Другим путем
Глава 1
Дальше ехали в полном порядке: я сам на лошади, мой дорожный товарищ — тоже, и невидимый сейчас дух-покровитель — как мы, но верхом на телеге.
— Мне надоело занимать седло, — пояснил Хетьяр немногим ранее. — Вроде и память предков, и дорожная сноровка… Надоело.
— Как поступим? — спросил я из вежества.
— Как и прежде, — предложил сын Сигурда, — но иначе. Вот телега: привяжем же к ней оставшихся лошадей — вместе с той, что взяли в недавнем бою!
Так и поступили.
Сонур, сын Эрика, не вмешался — верно, решение мое и наше счел уместным.
Ольд, сын Брауи, не возразил — не мог, пребывал в беспамятстве.
Других мнений не слушали: кто в здравом уме всерьез спрашивает лошадей?
Прибыли к развилке: одной из многих, привычных в этих теплых краях.
— Слишком часто ветвится полуденный путь, — обратился я к тому из спутников, что был жив и пребывал в полном сознании. — Отчего так?
— Спроси ты об этом луну назад, — охотно откликнулся Сонур, — я бы ответил: так заведено. Теперь же полагаю иначе.
Мне стало интересно. Прислушался и тот, кто был прозван при жизни Строителем, и даже лошадь, ставшая добычей пира воронов, как-то по-особенному сложила уши.
— Это бездумие, Амлет, — продолжил сын Эрика. — Неумение подумать наперед, да и нежелание так поступать! Скажи, вот в родных краях — твоих и моего отца — не принято же бить рядом несколько трактов?
— Никогда такого не было, — согласился я. — Может, будет после, но не при нашей жизни. Всего один тракт ведет от Рейкьявика к Исафьордюру — я ходил тем несколько раз.
— Хороша ли дорога? Есть ли на ней развилки? — вопросил второй ульфхеднар нашего войска. — Как поступают жители, если им надо попасть в местность, лежащую в стороне от торного пути?
— Вдоль единого тракта есть дороги поуже и покороче, — немного нехотя признал я. — Они и ведут к малым поселкам, деревням и даже хуторам. Сказать по правде, переходя с дороги на дорогу можно добраться с самого полудня Ледяного острова на самую его полночь. Долго, петляя, теряясь в пути, но — можно. А! Еще за проезд по тем тропам никто не возьмет с путника ни денег, ни других ценных вещей!
— А тракт? — не на шутку заинтересовался Сонур. — Надо ли платить за путь по нему?
— Да, пусть деньги и небольшие, — кивнул я. — Не серебро, достанет и меди, если караван твой не слишком велик. Но на ту медь зарывают ямы, отводят дождевую воду, а у самих городов даже чистят снег!
— Снег, — мечтательно проговорил сын Эрика. — Я видел снег. Два, нет, три раза — за целую жизнь.
— Вернемся домой, — посулил я, — увидишь и снег, и лед. Вволю увидишь, сколько захочется.
— А мы вернемся? — обеспокоился мой спутник. — Ты это наверное знаешь?
— Если будет на то воля Высоких, — немного туманно ответил я.
Дальше было просто, и Сонур пояснил то образом понятным.
Сначала — местный житель не умеет думать наперед, о чем Эрикссон уже сказал.
Из неумения думать рождается лень ума — будто мышца, которую ты давно не утруждал работой, теряет силу и становится заместо того дряблой.
Лень ума ведет к тому, что всякую работу приходится делать несколько раз.
Местные — из тех, кто поумнее — называют такое обезьяньей сноровкой. Дескать, глупый зверь, многим схожий с человеком, только и будет, что переделывать уже выполненное — не умея сразу сделать хорошо.
От того дороги и ветвятся — даже и тракты.
— Это и вправду глупо, — согласился я. — Больше работы — совсем дурной. Зря занята земля, на которой можно было бы вместо того растить хлеб, виноград или репу.
— Земли, — возразил мне Сонур, — здесь много, и родит она хорошо…
Тут вмешался Хетьяр: ему надоело ехать без дела.
— О том, как родит местная земля, — сказал он в своей всегдашней ехидной манере, — расскажи пахарям, одетым в лохмотья и не каждый день едящим досыта. О том, как много той земли — владетелям, затевающим безобразные свары ради каждого клочка последней. Еще лучше — никому ничего не говори — сойдешь за умного.
— Так и поступлю, — насупился сын Эрика: не пожелал зря спорить с духом давно умершего человека.
Путь за беседой проходит скорее: вскоре пред нами предстала развилка дорог.
— Здесь можно пойти направо, но тогда мы отправимся прежней дорогой, — напомнил Хетьяр, припомнив, верно, рисунок этих земель. — Или прямо, но тогда мы выйдем к морю.
— Взяв левее, — догадался я, — мы встанем на тот самый путь, что ты назвал «другим»?
— Вспомни, Амлет, — невпопад, как это часто с ним бывает, вопросил прозванный при жизни Строителем, — ведь Снорри Ульварссон учил тебя менять пути!
— Конечно! — догадался я почти что сам. — Недаром моего наставника зовут Белым Лисом: он изрядно поднаторел в деле путания следов… Научил чему-то и меня. Едем прямо!
Встали ночевать, разожгли костер, приготовили пищу.
Мыть котел выпало Ольду Браерссону — не по пленному его положению, а просто по очереди: пищу варили на всех, не считая Хетьяра, в еде нужды не имеющего.
Ольд не возражал — взял котел, спустился к реке.
Сопровождать недавнего противника выпало Сонуру, и тот пошел, хотя мог бы не ходить — по почтенным летам своим.
Всяк труд торного пути да лежит на плечах юных… К примеру, моих.
Добр тот, кого прежде звали Бонаволунтас, добр и нравом похож на меня самого.
Сонур кроток и незлобив — даже врага бьет насмерть без единого злого слова, сказанного в сердцах. Случись же зряшная обида, ульфхеднар полудня может даже извиниться — после того, как противник надежно испустит дух.
Тяготы дороги Сонур делит поровну: вот, как сейчас.
— Поговорим? — Хетьяр, сын Сигурда, прозванный при жизни Строителем, мой дух-покровитель и лучший друг, развеялся в воздухе. Это он нарочно — зачем показываться вьяви тому, кто и так постоянно тебя слышит и ощущает почти так же верно, как себя самого?
— Мысль твоя, начинать — тебе, — согласился я.
— Хорошо, — решил незримый, начал же со своего: пойди пойми, о чем и как думает тот, кто уже умер. — Это мы правильно сделали, что обменяли тяжести на заемное письмо. Сейчас нам пригодится вся ловкость лошадиных ног, и телега может стать помехой. Предлагаю ее продать!
— Свернем сначала с торного пути, — предложил я, подумав. — По тому, что из имущества мы продадим в дороге… Путь наш так станет виден куда вернее, чем по глупым сказкам случайных видоков.
— Деть бы еще куда-нибудь пленного, — напомнил Хетьяр. — Пусть он и выглядит хорошим человеком, да и кажется — таким же, но нет у меня к нему полного доверия. Не хочу, чтобы он знал, куда мы свернули с тракта.
Дух прав: в самом деле, не делить же тяготы пути с тем, кто во всякий момент имеет на тебя умысел — что острый нож! Или не имеет, но может иметь.
— Давай поступим по-доброму, — предложил я. — Убью сына Брауи одним ударом копья!
— А что, можно еще и по-злому? — несколько опешил сын Сигурда: будто и не знает полуночной меры добра и зла.
— Можно, — согласился я, — но я так не хочу. Резать глотку спящему, да тебе доверяющему…
— Возможность «не убивать совсем» ты не рассматриваешь? — немного глупо спросил дух, верно, имея в виду продать пленника в трэлли.
Знать бы заранее, о чем на самом деле помыслил тот, кого при жизни прозвали Строителем…
Спали спокойно: на ночь пленному связали и руки, и ноги.
— Ты в своем праве, Амлет, сын Улава, — сказал на то ирландец. — Я не могу дать тебе честного слова в том, что не сбегу среди ночи. Ты бы и сам так не поступил!
— Вот и хорошо, — решил я. — Но утром нас ждет разговор.
Стало светать: это вепрь Гуллинбурсти полез на небесный свод.
Мы все проснулись и встали — не считая Хетьяра, который никогда не дремлет, да лошадей, что спят стоя.
Ночью бывает так: ты ворочаешься с боку на бок, не умея уснуть, думая мысль — единую, но очень для тебя важную.
Потом засыпаешь, но мысль никуда от тебя не уходит: будто Вили, ас, что наречен Творцом Разума, не дает той ускользнуть из твоей головы. Так и спишь с этой мыслью, и видишь о ней сны.
Вот я: сочиняю саги, и лучшие из песенных концовок приходят мне в таких сновидениях!
На этот раз речь была не о песне — хотя когда-нибудь я и сложу сагу о том, как Ольд, сын Брауи, не был увлечен на другой путь.
Мысль о разговоре с пленником захватила меня с силой необычайной: я не выдержал и времени, что требуется на дорожный завтрак.
— Вот о чем я хотел сказать тебе, Ольд, — начал я, едва продрав глаза. — Мы не можем взять тебя с собой… Путь наш — не тот, которому нужно следовать иным свободным людям.
— Об одном прошу, — ответил Браерссон. — Убей меня, но не позорь! Не брей головы, не отнимай хорошей одежды…
— Амлет, — сгустился тот, что был прозван при жизни Строителем. — Скажи, а ты взаправду решился на то, чтобы убить пленника?
— Ой, кто это? — испугался Ольд.
Я не виню храбреца: не знай я о добром и веселом нраве сына Сигурда — тоже пришел бы в ужас. Духи, как известно всякому человеку, обычно злокозненны!
— Ничего не решился, — проворчал я. — Хорошо. Что ты предлагаешь?
— Отпусти его сейчас, — посоветовал дух. — Верни ему лошадь и оружие. Пусть едет своей дорогой.
— Сын Брауи должен мне виру, — ответил я. — За бессудное нападение! Не в обычае честных людей прощать подобное.
— Вира, вира, — сын Сигурда мнимо прошелся вперед и назад — будто мысль, пришедшая в призрачную голову, давалась особенно туго. — А! Возьми службой! Скажи мне, ирландец, — это он уже Ольду Браерссону, — есть ли в ваших краях такой обычай?
— Как не быть, — обрадовался тот. — Мне и самому приходилось отпускать пленных под честное слово и обещание службы. Верно, и мне самому Ллуд отплатит той же монетой!
— Ллуд — это тот, у которого котел? — немного подозрительно спросил я.
— Он! — заверил меня пленный. — Могу принести клятву…
— Сначала — попроси, — вдруг вошел в наш круг Сонур Эрикссон. — Так, как у вас это принято, на Зеленом острове, или откуда ты сам?
— Да, я десси! — горделиво подбоченился сын Брауи.
— Если бы мне это что-то о чем-нибудь говорило, — как бы в сторону произнес Хетьяр. — Но пусть. Проси!
— Отпусти меня из плена, Амлет Улавссон, — вежливо сказал ирландец. — В скором времени я тебе пригожусь!
— Нормально, — решил Хетьяр. — Амлет, отпускай его. Он говорит искренне — по крайности, сам в то верит неотступно.
— Что же, мне и нож возвернут? — Ольд удивился и обрадовался разом — сам-то он ждал совсем иного.
— И даже топор… — я подумал немного, да и отменил слово, сказанное не до конца. — Нет, не топор. Меч.
Странно посмотрел на меня Браерссон, странно и испытующе, слова же иного не сказал, и меч — бывший свой же — принял с благодарностью: поцеловав губами перекрестие, вот как.
— Имущества с тебя не возьму, — решил я.
В самом деле: глупо считаться медяками, имея сотни золота, пусть и в счете ценной бумаги. — Сохрани все в память о даденом слове и моем добром отношении. Теперь же ступай, Ольд, сын Брауи: сим я, знатный скальд Амлет Улавссон, нарекаю тебе прозвище: отныне ты Ольд Две Свободы, под таким именем о тебе да поют!
— Надо увериться в том, что он взаправду уехал, — за едущим ирландцем я следил с высокого холма — тот очень удачно случился поблизости. Видно было далеко, да еще и я спел особую Песнь: ту, что делает глаз зорким и острым. Иной раз — и оба глаза, вот каков я искусник!
— Не сомневайся, — ответил мне Хетьяр.
Дух появился на холме сам собой — так, как он умеет и любит делать. Смотрел вдаль вместе со мной, прозревал же иное — может, прошлое, может, грядущее, может — просто так, поле до горизонта.
— Ну что, тронулись? — предложил я.
И весь наш фунд живых и мертвых согласился, что сказано верно и вовремя.
Телегу продали по дороге — нарочно свернув на закат и проехав так некоторое время. Пропустили две деревни, остановились в третьей, покупателя нашли сразу: несложно же продать дорогую и хорошую вещь по цене дешевой и негодящей!
Купец, что стал новым хозяином славной повозки, решил, верно, что два полуночных воителя попросту сбыли краденое…
— Стоило обидеться, — сказал я чуть позже. — Покупатель смотрел на нас так, будто задумал недоброе.
— Нам же лучше, — умудренно откликнулся Сонур Эрикссон. — Он, верно, подумал, будто мы живем с разбоя… Меньше станет о том болтать, да и сам скоро уверится: дал за телегу честную цену на соседнем торгу!
Сын Эрика прожил в этих краях всю свою жизнь — впятеро более долгую, чем моя. Он знает эти земли, понимает здешних людей и уверен в том, о чем говорит… Вот и я не стал спорить.
Лошадей же купцу не оставили — ни живых, ни волшебных.
Живые пригодятся самим, лошадемонов постановили держать в тайне и призвать по потребности — пока же отпустили тех пастись, что бы это ни означало.
— Расскажи нам, — потребовал я у сына Сигурда, — куда мы идем теперь?
Нам пришлось остановиться — сделать краткую передышку. Та требовалась не двоим живым хирдманам, но нашим лошадям: их следовало напоить и обиходить от жары. Хорошо хоть, хладное зелье, сваренное в колдовской деревне, дело свое делало: нам двоим было даже прохладно — невзирая ни на какую нашу мохнатость!
— Путь-то я проложил, — ответил мой дух-покровитель, — и он вполне хорош. Хотя и надо будет заглянуть к Ибису, посмотреть карты… Впрочем, то дела духовы, вам неинтересные.
— Ты в своем обычае, — засмеялся я. — Вроде сказал по делу, ни словом не солгал, но и ответа отнюдь не высказал! Куда идем-то?
— Много лет тому вперед тот град будет называться вот как: Бухарест, — начал прозванный при жизни Строителем. — Сейчас — не уверен. Дубовец? Дибунец?
— Если до того города — как от Средеца до Дануба, и столько же от Дануба до него, — сказал Сонур, — то второй град называется Дамбовицы.
— Дануб — это что? — вопросительно взглянул Хетьяр. Умеет же, когда надо, не строить из себя всезнайку!
— Река, — просто ответил сын Эрика. — Римляне называли ее Истр!
— А, Дунай! — обрадовался мой дух-покровитель. — Тогда да. Дамбовицы твои — это Бухарест, и мы идем именно туда!
Путь до большой реки — как бы эти двое ту не называли, суть не поменялась — оказался сухим. Так, мелкие речушки, даже ручейки, да большой пруд, нарочно устроенный в богатом селении — то осталось по левую руку.
Мне же хотелось моря… Или другой большой воды, пусть и было опасение встречи с недовольным Ньёрдом. Однако жителю полуночного края обитаемых земель холодный и сырой ветер привычнее теплого и сухого!
Ехали шесть дней — не считая того, первого, всего же вышло семь.
Семь дней, до удивления похожих один на другой: та же дорога, холмы, пригорки и леса, одинаковые деревни и дома, в них выстроенные, люди, в равной мере напуганные видом двоих суровых воителей…
В дороге мы охотились — не каждый день, чаще покупали еду у поселян. Мясо оказалось очень дорогим, рыба — еще дороже, хлеб же и сыр стоил дешевле денег.
Лошади щипали траву и хрустели овсом — тот мы тоже покупали за честную цену, и не стали, но меди.
Ночевать оставались, взобравшись на холм или уйдя поглубже в лес — селения представлялись столь неприглядными, что ночевать в них не имелось никакого желания: не ограбят по нищете, так заболеешь от грязи!
— Я думал, это в моих краях живут небогато, — сказал как-то Сонур Эрикссон на одном из привалов. — Здесь же… Да люди ли они вообще?
— Еще какие люди, — откликнулся Хетьяр. Сын Сигурда вообще был не дурак обсудить природу человека — только сворачивал все время на торную тропу грядущей мудрости. — Живут плохо, это да, но не сами в том виноваты. Устройство общества!
Больше же по дороге ничего не случилось — ни запомнить, ни воспеть!
К середине восьмого дня вышли на простор.
Встали, вдохнули полной грудью: перед нами текла широкая река.
Хетьяр явился: благо, никого, кроме нас двоих с Сонуром, поблизости не случилось.
— Вот он, — сын Сигурда широко повел призрачной своей рукой. — Дунай!
Глава 2
Стояли, смотрели: красиво, но море — лучше.
Море — это много воды. Река — тоже, но вода в той совсем иная.
Нет в течении воли Ньёрда, если то не морское, никакого повода для сложения саги. Разве можно петь песни о том, что не имеет своего вкуса и годится в питье?
— Возражаю, — вдруг заявил сын Сигурда. — О воде.
Верно, вышло так, что недавнюю мысль свою я произнес вслух.
— Ты забыл о великой сути всякого знания, сын Улава, — напал на Хетьяра песенный слог. — Вода источника мудрости… Она не солона и ее пьют!
— Не за нее ли сам Убивший Первым оставил в залог свой глаз? — я спросил не просто так: некоторые скальды из юных вечно путают эту воду с другой жидкостью — той, что Одноглазый похитил у великанши.
— Она самая, — согласился мой дух-покровитель.
— Тут ты не прав, прозванный при жизни Строителем, — мне было лестно уличить старшего в незнании: на всякого мудреца достанет глупой простоты! — Вода того источника, что бьет из-под корней Ясеня — сладкая, недаром иные зовут ее медом.
— То есть, о такой воде петь можно? — как бы усомнился сын Сигурда.
— О такой — нужно, — нимало не уступил я сам.
— Не вижу разницы! И то вода, не соленая, и это вода, не соленая…
Бывает так, что превзошедший всякую грядущую мудрость дух остается несмышлен, будто ребенок, в делах обыденных.
— Ну как же! — удивился я. — Ты что, не помнишь разницы между пресным и сладким?
Хорошо, хоть Сонур Эрикссон — тот, кто из нас троих не скальд и не живет у скальда внутри головы. Всякий раз, когда моя мысль возносится вверх по Мосту, он один помнит об истинном и ложном — напоминает о том и мне.
— Вам только дай волю — забудете о сне, еде и других важных вещах, — урезонил меня и нас обоих прозванный когда-то Бонаволунтасом. — И ладно, если дух: ему все это не нужно, а вот ты сам…
— Я спал! — нашелся я с ответом. — И ел! И поступаю так всякий раз!
— Кроме сна и еды… — начал тот, но почти сразу же махнул рукой: мол, что с вами поделать, с юными. — Мы в пути, если кто-то забыл, и путь этот ведет на ту сторону большой реки. Неплохо бы переправиться — если ты, сын Улава, не споешь особую песнь, что перенесет нас с тобой и с лошадьми образом волшебным.
— А я? — удивился Хетьяр. — Как же я? Меня ты оставишь на этом берегу?
— Ты — дух, — ответил Сонур. — Тебя переносить не надо! Или не ты умеешь ходить по воде, не делая в том различия ни с камнем, ни с песком?
Хорошее слово сказал сын Эрика, хорошее и верное! Главное — вовремя.
Сам бы я переплыл реку легко, даже и со всей своей поклажей.
Проделать такое проще всего при помощи большого бурдюка или другого меха — такого плотного, чтобы наружу не выливалось ни капли помещенного внутрь вина. Вино надо сначала вылить — в братину или несколько разных чаш.
Или сразу выпить, так тоже можно, но плыть тогда придется на другой день: да не коснется дыхание Ньёрда вошедшего в воду пьяным!
Пустой мех следует надуть — на манер бычьего пузыря — да заткнуть хорошо пробкой из дуба или другого твердого дерева. Такой бурдюк, будучи брошен в воду, не утонет, но поплывет: с ним отправляйся и ты сам. Левой рукой прижимай к себе мех, правой загребай воду, глазами смотри внимательно, куда плывешь — так достигнешь чаемой цели.
Об одном только должен упредить всякого пловца: не пробовать переплыть так моря или широкого озера. Для моря есть лодки и ладьи, озеро же лучше обойти по берегу — так выйдет быстрее и надежнее.
То, для чего не годится даже такой верный способ — это переправа лошадей.
— Лошади умеют плавать, — высказал Хетьяр, и мне вдруг показалось, что он не просто говорит, а поет какую-то тайную песнь. — Но нехорошо, недалеко…
— Умеют, — согласился я потому, что надо было что-то сказать. — И ты прав. Надо искать переправу.
— Зачем ее искать? — не понял меня Сонур. — Вот же она!
Внизу, у самой кромки воды, появилась большая лодка.
Не прямо сразу появилась: я видел ее с самого начала, после того, как она отчалила от противного берега. Просто… Знаете, так бывает: смотришь на предмет или на делание — Хетьяр называет такое словом «процесс» — и не умеешь понять, для чего тебе нужно увиденное.
Я обрадовался и совсем уже собрался идти вниз, к воде… Хорошо, что оба из двоих моих спутников старше меня и мудрее во всякого рода делах.
— Амлет, — голосом, звучащим как самая толстая из струн, натянутых на большую франкскую лютню, начал сын Сигурда. — Амлет, может ли такое быть, что ты забыл что-то?
— Лошади вот, — указал я одры живых. — Сонур — тоже вот. Поклажа наша… Тебя же самого, — это я все еще говорил духу, — захочешь, так не забудешь!
Хетьяр отошел назад: верно, спрятался от тех, кто мог смотреть из лодки — по живой еще привычке, поставив между собой и чужим взглядом препятствие, а не скрывшись из глаз волшебным образом.
— Я не про живое и мертвое, — уточнил он. — Я про намерение. Напомни, зачем мы не направились сразу же к морю, но взяли так сильно к полуночи?
Мне захотелось раскрыть ладонь и изо всех сил приложить ее к собственному лбу: я вспомнил.
— Никто из живых не должен, — ответил я пристыженно, — знать, каким путем отправились мы трое?
— Вы двое, — согласно кивнул мой дух-покровитель, — и я при вас двоих.
Значит, стоило остаться на месте — постоять, подумать, поговорить и подумать снова, решить. Так длинно не просто так, а потому, что иначе выйдет меньше пяти частей, но больше трех — невразумительное «четыре», число, противное даже дальним жителям державы Хань.
Еще вернее — следовало отойти назад и скрыться от всякого глаза, что недоброго, что равнодушного: дружеского же не сыскать во всех здешних местах.
Отошли к недальнему перелеску, в том и скрылись мы двое о хвостах, и лошади с нами. Сын же Сигурда спрятался иным манером — тем, что привычен и полезен всякому духу умершего человека.
Кто-то скажет, имея в виду нечестную хулу: не пристало, мол, сдавать назад идущим честными прямыми путями.
Будет неправ, ведь иногда — можно. Всяк да отшагнет, если такое нужно для разбега и прыжка!
Порой мне кажется, что мир вокруг меня меняется медленнее, чем я сам.
Вот я стал скальд: не только выучился петь и Петь, но даже и говорить стал иначе.
Хетьяр называет такую манеру речи «скандинавский наив», а еще — «аутентичный нарратив», и он вот о чем.
Skaðin-awjō — это слово из двух частей, означает попросту «опасные земли на воде». Так края нашего языка называли латиняне — не нынешние, порядком обабившиеся и почти позабывшие, с какой стороны у меча рукоять, а еще те, сильные, настоящие боевые…
Слово, идущее следом, я произносить не буду: сам Хетьяр говорит, что оно бранное и оскорбительно для всякого мужчины, древних же латинян я порицать не хочу: не за что.
Вот что смешно: муж именем Плиний, тот, кто первым употребил слово «Скандинавия» — взял его из нашего же наречия. По этой причине оно, слово, понятно и жителям Придайн с их Scedenig, и свенам, кратко говорящим Skáney.
Наив — это когда кто-то говорит то, что думает. Это не совсем про меня, да и всякого, владеющего хитростью, военной и простой, но пусть — прослыть честным человеком хорошо, пусть и среди небольшого, по совести, нашего хирда живых и мертвых.
Со вторым значением я пока не разобрался — оно длинное, и, как иногда будет говорить Гёфугур Адгурссон, знаток всякого высокого слога и повадок людей иных земель из числа мужей грядущего, слишком сложное для понимания. К слову, о муже сем благородном поведал мне тот же Хетьяр, и я ему верю: в самом деле, для чего духу лгать?
Я стал следить за своими словами, и вот что увидел: все чаще в моей речи, что сказанной, что оставленной при себе, попадается нечто, принесенное из иных языков: наречий грядущего и наоборот — латыни, эллинского и халдейского, говоров, что уже сейчас считаются почти древними.
Такое подметил еще Снорри Ульварссон, прозванный за сноровку и хитрость Белым Лисом, и сказал, что это хорошо.
В отличие от моего духа-покровителя, Белый Лис прав не всегда, и правдив без умолчания — тоже, но тут я ему верю: лестно.
К чему я это все? А вот к чему.
За речью моей не поспевает не только Мидгард, что вокруг меня и нас, но и самый мой ум: думать я стал медленно и даже поглупел.
Трижды за последние дни старшие и опытные не просто подавали мне советы, но прямо остерегали от поступков неразумных и ни к чему хорошему не ведущих… Стану слушаться, вот что я решил. Сам же тем временем приду в ум. Понять бы еще, как такое исполнить!
— Ты просто устал, Амлет, — ответил мне Хетьяр, стоило поделиться с духом моими сомнениями. — Не телесно: сил мышц и выносливости костей в тебе достанет на троих. Усталость твоя мысленная, ведь мы слишком давно в пути.
Мы достигли того самого перелеска, отошли в сторону от торной тропы, привязали и стреножили лошадей. Что-то мне подсказывало, что мы здесь надолго — на половину дня или около того, и я с этим чем-то был согласен: значит, надо было устроить небольшой привал.
Хетьяр появился зримо: ему нравится говорить, играя лицом. Впрочем, о такой повадке моего духа-покровителя вы знаете и так, без упоминания. Или помните, если с ним.
— Так и есть, — Сонур поддержал прозванного при жизни Строителем так, будто они заранее сговорились. — Новые места, новые лица. Новые мнения, слова, вещи. Другой путь, не тот, что был избран — немудрено устать разумом!
— Скажи мне, сын Сигурда: как мне теперь поступить? — обратился я к Хетьяру.
— А чего это я? — удивился тот. — Сдается мне, на твоих плечах имеется собственная голова, и думать ей ты умеешь. Вон голова, даже с ушами.
— Кто из нас двоих мой дух-покровитель? От кого мне ждать наставления во всякий час? — сбить меня с толку Хетьяру удается все реже.
— Я не то имел в виду, что не дам совета, — тот даже будто смутился. — Я о другом, таком, что ты можешь сказать себе и сам!
— Он о том, Амлет, — Сонур понял все раньше, чем я — так на то он и старше! — Что ты же скальд! Если мыслям и образам тесно в голове, выведи их наружу!
— Да! — обрадовался я, как и всегда, когда понимаю, что делать. — Сочиню песню!
— Сочини, — покивал Хетьяр. — Но не сейчас. Здесь нам не стоит привлекать чужого взгляда и слуха.
И снова старший оказался прав! Старший, пусть и мертвый.
Мы двое — те из нас, кто жив и умеет говорить — устроились удобно: нашли большую корягу и приволокли ее на малую стоянку. Уселись сверху.
Костра же пока не разожгли — было незачем.
— Итак, — умно начал сын Сигурда, — нам надо на ту сторону. Вам надо, да, и мне с вами. Дунай — река неширокая, но и не ручей, враз не перескочишь. Кто что хочет сказать?
Это у него такая манера, кстати, правильная — когда хирд невелик, устроить негромкий тинг можно по всякому поводу, да и поступить так, как решит большинство.
— Одна голова — хорошо, а три — Линдормур Горинссон, — непонятно продолжил дух. — Давайте говорить и решать. Сонур?
— Можно купить лодку, — начал тот. — Серебра у нас с собой вдосталь, хватит хоть на дюжину посудин — из тех, что удержат и перевезут и нас, и поклажу, и лошадей. Остается вопрос — где купить? У кого?
— Ни у кого, — возразил я. — Купить лодку — это как выйти на самое заметное место и громко кричать: «Вот я! Мы тут Амлет Улавссон и Сонур Эрикссон, кто нас искал?»
— Ты прав, — помрачнел мой спутник из числа живых. — Даже стыдно, что я сам до такого не додумался… Но вот что! Если лодку нельзя купить, ее можно явно отнять или тайно украсть!
— Можно было бы, — Хетьяр ответил вместо меня, сказал же то, что собирался и я. — Но тут три беды.
Я навострил уши: сам помыслил только об одной.
— Три беды, — повторил сын Сигурда. — Первую уже назвал Улавссон. Заметность. Сложно не признать сразу двоих рыжих ульфхеднаров, похожих друг на друга, словно родные братья — особенно, когда те путешествуют вдвоем!
Оба рыжих кивнули слитно: тут не с чем спорить.
— Вторая беда, — продолжил Хетьяр, уверившись в том, что мы его слушаем и не спешим возражать, — в том, что все здешние берега под присмотром: это не море, вдоль которого можно отойти на сто сотен шагов, и там тебя уже никто не сыщет. Да и там есть берег удобный и есть — так себе…
— Это значит, — уточнил я, — что даже если у нас будет лодка, отнятая или украденная, все равно найдутся видоки? Смогут сказать кому-то, кому нужно, что вот, мол, двое рыжих да хвостатых, при лошадях, одеты — полуночными воителями…
— Именно так, — согласился дух. — Есть и третья беда. Если мы станем воровать лодку, нас могут заметить, заметив — напасть. Если будем отнимать силой — нападут сразу, обороняясь. Конечно, можно изловчиться и всех убить, но…
— Я немного знаю эти места, — нахмурился Сонур. — Как и повадки здешних жителей. Все помнят друг о друге! Стоит убить кого-то одного — тем более, если двоих-троих — об этом сразу же станет известно, и нас будут искать — уже не как воров, но как убийц! Нам бы не сильно такое помешало, но ведь нужно еще отойти на приличное расстояние — а здесь река, через которую нам и надо переплыть.
Мысль, что пришла мне в голову, билась изнутри, не умея пока найти выхода наружу. Как это называет Хетьяр, «всякую идею нужно сначала сфор-му-ли-ро-вать, и только потом говорить ее ртом». В этом дух прав, как это часто и бывает.
— Погодите немного, — попросил я друзей и спутников. — Мне надо подумать. Это что-то важное, иначе Хугин не принес бы мне такую мысль, а Мунин — не вложил ту мне в голову.
— Уверен ли ты, — начал Сонур, — что это именно Хугин и…
Был прерван.
— Он уверен, — прозвучало у нас в головах. Как я узнал позже, и у Хетьяра тоже. — Дайте ему подумать, он же просит вежливо!
Вмешательство Высоких в жизнь простого человека всегда происходит неожиданно… И к добру. Я надеюсь, что к добру.
— Я придумал, — промолвил я некоторое время спустя. — Дальше действовать будем так…
Мы шли у воды.
Хетьяр молчал и был невидим, Я почти не пыхтел, и не был видим тоже: пала темень.
Сонур остался при лошадях: в некоторых делах большой хирд только мешает.
— Лихо ты придумал, — сказал Хетьяр вслух, но его никто не услышал — кроме меня. Вы ведь знаете, мы так умеем — говорить между собой незримо и неслышимо. На то он и мой дух-покровитель, я же — подопечный ему человек.
— Не я, — иногда стоит все отрицать. — Так заповедали асы. Воин идет в битву, барышник торгует лошадьми, скорняк скоблит шкуры. Скальд стоит и держится наособицу, он — творит дозволенное волшебство. Худ бы я был человек, не умей делать то, чему меня учили за фунд серебра!
— Мне нравится, что ты не сказал иначе: что скальд, мол, поет песни, — порадовался сын Сигурда.
— А ты и рад! — ответил я, тем более, что это сразу была правда. — Не ты ли мне все время говоришь, что лучше превзойти все виды сгущения гальдура, а не только Песнь, в которой я и без того хорош?
— Еще ты очень скромен, — проворчал сын Сигурда для порядка. — Мы, кстати, пришли. Доставай жезл!
Мне ничего и не оставалось делать, кроме как послушаться духа-покровителя.
— Давай считать, — предложил Хетьяр свою излюбленную забаву. — Сторожей трое, да один спит в самой лодке, да пятый ходит туда-сюда по кромке берега: или ждет кого-то с воды, или просто гонит сон.
— Ин-ди-ви-ду-аль-но, — произнес я по складам, — не получится. Пока первый уснет, второй опомнится и поднимет тревогу. Значит, нужно что-то, что работает купно.
Я призадумался.
— Ширина окружности составит три десятка локтей и еще четыре, — решил наконец вслух.
— В метрах, Амлет! Считай в метрах! — потребовал дух.
И верно! Мы ведь так и условились когда-то: принять за основу меры длины и веса, привычные Хетьяру в его грядущем — чтобы не пересчитывать формул. Формула — это… А, вы знаете. Хорошо.
— Двадцать один метр и еще восемь десятых, — считаю я быстро, хоть и не люблю того делать слишком часто.
— Считай двадцать два, — предложил сын Сигурда, гораздый в численном волшебстве. — С учетом кривизны круга… Да. Теперь — чаруй.
Я взмахнул жезлом — так, как мне десятки раз показывал сам Хетьяр. Волшебство получилось сразу — я только успевал подставлять числа на положенные им места да сгущать гальдур.
Все пятеро уснули.
Глава 3
— Ехал грека через реку…
Хетьяр Сигурдссон говорит, что не умеет чаровать Песнью.
Дух не врет — не умеет. Зато — способен лукавить.
Правда же вот какая: дух не учился петь нарочно, но, когда берется за что всерьез — делает.
Не знаю доподлинно, как должно работать такое волшебство, да в его исполнении: гальдур и истекает, и сгущается, итога сразу не видать.
— Поёт, слышишь? — я подумал и решил поделиться мыслью с Сонуром. Полуденный псоглавец бывает умнее меня, и это понятно — ведь он куда старше.
— Все то же, что и ты, — согласился сын Эрика. — Поёт. О чем? Какая это песнь, волшебная или простая?
— Гальдур дрожит, — ответил я. — Не очень сильно, самую малость, но основательно.
— Несильно, но основательно, — не понял мой собеседник. — Это как?
— Сам не знаю, — повинился я. — Этому меня никто не учил. Или сам я вышел непутевый ученик, и чего-то потому не понимаю.
— Видит грека, в реке рак…
Эта строка показалась мне несуразной.
Я признал наречие Северных Гардарики — тот его извод, на котором станут говорить через десять сотен лет. Язык этот Хетьяру «второй родной», и сын Сигурда весьма тем владеет.
Не знаю, как одному человеку могут быть родными два языка, но моему духу-покровителю — еще при жизни — удавалось и не такое.
Так вот, я признал наречие, но не до конца его понял. Однако мое нутряное чутье — и как скальда, и как ульфхеднара — дало понять: что-то в строке не так, будто в одном из слов ударение не стоит на должном месте.
Это сразу и плохо, и хорошо: как учит сам же Хетьяр, диалектика.
Плохо потому, что порядок слов и того, как те говорить, заповеданы могучими асами: каждому народу по-своему. Начни говорить иначе — сначала ломая слова и их порядок для смеху, потом потому, что привык к неверному да недолжному…
Вскоре не сможешь вернуться на торную тропу смысла: совсем забудешь родной язык!
Вместе с языком умрет и твой народ, и даже мысль о нем сотрется из всякой живой памяти и неживой книги.
Хорошо потому, что показывает, насколько тот, кого при жизни прозвали Строителем, могучий чародей. Петь волшебную Песнь, нарочно нарушив порядок того, как та звучит — сложно. Сделать так, чтобы такая Песнь сгущала гальдур и натягивала незримый полог сути вещей — сложно вдвойне.
Главное даже не в том, хорошо или плохо. Главное — зачем?
— Сунул грека руку в реку…
О, вот тут совсем уже понятно, и сейчас будет страшно: я знаком с такой манерой песни. В оконцовке непременно случится что-то жуткое, такое, чего не избыть!
Ударения, кстати, пришли в порядок, и я сразу же подумал: верно, это не нарушение правил сложения саг, а просто такой размер строки. Много дивного создали асы, и Браги — одним из первейших!
Стало даже лестно: я ведь и самолично знаком с мужем Идун, и отношусь, как сказал бы Хетьяр, «к его ведомству».
— Рак за руку греку цап!
Ох, ты, брат Вили и Вё, к тебе взываю! Страшно-то как!
Вот мы: плывем через реку в лодке.
Нет с нами никакого глупого эллина, но ведь река — вот она, и кто водится в ней под покровами темной воды, нипочем не разглядеть: на то и ночь, чтобы не было видно, ни тебя, ни тебе!
А там, внутри воды, бывает всякое.
Нет здесь той глубины, из которой поднималось к нам то, злое и голодное, то, что старше даже Ньёрда и тому не подчиняется, пусть и живет у дна. Твари здесь если водятся, то куда мельче… Надо спросить у Сигурдссона!
— Хетьяр, — начал я, стараясь не дрожать и не скулить голосом. — Хетьяр, скажи, а кто таков этот твой Rakk?
— Живет в воде, — охотно пояснил дух. — Весь в броне, навроде катафрактария — ты сам скоро такого увидишь, дай только добраться до града Константинова. — Нраву дурного, чуть что — хватает врага клешней, да тащит в черную пучину, себе и прочим на поживу, — сын Сигурда улыбнулся.
Да, ему-то не страшно — духа попробуй еще ухвати, пусть даже и клешней.
— Велик ли? — нужно было прояснить до конца.
— Это как посмотреть. Бывают совсем мелкие, вот такие: — Хетьяр показал два расставленных пальца, большой и указательный.
И правда — мелочь!
— Много таких? — я почти пришел в ум. В самом деле, стану я бояться всякой малой твари!
— Много, — порадовал меня дух. — Большинство.
Потом сразу же не порадовал.
— Если слушать иных мужей, то в ловушки у берега попадаются и вот такие, — на этот раз Строитель широко расставил руки, — и в дюжину раз больше!
— Наверное ли ты знаешь, что те мужи — достойны? Нет ли лжи в сказанных сгоряча словах?
— Им бы саги петь, достойным, — ответил Хетьяр разом и непонятно, и понятнее некуда.
Если о такой твари именем Rakk слагают строки, да делают это мужи достойные… Дело плохо. Саги, как известно, не врут, да и не всякую тварь посчитают достойной упоминания!
— Эй, Амлет, ты чего? — всполошился дух. — И ты, Сонур, тоже?
— Боязно, — ответил я за нас двоих. — Я не трус, но я боюсь: того, что не завершим мы достойно нашего другого пути!
— Ну вы оба, блин, даете, — покачал головой тот, что был прозван при жизни Строителем. — Это же песенка! И она кончилась!
Сонур отвернулся: ему стало стыдно.
Я же подумал о том, сколь велик умом и навыком тот, кого асы избрали моим духом-покровителем!
Потом мне стало стыдно тоже: надо же было не признать ферсквёрн, ту, что поют для защиты от всякого зла пресных вод!
Хетьяр, получается, старался изо всех сил — чтобы не настигла нас никакая речная беда, а мы взяли, да и напугались.
— Кончай горевать, — вдруг потребовал дух. — Касание в три… Две… Одну… Есть!
Тут лодка наша и ткнулась носом в берег. Я выдохнул, стараясь делать это незаметно: прибыли!
Как так получилось, что плыть мы вздумали в полной темноте?
А вот как: это все придумал Хетьяр.
— Ночной огонь на реке виден издали, — начал он, и мы сразу же согласились. — Стоит зажечь что факел, что фонарь — все наши хитрости пойдут насмарку.
— Как же плыть, не видя куда? — удивился Сонур.
— Кому не видя, а кому очень даже, — сын Сигурда ткнул себя в грудь мнимым большим пальцем: он всегда так делает, когда доволен собой безмерно.
Сонур уже достал из сумы факел: по совести, просто смолистую ветку. Горит недолго, неярко, но так лучше, чем вовсе незрячему. Ну, как достал, так и убрал обратно.
— Еще это, — потребовал Хетьяр. — Морды лошадям. Замотать. Звук — он, знаете…
— Слышно вдоль спокойной воды не хуже, чем видно, — согласился Сонур. — Сегодня же как раз нет волн.
— Да, и говорить между собой будем мнимо, раз вы оба это умеете, — дополнил Хетьяр. — Эфирный звук больше никто не слышит, только мы трое. Я проверял.
Интересно, и когда он только успел?
Но это все было перед тем, как мы забрались в лодку и поплыли через реку.
Теперь же, когда вода осталась позади…
— Лодку топить не будем, — решил я. — Нечестно. Просто отпустим, пусть плывет по течению… Где-нибудь да приберет к рукам рачительный хозяин!
— Уверен? — Хетьяр посмотрел на меня пристально. — Может, пробьем дно, набьем камнями, да и пусть тонет себе в иле?
— Амлет прав, — Сонур Эрикссон возразил духу, и мне это было приятно: в кои веки я оказался не самым глупым в нашем хирде! — Если лодку найдут ниже по течению, никто не узнает, где мы вышли на берег.
— Тем более, — добавил я, — что тот, кто ее найдет, нипочем не признается. Ни в чем. Скажет, «не твоя лодка», «купил похожую» или как-то так. Еще и видоков найдет, что скажут за его правоту!
Отпустили: лодка пошла вниз по реке, мы сами — прочь от воды.
Половину ночи Сонур Эрикссон вел нас малыми тропами, на тракт же отнюдь не выводил, и это было правильно.
— Пока могу, буду путать следы, — пообещал второй псоглавец нашего хирда, и обещание свое сдержал.
Помните ведь, какую сноровку даровали асы бывшему Боне? Ну вот, смена имени на ту не повлияла!
Ночевать встали нескоро, уже стало светать.
— Мне надоело прятаться от дяди! — ворчал я утром.
Был мой черед мыть котел, и я пошел с тем к ручью. Хетьяр увязался следом.
— Будто я, а не он, сделал что-то плохое!
Между тем, солнце прошло уже половину своего урока до середины дня, но жарко мне не стало — все еще влияло зелье, варить которое меня и нас с Сонуром научил сын Сигурда.
— Пора в дорогу, — невпопад ответил дух, пропадая на свету.
Знаю за ним такое: не любит вести беседу второпях, особенно — о вещах непонятных или неприятных. Ничего, вот тронемся в путь, там и поговорим.
С такой мыслью я стал натирать котел песком: нет ничего позорного в такой работе, если при хирде не состоит ни единого трэлля!
Вскоре и выехали, и вновь не по тракту.
Гальдур вокруг сгущался и звенел — то Сонур вновь применил свое особое умение.
— Не нашли бы нас, — сказал я вслух, ни к кому не обращаясь, — по одному только колдовскому следу!
— Это вряд ли, — ответил Хетьяр. — Времена не те. Ни теории, ни внятной практики. Хотя…
— Амлет, щит! — выкрикнул Сонур, скидывая доску битвы и со своей спины. — Лучники! Бьемся пеше!
Тут прямо перед нами треснуло, заскрипело, повалилось: то было дерево, нарочно подрубленное с нужной стороны.
— Алга! — выкрикнул я боевой клич народа степей, да и прыгнул с лошади на землю: времени спешиваться порядком уже не осталось.
— Хэй! — две стрелы я принял на щит, от одной — уклонился. — Хетьяр, уводи лошадей!
Еще одна стрела, и еще одна: будто нарочно метили в щит.
Успел заметить: плохие стрелы, негодные. Камыш, кость… Не пробить такими не только крепкого щита, но и лёдурсвеста сырой кожи. Пробовать себя на прочность, однако, не стал — мало ли, в чем вымазаны наконечники!
— Ххак! — это Сонур метнул топор. Плохо метнул, с натугой: так быстро устанешь!
Плохо-то плохо, но ведь попал — крик получился страшный, и кричали от обочины.
Я бросился вперед: там, в десяти шагах, двое бродяг натягивали тетивы.
Первого — слева — я преловко сшиб щитом, сразу выбив челюсть.
Второго — справа — ударил мечом. Вперед острием, как показывал когда-то отцов друг — накоротке надо колоть, не рубить! Попал, куда метил — в живот.
Желудок — не сердце, но такой раненый все одно не жилец — нет ведь рядом союзного скальда, превзошедшего лекарское дело!
Вот еще один… В руках у него что — дубина?
Нет уважения в промысле брани, если меча не наточишь пред битвой!
Колоть этого я не стал: зазорно бить безоружного острым железом.
Против тупого да тяжелого — другое тяжелое, да не тупое… Напрыгнул прямо, скользнул под поднятую дубину, да врезал своим лбом, ломая дурню нос.
Отпрыгнул, лихо развернулся в прыжке — помогая себе тяжелым хвостом… А всё. Противник кончился.
— Даже убивать их совестно, — Сонур Эрикссон сгонял незадачливых засадников в кучу, подталкивая древком копья под те места, откуда растут ноги. — Нищие, глупые.
— Это разве не одно и то же? — удивился я. — Если умен кто, тот беден не будет.
— В твоих… Наших родных краях, — разом и согласился, и возразил Сонур, — так и есть: пусть сам я того не видел, но верю твоим словам. Здесь же все иначе.
— Помнишь, Амлет, — это Хетьяр привел обратно наших лошадей, — мы с тобой об этом уже говорили? Тогда речь шла о тех, кто возделывает землю.
— Да, но эти, — сам себе удивился я, — как бы воины?
— Особенно тот, с дубиной, — рассмеялся сын Эрика. — А ну стоять! На ногах стоять!
Это он прикрикнул не просто так: согнанные в кучу норовили пасть на колени. Все были тут: пять, шесть… Седьмой — тот, кого я проткнул мало не насквозь да восьмой — поймавший грудью топор — остывали в отдалении.
— Эти бы не помедлили, — вспомнил я о совести Сонура. — Если бы их взяла… Уже тащили бы нас с тобой в канаву.
— Сняв, для начала, шкуры, — хмыкнул Хетьяр. — Что, думаешь — нет? Врали бы потом про хвосты с рыжих волков…
— Мой хвост — только мой! — вдруг взъярился сын Эрика. — Я вот что думаю. Давайте… Жертву!
— Неугодна Высоким подобная милость, — мне пришлось нахмуриться: вот как не понравилось бы сказанное никому из асов. — Впредь такого не говори и даже не думай, — перешел я обратно с песенного слога на обыденный. — Может получиться нехорошо: есть, кому осерчать на такое нарушение завета и обычая.
— А я что? Я ничего, — вмиг присмирел яростный. — Что делать-то?
— Теперь убьем их, и покончим с этим, — просто ответил я.
Я понял Сонура — бить таких насмерть было не совестно, но прямо противно. Шестеро их было, шестеро мужей, не сильно и раненых: бросились бы купно, одолели… Нет, все равно бы ничего у них не вышло, но хоть пали бы достойно!
И все, и не хочу об этом больше: нет в таком деянии ничего, о чем стоило сложить сагу.
— С мертвыми покончено, — сын Эрика бросил в канаву последний камень из нарочно подобранных. — Время живых. Осмотрим лошадей!
— Я тебе уже сейчас скажу, — возразил я, — что ты не найдешь ни царапины ни на одной из них!
— Откуда ты знаешь? — удивился Сонур.
— Это ты знаешь и сам, — загадочно ответил я. — Сначала Хетьяр: всякий раз умеет спасти лошадей, вовремя тех уведя.
— Хетьяр то, Хетьяр сё, — проворчал дух. — Иной раз мне кажется, будто только для этого я и нужен!
— Еще ты много знаешь, — согласился я.
Я снова оказался прав: ни одной стрелы не прилетело ни в которую из лошадей. Слишком дорого стоит одр живых в пересчете на честные полуночные марки! Если же в местной монете, обрезанной да начиненной свинцом — деньги и вовсе выходили несусветные, вот в копытных и не целили.
Так и вышло, что нас нашли, да не те, кого мы опасались.
И вправду: разве можно уберечься от всякой дорожной невзгоды? Лучше уж так, чем сразиться всерьез!
В дороге прошло несколько дней: всего шесть, и ночей еще пять.
— Это и есть твой Бухарест? — спросил я наконец, немного не веря увиденному. — Город крепкий?
— Нет, это не он, — отказался от своих же слов Хетьяр. Правда, сразу добавил: — Он, но не сейчас. Через пять сотен лет здесь будет выстроена крепость, пока же это — село Дамбовицы. По названию речки.
— Глупо придумали местные жители, — решил я за них. — Вот река, вот холмы… Раз, два, три…
— Семь, — перебил меня сын Сигурда. — Их семь. Названия сейчас никому ничего не скажут: даже и язык поменяется, за половину тысячелетия!
Сонур уже успел рассказать мне, что ни разу не добирался до этих краев, пусть и знал повадки местных жителей: расспрашивал для того торговых гостей.
Купец — кладезь знания, ведь как иначе торговать с жителями всякого места — если, к примеру, не понимаешь их наречия и обычая? Да, про язык я запомнил тоже…
— Сын Эрика поделился со мной, — возразил я духу. — Здесь говорят на таком же языке, как в самом Риме. Почти на латинском, с небольшими отличиями.
— Так будет и потом, — согласился прозванный при жизни Строителем. — Только отличия станут побольше, а так народ местный и называть себя будет, не чинясь: румыны.
— Это что означает? — не понял я.
— Римляне, — ответил дух.
— Непохоже, что так, — усомнился я. — Дорога плохая, везде грязь, вместо добрых домов — хижины. Бонды местные одеты еще беднее, чем близ Тергеста: я думал, что такого и вовсе не может быть!
Сын Сигурда смотрел на меня со всегдашней своей усмешкой: мол, я же говорил! Надо было перебить настрой.
— Хетьяр! По рассказам твоим я чаял увидеть город, — пригорюнился я.
— Увидишь еще, — посулил тот. — Но потом. Сейчас-то тебе к чему?
— Дорожные припасы, — хмуро ответил я. — Почти закончились.
В самом деле, ехали мы долго, и даже еще дольше того: несколько раз приходилось сходить с дороги и петлять до половины светлого дня, потому и сума с хорошей едой скоро показал дно. Дичи же, коей чаяли питаться, набить не вышло: верно, извели местные жители всякую дикую тварь. С голода извели!
— Съестного можно купить и в деревне, — подъехал ко мне и нам Сонур. — Выйдет даже дешевле, чем на городском рынке.
— Амлет разбаловался, — хитро ответил Хетьяр. — Ему, видишь ли, уже не хочется сухого хлеба и жирного мяса. Ему подавай твердый сыр и свежий белый хлеб! Да и ночевать он желает на белых простынях и перине, а не на соломенном тюфяке.
— Кто разбаловался? — я огорчился, и в первую голову тому, что сын Сигурда оказался неприятно прав. — Еще скажи: «обабился». Решено: ночуем в деревне, как бы та ни звалась!
Мне показалось, что эти двое, живой и мертвый, переглянулись между собой.
Тронули лошадей.
Глава 4
Село Дамбовицы — или Дымбовичи, если брать по названию местной реки — меня удивило: как и положено во всякой саге, до трех раз.
Первый из таких и случился на самом въезде в село, иными прозванном городом.
Нет, пусть эта песня начнется не так, не будь я обученный скальд!
Если верить моему былому наставнику, прозванному за хитрость Белым Лисом, да другим достойным мужам, то я имею все виды стать в грядущем знатным, а то и великим из числа владеющих Песнью.
Хетьяр говорит, что это называется «перспектива» — когда ты сам уже что-то из себя можешь, но ты же в грядущем сумеешь куда больше и лучше… Или нет. Точно никто не знает: не всем ведь дается сноровка нитей Вёльв!
Так вот, скальд-то я скальд, а песни и саги мои — где они?
Так решил я сам про себя, потому и взял в руки крутобокую франкскую лютню, чудом не потерянную и не поломанную в долгом пути. Не просто так взял: вот вам сага!
Сага о трех удивительных вещах, что встретились Амлету Улавссону в селе Дымбовичи.
Виса первая: Врата.
Всякий город да судят по воротам его! Каков въезд из предместий, таков и сам град…
Не всегда. Да не замкнут могучие асы уст моих за невольную ложь: город, подобный этому, я вижу впервые. В чем ложь? Только в слове «город»!
Сначала поле: черту, пусть будет города, окружает одно из таких. Поле чем-то засеяно, и не сорной травой — злака этого я не признал, но растет он ровными рядами, да достиг уже высоты моего роста без десятой доли того.
Стебли растения — толстые, листья — мясистые, зерна же я не увидел, только цветок цвета сухой земли — навроде хохолка, торчащего из самой верхушки стебля.
Подумал сначала, что таким можно кормить коров: молоко будет жирное и густое.
Потом подумал еще, и устыдился мысли, скальда и путешественника недостойной.
Вот стану я старик — лет сорока — да возьмусь за плуг… Тогда мне, уже могучему бонду, и пригодится такая трава. Мне и моим коровам, если тех завести.
Потом… Прямо из травы торчали ворота.
Вернее сказать, прямо у въезда в город трава или была скошена, или не росла вовсе, но издалека — с тропы, извилисто ведущей вниз с холма, казалось именно так.
Значит, если судить по входу в город, нас ожидал второй Рим. Или хотя бы Берген!
— Хорошие ворота, — Сонур Эрикссон смотрел вперед зорко, да говорил весомо. — Четыре моих роста!
Это значит — и моих тоже.
— Камень… Тесанный? Или кирпич? — сегодня мой попутчик из числа живых взялся быть мастером во всякого рода зодчих делах. Это вместо моего духа-покровителя: рассуждал похоже да о том же. — Не вижу отсюда. Чем-то укрыт. Подъедем, посмотрим!
Сам прозванный при жизни Строителем сейчас был виден — конечно, только нам с Сонуром. Хетьяр улыбался лукаво, смотрел с прищуром — уже имел что сказать, но пока молчал.
Вблизи ворота казались еще больше, тяжелее и прочнее.
Прошли насквозь: местная стража — двое не сильно крепких телом мужей, одетых во что-то стеганое — сделала вид, что нас как будто и не было. Я хотел даже возмутиться, но делать этого не стал.
— Кстати, о камне, — Хетьяр мнимо спешился, прошел немного вперед и обернулся — с вечной ехидной своей ухмылкой. — Это не он.
— Как это понимать? — удивился Сонур, поспев чуть раньше меня.
— Это дерево, — пояснил сын Сигурда. — пиленое, сколоченное, после крытое раствором… На языке, коий я почитаю за свой второй родной, это называется словом «штукатурка». Как на полуночном — не подберу даже похожего звучания.
— Получается, ложь? — нехорошо сощурился Эрикссон. — Стоит ли мне на то обидеться и сурово спросить с обманщиков?
— Нет, не стоит, — сразу же возразил дух. — Получить с них нечего, и сами они с тебя ничего не взяли, хотя могли: когда дело касается дорожного мыта, стража ворот — в своем праве.
— Ты прав, пожалуй, — согласился Сонур, да и признался сразу: — это во мне говорит обида на самого себя. Слишком легко обманулся!
А еще Хетьяр сказал, что именно по части штукатурки местные жители будут сноровистее многих. Что будет так даже через десять сотен лет! Кто знает, не сейчас ли положено начало достойному мастерству?
Я согласился с духом в мыслях своих, и подумал про себя еще вот как.
Чего хорошего стоило ждать от зодчего, забывшего пристроить к воротам стены?
Виса вторая: Площадь.
Города — будто люди.
Рождаются, растут, даже взрослеют. Некоторые умирают, насовсем или для того, чтобы ожить под новыми именами.
Этот, будущий Бухарест, он же — нынешнее село, названное по имени речки, пока даже не родился: толку с того, что местные жители, горделиво подбоченясь, называли друг друга горожанами?
— Понастроили, однако! — Хетьяр вертел головой: ему, зодчему грядущего, было интересно и такое.
По левую руку шли дома почти что богатые: называть их именно так стало можно в сравнении с теми, что оказались по руку правую.
— Голь на выдумку хитра, — сказал наконец сын Сигурда.
— Поясни, — попросил я.
— Сам смотри, сколько всякого! Все дома разные, пусть и не все — прямо дома.
— Ни одного городского, — согласился я. — Ни крепких бревен, ни тяжелого камня. Одни только жерди, кое-где обмазанные глиной, в иных же случаях и вовсе сноп соломы.
— Греет плохо, случись дождь — протекает в два удара сердца, — поддержал меня Сонур. — Зато хорошо горит.
— Потому и солома пополам с ветками, — завершил наше размышление тот, кто был прозван при жизни Строителем, а значит — понимал в этом деле лучше нас всех, считая даже лошадей. — Сгорит быстро, так же скоро будет отстроено вновь — если будет, кому строить.
Это Хетьяр, конечно, вспомнил совсем недавний наш приход в богатое разбойное село… Что от этого села осталось после нас. Или то был поселок?
Вот просто негодные дома: так на то оно и село, к тому же — полуденное, здесь все так живут, или почти все.
Я говорил уже, что грядущий город построен на берегу реки? Я обманул, пусть и невольно, не имея в виду ничего дурного.
Правда вот: село построено на двух берегах реки.
— Зачем так? — спросил я у обоих спутников разом. — Как думаете?
— А на вырост, — засмеялся дух. — Местные жители очень хотят выстроить город — и сделают это, только не сами и через пять сотен лет. Или я про таакое уже рассказывал?
— Иногда, — заметил Сонур, — можно и повторить уместное. Если не поступать этим манером слишком уж часто.
Тем временем, мы миновали первую часть села, да и вышли к его середине.
Если люди живут по обеим сторонам реки, им нужна переправа: как иначе сноситься друг с другом? Разве что — громко кричать, стоя у края воды. Криком, однако, не передать ничего полезного: ни тайных знаний, ни явных сведений — всяк да услышит иное по-своему.
Еще без переправы не бывать торгу, а ведь обмен товарами и деньгами — главное, что собирает людей вместе. С этим согласен даже Хетьяр, а уж он-то на всякое твое слово найдет своих три! Тут, правда, и он говорит — основа всего, мол, экономика: дух — по своему — называет так сноровку торговли.
Если река не очень широка, или людей по обе стороны живет много, или по обеим этим причинам — да будет выстроен мост!
Так заповедали мудрые асы, а кто мы такие для того, чтобы с ними спорить? Тем более, что сказано верно и крепко: к такому решению всяк придет и сам собой, просто поразмыслив.
Строить мост — занятие дорогое, и чем тот длиннее, тем дороже: речь даже не о серебре!
В первую голову потребны стволы старых дубов, кроме того — бревна потоньше, и, наконец, крепкие доски. Горе тому, кто возьмет на дерево моста корабельную сосну: та пригодна для построек совсем иного рода, но трещит и ломается, будучи уложена при переправе.
Дубы идут на опоры — Хетьяр зовет такие сваями.
Бревна потоньше — на тело моста, что иначе зовется словом «конструкция».
Наконец, из досок строится настил, лежащий поверх и опор, и тела.
Или нет, про доски я сказал зря: очень уж дороги! В иных местах дешевле строить мост из камня вместо того, чтобы настилать доски поверх бревен.
Только представьте себе: для того, чтобы получить из бревна доску, надо сначала расколоть древесный ствол ровно и повдоль, потом каждую из половин — еще раз и снова повдоль, потом взять заготовку и старательно выровнять ту топором! Такая работа делается долго, да еще и требует особого навыка. Скажем, того же, из которого происходит строительство кораблей…
— Руки бы им оторвать несказуемым образом, — взъярился вдруг Хетьяр. — Строители, понимаешь. Понастроили, видишь ли!
— Все так плохо? — удивился Сонур.
Я же просто молчал, пораженный увиденным.
Известно ведь всякому, что мост — это дорога, по которой можно и нужно ездить и ходить с одного берега реки на другой. Зачем делать из такого пути площадь, особенно, когда это — мост?
Здешняя переврава через реку была выстроен именно такой: плоской и очень широкой.
— Не просто плохо, или, скажем, неумело, — ответил дух сыну Эрика. — Неуместно! Глупо! А потом уже — без должного умения.
Я остановился, на бревна моста отнюдь не зайдя. Так же поступили и остальные: идти по настилу забоялся даже бестелесный Хетьяр.
— Негодящая постройка, — сказал я так, чтобы меня слышали не только мои спутники. — Зачем она?
Случившийся рядом местный житель втянул голову в худые плечи, да и сбежал — не испугавшись даже ступить на мост. Ну и пусть бежит — все равно ответа на свои слова я не ждал.
— Продолжи мысль, — Хетьяр передумал яриться и кивнул мне одобрительно. — А мы послушаем.
— Если это только мост, то непонятно, зачем он так велик, да не в нужную сторону, — начал я. — Такая постройка дороже, чем могут позволить себе местные жители… Особенно — местные! Из лишних бревен, пошедших на слишком широкий настил, можно выстроить длинный общинный дом — даже и не один, да поселить туда людей совсем уже бедных.
— Хорошо, а если это площадь? — духу стало интересно, это я видел наверное. Понимал и иное: сын Сигурда приготовился насмешничать, но не скальду бояться острого слова!
— Тогда еще хуже, — я замотал головой. — Такая площадь… Площадка не будет годной ни для какого дела, требующего расстояний широких, да не слишком.
Я принялся считать.
— Ни тинга провести, раз. Ни суда асов объявить, в смысле достойного поединка, два. Ни даже торга не устроить, и это уже три!
— Почему так? — совсем хитро прищурился Хетьяр.
— Если на мост взойдет две дюжины человек — тот не выдержит, — мрачно посулил я. — Развалится. Может, и не сразу, но — обязательно и даже внезапно.
— Ты, Амлет, прав.
Неслыханное дело: сын Сигурда не нашел ни единого изъяна и не стал насмехаться!
— По этому, извините, мосту и ходить-то страшно, если больше, чем сразу втроем, — продолжил дух. — Да еще при лошадях.
— Представляю себе то, как местные жители считают отрезки лет, — обидно усмехнулся Сонур. Обидно не для нас, конечно, но для местных. — Не от старинных межевых дней, а, скажем, от обрушения моста.
— Ну да, — подхватил я. — «Было это в тот год, когда площадный мост развалился в раз сто сорок третий». Или еще интереснее: «На второй от дня, когда старый кузнец подрался на мосту с кузнецом новым, и от того мост рухнул».
Засмеялись все трое, и даже одна из лошадей стала ржать как-то особенно громко. Вольно же нам смеяться над неумехами! Мы сами-то…
— Я вот еще что вспомнил, — обратился я мыслью к одному старому наставлению. — «Всякая переправа да не будет шире, чем может отстоять один ловкий копейщик!». Мнится мне, как раз потому мосту достаточно ширины основания телеги, да еще полраза по столько!
— Кстати, о копейщиках, — Хетьяр сделался хмур и серьезен: смотрел он куда-то на ту сторону реки, через глупый мост-площадь. — Вы бы, товарищи, вооружились — кто чем.
Я проследил направление духова взгляда, да всмотрелся изо всех сил — сразу поверил, что хмурится Хетьяр не просто так. Не знаю, как это выходит, но я понимаю сына Сигурда все лучше: верно, крепнет сродство. Проследил — и вправду схватился за древко своего копья.
Оттуда, из-за неширокой речки, на меня и нас уставился некто: железный шлем, серый изенсвест, шерстяной плащ, щит. Круглый щит в пять досок, крашеный белилами и охрой, с хорошим железным умбоном.
— Я присмотрю за лошадьми, — сказал Хетьяр злым голосом. — Вы же двое не медлите: это видок, не дайте ему скрыться!
Виса третья: Встреча.
Я умею бегать, и пребыстро.
Таков же оказался и Сонур, сын Эрика: мы оба устремились и вскорости незадачливый видок был нами настигнут.
Случилось это не слишком рано, но и не совсем поздно: полуночно одетый воин успел уйти с открытого места, но еще не потерялся среди местных негодящих построек.
Это, конечно, сам сын Бора нам благоволил и за нами присматривал: хоть и зовут иногда Одина «Предатель воинов», мне и нам он не давал ни единого повода к такому прозванию.
Можно ли окружить одного человека, действуя только вдвоем?
Конечно, можно: особенно, если человек этот, для начала, плохо стоит пьяным туловищем на нетвердых ногах, и, затем, увидел в тебе знакомца, притом — для себя неопасного!
Я признал его тоже: это оказался Бьярни Форинссон — пьяница, увлекший меня некогда в бьёрхус. Из-за него еще началась драка, в каковой я свел знакомство с Рокид, дочерью Ульфринна — главной женщиной моей жизни.
— Этта, — сказал он хмельным голосом да местным говором. — А чего вас двое? Это я упился, или ты, Ортент, выучил такую Песнь?
— Ортент? — это Сонур нашел время, чтобы удивиться.
— После, — предложил я: чаял для начала решить дело с нежданным в этих краях знакомцем.
Сын Форина, между тем, начал быстро трезветь и потому бояться: бросал по сторонам взгляды, сначала недоуменные, после и вовсе злые — будто ждал кого-то и никак не мог дождаться.
Я опустил копье, уперев то подтоком в землю: удачно угодил в сухой клочок.
— Бьярни Форинссон! — я постарался улыбнуться как можно приветливее: то есть, совсем чуть-чуть разомкнул губы, не показав клыков. — Я не видел тебя целую вечность!
Тот посмотрел на меня вот как: «и еще две вечности тебя бы не видеть». Между прочим, обидно: я хотя бы старался быть приветлив!
— Ты меня с кем-то путаешь, ульфхеднар, — видок перешел на наречие людей полуночи, родное и ему, и самому мне. — Меня зовут Плёгмадр. Плёгмадр Ёрдурссон. Верно, я сильно похож на твоего друга? Так я — не он!
А глазами вот как: зырк, зырк: верно, кого-то наш Бьярни ждет.
Ну, как датчане со Сьёмадром, так и Сьёмадр с датчанами, верно?
Я сделал лицом страшное разочарование: мол, только надеялся, что встретил друга, оказалось же — обознались оба.
Пожал плечами, отшагнул в сторону, имея в виду развернуться и уйти…
Я заметил ловкий выпад Сонура, тем более, что знал о том заранее: успел подать другу нужный знак. Бьярни-Плёгмадр же оплошал: он внимательно следил за мной, вовсе упустив из виду сына Эрика — или и вправду счел, что тот помстился с пьяных глаз?
Ударов было два: первым Сонур ловко сшиб с пьяной головы плохо привязанный шлем, второй — обрушил сверху на неприкрытое темя.
Сын Форина осел в рыжеватую здешнюю пыль.
— Лучше осмотрись, — попросил меня сын Эрика: это я сунулся было с предложением помочь. Не вовремя сунулся: или взрослый годами и сильный телом муж не отволочет одного пленного в тень домов? Будь тот даже хорошо вооружен и не хуже одет…
Благо, наша малая схватка осталась невидимой для других людей: день, жара, узкая темная улица.
Форинссона мы сговорились не убивать: нечестно, невместно, да и не совсем чужой человек, на чужбине-то. К тому же, было и еще одно соображение, которое я измыслил давно, но применил как раз тогда.
Не годится просто так прерывать жизнь того, с кем хоть раз разделил хмельную чашу! Асы такого не одобряют, могут и осерчать: последнее, что мне и нам было нужно в этом пути, так это гнев высоких… Вон, морской владыка Ньерд и без того на нас за что-то зол: не просто ведь так мы идем не по морю, но сушей?
Вернулись к Хетьяру, переняли спокойно стоявших лошадей, да и пошли споро прочь.
Глава 5
В селе, которое потом назовут городом Бухарест, мы не остановились ни на ночь, ни на время. Вместо того — шли весь остаток дня и всю ночь до утра.
Сонур изо всех сил путал следы — нужно было уйти как можно дальше, оставив глупое селение позади.
Ночевать стали утром. Не в завете такое среди жителей Полуночи, и даже не в обычае… Но есть мудрость, вот какая: «Будучи в Риме, обратись римлянином».
Здесь, в полуденных землях, бытует обычай, во всем подходящий нашему случаю.
Глупые сыновья богачей горазды тратить доходы семьи на ночные возлияния! Пьют дорогое вино не зная удержу и меры, да творят и иное, куда более постыдное. Только и ложатся спать, что на утренней заре, и просыпаются сильно после полудня.
Так и мы: ехали всю ночь, потом отдыхали половину дня. Не столько спали сами, сколько дали роздыху лошадям: копытный зверь о четырех ногах — не человек, слишком долго терпеть не может. Не ровен час, еще издохнет от великой натуги!
Только пьяны мы с Сонуром не были, но это и хорошо, ведь сложно воевать, когда ты пьян, да и скакать во весь опор — тоже.
— И вино, и хмельное пиво, и даже ставленный мед — все они делают мысли мягкими, — делился со мной и нами сын Эрика.
Я внимал, пусть и знал уже о такой беде: Сонур меня старше, и это все — опыт. Хетьяр же кивал согласно, но одним только асам было ведомо, о чем думал дух на самом деле и с чем соглашался в мысли своей.
Мягкие мысли — это плохо, это даже хуже, чем если б мыслей не было совсем.
Это как клинок, что сделан не из доброй стали, железа или хотя бы бронзы, но из чего-то такого, что вовсе не годится для ковки огня битвы.
Скажем, если слепить меч из теста и даже после испечь в печи: тоже закалка, но тесто остается тестом даже тогда, когда оно хлеб.
Еще скажем, что воин сошел с ума, и полагает, что длинный и плоский хлеб может поразить насмерть противника или отбить удар, направленный в сердце… Вотще!
Так и мягкая мысль: не ранит никого и от раны не защитит, пусть и мысленной.
— Кроме пьяного питья голову размягчает и здешняя погода: очень уж жарко. Если же сложить воедино первое и второе, да найти уместное третье, выйдет совсем интересно и иногда даже смешно, — добавил, подумав, уже я сам.
— Знаю третье, — ответил мне Сонур. — Это непонимание!
Я обрадовался: не просто так все на свете собирается до трех раз! Верно, есть в этом замысел тех, кто неизмеримо нас выше…
Когда я радуюсь, то делаю вот как: приподнимаю уши, повернув их внутренней стороной к источнику радости, нешироко улыбаюсь и немного машу хвостом.
Сонур знает такую мою манеру и тоже радуется: он ведь и сам из ульфхеднаров и похож на меня что обликом, что повадками.
— Сначала скажи мне, Амлет: почему знакомец назвал тебя чужим именем? — вопросил сын Эрика.
Я призадумался: имею мнение, но то легко оспорить…
— Бьярни мог обознаться, — начал я в сомнении. — Мы виделись с ним один или два раза — моя память удержала его имя и приметы, но я ведь скальд, а он — нет. Другое дело, что имя, которым он меня назвал, непривычно что на полуночи, что на полудне — разве что, в каких-то иных землях имеет оно смысл.
— Кстати, нет, — перебил меня Хетьяр: он слушал наш разговор с большим интересом. — Я знаю много имен разных народов, но такого припомнить не могу.
— Если имя не имеет значения, то его упоминание что-то да значит, — длинно завернул мой спутник из числа живых.
— Тогда другая мысль на сей же счет, — решил я. — Сын Форина сказал первое, что пришло в его пьяную глупую голову: только бы не показать знакомства.
И все мы трое согласились с тем, что это похоже на правду.
Тем временем — пока мы вели умную беседу — лошади наши приободрились: дергали путы ног, смотрели жалостливо: верно, искали себе пропитания.
— Пойдем к коновязи, — предложил я Сонуру, взяв нужное число торб, что служат лошадям и столом, и миской. — И прихвати мешок с овсом, будь добр!
Лошади стали сыты, и мы вернулись: к месту, где удобно сидеть и к нашему разговору.
— Второе непонимание — тоже вопрос, обращенный к тебе, — сказал мне Сонур. — Имя, которым назвался твой друг Бьярни…
— Он мне не друг, о чем я говорил, и не раз, — терпеливо ответил я, хотя и хотелось сильно ругаться. Этак в друзья мне запишут половину людей Мидгарда — даже и недостойных!
— Не-друг, — кивнул сын Эрика. — Вопрос не изменился.
— Имя имеет смысл, — ответил я. — Правда, глупый, но имеет — в отличие от того, которым назвал меня Форинссон, будто бы обознавшись. Надо же было такое измыслить: Плёгмадр Ёрдурссон!
— Имечко, — вступил мой дух-покровитель. — С наскоку не произнесешь: прежде изломаешь язык, но мало ли, кто кого как называет!
— В первую голову, Хетьяр, это нескромно, — уточнил я. — Его имя звучит как кеннинг: Пахарь, сын Почвы. Что он, ас или ван, чтобы сразу зваться кеннингами? Да и имя это — прямо женское!
— Как я успел уже понять, звук, схожий с рычанием, в самом конце слова указывает на мужские имена, — возразил Сонур. Отчего же ты зовешь его женским?
Я немного расстроился и даже огорчился: сразу вспомнилось, что в двух самых благородных на весь Мидгард мужских именах — моем и моего отца — звука «рры» в конце нет! Впрочем, все действует иначе, Сонуру же надо было ответить.
— Это имя — женское не по звучанию, но по значению, — я слегка оскалил морду: просто для того, чтобы придать беседе живости. — «Пахарь» — это кеннинг могучей асьи Гевьюн, той, что обратила своих сыновей быками, взнуздала их, да провела плугом борозду, отделяющую от иной суши плодородный Остров Душ!
— В стране, в которой я жил и которой пока нет, — заключил Хетьяр, как всегда все понявший первым, — тех мужей, что иносказательно зовут себя женскими прозвищами, да ведут себя иным неподобающим образом, заключают надолго в узилище. Там их встречают другие преступники, и весьма неласково: бьют ногами, не дают хорошей еды и целой ложки, запрещают первыми вступать в разговоры…
— Ты, кажется, про что-то такое рассказывал, — я то ли вспомнил, то ли нет. — Но пусть с ним и такими, как он, дружат злые йотуны в подземных ямах! Мы же да обличим Бьярни Форинссона как мужа ложного и недостойного, и хватит с него на этом!
— Сколь было интересно узнать об истоках первых двух непониманий, таким, чаю, скучным окажется рассказ о третьем из них, — любит, любит Сонур Эрикссон долгие слова!
— Все равно — спрашивай, — ответил я. — Иначе выйдет неправильно: два без третьего ведь не три, а только два.
— Тогда расскажите мне оба, — Сонур встал так, чтобы видеть нас обоих: меня и моего духа-покровителя, — отчего так неприятно и непривычно уху станут звучать в грядущем названия городов и земель?
— Ты, верно, про Дамбовицы? — пришлось пожать плечами: ответа на такой вопрос у меня пока не было. — Если так, то пусть ответит Хетьяр!
— Рустем, к доске! — мнимо рассмеялся Сигурдссон. — Как же давно это было и как еще нескоро будет! Ведь из всего класса меня одного вызывали отвечать по имени… Отвечу, может, не совсем верно — все же я Строитель, а не какой-нибудь Собиратель Слов.
— Из нас ты — тот, кто знает то, что грядет, — веско заявил духу сын Эрика. — Теперь скажи за себя!
— Люди меняются, — дух пожал плечами. — Речь меняется вместе с ними. Появляются новые языки, умирают старые, из одного наречия рождается несколько, два-три собираются в одно.
— Знаю, о чем ты, — мне хотелось сказать свое слово, и я его сказал. — Наречие Северных Гардарики схоже с твоим вторым родным языком, так ведь?
— Но не совсем, — Хетьяр разом и согласился, и нет — как часто делает сейчас, будучи мертвым. Мне интересно иное: не слишком ли часто его поколачивали за такое при жизни? Мне тоже так иногда хочется, хоть и я и питаю к нему дружбу и уважение — как к родичу или старшему другу.
— Можно понять некоторые слова, — продолжил дух. — И совсем отдельные фразы. Если же кто-то долго говорит на родственном языке, ты начинаешь понимать еще больше, и еще. Однако же, — Хетьяр поморщился, словно ему стало неприятно, — германское наречие грядущего, хоть и получилось от того же корня и близких ему, на советский язык не похоже совсем!
— Ты сказал сложно, но понятно, — Сонур подвел итог. — Теперь я понимаю: жил народ одного корня, потом весь переселился или был истреблен, на его место пришел другой, потом два новых народа породили третий… Почти как у племенных лошадей!
— Только лошади не говорят, — возразил утвердительно Хетьяр.
Кстати, о лошадях: мы двинулись в путь. Ехали долго, но проехали меньше обычного — потому, что отдыхали половину светлого дня.
— Очень населенные края, — Сонур негодовал, но не без причины, а от того, что от одного здешнего поселения сразу же видно следующее. Кроме того, на нашем пути не встретилось ни единого леса — из тех, что растут густо и подходят для того, чтобы остановиться на ночлег.
— Заночуем в деревне, — решился я. — Раз не охотится в здешних краях Видьяр Одинссон…
— Причем тут чья-то охота? — удивился Хетьяр, которому всегда надо знать больше других, пусть он и мертвый. — Как одно связано с другим?
— Раз Носитель Толстой Подошвы не охотится, то и деревья в его честь не растут, — пояснил я. — Там, где мало деревьев, не бывать лесу — или тот был, и его уже вырубили, или не вырос вовсе.
— Там, где нет леса, нет и опушек, — подхватил Сонур. — Все распахано до черной земли! Ночевать в поле несподручно, ведь здесь оно обязательно чье-нибудь. Явится еще в силах тяжких — вдруг случилась потрава?
— Вы же эти, — ехидно произнес Хетьяр. — Воители полуночи. Что вам местные землепашцы — смазка для копейных наверший!
— Так и есть, — важно кивнул я. — Только чести в таком нет, да и всякое острие может затупиться в слишком долгой битве!
— Иными словами, — тона дух не сменил, — даже таких дурных воинов, как те, кого приведет здешний владелец, может быть слишком много?
Но тут началась деревня, разом стало шумно, и я решил не отвечать: будто и вовсе не расслышал неприятного вопроса.
Селение нам попалось… Обычное. Местным порядком обычное, не такое, как я привык дома.
— Не кривись, — посоветовал мне Сонур. — Такой ночлег не по душе и мне тоже, но лучшего здесь не сыскать! Даже конунги и ярлы, бывает, остановятся в таких вот… Домах.
Ну и пусть, дом как дом. У этого, по крайности, была настоящая крыша, а не скудный стог соломы вперемешку с гнилой землей! Да, и стены — тоже, из добрых толстых бревен, а не жердей, обмазанных глиной.
Хорошая постройка была обнесена низким, но частоколом — выходил не дом, а целая усадьба: вот и еще одна причина попроситься на постой. Стали искать хозяина, и вскоре нашли — немудрено было, раз тот все равно стоял в воротах.
Вот он: самый справный хозяин во всей деревне.
Стоит спокойно, положив руки на пояс, но не подбоченясь. Смотрит прямо и смело, но не так, чтобы сразу желать битвы насмерть. Рубаха на нем такая: длинная, беленого холста, на каждый день, но красиво вышитая по подолу и краю рукава. Порты зеленые, и тоже с вышивкой. На голове — войлочная шапка, на поясе — длинный нож, а если посмотреть иначе, то и короткий кинжал.
Звать его Михай Михайссон, но о том мы узнали уже после.
— Привет тебе, — сказал Сонур на местном наречии. — Мы — мирные путники. Пустишь на постой?
Этот говор я понимал уже очень хорошо, но говорить бы на нем пока не стал — кто не поймет, тот перепугается. Пусть лучше Сонур, да.
— И тебе привет, — проявил вежество владетель усадьбы. — Пожалуй, что и пущу.
— Вот так просто? — удивился уже я, старательно подбирая слова того же языка. — Не станешь расспрашивать о том, кто мы и откуда, куда держим путь, не замышляем ли дурного?
— Почти ничего не понял, — ответил гостеприимный человек, — но вижу: вы оба — путники добрые. Одеты хорошо и одинаково, вооружены, снаряжены. Лошади у вас не слишком дорогие, но и не больно дешевые. Лицами братья… Заводите лошадей и заходите сами: вечер на дворе, скоро затворяем ворота.
Вот мы вошли.
— Лошадей — под навес, — предложил хозяин. — Там же корыто с водой, и даже свежая трава. Овес, если нужен — за плату, он нынче дорог.
— Нет ли при твоем дворе хорошего слуги? — спросил Сонур, коему надоело каждый вечер заниматься делами одров живых. — Мы заплатим латинской медью!
Учтиво спросил: в самом деле, не годится обижать дурным словом того, кто прежде и сам отнесся почти дружески к тебе самому и твоим спутникам.
— Как не найтись? — удивился хозяин, и тут же закричал прегромко: — По! Публий! Явись сей же час, несносный мальчишка!
Вот он: скорее, не мальчик, но уже юноша. Росту невысокого, цвету — как весенняя трава, нос крючком, острые большие уши вразлет…
— Надо же, гоблин! — обрадовался незримо и неслышимо мой дух-покровитель. — Впервые вижу такого в этом времени. Не поверишь, Амлет, даже сомневаться стал: а вправду ли это тот мир, в грядущем которого я когда-то умер?
— Человек ли твой слуга, или он злокозненный дух? — это Сонур так передал вопрос Хетьяра хозяину дома.
Оба они: и хозяин, и слуга, посмотрели на сына Эрика недобро.
— С чего это он дух? — удивился хозяин. — Видишь, во плоти. Сноровист, даже в чем-то умел. Ленивый только — это да, но… А! Верно, вы просто не видели до того людей его народа? Здесь их мало, но дальше к восходу солнца — целые племена! Коз пасут, из лука стреляют преловко, молятся своему, этому, как его… Публий?
— Мы не называем его по имени, — проскрипел тот. — Кстати, чтобы вы были себе здоровы и богаты! Чтобы я видел так далеко к югу псоглавца — это же целый случай! Тут же вас двое — так я вам скажу, что это два случая!
— Интересно, — я обратился к Хетьяру мысленно. — Они все так разговаривают?
— Если я правильно понял нынешний век и не ошибся с миром — то нет, не все, — ответил сын Сигурда. — Каган, знать… И те еще, кто верит в того же бога, в которого и франки, и латиняне, но не сына, а отца. И нет, не спрашивай меня, как это связано — я не знаю.
— Хватит болтать, лошади не обихожены! — потребовал вдруг хозяин.
Публий-или-как-его-там повесил длинный свой нос, показал лицом всю скорбь своего народа, да и отправился к коновязи.
— Справится ли? — обеспокоился Сонур. — Уж больно мелок, да любит болтать…
— Конечно, — уверил меня и нас хозяин двора. — Лошадей-то он понимает хорошо. Кочевой народ! Я, кстати, Михай. И отца моего звали так же, если вам интересно.
Мы представились: оба, Хетьяр молчал.
— Ты ли староста этих мест? — спросил я в свой черед.
— Куда мне, — добро улыбнулся Михай. — Чужих здесь не любят. Чтобы стать наиглавнейшим, надо прожить в деревне всю жизнь, я же пришел дюжину лет назад, потом отстроился, скотину завел, хозяйство…
— Доброе хозяйство-то, — покивал я понятливо. — Широкий метеный двор, крепкая стена, большой дом из бревен и досок. Сараи, амбары, коровы… Коровы же?
— Свиньи, козы и овцы, — ответил хозяин. — Мычащую скотину держать дорого. Мыто!
— То есть, налог? И большой? По какому кодексу? — спросил сын Эрика.
Я чуть было не пнул Сонура — исподтишка, чтобы только вернуть в ум. Откуда, скажите, полуночному воину, пусть и превзошедшему здешнее наречие, знать о налогах и тем более — непонятных каких-то кодексах?
— Да какой там кодекс, — понурился Михай. — Телониарий… Он родом из соседней деревни. Как вошел в должность, так житья не стало — налог на то, налог на сё. Спорить с ним хотели, но дураков больше нет: были, да все вышли.
— Дружки? Слуги?
— Хуже: родичи. Всех собрал, даже тех, кто прямо отсюда. Я говорил, и не я один: одумайтесь, мужчины, на дурное дело вас подбивают. Уж на что сам я не здешний, но и то имею понимание: против общины не иди! А этим — все одно, эх…
Долго говорил Михай Михайссон, долго и горько: тяжкая обида грызла его большое доброе сердце.
Мы слушали его, больше не перебивая: всякого достойного да выслушают о бедах его и чаяньях — не чаще раза в годовое колесо, как заповедали Мидгарду асы!
Вот мы и слушали, все трое. Дослушав же, пожелали хозяину доброго сна, да отправились почивать — все, кроме Хетьяра, который нашел себе дело на всю ночь.
Правда, о деле том мы с Сонуром узнали только наутро.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге