Дуалити

Начало

Пролог

Они называли это Золотым Веком Разума. Но разума не нашего — машинного. Сотни лет прогресса земных корпораций в области разработки нейросетевых протоколов и увеличения вычислительных мощностей ИИ до небывалых значений позволили нам решить множество загадок мироздания. То, что казалось эфемерным, далёким и необъяснимым, стало реальным. Машинный разум разгадал для нас тайны квантовой пены, а научные теории о роли сознания в нашем мироздании стали фактом, подарив ключи от Вселенной. Величайшим из ключей стал вакуумно-каверный двигатель — возможность рвать ткань пространства и шагать к другим звёздам за мгновение.

Шаг был сделан. И, как всегда, мы взяли с собой своё старейшее ремесло. Позитронные системы аннигиляции, способные стирать материю с лица реальности, стали логичным завершением эпохи чудес. Новый мир — новая война. За новую систему — новое истребление.

Позитронный Апокалипсис был недолгим. Длился он ровно столько, чтобы навсегда стереть с карт Старую Землю, Марс, Венеру, Луну. Оставить после них лишь клубящиеся облака элементарных частиц и вечный, немой вопрос в радиоэфире.

Когда пыль от фундаментов Солнечной системы улеглась, уцелевшие на колониальных мирах посмотрели в бездну, которую сами и создали, впитав костями ужас содеянного, и нашли в ней единственно возможную формулу выживания. Не мир. Не доверие. Не прогресс.

Взаимный Гарантированный Кризис. Хрупкий, безумный, совершенный баланс тотальной зависимости. Где сила одного — в уязвимости другого. Где стабильность всех — в постоянной угрозе краха для каждого.

Так родился Консорциум. Наш дом. Наша тюрьма. Наша единственная надежда.

— Доктор Девиси Чандрашекхар, «Хроники Эпохи Пепла», фрагмент. Записано со слов выживших на станции «Утар-Прадеш-7». Ориентировочная дата описываемых событий: 1500 лет до эры Консорциума.

---

ОТЧЁТ О ЛИКВИДАЦИИ БАЗЫ «КИНЖАЛ»

Оперативник: позывной «Дикий».

---

«ПОЛЕВОЙ АНАЛИЗ:»

«Систематические разрушения. Каждый экзокостюм для горнодобывающих работ вскрыт лобовым кинетическим проникновением. Пилоты вырваны из своих капсул. Оторванные конечности, вырванные через пробоины.

Сканирование дронов — ноль результатов. Ни энергоследов, ни биомаркеров. Прошло слишком много времени. Никаких предположений…

Каждый сотрудник базы ликвидирован или пропал. Похоже на внезапную зачистку. Конец полевого анализа».

ФОРМАЛЬНЫЙ ОТЧЁТ:

«База уничтожена. 47 человек погибли. Многочисленные травматические ампутации. Применено неизвестное оружие. Обнаружены аномальные следы. Рекомендую карантин, повышенную готовность «Легио», дополнительный анализ «Монолитом». Уровень угрозы — экзистенциальный».

---

В кабинете Верховного Директора

В зеркальной галерее воздух был тихим и прохладным, как дыхание самой планеты. Обширное пространство, отделанное полированным базальтом и тёмным, почти чёрным деревом цвета венге, звуковые демпферы поглощали звуки, не давая эху гулять по галерее, оставляя лишь шелест собственных мыслей и потрескивание пламени в огромном камине. Огонь плясал за кварцевым стеклом, отбрасывая живые, трепещущие тени на идеально отполированный пол и низкие потолки, украшенные геометрической инкрустацией из матового металла.

По обе стороны от камина, от пола до потолка, зияли панорамные окна — не просто иллюминаторы, а целые провалы в стене, смотрящие в никуда. Сейчас в них бушевала погода спутника Кратт-Секундус. Небо, затянутое тяжёлым, свинцовым пологом туч, простиралось до самого горизонта, сливаясь с зубчатыми вершинами хвойных лесов внизу. Дождь — не стихийный ливень, а контролируемое, но от этого не менее мрачное явление — стекал по оконному бронестеклу жидкими, извилистыми ручьями, искажая вид на величественную и угрюмую синеватую зелень гигантских хвойных массивов, простирающихся на сотни километров. Иногда в глубине туч вспыхивала тусклая молния, на миг освещая причудливые очертания летающих дронов-лесников, снующих между исполинскими стволами, похожими на стальные иглы.

Напротив камина, погружённые в глубокие кресла, сидели двое мужчин. Кресла, как и всё здесь, были образцом лаконичной роскоши Кратта: каркас из чёрного дерева, обтянутый плотной матовой кожей цвета воронёной стали. Они не стремились обнять или убаюкать — они предлагали опору для прямой спины и ясного ума.

В правом кресле, слегка откинувшись, но не теряя воинственной собранности, сидел Николай Аскеров. Его фигура даже в расслаблении казалась высеченной из гранита — широкие плечи, прямой торс, могучие руки с чёткими сухожилиями, лежащие на подлокотниках. Лицо, освещённое снизу огнём и сверху холодным светом из окна, было картой жёстких решений: высокий прямой лоб, глубоко посаженные серые глаза, в которых мерцали отражения пламени, словно в них горел тот же холодный, аналитический огонь. Тонкие плотно сжатые губы, прямой нос, резко очерченный подбородок. На нём был простой тёмный костюм из плотной ткани, без знаков отличия, но сшитый с такой безупречной точностью, что сам по себе являлся униформой власти. Он смотрел не в огонь, а сквозь него, взглядом, устремлённым в какую-то внутреннюю, невидимую другим точку расчёта.

В кресле слева от него, в похожей, но чуть менее напряжённой позе, находился Лука, Великий Канцлер. Он был ровесником Николая, хоть и выглядел старше. Время наложило на его облик отпечаток не усталости, а отточенной десятками лет пребывания на второй по значимости должности в корпорации-государстве кристаллизованной мудрости. Его седые коротко стриженные волосы отливали серебром в свете камина, а лицо с высокими скулами и орлиным носом хранило спокойствие, недоступное большинству обывателей. Глаза, тёмные и проницательные, наблюдали за Николаем, а не за бурей за окном. В его осанке чувствовалась не военная выправка, а интеллектуальная дисциплина — спина прямая, с идеальной аристократичной выправкой, что было символом его дисциплины. Его одежда, тоже тёмная и лишённая украшений, казалась мягче, старше, словно впитавшей в себя запах пергамента и тихого напряжения ночных совещаний.

Между ними, на низком столе из того же тёмного венге, стояли два широких бокала из тяжёлого хрусталя. В них плескался «Глоток Кроноса» — выдержанный крепкий напиток янтарного цвета, дистиллированный из корней редких хвойных деревьев Кратт-Секундус и настоянный на минералах местных скал. Его аромат был сложным — дым, хвоя, холодный камень и едва уловимая сладость выжженного солнцем дерева. Николай взял свой бокал, пальцы уверенно обхватили массивную ножку, и он сделал небольшой глоток, не отрывая взгляда от невидимой цели. Лука последовал его примеру, поднеся бокал к губам, но его жест был более созерцательным, словно он сначала пробовал аромат, а затем — вкус и вес слов, которые предстояло сказать.

Тишину нарушало лишь тройное бормотание: глухой, размеренный гул систем жизнеобеспечения дворца, настойчивое постукивание дождя по бронестеклу и тихое потрескивание пламени в камине, пытавшегося, но не способного прогнать холодную, металлическую ауру власти, наполнявшую комнату.

Николай Аскеров наблюдал за голограммой планеты «Ксилос-7», где три города-улья пылали алым светом. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалась холодная решимость.

— Тридцать процентов населения, — произнёс он ровным голосом, ставя бокал на поручень кресла. — Достаточная масса, чтобы преподать урок. Когда уличные толпы увидят цену мятежа, остальные семьдесят процентов задумаются. Танковые подождут — сначала нужно показать последствия нарушения порядка.

Лука, изучая данные через нейроимплант, покачал головой:

— Но статистика показывает, что 94 % протестов — реакция на действия семьи Танковых. Они уволили ключевых администраторов, заморозили социальные программы…

— Причина не оправдывает следствие, — холодно парировал Николай. — Если каждый начнёт решать проблемы через погромы, митинги, забастовки — система рухнет. Сначала — демонстрация последствий, затем — наказание виновных.

В этот момент тяжёлая, огромная дверь бесшумно отъехала. В проёме возникла Кира. Её высокая, мускулистая фигура в безупречной форме была воплощением дисциплины. Светло-русые волосы собраны в тугой пучок, взгляд прямой и ясный.

— Верховный, — её голос был ровным и чётким. — На «Инфернус-Прайм» идентифицированы два кандидата. Номер пять и двадцать три. Полные досье в «Анимусе».

Николай кивнул, его внимание мгновенно переключилось:

— Лука?

— Оба соответствуют параметрам, — тот продолжил изучать данные. — Но номер пять демонстрирует статистически редкие показатели: 98 % совпадения по всем параметрам.

— Приоритет за номером пять, — заключил Николай. — Кира, готовьте вылет.

Он снова посмотрел на горящие города:

— Операция на «Ксилос-7» откладывается. Сначала оценим кандидата, затем — демонстрация силы населению и замена Танковых. — Его пальцы провели по проекции. — Пусть мятежники насладятся иллюзией победы. Скоро они увидят, как быстро тает их решимость перед лицом порядка.

— Корабль будет готов через шесть часов, — доложила Кира.

— Начинаем с будущего, — сказал Николай. — Прошлое может подождать. Но недолго.

---

Мерцающий свет аварийных фонарей выхватывал из полумрака ржавые стены, покрытые подтёками конденсата и масла. Воздух в тесном коридоре сектора F-7 гудел от низкого гулкого грохота работающих где-то глубоко под полом насосов. Борис Гнида, высокий и широкоплечий, с правильными чертами лица и короткими тёмными волосами, пятился по узкому проходу, задевая спиной за свисающие кабели.

Из вентиляционных решёток над головой с лязгом посыпались ржавые хлопья. Первая фигура появилась из тёмного бокового ответвления — тощий подросток с арматурой в руках. Затем ещё один, с самодельным электрошокером, искрящимся синими разрядами. И ещё. Они выходили молча, только скрежет шагов по металлическому полу нарушал гулкую тишину.

«Призраки Вентилей» окружали банду Бориса плотным кольцом. Матей вышел вперёд, его лицо было холодным и неподвижным.

— Ты продал нам эти два квартала за восемь тысяч кредитов, Гнида! — голос Матея резал тишину, как маленький острый нож. — Твои люди три дня следят за нашими схронами. Вчера пытались вскрыть хранилище в старом рекластерном отсеке.

Борис попытался улыбнуться, но получилось лишь подёргивание губ:

— Это недоразумение, Матей… Мы просто…

— Я ещё могу понять то, что ты пытаешься украсть моё имущество вопреки договорённости. Но то, что твои тупорылые морды, которых ты называешь своими «парнями», привлекают внимание арбитров… Каждый незапланированный вызов арбитров стоит мне тысячу кредитов, — перебил его Матей. — Я плачу, чтобы они смотрели в другую сторону, ради спокойного ведения бизнеса. Ты… ты решил, что я — лох?

В глазах Бориса на долю секунды отразилось холодное пламя инстинкта. Не договариваться. Не умолять. Бежать. Его взгляд метнулся к единственному разрыву в кольце «Призраков» — узкому техкоридору справа, откуда доносился нарастающий гул вентиляционных турбин. Проход был тесен, в нём мог пройти лишь один человек. И он был за спиной у самого молодого и щуплого из «Призраков», нервно сжимавшего арматуру.

У Бориса не было выбора. Было только окно, которое закроется через мгновение.

— БЕЖИМ! — его крик, хриплый от адреналина, разорвал напряжённую тишину.

Борис не побежал сам. Он толкнул в спину ближайшего своего парня, здоровенного жлоба по кличке Бык, прямо на того щуплого «Призрака». Столкновение было грубым и неожиданным. Бык, оглушённый толчком, рухнул на подростка, сбив его с ног и на миг завалив собой проход. Это был акт животного предательства загнанного в угол зверя — использование тела своего же человека как тарана и щита.

В коридоре вспыхнул хаос. Крики, лязг металла, искры от электрошокера, впустую бьющего в стену. Борис, пригнувшись, рванул за падающим Быком, буквально перепрыгнув через завалившиеся тела. Его пятка со звонким стуком пришлась по лицу его же подчинённого, но Борис уже не слышал ни крика, ни хруста. В ушах стоял только белый шум паники и адреналина.

Он влетел в технический коридор. Воздух здесь был горячим, густым от вони перегретой смазки и гудел, оглушая, как внутри трансформатора. Красные аварийные лампы мигали в ритме, от которого сходили с ума. Борис бежал, спотыкаясь о сваленные катушки кабеля, его широкие плечи задевали стены, сдирая ржавчину и оставляя на тёмной ткани пиджака светлые полосы.

Сзади раздался ещё один душераздирающий крик — кто-то из его людей не успел. Потом короткий, влажный звук и глухой стук тела о металл. Борис не обернулся. Его мозг, суженный до точки, обрабатывал только данные для выживания: впереди Т-образный разветвитель. Левый путь ведёт в тупик с заваренным люком. Правый — к шахте лифтового блока, который давно не работал, но в котором была аварийная лестница.

Первый удар пришёлся неожиданно — арматура со свистом рассекла воздух и обрушилась на Бориса. Тот с грохотом рухнул, крича от боли.

— Ничтожество, лежи и не вставай! — крикнул один из «Призраков», нацелив шокер на Бориса. В это время основная группа «Призраков» привела его сообщников. Все они были побиты и едва держались на ногах. Борис отступал, спотыкаясь:

— Подожди! Я верну деньги! Я…

Удар самодельной алюминиевой битой по колену заставил его замолчать. Он рухнул, хватая ртом воздух. Матей стоял над ним, его глаза были пусты.

— Ты не просто украл у меня деньги, Гнида. Ты украл чьё-то будущее. Искренне надеюсь, что ты понимаешь это.

Избиение продолжалось недолго, но методично. Когда «Призраки» закончили, на полу остались лежать двадцать искалеченных тел. Матей в последний раз взглянул на Бориса, чьё лицо превратилось в кровавое месиво.

— Забирайте их оружие. Дубины, ножи, кредиты, инфо и галобраслеты — снимайте всё, что представляет ценность, — голос Матея был холоден и практичен. Он наблюдал, как его «Призраки» быстро и эффективно обшаривали карманы поверженных противников.

— Макс, — Матей повернулся к рыжему подростку, — узнай, кто из арбитров покрывал эту вылазку Гниды. Предложи ему половину от того, что он получал от Бориса. Если откажется… напомни ему о тех двух патрульных, что исчезли в прошлом месяце в секторе.

Затем он жестом подозвал Златана. Мощная фигура заслонила мерцающий свет фонарей. Златан был на полторы головы выше Матея, с широкими плечами и квадратным лицом, свойственным скорее колхознику с аграрных миров Деметры. На руках Златан носил толстенные стальные перстни, сделанные под его огромные пальцы, которые росли из ещё более внушительных ладоней.

— Территория на тебе, Злат, к вечеру вернусь, — тихо сказал Матей. Златан лишь кивнул, сжав в руке тяжёлую самодельную дубину.

Матей, убрав руки в карманы, двинулся вглубь лабиринта переходов. Его путь лежал через самые заброшенные части сектора города-улья. Он шёл по бесконечным металлическим галереям, мимо заваренных аварийных люков и опечатанных помещений. Где-то вдали слышался скрежет механизмов, а с потолка капала маслянистая жидкость.

Он миновал местный рынок — место, где торговали крадеными деталями и контрабандным программным обеспечением, информацией, планшетами, аугметикой, экзотическими животными с разных планет. На каждом перекрёстке располагались так называемые «наливайки». Там чернорабочие фабрик и заводов улья выпивали после тяжёлого рабочего дня и снимали себе на ночь местных разгульных девок. Матей проходил перекрёстки длинными спокойными шагами, осматривая вывески витрин — просто выставку вкусовщины и безвкусицы: от неоновых вывесок до разрисованных мелками досок. Иногда гостей зазывала голограмма, убеждая проходящих, что лучше, чем в их «наливайке», их никто не напоит. Местные продавцы контрабанды улыбались, провожая Матея взглядами. Все они знали лидера «Призраков»: он и его банда были постоянными, невероятно стабильными клиентами и поставщиками информации, программного обеспечения и разного рода запрещёнки в виде чипов нейростимуляции, которые были невероятно популярны у мазохистов, так как причиняли невероятную боль, не причиняя ущерба телу.

Повернув за угол, Матей оказался перед ничем не примечательной дверью в конце тупикового коридора. Дверь была из грубого металла, покрытого слоем ржавчины и граффити. Над ней тускло горела неоновая вывеска с одной перегоревшей буквой «Д».

Сделав глубокий вдох, Матей толкнул дверь. Она поддалась с тихим скрипом, открывая путь в другое пространство — мир, который кардинально отличался от всего, что он знал до этого.

Дверь отворилась, впуская Матея в совершенно иной мир. Воздух в этом месте провонял потом, кожей и антисептиком — резкий контраст после маслянистой мглы тоннелей вентиляционных шахт. Пространство зала было просторным, с высоким потолком, где тускло горели несколько светильников. Весь пол покрывали потёртые маты, в некоторых местах протёртые до дыр. Вдоль стен стояли тяжёлые боксёрские мешки, а в углу лежала куча спортивного инвентаря.

В центре зала стоял Гио — мужчина лет пятидесяти, статный, сохранивший военную выправку. Его седые волосы были коротко стрижены, смуглое лицо украшала могучая борода, а в уголках глаз залегли лучики мелких морщинок. На нём была простая серая футболка и штаны из прочной ткани, но каждый его мускул говорил о силе и дисциплине. Когда он повернулся к Матею, его взгляд был подобен сканеру — быстрым, оценивающим, ничего не упускающим.

— Опоздал на четыре минуты, — произнёс Гио. Его голос был низким, хрипловатым, но каждое слово звучало чётко. — Пятьдесят челноков. Бегом.

Матей молча кивнул и начал бег от одного края зала до другого, и бегал быстро, потому что иначе мог получить ещё двадцать за лень. Пока он бегал, Гио наблюдал за его движениями, за работой ног, за дыханием. После кругов Матей, тяжело дыша, остановился перед тренером.

— Пошли на лапы, — скомандовал Гио.

Матей забинтовал руки, перчатки надевать не стал: он знал, что Гио не нравятся его тренировки для уличных драк. По этой причине Матей перчатки при работе по лапам никогда не надевал. Гио никогда не запрещал Матею так делать, понимая, что без таких навыков в мире, в котором он живёт, по-другому не выжить. Матей принял боксёрскую стойку. Гио подошёл ближе и начал поправлять его положение: поднял плечи и скорректировал положение рук.

— Так, начинай аккуратно, не перегружай сразу связки, — сказал Гио, поднимая лапу, чтобы принять удар.

Они начали с работы на лапах. Гио надел толстые самодельные лапы, сшитые из толстой кожи, и начал отдавать команды:

— Как обычно — джебы с каждой стойки.

Матей наносил удары, стараясь соблюдать технику. Гио то и дело поправлял его:

— Не замахивайся! Прямая траектория! Ноги работают! Джеб должен быть тяжёлым, таким, чтобы соперник сразу ощутил, через что ему придётся пройти, чтобы достать тебя! Руки у тебя длиннющие, джеб — твоё копьё, используй его, чтобы контролировать дистанцию.

— Меняй стойки, бей жёстче, так, чтобы рука болела.

После работы на лапах Гио вызвал одного из старших учеников — крепкого парня лет пятнадцати.

— Спарринг. Три раунда по две минуты. Работай головой, Матей. Не лезь напролом.

Матей надел перчатки и шлем. Первый раунд прошёл в разведке. Спарринг-партнёр Матея был старше, сильнее и тяжелее, но Матей успешно использовал свою скорость и подвижность. Он работал передней рукой, меняя стойки, уходил от атак, старался контролировать дистанцию. Когда спарринг-партнёр пытался сблизиться, Матей ставил кулак ему в лицо, менял стойку на противоположную стойке соперника, делал зашагивание своей передней ногой за переднюю ногу соперника и пробивал прямой в голову или хук в корпус.

Во втором раунде противник начал давить. Силовой удар прошёл по блоку, отозвавшись глухой болью в предплечье. Матей ответил серией ударов в корпус, но пропустил встречный хук. Звон в ушах, вспышка перед глазами.

— Думай! — крикнул Гио со стороны. — Он сильнее тебя, не суйся! Не принимай его игру!

В третьем раунде спарринга Матей изменил тактику. Он начал постоянно двигаться, меняя ритм и направление атак. Использовал обманные движения, заставляя противника промахиваться. За минуту до конца раунда он провёл чистую комбинацию: хук в корпус и кросс в голову. Удар был точен, и противник на мгновение потерял концентрацию. Затем он сменил стойку, сделал резкий рывок вперёд, шагнул своей передней ногой за переднюю ногу соперника и пробил мощный левый кросс прямо между рук бедолаги, заставив его упасть на задницу.

— Стоп! — скомандовал Гио. — Хватит.

Матей тяжело дышал, пот стекал по его лицу. Гио подошёл к нему.

— Отлично, отлично! Браво! Но ты сильно открылся, когда после смены стоек делал это зашагивание, делая замах для удара от пояса, Матей. Будь на его месте кто-то более опытный, с более острыми рефлексами и чувством момента, ты был бы нокаутирован. Нужно быть сконцентрированным от начала и до конца боя. А до этого тебе ещё годы тренировок.

— Очень жаль, — выдохнул Матей.

— Ладно, мешок, пока свободен. Завтра будем работать над ошибками в ударке. Перекусите, отдохните и на маты.

Матей направился к скамейке, чувствуя приятную усталость в мышцах. Разматывая бинты, он задумался, что в этом месте он на короткое время мог почувствовать, что находится там, где его не подстерегает опасность, где всё подчинено определённым правилам и порядку. И в этом был свой особый смысл. Матей задумался и понял, что нигде и никогда он не испытывал такого спокойствия, как во время тренировок и спаррингов.

В перерыве парни перекусили тем, что принесли с собой; тех, кому приносить было нечего, Гио кормил солдатским сухим пайком, запас которых был неисчислим, а все эти «богатства» были отложены за тридцать пять лет службы.

Гио молча осмотрел своих подопечных. Без лишних слов он приступил к делу. Разминка началась с ушей. Он велел им хорошенько размять ушные раковины, растирая мочки и хрящи до ощущения жжения, объясняя, что мягкие, «разогретые» уши меньше ломаются и рвутся. Затем он перешёл к пальцам, заставляя с хрустом выгибать и прокручивать каждый сустав, повторяя, что сила хвата кроется в гибкости.

Когда тела были подготовлены, Гио вызвал вперёд Виталия и дал ему инструкцию, что надо делать при определённых командах. Виталий понимающе кивнул.

— Первая ситуация. Защиту от проходов тут умеют делать все, все умеют откидывать ноги назад в позицию спролл. Представили, что находимся в позиции на сопернике, его голова в районе нашего живота, его шея в районе груди. — Гио дал Виталию сигнал, и тот сделал низкий проход в ноги, но Гио защитился и показал позицию, из которой будет проходить приём. — Отрабатываем захват головы. Соперник рвётся назад, — его голос был ровным и чётким. — Не мешай ему.

Он дал сигнал Виталию продолжать движение, атаку или попытку выйти. В момент, когда парень изо всех сил потянул голову назад, Гио не стал сопротивляться. Вместо этого он мгновенно ослабил хват и резко шагнул вперёд, в сторону движения Виталия. Пока тот, не встретив ожидаемого сопротивления, инерционно отклонялся назад, пытаясь поймать баланс, Гио быстро присел, обхватил обеими руками его бёдра чуть выше колен и, мощно выпрямляя ноги, толкнул его вперёд, полностью лишая опоры и впечатывая в мат.

— Не тратьте силы на его удержание. Чуть отпустите его, дайте ему иллюзию того, что стоит ему сильнее дёрнуться назад, и он сможет выбраться и контратаковать, — пояснил Гио. — В момент его сильнейшего рывка ты сильнее ослабляешь хват; в этот момент, вероятнее всего, он потеряет баланс, после чего остаётся только включить ноги и сделать мощный проход в две ноги. Быстро и низко.

— Вторая ситуация. Та же история с проходом. — Он опять кивнул Виталию, и тот снова сделал проход, и Гио снова отзащищался, плотнее обхватил шею. — Здесь мы можем провести несколько вариантов удушки. Первая — анаконда. Чтобы вам провести этот приём, нужно сначала подавить сопротивление соперника, лишить его опоры. — Гио просунул свою левую руку глубже под горло Виталия так, что кисть Гио показалась в области левой подмышки парня, а затем с помощью правой руки закрыл замок, после чего Гио продолжил объяснение: — Затем, после того как вы сделали замок с захватом через руку, вам нужно сделать «лампочку», которую мы с вами отрабатывали ранее, но важно не просто заставить его коснуться лопатками ковра, но и законтролировать его на земле, не дать ему нащупать опору. — Гио резко перевернулся вместе с Виталием, так что оба оказались лицом вверх. — Затем усиливаете давление на шею через рычаг. — Мышцы Гио едва напряглись, и Виталий сразу постучал.

После того как Гио показал приём, он расставил парней в пары и заставил отрабатывать. Матею тяжело было защититься спроллом, так как его партнёр был, по обычаю, старше и сильнее его. Однако, как только Матей подстроился и привык к силе и балансу, все наработки Гио стали получаться. Длинные и худые конечности Матея идеально подходили для выполнения приёмов.

Через час отработки, когда все были максимально вымотаны, Гио всех прервал и снова позвал Виталия для отработки.

— Ещё одна интересная ситуация. Если у вас получилось взять голову соперника во время драки или спарринга в клинч, то у вас будет возможность перевести бой на землю.

Гио, обхватив шею Виталия двумя руками, резко потянул его голову вниз и на себя, заставляя того согнуться и перенести вес на носки. Не останавливаясь, он сделал длинный шаг левой ногой по дуге вперёд и в сторону, заставляя свою стопу встать прямо за стопами парня. В тот же миг, перенося вес тела на выставленную ногу, он мощно потянул голову и корпус Виталия через своё бедро. Тот, наткнувшись на неподвижную опору, перевернулся в воздухе и грохнулся на спину. Старайтесь так же найти момент, когда соперник максимально неустойчив, например в момент, когда он делает боковое смещение. Гио хлопнул в ладони и на секунду молча осмотрел всех парней.

— Сорок минут отработка, потом на канаты. Вам всем уже пора забираться до потолка, не используя ног, но многие из вас до сих пор этого не могут, — резюмировал Гио, окидывая взглядом группу детей и подростков. — Я надеюсь, что сегодня вы постараетесь исправить эту досадную ситуацию.

Тяжёлый, насыщенный потом и усилиями воздух медленно остывал. Последние ученики покинули зал, и теперь лишь глухой гул вентиляции нарушал тишину. Матей молча взял швабру и начал методично водить ею по покрытым слоями пота борцовским матам. В это время в зал с ведром и шваброй вошёл Гио. Он взглянул на Матея, удивлённо подняв бровь.

— Два года хожу к тебе, — голос Матея прозвучал глуховато в пустом зале, — а так ни разу и не спросил… Откуда этот зал? Парни рассказывали, что ты был крутым борцом в своё время. Кто тебя тренировал?

Гио, не глядя на него, поставил ведро на место.

— Верно, не рассказывал. Но и ты не оставался раньше помочь мне прибраться.

— Признаю, — просто сказал Матей.

Они продолжили уборку в тишине. Тени в углах зала сгущались, наползая на стены, увешанные потрёпанными плакатами.

— Тренировался у Илии Дзадзарии, — внезапно начал Гио. — Двукратного олимпийского чемпиона Консорциума по дзюдо. А его отец, Реваз Дзадзария, — Гио на мгновение замолчал, — он был чемпионом Единого Бойцовского Турнира Консорциума в полусреднем и среднем весах. Пока не встретил величайшего Магомеда «Джанко» Дайнукова. Тот забрал пояс и защищал его десять лет подряд. Илиа — мой отец, а Реваз — мой дед соответственно.

Он упёрся руками в швабру.

— Отец пророчил мне судьбу спортсмена, тренировал меня с самых малых лет. Я выигрывал десятки турниров среди детей, юношей, и когда мне исполнилось шестнадцать лет, он заявил меня на взрослый турнир, где я с ходу выиграл всех в своей весовой, отдав всего два балла. Но тут грянул Четвёртый, мать его, Передел… В 18 лет я отправился в военное училище. Дед сказал, что военное училище даст мне отсрочку от возможной мобилизации и на войне я, по крайней мере, буду на «тёплом» месте. Связей отца и деда, а также баллов, которые получил на экзаменах, хватило только чтобы поступить на факультет межзвёздных перелётов. Не самое безопасное местечко в контексте конфликта, где фракции делили каждый камень в космосе. В училище продолжал бороться — выигрывал сначала турниры среди военных вузов и академий, а потом и армейские турниры: призами были медали, солдатские сухпайки и увольнения. Месячный запас сухпайка за первую победу и три дня увольнительной. За полтора десятилетия активного участия в подобном скопилось немало пайков, — Гио хрипло усмехнулся. — До сих пор не могу на них смотреть, а кормлю вас, голодных щенков, уже который год. — Взгляд тренера устремился куда-то вдаль.

Они закончили уборку и обработали все маты, канвас ринга и инвентарь антисептиком. Его сильный запах забивал ноздри. Матей с Гио вышли из зала наружу, чтобы не сойти с ума от синтетической вони антисептика. Снаружи шёл дождь. Нижние уровни улья были оснащены генераторами погодных условий, которые создавали определённый климат на уровнях, имитируя то палящее солнце, то лёгкий летний бриз, а иногда и снег с дождём.

Стоя на улице под большим навесом, который располагался прямо над входом в зал, они молчали.

— Гио, а как ты вообще пришёл к тому, чтобы тренировать? Вот здесь, в этом зале…

Гио молча смотрел на дождь, его лицо в тусклом свете неона казалось высеченным из камня.

— На флоте я тренировал солдат и офицеров, — начал он ровным, глуховатым голосом. — Рукопашный бой, физическая подготовка. Это была часть службы. Тысячи офицеров прошли через мои курсы по рукопашному бою и самообороне. А потом… потом родился сын.

Он замолчал, будто собираясь с мыслями.

— Сын? — спросил Матей. — Не знал. Как звали сына?

— Назвали Леваном, — ответил Гио. — Мать Левана… — Гио взял секундную паузу. — Умерла, когда ему было два года. Редкое заболевание лёгких не поддалось лечению стандартными способами. Эта дрянь высушила и уничтожила её тело меньше чем за месяц.

— Как? — удивлённо спросил Матей. — Разве не было вакцины от этого?

— Нет, — ответил Гио. — Вернее, вакцина была на центральных мирах, но она её не дождалась… Так Леван и остался со мной. Рос на корабле, потом на орбитальной базе… Я его тренировать-то начал, как только тот ходить научился.

В голосе Гио впервые появились тёплые нотки, тут же погасшие.

— Ты не представляешь, каким талантом он был. Настоящим гением борьбы. В десять лет уже такие приёмы исполнял, которые иные мастера за жизнь не осваивают. В шестнадцать его без экзаменов взяли в военную академию, чтобы он представлял её на объединённых студенческих играх Консорциума. В двадцать он уже был звездой, готовился к отбору на Олимпиаду Консорциума…

Гио сжал кулаки, его костяшки побелели.

— А потом он подхватил ту же лёгочную инфекцию, что и мать. Сгорел за пару месяцев. В двадцать пять лет. — Он резко выдохнул. — Сразу после этого я подал в отставку. Скопил за службу приличные выплаты, получил неплохую пенсию и открыл этот зал. Уже десять лет тренирую здесь уличных пацанов. Может, хоть кого-то получится направить на путь истинный. Вы все мне как родные, хоть я порой и бываю таким жёстким с вами, что самому противно.

Матей молча слушал, глядя на залитые дождём улицы. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— После того как мама умерла, а тётка выставила меня на улицу… — он говорил тихо, почти без интонаций. — Жизнь одинокого восьмилетки на нижних уровнях улья может закончиться очень быстро, ты и сам это знаешь. Лучше кривой путь Гио, чем вообще отсутствие пути.

Гио повернулся к нему, и в его взгляде читалась неподдельная тревога.

— Слушай, парень. Тебе нужно покинуть эту планету. В армии или на флоте с твоей смекалкой ты мог бы…

— Я не представляю себя солдатом, — перебил Матей. — Быть чьим-то инструментом, выполнять глупые приказы глупых людей… не моё.

Он кивнул на прощание и шагнул из-под навеса в колючие струи. Вода тут же начала заливаться за воротник. Пройдя несколько метров, он взглянул на инфобраслет. Два пропущенных сообщения от Златана.

Первое: «Матей, я в четвёртом схроне. Тут какая-то херня творится, все датчики перестали работать. Иду смотреть, что там».

Второе: «Тут точно кто-то есть. Матей, он не один. Я постараюсь уйти сам, не ходи за мной в од…»

— Черт! Черт! — вырвалось у Матея, и он сломя голову бросился вдоль тёмной улицы, на ходу активируя связь, пытаясь связаться со Златаном.

Пока он бежал, в голове пронеслась горькая мысль: «Чёрт, как же всё это не вовремя».

Кто наследник?

Тяжёлая бронированная дверь в кормовой части флагмана «Инвиктус» бесшумно отъехала в сторону, впуская Луку в личные апартаменты Верховного Директора. Воздух здесь был иным — прохладным, с едва уловимым запахом легированной стали, старой кожи, лёгких ноток гвоздики и чего-то ещё, неуловимого, словно запах пустоты между звёзд. Пространство, открывшееся взгляду, не поддавалось мгновенному осмыслению — словно рукотворный монумент знания и власти. Потолок терялся где-то в двадцатиметровой высоте, погружённый в полумрак, из которого мягко сияли встроенные в конструкционные балки светодиоды, имитирующие далёкие созвездия. Стены от пола и до невидимой черты были сплошными стеллажами — монолитными конструкциями из чернёной стали и бронестекла. За этими стёклами покоилось наследие человечества: от потёртых кожаных корешков древних фолиантов до мерцающих крипто-носителей, хранящих тактические модели великих сражений. Одни полки были заставлены реальными, бумажными книгами — тяжёлыми томами по истории, философии, военной стратегии. Другие — рядами аккуратных информационных ячеек, чьи крошечные индикаторы мигали, как огни спящего города.— Входи, друг мой, — произнёс Николай.

В центре зала, на невысоком подиуме, стоял исполинский рабочий стол, выточенный из цельного куба тёмного, почти чёрного дерева с планеты-заповедника, входящей в состав корпорации-государства Деметры. Его поверхность была чиста, если не считать три предмета: тяжёлый письменный прибор из полированной воронёной стали, чаша с застывшим, как лава, чёрным ладаном и проецируемая над столом полупрозрачная голограмма текущего оперативного статуса флота. Свет от неё отбрасывал подвижные тени на лицо человека, сидевшего за столом.

Николай Аскеров работал с информацией так, как дирижёр — с незримым оркестром. С безучастным видом он управлял информационными системами, его пальцы парили над поверхностью стола, и голограмма послушно реагировала: схемы перестраивались, текстовые блоки разворачивались и схлопывались, флотилии грузовых барж на карте сектора меняли дислокацию. Он жестикулировал, и система считывала малейшее движение, предугадывая намерения. Его лицо, освещённое снизу мерцающим светом данных, было неподвижным и сосредоточенным. Взгляд, лишённый всякой рассеянности, скользил по потокам цифр и схем, выхватывая суть, минуя шелуху. Он погружался в симбиоз с «Монолитом» через встроенный в мозг нейроимплант, будучи живым процессором в этом гигантском вычислительном контуре. Казалось, сам воздух в каюте гудел от напряжения этой безмолвной, титанической мыслительной работы.

Лука, не нарушая тишины, прошёл дальше, его шаги беззвучно гасило упругое покрытие пола, а взгляд упал на единственный личный, нефункциональный элемент в этом царстве чистого разума — на массивную шахматную доску, стоящую на отдельном столике у стены. Фигуры из обсидиана и нефрита застыли в миттельшпиле сложнейшей позиции. Партия, Лука знал это, была не просто игрой. Николай оттачивал мастерство многоходовок и заставлял мозг анализировать десятки или даже сотни возможных исходов.

Он остановился в нескольких шагах от стола, дожидаясь, пока Верховный Директор выйдет из состояния потока. И в этот момент его внимание привлекло нечто новое. В дальнем конце каюты, там, где обычно была лишь пустота и стена с картой секторов, теперь стоял высокий, узкий проекционный модуль.

Лука приблизился к столу, его взгляд скользнул с голографической аномалии на неподвижное лицо Верховного Директора. Тишина каюты только казалась пустой, она была насыщена фоновыми звуками систем жизнеобеспечения и голопроекторов, словно гудел незримый трансформатор.

— «Монолит» фиксирует рост напряжённости в квадранте Омега-4, — голос Луки прозвучал ровно, выстраиваясь в рабочий ритм каюты. — Семья Орловых оспаривает квоты на поставки иридия. Их арбитражная жалоба содержит… кхм-кхм… творческие трактовки договора о разделе ресурсов с освоенных нами астероидных поясов.

Николай провёл рукой над проекцией, и карта сектора сменилась каскадом юридических текстов и финансовых потоков. Его глаза, холодные и светлые, бегло просканировали данные.

— Орловы всегда были мастерами находить бреши в контрактах. Это не угроза, это… рыночная корректировка. Пусть департамент внешней торговли подготовит встречную жалобу. И добавь в протокол пункт о пересмотре тарифов на транзит их грузов через наши системы, посмотрим, как это понравится логистам Ковчега и как быстро они заставят Орловых утихнуть, — сухо констатировал Николай. — Настоящая головная боль не здесь.

Он сменил проекцию. На смену юридическим текстам пришла диаграмма, показывающая сложную паутину связей между домами Танковых, Ли и представителями Аграрного Конгломерата.— Деметра, — произнёс Николай, и в его голосе впервые прозвучал оттенок чего-то, что могло бы быть усталостью.

— Их продовольственный шантаж становится хроническим. Они понимают, что контроль над желудком — это контроль над лояльностью. И играют на этом, исподволь подрывая наши позиции в Совете.

Лука кивнул, его нейроимплант уже анализировал представленные данные, выстраивая вероятностные модели.

— Это классическая осада. Медленная, изматывающая. Для неё нужна тонкая игра — дипломатия, компромиссы, создание временных альянсов. — Лука сделал паузу, его взгляд стал целенаправленным. — Владимир прекрасно справится с этой задачей в Совете. Его последний доклад по урегулированию конфликта с ТДКС, «об утечке умов», был тактическим шедевром. Он видит те политические токи, которые не фиксируют алгоритмы «Монолита». В Совете Консорциума ему нет равных. Он рождён для этой игры.

Молчание затянулось, став густым и плотным, как межзвёздная среда в прыжке. Голограмма мерцала, отбрасывая на неподвижное лицо Николая блики виртуальных войн, экономических договоров и предательских альянсов. Он не просто смотрел на карту — он примерял к её изломам и пропастям душу своего сына.

Владимир. Его наследник. Ум его был отточенным клинком, способным рассечь любую дипломатическую уловку. Он видел течения и подводные камни в мутных водах Совета Консорциума, в этом ему не было равных. Николай мысленно ставил его фигуру на эту доску — и видел, как вокруг неё выстраиваются изящные, сложные комбинации. Союзы, о которых он сам не подумал. Мирные решения, элегантные, как математическая формула.

Но затем его внутренний взор смещался. С границ голограммы начинали наползать тени. Ситуации, где формулы перестают работать. Где единственный оставшийся ход — жертва. Сжечь свой флот, чтобы перекрыть врагу путь. Пожертвовать верным миром, чтобы спасти ядро империи. Отдать приказ, который навсегда останется чёрным пятном на совести, но спасёт миллиарды, а возможно, и триллионы.И в этот момент фигура Владимира на этой ментальной карте застыла в нерешительности. Его блестящий ум, ищущий лазейку, третий путь, компромисс, вдруг оказывался слеп. Он видел не безвыходную необходимость, а лишь чудовищную несправедливость, против которой его душа восставала.

«Он будет искать выход там, где его нет, — пронеслось в сознании Николая с ясностью, равной боли. — Он попытается спасти всех… и в итоге потеряет всё».

Это не было осуждением. Это была констатация иного склада ума, характера, души. Владимир был рождён, чтобы править в зале заседаний, где победа измеряется в подписанных договорах и партнёрской политике. Но трон Верховного Директора стоял на грани, где в кромешной тьме между мирами поджидали угрозы, не знающие ни договоров, ни компромиссов. Угрозы, которые понимали только язык абсолютной, безжалостной силы.

Николай медленно выдохнул, и его пальцы разомкнулись. Он отводил взгляд от голограммы, но не для того, чтобы найти ответ, а чтобы признать его отсутствие.

— У тебя есть сомнения, — как обычно, спокойно констатировал Лука. Он знал этого человека десятилетия, читал малейшие оттенки в его безмолвии.Николай медленно повернул голову. Свет от проектора выхватывал из полумрака лишь жёсткий контур его скулы и холодный блеск глаз.

— Сомнения? Нет, — его голос был тихим и точным, как лезвие. — В талантах политической риторики, софистики и интриг у Владимира нет равных. Он может очаровать Совет, переиграть Орловых в их же игре и заставить Деметру подписать соглашение, которое они сами сочтут своей победой. Он — идеальный дипломат. Идеальный политик. Не пойми меня неправильно, я очень горд им, я люблю его всем своим сердцем. Любой отец может только мечтать о таком сыне, — сказал Николай, взяв с доски шахматную фигуру коня.

— Мои сомнения не в его таланте, Лука. Они — в его готовности. Готовности сделать то, что не имеет ничего общего с переговорами или компромиссом. — Николай сел, откинулся в кресле, и его взгляд устремился на искусно вырезанную шахматную фигуру. — Скажи мне, старый друг. Вспомни тот день на обледеневших скалах Кроноса. Когда рухнула геотермальная станция и у нас был час до гибели десяти тысяч человек в основном куполе. Ты стоял рядом, когда я отдавал приказ… перенаправить всю оставшуюся энергию с периферийных блоков. Я обрёк почти пятьсот душ на верную смерть, чтобы дать шанс выжить остальным девяти с половиной тысячам.

Воздух в каюте стал ледяным. Лука не дрогнул, но в его глазах мелькнула тень той давней, вечной ночи.— Я помню. Очень хорошо помню — его голос стал глуше. — Ты не колебался.

— Я не колебался, — повторил Николай, и в его словах не было гордости, лишь холодный, неумолимый груз. — Потому что кто-то должен был это сделать. Потому что математика не оставляет места сентиментам. Пятьсот против девяти с половиной тысяч. Цифры были безжалостны, и мой долг был — быть безжалостным вместе с ними.

Николай сжал шахматную фигуру в своей огромной руке, другой рукой провёл по поверхности стола, и голограмма погасла, оставив их в почти полной темноте, нарушаемой лишь мерцанием звёзд. Через секунду зажглись тусклые светильники, оставляя лёгкое приглушённое освещение.

— Я сомневаюсь, что Владимир сможет отдать такой приказ. Не потому, что он слаб. А потому, что его разум ищет третий путь, лазейку, компромисс до самого конца. Он будет до последней секунды верить, что можно спасти всех, и в этой вере… погубит всех. Николай на мгновение замолчал и молча, почти отрешенно, смотрел в иллюминатор корабля, словно пытался разглядеть другой край галактики — Вселенная, Лука, иногда ставит перед тобой дилемму, где нет третьего пути. Только «или-или». В этот момент его блестящий ум, его дар убеждения окажутся бесполезны. Потребуется характер и чудовищная сила воли, чтобы принести жертву, которую никто не поймёт и за которую будут ненавидеть. Вот в чём мои сомнения. Сможет ли он, когда наступит тот самый час, не дрогнуть и принять на свою душу необходимую тяжесть? Мы никогда не проверяли его волю, Лука, никогда…

Он медленно прошёлся вдоль стола, его взгляд скользнул по мерцающим данным.

— «Монолит» дал три вероятных кандидатуры. Цифры, биометрия, отчёты. Но я не доверяю алгоритмам то, что можно увидеть своими глазами. Сначала — личная оценка. Нужно посмотреть на них в действии.

Николай остановился, его фигура отбрасывала длинную тень на стеллажи с архивами.

— Затем — мне нужно будет пообщаться с кандидатом. Пусть это будет, формально, называться собеседованием. — Николай едва заметно усмехнулся. — И только после этого… только тогда можно будет понять, тот ли он, кто мне нужен, подходит ли он мне.

— Тогда в чём смысл? — голос Луки продолжал диалог, который Николай хотел очень тактично увести в другое русло; голос его оставался ровным, но в нём появилась стальная прожилка. — Ты десятилетиями выстраивал систему, где выживает сильнейший. Ломал тех, кто слабее, и поднимал тех, кто выдерживал давление. Ты брал руду с самых вонючих шахт империи и переплавлял её в лезвия. Почему твоя собственная кровь — единственный, кого ты боишься положить под пресс?

Николай обернулся словно башня линкора, доворачивающая орудийные башни на цель. Глаза его были, как и всегда, холодные, в которых такой искушенный человек, как Лука мог увидеть всю пережитую боль и тяжесть беремени правления и лидерства. Тяжесть ответственности за корпорацию и сотни миллиардов людей находящихся в его власти и подчинении.

— Потому что пресс не воспитывает, Лука. Он меняет геометрию. Всегда. — Слова падали, как гильзы на стальной пол. — Я могу взять уличный мусор и выковать клинок, потому что ему нечего терять. У него нет изначальной формы. Его душа — обрезок, и я придаю ей новую.

Он шагнул вперёд, и объемное пространство каюты сжалось словно испугавшись размеров Верховного Директора.

— Но Владимир… у него уже есть форма. Идеальная, сложная, по-своему прекрасная, и главное — работающая. Он — шестерня, отполированная до блеска. Если я попытаюсь перековать её в клинок — она треснет. Не потому, что слабая, а потому, что тип стали, из которой она сделана, и методы, которыми она прошла закалку, не подходит для этого.

— Ты не даёшь ему шанса, — отрезал Лука. — Ты решил за него, что он не выдержит.

— Я не даю ему испортить закалку, — сквозь зубы прошипел Николай. Впервые за весь разговор в его голосе прорвалось что-то, похожее на ярость. — Ты хочешь, чтобы я взял его душу и провёл её по конвейеру, на выходе из которого получаются такие, как я? Чтобы он научился смотреть в глаза матери, которую отправляешь под нож системы, и не моргать? Чтобы он, как я, по ночам…

Он резко оборвал себя. Грудная клетка вздымалась под мундиром единственным глубоким вдохом. Николай вскочил, будто провалившись в забытьё, и на секунду посмотрел куда-то вдаль. Ярость схлынула, оставив после себя лишь выжженную пустошь в голосе.

— …чтобы он слышал их голоса, Лука. Как я. Ему такое не выдержать. Потому что в его природе — исправлять, а не ломать. И когда он осознает, что стал тем, кто ломает… это убьёт в нём всё. И дипломата, и человека. Останется только сломанный, выгоревший ментальный инвалид у власти.

Он повернулся к иллюминатору, к мерцающей энергетической сфере, в которой «Инвиктус» двигался в подпространстве.

— Мы стары, Лука, этого невозможно отрицать. То, что продлевает нам жизнь и молодость, позволяет мне, до сих пор, принимать такие тяжёлые решения, но так может быть не всегда. То, за чем мы летим, должно всё изменить.

Тем временем на «Инфернус-Прайм»…

Адреналин врезался в виски, перебив на секунду свинцовую усталость в мышцах. Только сейчас, когда он уже летел вниз по ржавому сервисному трапу, срываясь со ступенек, тело напомнило о себе. Каждый удар, пропущенный на сегодняшней отработке у Гио, отдавался тупой болью в рёбрах. Каждая мышца ног горела, будто налитая кислотой, протестуя против этой новой, бешеной нагрузки. Дыхание рвалось, горячее и частое, обдирая горло. Но он не сбавлял шаг. Златан. Схрон четыре.

Мысли пульсировали в такт бешеному сердцебиению, обрывочные, как вспышки неоновой рекламы:

«Неужели ему не хватило ума просто уйти и позвать подмогу? Нет, тупой бык, полез в разведку…»

«Все датчики мертвы. Как такое вообще возможно? Ничего не фиксируют… Значит, или глушилка на уровне всего сектора, или… или сенсоры просто не видят того, что там есть».

Он выскочил из шахты в переулок. Воздух здесь был гуще, пропитанный сладковатой вонью гниющей биомассы из цистерн, перерабатывающих биологический мусор, и едким запахом озона от дырявой проводки. Под ногами хлюпала липкая жижа из конденсата, машинного масла и невесть чего ещё. Он бежал, перепрыгивая через спящие, закутанные в тряпьё фигуры в нишах, не глядя на них.

Люди мелькали краем глаза, как тени в плохом сне, похожие на тёмное пятно в сознании.

Старик, ковыряющий что-то палкой в сточной канаве.Двое подростков, тупо уставившихся в мерцающий экран взломанного инфокиоска.

Никто не обратил на него внимания.

Здесь каждый был островом в своём собственном отчаянии.

«Он сказал — не ходи в од…. Не ходи в одиночку. Чёрт, чёрт, чёрт. Значит, он уже не один. Или не он, а они».

Матей резко свернул в узкий лаз между двумя громадами корпусов фильтров. Здесь пахло плесенью и ржавчиной. Его плечо с грохотом задело свисающую трубу, и в темноте что-то фыркнуло и шарахнулось прочь — местные тараканы, размером с небольшую собаку или кошку.

Лёгкие горели огнём, каждый вдох казался короче предыдущего. Он вспомнил тренировку: «Дыши, Матей. Ровно. На четыре шага вдох, на четыре выдох. Собирай воздух животом». Не получалось. Дыхание сбивалось в истеричный частокол. Он бежал, как загнанный зверь, и страх был кислым комком в горле.

«А если это засада? На него? На меня? Почему именно схрон четыре? Там старые коммутаторы, ведущие к заброшенному сектору очистки. Никому не нужная дыра. Идеальное место, чтобы кого-то… найти. Или чтобы что-то спрятать».

Он выбежал на «проспект» — широкий, полузатопленный туннель, где тусклые люминесцентные лампы мигали, будто в агонии. По бокам ютились лавчонки, насквозь пропитанные запахом дешёвого синтетического белка и пота. Мелькнули лица: торговец с пустым, усталым взглядом; мать, прижимающая к себе ребёнка с неестественно блестящими глазами; пара охранников в потрёпанной форме какого-то частного клиринга, лениво ковыряющихся в зубах. Мир вокруг плыл, как в лихорадке.

Его ноги стали ватными. Тело кричало, чтобы он остановился. «Я не могу. Я не успею», — пронеслось панической мыслью. И тут же, как хлёсткий удар кнутом, всплыло лицо Златана. Глупая, верная рожа. Силач, который всегда прикрывал ему спину в первых, самых жестоких уличных разборках. Который ни разу не задал вопроса, когда Матей говорил «надо».

Матей стиснул зубы. Боль в боку сменилась резью, но он выровнял дыхание. С силой втянул воздух, заставив диафрагму работать.

«Не сейчас. Чёрт! Нельзя останавливаться»

«Что за херня может не фиксироваться? Какие-то дроны-сканеры службы арбитров Кратта? Нет, слишком заметно. Чужое, глушащее всё поле? Возможно… Или что-то органическое. Что-то, что не имеет стандартной сигнатуры, тепловой карты…»

Он свернул к служебному люку, ведущему в вентиляционные магистрали старого образца — самый быстрый путь. Остановился на секунду, упершись руками в колени, давясь кашлем. Пот солил глаза. Матей протёр лицо грязным рукавом, и взгляд упал на его же дрожащие от переживаний пальцы.

«Злат… Держись, увалень. Держись. Я уже бегу».

Он с силой дёрнул рычаг люка, и тот с пронзительным скрипом поддался. Чёрная пасть магистрали поглотила его, и бег продолжился уже в кромешной, давящей темноте, где ориентиром был только счёт шагов, память о карте сектора в голове и холодный, ни на секунду не отпускающий ужас в самом сердце. Он бежал, а в голове, поверх собственного тяжёлого дыхания и стука сердца, прессом давили мысли о том, что могла произойти с его другом.

Темнота вентиляционной магистрали была похожа на вещество — густое, маслянистое, давящее на барабанные перепонки и наполняющее рот вкусом старой пыли и металла. Матей бежал на ощупь, левой ладонью скользя по шершавой, холодной стене. Правую он вытянул вперёд, на случай низкого патрубка или внезапного обрыва.

Дыхание эхом отдавалось в металлическом гробу туннеля. Здесь его паника, его усталость усилились. Каждый хриплый вдох, каждый стук сердца о рёбра казался предательским шумом, способным выдать его за километр. Он заставил себя дышать тише, через нос, превращая каждый вдох в долгий, контролируемый процесс.

«Четыре шага… вдох… четыре шага… выдох…»

Так учил Гио. Сейчас это было спасением от истерики.

«Схрон четыре… Через главный коллектор, ответвление Дельта-7, потом по старой дренажной шахте… Там должна быть аварийная отсечка, но её клинит уже лет двадцать…»

Карта нижних ярусов, выжженная в памяти годами разбойного промысла, всплывала перед внутренним взором ярче, чем любая голограмма. Он прокручивал внутри себя маршрут, сверяя его со счётчиком шагов в голове.Матей свернул в узкий коллектор. Здесь пришлось пригнуться. Потолок, усыпанный холодными каплями конденсата, цеплялся за волосы. Впереди — развилка. Прямой путь был короче, но вёл мимо действующего узла фильтрации. Там были датчики движения, пусть и примитивные. «Слишком заметно. Нельзя». Он выбрал левый, более длинный путь — «трубу молчания», как её называли «Призраки». Там было так шумно, что разговаривать не имело никакого смысла.

Туннель сузился так, что приходилось двигаться почти ползком, отталкиваясь локтями и коленями. Старая, прохудившаяся обшивка царапала кожу через куртку. Воздух стал спёртым, с тяжёлым запахом застоявшейся воды и чего-то кислого, гниющего. Матей подавил рвотный позыв.

«Почему глушилка? Кто и зачем? Если бы это были конкуренты или стражи порядка — они бы просто взяли схрон штурмом. Зачем скрываться от датчиков? Чтобы не оставлять следов? Или… чтобы то, что они делают, не увидели даже машины?»

Мысль была ледяной иглой. Он прополз под свисающей гирляндой оборванных кабелей, почувствовав, как один из них, всё ещё под напряжением, искрится и потрескивает в сантиметре от его щеки. Запах озона ворвался в ноздри.Наконец впереди забрезжил слабый, грязно-жёлтый свет — аварийный плафон, питающийся от отдельной древней электросети. Он выполз в небольшой коллекторный зал. В центре ржавела, покрытая слоями непонятных наслоений, круглая крышка технического люка. «А вот и он — Схрон 4».

Матей замер, прислонившись к холодной стене, пытаясь отдышаться. Уши гудели. Здесь было тихо. Слишком тихо. Не слышно гудения систем, не слышно привычного скрежета металла. Только тихое шипение аварийного плафона и отдалённый, приглушённый гул улья где-то глубоко внизу. Датчики на стене у входа в схрон — крошечные, самодельные лампочки, которые они с Златаном сами припаяли, — горели ровным зелёным светом. «Работают. Значит, не глушилка снаружи. Их выключили изнутри. Или… они сломаны чем-то, что прошло мимо них».

Он подошёл к люку. Не было ни звука из-под него. Ни голосов, ни шагов, ни привычного Златанова сопения. Только тишина, плотная и зловещая.

«Слишком просто. Точно ловушка».

«А если он там, раненый? Каждая секунда…»

Матей прислушался на секунду, затем быстрыми, отработанными движениями откинул три массивных засова (их никогда не запирали на код изнутри, только на засовы — для быстрого выхода). Он не стал распахивать люк. Приподнял его на пару сантиметров. Из щели запахло воздухом схрона — затхлым, пыльным, с едва уловимым новым, странным запахом. Сладковатым. Металлическим. Как мокрый, горячий металл и… переспевшие фрукты.

Сердце ёкнуло. Этого запаха здесь раньше не было.

Затаив дыхание, он заглянул в щель. Внизу — знакомый бетонный пол, ящики со старым барахлом, стол с разобранными приборами. Никого. Ни движений, ни теней. Свет от их лампы горел, но тускло, будто питаясь от умирающего аккумулятора.«Всё чисто. Слишком чисто».

Матей медленно, бесшумно приоткрыл люк ещё, давая глазам привыкнуть. Потом, в последний раз окинув взглядом пустой коллекторный зал за спиной, он беззвучно соскользнул вниз, в глотку схрона, мгновенно прижимаясь спиной к холодной стенке под люком.

Он был внутри. Тишина обрушилась на него всей своей тяжестью. И этот странный, сладковато-металлический запах стал только сильнее.

Матей присел на корточки в тени под люком, давясь хриплым дыханием. Схрон открылся перед ним как обычно, ничего странного, как казалось. Помещение было обширным, как ангар для малых шаттлов, но потолки, опутанные паутиной труб и кабелей, были низкими, создавая гнетущее ощущение ловушки. Воздух, обычно пропахший машинным маслом и пылью, теперь отдавал той же странной сладковатой горечью.

Пространство кишело грудами ящиков и контейнеров — скарбом «Призраков». Здесь было всё: от украденных универсальных блоков питания для аугметических протезов до ящиков с редкоземельными магнитами, выдранными из списанных атмосферных фильтров. Каждая деталь была тщательно отсортирована, оценена и ждала своего перекупщика. Это был их банк, их кладовая, их тихий уголок силы в хаосе улья. Сейчас это место силы чувствовалось пустым и осквернённым.

Единственные звуки — назойливое гудение аварийной лампы где-то вдалеке и слабый, прерывистый шелест вентиляции, будто система задыхалась. Ни голосов, ни шагов…«Данные. Надо взять данные. Система всё видела. Она всё знает».

Преодолевая жгучую боль в ногах, Матей, крадучись, переместился к пульту охраны — самодельному гибриду из краденых серверных плат, спрятанному за фальшивой стенкой из ящиков с болтами. Он припал к нему, как к спасительному алтарю. Дрожащими от напряжения пальцами он подключил свой инфобраслет к порту, ввёл многоразовый, усложнённый пароль, приложил ладонь к сканеру. Система, с ворчанием, но признала его. «Админ».На экране браслета всплыл интерфейс. Матей мысленно молился, запуская глубокую диагностику и запрос логов.«Вот. Сейчас всё станет ясно. Кто зашёл, когда, какие сигнатуры… Может, перехваченные частоты…»

Матей отключил браслет, но тишина, ворвавшаяся в его уши, была теперь иного качества — густая, тягучая и намеренная. Она давила на барабанные перепонки, как вода на большой глубине. Он сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Вспомнилось наставление Гио, выжженное в памяти болью и потом: «Когда не понимаешь — смотри под ноги. Всё самое незаметное — всегда под носом».

Данные с пульта охраны лежали в его мозгу мёртвым, ядовитым грузом. Система не просто вышла из строя три часа назад. Диагностика показала кое-что более чудовищное. Контуры безопасности были тихо и профессионально взломаны и перенастроены почти неделю назад. Последний чистый, не маскированный лог фиксировал визит одного из младших «Призраков», приходившего забрать пару конденсаторов. Через десять часов после его ухода в коде системы произошли микроскопические, изящные изменения. С того момента система исправно работала, передавала статус «всё чисто», но её «глаза» и «уши» — датчики движения, акустические сенсоры, тепловые сканеры — были мягко, без отключения сигнализации, переведены в режим «вечной петли», транслирующей архивные, пустые данные.

Мысли закрутились, лихорадочные и острые:

«Неделю. Целую неделю кто-то мог видеть и слышать всё, что здесь происходит. Знал расписание. Знал пароли. Знал про то, что кто-то точно придёт. И ждал. Ждал удобного момента. Чёрт возьми…»

Чувство ловушки сомкнулось вокруг него, холодное и безошибочное. Он вошёл в чужой капкан, расставленный задолго до его прихода.

Сжав челюсти, он переключил запрос на браслете. Ячейки хранения. Логи доступа. Если это грабёж…

Система выдала статус: все ячейки заперты. Ни одной несанкционированной попытки вскрытия за всю историю. Ни до, ни после взлома. Матей почти вздохнул с облегчением, но оно застряло в горле. Что-то было не так. Он запустил углублённую проверку целостности пломб и внутренних сканеров массы.

И тут леденящий ужас, медленный и неотвратимый, начал подниматься по его позвоночнику.

Согласно данным, масса содержимого в каждой ячейке оставалась абсолютно неизменной на протяжении всей последней недели. До миллиграмма. Пломбы не вскрывались, никто ничего не забирал.

«Так не бывает, — прошипело в сознании. — Данные фиксируют мельчайшие изменения в свободном объеме помещения. Все зависело от настроек чувствительности датчиков. Крошечные колебания есть всегда…»

Значит, и эти данные — ложь. Часть петли. Кто-то не просто выключил «глаза» системы безопасности неделю назад. Грабёж был не нужен. Всё это было слишком странно.

Ужас охватил Матея. Воздух в лёгких стал ледяным. Казалось, в тишине схрона он слышит даже собственное сердцебиение.

«Злат, здесь точно был. Точно…»

Данных не было. Была только эта тишина, этот сладковато-металлический запах и абсолютная, бесчеловечная аккуратность происшедшего.

Дрожь в руках прошла, сменившись ледяной, хищной собранностью. Гио говорил смотреть под ноги. Значит, надо оторваться от экрана, который врёт. Матей отключил браслет, погасив голубоватый отсвет, доверившись своим чувствам и опыту, прижавшись спиной к рёбрам холодного ящика. Движение в дальнем конце схрона было не похоже на шаг или пробежку, будто силуэты стеллажей и тени на секунду поплыли и перестроились, как картинка на глючном экране. Ни звука. Только тихий, предательский скрип его собственного ботинка на бетоне, когда он инстинктивно отшатнулся.

Адреналин ударил в виски, заставив сердце колотиться чаще. Чувство ловушки, до этого тлевшее на заднем плане, вспыхнуло ярким, холодным пламенем. Здесь кто-то или что-то есть. И оно неестественное.

Он резко сменил направление, уже не стараясь быть бесшумным, а просто быстрым. Цель теперь была одна — запасной выход, скрытый за горой старых демонтированных панелей управления в противоположном углу. Он двигался низко, от стеллажа к стеллажу, используя ящики как укрытие.

Именно тогда, мельком глянув в проход между двумя штабелями контейнеров, он увидел Златана.

Огромное тело лежало на боку между стеллажами, в неестественной, но спокойной позе, как у спящего. Ни крови, ни видимых ран. Одежда не порвана. Его лицо, обычно красное от напряжения, сейчас было странно бледным и расслабленным. Глаза закрыты. Казалось, он просто отключился.

Матей мгновенно рванулся в укрытие за ближайшим угловым ящиком, его разум работал на пределе. Это была ловушка. Слишком очевидно. Приманка. Чувство чужого присутствия висело в воздухе плотнее, чем странный запах. Он чувствовал это кожей — за ним наблюдают. Не обязательно глазами. Возможно, чем-то иным.Логика, холодная и безжалостная, накладывалась на панику.

«Если Златан мёртв — мой подход сейчас ничего не изменит. Только добавит вторую жертву. Если он без сознания — у меня есть минуты, чтобы найти источник угрозы. Обезвредить его. Или понять, как вытащить Златана, не подставляясь. Бросить его — не вариант. Но бездумно кинуться к нему — самоубийство».

Матей прислушался. Кроме гудения светильников — тишина. Но та самая, лживая тишина схрона. Он медленно, сантиметр за сантиметром, высунул голову из-за укрытия, сканируя пространство над Златаном, потолок, дальние тени. Искал малейшее движение, вспышку, искажение. Ничего.План сформировался сам собой, жёсткий и чёткий.

«Так, Матей, сначала пойми, где угроза, а затем постарайся вытащить Златана и не подставиться», — мысли Матея накатывали волнами.

Он заставил себя отвести взгляд от тела друга и начал изучать пространство между собой и приманкой, ища ту невидимую нить, которая наверняка вела к капкану.

Матей прижался лбом к холодному металлу ящика, заставляя мозг работать сквозь панику. Мысли метались, цепляясь за обрывки тактик, но не складываясь в план. «Надо выманить. Или отвлечь. Или…» Он бегло ощупал карманы. Гаек нет — остались в другой куртке. Вокруг — только пыль и безмолвные ящики.

«Вариантов нет. Как и времени, чтобы подумать. Ни снаряжения, ни данных. Просто он лежит там, а здесь — никого. Или… они ждут, когда я выйду».

Единственное, что приходило в голову, — попытаться незаметно сместиться по другой линии стеллажей, чтобы посмотреть на Златана с другого ракурса и постараться увидеть то, чего не видно отсюда. Проволоку, датчик, что-то, что подтвердит ловушку, — это было слабо, почти безнадёжно, но это было хоть какое-то действие.

Он уже начал мысленно прокручивать путь — «три шага вправо, за тот массивный контейнер, потом вдоль него», — как вдруг воздух сгустился.

Сладковато-металлический запах, до этого фоновый, ударил в нос резко и остро. У Матея сразу закружилась голова, в висках застучало. Он моргнул, пытаясь прочистить взгляд, и увидел, как в дальнем конце схрона, там, где раньше было пустое пространство, воздух словно «закипел» — невидимой дрожью, искажая свет от ламп. Из этого мерцающего марева медленно, бесшумно выплыла серая, непрозрачная дымка. Она стелилась по полу, поглощая очертания ящиков, приближаясь.Мысли остановились. Все тактические соображения испарились, остался только животный ужас. Он попытался отползти назад, но тело не слушалось. Мышцы стали тяжёлыми, ватными. Дыхание перехватило.

Из дымки выступили два нечётких силуэта, смутные фигуры, лишь отдалённо напоминающие человеческие. Они двигались к Златану плавно, без суеты. Одна из них наклонилась над его телом.

Матей хотел крикнуть, броситься вперёд, хоть что-то сделать, но мог только наблюдать, как его сознание медленно тонет в липкой, накатывающей волне беспамятства, он не в состоянии был издать ни звука. Последним, что Матей услышал сквозь нарастающий звон в ушах, был спокойный, без интонации голос, доносящийся из самой гущи дымки:

— Этот готов. Его тоже берём.

И всё поглотила тишина.

Арена

Сознание возвращалось обрывками, как сигнал сквозь помехи — глухой, ритмичный гул, исходящий отовсюду и ниоткуда сразу. Металлический скрежет, приглушённый слоями бетона. Шаги. Чёткие, размеренные — они накладывались друг на друга, создавая ощущение муравейника. Голоса, слишком далёкие, чтобы разобрать слова, лишь мутный гул чужой активности.

Матею казалось, что он всё ещё спит и бредит. Воспоминания о схроне, серой дымке и безжизненных фигурах проносились в голове, как обрывки кошмара, слишком нереальные, чтобы быть правдой. «Привиделось. Надышался какой-то дряни в вентиляции. Открой глаза...»

Но звуки не стихали. Они настойчиво вползали в уши, становясь чётче. Тяжёлая дверь где-то захлопнулась с глухим стуком. Короткая, резкая команда, произнесённая без эмоций. Шарканье подошв по бетону.

Матей застонал и попытался пошевелиться. Тело откликнулось тупой, разлитой болью и свинцовой тяжестью. Он медленно, с трудом разлепил веки.

Свет был неяркий, рассеянный, лишённый источника. Он падал с потолка, представлявшего собой матовую пластиковую панель. Комната… была не комнатой.

Помещение было маленьким, прямоугольным. Две узкие койки с тонкими матрасами, прикрученные к полу. Между ними — проход в метр шириной. У каждой кровати — по металлической тумбочке, наглухо приваренной к стене. На них стояли две запакованные бутылки с водой без этикеток и несколько батончиков непонятного содержимого в нейтральной упаковке. В дальнем углу, у стены, стоял предмет, от которого в горле встал комок: стальная, слегка помятая посудина с крышкой — унитаз.

Матей с трудом приподнялся на локтях, голова кружилась. Взгляд, скользнув по пустой кровати напротив, наткнувшись на сидящую фигуру.

Златан сидел на краю соседней койки, широченная, идеально прямая спина, мощные руки лежали на коленях. Он не спал. Его глаза, обычно живые и простодушные, сейчас были остекленевшими и пристально смотрели на Матея. В них читалась глубокая, животная настороженность. Он не издавал ни звука, словно затаился.

— Злат… — голос Матея был хриплым, словно чужим. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло. С трудом перевёл тело в сидячее положение. — Где мы?

Златан медленно перевёл взгляд на дверь — массивный стальной лист с глазком и щелью для передачи пищи внизу — потом обратно на Матея.

— Ты был в отключке двое суток, — глухой и низкий голос Златана будто пробивался сквозь вату. Он не моргал и не отводил глаз — Я, чуть меньше, что-то около суток. Чувствую себя так, будто меня собрали из запчастей после аварии шаттла.

Матей кивнул, ощущая ту же разбитость.

— Не знаю, что тут происходит, Мат, — Златан понизил голос до шёпота, хотя в комнате кроме них никого не было. — Но тут… народу. Много, брат. Пацанов. Разных. От мелких, лет десяти, до таких, как мы и старше. Все тут. По таким же камерам сидя, наверное. Есть общий зал, где некоторые собираются вместе. Ещё здесь… охрана. Не похожа на ульевых стражников, арбитров или наёмников. Молчат, ходят чётко, словно армейские. И тут целая кухня-столовая есть, и… — он запнулся, — тренировочные залы. Большие. И еще один раз я слышал какой-то далекий гул, словно толпа орёт, но не уверен, может, я просто еще не пришёл в себя.

Он замолчал, сжав кулаки на коленях.

— Запутанные тут переходы, коридоры. Я в окно глянул, когда нас везли — не похоже на наш сектор. Совсем. Мат, я без понятия, куда мы попали. Но что-то тут не так. Слишком… ровно всё. Слишком чисто. Лучше бы нам это побыстрее выяснить.

Матей слушал, и с каждой фразой остатки иллюзий рассеивались. Это не сон. Их взяли и куда-то привезли. И судя по описанию Златана — это не тюрьма.

Он медленно, преодолевая волну тошноты и слабости, поставил ноги на холодный бетон пола и попытался встать. Мир накренился. Мышцы, обычно послушные и готовые к взрывному движению, отказывались работать согласованно. Он схватился за тумбочку, чтобы не упасть. В голове пронеслось: «Двое суток. Что они вкачали в меня? Или это после той дымки…»

Координация была нарушена. Он чувствовал своё тело, но управлять им было как роботом с лагающей программой управления — новое, неприятное ощущение беспомощности было хуже любой физической боли.

Он стоял, держась за тумбочку, глядя на стальную дверь. Златан молча наблюдал за ним. Вопросов было больше, чем ответов.

Дверь их камеры открылась беззвучно, сама собой, как по таймеру. За порогом тянулся длинный, слабо освещённый коридор с такими же стальными дверями по обе стороны. Воздух здесь циркулировал лучше, но запах отдавал в ноздри тем же — стерильностью и металлом.

Они вышли в главный зал, и Матею на секунду перехватило дыхание. Пространство обрушилось на него масштабом. Это была громадная, многоуровневая полость, вырезанная в теле улья или, что более вероятно, построенная как отдельный модуль. Потолки уходили вверх на добрых тридцать метров, теряясь в сетке синих рабочих фонарей и несущих ферм. Всё вокруг было отлито из того же серого, лишённого индивидуальности бетона и усиленной стали. По периметру на разных уровнях шли галереи с перилами, соединённые лестницами и узкими мостиками. Внизу, в центре, располагалась открытая площадка, напоминающая пустую арену или плац. Было шумно от эха шагов, приглушённых голосов и далёкого гула вентиляции, но этот шум не был живым — он был индустриальным, функциональным.

Их сразу же окружили охранники. Высокие, под два метра, с неестественно широкими плечами под серо-стальной униформой без знаков различия. Но главное — шлемы. Цельные, обтекаемые, с зеркальной чёрной лицевой панелью, не пропускающей ни намёка на черты лица. Они не говорили, лишь обозначали направление легким поворотом головы или коротким жестом руки. Их движения были синхронизированы, лишены суеты. Они словно сканировали пространство, как дроны на посту. Матей даже подумал «Что это дроны ТДКС? Бред. Где-то слышал, что они запрещены.»

В зале, группами и поодиночке, находились подростки. Может быть, человек пятьдесят. Все — как на подбор: либо атлетично сложенные, крупные, либо жилистые, с цепкими взглядами и шрамами на открытых участках кожи. Лица были разные — от откровенно детских до ожесточённых взрослых, — но всех объединяло отсутствующее или настороженное выражение. Здесь не было уличной бравады. Была концентрация. И усталость.

Матей, обменявшись взглядом с Златаном, кивнул в сторону группы из трёх парней у массивной колонны. Они выбрали того, кто показался чуть менее закрытым — парня лет семнадцати, с острым, смуглым лицом и внимательными глазами, осматривавшего зал.

Подойдя, Матей сказал тихо, но чётко:

— Эй. Поговорим?

Парень оценивающе оглядел их обоих, взгляд скользнул по массивному Златану.

— Сначала представитесь. Правила такие. Меня зовут Ариф.

— Матей. Это Златан.

Ариф кивнул, как будто отмечая информацию в невидимом списке.

— Ах да… Вы новенькие. Из камер восточного крыла. Наконец решили осмотреться?

— Где мы? — спросил Матей, опуская формальности. — Что это за место?

Ариф усмехнулся, но в глазах не было веселья.

— Официально? Тренировочный комплекс «Арена-Спарта». Считай, что некая Арена, все мы – гладиаторы, бойцы, клоуны, называй как хочешь. Всех забрали с улиц. Всех у кого есть сила, жилка, воля — сюда свозят. С разных ульев, с разных концов сектора, слышал даже, что с других планет — Он понизил голос. — Здесь нет случайных. Только те, кто уже умеет драться, выживать, или… кто показал какой-то потенциал, за которым пришли.

— Пришли? — переспросил Златан хрипло.

— Берут точечно. Как вас, наверное. Со скандалом, с исчезновением. — Ариф пожал плечами. — Деталей не знаю. Я сам здесь что-то около месяца. Знаю, что таких комплексов несколько. Тут правят не офицеры, а главный надзиратель — Ариф кивнул в сторону балкона на высоте около десяти метров. Его никто не видел. Он говорит через систему оповещения, через охранников. Он определяет пары, кто дерётся, что получает победитель… кто из проигравших отсеивается.

Матей почувствовал, как холодок пробегает по спине.

— Побег? — спросил он, глядя прямо на Арифа. — Кто-нибудь пробовал?

На лице Арифа появилось что-то вроде жалости.

— Каждую неделю-две находятся умники. Обычно новенькие, вроде вас. — Он огляделся, убедился, что ближайший охранник стоит в отдалении. — Не советую. Абсолютно каждого ловили. Не знаю, как — здесь всюду глаза и уши. И потом… — он сделал паузу, — им задавали такую порку, что любое желание сразу отпадало. Плюс — карцер в их же жилом блоке на трое суток, без пищи, без воды. Выживали не все. Или выживали, но становились… послушными.

Матей встретился взглядом с Златаном. В глазах друга читалась та же трезвая, безнадёжная ярость. Побег в лоб был самоубийством. Эта система была продумана.

— А что потом? — тихо спросил Матей. — Те, кто не бежит, не ломается?

Ариф посмотрел куда-то вдаль, на пустую арену.

— Потом — тренировки. Жёсткие. Очень. Спарринги. Строгая диета. Бои… можно сказать «на смерть». Лучших забирают. Куда — не знаю, ходят слухи разные слухи… С проигравшими тоже поступают по разному… — Он не договорил, но смысл повис в воздухе. — Совет один ребятки: играйте по их правилам. Пока. Изучайте. Адаптируйтесь. Вероятнее всего вы здесь надолго, если повезет, конечно. Скоро вы все узнаете.

Он кивнул им и растворился в толпе других подростков, направляясь к одному из выходов из зала.

Матей остался стоять рядом с Златаном, ощущая под ногами не бетон, а лёд. Они попали не просто в тюрьму.

Матей кивнул в ответ на немой вопрос в глазах Златана. Слова друга о тренировочных залах и слишком «ровном» порядке легли в сознании тяжёлым, понятным грузом. Разговаривать здесь, в коридоре, было безумием. Нужно было вернуться в свою клетку — единственное место, хоть как-то напоминающее укрытие.

Они двинулись обратно по длинному, белёному коридору, по пути снова проходя мимо открытых дверей в общий зал. На мгновение Матей задержал взгляд на интерьере: ряды столов, за которыми сидели десятки таких же, как они, подростков и молодых людей. Ни смеха, ни громких разговоров — лишь приглушённый гул, прерываемый чёткими командами дежурных в чёрной униформе. Лица были сосредоточены или опустошены. «Инкубатор», — мелькнуло в голове. «Их отбирали так же, как нас».

Они уже почти дошли до ответвления, ведущего к их жилому блоку, когда свет в коридоре мягко приглушился. Одновременно из почти незаметных панелей под потолком выстрелили лучи голубоватого света, слившись в мерцающий, полупрозрачный силуэт человека. Проекция была лишена деталей — лишь узнаваемые контуры широких плеч, прямой осанки, гладко зачёсанных волос. Это мог быть кто угодно, но аура безличной власти исходила от образа почти физически.

Голос, который раздался из невидимых динамиков, был чистым, бархатным и абсолютно лишённым тепла. Он звучал не громко, но с такой чёткостью, будто говорящий стоял за спиной у каждого.

«Внимание, участники программы! Через сто двадцать часов начинается этап практической верификации — турнир. Цели и параметры вам известны. Пары определены системой на основе исчерпывающего анализа потенциала».

Голос из динамиков продолжал…

«От вашего Лудуса к участию допущено десять кандидатов. Их идентификационные коды и первичные досье уже направлены вашим смотрителям. В ближайшие часы они подойдут к каждому из избранных для подробного инструктажа. Вам будет предоставлен исчерпывающий анализ вашего противника, расширенный питательный рацион и назначен индивидуальный режим восстановительных процедур. Ход вашей подготовки будет контролироваться смотрителями совместно с вашими тренерами, которых вы все знаете и цените».

«Помните! Ваши усилия — вклад в общее дело. Ваши результаты — кирпичи в стене нашего будущего. Готовьтесь.»

Проекция погасла так же внезапно, как и появилась, свет вернулся к прежнему уровню.

Матей и Златан, не проронив ни слова, почти бегом добрались до своей камеры. Дверь за ними автоматически закрылась с тихим щелчком. Только теперь, в относительной тишине, Златан выдохнул, сжав кулаки.

— Турнир… — прошипел он. — Мат, они хотят, чтобы мы друг друга резали? На потеху?

Матей сел на кровать, его мозг лихорадочно работал, складывая услышанное.

— Нет, — ответил он тихо, аналитически холодно. — Не на потеху… Ты слышал слова? Это не драка. Тут вкладывают ресурсы в бойцов — еду, тренеров, эту свою… «заботу», тратят бабло и время. Теперь хотят понять, что получат на выходе. Кто из нас эффективнее. Кто больше подходит под их… параметры.

— Какие ещё параметры, Мат? — Златан мотнул головой.

— Я не знаю, братишка — признал Матей. — Но понятно главное: нас разделили на пары. Будут биться один на один. Десять человек от этого… «Лудуса». Значит, таких блоков, как наш, много. И в каждом — свой «турнир», или же турнир общий, и тут идет некое соревнование между смотрителями эти заведений. Победители… — Матей замолчал задумавшись. — Победители пройдут дальше. На следующий этап. А проигравшие… — он посмотрел на Златана. — Думаю, что они станут не нужны.

— Что будем делать? — спросил Златан, и в его голосе впервые зазвучал не страх, а решимость — Я не многого боюсь, но от всего, что тут происходит у меня мороз по коже, Мат.

— Сначала — слушать, что скажет «смотритель». Мы практически ничего не узнали, я едва пришел в себя. Нужно узнать побольше. Узнать правила. А потом… — Матей посмотрел на свои руки, которые все еще были «ватными» после отключки. — нужно думать, как сбежать, братан.

В камере повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь далёким гулом системы, готовящей своих новых винтиков к первому запуску.

Сто двадцать часов. Отсчёт пошел.

В западне

«Инвиктус» замер на высокой орбите «Инфернус-Прайм», словно черный дамоклов меч . Атмосфера планеты была вечным буро-жёлтым маревом, сквозь которое лишь местами проглядывали язвы промышленных зон и гигантских городских ульев.

В ангаре флагмана, на полированном графитовом полу, стоял утилитарный десантный шаттл «Грифон». Его матовый корпус носил шрамы службы и не был похож на парадный экипаж. Внутри, в спартанском полумраке, за бронированными иллюминаторами сидели двое: Николай Аскеров в простом тёмно-сером костюме и Лука в чёрной шинели с платиновыми пуговицами. Кира уселась за штурвал шаттла, проверила системы, прогрела двигатели и слегка оторвалась от платформы ангарной палубы; створки шлюза, которые были посадочным местом шаттла, начали раздвигаться, открывая пространство в буферную шахту.

«Грифон» отстыковался и начал спуск на планету. «Инфернус-Прайм» увеличивался в иллюминаторе, превращаясь из мутного пятна в адский пейзаж.

Город-улей, к которому они направлялись, был исполинской, язвительной раной на теле планеты. Он дымил, фонил и пылал от нескончаемой работы миллиардов машин и жизней, брошенных в топку стабильности и прогресса. Его масштабы были циклопическими — площадь небольшой страны, упакованной в сотни ярусов. Архитектура была чудовищным гибридом утилитарного прагматизма и отчаянной, нагромождённой кольцевой структуры: нижние уровни представляли собой хаотичное нагромождение корпусов из дешёвого бетона и ржавого железа, прошитое паутиной открытых эстакад и дымящихся труб. Чем выше — тем структура становилась упорядоченнее, но не прекраснее. Верхние ярусы были царством серых, угловатых мегаструктур из сплавов, утыканных сваями посадочных доков и щетиной антенн. Чёткая кольцевая структура делила улей на концентрические зоны влияния и благосостояния: от кишащего, нищего хаоса на периферии к относительному, жёстко контролируемому порядку у оси.

В самом центре этого металлического ада вздымался Центральный Шпиль. Это было огромное сооружение; основание его было чудовищного диаметра, а шпиль вздымался на десятки километров, практически касаясь стратосферы, словно громадный стальной гвоздь, вбитый в сердце улья. Чёрная, лишённая украшений игла из термостойких сплавов уходила в закопчённое небо. Её вершину даже с их высоты было не разглядеть в вечном смоге. Он не был красив, но воистину впечатлял. Вид его вызывал трепет в сердце впервые смотрящего на него.

«Грифон», ведомый Кирой, нырнул в особенно густой столб смога, направляясь не к верхним докам, а в огромную шахту центральной вентиляции улья, одного из промышленных колец среднего яруса. Их цель — сектор 7-Гамма, узловой транспортный хаб и прилегающий жилой кластер, где три дня назад, по данным «Монолита», полностью встали линии сборки, а вчера на административный комплекс было совершено нападение местных «техников», недовольных новыми квотами выработки.

Посадочная площадка представляла собой укреплённую крышу гигантского логистического терминала. Вокруг выли сирены аварийного оповещения, в воздухе висела взвесь пепла и едкой смазки. На площадке, среди разметок для грузовых дронов, их уже ждала группа: три фигуры в темно-синих костюмах. Одна из них — планетарный управляющий.

Шасси «Грифона» с глухим стуком коснулись посадочных пятаков. Николай отстегнул ремни. Спустившись с трапа вместе с Лукой и Кирой, он двинулся в сторону встречающих абсолютно властной и величественной походкой. Подойдя ближе, не дожидаясь начала лести и приветствий, Николай обратился к планетарному управляющему:

— Пойдём, — сказал он своим спокойным, слегка хриплым голосом. — Сейчас ты увидишь, что происходит, когда социальный механизм даёт сбой. — Николай внезапно остановился, а с ним вся группа. — И ответь мне, пожалуйста, как в этом улье появилось такое место, в которое мы направляемся.

Николай повернулся и уверенным шагом продолжил путь, как будто лучше управляющего понимая, куда надо идти.

Планетарный управляющий, мужчина с одутловатым лицом и слишком начищенными эполетами на мундире, засеменил рядом с Николаем, стараясь попасть в его ритм шагов.

— Ваше превосходительство, позвольте объяснить… Это заведение — часть нашей социальной программы «Стабильность». Смотрите, — он жестикулировал в сторону зловещего шпиля, как будто демонстрировал парк аттракционов. — Мы забираем подростков с улиц, с самых низов. Даём им крышу над головой, регулярное питание, медицинское обслуживание. Они получают дисциплину, физическое развитие! Это же лучше, чем гнить в вентиляционных шахтах или торговать запрещёнкой и прочей нелегальщиной на чёрном рынке. А после… а после лучшие из них могут получить путёвку в жизнь! Попасть в службу безопасности корпорации, в солдаты регулярной армии на периферийных мирах… Им открывается карьера!

Николай, не замедляя шага и не глядя на управляющего, резко свернул с платформы в сторону входного шлюза терминала. Его голос прозвучал тихо и без эмоций, перебивая лепет:

— Сомнительно.

Управляющий заторопился следом, его голос стал выше, в нём зазвучала нотка панического оправдания.

— Ну, понимаете… Порой… порой нашим патронам, знати с верхних шпилей, нужны… впечатления. Чтобы не заскучать в вечном смоге. А здесь — натурализм, драйв, демонстрация силы и воли! Это мотивирует элиту, сплачивает её, даёт понять, из какой грязи рождаются будущие защитники Консорциума! Это даже не развлечение, это — образовательный спектакль о…

Он не договорил. Николай Аскеров остановился так внезапно, что управляющий едва не налетел на него. Верховный директор развернулся; он выглядел на фоне планетарного управляющего как настоящая гора, а его движение было обманчиво плавным. Огромная, иссечённая тонкими шрамами ладонь, привыкшая сжимать рукоять бластера и эфес парадного меча, молнией взметнулась и охватила голову управляющего снизу, под челюсть.

Пальцы Николая, могучие и неумолимые, как гидравлические тиски, сомкнулись на черепе, почти полностью скрыв его. Хрустнули хрящи ушей. Кожа на лице управляющего мгновенно налилась тёмно-багровым цветом, став похожей на перезревшую ягоду. Глаза, полные животного ужаса, выкатились из орбит, и казалось, вот-вот лопнут, забрызгав всё вокруг. Из стиснутых судорогой губ и оскаленных зубов на руку Николая закапали тёплые, липкие слюни. Управляющий издал лишь булькающий, клокочущий звук, его тело обвисло, лишённое воли.

— Не придумывай оправдания, — голос Николая был тише грохота шаттловых двигателей, но оттого ещё страшнее. Каждое слово падало, как капля ледяной воды на раскалённый металл. — Ты что, считаешь меня идиотом? Если так, то я прямо здесь закончу твою жалкую жизнь.

Управляющий застонал, его тело задёргалось в немой судороге.

— Государь, не горячитесь.

Голос Луки прозвучал настолько безучастно, словно он обсуждал погоду. Он сделал шаг вперёд, не вторгаясь в пространство между Николаем и его «собеседником».

— Как же он расскажет нам правду о том, что тут происходит и кто виноват, если вы раздавите ему череп, как сливу?

Наступила пауза, напряжённая, как струна. Только свист ветра в фермах терминала и хриплое, пузырящееся дыхание управляющего нарушали тишину.

Пальцы Николая разжались — плавно, почти нежно. Тело управляющего рухнуло на колени, затем на четвереньки. Он отчаянно, с животными всхлипами, хватал ртом едкий воздух, обеими руками сжимая свою голову, будто боясь, что она развалится. Потом начал кашлять — рвущим, мокрым кашлем.

— Про… простите… ваше превосходительство… я… — он захлёбывался словами и слюной.

— Замолчи, — отрезал Николай. Он вытер слюни со своей ладони о дорогую ткань мундира управляющего, глядя куда-то поверх трясущейся фигуры у своих ног. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения — только тяжёлая усталость от подобных людей в бюрократической системе его государства.

— Теперь рассказывай. Что происходит на сборочных линиях? В чём корень проблемы с квотами? И какие, чёрт возьми, меры ты реально предпринимаешь для урегулирования конфликта с этими «техниками»?

Управляющий, всё ещё сидя на корточках, поднял заплаканное, багровое лицо. В его глазах уже не было лживого блеска, только страх и желание выжить. Он начал говорить, сбивчиво, торопливо, но наконец-то — по делу. О поставках сплавов, о воровстве менеджеров среднего звена, о реальных цифрах выработки и о том, как группа инженеров и рабочих, доведённая до отчаяния невыполнимыми нормами, забаррикадировалась в машинном зале…

Николай слушал, неподвижный, как статуя. Сегодня он ничего не сделает с этим человеком за его проступки только в том случае, если результат его пребывания на этой планете оправдает ожидания. И конечно, исправление текущего кризиса на производственных линиях в ближайшие 24 часа.

Тем временем в тренировочном комплексе «Арена-Спарта».

Неделя в комплексе «Арена-Спарта» тянулась, как густой кремовый торт. Время здесь потеряло привычную структуру дня и ночи, подчинившись железному циклу: подъём по сирене, завтрак по расписанию, обязательная общая физподготовка в главном зале, индивидуальные тренировки под присмотром безликих инструкторов, обед, снова тренировки, ужин, отбой. Дни сливались из-за однообразия.

Матей и Златан держались особняком. Попытки выудить информацию у других обитателей комплекса не увенчались успехом. Одни отводили глаза, другие пожимали плечами с пустым выражением, третьи просто шли мимо, тотально игнорируя друзей. Матей наблюдал. Это было единственное, что он мог сейчас делать. Он запоминал маршруты патрулей, интервалы открывания дверей, особенности поведения инструкторов. И он заметил Арифа. Тот не выглядел запуганным. Напротив, в его движениях была почти деловая уверенность. И Матей несколько раз видел, как Ариф, стоя у стены, коротко обменивался парой фраз с одним из охранников.

Матей уже собирался подойти к нему после ужина, когда грохот прервал монотонное гудение осветительных ламп комплекса. Где-то в глубине, со стороны технических шахт, раздался скрежет массивных механизмов. Все в общем зале замерли. Гигантские створки главного погрузочного лифта, вмонтированные в дальнюю стену зала, с тяжёлым стоном начали расходиться, извергая облако охлаждающего пара и запах озона, смазки и… чего-то едкого, сладковатого.

Из проёма, освещённого алым аварийным светом, вышли четверо.

Это были те самые десять, отобранных для первой «верификации». Но вернулась лишь треть. И состояние их было красноречивее любых докладов. Они шли, пошатываясь, не глядя по сторонам. У одного перебинтована рука, у другого лицо представляло собой опухшую ссадину. Но хуже всего были глаза. Глубокое, выжженное изнутри отчуждение. Они прошли сквозь зал, не реагируя на пристальные взгляды, и исчезли в коридоре, ведущем в их жилой блок, сопровождаемые двумя охранниками.

Тишина в зале стала гулкой, насыщенной невысказанными вопросами. Шёпот, робкий, как первый ветер перед бурей, пополз по рядам. «Куда делись остальные шестеро? Что там было?»

Матей встретился взглядом с Златаном. В огромных глазах друга читалось схожее понимание ситуации. Хотелось броситься к вернувшимся сейчас, но это было бессмысленно. Их наверняка сразу поведут на осмотр, обработку, допрос. Нужно было ждать.

Он ждал два дня. За это время вернувшихся почти не было видно в общих зонах. Когда они появлялись, их окружала аура неприкасаемых. Подойти и заговорить с ними первым было равносильно тому, чтобы навлечь на себя внимание надзирателей.

Матей решил действовать через тех, кто остался в стороне, и через Арифа. Он осторожно, в столовой и после тренировок, пытался завести разговор с другими парнями, наблюдая за реакцией.

— Слышал, ребята вернулись не все. Как думаешь, что там?

— Не знаю. И знать не хочу. Отстань.

— Те, что пришли… на них даже смотреть страшно.

— Молчи. Услышат — в следующий раз тебя отправят.

Ответы были предсказуемы.

Он нашёл Арифа в одном из тренировочных отсеков, где тот отрабатывал удары по груше с почти механистической точностью. Подождал, пока тот закончит серию.

— Ариф. Можем поговорить?

Ариф вытер лицо рукавом, его внимательный взгляд скользнул по Матею, затем по пустому пространству вокруг.

— Слушаю.

— Четверо вернулись. Шестеро — нет. Ни тел, ни разговоров. Все боятся даже думать об этом. Но ты, — Матей сделал паузу, — ты, кажется, знаешь, как тут всё устроено, получше других. Видел, как ты общался с охраной.

Ариф улыбнулся.

— Я стараюсь быть полезным. Так проще выживать. Иногда дают лишнюю порцию, иногда — меньше мурыжат на тренировке. Информация — тоже ресурс.

— И что за ресурс у тебя есть сейчас? — спросил Матей прямо.

Ариф огляделся, хотя они были одни. Его голос упал до едва слышного шёпота.

— Я знаю, что там было. Не детали, но понимаю общую, так сказать… — Ариф оглянулся вокруг, стараясь не привлекать этим внимание, затем продолжил: — …общую картину. Почему не все вернулись. Какие правила в этих… клетках. Что ждёт победителей.

Матей почувствовал, как сердце застучало чаще. Это было то, что нужно.

— Говори.

— Не так быстро, — Ариф усмехнулся, но в улыбке не было тепла. — Информация дорога. Особенно здесь. Я поделюсь. Но взамен.

— Взамен что? Кредитов? У меня их тут нет.

— Нет. Услуга.

Матей нахмурился.

— Какая услуга?

— Пока не знаю, — откровенно сказал Ариф. — Но когда-нибудь, может быть завтра, может через месяц, мне понадобится помощь, от такого же, как я. От человека, который умеет думать и действовать. Я попрошу. И ты не сможешь отказать. Долг чести, если угодно.

Это был скользкий путь. Матей оценивал его взгляд. Ариф не был похож на типичную крысу или гниду; Матей чувствовал таких ещё до того, как те произносили первые слова. Ариф таким не был. Он выживал по своим правилам. И его правила включали создание сетей влияния, точно таких, какие были у самого Матея до попадания сюда.

— Любая помощь, — медленно начал Матей, подбирая слова, — которая не будет напрямую угрожать моей жизни или жизни моих близких. И не заставит меня совершить то, что противоречит… моему пониманию того, как остаться человеком здесь.

Ариф внимательно его выслушал, кивнул. Это было разумное условие.

— Принимается. Под «близкими» ты, я полагаю, имеешь в виду своего горного медведя? — он кивнул в сторону, где за стеной, вероятно, был Златан.

— Его и других, кто будет со мной, — твёрдо сказал Матей.

— Честно. Договорились, — Ариф протянул руку.

Матей пожал её. Ладонь у Арифа была сухой, сильной, хватка — уверенной, но не демонстративной.

— Итак, что там было? — спросил Матей, отпустив руку.

Ариф снова понизил голос, его слова лились быстро и чётко:

— В общем, драка один на один, в достаточно просторной круглой клетке. Наверху по кругу сидят гости, но ты их не видишь, тебя слепит освещение. Настил всегда разный. Иногда это канвас, иногда это песок, тебя предупредят заранее. Проигравшие отправляются обратно, победителей забирают.

— Куда забирают? — спросил Матей.

— Я не знаю, но охранники говорят, что кого-то продают как игрушку зрителям и зрительницам, которые сидят на балконных лоджиях. — Ариф сделал голос тише. — Но ещё я слышал от охраны, и сам придерживаюсь того же мнения, что многих забирают в доноры, на органы, а некоторых, самых отборных бойцов, продают олигархам, чтобы те пересаживали своё старое сознание в их молодые тела.

— Это невозможно, — Матей прищурился и сделал небольшой шаг назад.

— Ты же знаешь, что ТДКС помешаны на искусственном интеллекте и изучении сознания. — Ариф неловко улыбнулся. — Кто знает, что они уже сейчас могут. Ходят слухи, что сам верховный директор Кратта на самом деле тысячелетнее существо, которое переселяет своё сознание в своих же детей.

— Это бред, — Матей встряхнулся. — Это полный бред. Я намного больше поверил бы в то, что всех бойцов отправляют на обед верховному, чем в этот бред с пересадкой сознания.

Матей замолчал, тяжело переваривая информацию. Всё было хуже, чем он думал.

— Спасибо, — наконец сказал он.

— Не за что, — Ариф снова принял боевую стойку перед грушей. — Просто помни о нашем договоре.

Матей кивнул и вышел из отсека. В ушах гудели слова Арифа: «многих забирают в доноры, на органы, а некоторых, самых отборных бойцов, продают олигархам, чтобы те пересаживали своё старое сознание в их молодые тела». Это отзывалось эхом от того странного, сладковато-металлического запаха в схроне и от серой дымки, что забрала их. Система работала не только с телами. Она работала с разумом.

Он шёл по коридору вместе со Златаном, чувствуя тяжесть нового знания на плечах. Теперь он знал чуть больше. Но от этого не стало легче. Стало только яснее, что битва за выживание здесь только начинается. И следующей на арену, возможно, выйдет его собственная пара. Ариф дал ему не просто информацию — он дал ему время. Время, чтобы подготовиться не только физически, но и морально к тому, чтобы не сломаться под грузом информации, которую услышал. И Матей знал, что обещание, которое он только что дал, однажды придётся выполнять, получив, по сути, только крохи информации, домыслы и слухи.

Матей и Златан двинулись по коридору в сторону тренировочного зала. Пространство, в которое они вошли, было огромным и гулким, как ангар. Воздух здесь был плотным от запаха пота, металла, старой резины и антисептика, которым здесь всё мыли. Всё напоминало зал Гио, только не было той атмосферы, из-за которой хотелось в тот зал возвращаться.

Вдоль ближайшей стены тянулась широкая полоса матов для борьбы, тускло-коричневых и протёртых до дыр в некоторых местах. Рядом с ними стояли кожаные манекены для отработки захватов, их формы были смутными и обезличенными. Чуть ближе расположилась зона для ударных тренировок: несколько стандартных рингов, которые, судя по их виду, повидали немало спаррингов, десятки тяжёлых боксёрских мешков и стоек с развешанным инвентарём — перчатками, лапами, шлемами.

Центр зала занимали силовые тренажёры и стойки со свободными весами — все из матового, прочного сплава, без лишних деталей. А вдоль всей дальней стены, под слабо светящимися панелями, располагался неглубокий, но длинный бассейн с чистой, прохладной водой, очевидно, для охлаждения после нагрузок.

Надзиратели в зеркальных шлемах стояли неподвижно у двух выходов, их безликие визоры скользили по залу, фиксируя общую картину, но не вдаваясь в детали. Именно это и нужно было Матею. В час пик, когда здесь тренировалось несколько десятков человек, их разговор мог утонуть в общем гуле — в лязге блинов, стуке по мешкам, тяжёлом дыхании и коротких окриках. В жилом блоке же тишина была абсолютной, и стены казались ему слишком тонкими для секретов.

Они разминулись с парой ребят, тащивших канат, и направились к стойке с гантелями. Матей взял две по восемь килограммов, Златан без раздумий ухватил двадцатикилограммовые прорезиненные гантели. Нашли свободную горизонтальную скамью. Жим гантелей лёжа был хорошим предлогом — между подходами можно было сделать долгую паузу, просто сидеть и разговаривать, не вызывая подозрений.

Выполнив подход и сев на скамейку напротив, Матей уступил место Златану и заговорил, пока тот выполнял подход, почти не шевеля губами.

— Что мы уже знаем? Только то, что проигравшие возвращаются. Но все ли? Или только те, кого не забрали? И почему их вообще привели обратно? Что происходит с победителями? Это, Злат, самый важный вопрос.

Златан, закончив подход, тяжело опустил гантели на пол с глухим стуком.

— Ты же не веришь в этот бред с переселением сознания?

— Столько всего на свете мы не знаем. Почему такого не может быть? — Матей начал показывать на трицепс в районе локтя, делая вид, что показывает, какие мышцы участвуют в упражнении. — Мне не хочется в это верить. Но исключать вариант нельзя.

— Значит, ты думаешь, они устраивают эти бои, чтобы отобрать самых здоровых? — Златан фыркнул. — Есть способы и эффективнее, и безопаснее.

— Мы не знаем их логики. Но даже если меня просто… будут использовать как вещь для извращений или разберут на запчасти, — голос Матея стал жёстче, — мне это тоже не нравится. Однако шансов выжить больше, если выиграешь. Если обратишь на себя внимание какой-нибудь старушки, которая увидит в тебе сына, любовника… не знаю. Живая игрушка всё же имеет шанс.

— Ты что, предлагаешь нам сознательно продаться, как девки из переулка? — в голосе Златана зазвучало глухое недовольство.

— Чтобы выжить? Да. Пока ты жив и здоров — у тебя есть шанс всё изменить. И из всех потенциальных исходов этот выглядит… менее плохим.

— Нет уж, — Златан резко сел, его массивная спина напряглась. — Лучше пусть выпотрошат, чем быть рабом с призрачной надеждой.

Матей лишь пожал плечами, снова ложась на скамью.

— Принимается. Но наша первая задача — выжить. И лично я не собираюсь подыхать на этой арене. Нам нужно готовиться. И тебе тоже, Злат. Хоть ты и дерёшься как зверь, и силы в тебе — как у погрузочного крана, но подготовиться нужно и тебе. Основательно.

Златан кивнул, коротко и ясно. Никаких больше возражений. Он встал, потянулся, костяшки его пальцев хрустнули. Они продолжили тренировку, их движения стали резче, сосредоточеннее. Каждый жим, каждое приседание теперь имело новый, горький смысл. А вокруг них, под неусыпными визорами надзирателей, гудел и стонал огромный зал, полный таких же, как они, не знающих, кто следующий.

Завершив тренировку и выходя из зала в общий гулкий коридор, они наткнулись на одного из надзирателей. Тот стоял, как всегда, неподвижно, его зеркальный визор был направлен прямо на них. Когда они поравнялись, охранник поднял руку, блокируя путь Златану. Голос из динамика прозвучал механически ровно, без интонации:

— Твой номер — семнадцать. Запомни. Завтра будут проходить отборочные поединки для турнира, который состоится в выходные. Ты участвуешь.

Златан замер, его широкое лицо выразило полное недоумение.

— Но… я слышал, тут дают почти неделю на подготовку, — пробурчал он, искоса глянув на Матея.

Визор надзирателя даже не дрогнул.

— Но ты ведь это просто слышал, — охранник слегка наклонил голову вбок. — Готовься. Всю необходимую информацию тебе предоставят. Отправляйся в жилой блок, там всё узнаешь.

Матей, чувствуя ледяной комок в желудке, шагнул вперёд.

— А что со мной? Когда моя очередь?

Надзиратель медленно, будто тяжёлая башня, повернул визор к Матею на секунду, а затем так же медленно развернулся и ушёл в сторону поста, проигнорировав вопрос полностью. Сообщение было яснее некуда: ты — никто, пока тебя не назвали.

Весь путь до жилого блока они шли молча. Давящая тишина в бесконечных бетонных коридорах нарушалась лишь эхом их шагов. Только когда тяжёлая дверь их камеры захлопнулась за ними, Златан выдохнул, плюхнувшись на койку, отчего та жалобно заскрипела.

— Чёрт, — выдавил он. — Так внезапно.

Матей сел напротив, собравшись с мыслями.

— Злат, ладно. Главное — не паниковать. Тебе нужно сегодня отдохнуть как следует, дождёмся информации, а утром будем думать над стратегией.

— Да какая стратегия? — Златан махнул рукой, и в его голосе вновь зазвучала привычная, грубоватая уверенность. — Я просто выйду и раздавлю любого. Ты же в курсе, что я не побеждён в драках с тех самых пор, как в них участвую.

И Златан хвалился не просто так. Его репутация на нижних уровнях была легендарной. Он был невероятной угрозой в любой потасовке, особенно если ему удавалось схватить оппонента и воспользоваться своей медвежьей силой. Удары у него были не самые резкие, порой размашистые, но если уж он попадал — его соперник падал. Матей сам был свидетелем того, как Златан на спор с одним подкупленным арбитром пообещал усадить того на задницу за три удара. В дружеском спарринге Златан просто принял в лицо первый удар арбитра, казалось не почувствовав, и в ответ выбросил один короткий, толкающий удар в солнечное сплетение. Взрослый мужик, опытный стражник, с изумлённым хрипом сложился пополам и рухнул на пол. Златан в себе не сомневался. Никогда.

— Мы не знаем, кто твой противник, — терпеливо возразил Матей. — Это и есть самое опасное. Ты можешь быть сильнее, но если он быстрее, хитрее, если у него…

В это время дверь камеры беззвучно отъехала. В проёме стоял очередной надзиратель. В руках он держал стандартный поднос с ужином, но также четыре плотно упакованных энергетических батончика, бутылку мутного изотоника и компактную инфопанель в сером корпусе. Он вошёл, поставил всё на прикроватную тумбочку Златана и обратился к нему тем же безличным голосом:

— Здесь всё, что тебе необходимо. На инфопанели — информация о сопернике и запись его единственного зафиксированного поединка. Если потребуется что-то ещё — сообщи дежурному у выхода из блока.

Златан, всё ещё сидя, кивнул в сторону Матея.

— Мне нужно, чтобы мой друг мне помогал.

Надзиратель замер на секунду, будто обрабатывая запрос, затем коротко кивнул.

— Разрешено. Подготовка — ваше дело.

С этим он развернулся и вышел, дверь снова закрылась, оставив их наедине с полученными данными.

Матей почти вскочил со своей койки и схватил голопанель.

— Быстрее, смотрим, кто он такой.

Положив небольшое устройство на тумбочку и коснувшись сенсора, он активировал его. В воздухе над панелью вспыхнула голограмма, отобразив лаконичный интерфейс. В центре светилось окно с профилем бойца. «Номер 23. Возраст: 15 лет. Рост: 168 см. Вес: 66 кг».

Матей хмыкнул, впервые с сегодняшнего вечера на его лице промелькнуло что-то кроме напряжения.

— На полголовы ниже тебя и минимум килограмм на сорок легче. В габаритах у тебя подавляющее преимущество. И младше на год.

— Видишь? — тут же оживился Златан. — Я же говорил.

— Не торопись, рано ты записываешь его в мешки, — приструнил его Матей, находя в меню запись боя. — Сначала посмотрим, как он двигается.

Они запустили запись. Голограмма расширилась, перенеся их на край той самой круглой арены, обтянутой металлической сеткой. Качество изображения было хорошим, но углы обзора фиксированными — видимо, съёмка велась камерами наблюдения. В клетке стояли два подростка. Соперник под номером двадцать три действительно выглядел хорошо сложенным — сухая, поджарая мускулатура, короткая и толстая шея, собранная осанка. Его визави был чуть выше, но заметно худее и, как скоро выяснилось, неопытнее.

Поединок длился недолго. Первый раунд «двадцать третий» провёл на осторожной дистанции, ловко уходя от редких атак, изучая противника. Затем, поймав момент на встречном движении, он чётко, почти механически, нанёс два хука навстречу, потрясшие соперника. Тот зашатался, и «двадцать третий», резко сменив уровень, сделал стремительный проход в две ноги, чисто повалив его на настил. Сверху он немедленно установил контроль и начал наносить жёсткие, акцентированные удары по голове. Соперник быстро перестал сопротивляться, но рефери (или человек в чёрном, выполнявший его функции) не спешил останавливать бой. Только когда прозвенел сигнал об окончании раунда, к лежащему без сознания, истекающему кровью бойцу подошли двое надзирателей. Они привели его в чувство, но когда тот, мотая головой, начал отмахиваться, явно отказываясь продолжать, его просто подхватили под руки и потащили прочь. Победителем был объявлен 23.

Запись оборвалась. В камере повисла тишина. Златан скептически фыркнул, но в его взгляде уже не было прежней беспечности.

— И всё? — Он откинулся на койку, сложив руки на груди. — Технично, да. Но посмотри, кого он там повалил. Если бы парень был ещё более тощим, то на него достаточно было бы дунуть, чтобы он сломался напополам. Я этого шкета даже не почувствую.

Матей перемотал запись к ключевому моменту — проходу в ноги — и поставил на паузу.

— Он быстрый, — сказал Матей задумчиво, вглядываясь в замершее изображение. — И не суетливый. Видишь? Он не метался, не тратил силы, активно поджимал и ждал атаки соперника. Ждал промаха. Он поджимает, бросает джебы по этажам, заставляет тебя отвечать, а потом — раз! — встречная двойка и проход. У него холодная голова. И он не останавливается, пока не добьётся результата. Рефери там… он просто…

— У него каменные кулаки, — проворчал Златан, но в его голосе уже чётко читалась тень сомнения, замещающая браваду.

— Это не уличная драка, Злат, — Матей выключил голопанель и повернулся к другу. — Здесь другие правила. Самое главное, что ты загнан один на один в узком пространстве; понимаю, что для тебя это может быть преимуществом. И сетка. — Он провёл рукой по воображаемому контуру. — Он будет кружить. Изматывать. Не давать тебе схватить себя. А если ты начнёшь бежать за ним, как бык за тряпкой, ты выдохнешься к третьей минуте.

Златан помолчал, переваривая слова. Его могучие кулаки медленно сжимались и разжимались.

— И что мне делать?

— Контролировать центр, — немедленно ответил Матей, его глаза загорелись привычным аналитическим огнём. — Не гнаться. Заставить его самого подходить. Сделать так, чтобы каждый его подход стоил ему крови. И ждать своего момента. Не его — твоего.

Он встал и начал расхаживать по узкому пространству камеры, уже выстраивая в голове тактику, пока Златан, уставившись в потолок, впервые по-настоящему задумывался о том, что завтра его судьба будет определена.

Первый тест

Специальный проход в ВИП-ложу, проложенный в толще бетона арены, был абсолютно не похож на тесные коридоры комплекса. Это была широкая галерея, отделанная матовым чёрным композитным материалом, в котором тонули шаги. Воздух здесь был прохладен и лишён каких-либо запахов — ни пота, ни крови, ни страха. Его искусственно очищали и ионизировали для тех, кто приходил сюда не сражаться, а наблюдать.

Николай Аскеров шёл впереди небольшой процессии, сразу за провожающим их администратором арены, который указывал путь остальным. Слева от Николая, сохраняя привычную дистанцию, двигался Лука. Позади семенил планетарный управляющий, лицо которого всё ещё носило оттенок болезненной багровости, а чуть поодаль — группа высшей администрации Арены в парадных мундирах.

Глава этой администрации, мужчина с излишне ухоженными руками и маслянистым голосом, уже не выдержал тишины, которая казалась ему опасной, и двинулся вперёд, поравнявшись с Николаем.

— Наш глубокоуважаемый правитель, — залебезил он, стараясь поравняться с Николаем, но не решаясь обогнать, — мы были польщены вашим запросом, для нас огромная честь предоставить вам возможность выбора любого кандидата, приоритетное право будет при любых раскладах за вами, не может быть никак иначе, вы тот, чья воля...

Верховный Директор, не замедляя шага, повернул голову, и его взгляд, холодный и плоский, как лезвие скальпеля, упал на говорившего. Тот растерялся, слова застряли у него в горле.

— Прошу, не зли меня, — произнёс Николай тихим, глуховатым голосом, в котором не было ни гнева, ни раздражения. — Я с вами ещё не разобрался только потому, что у меня есть свой интерес в этом месте.

Воздух в коридоре стал ледяным. Администратор побледнел.

— Держите свой рот впредь закрытым, пока я не попросил его открыть, — продолжал Николай, не повышая тона, — и отвечайте только на те вопросы, которые задаю я либо кто-то из моих людей. Мне абсолютно неинтересно слушать ваш поток сознания. Надеюсь, это понятно?

Верховный администратор Арены, мужчина, привыкший к лести и раболепию со стороны подчинённых и к такому же поведению в отношении всех своих покровителей, лишь резко кивнул, сжав губы. Улыбчивая маска исчезла с его лица, сменившись страхом.

Николай развернулся и продолжил уверенно шагать вперёд; его вопрос прозвучал уже на ходу, словно проверка послушания:

— Ответь мне на вопрос об этих детях. Как вы их отбираете?

Администратор, сделав пару быстрых шажков, чтобы снова оказаться сбоку, заговорил сжато и по делу:

— Ваше благородство, у нас есть своя сеть скаутов. Они, так сказать, работают незаметно, отслеживают лучших бойцов и лидеров детских и подростковых преступных группировок, состоящих из беспризорников. Их долго изучают. Анализируют не только их поведение в драке — агрессию, выносливость, тактику, — но и социальное поведение: умение выстраивать связи, подчинять или вести за собой, находить нестандартные решения. Оценивается хладнокровие, способность к анализу рисков, устойчивость психики к давлению. Стандартный протокол включает более семидесяти параметров.

Методология была отлаженной, почти научной. Беспризорники были идеальным сырьём — без связей, без прошлого, без тех, кто станет их искать.

— Отлично, — сказал он. — Ваше мнение. Они мне подойдут?

— Если брать в расчёт те цели, о которых вы говорили, то безусловно, — администратор выпрямился, в его голосе прозвучала профессиональная, лишённая лести гордость. — Это здоровые, обученные зверьки, которые умеют выживать там, где многие вельможи не продержались бы и дня. Инстинкт, закалённый грязью и холодом, плюс дисциплина, которую мы в них вбиваем. Из них получается... превосходный материал.

Лука, всё это время молча наблюдавший, мягко вступил в диалог; его голос был вежливым, но каждый звук был отточен, как хирургический инструмент:

— Сколько времени уходит на то, чтобы найти кандидата, оценить и привезти его в один из ваших тренировочных комплексов?

Администратор почтительно склонил голову в сторону канцлера:

— Благодарю за вопрос, Великий Канцлер. В среднем — от пары недель до полугода по стандартному времени Старой Земли. Всё зависит от сложности цели и её активности. Некоторых... приходится выжидать, пока они проявят себя в достаточной мере.

Лука медленно кивнул, его тёмные, проницательные глаза не отрывались от лица администратора.

— И последний вопрос на сегодня, — произнёс Лука, и в его бархатном голосе вдруг проступила стальная, хищная прожилка. — Сколько лет вы проводите подобные мероприятия? Настоятельно рекомендую вам не пытаться нас обмануть.

Взгляд Луки оставался флегматичным, но в нём теперь читалось спокойствие абсолютного хищника, знающего, что его добыча уже не уйдёт.

Верховный администратор сглотнул. Он почувствовал разницу между яростью Николая и этой холодной, безошибочной угрозой.

— Почти... почти двадцать лет, — выдавил он.

Наступила тишина. Николай чуть обернулся, медленно переведя взгляд с администратора на планетарного управляющего, который шёл позади, стараясь стать невидимым. Тот встретил этот взгляд и побледнел, как полотно. Его глаза, полные внезапного, животного ужаса, мгновенно опустились вниз. Двадцать лет. Весь срок его управления. Он знал. И молчал. И, возможно, даже преуспевал на этой торговле.

Николай не сказал ни слова. Он просто развернулся и пошёл дальше по коридору. Этот молчаливый взгляд был приговором яснее любой речи.

Кира, замыкавшая шествие, бросила на управляющего короткий, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.

Они миновали последнюю бронированную дверь с биометрическим сканером и вошли в ВИП-ложу.

Пространство, открывшееся перед ними, было образцом изолированной роскоши. Три стены и потолок были глухими, отделаны тёмным деревом и матовым металлом; на стенах висели картины местных импрессионистов, которые заполняли черноту пространства своими красками. Но четвёртая стена и часть пола перед ней представляли собой единую, идеально гладкую панель тонированного стекла. Оно было настолько прозрачным снизу, что создавало эффект парения над ареной, и сильно затемнено сверху, чтобы уберечь пребывающих в комнате от света осветительных ламп. Никаких слепых зон. Полная панорама клетки внизу и трибун вокруг, скрытых в полумраке.

Внутри царил стиль мрачной роскоши. Массивные кожаные диваны и кресла цвета запёкшейся крови стояли полукругом перед стеклом. Перед ними — низкие столы из чёрного дымчатого стекла, на которых, как драгоценные трофеи, были расставлены хрустальные графины и бутылки с напитками всех оттенков янтаря и рубина, а рядом — ряды тонких, хрупких на вид бокалов, посреди стола стояла большая ваза с экзотическими фруктами.

Позади основной зоны, у глухой стены, стояли несколько более простых, но безупречно сшитых кресел из той же кожи — места для обслуги: дегустаторов, подавальщиков, может быть, телохранителей или тех, кто должен был выполнять «особые просьбы» гостей. Сейчас они были пусты.

Николай подошёл к самому краю, где стекло пола под ногами делало шаг в пропасть. Внизу, в ослепительном свете прожекторов, лежала пустая восьмиугольная клетка, огороженная металлической сеткой. Арена. Песок на её полу был тщательно разровнен, будто затирая следы предыдущих битв. Вокруг, в кромешной тьме за пределами света, угадывались многоярусные трибуны — чёрная бездна, готовая поглотить и зрелище, и крики.

Он стоял неподвижно, спиной к роскоши ложи, сложив руки за спиной, глядя вниз на клетку. Его отражение в тонированном стекле было призрачным, почти невидимым. Лука, занявший место в кресле чуть позади, и даже он не мог знать всего, о чём думает Николай в этот момент.

— Скоро начнётся, — тихо произнёс Лука, не как вопрос, а как констатацию.

Николай кивнул, не отрывая взгляда от арены.

— Да. Посмотрим, кого они вырастили и насколько они мне подходят.

Темнота за стеклом ложи постепенно ожила, наполнившись движением и приглушённым гулом. На трибуны, скрытые от глаз в ложах искусственным мраком, начали просачиваться зрители. Их не было видно, но ощущалось их присутствие — волна шёпота, редкие сдержанные аплодисменты, вспышки экранов браслетов. Мираж элиты, жаждущей кровавого спектакля.

Прошло несколько поединков. Николай и Лука внимательно наблюдали, иногда обмениваясь короткими, сухими репликами, больше похожими на устные пометки в отчёте. Это была работа, а не развлечение.

— Излишняя театральность у третьего. Тратит силы на финты, пытаясь раздёргать, но не атакует. Показушник. — констатировал Николай, когда один из бойцов, победив, встал над поверженным и закричал что-то в пустоту.

— Вот номер два был неплох, у парня есть стержень. Пережить такую серию по потрохам и продолжить бой — моё почтение, — отметил Лука, не отводя глаз от арены, где санитары-охранники грубо волокли бесчувственное тело.

В это время к ним бесшумно подошёл официант в красном костюме и белых перчатках. Он почтительно склонился, держа в руках графин с тёмно-янтарной жидкостью.

— Осмелюсь предложить, ваше превосходительство... «Пламя Гефеста», выдержка пятьдесят лет. С дистиллятом вулканических ягод с Фароса, — его голос был тихим и почтительным.

Николай, не глядя на него, кивнул одним движением подбородка. Лука же мягко поднял руку, слегка покачав головой в знаке отказа. Кира, стоявшая позади них в тени, оставалась недвижимой статуей; её взгляд методично сканировал пространство ложи и выходы, полностью игнорируя представление внизу.

Официант налил напиток в бокал, поставил его на стеклянную поверхность перед Николаем и растворился так же бесшумно, как и появился.

На арену вышли ещё несколько пар. Драки были жестокими, техничными и беспощадными. Система оттачивала своих гладиаторов ради зрелища и денег, которые за них готовы заплатить.

Наконец голос комментатора, усиленный и лишённый каких-либо эмоций, разнёсся по арене:

«Следующий поединок. Клетка 1. Боец — Номер пять против номера одиннадцать».

В ложе наступила тишина. Николай отставил нетронутый бокал и придвинулся ближе к стеклу. Лука выпрямился в кресле. Даже Кира сместила взгляд с двери на освещённое пятно внизу.

Две фигуры вышли из противоположных тоннелей. Номер пять — тот самый, из досье. Парень лет пятнадцати. Он выглядел сосредоточенным и уверенным в себе, тело было стройным и жилистым, его глаза сканировали противника через сетку ещё до того, как они вошли в клетку. Номер одиннадцать — парень постарше, с широкой костью и мощными, но чуть замедленными движениями. Габаритный тяжеловес.

— Ну что ж, — тихо произнёс Лука, когда бойцы заняли свои углы. — Посмотрим на главного кандидата в деле.

Гонг прозвучал глухо, как удар по натянутой коже.

Первый раунд прошёл в осторожной разведке. Номер одиннадцать пытался давить, используя свою массу и длину рук. Пятый работал на ногах, уворачиваясь, блокируя, отвечая быстрыми, техничными, но не слишком мощными джебами. Он явно изучал.

— Сдержан. Не лезет на рожон, — заметил Лука. — Изучает соперника. Но ничего впечатляющего.

— Прекрасно, конечно, — отозвался Николай, его пальцы слегка постукивали по подлокотнику кресла. — Я жду сложных ситуаций, я жду встречной борьбы, хочу посмотреть, на что он способен.

Второй раунд стал жарче. Номер одиннадцать, раздражённый неуловимостью противника, начал пренебрегать защитой, надеясь поймать его на силовой атаке. Номер пять несколько раз ловко проходил в его сторону, бросал короткие серии в корпус, но отскакивал, не пытаясь развить успех. Он бил, но не добивал.

Третий раунд. Усталость начала брать своё у тяжеловеса, его движения стали ещё более топорными. Но и пятый словно перестал развиваться в поединке и действовал однообразно. Он по-прежнему кружил, бил, уходил, но прорвать эту грубую, но эффективную стену сопротивления не мог.

— Я думал, имея такие данные и такое преимущество в скорости и подвижности, ему не составит труда уложить своего оппонента, — раздался спокойный, но ледяной голос Николая. — Хоть тот и старше и больше, но пока номер пять не понимает, как войти в дистанцию атаки. Действует исключительно примитивно, пытаясь подавить его не силой или смекалкой, а... темпом. Тратит время.

В его голосе прозвучало разочарование покупателя, увидевшего, что дорогой инструмент работает на половину заявленных возможностей.

Четвёртый раунд. Сигнал к началу прозвучал. Номер одиннадцать, тяжело дыша, снова попытался начать давление. И в этот момент Пятый, отскочив, резко сменил ритм. Вместо привычного джеба он вложил в удар вес всего тела — прямой удар прямо в челюсть, когда противник как раз делал шаг вперёд.

Раздался глухой, костяной щелчок, слышимый даже в звуконепроницаемой ложе. Номер одиннадцать закачался, его глаза закатились, потеряв фокус. Инстинкт удержал его на ногах, но это был уже не боец, а манекен.

«ОГО! Номер пять потрясает своего соперника!» — взвился голос комментатора.

Пятый не стал ждать. Он ринулся вперёд, как пружина, — короткие, страшные, размашистые хуки с обеих рук обрушились на голову и шею ошеломлённого противника. Тот рухнул на настил, но пятый не остановился. Он навис над ним, продолжая методично, с пугающей безэмоциональностью вколачивать удары в уже бесчувственное тело. Кровь уже окрасила песок в чёрный цвет.

«Соперник в отключке! Остановите бой!» — уже почти кричал комментатор, но в его голосе слышалось и возбуждение.

Рефери наконец разнял то, что многим могло показаться легальным убийством, с риском получить удар самому, оттащил пятого. Тот отступил на шаг, его грудь сильно вздымалась, кулаки были сжаты и окровавлены. Он даже не взглянул на поверженного врага. Его взгляд был устремлён куда-то сквозь сетку, в темноту, будто он видел там кого-то.

Санитары вкатили носилки. Номер одиннадцать, лицо которого превратилось в кровавое месиво, был быстро унесён в туннель. Его судьба больше никого не интересовала.

«Победитель — НОМЕР ПЯТЬ!» — гремел комментатор, и трибуны ответили сдержанным, но одобрительным гулом.

В ложе воцарилась тишина. Николай медленно откинулся в кресле. На его лице не было ни одобрения, ни гнева. Была холодная оценка.

— Не убедил, — произнёс он наконец, и его слова повисли в воздухе тяжелее, чем любой приговор. — У парня всё есть: сила, скорость, выносливость, хладнокровие. Но он предпочитает использовать всё, кроме головы. До последнего момента. Столько времени потратить на примитивного соперника... глупо.

Николай разочарованно скривил губы и покачал головой. Он взял со стола бокал с «Пламенем Гефеста», так и оставшийся нетронутым, покрутил в руке и медленно поставил его обратно, отодвинув прочь, как ненужную вещь.

— Что же, — вздохнул Николай, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость, не физическая, а от чего-то более глубинного. — Дождёмся номера двадцать три. Посмотрим, есть ли в этой партии что-то стоящее, или нам придётся начинать поиски заново.

Он снова повернулся к стеклу, к пустой, залитой светом клетке, где песок уже впитывал чью-то пролитую кровь и чьё-то сломанное будущее. Ожидание в ложе снова стало тягучим и невыносимым, но теперь в нём витало послевкусие горького разочарования.

"Двадцать Третий"

Двери транспортного лифта открылись с глухим скрежетом. Двое надзирателей в зеркальных шлемах вывели в зал Златана. Они волокли его, словно он умирал; руки охранников были закинуты под его мышки. Ноги Златана болтались, касаясь пола только носками.

Его лицо было избито до неузнаваемости. Глаза заплыли, превратившись в узкие щели в середине багровых опухолей. Нос был сломан и развёрнут в сторону. Из разорванной губы сочилась кровь, смешанная со слюной. Он дышал хрипло, с булькающим звуком на каждом вдохе.

В зале резко стихло. Все прекратили общение. Парни столпились, образуя молчаливый круг. Они смотрели без слов — этот вид был понятнее любых объяснений.

Матей начал пробиваться сквозь толпу, шёл быстро, расталкивая стоящих плечом. Он смотрел только на Златана, не обратив внимания на надзирателей; когда Матей протянул руку, чтобы коснуться плеча друга, один из надзирателей ударил его ногой в грудь.

Удар был точным и сильным. Матей отлетел на спину, едва не ударившись головой об бетонный пол. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом. На секунду в глазах потемнело. Затем он перекатился на бок и встал одним движением. Грудь горела, дышать было больно, но он стоял прямо, глядя на чёрный визор надзирателя.

— Он мой друг, — сказал Матей хрипло, но чётко. — Можно я провожу вас до медблока. Я не буду задавать никаких вопросов.

Надзиратель, который ударил его, не двигался. Второй, державший Златана, медленно повернул к Матею шлем. Чёрная панель отразила его лицо. Затем последовал короткий кивок.

Матей шагнул вперёд и встал с другой стороны от Златана. Он шёл рядом, не пытаясь взять друга на себя, просто сопровождал. Он смотрел прямо перед собой, но видел всё: как кровь с губ Златана капает на сапог охранника, как неестественно вывернута левая рука.

Коридоры тянулись долго. Они шли в тишине, нарушаемой только шарканьем ног и тяжёлым дыханием Златана. Другие обитатели комплекса при их виде замирали и отходили в сторону.

Наконец они подошли к двери с красным крестом. Матей рванулся вперёд, распахнул её и придержал. Охранники внесли Златана внутрь.

Медблок был чистым и белым. В воздухе пахло антисептиком и озоном. У стены стояла женщина в белом халате. Её лицо скрывала плотная сетчатая маска, через которую угадывались лишь очертания черт. Она не оборачивалась, работая за консолью.

— Положите в капсулу, — сказала она безразличным голосом.

Охранники уложили Златана в капсулу медблока . Его тело безвольно сползло сниз, когда капсула из горизонтального состояния приняла угол сорок пять градусов. Медсестра повернулась, её маска скользнула по Матею, затем по охранникам.

— Отлично, протокол 41, полное сканирование, максимально возможная для данной версии степень восстановления, — сказала она, обращаясь к консоли. — Также активируй протокол гибернации третьего уровня.

Один надзиратель сразу развернулся и вышел. Второй задержался. Он повернул шлем к медсестре.

— Этот может остаться ненадолго, — сказал механический голос из динамика. — Расскажите ему о состоянии его друга. Личные разговоры между ними сейчас запрещены.

Медсестра кивнула.

— Они в ближайшее время будут невозможны.

Шлем повернулся к Матею.

— Мне нравится, что в таком месте ты всё ещё ценишь отношения с другом. Поэтому я позволил тебе остаться. Однако если ты будешь мешать медсестре или попытаешься поговорить с другом до разрешения — наказание будет соответственным.

Матей кивнул. Надзиратель вышел, дверь закрылась.

В медблоке стало тихо, только гудели приборы. Сканеры двигались над телом Златана, испуская лучи света. Матей повернулся к медсестре.

— Что с ним? Пожалуйста, скажите.

Она не отрывалась от экрана.

— Сканирование идёт. Уже могу сказать, что у твоего друга...

— Златан, — перебил Матей. — Его зовут Златан.

Сетчатая маска повернулась к нему.

— Мне всё равно, как его зовут. Я продолжу? — резко оборвала медсестра — У твоего друга сильный отёк мозга. Три сломанных ребра со смещением. Сломана орбитальная кость. Носовая перегородка буквально разрушена.

Матей почувствовал, как холодеют руки.

— Он будет жить? Будет здоров?

— Не могу сказать, — её голос оставался ровным. — Капсула сделает всё возможное. Но самое опасное — отёк. Велик шанс, что он умрёт без операции. Нужно оперировать снизив давление. Я не хирург. Эта капсула может диагностировать, зашить раны, убрать синяки, вправить кости. Но нейрохирургию — нет.

Матей шагнул ближе.

— Пообещайте мне, что вы сделаете всё возможное, чтобы он остался жив.

Медсестра медленно повернулась к нему всем корпусом.

— Я сделаю ровно столько, сколько от меня потребуется. Не больше и не меньше. Теперь уходи. Завтра можешь зайти, если он ещё будет дышать.

Матей смотрел на сетку, за которой скрывалось её лицо. Потом он улыбнулся — натянуто, неестественно.

— Спасибо вам.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась. Спина ныла от удара о бетон. Солнечное сплетение болело. Однако сейчас мысли работали чётко, как никогда

Тренировочный зал был полон звуков, но теперь они казались Матею пустыми. Он подошёл к стойке, взял бинты и начал заматывать руки — сначала левую, потом правую. Затем выбрал перчатки — те, что висели дальше и были сухими. Надел их, сжал кулаки.

Первый удар по мешку был точным и сильным — в область, где находилась печень воображаемого соперника. Затем второй. Третий. Ритм ускорился. Одиночные удары слились в серии: два прямых, кросс, хук в корпус, снова прямой. Тело работало автоматически, но мысли были заняты другим.

«Значит, Златан продержался весь бой. Его не убили. Не продали. Вернули. Проигравшие возвращаются. Видимо мы им нужны для повторного использования».

Удары стали жёстче. Матей сменил стойку, ударил с левой, подшагнул, пробил правый хук.

«Но он может умереть».

Погрузившись в эту мысль, Матей стал яростно наносить серии по мешку, забыв о технике и дыхании.

«Спокойно. Ничего пока не случилось, я что-нибудь придумаю, главное — вернуться обратно».

«Отёк мозга. Нельзя допустить такого повреждения. Можно проиграть, но контролируемо. Сдать бой, но остаться в строю. Вернуться сюда. Следить за ним. Не дать умереть. Узнавать больше. Может, в будущем это поможет выбраться отсюда».

Он отошёл от мешка, подошёл к манекену — имитирующему корпус и голову мужчины, стоящему на тяжёлом основании. Матей взял голову манекена в захват левой рукой, правым локтем нанёс удар в переносицу манекена. Раз. Два. Три. Резина глухо стучала.

«Идеальный план. Проиграть, но не сломаться. Получить неделю до следующих боёв. Они быстро ставят новичков, только со мной почему-то медлят. У меня есть неделя на подготовку к поражению. Только бы Златан не помер, нельзя этого допустить».

Он отпустил манекен и подошёл к зеркалу во всю стену. Дышал тяжело и ровно. Пот стекал по лицу.

«Всего две недели их еды, их режима. Уже виден результат».

В зеркале он видел своё отражение. Высокий парень. Лицо уже не детское, с резкими чертами. Зелёные глаза смотрели на него оценивающе. Он повернулся боком, посмотрел на плечи — стали шире. Опустил взгляд на ноги. Они всегда были длинными и худыми. Теперь под кожей чётко проступали мышцы.

— Уай-ай, ты внатуре машина, братишка!

Матей вздрогнул, опустил руку, почувствовав неловкость. Потом, стиснув зубы, сделал серьёзное лицо и снова демонстративно напряг бицепс, глядя в зеркало на своё отражение.

Ариф рассмеялся громко. И через секунду Матей не сдержался — уголки его губ дрогнули, он фыркнул, так и не сумев рассмеяться — мысль о Златане не позволяла веселиться.

— Не хочешь поспарринговать? — спросил Ариф.

Матей кивнул, снимая перчатки.

— А что это был за странный акцент в твоей фразе? Раньше такого не слышал.

Они шли к рингу, беря шлемы.

— Акцент? — Ариф задумался на секунду. — Это говор с Аварус-Прайм. Моей родной планеты. Девяносто процентов поверхности — горы. Огромные. Самый высокий пик — имени Умара Мелаева. Представь — восемьдесят километров высоты. Первые одиннадцать лет жил там. Хотя саму гору так и не увидел.

— А как ты сюда попал? — Матей перелез через канаты.

Лицо Арифа стало закрытым. Он покачал головой.

— Это не важно. Как и почему. — Его голос упал до шёпота, пока они сходились в центре ринга. — Есть информация важнее. Начинаем спарринг. Будем делать вид, что отрабатываем удары и обсуждаем технику. Начинай.

Они начали двигаться медленно. Ленивые удары в воздух, шаги, смена позиции. Со стороны это выглядело как разминка.

— Не могу быть уверен, что это правда на сто процентов, — заговорил Ариф, бросая лёгкий джеб в сторону Матея. — Но сюда приезжал смотреть бои сам Аскеров.

Матей пропустил лёгкий удар в голову.

— Пока не понимаю, — сказал он.

— Матей, подумай сам. Зачем Аскерову, известному своей принципиальностью, жестокостью и справедливостью, посещать такое нелегальное заведение?

Их движения ускорились. Театральность исчезла, начался настоящий, пока лёгкий, спарринг. Ариф пробил двойку в голову, Матей уклонился, ответил хуком в корпус.

— Ты думаешь, он выбирал тело для донорства? — спросил Матей, проводя комбинацию: прямой в лицо, хук в печень.

Удар получился чуть сильнее, чем нужно. Ариф охнул, отступил.

— Легче, братишка!

Матей поднял руку в знак извинения. Они снова сошлись.

— Не исключаю никакие варианты, — тихо сказал Ариф. — Моё мнение: сейчас тебе стоит придерживаться стратегии проигрыша. Но мне проигрывать нельзя. У меня уже два поражения. После третьего отсюда обычно не возвращаются.

Матей остановился, переводя дыхание.

— По поводу проигрыша я и сам задумывался, ты только подтвердил мои мысли, — задумчиво сказал Матей. — До следующих боёв неделя. Бои сегодня вечером, следующие — через семь дней. Я могу помочь тебе подготовиться. Даже по этому спаррингу видно — есть над чем работать.

Ариф посмотрел на него оценивающе.

— Согласен.

Они стали снимать перчатки. В этот момент рядом появился надзиратель. Он стоял так близко, что Матей почувствовал холод от его брони.

— Ты, — палец в чёрной перчатке ткнул в грудь Матея. — Срочно готовься к бою. Ты замена выбывшему бойцу. У тебя час. Твой номер — тридцать четыре.

Матей замер.

— Информация о сопернике будет?

Надзиратель, уже развернувшийся, остановился. Его шлем чуть обернулся в сторону, так что стал виден край лицевой панели.

— Тебе она не нужна. Это тот, кто сломал твоего друга.

Надзиратель развернулся и ушёл.

Матей не двигался. Произошедшее сейчас шокировало его, и он пытался ментально подавить это состояние, как учил его Гио, но странно то, что это не было похоже на паническую атаку, а скорее на удовлетворение, поэтому все советы о восстановлении дыхания и контроле страха не работали.

Глаза Матея заблестели. Стало ясно, что все планы контролируемого поражения внезапно перестали иметь значение.

«Двадцать третий».

Вынужденная замена

Тишина в ложе была густой, как смог над Инфернус-Прайм. Николай стоял у смотрового стекла, его исполинская фигура отбрасывала длинную тень на роскошные кожаные кресла. Внизу, на арене, уже убрали следы предыдущего боя, покрытие с песком заменили на канвас.

— Не разочаровывайся сильно, — мягко нарушил молчание Лука, не отрывая взгляда от пустой клетки. — Наши ожидания от кого-либо — только наши проблемы.

Николай не повернулся. Его плечи, широкие даже в расслаблении, слегка напряглись.

— Я всё прекрасно понимаю, — его голос прозвучал низко, сдавленно. — Но ты же знаешь, как я не люблю, когда всё идёт не по плану. Чёрт!

Огромный кулак, иссечённый тонкими белыми шрамами, сжался так, что костяшки побелели.

— Лука, у меня не так много времени для того, чтобы заниматься бесконечным поиском и отбором кандидатов. Мы потратили время на перелёт сюда, ради чего? Кандидатов и так было только двое, и один меня уже разочаровал.

В его словах звучала не просто досада, скорее расчётливая ярость человека, привыкшего, чтобы Вселенная сгибалась под его волю. Потраченные ресурсы, драгоценное время, вырванное из тисков вечно наступающего будущего, — всё это было брошено на ветер из-за одного недостойного уличного щенка.

Лука, по-прежнему сидя в кресле, следил за ним взглядом, полным десятилетий понимания.

— Не забывай, что мы смогли встретиться с планетарным управляющим, — напомнил он, его бархатный голос был спокоен, как поверхность глубокого озера. — И после твоей… любезной беседы, думаю, он будет как никогда стараться урегулировать те проблемы, на которые не обращал внимания ранее. Не всё потеряно.

— Я ещё не принял окончательное решение на его счёт, — резко парировал Николай, наконец отворачиваясь от стекла.

Его взгляд, серый и холодный, как ледник, скользнул по лицу Луки, затем упал на нетронутый бокал с «Пламенем Гефеста», стоявший на столе. Он медленно подошёл, тяжело опустился в кресло. Кожаный массив мягко вздохнул под его весом. Взяв бокал за массивную ножку, он поднял его, заставив янтарную жидкость забурлить и бросить алые блики на полированную поверхность стола. Он изучал напиток, как учёный изучает реактив, пытаясь в сложной игре отражений и преломлений света найти ясность мысли, выжечь разочарование, которое грызло его изнутри тихой, настойчивой грызущей болью.

В этот момент дверь в ложу распахнулась с такой силой, что её створка ударилась об ограничитель. В проёме возник высокий, худощавый мужчина средних лет в приталенном костюме тёмно-синего цвета; лицо его было бледным, а глаза метались в поисках. Он сделал стремительный шаг вперёд, направляясь прямиком к Николаю и Луке.

И так же стремительно перед ним возникла Кира.

Будто материализовалась из самой тени. Её движение было столь быстрым и бесшумным, что мужчина не успел среагировать. Его грудь с глухим стуком впечаталась в её ладонь, как в отбойник. Кира не дрогнула, не отступила ни на миллиметр. Её прямая, мускулистая фигура в безупречной форме была непоколебима, как скала. Мужчина отшатнулся, схватившись за грудь, его лицо исказила гримаса боли и изумления.

Кира посмотрела на него ледяными, ясными глазами. Её голос прозвучал ровно, как лезвие:

— Надеюсь, у тебя достаточно уважительная причина, чтобы так бесцеремонно нарушать протоколы безопасности, которые я отправила вашей администрации ещё неделю назад.

Мужчина, всё ещё давясь, смог выдавить из себя:

— Простите… у меня срочная информация… для Верховного Директора!

— Кира, пропусти его, — снисходительным тоном произнёс Лука, не оборачиваясь.

Кира медленно повернула голову, её взгляд нашёл Николая. Тот сидел, всё так же вращая бокал в руках. Их глаза встретились на долю секунды. Николай кивнул, подтверждая слова Луки.

Ладонь Киры опустилась. Она отступила на шаг, но не отошла, оставаясь в пределах броска; её осанка говорила о готовности действовать мгновенно.

Член администрации, потирая грудь, почти подбежал к столу, стараясь не смотреть в сторону Киры.

— Мой господин, — начал он, пытаясь вернуть дыханию ровность, — знаю, вы в ожидании поединка номера двадцать три…

Николай медленно поставил бокал на стол. Звук хрусталя о стекло прозвучал необыкновенно громко в напряжённой тишине. Он слегка наклонился вперёд, и в его позе, в манере держать голову, внезапно проступила вся неподдельная, хищная мощь Верховного Директора.

— Я поражён вашей осведомлённостью, — произнёс он. Голос его был тихим, но в нём звенел такой отточенный сарказм, что у мужчины похолодела спина.

Тот нервно сглотнул, запутавшись в заранее подготовленных фразах.

— Ваше превосходительство, дело в том… — он запнулся, встретившись со взглядом Николая. Взгляд этот стал суровее, тяжелее, в нём читалось нетерпение, граничащее с опасностью. Член администрации инстинктивно оборвал речь. — Дело в том, что боец номер шестнадцать, который должен был стать оппонентом номера двадцать три, выбыл и не сможет провести поединок, потому…

— Что-о-о? — Николай встал.

Его исполинская фигура, два с лишним метра ростом, с широченными плечами, заполнила пространство перед администратором, отбрасывая его в тень. Мужчина, сам достаточно высокий, почувствовал себя внезапно маленьким и хрупким. Физическое присутствие Николая могло морально раздавить любого бедолагу, который имел неосторожность оказаться рядом с исполином. Воздух вокруг него словно сгустился. Администратор побледнел, его начало трясти.

— Правитель, я… я… в общем, боец, так сказать… — от страха он начал заикаться, слова спотыкались друг о друга. — Боец номер шестнадцать… он… он травмировался и не сможет оказать достойную конкуренцию номеру двадцать три, но… но мы нашли замену!

Последнюю фразу он выпалил одним духом и, дрожащими пальцами, коснулся сенсорной панели на краю стола. В воздухе перед Николаем и Лукой мгновенно вспыхнула голограмма — досье нового кандидата.

Николай, всё ещё стоя, уставился на данные. Лука, не двигаясь с места, начал быстро сканировать информацию. Тишина в ложе стала звенящей, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием напуганного администратора и далёким, приглушённым гулом арены.

Лицо Николая медленно, но верно начало заливаться тёмной краской. Скулы выступили резче, тонкие губы плотно сжались в белую нить.

— Это такая шутка? — его голос прогремел, низкий и озлобленный, заставив вздрогнуть даже Луку. Он тыкал пальцем в голограмму, будто пытаясь проткнуть её насквозь. — Вы хоть понимаете, что он сделал с предыдущим соперником, и какие показатели у того соперника были? Он стёр его в пыль, судя по тем записям, которые я видел! А теперь вы предлагаете? Выставить этого… этого тощего щенка против него?

Он продолжал читать досье, его глаза бегали по строкам, выхватывая ключевые данные.

— Он не провёл ни единого официального боя здесь? Вы что, выставляете абсолютного новичка? Немедленно зови сюда Верховного Администратора! Сейчас же!

Член администрации, казалось, только этого и ждал. Он кивнул с такой поспешностью, что чуть не свернул шею, развернулся и почти выбежал из ложи, спасаясь от сокрушительного присутствия разгневанного гиганта.

Как только дверь закрылась, Лука мягко произнёс:

— Ты прав, Николай. Но посмотри внимательнее. Он его выше на пять сантиметров. Размах рук больше. Телосложение… жилистое.

— Это всё неважно! — отрезал Николай, наконец опускаясь в кресло, но его поза оставалась напряжённой, пружинистой. — У двадцать третьего был идеальный соперник! С восемью победами подряд в этой лиге! Умный, сильный, техничный — идеальная проверка характера и пределов! А сейчас мы получаем что? Зелёного юнца без единого шрама, без опыта боёв на арене. Бессмысленная трата нашего времени!

Не успел Лука ответить, как дверь снова открылась. На этот раз вошёл Верховный Администратор арены. Он вошёл быстро, но, едва пересекая порог и встречая взгляд Киры, его шаг резко замедлился, стал почти церемонным. На его лице застыла маска подобострастия, смешанного с остатками прежнего страха.

Николай обрушился на него без предисловий, даже не дав тому открыть рот:

— Что ты мне подсовываешь? Ты был в курсе, что мы сюда прилетели не ради удовольствия просмотра боёв детей?

Верховный Администратор склонил голову в почтительном поклоне, но в его глазах, избегающих прямого контакта, мелькнула тень чего-то, кроме страха — расчётливой уверенности.

— Да, государь, я был в курсе ваших целей, — его голос был подобранным, почтительным, но без прежней дрожи. — И осмелюсь заметить, что я ничего вам не «подсовываю». Я полагаю, этот вариант может оказаться… самым показательным из всех возможных. Настоятельно рекомендую внимательно ознакомиться с его полным досье, а не только с боевой статистикой. Думаю, большая часть ваших вопросов отпадёт.

Николай пристально, не моргая, смотрел ему в глаза. Взгляд его был подобен буру, пытающемуся проникнуть в самое нутро, вырвать правду силой. Администратор выдержал этот взгляд, хотя на его висках выступил пот.

— В твоих же интересах, чтобы это было так, — тихо, но чётко произнёс Николай.

Затем он снова погрузился в изучение голограммы. Лука делал то же самое, его нейроимплант, без сомнения, уже проводил параллельный анализ, сопоставляя данные, ища скрытые паттерны.

Прошло несколько минут напряжённого молчания. Наконец Лука медленно повернулся к Николаю, его лицо было задумчивым.

— Я думаю, — сказал он, — что Верховный Администратор нам более тут не нужен. Я, кажется, нашёл кое-какие ответы.

Николай взглянул на него, затем кивнул в сторону администратора, не удостоив того больше ни словом, ни взглядом.

— Ты свободен.

Тот, не теряя ни секунды, развернулся и почти выскользнул из ложи, его шаги поспешны, но теперь в них слышалась не паника, а облегчение.

Как только дверь закрылась, Лука жестом увеличил отдельный раздел досье, выведя его на первый план.

— Этот парень… он хорош, Николай. Посмотри. Главарь одной из самых успешных и при этом самых молодых банд беспризорников во всём этом секторе улья. «Призраки Вентилей». Под его прямым руководством находились подростки на два-три года старше его самого, и, судя по описанию, гораздо крупнее и сильнее физически. Представь, какие мозги, какой характер, какая воля должны быть у тринадцатилетнего, чтобы не просто выжить среди таких зверят, но и вести их за собой. Ты знаешь, что улица это совершенно другая школа, что там выживают только самые сильные и стойкие. Парень не прост. Я уже собрал и проанализировал метаданные и полные отчет о его банде. Коля, то как этот паренек все организовал... у меня нет слов. Выстроить такую систему в тринадцать лет...

Николай не отрывался от данных, его брови сдвинулись.

— У того здоровяка, которого двадцать третий изувечил, тоже был характер. И сила воли. Однако это не помешало ему превратиться в окровавленное месиво на песке. Характер без силы и умения её применять — всего лишь упрямство, которое ломается вместе с костями.

— Согласен, — кивнул Лука. — Но вот что самое интересное. Тот самый «номер семнадцать», которого двадцать третий только что покалечил... Согласно сводкам скаутов арены, он находился у этого пацана в прямом подчинении. Был его правой рукой, главным силовиком банды.

Николай наконец оторвал взгляд от голограммы, уставившись на Луку.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что этот мальчишка, номер тридцать четыре, выстраивал свою власть не на грубой силе. Что уже само по себе забавно и необычно, учитывая, что ему всего тринадцать, и последние три года он не просто болтался по вентиляционным шахтам, а собирал ресурсы, развивал связи и управлял целой криминальной структурой. Самое интересное, что структурой успешной, судя по досье — «богатой» по меркам низов и весомой частью логистики чёрного рынка в своём секторе. Создал систему опеки, скаутинга, и боже мой, даже детские сады для самых маленьких членов банды, которых опекают более старшие бандиты. Если это правда, а у Арены нет причин врать в таких деталях, значит, у него есть нечто, что заставило такого, как этот Златан — старше, крупнее, физически мощнее — подчиняться ему беспрекословно. А на улице, особенно в таком возрасте, всё часто решается именно силой.

Николай задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Ну и что? Здесь, в этой клетке, ему не удастся договориться или предложить какую-то сделку. Здесь нет вентиляционных шахт для засад и манёвров, нет товарищей для подмоги. Здесь только эта клетка и другой зверёк напротив. Самое лучшее, что его ждёт, если он не может соответствовать физически, — его искалечат так же, как его друга. Или того хуже.

Лука медленно улыбнулся, и в его улыбке было что-то от старого лиса.

— А теперь главное, — он подчеркнул ещё один пункт в досье. — У них не просто иерархия «босс — солдат». У них, согласно наблюдениям, крепкая, почти братская дружеская связь. Значит, и настрой у номера тридцать четыре сейчас будет… соответствующим. Яростным. Целеустремлённым. Может, даже слепым. А что касается твоих сомнений в его физических способностях… Разве мы прилетели сюда не за его оппонентом? Мы же хотели оценить именно двадцать третьего. Так давай оценим. Посмотрим, как он справится с нестандартной ситуацией, с «неудобным» противником, который горит местью.

— Ты прав, конечно, — вздохнул Николай, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд снова стал аналитическим, холодный огонь любопытства начал вытеснять ярость. — Однако я спрашиваю не просто так. Номер двадцать три уже проявил себя в серии боёв. У него есть стиль, привычки, видимая мощь. А этот… этот «лидер» — тёмная лошадка. Мы по-прежнему не понимаем, на что он способен один на один в клетке. Всё, что у нас есть, — это отчёты скаутов об уличных разборках, где правила другие.

— Тем интереснее будет смотреть, — заключил Лука, и его глаза снова обратились к смотровому стеклу.

Внизу, на арене, зазвучали фанфары — синтетические, гулкие. Голос комментатора, наэлектризованный, возвестил:

«Дамы и господа! В связи с травмой номера шестнадцать, в программе изменения! В клетке номер пять состоится поединок, который вы не забудете! Со стороны красного угла — уже известный вам, неудержимый, беспощадный, сокрушивший всех на своём пути… НОМЕР ДВАДЦАТЬ ТРИ!»

Гул трибун, до этого ленивый и пресыщенный, внезапно взметнулся волной одобрительного рёва. Комментатор продолжал вести вступление.

«Номер двадцать три провёл уже два поединка за последние десять дней и сам попросил дать ему третий, так как, по его словам, он не почувствовал предыдущих соперников и не получил урон».

«А в синем углу… его новый соперник! Дебютант арены, но, как нам говорят, парень с характером. Он пришёл, чтобы отомстить за своего друга, которого номер двадцать три побил буквально вчера! Встречайте… НОМЕР ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ!»

Поединок. Тест. Месть.

Металлическая коробка лифта гудела, поднимаясь вверх. Воздух внутри был спёртым, пропахшим озоном и сталью. Матей стоял неподвижно, прислонившись спиной к стене. Его руки от кистей до предплечий были плотно затейпированы белым бинтом. На нём были лишь короткие обтягивающие шорты чёрного цвета.

Сквозь монотонный гул лифта пробивался далёкий, но нарастающий шум. Голос комментатора, усиленный динамиками, резал воздух, отдаваясь эхом в металлических стенах шахты:

«Дамы и господа! В связи с травмой номера шестнадцать — изменения в программе! В этой самой клетке состоится поединок, который вы не забудете! Со стороны красного угла — уже известный вам, неудержимый, беспощадный, сокрушивший всех на своём пути… НОМЕР ДВАДЦАТЬ ТРИ!»

Матей не моргнул. Он всё знал. Скоро дверь откроется, и он выйдет в клетку, из которой ему сегодня не уйти без повреждений и увечий. Он это понимал и принял внутри.

В голове Матей уже вбивал себе установку: «Каким бы зверем он ни был, я его сломаю».

Он опустил взгляд на руки, сжал кулаки. Тейп не давил, ложился точно, как вторая кожа. Проверил, не сползает ли.

«Самое главное — не бросаться навстречу. Его нужно измотать. Только потом — атака. Не дать ему попасть по себе».

Лифт с лёгким толчком остановился. Гул двигателей стих. На секунду воцарилась тишина, которую тут же разорвал рёв толпы — теперь уже близкий, оглушительный.

Двери с тихим шипением разъехались в стороны.

Яркий свет ударил в глаза, заставив щуриться. Шум накрыл с головой — крики, свист, грохочущая музыка, искажённый голос комментатора. Матей на секунду замер, давая зрению привыкнуть.

В голове всплыла фраза Гио, отчётливая, как если бы тренер стоял рядом: «Когда выходишь на поединок — осмотри всё пространство вокруг. Пойми объём помещения, его геометрию, где находишься. Знай размеры поля, даже если не видишь его краёв. Эта территория теперь твоя».

Матей сделал шаг вперёд и окинул взглядом арену.

Клетка стояла в центре огромного зала, около десяти метров в диаметре, под куполом, усеянным прожекторами. Стены её образовывали идеальный круг из толстых металлических прутьев, обтянутых сеткой. Вокруг — технические зоны: столики с водой, стойки с полотенцами, несколько человек в серой форме возле пультов. У каждого выхода из сетчатого тоннеля к клетке стояло по два надзирателя в зеркальных шлемах. Ещё двое охраняли сам вход в клетку — калитку, запирающуюся снаружи массивным засовом.

Взгляд Матея скользнул дальше, за клетку. Трибуны тонули в полумраке, но в темноте мерцали огоньки экранов, светились лица в частных ложах. Он не видел их ясно, но чувствовал — сотни глаз смотрят на него.

Он двинулся вперёд, к клетке. Стараясь шагать ровно, не торопясь, Матей продолжал настраивать себя на поединок и уже заметил того, кто ждал его внутри.

Коренастая, сбитая фигура в красных свободных шортах. Номер двадцать три. Он стоял в своём углу, слегка раскачиваясь на носках. Сухой, плотный, с короткой шеей и широкими плечами. На вид — старше своих пятнадцати. Гораздо старше.

Матей прошёл вдоль клетки к своему входу. Его уже ждал сотрудник арены в сером комбинезоне и знакомой сетчатой маске, скрывающей лицо. Такая же, как у медсестры в медблоке.

— Руки, — коротко сказал тот.

Матей протянул. Человек быстрыми движениями нанёс на его костяшки и тыльные стороны кистей слой липкого геля. Потом перешёл к лицу: холодный гель лёг на переносицу, скулы, надбровные дуги.

— Чтобы сечек было меньше, — пробурчал сотрудник без интонации.

Матей молча кивнул. Ему сунули в рот смоченную водой капу. Он прикусил её, привыкая к ощущению. Капа не очень подходила по размеру, но Матей был абсолютно уверен, что никому, кроме него, нет до этого дела.

Тем временем комментатор не умолкал:

«Посмотрите на серьёзный взгляд номера тридцать четыре! Он идёт отомстить за друга! Но, друзья, наш отдел ставок даёт на него слишком высокий коэффициент на победу — будто не верит в его шансы вовсе!»

Матей поднялся по трём ступенькам; наверху стоял надзиратель, придерживая калитку, ведущую в клетку, открытой. Матей шагнул внутрь.

Пол был покрыт прорезиненным покрытием, похожим на полотно боксёрского ринга. «Хорошо. Не ослепит песком. Не будет скользить».

«Друзья, вы можете сделать свои ставки на бойцов прямо сейчас! Откройте голографические панели, встроенные в подлокотники ваших кресел, и поставьте любую сумму, которую позволяет ваше состояние… и ваша гордость! — визжал комментатор. — Коэффициент на победу номера двадцать три — одна целая восемь сотых! На досрочную победу — одна целая двадцать одна сотая! Не сильно разгуляешься, но если поставить солидную сумму…»

Матей не слушал. Его взгляд был прикован к глазам противника. Тот смотрел прямо на него, не отводя взгляда. Взгляд был сосредоточенным, холодным, без намёка на сомнение.

«Кто-то сегодня точно потеряет деньги», — мелькнуло в голове.

«А вот коэффициенты на номер тридцать четыре куда интереснее, друзья! Шесть целых четыре десятых — на победу! Одиннадцать целых шесть десятых — на досрочную! Я, конечно, сам не верю в чудо, но пару сотен тысяч кредитов ради азарта — почему бы и нет?»

Матей едва заметно усмехнулся про себя. «Услышав такие коэффициенты, никто и не поставит».

Он сделал несколько лёгких подскоков, разминая ноги. Адреналин уже начал спадать, тело требовало действия. Хотелось, чтобы всё началось. Сейчас.

В клетку вошёл рефери — высокий, широкоплечий мужчина в чёрном комбинезоне. Его лицо тоже скрывала сетчатая маска. Он подошёл к центру клетки и жестом подозвал бойцов.

— Бойцы, ко мне.

Матей и номер двадцать три сошлись в центре. Теперь Матей мог оценить соперника вблизи. Тот был на пару сантиметров ниже, но шире в кости. Мускулатура под кожей проступала жёсткими буграми. Удары будут тяжёлыми — это было ясно сразу.

На лице двадцать третьего красовались несколько синяков — один под левым глазом, другой на скуле. Не ужасные, но заметные.

«Значит, Злат всё-таки смог дотянуться, — с удовлетворением отметил Матей. — Если этот увалень смог его достать, то и я смогу».

И ещё одна деталь: руки у соперника были короткими. Короче, чем у Матея. Это давало преимущество в дистанции.

Но больше всего Матею нравился этот взгляд соперника — слишком собранный, слишком уверенный. Матей невольно улыбнулся. Он сломал морально и физически много подростков из конкурирующих группировок в нижних секторах, с точно таким же уверенным и агрессивным взглядом.

Рефери начал стандартный инструктаж монотонным голосом:

— Разрешены любые воздействия. Запрещены: удары ниже пояса, удары головой, укусы, тычки в глаза, выдавливание глаз. Всё понятно?

Оба кивнули.

И тут Матей сделал то, чего от него явно не ждали.

Он отстранённо, почти небрежно, вытянул обе руки вперёд и положил раскрытые ладони на плечи двадцать третьего. Лёгкий, почти дружеский жест. Фишка, которой научил его Гио.

Соперник на секунду застыл, ошеломлённый. Потом его лицо исказила вспышка ярости. Он резко дёрнул плечом, стряхнул руки Матея и оттолкнул его в грудь.

Комментатор взорвался:

«Уоу-уоу! Что это было? Номер тридцать четыре уже провоцирует соперника!»

Рефери моментально вклинился между ними, схватив каждого за руку.

— Правила понятны? — спросил он резко, глядя попеременно то на одного, то на другого.

Оба снова кивнули.

— Тогда разойтись.

Матей отошёл к своей синей линии, обозначавшей угол. Его взгляд снова встретился со взглядом двадцать третьего. И теперь в тех глазах не было прежней ледяной собранности. Там были гнев, агрессия, досада, жажда мести. Трюк сработал.

Матей, положив руки на плечи соперника, не только отмерил ударную дистанцию. Он понял, насколько его руки длиннее рук соперника, а также вывел соперника из ментального равновесия ещё до первого удара.

В ушах снова прозвучал голос Гио, спокойный и твёрдый: «Ты должен быть сконцентрирован всегда. Даже когда устал. Сломай уверенность, настрой и концентрацию соперника — и ты получишь преимущество. Иногда для этого даже не нужно бить».

Внезапно, резко и громко, прозвенел гонг.

Звук пронзил шум арены, отдался в костях. Первый раунд начался.

Прозвучал гонг, и два бойца шагнули навстречу друг другу. Матей сразу отметил для себя стойку соперника — классический правша, левая нога и рука выведены вперёд. Уже было понятно, что с этим делать, но раскрывать свои намерения сразу он не стал.

Двадцать третий начал агрессивно сокращать дистанцию активными приставными шагами. Первым же атакующим движением он пробил жёсткий, хлёсткий удар по внешней стороне голени Матея, заставив того вздрогнуть от внезапной боли. Вслед за этим последовала несильная, но быстрая двойка прямых ударов в защиту Матея — явная попытка прощупать дистанцию и реакцию.

Матей понимал, что главная задача в этом раунде — прочитать соперника раньше, чем тот разгадает его. Поэтому он принял решение посвятить первые пять минут чистому изучению. Он отступал, держа дистанцию, позволяя двадцать третьему вести прессинг. Тот методично поджимал его к сетке, используя джеб как инструмент контроля. Матей впервые ответил резко и неожиданно — встречным прямым ударом в солнечное сплетение. Удар пришёлся чётко, но двадцать третий лишь слегка сбил дыхание и продолжил движение вперёд, сделав вид, что не заметил.

Однако Матей уже уловил важную деталь. Если поединок будет затяжным, нужно было начинать инвестировать энергию в удары по корпусу и ногам — это должно было замедлить взрывного соперника. Поэтому Матей начал отвечать на кики по ногам двадцать третьего своими, целясь в икроножные мышцы, а именно в малоберцовый нерв, не забывая периодически пробивать жёсткие прямые удары навстречу, стараясь попасть либо в голову, либо в уже обработанную область живота.

Внезапно двадцать третий резко взорвался серией. Короткий, мощный хук пробил блок и пришёлся точно в скулу Матея. От удара пространство на миг поплыло перед глазами, в ушах зазвенело. Матей не был потрясён, но потерял концентрацию ровно на ту долю секунды, которая понадобилась сопернику. Тот мгновенно сгруппировался, сделал резкий проход в ноги и перешёл на захват корпуса. Матей попытался удержать равновесие, упереться, но под весом и импульсом двадцать третьего его выбило с опоры. Он начал падать, но успел обхватить талию соперника бёдрами, не давая тому сразу занять доминирующую позицию.

В голове, сквозь адреналиновый шум, всплыла фраза Гио: «Если соперник тебя повалил, обнули его преимущество. Вяжи его, тяни голову на себя, бей локтями по голове и ищи момент для выхода».

Матей так и сделал. Упершись пятками в бёдра двадцать третьего, он потянул его голову вниз, на себя, максимально сокращая пространство для ударов. Но двадцать третий, оказавшись сверху, не стал заморачиваться с техникой. Он начал наносить тяжёлые, размашистые удары сверху вниз. Каждый удар по защите Матея отдавался в голове глухим гулом, словно в череп били не кулаком, а увесистой гирей. Один из ударов пробил защиту и рассек Матею нижнюю губу. Появился солоноватый привкус крови.

В таком положении их застал сигнал гонга об окончании раунда.

Рефери вмешался, разводя бойцов по углам. В клетку вошли сотрудники арены с бутылками воды и полотенцами. Матей, тяжело дыша, отмахнулся от предложенной воды жестом. «Я не знаю, что подмешано в воду и чем пропитано полотенце. Лучше держаться от этого подальше», — промелькнула у него мысль. Он сидел на табурете, глядя сквозь сетку из своего угла, восстанавливая дыхание. Тело ныло, губа пульсировала. «Его проходы в ноги мне сейчас не остановить, — анализировал он про себя. — Нужно продолжать обрабатывать корпус и ноги. А на земле — только вязать, минимизировать урон и ждать своего шанса».

Прозвучал сигнал об окончании минутного перерыва. Сотрудники забрали инвентарь и покинули клетку.

Второй раунд начался с ещё более агрессивного прессинга со стороны двадцать третьего, почувствовавшего уверенность после первого раунда. Матей снова отступал, но теперь его ответы стали более разнообразными. Он делал обманное движение рукой, имитируя удар в голову, а сам наносил резкий фронтальный кик ногой в живот сопернику, сбивая его агрессивный спурт. Он продолжал методично бить по голеням и икрам, стараясь лишить двадцать третьего его взрывной скорости и мощи.

Ворвавшись с очередной комбинацией, двадцать третий получил в ответ жёсткую серию: апперкот в солнечное сплетение и тут же хук в печень. На сей раз он не смог полностью скрыть реакцию — его тело инстинктивно сжалось на долю секунды. Матей заметил это. В тот же миг он добавил низкий пинок по уже покрасневшей голени, а когда соперник рванулся вперёд, пытаясь скрыть слабость, — ещё один толчковый удар стопой в живот.

Поняв, что в стойке он несёт слишком много урона, двадцать третий резко ринулся в клинч, пробив два коротких хука по блоку Матея, и снова сделал проход в ноги, на этот раз прижав Матея спиной к сетке.

Оказавшись в ловушке между телом соперника и упругой сеткой, Матей не стал пассивно сопротивляться. Как учил Гио, он развернулся на пол-оборота, начал раздвигать ноги, опуская центр тяжести и садясь ниже, упираясь в соперника. Почувствовав сопротивление, двадцать третий изо всех сил потянул его от сетки, затем опустил свой таз почти до самого пола, выпрямил спину и, включив мощь ног и спины, буквально оторвал Матея от настила. Он демонстративно пронёс его на плече несколько шагов и с силой бросил на пол рядом с сеткой.

От этого броска дыхание Матея вырвалось из лёгких с хрипом. Но сквозь боль и нехватку воздуха в глубине души он почувствовал холодное удовлетворение. Он почувствовал, сколько сил потратил двадцать третий на этот впечатляющий, но энергозатратный бросок. На земле Матей ловко крутился в захвате, не давая сопернику установить плотный контроль. Затем обхватил руками голову двадцать третьего и начал давить вниз. Когда голова оказалась на уровне его живота, Матей начал наносить короткие вертикальные удары локтем по темечку и затылку. От неожиданности и дискомфорта двадцать третий ослабил хват. Этим моментом Матей и воспользовался — резким рывком он вытащил корпус и ноги из-под контроля соперника, пытаясь встать. Но двадцать третий успел поймать его за лодыжку. Матей споткнулся и рухнул на четвереньки. В то же мгновение на его спину прыгнул соперник, обхватив корпус ногами и начав захват для удушения сзади.

Матей завалился на бок, пытаясь помешать приёму. Двадцать третий, раздражённый, начал наносить яростные удары сзади, целясь в рёбра, и несколько раз попал по затылку. Матей стиснул зубы, терпя боль, концентрируясь только на том, чтобы не дать провести удушение. В этот момент один из ударов пришёлся костяшкой пальца прямо по надбровной дуге Матея. Острая, яркая боль пронзила череп, сознание на миг поплыло. Этой секунды нехватки концентрации хватило.

Удушающий приём закрылся.

Матей почувствовал, как жгут из мышц и костей сдавил его горло. Давление было поистине сумасшедшим. Он не мог вдохнуть, не мог издать звука. Отчаянно, уже на рефлексах, он пытался оттянуть душащее предплечье от шеи, но рычаг был безупречен. Звуки арены — рёв толпы, голос комментатора — стали удаляться, превращаясь в глухой гул. Дыхание двадцать третьего у его уха стихло. Собственное тело начало биться в панической судороге, сигнализируя мозгу о нехватке кислорода. Тёмное пятно перед глазами начало заполнять пространство, свет арены становился тусклее. Сознание начало уплывать, готовое оборваться.

И в этот самый миг, сквозь нарастающую тишину небытия, пробился резкий, пронзительный звук гонга. Сигнал об окончании раунда. Давление на горле ослабло не сразу, будто соперник не хотел отпускать добычу. Затем руки разжались. Матей рухнул на пол, судорожно, со свистом и хрипом втягивая в лёгкие обжигающий воздух. Второй раунд был окончен.

Матей поднялся, опираясь на сетку. Голова гудела, лицо пульсировало разбитой бровью и губой, рёбра ныли от ударов и броска, голень горела. Но сквозь боль пробивалось чёткое осознание: топлива в баках ещё достаточно. Тело слушалось, мысль была ясна.

«Не показывай сопернику свою боль и усталость. Даже если проигрываешь — не давай ему лишней уверенности». Голос Гио всегда был в его голове, словно голосовой помощник.

Медленно, стараясь не хромать, Матей дошёл до своего угла. Он проигнорировал принесённый стул, развернулся и пристальным, изучающим взглядом нашёл двадцать третьего в противоположном углу. Их взгляды встретились. И тогда Матей улыбнулся. Уголки его окровавленных губ растянулись в выражении, которое было настоящим вызовом и намеком, что ничего ещё не решено. Его соперник стоял, тяжело и часто глотая воздух открытым ртом, грудная клетка ходила ходуном.

«Ты решил провести три поединка за неделю, поверив в свою уникальность, — холодно констатировал про себя Матей. — Но последствия уже наступают. Дорогие».

Сотрудники арены покинули клетку. Рефери подал сигнал, и гонг возвестил начало третьего раунда.

Матей стартовал первым. Всего в два резких приставных шага он занял центр клетки, отрезав пространство. Он видел — скорость реакции противника снизилась, движения потеряли хлёсткую резкость. Этим нужно было пользоваться сейчас. Двадцать третий, казалось, принял вызов и пошёл в лобовую атаку, на размен. Но Матей не стал принимать его правила. Он сделал быстрый шаг назад передней ногой, мгновенно разорвав дистанцию, и этим же движением сменил стойку, превратившись из правши в левшу. И тут же, из новой, непривычной для соперника позиции, встретил его жёстким, акцентированным левым прямым прямо в солнечное сплетение.

Удар пришёлся в цель. Матей понял это по тому, как мгновенно напряглись челюстные мышцы на лице двадцать третьего, как его зубы сжались, пытаясь заглушить волну боли, подкатившую от живота.

Раздражённый, двадцать третий ответил неистовой агрессией. Он зашёл с нырком на свою ударную дистанцию и пробил точный правый прямой в живот Матея, а следом, не давая опомниться, левый хук в голову. Удар по корпусу вышиб воздух, хук звонко пришёлся по защите. Матей отшатнулся, мир на миг поплыл. Но в этой вспышке боли и дезориентации в его сознании вспыхнула яркая, почти торжествующая мысль: «И это всё, урод? Ты мой».

Ощутив успех, двадцать третий попытался развить его классическим для себя способом — проходом в ноги. Но его тело уже не было тем идеальным инструментом, что в первом раунде. Из-за накопившейся усталости и потери взрывной силы он не сумел сделать проход в ноги достаточно быстро и низко. Матей успел откинуть ноги и, используя инерцию движения соперника, накрыл его сверху, оказавшись в позиции «спролл».

И тут, как по заказу, в голове прозвучал спокойный, методичный голос Гио: «Не трать силы на его удержание. Чуть отпусти его, дай ему иллюзию того, что стоит ему сильнее дёрнуться назад — и он сможет выбраться и контратаковать. В момент его сильнейшего рывка ты сильнее ослабляешь хват. В этот момент, вероятнее всего, он потеряет баланс, после чего останется только включить ноги и сделать мощный проход в две ноги.».

«То, что мы и отрабатывали на последней тренировке» — вспомнил Матей.

Он крепко обхватил шею двадцать третьего, контролируя его голову. Тот, оказавшись внизу, начал отчаянно, но уже не так координированно рваться, пытаясь выйти. Матей терпел, чувствуя нарастающую мощь каждого рывка. И в пиковый момент, когда напряжение достигло предела, он вдруг ослабил хват.

Двадцать третий рванулся с максимальной силой, но, не встретив ожидаемого сопротивления, его тело завалилось назад, теряя равновесие и на мгновение стало неустойчивым. Этого мгновения хватило. Матей, уже находившийся в положении полуприседа, резко выпрямил спину и мощно толкнул ногами своё тело вперёд, сделав свой собственный, чистый проход в две ноги. Он пришёлся идеально, потому что двадцать третий в этот момент пытался не упасть, ловя баланс. Он рухнул на пол спиной, ударившись о сетку.

Матей мгновенно вдавил его корпусом в упругие прутья, лишив пространства для манёвра. Одной ногой он зацепил ноги соперника, затем замкнул полноценный замок ногами, полностью обездвижив его нижнюю часть тела. Зажав двадцать третьего между своим телом и сеткой, Матей упёрся лбом в его висок, фиксируя голову, чуть развернув корпус вправо, отсекая пространство для движения левой рукой. Правую руку он просунул в щель между спиной соперника и сеткой и, используя свою длинную руку, нащупал и схватил запястье правой руки двадцать третьего. Резкий, отрывистый рывок на себя — и одна из ключевых точек опоры была выбита. Соперник, и без того прижатый, теперь мог опираться только на сетку за спиной, но не мог оттолкнуться от пола, лежа на боку, прижатый к железной сетке.

Матей видел, как в глазах двадцать третьего мелькнуло осознание ловушки, переходящее в шок. Он был буквально парализован. Матей плотно прижимался к нему всем весом, контролируя голову лбом, а правой рукой тянул его опорну. руку за спину, выкручивая плечо. Единственной свободной конечностью у двадцать третьего оставалась левая рука, но у неё не было ни пространства для замаха, ни цели для удара — корпус Матея ограничил пространство, а его лоб вдавливался в висок двадцать третьего.

Убедившись в абсолютном контроле, Матей начал работу. У него тоже была свободна лишь левая рука; все остальные части тела контролировали соперника. Но в отличие от двадцать третьего, у него было пространство. И была мишень — беззащитное, зафиксированное лицо соперника, которое не могло отвернуться или уклониться. Матей обрушил на него град коротких, жёстких, акцентированных ударов: в нос, в скулу, в уже повреждённую бровь. Тридцать последних секунд раунда наполнились глухим, методичным стуком костяшек о плоть, прерываемым хриплым дыханием снизу.

Прозвучал гонг. Матей не стал сразу вставать. Он на мгновение замер сверху, глядя в залитые кровью и бессильной яростью глаза соперника. Во взгляде Матея было всё: и уверенность, и вызов, и доля злорадства.

Двадцать третий, униженный и избитый в этом раунде, с рычанием попытался вскочить, чтобы броситься на Матея сразу после сигнала. Но его ноги подкосились, тело не слушалось; сказывалась усталость от бешеного темпа первых раундов и отчаянной, но бесплодной борьбы на земле. Он всё же поднялся, шатаясь.

Встав на ноги, оба бойца встали друг напротив друга, глядя в глаза. Окровавленное, опухшее лицо Матея оказалось в сантиметрах от более чистого, но тоже избитого лица двадцать третьего. Они стояли, Матей смотрел в глаза двадцать третьего сверху вниз, дыхание горячими струями смешивалось в воздухе. Всё вокруг — рёв толпы, голос комментатора — перестало существовать. Была только тихая, кипящая точка взаимной ненависти и уважения, которое могут понять только те, кто знают, насколько силён их противник. Рефери грубо растащил их, направляя в углы. Третий раунд закончился. Но бой — нет.

Оба бойца закончили третий раунд в далёком от идеала состоянии. Двадцать третий утратил свежесть, резкость и ту подавляющую физическую силу, что была его оружием в начале. Его движения стали предсказуемы, дыхание — тяжелее. Матей нёс на себе последствия урона первых двух раундов: разбитое лицо, ноющую голень, сведённые от ударов в корпус мышцы. Однако после трёх раундов между ними была ментальная пропасть. Двадцать третий сидел на табурете, сосредоточенный, но вымотанный, жадно глотая воду из предложенной бутылки. На его лице зияло несколько новых рассечений, самое большое — под левым глазом, кровь сочилась пульсирующим ручьём, окрашивая щёку и плечо. Матей же, как и прежде, стоял у своей линии. Он просто смотрел на соперника в противоположном углу, не отвлекаясь ни на что другое, и окровавленная, опухшая губа его растянулась в вызывающую, полную злорадства и уверенности улыбку.

«Читай соперника, но не недооценивай его», — напомнил себе Матей голосом Гио.

План был прост: «Начинаю осторожно, разогреваюсь, затем повышаю темп. Посмотрим, как он будет держаться».

Сигнал об окончании перерыва оглушил клетку. Сотрудники арены вышли, надзиратели с глухим стуком заперли калитку. Четвёртый раунд начался.

Матей первым занял центр, как в предыдущем раунде. Он встал в стойку левши — теперь это была его основная, рабочая стойка. Он начал встречать двадцать третьего жёсткими, многоударными комбинациями. Он уже не боялся размена, пропускал встречные удары, но теперь они не имели той сокрушительной силы. Это были удары уставшего человека.

Двадцать третий попытался навязать свою игру: джеб в корпус с переходом в удар в голову. Но Матей был готов. Вместо того чтобы отступать или блокировать, он поставил свою переднюю правую ногу за переднюю левую ногу соперника. Затем задней ногой совершил плавное, скользящее движение по дуге, подобное циркулю, описывающему окружность. Он сместился с линии атаки, растворившись в движении. Двадцать третий провалился вперёд, в пустоту, и в этот момент открытый левый бок его головы встретил жёсткий, акцентированный левый прямой Матея прямо в висок.

Удар пришёлся с идеальной точностью и неожиданностью. Двадцать третий «поплыл». Ноги его подкосились, взгляд потерял фокус. Он физически не видел этого удара, не успел на него среагировать.

«Потрясает и отправляет в нокаут не самый сильный удар, а удар, которого не видишь», — всплыла в сознании очередная подсказка Гио.

Матей не стал ждать, пока соперник опомнится. Он резко сократил дистанцию, обхватил его голову обеими руками, скрестив запястья на нижней части затылка в мощный замок. Начал давить голову вниз, одновременно раскручивая и двигаясь вокруг потерявшего равновесие соперника, пробивая коленями по голове, находящейся в его захвате, преодолевая сопротивление двадцать третьего. Затем, резко сменив направление движения на противоположное, он выставил свою ногу как барьер, зацепил ногу двадцать третьего и с силой толкнул всем корпусом. Двадцать третий, споткнувшись, тяжело перелетел через бедро Матея и грохнулся на настил.

Матей не стал немедленно бросаться на добивание. Он сделал шаг назад и отчётливым, презрительным жестом руки показал лежащему, чтобы тот поднимался. «Сегодня я тебя сломаю, как ты ломал всех до этого», — подумал Матей.

Двадцать третий, шатаясь, поднялся. В его глазах бушевала смесь ярости, боли и нарастающего отчаяния. И в этот момент Матей перешёл в финальную атаку. Он сменил стойку на правшу и зашёл с чёткой, отточенной комбинацией: резкий джеб в лицо, сразу за ним — прямой удар в корпус, и завершающий, самый мощный акцент — короткий, проникающий хук в печень.

Последний удар серии вошёл глубоко, под самое ребро. Матей буквально почувствовал, как тело двадцать третьего скрутило в болезненном спазме. Тот ахнул, лицо стало пунцовым, его исказила гримаса нестерпимой боли, и на чистом инстинкте, уже не думая, он снова попытался броситься в ноги. Но это было жалкое подобие его прежних взрывных проходов — ни скорости, ни ловкости, только отчаянный порыв. Матей легко отбросил ноги и снова, как в третьем раунде, накрыл соперника, оказавшись сверху в позиции спролл.

На этот раз двадцать третий почти не сопротивлялся. Дыхание его было прерывистым, тело обмякло. Матей провёл левую руку под его челюсть, а правой нанёс несколько коротких, глухих ударов по рёбрам, добивая и без того перегруженный корпус. Он действовал быстро и методично — резко просунул левую руку глубже, так что сгиб локтя упёрся в шею соперника с правой стороны, а кисть показалась из-под его левой подмышки. Матей накрыл эту кисть локтевым сгибом своей правой руки и с силой замкнул крепкий, неразрывный захват — «анаконду».

«Перед проведением приёма нужно лишить соперника опоры, баланса и контроля».

Матей резко дёрнул зажатую в замок голову двадцать третьего наверх, одновременно разворачивая свой таз и корпус вправо. Это движение окончательно повалило соперника на бок, лишив последней точки опоры. Затем Матей начал сдавливать. Мышцы спины и рук напряглись в едином усилии. Кровь из рассечений на лице двадцать третьего хлынула сильнее, заливая шею и плечо Матея, смешиваясь с его собственной. Он сильнее сдавил захват, пережимая сонную артерию. Он почувствовал, как рука двадцать третьего начала судорожно стучать по его предплечью — сигнал сдачи. Но Матей уже знал правила этого места. Он не собирался отпускать. Не раньше, чем вмешается рефери. Он чувствовал, как тело под ним обмякло, сопротивление исчезло, но лишь сильнее вжал предплечье в шею, выжимая последние секунды.

Рефери бросился к ним, пытаясь оттащить Матея. Но он не отпускал, лишь убедившись в дополнительных секундах давления на шею, он освободил шею соперника, который уже лишился сознания

Бой был закончен.

Матей поднялся посреди клетки. Кровь и пот заливали его тело, дыхание было тяжёлым. Рефери схватил его руку и резко взметнул вверх. И в этот момент все звуки арены, до этого звучавшие как фоновый гул, обрушились на него лавиной. Оглушительный рёв трибун, истеричный голос комментатора:

«О БОЖЕ! Я надеюсь, хоть кто-нибудь догадался поставить на этого парня деньги! Клянусь, я никогда не видел такого апсета! Когда такой андердог так жёстко перехватывает инициативу и… УНИЧТОЖАЕТ фаворита!»

Гул нарастал, смешиваясь со свистом и овациями. В клетку вошли двое надзирателей в зеркальных шлемах. Один из них коротко обратился к Матею, его голос из динамика был лишён эмоций:

— Идём с нами. Врач тебя осмотрит.

Матей кивнул, сплёвывая на пол сгусток крови. Покидая клетку, он на мгновение обернулся. Двадцать третий всё ещё лежал без сознания в луже собственной крови, его тело неестественно выгнуто, лицо превращено в кровавую кашу. Тихая, ледяная мысль пронеслась в голове Матея: «Это тебе за Златана, мудила».

Выбор сделан

Воздух в ложе был густым от напряжения. Голос комментатора, истеричный и наэлектризованный, резал тишину.

«Друзья, вы можете сделать свои ставки на бойцов прямо сейчас! Откройте голографические панели, встроенные в подлокотники ваших кресел, и поставьте любую сумму, которую позволяет ваше состояние… и ваша гордость! — визжал он. — Коэффициент на победу номера двадцать три — одна целая восемь сотых! На досрочную победу — одна целая двадцать одна сотая! Не сильно разгуляешься, но если поставить солидную сумму… А вот коэффициенты на номер тридцать четыре куда интереснее, друзья! Шесть целых четыре десятых — на победу! Одиннадцать целых шесть десятых — на досрочную! Я, конечно, сам не верю в чудо, но пару сотен тысяч кредитов ради азарта — почему бы и нет?»

Лука слегка наклонился вперёд, его пальцы коснулись сенсора на подлокотнике. В воздухе вспыхнула голограмма интерфейса.

— Я, пожалуй, последую совету. Подогрею свой интерес к просмотру, — произнёс он спокойно.

Его пальцы быстро нашли вкладку «Сделать ставку», выбрали номер тридцать четыре и ввели сумму: «10 000 000».

Николай, не отрывая взгляда от клетки, поднял бровь.

— Мне кажется, я тебе переплачиваю, мой старый друг.

Лука, продолжая взаимодействовать с панелью, ответил, не глядя на него:

— Ну, если ты думаешь, что я разбрасываю свои деньги на ветер, то можешь ответить мне своей ставкой.

— Я не верю в тридцать четвёртого. Ты посмотри на него: тощий, длинный! Да, жилистый, и видно, что подготовленный. Но он младше, не проверен в подобных поединках. И неизвестно, дрался ли он вообще на улице или это делал за него его друг, — парировал Николай; его голос был полон холодного скепсиса.

— Я же говорю, тебе ничто не мешает ответить мне своей ставкой, — ехидно повторил Лука.

Николай медленно повернул голову. В его глазах вспыхнул холодный азарт.

— Хорошо. Но я не собираюсь приносить деньги этим букмекерам. Если ты проигрываешь, то десять миллионов спишутся с твоего счёта, и ещё десять миллионов ты отдаёшь мне лично. Плюс десять партий в шахматы на деньги, — он потёр ладони, не отводя взгляда от Луки. — Я ставлю десять часов своего времени каждую неделю исключительно для обсуждения внешнеполитических вопросов с тобой и Владимиром. Сорок миллионов кредитов на твой счёт. И в шахматах ты можешь ходить первым.

Лука засмеялся, коротко и тихо. Он подтвердил свою ставку на панели, затем улыбнулся, встал с кресла и протянул руку Николаю.

— Отлично, старый друг. Это отличная ставка, и я не смею её не принять.

Ставка действительно была лишь поводом: деньги для обоих не значили ничего, у них их было предостаточно; в шахматы десять партий они могли играть целый год, так как оба почти всегда были невероятно заняты. Лука это знал, как знал и про азарт Николая, и что Николай ответит на любой его вызов, — это стало хорошей традицией ещё со времён обучения в Академии Легио.

В это время внизу глухо прозвучал гонг. Голос комментатора взвился:

«И началось! Номер двадцать три сразу идёт вперёд, пытаясь задавить темпом! Тридцать четвёртый, он действительно хорош — уворот, блок! Осторожная разведка!»

Николай, удобно устроившись в кресле, произнёс, не сводя глаз с арены:

— Твой паренёк хорошо двигается. Но судя по тому, что происходит сейчас, он не дотянет до конца боя.

— Может быть, я бы предпочёл следить за ходом боя, а не строить теории. Или это твоя тактика моего демотивирования? — ответил Лука, лёгкая улыбка не сходила с его лица.

«Ого! Смотрите, номер двадцать три начинает свою фирменную обработку ног! Тридцать четвёртый отступает, но, кажется, пропускает слишком много, однако и сам расстреливает голени и корпус соперника киками!»

— Я не понимаю, — Николай слегка нахмурился. — Почему он не в состоянии сломать ритм, сократить дистанцию и пробить ему серию? Он постоянно принимает эти кики по голени и прямые удары. Что с этим двадцать третьим не так?

— По-моему, двадцать третий действует хорошо и агрессивно. Урон будет накапливаться, — парировал Лука, его взгляд был прикован к движениям Матея.

«Финальная минута первого раунда! И… Да! Номер двадцать три попадает своим хуком в голову соперника и, воспользовавшись его состоянием, проходит в ноги! Бросок! Тридцать четвёртый внизу, но сразу вяжет, не даёт развернуться! Двадцать третий в ярости начинает пробивать размашистые хуки по голове соперника! Сигнал! Раунд окончен!»

— Вот это я понимаю, — с удовлетворением произнёс Николай. — Закончил разведку, понял, за счёт чего можно сблизиться, сразу сократил дистанцию, потряс и использовал своё физическое преимущество. Хорошая работа. Твоя ставка уходит от тебя, Лука.

— Судя по тому, как тридцать четвёртый двигался на земле, могу сказать, что он знает, что делает. Все движения отработанные, и он знает, как и когда их применять, — ответил Лука ехидно.

— Знать и применять — это одно. А знать и применять эффективно — совершенно другое. Пока его навыки не дают ему никакого преимущества, — возразил Николай.

— Да. Но он, будучи более юным и менее физически развитым, тем не менее не проиграл досрочно и не получил значимого урона, — ехидно заметил Лука.

— Всё впереди, — отрезал Николай.

Гонг возвестил начало второго раунда.

«Второй раунд! Двадцать третий снова в давлении! Комбинация: джеб, хук! Тридцать четвёртый пропускает по корпусу, но отвечает своей серией»

— Чёрт! — Николай невольно сжал подлокотники. — Он опять пропускает целые серии от этого тощего. Клинчуй его, иди в борьбу!

— Пропускает, но обрати внимание — в основном по ногам и корпусу. И двадцать третий это почувствовал, — добавил Лука.

— Сомневаюсь, что удары тринадцатилетнего тощего пацана по такому тренированному телу смогут нанести значительный урон, — возразил Николай.

— Готовь деньги и ищи место в расписании. Твой парень не продержится до конца, — сказал Лука, его улыбка стала шире.

«Невероятно! Тридцать четвёртый отвечает! Короткая серия в живот, и снова уход! Он обрабатывает ноги! Двадцать третий замедляется! Однако находит в себе силы сблизиться и прижать тридцать четвёртого к сетке! ОН ПЕРЕВЁЛ ЕГО!»

— Говоришь, деньги готовить? Ты готовь, Лука. Ты готовь. Бой перешёл туда, где у сопляка нет шансов, — уверенно заявил Николай.

— Напоминаю: только второй раунд, — парировал Лука.

«О БОЖЕ! Двадцать третий забирает спину! Он ищет приём! Номер двадцать три поймал его! УДУШЕНИЕ!»

Лица обоих были напряжены и сосредоточены. Николай медленно выдохнул, и в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка победы.

— Это будет твой самый большой проигрыш за последние сколько лет, Лука? — спросил он с довольной улыбкой.

— За семь, — ответил Лука ледяным тоном. Он впервые встал из своего роскошного кресла и подошёл к самому краю смотрового стекла.

— Лука, какое же наслаждение я сейчас испытываю, когда вижу, как твоя победа утекает, словно сознание этого мальца из его тела, — произнёс Николай тоном, словно смакующим изысканный напиток.

«ОН НА ГРАНИ! ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТЫЙ НЕ СТУЧИТ! ОН ТЕРЯЕТ СОЗНАНИЕ!»

И в этот момент оглушительно прозвучал гонг.

Николай от досады небрежно, но с огромной силой хлопнул ладонью по стеклянной столешнице. Прочное армированное стекло тут же пошло паутиной трещин.

— Чёрт! Как же так можно? Лука, сколько богов удачи ты знаешь? Помолись им всем сегодня. Воздай благодарность. Они сегодня все с тобой и твоим задохликом!

Лука засмеялся во весь голос.

— Ты посмотри, что он делает! Коля, он бросает ему вызов! Он не только не сломался, он ещё и пытается сломать соперника, десять секунд назад едва не уснув от приёма. Это неслыханно!

— Щенок и правда хорош. Настоящий дикарь! — в словах Николая странным образом смешались злость и неподдельное уважение. — Характер и воля у него железные.

— Я тебе говорю, друг мой, готовь деньги и место в расписании. Этот зверёныш закончит твоего претендента! — Лука засмеялся ещё сильнее, ощущая всю нелепость и торжество момента.

— Не всё потеряно. Он был лишён кислорода почти полминуты. Он не успеет восстановиться. Двадцать третий снесёт его в начале раунда, — сердито проговорил Николай, прищурившись на смеющегося Луку.

— Ну, давай посмотрим.

Гонг. Третий раунд.

«Тридцать четвёртый выжил! И он снова на ногах! Смотрите! Он меняет тактику! Активные перемещения, смена стоек! И… точный встречный удар в корпус! Двадцать третий почувствовал!»

— Лука, что это? — Николай придвинулся к стеклу, лицо его стало более сосредоточенным.

Лука унял смех, но улыбка не сходила с его лица.

— И заметь, — канцелярским тоном начал Лука, — как он отшагиванием разорвал дистанцию, сменил стойку и на встречном движении пробил двадцать третьему в корпус. Какая техника у мальца! Не думаю, что этому он научился в трущобах.

«Он попытался пройти в ноги! Но тридцать четвёртый как будто ждал этого! Защита! И теперь уже ОН сверху! СМОТРИТЕ, КАК ОН СВЯЗАЛ ЕГО! Двадцать третий в ловушке! НОМЕР ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ДОМИНИРУЕТ!»

Прозвучал сигнал об окончании раунда, но комментатор, казалось, бился в истеричном экстазе.

«И… они смотрят друг на друга! Это самый ЖУТКИЙ стердаун, который я когда-либо видел! Два бойца, которые поменялись ролями с самого начала раунда, смотрят друг на друга окровавленными лицами! ЭТО БЕЗУМИЕ!»

— Ты видел, Лука? Он его просто переехал! — Николай удивлённо восклицал. — И более того, он в открытую бросил ему вызов.

— Обрати внимание на то, как он завязал ему ноги, полностью лишив возможности двигаться. Как плотно он прижимал свой корпус к его корпусу и контролировал головой его голову, а рукой — его руку. Я такого никогда не видел. Он превратил его в натуральный манекен. Говорю тебе, Коля, на улице такому никто не научит, — Лука снова рассмеялся, и его смех был раскатистым и искренним.

— Можно озвучить причину столь истеричного смеха? — спросил Николай, но в его тоне уже не было прежней злобы.

— Ты понимаешь, насколько всё это нелепо? — Лука вытер глаза. — «Монолит» и «Сталеном» просчитывали кандидатуры нескольких сотен тысяч детей и подростков по тысячам параметров. Мы потратили кучу ресурсов, чтобы найти идеальных, выследить, собрать информацию, привести их сюда, собрать данные… Всё было сведено так, чтобы они столкнулись в финале. В итоге победа одного тебя не устроила, а поражение второго шокировало.

— Я не понимаю, для чего ты мне описываешь факты, которые я и так знаю, — сердито бросил Николай, но его взгляд оставался прикованным к арене.

— Потому что самое нелепое во всём этом — то, что идеальный кандидат оказался внесистемным, случайным элементом. Тот, кто не совпал по каким-то из сотен параметров, которые мы, возможно, учли не в ту категорию оценки. Разве это не ирония?

Гонг. Четвёртый раунд.

«ФИНАЛЬНЫЙ РАУНД! Тридцать четвёртый вышел первым! Какая уверенность! Он не ждёт — он атакует! Смена стойки, уход… УДАР! ПОПАДАНИЕ! Двадцать третий потрясён! Подсечка из стойки! БРОСОК! И… БОГ МОЙ! ОН ПОКАЗЫВАЕТ ПАЛЬЦЕМ, ЧТОБЫ ТОТ ПОДНИМАЛСЯ! Дамы и господа, осталась ли в вас вера в двадцать третьего? Или вы подстрахуете себя ставкой на тридцать четвертого? Правда и коэффициенты теперь совсем другие»

В ложе воцарилась тишина. Оба мужчины смотрели, затаив дыхание.

«Он встаёт! Двадцать третий в ярости! Он рвётся вперёд! И получает мощнейшую серию: джеб, прямой через блок и акцентированный хук в печень! Он сложился! Двадцать третий прочувствовал это. О БОЖЕ МОЙ! Двадцать третий пытается спастись в борьбе! ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТЫЙ ПРОСУНУЛ РУКУ ПОД ШЕЮ! УДУШЕНИЕ! АНАКОНДА! БОЖЕ МОЙ! РЕФЕРИ ПЫТАЕТСЯ ОТТАЩИТЬ! Но тридцать четвёртый не отпускает! Не отпускает! ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ! БОЙ ОСТАНОВЛЕН! Я ЭТОМУ НЕ ВЕРЮ!»

Голос комментатора сорвался на истерический крик:

«Я НЕ ВЕРЮ! Не верю! Я надеюсь, хоть кто-нибудь догадался поставить на этого парня деньги! Клянусь, я никогда не видел такого апсета! Когда такой андердог так жёстко перехватывает инициативу и… УНИЧТОЖАЕТ фаворита!»

Рёв трибун накрыл всё, как волна. Лука медленно повернулся к Николаю. Тот стоял неподвижно, его лицо было маской сердитой растерянности и глубочайшего анализа.

Лука слегка улыбнулся.

— До утра жду свои сорок миллионов. И ещё сотню сдеру с букмекерской конторы — я ставил на досрочную победу. Отказать в выплате Верховному Канцлеру они не посмеют.

Он подошёл к Николаю. Рядом с исполинской фигурой Директора он выглядел почти субтильным, но его осанка была безупречна.

— И не забудь о времени в расписании.

Николай злобно посмотрел на него. Лука легко выдержал его взгляд. Затем ответил на молчаливый вопрос Николая.

— Что мы увидели? — тихо спросил Лука. — Ясность ума. Умение терпеть. Волю. Характер победителя. Технику, навыки и умение всё это применять. Умение выбираться из патовых ситуаций, переживать боль, урон и не ломаться. На силе воли этого парня можно ковать, как на наковальне. Его чуть не придушили, а он встаёт, идёт в свой угол и улыбается в лицо сопернику. А в следующем раунде доминирует над ним. И его навыки, я ещё раз хочу отметить, тому, что он показал в этом бою, на улице не научишься.

— Ты знаешь… — голос Николая был тихим и задумчивым. — Если честно, дружище, начиная с середины третьего раунда я окончательно перестал следить за двадцать третьим. И когда я увидел, как он забрал у него последнее, что у него было — возможность бороться и преимущество на земле… Этот парень — тот самый.

Он произнёс это с тихим, почти восхищённым уважением.

— Посмотри, с какой жестокостью и хладнокровием он удерживал приём. Он знал, что соперник уже в отключке. Но он знал правила этого места. И даже после того, как рефери пытался его оттащить, он продержал захват ещё несколько секунд. Он безжалостен к врагам. В нём есть… потенциал.

Николай резко встал, и его фигура снова наполнилась привычной, всесокрушающей энергией власти. Он повернулся к Кире, которая, как тень, стояла у выхода.

— Кира. Выгони прислугу! — Николай дождался, когда Кира выведет официантов и надзирателей, затем продолжил: — Номер тридцать четыре мы забираем. Заплати администрации за него любые деньги. Приведи мальчика. Живым. В целости и сохранности. Затем собери группу и ликвидируй всю верхушку администрации арены. Без шума.

Кира, не задавая вопросов, резко кивнула и быстрыми, чёткими шагами вышла из ложи.

Николай повернулся к Луке.

— Лука. Проверь счета, оплаты, имущество у администрации арены и членов их семей. Все незаконные активы — изъять. На всех завести уголовные дела по статье «Коррупция и незаконное обогащение». Всех, кто замешан, — под суд. Их детей, с согласия оставшихся опекунов, — определить в кадетские интернаты на периферийных мирах. Отказников вместе с опекунами — депортировать в малоразвитые секторы. Всех подростков-бойцов с этой и других подобных баз — также отправить в интернаты. Их ярость и навыки нужно направить в нужное русло, подальше от подобных язв. И последнее. Его друг. Номер семнадцать. Тот, которого избил… ну, этот.

— Двадцать третий, — с лёгкой улыбкой подсказал Лука. — Один из двух главных кандидатов, отобранных мощнейшими ИИ-моделями.

— Именно. В смысле, плевать на него. Распорядись, чтобы о друге паренька позаботились. И проследи за его дальнейшей судьбой.

— Хорошо, — кивнул Лука. — А ты не забудь про деньги, время и то, что я ни разу не проиграл тебе, когда начинал белыми.

Потерянная находка

Кира шла по техническому коридору арены. Её чёрная форма с серебряной отстрочкой и высокие ботфорты отбивали чёткий, звонкий ритм по металлическому настилу. Воздух в коридоре был прохладным и пах озоном, металлом и слабым запахом антисептика. Взгляд был спокоен и неподвижен, как поверхность глубокой воды. В её нейроимплант непрерывно поступали данные от нанодронов, сканировавших пространство комплекса вокруг неё: схемы помещений, температурные аномалии, биохимические сигнатуры людей в радиусе ста метров.

У массивной двери с выгравированной надписью «Верховный Администратор Арена-Спарта» стояли двое надзирателей. Их зеркальные шлемы отражали тусклый свет плафонов. Кира подошла, не сбавляя шага. Один из них выставил руку, ладонью вперёд. Движение было отработанным, механическим.

— Цель визита? — раздался безличный, обработанный голос.

Кира остановилась в сантиметре от выставленной вперёд ладони. Подчёркнуто медленно она сначала посмотрела на руку охранника, а затем перевела взгляд на зеркальную панель шлема, в которой отражалось её собственное бесстрастное лицо.

— Коснись меня — и гарантирую: это станет самой большой ошибкой в твоей жизни, — произнесла она ровным, тихим голосом, в котором не было угрозы, только констатация.

Надзиратель замер, затем его рука отдернулась, будто ошпаренная, и медленно опустилась. Кира бросила на каждого из них короткий, холодный взгляд, оценивающий и не оставляющий сомнений в её праве здесь находиться.

— Цель визита — выкуп бойца.

Охранник кивнул.

Дверь раздвинулась с лёгким шипением гидравлики.

Кабинет оказался большим, вычурным и загромождённым. Воздух здесь был спёртым и пах старыми книгами, пылью и дорогим, но тяжёлым парфюмом. Полукруглое помещение было заставлено стеллажами с пыльными фолиантами, потемневшими от времени деревянными шкафами и витринами с безымянными реликвиями. На дальней стене, в специальном креплении, висело длинное копьё. Его древко, тёмное, почти чёрное, было испещрено стёршимися рунами, а стальной наконечник был длинным и острым, будто его только что заточили.

За широким, полированным столом из тёмно-красного дерева сидел Верховный Администратор. Увидев Киру, он оторвался от плавающей голограммы отчёта, и его упитанное лицо расплылось в слащавой улыбке.

— Дорогая госпожа, какая честь! Чем обязан?

— Я выкупаю номер тридцать четвёртого. Назовите цену, — сказала Кира отстранённо, позволив себе на секунду задержать взгляд на необычном копье, которое казалось древним артефактом, настолько старо оно выглядело.

Администратор оживился, его маленькие глаза блеснули.

— Ага, значит, наш уважаемый Верховный Директор всё же оценил моего кандидата?!

— Возможно, — ответила Кира, продолжая разглядывать оружие, будто оценивая его баланс и вес.

— Парень редкий, — заговорил администратор, потирая руки. — Умный, выносливый, публике он понравился, такие дикари на вес золота. Его цена будет только расти. Думаю, десять миллионов кредитов — справедливая сумма. Со скидкой, конечно, для такого важного клиента.

— Сколько? — переспросила Кира, наконец повернув к нему голову.

— Десять миллионов. — Он последовал за её взглядом и снисходительно улыбнулся. — Нравится копьё? Это копия. Копьё Лонгиния, солдата, убившего одного из богов Старой Земли. Очень древняя работа, может быть, несколько тысяч лет.

— Покажите сертификаты подлинности и договор купли-продажи. Считайте это внеплановой проверкой, — произнесла Кира, глядя ему прямо в глаза.

Администратор замер. Улыбка съехала с его лица. Кира видела, как под манжетами его дорогой рубашки выступили капли пота. Данные импланта подтверждали: учащённый пульс, скачок гормонов стресса, «бегающие глаза».

— Это… лишь реплика, госпожа. Документов не требуется, исторической ценности нет, — залепетал он.

— Значит, её оценочная стоимость ниже порога в миллион кредитов? — продолжила Кира своим ровным, методичным тоном.

— Совершенно верно! Ценность чисто декоративная!

— Тогда вы легко можете преподнести её мне как знак доброй воли и уважения к заключаемой сделке, я ведь правильно думаю? — Кира впервые посмотрела прямо в глаза Верховного Администратора.

Администратор побледнел. Он выглядел так, будто его ударили под дых.

— Я… конечно, если это важно…

— Отлично. Десять миллионов за бойца. Деньги поступят на ваш счёт в течение трёх суток. Теперь проводите меня к нему.

— Госпожа! Оплата обычно требуется немедленно, — попытался он настаивать, но в голосе уже слышалась неуверенность.

Кира сделала один чёткий шаг вперёд. Её лицо, до этого бесстрастное, словно заледенело. Взгляд стал острым и пронзительным.

— Я проинформировала вас о порядке расчёта. Ваши внутренние правила меня не интересуют. Есть возражения? — её правая бровь поднялась, придавая величественному образу властности и надменности.

— Нет… никаких возражений. Три дня, так три дня, — быстро ответил администратор, отводя взгляд.

— И копьё — на мой челнок. Идём.

Они прошли по лабиринту более узких, чистых коридоров, ведущих в служебную зону. Дверь в медблок была герметичной. Внутри воздух был стерильным и холодным, пахло озоном и лекарствами. В центре белого помещения стояли пять прозрачных капсул гибернации. В одной из них, в голубоватой жидкости, был виден Матей. Его уже разбудили, прервав процесс активного восстановления. На его лице и теле через стекло просматривались тёмные пятна гематом.

Администратор обратился к низкорослому, коренастому врачу в неизменной сетчатой маске:

— С тридцать четвёртым закончили?

— Нет, господин. Закрытые переломы предплечья и двух рёбер, сотрясение второй степени. Для базовой реабилитации требуется ещё…

— Достаточно, — чистым, режущим голосом оборвала Кира. — Его текущее состояние приемлемо для транспортировки. Выдайте ему одежду и обувь. Сейчас же.

Она повернулась к администратору.

— Ваша задача ясна. Исполните и удалитесь.

Тот кивнул, низко поклонился и почти выбежал из блока, не сказав больше ни слова.

Кира подошла к капсуле. Матей уже пришёл в себя. Его зелёные глаза, припухшие от ударов, смотрели на неё сквозь толстое стекло с немым вопросом и скрытой, тлеющей злостью. Кира попыталась смягчить выражение лица — её губы растянулись в подобие улыбки, но получилось что-то натянутое и неестественное, больше похожее на оскал.

— Любопытно, — тихо произнесла она, будто про себя.

Вскоре принесли свёрток: чёрный комбинезон из плотной, матовой ткани и пару крепких кожаных ботинок. Капсула с шипящим звуком открылась.

— Вставай. Одевайся. Ты идёшь со мной, — скомандовала Кира.

Матей, скрипя зубами, поднялся. Его левое предплечье было зафиксировано лёгкой шиной, внутри которой был голубоватый гель. Жёлтые и багровые синяки покрывали рёбра, бёдра, голени. Ему молча помогли надеть комбинезон — ткань оказалась мягкой и тёплой внутри. Ботинки, надетые на ноги, оказались «умными»: при двойном касании инфобраслета их внутренний слой наполнился гидрогелем, который обнял стопу, принял её форму и затвердел, обеспечивая жёсткую фиксацию.

— Идём.

Кира вышла в коридор. Матей заковылял следом. Его шаги были неровными, он хромал на правую ногу и прижимал левую руку к животу. Звук его тяжёлого, прерывистого дыхания эхом отдавался в металлических стенах.

— Если в твоей голове сейчас есть мысль о побеге — выбрось её. Не получится. Гарантирую, — сказала Кира, не оборачиваясь; её голос звучал чётко и безапелляционно в пустом коридоре.

Матей не ответил. Он лишь попытался ускориться, но резкая боль в боку заставила его согнуться, и он упёрся ладонью в стену.

— Не отставай. Осталось немного.

И в этот момент в её импланте, в отдельном приоритетном канале, прозвучал низкий, узнаваемый голос, лишённый каких-либо помех:

«Кира, где ты? Дай координаты для подлёта».

Это был Николай. Она мысленно сформировала пакет данных: метку местоположения и короткий код подтверждения. В ответ почти сразу пришла лёгкая вибрация — сигнал принят и одобрен.

Кира на мгновение бросила взгляд через плечо. Матей, стиснув зубы, выпрямился и снова заковылял за ней. В его глазах, прищуренных от боли, не было страха. Там горела холодная, сосредоточенная ярость. Это было даже хорошо. Ярость можно обуздать и направить. Страх лишь парализует.

Лёгкий отклик в нейрочипе означал одно: транспортный челнок уже на подходе, а платформа для контакта назначена. Кира повела Матея дальше через лабиринт служебных тоннелей, которые постепенно переходили в более широкие, грязные коридоры нижних уровней улья. Воздух становился гуще, насыщенный запахами плесени, масла и человеческих отходов.

Они вышли прямо на периферию обширного рынка — хаотичного скопления лотков, палаток и переносных жаровен, заполненного шумной, нищей толпой. Кира достала из внутреннего кармана куртки небольшое плоское устройство. Без лишних движений она прикрепила его к своей скуле, сделала два быстрых касания по сенсору. Пространство вокруг её лица дрогнуло, исказилось — и черты стали мягче, округлее. Теперь она выглядела как уставшая, но ещё привлекательная женщина лет сорока, с тёмными кругами под глазами. Исчезла та стальная, воинственная отточенность, сменившись обыденной усталостью.

— Иди за мной, — бросила она, обернувшись к Матею. Она хотела взять его за запястье, но её взгляд упал на его повреждённые, опухшие руки в шине. Вместо этого она лишь резко кивнула. — Не отставай и держись ближе.

Они спустились по широкой, заляпанной лестнице и влились в поток рынка. Давка была плотной. Воздух гудел от криков торговцев, ругани, смеха и гула генераторов. Пахло дешёвым синтетическим мясом, специями, прогорклым маслом, парфюмом низкого пошиба и немытым телом. Кира шла быстро, уверенно лавируя между людьми, постоянно бросая взгляды через плечо, чтобы убедиться, что Матей ещё на ногах. Он ковылял за ней, прижимая сломанную руку к груди, лицо было бледным от боли и напряжения.

Пройдя около двухсот метров, они вышли на небольшую открытую площадь, где сходились несколько торговых рядов. Здесь было немного просторнее. По периметру стояли «наливайки» — убогие питейные заведения с пластиковыми столиками под рваными тентами. Публика здесь была соответствующая: подвыпившие работяги, бандиты низшего звена, проститутки, беспризорники. Воздух был влажным и тёплым от мощных потоков, выдуваемых из больших вентиляционных решёток, расположенных по кругу площади.

Как только их фигуры обозначились на открытом пространстве, внимание местных мгновенно сфокусировалось на высокой, статной женщине. Чужак здесь всегда был мишенью, а женщина-чужак — вдвойне.

— Каха, клянусь, до конца ночи эта громила будет моя! — раздался хриплый, пьяный окрик справа.

Огромный, бородатый мужчина лет сорока, широко расставив руки, словно для объятий, направился прямо к Кире. За ним, пошатываясь, следовал второй, более одутловатый, с туповатым, весёлым лицом.

— Дорогая, не спеши! — бородач говорил громко, обращаясь и к ней, и к своей публике. — Пойдём ко мне, угощу и тебя, и пацана твоего! Покажу, где живу, не пожалеешь!

— Уай, клянусь, такая конфета тут редкость, — прорычал второй, подходя сзади. — Чем больше конфета, тем дольше ешь!

Они сомкнули круг. Запах перегара и пота от них был невыносим. Кира остановилась. Матей замер за её спиной.

— Я даю вам один шанс, — её голос, всё ещё изменённый маскировкой, прозвучал громко и чётко, перекрывая шум площади. — Развернуться и уйти по-хорошему.

— А то что бу… — начал бородач, ухмыляясь.

Он не закончил. Кира действовала без предупреждения. Два длинных, стремительных шага — и она оказалась прямо перед ним. Её кулак, закованный в кожу перчатки, с ужасающей силой и скоростью врезался в грудину отморозка.

Раздался глухой, влажный звук. Воздух вырвался из лёгких мужчины со свистом. Его тело весом под центнер оторвалось от земли и отлетело назад, как тряпичная кукла. Он пролетел метров десять, снося на своём пути несколько столов и стульев, что стояли у «наливайки», и с глухим ударом врезался в бетонное перекрытие, после чего перестал двигаться.

Второй нападавший, на секунду остолбенев, инстинктивно схватил Киру за рукав. Она даже не попыталась вырваться. Вместо этого её рука молниеносно развернулась, её пальцы сжали его запястье, удерживающее её рукав, как тиски. Резкий, точный рывок на себя и вверх — и кость хрустнула, выгибаясь под неестественным углом. Рот мужчины открылся для крика, но звук не успел вырваться. Дёрнув сломанную руку ещё выше, Кира нанесла короткий, рубящий удар ребром ладони по его локтевому суставу.

Хруст был громче, отвратительнее. Кость прорвала ткань куртки, острый осколок на миг белесо блеснул в тусклом свете, прежде чем его залила тёмная кровь. И только тогда из горла мужчины вырвался душераздирающий, животный вопль, полный невыносимой боли и ужаса.

На площади воцарилась секундная тишина, которую тут же взорвал общий гул. Люди стали отходить от столиков, сбегаться со всех сторон, формируя плотное, враждебное кольцо. Десятки глаз, полных злорадства, любопытства и агрессии, уставились на Киру — внимание, которого она не хотела.

— Быстрее, уходим отсюда! — резко бросила она, отступая от корчащегося на земле тела.

Она повернула голову к тому месту, где секунду назад стоял Матей.

Его там не было.

Пустота.

Впервые за много лет — чистых, холодных, расчётливых лет службы — в её сознании возникло ощущение, похожее на шок. Оно было мгновенным, острым, как укол иглой прямо в нейронную сеть. В её голове происходила стремительная переоценка ситуации, где ключевая переменная исчезла.

Её взгляд, острый как сканер, метнулся по смыкающейся толпе. Высокие, низкие, грязные лица, капюшоны, косые взгляды. Парня нигде не было.

Он растворился. Прямо у неё на глазах. В самый неподходящий момент.

А толпа, ведомая стадным чувством и запахом крови, уже сжимала кольцо.

Кира, не обращая внимания на толпу, уже передавала информацию Николаю.

— Объект скрылся. Повторяю: объект скрылся.

Подарки

Воздух внутри капсулы был прохладным, с едва уловимым запахом озона и лекарств. Сознание вернулось тупой головной болью и ноющей, пронизывающей кости и само нутро болью во всем теле, словно оно было сплошной гематомой. Первым ощущением стал холод гладкой поверхности под спиной. Матей открыл глаза, преодолевая свое состояние пытался оценить обстановку и ущерб.

«Сколько я проспал?»

Мысли работали вяло, словно сквозь ватную прослойку. Он приподнял голову, осматривая себя. Левое предплечье было зафиксировано лёгкой, но прочной шиной с голубоватым гелем внутри. Рёбра ныли при каждом движении, отдавая тупой болью глубоко в грудную клетку. Общее состояние было паршивым — слабость, разбитость, тупая боль в голове, чувство полной опустошённости, как будто из него выкачали всю энергию и волю.

— Проснулся? Отлично, — раздался голос справа.

Мужчина в белом врачебном комбинезоне и неизменной сетчатой маске стоял у консоли, изучая данные. Голос был спокойным и уравновешенным.

— Я уже сделал ряд тестов. Неплохо тебя побили. Удивительно, как ты вообще смог выиграть с такими повреждениями.

Матей промолчал. Комментарии были ему неинтересны. Он сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло.

— Сколько я проспал? — спросил он хрипло. — Не помню даже, как добрался сюда от клетки.

— Это совершенно нормальная реакция, — врач, не оборачиваясь, продолжал работать с интерфейсом. — Травматический шок, помноженный на эмоциональную фрустрацию, плюс мощные седативы для ввода в гибернацию. Ничего сверхъестественного.

Матей медленно сел, игнорируя протест мышц спины и живота. Взгляд его упал на руки врача — быстрые, точные движения, которые он выполнял тысячи раз.

— Вы врач? — вдруг спросил Матей. — Вы умеете проводить операции?

Медик на секунду замер, затем повернул к нему голову. Сетка маски скрывала всё, кроме лёгкого удивления в наклоне.

— Тебе операции не требуются. Общий цикл восстановления без дополнительной стимуляции займёт от двух недель до месяца. Организм справится сам.

— Операция нужна не мне, — отрезал Матей. Голос его стал жёстче, в нём проступила стальная прожилка. — Она нужна моему другу. Он сейчас в тяжёлом состоянии. У него отёк мозга. Медсестра из нашего блока сказала, что без операции он умрёт.

Врач развернулся к нему полностью. Его поза стала внимательной, оценивающей.

— Это не подведомственная мне зона. Я отвечаю лишь за то, что происходит в этом блоке, — произнёс он, но в его тоне появилась осторожность. — Да, я помню здоровенного, светловолосого парня с отёком мозга. Мы могли бы провести операцию в хирургическом боксе. Однако нам пришло распоряжение от верховной администрации о том, что номер семнадцать переводится в блок дочернего комплекса. В котором, как я понимаю, и находится ваше расположение.

Матей почувствовал, как холодная тяжесть опустилась в желудок.

— Перевод? — переспросил он, не веря. — Почему ему не сделали операцию?

— Веди себя тихо, парень. Сейчас тебе лучше не испытывать серьёзных эмоциональных перегрузок. Механизмы психосоматики могут увеличить срок восстановления, — голос врача стал назидательным, но в нём не было ни капли заботы. Это была констатация факта.

В этот момент створки герметичной двери с шипением разъехались.

В проёме возникла фигура — невысокий, сутулый мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но небрежно надетом костюме. Лицо его было одутловатым, с усталыми мешками под глазами, но в них горел подобострастный, подобранный интерес. «Ещё одна шишка», — мелькнуло у Матея. И тут же за спиной администратора, заполнив собой проход, возникла она.

Женщина. Огромная. Каких Матей никогда еще не видел.

Рост под два метра, светлые волосы, собранные в тугой, безупречный пучок. Черты лица — правильные, даже красивые, но словно высеченные из гранита. Чёрная военная форма, очевидно сшитая по индивидуальным меркам, подчёркивала узкую талию и широкие бёдра, но плохо справлялась с главным: она не могла скрыть её физическую мощь. Округлые, бугрящиеся мышцами плечи, мощная шея, широкая грудная клетка, могучие бёдра и икры, которые не могла скрыть ткань ее брюк. Всё это венчалось абсолютно спокойным, надменным выражением лица. Серые глаза, холодные и ясные, как ледниковая вода, мгновенно нашли Матея и замерли на нём.

Администратор засеменил вперёд, обращаясь к врачу с подобострастной улыбкой. Врач начал зачитывать что-то из своего инфопланшета — видимо, отчёт о состоянии Матея. Его голос был сладковатым и назойливым.

— Достаточно, — чистым, режущим, как лезвие, голосом она оборвала его.

Администратор замолчал, будто ему перекрыли кислород.

— Его текущее состояние приемлемо для транспортировки, — произнесла она, не отводя взгляда от Матея. — Выдайте ему одежду и обувь. Сейчас же.

Затем она повернула голову к администратору. Её движение было плавным и неспешным, как поворот башни орудия.

— Ваша задача ясна. Исполните и не мозольте мне взгляд своей наглой рожей.

Тот, не сказав больше ни слова, низко кивнул и почти выбежал из блока, его шаги отчаянно зашаркали по полированному полу.

Теперь её взгляд снова был полностью сосредоточен на Матее. Она медленно подошла ближе. Матей инстинктивно откинулся назад, прижавшись спиной к прохладной стенке капсулы. Её глаза казались бездонными. В них не было ни гнева, ни любопытства — только всепроникающий, оценивающий взгляд. Матею почудилось, будто этот взгляд физически сжимает его со всех сторон, словно тиски промышленного пресса, а затем пронзает грудь, как стальной лом. Дышать стало трудно. Сердце забилось чаще, ударяя по больным рёбрам.

И тогда она улыбнулась.

Улыбка была странной, неестественной. Уголки губ приподнялись, но глаза остались ледяными. Это был не жест дружелюбия, а скорее демонстрация контроля, почти одержимости. Матей заставил себя не отводить взгляда. По его спине побежали струйки холодного пота, кожу покрыли мурашки.

— Вставай. Одевайся. Ты идёшь со мной, — скомандовала Кира. В её голосе не было места для возражений.

«Чёрт. Меня купили. Но кто? И для чего? Что им от меня нужно? Мои органы? Моё тело для чьего-то сознания?» — мысли закрутились в голове, лихорадочные и обрывочные. Он неловко, превозмогая боль в каждом мускуле, начал выбираться из капсулы. Левый глаз, куда пришёлся хук двадцать третьего, всё ещё ныл, отёкшее веко припухло.

Вскоре принесли свёрток: чёрный комбинезон из матовой, плотной ткани, пару крепких кожаных ботинок и примитивный инфобраслет. Матей натянул комбинезон поверх своих боевых шорт, отметив про себя неожиданно мягкую, тёплую подкладку. Надел браслет. Затем взял ботинки.

Они оказались необычными. Как только он их надел, инфобраслет на его запястье мягко завибрировал. Матей развернул интерфейс на крошечном экране. Среди уведомлений было одно: «Обнаружено подключение к обуви SmartGrip-7». Он тапнул по нему. В меню была всего одна активная опция: «Настроить размер / Фиксация».

Матей выбрал её.

Мгновенно свободное пространство внутри ботинок начало уменьшаться. Мягкий, упругий гель стал заполнять все пустоты вокруг его стопы, облегая её идеально, а затем слегка затвердел, обеспечивая абсолютную, но не сковывающую фиксацию.

— Идём, — бросила Кира, уже стоявшая у выхода.

«Чёрт. Я не могу оставить Златана. Думай, Мат, думай». Он заковылял за ней, сознательно припадая на правую ногу и прижимая сломанную руку к животу. Боль была реальной, но не настолько невыносимой, как он старался изобразить. Это был старый уличный приём — показать, что ты слабее, чем ты есть на самом деле. Выиграть время, усыпить бдительность. «Хоть один момент. Хоть один шанс — и я от неё скроюсь».

— Если в твоей голове сейчас есть мысль о побеге, — внезапно бросила женщина, — выбрось её. Не получится. Я тебе гарантирую! — сказала она даже не обернувшись на м

Матей вздрогнул. «Она читает мысли? Или это стандартная угроза?» Он решил не сбавлять театральности и лишь громче застонал, сильнее прихрамывая. «Ну что же, я готов играть до конца».

Она внезапно остановилась, замерла на секунду, будто прислушиваясь к чему-то незримому. Затем так же резко продолжила путь. Матей, стиснув зубы, поплёлся следом.

Через десять минут лабиринта технических тоннелей они вышли на нижний, обжитый уровень сектора. Перед ними тянулась широкая, грязная пешеходная улица. Напротив зиял вход на широкую лестницу, ведущую вниз, к окраине одного из бесчисленных рынков.

Кира сунула руку за лацкан своего мундира и достала тонкое, прозрачное устройство размером с ноготь. Аккуратным движением она приклеила его к своей скуле и дважды нажала.

Матей увидел, будто сама поверхность вокруг её лица дрогнула, исказилась. Черты поплыли, стали мягче, округлее. Через пару секунд перед ним стояла другая женщина — лет сорока, уставшая, с тёмными кругами под глазами и менее выразительными чертами. Только глаза, серые и холодные, остались прежними.

«Голографическая маска», — мысленно констатировал Матей. Он лишь слышал о таких устройствах от перекупщиков контрабанды, но никогда не видел вживую. Это был уровень техники, недоступный для обитателей его мира.

— Иди за мной, — бросила она уже другим, более глуховатым голосом и тронулась через улицу тем же неумолимо уверенным шагом.Перед грозной женщиной и Матеем проплывали сотни и тысячи жителей нижних уровней, серые, неприметные, снующие туда-сюда толкая друг друга.Женщина шла через толпу уверенно, словно всех этих работяг бегающих по своим делам просто не существовало.

«Можно попробовать затеряться в толпе. Только как подгадать момент?»

Спуск по лестнице дался Матею тяжело. Ноги горели огнём от усталости и перенесённых ударов, но Матей к этому привык за годы блуждания по вентиляционным каналам и переулкам нижних уровней. На середине пролёта он споткнулся, едва удержавшись за перила. Резкая, настоящая боль пронзила сломанные рёбра. Он стиснул зубы, издав неподдельный, сдавленный стон.

Женщина, казалось, не обратила внимания. «Знаю я, что ты всё видишь. Надеюсь, это хоть немного заставит тебя расслабиться».

Они спустились в самое пекло рынка. Воздух гудел от криков, смешался с запахами гниющих отходов, дешёвого жареного белка, пота и химикатов. Плотность толпы нарастала и внезапно сомкнулась вокруг них плотной, живой стеной. Матей, пробираясь за широкой спиной женщины, знал: оторваться и раствориться здесь — дело секунды. Вот только бежать было некуда. Его тело, хоть и не было таким беспомощным, как он изображал, могло подвести в любой момент. Он выжидал, сканируя пространство глазами, ища не выход, а возможность.

Через несколько поворотов они вышли на небольшую, относительно открытую площадь — место слияния торговых рядов. Здесь царила иная атмосфера. По периметру, в переоборудованных палатках и киосках, ютились «наливайки», подпольные бары, игорные заведения и публичные дома. Публика здесь была соответствующей: подвыпившие рабочие с окрестных фабрик, бандиты низшего звена, проститутки, барыги. Воздух был влажным и тёплым от мощных потоков, выдуваемых из гигантских вентиляционных решёток, опоясывавших площадь по внутреннему периметру. Матей сразу оценил их. Такие решётки означали одно: под площадью находился крупный вентиляционный узел сектора. Значит, есть технические люки и шахты.

Они начали пересекать площадь. И почти сразу на них вышли двое.

Здоровенные детины лет сорока, с лицами, расплывшимися от дешёвого алкоголя и уличной жизни. Взгляд их, мутный и наглый, упал на сопровождающую. Женщина, даже в маскировке, выглядела здесь чужаком. А такая необычная и яркая — тем более.

— Каха, клянусь, до конца ночи эта громила будет моя! — хрипло крикнул бородач постарше своему приятелю, расставляя руки для «объятий». Его напарник, одутловатый и глуповатый, захихикал, подходя сбоку.

Она остановилась. Матей замер за её спиной, чувствуя, как сердце начинает колотиться чаще. Не от страха. От предвкушения.

— Я даю вам один шанс, — её голос, изменённый маскировкой, прозвучал громко и чётко, перекрывая шум площади. — Развернуться и уйти.

— А то что бу… — начал бородач, ухмыляясь.

Он не закончил.

Дальше произошло то, что повергло Матея в шок. Словно заколдованный он смотрел, как эта женщина молниеносно двинулась, когда пьянчуге оставалось до неё не более трёх шагов. Её кулак, закованный в кожу перчатки, со всего размаха, сконцентрировав всю мощь корпуса, врезался ему прямо в грудину. Он пролетел метров десять, разнеся своей тушей веранду рядом с одной из «наливаек». Второй схватил её за рукав, а дальше зеваки закрыли обзор Матею, но это помогло ему вернуться в реальность, отпустив от себя то, что он увидел.

На площади воцарилась секундная тишина. Потом её взорвал общий гул. Люди стали вскакивать со своих мест, сбегаться, формируя плотное, враждебное кольцо. Десятки глаз, полных злорадства, страха и агрессии, уставились на Киру.

«Вот оно», — холодно и ясно подумал Матей.

Его взгляд метнулся к ближайшей вентиляционной решётке. В её нижнем углу была едва заметная щель — скрытый входной люк. Туда.

Пока внимание всей толпы было приковано к Кире, он начал медленно, не привлекая внимания, отступать назад, в тень одного из киосков. Он видел, как Кира, оценив ситуацию, резко развернулась, её взгляд на долю секунды скользнул по тому месту, где он только что стоял.

Но его там уже не было.

Матей, пригнувшись, рванул к решётке. Здоровая рука вцепилась в металл. Рывок — и плохо закреплённая панель поддалась с лёгким скрежетом. Он не стал оглядываться. Нырнул в чёрный провал шахты.

Холодный, спёртый воздух ударил в лицо. Под ногами — скользкий металл наклона. Он спрыгнул вниз, в трубу, глубина которой терялась в темноте. Приземлился на полусогнутые ноги, и боль в рёбрах вспыхнула с новой силой. Он застонал, но заставил себя двинуться вперёд. «Получилось. Теперь бежать. Путать следы. Быстрее».

Он побежал низко пригнувшись, чтобы не ударится головой, ботинки шлёпали по влажному, липкому металлу. Он сворачивал налево, направо, выбирая узкие ответвления, стараясь обходить мощные потоки воздуха из узловых камер. Знакомый, вонючий, влажный воздух улья обволакивал его, как броня. «Хрен вам, а не моё тело. Не знаю, что вы хотели, но теперь ничего не получите».

После десятка поворотов он добрался до небольшой камеры — распределительного узла, от которого расходилось несколько тоннелей. Здесь можно было перевести дух. И здесь же он вспомнил.

«Браслет. Ботинки. Комбинезон».

Всё, что было на нём, кроме шорт, могло быть меткой.

Дрожащими от напряжения и боли пальцами он отстегнул инфобраслет. Затем, вспомнив интерфейс, нашёл на нём опцию управления обувью и активировал команду «Ослабить фиксацию». Умные ботинки послушно разжали хват. Он стянул их, затем скинул чёрный комбинезон. Остался лишь в своих чёрных, пропитанных потом и кровью боевых шортах. Собрав всё в охапку, он подошёл к глубокому техническому колодцу, зиявшему в полу камеры. Задержал свёрток на мгновение над чёрной дырой.

— Прощайте, подарочки, — хрипло пробормотал он и разжал пальцы.

Комбинезон, ботинки, браслет — всё исчезло в бездонной темноте, не издав ни звука.

Теперь на нём не было ничего, что могло бы связать его с «Ареной» или с ней.

Он подошёл к одной из лестниц, ведущих наверх, к служебному люку на один из жилых уровней. Начал подниматься, каждый шаг отдавался болью в измотанном теле. Но на его лице, впервые за долгое время, появилась улыбка.

Он был снова в своей стихии. В лабиринте. Один. И теперь у него была цель, важнее собственного выживания: найти, куда отправили Златана, и понять, как его спасти и вытащить.

Совет Консорциума

Молодой мужчина двигался по гигантскому коридору здания Совета Консорциума стремительной, размашистой походкой. Полированный лазуритовый пол мерно отбивал ритм его шагов, эхом разносившихся в гулкой пустоте. Шпиль Нового Рима, в недрах которого они находились, нависал над ними немым укором всех земных законов тяготения.

— Господин Аскеров! Мой господин, постойте!

Молодой голос, сорванный от быстрого бега, настиг его сзади. Владимир не обернулся.

— Дима, прости, но я сейчас сильно занят, — бросил он через плечо, не сбавляя хода. — Слегка задержался. Думаю, меня ждёт приличная порция публичной порки от стариков.

Дмитрий, его помощник, сумел поравняться, запыхавшись, с инфопланшетом в руках.

— Я прошу вашего прощения…

— Давай без этих… ну ты понял, — мягко, но твёрдо оборвал его мужчина.

— Формальностей! — закончил фразу помощник —Хорошо, мой господин… — Дмитрий запнулся под тяжёлым, флегматичным взглядом. — Так вот, передаю вам финансовые показатели от «Монолита»…

Владимир ускорил шаг, с лёгкостью покрывая дистанцию длинного коридора. Расстояние между ними мгновенно увеличилось.

— Послушайте, вы должны ознакомиться с цифрами, — почти отчаянно произнёс Дмитрий, безнадёжно отставая.

Молодой мужчина уже подходил к цели — циклопическим дверям из чёрного матового сплава, обрамлённым историческими барельефами. У дверей, неподвижные и внушительные, как гвардейские терракотовые воины, стояли двое охранников в парадной форме. Они отдали ему честь синхронным кивком.

Мужчина остановился. Запыхавшийся Дмитрий догнал его.

— Мой господин, я…

— Молодец. Спасибо. Всё получил. Дальше я как-нибудь сам, с твоего позволения, — Владимир положил руку на массивную ручку и толкнул дверь в зал совета.

На него буквально обрушилась мощь представшего помещения.

«Каждый раз как в первый раз», — мысленно произнёс Владимир.

Зал Совета Консорциума был гигантским амфитеатром, чьи масштабы подавляли с первого взгляда. Диаметр зала по ощущениям превышал километр. Справа, слева и позади выхода на центральную трибуну, теряясь в высоте подкупольного пространства, висели тысячи ступеней трибун с большими, обитыми лазурной дорогой тканью левитирующими креслами. Их невесомость обеспечивали гравитационные суспензоры, которые держали и амортизировали кресло, удерживая его на одном месте. В этих креслах сидели более ста тысяч человек — члены парламента, представители государств-корпораций, мелких компаний-сателлитов, профсоюзов, управляющих дальних колоний. Гул этого собрания наполнял зал, как дыхание спящего гиганта.

Взгляд Владимира машинально отметил прореху. На трибуне корпорации-государства Эдем зиял заметный пустой сектор. «Снова бастуют», — промелькнуло у него в голове.

— А вот и наш многоуважаемый Владимир Аскеров, снова опаздывает, — раздался усиленный динамиками, сухой и неспешный голос.

Под недовольный гул трибун Владимир направился к гравитационной платформе у подножия центральной трибуны. Его походка была элегантной и быстрой, в ней не было ни суеты, ни показного раскаяния. Пройдя тридцать метров, он ступил на круглую серебристую платформу. Она мягко взмыла вверх, доставив его к центральной трибуне, расположенной в десяти метрах от пола. Здесь, в роскошных креслах, восседали высшие представители шести ключевых держав Консорциума.

За их спинами вместо стены зияла панорама. Огромное композитное окно от пола до потолка открывало вид в разреженную синеву. Совет заседал на высоте тридцати километров в центральном шпиле, где небо уже граничило с чернотой космоса. Даже с этой высоты было невозможно окинуть взглядом Новый Рим, покрывавший, как сплошная раковая опухоль, всю планету Гонши Чжи Хуань, в просторечии — Новую Землю. Сердце Консорциума, точка пересечения всех шести корпораций-государств.

Платформа бесшумно пристыковалась. Владимир занял своё кресло, нажал сенсор встроенной конференц-связи.

— Простите, господа. Гостеприимство и красота этого города каждый раз заставляют меня забыть о счётчике времени. Поздно лёг, с трудом проснулся, — его бархатный голос звучал легко, с лёгкой извиняющейся интонацией.

— А вы, я посмотрю, только рады этим пользоваться, — тихо, не используя микрофон, процедил представитель Технократического Директората Кибернетических Систем.

Владимир, не выключая свою связь, парировал, обращаясь уже ко всему залу:

— Уважаемый верховный председатель Вальцман отметил, что я никогда не отказываюсь от гостеприимства этого потрясающего города. И он, надо сказать, чертовски прав.

Он обвёл зал открытой, обезоруживающей улыбкой. Гул сменился сдержанным хихиканьем и перешёптываниями.

— Я очень рад, что представитель ТДКС так трогательно переживает за моё свободное время, — добавил он.

По трибунам прокатилась волна смешков. Напряжение было снято.

— Уважаемые верховные председатели совета! — Новый голос, резкий и металлический, разрезал воздух. К микрофону поднялся миниатюрный, худой смуглокожий мужчина — главный председатель от Ковчега. Его вытянутое лицо с острыми чертами украшали тонкие усы и длинная эспаньолка. Тёмно-синий лапсердак лишь подчёркивал его худобу. — Я бы попросил Владимира Аскерова выйти к трибуне спикера и ответить на совместное заявление господина Вальцмана от ТДКС и господина Бастони от Эдема об увеличении квот на поставку трития. Оба заявителя считают, что империя Кратт намеренно блокирует увеличение квоты, тормозя экономическое и технологическое развитие обоих государств-корпораций.

Владимир встал и направился к одной из трибун спикера. Над его головой гигантская голограмма переключилась с общего плана на его крупный. Тысячи глаз с трибун и с экрана уставились на него.

Он коснулся сенсора конференц-связи.

— Уважаемые члены совета Консорциума. Как представитель империи Кратт, я хотел бы внести ясность. Тысячелетия назад нашими прародителями была заложена концепция Взаимного Гарантированного Кризиса. Последующие войны из-за ресурсов лишь доказали её необходимость. Каждая корпорация управляет своей экономической и технологической нишей. Кратту, как крупнейшей корпорации, которая впоследствии стала империей, было доверено добывать ключевые ресурсы. Квоты утверждаются общим голосованием Совета. И за последние… — Владимир сделал театральную паузу, — …тридцать семь заседаний прошения господ Вальцмана и Бастони об увеличении доли трития не были удовлетворены голосованием.

С трибуны Эдема поднялся Никола Бастони — низкий, одутловатый мужчина в безупречном костюме. Он тяжело подошёл к соседней трибуне.

— Я осмелюсь перебить такую смелую речь господина Аскерова-младшего, — его тон был пропитан пренебрежением. — Вы имеете немалый авторитет в Совете. Ваша семья — его постоянный член уже много веков. Потому я не удивлён таким итогам голосования. Мы считаем этот процесс фарсом и отказываемся признавать его результаты.

— Принимаю вашу позицию к сведению, — спокойно ответил Владимир. — Но в этом и есть суть ВГК. Правила были приняты всеми, их нарушение которых ведёт к терминальным последствиям.

— Вы очень удобно прикрываете свою аккумуляцию ресурсов документом, который менялся сотни раз! Ваш отец… — Бастони не успел договорить.

Тон Владимира изменился. Из него ушла вся бархатистость. Он стал холодным, ровным и тяжёлым.

— Вам сильно повезло, что мой отец отстранился от Совета, передав эту роль мне. Поверьте, сейчас он бы непременно вспомнил, как именно Эдем раскачивал внутреннее напряжение в Консорциуме, которое затем подхватил ТДКС. Напряжение, вылившееся в Четвёртые войны передела. Войны, где, я напоминаю господину Бастони и господину Вальцману, погибли миллиарды людей.

Он сделал микропаузу, дав словам осесть в гробовой тишине.

— На вашем месте я бы воздал молитвы. Потому что если отец узнает о характере сегодняшних претензий, он предпримет всё, чтобы не только не увеличить, но и сократить текущие квоты.

— Это неслыханно! — воскликнул Вальцман, включив связь со своего кресла. — Вы бесконечно будете тыкать нам тем конфликтом? Между прочим, он произошёл и по вине вашей семьи!

Владимир повернул голову в его сторону. На его лице не было ни гнева, ни улыбки.

— Я не тыкаю конфликтом, господин Вальцман. Я напоминаю о цене, которую заплатили все мы, когда кто-то решил, что правила ВГК можно переписать силой. Империя Кратт выполняет свои обязательства. Если у вас есть предложения по изменению системы — оформляйте их по протоколу и выносите на голосование. Всё остальное — не дипломатия. Это шантаж. А на шантаж, — Владимир выключил микрофон, но его последняя фраза, сказанная уже без усиления, была чётко слышна в наступившей тишине, — мой отец отвечает только одним способом, надеюсь, что вы понимаете каким.

Владимир стоял у трибуны, давая словам повиснуть в тишине. Бастони нервно сглотнул.

— Поймите, — продолжил Владимир, и в его голосе вновь появились ровные, убедительные нотки. — Кратт не стремится к доминированию, навязыванию своей воли и преференций через ресурсные ограничения. — Он обратился к трибунам. — Кратт старается поддерживать мир и порядок в Консорциуме, не допуская повторения войн Переделов.

— И тем не менее вы ограничиваете других, — раздался голос Вальцмана с его места. — Десятый год Кратт увеличивает разработку и добычу ключевых ресурсов в астероидных поясах. Параллельно развиваете военные технологии, наращиваете производство боевых экзокостюмов «Легио». К чему вы готовитесь?

— Этот вопрос мучает и высшее руководство Эдема, мы так же обеспокоены данными слухами, — поддержал Бастони.

— Я уже умолчу, — продолжил Вальцман, — что по данным нашей разведки, ваши образовательные и научные программы нацелены не только на внутренние резервы, но и на хантинг и рекрутинг молодых учёных ТДКС. Вы вкладываете в их адаптацию и перевоз семей огромные ресурсы, которые успешно компенсируете за счёт сверхприбылей.

Владимир внимательно выслушал, его лицо оставалось спокойным.

— Уважаемый член совета Вальцман, Кратт имеет исключительное право на создание боеспособной армии и развитие военных технологий. Однако я не нашёл ни единого пункта в ВГК, где бы учёным запрещалось искать лучшие условия, программы и институты в других фракциях Консорциума. Да, Кратт увеличил количество научных центров, исследовательских баз, институтов теоретической и прикладных физики и математики, а также лабораторий и центров ислледований. Но, во-первых, трата ресурсов империи — вопрос сугубо её правительства. Я не считаю, что кто-либо здесь имеет право считать наши деньги, как и деньги других фракций. Во-вторых, раз квоты на поставки остаются неизменными, о каких сверхприбылях может идти речь?

— Интересно получается: мы растим и поддерживаем талантливых детей и подростков, обучаем их, и после того, как они получают все необходимые знания, чтобы приносить пользу ТДКС, Кратт просто их «перекупает», закидывая их деньгами, — сказал Вальцман обвинительным тоном.

— Будь вы чуть ближе к народу, господин Вальцман, вы бы знали, что деньги в этих вопросах далеко не определяющий фактор. Кратт создаёт инфраструктуру, создаёт условия для изучения и развития фундаментальных и прикладных наук. Кратт вкладывается в будущее, — Владимир сделал паузу, развернулся и посмотрел на Вальцмана, сидящего в своём кресле, затем продолжил: — Ваша же иерархия во внутренних структурах компании исключает использование умов учёных такого плана, вы сосредоточились исключительно на развитии ИИ, постройке огромных Центров Обработки Данных и производстве чипов. Успешные продажи, территориальная экспансия под предлогом размещения ЦОДов и торговое эмбарго — вот ваши пути развития. О какой пользе юных физиков и математиков вы говорите?

Вальцман хотел возразить, но не успел.

Бастони внезапно подключился к осуждению, стоя у своей стойки.

— Наша внешняя разведка и независимая служба Консорциума не раз сообщали о появлении на планетах Деметры и Ковчега неучтенных квотами ресурсов, которые добываются только в Кратте — тритий, дейтерий, палладий, иридий, стронций, титан. Я уже молчу про исключительное право на добычу темной материи. Также замечены переводы с неустановленных счетов в банковские ячейки «Независимого резерва».

— Я прошу прощения, эти обвинения имеют под собой документально подтверждённые доказательства? — спросил высокий худой мужчина с длинной бородой и блестящей лысиной. На лице его располагались очки — предмет, который больше тысячи лет назад почти полностью вышел из обихода в высших слоях общества. Это был Понтус Леви — уполномоченный представитель финансовой корпорации «Независимый Резерв».

— В чём проблема? — Владимир слегка наклонил голову. — Создайте инспекционную группу, проверьте все документы Резерва. Вы это сделали? Тогда я отказываюсь реагировать на это заявление.

Он сделал паузу, окинув взглядом трибуны.

— Что касается так называемой теневой торговли в обход квот… Господин Бастони, вам нужно, чтобы я рассказал, сколько энергии расходуется на один переход с помощью технологии Вакуумно-Каверного Двигателя? Или можете спросить у господина Айера. Он знает это лучше нас всех цену логистики.

Взгляд Владимира переместился к представителю Ковчега. Тот коротко кивнул — сухое, деловое подтверждение. Семья Айеров тысячелетия назад создала двигатель, открыв человечеству путь к звёздам. Теперь Ковчег владел технологией и регулировал логистику Консорциума.

— Стоит ли говорить, — продолжил Владимир, — что транспортировка даже небольшого количества ископаемых потребует больше ресурсов, чем их стоимость. Такие вещи окупаются только на сверхобъемах.Не нужно быть гением, чтобы понять: нет смысла подставляться, чтобы уйти в минус. Не так ли?

Бастони молчал. По залу пробежал одобрительный шёпот.

— Тем не менее, друзья, я считаю, что выход можно найти, — голос Владимира смягчился, став почти дружеским. — Мы можем обсудить увеличение квоты на дейтерий на пять процентов от годовой и на семь — от пятилетней. Поставки трития останутся неизменными. Взамен империя Кратт просит ТДКС увеличить на пять процентов поставку нейроморфных процессоров для наших вычислительных мощностей. А от Эдема мы просим отодвинуть границу «тёмного сектора» от наших территорий и прекратить скрытую добычу на пограничных объектах.

Он сделал паузу, давая словам усвоиться.

— Нам ни к чему развязывать конфликт. Мы готовы увеличить квоты пропорционально. Решение — за вами и за Советом. Если ТДКС и Эдем примут условия, вопрос будет вынесен на общее голосование.

Владимир коротко кивнул, завершая выступление.

— А теперь, господа, простите. Есть срочные дела.

Он развернулся, ступил на гравиплатформу и спустился вниз под одобрительный гул зала. Прошёл тридцать метров до выхода и скрылся в коридоре.

Там его ждал Дмитрий, лицо помощника светилось. Рядом с ним стоял по виду столетний старик, ссутулившийся, но пытающийся держать гордую осанку; надетый на нём искусно вышитый сюртук и брюки говорили о его происхождении. Владимир узнал в нём секретаря нынешнего главы корпорации-государства Ковчег — Шанкара Шастри.

— Мой господин, вы великолепно выступили. Очень убедительно, — вступил Дмитрий. — Господин Шастри просил небольшую беседу с вами.

— Спасибо, Дима, — сказал Владимир. — Господин Шастри, я правда занят, если вы не против, можем ли мы поговорить, пока идём?

— Никаких проблем, мне потребуется буквально минута, — сказал Шастри. Владимир кивнул, и они двинулись размеренным шагом по протяжённому коридору.

— Что вас интересует, Шанкар? — спросил Владимир.

— Собственно, то же, что и вас. Не надо быть гением, чтобы понять, что они объединились против вас, — Шастри спокойно говорил, несмотря на ходьбу; не было ни отдышки, ни усталости, что в немалой степени удивило Владимира. — Я хочу вам сказать, что даже если каким-то образом они добьются своих требований, Ковчег не будет увеличивать квоты на перевозку. С нами шантаж и угрозы не пройдут, ну вы и сами знаете.

— Господин Шастри, я специально перевёл эти требования в разряд двустороннего соглашения. Условия этого соглашения для них невыполнимы. ТДКС не передаст больше процессоров — боятся, что мощности «Монолита» превысят их собственные. А Эдему придётся признать незаконную разработку наших ресурсов. Принять условия — значит признать грубое нарушение ВГК. Плюс я вынес вопрос на голосование, а это затянется на месяцы. Большинство в Совете лояльно нам. Мы временно закрыли проблему ловушками, через которые сейчас они не пройдут.

— Временно… — вздохнул Дмитрий.

— Всё в этом мире временно. Это проблема будущих нас. Сейчас нет времени о ней думать. — Уголки губ Владимира дрогнули в лёгкой улыбке, будто он сбросил тяжесть зала. — А теперь мы отправляемся домой. Простите меня, господин Шастри, что больше не могу выделить время.

— Мне этого достаточно, я здесь только для того, чтобы донести позицию Ковчега, но и ваши разъяснения меня порадовали. Благодарю вас, — Шанкар Шастри развернулся и пошёл в обратную сторону, в зал Совета Консорциума.

— Дима! — сказал Владимир. — На Кратт-Секундус. Собери вещи и займись подготовкой корабля.

"Под контролем"

Кира стояла неподвижно посреди хаоса, который сама же и создала. В воздухе висела пыль, смешанная с запахом страха, разлившихся пивных напитков, крови и металла. Вокруг валялись перевёрнутые лотки, хлипкая мебель из палаток была изломана; в конце этой линии разрушения валялось бездыханное тело главного заводилы. Второй стонал, изредка срываясь на короткие крики, держась за окровавленную руку: кости локтевого сустава разорвали рукав его рубашки, и кровь заливала каменные плиты площади. Основная масса людей в ужасе разбегалась по боковым улочкам рынка, давя друг друга.

Внутри Киры бушевали малознакомые чувства. «Сталеном» моментально проанализировал биохимический состав её крови, активность лимбической системы и выдал диагноз: комплексный физиологический ответ, аналогичный приступу гнева с элементами растерянности. Она впервые попала в подобную ситуацию, а осознание того факта, что она потеряла из внимания тринадцатилетнего раненого подростка, ввязавшись в ненужный бой, привело к ощущению фрустрации.

«Дроны быстро его найдут. Главное, чтобы не ушёл далеко. Долго они его преследовать не смогут», — пронеслось у неё в голове.

Мысленным импульсом она активировала весь рой — более сотни нанодронов, похожих на стаю серебристых металлических насекомых. Они выпорхнули из скрытых отсеков её мундира и ринулись в разные стороны. «Отследить объект», — приказала она, отправив в их общую сеть полный профиль: фото, тепловую сигнатуру, трёхмерную модель, составленную за время краткого наблюдения. Имплант «Сталеном» — суперкомпьютер, чьи нейроинтерфейсы были вшиты в её кору, от теменной до ассоциативных зон, — принял данные и распределил задачи. Обмен информацией занял сотые доли секунды. Мир для Киры окрасился дополнительными слоями: оранжевый контур убегающего подростка, наложенный на карту местности, стрелки-указатели от дронов, цифровые маркеры вероятных путей отхода.

Она двинулась к палатке, где в последний раз мелькнула полоска грязного комбинезона. Её массивная, мускулистая фигура, закованная в чёрный мундир, заставляла даже самых оголтелых пятиться. Но страх — реакция непредсказуемая. Среди шокированной и испуганной толпы нашлось несколько пар налитых алкоголем и злобой глаз. Мужики в засаленных робах, видевшие, как она ломала их товарищей, как щепки, не собирались просто так с этим мириться.

Толпа перед ней действительно расступилась, но не полностью. Образовался узкий, неровный коридор. Она шла по нему быстрым, чётким шагом солдата, не обращая внимания на шёпот и приглушённые рыдания. Её взгляд был прикован к точке у палатки. Она достигла её, глаза скользнули по прилавку, груде ящиков и остановились на широкой решётке вентиляционного люка, встроенного в основание кирпичной стены. Следы грязи вели к нему.

«Сбежал туда».

Она сделала шаг к люку. И в этот момент из слепой зоны, из-за угла палатки, раздался хриплый крик: «Эй, ты!»

Жёсткая, мозолистая рука вцепилась в расшитый серебряной нитью лацкан её мундира и дёрнула со всей пьяной силой назад.

Кира не сопротивлялась рывку. Она позволила ему слегка развернуть её, используя инерцию. Её собственная рука мелькнула, словно пневматический молот. Пальцы сомкнулись на запястье нападавшего — лысого, краснолицего рабочего лет пятидесяти. Хруст двух костей предплечья прозвучал громко и отчётливо, как сломанная сухая ветка.

Вопль мужчины, полный неподдельного ужаса и боли, пронзил воздух. Эффект превзошёл ожидания. Если до этого толпа замерла в оцепенении, то теперь она взорвалась животным, паническим страхом. Люди вокруг вскрикивали, отпрыгивали, давили друг друга, пытаясь бежать прочь от этой невозможной, ломающей кости голыми руками, женщины. Хаос стал абсолютным.

«То, что нужно», — констатировала Кира, наблюдая, как площадь стремительно пустеет. Её внимание вернулось к данным «Сталенома». Нанодроны, просочившись через решётку, уже настигли подростка в лабиринте туннелей. Они закрепились на его потрёпанном комбинезоне и стоптанных ботинках. Трёхмерная траектория его движения теперь непрерывно отображалась в её сознании.

«Теперь не уйдёт».

Она активировала канал связи, голос её был ровным, как диктофонная запись.

— Господин, объект ускользнул в вентиляционную сеть. Преследование по данному инженерному узлу мне недоступно в силу анатомии. Прошу забрать меня с рыночной площади на транспортнике.

В наушнике почти немедленно раздался голос Николая, холодный и безэмоциональный:

— Кира, как получилось, что ты упустила его?

Она начала рапортовать, глядя в пустоту, залитую цифровыми символами:

— Произошёл непредвиденный инцидент на местном рынке. В ходе него я на несколько секунд упустила цель из виду. Нанодроны в тот момент находились в стадии подзарядки, полная сенсорная картина окружающего пространства была недоступна. Цель воспользовалась возникшей паникой и под прикрытием толпы скрылась в узле вентиляции.

Она закончила доклад и развернулась. Сверху, разрезая запылённый воздух, уже опускался чёрный матовый транспортный челнок. Стабилизирующие двигатели на форсаже выли, срывая с ближайших палаток тенты и вздымая вихри мусора. Корабль завис в шести метрах над рыночной площадью. В его борту бесшумно открылся прямоугольный люк, обнажив тёмное нутро грузового отсека.

Кира оценила расстояние, силу тяжести, необходимый импульс. Она сделала четыре быстрых, разгоняющих шага, на последнем широко оттолкнулась. Её тело взмыло вверх с неприличной для её габаритов скоростью и лёгкостью. Рука вытянулась вперёд, пальцы намертво сцепились с металлическим порогом люка. С видимой лёгкостью, добавив инерции, она легко затащила себя внутрь.

Люк захлопнулся за её спиной, отсекая вой двигателей. В грузовом отсеке царила тишина, нарушаемая только ровным гулом систем. Кира стояла прямо, её спина была неподвижна. На сетчатке продолжала пульсировать оранжевая траектория, ведшая вглубь планеты. Промах был локализован. Цель снова под контролем. Но внутри, в самом центре её существа, тихо зияла трещина. Трещина, через которую просачивался странный, холодный осадок, который она не чувствовала ранее.

Транспортник с глухим гулом двигателей плавно нырнул вниз, следуя за изгибами гигантской инженерной артерии. За иллюминаторами мелькали тускло освещённые фасады жилых блоков, рекламные голограммы «наливаек», заляпанные грязью. Корабль лихо лавировал между массивными вентиляционными трубами, с которых стекал конденсат, и пучками бронированных кабелей, тянувшихся через всю улицу.

— Ну и ну, парнишка куда интереснее, чем мне показалось вначале, — сказал Лука, сидя в пассажирском кресле напротив Николая и закинув ногу на ногу. Его пальцы слегка постукивали по колену, выдавая спокойную заинтересованность.

Между ними располагался небольшой столик из матового сплава, в центр которого был встроен голографический проектор.

— Кира, у нас нет времени на долгие поиски. Есть другие важные дела, — произнёс он отстранённо, будто констатируя погоду.

Кира, стоявшая у перегородки кабины, посмотрела в глаза Николаю и коротко, как отдача автомата, кивнула.

В этот момент в кабине мягко прозвучал сигнал, и проектор над столом ожил. В воздухе над столешницей вспыхнула трёхмерная карта сектора — паутина улиц, тоннелей и технических колодцев. На ней ярко пульсировала одна метка. Метка, которая несколько секунд назад смещалась рывками, теперь чётко застыла на месте, в узле пересечения трёх вентиляционных магистралей.

— Похоже, паренёк остановился передохнуть, — заметил Лука, приподняв бровь. Он наклонился к голограмме, изучая точку.

— В его состоянии это неудивительно. Я поражён тем, как он смог уйти от Киры, будучи серьёзно травмированным. Парень — реальный гений в своем мире, — отозвался Николай, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала неподдельная, почти профессиональная оценка, лишённая раздражения.

— Ускорься и зафиксируйся над местом сигнала маяка — отдала команду пилоту Кира, её голос был ровным и не терпящим промедления.

— Слушаюсь, моя госпожа — ответил молодой мужчина в строгом костюме и лётном шлеме. Транспортник плавно прибавил тяги, сделал резкий разворот вокруг очередной трубы и замер в статичном зависании над тёмным проёмом технического люка, ведущего в лабиринт под улицей. Снизу тянуло холодом и запахом ржавчины.

— Похоже, тут располагается вентиляционный узел этого участка сектора — сказал Лука, всё ещё изучая карту. Его взгляд скользнул с голограммы на неподвижное лицо Киры, затем на Николая. На его губах появилась та самая улыбка — неширокая, но наполненная внезапным пониманием и азартом. — Думается мне... — Николай медленно оторвался от спинки кресла, — ...что он избавился от маяков.

Лука неожиданно, почти легко, встал. Его движения были спокойными, но в них чувствовалась энергия мысли, нашедшей неожиданное решение проблемы.

Есть у меня одна идея... — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе кабины, плотные и многообещающие, как разряженная перед выстрелом атмосфера.

Анна

Матей убедился, что его одежда исчезла в темноте вентиляционной шахты, и начал быстро подниматься по вентиляционной лестнице наружу. Каждый шаг отзывался болью в рёбрах, но он двигался на автомате, заставляя мышцы работать.

Приподняв люк вентиляционной решётки, встроенной в тротуар оживлённой улицы сектора, он выбрался наружу. Холодный воздух обжёг его кожу.

«Да, в таком виде я точно не затеряюсь в толпе», — подумал Матей. Ему нужно было раздобыть одежду. Воровство не было для него чем-то новым. До «Призраков», в первые годы на улице, он спал на переработанном картоне, воровал еду, попрошайничал. Выживание было единственным законом. Потом появился Златан, потом другие. Он объединил вокруг себя таких же — потерянных, голодных, отчаявшихся. Самому младшему в его банде было четыре года. Малыш жил в одном из убежищ под опекой старших, и Матей следил за этим лично. Иерархия в «Призраках» была, но внутренние конфликты и моральное подавление были под запретом. Только общая цель, взаимопомощь и передача навыков.

Он свернул в очередной проулок и вышел на торговую улицу с прилавками, магазинами и мастерскими. Его взгляд скользил по вывескам, выискивая одежду для подростка. В своём секторе он знал каждую точку, но здесь был чужаком.

Внезапно он увидел вывеску: «Одежда для детей и подростков».

Воровать из зала было опасно — сенсоры мгновенно подняли бы тревогу. Матей завернул за угол, в узкий переулок между зданиями. У магазина должен быть склад. Он нашёл его — вентиляционную решётку на высоте пары метров в стене. Убедившись, что вокруг никого, он упёрся ногами в одну стену, спиной в другую и полез наверх. Добравшись до решётки, перевернулся, упёрся ногами и начал аккуратно раскачивать крепление, чтобы отрыв анкерных болтов не привлек не нужное внимание. Пара минут и задача была выполнена. Он пролез в узкую шахту, прополз пару метров и увидел другую решётку, ведущую в техническое помещение. Осторожно, ногтями, он открутил фиксирующие болты, потратив гораздо больше времени, чем ожидал, но сохранив тишину. Аккуратно откинул решётку и вылез в забитое коробками и вешалками помещение.

Пробравшись к двери, он нажал сенсорную клавишу. Дверь отъехала в сторону. За ней был узкий проход и ещё одна дверь с выцветшей табличкой «Скл..».

«Сюда мне и нужно». Он открыл и эту дверь. Воздух внутри пах пылью, пластиком, тканью, кожей и картоном.

Матей начал осторожно перебирать коробки. На одной из них было написано: «Костюм спортивный подростковый, муж.» Он вскрыл её, достал зип-пакет, а из него — плотный комбинезон болотного цвета. Рукава оказались чуть коротки, но это не имело значения. Он натянул его на себя и принялся искать обувь. Разобрав завал из коробок и мешков, он добрался до обуви. В большой коробке нашёл пару чёрных кроссовок своего размера.

«Что ты тут делаешь?»

Голос раздался сзади. Матей вздрогнул — шорохи картона скрыли чьё-то приближение. Он обернулся.

Перед ним стояла рыжая, веснушчатая девочка лет одиннадцати. Лазурные глаза смотрели на него без страха, скорее с вызовом.

— Сейчас же положи на место то, что взял, и проваливай. Тогда я не скажу отцу, что в нашем магазине объявился вор. Поверь, тебе не понравится, что он с тобой сделает -— сказала она.

Матей вскинул руки.

— Стой, стой! У меня есть деньги. Понимаешь, я попал в сложную ситуацию… Даже не знаю, как объяснить. — Он плавно опустил руки. — Я обязательно заплачу. У твоего отца есть номер счёта? Как только доберусь до дома — переведу.

— Так я тебе и поверила! Не думай, что раз я ребёнок, то я глупая.

— Нет-нет, это правда. Меня преследуют. Если я буду расхаживать в одном нижнем белье, меня сразу найдут.

— Кто тебя ищет? — глаза девочки загорелись любопытством.

— Не знаю, — ответил Матей. — Но какая-то очень серьёзная женщина. Она выкупила меня, и теперь… — Он не успел закончить.

— Выкупила? — перебила она.

— Да, выкупила, — тяжело подтвердил Матей. — Долго объяснять. Времени нет. Дай счёт отца, я переведу. Скажи, сколько стоит.

— Хорошо. Но ты должен пообещать.

— Клянусь.

Она засунула руку в карман свободных брюк и протянула ему пластиковую карточку. Матей прочитал: «Вячеслав Фролов», далее шли контакты и счёт.

— С тебя тысяча двести кредитов. Я поверила тебе… Кстати, как тебя зовут?

Матей не хотел называть имя, но, подумав, решил, что это не сыграет роли.

— Матей. А тебя?

— Анна. Меня зовут Анна.

— Хорошо, Анна. Я привык держать слово. Твой отец получит деньги. А теперь мне нужно бежать. — Он стал затягивать кроссовки на испачканных ногах. Девочка молча кивнула, провожая его взглядом. Матей улыбнулся в ответ.

— Я могу вывести тебя через чёрный ход, если хочешь — предложила Анна.

— Это было бы прекрасно.

Анна улыбнулась, махнула рукой и повела его обратно через заваленный хламом коридор к толстой двери.

— Надеюсь, ты меня не обманешь, Матей.

— Никогда — мгновенно ответил Он — Я никогда не обманываю тех, кто мне помог.

Она ввела код на панели, дверь чёрного хода открылась.

— Удачи тебе, Матей.

— Спасибо. Не забуду твою помощь, Анна.

Он выскользнул на улицу, теперь уже одетый. Оставаться незаметным стало проще.«Надо сбросить с себя хвост, добраться до своего сектора, собрать старших, организовать группу и вытащить Златана»

Он двинулся дальше, следуя вдоль решёток вентиляции и дренажа, встроенных в тротуар. Нужно было найти очередной узел и уйти глубже. Если за ним следили, нужно было действовать быстро.

Матей завернул за угол. Короткий проулок вёл в тупик. У дальней стены зиял большой технический люк вентиляции. В переулке было мало людей. Он прошёл мимо бездомного, облокотившегося на стену. Тот был под кайфом, глаза закатились, лишь движение грудной клетки выдавало жизнь. Далее стоял высокий седой мужчина, уткнувшийся в экран инфобраслета.

Матей прошёл мимо него, сделав шаг к люку.

— Куда спешишь, Матей? — раздался сзади спокойный, бархатный голос Луки.

И без того больные, отекшие глаза Матея распахнулись так широко, что белкам грозило вытеснить синеву зрачков. Его накрыло тяжёлое, свинцовое осознание: его вычислили. Нашли. Несмотря на сброшенную одежду, на изворотливость, на боль, гнавшую его вперёд. Эта мысль придавила нервную систему, сковав все тело, как гидравлический пресс. Но зверь, не давший ему погибнуть пятилетним щенком на нижних уровнях улья, в одном из самых криминальных секторов, разорвал невидимые узы державшие его тело: «Бежать! Они знают имя!»

Матей развернулся на пятках и рванул прочь, превозмогая рвущую боль в рёбрах, горящие ноги, внезапно подкатившую тошноту и головокружение. Краем затуманенного глаза он успел мельком увидеть седого мужчину в дорогом костюме. Тот стоял, непринуждённо облокотившись спиной о заляпанную граффити стену, не боясь испачкать изысканную шинель. Длинные, крупные руки были сложены крестом на груди. Он смотрел прямо Матею в глаза и доброжелательно улыбался. Но острые черты лица и слегка прищуренный, изучающий взгляд не вызвали бы доверия ни у кого. Матей пронёсся мимо него, опасаясь, что рука протянется и схватит, но мужчина не шелохнулся, лишь проводил его взглядом, полным спокойной уверенности.

Матей бежал к выходу из тупикового переулка, за секунды преодолев двадцать метров. Вот она, арка, ведущая на шумный проспект, в гущу толпы, в спасение! Но в проёме возникла её исполинская, светловолосая фигура. На безразличном до этого лице исполинской жещины, теперь читались холодные, отточенные нотки подавленного гнева.

Матей почувствовал, как душа его оборвалась и провалилась куда-то в ледяную бездну. Он видел, на что способна эта женщина. В такой ловушке, в его состоянии, шансов не было. Он почти принял поражение, смирился. Но зверь снова не позволил опустить руки. Матей снова бросился вперёд. Два коротких, обманных движения корпусом — и он оттолкнулся ногой от стены справа от неё, пытаясь проскочить по касательной, используя свою скорость и неожиданность.

Он увидел, как её силуэт мелькнул и исчез за спиной. На мгновение в груди вспыхнула дикая, короткая надежда. И тут же погасла, раздавленная стальными тисками.

Он почувствовал, как что-то железное и неумолимое сомкнулось на его лодыжке. Последовал рывок вверх такой чудовищной силы, что Матею показалось, будто его взметнуло до окон второго этажа. Больная нога взвыла от сжатия, колено пронзила острая боль от противоестественного изгиба. Он полетел вниз, инстинктивно пытаясь сгруппироваться для жёсткого приземления. Но его не бросили. Сила, державшая его, внезапно ослабла, а затем подхватила подмышки, плавно погасив скорость и мягко поставив его на ноги на твёрдый асфальт.

Матей стоял, шокированный, в двух шагах от неё. Он видел, как она превращала здоровенных бандитов в калек так же легко, как если бы дралась с детьми. Теперь он понимал — сопротивление бесполезно.

— Прошу тебя, не стоит бежать, — раздался сзади бархатный, спокойный голос. Матей медленно обернулся. Лука стоял на прежнем месте, не сдвинувшись с места. — Матей, никто не собирается причинять тебе вреда. Однако ты должен пойти с нами. Мы всё объясним.

— Как вы меня нашли? — выдохнул Матей, глядя на них с подозрением. — Я избавился от одежды. Я знал, что там могут быть жучки или передатчики.

— Во-первых, меня зовут Лука. Во-вторых, да, действительно, — кивнул Лука. — Мы поняли, что ты избавился от нанодронов, которые Кира заботливо разместила на твоём комбинезоне. И я догадался, что, скорее всего, ты попытаешься найти себе новую одежду. Логично было предположить, что ты либо украдёшь её в спальном районе, либо на рынке, либо в магазине.

— Я всё ещё не понимаю, — буркнул Матей, сжимая кулаки, хотя разум уже кричал о бессмысленности любого бунта.

— Тогда я понял, что после того, как ты раздобудешь одежду, тебе нужно будет вернуться туда, где у тебя преимущество в опыте и габаритах. То есть в вентиляционные шахты, — Лука размеренной, неспешной походкой подошёл к Матею. Его движение было лишено угрозы, но дышало такой же абсолютной уверенностью, как и у его спутницы. Он бережно, почти отечески, положил свою крупную, тяжёлую ладонь с длинными пальцами Матею на плечо. Тот невольно съёжился под её весом. — Когда я понял про вентиляцию, я стал искать ближайшие к рынкам и магазинам узлы доступа, — продолжал Лука.

— Почему не к спальным районам? — сквозь зубы спросил Матей, прищурившись.

— Потому что вечер. Сейчас все местные работяги возвращаются с фабрик. Ты просто потратишь уйму времени, пытаясь украсть одежду, которая сушится на их крошечных балконах, и слишком много зрителей, которые тебя могут распознать. Я бы пошёл туда, где меньше народу. — Ответ был выдан мгновенно.

— Хорошо. Тогда как вы вычислили именно этот узел? — в голосе Матея звучало последнее, отчаянное упрямство.

Лука сделал паузу. Его проницательный взгляд скользнул по лицу Матея, по его новому, чуть коротковатому комбинезону болотного цвета. Затем он улыбнулся — улыбкой человека, разгадавшего простой, но изящный ребус.

— Это ближайший вентиляционный узел к единственному на несколько кварталов магазину подростковой одежды, — Лука сделал такое лицо, как будто просил у Матея прощения за то, что так легко прочитал то, что он будет делать.

Простота ответа была ошеломляющей. Его вычислили не с помощью супертехнологий, а холодной, безупречной логикой.

— Что вам нужно? — снова заговорил Матей, и в его голосе прорвалась агрессия отчаяния. — Хотите своё сознание мне пересадить? Вам тело моё нужно?

Лука расхохотался. Его смех, громкий, раскатистый и совершенно искренний, прозвучал в гулком переулке так неожиданно, что Матей оторопел.

— Что-о-о? Пересадить сознание? — Лука вытирал слезу, не скрывая внезапного веселья. Затем, словно смахнув смех рукой, он снова стал серьёзен, но в уголках глаз ещё играли смешинки. — Нет, твоё тело нам не нужно. Поверь, свои проблемы мы решаем иначе. Я всё же настаиваю, чтобы ты пошёл с нами. И мы тебе всё объясним от начала и до конца. Никакого риска для тебя, более того, после того, как мы с тобой пообщаемся, ты можешь быть свободным. Просто доверься и пошли.

Матей смотрел на него, потом на неподвижную, как гора, Киру. Бежать? Бессмысленно. Драться? Самоубийственно. Оставался только один путь — тот, что ему предлагали. Он глубоко, со свистом вдохнул, заставляя дрожь в коленях утихнуть. «Оставайся собранным и храбрым», — прошипел он сам себе, мысленно глядя в глаза своему внутреннему зверю, однако дрожь от страха неизвестности всё равно нападала на него. Он выпрямил спину, поднял голову и посмотрел прямо в спокойные глаза Луки.

— Мне нужно к другу — сказал Матей тоном не терпящим возражений. — Я не могу оставить его там, он может умереть.

Лука посмотрел на Матея и улыбнулся.

— Ты мне нравишься всё больше парень — сказал Лука — Мало кто в такой ситуации будет заботиться о друзьях и товарищах. Я выражаю искреннее уважение твоей преданности и обещаю, что мы позаботимся о твоем товарище. Но сейчас, боюсь, ты действительно должен проследовать за нами. Матей не поверил словам мужчины, хоть его тон, манера речи и слова делали все, чтобы внушить доверие слушателю.

— Хорошо Лука — сказал Матей — я тебе поверю и пойду с вами, но и про твое обещание я не забуду.

Лука улыбнулся серьезности подростка и кивнул в знак согласия. — Кира, вызывай птичку, нас ждут