Другой звон

1

Каждый вспоминал слова по-своему. Кто-то связывал мотив из далёкого детства с пробуждающимися воспоминаниями, другие же находили в просветлённых лицах поющих родичей что-то неимоверно им близкое.

Так, утирая слёзы, люди севера брели вслед за смоляным силуэтом вождя и оглашали глухие просторы столь внезапно пробудившимся гимном надежды.

Это я ухожу, забывая Грустные лица вокруг, потолок. Это я — одинокая птица, На шее бесцветная хватка оков.

Старик, что уже никогда не вернётся, Родные пределы так далеко. Я помню рожденье, минуты покоя, Смех, горечь, улыбки беспечных деньков.

Путь мой короток и страшен, но знай, Всё, что я сделал, оставлю с тобой. Ты меня вспоминай.

Это я — влажный взгляд затуманен, И гул в голове — голос грузных шагов. Это я — ни о чём не жалею, Как все человеком без лишних был слов.

Что там, за пределом, я вскоре узнаю, И станет безмолвною нитью моя Без хитростей жизнь китобоя простая, В ней точка начала, другая строка.

Путь мой короток и страшен, но знай, Всё, что я сделал, оставлю с тобой. Ты меня вспоминай.

Это ты — плачешь подле остывшего Ложа, теплились в них душ огоньки. Это ты — вспоминаешь былое, И слёзы детей наших — в волнах буйки.

Бреду налегке, за спиной моя сума, И в ней лишь рисунки, крючки и цветы. Отправленный в дали небесные волей Судьбы незлобливой, теченьем реки.

Зимы пройдут, и взойдёт много лун. Взгляд добрый твой натолкнётся на мой. Путь старый пройден и нити сплелись. Вместе мы снова, танцуем и пляшем, Неба ночного сиянье станет чуть краше...

Достигнув равнины, вождь обернулся и с покойным сердцем заметил в себе неуловимых оттенков перемены. Его посетило то особое состояние, которое он не знал уже очень давно, которое рождается не столько в мыслях, сколько в самой запредельной человеческой сути.

Как и всякие инуиты, немногочисленное племя Унлю верит, что всякая вещь видимого мира имеет душу, и лишь оно несёт сквозь века особое знание; знание того, что душа бессмертна, но так же и циклична в своём непростом пути.

Чувство, когда человек вспоминает происходящие с ним в данный конкретный момент события, племя Унлю называют иляна лынак.

2

Бескрайние земли печали и грусти были совсем иными, не такими, какими их описывал безвозвратно позабытый шаман. Кэргын нарёк их без лишних премудростей - Куклакъикой, Серединой – ведь как ещё более правдиво обозначить обитель, небо и твердь которой ощетиниваются навстречу друг другу с самого зарождения мира?

В этот день, совсем уже немолодой и увенчанный сединой, последний живой человек Куклакъики был намерен свершить важный для него обряд. Действо это было древним родовым таинством, пусть и несколько изменённым; самому Кэргыну оно казалось чем-то навроде дани уважения старой памяти и тем душам, которые он пока ещё смутно помнил. Со временем всё сложнее было находить в своём подрастерявшемся разуме вырезанные памятью силуэты, но в этот подсчитанный им год задуманное должно было пройти хорошо. Каждый узор был на своём месте, и на проржавевших остриях подрагивали клочья света.

Кэргын проснулся рано. Раньше, чем обычно. Бирюзового оттенка свет, проливающийся через наиболее истончившуюся часть эластичной стенки, добрался ровно до третьей отметины временной трости, а значит, время пришло. По мановению руки накидка из земляного пуха нехотя отстала от кожи, и мужчина потянулся. Движения его были неспешны и вдумчивы, ведь стоило сделать что-то не так, в Глаз Зверя могла попасть встревоженная неловким взмахом пыль; тогда не миновать беды. Кэргын и так лишился слишком многого в первые дни своего давнего появления.

Впрочем, былые тревоги принадлежали оставшемуся под пятами времени, и вспоминать их без надобности не стоило. В последнее время у Кэргына это получалось. Стоило ему закрыть глаза, больные мысли привычно отступали. Куда больший интерес резчика вызывало настоящее. Синяя лента проскальзывала меж пальцами могучего анирника*, которого мужчина на свой страх, пусть и не по своей воле, оставил в родных землях, и в её сложном узоре читалась судьба таинственная и непредсказуемая. Мужчина долго внимал этим ускользающим от него истинам и, стоя перед ледяным осколком, рассматривал пробивающиеся сквозь смуглую кожу шарики, напоминающие глаза вспученных от трупного яда рыб. Некоторые выпуклости были особенно крупными. Осторожно потрогав белёсые поверхности, резчик лишний раз удостоверился в том, что они не были полыми.

Обнажённое тело менялось, и очень давно; становилось чем-то иным, близким этому странному миру, познать который Кэргын мог пока лишь отчасти. Поначалу мужчина сторонился замершего куска воды, ведь он показывал ему самого себя, совсем другого, сморщившегося и обросшего местами изумрудной коркой; будто мох покрыл трухлявый пень, и чернильные черви выбрались на миг к солнечному свету, чтобы поблагодарить его за дарованную им жизнь. Однако же, по прошествии многих зим, страх Кэргына сменился удивлением и даже любопытством. Теперь он нередко проводил целые дни в полном бездвижье, и осколок перламутра, так напоминавший речной лёд, становился для него лучшим собеседником – молчаливым, но в своём молчании столь верным и искренним, что мужчина не смел его покидать.

Лишь почувствовав крайнюю степень голода, он отправлялся на охоту, либо же когда усталость брала своё, отправлялся спать. Но теперь был случай особый, - у хозяина обжитого земного пузыря было дело, и лицезреть своё будущее не было времени. Следовало успеть всё сделать за три рождения огоньков-туурнгаит*, ведь каждый год, именно в эти дни, когда глиняная трость указывала сто сорок шестой день от дня Новой жизни, случалось Прозрачное шествие.

Кэргын с трудом оторвал взгляд от сросшихся пальцев правой руки и осторожно подобрался к плетёной корзине с остатками плоти. Сизоватое мясо сочилось и податливо переваливалось в огрубевшей ладони, - трупного яда в плоти было слишком много; есть её было нельзя, - но мужчина давно не испытывал к подобного рода зрелищу отвращения. Даже удушливый сладковатый запах разложения казался приятным, и пожилой резчик чувствовал, как его рот наполняется слюной. Родичи, будь они живы, пришли бы в ужас от того, что их предку предстояло сделать, ведь всякая вещь священна, а тем более плоть животного, но другой мир жил своими правилами, следовать которым было без сомнения необходимо.

Привычно сложив мясо в пористый лист грязно-бурого цвета, Кэргын отправил его в сплетённую из безызвестных трав суму. Прежде чем приступить к сборам, он остановился и окинул так пузырь долгим взглядом, - каждое путешествие могло стать последним, а потому всякий уважающий себя хозяин был обязан попрощаться с жилищем, - какое-то время оно его оберегало и грело, а значит было самым добрым другом. Особое внимание резчика как всегда привлёк рисунок, наспех нацарапанный подле ложа. Несмотря на отточенное в родном мире мастерство, выполнен он был просто, даже неумело, без замысловатых линей и правильных пропорций, но Кэргыну эти простоватые черкушки отчего-то были дороже всего, что было в пленившем его мире. Лицо не улыбалось, но ему улыбнулся резчик.

После он облачился в меховые сапоги и штаны, продел через голову старенькую кухлянку*, подхватил с пола выточенную из кости улу* и выбрался через подземный ход наружу, в дикие просторы Куклакъики, в его напряжённое тягучее безмолвие. Словно обрадовавшись исчезновению навязчивого жильца, пузырь вскоре несколько раздался в размерах, и шипящий лаз, ведущий в него, медленно затянулся.

Всякий раз покидая убежище, Кэргыну приходилось преодолевать кратковременные мгновения слабости, – детская боязнь открытых пространств с годами притупилась, стала лишь тенью былого ужаса, но полностью не исчезла. Впрочем, одарить его недугом решил хозяин реки времени, а оспаривать его волю стал бы лишь глупец, - кроме того, благодаря этому страху, будучи ещё юношей, резчик выжил тот в далёкий и загадочный День Смерти. Потому теперь он смиренно дожидался окончания приступа, да перебирал плетёный оберег с кусочком орихалковой ткани, никогда не оставляющий его правое запястье, – боязнь будто бы отступала чуть быстрее.

Отдышавшись и наполнив лёгкие затхлым воздухом Куклакъики, одинокая фигура сильно сгорбилась; короткими рывками она устремилась к первому ориентиру – высокому полукруглому шпилю естественного происхождения, состоящему по большей части из окаменевшего ребра древнего гиганта. Один из многих, шпиль едва вырисовывался на фоне кишечного неба, и весь остальной пейзаж утопал в тягучем, недружественном ко всякому движению сумраке.

Да, земли печали таили в себе множество опасностей, и главную из них представляли, конечно же, части Зверя. Следовало ступать осторожно и только тогда, когда никто и ничто не следовало пути голода. Только когда мир насыщался полностью, чуждый ему обитатель мог оставлять в губчатой почве следы. Кроме того, пригодный для дыхания воздух бывал лишь в некоторых местах, и появлялся он в строго определённое время. Как правило, следовало держаться убежищ огоньков. Несмотря на недобрый нрав туурнгаит, только рядом с ними могла существовать жизнь. По крайней мере, жизнь, понятная Кэргыну. Эти негласные истины были одними из самых главных, и Кэргын следовал им с должным почтением.

Пробираясь меж дымящихся завес тлеющих заводей, резчик старался отыскать взглядом едва приметные останки, и когда находил их, вкладывал среди пожелтевших костей цветки Тукукак Уйгак*. Кэргын знал, что кожистый бутон цвета свернувшейся крови распускался уже спустя одно рождения огоньков. Бережно сохранённые корневые нити тянулись к ближайшим поверхностям, опутывали испещрённые дырочками кости и в течение полугода наполняли их прогнившие полости живительной влагой. Тогда появлялись маники – сферообразные коконы с витиеватым узором из красноватых жилок, повторяющим очертания ближайшего окружения. Исподлобья поглядывая на поля выращенных им маников, резчик в который уже раз пытался что-то понять. С тупой горечью он осознавал, что давно позабыл, как в подобных случаях поступал его род в мире живых. И всё же результаты трудов оставляли в душе приятный осадок. Он всё делал правильно.

Прежде чем достигнуть шпиля, Кэргын проведал более десятка захоронений. Некоторые представляли собой одни лишь черепа, от других же вовсе осталась пара источившихся косточек, – с каждым годом предков становилось всё меньше, и резчик старался верить в то, что когда последние из них сольются с огоньками, его путь подойдёт к концу.

Но время мужчины снегов и ветра никогда не исчисляется его деяниями; и даже не тем, что он ест. Многие родичи, лица которых в памяти Кэргына давно обратились в размытые пятна, застали те времена, когда один из добрых анирников отчего-то осерчал на племя, и то долгие годы не видело ни рыбы, ни мяса. И всё же некоторые очевидцы тех страшных зим выжили, несмотря на голод и страшные болезни. Более того, они пережили многих других крепких охотников.

Поглядывая на свою почти истлевшую левую руку, Кэргын невольно размышлял над тем, сколько осталось ему самому. Резчик уже давно пережил всех в своём роду – а значит, ему была уготована какая-то особая роль. Возможно, его роль и состояла в обряде, но Кэргын в этом сомневался… и сомневался он, сколько себя помнил.

Как бы то ни было, он благополучно добрался до изгибающегося шпиля. Задирать вверх голову резчик предусмотрительно не стал – ни к чему было привлекать внимание заострённых верхушек. Прежде, когда он был глуп и напуган, взгляд сам вздымался к небесному потолку, и, как правило, тогда случалась беда. На вид неподвижное и твёрдое, небо этих земель имело форму перевёрнутых скал, невероятно гладких и острых на вид, - но то была лишь иллюзия. Нестройные холмы пребывали в постоянном движении; они менялись. Цвет из молочно-сиреневого мог стать кровавым, – и тогда части Зверя принимались друг друга искать, ворочаться в мягкой земле, как в лоне потерявшей сознание матери.

Приложив ладонь к ледяному покрову из мшистых порослей, в обилие покрывающих бочину шпиля, Кэргын разлепил пересохшие губы и принялся тихонько напевать, – последнюю песню из многих, которые он помнил в молодости. Язык выводил слова, напрягалось горло, но странник не улавливал ни единого звука. Земли печали бережно охраняли свои недоступные простым смертным секреты. Наверное, поэтому первыми они забрали у резчика уши. Впрочем, отсутствие слуха не мешало петь, – Кэргын чувствовал вибрации гортани. Он знал, в каких местах менять тембр, как овладевать своим голосом.

Уна Хуанкута – так складывались слова в единый смысл, и так он передавался из поколения в поколение, из уст в уста. Беспечный ветер с самого зарождения мира уносил с собой жизни,подобно выпавшим из шкуры оленя волоскам, а оставшиеся трепались в прощальном танце им вслед. Каждая песнь истинных правил имеет в себе цикличную подоплеку, и эта не исключение.

Резчик обходил по широкой дуге пригибающийся к земле шпиль и пел, – и только звуки, напоминавшие размеренное покачивание морских волн, он мог услышать. Они исходили из самого центра древней громадины, – всякий раз, во время обряда, Ребро Зверя подпевало мужчине своим жутковатым голосом, и тот не смел прекращать петь, пока звуки не умолкали.

Дойдя до характерной отметины в форме огромной каплевидной рыбины, путник зашагал в противоположное от неё направление.

ПРИМЕЧАНИЯ.

Анирник - дух.

Туурнгаит – как правило, злые духи, лишённые физического воплощения.

Кухлянка - куртка из двух слоев оленьего меха; один слой мехом внутрь, другой – мехом наружу.

Улу - многофункциональный нож северных народов. Преимущественно использовался для разделки китов.

Тукукак Уйгак – мёртвый камень (с эскимосского).

3

Кэргын шёл не менее часа, притом нисколько не меняя направления. Голос Ребра затих; вспученный пейзаж сменился барханной пустыней, сплошь состоящей из гладких булыжников величиной с ладонь. Ступать по ним было непросто. Левую ногу постоянно сводило, – жуткие конвульсии проходили по оголённым нервам. Несколько раз резчик даже останавливался, чтобы приложить к безобразной конечности чистую землю – лишённую корней и поросли. Осторожно отложив камни в сторону, он отрывал кусочки сочащейся массы и проводил ей по наиболее деформированным местам. Становилось легче, но лишь физически, – Кэргын прекрасно помнил, чем оборачивался в итоге кратковременный покой. Плоть теряла чувствительность, а вместе с ней и часть души, – земля жадно, без остатка забирала живительные эссенции. Но цель оправдывала любые средства, – обряд должен был свершиться, иначе, как казалось Кэргыну, последние крохи родовых знаний были обречены исчезнуть навсегда. Этого он допустить не мог.

Изредка попадались бездонные впадины округлой формы, локтей в десять шириной, и Кэргын аккуратно их обходил. Именно в этой незримой глубине рождались огоньки, чтобы подарить всему видимому очертания, а затем слиться с небом в единое целое.

Сейчас небеса были едва заметны, – густо сиреневые и тяжёлые, они почти полностью поглотили свет, а значит, вскоре из земных глубин должны были появиться невесомые на вид светочи.

Следовало найти укрытие.

Подобного рода места в Куклакъике найти непросто, да и те безопасны лишь отчасти. Но Кэргын подготовился хорошо. Несмотря на все свои знания и то время, что он прожил в землях предков, его сознание менялось вместе с телом, а с ними и память претерпевала заметные метаморфозы. Кэргын едва ли ей доверял, ведь каждый год, когда он отправлялся в путь, мир сметал с себя застоявшиеся пейзажи, и каждая вещь в нём становилась чем-то иным. Путник полагал, что в этом мире души вещей имели большую волю, нежели в его родном, а потому странствовали по своему, одному их ведомому правилу. Только части Зверя оставались неизменными, и только по ним можно было найти дорогу. Несмотря на всю опасность, что представляли собой древние останки, они же, а вернее некоторые из них, могли подарить убежище.

Так случилось и теперь. Кэргын заметил знакомые вытянутые очертания среди вздымающихся холмов и двинулся к ним. Выходит, направления он придерживался верного – отклонился лишь от курса на пару десятков шагов.

Когда Череп Зверя предстал во всей своей жуткой красе, окружающий резчика пейзаж ожил. Стало заметно темнее, - это небо сделалось бурым. Булыжники принялись утопать в разопревшей от избытка влаги почве, что путника несколько насторожило, и ямы взялись наполняться светом. Нужно было спешить. Свет мог привлечь внимание Глаза.

Утопая по щиколотку в пористой массе, вкладывая цветы в найденные останки, да изредка оскальзываясь на булыжниках, Кэргын шёл к Черепу, пока не заметил нечто, заставившее его застыть на месте, поразившее его до самой глубины души. В пяти локтях от костяной обители почва хранила чьи-то ещё не успевшие исчезнуть следы. Проводив их округлившимся взглядом до самого входа в тёмные просторы Черепа, резчик несколько минут просто стоял, не двигаясь, стараясь уяснить для себя пока лишь всего одну, давно ставшую для него несбыточной мечтой, правду, – Куклакъик стал проклятьем и домом как минимум для двух живых существ. Кто-то неведомый и схожий на человека топтал земли печали кроме него. Об этой догадке свидетельствовали следы – на три ногтя меньше, чем оставленные резчиком, необычайно узкие, несколько странной формы, но по всем остальным признакам человеческие.

Быстро оглянувшись, Кэргын, проследил путь, откуда шёл неизвестный, – неровные и петляющие, следы брали начало в шероховатом полумраке Пепельных лесов – месте проклятом, несущем одну только смерть. Лишь единожды резчик подходил к ним близко; ощетинивающиеся ввысь серые ветви бесконтрольно росли, подхватывая падающие с неба хлопья. То был своеобразный дождь, напоминающий дождь родного мира, но состоящий не из воды, а из выцветшей кожицы потолка земли печали. Леса эти могли задушить и похоронить раньше срока, ведь стоило прийти сезонным ветрам, как похожие на деревья кучи начисто сметало, - пустырь увенчивали одинокие маники, - и ровный слой укутывал всякую вещь, чтобы спустя время обратить её во что-то другое.

Внутрь Черепа было заходить опасно, – всякая часть имела незримую связь с прочими. Неловкое движение – и Зверь начнёт взбивать землю, словно перину в бессильном желании освободиться от гнёта небытия, стать единым целым и пробудиться.

Однако Кэргын не мог упустить единственный шанс испытать радость живого общения, встретить подобного себе, а то и вовсе найти в его лице друга. Резчик был неглуп, - прежде чем вступить в пределы Черепа, он подхватил со скобы на поясе верную улу и провёл несколько раз её заточенным лезвием по прихваченному с собой мясу. Ядовитый сок зловеще отразил свет небесного потолка.

Резчик протиснулся сквозь плотный ряд огромных спиц, по всей видимости, когда-то давно выполняющих роль зубов, и осторожно выглянул в переливающееся всеми оттенками сиреневого пространство. Череп молчал, - и Кэргын предусмотрительно не пел. Ступая между внушительными кусками облупившегося «потолка», он невольно отмечал, что внушительные просторы костяного вместилища с особым остервенением отторгали из себя всякие намёки на принадлежность к окружающему их миру. Не произрастали в них причудливые растения, и не пробивали норы вездесущие огоньки, а значит, Зверь всё ещё лелеял надежду на своё затянувшееся возрождение. Кроме того, резчик стало ощутимо труднее дышать, но это обстоятельство поначалу не вызвало у него серьёзных опасений.

Он подбирался всё ближе к центру Черепа, то взбираясь по неровным склонам вверх, то едва ли не скатываясь вниз. По ходу пути Кэргын с некоторой лёгкой задумчивостью замечал, что постепенно обломки стали попадаться реже, да и размеры их заметно уменьшились, будто то место, куда он направлялся, некогда стало эпицентром ужасающей силы урагана, либо же какого-то иного подобного рода катаклизма.

Как стало очевидно после, выяснить причины увиденного резчик суждено не было. Догадка его подтвердилась, и центр огромной залы оказался девственно чист, но то, а вернее та, что стояла в самом приметном месте, заставила сердце судорожно забиться.

В полном молчании подойдя к недвижимой фигуре со спины, Кэргын окинул её растерянным взглядом и беззвучно пошевелил губами. Слова не прозвучали, но он выждал время.

Фигура не шелохнулась. Тогда резчик осмелился её обойти. Перетянутая растительными волокнами рукоять улу холодила вспотевшую ладонь. Жалкая и сплошь серая, будто вылепленная из глины, покрытая пепельными хлопьями, девушка простирала деформированный лик к недосягаемо далёкому пролому, краснеющему в макушке Черепа. Остановившийся взгляд полнился боязным безумием, а само лицо хранило на себе печать особой скорби, возникающей лишь в минуты самых страшных лишений. Руки так же простирались вверх, и обнажённое тело кривилось в неестественной подобострастной позе, вид которого мог повергнуть в состояние шока кого угодно, но не последнего человека Куклакъики.

Кэргын хотел дотронуться до некогда прекрасного лика, но удержался. Тело молоденькой незнакомки сплошь покрывали безобразные пузыри, такие же, как у него, но куда больших размеров, и только теперь, впервые за долгое время, резчик ощутил к ним такой силы отвращение, что, не имея более сил на них смотреть, отвернулся. И тогда знакомый шум ворвался в его искорёженные уши. Там, среди биения волн и сквозившего совсем где-то рядом ветра, он вдруг начал различать прежде неподвластный ему смысл.

Отчего-то стало ещё тяжелее дышать; Кэргыну подумалось, что упрямство Зверя вкупе с отсутствием огоньков сказались на здешнем составе воздуха не самым лучшим образом, но что послужило причиной резкого его изменения, оставалось за гранью понимания. Стоило резчику сделать несколько шагов в сторону выхода, как лёгкие ощутимо сдавило, а и без того неповоротливая левая часть тела потеряла всякую чувствительность. Задыхающийся и беспомощный, странник повалился на бок и принялся судорожно хватать ртом спёртый воздух.

Тогда произошло необъяснимое, – когда Кэргын ударился о неровную поверхность пола, один из пузырей от соприкосновения с тихим щелчком лопнул, - поначалу робкие и крохотные, светлячки высвободились из-под гнёта сдерживающей их скорлупы и живительным роем окутали ближайшие пространства.

Стало легче. Несколько раз коротко «хлебнув» пресыщенного кислородом воздуха, резчик надолго закашлялся. Когда он смог осмотреться, огоньки уже плыли далеко над ним, подле того самого пролома. Разбредшиеся и одинокие, они наливались светом и силой, пока не прикоснулись к закруглённому потолку. Последующее за этим зрелище было настолько удивительным, что Кэргын так и оставался на жёстком костяном покрове, пока оно не подошло к концу.

Туурнгаит, духи по своей природе злобные, пытались подобраться к свободе, но при том медленно впитывались во внутреннюю поверхность Черепа. Они дрожали и добавляли в незатихающий шум заметную стройность. Зверь обретал Голос, – понял Кэргын. Древний пленник вездесущей смерти пребывал в гневе, но в то же время он и не был злым, - незнакомка сама навлекла беду одной лишь глупой непокорностью, - и резчик переступил через свою минутную слабость. Очарованный произошедшим, он неспешно поднялся и обернулся к виновнице своего сбившегося маршрута; прихрамывая на иссохшую ногу, вновь подошёл к застывшей фигуре. Порывшись в суме, Кэргын вызволил на тускнеющие остатки света последний цветок Тукукак Уйгак. Сомневаясь в своей импульсивной затее, он всё же оставил безызвестной девушке прощальный подарок – положил тёмный бутон на распростёртую ввысь ладошку.

Многое смущало Кэргына, – свежие следы и останки загадочной девушки, невольное открытие того, что пузыри на его теле оказались вместилищами огоньков, и несвойственная Частям реакция.

Последнее беспокоило в особенности. Наскоро выбравшись за пределы Черепа, резчик едва мог стоять от его ревущего Голоса. Зверь наверняка собирался уничтожить засомневавшегося человека, растоптать его в прах, либо же обратить в одинокий силуэт, как ту несчастную девушку, но свет светлячков был уже под небесами, а значит, земля скрылась в сумраке, и Глаз не мог узреть разозлившую его кроху.

Древняя метка указала путь, и Кэргын ей последовал. Он не оглядывался, поэтому не заметил рой едва заметных огоньков, выпорхнувших из пролома в Черепе. Они взвыли высоко-высоко, а затем смешались с многочисленными потоками прочих туурнгаит. И эти потоки – упорядоченные и устремлённые в строго определённую сторону - слабо освещали свежие осколки маников. Полые скорлупы привлекли внимание странника, но виды их опустевшего нутра не вызвали у него тревог, - всё происходящее вокруг имело под собой какую-то точно выверенную подоплеку, и в её стройности прослеживалась одна лишь светлая необратимость.

Но всё же только оставив далеко позади возвышающуюся среди бескрайней пустоши громадину, Кэргын вздохнул спокойно. Впрочем, как вскоре оказалось, на этом его злоключения не закончились; подбирающийся сквозь толстый мех холод обычно не доставлял резчику особых неудобств, но теперь он начал расти внутри него, – а значит, пусть Голос и не смог остановить бывалого странника, путешествие стоило ему немалых сил. Кэргын был голоден, а значит, пришло время охоты.

4

Тьма медленно, но непоколебимо подбиралась к своему полноценному состоянию, и Кэргын искренне ей радовался. Во время охоты тьма становилась верным союзником, проводником, если не чем-то большим, для добычи в земли печали. Всё ещё находясь в пределах пустоши, резчик предельно медленно вогнал указатель в виде трости с окровавленным платком на её конце под значительным углом в податливую почву, и там же оставил часть одежды. Оставшись налегке, он крепко стиснул зубы и стянул со спины суму.

Мясо пахло так, как пахнуть ему следовало, – дух разложения изрядно потрудился над осквернённой плотью, и резчик едва сдерживался от того, чтобы запустить сросшиеся зубы в жирные куски.

Охочие до тьмы булыжники были лучшим подспорьем для «ловли», и прежде чем разложить части некогда могучего животного в правильном порядке, резчик сделал все возможные приготовления.

Бедро к самому большому валуну; шея - в противоположную сторону; срезы со спины – в самом верху. Чем больше воссоздаваемые очертания походили на зверя, и чем большее количество его частей использовалось, тем больше шансов появлялось на удачный улов.

Кэргын внимательно перепроверил правильность выполнения каждого шага; после отошёл от ловушки на несколько шагов. Удовлетворённый получившимся результатом, он принялся осторожно пятиться от переливающихся в сумраке кусков назад так, чтобы они всегда находились у него на виду. Только когда блики стали абсолютно невидимыми, Кэргын остановился и стянул со скобы улу. Мысленно обратившись к сильнейшим анирникам жестокого мира, он выждал несколько секунд, а затем повернулся к ловушке спиной.

Не были никаких видимых изменений, которые бы поведали Кэргыну, о том, что жертва нашла свои останки – ни вспышки света, ни дуновения ветерка - но в последующие мгновения он действовал столь стремительно и целеустремлённо, что всякий сторонний наблюдатель подивился бы его железной выдержке и той сноровке, с которой он выполнял задуманное.

Улу хищно рассекал стоячий воздух, а Кэргын вёл его за собой, как верного пса, готового вступить в схватку с самым свирепым и диким зверем. Поражённые бесконтрольными деформациями конечности теперь двигались слаженно и легко, будто резчик вновь испытывал дни своей далёкой молодости, и мастерски выверенные шаги донесли его к проявлявшемуся из сумерек силуэту за доли секунд. Протухшие куски мяса бесследно исчезли, и на смену им явился беснующийся хозяин промозглых степей и снегов, – чудовищных размеров медведь беззвучно ревел, пребывая в бессильной ярости, и расшвыривал несчастные булыжники во все стороны. Страшное, леденящее душу зрелище, способное вывести из эмоционального равновесия самого бывалого охотника. Но Кэргын знал слабости этого мира, – его зоркий взор сразу же приметил короткое копьё, торчащее из загривка агонизирующего зверя. Рана в контрасте с беснующейся махиной была незначительной, но земли печали не принимают в свои пределы кого попало, – медведь переступил черту. И всё же даже обречённая на забвение и перерождение душа способна цепляться за оставшиеся нити удивительно долго. Кроме того, она способна забрать с собой кого-то ещё.

Кэргын этим кем-то становиться вовсе не собирался. Не сбавляя наращенного темпа, он ловко увернулся от полетевших в его сторону булыжников и прыгнул медведю на спину. Тот, до последнего момента поддававшийся одной лишь чистой ярости, совсем не замечал смены пейзажа, и вцепившийся в холку человек стал для него полной неожиданностью. Кэргын же не медлил. Вонзив край улу наподобие крюка между лопаток, другой рукой он ухватился за основание торчащего из спины копья и упёрся коленями в поросшие густой шерстью бочины, – зверь несколько раз взмахнул когтистой пятернёй, и на разбитые булыжники упала отхваченная по локоть рука. Улу остался на прежнем месте. Кэргын не кричал, – лишившись уродливой конечности, он странным образом не почувствовал ничего, но досада от ошибки сделала его в разы осторожнее. Раненый и обезумивший, медведь попытался повторить прошлый трюк, смахнуть наглеца с окровавленных плеч, но тот держался крепко, и никакие потуги не смогли бы отшвырнуть его прочь. Тогда медведь решился на последнее, что ему оставалось, - поднявшись на задние лапы, он принялся запрокидываться назад в жестоком желании расплющить наездника под запредельной тяжестью своего живого веса.

Кэргын всё понял вовремя. Прижавшись левым боком к слипшейся от тёмной влаги шерсти, он закрыл глаза и стал ждать.

Мир полнится самым разнообразным зверьём, и многие его представители обладают проворностью и силой, в разы превосходящими людские, но разве не в том прелесть и проклятье человека, что его живой пытливый ум способен находить пути, не доступные никакому другому животному? При должном внимании и опыте всякий умелый охотник замечает в звере нити, которые ведут его к выживанию. Их не так много, этих нитей, но комбинаций бесчисленное множество. Задача охотника – привести зверя не к спасению, но смерти, а значит – продлить жизнь себе. Умело сплетая сети и оставляя в них обманчивые дыры, он отбрасывает одну связь за другой, пока не остаётся одна единственная, – и тогда добычу настигает неизбежное.

Кэргын держал свою нить из последних сил, и всё его смирившееся естество жаждало окончания ловли. Вскоре оно наступило.

Когда медведь уже перенёс центр тяжести тела в верхнюю его часть, и падение стало неминуемым, резчик стиснул скользящее древко настолько крепко, насколько мог, и, отклонившись влево, сгруппировался в один плотный, готовый сорваться с места ком, - пятки упёрлись в бок зверя. Резчик почувствовал момент и коротко выдохнул. Неуверенный, но достаточный длины прыжок отбросил в сторону, и медведь безвольной грудой насадил себя на копьё. Деревянное древко выбило несколько позвонков и задело лёгкое, обратило жизненно важные органы в кровоточащие клочья и отдалось во всём могучем теле страшной судорогой.

Зверь издал последний беззвучный рёв и вскорости замер; резчик подошёл к нему без всякой опаски. Он встал перед почившим зверем на колени, чтобы попросить у него прощения, но так же и поблагодарить за пищу.

Время спустя Кэргын решил осмотреть ранение. То оказалось на удивление сухим и плотным, напоминающим обломок трухлявого дерева, и порой в его ступенчатых поверхностях можно было различить искрящиеся прожилки желтоватого цвета. Сами ощущения остались прежними, будто резчик вовсе не лишался руки, и пусть с трудом, но он принялся за разделку туши. Снимая округлым лезвием шкуру и вырезая им же дымящиеся куски, Кэргын едва справлялся с крупной дрожью, – так ему было холодно. В те минуты он подумал о том, что этот обряд станет для него последним и самым значительным, – возможно, перед тем, как присоединиться к предкам, он получит ускользающие прежде ответы.

Странник забрал мяса столько, чтобы его хватило на два ближайших рождения туурнгаит, а после заполнил оголившиеся места в теле медведя булыжниками и направился, не оглядываясь, к указателю.

Вскоре, уже облачившийся в одежды, согретый парным мясом и чашкой крови, Кэргын брёл в полном одиночестве в сторону последнего знакомого ориентира – Сердца Зверя.

5

Туурнгаит стелились по шершавым просторам легко и беспечно, и сложно было представить их в форме величайшей опасности Куклакъики. Может поэтому резчик брёл среди светлеющих волн, не скрываясь, – его больше не тревожили неминуемые последствия своей явной неосмотрительности. И что самое удивительное, – Глаз зверя – сухой и серый, словно птичье яйцо – следил за ним неотрывно и внимательно, но небеса оставались спокойны, и пропитанная буроватой влагой земля терпела хромую поступь.

Кэргын чувствовал и даже понимал, – Зверь более не желал ему гибели. Их потрёпанные души нашли общий язык только теперь, спустя столь долгий срок. И чем же тому была причина?

Кэргын не знал. Уже как несколько часов он смотрел вдаль и различал в подёрнутых рябью горизонтах странные фигуры; совсем крохотные, едва различимые в мельтешении огоньков. Они выстраивались в цепочку и продвигались в сторону короткой бесцветной полосы, – то было Призрачное шествие.

Останков предков более ожидаемо не встречалось, и прежде резчик бы мысленно почтил шествие своих умерщвлённых родичей, да сразу повернул вспять, чтобы успеть вернуться в родной пузырь, но на этот раз всё было иначе. Резчик сомневался и медлил, но оторвать взгляд от удивительного действа попросту не мог, - на самом деле, в глубине души он знал, что, в конце концов, направится к нему. Возможно решение, принятое ещё в Черепе, поспособствовало этому, а возможно и мысль о последнем обряде изменила восприятие, но в какой-то момент он просто зашагал к свету. Истончившиеся части тела его не смущали, – к этому времени особенно деформировалась левая их сторона. Руки и ноги сплющились и выгнулись, подобно глиняным посудинам, и белёсые прежде пузыри принялись слабо светиться; несколько раз к резчику подступала болезнь, становилось тяжело дышать, и тогда он раскалывал вместилища туурнгаит улу. Огоньки тихонько выскальзывали наружу и, подарив несколько живительных глотков воздуха, присоединялись к общему потоку.

Так Кэргын и приближался к загадочному шествию, – бесконечной линией оно петляло среди пестрящих трещинами холмов, а потому порой скрывалось из виду, - пока не оказался среди его числа. Несмотря на многочисленные знания, оставшиеся в памяти резчика, несмотря на все его предположения, открывшееся взору зрелище поражало; даже обескураживало. Утратившие всякую индивидуальность участники таинства оказались не более чем отголоском далёкой эпохи, оставшейся за пределом не только времени, но и самой реальности. То были светящиеся сферы с едва уловимыми очертаниями людей, – размытые ореолы двигались в неспешном марше, и ведущий их гул показался Кэргыну смутно знакомым. Остановившись в нескольких десятках локтей от призраков, он завороженно наблюдал за тем, как они мерцают и следуют одной им ведомой цели без упорства и страсти, спокойно и размеренно, с той видимой неотвратимостью, которая привела к ним его самого.

Блёклые головы всегда были обращены вперёд, и никто не обращал на странника ни малейшего внимания, пока одна из сфер не остановилась. Сфера эта была самой обыкновенной, подобной своим безликим братьям, но почему-то именно она решила заметить безмолвного наблюдателя и подплыть к нему вплотную.

Кэргын всматривался в едва видимое лицо, и волна за волной его пробирала дрожь. Почти прозрачное, выделяющееся из прочего окружения лишь на самой грани восприятия, лицо это почему-то было ему смутно знакомым. Короткий нос и полные губы, раскосые глаза цвета затерянных в океанской бездне льдин – он любовался этими пронзительными зрачками когда-то давным-давно, в прошлой и неимоверно далёкой, почти полностью позабытой жизни. Прошли тяжёлые, наполненные странной ностальгии и душевной боли мгновения, и Кэргын вдруг почувствовал, как с его изломанных скул срывается горькие капли.

Человеческий ореол будто бы заметил реакцию резчика, – он медленно развернулся и вновь слился с плывущим к серости потоком. Кэргын понял, – ему следовала идти следом. Так, поравнявшись со сферой, он стал частью загадочного шествия, путь которого пролегал к Пепельному лесу.

6

Пустошь осталась далеко справа, и теперь странник пробирался через пепельные чащобы. Ноги увязали в бесцветной мешанине по колено, но земля под ней была плотной, потому идти было сравнительно не сложно. Да, резчик ступил в Пепельный лес, пусть поначалу и с опаской; но именно через эти необъяснимые лабиринты проходил путь таинства. В удушливой тесноте спрессованных круч и отходящих от них ветвей жили звуки. Пытаясь мысленно вернуться к прошлому своему визиту в Пепельный лес, Кэргын не мог припомнить, чтобы под безжизненными слоями серого пуха переговаривались голоса. По всей видимости, изменился не только Зверь, – вся земля предков сошла с привычного пути архаичности и принялась проявлять подобие осмысленности. Тени выплывали из мягких стволов, чтобы слиться с единым потоком, – зрелище странное, но в то же время поражающее воображение. Как только шепчущая душа находила путь, её голос стихал, а в пустой груди образовывалась уже знакомая светящаяся сфера, - как оказалось, это туурнгаит пробирались между ветвей и сливались в одно целое. Гул тем временем становился всё полнее и громче, – с каждой новоприбывшей душой он изменялся, перерождался во что-то новое. Зверь менялся… и он прощал.

Когда дружественная к Кэргыну сфера вновь покинула поток, тот совсем этого не заметил, - так он был поражён происходящим. Тогда прозрачная рука коснулась плеча, и пузыри на теле резчика налились светом. Он обернулся. Сфера уже скрывалась за пепельными деревьями, и ему нечего не оставалось, кроме как последовать за ней. Гул притих, и стало темнее, но странный призрак ушёл недалеко. Он замер в центре небольшой проплешины, где пепел расступался, и безызвестные растения могли найти себе жизнь. Таких мест в лесу оказалась на поверку великое множество, и Кэргын с удивлением отметил, что каждое из них обозначалось каким-нибудь загадочным предметом. В этом находился чёрный кругляш размером с локоть, рельефными узорами на внешней стороне и проржавевшей насквозь металлической вставкой в центре. О его предназначении резчика мог лишь догадываться, но ему подумалось, что предмет этот был таким же чужаком в Куклакъике, как и он сам.

Сфера, между тем, стояла недвижимо, и когда резчик подошёл к ней, она лишь повела рукой в сторону. Там, среди переплетений сиреневых трав скрывался налившийся красками бутон. Кэргын узнал цветок. Осторожно вызволив его из земли, он оглянулся на своего провожатого и заметил в его размытых чертах подобие улыбки, – грустной улыбки, которая поначалу его смутила, но вскоре навела на безумную в своей правдивой определённости и простоте мысль. Лишь потерявшая рассудок душа свершила бы подобного рода действо, – но разве не к этому вела резчика судьба, сколько он себя помнил? Разве не об этом рассказывало ему отражение в осколке?

Кэргын отчего-то стиснул зубы. Очень сильно, до скрежета. Грудь пылала живым огнём, - находясь на перепутье, резчик ощутил всем своим существом, что он всё ещё живой; и пусть слух стал лишь подобием былого, а тело изменилось до неузнаваемости, - глаза то видят, а грудь вздымается от вдоха и выдоха, лёгкие наполняются кислородом, ноги ходят, и оставшаяся рука сжимается в бессильной злобе.

А затем, внезапно и неуловимо, следом за вспышкой, сердце резчика нашло невиданный ранее покой. Он что-то понял. Тело расслабилось, и его бледное лицо осветила ответная улыбка. Жить-то резчик жил, и немало, - было много в ней плохого, было и хорошее, - но в своём долгом пути он позабыл о кое-чём важном, о том, что познал, пока брёл и ошибался, - о цели и смысле.

Под светлым взором сферы Кэргын стянул оставшимися зубами с запястья оберег; после снял с себя одежду, опустился на землю, и улу покинула скобу в последний раз. Последовал короткий глоток воздуха, - один из последних в жизни резчика. В следующее мгновение он вонзил изогнутое острие в живот и опрокинулся на спину в жесточайшем приступе боли. Глухо и разом лопнули все пузыри, и в нестерпимо ярком свете Кэргын хотел кричать, но мир не терпел посторонних звуков, - тишь осталась девственно чистой; только оставшийся в стороне гул смел быть её частью.

Несмотря на пульсирующий в животе ком, Кэргын помнил о последней части действа, - окровавленный и ослабевший, он подхватил дрожащей рукой с земли бутон и вложил его в рану. Агония была страшной, разрывающей и отупляющей, ломающей всякое представление о возможных пределах человеческих страданий. В этом алом мареве Кэргын провёл целые жизни. Лишённый мыслей, перешагнувший через страдания, он бездумно освобождался от былых свершений, шептал, дрожал и метался в неизведанных закоулках собственного сознания. Там, слой за слоем освобождаемый от кожи, плоти и костей, он становился чем-то иным. Мычащее нечто оставило позади многие знания и чувства, что прежде были ему знакомы и привычны; оставило оно и большую часть воспоминаний. Оставило имя.

Когда-то и где-то обретя способность «видеть», сфера почувствовала в своём прозрачном нутре особого рода силу, концентрацию энергии, что забирает жизнь и её же приносит в дар. При появлении этой странной сферы подобные ей сущности почувствовали и услышали ранее слабый зов, а потому потянулись бездумной толпой за ней - самым ярким светилом среди всех. Каждая душа несла в себе огоньки, но только одна полностью из них состояла.

Озарённая Голосом Зверя, она не ждала и не размышляла, - полная, превосходящая все прочие души в размерах, окружённая астральной оболочкой, придающей ей схожесть с человеком, сфера степенно пересекала пепельные заросли, и ветвящиеся потоки сливались с самым главным, ведомым ею.

Сердце Зверя каменело на окраине леса. Морщинистое и пустое, многие годы назад оно отдало крупицы жизни незваным гостям, позабыло прежний свой животворящий ритм, и впервые за всё это время в её сросшихся кровотоках проявилось подобие движения. С приближением Сферы Сердце словно бы стало особенно выделяться на фоне светлеющих пейзажей, и будь среди прозрачных подобий живого существа обычный наблюдатель, человек, он бы с дрожью и трепетом замечал, как всякая вещь вокруг него теряет краски, становится блёклой и пустой, и огоньки, называемые Кэргыном туурнгаит, покидают прежние свои оболочки, чтобы вернуться в древний дом, оставленный ими с давних времён и по воле неведомых сил – Сердце Зверя.

Вены наполнились животворящим светом, и первый удар стал точкой отсчёта к событиям, изменившим и обратившим в нужное русло судьбу земель предков, изменившим судьбу несчастных душ, ставших пленниками чужого мира внезапно и жестоко.

Первый удар всколыхнул заспанные земли, и потрескавшийся остов древнего владыки Куклакъики пришёл в движение. Много времени прошло, прежде чем каждая Часть нашла своё место, и странный больной мир рассеялся без остатка, но носители огоньков умели ждать, ведь их бездумные спящие сущности редко что-то вспоминали, и столь же редко приходили в движение без надобности. Теперь, став одним целым со Зверем, сферы следовали повторяющемуся зову хозяина, разгоняли его застоявшуюся кровь по необъятному телу, пока он не окреп в достаточной мере, и не обрёл Голос, - тогда всё встало на свои места.

7

Человек, уводящий племя с охваченного ветрами побережья, не был высок, – и силой особой его Силап Инуа* не наделила, - но каждый член многочисленной паствы следовал за вождём без малейших сомнений. Уже давно они уверились в своих простых мыслях, что только негласно выбранный ими предводитель мог найти в неизведанных землях дом. Они слушали его удивительные истории, открыв рот, и всякое сказанное слово находило отзвук в их чутких душах, потому как было в этих историях что-то истинное, происходящее с ними ранее, пусть и начисто позабытое.

Тёмных глаза впередиидущего отражали густую опушку и утреннее небо, и их удивительная пронзительность сразу же давала понять, что люди нашли в неприметном на первый взгляд человеке. Изучая мир вокруг, он всякий раз наблюдал пение птиц и мирное течение облаков с особым интересом и задумчивостью, присущей разве что шаману. Но этот человек не был шаманом. Шаман лишь ведает и учит, - Ворон же смотрел и видел.

Ворон. Его единственное, пускай и такое странное имя. Остальные родичи предпочли выбрать себе имена из той словесной памяти, что им осталась, но Ворон волею судеб и странных случаев принял прозвище древнего друга народов севера, - и всякий с ним согласился. Волосы Ворона были чернее смоли, а сам он размышлял и действовал совсем не так, как простой человек, - была в нём странная мудрость, недоступная пониманию многих, но оттого лишь сильнее почитаемая. Он что-то помнил.

Оказавшись в перелеске, Ворон в последний раз оглянулся на опустевший берег, – поблагодарив подводных титанов за еду и кров, люди вернули оставшееся туда, где ему было место – в спокойные воды бескрайнего океана. Это стоило им немало трудов, но дело всё же было сделано. Несколько дней спустя после своего ухода удивительное племя отдыхало, а затем отправилось вслед за ним, молчаливым путником, пытающимся обрести своё место.

Ворон находил лучший путь, но земли были настолько дикими и зловещими, что ни разу он не замечал присутствия людей и ни разу не чувствовал искомый им покой. Он не любил делать частых привалов, однако племя насчитывало в себе не только крепких мужчин, но и женщин, стариков и детей, – потому путь оказался долгим и трудным. И всё же он завершился.

Ворон нашёл его, – место, которое могло стать для его напуганного растерянного племени домом. То была довольно обширная равнина, раскинувшаяся от болот и до гор. Близлежащие леса полнились дичью, рядом весело журчала река, и суровый климат заметно притуплялся, набредая на частые еловые стены и холмы. Отшельничество, смерть и зациклившееся чувство вины, затем новое рождение, после новый шанс, – что вынес и что понял Ворон за свою удивительно долгую жизнь? Был ли в его поступках какой-то сакральный смысл, приведший судьбы и обрётшие тела души к этому чудесному месту? Всё ли правильно он сделал?

Ворон оглянулся на своих бедных предков и те ответили ему дружественными улыбками, – они всё понимали. Из толпы вышла невысокая женщина в орихалкового цвета кухлянке с откинутым капюшоном, – её мягкие волосы податливо танцевали в порывах ветра. Короткий нос и полные губы, раскосые глаза цвета затерянных в океанской бездне льдин, – Ворон знал и любил каждую черту и каждую морщинку родного лица уже очень давно, возможно всю свою жизнь, а возможно и до неё.

Ворон не помнил, каково это – улыбаться, но в тот час обычно суровое его лицо смягчилось, и приобняв женщину за талию, он принялся спускаться с холма к безымянной пока что равнине. Прежде чем племя двинулась вслед, один глубокий уже старик вроде бы припомнил давно позабытую песню, – мотивы далёких земель, оставшихся за многокилометровыми водными просторами, - и затянул её слабым голосом. Злой ветер поначалу смёл его неуверенные куплеты, но уже вскоре дружный хор голосов подхватил родные слова, и Ворон вспомнил. Он улыбнулся.

ПРИМЕЧАНИЯ.

Силап Инуа (в эскимосской мифологии) - основная составляющая всего, что существует, подобно мане или эфиру; также это дыхание жизни и способ любого передвижения или изменения. Сила управляет всем, что происходит в жизни.