Дуалы Розенталь. Часть 1

Глава 1

В подвальной допросной пахло сыростью, застарелой кровью и дешевым табаком, который курили следователи северян. Лукка сидел на низком деревянном табурете, не в силах выпрямиться. Каждый вдох давался с хрипом — ребра после жестоких побоев в пах и живот ныли непрерывно, а лицо превратилось в сплошной багровый отек. Трое суток в темной камере, лишь с одной порцией воды в день, окончательно выжали из него силы.

Напротив, за добротным дубовым столом, сидел офицер оккупантов. Он выглядел безупречно — чистая серая форма, выбритые щеки и холодный, скучающий взгляд. Перед Луккой лежал плотный лист серой министерской бумаги, исписанный ровным, убористым почерком, и дешевое гусиное перо, испачканное чернилами.

— Правила просты, дворянин, — негромко, с легким северным акцентом произнес офицер. — Ты нарушил комендантский час. Ты признаешь, что вел подрывную деятельность против нового правительства. Наша полиция нашла у тебя недозволенные карикатурные записи. Закон империи однозначен — это виселица. Сегодня на площади как раз освободилось место.

Офицер постучал длинным ногтем по бумаге.

— Но наш командир милосерден. Империи нужны покорные подданные, а не мертвые бунтари. Подпиши. Здесь сказано, что ты полностью признаешь вину и добровольно выбираешь оскопление ради сохранения жизни. Твоя девушка уже дома. Твой брат жив. Выбор за тобой. Петля или нож.

Лукка смотрел на серый лист. Буквы расплывались перед глазами от головокружения. В его криптографическом уме, привыкшем к логике, билась только одна животная мысль: «Я просто должен выжить. Живой я смогу вернуться. Живой я смогу... отомстить. Ребекка... и Симон... хочу раз еще раз... хотя бы раз, увидеть их».

Дрожащими, испачканными в тюремной грязи пальцами он взял перо. Скрип расщепленного кончика о бумагу показался ему оглушительным. Он вывел свое имя внизу листа. Контракт с дьяволом был скреплен.

Офицер удовлетворенно забрал документ, даже не взглянув на Лукку, и махнул рукой конвоирам:

— Уведите. К доктору его.

Его тащили под руки по бесконечным сырым коридорам подземелья, пока тяжелая кованая дверь не открылась, явив совершенно другой мир. Лукка ожидал увидеть грязную плаху или заваленный костями угол палача, но его привели в абсолютно чистое, белое помещение.

Здесь пахло резкими травами, спиртом и кипятком. Стены были выбелены известью, на полу лежала аккуратная серая плитка, а вдоль стен стояли застекленные шкафы с аккуратно разложенными склянками и инструментами. Оккупанты подошли к этому процессу со всей имперской бюрократической точностью — это была не спонтанная расправа, а отлаженный медицинский конвейер.

Пожилой врач в чистом фартуке из плотной кожи взял у конвоиров серый лист, мельком взглянул на подпись Лукки и равнодушно кивнул:

— Шестой за сегодня. Ведите в операционную. Дайте ему дозу опиума, чтобы не дергался на столе, у меня нет времени ловить его сосуды.

Два рослых северных охранника подхватили Лукку под мышки и толкнули вперед, вглубь лазарета, где за тяжелой дубовой дверью скрывалась операционная.

Когда дверь распахнулась, Лукка увидел его. Посреди комнаты стоял массивный деревянный стол, обтянутый темной, въевшейся кровью кожей. По бокам стола свисали толстые ремни с железными пряжками. А на приставном столике рядом, в лучах бьющего из высокого окна света, тускло поблескивала сталь. Там лежали хирургические ножи, широкие зажимы, похожие на щипцы для раскаленных углей, и длинные иглы.

В этот секундный миг иллюзия «гуманного выбора» разбилась вдребезги. До Лукки дошел истинный, первобытный ужас того, что сейчас произойдет. Мозг, который только что хладнокровно рассуждал о выживании, отключился, уступив место бешеному инстинкту самосохранения.

— Нет... — выдохнул Лукка, и его бледные губы задрожали. — Нет! Я передумал! Вешайте! Слышите, вешайте меня!

Он резко, со всей силой, которая еще оставалась в его избитом теле, рванулся назад. Ему удалось выкрутить руку из хватки одного из охранников. Лукка развернулся к выходу, тяжело дыша, и сделал два безумных шага к спасительной двери лазарета. Бедро отозвалось резкой болью, но он её не заметил. В его голове горело только одно: Бежать. Спастись. Пусть убьют стрелой в спину, только не этот стол.

Но силы были слишком равны. Конвоиры-северяне, привыкшие к подобным сценам, среагировали мгновенно.

Второй охранник сделал шаг наперерез и с размаху ударил Лукку тяжелым кованым сапогом под колени. Лукка сдавленно крикнул и рухнул на каменный пол. Тут же сверху на него навалились две стокилограммовые туши. Один из солдат жестко вдавил его лицо в холодную плитку, так что из разбитого носа снова хлынула кровь, а второй заламывал его руки за спину.

— Ишь, прыткий какой попался, — пробасил один из солдат, больно перехватывая Лукку за волосы и заставляя поднять голову. — Все вы на допросах герои, а как нож увидите, так в кусты. Назад пути нет, парень. Документ подписан.

Лукка хрипел, вырывался, царапал ногтями швы между плитками, но его просто перестали воспринимать как человека. Охранники подхватили его волоком — его ноги бессильно чертили по полу сапогами — и буквально швырнули на кожаный операционный стол.

Прежде чем он успел набрать в легкие воздуха для нового крика, железные пряжки ремней с сухим щелканьем затянулись на его запястьях, лодыжках и груди, намертво пригвоздив его к дереву. Врач подошел к столу, держа в руках маленькую глиняную чашечку со сладко пахнущей настойкой мандрагоры и опиума, и грубо перехватил челюсть Лукки пальцами, заставляя открыть рот:

— Пей, парень. Меньше дернешься — чище отрежу.

Лукка захлебнулся горькой жидкостью, глядя в потолок, где медленно кружились серые пылинки, и понимая, что его прошлая жизнь закончилась прямо здесь, на этих грязных кожаных ремнях.

Жидкость обожгла горло приторным, маслянистым вкусом мандрагоры и лауданума. Врач с силой захлопнул челюсть Лукки и зажал ему рот ладонью, заставляя сглотнуть.

— Вот так, — глухо донеслось откуда-то сверху. — Теперь лежи спокойно.

Действие тюремного опиата нахлынуло тяжелой, мутной волной всего через пару минут. Тело Лукки обмякло, налившись свинцовой, чужой тяжестью. Страх и паника, только что разрывавшие его изнутри, вдруг отдалились, словно всё это происходило не с ним, а за толстой стеной из серого войлока. Звуки в операционной стали вязкими и эхоподобными. Он слышал, как один из стражников грубо пошутил, как звякнуло ведро, как врач развязал тесемки его портов и бесцеремонно стянул одежду вниз.

Лукка смотрел в побеленный потолок. Серые пятна извести складывались в уродливые фигуры, а перед глазами плыли маслянистые цветные круги. Наркотик отключил волю, но, к несчастью для Лукки, эта копеечная доза не могла полностью заглушить тактильные ощущения и боль. Она лишь лишила его возможности кричать и двигаться.

Врач подошел ближе. На его лице не было ни капли садизма — только скука ремесленника, выполняющего монотонную норму.

— Держите бедра, — скомандовал он конвоирам.

Две пары тяжелых, мозолистых рук мертвой хваткой прижали колени и таз Лукки к кожаной обивке стола.

Лукка почувствовал неестественную, обжигающую прохладу — ассистент врача обильно плеснул на его пах и лобок крепким, очищенным вином. Спирт попал на свежие ссадины от избиения, и низом живота прокатилась первая волна резкого жжения. Но это была лишь прелюдия.

Врач взял со столика широкий хирургический нож с коротким, полукруглым лезвием.

— Работаем под корень, — буднично пробормотал он себе под нос, примериваясь. — Комендант приказал дворянских щенков не жалеть. Чтобы никакого семени.

Лукка зажмурился, но темнота под веками не спасла его. Он почувствовал первое прикосновение холодной стали к основанию плоти. А в следующий миг мир для него перестал существовать, взорвавшись чистой, первобытной болью.

Врач резал хладнокровно и быстро. Тюремный наркотик не справился с шоком такой силы, Лукку подбросило бы на столе, если бы не кожаные ремни и тяжелые руки стражников. Его грудь выгнулась дугой, сухожилия на шее натянулись до предела, а из горла вырвался не человеческий крик, а утробный, задушенный хрип — челюсти были судорожно сжаты, но долго он так не смог и закричал, но на это абсолютно не обратили внимание. Темная, густая кровь мгновенно хлынула фонтаном, заливая руки врача, бедра Лукки и стекая по кожаным краям стола в подставленное медное ведро. Звук падающих в металл тяжелых струй крови — кап-кап-кап — отозвался в сознании Лукки набатным звоном.

— Вот самое паршивое, когда орут, — усмехнулся один из северян. — Потом в ушах звон, как от колокола, от 10 таких плаксивых дворянчиков.

— Щипцы! Живее! — крикнул врач, теряя былую невозмутимость. Кровь хлестала слишком сильно.

Второй северянин, даже бровью не повел на эту небольшую суматоху врачей, — ну ничего, — похлопал по плечу товарища — еще немого, годик-два, как говорит начальник, — он посмотрел на пах и усмехнулся, — и ничего не останется. Ха! Понял шутку.

Инструменты со звоном ударились друг о друга. Врач скользкими от крови пальцами полез прямо внутрь развороченной, зияющей раны. Лукка ощутил это как шевеление раскаленных углей у себя в тазу. Хирург нащупал пульсирующие концы перерезанных артерий, зажал их железными клеммами и принялся торопливо, грубо перевязывать их толстыми льняными нитями. Один узел, второй, третий. Кровотечение замедлилось, сменившись тяжелым, тягучим подтеканием, но времени на аккуратные швы у тюремных медиков не было. В нижних тюрьмах ждала следующая партия дворян.

— Да понял, понял, надо этого наверх побыстрее, — северянин слегка размялся, даже пару раз присев, — шея затекает и спина болит их постоянно так таскать. — Лукка на его памяти был то ли 32, то ли 38 человеком за все время, и их дерганное поведение перед столом сначала раздражало, а потом стало механическим, но по итогу, после всего, они их выдворяли, а там уж как боги решат.

— Забивай её, — коротко бросил врач ассистенту, вытирая окровавленные руки об подол кожаного фартука.

Лукка лежал, едва дыша, его сердце совершало судорожные, редкие толчки. Ему казалось, что из него вместе с кровью вытекла сама жизнь. Между ног осталась лишь пылающая, пустая воронка.

Ассистент подскочил к столу с лотком, полным серой, грубой ветоши (корпии). Он начал послойно, с силой утрамбовывать эти сухие тряпки прямо внутрь открытой, сочащейся раны Лукки, чтобы они впитывали кровь и давили на сосуды изнутри. Лукка хрипел, его пальцы судорожно скрючились на кожаных ремнях стола.

Затем между ног парня пропустили толстый холщовый бинт, подняли его таз и намертво, до хруста костей затянули Т-образную давящую повязку вокруг талии. Повязка получилась каменной, распирающей. Она намертво зафиксировала бедра Лукки в полусогнутом положении. Никаких трубок оккупанты вставлять не стали — их не волновало, как он будет мочиться и выживет ли вообще завтра. Главное — прямо сейчас он не истекает фонтаном.

Железные пряжки ремней с лязгом расстегнулись. Лукка попытался остаться лежать — его тело было ватным, голова кружилась от кровопотери и слабой дозы опиума, а в паху разгорался настоящий пожар. Но оккупанты ждать не собирались.

— Давай, вставай. Дело сделано, — прикрикнул один из конвоиров, хватая его за шиворот рубахи и бесцеремонно сдергивая со стола.

Лукка рухнул бы на плитку, если бы солдаты не подхватили его под мышки. Они накинули на его голое, дрожащее тело порты, кое-как завязав их на поясе поверх толстой, выпирающей повязки. Его буквально поволокли по коридорам лазарета, но не вниз, в камеры, а вверх — по крутой каменной лестнице, ведущей к выходу из цитадели.

Каждая ступенька вверх была для Лукки отдельным кругом ада. Солдаты не церемонились: они почти полностью тащили его на себе, а его сапоги с глухим стуком бились о каменные края ступеней. От этих толчков узлы на перевязанных артериях внутри паха натягивались, и сквозь серую ткань повязки и домашних штанов начала стремительно проступать темная, теплая кровь.

Тяжелая дубовая дверь тюрьмы распахнулась, и Лукку ослепил яркий дневной свет. Его вытащили на крыльцо комендатуры, прямо на глазах у редких, испуганных прохожих.

Один из северян с ухмылкой сунул Лукке в карман ту самую серую бумагу с его подписью — официальное свидетельство о том, что он «помилован» и добровольно согласился на процедуру.

— Ну всё, дворянчик. Ты чист перед новым законом. Свободен. Иди домой к своей девке, теперь ты для нее безопасен, — хохотнул солдат.

Они одновременно разжали руки. Лукка, лишившись опоры, покачнулся, сделал два нелепых, утиных шага по ступеням крыльца, не в силах свести бедра из-за огромного комка окровавленной ветоши между ног, и кубарем покатился вниз, на грязную брусчатку площади.

Позади с грохотом закрылись кованые ворота комендатуры. Оккупантам было абсолютно плевать, дойдет ли он до своего дома или сгниет от заражения крови в ближайшей подворотне. Свою задачу они выполнили — они сломали еще одну дворянскую семью. Лукка остался лежать в грязи, судорожно сжимая в кулаке серую бумагу, и именно отсюда, с этой площади, начался его страшный, кровавый путь домой.

Глава 2

Лукка поднимался с брусчатки целую вечность. Пальцы скользили по холодному, заплеванному камню площади, пока он не нащупал железные прутья ограждения. Цепляясь за них побелевшими, сорванными ногтями, он подтянул свое тело вверх. Из-за каменного, распирающего комка окровавленной ветоши между ног он не мог свести бедра. Каждый шаг вперед был коротким, утиным толчком. Темная, густая кровь уже пропитала домашние порты и теперь горячими, липкими струйками стекала по внутренней стороне бедер прямо в сапоги. При каждом шаге в сапоге глухо и страшно чавкало.

Прохожие шарахались от него, как от зачумленного. Люди испуганно отводили глаза и ускоряли шаг — все видели, откуда его только что вышвырнули северяне, и никто не хотел навлечь на себя гнев патрулей. Он был один в толпе трусов.

Кое-как он миновал мостовую и ступил на каменный мост через реку. В этой части города улица была пуста — тишину нарушал лишь редкий, сухой стук колес далекой телеги и крики чаек. Действие капли лауданума стремительно таяло, уступая место огненной, разрывающей таз боли. Лукка уже не соображал, куда идет. Он просто держался за каменный борт моста и переставлял ноги на чистой, упрямой инерции. Глаза заволакивал серый туман.

Вдруг в этот туман ворвался чужой, бодрый шаг. Мимо Лукки, весело покручивая в пальцах легкую трость, прошагал тридцатитрехлетний мужчина в старомодном, но безупречно чистом сюртуке. Это был Берт — городской архивариус. Равен был древним городом, его семья жила здесь веками и так или иначе пересекалась со всеми дворянскими родами, включая банкиров, финансистов и аналитиков. Для горожан Берт давно был «со странностями»: вечно шутил невпопад, принципиально не замечал оккупации и продолжал гулять по улицам, здороваясь со всеми так, словно город все еще принадлежал им, а не северянам.

Берт прошел мимо, весело насвистывая, но через пять шагов резко остановился. Он повернулся кругом и сделал несколько шутливых шагов назад, смешно маршируя на месте, прямо перед шатающимся Луккой.

— Сегодня такой солнечный день, не так ли? — Лучезарно улыбнулся архивариус, поправляя съехавшую набок шляпу. На его молодом лице не было и следа той тяжелой, давящей грусти, которая окутала всю столицу.

Лукка даже не поднял головы. Его бледное лицо было залито холодным потом, губы посинели, а пальцы судорожно, до хруста цеплялись за каменный парапет моста. Он просто проигнорировал Берта, протиснувшись мимо него боком. Движение отозвалось такой резью в паху, что из его груди вырвался глухой, животный стон. Сзади него на серый камень моста упала тяжелая, темная капля крови.

Берт ничуть не смутился. Он легко развернулся и пошел рядом, подстраиваясь под его утиную, ломаную походку, продолжая болтать со своей привычной легкой эксцентричностью, за которой скрывался острый, цепкий ум исследователя.

— Я кажется где-то вас видел, только не могу припомнить где, — задумчиво протянул Берт, разглядывая профиль парня. — Мне кажется, вы вроде в банке работаете. Ах, да! А дома банкиров в двух кварталах от моего. Скажете адрес? Я бы не отказался от хорошего чая, если у вас он есть. А то к кому ни напрошусь — то вода, то вино, ни то ни другое не полезно.

Берт замолчал на секунду, бросив быстрый, пронзительный взгляд вниз и наткнулся на штанину Лукки, которая до самого колена стала черной от крови. Для тридцатитрехлетнего архивариуса, который знал изнанку этого города получше тайной полиции, этого было достаточно. Он мгновенно понял, что северяне сделали с молодым дворянином в подвалах комендатуры, и что тот не дойдет до дома сам.

Не дожидаясь ответа, Берт ловким, сильным мужским движением подставил свое плечо под мышку Лукке, перехватывая его за пояс и забирая на себя половину его веса. Физически Берт был в отличной форме, хоть и притворялся славным дурашливым мужичком. Лукка балансировал на грани обморока, он что-то зашептал, но видимо до последнего боясь, что с ним в дом может войти еще кто-то... или кандзиры, заставляло его тормозить, но Берт еще крепче его удерживал ведя по дороге.

— Ну же, не упрямьтесь, — как ни в чем не бывало, тем же легким тоном продолжил Берт, силой таща Лукку вперед по мосту. — Ведите меня к вашему чаю. И поспешим, пока погода не испортилась.

Лукка попытался оттолкнуть его, но сознание окончательно поплыло, ноги подогнулись, и он просто повис на плече молодого архивариуса, который быстро и уверенно потащил его в сторону элитных кварталов.

Пока они преодолевали этот бесконечный и короткий путь, Берт не затыкался ни на секунду. Его бодрый, слегка приподнятый голос звенел над пустынной мостовой, создавая сюрреалистичный и жуткий контраст с тем, как Лукка буквально умирал на его плече, оставляя за собой дорожку из темных капель.

— Вообще, скажу я вам, в наши дни жизнь чертовски хороша! — увлеченно разглагольствовал архивариус, покрепче перехватывая Лукку за талию и почти волоча его на себе. — Погода — чистый восторг, птицы поют, солнце греет. Жить бы да радоваться! Единственная нынче проблема — приличную даму сердца днем с огнем не сыщешь. Все до единой поразъехались по заграницам, представляете? Сбежали! А те, кто остался и уезжать принципиально не захотел, теперь чахнут по своим особнякам без малейшей возможности даже на улицу выйти. Дикость какая-то, согласитесь?

Лукка судорожно хрипел. Его голова бессильно моталась, а сознание то и дело отключалось от невыносимой, рвущей таз боли. Комок окровавленной ветоши между ног при каждом утином шаге терся о свежую рану. Но Берт, казалось, совершенно не замечал ни этого хрипа, ни того, что его собственный сюртук уже пропитался чужой горячей кровью.

— Так что у меня теперь, знаете ли, целый дневной ритуал, — как ни в чем не бывало продолжал архивариус, уверенно таща парня мимо закрытых ставнями лавок. — Просто пройтись, подышать, на людей посмотреть. И тут надо же — такая встреча! Верите ли, у меня сто лет не было никаких знакомств с банковскими сотрудниками, а тут так повезло! Мне ведь позарез нужно будет взять денег в долг на ферму. Как думаете, ваш банк одобрит кредит под залог будущих земель? О, а можно за него платить натуральными продуктами? Ну там, сыр, свежая шерсть, окорока? Ой, я вам гарантирую, фермерство так в гору пойдет, когда всё это недоразумение закончится и эти северные варвары уберутся восвояси! Заживем ведь!

За этой безумной, чудаковатой болтовней скрывался холодный расчет: Берт сознательно заговаривал Лукке зубы. Он без умолку нес этот бред, чтобы парень цеплялся за его голос, не смел отключаться и продолжал хоть как-то переставлять ноги.

Когда они наконец свернули в нужный переулок и перед ними показался просторный трехэтажный дом банкиров, Лукка уже окончательно ослаб от потери крови. Он держался только на железной хватке тридцатитрехлетнего архивариуса. Берт взтащил его на крыльцо и с размаху забарабанил свободной рукой в тяжелую дубовую дверь.

— Эй, хозяева! — весело крикнул Берт на всю улицу. — Принимайте гостя! Я привел вашего брата и пришел на чай!

Симон рванул тяжелую дубовую дверь на себя, и в ту же секунду Ребекка, стоявшая у него за плечом, сдавленно вскрикнула, прижимая ладони к губам. На пороге их добротного дома стоял Берт. Он широко улыбался, но вся его правая сторона сюртука была залита густой, дымящейся на прохладном воздухе кровью. На его плече, свесив голову и хрипя, висел бледный как смерть Лукка. Из его портов на каменные ступени крыльца продолжали тяжело падать темные капли.

— День добрый! — как ни в чем не бывало воскликнул Берт, поудобнее перехватывая обмякшее тело. — Я тут гулял, гулял, и вдруг смотрю — сосед тоже решил пройтись. Правда, кажется, переоценил свои силы на осеннем солнышке...

— Лукка — голос Ребекки сорвался, она едва не зарыдала, шагнув вперед.

Симон среагировал мгновенно, без лишних слов. Его холодный ум в секунду оценил масштаб катастрофы. Он подскочил к Берту, мертвой хваткой перехватил близнеца под мышки, и они вдвоем, тяжело дыша, затащили Лукку в просторную, светлую прихожую.

— Ребекка, за лекарем! Срочно! — прикрикнул Симон, его голос впервые задрожал от подступающей паники. — Притащи кого угодно, только скорее! Беги!

Девушка судорожно вытерла слезы кулаком. Прямо так — без плаща, в домашних туфлях и легком платье — она пулей выскочила за порог, растворяясь в безлюдном переулке. Симон уложил близнеца прямо на изящную софу из светлого дерева. Светлая, дорогая ткань обивки мгновенно начала впитывать багровые пятна.

— Лукка, не отключайся. Не отключайся, ты меня слышишь? Сейчас врач придет, потерпи, брат, — Симон тяжело дышал, не понимая, что делать.

Берт, стоявший рядом, ни на секунду не терял своего чудаковатого, слегка придурковатого вида. Он смешно почесал затылок, а потом заглянул Лукке в лицо и всплеснул руками, продолжая тараторить со своей привычной легкой эксцентричностью:

— Ой-ой-ой, ну кто же так укладывает, Симон? Ему же так совершенно неудобно! Наш юноша просто утонет в этих подушках, а ведь подушки нынче — дефицит, их беречь надо!

С этими словами Берт, по-прежнему улыбаясь и напевая под нос какую-то легкомысленную песенку, начал аккуратно, но на удивление быстро перекладывать Лукку. Он ловко выдернул декоративные подушки из-под головы раненого, заставив его лечь совсем низко, а затем подхватил тяжелый шерстяной ковер, лежавший у камина, свернул его плотным валиком и бесцеремонно подпихнул Лукке под поясницу и бедра. Таз парня оказался приподнят намного выше груди. Напоследок Берт мягко, но крепко свел колени Лукки вместе, подперев их с боков оставшимися подушками, чтобы ноги случайно не разошлись.

Симон ошарашенно посмотрел на архивариуса, заметив, что количество крови из паха брата после этих странных манипуляций заметно притих.

— Вот, так-то лучше! — Берт весело подмигнул Симону, вытирая свои скользкие от крови ладони о белоснежный носовой платок. — Знаешь, у меня как-то раз была одна дама из лекарей Баллантиз, ах, какая женщина! Она так потрясающе хорошо в ранах разбиралась, вы не поверите. Всё время твердила мне: «Берт, миленький, если у кого-то беда ниже пояса, всегда опускай ему голову пониже, чтобы мысли в узлы не вязались, а таз задирай к небу, как при штурме крепости! И ради всего святого, не давай ему разводить ноги, а то все ниточки внутри лопнут, как струны на плохой лютне». Я тогда думал, она шутит, а оно вишь как в жизни бывает! Полезная дама оказалась.

Лукка глухо, мучительно застонал, но благодаря чудаковатому «совету» Берта кровопотеря действительно уменьшилась, давая парню лишние драгоценные минуты.

— Это хорошо, что вы в самом центре живете, тут от кандзиров раз-два и дошел, — Берт задорно подмигнул. — Правильно наши предки план города делали, банк всегда должен быть под охраной полиции

На последних словах его голос на секунду потерял свою звенящую веселость, упав до едва различимого, серьезного тона, но в следующее мгновение архивариус уже снова сиял. Он размашисто подошел к Симону и дружески похлопал его по плечу:

— Тут прошел всего-то час или даже меньше с того момента, как его выставили, так что у него есть все шансы поправиться и даже бегать пуще прежнего!

Берт выдержал театральную паузу, покрутил в пальцах свою щегольскую трость и заглянул Симону прямо в глаза с видом величайшей надежды:

— А у вас есть чай? Ну, хотя бы немного? Я тут выпрашиваю у знакомых, а они мне даже дверь не открывают. Чуть обидно даже, знаете ли. Люди стали такими нелюдимыми из-за этих северных гостей.

— Да там, на кухне, первый ящик сверху, — глухо сказал Симон, не отводя тяжелого, застывшего взгляда от лица брата.

— Благодарю вас, сейчас поищу! — Берт радостно всплеснул руками и мгновенно скрылся за кухонной дверью, насвистывая какой-то легкомысленный мотивчик. Из коридора донеслось его веселое: — Можете мне не помогать, я парень самостоятельный!

В гостиной воцарилась тяжелая, звенящая тишина.

Вдруг Лукка судорожно вздохнул. Его веки, покрытые мелкой сеткой лопнувших сосудов, дрогнули. Он со свистом втянул сквозь зубы прохладный воздух комнаты и медленно, с огромным трудом открыл глаза. Серый туман в его зрачках на секунду рассеялся, и он сфокусировал взгляд на лице брата-близнеца. В этом взгляде не было слез, только пугающая, ледяная ясность.

— Симон — его изменившийся, лишенный прежней глубины голос прозвучал как шелест сухой травы. — Симон, послушай меня.

— Тихо, Лукка, лежи, — Симон подался вперед, его пальцы сильнее вдавили окровавленную ветошь в пах брата. — Ребекка побежала за лекарем. Тебе нельзя говорить. Не шевелись.

— Если... если... это конец, то... я... — Лукка дернул подбородком, превозмогая страшную, выворачивающую наизнанку боль, которая волнами шла от натянутого ковра под тазом. — ...я сам подписал бумагу. Они дали выбор. Петля или это.

— Да какая разница, просто помолчи... ради... — Симон сжал зубы, его голос сорвался на отчаянный, приглушенный шепот, — ты же ни в чем не виноват. Какие еще бумаги? К черту бумаги! К черту всё их «правительство» и законы! Мне плевать на всю их систему, Лукка. Главное — ты вернулся. Ты здесь. Живой.

Лукка судорожно, со свистом втянул воздух. Его пальцы, испачканные в дорожной грязи и тюремной копоти, из последних сил схватили ткань на плече Симона, подтягивая близнеца ближе к себе. Его взгляд на секунду стал пугающе, лихорадочно трезвым.

— У Ребекки есть ты... теперь... — прохрипел Лукка, и крупная капля пота скатилась по его бледной щеке. — Позаботься о ней, Симон. Если я... позаботься. И не лезь к кандзирам... Слышишь? Не вздумай. Это будет просто бойня, они только и ждут повода. Пожалуйста...

— Не... не полезу, — Симон затряс годовой, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливый ком. — Не полезу никуда, клянусь тебе. Только ты пообещаешь мне выздороветь. Что угодно, Лукка, проси что угодно! Но я и тебя не потеряю. Мы не так давно похоронили родителей, я не останусь в этом проклятом доме один. Ты должен выжить. Ты обязан. Понимаешь меня?

Лукка закрыл глаза, его грудь судорожно вздымалась ощущения в области таза причиняли ему адскую, выворачивающую муку, но он нашел силы едва заметно, горько кивнуть.

В этот момент, тяжелая дубовая створка входной двери с грохотом распахнулась, впустив в просторную прихожую порыв прохладного осеннего ветра. В дом буквально влетела запыхавшаяся, испуганная Ребекка — её домашние туфли были измазаны в уличной грязи, а волосы растрепались. За руку она тащила пожилого лекаря.

Лекарь шатался. На нем был помятый, несвежий сюртук, от него за версту разило дешевым крепким вином, а в мутных глазах стояла глухая, отрешенная тоска человека, у которого северяне совсем недавно отобрали единственного сына. Он явно был пьян в стельку, когда девушка нашла его на улице.

Но как только старик переступил порог, его взгляд упал на софу. Он увидел бледного как смерть Лукку, свернутый валиком ковер под его бедрами, Симона, чьи руки были в темной крови, и огромную, багровую лужу, уже залившую дорогую светлую обивку.

Шоковая терапия сработала мгновенно. Врач замер, его кадык судорожно дернулся. Словно от сильного удара, из его глаз в секунду ушла алкогольная муть, уступив место пугающей, профессиональной трезвости. Выброс адреналина буквально выбил хмель из его головы. Из кухонной двери в ту же секунду высунулся Берт, сохраняя свой чудаковатый, невозмутимый вид:

— О, а вот чай, наконец, готов! Нам как раз не хватало авторитетного мнения в нашей приватной беседе. Проходите, уважаемый, проходите, у нас тут юноше срочно требуется ваше искусство!

Лекарь даже не взглянул на Берта. Он сорвал с себя помятую шляпу, швырнул её прямо на пол прихожей и быстрыми, на удивление твердыми шагами направился к софе, на ходу открывая свой кожаный саквояж.

Берт тем временем подошел к двери и весело погрозил пальцем пустой улице:

— Ну а теперь, я, пожалуй, запру эту прекрасную дверь на все засовы. А то патрули северян нынче ходят без приглашения, а у нас тут, кажется, намечается сугубо приватная медицинская дискуссия!

Ребекка только сделала шаг вперед, собираясь пройти дальше в гостиную к софе, как Берт мягко, но решительно повернулся и взял её под руку, уводя чуть в сторону, а на его лице снова появилась та самая чудаковатая, слегка дурашливая улыбка:

— Мадмуазель, я тут чай приготовил, давайте посидим и поболтаем в столовой. Вы там сейчас ничем не поможете. Слезы — уж точно плохое обезболивающее для мужчин, так что от вас потребуется только забота, но чуть позже, когда наши уважаемые ученые мужи закончат свои важные дела.

Ребекка замерла, её губы задрожали, она попыталась выбраться, но Симон громко и чётко ей сказал:

— Ребекка, послушай господина. Уходи на кухню. Я обязательно тебя позову, слышишь? Иди с ним.

Девушка судорожно вытерла слезы кулаком. Она видела кровь, видела бледное, как мел, лицо Лукки и понимала, что Берт прав — в операциях она ничего не смыслит, а её паника только помешает. Без долгих уговоров, понурив голову, она развернулась и ушла с Бертом в соседнюю комнату. Архивариус тут же зашел следом и плотно закрыл за собой дубовую дверь, отсекая звуки гостиной.

Симон повернулся к подошедшему лекарю, его колотила крупная дрожь.

— Что... Что от меня нужно? Что принести?! — Симон едва не срывался на крик, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса.

— Чистую воду в таз и самое крепкое вино, и очень быстро, — старик подошел к софе, вытащил из саквояжа хирургический нож и точным, резким движением распорол порты Лукки от голенища сапога до самого пояса, обнажая залитый кровью пах. По комнате мгновенно распространился тяжелый, металлический запах.

Симон быстро сообразив, сорвался с места и спустился вниз в подвал дома.

Жестко и абсолютно трезво прокричал лекарь ему в след, попутно закатывая рукава рубахи, — лучше всего сухое белое! Или крепленый порто!

Через несколько минут Симон вернулся держа таз с ключевой водой расплёскивая её на ходу. Под мышкой он крепко прижал бутылку вина в ужасе посмотрев на пах брата.

— Бутыль, быстро! — врач схватил и вытащил бутылку за тонкое горлышко, поставил на пол между сапог, с силой упер бранши хирургического зажима из сумки в корковую пробку и навалился всем весом. Мягкая, подмокшая в погребе пробка с глухим хлопком улетела внутрь бутылки. — Таз вниз! Лейте вино на руки! Выше, до самых локтей, лей не жалей!

Симон, действуя на чистых инстинктах, наклонил горлышко. Тяжелая, маслянистая струя старого вина, пахнущая вяленым виноградом и резким спиртом, ударила в подставленные ладони лекаря. Старик начал яростно, с сухим шуршанием тереть ладонь об ладонь, размазывая вино по коже, тщательно прочищая ногтевые ложа и межпальцевые складки, а затем размашистыми движениями погнал багровую жидкость вверх по предплечьям, до самых локтевых суставов

— Помогите мне тут, — врач взял второй стерильный хирургический зажим из саквояжа и моток чистых шелковых нитей. — Хватай его за плечи, парень. Держи намертво. Тюремные коновалы просто забили рану грязной ветошью. Если я сейчас вытащу этот ком, кровь может хлынуть фонтаном. Мне нужно перевязать артерии заново.

Симон послушно навалился грудью на плечи близнеца, прижимая его к светлой обивке софы, которая на глазах темнела от расползающегося багрового пятна. Его разум, привыкший к четкой логике, сейчас буксовал. Он смотрел на разорванное мясо между ног брата и просто не мог уложить в голове картинку — не мог поверить, что это правда, и что всё это происходит с ними.

Глава 3

— Он... он выживет? — Симон заглянул в суровое лицо врача, ловя каждый его взгляд. — Как его разрезали? Мы можем рану п-промыть?..

— Выживет, если кровью не истечет в ближайшие десять минут, — лекарь перехватил хирургическую иглу изогнутыми щипцами, продел сквозь ушко толстую шелковую нить, зажав в пальцах. — Как разрезали? Под корень, парень. Отрезали подчистую у лобковой кости. Рану промывать сейчас нельзя, сначала я должен поймать сосуды. На счет «три» я дергаю старый тампон. Держи его плечи. Если он дернется и я промахнусь мимо артерии — ты похоронишь брата сегодня к вечеру. Раз... два... три! — выдохнув, он направил щипцы и с силой рванул присохшую тюремную корпию из паха Лукки.

Лукка, до этого лежавший в глубоком беспамятстве, от этой дикой, первобытной боли судорожно выгнулся дугой. Его грудная клетка натянулась так, что затрещали ребра, а из горла вырвался страшный, захлебывающийся хрип. Из открывшейся воронки мгновенно ударила густая струя темной крови, заливая пальцы лекаря.

— Дави на плечи! Не давай ему сорвать узлы! — рявкнул врач, уже по локоть утопая пальцами в ране, нащупывая скользкие концы перерезанных сосудов. — Сюда чистый холст, быстро! Зажимай прямо над моими пальцами!

Симон, действуя на одних инстинктах, сильнее придавил судорожно бьющегося брата, схватил поданную тряпку и с силой вжал её в пах Лукки. Картинка в его голове наконец сложилась, превратившись в одну ледяную, страшную истину: северяне забрали у его брата-близнеца всё, кроме жизни. И теперь Симон был готов зубами держать эту жизнь, чего бы это ни стоило.

— Держи, не отпускай! — сквозь зубы процедил лекарь. Его пальцы, мокрые от багровой юшки, орудовали внутри раны с пугающей, автоматической быстротой. — Упрись ему в грудину, он сейчас опять выгнется! — Лукка хрипел, его веки судорожно подергивались, а пальцы ног сводило судорогой. Старик нащупал паховую артерию, которая ушла глубоко в ткани после того, как её отсекли коновалы северян. Один точный прокол, зажим — и лекарь туго затянул первый узел. Струя крови, бившая из раны, мгновенно ослабла, превратившись в густую, ленивую струйку.

— Один есть, — выдохнул врач, утирая локтем пот со лба. — Теперь вторую. Если она порвалась внутри — мы его потеряли.

Он снова полез пальцами под лобковую кость Лукки. Симон чувствовал, как под его ладонями бешено, как пойманная птица, колотится грудная клетка брата. Рубашка Симона на груди уже насквозь промокла от холодного пота близнеца. Картинка перед глазами банкира плыла, но он держал. Давил на плечи Лукки всем своим весом, баюкая в голове одну-единственную мысль: «Только дыши, пожалуйста, только дыши».

Второй сосуд лекарь ловил дольше — минуты три, которые показались Симону вечностью. Нить соскальзывала со скользких тканей, старик тихо и грязно матерился, поминая всех богинь Равена. Наконец, раздался сухой звук затягиваемого шелка. Кровь перестала течь потоком. Рана теперь просто мокла, заполняясь густой сукровицей.

— Всё, фонтан заперли, — лекарь бессильно опустил плечи, но тут же потянулся к саквояжу. — Теперь самое паршивое, Симон. Ему отрезали под корень и коновалы не оставили уретры. Если сейчас не вставить отвод — через сутки моча пойдет внутрь таза, начнется гангрена, и парень сгниет заживо.

Старик извлек из футляра тонкую, идеально гладкую трубку из тусклого серебра. На одном её конце были сделаны крошечные насечки для нитей.

— Мне нужно найти обрубок уретры в этом месиве, — лекарь взглянул на Симона воспаленными, абсолютно трезвыми глазами. — Наркотик у него в крови почти сдох. Сейчас он придет в себя от боли. Держи его так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что от этого зависит его жизнь.

Среди перерезанных мышц и связок врач разглядел маленькое, сочащееся отверстие уретры. Как только серебряная трубка коснулась обнаженного, разорванного нервного узла, Лукка распахнул глаза.

В его зрачках не было разума — только дикий, неописуемый ужас. Из его груди вырвался такой громкий, пронзительный крик, что дубовая дверь в соседнюю комнату, где сидели Ребекка и Берт, жалобно задрожала. Лукку подбросило на софе с такой силой, что Симона едва не отбросило назад.

— Держи-и-и! — заорал лекарь, с силой проталкивая серебро глубже в укороченный канал, внутрь мочевого пузыря.

Симон взвыл от бессилия, навалился на брата всем телом, практически прижав свое лицо к его мокрому от пота лбу.

— Лукка, стой! Стой, брат, надо! Потерпи, ради всего святого, потерпи!

Лукка судорожно хватал ртом воздух, его зубы стучали, а пальцы намертво впились в предплечья Симона, раздирая кожу ногтями до крови. Но старик-врач уже делал свое дело: он взял иглу и тремя быстрыми, грубыми стежками пришил серебряную трубку за ушки на лобке Лукки, чтобы металл не выскочил, когда парень будет метаться в лихорадке. Из трубки в подставленный лекарем маленький железный таз сразу же закапала прозрачная жидкость, смешанная с багровыми сгустками.

— Готово, — лекарь отвалился назад, тяжело дыша. Его руки дрожали, а рубашка была полностью забрызгана кровью банкиров. — Трубку не трогать три недели. Мочиться будет через неё. Каждый день промывать кипятком с солью. Если загноится — зовите меня, будем резать заново.

Старик потянулся к баночке с густой, сильно пахнущей миртом и медом мазью. Он щедро, не жалея, зачерпнул пальцами бурый бальзам и забил им всю открытую воронку вокруг трубки. Кожу наглухо зашивать не стал — оставил рану «дышать», чтобы гной выходил наружу. Сверху он наложил чистые, плотные холсты, чтобы они работали как компресс, впитали излишки крови и жидкого бальзама. Доктор взял длинную горизонтальную ленту-пояс, аккуратно, используя плоский металлический зажим как направляющую, просунул её под поясницу Лукки и туго завязал на животе, чуть выше пупка. Широкий же вертикальный «хвост» повязки, который свисал из-под поясницы, бережно пропустил его между сведенных коленей вверх, закрывая им пах и наложенные холсты с мазью. Прямо по центру этого хвоста, на ощупь сделал ножницами надрез, сквозь который аккуратно высунул наружу серебряную канюлю.

Лукка больше не кричал. Очередной болевой шок окончательно выключил его сознание, и он бессильно обмяк на софе, дыша редко и поверхностно. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок.

Лекарь поднялся, подошел к тазу с водой, стоявшему на полу, и сев на корточки, начал молча смывать кровь с рук. Его плечи снова поникли, к нему медленно возвращалась прежняя, глухая тоска по погибшему сыну. Он повернулся к Симону, который так и сидел на коленях перед софой, не в силах оторвать взгляда от изувеченного брата.

— Ну что, парень, — тихо сказал лекарь, встряхивая руки. — Жизнь я ему запер внутри. Кровь больше не течет. Но мужчиной твой брат не будет больше никогда. Теперь молись своим Богиням, чтобы у него ночью не начался антонов огонь в крови. Худшее вы сделали — донесли его живым. Теперь иди, выпей чаю, который там твой чудной приятель заварил. Вам обоим понадобятся силы.

— Что... что будет с ним дальше? — Симон судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри всё леденеет от незнакомых медицинских терминов. — Что за антонов огонь? Я... я не понимаю. Вы можете остаться? Пожалуйста, я заплачу сколько хотите... У нас в подвале куча бочек с вином... Лучшим вином в Равене! Только присмотрите за ним. Пожалуйста.

Лекарь забрал из своего саквояжа небольшое полотенце. При упоминании вина его и без того мрачное лицо потемнело еще сильнее. Он медленно повернулся к Симону, и в его воспаленных глазах промелькнула такая глубокая, выжженная горем тоска, что Симону стало не по себе. Старик вспомнил своего сына, которого северяне точно так же лишили будущего, и никакое золото мира, никакое вино не могли заглушить эту пустоту.

— Антонов огонь, парень, — это когда рана внутри начинает гнить и чернеть, а кровь превращается в яд, — глухо, но отчетливо произнес лекарь, вытирая пальцы ветошью. — Сколько времени твой брат провел в казематах северян?

— Три дня... он просто... в тот день... меньше десяти метров до дома не дошел... — Симон сам не узнавал свой голос, словно не только Лукка только что кричал от боли, а он вместе с ним в унисон.

— Твой брат три дня провел в грязных казематах комендатуры. Я знаю, что там твориться... Его резали на столе, где до него лежали десятки других. Инфекция уже внутри него. Тюремные коновалы забили ее ветошью, я её вычистил, но огонь уже зажжен. Сегодня ночью его начнет бить лихорадка. Он будет бредить, метаться, кричать. А все месиво, вокруг серебряной трубки начнет раздуваться.

Старик подошел ближе к софе и тяжело положил свою мозолистую, пахнущую лекарствами руку на плечо Симона, заставляя парня посмотреть на него.

— Остаться я не могу. Если кандзиры или патруль северян увидят, что меня нет дома после комендантского часа, тогда на площади будет еще две петли — для меня и для тебя. Но я скажу, что тебе делать. Вино твое из подвала пригодится, но не мне. Притащи самую крепкую бочку. Будешь лить его на холсты, которыми обмотан его пах. Спирт и кислая лоза — единственное, что может выжечь заразу снаружи.

Лекарь бросил короткий взгляд на кухонную дверь, за которой скрылся Берт и Ребекка, а затем снова наклонился к Симону, сказав чуть громче:

— Твоя задача на эту ночь — держать его. Силой. Шерстяной ковер под тазом не убирай, ноги держи сведенными. Если он в бреду рванется и вырвет серебряную трубку вместе с мясом и швами, которые я только что положил на артерии... ты не успеешь добежать до двери. Он истечет кровью за тридцать ударов сердца.

Симон с трудом поднялся с колен. Ноги были ватными, в ушах шумело от пережитого шока.

— Х-хорошо, — выговорил он, заикаясь от внутреннего холода, который внезапно сковал всё его тело. — Но, может у вас будет обезболивающее или еще что-то? Чтобы ему хоть немного легче?

Старик медленно запустил руку в глубокий карман поношенного плаща, нащупал там четыре маленьких глиняных бутылочки, запечатанные темным воском, и три из них протянул их Симону. Его пальцы едва заметно дрожали.

— Да, вот, медицинский опиат. Возьми. Бесплатно, — голос лекаря упал до глухого, серого шепота. — Оно хорошее. Моему сыну никак не помогло Может, вам повезет больше.

Старик понимал, что отдает крайне дефицитную вещь, но его жгла вина за своего ребенка, которого он, как отец и как врач не смог спасти. Таким образом, сейчас, он дает шанс другой семье не пережить горе утраты. Хотя в его голове шептал трезвый рассудок, что это пустая трата, но совесть сейчас была главнее.

— Я сделаю укол, его хватит до полуночи, но предупреждаю, если ты используешь вторую бутыль целиком, другого запаса у меня нет... Поэтому, если будет совсем плохо введи только одну треть от объема.

Симон кивнул, — можно ваше имя узнать? — хрипло спросив.

— Да, Джозеф Тагеллани, — врач пытался понять слушает ли его вообще Симон и главное сможет ли повторить, то, что он ему сейчас покажет.

— Симон Розенталь, — молодой человек едва протянул ладонь для приветствия, но тут же осекся, понимая, что не стоит пачкать своей бурой от крови рукой чистые пальцы врача, и резко спрятал её за спину. Судя по его застывшему взгляду, он находился в состоянии глубокого шока, но отчаянно пытался сосредоточиться.

Ребекка слышала все эти приглушенные разговоры, сидя на кухне рядом с чудаковатым незнакомцем, который привел Лукку. Когда её жених кричал там, в холле, она просто беззвучно и горько плакала — слезы катились сами по себе по её бледным щекам. Берт то и дело заботливо подливал ей горячий чай, щедро добавляя туда сахар, чтобы хоть как-то смыть соленый привкус с губ девушки, и мягко, словно по-отечески, поглаживал её по спине, что-то негромко рассказывая. Но для неё все его слова были лишь далеким, бессмысленным шумом.

Когда Симон за проёмом гостиной глухо попросил у лекаря обезболивающее, Ребекка резко встала со своего места. Её ощутимо качнуло от усталости, а в груди от невыносимой душевной боли оставалось гнетущее чувство залитого свинца.

«Обезболивающее надо колоть. Надо будет его колоть... надо знать, как это делать. Надо знать, как его колоть, чтобы спасти Лукку», — эта единственная, упрямая мысль двигала её онемевшее тело.

Она вышла сначала в темный коридор, а затем, глубоко выдохнув и наотмашь вытерев слезы рукавом платья, твердо подошла к дверному проёму гостиной.

— Я... я могу сделать всё, что н-нужно, — её голос едва заметно дрогнул, но взгляд был прямым. Она смотрела на бледного, как смерть, Симона, на окровавленную светлую софу и забинтованный, мокрый пах жениха. — Как... как надо колоть?

— Не ходи сюда, Ребекка, пожалуйста, — Симон медленно повернул к ней голову. Он смотрел на неё как на нечто глубоко чуждое, ворвавшееся в этот дом. В его голове из-за шока пока не сформировалась ни одна связная мысль, но изнутри его ломали первобытные чувства — отчаяние и нарастающая, леденящая ненависть. — Уходи!

— Леди, у вас трясутся руки? — доктор Джозеф проигнорировал жесткую вспышку Симона. Как опытный медик, он прекрасно видел тремор пальцев Розенталя-старшего и то, каким безумным взглядом тот сверлит девушку. Но глядя на Ребекку, на то, как её хрупкое тело, вопреки всему, держит абсолютную, волевую статику, старик веско добавил: — Этот укол требует идеального спокойствия рук и идеальной точности в голове. Симон Розенталь, посмотрите на себя. Вы сможете сделать его сами, когда ночью начнется огненная агония?

Симон перевел тяжелый взгляд с лица врача на застывшую в проеме Ребекку. И промолчал.

— Как видите... — она подняла руки ладонями к груди, словно хирург перед операцией, — как видите... ни единого пальца не шелохнулось.

— Хорошо. Тогда ради того, чтобы этот молодой человек пережил эту ночь, леди, попрошу вас внимательно понаблюдать за тем, как я буду делать укол, — лекарь тяжело выдохнул, расправляя плечи. — И вы, господин Розенталь, тоже... Возможно, пригодится.

Старик подошел к тумбочке, на ходу вытаскивая из металлического футляра тяжелый стеклянный шприц с латунным поршнем и длинной толстой иглой.

— Смотрите сюда и запоминайте, — доктор Джозеф заговорил сухим тоном полевого инструктора, полностью игнорируя повисшую в воздухе семейную ненависть. — Сейчас я введу юноше полную дозу из моего флакона. Этого ударного объема ему железно хватит до полуночи, может чуть дольше.

Врач взял шприц в левую руку, а правой аккуратно подцепил иглу.

— Оставляю вам свой бикс со шприцом, пожалуйста будьте с ним аккуратны. Теперь про укол, поршень тянете на себя медленно из ампулы, так как густой раствор идет тяжело, маслянисто.

Джозеф поднял шприц вертикально вверх, прямо к свету хрустальной люстры, и с силой щелкнул ногтем по стеклу.

— Самое важное. Видите пузырьки? Медленно давите на поршень, пока на самом кончике иглы не покажется тяжелая багровая капля. Старик повернулся к софе и пальцами левой руки с силой сжал кожу на правом бедре Лукки, фиксируя крупную мышцу.

— Теперь самое главное, — доктор Джозеф строго посмотрел на Ребекку. — В пах колоть нельзя. Бить будете только сюда, в верхнюю треть бедра.

Он показал как шприц, словно стилет, крепко, ровно, одним хлестким ударом оказался в плоти почти на всю длину. Парень в беспамятстве со свистом втянул воздух через зубы. Джозеф медленно опустил поршень до самого упора, вводя первую, полную дозу. А после укола, Джозеф тут же прижал к точке прокола смоченный в вине холст.

Ребекка ни на секунду не отвела взгляда, когда игла вошла в бедро Лукки. Напротив, её глаза сузились, фиксируя каждое движение пальцев и каждое слово лекаря.

— Это спасет его сейчас. Но ночью, когда начнется агония, вы вскроете вторую бутылочку. И вот тут слушайте меня намертво, леди. Другого запаса лекарства у меня нет. Если вы вколете вторую бутыль целиком — к утру субботы вы останетесь с пустыми руками, и в воскресенье Лукка просто сойдет с ума от болевого шока.

Старик аккуратно положил пустой шприц на столик и ткнул пальцем в стеклянные деления цилиндра:

— Ночью вы введете ему строго одну треть от объема флакона. Слышите? Только одну треть. Стеклянный цилиндр размечен полосками. Наберете полную бутылочку, но поршень остановите вот на этой отметке. Этого урезанного объема хватит, чтобы снять судороги пресса и удержать его сердце от разрыва в самый пик лихорадки, но позволит нам растянуть запасы до начала недели. Оставшиеся две трети вы запечатаете обратно восковой крошкой. Если будет дергаться, держите его сверху.

Доктор Джозеф выпрямился, тяжело дыша, и посмотрел на Ребекку, проверяя, запечатлелся ли этот суровый медицинский протокол в её глазах. Ребекка в этот момент была максимально собранной, она запомнила все, однако, ее пугал Симон, который не двигался и едва дышал.

— Я всё поняла, доктор Тагеллани, — её голос прозвучал удивительно твердо, без единой лишней интонации. — Ровно одна треть, перед этим дезинфекция хересом, колоть в бедро.

— Все верно, — тихо согласился лекарь, застегивая медные пряжки саквояжа. — Лихорадка может начаться через несколько часов... и как только это произойдет, используйте вино. Уберите повязку и лейте тонкой струйкой прямо на паховую воронку. Повторять каждый час, — тут лекарь заметил как Ребекка от этого едва не остолбенела. — К сожалению это единственный способ.

Девушка представив какого физически будет Лукке, и у неё по щеке стекла слеза, кончик носа стал мокрым, а по телу пробежала дрожь. Она услышала выдох Симона и поймала взгляд лекаря, который был не о жалости, а о готовности взять контроль над ночной агонией насколько это было возможно, — я... я все подготовлю... с-спасибо вам.

— На рассвете, как сойдет на нет комендантский час. Принесу травы и лекарства, а также буду делать перевязку. Но главное — чтобы он пережил ночь сегодня. Мне пора, пусть богиня Халид будет к вам благосклонна.

Старик подхватил свой кожаный саквояж, накинул на плечи поношенный плащ и, больше не говоря ни слова, направился к выходу. Симон и Ребекка остались одни в залитой вечерним солнцем гостиной, встревоженные наступающей ночью, которая обещала стать для их семьи настоящим проявлением ада.

Глава 4

Последний луч солнца осветил комнату мягким оранжевым светом и окончательно скрылся за холмом, погружая комнату в мрачную серость ноябрьского вечера. Симон не смотрел на Ребекку. Он постоянно пытался абстрагироваться, уходя сознанием всё глубже, отчаянно цепляясь за воспоминания о моменте, когда всего три дня назад весь их мир — простой и предсказуемый — пошатнулся, а сегодня... сегодня могло стать последним «сегодня» для его брата. В одной руке он сжимал бутылочку с маковым опием, а вторая по локоть была покрыта подсыхающей, кровью Лукки.

Вдруг кухонная дверь тихо скрипнула и Берт пересек порог комнаты. Он мельком глянул на Симона, а затем на запертую входную дверь и поправил свой окровавленный на правом плече сюртук.

— Если хотите, я могу составить вам компанию, — нарочито беззаботно произнес Берт. — Дома меня все равно никто не ждет, кроме кошки. К тому же у меня отличная охранная система имитации того, что я дома — патрули и не сунутся. Я вообще... мне очень нравятся хозяева, у которых есть чай. Сразу видно, что толковые люди... и запасливые.

Ребекка, до этого непрерывно смотревшая на лицо Лукки, наконец перевела взгляд на Берта и слегка кивнула.

Симон тяжело перевел дыхание. Безумная болтовня этого человека и его странные, но невероятно точные манипуляции с подушками на софе спасли Лукке жизнь. Отказываться от помощи сейчас было бы безумием.

— Да... Если можете, то я был бы очень благодарен, — Симон крепче сжал склянку в ладони и повернулся к архивариусу всем телом. — Ночь не будет легкой. Я... если вы... вы можете испугаться. Мне нужно вас предупредить. Врач сказал, что начнется бред, лихорадка. И... я ведь даже не знаю, как вас зовут.

— Нелегкие ночи у всех, как и времена, — Берт мягко усмехнулся, и в этой короткой усмешке на миг проглянул совершенно другой человек — более собранный и пугающе уверенный в себе. — Но это не повод бегать. А я, знаете ли, темное время суток страсть как не люблю! Ой, вообще кошмар, у меня дома целые залежи этих мано-кристаллов во всех углах пересувал, чтобы светло было, как днем.

Симон на секунду запнулся от слов про мано-кристаллы. «Он сказал, что пересувал во все углы?» — лихорадочно пронеслось в голове банкира. Эти артефакты всегда стоили столько, что на один небольшой осколок служащий среднего звена из Министерства экономики мог безбедно жить около месяца. Кристаллы были и в доме Розенталей, но до дефицита они покупали их строго по одной штуке раз в месяц. А когда в шахтах де Гоа произошел обвал, цены взлетели так, что их могла себе позволить только высшая знать и богатейшие люди королевства.

— А мое имя Альбрехт Симмарил ди Кидженденс де ла Крус, — задорно продолжал Берт, шутливо раскланявшись. — Работаю архивариусом. Но пока временно без работы, так как архив сгорел месяц назад. Сижу вот, восстанавливаю всё по памяти. Интересная задачка, доложу я вам! Тренирует мозг пуще любых шахмат.

— Господин ди Кидженденс де ла Крус, — тихо произнесла Ребекка.

Эта фамилия явно принадлежала древней, породистой знати Равена. Вкупе с его мимолетным упоминанием о раскиданных по дому мано-кристаллах, стоивших баснословных денег, Альбрехт превращался в абсолютную загадку. Или, как минимум, чертовски искусно пытался ею казаться.

— Просто Берт, — архивариус чуть махнул рукой. — Мое имя слишком длинное, не утруждайтесь.

Видя, что Симон находится в ужасающем, подавленном состоянии, а Ребекка выглядит ничуть не лучше, он решил мягко, но уверенно взять командование в этом доме на себя.

— Негоже вам в таком виде стоять, господин Розенталь, — Берт критически оглядел Симона, качнув головой. — Вы по локоть в бурой юшке, пятна уже на жилетку пошли. Смывайте это скорее. От вида чужой засохшей крови на собственной коже люди дуреют быстрее, чем от ран. Идите наверх, обмойте руки, переоденьтесь в чистое. Нам обоим сегодня понадобятся свежие, собранные силы.

Симон глухо, неопределенно передернул плечами. Его педантичная натура до зубовного скрежета страдала от липкой, подсыхающей крови близнеца на коже. Спорить он не стал — внутренняя потребность в стерильности, понятном порядке и очищении моментально взяла верх над оцепенением. Он развернулся и двинулся к лестнице.

Архивариус тем временем повернулся к Ребекке. Его голос потерял шутливые интонации, сменившись сухим, четким распределением обязанностей:

— А вам, леди Ребекка, предстоит первое боевое крещение. Доктор Тагеллани влил в нашего юношу убойную порцию опиата, сейчас Лукка спит так крепко, что не почувствует абсолютно ничего. Используйте эти два часа затишья. Наш мальчик провел три дня в казематах, а пока я нес его, на него осела вся уличная дорожная пыль.

На втором этаже хлопнула дверь в комнату Симона и сразу послышались пара глухих хлопков уже за ней.

— Я... я думала, что больше его не увижу, — она схватила таз колыхнув внутри мутновато-красного оттенка воду. — И все из-за того, что мы за-задержались, — она сглотнула. — Все это из-за меня.

— Мадмуазель, не всякую ношу на душе стоит на себя вешать. Тем более в моменты отчаяния, как сейчас, а пока вы и этот юноша не стали пеплом, все можно преодолеть. Если хотите рассказать историю, то...

Ребекка его перебила, — возможно хочу, но прошу... обещайте, что личное осуждение оставите при себе... достаточно лишь моей агонии...

Архивариус не стал возражать. Ребекка выполнив все приготовления, про которые говорил Берт и врач, удобно устроилась около любимого и горечью в голосе начала свой рассказ.

***

Три дня назад.

Лукка и Ребекка по-тихому спустились на первый этаж, стараясь, чтобы ни одна ступенька старой лестницы не издала лишнего звука. Для своего высокого аристократического статуса они были одеты достаточно просто, но от этого не менее изысканно.

Симон ранее строго-настрого запретил им покидать дом без крайней, жизненно важной необходимости. Единственным легальным поводом выйти за ворота была редкая покупка еды и самых простых хозяйственных средств. Уже больше года они не знали ни развлечений во внешнем мире, ни каких-либо безмятежных, вольных прогулок. Вся их жизнь сузилась до маршрута к лавке менялы и коротких выходов во внутренний сад с видом на реку. Но даже оттуда, сквозь кованые прутья забора, открывался жуткий, давящий вид на разрушенные кварталы через реку — немой памятник первым дням штурма Равена.

Но сегодня была особенная дата. Годовщина того самого дня, когда они официально стали парой. Им обоим до крика, до удушья хотелось хоть как-то обозначить это событие. Только они двое, без тяжелого, удушающего контроля Симона. Им хотелось хотя бы на пару часов, хотя бы в одном коротком моменте избавиться от липкого ощущения, что мир вокруг смертельно опасен из-за патрулей оккупантов.

Ребекка аккуратно завязала шнуровку на сапожках. Она была одета в плотную темно-синюю юбку с теплой подкладкой и простую рубашку, поверх которой накинула согревающую шерстяную накидку-пончо. Короткий шарф она плотно заправила в ворот пальто, спрятав пальцы в кожаные перчатки. Лукка выбрал строгий костюм, поверх которого надел добротное длинное пальто, начищенные сапоги до колена и темно-синий шелковый галстук — на нем, если присмотреться, были едва различимы вышитые нитками в тон крошечные розочки.

Стоя у массивной дубовой двери, они переглянулись. Сердце у каждого бешено колотилось в груди. В этот миг, несмотря на возраст и пережитые бомбежки, он и она чувствовали себя испуганными, но отчаянными подростками, которые тайком, вопреки всем запретам, покидают в бурю отчий дом ради своего первого запретного свидания. Тут краем глаза, справа, они заметили ровное свечение в глубине гостиной и невольно повернули головы, мгновенно замерев у самого порога.

Симон сидел в глубоком кресле, придерживая одной рукой прочитанную почти полностью вчерашнюю газету, а в другой — кристалл маны, который светился мягким желтым цветом, позволяя разбирать мелкий шрифт не напрягая зрение. Симон практически всегда оставался серьезным, собранным и молчаливым. Когда он читал, то часто надевал очки в тонкой металлической оправе, и сейчас из-за этого строгого аксессуара и усталости выглядел даже немного старше своих лет.

Он не стал поспешно подниматься с места. Симон прекрасно понимал, что Лукка и Ребекка явно собираются далеко не по хозяйственным магазинам. Почти всё утро он слышал из своей комнаты их беспокойное шебуршание, в особенности — суету младшего брата. Лукка, в отличие от собранной Ребекки, в полную конспирацию по делу играть умел из рук вон плохо. Симон до последнего момента надеялся на их здравый смысл и не хотел устраивать скандал посреди дня. Но сейчас, глядя на их изысканные наряды и шелковый галстук брата, он просто не выдержал.

— Вы совсем больные? — резко и ледяным тоном произнес Симон, медленно опуская газету на колени.

У Лукки от этого внезапного, бьющего наотмашь высказывания брата-близнеца душа мгновенно ушла в пятки. Весь его подростковый запал авантюризма испарился в одну секунду.

— Мы просто на час... туда и обратно, — с трудом выдавил из себя Лукка, непроизвольно поправляя воротник пальто. — А ты вот сразу так ругаться начинаешь...

— Мне нужно отчитываться перед тобой, куда я иду, Симон? — Ребекка резко шагнула чуть вперед, заслоняя собой растерявшегося жениха.

Она прекрасно понимала, что они сейчас просто глупо теряют драгоценное время, хотя могли бы уже беспрепятственно выйти из дома. Ей до тошноты не нравилось играть по чужим правилам и подчиняться этим удушающим ограничениям. Тем более она была свободной девушкой из влиятельного дворянского рода ди Нойтресс и раз этот особняк принадлежал её жениху Лукке, значит, это был и её дом тоже, где никто не имел права запирать под замок.

Симон медленно снял очки для чтения и аккуратно положил их поверх сложенной газеты, не сводя с Ребекки тяжелого, леденящего взгляда. Мягкий желтый свет кристалла маны в его руке сейчас подчеркивал каждую жесткую складку у его губ.

— Отчитываться? Перед комендатурой ты будешь отчитываться, леди ди Нойтресс, когда их патруль прижмет тебя к стене в переулке, — Симон говорил тихо, но от этого его голос казался еще более пугающим. — Вы двое словно в лесу родились. Три дня назад на Северном рынке кандзиры повесили пятерых дворян за «незаконный оборот валюты». А вчера Регент Наррейксон подписал указ о принудительной регистрации всех бывших служащих Министерства экономики. — Он резко встал, указывая сначала на Ребекку, а потом на Лукку, — и кроме того, для пятнистых дикарей твой вышитый шелком галстук и её нарядное пончо, что это если не дворянская изысканность? Просто прямая декларация того, что у нас в подвалах еще осталось золото, которое они еще не успели выгрести.

Лукка судорожно сгнул слюну, жесткая статистика Симона всегда била без промаха, уничтожая любую иллюзию безопасности. Младший из близнецов поспешно сделал шаг между Ребеккой и братом, примирительно вскинув руки в кожаных перчатках:

— Симон, ну пожалуйста, не начинай... Мы всё прекрасно понимаем. Пойдем только по главной дороге и только в обход Северной площади. Сам знаешь, ведь от центрального моста до набережной рукой подать. В старой кондитерской Стэшел, купим те самые лимонные пирожные, которые Бекка так любит, и сразу назад. Никаких ресторанов, никаких прогулок под руку на виду у всех, мы будем тише воды, клянусь тебе. Пожалуйста давай без повышения тона, сегодня ведь... ну, ты сам знаешь, какой сегодня день.

Ребекка упрямо вздернула подбородок, но промолчала, всё еще тяжело дыша от возмущения, пока Лукка отчаянно пытался удержать хрупкое равновесие между её гордостью и ледяным рассудком старшего брата.

Симон открыл было рот, готовый выплеснуть глухое, ядовитое раздражение, которое копилось в нем против Ребекки. Ему очень хотелось высказать ей в лицо то, что из-за её эгоистичных капризов и каких-то надуманных «символических» дат, Лукка — вечно заботливый, любящий и почти безотказный партнер — вынужден постоянно вступаться за неё. Ему претило, что они с братом, никогда прежде в жизни не спорившие по-крупному, теперь из-за этой девицы разворачивают целую полемику на пустом месте. Но он вовремя прикусил язык, Симон отчетливо понимал: Лукке сейчас критически важен хотя бы относительный мир в их общем доме. К тому же из глубин памяти вдруг всплыло воспоминание о том, как их отец до войны тоже всегда трепетно помнил романтические даты, дарил матери цветы и устраивал сюрпризы, и в их дворянском кругу это считалось абсолютной нормой. Раз Лукка сейчас просто пытается продолжить традиции, то это веская причина, чтобы заставить себя наступить на горло собственной спеси и он запретил себе ломать брату этот день.

Симон сделал глубокий вдох, силой воли гася готовую сорваться вспышку гнева.

— Точное время, когда ты планируешь вернуться в дом? — голос прозвучал гораздо спокойнее и он строго посмотрел на Лукку.

— Мы вернемся до комендантского часа, — Ребекка ответила вместо Лукки и резко, в одно движение открыла тяжелую входную дверь, впустив в прихожую порыв холодного осеннего ветра и охапку сухих листьев.

Симон даже не повернул головы в её сторону.

— Я не у тебя спрашивал, — ледяным тоном процедил он, продолжая сверлить взглядом брата.

Атмосфера в прихожей мгновенно накалилась снова и Лукке на секунду показалось, что Симон сейчас просто сорвется с места, быстро, силой захлопнет обратно дубовую створку прямо перед их носом. Понимая, что нужно действовать немедленно, младший из близнецов быстро шагнул к Симону.

— Так, братец, ты слишком сильно напряжен, — Лукка решительно обнял его за плечи, хотя прекрасно знал, что Симон все эти семейные нежности терпеть не мог и всегда от них ужасно смущался.

Симон замер, выпрямив спину, но Лукка не отпускал его, продолжая излишне тормошить, пока лед в глазах старшего наконец не начал таять.

— Мы вернемся ровно через три часа, за час до комендантского, — тихо, но уверенно пообещал Лукка, заглядывая ему в лицо. — Не волнуйся ты так. Я обязательно возьму тебе тех хрустящих палочек с солью к чаю, которые ты любишь.

Симон всё это время продолжал буравить тяжелым, предупреждающим взглядом стоящую у порога Ребекку, но под напором Лукки наконец тяжело выдохнул. Отказать младшему он физически не мог.

— Ладно, — слегка вредным, ворчливым тоном буркнул Симон.

Лукка, счастливый, что гроза миновала, наконец отпустил его и ослепительно улыбнулся.

— Только строго по инструкции, — добавил Симон, надев круглые очки. — Вышел, двигаешься исключительно по тому безопасному пути, который ты мне сейчас озвучил, и сразу назад. Без самодеятельности.

Ребекка недовольно, раздраженно хмыкнула на эти вечные нотации. Она плотнее завязала ленты своего чепца под подбородком и быстро вышла и спустилась по лестнице, не желая слушать больше ни секунды.

— Строго по инструкции! — Лукка озорно подмигнул брату и крепко похлопал Симона по плечу. — Я становлюсь еще более аккуратным, когда со мной леди.

Он быстро надел короткополую шляпу, лихо поправил туго завязанный темно-синий галстук с вышитыми розочками и выскочил из особняка вслед за Ребеккой, оставив Симона одного в пустом холле. Тяжелая дверь за захлопнулась, отрезав их от безопасности дома.

Они миновали набережную и свернули в неприметный, заваленный сухими листьями тупик, где за тяжелой железной дверью скрывался совершенно иной, потайной Равен.

Этот небольшой полуподпольный бар, в стиле старого паба и одновременно богемного литературного кафе, располагался в уникальном месте. Раньше оно было частью огромного городского водохранилища Дагарты, построенного каменщиками более пятисот лет назад. Со временем русло пустили по совершенно другому подземному коллектору, старые резервуары осушили и довели до ума, а владельцы заведения превратили древний каменный мешок в сухое, невероятно уютное пространство с потрясающей естественной вентиляцией через старые сточные шахты.

Они обставили это подземелье с изысканным вкусом, стараясь придать ему скромный шик и слегка позолоченный, угасающий блеск былой эпохи. Весь Прекрасный век Дагарты, начавшийся и продалжавшийся так беззаботно, теперь резво, на глазах уходил в прошлое, уступая место новым тёмным временам оккупации. И люди внизу отчаянно цеплялись за этот уходящий лоск.

Внутри стоял густой, сизый полумрак. Задние ряды занимали уединенные столики, укрытые тяжелой, потертой бархатной тканью глубокого бордового цвета. На каждом из них тускло мерцал бронзовый подсвечник. Далее, ближе к центру, шли массивные квадратные дубовые столы с безупречными ажурными салфетками — в крышку каждого из них был плотно, намертво вдолблен один небольшой кристалл маны, дающий ровное белое свечение. И, наконец, в самом первом ряду, прямо напротив пустующей пока сцены, располагались самые дорогие места. Там возвышались массивные лампы на круглых столиках с чистейшими ограненными кристаллами, а по углам, скрестив руки на груди, залом чинно наблюдали несколько хмурых, всевидящих охранников из местных портовых тяжеловесов.

Большая часть мест была забита до отказа. В воздухе висел удушливый, пряный шлейф дешевого и дорогого табака — мужчины в строгих костюмах и дамы в чепцах смачно и много дымили тонкими сигаретами, стряхивая пепел в латунные пепельницы. Зал жил своей, лихорадочной тайной жизнью: люди то испуганно шептались, прижимаясь головами друг к другу, то вдруг взрывались неестественно громким, пьяным смехом, глуша страх перед грядущим комендантским часом крепким импортным виски и абсентом.

Лукка аккуратно снял шляпу, пропуская Ребекку вперед мимо окутанной дымом барной стойки. Здесь, под пятивековыми каменными сводами, они впервые за год почувствовали себя так, словно войны за порогом особняка никогда и не было.

Розенталь наклонился к Ребекке и заговорщически шепнул ей на ухо, что их столик — прямо перед самой сценой. На нем действительно уже красовалась небольшая латунная табличка, сообщающая, что место зарезервировано.

Пока они пробирались через плотные ряды и клубы сигаретного дыма, Лукка то и дело приветливо улыбался и успел пожать руки нескольким старым знакомым. Но когда его взгляд зацепился за неприметного парня в глубоко надвинутой шляпе, стоявшего у прохода, младший близнец мгновенно переключился в деловой режим. На ходу он опустил руку в глубокий карман пальто, ловко перехватил там небольшой, тяжелый сверток с монетами, прижал его большим пальцем к ладони и выудил наружу. При коротком, естественном рукопожатии Лукка ювелирно, без лишних движений вложил деньги прямо в руку парню.

— Спасибо, что пустили нас сюда сегодня, — с легкой, обезоруживающей улыбкой тихо сказал Лукка.

— Нет проблем, — так же тихо отозвался парень, мгновенно пряча монеты в рукав. — Друг моего друга — и мой друг. А за бабки так вообще можешь купить себе наше постоянное членство, если интересует. Место верное, патрули сюда не сунутся.

— Я думал об этом, но пока нет, — Лукка едва заметно покачал головой. — Честно говоря, хочется быть с вашими людьми только в сугубо деловых отношениях. Лишние клятвы верности сейчас ни к чему.

— Жаль, — парень в шляпе разочарованно хмыкнул, косясь на портовых охранников. — Если покупаешь нас своими навыками, то продажа чего хочешь идет со скидкой. Тем более в кризис продуктовые талоны от новой комендатуры еще никто не отменял. Подумай, банкир.

— Я бы с радостью взялся за какой-нибудь крупный заказ, но только как полевой финансист, — Лукка тепло улыбнулся и перевел взгляд на Ребекку.

Девушка уже дошла до их столика в первом ряду и теперь со спокойным, грациозным нетерпением ждала своего жениха, рассматривая мягкое свечение ажурной лампы с кристаллами маны. Он коротко кивнул собеседнику, давая понять, что разговор окончен, и поспешил к своей леди.

Лукка галантно помог Ребекке снять шерстяное пончо. Она аккуратно сложила накидку, короткий шарф и шляпу на третий свободный стул, так как в этом скрытом от чужих глаз заведении по понятным причинам не было общей гардеробной.

Стоило им устроиться на мягких стульях перед светящимся кристаллом маны, как к столику бесшумно подошел официант в строгом жилете и сразу же подал им две кожаные папки меню.

— А у вас шоу-программа во сколько начнется? — поинтересовался Лукка, устраиваясь поудобнее и бросая взгляд на пустую сцену.

— Буквально через несколько минут, господин, вы пришли как раз вовремя, — вежливо улыбнулся официант, склонив голову. — Если вы готовы определиться по напиткам, у нас сегодня весьма внушительная барная карта. Или, если позволите, я могу вам что-нибудь посоветовать. Возможно, у вас какой-то особый повод или вы просто решили отдохнуть от городских новостей? — он достал свой небольшой блокнот приготовившись записывать.

— У нас годовщина, — впервые за долгое время искренне и тепло улыбнулась Ребекка, открывая барную карту. — И я думаю, я точно знаю, какое вино мы закажем.

Её утонченный вкус аристократки ди Нойтресс моментально выхватил среди редких импортных позиций одну бутылку, чудом уцелевшую на складах паба в этот кризис.

— Принесите нам бутылку старого «Красного Лоранского подсолнуха» урожая шестьдесят второго года, — мягко произнесла она, закрывая меню.

Официант понимающе и уважительно кивнул. Выбор Ребекки был безупречен: это было не вызывающе пафосное или баснословно дорогое коллекционное вино, а редкое, изысканное сухое красное из южных провинций. Оно славилось своим легким, шелковистым вкусом с тонкими нотами спелой вишни и диких ягод, а долгое, теплое послевкусие идеально подходило для промозглого ноябрьского вечера. Такое вино приятно кружило голову, расслабляло натянутые за год нервы, но и оставляло разум абсолютно чистым.

— Великолепный выбор для праздника, леди, — одобрил официант. — Сейчас подам.

— По закускам мы пока подумаем, — Лукка листал небольшую брошуру, которая была в разы меньше и скромнее чем барная карта.

Когда официант удалился в сторону барной стойки, он нежно накрыл ладонь Ребекки своей рукой, заглядывая ей в глаза. На несколько минут подвальный полумрак и мягкий свет кристалла стерли из их мыслей и комендантский час, и суровые требования Симона. Ребекка чуть подалась вперед, глядя на то, как ровный свет кристалла маны очерчивает профиль любимого.

— Хотелось бы мне вот так всегда чувствовать себя в безопасности, — тихо, почти невесомо произнесла она. — Просто гулять с тобой, без оглядки ходить на вечера, подобные этому. Быть рядом и не думать о кандзирах, о патрулях и этой постоянной, удушающей опасности на улицах. А чуть позже... чуть позже у нас бы появились дети. И тогда поводов для счастливого выхода из дома стало бы гораздо больше.

Лукка замер. Его безумно, непреодолимо тянуло к ней в этот миг. Но даже под защитой этих пятивековых каменных сводов дворянское воспитание не позволяло открыто демонстрировать истинные, интимные чувства на людях. Парень лишь плавно приблизился к ней через стол, улавливая едва заметный, до боли знакомый аромат её духов и с трудом подавляя желание сжать её ладонь слишком крепко.

— Ты бы убегала от меня, моя леди? — с нежной, хитрой улыбкой шепнул он. — Ты же прекрасно знаешь: я бы последовал за тобой на край света. И создал бы абсолютно любые условия для твоего комфорта, чего бы мне это ни стоило.

— От идеального мужчины и убежать? Этого никогда не произойдет, — она почувствовала как румянец согрел щёки. — А я бы сделала всё для твоего комфорта. И для всех тех, кто искренне дорог нам обоим, — Ребекка кожей чувствовала это ответное влечение, но тоже вовремя сдержалась, гордо расправив плечи.

— Господин, леди, прошу прощения, что так бесцеремонно отвлекаю вас от беседы, — раздался сбоку тихий, робкий голос.

К их столику у самой сцены аккуратно подошел молодой человек. Он был одет в поношенные, сплошь замусоленные разноцветной краской одежды.

— Не желаете ли подарить прекрасной даме цветок? Всего три монеты за штуку. Мы бережно выращиваем их под мано-кристаллами в подвальных теплицах, они после этого очень долго не осыпаются и стоят как свежие.

В руках парень держал плетеную корзину, в которой лежали крупные, ароматные бутоны. Каждый цветок был индивидуально и бережно завернут в плотную бумагу, сплошь разрисованную какими-то забавными картинками и карикатурами в стиле городских хроник.

Лукка отнесся к его появлению абсолютно спокойно и доброжелательно. В оккупированном Равене каждый сейчас выживал как мог, пытаясь честным трудом заработать себе хотя бы на корку хлеба. Тем более этот продавец куда больше смахивал не на уличного попрошайку, а на неприкаянного бедного художника из квартала искусств. Дагартские живописцы всегда ходили в своих неизменных, сдвинутых набок тканевых кепочках и упрямо носили короткую квадратную бородку. Они специально старались выглядеть старше и солиднее своих лет, чтобы богатые покупатели думали, будто перед ними признанные мастера, которые рисуют уже очень давно.

Заглянув в корзину Розенталь сразу отыскал взглядом крупный, невероятно пышный бутон насыщенного алого цвета. Это была бегония. Живые розы в оккупированном Равене сейчас было просто не достать — их поставки из южных теплиц давно прекратились, а любые другие цветы на рынках полностью отсутствовали. Но эта бегония, бережно выращенная бедняками под мано-кристаллами, выглядела потрясающе красиво. Своими плотными, закрученными лепестками она чем-то отдаленно напоминала классическую розу, но обладала куда более пышным, пылающим цветением. Для Лукки этот цветок стал идеальным символом их живой, пробивающейся сквозь тёмные времена любви. Парень ловко отсчитал три монеты, протянул их художнику и аккуратно принял из его рук бутон, завернутый в плотную оберточную бумагу. На ней черной тушью были набросаны мелкие, едкие рисунки.

Лукка, увлеченный ароматом бегонии и сияющими глазами Ребекки, даже не взглянул на обертку. Он с улыбкой протянул пышный алый цветок своей леди:

— Для тебя, Ребекка. Времена изменились, но, по-моему, этот цветок подходит тебе куда больше, чем любые розы.

Ребекка бережно приняла подарок. Пальцы осторожно перехватили стебель, и она уткнулась лицом в пышные, прохладные лепестки, вдыхая их едва уловимый, чистый аромат. Она опустила взгляд на плотную бумагу обертки. В мерцающем, приглушенном свете кристалла маны, черные линии туши казались просто забавным, хаотичным узором. Из-за сизого табачного дыма, который густыми волнами плыл над залом и приглушенного света, девушка не стала вглядываться в детали. Она мельком скользнула глазами по карикатурным рамкам, приняв уродливые, гротескные очертания лиц на бумаге за обычные театральные маски или иллюстрации к старым городским сказкам, которыми уличные художники квартала искусств всегда украшали свои лавки.

Мягко и благодарно она улыбнулась Лукке, аккуратно положила завернутую бегонию на край дубовой столешницы, прямо рядом со своей барной картой, даже не подозревая, что под её ладонью сейчас лежит едкая карикатура на высших офицеров северян и самого Регента Наррейксона. В эту самую секунду на темной сцене с сухим щелчком зажегся первый, мощный кристалл маны, заливая дощатый настил ярким, неестественно белым светом. Разговоры в зале мгновенно смолкли. Разношерстная публика — от дворян до портовых дельцов — замерла с сигаретами в зубах, устремив взгляды вперед.

Глава 5

Задние ряды подвального бара были сплошь забиты обычными людьми, рабочим людом и мелкими ремесленниками, которые ничуть не чурались своей поношенной одежды, резкого запаха дешевых духов и потертых, по нескольку раз переданных в руки плотников туфель и сапог. В этом сизом табачном дыму, вдали от сияющих мано-кристаллов передней линии, разговоры текли совершенно иным руслом.

Здесь, за кружками дешевого эля, тихим и хриплым шепотом вспоминали довоенные времена. Обыватели сходились на том, что при короле Эмерихе жилось, конечно, несладко, но вполне терпимо. Великая семья Баллантиз в те годы была излишне активна, всеми силами стараясь сохранить стабильность в Дагарте: они настойчиво проталкивали свои законы и удерживали позиции собственной партии в Юстиции, на корню отсекая пролетариев с их радикальными идеями.

Рабочие, усмехаясь, вспоминали, как лорд Аскольд де Гоа, прекрасно знавший всю подноготную простого люда с их «бумагами новых прав и свобод», открыто считал вожаков этих самых пролетариев бездарями, совершенно не способными внятно выразить конкретные мысли на официальных сессиях Большого совета. Де Гоа часто утверждал, что из рабочих вышли отвратительные организаторы идей, которые умудрялись бессмысленно мычать даже тогда, когда им предоставляли прямой диалог с королем.

Однако, когда дело дошло до короткого бунта, лорд проявил холодный прагматизм аристократа: он лично вызвал лучших юристов и министерских писарей, чтобы те из всего этого уличного балагана состряпали и предоставили государству нормальный, юридически выверенный манифест от рабочих. И эта стратегия сработала. После этого, еще при живом короле Эмерихе, некоторые требования рабочих всё-таки прижились в Дагарте. На крупных мануфактурах Дагарты тогда ввели первые профсоюзы, а трудовую смену ограничили одиннадцатью с половиной часами. Самое главное — для работников, выходивших из деревенских коммун, давали возможность работать на фабриках и вообще не платить за казенное жилье, если общая норма выработки выполнялась всей коммуной под личную ответственность каждого.

Однако сейчас, под сапогом Регента Наррейксона, всё это казалось далекой, сказочной утопией. Семья де Гоа после обвала шахт полностью отошла от дел, заводы и ткацкие фабрики работали кое-как и через пень-колоду. Живых денег в городе практически не осталось, а то самое бесплатное казенное жилье, за которое рабочие коммуны Дагарты ручались своими головами при покойном короле Эмерихе, теперь наглухо заняли расквартированные патрули северян.

Ряды с квадратными дубовыми столиками, где в крышки были намертво вдолблены белые кристаллы маны, довольно резво подхватывали в своих обсуждениях то, о чём размашисто спорили пролетарии за своими красными бархатными местами. За этими столами сидели нувориши Дагарты — прыткие, пусть не слишком богатые по меркам старой знати, но крайне наглые и амбициозные дельцы. Им до ужаса хотелось снова оказаться на коне и в открытую утирать нос и зажравшимся и обедневшим дворянам. Эта новая прослойка была куда более либеральна. Их собственная партия сформировалась еще полвека назад при Вильгельме II, но сейчас, в тисках оккупации, эти торговцы и промышленники медленно и беспомощно скатывались обратно в ту нищету, из которой когда-то с боем вышли их семьи, построившие первые состояния.

Прямо сейчас эти выскочки выживали только за счет теневых союзов с портовой мафией и благодаря тому, что нынешний король Стефан, даже находясь под колоссальным гнетом Регента Наррейксона, упрямо сохранял шаткий баланс в стране. Король по-тихому, через верных людей защищал уцелевшие мануфактуры и частные производства, ловко и ювелирно лавируя между грабительскими указами северян и тем, что происходило в Дагарте на самом деле. Те же самые спесивые аристократы Баллантизы — а в самом Равене их партию железно представляла леди Салейха Баллантиз — шли на безумный риск. Они были готовы тайно переодевать лояльных короне гвардейцев и внедрять их под видом подпольных кандзиров для личной охраны уцелевших фабрик от набегов мародеров. Доходило до саботажа указов от Регента, они просто не исполнялись или вовсе не доходили дальше рабочего стола леди Баллантиз.

Но лямка оккупации затягивалась всё туже. С каждым месяцем вести дела в Дагарте становилось тяжелее, ресурсы таяли, а налоги северян росли. За квадратными столиками нуворишей все до дрожи в поджилках боялись одного: что в один страшный момент этот хрупкий, искусственный баланс окончательно уничтожат. Люди шептались, что рано или поздно Наррейксон просто убьет короля Стефана и публично казнит леди Салейху Баллантиз на площади, а после этого мгновенно рухнет и вся их цепочка со скрытыми подпольными гвардейцами-кандзирами, указами и простой помощью обычным людям, оставив экономику на растерзание дикарям.

Ребекка сидела на первом ряду, чувствуя, как этот лихорадочный, панический шепот за спиной буквально вибрирует в воздухе тайного паба.

На сцене, залитой ярким и холодным светом мано-кристалла, стояла певица. Это была высокая, болезненно худая женщина с мертвенно-бледной кожей и темными, почти черными губами. На ней было длинное, глухое платье из тяжелого черного шелка, которое полностью скрывало её фигуру, заставляя артистку казаться изящным призраком ушедшего Прекрасного века. Её голос — густое, глубокое контральто — летел под своды древнего водохранилища. Она пела старый дагартский романс о потерянном доме и сожженных мостах, и в этой меланхоличной мелодии было столько искреннего чувства, что зал слушал её, затаив дыхание.

А за спиной певицы, врываясь в ритм её голоса, на деревянном настиле сцены кружились две пары, танцуя яростный, резкий пасодобль. Мужчины в строгих черных фраках и женщины в пылающих, кроваво-алых юбках двигались с ломаной, отточенной грацией. Юбки танцовщиц взлетали, как всполохи огня, а каблуки сапог с сухим, хлестким стуком ударяли в доски. Это было завораживающее зрелище, которое заставляло людей хотя бы на время забыть обо всем, что происходило за пределами этих стен.

Лукка, увлеченный этим представлением и ритмичным стуком каблуков, слегка подался вперед. А прямо перед ним, на самом краю дубового стола, мягко подсвеченная белым кристаллом маны, лежала пышная алая бегония, чей цвет один в один повторял летящие юбки танцовщиц на сцене. В этот момент к их столику бесшумно вернулся официант. В его руках было глубокое фаянсовое ведерко, наполненное колотым льдом, из которого торчало темное горлышко бутылки, и два изящных тонких бокала.

Официант ловко и бесшумно извлек бутылку из колотого льда. Тонкая струя старого «Лоранского подсолнуха» урожая шестьдесят второго года аккуратно пролилась по бокалам, наполняя хрустальные чаши густым рубиновым цветом и выпуская терпкий вишневый аромат.

Лукка без лишних слов сразу же достал кошель и расплатился по счету. В этом подвальном коллекторе действовало жесткое негласное правило: как только приносят заказ, гости без малейшего промедления оплачивают его, чтобы в случае внезапной облавы не тратить драгоценные секунды на расчеты у кассы. Официант принял монеты, благодарно склонил голову и так же тихо растворился в сизом дыму.

Тем временем меланхоличный романс на сцене подходил к концу. Танцоры сделали последнее резкое па, взметнув полы алых юбок, и замерли в ломаных, драматичных позах. Певица медленно закрыла глаза. Её густое контральто взлетело к каменным сводам водохранилища и задрожало, завершая выступление на пронзительной, затихающей ми-бемоль первой октавы. Эта долгая, вибрирующая в полумраке нота прозвучала как тихий, щемящий плач по ускользающему Прекрасному веку.

Как только эхо голоса растаяло, по залу прошлись короткие, приглушенные аплодисменты. Люди хлопали мягко, едва касаясь ладонями, и вовсе не потому, что им не понравилось исполнение. В этом полуподпольном баре все прекрасно понимали: лишний грохот опасен, он создает ненужный шум, который из вентиляционных шахт может вырваться на безлюдные ноябрьские улицы Равена и привлечь внимание патрулей.

Под этот тихий шелест ладоней Лукка и Ребекка одновременно подняли свои бокалы, и хрусталь мягко, сочно звякнул в их пальцах.

— Я люблю вас, Ребекка ди Нойтресс, — нежно заглядывая ей в глаза, произнес Лукка.

— За нас. Я люблю тебя, Лукка Розенталь, — тепло улыбнулась девушка.

Они сделали первый медленный глоток шелковистого вина и, соприкоснувшись пальцами над светящимся кристаллом маны, одновременно, в один голос тихо произнесли фразу, которая прозвучала как священная клятва перед лицом надвигающейся беды:

— И это навсегда.

Рядом с Ребеккой и Луккой, всего в двух метрах за точно такими же круглыми столиками для состоятельных гостей, сидело еще несколько человек. Это были представители того же зажиточного класса, что и они сами. Контраст между рядами в эту минуту ощущался физически. Если задние ряды бедноты тихо и глухо гудели о своих проблемах, а средние дубовые столы нуворишей слегка ворчали, всем сердцем желая вызвать певицу на бис, но не решаясь сделать это открыто, то богачи первого ряда просто молчали. Они неподвижно смотрели на пустеющую сцену. Пусть их места были ярче всего залиты холодным светом сценических ламп и ровным сиянием их собственных кристаллов маны, эти люди мало чему были рады.

У всех этих магнатов и потомственных лордов Дагарты, которые по разным причинам не успели, не смогли или не захотели вовремя уехать из страны до закрытия границ, теперь было одно важное, давящее и общее на всех чувство — абсолютное, удушающее одиночество и полнейшее бессилие перед Регентом Наррейксоном.

Они сидели здесь не ради шоу. В своей прошлой, довоенной жизни они видели оперных певиц и театральные выступления в разы лучше и масштабнее этого подвального кабака. У каждого из них дома оставались погреба, доверху забитые элитными коллекционными винами, а их загородные поместья и родовые особняки порой превосходили размерами весь этот подземный резервуар водохранилища. Но сейчас они были намертво оторваны от дальних столиков бедноты, искренне презирали прытких либеральных нуворишей за средними столами и от этого высокомерного отчуждения становились еще более мрачными, чем эти две группы, вместе взятые. Они были заперты в золотой клетке собственного статуса, ожидая, когда оккупационная машина северян придет... при этом за ними в первую очередь.

Ребекка сделала глоток рубинового вина, кожей ощущая эту леденящую автономию их первого ряда. Клятва «И это навсегда» всё еще тихо звенела между ней и Луккой.

Столик справа, в отличие от остальных мест для знати, был куда более оживленным. Двое мужчин в дорогих, но уже слегка припыленных сукном сюртуках негромко, но увлеченно обсуждали тех общих знакомых, кто успел вовремя покинуть Дагарту. Они шептались о том, как эти счастливчики спешно собирали чемоданы, набивая их иностранной валютой, золотыми слитками и ценными фамильными украшениями, которые жены и дочери надевали на себя в три слоя, чтобы пройти кордоны. Говорили, что у них там, за границей, дела в целом идут весьма неплохо, хотя в великой Империи Янто отдельные влиятельные кланы относятся ко всем дагартским переселенцам крайне негативно.

Этот исторический конфликт тянулся уже не первое десятилетие. Ребекка краем уха ловила эти фразы и прекрасно понимала, о чем речь: многие янтоки до сих пор помнили старые обиды. Они были детьми тех самых призывателей сангримов, которых жестоко изгнали с северо-запада еще лет двадцать назад, при покойном короле Артуре I. Тогда, во время великого раскола, призывателей обвиняли чуть ли не во всех смертных бедах и неурожаях королевства, лишая имущества и вышвыривая за пределы Дагарты. Теперь же колесо истории повернулось в обратную сторону: дагартцы, сбежавшие от войны в Янто и пытавшиеся построить там легальный бизнес с нуля, постоянно сталкивались с глухими бюрократическими стенами, бесконечными проверками и неприкрытой местью с их стороны.

Лукка тоже услышал этот разговор. Его ладонь, сжимавшая ножку хрустального бокала, невольно напряглась. Разумеется, у него были близкие друзья, которые сейчас пытались укорениться в Янто. У Ребекки такие знакомые тоже имелись среди высшего света. Два года назад у них самих была реальная возможность собрать вещи и уехать в Империю, но Симон тогда наотрез отказался покидать Равен и оставлять Министерство экономики. А бросить старшего брата-близнеца одного в этом закипающем котле Лукка просто физически не мог. Ребекка же, в свою очередь, отказалась от эвакуации, проигнорировав все просьбы банковских советников её отца и осталась в оккупированном городе исключительно ради Лукки.

Тогда, в 4678 году они все еще слепо, отчаянно верили, что это временные трудности. Весь дворянский свет Равена шептался, что со дня на день регулярная армия Безелей — главная военная опора короны — наконец-то перегруппируется, возьмет под жесткий контроль ситуацию на границах, и этот дикий, варварский хаос от северян закончится раз и навсегда. Но с тех пор прошло уже два долгих года. Армия Безелей увязла в бесконечных позиционных боях на дальних рубежах, а кандзиры Наррейксона продолжали методично грабить столицу.

Следующий номер программы нагрянул так внезапно, что весь зал резко и послушно замолчал. Вспыхнул еще один кристалл маны, и к микрофону пружинистым шагом вышел конферансье. Под первые, дерзкие и синкопированные звуки живого джаза приятный мужской голос в микрофоне в один темп выдал приветствие:

— Господа! Рикки Рикстоун, Большой Рик, Рэйзел — как говорят в Империи Янто, и Рауль — если бы я прямо сейчас путешествовал по югу! Кстати, знаю-знаю, что все вы давненько никуда не выезжали. Мы все тут сидим такие зажатые... И уж поверьте, церковные мыши, учуявшие запах сыра от пальчиков на ногах господ с наших задних рядов, будут более активными, чем мы с вами, лениво курсирующие сюда и обратно, сюда и снова обратно, имитируя нашу прекрасную, полноценную жизнь!

Зал глухо, но одобрительно хмыкнул. Конферансье, поправив лацканы щегольского жилета, размашисто зашагал по сцене:

— Да, дамы и господа, в первую очередь нужно верить! И верить не так, как молятся куртизантки богу во время жаркого процесса ночного антистресса... Не в обиду, милые дамы, вы просто чудо! А верить как настоящие, живые люди! Все те, кто до судорог хотят шампанского, легкого вина, нежных омаров, яиц Блюфеле и желательно — с золотой крошкой, чтобы...

Рикки резко прервался. С видом заправского фокусника он артистично полез себе прямо в рот и под изумленный выдох первых рядов выудил оттуда длинный, переливающийся золотой платок.

— ...Чтобы можно было вот так вот вытереться полотенчиком! Да-да, именно вот так вот!

Он принялся утрированно кривляться, демонстративно обтирая этим платком сначала губы, затем, сорвав пару смешков из темноты, прошелся им под мышками и, окончательно раззадорив и расшевелив публику, шутливо промахнул тканью в паху. Первый ряд богачей недовольно поморщился, но средние дубовые столы нуворишей и пролетарии на галерке уже вовсю прыскали со смеху, со свистом затягиваясь сигаретами. Зал наконец-то расслабился.

— Но! — Рикки внезапно посерьезнел и точным, резким жестом выбросил дорогую золотую ткань в сторону, прямо на доски сцены. Он широко развел руки в стороны, заглядывая в глаза зрителям первого ряда, прямо туда, где сидели Лукка и Ребекка. — Что же нам на самом деле нужно-то, господа?! Что нам всем нужно прямо сейчас?!

Он замер, выдерживая театральную паузу, пока джазовые музыканты за его спиной выдали глухую, интригующую дробь на барабанах.

— Пива и чипсов! Желательно того пива, которое пили из «Краквази»! — галёрка на задних рядах сейчас орала громче всех, окончательно сорвав с себя маску приличия.

— Ты заработай сначала на то пиво! — в ответ бедноте яростно огрызнулись из средних рядов нуворишей.

— Просто гулянок! — один из предпринимателей за дубовым столиком в сердцах высказал мнение большинства, со стуком опустив кружку. — Чтобы, если уж увлекся чем-то, не дразнили прикладами эти утырки на патрулировании!

— Кому нужны ваши простые радости, если есть потребности высокого уровня?! — брезгливо бросил кто-то из замолкших было богачей первого ряда.

— Да это всё ерунда! — гоготали в ответ рабочие с галёрки. — Ты своей мамке скажи, сколько того бабла в лесу закопал! А там, по ходу, еще толпа твоих же дружков всё под чистую вынесла!

— Да нечего там было закапывать!

— О! Друг, тогда бы я с тобой выпил, — галёрка одобрительно присвиснула спорщику. — Чисто как по общему несчастью!

— А простой жизни кто-нибудь вообще хочет?! — вдруг звонко, перекрывая гул, крикнула со своего места одна из молодых девушек за столиком нуворишей. — Просто жить как свободные люди!

— Ну, госпожа, — Рикки Рикстоун виртуозно перехватил инициативу, снова беря слово под затихающий аккомпанемент джаза. Он сделал пару пружинистых шагов по сцене и хитро прищурился. — А вот вы знаете... Вы-то как раз в курсе истинного значения свободы. А господа в первом ряду — нет. Вот так вот вышло, что нет!

Он артистично обвёл микрофоном линию дорогих круглых столов, задержав взгляд на Лукке и Ребекке, а затем устремил руку куда-то вверх, в сторону невидимого дворца королевской династии Хэдендроув:

— Да что там говорить, даже наш дражайший король Стефан не в курсе, что это за птица такая-то! — Рикки выдал короткий, дерзкий смешок. — Может, свобода — это нечто съедобное? Но при этом и такое, чем можно с непривычки подавиться...

Конферансье резко замер, вытаращил глаза и судорожно схватился за горло, невероятно натурально изображая, будто задыхается, под общий нервный хохот зала. Спустя секунду он выпрямился, легко сбросив маску, и его изменившийся, внезапно ставший серьезным голос полетел под своды старого водохранилища:

— ...Или свобода — это то единственное, что прямо сейчас может спасти и вас, и нас, и их.

Ребекка за своим столиком невольно переглянулась с Луккой. Фразы Рикки, балансирующие на грани опасной политической сатиры, заставляли нутро сжиматься. Лукка лишь крепче сжал ножку бокала, чувствуя, как этот подвальный диспут о свободе медленно, но верно сгущает воздух вокруг них.

— А вот что вы скажете насчет любви?! — Рикки Рикстоун вдруг резко переменил тему, виртуозно уводя разговор в сторону, дабы окончательно не уходить в опасные грани политической сатиры. Он ослепительно улыбнулся и раскинул руки. — Господа, любовь ведь спасала людей во все времена! Люди, ей-богу, были готовы отдать половину королевства за одну только руку прекрасной дамы, которую впервые в жизни видят!

Джазовый пианист за его спиной моментально подхватил настроение, переходя на игривые, легкие мажорные аккорды. Зал, еще секунду назад натянутый как струна после слов о короле и свободе, с облегчением выдохнул.

— Вот помните, как в наших старых сказках? — Рикки забавно пошел по сцене, высоко поднимая колени и изображая незадачливого путника. — Шел себе добрый молодец, шел, никого вообще не трогал... А тут — бац! И прямо перед носом сидит лягушка, да еще и стрелой ему угрожает! И всё, господа, пиши пропало. Никуда ты больше от неё не дернешься, пока либо не поцелуешь через силу, либо не решишь абсолютно все её накопившиеся проблемы. Причем, заметьте — даже если это не только её личные проблемы, а проблемы всего её болотного королевства!

По средним рядам нуворишей прокатился дружный, громкий хохот, а пролетарии на галерке смачно захлопали ладонями по столам, оценив житейский юмор конферансье. Богачи первого ряда тоже расслабились, на их застывших аристократических лицах наконец появились снисходительные, едва заметные улыбки.

Лукка тихо, искренне рассмеялся и мягко подтолкнул локтем Ребекку, которая всё еще держала спину идеально прямо. Конферансье на сцене продолжал кривляться прямо перед влюбленными. Ребекка улыбнулась жениху в ответ, чувствуя, как удушливый страх перед войной за стенами бара окончательно отступает, уступая место их маленькому, запретному празднику.

— И вы знаете, опасное это дело — сказки! — Рикки Рикстоун артистично всплеснул руками, комично округлив глаза прямо перед микрофоном. — Я вот как то пытался младшим объяснить, почему у мужчин выбора вообще не остается, когда они неосторожно залезли в пряничный домик к ведьме. Причем чисто просто так залезли! Чай, кофе попить, поболтать о жизни, о высоких материях... А на следующее утро вдруг оказывается, что у неё уже двое детей по печкам сидят, а она вовсю и третьего планирует! Иначе, угрожает, заколдует тебя в имбирного пряничного человечка, и потом придется целый отряд мышей-экзорцистов вызывать, чтобы тебя обратно расколдовывали!

По залу подвального водохранилища прокатился новый, оглушительный взрыв смеха. Задние ряды рабочих откровенно хохотали, нувориши за квадратными столами утирали слезы, а джазовые музыканты выдали игривый, насмешливый проигрыш на трубах.

Лукка прикрыл рот ладонью, его плечи мелко дрожали от смеха. Он обернулся к Ребекке, чьи глаза в мягком свете кристалла маны тоже искрились неподдельным, редким весельем. Смешная, абсурдная тирада Большого Рика про мышей-экзорцистов окончательно разбила лед довоенного напряжения.

Ребекка сделала легкий глоток рубинового «Лоранского подсолнуха». Она потянулась к столу и кончиками пальцев нежно коснулась пышных, алых лепестков бегонии. Бутон слегка сдвинулся по полированному дереву. Из-за этого движения край плотной оберточной бумаги, расписанной черной тушью, чуть отогнулся вверх, прямо под ровный луч встроенного мано-кристалла.

И если бы Ребекка прямо сейчас опустила глаза, она бы увидела, что прямо под стеблем её цветка, на карикатурном рисунке, изображен жирный, уродливый генерал северян, у которого из расстегнутого паха вместо мужского достоинства трусливо торчала жирно выведенная пушка стреляющая холостыми бланками. Но Ребекка смотрела только на сияющее лицо Лукки, а Рикки Рикстоун на сцене уже победно вскидывал микрофон, готовясь выдать новый аккорд своего комедийного монолога.

— А знаете, сказки ведь рассказывают в основном женщины: наши мамы, бабушки или няни, — Рикки Рикстоун тепло улыбнулся, и его голос в микрофоне приобрёл мягкие, доверительные интонации. — И в них добрый молодец всегда находит свое счастье через суровые испытания. Я думаю, на самом деле через этот сюжет автор пытается понять: а точно ли мне нужна та самая лягушка-квакушка? Или та капризная дева в высокой башне на краю света? И поверьте, у каждого мужчины на этот счет ответ будет совершенно разный! Но раз я не могу лично узнать мнение у давно почивших героев этих историй... Давайте спросим у наших живых гостей!

Джазовый пианист за его спиной моментально сменил ритм, выдав легкую, интригующую дробь на клавишах. Рикки Рикстоун задорно оглядел притихший зал и, приметив пышный бутон на лакированном краю стола у Ребекки и Лукки, артистично указал на них пальцем.

— Вот, к примеру, у нас в гостях прекрасная молодая пара! Давайте поприветствуем их нашими фирменными, тихими аплодисментами! Не стесняйтесь, господа, не стесняйтесь, тут все свои!

В ту же секунду оператор за кулисами с сухим металлическим скрежетом крутанул раструб осветительного прибора. Слепящий, неестественно белый свет прожектора с мощным мано-кристаллом резко переместился, мгновенно выхватив из бордового полумрака первого ряда их двоих. Лукка и Ребекка оказались в самом центре сияющего круга, словно на ладони перед всей разношерстной публикой паба.

Луч был настолько концентрированным и яростным, что в первые секунды он просто временно ослепил Ребекку. Контуры бокалов с рубиновым вином размылись, а плотная оберточная бумага под бегонией в этой слепящей вспышке показалась абсолютно чистой — мощный свет просто выжег для её глаз черные линии туши, превратив карикатуру в невидимый блик. Ребекка инстинктивно зажмурилась на мгновение, а затем, привыкая к прожектору, подняла руку, слегка затеняя глаза, и повернулась к Лукке. Парень, смущенный таким внезапным публичным вниманием, озорно и вместе с тем растерянно улыбался, прикрывая лицо ладонью. Под мягкий шелест аплодисментов галерки он осторожно перехватил Ребекку за руку под столом, давая ей понять, что всё в порядке и это просто обычная часть вечернего шоу.

— Ох, Глэм, нельзя же так резко и так ярко! — Рикки Рикстоун обернулся куда-то в сторону кулис и забавно погрозил пальцем невидимому осветителю. — Когда перед леди сразу два ослепительных мужчины, не каждая выдержит подобного счастья, умерь немного!

Поток белого света над дубовым столиком послушно смягчился, превратившись в приятное, теплое сияние. Рикки Рикстоун, увидев, что Ребекка наконец убрала руку от лица, довольно расплылся в улыбке:

— Ох, леди, так-то лучше! Что ж... вы прекрасны, спору нет. А каков будет ваш ответ?

Конферансье артистично присел на корточки у самого края деревянного настила сцены и плавно придвинул к ней массивный микрофон на длинной металлической стойке. Вся публика в зале затаила дыхание, с интересом ожидая, как строгая аристократка из первого ряда отреагирует на этот вызов.

— Что ж, спасибо, это мило. Сама знаю, что красива, — Ребекка на секунду вскинула изящный подбородок, но тут же смягчила тон, тепло посмотрев на Лукку. — Но... красота моя — лишь мгновенье, и только моему парню отдаю я своё предпочтенье.

Ребекка сама не знала, как у неё с ходу получилось выдать такой складный, почти поэтический ответ, и сразу же густо засмущалась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Её ладонь под столом еще крепче сжала пальцы Лукки.

Рикки Рикстоун от такой неожиданной рифмы слегка опешил, удивленно приподняв брови, но уже через секунду его лицо озарилось искренним восторгом. Он выпрямился во весь рост и развернулся к публике:

— Вот смотрю я — просто загляденье, когда люди в паре друг другу отдают предпочтение! — Большой Рик победно взмахнул рукой, и джазовый пианист мгновенно выдал короткий, одобрительный аккорд. Конферансье снова резко повернулся к их столику, устремляя сверкающий взгляд на младшего Розенталя: — Ну а что скажет наш чудный партнер? Как такую леди с ума он свёл?

Лукка озорно прищурился, окончательно справляясь со смущением. Он плавно подался чуть вперед, ближе к массивному набалдашнику микрофона, и заговорил. Его изначальный голос — тот самый довоенный, бархатный, наполненный глубокими мужскими обертонами — легко заполнил притихшее пространство старого коллектора:

— Её легкой улыбкой, её пламенным смехом, её спокойствием и бесконечным теплом я был поражен при первой же встрече, — Лукка мягко улыбнулся, глядя на Ребекку в упор. — А повод простой, как весенний бутон. Лишь ясность ума и разумные речи мне помогли хотя бы немного приблизиться в тон. Не она покорила, я был поражен. И этого более чем достаточно для мужчины, который впервые в жизни искренне влюблен.

Задние ряды галерки восхищенно выдохнули, а девушка-нувориш, что мгновением ранее кричала про свободную жизнь, прижала ладонь к груди. Лукка на секунду перевел взгляд с невесты на замершего у края сцены Рикки, а затем обвел глазами весь зал, и его тон стал чуть более зрелым, веским:

— Но скажу я вам честно, господа, без прекрас... Пусть и странно звучит это в нынешний час. Для таких людей, как она, любая из сказок — реальна. И любая история станет судьбой триумфальной. Если люди готовы делить и падения, и взлет. Став для другого партнером, который по жизни никогда не предаст и поймет.

Когда его голос затих, пианист на сцене выдал тихую, хрустальную коду, а по подвалу прошлась волна искренних, теплых и куда более смелых аплодисментов, чем после романса певицы. Даже дворяне за соседними круглыми столиками первого ряда, до этого хранившие мертвое аристократическое молчание, понимающе и благосклонно закивали, оценив безупречный слог и зрелую мысль молодого Розенталя.

Ребекка сидела, не сводя с него глаз. Её сердце бешено колотилось, а щеки горели от смущения и гордости за своего любимого мужчину. Когда они познакомились, Лукка не спешил сразу в отношения, хотя родители обоих были готовы заключить помолвку спустя неделю. У них была возможность узнать друг друга получше, Лукка сам проявил инициативу, он написал ей несколько писем страясь узнать, что ей нравится, какую еду она ест, любимые места в городе. Ребекка думала, что это лесть и под неё снова будут подстрайваться. Но когда пришло ответное письмо, там Лукка указал в какие места точно не захочет пойти и его предпочтения, просто чтобы она также знала об этом.

В письме он добавил еще несколько строк: «Буду рад обсудить с Вами идеи досуга для второго свидания. Очень хочу предостеречь любые неудобства для нас, ради столь желанного диалога в прекрасном месте». И тогда Ребекка думала, что это двойная лесть, она просто не верила, что такие сладкие слова человек говорит просто из заботы и без указки родителей. Но чем чаще они встречались, а потом и вовсе начали жить вместе, тем отчетливее она понимала, что Лукка не пытается ей понравится, у него есть своя жизнь и друзья, однако, он учитывает потребности, умеет любить, умеет помогать, утешать и дарить большие и маленькие радости. Для дворянки высокого статуса счастье в браке - это роскошь, слишком заметная для людей, слишком странная для этики их времен, где люди живут по разным особнякам и заводят любовников. Ребекка ди Нойтресс среди этих "слишком", просто полюбила того, кто не боялся быть настоящим — Лукку Розенталя.

Рикки Рикстоун на сцене картинно смахнул невидимую слезу с щеки, широко улыбаясь:

— Ну каков мужчина, а? Каков слог! Господа, учитесь, пока этот парнишка открывает бесплатные курсы на высокую поэзию!

Луч прожектора с сухим щелчком наконец погас, вернув их столик в уютный, привычный полумрак, а Рикки Рикстоун на сцене уже подхватывал новую тему, уводя внимание зала за собой.

Ребекка тихо выдохнула, чувствуя, как согревающий румянец смущения медленно сходит с её щек. Она опустила глаза на лакированное дерево стола. В приглушенном мерцании мано-кристалла плотная оберточная бумага, в которую была завернута бегония, снова превратилась для неё в обычный, невзрачный фон. Из-за того, что верхний слепящий свет ушел, черные линии туши опять слились в единый, неразличимый узор, похожий на обычные эскизы уличных художников.

Под звуки джаза после выступления Рикки Ричардсона, Лукка и Ребекка успели заказать ужин, который официант подал на тяжелых фаянсовых тарелках. Чтобы подкрепить силы в холодный ноябрьский вечер, они выбрали плотные, традиционные дагартские блюда: запеченное в глиняном горшочке нежное филе речной форели под сливочным соусом из диких трав для Ребекки и сочный, хорошо прожаренный стейк из телятины с пряным картофелем для Лукки. Он ел с аппетитом, с удовольствием подхватывая корочкой свежего хлеба остатки соуса, отмечая для себя не столько высокую калорийность, сколько полезность и редкость такого ужина в суровые дни.

— Ну что, моя леди? — закончив трапезу и аккуратно промокнув губы салфеткой Лукка ласково посмотрел на Ребекку.

— М? — Ребекка тоже насытилась, она с большим удовольствием прожевала последний кусочек форели осталяя вилку на губах. — Это было потрясающе, но... — она слегка загрустила, понимая, что Лукка явно намекает, что им пора идти обратно

— Я так рад, что мы сегодня выбрались сюда, пусть всего три часа, а так хорошо провели время и программа забавная. Если ты и Симон будите непротив как-нибудь сходить сюда втроем, то это добавит мне ещё больше ментального спокойствия, — он лучезарно улыбнулся. — Нужно потихоньку собираться, до комендансткого часа остался час.

— Симону тоже иногда нужно отвлечься, и я не против, только за, — она допила своё вино и на секунду подумала, что раз тут так хорошо готовят, было бы неплохо заказать что-то с собой, но быстро осеклась, так как вылазка в паб была тайной и Симон их просто "живьём слопает", если узнает куда они ходили непредупредив.

Лукка, словно читая её мысли, тихо произнес — до "комендантского часа" остался ровно час, мы придем во время, как я и обещал Симону. И жаль, что ничего отсюда не можем захватить, но обязательно купим Симону его соленые палочки к чаю.

Он поднялся со стула и накинул на плечи добротное длинное пальто. Леди ди Нойтресс тоже оделась. Забрав со стола букет бегонии и взяв жениха под руку, она вместе с Луккой спокойно миновала железную дверь водохранилища. Они вышли наружу, погружаясь в мрачную, прохладную серость ноябрьского вечера Равена.

Глава 6

Пожилая владелица кондитерской Клементина, дама лет шестидесяти в строгом сером платье и белом фартуке с пожелтевшими от времени кружевными рюшами, спешно убирала пустые подносы со стоек. Рядом её молодая служанка торопливо протирала от крошек чистые, абсолютно пустые стеклянные полочки витрин. В самой лавке пахло остывшей печью и ванильной пылью, но этот сладкий дух мирного времени казался обманчивым.

Заметив вошедших, Клементина устало покачала головой и, даже не глядя на них, глухо произнесла:

— Если вы за хлебом, молодые люди, то всё уже закончилось. Муку не подвозят два дня.

— Я бы хотел купить соленых палочек, если у вас ещё остались, — мягко попросил Лукка, делая шаг к прилавку.

Клементина остановилась, уперев руки в бока, и строго оглядела изысканное пальто Лукки и нарядное пончо Ребекки:

— Только ради палочек идти куда-то перед этим «адовым часом»?.. Молодые люди, вы же сами прекрасно знаете, как сейчас опасно на набережной. Патрули свирепеют с каждой минутой.

Лукка вместо ответа лишь тепло и обезоруживающе улыбнулся — так, как умел только он один. Пожилая дама тяжело, понимающе выдохнула, и её суровое лицо немного разгладилось.

— Ладно. Палочки остались, — Клементина потянулась к глубокой жестяной банке за спиной. — Но тут едва граммов семьдесят наберется. Совсем остатки.

— Давайте, — закивал Лукка, а затем бросил короткий взгляд на притихшую Ребекку. — А что насчет лимонных пирожных?

— Лимонов сейчас нет, юноша, — Клементина грустно выдохнула, высыпая хрустящую соленую соломку на весы. — Цитрусовые теперь только раз в месяц в порт привозят, да и то всё комендатура забирает. Я не уверена, что в ближайшие месяцы у нас вообще не будет проблем с обычной мукой.

Она аккуратно ссыпала соломку и запаковала палочки в плотную, грубую крафтовую обертку из темной бумаги, перевязав её тонкой бечевкой.

— Семь монет с вас.

Лукка быстро отсчитал медь. Клементина со звоном опустила деньги в кассу, а затем подняла глаза и внимательно, с затаенной тревогой оглядела бледное лицо Ребекки.

— Вам лучше пойти побыстрее домой, — понизив голос, посоветовала владелица лавки. — Если чувствуете, что совсем не успеваете до сирен, я могу предложить вам убежище, где можно тихо переждать эту ночь. Тут недалеко, в сухом подвале. Правда, одна ночь — двадцать пять монет, безопасность нынче стоит дорого.

— Нет, всё хорошо, спасибо вам, — Ребекка вежливо, но твердо отказалась от сомнительного предложения и покрепче взяла Лукку под локоть, увлекая его к выходу. — Мы живем совсем недалеко.

Они вышли на улицу, до их ворот оставалось буквально пара изогнутых кварталов, а набережная Равена окончательно погрузилась в звенящую, предкомендантскую тишину, нарушаемую лишь их собственными мерными шагами. Газовые фонари уже вовсю горели, отбрасывая длинные, дрожащие тени на брусчатку, а тусклый свет едва пробивал нарастающий речной туман.

И вдруг из приоткрытого стрельчатого окна одного из уцелевших богатых особняков, стоявших у самой воды, полилась тихая, невероятно красивая скрипичная мелодия. Кто-то в темноте невидимой гостиной выводил меланхоличные, тягучие аккорды, которые эхом разносились над сонной рекой.

Прямо под высоким чугунным столбом уличного фонаря, чей резкий желтоватый свет разрезал ноябрьскую прохладу, Лукка осторожно остановился. Он зашел Ребекке за спину и нежно обнял её, уткнувшись носом в ленты чепца и мягкую шерсть накидки-пончо.

— Так не хочется возвращаться под суровый контроль Симона, — тихо, с улыбкой шепнул он ей на ухо, согревая своим дыханием. — Давай постоим здесь еще минуту?

Ребекка тихо, согласно выдохнула, полностью расслабляясь в его руках. Поддавшись капризному, тоскливому очарованию далекой скрипки, Лукка начал медленно, едва заметно покачиваться вместе с ней в такт музыке. Ребекка повернулась к нему:

— Не могу себе представить чего-то другого, более романтичного. Я... мама говорила, что для женщины главное — семья, а бизнес отца — это прерогатива мужа. Я с ней спорила об этом... Но с момента, как мы стали парой, я подумала, что не променяла бы моменты с тобой, как жены и как партнера, на сухие бумаги. Или у меня бы просто был очень жесткий график приема, чтобы поскорее вернуться домой и не задерживаться, — на последнем слове она улыбнулась и немного смутилась.

— Баланс между рабочим и личным временем, — Лукка нежно поцеловал её в лоб. — Я рад, что могу рассчитывать на него больше, чем кто-либо другой, Бекка.

Ребекка, согретая его объятиями и убаюканная ритмом, опустила взгляд на алую бегонию, которую всё это время бережно прижимала к груди. Ей захотелось еще раз, теперь уже без сизого табачного дыма бара, рассмотреть пышный подарок жениха. Она плавно подняла букет чуть выше, на уровень груди.

Острый, контрастный луч уличного фонаря упал прямо на развернувшийся, замятый край плотной оберточной бумаги, чистый прохладный воздух не оставил дымки, и прямо под светом газа проявилась резкая, злая тушь наглых мазков Сопротивления. Ребекка наконец это заметила. Она успела разобрать уродливый, карикатурный профиль Регента Наррейксона, чёрные жирные линии туши буквально кричали об опасности. Сердце мгновенно пропустило удар, а свинец первобытного страха сковал дыхание. В её голове лихорадочно пронеслось: «Выкинуть! Срочно! Какие же они... Как вообще я раньше этого не заметила?!»

— Лукка... — прошептала она, цепенея в его руках. — Лукка, посмотри на бумагу…

Розенталь мгновенно подобрался, уловив ужас в её голосе и взглянув на обертку, в секунду всё понял. Резко выхватив букет из её пальцев, он принялся судорожно, с безумным хрустом срывать проклятую карикатурную обертку.

— Вот же ж, какие чёрт их шутники! Ну... этого и стоило ожидать, — он резко дернул нить, которая скрепляла бумагу, отчего цветы рассыпались на брусчатку. — Ох! Ради Богинь!..

Он присел и хотел было их собрать, но тут послышались грубые голоса из-за поворота, а холодный ноябрьский ветер сдул в сторону набережной несколько сорванных листков.

— Нет! Не нужно, пошли! — Ребекка резко схватила его за предплечье. — Жизнь важнее! Если они увидят... — на последних словах её тон стал едва различимым шепотом. — Пойдем, Лукка.

Парень, прекрасно понимая всю опасность ситуации, резко поднялся. Они быстро скользнули в ближайший темный переулок, лихорадочно ускоряя шаг. Лукка несколько раз испуганно обернулся и, видя, что прыгающий свет от ручного фонаря уже приближается к тому самому месту, где они только что рассыпали цветы, резко дернул Ребекку в сторону. Они спрятались за массивным возом телеги, припаркованной в проулке, и замерли.

Несколько кандзиров северян тяжелым шагом дошли до места, где на камнях лежали бутоны бегонии. Один из листков с карикатурой придавило сломанным стеблем, и его не смог унести ночной ветер. Трое рослых северян столпились небольшим плотным кружком вокруг этого места, подсвечивая брусчатку желтым массивным фонарём.

— Так и что тут у нас? — один из патрульных грубо нажал носком подкованного сапога на сочный алый бутон, сминая лепестки в грязную кашу.

Второй кандзир бесцеремонно нагнулся, выдернул из-под стебля плотную бумагу и расправил её прямо перед фонариком.

— Глянь, командир. Снова эти портовые ублюдки или крысы из Квартала искусств развлекаются. Нашего Регента Наррейксона малюют, суки подпольные! — солдат злобно сплюнул прямо на брусчатку. — И пушку ему в штаны пририсовали вместо... Тьфу, уродство. Бумага чистая, даже речной туман её отсыреть не успел. Обернись, они только что сбросили груз и ушли.

Старший патрульный резко вскинул голову, подняв фонарь повыше и подсвечивая им темные фасады элитного квартала.

— И цветы то дорогие, такие только эти зажравшиеся дворянчики покупают, которые думают, что могут гадить нам под носы за своими коваными заборами. Проверь проулки! Живее! Они не могли уйти далеко, до сирены комендантского часа всего ничего.

Тяжелые кованые сапоги кандзиров с оглушительным, страшным скрежетом сорвались с места, разделяясь на ходу.

За деревянным возом телеги Ребекка стояла, практически не дыша, чувствуя спиной, как бешено колотится сердце её жениха. В кармане его длинного пальто глухо хрустнул крафтовый кулек с солеными палочками для Симона — этот звук в гробовой тишине переулка показался им обоим грохотом разорвавшегося снаряда. В этот короткий миг томительного ожидания Лукка вдруг с отчётливой, болезненной ясностью понял, что совершил фатальную, глупую ошибку. Он и вправду запаниковал раньше времени, а нужно было просто на ходу спрятать этот проклятый букет под пальто, дойти до первой же тёмной подворотни и выкинуть его там целиком. А он мало того что рассыпал цветы на брусчатку, так ещё и принялся их собирать, теряя драгоценные секунды! Надо было просто рвануть бумагу, схватить обёртку и бежать — тогда северяне прошли бы мимо пустых бутонов, решив, что их обронил какой-нибудь пьяный гуляка. Обычно Лукка был гораздо более собранным в критических ситуациях. И всегда сказывалось многолетнее влияние Симона, заставлявшее его думать и действовать на опережение, а тут он просто панически ухудшил ситуацию. И мало того что себя подверг смертельной опасности, так ещё и подставил под удар Ребекку.

— Ребекка, успокойся... тише, дыши, всё хорошо, — едва уловимым, тёплым дыханием очень тихо зашептал он ей в затылок, пытаясь унять дрожь.

Ребекка в этот момент была в разы собраннее своего жениха, эмоции дворянки были наглухо выключены. Внимательно, не мигая, она всматривалась в узкую щель между деревянными досками воза, девушка видела, как кандзиры разделились на три направления, и один из них, тяжело стуча подковами, повернул точно в их переулок, лениво водя фонарем из стороны в сторону. Она заметила, что Лукка от адреналинового сбоя дышал слишком часто и шумно и понимая, что этот звук выдаст их с потрохами, резко, но аккуратно завела руку назад и плотно зажала ему рот ладонью в кожаной перчатке, а затем — вторую руку прижала к собственным губам.

В её голове лихорадочно выстраивался жесткий, холодный план: «Если он подойдёт ближе, нужно будет его оглушить любым способом. Его дружки вроде отошли подальше, они не услышат возни в тумане. Если он дойдёт до воза — у нас не останется выбора. Мы должны выбраться из тени, вырубить его и бежать наутёк домой. Если мы его оглушим, у нас появится единственный реальный шанс оторваться до того, как они поднимут тревогу и завоют сирены».

Патрульный кандзир сделал ещё три шага вглубь проулка, свет его фонаря скользнул по мокрому ободу колеса телеги, остановившись всего в полуметре от того места, где, вжавшись в кирпичную кладку, замерли Розенталь и леди ди Нойтресс.

И в эту секунду из тумана набережной донесся резкий, заливистый свисток.

— Ганс! — крикнули из темноты. — Кончай там тени ловить! Оставь этот тупик, сирена через десять минут, пошли к мосту!

Солдат у телеги грязно выругался на своем резком северном наречии, резко развернулся и, тяжело стуча подковами, зашагал обратно к выходу из проулка. Лукка под рукой Ребекки сделал первый глубокий, судорожный вдох, но радоваться было рано. Прямо напротив выхода из их тайного укрытия, перекрывая единственный путь к элитным кварталам, послышался глухой, волочащийся стук сотен ног, звон кандалов и надрывный, удушающий кашель, Ребекка снова прильнула к щели в досках воза чтобы лучше рассмотреть.

Патруль северян конвоировал прямо по набережной небольшую колонну людей в тяжелых железных наручниках. В тусклом свете уличного фонаря Ребекка с ужасом разглядела испитые, серые лица: там были изможденные женщины, прижимающие к себе плачущих детей, и согнутые пополам пожилые люди, едва переставлявшие обмотанные тряпками ноги. Колонну заставили остановиться прямо у входа в переулок.

Ганс, вынырнув из темноты, брезгливо оглядел конвоируемых и обратился к старшему:

— Это что, больные какие-то? Вы кого тащите перед комендантским часом?

— А то! — сплюнул один из сопровождающих конвой кандзиров, поправляя ремень с дубинкой. — Это чахоточные из нижних бараков. Только близко не подходи, они плеваться любят. Конченые дикари эти дагартцы! Заразишься еще этой дрянью.

— И куда вы их теперь? В лазарет комендатуры?

— Ага, разбежался, — кандзир северян хрипло, уродливо загоготал. — Да вон, на мостовую у пирса. Начальник сказал поставить их туда до утра, пусть померзнут. А на рассвете привяжем камни к ногам, погрузим на баржу — ну и того, в русло.

Ганс понимающе покачал головой, натягивая воротник шинели от речной сырости:

— Ну, река — это всяко лучше, чем костер, чище как-то. Да и виселицы у нас нынче дефицит, их только для местной элиты берегут. Ладно, погнали, «наш час» на носу.

Тяжелый конвой дрогнул и снова замер, одна из женщин, изможденная, с серым от лагерной пыли лицом, внезапно рухнула на колени прямо на мокрую, ледяную брусчатку. Из последних сил она вцепилась руками в кандалах в подол шинели старшего кандзира.

— Пощадите детей!.. — её голос сорвался на хриплый, удушающий плач. — Они не больны, я клянусь вам! Ради ваших Богов, ради наших Богинь, прошу, пощадите их!..

Словно по цепочке, еще несколько матерей в колонне обессиленно упали на колени вслед за ней, несчастные женщины умоляли северных захватчиков и тогда, когда их только забирали из промерзших лагерных бараков, и тогда, когда их часами держали в тесных распределительных клетках перед выходом на набережную. Там, в темноте тюремных дворов, матери судорожно срывали с себя последнюю теплую одежду, отдавая детям все свои драные обноски, лишь бы хоть как-то уберечь от пронизывающего ноябрьского холода дрожащих чад. Всю эту страшную дорогу до элитного квартала они просто истово молились и до боли прижимали к себе испуганных малышей. И за каждую попытку согреть ребенка, за каждый шепот молитвы они получали периодические, жестокие удары дубинками от солдат северян, не знающих ни капли жалости.

— А ну встать, дагартская падаль! — рявкнул конвоир, наотмашь полоснув несчастную женщину тяжелым кожаным стеком по лицу.

Раздался глухой удар, сменившийся детским криком. Женщину силой рванули за цепь вверх, заставляя подняться. За деревянным возом телеги Лукка судорожно зажмурился, под ладонью Ребекки его челюсти сжались от удушающей ярости. Ему, дворянину, финансисту, привыкшему к изысканным речам и законам, сейчас приходилось в упор, сквозь щели в досках, смотреть на дикое, средневековое варварство, происходящее в его родном городе. Однако, сама же Ребекка не шевелилась, её ладонь, прижатая к губам Лукки стала ледяной, она кожей чувствовала, как парня бьет крупная дрожь от желания выскочить из-за телеги и прекратить этот кошмар, но её пальцы держали его намертво.

Наконец, колонну чахоточных с глухими проклятиями и свистом хлыстов наконец погнали дальше по набережной, в сторону темных речных пирсов. Конвой медленно скрывался в густом тумане, унося с собой надрывный кашель и плач матерей. В такие минуты Лукка задумывался: если убить будущее, то что вообще останется? Какие шансы есть у будущего в лице этих испуганных детей, взрослых и стариков, которые помнили стабильность и процветание Дагарты при короле Эмерихе I и просто хотели мирно жить и доживать свой век? Что станет с теми, кто был готов строить столь стабильную и прекрасную Дагарту, прокладывая этот путь каждый божий день через труд и созидание? И за что их так безжалостно уничтожают? Он думал не о конкретных людях в кандалах — в этот миг он оплакивал саму свою страну, которую северные варвары методично стирали в пыль.

Ребекка, она стояла впереди него, словно каменная статуя, даже её сердце от увиденного ужаса не ускорило свой привычный, размеренный темп. На секунду парню стало не по себе, ему показалось, неужели ей, его Бекке, совершенно всё равно на то варварство, которое они только что созерцали сквозь щели деревянного воза? Но Ребекка думала вовсе не о несчастных людях, которые завтра на рассвете увидят последнюю зарю в своей жизни. Ей руководила холодная, сухая логика выживания только их в этом самом моменте.

Тот самый драгоценный час для безопасного возвращения, безвозвратно сгорел, пока патруль Ганса осматривал брусчатку, а конвой чахоточных волочил кандалы мимо их переулка. Где-то далеко за элитными кварталами, а также со стороны портовых доков, медленно, гулом и зловеще взвыли первые сирены комендатуры, возвещая о том, что отныне любой гражданский на улице Равена автоматически приравнивается к бунтовщику или шпиону Сопротивления, подлежащему немедленному аресту.

Ребекка медленно отпустила губы Лукки, она всматривалась в глубину темного переулка:

— Они ушли, — её шепот прозвучал как щелчок ружейного затвора. — Бежим, прямо сейчас!

Ребекка, насколько возможно, взяла ситуацию под свой контроль, страх за Лукку вытеснил из её головы всё остальное. Пока они мчались по темным лабиринтам проулков элитного квартала, её разум судорожно изучал пространство, она лихорадочно думала, не покажется ли из-за очередного кирпичного угла пятнистая рожа в мундире кандзиров, куда им придется свернуть в случае опасности и какие из уцелевших семей её круга могли бы жить в этом районе. Но сколько бы она ни вглядывалась в фасады некогда роскошных дворянских особняков, ни в одном окне не горел спасительный свет. Дома стояли либо наглухо заколоченными, либо глядели на брусчатку черными глазницами разбитых стекол, эта часть Равена казалась вымершей.

В груди Ребекки болезненным уколом отозвалось жестокое сожаление. Какая же она дура! Почему она из чисто аристократической спеси и гордости наотрез отказалась от предложения Клементины в кондитерской? Нужно было переступить через себя, отдать эти несчастные двадцать пять монет и спросить точный адрес подвального убежища. Риск был сейчас в том, что если проход к их дому окажется перекрыт, то придется скрыться и вломиться в первое попавшееся здание. Выбить окно, сорвать петли, забаррикадироваться в чужом подвале — плевать! Ей было абсолютно, глубоко плевать, сколько яда выплеснет на них Симон и как сильно он будет орать, когда они вернутся живыми только утром. Главное — переждать этот адов час.

Вдруг впереди, в самом конце узкого, затянутого речным туманом тупика, с сухим скрипом приоткрылась тяжелая дубовая дверь одного из особняков. В черном проеме показался нечеткий силуэт и в голове Ребекки яркой вспышкой возник робкий, судорожный проблеск надежды. Может, это просто дагардец? Какой-нибудь выживший лорд или слуга, который наплевал на сирены и решил тайно покурить на пороге перед сном? Или высунулся проверить обстановку на улице? Если это свой, они смогут умолить его пустить их внутрь, спрятаться в прихожей хотя бы на пару часов, а если возможно, то до утра!

Они рванулись к спасительному проёму, но стоило им приблизиться, как иллюзия чуда рассыпалась в прах. Из темноты особняка выскочил высокий старик, он даже не успел рассмотреть, кто именно бежит к его порогу в ноябрьском тумане. Ослепленный первобытным страхом и уверенный, что это патруль северян, безумец наотмашь, с дикой силой замахнулся и ударил Лукку тяжелой деревянной палкой прямо в плечо.

Удар был такой силы, что парень с глухим стоном рухнул на холодную брусчатку, а крафтовый сверток в его кармане хрустнул.

— А ну пошли вон отсюда, суки недоделанные! — истошно, срывая голос, заорал дагардец.

Мужчина был в явном неадеквате. Его глаза бегали из стороны в сторону и словно он не мог сфокусироваться. Не давая Лукке опомниться, он с хрипом размахнулся еще раз, намереваясь обрушить палку на голову лежащего парня. Но не тут то было, Ребекка сработала на чистых инстинктах, за долю секунды её пальцы нащупали первый попавшийся предмет у крыльца — это оказалось брошенное кем-то тяжелое железное ведро.

— Не смей трогать его, иначе я тебя убью! — выкрикнула она с такой леденящей яростью, какой Лукка не слышал от неё никогда.

С размаху, вложив в удар весь свой вес, Ребекка засадила железным ведром старику прямо по голове. Металл оглушительно, скрежещуще звякнул, рассекая кожу на переносице безумца. Этот грохот был настолько громким, что Ребекке на миг показалось, будто он приглушил завывание сирены комендантского часа над Равеном. Не давая дагартцу перехватить инициативу, она нанесла еще несколько быстрых, ожесточенных ударов, заставляя его отступить.

— Ребекка! — Лукка, хрипя от боли, судорожно пытался подняться на ноги и наконец ему это удалось.

Старик шатнулся назад, утирая ладонью лицо.

— Вы что... дагартцы? — прошипел он сквозь редкие остатки зубов, которых явно не хватало в его рту. Из разбитой переносицы по его сморщенному лицу поползла темная, густая струйка крови. — Ха-ха... Вот вам и дагартцы!

— Ребекка, отойди. Он явно ненормальный, — Лукка крепко взял её за руку, силой увлекая назад.

Они медленно отступили на пару метров в тень, но Ребекка по-прежнему сжимала в пальцах помятую ручку ведра, находясь в том самом опасном состоянии, когда была готова действительно насмерть защищать своего будущего мужа от этого сумасшедшего, не боясь вообще ничего.

— Дагартцев больше нет, — старик жутко, мертвым взглядом посмотрел сначала на них, а потом на опустевший элитный квартал.

В его доме тускло горело лишь одно-единственное окно, в то время как весь остальной проулок тонул в кромешной, леденящей тьме пустых, выбитых или наглухо заколоченных досками домов.

Лукка судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине течет липкий пот.

— Мы... мы уйдем... Хорошо? Уйдем. Но вы не подходите к нам, — как можно спокойнее произнес он, выставляя вперед свободную ладонь.

— Уйдете... Уйдете на тот свет! — старик уродливо, криво усмехнулся своей полубеззубой улыбкой и резко ткнул грязным пальцем в воздух на уровне груди Лукки. — Или туда... — его палец опустился, указывая куда-то вниз, в брусчатку. — Уйдете... Да... И ты, малец, будешь самым первым!

Ребекка дернулась вперед, готовая снова накинуться на безумца, но Лукка мертвой хваткой удержал её за талию. И в эту самую секунду из тумана соседней улицы до них донесся отчетливый, частый бег подкованных сапог — кандзиры северян услышали металлический грохот ведра и бежали прямо на шум.

Понимая, что время вышло окончательно, Лукка и Ребекка намертво переплели пальцы рук и со всех ног рванулись прочь, сворачивая в противоположный, темный проулок.

— Да... Да... Он первый... — донесся им в спину безумный, удаляющийся шепот старика. — И может быть... она...

Пожилой дагартчец чуть покачнулся от потери крови, тупо осмотрелся вокруг, почесал грязными пальцами свою седую лысую макушку и медленно зашел обратно в дом, с грохотом заперев за собой тяжелую дубовую дверь на все замки.

Лукка безошибочно ориентировался глядя на чугунные указатели, закрепленные на перекрестках темных переулков, на ходу просчитывая, куда и где лучше свернуть, чтобы запутать следы. Он крепкой хваткой сжимал ладонь Ребекки, но его самого крупно, лихорадочно колотило.

В эти секунды безумного бега до него дошел весь леденящий ужас, он понял, что оккупанты не просто не щадят и губят простых горожан, страшнее было совсем другое. Те дагартцы, кто остался в живых, кто остался совершенно один в этих пустых стенах, поддавшись чёрному отчаянию и безысходности, просто медленно превращались в безумцев. Люди сходили с ума, заперевшись поодиночке в своих огромных особняках без единой надежды на спасение от армии короля. И таких сломанных горожан в Равене сейчас было очень и очень много. Тот же несчастный старик, скорее всего, прожил в этом переулке много лет. Наверняка он знал всех респектабельных соседей, а они прекрасно знали его. Возможно, когда люди, жившие здесь, в этом элитном и некогда процветающем квартале, начали бесследно пропадать один за другим, старик в остался один видя лишь разрушение и смерть. Разум такого не выдержал и ему стало абсолютно всё равно на себя и на весь мир вне особняка.

И вровень с этим страхом Лукка судорожно подумал о Симоне. Что будет со старшим братом, если он и Ребекка прямо сейчас не вернутся домой? Что произойдет, если их у самых ворот схватит патруль? Симон — глубоко закрытый, одинокий человек, всю жизнь создающий и фанатично соблюдающий жесткие правила, более того он держится за эти правила как за единственный стержень. И какое непоправимое, чёрное горе постигнет их маленькую, уцелевшую семью, если хоть с одним из них троих что-нибудь случится.

Они вылетели из очередного проулка, и впереди, в тусклом мареве газовых фонарей, наконец показались знакомые очертания Лотарь-Унус стрит. До кованых ворот их собственного особняка оставалось от силы тридцать шагов.

Глава 7

Но судьба сделала свой один, решающий круг. Квартал богачей в Равене когда-то строился по особому, радиальному плану: начав движение с одной точки, ты неизменно возвращался в неё же. Это было создано для максимального комфорта богачей. Элитная зона находилась недалеко от центрального парка, и местная знать часто устраивала здесь небольшие выезды в открытых каретах — они неспешно проезжали жилые кварталы, заезжали под сень парковых аллей и вдоль другой стороны, не меняя направления и не разворачивая лошадей, возвращались прямо к своим крыльцам.

Лукка и Ребекка, сами того не замечая в панике, повторили этот круговой маршрут. Они вышли с набережной, пробежали три квартала вглубь, запутав следы после безумного старика с ведром, и теперь вылетели к Лотарь-Унус с совершенно противоположной стороны.

Их массивный трехэтажный особняк уже отчетливо виднелся впереди. В окнах не горел свет, и лишь перед парадным входом одиноко подмигивал небольшой электрический фонарь — его, видимо, специально зажег Симон, перед тем как уйти в свою комнату ждать нарушителей.

В этот последний миг ложной надежды Лукка уже в деталях представил, как они с Ребеккой с разбегу врываются во двор, как он наваливается спиной на тяжелую дубовую дверь, закрывая её на все засовы и замки. Представил, как они оба, тяжело и хрипло дыша, просто сползают на корточки по стене в полумраке прихожей и молчат, содрогаясь от пережитого ужаса. А через минуту на втором этаже резко открывается дверь, и Симон, поправляя очки, заводит свою привычную, леденящую тираду за то, что они посмели опоздать к назначенному часу. И как они на следующее утро, за чаем с солеными палочками, будут наперебой рассказывать брату, как удачно и ювелирно они спаслись от ночного патруля кандзиров. Но всё это были лишь его мысли, пустые грезы, отчаянное и слепое желание, а реальность военного времени ударила наотмашь.

Из темноты проулка с сухим, свистящим звуком прилетел первый тяжелый камень, с силой чиркнув Лукку по плечу. Следом, высекая искры из брусчатки у самых ног Ребекки, ударил второй. Северяне в ночных городских патрулях практически не использовали огнестрельное оружие, все те примитивные, неуклюжие ружья середины века, которые выдавались только регулярным войскам для сугубо военных нужд на передовой, стреляли плохо, имели отвратительную прицельность и были бесполезны против быстро движущихся в тумане мишеней. К тому же в оккупационной комендатуре Наррейксона отчет шел за каждый потраченный патрон. Ружья патрульных служили исключительно для устрашения — тяжелым прикладом кандзиры умели бить куда больнее и точнее, чем свинцом.

Для охоты на нарушителей в темных переулках у них были с собой прочные кожаные дубинки, мотки жесткой веревки, стальные наручники и пращи — простые, но страшные в умелых руках кожаные петли, куда закладывался граненый уличный камень. Прицельный бросок такой штуки ломал кости не хуже пули.

— Стоять, крысы! Взять их! — взревел из тумана командирский голос.

— Быстрее! — Лукка мертвой хваткой вцепился в ладонь Ребекки и изо всех сил тянул её за собой, задыхаясь от бега. — Быстрее!

Еще буквально две минуты, и они будут дома. Камни из темноты прилетали один за другим — пусть их было немного, но каждый свистел над ухом с пугающей, смертоносной точностью. За ними по пятам яростно спешил один кандзир тяжело топая, пока второй, отстав на несколько метров, раскручивал над головой кожаную петлю и швырял гранитные осколки.

Они наконец подбежали к дому. Осталось только распахнуть кованую дверь калитки и взбежать по каменным ступеням крыльца. Их придомовой участок являлся неприкосновенной зоной — Лукка в очередной раз отчаянно и слепо надеялся, что туда кандзиры ворваться не посмеют, побоявшись первого распоряжения регента Наррейксона. Регент запретил вторгаться служивым на частную собственность горожан без прямого приказа, таким образом стараясь запугать народ, чтобы уничтожать их постененно через «легитимные» аресты и присваивание собственности.

Преследователь уже стремительно приближался к ним, тяжело дыша в тумане. Лукка прижал Ребекку к кованым прутьям, закрывая её своей спиной.

— Сейчас, сейчас!.. — ладонь Ребекки в перчатке судорожно нащупала и сдвинула холодную железную задвижку.

Калитка со скрежетом поддалась. Девушка легко перемахнула порог и рванулась вверх по лестнице, к спасительной парадной двери под тусклый свет фонаря, зажженного Симоном. Но преодолев три ступени, она вдруг с леденящим ужасом осознала, что за её спиной исчезли тяжелые, частые шаги Лукки, который секундой ранее следовал за ней шаг в шаг.

Лукка только успел резко развернуться вполоборота на пороге калитки, чтобы ринуться вслед за невестой, как острый граненый камень, выпущенный из пращи второго кандзира, со свистом прорезал ночную сырость. С глухим, страшным стуком снаряд прилетел ему прямо в подколенный сгиб оставшейся снаружи левой ноги. От этого удара боль была резкой и парализующей; сухожилия мгновенно свело судорогой, и нога подогнулась, Лукка со стоном потерял равновесие. Пальцы в кожаных перчатках судорожно скользнули по прутьям калитки, срывая лак, но так и не сумели зацепиться за холодный металл. Потеряв опору на самом пороге, он навзничь, спиной вперед, тяжело рухнул обратно на грязную брусчатку, так и не успев пересечь спасительную черту.

При этом жестком падении его длинное пальто распахнулось, а из глубокого бокового кармана вылетел плотный крафтовый пакет из пекрни Клементины. От удара о камни плотная оберточная бумага с сухим треском лопнула по швам и те самые триста граммов соленых палочек с тихим сухим шелестом, веером рассыпались по грязной, мокрой мостовой прямо у кованых ворот особняка Розенталей. Патрульный кандзир вырос над ним в ту же секунду, с победным хрипом занося тяжелую кожаную дубинку для первого удара.

Ребекка, когда это увидела, уже не помнила своего состояния. Её душа словно вообще вышла из тела, оставив лишь холодный, пустой кокон, послушный чужой и страшной воле. Она слышала, как первый кандзир с глухими, глухими ударами начал избивать Лукку, видела, как из тумана подбежал второй, на ходу наматывая на кулак жесткую веревку.

Ребекка медленно, словно во сне, спустилась обратно по каменным ступеням крыльца. Но когда это увидел подоспевший третий кандзир, он резко вскинул тяжелое деревянное ложе и направил прямо на неё дуло примитивного ружья.

— Женщина, если вы переступите этот порог калитки, то я выстрелю в вас! — гаркнул он, и лязг затвора в его руках прозвучал как сухой щелчок топора.

— Нет! Нет! Ребекка, не вздумай! Не выходи! — Лукка лежал на земле, тщетно пытаясь закрыть голову руками от сыпавшихся сверху ударов дубинок. — Не вздумай! Стой на месте! Ребекка ди Нойтресс!..

Но Ребекка его почти не слышала, она продолжала медленно, шаг за шагом, подходить к железному порогу ворот. Ей уже было абсолютно на всё плевать, в голове сознательное и бессознательное вели жестокую, яростную борьбу за то, чтобы пересечь или не пересечь эту тонкую, призрачную черту частных владений, отделявшую её от любимого человека. Каждая клетка её тела рвалась туда, на брусчатку, под удары, лишь бы быть рядом.

— А ну заткнись, мразь! — один из кандзиров с размаху, жестоко и прицельно ударил Лукку тяжелым армейским сапогом прямо в пах.

Парень судорожно, со страшным, свистящим хрипом втянул в себя воздух и мгновенно скрючился на камнях эмбрионом. В ту же секунду второй патрульный подошел ближе, перехватил дубинку и с оттяжкой ударил туда же, в паховую зону, еще раз.

— Чёртовы дворянские гниды... Тупые богатенькие детки, — сквозь зубы сплевывал кандзир, заламывая Лукке руки за спину и сдирая с его запястий элегантные кожаные перчатки, чтобы застегнуть стальные наручники. — Ну ничего, виселиц на ваши шеи в комендатуре еще много припасено. Повисите у нас, суки.

Дуло старого ружья третьего солдата теперь находилось меньше чем в двадцати сантиметрах от сердца Ребекки. Черное, холодное отверстие ствола смотрело прямо в её грудь, сквозь плотную ткань накидки-пончо, к которой она еще пять минут назад бережно прижимала алую бегонию. Она стояла на самой грани, всего один дюйм вперед — и кандзир спустит курок, оборвав её жизнь прямо на глазах у стонущего на брусчатке жениха.

— Я вернусь! — Лукка сквозь зубы, сквозь разрывающую тело дикую боль крикнул ей прямо с грязных камней. — Я клянусь! Я вернусь!..

Тут его уже вдвоем, одновременно и жестоко ударили дубинками по ребрам:

— А ну пасть закрыл! Закрыл свою дворянскую пасть, сука!

— С того света он вернется, ишь ты, — уродливо оскалился конвоир, наматывая веревку на его обмякшие лодыжки.

Один из кандзиров уже занес тяжелый приклад ружья, готовый окончательно заткнуть пленного, но Лукка, собрав последние силы, в самый последний раз успел истошно выкрикнуть в ноябрьский туман:

— Ребекка, я вернусь!..

И это последнее, отчаянное содрогание его голоса заставило Ребекку замереть у самой грани. Она не вышла за пределы ворот их дома и эта клятва, брошенная ей, сработала как спасительный тормоз: её сознательное в одну секунду соединилось с волей и подчинило, буквально сожрало взбунтовавшееся бессознательное. Разум швырнуло обратно в леденящую, жестокую реальность, она поняла, что если сейчас погибнет под пулей, спасать Лукку из казематов будет просто некому... что если Симон один не справится.

Лукка больше ничего не сказал. С сухим, костяным стуком приклад обрушился на его затылок, и младший Розенталь потерял сознание, уткнувшись лицом в мокрую брусчатку улицы. Ребекка так и осталась стоять неподвижно под дулом ружья, по её бледным, застывшим щекам непрерывно, крупными каплями текли беззвучные слезы. Северянин сдержал своё слово: раз эта дворянка не пересекла невидимую черту калитки, он не стал спускать курок и убивать её на месте.

Двое кандзиров, тяжело матерясь, мертвой хваткой схватили Лукку за воротник пальто и, словно тряпичную куклу, поволокли его безжизненное тело по камням проулка в сторону набережной, где уже ждала карета комендатуры. Третий патрульный еще несколько секунд держал Ребекку на мушке, медленно отступая спиной в туман, пока его силуэт окончательно не растворился в ночной сырости Равена.

***

Когда Ребекка закончила свой горький рассказ, в малой гостиной особняка Розенталей снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Все эти сорок минут, пока её голос дрожал, возвращаясь в злополучный ноябрьский вечер, она не прекращала монотонной, механической работы. Прямо у софы на небольшом журнальном столике стояло глубокое фаянсовое ведро с чистой водой. На самом его дне ровным, жёлтым светом пульсировал кристалл маны — Ребекка положила его туда, чтобы побыстрее нагреть жидкость. Рядом с ней лежала высокая, аккуратная стопка ветоши.

Ребекка действовала бережно, строго соблюдая те самые сухие написанные инструкции, которые перед уходом оставил доктор Тагеллани. Влажным, хорошо выжатым холстом она осторожно, круговыми движениями обтирала лицо Лукки, смывая запекшуюся кровь из разбитой губы и серую тюремную пыль с его бледных висков. Затем она аккуратно расстегнула пуговицы его рубашки, обмывая шею, грудь и ключицы. Каждую ветошь она использовала лишь один раз, проходясь по бледной коже парня, и сразу же со стуком скидывала его в растущую грязную кучу у своих ног, чтобы не разносить возможную заразу. Зону ниже пояса Лукки она не трогала, туда сейчас нельзя было пускать даже каплю лишней влаги.

Берт наблюдал за её действиями, он не перебивал, пока она рассказывала, но ему было сложно сейчас ей сопереживать. Он больше цеплялся за детали и обстоятельства, которые привели к сегодняшнему исходу, поэтому он решил с них и начать:

— К радости или печали будет вам эта информация, леди Ребекка, но многие горожане сейчас ведут себя гораздо хуже этого старика, хотя и не могу его не осуждать, — Берт отпил уже окончательно остывший чай. — Все мои друзья и знакомые безвылазно сидят дома. Просто потому, что им намертво вдолбили в голову глупую мысль, будто дом — это единственная безопасная крепость. Тююю!..

Архивариус раздраженно встряхнул головой, едва не расплескав остатки напитка.

— Я так разозлился на эту их трусость, что стал демонстративно стоять прямо у них под окнами в пред-комендантский час! Просто потому, что их наглухо, напрочь запугали.

— Ну так это оно и есть, — Ребекка горько вздохнула, не поднимая глаз. — Если бы... Если бы я послушала Симона, мы с Луккой тоже остались бы дома...

— Чушь! — Берт выпалил это чуть громче, чем следовало, но тут же испуганно осекся.

Он замер, тревожно взглянув на софу, где неподвижно лежал Лукка. Архивариус панически боялся его разбудить, поэтому продолжил уже быстрым, горячим шепотом:

— Почитав одни новости недавно, я понял, что от этой всеобщей запуганности стало только хуже. Регент Наррейксон быстро сообразил: войск в городе нет, кандзиры сплошь эти «пятнистые лица», открытого протеста тоже, значит, фаза кровавого завоевания прошла. Пора бы начать тотально грабить Равен. Но грабить так, чтобы граждане, безвылазно сидя в своих домах, сами по миру пошли или тихо, незаметно ушли из жизни, а кто против этого, то отловили и в петлю усадили. А северяне бы в это время мирно и легитимно прибрали всё имущество к рукам. Вы же читали наверняка газеты?!

Ребекка прекрасно, до каждой буквы понимала, о чем именно он говорит. Её мозг мгновенно просчитал риски для банка семьи ди Нойтресс, но прямо сейчас она меньше всего на свете хотела думать о делах, отчетах и золоте. Девушка намеренно развернула разговор в другое русло:

— Думаете, у простых людей в этом городе вообще есть шансы, Берт? Они арестовывают и вешают мужчин.

Она плавно опустила холст в теплую воду с мано-кристаллом, аккуратно выжала его и снова склонилась над софой. Бережно и тщательно она принялась миллиметр за миллиметром вытирать влажной ветошью подсохшую серую грязь и пыль, которая въелась в его пальцы за три дня в казематах комендатуры.

— А женщин они сохраняют лишь для того, чтобы те рожали полукровок от этих северных дикарей, — её голос звучал сухо и безжизненно. — Только из-за этого меня три ночи назад и не убили прямо на пороге этого дома.

Берт замер. Он медленно опустил глиняную чашку на журнальный столик, долго молчал, всматриваясь в её бледный профиль, а затем тихо спросил:

— Тогда мне к вам встречный вопрос, леди ди Нойтресс... Вы сами верите, что армия Дагарты вдруг прорвет фронт и снимет оккупацию? Что кто-то нас всё-таки спасет?

Она уставилась мертвым, застывшим взглядом в темное пространство перед собой. Рука с ветошью на мгновение замерла над ладонью жениха.

— Кто-то всё равно да и придет, — без надежды в сердце ответила она. — Придет тогда, когда спасать здесь будет уже абсолютно нечего. Я верю только реальным редким сводкам, Берт. Но из всех новостей сейчас можно узнать лишь обвинительные эпиграфы в газетах, услужливо диктующие горожанам, какие еще грехи не стоит совершать, чтобы продлить свою жалкую жизнь еще на один короткий день.

Симон выйдя из своей комнаты слышал все из их разговора, но благодаря кирпичной перегородке широкого коридора они с Ребеккой и Бертом совершенно не видели друг друга. Он сидел на нижней ступеньке лестницы, широко расставив локти, тяжело положив их на колени и крепко сцепив пальцы рук в замок, в который упирался лбом. И лишь его плечи под чистым сукном сорочки едва заметно ходили ходуном от каждого тяжелого, редкого вздоха. В его голове сейчас стояла глухая, непробиваемая визуализированная стена. Вообще никакие убеждения, никакие просьбы о прощении, которые он безостановочно слышал от Ребекки все эти три дня, больше не имели веса.

Любое слово, сказанное ей теперь, значило для него не больше шелеста травы. Берт рассуждал про человеческие страхи, но разве есть разница, если у города осталось всего два выбора — умереть от рук захватчиков или жить под их плетью? Что вообще значили все эти правила, в которые Симон свято верил? Он ведь просто уберегал семью от того, что и так должно было случиться — если не с Луккой, так с ним самим? Нет, Симон был из тех людей, кто если не логикой, то прямой, безжалостной силой заставит окружающих делать так, как он сказал. Но он дал слабину. Поддался невесомым уговорам Лукки всего один-единственный, гребаный раз за всё это долгое время. Все последние дни он просто орал на Ребекку, едва сдерживая себя, чтобы не сорваться на физическую агрессию. Его разум отказывался понимать, почему они в тот вечер не затаились, не переждали, а тупо, напролом пошли домой через элитные кварталы, надеясь на глупое «авось», на везение, судьбу или что там еще есть у этих романтиков...

И главное — зачем Ребекка вообще вернулась в этот дом? Почему под дулом ружья она не обменяла себя на Лукку? Подобный бартер комендатурой не возбранялся. Зато бы она спасла ценную, по-настоящему важную для Симона жизнь, и это была бы единственная логичная польза от неё, чистая и благородная жертва. Это было бы делом! А не эти бесполезные, удушающие слезы и сопли здесь, внизу, у изножья софы.

Размышляя, он достал свои серебряные карманные часы. Прошло около полутора часов с тех пор, как доктор Тагеллани покинул особняк и оставалось совсем немного до начала ночи «антонова огня», к которой нужно было подготовиться всем троим.

Симон поднялся на ноги, прошел короткий коридор мимо кухни и переступил порог жилой комнаты. Ребекка, что-то начала рассказывать, но осеклась, когда увидела его в проёме. Розенталь проигнорировал её присутствие так, словно у софы никого не было и обратился напрямую к Берту:

— Нужно распределить обязанности. Скажите, Альбрехт... Вы сможете лить крепленое вино на рану, когда я буду его держать? Нам придется промывать швы каждые три часа, чтобы сбить этот антонов огонь.

Альбрехт медленно перевел взгляд с Симона на побледневшую Ребекку, которая замерла с мокрым кусочком ветоши в руках.

— Да, но нам нужна четкая последовательность, иначе мы угробим юношу до рассвета. Нам понадобятся три вещи: холодные компрессы, чтобы сбивать лихорадочный жар, подготовленная доза опиата из того, что экономим, и сильные руки во время судорог.

— Я налью чистой воды, возьму запасной таз и схожу за полотенцами для компрессов, — Ребекка опустила руку Лукки, стараясь говорить максимально собранно. — Также врач оставил бумагу с инструкцией, как варить кору ивы... — она мимолётом посмотрела на Симона, но, наткнувшись на его мёртвый, игнорирующий взгляд, быстро отвела глаза. — Я на кухню. Зовите, если понадоблюсь.

Её шаги торопливо затихли в глубине широкого коридора. Симон проводил её глухим молчанием, и лишь когда дверь кухни тихо заскрипела, он повернулся к Берту. Его праведный гнев, до этого выжигавший всё внутри, теперь понемногу заземлялся, уступая место сухой вежливости.

— Не знал, что чужие друг другу люди ещё могут помогать. Вы ведь могли просто пройти мимо в том проулке, но помогли, да ещё и остались здесь, — Симон серьёзно посмотрел на Альбрехта. — Не люблю сантиментов, но если Лукка переживёт эту ночь, я буду рад помочь вам по вопросам любого характера. В рамках моих сил, разумеется.

— А будете моим другом, что бы сегодня ни случилось? — Альбрехт выпалил это как на духу, и его глаза заблестели тем самым чистым, детским азартом, который не могла уничтожить никакая война. — Я очень люблю заводить друзей, тем более своего круга и статуса! Моя бабушка всегда говорила, что как бы ни складывались обстоятельства в худшую сторону, уничтожь того, кто в этом виноват, но ни в коем случае не уничтожай себя, так как впереди ещё слишком много дел. Но! Думаю, что когда наш юноша проснется утречком, на самом рассвете, живёхонький, вы хоть немного утихомирите свой гнев.

Не успел Симон даже глазом моргнуть, как Альбрехт резко, порывисто схватил Розенталя за ладонь и плотно накрыл её сверху своей второй рукой:

— Всё будет хо-ро-шо.

Симону это категорически не понравилось подобное нарушение личных границ, что мгновенно отозвались внутри него глухим раздражением. Он резко вытащил свою ладонь из хватки Кидженденса и тут же спрятал руку за спину, плотно сжав пальцы в кулак, словно пытаясь удержать остатки своего ускользающего контроля.

— Я сейчас спущусь за вином в погреб, пожалуйста, присмотрите за братом несколько минут.

Как только Симон отвернулся и сделал первый шаг в широкий тёмный коридор, он брезгливо, нервно встряхнул кистью руки, которую Альбрехт только что так усердно пожал, словно физически пытался стереть с кожи этот неуместный чужой оптимизм.

Берт остался один у софы, чутко вслушиваясь в неровное, свистящее дыхание Лукки. Менее чем через десять минут, из темноты коридора вернулся Симон. В его руках тускло поблёскивали четыре бутылки тёмного хереса. Он молча, не проронив ни слова, выставил их на столик рядом с фаянсовым ведром с мутной от обмывания водой. Ребекка вошла следом, неся в руках небольшой эмалированный таз, наполненный холодной водой и аккуратно опустила его на пол у изножья софы, отметив себе, что подогретую воду в другом нужно заменить на чистую.

К семи часам вечера первая, убойная порция опиума, введённая врачом, окончательно выветрилась. Затишье оборвалось внезапно. Лукка судорожно, со свистом втянул в себя воздух, словно ему перекрыли кислород. Его грудная клетка резко вздыбилась под тонкой сорочкой, а пальцы рук мгновенно скрючились, впиваясь в лакированный край софы. Глаза парня оставались плотно закрытыми, но по бледным вискам крупными каплями покатился липкий пот. Лихорадочный жар стремительно поднял температуру к тридцати девяти градусам.

— Выключите... выключите этот чертов прожектор! — вдруг надсадно, ломая голос, забормотал Лукка, слепо заметавшись головой по подушке. — Так ярко, приглушите кто-нибудь свет! Так светло... так горячо! Если я... Ребекка не вынесет... Хотим уйти... отпустите... Отпустите!

Ребекка рванулась к нему, её сердце пропустило удар: разум Лукки застрял в той роковой ночи, превратив произошедшее в единый, бесконечно повторяющийся кошмар во время лихорадки.

— Берт, держ... — Симон мгновенно перехватил мечущегося брата, прерывая собственную команду на полуслове и быстро перестраивая действия. — Альбрехт! Ноги! Фиксируй колени ровно, иначе швы сорвёт!

Сам старший Розенталь мертвой хваткой навалился на грудь и плечи Лукки, бережно, но надежно удерживая его корпус у изголовья софы. Берт, мгновенно сбросив всю свою расслабленность, ладонями и предплечьями намертво прижал к софе боковые подушки, накрепко блокируя сведенные вместе колени Лукки. Он амортизировал каждый рывок, не позволяя ногам раненого разойтись в стороны ни на один дюйм, чтобы плотная повязка в паху не натянулась от случайных толчков.

Ребекка быстро опустила кусок плотного холста в напольный таз с холодной водой, с силой выжала его и прижала к пылающему лбу жениха, а тёплой чистой водой из ведра на столе принялась аккуратно обтирать его шею и грудь: влага быстро испарялась с горячей кожи, помогая измученному телу отдавать лишний жар. Лукка хрипел, вырывался под руками Симона, его зубы стучали от нагоняющего озноба.

— Отпустите... мне нужно домой... я же не передал палочки для Симона... — сипел он, выгибая спину. — Ребекка... Си-Симон... отпустите... к ним...

Лукка метался всё сильнее. В эту же секунду он внутри своего бреда судорожно вздохнул, и всё его тело рефлекторно напряглось, пытаясь выгнуться дугой. Опираясь на затылок и лопатки, он начал слепо приподнимать грудь вверх, отчего мышцы живота натянулись в струну, натягивая паховую зону над валиком под поясницей.

— Лукка! Да чёрт... угомонись! От куда у тебя сил то столько! — Симон обеими руками вцепился в грудную клетку брата, силой прижимая его лопатки обратно к софе. — Ты же всегда был пацифистом. Ты бы помучался бы сам, а потом морально бы жестко направил бы других, давай и сегодня также, просто продержись... — Симон не знал что говорить, но подумал, может брат в бреду пытается сбежать, если он скажет, — Лукка ты дома. Дома со мной и... Ребеккой... — может Лукке это как поможет и он достучится до него, — потерпи и дыши... ты дома, скоро все пройдет...

Ребекка подумала: «А если... если сердце не выдержит этой боли? Может, стоит вколоть небольшую дозу, чтобы было дальше легче. Стоит ли использовать чуть больше того, что доктор прописал?»

Девушка отступила к дальнему столику, где стоял закрытый металлический стерилизатор доктора. Она щёлкнула замком бикса, извлекла стерильный шприц и аккуратно набрала из второго флакона едва заметную микродозу лекарства. Она обернулась. Симон, тяжело дыша, судорожно укладывал брата, глядя только на его лицо и натянутую шею, а Берт, блокировавший колени Лукки, стоял сбоку от неё. Кинлденденс отчётливо увидел тусклый блеск стекла в её пальцах и его глаза на мгновение округлились, но он не издал ни звука, а лишь сильнее замер, намертво перекрывая Симону видимость.

Ребекка быстрым, точным движением ввела иглу в правое бедро Лукки. Эта крошечная доза не могла убрать боль полностью — она лишь должна была создать первичный щит в его нервной системе. Первые три часа изнурительного марафона подошли к концу, особняк Розенталей окончательно погрузился во ночную тьму, а за окном завыли сирены означающие начало комендантского часа.

В полночь особняк Розенталей накрыл настоящий кошмар, начались фантомные боли, о которых предупреждал и опасался доктор Тагеллани. Лукка закричал так громко и надрывно, что этот полный чистой, оголённой агонии звук, казалось, прошил насквозь толстые кирпичные стены гостиной. Опираясь на лопатки и затылок, он слепо, судорожно попытался выгнуть спину, мышцы брюшного пресса натянулись до предела, угрожая влегкую разнести швы на бедренных артериях.

— Признаться честно я уже позыбыл те нелегкие деньки в госпителе Баллантизов, когда была Пятая Северная война... вот тогда от ранений солдат также прошибало. Уххх! Единственное отличие, с лекарствами было многим проще! — Берт обращался к Лукке. — Вот вы тут так кричите, что у меня даже дух дрожит! А чем громче, тем меньше шансов, что к нам заглянет богиня Халид, давайте ещё громче! Хотите я с вами покричу и распугаем всю заразу! Снизим температуру! Опытным путём между прочим! — архивариус улыбался так тепло и безумно, словно всё это спасение, пот и кровь были лишь специфичной, увлекательной игрой посреди глухой ночи.

— Хватит его провоцировать, ему же больно, — Симон серьёзно посмотрел на Берта, но замолчал, когда Лукка снова закричал. — Ребекка ты долго будешь стоять! Почему укол до сих пор не набрала! — Симон сорвался на яростный, громкий выкрик, оборачиваясь к ней. Его серое от бессонницы лицо перекосило от дикого, неконтролируемого страха за жизнь младшего брата. — Ну же, быстрее! Ему невыносимо, коли!

— Я набираю! Что не так! — этого резкого, оглушительного окрика Ребекка вздрогнула так, словно её ударили хлыстом. Пальцы, всё ещё мокрые и ледяные после компрессов, судорожно скользили по гладкому никелированному боку футляра. — Итак делаю, что в моих силах, ради Богинь... вот чёрт, — поторопившись, она слишком резко рванула вверх тугую стальную защёлку; крышка бикса распахнулась со звонким, хлёстким стуком, отчего стеклянный цилиндр шприца внутри подпрыгнул и со страшным хрустальным дребезгом ударился о металлическое дно.

— Ты что-то разбила? Говори! Шприц? — Симон едва хотел отойти, но Лукка так сильно застонал, что тот не сдвинулся с места и сделал несколько круговых движений ладонями по плечам, пытаясь успокоить его тело и растереть каменеющие от боли мышцы.

Сердце Ребекки ухнуло куда-то вниз — ей показалось, что хрупкое стекло разбилось. Она едва не выронила тонкую стеклянную ампулу, которую держала в левой руке, её дыхание перехватило от накатившей паники, а в глазах застыл первобытный ужас. Под непрекращающийся, разрывающий душу крик Лукки она физически не могла унять дрожь в кистях, чтобы просто попасть толстой стальной иглой в узкое горлышко флакона.

— Так, тихо! Не паниковать! — с непреклонной, собранной силой прикрикнул на них обоих Альбрехт, его обычно мягкий голос сейчас звучал уверенно. — Симон, прошу, пожалуйста помолчите, не мешайте мадмуазель! Леди Ребекка, глубокий вдох. Набирайте лекарство... набирайте спокойно, — на последнем он специально помедлил, чтобы сделать акцент.

— Шприц цел. Набираю основную, — коротко, ледяным и абсолютно ровным тоном отчеканила она, обрывая любые лишние звуки в комнате.

Поршень шприца без единого лишнего колебания пошёл вверх, послушно вбирая прозрачную, пахнущую маком жидкость. Шагнув к софе, она в один точный, ювелирный мах вогнала иглу в здоровое правое бедро Лукки, до упора вжав поршень.

— Хорошо, хорошо, молодец, вот так, вот так милый, тшш, все хорошо, сейчас лекарство подействует, — она быстро отложила шприц и убрав теплое полотенце с головы Лукки смочила вернув обратно уже холодным. — Теперь отвар коры ивы, тебе нужно будет приподнять ему голову Симон, хоть сколько, но его нужно выпить.

Молча Симон протянул руки и бережно, но крепко обхватил горячий, мокрый от пота затылок брата, чуть приподнимая его над подушкой и фиксируя челюсть, чтобы Лукка случайно не захлебнулся. Ребекка вернулась к медицинскому биксу рядом которым на той же тумбе стояла кастрюлька на деревянной дощечке, отвар уже успел подостыть до комнатной температуры и она налила его в небольшую чашу.

— Вы сказали, что работали в госпитале Баллантизов? — Симону посреди ночи было так тошно и бессильно, что он в перерывах между криками Лукки просто не мог сосредоточится даже на собственных мыслях. Но когда Берт сказал о Баллантизах, что были монолитом стабильности и спокойствия в мирные времена, он сразу за это зацепился, — туда сложно устроится работать, либо должны быть очень хорошие связи... или вам просто повезло. И... вы же говорили что из городского архива?

— Ну просто моя бабушка из Баллантизов... — Берт пожал плечами, но не успел продолжить, та как подошла Ребекка.

Девушка поднесла к потрескавшимся губам Лукки фарфоровую чашку, — ну же, Лукка... сделай глоток. Ради Богинь, глотай, бедный мой... — шептала Ребекка, капля за каплей вливая горькое лекарство ему в рот. — Давай давай, оно снизит боль и ты поспишь...

— Он не холодный? — уточнил Симон.

— Нет, тёплый конечно. Холодный нельзя из-за того, что может вызвать спазм... мне так мама говорила... когда давала отвары в детстве.

Тёплая жидкость, пахнущая горькой древесной корой, должна была согреть Лукку изнутри, разжижить кровь и сбить этот сорокаградусный жар в синергии с уколом. Отвар почти сразу успокоил рвотный рефлекторный спазм и немного унял колотящий зубы озноб, но глобального облегчения всё ещё не наступало. Опиату, введённому в мышцу, как и салицину из коры ивы, требовалось минимум пятнадцать, а то и весьма долгих двадцать минут.

— Баллантизы попечители всех больниц в стране, ну и полиция тоже, — Ребекка мягко промокнула губы Лукки полотенцем. — Умничка.

Она только хотела наклониться пониже, чтобы бережно поцеловать Лукку в пылающий лоб, как из удушливой полутьмы комнаты раздался сухой, предупреждающий кашель Симона.

— Если закончила, ради Богинь, отойди от него, — Симон тяжело, изнурённо выдохнул, утирая пот с переносицы, и сразу же переключился на Альбрехта. — А почему пошли в архив? Безопаснее?

— Да. В моей юности времена были тоже неспокойные, и все потомки Баллантизов, выбравшие медицину, даже если они были всего лишь студентами, отправлялись на войну. Моя семья была категорически против такой полевой практики... — Берт чуть грустно улыбчиво качнул головой, всматриваясь в успокаивающееся лицо Лукки. — Хотя сейчас я им благодарен. Дела в архиве — тоже очень ценная профессия.

Альбрехт наклонил бутыль, тёмная, пахнущая горьким виноградом и спиртом струя хереса хлынула и голос Лукки разорвал тишину гостиной. Когда первая бутыль опустела, Альбрехт со поставил её на пол и Розенталь-младший бессильно рухнул обратно.

— Мама... — Лукка пытался открыть глаза, но его мутило настолько, что он только и крутил головой по подушке, а все тело было в очаге боли, словно его бросили в костер. Он ловил видения, когда в детстве, более чаще чем Симон, его матушка почти не отходила от постели, что было странно для дворянки её статуса. — Мама... мне так... больно... только бы с С-симоном было все... хо-хорошо...

Пальцы его старшего брата, которыми он до этого лихорадочно, круговыми движениями растирал плечи брата, на долю секунды окоченели, намертво впившись в мокрую от пота ткань сорочки близнеца. Этот тихий, детский шепот ударил по старшему Розенталю наотмашь. В горле у Симона мгновенно завязался тугой, болезненный узел, а в мыслях вспыхнул яростный, уничтожающий набат:

«Дебил! Симон Розенталь, что ты, чёрт тебя дери, натворил?! Лукка на смерт... на одре... в бессознательном состоянии переживает за тебя! Дурак, дурак! Ну почему именно с Луккой это случилось?! Я должен был его уберечь! Богини, пусть он выживет!»

— Ох, вот и сила близнецов! Так удивительно, что наш мальчик так печётся... о вас, — на мгновение Альбрехт просиял, но посмотрев на Симона, который скорее побледнел и стал выглядеть еще хуже от этих слов, замолк.

Дикая, удушающая волна беспомощности и вины затопила Симона с головой. Он привык, что в его жизни всё и всегда поддавалось контролю, правилам и понятному порядку. Теперь же хаос войны просто ворвался в его дом, и Симон ничего не мог с этим сделать. Ему хотелось закричать вместо близнеца, забрать себе хотя бы половину этого адского, невидимого огня, но это было невозможно. Плач был бы уместен сейчас, но Симон хотел дать волю немногим своим эмоциям лишь наедине. Он лишь еще ниже опустил голову к лицу близнеца, изо всех сил стараясь заземлить этот внутренний порыв. Ребекка, стоявшая чуть поодаль у стола, замерла, не смея нарушить этот трудный момент между братьями.

Лукке наконец сделалось чуть-чуть полегче, пусть прошло всего пару минут, а его дыхание, до этого прерывистое, свистящее и поверхностное, вдруг стало глубже. Челюсти немного разжались, перестав скрежетать, а судорожная струна пресса едва заметно обмякла, позволяя телу тяжелее погрузиться в подушки. Он всё ещё бессвязно шептал что-то в лихорадке, но этот шёпот больше не разрывал ему грудь.

— Си-Симон, — Лукка все таки почувствовал одну каплю солёной влаги на лице, — д-давай... вернемся... к-как всегда вместе... мама сказала, что можно... — он на секунду открыл глаза и после всей боли попытался улыбнуться смотря на брата.

После этого его взгляд мгновенно потускнел, веки тяжело сомкнулись, и он окончательно, глубоко провалился в глухой, спасительный сон-анабиоз, отключаясь от боли.

К трём часам ночи комбинация из убойной дозы опиума, вываренной коры ивы и белены наконец полностью сковала лихорадку. Жар начал медленно спадать, дыхание Лукки выровнялось, став глубоким и редким. На особняк Розенталей наползало мертвенно-серое, сырое утро субботы. В комнате пахло спиртом, горьким хересом, маком и подсохшей кровью. Все трое были полностью, до основания обескровлены этой восьмичасовой битвой.

Первым сдался Альбрехт. У него больше не оставалось сил на лишние движения. Он просто тяжело повалился боком на мягкую длинную банкетку, стоявшую у журнального столика. Закинув на неё ноги и уткнувшись лицом в бархатную обивку, он мгновенно заснул глубоким, беззвучным сном.

Ребекка сидела на полу у самого изголовья софы. Глаза пекло от усталости, а всё тело ныло после этой бесконечной ночи. Она упрямо пыталась держать веки открытыми, боясь пропустить возможный срыв дыхания Лукки, и внутри всё ещё прокручивала мысли об их задержке в баре. Но человеческий организм имел предел. Её голова бессильно опустилась на край софы, прямо рядом с ладонью жениха, которую она так и не выпустила из своих пальцев. Ребекка задремала, проваливаясь в тяжёлый, рваный сон.

Симон просто обессиленно рухнул в глубокое кожаное кресло напротив софы. Он медленно снял очки, устало потер переносицу и уставился неподвижным, тяжёлым взглядом на спящего брата-близнеца. Мысленно он заявлял себе, что не должен спать, что нужно дождаться утра и потом отдохнет после прихода врача, но усталость четырёх суток без нормального сна наконец взяла своё. Глаза Симона Розенталя медленно закрылись, пальцы расслабились, и он точно так же, как и Ребекка поддался тяжёлому, рваному предрассветному сну, пока за окнами Равена выл холодный ноябрьский ветер.

Глава 8

Когда за окнами просторного дома начало бледнеть небо, а над крышами Равена поднялось серое, туманное утро, комендантский час официально завершился. В комнате горело несколько камней-маны тёплым жёлтым цветом. Ребекка с прошлого вечера их установила, но так чтобы в комнате оставался полумрак и они не привлекали внимание патрулей кандзиров с улицы. Тёмно-серого цвета бархатные шторы были чуть задвинуты, но оставленная полоска света с окна пересекала комнату попоплам. Сирены ещё подвывали, но с каждой минутой становились все тише, а пение пары утренних птиц наоборот ощутимее громче.

Тишину дома нарушил стук в дверь, от которого проснулись и Симон и Ребекка. Они резко открыли глаза и смотрели друг на друга, а сердце колотилось от каждого удара так, что его можно было услышать.

— Если это... снова они? — Ребекка сразу посмотрела на сопящего Лукку, белки её глаз были красноватыми, а под глазами были мешки, которые она физически чувствовала моргая.

Симон молча поднялся со своего места, он сделал пару шагов к брату, убедившись, что тот дышит, развернулся и ушел в прихожую. Ребекка протёрла глаза и поднялась со своего места, загородив любимого, судорожно сглотнув.

Входная дверь тихо скрипнула. На пороге, как и обещал, появился старик-лекарь. На этот раз он был абсолютно трезв, хмур и нес в руках чистый холщовый мешок, от которого пахло горькими травами и дегтем.

— Пришел к вам первым, проверить пациента. Живой?

— Да, — Симон хрипло ответил слегка навалившись на ручку. — Проходите пожалуйста.

Когда врач прошел в гостиную то сразу обратил внимание на измученное и потрепанное состояние всех троих. Берт только только приоткрыл глаза, но сразу почувствовал, что не хочет покидать своего мягкого пространства.

— Ночь была не легкая, поэтому пожалуйста не шумите сильно, — Ребекка пригладила волосы стараясь выглядеть насколько это возможно собранной.

Доктор Тагеллани понимающе кивнул:

— Признаться честно, удивлен. Молодцы. Ну-ка, пустите меня, посмотрим, что там под повязкой. И попрошу вас, леди, выйти из комнаты, пока я буду делать осмотр.

Лекарь снял куртку, привычным движением смочил ладони в остатках спирта, которого у него в пузырьке оставалось на самом донышке, и подошел к софе. Осторожно срезав пропитанные хересом и сукровицей холсты, он внимательно осмотрел рану и диагностировал: отёк вокруг серебряной трубки был страшным, кожа раздулась, став багрово-синюшной, а сами свежие швы натянулись и воспалились, но черноты не было. Лекарь осторожно, стараясь не тревожить серебряную трубку канюли, взял из своего мешка тонкий хирургический нож и осторожным движением кончика лезвия чуть ослабил крайние узлы шелковых нитей. Лукка во сне лишь едва заметно наморщил нос. Затем старик достал из мешка свежую, пахнущую тайгой мазь на основе берёзового дёгтя и хвойной смолы и густо смазал края разреза, изолируя живые ткани от воздуха, и быстро, на удивление ловко перевязал Лукку новыми чистыми бинтами, восстанавливая Т-образный защитный кокон.

Старшему Розенталю от всех этих минутных манипуляций доктора с братом было тошно. Он не любил прикасаться к другим людям, и в целом: слезы, сопли, слюни, да вообще любые выделения из чужого тела доводили его чуть ли не до рвотного рефлекса одним своим видом. Кроме того, Симон настолько хорошо контролировал свое тело, что редко сам мог где-то поранится или ударится и уже не помнил, когда в последний раз болел. Он надеялся, что раз доктор обо всем позаботился, он это проконтролировал, то на этом всё. Какие-то там отвары, что давала Ребекка ночью можно сварить по рецепту, но так чтобы все было попунктно и поминутно расписано.

Закончив, доктор Тагеллани тяжело выпрямился, вытер руки ветошью и повернулся к Симону и поднявшемуся с банкетки Берту:

— Черноты нет, но радоваться рано, — сухо произнёс лекарь, доставая из холщового мешка тёмные аптечные пузырьки с притёртыми пробками на журнальный столик, прямо напротив Берта. — С этого часа схему приёма сильных средств необходимо скорректировать. Парень должен возвращаться в сознание, иначе мы создадим дополнительную нагрузку на организм.

— Я прошу прощения, — Берт деликатно приподнял руку, — не хочу вас перебивать, но хотел спросить... Юноша, где тут у вас уборная?

Симон от такой бытовой бесцеремонности на мгновение опешил, но ответил ровно:— Выходите в холл, по коридору до конца и направо. Первый этаж.

Берт понимающе кивнул и, быстро тыкнув указательным пальцем по каждой крышечке поставленных напротив него пузырьков, покинул комнату. Он стремительно прошёл по широкому коридору мимо кухни и приоткрыл дверь.

Из гостиной позади него теперь был отлично слышен монолог врача:

«Вот в этом, большем — поддерживающее средство для сердца, давать строго по каплям, чтобы удержать пульс. Во втором — сушёная ромашка, добавляйте её, когда будете варить ивовую кору, чтобы успокоить ему желудок. И следите за гидратацией, его организм теряет много жидкости, а поддержание водного баланса сейчас критически важно для работы всех систем. Ах да, насчёт питания. Кормить полноценно пока нельзя. Только жидкий, процеженный бульон к вечеру, если сможет сглотнуть... И как вы уточнили на счёт медицинского опия и спирта, я попробую их достать, но собщую по факту только завтра...»

— Хозяюшка, — Альбрехт заглянул на кухню и мягко улыбнулся. — Вы так быстро решили вопрос с завтраком, ммм... аромат уже стоит на весь коридор. Мясной бульон варите?

— Поставила томиться. Что Симону, что Лукке нужно подкрепиться чем-то лёгким, — Бекка помешала в кастрюльке и, убавив огонь, закрыла крышку, на секунду так и не убрав руку с тёплой ручки. — Он так переживал, когда Лукку забрали, что почти ничего не ел. Или приходил домой совершенно обессиленный, оббегав все возможные инстанции... Если останетесь на обед, я ещё картошку зажарю и схожу за свежим хлебом. Надо вас попотчевать и отблагодарить как следует.

— Ох, не беспокойтесь, — Берт мягко посмотрел на неё и сложил пальцы домиком, — я буду благодарен чашке чая, чтобы согреться на дорожку. Но в другой день, если пустите, всегда рад заглянуть в гости к новым друзьям.

Ребекка приоткрыла рот, она подумала его уговорить, но потом поняла, что настаивать не совсем прилично, да еще и когда в доме раненный, наверняка у Берта есть свои дела, — конечно, приходите... — её мысли, совершив короткий круг, снова мгновенно переключились на главное. — А... а вы не знаете, врач уже закончил осмотр?

— Да, я как раз зашел вам об этом сказать, — тон Берта стал чуть более серьёзным, и зрачки Ребекки мгновенно расширились от подкатившего страха. — Сказал все хорошо, но я думаю в комнате сейчас нужно ваше присутствие или поговорите с доктором, он много там чего успел наказать для выздоровления вашего жениха.

Когда Ребекка вошла в гостиную, на полу уже лежали носилки, а врач рассказывал Симону про установленную трубку в канюле:

— ... теперь всё, что будет скапливаться, пойдет прямиком через этот отвод наружу. Подставишь под кровать глубокий медный таз. Главное — следи, чтобы трубка не забилась кровяными сгустками. Если жидкость перестанет идти, то сразу промывай её из шприца теплой водой с солью. Понял?

— Вы собираетесь его перенести? — Ребекка слегка опешила от такого рода смены декораций в доме. — Сейчас его вообще можно трогать? — она уперла руки в боки, то что они сейчас хотели делать после пережитой ночи было наравне с нарастающим ужасом.

— Ну и здесь оставаться ему нельзя, леди, — хмуро и веско оборвал её доктор Тагеллани, затягивая тесьму на холщовом мешке. Он даже не взглянул на её воинственную позу. — Если вы беспокоитесь, что ему станет хуже, то напрасно: в закрытом, а тем более знакомом помещении любой пойдёт скорее на поправку. Я попрошу вас позвать третьего господина чуть подсобить нам, а вы, пожалуйста, согрейте одеяла и подготовьте чистую простынь, если вас это не затруднит.

Через некоторое время, повинуясь глухому счёту лекаря, мужчины слаженно, как один механизм, качнули тело Лукки, убирая из-под его поясницы плотный валик ковра, и бережно переложили парня на расстеленный брезент носилок, сразу же зафиксировав колени и поясницу. Они медленно вынесли их в холл коридора, и благодаря слаженной работе всех троих, командам Симона и рекомендациям доктора, спустя десять минут Лукка уже лежал в своей родной, просторной спальне на третьем этаже. До этого, Ребекка все подготовила, он перестелила постель, убрала все подушки, сложила одно из одеял плотным валиком специально под поясницу. Она даже успела разжечь камин и недалеко от него положила пару одеял, чтобы подогреть их. Она укрыла Лукку сверху одним одеялом до пояса, а потом накрыла его согнутые в коленях ноги, плотнее подбив одеяло вовнутрь.

Доктор Тагеллани огляделся по сторонам и обратил внимание на изящную настольную лампу, стоявшую на рабочем столе Лукки. Внутри её патрона ровным, мягким светом мерцал мано-кристалл. Старик подошёл поближе, ткнул узловатым пальцем в дорогой шёлковый абажур и хмуро бросил через плечо:

— Позволите?

И, не дожидаясь ответа, он ловким, привычным движением снял его с креплений.

— Нужен каркас. Не подумайте, что порчу имущество забавы ради, — проворчал лекарь.

Точным, коротким взмахом ножа Тагеллани вспорол дорогую шёлковую ткань, быстро сорвал её и оголил лёгкий, но прочный куполообразный скелет из тонких металлических прутьев. Этот проволочный полукруг старик аккуратно установил прямо над тазом пациента. К наружному кончику трубки, торчащему из-под каркаса, лекарь вновь аккуратно присоединил тонкий полый шланг, опустив его второй конец в глубокий медный таз под кроватью. Поверх получившейся «палатки» лекарь накинул тонкую хлопковую ткань: теперь рана свободно дышала, скрытая от глаз, а подогретое одеяло покоилось на обручах, не касаясь плоти.

Симон выдохнул и забрал со стола то, что осталось от лампы и вышел на лестничную клетку. На секунду у него в глазах едва не помутилось, но он потер лицо руками, чтобы согнать сонливое состояние. Берт заметил это из комнаты, отступив поближе сочувственно покачал головой:

— Мне кажется, или вам действительно нужно отдохнуть? Вы знаете, в такой обстановке можно и самому заболеть. А у вас тут тяжёлый больной и дама — нехорошо будет, если ей придётся так разрываться.

— Я... я посплю, не стоит переживать. Спасибо вам, господин Альбрехт... — выдохнул Симон.

— Просто Берт, — архивариус чуть махнул рукой, на его лицо мгновенно вернулась привычная беззаботная маска. — Я тут пока ходил по-делам, в коридоре заметил портрет вашего... ну так понимаю отца - Клаусса Розенталя, — он увидел изменения в лице Симона, но это было не злость, а скорее печаль. — Такое совпадение... как раз совсем недавно думал о тех лучших, что составляли фундамент общества до войны, а ваш отец был гением в области финансов, — Симон поджал губы и кивнул.

Старший Розенталь не обсуждал семью и родителей вообще ни с кем, это была табуированная тема именно для него и даже попытка Берта как-то свернутуть в сторону простого вежливого обсуждения была провальной. И заметив это Альбрехт резко переключился в другое русло разговора:

— Я тут спросил у леди Ребекки, но думаю, и у вас стоит это уточнить: как насчёт чая, может быть, через завтра или в ближайшие дни? К вам можно будет заглянуть?...

Тем временем в комнате Ребекка, улучив момент, когда доктор Тагеллани уже собирался уходить, негромко и решительно обратилась к нему:

— Мне нужен полный список того, что поможет восстановиться Лукке. Вы об этом ранее говорили Симону, но всё, что связано с уходом за пострадавшим... отныне буду делать только я. Поэтому, пожалуйста, запишите всё строго по пунктам и ничего не пропустите. В особенности критические моменты, если они могут возникнуть.

***

Проводив доктора и Альбрехта, Ребекка думала отдохнуть, но она то и дело поднималась наверх из своей комнаты вглубине второго этажа наверх к Лукке, но он не просыпался. Она несколько раз проверяла дыхание и таз под кроватью, но обстановка не менялась. Наконец после пятой проверки, застыв около закрытой двери в комнату Симона прямо напротив лестничного пролёта вниз, она решила сделать уборку в гостиной, чтобы занять хотя бы руки, чтобы немного привести в порядок мысли.

Ребекка, встав на колени прямо на холодный паркет, принялась медленно, изнуренно тереть обивку жесткой щёткой, смывая засохшие, липкие пятна хереса и бурые разводы крови. Вода в медном тазу быстро становилась тёмно-алого оттенка. Вдруг она услышала доносящийся с лесницы тихий слегка чеканенный шаг.

Симон медленно спустился в прихожую, он остановился у самого края ковра и молча, долго смотрел, как Ребекка возится очищая ткань, не говоря ни слова. Так прошло несколько минут.

— Хватит тереть, Ребекка, — его голос прозвучал очень тихо, почти беззвучно в пустом холле. — Кровь уже въелась в обивку, не думаю, что её получится вымыть.

Ребекка замерла, не поднимаясь с колен и снова опустив онемевшие пальцы в холодную багровую воду, она медленно повернула к нему измученное лицо.

— Нужно хотя бы попробовать, не оставлять же её такой, — она и сама уже поняла, что это бесполезно, но не хотела останавливаться. — В гостиной должен быть порядок.

— Этот дом больше никогда не будет в порядке, — Симон тяжело опустился на край кресла, подперев голову сухой ладонью. — Давай смотреть на факты, леди ди Нойтресс. Трезво. Насколько у нас хватит сил.

Ребекка нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого ледяного, безжизненного тона и медленно поднялась с колен:

— О каких фактах ты говоришь?

— О твоем нахождении здесь, — Симон перевел на неё тяжелый, пустой взгляд за стеклами очков. — Мне нужно знать, когда ты соберешь свои вещи и покинешь этот дом?

— Чт-то... Ты... — она прошептала это так тихо, что в её сердце больно кольнуло, а во рту мгновенно стало больше слюны, как всегда бывает у людей перед самым приступом тяжелого рыдания.

Она отвела взгляд от Симона и посмотрела на темную кровь, глубоко въевшуюся в обивку софы. В эту секунду ей показалось, что даже у этой звенящей тишины в комнате есть свой собственный, давящий на уши звук.

— Я никуда отсюда не уйду, — Ребекка силой подавила подступившие слезы, и эта фраза прозвучала надрывно, с хрипом. — Потому что люблю Лукку. И я не смогу без него.

Симон резко поднялся с кресла и сделал один быстрый шаг к ней, говоря приглушенно, но от этого не менее ядовито:

— Может, хватит нести эту чушь?! Я терпел тебя в своем доме только из-за брата, потому что знал: он бы ушел за тобой куда угодно, — тут у Симона на долю секунды дрогнули веки, и по серой щеке проскользнула одинокая, злая слеза, которую он быстро вытер. — Это гадко... Мне противно, что он к подобным тебе вообще имел внимание.

— П-подобным? — Ребекка запнулась. — Ты о чём?

Симон, полностью лишенный сил для дворянских экивоков, привык говорить прямо и без разницы что чувствует при этом собеседник:

— О том, что ты поверхностная и глупая девица, которая просто любит манипулировать людьми. И ты не любишь Лукку. Если бы это было действительно так, ничего бы с ним не произошло! Он бы вернулся с вашей дурацкой прогулки с тобой или без тебя... но хотя бы без тех слепых иллюзий, которые ты перед ним строила все эти два года!

— А ты знаешь, что такое любовь, Симон? М? — она смотрела на него в упор, а по её бледным щекам непрерывно бежали горячие слезы. — Что такое, когда ты привязан к человеку просто потому, что тебе нравится его характер, его голос, его ум? Когда тебе ничего в жизни больше не надо, кроме как быть с ним, строить планы и...

Она резко замолчала, не в силах продолжать.

— Я знаю, что такое зависимость от другого человека, и знаю то, что это убивает, — Симон даже не шелохнулся, его шепот оставался ровным и безжалостным. — И именно этим ты все время занималась. Держала Лукку на привязи к себе, намеренно игнорировала опасность, которая творится на улицах, обижалась, если что-то шло не по-твоему. Мы за эти два года практически перестали общаться с Луккой! Потому что ты могла прийти и из-за любой мелочи начать высказывать свои претензии, а он слепо вставал на твою сторону, защищая тебя от меня.

— Обсуждение потребностей с точки зрения комфорта всех троих — это важно, — Ребекка упрямо мотнула головой, силой заставляя свой голос звучать веско, несмотря на душащие её слезы. — Ни я, ни он никогда не обижались на тебя, Симон. Просто ты вечно убегал от любого нормального разговора, закрывался в своей комнате, и мы... мы просто не трогали тебя, давая тебе покой. Но сейчас я не хочу всё это обсуждать. Ради Богинь, пожалуйста!..

Она тяжело, надсадно выдохнула, чувствуя, как всё внутри выгорает дотла.

— Я не оставлю Лукку. И никуда отсюда не буду уходить. Три ночи назад мы обещали друг другу любить, и это — навсегда.

Она резко развернулась, отходя к высокому окну, чтобы больше не видеть его ледяного выражения лица. Симон от этих слов словно потерял остатки своего самообладания, он резко, в два размашистых шага подошел к массивной входной двери и с оглушительным, яростным скрежетом рванул её настежь, впуская в прихожую сырой ноябрьский воздух Равена.

— Уходи! — Симон вытянул руку в сторону улицы, и его приглушенный голос сорвался на свистящий, страшный хрип. — Уходи отсюда прочь! У тебя с Луккой теперь нет абсолютно никакого будущего! Он не сможет из-за тебя иметь детей. Никогда. Если он вообще выживет после этой недели — это будет величайшее чудо Богинь, но ты этого чуда уже не увидишь. Проваливай. Дорогу до своего особняка ты прекрасно знаешь.

Ребекка не сдвинулась, молча посмотрев сначала на распахнутую дверь, а затем перевела взгляд на Симона.

— Вчера ты был как деревянный, — она поняла, что раз Симона нельзя переубедить подчеркиванием романтических моментов, значит, она скажет о его слабостях. — Если бы не Берт, врач и я... Если бы не наши общие действия, Лукка бы вчера просто умер!

Последнее слово тяжелым, свинцовым грузом зависло в холодном воздухе гостиной.

— Ты знаешь вообще хоть что-то, чтобы ухаживать за тяжелобольным? — Ребекка скрестила руки на груди. — Нам нужно растянуть два флакона опиума… хотя бы в первые дни, а если Лукка будет в критическом состоянии?! Я знаю, как делить дозы, как давать их на пиках его боли, чтобы у него не остановилось сердце. Ты готов делать это сам, варить отвары, готовить, поддерживать чистоту, промывать серебряную канюлю от запекшейся крови?

— Я найду человека, который это будет делать, — Симон упрямо процедил эти слова сквозь зубы, но его рука на латунной ручке заметно дрогнула. Дверь чуть качнулась, и щель на улицу немного уменьшилась, отсекая часть сквозняка. — Твои услуги в этом доме не требуются. Что-то еще?

Тут Ребекка чуть истерично улыбнулась. Этот изломанный, горький смешок прозвучал в пустом холле пугающе дико.

— Ни ты, ни я не подпустим чужого человека в этот дом, Симон. Никого, кроме доктора, — она шагнула вперед, и её голос сорвался на яростный, обжигающий шепот. — Я не позволю, хоть что ты со мной сделай, впустить сюда наемного чужака, которому будет абсолютно плевать на состояние твоего брата! Потому что Лукка ему никто. И я не разобью сердце Лукки, Симон. Пусть ты винишь меня во всем... Пусть так! Но я была готова умереть, слышишь?! Готова была сдохнуть прямо на крыльце твоего дома, когда его захватили!

Она с силой, со стуком ударила себя сжатым кулаком прямо между ребер, туда, где три ночи назад замерло холодное дуло карабина:

— Эти ублюдки направили на меня ствол! Они убили бы меня на месте, выйди я за порог калитки хотя бы на один дюйм. Но Лукка... Лукка из этой грязи, из-под их сапог пообещал мне, что вернется... Он потребовал, чтобы я осталась жива. На этой лестнице!

Тишину в гостиной можно было резать ножом. Ребекка упрямо стояла на своем, она даже лихорадочно просчитывала самые безумные варианты: как вернется в этот дом, через какое окно пролезет обратно, если Симон прямо сейчас силой вышвырнет её за порог. Прямо сейчас она панически, до дрожи в поджилках боялась только одного. Если она уйдет, если Лукка очнется от опиумного бреда, а Симон скажет ему, что она его бросила... Лукка этого просто не выдержит. Да и она сама не выдержит морально. Это означало бы предать его в самый страшный момент жизни. Просто стереть в пыль два года их отношений, растоптать их клятвы, словно вообще ничего не было и они всё это время просто играли друг с другом в любовь. Ребекка могла четко разобрать свои чувства: сейчас они буквально взрывали от невыносимой боли всю её душу, а чувство вины за роковой поход в бар медленно губило её изнутри. Но она никогда не была тем человеком, который малодушно отступает перед трудностями.

Симон долго молчал, вглядываясь в её застывшее, бледное лицо. Латунная ручка в его пальцах тихо звякнула. Он медленно, с тяжелым деревянным стуком прикрыл входную дверь, отставив небольшую щель, отсекая сквозняк.

— Если ты сейчас останешься, будешь преданно ухаживать за ним, менять повязки, варить эти свои отвары, а когда он поправится — просто соберешь чемоданы и уйдешь... Я не думаю, что он это выдержит, — Симон произнес это ровным, бесцветным шепотом. — Ты вообще понимаешь логически разницу между тем, чтобы уйти нахрен сейчас, пока он без сознания, или потом разорвать с ним отношения, потому что калека станет тебе не нужен? Ты понимаешь, какой это будет удар для него, когда он поправится? — он замер напротив неё, скрестив руки на рубашке, и в этом тихом вопросе сквозила оголенная правда их семейного несчастья.

Ребекка наконец поняла, с каких мыслей на самом деле начал этот разговор Симон. За его ледяной броней, помимо глухой ненависти к ней, скрывался параноидальный страх за Лукку. Он раскладывал эту ситуацию как шахматную партию, просчитывая, какой именно удар окончательно добьет его брата. Если она уйдет сейчас, пока Лукка спит под опием, Симон закроет особняк, найдет слугу или сиделку и сам протащит брата сквозь этот ад. Но, когда Лукка очнется, ужаснется и для него это будет горе, что Ребекка испугалась трудностей и сбежала. Его сердце будет разбито, он, возможно, больше никогда в жизни никого не полюбит, но он будет знать точно: их два года были не настоящей любовью, а красивой, хрупкой иллюзией, которая просто разбилась о факт невозможности иметь интимную жизнь и детей. И к чему это приведет...

Но если она сейчас останется... Если смерит упрямство, будет преданно сидеть у постели жениха, варить отвары, ласково сюсюкаться и клясться, что всё еще любит его, несмотря на разрушенное семейное будущее без детей... А через несколько месяцев, когда Лукка наконец оправится и попытается жить, она вдруг «случайно» не выдержит физиологии, «осознает» масштаб катастрофы, молча соберет свои чемоданы и уйдет — вот это станет для младшего Розенталя окончательной смертью. Для него это будет означать, что всё между ними было реально, всё было настоящим, но в итоге рассыпалось в прах по её вине. А для Ребекки это станет просто тяжелой, пройденной ступенькой, после которой она умоет руки и пойдет дальше, во внешний мир, искать себе новую, полноценную любовь. А Лукка останется один на пепелище, уничтоженный её предательством и захочет ли жить дальше?

И по факту, ни в первом ни во втором варианте нет разницы, так как они оба испытают чувства равные саморазрушению всего того, что считали важным и главное - доверия.

Ребекка сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как удушливое желание разрыдаться окончательно сменяется холодной, взрослой решимостью. Она посмотрела Симону прямо в глаза за стеклами очков и заговорила совершенно другим тоном.

— Мы как пара не сможем повернуть время вспять и всё исправить, — Ребекка смотрела на Симона в упор, её сердце гулко и тяжело стучало в висках, но голос оставался ровным. — Я и Лукка вместе не так долго, это была лишь... вторая годовщина. Мы всё это время только и делали, что строили отношения на пепле войны, потеряв близких. И что попробовать быть вместе тогда, два года назад, что выбор сейчас — я выбираю Лукку. Потому что хочу знать, выберет ли он меня снова после всего, что произошло. — Она сделала короткий, глубокий вдох, и продолжила, — в отношениях всегда два человека. Я не уйду из них до тех пор, пока сам Лукка не скажет мне, что пора заканчивать. И перед любым разрывом мы сначала поговорим с ним об этом, лицом к лицу.

Симон в этот момент, пусть и нехотя понял что третий вариант имеет преимущества, но только под его контролем:

— Ради Лукки я разрешаю тебе остаться, поговорите в будущем, но это будет строго при мне, — Симон чеканил слова без тени прежней ярости, его шепот стал ровным, сухим и оттого пугающе официальным. — Я хочу лично услышать, что он наконец заканчивает отношения с тобой, и ты уйдешь из этого особняка без малейшего сопротивления. Обещай мне сейчас, леди ди Нойтресс, что никаких истерик потом и никаких слов про любовь я от тебя не услышу.

Он серьезно, не мигая посмотрел на неё из-за стекол очков, выдерживая паузу:

— Я вытяну и себя, и его самостоятельно. Как угодно. Из-под земли достану всё, что нужно, но он будет жить дальше. Ради себя, ради Богинь... ради нашей семьи Розенталь. Но с тобой после его слова у него не будет больше никаких контактов.

Ребекка ответила не сразу, это были её первые в жизни отношения и Лукка единственный с кем она хочет прожить свой век. И даже если разговор произойдет, то что будет с ним дальше? Всё что ей нужно сейчас, так это обеспечить покой, комфорт и чистоту, быть рядом и не боятся... тогда возможно Лукка даже на секунду не усомнился в том, что их отношения необходимо продолжать, несмотря на всё что случилось.

Симон, заметив её колебания, жестко добавил:

— И еще. Раз ты добровольно берешь на себя роль прислуги и сиделки в этом доме, то держишься до самого конца. Никуда не уходишь, и Лукка не останется один надолго. Никаких ветреных выходок или метаний, леди ди Нойтресс, иначе я за себя не отвечаю. Мне терять больше нечего.

Ребекка понимала всю логичность его рассуждений. Просто от дикой, удушающей усталости ей было трудно сразу разложить всё сказанное по полочкам в голове. Наконец она глухо ответила:

— Я принимаю ваши условия, Симон Розенталь. Ты первым услышишь наше решение об отношениях...

Тут Ребекку ощутимо качнуло от бессилия, но Симон даже не сдвинулся с места.

— Приготовь тогда то, что прописал врач, и держись от меня подальше, — сухо отрезал он.

Повернувшись, он закрыл дверь, со щелчком провернул ключ в замке наглухо запирая особняк от внешнего мира.

— Погоди… минуту еще твоего времени… нам нужно обсудить, как распределим обязанности, пока Лукка не может вставать с постели, — тихо, но твердо произнесла Ребекка. — Кто будет ходить в магазин и по каким дням? А также нужно обсудить по лекарствам, в аптеках...

Она провела ладонями по лицу, стирая остатки слез, а затем скользнула пальцами по волосам, на секунду крепко зажав две темно-русые косички между ладонями. Она пыталась физически заставить свой мозг переключиться на сухую рутину выживания.

— В аптеках мало что есть, но доктор смог дать несколько свертков необходимого, там на пару-тройку дней, — она зябко приобняла себя за плечи, уставившись в паркет.

Симон всё это время стоял к ней спиной, замерев у закрытой двери. Он шумно, тяжело выдохнул:

— Пусть сам доктор покупает лекарства. Какой смысл нам бегать по аптекам? У него по-любому есть какие-то свои связи на рынке. А по продуктам... видимо, придется ходить мне. Вот сейчас по-настоящему жалею, что не оставил в доме хотя бы пару слуг. Но во время первых облав северян на элитные кварталы, чёртовы тупые служивые становились первыми доносчиками за монеты. Риск был слишком большим.

— Тут еще кое-что... Это важно. Мне... два дня назад пришло постановление от нового правительства, — Ребекка подняла на него глаза, и в её голосе проступила тревога. — Где мне, как главе банка «Нойтресс»... Регент хочет принудительно провести тотальную ревизию имущества всех граждан...

— Ты можешь меня сейчас не грузить своими проблемами?! — Симон резко, со скрежетом развернулся на каблуках, его серое от бессонницы лицо перекосило от глухого раздражения. — Кто-то, но другая бы дамочка на твоем месте... После того, как её чуть не выставили за порог дома за то, что она своими капризами угробила одного из владельцев, была бы сейчас тише воды и ниже травы! А ты? Ты минуту назад кричала мне про великую любовь к Лукке, а как всё решилось, как только получила право остаться — сразу переключилась на важные только для тебя моменты! Ты кто вообще такая? Я и ты — чужие люди. Абсолютно. Наш мир уже укатился в пропасть, и что там сейчас происходит с твоим банком, мне вообще никакого дела нет!

— Мне просто нужна твоя консультация как эксперта, — Ребекка спокойно, не мигая смотрела на него, хотя внутри у неё всё дрожало. — Я ни в коем случае не прошу разговора об этом прямо сейчас. Но, может быть… завтра или на днях мы могли бы обсудить... Просто чтобы люди не пострадали, у которых там остались последние сбережения. Поэтому я буду рада, если мы об этом поговорим, но чуть позже.

Она сделала паузу, унимая пульс в висках. По факту, каждое её слово сейчас было продолжением битвы за право остаться рядом с Луккой. Но существовала жесткая, неотвратимая проблема с северянами, они могли явиться сюда, на порог особняка Розенталей, в любую минуту и увести Ребекку силой, если она не предоставит официальный ответ по банку в ближайшие дни. А чтобы грамотно его дать и не подставиться, нужно было сначала разработать детальный план, что последние пару дней оставалось абсолютно невозможным, пока Лукка был в застенках.

Симон в этот момент отчетливо понял, насколько же сильно он устал от Ребекки. Как он вообще заколебался жить все эти четыре дня в какой-то дикой, неадекватной спешке, лихорадочно разбираясь в том, чего в его идеальной системе жизни случиться не должно было в принципе.

— Хочу подчеркнуть это лично для тебя, леди ди Нойтресс, — Симон чеканил слова ледяным голосом, от которого веяло глухим абсолютным равнодушием. — Придут кандзиры — ты с ними выйдешь через парадную дверь. К моей искренней радости. И, надеюсь, больше сюда никогда не вернешься. Хоть какой-то баланс Боги должны мне дать за всё моё терпение внутри этих стен. И второе. Я помогаю исключительно себе в лице рода Розенталей, а вовсе не твоим клиентам из банка «Нойтресс». Внедрять и расхлебывать этот план ты будешь полностью сама, целиком исключая нашу семейную ячейку из своих финансовых схем. А теперь давай закончим этот разговор. Я смертельно устал. Я тебя ненавижу, и у меня уже физически голова болит от твоего голоса.

Он не стал дожидаться её реакции, резко шагнул к лестнице. Ребекка лишь устало покачала головой ему в спину, она и не собиралась глотать слезы и в голосе, несмотря на изнурение, проступила та самая непреклонная твердость:

— Сделай лицо попроще, Симон, когда мы будем в спальне у Лукки. Я не хочу, чтобы он лишний раз переживал, видя как мы ругаемся. И поверь, если ты дашь мне хотя бы общие наметки плана, я разберусь со своим банком дальше уже сама.

Она выпрямила спину, провожая его взглядом. Пусть Симон сейчас вел себя как законченный, деспотичный тиран — Ребекка осознанно позволяла ему это, прекрасно понимая, что его яд бьет от бессилия и дикого страха за брата. Она сразу рассказала о подпольном баре, о букете алой бегонии, о безумном беззубом старике с ведром и о том, как им оставался буквально один несчастный шаг за кованные ворота их дома. Но для Симона все эти детали не имели значения, так как существовал один-единственный, непреложный факт — стопроцентная вина Ребекки. А все сопутствующие обстоятельства, пленные чахоточные и конвой на набережной были для него лишь пустой, неважной шелухой.