Другой. Новая партия

Глава 1 Кто я?

В политике обязательно надо уметь делать «морду кирпичом» - ну или хотя бы постараться не заржать в лицо оппоненту.

Опять эти «балтийские тигры» кричат о торговой независимости Прибалтики от злого тирана (который их кормит и греет) - от Российской Федерации.

Вот и в этот раз опять так:

— Мы хотим пересмотреть торговые отношения с РФ.

— Что же вы хотите пересмотреть?

— Мы хотим уменьшить экспорт и импорт, чтобы меньше зависеть от России!

— И где же вы будете брать газ и топливо?

— А вас это не касается. Ваше дело — бумаги своему правительству пересылать!

Довольно смелое заявление для страны с одним танком и двумя инвалидами в армии. Вообще всегда удивлялся наглости страны, которая почти всегда в составе другой страны. Причём почему-то к Польше они никаких претензий не имеют…

Ладно, в одном этот Кястутис Будрис прав: бумаги и правда надо переслать. Вообще пора и честь знать. Пора и к дому идти.

Не дошёл…

По пути на набережной ночного Вильнюса разминулся с человеком. Как только он прошёл мимо, военная чуйка забила тревогу, но я не успел даже вскрикнуть: нож пробил грудную клетку сзади и достал до сердца.

Последней мыслью угасающего сознания было: «Работал профи. Точно знал, куда бить».

Потом темнота… И - бац! - я уже и не я…

Глава 2 Разбор полётов

Когда я проснулся, я не знаю. Просто в один момент понял, что я думаю. Надо что-то делать причём срочно!

Так что мы имеем?

Двигать руками, ногами не могу. Будто тело залили свинцом, а суставы намертво схватило льдом.

Вроде жив, и вроде даже дышу — и слава Богу. Но каждый вдох даётся с усилием, будто воздух густой как кисель.

Тело ощущается как чужое: пальцы будто не мои, а веки словно склеены намертво. И очень тянет в сон — так сильно, что мысли рассыпаются, как песок под ногой.

Ладно, солдат спит — служба идёт. Можно и поспать…

Проснулся, к сожалению, не потянулся — просто-напросто не могу. Шея будто деревянная, ни повернуть, ни прогнуться. Зато открыл глаза. Первое, что увидел, — белый потолок.

***

Дыхание сорвалось, стало рваным, будто кто-то сжимал горло невидимой рукой. Мысли неслись, как перепуганные крысы: «Где я? Что со мной сделали? Почему я не могу пошевелиться? Это пытка? Эксперимент? Чья-то злая шутка? »

Я пытался закричать, выдавить хоть звук, но из горла вырвался только тихий, жалкий хрип — и от этого паника взметнулась ещё выше, обжигая изнутри.

«Спокойно! — рявкнул я сам на себя, как на подчинённого, который вот-вот сорвётся в истерику. — Спокойно, ты жив. Ты дышишь. Ты видишь. Значит, есть данные. Работай с данными».

Панику будто отрезало. Резко, как ножом. Остался только холодный, привычный расчёт.

Значит, я не в Литве: у них в больницах такие потолки были только при СССР. Да и запах не тот. Там всегда пахло хлоркой и старым железом. А тут… тут пахнет тёплым воском, травами и чуть-чуть — мёдом.

Значит, я где-то в другом месте. Вопрос только где? Экспресс‑доставка в РФ? Вряд ли…

Руки… Я их чувствую, и это радует. Пальцы едва шевельнулись, и от этого крошечного движения внутри вспыхнул странный, почти детский восторг. Я могу шевелить пальцами. Значит, не парализован. Значит, есть шанс.

Вижу женщину лет так тридцати — довольно красивая. Лицо спокойное, белые, почти как шёлковые, волосы. На шее тонкая серебряная цепочка с крошечным медальоном. Не будь мне 64 года может, и попытался бы построить роман… Но сейчас мне хочется только одного — понять, где я и что со мной сделали.

—######

Что она сказала — одному Богу известно, хотя я языков знаю довольно много: должность обязывает. Голос у неё низкий, мягкий, но слова скользят мимо, как капли дождя по стеклу. Я их слышу, но не могу ухватить.

Европеоидная внешность… Может, я в Калининграде? Тогда что она говорит? Хотя, может, у меня контузия? Или это не контузия, а что-то куда хуже?

Ненавижу, когда так много вопросов и так мало ответов…

Поднял руку и остолбенел: маленькая детская рука. Тонкие пальчики, кожа гладкая, почти прозрачная, сквозь неё просвечивают голубые ниточки вен.

Так…

Ещё при СССР работал помощником в МИД СССР в Японии. У них там похожая литература была: про переселение душ, про перерождения, про то, как дух может занять чужое тело. Значит, умер… Значит, это ни сон, ни бред, не эксперимент. Перерождение. Дела…

Что делать? Как быть? Кого убить? Стоп! То есть эта красивая женщина — моя мать? Или прислуга? Хотя нет: для прислуги слишком дорого одета и слишком красиво выглядит. Платье из тонкой ткани, воротник расшит жемчугом, на пальцах — перстни с тёмными камнями.

И сколько мне лет? Хотя, может, месяцев или даже дней…

***

Три года… Кажется, целая жизнь. А по ощущениям — будто моргнул и пропустил всё самое важное.

Прошло уже три года, и я всё же переродился. Их язык довольно прост — по крайней мере, для человека, который знает основные языки Земли. Он похож на смесь латыни и чего‑то древнего, будто слова специально делали так, чтобы они звучали весомо, почти ритуально.

Я — Торвин Дракарис. А вот отчеств у них нет. Я — наследник царской семьи королевства Тромин.

По основному: сейчас 458‑й год от Раскола.

Наш видимый мир состоит из двух материков и пары островов.

Тромин — маленькое прибрежное государство, состоящее в конфедерации Maritimum. Мы находимся на выступе второго, нижнего материка. Мы — по центру. Люмерия — к северо‑востоку от нас, а Сильверия, соответственно, к юго‑западу от нас.

На северо‑западе от нашей конфедерации, на основной части материка, раскинулась Астралионская империя — огромная империя, которая раскинулась почти на весь материк.

Почему нас до сих пор не захватили — загадка. Может, считают Тромин слишком мелкой добычей. А может, тут есть что‑то, чего я пока не вижу.

Мой новый отец, Люциан Дракарис, всё меньше и меньше встаёт с кровати, и это тревожит. Когда я захожу к нему в покои, там пахнет лекарствами, сухими травами и чем‑то горьким — запахом старости и угасания. Если даже сейчас, при живом царе, страна чуть ли не в хаосе, а дворяне уже, даже не скрываясь, грызутся друг с другом, то что будет после его смерти? Да, я его прямой наследник, и у меня уже руки чешутся поставить на колени новый мир, но короля жалко… Отец вроде как успел стать мне настоящим отцом за эти три года.

Глава 3 Бунт

459‑й год от раскола.

Мне уже четыре года, а отцу совсем плохо. Я до сих пор делаю вид, что учусь, хотя давно уже всё выучил. Единственное, что я действительно учу, — это история. Каждый раз, когда учитель задаёт очередной вопрос, я стараюсь отвечать чуть медленнее, чем могу, чтобы не выдать себя: пусть думают, что я ещё ребёнок, которому нужно время, чтобы собраться с мыслями.

— Какая династия правила Великой империей?

Это, кстати, мой любимый учитель. И не только из‑за того, что он учитель истории и культуры, а просто потому, что он добрый, классический дворецкий: в костюме, седой, с аккуратной серебряной цепочкой от карманных часов, которая чуть позвякивала при каждом его движении. В общем, классный мужик. В прошлой жизни мы бы с ним сработались.

В общем, Великая империя — это империя, которая объединила оба континента. Великий король Артур Небесновласт. Воин прекрасный, но политик так себе. Захватить территорию и ассимилировать её — это совсем разные вещи. Он умел вести войска в бой, его штандарт узнавали за лигу до столкновения, а голос гремел так, что даже опытные командиры невольно выпрямлялись. Но удержать то, что завоёвано, оказалось куда сложнее.

Вот и династия Небесновластных не смогла. Всего три поколения — и империя продержалась. Казалось бы, была и была… За что такое внимание? Целую эпоху назвали после её развала.

А потому что первые два века были золотыми для народа. Войн почти не было — только бандиты или старые ополчения иногда нападали. Но и их уже к второму веку задавили. На дорогах появились патрули, купцы перестали ездить с вооружёнными отрядами, а в деревнях начали строить каменные школы — редкость по тем временам.

А потом — всё по классике: империя съела сама себя. Слабый император Ким Небесновласт — и дворяне тут же почуяли власть. Ну и началось: гражданская за гражданской, дворяне грызутся друг с другом. Ну вот и развалилась империя…

Кстати, Астралионская империя является фактически правопреемником Великой империи. Она переняла не только земли и титулы, но и многие старые законы, а вместе с ними — и старые обиды, которые до сих пор тлеют под парадными речами.

— Великой империей правила династия Небесновластных. Великая империя просуществовала 323 года.

— Тебе говорили, что для ребёнка ты очень смышлёный?

— Только вы, учитель.

— А зря. Такого ребёнка надо беречь и хвалить. Ты почти всегда очень спокойно себя ведёшь.

Признаю, грешен: ну не мог я орать и плакать. Я же мужик шестидесяти четырёх лет, причём глава МИДа. Так, иногда поплакивал, чтобы не привлекать ещё больше внимания. В этом теле всё ощущается иначе: звуки громче, запахи резче, а усталость накатывает быстрее, чем раньше.

Сегодня ещё фехтование с главным рыцарем — сэром Каэдором Вальрианом. Я, как человек военный, с базовой физподготовкой, справляюсь запросто. А вот с владением мечом и чем‑то вроде магии справляюсь плохо. Хотя магии как таковой тут нет: в этом мире не кричат «огненный шар». Тут рисуют магический круг, куда записывают расстояние, размер, дальность полёта. Но слабые заклинания, типа магического шара, можно носить с собой на пергаменте. Правда, таким заклинанием даже прямым попаданием броню вряд ли пробьёшь.

Зато оборонять крепость — одно удовольствие. Даже что‑то вроде ПВО на башнях есть. Это хитроумные устройства из бронзы и дерева, с натянутыми пружинами и поворотными платформами; они метко бьют тяжёлыми болтами, способными пробить даже плотный строй. Правда, я не знаю, от кого, — надо будет магов поспрашивать.

— Сегодня тренировка отменяется.

— Почему, сэр Каэдор?

— Бунт в северном районе.

Опа… Бунт бедного населения. Плохой знак, очень плохой. Надо к отцу идти. По дороге я мельком глянул в окно галереи: над северными предместьями поднимался тёмный дым, не похожий на обычный печной, — скорее, это горели склады или лавки. Сердце ёкнуло: бунт уже вышел за пределы криков и камней.

***

Опять этот запах угасания. Хоть я и проходил базовую медподготовку, но это неизвестная мне болезнь. Когда‑то великий король выглядел величественно, а теперь… Он выглядел очень жалко: бледный, похудевший килограммов на десять только за последний год. Его мантия, расшитая золотыми нитями, теперь висела мешком, а тяжёлые перстни казались слишком большими для его тонких пальцев.

— Отец, бунт в северном районе.

— Да… Мне уже сообщили. Ты что‑то хочешь предложить?

Как же он охрип! Как бы прискорбно это ни было, ему осталось не очень долго. В комнате было душно, несмотря на распахнутое окно; тяжёлые бархатные портьеры едва шевелились от слабого ветра, а воздух был пропитан запахом лекарств — горьким, травяным, почти невыносимым.

— Отец, дворянские налоги съедают больше семидесяти процентов заработка. На такие деньги не проживёшь.

— Сынок, не лезь пока в политику — рано тебе ещё.

Как отвратительно быть ребёнком! Но и не могу же я сказать, что я старше его на двадцать девять лет.

— Отец, послушай. Хоть я и ребёнок, но я наследник престола. Если крестьяне сейчас взбунтуются, то мы эту зиму не переживём. Мы эту‑то пережили только с помощью раздачи царских запасов!

— Если ты наследник, это не даёт права списывать меня со счетов!

Раз, два, три, четыре, пять… Вдох, выдох. Всегда помогает. Я старался не смотреть на дрожащие руки отца, чтобы не выдать своей боли.

— Прошу прощения, Ваше Царское Величество, но я вынужден настаивать на уменьшении налогов до сорока процентов.

Царь ухмыльнулся — ну, или попытался, потому что потом он закашлялся. Кашель был сухим, надрывным, и каждый приступ будто отнимал у него ещё немного сил.

— Ты не понимаешь. Сейчас мы живём только за счёт гвардии и того, что я жив. Если я умру и передам тебе трон, королевство, и лично тебя, и твою мать сожрут и не подавятся. Причём наши бояре и любимые «союзники».

— Не переживайте. Я уже начал готовить… Кхм, контрмеры.

Причём я даже не солгал: я правда начал собирать лояльных короне, а некоторых — уже лично мне. Личная гвардия и регулярная армия… А вот к личным армиям дворян я даже не ходил: один чёрт, там все проплачены.

Боюсь, пока придётся рассчитывать на «стенку на стенку», и потери будут огромными. Но у меня есть и другой план, тихий, незаметный, который пока никто не должен знать.

Нет. Как только я «научился» год назад говорить, я сразу послал к вулкану в соседнюю страну экспедицию за серой. А местные власти за пару золотых разрешили чуть ли не весь вулкан с собой унести. Вопросов было много, особенно много было у родителей. Ну, отбился в итоге просто тем, что странствующий торговец рассказал про песок — красивый, мол.

Серу они привезли целую тележку. Я её попрятал во все щели, подальше от огня, в сухих кладовых под западным крылом, где даже мыши боятся бегать из‑за сырости и сквозняков. Но мануфактуры не могут выполнить приказ — хоть и наследника, но всего‑навсего четырёхлетки. Над моими распоряжениями посмеивались вполголоса, а мастера лишь пожимали плечами, будто я просил их выковать молнию.

Ну ничего, это дело наживное. Скоро я, кажется, и правда стану новым королём… И тогда у меня будет достаточно власти, чтобы превратить эти шутки в приказы, а сомнения — в сталь.

—И всё же я буду настаивать на сокращение налогов, иначе мы не подавим этот бунт и нас сожрут..

Глава 4 Цена власти

С отцом я проспорил ещё часа два, не меньше. В итоге он согласился - но лишь при условии, что я обсужу всё с советниками и военачальниками. Отец сидел в своём кресле, обитом тёмно‑бордовым бархатом, и постукивал перстнем по подлокотнику - этот тихий, размеренный стук всегда означал, что он колеблется, но ещё не сдался. Наконец, тяжело вздохнув, он кивнул: - Пусть будет так. Но помни: слово наследника - это уже почти слово царя. Не бросай его на ветер.

Я решил составить для себя чёткий план действий - чтобы не метаться в панике, когда время начнёт поджимать. Достал из‑за пояса потрёпанный блокнот, который таскал с собой ещё с тех пор, как начал тайком ходить на тренировки с гвардейцами, и вывел аккуратным почерком:

Снижение налогов. Уменьшить налоговые сборы до 40 % - это критически важно для стабилизации ситуации. Зима не ждёт, а пустой амбар страшнее любого врага. Я специально привёл цифры: если оставить всё как есть, к середине зимы треть деревень вокруг столицы останется без зерна, а это прямой путь к голодным бунтам.

Мобилизация лояльной гвардии. Собрать всех верных солдат, чтобы иметь силы для быстрого реагирования на любые вспышки недовольства. Я мысленно перебрал имена командиров, которым доверял: капитан Родерик с его вечной привычкой щёлкать пальцами перед приказом, лейтенант Эйнар, который никогда не забывал проверить подпруги даже перед коротким выездом.

Укрепление оборонительных сооружений. Привести в готовность все защитные механизмы крепости: проверить защёлки подъёмного моста, осмотреть зубцы стен, убедиться, что чаны с кипящей смолой наполнены, а стрелы сложены в достатке. Ещё я хотел распорядиться, чтобы на башнях выставили дополнительные факелы - не столько для света, сколько для устрашения.

В итоге через полчаса я уже стоял на стуле - и яростно доказывал свою позицию, размахивая руками так, будто от этого зависела судьба королевства. В зале совета пахло воском и старым деревом, а свет от высоких окон ложился на пол косыми полосами, в которых кружились пылинки.

— Да вы же вроде умные люди! Как вы не понимаете, что, если мы не снизим налоги, половина мирного населения зимой умрёт? А мы умрём ещё раньше - потому что нас сперва проведут на эшафот, а потом вздёрнут!

— Принц, держите себя в руках, — спокойно, но твёрдо произнёс один из советников. Это был тот самый советник, который выглядел… ну, как буржуй с советской пропаганды - только не лысый и без очков. На нём красовался камзол с чересчур вычурной золотой вышивкой, будто он пытался доказать всем, что богатство - это добродетель. Его манжеты были украшены кружевом, которое казалось неуместным в военном совете.

— А ты меня не успокаивай! Я хочу блага своему народу. А ещё больше — хочу жить. И, да, поставить этот мир на колени!

Я понимал, как выгляжу: избалованный сынок царя, который слишком много о себе мнит. Но пусть лучше считают меня капризным наследником - лишь бы слушали. Если меня вообще будут слушать…

— Вы не понимаете: бояре взбунтуются,

Вставил слово военный советник. Он выглядел как человек, который устал от интриг и битв ещё лет десять назад, но упрямо держался на ногах из чувства долга. Седые пряди выбивались из‑под шлема, а в глазах читалась тихая обречённость. На его плаще виднелось старое пятно от вина — будто память о каком‑то давнем пиру, который он предпочёл бы забыть.

— Нет, это я чётко понимаю. Но пока отец жив, они не посмеют поднять голову.

А когда я стану царём - один чёрт, придётся ставить лояльных бояр. А потом ещё можно будет обвинить союзников, чтобы их захватить. Но об этом советниками знать пока не обязательно.

Ладно, я и правда разорался. Не пристало главе МИДа так кричать - пусть и в пылу спора.

В конце концов я добил их аргументами, и мехонизм закрутился со стонами, криками «пощады» и душевными проклятиями. Советники сдались. Один из них, тот самый «буржуй», даже закатил глаза, но всё же кивнул, скрепя сердце.

«Ничего, - думал я про себя, - раскулачу бояр, и будет казначейству праздник».

После объявления о снижении налогов бунт сам собой начал рассасываться. Напряжение в городе спало, хотя последствия ещё долго давали о себе знать. Двое человек погибли - но, как ни горько это признавать, их задавили свои же, в панике и давке, ещё до того, как дело дошло до настоящего столкновения, а его кстати так и не было. Горело знатно: пламя пожирало крыши, искры летели во все стороны, а дым стелился по улицам, смешиваясь с вечерним туманом. Сгорело несколько домов, и уже начинал тлеть амбар - но его потушили… сами же бунтующие. Логично: бунт бунтом, а зимой есть что‑то надо. Без зерна не прожить.

На стенах стояли лояльные короне солдаты, а рядом с ними - маги в длинных плащах, чьи пальцы едва заметно искрили от сдерживаемой силы. Их амулеты тихо гудели, словно маленькие грозы, запертые в металле и камне. Значит, у нас было преимущество. Но его нужно было развивать.

Решено: будем развивать преимущество в воздухе. Насколько мне было известно, у дворян не было никакого подобия ПВО - только в замке имелись зачарованные щиты и баллисты с особыми снарядами.

—Строим воздушный шар!

***

Это я, конечно, классно придумал - что у нас будет своя авиация. Только вот, задумавшись, я невольно спросил себя: а зачем она нам, собственно? Казалось бы, дурацкий вопрос, но стоило поразмыслить - и вырисовывалось сразу несколько вариантов.

Разведка - это понятно. С высоты птичьего полёта можно увидеть то, что скрыто в долинах и лесах: передвижение войск, скрытые лагеря, тайные тропы. Но второй пункт - бомбардировки - осложнялся одной маленькой, но крайне важной деталью. Для бомб нужны селитровые ямы, а их копать я смогу лишь после того, как сам стану королём. До тех пор сера - это просто красивая пыль, не больше. В городском сражении нельзя кидаться греческим огнём или сыпать крахмал с неба: мы просто сожжём весь город, а этого нам точно не надо. Значит, бомбы пока откладываем.

***

По закону Архимеда после плотного обеда, чтобы жиром не заплыть, надобно поспать, - усмехнулся я про себя. Ну, ладно, Архимеда я вспомнил не зря. Именно благодаря его закону мы и запустим шар в небо: на тело, погружённое в жидкость или газ, действует выталкивающая сила, равная весу вытесненного этим телом объёма жидкости или газа. Между прочим, школу я закончил с красным дипломом - пусть это и не добавляло мне авторитета среди старых дворян, но сейчас знания пригодились.

Я вызвал швей, подробно объяснил, что нужно сделать, и пообещал каждой по десять медяков - не бог весть какая сумма, но для них это были ощутимые деньги. Кстати, тут была своя чёткая система оплаты: сто медяков равнялись одному серебряку, сто серебряных - одной золотой монете, а сто золотых - одной царской золотой. Для наглядности: пшеничная лепёшка стоила всего два медяка. Одна из швей, пожилая женщина с морщинистыми руками, тихо вздохнула:

—Хоть дети будут сыты.

За этим занятием меня и застал дворецкий. Он стоял, прямой, как шпага, и смотрел на меня с той особой смесью терпения и укоризненности, которая бывает только у людей, привыкших служить нескольким поколениям одной семьи. Его фрак был идеально отутюжен, а на манжетах поблёскивали серебряные запонки - подарок ещё от моего деда.

— Прошу вас следовать за мной, ваше высочество, - произнёс он без лишних эмоций.

В замке было слишком тихо. Эта тишина давила на уши, словно предвестник беды. И тут я понял, куда мы идём. Первой мыслью было самое плохое, а из неё вытекала другая: я не успел нормально подготовиться к трону. Но, к облегчению, отец был жив. Матушка тоже была здесь. И у неё был животик…

Я, конечно, знал, что царь - довольно мощный мужик, но сделать ребёнка на смертном одре... Он лежал на высокой кровати под тяжёлым балдахином, а воздух в комнате был густым от запаха трав и лекарств. И теперь становилось ясно: у меня скоро появится либо сестра, либо брат. Но я чувствовал: будущий ребёнок будет расти без отца.

Вернуться к шару я не смог: меня перехватил сэр Каэдор и, как всегда, заставил фехтовать с ним. Его клинок мелькал перед глазами, заставляя забыть обо всём, кроме следующего удара и парирования. Пот заливал глаза, а мышцы ныли, но именно эта усталость помогала не думать о том, что ждёт впереди.

***

К шару я вернулся ближе к вечеру, когда почти всё было готово. Ну, а раз уж я будущий царь, то почему бы немного не пошалить? Я сбегал за тканями и вышил на шаре триколор, что хочу то и ворочу. Нитки кололи пальцы, но я упрямо тянул стежок за стежком, будто в этих цветах была какая‑то сила.

Пришлось выпрашивать у отца очень много плотной бумаги и что‑то вроде горелки - только на дровах. Обклеил внутренности шара бумагой, затем нанёс смолу - она должна была сделать конструкцию более прочной и менее проницаемой для горячего воздуха. С внешней стороны ограничился только смолой: лишний вес был ни к чему. Запах смолы стоял такой, что у меня слезились глаза, а в горле першило, но я упорно продолжал работать.

У плотников я попросил корзину из лёгкого дерева - чтобы она не тянула шар вниз - и мощные верёвки, способные выдержать не только вес корзины, но и возможные рывки ветра. Плотник, седой мужчина с руками, покрытыми шрамами от топоров и пил, посмотрел на меня с уважением.

Ну вот, считай, почти всё. Завтра должны принести корзину и верёвки - и тогда можно будет доделать шар окончательно. Но дел сегодня ещё невпроворот.

Теперь я собирал компромат на старых дворян и искал новых, лояльных людей, чтобы занять освободившиеся места. Мы сидели вместе с Гилбертом - моим учителем, тем самым классным седым мужиком, который знал о дворцовых интригах больше, чем любой шпион. В этой проклятой комнатушке, освещённой лишь дрожащим светом свечей, мы перебирали каждую строчку отчётов, выискивая малейшие зацепки. Воск капал на стол, образуя маленькие лужицы, а тени плясали по стенам, словно живые.

— Господин, через территорию графа Флориана Марбери проходил караван с золотом. Потом десяток слитков не досчитались. И в тот же день он закатил такой пир, что там даже герцог Кассиан Морентийский присутствовал.

— Хорошо, запиши обоих. Первого - сразу в расход. По герцогу нужно собрать больше документов.

— Простите?

— Кхм… Графа - сразу на плаху.

И так прошёл весь вечер: графы, бароны, виконты, маркизы… Мы перебирали имена, как бусины чёток, и каждое имя могло стать приговором. Перо скрипело по бумаге, оставляя тонкие линии, которые могли стоить кому‑то жизни.

В итоге список получился внушительным:

все виконты - восемь человек;

графы - семь из восьми;

оба маркиза: Эварист Клермонтский и Лианна Вейнхольская (эта дамочка, заставила даже Меньшикова нервно курить в стороне);

бароны - трое из десяти;

герцог - один из двух: Кассиан Морентийский тоже оказался замешан.

Этих - в расход. Остальных - на пенсию, подальше от двора, чтобы не мешали.

Осталось только найти новых, лояльных людей… «Плёвое дело, мать его за ногу», - пробормотал я себе под нос, хотя прекрасно понимал: заменить старую аристократию новыми людьми - это как перестроить фундамент дворца, не разрушая стен. Задача не из лёгких. А впереди ещё столько ночей, проведённых над бумагами, столько взглядов, полных ненависти и страха, столько решений, за которые придётся отвечать. Но я был готов. Или, по крайней мере, старался в это верить.

Глава 5 Религия

На утро тело ломило, и я даже не знал, от чего сильнее - от восьмичасового спринта туда‑сюда по замку или от такого же восьмичасового сидения на месте, пока я искал розы среди навоза Каждый коридор, каждый зал будто шептал о тайнах, а я всё никак не мог поймать эту ускользающую правду.

А вот Гилберт чувствовал себя прекрасно. Он шёл рядом, прямой, собранный, будто и не было этой бесконечной ночи. Может, он робот? - мелькнула у меня нелепая мысль, тут же сменившаяся усмешкой. Нет, не робот. Просто дворецкий старой закалки: дисциплина, выправка и умение не замечать усталость. Иногда мне казалось, что он вообще не спит - только меняет крахмальные манжеты и идёт дальше.

— Ладно, дел ещё много, пора идти за заказами.

Пробормотал я скорее себе, чем ему, и Гилберт едва заметно кивнул, подтверждая, что услышал.

Он теперь ходил рядом со мной почти на постоянной основе. Только иногда отходил по своим дворецким делам: - проверить кладовые, отдать распоряжения слугам, проследить, чтобы в моих покоях вовремя сменили воду в графине. Наверное, отец приказал. Не то чтобы я возражал: в его молчаливой надёжности было что‑то успокаивающее среди всей этой суеты.

По пути мы встретили мага - он шёл в сторону казарм, слегка ссутулившись, с заметным уклоном головы набок, будто шея занемела от долгого дежурства. На груди у него висел тот самый кулон, какие носили все дежурные маги на стенах: круглый, с тонкой гравировкой по ободу и странным светящимся кругом внутри. Я невольно задержал взгляд.

Интересно, а зачем им эти кулоны? Магия связи? Или, может, амулет защиты? А как в него круг запихнули? Надо будет навестить магическую академию.

***

Корзину мы спокойно дотащили вдвоём, а за верёвками послали обычного мальчишку за два медяка. Вернулся он уже не один и привёл с собой ещё пару парней - ну и пусть сидят, смотрят. Мальчишки топтались рядом, переглядывались, тёрли ладони, будто хотели помочь, но боялись сделать не так. Я не гнал их: лишняя пара глаз в деле не помешает, да и в их любопытстве было что‑то живое, настоящее, чего так не хватало в этих каменных коридорах, где каждый взгляд казался подозрительным.

Мы поставили корзину на брусчатку двора, и тут выяснилось, что без скоб не обойтись: нужно закрепить горлышко шара с горелкой, при этом не спалив ни сам шар, ни крепление. Пришлось посылать одного мальчишку за скобами. Он умчался, сверкая пятками, а остальные двое остались стоять, будто приклеенные.

— А вы чего стоите? Метнитесь ка за верëвками да, покрепче.

Парни и метнулись исполнять, а Гилберт лишь чуть приподнял бровь, ничем больше не выдавая своего отношения к моим командирским замашкам.

В итоге с помощью мальчишек и чьей‑то матери закрепили скобы. На всякий случай я привязал шар и разожгли горелку, чтобы шар надулся. Перекинули верёвки через шар, и сделали по два узла на каждом конце, а я ещё и капнул немного воска, чтобы точно не улетел. В итоге перекинули шесть таких верёвок, и пришлось опять самому лезть на шар, чтобы проверить узлы. Пальцы скользили по грубой ткани, ветер трепал волосы, а внизу Гилберт стоял, глядя вверх с тем самым своим невозмутимым видом, будто ничего особенного не происходило.

И тут я вспомнил то, без чего не может обойтись ни один средневековый мир: без религии.

Эта мысль пришла внезапно, как удар в солнечное сплетение. Пока я гонялся за предателями, пока возился с шаром и узлами, пока пытался удержать на плаву дела королевства, я почти забыл, что есть сила, которая объединяет людей сильнее любой армии, крепче любого закона. Храмы, жрецы, праздники, клятвы на алтарях - всё это было той невидимой сетью, которая держала общество вместе. И если в королевстве зреет заговор, то именно там, в храмах, могли быть ответы. Или хотя бы намёки.

— Гилберт, сегодня зайди ко мне вечером, - сказал я, спускаясь с шара и отряхивая руки.

— Слушаюсь, господин, - спокойно ответил он, даже не моргнув.

Принесли уголь, разожгли горелку, подождали, пока нагреется. Потом мы всей пёстрой компанией - я, Гилберт, мальчишки и пара рабочих, которых кто‑то привёл по ходу дела, - зашли в корзину. Спустя время шар медленно, будто нехотя, начал подниматься. Сначала он дрожал, потом потянулся вверх, и вот мы уже оторвались от земли.

Поднялись мы не очень высоко - метров на сто, не больше. Но и этого было достаточно. Парни так вообще стояли, рты разинув, и смотрели вниз, будто впервые видели мир с высоты. Для них это было приключение, сказка, ставшая явью. А для меня… для меня это был способ увидеть всё иначе. С высоты замок казался не грозной крепостью, а просто кучей камней, сложенных в определённом порядке. Стены, башни, внутренние дворы - всё выглядело иначе, будто карта, которую наконец‑то развернули правильно.

Я смотрел на зубцы стен, на узкие бойницы, на флаги, вяло трепетавшие на ветру, и пытался увидеть в этом узоре слабые места. Где легче всего проникнуть внутрь? Где стражники стоят реже? Где тень ложится так, что можно проскользнуть незамеченным?

Спустились мы без особых проблем, только на стене стражники рты пооткрывали, глядя на нас с таким удивлением, будто мы прилетели с другой планеты. Один из них даже перекрестился, будто увидел знамение.

Когда корзина коснулась земли, я первым выпрыгнул наружу и тут же почувствовал, как старая боль в мышцах снова напомнила о себе. Но теперь к ней примешивалось что‑то ещё — лёгкое, почти невесомое чувство свободы, которое приходит после полёта.

Гилберт вышел следом, аккуратно, без спешки, и тут же принялся отдавать распоряжение рабочим что бы как шар сдутся его отнесли на склад, мальчишки крутились рядом, не зная, куда себя деть, но явно не желая уходить.

— Эй, — окликнул я старшего из них, того самого, что бегал за скобами. — Ты толковый парень. Если хочешь, можешь приходить завтра. Поможешь с делами. Платить буду медяками, но честно.

Парень вспыхнул от гордости, кивнул так энергично, что чуть не свалился, и тут же начал тараторить, что он всё сделает, всё успеет, ни за что не подведёт.

Я улыбнулся, впервые за долгое время искренне, и пошёл прочь, чувствуя, как Гилберт привычно занимает своё место на полшага позади.

День только начинался, а дел было невпроворот. Нужно было заглянуть в канцелярию, проверить отчёты о налогах, поговорить с капитаном стражи о ночных патрулях. Но сначала… сначала я хотел пройтись по городу. Не как наследник престола, не как будущий правитель, а просто как человек, который хочет понять, чем живёт его королевство.

Мы шли по узким улочкам, где тени лежали плотными лоскутами, а воздух пах дымом, пряностями и влажной каменной пылью. Торговцы кричали, зазывая покупателей, дети бегали между телегами, собаки лениво грелись на солнце. Всё это было таким обыденным, таким привычным — и в то же время таким хрупким.

На перекрёстке стояла небольшая часовня, её стены были покрыты трещинами, а крыша местами прогнила. У входа сидела старуха в тёмном плаще и тихо бормотала молитвы, перебирая чётки. Прохожие кидали ей медяки, кто‑то кланялся, кто‑то просто проходил мимо, не глядя.

Я остановился, глядя на часовню, и вдруг понял, что именно здесь может скрываться ключ ко всему. Если заговор зреет в королевстве, то он не может не касаться и этой стороны жизни. Храмы и жрецы знали всё: кто пришёл, кто ушёл, кто шептал проклятия в темноте, кто просил благословения перед опасным делом.

— Гилберт, — тихо сказал я, не отводя взгляда от часовни. — Мне нужно поговорить с верховным жрецом. Узнай, когда он свободен, и договорись о встрече. И ещё… узнай, какие храмы в городе самые влиятельные. Кто там служит, кто к ним ходит, какие слухи ходят среди жрецов.

Гилберт чуть наклонил голову, принимая приказ.

— Будет сделано, господин.

Мы пошли дальше, но теперь в моей голове складывалась новая картина. Политика, армия, магия — всё это было важно. Но религия… религия могла стать тем самым недостающим звеном, которое свяжет все нити воедино.

К полудню мы добрались до канцелярии. Здесь пахло старыми пергаментами и воском для печатей. Чиновники склонялись над бумагами, шуршали перьями, ставили подписи и печати. В углу тихо тикали часы, отсчитывая секунды, будто напоминая, что время не ждёт.

Капитан стражи, крепкий мужчина с седыми висками и шрамом через всю щёку, ждал меня у входа.

— Господин, — коротко поклонился он. — Докладываю: за ночь происшествий не было. Патрули обошли все посты, стены проверены, ворота закрыты.

Я кивнул, слушая его ровный, уверенный голос.

— Хорошо. Но мне нужны не только отчёты о том, что не случилось. Мне нужны слухи. Кто в городе говорит лишнее? Кто собирается группами в переулках? Кто интересуется нашими патрулями?

Капитан чуть нахмурился, будто ему не очень нравилась эта часть работы.

— Слухи — дело тонкое, господин. Их много, и не все правдивы.

— Я понимаю, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Но мне нужно знать всё. Даже то, что кажется мелочью.

Он снова кивнул, на этот раз медленнее, будто взвешивая каждое слово.

— Сделаем, господин. Соберём всё, что сможем.

***

После канцелярии мы отправились на рынок. Здесь было шумно, пестро, хаотично. Торговцы зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, собаки рылись в отбросах. Я шёл, стараясь не выделяться, но это было почти невозможно: Гилберт в своём строгом костюме сразу привлекал внимание, а за ним неизбежно тянулся взгляд и ко мне.

У прилавка с травами старуха в цветастом платке что‑то горячо объясняла молодой девушке. Рядом мальчишка продавал горячие пирожки, выкрикивая цену так громко, что заглушал даже крики чаек над крышами.

Я остановился у лотка с амулетами. Маленькие медные и серебряные кружочки, покрытые непонятными символами, висели на нитках, покачиваясь от ветра. Торговец, худой мужчина с бегающими глазами, тут же расплылся в улыбке.

— Отличный выбор, господин! Амулет на удачу, на здоровье, на любовь - есть всё, что душе угодно!

Я взял один из них, покрутил в пальцах. Металл был тёплым, почти живым, но без магии.

— А этот для чего? - спросил я, указывая на амулет с тем самым кругом, что я видел на магах .

Торговец тут же стал серьёзнее, будто понял, что перед ним не простой покупатель.

— Это особый знак, господин. Его носят только прошедшие обучение в академии магии. Говорят, он помогает намного точнее рисовать круги щаклинаний.

Я хмыкнул, но амулет не бросил. Что‑то в нём притягивало взгляд.

— Сколько?

— Для вас, господин… пять медяков.

Я протянул монеты, забрал амулет и сунул его в карман. Не знаю зачем. Просто чтобы было.

Когда мы вернулись в замок, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в тёплый оранжевый цвет. В коридорах зажгли факелы, и длинные тени плясали по камню, словно живые существа.

В своих покоях я сел у окна и посмотрел на город, раскинувшийся внизу. Тысячи огней, тысячи жизней, тысячи тайн. И где‑то среди них прячется предатель.

Вечером пришёл Гилберт. Он вошёл тихо, без стука, будто знал, что я жду его.

— Господин, - сказал он, останавливаясь у порога.

— Проходи, Гилберт, - махнул я рукой. - Садись. Расскажи, что удалось узнать.

Он сел напротив, выпрямившись, как всегда, и начал рассказывать ровным, спокойным голосом. О верховном жреце, о самых влиятельных храмах, о слухах, которые ходят среди горожан. О том, что в одном из храмов заметили странного человека, который задавал слишком много вопросов о патрулях и смене караулов. О том, что среди жрецов тоже есть разногласия, и некоторые из них недовольны политикой моего отца.

Я слушал, кивал, делал пометки на пергаменте. Каждая деталь была важна. Каждая мелочь могла стать ключом.

Когда Гилберт закончил, я откинулся на спинку кресла и посмотрел на него.

— Спасибо, Гилберт. Ты делаешь невозможное.

Он чуть склонил голову.

— Моя работа, господин.

— Нет, - возразил я. - Это больше, чем работа. Это… преданность. И я это ценю.

Мужик он реально стоящий, и я не лгал: я правда очень ценю, что у меня есть такой сотрудник.

Гилберт ничего не ответил, но в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на удовлетворение.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел на ночной город. Завтра будет новый день, новые дела, новые загадки. Но сегодня… сегодня я наконец‑то начал видеть картину целиком.

У нас половина королевства погрязла в интригах. С этим надо что-то делать...

Глава 6 Смерть царя

Ночь выдалась тяжёлой. Я почти не спал - то ли от напряжения, то ли от того, что в голове без остановки крутились обрывки разговоров, лица людей, узоры теней на стенах. Время будто растянулось, стало вязким, тягучим, как смола. Каждый час тянулся вечность, и всё равно их было катастрофически мало.

А утром пришёл лекарь. Не тот бодрый, суетливый, что обычно мерил пульс и бодро рапортовал о «полном здравии», а старый, сгорбленный, с лицом, на котором застыла печать неизбежности.

Зашёл он ко мне очень медленно будто пытался отянуть неизбежное.

— Господин… - голос лекаря дрогнул, и он тут же одёрнул себя, будто стыдясь этой слабости. — Сердце его больше не держит. Он ушёл тихо, во сне. Без боли.

Я стоял, чувствуя, как пол слегка покачивается под ногами, будто я всё ещё был на шаре, а не в коридоре родного замка. Хотелось сказать что‑то важное, торжественное, подобающее моменту, но слова рассыпались, не успевая сложиться.

— Спасибо, что был с ним, - наконец выдавил я. —  Пусть всё подготовят… как положено.

Царствие тебе небесное или как тут говорят? С патриархом поговорить я так и не успел...

—Срочно отдайте приказ что бы не слова дворянам.

Лекарь кивнул и исчез в полумраке коридора, оставив меня одного. А через несколько минут замок уже гудел, как потревоженный улей. Слуги перешёптывались, стражники переглядывались, в канцелярии кто‑то уронил чернильницу, и пятно растеклось по полу, словно кровь.

Гилберт появился бесшумно, как всегда. Он не стал спрашивать, не стал лить пустых слов утешения. Просто встал рядом, ровно, спокойно, будто был тем самым якорем, который не даст мне сорваться в пустоту.

— Три дня до коронации, - произнёс я, скорее себе, чем ему. — А у нас половина королевства погрязла в интригах. И если мы не успеем, эти интриги станут цепной реакцией.

— Тогда мы не будем терять ни минуты, - спокойно ответил он. — Что вы планируете делать в первую очередь?

Я посмотрел на него и вдруг почувствовал, как внутри что‑то щёлкнуло - усталость отступила, уступив место холодной, ясной решимости.

— Сначала шар. Нам нужно увидеть поместья. Те самые, где, по слухам, собираются недовольные лорды. Если где‑то готовят удар, он будет оттуда.

***

Подготовка заняла меньше времени, чем я ожидал. Видимо, все, кто был в деле, сами чувствовали, что время на исходе. Рабочие, которые ещё вчера казались сонными и неторопливыми, теперь двигались быстро, чётко, без лишних вопросов. Мальчишки, которых я позвал помогать, носились как заводные: кто‑то тащил верёвки, кто‑то проверял скобы, кто‑то даже умудрился найти запасной комплект угля для горелки - будто предчувствовали, что он понадобится.

Старший из них, тот самый парень, что бегал за скобами, подошёл ко мне, сжимая в руках моток верёвки.

— Я всё сделаю, господин! — выпалил он, глядя на меня горящими глазами. — Нигде не ошибусь, ни на шаг не отстану!

Я улыбнулся краешком губ — не той широкой, беззаботной улыбкой, а сдержанной, почти суровой.

— Хорошо. Держи верёвки у себя. Следи, чтобы узлы были крепкими. Если что‑то покажется подозрительным — сразу скажи. Здесь любая мелочь важна.

Он кивнул так энергично, что чуть не свалился, и тут же бросился проверять крепления.

Шар надували в тишине, нарушаемой только шипение углей и скрипом ткани. Когда он наконец поднялся, тяжёлый, но послушный, я посмотрел на Гилберта.

— Ты пойдёшь со мной?

— Разумеется, — ответил он без колебаний. — Кто‑то должен следить, чтобы вы не сделали ничего безрассудного.

Я хмыкнул, но спорить не стал. Безрассудное мне и самому не нужно. Мне нужна ясность.

Корзина качнулась, когда мы забрались внутрь, и шар медленно, будто нехотя, оторвался от земли. Внизу остались суета, шёпот, тревога — всё то, что давило на плечи. Здесь, наверху, был только ветер, холодное небо и вид, который открывал правду лучше любых донесений.

Мы взлетели низко, но достаточно, чтобы разглядеть дороги, тропы, скрытые дворы и подъезды к поместьям. Я вглядывался в каждый уголок, отмечая про себя: вот здесь слишком много людей у ворот, вот тут подозрительно тихо, а вон там, в роще у реки, кто‑то явно пытался замаскировать стоянку - ветки лежали неестественно ровно.

— Запомни эти места, - тихо сказал я Гилберту, указывая на карту, которую держал в руках. — Нам понадобятся группы захвата. И они должны быть готовы к рассвету.

Гилберт кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло понимание: мы не просто собираем сведения - мы готовим операцию.

***

Когда мы вернулись, солнце уже клонилось к закату. В замке царила странная, напряжённая тишина - будто все ждали, что сейчас произойдёт что‑то решающее.

Капитан стражи ждал нас у входа. Он выглядел собранным, даже более собранным, чем обычно.

— Господин, - коротко поклонился он. — Я собрал тех, кому можно доверять. Десять отрядов, по шесть человек в каждом. Все проверены, все молчаливы.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается странное тепло - не радость, а облегчение. Значит, не всё потеряно. Значит, есть те, кто готов стоять до конца.

— Отлично. Вот что нам нужно… - я развернул карту и начал расставлять метки. — Здесь, здесь и здесь — самые подозрительные точки. Группы должны подойти скрытно, занять позиции и ждать сигнала. Сигналом будет… - я задумался на мгновение. — Красный флаг на башне. Только один. Если его поднимут — значит, пора действовать.

Капитан слушал, не перебивая, время от времени кивая и делая пометки на своём свитке.

— А если сигнал не увидят? — наконец спросил он.

— Увидят, — твёрдо ответил я. — Мы сделаем так, чтобы его увидели все.

***

Следующие два дня слились в один бесконечный поток дел. Я едва успевал перевести дух. Утренние доклады сменялись совещаниями, совещания - проверками снаряжения, проверки - новыми донесениями. Слухи множились, но теперь я умел отделять зёрна от плевел.

И самое главное я был почти в своей стихии!

Верховный жрец сдержал слово и прислал записку:

— Готов принять вас в полдень, в малой часовне.

Я не стал откладывать.

***

Часовня встретила меня полумраком и запахом ладана. Верховный жрец сидел на низкой скамье, сложив руки на коленях. Его лицо было спокойным, почти отрешённым, но в глазах читалась острая наблюдательность.

— Вы пришли за советом, - произнёс он, не поднимая головы. — Или за поддержкой?

— И за тем, и за другим, - честно ответил я. — Отец ушёл. Через два дня я стану королём. И я боюсь, что к этому моменту в королевстве уже будет пожар.

Жрец медленно поднял голову и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Власть — это не только право отдавать приказы, - тихо произнёс он. — Это обязанность видеть то, что скрыто. И делать выбор, который другим покажется жестоким.

Я сжал кулаки, чувствуя, ничего и не такое радное КГБ заставило пережить.

— Я готов к этому. Но мне нужно знать: есть ли среди жрецов те, кто поддерживает заговор? Кто может ударить в спину в самый неподходящий момент?

Жрец помолчал, будто взвешивая каждое слово.

— Есть те, кто недоволен. Есть те, кто шепчет в темноте. Но есть и те, кто верен короне. Я скажу вам, кто из них опасен, а кто может стать опорой.

И он начал перечислять имена. Я записывал их на пергаменте, чувствуя, как с каждым словом картина становится чётче.

***

К вечеру второго дня всё было готово. Отряды заняли позиции, оружие было проверено, сигналы согласованы. Даже мальчишки, которые сначала казались просто помощниками, теперь выполняли важную роль: они разносили записки, следили за временем и сообщали, если что‑то шло не так.

В уже своих покоях я сидел у окна и смотрел на город. Он жил своей жизнью: где‑то смеялись, где‑то спорили, где‑то молились. И среди тысяч огней прятались те, кто хотел разрушить этот порядок.

Гилберт вошёл тихо, как всегда, и остановился у порога.

— Всё готово, господин, - спокойно произнёс он. — Отряды на местах. Сигнал будет поднят ровно в шесть утра.

Я кивнул, не отрывая взгляда от горизонта.

— Спасибо, Гилберт. Без тебя я бы не справился.

Он чуть склонил голову, но ничего не сказал. В этом молчании было больше благодарности, чем в любых словах.

Ночь тянулась бесконечно. Я не ложился - просто сидел, прислушиваясь к тишине, которая казалась слишком густой, слишком напряжённой. Где‑то внизу тикали часы, отсчитывая секунды до рассвета.

А когда первые лучи солнца коснулись башен, я встал, надел плащ и вышел на балкон. Ветер трепал ткань, но я почти не чувствовал холода. Впереди был самый важный день в моей жизни.

На башне медленно поднялся красный флаг. Он трепетал на ветру, яркий, решительный, словно знамя новой эпохи.

И в тот же миг город будто замер на мгновение - а потом пришёл в движение. Отряды выдвигались, занимая улицы, перекрывая дороги, окружая поместья. Стражники действовали быстро, слаженно, без лишней суеты.

Я смотрел, как разворачивается операция, и чувствовал, как внутри растёт странная уверенность: мы успеваем. Мы не позволим заговору стать реальностью.

Через несколько часов ко мне подошёл капитан стражи. Его лицо было покрыто пылью, но глаза горели.

— Господин, - доложил он. — Два поместья взяты без боя. В третьем был небольшой конфликт, но мы справились. Арестовано двенадцать человек, в том числе трое лордов, замешанных в заговор. Остальные просто казнокрады.

—После захвата всех опасных пошлите людей к старым дворянам, проверьте лояльность.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как напряжение, копившееся днями, наконец отпускает.

— Хорошо, — тихо произнёс я. — Очень хорошо.

Гилберт стоял рядом, как всегда спокойный и собранный.

— Теперь осталось самое главное, — сказал он, чуть наклонив голову. — Коронация.

Я посмотрел на замок, на башни, на флаг, который всё ещё реял над крышей. Сегодня я стану королём. Но главное — я стану королём, который знает цену власти и не позволит никому разрушить то, что должно быть защищено любой ценой.

День коронации наступил. Толпа собралась на площади, священники ждали в соборе, придворные шептались в коридорах. А я стоял у дверей тронного зала, чувствуя, как под плащом бьётся сердце — не от страха, а от осознания ответственности.

Двери распахнулись.

И я шагнул вперёд

Глава 7

Корона легла на голову холодной тяжестью, будто не украшение, а гиря, призванная напоминать: теперь каждое твоё слово - закон, а каждый промах - преступление. В тронном зале повисла тишина, густая, как дым после пожара. Тысячи глаз смотрели на меня, и в каждом читалось своё: кто‑то ждал милости, кто‑то - крови, кто‑то просто пытался угадать, каким я буду королём.

Гилберт стоял позади, неподвижный, как статуя, и в этой неподвижности было больше поддержки, чем в любых словах. Я чувствовал его взгляд - спокойный, уверенный, будто он заранее знал, что я не сорвусь.

— Да здравствует король! — грянуло по залу, но звучало это не как ликование, а как клятва, произнесённая сквозь зубы.

Я поднял руку, и шум стих.

— Сегодня мы не празднуем, — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Сегодня мы начинаем заново.

***

В этом зале не было ни царского пафоса, ни дворянских ковров. Серые стены, пара стульев, факелы и дверь. Массивная комната с решётками на немногочисленных окнах. Натурально допросная из подвалов НКВД! Сам я там, конечно, не бывал, но был знаком с некоторыми людьми из очень интересных служб - и по обрывкам их рассказов знал, как устроены такие места: каждый угол просчитан, каждая тень работает на дознавателя.

Среди участников допроса тут собрались все: с завязанными руками, опущенными головами, во рту - предохраняющие простыни с собственных кроватей. Дикость, конечно, на такое такую ткань переводить - можно было и тряпкой для пола обойтись, но, видимо, спешка не позволяла искать альтернативы. Да и, возможно, в этом был свой расчёт: заставить их чувствовать, что даже их собственные вещи теперь против них.

Но одной значимой фигуры не хватало - маркизы Лианны Вейнхольской. Эта дама, будто что‑то чувствуя, свалила куда‑то в лес на несколько дней. И это само по себе было уликой. Лианна никогда ничего не делала просто так. Она умела чуять опасность за версту, а значит, знала, что грядет. Казнакрады все на одно лицо точно как и Меньшиков.

— Вы ведь уже послали усиленные отряды за ней?

— Да, ваше Высочество. И в Центральном отряде - ваш воздушный шар.

Ну и ладно. В империю она сбежать не успеет - догонят. Теперь с этими…

— Значит, так, товарищи бандиты. Хотя лично мне вы никакие не товарищи. Сейчас вас всех по очереди, по одному, проведут в маленькую комнату, где вы при свидетелях и под диктовку расскажете всё, что знаете: где украли, когда, куда спрятали и так далее. Понятно?

Нестройное мычание подтвердило, что смысл дошёл.

Я опустил руку, и тишина снова налилась тяжестью - будто воздух сам стал свидетелем происходящего. Где‑то в глубине дворца глухо лязгнул металл: значит, стража уже вела первого из задержанных к той самой «маленькой комнате». Я не хотел смотреть, как их уводят. Не потому, что мне было жаль, - просто знал: жалость сейчас роскошь, которую я не могу себе позволить.

Гилберт шагнул ближе, почти незаметно, но достаточно, чтобы я почувствовал его плечо рядом.

— Ваше Величество, — тихо произнёс он, не глядя на скованных пленников, — капитан доложил: отряды вышли на след маркизы. Воздушный шар поднялся ещё на рассвете. Ветер сегодня попутный - они настигнут её до заката.

Я кивнул, но внутри всё сжалось. Лианна Вейнхольская была не просто беглянкой. Она знала слишком многое: имена, тайные маршруты, слабые места дворцовой охраны. И главное - она знала, кто стоял за этой ночью, когда трон едва не рухнул. Её молчание могло стоить мне короны, а её слова - спасти империю. Или уничтожить её окончательно.

— Хорошо, — сказал я чуть громче, чтобы голос не дрогнул. — Пусть докладывают каждые полчаса. Если она попытается уйти через северные перевалы - там болота. Шар её увидит.

Один из пленников вдруг поднял голову, насколько позволяли путы, и прохрипел сквозь мокрую ткань:

— Вы… вы не понимаете… нас купили. Нам приказали.

В зале стало ещё тише. Даже факелы будто замерли, не потрескивая. Я медленно перевёл взгляд на него.

— Кто приказал?

Он затрясся, глаза забегали, и тут же второй стражник дёрнул его за плечо, заставляя опустить голову.

— Не надо, ваше величество, — спокойно, почти буднично сказал Гилберт. — Пусть говорят в комнате. Там всё запишут. А здесь… здесь им хочется тянуть время. Или сеять сомнения.

Я стиснул зубы. Он был прав. Но слова уже царапнули, въелись под кожу. «Нас купили». Значит, где‑то есть тот, кто платил. Тот, кто рассчитывал, что я сломаюсь в первую же минуту на троне. И если это правда, то передо мной не просто банда воров - а звено в цепи, ведущей к кому‑то гораздо более опасному.

— Ведите их, — кивнул я капитану стражи. — И пусть писец не пропускает ни слова. Если хоть один из них соврёт - узнаем. У нас теперь есть способы.

Капитан отдал приказ, и цепь загремела, покатилась по каменным плитам, уводя пленников прочь. Когда последний из них исчез за дверью, я наконец выдохнул.

— Гилберт, — прошептал я, уже не сдерживая усталости, — мне кажется, я слышу, как эта корона становится тяжелее с каждой минутой.

Он чуть улыбнулся - впервые за весь день.

— Это не корона тяжелеет. Это ответственность ложится слоями. Но вы не один. Пока я здесь, пока рядом верные люди - вы не сорвётесь.

Сегодня мы не празднуем. Сегодня мы начинаем заново - и на этот раз без иллюзий. Но теперь я знал: за каждым словом, за каждым шагом будут стоять не только мои страхи, но и расчёт, и воля, и люди, готовые стоять рядом. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Глава 8

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровый цвет, будто сама природа пыталась смыть с земли кровь, которой сегодня стало слишком много. Капитан отряда особого назначения стоял на краю болота и смотрел, как двое его людей вытаскивают из трясины тела - женщины в изорванном платье и её дворецкого, что до последнего прикрывал её спиной.

Он думал о том, как уверенно всё выглядело на бумаге. Пятнадцать человек охраны у маркизы - не армия, но серьёзная сила, привыкшая держаться плотной группой и драться до конца. А против них - двадцать пять отборных солдат его отряда, да ещё десять бойцов при воздушном шаре, и двое на шаре, которые могли корректировать движение, замечать малейшее движение в лесу и наводить основные силы точно на цель. С такой поддержкой казалось, что исход предрешён.

Но реальность оказалась куда злее расчётов.

Бой вышел жестоким - таким, что даже видавшие виды ветераны поначалу не могли поверить, что пятеро держат натиск почти сорока человек. Люди маркизы дрались насмерть, будто не надеялись на спасение, а лишь хотели подороже продать свои жизни. Они не пытались сдаться, не искали лазейки, не молили о пощаде - они били туда, где видели слабину, и падали, только когда силы окончательно оставляли их.

А сама Лианна, несмотря на титул и утончённость, двигалась по лесу с пугающей точностью. Казалось, она знает здесь каждый корень, каждую ложбинку. И рядом с ней был только дворецкий - человек, который, судя по всему, умел не только подавать чай. Он прикрывал её, отвлекал внимание, принимал удары, которые предназначались ей.

Когда кольцо сомкнулось, Лианна вдруг резко свернула к болоту. Дворецкий пытался её удержать, кричал что‑то, но она вырвалась и шагнула в трясину. Он бросился за ней, не раздумывая. До последнего.

Теперь капитан смотрел на вытянутые на берег тела и пытался уложить в голове эту странную, горькую правду: дама, которая предпочла смерть взамен плена; слуга, который не бросил хозяйку; и его собственные люди, которые выполнили приказ, но заплатили за это слишком высокую цену.

Они потеряли шестерых. Шестерых опытных бойцов, прошедших не одну стычку.

Шестерых своих они отправили назад на телеге. Молча. Никто не шутил, никто не пытался приободрить друг друга. Просто грузили тела, застилали их плащами и смотрели, как колёса вязнут в раскисшей дороге.

Капитан наклонился и прикрыл лицо Лианны краем её же плаща. Не из жалости - просто так было правильно.

— Поехали, — наконец бросил он, выпрямляясь. — Доложим его величеству. Пусть сам решает, что делать с этим… наследием.

Телега скрипнула, тронулась, и они двинулись прочь, оставляя за спиной багряный закат, болото и тишину, которая теперь казалась громче любого крика.

Глава 9

Сидел я в своих покоях и читал донесения. Свеча догорала, коптя воском по столу, а я всё листал один доклад за другим, и с каждой страницей на душе становилось тяжелее. Новости были такие, что хоть на стену лезь.

Это как же нужно было напугать Лианну Вейнхольскую, чтобы она, наследница целого рода, выбрала тину на дне болота вместо плена? Она же не из тех, кто паникует. Она умела торговаться, умела выживать, умела превращать поражение в отсрочку. И всё же предпочла глотнуть грязи, лишь бы не говорить.

Я потёр переносицу и отложил донесение капитана, что описал бой у болота так подробно, будто сам переживал его заново. Шестеро своих. И ни одного живого языка из охраны маркизы, кроме одного парня без усов, который, судя по всему, не успел ничего толком понять. Мёртвые не говорят. А те, кто мог бы рассказать, ушли на дно вместе с ней.

— Гилберт, зайди.

Дверь отворилась почти беззвучно.

— Да, господин?

— Собери все записи «дружеского общения» дознавателей с господами бывшими дворянами. Все до единой.

Гилберт понимающе кивнул, но не двинулся с места, ожидая продолжения. Я помолчал, собираясь с мыслями, и, когда заговорил снова, голос мой прозвучал ровнее, чем я сам ожидал.

— И объявите, что Эварист Клермонтский подослал убийц к Лианне. Клермонтского повесить прилюдно через пару дней. Всю его семью лишить титулов.

— Как прикажите, - коротко отозвался Гилберт.

— Лианну похоронить с «почестями». - Я сделал едва заметную паузу, давая понять, что кавычки здесь не случайны. - А её семью… всю, до последнего родича, закрыть в тюрьме, чтобы пискнуть не могли. И потихоньку начинайте заменять всех провинившихся на людей лояльных. Имущество изымать полностью.

Гилберт склонил голову.

— Как прикажете.

Дверь за ним мягко закрылась, а я остался один посреди бумаг, разбросанных по столу, и долго ещё сидел, не в силах погасить свечу. Клермонтский. Я почти не сомневался, что за этим стоит кто‑то глубже, кто‑то, кого я пока не вижу, но Эварист был удобной целью - и ему предстояло стать примером. Примером того, что случается с теми, кто решает, что трон можно задеть безнаказанно.

***

Ночь я провёл над донесениями. Читал, перечитывал, делал пометки на полях, сверял имена, даты, суммы. К утру глаза резало от свечного дыма, а в голове крутилась одна и та же мысль: слишком много нитей ведут в одну сторону, но концы теряются во тьме. Кто‑то знал о маркизе больше, чем она сама. Кто‑то подталкивал её к этому бегству. И мне нужно понять, кто, прежде чем затянуть петлю.

Едва забрезжил серый рассвет, я отправился в мастерскую и сразу же послал за мастером. Пусть видит рождение этой идеи с самого начала.

Там, среди инструментов и разложенных заготовок, я впервые за долгое время почувствовал умиротворение. Мастер уже стоял возле стола, скрестив руки на груди. А мои руки сами нашли уголёк, и на бересте, пододвинутой к масляной лампе, начал проступать контур. Линии, дуги, оси, углы. Я чертил, а мастеру говорил, объясняя ему, что именно делаю и зачем.

— Так, - бормотал я, ведя линию вдоль ровной доски. - Начнём с ложа. Это хребет всей конструкции, её опора. Вот это ложе, цельное, из твёрдой древесины, чтобы выдержать натяжение и не дрогнуть в руке. Без него ни тетива, ни замок не имеют смысла.

Я обвёл ложе жирной линией, а сверху, прямо по его середине, провёл ровный жёлоб.

— А здесь - направляющая. По ней будет скользить болт. И вот тут главное: она должна быть идеально ровной, до волоска. Если искривится хоть на чуть - выстрел уйдёт мимо. Вся точность будущего оружия живёт именно здесь, в этой канавке.

— Это будет сложно… Но возможно. Только как стрела будет лететь?

— Так ты дай мне закончить для начала, а потом уже и спрашивай.

Я отвёл руку, полюбовался чертежом, потом вернулся и начал вырисовывать в передней части дугу.

— Дальше - дуга. Это сердце силы. Рога лука, согнутые вперёд, чтобы накапливать упругость. Когда мы натянем тетиву, вся эта дуга станет как сжатая пружина. Она не бьёт сама по себе - она только хранит усилие, которое мы в неё вложили. Но хранит крепко, до того самого мига, когда ей позволят его отдать.

Я поставил несколько штрихов у заднего края ложа, отмечая детали, которые пока были только в моей голове, но уже обретали очертания на бересте.

— Руки на такое если и способны, то сила малая будет.

— Вот тут, в самое сердце, - продолжил я, обводя небольшой узел, - спусковой механизм. Крюк, шептало, рычаг. Видишь? Тетива цепляется за крюк, когда взведена, и её держит шептало. Ты нажимаешь на рычаг - шептало соскакивает, крюк освобождает тетиву, и вся накопленная дугой сила за одно мгновение переходит в полёт болта. Мгновенно. Точно. Смертельно.

Я постучал углём по краю бересты.

— И в этом вся красота - в том, что здесь не должно быть случайностей. Усилие мы копим долго, а высвобождаем за долю секунды. Направление задано канавкой, сила - дугой, а решение о выстреле - только спусковым крючком. Никакой импровизации. Только расчёт.

Я отложил уголёк, отступил на шаг и окинул чертёж целиком. На бересте лежало оружие, которого ещё не было в этом мире. И всё же оно уже дышало - каждой линией, каждой подписанной деталью.

Тут уже заговорил мастер.

— Ложе из ясеня, - наконец проговорил он, постучав пальцем по рисунку. - Упругий, но лёгкий. Чтобы стрелок долго не уставал.

— Пусть будет ясень, - ответил я.

— Канавку отшлифуем до зеркала, - добавил он, - иначе стрелу зацепит и уйдёт криво. А дугу… - он помолчал. - Дугу, если хочешь силы без промаха, надо ковать из железа. Железо, если хорошо проковать и закалить, даст упругость, которой у дерева не сыскать. Правда, и отдача будет злее.

— Железо, - твёрдо сказал я. - Мы не для охоты это делаем.

Мастер кивнул, бережно взял чертёж и вышел - переносить линии на дерево и металл.

***

Остаток того дня я провёл не в покоях, а в мастерской. Пока мастер прикидывал заготовки и подбирал ясень, я сел в углу и взял новый лист бересты. Арбалет - это ещё не всё. Оружие мертво без того, что из него летит. И потому я начал вычерчивать болт.

Длинный, тяжёлый, с оперением на три пера, чтобы летел ровно и не рыскал. Остриё - из железа, гранёное, чтобы не соскальзывало с кольчуги, а пробивало её насквозь. Довольно дорогое для стрел по этому нужен материал для замены. Я вымерил длину, толщину, баланс - где центр тяжести, чтобы хвост не перевешивал жало и наоборот. К полудню на бересте лежала уже половина болта: вся передняя часть, от острия до середины древка, с точными размерами и пометками.

Мастер заглянул мне через плечо и присвистнул.

— Государь, оперение вы поставили на три пера, а древко под них сделали круглое. Так перо ляжет криво и болт будет рыскать в полёте. Нужен трёхгранный хвост - тогда каждое перо встанет ровно, и полетит как по струне.

Я глянул на свою линию и в глубине души поморщился. Вот опять - я думал о том, как эта штука ударит в грудь врага, а мастер толкует про трёхгранный хвост. Мне это было скучно. Но спорить я не стал - зачем, если он прав?

— Делай трёхгранный, - сказал я, поднимаясь. - Твоя забота - чтобы летело. Моя - чтобы было кому нажать на спуск. Первую половину я набросал, дальше доделаешь сам.

Мастер лишь кивнул, занятый своим.

***

А дальше началось то, ради чего я, собственно, и устроил всю эту суету с Клермонтским. Гилберт ждал меня в кабинете, и до глубокой ночи мы работали с бумагами.

Списки провинившихся. Поместья, подлежащие изъятию. Кто из чиновников лоялен, а кого пора заменить на человека, которого я вытащил из безвестности и который знает, кому обязан местом. Гилберт раскладывал свитки, я ставил подписи, вносил пометки, сверял имена с донесениями дознавателей. Вот это был мой язык - язык людей, должностей и слабостей. Здесь я не ошибался, потому что знал его до последней буквы.

Мы закончили, когда свеча сгорела почти до основания. Гилберт унёс пачку бумаг, а я откинулся в кресле и потёр глаза. Завтра - казнь. Завтра я скажу то, что обязан сказать новому королю.

***

Завтра уже казнь, а значит, надо подготовиться. Придумать речь. Выразить соболезнования родным. Пусть липовые, пусть фальшивые, но они нужны: толпа должна видеть не мясника, а скорбящего правителя, который казнит не потому, что хочет, а потому, что должен.

Я вызвал Гилберта.

Он вошёл, как всегда, беззвучно, и застыл у двери, ожидая приказаний. Я кивнул на стул напротив.

— Садись. Будем писать речь.

Гилберт сел, аккуратно, будто стул мог сломаться, и сложил руки на коленях. Я взял чистый лист, обмакнул перо и начал диктовать, больше себе, чем ему.

— «Люди столицы. Тяжёлый день собрал нас здесь…» Нет, не так. Слишком мрачно. «Граждане». Нет, это у нас не принято. «Верные подданные». Тоже скользко. Пусть просто: «Сегодня перед вами стоит человек…»

Гилберт поднял бровь.

— Государь, а может, без вступления? Прямо к делу. Народ не любит, когда тянут. Скажите, что он виновен, что он наказан, и всё.

— И всё? - я откинулся в кресле. - Мне что, так и сказать: вот виселица, вот преступник, смотрите и радуйтесь?

— Не радуйтесь, а бойтесь, - поправил Гилберт тихо. - Страх от речи полезнее радости. Скажите, что междоусобицы не будет. Что каждый, кто поднимет руку, кончит так же. Коротко. Жёстко. Без слёз.

Я помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Пиши: «Сегодня перед вами человек, который решил, что междоусобица - дело чести. Что можно подсылать убийц к беззащитным, прятаться за чужими спинами и звать себя благородным».

Гилберт записал и поднял глаза.

— Дальше?

— «Я - ваш новый король. И я не потерплю междоусобиц. Ни одной. Ни от кого».

— Хорошо, - сказал Гилберт, перечитывая. - А соболезнования родным?

Я фыркнул.

— Каким родным? Клермонтский только что пытался нас всех подорвать. Какие соболезнования?

— Толпа ждёт, - мягко напомнил Гилберт. - Вы ведь сами хотели: пусть видят скорбящего правителя. Скажите что-нибудь вроде: «Мне горько, что дворянин, которому доверяли, оказался предателем. Я скорблю не о нём - о тех, кто пострадал от его коварства».

Я перечитал, прищурился. Потом скривился.

— Звучит так, будто я репетирую роль в балагане.

— Именно, - невозмутимо ответил Гилберт. - Но балаган - это то, что народ понимает лучше всего.

— Ладно, - проворчал я, - пусть будет балаган. Пиши: «Мне горько, что дворянин, которому доверяли, оказался предателем. Я скорблю не о нём - о тех, кто пострадал от его коварства. Но закон един, и милость не может быть сильнее правосудия».

Гилберт записал, перечитал и кивнул.

— Сойдёт. Коротко. Жёстко. С ложкой скорби поверх.

— От этой речи у меня самого уши вянут, - признался я, откладывая перо.

— Значит, речь правильная, - сказал Гилберт, и я не мог с ним поспорить.

Мы ещё возились с формулировками, когда дверь распахнулась - не открылась, а именно распахнулась, ударив по стене. Гилберт вскочил, рука метнулась к поясу, но в проёме стоял не убийца, а незнакомый офицер - молодой, запыхавшийся, с красным лицом и мокрым от пота лбом. На нём был новый мундир, ещё не обмявшийся по фигуре, и нашивки, которые я не узнавал.

— Государь! - выдохнул он, едва переступив порог. - Срочный доклад!

Я поднял руку, останавливая Гилберта, который уже хотел вышвырнуть наглеца за дверь.

— Спокойно. Кто ты?

— Капитан Ренард Вольф, государь. Новый военный советник. По вашему указу назначен вместо…

— Вместо барона Трейша, - подсказал Гилберт ровным, почти скучным тоном. - Да. Барон Трейш оказался человеком не той чести.

Вольф сглотнул, но продолжил.

— Государь, я только что от начальника порта. Разведывательное судно вернулось на рассвете. Они заметили флотилию - не меньше двенадцати кораблей, крупных, с полной командой. Двигаются на юго-восток, по течению. Предположительно - пираты.

— Пираты? - я подался вперёд. - Где именно?

— В двух-трёх днях пути от столицы, государь. Прямо по прибрежному фарватеру.

Повисла тишина. Я переглянулся с Гилбертом. Тот побледнел, но промолчал - ждал, что скажу я.

— Двенадцать кораблей, - повторил я медленно. - Это не рыбаки и не купцы. Что они делают так близко от столицы?

— Точно неизвестно, государь. Но они идут в нашем направлении и, судя по ветру, не сбавляют хода. Если ветер не переменится - будут у нас через два дня. Может, через три, если задержатся где-нибудь.

— Могут ли уйти в другие города?

— Могут, государь. Если повернут на восток - выйдут к Вороньему мысу, а там города вдоль берега один за другим. А могут и вовсе уйти к странам союзников - им достаточно обогнуть мыс и взять курс на открытую воду.

Я отвернулся к окну и помолчал. Страны союзников. Вот бы и правда ушли к ним - пусть там с ними разбираются. Было бы хорошо, если бы просто прошли мимо, и всё. Но я знал то, чего Вольф пока не знал. Эти пираты шли не сами по себе. Они не смогли бы пройти незамеченными. Значит под кем-то из союзников. Или, точнее, от той страны, которая прикрывалась словом «союзничество», а сама плела интриги у нас за спиной. Вариантов то не очень много, идут с севера-востока, значит Люмения. И если они сейчас повернут обратно - значит, кто-то их предупредил или отозвал. А если идут вперёд - значит, им дали приказ, и приказ этот пришёл не от атамана.

— Значит, к союзникам, - повторил я вслух, ровным тоном. - Что ж. Возможно, так даже лучше.

Вольф моргнул, не понимая.

— Государь?

— Ничего, - отмахнулся я. - Думай о том, что перед тобой, а не о том, что за горизонтом. Подготовь донесение для всех прибрежных гарнизонов. Пусть поднимают тревогу. Пусть готовят щиты и стрелы, пусть проверяют цепи для заграждений в бухтах. Пусть потратят это время на подготовку!

Вольф кивнул, щёлкнул каблуками и исчез за дверью так же стремительно, как и появился.

Гилберт молча подобрал со стола листы с набросками речи и аккуратно сложил их.

Глава 10

Лежал я и думал: обычно сон накатывал почти мгновенно - банальная усталость сбивала с ног, как удар дубиной. Но сегодня покоя не было. В голове снова и снова всплывали те двенадцать кораблей без флагов. Дюжина. Ровно дюжина. Ни вымпела, ни знака, ни намёка на то, кто они.

«Может, просто торговцы? - крутилось в мыслях. - Или послание из той же Люмерии? Но почему без флагов? Боятся пиратов? Или тут какое‑то суеверие, о котором я не знаю? Вот это и тревожит больше всего…»

С трудом привёл себя в более‑менее приличный вид - хотя какой там «приличный», если полночи глаз не сомкнул. Корона, как и положено, лежала на подушечке, на той самой специальной тумбочке. Я ведь надевал её всего дважды: когда короновался и когда вёл ту самую беседу с предателями - не в зале, а в сыром подвале, где эхо шагов звучал как приговор. Теперь она казалась тяжёлой даже на расстоянии.

Вышел в коридор - и сам не ожидал, что так резко распахну дверь. Стражник, задремавший у стены, подскочил, будто сквозь него пропустили ток. Когда до него дошло, что происходит, он рухнул на колени и начал умолять, чтобы я его не казнил.

На миг стало не по себе. Не от страха его, а от того, как легко власть превращается в угрозу.

— Встань, Томас, - сказал я, наконец вспомнив его имя. - Ты не виноват, что я не сплю. Позови Ренарда, начальника стражи, Гилберта, Грея - нового начальника порта столицы - и Ричарда, начальника обороны города. Всех четверых. Сейчас же.

Он вскочил так резко, будто под ним разверзся пол, и застучал сапогами по камню, не оглядываясь.

Ждали недолго. Первым явился Гилберт - ворвался в зал, ещё на ходу застёгивая камзол, взгляд острый, будто уже просчитал все угрозы наперёд. Ренард пришёл следом - чуть спокойнее, но в каждом движении чувствовалась готовность к бою. Грей вошёл спокойно, кивнул мне, встал у двери - человек, который привык стоять там, где нужно. Ричард появился почти сразу же: он, как и остальные приближённые, жил в замке, в восточном крыле, так что гонец добрался до него куда быстрее, чем если бы пришлось спускаться в нижний город.

Когда все собрались в переговорной - не в том зале, где я привык принимать послов, а в небольшой комнате с толстыми стенами и узкими окнами, куда я специально отвёл их, чтобы никто не подслушал, - я велел слуге принести перо, пергамент и чернила. Разложил лист на столе, посмотрел на четверых мужчин, которые смотрели на меня с разной степенью тревоги: кто‑то ждал приказа, кто‑то - объяснений, а кто‑то просто пытался понять, не сошёл ли я с ума.

— Не дают мне покоя эти двенадцать кораблей, - сказал я, и голос прозвучал глуше, чем хотелось бы. - Как кость в горле, честное слово.

Ричард нахмурился, будто не понимал, в чём вообще проблема.

— Так у нас же Нижний город тоже стеной окружён. Просто закроем ворота - и всё.

Он посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что меня даже удивило.

Грей, немолодой мужчина с проседью, лишь бросил на Ричарда красноречивый взгляд - мол, не всё так просто.

— А если пройдут мимо, на восток, к Вороньему мысу? - спокойно, но жёстко произнёс Грей. - Помашем им ручкой из‑за стен, и считай, полкоролевства нет. Всех жителей, все припасы - всё уведут. Надо брать весь флот и идти на абордаж.

— Потерь не оберёмся, - буркнул Ренард из угла, скрестив руки.

— А что ты предлагаешь? Ждать, пока вырежут половину населения? - рявкнул Ричард, поворачиваясь к нему.

— А ты…

— Кхм, - я поднял руку, обрывая спор на полуслове. - Я вас, конечно, позвал не для того, чтобы вы друг на друга рычали. Дайте сначала я скажу.

Все разом замолчали. Даже Ричард, который уже набрал воздуха для следующей реплики, закрыл рот и чуть откинулся на спинку стула.

Я провёл ладонью по пергаменту, разглаживая несуществующие складки. Потом медленно, чётко, чтобы каждое слово дошло, заговорил:

— Ричард прав в одном: ворота закрывать надо. Но не для того, чтобы отсидеться, а чтобы те, кто на кораблях, увидели стены и поняли - лёгкой прогулки не будет. Ворота запереть, опустить цепь в гавани, лучников на стены. Но это страховка, не главное.

Ричард кивнул, слегка приосанившись.

— Грей тоже прав, - продолжал я. - Мимо они пройти могут, и если уйдут на восток - мы потеряем больше, чем от прямого штурма. Поэтому флот должен быть готов. Но не в лоб на абордаж, и не сидеть за стеной. А кое‑что между. И вот тут - главное.

Я обвёл их взглядом. Гилберт, который до этого молчал и только слушал, чуть подался вперёд. Ренард смотрел с тем выражением, которое у военных означает «ну давай, удиви меня». Грей ждал - спокойно, по‑стариковски, без суеты.

— Я хочу поджечь их корабли, - сказал я. - Не стрелами с горящей паклей - это ерунда, паруса затушат за минуту. А так, чтобы не потушили. Чтобы огонь лип к дереву, ел борта, стекал на палубу и не гас ни от воды, ни от тряпок.

Тишина. Ричард моргнул.

— Государь… чем же его поджечь, если вода не берёт?

— Смесью, - ответил я. - Я не спал эту ночь не только из‑за кораблей. Я думал над составом. Вот что у нас есть: дёготь - бочка стоит в кузнице, его гонят из берёзовой коры, вязкий, чёрный, горит коптящим пламенем. Сам по себе - плохо, тухнет на ветру. Но если добавить животный жир - бараний или говяжий, топлёный, - смесь станет гуще и будет гореть дольше. Жир не даёт дёгтю испаряться, держит жар.

Я взял перо, обмакнул в чернила и начал записывать прямо на пергаменте, говоря вслух:

— Дальше - сосновая смола. Её варят корабельных дел мастера, она есть на любой верфи. Смола липкая, горит ярко, даёт густой дым. Если смешать с дёгтем и жиром - получится масса, которая прилипнет к дереву намертво и не стечёт. Ещё - сера. Те самые мешки которые привезли с вулкана. От серы дышать становится невозможно, глаза слезят, люди теряют силу. И последнее - негашёная известь. Её используют строители, но у неё есть свойство: когда она соприкасается с водой, начинает кипеть и выделять жар. То есть если враг попытается потушить огонь водой - известь только разозлит его сильнее.

Я положил перо и посмотрел на них.

— Смесь будет в глиняных горшках, запечатанных воском, чтобы не пролилась. Горшок метают из катапульты. Перед выстрелом поджигают фитиль - короткий, рассчитанный так, чтобы огонь добрался до смеси уже в полёте. Горшок разбивается о борт, смесь растекается - и горит.

Гилберт прищурился:

— А если попадём в собственные корабли?

— Не попадём, - ответил я. - Флот мы отводим. Прячем за молом, за островом - куда угодно, лишь бы они не видели его с рейда. Пусть думают, что гавань пустая, что мы испугались, что спрятались за стенами. Когда они подойдут ближе - а они подойдут, потому что пустая гавань - это приманка - катапульты ударят со стен и с башен.

— Теперь о катапульте, - сказал я, ставя макет на стол. - Обычная, без хитростей. Рычаг я укоротил. Не для дальности - для точности. Нам нужно не закинуть как можно дальше, а попасть в борт, в палубу, в мачту. Горшок лежит в обычном гнезде - кожаном, чтобы не раскололся при броске. Ничего лишнего: смесь запечатана внутри, фитиль горит снаружи, до удара горшок не загорится. Значит, и катапульта не нагреется. Нечему там греться.

Ричард смотрел на макет, будто пытался увидеть в нём подвох.

— И где ставить?

— На стенах и на башнях, - ответил я. - Но - и это главное - замаскировать. Парусиной, корзинами, сетками - чем угодно, чтобы с моря они выглядели как обычные навесные конструкции. Пусть думают, что мы готовимся к обороне, а не к наступлению. Катапульты они должны увидеть только тогда, когда уже поздно.

Грей медленно кивнул:

— Значит, приманка. Пустая гавань, закрытые ворота, спрятанные катапульты. Они расслабятся, подойдут ближе - и получат залп.

— Да, - подтвердил я. - Первый удар - со стен и башен, с близкой дистанции. Когда они рванут прочь - а они рванут, потому что огонь, который не тушится водой, - это страшно - наш флот выйдет из‑за мола и пойдёт следом. Не чтобы догнать любой ценой, а чтобы не дать уйти в открытое море. Пусть думают, что спасаются, а мы будем сжимать кольцо.

Я помолчал, потом добавил:

— Но кто‑то может уйти. Один, два корабля - самые быстрые, те, кто окажется на краю строя и не попадёт под первый залп. Вот для них - вторая ловушка.

Все четверо смотрели на меня. Я продолжил:

— Грей, у Вороньего мыса - первый городок. Как он называется?

— Кельдмар, - ответил Грей. - Рыбацкий посёлок, человек триста. Пристань есть, но укреплений - никаких.

— Теперь будут, - сказал я. - Пошли гонца. Сейчас, ночью, верхом к вечеру может доберется. Пусть в Кельдмаре соберут две катапульты - простые, из того, что под рукой. Не такие точные, как наши, - не надо. Достаточно, чтобы метать горшки с огнём. И пусть стоят на скалах у мыса. Если кто‑то из двенадцати вырвется и рванет на восток - там его и встретят. Добить.

Ренард наконец опустил скрещённые руки и подался вперёд:

— Значит, три слоя. Стены - первый удар. Флот - догоняющий. Кельдмар - последний заслон.

— Да, - кивнул я. - И ни один из них по отдельности не решает. Но все три вместе - решают.

Я снова сел, чувствуя, как от долгого напряжения пальцы стали чуть подрагивать. Сжал край стола, унял дрожь.

— Сейчас я хочу услышать не возражения, а план. Кто что делает до рассвета.

Они переглянулись - не как подчинённые, ожидающие милости, а как люди, которым доверили кусок общей тяжести. Потом, один за другим, склонили головы и начали расходиться.

Когда за последним закрылась дверь, я окликнул Томаса - он топтался у стены, не зная, куда деваться:

— Ещё одно. Беги в кузнечный квартал. К гончару, пусть лепит горшки с толстым дном и узким горлом. Не меньше пятидесяти штук. Глина - та, что идёт на печные горшки, она крепкая, не трескается от жара. И - к корабельным мастерам на верфь. Пусть варят смолу с рассветом. Не когда проснутся, а с рассветом. Бочки с дёгтем - все, что есть в кузнице, - тащить к воротам Нижнего города. Жир - с кухонь, с мясных рядов. Сало, бараний жир - всё, что найдут. Известь негашёную - со строек, где сейчас кладут фундамент у новых складов. Серу - из тайников в складах. Ключи у Ренарда.

Томас смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание: это не сон, не бред, не приказ, который можно исполнить к обеду. Это - до рассвета.

— Беги, - сказал я. - И если кто‑то спросит, зачем ему вставать посреди ночи - отвечай: по приказу короля. Без объяснений.

Он исчез.

Я вызвал второго гонца - из тех, что дежурили у конюшен. Молодой, жилистый, на разводных конях ходил быстрее, чем многие - на свежих.

— Скачи в Кельдмар, - сказал я. - Верхом, по гребню, не по берегу. Два запасных коня - на подставах у Каменного ручья и у Великого дуба. Передай старосте: пусть поднимает всех, кто может держать топор. Строит две катапульты - простые, рычажные, из брёвен чертежи передашь лично в руки. Ставит на скалах у мыса, обращённых к морю. Ждёт горшки с огнём - их пришлют с рассветом следующего дня. Задача: если мимо нас пройдут корабли и пойдут на восток - бить по ним с берега. Добить.

Гонец кивнул, не задавая лишних вопросов - за это я и держал его при себе. Через минуту из конюшенного двора донёсся стук копыт - быстрый, удаляющийся, стихший за воротами.

***

Через четверть часа замок ожил. Не так, как утром, когда слуги открывают ставни и разносят завтрак, - иначе. Тяжело, хмуро, как будто сам камень стен почувствовал, что случилось что‑то непривычное. По коридорам застучали шаги гонцов, в кухонных подвалах загремели бочонки, кто‑то проклял того, кто придумал будить честных людей до петухов.

Кузнец Отто, когда его подняли, сначала ругался так, что стёкла в мастерской зазвенели. Потом, увидев пергамент с королевской печатью, замолчал, повертел в руках, хмыкнул - и попросил принести его молот, потому что «раз уж король хочет рычаги к рассвету, значит, рычаги будут, но молот он без молота не льёт».

Я спустился в кузнечный квартал, когда небо только начало сереть. Не потому что не доверял - а потому что нужно было увидеть всё своими глазами. Убедиться, что смесь, которая до сих пор существовала только в моей голове, в реальности не разнесёт собственную стену.

Двор кузницы был залит мутным светом факелов. Отто стоял у горна, засучив рукава до локтей, и молотил по раскалённой железной пластине так, будто она лично его оскорбила. Рядом, на деревянном верстаке, уже лежали готовые - рычаги, без трещин, отлитые с тем спокойным мастерством, которое даётся только тридцатью годами у наковальни.

— Материал готов, - бросил он, не оборачиваясь. - двадцать четыре рычага, как просил. Железо чистое.

— Спасибо за службу, Отто.

— Не благодари, - проворчал он.

Я прошёл дальше, к навесу, где Ренард вместе с тремя подмастерьями собирал первую катапульту. Деревянная рама уже стояла - дубовые брусья, скреплённые железными скобами.

— Проверь упор, - сказал Ренард, кому-то из подмастерьев, не поднимая головы. Он вгонял клин в основание противовеса. - Если упор пойдёт - рычаг вылетит вперёд и убьёт расчёт.

—Зачем ты сам делаешь мог бы поручить мастерам?

—Если бы всё перекладываю не стал бы я тем кем стал.

Я присел рядом, посмотрел на крепление. Клинья были дубовые, подогнанные плотно, без зазоров.

— Сколько ещё собирают?

— Три на стенах, две на башнях. Все двадцать цетыре. Всё ставим за зубцами, за парапетами. Ричард уже приказал натянуть парусину поверх - будто навесы от дождя. С моря не отличишь.

— А гнездо?

— Кожаное, - Ренард хлопнул по потёртой коровьей шкуре, обтянувшей чашу рычага. - Горшок лежит в нём, как в ладони. При броске кожух держит, а в воздухе - горшок летит сам, кожух остаётся на рычаге. Ничего лишнего.

Я кивнул. Всё верно.

— Гончар?

— Принёс. - Ренард кивнул в сторону штабеля глиняных горшков, аккуратно уложенных на солому. - Сорок два. Остальные будут к восходу. Горшки крепкие - брал один, бросил оземь - раскололся на четыре куска, не в крошево. То, что надо: разобьётся о борт, а не плюхнется в воду целым.

Я подошёл к штабелю, взял один горшок. Тяжёлый, стенки толстые, горло узкое - туда как раз пролезала рука, чтобы заложить смесь. Дно - плоское, как я просил. Узкое горло означало, что фитиль будет держаться крепко, а смесь не выплеснется при броске.

— Пусть делает больше, и пусть псылают в Кельдрам штук десять.

Дальше - верфь. Там уже кипела работа. Корабельные мастера, согнанные с постелей, стояли у чанов со смолой, мешали веслами, будто вычерпывали мёд. Запах стоял такой, что глаза резало. Сосновая смола - густая, тёмно‑золотая, тягучая - пахла лесом, который горит целиком.

Грей командовал там, как у себя дома. Он и был у себя дома - верфь, до того как его назначили начальником порта, была его миром. Он подходил к каждому чану, опускал палец, пробовал на липкость, качал головой:

— Этот - рано. Пусть ещё покипит. Этот - готов. Снимай, остужай, тёплую в бочки.

Рядом, на расстеленных шкурах, женщина с мясных рядов - её, видимо, подняли вместе с остальными - разделывала баранье сало на куски и кидала в чан, где жир уже плавился. Гилберт стоял над ней и следил, чтобы жир был чистый, без крови и жил - я предупредил его: грязный жир даст копоть, а копоть снизит жар.

Когда всё было готово, я собрал Ренарда, Грея и Гилберта у чана, в котором мы должны были смешать всё вместе. В первый раз - на пробу. Один горшок. Один выстрел. Чтобы увидеть, не замысел работает, а реальность.

Дёготь - половина горшка. Тёмный, маслянистый, воняющий так, что даже Ренард, видавший виды, поморщился. Потом - расплавленная смола, ещё тёплая, тягучая, ложилась в дёготь слоями, как сироп в воду. Гилберт мешал деревянной мешалкой. Потом - жир. Он лёг сверху, и смесь загустела, стала похожей на грязный мёд. Серу - толчёную, жёлтый порошок - всыпал я сам, осторожно, прикрывая нос рукавом. И последнее - негашёная известь, белая, сухая, на ощупь как горячий песок. Я всыпал её последней, и смесь булькнула, пошла пузырями, будто закипела без огня.

— Закупоривай, - сказал я. Воск расплавили на жаровне, горло горшка залили герметично. Фитиль - пеньковая верёвка, вымоченная в дёгте, - вставили в маленькое отверстие в восковой пробке, оставив наружу хвостик в два пальца длиной.

— Несём к катапульте, - скомандовал Ренард.

Первая катапульта стояла на стене, обращённая к морю - но не открыто, а за навесом из серой парусины, которая, если смотреть с воды, казалась обычным защитным пологом от непогоды. За ней - гавань, почти пустая: флот Грей увёл за остров ещё засветло, и оттуда, с рейда, мачты не были видны.

Горшок уложили в кожаное гнездо. Ренард проверил, как он сидит - не болтается, но и не застрял.

— Фитиль, - сказал я.

Ренард поднёс факел к пеньковому хвостику. Тот занялся мгновенно - маленький, жадный огонёк, побежал по верёвке, вгрызаясь в воск.

— Крути, - скомандовал я.

Грохот - глухой, булькающий. Горшок раскололся, и в тот же миг поверхность воды вспыхнула. Не так, как горит масло на сковороде - иначе. Жадно, разъярённо, вцепившись в волны так, будто огонь и вода поменялись местами. Пламя было зеленовато‑жёлтое, густое, с чёрным дымом, который повалил вверх, едва не задев облака. Вода вокруг горшки не гасила - известь вскипела, запузырилась, и огонь стал только сильнее, растекаясь по волне маслянистыми пятнами.

Тишина. Все стояли и смотрели.

Грей первым нарушил молчание:

— Работает.

Ренард сплюнул.

— Матерь божья. Работает ведь.

Гилберт посмотрел на меня. В его взгляде не было ни страха, ни восторга - только спокойная, деловая оценка:

— Сколько горшков?

— Пятьдесят к рассвету, - ответил я. - И ещё столько же - к полудню. Десять - отправить в Кельдмар, гонец уже в пути.

Гилберт кивнул и пошёл отдавать приказы.

Я стоял у стены, смотрел на воду, где догорало зелёное пятно, и чувствовал не радость и не страх - что‑то среднее. Ощущение, которое приходит, когда ты придумал нечто, что может спасти тебя и сжечь тебя же.

«Первый залп решит многое, - подумал я. - Не потому, что он самый сильный. А потому, что он первый. После него всё пойдёт не по их воле, а по нашей».

Небо светлело. До рассвета оставалось меньше часа.

Глава 11

— Капитан, как докладывает дозорная шлюпка, флот отошёл от порта Дракариса и ушёл в неизвестном направлении. Также видны цепи, которые пред...

— Не учи меня, мальчишка. Этот трюк использовали, когда тебя даже не планировали.

— Прости, отец.

— Я тебе говорил: меня так не называть.

Он кивнул и отошёл к борту. А я остался стоять с привкусом пепла во рту. «Отец». Слово, которое я слышал в жизни один раз — от человека, стоявшего на эшафоте. И с тех пор не мог слышать его без того, чтобы в горле не сжалось.

Нас учили, что род Вальдморов стоял рядом с Артуром Небесновластным, когда он ещё не был «великим», а просто - человеком с мечом и идеей. Дед рассказывал: наш предок, лорд Селерий Вальдмор, нёс знамя в битве при Двух Утёсах. Когда левый фланг побежал, Артур повернулся и посмотрел не на бегущих - на знаменосца. Селерий не сдвинулся. Знамя не упало. Фланг вернулся. За это Артур дал роду земли на восточном побережье и титул - хранитель восточных врат.

Звучит красиво, да? Двести лет звучало. А потом перестало.

Когда империя начала разваливаться, Вальдморы выбрали сторону. Не ту. Мой пращур встал за законного наследника, слабого Кима, последнего из Небесновластных. Другие дворяне побежали к сильным, к тем, кто сулил земли и титулы. Мы - нет. Потому что присяга. Потому что «кость или есть, или её нет».

Законного наследника сожрали. Тех, кто за него стоял, не казнили - нет, умнее сделали. Оставили. Дали крошки. Маленькое поместье на самом краю восточного побережья, там, где ветер с моря сбивает с ног, а соль разъедает камень раньше, чем успевает высохнуть раствор. Титул - формальный, скорее насмешка, чем милость: «хранитель восточных врат», только врат больше не было, потому что ворота сняли, а стены разобрали на стройматериалы. Земли - клочок, едва хватало, чтобы кормить семью и трёх слуг. Герб - оставили, но из имперских хроник вычеркнули. Будто Вальдморов и не было.

И вот так - поколение за поколением. Не убивали, нет. Давили. Медленно, терпеливо, как давят виноградину, из которой хотят выжать последнюю каплю. Придирки. Налоги, которые для других были посильными, а для нас - разорительными. Земельные споры, которые мы всегда проигрывали, потому что судьи были чужие. Жалобы, которые никто не читал. Сыновья, которым закрывали дорогу в имперскую службу, хотя по праву рождения им место было. Дочери, за которых никто не хотел давать приданое, потому что род «запятнан».

Отец мой, лорд Дариус Вальдмор - последний, кто носил этот титул по праву, а не по привычке, - держался. Он был из тех людей, которые не сгибаются, потому что не умеют. Маленький, сухой, с руками, покрытыми мозолями от работы на собственной земле - потому что слуг уже не хватало. Всегда прямой, всегда спокойный. Он учил меня: «Кайрен, мы - Вальдморы. Мы стояли рядом с Артуром. Пусть всё рухнуло - мы стоим. Sto constans. Стою непоколебимо». Это был девиз рода.

Мать… Мать была из такого же угасшего рода - Вэлери, с южных провинций. Тоже выбрали не ту сторону, тоже получили поместье-насмешку. Она вышла за отца не по любви - по расчёту: два разорённых рода, две разорённых семьи, вместе хоть чуть-чуть легче. Но потом - ничего не было легче. Она тихо угасала, как догорающая свеча. Не болела, не жаловалась, просто становилась всё тише и меньше, будто воздух выходил из неё по капле. Когда ей было совсем худо, она сидела у окна и смотрела на море. Я спрашивал - что ты видишь? Она отвечала: «Ничего. Просто смотрю». Я понял потом: она уже не смотрела. Она ждала.

Их повесили, когда мне было шестнадцать.

Нет - не за мятеж. Не за заговор. Не за измену. За налоги.

Три года подряд поместье не могло выплатить подать. Три года. Первый - неурожай, шторм побил рыбные ловушки, посевы высохли. Второй - отец занял у соседа, сосед потребовал вернуть, дело дошло до суда, суд встал на сторону соседа. Третий - нечего было отдать. Приехал имперский сборщик, посмотрел бумаги, покачал головой и сказал: «Должник». Одно слово. Будто клеймо.

Отец пытался говорить - его не слушали. Пытался просить отсрочку - ему отказали. Пытался напомнить, кто такие Вальдморы, кто был наш предок, при ком служил. Сборщик улыбнулся и сказал: «Империя помнит. И империя наказывает». Вот и всё. Никакого суда, никакого разбирательства. Имперский закон: за неуплату подати - конфискация имущества и казнь. Для знатных - виселица. Не топор, не меч - верёвка. Унижение, а не казнь. Последняя издёвка.

Я не видел, как упали тела. Дядя - единственный, кто уцелел, потому что в тот день был в отъезде - схватил меня за шиворот и потащил прочь. Я вырывался, орал, бился, но он держал крепко и не отпускал. «Хочешь за ними? - сказал он. - Беги назад. Но ты тогда не Вальдмор. Вальдмор выживает, чтобы потом стоять. Sto constans - это не «умри красиво». Это «стоять, когда все лежат». Так что стой. Беги. Живи. Ненавидь. Но - живи».

Я сбежал.

Не сразу. Сначала - к дяде, в его дом на краю города. Потом - дальше. Менял имя, менял города, менял ремесло. Стал матросом - потому что море единственное, что не спрашивает, кто ты и откуда. Море плевать на род. Море плевать на титул. Море либо берёт, либо нет.

Поднимался медленно: матрос, боцман, помощник. Когда прежнего капитана убили в пьяной драке в портовом кабаке, команда выбрала меня - потому что я единственный не орал, не обещал и не суетился. Просто делал. Как отец. Только отец делал на земле, а я - на воде.

Потом я вроде осел. Маленький домик в портовом городке на южном берегу, далеко от империи, далеко от всего. Жена - Мэйра, дочь рыбака, простая, с грубыми руками и добрыми глазами. Она не спрашивала о прошлом. Видела шрамы - и не спрашивала. Просто грела воду, варила похлёбку, клала руку на плечо, когда я просыпался в холодном поту.

Сын - Томми. Ему было три, когда он впервые сказал «папа», и я, честно, чуть не разрыдался, как ребёнок. Стоял на берегу, смотрел на море и думал: вот оно. Вот зачем я бежал. Не для мести - для этого. Чтобы кто-то сказал «папа» и чтобы я мог ответить.

Он вырос. Теперь ему шестнадцать. Почти семнадцать. Высокий, уже выше меня на полголовы, плечи широкие, но движения ещё чуть угловатые - будто тело опережает привычку. В нём нет ни капли моей сдержанности: он говорит громко, смеётся громко, спорит громко, и в этом столько жизни, что иногда мне становится страшно. Страшно, что эта жизнь может оборваться в один миг.

Он знает, что я не всегда был капитаном. Знает, что у меня был другой титул, другая земля, другая судьба. Но он не смотрит на меня с жалостью. Он смотрит с гордостью. С такой искренней, почти мальчишеской гордостью, что мне иногда хочется спрятать его за спину и держать там, пока мир не станет добрее. Но мир не становится.

Я думал, что зарыл прошлое глубоко. Шестнадцать лет тишины. Шестнадцать лет, за которые я почти забыл, кто я. Почти.

Империя нашла меня однажды утром, когда я вышел купить рыбу к завтраку. Трое: двое в плащах, один в мундире имперской службы. Не солдаты - хуже. Люди из тех, кто работает тихо.

— Кайрен Вальдмор, — сказал тот, что в мундире. Не спрашивал - утверждал.

Я молчал.

— Не отпирайтесь. Мы знаем. Нам не нужно ваше признание. Нам нужно ваше согласие.

Он показал мне бумагу. Сверху - имперская печать. Внизу - три имени. Моё. Мэйра. Томми.

— Ваша жена сейчас в надёжном месте, — сказал он спокойным тоном человека, который обсуждает цены на рынке. — С ней всё хорошо. Ей предоставлены комната, еда, кровать. Она не знает, зачем здесь. Думает, что это недоразумение, и скоро вас отпустят.

— А сын? — выдавил я.

— Сын с вами. Он пойдёт туда же, куда и вы.

Я посмотрел на него. Он не злой был - вот что страшно. Не жестокий, не садист. Просто делал свою работу. Как столяр, как кузнец. Только материал - люди.

— И куда я иду? — спросил я.

И он назвал город. Дракарис. Столица Тромина. Маленькое прибрежное королевство, которое и империей-то не считалось - так, щепка на краю материка. Новое королевство, молодой король. Сказал: двенадцать кораблей. Сказал: вы - один из них. Сказал: пройдёте - семья цела. Не пройдёте - даже могилы не будет.

— Почему я? — спросил я. — Зачем вам именно Вальдмор?

— Потому что вы умеете воевать на море. Потому что вам нечего терять. И потому что вы ненавидите всё, что связано с властью. А этот молодой король - власть. Он расправился с собственными дворянами, казнил, кого надо, посадил, кого надо. Он - из тех, кто давит. А вас давили. Вы поймёте друг друга. Он вас либо сожжёт, либо вы его сожжёте. Нам всё равно. Главное - чтобы он был занят, пока мы готовим другое.

Вот так. Меня не нанимали. Меня купили. Жена - заложница. Сын - повод вернуться. Двенадцать кораблей - ошейник. И город впереди - ловушка.

***

Сейчас Томми стоит у борта, чуть в стороне от матросов, будто ещё не до конца свой, но уже и не чужой. Ветер треплет его рыжие волосы, а он щурится на горизонт и улыбается - так, как улыбаются, когда впереди приключение, а не бой.

А я должен сжечь этот город. Или сгореть сам. Третьего не дано.

Но впервые с тех пор, как дядя сказал мне «беги», мне хочется третьего.

Глава 12

На утро, не спавший и злой, но хотя бы не голодный, я послал за патриархом, и вместе, в одной карете, мы поехали на казнь. Дорога тянулась в молчании - лишь стук колёс да скрип рессор нарушали тишину. Я смотрел в окно на просыпающийся город: редкие прохожие, дым из труб, серые фасады домов. Всё казалось обыденным, будто сегодня не предстояло стать свидетелем смерти.

— Ваше величество, вы так и не ответили мне: зачем я там нужен? - нарушил молчание патриарх, его голос звучал ровно, но в нём угадывалось напряжение.

— Всё очень просто. Тебе нужно будет сказать, как церковь обеспокоена тем, что прислужники дьявола заговорили предателей, и что вина их только в том, что поддались они дьявольским речам. А, ну ещё надо будет осветить моряков на путь истинный, благородный и Богу угодный.

— То есть лгать перед всем людом?

— А то есть сжигать поместье рода графа Арденвальд три года назад - не грех?

— Что вы имеете в виду?

— Сам прекрасно знаешь, что твои люди там ошиблись, и их схватили.

— У вас нет доказательств.

— Хочешь проверить?

— Ну раз Богу угодно, значит, осветим…

Больше мы не говорили. Карета свернула на центральную улицу, и я увидел площадь.

***

Прибыли мы через десять минут. Площадь уже была заполнена народом - люди теснились у эшафота, перешёптывались, кто-то крестился, кто-то смотрел с холодным любопытством. Запах пота и дёгтя стоял в воздухе, густой и тяжёлый. Эшафот возвышался над толпой - грубое сооружение из тёмного дерева, наспех сколоченное, но крепкое. Пять петель свисали с перекладины, покачиваясь на ветру. Под каждой - люк, под каждым люком - дыра в земле, засыпанная опилками.

Палач стоял сбоку, в кожаном переднике, с обнажённым торсом - здоровенный детина с бычьей шеей и руками, толстыми как брёвна. Рядом с ним - двое помощников, поменьше, но тоже не из хлипких. Все трое молчали, смотрели на толпу без выражения, будто ждали, когда принесут дрова для костра.

Осуждённых вывели через боковые ворота. Пятеро.

Первым шёл Эварист Клермонтский. Бывший маркиз. Ещё вчера - один из самых влиятельных людей в королевстве, владелец поместий, хозяин сотен крестьян, человек, чьё имя произносили с подобострастием. Сейчас - в простой рубахе, с закованными руками, бледный, но прямой. Шёл так, будто шёл на собственный пир: спина выпрямлена, подбородок поднят, взгляд - поверх голов. Не смотрел на толпу. Не смотрел на эшафот. Смотрел куда-то вдаль, туда, где за крышами домов блестело море. Лишь один раз глаз его дрогнул - когда проезжал мимо стражника, и тот отвёл взгляд первым. Клермонтский усмехнулся. Даже сейчас умел пугать.

За ним - барон Ренвальд Трейш. Бывший военный советник. Тот самый, чьё место занял Ренард Вольф. Шёл сгорбившись, глядя в землю, губы шевелились - молился или бормотал оправдания, не разобрать. Трейш был из тех, кто предаёт не из злобы, а из трусости: когда заговорщики пришли к нему, он не сказал "да" и не сказал "нет" - просто молчал, а молчание купили легко. Его схватили при попытке бежать из города через канализацию, в одной рубахе, босиком, с золотыми монетами, зашитыми в подкладку плаща.

Третий - граф Флориан Марбери. Толстый, краснолицый, с двойным подбородком, который тряслись при каждом шаге. Тот самый, через чьи земли пропал караван с золотом, после которого он закатил пир для герцога Кассиана Морентийского. Шёл тяжело, дышал ртом, ноги подгибались. Помощники палача вели его под руки. Марбери не смотрел на толпу - смотрел на свои башмаки, будто надеялся найти в них ответ, который спасёт.

Четвёртый - сэр Оттон Лирский. Мелкий лорд, один из тех, кого дознаватели вытащили из тени. Не заговорщик - так, шестерка. Передавал письма между Клермонтским и людьми в порту, носил деньги, которые никто не считал. Шёл тихо, покорно, будто уже смирился. Единственный из пятерых, кто не пытался ни бежать, ни оправдаться на допросе - просто рассказывал всё, от первого до последнего слова, ровно, без запинки, как будто читал по списку. Гилберт сказал про него: "Этот сломался ещё до того, как мы начали. Ему всё равно, что с ним будет".

Пятый - виконт Дамиан Роу. Молодой, лет двадцати пяти, из тех, кого втянули в заговор по молодости и глупости. Роу был из обедневшей ветви рода, которой нечего было терять - кроме головы. На допросе визжал, плакал, клялся, что "не знал, не ведал, просто выполнял поручения". Его вели под руки, потому что ноги его не держали - не от ран, а от страха. Роу был единственным, кого я колебался казнить. Но колебание - роскошь, которую новый король не может себе позволить. Не сейчас.

Их поставили на помост, под петли. Толпа загудела - кто-то засвистел, кто-то закричал, кто-то замахал кулаками. Стража сдерживала, но без рвения: пусть покричат, это часть зрелища.

Я поднялся на помост. Посмотрел на них. Посмотрел на толпу. И заговорил.

— Сегодня перед вами стоят не враги. Сегодня перед вами стоят предатели. Разница - в том, что враг бьёт в лицо, а предатель - в спину. Каждый из них имел выбор. Каждый выбрал - не страну, не народ, не честь, а себя. Эварист Клермонтский подсылал убийц к тем, кто мог рассказать правду. Ренвальд Трейш продавал военные тайны за золото. Флориан Марбери кормил вас украденным, а пировал на ваши налоги. Оттон Лирский был глазами и ушами заговора. Дамиан Роу был рукой, которая передавала их письма.

Толпа молчала. Я продолжил:

— Я не скажу, что мне приятно. Я скажу другое: междоусобицы не будет. Ни одной. Ни от кого. Кто поднимет руку - кончит так же. Закон един, и милость не может быть сильнее правосудия.

Пауза. Потом - крик из задних рядов: "Смерть!" - и толпа подхватила, и крик прокатился по площади, как волна, разбиваясь о стены домов.

Клермонтский повернул голову к толпе и произнёс одно слово - тихо, но так, что ближайшие ряды услышали:

— Куплены.

Стражник тут же шагнул к нему, но Клермонтский уже замолчал. Усмехнулся - той самой усмешкой, которую я видел, когда он проходил мимо стражника. Будто знал что-то, чего не знал я. "Нас купили" - так сказал один из них ещё в подвале, после коронации. И Клермонтский повторил то же слово, перед толпой, перед смертью. Не оправдание - послание. Кому?

Я не подал виду. Но мысленно отметил: "куплены". Теми, кто стоит за Люмерией? Или теми, кто стоит за Люмерией - выше, дальше? Астралионская империя?

Патриарх поднялся следом. Говорил он иначе - не бил, а гладил. Голос мягкий, тягучий, как мёд, стекающий по ложке. Сказал о дьявольских искушениях, о том, как лукавый нашёптывает в уши слабых, о том, что винить нужно не человека, а того, кто им двигал. Что эти пятеро - не злодеи, а заблудшие, и что Господь милосерден, но земля - нет, и законы земли строже законов небес. Перекрестил каждого - осуждённые стояли неподвижно. Клермонтский принял крестное знамение с той же усмешкой, будто патриарх был слугой, а он - хозяином. Трейш закрыл глаза и зашептал молитву. Марбери всхлипнул. Лирский стоял спокойно - ему было всё равно. Роу зарыдал, когда рука патриарха коснулась его лба.

Потом - верёвки. Палач и его люди подошли к осуждённым, сняли цепи, надели петли на шеи. Затягивали умело, быстро, без лишних движений. Клермонтский не дёрнулся, не попытался говорить, не просил - стоял прямо, как стоял всю дорогу, и смотрел вдаль, на море. Трейш вдруг начал бормотать - быстро, невнятно, что-то про детей, про жену, про то, что "велели, не я хотел", но один из помощников палача шагнул к нему и надел кляп. Марбери пытался вырваться - бесполезно, руки были связаны, ноги подгибались, и его просто держали, пока петля не легла на шею. Роу рыдал беззвучно, слёзы текли по лицу, тело тряслось. Лирский стоял тихо, покорно, будто ждал очереди в лавке.

Я кивнул. Палач дёрнул рычаг.

Люки провалились. Тело дёрнулось, верёвки натянулись, и пять фигур повисли, раскачиваясь. Клермонтский умер быстро - я видел, как вытянулись ноги и обмякли. Трейш дёргался дольше, и кляп не дал ему кричать, только хрип, тихий и мерзкий, шёл из-под тряпки. Марбери бился, как рыба на крючке, и ноги его молотили по воздуху, пока не остановились. Роу умер тихо - перестал плакать, перестал дёргаться, просто повис, как марионетка, которой обрезали нити. Лирский ушёл незаметно - будто и не заметил, что люк открылся.

Толпа молчала. Даже те, кто кричал "Смерть!", замолчали, когда увидели, каково это - пять тел на верёвках. Мёртвые качались на ветру, медленно, ритмично, как маятники часов, которые никто не заводил.

Я стоял и смотрел. Привык? Нет. Но перестал отворачиваться. Это тоже что-то значит.

Слово "куплены" крутилось в голове, как заноза. Не давало покоя.

Тела сняли через полчаса. Клермонтского отдали - родственников уже не было, титулы сняты, имущество изъято, так что забирать было некому. Тело унесли в общий склеп, без имени, без отметки. Конец.

**'*

Церемония освещения моряков прошла на причале, через час после казни. Народ всё ещё расходился, обсуждая подробности, но на причале собралась другая толпа - тише, собраннее.

Моряков выстроили в три ряда, лицом к морю. Сто двадцать человек - крепких, загорелых, с обветренными лицами и руками, привыкшими к канатам и парусам. На три судна. Большинство - из прибрежных деревень, рыбаки, китобои, портовые грузчики, которые держали арбалет увереннее, чем меч.

Патриарх встал перед строем, в полном облачении - тяжёлая риза, расшитая золотыми нитями, митра, посох. Свита из четырёх дьяконов несла кадила, и дым ладана плыл над причалом, смешиваясь с запахом соли и гнилых водорослей.

Он начал с молитвы. Слов я почти не слушал - знал их наизусть, слышал десятки раз. "Господи, благослови рабов твоих, идущих на защиту земли своей от врагов лукавых. Дай им силу, чтобы рука не дрогнула, дай им веру, чтобы сердце не усомнилось, дай им милость, чтобы вернулись живыми…"

Потом - окропление святой водой. Дьяконы подносили ковчежец, патриарх макал кисть и шёл вдоль строя, касаясь лба каждого моряка. Вода была холодная - я видел, как люди вздрагивали, когда капли стекали по лицу. Но стояли ровно, не шелохнувшись. Только один, совсем молодой, лет семнадцати, перекрестился, когда кисть коснулась его лба, и губы его шевельнулись - молился, наверное. Или просил прощения. У кого - не знаю.

Потом патриарх поднял посох и заговорил - уже не молитву, а проповедь. Сказал о долге перед Богом и королём. О том, что море - это не только дорога, но и испытание, и что каждый, кто выходит на воду, держит в руках не только штурвал, но и судьбу тех, кто остался на берегу. Что дьявол ходит по воде, как по суше, и что только вера и мужество держат его за гранью. Говорил долго, слишком долго для людей, которые стоят на ветру, но голос его гудел, как колокол, и моряки слушали.

Закончил он словами, которые я запомнил: "Идите с Богом. Возвращайтесь с честью."

Моряки как один опустились на колено. Потом поднялись. Потом - крик, общий, дружный, от которого вздрогнули даже чайки на мачтах: "За короля! За землю! За Бога!"

Патриарх ушёл. Моряки разошлись - кто к кораблям, кто домой попрощаться. Церемония закончилась. А я остался - потому что работа ещё не была сделана.

***

Через три часа я проверял горшки и катапульты. Ветер трепал плащ, в воздухе витал запах смолы и железа. И вдруг я увидел их - двенадцать чёрных точек на горизонте. Они стояли на якоре, а от них отплывала ещё одна точка - шлюпка-разведчик. Она поплавала, осмотрела цепи, которые мы поставили в самой слабой точке, в слепой зоне катапульт, и уплыла обратно.

Я замер, вглядываясь в морскую гладь. Что мы знаем о штурмах городов? Обычно нападающие стараются ударить неожиданно, но эти не скрывались - о них знали. Сейчас мы закрыли ворота, но что они могут сделать? Я думал о лестницах, о том, как легко по ним взобраться на стены. Видел там, по крайней мере, шесть грузовых кораблей - значит, соотношение сил защитников и нападающих перевешивало в сторону нападающих раза в два, а то и в три. Из истории моего мира примерно так и было.

Если бы мне понадобилось штурмовать наш город, я бы закидал его греческим огнём или подкупил кого-то на вратах. Первое у них не получится по понятным причинам, а подкупить не выйдет из-за того, что рядом с ополчением и регулярной армией стоят бойцы личной гвардии - на стратегических местах: у ворот, катапульт и нескольких слабых точек.

А что если…

— Гилберт, позови Ренарда. Срочно.

Спустя пару минут ко мне подбежал Ренард, запыхавшийся, с тревогой в глазах.

— Да, ваше величество?

— Найди посыльных. Пусть объявят по всему городу: вечером - ни единого огня. Стражникам тоже - ни одного огонёчка, который выдаст наше положение. Самых зорких - на стены. Всем выдать новые арбалеты к вечеру. Катапульты распределить по стенам, а не держать у одной точки. Бить по любой тени, но без огня. Возможно, нападать будут ночью.

— Ваше величество, это невозможно.

— Почему?

— Как они подплывут в темноте? Они сядут на мель, просто сядут - и всё.

Он разговаривал со мной как с ребёнком, и это разозлило меня ещё больше.

— Да что ты говоришь? А видишь те шесть грузовых кораблей? А помнишь те шлюпки, которые вмещают по сто пятьдесят человек и двигаются бесшумно? Для них мель - только в радость. Нас вырежут как скот, поэтому будь добр, не перечь королю.

Ренард побледнел, но кивнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Слушаюсь, ваше величество. Сейчас же всё устрою.

Он развернулся и побежал прочь, а я остался стоять, вглядываясь в горизонт, где чёрные точки всё так же чернели на фоне моря, словно предвестники беды.

"Куплены", - это слово опять пришло в голову.

Кто вас купил, господа пираты? И за сколько?

Глава 13

Как я и думал, до вечера не нападали, но половина лодок, в том числе три грузовые, ушли за горизонт.

— Возможно, пошли к Вороньему мысу.

Гилберт, как обычно, стоял за моей спиной.

— Возможно. Но те две катапульты и наш флот их остановят. А я уверен, что к ночи они зайдут к нам в бока. А это просто показуха.

— Может, они ждут кого-то?

— Кого, наших союзников? Или это в империи таким балуются? Хотя раз уж мы поняли, что это чей-то подарок, то вполне вероятно, что это имперский флот. Двенадцать кораблей, из которых шесть грузовых.

— Я не про это, ваше величество. Может, стоит послать гонцов к пограничью - пусть подготовятся?

— Эдак мы гонцов не оберёмся. До границы с Империей скакать три дня и три ночи. Считай, дней пять, а на союзных границах почти никого - солдат и так не хватает.

— Но я бы послал двадцать арбалетов на границу с Империей. У нас их уже под полсотни. Думаю, тридцать у нас должно хватить. Есть у нас там слабое местечко...

— Тебе бы в торговлю - убеждаешь очень хорошо. Даже действующего короля...

— Такая работа, господин.

— Бог с тобой, посылай. От нас не убудет.

Гилберт кивнул и вышел. Я проводил его взглядом, потом снова повернулся к морю. Шесть кораблей - остаток флотилии - стояли на рейде, чуть покачиваясь. Остальные ушли за горизонт, будто растворились. Солнце уже наполовину село в воду, и чёрные силуэты кораблей казались вырезанными из бумаги и наклеенными на багровый фон.

«Двадцать арбалетов на границу, - думал я. - Останется двадцать. Мало. Но Гилберт прав: если империя двинется сухим путём, нам хоть что-то нужно иметь на той стороне. Жалкие двадцать арбалетов против целой империи - смешно. Но смеётся тот, кто стреляет первым».

Стоп... Там же горы.

— Гилберт, подойди сюда, пока не отправил гонца.

***

— Значит, так. Раз там гористая местность и целых три прохода, из которых два наших, а численное преимущество у них, будем делать секреты.

— Секреты?

Гилберт посмотрел на меня с недоумением.

— Ваше высочество, если вы решили поиграть, то...

Русский мат он, конечно, не понял, но, думаю, по интонации догадался.

— Гилберт, твою! Похоже, что я играю? У нас под стенами флот из двенадцати кораблей. У нас риск нападения самой огромной и могущественной империи мира. И похоже, что я шучу? Ты серьёзно?

Гилберт вместе с гонцом решили тактично промолчать.

Опять подышал пару секунд.

— Так вот, секреты. Там гористая местность, много щелей и расщелин, куда можно залезть. Если вдруг империя пойдёт прямо, то вряд ли мы сможем удержать границу, а вот гребень-полумесяц, в который только один вход и отвесные скалы, который закрывается только на территориях стран союзников, мы сможем их удержать.

Так вот, секреты: ты, - я указал на посыльного, - берёшь три арбалета, пару болтов, чертежи катапульты и точный химсостав греческого огня. Деревни от хребтов эвакуировать в город на гребне, и в город передаёшь все чертежи и образцы. Они как можно больше делают этого добра, и вы формируете подразделения по тройкам. У каждой команды еды и воды минимум на неделю, три арбалета, 15 болтов к ним на троих и по 3-4 горшка огненной смеси.

Если всё же нападут, эти тройки забираются в щели в гористой местности, желательно возле проходов, и сидят, ждут - терпеливо и долго. Как только идёт крупный отряд или армия, с болтов убивают командиров и закидывают горшки со смесью. Паника, отсутствие командования, пожар, трупы - опять паника. Замкнутое пространство, дым, который ослепляет лошадей и залетает прямо в горло, который убивает не хуже огня. И если таких секретов будет много, хотя бы пару десятков, это значительно затянет время, и подкрепление сможет подойти.

А ещё обязательно пусть возводят укрепления в гребне. Секреты их, конечно, затормозят, но соотношение сил вообще не равно.

Смотрю, а Гилберт с гонцом что-то записывают в свои книжечки.

— Какие неблагодарные слушатели нынче пошли...

— Прошу прощения, ваше величество, просто это гениально.

— Ну всё, дальше сами разберётесь. Если штурм начнётся, меня разбудить. И факелы не поджигать.

Я провёл рукой по холодному камню парапета. Ветер с моря нёс соль и запах гнили - водоросли, выброшенные приливом, уже начали портиться на солнце. Город внизу притих: ставни закрыты, лавки не открывались с полудня, на улицах - патрули по трое, с арбалетами на изготовку. Люди знали. Народ всегда знает раньше, чем ему говорят.

«Ночью, - подумал я. - Если они придут, то ночью».

***

— Ваше величество.

Я обернулся. Рядом стоял старый камергер - тот самый, что ещё при отце носил ключи от дворцовых кладовых. Лицо у него было такое, будто он только что вышел из исповедальни: строгое, но не осуждающее.

— Что?

— Её величество... Бывшая королева... она просит дозволения увидеть вас. Говорит, что не может больше сидеть в темноте.

Я на секунду прикрыл глаза. Вот оно. То, чего я избегал эти две недели.

— Веди.

Мы шли по пустым коридорам. Факелы здесь тоже были погашены, горели лишь редкие масляные плошки, отбрасывавшие дрожащие тени на гобелены. Казалось, будто стены дышат.

Мать ждала в малой гостиной. Комната была полутёмной, только у окна горела одна свеча, и её пламя едва удерживалось на сквозняке. Она сидела в кресле, прямая, как на приёме, но в этой прямоте было не достоинство, а усилие. Чёрное платье, простая брошь без камней, руки сложены на коленях. Живот уже отчливо видно. И - я заметил сразу - на коленях лежал свёрток ткани, будто она собиралась что-то штопать, но так и не начала.

— Ты не должен был приходить сюда один, - сказала она, не поднимая глаз. - Здесь не место королю.

— Здесь место сыну, - ответил я.

Она наконец посмотрела на меня. В её взгляде не было упрёка. Только усталость, такая глубокая, что она казалась старше своих лет.

— Я слышала, что ты приказал эвакуировать деревни у хребта. И что ты собираешь эти... «секреты», как ты их назвал.

Я кивнул.

— Это правильно, - тихо сказала она. - Твой отец... он бы тоже так сделал. Он не любил красивых слов про честь, если за ними не было расчёта.

Я хотел что-то ответить, но слова застряли. Вместо этого я подошёл и встал перед ней на одно колено - не как король, а как мальчишка, которому нужно, чтобы его коснулись.

Она осторожно положила ладонь мне на плечо. Пальцы были холодными.

— Не прячь лицо, - прошептала она. - Даже если тебе страшно. Даже если ты не знаешь, что делать дальше. Пусть они видят, что ты смотришь им в глаза.

Я сжал её пальцы, не сильно, просто чтобы почувствовать тепло.

— Я знаю, что делать, - сказал я, и это прозвучало твёрже, чем я чувствовал. - Я не дам им сжечь этот город. Не дам забрать у людей последнее.

Она чуть наклонила голову, будто прислушивалась не к словам, а к тому, что за ними.

— Тогда иди. И не возвращайся, пока не станет светлее.

Я поднялся, и вышел. В коридоре стало ещё темнее, будто ночь нарочно сгущалась у меня за спиной.

***

Последнее, что осталось от прошлой жизни, - это кулон. Обычный кулон, который не привлекал внимания ни у команды, ни у имперских патрульных. Массивный, из тёмного серебра, с гравировкой - дракон, свернувшийся в кольцо и кусающий собственный хвост. Старый фамильный знак рода Вальдмор. Дед говорил, что его носил ещё Селерий, тот самый, что стоял с Артуром Небесновластным при Двух Утёсах.

Кайрен всегда носил его просто потому, что так надо. И сейчас он держал его в пальцах и смотрел на солнце, которое уходило в море, заливая всё вокруг тяжёлым красным светом. Серебро в руке нагрелось, и дракон будто ожил - тёмные чешуйки блеснули, глаза-рубины вспыхнули на мгновение, как угольки.

«Почему они не зажигают факелов?» - подумал он, глядя на далёкий берег. Город стоял тёмный, глухой, будто вымер. Ни единого огонька. Только маяк на мысу - и тот тусклый, едва тлеющий.

— Капитан, надо поговорить.

Кайрен обернулся. Томми стоял у мачты, и вид у него был какой-то взбудораженный - глаза горели, волосы растрёпаны ветром, на губах - та самая полуулыбка, которая появляется у мальчишек, когда они думают, что разгадали чью-то тайну.

«Вот значит как, - подумал Кайрен. - Значит, пора поговорить».

Они прошли в каюту. Томми шёл первым, чуть пружиня на ногах - не шёл, а летел, будто палуба сама несла его. Каюта была тесная: койка, стол, вбитая в стену полка, на которой лежали карты и пара книг - единственное, что Кайрен считал своим. Солнце било в окно косым красным лучом, и Томми встал именно в нём, будто нарочно - лицо наполовину в свете, наполовину в тени.

— Томми, я понимаю, ты в недоумении...

— Отец, ответь честно: мы стоим на рейде?

— Да. Но не всё так просто. Меня застав...

Томми повернулся к нему, и у него в глазах была такая мальчишеская радость, что Кайрен на миг потерял мысль. Такая же, как у него самого, когда он впервые увидел море. Когда мир казался большим, добрым и полным приключений.

— То есть мы будем брать добычу?! И те корабли, что ушли, - они обходят их город с другой стороны?

Кайрен посмотрел на сына. Высокий, загорелый, с рыжими волосами, горящими на закатном солнце. В одной руке - ремень, который он машинально теребил. На пальце - мозоль от каната. Настоящий моряк. Настоящий пират. Настоящий дурень, который не понимает, что «добыча» - это чужой голод, чужие слёзы, чужие мёртвые.

— Томми, ты же понимаешь, что это смерти и разрушенные судьбы?

Томми перестал улыбаться. Не потому, что испугался, а потому, что не понял.

— Отец, это закон мира. Сильный забирает у слабых. Так было всегда. Империя берёт у нас - мы берём у тех, кто слабее. Что тут такого?

— «Что тут такого», - повторил Кайрен тихо. Сел на койку, потому что ноги вдруг стали тяжёлыми. Повертел кулон в пальцах, поднёс к глазам - дракон смотрел на него рубиновыми глазами, и в красном свете заката они казались живыми. - Томми, а если бы пришли к нам? К нашему дому? Сожгли бы его, забрали бы всё, а маму...

— Маму что?

Кайрен замолчал. Сказать? Рассказать, что мать - в заложниках? Что их обоих купили, как скот на рынке? Что его «капитанство» - это ошейник, а «двенадцать кораблей» - цепь, которая короче, чем кажется?

Нет. Не сейчас.

— Неважно. Я говорю про другое. «Сильный забирает у слабых» - ты это где вычитал?

— Это же очевидно, отец. Империя так делает. Всегда делала.

— Империя, - Кайрен сжал кулон так, что серебро впилось в ладонь. - Империя повесила твоих бабушку и дедушку. За налоги. Три года неурожая - и верёвка. Это тоже «закон мира»?

Томми моргнул. Открыл рот, закрыл. Он знал - Кайрен рассказывал ему раньше, давно, когда мальчишка был ещё слишком мал, чтобы понять. Но тогда это звучало как сказка - про злых людей, про несправедливость, про далёкое горе. А сейчас отец говорил об этом иначе. Не как о прошлом - как о настоящем.

— Это... другое, - сказал Томми, но голос дрогнул.

— Другое? Почему? Потому что это сделали с нами, а не мы с другими?

Томми отвёл взгляд. Солнце уже почти село, и луч в окне стал узким, как лезвие ножа.

— Отец, я не хочу с тобой спорить. Но мы здесь. Мы уже здесь. И если мы не атакуем... - он запнулся, подбирая слово, - то что будет с нами?

Вот оно. Вопрос, на который Кайрен не мог ответить. Не потому, что не знал - потому, что ответ был грязный, и говорить его вслух сыну значило отнять у него последнее.

— Я найду выход, - сказал Кайрен. Не твёрдо, не уверенно - просто сказал, потому что должен был.

Томми посмотрел на него долго, пристально, так, как смотрят, когда хотят поверить, но не могут.

— Ты всегда так говоришь, - тихо ответил он и вышел.

Кайрен остался сидеть в темнеющей каюте. Кулон лежал на ладони, дракон смотрел в потолок. Где-то наверху загремели канаты - команда готовилась к ночи. Шаги Томми стихли на палубе - быстрые, лёгкие, не сомневающиеся.

«Сильный забирает у слабых», - эхом отозвалось в голове.

Кайрен закрыл глаза. Дядя когда-то сказал: «Вальдмор выживает, чтобы потом стоять». А стоять - это не мстить. Стоять - это не гнуться. Вот только как не гнуться, когда над головой - верёвка, а под ногами - чужая палуба?

Он сжал кулон, и рубины впились в кожу. Боль была тупой, почти привычной.

«Третий вариант, - думал он. - Должен быть третий вариант».

***

За триста лиг от побережья Тромина, в каменном зале, который пах пылью и старым воском, двое мужчин склонились над картой. Не над пергаментом с рисунком - над настоящей картой, нанесённой на доску из тёмного дуба, где каждый мыс, каждая бухта, каждая деревня были вырезаны резцом и залиты краской. Карту этой выделки не видел ни один чужак - она хранилась в кабинете, куда входили лишь двое.

Первый - герцог Востока Валентин Корвен. Человек, который не выглядел опасным. Худой, в тёмном камзоле без золота, с лицом, на котором ничего не отражалось - ни злость, ни радость, ни усталость. Глаза серые, водянистые, как зимнее небо, и такие же холодные. Он не носил оружия - и не нуждался в нём. Его оружие - слова, бумаги, печати. В имперской канцелярии его звали «счетовод », и он не обижался. Бухгалтер, который считал не деньги - судьбы.

Второй - барон Клаус Рейтан. Пониже, пошире, с бычьей шеей и руками, привыкшими к мечу - хотя меч он не доставал уже лет десять. Теперь его оружием были донесения, шпионы и тонкая, тягучая игра, в которой пешки не знали, что они пешки. Клаус улыбался часто - широкой, белозубой улыбкой, которая нравилась женщинам и раздражала мужчин. За этой улыбкой прятали всё, что думали о нём: хитёр, жёсток, не упустит своего.

— Двенадцать кораблей ушли, - сказал Корвен, не поднимая головы от карты. Голос его был ровным, как стена. - Три грузовых направлены к Вороньему мысу. Остальные - на подходе к Дракарису.

— Не «ушли», а «посланы», - поправил Рейтан, проводя пальцем по линии берега. - Посланы нами. Я не вижу проблемы.

— Проблемы нет. Есть вопрос: что, если мальчишка справится?

— Справится? - Рейтан усмехнулся. - С двенадцатью кораблями против деревянных стен и пары баллист? Он мальчишка, Валентин. Ему, сколько - пятнадцать? Шестнадцать?

— Пять. Ему пять лет.

Рейтан поднял бровь. Потом рассмеялся - откинув голову, искренне, будто услышал шутку.

— Пять? И вы опасаетесь пятилетнего короля?

— Я не опасаюсь. Я наблюдаю. Три недели назад этот пятилетка арестовал двенадцать дворян, повесил маркиза, разогнал заговор и укрепил стены за одну ночь. Я не недооцениваю детей, Клаус. Особенно тех, у которых хватает воли казнить людей, которых взрослые боялись годами.

Рейтан перестал смеяться. Улыбка осталась, но стала тоньше - как трещина в фарфоре.

— Допустим. Но зачем он нам? Тромин - щепка. Конфедерация - три рыболовецких королевства и пара островов. Если бы мы хотели их захватить, отправили бы не двенадцать кораблей, а армию.

— Именно, - кивнул Корвен. - Армию мы отправим позже. Сейчас нам нужно другое: чтобы этот мальчишка был занят. Чтобы он думал, что главная угроза - пираты. Чтобы он тратил людей, нервы - на то, что мы подбросили ему, как кость собаке. Пока он грызёт кость, мы готовим другое.

— Граница, - сказал Рейтан.

— Граница, - подтвердил Корвен. - Три прохода через горы. Северный - занят гарнизоном Люмерии. Центральный - наш, но там всего двести человек. Южный - открыт. Если мальчишка не догадается закрыть южный проход... Но там ещё есть архипелаг полумесяцем и нам нужно как можно быстрее его занять а там дальше дорога открыта.

— Он не догадается. Откуда ему знать? Он пятилетний король рыбьего королевства, у которого нет ни шпионов, ни карт, ни людей, которые бы сказали ему, что происходит за горами.

— Вот именно, - Корвен постучал пальцем по южному проходу на карте. Место, где горы расступались, образовывая узкое ущелье, было вырезано так мелко, что палец едва нащупывал его. - Но я недооценил его один раз. Не хочу повторять.

Рейтан посмотрел на него, и улыбка исчезла совсем.

— Что предлагаете?

— Флот у Дракариса - первая рука. Южный проход - вторая. А третья...

Корвен поднял палец.

— Третья - внутри.

— Внутри? У вас там кто-то есть?

— Была. Маркиза Вейнхольская. Но она... кончила плохо. Однако её люди - не все. Кое-кто остался. Не заговорщики - хуже. Священник.

— Священник?

— Верховный жрец Тромина, - Корвен впервые улыбнулся - тонко, как человек, которому приятен свой ход. - Он наш. Был нашим ещё до того, как мальчишка короновался. До того, как его отец умер. До того, как он родился. До того как Тромин потерял всё своё влияние. Он ждал - терпеливо, как умеют ждать только люди в рясах. Ждал, пока на троне окажется тот, кого можно сломать. Или использовать.

Рейтан присвистнул - тихо, почти беззвучно.

— А мальчишка ему доверяет?

— Он сам к нему пришёл. За советом. За поддержкой. Жрец дал ему имена - кого казнить, кого миловать. Мальчишка послушал. Думает, что жрец - его союзник.

— А жрец - наш.

— А жрец - наш, - повторил Корвен. - Пока. Если мальчишка окажется... сложнее, чем мы думали, - жрец его успокоит. Или усыпит. Или уберёт. В зависимости от того, что прикажут.

Рейтан помолчал. Потом наклонился к карте и провёл пальцем по побережью - от Дракариса до Вороньего мыса, от мыса до гор, от гор - вглубь империи.

— Три руки. Флот - отвлекает. Граница - обходит. Жрец - ломает изнутри. И мальчишка ничего не видит.

— Он видит, - спокойно ответил Корвен. - Он видит флот. И этого достаточно. Пока он смотрит на море, мы идём через горы.

— А если он не смотрит на море?

— Тогда, - Корвен выпрямился, и его серые глаза впервые за весь разговор стали тёплыми - не от доброты, а от предвкушения, - тогда он опаснее, чем я думал. И тогда план меняется. Но до этого, Клаус, ещё далеко. Пока что - пятилетний мальчик с короной, которая ему велика. Дайте ему время испугаться. А страх, как известно, - лучший союзник.

Рейтан кивнул. Свеча на столе мигнула, бросив тени на карту, и двое мужчин склонились обратно - смотреть, считать, резать берег тонкими линиями, будто он был не землёй, на которой живут люди, а фигурой на доске, которую можно сдвинуть, не спросив.

За окном, за тремястами лигами лесов, полей и гор, тёмное море качало шесть кораблей, на которых спали люди, не знавшие, что они - пешки. А на седьмом, флагманском, капитан Кайрен Вальдмор держал в руке серебряного дракона и думал о третьем варианте.

А в столице Тромина мальчик-король пошел отсыпаться.

Глава 14

Проснулся я от того, что свет бил в глаза — наглый, утренний, живой. Солнце. Настоящее солнце, а не отблеск пожара, не зарево, а просто утро.

Я сел на койке и несколько секунд просто смотрел на полоску света на полу, не в силах поверить. Не напали. Ночью не напали.

В голове зашумело. В чём тогда смысл? Зачем двенадцать кораблей, барабаны, ловушки, шаги в темноте — и ничего? Тянуть время? Саботировать наши приказы? Или они не напали, потому что не видели, где мы, сколько нас? А может, хотят взять измором?

Вопросы крутились в голове, как вьюги в горах, и ни на один не было ответа.

Я встал, оделся и вышел на улицу. Воздух был холодный, солёный, но уже не ночной — в нём чувствовалась жизнь. Где-то внизу скрипнула телега, прокричала чайка. Город не умер. Город просто устал.

Поднялся на стену. Караульный стоял у парапета, щурясь на море. Вид у него был такой, будто он не спал, но гордился этим.

— Солдат, дай доклад.

Он вытянулся, и даже усталость не смогла скрыть что-то вроде удовлетворения в его голосе.

— Здравия желаю, ваше величество. Ночью был отбит один отряд разведки. Уничтожен полностью, все пятнадцать голов. Был сожжён один вражеский корабль, почти с полной потерей команды — за исключением тех, кто успел выпрыгнуть. Сожжён второй корабль: мачта с первого упала на него. Морячки пытались тушить, но, когда поняли, что бесполезно, побежали себя и добро спасать.

Я моргнул. Потом ещё раз.

— Погоди, служивый. А как вы их вообще заметили? Ночь была, темнота кромешная.

— Да тут же расстояние сто метров, хоть и пасмурно. Заметили движение и силуэт, отработали арбалетами. После того как убедились, что это корабль, пальнули огоньком. Они теперь вообще приближаться боятся.

— А почему меня не разбудили?

— Не велено было, ваше величество.

Я посмотрел на него. Он стоял ровно, глядя прямо перед собой, и было ясно: от него я больше ничего не добьюсь. Приказ есть приказ.

— Найди Гилберта. Пусть придёт на завтрак.

— Так точно, ваше величество!

Он чётко развернулся и зашагал по стене. Я проводил его взглядом и повернулся к морю.

Кораблей было десять. Два сожжены — два чёрных скелета дымились на рейде, и вода вокруг них была покрыта пеплом и обломками. Остальные десять отошли дальше от берега. Дальше, чем ночью. Значит, правда боятся. Значит, огонь сработал.

Но десять кораблей — это всё ещё десять кораблей. И они никуда не ушли.

***

Завтрак был простой: хлеб, сыр, холодная рыба. Гилберт сел напротив, и я заметил, что он всё-таки спал — хотя бы пару часов. Лицо было не такое серое, как у караульного.

— Ну, — сказал я, отламывая хлеб. — Не напали. Что думаешь?

Гилберт прожевал, аккуратно промокнул рот салфеткой и заговорил:

— Думаю, что ночью у них не вышло. Разведку потеряли, два корабля потеряли. Темнота сыграла против них, а не против нас. Но они не ушли. Значит, план не изменился. Просто отложился.

— То есть они попробуют снова ночью?

— Или попробуют днём. Теперь они знают, что мы их видим на сто метров. Значит, подойдут на сто пятьдесят. Или двести. И будут ждать, пока мы совершим ошибку.

Я отложил хлеб.

— Не можем мы ждать, пока они решат, когда ударить. Нужно убрать их от столицы. Совсем. Лучше — сжечь на всякий случай.

Гилберт посмотрел на меня внимательно.

— У нас есть для этого силы?

— У нас есть шесть кораблей в рейде. И есть мыс. — Я указал на восток, туда, где за мысом пряталась наша небольшая эскадра. — Если ударить с двух сторон: от мыса и из гавани, можно зажать их.

Гилберт кивнул, но без энтузиазма.

— Можно. Но это всё, что у нас есть. Если потеряем — останемся без флота вообще.

— Если не потеряем — отбросим врага с моря.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

— Ладно. Но сначала нужно знать, что на мысе. Пошлём гонцов. Пусть проверят, готовы ли наши, сколько у них кораблей, могут ли выйти.

— Согласен. И ещё. — Я посмотрел на него. — Посыльный с границы с Империей. Он ещё не вернулся?

Гилберт покачал головой.

— Послезавтра должен вернуться.

Мы переглянулись. И оба промолчали.

— Давай так, — сказал я наконец. — Гонцов на мыс — немедленно. Пусть проверяют и передают приказ: быть готовыми к удару. А посыльного с границы… подождём.

— Сделаем, ваше величество.

Гилберт встал, коротко склонил голову и вышел. Я остался сидеть над остывшей рыбой и думал о том, что где-то на границе, в горах, может быть, уже идёт война, о которой мы пока не знаем.

***

Гонцы вернулись к полудню. Вернее, вернулся один. Лошадь была в мыле, всадник — бледнее смерти.

— Ваше величество! — он ввалился в зал, едва держась на ногах. — На мысе бойня!

Я вскочил.

— Рассказывай.

— Два наших короля потопили два вражеских! Первым ударом таран и огонь: один корабль вспыхнул сразу, второй попытались увести, но не успели — наши взяли его борт о борт, и через десять минут палуба была наша. Потом он пошёл ко дну.

— А третий?

— Третий не стал драться. Он пошёл к берегу и высадил десант. Пираты пытаются закрепиться на узкой полосе песка за мысом.

— А четвёртый?

— Боевой. Не грузовой. Он стоит чуть поодаль, будто ждёт. А наши уже взяли его в клещи и пошли на абордаж! Бой ещё идёт, но наши на палубе, и пиратов выдавливают!

Я стиснул кулаки. На мысе наши дрались, жгли, брали на абордаж — и, кажется, побеждали. Но эта победа пахла не триумфом, а предупреждением.

— Скачи, поменяй лошадь и бегом на мыс. Скажи: помощь придёт, пусть дерутся.

— Так точно!

Гонец развернулся и выбежал. Я проводил его взглядом и повернулся к Гилберту.

— Два корабля сожжены ночью. Два потоплены на мысе. Один берут на абордаж. Это пять. Остаётся семь.

— Семь, — кивнул Гилберт. — Но без боевого строя. Без командира. Они сейчас как стая без вожака.

— Значит, добьём.

— Ваше величество, — Гилберт чуть помедлил. — А посыльный с границы?

— Подождём, ещё есть время, — сказал я. — Но если к следующему вечеру не будет…

Я не договорил. Не хотел вслух произносить то, что крутилось в голове. Потому что если посыльный не вернётся, значит, граница с Империей уже не просто граница. Она — фронт.

А фронт на два фронта мы не удержим.

***

Кайрен стоял на носу своего флагмана и не понимал, почему всё идёт так, будто сама судьба насмехается над ним. Свой третий вариант — скрытный заход вдоль рифов, чтобы ударить по гавани и посеять панику, — он так и не смог реализовать. Ночью его отряд пошёл на штурм, потерял два лёгких корабля и пятнадцать головорезов. Это был провал. Но по сравнению с тем, что происходило сейчас, тот ночной позор казался детским лепетом.

Два тяжёлых «короля» врага закидали горшками с зажигательной смесью и пустили ко дну. На выживание команды надеяться не приходилось: вода уже приняла красный оттенок, и тёмные силуэты, мелькавшие в волнах, скорее напоминали акул, чем людей.

«Как пять наших кораблей проигрывают у трёх?» — эта мысль жгла Кайрена сильнее любого огня. Пять кораблей — это почти весь флот этого никчёмного города, эта проклятая крепость, которая никак не хотела падать.

Сейчас его корабль нёсся на помощь последнему кораблю на воде. Тот, который пытался высадить людей, уже не считался: он горел, людей высадили, но их методично добивали на берегу.

Корабль врезался в вражеский фрегат. С борта полетели два горшка. Кайрен знал, что это за горшки, видел, как их запускают, и понимал, что будет, когда они долетят. И он рассмеялся — горько, хрипло, будто смеялся над собственной судьбой. Один из горшков летел прямо в его каюту.

Кайрен поднял руки, и за ним последовала вся его команда — не в знак победы, а в знак признания неизбежного. Корабль, взятый в клещи, тоже сдался на милость этому «королю-пятилетке», как в сердцах называл его Кайрен.

А про себя он думал, что будет молиться королю, чтобы спасти свою жену и сохранить жизнь сыну. Пусть хоть они уцелеют, когда всё это закончится.

Глава 15

Я лично поехал, а точнее - понёсся к мысу. То, что мне передали, не входило ни в какие планы. Этот отчёт видели единицы - только те, кто был со мной и защищал город: Гилберт, начальник стражи и начальник обороны. Остальные оставались в неведении. Называйте это как хотите, но мне так спокойнее. Привычка, которая осталась от времён МИДа.

Я не стал брать свиту. Ни парадного коня, ни позолоченных стремян, ни отряда сопровождения, который только мешал бы на узкой тропе. Только Гилберт, только двое самых быстрых всадников из дворцовой стражи - и дорога, которая будто нарочно пыталась нас задержать.

Тропа вилась вдоль скал, то ныряя вниз, то взбираясь вверх, и каждый поворот открывал новый кусок моря - и каждый раз сердце сжималось. Там, за мысом, всё было не так, как должно быть. Там ломался мой план.

Конь шёл крупной рысью, почти переходя в галоп, но я сдерживал его: на этих камнях один неверный шаг стоил бы нам обоих. Ветер рвал плащ, швырял в лицо солёные брызги, и от этого становилось только злее. Не время для осторожности, не время для красоты. Время для дела.

— Держи левее! - крикнул я Гилберту, когда тропа сузилась до ширины спины лошади, а слева нависла отвесная стена, а справа - обрыв. Внизу, в каких-то двадцати локтях, волны с глухим стуком били в камни, разбиваясь в белую пену.

Гилберт кивнул, не тратя слов. Он вообще сегодня говорил мало - будто знал, что любые слова сейчас будут лишними.

За следующим поворотом тропа пошла вниз, и тут я уже не сдерживал коня. Земля под копытами стала твёрже, пыль взлетала из-под копыт, смешиваясь с песком и мелкой галькой. Впереди уже слышался шум - не ветер, не прибой, а другой звук: крики, лязг, треск дерева, будто кто-то ломал толстые доски.

Один из всадников вырвался вперёд, вытянул руку.

— Смотрите! Дым!

И тут картина Репина приплыла. Причём в прямом значении.

Один корабль догорал на берегу - чёрный скелет, ещё дымивший, но уже мёртвый. Второй, взятый в клещи двумя нашими, стоял вполводы, накренившись, и с его палубы спускали людей под надзором. На берегу ещё шёл бой, но по тому, как редели ряды дерущихся, было ясно: скоро сопротивление сомнут. И последний - по виду адмиралтейский, с высокой кормой и резным носовым украшением — горел. А с него, прямо на глазах у всех, перебегали люди с поднятыми руками.

— Пошли, пошли, надо дойти до наших! - крикнул я и пришпорил коня.

***

Когда мы взбежали на пригорок чуть в стороне от входа в мыс, я остановился и огляделся. Идеальное место для засады. Скалы с трех сторон, узкий проход, а сверху - две катапульты, аккуратно установленные на каменных площадках, с запасом горшков, уложенных в ряд.

— Того, кто придумал поставить здесь катапульты, приставить к награде, - первым делом сказал я.

— Слава его высочеству! Слава! - раздались голоса вокруг, и ко мне подбежал загорелый боец в прожжённом кафтане, с сажей на лице и блеском в глазах, который не могла стереть даже усталость.

— Дай доклад. Что вообще происходит?

— Невозможное, ваше величество! С помощью тех чертежей, что вы прислали, мы успели сделать две этих катапульты и расстреляли все горшки...

— Боезапас, - перебил я.

— Что? Простите?

— Ну, надо же как-то называть их. Не будем мы всё время говорить «болты», «стрелы», да «горшки». Горшки не солидно звучат. А вот «боезапас» звучит солидно.

Боец моргнул, потом кивнул с такой серьёзностью, будто я только что издал указ.

— Так точно, ваше величество. Боезапас. Мы отвлеклись, продолжайте.

— Да, простите. Так вот, первым разом послали шесть горшков... шесть единиц боезапаса. Два корабля сгорели разом. Один остался в стороне. Двое наших пошли на абордаж. Один пошёл к нам на помощь - ведь один грузовой корабль высадить людей хотел, закрепиться хотели, а мы их арбалетами и огнём. Двое наших взяли один корабль в клещи, и тот красивый корабль пошёл ему на помощь. Мы стрельнули и подожгли. А они давай сдаваться.

Гилберт аж ахнул.

— Целый флот перебили. Герои.

Я посмотрел на бухту. Дым стелился по воде, и в нём ещё виднелись силуэты - наши корабли, победители, с обгоревшими бортами и оборванными парусами, но живые. Живые.

— Дайте сигнал, пусть корабли к нам подойдут. И тех тоже заберите, коль сдаются.

Боец замялся.

— Так нет такого сигнала, ваше величество.

— Ну так крикните просто. Как дети малые.

Он моргнул. Потом, не веря своим ушам, повернулся к бухте, набрал полную грудь воздуха и заорал так, что эхо заметалось между скалами:

— Э-э-э-э! К БЕРЕГУ! ВСЕ К БЕРЕГУ!

Через минуту крик подхватили на катапультной площадке, потом на скалах, потом на берегу. И вот уже десяток голосов орали одно и то же, и корабли в бухте начали разворачиваться, медленно, тяжело, будто не веря, что всё кончилось.

***

Корабли приставали к берегу один за другим. Первый - «Стальной Клюв» - врезался носом в песок с таким хрустом, будто решил, что война ещё не кончилась. С его палубы посыпались люди: кто-то спрыгивал, кто-то спускался по верёвкам, кто-то просто падал от усталости и лежал на песке, глядя в небо, как в первый раз в жизни увидев его.

Второй - «Морской Волк» - пришёл на буксире, с обломком мачты и пробоиной в борту, которую заткнули тряпками и досками. Но шёл. И люди на нём были живы.

Пленных выводили отдельно. Молчаливых, чёрных от копоти, с пустыми глазами людей, которые ещё час назад были врагами, а теперь просто устали. Их вели на площадку выше пляжа, под надзор стражи, и они шли покорно, не пытаясь бежать. Бежать было некуда: скалы, море и победители, которые сегодня не знали пощады.

И тут началось то, чего я не ожидал.

Мои люди бросились друг к другу, как родные после долгой разлуки. Обнимались, хлопали по плечам, кто-то смеялся, кто-то плакал - и нельзя было понять, где радость, а где горе, потому что они смешались в один большой, шумный, мокрый от слёз и солёной воды клубок. Матросы со «Стального Клюва» орали что-то про горшки и огонь. Арбалетчики хвастались попаданиями. Кто-то тащил на плече обломок вражеской мачты, как трофей. Кто-то сидел на песке и молча держал за руку товарища, которому перевязывали рану на плече.

Я стоял на пригорке и смотрел на это. И впервые за двое суток почувствовал, как что-то внутри - то, что было сжато в тугой ком, - начинает отпускать.

— Герои, - сказал я негромко, но ко мне уже прислушивались, и слово пошло дальше, от человека к человеку, как волна. — Герои, все до одного. И я обещаю: когда всё это закончится, я закачу вам пир, какого эта земля не видела. Мяса, вина, музыки - всё будет. Это я вам обещаю, как король.

Рёв, который поднялся в ответ, был таким, что чайки над мысом шарахнулись в сторону.

— Слава! Слава королю! Слава!

Через час подъехали кареты из города. Я приказал отправить защитников назад - отдыхать, лечить раны, есть горячее. Моряков тоже отпустил всех, кроме офицеров. Те остались стоять в стороне, под надзором, мрачные и тихие. Четверо. Один из них, тот самый, что в тяжёлом плаще с имперской вышивкой, стоял прямо и смотрел на меня с выражением, которое я не сразу разобрал. Не ненависть. Не страх. Скорее - оценивание. Будто он прикидывал, чего от меня ждать.

Рядом с офицерами стоял ещё один. Мальчишка. Лет пятнадцать, не больше. Рыжие волосы, веснушки, испуганные глаза. Он жался к одному из офицеров, и тот, хоть и был пленным, прикрывал его плечом, как мог.

— А этот откуда? - спросил я, кивнув на мальчишку.

— Юнга, ваше величество, - ответил стражник. — С адмиралтейского корабля.

— И зачем он тут?

Офицер, к которому жался мальчишка, шагнул вперёд. Стражники тут же напряглись, но он не пытался бежать. Он просто заговорил, и голос у него был ровный, усталый, без подобострастия:

— Это мой сын, ваше величество. Он не солдат. Он не должен был быть здесь. Я прошу вас — не трогайте его.

Стражник рядом со мной сплюнул.

— Дать бы ему по зубам за дерзость, ваше величество.

— Стоять, - сказал я тихо, и стражник замер. -— Никто никому ничего не даёт. Мальчишку оставить.

— Но, ваше величество...

— Оставить, я сказал.

Стражник отступил. Я посмотрел на мальчишку. Тот стоял, вцепившись в рукав отца, и глаза у него были такие, какие бывают у щенков, когда их прижимают к земле: большие, блестящие, полные страха, но не покорности. Он не плакал. Он держался.

Я кивнул офицеру.

— Ваш сын останется с вами. Оба — под надзором, но без цепей. И без по зубам.

Офицер смотрел на меня долго. Потом медленно склонил голову. Не в поклоне - в благодарности. И в этом жесте было больше, чем в любом слове.

Я отвернулся и посмотрел на море. Оно уже успокоилось, будто тоже устало от боя. Дым рассеивался. На горизонте, далеко-далеко, виднелись пять точек - остатки вражеского флота, уходивших на юг. Уходящих. Не оглядываясь.

— Гилберт, — позвал я.

— Да, ваше величество.

— Пиши приказ. Всем, кто сражался на мысу, — двойное жалование. Семьям погибших —содержание из казны. Катапульты — поставить на постоянные позиции. И того, кто их построил, — ко мне. Хочу лично пожать руку.

Гилберт кивнул и достал из-за пазухи огрызок пера и клочок бумаги, которые всегда носил с собой. Даже сейчас. Даже после скачки по камням.

Я ещё раз посмотрел на горизонт. Пять точек. Уходят.

— Ну и ладно, сказал я. — Пусть уходят. Пусть расскажут, что их здесь ждало.

Глава 16

Когда мы тронулись, я начал разговор:

— Ну что, господа-товарищи, давайте с самого начала: зачем припёрлись?

— Как вы смеете так разговаривать… - начал было один из пленников, но я оборвал его резким жестом.

— Смотри. - Я показал направо, на сотника, которого лично назначал. - Он свернёт тебе шею, если ты только дёрнешься. А он, - я показал налево, где ехал Гилберт, - перережет всем вам глотки за два удара сердца. И хотелось бы мне поинтересоваться: как, по-твоему, вообще следует разговаривать с победителем?

Пленник побледнел и замолчал. Тут вперёд чуть выдвинулся тот, что держался спокойнее остальных.

— Прошу прощения, ваше величество. Я - Кайрен Вальдмор, а это мой сын Томми. Мы прибыли из Империи.

— Хорошо. С тобой и будем строить диалог. Скажи, милый человек, на кой чёрт вы попёрлись в это богом забытое место?

Кайрен вздохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз.

— Я бывший дворянин, ваше высочество. Империя не забыла, она записала - и достала, когда нужно. Мне дали корабль и команду и сказали плыть.

— Прекрасно. Расскажи: к тебе подошли, угрожали, говорили, какая цель?

— Да… Сказали, что вы должны смотреть на нас, пока они готовят что-то другое.

Я хмыкнул.

— Хреново.

— Вы… не очень смущены?

— Да мы примерно догадывались, что так и будет.

— М-да… Тогда зачем мы тут?

— А вот тут самое интересное. Ты будешь писать искренне и честно - что троминцы испугались и отдали город почти без боя, что новый король слаб и глуп, но одним вам город не удержать. И просишь о подкреплении: прислать легиона эдак три и, обязательно, крайне обязательно - пару десятков магов, и всё в кратчайшие сроки. Ну, ещё ты требуешь за перевыполненный план дом в этом городе, чтобы тебя и того человека, которого у вас отняли, поселили в этом доме и чтобы вас никто не трогал.

Кайрен сжал губы, будто пытался удержать ругательство, но сдержался.

— Ваше величество, те пять кораблей, которые не успели к нам подойти, уплывают… Ещё через пару дней они вернутся.

— Нет.

— Что - нет?

— Скорее всего, они уже сгорели или догорают.

— Простите, а как?

— Десять минут назад ты шёл на мои корабли, а теперь интересуешься, как я сжёг пять кораблей? Не твоего это ума дело. Твоё - приплыть на корабле, взять человека и уплыть.

— А о каком человеке речь-то? - подал голос пацан.

— Томми, я с тобой позже поговорю.

— Естественно, поговоришь. Ведь он тут останется.

— Почему, ваше величество? - голос Кайрена дрогнул, но в нём уже не было высокомерия - только тревога.

— Но…

— Давайте молча поедем. Вон закат какой красивый…

И мы поехали. Молча. Только стук копыт да скрип сёдел нарушали тишину. А секрет, как потопить пять кораблей, почти никакой: маг нарисовал руны ветра - и ветром переносили горшки с огнём прямо в корабли. Вражеские маги, конечно, пытались выйти на позицию, но их били из арбалетов, а их стрелы до наших не доставали. Просто, грубо, эффективно.

***

Доехали мы молча. А потом начался ад.

Гилберт Ренард, начальник стражи, и Ричард, начальник обороны города, пришли ко мне в покои. Я рассказал им всё: и про письмо, которое Кайрен должен написать, и про три легиона, и про десяток магов, и про то, что Империя должна прислать всё это к нам прямо в порт.

Тишина стояла секунд пять. Потом взорвались оба разом.

— Вы хотите заманить три легиона в наш порт?! - Ричард грохнул кулаком по столу так, что кубок подпрыгнул и расплескал вино. - тринадцать тысяч солдат Империи - на нашей земле?! Вы понимаете, что, если что-то пойдёт не так, мы потеряем не только порт, но и всё королевство?!

— А десять магов! - Гилберт ходил по комнате, как загнанный волк. - Десять боевых магов Империи в нашем городе! Да они одни разнесут стены быстрее, чем любой таран! У нас на всю Тромину магов не наберётся и пяти, а вы хотите пригнать сюда десяток чужих?!

Я молчал. Дал им выкричаться.

— Вы с ума сошли, ваше величество! - Ричард остановился и посмотрел на меня с таким выражением, будто увидел впервые. - Это не план, это самоубийство!

— Закончили? - спросил я тихо.

Оба замолчали. Не потому что хотели, а потому что голос у меня был такой, какой бывает перед тем, как случится что-то необратимое.

— Садитесь, - сказал я.

Они сели. Неохотно, тяжело, но сели.

— Три легиона, - начал я, загибая пальцы. - Тринадцатьтысяч человек. Десять магов. Осадные машины, обозы, лошади, провиант. Всё это прибудет морем, в наш порт, по нашему приглашению. Они придут уверенные, что мы слабы. Что мы сдались. Что новый король - мальчишка, который не знает, с какой стороны держать меч. Они придут расслабленные. Они придут в ловушку.

— Ловушку? - переспросил Гилберт, и в его голосе впервые прорезалось что-то кроме гнева.

— Мы сожжём их, - сказал я. - Всех. В порту. Пока они будут на кораблях, пока будут разгружаться, пока будут строиться в колонны, уверенные, что их здесь ждут как друзей. Мы сожжём их.

Ричард побледнел.

— Сожжёте… три легиона? В порту?

— Да.

— Это чудовищные потери, ваше величество. Для них. Но и для нас тоже! Если хоть один легион успеет высадиться и построиться…

— Не успеет, - оборвал я. - У нас будут руны ветра. У нас будут горшки с огнём. У нас будут катапульты на мысу, в гавани, на стенах. У нас будет всё, что угнёт их в землю, прежде чем они поймут, что произошло.

— А маги? - не сдавался Гилберт. - Десять боевых магов Империи - это не десять трусов с арбалетами. Они поставят щиты, они погасят огонь, они ударят в ответ!

— Вот поэтому их надо сжечь первыми, - спокойно ответил я. - Маги на корабле - это маги в ловушке. Корабль горит, палуба уходит из-под ног, руны ветра не дают протянуть щит, а арбалетчики бьют по каждому, кто пытается колдовать. Мы уже видели это на мысу. Вражеские маги пытались выйти на позицию - и не успели. Их стрелы до нас не долетали, а наши - долетали.

Гилберт открыл рот, закрыл. Потёр лоб.

— Но если хоть что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, мы потеряем порт, - согласился я. - Но если мы не сделаем этого, мы потеряем всё королевство. Три легиона, десять магов - это не гарнизон, это армия вторжения. Они пришли бы не охранять порт, они пришли бы нас захватить. Лучше сжечь их в гавани, чем драться с ними на улицах.

Ричард молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Допустим. Но как вы заставите их прийти расслабленными? Если они заподозрят ловушку, они придут в боевой готовности, и тогда…

— Поэтому Кайрен напишет письмо, - сказал я. - Честное, искреннее, полное страха и подобострастия. Имперский адмирал, попавший в плен к слабому королю, просит подкрепление и гарантирует, что город - лёгкая добыча. Они поверят. Потому что хотят верить.

— А если Кайрен напишет правду? - тихо спросил Гилберт.

— Томми, - ответил я. - Его сын останется здесь. Пока мальчишка здесь, Кайрен не напишет ни одного слова правды.

Гилберт посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём было всё: и страх, и уважение, и что-то похожее на ужас от того, как холодно и точно я об этом говорю.

— Вы рискуете всем, ваше величество.

— Я знаю.

— И если план сработает, Империя потеряет три легиона и десять магов за один день.

— И сто миллионов населения покажутся им не таким уж большим преимуществом, - закончил я. - Пусть считают. Пусть плачут. Пусть думают, стоит ли следующая попытка ещё одного такого костра.

Ричард встал.

— Я подготовлю порт. Замаскирую позиции, размещу катапульты, распределю арбалетчиков. Если уж жечь - жечь так, чтобы они не забыли.

— Хорошо. Гилберт - усилить охрану Кайрена и его сына. Раздельно, но обоих под надзор. Ни один не должен общаться ни с кем, кроме меня и тех, кого я назначу.

И ещë:

Из города ни одной почтовой птицы, ни одного письма, ни одного слова на сторону, кроме того письма, которое я лично проверю и одобрю.

— Понял, ваше величество.

— И ещё, - сказал я, вставая. - Отправьте больше солдат и ресурсов к границе. Порт - не единственное место, куда они могут ударить. Если план сгоревших легионов сработает, они могут попробовать с суши. Пусть на границе будут готовы.

Гилберт кивнул и направился к двери. У порога остановился.

— Ваше величество, а если Империя пришлёт не три легиона, а пять? Или десять?

Я посмотрел на него.

— Тогда сожжём пять. Или десять. У нас хватит огня.

Он вышел. Ричард за ним. Я остался один.

Подошёл к окну. Порт внизу уже затихал - последние корабли подходили к причалам, последние люди расходились по домам. Тихий, мирный порт. Через несколько недель сюда прибудет тридцать тысяч человек, которые будут уверены, что их здесь ждут.

Я закрыл глаза.

— Пусть горят, - сказал я темноте. - Пусть горят все.

***

Комната была тесной, но надёжной: толстые каменные стены, узкие окна-бойницы, ни одного лишнего предмета. Только стол, два стула да свеча, чей тусклый свет ложился неровными пятнами на пергамент. Кайрен сидел напротив, прямой, будто проглотил клинок. Руки он держал на коленях, пальцы чуть подрагивали - единственная слабость, которую он не мог скрыть. Рядом, у двери, неподвижно застыл Гилберт - молчаливая тень, напоминание о том, что бежать некуда.

Я подвинул к себе чернильницу, провёл пальцем по краю пера, будто проверяя, достаточно ли оно острое. Потом посмотрел на Кайрена.

— Пиши. И слушай внимательно. Каждое слово - как гвоздь в крышку гроба для твоих легионов. Ошибёшься - и сын твой выйдет отсюда не героем, а заложником войны.

Кайрен сглотнул, но кивнул.

— Начинай так: «Великому Императору, владыке земель и морей, моему повелителю…»

Он вывел первую строку медленно, старательно, будто хотел, чтобы буквы получились красивее, чем смысл, который они несли.

— Дальше: «Со смиренной покорностью доношу, что положение наше в Тромине лëгкое …»

— «Лëгкое»? - тихо переспросил Кайрен, не поднимая глаз.

— Именно.

Он продолжал писать, а я диктовал - ровно, без эмоций, будто читал список покупок, а не приговор тридцати тысячам человек:

— «…Город держится лишь чудом. Местные жители настроены враждебно, гарнизон слаб, дисциплина падает. Новый король, хоть и молод, показал неожиданную слабость и не умение командовать.

Перо царапала пергамент, оставляя тёмные штрихи. Кайрен старался не смотреть на меня, но я видел, как в его глазах мелькает ненависть - холодная, бессильная.

— Теперь главное. «Прошу прислать три легиона для удержания позиций. Желательно не менее тринадцать тысяч воинов, чтобы подавить возможное восстание в городе. Также крайне необходимы десять боевых магов - без них мы не сможем противостоять местным колдунам, которые действуют дерзко и безнаказанно».

Кайрен замер на мгновение, будто перо вдруг стало слишком тяжёлым.

— Ещё, - добавил я. - «В случае успешного выполнения задачи прошу выделить мне дом в городе и обеспечить безопасность моей жены и отправить его сюда. Без гарантий еë жизни я не смогу действовать решительно».

Он поднял глаза. В них уже не было ненависти - только усталость и что-то похожее на стыд.

— Это… всё?

— Нет. Ещё одно. «Считаю необходимым подчеркнуть, что троминцы напуганы. Они готовы сдаться при первом серьёзном ударе. Но если мы промедлим, король укрепится, и тогда даже десять легионов не помогут».

Кайрен медленно вывел последние слова. Потом опустил перо и посмотрел на меня.

— Вы… вы ведь понимаете, что это значит?

— Понимаю, - спокойно ответил я. - Это значит, что они пришлют именно то, что нам нужно. Три легиона. Десять магов. Всё самое лучшее, чтобы спасти тебя и доказать, что Империя не бросает своих.

Гилберт хмыкнул, не скрывая иронии:

— И всё это сгорит в порту.

— Да, - сказал я, не сводя глаз с Кайрена. - Сгорит. И никто не узнает, что письмо было написано под диктовку короля, а не весëлого адмирала.

Кайрен вдруг наклонился вперёд, будто хотел дотянуться до меня через стол. Голос его стал тише, но от этого только страшнее:

— А если они не поверят? Если поймут, что это ловушка?

— Поверят, - сказал я. - Потому что им хочется верить, что мы слабы. Что мы боимся. Что мы готовы сдаться. Люди всегда видят то, что хотят видеть.

Я взял пергамент, пробежал глазами по строкам. Почерк был ровным, слова - униженными, просьба - отчаянной. Идеально.

— Подпиши. И поставь печать, если она у тебя есть. И генералов своих тоже.

Он подписал. Медленно, будто каждое движение отдавалось болью. Потом достал из-за пазухи маленький перстень с гербом и прижал к воску. Оттиск получился чётким, почти красивым.

— Готово, - прошептал он.

Я свернул пергамент, перевязал лентой и протянул Гилберту.

— Пусть летит. И пусть летит быстро.

Гилберт взял письмо, коротко кивнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

В комнате снова стало тихо. Только свеча потрескивала, да где-то далеко, за стенами замка, кричала ночная птица.

Кайрен по-прежнему сидел, не шевелясь.

— Ты думаешь, я чудовище, - вдруг сказал я.

Он не ответил. Просто смотрел на свои руки, будто видел их впервые.

— Может, и так, - продолжил я. - Но я король этой земли. И я буду жечь, топить, рушить - всё, что нужно, чтобы она осталась моей. Чтобы эти легионы поняли: здесь им не рады. Здесь их ждёт только огонь.

Он наконец поднял голову. В его взгляде не было ни страха, ни покорности - только горькое понимание.

— Тогда пусть горит, - тихо сказал он. - Пусть горит всё.

Я встал, подошёл к окну и посмотрел на тёмный порт. Где-то там, в море, уже могли быть корабли, несущие смерть. Но теперь они несли её себе.

— Да, - прошептал я. - Пусть горит.

Глава 17

Моряков я не считал - они ушли к Вороньему мысу, типа на подмогу, и пусть там и сидят, у них своя задача. Но за эту неделю мы подстрелили уже около пяти птиц, отправленных неизвестно куда. Птичку жалко, но по-другому никак: почтовый голубь, летящий не по нашему маршруту, - это либо враг, либо будущая беда, а будущих бед у нас и своих хватает. И я отдал приказ вешать флаги империи куда только можно и нельзя - нааворота, на башни, на мачты в гавани, даже на крышу собора, чтоб с моря всё выглядело так, будто город уже сдался и ждёт своих новых хозяев.

Народ, конечно, взроптал: мол, король продался империи, предал землю, продал отцовские кости. Но мы напомнили им про разгром флота, показали на догорающие остовы кораблей на рейде и сказали, что так надо. А ваше дело, дорогие мои, - горшки делать с огненной смесью. И знаете, подействовало. Народ у нас, оказывается, до ужаса практичный: когда перед носом жгут вражеский флот, а потом говорят «это часть плана», - народ кивает и идёт лепить горшки.

Когда мы дошли до покоев, где держали Кайрена, слуга хотел было постучать, но под моим красноречивым взглядом просто открыл дверь. Кайрен сидел над бумагой и гладил голубя - большого, серого, с завязанным на лапке посланием. Он встал и поклонился - прямо, по-военному, как королю. И только по одному этому жесту я понял, что всё получилось.

— Ваше Величество.

— Давай не тяни.

— Понял… - Он посмотрел на письмо, потом на меня. — Через три дня сюда прибудет корабль с Клаусом Рейтаном. Он проверит, всё ли так, как я сказал, и не держат ли меня в заложниках.

— А что нам мешает взять его в заложники?

— Они высадят мою жену и уплывут. И если через пять дней после прибытия в наш

они не прибудут в империю, император будет считать, что это ловушка. Им минута в минуту расписан график: когда причалить, когда отчалить, когда доложить. Сдвинешь хоть на час - и всё посыплется.

Я хмыкнул. Чистая работа, кровавая, но чистая. Империя своих не бросает - ровно до той секунды, пока им это выгодно.

— Хорошо. Они одобрили три легиона?

— Четыре.

— Ещё лучше.

— Будем ждать?

— Будем. Куда мы денемся…

***

Мы вышли от Кайрена, и только за дверью я позволил себе выдохнуть. Четыре легиона. Даже лучше, чем я просил: империя решила, что раз Тромин такой лёгкий, можно не мелочиться - придут всей ладонью, а получат по пальцам, по всем четырём сразу.

— Гилберт, - сказал я, не оборачиваясь. — Собери всех: Ренарда, Ричарда, Грея. Через час у меня в покоях. Считаем, что у нас есть, прежде чем считать, что у них будет.

Он кивнул и растворился в коридоре, как всегда - беззвучно, будто его и не было. Иногда мне казалось, что Гилберт умеет ходить между каплями дождя, не замочив рукавов.

Через час они стояли у моего стола, и я разложил перед ними единственный лист пергамента, на котором уже успел набросать колонки. Пахло воском и кожей, за окном догорал закат - время, когда честные люди ужинают, а мы планируем, как сжечь лучшую армию континента.

— Итак, господа, - начал я. — Считаем, что у нас есть. И без слёз.

Гилберт развернул свой свиток и зачитал ровным, канцелярским голосом, будто перечислял запасы варенья:

— Пятнадцать рот пехоты. Три роты копейщиков. Две роты всадников. Две роты арбалетчиков. Плюс около двухсот человек при катапультах - расчёты, подносчики, запальщики.

—Роты? - спросил Гилберт.

—Центурия если вам так будет удобнее. -ответил я.

— А моряки? - спросил Ричард.

— Моряков не считаем, - отрезал я. — Моряки - это флот, у них своя задача. Их дело - не дать никому уйти из порта, когда начнётся пир. Пусть сидят на кораблях и ждут. Считаем только тех, кто будет стоять на стенах и у горшков.

Ренард почесал щетину.

— Итого, ваше величество, если пересчитать роты в головы… две с хвостиком, не больше. Против четырёх легионов, а это тысяч семнадцать, да ещё десяток магов сверху.

— Верно, - кивнул я. — Восемь с половиной к одному. В честном бою нас сомнут и не заметят. И поэтому мы не будем с ними драться честно. Мы их сожжём, пока они ещё будут разгружать свои штаны и мечи. Но чтобы сжечь - нужен боезапас. Много боезапаса. Сейчас слушайте меня внимательно, потому что повторять дважды я не люблю, а вы, я вижу, любите записывать.

Я развернул второй лист и ткнул пальцем.

— Сера у нас есть. Целая тележка с вулкана, как я и приказывал когда-то, прячется в сухих кладовых под западным крылом. Её хватит, но сера - только треть дела, и самая лёгкая. Гораздо важнее селитра.

— Селитра? - Грей нахмурился. — Это что за зелье такое? У наших лекарей не припомню.

— И хорошо, что не припомнишь, - усмехнулся я. — Селитра - это соль, которую земля высаживает из гнилья. Звучит неаппетитно, зато стреляет отлично. Ищите её в трёх местах.

Я загнул палец.

— Первое - старые конюшни и хлева, где годами лежит навоз, тёмный, перепревший, до состояния земли. На стенах таких хлевов, у самого пола, выступает белый налёт - вот это и есть селитра. Скребите со стен всё, что найдёте, и складывайте в мешки, в сухое место. Поместья и деревни у нас оскудели дворянами, зато навоза там - хоть завались.

Второй палец.

— Второе - погреба и подвалы, старые, сырые, с земляным полом. Там, где потолки каменные, а стены мокрые круглый год, налёт выступает на кладке. Сдирайте и его. Что-то да будет.

Третий палец.

— И третье, самое вкусное - пещеры у моря. Такие, куда приливом затаскивает водоросли, дохлую рыбу и прочее добро, и оно там лежит, гниёт и высаливает стены. У нас на побережье таких - тьма. Пошлите людей по всем трём направлениям. Сроку - неделя. К тому моменту, как имперская посудина с Рейтаном причалит, у меня на складах должно лежать не меньше сорока мешков этой дряни. Сырой селитры. Высушим, перетрём, смешаем.

Ричард слушал, шевеля губами, будто считал про себя.

— И что из этого варится, ваше величество? Зелье какое?

— Порох, господа. Самый настоящий порох, — сказал я и улыбнулся так, что даже Гилберт отступил на полшага. - Сера, селитра и древесный уголь, истолчённые в пыль и смешанные в нужной пропорции. Та штука, которая делает греческий огонь детской игрушкой, потому что огонь тот льётся и жжёт, а порох - он взрывается. Он не просит, он требует. И вот тогда-то… - я помолчал, наслаждаясь тишиной, — тогда-то я покажу вам кое-что посерьёзнее горшков.

***

Мастерская встретила меня запахом железа, масла и горелого дерева. Отто уже стоял у верстака - видимо, кто-то предупредил, - и смотрел на меня с таким видом, будто я пришёл просить у него взаймы до зарплаты в тридцатых числах.

— Государь, - сказал он вместо приветствия. — Опять чертёж. Я по глазам вижу - опять чертёж. В прошлый раз вы мне принесли «лук с рычагом», и я три ночи не спал. Что в этот раз?

— В этот раз, Отто, я принесу тебе три чертежа, - сказал я, усаживаясь на чурбак и беря в руки уголёк. — И тебе придётся не спать не три ночи, а три месяца. Ибо то, что я сейчас нарисую, перевернёт этот мир с ног на голову. А ты, голубчик, будешь тем, кто подержит ему ноги.

Отто вздохнул так, что, казалось, с балок посыпалась пыль, но молот не бросил.

Первый чертёж я вывел быстро - линии ложились на бересту как родные, я их видел много-много лет назад, в другой жизни, на столах оружейных КБ, куда меня, главу МИДа, допускали из вежливости и политической надобности.

— Это мушкет, - сказал я, постучав углём по стволу. — Длинная железная трубка на деревянном ложе. В трубку засыпаешь щепотку смеси, забиваешь пулю, поджигаешь через запальное отверстие - и железный шарик летит туда, куда ты целишься. Быстрее любой стрелы, бьёт сквозь любой доспех, и для него не нужны годы тренировок. Любой крестьянин, который неделю подержал его в руках, становится страшнее рыцаря, который учился тридцать лет.

Отто наклонился, разглядывая, и нахмурился.

— Трубка… а если железо рванёт прямо в руках у стрелка?

— Вот для этого, - я ткнул в утолщение на конце ствола, — ствол куётся толстый, а у казённой части - ещё толще. И калибр пули делаем меньше, чем отверстие, чтобы не заклинивало. Пороха сыпать строго отмеренно. Первые образцы будем испытывать на чучелах, пока не отработаем до безотказности. Но это - не главное.

Отто поднял бровь.

— Не главное? Государь, вы только что сказали, что это перевернёт мир.

— Перевернёт, - согласился я. — Но всему своё время. Сначала - вот это.

Второй чертёж вышел сложнее. Я рисовал дольше, стирал, перерисовывал, пока на бересте не проступил компактный, но тяжеловесный силуэт.

— Револьвер, - произнёс я, и Отто впервые в жизни не переспросил, что это значит. Он просто смотрел, а я продолжал: — Мушкет - это для солдат. А это - для меня, для моих людей, для тех, кому нужно оружие, которое можно носить с собой и которое выстрелит не раз и не два. Внутри - вращающийся барабан с шестью зарядами. Нажал - выстрел. Повернул - снова нажал. Шесть раз, прежде чем враг успеет понять, что его уже нет.

— Шесть раз… - Отто провёл пальцем по барабану, и в его голосе впервые за вечер промелькнуло что-то похожее на азарт. - И всё это в одной руке?

— В одной. Тяжело, но в одной.

Он долго молчал, разглядывая. Потом кивнул, решительно, по-кузнечному.

— Барабан выточить можно. Пружины - муторно, но можно. Замок… - он прищурился, — замок будет головная боль, но я сделаю. Сколько нужно?

— Пока - опытный образец. Один. А вот дальше - моё любимое.

Третий чертёж я выводил дольше всего. Отто терпеливо ждал, не задавая вопросов, и только когда я отложил уголёк и отступил, рассматривая работу, он наклонился и удивлённо крякнул:

— А трубка-то без запального отверстия? И без смеси вовсе? Это как?

— А вот так, - улыбнулся я. — Это не пороховая. Это пневматическая винтовка. Внутри - резервуар, куда мы накачаем воздух насосом. Сжатый воздух - он как пружина, только из воздуха. Открываешь клапан - и воздух толкает пулю не хуже пороха, а то и ровнее. И главное: ни искры, ни дыма, ни грома. Выстрел тихий. Для разведчиков, для «секретов» в горах, для тех, кому надо стрелять - и чтобы никто не услышал, откуда.

Отто присвистнул сквозь зубы.

— Воздух… который стреляет. Государь, вы, случаем, не из магов ли будете?

— Из магов, Отто, из магов, - усмехнулся я, поднимаясь с чурбака. — Из самых страшных. Из тех, которые колдуют не кругами, а чертежами, расчётами и упрямством. Так что бери свои молотки, снимай с полки лучшую сталь и начинай. Всё, что я нарисовал, должно стать железом. Порох подвезут, селитру наскребём, а вот твоё железо должно быть готово раньше, чем имперцы сообразят, что их здесь не ждут как гостей.

Отто бережно, как ребёнка, забрал все три листа бересты и уложил их на верстак, придавив молотом, чтобы не сдуло.

— Сделаю, государь. Не спите только.

— Я и не сплю, - сказал я, выходя из мастерской в тёплые сумерки. — Когда я вообще последний раз спал?

А над портом, за тёмной водой, уже зажигались редкие огни. Где-то там, на юге, шёл корабль с Клаусом Рейтаном. Через три дня он причалит к нашему берегу, уверенный, что едет проверять сдавшуюся страну. А приедет - проверить не успеет.

Голубь, которого гладил Кайрен, уже улетел. И я знал: он летит не с прошением о помощи, а с приглашением на костёр. Осталось только заготовить дровишек.

***

Граница с Империей была моим вторым фронтом, и, как всякий второй фронт, она тянула жилы, которые и так уже звенели. Пока порт готовился к великому костру, на востоке, в горах, шла своя, тихая война - война лопат, телег и перепуганных баб, которых вывозили из деревень, будто перед нашествием.

Посыльный вернулся на третьи сутки. Я ждал его в покоях, при свече, и когда он ввалился - грязный, с содранными до крови ладонями и глазами, которые видели слишком много за один переход, первым делом сунул ему кружку воды, а не вопросы. Вопросы подождут, человек - нет.

— Доложил, - выдохнул он, отпив. — Гонец, что вы слали с чертежами, дошёл. Деревни у хребтов сворачиваются. Весь скарб, скотину, зерно - грузят на телеги и везут в город на гребне. Старосты ругаются, проклинают, но везут: когда им сказали, что имперцы придут и заберут и амбары, и баб, и детей - ругаться перестали. Ругаться они готовы были при любом раскладе, но везти начали, когда поняли, что выбора нет.

— А укрепления?

— Лес на гребне рубят. Землю носят. Рвы копают - там, где камень позволил. Катапульты, что по вашим чертежам, собрали три штуки, четвёртую домысливают на месте. Горшки обжигают, смесь варят по вашему рецепту.

Я кивнул. В конце концов, их задача - не победить, их задача - задержать. Каждый день, который имперская колонна провозится в ущельях, облизывая ошмётки своих командиров, - это день, который я выиграл для порта.

— Тройки? - спросил я.

— Формируют, ваше величество. По три человека: один с арбалетом, второй с горшками, третий - запасной и носильщик. В щели рассаживают, как вы велели, - над проходами, так, чтобы видеть и дорогу, и друг друга. Сидят тихо, ждут. Кормят всухомятку, воду из ручьёв. Командирам приказ: не высовываться, пока колонна не войдёт в ущелье всем змеиным брюхом.

Я хмыкнул. Это была классика, выверенная веками, - только у нас она называлась не «засада в ущелье», а «партизанская война», и отрабатывали её в других горах, на другом континенте, люди, которых давно нет. Но приёмы не устаревают. Приёмы, как хорошее вино, только крепче с годами.

— А командиры на местах как? - спросил я. — Не бунтуют, что их с гор согнали?

— Бунтуют, - честно ответил посыльный. — Но недолго. Когда первая деревня сгорела - не от имперцев, от своих дураков: баба перепугалась, уронила горшок с горящей смолой на сеновал, - так после этого уже никто не спорил. Сгоревший сеновал - лучший агитатор за эвакуацию, ваше величество. Лучше любого глашатая.

Я улыбнулся, хоть и криво. Надо же: в моём мире народ эвакуировал заводы на восток по одному слову из Москвы, а здесь требуется сгоревший сеновал, чтобы люди поняли, что шутки кончились. Хотя, если честно, и там, и там - один и тот же закон: человек быстрее верит пожару в своём дворе, чем приказу из столицы.

— Ладно. Готовь коней. Поеду посмотрю сам.

— Ваше величество, до гребня - два дня пути верхом...

— Тем более. Два дня туда, два обратно, один на месте - пять дней. За это время имперцы с суши не придут, а с моря их ещё и в помине нет. Поехали.

***

Гребень встретил меня ветром. Не тем ветром, что гуляет по улицам столицы, а настоящим, горным, - он забирался под плащ, выстуживал рёбра и пах снегом, которого тут вроде и не было, но он всё равно чуялся. Полумесяц скал, о котором говорил Гилберт, вблизи оказался ещё страшнее, чем на карте: отвесные стены, один-единственный вход, и за этим входом - чаша, где можно спрятать целый город и не найти.

Город на гребне - на самом деле больше похожий на крепость-селение - гудел, как растревоженный улей. Люди таскали брёвна, месили глину, мостили камни. Бабы, подоткнув подолы, месили раствор босыми ногами - так они делали тысячу лет и будут делать ещё тысячу, если я не помешаю. Детишки крутились под ногами, пытаясь то утащить щепку, то огреть друг друга палкой, и жизнь, обычная деревенская жизнь, шла своим чередом даже здесь, на краю войны, - и это было, пожалуй, самое успокаивающее, что я видел за последние дни.

Командовал обороной седой мужик по имени Олаф - местный, из этих гор, с руками, в которых топор казался продолжением сустава. Он встретил меня без поклонов и без лишних слов, сразу повёл показывать, что сделано, - и я не обиделся. Такие люди не кланяются, они делают, и делают хорошо.

— Три катапульты, - говорил он, подводя меня к площадкам над входом. — Бьют в горло ущелья. Перекрыть его огнём можем — вопрос только, сколько горшков хватит.

— А тройки где сидят?

— А вот. - Олаф махнул рукой вниз, на склоны. Я прищурился, и только тогда заметил: в скалах, в щелях, которых с дороги не видно вовсе, - темнели едва различимые точки. Люди. Сидят, ждут.

— Проверял?

— Каждую пару дней обхожу. Сидят, как вы велели: арбалет на взводе, горшки в мешке, запал сухой. Скучают, но сидят. Одного пришлось снять: заснул на посту. Снял и отправил вниз, в обоз - пусть воду таскает. Остальные поняли.

Я кивнул. Жестко, но справедливо. Дисциплина в засаде - это не про наказание, это про жизни соседей по щели.

Мы поднялись на самый верх гребня, откуда открывался вид на ущелье - на единственную дорогу, по которой империя могла прийти с суши. Олаф стоял рядом и молчал, и я тоже молчал, потому что смотреть на эту дорогу хотелось до дрожи: узкая, каменная, сжатая скалами, она сама была ловушкой. Даже без нас. А с нами - братской могилой.

— Сколько у тебя всего людей на гребне? - спросил я.

— Тысяча с гор и деревень. Ополченцы, охотники, пара десятков бывших солдат. Мечей мало, луков много, арбалетов - те двадцать, что вы прислали, да ещё десяток, что сами смастерили по образцу.

— Мало, - сказал я.

— Мало, - согласился Олаф. — Но если империя пришлёт сюда армию, нам и трёх тысяч не хватит. Тут выигрывают не числом, а местом. Место у нас хорошее. Плохое - у них.

Я посмотрел на него с уважением. Вот это был правильный разговор — без соплей, без «помогите, государь», без истерики. Человек знал, что делает, и делал это с тем спокойствием, которое даётся только тем, кто уже принял свою судьбу и теперь просто делает работу.

— Держись, Олаф, - сказал я. — И знай: я не бросил вас тут одних. Помощь уже в пути - подкрепление, боезапас, ещё арбалеты. Через день, от силы два, оно будет здесь, на гребне. Так что держитесь, и если империя полезет через ущелье - встречайте так, чтобы они запомнили эту дорогу навсегда.

Олаф кивнул, не разжимая губ. Такие, как он, не обещают. Они просто делают. Но в его глазах на миг мелькнуло что-то тёплое - то, что бывает у человека, который три недели держал оборону в одиночку и вдруг узнал, что про него помнят.

На обратном пути, уже в седле, я думал о том, что у нас теперь три фронта: море, где ждёт своего часа Рейтан с женой Кайрена; порт, где поспевает огонь и железо; и горы, где сидят в щелях тройки с арбалетами и слушают, как ветер воет в ущелье. Три руки, три ловушки. Осталось только, чтобы все три сработали в нужный час — и тогда империя, которая считала нас щепкой, узнает, что щепкой можно и глаз выколоть.

***

Три дня пути от Дракариса до ближайшего имперского порта - если ветер попутный. Клаус Рейтан стоял на корме своего корабля, «Серебряного Ястреба», и смотрел, как берег Тромина тает в серой дымке за кормой. Уже третьи сутки, а берега всё нет - только вода, небо и чайки, которые провожали их до выхода из бухты, а потом бросили.

Он не любил море. Море было мокрым, солёным и непредсказуемым - три качества, которые Клаус Рейтан не жаловал ни в людях, ни в стихиях. Ему нравилась твёрдая земля под ногами, нравились каменные залы, где каждый звук отдаётся эхом от стен, и можно услышать лжеца раньше, чем он соврёт. На воде всё иначе: вода не держит следов, и любой ветер может унести правду быстрее, чем её успеют сказать.

Помимо дел насущных, на корабле была она - женщина. Мэйра Вальдмор. Жена того самого капитана, который сейчас сидит в Тромине и, по слухам, уже Взял . Ей выделили отдельную каюту - маленькую, тёмную, с единственным иллюминатором, из которого видно только небо, если лечь на койку и вывернуть шею. Клаус приказал не запирать дверь - не из доброты, а из расчёта: запертая дверь рождает страх, а страх рождает глупости, а глупости приходится разгребать. Пусть сидит, смотрит в иллюминатор и думает. Думать она имеет право - лишь бы не делала.

Он заглянул к ней один раз, на второй день пути. Просто чтобы убедиться, что жива, что не больна, что не наглоталась чего-нибудь лишнего в попытке закончить всё разом. Она сидела на койке, сложив руки на коленях, и смотрела на него спокойно, даже слишком спокойно. Не плакала, не просила, не задавала вопросов. Только спросила, когда всё закончится.

— Скоро, - ответил Клаус. — И хорошо, это или плохо. Зависит от того, какой выбор сделает ваш муж, когда мы причалим.

Она не кивнула. Просто продолжала смотреть, и в этом взгляде чувствовалась не слабость, а терпение. Такое бывает у женщин, которые уже всё поняли и теперь просто ждут, чтобы жизнь доказала их правоту. Клаус таких не любил - они хуже любых заговорщиков, потому что их не купить и не запугать.

Выйдя из каюты, он велел усилить охрану и добавить порцию вина к её ужину. Не для того, чтобы она забылась, а чтобы поспала. Спящая заложница - залог спокойного путешествия.

Теперь Клаус стоял на палубе, вглядываясь в горизонт, где уже начинала проступать тонкая полоска берега. Тромин. Через день они будут на месте. Он проверит, жив ли Кайрен, не выдал ли язык правду раньше времени, и - если всё чисто - отдаст женщину и уплывёт назад.

Пальцы сами нащупали в кармане плаща маленький свиток - ответ от Корвена, полученный перед самым отплытием. Всего три слова: «Если сомневаешься - уходи». Корвен никогда не писал лишнего. Если он прислал «уходи» вместо «действуй», значит, даже в имперской канцелярии не были уверены до конца, что этот пятилетний король - глупый испуганный мальчик, а не что-то другое.

— Капитан! - крикнул он вперёдсмотрящему. — Скорость не снижать. Я хочу быть в порту до заката.

— Есть, господин барон!

Клаус проводил взглядом чайку, которая вдруг появилась из ниоткуда, покружила над мачтой и ушла к берегу, растворяясь в сером небе.

— Птицы, - пробормотал он себе под нос. — Все они кого-то носят. Надо бы проверить, не прибилась ли к нам чужая почта без спросу.

Но вслух ничего не сказал. Только сжал перила чуть крепче и подумал: «Через день всё решится. Либо этот мальчишка окажется дураком, и мы заберём его королевство, либо он окажется умнее, чем я думаю, - и тогда моя жена будет спать одна до конца своих дней».

Корабль нёсся вперёд, рассекая волны, и где-то в трюме, в маленькой каюте, женщина с ветреным именем считала удары волн о борт, не зная, что её считает ещё кто-то. Тот, кто через день решит, жить ей дальше или умереть вместе с тайной, которую она даже не знала.

Глава 18

«Серебряный Ястреб» вошёл в гавань Дракариса на исходе третьего дня - ходко, уверенно, под полными парусами, будто сам хотел показать, кто тут хозяин. Клаус Рейтан стоял на баке, вцепившись в поручень, и разглядывал город, до которого за последние месяцы передумал столько, что мог бы написать донесение вслепую, не глядя на берег.

Первое, что бросилось в глаза, - флаги. Имперские флаги. На башнях, на воротах, на мачтах торговых судов, даже на крыше собора - чёрный орёл на золотом поле полоскался на ветру повсюду, куда доставал взгляд. Город выглядел захваченным. Не сдавшимся - захваченным, с той особой пришибленностью, которая бывает у места, где хозяева поменялись, а жители ещё не поняли, радоваться или бояться.

На причале, у самой сходни, стоял Кайрен Вальдмор - без цепей, при мече, но с таким выражением лица, будто меч этот ему повесили на пояс не для драки, а для отвода глаз. За ним, в отдалении, маячили трое в серой форме - не местной, не троминской. Клаус узнал форму: свои, имперские моряки. Тех, что не сгорели и не утонули. Они выглядели вольготно: расстёгнутые вороты, руки в карманах, на поясах - фляги. Кто-то курил, кто-то лениво опирался на бочку. Вольные, сытые, наглые - так выглядит солдат, который занял чужой город и знает, что ему за это ничего не будет.

— Барон Рейтан, - сказал Кайрен, шагнув к сходне. В голосе его не было радости, но не было и страха - только усталая покорность человека, который сделал выбор и теперь дожидается платы. — Добро пожаловать. Жена моя - на корабле?

— Жива и здорова, - ответил Клаус, ступая на причал. — Прикажите подать.

Он махнул рукой, и двое матросов - своих, с «Ястреба» - проводили Мэйру по сходне. Она сошла на берег, шагнула к мужу, и он принял её, обнял коротко, по-мужски, без лишних нежностей - не время, не место, да и не театр.

— Жена при вас, капитан. Условие выполнено, - сказал Клаус, не тратя время на любезности. — Докладывайте. Что здесь? Как король?

— Король мёртв, - сказал Кайрен ровно, без запинки, как человек, который репетировал эту фразу много раз. — Не повезло. При штурме дворца - стрела. Гвардия разбежалась, город наш. Все, кто мог сопротивляться, либо перебиты, либо сидят в подвалах и ждут, чем кончится.

Клаус поднял бровь.

— Мёртв? В донесении вы писали, что он жив.

— Писал, когда он был жив, - пожал плечами Кайрен. — Две недели - долгий срок. В войне всё меняется быстрее, чем пишутся рапорты. Если хотите проверить - труп лежит в дворцовом подвале с остальными. Можете посмотреть.

Клаус посмотрел на него долго, пристально, ловя ноту фальши - и не находил. Слишком ровно, слишком буднично. Либо правда, либо великолепная игра, в которую Кайрен вложил всё, включая страх за жену. А страх за жену - лучший мотиватор для честности.

— Экспертизы не будет, - сказал он после паузы. — Время дороже. Вы взяли порт?

— Порт наш. Город под контролем. Местные сидят по домам, не высовываются. По улицам ходят только те, кто нужен. Наши моряки, - Кайрен указал на троих у бочки, - гуляют, пьют, развлекаются. Дисциплина, конечно, хромает, но для первого впечатления сойдёт. Пусть народ видит, что имперцы - не звери, а обычные парни, которые хотят выпить и поспать.

Клаус хмыкнул. Метода была грубой, но работающей: пьяный солдат на улице убеждает население в победе лучше любых объявлений.

— Ведите в порт, - сказал Клаус. — Посмотрю, где будут разгружаться легионы.

***

Порт выглядел рабочим, но притихшим. Торговых судов было мало, все - под имперским флагом. Местные грузчики работали молча, не поднимая глаз. У складов стояла стража - та же серая форма, своя, имперская. У причалов - цепи, но не заградительные, а для швартовки.

Кайрен шёл впереди, указывал, объяснял:

— Здесь будут разгружаться грузовые корабли. Тут - место для солдат. Вон там, за молом, можно поставить стоянку для дозорных судов. И здесь же, - он указал на площадку у самого причала, — удобнее всего высаживать магов. Твёрдая земля, мало народу. Не придётся проталкиваться сквозь грузчиков и телеги.

Клаус слушал, кивал, заглядывал в углы. Везде - идеальный порядок. Слишком идеальный. Он остановился у одного из складов и постучал пальцем по доске.

— Открыто?

— Закрыто, - ответил Кайрен. — Пока. Ждём ваших распоряжений по грузу.

— А что внутри?

— Рыба и смола, судя по запаху. Или рыба в смоле. Я не проверял.

Клаус отошёл. Запах был - рыба, смола, соль - обычный портовый дух. Ничего подозрительного.

На обратном пути к причалу он заметил: те самые трое пленных моряков, что стояли у бочки, теперь сидели за углом, на скамье, и один из них - молодой, рыжий, с белесой полосой шрама на подбородке - поймал взгляд Клауса. Взгляд у парня был трезвый. Слишком трезвый для человека, который только что пил.

Клаус замедлил шаг.

— Эй, - сказал он, — как тебя звать?

Парень дёрнулся, но быстро взял себя в руки:

— Томми, господин барон. Томми Вальдмор.

Клаус глянул на него, потом на старшего Кайрена.

— Сын?

— Сын, - подтвердил Кайрен, не меняя лица.

— Умный парень. Только глаза выдают. - Клаус наклонился к парню, тихо, почти ласково: — Ты налей себе ещё, парень. Чтобы плескалось. А то ты смотришь как на похоронах, а должен смотреть как на свадьбе. Понял?

— Да, господин барон, - ответил Томми и поднёс флягу к губам - на этот раз с видимым усилием.

Клаус выпрямился и пошёл дальше. И только когда отошёл достаточно, чтобы его не услышали, тихо, почти беззвучно, процедил сквозь зубы:

— Слишком много смотрят. Слишком трезвые пьяницы. Или я старею, или это ловушка.

Но вслух ничего не сказал. Сядет на корабль, отойдёт от берега - тогда и подумает. А пока - играть роль барона, который принял капитуляцию.

— Кайрен, - сказал он уже громко, — я доволен. Город в порядке, порт цел, жена при вас. Император получит моё донесение. Легионы придут в срок. Ждите. И помните Империя вас не забудет.

— Будем ждать, господин барон, - ответил Кайрен и поклонился — ровно настолько, чтобы не уронить достоинства, но показать покорность.

***

На закате «Серебряный Ястреб» снялся с якоря. Клаус стоял на корме, смотрел, как город с имперскими флагами тает в сумерках, и успокаивал себя тем, что всё идёт по плану. Мёртвый король, покорный Кайрен, солдаты, которые гуляют и пьют. Идеальная картина оккупации.

Только царапало что-то на дне памяти - то самое, что ни разу не подводило. Взгляд мальчишки Вальдмора - слишком осмысленный для пьяного. Запах - слишком чистый для склада, который якобы полон рыбы и смолы. И тишина - слишком правильная для города, который только что силой взяли.

«Пусть будет так, - решил он про себя. - Если это ловушка - меня в ней не будет, когда она захлопнется. Я буду в Империи, за сотни лиг отсюда. А если не ловушка — тем лучше для всех».

Он не знал, что за ним, с крыши портового склада, следил человек в сером плаще — один из тех самых «пьяных моряков», которые болтались у бочки. И что этот человек, глядя на уходящий корабль, сплюнул сквозь зубы и сказал стоящему рядом напарнику:

— Уплыл. Готовьте горшки. Наша очередь.

***

(От лица Гилберта)

Пленных загоняли обратно в подвал - без криков, без ругани, по-деловому. «Пьяные моряки» мигом протрезвели: фляги полетели в кусты, расстёгнутые вороты застегнулись, и серая форма снова стала формой солдат, а не ряженых гуляк. Те трое, что сидели у бочки, уже строились в колонну по двое - и в глазах у каждого было облегчение человека, который доиграл свою роль и может наконец выдохнуть.

— В подвал их, всех, - распорядился я, спрыгивая с крыши склада. Серый плащ я сдёрнул на ходу - под ним оказался мой костюм. — Кормить, поить, но чтобы ни один носа из-под земли не казал, пока не скажу. Завтра к вечеру они снова будут «имперскими оккупантами», если понадобится.

Кайрен уже стоял рядом, прижимая к себе жену, и вид у него был такой, будто он только что вылез из боя и не понял, жив или нет. Она, Мэйра, - наоборот, держалась ровно, будто не в заложницах полмесяца просидела, а в гости ездила.

— Вальдмор, - сказал я, подходя. Я смотрел на Кайрена с тем же спокойствием.

— Сейчас, когда Рейтан убрался за горизонт и мы скинули маски, нам нужно поговорить.

Кайрен поднял голову, вглядываясь в лицо Гилберта.

— О чём?

— О том, что выбор сделан, - сказал я. — Вы написали письмо, сыграли роль сдавшегося города, отдали жену и получили её назад. Путь назад отрезан. В Империи теперь вы - человек, который привёл к покорности Тромин. Если ловушка в порту захлопнется и легионы сгорят - а они сгорят, потому что король так решил, — вы будете тем, кто заманил их в этот костёр.

Мэйра, стоявшая рядом с мужем, подняла голову. В её глазах мелькнуло понимание - та самая быстрая женская смекалка, которая обгоняет мужские построения на три хода.

— Вы нас страхуете, - сказала она. Не спросила - утвердила.

Я чуть наклонил голову, в знак согласия.

— Вы - живое доказательство верности Тромина. Вы не заложники, вы не пленники. Вы - офицеры короля на глазах у Империи. И пока вы здесь, пока вы на нашей стороне, никто не усомнится, что город сдался по-настоящему. Рейтан увёз донесение, которое вы продиктовали. Он принял спектакль. Теперь вам нужно доиграть его до конца.

Кайрен помолчал, переводя дыхание. Потом медленно - очень медленно - убрал руку с плеча жены и выпрямился, как на палубе в шторм.

— Я понял, Гилберт. Скажите королю - я буду там, где он скажет, и сделаю то, что он велит.

Я опять кивнул.

— А где он, кстати? - спросил Кайрен, оглядываясь. — Король. Настоящий король, не тот, которого я видел на причале за кулисами.

Гилберт позволил себе тень улыбки - впервые с тех пор, как вошёл на площадь.

— Король на границе. У гребня, в горах. Лично ставит тройки по щелям. Живёт в палатке, ест сухой хлеб и спит у костра, потому что считает, что солдаты должны видеть, что король делит с ними их же муку.

Кайрен усмехнулся, горьковато, но с уважением. Мэйра, стоявшая рядом, потянула мужа за рукав - пора уводить её в тепло.

— А новая работа, Гилберт? - спросил Кайрен, остановившись на полшаге. — Какая у нас теперь работа?

Я не ответил - я уже смотрел куда-то через плечо Кайрена, туда, где за складами, у самой стены, дымила гончарная мастерская. Оттуда доносился глухой стук - кто-то размеренно месил глину, и в этом звуке было что-то древнее, не терпящее суеты.

— Завтра, господин Вальдмор, выведете своих «оккупантов» к гончарне. Всех, кого только что загнали в подвал.

Кайрен замер.

— Простите, я не ослышался? - спросил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Мои имперские моряки пойдут… на гончарню?

— Таскать глину, - поправил я всё с тем же непроницаемым лицом. — Ваши «имперские оккупанты» с утра до вечера будут таскать глину для горшков. Месить её, формовать, подносить к печам. Гончары у нас люди строгие, лодырей не терпят - так что недельки через две ваши моряки будут лепить горшки во сне. Проснутся - а руки сами крутят.

— Гилберт, - Кайрен шагнул вперёд, — ты понимаешь, что эти горшки пойдут на моих соотечественников? На людей, с которыми я служил?

— Понимаю, - спокойно ответил я. — А они - нет.

Я мотнул головой в сторону гончарни, и Кайрен проследил за взглядом. Там, у сарая, уже строилась колонна - те самые пленные, теперь трезвые, в серой форме, без цепей, но с мрачными лицами людей, которых загнали в общее дело.

— Понимаешь, Вальдмор, - продолжил я, - каждый готовый горшок, каждая пара рук на круге, каждая тачка глины - это работа против своих. Но они этого не знают. Для них это - труд на «победителей», на «новых хозяев»

Кайрен молчал, и в этом молчании Гилберт читал всё: и усталость, и горечь, и то, что появляется у человека, когда он понимает, что его собственные руки уже не чистые и никогда не будут.

— Каламбур, мать его етить, - наконец сказал Кайрен, криво усмехнувшись. — Они сами себе могилу роют. Думают, что дом строят.

— Именно, - кивнул я. — Лучшая ловушка — та, которую жертва строит своими руками, считая, что это оборона. Так что завтра с утра - на гончарню. Присмотрите, чтобы работали не хуже местных. А то гончары жалуются, что чужие руки глину не чувствуют.

— Не чувствуют, - буркнул Кайрен, помолчав. — Пока не почувствуют, чем она потом станет. Тогда почувствуют.

Глава 19

Я стоял на гребне и смотрел в ущелье. Ветер трепал плащ, забирался под камзол, холодил спину, но уходить не хотелось. Где-то там, за поворотом, за три дня пути, лежала Империя. Миллионы людей, тысячи солдат, сотни магов — и все они пока даже не знают, что их лучшая армия уже записана в расходную книгу.

— Олаф, — сказал я, не оборачиваясь.

— Я здесь, государь.

— Ты держись. Если они сунутся с суши раньше, чем флот — твоя задача не победить, а задержать. Каждый день, каждый час. Если ущелье можно завалить — вали. Если можно сжечь — жги. Время — это то, что я буду покупать любой ценой.

Олаф подошёл ближе, встал рядом. Мы помолчали, глядя на пустую дорогу внизу. Она вилась серой змеёй меж скал, и ни одного отряда на ней не было. Пока.

— Государь, — сказал он наконец, — вы когда назад?

— Сегодня. Скачу через час.

— Понимаю. В столице дел невпроворот.

— Не в столице, Олаф. В порту. Через несколько дней сюда приплывут имперские гости. Их надо встретить как полагается.

— Встретим. Вы главное горшков побольше нажгите.

— Нажжём. Ещё арбалетов подгоню, как доделают. Держись.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл к коню. Обратный путь лежал через горы, через лес, через деревни, где уже не было жителей — только пустые дома с распахнутыми дверями.

Дорога заняла почти два дня. Я скакал не спеша, не гнал коня, давая себе время подумать. Мысли текли неторопливо, в такт копытам.

Что я имею? Тромин — маленькое королевство, зажатое между морем и горами, с населением, которое уже на пределе. Половина дворян в земле, вторая половина — по подвалам. Армия — тысяч пять с хвостиком. Производство — горшки, арбалеты, первые образцы мушкетов, которые ещё даже не испытаны. А людей катастрофически не хватает: каждый, кто может держать оружие, уже стоит на стене, и новых резервов нет. Да и кормить всех этих людей надо, а урожаи — как в любом средневековье: чуть больше, чем ничего, и если год выдастся плохой — зимой начнётся голод, а голодный солдат — это не солдат, это лишний рот, который ещё и бунтовать начнёт.

Вот об этом я и думал, глядя на пустые поля, что тянулись по обе стороны дороги. Полосы ржи, ячменя, овса — чахлые, редкие, будто земля родила через силу. Крестьяне пахали сохой с деревянным лемехом, которая землю не режет, а царапает, и сеяли как придётся, по привычке, без расчёта. Одна треть полей отдыхает в пару — лежит мёртвым грузом, зарастает бурьяном. Одна треть родит еле-еле. Одна треть — чуть лучше, но всё равно в полную силу не работает.

Надо менять. Немедленно, с завтрашнего дня.

Первое — убрать пар. Вместо того чтобы земля лежала пустая год из трёх, засевать её кормовой репой и клевером. Репу скормить скоту, клевер сам накормит землю азотом — я помнил это из курса агрономии, который когда-то вбивали в голову дипломата на случай командировок в развивающиеся страны. Клевер восстанавливает почву быстрее, чем пустой пар, и даёт сено, которого хватит, чтобы прокормить коров и лошадей зимой, а не забивать их каждую осень от бескормицы. Больше скота — больше навоза. А больше навоза — выше урожай на остальных полях. Круг, который раскручивается вверх, а не вниз.

Второе — навоз не должен лежать кучами у хлева, теряя силу. Пусть его собирают, перекладывают слоями с соломой и землёй, компостируют, а потом вносят под пахоту, а не абы как, горстями. Я видел, как крестьяне удобряют: кинут пару лопат на грядку — и считают, что сделали доброе дело. Надо, чтобы каждая бочка навоза шла в поле с умом, а не разбрасывалась по ветру.

Третье — железо. Деревянный лемех не пашет, он землю скребёт. Дать кузнецам задание ковать железные наконечники для сох и тяжёлые плужные лемехи. Если пахать глубже — корни дышат, влага держится дольше, урожай растёт сам собой, без всякой магии. А если ещё и лошадей запрягать вместо волов — пахота пойдёт в два-три раза быстрее, и одно и то же поле можно успеть вспахать дважды за сезон.

И четвёртое, самое простое — отбирать зерно на семена. Не то, что осталось после помола, не просыпь с пола, не отходы, а самые крупные, полновесные колосья с каждого поля. «Бабка выбрала сто лучших колосков» — звучит смешно, а за три года даёт прибавку в четверть урожая, потому что из крупного зерна вырастает сильный росток.

Всё это не требовало ни магов, ни золота, ни лет исследований. Только приказа, пары писцов, которые объяснят старостам, и контроля, чтобы исполняли, а не отписывались.

Я прикинул: если ввести новый севооборот и удобрение уже в этом году — через год продовольствия будет вдвое больше. Через два — можно кормить армию без конфискаций у крестьян. А сытый крестьянин — это налоги, а не бунты.

А пленные, которые таскают глину на горшки? Если они увидят, что у троминцев даже рабы сыты — они будут сдаваться охотнее. Ничто не разлагает армию так, как слух о том, что у врага кормят досыта.

Я усмехнулся и тронул коня. Мысли текли дальше.

Вывод — войну этой войной не прокормить. Это было так в моём прошлом мире, и в этом ситуация таже. Даже если порт отработает как часы и мы сожжём все четыре легиона, на следующий день у нас не будет солдат, чтобы закрепить успех. Империя ударит снова — через год, через два, через пять, когда мы будем ещё слабее. А мы не сможем ответить, потому что людей просто неоткуда взять.

Значит, нужны пленные. Много пленных. Каждый имперский солдат, который не сгорит в порту, а сложит оружие и останется жив, — это пара рук для мастерской, это глина для горшков, это рабочий на стене, это лишний плуг в поле. Пленные — это ресурс. Живой, дешёвый, бесконечный, если знать, как его использовать.

И соседи. Люмерия и Сильверия — члены той же конфедерации Maritimum, что и мы. Формально союзники, но на деле — наблюдатели, которые ждали, чем кончится осада Дракариса, чтобы принять решение. Если мы сожжём имперские легионы — они увидят, что мы сильны. Если мы ещё и покажем, что у нас есть оружие, которого нет у них, — они захотят его купить. Или получить в обмен на союз. А если не захотят — что ж, сильный всегда может убедить слабого.

Я уже начал прикидывать, как будут выглядеть карты после порта. Люмерия — слабый фланг, можно прижать торговлей. Сильверия — горы и леса, там нужен не меч, а договор. Оба королевства, если их взять под руку, дадут людей, ресурсы и главное — живую силу, которой нам так не хватает. Объединить конфедерацию под своими флагами — не завоевать, а именно объединить, пока Империя не оправилась от удара.

Но соваться в завоевания сейчас — самоубийство. Люди устали, народ напуган, и если король после обороны полезет в наступление, его сочтут безумцем. А безумцев свергают. В лучшем случае — ссылают. В худшем — вешают на тех же верёвках, что и Клермонтского.

Планы захвата — на потом. На после порта. На после того, как горшки с огнём разнесут имперские корабли, а я получу передышку. Пока — оборона и выживание.

***

Я въехал в ворота столицы к вечеру второго дня. Усталый, пропылённый, злой, но довольный тем, что граница не рухнула за моё отсутствие. В городе было всё так же: флаги империи, тишина на улицах, и только у порта — подозрительное оживление.

Гилберт встретил меня у конюшни.

— Государь, — коротко поклонился он.

— Докладывай.

— Всё по плану. Рейтан уплыл, пленные сидят в подвале. Завтра выводим на гончарню. Кайрен с женой и сыном — под контролем. Производство горшков идёт, селитру свозят.

— Арбалеты? Мушкеты?

— Отто говорит — первый образец револьвера готов. Мушкет — на испытании. Пневматику доделывает.

— Хорошо. Кайрен где?

— В порту, у гончаров. Провожает пленных на работу.

— Пошли за ним. Пусть придёт в мастерскую.

***

Кайрен явился через полчаса. Выглядел он лучше, чем в день приезда: жена рядом, сын при деле, хотя глаза у него всё ещё были с той особой тенью, которая остаётся у человека, переступившего черту. Я сидел на чурбаке у горна и крутил в руках револьвер — первый образец. Тяжёлый, некрасивый, с грубо проточенным барабаном и деревянными щёчками рукояти, но он был настоящий.

— Садись, — сказал я, не глядя.

Кайрен сел на соседний чурбак. Мы помолчали, глядя, как Отто возится у верстака с каким-то механизмом.

— Что будет после? — спросил Кайрен.

— После чего?

— После порта. После того, как вы их сожжёте. Что будет со мной, с моей семьёй? С моряками?

Я отложил револьвер и посмотрел ему в глаза.

— Ты боишься, что я выброшу тебя, когда ты станешь не нужен?

— Я боюсь, что вы выбросите моих людей.

Вот тут я задумался. Не потому что не знал ответа, а потому что Кайрен сказал вслух то, что я сам думал два дня на дороге. Пленные — ресурс. Живой, ценный, редкий. И выбрасывать его — преступление против собственного будущего.

— Твои люди будут работать, — сказал я. — Таскать глину, строить, грузить корабли — всё то, что нужно городу. Им заплатят, их накормят. Никто не умрёт с голоду и не сгниёт в подвале. Мне нужны руки. Чем больше — тем лучше.

Кайрен смотрел на меня долго, и в его глазах медленно оседало понимание.

— Вы собираетесь их забрать. Всех, кто выживет.

— Я собираюсь взять всё, что Империя пришлёт мне в подарок. Солдаты, матросы, обозники, маги — каждый, кто не сгорит, станет моим. Твоя задача — чтобы твои моряки работали, не бунтовали и не думали о побеге. И чтобы они видели: их кормили, их не бьют, их не унижают. Пусть думают, что это их выбор. А когда приплывут легионы — они увидят, что пленные не бегут, и сдадутся быстрее.

— Вы страшный человек, ваше величество, — тихо сказал Кайрен. — Вы считаете людей товаром.

— Я считаю людей людьми, — ответил я. — Просто я знаю цену каждой голове. Иди. Работай. Присматривай за своими.

— А когда они приплывут?

— Скоро. Отдыхать нам больше не дадут.

Он кивнул и вышел.

***

Отто ждал, когда мы закончим. Он стоял у верстака, вытирая руки промасленной тряпкой, и поглядывал то на меня, то на револьвер, который я отложил. Я кивнул — он подошёл и сел на место Кайрена.

— Ну, — сказал я. — Докладывай.

— Мушкет собрал. Стреляли вчера — три раза. Два раза — ствол выдержал, третий — чуть повело, пришлось досуха перекаливать. Сегодня буду делать новый.

— Порох?

— Из той селитры, что привезли, — работает. Не так чисто, как вы говорили, но стреляет. Запал пока — фитиль, а не кремень. Кремень — муторно, долго.

— Делай с фитилём. Кремень потом.

— Ясно. Револьвер — вот он. — Отто кивнул на мой образец. — Стрелял? Нет? А я стрелял. Два раза. Первый — сорвало курок. Второй — переделал замок, и выстрелило. Барабан крутится туго, но крутится. Надо доводить.

— Доведёшь. Сколько времени?

— На мушкет — ещё неделя. На револьвер — если все три слесаря сядут — дня четыре.

— Сажай всех трёх. Пневматика?

— Сложнее всего. Резервуар надо сделать герметичным. Воздух из щелей травит. Я там кожей прокладки делаю, но пока не идеал.

— Думай. Когда надумаешь — сделаешь.

— Сделаю, государь, — кивнул Отто и вернулся к верстаку.

***

Я вышел из мастерской и остановился, глядя на порт. Солнце садилось за дома, длинные тени легли поперёк улиц. Где-то там, за складами, виднелась гончарня — и я заметил колонну людей в сером, медленно бредущих к подвалу после смены. Пленные. Имперские моряки. Мои новые рабочие руки.

Они шли устало, с опущенными головами, в серой пыли от глины, которая покрывала их плащи, лица, волосы. Все они были покрыты той самой глиной, что завтра станет горшками, а послезавтра — огнём для их же легионов.

Я смотрел на них, и думал о том, что скоро их придёт в четыре раза больше. Четыре легиона. Семнадцать тысяч человек, которых я должен либо сжечь, либо забрать. Потому что если я их не заберу — следующие придут за мной.

***

Встал с утра и сразу сел писать указы.

Первое — четырёхполье. Вместо «пар — озимые — яровые» ввести четвёртое поле: репа и клевер. Репу скормить скоту, клевер запахать. Старостам — объяснить, что земля от этого не истощается, а жирнеет. Если не поймут — всыпать плетей для убедительности, но объяснить так, чтобы поняли.

Второе — навоз не разбрасывать, а компостировать. Слои навоза, соломы, земли — и пусть лежит, зреет, силу копит, а не выветривается. Я приказал выделить по два человека от каждой деревни, кто будет за это отвечать, и назначить им двойной паёк на время работ. Навозная стража, мать её. Смешно, но работает.

Третье — кузнецам ковать железные лемехи. Всем, у кого есть горн, — перековать весь имеющийся запас железа на плужные наконечники. Кому не хватит металла — ломать старые цепи, подковы, всё, что найдётся. Деревянная соха должна уйти в прошлое до конца года.

Четвёртое — семена. Начиная с этого урожая, крестьяне обязаны отбирать на семена только крупное, полновесное зерно. Каждой деревне — поставить меру, и если на следующий год урожай не вырастет — староста ответит головой.

Но это было только половиной дела. Рабочих рук на всё это не хватало — и тут я вспомнил про трофейное золото.

— Гилберт, — сказал я, когда тот появился в дверях с утренним докладом, — на кораблях, что мы сожгли и взяли, было золото?

— Было, государь. Часть ушла на дно вместе с кораблями. Часть мы подняли — там, где вода мелкая. Сотни три золотых, не больше, и ещё серебро.

— Этого хватит.

— На что?

— На рабов, Гилберт. Я хочу купить рабов.

Гилберт замер на миг. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло — не от страха, от неожиданности.

— Рабов, государь? У нас еды на своих людей не хватает, а вы хотите покупать чужих?

— Именно поэтому. Там людей продают по дешёвке: захваченные экипажи, разорённые деревни, должники. Мы купим две-три сотни голов, посадим на поля, приставим надсмотрщиков — и через год у нас будет урожай, который прокормит и армию, и город.

Гилберт помолчал, переваривая.

— Вы хотите, чтобы я снарядил корабль на юг?

— Нет. Я хочу, чтобы ты поручил это Грею. У него связи со старыми купцами — они знают, где торгуют живым товаром, и знают, как не быть обманутыми. Пусть возьмёт золото, серебро, сколько есть, и отправит проверенного человека. Купить партию в двести-триста голов, здоровых, взрослых, способных работать в поле. И привезти сюда.

— А если спросят, зачем королю рабы?

— Скажешь правду: король строит новое королевство и ему нужны руки. Правда — лучшая маскировка. Никто не заподозрит ловушку, если мы начнём покупать рабов, как все нормальные страны. Пусть думают, что мы обустраиваемся, а не готовимся к войне. Только в обход империи а то заподозрят чего...

Гилберт кивнул.

— Сделаю, государь.

— И ещё. — Я остановил его у двери. — Рабов не забивать. Кормить, поить, не калечить. Мне нужны живые работники, а не трупы в канаве. Объясни надсмотрщикам: если хоть один раб умрёт с голоду, они заплатят за него, из своего кошелька.

— Это жестоко, государь.

— Это расчёт. Мёртвый раб — это потерянные деньги. Живой раб — это урожай. Пусть выбирают.

***

Я вышел на улицу, когда солнце уже поднялось над крышами. Порт жил своей обычной жизнью: грузчики таскали мешки, рыбаки чинили сети, у гончарни дымила печь. Пленные, уже знакомые, строем шли на смену — серые, глиняные, покорные.

Я подошёл к гончарне и остановился в стороне, наблюдая. Там, у круга, сидел тот самый здоровенный моряк с бычьей шеей и сосредоточенно месил ком глины. Руки у него были привычные к канатам и вёслам, но глина под ними поддавалась неохотно — он мял её со злостью, будто хотел придать форму силой, а не умением. Рядом стоял гончар — сухой старик с пальцами, скрюченными от лет работы, — и покачивал головой:

— Не так, парень. Глина не любит злости. Она любит терпение. Мни её медленно, как бабу любишь, — тогда и выйдет толк.

Моряк рыкнул, но рук не бросил. И я видел: ещё неделя-другая, и он научится. А когда научится — он уже будет не солдатом, а гончаром. Пусть бывшим, пусть пленным, но — гончаром. А бывших солдат с мозолями на руках от работы, а не от меча, империя уже не получит назад.

Я усмехнулся и пошёл дальше по порту. Ждать оставалось недолго. Парубки дозорных уже докладывали, что на горизонте чисто — но чистота эта обманчивая. Где-то там, за синей чертой моря, уже поднимали якоря четыре легиона. И они плыли к нам.

Глава 20

Через десять дней пути — море, потом суша, потом снова море, потом пыльная дорога — «Серебряный Ястреб» оставил позади и Дракарис, и тревоги, которые успели обрасти солью и дневным жаром. Клаус Рейтан не любил отчитываться. Отчёт — это момент истины, когда твои слова ложатся на бумагу и начинают жить собственной жизнью, и уже не важно, что ты хотел сказать, — важно, что услышали.

Столица Империи, Астралион, встретила его мрамором и белым солнцем. Центральный сенат — тяжёлое здание с колоннами, под которыми могли бы поставить три легиона и не заметить, — гудел, как улей перед роем. Клаус прошёл по коридору, где каждый шаг отдавался эхом, мимо стражников в парадных доспехах, мимо писцов с охапками свитков, и толкнул тяжёлую дверь зала заседаний.

Внутри было душно от множества тел и множества мнений. Полукругом, на каменных скамьях, сидели сенаторы — старики с орденами, молодые выскочки с родословными, военные с боевыми шрамами и штатские с дорогими камзолами. Над ними, на возвышении, за столом с серебряными чернильницами, восседал председатель — сухой старик с лицом, похожим на пергамент, который пережил уже не одну войну и не одну ложь.

В дальнем углу, почти в тени, сидел герцог Валентин Корвен. Серые глаза, тёмный камзол без золота, руки сложены на столе. Он не смотрел на Клауса — он смотрел сквозь него, как смотрят на бумагу, которую уже прочитали, но ещё не подписали.

— Слово имеет барон Клаус Рейтан, — объявил председатель, и гул стих.

Клаус вышел в центр, встал так, чтобы его видели все, и заговорил. Он ненавидел этот миг, но умел его использовать: голос ровный, спокойный, без тени сомнения. Сомнения он оставлял себе, на потом, когда закроется дверь.

— Доношу сенату о положении в Тромине, — начал он. — Королевство пало. Король мёртв — погиб при штурме дворца, подтверждено. Гвардия разбежалась. Город Дракарис взят под контроль. Порт цел, верфи работают, склады на месте. Комендантом назначен капитан Кайрен Вальдмор — бывший наш офицер, перешедший на службу Империи после разгрома флотилии. Он держит город железной рукой.

По залу прокатился одобрительный шёпот. Кто-то из стариков кивнул, кто-то погладил бороду.

— Согласно договорённости, — продолжил Клаус, — жена Вальдмора возвращена ему. Условия выполнены с обеих сторон. Город готов принять легионы: стоянка для флота, казармы, склады — всё определено и подготовлено. Я осмотрел порт лично. Грузовые корабли смогут разгружаться прямо у причалов. Для магов выделена отдельная площадка у мола.

— А сопротивление? — подал голос военный в генеральском мундире, с лицом, изрезанным старыми шрамами. — Местные? Дворяне? Ты говоришь, город спокоен, как могила. Так не бывает. Где бунты? Где недовольные? Где хоть один труп на площади?

— Сопротивление сломлено, — ответил Клаус, пряча раздражение. — Дворянская оппозиция уничтожена ещё до нашего прибытия — самими троминцами, при разгроме их же заговора. Народ напуган, пришиблен, сидит по домам. На улицах — только наши моряки и те, кто работает. Бунтов нет, потому что бунтовать некому: всех, кто мог поднять голову, либо казнили, либо сидят в подвалах.

— А король? — вмешался другой сенатор, толстый, с красным лицом и пальцами, унизанными перстнями. — Мёртвый король — это хорошо. Но как он умер? Где его тело? Почему ты не привёз его голову, как полагается победителю? За голову мятежного короля наместник получает поместье!

В зале засмеялись. Клаус позволил себе едва заметную улыбку.

— Тело в подвале дворца, господа. Вместе с остальными. Голову с него снимать не стали — Вальдмор сказал, что это вызовет лишние волнения в городе, а нам сейчас нужен спокойный порт, а не мученик. Если сенат желает — пошлём за головой отдельно. Ему всё равно уже не понадобится.

Смех стал громче. Клаус почувствовал, как напряжение в зале отпускает — он дал им то, что они хотели: уверенность, лёгкость, картину победы без крови.

Но тишина в углу, где сидел Корвен, заставила его замереть. Герцог не смеялся. Он смотрел — на этот раз прямо на Клауса — и в серых глазах его не было ни радости, ни тепла. Только холодный, бухгалтерский расчёт.

— Барон, — произнёс Корвен, и голос его прозвучал в наступившей тишине, как удар молотка по наковальне. — Вы сказали, что флотилия из двенадцати кораблей была разгромлена. Что осталось от неё?

Клаус на мгновение замер. Он ждал этого вопроса. Знал, что Корвен задаст его — герцог не пропускал цифр, как хороший бухгалтер не пропускает ни одной строчки в ведомости.

— Из двенадцати кораблей флотилии, посланной к Дракарису, — ответил он ровно, — уцелело четыре, включая мой. Восемь уничтожены: часть сожжена при ночной атаке, часть — при штурме на мысу. Экипажи… в основном погибли. Часть пленных.

По залу пролетел вздох. Кто-то ахнул, кто-то зашевелился, и генерал со шрамами стукнул кулаком по подлокотнику:

— Восемь кораблей?! Восемь кораблей Империи — против какого-то рыбьего королевства?! Мальчишка-король сжёг восемь наших кораблей?!

— Мальчишка мёртв, — напомнил Клаус, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он погиб при штурме дворца. Восемь кораблей — это цена, которую мы заплатили за то, чтобы получить порт и город без осады. Цена высокая, но порт теперь наш.

— Наш? — переспросил Корвен, и в этом коротком слове Клаус услышал то, чего боялся больше всего: сомнение. — Значит, восемь кораблей, полторы тысячи человек, и… как вы сказали… «мальчишка» — а город держится на одном Вальдморе, который вчера был нашим пленником, а сегодня — наш комендант?

— Комендант, который привёл город к покорности и получил назад жену, — ответил Клаус. — У него есть стимул держать город до прихода легионов. Пока жена с ним, он не предаст.

— А если легионы не придут? — не отставал Корвен. — Если мы задержимся на месяц, на два? Сколько продержится ваш Вальдмор, если узнает, что победа не так близка, как он думает?

Клаус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог сказать вслух то, что думал: что Кайрен был слишком спокоен, что глаза мальчишки Вальдмора были слишком трезвы, что запах на складах был слишком чист. Он не мог произнести вслух свои сомнения — потому что стоило ему один раз показать слабость, и сенат набросится на него, как стая на хромого пса.

— Герцог, — сказал он, медленно подбирая слова, — я видел город. Я видел флаги Империи на каждой башне. Я видел порт, который готов принять нашу армию. Если легионы придут в ближайшие недели — а они придут, ибо график согласован, — Тромин станет нашим форпостом на юге. Это не моё мнение. Это факт.

— Факт, — повторил Корвен, и в этом повторении не было согласия. — Ваши факты, барон, настораживают меня тем, как легко они складываются. Победа без боя. Город без сопротивления. Король, умерший в нужный момент. Порт, готовый принять чужие легионы, как родные. Не находите, что всё это слишком… удобно?

В зале повисла тишина. Клаус чувствовал, как глаза сенаторов оборачиваются то к нему, то к Корвену. Это был момент, когда одно неверное слово могло стоить ему всего.

— Герцог, — сказал он, и голос его наконец обрёл твёрдость, — я провёл в Дракарисе пол дня. Я ходил по порту, я говорил с людьми, я видел пленных, которые гуляли по улицам, потому что им было некуда бежать. Если это ловушка — то она устроена так искусно, что её не видно даже вблизи. Но если это ловушка, то она захлопнется не на мне: я буду здесь, в столице, за сотни лиг от неё. Легионы придут в порт — и если порт окажется ловушкой, это будут потери Империи, а не мои.

Он замолчал, давая словам осесть. Корвен смотрел на него долго, и в серых глазах его что-то мелькнуло — не одобрение, но и не враждебность. Оценка. Клаус понял: герцог принял его слова к сведению, но решение примет сам.

— Вы правы в одном, барон, — наконец произнёс Корвен. — Ловушка захлопнется не на вас. Но если она захлопнется на наших легионах, вам придётся объяснять императору, почему вы не заметили её, когда были в двух шагах. — Он обвёл взгляд зала. — Я предлагаю не спешить. Отправить в Тромин разведотряд — не легионы, а малый отряд, который проверит всё, что доложил барон, и вернётся с докладом.

— Империя не ждёт! — вскочил генерал со шрамами. — У нас есть шанс взять Тромин сейчас, пока он слаб. Упустим — и через год это будет не пограничное королевство, а крепость на нашей границе!

— Крепость, в которой разбиты восемь наших кораблей? — осведомился Корвен. — Если они смогли уничтожить флот, который мы послали, значит, у них есть силы, которых мы не учли. Прежде чем слать легионы, надо понять, что это за силы.

— У них были баллисты и наглость! — рявкнул генерал. — Баллисты мы видели и били их в ста других городах!

— Баллисты, которые сожгли восемь кораблей? — Корвен поднял бровь. — Интересная баллиста. Может, её стоит изучить, прежде чем подставлять под неё наши лучшие легионы?

Зал взорвался. Одни кричали «Вперёд!», другие — «Подождать!», третьи — «Проверить!». Клаус стоял в центре, оглушённый гулом, и чувствовал, как сомнение, которое он носил в себе двенадцать дней, вдруг оборачивается чем-то другим. Он вдруг ясно понял: Корвен прав. Всё было слишком гладко. Слишком удобно. Мальчишка-король, который умер в нужный момент. Город, готовый принять легионы. Порт, идеально подходящий для высадки. Ловушка, если она есть, устроена не для него, Клауса. Она устроена для легионов.

— Господа! — председатель ударил молотком. — Предлагаю голосование. Отправить легионы немедленно — или провести разведку?

Руки взметнулись в воздух. Клаус не поднимал руки. Он стоял, смотрел, как голосуют, и думал о том, что где-то там, за морем, в порту, который он осмотрел, уже могли стоять горшки. Простые глиняные горшки. Полные чего-то, что горит и не гаснет от воды.

Голоса посчитали. Потом пересчитали. Потом председатель поморщился, как от зубной боли, и объявил:

— Поровну. Сенат не принял решения.

Зал загудел — недовольно, растерянно. Кто-то требовал переголосовать, кто-то кричал, что время уходит, кто-то предлагал бросить жребий. Клаус смотрел на это, и внутри у него росло странное чувство: ему было почти спокойно. Нет решения — нет и ответственности. Пусть решает тот, кто выше сената.

— Заседание откладывается до особого распоряжения, — отрезал председатель, вставая. — Всем свободно. Кроме… — он на мгновение замялся, глядя в сторону боковой двери, где только что мелькнул силуэт в тёмном камзоле, — герцога Корвена и барона Рейтана. Вас ждут.

Клаус почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он обернулся. В боковой двери, держа её приоткрытой, стоял человек в простой одежде без единого знака отличия — но с лицом, которое не спутаешь ни с кем: прислужник императора. Один из тех, кто никогда не появляется просто так.

— За мной, господа, — сказал он ровно.

Они шли по коридорам, мимо стражников, которые не смотрели на них, мимо дверей, за которыми гудела жизнь дворца. Наконец прислужник остановился перед массивной дверью из тёмного дерева, без единого украшения, и распахнул её.

— Входите. Император ждёт.

***

Зал был невелик — рабочий кабинет, не парадный. Тёмные панели, карта во всю стену, стол, заваленный свитками. За столом сидел человек, которого Клаус видел всего несколько раз в жизни и каждый раз старался запомнить навсегда: император Астралионской империи, чьё имя сенаторы произносили шёпотом, а полководцы — с придыханием.

Он был стар. Не той стариной, что гнёт к земле, а той, что вытачивает человека до кости. Седая борода, острые, как у хищной птицы, глаза, длинные пальцы, лежавшие на столе неподвижно, как затаившийся зверь.

— Господа, — сказал император, и голос его звучал тихо, но заполнял комнату до углов. — Прошу. Садитесь.

Они сели. Император помолчал, глядя то на одного, то на другого, и повисшая тишина была тяжелее любых слов.

— Вы двое, — наконец произнёс он, — единственные в этой империи, кто имеет право знать то, что я сейчас скажу. Корвен — потому что он мой счётчик и не сделал ни одной ошибки за тридцать лет. Вы, барон, — потому что вы видели Тромин своими глазами, а я не верю бумагам, которые пишут те, кто сидит в столице.

Он выдержал паузу. И добавил:

— И потому что если вы проболтаетесь, я лично убью вас обоих. Медленно. Так, чтобы ваши дети и внуки запомнили, что случается с теми, кто разносит то, что осталось от Великой империи.

Клаус сглотнул. Он слышал об этом голосе — спокойном, ровном, почти ласковом, — в рассказах людей, которых потом находили с особой тщательностью, но никогда не находили целиком.

— Мы слушаем, ваше величество, — сказал Корвен. Голос его не дрогнул.

Император откинулся на спинку кресла.

— Великая империя, — начал он, и в голосе его прозвучало что-то, чего Клаус не слышал прежде: тоска. — Вы знаете её как историю. Три поколения Небесновластных, золотые века, распад. Но вы не знаете главного. Великая империя держалась не на мечах и не на золоте. Она держалась на порталах.

Клаус замер.

— Портал — это дверь, — продолжил император. — Дверь, которую открывает особая магия, почившая вместе с империей. Наши маги умеют рисовать круги, перемещать ветер, зажигать огонь — но искусство порталов умерло. А двери… двери остались. По всему континенту, в землях, которые мы считаем своими, и в землях, о которых мы забыли. Шесть древних врат. И одно — главное — врата, от которых зависят все остальные.

Он встал, подошёл к карте и положил ладонь на её край — туда, где на юге, у самого моря, лежало королевство Тромин.

— Это, — сказал он, — здесь. Главный портал Наследия находится где-то на территории Тромина. Где именно — неизвестно. Может, под горой. Может, под старым храмом. Может, под их портом. Но он там. Я знаю это — и знаю, что другие тоже знают.

Клаус почувствовал, как воздух в комнате стал гуще.

— Вот почему мы никогда не трогали этот клочок земли, — продолжал император. — Не потому, что жалели их короля с рыбным королевством. А потому, что я боялся раздавить то, что ищу. Война, осада, пожар — и портал может быть потерян, повреждён, а хуже того — найден кем-то другим.

Он повернулся к ним, и глаза его в полумраке кабинета казались двумя углями.

— Если мы найдём его и сумеем открыть — Наследие оживёт. Шесть врат откроются заново. И через них мы шагнём в глубь империи — туда, где лежат её древние корни, города, о которых мы забыли, сокровища, которые мы считали потерянными навсегда. Армии будут перемещаться быстрее ветра. Ни одна крепость не устоит. Мир будет наш.

Он сделал шаг к столу, наклонился, опираясь на него костяшками пальцев.

— А теперь скажите мне, господа. Почему я узнаю о том, что Тромин пал — от барона, который привёз мне весть о покорном порте, полном имперских флагов, — в один и тот же день, когда мои лучшие легионы готовы отплыть в этот самый порт? Совпадение? Я не верю в совпадения.

Клаус понял, что настал его час. Он встал, выпрямился и сказал — тихо, но твёрдо:

— Ваше величество. Я не знаю, ловушка это или нет. Я видел город, который выглядел сдавшимся, — но слишком гладко. Слишком удобно. Я не могу отличить правду от спектакля с берега. Но я знаю одно: если в Тромине есть то, что вы ищете, — оно там. И чем дольше мы ждём, тем больше шансов, что его найдут другие. Или что его спрячут так, что мы не найдём никогда.

Император смотрел на него долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на Корвена.

— Валентин?

Корвен поднялся. Голос его был сух, как корочка старого пергамента:

— Барон прав в одном: ждать нельзя. Если портал там, он должен оказаться у нас в руках раньше, чем кто-либо другой поймёт, что он там. Разведка займёт месяцы. Легионы прибудут через недели. Даже если это ловушка — четыре легиона, десять магов, семнадцать тысяч человек сожмут этот порт так, что в нём не останется места ни для одной ловушки. Мы не спрашиваем город, сдался ли он. Мы берём его. И ищем.

Император кивнул — медленно, как человек, который принял решение не сердцем, а костью.

— Тогда так. Легионы уходят немедленно. Формальный приказ — оккупация Тромина и усмирение. Настоящая задача — портал. Найдите его. Любой ценой. И помните: вы двое — единственные, кто знает, зачем вы на самом деле там. Если это слово покинет ваши рты — я узнаю. И я сдержу обещание.

Он опустился в кресло, и Клаус понял, что аудиенция окончена. Они с Корвеном поклонились и вышли — молча, бок о бок, и только за дверью, в коридоре, герцог произнёс, не глядя на него:

— Значит, не рыбное королевство. Значит, Наследие. — Он помолчал. — Барон, я ошибался насчёт вас. Вы привезли мне не отчёт. Вы привезли мне ключ. Вопрос только — к чьему замку.

Клаус не ответил. Он шёл к выходу, и в голове у него стучала одна мысль: портал. Под Тромином. Под этим городом, который принял его с распростёртыми имперскими флагами и слишком чистыми складами. Если портал существует, то где-то там, под ногами у мальчишки-короля, лежит дверь в самое сердце мира. И семнадцать тысяч человек плывут, чтобы открыть её.

Или сгореть рядом с ней.