Другие грабли. Том 3

Пролог

Щит, доложу я вам, штука весьма специфическая, с ограниченной областью применения.

Нет, конечно, если ты — Стив Роджерс, и папа Железного Человека подогнал тебе аксессуар из вибраниума, то тебе с ним и море по колено, хочешь, ракеты им отбивай, хочешь, с горки катайся, а хочешь — используй в качестве фрисби, но Стив Роджерс у нас один, а вибраниума в африканских недрах не так уж много, и войско железных солдат ты из него все равно не построишь, так что люди попроще вынуждены использовать более доступные решения.

Мне вообще достался деревянный, а деревянный щит — это полная шляпа. Стрелы в нем застревают, копья пробивают его насквозь, а двое среднестатистических мечников могут порубить его в щепки меньше, чем за минуту. Это мне еще вчера весьма доходчиво объяснили и наглядно продемонстрировали.

Тем не менее, сегодня утром мой непосредственный командир выдал мне новую штуковину. Судя по исходящему от нее запаху дерева, свежесрубленную. И как я ни пытался объяснить, что вполне могу обойтись без нее, он был непреклонен.

Мой непосредственный командир был типичным служакой, которого можно встретить в любой армии мира. Все должно быть сделано по уставу, копать отсюда и до обеда, крокодилы летают, но низенько-низенько, и если солдату положено таскать с собой щит, то он будет его таскать просто потому, что так положено.

Кто-то может сказать, что это, мол, дело привычки, и опытный воин даже какой-нибудь корягой сумеет отбиться, и черт его знает, может быть, так оно и есть, и щит нормально не ложился мне в руку только потому, что я никогда раньше ими не пользовался, однако, с мечом у меня таких проблем не было.

Хотя на мечах я тоже никогда не дрался*.

Меч был дрянной, дешевый, плохо сбалансированный, выкованный из мягкого металла, поэтому его было практически невозможно нормально наточить, но он все равно почему-то лежал в руке, как родной. Возможно, потому что меч был оружием, а у меня всегда был талант к овладению новыми видами оружия.

Также возможно, мои проблемы со щитом крылись в том факте, что он был объектом, принадлежащим к чуждой мне философии. Ну вот это вот, вы знаете, где надо принимать удары, терпеть, выжидать своего момента… Всю свою предыдущую жизнь я исповедовал другой подход и стремился бить первым.

Впрочем, в своей предыдущей жизни я в таких замесах не участвовал.

В привычной мне войне дело доходило до рукопашной только в том случае, если одна из сторон конфликта сильно облажалась, а здесь, по сути, ничего другого и не было. Никаких авиаударов, никакой артподготовки (не считать же за таковую обстрел из нескольких наспех построенных катапульт, который все равно никаких значимых результатов не давал), несколько залпов из луков, а потом ребята сходятся стенка на стенку, прямо как у нас в Люберцах в старые добрые времена, с той лишь только разницей, что там это были молодецкие забавы, по сути, ни на что, кроме здоровья самих участников, не влияющие, а здесь это называлось геополитикой.

Сегодня наш доблестный отряд оставался в резерве, и это значило, что до поры до времени мы могли просто сидеть в скудной тени отдельно стоящего дерева и наблюдать, как прибой облизывает вытащенные на берег корабли, пытаясь стащить их обратно в море. Ну, и наслаждаться звуками битвы, разумеется. Всеми этими воплями, боевыми или полными боли, дрязгом мечей, свистом стрел и хрустом дерева, когда воины сходились щит в щит.

Надо сказать, что даже меня, человека неплохо подготовленного, много повидавшего и изрядно циничного, все это периодически пробирало до костей. Размах, с которым люди убивали друг друга на ограниченном куске земли, действительно поражал.

Я потянулся и почесал колено. Вот еще один непривычный и раздражающий меня фактор — доселе мне не приходилось драться без штанов. Ну, по крайней мере, в официальных, так сказать, конфликтах.

Но здесь штанов никто не носил, теплый климат диктовал свою моду. Сандалии тоже были достаточно неудобными, и натирали ноги, и были не самой практичной обувью в свалке, где любой может наступить тебе на ногу. Не думал, что я когда-нибудь стану скучать по берцам, а вот поди же ты…

Моим временным собратьям по оружию не нравилось сидеть в резерве, но по разным причинам. Кто-то переживал, что, оставаясь в стороне от основного сражения, может упустить свою долю славы. Кто-то же, напротив, полагал, что нас могут использовать для того, чтобы заткнуть какую-нибудь дыру в обороне, и там мы все и поляжем.

Я был не против вражеского прорыва. В прорыв обычно бросают лучшие силы, и может быть, именно там я найду того, кто мне нужен. Если мне повезет.

Обычно я не люблю уповать на везение, но сейчас другого выхода у меня просто не было. Если я не встречу того, кто мне нужен, на поле битвы, мне придется прибегнуть к плану Б и лезть для его поисков в город, а это, наверное, еще опаснее. Тем более, что тот, кто мне нужен, вряд ли ходит по темным переулкам или прогуливается на пустынных участках стены, с которой его легко можно сбросить.

Зря я, наверное, во все это ввязался, но других вариантов, почитай, что и не было. Если не я, то кто?

Я зевнул. Драться не хотелось. Хотелось снять кожаную броню (она проходила по классу легкой, но все равно неприятно ощущалась на теле и в ней было жарко) и купаться в теплом море. Это если из сиюминутного брать.

А вообще хотелось вернуться домой, к относительно нормальной жизни, и забыть всю эту фигню, как страшный сон. Ирина, наверное, меня уже ненавидит…

— Вставайте! — проревел мой непосредственный командир. — Стройтесь, собаки сутулые! Враг уже близко и рвется к кораблям!

Мы встали и построились. И наши соседи слева встали и построились. И наши соседи справа встали и построились. И соседи наших соседей тоже встали и построились, и наверняка мы стояли и строились красиво и грозно, и, залети в эти края какой-нибудь разведывательный спутник, он наверняка выдал бы своим владельцам весьма впечатляющую картинку.

— Мы — сила! — орал мой непосредственный командир. — Враг не пройдет!

Подбадривая себя, воины принялись стучать копьями о землю и бить мечами о щиты, и это было довольно убедительно, пока на вершине небольшого холма, у подножия которого мы стояли, не появился враг.

Проблема была даже не в том, что их было много, и что против сброда, состоящего из вчерашних крестьян, пастухов и одного путешественника во времени, одетого во что попало и вооруженного всем подряд, выступили представители профессиональной армии. Хуже всего было то, что эти ребята уже побывали в бою и поймали кураж, они прорвали наш фронт, на этом конкретном участке они побеждали, они развивали успех, они мчались сюда, чтобы бить, жечь и крушить, и опрокинуть нас в море, а мы еще толком не отошли после вчерашнего.

Пока они спускались, я поискал глазами их лидера. Это был крепкий мужчина в дорогой броне, с копьем и щитом в руках, и хотя он носил открытый шлем, толком рассмотреть его лицо мне не удалось. Оно было заляпано грязью и кровью, полагаю, что чужой, на этом фоне выделялась только его черная борода, но тут каждый второй носил бороду, так что это был ни разу не показатель.

Для опознания требовалось подобраться поближе, и за этим дело явно не встанет, вон как прытко они сюда бегут.

Спускаясь, они швырнули в нас несколько десятков копий. Мы подняли щиты, но несколько парней все равно упали на землю, истекая кровью. Как я уже говорил, деревянный щит от пущенного умелой рукой копья не спасал ни разу.

А потом их лавина спустилась с холма и врезалась в наши ряды. Началась рубка.

И это была не та драка, в которую можно красиво ворваться. Ну, то есть, те ребята ворвались в нее вполне красиво, а у нас такой роскоши не было. Мы стояли и держали ряды, и продержали их, наверное, минуты полторы или, может быть, две, а потом они прорвали наши боевые порядки, битва распалась на множество индивидуальных поединков, и все смешалось.

В зоне нашей ответственности дела обстояли довольно неплохо, а вот на участке соседей царил полный хаос, и враг уже добрался до кораблей и сумел подпалить первый, и если все так пойдет и дальше…

Додумать эту мысль до конца мне не дал какой-то мордатый парень, попытавшийся меня зарубить. Я принял удар на щит (от него сразу же полетели щепки), махнул в ответ мечом и попал ему в руку. Он возопил, а потом его кто-то толкнул, меня кто-то толкнул, и мы разошлись, как в море корабли, и передо мной уже был новый враг, и он снова рубил мой щит, а я вяло отмахивался от него плохо заточенным мечом и высматривал вражеского предводителя.

Он или не он?

Предводитель рубился весело и бешено, небольшой отряд под его командованием уже практически добрался до воды и вот-вот мог зайти на нас с фланга. Я пнул какого-то вражеского парня в живот, похлопал какого-то дружеского парня по плечу и показал ему туда, но, мне кажется, он так и не понял, что я имею в виду.

Пришлось выбираться из рубки и пробиваться в одиночку.

И нет, это был не он. Даже не похож. Просто какой-то местный военачальник, тысячи их.

Раздосадованный донельзя, я ударил набегающего на меня солдата краем щита в лицо, рубанул второго куда-то в область груди, и принялся крутить головой, высматривая направление для тактического отступления, как на меня насели сразу трое. Я отмахивался от них мечом, а потом споткнулся то ли о торчавшую из земли корягу, то ли чей-то труп, на мгновение потерял равновесие и чей-то увесистый кулак прилетел мне в челюсть.

Это было не столько больно, сколько обидно. Удар был весьма неслабым, рот сразу же заполнился кровью, и я почувствовал, что у меня шатается зуб.

А стоматологов, между прочим, еще не придумали.

В этот момент у меня и упала планка. В общем-то, тут и без этого много всего накопилось, из предыдущего, так сказать, жизненного опыта, плюс отсутствие штанов, плюс тот факт, что я за два дня так и не смог найти того, кто мне нужен, а ведь неизвестно, сколько мне еще тут осталось, и надо что-то делать, но не очень понятно, что, а вдобавок еще и по роже съездили…

И я перестал себя сдерживать, засунув убеждение, что это не моя война, куда-то в глубины мозга, и пошел на них, и начал раздавать им по полной, и оказалось, что они не очень-то готовы это унести.

Щит мне изрубили почти сразу же, и я бросил его и поднял с земли второй меч, и закрутил их, и выдал ребятам несколько новых финтов, к которым они не привыкли, и показал им пару приемов, и… честно говоря, после этого я окончательно вошел в раж и не очень хорошо помню все эти подробности, но в итоге прорыв был остановлен, не тот вражеский военачальник убит, а его люди позорно отступили обратно за холмы, а я и мои братья по оружию, воодушевленные моим примером, гнали их почти до самых неприступных стен и остановились только тогда, когда по нам начали попадать их засевшие на этих самых неприступных стенах лучники.

Похоже, что на сегодня бой был закончен. Наши трубили отступление, вражеские войска поспешно втягивались в город, кое-где кто-то еще кого-то рубил, но мой запал прошел, и, как обычно и бывает со мной после драки, навалилась опустошенность, усталость и желание тщательно обдумать произошедшее.

Я бросил чужой меч на землю, сунул свой плохо заточенный меч за пояс и побрел к побережью, и тут выяснилось, что мои сегодняшние подвиги не остались незамеченными. Кто-то из наших командиров в вычурной золотой броне, скорее всего, какой-нибудь царь (тут этих царей, как корнишонов в банке. Любой обладатель трех пастбищ и двух деревень мог провозгласить себя царем, такое вот у меня ощущение), стоявший в окружении воинов, снаряженных гораздо лучше, чем я, жестом подозвал меня к себе.

— Я – царь Диомед, – сказал он. Надо же, я угадал, мужчина на самом деле оказался царем. – Кто ты, воин?

И хотя ответ на этот вопрос был у меня заготовлен заранее, я все равно чуть не налажал, потому что голова была занята другим.

— Ахиллес, — сказал я. — Сын Пелевина. То есть, Пелея.

__________________________

*Чапай ошибается. (Примечание АФС)

Глава 53

Откровенно говоря, ситуация была для меня в новинку.

Потому что до этого обычно я принадлежал к числу тех парней, которые валились из вертолета на головы предварительно подавленного огнем противника, а не был тем самым прижатым к земле противником, у которого и ходов-то нормальных практически не осталось.

По чью бы душу ни прилетели ребята на серебристых вертолетах, при текущем раскладе нам было с ними не совладать, и значит, необходимо было применить тактический маневр передислокации.

А проще говоря, валить отсюда к чертовой матери.

Группа Виталика, точнее, то, что от нее осталось, уже валила, не дожидаясь приказа. Кто-то забежал в уцелевший подъезд дома, то ли для того, чтобы занять там оборону (занятие довольно бесперспективное, на мой взгляд), то ли для того, чтобы выбраться с другой стороны, кто-то пытался убраться из двора.

— Возьми, — сказал Виталик, протягивая мне автомат. — Со своими пукалками вы тут много не навоюете.

Я с благодарностью принял оружие. Это был слегка модернизированный «калаш», не настолько модернизированный, чтобы я не мог разобраться, что с ним делать. Принцип у огнестрельного оружия всегда одинаковый — за один конец держишься, второй направляешь на врага и тянешь за спусковой крючок. С оружием всегда все достаточно просто.

Когда первые штурмовики будущих кураторов вывернули из-за угла, я встретил их короткой очередью, двое упали. Потом упали остальные, правда, уже по собственной воле, а не потому, что так им приказали мои свинцовые друзья, и открыли ответный огонь. По обломкам вокруг нас защелкали пули.

— Прикрой, к хренам!

Я послал в сторону врага еще несколько очередей, на этот раз особо не целясь, и Петруха с Виталиком сумели отползти к остаткам здания, из которого валил дым. У вертолетов поддержки кончился боезапас, и они скрылись за верхушками деревьев и крышами домов. Транспортник повисел немного над соседним двором, а потом неторопливо полетел вдоль улицы, то ли высматривая разбежавшихся парней Виталика, то ли ища себе место для посадки.

Я добрался до относительного укрытия, где меня уже ждали Петруха с Виталиком, и привалился спиной к стене.

— Твои знакомые? — спросил я. — Что это за ребята?

— Придурки из Москвы, — сказал Виталик. — Одержимы идеей построить идеальное общество на обломках, сука, цивилизации.

Еще одни чуваки, считающие, что без большого количества оружия и поддержки с воздуха идеального общества не построить. Если это кураторы в начале их пути, то мы знаем, что в конечном итоге что-то построить у них все-таки получилось. Было ли их общество идеальным? А такие в мировой истории вообще случались?

Думаю, вряд ли.

Разумеется, у меня тут же возник шаблон перебить их всех здесь и сейчас, сбить, так сказать, на взлете, пока они еще не успели набрать полную силу и не начали посылать в прошлое агентов, отравляющих мою и без того не слишком спокойную жизнь. Не факт, конечно, что им на смену не придут еще какие-нибудь людоеды, ведь свято место пусто не бывает, а постапокалиптический мир как раз и создан для того, чтобы в нем появлялись и расцветали придурки всех мастей, но те-то мне еще ничего сделать не успели…

План был хорош, но все карты спутывало одно «но» — у меня не было средств для его претворения в жизнь. Вряд ли мне удастся уговорить Виталика и его людей отправиться со мной в поход на Москву, где, очевидно, засели будущие кураторы, а один я с ними вряд ли совладаю. У них наверняка есть и другие игрушки помимо вертолетов, танки там, например, и хорошо укрепленная база, где все это стоит, и что я могу этому противопоставить, кроме чувства морального превосходства?

Это была явно невыполнимая программа максимум, а мне бы хоть напротив программы минимум галочку поставить, и выяснить, какого черта случилось с миром, прежде чем нас выдернет обратно.

И еще я очень надеялся, что это «обратно» будет не слишком далеко отстоять от той точки, из которой нас забрали. Иначе… ну, все станет еще сложнее.

Небольшая передышка закончилась, и серебристые штурмовики снова полезли в атаку. Виталик достал из кармана плаща рацию, настроился на нужную волну и приказал своим людям отходить поодиночке, назначив точку сбора.

Теперь бы еще нам самим до нее добраться.

Выслушав короткие ответы и щелчки помех, Виталик сунул рацию обратно в карман.

— План такой, — сказал он и махнул рукой в сторону улицы. — Отходим туда, огородами и в лес. Пешкодралом они за нами не сунутся, а пока их вертушки не вернутся, мы успеем среди деревьев затеряться, к хренам. Вы идете первыми, я прикрываю.

— А чего это ты прикрываешь? — возмутился Петруха. — Молодой ты еще, чтобы нас, взрослых дядек, прикрывать.

Если вспомнить, в каком году происходило дело и сколько здесь Виталику должно быть лет, это было весьма сомнительное утверждение, и могучий бородач его проигнорировал. Мы аккуратно перебрались по обломкам здания к стене, ведущей на улицу. Дым резал глаза и заставлял нас кашлять, но сейчас дым был нам на руку, потому что ветер нес его как раз в ту сторону, куда мы собирались отступать, и затруднял противнику обзор.

— Пошли!

Мы с Петрухой выпрыгнули на асфальт и, пригнувшись, бросились к противоположной стороне улицы. Противник появился, когда мы были уже на середине, и прятаться было некуда.

Трое серебристых штурмовиков с автоматами. Я выстрелил первым и снял того, что стоял слева. Петруха тоже выстрелил, но промазал, и я уже был готов падать на асфальт, перекатываться, стрелять и уворачиваться от пуль, когда дуплетом грохнул крысобой Виталика, и парни в серебристой броне… ну, они испарились.

Особая уличная магия, не иначе.

Не останавливаясь, мы пересекли улицу и залегли на противоположной стороне, постреливая в сторону врагов и прикрывая отход Виталика. Он добрался до нас вполне благополучно, и дальше мы двинули уже втроем, полным ходом, постоянно озираясь по сторонам и внимательно слушая, не приближаются ли вражеские вертушки.

Когда они таки приблизились, мы уже миновали огороды и укрылись в лесу, под сенью деревьев.

***

Виталик спрыгнул, а точнее, тяжело свалился в овраг и забрался в нишу, образованную естественным изгибом земли и прикрытую сверху корнями нависающего над оврагом древесного исполина, и мы последовали его примеру. Вертолеты пролетели сильно левее, и шум их винтов медленно затихал где-то вдалеке.

— Понимаю, что сейчас неподходящее время, но другого момента может и не представиться, — сказал я. — Виталик, мне нужна информация.

— Ясен пень, сука, — сказал Виталик. — На кой хрен вас сюда вообще занесло?

— Это была ловушка, — сказал я. — Только похоже, что сработала она не так, как задумано, и наши серебристые друзья пытаются это исправить.

— Думаешь, это за вами?

— А раньше они на вас часто налетали?

— С регулярностью, достойной лучшего, сука, применения, — сказал Виталик. — Раз в два месяца или что-то около того. Так что может это их обычный, сука, рейд, и ты себе просто льстишь, к хренам.

— Да это, в принципе, без разницы, — сказал я. — Давай лучше историческую справку оформим. Что было-то?

— Ядерная война, — сказал Виталик.

— Спасибо, кэп. Кто с кем? Кто начал? Как предотвратить?

— Все со всеми. Начали не мы. Хрен его знает, — он тяжело и хрипло дышал, и, наверное, надо было дать ему передышку, но, к сожалению, у меня не было на это времени. — Чапай, ты пойми, это, сука, бесполезно. Только в кино можно настучать по кумполу одному конкретному человеку и этим сразу все исправить, к хренам. В реальной жизни все немного сложнее.

— Так что было-то?

— Сначала было много локальных конфликтов по всему миру, — сказал Виталик. — Европа, Ближний Восток, Африка. Латинская Америка. На Балканах опять полыхнуло, евреи традиционно бомбили арабов, все такое. Люди зверели, красные линии потихоньку сдвигались, менялись сферы влияния, мировую экономику штормило, как мою бывшую после бутылки «мартини», но в целом как-то еще удавалось удерживаться в цивилизованных рамках. Ну, относительно. ООН, сука, выражала озабоченность, отдельные лидеры, как правило те, от которых ничего не зависело, призывали к миру, другие, чьи решения хоть на что-то влияли, лицемерно соглашались на словах, а на деле продолжали гнуть свою линию, но система, худо-бедно работала, а потом Китай полез возвращать себе Тайвань и известная всем субстанция таки попала на вентилятор, после чего нас всех и забрызгало, к хренам.

— С этого момента поподробнее, — попросил Петруха.

— Ну, сначала ребятам тоже удавалось удерживаться в рамках приличия, — сказал Виталик. — Ракетные обстрелы, налеты беспилотников, все такое. Даже от ковровых бомбардировок удерживались. А потом Народная Освободительная Армия отправилась высаживать свой десант, а там, как на грех, мимо совершенно случайно американская авианосная группа проплывала.

— Заблудились, наверное, — сказал Петруха.

— Так оно и было, — заверил его Виталик. — В общем, случился замес, в результате которого много корабликов, в том числе и очень больших, отправились на дно, и рыбы стали сыты и довольны. Дальше эскалация только нарастала и ее было уже не остановить, а тут, как назло, в США случились очередные выборы, на которых победила одноногая негритянская женщина нескрепной, сука, ориентации, что и в самих штатах части народа не сильно-то и понравилось, и в воздухе ощутимо запахло новой гражданской войной. Ну и она не придумала ничего лучше, чем поднять ставки где-нибудь подальше от своих границ, и отправила чуть ли не весь Тихоокеанский флот к берегам Китая, и тем это тоже не сильно-то и понравилось, и случилась еще одна мощная заруба, после которой флота у сторон практически не осталось, и пришлось от морского боя к более захватывающим игрищам переходить. В итоге случился обмен ядерными ударами, Тайвань, сука, утонул на хрен, но ты же понимаешь, что суть вопроса-то на самом деле была уже отнюдь не в Тайване, а часть ракет упали на Дальнем Востоке. На нашем Дальнем Востоке, Чапай.

— И мы в стороне не остались, — сказал Петруха.

— Ну а как мы могли остаться в стороне? — спросил Виталик. — Мы ответили, потом нам ответили, потом, когда стало понятно, что уже можно, все всем ответили, и принялись решать давно наболевшие вопросики силовым порядком, а у кого ядерных бомб не было, те тоже у стенки стоять не захотели и полыхнуло уже по всему, сука, шарику, и вот мы здесь.

Он закашлялся, и пока он был занят, я пытался уложить в голове ту страшную картину, которую он мне открыл, но укладывалась она плохо. Конечно, я всегда знал, что люди идиоты, но никогда не думал, что до такой степени.

— Так что, несмотря на то, что ты хороший парень, Чапай, и я неистово уважаю твое желание все исправить, ничего у тебя, к хренам, не выйдет, — сказал Виталик, справившись с приступом кашля. — Нельзя просто вернуться в девяностые и там это как-то остановить, хоть ты массовые расстрелы устрой, потому что, если глобально, то оно не в девяностые началось, а гораздо раньше. Дело ведь не в каких-то отдельных исторических личностях, дело в самой человеческой природе, Чапай, а ее за десятилетие не изменишь. Если это вообще, сука, возможно. Один вон попытался, и того распяли, а это ведь были еще не самые людоедские наши времена. Ну, если сравнивать с тем, что потом было.

Я мог понять пессимизм человека, живущего в постапокалиптическом мире, сражающегося за консервы и вынужденного отстреливать крысопауков, но разделять этот пессимизм я, разумеется, не собирался. Не бывает абсолютно безнадёжных дел, бывают только люди, которые слишком рано опускают руки. И раз уж я вписался в эту историю, я должен довести ее до конца.

Ну, или сдохнуть, пытаясь, что тоже вариант.

— И что ты посоветуешь? — спросил я. — Как бы ты поступил на моем месте?

Виталик снова закашлялся, прикрыв рот ладонью, и когда кашель прекратился, и он убрал руку, на пальцах была кровь.

И на губах тоже.

— На твоем месте, Чапай, я бы отвалил и дал мне помереть спокойно, — сказал он.

Вот черт.

Во всей этой неразберихе, дыму и попытке укрыться от следующего вертолетного налета я и не заметил прореху на его кожаном плаще. Цвет уж больно удачный, да и темная рубаха, надетая под ним, маскировала дыру, и крови на темной ткани почти не было видно.

А крови было много. Я осторожно расстегнул плащ, отвернул в сторону пропитанную кровью рубаху и увидел несколько пулевых отверстий в очень неприятном даже для профессиональных медиков месте. А профессиональных медиков поблизости не наблюдалось, и вряд ли мы успеем дотащить его до базы, где бы она ни была, а без операционного вмешательства жить Виталику осталось недолго.

— Аптечка есть? — спросил я. Кто его знает, может быть, в бездонных карманах его плаща завалялась хотя бы пачка бинтов и несколько шприцов с обезболом.

— В машине осталась, — сказал Виталик. — Мы, сука, в бой вступать не планировали.

— Что ж ты бронежилет не надел? — поинтересовался я, раздеваясь в намерении использовать свою футболку в качестве перевязочного материала.

— Не люблю я эти штуки, — сказал Виталик. — Дышать в них тяжело.

Я оголил торс и принялся разрывать свою футболку на полосы.

— Не стоит, Чапай, — сказал Виталик. — Это не та жизнь, за которую стоит цепляться.

— У тебя там люди, — напомнил я. — Ты не имеешь права просто вот так взять и умереть.

— Я там не главный, о людях есть, кому позаботиться, так что просто отвали, — сказал он. — Тебе нужна была информация, ты ее получил. А теперь оставь меня в покое.

— Чапай, — позвал Петруха, пытавшийся перевернуть Виталика на бок.

Я посмотрел, куда он показывает, и… в общем, там все было плохо. В спине бородача было еще несколько отверстий, совсем не связанных с теми, что были спереди, и два из них были проделаны довольно внушительным калибром, и как только я их увидел, то сразу понял, что Виталик не жилец. Конечно, может быть, медицина будущего творит чудеса, но где мы и где та медицина? Даже если нам удастся все это перебинтовать, на что моей футболки точно не хватит, Виталик все равно умрет от внутреннего кровотечения, и, скорее всего, сделает это в течение нескольких минут.

Так что я решил уважить его просьбу и отказался от попыток реанимации. Если человек хочет умереть спокойно, это его право, в конце концов.

Вы же понимаете, что если бы существовал хоть малейший шанс его спасти, я бы не остановился. Но таких шансов не было. Я видел много полученных в бою ранений, куда больше, чем мне бы хотелось, и понимал, когда уже нет смысла бороться.

Было даже удивительно, что он все еще жив. Любой другой человек, не обладающий его запасом прочности, умер бы еще по дороге сюда.

— Наверное, настало время для моей последней речи, — сказал Виталик, когда мы аккуратно положили его на место и запахнули плащ. — В которой я должен призвать вас отомстить за меня люто и кроваво, или, напротив, отказаться от этой мести к хренам, потому что, наверное, оно того не стоит, и надо жить своей жизнью, а не множить количество насилия в этой, сука, вселенной. Но я не буду этого делать, потому что знаю, что вы в любом случае поступите так, как посчитаете нужным.

Он откинул голову, нащупал мою руку и сжал ее, и я почувствовал, что силы в его пальцах осталось совсем немного.

— Чапай, забудь о том, что я тебе наговорил, — сказал он. — Ни один бой не проигран, пока жив последний солдат. На самом деле это ни хрена не так, я знаю, но я все равно буду в это верить. И ты, дядь Петь, тоже забудь… Вы мужчины взрослые, сами решите, что делать. Работайте, братья.

Он захрипел и жизнь покинула его некогда могучее тело.

Я посмотрел на Петруху и встретился с его остекленевшим взглядом, и я увидел ярость, которая плещется в его глазах за завесой скорби.

— Они убили Виталика, — сказал он. — Чапай, надо идти в Москву.

Глава 54

Мы похоронили Виталика здесь же, в лесу, выкопав могилу найденными при нем же ножами и выгребая землю руками. Поскольку мы не хотели, чтобы покой могучего бородача был потревожен бродячими собаками или еще какими-нибудь тварями, то старались сделать яму поглубже, так что на все про все у нас ушло несколько часов, и все это время меня не покидало ощущение, что я поступаю правильно.

Ну и желание убивать, конечно, тоже никуда не делось, и когда мы закончили забрасывать могилу ветками, Петруха повторил, что надо идти в Москву.

— Чтобы что? — спросил я.

— Чапай, я только что похоронил сына лучшего друга, — сказал он. — Так что не задавай идиотских вопросов, ладно?

— Мне не меньше твоего хочется все здесь разнести, — сказал я. — Но даже если у нас и получится, это ничего не даст. Потому что это борьба с последствиями, а не с причиной.

— Как по мне, это тоже неплохо, — сказал Петруха. — К тому же, если мы задавим их здесь, это помешает им развернуться в будущем, и одной командой хронопидоров в нашем времени точно станет меньше.

— Появится другая команда, — сказал я. — И даже если эти ребята не будут топить за ядерную войну… Фиг же знает, за что они будут топить. Может быть, за что-то еще похлеще.

— А что может быть хлеще-то?

— Пока даже думать об этом не хочу, — сказал я. — Но вот тебе практический вопрос. Как ты собираешься их здесь задавливать? Ты их ресурсы видел? А где их в Москве искать, ты знаешь? Москва — город большой… Ладно, думаю, что такая активность в любом случае будет заметна, но, если они не идиоты, они нас еще на подходе срисуют, и элемент внезапности будет утерян.

А ведь они явно не идиоты, по крайней мере, некоторые из них. Ведь в конечном итоге у них все получилось. Не знаю, как у построенного ими общества обстояли дела с идеальностью, но стройку-то они завершить сумели.

Правда, это было до того, как я узнал об их существовании и начал желать им плохого…

— И потом, — продолжал я, пытаясь воззвать к его голосу разума. — Даже мы с тобой вдвоем много не навоюем, а собирать на руинах отряд у нас тупо времени нет. Мы же не знаем, в какой момент нас отсюда выдернет. А что, если это как раз во время решающего штурма случится, и получится, что мы призвали всех этих людей — а ты еще попробуй найти здесь этих людей — на войну, с которой сами же и свалили?

— А что ты предлагаешь? — спросил он. — Сидеть здесь ровно и ждать, пока нас не дернет обратно в девяностые? А если вообще не дернет, если эта вселенская дергалка на этот раз не сработает? А если и дернет, что нам делать в этих девяностых? Патроны с тушёнкой скупать и бомбоубежища строить? Ни на что другое времени все равно уже не останется. Или у тебя есть хитрый план, как уехать в Америку, сексуальную контрреволюцию там устроить и ку-клукс-клан в очередной раз возродить, в надежде, что белые гетеросексуальные мужики нам таки третью мировую не устроят? Или ты уже не помнишь, кто первые две устроил? Или ты придумал, как Тайвань Китаю без крови вернуть? А со всеми остальными точками напряжения ты что делать собираешься? Сербов с косоварами мирить, евреев с арабами, нас с… да с кем угодно. Как? Мне даже не интересно, как ты будешь мирить, мне интересно, когда ты все это успеешь.

В чем-то он был прав.

В смысле, он во многом был прав. Виталик выдал довольно правдоподобную версию событий, и если дела обстояли именно так, то война случилась не из-за какого-то одного эксцентричного политика, и даже не из-за группы людей, устранение которых могло бы на что-то повлиять. Война уходила своими корнями куда-то глубоко, и если не в человеческую природу, то в геополитику, и из конца двадцатого века эта задачка никак не решалась, слишком мало времени оставалось до часа Х.

Для кого-то это, конечно, целая жизнь, ну, или половина жизни, но по меркам исторического процесса цивилизации оставалось существовать жалкие мгновения.

Копать надо было глубже, о чем я Петрухе и сообщил.

— Ну, допустим, у тебя есть лопата, — сказал Петруха. — Сам нашел или добрые люди подогнали, не суть важно. Куда ты будешь копать, чтобы еще больше дров не наломать-то? В сороковые отправишься, в начало века, еще раньше? Гитлера в колыбели придушишь? А рука не дрогнет?

— Дрогнет, — согласился я.

— И главное, что это все равно ничего не решит. Не будет Гитлера, будет Биглер, или Штирнер, или еще какая-нибудь арийская сволочь, — сказал Петруха. — Личность в истории ничтожна, личность — это только искра, из которой может разгореться пламя, и если материал сырой, то хоть ты там обыскрись, никакого пожара не случится. А если сухой и взрывоопасный, то этой искрой может стать любой человек. Ну, или почти любой.

— Толстым прямо повеяло, — сказал я.

— Толстой был хоть и граф, и элемент нам социально чуждый и неблизкий, но в таких вещах он понимал, — сказал Петруха. — Наполеон, Гитлер, Чингиз-хан — это ребята вполне заменяемые. Да, какие-то конкретные решения принимали именно они, и другие люди на их месте распорядились бы чуть по-другому, но только чуть. Какие-то битвы были бы проиграны чуть раньше или чуть позже, какие-то походы, быть может, и вовсе бы не состоялись в тех рамках, в которых они состоялись, но общая канва истории осталась бы прежней. И даже если ты уберешь всех известных нам плохих парней, то на их место придут другие плохие парни, доселе нам неведомые, и не факт, что конечный результат всего этого тебе понравится.

— Если только решения на самом деле принимали они, а не кто-то другой, — заметил я.

— А сейчас повеяло заговором мировой закулисы, ротшильдами, рокфеллерами и прочими масонами и рептилоидами, — сказал Петруха. – Только не говори, что ты на самом деле во все это веришь.

— Я уже и не знаю, чему верить, — вздохнул я.

— В этом и проблема, — сказал Петруха. — Мы ничего не знаем. Мы оказались здесь, в этом, не буду отрицать, довольно отталкивающем здесь и сейчас, проделав долгий нелегкий путь и набив множество шишек по дороге, но не факт, что другая дорога была бы лучше, и шишек на ней мы набили бы меньше.

— И что ты предлагаешь? — спросил я. — Самоустраниться? Отойти в сторону, и пусть оно идет, как идет, а мы будем просто возделывать свой сад? В окружении вооруженных до зубов москвичей с боевыми вертолетами и крысопауков делать это весьма затруднительно, знаешь ли.

— Знаю, — согласился он. — Поэтому я и предлагаю давить козлов, но делать это здесь и сейчас, с теми силами, до которых мы можем дотянуться.

— Ответь мне только на один вопрос, — попросил я. — Как ты считаешь, в тебе сейчас говорит здравый смысл или желание отомстить?

— Думаю, поровну и того, и другого, — сказал он. — Чапай, после того, что случилось, я просто не могу сидеть на месте и ничего не делать. Мне нужно… сделать хоть что-то, понимаешь? И если мы вернемся обратно, то я снова погрязну в рутине и этого шанса у меня уже не будет.

— Ты вообще помнишь, что ты контрразведчик, а не спецназовец? — поинтересовался я. — И, уж тем более, не диверсант?

— Зато ты у нас спецназовец и диверсант, насколько мне известно, — сказал он. — А я, поверь мне, очень быстро учусь.

Многие так думали, и теперь их костями усыпана земля в самых разных точках нашей планеты. Люди склонны себя переоценивать и считать, что в экстренной ситуации, к которой они не готовы даже теоретически, они не сплохуют, но когда доходит до дела… В общем, в работе, которую я бросил и к которой надеялся никогда не вернуться, существует множество нюансов, о которых люди непосвященные до поры до времени не задумываются. А когда начинают задумываться, становится уже слишком поздно.

Разумеется, всего этого я Петрухе говорить не стал. Да он бы меня и не послушал.

— Ладно, — сказал я. — Будем исходить из того, что мы застряли здесь навсегда. В таком случае, нам действительно стоит отправиться в Москву…

— Я знал, что ты меня поймешь! — просиял Петруха.

— … в первую очередь для того, чтобы оценить обстановку и понять, насколько велика угроза, — сказал я. — А потом, уже исходя из полученной информации, нам нужно будет составить план и озаботиться поиском союзников, потому что чую я, что вдвоем мы это дело не потянем.

— Ну, хоть так, — сказал Петруха.

***

Это была авантюра чистой воды, бессмысленная, беспощадная и очень опасная, но Петруха рвался в бой, а у меня не было моральных сил, чтобы его останавливать. Возможно, потому что сам я подспудно хотел того же. Рвать и метать, добраться до рассекающих на серебристых вертолетиках гадов и сделать им больно. И если они носят свою татуировку на лице, чтобы она напоминала им о страшной угрозе, то для них пришло время сменить знак радиационной опасности и забить на весь лоб мое лицо. Или мой автограф.

Я знал, что это нерационально, что никаких проблем, кроме совсем уж сиюминутных, оно не решит, но Петруха был прав в своем нежелании просто сидеть на месте и ждать отскока в девяностые. Тем более, что механизм, о котором я знал только с чужих слов, мог сломаться, и это значит, что мы застрянем тут навсегда.

Идти к тем людям, что остались от группы Виталика, или искать других выживших было глупо и попахивало эгоизмом. Если это не была случайность, если мы не просто нарвались на регулярный облет территории будущими кураторами, а они целенаправленно пришли за нами с Петрухой… ладно, оставим в покое и Петруху, если они пришли за мной, то они могут это повторить, и все люди, с которыми я буду контактировать, могут оказаться под ударом.

Поэтому лучше уж так.

Да и возделывать свой сад на радиоактивных руинах мне совершенно не хотелось.

Возможно, я сгущал краски, возможно, будущее не казалось бы мне столь безнадежным и беспросветным, если бы совсем недавно я своими собственными руками не помогал бы закапывать в землю одного из своих немногочисленных знакомых, сына хорошего человека, который мог бы стать моим другом, если бы успел. Если бы мы оба успели.

Конечно, если мы не останемся здесь навсегда, и случится отскок, мы снова увидим Виталика, и все можно будет переиграть, и ему удастся избежать безымянной могилы в подмосковном лесу, но в моей памяти этот момент все равно запечатлен навсегда.

Мне приходилось хоронить людей и раньше, тоже гораздо чаще, чем хотелось бы, и я до сих пор помню каждого из них, и все обстоятельства их гибели.

Как бы там ни было, эта версия Виталика (я решил называть его так, чтобы не выносить окончательный вердикт даже мысленно) оставила нам в наследство нехилый арсенал. То есть, в абсолютных числах и в сравнении с теми средствами, которыми обладал наш противник, он был весьма хилым, но, если вспомнить, что все это таскал на себе один человек, начинаешь невольно испытывать к нему еще большее уважение.

Кроме автомата и крысобоя (запасных патронов к нему было не так уж много, всего около десятка), мы разжились тремя пистолетами (я забрал себе два и большую часть запасных магазинов), двумя ножами (мы тщательно очистили их от земли и поделили по-братски), пятью гранатами (которые мы тоже поделили по-братски, но я выступил в роли старшего брата и забрал себе три) и кастетом, который Виталик вообще в непонятно каких целях с собой носил. Не иначе, как с крысопауками в рукопашную драться.

В общем, пару боестолкновений мы могли бы пережить и с этим запасом, а уже потом пришлось бы переходить на трофейное оружие.

Дождавшись вечерних сумерек, мы выбрались из леса обратно к городу.

Пожары уже догорели. Кое-где что-то еще тлело, но открытого пламени видно не было, да и дым по большей части рассеялся. Город выглядел пустым, как при первом нашем появлении, никаких следов ни людей Виталика, ни залетных москвичей нам обнаружить не удалось, и я счел, что это и к лучшему, а вот Петруха выглядел немного разочарованным.

Петрухе хотелось пострелять.

Мне, в общем-то, тоже, но я в своей жизни пострелял куда больше Петрухи, и знал, что удовлетворение, которое приносит вид очередного мертвого врага, быстро проходит, и в голову лезет куча других вопросов, ответы на которые лучше не искать.

Стрельба — это последний аргумент. Если до нее дошло, значит, ты оказался в ситуации, когда у тебя нет другого выбора, и в большинстве случаев ты сам загоняешь себя в такую ситуацию. И даже если у тебя есть приказ на чью-то ликвидацию во имя всего хорошего и против всего плохого, ты должен помнить, что сам вручил каким-то людям право отдавать тебе такие приказы.

В своей прошлой жизни, еще до всей этой чехарды с путешествиями во времени, хроноштормами и вариантами будущего, которые один другого страшнее, я таки сумел остановиться, вырваться из этого замкнутого круга и уйти в отставку.

И что в итоге? Мне снова приходится убивать, едва ли не больше прежнего.

Видимо, судьба просто смеется надо мной и моими попытками зажить мирной жизнью. А ведь мог бы воспользоваться послезнанием и карьеру себе построить или миллионы заработать, чтобы встретить апокалипсис, ни в чем себе не отказывая… Вот как тот тип на даче, к которому меня Сашка возил.

Мы добрались до дороги, ведущей в сторону столицы, и двинули по обочине, готовые в любой момент с нее скатится и побежать куда-то в сторону леса при первых же признаках опасности. О том, что в лесу могли жить какие-нибудь аналоги крысопауков, допустим, зайцеволки с капающей с клыков слюной, выходящие охотится как раз таки по ночам, я предпочитал не задумываться. Проблемы надо решать по мере поступления, и их нам сейчас и без зайцеволков хватало выше крыши.

Минут через сорок мы набрели на дорожный указатель, который сообщал, что до Москвы осталось топать каких-то жалких сорок восемь километров.

— К утру будем там, — сказал Петруха.

— Угу, — невыспавшиеся и вымотанные ночным переходом. Но днем тут могут быть мобильные патрули, группы охотников или поисковиков и еще какая-нибудь хрень, и идти лучше сейчас.

Ночь — время диверсантов.

— Ты слишком грузишься, Чапай, — сказал Петруха. — Нельзя думать обо всем сразу, голова взорвется. Беспокойся о том, на что можешь повлиять.

Но я все равно грузился.

Разумеется, я понятия не имел, с чем мы столкнемся в Москве. Кураторы, с которыми я сталкивался в прошлом, были повелителями, как минимум, этой части суши, у них было выстроено общество, стабильность которого они тщательно оберегали, и они могли путешествовать во времени. Если сейчас мы имеем дело с их предтечами, то они в самом начале пути, еще даже за пределы МКАДа не выбрались, если отдельных налетов не считать, и, возможно, мы сумеем нанести им такой урон, что они за эти пределы и не выберутся.

Наверное, это как-то благотворно повлияет на здешнее настоящее и здешнее будущее, но вряд ли как-то скажется на том прошлом, из которого мы пришли. Я подозревал, что даже без отдела Х, в котором служил отец Виталика майор Савельев, история все равно развивалась бы именно в этом направлении. Возможно, потому что отдел Х, выступавший за неизменность и стремящийся удержать свой мир в главном историческом потоке, не слишком-то на эту историю и влиял. Он выправлял какие-то огрехи, но большей частью противодействовал попыткам людей из других версий потенциального будущего изменить поток в свою пользу, чтобы избежать хроношторма.

Как-то все это немножко сложно для бывшего скромного преподавателя физкультуры в одной из подмосковных школ…

Варианты будущего без ядерной войны существовали, они не могли не существовать, и какие-то ребята приходили к нам именно из них, но, черт побери, я понятия не имел, как можно туда свернуть.

Пока выходило так, что единственной альтернативой гибели всего человечества в хроношторме была гибель большей части человечества в ядерной войне, и, откровенно говоря, это была довольно посредственная альтернатива.

Если нас с Петрухой не поубивают в этом не особо осмысленном походе на Москву, я постараюсь найти получше.