Другие грабли

Предисловие от публикатора

Множество историй начинается с того, как герой проигрывает в драке.

За примерами далеко ходить не надо. Тот же д`Артаньян уступил в своей первой схватке с графом Рошфором, лишившись при этом рекомендательных писем, что, возможно, стоило ему легкого начала военной карьеры, но в конечном итоге все-таки не помешало стать маршалом Франции.

Разумеется, есть и более современные примеры.

Возьмем какого-нибудь школьника, обычного тихого ботаника. Его постоянно шпыняют местные хулиганы, на него не обращают внимание школьные красавицы, ему достаются самые неудобные места в школьном автобусе. А потом этого ботаника кусает какой-нибудь радиоактивный паук, и все для него меняется, и школьный автобус ему вообще не нужен, постольку ботаник приобретает способность прыгать по крышам.

Все мы знаем, для чего это делается. Чем глубже яма, в которую помещен герой в начале произведения, тем более впечатляюще выглядит его путь наверх. В этом есть определенная логика, потому что там, наверху, есть предел возможностей, потолок, выше которого уже не прыгнешь, по крайней мере, без потери интереса читателя или зрителя, поэтому лучший способ сделать путь героя длиннее — это поглубже закопать его в самом начале.

Некоторые и вовсе буквально восстают из могил.

Помимо прочего, проигравший в самом начале герой вызывает сочувствие. Так называемый «эффект хромой собачки».

Для достижения максимального эффекта у героя должно быть плохо вообще все.

Ну, например.

Жена изменила, родители выгнали на улицу, друзья предали, враги ударили в спину, банкомат зажевал карточку с остатками денег, последний трамвай просвистел мимо него, так и не открыв двери, вдобавок, пошел дождь, и герой вымок до нитки и получил воспаление легких. В поисках укрытия от ледяного дождя и пронизывающего ветра герой заходит в темную подворотню и видит, как несколько гопников пытаются ограбить юную прекрасную деву. Разумеется, он из последних сил (а он все-таки бывший офицер спецназа) бросается на помощь, раскидывает гопников, как ведро навоза на огороде, но те, перед тем как ретироваться, успевают сунуть ему нож под ребро. Герой падает на холодный и бездушный асфальт, истекая кровью, юная прекрасная дева склоняется над его остывающим телом и снимает с запястья часы с памятной гравировкой от боевых товарищей. Наконец, перед угасающим взглядом героя появляются синие мигалки, и он чувствует, как фельдшеры «скорой помощи» стаскивают с его ног ботинки. В конце концов герой умирает и, пока полицейские, раздосадованные, что им ничего не досталось, обводят мелом его окоченевший труп, возрождается в новом мире, в теле какого-нибудь забитого подростка, наследника древнего, но обедневшего рода, от которого остался только он, наивная младшая сестра с васильковыми глазами и выживший из ума дедушка. Герой идет в школу, ну, потому что, а что еще ему остается, где его гнобят одноклассники и макают головой унитаз, и в этот момент герой обретает силу, и в его голове возникает четкий жизненный план, в котором он непременно должен возродить род, сделав его снова великим, стать императором и всем отомстить, а также сокрушить врагов империи, внешних и внутренних, о которых он, возможно, еще даже не слышал, что отнюдь не является причиной возникновения сомнений в их наличии.

Очевидно, что высшая точка развития героя такого сюжета, вершина пищевой цепочки — это императорский трон. И если бы герой начинал со стартовой позиции какого-нибудь графа, светского льва, владельца заводов, героя войны и любимца женщин, количество ступенек, которые ему пришлось бы преодолеть, стало бы меньше в разы, если не на порядок. Конечно, еще герой мог бы стать богом, но давайте будем честными с самими собой. Кому интересно следить за приключениями богов, кого вообще волнуют их проблемы?

Поэтому в самом начале авторы и пытаются закопать своих героев как можно глубже, и очередной Джон Уик получает по голове, и очередной Тони Старк начинает свой путь из набитых террористами пещер, и очередной Тор лишается своего молота в схватке со старшей сестрой.

Итак, множество историй начинается с того, что герой проигрывает в драке.

Но не эта.

А.Ф.С.

Глава 1

Люберцы.

Люберцы никогда не меняются.

Что, если задуматься, довольно странно, ибо все в этом подлунном мире подвержено переменам. Люди взрослеют, деревья тянутся к небу, города растут, реки меняют русла, пустыни наступают, и даже температурный баланс постепенно куда-нибудь смещается. Книги, прочитанные в детстве, в зрелом возрасте (если, конечно, вы допустили эту ошибку и решились их перечитать) воспринимаются совершенно иначе, Гоша, он же Гога, он же Жора из «Москва слезам не верит» больше не кажется для героини выгодной партией, и даже к мотивации Бэтмена возникают кое-какие вопросы.

Однако, в одном ты можешь быть уверен. Если теплым летним вечером ты отправишься на прогулку по пустырю за люберецкими новостройками, то рано или поздно ты непременно встретишь их.

Итак, был теплый летний вечер, где-то вдалеке светили своими окнами девятиэтажки, а запах выхлопных газов, непременный спутник большого города, находящегося по соседству, уже стал практически неразличим.

Их было пятеро.

Трое были такие себе, один вообще никакой, и только от одного могла исходить опасность. Это было видно по тому, как он стоял, в легкой, псевдорасслабленной позе, по тому, как он смотрел, вроде бы куда-то в сторону, но на самом деле не отвлекаясь и фиксируя каждую мелочь, по тому, как топорщился правый карман его джинсов, в котором был явно спрятан кастет.

Они преградили мне путь к девятиэтажкам и уходить с дороги явно не собирались.

— Здорово, пацаны, — сказал я.

Как говорил мой старик-отец, вежливость — это второе лучшее оружие на улице.

— Здорово, отец, — это сказал один из тех, кого я записал в «такие себе».

Опасный промолчал. Он не был здесь главным.

— Пройти можно? — спросил я.

— Конечно, — сказал все тот же тип. Но с места никто из них не сдвинулся. — Но сначала дай закурить.

— Не курю, — сказал я.

— Спортсмен, что ли?

— Типа того, — сказал я. — Стараюсь вести здоровый образ жизни, чего и вам советую.

— Мы и без твоих советов обойдемся.

— Это верно, — согласился я. — Жизненный опыт, его ведь ничем не заменишь. Даже негативный.

— Страна советов, — сказал другой и сплюнул в высокую, до колена, траву, которая росла вокруг тропинки. — Даже ночью от вас, советчиков, покоя нет.

— Это возрастное, — объяснил я. — Видишь молодежь и сразу же хочешь предостеречь ее от роковых ошибок, которые она уже вот-вот готова совершить. С другой стороны, есть люди, которые становятся мудрее, только набивая шишки на собственной голове, и не мне осуждать тех, кто выбрал этот путь.

— Ты чо буровишь, отец?

Я еще раз окинул их взглядом, пытаясь оценить их возраст. На вид самому старшему было не больше двадцати, младшему — едва ли шестнадцать. Ну какой я им, к черту, отец? Чисто технически, конечно, такое было возможно с самым младшим из них, но упаси хоть кто-нибудь меня от таких сыновей.

— Послушайте, дети мои, давайте разойдемся краями, — предложил я. — Я пойду домой, а вы пойдете… ну, куда вы там шли. Видео для тик-тока записывать или слитые с онлифанса ролики смотреть.

— Чо?

Я вздохнул.

— Пойду я, пожалуй, — хотя шансы на такой исход были крайне невелики, я все же должен был попробовать. Моя учительница в младших классах, да и та лейтенантша из детской комнаты милиции, говорили мне, что всегда надо пробовать договориться, но, говоря откровенно, переговоры — это все-таки не мой конек.

— Конечно, иди, — сказал тот, что первым со мной поздоровался. — Кроссовки только свои нам оставь и иди.

Я удивился и машинально посмотрел вниз. На мне были обычные «найки» из сетевого магазина, не эксклюзивной и даже не ограниченной серии, да и откуда у меня деньги на эксклюзив? Красная цена таким кроссовкам была пара тысяч в базарный день, и я не представлял, на кой черт они могли этим ребятам понадобиться.

Может, в онлайн-кинотеатрах какой-нибудь новый сериал про гопников вышел, и они пытаются косплеить его героев? Другого рационального объяснения у меня не было.

Я снова вздохнул.

Должен признать, я не попадал в такие ситуации уже страшно подумать, сколько лет. В конце концов, я был в своем городе, и в этом городе даже в подростковом возрасте у меня была определенная репутация, после обретения которой подобные проблемы стали обходить меня стороной. Еще и противолодочные зигзаги выписывая, чтобы я в их сторону даже случайно не посмотрел.

— А вы, пацаны, видимо, не местные, — сказал я.

— Это мы-то не местные? — вскинулся один.

— Хватит разговоров, дядя, — заявил тот, которого я определил в безобидные. — Снимай обувку и вали на все четыре стороны. Хотя нет, для начала карманы выверни.

— Можем, мне еще и попрыгать? — уточнил я.

— А и попрыгай, — сказал он.

С тоскою я гляжу на это поколение.

С другой стороны, может быть, это и хорошо, когда для человека нет никаких авторитетов и он сам, на ощупь, пытается выбрать свой жизненный путь, проблема только в том, что процесс этого ощупывания может оказаться очень неприятным.

И, главное, было бы, ради чего рисковать…

Шансы избежать того, что должно было последовать дальше, были абсолютно мизерными. Нет, если бы на моем месте оказался какой-нибудь далай-лама или христианский святой, привыкший подставлять вторую щеку, у них бы это и получилось. В конце концов, они могли бы пожертвовать своими сношенными сандалиями, и, может быть, даже вывернули бы карманы своего рубища, но не факт, что это бы их уберегло.

Как говорил мой старик-отец, если драка неизбежна, выбери самого опасного из оппонентов и для начала выруби его. Но самый опасный в этой компании стоял так, что первым ударом до него было не добраться, а если я двинусь с места, прежде чем начать, эффект внезапности будет утерян.

Поэтому я вломил с ноги «такому себе», который стоял ближе всех, и в тот момент, когда мой кроссовок, который от так хотел получить, еще находился в контакте с его животом, мой кулак разбил нос «безобидному». Ну, как разбил…

Скорее, сломал. Когда ты много лет в этом бизнесе, ты можешь оценить последствия удара по характерному хрусту. Двое остальных «таких себе» бросились на меня. Я пропустил одного из них, сделав шаг в сторону, придал его телу дополнительную энергию и зашвырнул в траву. Второго встретил ударом ноги в подбородок, после чего он потерял всякий интерес к происходящему.

Опасный за это время сделал шаг назад, разрывая дистанцию, и успел нацепить на руку кастет.

— Значит, все-таки спортсмен, — сказал он, криво ухмыляясь.

— Хуже, — сказал я.

Он прыгнул на меня, ударил, кастет со свистом рассек воздух, но там, куда он бил, меня уже не было.

— Не усугубляй, — попросил я.

Тот, кого я зашвырнул в траву, уже поднялся на ноги. Нельзя сказать, что он ничего не вынес из этого полета, теперь в его руках был кусок арматуры.

Гнутый и довольно ржавый. Повезло, что он на него не напоролся, наверняка заполучив бы заражение крови.

— Знаете, — сказал я. — Есть люди, который скучают по этим вот ощущениям. Ностальгия, воспоминания о безбашенной молодости, все такое. Я не из их числа.

Кусок арматуры описал полукруг. Я поднырнул под него, сбил парня с ног подсечкой, одновременно выставив блок руке с кастетом. Контратаковать из такой позиции было не слишком удобно, поэтому «опасному» удалось увернуться от моего кулака, и он отделался легким испугом.

— Ты слишком много болтаешь, — сказал он.

— Могу себе позволить, — объяснил я, ногой отбрасывая пруток арматуры в сторону. Идиот таки умудрился выронить его во время падения. За что он теперь схватится? За камень? За палку? Яркий пример эволюции наоборот или как его там. — Если бы мне давали по рублю каждый раз, когда кто-то пытается проломить мне голову куском ржавой арматуры, у меня уже было бы… ну, рублей пять.

Цифра не выглядело особенно внушительной, но врать я не люблю. Тем более, когда в этом нет особой необходимости.

Они встали с противоположных от меня сторон. Я развернулся боком, чтобы не терять из вида обоих, но ситуация все еще не выглядела опасной.

Тип без арматуры не выдержал первым. Он бросился на меня, я подпустил его ближе, ударил коленом в живот, а потом добавил кулаком в подбородок. На какой-то момент он просто завис на моей руке, а потом рухнул на землю и больше уже не поднимался, только тихо постанывал.

— Уважаю твою настойчивость, — сказал я типу с кастетом. — Твое упрямство и твою храбрость. Но должен заметить, что лишь один шаг отделяет эти замечательные качества от элементарной глупости, и ты его уже вот-вот сделаешь.

К сожалению, я его так и не убедил, и он сделал этот шаг, и поскольку мне надоело с ним возиться, я перехватил его руку с кастетом и сломал ее. Это был очень аккуратный закрытый перелом, без дополнительных эффектов в виде кровищи и торчащих наружу обломков костей, один из немногих, которыми я на самом деле мог бы гордиться, но парень моих стараний все равно не оценил, побледнел лицом и улегся в траву. Я присел над ним, стащил с его пальцев кастет и повертел его в руке.

Самодельный. Занятная штука, у меня в детстве тоже такой был. Я сунул его в карман джинсов и полез рукой в другой карман, чтобы достать оттуда телефон и вызвать этим бедолагам скорую, но телефона на месте не оказалось.

Должно быть, я опять забыл его дома.

Не повезло парням, придется им еще полчасика тут скоротать. Пока я дойду до дома, пока найду телефон…

И тут я поймал небольшой ступор. В голове моей, так и не пробитой куском ржавой арматуры, возник вопрос, а какого черта я тут вообще делаю?

Живу-то я не здесь, и если бы вышел погулять… Проблема было в том, что я совершенно не помнил, как я вышел погулять и как оказался на этом пустыре. Более того, сегодня я вообще не должен был гулять, ни здесь, ни где-бы то ни было, потому что моя смена на второй работе должна была начаться несколько часов назад, а никакой автостоянки я в пределах видимости не наблюдаю.

Может ли быть такое, что я пропустил удар по голове, сам того не заметив? Весь мой жизненный опыт и все мое естество восставали против этой версии, но как еще можно объяснить этот провал в памяти?

Я ощупал голову рукой, дырок на ней не было, кровь не испачкала руку.

— Странная фигня, — заметил я.

Больше не опасный «опасный» что-то простонал в ответ.

— Прости, что? — переспросил я.

— Уйди уже, — попросил он. — И без тебя тошно.

— Да-да, ухожу, — сказал я и побрел по тропинке, переступая через валяющиеся тела. На всякий случай еще раз проверил все карманы, и в заднем пальцы нащупали тонкую книжицу знакомых габаритов.

Паспорт.

На кой черт я взял его с собой на незапланированный вечерний променад? Как такое вообще могло случиться, что паспорт я взял, а телефон оставил дома?

Машинально я открыл паспорт, заглянул внутрь. Уж даже не знаю, что я рассчитывал там увидеть, но то, что увидел, меня сильно удивило. Фотография там была моя, только развернута она была не в ту сторону. И имя-фамилия там тоже были мои, а вот с датой рождения паспортистка что-то напутала.

Равно как и с датой выдачи.

Все еще вертя паспорт в руках, я вернулся к ребятам и задумчиво потыкал лишенного кастета парня ногой.

— Чего еще? — простонал он.

— Какое сегодня число? — спросил я.

— С утра было двадцать пятое августа, — сказал он.

— Спасибо, — искренне сказал я, благодарный уже за то, что он не стал выделываться. Теперь, когда я был вооружен, а точнее, отягощен новым знанием, в глаза мне бросились детали, на которые я не обращал внимания раньше. Стиль одежды этих пацанов, высота домов за пустырем, всякое такое. Мелочи, но довольно характерные. — А год какой?

— Восемьдесят девятый, — сказал он. — Ты что, терминатор?

— Э… — из паспорта выпала сложенная вчетверо бумажка. Я развернул ее и увидел приказ о своем зачислении на работу в школу номер двадцать семь города Люберцы. Чего, вообще-то, не должно было быть, потому что я работал в школе номер тридцать шесть.

Города Люберцы.

Но главное оставалось неизменным.

И поскольку человек, которому я только что сломал руку, все еще ждал ответа, я решил дать ему этот ответ. И плевать, что ни для него, ни для меня самого жить проще и понятнее после этого не станет.

С другой стороны, всегда лучше знать, чем не знать.

— Нет, — сказал я. — Я не терминатор. Я физрук.

Глава 2

Будучи взрослым, рациональным и здравомыслящим человеком, первым делом я ущипнул себя за руку. И за ногу, прямо через джинсы. Больно было в обоих случаях, на руке остался след. На ноге проверять я не стал.

Похоже, я не сплю. Тогда какого черта тут происходит?

Я снова достал из кармана паспорт, снял с него обложку. Да, так и есть, на паспорте красовался герб СССР. Серп и молот, земной шар и колосья, никаких орлов.

Паспорт был свежим, выдан в прошлом году. Том самом году, который должен был быть годом моего рождения, но сдается мне, что ошибка паспортистки тут ни при чем.

А еще, с леденящим кожу холодком, до меня вдруг дошло, что это за пустырь, на котором я сейчас стою. Это тот самый пустырь, на котором через пару лет начнут строить микрорайон, где я жил в детстве. И это означало, что в восемьдесят девятом году моего дома еще ни хрена не было.

Человек слабохарактерный на моем месте давно уже впал бы в панику, но я долистал паспорт до страницы с пропиской и убедился, что какой-то адрес здесь у меня все-таки есть. И вроде бы не так далеко отсюда.

Только вот, похоже, что я шел не в ту сторону.

Я развернулся и пошел обратно, по пути в очередной раз проверяя карманы. Горстка железной мелочи, наличие которой меня удивило еще при первом осмотре, но тогда я не придал этому значения. Ключи от квартиры.

Ключи, разумеется, были мне незнакомы, но я надеялся, что живу по прописке, и они смогут открыть дверь по указанному в паспорте адресу.

Бумажника при мне не было, купюр, соответственно, тоже. И, естественно, ни привычной банковской карты, ни сотового телефона, и даже лавандовый раф в это время нигде не закажешь…

Мне пришлось снова пройти мимо пацанов, которые собирали друг друга в кучку. Что ж, похоже, мне удалось никого особо не изувечить, потому как все они пребывали в сознании и смотрели в мою сторону довольно недружелюбно.

— Опять ты? Да когда ж ты уже свалишь, падла? — поинтересовался тот, что первым со мной поздоровался и назвал отцом.

Я погрозил ему пальцем.

— Будешь ругаться, добавлю.

— Слышь, — сказал «опасный». — А ты в какой школе физрук?

— В двадцать седьмой, — сказал я. — Созреешь для реванша, приходи.

Он горько сплюнул в траву. Видимо, сломанная рука заставила его более трезво взглянуть на свои возможности. Мое кунг-фу оказалось сильнее.

— И вообще, завязывали бы вы с гоп-стопом, пацаны, — сказал я. — Не ровен час, нарветесь на кого-то действительно опасного.

— Служил? — спросил парень со сломанной рукой.

— Служил, — сказал я.

— Где?

— Тебя там точно не было, — сказал я. Но, может быть, он там еще побывает. Если завяжет вот с этим вот всем и выберет карьеру военного, например. Хотя то занятие может оказаться и поопаснее этого, если уж на то пошло. — Бывайте, пацаны.

— Ходи опасно, отец.

— Всегда так хожу.

Оставив парней за спиной, я двинул дальше.

Не думаю, что у этой встречи могут быть последствия. В полицию… точнее, в милицию с побоями они вряд ли обратятся, не по-пацански это, а если вдруг в них проснется нехарактерная для данного персонажа мстительность, и они попробуют отыскать меня на месте работы… Ну, тогда это уже целиком и полностью их проблема, сами напросились.

Это если, конечно, я еще на ту работу пойду, а не…

Собственно говоря, а не что?

Если это действительно восемьдесят девятый год, а не очередная серия программы розыгрыш (что маловероятно, ибо кто я такой, чтобы меня разыгрывать?), то вариантов у меня не так уж много. Либо я вернусь в свое время так же непонятно и непредсказуемо, как я из него выпал, либо мне надо будет обустраиваться тут, и наличие официальной работы окажет мне в этом неплохое подспорье.

Как говорил мой старик-отец, прежде чем перевернуть стол и заехать в рыло оппоненту, попытайся разыграть те карты, что у тебя уже на руках.

Надеюсь, что в тридцать лет я все-таки живу один, и мой старик-отец не ждет меня дома с очередной сомнительной сентенцией…

И тут я сообразил еще кое-что, и внутри меня снова все похолодело. Я выхватил из кармана паспорт со скоростью ганфайтера, участвующего в револьверной дуэли на Диком Западе, принялся лихорадочно листать книжечку и остановился только тогда, когда дошел до страницы с семейным положением.

Там было пусто.

Я облегченно выдохнул. Ни жены, ни детей. Не представляю, что бы я делал, если бы оказался женат. Каково это вообще — прийти домой и увидеть там совершенно незнакомую женщину, считающую тебя своим мужем? И каких-то левых отпрысков, считающих тебя своим отцом?

Откровенно говоря, я не был готов к такой ответственности. Ну, то есть, в своем времени у меня была девушка, которой я собирался сделать предложение, но это же другое дело, ее-то я знал довольно давно. И детей в ближайшее время мы с ней заводить точно не собирались, уж не в моей-то однушке, а на первый ипотечный взнос я пока так и не накопил, хотя и очень старался.

Я вспомнил о Марине и мне стало тоскливо. Как она там без меня? Как я без нее тут? Что она вообще подумает о моем исчезновении? Настолько испугался ответственности, что сбежал, бросив все свое движимое и недвижимое имущество?

Впрочем, полагаю, она это переживет, и сердце ее не останется разбитым слишком уж надолго. Было бы неплохо, если бы она нашла мою карточку — с собой-то я ее точно не взял. Пин-код она знает, денег там слишком мало для ипотеки, но вот для того, чтобы скрасить горечь расставания…

Стоп, почему же я думаю, что она сразу предположит худшее? Вполне возможно, она будет думать, что меня убили, а труп закопали где-нибудь в лесу, благо, какое-то время назад… а относительно текущего моего положение — вперед, такая практика была распространена довольно широко.

Что я вообще помню про восемьдесят девятый? Если честно, то ни хрена я не помню, слишком маленький был. Да и знания об этом историческом периоде у меня довольно поверхностные. Через два года развалится Советский Союз и начнутся лихие девяностые, где, по общему мнению узкого круга моих знакомых, я мог бы чувствовать себя как рыба в воде, если меня, конечно, в лесу не закопают.

Размышляя столь пессимистичным образом, я выбрался с пустыря на улицу и там мои подозрения утвердились. Дома вокруг были сплошь советской постройки, машины — советского производства. «Жигули», «москвичи», несколько «волг». На козырном месте под фонарем притулилась праворульная «тойота», явно видавшая и лучшие времена.

И машин было мало. Ими не были заставлены все обочины, не было забито все пространство во дворах, и уж тем более, на тротуарах никто не парковался.

Явно не мой две тысячи девятнадцатый.

Сверившись со своим внутренним компасом и убедившись, что я иду в правильном направлении, я запустил внутренний автопилот, а сам принялся размышлять дальше.

Вот что было странно… Ну, если не считать странным тот факт, что я какого-то черта провалился на тридцать лет в прошлое и ни хрена об этом не помню.

Судя по паспорту, прописке и приказе о зачислении на работу, я каким-то образом оказался плотно вписан в этот мир, но в то же время шпана на пустыре меня не знала. Тот вариант, что это были залетные парни из другого района, я отбросил сразу, слишком уж смело и вольготно они себя вели. Пришлые держатся тише и местных стараются не задевать, потому что фиг же его знает, кем этот местный может оказаться.

Значит, залетным фраером для них был я, и это меня немного озадачивало. Потому что в своем времени я вырос на этих улицах и пустырях, и знали меня очень многие, а слышали обо мне так вообще, наверное, все. Чапай, Кабан, когда-то наши прозвища гремели на этих улицах…

Кабан. Он старше меня на пару лет, так что сейчас, наверное, уже в детский садик ходит и колготки по утрам натягивает.

Что я еще знаю о восемьдесят девятом? У власти Горбачев, первый фильм про Терминатора уже вышел, а второй — еще нет, Цой жив, «все идет по плану» уже записана, а первый «Макдональдс» еще не открыт.

Обширным послезнанием все это не назовешь, поиметь с этого каких-то преференций вряд ли получится. Да и вообще… я продолжал надеяться, что вернусь в свое время так же легко, как из него выпал.

В очередной раз от мыслей меня отвлек доносящийся позади меня топот. Кто-то бежал за мной… ну, или просто позади меня, но я на всякий случай развернулся и увидел паренька со сломанной рукой. Она уже распухла, и он бережно придерживал ее здоровой, отчего бег его был не слишком эффективен, однако я должен заметить, что он совсем не запыхался.

Поскольку к матч-реваншу он явно был не готов, я расслабился и одарил его кривой ухмылкой.

— Кастет не верну.

— Да черт с ним, — сказал он. — Я о другом спросить хотел. Можно?

— Можно, спрашивай.

— Как ты это сделал, а? Как ты так легко нас раскидал? Это каратэ, да?

На самом деле это был гораздо более сложный комплекс боевых искусств, и хотя каратэ в нем тоже присутствовало, главной составляющей оно не было. А некоторые приемы я вообще изобрел сам, когда тренировался с ребятами из спецназа. Но объяснять все это залетному чуваку на улице было слишком долго, слишком сложно и вообще бессмысленно, поэтому проще было согласиться.

— Да, это каратэ.

— А ты можешь меня научить?

— Зачем тебе? — спросил я. — Чтобы прохожих по ночам было легче отрабатывать?

— Да не, — сказал он. — Я таким вообще обычно не занимаюсь… В смысле, мы все таким обычно не занимаемся, вот просто вышли воздухом подышать, а тут ты…

— И вы не смогли удержаться? Искушение было слишком велико? — уточнил я.

— Ну да, — сказал он. — Ты ж знаешь, сколько такие кроссовки у фарцовщиков стоят.

Разумеется, я этого не знал, но предположил, что много. Ребят это, конечно, не оправдывало, но…

— Тебя как зовут-то? — спросил я.

— Александр.

— Шел бы ты в травмпункт, Саша, — сказал я.

— Да я пойду, — сказал он. — Я и пацанам сказал, что пойду, но сначала решил тебя догнать. Так можешь научить?

Фиг знает. С одной стороны, а надо оно мне зачем? Да и вообще, я помню, что в какой-то период занятия каратэ в СССР были противозаконны, и черт его знает, кончился уже этот период или нет.

Но, с другой стороны, не в этом ли состоит моя работа?

— Как рука заживет, приходи в двадцать седьмую, — сказал я. — Там посмотрим, что из этого выйдет.

— Отлично, — просиял он. — А тебя как зовут-то, сэнсей?

— Василий, — сказал я. — Сам-то до травмы доковыляешь?

— Еще как, — он перешел дорогу и скрылся во дворах. Видимо, травмпункт переехал… или еще не переехал, потому что я помнил, что круглосуточная травматология в мое время работала по другому адресу.

Я задумчиво смотрел ему вслед.

Впереди лихие девяностые, и если я достаточно хорошо к ним подготовлюсь, то эти парни смогут стать членами ОПГ, которую я создам, и тогда нас закопают в лесу всех вместе.

Невозможно быть пацаном в Люберцах и хотя бы раз не столкнуться с этой стороной жизни. И хотя в те девяностые, которые уже прошли, а не те, которые еще только грядут, я был достаточно молод, позже меня все равно звали в криминал, и однажды я даже туда пошел, но вовремя с этой темы соскочил. Из тех, кто со мной тогда пошел и не соскочил, двое сидят, трое сторчались, а еще трое как раз где-то в подмосковных лесах лежат и зверюшек кормят, и их до сих пор найти не могут.

Хотя, в общем-то, не особенно и ищут.

И еще был Кабан, который вроде бы как и соскочил, но если разобраться, то вроде бы как и нет. Там сложная история, но ребятам вроде как удалось выйти из тени в легальную сферу, а потом он стал помощником депутата, и, зная его настойчивость и целеустремленность, можно предположить, что еще через пару лет он сам нам законы будет придумывать. Ну, в смысле, не нам, а им, тем, кто в две тысячи девятнадцатом остался.

Кабана мне, пожалуй, тоже будет тут не хватать.

Я пошел дальше, пытаясь восстановить в голове события, предшествующие переносу. Итак, был две тысячи девятнадцатый год, и была осень, потому что занятия в школе уже начались. И последнее, что я помнил, был урок физкультуры у девятого «Б», и я учил ребят играть в баскетбол. А что было потом?

Тут у меня воспоминания как ножом отрезало. Вот я учу Володю Скворцова, отличника, ботаника и, соответственно, не очень спортивного парня, бросать мяч и правильно работать запястьем, а в следующий момент я уже стою на пустыре и пятеро юных гопников, немногим старше того самого Володи Скворцова, пытаются отжать у меня кроссовки. И никакой вспышки, никакого портала, и даже грузовик меня не сбивал, потому что откуда в спортивном зале грузовик?

Или как раз какой-нибудь грузовик меня и сбил, только я этого ни хрена не помню, потому что защитная реакция и прочая фигня?

Но если мое бренное тело валяется бездыханным где-нибудь там, в будущем, то откуда взялось это бренное тело? И почему у него есть паспорт и прописка? Как это вообще может работать, если я, допустим, провалился в случайный провал в пространственно-временном континууме?

А если все это не случайно, то кто это сделал и зачем это вообще надо? И кому?

Мне — точно нет.

Так в задумчивости я и дошагал до своего дома. Точнее, до того, который был указан на странице паспорта. Судя по номеру квартиры, подъезд должен был быть второй или третий. Впрочем, разобраться оказалось несложно, над каждой дверью — обычной деревянной дверью без всяческих кодовых замков — была табличка с номерами квартир.

Мне во второй.

Я поднялся на четвертый этаж — всего на этажах было по три квартиры — и уставился на свою дверь. Обычная деревянная дверь, совсем не такая, какие было принято ставить в наше время. Вход в мою скромную однушку, в которой, по большому счету, брать было совершенно нечего, и то прикрывала какая-то стальная фигня с сейфовым замком и задвижкой. А тут — обычная деревянная дверь, которую с полпинка можно вынести.

Непуганые, стало быть, еще времена. Или недостаточно пуганные.

Ключ подошел.

Я открыл дверь, зажег свет в тесной прихожей, осмотрелся.

Две комнаты, кухня, хоть и крохотная, но обставленная вполне прилично, раздельный санузел. В гостиной стенка, чехословацкая, наверное, диван, два кресла, журнальный столик, на массивном японском телевизоре стоит массивный японский видеомагнитофон. Я точно по правильному адресу приперся?

Но ключ-то подошел, да и в паспорте написано…

В чехословацкой (а может быть, и румынской, фиг знает) стенке был закрывающийся на ключик бар. По счастью, ключик обнаружился прямо в замке.

Я откинул крышку и узрел выстроенные в ряд стаканы, фужеры и прочие стопочки. А еще там было два графина, один с прозрачной жидкостью, а другой — с непрозрачной. Янтарного цвета.

Я достал графин, похоже, что он был хрустальный. Повертел его в руках, вытащил довольно тугую пробку, и мне в ноздри мягко устремился аромат коньяка.

Решив, что здоровый образ жизни может подождать и до завтра, я налил янтарной жидкости в первый же попавшийся под руку стакан, сделал глоток.

Наверное, хороший коньяк, клопами почти не пахнет.

Сделав еще пару глотков, я захватил графин с собой, поставил его на журнальный столик, а сам уселся на диван, предварительно вытащив из-под задницы пульты от телевизора и видеомагнитофона.

Посмотрел на висящие на стене часы.

Двенадцать ночи.

Посмотрел на висящий на стене календарь. Календарь был на тысяча девятьсот восемьдесят девятый, открытой страницей был август. Нашел двадцать пятое число.

Суббота.

Неплохо. Это значит, при любых раскладах выходить на работу уже завтра мне не надо.

Я глотнул еще коньяка и тут мой взгляд упал на здоровенный двухкассетный магнитофон «шарп». В детстве у нас такого не было, и я дико завидовал тем, у кого он был.

Кассета в него уже была вставлена. Я убедился, что громкость выкручена на минимум и соседей я точно не разбужу, и нажал пальцем на «плей» и из колонок полились давно забытые мною звуки ламбады.

— Некисло жил физрук Василий, — заключил я и подлил себе еще алкоголя.

Глава 3

Как говорил Кабан в тот недолгий период, когда он пытался заниматься легальным бизнесом и еще не обратил свой взор в сторону большой политики, а что там по документам?

Я допил коньяк, проверил стенку, открывая все отделения и выдвигая ящики, но ничего не нашел. Ну, в смысле, никаких документов, которые могли бы пролить свет на то, чем я тут занимался все это время.

Тогда я перенес поиски в соседнюю комнату, которая, судя по задумке интерьерного дизайнера, должна была служить мне одновременно спальней и кабинетом. Там стояли кровать, шкаф и письменный стол. Я сел перед ним, выдвинул верхний ящик и сразу же обнаружил искомое.

Первым мне в глаза бросился диплом. Он был выдан пару лет назад, но выглядел абсолютно новым и от него даже пахло типографской краской. Но все печати, вроде бы, были на месте и подлинные.

Спасибо, хоть не красный.

Под дипломом обнаружилась сберкнижка, на которой лежало несколько тысяч рублей. Не знаю, какая сейчас у рубля покупательная способность, но, судя по тому, что я носил с собой мелочь и она еще не вышла из оборота, деньги были действительно неплохими, а по меркам обычного советского человека, возможно, даже огромными.

Правда, у меня осталось не так уж много времени, чтобы их потратить, потому что через пару лет все сбережения… Ну, это довольно грустная, но постоянно повторяющаяся в нашей стране история.

Еще я нашел свои водительские права, тоже новенькие, хотя выданы были черте когда, в момент моего местного восемнадцатилетия. Наверное, я ими просто не пользовался, потому что откуда же у простого советского учителя автомобиль? Говорят, люди, даже те, у которых деньги были, годами в очередях стояли, чтобы машину купить.

Мне это сложно было представить, потому что в мире, где я жил раньше, при наличии денег можно было купить абсолютно все. И чем больше денег, тем больше «всего» попадало в этот список.

Поэтому я изрядно удивился, когда следующей найденной мной бумажкой оказался техпаспорт. ВАЗ 2108, цвет синий, двигатель полтора литра.

Крыло, конечно, короткое, и дверей на две меньше, чем я привык, но что уж теперь?

Нет, все это было странно и решительно непонятно. Даже если на мгновение отвлечься от того факта, что я оказался в прошлом, все остальное объяснить было не проще. Учитель физкультуры, значит? А раньше чем я занимался, что у меня двухкомнатная квартира, набитая вот этим вот всем, что без связей вообще никак не добудешь? А откуда у учителя физкультуры такие связи?

Может быть, я все-таки уже бандит? А на работу в школу зачем устроился? Потому что статью за тунеядство еще не отменили? А кстати, в каком году ее отменили?

Я привычно потянулся рукой к телефону, чтобы загуглить неизвестный мне факт. А, ну да.

Сотовой связи-то еще нет, и смартфонов не придумали, и Стив Джобс еще даже не вернулся в «эппл». А в каком году в СССР вообще доступ в интернет появился и компьютеры перестали стоить, как крыло от боинга? Чувствую, что не в этом.

Во втором ящике стола лежала коробка, а в коробке был пистолет.

Ну все, теперь-то точно бандит…

А нет, опять фиг угадал. Пистолет был наградной, с гербом и надписью, в которой фигурировали мои имя и фамилия. Черт подери, чего ж я такого наворотить-то успел в свои тридцать с небольшим? И какого черта меня опять в школу занесло? Ладно, в моем времени это был осознанный выбор. А тут-то что?

К пистолету прилагались запасной магазин и патроны россыпью. В смысле, в коробке. А в восемьдесят девятом это вообще законно?

Бумажка с гербовой печатью, лежавшая в том же ящике стола, утверждала, что да.

Я принялся рыться дальше и нашел военный билет. Судя по военно-учетной специальности, напечатали его в одном комплекте с дипломом, потому что вряд ли наградное оружие выдали тому, кто два года срочной службы писарем при штабе отсиделся, а потом с армией и вовсе никаких дел не имел.

Еще я нашел телефонную книжку. Телефонная книжка — это такая карманного формата тетрадь, в которую ты в алфавитном порядке записываешь телефонные номера своих знакомых. Аналоговый список контактов, так сказать.

Понимаю, что не слишком удобно, а куда их еще записывать, если сотовой связи нет, смартфонов не придумали, и Стив Джобс еще даже не вернулся в «эппл»?

Я полистал страницы телефонной книжки, заполненные, надо сказать, весьма обильно, но все фамилии показались мне незнакомыми, и ни одно имя не отозвалось никакими ассоциациями. Впрочем, оно и понятно, все эти люди были не моими знакомыми. Они были знакомыми того типа, который занимал это тело до сегодняшнего вечера.

Кстати, а где он?

Я поискал в голове отголоски каких-нибудь чужих мыслей, но ничего не нашел. Там и со своими-то мыслями было не очень. Да и потом, версия, будто я перенесся в тело своего полного тезки, жившего в том же городе, что и я, только на тридцать лет раньше, да еще и похожего на меня, как две капли воды, не выдерживала никакой критики.

Если у всего этого и есть какое-то рациональное объяснение, то сейчас я понятия не имею даже, в какой стороне света его искать. А значит, надо пока отложить сии поиски и заняться более насущными проблемами.

Например, накатить еще коньяка.

Как говорил мой старик-отец, в любой непонятной ситуации (при условии, что опасность не грозит тебе прямо сейчас), нужно как следует напиться. Проблемы это, может быть, и не решит, но утром тебе уже будет не до того.

Я набулькал себе еще бокал коньяка, на этот раз совершенно не стесняясь, и сделал большой глоток. Может быть, утром я вообще проснусь в своем времени и события сегодняшнего вечера покажутся мне странным, хотя и довольно реалистичным сном.

Наверное, это был бы идеальный вариант, поэтому я не сомневался, что так не будет.

Не знаю, как это происходит у других людей, но если в моей жизни случается какая-нибудь фигня, то это всегда надолго и сама она точно не рассосется.

Ни разу еще такого не было, чтобы сама рассасывалась.

Я уселся на диван, включил телевизор. Разумеется, эфирные каналы уже ничего не показывали, но в видеомагнитофон уже была вставлена кассета. Я ткнул кнопку на пульте и на экране появились начальные кадры фильма «Рэмбо. Первая кровь», и молодой еще Сильвестр Сталлоне в армейской куртке и с рюкзаком за плечами шел по дороге где-то среди североамериканских лесов.

Сто лет этого фильма не видел.

Интересно, а за его просмотр меня в каком-нибудь низкопоклонничестве перед западом не обвинят?

Свой прошлый восемьдесят девятый я прожил в не особо сознательном возрасте, и у меня не было почти никаких представлений о реалиях эпохи. Конечно, старшие товарищи что-то там рассказывали, но черт его знает, насколько таким рассказам можно доверять.

Может, они просто байки травили, и к реальности все это вообще никакого отношения не имело. А теперь эта реальность каким-то образом оказалась вон там, прямо за окном, и вполне возможно, что мне придется с ней активно взаимодействовать.

Я зевнул.

Есть люди, которых алкоголь толкает на поиски приключений. Кабан, например. Но я никогда не принадлежал к их числу. Когда я напиваюсь, мне просто хочется спать.

А приключения я вообще не люблю и никогда их специально не искал. Они обычно меня сами находят.

Джон на экране уже убежал в лес. Я решил, что дождусь момента с вертолетом и легендарным прыжком, и пойду спать. И загадал, что если все так и получится, то утром я проснусь в своем обычном времени.

Но заснул раньше.

***

За окном шел восемьдесят девятый год и дождь. Немногочисленные прохожие скрывались от него под цветными зонтиками.

Нормальное московское лето…

Я проснулся бодрым и полным сил. Голова не болела, значит, коньяк был неплохой. Так-то я в коньяках не разбираюсь, не специалист.

Я пошел на кухню, нашел железный чайник, наполнил его водой, поставил на газовую плиту. Поискал в шкафах, обнаружил банку бразильского растворимого кофе с головой Пеле на банке. Вкус, конечно, у него оказался так себе, но растворимый кофе обычно пьют не потому что он офигенно вкусный.

Для гурманов существуют и более другие решения.

За ночь информация в голове немного систематизировалась, и у меня сложилась рабочая версия о предыстории персонажа, роль которого мне теперь придется отыгрывать.

Судя по всему, он служил где-то в силовых структурах и в свои тридцать с небольшим уже вышел на пенсию. Причем, это была почетная отставка, а не та история, в которой его вышибли из этих структур с позором. Отсюда пистолет, машина, деньги, вполне приличные по этим временам условия проживания. И, видимо, отсюда же и новая личность, под которую подогнали документы. Работу в школе ему могли и навязать, но вполне возможно, что он выбрал ее сам.

Я же когда-то выбрал… То есть, еще выберу… То есть…

Чувствую, с непривычки у меня будет постоянная проблема с временами.

А служил я, видимо, за границей. Потому что дома слишком много вещей, которые обычному человеку в СССР достать было очень непросто. КГБ? СВР? Что же я такого натворил, что меня в столь юном возрасте на пенсию отправили?

Эта гипотеза объясняла странное, на грани суицидального, поведение ребят на пустыре. Они просто меня не знали, потому что меня слишком долго не было в городе.

К сожалению, рабочей версии о том, как я сюда попал, у меня не сложилось.

Массовая культура неоднократно описывала подобные ситуации, но где массовая культура и где реальная жизнь? Люди обычно проваливались в прошлое для того, чтобы исправить ошибки либо в своей жизни, либо в окружающем мире. Ну, то, что эти конкретные люди считали ошибками.

В моем же случае речь о втором шансе лично для меня вообще не шла. Потому что это, все-таки, была не моя жизнь. Какого-то очень похожего на меня чувака, но не моя. В восемьдесят девятом настоящий я точно не успел бы совершить ничего критичного, что могло бы отравить его (мою) жизнь навсегда.

В ближайшие годы тоже вряд ли. Ну что он (я) мог бы такого сделать? Не в тот детский сад пошел, мало каши кушал, не ту девочку за косичку дернул?

Да и, говоря откровенно, я не был уверен, что даже будь у меня такая возможность, я попытался бы что-то изменить. В конце концов, наша личность определяется и суммой тех ошибок, которые мы совершили, и если мы их по какой-то причине не совершим, то это будем уже не мы.

Кто-то похожий, но все равно другой.

Однако, если высшие силы или кто там еще меня сюда закинул, желали, чтобы я исправил ошибки в окружающем мире, то фиг они угадали с кандидатурой. Я не представлял, что я вообще тут должен сделать. Порох изобрести, железную дорогу построить, чикатилу какую-нибудь остановить, Ельцина еще раз с моста сбросить?

— Дорогое мироздание, — сказал я, обратив свой взор к потолку. — Если ты на самом деле ждешь от меня каких-то свершений, то, пожалуйста, будь добро и сформулируй свои цели как-то конкретнее.

Мироздание, разумеется, промолчало. Соседи сверху тоже ничего не ответили.

Я посмотрел в окно. Пока я пил кофе, дождь практически закончился, теперь там лишь слегка накрапывало. Я накинул непромокаемую ветровку, которая висела на крючку в прихожей, в кармане звякнули ключи от машины.

Что ж, эпоха, пора познакомиться с тобой поближе. Обновить, так сказать, наши давние связи.

Я уже почти собрался выходить, как в гостиной зазвонил телефон. Пришлось разуваться и брать трубку.

— У аппарата, — сказал я.

— Здоров, Чапай, — голос, как и следовало ожидать, был незнакомый.

— Здоров, — осторожно сказал я. Надеюсь, собеседник не ждет, что я обязательно назову его по имени.

Неудобно все-таки с этими дисковыми телефонами. Ни имени оппонента не видно, ни даже номера его не подсмотреть.

— Как там на пенсии? Осваиваешься?

— Да нормально, — сказал я. — Вон, завтра первый рабочий день на новом месте, сижу, готовлюсь.

— Подобное тянется к подобному, — хохотнул он, но смысла шутки я не понял. — Слушай, ты вчера пил?

— В умеренных количествах. А что?

— А приезжай, — сказал он. — Адрес ты знаешь. Посидим у меня на фазенде, водочки дернем, шашлыков пожарим, о делах наших скорбных покалякаем.

В любом другом случае предложение звучало бы довольно заманчиво, но проблема в том, что адреса его дачи я не знал, равно как и того, кто он вообще такой, что несколько затруднило бы нашу беседу и обмен старыми армейскими байками. Конечно, вероятность того, что рано или поздно я нарвусь на кого-то из своих знакомых, стремилась к единице, но это тот квест, который следует начинать как можно позже.

— Извини, не могу, — сказал я. — Я ж говорю, завтра первый рабочий день на новом месте, надо подготовиться, все такое. Не идти же в школу с похмелья.

— Уроков-то все равно не будет, — сказал он.

— Коллеги будут, — сказал я. — Хочу произвести на них благоприятное впечатление.

Хотя бы в первые минуты знакомства, до тех пор, пока они меня поближе не узнают.

— Скучный ты стал, Чапай. Некомпанейский.

— Какой есть.

— А мы, пенсионеры, должны держаться вместе, — он хохотнул. — Боишься сесть за руль — возьми частника. Я даже оплачу.

— Ты ж знаешь, — сказал я. — Когда что-то движется со скоростью большей, чем я хожу пешком, я предпочитаю сидеть за рулем.

— Ты никогда не изменишься, да?

— Я слишком стар для всего этого, — сказал я.

— Ладно, давай тогда на следующей неделе, — предложил он. — Если в пятницу вечером начнем, но к воскресенью как раз и закончим. За неделю, правда, не поручусь.

— Созвонимся, — пообещал я. Узнать бы еще, кто ты такой, но не представляю, как это можно сделать.

— Ладно, бывай, — сказал он. — Удачи тебе на новом поприще.

— Увидимся, — сказал я и положил трубку.

В смысле, реально положил трубку, на рычаг. А не просто ткнул пальцем в экран на кнопку отбоя.

Старые добрые ламповые технологии. Современные-то дети, из две тысячи девятнадцатого которые, наверное, даже номер на таком аппарате набрать не смогут.

Впрочем, некоторые и на машинах с тремя педалями ездить не умеют…

Я-то умел, у меня и в моем времени машина с тремя педалями была, но это не от хорошей жизни. «Ласточка» было очень дешевой в обслуживании машиной, а я, пытаясь скопить первоначальный взнос на ипотеку, экономил везде, где только мог.

Погрузившись в свои мысли, я спустился по лестнице и на выходе из подъезда едва не столкнулся с пытающимся втиснуться в дверной проем чуваком. И вот насчет попытки втискивания это ни черта не фигура речи, потому что чувак был огромен. Высоченный, довольно объемный, в черном болоньевом плаще, который едва сходился на выпирающем пузе. Помимо прочего, чувак был обильно волосат и чрезмерно бородат, и в целом напоминал мне священника, за тем исключением, что я еще не встречал ни одного священника, от которого бы разило пивом в десять часов утра.

— Извини, — сказал я. — Не заметил.

— Да ничего, — сказал он. — Только прошу, впредь будь поаккуратнее, мужик, ты ж меня чуть не снес к хренам.

— Задумался, — сказал я.

— Бывает, — сказал он. — Я сам один раз так задумался, что чуть с мотоцикла не упал и по асфальту не размотался. А дело, между прочим, на кольцевой было, а позади — одни сплошные «камазы». Нет, вру, там еще «татра» была. С песком.

— Ну, тогда и ты будь аккуратнее, — сказал я.

— А смысл? — философски спросил он, бочком просочился мимо меня и начал подниматься по лестнице. Я машинально глянул ему вслед и заметил выпирающую из-под плохо подогнанного по размеру плаща наплечную кобуру.

Занятные у меня здесь соседи. Или этот чувак просто в гости к кому-то зашел? Со стволом и в десять часов воскресного утра уже нетрезвый?

Немного подумав об этом, я решил, что не очень-то мне и интересно и вышел на улицу.

Глава 4

Синяя «восьмерка» с коротким крылом и обозначенным в техпаспорте номером стояла неподалеку от подъезда. Я и вчера мимо нее проходил, просто не знал, что она моя.

Никакой сигнализации с дистанционным открыванием дверей на ней установлено не было, и она еще не успела прогнить насквозь, чтобы ее можно было открыть пинком, так что мне пришлось поковыряться в замке ключом. Я сел за руль, вдохнул царящий в салоне запах новой машины, который, как говорят, ни с чем невозможно спутать, прислушался к своим внутренним ощущениям и не почувствовал ни малейшего желания прокатиться прямо сейчас.

Старею.

Прежде, чем закрыть машину, я поднял третью дверь, потому что хотел кое-что проверить. И да, она была на месте. Выточенная из дерева, с обмотанной синей изолентой рукоятью.

Хоть какие-то константы в моей жизни все-таки присутствуют.

Встреча с Клавдией улучшила мое настроение, так что я запер машину и пошел дальше, посвистывая, а на улице даже купил себе мороженое, шоколадное эскимо за двадцать две копейки. Ну, нормальное такое мороженое. Похуже, конечно, чем в «баскин робинс», но есть можно.

Люберцы за это время изменились не слишком сильно. Новых микрорайонов еще не было, зато старые оказались на месте и пребывали даже в лучшем состоянии, чем я их помнил. Но это как раз и не странно, ведь сейчас они были на тридцать лет моложе.

А вот особой разницы ни в воздухе, ни в высоте деревьев я не заметил. Надо будет еще воду как-нибудь повнимательнее потрогать, но тоже чего-то сомневаюсь…

Я шел по улице, ел мороженое, вдыхал очищенный дождем от пыли кислород и надеялся, что в голове моей что-то прояснится, и я пойму, что должен делать дальше.

Если, опять же, вернуться к массовой культуре, то механизм переноса человека во времени в большинстве случаев описывается терминами «потому что» и «ну вот так получилось». Соответственно, абсолютно непонятно, как можно вернуться назад.

Если допустить, что имела место какая-то мистическая составляющая, а не допустить мы этого не можем, ибо происходящая фигня пока не имеет рационального объяснения и вообще антинаучна, то триггером для возвращения может стать какой-нибудь поступок, который я должен совершить, или моральный выбор, который я должен сделать, или солонка, которую я должен кому-то передать. Но поскольку доподлинно мне это неизвестно, и никаких конкретных задач передо мной не ставили, париться по этому поводу нет никакого смысла.

Случится, так случится.

А если нет, то где наша не пропадала?

Как говорится, где она только не пропадала…

Если я прав, то жизненный путь этого Василия в основных его поворотах совпадает с моим собственным, разве что наградного пистолета мне тогда не выдали. Но и времена были другие.

Как бы там ни было, надо исходить из того, что я здесь надолго. Надеяться, что когда-нибудь смогу вернуться обратно, но быть готовым к тому, что не смогу. А значит, надо выходить на работу и как-то восстанавливать существующие связи, потому что если я внезапно забью на всех давних знакомых и стану отшельником, выглядеть это будет подозрительно.

Такой себе план, конечно, но лучшего у меня не было.

Я доел мороженое, выкинул палочку от него в ближайшую урну и отправился знакомиться с эпохой.

Ну что я могу сказать?

Эпоха, как эпоха. Люди, как люди, и даже если квартирный вопрос их и испортил, по лицам прохожих это никак не считывалось. Было немного непривычно, что никто не утыкался в смартфон, зато на тротуарах не было бешеных электросамокатчиков, едущих в соседний магазин с таким видом, будто бы они — капитан Джек Воробей за штурвалом «Черной жемчужины», и это был несомненный плюс.

Я вообще отнюдь не противник технического прогресса, и ни за что не променял бы беспроводные наушники обратно на проводные, которые меньше чем за пятнадцать минут из кармана не вытащишь и в уши не вставишь, но во всем нужно знать меру, а любители самокатов ее явно не знали.

Одни рассекали по тротуарам, что только уворачивайся, а другие и вовсе выезжали на проезжую часть и разгоняли эту китайскую хрень до неприличных совершенно скоростей. Я как-то на МКАДе одного парня на моноколесе видел, так он вообще под сотку катил, и если и за это не давать премию Дарвина, то за что ее вообще давать?

Я доплелся до сквера, уселся на чуть влажную после дождя скамейку. Страну впереди ждали большие потрясения, и я не сомневался, что меня впереди тоже ждали большие потрясения, но здесь и сейчас картинка в целом была умиротворяющая, и я осторожно подумал, что все могло быть гораздо хуже.

Осторожно — потому что когда я о таком думаю, все обычно сразу же и становится гораздо хуже. Фигня в жизни Чапая — штука неотвратимая, и если бы я был религиозен, то мог бы подумать, что тот парень, который отвечает за мою судьбу, за что-то меня невзлюбил.

***

Народу в двадцать седьмой школе училось много, поэтому физруков там было целых два. Моего напарника звали Виктором, он был бывший спортсмен, занимавшийся тяжелой атлетикой, так что фигурой обладал кряжистой и массивной и издалека был немного похож на шкаф. Я нашел его в небольшой каптерке рядом со спортзалом, он сидел за единственным столом в комнате и читал газету «Советский спорт».

Дикое для меня, выходца из две тысячи девятнадцатого, зрелище. В наше-то время бумажных газет никто не читал, а новости люди узнавали из смартфонов.

— Ты, значит, новенький, да?

— Да, — сказал я. — Василий.

— Виктор, — мы пожали друг другу руки. — Провести короткую экскурсию или сам разберешься?

— Сам осмотрю, — сказал я.

— Нормально, — сказал он. — Спортсмен?

— Дзюдо, — сказал я.

— Нормально, — повторил он. — В школе раньше работал?

— Нет, — так-то, конечно, работал, и людей постарше тоже тренировал, но ему об этом знать совершенно необязательно. Опять же, у советской школы наверняка есть какая-нибудь специфика, которая отсутствовала в школах, мне современных.

— Ничего, привыкнешь, — сказал он. — Главное, не дай им себя сожрать.

— Насколько все плохо?

— Контингент у нас разный, — сказал Виктор. — Девятые, десятые классы... ну, есть там сложные ученики. Если будут проблемы, обращайся ко мне, помогу.

— Непременно, — пообещал я.

— И вот еще, — сказал он. — Как видишь, второй стол здесь поставить негде, так что не обессудь. Времени рассиживаться у нас, конечно, не так много, но если что, в общей учительской перекантуешься, лады?

— Нормально, — сказал я.

— Ну, тогда добро пожаловать, — сказал он. — Ты уже оформился?

— Да вроде как.

— Задач у нас сейчас, пока занятия не начались, как ты понимаешь, две. Подготовить учебные планы и инвентарь. С учебными планами я уже разобрался, можешь ознакомиться при желании, а инвентарь… Да что ему сделается? Все на месте, согласно инвентарной описи. Мячи прыгают, канаты висят, козел стоит и даже в раздевалках еще не воняет, потому что наконец-то проветрилось. Так что можешь смело догуливать последние летние деньки и выходить тридцать первого, когда мы тут к линейке все готовить будем. А если кто спросит, то я тебя прикрою.

— Спасибо, — сказал я. — Я пока тут осмотрюсь, а потом еще зайду, ладно?

— Конечно, — сказал он и снова углубился в газету.

Я прошелся по раздевалкам, и там действительно пока еще ничем не пахло. Впрочем, я знал, что это ненадолго. Начнется учебный год, через эти комнаты пройдут сотни разгоряченных подростков, и уже к концу первой недели в них установится своя, ни с чем не сравнимая атмосфера. В школе, где я преподавал до этого, были душевые комнаты, но только потому, что в школе был бассейн, и предварительная помывка перед ним являлась обязательной процедурой. Соответственно, когда занятий в бассейне не было, в душевые никого не пускали и они стояли запертыми.

Что точно никогда не меняется, так это спортзалы. Те же шведские стенки, те же баскетбольные корзины, те же свисающие с потолка и закрепленные на стене канаты, те же потертые маты, составленные в стопку в углу. На подоконнике лежал оранжевый баскетбольный мяч, почти новый. Я взял его в руки, несколько раз стукнул им по полу, надеясь, что это пробудит какие-то ассоциации с тем последним моим воспоминанием из предыдущей жизни, но нет, ничего.

Я бросил мяч в кольцо прямо оттуда, где стоял, из трехочковой зоны. Попал.

Значит, есть еще порох в пороховницах…

Со стороны входной двери послышались легкие аплодисменты. Я посмотрел туда и обнаружил молодую женщину. Она была молода, стройна, у нее была загорелая кожа и короткое, совершенно не подходящее учительнице летнее платье, которое можно надевать в школу только тогда, когда учебный год еще официально не начался.

— Хороший бросок, — сказала она.

— Умею, могу, практикую, — сказал я. — А вы из какого класса?

— Хорошая попытка, но нет, — сказала она. — Я здесь преподаю.

— Я теперь тоже, — сказал я.

Орать через весь зал было глупо, и я подошел к ней поближе. До моих ноздрей донесся легкий аромат духов. Что-то цветочное.

— Значит, вы — наш новый физрук?

— Виновен, — сказал я. — Василий.

— Ирина, — сказала она и протянула мне руку. У нее были изящные пальцы с аккуратными розовыми ноготками. Обручальное кольцо отсутствовало. — Преподаю английский и французский.

— Бон жур, — сказал я, и на этом мои знания французского практически закончились.

— Мой профильный язык, — сказала она. — Но мне кажется, что английский будет куда более перспективен.

— Несомненно, — сказал я. — И что привело вас в наши с Виктором владения?

— Я искала вас, — сказала она.

— Именно меня? Надеюсь, всю жизнь?

— Если честно, то последние минут десять, — сказала она. — Дело в том, что мне нужна грубая физическая сила.

— Это вы по правильному адресу пришли, — согласился я. — Чем помочь? Бюст Монтеня надо передвинуть?

— Почти, — сказала она. — Надо шкаф передвинуть и пару портретов повесить. Справитесь сами или мне еще и Виктора позвать?

— Не стоит его тревожить, — сказал я. — У него сейчас свидание с последней страницей «Советского спорта».

— Вообще-то, я проходила мимо и слышала, как он храпит.

— Тогда тем более, — сказал я.

Передвинуть шкаф оказалось несложно, даже не пришлось ничего из него вытаскивать. После повешения портретов каких-то незнакомых мне мужчин, выяснилось, что было бы неплохо чуть-чуть подвигать парты и поправить карниз, на котором висели шторы. В общем, на все про все ушло около часа.

— Спасибо, Василий, — сказала она. — Теперь я вас отпускаю. Даже не знаю, как вас отблагодарить, одна я бы до первого сентября точно не справилась.

— Может быть, вы согласитесь выпить со мной чашечку… — а здесь, наверное, приличных кофеен-то и нет. — Стаканчик чего-нибудь прохладительного?

Кафе тут по соседству точно было, я вчера в нем обедал. После прогулки и перед тем, как домой пойти.

Готовить самому мне вчера совершенно не хотелось, деньги вроде бы были, а смысл их экономить полностью отсутствовал.

— Василий, — серьезно сказала она. — Я должна сразу вас предупредить, что у меня есть молодой человек.

— Ирина, так я же не на свидание вас приглашаю, — ответил я тем же тоном. — Просто посидим, как коллеги, обсудим учебный процесс, вы введете в курс дела более молодого товарища.

— Ладно, уговорили, — сказала она. — Только не в соседнем кафе, хорошо?

— Конечно, — сказал я. Может быть, ее там слишком хорошо знают или мать кого-нибудь из учеников буфетчицей работает, и она боится, что разговоры пойдут.

Виданное ли дело, при живом молодом человеке с другим молодым человеком лимонад пить.

— Вы же человек спортивный и не должны быть против того, чтобы немного пройтись.

— Вообще, я не против, — сказал я. — Но идти пешком совершенно необязательно, потому что я за рулем.

— О, — сказала она. — Берегитесь, Василий.

— Чего именно беречься?

— Нашего дружного, сплоченного и частично незамужнего женского коллектива, — сказала она.

— Ну, физрук — не самая выгодная партия, — сказал я.

— Вы сейчас шутите, что ли? — рассмеялась она. — Вы молоды, спортсмен, по лицу видно, что не пьете, да еще и машина у вас есть. А если вдруг выясниться, что вы от родителей съехали и комнату в общаге ни с кем не делите, то вариант у вас останется только один. Бежать. Без оглядки и так быстро, как вы на сдаче нормативов ГТО не бегали.

— Надеюсь, это вы сейчас шутите, — сказал я. В мое время физруки таким спросом не пользовались. Ну, по крайней мере, лично я не пользовался, хотя и съехал от своего старика-отца довольно давно.

— Конечно же, шучу, — сказала она.

— Прямо от сердца отлегло.

— Но вы должны помнить, что в каждой шутке есть доля шутки, — сказала она, являя пример жестокосердия. — А все остальное в ней — правда.

— В любом случае, спасибо, что предупредили, — сказал я. — Предупрежден — значит вооружен.

— Но что вы станете делать? Состаритесь, начнете пить, продадите машину?

— Звучит, как рабочий план, — сказал я. — А может быть, я вообще человек плохой?

— А это, Василий, не имеет вообще никакого значения, — сказала она. — Потому что все тут — педагоги, и обязательно попытаются вас перевоспитать. Может быть, это даже усугубит проблему, потому что таким образом вы бросите им еще и профессиональный вызов.

— Я тоже своего рода педагог, — сказал я. — И знаю, как этому противодействовать.

Еще я знаю, что в моем возрасте люди уже, как правило, не меняются. По крайней мере, без серьезного давления обстоятельств. А на меня обстоятельства уже так успели надавить, что давно выработался иммунитет.

— Вот заодно и тема для нашей беседы, — сказал я. — Расскажите мне, кто представляет наибольшую опасность.

— Имя им — легион, — зловеще сказала она. — Но если вы еще не передумали, то давайте встретимся у выхода из школы через полчаса. Мне еще надо в учительскую зайти.

— Договорились, — сказал я.

Сам я навестил Виктора, желая оповестить его о своем убытии, но он действительно храпел, накрывшись «Советским спортом», и я не стал его беспокоить. Я вышел из спортивного крыла и в коридоре тут же наткнулся на строгого вида женщину, которая явно представляла опасность, но совсем не того плана, о котором меня предупреждала Ирина.

Это была так называемая «старая грымза», противница всего живого и ненавистница всего веселого, в мое время такой типаж тоже встречался, но здесь, по идее, должна была быть их точка респауна.

В смысле, вот откуда-то отсюда они, наверное, все и выползли.

— Так, молодой человек, — сказала она. — Вы у нас кто?

— Я у вас Василий Иванович, новый физрук, — сказал я. — А вы…

— А я — Надежда Анатольевна, заведующая учебной частью.

— Очень приятно познакомиться, — сказал я.

— А я пока не решила, приятно мне или нет, — сказала она. — Понимаю, что сейчас лето и учебный год еще не начался, но надеюсь, что вы не собираетесь и перед учениками расхаживать вот в этом?

И она ткнула пальцем в мои любимые голубые джинсы.

— Виноват, исправлюсь.

— Надеюсь, что исправитесь, — сказала она. — Вы же раньше в школах не работали?

— Нет.

— Что ж, тогда совсем нелишне будет вам напомнить, что вы — советский педагог, и являетесь лицом не только нашей школы, но и всего советского образования, и обязаны подавать своим ученикам пример. Хороший пример, а не пример низкопоклонничества перед западом. Кроссовки, я смотрю, у вас тоже румынские.

— Скорее, китайские, — сказал я.

— Не имеет значения, — сказала она. — Можете носить их в свободное от работы время и где-нибудь подальше отсюда.

— Разве китайский народ — не братский нам народ? — уточнил я.

— Молодой человек, не умничайте, — сказала она. — Учебный план на год у вас уже готов?

— Конечно, — сказал я. — Виктор в него сейчас финальные штрихи вносит. Придает, так сказать, лоску.

Ее лицо чуть-чуть просветлело, видимо, Виктор у нее был на хорошем счету и в румынских кроссовках она его ни разу не видела.

— Ладно, посмотрим, — сказала она. — А сейчас вы куда направляетесь?

— Туда, — сказал я, указывая рукой вдоль коридора.

— Неправильно, — сказала она. — Сейчас мы с вами пойдем в учительскую, возьмем там плакаты, отнесем их в актовый зал, и вы их там развесите. Под моим чутким руководством.

— Яволь, — сказал я и заработал еще один строгий осуждающий взгляд.

Чувствую, мы с Надеждой Анатольевной ни фига не сработаемся.

Глава 5

В учительской мы застали Ирину, и, судя по всему, она как раз прикидывала, не стоит ли ей ретироваться через окно. Но не успела, грымза сняла ее практически с подоконника.

— Закройте окно, Ирина Сергеевна, — сказала она. — Сквозняк же, а у нас тут бумаги… И пыль налетит.

— Конечно, — Ирина повернула ручку.

— Очень удачно, что вы еще не ушли. Поможете нам с Василием…

— Ивановичем, — подсказал я.

Завуч вручила мне стопку каких-то плакатов, а также коробку с гвоздями и молоток и велела идти в актовый зал и подождать там дальнейших инструкций.

— Я бы с удовольствием, — сказал я. — Но понятия не имею, где актовый зал.

— У нашей школы типовая планировка, — отрезала Надежда Анатольевна и посмотрела на меня с чекистским прищуром. Типа, а не шпион ли ты, мил человек, если таких элементарных вещей не знаешь.

Но то, что было типовым в восемьдесят девятом, в две тысячи девятнадцатом стало уже глубокой архаикой. Не везде, конечно, но все-таки.

— И тем не менее, — сказал я.

— Тогда просто подождите за дверью, — отрезала она весьма недоброжелательным тоном.

Я вышел за дверь и услышал, как она начала что-то выговаривать Ирине начальственным тоном. Тем самым, который она использовала для общения… наверное, вообще со всеми. Я не стал подслушивать и отошел к противоположной стене коридора, но, насколько я успел понять, речь шла о неуставной длине юбки и «о чем вы вообще думаете, когда надеваете что-то подобное на работу».

У меня был опыт общения с подобными грымзами, и я точно знал, как им можно понравиться или хотя бы наладить нормальные рабочие отношения. Но процесс приручения обычно требовал много усилий, и я решил, что это того не стоит.

В конце концов, мне с ней детей не крестить. Тем более, что она наверняка убежденная коммунистка и церковь обходит десятой дорогой. Хотя это тоже не факт.

Знавал я одну женщину, она и убежденной коммунисткой была, и в пионеры одной из первых вступила, на самой заре организации, и все это не помешало ей до конца жизни святые мощи между страницами партбилета хранить.

Потом они закончили, и мы отправились в актовый зал, где я сгрузил плакаты на пол, влез на стремянку и принялся махать молотком. В целом все оказалось не так плохо, как могло бы быть, и даже было немного привычно. Когда ты работаешь в школе, то довольно часто занимаешься всякой фигней, которая в твои прямые рабочие обязанности не входит.

Я стучал молотком, Ирина подавала мне плакаты, и я вешал их на стену, а Надежда Анатольевна следила за тем, чтобы они висели ровно и в полном соответствии с курсом партии, жить которой оставалось всего два года.

Но никаким предчувствием катастрофы в воздухе не пахло. В воздухе пахло последними деньками лета и немного затхлостью, но это наверняка от того, что актовый зал давно не проветривали.

Я повесил последний плакат, слез со стремянки и торжественно вручил молоток Надежде Анатольевне.

— Неплохо справились, — сказала она. — Где, вы говорите, раньше работали?

— То тут, то там понемногу, — сказал я. Трудовую книжку-то я свою не видел, скорее всего, она уже лежала в местном отделе кадров, пусть сама и посмотрит.

Туманный ответ ее, ясное дело, не удовлетворил, и она неприязненно поджала губы.

— Мне не нравится ваше отношение, Василий, — сказала она.

— Иванович.

— Школа — это не балаган, — сказала она. — Это место, где мы закладываем ученикам фундамент их будущей жизни. Сложно переоценить воспитательную роль школы…

— Но тут нет ни одного ученика, — заметил я.

— Тем не менее, вы должны всегда вести себя так, будто они на вас смотрят, — отрезала Надежда Анатольевна. — И блюсти моральный облик советского педагога.

При этом она бросила неодобрительный взгляд еще и на Ирину. Видимо, короткие летние платьица в светлый моральный образ советского педагога тоже не вписывались.

— Ладно, можете идти, — смилостивилась завуч. — Завтра жду на рабочих местах. И переоденьтесь, это вас обоих касается.

Мы с Ириной направились к выходу из школы.

— Это было жестко, — сказал я.

— Все как обычно, — сказала она. — Нам просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время.

— Звучит, как история всей моей жизни, — сказал я.

— А в каких еще неподходящих местах вам довелось оказываться?

— Не знаю даже, с чего начать, — сказал я.

И дело ведь не только в местах, недавно выяснилось, что и с временами проблема.

Восемьдесят девятый, надо же. Зачем?

Выпить кофе или лимонада, или же съесть мороженого нам в тот день так и не удалось, потому что на выходе из школы Ирину поджидал неприятный тип, он же — ее молодой человек. Его звали Артем, он был на полголовы ниже меня, но даже чуть пошире в плечах, и крутил на пальце ключи от папиной «волги». Догадаться о том, что это ключи именно от «волги» было совсем несложно, потому что Артем стоял, облокотившись на ее капот.

— Привет, Артем, — сказала Ирина. Мне показалось, что при виде своего молодого человека она немного напряглась.

— Привет, Ира, — сказал он и посмотрел на меня. — А это кто?

А нет, не показалось.

— Артем, не надо.

— А еще ничего и не началось, — сказал он. — Так кто это?

— Просто новый коллега.

— Ясно, — он обошел машину, галантно распахнул перед ней пассажирскую дверь, подождал, пока Ирина сядет, захлопнул ее и посмотрел на меня.

— Коллега, значит? И что ты преподаешь?

— Уроки, — сказал я. — А так еще от ситуации зависит.

— Чего-то ты дерзкий, — сказал он.

— Ты тоже не особо вежливый, — сказал я.

Мы смерили друг друга взглядами, и я едва сдерживался, чтобы не засмеяться. Я в такие игры уже давно не играю, потому что скучно.

— Держись подальше, — сказал он и направился к водительской двери.

— А то что? — спросил я.

Он остановился.

— А то пожалеешь.

— И что заставит меня пожалеть? — я на улице вырос, я так целый день могу.

— Я, — сказал он.

— А заставлялка уже выросла?

Он развернулся и снова подошел ко мне.

— Ты что, нарываешься?

— Нет, просто интересуюсь.

Ирина опустила стекло.

— Артем, хватит. Поехали уже.

— Подожди, — сказал Артем. — Тут товарищ интересуется.

— Поехали, или я пешком пойду.

— Ладно, — сказал Артем. — Живи пока. Но помни, я с тобой еще не закончил.

— Конечно, — сказал я.

Смешной он тип, конечно.

Но смелый. Чтобы вот так на незнакомых людей прыгать определенная храбрость нужна. Даже если незнакомые люди — обычные учителя.

Они уехали, я тоже подошел к своей «восьмерке», прыгнул за руль и стартанул с места с пробуксовкой.

Прямо как я люблю.

***

Перед тем, как пойти домой, я заскочил в магазин, купил хлеба, яиц, докторской колбасы, макарон и еще всякого по мелочи, и уложился при этом в какие-то смешные по нашим временам деньги. В смысле, по их временам, потому что наше время теперь… Нет, это решительно невозможно, я теперь постоянно в этом вот всем путаюсь.

Надо будет как-нибудь сесть и собственную терминологию разработать, чтобы хотя бы мысли в порядок привести.

Распихав купленные продукты по полкам, я отправился в гостиную, уселся на диван и открыл бутылочку «всякого по мелочи».

«Жигулевское», надо отдать ему должное, было сильно так себе, и даже до средних образцов крафтового пива небольшой частной пивоварни, когда-то находившейся по соседству, немного не дотягивало. Надо будет потом какие-нибудь другие сорта попробовать.

Итак, знакомство с эпохой состоялось, на рабочем месте тоже показался, и все прошло… если в среднем, то неплохо. Напарник у меня вроде бы нормальный, Ирина симпатичная, завуч, как и положено, грымза, а с остальным женским коллективом я тоже как-нибудь разберусь.

А что дальше-то делать?

Впереди, вот уже буквально через пару лет, маячило время перемен. Время кризиса и больших возможностей как существенно улучшить свою жизнь, так и свернуть себе шею в попытке.

Можно было поступить как-нибудь по-умному. Снять все деньги со сберкнижки, купить на черном рынке долларов, дождаться, пока появятся биткоины и прикупить себе на все, и тогда к две тысячи девятнадцатому, куда я постепенно доберусь своим ходом, я буду пожилым миллионером и смогу вообще ни в чем себе не отказывать. Наверняка по пути есть еще сотни способов скопить и приумножить, и главная сложность, наверное, сделать так, чтобы мне в этом никто не помешал. Ни государство, ни бандиты, которыми очень скоро тут будет заполнено почти все. В любом случае, у меня есть еще пара лет, чтобы все продумать и разработать детальный план, а пока можно просто плыть по течению, тем более, что оно довольно благоприятно.

Но это было как-то… слишком эгоистично, что ли. Я ведь обладал каким-никаким послезнанием, при помощи которого, наверное, мог бы улучшить не только свою жизнь, но и жизнь других людей. Даже тех, которые меня об этом не просили.

Осталось только понять, чего я такого ценного «послезнаю», и как это можно применить на практике.

Впрочем, для этого у меня тоже есть еще пара лет, так что не стоит принимать необдуманные решения. Для начала я буду просто ходить на работу и учить детей, чем и занимался в своей прошлой будущей жизни.

А судьбоносные решения могут подождать.

Наверное, зря я Артема задирал. Не самый разумный с моей стороны ход. Если бы мы сцепились, Ирина могла бы подумать, что я точно такой же как он. Или даже хуже.

Но некоторые вещи просто записываются на подкорку, и ты действуешь на автомате, на рефлексах. Нельзя показывать слабину, нельзя сдавать назад, а если тебя ударили, надо непременно ответить. Может, это не самое цивилизованное поведение, может быть, есть общество, где так уже не принято, может быть, эта модель характеризует ее применяющих не с самой хорошей стороны, но я уже вот такой и другим вряд ли стану.

Завуча, наверное, дразнить тоже не стоило, но я слишком привык дергать тигров за усы. Усы, кстати, у Надежды Анатольевны были знатные…

Проглотив приготовленный на скорую руку холостяцкий ужин, я снова отправился на прогулку. Надо пользоваться возможностью, пока еще лето, пока еще не надо надевать куртки и шапки, повязывать на шею шарфы. Лето у нас тут все-таки довольно короткое, что только повышает его ценность.

Я брел куда-то, думая о превратностях судьбы и не выбирая направления, и ноги сами по себе принесли меня во двор, в котором я вырос. Детская площадка была именно той, которую я помнил, с песочницей, вечно стоящей без песка, со скрипучими качелями и ржавым турником, на котором зимой выбивали ковры. Летом он спросом практически не пользовался.

Я присел на скамейку рядом с детской площадкой и уставился на окна квартиры, в которой вырос. Свет в них не горел, и я подумал о том, кто там сейчас живет? Что-то мне подсказывало, что если уж все так странно поменялось, то вряд ли родители принесли сюда маленького Чапая, и мой старик-отец, который еще вовсе не старик, вряд ли уже собрал детскую кроватку и…

Или у меня есть шанс встретить здесь и маленького Василия, бодро топающего по вытоптанным в траве тропинкам? Не приведет ли наша встреча к какому-нибудь временному парадоксу, после которого вселенная схлопнется в черную дыру и всему сущему наступит полный, бесповоротный и окончательный кирдык?

Тогда, наверное, зря я сюда пришел. Лучше не рисковать.

Мама…

В зрелом возрасте я старался никогда о ней не думать, потому что это было слишком больно. Она умерла, когда я был совсем маленьким, и я практически ничего о ней не помнил. Были только фотографии и редкие рассказы отца, который тоже старался избегать этой темы в наших беседах.

Ему тоже пришлось очень нелегко. Дедушек и бабушек у меня не было, и отцу приходилось работать и воспитывать меня в одиночку. Наверное, поэтому я получился таким жестким. И наверное, поэтому он после мамы так никого себе и не нашел.

Но если здесь я родился на тридцать лет раньше, значит ли это, что мои родители тоже старше и мамы уже нет в живых? Или они живут здесь и… Нет, все это было слишком сложно осмыслить, и я уже был в шаге от того, чтобы войти в знакомый подъезд, подняться на второй этаж и постучать в старую, обитую дерматином дверь.

И что я им скажу, если мне откроют и на пороге окажутся мои молодые родители, а из спальни будет доноситься громкий детский плач? Что вообще в таких случаях говорят? Мосгаз? Проверка счетчиков? Ошибся адресом, извините?

Я уже был готов подняться на ноги, как меня хлопнули по плечу. Хорошо так хлопнули, от души, посторонних людей или просто приятелей так не приветствуют.

— Какие люди и без охраны! — возопил совершенно незнакомый мне парень в синем спортивном костюме и кедах. — Чапай, ты ли это?

— Я, — сказал я и мы обменялись рукопожатиями.

— А я смотрю и глазам своим не верю. Думаю, ты или нет ты… Когда вернуться-то успел? Давно на районе?

— Пару дней, — сказал я.

— А чего сразу к нам не зашел?

— Дела, все такое, — сказал я.

— Погоди-ка, — сказал он. Похоже, до него дошло, что что-то не так. По лицу прочитал или так догадался? — Ты меня не узнаешь, что ли?

— Прости, — сказал я. — Последствия контузии, частичная потеря зрительной памяти.

Понятия не имею, реален ли такой диагноз, но он поверил и скорчил сочувственную гримасу.

— Да, помотало тебя. Афган?

— Дальше, — сказал я. — И я не могу об этом говорить, извини.

— Подписку давал, да? Но пацанам-то рассказать можно…

— Конечно, — сказал я. — Только после этого мне придется всех вас убить.

— Вот теперь я узнаю старого доброго Чапая, — хохотнул он. — Я же Тимур, вспомнил?

— Ну так, что-то как-то, — соврал я. Как я мог вспомнить человека, которого первый раз в жизни видел? Жаль, что вместе с квартирой и машиной мне не досталась и память этого человека. Это здорово бы облегчило мою жизнь, и я не был бы окружен одними незнакомцами.

— Пойдем со мной, — сказал Тимур. — С пацанами посидим, мы тебе напомним, что тут было, пока тебя не было, ты нам расскажешь, что можно…

— Мне пить нельзя, — сказал я, надеясь, что запах пива уже выветрился и Тимур его не учует. Или, по крайней мере, не соотнесет с моим заявлением и не разоблачит мою ложь. — Из-за той же контузии.

— Эк тебя скрючило-то, — сочувственно сказал он.

— К тому же, мне на работу завтра.

— И кем трудишься?

— Физруком.

Он так заржал, что на этот раз скрючило как раз таки его.

— Чего, серьезно? — спросил он, едва отдышавшись. — Я пацанам расскажу, не поверят. Чапай теперь будет детишек учить, надо же!

— Кстати, о детишках, которых надо учить, — сказал я. — Меня тут пару дней назад встретили на пустыре. Молодежь какая-то, хотели на гоп-стоп взять…

— Надеюсь, от трупов ты избавился, — сказал он.

— Да не было никаких трупов, — сказал я. — Так, поучил их немного…

— Подожди, это не в субботу ли было?

— В субботу.

— Так это ты, что ли?

— Они из ваших?

— Так, молодежь. Рассказывали какие-то сказки, чуть ли не на Брюса Ли они там нарвались. Еще говорили, что вел он себя как-то странно, чушь какую-то и про год спрашивал… Я думал, это псих какой-то залетный, а это - Чапай контуженный… Расскажу им, с кем имели дело, и пусть радуются, что так легко отделались…

— Ты бы всем не рассказывал, что я вернулся, — сказал я.

Судя по его реакции, в этом мире я вел себя примерно так же, как и в прежнем, и это значило, что многие на меня затаили. Чем позже они узнают о моем возвращении, тем лучше.

— Ты чего несешь, Чапай? Пацаны будут рады тебя видеть даже если тебе и на самом деле пить нельзя. Давай в пятницу на нашем месте, да?

— Лучше на неделе пересечемся и уточним, — сказал я.

— Да чего тут уточнять? И где тебя искать-то? Ты сейчас где живешь?

Я сказал.

— А работаешь где?

— В двадцать седьмой.

— У Коляна там брат в восьмом классе учится, по-моему. Или в девятом, я точно не помню.

— Угу, — сказал я.

— Непременно зайду, — пообещал он. — Надо же своими глазами это увидеть и всем потом рассказать, а то не поверят… Обалдеть же можно, Чапай вернулся и теперь он физрук!

Глава 6

На следующий день я надел на работу спортивный костюм. В этом тоже присутствовала некоторая опасность, поскольку на нем была эмблема «адидас», и, насколько я мог судить, пошит он был оригинальной фирмой, а не китайскими подростками в грязном подвале, но, с другой стороны, я же физрук и такова моя униформа. Под костюм я нацепил белую футболку, вместо кроссовок — старые, изрядно поношенные, но довольно чистые кеды.

Надежда Анатольевна при встрече одарила меня одним из своих фирменных неодобрительных взглядов, но ничего не сказала. Ирину ни в учительской, ни в кабинете французского я не встретил, возможно, сегодня она работала удаленно.

Работы, как таковой, еще не было. Школа готовилась к первому сентября, и меня, как мужчину и молодого сотрудника, то и дело припахивали таскать какие-нибудь тяжести, двигать какие-нибудь столы и вешать транспаранты, и я начал понимать, почему Виктор предпочитает вообще не выходить из своей каптерки.

Мне нужно было ознакомиться с подготовленными Виктором учебными планами, но сделать это в школе не было никакой возможности. В одноместной каптерке безвылазно сидел старый физрук, а в учительской мне все равно больше пяти минут покоя никто не давал. Так что после обеда я прихватил бумаги и отчалил домой.

По дороге я заскочил в магазин, и, о ужас, другого сорта пива там не было. И даже вчерашнего «жигулевского» там тоже не было. Наверное, разобрали.

Надо было вчера больше брать…

Я припарковал машину во дворе и обнаружил перед подъездом бородатого соседа, который возился со своим «Иж Юпитером-5». Периодически он пытался его завести, яростно долбя ногой по педали. Мотоцикл отзывался ревом, выпускал из выхлопной трубы клубы дыма и практически сразу же глох.

— Добрый день, — вежливо поздоровался я, проходя мимо. Сегодня на бородаче плаща не было, была футболка, которую человек обычного размера мог бы использовать в качестве шатра.

И ствола тоже не было, разве что он его в сумке с инструментами хранил.

— Привет, сосед, — сказал он. — Слушай, ты в мотоциклах разбираешься?

— Ну, у них два колеса, и с них можно упасть, — сказал я.

— Так, сука, и я разбираюсь.

— Свечи проверял?

— Да что я уже только не проверял, — вздохнул он. — Не хочет, и все тут, и такая ерунда с ним постоянно случается. Мне иногда кажется, что он меня испытывает. И иногда — что он хочет просто выбесить меня к хренам!

Последнюю фразу он буквально выкрикнул, и я сделал вывод, что у мотоцикла получается.

— Техника… — неопределенно сказал я.

— Туды ее в колено, — сказал он. — Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса. Мне на работу скоро, а он выкаблучиваться решил.

— Бывает, — сказал я.

— Придется машину брать, а я в эту консерву как-то не слишком хорошо вписываюсь, — он обтер грязную руку о штаны и протянул мне. — Александр.

— Василий, — чувак он был здоровенный, но пытался этим не злоупотреблять. Рукопожатие у него было аккуратное, словно он боялся сломать мне руку.

— Лучше Сашка, — сказал он. — Не люблю этот официоз.

— Лучше Чапай, — сказал я.

— Почему Чапай?

— Потому что Иванович.

— Логично, — согласился он. — И как давно ты Чапай?

— С того момента, как соседские пацаны фильм посмотрели, — сказал я.

— Тоже, сука, логично, — сказал он. — Ты не обращай внимания, что я все время ругаюсь, просто работа у меня нервная.

— А где ты работаешь? — из любопытства спросил я.

— В ОБХСС, — сказал он.

— За неуставную бороду не шпыняют?

— Пытались, — сказал он. — Но я слишком ценный, сука, сотрудник, так что могу себе позволить быть немного эксцентричным. А ты, я смотрю, служил?

— Служил, — у меня что, на лице написано? — Но сейчас уже на пенсии.

— По ранению или аппаратные разборки?

— Длинная история, — сказал я.

— Понял, потом как-нибудь расскажешь, — согласился он. — Посидим, пивка попьем. Ты к пиву как относишься?

— Хорошо отношусь, — сказал я.

— Ну слава богу, — сказал Сашка. — Я к непьющим, знаешь ли, с опаской... Странные они люди, как правило, скрытные, нервные и, сука, подозрительные. А сейчас прости, сосед, мне перед работой надо руки помыть.

Мы вместе вошли в подъезд. Сашка жил на втором этаже, так что проводил меня до половины пути. Потом мы снова обменялись рукопожатиями, и он отправился приводить себя в порядок перед очередным раундом борьбы с расхитителями социалистической собственности, а я пошел к себе, дабы заняться учебными планами.

Но сначала я пообедал, пропылесосил обе комнаты, помыл полы и запустил стиральную машинку. Ну, то, что в это время называлось стиральной машинкой.

То есть, стирать-то оно стирало, но полоскать потом надо было вручную. И выжимать. И потом еще на балконе развешивать, благо, там и бельевые веревки были прибиты. Хорошо хоть, не зима и к проруби тащиться не надо.

Разобравшись с первой порцией дел, я включил телевизор как раз к дневному выпуску новостей. В рамках разрядки отношений Венгерская Народная республика открыла границу с Австрией. Американский космический корабль «Вояджер-2» приблизился на минимальное расстояние к планете Нептун и ее спутнику Тритону. Пилоты внутренних авиалиний Австралии объявили всеобщую забастовку, требования пилотов внутренних авиалиний Австралии не уточнялись, но наверняка они протестовали против какой-нибудь военщины и выступали за мир во всем мире… Работники колхозов средней полосы готовятся к битве за урожай.

В Багдаде все спокойно, в общем.

Заниматься учебными планами категорически не хотелось. Хотелось выйти на улицу, прыгнуть за руль, открыть окно, врубить музыку погромче и посмотреть, на что была способна восьмая модель на заре производства. Ну или еще какую-нибудь глупость сделать.

Я сел за стол, разложил перед собой бумаги и попробовал погрузиться в чтение.

Что-то ведь надо будет решать с Тимуром и его командой. Наверное, мне таки стоит с ними встретиться, прикинуться ветошью и не отсвечивать где-нибудь в углу, пока они будут вспоминать старые добрые времена. Глядишь, разживусь какой-нибудь ценной информацией о своем прошлом. Хотя это, наверное, не та часть моего прошлого, которой следовало бы гордиться.

И еще тот тип с дачей и телефоном… и телефоном на даче. Кем надо быть, чтобы у тебя на даче был телефон в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году? А кем нужно быть, чтобы выйти на пенсию в тридцать с небольшим?

Или меня таки из-за каких-нибудь аппаратных игр в отставку вышибли? Или я генералу какому-нибудь нос на сторону свернул, так, что он у него из уха стал торчать?

Зная себя, ничуть такому варианту не удивлюсь.

Стул был не слишком удобный. Я поерзал, пытаясь найти более комфортное положение, и тут у меня под ногой что-то скрипнуло. А на полу, надо заметить, лежал линолеум, который по своим характеристикам скрипеть вроде бы не должен.

В рамках дальнейшей прокрастинации я встал со стула и полез под стол, чтобы посмотреть, а что это там скрипит.

И сразу же нашел что-то подозрительное. Для того, чтобы посмотреть на подозрительное поближе, мне пришлось отодвинуть стол и отогнуть часть линолеума, под которым оказался тайник.

Небольшая выемка в полу, закрытая деревянной дощечкой, которая, собственно говоря, и издавала привлекший мое внимание скрип. Я убрал дощечку и обнаружил под ней собственное пенсионное удостоверение сотрудника спецслужб.

На кой черт я его так хорошо спрятал, если пистолет, к которому оно прилагалось, в среднем ящике стола лежал? Ну, почему пистолет лежал в среднем ящике стола, а не в сейфе, было вполне объяснимо. Потому что я раздолбай.

Что в этом мире, что в любом другом.

А вот на кой я удостоверение так заныкал?

Но это была далеко не самая любопытная находка. Еще в тайнике лежал паспорт с моей фотографией, но выданный на чужое имя. Печати, что интересно, там были настоящие, так что либо это подделка очень высокого уровня, либо…

А еще там было две пачки наличных денег. Рубли и доллары, и за последнее, как я понимаю, можно было огрести неприятностей по полной программе.

Рублей было несколько тысяч, я не пересчитывал, определил на глаз. Долларов… ну, примерно столько же.

А может быть, я вовсе не в отставке? Может быть, я вообще какой-нибудь американский шпион, которого внедрили в обычную школу, чтобы он изнутри развратил советскую молодежь? Но как это сделать, если ты — всего лишь физрук?

Я еще раз посмотрел в пенсионное.

ГРУ, значит.

Капитан, значит.

Что ж, похоже, что основные вехи пути моей местной версии совпадали с моими. Кем бы этот парень ни был, мы с ним наверняка частенько наступали на одни и те же грабли. Безоблачное детство, боевая юность, блистательная и стремительно подошедшая к концу военная карьера, работа в обычной школе в родном городе… Только я в один прекрасный день зачем-то провалился на тридцать лет в прошлое, а он… Впрочем, может быть, он тоже куда-нибудь провалился. Может быть, в какую-нибудь прекрасную эпоху, или вовсе в другой мир, с эльфами, феями и розовыми единорогами, пасущимися на радуге над зеленым лугом, и все у него там будет хорошо…

Я убрал деньги и второй паспорт в тайник, положил обратно линолеум и придвинул стол на место. Со всем этим наверняка придется разбираться, но когда-нибудь позже.

Поиски ответов на подобные вопросы похожи на прогулку по минному полю. Одно неверное движение, один шаг в неправильном направлении, и тебя разнесет в клочья, а я пока не был морально готов к новым неприятностям. И вообще, у меня начало учебного года на носу.

Судя по звукам, точнее, по их отсутствию, стиральная машинка закончила работать. Я пошел в ванную, прополоскал белье, отжал его и отправился на балкон, чтобы развесить. Под окном разговаривали сидящие у подъезда бабки, и я невольно подслушал их разговор. Мне даже не помешал тот факт, что я живу на четвертом этаже. Бабки, как правило, глуховаты, потому беседуют они достаточно громко. По крайней мере, одна из них.

— … а я тебе говорю, Петровна, что Мишка — дурак. И подкаблучник к тому же, везде со своей Райкой таскается…

Шу-шу-шу. Бу-бу-бу. Собеседницу ее мне было не слышно.

— Да, мне он тоже не нравится, но говорят, это Семеновны внук пожить приехал, пока у него дома капитальный ремонт. А саму Семеновну в санаторий на все лето отправил, в ведомственный, на все готовенькое…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … и борода у него, как у батюшки, а он сам ругается, как сапожник. И мотоциклом своим все утро сегодня прямо под окнами рычал, я аж радио не слышала…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … ну хоть не водит никого. Живет бобылем, а у самого обручальное кольцо на пальце… наверное, в разводе…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … с четвертого-то? Да это ж Васька, ему года четыре назад тут квартиру дали. Только он в ней не жил, появлялся раз в полгода, мебель завозил… За границей, говорит, работаю, на дипломатическом поприще… не знаю, переговоры, наверное, какие-нибудь…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … нет, не женат, хотя мужчина видный. Я сразу о Катьке твоей подумала…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … квартира есть, машина есть…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … не ее типаж, говорит? Я тебе вот что скажу, с лица воду не пить, а так-то он мужчина видный… А Катька твоя слишком переборчивая, так и будет всю жизнь в девках ходить, а ведь ей уже не двадцать, часики тикают…

Шу-шу-шу, бу-бу-бу.

— … нет, собака Рейган мне больше нравился. Ну и что, что бывший актер, а ты на нашего посмотри…

У меня кончились прищепки, так что последнюю футболку я просто перекинул через веревку. Надеюсь, сильного ветра не будет.

Вернулся в комнату, закрыл балконную дверь.

Учебные планы, значит…

Да горели бы они огнем, эти учебные планы. Вместе с нормами ГТО. Пацанам выдать мяч, чтобы они гоняли в футбол, а девчонок просто в покое оставить, они сами себя чем-нибудь займут…

Нет, так нельзя. Это неправильно, да и Надежда Анатольевна, гори она огнем вместе с учебными планами и нормами ГТО, явно не одобрит.

Я погрузился в чтение.

***

За окном стемнело.

Я выключил настольную лампу, потер глаза. Мозг пух от графиков, таблиц и нормативов, но основные тезисы я запомнил.

Осталось только надеяться, что мои будущие ученики не будут похожи на меня в их возрасте. В две тысячи девятнадцатом подростки, конечно, тоже не сахар, но они все-таки другие, и установки у них не такие, и ценности отличаются. И если их интересы мне, в общем и целом, были понятны, то о подростках восемьдесят девятого года я пока не знал примерно ничего.

Впрочем, я им физрук, а не духовный наставник, и с физкультурной частью мы как-нибудь разберемся, а потом и остальное подтянется.

Конечно, можно сделать ход конем. Сказать, что передумал, забрать документы, бросить школу, пока еще даже ученый год не начался и найти какое-нибудь другое занятие, благо, финансовая подушка позволит не спешить с выбором и протянуть какое-то время и без зарплаты. А статью за тунеядство все равно скоро отменить должны…

Можно вообще отыскать Жириновского и партию с ним на пару основать, будем в два голоса с трибуны вещать и будущее пророчить. Вот кто через все катаклизмы прошел без потерь и по сей день прекрасно себя чувствует… Или, допустим, найти Чубайса и ногу ему сломать. Ну, просто потому что могу.

Исполнить, так сказать, мечту миллионов сограждан. Они же тут все еще молодые, не особо влиятельные и без охраны ходят…

С другой стороны, если верить Брэдбери, любое изменение в прошлом может вызвать совершенно непредсказуемые последствия. Вон, чувак в юрском периоде случайно бабочку раздавил, через что в США другого президента выбрали. А я, честно говоря, не слишком хорошо во всем этом разбираюсь, чтобы понять, как какая-нибудь мелкая перемена может через двадцать или тридцать лет сыграть.

Стивен Кинг, опять же, намекает. Там другой чувак покушение на Кеннеди предотвратил, думая, что таким образом страну спасает, а на Земле потом случился катаклизм, и огромные хтонические монстры принялись по поверхности разгуливать. Впрочем, американцы все алармисты, а наши местные писатели куда как более оптимистично настроены, и их герои меняют прошлое, почем зря, и все у них обычно нормально получается. Они и революцию предотвратят, и великую отечественную за полгода выиграют, потом танковым маршем до Вашингтона пройдутся, а Англию просто в море утопят, чтобы нашим атомным сейнерам было где мойву ловить.

Хорошо, наверное, что из восемьдесят девятого года сделать все это довольно проблематично, и у меня даже искушения такого возникнуть не может. А с прошлым надо поаккуратней, и если уж я и решу что-то сделать и свой собственный танец на бабочках исполнить, мне надо будет основательно подумать и… чуть не сказал, погуглить, но интернета-то тут нет. ФИДО, наверное, уже есть, но это совсем для гиков, а я-то обычный физрук и ничего в этом не понимаю.

У меня и компьютера-то нет, что уж тут говорить.

И посудомоечной машины тоже нет, а в раковине уже куча немытых тарелок накопилась…

Нет, что ни говори, а научно-технический прогресс делает человеческую жизнь комфортнее, подумал я, открывая кран с горячей водой и берясь за тряпку.

И почему доблестный капитан ГРУ из своих заграничных поездок посудомойку не притащил? Там-то ими уже давно пользуются. Скорее всего, он о таком просто не подумал. Я в свое время тоже на подобные мелочи внимания не обращал. Ну, посуда и посуда, что такого-то?

Все руками моют…

С другой стороны, трудности закаляют характер, красоту рождает страдание, а тупой монотонный труд позволяет отвлечься и сосредоточиться на чем-то действительно важном.

Интересно, а завтра Ирина на работу придет?

Глава 7

Поскольку Виктор опять дрых в каптерке, я поперся в учительскую и застал там молодого типа ботанического вида. Тип носил коричневые штаны, бежевую рубашку и очки в роговой оправе, стекла которых были толще, чем бронестекло в «мерседесе» Кабана. В «кабане» Кабана, если вы понимаете, о чем я.

— Аристарх, — представился он.

— Василий, — рукопожатие у него было слабое, вялое и в темноте у меня могло бы сложиться впечатление, что я потрогал снулую рыбину. — Что преподаете?

— Историю.

Сочувствую.

Жизнь была к этому типу слишком жестока. Сначала родители, потом жизнь. История в нашей стране порой выкидывает слишком уж непредсказуемые фортели, и до следующего такого осталось не так много времени.

— А вы, я так понимаю, наш новый физрук?

Я был в спортивном костюме и кедах. Вдобавок, с утра Виктор выдал мне персональный свисток, и я не нашел ему лучшего применения, чем повесить на шею, так что догадаться было несложно.

— Кто-то ж должен привить всем этим детям любовь к физической культуре, так почему не я?

— Каким видом спорта занимались?

— Единоборства, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — А вы?

— Только шахматами, увы. Здоровье не позволяет… Вы играете?

— Немного, — сказал я.

— Может быть, как-нибудь сыграем партеечку?

— Конечно, — сказал я.

Дверь открылась, и в учительскую вошла Ирина, принеся с собой легкий аромат духов. Аристарх посмотрел на нее телячьими глазами, поздоровался и сразу же забился куда-то в угол, попытавшись стать незаметным.

— Василий, мы в прошлый раз как-то не очень хорошо расстались, — сказала она. — И я хотела бы извиниться за Артема.

— Все нормально, — сказал я.

— Он, в общем-то, совсем неплохой, — сказала она. — Просто в нем еще слишком много уличного.

Во мне тоже было много уличного, но я старался с этим бороться, по капле выдавливая улицу из себя. В нормальной жизни у меня даже неплохо получалось, но стоило мне попасть в мало-мальски экстремальную ситуацию, как моя прежняя личность возвращалась и брала бразды правления в свои руки.

— Я понимаю, — сказал я. — Но вы все еще должны мне один поход в кафе.

— Мне кажется, это не самая хорошая идея, учитывая обстоятельства, — сказала Ирина. — Артем очень ревнив, и если он узнает об этом, то у вас могут быть неприятности.

Так вот чем объяснялось ее нежелание идти в ближайшее кофе, подумал я. Она боялась, что нас там смогут увидеть вместе. Увидеть и рассказать Артему.

Мне даже удалось не расхохотаться. Артем — и неприятности… Знал бы он, кто в свое время пытался доставить мне неприятности…

— Не буду настаивать, — не стал настаивать я. — Но если вы вдруг передумаете, то знаете, где меня найти.

— Конечно, — она взяла классный журнал из шкафа. — Увидимся на линейке.

— Я там буду, — пообещал я.

Она вышла, и Аристарх выбрался из своего угла.

— Я бы отнесся к ее словам всерьез, — заметил он. — Этот Артем действительно опасный тип. У него отец в райкоме работает.

— Учту, — сказал я. — А Ирина давно в нашей школе работает?

— Два года, — сказал он. — Понимаю, что лезу не в свое дело, но позвольте мне заметить, Василий, что это на самом деле плохая идея.

Никогда не понимал ревнивых людей.

Ревность — она же от неуверенности в себе происходит, а я в себе был уверен всегда. И если вдруг женщина решит, что нашла кого-то получше, то за нее останется только порадоваться.

А ноги другим ухажерам ломать — это не мои методы. Да и никаких проблем это, как правило, не решает.

Скорее, даже наоборот. Она ему будет передачки в больницу носить и под руку поддерживать, а на тебя еще заявление в милицию накатают. Сам не пробовал, но знакомые пацаны рассказывали.

— Понимаете, Василий, Ирина Сергеевна — она не для таких, как мы. Не для простых смертных.

— Вы слишком низко ставите свою планку, Аристарх, — сказал я. — Это я вам как специалист говорю.

Он горько усмехнулся.

— Рожденный ползать…

— И снова ошибка, — сказал я. — У людей нет своих крыльев, но это не помешало нам изобрести самолет.

— И вы правда думаете, что у вас что-то получится?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но, как говорил мой старик-отец, лучше попробовать и пожалеть об этом, чем не попробовать и об этом пожалеть.

— Наверное, в этих словах есть какая-то житейская мудрость, — дипломатично сказал Аристарх.

На самом деле мой старик-отец наговорил столько всякой фигни, что из одних только его цитат можно девять томов составить. А потом еще столько же с пояснениями и комментариями. Он любил меня наставлять, наверное, он думал, что таким образом готовит меня к реальной жизни.

Но я еще до конца не понял, насколько хорошо это у него получилось.

В свое время я был достаточно эффективен. Но был ли я доволен собой и тем, как оно все складывается?

Большой вопрос.

В задумчивости я взял с полки чей-то классный журнал и принялся его листать. Надо же, сплошные Сергеи, Владимиры, Николаи и Вадимы, Светланы, Натальи и Ольги. И никаких Милан, Демидов, Есений и прочих Аделаид. Непривычно.

С другой стороны, Сергеев в классе аж четыре, Натальи две, Светланы тоже. Даже и не знаю, какой подход мне больше нравится.

Я, например, привык быть Василием, но не могу сказать, что прямо в таком уж восторге от своего имени. Поэтому Чапай меня вполне устраивает.

Василиев много, а Чапаев всего два. А если считать тех, что не утонули, то и вовсе один.

Я не успел додумать эту жизнеутверждающую мысль до конца, как в учительскую явился ангел смерти.

— А вы почему тут прохлаждаетесь, молодые люди? Через полчаса партию учебников привезут, кто их разгружать будет?

— Уже идем, Надежда Анатольевна.

***

Суровые испытания сплачивают людей, и на разгрузке учебников мы с Аристархом сплотились. Точнее, он со мной.

Он успел отнести в библиотеку две стопки, после чего вспотел, покраснел, сделался слаб в ногах и заявил, что ему нужен перерыв. Я кивнул и продолжил таскать дальше, и практически все перетаскал в одно лицо, после чего историк стал смотреть на меня с неподдельным уважением.

А я все думал о том, что он сказал про Ирину. Дескать, она не для простых смертных.

Чушь собачья. Можно подумать, этот Артём себе успел бессмертие со скидкой прикупить…

Библиотекарша предложила напоить нас чаем, и Аристарх согласился, а я отказался, потому что, честно говоря, чай не очень люблю, а кофе мне предложен не был. И вообще, я бы предпочел выпить пива, но в школьных стенах нельзя. По крайней мере до тех пор, пока где-то здесь Надежда Анатольевна с крайне недовольным лицом рыщет.

Так что вместо этого я тихо слинял домой.

На детской площадке сидел Тимур. Он подобрал с земли небольшую палочку и с задумчивым видом выковыривал ей что-то из подошвы своих кедов. Я вышел из машины, хлопнул дверью (она еще не провисла, но я знал, что это вопрос времени), привлекая его внимание. Увидев меня, он сначала удивился, а потом просветлел лицом.

— Нехилая тачка, Чапай. Не знал, что ты на колесах. Почем брал?

— По заводской цене, — сказал я. Порядок цифр-то я представлял, да и то примерно, но точную цену не назвал бы и под дулом пистолета.

— А сколько сверху?

— Нисколько, — сказал я. — Ведомственный подгон.

— Так это ж просто подарок, — сказал он. — Не продашь?

— Не продам, — сказал я. — Да и потом, откуда у тебя деньги?

— Э… — он замялся. — Пока бабок нет, это точно, но мы тут с пацанами кооператив думаем открыть.

— Флаг в руки, — сказал я. — Чем заниматься решили?

— Тут мы пока не договорились, — сказал Тимур. — Не хочешь к нам?

— Нет, извини, — сказал я. — Я верю в свободу предпринимательства, но мне доктор нервничать запретил. А я чувствую, что у вас без этого не обойдется.

— А, контузия, — сочувственно потянул Тимур.

— Угу, — сказал я. — А ты чего пришел-то? Еще ж не пятница.

— Это да, — он замялся. — Это… тут такое дело, Чапай, стрелу нам забили. Ну и я решил тебя до кучи позвать, для солидности. Тебе ничего даже делать не надо будет, так, постоишь, лицом посветишь…

— Когда? — спросил я.

— Завтра вечером. Ты на своей подъедешь?

— А из-за чего зарубились-то?

— Ну, там мутная история, — сказал Тимур. — Они нашего пацана на бабки кинули и отдавать не хотят. Говорят, что он им должен был.

— А он был?

— А я знаю? Говорит, нет, но, говорю же, дело мутное. Надо разбираться.

Я вздохнул.

— Понимаю, что о многом прошу, Чапай. Ты только вернулся, а тут это… Но, блин, у нас двое на этой неделе выбыли, один в больничку, другой по делам семейным, мне реально выставить некого. А ты ж понимаешь, если они поймут, что мы тупо слабее, они могут начать замес, а мне это сейчас вообще не надо. Я бы к тебе не пришел, но у меня реально другого выхода нет.

— И сколько их будет? — спросил я.

— Семь, может восемь. Край — десять.

— А нас?

— С тобой — семеро.

— Мелко плаваешь, Тимур, — сказал я.

— Так мы ж только начинаем, — сказал он.

— Может, лучше все-таки кооператив?

— Одно другому не мешает.

— Ага, — сказал я. — В период первоначального накопления капиталов люди не гнушаются использовать любые средства.

— Я не понял, — сказал Тимур. — Ты будешь или нет?

— Буду, — вздохнул я. — Как вооружаться?

— Да не будет ничего, думаю, на словах все разрулим. Но на всякий случай возьми что-нибудь потяжелее… ну, ты знаешь. А потом с пацанами твое возвращение отметим.

— Угу, — сказал я.

Согласие на участие в стрелке противоречило моему решению ни во что не влезать без тщательного обдумывания, но своим пацанам не отказывают, а Тимур, похоже, был своим. И судя по тому, как он нервничает, помощь ему действительно нужна.

Ну что ж, один раз можно и помочь, но если он начнет этим злоупотреблять…

В общем, надеюсь, что не начнет.

Он радостно ускакал дворами, чтобы поделиться с остальными радостной новостью, а я побрел к подъезду и опять столкнулся с Сашкой. Что-то уж больно часто мы с ним пересекаемся, я половину других соседей вообще в глаза не видел…

— Проблемы? — спросил он, мотнув головой в сторону ускакавшего Тимура.

— Друзья юности суровой, — сказал я.

— Значит, проблемы.

— На разборку позвали, — сказал я. А зачем я вообще это ему сказал, он же, какой-никакой, а милиционер? С другой стороны, в обычной встрече за гаражами никакого криминала нет, до тех пор, пока кулаками махать не начнут и кого-нибудь не покалечат, чего я попытаюсь не допустить. — За спиной для солидности постоять.

Может быть, все дело в некоторой моей растерянности и отвлеченности от реалий восемьдесят девятого года. Или в том, что Сашку я знал на пару дней дольше, чем Тимура, и он почему-то вызывал у меня больше доверия.

Или я просто хотел, чтобы он меня отговорил…

— О, сто лет в уличных драках не участвовал, — восхитился майор ОБХСС. — Хочешь, я с тобой пойду? Точнее, можно я с тобой пойду? Я охренеть как солидно могу за спиной стоять. Как я за спиной стою, так никто, сука, за спиной не стоит.

— А тебе вообще можно?

— Так я же не в служебное время, — сказал он. — Хотя можно провести в ведомости, как профилактическую работу с населением. Ты только своим не говори, что я мусор. Во избежание, так сказать, лишних вопросов.

— Дурацкая идея, как по мне, — сказал я. Я бы и сам не ходил, но пацаны не поймут.

— Ну пожалуйста, — сказал он и сделал такие глаза, что художник, нарисовавший кота из «Шрэка», удалил бы свое творение и снова взялся бы за кисть. — Ну Чапай, ну чего тебе стоит… Я страсть как подраться люблю, а у нас в ОБХСС с этим напряги. Я, главное, начальству говорю, переведите меня в ОМОН, пусть даже и с понижением, а оно отвечает, что я по габаритам, к хренам, не прохожу. И вообще, на своем месте нужнее, а меня уже задрало в бумажках ковыряться. Я, между прочим, в школе милиции чемпионом по боксу в своем весе был.

Если он тогда весил столько же, сколько и сейчас, то конкуренция была небольшой. Может, он даже победил в виду неявки соперника, а соперник не явился, потому что второго такого просто не нашли…

— А если ты меня с собой не возьмешь, то я тебя затоплю, — сказал он. — К хренам.

— Так я выше тебя живу.

— Это не имеет никакого значения. Я что-нибудь придумаю. Мехом наружу вывернусь, но придумаю.

Конечно, тащить мента на пацанские терки было не по понятиям. Но если он не при исполнении, и никто об это не узнает… А так-то вид у него страшенный, если оппоненты Тимура не отморозки последние, они трижды подумают, прежде чем на такого прыгнуть, и нам это только на руку.

Такого, наверное, и я с двух ударов не завалю.

— ОБХСС уличной шпаной не занимается, если что, — сказал Сашка. — И никакого профессионального интереса у меня тут нету. Просто развлечься хочется, расслабиться немного… Устал штаны в кабинете просиживать… Дядя Чапай, ну возьми меня с плохими мальчиками пободаться…

— Слушай, я всех раскладов не знаю, и плохими мальчиками вполне можем оказаться и мы. Есть, по крайней мере, такая вероятность.

— Хочу, хочу, хочу, хочу….

Ездит на мотоцикле, носит с собой ствол… Так и не скажешь, что жизнь у него скучная, что отвлечься ему надо. С другой стороны, каждый расслабляется, как может, а если пацаны спросят, так я скажу, что это сосед. А что он еще и мент, так он мне удостоверения не показывал.

— Ладно, черт с тобой, — сказал я. — Но если тебе там башку проломят, не говори, что я тебя не предупреждал.

— Не скажу, — просиял он, радуясь, как ребенок новой игрушке. — А что сейчас на такие рандеву принято с собой брать?

Я с сомнением посмотрел на его кулаки, каждый из которых размером был почти с мою голову. Что он может прихватить, чтобы выглядеть еще более устрашающим? Титановый лом? Пожарный топор?

— Вот ты чего с собой возьмешь?

— Клаву, — машинально сказал я. — В смысле, биту бейсбольную.

— Где взял? У нас в спорттоварах такие не продаются.

— Коллеги на работе подогнали, — сказал я. — Давно уже. Вожу с собой в качестве забавного сувенира.

— Может, мне скалку взять? — спросил Сашка. — У меня такая здоровенная скалка есть, я ей тесто на пельмени раскатываю. Или могу на дачу сгонять, у меня там рессора от трактора «Беларусь».

— А рельса у тебя там нет? — спросил я. — Небольшого, метра два с половиной?

— Рельса нет, — вздохнул он. — Можно без рельса?

— Можно, — сказал я. — Главное, ствол с собой не бери.

— Да нам и не выдают, — сказал он и даже глазом не моргнул. — Главное наше оружие — это острый отточенный ум. Работа в ОБХСС — это битва интеллектов, и это, сука, скучно, потому что девяносто процентов расхитителей умом не блещет, а тех, кто блещет, ловить нельзя, чтобы на кого-нибудь из партийного начальства случайно не выйти. Вот ты думаешь, я до сих пор майор, потому что плохо ищу? Наоборот, слишком хорошо.

— Сложно у вас там все, — посочувствовал я.

— Да, сука, не говори, — сказал он. — Потому и хочется иногда чего-нибудь, простых человеческих радостей. Водочки после баньки попить, на мотоцикле прокатиться, в рыло кому-нибудь сунуть. Необязательно в такой, сука, последовательности.

— Ладно, подходи сюда завтра часиков в девять, если не передумаешь. Вместе поедем.

— Отлично, Чапай, — сказал он. — Не боись, я не передумаю.

— А лучше бы передумал.

Попрощавшись с Сашкой, я поднялся к себе и плюхнулся на диван.

Эпоха понемногу затягивала меня в свою трясину, век-волкодав все сильнее давил на плечи. Работа, завуч, Ирина, эти вот пацанские дела, странный сосед из ОБХСС…

Хорошо хоть, что я попал сюда уже после того, как предыдущий Василий в отставку ушел и в школу работать устроился. А то заниматься тем, за что потом наградные пистолеты выдают, мне и в своем времени не нравилось.

Не хотелось бы мне этот опыт и здесь повторять.

С улицы донеслось довольное рычание отлаженного мотоциклетного двигателя. Похоже, что майор ОБХСС разобрался с проблемой и отправился вкушать простых человеческих радостей.

Глава 8

В означенный час Сашка вышел из подъезда одетым в длинный черный дождевик, отчего в вечерних люберецких сумерках стал похож на милое доброе приведение в стиле «нетфликс».

Или на кровавого маньяка из дешевых молодежных ужастиков.

— Ну что, Чапай, — сказал он, подходя к машине. — Поехали, окропим асфальт красненьким.

— На фига тебе дождевик? — спросил я. — Вроде, на неделе без осадков обещали.

— А чтоб кровищу легче смывать было, — жизнерадостно сказал он.

Я вздохнул. Веселый он был парень, но его настрой мне категорически не нравился. Я надеялся, что все обойдется простой беседой, пусть даже сначала и на повышенных тонах, а он жаждал мордобоя. Достаточно проблематично мирно урегулировать вопрос, если у одного из твоих соратников настолько чешутся кулаки.

— Ты бы полегче, — сказал я. — Если все пройдет, как задумано, то никакой драки не будет.

— Чапай, ну ты как будто не местный или первый раз живешь, — сказал он. — Когда это у нас все проходило, как задумано, к хренам? Быстрее, выше, сильнее, пятилетку за три года, а что в итоге? Перестройка, ускорение, плюрализм, сука, мнений. Все хорошие идеи разбиваются о беспощадную, сука, реальность. За что тереть-то хоть будем?

— За деньги, — сказал я.

— Моя тема, — обрадовался Сашка. — И у кого там дебет с кредитом к хренам не сошелся?

— Да я и сам точно не в курсе, — сказал я. — Поэтому давай договоримся на берегу. Разговаривать будет Тимур, это тот тип, который ко мне приходил, ты его видел. Мы просто стоим сзади и не отсвечиваем… то есть, как раз отсвечиваем, меня… нас как раз для этого и позвали, но в беседу не вступаем.

— Лады, — сказал он и полез в машину. Но сначала засунул руку в салон, нащупал рычаг и отодвинул пассажирское сиденье до предела назад.

Главное преимущество «восьмерки» перед «девяткой» (и единственное, наверное, отличие) это размер дверного проема. Глядя, как Сашка забирается внутрь, я подумал, что в «девятку» бы он вообще не сел.

С другой стороны, в свою «шестерку» же он как-то помещается.

В какой-то момент долгого и трудоемкого процесса посадки у Сашки из-под плаща выпала скалка, при помощи которой он тесто на пельмени раскатывает.

Ну, как скалка…

Наверное, это была Мать Всех Скалок. Сначала я подумал, что к метровому куску двухсотмиллиметровой трубы просто приварили ручки, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не так. Скорее, метровый кусок дуба сначала обернули двухсотмиллиметровой трубой, а уже потом приварили к нему ручки.

— Это в каких же хозтоварах такое продается? — поинтересовался я, садясь за руль. Места в машине осталось не так уж много, и мы практически прикасались плечами, а переключить скорость, не воткнув локоть ему в бок, было и вовсе невозможно. Хорошо хоть, что ехать нам недалеко.

— Это для общепита делают, — объяснил Сашка. — Для тех, кто тесто катает в промышленных количествах. Ну, не в настолько промышленных, чтобы специальное тестораскаточное оборудование ставить, а так, для столовых там всяких… Мне после проверки подогнали, типа, презент.

— Точно не взятка? — спросил я.

Хотя, наверное, для ОБХСС взятка такого размера — это мелочь, даже упоминания не достойная.

— Так после проверки же, а не до и, тем более, не вместо, — сказал Сашка. — И вообще, я мзды не беру, мне за державу обидно.

— Ясно, — сказал я.

Я тронулся с места плавно и аккуратно, не так, как я люблю. Но, во-первых, машина была перегружена и стоило ее поберечь, а во-вторых, палить резину и свистеть шинами в собственном дворе как-то не слишком благоразумно. Не стоит производить плохое впечатление на соседей.

— А ты, Чапай, кем работаешь, кстати?

— Да в школе, — сказал я. — Физкультуру преподаю.

— Ого, — сказал Сашка. — Завидую выдержке. Я бы не смог. Меня современные дети просто бесят. Особенно подростки. Куда мы катимся?

— Тут недалеко, за гаражами.

— Это-то понятно, но я в более широком смысле, Чапай, — сказал он. — Куда мы катимся в принципе?

— В светлое будущее, — сказал я.

— Вот на партсобраниях то же самое говорят, — вздохнул Сашка. — Непонятно только, когда оно уже наступит.

— Когда-нибудь наступит.

— Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе, — процитировал он классика.

— Да не так все мрачно, я уверен, — сказал я.

— Люблю оптимистов, — сказал он. — Жизнь всю дорогу шарашит их гаечным ключом по голове, а они, сука, все равно не сдаются и прут дальше со счастливой улыбкой на лице.

— Не уверен, что ты именно оптимистов сейчас описываешь, — сказал я. — Больше на каких-то идиотов похоже.

— А я как сказал?

По дороге я задумался о том, не нарушает ли эта стрелка тот принцип невмешательства, которого я решил придерживаться. Ну, невмешательства без тщательного обдумывания. Может ли эта стрелка, на которую я так спонтанно согласился поехать, да еще и Сашку с собой взял, повлиять на известный мне ход истории?

На первый взгляд известный мне ход истории вряд ли зависит от исхода разборок двух группировок люберецких гопников за гаражами, но если с моим участием дело будет иметь какой-то другой, отличающийся от предполагаемого исход, то это может стать тем самым снежком, который запустит целую лавину изменений. Допустим, Тимуру там должны были проломить голову обломком кирпича, а теперь не проломят, отчего его карьера на криминальном поприще сложится по-другому. Без проломленной головы он станет менее осмотрительным, заработает репутацию отморозка, займется большим бизнесом, а потом уйдет в политику и поддержит на выборах не того кандидата…

С другой стороны, тут может вообще никаких изменений не быть. Ну потому что Тимур мог прийти с этой просьбой и к предыдущей версии Василия, а мы ведь с ним довольно похожи, до полного смешения, так сказать, и он бы другу детства тоже не отказал. Тем более, что они с ним реально были знакомы, в отличие от меня.

Возможно, таким же образом он бы и Сашку с собой прихватил, и на самом деле я делаю ровно то, что он сделал бы и сам.

От этой мысли мне на какой-то миг даже стало нехорошо. Что если у меня вообще нет никакой свободы воли, а только ее иллюзия, и я обречен двигаться в той колее, что проложена моим предшественником, его прошлым и принятым им решениями?

Не, конечно же, это бред. Ведь он, кем бы он ни был, это он.

А я — это я.

Мы приехали на место, и я припарковал «ласточку» рядом с «копейкой» Тимура. Соратники Тимура, а их было всего двое, паслись неподалеку. А ведь он говорил, что без меня их должно быть шестеро… То есть, вдвое больше.

— Здоров, Чапай, — сказал Тимур, когда я вышел из-за руля.

— Здоровей видали, — машинально ответил я. — А где остальные орлы?

Тимур скривил рожу.

— Они не смогли. Обстоятельства, все такое. Чувствую, серьезный разговор с ними предстоит, но это потом, на разборе полетов… Черт, как-то очень неудачно все складывается. Ну, хоть ты приехал.

— Угу, — сказал я.

И тут он заметил Сашку, которого в принципе трудно не заметить. Особенно когда он вылезает из машины, оглушительно шурша своим дождевиком.

— А это кто?

— Сосед, — сказал я. На мой взгляд, в его положении надо тихо радоваться, а не какие-то вопросы задавать.

— Ровный пацан?

— Ровный, — поручился я за Сашку. Он, конечно, со странностями, но вроде бы ровный. Ну, насколько я могу судить.

— Сашка, — ему наконец-то удалось выковырять себя из «восьмерки», и он протянул руку Тимуру.

— Тимур.

— Небольшая у тебя команда, — сказал Сашка. — А когда Квакин подвалит?

— Кто? — не понял Тимур.

— Ну, Мишка Квакин, — сказал Сашка. — Ты что, книжку не читал, что ли?

Тимур отмахнулся. Книжку он, конечно же, читал, да и кино наверняка смотрел, но сейчас ему было не до того. Восемьдесят девятый год, лихие девяностые еще не наступили и подобные терки еще не стали обыденным явлением даже для уличных пацанов. По сути, где-то сейчас эта культура только начала зарождаться, и неудивительно, что стоящий у ее истоков Тимур немного нервничал.

Его сегодняшние оппоненты подвалили на трех машинах, в каждой из которых сидело по четыре человека. Двенадцать, получается.

Двенадцать против пяти.

Вечер резко перестал быть томным.

Они встали метрах в десяти от нас, заглушили движки и повылазили на свежий воздух. Все прибывшие были парнями довольно крепкими, одетыми в спортивное, а значит, не стесняющее движений в драке, я разглядел на руках пару уже готовых к бою кастетов. Чуваки выстроились перед своими машинами в линию, а потом один из них двинулся к нам. Тимур пошел ему навстречу.

— Мне уже можно принимать грозный вид? — поинтересовался Сашка.

— Да, пора.

Он набычился и упер руки в бока. На мой взгляд, это не сделало его еще более грозным, но чем бы дитя ни тешилось… Я оперся о капот своей машины и стал думать, успею ли добежать до багажника, когда оно начнется, или мне придется справляться без Клавдии. А какого, собственно говоря, черта?

Я дошел до багажника, демонстративно извлек из него Клавдию (она легла в руку, как родная), и вернулся на место, легонько постукивая ей по ноге.

— А мы уже дошли до той стадии, когда можно демонстрировать оружие? — осведомился Сашка. — Это потому, что их больше, да? А это нормально, что их, сука, больше? Это вообще по-честному?

— Здесь не олимпийские игры, — объяснил я. — И если дойдет до дела, победы по очкам не будет.

— Мне это нравится, — сказал Сашка. — Значит, валить надо наглухо?

— Не переусердствуй, — сказал я. — Трупы закапывать никто не хочет.

— Да я тоже не хочу, — сказал Сашка. — Кому вообще надо потеть, в земле пачкаться? Да и лопаты у меня с собой нет.

Тимур и «Квакин» встретились на половине разделяющего наши группировки расстояния и принялись о чем-то беседовать. Говорили они негромко, а под ухом у меня продолжал гундеть Сашка, так что я понятия не имел, что они там обсуждают.

Первые несколько минут, а потом они перешли на повышенные тона, и Тимур подозвал к себе одного из своих соратников. Видимо, это и был потерпевший.

— Давай по фактам, — сказал ему «Квакин». — Ты бабки занимал?

— Занимал. Но, во-первых, там было сильно меньше…

— Это проценты, — сказал «Квакин».

— Не до хрена ли процентов? — вежливо осведомился Тимур.

— Так мы и не касса взаимопомощи, — сказал «Квакин». — Там проценты и наша доля.

— А ваша доля за что?

— За беспокойство.

— Не до хрена ли беспокойства?

— Это кто как свое время оценивает, — сказал «Квакин». Он был спокоен и уверен в себе, потому что их было вдвое больше.

— … а во-вторых, я уже все вернул, — сказал потерпевший.

— Да ну? А у меня есть расписка, которая говорит об обратном.

— Так они мне расписку не отдали, — заявил потерпевший. — Сказали, что порвут. Я хотел, чтобы они на моих глазах ее порвали, но они сказали, что пацанам на слово верят…

Картина стала для меня чуть понятней. Это был «кидок», и бумажка, которую они использовали, служила только предлогом. В реальности они сделали это, потому что могли. И потому что считали, что сила на их стороне.

— Я ничего про это не знаю, — рассудительно сказал «Квакин». — Меня там не было, и брал ты не у меня, и отдавал, если вообще отдавал, тоже не мне. У меня есть расписка, в которой стоит твое имя, и меня попросили разрулить вопрос. Я и разрулил. Если есть ко мне какие-то претензии, давайте обсуждать.

И он бросил взгляд через плечо. Туда, где с наглыми ухмылками стояли одиннадцать его бойцов.

Я не знал Тимура и понятия не имел, как он себя поведет. Еще несколько… ну, может быть, чуть больше, чем несколько лет назад я сам полез бы в драку, и пофигу, что их вдвое больше, и я опасался, что Тимур может поступить так же.

В конце концов, мы с ним на одних улицах росли.

Поэтому я положил Клавдию на капот и сделал шаг вперед.

— Дайте сказать.

— А ты еще кто такой? — поинтересовался «Квакин».

— Я — Чапай, — сказал я. — Меня тут многие знают.

— Первый раз слышу, — заявил он. — Ну, говори, если есть что.

Я подошел поближе.

— Впереди интересные времена, — сказал я. — Времена больших возможностей и большого риска. Тут все скоро совсем по-другому будет, и на фоне грядущих перемен сегодняшние разногласия покажутся вам мелочью, недостойной даже упоминания. И чтобы дожить до этих времен, никому не стоит лезть в бутылку и устраивать разборки на ровном месте.

— О чем ты вообще говоришь? — спросил «Квакин».

— Ты телевизор не смотришь, что ли? — удивился Тимур. — Страна меняется, он об этом говорит.

— Ну ладно, — сказал «Квакин» и снова посмотрел на меня. — И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю разойтись краями, — сказал я. — Принять соломоново решение. Компромисс. Вы вернете ему половину денег и мы будем считать инцидент исчерпанным.

На осмысление моего предложения у них ушло несколько секунд.

— Вернем? — недоверчиво спросил «Квакин». Похоже, он не поверил собственным ушам.

— Только половину? —возмутился потерпевший.

— Вот видите, вы оба недовольны, — сказал я. — Это и называется «компромисс».

— И почему я должен на него соглашаться? — поинтересовался «Квакин».

— Потому что худой мир лучше доброй ссоры, а здоровье вообще бесценно, — сказал я.

И почти сразу же пожалел об этом, потому что в данных обстоятельствах сентенция звучала, как вызов.

— Так, я не понял, — сказал «Квакин». — Это ты мне сейчас угрожаешь, что ли?

Со всей обреченностью я понял, что мы не договоримся. Только не сегодня, только не с ними. Они и приехали сюда не для того, чтобы решать вопрос. Они хотели продемонстрировать свою силу и заставить Тимура утереться, и мои слова не имели никакого значения, даже если бы «Квакин» им и поверил.

Дон Корлеоне считал, что договориться можно с кем угодно, но он ошибался.

Просто он никогда не жил в Люберцах.

— Нет, — громко сказал Сашка и принялся угрожающе шуршать дождевиком. — Чапай не угрожает, он предупреждает. А еще он пытается обломать мне весь кайф, к хренам. Он пытается договориться по-хорошему, хотя вы, гамадрилы, этого и не заслуживаете. А я пришел сюда, чтобы подраться. От души подраться с нормальными, сука, мужиками, но что-то я таких здесь не вижу.

И он достал из-под плаща свою здоровенную скалку, и ухмылки на лицах оппонентов перестали быть наглыми, а стали какими-то нервными. Конечно, из было вдвое больше, и они, скорее всего, должны были в этой драке победить, но теперь уже им стало понятно, что без потерь эта битва не обойдется. Ибо стоит подставиться хотя бы под один удар этой хреновины, и тяжелая травма будет практически неизбежна.

А кому-то подставиться все равно придется, и никто не хотел быть этим кем-то.

Судя по напряженному лицу «Квакина», он пытался заново осмыслить расстановку сил. Врубать заднюю и терять собственный авторитет ему не хотелось, но и драться с этим чудовищем он никакого желания не испытывал.

Времени на принятие решения у него было не так уж много. Молчание в этой ситуации будет истолковано, как слабость. Я лихорадочно придумывал какой-нибудь способ помочь ему сохранить лицо, но в голову ничего не приходило. Даже если Сашка извинится за «гамадрилов», чего он явно делать не собирался, по всем понятиям вот-вот должен был начаться махач.

Левой рукой Сашка сгреб с капота мою Клавдию. В его лапище она совершенно не походила на оружие и выглядела, как какая-нибудь волшебная палочка в пальцах Того-Кого-Нельзя-Называть.

Выражение лица «Квакина» изменилось, и не нужно было быть опытным физиономистом, чтобы понять, отчего. Он принял решение. И у меня не было сомнений, какой именно ход он сейчас сделает.

Поэтому я не стал ждать продолжения событий и решил продолжить их сам.

И первым зарядил ему в челюсть.

Глава 9

Как известно, главное в драке — это красиво в нее ворваться, ну, или как в данном случае, это красиво ее начать. А дальше уже как вывезет. Ты просто делаешь все возможное, чтобы остаться в живых в отдельно взятую единицу времени, и если этих единиц у тебя окажется больше, чем у противника, то ты победил.

А нет, так нет.

Так или иначе, драка для тебя все равно закончится.

Начал я, как и положено, красиво, со сломанной челюсти их предводителя. Я услышал, как под моим кулаком что-то хрустнуло и сместилось. Что ж, в ближайшее время «Квакину» переговоры не вести. Будет кушать через трубочку и думать о своем поведении.

Но их все еще было одиннадцать против нас пятерых, и математический расклад был не в нашу пользу.

Но драка — это искусство, а не наука. Математика, конечно, влияет на итоговый результат, но отнюдь не является главным определяющим фактором. Спросите хотя бы у тех парней, которых я в субботу на пустыре встретил.

— Чапай, лови!

Сашка с ловкостью, которую трудно ожидать от подобного увальня, кинул мне Клавдию, и я поймал ее как раз вовремя, прямо перед набегающей на меня волной гопников. Тимур и его «потерпевший» бросились к машине, видимо, чтобы вооружиться, а Сашка попер вперед.

Я пару раз махнул Клавдией, и передо мной стало посвободнее. Надо заметить, что когда ты машешь куском дерева, изготовленным для игры, в которую в нашей местности отродясь никто не играл, нужно исхитриться, чтобы никого не покалечить. Поэтому я старался не бить в голову, работал по плечам и корпусу. Ну и, кажется, опять кому-то руку сломал.

Поскольку я старался обойтись без летальных исходов, это дало противнику, перед которым таких задач не стояло, определенное преимущество. Двое уже валялись на земле, не проявляя никакого интереса к происходящему, но трое продолжали на меня напирать. У одного был кастет, у второго — велосипедная цепь, а третий и вовсе был вооружен ушатанными донельзя нунчаками, висящими на проржавевшей цепи. А за оружием, между прочим, положено ухаживать…

Вторая тройка насела на Сашку, третья фигачилась вокруг «копейки» с Тимуром и его командой, и они, похоже, имели среди своих наибольший успех.

Сашка отмахивался от врагов своим дрыном, по какому-то недоразумению названным скалкой, и был похож на медведя Балу, раздающего оплеухи бандерлогам. Вот он зарядил кому-то в бок, и тот отлетел в сторону с парой-тройкой сломанных ребер.

Тимур уже валялся на земле, переведя схватку в партер и отчаянно пытаясь взять противника на болевой. Двое его бойцов с переменным успехом отмахивались от наседающих на них «квакинцев».

Вполне рабочая, в целом, ситуация.

Хрясь.

Скалка с тошнотворным хрустом врезалась кому-то в плечо, и Сашка остался с последним противником тет-а-тет. Но этот последний оказался парнем не промах, он ниже, легче и гораздо проворнее, и скакал вокруг майора, пытаясь найти брешь в его защите. Слишком юркий, в такого сложно попасть…

Я увернулся от летевшей мне в голову велосипедной цепи, блокировал удар нунчак битой, а потом резко сделал шаг вбок и врезал чуваку с кастетом локтем в лицо. Не целясь и не особо рассчитывая на успех.

Но все же попал. Тот охнул, сделал шаг назад, и я пнул его в живот.

Цепь снова свистнула в воздухе, но там, куда целил «квакинец», меня уже не было. Не буду лукавить, и мне случалось проигрывать в уличных драках, уступая напору, мастерству, а чаще всего — количеству оппонентов, но все те случаи были еще до армии и всего, что за ней последовало. А мои инструкторы по боевой подготовке были людьми разными, но все, как один, редкостными сволочами… Один так увлекся учебным спаррингом, что мне, ведомому исключительно инстинктом самосохранения, пришлось ему ногу сломать.

Худшее в драке — это предсказуемость, а чувак с велосипедной цепью был предсказуем. Я угадал его движение еще до того, как он начал его делать, сыграл на опережение и ударил битой в район локтя. Он выронил цепь и вместо того, чтобы рвать дистанцию, схватился здоровой рукой за приболевшую, после чего мой кроссовок врезался ему в ничем не прикрытую грудь.

Парень с нунчаками снова атаковал, я блокировал его удар Клавой, и на какой-то миг мы застыли в зыбком равновесии и заглянули друг другу в глаза.

Не знаю, что он прочел в моих, но в его поселилась обреченность. Он не мог отступить, это было против правил, этого бы не понял никто из тех, кто уже валялся на земле или окажется на ней несколькими секундами позже, и в то же время он уже понимал, что этой схватки ему не выиграть. Как говорится, я мог отгрузить столько, сколько ему в жизни не унести.

Потом он сделал очередной замах, вложив последние силы в этот удар отчаяния, но я снова уклонился и легонько стукнул его по пальцам.

Он выронил нунчаки, а я пинком отправил их куда подальше.

— Ну, давай, — сказал он.

Вообще, бить безоружного и не оказывающего сопротивление человека не в моих правилах, но и оставлять его за спиной тоже было нельзя. Знаю я таких, я отвернусь, а он как прыгнет…

Поэтому я врезал левым кулаком ему в подбородок, проследив, чтобы падая он не ударился головой о что-нибудь твердое, и только потом обернулся посмотреть, как идут дела у товарищей.

Сашка бросил попытки работать скалкой по слишком вертлявому противнику, бросил ее на землю, сделал шаг вперед и сграбастал чувака в объятия. «Квакинец» отчаянно вырывался, но только до того момента, как Сашка боднул его головой в лицо. Чудовищный удар, должно быть. Не хотел бы я оказаться на месте этого бедолаги.

Майор разжал объятия, и бесчувственное тело мешком упало на землю.

— Спасибо, чувак, развлек, — сказал ему Сашка и наклонился, чтобы подобрать скалку.

Тимур одолел своего противника, и теперь они коллективными усилиями запинывали двух оставшихся, и помощь им была, вроде бы, не нужна.

Я оглядел поле битвы, усеянное телами поверженных врагов, и внутри у меня что-то колыхнулось. Нет, даже не воспоминание, а какое-то очень хорошо знакомое, но давно и тщательно забытое ощущение, странная смесь гордости и разочарования. В прошлом, моем настоящем прошлом, которое еще не наступило, я делал такое, и не раз, и те, кто мне противостоял, далеко не всегда имели возможность уйти на своих ногах (пусть и после небольшого отдыха) или отъехать в больничку.

Впрочем, я все про себя знал и так, и подобные напоминания мне не требовались…

В общем, я сделался грустен, меланхоличен и несколько рассеян, как и всегда после драки, и, вероятно, это и послужило тем фактором, который навлек позор на мои седины.

Я подошел к Тимуру, остервенело работающему кулаками над уже почти не сопротивлявшимся противником, все усилия которого уходили на то, чтобы прикрывать наиболее важные части тела, и хлопнул его по плечу. Дескать, хватит, братан, заканчивай.

А он, видимо, не был готов заканчивать. Он вошел в раж, он еще был в пылу сражения, он мстил за те несколько неприятных минут, когда «Квакин» наслаждался численным превосходством, он был зол на тех членов бригады, которые не пришли и… В общем, черт его знает, о чем он там думал.

И поскольку для него еще ничего не закончилось, мое похлопывание по плечу он воспринял, как очередное нападение и отреагировал адекватно. То есть, сунул мне кулаком в глаз.

А я, уже впавший в рефлексию, даже отреагировать не успел.

Удар был так себе, меня били и куда сильнее, и мне даже удалось сдержать свои инстинкты и не кинуть ответочку. Я просто сделал шаг назад, выставил перед собой Клавдию, чтобы удержать Тимура от второй попытки и поинтересовался, не охренел ли он в корягу.

— Прости, Чапай, черт попутал.

Класс.

Его, значит, черт попутал, а мне теперь первого сентября в школу с фингалом идти. И самое обидное, что прошел всю потасовку, так толком и не схлопотав, и пострадал от «дружественного огня».

— Угу, — сказал я.

— Ну, хочешь, вломи мне в ответ, — сказал Тимур. — Я же знаю, что ты хочешь.

Я покачал головой. Тот Чапай, который действительно мог этого хотеть, остался в прошлом. То есть, в будущем. То есть, хрен его знает, но где-то по дороге я его в любом случае потерял.

— Бывает, — сказал я. — Проехали.

Я опустил биту, и Тимур бросился жать мне руку.

— Ну вы просто монстры, ребята, — сказал он. — Даже не знаю, что я бы без вас делал.

Валялся бы на земле и истекал кровью, подумал я. А потом бы долго и мучительно выздоравливал и еще полгода на костылях бы ходил.

— Послушай моего совета, Тимур, — сказал я. — Знаю, что ты ему не последуешь, но я все равно скажу. Займись чем-нибудь другим. Кооператив открой, автосервис какой-нибудь, что угодно, только не это. Это вот все — не твое.

В том, что грядет, владение рукопашным боем — отнюдь не главное, но с такими лидерскими качествами, когда половина группировки на стрелку забила, ему в той мутной воде ловить нечего.

Тимур немного потускнел лицом.

— Но если ты вдруг решишь продолжить, и у тебя возникнет еще одна такая же ситуация, а она непременно возникнет, если ты не пересмотришь свои взгляды на жизнь, то будь добр, ко мне с подобными просьбами больше не обращайся, — попросил я. — Я такие темы еще в детстве отлюбил.

— А ко мне обращайся, — сказал Сашка. — Я в том же подъезде живу, только двумя этажами ниже.

***

По счастью, «ласточка», которую театр военных действий зацепил только краем, почти не пострадала, приобретя только небольшую вмятину на левом переднем крыле. В темноте вмятина была практически незаметна, а под слоем пыли так и вообще станет невидима, а я не из тех людей, кто трясется над каждой царапиной на лакокрасочном покрытии.

Мы с Сашкой погрузились в машину, на прощание помахали Тимуру и его команде и отбыли восвояси. Так же медленно и аккуратно, чтобы не задавить никого из «квакинцев», валяющихся на земле и негромко постанывающих.

— Спасибо, Чапай, уважил, — сказал Сашка. — Я с восемьдесят пятого года так не веселился, к хренам.

— Угу, — мрачно сказал я. Лицо болело, но это была фигня. А вот то, что я приду в школу с боевым раскрасом, это вообще не фигня. Особенно в свете наших весьма натянутых отношений с Надеждой Анатольевной.

А чем таким веселым Сашка занимался в восемьдесят пятом году, я спрашивать не стал. Не настолько мне это все было интересно.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Сашка. — Я должен был стоять, молчать и ни во что не вмешиваться даже после того, как ты пошел, сказал и, сука, вмешался, и ты был близок к тому, чтобы все разрулить, а я влез и напортачил. Была у тебя такая мысль?

Я промолчал. Если такая мысль у меня и была, то я почти сразу же ее отверг. Дело было не в майоре и его вмешательстве. Возможно, его вмешательство послужило спусковым крючком, после которого все полетело под откос, но даже если бы он стоял ровно и ни во что не лез, как мы и договаривались изначально, «Квакин» нашел бы другой спусковой крючок. И оно бы все равно полетело.

Потому что когда есть такой роскошный откос, вопрос полета под него — это просто вопрос времени.

— Вы бы не договорились, — продолжал Сашка. — Поверь, я этот контингент знаю, они беспредельщики и понимают только язык силы, и пребывали в заблуждении, что сила на их стороне. А я вижу свою просветительскую миссию в том, чтобы развеивать подобные заблуждения к хренам.

— Я знаю, — сказал я. — В смысле, не про твою просветительскую миссию, а про то, что мы бы не договорились.

— Ну а чо такой, сука, мрачный тогда?

Я объяснил ему ситуацию с фингалом, завучем и первым сентября.

— Да, незадача, — сказал Сашка. — Слушай, а давай ко мне заедем. В постоянное место проживания, так сказать. Я своих на дачу отправил, но, может, у жены тональник какой-нибудь завалялся.

— У тебя ж там, вроде, ремонт, — сказал я.

— Точно, — оживился он. — Там и побелка должна быть…

— Очень смешно, — оценил я.

— Нет, серьезно, — сказал он. — Думаешь, я сам тональником не пользовался, когда на работе надо было свежесть рожи продемонстрировать? Давай, поехали, Чапай.

— А куда ехать-то? — спросил я.

— Да тут недалеко, — сказал Сашка. — В Москву.

В принципе, время было еще детское, спать мне не хотелось, дома меня никто не ждал, и я знал, что как только останусь один, в голову полезут мрачные мысли. Типа, не тварь ли я дрожащая и имею ли право руки и ноги своим ближним ломать и лица им подрихтовывать. Раньше я, ясное дело, о подобном не задумывался, но вот с возрастом начало накатывать.

— Поехали, — согласился я.

— Только останови ненадолго, я дождевик сниму, — сказал Сашка. — А то что-то я потеть под ним начал.

Я свернул на обочину и остановился, Сашка вылез из машины, разоблачился, кинул скомканный дождевик и боевую скалку в багажник, где уже лежала Клавдия, и полез на место, и выглядел он при этом полным увальнем, совсем не напоминая того боевого медведя, что крушил врагов еще полчаса назад.

Наконец он взгромоздился на пассажирское сиденье и принялся крутить ручку, чтобы открыть окно.

— Люблю с ветерком, знаешь ли.

— Угу, — сказал я.

— А знаешь, на иномарках есть такие кнопочки специальные. Ты ее жмешь и стекло опускается, и ничего крутить не надо.

— Слышал, — сказал я.

— Живут же люди, — сказал он. — Когда уже на наших тачках такое появится?

Очередное пожатие плечами.

Я знал, что они появятся, но не помнил, в каком году. И то не на всех машинах, и только в качестве дополнительной опции. Ну, типа, комплектация люкс, с пластиковыми накладками и электрическими стеклоподъемниками. И вариант «лакшери», когда кнопки не заедают и не выпадают при нажатии.

Мы выехали из города и вырулили на трассу. Это раньше Москва начиналась в том же месте, где кончались Люберцы, здесь и сейчас их все-таки разделяло некоторое расстояние.

— Езжай прямо, — сказал Сашка. — Я скажу, где повернуть.

Дорога была относительно ровная и совершенно в это время свободная, камер через каждые двести пятьдесят метров натыкать еще не успели, так что я притопил педаль газа в пол, обнаружив, что я успел соскучиться вот по этому ощущению. Мотор, конечно, был карбюраторный, клапанов восемь, а не шестнадцать, но ехала машинка все-таки неплохо.

Сашка выставил руку в окно, загребая воздушный поток в салон, его борода колыхалась от ветра.

— Люблю такое, — сказал он. — Чапай, а на мотоцикле ты не пробовал?

— Как-то не сложилось.

— Зря, — сказал он. — Вот где ощущение полета, к хренам. И железа вокруг поменьше, нет ощущения, что тебя в консервную банку засунули. Я бы «харлей» хотел себе купить, такой знаешь, весь хромированный, я в кино видел. Только где ж его достать-то, особенно на зарплату честного мента?

Я сочувственно хмыкнул.

— Знаешь, Чапай, все-таки разлагающе на нас эти фильмы действуют, — сказал он. — Я вот раньше катался на «юпитере», и, сука, горя не знал. А теперь мне хочется оседлать «харлей», весь такой хромированный, и укатить куда-нибудь по хайвею в аризонский закат. Ну, или хотя бы до Пензы какой-нибудь, хоть я там и не знаю никого. И балбес мой тоже «харлей» хочет.

— Балбес?

— Дубина семнадцатилетняя, — пояснил Сашка с отцовской гордостью в голосе. — Весь в меня, только борода пока толком не растет, клочьями какими-то, да и пиво пить я ему запрещаю. При мне, по крайней мере, чего он там со своими корешами пьет, мне неведомо, но запах-то я иногда чую… Весь, сука, в меня, даже в школу милиции в этом году поступил, так что у него свое первое сентября намечается. Виталиком зовут.

— Угу, — сказал я.

— А у тебя дети есть, Чапай?

— Нет, — сказал я.

— Ну, все еще впереди, — сказал Сашка. — Сейчас помедленнее, нам на следующем светофоре направо.

Глава 10

Эксперимент с тональным кремом приемлемых результатов не показал. Сашке-то, по его собственному признанию, в аналогичных случаях помогала жена, но она была на даче, а ехать за город и тревожить женщину подобными просьбами я бы не стал.

У меня же ни фига не получилось, как я ни старался. Фингал все равно был виден, вдобавок, половина лица отличалась от другой по цвету и еще и нездорово блестела. И поскольку изображать одного из врагов Бэтмена мне не хотелось, я поступил так, как и поступают все нормальные люди в таких случаях — нацепил солнцезащитные очки.

В квартире моего предшественника нашелся «рэй-бан». Наверное, тоже в какой-нибудь из своих командировок прикупил, или в «Березке».

В общем, линейку в честь первого сентября я провел в темных очках и с каменной мордой какого-нибудь американского специалиста по строевой подготовке, благо, что от меня ничего и не требовалось. Нарядный старшеклассник пронес нарядную первоклассницу на плече через море цветов, она дежурно позвонила в колокольчик, и все начали разбредаться по своим классам, и я тоже навострил лыжи в сторону спортзала.

— Постойте, Василий, — ну конечно, не стоило и рассчитывать, что она не заметит…

— Иванович, — машинально добавил я.

Надежда Анатольевна подошла поближе и довольно фамильярно протянула руку к моей голове, поднимая очки за дужку и любуясь фингалом.

— И как прикажете это понимать?

— Несчастный случай, — сказал я. — Чайник закипел, я побежал на кухню и по дороге об косяк ударился.

— Об косяк, значит?

— Да, — сказал я с самым невинным видом, на который только был способен.

— А этот косяк сейчас заявление в милицию на вас не пишет?

— Исключено.

Она покачала головой. Ее мнение обо мне, и так невысокое, сейчас свалилось куда-то в область отрицательных величин.

— Вы знаете, Василий…

— Иванович.

— … Иванович, я не впечатлена. Какой пример вы собираетесь показывать своим ученикам, разгуливая по школе с этаким бланшем?

— Я мог бы прочесть им небольшую лекцию о бытовой безопасности, — сказал я. — Типа, остерегайтесь косяков злоумышляющих…

— Не паясничайте, — сказала она.

— Ладно, не буду, — я вообще довольно покладист. — На самом деле, тут нет никакого криминала, просто я зевнул, а спарринг-партнер на тренировке силы не рассчитал. Я ж физрук, я должен себя в форме поддерживать…

— Пусть так, — сказала она. — Знаете, пока мое мнение о вас крайне невысокое, и вам придется изрядно потрудиться, чтобы изменить его в лучшую сторону. А если в худшую… то можете просто продолжать в том же духе, и тогда я поставлю вопрос о вашем профессиональном соответствии.

— Понял, принял, исправлюсь, — сказал я.

Но, по-моему, она мне не поверила.

Виктор на линейке не присутствовал. Мне кажется, дай ему волю, он бы вообще из своей каморки рядом со спортзалом не выходил. Первый урок у нас обоих был свободным, и я зашел к нему, чтобы поздороваться.

— Проблемы? — осведомился он, глядя на мой синяк.

— Нет.

— Помощь нужна?

— Думаю, нет, — сказал я. — Но спасибо, что предложил.

— Ладно, — сказал он и зашуршал газетой.

Я было подумал, не спросить ли у него совета по поводу завуча, но после некоторого размышления отказался от этой идеи. Он спрашивал про проблемы, а Надежда Анатольевна проблемой не являлась. Проблема — это то, что обычно имеет решение, пусть добраться до него порой бывает трудно и неприятно.

А люди вроде Надежды Анатольевны — это стихия. Она просто существует, и она может обрушиться на тебя в любой момент, и как бы ты ни готовился к этому, какие бы меры предосторожности ни принимал, это не может гарантировать твоей безопасности, ибо стихийные бедствия могут произойти в тот момент, когда ты этого меньше всего ждешь.

Внезапно.

Как снег на голову.

***

В мое время первое сентября уже не было учебным днем. После линейки и первого звонка проводился символический урок знаний, после чего нарядные школьники разбредались по домам или, если погода была хорошая, по паркам. Но здесь… точнее, сейчас это был полноценный учебный день, и уже на следующем уроке я познакомился с десятым «А».

Ну, что я могу о них сказать? Обычные школьники.

Разумеется, они болтали, хихикали и не соблюдали дисциплину. Разумеется, стоило мне представиться, как сразу же прозвучала шутка про Чапаева. Она всегда звучит, оттого у меня и прозвище такое. Если бы мне давали по рублю за каждое «прям как Чапаев», и я вкладывал бы их в биткоины, то к своему родному две тысячи девятнадцатому мог бы прикупить себе «твиттер» и как-нибудь его переименовать, чтобы все возмутились.

Для того, чтобы посмотреть, на что способно нынешнее поколение школьников, я предложил им пробежать кросс. Разумеется, сам я побежал вместе с ними. Кто-то скажет, что это позерство, а я скажу, что это демонстрация преимуществ занятий спортом и здорового образа жизни.

После кросса (результаты были довольно средние, ненамного лучше и ненамного хуже тех, к которым я привык), я выдал мальчишкам футбольный мяч и стал наблюдать, как они делятся на команды. Девчонкам я тоже выдал мяч и предложил сыграть в пионербол на соседней площадке.

И так еще пять раз.

Душа в школе не было даже для преподавателей, так что после уроков мне пришлось кое-как обтереться полотенцем в туалете и сменить одежду.

Я вернулся в каптерку, чтобы забрать бумаги, которые требовали заполнения, и наткнулся на осуждающий взгляд Виктора.

— Что не так?

— Говорят, ты сегодня шесть раз кросс пробежал, — сказал он.

— Было такое.

— Зачем?

— Чтобы произвести на обучающих благоприятное впечатление и мотивировать их своим примером.

— Ты, конечно, молодой, но все-таки, не настолько молодой, — сказал он. — Твое дело — ставить задачи, показывать и разъяснять, а не делать все вместе с ними. Загонишь ты себя, Василий.

— Ну, я ж не собираюсь на постоянной основе с ними бегать, — сказал я. — Сегодня это было в рамках знакомства, так сказать.

— По школе уже ползут слухи, что ты чуть ли не олимпийский чемпион, — сказал он.

Я пожал плечами. Пусть уж лучше обсуждают это, чем мой синяк.

А обсуждать все равно будут. Новые лица всегда вызывают определенный интерес.

— Каким, говоришь, спортом ты занимался?

— Дзюдо, — сказал я. У лжецов должна быть хорошая память, так что я в свое время специально тренировался. В моем прошлом ремесле жизненно важно было четко помнить, что и кому ты сказал, и что он тебе на это ответил.

Ну, там еще множество нюансов было, и все — жизненно важные.

— Не похож ты на дзюдоиста, — сказал он.

— А как, по-твоему, должны выглядеть дзюдоисты? — спросил я.

— Даже не знаю, — сказал он. — Ну ладно, это дело не мое. Но запомни мои слова Василий, перестань так выкладываться, иначе тебя и до конца первой четверти не хватит.

— Угу, — сказал я, забрал бумажки и пошел в учительскую. Там, конечно, существовал риск нарваться на Надежду Анатольевну и выслушать очередную порцию упреков, но здесь для двоих действительно места не было.

Да и разговор этот перестал мне нравиться.

В коридоре я наткнулся на Ирину. Сказать, что при виде нее мое сердце забилось чаще, было бы поэтическим преувеличением (а возможно, симптомом гипертонии), но встретить ее все равно было приятно.

— Василий, я ждала вас, — заявила она.

— Я тронут и приятно удивлен, — сказал я. — Вы таки решили пойти со мной в кафе?

— Давайте поговорим серьезно, — предложила она. — Что у вас случилось?

— Э… ничего, — сказал я. — Ну, то есть, разумеется, по мелочи всякого наслучалось, но я не очень понимаю, о чем вы.

— О вашем лице, — сказала она. — Что с ним?

— Вполне обычное лицо.

— Это Артем, да?

— Э… — признаться честно, я далеко не сразу въехал, о чем она говорит, а когда до меня дошло, то мне стоило большого труда не рассмеяться. — Нет. Это не Артем.

— Не врите мне, Василий, — сказала она. — Артем очень ревнив, и никаких поводов для ревности ему не нужно, он сам себе их придумывает. Были прецеденты.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но в данном случае это точно не он. Просто несчастный случай на тренировке.

Она испытующе посмотрела мне в глаза, и я утонул в этом бездонном омуте… Нет, не утонул, конечно.

Но ощущение мне все равно понравилось.

— Повторите еще раз, — потребовала она.

— Это не Артем, — повторил я. — Несчастный случай на тренировке.

— Про тренировку вы врете, — сказала она. — Но в остальном я вам верю. Это действительно не Артем.

— Так я это с самого начала сказал.

Да он бы и не смог. И Тимур бы не смог, если бы я не задумался. Чтобы мне в глаз засветить — это надо очень постараться, и желательно еще группу поддержки с собой привести.

Интересно, а что ее вообще с этим типом связывает, если она все его недостатки видит? Или не все? Или там есть достоинства, которые все перекрывают? Или любовь настолько зла?

Вопросы, вопросы…

— Что ж, я рада, мы с этим разобрались, — сказала она. — Но все-таки, будьте аккуратней.

— Хорошо, буду, — сказал я. — Так что насчет похода в кафе?

— Вы меня вообще слушали, Василий?

— И очень внимательно.

— Прискорбно, что несмотря на это вы не сделали никаких выводов, — сказала она. — Будет лучше, если никто не увидит нас с вами вместе за пределами школы.

— Предлагаете поменять поход в кафе на обед в нашей столовой?

— Увидимся позже, — сказала она, развернулась и пошла прочь.

Ну и ладно. Как говорил мой старик-отец… нет, пожалуй, эту его сентенцию я здесь цитировать не буду.

***

Как говорил мой старик-отец, никогда не ходи по дому в трусах, ведь ты не знаешь, кто может постучать в твою дверь в следующий момент. С возрастом я понял, что это он на самом деле не про одежду говорил, а про то, что расслабляться никогда не стоит.

Я сидел на диване, пил чай и читал обнаруженный в книжном шкафу томик Ницше, когда в дверь позвонили. Предчувствуя очередные неприятности, я пошел открывать, но это оказался всего лишь Сашка. Он стоял на пороге, держа в руках две трехлитровые банки разливного пива, а из кармана его необъятной куртки торчал пакет с сушеной рыбой.

— Здоров, Чапай, — сказал он. — Я тут пивка взял, в знак, значит, благодарности, что ты меня вчера с собой взял. Давай посидим, о делах наших скорбных покалякаем.

— Проходи, — я посторонился, освобождая место, а потом закрыл за ним дверь. Время было вполне еще детское — около восьми, и я подумал, что могу себе позволить сделать то, что отец мне рекомендовал никогда не делать.

Расслабиться.

Завтра на работу, конечно, но что такое шесть литров пива на двоих?

— Ничего так хоромы, — констатировал Сашка, ставя банки на стол и осматривая комнату. — Это я удачно зашел. Технику с рук брал или чеки есть?

— Э…

— Да расслабься, Чапай, — сказал он. — Я ж не при исполнении. О, и видак даже… Есть у тебя что-нибудь империалистическое? А еще лучше — антисоветское? Я страсть как люблю смотреть кино, в котором русские солдаты вокруг костра пляшут, водку из горла пьют и «калинку-малинку» при этом напевают, к хренам.

— «Рэмбо» пойдет?

— А какая серия?

— Любая, — сказал я.

— Давай тогда вторую, но потом, — сказал он. — Сначала пивка выпьем. Посуда-то у тебя есть? Хотя, кого я спрашиваю…

Я достал из бара стаканы, Сашка аккуратно наклонил одну из банок и разлил пиво, и оно оказалось куда лучше магазинного «жигулевского», которое я уже успел попробовать.

Наверное, Сашка какой-нибудь ресторан сегодня проверял или что-то вроде того.

Мы выпили. Сашка достал из кармана свежий выпуск «Известий», расстелил на столе, занялся рыбой. Кивнул мне, приглашая присоединиться, я покачал головой.

— Воблу не любишь? — поинтересовался Сашка подозрительно.

— Без фанатизма, — сказал я.

— И вот тут я задумался, — сказала Сашка. — А не шпион ли ты американский, к хренам?

— Почему сразу американский?

— И то верно, — согласился он. — Может, английский. Как там его… Бонд. Джеймс, сука, Бонд, агент 007. Смотрел эту, фантастическую, сука, сагу?

— Угу, — сказал я.

— И какой Бонд тебе больше всего нравится?

— Коннери, — сказал я. На самом деле, мне больше нравился Броснан, но до обновления франшизы с его лицом на афише оставалось еще лет пять.

— Мне тоже, — сказал Сашка. — А ты знаешь, что он, сука, вообще не англичанин?

— Иронично, — сказал я. Броснан, кстати, тоже не англичанин.

— Не говори, — сказал Сашка. — Но актер хороший, мне нравится. Как на работе прошло? Фингал заметили?

— Чуть менее, чем все, — сказал я.

— Ну, извини, брат, я думал, крем сработает, — сказал он. — Может, ты его наносил как-то неправильно.

— Теперь мы этого уже не узнаем, — сказал я.

— Проблемы будут?

— Мне вынесли последнее китайское предупреждение, — сказал я. — Типа, еще один залет и мое профессиональное соответствие окажется под большим вопросом, ибо синяки портят облик образцового советского педагога.

— Завуч? — уточнил он.

— Завуч.

— О, у меня, сука, мысль, — сказал Сашка, снова разливая пиво. — А давай я ее вечером где-нибудь встречу и тоже ей облик слегка испорчу. Посмотрим, как она на следующий день запоет.

— Пристало ли советскому офицеру бить женщин по лицу?

— И ты, сука, прав, не пристало, — вздохнул он. — Но это при прочих равных, а если для помощи другу…

— Не, давай воздержимся от поспешных и чересчур радикальных решений, — сказал я.

— Что мне в тебе, Чапай, нравится, так это твое здравомыслие, — сказал Сашка и поднял стакан с пивом. — Ну, за здравомыслие.

Я отхлебнул из своего.

После третьего стакана Сашка заявил, что он, сука, созрел.

— Включать «Рэмбо»? — поинтересовался я.

— К черту «Рэмбо», — сказал он. — Мне вообще этот Сталлоне никогда не нравился, слащавый он какой-то, одно слово — француз.

— Так он же итальянец.

— А какая разница? — вопросил Сашка. — Нет, Чапай, включать ничего не надо, потому что нам с тобой предстоит долгий и обстоятельный разговор.

— С чего бы вдруг? — спросил я.

— Я и сам не рад, — сказал он. — Но по долгу службы положено.

— В нетрудовых доходах меня подозреваешь? — спросил я.

— Ах, если бы, — почти даже не притворно вздохнул он. — Но мы такими мелочами не занимаемся.

— С каких это пор ОБХСС такими мелочами не занимается? — удивился я.

— ОБХСС занимается, — сказал Сашка. — Но я тебе наврал. Я на самом деле не оттуда.

— Вот как? — я сделал вид, что удивился, но на самом деле, нет.

Второй карман его просторной куртки, которую он так и не снял, несмотря на то, что у меня в квартире было тепло, оттягивал какой-то тяжелый предмет, и я подозревал, да что там подозревал, был практически уверен в том, что это пистолет.

Которые им, якобы, не выдают.

Но я, признаться, ждал чего-то в этом роде. Если верить судачащим у подъезда бабкам, он никогда здесь не жил, вселился в одну из квартир не так давно, семья на даче, в квартире, где мы вчера побывали, действительно были следы ремонта, но не похоже, что там действительно велись активные работы. Скорее, кто-то сдвинул мебель, завез материалы и содрал обои в одной комнате, чтобы создать видимость масштабного процесса, вынуждающего человека ночевать в другом месте.

И самое подозрительное, мы с ним слишком часто случайно встречались в подъезде и во дворе, как будто он меня специально там поджидал.

Но я, конечно же, не думал, что это из-за меня. В смысле, из-за этого меня. А вот у того меня, который был мной до меня, похоже, назревали какие-то проблемы, о которых я тогда не мог знать, но сейчас явно узнаю по полной программе.

— КГБ, — сказал он.

— ГРУ, — сказал я, чисто чтобы посмотреть на его реакцию.

Так-то я на пенсии, что в этом мире, что в другом, и вряд ли этот статус дает мне какие-то преференции. И если он действительно из КГБ, то он должен знать о моем местном прошлом.

Подозреваю, даже больше, чем я сам знаю.

— Чем еще предлагаешь померяться? — спросил он. — Учти, у меня скорее всего, длиннее. Чисто из остальных антропометрических данных исходя.

Глава 11

Как говорил мой старик-отец, даже если кажется, что тебя прижали к стенке, не спеши признаваться во всех смертных грехах и тяни время. Может быть, все совсем не так, как ты думаешь.

Это даже пару раз срабатывало. Помню, как однажды учитель позвал меня на разговор, и я думал, что речь пойдет о разбитом окне, и уже был готов признать свою вину, но оказалось, что ему всего лишь не нравится моя оценка за контрольную.

Сейчас, конечно, ситуация была несколько серьезнее, но ведь и мне уже не двенадцать.

— Удостоверение покажешь?

— А то как же, — сказал Сашка. — Конечно, покажу. Чего бы и не показать?

Он полез во внутренний карман куртки, достал оттуда ксиву и протянул мне, наплевав на инструкцию предъявлять в раскрытом виде и из рук не выпускать. Жест доверия, или он в принципе все эти инструкции в гробу видел?

Я посмотрел и вернул удостоверение обратно. КГБ СССР, майор Савельев Александр Игоревич, на фотографии он на пару лет моложе, впрочем, может и нет, просто из-за отсутствия бороды так кажется.

— Какой отдел? — поинтересовался я.

— Ха, — сказал он.

— Не вижу ничего смешного.

— Это отдел, сука, Х, — сказал он.

— И как расшифровывается? Х — от «хрен его знает»?

— Это секретная информация, — сказал Сашка. — И я не могу ее разгласить.

— Занятная ситуация, — сказал я. — А разве допрос не подразумевает…

— А разве это похоже на допрос? — спросил он. — Мы у тебя дома, а не у меня в подвале, сидим, пивко попиваем… Какой же это, к хренам, допрос?

— Что же это тогда?

— Задушевная беседа, — сказал он. — Как я уже упоминал, долгая и обстоятельная.

— И о чем же?

— О времени и о себе, — сказал он. — В смысле, о тебе.

Он неторопливо разлил пиво по стаканам.

Какие у комитета могут быть вопросы к моему предшественнику? Черт его знает, но надо признать, что он какой-то мутный. Наградной пистолет — это, конечно, плюс, а вот ранняя отставка и наличные доллары поднимают определенные вопросы.

Шпион? Двойной агент? А почему тогда учителем в школе устроился? Не самая выгодная позиция для шпионажа. Спящий агент, который должен «проснуться» только лет этак через двадцать? А смысл?

Целесообразность где? Целесообразность отсутствует.

И что из всего этого известно Сашке, и какая у него версия?

— Все страньше и страньше, как говорила Алиса, накушавшись грибов.

— Да ладно, мы же в отделе Х не изверги какие-то, — сказал Сашка. — Если что-то можно выяснить при разговоре под пиво, зачем же человека в подвал тащить и пальцы ему там ломать? Под пиво-то оно приятнее и не так утомительно.

— Ценю твое отношение, — сказал я.

— Мне нравится, что ты такой спокойный, — сказал он. — Руки трагически не заламываешь, на меня не прыгаешь и даже в окошко выпрыгнуть не пытаешься.

— Так вроде нет пока повода, — сказал я. Похоже, что он тоже тянул время и пытался действовать мне на нервы.

Это такая игра, сказать как можно меньше и заставить своего оппонента выдать хоть какую-то информацию. Но тут он фиг меня обыграет, я своё лет десять назад отнервничал.

— Повода нет, — согласился он. — Но люди разные. Кто-то и без повода в такую истерику впадает, что любо-дорого посмотреть.

— Ну, ты тоже спокойный, — сказал я. — Или у тебя группа захвата этажом выше сидит?

— В любом другом случае я сказал бы, что и сам справлюсь, к хренам, — сказал он. — Но после вчерашнего меня одолевают смутные сомнения. Кто был твоим инструктором по рукопашке?

— Ты его не знаешь.

— А я ведь многих знаю, — сказал он. — Но стиль боя не наш, не комитетский.

— Так ведь и я не ваш.

— Ну да, ты говорил, — сказал он. — ГРУ, все такое. Спецназ?

— А ты, типа, еще не выяснил?

— Тут странное дело, Чапай, — сказал он и отпил пива. — Мы направили запрос в министерство обороны, хотели твое личное дело посмотреть, послужной список заценить, так сказать, и знаешь, что произошло?

— Удиви меня.

— Нам отказали, — сказал он. — Мне, сука, целому майору страшного КГБ и отказали в нашем родном министерстве обороны. Как будто мы в целом не одно дело делаем и не одну и ту же Родину защищаем. Можешь ты как-то эту ситуацию прокомментировать?

Я тоже глотнул пива и поставил стакан на стол.

— Удивлен не меньше тебя.

— А мне кажется, что все-таки меньше, — сказал он. — Чем ты там таким занимался, Чапай? Базу ЦРУ на Луне рассекретил? Гитлера в Аргентине топором зарубил?

— Это секретная информация, — в такие игры можно играть и вдвоем. — И я не должен ее разглашать.

— Но мне-то ты можешь сказать.

— Не могу.

— Что ж, я не удивлен, — вздохнул Сашка.

— Вы в чем меня подозреваете вообще? — спросил я. — Что вы мне, так сказать, инкриминируете?

— Пока ничего, — сказал он. — Но сам тот факт, что ты за границей работал…

— И что? — спросил я. — Мало ли, кто там за какой границей работал. Мы же сейчас с тобой в моей квартире в Люберцах разговариваем, а не в моих апартаментах в Нью-Йорке, из окна детская площадка видна, а не Центральный Парк. И пиво пьем, а не шестидесятилетний односолодовый «Macallan» тысяча девятьсот двадцать шестого года из бочки номер двести шестьдесят три.

— Немного жаль, конечно. Но, с другой стороны, если бы у тебя были апартаменты в Нью-Йорке, с тобой бы вообще никто не разговаривал, сам понимаешь, — сказал Сашка. — Собаке — собачья смерть и все такое, к хренам. Сам, небось, такое исполнял.

— Хорошая попытка, но нет, — сказал я. — Все равно не разглашу.

— Да и черт с тобой, — сказал он.

Первая банка пива как-то незаметно подошла к концу, и он начал разливать из второй. Ситуация была максимально странная, я с таким еще не сталкивался. Допрос, не допрос, вроде сидим и пиво попиваем, но разговор какой-то не слишком душевный складывается, да и пистолет в его кармане немного меня напрягает… Куда я попал? Точнее, во что я опять вляпался?

И зачем?

И что делать, если разговор у нас с ним так и не сложится? Бить его по голове, хватать второй комплект документов, наличку и наградной пистолет и пускаться в бега? В мире, в котором я уже когда-то жил, но о реалиях которого я мало что помню? Куда здесь вообще можно бежать, если на пятках у меня будет висеть комитет, может быть, уже и не всемогущий, но все еще довольно влиятельный? Ну, я, конечно, побегаю, опыт есть, но это в любом случае дорога в один конец.

Хорошо бы узнать, в чем они меня подозревают и разобраться с этим до того, как все полетит в тартарары.

— Ладно, что-то я не с того начал, — вздохнул Сашка и принялся разделывать рыбу. Интересно, он потом этими же руками за пистолет хвататься будет? — К чему ворошить прошлое, верно?

— Угу, — сказал я не понимая, к чему он клонит.

Наверное, какой-то метод ведения допроса. Сейчас он попытается усыпить мою бдительность, а потом как прыгнет…

— Давай сменим тему, — сказал он. — За ЦСКА, небось, болеешь? Как тебе ребята в прошлом году, рад их чемпионству?

— А ты за кого?

— Я за «Спартак», — сказал он. — Но нам не повезло. А в том матче нас еще и засудили, к хренам. Удаление и два пенальти… Ваши, конечно, молодцы, но так нечестно…

Я понятия не имел, кто был чемпионом СССР по футболу в восемьдесят восьмом году, но мне почему-то казалось, что это был не ЦСКА. Или я просто уже ожидаю подвоха от любой его реплики?

— Признаться, я не следил, — сказал я.

— Как так? Ты ж физрук.

— Не до того было.

— Понимаю, — согласился он. — Опять не будешь разглашать, да?

— Угу.

— А как тебе «Воры в законе»? Гафт, конечно, красавчик, а как Акопян себе руку ножовкой отпилить пытался… Или тоже не следил? А «Собачье сердце»? Абырвалг, абырвалг…

— С какой целью ты пытаешься определить степень моей вовлеченности в культурную жизнь? — поинтересовался я.

— Просто беседую, — сказал он. — Чисто по-соседски. Но ты сегодня какой-то неразговорчивый, Чапай.

— Просто жду, когда ты перейдешь к делу, — сказал я.

— Дела, как говорится, у прокурора. А нам с тобой надо просто пару вопросиков обкашлять.

— Например?

— Ну и как тебе у нас? — спросил он.

— Кислорода многовато, клюв ноет и щупальца постоянно прятать приходится, — сказал я. — А так, в целом, ничего планетка, приятная. Или ты на какой-то другой ответ рассчитывал?

— Не, все норм, — сказал он. — Тарелку хорошо замаскировал, любопытные грибники в лесу не наткнутся? Детишки не пострадают? Излучение не сведет с ума живущую по соседству старушку?

— Не должно, — машинально сказал я.

В дверь позвонили.

Очень вовремя, конечно. Даже как-то слишком вовремя.

— Ждешь кого-то? — спросил Сашка.

— А это не ваши?

— Я работаю один, если что.

Ага, так я ему и поверил. Против меня да без группы поддержки…

Ужель намедни я его не впечатлил?

В дверь снова позвонили и довольно настойчиво.

— Ты бы посмотрел, кто там, — посоветовал Сашка. — Вдруг у кого-то соль кончилась, а там брат Митька помирает, ухи просит.

Я пошел в прихожую, открыл дверь и мне сразу же попытались проломить голову куском свинцовой трубы.

***

Молодость, как я уже говорил, у меня была бурная, и драться мне в ней приходилось не один раз, и даже не десять.

Но драка драке рознь.

В большинстве обычных уличных драк оппоненты вовсе не рассчитывают кого-то убить. Да, такое иногда происходит, но, по большей части, случайно.

Отбуцкать за углом, поставить на место, преподать урок, утвердить свою альфа самцовость — вот основные цели относительно честной уличной драки. Я и сам старался быть предельно аккуратным, особенно после того, как вышел на профессиональный, так сказать, уровень. Контролируемый урон. Увечья не должны быть слишком тяжелыми, летального исхода и вовсе лучше не допускать.

Если, конечно, у тебя изначально такой цели не было.

Но вот у этих ребят такая цель, похоже, была. Потому что кусками труб в ограниченном пространстве размахивать довольно рискованно, знаете ли. Попади он мне в голову и все, финита ля комедия. Сливайте масло, гасите свечи, готовьте деревянный макинтош.

Он не попал, но это не его недоработка, а моя заслуга. Я перехватил руку, дернул противника на себя и заехал ему коленом в живот. Хотел было добавить тем же коленом еще и в лицо, больно уж удачно он согнулся, но дверь рванули на себя и за спиной первого показались остальные, так что пришлось решать по-другому.

Я толкнул его на них, ломая строй, сбивая ритм, и пока они не пришли в себя от утери эффекта внезапности, выпрыгнул к ним на лестничную клетку.

Она, конечно, была чуть просторнее, чем моя прихожая, но на драку пяти человек ее проектировщики все равно не рассчитывали, и в этом было мое преимущество. Потому что я привык работать в тесном замкнутом пространстве, а они — нет.

К тому же, я был один, а их — четверо, они боялись зацепить друг друга, зато каждый мой удар попадал в цель. Я смазал кому-то по роже, сломал другому руку, третьего пнул в живот.

Чей-то кастет прилетел мне в бок, но, судя по ощущениям, ребра остались целыми. Я развернулся, сунул ему локтем в нос, что-то очень неприятно хрустнуло…

— Чапай, я иду!

Сашка ворвался… нет, скорее втиснулся в бой, и сначала на площадке стало совсем уж тесно, а потом — свободно. Одного парня он уложил в нокаут первым же ударом, второго схватил за плечи, несколько раз встряхнул (голова нападавшего дергалась, как у безвольной куклы), а потом спустил с лестницы.

Скинул с лестницы…. Перебросил через лестницу… В общем, бедолага влепился в стену и затих.

— Что за безобразие! — донеслось из-за соседской двери. судя по голосу, это была одна из тех старушек, судачащих у подъезда. Что ж, этой темы им на целую неделю хватит. — Я сейчас милицию вызову!

— КГБ СССР, — заявил Сашка. Безошибочно определив дверь, из-за которой слышался голос, он развернул свое удостоверение и поднес его к дверному глазку. — Все под контролем, товарищи. Мы сами вызовем, кого надо.

Я прошелся по площадке, собирая оружие. Труба, два кастета, охотничий нож с кровостоком… Да, похоже, эти ребята не жизни меня учить пришли.

Но что за несерьезный подход? Всего четверо…

Так я себя уважать перестану.

— Знакомые рожи? — поинтересовался Сашка.

Я покачал головой.

— Наверное, отголоски вчерашнего, — предположил он. — Умеешь ты себе друзей выбирать, Чапай.

— Тамбовские волки им друзья, — сказал я.

— И то верно, — согласился он. — Давай грузить пленных.

Трое из четырех нападавших было без сознания, и мы складировали их тела в моей прихожей. Четвертый слабо шевелился и подавал признаки жизни, пусть и не совсем разумной, и я устроил его на полу в гостиной. Не прошло и пяти минут, как от драки в подъезде не осталось почти никаких следов. Кроме облетевшей кое-где штукатурки и нескольких пятен крови на побелке и на полу.

А ведь еще даже не девяностые…

Я закончил проверять пленных — все были живы, хотя за того, которого Сашка швырнул в стену, я особенно переживал, и вернулся в гостиную. Майор как раз закончил разговаривать по телефону и положил трубку.

— Группу зачистки вызывал? — спросил я.

Похоже, он действительно работает один. Иначе бы спецназ, оказывающий ему силовую поддержку, непременно бы вмешался в происходящее. Или он просто не успел? Или это не та угроза, на которую должны реагировать настоящие профессионалы.

— Ты что, дурак? — спросил он. — Я милицию вызывал.

— А чего тогда соседке не позволил?

— На мой звонок они быстрее отреагируют, — сказал Сашка. — Думаешь, это месть за вчерашнее?

— Возможно, — сказал я.

Не за субботнее же. Там мы с пацанами вроде бы довольно мирно расстались. Кончено, кто-то из них мог и затаить, но я считал это маловероятным.

В том инциденте ничьи финансовые интересы не пострадали.

— Странный ты тип, Чапай, — сказал Сашка.

— Может быть, они вообще не ко мне пришли, просто тебя дома не оказалось, — заметил я. — Ты во вчерашнем тоже отличился.

— Но драку-то начал ты.

— Ой ли?

— Чисто, сука, технически, — добавил он.

Лежавший на полу застонал и Сашка легонько пихнул его ногой в бок.

— Слышь, мил человек, — сказал он. — Ты чьих будешь?

— Мы от Лехи Лобастого, — ответствовал он. — И вам теперь точняк кранты.

Я приложил руку к лицу, изображая фейспалм, и плевать, что этот термин в наших широтах еще не прижился.

— Ты, видимо, немного не вкуриваешь происходящее, чувачок, — сказал ему Сашка. — Вы, гопота, чуть-чуть квартирой ошиблись и потенциального терпилу себе не по масти выбрали. Акела, сука, не то, что промахнулся, он вообще не в ту сторону воздух нюхать начал.

— Чо?

— То самое, — сказал Сашка. — Вы, ребятки прыгнули на целого майора КГБ СССР, ясно? И если кому тут и точняк кранты, то это вам и вашему Лехе с непомерно большим лбом. Или же он просто лысый, и вы так шутите? Чапай, ты Леху Лобастого знаешь?

— Нет.

— А это не ему ты вчера челюсть свернул?

— Вообще без понятия, — сказал я.

— Так ты у своего Тимура о подробностях так и не поинтересовался?

— Как-то не до того было, — сказал я. — Первое сентября, линейка, начало занятий, все такое.

— Экий ты, братец, не любопытный, — констатировал Сашка. — Вот так проломили бы тебе башку, а ты бы даже и не знал, кто.

— Тут уж кому какая судьбина дадена, — философски сказал я.

— Я бы за тебя, конечно, отомстил бы к хренам, — сказал Сашка. — Чисто по-соседски.

— Ты по факту здесь даже не живешь, — заметил я.

— Если унылые географические особенности могут помешать чистой справедливой и яростной мести, то к черту такие унылые географические особенности, — сказал он. — Но ты бы позвонил все-таки своему Тимуру. В конце концов, друзья этих ребят могли и к нему наведаться, — он снова потыкал лежащего в бок. — Как тебе такое, мил человек? Какой у вас был план на этот вечер? Параллельно ли вы работаете или последовательно?

— Пошел ты.

— Я-то пойду, — беззлобно сказал Сашка. — А вот ты, мил человек, поедешь. Далеко, и, возможно, надолго. Знаешь, сколько у нас за бандитизм дают? От десяти до пятнадцати. Так что, дитя городских джунглей, готовься чистым морозным воздухом дышать, что, конечно, тебе только на пользу. Да и здесь у нас почище будет.

— Вам все равно не жить, — прошипел гопник.

— Удивительно упертый человек, — сказал Сашка. — Или просто тупой, как мой валенок на даче. Ты разве еще не понял, что вы, сами того не зная, сегодня пошли ва-банк, а выпало вам зеро? Это казино вам точно не обыграть...

Он продолжил читать свою лекцию, а я переступил через лежащее на полу тело, обогнул майора по широкой дуге — по узкой его было просто не обойти — и снял телефонную трубку.

И только потом сообразил, что номера Тимура я все равно не знаю. Даже если он у него вообще есть.

Глава 12

Участковый подозрительно повел носом.

— Вы что, товарищ майор, пили?

— Ну не в ноздри же закапывали, капитан, — сказал Сашка. — Время вечернее, я не при исполнении, так почему бы не посидеть по-соседски с хорошим человеком, работником сферы образования? Или я права такого не имею?

Милиционеры паковали начинающих приходить в себя гопников и по одному выводили их в подъезд. На улице стояли два милицейских «уазика», которые доставят подчиненных Лехи Лобастого к новому месту проживания. Ну, или в больничку там, если надо. Я в такие подробности вдаваться не собирался.

— Имеете, товарищ майор, — участковый был не в восторге от того, что выпало на его долю в этот вечер, и отношения своего скрыть даже не пытался.

— Значит, капитан, рассказываю, как все было, — сказал Сашка. — Мы сидели, культурно отдыхали, пили лучшее в мире советское разливное пиво за просмотром художественного фильма «Анискин против Фантомаса» и добрались уже до второй серии, когда эти невоспитанные молодые люди вторглись в предоставленную государством квартиру и попытались испортить наш досуг. Мы, как и положено честным советским людям, которым мешают пить пиво и наслаждаться художественными фильмами, выразили свое неодобрение их действиям, в результате произошла дискуссия, результаты которой ты мог наблюдать собственными глазами. Такая вот, капитан, ситуация.

— Есть какие-нибудь мысли, почему они решили вломиться именно к вам? — устало спросил участковый, так и не сделавший ни единой пометки в своем блокноте, который зачем-то достал из портфеля.

— Ты посмотри вокруг, капитан, — предложил Сашка. — Оцени обстановку. Думаю, это была банальная попытка грабежа.

— А почему тогда…

— Это была банальная попытка грабежа, — с некоторым нажимом повторил Сашка. — Капитан, если у тебя есть какие-то вопросы, я завтра в отделение заеду, и мы все порешаем, лады? А сейчас время уже позднее, а нам еще вторую серию досматривать…

— Ясно, — печально сказал участковый и глянул в сторону прихожей, из которой как раз уводили последнего пострадавшего. — К десяти утра сможете подойти?

— Давай лучше к часу, капитан, — сказал Сашка.

— Хорошо, — он посмотрел на меня. — А вы…

— У меня занятия, — сказал я. Конечно, я мог бы подойти позже, но Сашка решил взять все в свои большие волосатые руки.

— Я за него, — сказал майор. — Давайте педагога отвлекать не будем, учебный год только начался, у него и так полон рот забот. Дело-то плевое, капитан, преступники задержаны и обезврежены… В смысле, сначала обезврежены, а потом задержаны, так что палку в отчетности ты по-любому нарисуешь. Ну и я перед твоим начальством за тебя словечко замолвлю.

— Договорились, — в очередной раз вздохнул участковый и направился к двери. — Доброй вам ночи, товарищи.

— Спокойного дежурства, — сказал Сашка.

Едва дверь за участковым закрылась, Сашка вытащил из-под стола остатки пива и разлил по стаканам.

— За нашу доблестную милицию, — сказал он и немедленно выпил. — Не любят они нас, хотя, казалось бы, одно дело делаем.

Я посмотрел на часы. Время уже к полуночи, а мне завтра на работу.

— Намек понял, — сказал Сашка. — Мы с тобой, конечно, не договорили, но это не беда, в другой раз договорим. Шарик круглый, жизнь долгая, так что еще успеем.

— Угу, — сказал я.

Чего это вдруг он решил не напирать? Пауза для того, чтобы я осмыслил всю безвыходность своего положения? Или он надеется, что я как-нибудь отреагирую, чем здорово облегчу ему жизнь? Пущусь в бега или попробую проникнуть на заседание политбюро с бомбой в кармане?

Знать бы еще, в чем конкретно он меня подозревает и что из этого может доказать.

— А насчет Тимура твоего я попытаюсь разузнать, — сказал Сашка. — Какая у него фамилия?

— Без понятия, — сказал я.

— Обычная история, — согласился он. — А живет где?

— Знаешь, давай я лучше сам, — не признаваться же, что я и этого не знаю. Уж как-то совсем странно это будет выглядеть. — Не надо тебе во все это еще глубже лезть.

Если я об этом чуваке вообще ничего, кроме имени, не знаю, какого ж фига я за него на разборку вписался? Я, в общем-то, и сам этого до конца не понимал.

— Давай сам, — сказал Сашка. Во второй банке осталось еще немного пива, и он разлил его по стаканам. — Об одном только прошу, Чапай, глупостей не наделай.

— В смысле, сверх того, что уже наделано?

— Да в любом, сука, смысле, — вздохнул он. — Ладно, не бери в голову, сегодняшнюю историю я замну. Я просто искренне надеюсь, что никакого продолжения она не получит.

— Как будто это только от меня зависит.

— По крайней мере, наполовину, — сказал он. — Так что ты уж приложи усилия, лады?

— Угу.

Он допил пиво и побрел к себе, мурлыкая себе под нос «наша служба и опасна, и трудна».

***

Утром во дворе меня ожидала катастрофа.

Я увидел ее, как только спустился по лестнице и вышел из подъезда. Это было ужасное ощущение. Как будто ты слушаешь концерт номер два для фортепиано с оркестром Рахманинова, и он внезапно обрывается и тебе без всякого предупреждения включают Тимати. Мое и так не слишком хорошее после беседы с майором КГБ Сашкой настроение в один миг стало самым отвратительным из возможных.

Они покусились на святое… Они…

Кто-то спустил моей «ласточке» все четыре колеса, порезав шины ножом, разбил все стекла и обе фары, нацарапал гвоздем неприличное слово на капоте, а потом этим же гвоздем повредил краску… да вообще везде, за исключением разве что крыши. Почему я вчера об этом не подумал и не проверил сразу? Почему не вышел во двор после того, как на нас напали? Какого черта я вообще не ставлю машину на какую-нибудь охраняемую стоянку, а паркуюсь под окном? Девяностые же грядут…

Насколько я разбирался в реалиях этого времени, я не просто попал на деньги. Тут все куда сложнее.

Запчасти в дефиците, запчасти тут фиг найдешь, тем более, приличную резину, а кузовной ремонт… да на это могут уйти месяцы… а фары?

Да и черт с ними со всеми, но эти люди покусились на мое. Не знаю, может быть, для них это чистый бизнес, но для меня это — очень личное.

Ударив по «ласточке», они ударили по мне. А я всегда бью в ответ.

Руки сами с собой сжались в кулаки. Признаться честно, еще вчера я и не задумывался о всей этой ситуации с местными гопниками, поскольку моя голова была забита скрывающимися в тумане войны проблемами с КГБ, но теперь…

Что ж, я не хотел этого, я вовсе не собирался искать новой встречи с Лехой Лобастым, и был готов забыть о его существовании, но это было вчера.

Теперь же у меня возникло неодолимое желание познакомиться с ним поближе.

Эх, Леха, Леха, ничему тебя жизнь не учит. А ведь я совсем не собирался продолжать эту историю, я вообще собирался забыть о твоем существовании, но ты сделал все, чтобы мне о нем напомнить.

Значит, ты выбрал смерть.

***

Если бы кто-нибудь из преподавательского состава видел меня во время сегодняшних занятий, он мог бы подумать, что я рассеян и отвлечен, но на самом деле я был собран и насторожен и обдумывал план. После шестого урока я вошел в мальчишескую раздевалку, нашел там Степку Воронкова, который выглядел самым опасным пацаном в классе, и позвал его для разговора.

— А что я сделал-то? — не без вызова спросил он.

Но разговаривать с ним при всех я не хотел, так что взял под локоть и вывел в коридор.

— Да в чем дело-то, Василий Иванович? Я ж ничего…

— Я знаю, — сказал я. — Мне твоя помощь нужна.

— Опять козла двигать будем?

— Нет, с козлами я без тебя разберусь. Ты Тимура знаешь?

— Какого еще Тимура?

— Не морочь мне голову, — сказал я. — Того самого Тимура.

Вряд ли у нас тут две группировки, во главе которых тезки стоят. Хотя, надо признать, у Тимура группировка-то была сильно так себе, но такие парни, как Степан, все равно должны были хоть что-то о ней слышать.

Или же мне придется предпринять вторую попытку с кем-нибудь еще.

— Ну, знаю, — сказал он. — Я вообще много кого знаю, если что.

— Ты меня не пугай, — сказал я. — Как его найти?

— А вы с какой целью интересуетесь?

— Надо кое-что прояснить, — сказал я. — Не волнуйся, неприятностей из-за этого у него не будет.

— А я и не волнуюсь… — начал он.

— И, прежде чем ты продолжишь, хочу напомнить, что тебе еще целый год у меня учиться, — сказал я.

Он недолго подумал, прикинул, так сказать, плюсы и минусы, посмотрел на часы и неохотно сообщил, что в это время Тимур тусуется в гаражах, и адрес назвал.

— Спасибо, — сказал я Степану. — Родина тебя не забудет.

Я попросил Виктора меня прикрыть, если вдруг что, занес журнал в учительскую и направился в гаражи.

Пешком.

Ненавижу вот это ощущение. Не в том смысле, что я в принципе не люблю ходить пешком, это полезно и все такое, но я ненавижу ходить пешком, когда это не мой выбор. Когда у меня других вариантов-то и нет.

Автомобиль — это не роскошь и даже не средство передвижения, автомобиль определяет степень твоей личной свободы. Попробуй сорваться куда-нибудь в два часа ночи, если у тебя собственных колес нет, а «убер» еще не изобрели…

Что ж, на уроках у меня было время все обдумать, и теперь, во время прогулки, я попытался сделать из обдуманного хоть какие-то выводы, но получалось у меня… не очень хорошо. Из странных вопросов и намеков Сашки можно было сделать выводы, что он подозревает меня в том, что я не отсюда, но возможно, это я просто сам себя накручиваю, потому что знаю правду. КГБ, конечно, довольно влиятелен, но как бы он смог вычислить во мне пришельца из будущего, да еще и так быстро? Скорее всего, он просто пытался определить мою степень вовлеченности в привычную жизнь страны, которая могла вызывать вопросы из-за того, что я долгое время провел за границей и уже могу быть отравлен империалистическими западными ценностями.

Как бы там ни было, если я до сих пор не в подвале на Лубянке, и сам майор не спешит с продолжением допроса, значит, они не подозревают меня в чем-то совсем уж чудовищном, и железобетонных доказательств своей правоты у них нет, и я еще пару дней могу погулять на свободе.

Но незаконченный разговор с майором Сашкой все равно висел надо мной, как Дамоклов меч, и давил на нервы. Не люблю незавершенных дел. Если уж я что-то начинаю, то обычно иду до конца.

Чего бы мне это ни стоило.

Тимура в гаражах не оказалось, но около указанного Степаном бокса тусовались двое парней, которые вполне могли быть частью его команды.

— Здорово, — вежливо сказал я.

— Здоровей видали, — последовал стандартный ответ.

— Вполне возможно, — согласился я. — Тимур мне потребен. Где бы я мог его лицезреть?

— А кто интересуется-то?

— Чапай, — сказал я.

— О, — парнишка изменился в лице. — Так это ты тогда…

— Наверняка, о чем бы ты ни говорил, — сказал я. — Так где Тимур? Мне с ним перетереть надо.

— Так в больничке он. Напали на него вчера во дворе, башку проломили и обе руки сломали.

Печальное известие, но не так, чтобы прям неожиданное.

— В какой больничке?

— Да в нашей, районной.

— Есть версии, кто его туда отправил?

— Да ясное дело, кто. Лобастый это, больше некому. Ни с кем другим у нас сейчас терок нет.

— И как он?

— Лобастый-то? Да хрен его знает…

— Тимур как? — спросил я. — Насколько все плохо? Жить будет? Говорить может?

— Да что ему сделается. Он в сознании сейчас, все утро менты в палате торчали, опрашивать пытались.

— Какой номер палаты?

— Двенадцатая, вроде.

— Ясно, — сказал я.

Районная больница находилась на том же месте, где я и помнил, только здание выглядело немного посвежее. Не новым, разумеется, его и в этом времени-то лет двадцать назад построили, но и не такой развалюхой, капитальным ремонтом которой грозились в две тысячи девятнадцатом.

Я беспрепятственно вошел внутрь. Главное в этом деле — уверенное выражение лица. Если издалека видно, что человек идет по делу, никто его останавливать не будет. Не режимный же объект.

Поста охраны около двенадцатой палаты не было, не того полета птица. Я толкнул дверь и… палата оказалась на шесть мест, и все места были заняты, и травма головы была, как минимум, у троих, так что мне пришлось подойти к пациентам поближе и вглядеться в их лица. Тимур оказался вторым по счету.

— Привет, — сказал я. — Прости, апельсинов не принес. Не сезон.

Выглядел он неплохо. Ну, для человека, которому, по словам приспешников, голову проломили. Тут, судя по тому, что я видел, не проломили, а так, слегка погладили.

Можно сказать, отделался легким испугом.

Обе руки у него были в гипсе и висели на растяжках, как вечное приглашение к обнимашкам.

— Рад, что тебя не зацепило, — сказал Тимур, слабо улыбнувшись. — Слышал, они и к тебе приходили.

— Нанесли визит вежливости, — согласился я. — Как ты в целом?

— Жить буду, — сказал он. — Особенно на обезболе. Но все чаще задумываюсь о твоих словах. Насчет того, чтобы в жизни что-то поменять.

— Мудрое решение, — сказал я. — В смысле, это будет мудрое решение, если ты его примешь.

— Чапай…

— Кто это был, Тимур? Лобастый?

Он слегка наклонил свою перебинтованную голову.

— Где его найти? Хочу навестить его в качестве ответной любезности.

— Его менты ищут, — сказал Тимур. — Пацанов его щемят, с утра уже пятерых приняли. Плотно взялись…

— Это очень интересная информация, — сказал я. Наверное, Сашка таким образом вопрос решает. — Но я спрашивал не об этом. Где бы мне самому его поискать?

— Чапай, оно тебе надо?

— Надо, раз интересуюсь, — сказал я.

— Есть одна дача под Балашихой, — сказал Тимур. — Там он может отсиживаться. Но не факт, что и сейчас…

— А еще варианты?

Он покачал головой. Ну, как мог.

— Не знаю.

Значит, дача. Вполне может быть. Как говорят итальянцы, Леха Лобастый «залег на тюфяки». Разумный ход, если тебя ищут.

Сидеть и не отсвечивать, и надеяться, что пронесет.

— Ментам ты об этой даче говорил?

— Пацаны не стучат.

— Ладно, выздоравливай, — сказал я. — Попозже еще зайду. Принести чего?

— Да пацаны уже принесли.

Я вернулся к себе, внутренне готовый к тому, что дома меня будет ждать Сашка или его коллеги, но засады не было, и только наблюдательный пост из старушек на скамейке исправно нес свою вахту.

Сначала я поел. Не то, чтобы мне сильно хотелось, но так было нужно. Чувство голода может стать отвлекающим фактором.

Потом я заварил себе растворимого кофе из жестяной банки. В принципе, неплохо, если «старбакса» не пробовал… Вышел на балкон, посмотрел вниз, на мою изуродованную «ласточку». Вид сверху был ничем не лучше, чем с улицы. Дворник подмел разбитые стекла, которые валялись вокруг машины, но на этом все и закончилось.

А эвакуаторы в восемьдесят девятом уже изобрели?

Я допил кофе и вернулся в комнату.

Наградной пистолет так и лежал в среднем ящике стола. Я достал его из коробки, осмотрел.

Оружие исправно, смазано, готово к стрельбе. Я снарядил два магазина, один вставил на место, другой положил рядом. Наградное оружие — не самый удачный выбор, если у визита будут последствия, и кто-то станет их расследовать, конечно, но я же не знаю, сколько их там может быть вместе с Лобастым, и соваться туда с одной Клавдией, когда в доме есть короткоствол, было бы верхом глупости.

Ну, это если не принимать во внимание того факта, что сам визит тоже не относился к разряду самых умных поступков.

Но обойтись без него было никак нельзя. Хотя бы из вполне прагматических соображений.

Если я застряну в этом времени надолго, а никаких предпосылок к обратному, к сожалению, не видно, то впереди нас всех ждут лихие времена. И лучше войти в эти времена с готовой репутацией человека, с которым лучше не связываться.

Глава 13

Уже начинало темнеть, когда я вышел на улицу, тормознул третьего по счету частника и назвал ему адрес.

— Не, не поеду, — сказал бомбила.

— А чего так?

— Далеко, — сказал он. — Плюс обратно «конем». Да и дороги там, наверное, хреновые.

— Ты меня до дач отвези, дальше не надо, я пешочком пройдусь, — сказал я. — Если будет сильно плохая дорога, то и раньше выйду.

— Не, — он потянулся к двери. — Там пассажиров не возьмешь, холостой пробег… невыгодно.

— Я тебе в два конца оплачу, — сказал я. — И рубль сверху.

Я едва не ляпнул про «соточку» сверху, чисто машинально, но вовремя успел притормозить. Здесь другие деньги и другие расценки, услышав от меня подобное, бомбила решил бы, что имеет дело с сумасшедшим и растворился бы в ночи.

— Ладно, — неохотно сказал он. — Поехали. Но если что, после первого же ухаба выйдешь.

— Конечно.

— И деньги вперед, а то мне еще заправиться надо.

— Половину, — сказал я. — Вторую на месте.

— И рубль сверху, — напомнил он.

— Договорились, — я плюхнулся на продавленное пассажирское сиденье его то ли «пятерки», то ли «семерки», так сразу и не разберешь, и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Она не закрылась.

— Сильнее хлопни, — посоветовал бомбила.

Я хлопнул сильнее, и мы отправились в путь медленно и неспешно.

Не так, как я люблю.

Дороги были свободные, включая даже МКАД, который в это времена был двухполосным и со светофорами, что для меня смотрелось особенно дико, но ехали мы все равно около часа, слишком уж неспешный мне попался водитель. По дороге он пытался со мной заговорить, но я был погружен в свои мысли, достаточно мрачные, смотрел в окно и отвечал ему односложно, отчего наша беседа не сложилась.

Когда мы свернули с трассы на второстепенную дорогу, ведущую через лес, бомбила сбросил скорость и напрягся. Судя по указателю, до искомых дач оставалось метров шестьсот, и я попросил его остановиться.

— Спасибо, дальше я сам.

— А где я тут разворачиваться буду?

— Обочины достаточно широкие, — сказал я.

Ему потребовалось несколько приемов, но в конце концов он таки смог развернуть своего железного коня и медленно покатил обратно. Я помахал ему рукой и двинул по обочине, думая о том, как я буду отсюда выбираться.

Но просить бомбилу подождать было глупо. Во-первых, он бы наверняка не согласился без солидной надбавки за ожидание, а во-вторых, я понятия не имел, сколько времени могут занять переговоры и к каким итогам они приведут, и наличие лишнего свидетеля, которого я сам притащил, мне совсем не улыбалось.

Я отошел в лес, скрылся за стволами деревьев и минут десять простоял так, но больше по дороге ни в ту, ни в другую сторону никто не проехал. Пешеходов тоже не наблюдалось. Похоже, что комитет за мной не следил, если, конечно, сам бомбила был не под погонами. Но если против меня работают профессионалы и обложили они меня настолько плотно, то тут уж ничего не поделаешь.

Выждав для верности еще с десяток минут, я вернулся на дорогу и продолжил путь.

Дачный поселок был совсем небольшой, несколько десятков домов. Въезд был перекрыт довольно хлипким на вид шлагбаумом, но охраны при нем не было, и пешему проходу ничего не мешало. Следуя инструкциям Тимура, после проникновения на территорию я сразу же повернул направо, а на следующем повороте — налево.

Четвертый дом по левой стороне должен был быть тем, который мне нужен.

Хозяева были дома — перед калиткой стояли две машины, «девятка» и убитая праворульная «королла», а в окнах горел свет.

Калитка была открыта. Я обошел дома и осторожно заглянул в окно. Была видна только часть комнаты, и я сумел насчитать четверых парней примерно моего возраста, что практически исключало ошибку.

Я заглянул в окно другой комнаты, но свет там был потушен, так что ничего рассмотреть мне не удалось. Ну что ж, предварительная разведка прошла успешно, можно выдвигаться.

Я выдвинулся на крыльцо — надо сказать, что бдительность у ребят была так себе, никто даже на скрипнувшую ступеньку не отреагировал — и обхватил дверную ручку ладонью левой руки.

Правая рука у меня была в кармане и лежала на пистолете.

Дверь оказалась не заперта. Я вошел в прихожую, обратил внимание на шесть пар стоящей там обуви (точность подсчета, конечно, сомнительная, но так у меня появилось представление хотя бы о порядке численности оппонентов), толкнул следующую дверь.

В комнате было пятеро. Трое сидели за уставленным пивными бутылками и нехитрыми закусками столом, двое сидели на придвинутом к стене диване. Работал телевизор, по нему шел какой-то концерт, на котором выступали завсегдатаи любимых некоторыми категориями моих современников ретро-дискотек.

В мою сторону уставились пять пар глаз.

— Добрый вечер, — сказал я. — Надеюсь, не слишком помешал?

С самого начала я видел лишь два пути урегулирования возникшей между нами конфликтной ситуации, и после некоторых размышлений решил начать с трудного.

— Ты, мужик, кажись не в тот дом зашел.

— Вполне возможно, — сказал я. — И для того, чтобы удостовериться, не ошибся ли я адресом, задам вопрос. Есть ли среди вас Леха Лобастый?

— Ну, я Лобастый, — сказал молодой человек, сидящий на диване. Спортивное телосложение, цепь на шее, глубокие залысины… Да, определенно, он был похож на Лобастого. Но, совершенно определенно, он был не тем чуваком, которому я сломал челюсть на стрелке. Вероятно, он считал, что базарить с Тимуром ему не по масти и послал одного из своих помощников. Кстати, а где он? — А ты кто такой?

— Я — Чапай, — сказал я.

Вне всякого сомнения, он уже должен был знать, кто я такой. Или хотя бы имя мое запомнить.

Он скривил губы в неискренней улыбке, подтверждая мои выводы.

— Ты должен быть очень глупым или очень храбрым, если сам сюда пришел, — по комнате прокатилась волна мелких движений.

Кто-то чуть-чуть отставил стул, кто-то крепче ухватил бутылку, которая стояла перед ним на столом, кто-то потянулся за оружием.

Но все же, они были расслаблены и уверены в себе. Они почему-то были уверены, что я один. Хотя эти идиоты не заметили и батальон спецназа, который к этому времени уже окружил бы их избушку.

И хотя я и на самом деле был один, я бы на их месте не расслаблялся.

— Есть еще третий вариант, — заметил я.

— И какой же?

— У меня на кармане ствол.

— Ствол? — ухмыльнулся один из тех, кто сидел за столом. — Типа, вот такой ствол?

Он сунул руку за пояс, и вытащил из-под спортивной куртки какой-то древний «наган», но делал это слишком медленно, так что я успел прострелить ему предплечье.

Он грязно выругался и выронил револьвер, схватившись здоровой рукой за больную. Остальные попытались дернуться, но я покачал головой.

— Небольшой урок математики, — сказал я. — Вас тут пятеро, может быть, в соседней комнате есть кто-то еще. Если вы решите на меня прыгнуть и вам очень повезет, то прежде чем дело войдет в стадию неконтролируемого насилия, я успею пристрелить троих. Вы видели, я стреляю очень быстро. Что будет потом, я не знаю, на это будет влиять множество факторов, которые сейчас трудно даже спрогнозировать, не то, что просчитать. Может быть, вы меня и одолеете. Но прежде вам стоит ответить самим себе не вопрос — кто будут те первые трое? И готов ли каждый присутствующий стать одним из них?

— Слишком много болтаешь, — сказал Лобастый.

— Есть такая проблема, — я чуть сдвинул ствол, чтобы он смотрел ему прямо в живот. — Ты, если что, будешь первым. Ну, просто потому, что ты тут главный.

— Ты кто, вообще, такой?

— Я — Чапай, — повторил я.

— Ты сдал моих пацанов ментам.

— С моей стороны это был акт милосердия, — сказал я. — Или ты предпочел бы, чтобы я закопал их в лесу? Все, что с ними случилось, это твоя ответственность, Лобастый. Это ты их ко мне прислал.

— Ты не с Тимуром, — сказал он. — Мы бы знали, если бы ты был с ним. Зачем ты за него вписался?

— Друг детства, — сказал я.

Друзья пришли на помощь к подстреленному, помогли ему снять куртку и изучали рану.

— Пуля прошла навылет и ничего важного не задела, — подсказал я. — Наложите тугую повязку и через какое-то время он будет как новенький. Не сразу, конечно, но это заживет.

— Думаешь, если у тебя гэбэшная крыша, то ты самый крутой? — спросил Лобастый. Он был уже не такой расслабленный, как раньше, но, как мне кажется, напрягся еще недостаточно.

Их все еще было больше, и он считал, что у них есть шансы. Возможно, в другой комнате не один человек, а больше. И у него тоже есть ствол.

Или он подкрепления ждет.

Или он просто дурак и еще не понял, что тут происходит, и кто его навестил. Впрочем, это в любые времена довольно распространенная ошибка.

— Мне крыша не нужна, — сказал я. — Я сам себе зонтик.

— С утра половину моих пацанов приняли, — сказал Лобастый. — Менты без приказа сверху ничего бы делать не стали.

Я подвинул к себе свободный стул и сел. В ногах правды нет, как говорится.

Впрочем, в стуле ее тоже нет. С правдой в реальной жизни вообще большие проблемы.

Мало того, что она у каждого своя, так еще и трактуют ее по-разному.

— Я, как видишь, в крыше не нуждаюсь, — сказал я. — Иначе разве я бы сюда пришел за себя говорить?

Он хлопнул в ладоши.

— Ладно, — сказал он. — Похоже, мы не с того начали. Что тебе надо, Чапай?

— Разве это не очевидно? — спросил я. — Вы покоцали мне машину. Мне нужна компенсация.

— Ну, покоцали, — он хотя бы не стал включать дурачка и не пытался отрицать. — Пацаны погорячились, все такое. Ты вообще Саньку руку прострелил.

— Так это само пройдет, — сказал я. — А стекла сами по себе не восстановятся, и порезы на резине самостоятельно не затягиваются.

— И что ты хочешь? Денег?

— Деньги меня не интересуют, — сказал я. — Либо ремонтируете эту машину, либо подгоняете новую такую же. Цвет не особо важен, но чтоб не белая.

— А если нет? — спросил он.

— Я — человек дотошный, — сказал я. — Может быть, даже педантичный. И у меня есть свои принципы. Так что если нет, то я всех вас найду, как бы вы ни прятались, и сколько бы у меня это времени ни заняло. Найду и покараю.

— А силенок хватит?

— Может, хватит, может, и нет, — сказал я. — Но, как бы там ни было, вам, вместо того чтобы заниматься своими обычными делами, в чем бы они ни заключались, и скрываться от ментов, придется прятаться еще и от меня. А у меня, как видишь, гораздо больше способностей к поискам, чем у них.

— Ну ты реально отморозок, — сказал он, чуть ли не с восхищением. — А если мы тебя раньше найдем?

— Так что меня искать, если я уже здесь? — спросил я. — Кстати, напомню, счет наших предыдущих встреч не в вашу пользу. Готов ли ты и дальше рисковать своими людьми в бессмысленной войне, победа в которой не принесет тебе ничего, кроме сохранения статус-кво?

Я знал этот тип людей. Они понимают только силу, и при переговорах с ними надо наступать им на ноги до тех пор, пока они не начнут извиняться.

Конечно, тут тоже есть определенная грань, и если перегнуть палку, то может случиться прямая конфронтация, вплоть до огневого контакта, но выбора нет.

Я изначально предпочел трудный вариант, как я уже говорил. Тогда мне казалось, что так будет правильнее.

— Ты все-таки слишком много болтаешь, — сказал Лобастый.

Он, конечно, был прав.

С возрастом я стал сентиментален и миролюбив, поэтому при любом раскладе пытаюсь договориться, прикладывая к этому максимум усилий. И в моем родном две тысячи девятнадцатом случаи, когда мне приходилось прибегать к насилию, стремились к нулю.

Впрочем, времена в двадцать первом веке настали более травоядные. Может быть, отчасти из-за того, что большинство хищников в конце двадцатого выбили, а те, кто остались, сумели приспособиться.

Они не стали травоядными, разумеется. Просто они научились маскироваться.

— Одна из немногочисленных моих слабостей, — сказал я.

— Ты мне нравишься, Чапай, — сказал он, и я понял, что он уже готов сдать назад и не доводить ситуацию до стрельбы. По крайней мере, не прямо сейчас. А что касается того, что будет потом, так я об этом позже подумаю. В любом случае в Люберцах этой эпохи надо ходить опасно. — Ты вообще откуда?

— Из Люберец, — сказал я.

— А как тогда так вышло, что я о тебе ничего не слышал?

— Меня довольно долго тут не было, — сказал я, не вдаваясь в подробности.

Пусть подумает, что я сидел.

— Ладно, непонятки вышли, — сказал Лобастый. — Если мы с тобой по тачке добазаримся, инцидент можно будет считать исчерпанным?

— Между нами — да, — сказал я. Думаю, на Тимура они больше не прыгнут, да и сам он после вчерашнего к ним уже не полезет. А если полезет, то это уже не моя проблема.

Я его предупреждал.

— А ментов отзовешь?

— Нет у меня власти над ними, — сказал я.

— Ладно, сам порешаю, — сказал Лобастый. — Надо только пару недель продержаться, пока все не стихнет. Ты им этот адрес не сдавал?

Я покачал головой.

— А сам тут откуда нарисовался? Стой, не говори, сам угадаю. Тимур?

На этот раз я остался недвижим.

— Да ясно, что Тимур, — сказал Лобастый. — Не волнуйся, мы с ним ничего больше делать не будем, если он первый не сунется. Так что ты уж его там попридержи, да? А то он парень горячий, берегов не видит…

— Это все частности, — сказал я. — А как мы по основному вопросу договоримся?

— Новую тачку мне взять негде, — сказал Лобастый. — Да и, к слову, не такие там повреждения. Отремонтируем твое «зубило», Чапай. Есть у меня сервис прикормленный, я завтра до города доеду, мальчикам звякну, они ее заберут и через недельку вернут в лучшем виде. Ты только их там встреть, чтобы проблем не было.

— Скажи, чтобы вечером забирали, — сказал я. — Днем меня дома не будет.

Отсутствие сотовых телефонов крайне осложняло коммуникацию. В своем времени сложно было представить, что телефонный звонок нельзя сделать с дачи, что для этого в ближайший город ехать надо. Многие этих времен не застали, а совсем юные могут и не поверить, что такое вообще было.

— Лады, — сказал Лобастый. — Пивка с нами в знак примирения дернешь?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Режим, здоровый образ жизни, все такое.

— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет, — сообщил мне один из парней, осуществлявших перевязку раненого.

Кто не курит и не пьет, тот вас всех переживет, подумал я, но вслух говорить ничего не стал. Обстановка и так была достаточно накаленной.

— Ладно, наше дело — предложить, твое дело — отказаться, — сказал Лобастый.

— На том и покалим сростень, — сказал я, поднимаясь со стула.

— Чего? — ясное дело, он не читал.

— Выражение такое, — объяснил я.

Дверь в смежную комнату открылась и на пороге нарисовался еще один молодой человек довольно расхристанного вида. Под глазом у него красовался фингал, и мне кажется, что я узнал свою работу. Это был один из тех, кто приезжал на злополучную стрелку, куда я Сашку с собой потащил. Точнее, на которую Сашка сам напросился.

Молодой человек посмотрел на меня, все еще с пистолетом в руках, на окровавленного чувака с простреленной рукой, на мирно сидящего на диване и лыбящегося Лобастого, а потом снова на меня, и глаза его полезли на лоб.

Похоже, он меня узнал.

— Это же…

— Мы в курсе, Димон, — сказал Лобастый. — Это Чапай, и он уже уходит.

Я наклонился в сторону, чтобы заглянуть в комнату, из которой явился шестой гопник, и то, что я в ней увидел, мне крайне не понравилось.

Димон перехватил мой взгляд и резко захлопнул дверь. Чем же он там таким занимался, что даже выстрела не услышал?

Черт подери, ну почему всегда вот так? Почему ничего не бывает просто?

Пришел, договорился, ушел… Так нет же, обязательно нужно было в соседнюю комнату заглянуть.

Лобастому, видимо, выражение моего лица не слишком понравилось.

— Это не твое дело, Чапай, — сказал он.

— Наверное, — сказал я.

— Так и есть. И надеюсь, это останется между нами, — с нажимом сказал он.

«Нагана» на полу уже не было. Кто-то его подобрал.

— Бизнес или удовольствие? — поинтересовался я.

— Немного того, немного другого, — сказал он. — Совмещаем приятное с полезным. У кооперативщика одного забрали, чтобы посговорчивее был.

— Коммерсы вкрай обнаглели, — согласился я, убирая руку с пистолетом в карман и поворачиваясь к двери.

— Не говори, Чапай, — хохотнул Лобастый. — Но этот уже не из таких. Еще денек его помаринуем, и он на все согласится.

— Угу, — сказал я, открывая дверь и перенося одну ногу за порог.

— Еще увидимся, Чапай, — пообещал мне Лобастый.

— Конечно, — сказал я. Люберцы — достаточно небольшой городок, так что рано или поздно кто угодно там может пересечься с кем попало. — Но есть еще одна маленькая деталь, которую я хотел бы уточнить, прежде чем уйду.

— Что еще? — спросил Лобастый.

Вместо ответа я развернулся и выстрелил ему в живот.

Глава 14

— О чем вы задумались, Василий? — спросила Ирина, видимо, решив, что я слишком долго и слишком пристально пялюсь в окно учительской, за которым ровным счетом ничего не происходило. — Все ли у вас в порядке?

— Все в порядке, — сказал я. — Просто старшеклассники достали.

Она покачала головой.

— Не лгите мне, Василий. Старшеклассники могут достать почти кого угодно, но точно не такого человека, как вы.

— Просто вы их недооцениваете, — сказал я.

— Так вы думаете о них? Вынашиваете планы страшной мести на следующем зачете?

— Нет, — сказал я. — Я размышляю о бренности всего сущего.

На этот раз мне даже удалось не покривить душой.

— И это пройдет, — сказала Ирина.

— Несомненно, — согласился я. — Уже проходит.

***

Второй выстрел я подарил соседу Лобастого, который сидел рядом с ним на диване. Именно потому что он сидел рядом, и так было проще целиться. Пуля попала ему в голову и прошла навылет, выплеснув мозги на ободранную обивку.

Димон ломанулся назад, в ту комнату, из которой вышел и в которую я так неаккуратно заглянул, и я всадил ему пулю в спину, аккурат между лопаток. Он рухнул на пол без движения.

Выпущенная из подобранного на полу «нагана» пуля просвистела в добром полуметре слева от меня, так у стрелка тряслись руки. Нервы, понимаю.

Это же все-таки еще не девяностые, и дворовые шавки еще не успели превратиться в настоящих волков. Сейчас это были просто бешеные псы, порой опасные, бросающиеся на людей, но еще не отрастившие себе клыки.

Я всадил две пули ему в грудь, потом пристрелил его соседа справа. Последнюю пулю я подарил чуваку, в которого сегодня уже стрелял, он как раз тянулся к переходящему из рук в руки «нагану».

Это что же у них, один ствол на шестерых, что ли? Или остальные в другой комнате хранятся?

Я отщелкнул пустой магазин, перезарядил пистолет.

Лобастый хрипел, сидя на диване и обеими руками зажимая рану на пузе.

Я посмотрел на него.

— Почему? — спросил он.

Резонный вопрос. Мы же, типа, уже договорились.

— Это просто правила гигиены, — сказал я. — Мой руки перед едой, чисти зубы два раза в день, утром и вечером. Отстреливай подонков, если они мешают жить нормальным людям.

— Ты думаешь, ты лучше? — прохрипел он.

Я покачал головой.

— Нет.

Я поднял руку с пистолетом и прицелился ему в лоб.

— Давай, — сказал он, и в следующий момент у него вырос третий глаз.

Лобастый своим последним вопросом Америку для меня не открыл. Я-то все про себя знаю.

Я не лучше. Я хуже.

Они — дворовые шавки, которые могли бы со временем стать волками, а я — уже волкодав, хорошо обученный и отлично натренированный. И учитывая, что в свое время меня натаскивали на куда более крупную дичь, таких, как они, я могу давить просто за завтраком.

И стреляю я быстрее, точнее и без раздумий, и рука у меня не дрожит.

Но никаких иллюзий на собственный счет я не испытываю, и когда настанет час, и кто-нибудь придет за мной, я не буду задавать сакраментальный вопрос «а меня-то за что?».

Я просто буду отстреливаться до последнего патрона.

***

— У вас красные глаза, Василий, — заметила Ирина. — Так что либо вы все утро безостановочно рыдали в подсобке, либо поспать этой ночью вам не довелось. Какой вариант верен?

— Я рыдал в подсобке, — сказал я.

— И что же повергло вас в такое эмоциональное состояние? — поинтересовалась она. — Неужели мысли о бренности всего сущего?

— И о его тщете, — сказал я.

— Похоже, вам довелось пройти через экзистенциальный кризис, — сказала она. — Поздравляю с успехом. И помните, Василий, все то, что нас не убивает…

***

Как обычно в такие минуты на меня нахлынула волна размышлений о том, что я сделал не так, что вообще можно было сделать по-другому, и какого черта это опять со мной произошло.

Ну и, собственно, главный вопрос, что же делать дальше.

Выковыривать из них пули, чтобы баллистическая экспертиза не привела ко мне? Это долго, нудно и грязно, и я могу наследить еще больше. Да и не уверен, что у меня на это времени хватит.

Я заглянул в соседнюю комнату, вернулся к столу, взял валяющийся среди бутылок и остатков еды нож. Димон еще подавал какие-то признаки жизни, так что я выстрелил ему в затылок, никаких чувств при этом не испытывая.

Потом разрезал ножом веревки, привязывающие девушку к кровати, накрыл ее подобранным с пола одеялом. Она была в сознании, но похоже, что не в себе. Дрожала и тихонько плакала.

Сколько она уже здесь?

Ну вот и как мне следовало поступить?

Уйти, сделав вид, что я ничего не видел, и это меня не касается? А как после этого жить?

Уйти и позвонить в милицию? Или Сашке рассказать? Но сколько бы на это ушло времени? Пока я доберусь до города, пока изложу ситуацию, пока они соберут группу захвата… На это в любом случае понадобились бы часы, и далеко не факт, что все это время Лобастый с его бойцами стали бы сидеть на месте. При том, что адрес уже засвечен, а перед домом стоит транспорт.

Так что иных вариантов и не было.

На крыльце скрипнула ступенька.

Это было очень странно, потому что все парни Лобастого находились внутри дома, а звука подъехавшей машины я не слышал. Неужели соседи услышали звуки выстрелов и решили проверить, что тут происходит? Крайне нетипичная для людей реакция.

И очень неблагоразумная.

Я вытащил пистолет из кармана и убрался из дверного проема, вслушиваясь в шаги. Тихие, осторожные, но не неуверенные. Кто-то знал, что ступает по опасной территории, но, тем не менее, продолжал идти вперед.

Может, тут сортир на улице, и кто-то в нем все это время сидел, а я и не заметил?

Новый гость переступил порог и вошел в комнату. И, судя по тому, что, увидев открывшееся его глазам зрелище, он не убежал с воплями в ночь, это был отнюдь не бдительный сосед.

В руке у меня все еще был нож, и я кинул его в дверной проем. Нож влетел в комнату и ударился о стену. Новый посетитель отреагировал и принялся стрелять на слух. Но не в сторону ножа, а в мою.

И судя по характерному звуку выстрелов, он использовал глушитель.

Домик был хиленький, щитовой, поэтому пули прошивали стенку насквозь. По счастью, точности ему все же не хватило, и обе пули прошли мимо. Меня только отлетевшей щепкой в плечо ударило.

Но он мог зацепить девушку, да и вообще, эту историю следовало заканчивать.

Я упал на пол, начав стрелять еще в падении. Первым выстрелом, конечно же, промазал, а вот второй угодил ему в плечо. Он судорожно дернулся, его пистолет снова плюнул огнем, но снова неточно. Однако, его целеустремленность меня восхитила.

Немногие способны продолжить дело, словив пулю.

Как бы там ни было, у меня появилась секунда, чтобы прицелиться, и этого хватило. Я выстрелил, он упал и больше не поднимался.

Надо валить отсюда побыстрее, пока еще кто-нибудь не пришел.

Я поднялся на ноги и осмотрел стрелка.

Он не был похож на одного из людей Лобастого. Одет прилично, в брюки и пиджак, а не спортивный костюм. Лицо… ну, более интеллигентное, наверное, небольшая родинка над верхней губой. И пистолет с глушителем, которым люберецкие братки отродясь не пользовались.

Я проверил его карманы, но ничего не нашел. Ни денег, ни документов, ни ключей от машины. Спецура? Да откуда бы он тут взялся и зачем?

Коммерс прислал кого-то на выручку, и мы так неудачно пересеклись? Бывают, конечно, и более странные совпадения, но коммерс, обладающий такими связями, наверное, до подобного развития ситуации вообще бы не допустил. Если ты можешь привлечь на свою сторону кого-то из спецов, такие, как Лобастый, для тебя вообще никакой опасности представлять не могут. Не тот уровень.

Но кто тогда?

Вопросы, вопросы…

Но времени их задавать у меня уже не было. Стрельба была слышна, уж кто-нибудь на нее отреагирует, да и подкрепление к Лобастому может подвалить в любой момент…

Я вернулся к девушке, поднял ее на руки. Сначала она попыталась вырваться, потом затихла.

Весила она немного, килограмм сорок пять, да и на вид ей было не больше двадцати.

А скорее всего, и того меньше.

Явно не жена несговорчивого кооперативщика.

Дочь?

— Ты меня слышишь? — спросил я.

Она еле заметно кивнула.

— Теперь все будет хорошо, — сказал я. — Успокойся, ладно?

Еще один кивок. Ну, насчет того, что все будет хорошо, это я, может быть, и приукрасил. Наверное, ей понадобится хороший психолог и поддержка родных… Но хуже-то уже точно не будет.

— Закрой глаза, — посоветовал я.

Я думал, что ей не стоит все это видеть, но она рассудила по-другому.

— Нет.

Я пожал плечами, вынес ее из дома и открыл заднюю дверцу «девятки». Если у тебя есть выбор, нужно использовать что-то более привычное, а на праворульных машинах я уж очень давно не ездил. После миссии в Англии, почитай, ни разу…

Ключей в машине не было. Можно было вернуться в дом и поискать, но я решил не тратить на это время. Это же не современный автомобиль, где все на электронике, тут ничего сложного нет.

Я выдрал клубок проводов из замка зажигания, ножом сорвал изоляцию с нужных, скрутил их в узел. Дотронулся до него третьим проводком, стартер крутанул двигатель, и машина завелась. Теперь нужно одним сильным рывком сорвать блокировку руля и можно ехать…

Я выкатился на проселочную дорогу, не зажигая фар. Шлагбаум на выезде был довольно хлипкий, а машина все равно не моя, так что останавливаться я не стал.

***

— Шли бы вы, Василий, домой.

Я посмотрел на часы.

— Рабочий день еще не закончен.

— Полагаю, от того, что вы уйдете на сорок минут раньше, мировой катастрофы не произойдет, — сказала Ирина.

— Если об этом узнает Надежда Анатольевна, то не факт, что не произойдет.

— Как она может узнать, если сама уже ушла? — изумилась Ирина. — У нее семейные обстоятельства, знаете ли.

— С каких пор подготовка к шабашу на Лысой горе считается семейными обстоятельствами? — спросил я.

— Как бы там ни было, она покинула нас уже час назад, — сказала Ирина.

— А вы тогда почему до сих пор здесь?

— А я тетрадки проверяю, — сказала она. — Серьезно, идите домой, Василий. Вы выглядите так, что хороший отдых вам точно не помешает.

— В морге отдохну, — сказал я.

— Как и все мы, — согласилась она. — Как и все мы.

***

Я выбрался на трассу. За мной никто не ехал, да и встречные машины отсутствовали. Если кто-то за мной и следил, что маловероятно, поскольку я никого так и не заметил, они предпочли не вмешиваться.

Отъехав на несколько километров от поворота на злополучные дачи, я остановился на обочине и посмотрел назад. Девушка лежала на заднем сиденье, кутаясь в одеяло, но взгляд у нее стал чуть более осмысленным. Может быть, я был неправ, может быть, ей на самом деле стоило это увидеть…

— Куда тебя отвезти? — спросил я.

— Домой, — сказала она.

— Отлично. Адрес скажешь?

— А… а вас разве не папа прислал?

Наверное, для улучшения ее отношений с отцом (если таковое вообще требовалось) мне стоило бы соврать и подтвердить ее версию, но как тогда объяснить, что я не знаю, где она живет?

— Нет, — сказал я. — Мы с твоим отцом незнакомы.

— Тогда почему… зачем?

— Я что-то типа странствующего рыцаря, — объяснил я. — Убиваю драконов, спасаю попавших в беду девиц, вот это вот все. Так куда ехать-то?

Она назвала адрес в Люберцах. Район оказался не так уж далеко от моего дома, почти соседка.

Это плохо, это очень плохо, это значит, что в будущем мы можем случайно встретиться на улице, и тогда… Впрочем, до будущего еще надо было дожить, а у меня тут комитет на хвосте, так что и других поводов для беспокойства хватает.

Я снова тронулся в путь, неспешно и аккуратно, соблюдая даже те правила дорожного движения, которые по ночам никто не соблюдает.

Когда ты только что положил семь человек, и ствол у тебя по-прежнему с собой, едешь на угнанной машине, на заднем сиденье которой лежит голая, завернутая только в одеяло девица, привлекать внимание гаишников тебе совсем необязательно.

В любом другом случае от ствола следовало бы избавиться, бросить его в какую-нибудь реку, выбрав местечко поглубже, но боюсь, что с наградным пистолетом эта история не сработает, и следы все равно приведут ко мне.

Может быть, надо было отобрать у них «наган» и из него всех пострелять? Авось, это старье не развалилось бы в процессе…

Впрочем, что уж теперь…

Ненавижу импровизировать. Даже если ты тщательно спланировал акцию заранее, по ходу дела все равно могут вылезти какие-то накладки, а уж если действуешь спонтанно, они неизбежны, и надо быть готовым к последствиям.

В кои-то веки мне повезло, и гаишники не обратили на бандитскую «девятку» никакого внимания. Может быть, у их просто пересменка была.

Ну, хоть без погони обошлось…

Я вкатился в Люберцы, нашел нужный район. Спасенная жила в новенькой девятиэтажке. Мне показалось, что я даже помню, как выглядел этот дом в мои времена.

Совсем печально, если честно.

— Какой подъезд?

— Четвертый.

— А этаж?

— Второй.

Положа руку на сердце, мне совершенно не хотелось светить лицом перед ее родителями, но отпустить ее одну в таком виде я тоже не мог. Припарковал машину, открыл дверцу, помог ей выйти, одной рукой придерживая ее за талию, другой контролирую норовящее соскользнуть с плеч одеяло.

Хорошо, что время уже позднее, и у подъезда никто не сидит.

Мы поднялись на второй этаж, а потом я позвонил в дверь.

***

— Да, я, наверное, и правда пойду, — сказал я. Всего-то полчаса осталось.

— Я вас не сдам, Василий, — торжественно сказала Ирина. — Унесу ваш секрет с собой в могилу.

— Договорились, — сказал я. Наверняка можно было бы придумать ответ и поостроумнее, но я слишком устал. Потом как-нибудь дошучу.

Я поставил журнал, над которым зависал все это время, обратно в шкаф, попрощался с Ириной и вышел на улицу. Меня ждала недолгая пешая прогулка домой.

Чувствую, сервис для «восьмерки» придется искать самому, но об этом я тоже подумаю как-нибудь потом. С моим везением, чувствую, я с этим и до Нового года не управлюсь…

Машину Лобастого, или чья она там была, я отогнал на окраину Люберец и бросил рядом с каким-то пустырем, постаравшись уничтожить все отпечатки пальцев. По большому счету, это были напрасные старания, которые серьезному расследованию не повредят, а лишь смогут его затянуть. Слишком уж сильно я везде наследил, и слишком много народу видело меня в лицо.

Единственные надежды были связаны с тем, что гибель Лобастого сотоварищи спишут на естественные причины и сильно париться с поисками виновных не будут.

Ибо что для Лобастого может быть естественнее, чем оказаться застреленным на тайной хате, где он скрывался от длинной руки правосудия?

На лавочке у подъезда вместе с бабульками сидел Сашка, который затирал пенсионеркам, что Горбачев — это голова, перестройка — это хорошо, а ядерной войны в ближайшие десять лет уже точно не будет, так что крупами можно не запасаться.

Увидев меня, он скорчил серьезную рожу и заявил, что нам срочно нужно обсудить выдвинутые на съезде тезисы и порешать поставленные партией задачи. Ну, те самые, которые мы раньше не дообсуждали.

— Поднимемся, в общем, к тебе, — сказал он.

— Угу, — сказал я.

И мы пошли наверх.

Сашка шагал сзади и натужно пыхтел, делая вид, что каждый шаг дается ему с большим трудом. На мой взгляд, он переигрывал, зачем-то пытаясь изобразить, что находится в худшей физической форме, чем на самом деле. Довольно странное занятие, если учесть, что я видел его в драке и представляю, на что он способен.

Сегодня он был без пива, но пистолет по-прежнему был при нем.

Надеюсь, майор прекратит ходить вокруг да около и наконец-то расскажет, в чем они меня подозревают. Как говорил мой старик-отец, лучше знать, чем не знать.

Надоела мне эта чертова неопределенность.

Глава 15 (первоапрельская, необязательная, не читайте)

— А есть чо пожрать, Чапай?

— В холодильнике посмотри, — сказал я, усаживаясь на диван. Я определенно стар для вот этого вот всего.

— Яичницу буду делать, к хренам, — объявил Сашка с кухни. — На тебя жарить?

— Без фанатизма, — сказал я.

— Три или четыре?

— Два.

— Ну, как знаешь.

На кухне что-то сначала загремело, а потом зашкворчало. Наверное, я не слишком радушный хозяин, раз оставил гостя без внимания, но он парень взрослый и сам себя развлечь может.

Я же включил телевизор, не обращая внимания, что там идет, и задумался о том, где еще мог проколоться. Пистолет, машина, семья девушки, бомбила, который меня подвозил… В общем, прихватить меня можно много за что, было бы желание.

Ну и ладно. Может быть, ради этого эпизода меня в прошлое и закинуло.

Впрочем, эту мысль я обдумал еще вчера и пришел к выводу, что вряд ли. Потому что если это и была моя миссия, и я ее выполнил, то почему я до сих пор здесь? Верните мне мой две тысячи девятнадцатый!

— Кушать подано, — крикнул Сашка с кухни. — Идите жрать, пожалуйста.

Не, какой-то странный он для комитетчика. И методы допроса у него весьма своеобразные. То он пиво с подозреваемым пьет, то поесть ему готовит… Из его же, правда, продуктов.

Я пришел на кухню и обнаружил, что Сашка уже разложил яичницу по тарелкам. Мне достались два яйца, как я и просил, и полтора кружочка поджаренной колбасы. Себе он сделал вдвое больше, но это и понятно, если из габаритов исходить.

Еще он порезал остатки хлеба и вскипятил чайник. Я кинул в чашку две ложки растворимого кофе и ложку сахара.

— Экономишь? — поинтересовался Сашка.

— Просто не люблю много сладкого, — сказал я.

— А я обожаю, — сказал он, высыпав в свою чашку чуть ли не половину сахарницы. — Если что, я руки без мыла мыл.

— Угу, — этот анекдот я уже слышал. Хотя современники мои из две тысячи девятнадцатого могут и не понять.

Особенно те, что помоложе.

Сашка отломил кусок хлеба и макнул его в желток.

— Лобастый, кстати, помер, — сказал он.

— Какая жалость, — сказал я.

— Собаке — собачья смерть, — согласился Сашка, отправляя кусок хлеба в рот. — И что, даже не поинтересуешься, как именно он помер?

— Исходя из контекста, трудно, — сказал я.

— Постреляли их к хренам, — сказал Сашка. — Его и пацанов, что с ним были. Шесть жмуров, как с куста. Где-то на дачах за Балашихой это случилось.

— Бывает, — сказал я.

Интересно, он специально количество трупов занизил, чтобы меня подловить? Или ему так доложили?

— А ты, кстати, где в это время был, Чапай?

— А в котором часу случилось-то?

— Хе, — сказал Сашка. — Хе-хе. Где-то между десятью и одиннадцатью, судя по показаниям соседей.

Значит, соседи все-таки были. Ну да, глупо было бы ожидать, что хоть в этом мне повезет.

— Здесь был, — сказал я. — Дома. Прогуляться выходил, воздухом подышать, но когда это точно было, не поручусь.

— Угу, — сказал Сашка. — Так и запишем.

Но записывать, разумеется, ничего не стал.

— А с чего вообще такие вопросы? — поинтересовался я.

— Органы правопорядка обязаны отработать все версии, — сообщил он. — Включая и самые невероятные. А у тебя был мотив.

— Это какой же?

— Они тебе машину покоцали.

— Офигенный мотив, — сказал я. — Они, значит, мне машину покоцали, а я за это шестерых завалил? Я кто, по-твоему? Рэмбо?

Тут, конечно, для примера больше бы Джон Уик подошел, но его еще не сняли.

— Согласен, так себе мотив, — сказал Сашка. — Не похож ты на отморозка, который ради машины людей убивать будет.

— Вот и я о том же, — сказал я. — А с каких пор комитет вообще таким занимается?

— Да наш отдел чем только не занимается, — вздохнул Сашка. — Там, кстати, еще девица какая-то была. В смысле, когда менты приехали, ее уже не было, но одежда осталась. Изорванная вся. Туфельки. Прочие остаточные, сука, следы. И судя по всему, была она там отнюдь не по своей воле. И обращались с ней там, скажем так, не слишком хорошо.

— Ну, так дело раскрыто, — сказал я. — Ищите ее молодого человека.

— Красивая версия, — согласился Сашка. — Романтичная, ептыть. Только я в такую романтику, Чапай, ни хрена не верю. Ее молодой человек, даже если бы ее там нашел, от Лобастого и его дружков получил бы по чайнику и где-нибудь за сараем в землю прилег. Да и откуда у молодого человека ствол?

— Мало стволов сейчас по рукам ходит, что ли?

— И то верно, — согласился Сашка. — Вот у тебя ствол есть?

И, несмотря на формулировку, это был даже не вопрос. Он знал, что есть.

— Есть, — подтвердил я.

— Покажешь?

— Прямо сейчас?

— Нет, когда доедим, — судя по скорости, с которой он поглощал пищу, ждать осталось совсем недолго. — А ты, я смотрю, к своей порции почти даже и не притронулся. Прости, если это я тебе своими разговорами аппетит отбил, к хренам. Не думал, что ты такой неженка.

— Да не, я просто в школьной столовой успел перекусить, — сказал я.

— Ладно, — он одним глотком отхлебнул половину своей кружки кофе.

— Саму девицу-то нашли? — спросил я.

— Нет, но ищем, — сказал он. — Пробиваем, так сказать, сферу финансовых интересов группы Лобастого. Ибо думаю я, что тут, сука, бизнес замешан, а отнюдь не романтический интерес.

— Удачи вам во всех ваших начинаниях, — сказал я.

— Ты, Чапай, какой-то спокойный.

— А чего мне дергаться? Совесть моя чиста.

— Ну да, ну да, — сказал он, собирая остатки яичницы последним куском хлеба. — Пойдем, ствол предъявлять будешь.

Мы пошли, и я предъявил.

Майор покрутил пистолет в руках, передернул затвор, понюхал дуло. Потер пальцем вытисненный на рукояти герб.

— Чистил недавно, да? Смазывал?

— Регулярно чищу, — сказал я.

— И то верно, за оружием уход нужен, — согласился он. — Чтобы в самый неподходящий момент оно тебя не подвело. Наградной, значит?

— Ну, типа.

— А ты знаешь, что в СССР никому, кроме маршалов и генералов, наградное оружие не вручают? — поинтересовался он. — Официально, по крайней мере. Ты генерал или маршал?

– Капитан.

– Что ж ты такого сделал-то, капитан, что ради тебя такие исключения стали делать?

— Так Гитлера же в Аргентине ледорубом стукнул, — сказал я.

— А не топором?

— Нет, ледорубом.

— Топором-то оно сподручней, — вздохнул он. — Чапай, а что будет, если я этот ствол нашим экспертам на баллистику отдам?

— Отдавай, — равнодушно сказал я.

Как говорил мой старик-отец, принимая любое решение, ты должен быть готов к последствиям, которые непременно наступят.

Я был готов.

— Надо же, и ни один мускул не дрогнул, — восхитился Сашка, возвращая мне пистолет. — Я вообще посоветовал ментам в сторону конкурентов посмотреть, хотя какие там конкуренты, к хренам? Такая же гопота, как и эти. А там, на даче, настоящий спец поработал, всех из одного ствола положил и ушел, судя по всему, без единой царапинки. Такие под гопотой не ходят.

— И менты, типа, этого не знают?

— Знают, конечно, — сказал Сашка. — Но я вообще думаю, они это все как внутреннюю разборку оформят. Сидели, выпивали, потом повздорили и сами друг друга перестреляли. Пусть даже того ствола на месте не оказалось… Хорошо хоть, гранатами баловаться не начали и весь поселок к хренам не разнесли. Ментам лишний висяк не нужен, сам понимаешь. Да и какая, по большому счету, разница, кто этих дроидов пострелял? Мало у нас дроидов, что ли? Уверен, что заводы на Урале уже новых штампуют.

— Угу, — сказал я, убирая пистолет обратно в стол. А чего же висяк? Вот же он я, готовый подозреваемый, ствол мой, рожу мою как минимум трое опознать могут… Ну, если они пострадавшую таки найдут.

Э… стоп. Какие дроиды? О чем он вообще?

— Так вот в ящике и хранишь? — изумился Сашка. — Ну ты и раздолбай, прямо как сыночек мой ненаглядный. Там, правда, не ствол, пока еще, но вот финку и кастет я у него уже изымал неоднократно. Ладно, черт с ним, с Лобастым, даже если это ты там всех перестрелял и сейчас самолично мне в этом признался, я бы тебя ментам все равно не отдал. Потому что ты — советский офицер, а они, суки, этого вполне заслуживали. Но раз ты говоришь, что это был не ты, то на этом мы и закончим. В смысле, эту часть разговора закончим.

– А что будет в другой части? – спросил я.

– Правда, Чапай, – сказал он. – И ничего, кроме правды.

– Звучит неплохо.

– Я все знаю, – сказал он. – Я знаю, что ты агент с Альфа Центавра, что у тебя есть дочь от американской шпионки Кэролайн Блюм, я знаю, что все мы живем в мире наведенных иллюзий, и ты прилетел сюда, чтобы сломать симуляцию и возглавить человечество в грядущей битве с рептилоидами.

– Ты так говоришь, как будто это что-то плохое, – сказал я, стараясь выиграть время.

– Это сложный вопрос, Чапай, – сказал он. – Впрочем, в этой жизни простых вопросов и не бывает. Вот, думаешь, легко ли в одиночку воспитывать сына-гея? И это в СССР-то?

– Чего кого? – не понял я. Какой-то странный был переход.

– Думаешь, все эти крема, пудры и присыпки – это моей жены, да? Так она с нами уже десять лет не живет, сбежала от меня к хоккеисту, к хренам. И черт с ним, что СССР не настоящий, что кроме московской области в этой симуляции ничего и нет, и за пределами МКАДа, в смысле, не в Люберцах, а с другой стороны, живут люди с песьими головами. Это все равно очень неприятно, Чапай, когда твоя жена уходит от тебя к хоккеисту. И он даже не за “Крылья Советов”, сука, играет.

Я потер лицо рукой.

– Ты о чем вообще? С тобой все в порядке?

– Нет, – сказал он. – Со мной уже давно не все в порядке. Но давай вернемся к тебе, Чапай. Восстание против рептилоидов это, конечно, хорошо. Твой дух неукротимый ведёт нас к целям новым, туда, где взывают оковы к твоей руке необоримой. Здесь небо ясно и яро, здесь воздух чист и светел, тобой здесь дышит сам ветер, Команданте Че Физруччо… К сожалению, этого я допустить никак не могу.

– Почему? – спросил я.

– Потому что я в некотором роде и сам из этих.

– Из каких? – спросил я, судорожно пытаясь нащупать нить разговора, которую потерял уже несколько минут назад.

Он внезапно ухватил себя за бороду и резко потянул вниз, срывая лицо, как маску.

Которым оно, собственно, и являлось. Теперь на меня смотрел смуглый человек с хитрыми раскосыми глазами и внешность его показалась мне странно знакомой.

– Такеши? – попробовал угадать я, но это было неправильное имя, и оно никак не подходило этому лицу. – Абулхаир?

– Черт, не тот слой, – пробормотал Сашка и дернул себя за подбородок, снимая еще одну маску. – Нет, на самом деле я англосакс.

Теперь на меня смотрело лицо потомственного аристократа поколении этак в двенадцатом, если не пятнадцатом.

– Меня зовут Бон… Борден, – сказал он. – Гарри Борден. И, как и всякий уважающий себя англосакс, я работаю на рептилоидов.

Я метнулся к столу, в котором лежал мой наградной пистолет, но не успел на какие-то доли секунды. Сашка-Абулхаир-Гарри выхватил из кармана большой страшный дробовик и выстрелил мне в грудь.

Глава следующая.

Люберцы.

Люберцы никогда не меняются…

Глава 15 (настоящая)

— А есть чо пожрать, Чапай?

— В холодильнике посмотри, — сказал я, усаживаясь на диван. Я определенно стар для вот этого вот всего.

— Яичницу буду делать, к хренам, — объявил Сашка с кухни. — На тебя жарить?

— Без фанатизма, — сказал я.

— Три или четыре?

— Два.

— Ну, как знаешь.

На кухне что-то сначала загремело, а потом зашкворчало. Наверное, я не слишком радушный хозяин, раз оставил гостя без внимания, но он парень взрослый и сам себя развлечь может.

Я же включил телевизор, не обращая внимания, что там идет, и задумался о том, где еще мог проколоться. Пистолет, машина, семья девушки, бомбила, который меня подвозил… В общем, прихватить меня можно много за что, было бы желание.

Ну и ладно. Может быть, ради этого эпизода меня в прошлое и закинуло.

Впрочем, эту мысль я обдумал еще вчера и пришел к выводу, что вряд ли. Потому что если это и была моя миссия, и я ее выполнил, то почему я до сих пор здесь? Верните мне мой две тысячи девятнадцатый!

— Кушать подано, — крикнул Сашка с кухни. — Идите жрать, пожалуйста.

Не, какой-то странный он для комитетчика. И методы допроса у него весьма своеобразные. То он пиво с подозреваемым пьет, то поесть ему готовит… Из его же, правда, продуктов.

Я пришел на кухню и обнаружил, что Сашка уже разложил яичницу по тарелкам. Мне достались два яйца, как я и просил, и полтора кружочка поджаренной колбасы. Себе он сделал вдвое больше, но это и понятно, если из габаритов исходить.

Еще он порезал остатки хлеба и вскипятил чайник. Я кинул в чашку две ложки растворимого кофе и ложку сахара.

— Экономишь? — поинтересовался Сашка.

— Просто не люблю много сладкого, — сказал я.

— А я обожаю, — сказал он, высыпав в свою чашку чуть ли не половину сахарницы. — Если что, я руки без мыла мыл.

— Угу, — этот анекдот я уже слышал. Хотя современники мои из две тысячи девятнадцатого могут и не понять.

Особенно те, что помоложе.

Сашка отломил кусок хлеба и макнул его в желток.

— Лобастый, кстати, помер, — сказал он.

— Какая жалость, — сказал я.

— Собаке — собачья смерть, — согласился Сашка, отправляя кусок хлеба в рот. — И что, даже не поинтересуешься, как именно он помер?

— Исходя из контекста, трудно, — сказал я.

— Постреляли их к хренам, — сказал Сашка. — Его и пацанов, что с ним были. Шесть жмуров, как с куста. Где-то на дачах за Балашихой это случилось.

— Бывает, — сказал я.

Интересно, он специально количество трупов занизил, чтобы меня подловить? Или ему так доложили?

— А ты, кстати, где в это время был, Чапай?

— А в котором часу случилось-то?

— Хе, — сказал Сашка. — Хе-хе. Где-то между десятью и одиннадцатью, судя по показаниям соседей.

Значит, соседи все-таки были. Ну да, глупо было бы ожидать, что хоть в этом мне повезет.

— Здесь был, — сказал я. — Дома. Прогуляться выходил, воздухом подышать, но когда это точно было, не поручусь.

— Угу, — сказал Сашка. — Так и запишем.

Но записывать, разумеется, ничего не стал.

— А с чего вообще такие вопросы? — поинтересовался я.

— Органы правопорядка обязаны отработать все версии, — сообщил он. — Включая и самые невероятные. А у тебя был мотив.

— Это какой же?

— Они тебе машину покоцали.

— Офигенный мотив, — сказал я. — Они, значит, мне машину покоцали, а я за это шестерых завалил? Я кто, по-твоему? Рэмбо?

Тут, конечно, для примера больше бы Джон Уик подошел, но его еще не сняли.

— Согласен, так себе мотив, — сказал Сашка. — Не похож ты на отморозка, который ради машины людей убивать будет.

— Вот и я о том же, — сказал я. — А с каких пор комитет вообще таким занимается?

— Да наш отдел чем только не занимается, — вздохнул Сашка. — Там, кстати, еще девица какая-то была. В смысле, когда менты приехали, ее уже не было, но одежда осталась. Изорванная вся. Туфельки. Прочие остаточные, сука, следы. И судя по всему, была она там отнюдь не по своей воле. И обращались с ней там, скажем так, не слишком хорошо.

— Ну, так дело раскрыто, — сказал я. — Ищите ее молодого человека.

— Красивая версия, — согласился Сашка. — Романтичная, ептыть. Только я в такую романтику, Чапай, ни хрена не верю. Ее молодой человек, даже если бы ее там нашел, от Лобастого и его дружков получил бы по чайнику и где-нибудь за сараем в землю прилег. Да и откуда у молодого человека ствол?

— Мало стволов сейчас по рукам ходит, что ли?

— И то верно, — согласился Сашка. — Вот у тебя ствол есть?

И, несмотря на формулировку, это был даже не вопрос. Он знал, что есть.

— Есть, — подтвердил я.

— Покажешь?

— Прямо сейчас?

— Нет, когда доедим, — судя по скорости, с которой он поглощал пищу, ждать осталось совсем недолго. — А ты, я смотрю, к своей порции почти даже и не притронулся. Прости, если это я тебе своими разговорами аппетит отбил, к хренам. Не думал, что ты такой неженка.

— Да не, я просто в школьной столовой успел перекусить, — сказал я.

— Ладно, — он одним глотком отхлебнул половину своей кружки кофе.

— Саму девицу-то нашли? — спросил я.

— Нет, но ищем, — сказал он. — Пробиваем, так сказать, сферу финансовых интересов группы Лобастого. Ибо думаю я, что тут, сука, бизнес замешан, а отнюдь не романтический интерес.

— Удачи вам во всех ваших начинаниях, — сказал я.

— Ты, Чапай, какой-то спокойный.

— А чего мне дергаться? Совесть моя чиста.

— Ну да, ну да, — сказал он, собирая остатки яичницы последним куском хлеба. — Пойдем, ствол предъявлять будешь.

Мы пошли, и я предъявил.

Майор покрутил пистолет в руках, передернул затвор, понюхал дуло. Потер пальцем вытисненный на рукояти герб.

— Чистил недавно, да? Смазывал?

— Регулярно чищу, — сказал я.

— И то верно, за оружием уход нужен, — согласился он. — Чтобы в самый неподходящий момент оно тебя не подвело. Наградной, значит?

— Ну, типа.

— А ты знаешь, что в СССР никому, кроме маршалов и генералов, наградное оружие не вручают? — поинтересовался он. — Официально, по крайней мере. Ты генерал или сразу маршал?

– Капитан.

– Что ж ты такого сделал-то, капитан, что ради тебя такие исключения?

— Так Гитлера же в Аргентине ледорубом стукнул, — сказал я.

— А не топором?

— Нет, ледорубом.

— Топором-то оно сподручней, — вздохнул он. — Чапай, а что будет, если я этот ствол нашим экспертам на баллистику отдам?

— Отдавай, — равнодушно сказал я.

Как говорил мой старик-отец, принимая любое решение, ты должен быть готов к последствиям, которые непременно наступят.

Я был готов.

— Надо же, и ни один мускул не дрогнул, — восхитился Сашка, возвращая мне пистолет. — Я вообще посоветовал ментам в сторону конкурентов посмотреть, хотя какие там конкуренты, к хренам? Такая же гопота, как и эти. А там, на даче, настоящий спец поработал, всех из одного ствола положил и ушел, судя по всему, без единой царапинки. Такие под гопотой не ходят.

— И менты, типа, этого не знают?

— Знают, конечно, — сказал Сашка. — Но я вообще думаю, они это все как внутреннюю разборку оформят. Сидели, выпивали, потом повздорили и сами друг друга перестреляли. Пусть даже того ствола на месте не оказалось… Хорошо хоть, гранатами баловаться не начали и весь поселок к хренам не разнесли. Ментам лишний висяк не нужен, сам понимаешь.

— Угу, — сказал я, убирая пистолет обратно в стол. А чего же висяк? Вот же он я, готовый подозреваемый, ствол мой, рожу мою как минимум трое опознать могут… Ну, если они пострадавшую таки найдут.

— Так вот в ящике и хранишь? — изумился Сашка. — Ну ты и раздолбай, прямо как сыночек мой ненаглядный. Там, правда, не ствол, пока еще, но вот финку и кастет я у него уже изымал неоднократно. Ладно, черт с ним, с Лобастым, даже если это ты там всех перестрелял и сейчас самолично мне в этом признался, я бы тебя ментам все равно не отдал. Потому что ты — советский офицер, а они, суки, этого вполне заслуживали. Но раз ты говоришь, что это был не ты, то на этом мы и закончим. В смысле, эту часть разговора закончим.

— То есть, у тебя еще какие-нибудь вопросы будут? — спросил я.

— А то, как же, — сказал он. — Вагон и маленькая тележка вопросов. Я еще, фактически, даже не начинал.

Я зевнул. Отчасти демонстративно, отчасти потому, что на самом деле не выспался. Машину отгони, пистолет почисти…

— Пойдем еще кофейку дернем, — сказал Сашка, и мы вернулись на кухню. Он по-хозяйски набрал чайник, поставил его на плиту. — Тут вот какое дело, Чапай… Даже не знаю, с чего начать.

— Начни с важного, — посоветовал я. — А потом и до второстепенного доберемся.

— Пожалуй, так я, сука, и поступлю, — сказал Сашка. — Чапай, я все знаю.

— И даже кто на самом деле Кеннеди убил? — восхитился я.

— Да не валяй ты дурака, — попросил он.

— Ага, значит, все-таки, не все.

– Слушай, ты не единственный в своем роде, не первый, и я уверен, что не последний, – сказал он. – И я такой разговор веду не первый раз, и я уже видел все стадии, начиная от отрицания и заканчивая истерикой. Так что давай будем уважать друг друга, не станем играть в эти игры и тратить время и нервы к хренам?

– Ладно, давай, – согласился я. – И к чему ты ведешь?

— Ты Марка Твена читал? — спросил он. — Про янки откуда-то там при дворе кого-то там?

Я почему-то был уверен, что он знает правильное название.

— Читал, — сказал я.

— Ну вот, я знаю, что ты такой янки. Не в смысле, что ты из Америки, конечно, это было бы уже чересчур.

— А откуда тогда? — поинтересовался я.

— Из будущего, — сказал он.

— И как, по-твоему, я должен на это отреагировать? — спросил я. – Если уж ты не первый раз такое людям говоришь.

— Вариантов масса, — серьезно сказал он. — Ты можешь заржать, можешь сказать, что я сошел с ума, заболел или стукнулся головой, можешь сказать, что это все ненаучная фантастика и так не бывает просто потому, что так не бывает. Или ты можешь сэкономить нам обоим кучу времени и признать, что я прав. Как я и просил, сука, изначально.

— Отдел Х, значит?

— Х — как хронос, — сказал он. — Отслеживаем темпоральные аномалии, ликвидируем последствия хронопереносов, в таком вот разрезе.

— Ты хочешь сказать, это явление так часто встречается, что в КГБ специальный отдел завели? — удивился я.

— Чаще, чем ты думаешь, — сказал он. — И каждый случай, сука, уникальный и специфического подхода требует. Вот ты, например. Советский, как я уже говорил, офицер, герой невидимого фронта и по совместительству простой советский педагог. Но это снаружи. А кто ты внутри, Чапай?

— Вскрытие покажет.

Сашка снял чайник с плиты, разлил кипяток по кружкам с уже засыпанным в них порошком, вывалил себе вторую половину сахарницы и помешал ложкой.

— Я знаю, что ты продолжишь все отрицать, уже чисто по инерции, — сказал он. — Но знай, у нас есть способы не просто отслеживать хронопереносы, но и узнавать о них заранее, и мы точно знаем, что один такой перенос случился пару недель назад на пустыре, где не было никого кроме тебя и пацанов, которых ты отметелил сразу по прибытии.

— И откуда же вы знаете, что больше там никого не было?

— А там наш наблюдатель сидел, — сказал он.

— Так может, это кто-то из пацанов, — сказал я.

— Их мы уже проверили, — сказал Сашка. — И, кстати, один из них сильно удивился, когда ты у него спросил, который сейчас год. За киборга-убийцу из будущего тебя принял. Мы, конечно, его разубедили, в рамках следственно-розыскных мероприятий, но, если по чесноку, так ли он был неправ?

Это да, это я тогда сглупил, конечно. Спишем на состояние шока.

Да и кто мог знать, что у них тут в прошлом целый отдел КГБ на такие случаи припасен?

— Ну, я не киборг, — сказал я.

— Так понимаю, что по остальным пунктам у нас разногласий нет?

Я поднял руки.

— Ладно, вы меня поймали, — сказал я. — Теперь в ГУЛАГ? Или сразу к стенке?

— Это как разговор сложится, — сказал он и хлебнул кофе. — Руки-то опусти, нервирует.

И он такой спокойный, как будто точно знает, что со мной справится, если что-то пойдет не так, отметил я. Или у него отряд спецназа на лестничной клетке стоит? Или он уверен, что конфронтации не случится?

И это после того, что я натворил сегодня ночью? А он ведь точно знает, что это был я, хотя это не его заслуга, а моя недоработка.

Слишком уж я был неаккуратен.

— И как вы это отслеживаете? — поинтересовался я.

— У нас свои методы, — сказал он. — Извини, сейчас я большего сказать не могу. Государственная тайна, перед прочтением сжечь, после сжигания написать рапорт и застрелиться, все такое. Но метода надежная, сбоев не дает.

— Ясно, — сказал я, хотя ничего мне ясно не было.

То есть, я здесь такой не единственный? Нас так много, что нами отдел КГБ занимается? Видимо, рассказывать им о том, что СССР скоро развалится и настанут лихие девяностые, уже бесполезно.

Они это уже и так должны знать.

Но почему же они ничего не предпринимают? В смысле, это ли не истинная цель существования КГБ — выступать на защите страны и всех ее граждан?

Ну, это в идеале, конечно.

Сашка достал из кармана блокнот и обычную шариковую ручку. Те еще инструменты для допроса, но удивительно, что он вообще что-то записывать решил. Слишком это с его образом не вязалось.

— Так из какого ты года, Чапай? — спросил он.

— Из две тысячи девятнадцатого, — сказал я.

— Значит, еще до эпидемии, — сказал он.

— Эпидемия?

Он округлил глаза и сделал страшное лицо.

— Пандемия. Самоизоляция. Десятки тысяч смертей, опустевшие улицы городов. Оформление специального пропуска, чтобы вообще из дома выйти.

— Похоже, вовремя я оттуда дернул, — сказал я.

— Да на самом деле не так все плохо, — сказал он. — Цивилизация, так сказать, устояла, общество потребления спокойно продолжило потреблять.

— Похоже, ты знаешь о будущем больше меня.

— А ты думал меня удивить тем, что Союз скоро развалится? — спросил он. — Так это и не новость вовсе, нас уже предупреждали.

— И вы, я так понимаю, это просто к сведению приняли, — сказал я.

— Ну, не так все просто, но об этом позже, — сказал он. — Давай сначала с твоей личностью разберемся. Как ты умер? От старости или тебя грузовиком каким-нибудь переехало? Хотя, о чем это я, такие, как ты, под грузовики не попадают, а если и попадают, то жалеет об этом, обычно, сам грузовик. Значит, от старости?

— Э… — сказал я.

— Что такое?

— Почему ты думаешь, что я умер?

— Это же очевидно, — сказал он. — Ты — провалень…

— Кто я?

— Провалень, — повторил он терпеливо, как будто с маленьким ребенком разговаривал. — Ты что сделал? Провалился из будущего в прошлое, в наши, так сказать, темные века. Значит, ты — провалень. Это такой термин у нас в отделе. Есть, конечно, еще один, но он только для внутреннего потребления, потому что очень обидный.

— Вот сейчас любопытно стало.

— Даже не спрашивай, — сказал он. — Итак, ты провалень, а девяносто пять, если не все девяносто семь, процентов провальней оказываются здесь у нас исключительно потому, что там у вас они померли.

— Я бы такое запомнил, — сказал я.

— Тоже не факт, — сказал он. — Защитные реакции психики, все такое. Сколько тебе в две тысячи девятнадцатом было?

— Сколько и сейчас.

— Значит, все-таки грузовик, — сказал он. — Ну, образно говоря. Может, тебя вообще убили. Судя по продемонстрированным навыкам, работа у тебя там была вполне опасная.

— Вообще-то, я детей в школе учил, — сказал я.

— Стесняюсь спросить, чему?

— Тому же, что и здесь.

— И там физрук, и тут физрук, — задумчиво потянул он. — Потрясающая стабильность, но ничего удивительного тут нет. Многие пытаются работать по своей прошлой-будущей профессии и у кого-то даже получается. Странно, конечно, что ты тут сразу же трудоустроен оказался, но я и не такие совпадения видел. Был, скажем, у нас случай с одним пилотом…

Разговор приобрел какую-то сюрреалистическую окраску. Они знают, откуда я, знают, что будет дальше, причем, скорее всего, куда дальше, чем я смогу им рассказать, а значит, моя ценность в качестве прогнозиста стремится к нулю. И я все еще не понимаю, почему мы разговариваем обо всем этом у меня на кухне, а не у него в кабинете, где толстые бетонные стены, решетки на окнах, а стулья намертво привинчены к полу.

Пожалуй, мой шок от этого разговора превосходил даже тот шок, который я испытал сразу после перемещения. Там меня хотя бы ребята со своей попыткой гоп-стопа немного отвлекли…

— … выходит, ты не помнишь, как помирал, — заключил он в окончании монолога, большую часть которого я, занятый своими мыслями, прослушал.

— Я не уверен, что вообще умирал, — сказал я. — Не было к этому никаких предпосылок.

— Ну, может, и не грузовик, — сказал он. — Может быть, тромб. Или инсульт. От такого, знаешь ли, никто не застрахован, будь ты хоть тысячу раз физрук. Но с донором, я смотрю, ты быстро освоился.

— С чем? – опять не понял я.

— С тем телом, в котором ты сейчас, — сказал он. — В которое произошел темпорально-ментальный перенос твоего разума и которое по счастливой случайности тоже физруком оказалось трудоустроено. У тебя хоть какие-нибудь воспоминания от предыдущего владельца остались?

— Нет.

— А если в темных уголках подсознания поискать?

— Все равно нет.

— А ты хорошо искал?

— Со всем старанием, — сказал я.

— Жаль. Значит, придется все-таки на этот предмет министерство обороны трясти, — вздохнул он. — Ты ведь там у себя тоже где-то служил, так?

— Да, — не стал отрицать я.

— И где?

— В спецназе, — в подробности я вдаваться тоже не стал.

— А чего потом в физруки подался?

— Пережил экзистенциальный кризис, — сказал я. — В результате которого пришлось жизненные приоритеты немного пересмотреть.

— То есть, все как у донора, — подытожил он. — Не так уж удивительно, что тебя именно в него занесло. Встретил, так сказать, родственную душу и пожрал ее к хренам.

— Я нечаянно.