Другие правила

Глава 1

Здесь было её тайное место. Скрытая в тени скамейка в самом конце кедровой аллеи. Яся сбегала сюда от душных будней, липких взглядов и даже от самой себя.

В межсезонье в парке было немноголюдно. Ей нравилось проводить несколько часов в тишине. Только она и томик Мураками. Ещё иногда местный пёс. Приходил и бесцеремонно ложился у её ног. Она каждый раз мысленно ругала себя, что не захватила для него лакомства, но в другой раз всё равно забывала.

Скамейка напротив обычно пустовала, но только не сегодня. Она бегло скользнула взглядом по незнакомцу. Копна непослушных волос, сосредоточенный взгляд и какая-то небрежная поза. Яся почему-то задержала взгляд на этой небрежности дольше, чем следовало. Незнакомец казался естественным продолжением этой скамейки, словно был там всегда. Он глядел на пса у её ног и делал экспрессивные наброски в своём блокноте.

Яся отметила про себя, что невежливо пялиться на незнакомцев, и погрузилась в свою книгу.

– Саша, – неожиданно произнёс он, и Яся вдруг покрылась мурашками, реагируя на тембр его голоса. – Разговоры о погоде почему-то кажутся сейчас неуместными, – так просто продолжил он, – но мне стало потребно, чтобы вы снова посмотрели на меня.

Яся внимательно посмотрела на незнакомца. В его словах не было фамильярности или намёка на флирт. Только какая-то болезненная искренность, на которую хотелось отреагировать.

– Ярослава, – тихо отозвалась она.

Вечером, кутаясь в его рубашку на старой мансарде, она почти не удивлялась импульсивности своего порыва. В этом его «потребно» была какая-то знакомая тоска.

Яся по-прежнему сбегала от мира на несколько часов в день, только теперь делила их с Сашей. Минуты стремительно утекали, не поспевая за их темпом.

Он читал ей вслух, она ерошила его волосы. Саша каждый раз делал вид, что строжится, хотя искры в глазах выдавали его с головой. Они часто болтали о кино или взахлёб делились эмоциями от новой пьесы. Иногда спорили до хрипоты, иногда одновременно произносили одну и ту же фразу и в голос смеялись, словно случайно поймали друг друга за руку.

Ей нравилось, что с ним не нужно подбирать слова. Яся бросала мысль в воздух, как лепесток ромашки, а Саша подхватывал её, кружил и уносил дальше.

Если говорить о стихиях, он был для неё ветром, жадным глотком свежего воздуха. Она для него – твёрдой почвой под ногами. Его всё ещё покачивало, как после долгого шторма, но каждый новый шаг придавал уверенности в том, что всё не напрасно.

Иногда он вдруг замолкал. Доставал блокнот, устраивался напротив и начинал её рисовать. Просто ловил то, что видел в моменте: выбившуюся прядь волос у щеки, задумчиво сведённые брови, пальцы, обхватившие стакан. Говорил, что хочет запомнить этот момент.

Яся сначала смущалась, а потом уже просто не понимала, как раньше жила без этого его взгляда. И каждый раз, когда он поднимал глаза от бумаги, внутри у неё закручивался маленький вихрь.

И им не было тесно в его крохотной мастерской в мансардном этаже старого дома. В эти короткие мгновения, когда мир принадлежал только им, совсем не хотелось говорить о прошлом и будущем, только делить эти эмоции и чувствовать себя живыми.

Однажды в разговоре, между обсуждением вкуса поджаренного в прошлый четверг тоста и работами Рене Магритта, Саша вскользь упомянул далёкие счастливые времена, проведённые вместе с семьёй.

– Я почему-то думала, что ты совсем недавно один, – нежно сказала Яся и потянулась к нему.

Он замер и посмотрел на неё так, словно видел впервые.

– Я не один, Ясь…

Яся опешила. Смысл сказанного никак не хотел складываться в законченную мысль. Потом медленно убрала руку.

Слова обрушились на неё хлёсткой пощёчиной. Теперь замерла она, а Саша, пытаясь уловить её взгляд, тихо продолжил:

– Просто голову с тобой совсем потерял…

Она ничего не ответила, только стянула со спинки стула пальто и молча вышла за дверь.

Вдыхая влажный воздух старого города, она не думала о том, что ей больно. Только необъяснимое чувство потери того, что не испытать никогда. Его сложно понять и ещё сложнее оформить в слова.

Яся тонула. Мысли роились в её голове и наслаивались одна на другую, превращаясь в вязкое варево, а где-то на верхнем этаже старого особняка их источник уже тонул в меланхолии. Саша не стал её удерживать, не пытался объясниться. Просто стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник, и чувствовал, как внутри медленно разрастается пустота.

Да и что он мог объяснить? Что в таких историях всегда есть обстоятельства непреодолимой силы? Даже мысли об этом вышли кривыми. Он чувствовал, что она и сама это знает. И тем не менее она ушла.

Она не понимала, как могла это пропустить. Он не понимал, как мог допустить до этого. Оглушающее тупое давление в уши – он потерял её навсегда.

Яся шла по мокрой от недавнего дождя брусчатке и сама не поняла, как ноги привели её к тому же дому. Подъезд. Холодный мрамор винтажной лестницы. Приоткрытая дверь.

Она смотрела на его силуэт у окна и уже понимала, что не хочет закрывать эту книгу.

Когда он обернулся, в глазах промелькнула надежда. Рывок – и он рядом. Близко-близко. В горле стоял сухой ком, но она пересилила себя, чтобы сказать то, что собиралась:

– Я не ханжа… Просто не хочу быть гостем в чужой истории. Понимаешь?

Саша кивнул.

– Но и без тебя тоже быть не хочу, – она опустила взгляд, наполнившийся влагой.

На секунду Саша прикрыл глаза. Ему пришлось это сделать, чтобы не выдать, как сильно его качнуло от этих слов.

– Знаешь, я бродила сейчас под дождём и не чувствовала ни пустоты, ни сожалений. Только тихую благодарность, что позволил мне испытать эту близость.

Он молчал, боясь даже пошевелиться.

– Когда-то ты протянул мне руку. Помнишь?

Саша едва сдержался. Ему хотелось её перебить, сгрести в охапку и больше не отпускать. Он видел второй шанс, на который совсем не рассчитывал, и собирался жадно ухватиться за него.

– Теперь я хочу протянуть её тебе… – уже смелее продолжила Яся. – Те же мы. Другие правила.

Саша напрягся.

– Кто знает, может, без химии мы закончимся очень быстро… или это станет началом большой дружбы, – нараставшая было в голосе сила вмиг оборвалась.

Яся повела плечами, словно сама себе возразила, услышав это на слух.

– Я понимаю, что это маловероятно, – торопливо попыталась объясниться она, – но не невозможно…

Саша слушал, не перебивал.

– Я редко прикипаю к людям, и если теряю, то теряю без оглядки.

Ждать и молчать было просто невыносимо, но ему нужно было выдержать эту пытку до конца.

– Никогда не брала чужого. Ни разу.

Яся уговаривала то ли себя, то ли его.

– И по-прежнему не хочу, но точно знаю, что ты умеешь беречь близких людей.

Голос предательски дрогнул.

– Может, ты научишь этому и меня…

Она посмотрела на него, и в этом взгляде было всё, что он хотел и не хотел знать.

– Я не уверена, что научусь, но готова попробовать, – обессилив закончила она.

Саша не понимал, как им повернуть время вспять. Как взять и забыть об абсолютной близости, к которой они пришли за такое короткое время. Но по глазам видел, что она не отступит. А потерять её во второй раз у него просто не было сил.

Так начался продолжительный период ломки. Физической ломки. Они не пытались выстраивать искусственные границы. Нет. Но им без конца приходилось сдерживать себя. Вместо того чтобы отдалиться, они стали проводить больше времени вместе, сублимировать в творчество, делиться своими мыслями и сомнениями. Стало казаться, что у них даже больше общего, чем виделось в начале: та же боль, те же страхи.

Порой было невыносимо находиться так близко и не иметь возможности обнять друг друга. Это было похоже на пытку, добровольную пытку, на которую они обрекли себя сами. Их договорённость держалась на чистой воле: каждый остро чувствовал, что не вправе провоцировать другого на срыв.

Недели стали тянуться медленно, одержимость друг другом приобрела нездоровые краски. Саша всё чаще стал не хотеть возвращаться домой. И даже будучи с семьёй, был далеко от своих близких. Потом просто перестал возвращаться. Чувство вины, поначалу не дававшее ему спать, теперь просто превратилось в усталость и раздражение на себя за то, что не в силах положить этому конец.

Проснувшись однажды утром, он ясно почувствовал, что если не изменит что-то прямо сейчас, то завтра для него не наступит…

Вернее всего было отказаться от этой одержимости и вернуться в семью. Но от одной мысли об этом у него сводило желудок. Долгое сопротивление очевидной неизбежности совсем обессилило его. И поэтому, когда дома его спросили, что с ним происходит, он выдал всё, что хотел и не хотел говорить.

Он не почувствовал облегчения. Нет. Но ясно увидел свет в конце этого затяжного прыжка.

Саша не мог дождаться вечера, чтобы посмотреть Ясе в глаза, когда скажет ей, что свободен. С трепетом ждал, как впервые за долгое время сможет прижать её к сердцу. И как только она переступила порог, его прорвало.

Он говорил о том, как виноват. Перед ней, перед семьёй, перед самим собой. Что измучил себя и её, всех вокруг.

Яся даже не сняла пальто, молча слушала и смотрела так, словно видит его впервые.

Когда он закончил, она посмотрела на него с такой грустью, что сердце пропустило лишний удар.

– В том, что произошло, нет твоей вины, Саш, – ровно сказала она. – По крайней мере, передо мной. Я не спрашивала тебя. Как и ты не спрашивал меня. Мы оба питали эту иллюзию. Потому что нуждались в ней. Потому что были голодны. И просто не хотели иначе…

Он хотел что-то сказать, но Яся остановила его жестом.

– Я пришла проститься. Теперь я замужем. Церемония была камерной. В прошлый четверг. Я благодарна тебе за то, что был в моей жизни. Просто проснулась утром и поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас, то завтра для меня не наступит…

От её слов внутри всё свернулось болезненным комом. Как можно быть так близко и так далеко?

Яся в последний раз посмотрела ему в глаза и молча вышла за дверь.

На столе остался раскрытый блокнот и момент, который ему так хотелось сохранить.