-то важное для себя в моих глазах, потому что спешно отступил, почти отпрыгнул на два шага, уперевшись задом в багажник своей машины.

— А ты кто такой, чтоб мне предъявлять, турист?! Меня весь посёлок, вся округа знает! А ты что за хрен с горы? – голос стал на тон-два выше. Вряд ли он сделал это нарочно, чтобы казаться более весомым и убедительным.

— Я – брат Алисы Змеевой. Ты за один день плохо сказал о ней, обо мне и о нашей бабушке. Давно капот не клевал, дятел?

Чтобы родить такую фразу Ярику, наверное, надо было подумать вечер-другой. Новый я, Яр, выдохнул её легко, спонтанно. Отметив, что предметно оцениваю голову и корпус замершего «реелтера», будто прицениваясь. Или «продумывая рисунок боя и штрихи каждой атаки», чего годами не мог добиться от меня тренер секции бокса. Или мог? Просто до сегодняшнего дня что-то внутри мешало мне бить по лицу живых людей вне ринга, каким бы дерьмом они не были. Гуманизм? Трусость? Воспитание? Что бы там ни мешало раньше – теперь помех не было совсем. Встал, страх преодолел. Сделал то, к чему так долго призывал меня Валерий Александрович.

У микроавтобуса как-то не по-ГАЗовски тихо и плавно отъехала в сторону сдвижная дверь на борту. Оттуда выбралась, не по-старчески легко, фигура в чёрной рясе и островерхой шапочке. Плотная.

— Уезжай, Артур. Иначе беда будет, – голос у фигуры был молодой, густой,

— Сашка?! – успешный бизнесмен Белых Берегов словно покойника увидел.

— Нет. Я – инок Серафим, – деликатно, вразрез ситуации, представился монах.

А я вспомнил, где видел этот лоб, нос и скулы. На фото в альбоме. Густой тёмно-русой бороды на них не было. Возле ЗАГСа и роддома Сашка там улыбался открыто и счастливо без неё.

— Ты ж помер! – продолжал опаздывать за реальностью «реелтер».

— Как видишь, нет. Уезжай, Артур. Живи дальше, – мне в голосе инока послышалось не положенное по должности сожаление.

Дверь BMW захлопывалась трижды, прищемив сперва ногу хозяина, потом свисавший вниз ремень безопасности, дважды. Машина так и уехала, волоча его за собой в пыли, словно ободранный хвост удиравшего от светлого Божьего воинства поверженного и напуганного чёрта.

— Здравствуй, Странник, – голова в шапочке склонилась, но глаза под ней неотрывно смотрели точно в мои.

— И ты здравствуй, инок, – я кивнул точно так же.

— Благодарю Господа, что послал тебя так вовремя. Не попустил свершиться злу, – он говорил ровно и чуть нараспев.

Я молчал. Полыхнувшую было внутри злобу списал на так и не состоявшуюся драку и общее напряжение последних дней. Недель. Месяцев. Очень помогла промолчать мысль Дуба или Алексеича о том, что, молясь своим Богам, нет ни чести, ни необходимости в том, чтобы восставать на чужих. Спросил только:

— Почему ты ушёл?

Плечи под рясой и верхушка остроконечной шапочки вздрогнули.

— Деда велел, - это прозвучало так наивно и по-детски, что ушла оставшаяся злость.

Ну да, слушать старших — это великая добродетель, присущая не только диким и отсталым. Вполне себе развитые и цивилизованные, особенно в высших эшелонах, тоже следуют этому правилу. И все случаи в истории, когда с чьей-то лёгкой, но чаще всего мохнатой чёрной руки, молодым разрешали плевать на старших с высокой колокольни, башни, минарета или любой другой подходящей постройки, заканчивались долгой большой кровью. На радость чёрным и мохнатым. Я начал было думать о том, как сам бы себя повёл в подобной ситуации, когда с одной стороны — наказ деда, а с другой — жена и сын. И бросил. Думать бросил.

— Подойди, пожалуйста, Странник, - в голосе Сашки-Серафима была мольба. Я не стал обижать парня и шагнул к открытой двери.

Внутри на диванчике вдоль противоположного борта сидел старец в той же одежде, что и инок. По бокам от него — два таких же, как и Сашка, молодых крепких парня. У старца на груди висел деревянный крест на простой серой верёвке с узелками. Очков на нём не было. Я сперва подумал, что операцию, наверное, сделал. А потом присмотрелся и понял, что они просто теперь не были нужны ему. Оба зрачка закрывала белая пелена. Она, казалось, клубилась и меняла оттенки. Будь дед лысым и помоложе — я бы точно решил, что это фурианец Ричард Риддик. Если есть некромонгеры — почему бы для разнообразия не появится и фурианцам?

— Поздорову, Мастер, - я не сводил глаз с облаков, что стали будто темнеть в зрачках старца, - по пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли?

Стоявший рядом Сашка вздрогнул, и от него прямо как-то повеяло возбуждением и восторгом. Наверное, он слушал сказки деда, представляя, что и к нему придёт кто-то с таким вопросом.

— Здрав будь, Странник. Не Мастер я нынче, - молчание длилось не меньше минуты. Пока не начали светлеть клубы внутри радужной оболочки.

— Жаль, - тут я был искренен, - подскажи, мил человек, где мне помощь найти в округе вашей? Нам с сестрой и племянником ехать пора, и так задержались лишку.

— В чём беда твоя? - голос старца выражал сочувствие и желание помочь. Или ничего не выражал вовсе — оба эти варианта были допустимы с абсолютно равной долей вероятности.

Я хотел было сказать, что беда моя в том, что с самого утра перестал понимать что-либо, происходящее вокруг меня, и продолжал ехать на одной вере. В том, что стал видеть в людях то, чего никогда не замечал раньше, и в том, что новые знания и способности жизнь мне пока не облегчали. И в том, что мне нужно как можно быстрее найти Хранителя в Осиновых Двориках, чтобы он спас сестру так же, как Алексеич — меня. Но, глядя в блёклые пятна глаз бывшего Мастера, говорить почему-то не хотелось.

— Дай руку, Странник. Я покажу. Говорить долго некогда, тут ты прав, - и ко мне протянулась ладонь старика, какими их раньше изображали в советских мультиках: широкая, твёрдая даже на вид, покрытая мозолями и глубокими бороздами-линиями. Я протянул правую руку и положил сверху. О том, чтобы обхватить пальцами такую лопату, нечего было и думать, но этого, как выяснилось, и не требовалось.

Справа от меня в воздухе на высоте метров трёх над землёй замер воробей. Самый обычный, коричнево-бежевый. Судя по жёлтым лапкам и клюву — молодой, у старых они темнее, а на голове возле глаз — бурые, почти чёрные пятна. Я видел, как крылья птички продолжали движение, но очень, очень медленно. И видел вечернего мотылька, на которого воробей нацелился. Тот тоже висел в воздухе. Его серо-белые крылышки шевелились значительно быстрее воробьиных, но всё равно явно не достаточно для того, чтобы удерживать насекомое в воздухе. Прощайте, законы физики, здравствуй, сумасшедший дом?

— Я покажу тебе историю наших краёв, Странник. Станет понятнее. И спасибо, что не поселил зла в душе, его тут и так с избытком, - голос Мастера звучал внутри моей головы. Значит, той самой Речью, о которой говорил Монах, он тоже владел. Это воодушевляло.

— Прости, что приходится торопиться. Потерпи. Я вижу, что ты почти ничего не знаешь и не умеешь, тебе будет тяжко. Но другого шанса может не выпасть, - непонятно продолжил голос, и меня будто лавина накрыла. Как в фильмах показывают — когда вниз по склону катится неостановимый вал, откуда летят во все стороны куски снега и льда, ветки и стволы деревьев, камни и листья. А ещё шлемы и лыжи тех, кому не повезло оказаться на его пути. Так, как мне.

Время определить не удалось. Судя по тому, что ни дорог, ни тропинок, ни домов нигде в округе не было — давно. Деревья и мох выглядели почти так же, как и привычные мне, а не хвощи-папоротники. Значит, не настолько давно. Я, будто утром, в амбаре, пропал и вновь появился в новом месте и времени, одновременно сжавшись до точки и распахнувшись до целой вселенной. С такими упражнениями точно прямая дорога в дурку. Странно, при изгнании из Павлика чёрного паразита таких панических эмоций не возникало, всё шло, как будто так и было задумано: привычно, понятно и правильно.

Это было похоже на снимок с орбиты. Только какой-то странный, движущийся. Я видел, как подо мной росли и сводились леса, меняли русла реки, прокладывались какие-то тропки. Судя по масштабу — там, внизу, на таких тропках могли разъехаться две, а то и три телеги. А потом внимание приковала к себе одна речка. Одна из множества в этих краях. Но не имевшая с ними ничего общего.

На берегу карстового озера рос Ясень. Древнее дерево пережило ледники, как и многие его сородичи. И не пережило чёрной «прививки», как почти все они. Кто и зачем забрался в эти глухие места, чтобы подчинить огромного великана с резными листьями — я не знал. Но орбитальный снимок подробно показал, что случилось потом.

Ясень горел долго. Я не мог определить по этим картинкам, сколько точно, но, судя по тому, что дым подземного кострища поднимался и из-под снега — несколько месяцев. Привычка карать непокорённую волю огнём и железом не была стара, как мир. Помоложе, и значительно. Как мир, населённый двуногими, что почему-то решили считать себя разумными.

А из провала, оставшегося на месте огромного пня, из дыры, что уходила, кажется, к самому сердцу Земли, потекла вода. Чёрная, как нефть. И на берегах её, там, где она прореза́ла-прогрызала себе путь, переставали расти деревья и травы. Сама земля меняла цвет, как в тревожных моментах старых фильмов, когда картинку на экране сменял негатив. Белая земля — это как холодный огонь, сухая вода. То, чего не должно быть в природе. То, что противоречит ей самой. Но река текла, пробивая путь, дальше и дальше. Народы и племена, что расселялись вдоль её берегов, брали из неё воду, готовили пищу и кормили ей детей, становились другими.

Ниже по течению, где река образовывала первые разливы, поселилось племя, за краткое время вы́резавшее всех соседей на два дня конского скока во все стороны. Бледные, широконосые, черноглазые — никто не ведал, ни откуда они пришли, ни за что так Боги наказали этот край. Вокруг заводей чёрной реки появились первые жертвенные камни. Костры горели днём и ночью, и их смрадный дым стелился над водой. Потому что жгли не только деревья. Городок, основанный там, назвали «Верный слуга Тьмы», если переводить примерно.

Дальше вода чуть светлела, была прозрачнее. Но населявшим берега светловолосым и сероглазым легче от этого не было. Лодки, что начали сновать вверх-вниз от Тёмного городка, разносили чёрную заразу, будто моровое поветрие. Мужья уводили жён, детей и стариков глубже в леса, дальше от воды, под защиту вековых деревьев. Которые искали и находили карательные отряды, летавшие на чёрных лодках. И начинало твориться страшное. Жестокость, необъяснимая, не имеющая ни причин, ни примеров, погрузила всю округу в липкий панический ужас. А реку стали звать «Нежить». И звали так много веков.

Возле устья, где чёрная река сливалась с Десной, после построили что-то вроде последнего заслона, форпоста на пути нечисти. На месте давно срубленной сосны, что была едва ли не двадцати шагов в поперечнике, возвели городок. Чтобы бороться с врагом словом и делом. Жаль, что и в делах, и в словах враг был гораздо опытнее и успешнее. И со временем заслон-крепость превратился в монастырь, где иноки и старцы боролись со Злом и Тьмой постом и молитвой. Вера — великая вещь. С ней, как выяснилось, можно было противостоять врагу и с таким сомнительным арсеналом.

Легенду про то, что реку назвали в честь снежно-белого песка, что устилал пляжи-берега, на которых по-прежнему неохотно росли трава и деревья, придумали монахи. Старое название, как и его правдивое объяснение, забылись. Век людской короток, а память и того короче. Старцы и иноки продолжали свою вечную, как они думали, борьбу с Врагом человеческим. Который принимал разные формы. Сто лет назад, совсем недавно, запрудив чёрную реку, здесь построили ГРЭС. Образовав прямо под боком монастыря огромное рукотворное озеро, вода в которое попадала из того самого про́клятого родника, что забил когда-то из могилы великого Ясеня. Протекая многие километры меж берегов, залитых кровью настолько, что и представить себе невозможно. Но кровь, даром что не водица, и дырочку найдёт, и не сдержишь ничем. Только вот, как лишь недавно стали догадываться сперва писатели-фантасты, а вслед за ними и физики, могла та вода нести не только листья палые осенью и льдины по весне. Несла она древнюю память, напоённую злом и болью, с тех времён, когда железо и огонь только начинали свой чёрный хоровод по Земле. И название «Белые берега» на самом краю этого озера смотрелось насмешкой. Жестокой и злой.

Иноки и старцы часто пополнялись из пришлых. Среди них встречались и Странники, и Мастера. Только Хранителей не было — у тех была своя вера в своих Богов, у чьих ног они жили, чью память хранили и несли сквозь века. Даже коснувшиеся Деревьев Мастера жили в обители. Даже те, кого сила и воля Дерева вернула к жизни, отогнав злую хворобу. Ум человеческий всему найдёт оправдание и объяснение — только время дай. Так и Михалыч, что был ныне старцем Варфоломеем, в Осиновых Двориках бывал дважды. Знавал тамошнего лесника, Сергея, ещё тогда, когда тот был Сергием, а сам будущий Мастер — Лёшкой-взводным. В первый раз — когда осенью сорок первого года Хранитель сам притащил его на плечах, единственного, кто выжил под теми траками гусениц и подошвами сапог, подбитых гвоздиками, что месили и утюжили родную землю в ту пору. Отпарил в баньке, вылечил при помощи старой Осины, откормил — да и отпустил. Странником молодой красноармеец становиться не захотел — бить фашиста тогда было нужнее Родине. Второй раз Лёшка вернулся в эти места в шестидесятых годах, после полёта Гагарина, сорокалетним мужиком. Старой развалиной, трясущейся, заикающейся и почти полностью слепой. Контузии и ранения фронтовика, дошедшего до Рейхстага в звании майора, уверенно вели его в могилу. Он же пришёл к Хранителю. И вышел от него Мастером. С тех пор в Белых Берегах появился седой слесарь в очках. Который пропал вскоре после того, как перестала работать ГРЭС. А в обители стало одним старцем больше. Там много было тех, кто перешагнул вековой рубеж, редко кому доступный из простых смертных.

Я видел слепыми глазами старца Варфоломея, как иноки служили молебны вокруг ведьминого леса Синезёрок, где необычно часто стали пропадать люди. Как ходили крестным ходом по берегу Неруссы-реки, где стали всплывать утопленники. Народ, напуганный и тем, и другим, перестал ходить в лес и к реке. Исчезновения закончились. Десант вернулся в расположение обители.

Видел, как к вратам привозили и приводили «бесноватых» и «одержимых». Многим помогало. Через некоторое время забирали измождённых постом и молитвой «спасённых». Увозили обратно, в привычную жизнь. Где привычные жёны, мужья, друзья, коллеги и соседи подселяли части «выздоровевших» свежие споры. Так или иначе, повторно на «излечение» в обитель возвращались считанные единицы. Неплохая статистка.

На каждую войну из обители выходило войско. Из ушедших возвращались, конечно, не все. И приводили с собой новых иноков, готовых отрешиться от мирской суеты. От Петра Великого по сей день тянулась слава о подвигах, заслугах и беспримерной отваге монахов пу́стыни. И о щедрых денежных пожертвованиях на защиту Родины.

Четыре подшефных детских дома, один дом престарелых и две столовых для бездомных. Сейчас иноки помогали сирым и убогим так, как могли. Жаль, что Алиса с Павликом не подошли, видимо, по критериям сирости и убогости. Или убожества?

Мир и картинки стерео-панорам схлопнулись мгновенно. Я устоял на ногах только благодаря Сашке, что подхватил мою руку, которую выпустил старец Варфоломей. Казалось, что я не ел и не спал неделю. Хотелось лечь на разбитый запылённый асфальт парковки и зажмуриться. Чтобы пропала память и картины чёрной реки и её слуг. Вернее, не её, конечно же. Крылья воробья набрали привычную взгляду скорость, он догнал и ухватил клювом поперёк те́льца серого мотылька. Это было быстро.

— В тебе много сомнений и мало веры, Странник, – проговорил бывший когда-то Мастером.

— У каждого своя правда, – еле выдавил я. Говорить было тяжело. Хотелось поднять руки, чтобы разошлись рёбра и впустили в лёгкие воздух хотя бы чисто механически. Но сил не было.

— Правда всегда одна! – наставительно ответил старец. Будь мне полегче - я удивился бы, наверное, неожиданной строчке из Наутилуса.

— Возможно, – спорить сил не было тем более.

— Жаль, что ты не готов вернуться на путь истинный, – с видимым сожалением продолжил он, – но всему своё время. В Брянске, между Советской и Фокина, работает последний в области Мастер. Там и переночевать можно, и поесть. Да доедешь ли?

— Доеду, – буркнул упрямый маленький Ярик. Сказал, гордо вскинув голову, Яр. Славка просто кивнул.

— Слишком много пока Яри в тебе, Странник, – вздохнул Варфоломей. Не угодишь им – одному мало, второму много. Одному Дубу было в самый раз. Я не стал отвечать.

На пятачок перед торговым центром подкатил и с шипением песка под колёсами остановился настоящий чёрный Гелендваген. Не новый, конечно. Ну, какой ЦУМ – такой и Гелик. Из-за руля вышел круглый и лысоватый брюнет с большим носом. На нём была форма и майорские звёзды на погонах. С пассажирского сидения выбирался Зураб. Ранги у обоих были одинаковые, четвёртые, но мало чем отличавшиеся от третьих.

— Что здесь происходит?! – с места начал майор почти без акцента. – Сейчас наряд вызову – все в ИВС заедете!

Думать было тоже не сказать, чтоб сильно легче, но пробел в его логике сам помог. Если бы было, за что – наряд наверняка был бы тут раньше немецкого сундука на колёсах.

— Кто свидэтэль нападэния на Артура?! То есть гражданина Яшина?! – подключился Зураб. Стало яснее, но не очень.

Я указал пальцем, который по счастью именно в этот миг перестал дрожать, на лобовое стекло Форда.

— Чэго ты тычешь на свою машину, э?! - чёрный слесарь-ростовщик махом перешёл в ультразвуковой диапазон, - тэбя нэ спрашивал никто! Ты в клэтку пэрвий сядешь, понял, ты?!

Майор внимательно смотрел, но не на то, как один звонкий гражданин угрожал незаконным ограничением свободы другому, а на иноков и старца.

— Там под зеркалом заднего вида — стационарный видеорегистратор. Пишет круглосуточно. Данные шлёт на облачный сервер. Они хранятся там месяц, - я говорил медленно. И потому, что быстро было трудно. И так-то еле-еле получалось. И потому, что подбирал слова так, как, кажется, никогда до этого времени.

— И чего, э?! - Зураб успокаиваться не хотел явно.

— Там видно, а, главное, слышно, что гражданина никто не тронул даже пальцем. И ни единого грубого слова ему не сказал, - ну да, а «дятел» - это сугубо биологический термин. - Тогда как гражданин Яшин оскорбил при свидетелях меня, мою младшую сестру и память нашей покойной бабушки. Микрофоны — под капотом и за радиаторной решёткой. - После вымышленной бабушки микрофоны прошли легко, как настоящие. О том, что регистратор давно не работал, я тоже никому сообщать не собирался.

— Мы можем приобщить запись к материалам дела? - с круглым надо явно было держать ухо востро.

— Разумеется, товарищ майор. Все процессуальные действия будут проведены в соответствии с законом, - их, если не врали книги и сериалы, знакомые фразы должны были успокаивать.

— Откуда такие познания в этой сфере? - он повернул голову ко мне резко, рывком, как-то по-змеиному. И уставился своими чёрными глазами, не моргая.

— Работа такая, - неопределённо, но уверенно ответил я.

— Проверим. Нужно проехать с нами, - он кивнул на свою машину. Интересно, если зам.начальника здесь на Гелике катается — на чём же тогда сам начальник? На танке? Хотя места располагают, конечно, как и дороги.

— Повесткой пригласите — конечно, - терять мне было нечего. Совсем. И уже давно.

— Вызываю наряд? - майор нахмурил брови. Но по-прежнему не моргал.

Я вытащил из кармана первое, что попалось под руку. Оказалось — брелок с ключом от Форда.

— Вызывайте. А я — свой. Кнопочку нажму — ГБР приедет.

— Какая ГБР? - круглый взмахом руки остановил Зураба, что уже начинал своё вечное «Э-э!».

— «Боюсь-боюсь» называется. Не слышали? - я слово в слово повторял те фразы, какими однажды Заур при мне выгнал из своего начальственного закутка в павильоне строительного рынка каких-то непростых товарищей. Те тоже были в форме.

— А вы тут что забыли, пингвины?! - майор мгновенно переключился с меня на пассажиров микроавтобуса. - Уговор забыли?!

— Не ори, грачина! - прогудел в ответ Сашка. Да как-то так хитро, что в первой, третьей и предпоследней букве засомневался даже я, хотя стоял к нему почти вплотную.

— Инок Серафим! - повысил голос бывший Михалыч.

— Прости, отче, каюсь, - парень опустил голову, но, судя по глазам, что скользили между двумя тёмными, раскаивался он не особенно сильно и искренне.

— Прости Серафиму горячность, Натан. Мы уже уезжаем. В машину! - скомандовал старец так, что стало ясно — боевой опыт у него точно был.

Сашка напоследок хлопнул мне по плечу, будто случайно, и шепнул неслышно на ухо: «Спасибо». Завелась их машина тоже как-то не по-ГАЗовски, быстро и тихо. И так же уехала.

— А без монахов не забоишься, турист? - чёрный майор снова взялся гипнотизировать меня.

— Нет. Без них проще даже, - я по-прежнему держал брелок в руке. Которая не дрожала.

— Тогда счастливого пребывания в Белых Берегах, - казённо отчеканил он и обернулся к машине. Зураб стрельнул в него глазами и поспешил к своей двери.

Гелендваген уехал со стоянки, неспешно развернувшись. Гораздо медленнее, чем заезжал. И я будто кожей чуял от него скользкие взгляды, злые и ядовитые, отражённые в зеркалах.

Глава 12. Помощь Мастера

В машине было жарко — на солнце чуть ли не полдня простояла как-никак. Я запустил двигатель и тут же — кондиционер, закрыв окна. Он, хоть и старенький, но остудил Форд до приемлемой температуры через несколько минут, за которые я успел глянуть в бардачок и удостовериться, что книги, все четыре, лежат точно так, в том самом порядке, в каком я их оставил. Тревожило только то, что сил по-прежнему никак не прибавлялось, и воздух до сих пор попадал в лёгкие с заметной неохотой. Рукопожатие Варфоломея совсем не было похоже на объятия Сергея Орудьевского, кем бы тот ни был.

Свет в окнах Алисы горел, и на кухне, и в зале. Окна были закрыты, за шторами в комнате я разглядел какую-то фигуру, невысокую, но плотную. Она будто бы мерно вышагивала от окна к противоположной стене, вдоль шкафов. Кто это, интересно, и с какой целью?

Дверь была не заперта, поэтому я зашёл без звонка и стука, разулся и прошёл сразу в зал. Фигурой, а это слово подходило как нельзя более кстати, оказалась женщина, я бы даже сказал «гражданка» глубоко пенсионного возраста, габаритами и осанкой в точности напоминавшую приземистую «Бирюсу» на кухне.

— Он? - подозрительно спросила она Алису, изучая меня, как энтомолог — новую бабочку. В чужой коллекции.

Сестра только кивнула, глядя на даму с тревогой и решимостью одновременно.

— Лиска говорит, уезжает, с дитём. Не довезёшь, - безапелляционно заявила та.

— Довезу, - спокойно проговорил я, проходя мимо в сторону, видимо, багажа. Который состоял из трёх сумок. Точнее, из одной пухлой хозяйственной сумки и двух наволочек с завязанными уголками.

— Я ему последние три месяца не для того капельницы ставлю, чтоб какой-то ухарь его в дороге ухайдакал! - бабка сложила руки на груди, став ещё монументальнее.

— Баба Рая, - начала было Алиса, но как начала — так и закончила сразу же.

— Я давно баба Рая, своих детей вырастила, их детей вырастила, и всю жизнь больных выхаживала! И если я говорю — помрёт, то помрёт, как пить дать! Не довезёшь ты его до Брянска!

Я рассматривал шумную гостью так, как вряд ли стал бы раньше глядеть на незнакомого человека: пристально, внимательно, переводя взгляд с глаз на грудь и обратно. Её торчащие локти не мешали мне заметить, что пятен в бабке не было. Уже хорошо. Как и то, что я научился, кажется, почти на автомате определять их в собеседниках.

— А ты откуда взялся такой? Стоит тут, глазами искрит мне! - у родителей тоже была похожая соседка. Поговаривали, что она заболтала едва ли не до обморока двух депутатов, несколько продавцов пылесосов и раздатчиков религиозно-просветительской литературы. Причём, последних потом тёплыми сдала с рук на руки участковому.

— Откуда и все остальные, баб Рай, если в подробности не вдаваться, - странно, раньше я таким панибратством с незнакомыми людьми не отличался. Хотя, раньше я вообще мало чем отличался.

— А если конкретизировать? Внучок нашёлся, - бабка смотрела уже с интересом, и степень скандальности в напористом голосе, кажется, начала снижаться. И слова вон начала более сложные употреблять.

— А если конкретизировать, то я брат Алисы, меня зовут Ярослав. Приятно познакомится, - руку тянуть не стал.

— Павлов сын, что ли? Никак, заскучал он по дочке на старости лет? - она изогнула бровь, тонкую и крашеную в радикально чёрный, по старой моде.

— Отец умер в начале лета, - мой ответ уронил её бровь обратно. И тут же обе они чуть приподнялись грустным «домиком». Алиса, сидевшая на диване с Павликом на руках, ахнула, побледнев и забыв закрыть рот. А глаза начали снова наполняться слезами.

— Прости. Не знала. Царствие небесное рабу Божьему. К мамке сестру везти собрался?

— Мама умерла через три недели после отца, - впервые эти слова я произнёс без дрожи внутри, без спазма в горле.

— Прости, сынок… Как же так-то… Ай-яй-яй, беда-то какая, - бабка либо окончила театральный с отличием, либо и вправду переживала. - И куда ж вы теперь?

— Ко мне поедем, - быстро ответил я. Раскрывать маршрут тому, кого видел первый раз в жизни, я не планировал. Не стал ждать, пока Алиса вспомнит про Осиновые Дворики. Хотя её я видел второй раз в жизни. Впрочем, судя по судорожному дыханию и слезам, что лились ручьём, ей было не до логистики.

— Хворает Павлик-то. Сильно. С лёгкими что-то, но на туберкулёз пробы отрицательные все. Я педиатр, с детства за ним смотрю. А как Лиска сюда перебралась, в этот дом, почитай, каждый день наблюдаю. Соберу вам лекарств в дорогу. Уколы-то умеешь ставить?

— Ставят капельницы, клизмы и в угол. Уколы делают, - вспомнил я нравоучение фельдшера скорой помощи, который приезжал, когда маме было плохо.

— Гляди-ка, подкованный, - удивилась баба Рая. - Может, и основное правило внутримышечных инъекций знаешь?

— Конечно. Главное — помнить, что попа не твоя, - улыбнулся я. И ещё раз поблагодарил того самого фельдшера, уставшего дядьку в возрасте, что, пожалуй, своим уверенным видом и немудрёными шутками тогда помог больше, чем все его лекарства. Этим знанием тоже поделился он.

— Молодец! Лиска, вроде, вещи сложила. Обожди чуть, я сейчас, я выше этажом живу, - женщина порывисто, по-врачебному, направилась прямо на меня. Сообразив, что так и стою на её пути к дверям, я отшагнул в сторону. Она вылетела, забыв прикрыть входную дверь.

— Это... правда? - с паузой спросила Алиса.

Я просто сел рядом на вздохнувший диван и снова обнял её за плечи. Павлик чмокал соской, глаза у него слипались. На лбу и щеке качались в такт движениям две крупных капли — слёзы. Но уже не его — мамины.

Баба Рая и впрямь обернулась, как молодая — сестра ещё прикладывала платок к глазам, а докторица уже вываливала на меня ворох жизненно важной информации по тому, как вводить глюкозу, как эуфиллин, как правильно ингалировать младенцев. Я старательно запоминал. Мало ли.

Попрощались с ней, как с родной, обнявшись и присев на дорожку, как водится. Одну наволочку и пакет из «Магнита», наполненный лекарствами, шприцами и системами для капельницы, она донесла до машины, положив в багажник, оценив его размеры с явным уважением. С двумя сложенными задними сидениями третьего ряда он и вправду внушал. Алиса уселась на задний диван, положив рядом сумку с чем-то, видимо, первой необходимости. Я пристегнул её ремнём, неловко протиснувшись между передним пассажирским креслом и Павликом, который так и не просыпался.

Когда Форд выезжал на улицу, что вела вдоль ЦУМа к выезду из посёлка, судя по навигатору, на котором я сразу же выключил звуки, баба Рая, едва заметная во мраке двора, крестила нас вслед.

Постов и кордонов на выезде не было. По двухполосной дороге в густом лесу, где вечер казался гораздо более поздним, чем был на самом деле, выбрались на шоссе, откуда на большой развязке по указателям и навигатору, свернули направо, на Карачевское шоссе. Форд набрал скорость, а я закрыл окно, что до этого было приоткрыто. Алиса на мой, заданный шёпотом вопрос, не дуло ли им там, отрицательно покачала головой. На трассе ветерок явно был сильнее.

Кашлять начали одновременно и она, и Павлик. А я понял, почему мы смогли так спокойно покинуть город. Не знаю — как, но в салоне оказалось полно чёрных спор, которые, как только их перестало выдувать сквозняком, начали садиться на мать с сыном. И Пятно в Алисе потянулось к ним навстречу, будто радуясь подкреплению. Ребёнок кашлял, будто просто чем-то подавился или неправильно сглотнул. Сестра, хоть и крепилась, видимо, до последнего, начала на въезде в город заходиться так, что я испугался. Найти родню и потерять её в тот же самый день — это уж слишком.

Очень повезло, что под вечер не было пробок, и светофоры как по заказу выдали «зелёную» волну. К нужному дому Форд подлетел, вылетев на бордюр и в кусты, под знаком «проезд запрещён». Перепарковываться мне было некогда — звуки, с какими дышала Алиса, не оставляли шансов на аккуратное вождение. Если навигатор не врал — помощь ждала нас с обратной стороны дома, обычной пятиэтажки в окружении берёз и, неожиданно, ёлок. У нас так посреди города пятнадцатиметровые разлапистые ели не росли. Если навигатор врал… Нет, об этом думать было нельзя.

Между подъездами было такое «антикрылечко» - вход, но не вверх, а вниз, в цокольный этаж. Судя по табличкам про ателье, пошив, и прочие бытовые услуги — путь был верным. Сестра, хрипя, лежала у меня на руках. Павлик, кашляя значительно реже, плакал у неё на груди. Из двери как раз выходила какая-то женщина, разглядывая молнию на сапоге, что держала в руках. Это было очень кстати. С криком: «Простите!» я влетел внутрь, и по полутёмному лестничному пролёту, кажется, проскользил на пятках, по каждой из восьми ступенек. Дальше две двери были открыты.

Справа, за рядом швейных машинок, из-за которых на нашу странную группу страждущих с испугом смотрели смуглые темноволосые черноглазые женщины, стоял прилавок, на котором был закреплен ключ. Старинной формы, с причудливой бородкой на длинной шейке, с гербом города на головке. Такие раньше, наверное, дарили властителям и князьям. И он был серебристым!

Из-за прилавка понимался навстречу смуглый седой усатый мужик с фигурой тяжелоатлета — квадратный, невысокий, но здоровенный и мощный, как бульдозер. Прищурив и без того не сильно широкие глаза, он тут же нырнул, скрывшись обратно. Вероятно, вид у меня был такой, что пугал не одних женщин, начавших верещать что-то на незнакомом мне языке. «Только бы не за дробовиком полез» - пронеслась мысль. Но здоровяк появился, когда между мной и стойкой оставалось пара шагов. И в руках у него был… термос. Простой старый термос, выцветший, зелёный, пластмассовый. С покрытой тёмными царапинами когда-то белой крышкой-кружкой сверху. Он свернул её двумя пальцами, выбираясь наружу и смахивая той же рукой с ближайшего стола всю швейную утварь. Нитки, пуговицы, лоскуты ткани и ещё какая-то ерунда улетела, как ветром сдуло. Красиво, как новогодний серпантин, расправилась в полёте лента швейного метра.

— Здесь клади! - голос у него в этом подвале звучал гулко, прямо на уши давил. Я положил до синевы бледную сестру на стол.

Седой крикнул что-то на своём языке. От сбившихся в кучу женщин отошла одна, постарше остальных, и бережно взяла на руки Павлика, тут же начав что-то нашёптывать ему на ухо. Вряд ли он что-то понимал, но плакать почему-то перестал тут же. Мастер, а я очень надеялся, что это всё-таки был он, с неожиданной осторожностью открыл пробку старого термоса, не дыша налил в крышку немного, и влил в рот Алисе. Её голова в его ладони смотрелась, как яблоко или апельсин — лапы у него были под стать фигуре. Ещё несколько коротких гулких фраз — и две брюнетки помоложе притащили откуда-то железный таз, в котором тут, наверное, кипятили бельё, и ворох тряпок. И, зачем-то, огнетушитель.

Когда-то давно, в какой-то медицинской книжке, невесть какими путями попавшей мне на глаза и в руки, я напоролся на термин «неукротимая рвота». Тогда, помню, ещё удивился — кому это пришло в голову совместить в одном определении романтически-революционное прилагательное и сугубо физиологическое существительное. Теперь же я воочию убедился, что автор был прав. Сестру начало натурально выворачивать наизнанку. Смотрелось страшно. Но страшнее стало, когда изо рта и носа посыпались в таз комки чёрной слизи.

Длилось это, к счастью, недолго. Когда вместе с тяжким стоном изо рта Алисы вылетел последний ошмёток, квадратный мужик молниеносным движением, которого я почти не заметил, смахнул какой-то тряпкой с её лица всё лишнее и сбросил в таз. Отскочил к себе за прилавок и тут же появился со странного вида медным сосудом, похожим на высокий чайник с очень длинным носиком. Он залил из него содержимое таза. Запахло, кажется, керосином. Очень вовремя, очень к месту пришёлся аромат. А вот фраза, видимо, запоздала.

Мастер выудил из кармана каких-то чуть ли не бархатных шаровар, которые я только заметил, коробок спичек, чиркнул сразу тремя, для гарантии, наверное, и, не прерывая движения руки, бросил три маленьких кометы в таз. Пламя садануло к потолку ещё хлеще, чем днём у Алисы на кухне. Видимо, смесь ацетона с «Прелестью» была менее пожароопасной.

Здоровяк что-то прогудел по-своему. Все, кроме женщины с Павликом на руках, потянулись к выходу. Кто-то из них нажал несколько кнопок на панели справа от двери — раздался звук включившейся вытяжки. Судя по всему, серьёзной, промышленного типа. Столб огня опал, а слои дыма, начавшие было собираться на разных уровнях, потянуло к отверстиям в потолке ближе к той стене, за которой была улица.

Я держал в руках ладонь Алисы. Её лоб был покрыт каплями пота, волосы, тёмно-русые, такие же, как и у меня, прилипли к нему и вискам. Главное - она дышала. Часто, неглубоко, но без тех ужасающих звуков, что раньше. А потом открыла глаза. Сетка полопавшихся капилляров в них смотрелась так себе, конечно. Но факт того, что сестра была жива, все несущественные условности перевешивал. Она попробовала было подняться и завертела головой в поисках сына, но подошедшая женщина что-то успокаивающе сказала на непонятном языке, положила Павлика ей на грудь, и какую-то подушку типа диванной — под голову.

— Поздорову, Мастер, - повернулся я к седому, вспомнив-таки о правилах и вежливости, - по пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли?

— Да? А я думал — просто так, поблевать забежали, - с деланым удивлением ответил он на чистом русском с каким-то едва уловимым южным оттенком. И от выражения, что, видимо, появилось на моём лице от неожиданной формулировки ответа, заржал, явно довольный собой. Засмеялась негромко и женщина, что придерживала за плечи сестру. И сама Алиса. Вслед за ней улыбнулся и я. Кто так смеется — вряд ли с минуты на минуту помрёт.

— На-ка, - отсмеявшийся здоровяк протянул мне крышку термоса.

Там оставалось ещё на глоток, наверное, зеленовато-коричневой жидкости. Я с сомнением посмотрел на сестру, на покрытый сажей тазик внизу. Принял крышку, кивнул и выпил одним махом. Вряд ли он спас Алису, чтобы отравить меня. Да и не хотелось обижать его отказом и недоверием. Как говорила мама: «В гостях воля не своя». А ещё про монастырь и устав, но о них сейчас думать не хотелось совсем.

— Спасибо. Горькая, зараза, как хина, - скривившись, я вернул кружку-крышку седому, что смотрел на меня с разгорающимся интересом.

— Ого, иммунный? То-то я гляжу — больно хорошо выглядишь. А где ты успел хины попробовать, чтоб так уверенно распознать? - казалось, в нём говорил учёный-естествоиспытатель, которому не было дела до всего происходящего, кроме конкретно этого вопроса.

— Нигде не пробовал. В книжке какой-то читал, запомнилось сравнение, - развёл руками я.

— Интересно. Это не хина. Это осиновая кора, - он смотрел на меня, будто чего-то ждал.

А у меня в голове зазвучал голос замечательного Леонида Филатова с предсказуемым: «Съешь осиновой коры - И взбодрисся до поры: / Чай не химия какая, - Чай природные дары!».

— Стало быть не врал классик про полезный минерал, - согласно кивнул я.

— Венера, глянь — иммунный, воспитанный, начитанный Странник! - довольно воскликнул седой.

— Виталий предупреждал, что надо ждать сюрпризов, Шарукан, - с улыбкой ответила женщина, что теперь помогала Алисе сесть на столе.

— Ну-ка, - странный слесарь со странным именем отошёл снова к стойке и вернулся с пластиковой запаянной «системой» для капельницы, точно такой же, какими нас снабдила в дорогу баба Рая.

Пыл естествоиспытателя в его чёрных глазах не утихал. Он достал трубку, отхватил кусок сантиметров двадцать старинным ножом с тёмным лезвием, покрытым узорами булатного вида. Один конец опустил в термос, что стоял открытым, а второй зажал пальцем. Прозрачный пластик диаметром в пять миллиметров в его лапище смотрелся еле заметной волосинкой. Трубочка вытянулась из ёмкости, пальца на три-четыре заполненная жидкостью. Моих. Если мерить Шарукановыми — где-то полтора-два.

— Не бойся, дочка, - прогудел он Алисе, что дёрнулась было навстречу, когда Мастер подошёл к ней.

Он погладил Павлика по голове, от чего тот будто замер, прислушиваясь к новым ощущениям. И осторожно пристроил трубочку тому в угол приоткрытого рта. Уровень жидкости в три приёма упал до самых губ. Но ни рёва, ни плевков, ни даже гримасы непередаваемого детского отвращения, как, например, от тёртой варёной брокколи, не последовало. Будто воды или молока попил. Героический парень — меня до сих пор, кажется, передёргивало.

— День сюрпризов, Венера. А этот и иммунный, и с Древом как-то связан. Теперь ясно, почему жив до сих пор. Ты? - Шарукан повернулся ко мне, кивнув на младенца.

— Да. Само как-то получилось, - ответил я, вспомнив, что действовал словно по наитию.

— Само ничего никогда не получается, Странник, - неожиданно серьёзно возразил Мастер. И продолжил тем же тоном, — женщину с ребёнком здесь оставь. Тут наверху как раз апартаменты свободные есть. Не волнуйся за них — мои дочери присмотрят, помогут. А мы пойдём, пройдёмся, пока ещё не совсем стемнело, покушаем, поговорим без спешки. Ты многое хочешь узнать, а мне есть, что рассказать тебе.

Глава 13. Истории, теории и практики

На улице почти стемнело. Ветерок шевелил ветви стоявшей напротив ёлки, что была выше соседней пятиэтажки. Стало ощутимо свежее – не прохладно, а именно свежо: дышалось свободнее, легче. Или это из-за того, что я больше не летел, наплевав на знаки и светофоры, по чужому городу, и за спиной у меня не умирали сестра и племянник?

Форд стоял там, где и был брошен при поспешном, экстренном, я бы сказал, десантировании. Торча правым передним углом морды в кустах. С приоткрытой задней правой дверью. Но и колёса, и барахло внутри были, вроде бы, на своих местах. Хороший район тут, тихий. Там, где была квартира, что мы купили с бывшей, в машине к этому времени не осталось бы, наверное, даже сидений. Если бы осталась она сама целиком.

— Переставить бы, нехорошо стоит, - по достоинству оценил мастерство моей парковки Мастер, - нам как раз до кафе надо. Пешком тут метров двести. Ну, объедем, не страшно.

И уверенно сел на переднее сидение, отчего Форд только вздохнул и будто прижался к земле, сразу заметно потеряв в дорожном просвете. Я обошёл машину, сел и запустил двигатель.

— Окна открывай. Заразы у тебя тут полно. Третий ранг работал, не меньше. Тем, кто слабее, столько спор не захватить. Ты продолжаешь удивлять, Странник. Не обманул Виталька. Эй, чего делаешь-то?! Руля выверни — бампер оторвёшь! - воскликнул он вдруг.

Я молча выкрутил руль вправо, чтобы съехать с бордюра осторожнее, не оставив на нём половину морды. Не подумал, точно.

Седой Мастер молча тыкал пальцем, куда именно нужно было поворачивать, разуверившись, видимо, в моих умственных способностях. Мы выехали на Советскую, повернули налево, пропустив автобус, бело-зелёный ЛиАЗ, облепленный какой-то пыльной рекламой. Подождали, пока он высадит и заберёт пассажиров на остановке. Ни он, ни мы теперь никуда не торопились. Было время прочитать даже название на павильоне: «Редакция газеты «Брянский рабочий». Проехали за решительно никуда не спешившим автобусом вдоль каких-то спортплощадок или стадиона с правой стороны, который сменился аккуратным симпатичным сквериком, где каждое дерево стояло в нарядном белом сапоге, выкрашенное извёсткой на одной высоте, по-военному. С левой стороны показался очередной «Магнит», облицованный глянцевыми бежевыми керамогранитными плитками. Шарукан махнул влево, а на мой вопросительный взгляд по поводу знака «движение запрещено», белого кружка с красным кантиком, только нетерпеливо повторил жест. Я пожал плечами и поехал — ему явно виднее, я тут вообще в первый раз. На следующем перекрёстке тоже свернули налево.

— Вон там вставай, - слова прозвучали неожиданно, я чуть не вздрогнул. Отвлёкся, разглядывая новый для себя город, где чередовались двух- и пятиэтажные здания, а высокие, новые, казалось, были где-то далеко. Поэтому первая попавшаяся пятнадцатитажка зачаровала, как будто я только что из лесу выбрался.

Место, куда указал Мастер, оказалось парковкой возле странной постройки. Между двух острых углов фасада, выходящих на улицу, над полукруглым крыльцом висела вверх ногами половина стеклянной воронки. Или конуса. Короче, какой-то остроконечный стеклянный колпак, уходивший в небо, светился изнутри. За ним сидели люди, и свободных столов, кажется, не было. На парковке нашлось одно место как раз за столбом — там я Форда и остановил.

По лестнице поднимался за Шаруканом. Тот шёл, будто к себе домой, лёгкой и вальяжной походкой. Кривоватые мощные ноги несли его кубическое туловище гордо и уверенно. Стеклянная дверь распахнулась, стоило ему подняться на последнюю ступеньку, и здоровенный, под два метра ростом, амбал в чёрном костюме вежливо придержал её, склонив голову. Я шёл вслед за Мастером, решив ничему не удивляться.

— Шарукан Исмаилович, добрый вечер! А чего ж не позвонили, не предупредили? - за стойкой стояла девушка-метрдотель, или как они правильно называются. Такой только дорогие вещи рекламировать или в кино сниматься — длинные прямые светлые волосы, лучистые серые глаза и черты лица, как у какой-то актрисы, что давно олицетворяла услуги одного из мобильных операторов.

— Да просто мимо проезжали, Нина, решил заскочить. Найдётся местечко? - спросил он.

— Конечно. Вы вдвоём? - уточнила она. Будто я просто так за этим мужиком зашёл, дверью ошибся.

— Да. Мы часа на два-три. Где-нибудь потише бы.

— Пойдёмте, пожалуйста, - Нина вышла из-за стойки, и я понял, что насчёт кино был прав. С такой фигурой там самое место, пожалуй.

Мы поднялись по лестнице, миновав второй этаж, и свернули в коридор на высоте второго с половиной. Странная архитектура, но высота потолка тут точно была вдвое ниже, чем на первых двух. Блондинка проводила нас к дальней двери по правую руку, открыла её и включила свет, щёлкнув клавишей на стене рядом. Комнатка была метров двенадцать, три на четыре. Когда торгуешь вагонкой и блок-хаусом — быстро учишься на глазок определять ходовые размеры. В глубине стоял угловой диван, перед ним — стол, за которым, пожалуй, человек пять-шесть уселось бы легко, не мешая друг другу. На стене висела здоровенная плазма, занимая, наверное, больше половины площади. Бордовая венецианская штукатурка стен подсвечивалась диодными лентами и лампами на блестящих кронштейнах, висевших под потолком в каком-то строгом завораживающем геометрическом порядке. Тени на полу и потолке пересекались, словно ветви таинственного дерева. На столе теней не было вовсе — свет тут явно со знанием дела ставили.

— Когда будете готовы сделать заказ — позвоните, как всегда. Приятного вечера, - девушка вышла, а я ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся за ней дверь. На уровне наиболее выдающихся изгибов стройного тела.

— Здрав будь, Странник, - Мастер будто продолжил разговор с того самого места, на котором сам и прервал его шуткой не так давно. - Чем смогу — помогу. В чём беда твоя?

Я уселся за стол по правую руку от него, лицом к двери. На экране продолжали показывать какой-то северный водопад: жемчужные брызги разлетались над чёрными камнями. Вода падала с мшистой скалы, поросшей по краям кедровым стлаником. Судя по логотипу в правом верхнем углу — это был мой любимый телеканал: «Моя Сибирь». Его можно было смотреть бесконечно. Но Мастер ждал ответа.

— Меня зовут Ярослав Змеев. Вчера я познакомился с подмосковным Хранителем. Сегодня — с Древом. И тамошним Мастером, Вашим коллегой, - дальше пока не придумывалось, и я потянулся к меню, чтобы собраться с мыслями. Хоть с какими-нибудь.

— Рад встрече, Ярослав. Меня зовут Шарукан, как ты слышал. Я последний Мастер в нашей области, - при этих словах он нахмурился, но не сердито, а как-то… Сложно объяснить, но казалось, будто лицо его стало каменным, как у памятника. Словно подтверждая то, что он принял свою судьбу такой, какой бы она была.

— Виталий сказал, что дело у тебя в наших краях. Судя по тому, что направили тебя в день инициации — важное. Я помогу тебе, Странник, как велит мой долг. Рассказывай. Хотя, давай сперва закажем чего-нибудь — за едой беседа легче. Тут хорошо кормят, и поят тоже неплохо. Машину здесь оставишь, нам три минуты до дому.

Голод, казалось, рухнул на меня в то самое время, когда Мастер завёл речь о еде. «Останкинские» пельмени — вещь питательная, конечно. Но с момента нашей встречи с ними прошло уже прилично времени и случилось много всякого. Да и не приучен я спорить со старшими.

Кормили и вправду очень вкусно, и порции были не столичного формата. Скорее, какой-то гостеприимно-восточный формат, хотя блюда вполне европейские. Шарукан рассказал, что ресторан раньше был его, но он подарил его на свадьбу зятю. И пошутил, что это была очень выгодная инвестиция — теперь в любое время бесплатно кормят.

— А Шарукан — татарское имя? - поинтересовался я, переходя к горячему.

— Мой народ — кыпчаки. Он старше татар. На Руси звали половцами. Западнее — кунами или куманами. Недавно интересную научную работу читал — этнографы, антропологи и филологи пришли к выводу, что куманы и команчи — в родстве. Теперь осталось понять, как на другой континент перебрались.

Мастер ел с аппетитом, а говорил с восточным, непроницаемым, выражением лица, и не было понятно — шутит или нет. Но после «кино» от Дуба, на котором было видно, как опускался и поднимался уровень Мирового океана, обнажая и снова пряча в глубине «мостики» между континентами, я вполне допускал такую возможность.

Кроме подземного «Дома быта» и ресторана, который теперь был уже не его, а зятя, у Мастера была в городе сеть апартаментов, что редко пустовали летом, пара автосервисов, кафе и торговых точек на рынках, продуктовых и вещевых. И большая семья, даже по восточным меркам. За то время, что он был Мастером, он четырежды виделся с Хранителем. В первый раз — как раз до войны. Мировой. Первой. Поняв, что нынешний собеседник будет чуть помладше дяди Мити, я тут же отбросил все сомнения о его семье, возникшие было при упоминании десятков детей и внуков.

Я коротко рассказал о себе — и как докатился до жизни такой в целом, и до Белых Берегов в частности. Про сестру. Про иноков и старца. Про Зураба и Натана.

По широким скулах и нижней челюсти Шарукана ходили желваки, крупные и твёрдые на вид, как и всё его лицо, будто высеченное из гранита. Или песчаника. После истории о родителях он молча разлил по стопкам что-то прозрачное из графина, и мы выпили, не чокаясь. Пахло виноградом и какими-то ягодами. На словах про то, как сгорел в топке бани чёрный паразит, а последний его отросток вспыхнул и стал пеплом — что-то проговорил по-своему и хлопнул меня по плечу. После рассказа про то, как в ведре сгорело дотла то, что убивало Павлика, поднял трубку, по которой заказывал еду, и потребовал ещё один графин.

— Неплохо для одного дня, Ярослав, очень неплохо. Но, если я правильно понимаю, путь твой только начинается. Говори, что надумал? - спросил он после рассказа о том, как дорога привела нас к нему в полуподвал.

— Куда ехать — я знаю. Кого искать — тоже. Где — наверняка разберусь на месте, - я говорил медленно, глядя на экран, где показывали бескрайние просторы тайги, снятые с квадрокоптера. Крайне умиротворяющее зрелище. И своевременное. Но раньше я никогда не вглядывался в деревья, казавшиеся одинаковыми, с таким вниманием. И не пытался найти среди них одно, что было бы значительно больше прочих.

— Есть шансы, вполне себе реальные, что меня будут искать. И мне совсем не хочется, чтоб нашли. В Белых Берегах осталась куча ниток, что ко мне тянутся. И пауков, что на них сидят, - Шарукан кивал, будто подбадривая, поощряя говорить дальше.

— Алисину квартиру надо продать. Бизнес, а точнее товарные запасы — тоже. Форда надо менять, - тут я даже вздохнул. Старый друг был привычным и родным, нас многое связывало. Но, судя по словам Мастера, никто не дал бы гарантии, что невесомая и невидимая глазу семечка-спора не путешествует до сих пор где-то в недрах системы вентиляции и кондиционирования. И после химчистки, мойки и замены фильтров такая гарантия тоже не появится.

— Это несложно. Когда к отцу Сергию собираешься, - старый Мастер назвал Хранителя старым именем.

— Завтра, чего ждать-то? Если я правильно понял просьбу Дуба — медлить нельзя. Вряд ли я ещё какую-то родню по дороге встречу, чтоб поменять один день на две жизни, - я пожал плечами.

— Ты правильно всё сделал, Ярослав. А случайности, - начал он.

— ...неслучайны, - подхватил я. Шарукан по-доброму, светло улыбнулся и подставил мне правую ладонь. По которой я и хлопнул.

Ночью мне снился странный сон. И он вряд ли был связан с ягодно-виноградным напитком — выходили мы из ресторана, кажется, ещё свежее, чем входили в него. Почему-то казалось, что дело было в глотке отвара из старого зелёного термоса.

Холодно. Сыро. Поздняя осень.

Странная легковая машина, серая, древняя на вид, ехала по просёлочной дороге, старательно объезжая лужи и просто ямы, без воды. За ней, бодро проваливаясь в те самые выбоины, поднимая тучи холодных грязных брызг, прыгал тентованный грузовик. С чёрными крестами на борту и двери.

Легковая остановилась, открыв двери странно, задом наперёд. Из неё по очереди выбрались три фигуры. В блестящих кожаных плащах. Начищенных сапогах. И фуражках с высокими тульями, на которых распахивал крылья орёл. И со сдвоенными молниями на петлицах. Грузовик остановился позади, оттуда посыпались солдаты в полевой форме, без плащей. Троица подошла ближе к высокой кривоватой осине, что росла прямо возле обочины. На стволе дерева белел участок со снятой корой. Там что-то было начерчено, но что именно — отсюда не разглядеть. Обсуждая что-то громко, срываясь на крик, офицеры были заняты общением и собравшей на себе всё внимание картинкой на дереве. Поэтому не обратили внимания на ветер, что поднялся в листве. И на ветку, что сломал сильный порыв. Падая аккурат между ними, она едва коснулась их лиц чудом сохранившимися на ней листьями. На землю одновременно упала и ветвь, и три офицера СС. Направленные в эти края личным приказом барона Филиппа фон Лютцельбурга, руководителя отдела ботаники Аненербе. Общества по изучению истории и наследия предков, как убедительно говорили его создатели. На листе с текстом приказа стояла виза Во́льфрама Зиверса, генерального секретаря этой организации.

Бойцы высадили в окружающий лес почти все патроны, прежде чем подобраться к телам офицеров. Один, кажется, ещё шевелился. Обратно машины, легковая и грузовая, ехали, не обращая на дорогу и рельеф ни малейшего внимания, под панические крики водителей и пассажиров.

На следующий день из рычавших грузовиков, замерших чёрным кольцом вокруг деревни, которых понаехало видимо-невидимо, выскакивали солдаты с ничего не выражавшими лицами. И точно такими же эмблемами на кокардах. Только на эмблемах не было кожи и мышц — только черепа и скрещенные кости под ними. Больше трёх сотен жителей этой и ближайших деревень были расстреляны ими в тот день. Из пулемётов. Патронов никто не считал. Леса прочёсывали остаток осени и половину зимы. А когда сошёл снег — сожгли деревню дотла, вместе с ближним лесом. Далеко, в нескольких километрах от чёрного пепелища, скорбно опали едва появившиеся листья на старой Осине. Дерево оплакивало погибших родичей. Под ним стоял на коленях с непокрытой головой небритый мужчина в ватнике, с густой проседью в тёмно-русых волосах. Из-под больших очков с сильными линзами текли слёзы.

Просыпаться было физически больно. Казалось, за ночь меня всего свело судорогой, и теперь для того, чтобы принять любую другую позу, нужно было сперва долго разминать окаменевшие мышцы. За этим занятием меня и застал Шарукан, зашедший в комнату без стука.

— Громкие сны ты смотришь, Странник. Павлика разбудил, - говорил, вроде, неодобрительно, но мне почуялась тревога в его глазах.

— Деревня… сожгли… эсэсовцы, - еле слышно просипел я. Видимо, голосовые связки тоже надо было как-то размять сперва.

— Про Хацунь, значит… Так и подумал я. Павлик видел страх и много боли. А ещё тоску, страшную, неизбывную, нечеловеческую. Правду, знать, говорят, с того времени и пошла на спад сила нашего Дерева. Последнего в этих краях, - грусть в голосе Мастера тоже была острой, ощутимой почти физически.

— Как… Павлик…, - наверное, Шарукан больше угадал, чем услышал. Потому что понять тот хрип и скрежет, что выходил из горла, я бы и сам не смог.

— Первая Речь. Начальная, родовая, элементарная. Детям она доступна с рождения, даже раньше. Потом забывают, когда переучиваются словами говорить, а не мыслями. Родители их не понимают — а объясняться-то как-то надо?

Интересно. Но очень похоже на правду. Я в детях, конечно, специалист не то, чтобы небольшой, а, скорее, никакой вовсе, но почему-то мне показалось, что Мастер прав.

— Хорош лежать, весь день проспишь. Поднимайся, пойдём. Твои-то завтракают уже, - нетерпеливо махнул рукой Мастер. И тут же не по возрасту быстро прыгнул вперёд. Потому что я, стоило опустить ноги и подняться, тут же «поплыл» в сторону.

— Всё забываю, что ты недавно… - непонятно проворчал Шарукан, подхватив меня подмышки и усадив обратно.

Его пальцы пробежали по голове и плечам, будто наступая на какие-то нужные и правильные следы, указывая дорогу, по которой тут же побежала кровь в «забитые» до этого времени мышцы. Хотя, помня про размер его ладоней — скорее, не следы указывая, а прокладывая новую шестиполосную магистраль. Миллионы иголочек впились в верхнюю часть туловища и голову, будто в муравейник упал. Но в какой-то детский, щадящий — места укусов не жгло, и проходили они быстро. На ниве мануальной терапии потомок древних кыпчаков в столице наверняка бы поднялся в заоблачные финансовые выси в два счёта. Вот только это явно было ему незачем.

К столу, накрытому в соседней комнате, я вышел на своих ногах вполне уверенно, заглянув по пути в соответствующие времени и графику места. Меня ждала Алиса с Павликом, развалившемся в каком-то модном детском полулежачем кресле такой высоты, что он словно тоже восседал за завтраком наравне со всеми. И смотрел он больше на Венеру, жену Мастера. Судя по его заинтересованной мордочке, она что-то рассказывала ему. Не вслух.

— Доброе утро, - голос сестры сегодня звучал гораздо лучше. Он в принципе звучал, а не скрипел, плакал или чуть слышно шелестел, как вчера.

— Доброе, сестрёнка, - махнул я рукой, садясь рядом. А сам попробовал «потянуться» мыслями к племяннику. Хотя бы какими-то совсем простыми. Что там детям говорят? «Утю-тю-тю-тю»?

Вздрогнули одновременно и он, и Венера. Павлик закрутил головой, будто пытаясь найти источник звука, и зашлёпал губами, вытянув их трубочкой. Повторяя «Тю! Тю!».

— Громко очень. Но для первого раза сгодится, - улыбнулась мне жена Мастера. - Много Яри вложил в мысли, тебя, наверное, и дома услышали бы сейчас.

И тут же досадливо поморщилась. Видимо, поняв, что дома меня слушать некому. У меня и дома-то нет.

— А как определять, сколько Яри и когда требуется? - спросил я, двигая к себе чашку. Судя по запаху — там был кофе, свежий, крепкий и горячий.

— Это как ходить или на велосипеде ездить. Или дышать. Сам понимаешь, когда нужно больше вдохнуть, а когда чуть-чуть. Не знаю, как объяснить, - сочувственно развела она руками.

В это время зашёл Шарукан, с какими-то документами в руках.

— Ну что, давайте знакомиться! - бодро начал он, раскладывая книжечки перед собой.

— Итак, Станислав Пчёлкин, город Вязьма, двадцати восьми лет от роду, - прочитал он, дальнозорко прищурясь, в первой, и протянул её мне.

Я посмотрел на собственную фотографию, ту самую, страшнее которой только её ксерокопия. Не знаю, как профильным специалистам-криминалистам, но мне паспорт показался вполне себе настоящим. Даже подпись была такая же дебильная, как и в моём. Вернее, совершенно идентичная.

Алиса фыркнула. Я поднял на неё глаза и тоже улыбнулся. Она сейчас была очень похожа на батю — он когда смеялся, то так же нос морщил. Я тоже.

— Чего смешного? - исключительно для порядку спросил у сестры.

— Стасик Пчёлкин! Как будто из «Ералаша», - рассмеялась она уже по-настоящему.

— Погоди, сейчас твои почитаем. Будешь Зина Корзинкина, - пробурчал я, но не выдержал и тоже разулыбался.

— Пчёлкина Елизавета, та же Вязьма, но двадцать лет, - красная книжечка, ловко пущенная огромной ладонью, остановилась аккурат возле её рук. А Алиса совершенно по-детски показала мне язык. Ну точно, натуральный «Ералаш».

— Вот права, держи, - мне достался розовый пластиковый прямоугольник с теми же именем и фамилией. Только категорий открыто было три. Как удачно — всегда мечтал научиться на мотоцикле ездить.

— Вот охотничий билет, - коричневая книжечка легла рядом.

— А у меня же не было? - растерянно спросил я Мастера.

— А у Стасика — есть! Что за мужик такой вообще, без охотничьего билета? - даже удивился, кажется, Шарукан. Я на всякий случай не стал спорить, только уточнил:

— И стрелять я не умею.

— Это отец Сергий подучит. Он хоть одно время во Христовом воинстве и состоял, но стреляет отменно. И не только, - при этих словах Мастер сконфуженно шмыгнул носом и потёр левую скулу тыльной стороной ладони. Так. Видимо, местный Хранитель — правша.

Мы разложили бумаги и вернулись к завтраку. Вернее, я вернулся — остальные уже закончили и допивали, кто чай, кто компот из прозрачной бутылочки с соской и двумя ручками по бокам.

Спустились по чистой и светлой лестнице с деревянными, не пластиковыми ещё, перилами, и вышли во двор. Удобно, наверное, жить прямо над работой: шесть пролетов вниз — и привет, трудовые будни. Хотя, памятуя о вчерашнем разговоре, у здешнего Мастера работа была, пожалуй, почти везде в этом городе. И не только.

У меня в руках была сумка с термосом и едой, что передала «на дорожку» Венера. У Алисы — Павлик. За всё утро он ни разу не расплакался, и это обстоятельство, кажется, делало сестру самой счастливой на свете. Я повернулся к Шарукану, планируя поблагодарить, попрощаться и направиться к Форду, что стоял на парковке возле ресторана.

— А вот и конь. Принимай, считай, что махнул не глядя, - и Мастер положил мне в руки брелок с ключами. Один с черной пластиковой головкой, второй — без. Брелоком служил пластиковый прямоугольничек с гербом: золотая пушка меж двух горок ядер. Марку и модель по нему определить было нельзя. Но судя по ключам — что-то классическое, и, хотелось надеяться, неприметное.

Надежды оправдались — на мой вопросительный взгляд седой махнул рукой на заслуженного вида Ниву, что стояла напротив. Удивлённый взгляд круглых глаз, «родные» узкие и зубастые колёса и традиционная, неизменная десятилетиями геометрия кузова. Последние две детали хором сообщили мне, что мой девиз теперь: «тише едешь — дальше будешь».

— Документы под козырьком. Ваше добро всё в багажнике. Ружьё там же, в чехле. Что в бардачке было — там и лежит, только книжек часть назад переложили, - сообщил Мастер. Логично. В Фордовском бардачке можно было, наверное, сменную обувь хранить, а в Ниве — именно что «перчаточный ящик».

— Спасибо, Мастер. Выручил ты нас, - я повернулся к квадратной фигуре, глядя в тёмные глаза потомка кочевого народа. Алиса кивнула, стоя за моим плечом.

— Для того и живём, Странник. Доброй дороги тебе. Отцу Сергию поклон передавай. Коли доведётся ещё встретиться — буду рад. А где найти меня — ты знаешь, - и он указал большим пальцем себе за спину, где вело под землю давешнее «антикрыльцо».

Мы обнялись. Он хлопнул меня по спине так, что, будь у меня смещение в грудном отделе — непременно вправил бы. Алисе приветливо кивнул. Павлику потрепал по светлым волосам, от чего тот сразу же весело загугукал. И ушёл к себе, вниз.

Я наклонил пассажирское сиденье вперёд, пропуская и помогая сестре разместиться поудобнее на заднем диване. Она тут же принялась устраивать сына в детском кресле-люльке за спиной водителя. Захлопнув дверь и удивившись, что для этого не потребовалось привычного «ВАЗовского» усилия, сел за руль и я. В иностранных машинах перед поездкой можно подготовить сидение и руль. По длине, ширине, высоте, вылету и прочим поясничным подпорам. В наших авто готовиться нужно скорее самому. Как говорил один мой старый знакомый: «только в них себя можно почувствовать мужиком! Тут чтобы стекло опустить — надо применять силу. А чтобы руль повернуть — мощь!». Вспоминались успешно забытые навыки про то, как пользоваться рычагом привода воздушной заслонки карбюратора, в простонародии - «подсосом». Как запускать двигатель, выжав сцепление, как говорил инструктор, «до полика». Запуститься, тронуться и поехать удалось. Шла машина непривычно жёстко, но там, куда мы ехали, на такой явно было сподручнее.

Глава 14. Бывало хуже

Солнце было ещё низко. Город просыпался. Казалось, даже брянские рабочие, редакцию газеты которых мы вчера проезжали, не торопились на свои посты, вахты и места. Машин на дорогах было так немного, что душа радовалась. Потом вспоминала МКАД, на котором в эту пору уже было бы очень плотно и медленно, плевалась и продолжала радоваться.

Московский проспект вывел нас в пригород, и дорога потянулась дальше. Лучи ложились на сухой серый асфальт дрожащим узором, пробиваясь сквозь еловые лапы. Перелетела перед капотом звонкая трещотка-сорока. Виделось и слышалось это всё отлично, потому что ехали мы медленно, с приоткрытым правым окошком. Лесной вкусный воздух, влетая сквозь него в салон, шевелил волосы Алисы. Своё стекло я не опускал, опасаясь, чтобы не продуло Павлика. Он хлопал большими серыми глазами и пускал пузыри. Сестра что-то рассказывала ему тем непередаваемо нежным и ласковым голосом, каким только матери с грудными и говорят.

Слева показался поворот на Хацунь. О нём сильно заранее, за пару километров, предупреждали щиты и указатели неожиданно больших размеров. Скорость полёта Нивейки позволяла отлично всё рассмотреть. И даже прочитать. В деревне теперь был памятный мемориал, который открывали, судя по фото, лично самые первые люди страны, окружённые не менее первыми в губернии. Районные и поселковые начальники стояли в стороне, ближе к простым смертным, и явно были этому вполне рады. В сторону деревни вёл новый чёрный асфальт, под утренним солнцем гладкий, как стекло. Но нам нужно было дальше.

Требуемый поворот таким дорожным покрытием похвастаться не мог. Он никаким не мог. И не хвастался. А будто бы бурчал неприветливо: «...а я вас и не звал!». Алиса взяла сына на руки, потому что на убитой гравийке того в люльке начало болтать, как в стиральной машине, о чём он тут же и сообщил с искренним негодованием. Я про себя согласился, добавив пару ярких фраз. Павлик тут же оживился и запищал что-то, одинаково напоминающее «ать!» и «ять!». В голове немедленно появился Виктор Робертович и, фирменно выпятив нижнюю челюсть, сообщил: «Следи за собой! Будь осторожен!». Объезжая следующую очередную яму в этот момент я изо всех сил старался думать о ней именно как о яме, и ни о чём ином, без эпитетов и метафор.

Судя по навигатору в телефоне, что прыгал на правом бедре, регулярно порываясь то свалиться под ноги, то уйти в щель между сиденьем и рычагами коробок, до Осиновых Двориков оставалось всего ничего, когда справа вдруг открылась между деревьями автомобильная парковка. Просторная, метров полтораста длиной, наверное. Совершенно пустая. И решительно необъяснимая с точки зрения здравого смысла посреди глухого леса. Кому и зачем она была тут нужна? Трогательная забота о поселковой администрации о блудливых грибниках? Или блудящих… Потеряшках, короче.

Нивейка клюнула капотом, съезжая на укатанную какой-то техникой площадку с какой-никакой, а дороги. Я вылез из-за руля и обошёл машину, выпуская на волю женщин и детей. По одной штуке каждого наименования, как говорили поставщики Заура на рынке. После самоходного вибромассажёра отечественного производства на земле стоялось как-то непривычно. Устойчиво, предсказуемо и вообще в целом комфортно. Думаю, если бы ехать нам пришлось дольше —появилась бы походка враскачку, как у моряков и фривольных женщин. А если целый день — то мы бы и общаться начали исключительно бранными междометиями, как они же. Но повезло — путь сюда длился всего-то минут сорок, наверное.

Алиса переминалась с ноги на ногу, как-то затравленно оглядывая окружающий небогатый на детали пейзаж. Если я ничего не путал, то внимание её задерживалось на тех участках, где лес был погуще и к нам поближе. Сложив два и два, я протянул руки и сказал:

— Давай, подержу.

Сестра размышляла долго, секунды полторы. Но вручила-таки мне Павлика и рванула к лесу. Не подвела меня логика, стало быть. Племянник внимательно и даже немного сурово изучал меня своими серыми глазами, сдвинув для значительности светлые бровки. Смотрелось забавно. Вроде как руководитель глядел на дурачка-подчинённого, что на выездном корпоративе заслонил что-то важное перед начальственным взором. Например, строчки текста в караоке. Или танец молодой стажёрки.

Как это произошло — я снова не понял. Вроде как шум листвы как-то неожиданно соединился с криком какой-то незнакомой птицы, бликом солнечного луча в глазах племянника и ещё чем-то — и в голове раздалось: «Там. Больно. Дядя». От неожиданности я едва не подскочил. Вот тебе и взгляд начальника. Попробовав ещё раз мысленно прислушаться, уловил: «Туда. Сейчас. Больно!». А на лице ребёнка, которому и полутора лет не было, явственно проскользнула досада. И на то, что дядька достался такой тугой, и на то, что руки слушались отвратительно. Таким, как этот дядя — только пальцем показывать. А ещё лучше бы — взять двумя руками за уши, повернуть голову в нужном направлении. И дать пинка, наставительного и окормляющего.

Подошедшая Алиса потянула руки за сыном. По ней было видно, что жизнь удалась — лёгкая улыбка, плавная походка и мягкий, умиротворённый свет в глазах. Ничего общего с той ошпаренной кошкой, что убегала с парковки только что.

— Подожди, Лис, - я не спешил передавать Павлика, отчего сестра вскинула на меня глаза с тревогой, - попробуй услышать, о чём он думает. Я понимаю, что по-идиотски звучит, но попробуй, пожалуйста!

Она вздрогнула, вскинула брови. Ресницы затрепетали часто-часто, а глаза стали, кажется, наполняться слезами. Этого только не хватало! Сейчас-то с чего бы?

— Что? – непонимающе спросил я.

— Лис... Меня только папка так звал. Голоса у вас похожи... – ну вот, теперь у неё ещё и губы задрожали.

— Ну так ничего удивительного, сестрёнка. Мы немножко родственники с ним, на кого мне ещё быть похожим? – я говорил убедительно, стараясь успокоить её. Что-то подсказывало, что рыдать сейчас - вообще не ко времени.

— А ты зато, когда смеёшься, совсем как он нос морщишь, – вспомнилось внезапно.

— Мама тоже так говорила, – попробовала улыбнуться она. Поморгала немного, закинув голову. Почти помогло – слёзы практически ушли, лишь веки были чуть припухшими, и белки́ глаз краснее обычного.

Я передал ей на руки сына, что смотрел на нас с живым интересом, словно пытаясь понять – пора ли ему тоже плакать вместе с мамой, или пока рано?

— Лис, прозвучит глупо, я сразу предупреждаю. Но представь, что ты в сказке. Мы, я не знаю, в тридевятое царство шли, да с пути сбились. А Павлик – наш клубочек золотой. Он пытался мне что-то сказать, но я, видимо, детского не знаю совсем, и поэтому плохо понял. Попробуй ты!

Да, для совершенно пустой автомобильной парковки посреди дремучего «хрен знает где» – самый подходящий разговор. Но уж как смог.

Я положил ладони на ножки и голову племянника, там, где не мешали руки Алисы. Она смотрела в глаза сына, который начал чмокать губами. Проголодался?

— А-а-ать! – вдруг отчётливо произнёс он, глянув на меня странно.

Не будь ему год и три – сказал бы, что взгляд у него стал острым. Цепким даже. А я внезапно отчётливо понял это слово целиком. Как и предыдущие три. И всю фразу полностью. Именно ей я привычно среагировал недавно на то, как пробило подвеску на очередной яме. И тут же вспомнилась комедия, где парень-медбрат приехал знакомиться с роднёй будущей жены, отец которой оказался отставным разведчиком. Там был момент, когда главный герой совершенно случайно, внезапно и не со зла, а по нелепому стечению обстоятельств научил племянника новому слову. Беды было две: это оказалось первое слово, что малыш запомнил и произнёс. И вторая – такие слова решительно не стоило говорить при детях, конечно. В кино с правильной озвучкой смотрелось забавно, как белоголовый ангелочек вытягивал трубочкой губы, старательно произнося второй слог. Я, кажется, покраснел.

Алиса посмотрела на меня с подозрением. Но ничего не сказала. Вот бы не услышала. Или решила, что показалось.

— Где дядя, Павлик? Которому больно – где он? - Отлично. Просто замечательно. Теперь нас в брянском лесу стало двое таких, кто пытался выведать дорогу к тайному штабу у молчавшего по объективным причинам «языка».

Малыш поднял ладошку, и, помогая себе второй рукой, положил её на глаза. Да уж, Паш, кроме «фейспалма» и новых словосочетаний, я бы тоже вряд ли смог чем-то поделиться.

— Хлоп. Глазки. Темно, - внезапно «перевела» сестра.

Я вытаращился на неё, совершенно вопреки услышанному. Но в голове вновь прозвучали те же самые слова, и после них померещилось «чудила». Не уверен, правда, был в первой букве. И в том, что этот термин входил в стартовый набор элементарной, базовой, родовой первой Речи, о которой утром говорил Шарукан. Наверное, это само додумалось. Понимание пришло чуть позже. Догадавшись, что всё-таки хотел сказать мне Павлик, я закрыл глаза.

Меня словно рывком подняло над лесом. Извилистая дорожка и непонятная до сих парковка посреди леса остались внизу. Справа показалась какая-то деревенька на десяток дворов. За ней дорога уходила на северо-восток, огибая выступающий кусок леса. Через какое-то расстояние влево уходила еле заметная тропа меж двух деревьев, берёзы и осины, переплётших ветви настолько, что они казались сплошной аркой на двух опорах — белой в пятнах и серебристо-зеленоватой. А дальше вдоль дороги, по правую руку, высился какой-то крест, стояла часовня, а за ней — странные монументы, много. Оттуда так фонило болью и ужасом, что, казалось, этой волной меня едва не сбило с высоты на землю.

— Не туда. Ближе. Торопись, - прозвучали в голове чьи-то слаборазличимые мысли. И, кажется, вовсе не Павлика.

Вспышка. Арка из осины и берёзы. Тропка. Ручей. Налево – топь, нельзя. Ствол дерева с берега на берег. Сосна, смолистая, крепкая, хоть и не широкая совсем. Вьётся заросшая тропинка-стёжка. Высокий плетень, уходящий в обе стороны, будто выпрыгивает навстречу из леса. Над ним тянет шею колодезный журавль...

— Славка, время! - гаркнул внутри голос дяди Мити.

Я открыл глаза. Вокруг была та же самая парковка. Рядом, чуть пощёлкивая, остывала Нивейка. Напротив меня Алиска держала на руках сына. Но глаза у неё были больше обычного минимум втрое. Это ещё что за брянское аниме?

— А это кто сейчас говорил? И как мы в небе оказались? - выдохнула она.

— Считай, что это нам видео прислали, с маршрутом. Погнали, нет времени! – я посадил и пристегнул их на переднем, качать туда-сюда спинку было некогда.

Машина ушла с парковки с буксом, еле поймал её на гравийке перед крутым поворотом направо. Будто она тоже видела одинокий и тревожно-тоскливый силуэт «журавля» за плетнём

Деревню проскочили махом. Кажется, справа кто-то что-то крикнул. А слева из окон крайнего дома почудился чей-то внимательный взгляд. И курицу на самом въезде чуть не переехал – еле успел резко рвануть руль в сторону и тут же вернуть обратно. Круглые глаза Нивы тоже наверняка стали больше в размерах, когда она едва не перепрыгнула бегущий через дорогу вопящий комок рябых перьев.

Нужное место чуть было не пропустил. Чудом, иначе не скажешь, заметил еле различимо разнящиеся оттенки в листве слева и рванул ручник, опасно кидая не самую устойчивую в мире машину в занос. Но повезло, чудеса продолжались. Едва капот указал туда, куда мне было нужно – отпустил рычаг и утопил педаль газа. Не имея ни малейшего представления, сколько оставалось до места, где от болота нужно забирать правее.

Алиса, умница, сразу всё сделала правильно. Правой рукой вцепилась в ручку над головой, тем же локтем упёрлась в стекло, что успела поднять, пока позволяли обстоятельства. Левое колено прислонила к панели рядом с рычажками «печки», правый кроссовок поставила на «бардачок», чуть катнув вперёд сиденье, по которому сползла ниже. Да, ей с этого положения вряд ли был хороший обзор. Но это явно оказалось к лучшему – я бы в некоторых моментах и сам с удовольствием зажмурился бы. А ещё лучше – вышел. Зато у Павлика получилось что-то вроде капсулы из рук, ног и тела матери, что защищали его со всех сторон от твёрдых поверхностей Нивы, которые точно решили сегодня всех нас покалечить.

Нива скакала так, будто была заправлена ракетным топливом, адски крепким кофе, убойным алкоголем или чем-то ещё более динамичным. Будучи при этом матёрым быком Эль Торро Браво, звездой родео, которого обходили, опасливо крестясь, самые отбитые ковбои. Что отплясывал под зажигательные латиноамериканские мелодии и ритмы, африканские танцы, лезгинку и что-то из раннего клубного, крайне ритмичного. Сидеть внутри при этом было, мягко говоря, некомфортно.

Руль будто не мог определиться, чего ему хотелось сильнее — вырваться из рук и отправится в свободный полёт или выбить мне зубы. Сиденье то пропадало куда-то, то пинало в спину, будто взбесившаяся лошадь. Капот то исчезал, то перекрывал весь обзор, как нос корабля в сильнейший шторм. Опыт был, конечно, неожиданным, но интересным. Повторять его не хотелось бы, конечно.

Чудом прорвавшись сквозь деревья, в просвет между которыми, наверное, раньше побоялся зарулить и на велосипеде, ударил обеими ногами в тормоз и сцепление. Дикая повозка, сорвав полосы мха, остановилась на самом краю ручья, радостно вздохнув. И от того, что скачка закончилась, и от того, что вмазать мне по лбу рулём напоследок всё же получилось.

Я выскочил наружу, едва не свалившись, потому что тут же запутался ногами в каких-то кустах. Судя по ним — они ехали за нами от самого съезда с дороги, собирая за собой по пути всю растительность, недостаточно крепко державшуюся за грунт. Алиса пыталась выйти со своей стороны. Отчаянно, но предсказуемо безрезультатно дёргая ручку стеклоподъемника. В распахнутую мной дверцу они буквально выпали мне прямо на руки. Рожица Павлика излучала дикий восторг — ему поездка явно понравилась больше всех остальных.

Мысль о том, чтобы забрать из багажника барахло, отмёл сразу. Судя по слабевшему с каждой минутой голосу в голове, было совсем не до этого. Держа сестру за руку, рванул вдоль ручейка, будто вспоминая эти места. Где ни разу до сих пор не был. Тут коварный корень сосны во мху — надо перепрыгнуть. Тут кочка с камнем, что таится под слоем мха — перешагнуть. Алиса повторяла за мной каждое движение, не отставая, хоть и дышала так, что было понятно: экстремальные марш-броски по пересечёнке с радостно вопящим отягощением в руках — не её конёк.

Ствол сосны, соединявший берега ручья, который в этом месте был метра два с лишним шириной, нашёлся через несколько минут. Перелетели на другой берег мы так, словно не заметили полосы воды под ногами и того, что наш природный мостик основательно так покачивался. Павлик практически хохотал — ему было здорово, классно и интересно.

Не снижая скорости, побежали дальше. Чтобы через пару минут упереться в плетень, тот самый, что показывали нам чуть раньше. Ветви и тонкие стволы деревьев образовывали глухую стену, через которую было ни посмотреть, ни перелезть. При этом каждая веточка была живая, с листвой. Кажется, что лес сам берёг своё сердце от незваных гостей. Вот только нас звали и явно ждали. Потому что вышли мы точно к таким же «воротам», которые сдвигал Алексеич, когда привёл меня к себе в гости.

Я просунул руки в сплошную зелёную стену, нащупал какую-то сравнительно толстую и крепкую палку, и попробовал приподнять створку. Снизу раздался еле слышный звук рвущейся травы. Видимо, этой «дверью» давно не пользовались.

Закрыв ворота за нами, я обернулся и вслед за Алисой осмотрел территорию участка. От дома дяди Мити увиденное почти ничем не отличалось. Но только с точки зрения схематичной застройки. В том же месте — домик на два окна. Там же, где и у старого лесника — баня, низкая, из почерневших брёвен. Заросшая травой по самую крышу. Колодец-«журавль». Покосившийся ветхий парничок, из-под плёнки которого во многих местах тянули к солнцу побеги какие-то растения. Не похожие на культурные, что обычно сажают в теплицах. И амбар. С наглухо закрытой изнутри дверью.

— Только ты один. Мы подождём, - прозвучало-«осозналось» в голове.

— Так, задача номер «раз», - сказал я Алисе, едва унялось заполошное с бега дыхание. Она снова вздрогнула. Ну да, батя обычно начинал обозначать фронт работ именно этой фразой.

— Осмотреть дом, навести порядок. Справишься?

— Да. Только я одна боюсь заходить, - ответила она. Логично, я бы на её месте тоже не рвался в чужую избу с мутными тёмными стёклами и дверью, висевшей, кажется, на одной петле.

— Айда! - я пошёл первым. Ну а как ещё?

Внутри дом был точно таким же, с крытым двором, с совершенно аналогичной планировкой. Только жутко запущенный. Воды в рукомойнике не было. Печку, судя по всему, не белили несколько лет. И когда топили последний раз — я бы не рискнул догадываться. Посреди кухни лежала на боку табуретка. Рядом с ней — обычная эмалированная кружка. Вокруг неё и в ней — чаинки. Давно засохшие.

Из горшков в кухне и горнице свешивали жёлтые сухие листья и ветки какие-то комнатные цветы. Я из них знал только столетник и спатифиллум, который ещё называли «женское счастье». В бабушкиной квартире, где после ремонта мы жили с бывшей, он колосился так, что Катя всегда самодовольно улыбалась, проходя мимо. Я этим едва ли не гордился, приписывая её счастье в свои заслуги. Дурак. То, что свисало из горшков здесь, не было ни столетником, ни «счастьем». Возле кровати стоял какой-то таз с неприятными, давно засохшими остатками не хотелось даже думать чего именно.

В комнатку слева, такую же, в какой я ночевал у дяди Мити, дверной проём закрывали шторки. Вместо смородины на них были вишни, крупные, спелые, почти чёрные. Ткань я сдвигал с опаской, проследив, чтобы Алиса не смотрела. Она как раз на кухне что-то разглядывала, не трогая, впрочем, руками. Молодец.

Комнатёнка была пуста. Отлегло. Вот только мумии отца Сергия мне тут и не хватало, конечно. С потолка так же, как и у Алексеича, свисали веники сушёных трав. Судя по цвету — висели они тут не первый год. И не второй.

Вернувшись в горницу, я поднял с пола таз, а от печки захватил два ведра.

— Я сейчас, воды наберу, - сказал сестре. Она молча кивнула в ответ, глядя на раскрытые створки посудной полки.

Таз залил водой и оставил отмокать. Вёдра протёр на скорую руку травой — благо, тут её везде было море. Одно поставил на печь, из второго часть вылил в рукомойник.

— Лис, я печку сейчас затоплю и пойду смотреть остальные постройки. Вы оставайтесь тут. Найдёшь, чем заняться? - тюкая рассохшимся топориком по полену, спросил я у сестры, не поднимая головы.

— Конечно. А пылесос… хотя откуда тут пылесос. Подмету пока да полы помою. А…, - начала было она, но я перебил:

— Вещи с машины позже принесу, и с едой потом решим. Пока не это главное, - она снова кивнула.

Открыв все окна и убедившись, что печка гаснуть не планировала, я вышел на улицу. Шаркающие звуки из дома подтвердили, что сестра приступила к выполнению плана. Повезло — он у неё хотя бы уже был.

Прежде, чем лезть в амбар, я набрал ещё пару вёдер воды, что нашлись в сенях. Прислонился к двери, приналёг — бестолку. Наружу открывается. Ручки нет, подцепить особо тоже не за что. У Алексеича на ней был засов в широких ушках, такой, из доски-«сороковки» сделанный. Он уходил в паз в стене, и в ту дверь можно было, наверное, на машине въезжать — не открылась бы. А стоило снять засов — распахивалась сама, потому что, видимо, чуть под уклоном висела. Тут же, судя по тому, что удалось разглядеть в щели, изнутри был обычный деревенский замок типа «крючок из проволоки». Отломав прутик сухой полыни, что торчал рядом, и протащив через сжатый кулак, сломав листья и мелкие веточки, я со второго раза подцепил и скинул его.

Осмотреться вышло не сразу. Как и тогда, у дяди Мити, сперва глаза «выключились» из-за резкого перехода со света в темноту. Поморгав, стало полегче. Та же конструкция из шести ярусов, на самой вершине которой торчал совсем уж хилый прутик. Один. Без единого листика или веточки. Рассохшиеся «этажи» башни-постамента были покрыты трещинами. Памятуя о полу в амбаре Дуба, глянул под ноги. Ближе к центру в древесину был утоплен зуб, кривой, тонкий и длинный, похожий на змеиный. Подальше — настоящий меч, слишком большой для одной руки. Хвостовик ручки был сделан в форме птичьей лапы — расходился на конце натрое. Я словно нарочно осматривался медленно, будто зная, что вот-вот увижу что-то такое, чего и сам не хотел бы, и другим не пожелал. И не ошибся.

Это было похоже не то на старую птичью клетку, не то на какой-то плетёный абажур. А ещё на вершу, какими в старину рыбу ловили. И на саркофаг для мумии тоже немного было похоже. В первую очередь — головой мумии, что торчала с одной стороны.