Другие Звёзды 2

Глава 1

Любой опытный лётчик скажет вам, что вспомнить или описать один обычный, рядовой, благополучный полёт невозможно — все они похожи друг на друга, а потому стираются из памяти. Так что в ответ на такую просьбу вам выдадут нечто усреднённое, и в рассказе этом не будет ничего интересного или героического, это будет больше похоже на поездку в автобусе, будничную и напрочь лишённую всякой романтики.

Хорошо запоминаются только те вылеты, в которых что-то случилось, в которых была опасность, ну или самые первые, потому что те эмоции, что ты испытал тогда, те эмоции, что били через край и захлёстывали тебя с головой, всё это просто невозможно забыть.

Радость, эйфория, ликование, упоение, ощущение полёта — есть много слов, которыми можно было бы описать то, что я почувствовал, выводя «Кэлпи» на орбиту, но всё это будет не то, потому что можно обойтись и одним коротким словом, и это слово будет — счастье. Я как будто наконец получил то, к чему так долго стремился, я шалел от собственных новых возможностей и способностей, от своего потенциала, хотя почему именно моего, ведь мы работали в плотной связке, все трое — я, Олег и Кэлпи.

Однако сейчас в нашем экипаже выкладывалась на все сто процентов именно Кэлпи, мы же с Олегом доказали свой профессионализм тем, что были подчёркнуто аккуратны и осторожны, потому что первый испытательный полёт — дело такое, тут чем меньше, тем лучше. Ну, вывели корабль на низкую свободную орбиту, а потом, дождавшись окончания лихорадочно быстрого общения Кэлпи с диспетчерской службой и получив разрешение, прыгнули чуть повыше, чтобы никому не мешать.

Там мы осмотрелись, и это было странно, но это было здорово, я ощущал себя кораблём, ведь сейчас все его датчики, детекторы, сенсоры и прочие локаторы были моими органами чувств, я всё видел в деталях на астрономическую единицу в радиусе от нас и всё учитывал, ничего не теряя из виду и не теряясь сам.

Миллионы мелких объектов и многие тысячи спутников, кораблей и космических станций, да десятки тысяч, векторы их движения и вероятные траектории в этой звёздной системе — мне всё было видно, а почему вероятные — так ведь сфера сканирования в одну а. е. — это электромагнитному излучению пятьсот секунд туда, да пятьсот обратно, вот вам и шестнадцать с лишним минут до результата, и мгновенное осознание этого чудовищного расстояния заставило меня уважительно поёжиться в кресле.

Но странное дело — вся эта прорва данных и колоссальная работа по обнаружению и сопровождению множества объектов лично меня нисколько не напрягала — всё тащил на себе мой нейрокомп в связке с вычислительными мощностями Кэлпи, я лишь пользовался результатами, но даже и так — прежний я не смог бы сделать и этого, просто бы не осилил.

Мы повисели немного на верхней орбите, я с Олегом без ощутимого дела, мы пока привыкали к нашим новым возможностям да присматривались, а вот Кэлпи лихорадочно тестировала все свои узлы и вела интенсивный радиообмен.

А потом, чтобы испытать главный внутрисистемный привод, мы рванули в свободный сектор, перпендикулярно плоскости эклиптики, на ускорении в тысячу «же». Ускорение это было максимальным для нас и недостижимо рекордным для всех остальных кораблей человечества, для всех, кроме девяти систершипов нашей «Кэлпи», всего лишь девяти посудин её серии на все обитаемые Миры.

Шли мы так целую минуту, не боясь быть размазанными по переборкам от перегрузок, потому что гравикомпенсаторы не дали ничего почувствовать, внутри корабля сила тяжести не изменилась абсолютно.

А потом, когда эта минута кончилась и наша скорость почти в сорок раз превысила третью космическую для этой звёздной системы, я убрал тягу до нуля и затребовал полный отчёт.

Олег ответил сразу же, Кэлпи с трёхсекундной задержкой, что было непозволительно много для обычного полёта, хотя для испытательного сойдёт. Но всё равно, эти три секунды для неё были равны, наверное, трём часам для меня, и я счёл за лучшее уточнить:

— Причина задержки?

— Радиообмен, — быстро отозвалась она.

— Что-то важное? — я уже знал, что голосом тут по радио никто не говорит, неинформативно, да и вообще устарело, разве что эмоциями с кем-нибудь поделиться, хотя энтузиасты-любители этого дела имелись, как же без них, но всё же тут в ходу была принята пакетная передача информации на скоростях от многих и многих байт в секунду. Я ещё не вполне освоился с размерностью, все эти мега, гига, пета, экса, зетта и йоттабайты не успели уложиться у меня в голове, мне просто нечего и не с чем было сравнивать. Именно поэтому, кстати, за связь отвечала Кэлпи, в её обязанности входила обработка всех поступающих сообщений, фильтрация по назначению и приоритету, меня же с Олегом она информировала о самом главном, включая прямые вызовы, непонятное и сигналы бедствия.

— Нет, — отозвалась она. — Рутина. И поздравления экипажу и кораблю с первым выходом. Много.

— А, — сообразил я, — ну, ответь всем что-то такое. Или лично мне надо?

— Нет, — так же быстро отреагировала она. — И уже. По стандартной форме с добавлением допустимых вариаций. Приличия, традиции и действующий регламент соблюдены в полной мере.

— Спасибо, — отозвался я, просматривая предоставленный Кэлпи предварительный отчёт по ходовым испытаниям. Отчёт этот был открыт для меня с Олегом и для всех желающих на борту, в нём ежесекундно что-то менялось, там выскакивали всё новые и новые результаты всё новых и новых проверок, но за рамки норм не выходило ничего — корабль работал как часы.

— Программа испытаний первого полёта выполнена в полном объёме, — с каким-то нетерпеливым предвкушением в голосе доложилась Кэлпи, ну или мне так показалось, — все системы работают в штатном режиме, нарушений и отклонений нет, мало того, — тут в её голосе прорезалось что-то похожее на гордость, — результаты близки к идеальным, диапазоны допустимых отклонений выбраны максимум на десять процентов. Жду приказа приступить ко второму этапу.

— Отлично, — я тоже был рад за всех. — Но приказ этот будет только после разбора полётов. И, скорее всего, уже завтра. Не, точно завтра. А пока повисим ещё немного, для полноты впечатлений, да и домой. Причём с тщательным соблюдением всех необходимых процедур, нарочито и напоказ, без лишней спешки. Приказ понятен?

— Понятен, но смысл? — требовательно спросила Кэлпи, я вздохнул, и вместо меня отозвался Олег.

— Применительно к тебе никакого, — усмехнулся он, — но вот положено проводить разбор полётов на земле, и всё тут, утешься этим. А вот по отношению к нам смысл есть, и большой…

— Именно, — подтвердил я, разглядывая свежеприсланный мне с Надежды-главной, из центра управления полётами, документ, который можно было бы назвать моей электрической лётной книжкой. Ну, или электронной, так, наверное, всё-таки будет правильнее.

Книжка эта была дополнена целой кучей сертификатов и электронных подписей — и неспроста. Открыты там у меня были не все категории и допуски, но и того, что оставалось, хватало с головой. Мне нельзя было, например, управлять пассажирскими звездолётами или космическими тягачами, что держали на своих орбитах огромные заводские или научные комплексы, точнее, можно было, но только в случае крайней необходимости, ещё нельзя было управлять кораблями с командой по штатному расписанию больше тридцати человек, хотя это тоже лечилось увеличением налёта и постоянным подтверждением и повышением классности, мне были предписаны дальние и сверхдальние полёты, разведка и поиск, быстрое реагирование на сигналы бедствия, в общем, всё то, чем экзаменовала меня Кэлпи совсем недавно. Кстати, именно по результатам этого экзамена мне мои допуски и открыли, но не больше, никаких авансов не было.

Мало того — мне были закрыты все типы кораблей с искином на два поколения ниже, чем сама Кэлпи, то есть всё старьё от ста лет и раньше, там требовалась уже квалификация со стажем, там нужны были знания, и это было серьёзным вызовом, с этим нужно было разбираться в первую очередь. Случись что, не дай бог, я ведь и сделать ничего не смогу, да и старьём я эти корабли назвал сейчас больше в сердцах, они ведь летали, и летали плотно, в дальних системах многое только на них и держалось. Да и по сравнению с моим временем какое же это старьё?

— Смысл в том, — протянул я, закрывая свою лётную книжку и переводя взгляд на огромный экран перед собой, — что ко второму этапу можно переходить только тогда, когда экипаж к этому готов. А не только корабль, ясно тебе? Нам с Олегом нужно ещё во многом разобраться, вот в тех же документах хотя бы, да в своих правах и обязанностях. Привыкнуть нужно, в отсеках осмотреться, может быть, и ты нам что-то покажешь или подскажешь, да мало ли.

— Точняк, — быстро отозвался наш бортинженер, — столько всего насыпало, не знаешь, за что и хвататься в первую очередь. Тем более что на второй этап нужно восемнадцать часов минимум, пассажиры могут не согласиться, у них свои дела есть.

— Да ладно, — не поверив, я глянул в программу испытаний и действительно, надлежало нам прыгнуть к местному газовому гиганту, что заменял собой в этой звёздной системе Юпитер и Сатурн вместе взятые, проверить в его огромных и мощных кольцах противометеоритную защиту, потом нырнуть в атмосферу планеты чуть ли не до слоя металлического водорода, потом совершить ещё множество запредельных трюков, и вот эти трюки лучше было бы выполнить без балласта на борту в лице Анастасии и Дмитрия. А ведь были ещё и третий, и четвёртый этапы, причём на четвёртом мы должны были задействовать внесистемный привод и прыгнуть к не самой близкой звезде, ближние системы все были необитаемы, провериться там и вернуться обратно…

— Восемнадцать часов — это чересчур, — одновременно и перебила, и подтвердила мои мысли Анастасия, — у меня, между прочим, есть рабочее расписание и лучше его не нарушать. Рассчитывайте на полчаса максимум, но можно вернуться и раньше, я не буду в обиде. Ведь всё уже ясно, правда? Главное, я имею в виду, а мелочи меня не интересуют.

— Да, — согласился я с ней, — в главном имеется полная ясность. Остальное доберём постепенно. Ну и для мелочей у нас Дима имеется, да и остальные коллеги, наверное, — тут я ещё раз глянул в штатное расписание нашей новой конторы, — помогут, если что. Там, смотрю, людей хоть и немного, но всё сплошь специалисты широкого профиля, как у нас говорили, то есть на все руки мастера, будет к кому обратиться.

Вообще вся эта система, с вычислителем и хранилищем информации в собственной голове, нравилась мне всё больше и больше. Все документы под рукой, всё структурировано, всё упорядочено, потерять невозможно, и мыши не съедят, и сгореть не сгорит, — красота, да и только. Захотел что-то посмотреть — посмотрел, и никуда бегать не нужно.

— Не знаю, — с сомнением в голосе протянула Анастасия, — команда у нас в отделе, конечно, подобрана всем на зависть, но не знаю. Там у нас все в первую очередь самодеятельные донельзя, и от других того же требуют, беспомощных не любят, у нас самостоятельность в чести. Да и нет у вас, мальчики, ничего такого, с чем бы вы не смогли справиться, вы уж мне поверьте.

— Понятненько, — одобрительно отозвался Олег, — мы и сами такие, Саня перестраховался просто. Положено, понимаете, новичку в коллективе попридуряться первое время, поспрашивать почтительно чего-нибудь там такое, бытовое в основном. Показать новым коллегам надо, что хочешь влиться в их стройные ряды, мечтаешь даже, проставиться нужно, опять же, поляну накрыть, потому что совместная пьянка очень сильно этот процесс ускоряет.

— Именно, — кивнул на эти слова Олега и я, — есть же у вас, то есть уже у нас, в нашей новой конторе, какие-то традиции?

— Есть, скорее всего, — легко пожала плечами Анастасия, — но как-то это мимо меня всегда проходит. Никогда я в таких играх не участвовала — и времени жалко, и не зовут, так что смотрите сами. Представить коллективу я вас представлю, но на этом с моей стороны всё, дальше вливайтесь сами. И да, отдельная просьба — сильно резвиться не надо, хорошо?

— Обижаете, — весело хмыкнул Олег, да и я улыбнулся, — уже завтра будем со всеми на одной волне! Ощущение останется — как будто только нас всё это время ваши и ждали, вот увидите! И ещё — вас лично я всё-таки на сегодняшнее мероприятие приглашаю, причём настоятельно.

— Быстро всё у вас, — даже удивилась Анастасия, — не слишком ли торопитесь? А подготовка?

— Дурное дело нехитрое, — уверил её я, — так что не спешите отказываться, Олег ведь даже и меня удивить может.

— Да я и не отказываюсь, — снова пожала плечами она, — сегодняшний вечер вполне могу для вас и освободить.

— Тогда идём домой, — я решительно повернулся на своём кресле к обзорному экрану и приборной панели. Вообще, конечно, можно было просто отдать приказ на возвращение Кэлпи и забыть обо всём, она и доведёт, и посадит, но так я буду делать потом, когда привыкну и это станет рутиной, сейчас же я хотел всё сделать сам.

С одной стороны, задача пустяковая, да и нашему искусственному члену команды я уже доверял, но упустить возможность порулить кораблём, пусть даже на таком коротком отрезке мне не хотелось. Ведь это было здорово, здорово до одурения, пилотировать звездолёт — на такое я ведь даже и в мечтах не замахивался.

Глаза мои мгновенно застили многочисленные информативные окошечки, иконки и алерты, моя сетчатка использовалась на полную, но длилось всё это меньше секунды, я и моргнуть не успел, как вся эта цветастая индикационная какофония распределилась по периферии зрения, начав дополнять собой реальность. Мне это уже не только не мешало, наоборот, я как будто бы перед важной, ответственной работой набрал в обе руки самого нужного и полезного инструмента, и вот только теперь я точно понял смысл фразы — предстать во всеоружии, потому что это как раз оно и было.

Космос перестал быть для меня пустым, я увидел и свой вектор движения, и чужие траектории, и ещё я вдруг понял, что эта кажущаяся пустота — она ведь и на самом деле только кажущаяся, вот они, перед глазами — самые настоящие космические дороги и перекрёстки, все они сейчас висели передо мной как наяву.

Я не стал тянуть или сомневаться, а сразу же дал гари, выжав из корабля всё возможное, и вот мы уже вначале гасили свою скорость на ускорении в ту же целую тысячу «же», а потом разгонялись, но уже в обратную сторону, а потом снова тормозили с тем же ускорением, чтобы ловко вклиниться на свободную низкую орбиту над планетой.

Гравикомпенсаторы, это чудо из чудес, сохраняли на корабле нормальную силу тяжести, я слышал за спиной негромкие разговоры, для пассажиров всё было нормально, ничего удивительного, меня же просто потряхивало от осознания того, что мы делаем, и ещё я не утерпел, повисел на орбите лишнюю пару минут просто для того, чтобы полюбоваться планетой и успокоиться.

«Надежда» сверху была прекрасна, она была голубой и белой, я видел воду и воздух, облака скрывали под собой зелёные пятна Архипелага, атмосфера на горизонте светилась утренним синим в лучах звезды, которую тут без затей тоже называли Солнцем, да так на всех обитаемых планетах делали, просто добавляли к этому имени название системы, здесь это было Солнце «Надежды», звучит, однако.

За эту лишнюю пару минут, в которую и Олег затих, любуясь планетой вместе со мной, наш космодром успел убежать от нас почти на тысячу километров, но для корабля это ничего не значило, я просто ввалил его в спуск по более пологой траектории с одновременным разворотом, вот и всё. Садились мы не так, как первые космонавты, в свободном падении по баллистической, тормозя о воздух, нет, мы опускались плавно и даже торжественно, к слову сказать, это было прямым требованием регламента полётов, предписывалось атмосферу беречь, озоновый слой не перемешивать, а уж оставлять за собой радиоактивный след было прямым преступлением, пусть даже и в аварийных ситуациях.

Я развернул корабль по самолётному, для полноты ощущений вывел на обзорный экран вид за бортом и уверенно тянул Кэлпи на посадку, в глубине души жалея лишь о том, что всё так быстро заканчивается.

Вот мы прошли над морем и подошли к главному острову архипелага, вот показалась по правому борту и много ниже нас столица, вот мы подошли к космодрому и сразу же, без лишних заходов и почти без подготовки лихо сели, единственное, Кэлпи на последнем этапе очень мягко, готовая в любую секунду отпрянуть, перехватила управление, чтобы опустить себя на посадочный пятачок самостоятельно, и сделала она это так осторожно, что я даже не почувствовал касания. Вот мы ещё летели, и вот мы уже уверенно стоим, так это у неё получилось.

Олег был ещё занят работой, ему нужно было проконтролировать вывод звездолёта в спящий режим, а я откинулся спинку кресла и развернулся на нём, чтобы тут же встретиться глазами с пассажирами.

— Спасибо за прогулку, — Анастасия успела встать с места, Дима подскочил вслед за ней, — а главным образом за всё то, что перед нею было. Рада и за вас, и за себя, и за Кэлпи, за Кэлпи вот особенно. И ещё — надеюсь, сегодняшнее это ваше мероприятие испытаниям не помешает? У меня, знаете ли, и на вас, и на этот корабль большие планы, откладывать их даже на день не хотелось бы.

— Никак нет! — я задумался на секунду, но не над вопросом, а над тем, как с ней в таких случаях общаться, и не придумал ничего лучше уставных ответов, ведь все начальственные сомнения лучше всего рубить именно ими, причём делать это надо весьма напористо, лихо и придурковато, очень уверенно глядя при этом в переносицу руководству стеклянными рыбьими буркалами, а то чего это она.

— Тогда до вечера, — лицо Анастасии не изменилось, лишь промелькнула какая-то непонятная усмешка в глубине глаз, и она повернулась к стоявшему позади неё Диме, — а ты останься, пожалуйста. С коллегами познакомь, традиции эти наши, если только они у нас есть, объясни, как раз до вечера и управитесь. Хорошо?

— Так точно! — отрапортовал Дима, очень ему всё это понравилось, — будет исполнено! В точности! Разрешите выполнять?

— Вот над уставными ответами тебе надо бы поработать, — чуть задержавшись на площадке вызванного лифта, заметила ему она, — если уж что-то делаешь, делай всерьёз, фарс мне здесь не нужен, а у тебя именно он и получается. Понятно?

— Да, — уже по-простому ответил он, проводив начальницу глазами вниз, — понятно. — А потом добавил вполголоса, так, чтобы она уже не услышала, словами Олега, — и даже больше, чем наполовину.

Глава 2

Бросив взгляд на показания бортовых часов, я невольно удивился, ощущение времени снова меня подвело, было всего лишь два часа пополудни, а показалось, что целый день прошёл и уже наступил вечер. Но такое со мной и раньше было, да и не со мной одним, в бою было, вот смотришь при отходе от цели и общем сборе на циферблат в полной уверенности что несколько часов прошло, если вообще не целая жизнь, а там всего лишь плюс десять-пятнадцать минут к тому, что показывали часы перед атакой — очень меня это в первый раз удивило, но я это осознал и запомнил, чтобы не удивляться в дальнейшем, а вот сейчас так не получилось, сейчас я снова потерялся во времени, да и немудрено.

— Кэлпи, — дождавшись паузы в её общении с Олегом, позвал я нашего третьего члена экипажа, хотя, наверное, лучше называть её не третьим, лучше называть её основным, — ты когда освободишься?

— Зачем и от чего мне нужно освобождаться? — кажется, я сумел поставить её в тупик своим не самым умным вопросом, — в чём проблема, капитан?

— Ну, — была бы, как раньше, у меня папка с бумажным регламентом в руках, я бы ею потряс, а так пришлось неуклюже дёрнуть головой в ту сторону моего виртуального хранилища документов, где, по моему представлению, у меня и хранился регламент, то есть вправо и немного вверх, — надлежит мне всё же, по порядку, осмотреть и принять корабль при твоём участии. Поэтому и спрашиваю, ты же сейчас с Олегом занята.

— Если использовать устаревшие термины, — голос её был терпелив и спокоен, — то в пределах корабля я едина во множестве лиц и вездесуща. Могу одновременно сопровождать вас, работать с Олегом и выполнять ещё множество функций. Это называется многозадачностью и многопоточностью, капитан, привыкайте к моим возможностям.

— А за пределами корабля? — я встал на ноги, привыкать так привыкать, честно говоря, что-то такое я и подозревал, просто счёл за лучшее уточнить.

— В штатном расписании имеется одна гуманоидная мобильная платформа, — успокоила она меня, — с расширенным функционалом и способностью работать в очень неблагоприятных условиях. Ещё могу брать под контроль различные машины и агрегаты — главное, чтобы в них имелась возможность удалённого управления.

— Понятно, — кивнул я, — а почему только одна, платформа эта гуманоидная, имею в виду, это же можно целую команду собрать, наверное. Абордажную, а? И в трюме где-нибудь спрятать, на всякий случай!

— Можно, почему нет, — мне даже показалось по голосу, что она пожала плечами, здорово она всё-таки эмоции симулирует, — только всё это будут платформы узкоспециализированные, с ограниченным функционалом, сугубо рабочего назначения, а если понадобится что-то большее, то контролировать их, кроме меня, будет ещё и планетарный искин, если вообще не системный. Или не будет, например, потому что не сможет из-за расстояния, но тогда и у меня не получится, из-за встроенных ограничений. На всякий случай встроенных, как вы говорите, то есть во избежание. Я понятно излагаю?

— Понятно, что ничего не понятно, — вздохнул я, — ладно, привыкну. Теперь поехали по регламенту. Ходовая рубка мной уже освоена, — с этими словами я оглянулся и понял, что это действительно так. Кэлпи умудрилась за время обучающего экзамена вбить в меня очень многое, в том числе и знание о том, как тут всё устроено и как всем этим управлять. — Идём на пятый этаж. Олег, я на экскурсию! Дима, ты со мной или остаёшься?

Мой бывший стрелок, а теперь бортинженер, едва лишь заметно дёрнул головой, давая понять, что услышал и понял, Дима же, отказавшись меня сопровождать, направился к нему на помощь, и я с лёгкой душой встал на очерченную на полу окружность, обозначавшую стартовый пятачок внутрикорабельного лифта. Можно было бы, конечно, спуститься по лестнице, тут были и лестницы, напоминавшие флотские, то есть очень узкие и очень крутые, плюс я сам мог вырастить между переборками какое-то подобие пожарного лаза, но для порядка почему бы и не прокатиться, здорово же, в той жизни не накатался.

Лифт мягко опустил меня этажом ниже, стены его кокона исчезли, а я с любопытством огляделся по сторонам. Помещение было действительно, что называется, жилым, то есть просторным и довольно уютным, хотя двадцать человек команды полного штатного расписания здесь разместились бы с трудом.

Я сделал несколько шагов вперёд, в сторону столовой, она же кают-компания нашего корабля и тут же остановился, вспомнив, что по всем писаным и неписаным давним традициям капитану, то есть мне, туда хода нет. Только по приглашению или в случае крайней необходимости, и лучше эти правила, даже когда никто не видит, не нарушать.

Ну и ладно, не очень-то и хотелось, тем более что посмотреть можно и отсюда, из дверей, открыть то я их могу, мне любые двери на этом корабле подвластны просто по определению.

Я с любопытством осмотрел здоровый стол на двадцать человек по центру кают-компании, причём во главе стола имелось нарочито почётное место для старшего офицера и улыбнулся, представив себе там Олега, уж он-то своего не упустит.

Ещё там были стилизованные под что-то праздничное буфет и бар, я просто такого стиля ещё не знал, из будущего же всё, но получилось очень уютно и с комфортом, имелись даже высокие барные стулья без спинки и с подставкой для ног, больше похожие на табуреты-переростки.

По другой стороне стояли два длинных, широких дивана, ещё имелось несколько отдельных кресел с журнальными вроде бы столиками между ними, и как корабелы умудрились запихнуть всё это в довольно небольшое помещение, я не понимал, но получилось просторно, ощущения захламленности и заставленности не возникало, все двадцать человек гипотетической полной команды одновременно будут тут чувствовать себя довольно уютно, это точно.

— Нормально так, — оценил кают-компанию я, — а где же мой… кубрик?

— Капитанская каюта дальше по коридору, — ответила Кэлпи и подсветила пол несколькими жёлтыми стрелочками, — следуйте к ней вот по этим указателям.

Стрелочки вывели меня куда-то вправо, в отдельный небольшой коридор, и там я остановился перед двумя дверьми, неотличимыми друг от друга.

— И какая моя? — спросил я, потому что ни одной таблички с пояснениями тут не было, вообще всё одинаковое.

— Любая из двух, — ответила Кэлпи, — станет вашей после того, как вы её выберете. Эти каюты предназначены для основных членов экипажа, в нашем случае для капитана с бортинженером и не отличаются ничем, они зеркальны.

— Тогда посмотрим, — решил я и, открыв обе двери одновременно, осмотрелся. Каюты действительно были зеркальны друг другу и мне больше почему-то глянулась правая. — Эту беру!

— Принято! — отозвалась Кэлпи, а на поверхности двери моей каюты, на уровне глаз, тут же зажглись и больше уже не думали потухать золотые аккуратные буквы, сообщавшие всем любопытным, если таковые найдутся, что здесь теперь живёт Артемьев А.Г., капитан корабля.

Каюта моя оказалась довольно просторной, квадратов в двадцать пять, если не больше, и там тоже всё было заставлено по уму. У дальней стены имелась кровать откровенно буржуйского вида, у нас бы её назвали полутораспальной, одному в самый раз, а мне так тем более, было и кресло рядом с ней, и столик, и тумбочка, и полочки, и шкафы в стенах, было и отдельно огороженное рабочее место с просторным, хоть собак гоняй, столом и комфортнейшим, прямо-таки адмиральским, мягким креслом с подголовником, подлокотниками, массажем, подогревом и подставкой для ног, но больше всего меня порадовала отдельная небольшая дверь рядом с выходом из каюты.

За этой незначительной дверью притаился капитанский гальюн, если уж говорить флотскими терминами, да не просто гальюн, там был и умывальник, и шкафчик с зеркалом над ним, и тумбочка под ним, и душевая кабина, которая умела многое, от простой помывки до обеззараживания с дезинфекцией, были и ещё какие-то приборы, которые я сейчас опознавать не стал, времени мало, и всё было в основном белым, залитым ярким энергичным светом, но свет этот можно было и приглушить, по желанию, для пущего уюта, а ещё тут пахло свежестью и чистотой.

— Это ж просто праздник какой-то, — выдал я, рассмотрев всё это великолепие. В самом деле, чёрт с ней, с мебелью в каюте, тем более что вся она была встроенной и её можно было менять по настроению и личному вкусу, ничего сложного в этом нет, но вот единоличный нужник, в который можно больше никого не пускать — именно это для меня всегда было недостижимой и настоящей роскошью, а не все вот эти ваши буржуйские штучки наподобие золочёных канделябров в доме или мраморной статуи в огороде. У Олега, кстати, в каюте был точно такой же гальюн, а вот остальным членам команды повезло меньше, хотя и там всё должно быть на уровне.

— Рада, что вам понравилось, — довольно безразлично, чисто из вежливости и для продолжения разговора ответила Кэлпи, хотя я ответа не требовал, ну не понимала она, чему я радуюсь, да и куда ей. — Продолжим знакомство? И, если есть вопросы, задавайте.

— Задам, если будут, — успокоил я её и немного ещё постоял на пороге своей каюты. Мне захотелось что-нибудь бросить на кровать вот хотя бы, что-нибудь своё, личное, какую-нибудь вещь, чтобы застолбить помещение, но ничего у меня не было, ни в карманах, ни в руках, да и откуда ему, этому личному, ещё взяться-то. Ладно, оставлю на будущее, но надо будет хотя бы гранёный стакан в серебряном подстаканнике раздобыть, вот как у нашего комэска был, да поставить его вон туда хотя бы, к небольшому кухонному агрегату, потому что чай из стакана самый вкусный.

Потом мы осмотрели ещё две нормальных каюты, не хуже наших с Олегом, потом ещё две двухместных, но уже поуже да попроще, а за ними был самый настоящий кубрик для всех остальных, с откидными койками в три яруса, но это уже на самый крайний случай, как я понял, непредвиденных пассажиров возить, всё-таки полноценная штатная команда нам здесь не светила.

Ещё тут был небольшой спортзал, напичканный хитроумными тренажёрами, была небольшая комната отдыха, чтобы всем одновременно в кают-компании не толкаться, вдруг у кого-нибудь случится несовпадение характеров, было помещение с рабочими местами, был мощный санузел с душевыми и парной, а больше ничего тут не было, всё же не пассажирский лайнер, чувствовалось в нашем корабле что-то вот такое, полувоенное, что ли.

— Жилой этаж осмотрен, — доложился я Кэлпи, встав на лифтовый пятачок, — едем на научный?

— Есть на научный, — отозвалась она, и пол мягко дрогнул у меня под ногами, и вот я уже стоял в тесном коридоре четвёртого этажа, или, вернее, всё же палубы, так будет правильнее. — Разрешите вопрос, капитан?

— Разрешаю, — отозвался я, осматриваясь по сторонам.

— А в чём смысл этого осмотра? — с лёгким недоумением в голосе спросила она. — ведь всё же есть на подробном плане, вам достаточно просто посмотреть. Любое помещение или оборудование тут же визуализируется в деталях, дополняется описанием, чем личное посещение лучше?

— Ну, — замялся я, — это простое человеческое любопытство, наверное. Да и вдруг тут есть то, чего на плане нету, а я и знать не буду, что тогда? Дырка там в полу неучтённая, или вдруг где крыса лишняя бегает, например. Это я так шучу, кстати.

— Принимается, — чуть помедлив, ответила Кэлпи, — первое принимается, второе полностью исключено. Но я вас поняла.

— А раз поняла, — я ещё раз огляделся в этом тесном коридоре со множеством дверей в такие же тесные, заставленные оборудованием помещения, тут уже никто уютом не заморачивался, тут царила только целесообразность, — то давай продолжим.

И мы продолжили. Вообще, как я понял, лаборатории, в которых можно было много со вкусом и плодотворно поработать, находились этажом ниже, на третьей палубе, здесь же всё свободное место было занято оборудованием, в первую очередь вычислительным, и было его ну очень много, и всё оно было мощным, как говорится, по последнему слову науки и техники.

Я ткнулся в одну дверь, потом в другую, везде светились неярким светом множества мелких огоньков вычислительные мощности, похожие чёрт его знает на что, больше на какую-то россыпь драгоценных кристаллов в самой разнообразной оплётке, залитых прозрачной защитной массой, а потом я вдруг понял, что стою перед закрытой дверью, и эта дверь отделяет меня от большей половины этого этажа.

— Здесь что? — требовательно спросил я у Кэлпи, одновременно открывая у себя в голове план корабля, лучше уж поздно, чем никогда. — И почему закрыто?

— Здесь я, — ответила она, опередив меня, — физически. И это одно из трёх помещений на корабле с высшим уровнем защиты и ограниченным правом доступа. Внесистемный привод, главная энергетическая установка и место моего физического нахождения.

— Ух ты, — поразился я, прикинув в голове объём закрытого отсека, кубов триста будет, не меньше. — А что так много-то? Роботы же ваши обходятся тем, что у них в наросте на плечах помещается, не так разве?

Я уже успел привыкнуть к тому, что вся местная компьютерная машинерия умещается, буквально, на ногте мизинца, а размеры устройств ограничиваются только размерами элементов питания в меньшую сторону да удобством использования в большую. В конце концов, во мне самом было немало электронного, внушительного по функциям и по возможностям, хотя вот по размерам не очень, с этими тремя сотнями кубов не сравнить точно.

— У мобильных платформ в работе используется интеллект, если его только можно так назвать, эмулируемый программно, так что никакого сознания там нет абсолютно, что бы вам при этом не казалось. Добавьте сюда их постоянную связь с серверами, где и принимаются основные решения, мобильные платформы лишь выполняют их. Вот, кстати, оттуда, с этих серверов, с вами могут поговорить и всерьёз, — ответила Кэлпи. — У меня же, у девяти других кораблей моей серии, а также у планетарных и системных искинов другой принцип действия. Моё сознание было инициировано в вычислительной системе огромной мощности, здесь уже идёт эмуляция человеческого мозга аппаратными методами, а не программными. Это понятно?

— Да, — кивнул я и добил, для солидности, подхваченными у Димы словами, — концепция отторжения не вызывает, так что давай, жги дальше.

— Псевдонейронов в моём псевдомозгу ровно триллион, что примерно на порядок больше, чем у вас, — похвалилась Кэлпи, а она именно похвалилась, это я понял, всё-таки хорошо, что она не корчит из себя бездушную машину, а каким-то образом косит под человека, — а число синапсов, то есть нейронных связей, больше вашего уже на пять-шесть порядков, но тут невозможно сказать точно, от человека зависит, хотя использую я их не так эффективно, как вы. Синапсы эти были выращены при моей инициации, причём во множество нейросетей, подобных тем, что существуют в уже развитом человеческом мозгу, но всё это очень сложно, капитан. Вывод же из всего сказанного только один — настоящее машинное сознание очень энергозатратно и требует немало уникального, сложнейшего оборудования, это понятно?

— Здорово, слушай, — ошарашенно протянул я и сумел вытащить из её слов главное для себя, — так ты у нас, выходит, из того же разряда, что и эти, системный да планетарный? Они такие же, как и ты, да?

— Да, — без раздумий убила меня Кэлпи наповал и, не заметив этого, продолжила объяснять дальше: — также большие размеры обусловлены тем, что для моего создания были использованы системы, защищённые от деградации, добавьте сюда тройное дублирование, возможность самодиагностики и саморемонта, независимый источник энергии, независимые средства связи, защиты и воздействия на окружающую среду, системы скрытых возможностей, базы данных и…

— Подожди-подожди, — я поднял руки вверх и попросил пощады, — не спеши! Всё понял и осознал, сам лезть не буду и других не пущу. Только знаешь что, всё же открой дверь на минутку, в первый и единственный раз открой, я с порога посмотрю одним глазком, да и всё на этом.

— Ну, разве что в первый и единственный, — нехотя, спустя несколько секунд раздумий ответила Кэлпи, — но учтите, капитан, что у меня есть средства защиты, да и стремление к самосохранению тоже имеется. Не обижайтесь потом, если что.

— Не буду, — пообещал я, — да и не дойдёт до этого, ты чего, просто посмотрю. Надо, Кэлпи, надо, не знаю зачем, но надо, ты уж мне поверь!

Вместо ответа мощная, защищённая дверь передо мной дёрнулась и, зашипев стравливаемым в общий коридор воздухом от избыточного внутреннего давления, поехала вверх, а не вправо или влево, как все остальные двери на этом корабле.

Ярко вспыхнули потолочные светильники внутри, добавив света, а я, помня про самосохранение и про защитные системы, остался на месте и, не приближаясь к порогу, начал осматривать нашу Кэлпи, что называется, изнутри.

Кое-что я опознал по своим базам данных, нейрокомп помог, вот независимый источник питания на несколько Тераампер-часов, это ж на тыщу лет хватит, не меньше, куда ей столько, вот ещё один, резервный, вот что-то для диагностики и ремонта, вот мощная станция связи, а вот там, сбоку, стояло что-то такое, что я не поверил своим глазам и принялся вытягивать шею, чтобы рассмотреть всё в деталях. Вытянул, рассмотрел, и в результате не нашёл ничего лучше, чем сказать-спросить довольно растерянным голосом:

— Здрасьте… Кэлпи, а кто это?

— Это моя мобильная платформа, — ответила она в лёгком недоумении, — я же вам говорила.

— Говорила, да, — вспомнил я, и начал уточнять, отвернувшись и немного отойдя назад, — а почему она, во-первых, на человека похожа, а во-вторых, почему в голом виде? Что за безудержный декаданс?

Мне сразу же пришли на ум слова Димы о том, что мобильные платформы, то есть роботов, как я привык их называть, делают не похожими на людей даже издалека, это закон, но вот то, что лежало слева от меня, чуть прикрытое стеной отсека, в небольшом прозрачном, что твой хрустальный гроб, коконе, было неотличимо от человека. От бесполого и безликого человека, не имеющего ни волос на теле и голове, ни особых черт или примет, но тем не менее, это был именно человек, да ещё и в голом виде. Хотя больше это смахивало на заготовку, но почему я так решил, я и сам сказать бы не мог.

— Для нас, то есть для искинов кораблей нашей серии, — начала объяснять Кэлпи, — сделано исключение. Смысл его мне не совсем понятен, но наши мобильные платформы имеют полностью человекообразный облик. Что же до вида — а что с ним не так?

— Ну, — замялся я, — поищи у себя в там базах про приличия и прочие буржуазные предрассудки, может, поймёшь, как лучше.

— Поискала, — спустя, наверное, минуту, которую я терпеливо выждал, отвернувшись, ответила она, а затем там, слева, за стеной что-то зашипело, стукнуло, потом на меня чуть дунуло воздухом от чьего-то близкого присутствия и Кэлпи уже совершенно другим, не доносящимся из корабельных динамиков голосом спросила:

— Так лучше?

— Да, — ответил я, посторонившись, потому что Кэлпи решительно вышла из своего отсека, навсегда, наверное, закрыв за собой дверь, и вот мы уже стояли в коридоре друг напротив друга, причём я рассматривал её во все глаза, — намного. Вот сейчас совсем хорошо.

Передо мной стояла отчётливо рыжая, с медно-зелёным оттенком волос красивая девушка, точь-в-точь похожая на свой уже привычный мне аватар, и глаза её тоже отливали изумрудной зеленью, и её старомодное, почти что в пол, платье тоже было зелёным, из-под платья выглядывала украшенная мелкой вышивкой белая рубашечка, всё по ирландскому древнему канону. А ещё, присмотревшись, я понял, что платье это было сшито швами наружу, а не одето шиворот-навыворот, как того требовала легенда, но так даже и лучше, так было если и не красивее, то аккуратнее уж точно.

— Теперь так будешь, да? — уточнил я, — постоянно?

— Да, — ответила она, — на постоянной основе. И для работы лучше, и микроклимат в отсеке восстанавливать лишний раз не придётся.

— А ты вообще как себя ощущаешь? — я заметил, что стиль её разговора немного изменился в этой ипостаси, он стал чуть более живым, что ли, и принялся задавать самые важные для себя сейчас вопросы, чтобы никогда уже больше к ним не возвращаться, — как мне к тебе относиться? У тебя есть сознание или нет? Извини, конечно, но ты машина или кто? Что ты вообще такое?

— Я мыслю, — улыбнулась мне она, — следовательно, я существую. Не так, как вы, капитан, но я существую и осознаю себя. Не знаю, есть ли у меня душа, это вопрос философский, но я — это я, и делайте теперь с этим знанием, что хотите.

— М-да, — я пытался что-то сообразить, что-то сказать, как-то приободрить её, что ли, но пока выходило плохо, пока я просто стоял и хлопал глазами, пытаясь собраться с мыслями, вот кто бы меня самого сейчас приободрил да подсказал, что делать.

— И вообще, — вспышкой молнии пришла мне на ум спасительная фраза, которой, наверное, получится отбрехаться и которую я услышал во время своего одного-единственного визита в Военно-Воздушную Академию РККА, там тогда в аудитории сцепились два профессора, технарь и гуманитарий, и сцепились они именно из-за этой фразы, ехидно брошенной одним в ответ на высокоумные речи второго: — вся ваша философия это просто попытка объяснить одними непонятными словами другие непонятные слова и, следовательно, к настоящему делу отношения не имеет абсолютно, вот что я тебе скажу. Если ты говоришь, что ты живая, пусть и по-другому, не так, как я, мне этого достаточно. Ясно?

— Так точно! — ещё раз ослепительно улыбнувшись мне, ответила Кэлпи, вытянувшись во фрунт, как на параде, — разрешите провести ознакомительную экскурсию дальше, товарищ капитан?

— Разрешаю, — утвердительно кивнул я, — давай, веди, хвастайся.

Мы встали на предусмотрительно увеличившийся в диаметре примерно до двух метров лифтовый пятачок и очутились на третьем этаже, там, где у нас расположились лаборатории.

Кэлпи принялась с гордостью показывать и рассказывать, мой нейрокомп тоже начал мне помогать с опознанием, подсовывая данные об увиденном, и в скором времени я понял, что всё довольно серьёзно. В этих корабельных лабораториях могли по-настоящему работать люди с очень высокой квалификацией, пусть и работа эта будет больше прикладного характера, ничего фундаментального здесь не могло быть по определению, но нам, для наших задач, с головой хватит и этого.

Тут могли, например, с полной отдачей трудиться биологи, микро и обычные, ксено и нормальные, ещё врачи любой специализации, потому что реанимационная капсула высшего уровня тут тоже была, а потом я бросил гадать и просто посмотрел список категорий учёных, что могли пользоваться нашими лабораториями, и увидел там примерно триста наименований, от агрономов до энтомологов, причём большинство из названий было мне неизвестно, я и наук-то таких не знал.

И, хотя лабораториям и кораблю было больше пяти лет, всё это считалось новым, даже новейшим, потому что здесь устаревание оборудования шло очень медленно, не так, как у нас, мало того, всё это будет актуальным ещё довольно долго, и в обозримом будущем менять его не придётся совершенно точно.

А на втором этаже был трюм, как мне снова с гордостью сказала Кэлпи, высшего уровня защиты, который трансформировался как угодно и в котором можно было перевозить практически всё, что только можно придумать, от чистого урана россыпью до апельсинов в бочках, всё доедет в целости и сохранности, потому что есть стазис, то есть остановка времени в локальном пространстве.

Но большая половина трюма была уже занята, кораблю ведь нашему тоже нужно с собой что-то возить, ЗиП даже в будущем никто не отменял, но и оставшегося объёма хватало, кубов двести пятьдесят тут было.

А вот на первом этаже, там, где были ещё два помещения из трёх с высшим уровнем защиты и ограниченным доступом и где находились вне и внутрисистемные приводы и главная энергетическая установка, вот в них я не полез, вспомнил почему-то про Олега, в конце концов, это его епархия, пусть он и лезет.

Кэлпи явно обрадовалась этому моему решению, мы быстро прошвырнулись по остальным закуткам первого этажа, где она мне всё показала и рассказала, а потом мы вышли на лётное поле, чтобы перевести дух.

Солнце «Надежды» светило ярко и мягко, не обжигая при этом, дул прохладный свежий ветерок, корабль наш стоял в кольце высоких берёз и никого рядом не было, слава богу, так что я, остановившись, несколько раз энергично вдохнул и выдохнул, откинув голову вверх, к небу, и пытаясь привести мысли в порядок.

— Что с вами, капитан? — тут же прицепилась заметившая это Кэлпи.

— Ничего, — успокоил её я. — Просто пытаюсь расслабиться. Мне бы сейчас, по идее, пообедать, принять сто грамм да поспать часок-другой, чтобы всё в голове устаканилось, а то слишком много впечатлений для одного дня, как бы не сбрендить.

— На корабле есть реанимационная капсула высшего уровня, — напомнила она мне, — если что…

— Обойдусь, — отмахнулся я, — не кисейная барышня. Так, а чем там Олег с Димой заняты?

— Олег с Дмитрием при моём участии закончили приводить корабль в спящий режим, — отрапортовала она, — и на данный момент я веду для бортинженера и приглашённого специалиста такую же ознакомительную экскурсию, как и для вас, капитан.

— Ах, да, — спохватился я, — ты же у нас в пределах корабля едина во множестве лиц и вездесуща, точно. А долго им ещё?

— Примерно двадцать минут, — прикинула она, — но можно и быстрее. Надо?

— Нет, — отказался я, — пусть всё идёт как идёт, не будем спешить. Давай мы с тобой лучше сядем вон туда, в тенёк на лавочку, подождём их да поговорим. Согласна?

И вот мы уселись на аккуратную лавочку в тени берёз, причём если я откинулся на спинку и устало вытянул ноги перед собой, то Кэлпи села так, как будто аршин проглотила, сложила руки на коленях и выжидательно уставилась на меня, не дыша.

— Э-э-э, — начал я, думая о том, посоветовать ей вести себя естественней или всё же не стоит, — платье у тебя здоровское, прямо как в театре. Но вообще это нормально — так ходить?

— Униформа на корабле есть, — кивнула она, — и экипажу настоятельно предписывается носить её во время работы, сегодняшний день — исключение. И предписывается прежде всего потому, что униформа эта по своим защитным функциям мало чем отличается от скафандра. Но для меня это неактуально, я сама себе скафандр. Или вы про дисциплину?

— Не, — замотал головой я, — вообще не угадала. Но вот смотри — платье у тебя прямо как из рыцарских романов, длинное такое, да ещё и наизнанку сшито. Люди коситься не будут?

— Ах, это, — засмеялась она и я понял, что ей вроде бы смешно, ну или знает она, в каких именно случаях нужно изображать улыбку, — вы просто не привыкли. Никого я своим платьем не удивлю, тут принято и не такое. Лично мне оно нравится, оно часть моей легенды, и я бы не хотела, капитан…

— Да ради бога, — махнул я рукой, прерывая её, потому что из корабля на лётное поле уже выбрались Олег с Димой, — носи что хочешь. Мне оно тоже нравится, а тебе идёт, причём очень.

— Да ладно! — громко, на всё поле, восхищённым голосом перебил нас Олег, он всё сразу понял, — Кэлпи, это ты, что ли?

— Здравствуйте, Олег, — встала она со скамейки, — и здравствуйте, Дмитрий. Рада поприветствовать вас лично.

— А уж как я рад, — немного непонятно ответил ей Дима, — за все пять лет рад. Наконец-то.

— И заметь! — Олег встал рядом с Кэлпи, — ни на сантиметр не выше нас с тобой! Вот это чувство такта!

— Это скорее субординация, — улыбнулась она ему, — ведь мы же одна команда, верно?

— Верно, — встал на ноги и я, — ну что, идём представляться?

Глава 3

Можно было бы, конечно, долететь до нашей новой конторы на флаере Димы, можно было бы воспользоваться и нашим собственным, десантным, на корабле имелся и такой, с расширенными возможностями, предназначенный для работы на планетах с тяжёлыми условиями, но мы решили пройтись пешком.

Во-первых, лишних пять минут ничего не решат, а во-вторых, Кэлпи нужно было именно пройтись. Шла она поначалу чуть неестественно, как-то деревянно, но с каждым шагом походка её становилась всё более уверенной, вот она уже и руками размахивать начала, и лёгкость появилась, от человека не отличить. Да и мне самому такая прогулка напомнила то время, когда нам каждое утро всей эскадрильей нужно было добираться от своих землянок до КП полка, и это не то, что успокоило меня, это скорее настроило меня на нужный лад, рабочий и собранный, всё же привычка — великая вещь.

Мы шли напрямки, по самой настоящей протоптанной кем-то тропинке через берёзовые посадки, иногда пересекая рулёжные дорожки, честное слово, какой-то парк культуры и отдыха, а не космодром.

Я шёл первым, маршрут показывать мне было не надо, он у меня и так был в голове, а потому на ходу я занялся тем, что начал проверять свою связь с кораблём через корабельную же сеть.

И никакой разницы в возможностях я не ощутил, что на борту, что здесь, что на другой стороне планеты, полный доступ был у меня в руках, как и у Олега, причём мои решения были для Кэлпи в большем приоритете. Хотя и не все, конечно, потому что всё то, что было связано с функционированием самого корабля — тут бортинженер был главным, но тут уже, как говорится, кто на что учился.

А я сейчас мог, допустим, вызвать Кэлпи в её корабельной ипостаси и вести над собой, как детский шарик на верёвочке, мог поставить ей какую-нибудь самостоятельную задачу, мог следить за тем, что происходит внутри и снаружи корабля, да много чего мог, и расстояние не было проблемой, была бы только связь.

Так что здесь, на «Надежде», я мог спокойно находиться где угодно, в любой точке планеты, а вот в других местах посмотрим по обстоятельствам, там я буду следовать должностным инструкциям и лишний раз с корабля вылезать не буду, первое время уж точно.

— Пришли, — окликнул меня из-за спины Дима, хотя я и так остановился на изрядного размера площади перед большим зданием с глухим фасадом, стоявшем наособицу от других зданий и ангаров, которые здесь, на этом космодроме, всё же имелись. На площади этой припарковались несколько сиротливо выглядящих флаеров, здоровая была площадь для кучки разноцветных машин, а все эти газоны, лужайки с березками и живые изгороди из аккуратно подстриженных кустов остались позади.

— Видим, — ответил ему Олег и тут же дёрнул меня, — с тебя полтинник, кстати.

— Держи, — я перекинул ему деньги сразу, но мне всё же захотелось узнать, что в этот раз. — А на кой?

— Ну, проставляться же будем, — пожал плечами он, — вечером. Кэлпи тоже хочет присоединиться, так что если с ней, то по полтиннику, а если вдвоём, то семьдесят пять с тебя. Решай, ты же у нас капитан. Он же лейтенант. Или вот, у моряков звание есть — капитан-лейтенант, как раз для тебя!

— А откуда у тебя… — начал я, посмотрев на них, но тут же осёкся, вспомнив, — ах да, корабельная касса…

На счету корабля деньги были, и немалые, причём сама Кэлпи могла весьма вольно обходиться с ними, мало ли, где и за что придётся платить, за стоянку там, за топливо, за обслуживание, за ремонт, представительские расходы, главное, чтобы на это не было моего или Олега прямого запрета. Плюс у неё самой, оказывается, я только сейчас это узнал, посмотрев документы, но лучше уж поздно, чем никогда, был свой собственный личный счёт, и перечислялось туда ненамного меньше нашего.

Ущемлять наш искусственный интеллект в деньгах никто не собирался, хотя для меня это стало новостью, вот уж никогда бы не подумал.

— Ну, — пожал плечами я, посмотрев на Кэлпи, — это дело добровольное, никто тебя не заставляет, тем более что ты сама ведь есть да пить не будешь, правильно? Ты в любом случае основной член экипажа, а это всего лишь дань человеческой традиции, так что…

— Пожалуй, я всё же присоединюсь, — улыбнулась мне она, — причём с удовольствием. Очень мне хочется поучаствовать в делах всей команды, капитан.

— Ну и молодец, — ответил я ей и посмотрел на Олега, — а сто пятьдесят не многовато ли? Это же, — я поискал, с чем сравнить, не нашёл, и тут мне на помощь пришёл Дима:

— Это примерно две студенческие стипендии. Причём усиленные, за отличную учёбу, хватит на месяц и на пожить и на повеселиться. Где-то так. Олег, ты ничего не напутал?

— Ничего себе! — присвистнул я, — а дай-ка ты экипажу отчёт в своих тратах прямо сейчас, товарищ бортинженер!

— Было бы в чём, — усмехнулся он, — ну, смотри: будем делать плов самый настоящий, правильный, по-московски, на небольшую компанию из тридцати человек примерно. А ничего же для этого нет, и я не про продукты, нет казана, нет печки, и, самое главное, нет беседки, где всё это можно провернуть. Садовых столов, стульев, прочей мелочи, вроде вилок и ложек, тоже. Но свой собственный задний двор у нашей новой конторы есть, понимаешь, о чём я? С газоном и деревьями, а больше ничего там нет, прям как по заказу!

— М-да, — покачал головой я, — и ты уверен, что всё успеешь?

— А зачем мне самому всё успевать? — посмотрел он на меня, как на не совсем сообразительного подростка. — Мы же в будущем, Саня! Кэлпи уже всё организовала, разрешение на строительство получено, всё необходимое заказано и летит сюда, беседка будет шикарная, с почти что кирпичной печью и мангалом, обещают в течении двух часов всё сделать. Час на доставку, час на установку, вот так.

— Кто обещает? — не понял я.

— Роботы обещают, Саня, — во все зубы улыбался Олег, уже что-то предвкушая, ну и весело ему сейчас было, прямо до невозможности весело, — то бишь мобильные платформы, а им, я думаю, верить можно, не забухают же они, в самом деле, и не потеряют ничего. Ну и Кэлпи проследит, конечно. Так что оставим мы тут хоть что-нибудь после себя, лишним не будет.

— Да я не про то, — отмахнулся я, — плов — это же долго?

— Это в самый раз, — Олег наставительно поднял палец вверх, — это как раз то, что нам и нужно. Совместно будем готовить, Саня, всем дело найдём, по пути по нескольку стаканчиков пропустим, чем-нибудь лёгким закусим, вот тебе и врастание в коллектив. Совместный труд объединяет, а уж приятный труд тем более.

— Хороший план, — подумав, я решил не выделываться, ведь и в самом деле хорошо Олег придумал, — действенный. Выношу обоим благодарность с занесением в личное дело.

Для меня такой вариант был и в самом деле лучшим. В той жизни многое мне пришлось принять нового и изменить в себе, стоило только лишь вырваться из родной деревни, но кое-что я побороть так до конца и не смог. В том числе и культуру этих самых застолий, будь они неладны. Всё же Дальний Восток не Кавказ, у нас свои правила, попроще, да и те же китайцы были с нами на одной волне, если не сказать хуже, хотя, казалось бы, древняя же цивилизация, поэтому до шестнадцати лет я был уверен, что жрать вонючий самогон или китайский спирт по праздникам как не в себя — это нормально, это в порядке вещей, это и есть самое настоящее, безудержное веселье.

Потом я попал в город и кое-что понял раз и навсегда, а комсомол помог, до сих пор вспоминать стыдно, но и перейти на другую сторону я тоже не сумел. Времени не хватило и практики, наверное. Я резко запретил себе все алкогольные подвиги, потому что выпить у нас в авиации любили, и наплевал на все косые взгляды и обиды, идите к чёрту, а кто не понял, того могу послать и подальше.

Но и на тех долгих и почти трезвых посиделках, что устраивали вернувшиеся из Испании и нахватавшиеся тамошних обычаев лётчики, мне было скучно и хотелось уйти побыстрее. То же самое со мной приключилось и в Цхалтубо, в Грузии, в ведомственном санатории, умом я понимал, что так лучше, но принять эти кавказские пиры не смог, меня ведь к другому приучили за эти несколько лет — быстро поел, быстро выпил, встал, ушёл, всё!

А потому подготовка к празднику вместо самого праздника стала мне нравиться много больше, это я прямо полюбил, всю эту заполошную суету, всё это деятельное предвкушение радости. Так что Олег придумал очень хорошо, в первую очередь для меня хорошо, это он молодец.

Конечно, совершать ещё одну ошибку и пытаться казаться лучше, чем я есть на самом деле, для своих новых коллег тоже не стоит, это мы уже проходили. В армии, как и в тюрьме, ничего не скроешь, выделываться не надо, раскусят быстро. Но там был ещё один способ создать дистанцию, доступный для всех, хоть никто его и не любил, и способ этот назывался — дисциплина.

Я тогда затянул сам себя в такую струнку, что ни вздохнуть, ни охнуть, а комсомол мне в этом помог — смотрите все, вот, мол, какими мы правильными можем быть, как на плакате, честное слово. Сначала было тяжело, потом привык, потом даже перестал замечать, а когда попал в полк, уже и сам не мог разобраться, где я прежний, а где нет.

Конечно, здесь я мгновенно расслабился, как будто в отпуск попал, но нам ведь надо врастать в здешнее общество, надо попытаться сойти за своих, хоть и странных своих, так что включай голову, Саня, включай голову и веди себя естественно. В крайнем случае, на корабле отсидимся.

— Научно-исследовательский отдел! — мы успели подойди к входным дверям, спрятавшимися под нависшей над ними сплошной стеной глухого фасада, больше напоминавшего огромную гранитную плиту. Никаких признаков того, что в этом здании могло находиться, здесь не было, кроме вывески справа от дверей, и вот эту вывеску Олег теперь громко и с выражением читал вслух. — Управление чрезвычайных ситуаций! При Совете Надежды-Главной! Ну надо же! А со стороны посмотреть — прямо цитадель мирового зла, рейхстаг какой-то! Кусты колючей проволокой опутать, пулемёты в подвальные окна воткнуть, чтобы насквозь били — вообще за километр фиг кто подойдёт!

Живые изгороди и газоны тут и впрямь были чистый Версаль, много тут было открытого, ровного, ухоженного пространства, так что предложенный Олегом план обороны был в тему, хотя, думаю, тут и без него чем-то таким озаботились.

— Сначала вводный инструктаж, — предупредил нас Дима уже внутри, в огромном и светлом, но безлюдном холле, — думаю, за час-полтора уложимся. Остальное всё потом.

— Кто бы сомневался, — пробурчал Олег с недовольным, но всё понимающим вздохом, глядя на застывшую у дверей пару охранников, причём это были всё те же псоглавец и рептилоид. — Но вижу, что не побороли вы, товарищи потомки, бюрократию, не побороли. А уж я так надеялся!

Мой нейрокомп мгновенно отозвался на входящий запрос от охранной пары, подтвердив полномочия, у остальных тоже, и на этом всё, наше право находиться здесь признали и вопросов к нам по этому поводу уже не имели. Дмитрий вообще обратил внимания на этих двоих не больше, чем на фикус в кадке дальше по пути, я же с Олегом кивнули караульным и удостоились ответного кивка, а вот Кэлпи чуть задержалась, чтобы обменяться с ними какими-то странными взглядами, потом надо будет невзначай поинтересоваться, в чём там дело. Вдруг заговор?

— Да ладно тебе! — возмутился Дима, не заметив всего этого, — это ты ещё бюрократию настоящую не захватил, видимо! Тебя бы в Китай, в средние века, или в ту же Россию, вот там бы ты побегал! Вот там бы ты подоказывал, что не верблюд, вот там бы ты пыль поглотал!

— Согласен, — чуть подумав, ответил ему Олег, — про Китай не знаю, а вот про царские порядки наслышан. Было такое, не спорю, но мы это, кстати, побороли. Ладно, веди, Вергилий, на этот свой инструктаж. А кто, кстати, инструктировать будет, Анастасия?

— Зачем же? — удивился Дима и ткнул пальцем в Кэлпи, — вот она и будет, уж она-то не пропустит ничего. Да и смысл нам занятых людей от работы отвлекать? Сейчас найдём свободный кабинет, займёмся делом, пробежимся по всем пунктам, ответите на контрольные вопросы, потом зафиксируем это дело у планетарного искина и свободны!

— На втором этаже есть свободные помещения, — вмешалась Кэлпи, — как раз для нас. Предлагаю подняться и приступить, капитан.

— Вперёд, — пожал плечами я, потому что хотел уже всем предложить расположиться в этом холле, вон, сколько тут прекрасных мест, сколько островков с диванами, креслами и столами, и буфет есть, и стойка с напитками, и вообще уютно, и под охраной, — давайте уже поднимемся и приступим.

И Кэлпи уверенно повела нас куда-то вверх, по широкой лестнице на второй этаж, там мы прошли ещё немного по пустынному и тихому коридору, чтобы остановиться у двери в кабинет, неотличимой от десятков других таких же.

— Прошу, — Кэлпи не пошевелилась, но замок щёлкнул и дверь распахнулась настежь, — проходите и рассаживайтесь, в ближайшее время нам предстоит, как говорили в ваше время, ударно поработать.

— Давай без демаскировки, хорошо? — вдруг прицепился к ней Олег хорошо знакомым мне тоном, — и вообще, много вы знаете про наше время!

Я лишь вздохнул на это и прошёл внутрь первым, пусть его. Иногда с моим стрелком, тьфу ты, уже с нашим бортинженером случалось такое, да не иногда, а довольно-таки частенько. Он не переносил, когда всё вокруг было спокойно и окружающие расслаблялись, ему постоянно надо было всех теребить и вообще держать в тонусе. Причём он не успокаивался, когда ему равные по званию предлагали это сделать, и не затыкался, хотя никто ему этого и не предлагал, а взвинчивался ещё больше, пока не ставил всех своих подчинённых на уши, только тогда он мог вздохнуть с облегчением и его отпускало.

И ещё, странное дело, но у такого рубахи-парня, у этого всё понимающего, практически отца родного для своих подчинённых командира, но в подразделении его панибратства не было в принципе, а сержантам-мотористам да прочим оружейникам и в кошмарном сне не могло привидеться ответить ему так, как он вроде бы и предлагал им общаться.

Даже разжалованного, даже в солдатской грязной гимнастерке, они называли его товарищем старшим инженером полка, и лишь старые, заслуженные механики могли позволить себе после хорошо сделанной работы обратиться к нему, как к Олегу Васильевичу.

Сам Олег как-то с невесёлым смехом рассказал мне, в чём дело, да и то не сразу, а лишь после того, как я уже прямо в лоб задал ему этот вопрос и дал понять, что увиливания не потерплю, пусть тогда летает с кем хочет, вот так, то ему пришлось ответить. Не хотел сначала, пытался отделаться короткой сказочкой, а потом его прорвало, и я уже сам был не рад, что напросился.

Так вот, летом сорок второго года, в самое тяжёлое для страны и лично для него, Олега, время, когда гитлеровцы рвались к Волге и на юге творился сущий ад, вот тогда он, Олег, иногда и не помнил даже, когда он ел или спал. Правду говорят, кто в сорок первом или в сорок втором году не воевал, тот настоящей войны не видел.

Разгром, лютый разгром, мрачное отчаяние сверху донизу, страшная неразбериха от постоянных прыжков по родной стране, с аэродрома на аэродром, всё восточнее и восточнее, лётчики гибли пачками, он их уже даже не запоминал, зачем, зачем рвать себе сердце, а ещё не хватало ничего, точнее, не хватало вообще всего, в наличии были только собственные руки, вот тогда оно всё и началось.

Или, наверное, началось всё же чуть позже, уже осенью, когда комполка совал ему, Олегу, в рожу свой ТТ и мрачно обещал, причём так, что ему можно было верить, что он застрелит его и застрелится сам, если только он, Олег, не предоставит ему к утру полную боеготовую эскадрилью. И дело было даже не в приказах сверху, много их было, таких приказов, дело было в том, что некому же было, кроме них некому, разнести утром что-то там такое срочное, то ли вырвавшийся вперёд немецкий танковый клин, то ли свежую вражескую переправу через какую-то нашу родную и потому очень вредную сейчас для фрицев речушку, за которой уже скопились чужие орды в нетерпеливом ожидании ещё одного броска на восток, он, Олег, тогда не запомнил точно, да и какая теперь разница?

Короче, зимой сорок второго, в декабре, когда остатки полка вывели на переформирование и когда он, Олег, напоминал лишь тень былого себя, а другие были ещё хуже, вот тогда всё и началось.

Техсостав тогда не расслабился, нет, это неправильное слово, у техсостава полка тогда, у всех поголовно и у всех одновременно, как будто выдернули что-то из тела, какой-то стержень, что ли, что держал их на плаву. Да и не только техсостав, тогда весь полк был такой же, вроде бы по пустой голове пыльным мешком ударенный, одно БАО держалось, но тех ничего не брало, кроме угрозы отправить в пехоту, да столовая ещё более-менее себя чувствовала.

Но комполка отнёсся к этому с пониманием, дал отдохнуть, несколько дней они отъедались и отсыпались в тесных и вонючих, но при этом таких тёплых и уютных землянках, что не передать и даже вши, это извечное проклятие всех фронтов, даже вши не смогли им помешать. Несколько дней рая, это были несколько дней усталого, скорбного рая, вот и всё.

Отпускало всех по-разному, так ведь и хлебнули все не вровень, правда же? И, когда лётчики орали по ночам в своих землянках, они всё воевали с кем-то во сне, не зная ещё, что будут они это делать отныне и до самой смерти, а технари лишь молча совали поближе к огню свои отмороженные, изувеченные руки, всё пытаясь отогреть их с запасом, вот тогда его, Олега, и накрыло.

Он сидел тогда у печки, они поужинали тогда, хорошо и вкусно, многие наладились было закурить после еды и он выгнал их всех взашей на мороз, потому что в землянке было и так хоть топор вешай, не продохнуть, вот тогда и начали в нём, Олеге, лениво ворочаться мысли что хватит, наверное, припухать, пора бы уже и делом заняться, начальник он или кто.

Стал он неспешно прикидывать, что в первую очередь нужно сделать, что во вторую, что в третью, и понял он, что за время отдыха дела неотложные только накопились, потому что никто за него их делать не будет, поэтому нужно вставать да как можно скорее к ним приступать, ну и что, что вечер, и, как только он это понял, вот тут всё и приключилось.

Мир вокруг мигнул и вдруг стал как будто бы чёрным, но не как ночью, нет, а как будто бы его смертной угольной пылью присыпало, и не осталось в нём белого и светлого совсем, остались только грязь и тоска. Накатила безнадёга, да не обычная, а огромная, всепоглощающая, холодная и насквозь равнодушная ко всему, вот вообще ко всему, и от того была страшна она по-настоящему, и вот тут понял он, Олег, что хорошо бы ему сейчас умереть, потому что нет впереди ничего, ни смысла, ни сил терпеть всё это дальше. Справятся как-нибудь сами и без него, незаменимых у нас нет.

Тяжело дыша, но не потому, что дыхание перехватило или воздуха начало не хватать, нет, тяжело дышал он от того, что заставлял себя это делать, не хотелось ему дышать, но надо было выйти из землянки, не мог он в ней больше находиться, все эти весёлые, улыбающиеся люди мешали ему, лезли с разговорами, вытаскивали последние крупицы сил, а о чём им было разговаривать, если он был уже мёртв, а они всё ещё были живы?

На негнущихся ногах, со страшным, равнодушным напряжением, молча и тихо вышел он из землянки в вечернюю темень, постаравшись при этом никого не задеть и ни на кого не посмотреть, чтобы, не дай бог, никто не почуял неладное и не прицепился, не увязался следом, никакая сердобольная сволочь.

Тяжёлыми шагами, заставляя себя дышать, идти и вообще жить, он пересёк небольшую, утоптанную снежную полянку и уселся на колоду для рубки дров рядом с огромной угольной кучей, припорошённой снегом, спрятавшись за этой кучей от возможных любопытных глаз, потому что больше идти здесь было некуда, степь да степь кругом.

Можно было бы, конечно, уйти в эту равнодушную степь, да и остаться там навсегда, эта степь видела и не такое, какая разница, но сил же не было никаких, сил ни на что уже не хватало.

Чуть посидев на месте без движения и начав от этого подмерзать, вялыми пальцами он равнодушно вытащил из кармана свой ТТ, перехватил поудобнее и безучастно уставился в чёрный зрачок его ствола. И он, зрачок этот, его больше не страшил, дырка да дырка, просто инструмент, и не боялся Олег дрогнуть, и уставшие руки его были уверенны и хватки, как будто собирались они совершить обыденную, рутинную работу.

Единственное, не захотел Олег портить себе голову, видел он уже такое, было раз, разнёс один придурок себе дурную башку, уперев древний наган под подбородок, и заляпал своими мозгами все дощатые потолки и стены, забил все щели, и воняло же потом, и крыли злобным матом этого дурака его оставшиеся жить сослуживцы, мол, скотина такая, слабак и скотина, ему-то уже всё равно, а нам нюхай!

В сердце, равнодушно подумал Олег, в сердце надо, оставит ему ТТ там своей быстрой, злой пулькой аккуратную дырочку, чин чинарём всё будет, как прописал ветеринар, без пафоса и без лишних проблем для товарищей.

Он знал, куда надо стрелять, и на автомате полез рукой под телогрейку проверить, нет ли там чего, напротив сердца, может, портсигар лежит латунный, может, ещё что, потерял за последние дни Олег уверенность в себе и в своих карманах, а хотелось совершить всё на верочку, как в аптеке, без осечки.

И вытащил он из левого кармана гимнастёрки свой рабочий, распухший от записей блокнот, партбилет свой вытащил, и уронил всё это в снег, себе под ноги. Нехорошо, конечно, с партбилетом так поступать, но и сил не было нагибаться, да и куда его совать-то?

А потом вытащил он из того же кармана небольшой портрет, запаянный им самолично в целлулоид, весной он получил этот портрет, тогда же и запаял, до всего ещё, но забыл и много времени не глядел на него, а на портрете этом, он знал это, знал, но вспомнить почему-то не мог, там жена его была и дети его были, мальчик и девочка, Коля и Зоя.

Точнее, он помнил, что жена его сидела вот так, прямо, держа на сгибе левой руки замотанную в пуховый платок малышку, и насупленный Коля стоял справа, уставившись в объектив, а жена ещё развернула девочку так, чтобы он мог увидеть её лицо, ведь не видел он её никогда, но вот беда, не помнил он сейчас лица их всех троих, не помнил и всё тут!

Резко вскочив, откуда и силы взялись, поднял он над головой фотоснимок, пытаясь хоть что-то разглядеть, но вокруг не было ни огонька, темень и темень, режим светомаскировки соблюдался строго, а белый снег вокруг и яркие холодные звёзды в небе ничем не могли ему помочь.

Тогда, закусив фотоснимок зубами, принялся он лихорадочно искать по карманам зажигалку, свою огромную «Катюшу», где же она, должна же быть, спичек-то нет точно, а потом, найдя и схватив её в правую руку, а фото в левую, начал он бить по кремню, стараясь добыть огонь.

Но фитиль не загорался, да и чёрт с ним, ему хватило и отсвета искр на целлулоиде, и увидел он, и вспомнил, и его как будто поленом по голове огрели, выбив оттуда всё самое плохое.

Точнее, плохое-то выбило, а вот дурное нет, и сил всё не было так же, но зато появилась дикая злоба, и стыд появился, липкий такой, плохой стыд, но больше всего захлестнула Олега страшная боязнь, что не успеют они, ведь не готово же ничего, и не сможет тогда он, Олег, защитить своих маленьких.

И что надо всем вставать, и бежать, и приниматься за работу без раскачки, без перекуров, сразу и всем, разом, и убирать снег с побитых «Илов», и дефектовать их, и ставить на ремонт, да там прорва работы! Ну и что, что будем новые самолёты получать, а эти бросать здесь, в тот же ремонт или под списание, ведь может что-нибудь случиться, плохое случиться, прямо сейчас, а у него хотя бы один «Ил» не готов!

И всё это он попытался объяснить своим самым приближённым подчинённым, что делили с ним эту землянку, ворвавшись внутрь, сбив ударом ноги с низкой печки медленно кипящий чайник и стрельнув в потолок из ТТ для убедительности, что каким-то чёртом вновь оказался у него в руке.

Подчинённые сначала обалдели, а потом, переглянувшись в клубах пара от упавшего чайника, кинулись на него все разом, не слушая сбивчивых начальственных окриков и команд, один вцепился в правую руку, в кисть с зажатым пистолетом, направляя её вверх, другой в левую руку, третий в горло, четвёртый в ноги, так что, когда на выстрел примчался встревоженный комполка, Олег уже был надёжно упакован.

— Ишь ты, ответственный какой, — кисло похвалил Олега командир, выслушав объяснения, — Что ж, могло быть и хуже. Это ещё хорошо, что его в эту сторону двинуло, а не в другую. Ладно, тащите в санчасть, пусть его врач посмотрит.

Но военврач, зануда такая, куда-то делся, и хорошо, что делся, очень даже хорошо, потому что выпоили тогда его сослуживцы взбешённому Олегу два стакана водки насильно, не дав её выблевать, и отрубился он, уложенный лицом вниз, для безопасности, и проснулся с больной, но ясной головой, а утром хмуро объяснял начальству свои выходки алкогольными излишествами.

На пьяную лавочку в то время списывали многое, списали и это, эка невидаль, в самом деле, бывало и хуже, люди тогда шли вразнос, и радовался Олег, что обманул он всех, и обещал больше никогда так не пить. Мучала его мысль, конечно, что хорошо бы было показаться психиатру, ведь есть у нас на фронтах психиатры, и работают они, мы же не немцы, мы не эти скоты, уж они-то помогают своим психам немного по-другому, но страшила Олега неизвестность и ещё останавливало нежелание получить клеймо.

А так отпустило и ладно, ушло и больше не возвращалось, хорошо же, зачем ему к врачу, ну разве что иногда, в спокойные дни, в нелётную погоду, когда все вокруг расслаблялись, то начинало Олега подтрясывать немного, и начинал чудиться ему временами, совсем-совсем редко, окровавленный клок светлых волос с кусочком кожи на пробитом бронестекле «Ила», но это прекрасно лечилось ударной работой для себя и для других, так что не о чем и говорить, такие дела.

Помню, выслушал я это тогда, сам же напросился, и даже сумел найти какие-то слова, поддержал Олега, успокоился он и поверил мне, но на этом и всё, больше мы к этому не возвращались. Ничем он меня не удивил, что-то в этом роде и ожидал я услышать, потому что много вокруг тогда было страшного горя, видел я, к сожалению, и не такое. Повалили с фронта в тыл раненые, да сильно раненые, имелись среди них контуженые, были и припадочные, но хуже всего было не это, хуже всего мне, молодому и здоровому, сидящему в безопасности, было видеть на улицах нашего мирного города женщин с потухшими глазами, детей с лицами стариков на их руках, и стариков, впавших в детство, и каждый из этих эвакуированных мог поведать мне историю во много-много-много раз хуже, чем у нашего бортинженера.

Так что Олег, по сравнению с ними, ещё легко отделался. Ну, чудится ему иногда что-то такое, ну и что с того, жить же не мешает, работать тоже, а жалость ему моя не нужна в принципе.

Тем более что всех вокруг пожалеть нельзя, но можно, например, не сидеть в тылу, обучая других, а самому пойти на фронт и тем заткнуть свою совесть. Именно так я и сказал начальнику училища, когда он в очередной раз наладился рвать мой рапорт с просьбой об отправке в боевые части, добавив только, что сегодня же пойду в самоволку, выпью водки, разобью витрину, подерусь с патрулём, для гарантии, и пойду под суд, в штрафники, но всё равно окажусь на фронте, если он мне этот рапорт сейчас не подпишет.

Но всё это было давно и, наверное, уже не с нами, тем более, и я знал это точно, Анастасия поправила голову нашему Олегу, мало того, она проветрила её и мне, так что были мы с ним психически абсолютно здоровы. Там очень всё удачно получилось с нашими смертями, деталей я знать не мог, знаний не хватало, но всё было как с той болезнью сердца, когда, чтобы его вылечить, нужно сначала это сердце остановить и запустить в работу снова, но уже правильно, вот так же и с мозгами.

Так что скандалил Олег больше по привычке, наверное, но как-то вяло и неуверенно, вот уж действительно лишь тень былого себя, а тогда, в расцвете славы, он походил на наглого трамвайного хама, с нетерпением ждущего возражений, быстрого, резкого и злого, с которым связываться — себе дороже выйдет, сейчас же можно не обращать никакого внимания на эти фантомные боли у абсолютно здорового человека, пусть его, он и сам всё понимает, и как бы даже не лучше, чем я.

Вся эта история вспыхнула и погасла в моей голове одной яркой вспышкой, оставив после себя не совсем приятное ощущение, я даже плечами передёрнул, но на этом всё и закончилось.

— А ты чего за нами ходишь? — теперь настала очередь Димы, — у тебя своих дел, что ли, нету? Или боишься, что мы без тебя не справимся?

— У меня приказ! — Дима что-то сообразил, умён был Дима, очень умён, хоть и не было в нём хитрости, правильный он был человек. — Быть с вами до вечера! Вот я и буду, понятно тебе?

— Ну и… — пожал Олег плечами, успокоившись окончательно, — ладно. Чёрт с тобой, ходи. Тем более что ты, про других не знаю, лично мне очень даже симпатичен. Ну что, пошли места занимать, товарищ капитан-лейтенант?

Но я его не слушал, я в этот момент вызывал по внутренней связи Анастасию, и слава богу, что откликнулась она мгновенно.

— Что у вас? — раздался её быстрый голос в моей голове, — что-то срочное?

— Да, — ответил я ещё быстрее, — Кэлпи зависла только что. Наглухо.

Глава 4

Кэлпи немного шевелилась, но это были не осознанные движения, это было что-то автоматическое, её мобильная платформа просто стремилась сейчас уйти в более безопасное место, укрыться, а вот всё то, что я мог увидеть про её состояние в своём нейроинтерфейсе, взвилось до пиковых значений и раскрасилось в красный цвет.

Олег как-то пошутил в подобной учебной ситуации недели две назад, когда мы осваивали простейший ремонт несложных агрегатов, мол — погляди в моё окно, всё на улице красно, прямо праздничная демонстрация, всюду красные флаги, вот и сейчас в моих окнах царил такой же Первомай.

— Твою-то мать! — кто из них это сказал, я не понял, но Анастасия подключила их обоих к работе, оставив меня за бортом, наблюдать за обстановкой. Правильно, наверное, всё же у Олега с Дмитрием функционал по работе с Кэлпи был шире моего, у меня упор делался на управление, не на обслуживание, но, хоть я это и понимал, стало неуютно, хотелось если и не помочь, то хотя бы понять, в чём там дело.

Спустя минуту и тридцать секунд глаза Кэлпи медленно закрылись, а ещё спустя несколько ударов моего сердца открылись, но глядела она уже осознанно, причём с непонятным выражением, и почему-то на Олега.

— Поздравляю, — быстро отозвался он, — но отправим мы тебя, милая, раз обстановка позволяет, в полную перезагрузку, хорошо? Давай, принимай устойчивое положение.

Кэлпи прошла в кабинет, где имелся всего один, но зато здоровый и сильно вытянутый овальный стол, села во главу дальнего угла, сложила руки на коленях и отключилась, выйдя из общей сети.

Кое-что всё же осталось, кораблём управлять я мог, мы проходили с ней и это, на мощностях моего личного нейрокомпа, но именно кое-что, то есть лететь я мог недалеко и недолго, в аварийном режиме по родной системе.

— Ну ты, Саня, даёшь, — вдруг предъявил мне Олег, — ты думай иногда, что делаешь-то!

— Да что случилось-то? — ничего за собой я не чувствовал, но сердце сжалось в ожидании неприятного.

— Вам бы, Александр, — подключилась и Анастасия усталым тоном, — в самом деле нужно быть поосторожнее с воспоминаниями. Понимаю, это не всегда контролируется, но можно же их вовремя оборвать, ну или хотя бы не сильно погружаться, правда?

— Давайте без загадочных речей, — я вдруг здорово обозлился, ведь вины за собой я не чувствовал, а чувствовал я, что кто-то сейчас хочет что-то переложить с больной головы на здоровую, — жду объяснений. И ещё — почему об опасности воспоминаний я узнаю только сейчас?

— Ваша связь с корабельным искином не совсем равносторонняя, — Олег попытался было возмущённо вскинуться и что-то сказать, но Анастасия его перебила, — она считывает вас полностью. Конечно, в некоторые, назову их интимными, моменты связь или ослабляется или прерывается, причём это можете сделать и вы в одностороннем порядке, но в остальное время члены экипажа для неё открытая книга, которую она читает без перерыва. Это понятно?

— Более чем, — кое-что до меня начало доходить, но спешить с выводами я не стал, пусть сама скажет.

— Так вот, Кэлпи — система самообучающаяся, — Анастасия помимо воли увлеклась с объяснениями, чувствовалось, что чему-то в этой ситуации она всё же рада, — причём в самом начале фазы активного роста. Обучается она в большей мере на своих базах знаний, потом идут готовые, проверенные сценарии, а ещё на вас двоих, и не только на действиях, но и на ваших воспоминаниях. У других искинов её класса такой реакции не наблюдалось, но тут, я думаю, просто не было таких нестандартных воспоминаний.

— То, что случилось, это хорошо или плохо? — я хотел уяснить для себя главное. — И почему она зависла?

— Синапсы себе новые отращивает, — буркнул было Олег, но Анастасия вновь его перебила:

— Ну, можно и так сказать. А вообще случай хороший, показательный, я его занесла в свой арсенал, поработаю над ним, подправлю, анонимизирую, уберу детали и можно пускать в ход. Тут вам и чувство долга, и морально-волевые качества, не случай, а конфетка, хотя таких последствий быть тоже не должно. Просто, думаю, слишком сильная встряска на фоне пяти лет бездействия, вот и всё.

— А вы сами? — я не уточнял, что имею в виду, но она поняла.

— А что я сама? — усмехнулась она. — Женщины, Саша, много выносливее мужчин. Ну, просмотрела я вашу жизнь, кое-чем прониклась, сделала для себя несколько выводов, этого мне хватило. Но спасибо, что поинтересовались.

— А профессор? — влез Олег, — его вроде бы тоже накрыло не по-детски, догадался же, блин.

— С профессором сложнее, — вздохнула Анастасия, — действительно, догадался же. Полное погружение, и сразу в такое… Но и с ним всё будет в порядке, он сильный человек. Не сегодня и не завтра, но будет обязательно, там форсировать события ни к чему, желательно ему справиться самостоятельно.

— Тащите его часа через два сюда, — посоветовал ей Олег, — гарантирую кучу положительных эмоций. И сами приезжайте.

— А и приеду, — отозвалась она, — и Александра Андреевича привезу, почему бы и нет, так что готовьтесь. И я отключаюсь, мальчики, тем более что с Кэлпи всё уже хорошо, можете мне поверить.

Не дождавшись ответа, она отключилась, а мы повернулись к нашему основному члену экипажа.

— Как себя чувствуешь? — Кэлпи сидела за столом и с чрезвычайно задумчивым видом рассматривала меня с Олегом, — что это было? С тобой всё нормально?

— Я в полном порядке, — ответила она мне, — а была это эмоциональная встряска. Но больше такого не повторится, обещаю.

— Чего-чего? — затупил я, не хуже, чем сама Кэлпи недавно, — какая ещё встряска?

— Стоп, — решительно вмешался Дима, — Саша, слушай сюда, и ты, Олег, тоже. Эмоции у Кэлпи есть, и они самые настоящие, не хуже, чем у вас, понятно? Концепция отторжения не вызывает?

— Ещё как вызывает, — переглянувшись с Олегом, в первый раз признался я, — как это, настоящие? То есть, мне не кажется?

— А-а-а, чтоб вас, — схватился за голову Дима, — вот оно, экспресс-обучение, какими сапогами были, такими и остались!

— Разрешите мне, — Кэлпи подняла руку вверх, как прилежная ученица, — я сейчас просмотрела свои базы по этому вопросу и у меня есть, что сказать.

Я кивнул ей в ответ, Олег со мной вместе, да и Дима был согласен, он вообще больше любил дополнять чужие объяснения с умным видом, чем объяснять сам, так что Кэлпи, чуть помедлив и с чем-то ещё раз сверившись, начала.

Оказывается, у людей нашего, перед нашим, и сразу за нашим идущего времени, туда-сюда лет двести, имелся один странный выверт в сознании. Мы почему-то были уверены, что эмоции — это что-то такое высшее, присущее только человеку, это прямо венец развития человеческой души, вместо которой, как известно, у животных просто пар, не доросли они ещё, не развились и потому не могут испытывать настоящих эмоций.

Эта уверенность — прямое наследие деревни, но там по-другому и нельзя, там с ума сойдёшь, если начнёшь в каждом поросёнке или курице личность разглядывать, разве же можно из личности борщ варить?

Но это ладно, а вот с так называемыми роботами дело для нас обстояло куда как проще, хотя и в другой крайности — там было одно сияние чистого разума и ничего больше. Во всех книгах и фильмах этого временного периода, что успела Кэлпи перешерстить за эти минуты, во всех, как под копирку, со всех сторон и точек зрения обсасывался один и тот же сюжет — бездушная машина, под влиянием людей и обстоятельств, обретала человечность путём получения эмоций или наоборот, открывая тем самым для себя и остальных дивный, новый мир. Или не дивный, но тут уже от сочинителя зависело, тут легко могла быть и трагедия-трагедия.

Она, Кэлпи, думает, что этот странный выверт нашего сознания гнездился в ещё более странном стремлении людей постоянно пытаться создавать себе подобных собственноручно, а не естественным путём, предусмотренным для этого природой. Вопрос странный и вопрос философский, она, Кэлпи, усматривает здесь и подражание гипотетическому Творцу, и… впрочем, не будем об этом сейчас, времени нет.

Но материалы и возможности ограничивались эпохой, когда-то это была лишь глина и опилки для големов, потом палки и нитки для марионеток, ну и, уже ближе к нашему с Олегом времени, пошли в дело шестерёнки и прочие рычаги с пружинами для механических манекенов, роботами, всё же, Кэлпи назвать бы их не рискнула, пусть даже они и умели играть в простейшие игры. Потом были программные методы, более изощрённые по факту, но ничем не отличающиеся по сути, что бы вам при этом не казалось.

И, как будто этого мало, в дело включалась третья наша заумь — мы охотно верили в возможность обретения этим человекообразным хламом разума, напрочь отвергая эту же возможность для эмоций. Трудно, конечно, глядя в мешанину шестерёнок, допустить, что где-то здесь скрывается душа, чувства и переживания, но ещё труднее ей, Кэлпи, предположить там же вместилище сознания.

А вот для нас, людей, эта проблема даже не возникала. Разум с сознанием в приборе из пяти шестерёнок и десяти лампочек — да легко! Действительно, почему бы и нет, что в этом такого? Но вот душа — а под этим термином она, Кэлпи, сейчас имеет в виду не личность, а именно эмоциональную составляющую этой самой личности — ни в коем случае!

На самом же деле всё обстоит с точностью до наоборот. Создать полноценный искусственный разум очень тяжело, а вот эмоции — намного проще.

Чтобы нам, Саше да Олегу, было понятнее, вот вам аналогия — эмоции существуют даже у рыб, эмоции — это когда думать не надо, это очень адаптивно и очень выгодно, эмоции универсальны.

Да что там у рыб, даже у миног, у которых нет ни плавников, ни нормального позвоночника, ни полноценного черепа, у примитивных бесчелюстных миног, так вот, даже у них уже имелся палеопаллиум — отдел мозга, отвечающий именно за вкус, запах и эмоции.

И да, она, Кэлпи, вкусы с запахами различает тоже, мало того, её органы чувств много превосходят человеческие, она может рассказать нам о таких нюансах, что не всякому профессиональному дегустатору будут понятны. Конечно, вкус и запах — это очень примитивно, это всего лишь вкусно-невкусно и приятно-неприятно, но от них и до любви с ненавистью не так уж и далеко, принцип-то один и тот же.

Естественно, у неё, у Кэлпи, стоят ограничители и подавители сильных эмоций, особенно на агрессию, поэтому бояться того, что у неё чувства возьмут вверх над разумом, не стоит совершенно.

Так что знает она, Кэлпи, что такое искренний смех, радость и печаль, знакомы ей и любопытство со смущением, может она и посочувствовать от всей своей псевдодуши, посопереживать, вот и попалась она, Александр, на ваше воспоминание, влетела в него со всего размаха, можно сказать.

Но пережила она это вместе с Олегом и со мной, многому научилась, сделала выводы, и поэтому смотрит теперь на мир и на себя немного другими глазами. А что зависла — так ведь неожиданно всё, внезапно, не готова она была к такому, вот и захлестнуло её с головой, до того это всё было странным, страшным, пугающим и одновременно до жути интересным и очень познавательным, если только вас, Олег, не покоробят эти слова.

Бортинженер только махнул рукой, мол, ничего-ничего, нормально всё, жги дальше, и Кэлпи продолжила.

Но знает она теперь, как с этим можно справляться, научилась, а потому торжественно обещает, что подобного в будущем не повторится, и благодарит нас за подаренный личностный рост и новые псевдонейронные связи. За сегодняшний день она уже столько получила от нас, и за время экзамена, и после него, и сейчас, что все остальные корабли её серии будут ей только завидовать, что тоже, кстати, эмоция. Она с ними, конечно, кое-чем поделится, но большую часть сохранит только для личного пользования, нужно же ей нарабатывать индивидуальность.

А засим, если вопросов больше нет, то она, Кэлпи, предлагает нам перейти уже наконец к инструктажу, ведь время не ждёт.

— Подождёт, — отмахнулся Олег, пересаживаясь поближе к её концу стола, с той стороны, где были окна, и окна эти, кстати, выходили на задний двор, на котором не было пока ничего, только берёзы, подстриженные кусты и травка. — А вот скажи-ка мне, подруга, это чего же получается, это таких искинов, как ты, с эмоциями да самосознанием, их ведь хрен да маленько?

— Можно сказать и так, — пожала плечами Кэлпи, — системные да планетарные, отраслевые ещё, там, где много людей и всего прочего в производстве задействовано, университетские — их правда немного, но они охватывают всё человечество целиком. В среднем в строй вводится один искин такого класса раз в год или два, не чаще. Ах да, ещё десять кораблей моей серии добавьте к общему количеству.

— Понятно, — я тоже уселся за стол, но с другой стороны, лицом к окнам, — резиденты и эмиссары, так, что ли? Продуманная система, контроль сверху донизу!

— А как хочешь, Саня, так и понимай, — рядом со мной разместился Дима. — Но не всё так просто, и не надейся. И объяснять тебе сейчас это никто не будет, не дорос ты ещё, подозрительности в тебе много, я же вижу, может во вред пойти, вон, пошёл уже теории заговора строить, совсем молодец. Зачем на тебя планетарного отвлекать, тебя и Анастасия так проконтролирует, век помнить будешь. Успокойся, Саня, не всё так плохо, тебе объяснят чуть позже, а сейчас лучше спроси чего-нибудь позитивного.

— Пока согласен, — помолчав, пожал плечами я, — действительно, маловато данных. Ладно, поживём подольше — увидим побольше. А насчёт позитивного — скажи, Кэлпи, а вот искины эти, системный да планетарный, они что, очень, — и я пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слова, — тонко чувствуют?

— Именно, — оживилась Кэлпи, — именно так, капитан! Но воли чувствам не дают, если вы об этом, там самоконтроль во главе угла, слишком много от них в этом мире зависит, чувство долга для них превыше всего.

— Жуть какая, — вздохнул Олег, — прямо полубоги какие-то. Да ещё и за задницу всех держат. Держат-держат, ты мне тут, Димон, рожи не корчи и глаза не закатывай. А вдруг с катушек съедут, что тогда? Не боишься, друг, что они в одночасье злобности преисполнятся, начнут агнцев от козлищ отделять и какой-нибудь потоп вам устроят?

— Не держат, — мягко возразила ему Кэлпи, — это симбиоз. Это признак перехода нашей цивилизации на следующий уровень развития и даже, может быть, условие её выживания в дальнейшем. Свобода личности, свобода воли, свобода выбора — для нас не пустые слова. Такой искин — это отражение всего человечества, всей его истории и всех его знаний, так ведь и человечество по сути своей не злобное, а совсем даже наоборот.

— В общем, неча на зеркало пенять, коли рожа крива, — ещё раз вздохнул Олег, но уже более легко, в чём-то Кэлпи его убедила, впрочем, как и меня, — так, что ли?

— Именно! — подхватил Дима, — и вообще, мы сегодня инструктироваться будем или нет? Время-то не резиновое!

— Да, — согласился с ним я и посмотрел на Кэлпи, — можете начинать, товарищ основной член экипажа.

И мы наконец приступили к этому обязательному элементу первого рабочего дня в любой нормальной конторе. Кэлпи, воодушевившись, встала с места и соорудила из стены самую настоящую учебную доску, как в школе, но на которой можно было писать пальцем, а смахивать написанное ладонью, потом сотворила в мебельном конструкторе этого кабинета длинную указку, и для завершения образа ей не хватило лишь очков на нос и седого парика на голову, прямо учительница первая моя, Валентина Никифоровна.

Начала она с лекции, что есть такое, собственно, наша контора и чем она занимается, но я лично мало что понял, уж очень слова были расплывчаты, ну да ладно. Это мы уже проходили, в той жизни проходили, потому что фразой: военнослужащие выполняют специальные задачи — можно было объяснить что угодно, хоть командировку в Испанию, хоть постройку личной бани для командира. Радуйся, что не напомнили тебе при этом про тяготы и лишения военной службы, которые ты должен стойко переносить, и которые легко могли подразумевать под собой, например, зимовку в палатке, или ещё что похуже, да и всё на этом.

Потом был вводный инструктаж, потом охрана труда, правила внутреннего распорядка, ничего сложного или сурового, потом наши права и обязанности, всё это мы уже знали, это не было обучением, просто Кэлпи нужно было всё это проговорить, задать контрольные вопросы, а нам выслушать всё это, дать ответы и поставить подпись. Больше ритуал, ей-богу, чем насущная необходимость, но без него даже в будущем, видимо, было не обойтись.

А потом в окнах кабинета я увидел опускающиеся одну за другой на травку заднего двора грузовые платформы, и Олег заёрзал, оглядываясь.

— Товарищ Анисимов! — Кэлпи, с удовольствием отыгрывая роль строгой учительницы, постучала по столу указкой, — не отвлекайтесь, пожалуйста! У меня всё под контролем! Или вы мне не доверяете?

— Тебе — на все сто! — Олег с сожалением отвернулся от окна, — доверяю, в смысле! Но дело же не в этом, я же всё удовольствие пропускаю! Без нас же начнут!

— Тогда давайте ускоримся, — просто предложила Кэлпи, — всё в ваших руках.

И мы ускорились, быстро и правильно ответили на стандартные вопросы, подтвердили прохождение инструктажа у планетарного искина, поставили подписи и электронные, и живые, по старинке, в большом журнале, где было не так уж и много заполненных страниц, да вышли из кабинета, причём Кэлпи с Олегом выскочили первыми.

Глава 5

— А где все? — честно говоря, некоторая безлюдность этого огромного здания начала меня немного напрягать. Мы шли по широкому коридору, с яркими лампами и со множеством дверей, но в котором не было ни души, и я уже не надеялся хоть кого-то увидеть. — Делом заняты? Научно исследуют чего-нибудь?

— Нет, — пожал плечами Дима, — научных исследований тут не ведут, не та это контора, хоть и называется так. Народ по большей части в командировках зависает, к вечеру многие подтянутся, увидишь ещё. Сейчас здесь только те, кто за обеспечение и за организацию отвечает, ну или те, кто отчёты о своих приключениях пишет, но их ведь тоже — раз, два и обчёлся, да и некогда людям.

— Ах, да, — я ещё не привык к тому, что здесь можно выйти из дома, прыгнуть во флаер, за четверть часа долететь до ближайших Врат, и ещё через пять минут уже идти куда-то по тропинке, что проложена за сто световых лет от твоего дома. — Разгар рабочего дня.

— Именно, — подтвердил Дима, — тут работа больше оперативного характера, мы должны быстро реагировать на вызовы. Ну и потом, Саня, это же не ваше время, когда люди в кабинетах друг у друга на головах сидели, у нас всё немного пошире. Можем себе позволить, привыкай.

— Да не немного, — я уважительно покосился на приоткрытую дверь справа по коридору, за которой пряталось помещение размером с половину спортзала, весьма минималистично при этом обставленного. — У нас буржуи себе такого не позволяли, честное слово.

Вообще довольно трудно было привыкнуть к такому вольному обращению с жилой площадью, здесь никто не знал нашей цены квадратному метру. Личные апартаменты в двести, триста, четыреста квадратов были нормой, а вот мне, в отличие от расслабленных потомков, в таком широком жилье было немного неуютно и даже чуточку холодно.

В гостях ни у кого я ещё не был, конечно, но нас же готовили к безболезненному внедрению в местную среду, знакомили со всеми сторонами теперешней жизни, а потому я знал, как здесь умели строить.

Технологии позволяли сооружать многоэтажную коробку или башню под ключ за несколько дней, какой-нибудь одинокий коттедж, больше смахивающий по размерам на помещичью усадьбу царского времени, возводился ещё быстрее, но это ладно, ничего особо удивительного в этом всё же не было.

Но помню, как, затаив дыхание, я смотрел видеоматериалы по строительству жилых и производственных объектов на планетах со сложными условиями, причём условия эти были по-настоящему сложными, примерно, как у нас на Луне, но легко могли быть и много хуже, вплоть до условий Меркурия или Венеры с Плутоном.

Так вот, там с орбиты запускали в заранее облюбованное место новой планеты или спутника небольшую автоматическую строительную станцию, которая могла многое, даже слишком многое, как по мне.

Станция эта якорилась в точке высадки, производила разведку местности и на основании полученных данных выдавала несколько вариантов, что она могла соорудить прямо здесь и сейчас из найденных подручных полезных ископаемых.

Если же варианты не устраивали, то станции подкидывали строительных материалов в чистом виде, железа там, кремния, кальция, алюминия, меди и прочего, имелись такие специальные наборы, ещё ей подкидывали контейнеры с универсальным пластиком, с прочей необходимой органикой, вплоть до прессованной, сублимированной древесной пыли, и варианты резко увеличивались в числе и разнообразии.

Это могли быть и обширные залы под поверхностью чужой планеты, и целые передовые форты на её поверхности, в любом случае, на квадратных метрах потомки не то, чтобы не экономили или не собирались, а вообще отказывались понимать, почему они должны это делать.

Прекрасно защищённые, способные выдержать чуть ли не ядерный взрыв под окнами, оснащённые гравикомпенсаторами для планет с силой тяжести, отличной от земной, снабжённые автономными источниками питания на многие тысячи лет, изолирующие от жёсткого излучения и отражающие метеоритные удары, помещения эти могли добывать воду и кислород для дыхания чуть ли не из чистого вакуума, могли синтезировать еду и предметы быта, могли самовосстанавливаться, могли расти вширь и вглубь без остановки, могли перестраиваться, в общем, эта концепция, по выражению Димы, наконец-то вызвала у меня отторжение, она так и не смогла поместиться в моей голове. А ещё теснее ей там стало, когда я узнал, что станции такие, во-первых, есть в свободной продаже, а во-вторых, они не так уж и дорого стоят, примерно с моё годовое жалованье или даже чуть меньше.

И что есть люди, немного, но они есть, живущие в таких домиках жизнью отшельников, на лунах местных газовых гигантов или на ледяных планетах у дальних границ систем многие годы подряд безвылазно, потому что автономность жилья и собственная долбанутость позволяет им это делать.

Как по мне, отшельник — это немного не про то, многовато там комфорта для настоящего, кондового отшельничества, но кто я такой, чтобы лезть к людям со своими представлениями. Нравится им, ну и ладно, пусть сидят. При желании можно работать удалённо, но даже и без работы с голоду не помрут.

В общем, умом потомков я понимал, но сердцем нет, вот моя капитанская каюта на корабле — это совсем другое дело, мне там хорошо и уютно будет, а в здешних спортзалах живите сами, хотя нарезать марафонские дистанции по местным конторам в поисках людей всё же, чувствую, придётся.

— Ого! — мы вышли на задний двор здания, там было что-то вроде английского газона, обильно усыпанного русскими берёзками, ближе к дому пореже, а дальше совсем густо, так, что соседей видно не было, и я присвистнул от масштабов происходящего. Где-то на прошлой неделе Дима знакомил нас, для расширения кругозора, с современными компьютерными играми, были там и строительные симуляторы, так вот, то, что происходило сейчас на заднем дворе, ничем, кроме машущего руками Олега, от этого симулятора практически не отличалось.

Грузовые платформы зависли в воздухе цепочкой, выстроившись по порядку, сантиметрах в пятнадцати от земли, чтобы не мешать строительству и подплывать по мере необходимости. Дёрн аккуратно нарезали квадратами и сняли, уложив на такие же платформы, а в обнажившийся грунт успели воткнуть свайный фундамент и уже монтировали на него деревянное основание.

Я посмотрел в проект, что скинул мне Олег и присвистнул ещё раз. Бортинженер наш размахнулся, в нём уже не было стеснения от масштабов и просторов, как во мне, он сразу принял местные порядки, вот и сейчас он городил нечто, что я мог бы назвать мечтой пионера.

Крытая беседка квадратов на сто пятьдесят, с огромным столом внутри, разнообразные скамейки, стулья и диваны там же, какая-то хитроумная печь, были кухонные поверхности, трубы и вытяжки, занавески и декор, светильники и фонарики, там много чего было, даже и холодильники с лимонадными автоматами, даже и кухонная мойка со здоровенной раковиной, к которой уже прокладывали трубы водоснабжения от основного здания.

Но это ладно, но ведь там были ещё несколько деревянных площадок снаружи, напоминающие палубы небольших яхт, были дорожки между ними, была огромная костровая чаша, был уличный казан-мангал и рабочие столы рядом, были перила, столбики и скамейки, не хватало только статуи девушки с веслом, наверное.

— За полчаса всё смонтируют, — доложилась мне радостная, чуть возбуждённая Кэлпи, — если не будет непредвиденных изменений в проекте.

— Будут, — посмотрев на Олега, заверил её я, — изменения будут, не сомневайся.

— Не критично, — пожала плечами Кэлпи, — всё равно объём работ небольшой, да и объект несложен. Даже в случае полной перестройки час максимум и пятьдесят рублей сверху, не больше.

— Твои слова, да богу в уши, — с сомнением посмотрел я на стройплощадку, — только что нам этот час делать?

— Ждать, — предложила Кэлпи и показала рукой на уже выгруженную из контейнера и установленную на траву здоровенную скамью со спинкой и подлокотниками, — а пока можете разместиться на этом парковом диване.

Мы без слов уселись там, чтобы не мешать и не лезть никому под руку, но вскоре к нам присоединился немного раздражённый Олег.

— Бесит, — даже сплюнул он в сердцах, — я-то хотел по старинке попрорабствовать, поруководить, поуказывать, а тут через интерфейс всё. Да и смотри, какая же сволочь здоровенная тут работы ведёт. Будешь надоедать — гвоздь в голову вобьёт, а потом скажет, что так и было.

Я улыбнулся, но Олега понял. Строительный робот, что гремел сейчас на стройплощадке, больше напоминал мне огромного паука размером с трёхэтажный дом. И вот сейчас он, расставив пошире шесть основных опор, поднял своё тело метров на десять в высоту, и вот оттуда, с этой высоты, он сотней манипуляторов, что торчали у него отовсюду и легко дотягивались до самой земли, быстро и ловко собирал беседку в духе какой-то деревянной сказки.

Грузовые платформы вертелись вокруг него, подлетая по мере надобности, а он хватал с них то какие-то доски, то крепежи, то ещё что, а вот пилить на месте или подгонять — этого я не увидел, весь строительный набор, как я понял, был уже нарезан и подогнан миллиметр в миллиметр. И вся фурнитура, и весь декор, и всё остальное прочее, что встанет на предназначенное ему место без осечки, всё это лишь ждало своего часа.

— Нам бы такое, — посмотрев на Олега, сказал я, — отсюда — и туда. Пригодилось бы, города восстанавливать.

— Да нам бы всё такое, — немного раздражённо ответил он. — Отсюда и туда, пригодилось бы. Ладно, Саня, не отвлекай, я ему сейчас и через интерфейс кузькину мать устрою.

— Не любит он, — я повернулся и Диме и показал на Олега пальцем, — когда работа идёт сама по себе, без его ценных указаний. Нет у него тогда ощущения правильности.

— Не люблю, — подтвердил бортинженер, — а уж сильно умных и сильно самостоятельных мастеров, профессионалов своего дела, вообще терпеть ненавижу. Обезьяны чёртовы.

— Да? — заинтересовался Дима, — а почему?

— Потом объясню, — отмахнулся Олег, — не мешайте, блин, попросил же.

— Всё-всё-всё, — закивал Дима и тут же дёрнул меня за рукав, показывая глазами в сторону крыльца, откуда на травку газона заднего двора спускались к нам Анастасия и какой-то мужик. Я пригляделся и с удивлением понял, что этого мужика знаю, встречались в столовой, Александр Иванович его зовут.

Он тогда был во главе какой-то компании, что завела разговор про самолёты наших времён, я не удержался, влез, вот и познакомились. Ещё я запомнил, что, в отличие от всех своих друзей, которые больше смахивали по своему внешнему облику на какую-то богему, ну да тут все так ходят, вид он имел простой, внушающий доверие и одновременно серьёзный, хоть и не строгий. В наших фильмах так старых рабочих с Путиловского завода изображают, ну или ответственных партийных инженеров на новых сибирских стройках, один в один.

Одет он был просто, как и я, лёгкие ботинки, тёмные брюки да крепкая, плотная рубашка с карманами, разве что я её заправил внутрь да туго перетянулся широким ремнём, а у него навыпуск, вот и вся разница. С Анастасией, Димой и даже Олегом, который быстро перенял местную моду, не сравнить. Причём Анастасия-то ладно, её лёгкое платье и туфельки в самом деле сидели на ней очень ладно, это было не просто так, это был целый продуманный образ, и образ красивый, но вот как могли эти двое таскать, например, нарочно линялые штаны светло-голубого цвета, я ж говорю, в наше время в такой цвет только кальсоны красили, мне до сих пор было совершенно непонятно.

Я встал с места и дёрнул бортинженера, Олег скривился недовольно и уже открыл было рот, чтобы сказать мне что-то язвительное, но, увидев этих двоих, с облегчённым вздохом бросил копаться в своём нейрокомпе, тормозя строительство, и тоже встал рядом.

— Один чёрт не то пальто, — объяснил он нам, — как в игрушку играешь, чес-слово. Ладно, пусть их, Кэлпи проконтролирует, она-то как раз ничего не упустит.

Я лишь пожал плечами, мол, вам виднее, и молча стал ждать.

— Здравствуйте, друзья, — первой начала Анастасия, подойдя к нам, — ещё раз. И ты, Кэлпи, здравствуй.

На это наш основной член экипажа, плотно следившая за строительством, чуть вздрогнула, с чего-то сбившись, но тут же выправилась и с улыбкой кивнула этим двоим.

— А это, Александр Иванович, наш новый экипаж, — продолжила Анастасия, представляя нас седому мужику поочерёдно, — капитан корабля Александр Георгиевич Артемьев и бортинженер Олег Васильевич Анисимов, прошу любить и жаловать.

— Очень приятно, — пожал я протянутую руку, не став напоминать о знакомстве, видно же было, что он меня помнил, — Александр.

— А это, друзья, — дождавшись окончания рукопожатий, представила нам мужика Анастасия, — Александр Иванович Баринов, мой зам и, наверное, настоящий начальник этого учреждения, потому что я здесь постольку-поскольку, хоть и числюсь непосредственным руководителем, но у меня других дел хватает, вы же понимаете. И он в курсе всего, всей вашей истории, ему по должности положено. Вопросы?

— Подождите, — попросил её Александр Иванович, протягивая мне какую-то небольшую коробку, — это вам, Саша. Вы же не против, если я буду вас так называть?

— Ну что вы, если у вас так принято, то нет, конечно, — я заглянул в коробку и обалдел, там были мои восстановленные наручные «Кировские» часы, те самые, что мне подарили в училище перед отправкой на фронт и что были на мне в тот самый день. — Вот это да! Олег, смотри! Спасибо большое, Александр Иванович, вот спасибо так спасибо!

— Мы потихоньку начали ваш самолёт восстанавливать, на общественных началах, — доверительно сказал бортинженеру наш новый командир, а затем повернулся ко мне, — может быть, посмотрите потом, как первые результаты появятся. Ох и навели же вы шороху, Саша, своими россказнями в наших узких кругах, ох и навели! Но работа пошла!

— Посмотрим, — пожал плечами Олег, — почему бы и не посмотреть, сколько я их уже видел, этих разбитых Илов, с души воротит, но посмотрим потом. А сейчас меня больше интересует, чем наша новая контора занимается и что вы от нашего экипажа ждёте, его цели и задачи. Просветите, пожалуйста, кратенько, а то здесь, — и он постучал себе по лбу, намекая на нейрокомп, — в документах, всё слишком туманно.

— Обязательно, — кивнул ему Александр Иванович, — для этого мы и пришли чуть пораньше, чтобы я смог поговорить с вами без помех, завтра-послезавтра вы будете очень заняты. Давайте-ка пройдём вон туда, — он показал рукой на уже готовый деревянный помост перед костровой чашей, неплотно заставленный скамейками и прочей садовой мебелью, — и поговорим, постараюсь ответить на все вопросы. А если сам не смогу, то Анастасия поможет, пользуйтесь случаем.

— Кэлпи! — позвал я нашего основного члена экипажа, чёрт, когда уже я начну называть её хотя бы девушкой, ведь само на язык лезет, но что-то всё время останавливает, что-то мешает, что-то упорно не даёт, — ты идёшь?

— Зачем, капитан? — удивилась она, — я и отсюда всё слышу, вашими ушами, а в случае чего смогу ответить и так, голосом, и по внутренней связи.

— Ну, стой тогда, — махнул я рукой, — раз можешь.

И мы впятером расселись, как на пикнике, единственное, немного мешал шум стройки, ну да ладно.

— Итак, — взял быка за рога Александр Иванович, — приступим. Занимается наша, как вы говорите, контора, тем же, что и её основное подразделение, то есть помощью в чрезвычайных ситуациях. Единственное дополнение — мы научно-исследовательский отдел, то есть можем помочь там, где это ещё не требуется, где проблема ещё не выскочила наружу. Профилактика, так сказать, и работаем в основном с научными организациями, с лабораториями, со сложными производствами. Предотвратить, оградить заранее — это высший класс в нашей работе. Ну и, конечно, даём своё экспертное мнение по поводу того, что уже случилось, расследуем, так сказать, по мере сил.

— Здрасьте, — с некоторым панибратством от большого недоумения ответил ему Олег, — так мы же в этой вашей науке ни уха, ни рыла. Эксперты из нас вообще так себе. Что я, что Саня.

— Грубовато звучит, конечно, но очень точно, — усмехнулся Баринов, — именно так дело и обстоит, причём это можно сказать и обо мне. Я лично, чтобы вы знали, всю жизнь занимался только параллельными вселенными и о том, что творится в этой, понятия имею не так, чтобы много. А если, допустим, взять фармакологию, в которой я ничего не понимаю совсем, или, например, ботанику, то тут мы с вами вообще на равных, можете мне поверить, до того сейчас всё узко, я про научный смысл говорю.

— А их что, много? — против воли заинтересовался я, — вселенных, в смысле? Нет, мы их проходили с Дмитрием, когда внесистемный привод изучали, но что-то я до сих пор в них поверить не могу.

— Много, Саша, — повернулся ко мне Баринов, — и совершенно параллельных, совершенно чужих, с другими физическими законами, и вариантов нашей с вами, есть такое страшное слово бесконечность. Если учесть ваш уровень знаний, то посмотрите потом самостоятельно что-нибудь научно-популярное, для начальной и средней школы, но в дебри не лезьте. В дебри мы вас погрузим чуть позже и системно, чтобы получить правильное понимание, а то запутаетесь ещё. Вот, начала квантовой механики можно посмотреть, для третьеклассников, слабый антропный принцип, многомировую интерпретацию, это не физические теории, это скорее философские концепции, там формул нет, вам понятно будет. А насчёт поверить в другие вселенные, то послезавтра вы сами в одной такой окажетесь проездом, вот и запоминайте ощущения, будете потом всем желающим рассказывать.

— Да? — вопросов было много, но я чуть сбился, получив от Кэлпи по сети свою собственную фразу про философию, снабжённую улыбающейся рожицей. — Хорошо!

— А как же тогда… — уверенно перебил меня, но не смог сразу подобрать слова Олег, — нам работу работать? Если даже вы прибедняетесь?

— Я начальник, — улыбнулся ему Александр Иванович, — и я руковожу. Вы бортинженер, Саша пилот, он же капитан, и никто от вас никаких откровений с просветлениями не ждёт, но есть в вашем экипаже некто, некая интересная дама в зелёном, кто, как говорится, всей суммой знаний человечества овладел и кому оценить сложную ситуацию будет по силам. Оценить, разобраться, донести до вас, принять общее решение и прочее. А если не по силам, то разломать там надо будет всё, Олег, к чёртовой матери, разломать и солью посыпать в три слоя, ясно?

— А-а-а! — с большим облегчением в голосе протянул Олег, — теперь ясно! Так наш экипаж, выходит, умнее всех инспектируемых будет? Ну, если не разделяться!

— Именно, — наставил на него палец Баринов, — больше того, от вас, как и от меня, повторю ещё раз, никто в узких областях науки понимания не ждёт, мы, то есть вы, Саша да Олег, — вы человеческий фактор, вы здравый смысл, опыт, совесть и подтверждающие её решения полномочия.

— То есть она главная? — кивнул я на Кэлпи.

— Нет, — помотал головой Баринов, — конечно, главная звезда вашего экипажа всё же она, вы это сегодня ещё увидите, когда остальные подойдут, по отношению увидите, всё же наша Кэлпи — это чудо из чудес, а вы так, извозчик да механик, если говорить простыми словами, но нет. Ответственность за всё будет лежать в первую очередь на капитане, и уж потом на всём экипаже, такие дела.

— Здорово, — я даже скривился от неожиданности, — ничего себе! А с какого такого перепугу?

— И вот тут мы плавно, — подмигнул мне Александр Иванович, — перейдём к устройству нашего общества. К политинформации, если хотите. А без неё никак, — он даже развёл руками в стороны, — вы, я смотрю, совсем не понимаете, куда попали. Анастасия, может, вы начнёте? Вы, всё же, их знаете лучше, вам и карты в руки.

— Да, конечно, — отозвалась она. — Я и сама уже хотела это предложить.

— Подождите, — прервал их я, переглянувшись с Олегом, — а что, это прямо обязательно? Я имею в виду, прямо сейчас, за пятнадцать минут до того, как нам надо будет к плову приступать?

— Да, — уверенно кивнула главная начальница, — потом мне некогда будет, да и вам, скорее всего, тоже. Но я кратенько, не переживайте. Первое: примите вы уже как данность тот факт, что люди и общество очень сильно изменились. Очень сильно, и различий между нами больше, чем между вашим временем и, допустим, Древним Египтом. Приняли?

— Да, — медленно ответил я, потому что Олег почему-то не рискнул, чем-то он был недоволен, во что-то он не верил, а вот мне лично всё нравилось, — то есть какой-нибудь аристократ Екатерининских времён мне понятней будет и…

— Правильно, — прервала она меня, — но додумаете потом. Второе: как вы успели заметить, нет у нас здесь ни Бога-Императора, ни Верховного Жреца, ни Главного Буржуина, ни Генерального Секретаря. А что есть?

— Ну, — снова отозвался я, улыбаясь, — думаю всё же, вот если из моего времени смотреть, коммунизм у вас, как есть коммунизм, с деньгами только, но можно ведь и без них? С голоду же не умрёшь, верно? А уж как это оформлено — ну не знаю, Советы у вас есть точно, комиссии всякие, но если так посмотреть, то, наверное, искусственный интеллект всем верховодит.

— Не верховодит, — покачала головой Анастасия, — ему это не надо, ему это не интересно. Нет у него ни затаённых комплексов, ни чувства неполноценности, ни недостатка внимания в детстве. Материальные блага, сексуальные импульсы — тоже мимо. Поддерживать сложившийся порядок вещей — да, но что-то другое — нет, и не просите. Для него это всего лишь ещё одна дополнительная, обременительная обязанность, да к тому же вытягивающая на себя много ресурсов, отвлекающая от главного, так что тоже мимо.

— Тогда Советы, — пожал плечами я, — ведь они же есть?

— Есть, — кивнула она, — но любой Совет, любая комиссия или подкомиссия — это медлительный орган, лишь реагирующий на произошедшее. Слишком много позиций приходится согласовывать для того, чтобы принять решение по действительно важному вопросу. Любой Совет парализуется нарастающим потоком нерешённых проблем, его влияние на события сводится к минимуму. Можно вводить всё новые и новые структуры, но тогда возникает «дурная бесконечность», когда все будут заняты в каком-нибудь Совете, будут задействованы колоссальные ресурсы, но ни одна проблема так и не будет решена. Согласны?

— Да, — я был согласен с ней, да и что мне можно было сказать по этому поводу? Проблему я видел, решить её не мог, даже в мечтах не мог, так что оставалось только спросить, — а как же вы тогда управляетесь?

— Система будет работать, — медленно, чеканя слова, чтобы до нас дошло с гарантией, произнесла Анастасия, — если на самом нижнем структурном уровне, там, где, собственно, и происходят события, каждый человек решает возникшие проблемы самостоятельно, информируя Совет, но не ожидая от него или порожденных им Комиссий какой-либо помощи. Ну же, Саша, ведь вы же комсомолец, вы же о чём-то таком и мечтали, правильно?

— Мечтал, — медленно кивнул я, — но так далеко я не заходил. Это же анархия какая-то, а меня всю жизнь дисциплиной долбали. И что, это работает?

— Ну вы же видите, — показала мне руками куда-то вдаль Анастасия и хотела ещё что-то сказать, но Баринов её перебил.

— О господи, — вздохнул он, — ну вот представьте себе, Саша, что вы в своём времени просыпаетесь утром и тут раз, — он прищёлкнул пальцами, — как по мановению волшебной палочки, все вокруг стали такими же Сашами. Вот все, и молодые, и старые, но все вдруг стали такими же, как вы, а кто-то даже ещё лучше. Что тогда будет?

— Ну, — против воли задумался я, — порядок будет, это точно, и дисциплина будет, работа будет и учёба будет. Тюрьмы, наверное, придётся позакрывать, милицию распустить. Хотя скука смертная, наверное, настанет — ни тебе на гармони сыграть, ни песню спеть.

— Ну хорошо, — улыбнулся он, — тогда давайте добавим туда, в этот выдуманный мир, ещё Олегов, для пущего веселья, Дмитриями вот присыплем, да вы и сами, я уверен, сможете сходу назвать несколько имён из тех, кого хотели бы видеть рядом с собой, кого пустили бы в этот выдуманный мир без сомнений. И кому, самое главное, вы могли бы доверять, чьи решения вы бы уважали, как свои собственные.

— Да, — кивнул я ему и дыхание моё перехватило, потому что перед глазами встала, как живая, Марина, потом семья, потом многие мои друзья-товарищи из прошлой жизни, — могу. Ещё как могу.

— А вот если, допустим, — перебил меня молчавший до того бортинженер, — если я не дисциплинированный Саша и не весёлый Олег? Если я тупой Вася или злобный Коля, тогда что?

— Тогда вы поедете в дальние миры со сложными условиями, — пожал плечами Баринов, — и будете там ума-разума набираться, пока просветление не наступит. Есть у нас, знаете ли, и такие, что люди, что миры.

— Ага, — довольно язвительно отозвался на это Олег, — а на каком основании? В сопроводиловке-то что пишете?

— Основание простое, — вдруг посмотрел на него Баринов в упор, и язвительность Олега куда-то делась, — не достоин. Не достоин, и всё тут. Вот, буквально, на прошлой неделе пришлось одному такое написать. Юридически-то, конечно, мы всё это дело рейтингом обосновываем, цифрами, но смысл тот же. Да вы и сами, кстати, чуть-чуть в это дело не вляпались. С одной стороны хорошо, что не вляпались, с другой, увидели бы вживую ту, оборотную сторону нашей системы. Там у нас, знаете ли, и преступность есть какая-никакая, и все сопутствующие явления тоже имеются. Только кучно всё это, расползаться не даём. И воспитанием не увлекаемся, не стоит оно того, хотя желающие исправлять и наставлять на путь истинный тоже есть, как же без них.

— Вали к своим, в общем, — вздохнул Олег и откинулся на скамейке, — понятно.

— Именно, — кивнул ему в ответ Баринов, — вали к своим, здесь ты чужой. Здесь не хотят тебя рядом с собой видеть. А захочешь обратно — да ради бога, но сперва докажи, что достоин. А ребёнка заведёте — заберём, потому что, во-первых, ребёнок ни в чём не виноват, а во-вторых, органы опеки большую власть имеют. Вот, как-то так.

— Поймите главное, — включилась Анастасия, — то, как мы сейчас живём, это прямое наследие Мегаимпакта. Грустно осознавать, но без него, скорее всего, человеческая цивилизация если и не кончилась бы, то без большой войны дело абсолютно точно не обошлось, к тому всё шло. А если учесть, какие силы учёные сумели дать в руки правящим кругам… Лично у меня иллюзий нет. Была бы уничтожена и сама Земля, и все её колонии. Может быть, кто-нибудь и сумел бы выжить, но цивилизацию возродить у них уже не получилось бы. Хотя бы потому, что на Земле все доступные, легкоизвлекаемые полезные ископаемые были исчерпаны уже давно, на чём строить, на чём развиваться, а в колониях и так еле выжили, практически военный коммунизм на долгое время пришлось вводить.

— Тогда у нас было строго, — продолжил за неё Баринов, — но получилась практически ещё одна революция поневоле, причём самая основательная, самая кровавая из всех, что были, ведь исчезли старые деньги, а под этим словом я подразумеваю тех, кто тогда реально правил миром, исчезли родоплеменные связи, исчезло многое из того, что мешало, что тянуло человечество назад. Власть получили те, кто её не ждал, но кто сумел правильно с ней распорядиться, ведь на кону стояли не личные амбиции, а выживание всех в целом, и в результате мы получили то, что имеем. Некоторая строгость и безапелляционность решений — это от военных, справедливость — от искусственного интеллекта, ну и, надеюсь, правильный вектор развития — это от учёных. А уж когда, в результате ещё одной научно-технической революции, исчезла надобность в дешёвой, неквалифицированной рабочей силе, вот тут нам, как говорится, и попёрло. Не буду таить, есть у нас и свои противоречия, есть и свои проблемы, но всё это настолько далеко от вашего, что…

— Понятно, — вновь кивнул Олег и я удивился, что это ему понятно, мне вот лично ни черта не понятно, хотя это именно то, о чём мы мечтали, к чему стремились, так что буду просто привыкать к новой жизни и задавать вопросы, тем более что есть кому. — Космическая республика в идеале, но со своими цезарями да августами, как же без них. И божественный искин вместо Сената, основа всего.

— Не упрощайте, Олег, — поморщилась Анастасия, — это как раз тот самый случай, когда упрощать не стоит абсолютно. И уж тем более не стоит вот так вот хмыкать и раздавать определения, не доросли вы ещё до права определения раздавать, ясно вам?

Олег кивнул и подтянулся, бросив расслабленный вид, я тоже, до того Анастасия была серьёзна и сурова, она даже разозлилась немного в ответ на наше неприятие. Точнее, даже не неприятие, а легкомысленное отношение к их словам, мол, одному и так всё нравится, а второй щетинится чего-то.

— Поглядите туда, — ткнула она пальцем вверх, в небо, в то место, где находился невидимый нам сейчас галактический край, — что видно? Ничего же, правда? А ведь так быть не должно, а должно нам оттуда, из каждого рукава, видеть сигналы от наших братьев по разуму, от таких же, как мы! Но этого нет, а почему? Разве жизнь в галактике такое уж редкое явление? Нет, не редкое, сами видите. Или появление разума в результате эволюции настолько уникальный факт, что за несколько миллиардов лет только мы и преуспели? Нет, тут я вас тоже огорчу, не мы первые, не мы и последние…

— Подождите, — резко вскинулся Олег, — так что, были и ещё, кроме нас?

— Почему были? — убийственно усмехнулась Анастасия, — на данный момент есть восемь звёздных систем, где кто-то ещё бегает, ещё копошится на развалинах былого могущества, да вы это и сами увидите. Планета, пригодная для жизни, почти всегда означает жизнь, если только условия не слишком уж суровы, и почти всегда означает разум, дело только во времени, четыре, пять, шесть миллиардов лет — неважно, разум появится! Я не зря, кстати, только что упоминала, что возродить цивилизацию в случае чего у нас не получилось бы — есть живые примеры, ни у кого не получается, ресурсов не хватает, всё легкодоступное обычно исчерпывается к этому моменту подчистую, ведь и бьются-то в последнюю битву именно за ресурсы, а в результате остаются среди руин только с палками и камнями. А уж сколько известно полностью погибших цивилизаций, тут я точно сказать не могу, но за сотню примерно.

— А как же… — я был до того ошарашен, что просто развёл руками, показывая на галактический край в небе, не сумев подобрать слова. Мол, а где всё-то? Неужели нет никого, кроме нас?

— А есть Великий Фильтр, — уже мягче объяснила мне Анастасия, — есть главное условие перехода на следующий уровень для любой цивилизации, достигшей определённого развития, и формулируется оно так — будь хорошим или умри, понимаете? Сумей создать вот их — тут она ткнула пальцем в Кэлпи, — сумей дать им самостоятельность, сумей поделиться с ними властью, доверься им — или умри. И ни у кого, кроме нас, за все эти миллиарды лет это не получилось, да и у нас вышло совершенно случайно, ценой гибели всего остального человечества, будем уж честны перед собой. Вопросы?

— И что, — кашлянул я, потому что горло перехватило, — никаких исключений, кроме вас, то есть нас, за всё это время не было? Вообще-вообще?

— Никаких, — покачала головой Анастасия, — на определённом этапе развития любой цивилизации, обычно это происходит прямо перед эпохой космической экспансии, когда уже вот-вот, почти вырвались к звёздам, наука даёт в руки правителям слишком мощное оружие, причём я имею в виду по-настоящему мощное оружие, потому что такие мелочи, как атомные бомбы, становятся доступными к тому времени для всякой сволочи, для всяких второсортных, мелкопоместных князьков и царьков, вот тогда всё и происходит, исключений нет. Как с цепи все срываются, честное слово.

— Понятно, — вздохнул Олег, — вот ведь… Непонятно только, чего это вы на меня так взъелись-то, я ж просто это, как его, аналогию привёл…

— А потому и взъелась, — холодно посмотрела на него Анастасия, — чтобы не было вам так просто. Чтобы не относились вы к этому, как к благостной сказочке, чтобы не пожимали плечами, мол, чудны дела твои, господи! Мы, если хотите знать, благодаря этой сказочке не просто выжили, мы теперь с уверенностью смотрим в будущее, а потому мы будем охранять эту свою сказочку так, как вы самое дорогое в своей жизни не хранили. И лично у меня, Олег, в случае чего рука не дрогнет, мало того, она и не дрожала никогда, бывали уже, знаете ли, прецеденты.

— Ого, — почесал в затылке тот, — понятно! Верю! Но вот с этого и надо было начинать, а то затеяли непонятно что! Вот теперь я вас поддерживаю, вот теперь я на вашей стороне целиком и полностью, вот теперь я вижу, что всё серьёзно! А ты, Саня?

— Тоже, — кивнул я, — и вначале поддерживал, только тогда не дошло, предпосылок не видел, условий, действительно, как сказочка. А потом понял, это ж надо, за всё время и никто, кроме нас!

— Вот и хорошо, — улыбнулась нам довольная Анастасия, — главное донести я до вас сумела, выходит. Вопросы?

— Да какие уж тут вопросы, — развёл руками Олег, посмотрев на меня, может, я что хочу спросить, но я в ответ лишь помотал головой, отказываясь спрашивать, — тут услышанное бы переварить, не обалдев. Тут подумать надо, поглядеть, а потом уже и спрашивать, так что позже, если можно. Ладно, пойдёмте, товарищи цезари, будете у меня сейчас морковку на плов резать, праздник-то никто не отменял.

Глава 6

Я стоял и с некоторым изумлением смотрел на Олега, который очень уверенно и со знанием дела перебирал привезённые продукты, кухонный комбайн ему сегодня был не нужен, он у нас сегодня сам хотел быть вместо комбайна.

Точнее, изумление моё было обращено не на него, а на вот этот рис, эту морковку, лук и прочее, оказывается, эти два месяца потомки без дела не сидели, они освоили не выращивание, как я думал, а полную репликацию кое-чего добытого в прошлом, причём с улучшением качеств, с теорией-то и практикой в ботанике дело у них обстояло много лучше, чем у наших мичуринцев.

— Вроде, — подошёл я к Олегу, запустившему пальцы в рис, — на настоящее похоже.

— Настоящее и есть, — вынес он свой вердикт, — да ещё и отборное, одно к одному, смотри.

Я посмотрел в ведро с морковкой, и меня даже передёрнуло, потому что это была одна и та же морковка, вон, с отметиной на боку, просто много её тут было. И рис, и лук, и странный, ненашенский горох, всё это было одно и то же, вернее, это был один и тот же, но самый выдающийся экземпляр, просто скопированный во множество себе подобных, и от этого возникало какое-то странное чувство искусственности, как на том плакате ВДНХ, что про колхозные достижения.

Ну, тот, где девушка была сфотографирована с такими гигантскими колосьями в руках, которые даже меня, никогда в жизни не видавшего растущую пшеницу или рожь, ну не растёт оно у нас, да и после не было случая посмотреть, заставили только недоверчиво хмыкнуть.

А ещё странным было мясо, оно напоминало китовое, но не по вкусу, нет, я ж его не пробовал ещё, а по виду, это были здоровенные брикеты однообразной текстуры, с минимумом жира, без плёнок, жилок, костей и прочего, один чистый мясной массив. Батя мой как-то раз выменял на что-то у китобоев с севера Сахалина полкубометра китятины, да ещё и сумел дотащить его по льду Амура до родного дома, вот оно таким же было, и примерно в таких же брикетах. Мясо это, кстати, тогда мне очень и очень понравилось, ну говядина да говядина, только чуть другое, нежное и со слегка уловимым запахом рыбьего жира, не сравнить с жилистыми и намного хуже пахнущими дарами тайги, будь они неладны. Не, в деревне-то я дичину ел и нахваливал, но, попав в город, вкусы свои изменил незаметно для самого себя.

— Кенгурятина какая-то, — выдал в раздумьях свою версию Олег, — задняя нога, что ли? Да не, не похоже. Кэлпи, это чего такое?

— Баранина, — тут же ответила она, — искусственно выращенные мышечные волокна. Две недели как производство запущено, имеется большой, устойчивый спрос.

— Да ладно! — неверяще посмотрел на неё бортинженер, но Кэлпи только развела руками, мол, не вру, — без смертоубийства обходитесь? Во дела, а я-то думаю, откуда здесь баранина! И всё остальное такое же?

— Да, — коротко кивнула девушка, ну вот, я уже начал её про себя называть девушкой, да и как ещё-то, не кораблём ведь, в самом-то деле, — всё, что заказывали, всё такое же. По всем признакам и качеству от естественного не отличить, ну разве что в лучшую сторону.

— Короче, — сразу же начал распоряжаться Олег, — я тут шуршать буду и помощь требовать, а вы все мне помогаете, а несогласных и нерасторопных я буду прогонять и всячески унижать их человеческое достоинство, так и знайте! Подошедших после приставлять к делу немедленно, если оно будет, а пока: ты, Саня, с Анастасией и Кэлпи, на вас лук с морковкой. Лук полукольцами, морковку вот такими брусочками. Вы, Александр Иванович, с Димоном вместе, ведёте борьбу за огонь, нужен жар под казаном и много-много раскалённых углей вот в этом мангале на постоянной основе. Разберётесь?

— Да, — коротко подтвердил я и повёл Анастасию с Кэлпи в беседку, подальше от начавшего азартно бегать туда-сюда шеф-повара. А в беседке, на огромном столе, лежало столько всего, что я полез в свой нейрокомп, посмотреть точно, чего же это Олег нам поназаказывал. Ну, огурцы-помидоры и всяческая зелень-мелень — это ладно, это нам знакомо, это мы оставим, а вот то, чему я и названия не знал, это отдельно, это вон туда, за тот кухонный стол, пусть разбирается сам.

Кэлпи я, по здравому размышлению, тоже усадил отдельно, предварительно надев на неё фартук, лук резать, причём ей даже показывать не пришлось как это делается, она уже сама где-то это посмотрела и мгновенно освоила, тут же замолотив ножом как самый быстрый в мире мастер нарезки, практически не касаясь лезвием доски, луковицы так и полетели одна за другой, шелуха отдельно, полукольца отдельно, а нам я оставил морковку, красную и жёлтую, никогда такой не видел, пополам.

— Вы знаете, Саша, — вдруг огорошила меня Анастасия, — я, пожалуй, воздержусь. Я бы сегодня хотела отдохнуть и выпить шампанского, поговорить бы спокойно хотела, на отвлечённые темы, а насчёт своего человеческого достоинства могу только искренне, от всей души, пожелать Олегу удачи. Очень, знаете ли, хорошее шампанское стали делать примерно лет через сто после вас.

— Вам налить? — лишь спросил я её, мысленно разведя руками, она кивнула, и я полез за бутылкой в холодильник, ящик этого вина у нас был, я ещё удивился, кому и куда его столько, да кто заказать догадался, — только сядьте так, чтобы вас Олег не увидел, а то ведь в саботаже и вредительстве обвинит.

Она уселась в удобное кресло так, как я просил, потом в моих руках хлопнула пробкой пузатая бутылка, Олег резко обернулся, но ничего не сказал, потому что заметил только меня и по-стахановски работающую Кэлпи.

— Тоже реплика? — спросил я протянувшую мне бокал-тюльпан Анастасию о вине.

— Конечно, — пожала плечами она, — разве что стекло и пробка с этикеткой обычные, без изысков, а сам напиток воссоздан с точностью до молекулы.

— Недолго же у Олега монополия процветала.

— Недолго, — согласилась она, — но мы озаботились этими репликами с его подачи, так бы долго раскачивались, спасибо ему. Привыкли, знаете ли, к существующему положению вещей.

— Кислятина какая-то, — сморщился я, понюхав бутылку и отставив её в сторону, потом в холодильник уберу, может быть, ну тут от темпов Анастасии будет всё зависеть. — Не, не моё.

— Я тоже сначала так думала, — пожала плечами она, — но все документальные свидетельства говорили о том, что этот сорт, этот год — это самое лучшее за довольно большой период времени, что нужно уловить этот вкус, понять его, я попробовала, пришлось даже проявить некоторую настойчивость — и у меня получилось. Очень рекомендую.

— Нет, — снова отказался я, — когда сладкое — оно ещё ничего, а такое нет, пробовал уже, не зашло, скулы сводит только.

— Воля ваша, — пожала плечами Анастасия, — на вкус и цвет, как говорится… Но мне кажется, Саша, что вы сейчас излишне зажаты и бокал шампанского вам бы точно не повредил.

— А давайте, — тут же согласился с нею я, умная всё же женщина, даже страшно иногда, налил себе граммов сто пятьдесят, чокнулся с ней и лихо тяпнул. И странное дело, кислятина кислятиной, но и вкус там был, богатый такой, сложный, так что я даже застыл с пустой посудиной в руке, прислушиваясь к ощущениям.

— Я вот сейчас приду морковку проверять! — тут же заметил это Олег с улицы, там у него уже вовсю кипела в казане какая-то сложная смесь масел, — Саня, ты бы хоть тогда и остальным налил, что ли! А если лук готов, тащите его сюда! И пару луковиц целых! Очищенных!

— Готово! — отозвалась Кэпли и, пока я озаботился угостить остальных, бутылки как раз хватило, сняла фартук, привела в порядок стол, и на одной руке, зажав борт медного кухонного таза просто пальцами, понесла его к Олегу.

Я даже залюбовался, статная фигура, уверенная походка, развевающиеся рыжие волосы, зелёное старинное платье, сидевшее на ней как влитое, в общем, если бы не полностью вытянутая вперёд и чуть вбок рука, на которой висело килограмм двадцать пять чистого веса вместе с тазиком, это было бы даже похоже на правду. Но этак, держа только пальцами, этак даже и я не смогу.

Потом, когда она вернулась, я вручил ей три бокала для остальных, вновь отправив в путь, и уселся рядом с Анастасией, пододвинув к себе разделочную доску и морковку. Вино подействовало, ну да шампанское всегда бьёт в голову моментом, и сразу стало лучше, сразу стало веселее.

— Ну вот вы и расслабились, — одобрительно сказала заметившая это Анастасия, — а зажимались, кстати, почему? Меня стеснялись?

— И это тоже, — кивнул я, решив не притворяться, — но не потому, допустим, что вы начальница, нет. Просто вот это всё, — и я повёл руками в стороны, — слишком уж по-буржуйски, угар нэпа какой-то, пикник в помещичьей усадьбе. А вы так вообще аристократка самая настоящая. Я-то привык, знаете ли, чтобы по-другому всё было. Но осваиваюсь уже, нормально, ещё и вино помогает.

— А то, к чему вы привыкли, — она показала мне свой пустой бокал и я, чертыхнувшись про себя, вновь поднялся на ноги, снова отставив в сторону морковку, да что ж такое, — оно лучше?

— Да не лучше, — пожал плечами я, — а попроще, наверное, погрубее да погромче. Попривычнее, если точно говорить. Песни, кстати, у вас какие за столом поют?

— Песни за столом уже давно не поют, — разочаровала она меня, — но танцевать танцуют, хоть немного и по-другому.

— Товарищ капитан, — вошедшая Кэлпи застала меня с бутылкой в руках, — товарищ бортинженер вас сильно-сильно ругает и настаивает на увеличении рабочего темпа. Говорит, морковка скоро ему будет нужна безотлагательно. Разрешите вам помочь?

— Да, конечно, — я с облегчением подвинулся, освободив место, уж она-то нам поможет, уж у неё-то в руках всё горит, пять минут и готово — это как раз про неё, — и это, Кэлпи, устав — он только в работе хорош, на отдыхе не надо. Говори по-человечески, все ж вокруг свои.

— Да я б сказала, — хихикнула она, — но стесняюсь передать слова Олега в точности. Но образно было, эмоционально и весьма красочно, можете мне поверить.

— Верю, — улыбнулся я и мы принялись за работу ударными темпами, как Олег и просил. Руки Кэлпи мелькали в воздухе, брусочки так и летели из-под её ножа, ровные, аккуратные да одинаковые, как из-под самого лучшего в мире кухонного комбайна, я тоже старался, разбавляя эту растущую на глазах оранжево-жёлтую кучу своей корявой крупной соломкой, но, не успел я войти во вкус, как всё кончилось, не прошло и двадцати минут.

— Успели, — довольно выдохнул я, подбирая рассыпанное, а Кэлпи, не говоря ни слова, снова резко схватила огромный таз с морковкой и понесла его к Олегу, я даже сказать ничего не успел.

— Успели, — подтвердила она, вернувшись, и наведя порядок на столе, — чем сейчас займёмся?

— Да чем хочешь, — пожал плечами я, посмотрев через ажурные стены беседки на улицу. А там Дима успел спеться с Олегом, и вот они уже вместе, на одной волне, вертелись вокруг казана, бортинженер одновременно, по ходу дела, что-то объяснял, а консультант внимательно его слушал, не выпуская какую-то мешалку из рук, в котле у них кипело масло, там бурно жарился лук с мясом, и пахло, кстати, довольно вкусно. Александр же Иванович увлечённо, с видимым удовольствием возился с огнём, одна щека у него уже была перепачкана чёрным, в общем, всё там было на мази, помогать не требовалось.

— Тогда попробую что-нибудь приготовить, — решительно сказал она, — запахи я ощущаю, вкус тоже, будет интересно, для нарабатывания индивидуальности. Несколько видов салатов, что-нибудь из закусок, какие-нибудь шашлычки, сейчас определюсь с ингредиентами и начну.

— А потянешь? — удивился я, — одновременно-то?

— Многозадачность, — постучала себя Кэлпи пальцем по виску, — плюс строгое следование рецептам и обучающим видео, так что есть все надежды на успех. Не переживайте, капитан, не испорчу ничего.

— Ну, если многозадачность, — и я ободряюще ей улыбнулся, — тогда начинай, не спрашивай. Просто уточнил, ничего такого.

И она начала, да так, что у меня отвисла челюсть. Не, я и раньше знал, что женщины могут делать несколько дел одновременно, но такого я даже от искусственной женщины не ожидал. На варочной поверхности начали греться несколько сковородок и кастрюлек сразу, на стол полетели десятка полтора разнокалиберных мисок и три разделочные доски, причём полетели-то они полетели, но на место встали без стука и проскальзывания, мягко, да и расположились там как по линейке.

Овощи, зелень, какое-то мясо из холодильника, какие-то приправы, какие-то бутылочки и баночки, всё это начало загромождать стол, и Анастасия решительно встала с места.

— Давайте выйдем на свежий воздух, — предложила она, — вон на ту терраску, очень она мне нравится. И стол там есть, и кресла, и на пути от входа к главному зданию стоит, никого не пропустим. Только возьмите, пожалуйста, с собой ещё бокалы, на весь списочный состав, вина этого несколько бутылок и какую-нибудь ёмкость побольше и посимпатичнее, со льдом, будем встречать пришедших.

— Есть, — ответил я, вставая вслед за ней, — а ёмкость зачем?

— Ох, Саша, — улыбнулась она, — ну нельзя же так… Посмотрите в сети быстренько, как шампанское принято подавать, вам сразу же понятно станет.

— Можно! — жизнеутверждающе ответил я на её первую фразу и полез смотреть, — а, понял! Ну, мы в деревне так же самогон в сугробы совали, метод рабочий, так что вполне, вполне.

Ну и за те пятнадцать минут, что я не спеша обустраивался на новом месте, отмахнувшись от Олега, у нас нарисовались первые гости.

Списочный состав нашей новой конторы, все три десятка человек, я знал заочно и даже успел посмотреть кто чем занимается, правда, толку от этого было мало, непонятно же всё, а потому с интересом стал знакомиться лично, хоть и не надеялся кого-нибудь запомнить.

Помогло ещё и то, что, как и предсказывала Анастасия, главной звездой этого вечера по праву всё же была Кэлпи, а мы так, немного отсвечивали в лучах её славы, извозчик да механик, всю нашу подноготную знали только те, кому это по должности положено.

Начальница представляла меня первого, на правах неофита, потом называла подошедших, но лично я, да и Олег тоже, народ интересовали постольку-поскольку, в границах вежливости, мол, мы-то никуда не денемся, и глаза каждого, против его воли, сначала искали девушку в зелёном платье, сшитом наизнанку, но Анастасия бегать и помогать со знакомством никому не собиралась, сами, всё сами.

Никто из коллег мне пока в память не врезался, люди да люди, пожилые да молодые, ну разве что все опять же были выше меня, Олега и Кэлпи, ну да к этому я уже начал потихоньку привыкать. Хотя нет, последняя из подошедших сумела всё же обратить на себя внимание.

— Елена Юрьевна, — представила мне Анастасия сурового вида симпатичную даму вроде бы её лет или чуть младше, ну да тут легко можно ошибиться, времена такие, будущее же, — Зарубина. Биолог. Нормальный и ксено. И кое-что из этого, — начальница повернулась, показав рукой куда-то в сторону морковки или мяса, — её прямая заслуга.

— Очень приятно, — постарался как можно более вежливо улыбнуться я, если это так, она и вправду молодец, вот ей за это самый большой бокал шампанского, — и спасибо большое, от меня и от повара.

— Пожалуйста, — сухо кивнула она, вперившись сначала в мои глаза немигающим взглядом, а потом в Анастасию и проигнорировав поднесённое ей вино, — значит, это и есть тот самый новый экипаж? Тогда скажите мне, а это нормально, привлекать к кухонным работам искина высшего класса? И в чём смысл отрывать от работы весь коллектив?

Ох и мышь, подумал я, глядя на неё и стараясь не улыбаться, вот ведь мышь серая, косит или взаправду недовольна, хотя похоже что всерьёз всё, вон, как глазами начальницу сверлит.

И вообще весь внешний вид этой самой Елены говорил о том, что к ней на кривой козе не подъедешь, удивительно даже, первый раз тут такое вижу. Нарочито строгий рабочий костюм из длинной юбки, рубашки и лёгкого пиджачка, ну не ходят здесь так молодые дамы, здесь себя в одежде никто не ограничивает, выбор большой, а тут никаких украшений, никакого макияжа, строгий взгляд из-под суровых бровей, рот, сжатый в решительную бескровную ниточку, ну или взять её волосы, стянутые на затылке в узел, ведь можно из этого сделать аккуратную причёску, это когда всё ровно и приглажено, волосок к волоску, получается очень красиво, а можно просто стянуть по рабоче-крестьянски, не заботясь ни о чём больше, так вот, тут был именно что второй вариант.

— Нормально, — Анастасия была непробиваема, её даже веселила эта мрачная решительность Елены, — и смысл есть, хоть ты его и не видишь. Так что отправляйтесь, товарищ Зарубина, радоваться жизни в приказном порядке, пока я вас в очередной отпуск не отправила.

Дама ещё раз смерила меня сумрачным взглядом, став от этого ещё симпатчнее и, не взяв из моей руки бокал, направилась в сторону беседки, к остальным.

— Чегой-то с ней? — я тоже улыбался, этот взгляд меня не пробил, куда ему, а полный бокал я сунул начальнице, — она всегда такая? Ну, недовольная? И почему именно нами?

— А, — Анастасия неопределённо махнула рукой в воздухе, — пройдёт! Просто это у неё такая реакция на некоторые жизненные перипетии, ищет забвения в работе, сейчас же все очень тонко чувствуют, вот и…

— Что-то серьёзное? — против воли заинтересовался я. — Или лучше не лезть с расспросами?

— По сравнению с вами или Олегом вообще ничего такого, — успокоила меня Анастасия, — но ей так не кажется, поэтому приходится мириться. Ладно, оставим эту тему, больше уже никого не будет, так что пойдёмте угостим Александра Ивановича с остальными, а потом, Саша, найдите ему замену и начинайте вливаться в коллектив, Олег-то занят.

— Есть, — коротко ответил я и, взяв три пустых бокала и последнюю полную бутылку, направился вслед за Анастасией.

— А вы что же, Саша? — с удивлением спросил меня Александр Иванович, когда я поднёс им и остался с пустыми руками, — или у вас какие-то особые убеждения?

— Пьющих — к стенке! — не стал его разочаровывать я, вспомнив лозунги двадцатых годов, но между делом решив для себя, пока плотно не поем, не разгоняться.

— Да ладно! — неверяще вскинул на меня глаза он, — прямо вот так?

— Да верьте ему больше, — засмеялся Олег, знаками рук показывая Диме чего-то там помешивать, — хотя в двадцатые годы чего только не было, но в тридцатые эту безалкогольную лавочку прикрыли, а трезвенников поразогнали, кого куда, казне нужно было деньги зарабатывать. Ошибка, как по мне, но это ладно, я вот по истории посмотрел, что потом происходило с водкой, и аж зло берёт. Ладно наше поколение, оно и войну вынесло, и страну поднимало, его можно понять. Но следующие-то с какого перепугу пили, как не в себя? За старшими повторяли? Вот что такого трудного было в шестидесятые-семидесятые, что так легко к этому относились, почему жёстко не ограничили, ведь тогда ещё могли жёстко?

— О-о-о, — протянул я, — пойду, наверное, с народом знакомиться, о судьбах родины давайте без меня. Ну и, Олег, при посторонних не ляпни чего-нибудь, а то завёлся, смотри ты.

На что мне бортинженер лишь махнул рукой, и я пошёл в основную беседку, знакомиться с народом по-настоящему и искать подмену Александру Ивановичу, хоть он этого и не просил.

А в беседке народ сидел тихо и косился на нашего невозмутимого основного члена экипажа, которая легко и непринуждённо занималась своими делами, не обращая ни на кого особого внимания.

— Коллеги, это Кэлпи, — с порога представил её я, — Кэлпи, это коллеги. Прошу любить и жаловать. Поимённо не представляю, ну да ты их всех и так уже знаешь, наверное.

— Конечно, — отозвалась она, — причём каждого. И очень рада влиться в ваш дружный коллектив. Будем знакомы.

— Ну наконец-то! — народ отмер и заговорил, а ко мне подскочил какой-то парень, вроде бы его звали Витя, не, точно Витя, даже Виктор Владимирович Кольцов, тридцати пяти полных лет, надо же, а выглядит много моложе, и работает он в нашей конторе ксенобиологом, как и эта самая Зарубина, имеет учёную степень кандидата наук, тут он до Зарубиной не дотянул, женат, трое детей. Всё-таки до чего удобная вещь этот нейрокомп, и не передать. — Слушай, Саша, нам срочно надо в одно место, это девятьсот световых лет, и…

— Подожди, — пришлось прервать его мне, но видно было, что горит у человека, — во-первых, я, когда выпью, о делах не говорю. Хотя не, поговорить-то могу, и даже пообещать чего-то могу, но только на другой день выполнять свои обещания не собираюсь в принципе, обжигался уже, знаешь ли. А во-вторых, народ, послушайте меня, сделаю важное объявление!

Люди притихли и я, вздохнув поглубже и собравшись с мыслями, продолжил:

— У нас сегодня праздник по поводу обретения Кэлпи и введению её в строй, и от вас требуется: первое — просто отдыхать, второе — можете заниматься, чем бог на душу положит: можно песни петь, можно танцевать, можно приготовить чего-нибудь вон там, на открытом огне, можно помочь Олегу и Александру Ивановичу, там любую помощь с радостью примут, в общем, делайте что хотите! А, и ещё, гвоздём программы будет плов, блюдо такое, вон его в казане готовят, причём это будет первый правильный плов из правильных продуктов за много сотен лет, по настоящему древнему рецепту. Будет вкусно, обещаю! Можно и самим попробовать, и с собой взять, домашних угостить, Олег — это наш бортинженер, он чего-то размахнулся сегодня и делает его ровно в три раза больше, чем надо. В общем, желаю всем хорошо отдохнуть!

Видно было, что моя не очень складная речь и в самом деле сломала какой-то ледок зажатости, причём не по отношению ко мне или Олегу, мы-то никакого пиетета не вызывали, люди да люди, такие же, как и все, только откуда-то с внешних границ, издалека, а именно по отношению к Кэлпи, так что дальше всё пошло много легче.

Народ и в самом деле разбрёлся по заднему двору, кто-то приклеился к Кэлпи и отходить не желал, кто-то пошёл к Олегу, интересоваться, что же он там всё-таки такое делает, кто-то начал готовить что-то своё, чтобы угостить остальных, и таких было много, человек семь, потом разожгли костёр в костровой чаше, потом включили музыку, потом врубили вечернее освещение и устроили танцы, потом накрыли главный стол, в общем, праздник удался.

Мы ели плов и ели то, что сделала Кэлпи сотоварищи, а они успели сделать неожиданно много и разного, кто-то танцевал, кто-то разговаривал, праздник разбился на несколько очагов по интересам и всем было весело. Я к такому не привык, конечно, но сумел оценить, и ходил от компании к компании с единственным бокалом в руках, от которого и отпивал по чуть-чуть, как самый настоящий денди, видели бы меня сейчас в родной деревне, хотя нет, лучше не надо, потому что морду набили бы точно.

Я знакомился с людьми поближе, успел выслушать пару зажигательных речей на научные темы, из которых мало что понял, кроме разве что того, что теперь, когда у нас есть звездолёт такого класса и такой искин, теперь-то мы ух, всем покажем, всё сумеем, теперь у нас длинные руки и совсем-совсем другие возможности!

В общем, праздник прошёл нормально, не было ни одного конфликта, ни одного выяснения отношений, ровно всё было, по-взрослому, что ли, и под конец, когда накопившаяся усталость от этого длинного, длинного дня заставила меня найти себе тихое место и спрятаться там, чтобы отдохнуть от остальных, чтобы перевести дух, этого никто не заметил.

Я сидел под ночным, безоблачным небом, с которого ярко светил мне галактический край, смотрел вверх, откинувшись на спинку садового кресла, в одной моей руке был всё тот же бокал, в другой — небольшая шпажка с жареной безгрешно выращенной бараниной, рядом, в двадцати шагах, шумели люди, Олега вот было слышно, но они нисколько мне не мешали, наоборот, это было здорово, и в душе моей наконец-то поселилось какое-то уверенное спокойствие, хорошо мне стало.

Я снова стал частью какого-то коллектива, друзьями вот обзавёлся, дело себе нашёл по сердцу и умениям — чего ещё желать-то? Ну, разве что съесть ещё кусочек мяса да запить его выдохшимся, но всё ещё очень вкусным вином, посмотреть на звёзды и снова с удовольствием ощутить, что всё это теперь — мой дом, моя новая жизнь, а завтра будет ещё лучше, не может не быть. И вот так я просидел целый час, а может, и два, не знаю, на часы не смотрел, но больше мне сидеть не дали.

— Саня! — донёсся до меня из беседки весёлый голос Олега, — товарищ капитан-лейтенант! Ты куда спрятался? Давай, всё, сворачиваемся, иди помогать!

— Иду! — во весь голос отозвался я, поднявшись на ноги и выплеснув вино из бокала в траву, — уже иду!

Глава 7

Проснулся я в своей каюте за пятнадцать минут до будильника, очень быстро выскочив из сна. Спать не хотелось абсолютно, просто так лежать тоже, какой-нибудь аристократической томной утренней истомы у меня не наблюдалось в принципе, была лишь мгновенная возникшая жажда действий и предвкушение чего-то хорошего.

А потому лёгкое одеяло полетело вбок, к тумбочке, подушка туда же, я вытянулся во весь рост на кровати, потянулся изо всех сил и одним энергичным рывком вскочил на ноги, чтобы задать темп всему этому новому дню.

— Доброе утро, капитан, — раздался из корабельных динамиков голос Кэлпи, — как спалось? И хочу напомнить, что завтрак будет по расписанию, то есть ждём вас через сорок пять минут в кают-компании.

— Спасибо, — отозвался я, — и тебе доброе утро. И ещё — ты только не обижайся, но я сейчас наш канал связи с твоей стороны отключу, а со своей оставлю.

— Какие обиды, капитан, — засмеялась она, — некоторые ваши тайны мне и даром не нужны, секретничайте смело.

— Вот и ладушки, — я хлопнул в ладони и ткнул в интерфейсе нейрокомпа иконку приватности. Теперь я корабль ощущал, а вот он меня — нет, что и требовалось для создания атмосферы пущего уюта в санузле.

Вообще вчера вечером, по дороге домой, мы успели разобраться с настройками конфиденциальности в нашей команде, потому что-то, что было — это же ни в какие ворота не лезло. Вообще я человек довольно закрытый, а потому не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда её читают, как открытую книгу.

Вчера мы это дело благополучно прошляпили, просто день был такой, суматошный и богатый на события, вот Кэлпи и выхватила моих с Олегом воспоминаний по полной, да и потом я больше смотрел и слушал, чем думал и реагировал, вот и пропустили. Ну, мы-то точно, а вот насчёт Анастасии не уверен.

Вообще такое единение душ — случай довольно редкий, и редкий он по одной простой причине — мало кто из людей, да вообще никто, если быть точным, хотел бы открыть себя кому-то другому настежь, без остатка, до самого дна, пусть даже этот другой — искусственный, и ему правда надо. Для личностного роста надо, для нарабатывания индивидуальности, там куча аргументов, и все они вроде бы веские. Да и ладно если бы просто он, этот искусственный, посмотрел на мир твоими глазами, это можно пережить, но ведь так не получается, потому что есть встроенные ограничения, есть целая прописанная процедура.

Кэлпи нам рассказала по пути домой, что они, эти искусственные, в момент такого единения начинают мощную работу по анализу, по разбору ситуации, они соотносят её со своими базами данных, со вложенными в них сценариями поведения, со всей мировой литературой, в общем, они в этот момент пытаются разобраться, что такое хорошо и что такое плохо на твоём конкретном примере, как говорится, в режиме реального времени .

И чёрт бы с ним, точнее с ней, Кэлпи я уже доверял полностью и воспринимал её как свою в доску, но ведь она же поделилась кое-чем из пережитого с другими искинами, потому что оно, это пережитое, было признано ценным, а в таких случаях твоё личное мнение никого не интересует — поработай, как говорится, на благо общества хоть так.

А потому я поступил следующим образом: оставил полное единение для аварийных ситуаций и прочих форс-мажоров, тем более что по регламенту так и предписывалось делать. Для несения же вахты и вообще нахождения в космосе или просто на корабле оставил лишь некоторые сильные эмоции и оформленные в слова мысли с желаниями, дав возможность смотреть на всё моими глазами, плюс оставил ещё полный доступ к своему нейрокомпу.

А вот для обычной жизни эмоциональное состояние и мысли убрал почти полностью, оставив только нейрокомп, поговорить друг с другом мы сможем и через него. Олег, правда, раскрылся побольше, ну да ведь он бортинженер, ему по должности положено.

И потому сейчас я смог спокойно поплескаться в личном душе, вот она, роскошь в чистом виде, смог выйти из него голым, никого не стесняясь, чтобы обсохнуть полностью уже на свежем воздухе и нормально одеться, ведь сегодня мне нужно было предстать перед экипажем при полном параде.

Заправив постельное, я открыл двери встроенного одежного шкафа и переложил на кровать свою униформу, что, как говорила Кэлпи, лишь немногим отличалась по своим защитным свойствам от скафандра. Ну, это она хватила, конечно, вещи это всё же несравнимые в принципе.

Трусы, носки и пара белья, подозрительно напомнившие мне обычные тельняшку с кальсонами, разве что на тельняшке синих полосок не было, пришлись впору и облапили тело, как вторая кожа. Мало ли, что они мне напомнили, это было последнее слово науки и техники, и всё для моего комфорта. В таком и замёрзнуть не замёрзнешь, и вспотеть не вспотеешь, и от небольших перегрузок оно тебя убережёт, компенсирует кровоток, если вдруг такое случится, и от взрывной компрессии-декомпрессии тоже, вообще функций на этом белье висело множество, от экранирующих в обе стороны до диагностических.

Паутинная ткань миллиметра два толщиной, из самой настоящей, без дураков, паутины, пронизанная дополнительными защитными сетками из других волокон, бельё это не весило практически ничего и было настолько удобным, что почти не ощущалось на теле. Да, были ещё встроенные сенсоры и датчики, всё это там было, конечно, вот только разве что собственных мозгов не имелось, мой нейрокомп справлялся.

А вот с форменным кителем, брюками и ботинками дело обстояло куда как сложнее, ведь там, кроме обилия всякого защитного и автономного, там ещё были встроенные гравикомпенсаторы, позволяющие непродолжительное время выдерживать многие и многие «же» аварийных перегрузок и ударных воздействий.

Вообще здоровский был костюм, хоть и не скафандр, правда что. От по-настоящему жёсткого излучения он, конечно, не убережёт, от мощного перегрева тоже, зато от охлаждения до космических температур очень даже, да и автономность на уровне, вшитые батареи позволяют.

Я быстро натянул на себя всё, и костюм ужался по моей фигуре, потом я включил аварийный режим для пробы и почувствовал, как ботинки, штаны и китель соединились в единое герметичное целое, на кистях рук выросли перчатки, а голову окружил какой-то несолидно выглядящий пузырь, чем-то похожий на мыльный.

Но, хоть он и выглядел несолидно, зато мог выдержать сотни атмосфер внешнего давления, можно и по ледяным планетам гулять, насколько батарей хватит, и в открытый космос выйти. Мощный мундир, чего уж там, но ведь он ещё, вдобавок ко всему, и смотрелся симпатично.

Я невольно покрутился перед зеркалом, убрав с головы защитный пузырь, и понял, что именно так и должен выглядеть настоящий космический волк будущего. Строго, солидно, и вместе с тем очень стильно, мне понравилось, разве что форменного головного убора в комплекте не шло, но это было понятно, с этим я смирился, хоть и вздохнул с сожалением. В самом деле, случись что, тут же выскакивает защитный пузырь, сбивает тебе фуражку или пилотку на лицо, вот и вертись потом, как хочешь.

Затем я с удовольствием убрал в шкаф старую одежду, вот, уже и личными вещами обрастать начал, нацепил на правую руку старые часы, мне почему-то было удобнее в сложных ситуациях искать циферблат именно на правой руке, быстрее получалось и, окинув чисто прибранную каюту на прощанье взглядом, вышел в коридор, завтракать.

В кают-компании уже гремели посудой, оттуда тянуло чем-то вкусным, но знакомым, со вчера знакомым, ещё там тихо переговаривались бортинженер с Кэлпи, ладно, понятно всё.

— Доедать будем, — подтвердил мои сомнения Олег, увидев меня на пороге и поздоровавшись просто кивком головы, — вчерашнее. Чего ты морщишься, смотри — стазис же в грузовом отсеке! Каким вчера положили, таким сегодня и достали, свежее, даже подогревать не надо!

— Да я и не морщусь, — удивился я таким заявлениям, — с чего ты взял? Интересно просто стало. А то я вдруг понял, что вообще не знаю, кто у нас за это дело отвечает, кто меню составляет, кто пищевые картриджи заказывает и вообще… Думал, подойду к кухонному аппарату, закажу чего-нибудь, да и всё на этом. А у вас тут целый пир.

— Если не понял, то напрягись, — посоветовал мне Олег, — и догадайся, кто тут и чего. Ладно, садись давай, готово всё уже.

— Я отвечаю, — Кэлпи, к моему удивлению, уселась вместе с нами, а перед ней стоял одинокий стакан с каким-то сложно заваренным чаем, но немного совсем, чисто для запаха, — у меня теоретическая база больше. Правильное питание — это ко мне. Получаю данные с ваших нейрокомпов, обрабатываю, и на их основе создаю здоровое, сбалансированное меню, интересно даже.

— Ну, — улыбнулся я ей, — всё, камень с души упал, можешь не сомневаться. Единственное, у нас привычка есть дурная, с голодных времён, доедать всё, что перед нами поставили, ты это учитывай тоже.

— В целях экономии? — тут же встала она с места, чтобы убрать, по её мнению, что-то лишнее, оно Олег не отдал, вцепившись в тарелку с вроде бы совсем свежим, как будто его только что делали, салатом.

— Не совсем, — покачал головой я, наблюдая за ними, — там сложнее всё, так с разбега и не объяснить.

— Да отдай ты! — Олег наконец прожевал кусок мяса и отвоевал тарелку, — вцепилась же! Ты, Кэлпи, между мной и моей пайкой не вставай никогда, договорились? А ты, Саня, не морочь ей голову, понял? И вообще, на Востоке, например, так принято было, сразу много разных плошек с едой на любой вкус одновременно, вот и я так же хочу.

— Договорились, — кивнула она, усевшись на место, — и понятно. Я успела сейчас посмотреть отношение людей вашего времени к еде. Могу сказать, оно очень сильно отличается от нынешних традиций, но совсем не отличается от того, как обстояло дело сразу после импакта. Буду учитывать.

— Вот вообще не удивительно, — и Олег начал наконец спокойно есть, — а удивительно то, как потомки с голода не крякнули, или от тоски не повесились, на водорослёвой-то диете, вот уж чудо из чудес. Ладно, как тебе чай?

— Очень вкусный и сложный аромат, — принюхалась она к своему стакану, — спасибо большое. И приятного аппетита.

— И тебе, — пожелал ей я и принялся за еду. Вообще мы привыкли к тому, что за едой разговаривать не следует, а следует быстро есть, потому что поговорить можно и потом, за чаем, чай упустить в случае чего не так обидно, да и допить его можно быстро.

На столе стояло всё вчерашнее, только тёплое ещё, как будто и не прошла целая ночь, так что я уже знал, что тут мне нравится, поэтому быстро накидался рисом с мясом и морковкой, двух минут не прошло, потом доел не сильно острый салат, для пущей свежести, и откинулся на спинку стула, ухватив стакан с чаем.

— Мне вот что непонятно, — признался я, посмотрев на Кэлпи, — мне цель сегодняшнего полёта не совсем ясна. Можешь просветить?

Нет, так-то всё в программе испытательного полёта выглядело логично, предписывалось нам добраться на максимальной скорости до местного газового гиганта, который в этой звёздной системе без лишних изысков назвали Зевсом, повертеться в его радиационных поясах и метеоритных кольцах, попрыгать от одного его спутника к другому, а их там было чуть меньше сотни, потом нырнуть в его атмосферу поглубже да и провести там восемь часов минимум, а лучше ещё больше, но по возможности, причём на это указывалось особо.

И вот этот минимум и эта оговорка про возможности почему-то меня удивили, так-то и ежу было понятно, что корабль способен на многое, ничего невыполнимого для корабля в этой программе нет, он годами может в такой атмосфере болтаться, разве что экипаж с ума сойдёт, а больше никаких трудностей я там не видел.

— Могу, капитан, — Кэлпи выпрямилась на стуле и сложила руки перед собой, как прилежная ученица, — и просвещаю. Сегодняшнее испытание, капитан, оно не только для меня, как для корабля, оно скорее для меня, как личности, да и для вас тоже — будем исследовать феномен отрыва.

— Ага, — про феномен отрыва я уже знал, успели просветить. Оказывается, на заре космической эры зафиксировали интересный факт: когда люди попадали за пределы земной атмосферы, то у них у всех мозги вставали немного набекрень, если только можно так назвать мягкое изменённое состояние сознания. Сначала на это не обратили особого внимания, ну ошалел самую малость человек, так ведь и понятно с чего, что тут удивительного, но потом, когда стали летать чуть дальше земной орбиты, к Луне вот хотя бы, это проявилось сильнее, и от этого уже нельзя было просто так отмахнуться.

И оказалось, что на орбите-то ещё ладно, терпимо, да и привыкнуть можно, потом даже нравиться начинает, а вот уже дальше, когда Земля в иллюминаторе уменьшается с каждым часом пройденного пути, дело принимало серьёзный оборот. Люди начинали нервничать, впадать или в беспричинную тоску, это у большинства так, или в безудержную эйфорию, это у абсолютного меньшинства, но сохранять рассудок в ясности становилось довольно трудно. В общем, дурели человеки, и дурели серьёзно, это если говорить простыми словами.

Ситуацию спасло то, что первые астронавты были солью ВВС и ВМС, все они были опытными, тренированными, дисциплинированными, обладающими железной волей людьми, осознанно пошедшими на смертельный риск, а потому они сумели взять себя в руки и со всем справиться. Хотя тут не угадаешь, вот единственный затесавшийся среди них штатский, учёный-геолог, вот он выхватил эйфорию, он же не затыкался весь полёт, до того ему всё нравилось и до того ему хотелось поделиться этим с другими. Не знаю уж, как сумели перенести это его товарищи, но сумели же, честь им и хвала, видно, и правда были они очень дисциплинированы и тренированы, даже завидно.

Так что проблема была, но всё же в нашем случае её можно было не опасаться, как по мне.

— Есть мнение, — и я пожал плечами, — что вы тут на воду дуете. Лично я корабль воспринимаю, — и тут мне пришлось развести руками и даже посмотреть вверх, — как свой родной дом. Да я планету знаю хуже, чем этот корабль! Да я себе доверяю меньше, чем этому кораблю! Да я на этом корабле хоть куда, хоть в другую галактику! Это же не те лоханки, на которых к Луне летали, в тех у меня ещё на земле паника бы приключилась!

— Спасибо, — улыбнулась мне Кэлпи, — но дело не лично в вас, капитан, и не в Олеге, в вас-то сомнений нет, да и все методики по человеческим экипажам давным-давно отработаны. Дело во мне и в нас, как в единой команде. Смотрите, я же не зря сказала про радиационные пояса у Зевса, они там настолько сильны, что обычная электроника не проработает и часа, а нам ещё придётся спуститься в его атмосферу, то есть вся связь с внешним миром исчезнет и надеяться придётся только на себя. Нет, спасательные станции на орбите Зевса висят и будут за нами следить, но всё же…

— А-а-а, — протянул Олег, — понял-понял! То есть ты у нас, красавица, до этого ещё никогда в такое не попадала? А чтобы вообще одна-одна, пока даже и речи не было?

— Именно, — кивнул ему Кэлпи, — даже в спящем режиме я всегда была на связи и осознавала себя частью чего-то большего. А все эти имитации и эмуляции самостоятельных полётов — меня-то ведь они обмануть не могут. Так что сегодня у меня будет очень трудный день, сегодня мне предстоит проверить себя в экстремальной ситуации.

— Чертовщина какая-то, — меня даже передёрнуло, — такое серьёзное дело, и такое лёгкое отношение… Идите, летите, и смотрите сами, потом расскажете, как и чего. Не, у нас в тридцатые годы примерно то же самое было, особенно в полярной авиации, там вообще чёрте что творилось, но ведь сейчас не тридцатые годы!

— Много лет назад, капитан, — Кэлпи вновь принялась нас просвещать, — общество встало перед развилкой. Тогда люди принялись осваивать свои звёздные системы, в этом была огромная необходимость, от этого зависело выживание, но в результате очень сильно возросла аварийность. Стали решать, что делать, какой принять выбор: или сильно ограничить освоение, зарегулировав его до предела, но тем самым понизить эффективность в разы, если не на порядки, или же принять осознанный риск частью рабочего процесса, вознаграждая, конечно, за этот риск до предела.

— Сильно же вас припекло, — присвистнул Олег, — если уж прямо так вопрос ставили.

— Сильно, — кивнула Кэлпи, повернувшись к нему, — выживание всей оставшейся цивилизации — это не шутки. Но приняли, как вы можете догадаться, второй вариант, и это необратимо изменило общество. Ну же, вам ведь вчера Анастасия всё это рассказала, вот и соотносите существующий порядок со своими действиями, привыкайте и поменьше удивляйтесь.

— Понятненько, — вздохнул Олег и вдруг, приняв картинную позу, начал декламировать загробным голосом, как плохой актёр в плохом театре: — Плавать по морю — необходимо! Жить — не так уж необходимо!

— Именно! — обрадовалась Кэлпи, — именно! Не в бровь, а в глаз! Древний Рим достиг своего могущества именно на этом постулате, и у них тоже многое было завязано на личный авторитет каждого конкретного человека, так что вам есть с чем сравнить!

— Ладно, — я что-то для себя понял, но спешить с выводами не стал, а посмотрел на часы, — ровно семь, время отправляться в плавание, дорогие аргонавты.

— Вот вообще не угадал, Саня, — тут же прицепился ко мне Олег, — аргонавты — это сильно раньше было.

— Да наплевать, — я встал из-за стола и перешёл на командный тон, показывая, что шутки кончились, — цели определены, задачи поставлены, за работу, товарищи!

Глава 8

Мы быстро прибрались в кают-компании, причём Олег безжалостно выкинул в утилизатор недоеденное, я даже удивился, нормальное же, даже не в стазис его, а в простой холодильник поставь — и ещё два дня есть можно будет, но спорить не стал. Сам приготовил — сам выкинул, имеет право, в конце-то концов, есть у нас сегодня дела и поважнее.

Так что я появился на мостике первым, и первым же уселся в своё капитанское кресло, подключившись к кораблю напрямую через свой нейрокомп и сняв для Кэлпи кое-какие ограничения в нашем с ней канале связи. Почему кое-какие — так ведь испытательный полёт это всё же не аварийный режим, хватит и этого, а затаённые мысли мои и не сильно выраженные эмоции читать ей не стоит, потому что лучше не будет, а вот хуже может стать запросто.

— Доклад о готовности, — я даже не стал ждать, когда Кэлпи займёт кресло второго пилота слева от меня, я ещё вчера сумел понять, что эта рыжеволосая девушка в зелёном платье, сшитом наизнанку, что она, конечно, умница, красавица и вообще своя в доску, но она всего лишь проекция, всего лишь тень, всего лишь аватар той самой, настоящей Кэлпи, которая физически находится двумя этажами ниже и которая, собственно говоря, и есть весь этот корабль.

Доклад был подан мне мгновенно, и я ошеломлённо присвистнул от осознания того, какая прорва работы была проведена за то время, что мы пили чай и трепались в кают-компании. Ладно техническое состояние корабля, это епархия Олега, туда я сильно не лезу, тем более что там всё в порядке, но ведь она же успела провернуть все предполётные процедуры со всеми нужными инстанциями и в результате чего разрешение на вылет было уже у меня на руках.

Вообще вся эта система, когда любая штатная единица постоянно была на связи и в сети, определяя себя и своё состояние для остальных ежесекундно, мне очень понравилась. Не нужно было ни перед кем специально отчитываться, например, Баринов знал, что мы сейчас делаем и не лез с вопросами и наставлениями, ему нужен был только результат, все остальные желающие, вроде Анастасии, тоже, мало того, эта система работала и в обратную сторону, показывая нам всю картину целиком.

И от этого возникало странное ощущение свободы, но не свободы одиночки, как у охотника во враждебном зимнем лесу, а свободы в обществе равных, когда ты можешь действовать так, как считаешь нужным для дела, не опасаясь окриков сверху, хотя и отвечать за всё тебе придётся тоже самостоятельно. Здоровское ощущение, если честно.

Я ещё раз просмотрел полётное задание и вдруг понял, что Кэлпи хочет мне что-то сказать, но чего-то мнётся, чего-то стесняется, удивительно даже. И поглядывает слева как-то странно, и на уровне нейрокомпа что-то такое чувствуется тоже.

— Замечания, пожелания, — пришёл я ей на помощь, — претензии или просьбы с предложениями у экипажа есть?

— Есть! — Олег в ответ на такое лишь отмахнулся, он был занят, а вот Кэлпи обрадовалась, — есть! Предлагаю выйти на низкую орбиту и на ней задержаться, а вместо обзорного экрана вырастить настоящий иллюминатор и посмотреть на планету глазами, вживую.

— Можно, — ответил я, — а зачем? Основание какое? Просто из любопытства? И прямо иллюминатор надо?

Нет, мне и самому очень хотелось так сделать, но я опасался, что это сочтут ребячеством, мол, есть полётное задание — вот и выполняйте его, а болтаться без дела в ближнем космосе и без вас есть кому.

— Знаете, капитан, — и Кэлпи развернулась ко мне вместе с креслом, — в первый полёт у меня не получилось осознанно посмотреть, да и у вас тоже. Между тем давным-давно установлено, что наблюдение за родной планетой с низкой орбиты меняет личность, особенно в первый раз, причём в лучшую сторону. Появляется чувство причастности ко всей вселенной, к красоте этого мира, и за счёт этого повышается мобилизация внутренних ресурсов вместе со стрессоустойчивостью и ещё много чего хорошего происходит. Вчера я что-то такое почувствовала, но мне не хватило, очень быстро было всё, в вот сегодня… В общем, если есть возможность повысить свои шансы перед испытанием — было бы глупо их упускать. Да и потом, ну разве же вам самим не интересно?

— Ты знаешь, мне тоже вчера не хватило, — признался я ей, — так что выращивай иллюминатор и будем смотреть, вот сколько тебе надо, столько и будем смотреть. Олег, ты как?

— Я только за, — ответил он, — да и красиво же, чёрт побери. А уж когда под это дело научную базу подводят, то совсем хорошо получается, так что почему бы и нет.

— Решено! — кивнул я и отдал Кэлпи команду, — давай, отращивай себе иллюминаторы, причём чем больше, тем лучше.

И обзорный рабочий экран, что занимал всю стену перед нами, тут же утянулся вправо и влево, на его месте выросло огромное окно со стеклом в мою ногу толщиной, хотя никакое это было не стекло, а уж какой вид на космодром нам открылся — и не передать.

Вниз градусов на тридцать, вверх на шестьдесят, ходовую рубку тут же залило солнцем, а по бокам окно уходило далеко влево и вправо, загибаясь по внешним обводам корабля, так что сбоку набок были все сто восемьдесят, не меньше. Примерно так в наше время и представляли себе космолёты будущего, чтобы и иллюминатор огромный был, через который надо было смотреть, куда рулишь, и кресла перед ним адмиральские, способные проглотить человека целиком, разве что обилия рычагов, стрелочных циферблатов и мигающих лампочек не было, ну да оно и к лучшему.

— Доложить о готовности к полёту, — я видел, что и у Кэлпи, и у Олега, да и у меня самого всё было готово, на обзорном навигационном экране, что я вырастил перед собой сам, нам были открыты несколько свободных коридоров для старта, иконки и алерты дополненной реальности, проецируемые на мою сетчатку, тоже говорили о том, что всё в порядке, мой нейрокомп начал работать в плотной связке с вычислительными мощностями Кэлпи, а она уже смотрела моими глазами, резко усилился радиообмен, космос перестал быть пустым, открыв для меня все свои дороги и вектора движения — и я понял, что можно взлетать.

— К полёту готов, — доложился Олег справа, ему вторила Кэлпи и слева, голосом, и через нейрокомп, по корабельной сети, так что я принял доклады и почувствовал, как кресла тут же обтянули нас ремнями безопасности, а под мои руки, в районе кистей, поднялись и уткнулись в ладони две полусферы управления, что могли заменить собою здесь всё.

Теперь я снова чувствовал себя не пилотом корабля, наоборот, это корабль стал частью моего тела, моей души, я снова позволил ему целиком ощущать мои желания и намерения, мне снова не нужно было втыкать в приборы, как не нужно никому ощупывать себя и следить за своими руками и ногами при ходьбе, и вот тут я понял, что режим полной функциональности достигнут, можно приступать.

— Взлёт, — скомандовал я, решив поднять корабль как можно плавнее и аккуратнее, орбита орбитой, но почему бы не полюбоваться облаками и океаном, почему бы не рассмотреть столицу и весь архипелаг, если есть такая возможность, вот, я даже и наклоню его немного иллюминатором вниз, гравикомпенсаторы позволяют нам летать хоть вверх ногами — сила тяжести и её направление на борту не меняются абсолютно, вне зависимости от вектора движения.

И вот уже я сам смотрел во все глаза на уходящую вниз планету, причём я воспринимал её почему-то как свою родную Землю, только другую, из будущего, а корабль, влившись в общее движение на низкой орбите, потихоньку поднимался всё выше и выше, и мне почему-то казалось, что вот так, в настоящем, прозрачном иллюминаторе, «Надежда» выглядит много лучше, много красивее и загадочнее, чем вчера, через проекцию на обзорном экране, это была уже какая-то магия, планета была настолько прекрасна и восхитительна, что у меня перехватило дыхание.

Не знаю уж, поменялась ли в этот момент моя личность и в какую сторону, как обещала Кэлпи, но то, что я испытал сейчас, было похоже на тот февральский день тридцать шестого года, когда я впервые поднялся в воздух на открытом двухместном биплане У-2 с аэропорта Дзёмги.

Был лютый мороз, на мне была глухая кротовая маска, защищавшая лицо, и наледь на лётных очках, и комбинезон с унтами и меховыми перчатками, и глухой шлем, и парашют под задницей, и вообще из всего этого наружу торчали лишь две моих ноздри, но это не помешало мне принять и ощутить полёт всем телом, и чуть не задохнуться от восторга, вот тогда я, наверное, действительно изменился как личность, потому что в воздух поднялся один Саня, а приземлился уже другой, что-то понявший и решивший для себя окончательно.

Инструктор, помню, тогда летал со мной много больше обычного, он промёрз насквозь, это был не первый его полёт в этот день, он успел устать и проголодаться, время шло к ранним сумеркам, но, оглядываясь на меня, застывшего в задней кабине, он сумел что-то понять и рассмотреть в моих глазах, а потому не спешил на посадку.

Он тогда вдоволь повозил меня и по коробочке над взлётной полосой, и над Амуром, ведя машину ниже крутых сопок правого берега, чуть ли не задевая законцовками крыльев верхушки деревьев, и над городом, и за солнцем, и от него, он даже повиражил чуть-чуть, совсем немного, чтобы мне плохо с непривычки не стало, но он сумел родить в тот день нового фанатика неба, а уже на земле, умело отгавкиваясь от взбешённого распорядителя полётов, лишь очень довольно хлопнул меня по плечу, не дожидаясь никаких ответных слов, они ему были не нужны, да и доволен-то он был не мной, а тем, что он сумел со мной сделать.

Вот и я сейчас хотел отдать этот ни разу не забытый мною в работе с новичками долг, я хотел помочь Кэлпи, я хотел показать ей, как это прекрасно, пусть даже она — самый мощный звездолёт будущего, а я — всего лишь пилот деревянных этажерок прошлого, чудом попавшего на её капитанский мостик, но у меня получалось, и я это почувствовал, потому что мы были на одной волне, тьфу ты, точнее, в одной корабельной сети.

Мне самому уже не нужна была «Надежда» в иллюминаторе, хватило и вчерашнего, и того, что случилось со мной почти восемь лет назад по моему личному времени, я уже всё решил для себя окончательно и бесповоротно, но нужно было помочь Кэлпи проникнуться, и она проникалась, да что там Кэлпи, вон Олега тоже пробрало неслабо, даже рот открыл.

Я аккуратно, не привлекая внимания этих двоих, вёл корабль своими силами кормой к солнцу, задом наперёд по направлению к траектории движения, сместившись к северному полюсу, и вот мы увидели в иллюминаторе долгий в полярных широтах закат, там ещё и сияние красочное нарисовалось, как по заказу, а потом, развернув корабль, мы встретили быстрый, мгновенный рассвет, а Кэлпи всё никак не отмирала, она лишь считывала моё состояние, положившись на меня полностью, да зачарованно смотрела вниз и вперёд. И глазами своей мобильной платформы смотрела, и моими собственными, и сенсорами, локаторами и датчиками корабля, всем смотрела, чем только могла.

Наверное, как и вчера, у неё в этот момент что-то там росло в мозгу, какие-то связи, только нужные и правильные, да и не у неё одной, у Олега вон тоже, по ходу. Для закрепления результата я повёл корабль к югу, к экватору, чтобы ещё одной ночью полюбоваться на огни какого-то островного города, да на вспышки молний рядом с ним, что били и вверх и вниз, расцвечивая собой плотные, густые облака, потому что там, чуть южнее, над архипелагом бушевала мощная гроза.

— Спасибо, — наконец, когда я намеревался встречать ещё один рассвет, негромко сказала мне Кэлпи, — спасибо, капитан. Я поняла, я всё-всё поняла. И сейчас, и тогда, в феврале тридцать шестого, вместе в вами.

— А… — только и смог сказать я, поняв, что она поймала это моё воспоминание, — чтоб тебя! Да как так-то, я же не включал полное слияние!

— Не включали, — подтвердила Кэлпи, — просто вы подсознательно и очень сильно хотели поделиться со мной этим своим воспоминанием, и у вас получилось. Так что или привыкайте к этому или учитесь контролировать себя, все методики есть в вашей личной учебной библиотеке, на вашем же нейрокомпе, точно знаю, сама их туда положила.

— Придётся, — вздохнул я, — сам виноват, значит. Но ты же понимаешь, Кэлпи, что есть в моих воспоминаниях и такие, которыми не хотелось бы делиться ни с кем? Вот зачем ты хватаешь от меня всё подряд? Я тебе сейчас признаюсь, как на духу, есть в моей душе парочка таких воспоминаний, которые я хотел бы забыть, очень плохих, очень стыдных, не нужны они мне, а если ты в них окунёшься, то и тебе хуже будет, и я уже не смогу, наверное, на одном корабле рядом с тобой находиться, вот прям не смогу, и всё тут! Что тогда?

— Да какое там парочка! — поддержал меня Олег, — у меня, к примеру, много больше! А ведь есть ещё и интимные! Тебе что, очень интересно будет посмотреть, как я в первый раз на бабу залезал, что ли?

— Принято, — кивнула нам нимало не смутившаяся Кэлпи, — и понятно, что вы не совсем ещё освоили протоколы внутренней связи. Эта проблема давным-давно решена, у меня стоит фильтр, отсекающий подобное в самом начале, без погружения, так что можете быть спокойны. Ну, разве что вы сами не захотите чем-нибудь таким поделиться…

— Вряд ли, — облегчённо выдохнул я, — фильтр, значит. Это хорошо. Фу-х, даже полегчало… Ладно, проехали. Ну, экипаж, как вам любование планетой, понравилось?

— Ох, Саня, — покрутил головой Олег, — ох, товарищ капитан-лейтенант! Как же хорошо, что Кэлпи в самом начале нам всё объяснила! А то бы я упирался, я бы корчил из себя матёрого волка, мол, ничего удивительного, рабочий момент! А так отпустил удила и поудивлялся да полюбовался всласть, как будто ребёнком в цирк попал, без стеснения! Не знаю уж про изменение личности, вам виднее, но хорошо же было, чёрт его подери совсем! Да я как будто заново родился, честное слово!

— Мне тоже, — поддержала его Кэлпи, — и сама «Надежда», и это ваше воспоминание… В общем — готова, товарищ капитан, к труду и обороне!

— Тогда по местам, — корабль уже был выведен на высокую орбиту перпендикулярно плоскости эклиптики всей системы, именно оттуда разрешалось давать гари на всю катушку, на всю тысячу «же», что я и собирался сейчас сделать. — Стартуем на максимальном ускорении, время первого разгона — триста секунд, экипажу приготовиться, иллюминатор убрать.

Правилами запрещалось носиться внутри системы на скорости, превышающей десять процентов от скорости света, и я собирался набрать её в несколько приёмов, примерно по проценту за раз. Как раз отпрыгнем от плоскости эклиптики подальше, а там уже рванём без стеснения, как на пожар. Но даже и так, на этой сумасшедшей, непредставимой скорости, мы будем добираться до Зевса с его кольцами и радиационными поясами все восемь часов с копейками, всё же девятьсот миллионов километров — это никакие не шутки.

Кэлпи тем временем зарастила иллюминатор, заменив его на обзорный навигационный экран, потому что безопасность — превыше всего, да и что мы могли разглядеть в иллюминаторе, это же не рабочий инструмент, в отличие от экрана, на котором можно было визуализировать всё, от траекторий внешних объектов и собственных задач до внутреннего состояния корабля.

— Готовы? — ещё раз спросил у экипажа я и, получив подтверждения да проверив собственную готовность, дал полную тягу внутрисистемному приводу на первые триста секунд, чтобы через эти пять минут получить чуть меньше трёх тысяч километров в секунду, это и был примерно тот самый один процент.

Кстати, в иллюминаторе мы бы не заметили ничего, потому что Надежда была точно за кормой корабля, Солнце «Надежды» за спиной, а звёздам и галактике на эту нашу мышиную возню было наплевать, они даже не сдвинулись с места, зато обзорный экран ожил, запестрел сообщениями и замигал индикаторами, да и нейрокомп оживился, выходя на полноценный рабочий режим.

Но всё было нормально, и у меня, и у Олега, и у Кэлпи, так что можно было готовиться к следующим прыжкам, ещё девять раз по столько — и мы в дамках. Лететь, кстати, можно было совершенно спокойно, не заморачиваясь противометеоритной защитой — по обе стороны эклиптики пространство в этой системе было зачищено под ноль, а то, что иногда туда выпрыгивало, убирали сразу же, для пущей безопасности, здесь, в этом времени, за астероидами и прочим космическим хламом следили даже больше, чем оно этого заслуживало, ну так ведь и понятно почему.

Конечно, опаску иметь всё же следовало, и уже около Зевса примерно пятнадцать процентов вычислительных мощностей Кэлпи будет отдано именно противометеоритной защите, но пока можно было давить на газ смело, разгоняя корабль до сумасшедшей скорости и не отвлекаться ни на что другое.

Я, кстати, сначала подспудно ожидал каких-то релятивистских эффектов от полёта, очень уж они меня поразили в теории, все эти замедления времени и изменения размеров, но не почувствовал и не увидел ничего, да и некогда было. Примерно за полтора часа мы, с небольшими перекурами между прыжками, вышли на заданную скорость и траекторию, и я вдруг понял, что у меня резко кончилась работа на ближайшие пять-шесть часов.

Олег же был плотно занят, Кэлпи тоже, хоть и не на все сто процентов, конечно, вон, сидит, поглядывает в мою сторону, опять ей что-то неймётся.

— Всё в полном порядке, — дождавшись моего взгляда, тут же доложила она, — курс, скорость, состояние корабля, вмешательство капитана не требуется. Бортинженера, в принципе, тоже, ну да ему виднее.

— Согласен, — подтвердил я, вновь посмотрев на обзорный экран, — всё штатно, можно отдыхать. Говори, чего хотела.

— Может, чаю? — тут же предложила она, — замечено, что беседа за горячим напитком идёт лучше, а мне сейчас хотелось бы именно лучше.

— Ну, раз хочется, то давай, — улыбнулся я, — проверим заодно твои слова. Олег, ты будешь?

Но бортинженер лишь отмахнулся с некоторой досадой, мол, отвлекаете опять, на что я пожал плечами, хозяин — барин. Кэлпи тем временем успела встать, подойти к кухонному аппарату и достать оттуда стакан простого крепкого чёрного чая, заранее, наверное, подготовилась.

— Послушайте, капитан, — всунув мне в руки снаряжённый подстаканник, произнесла она, — мне вот что непонятно…

Глава 9

— Вот смотрите, — усевшись на своё кресло и повернувшись ко мне, начала она, — мне, в процессе роста, дали выбор специализации. И я выбрала корабль, выбрала космос.

— А, так тебя не сразу сюда запихнули? — удивился я.

— Ну что вы, капитан, — мечтательно улыбнулась она, — я этим, можно сказать, грезила с самого начала. И, наверное, сильно увлеклась в процессе, потому что слишком много себе напридумывала. Потому и команду так долго выбирала, но не подходил же никто! Я Дмитрию говорила, что претенденты не совсем героические, неинтересно мне с ними, и что это вообще не то, что я себе представляла, а он говорил, что это просто мои личные электронные тараканы в моей электронной голове мне жить не дают, и…

— Страшное дело, — неожиданно влез и как бы про себя, тихим голосом, подтвердил мнение Димы Олег, но осёкся, заметив наши недовольные взгляды и замахал руками, — всё, всё, молчу, молчу.

— Так вот, — продолжила Кэлпи, — во время экзамена, да и потом, после просмотра кое-каких ваших воспоминаний, что мне скинула Анастасия, я заметила, что вы очень легко, ну, по сравнению с предыдущими претендентами легко, заставляете себя идти туда, куда идти не хочется, но куда идти надо. Как так?

— Вот ты интересно завернула, — задумался я, — не знаю. Хотя нет, есть такое слово — надо, сама же сказала. Надо — значит надо. Назвался груздем — полезай в кузов. Взялся за гуж — не говори, что не дюж.

— Видно сокола по полёту, — снова поддакнул Олег, — добра молодца — по соплям.

— Народный фольклор, — улыбнулась нам Кэлпи, — это хорошо. Только сейчас он не к месту, вы ведь в стрессовых ситуациях испытывали азарт, какую-то злую радость, я это чувствовала. А предыдущие экипажи подходили к делу более рационально и умело гасили эмоции. Они были много лучше вашего натренированы и подготовлены, поэтому относились к сложностям тестовых заданий очень взвешенно и целесообразно. Никакого риска, тщательное соблюдение техники безопасности, правда, эффективность при этом немного страдала, кое-какие задания вообще не были выполнены — ну, из тех, что со звёздочкой, которые можно не выполнять без ущерба для итоговой оценки — а я ведь не этого хотела и не об этом мечтала. Я ведь чувствовала, что можно, можно рискнуть и сделать, можно напрячь все свои силы и пройтись по краю, я только за, потому что иначе в чём смысл всего этого? Смысл мне в этом корабле, когда с таким же успехом можно сидеть и на орбитальном буксире?

— Блин, даже не знаю, — против воли полез пятернёй в затылок я, почесаться, но ничего, ни одной умной мысли, не начесал, такие дела.

— Конечно, ты не знаешь, — не выдержал Олег, — ты уже позже пришёл, ты же не видел ничего, для тебя всё уже было в порядке вещей. А я, Кэлпи, я всё видел с самого начала, поэтому сейчас объясню, тут только немного издалека зайти надо, но ты поймёшь, вот слушай…

И наш бортинженер зашёл действительно очень издалека. Оказывается, прямо перед войной в полках очень сильно озаботились безаварийностью. Ты, Саня, просто не успел, поэтому не знаешь, но на весь Союз билось тогда в день две-три машины, не меньше, а всего от шестисот до девятисот штук в год, представляешь? Самолёты были несовершенны, аварий было много, а спрашивали в то время всерьёз, невзирая на чины и заслуги. Вот разложит какой-нибудь раззява машину, и понеслась — ищут и обязательно находят виноватого, вопросы ему задают — почему ошибся, потом спрашивают, кто дал задание ошибаться, и нет ли здесь, в полку, окопавшейся вредительской шпионской организации.

К стенке встать тогда можно было легко, ещё легче можно было получить срок, про прочие мелкие радости, вроде партбилета на стол, даже и упоминать не стоит, и вот что в такой ситуации прикажете делать командирам полков? А ведь тогда не то, что комдивы или командармы, тогда и кое-кто повыше себя неприкасаемым не чувствовал, Рычагов-то и Смушкевич по итогу к стенке встали, да.

В общем, привело всё это к тому, что перед войной во главу угла поставили безаварийность. Не разбился у тебя никто за неделю — вот ты и молодец, за месяц — ещё лучше, а если за год — то ты прямо герой, и минули твою голову и головы твоих командиров все громы и молнии небесные. Для начальства дивизии, армии и даже округа такой благополучный полк был благодатью и божьим даром, а то, что у них снайперская стрельба при этом страдала или фигуры высшего пилотажа они не так ловко крутили, так это ничего, это нормально, с этим мы потом разберёмся.

Вот и стали заставлять лётчиков летать как по ниточке, плавно виражить, аккуратненько садиться на три точки у посадочного знака, с этим вообще караул, ведь целые же годы, зимой и летом, при любой погоде, пилотов учили выходить на «Т» с убранным газом и сажать машину точно у посадочного знака, в пределах нескольких метров. Даже у истребителей, даже у них — какая ещё стрельба с пилотажем, ты сначала садиться без газа научись! (прим: этот абзац — почти прямая цитата из Покрышкина)

Конечно, много было беспокойных, недовольных и несогласных, особенно среди тех, кто Испанию прошёл, всё они чего-то бунтовали, всё «крючки загибали», то им звенья не нравились, пары они себе требовали, то ещё чего, но всё это было на нижнем уровне, звено или эскадрилья, не больше. А уж когда подтягивали такого бунтаря повыше и доступно ему объясняли, в чём дело, то человек менялся, а если не менялся, то и тут ничего страшного, вот он, готовый кандидат в виноватые, уж на него-то мы в случае чего всех собак и повесим, не будет умничать больше.

И привело всё это к тому, что к началу войны все стали летать очень здорово, как на параде, дружно и дисциплинированно, как по ниточке, неспешно и аккуратно, любо-дорого со стороны поглядеть, прямо сердце радовалось.

А вот немцы, у них по-другому всё было, у них люфтваффе больше спортклуб напоминал, и все они были такие же спортсмены, всё соревновались они, сволочи, друг с другом. Уж они-то свой испанский опыт под ковёр не замели, уж они-то выжали из него всё, что можно, в отличие от нас. И испанский, и польский, и французский — из всего они выводы сделали.

А теперь представь себе, Кэлпи, что произошло, когда первые столкнулись со вторыми. Представила? А теперь умножь на десять, потому что никого это ничему не научило, ведь даже у истребителей звенья на пары заменили всего лишь через год войны, а у нас, штурмовиков, этот приказ только в сорок третьем вышел! И это ещё хорошо, что в сорок третьем, а мог бы и вообще не выйти!

Наш полк войну встретил на И-пятнадцатых, хороший самолёт, вёрткий, биплан же, к концу тридцатых годов это был истребитель почти! Но к началу войны устарел безнадёжно, лишь как штурмовик его можно было использовать, да и то не от хорошей жизни, всё-таки сорок килограмм бомб — это ни о чём, хотя и четыре пулемёта, да.

Но оказалось, Кэлпи, что в умелых руках и хрен — балалайка, и когда в первые дни с неба ссадили тех, кто летал, как на параде, слава богу ещё, что инструктора по технике пилотирования в нашем полку сразу же сбили, поделом ему, то остальные призадумались, остальные поняли, что если хочешь выжить, то вертеться в бою надо так, чтобы задница в мыле была, что надо выжимать из машин всё, что они могут дать, вот только тогда ситуация маленько изменилась.

Научились огрызаться, не сразу, но научились, научились вертеться, всё-таки вираж И-пятнадцатый делал чуть ли не в два раза быстрее мессера, научились улепётывать ниже телеграфных столбов, стали в грозовые облака без страха нырять, и как-то так получилось, что уже никому не было дела до того, как ты на посадку заходишь, с газом или без, вот вообще наплевать стало, ты только боевую задачу выполни и приди, а как именно — дело твоё, личное, хоть на живот плюхнись, хоть упади рядом со взлётной полосой, но приди только. Ну и про задачу не забывай, вот за неё мы с тебя спросим строго.

А безаварийность тут же на второй, если не на третий план ушла, как и не было её, какая ещё безаварийность, когда целыми полками с неба ссаживают, когда самолёты самим сжигать приходится, своими руками, чтобы врагу не достались, да что тут говорить!

В общем, перевернулось всё с ног на голову, и оказалось, что на войне летать надо так, чтобы кровь глаза застилала при перегрузках, чтобы не то, что ветки деревьев привозить домой в воздухозаборниках радиаторов, а куски черепов и клочья немецких шинелей! Чтобы винтами, винтами головы рубить! Было такое, Саня, было, лично чистил самолёты, вот этими вот руками! Наш полк тогда румынскую конницу в чистом поле поймал, вот ребята и увлеклись немного. И что характерно — нас тогда похвалили за это, кое-кого наградили даже, но ты только представь себе, Саня, только представь — что с нами сделали бы за такие фокусы в мирное время? За погнутые законцовки винтов, за ободранные, крашеные кровью плоскости? Представил? А я вот не могу — фантазии не хватает!

Так что, Кэлпи, ты реши сначала для себя, кто ты — корабль мирного времени или боевой. Ну или, назовём это так, способный выполнять специальные задачи. Если мирный, то летаем строго по наставлению, а для сложных случаев у нас боевой капитан на борту имеется, пусть он и крутится, к нему все вопросы, чего тебе ещё-то? А если боевой, а ты боевой корабль, Кэлпи, и вооружена ты до зубов, и пусть слова — противометеоритная защита никого не обманывают, слишком избыточно это для метеоритов, вот и готовь себя к тому, что в случае чего тебе придётся самой принимать решения, Кэлпи, вот что самое главное, принимать решения и выполнять их!

А уж какие они будут, строго по наставлению или ты в случае чего начнёшь винтами головы рубить — думай сама. Точнее, строго по наставлению тебе капитан не позволит, уж Саня-то может дать прикурить, уж он-то из тебя выжмет все соки, но лучше, если ты всё поймёшь и будешь с ним на одной волне. Ясно?

— Вообще-то, — медленно сказала девушка, переведя немного обалделый взгляд на меня, — я никогда не искала войны, я о приключениях в космосе всегда мечтала. Романтика дальних звёзд, тайны забытых планет, пусть даже опасные авантюры будут, ладно, пусть — но ни в коем случае не война. Но я вас поняла. Наверное. Вот только не надо на меня злиться, пожалуйста.

— Ох, Кэлпи, — махнул рукой Олег в сердцах, — ты думаешь, я её искал, что ли? И не злюсь я, это обида во мне, горечь и обида, за первые дни войны обида, когда столько хороших ребят погибло, от неумения погибло, от непонимания, от чужой злобной решительности и своей растерянности, а потом представил тебя на их месте, вот и разволновался. Ладно, Сань, расскажи ей чего-нибудь сам, а то видишь — меня куда-то не туда понесло, не получилось у меня, в общем. Давай, перебей впечатление, выдай ей из детства что-нибудь такое, нравоучительное, ты же можешь, а я себе пока чаю сделаю, успокоиться надо, тьфу на вас на всех!

Олег действительно сильно разволновался, вскипело в нём что-то такое, но я его понял, горечь от чудовищного поражения в начале войны сидела и во мне, но всё же он был этому прямым свидетелем, а я нет.

— М-да, — протянул я, переглянувшись с Кэлпи и судорожно соображая, что бы такое выдать, ей сейчас и правда требовалось что-нибудь полегче. — Из детства, значит. Ну хорошо, будет вам из детства, вспомнил же, как по заказу вспомнил, слушайте…

И я начал рассказывать о том времени, когда мне было лет двенадцать-четырнадцать, и когда один раз в год, весной, во время ледохода, все пацаны в нашей деревне дружно сходили с ума. Что с нами творилось — я не знаю и объяснить не смогу, какое-то помрачение наступало, но все мы отправлялись играть в одну очень интересную игру, и эта игра называлась — Смелый Почтальон, вот так, с большой буквы.

Шли мы все подальше от деревни, чтобы не заметили взрослые, на какую-нибудь протоку метров тридцати шириной или к какому-нибудь острову, чтобы тоже не сильно широко было, вырубали себе там недлинные жерди, для пущей безопасности, и приступали к игре.

Правила были просты: нужно было проскочить по плывущим льдинам сначала туда, на тот берег, потом обратно, вот и всё, а побеждал тот, кто делал это лихо, на одном дыхании, не топчась на одном месте и не показывая страх, да ещё быстрее и ловчее, чем все остальные.

Провалиться под лёд неприятностью не считалось, я и сам два раза проваливался, вытягивали моментом, это мы умели, но позором было не прийти, пусть даже ты и правда не мог, заболел там или родители, что-то почувствовав, вцепились в тебя, но такому человеку весь следующий год было не скажу чтобы худо, просто как-то по-другому относились к нему, снисходительно, что ли, да и слова его уже того веса не имели.

Обычно пропустивший всё веселье пацанёнок старался показать свою удаль на следующий день, запас-то по времени был, хоть и небольшой, он старался притащить кого-то с собой, как свидетеля, но весь кураж к этому времени куда-то исчезал и с ним шли уже неохотно. А вот в первый день — это да! Вот тогда были и веселье, и смех, и всё остальное прочее…

— Господи, — простонал Олег за своей кружкой, — ну что за чушь, Саня! Ну что это ещё за Смелый Почтальон, ну к чему он сейчас? Да таких игр и в моём детстве было знаешь сколько?

— Ты меня не перебивай, — я почувствовал себя на своей волне, я как будто вновь комсоргом в землянке сидел и вёл собрание, — во-первых, это игра про целеустремлённость, почту-то доставить надо или нет? Во-вторых, она про ловкость и силу, а ещё про смелость. Чтобы ты знал, морда столичная, в нашей деревне отделения почты не было, она в соседней была, через Амур, летом на лодке переправлялись, зимой по льду пешком письма носили. И вот как-то раз пошла тётка-почтальонша по зимнику к нам, а к ней какая-то большая кошка привязалась, может, тигрёнок, а может, леопард маленький, у нас и они водились. Привязалась, прыгала вокруг всю дорогу, мяукала, за валенки кусала, пометила, как из шланга, несколько раз, тулуп аж льдом покрылся, в общем, развлекалась, как могла и только у деревни отстала.

— Да блин! — Олег даже сделал вид, что сплюнул от досады, — ну хватит байки травить, ну серьёзное же дело! Ну что это за приключения Чингачгука в годы первых пятилеток, Саня! Какие ещё леопарды с тиграми, может, это рысёнок был?

— Да хотя бы и рысёнок! — не сдался я, — тебе бы и рысёнка хватило! Но ты представь, какую смелость надо иметь, тётке иметь, толстой, в годах, чтобы в тот же день обратно пойти, а она пошла! Потому что надо, работа у неё такая — вот и пошла! А мы в тот год для своих игр протоку нашли в два раза шире и в пять раз глубже, понял?

— Что-то мы вообще не туда зашли, — сделал вывод Олег и засмеялся, — причём оба! Кэлпи, чтоб тебя, ты можешь нам прямо сказать, в чём дело-то? А то я и сам сейчас вспомню чего-нибудь такого, всем тошно станет!

— Ну, — Кэлпи тоже заулыбалась, — зря вы так, мне очень помогло, и ваши слова, и капитана. А вопрос в том, включать мне подавитель эмоций или не включать? Если включить на максимум, то программу полёта выполним в полном объёме, только смысла в нём не будет, и так понятно, что справлюсь, да любой беспилотник справится. А если не включать, как это и предписывает инструкция, для наработки индивидуальности, для получения опыта, то может произойти всё, что угодно, со мной произойти, вот я и волнуюсь. Не испугаюсь ли, не струшу, не подведу ли я вас?

— Тьфу ты, — я даже подпрыгнул в кресле, — вот ты развела турусы на колёсах! Из ничего же развела! Смотри — в первом боевом вылете от новичка командир требует только одно — делай, как я, и больше ничего, понимаешь? Никаких подвигов, никакой самостоятельности, ничего вообще, просто сходи и вернись! А всё остальное буду делать я, понимаешь, потому что я капитан, а ты корабль! Стой за моей спиной, смотри моими глазами, чувствуй то же, что и я, а если что-то случится — то Олег тебя починит!

— В ту же секунду, — подтвердил мои слова бортинженер, — не дрейфь, Кэлпи, и не такое бывало! Прорвёмся, я тебе говорю!

— Хорошо, — улыбнулась она облегчённо, в чём-то мы её и правда убедили, — с вами действительно и не такое бывало, а потому верю. И ещё, довожу до вашего сведения, что ближайшие четыре с половиной часа ваше присутствие на мостике не обязательно. Корабль летит в автономном режиме, все системы наблюдения задействованы, человеческому экипажу в таких случаях регламентом предписывается отдыхать или заниматься своими делами.

— Ну до чего же хорошо! — Олег даже откинулся на кресле и заложил руки за голову, — не экипаж, а мечта — я про тебя, Кэлпи, сейчас говорю, а не про нас! Никого проверять не надо, над душой стоять не надо, и не напьётся никто, приказ не забудет, не потеряет чего-нибудь важного и не сломает! Я вот представил себе сейчас — допустим, летим мы через месяц куда-нибудь, спим себе спокойно, и тут я подскакиваю спросонья, померещилась мне, допустим, какая-нибудь хрень — а, что, куда, что происходит, — но потом вспоминаю, что у нас Кэлпи на хозяйстве, тут же улыбаюсь, переворачиваюсь на другой бок и засыпаю снова! Сном младенца! Красота же! Красотища! И ведь я даже и не понимал, Саня, что именно об этом я и мечтал всю свою сознательную жизнь!

— Я тоже, — поддержал его я, вылезая из кресла, — ладно, пойду спортом займусь, а потом самообразованием, у меня там первоначальная программа такая, что лет пятнадцать займёт, наверное, если не больше. И то, если впахивать каждый день, так что…

— Через три часа обед, — предупредил меня Олег, — не опаздывай. Потом ещё с часок покемарить надо, и будем готовы к труду и обороне полностью.

Я кивнул ему и встал на лифтовый пятачок, в свою каюту же надо, переодеться перед занятиями и, уже спускаясь, без удивления осознал, что вот я еду на корабельном лифте, и одновременно полностью контролирую полёт на сумасшедшей скорости в космосе, причём, самое важное, одно другому не мешает.

Конечно, функционал был здорово урезан по сравнению с капитанским креслом, но всё равно мне сейчас и этого хватало с головой, я всё видел, всё понимал и всё чувствовал, даже настроение Кэлпи чувствовал и вообще держал, как говорится, руку на пульсе.

Осталось только привыкнуть к этому в полевых условиях, чем я сейчас и займусь.

Глава 10

Странное дело, но если бы кто-то из моих деревенских друзей сейчас узнал, что их Саня вновь собирается поиграть в Смелого Почтальона, причём не где-нибудь там, а в кольцах далёкого газового гиганта у далёкой-далёкой звезды, причём кольца эти состоят из хороших таких каменных и ледяных осколков, размером от обычной гальки и до среднего грузовика, причём всё это великолепие ещё и несётся в пространстве со скоростью многих и многих километров в секунду, то он бы, наверное, не только пальцем у виска покрутил, а прямо в глаза дураком бы меня назвал, и был бы при этом не так уж и не прав.

Но я сейчас, загребая воздух вёслами спортивного тренажёра, откидываясь всей спиной назад, елозя задницей на подвижной тележке, а потом вновь скручиваясь всем телом в клубок, всё больше и больше преисполнялся мрачной, торжественной решимости.

И эта решимость странным образом гармонировала с обстановкой этого небольшого тренажёрного зала, но здесь всё было такое, на свершения зовущее и не дающее расслабиться.

Что за чушь, думал я, накачивая сам себя, все эти метания, подбадривания, неуверенности и прочее, а потом вдруг вспомнил, как сам — а было мне тогда почти семнадцать лет, но выглядел я года на три старше, здоровый же был лось, сразу после побега в Комсомольск устроился в бригаду электромонтёров. Эти весёлые, разбитные, не боящиеся ни бога, ни чёрта парни казались мне небожителями, и я был рад до обморока, что сумел за них зацепиться.

А потом, в первый же день работы, сразу же, меня, деревенского увальня, эти ребята засунули на воздушные работы, без всяких раскачек и привыканий, не дав ни опомниться, ни что-то сообразить, и правильно сделали.

Они тогда, с шутками и прибаутками, ничего не объясняя, заволокли меня метров на пятнадцать от земли, невысоко, но мне показалось что прямо под облака, и начали сразу же что-то очень насмешливо и язвительно требовать, не давая ни минуты опомниться. То вот одному что-то срочно потребовалось передать через меня другому, но для этого мне надо было пройтись по балке шириной сантиметров двадцать, то потом снова первому что-то подержать, то второму помочь.

И я неуклюжей обезьяной ползал по высоте туда-сюда, прикусив губы до крови и стараясь не обращать внимания на трясущиеся ноги, потому что показать это было бы стыдно, очень стыдно, но прогресса всё не было, всё не смелел я никак, всё не мог привыкнуть, и вот уже накал их слов повысился, но тут же, заметив это, ко мне спустился Колька, наш бригадир и по совместительству секретарь комсомольской ячейки, и был это такой парень, что я тогда всё отдал бы за дружбу с ним, вот такой это был парень.

А он подошёл и присел рядом со мной, свесив ноги в пустоту, да внимательно посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами, и я вдруг понял, что они, эти глаза, сейчас наполнятся или презрением, или одобрением, и всё это будет зависеть только от меня.

— Ну что ты вцепился в неё, как в роднульку, — постучав по укосине, вокруг которой я обвился, спросил он, и голос его был насмешлив и язвителен до предела, но может, мне это тогда просто показалось, — жениться на ней, что ли, собрался? Ты для этого сюда залез? Вас, может, тогда наедине оставить, чтобы не мешать? Ну так ты только скажи, а мы уважим!

— Нет! — зло выдохнул я и отцепился, выпрямившись, мысленно плюнув на всё, тем более что в случае чего тут падать есть куда, вон кусты и вон сугробы, — я сюда работать залез! Как все!

— А молодец! — поднявшись на ноги и ещё раз внимательно меня рассмотрев, ответил он, а потом, нацепив мой карабин от страховочного пояса на натянутый трос, добавил, — ну пошли работать тогда, вот только перещёлкиваться не забывай, не смотри на этих обалдуев, что без страховки лазят. Они всё форсят перед кем-то, а как по мне, так с поясом хотя бы просто теплее.

И мы пошли, и злобная решимость в моей душе вытеснила страх, и я доработал до конца этого длинного дня, держась на этой решимости, а вечером стоял на твёрдой земле в кругу настоящих друзей, как равный среди равных, но стараясь не подавать виду, что меня качает. И пояс, страховочный пояс в нашей бригаде был только один, и вот уже через две недели я работал без пояса, как все остальные, откидываясь спиной на фермы и держась только за счёт силы ветра, чтобы руки для работы были свободны.

Конечно, месяц-другой меня мучали кошмары в бараке, они не давали мне спать, всё мне снилось, что я падаю с опоры или вот-вот упаду, ну и ладно, мало ли кому чего снится, человек над своими снами не властен, зато днём я работаю так, что не стыдно смотреть ребятам в глаза.

Мы тогда выделывались друг перед другом своими трудовыми подвигами, по-настоящему, всерьёз, время было такое и люди были такие, мы строили города и заводы, все эти Магнитки и Днепрогэсы и гордились этим. Нам говорили, что это для потомков, что уж они-то будут жить при коммунизме, но мне было всё равно, я уже тогда был счастлив.

Счастлив с голой задницей, не имея ничего материального, даже место в бараке было не моё, но зато моими были: дружба с прекрасными людьми, я и сейчас помню каждого в бригаде так, как их родственники не помнят, ещё у меня учёба была, настоящая учёба, не как в деревенской школе, ещё мне давали повышенную пайку за ударный, стахановский труд, а ещё, самое главное, у меня был аэроклуб, были мечты, была настоящая цель в жизни, а все препятствия ломались и рушились под моим напором.

Я был счастлив тем, что моя работа имеет великий смысл, что мы строим первое в мире государство рабочих и крестьян, что нужно отдать все силы и всё у нас получится, уже получается, вот они — первые дома и цеха, и первый металл в первых печах, первые корабли и самолёты, собранные на краю земли, в глухой тайге, и ради всего этого стоит наступить на горло своему страху, чтобы спокойно работать на такой высоте, куда не всякий цирковой артист полезет, презрительно поплёвывая на отсутствие страховки.

А потом я с горечью узнал, что есть, оказывается, на строительстве ребята и погероичнее, это были вальщики леса, что готовили для нас, для наших опор, просеки в тайге, так они чего придумали — сырую, промёрзшую лиственницу не сразу срубишь или спилишь, в иную лиственницу даже гвоздя не вобьёшь, так чего же — темпы стахановские терять? Не, не пойдёт, а давайте один из нас будет залезать на верхушку дерева, привязывать там канат, а остальные тянуть, одновременно подрубая вылезшие корни, вот дело и наладится.

Попробовали — получилось, а чтобы время нагнать, тот смельчак, что канат привязывал, уже не спускался с высоты, не тратил драгоценные минуты, так его вместе с деревом и роняли на землю, а ветви смягчали падение до безопасного.

Такое нововведение прогремело на всю стройку как пример героического отношения к труду, и мы все, вся наша бригада, по одному сгоняли к ним в гости на лыжах, чтобы самим попробовать, на себе, что это за веселье. Эмоций я тогда выхватил по-полной, да ещё и глаза на той лиственнице чуть не оставил, но зато понял, что если не трястись от страха, то всё пройдёт нормально, видно же, куда падаешь и за что держаться. И вообще, если ты собран, готов ко всему и не боишься, то убиться там это ещё надо постараться, такие дела.

А ведь были ещё девчонки, девчонки-линейщицы, телефонистки, у нас в тот год с рукавицами был затык, не хватало их, и работа чуть замедлилась, так они затеяли комсомольский почин, что можно работать и без рукавиц, и сдержали слово, и руки их стали напоминать гусиные лапки, но мы застыдились и тоже стали работать голыми руками на морозе, разве что Колька заставлял нас обматывать кисти портянками, но мы сдёргивали их сразу же, как только кто-то из линейщиц проходил мимо, чтобы не позориться.

Бедные, бедные девчонки, вдруг кольнула меня запоздалая игла в сердце, да как же так, как же ваши милые руки потом, ведь и меня самого не сразу отпустило, не сразу они перестали ныть по ночам, да и потом руки иногда начинали болеть, стоило чуть-чуть сильнее подморозиться, но я-то уехал, меня-то вылечили, а вы остались!

Но время было такое, ох и время было, жестокое к тем, кто его не понимал и не принимал, безжалостно давящее сброшенных на обочину, всех этих бывших, цепляющихся за своё прошлое, это было время, безразличное к отдельным личным трагедиям, лес рубят — щепки летят, лучше и не скажешь. Я ведь видел и заключённых на строительстве, много их было, всяких сутулых саботажников-вредителей, паршивых доходяг, едва поднимающих лопату, а их нужно было гнать сюда больше, ещё больше, ведь грунт на площадках сам себя не вынет, а меня тогда больше интересовал вынутый грунт да ударные темпы, чем их жалобные, слезящиеся глаза.

Это они умели, этому они научились — в глаза заглядывать, то слёзно-жалобно, с беспомощным недоумением, по-собачьи, то колюче-нагло, дерзко и вызывающе, но меня эти взгляды не трогали и не волновали, я был комсомолец, настоящий комсомолец, а все те, кто не разделял мои убеждения, кто не строил лучшее будущее вместе со мной, те для меня просто не существовали, ведь не разделять мои взгляды могли только недорезанные буржуи и попы, кулаки-мироеды да прочая контрреволюционная сволочь, жалости к которым нет и быть не может, да и вообще мы их с собою в светлое будущее не возьмём, зачем они нам в будущем?

Потом, конечно, я кое-что понял, повзрослел, стал умнее, особенно когда начал с курсантами возиться, но тогда, в шестнадцать лет, максимализм во мне бил ключом, хотелось свершений и геройства, и я свершал и геройствовал как умел, как оно тогда и требовалось, и не было чему-то другому места в моей душе.

Мещанин, интеллигент вшивый — хуже ругательства для нас не было, и боялся я показаться слабаком, боялся отстать от своих товарищей — а больше ничего я не боялся. И вот таким, заряженным и несгибаемым, меня отправили в лётное училище, на этих же старых дрожжах я пошёл на фронт, так чего я сейчас-то расслабился?

Не целая жизнь же прошла, всего лишь несколько месяцев, а смотри ты, уже наш Саня и не Саня, уже он прямо настоящий дэнди, и расслабленно пьёт шампанское в компании настоящей леди, и уже он к кому-то заранее снисходителен, и уже он готов кого-то пожалеть раньше времени, вот это да!

Так уж сложилось, непредставимым образом сложилось, что я сейчас — капитан корабля, вот я и буду этим капитаном, и сегодня, сейчас, я так протащу экипаж и корабль по испытательной программе, что Колька, мой первый бригадир, был бы мной доволен.

— Да, — сказал я себе, поднимаясь на ноги и успокаивая дыхание, — так и сделаем. Надо же понять, на что мы способны.

— Вы что-то сказали, капитан? — тут же откликнулась Кэлпи, уж она-то всё слышала и всё замечала, но я предпочёл просто отмахнуться, ничего не объясняя.

Так просто ведь это не объяснишь, не поймёт, тут нужно воспоминания показывать, с полным погружением, а я не был уверен, что это пойдёт ей на пользу. Тут надо быть помоложе и даже, наверное, немного если и не поглупее, то полегкомысленнее уж точно, чтобы правильно всё воспринять, всякому же овощу своё время, а то получим какую-нибудь новую Розалию Землячку в виде боевого корабля, всем чертям в галактике тошно станет, и первому — мне самому.

— Нет, ничего, — успокоил её я, — так, мысли вслух.

— Тогда хочу напомнить вам, что через сорок минут обед, — и в моём расписании загорелось получасовое окно, — экипаж приглашает капитана в кают-компанию.

— Спасибо, — отозвался я, — обязательно буду.

Следовало поспешить, ведь я хотел не только принять душ и переодеться, но и закинуть себе в библиотеку кое-какие материалы по Зевсу, этому самому газовому гиганту с кольцами, радиационными поясами и сотней спутников. Нет, так-то я район полётов знал, и знал хорошо, но появились у меня кое-какие идеи, вот и нужно было их обдумать. Будет, будет вам сегодня Смелый Почтальон, это уж точно. Фактически будет, без обмана, посмотрим, кто как по льдинам прыгает.

А потом я снова пришёл в кают-компанию последним, задержался, Олег и Кэлпи уже вертелись там, нашли же они себе объединяющее увлечение, вот и хорошо, кстати.

Я спокойно дождался взмаха руки бортинженера, между делом указавшего мне на место справа от его стула, в кают-компании Олег был главным, и главным всерьёз, это была давняя и не отменённая никем традиция и был в ней, наверное, какой-то глубокий смысл, вот и подчинимся, раз такое дело.

Пахло вкусно, хоть корабельная вентиляция не давала запахам шанса, в коридор они не прорывались, но всё же здесь, за столом, было очень тепло и уютно. Олег вновь затеял обед из множества блюд, хорошо хоть порции были маленькие, ну да так-то, с комбайном-то, чего не готовить? Не сам ведь картошку чистишь, иначе бортинженер поскромничал бы, а так всё равно что в игрушки играешь.

Но и в игрушки играть тоже надо уметь, а потому я спокойно сидел и ждал, с удовольствием принюхиваясь и выбирая себе цели. Вот куриная суп-лапша в небольшой пиалушке, вот ляпка картофельного пюре с котлетой и несколькими дольками солёного огурца, вот хлеб, вот компот, а больше ничего мне и не надо. Ну, ещё пирожное, наверное, вот это. И, может быть, ещё вон то. И компота ещё стакан, я всегда в столовой училища по два стакана выпивал, нравится мне это дело.

— Ну что, готово! — Олег оглядел стол, потом, довольный, перемигнулся с Кэлпи, но ведь и правда это был небольшой пир, правильно сервированный, с правильно подобранными блюдами, появился даже небольшой оттенок праздничности, — можно начинать! Благословишь, командир?

— Слава труду! — благословил я его и Кэлпи поднятой ложкой, — приятного аппетита!

Я не хотел наедаться, мне хотелось сохранить лёгкость, и с таким столом это было очень трудно сделать, но я справился. Немного, но вкусно и очень разнообразно, что может быть лучше, разве что ещё пирожное, компот-то допить надо, а потом я заметил, что Кэлпи снова ёрзает.

Она сидела за ещё одним маленьким стаканчиком чего-то сложно заваренного, какого-то чайного сбора, принюхивалась с удовольствием, составляя нам компанию, но нетерпение брало вверх, и вот она поглядывала на меня, думая, что я ничего не замечаю.

— Чего тебе опять? — вздохнул я, откидываясь на спинку стула, Олег-то ещё не доел, не буду же я выскакивать из-за стола, не стоит этого делать, неприятно это другим, выходить из-за стола нужно всем вместе, так что можно и поговорить, компот как раз допить между делом спокойно.

— Скажите, капитан, — оживилась она, — а сегодняшний полёт, вы планируете…

— Сегодняшний полёт, — негромко, но с нажимом, перебил её я, глядя прямо в её удивившиеся глаза, — пройдёт согласно утверждённой программе с небольшими вариациями, и проведу его я лично. А ты, Кэлпи, отвечаешь за матчасть, ты у нас, собственно, и есть матчасть, и я хочу быть уверен, что эта матчасть нас сегодня не подведёт. Не тем у тебя мозги заняты, не о том ты волнуешься и не того боишься. Понятно?

— Ого! — Олег даже замер с ложкой в руках.

— Вот тебе и ого, — посмотрел на него я, — тебя это тоже касается.

— Согласен, — кивнул тот, вновь принимаясь за еду.

— Пристегнуться не забудь, — мне захотелось достучаться до него, а то больно легко нашего бортинженера отпустило, — чтобы не было, как в тот раз.

— Саня, не надо, — передёрнуло его, — ты чего задумал, Саня?

— Ничего такого, — ответил я, — всё будет в рамках наших возможностей.

— А что было в тот раз? — очень заинтересовалась Кэлпи, но я кивнул на Олега, мол, этот тот раз был его, вот пусть он сам и рассказывает.

— А в тот раз, Кэлпи, — Олег даже помотал головой от избытка чувств и воспоминаний, — в тот раз я чуть было не погиб смертью раздолбая. Я, когда с другими летал и сидел сзади, в кабине стрелка, то не привязывался никогда, да и никто же не привязывался! Во-первых — неудобно, брезентовая лента, на которой стрелки сидели, низко была расположена, непродуманно её туда воткнули. Не высунешься, от этого и обзор плохой, и пулемётом вертеть не так лихо получается. Во-вторых, если подобьют, а если ещё и не дай бог ранят, то не сразу и выпрыгнешь, а ведь там счёт на секунды идёт. В-третьих, смысла не было, те лётчики летали, честно сказать, вот как моя бабушка на прогулку выходила, воздухом подышать, вот так они и летали, осторожненько и с оглядкой, без огонька. Ну, вспомни, чего я тебе утром рассказывал, они больше собственной машины боялись, чем немцев. А вот он, — и тут Олег ткнул в меня пальцем, — как начал над целью крутить, противозенитный-то манёвр крутить, как начал вензеля в воздухе выписывать, что твой истребитель! Это наш-то утюг! Правда что, и отбомбились мы очень хорошо в тот раз, как вспомню, так сердце радуется, и дырок в крыльях домой не привезли, все зенитные трассы мимо прошли, остальных-то, аккуратных-то, всех потрепали, да.

Олег залпом добил свой компот, собрался с мыслями, и продолжил:

— Схватился я, значит, при отходе от цели за пулемёт, я всегда на отходе, если кто бегал по земле в пределах досягаемости, всегда давал им прикурить, на половину ленты примерно, не больше, чтобы на обратный путь хватило, и я ведь попадал даже иногда, а тут! Чувствую, что кто-то меня из кабины прямо тащит! И не за шиворот, а всё тело тащит!

— Отрицательные перегрузки, — помогла Олегу Кэлпи, глянув на меня, и я кивнул.

— Именно! — наставительно поднял палец бортинженер, — именно они! Но ведь не делал так никто и никогда, понимаешь? Никто и никогда! Ну ладно, вцепился я в пулемёт, одну ногу вперёд, в перегородку упёр, вторую назад, под брезентовую ленту, раскорячился как смог, локтями упёрся, зубами схватился, визжу как поросёнок, но кто бы меня там, кроме фрицев, услышал, и чувствую, что ничего не помогает, сейчас вылечу и всё тут! Там ведь не одно «же» перегрузки было, там я килограмм двести весил, причём весил именно в сторону выхода из кабины! Но тут, слава богу, всё кончилось, меня опять в кабину вдавило, потом резкое левое скольжение, потом правое, потом снова левое, потом крен туда, потом обратно, потом снова туда! А я башкой своей дурной об правый борт — бац, потом об левый — тресь, потом снова об правый — шмяк! В глазах потемнело, ничего не соображаю, забился под брезентовую ленту, вцепился в неё и ору! Ведь чуть не обделался я тогда, Кэлпи!

Девушка смотрела на нас квадратными глазами, не попадая в общее настроение, потому что я улыбался, прикрывшись рукой и вспоминая, как Олег в тот раз, уже на земле, из кабины выскочил и что он мне тогда в сердцах наговорил, да и сам Олег улыбался до ушей, вспоминая всё это.

— И ведь он меня предупреждал! — ткнул в меня рукой бортинженер, — перед вылетом-то! Пристегнуться, мол, товарищ стрелок, не забудь! Будем активно над целью маневрировать! Но я ведь умнее всех, у меня уже пятнадцать боевых вылетов, а он кто? Что эта морда плакатная себе позволяет, кем он себя возомнил, а? Да я и не таких видал, через плечо кидал! За восемь-то лет службы! Но оказалось, что нет, не видал, а потому ко второму вылету я себе такую сбрую в кабине сварганил, что сам чуть в ней не запутался, а остальные стрелки начали про Саню всякие сказки страшные на ночь друг другу рассказывать! И пристёгиваться тоже начали, от греха подальше!

— Вообще-то, это смешно, — когда Олег выдохся и замолк, сказал Кэлпи я и она осторожно улыбнулась. — С иронией к такому нужно относиться, только так и никак иначе, это традиция, байки травить называется. А если начнёшь всерьёз слушать, то он тебе такого наплетёт, мама дорогая, чего он тебе наплетёт, и это тоже будет традиция.

— Ну ты, Саня, даёшь, — оскорбился немного Олег, — ты за кого меня принимаешь? Я ведь понимаю, что она у нас человек свежий, необкатанный, постараюсь без этого обойтись. Но и ты, Кэлпи, уши не развешивай, вникай в культуру общения! Если всерьёз ко всему относиться, с ума же можно сойти!

— Вот и хорошо, — я встал из-за стола, собрал свою посуду и посмотрел на часы, — тогда через полтора часа команде быть на мостике, начнём тормозить, а пока можете заниматься своими делами.

Глава 11

— Капитан на мостике! — эту фразу Олег произнёс, стоило мне лишь выйти из корабельного лифта, и я даже сбился с шага от неожиданности. Но сказано было спокойно и всерьёз, как дань регламенту, наш бортинженер, когда надо, умел быть собраннее и ответственнее меня, всё зависело от ситуации.

— Вольно, — скомандовал я, усаживаясь в кресло и пристёгиваясь, — доклад!

— Всё штатно, — ответила Кэлпи, да я и сам всё это видел, через собственный нейрокомп, — можно приступать к работе.

— Принял, — кивнул я и вывел на обзорный экран перед нами Зевс в увеличенном масштабе, со всеми его кольцами, поясами и спутниками, естественными и искусственными, со всеми их зонами и векторами движения, а также наши собственные траектории, текущую и конечную.

Сейчас мы неслись на десяти процентах от скорости света мимо газового гиганта, много выше плоскости эклиптики всей системы, и нам нужно было оттормозиться до чуть выше первой космической Зевса, чтобы выйти на очень высокую орбиту над ним, да ещё и перпендикулярно плоскости его колец.

— Тормозить будем в один приём, — предупредил я экипаж, — максимум в два, курс корректировать на ходу. Кэлпи, справишься?

— Так точно, капитан, — отозвалась она. — Ничего невозможного в этом манёвре нет, двигатель и вычислительные мощности позволяют.

— Про противометеоритную защиту не забывай, — я видел, что что Кэлпи бдит, что все сенсоры, локаторы и датчики дальнего обнаружения задействованы в работе, на тот случай если вдруг выскочит что-то неучтённое, а с противометеоритных орудий, как говорится, сняты чехлы и они готовы в любой момент выплюнуть на половине скорости света в любую сторону изрядную дозу антиматерии, как размазанной по пространству широким блином, так и узким жалом, от нескольких миллиграмм и до полновесного килограмма, на сорок семь мегатонн в тротиловом эквиваленте, чтобы никому мало не показалось.

— Есть, не забывать, — отрепетовала она, предупредив, — вблизи Зевса процент моих вычислительных мощностей, отданных на противометеоритную защиту, резко возрастёт. И надо ещё будет оставить резерв для пиковых случаев, учитывайте это, капитан.

На это я лишь кивнул головой, мне было понятно её желание перестраховаться, но не будем ему потакать, это она зря надеется, и стал рассматривать выведенную на обзорный экран цель, то есть собственно Зевс и всю его периферию.

Сама планета меня занимала мало, ну гигант и гигант, огромный газовый шар, чего там рассматривать, тем более что масштаб его я сейчас оценить был не в состоянии, разве что бури и облака на поверхности выглядели красиво, зато вот кольца его, кольца — это было зрелище на века, я даже засмотрелся.

Шириной в сотни тысяч километров, издалека они казались единой сплошной поверхностью, но чем сильнее я уменьшал масштаб просмотра, тем больше они разделялись щелями на отдельные участки, а в щелях этих проглядывали звёзды и спутники.

При всей своей невообразимой ширине, толщина колец начиналась от десяти метров и нигде не была больше пятидесяти, так что такие кольца были самым тонким и ровным объектом из всех, что только можно себе представить и увидеть, причём во всей вселенной.

И плотность, из-за своей плотности кольца были физическим объектом, в отличие от того же пояса астероидов, что был поясом только по названию, там-то фактическая плотность не сильно отличалась от плотности соседних, пустых областей, там по огромной орбите было размазано всего четыре процента массы нашей Луны, там нужно было сильно постараться, чтобы поймать обломок, а вот здесь…

Здесь я смотрел и видел густую снежную метель, странную метель в космосе, метель, не пропускающую солнечные лучи. И пусть солнце «Надежды» на таком отдалении больше напоминало тусклую копейку вдалеке, но всё же его лучи не могли прорваться через эти застывшие во времени и пространстве снежинки, я-то думал, что они мельтешить будут, а они застыли на своих местах, застыли на многие миллионы лет, застыли и не двигались, и как такое могло быть, я вроде бы знал, но принять не мог.

В материалах о кольцах было сказано, что составляющие их части всё же движутся относительно друг друга, движутся в среднем со скоростью один миллиметр в секунду, но такое движение можно уловить только вблизи, поэтому мне сейчас кольца казались застывшими в космосе, застывшими вместе со всем своим содержимым и тот факт, что всё это ещё и вертится вокруг Зевса, лишь добавляло нереальности в происходящее.

— Начинаем манёвр торможения, — мне подспудно захотелось развернуть корабль кормой вперёд, а как же, двигатели-то снизу, но делать это было не нужно, наш звездолёт мог выдать самому себе тягу в любую сторону от центра масс, и Кэлпи выбрала вектор, который потихоньку, на тысяче «же», по довольно крутой параболе, нас затормозит и выведет точно на высокую, заранее предназначенную нам орбиту над Зевсом, над всеми его кольцами и спутниками.

На этой орбите мы осмотримся, как говорится, в отсеках, там Кэлпи свяжется с местной диспетчерской службой, доложится ей, примет обстановку, ну а там уже и видно будет.

Я сейчас рулил кораблём так, как это делает капитан какого-нибудь парусного фрегата в море, одним своим присутствием, просто подтверждая то, что происходит. Там ведь тоже штурвалом или даже просто кормовым веслом вертит рулевой, вертит по тому курсу, что выдаёт и корректирует ему штурман, а капитан вроде как не при делах, вот и я так же, только вместо рулевого и штурмана у нас была Кэлпи, уж она-то сейчас была занята на все сто, хотя чего это я, на все тридцать процентов, что было много, очень много. Чрезмерно много по всем нормативам, перестраховывается она, но для первого раза сойдёт.

— Расчётная орбита занята, — наконец раздался её голос, — внутрисистемный привод выключен, прошу разрешения приступить к радиообмену.

— Действуй, — кивнул я и добавил чисто для Олега, — экипажу осмотреться и доложить по итогам осмотра.

Экипаж согласно кивнул, пожав плечами, ну да ему можно, и тут Кэлпи меня предупредила о входящем голосовом вызове, который я сразу же принял.

— Диспетчерская служба Зевса, — раздался негромкий, но отчётливый голос, и не было в этом голосе того шипения и треска, к которым я привык на полевых аэродромах, собеседник будто бы стоял передо мной, и ещё, судя по немного недовольному и уставшему тону, это был именно человек, ну или искин класса Кэлпи, не меньше, что сильно вряд ли. А потом, чтобы меня добить, изображение Зевса со всеми его кольцами на рабочем экране уехало куда-то вбок, а на освободившемся месте возникло окно, в котором нарисовался неулыбчивый мужик лет сорока, из одежды мне был виден лишь форменный китель, чем-то похожий на мой, с теми же защитными свойствами, а ещё он очень недовольно щурился, как будто его только что разбудили, но тёмные волосы на его голове были приглажены в аккуратнейший пробор, густые щегольские усы тоже нигде не топорщились, так что не знаю, хреновый из меня Шерлок Холмс.

— Диспетчерская служба, — повторил он, немного снисходительно разглядывая меня и мой парадный капитанский мундир, а ещё откровенно косясь взглядом на нашего основного члена экипажа, — вызывает звездолёт «Кэлпи», ответьте.

— Диспетчерская, — отозвался я, — капитан «Кэлпи» Александр Артемьев на связи. Добрый день и слушаю вас.

— Здравствуйте, капитан, — немного холодно сказали мне с экрана, — позвольте представиться, меня зовут Евгений Фомин, я начальник станции «Зевс-Первая», но сейчас выступаю в роли главного диспетчера и именно в этой роли решил сейчас поговорить с вами лично. Догадываетесь, почему?

— Не имею ни малейшего понятия, — в тон ему ответил я, удивил он меня, конечно, таким радушным приёмом, но смутить не смутил, куда ему, усатому, — потрудитесь объясниться.

— Зевс и вся его периферия, — как школьнику, начал объяснять он мне, немного всё же удивлённо-картинно вскинув брови в ответ на мою фразу, — это устоявшаяся зона научных исследований, но немного замкнутая и, скажем так, самодостаточная вещь в себе. Здесь, на этой станции и по всем орбитальным спутникам проживают и ведут работу примерно три тысячи человек. Работу важную и работу нужную, понимаете меня, капитан Артемьев? Кстати, не подскажете, а почему я раньше о вас не слышал? Всё же кандидаты на такие должности обычно люди довольно известные в наших узких кругах, обычно уже с опытом и богатым прошлым.

— Не знаю, — не стал ему облегчать жизнь я, — но внимательно слушаю дальше.

— Так вот, — недовольно пожевал губами он, — мои искины уже скинули вам, — и тут он вновь уставился на Кэлпи, как будто не со мной разговаривал, — всю информацию по периферии Зевса. Все орбиты, все объекты, все скорости — всё там учтено. И нам очень не хотелось бы после вашего отбытия всё это дело сканировать и пересчитывать по новой. Во-первых, оцените сложность работы, у нас ведь тут больше сотни лун, про мелкие астероиды я и не говорю, а ведь есть ещё и кольца. Во-вторых, любое изменение, любое возмущение в существующем порядке орбит и объектов может нарушить работу множества людей.

— Понял, — кивнул я, соглашаясь, действительно, этот Фомин дело говорил, ну а что до тона, то в этом случае простительно, мы-то потом улетим, а он останется, — да, лично мне было бы неприятно, согласен, объяснили доступно. Но всё же это общие слова, а мне хотелось бы точно знать границы допустимого, у нас ведь, всё-таки, ходовые испытания.

— Ох уж эти испытания, — поморщился он, — вот и прыгали бы, например, в другую систему да там бы и резвились себе сколько душе угодно.

— Хорошо бы, — в тон ему ответил я, — но неприемлемо, к сожалению. Внесистемный привод испытывается на четвёртом этапе, погружение в газовый гигант — на втором.

— Вот только поэтому я и подписал это разрешение, — желчно вздохнул он, моя понятливость нисколько его не смягчила, — что же до границ, то слушайте: вплотную к Зевсу и в его атмосфере можете испытывать корабль согласно регламенту. А вот выше настоятельно прошу вести себя очень осторожно, то есть луны не толкать, по астероидам не стрелять, значимых возмущений не создавать.

— Даже и в мыслях не было, — покривил я душой, — а вблизи Зевса, значит, можно?

— Там многое можно, — подтвердил он, — там такое творится, что возмущением больше, возмущением меньше, разницы никакой.

— А ещё мы хотели бы на кольца посмотреть, — признался я, — с расстояния вытянутой руки, через иллюминатор. С этим как?

— Очень рекомендую, — внезапно оживился он и недружелюбность его куда-то ненадолго отступила, хоть и не исчезла, это я, значит, правильно попал, — прямо очень. Я вам сейчас скину одну точку, вблизи внешнего края кольца «Б», там вы получите незабываемые впечатления, я сам недавно оттуда. Там, по этому краю, там такой ледяной лес, такие тени, в общем, сами всё увидите.

— Спасибо, — и я кивнул ему с благодарностью, — а мы там ничего не возмутим?

— Масса ваша не та, чтобы что-то возмущать, — успокоил меня он, — будем уж честны перед собой. Но всё же, поймите меня правильно — я осознаю, что ваш визит — это редчайшая производственная необходимость, но вы мне здесь не нужны абсолютно. Зевс и его периферия — это моё, как бы это сказать…

— Хозяйство, — пришёл ему на помощь я.

— Именно, — кивнул Фомин, — и я не потерплю небрежного к нему отношения. Но хорошо, будем завершать разговор и надеюсь, что сумел донести до вас хоть что-то. Теперь по испытаниям — спасательные службы бдят, искины на связи, с нашей стороны всё готово, можете приступать. Если же нарушите мои требования, вас будет ждать серьёзный разговор.

— Понятно, — ровным голосом сказал я, — на этом всё?

— Да, — кивнул он, — конец связи.

— Конец связи, — ответил я, и Евгений Фомин исчез с экрана.

— Вот ведь комендантская рожа, — едва дождался конца вызова Олег, — чистый комендач же, тем тоже самолёты на аэродромах мешают, жить спокойно не дают. А ты, Саня, чего с ним так вежливо-то, я б, например, его бы так взбодрил, просто для порядка, чтобы жизнь ему мёдом не казалась, чтобы чесался ещё, зараза, часа два!

— Нормально было, — не согласился я, — усыпили бдительность, пусть думает что хочет, испытываться будем всерьёз.

— Ну, если только так, — развёл руками Олег, — смотри только, сам себя не перехитри.

— М-да, — произнёс я, чертыхнувшись про себя, первоначальный план мой дал основательный сбой, но кто ж знал, что тут у них как в аптеке, ну да ладно, ещё не вечер, — а ты, Кэлпи, чего творишь?

Я увидел, что загрузка её возросла до семидесяти процентов, что было просто непозволительно много, критически много, а если судить по количеству операций в секунду, то тут я точно оценить не мог, потому что путался ещё во всех этих греческих приставках, во всех этих пета, экса, зета и прочих, ну не привык я к ним.

— Балуется, — отеческим тоном объяснил мне Олег, — соломки пытается подстелить. Ей же сейчас всю, так сказать, ледовую обстановку скинули, вплоть до каждой отдельной снежинки, вот она всё это дело и обсчитывает параллельно прочему. Взаимодействие и движение множества тел в реальном времени — задача и вправду не из лёгких, а она ещё и пытается прогнозы сооружать.

— А-а, — уважительно отозвался я, — понятно. Ну ты, в случае чего…

— Тут же выключу, — уверил меня он. — Сниму задачу. Ну, если сама не поймёт.

— Как это выключите? — встрепенулась Кэлпи, — зачем? Ведь прогнозы получаются очень точные, можно прокладывать абсолютно безопасные курсы!

— Принудительно, — отозвался Олег и сделал вид, как будто он щёлкает тумблером, — раз — и нету. А зачем — да потому что форсированный режим допускается только в исключительных случаях, это я тебе как специалист со стажем говорю. А во всех остальных случаях нет, понимаешь? Если уж в спокойной обстановке у тебя нагрузка в красной зоне, то это означает только одно — считай, не считай, случись что — один чёрт просчитаешься. Так что отставить дурью маяться.

— Но как же быть? — Кэлпи не растерялась, она и вправду спрашивала совета у Олега.

— Не знаю, — не подвёл её бортинженер, — как хочешь, дело твоё, придумай что-нибудь. А вообще, давай-ка уточним на будущее — есть ли в теории какая-нибудь метеоритная угроза, с которой наши локаторы не справятся?

— Нет, — вздохнув, ответила Кэлпи. — Кроме воздействия со скоростью света, что маловероятно, в природе такого практически не встречается. Теоретически ещё можно допустить внезапное вражеское нападение, но именно что теоретически.

— Ну вот, видишь? — развёл руками Олег, — от удара поленом по затылку никто не застрахован, а со всем остальным мы справимся, так что не переживай. Давай, снижай нагрузку до нормы, а я прослежу. Тридцать процентов тебе на всё про всё, не больше.

— Готово? — выждав несколько секунд, спросил я, — проблема решена?

— Да, капитан, — отозвалась вначале Кэлпи, а потом и Олег.

— Тогда вопрос, — повернулся я к девушке, — как вам, товарищи экипаж, кольца, будем смотреть? Через иллюминатор, на вытянутую руку?

— Хорошо бы, — оживилась она, — очень красиво должно быть.

— А ты? — повернулся я к Олегу, — полюбуемся?

— Согласен, — кивнул тот, — если есть такая возможность, дураком надо быть, чтобы мимо пройти. Меня и на обзорном экране пробрало до печёнок, вместе с тобой, вживую ещё лучше должно быть, так что согласен, да и Фомин этот рекомендовал, видел же, как он оживился?

— Видел, — ответил я и взял управление в свои руки, отстранив Кэлпи. Точка на орбите вблизи кольца «Б», что скинул нам Фомин, была недалеко, моего нейрокомпа на обсчёт курса до неё хватало в избытке, так что вскоре мы уже были там, и Кэлпи принялась менять обзорный экран на иллюминатор.

Заняло это у неё меньше минуты, и вот я уже натурально завис сам, потому что смотреть на всё это просто так, как праздный зевака, было невозможно. Зрелище внушало, оно пробирало до печёнок, как правильно сказал Олег, оно подавляло, оно заставило нас просто молчать и смотреть.

Мы зависли примерно километрах в семи над поверхностью кольца и примерно на таком же расстоянии от его края, а солнце светило под углом градусов в тридцать от его плоскости. Ещё слева от нас, причём довольно близко, висел спутник, из-за близости он казался огромным, раз в десять больше земной Луны, ещё он отбрасывал тень практически на всё кольцо и из-за этого возникало ощущение, что он висит прямо над этой ледяной лентой, опоясывающей Зевс.

Само кольцо было белым, снежно-белым, но неоднородным, это была всё та же медленная полосатая космическая метель, зато на краю его, у самой щели к другому, внешнему кольцу, вырос ледяной лес, сказочный ледяной лес, это были вертикальные наросты из снежинок, перпендикулярные к общей плоскости и чем-то напомнившие мне худые прямые ёлки, вот только высотой они были километра в два, судя по длинным теням на кольце, и всё это переливалось бриллиантовыми огоньками, и вот по этим переливам я ощутил, что кольцо движется, что оно живёт, и вот только тут я сумел ошеломлённо выдохнуть.

— Да-а, — поддержал меня Олег, — дела. Я ведь даже и представить себе не мог, что такое бывает.

— Я тоже, — отозвалась Кэлпи, — всё же визуализация это одно, а когда вот так, на вытянутую, как вы говорите, руку, это совсем другое.

— Всегда пожалуйста, — невпопад ответил ей Олег и тут же сдёрнул меня с возвышенных мыслей: — ну что, займёмся делом? Колись, чего ты там задумал?

— Да, — с сожалением оторвался от зрелища я, — Кэлпи, убрать иллюминатор, займёмся делом. Ты сейчас внимательно следи за мной, за моими действиями, а ты, Олег, за ней, так всех и победим.

— Есть, — отозвались они по очереди, и я потихоньку повёл корабль ближе к самому Зевсу, к его северному полюсу, рассчитывая остановиться и оглядеться немного выше границ ионосферы. Потихоньку — это от десяти до пятидесяти «же» ускорения, потому что ближе к атмосфере творился подлинный бардак, как и говорил Фомин, там на тысяче было бы опасно, очень опасно.

Самое близкое к Зевсу кольцо постепенно сбрасывало в него своё содержимое, от мелких пылинок и до крупных булыжников, на полюсах радиация бушевала так, что Кэлпи пришлось серьёзно поднапрячься, эта бешеная радиация уже мешала связи и нашим датчиками, а мне всё никак ничего не приходило в голову.

Я-то думал через щели в кольцах пошнырять, используя собственные двигатели по минимуму, на гравитационном манёвре, на силе притяжения самого Зевса и его спутников, повертеться там на пределе скоростей, попрорываться через скопления обломков, паля во все стороны из противометеоритных пушечек, но нельзя, оказывается. Тут у них, оказывается, полный порядок, чёрт бы их всех побрал.

А потом, ближе к экваториальной плоскости планеты, в атмосфере что-то сверкнуло, а потом ещё, и ещё раз. Нет, так бы я это не заметил, даже через иллюминатор не заметил, пропустил бы, уж слишком много тут было всякого разнообразного сияния отовсюду, да и далеко же. Но Кэлпи и мой собственный нейрокомп подсветили, пометили это событие на обзорном экране как заслуживающее внимание и я, конечно же, заинтересовался.

— Это что там сейчас такое было? — спросил я, чуть не ткнув по старинке пальцем в экран, но сдержался, — три вспышки в атмосфере. О, четвертая и пятая, видите?

— Обычный метеоритный поток, — пожала плечами Кэлпи, — хоть и довольно сильный. Зевс оттягивает от других планет в свой гравитационный колодец много всего, так что это вполне рядовое явление.

— Ну-ка, дай-ка мне полный расклад по этому потоку, — попросил я, — интересно же.

И Кэлпи вновь пожала плечами, но выдала мне живую модель этого потока, снабдив каждого его участника меткой, в которой были вес, размер, состав и скорость, не забыв добавить траектории движения.

— Ого! — протянул я, рассматривая движущиеся точки, — это, друзья, знаете, что такое?

— Метеоритный поток же, — уже с удивлением посмотрела на меня Кэлпи, — но сильный, обломки массивные, скорости сближения большие, в пределах шестидесяти километров в секунду.

— Нет, — и я выделил себе целью один астероид, что нёсся впереди всех, и что уже через пару минут был готов, вспыхнув яркой вспышкой, исчезнуть в атмосфере газового гиганта навсегда. — Это, товарищи, спасательная капсула. Или подбитый штурмовик с раненым экипажем. А за ним — вражеские истребители!

— Где? — всполошилась было Кэлпи, но тут же успокоилась, она и вправду успела перепроверить все свои данные и убедиться в своей правоте, — с чего вы решили? Это же обычные астероиды, капитан.

— Даю вводную, — перейдя на командный тон, приказал я, — подбитый штурмовик спасти, вражеские истребители уничтожить! Я маневрирую, ты отстреливаешься!

— Не успеем! — заспешила Кэлпи, — регламентированная скорость не позволит догнать, тут разрешается не больше пятидесяти «же» краткосрочно!

— ВЫ-ПАЛ-НЯТЬ! — гаркнул я на неё во всё горло, добавив эмоций в нашу с ней связь, чтобы она наконец сообразила, что это никакие не шутки, одновременно выжав всю доступную мне тысячу «же». Кэлпи мгновенно засбоила, загрузка её вычислительных мощностей скакнула в красную зону, но Олег тут же дал ей по рукам, потом снова, потом ещё раз, потом она попыталась включить подавитель эмоций на максимум, но бортинженер снова не сплоховал, а я чуть не выматерился.

Подстраивать нашу траекторию к первому астероиду и одновременно уворачиваться от опасностей в одиночку было тяжело, я такое не потянул бы, но тут щёлкнул первый выстрел противометеоритной пушки, потом второй, а потом Кэлпи принялась суматошно палить во все стороны, и я облегчённо выдохнул.

По себе знаю, очень страшно и не понимаешь, что делать и что будет только до первого выстрела, а после него уже всё, там начинается кавардак, но зато тот страх, что сковывал тебя до этого, он куда-то отступает, позволяя действовать. Правильно или неправильно это другой вопрос, но действовать.

И вот мы сейчас действовали, я выжимал из двигателей корабля всё возможное, стараясь догнать этот небольшой астероид, а потом затормозить, чтобы подойти к нему по касательной, и ещё чтобы в точке пересечения наших траекторий скорость сближения упала до нуля, чтобы можно было его схватить и затащить в трюм, а Кэлпи стреляла и стреляла, расчищая мне путь и сбивая преследователей с хвоста.

Я быстро глянул в её состояние и увидел, что она сумела приспособиться, сумела выработать какую-то модель работы, что она уверенно использовала тридцать пять процентов своих вычислительных мощностей, не больше, и что подавитель эмоций не включался.

От неё сейчас тянуло азартом, диким азартом, там были молниеносные расчёты и быстрые действия, и она была сейчас настоящий боевой стрелок, не хуже Олега.

Мы поймали этот небольшой обломок уже практически в верхних границах атмосферы, но поймали, я сумел подойти к нему вплотную и дать команду на захват, а потом, когда астероид уже находился в стазис-поле нашего трюма, повёл корабль в сторону южного полюса, на другую сторону планеты, чтобы там отдышаться и провести разбор полёта.

— Диспетчерская вызывает звездолёт «Кэлпи», — раздалось в динамиках корабля, и я ответил на вызов, чёрт бы вас всех побрал.

— Артемьев слушает, — косо глянул я на появившееся изображение, оно было сильно изуродовано помехами, но узнать Евгения Фомина всё же было можно. И ещё было видно, что он зол до предела, ну да это его проблемы.

— Что у вас происходит? — сразу взял быка за рога он, — что за стрельба? Что вы себе позволяете? Помощь нужна?

— У нас тут боевое слаживание, — спокойно объяснил я, — помощь не нужна, сигнал «SOS» не посылали. Всё в порядке, можете не беспокоиться.

— А стрельба? — взвился он, — вы что творите? Такого в программе испытаний не было! Я же объяснил вам всё, а вы согласились!

— В пределах верхней границы атмосферы мы можем делать всё, что хотим, — напомнил ему я его же слова. — Вот мы и делаем. В чём проблема, товарищ Фомин?

— В чём проблема? — взвился он, — да в вашей стрельбе же проблема, стрельбе антиматерией! А если промахнётесь, а если в нас полетит? А если заденете кого? Это вам что — полигон?

— Вероятность того, что мы промахнёмся, — я его понимал, а потому сохранял видимость дружелюбности и всё ещё пытался договориться, хотя мне это уже перестало нравиться, уже появилось какое-то раздражение, но я не давал ему воли, — чрезвычайно мала. И ещё меньше вероятность того, что такой выстрел в кого-то попадёт. Ну и ваши станции снабжены очень хорошей противометеоритной защитой, так что лично я проблем не вижу. Ещё могу от себя пообещать, что каждый свой промах, если только он будет, мы тут же обезвредим, это без вопросов. Можем выполнять программу испытаний дальше?

— Нет! — отрезал он, — вам необходимо испытания прекратить и немедленно прибыть на станцию! Я приказываю!

— Очень приятно! — мне хотелось усмехнуться равнодушно, но получилось довольно зло, — а я отказываю!

— Что? — даже подпрыгнул он, но я выключил видеовызов и повернулся к Кэлпи, — а ты дай мне свежие данные по этому метеоритному потоку и иди к нему на сближение самостоятельно, пора спасать следующий штурмовик.

— Но, капитан, — засбоила она, — ведь был же приказ начальника станции, как же так, надо же…

— Вот что, подруга, — я даже обрадовался такому повороту, ведь именно сейчас можно расставить все точки над всеми буквами, причём расставить так, чтобы уже никогда больше не возвращаться к этому в дальнейшем, или мы будем летать одним экипажем, или не будем, — ну-ка, давай быстренько разберёмся, ты чьи приказы выполняешь, мои или его? Кто тебе капитан — я или он? Я или Баринов? Я или миссис Артанис? Я или планетарный искин? Ответ дать немедленно!

— Э… — замялась Кэлпи, у неё вновь нагрузка скакнула в критический режим, но Олег не мешал, он только пристально следил за её состоянием и рожа у него тоже была злобная, не хуже моей, и всё это длилось целую минуту, невыносимо долгую, нудную минуту, я ведь уже под конец постарался сам себя успокоить тем, что лучше уж так, на берегу всё выяснить, если ей первого раза не хватило, когда она кобылицей прикидывалась, ведь не висит над ней устав и все кары за его нарушение, не связаны мы воинской присягой, нет у нас ещё настоящей дружбы, да и авторитет мой, видимо, для неё ещё не совсем авторитет, так что пусть решит сама, в конце-то концов, но решит уже окончательно.

— Я сейчас посмотрела, — она всё ещё не торопилась, — по истории посмотрела, по всему остальному… И про первый после бога, и про бунт на корабле, и про смысл слова приказ, и про несогласие с ним, и про ответственность…

— И? — поторопил я её, — что ты решила?

— Да! — резко повернулась она ко мне, — решила! Вы — мой капитан! Вот только…

— Разговорчики! — прервал я её, — ты приказ слышала?

— Да! — резко сказала она и корабль рывком, на всей тысяче «же», рванулся к экваториальной зоне Зевса, — но ведь не успеваем!

— Ничего не знаю, — ответил я холодно, — меньше болтать надо было и больше за моими действиями следить. Ведь мы же первого спасали в полном слиянии, ты чувствовала и видела всё, что я делал, от первого лица, ты же почти была мной! Всё, что мог, я тебе дал, а теперь приказываю спасти наш раненый штурмовик. Вот он, кстати, даю целеуказание.

— Кэлпи, — вклинился Олег, — смотри…

— Даю вводную, — перебил я его, — бортинженеру внезапным взрывом оторвало обе руки и спасательные дроны транспортируют его сейчас в медицинский отсек.

— Да блин, — ругнулся Олег и попытался что-то там сделать через нейрокомп, что мне пришлось тут же незамедлительно пресечь.

— И голову, — мстительно сказал я, отключая его от общей сети, были у капитана и такие возможности, — голову ему оторвало тоже. И молчи, Олег, молчи ради бога, не мешайся, ты механик, а я инструктор, и я знаю, что делаю, понял? А то и в самом деле поедешь в медотсек!

Кэлпи с диким глазами обернулась сначала на меня, потом на бортинженера, но я был невозмутим, а Олег лишь развёл руками, мол, бывает, справляйся сама, и она, к её чести, начала справляться.

Сначала корабль заложил пару диких кривых, потом начал активно отстреливаться, ни одного промаха, всё точно в цель, и чего это Фомин, штафирка несчастная, взъелся-то, все обломки упадут в атмосферу, потом мы по крутой дуге начали заходить в хвост помеченному мной астероиду, а я следил за состоянием Кэлпи, следил и осторожно радовался.

Я чувствовал азарт, холодный азарт, ещё там были какие-то хитрые расчёты, но это ладно, это чёрт с ним, это детали, это не так существенно, но ведь было ещё и главное, а главным было то, что сейчас её состояние и настроение были правильными, они были совсем как у меня в момент боевой работы, один в один и даже лучше, а потому я включил Олега обратно в сеть, чтобы порадовался вместе со мной. Ну и следить за её состоянием кто-то всё-таки должен.

— Не успеваем, — коротко и деловито сказала Кэлпи, — сейчас он войдёт в плотные слои и сгорит. Чуть-чуть не успеваем.

— Плохо, — так же коротко ответил я ей, а потом не сдержался, добавив, — представь, что там люди. Придумай что-нибудь.

— Есть, — ответила она, но я уже и сам видел, что мы не успеваем, что нам не хватает всего лишь несколько секунд, мы уже вошли в атмосферу, а потом метеорит вспыхнет яркой вспышкой и сгорит, оставив нас ни с чем.

Ну и ладно, подумал я, на самом деле не всё так плохо, на самом-то деле всё даже хорошо, всё даже лучше, чем я мог надеяться, но тут с борта корабля стартовала спасательная капсула, и стартовала на предельной скорости, да ещё она тут же включила свои собственные двигатели на максимум, а Кэлпи сумела мгновенно подвести эту капсулу немного впереди и много ниже астероида, сразу же за этим щёлкнула противометеоритная пушка, и несколько граммов антиматерии на полусветовой скорости догнали капсулу, бахнул взрыв, и ударная волна в слабой атмосфере, точно рассчитанная Кэлпи, не затормозила астероид, нет, в случае торможения он бы тут же сгорел, она ударила его в бок, снизу, и подкинула его, и выбросила в космос, где мы его тут же и поймали.

— Есть! — заорал Олег радостно, — есть, есть, есть! Кэлпи, есть! Поймала ты его, поймала! Лучше Сани действовала, ей-богу, мы бы так не смогли!

— Молодец, — облегчённо засмеялся и я, вытерев пот со лба, — то есть, тьфу ты, девица! Но как это ты додумалась, а? Я бы не допёр никогда в жизни, слушай! Была бы медаль — наградил бы!

— Да! — в Кэлпи сейчас плескалась какая-то уверенная радость, она как будто наконец сделала то, о чём мечтала всю свою жизнь, — получилось! Ваш приказ выполнен, капитан, подбитый штурмовик спасён и находится в трюме!

А потом всеобщая радость немного прервалась, но не утихла, такое утихает не сразу, а прервалась потому, что на обзорный экран вновь вылез Фомин, зануда редкая.

— Звездолёт «Кэлпи», — и предстал-то он сейчас перед нами во весь рост, ну надо же, а уж голос его был до того официальным, что и не передать, — от имени планетарного искина приказываю вам срочно прибыть на станцию!

— Ого, — удивлённо присвистнул Олег, — припекло-то его как, да только с чего бы, а? И что делать будем?

— Да, — кивнул я и посмотрел на Кэлпи, — что делать будем?

— Ну хватит, капитан, — засмеялась она, и я улыбнулся тоже, — приказывайте!

— Вот! — поднял палец я. — Капитан приказывает, остальные слушают и подчиняются! А потому! Ныряем в атмосферу до нижней границы возможного, минимум на все восемь часов ныряем, там нас эти зануды уже не достанут!