Другая жизнь Ромы Гончарова 4

Глава 1. По делу

Дверь аудитории захлопнулась за спиной, отрезав от нас голос профессора Беляева. Быстрова из секретариата не оборачиваясь пошла по коридору к лестнице, и я двинулся за ней на полшага позади.

В голове у меня крутилась все та же мысль про Корфа и его заявление. Дело это не стоило выеденного яйца, но при желании и из него можно было раздуть конфликт с административным делом и волчьим билетом для кого-то из участников. По идее, мне сейчас требовалось войти к ректору с покаянием и виноватым лицом. Вот только с какой стати?

— Простите, а по какому делу меня вызывают? — спросил я у Быстровой на лестнице. — Мне бы хоть понять, к чему готовиться.

— К разговору, Гончаров, — ответила она, не сбавляя шага. — Лев Анатольевич собирает небольшую группу студентов.

Оп-па. Я чуть не споткнулся на бегу. Так я там буду не один? Получается, дело вовсе не в Корфе и причина моего вызова иная? Но с чего тогда такая срочность? Короче, дело ясное, что дело темное.

— А кто еще там будет, кроме меня? — попробовал я зайти с другого бока.

— Человек шесть с разных факультетов и курсов.

Ну, допустим. Вот только вопросов у меня стало еще больше, и раз уж женщина ответила на один, почему бы не попытаться получить ответы на все остальные.

— Ради разговора с лекции вроде не забирают, — заметил я с намеком.

— Обычно не забирают, — согласилась она, посмотрев на часы. — А сегодня забирают. Встречу готовили на следующую неделю, но сегодня у ректора отменилось совещание.

— А кого именно надо привести?

— У нас список приглашенных, Гончаров. Вас по расписанию нашли на занятии.

Ну вот что за человек? Вроде и отвечает, а получается все только мутнее. Я уже бежал за разогнавшейся Быстровой, как сайгак, перепрыгивая через ступени и не смотря под ноги.

— То есть это не… — Я чуть не спросил про драку и Корфа — надо же было окончательно убедиться, — но вовремя прикусил язык. Не стоило об этом упоминать, если вопрос даже не дошел до ректората. — Не по учебе? — вывернулся я.

— По делу, Гончаров. Лев Анатольевич сам вам все расскажет, у него это лучше выходит. — Тут она, по-моему, все-таки заметила, что я, зеленый, как огурец, первокурсник, места себе не нахожу, потому что сжалилась и добавила чуть проще: — Вас пригласили поговорить, Гончаров. Ничего страшного с вами там не случится, не переживайте.

Только тут я спохватился, что все это время держусь за ремень сумки, и разжал пальцы.

Но тут же в голове возник другой вопрос: почему я? Рекордов у меня хватало, но за рекорды к ректору посреди лекции не выдергивают… наверное. Так что кто-то меня в этот список вписал, и хотелось бы знать кто.

Спустившись еще на этаж ниже, мы резвой рысью понеслись по такому длинному коридору, что я на ходу успел выровнять дыхание и заправить рубашку.

Когда мы вошли в приемную, за длинным столом с монитором и телефоном на десять кнопок уже сидели четверо. Первой я узнал Марину Абдуллину из студсовета нашего сектора, в свитере с закатанными рукавами и с тетрадью на коленях. Рядом с ней парень постарше дожевывал булку, прикрывая рот ладонью, а девушка с толстым конспектом что-то читала, шевеля губами.

— О, Гончаров, — сказала Марина и кивнула на свободный стул рядом с собой. — Тебя тоже с пары сняли? Садись. Я думала, тут одни старшекурсники будут.

— Ага, прямо с матанализа вытащили, — кивнул я, плюхаясь на стул. — Ты хоть знаешь, чего от нас хотят?

— Комиссию по благоустройству и общественной жизни создают. Пока хотят узнать, кого что не устраивает и что мы сами предлагаем, — сказала она так же спокойно, как объявляла правила на собрании. — Меня от сектора позвали, потому что нужен кто-то из студсовета.

Услышав такое, я слегка обалдел. Не потому, что кто-то решил спросить студентов, чего им для счастья не хватает, а потому, что притянули к такому делу меня. Первокурсника, живущего при этом самом университете первую неделю.

— Уже решила, что будешь предлагать? — спросил я, прикидывая, чего тут вообще хотят и какого уровня предложений ждут. Можно про учебу или только про быт? С бытом у меня пока все хорошо, а по поводу учебы советовать что-то ректору после первой недели — это уже совсем наглость.

— Про комнаты отдыха, у меня целый список, что там сломано и чего не хватает, — ответила она. — А ты?

— Понятия не имею, Марин. Я, если честно, вообще про это ничего не знаю.

— Значит, будешь слушать… Тоже полезно, — рассудила она, не улыбнувшись, и вернулась к своей тетради.

Парень, дожевав свою булку, тоже уставился на дверь.

Наконец та открылась, и Быстрова пригласила нас внутрь. Кабинет оказался меньше, чем я представлял, зато стол для совещаний занимал в нем половину места, а в углу стоял еще и письменный стол с двумя стопками папок. Поднявшись нам навстречу, Лев Анатольевич Серебряков каждому пожал руку. Говорил он так же негромко, как в большом зале.

— Роман Гончаров, — сказал он, задержав мою руку в своей. — Когда я спрашивал, кого позвать из первокурсников, Павел Игнатьевич Кологривов первым назвал вас.

— Кологривов? — вырвалось у меня.

— Он самый. Говорил, вы с ним при всей комиссии спорили и не сдались. И что нас выбрали сами, без уговоров. Это правда?

— Правда, Лев Анатольевич. Только он меня в том споре все-таки один раз поймал на ошибке.

— Он и это рассказал, — кивнул Серебряков, и по лицу его было не понять, шутит или нет. — Садитесь. Как первая неделя жизни студента?

Я сел рядом с Мариной и подумал, что врать тут незачем.

— Труднее всего было у стенда в СКБ две минуты ждать и груз не трогать, — сказал я. — Руки так и чесались, а надо было смотреть на секундомер.

— И как, дождались? — усмехнулся ректор.

— С трудом, Лев Анатольевич. А еще мне понравился Беляев, он у нас матанализ читает. Спрашивает, чему равен предел, все отвечают, а он говорит: докажите.

— Кологривов бы с вами согласился, он тоже любит, когда доказывают, — сказал Серебряков и повернулся к остальным. — Так держать, Роман.

А приятно было, черт возьми.

Быстрова села с краю, положив перед собой лист, и ректор заговорил уже со всеми.

— Вас прямо с занятий забрали? — спросил он.

— Да, Лев Анатольевич, — ответила за нас Быстрова. — Я поняла, что нужно собрать всех сейчас, пока у вас есть время.

— Я имел в виду на перемене, — сказал Серебряков и повернулся к нам. — Извините, что оторвали от учебы. Раз уж вы здесь, давайте начнем. Мы решили создать комиссию по благоустройству и общественной жизни университета. Прежде чем составлять план ее работы, я хочу услышать вас. Что вам мешает нормально жить и заниматься, чего не хватает в общежитии, что вы хотели бы организовать в свободное от учебы время? Кружок, спортивная секция, что-то еще — предлагайте. Только клуб с канканом не просите — не будет, — усмехнулся он.

Парень постарше заерзал, и я решил, что у него уже заготовлена речь, которая жжет язык.

— Начать хотелось бы с того, что можно сделать уже в этом году, в тех стенах и на те деньги, какие есть, — продолжил Серебряков. — Вас собрали, потому что о каждом мне кто-то сказал доброе слово, а вас, Абдуллина, выдвинул ваш же сектор. Старшие знают, какие проблемы годами не решаются. А первокурсники замечают то, к чему остальные привыкли. Готовых проектов от вас никто не требует. Говорите по очереди, Быстрова запишет, а потом обсудим, кому что понадобится и кто готов помочь.

Первым заговорил парень постарше, и оказалось, что учится он не первый год и предлагает, чтобы старшекурсники перед сессией вели консультации для первого курса, а сам он готов взять молодняк своего факультета. Серебряков кивнул Быстровой, та записала. Девушка с конспектом попросила, чтобы читальные залы в сессию работали дольше.

— Спросим у заведующей, — кивнул Серебряков.

Я слушал и одновременно вовсю скрипел мозгами, пытаясь понять, что бы сам здесь изменил. Не хотелось бы при всех ляпнуть ерунду и выставить себя идиотом. Все-таки кредит доверия, выданный Кологривовым, надо было оправдывать, а это ответственно и даже слегка страшновато. Не хотелось подвести такого человека.

Марина открыла тетрадь на заложенной странице.

— В нашем общежитии в комнатах отдыха инвентарь списывают раз в год, а ломают за месяц, — сказала она. — Например, шахматы без ферзя, и таких мелочей полно. Пусть студсовет сектора сам ведет опись и сам решает, что купить на те же деньги, а не ждет хозчасть. Мы это готовы взять на себя, Лев Анатольевич, ключи и тетрадь и так у нас.

— Тут денег почти не нужно, тут порядок нужен, — сказал Серебряков. — Такое я люблю. Запишите.

Дальше подошла моя очередь. Про комнаты отдыха и читальные залы уже сказали, и я невольно подобрался на стуле, поймав себя на том, что волнуюсь.

— Роман, а вы что бы здесь улучшили? — спросил Серебряков.

— Лев Анатольевич, я на этой неделе наконец-то попал на настоящий стенд, в СКБ, на отборе, — начал я. — Не на лабораторную по методичке, где ответ известен заранее, а на задачу: прибор ведет себя странно, разберитесь почему.

Марина рядом перестала листать, и я договорил уже для нее тоже.

— По программе проектирование у нас с третьего курса, а раньше только через отбор в СКБ, и мест там немного. Мне жалко, что остальные до третьего курса такого не увидят. Я бы хотел небольшой практикум на том оборудовании, которое уже есть. Раз в неделю, час-полтора. Группа будет сама решать, что мерить, сама мерить и сама защищать вывод. То есть объяснять, почему результату можно верить.

— Гончаров, а вести это кто будет? — спросила Марина, не поднимая глаз от тетради.

— Инженер, который за этот стенд отвечает.

— Какой инженер? У нас на физфаке лаборант один на поток, он и так до вечера сидит. За каждый прибор кто-то расписывается, и, если твоя группа его спалит, отвечать будет он, а не ты.

— Согласен, Марин. Поэтому я не про все факультеты и не про всех сразу, — сказал я. — Одна группа, человек шесть. Один учебный стенд, который и так стоит в аудитории, и только в тот час, когда на нем никто не занимается.

— А инженеру это зачем? — спросила Марина. — Ему за это не платят.

— Собрать людей, договориться о времени и подготовить задачу я могу сам. А насчет инженера не мне решать, у него есть руководитель. Если свободного часа у него нет, значит, нет.

Подняв на меня глаза, Марина подумала и кивнула, а в тетради у нее появилась еще строчка.

— Допустим, — сказал Серебряков. — А через месяц что? Как вы поймете, что у вас получилось, а не просто посидели вокруг прибора?

— Если каждый в группе сам снял свою часть измерений, сам объяснил, почему делал так, а не иначе, и показал остальным, почему его выводу можно верить, значит, получилось, — ответил я. — А если инженер показал, все посмотрели и разошлись, то нет. Проверить просто: спросить каждого по очереди.

— Это вы сейчас про себя рассказали, Гончаров.

— Про себя, так и есть. У меня просто другого опыта пока нет.

— А отбор в СКБ у вас идет? — спросил он. — Я не хочу, чтобы вы ради общественной работы бросили то, за чем приехали. Учеба у вас на первом месте, практикум на десятом.

— Идет, второй этап на следующей неделе. Ну а час-полтора в неделю я найду, Лев Анатольевич.

— О, какой подвижник! — одобрительно рассмеялся ректор и с прищуром спросил: — Ну а если не найдете, Роман?

— Не найду, значит, не так уж и хотел.

Парень постарше хмыкнул, а Марина закрыла тетрадь и добавила от себя:

— Тогда пусть записываются через студсовет, а не по знакомству. А то наберешь своих с этажа, и больше туда никто не попадет.

— Через студсовет так через студсовет, — согласился я. — Только первыми я бы взял тех, кто сам попросится. Лев Анатольевич, а если инженер согласится, но аудиторию не дадут, кто тогда решает, где нам заниматься?

— Тот, кто за нее отвечает, и это не я, — ответил Серебряков. — Вот сразу и увидите, как у нас все устроено.

Он помолчал, глядя на лист перед Быстровой, и мне стало неуютно. Наверняка сейчас скажет, что подумает, и на этом все закончится.

— Быстрова, запишите отдельно, — сказал он. — Пробный практикум на учебном стенде, одна группа, ответственный от студентов — Гончаров.

Быстрова кивнула, не поднимая головы от листа.

— Свяжитесь с руководителем СКБ на мехмате: час инженера, стенд и аудитория — это к нему, пусть скажет, что может дать и кого из инженеров выделит. Гончаров, задачу будете обсуждать с тем инженером, которого он назовет, а готовое предложение принесете руководителю. Когда он сможет вас принять, Быстрова скажет, зайдете к ней в секретариат.

— Понял, как только позовут, зайду.

— Условия еще надо согласовать, и может статься, что не получится, — сказал он, посмотрев на меня. — Но идею вашу я беру, она мне нравится.

— Спасибо, Лев Анатольевич. Тогда в секретариат я приду уже с планом на листе: что мерить, сколько нас будет и что спросить у инженера.

Под столом я на радостях сжал кулак. Руководитель СКБ у нас Сергей Евгеньевич Томилин, я его утром уже видел, и с ним, похоже, можно договориться.

Дописав строчку, Быстрова подчеркнула ее.

Когда остальные поднялись и потянулись к двери, Серебряков сказал:

— Гончаров, задержитесь на минуту.

Марина оглянулась от двери, но промолчала, и Быстрова вышла за ней, прикрыв дверь. Значит, опасения мои были не напрасными, просто разговор про драку оставили на конец. Я остался сидеть, глядя на то, как ректор берет с письменного стола тонкую папку и возвращается с ней.

— Перед такой встречей деканат дает мне справку на каждого приглашенного, — сказал он, открыв папку, но не читая. — В вашей есть строка о проверке по заявлению о драке на дискотеке в общежитии. Я в это дело не полезу, для этого есть куратор и декан, так что разбирать его с вами не собираюсь.

— Понимаю, Лев Анатольевич.

— Но одно скажу. Староста в такой истории нужен для того, чтобы драку остановить. А не для того, чтобы потом доказывать организатору, кто прав. Я доступно изъясняюсь, Роман?

— Так я и останавливал, Лев Анатольевич. Не один, понятно, мне помогли разнять.

— А потом что было?

— Потом я добивался только одного: чтобы решение было справедливым. Все это у куратора, я в среду отдал письменное объяснение.

— Я хочу послушать, — сказал ректор. — Рассказывайте, раз уж я начал вникать.

— Вышло так, что после драки организатор решил выгнать обоих драчунов. Это справедливо. Но он потом передумал, когда ему сказали, что Кантемир первым толкнул. Да, это так и было, но до того на него агрессивно напирал другой парень, а перед этим про его отца сказали такое, что я не хочу повторять в вашем кабинете.

— Значит, вы добивались, чтобы с дискотеки вывели обоих, а не одного, — сказал Серебряков. — Понятно. Объяснение ваше читать не буду, это дело деканата. Но вот скажите мне, Роман, а сейчас вы сделали бы что-нибудь иначе?

Вот тут можно было ответить, что пресек бы склоку на корню и не дал Кантемиру ввязаться в драку, и выглядеть героем. Но это было бы неправдой, я бы все равно не успел. А потому пришлось ответить честно:

— Нет, я не думал, что Кантемир его толкнет, он нормальный парень. Да он и сам, по-моему, за секунду до того не знал, как среагирует.

— Ну, это, по крайней мере, честно, — сказал Серебряков и закрыл папку. — Проверка идет своим порядком, я ее торопить или останавливать не буду, да и к практикуму она отношения не имеет. Но замечание вы от меня получили, Гончаров. Запомните, сначала староста гасит ссору, а потом уже разбирается в первопричинах, причем лучше у куратора, а не посреди холла, где все только и ждут продолжения. Вы теперь на виду, и все, что вы делаете в общежитии, попадает вот сюда. — Он положил ладонь на папку. — Идите.

— Понял, Лев Анатольевич. Спасибо.

В приемной Быстрова, не отрываясь от бумаг, сказала, чтобы во вторник я заглянул к ней после пар, к тому времени она дозвонится до Томилина.

На лестнице я перевел дух и прокрутил разговор в голове. Насчет холла ректор был прав: спор при всех только собрал вокруг нас больше народа. Но вот молчать я бы не стал и сейчас, разве что сказал бы то же самое тише и в другом месте. Зато практикум ректор все-таки взял на заметку, и это хорошо.

Обратно к своей аудитории я почти бежал.

Добрался, когда одногруппники уже выходили, и в дверях меня чуть не снесла толпа с сумками. Глеб Оболенский вышел одним из последних, с тетрадью и пачкой листков под мышкой. Увидев меня, он поправил очки и спросил:

— Ну и что там было, Ром? Расскажи, а то мы тут уже не знали, что думать.

— И что вы тут успели нафантазировать?

— Полина решила, что тебя отчисляют, — сказал Глеб. — Я ей говорю: за что, он и поучиться-то еще не успел…

Однокурсница Полина Третьякова как раз проходила мимо, но, услышав свое имя, остановилась.

— Ничего я не решила, — возразила она. — Сказала только, что просто так с лекций не забирают. Гончаров, ну скажи ему, пусть не сочиняет.

— Да все нормально, Полин. Ректор собирал студентов с разных факультетов и спрашивал, что бы мы в универе поменяли. Я предложил практикум на стенде, он записал. Так что отчислять пока вроде не за что.

— Ну и слава богу, — сказала Полина. — Конспект дать или возьмешь у Глеба? Там Беляев без тебя такое доказывал, что все сдались.

Глеб протянул мне тетрадь.

— Держи, Ром. Сделаешь копии или переписывать будешь?

Пролистав его тетрадь, я увидел ровные строчки без единой помарки.

— Перепишу, спасибо. Так лучше запомнится.

— Ладно, спросишь, если что, — сказал Глеб. — Давай лучше поподробнее, что ты там предложил, мне интересно.

По дороге в буфет я рассказал Глебу о разговоре с ректором. Повторять прежний опыт с грузом и секундомером ему было скучно. Уже за пирожками он предложил проверить, действительно ли показания уходят из-за прогрева, как предполагал Бережной. Я чуть пирожком не подавился: вот и задача, ответ на которую группе придется искать самой.

Мы прикинули два занятия: сначала проверить стенд без груза, потом сравнить холодный и прогретый под нагрузкой. Причину расхождений еще предстояло выяснить с инженером. Считать результаты я предложил Глебу, он быстрее.

— Считать я согласен, — ответил Глеб, откусив наконец от пирожка. — И на второй этап отбора все равно приду и там тебя сделаю.

Я фыркнул. Договорились, что в понедельник придем до первой пары и вместе набросаем вопросы для инженера. Глеб немедленно предложил поспорить, кто окажется раньше, но я настоял на одном времени, чтобы никому не ждать. На том и пожали руки. Вроде бы конкурент, а ощущение было такое, что мы уже почти друзья.

Да и вообще настроение было прекрасным. Учебная неделя завершалась, а завтра в час в гости к девчонкам, потом семинар Кологривова, а вечером поеду с Ниной на вечеринку к Лизе Голицыной.

В общем, завтрашнего дня я ждал с нетерпением.

Интерлюдия 1. Феликс Корф

Когда Гончаров вышел с общей кухни вместе с Ниной Ланской, Феликс Корф все еще улыбался.

Улыбаться несложно, это называется держать лицо. К тому же улыбку он приготовил искреннюю, для Ланской, а та отвернулась к Гончарову, так ее и не увидев, и теперь блистать обаянием было не перед кем, кроме Йоськи Лапидуса у подоконника.

Ну и что тут, собственно, произошло? Ничего. Лауреаты знакомы с церемонии, она зашла к Гончарову посмотреть, как живут в общаге, потому что сама наверняка осталась дома, под крылышком у родителей. Удивилась, что ее не встретили внизу. Значит, договаривались. Да и что в этом такого? Ну, попьет чаю у первокурсника, это еще ни о чем не говорит.

Вот только одно слово не давало покоя. Ланская по-свойски назвала Гончарова Ромкой и тут же пошла за ним, не дожидаясь, скажет ли еще что-нибудь третьекурсник барон Корф или нет. Не спорила и не смотрела свысока, так что зацепиться было не за что. Барона она просто не заметила. Даже Вера в дверях обратила на него больше внимания.

Йоська смотрел в окно и опять давил улыбочку, ту самую, которую не успел спрятать при Ланской.

— Ну и что ты лыбишься, Йось? — сквозь зубы спросил Феликс. — Смешно тебе?

— Да не лыблюсь я, — ответил Йоська, не поворачиваясь. — Просто Ланская эта ничего, красивая, оказывается. Я бы ее и на первое место поставил. Вот только тебя она как будто вообще не заметила.

— Она первокурсница, Йоська. Первокурсницы при старшекурсниках поначалу всегда робеют, им не до улыбок.

— Ну да, — ухмыльнулся Лапидус, показав свои кроличьи зубы. — Робела она, я видел. Прямо вся дрожала.

У Корфа аж челюсти свело. Что-то этот придурок в последнее время стал много себе позволять, пора ставить его на место. Ничего-ничего, пусть пока болтает, потом каждое слово проглотит и подавится.

— А Маша Юсупова с тобой в буфете тоже дрожала? — мирно спросил Феликс, поставив кружку на подоконник рядом с локтем Йоськи.

Тот что-то почувствовал и явно занервничал, глаза забегали.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Корф, и в голосе его прорезались угрожающие нотки. — Юсупова с тобой по-человечески поговорит только тогда, когда я вас познакомлю. А до того ты для нее ровное место. Был ничтожеством, ничтожеством и остался. На тебя кто-то смотрит, только пока я рядом, сечешь? Ты хоть помнишь, придурок, кто тебя вообще со всеми в общаге познакомил?

Йоська покраснел ушами, как в тот первый день, когда стоял один у лифта со своим чемоданом и никого тут не знал.

— Помню, — проблеял он неуверенно и подался назад, будто хотел убежать от Корфа. Вот только некуда — позади стена.

— Ну и?

— Только я тебя, Феликс, — вздорным тонким голосом воскликнул Йося, и Корф услышал греющие душу нотки испуга, — тогда ни о чем не просил. Ты же сам ко мне подошел.

Этот придурок решил, что защита — лучшее нападение. Возгордился, уверенность почувствовал и возомнил, что может перечить ему — барону Корфу.

— Сам, — согласился Феликс. — Потому что мне тебя жалко стало.

Это была правда, и Феликс любил про нее вспоминать. В ту осень он увидел у лифта коренастого кудрявого парня, который стоял отдельно от всех и делал вид, что читает объявления, и позвал его с собой на кухню. Представил всем, кто там сидел, усадил за стол, налил чаю, а на следующий день сводил в столовую сектора и показал, у какого окна нет очереди. За неделю Йоська узнал весь этаж, потому что Феликс каждому сказал: это Йося, он со мной. Такое этот придурок наверняка помнил. Потому что стоял и молчал, сверля взглядом пол. Этот бунт на корабле было легко подавить. Над второкурсником Йоськой у него была полная власть, а власть Корф любил больше всего на свете.

Власть… а еще сентябрь. Потому что каждый год в это время в общагу привозили чемоданы люди, которые не знали, где выдают белье, у кого взять утюг и с кем тут стоит знакомиться. Показывать им все было легко и приятно, а они его доброту помнили потом весь год. Со своими так не получалось: свои сами все знали, видели, как Корф на первом курсе заблудился в секторе В, и фамилии его не удивлялись. А новенькие, особенно провинциалы, смотрели с уважением. Еще бы, старшекурсник, еще и барон.

Сам он приехал в Москву один, и никто ему ни в чем не помогал. Феликс привез с собой чемодан и папку с копиями родовых бумаг, которые отец велел взять на всякий случай, а на проходной они никого не заинтересовали, там просто посмотрели паспорт, на этаже спросили фамилию и выдали талон на белье, как всем. А ведь Феликс еще никогда, ни дня в своей жизни не был как все. Он был барон Корф.

Ключевое слово «был». Всю первую неделю Феликс ужинал один и понял, что здесь его никто не ждал.

Дома его фамилию знали все. Корфы жили в Вельскове давно. В отличие от семей, которые вернулись из-за границы с деньгами, их ветвь рода никуда не уезжала: дед, Герман Вальдемарович, всю жизнь провел в этом городе и звался Корфом при любой власти.

После реставрации отец возил документы в архив, доказывал происхождение, и семье вернули то, что полагалось: запись в дворянском реестре, герб и место в губернском Дворянском собрании. Состояния к этому не прилагалось, потому что закон его никому не возвращал. Отец как работал начальником снабжения на комбинате, так и остался, только теперь в собрании ему кланялись. Мать преподавала немецкий в школе и брала учеников на дом. Кстати, именно на деньги от репетиторства Феликса собирали в Москву.

Одну зиму Феликс запомнил особенно хорошо. Через знакомого по собранию отца представили человеку из областного правления, который распределял заказы и до которого комбинат три года не мог дойти со своими письмами. Уловка сработала: отца приняли, выслушали, обещали подумать. Заказа комбинат так и не получил, но Корф-старший вернулся домой довольный. Мать с чего-то решила, что теперь семья будет общаться с большими людьми, и ждала приглашения на именины. Отец ничего такого не обещал, но она уже прикидывала, в каком платье пойдет. Приглашения не пришло. А когда отец объяснил, что его принимали по делу, мать ответила: «Я и без тебя понимаю». Больше об именинах дома не говорили. Феликсу было тогда лет четырнадцать, и та история запала ему в душу. Он запомнил, как мать убрала купленное платье обратно в шкаф, и обиду на тех людей затаил, хотя никто из них звать Корфов в гости не обещал.

Денег у семьи хватало только на приличную жизнь без излишеств. Сыну оплатили дорогу, одежду и все, что нужно студенту, а снять в Москве квартиру никому и в голову не пришло. На какие шиши?

Наверное, поэтому за два года в общаге Феликс развернулся на полную, умело манипулируя и собирая вокруг себя толпу прихлебателей. Его звали в каждую компанию, а фамилию произносили так же почтительно, как в губернском собрании. Преподавателям на кафедре, правда, на фамилию было наплевать: зачет прошлой весной он получил только со второго раза, и титул в этом не помог. Ну да это мелочи. На преподавателей Корф и не рассчитывал. А вот общагу считал своей вотчиной, это была его усадьба — которой у небогатой семьи никогда не имелось, — где он ходил полновластным хозяином.

И вот в его вотчину заселили дурака-князя и Гончарова. Князь хрен с ним, плюнуть и растереть, еще пара провокаций — и вылетит пробкой из общаги. Но Гончаров…

О лауреате заговорили еще до того, как он приехал, а через два дня ему уже на блюдечке поднесли должность старосты, и когда Феликс дал ему первое поручение, как поступал со всеми новенькими, чтобы человек понял, кто здесь устраивает дела, тот просто отказался. Причем спокойно, будто говорил с равным…

— Ну и че делать будем? — вырвал его из размышлений Йося.

— Пошли к Сомову, там все наши сидят, — сказал Феликс, забрав недопитый чай. — Расскажешь всем про Ланскую.

Когда они пришли к Алексею Сомову — невысокому парню в толстых очках, — тот стоял над усилителем без крышки и ковырялся внутри отверткой. Это Руслан притащил с дискотеки: после танцулек в усилке захрипел один канал. А Феликс когда-то ему сказал: «Если что с техникой, неси Лехе, он сделает». С его легкой руки Лехе вообще тащили всю поломанную технику — ко всеобщей выгоде.

Сомов был не один. Матвей Костромитин лежал на его кровати поверх одеяла, а Виктор Кудрявцев сидел на подоконнике с чьей-то тетрадью.

— Парни, к нам в общагу там Нина Ланская пришла, — сообщил Йоська с порога. — Та самая! Прикиньте, к Гончарову в блок. Я ее живьем видел, вот как вас сейчас.

— Просто зашла к знакомому, — поправил Феликс, сев на стул верхом. — Они же с Подтверждения знакомы, оба лауреаты. Ничего особенного.

— Погоди, Йось, она сама его искала или так, мимо шла и заглянула? — спросил Сомов, не отрываясь от усилителя.

— Сама, — ответил Йоська. — Вера ее с проходной привела и сказала, что Ланская там пропуск к Гончарову в гости оформляла.

— Значит, пришла именно к Гончарову, — заключил Сомов, поменяв отвертку на пассатижи. — Везет.

Леха всегда уточнял, что именно случилось, и Феликс ценил это, пока речь шла о чужих делах. Но сейчас такая дотошность его взбесила.

Матвей сел на кровати и спросил:

— Феликс, а с заявлением твоим что? Меня из общаги не попрут?

— Отнес еще в воскресенье, Матвей, уже ушло на факультет. Что они там решат, пока непонятно, но по заявлению пострадавший ты, а зачинщик князь. Ну а дальше пусть на факультете сами разбираются.

Помолчав, Матвей лег обратно и нахмурился. Видимо, все еще дулся на то, что тот его натравил на князя. Впрочем, в заявлении этого не было. Как происходило на самом деле, Феликс старался не распространяться. На дискотеке он всего лишь хотел, чтобы свои посмеялись над князем, у которого коменда ножик отобрала. Ну он совсем дикий, что ли, в Москву с кинжалом ехать? Разве не смешно? Вот только наглый первокурсник Атажукин при всех предупредил, что отца лучше не трогать, и остановиться после такого было бы все равно что извиниться.

Заявление Феликс написал на следующий день, потому что так оставлять было нельзя. Гончарова требовалось приструнить. Себе он говорил, что защищает Матвея. Про два его удара Корф тоже помнил, и в заявлении они фигурировали, только упоминались мимоходом. Свои эту версию примут, потому что уже ее слышали, а что думают остальные на этаже, Феликсу было неинтересно. Главное, замазать человека, а отмоется он потом или нет — уже неважно. Осадок останется. Да, мелко, низко, но, если обложить первака такими небольшими проблемками, рано или поздно он сломается, как в прошлом году Веня, другой выскочка. Посыплется. А большего Феликсу и не надо.

— А тебя-то кто к Голицыной в субботу на вечеринку зовет? — спросил Виктор Кудрявцев. — Ты же говорил, что тебе стоит только позвонить и сразу пригласят.

— Пока никто, Витя. Но у Йоськи есть знакомые на юрфаке, у которых имеется список гостей. А гостям разрешено взять с собой кого-то еще. Я решу это, не переживай.

Виктор пожал плечами и снова взялся читать тетрадь. Витя умел знакомиться не хуже Феликса и помнил все, о чем с кем договаривался. Вместе они знали куда больше народу, поэтому Витя и держался рядом, хотя Феликсом особенно не восхищался. Спорить не спорил, но и не поддакивал, поэтому Феликс его терпел.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату заглянула Кристина, девушка с их этажа, которая была в домашнем халате поверх футболки. Окинув парней взглядом, она спросила, есть ли у кого-нибудь утюг, а то их сгорел. Феликс поднялся первым, одернув белую рубашку. Кристина едва доставала ему до плеча и, глядя снизу вверх, заметно порозовела.

— Радость моя, ты же говорила, тебе к среде лабораторный халат погладить надо, — сказал Феликс совсем другим, мягким голосом. — Пойдем, у пятикурсников в угловой утюг есть, я с ними договорюсь.

В угловой дверь открыл пятикурсник Женя Лавров. Выслушав Феликса, он кивнул и ушел за утюгом. Прошлой весной Феликс уже приходил сюда, и тогда дверь ему открыл этот же парень, только с полотенцем на шее, видно, прямо из душа. Тогда и познакомились, и с тех пор Феликс время от времени к нему обращался.

— Феликс, ты чудо, — сказала девушка, забрав у него утюг и прижав к себе обеими руками. — Правда, я бы сама до ночи искала.

— Иди гладь, солнышко, только утюг им вечером верни, — сказал он и широко улыбнулся, показав ямочку на левой щеке. Корф откинул со лба светлую прядь, а девушка пошла по коридору и все же не удержалась — оглянулась.

Жаль, что Нине Ланской не нужно было ничего из того, что он умел. Ей не требовалось найти в общаге утюг или договориться, чтобы ее пригласили на вечеринку. В их богадельне ей даже нечего было делать — ну разве что зайти в гости к Гончарову.

— Само собой ничего не сделается, — сказал Виктор, когда Феликс вернулся и сел. — Юрфаковские тебе список, может, и покажут, а вписать тебя туда может только сама Лиза Голицына. Ты прав, надо, чтобы за тебя попросил кто-то из ее гостей. В списке точно есть Костя Вяземский, мне один приятель говорил, а они лично знакомы. Хочешь, я через него передам, что барон Корф с третьего курса хотел бы познакомиться с Голицыной и просит Вяземского помочь с приглашением?

— Вяземский? — переспросил Феликс. — Это который на церемонии второе место взял, после Гончарова?

— Он самый, Константин Вяземский. Если согласится, сам спросит Лизу и возьмет тебя с собой в субботу.

Феликсу очень хотелось сказать, что барона Корфа достаточно назвать, а дальше все сделается само. Отца в собрании тоже было достаточно лишь упомянуть, и его принимали и выслушивали. Только на именины к тому влиятельному человеку его все равно не позвали, хотя отец надеялся, а мать готовилась и даже купила платье.

Виктор сидел и ждал, и даже Леха Сомов перестал ковыряться в усилителе. Ждали они одного: попросит он Виктора передать просьбу о приглашении или нет.

— Передай, — сказал Феликс и приосанился. — Слово в слово: барон Феликс Корф, третий курс, просит Вяземского помочь ему познакомиться с Голицыной. И скажи, что я в долгу не останусь. Я в Москве третий год и много кого знаю, ему такие знакомства пригодятся.

— Кому, Вяземскому? — издал смешок Сомов. — Феликс, ты ничего не путаешь?

— Завтра вечером узнаю, что он скажет, — хмыкнул Виктор, записав что-то на полях тетради.

Феликс взял со стола свою кружку, ту самую, с кухни, с остывшим чаем на дне. Ланская у Голицыных, наверное, тоже будет, ведь у нее семья известная, а такие к Голицыным ходят. Тогда в субботу у него будет целый вечер, чтобы она его наконец разглядела, и все на этаже раньше Гончарова узнают, что с вечера она ушла с Феликсом.

Слава богу, Гончарова там точно не будет. К Голицыным ходят по списку, а как составляют такие перечни, Феликс знал с четырнадцати лет. И понимал, как туда попасть, в отличие от безродного дурачка, пусть даже рекордсмена.

Допив холодный чай одним глотком, Феликс кивнул остальным и пошел к себе.

Глава 2. Есть куда возвращаться

На субботний обед к девчонкам я пришел последним, потому что перед этим сбегал вниз, к стенду у макета лунной базы, посмотреть, какую аудиторию дали семинару Кологривова. Парни ушли без меня, так что, когда я в час постучал в дверь дальнего блока, за ней уже вовсю веселились.

Открыла мне Вера — со встрепанными волосами и почему-то с половником в руке, — заулыбалась и посторонилась, пропуская меня с гитарой.

— Явился! — крикнула она за спину всем собравшимся. — Заходи быстрее, Ромка, у меня картошка стынет, а без тебя за стол никто не садится. Ну надо же совесть иметь!

Стол они выдвинули на середину комнаты, а стулья и табуретки собрали, похоже, по всему этажу. Кантемир с Денисом устроились на одной кровати; Илья на табурете у двери, Глеб на стуле — прямо, будто лом проглотил, и не откидываясь на спинку, как на лекции; а на второй кровати, поджав ноги, сидели Жанна и рядом с ней… Полина Третьякова, моя одногруппница. Вот уж кого не ожидал здесь увидеть.

— Привет, Гончаров, — сказала Полина, ничуть не удивившись. — Не смотри так удивленно, меня девочки пригласили.

— Мы с Полиной в очереди за читательскими познакомились, час простояли, — объяснила Жанна. — Она говорит: «У нас староста на двенадцатом живет», — а я ей: «Так это же наш Гончаров». Вот и позвала, у нас тут все свои.

— Да я только рад, Полин, — пробормотал я извиняющимся тоном. — Это просто от неожиданности.

— Опаздываешь, Гончаров. Даже я, между прочим, пришел раньше тебя, — сообщил Глеб и поправил очки. — Сам сказал, что придешь к часу, а опоздал на четыре минуты. — Удивительный он парень, вроде ж и душный до невозможности, а раздражения не вызывает. Даже по башке треснуть не хочется! Посмеяться да рукой махнуть.

— Аудиторию Кологривова ходил смотреть, — объяснил я и не удержался от подколки: — Тебе, кстати, тоже пригодится, не для себя старался.

— А я уже и так знаю. — Глеб пожал плечами и поправил очки, жутко напоминая при этом кролика из Винни-Пуха. — Еще с утра посмотрел.

Нет, ну беру свои слова обратно, треснуть все же захотелось. Но я мужественно стерпел, переключившись на стол — жрать хотелось неимоверно.

А девчонки расстарались: кастрюля, стоящая ровно посередине, была полна тушеной картошки с вызывающе торчащими из нее куриными ножками. Теми самыми, которые я в среду в магазине так и не купил. А вот Жанна с Верой подсуетились, и пахло от их варева так, что Денис не выдержал и полез ложкой еще до того, как последовала команда «налетай».

— Веденеев, руки, — зыркнула на него Вера. — Протягивайте тарелки!

Денис выставил на стол две бутылки красного, на которое мы скинулись, Кантемир выложил из бумажного пакета пирожные из буфета, Глеб достал пачку хорошего чая, а Илья без слов поставил в угол стола хлеб и банку соленых огурцов, и по тому, как Вера на нее посмотрела, я понял, что парень попал ей в самое сердечко. Мне, как и всем, налили полстакана вина, и одна бутылка опустела.

Жанна просто так на месте сидеть не могла и уже в лицах рассказывала, как у них на второй паре лектор потерял мел и полпары рисовал графики пальцем в воздухе. Глеб потихоньку выяснял у Кантемира, во сколько тот встает на пробежку, и, услышав про шесть утра, только кивнул, а Кан, по-моему, слегка насторожился: соперника по утрам он не ждал. Впрочем, из Глеба бегун…

— Ромыч, тебе долить? — спросил Денис, взявшись за вторую бутылку.

— Нет, спасибо, — благоразумно отказался я. — Мне в четыре на семинар к Кологривову, а с тяжелой головой я к нему не пойду.

— Тяжелая голова от стакана винишка? — недоверчиво хмыкнул Денис и налил остальным. — Ну, нам больше достанется.

— Да, если че, еще сбегаем, — пообещал разрумянившийся Илья.

Денис, добравшись до Полины, как бы между делом спросил:

— Полина, а ты после пар каждый день домой ездишь? Далеко?

— Каждый, — кивнула она, с видимым удовольствием выбирая себе самый зеленый и самый пупырчатый огурец из тех, что выкладывала на общую тарелку Вера. — Минут сорок, если повезет.

— Здорово, — вздохнул Денис. — Мама готовит, комната своя, в душ без очереди.

— Комната своя — это ты сам придумал, — сказала Полина, и Денис смутился, а она засмеялась. — Но еда домашняя, тут не спорю.

И неожиданно добавила, что ей даже жалко постоянно уезжать. Пары кончаются, все куда-то идут вместе, а она одна к метро.

— Вот сегодня позвали, и я подумала: останусь до семинара с вами. Чего ради дома сидеть, если тут интереснее.

— Вот! — сказала Жанна. — Я же говорила, у нас веселее.

— Так ты же москвичка, — сказал Илья. — Тебе, наоборот, надо нас водить. Куда сходить, где что.

— Илья, быть москвичкой и знать Москву — это разные вещи, — сказала Полина. — Это здание я за неделю и на треть не обошла, а вы тут живете. Расскажите лучше, где тут что, мне правда интересно.

И Денис, счастливый, что нашелся слушатель, начал перечислять этаж за этажом, а Полина слушала и с искренним интересом переспрашивала. До сих пор я видел Полину только с тетрадкой и списком в руках, всегда такую сосредоточенную, напряженную. А сейчас она сидела, подперев щеку, и смеялась над тем, как Денис путается в показаниях. И мне это понравилось: хорошо, что пришла. Да и вообще, славная компашка у нас организовывалась, причем сама по себе, спонтанно.

— Посуду потом помоем, мальчики, — сказала Жанна, когда в кастрюле показалось дно, и парни подскочили собирать тарелки. — Сначала отработка. Ром, давай-ка «Свежесть» для Веры, а мне потом что-нибудь потанцевать слабаешь, слабо?

«Свежесть» я сыграл без проблем. Вера подпевала уже увереннее, чем на прошлой неделе, только на втором куплете все равно сбилась и досадливо махнула рукой. Потом были две песни, которые знали все.

— Ну? — сказала Жанна, когда я доиграл. — Танцевать подо что будем, Ром?

Я задумался. Что вообще за танцы под гитару? И тут меня осенило. Была одна песня, под которую в моей первой юности прыгали на каждой школьной дискотеке, а я потом много лет мысленно зажимал уши, стоило ей заиграть в маршрутке. Самая приставучая попса из всего, что мне довелось слышать. И, что интересно, с неменьшим энтузиазмом под нее двигались и на корпоративах в нашем НИИ, что пожилая бухгалтерша Клавдия Тимофеевна, что молодые аспиранты.

Никто в этой комнате знать не знал про группу «Руки Вверх!», а мне вдруг ужасно захотелось посмотреть на их лица. Ладно, поржем вместе, решил я, если вдруг не зайдет.

— Уговорила, — сказал я. — Только потом не говорите, что я вас не предупреждал. И еще. Сразу говорю, не спрашивайте, о ком песня, все равно не угадаете.

Заглушив струны ладонью, я застучал по ним, изображая тот самый приставучий бит, и запел самым проникновенным голосом, на какой был способен, с придыханием и закатив глаза:

— Крошка моя, я по тебе скучаю… Я от тебя письма не получаю…

Денис хрюкнул. Кантемир поднял бровь и так и застыл с перекошенной физиономией. Полина закусила губу и старательно смотрела в тарелку, но не выдержала и фыркнула.

А Жанна вскочила и начала танцевать — кажется, ей в самом деле было все равно подо что, лишь бы прыгать. Места между столом и шкафом было на одного человека, не больше, и она в это место вписалась вся: и руками, и плечами, и высветленной прядью, которая моталась надо лбом. Я смотрел на нее и не понимал, как можно так танцевать. К припеву она уже подпевала, хотя слов не знала, а к концу выла его во весь голос. Ну и девчонка, ее бы энергию, да в мирное русло. На Луну надо, в качестве генератора, она там всю станцию электричеством обеспечит и еще лишнего будет.

— Что это было? — спросила Вера, когда я ударил по струнам в последний раз.

— Гончаров! — Разгоряченная и вспотевшая, Жанна с сияющими глазами плюхнулась рядом со мной и вцепилась мне в рукав. — Ты обязан спеть это на дискотеке! Вера, ты слышала? Он обязан!

— Слышала, я не глухая, — сказала Вера. — Ром, серьезно, на дискаче под такое стены снесут. Руслан от зависти удавится.

Шутка не удалась, запоздало дошло до меня. Я думал, мы посмеемся над сиропом, а они приняли его за чистую монету и просят добавки. А самое смешное, что мне это было приятно. Хотя чему я удивляюсь: в свои семнадцать я под такую же слюнявую попсу тоже не ржал, а набирался смелости пригласить одноклассницу на медленный танец.

— Это ужасно, Ром, — сказал Кантемир. — Но припев я, кажется, уже запомнил. — На этих словах лицо его вытянулось и слегка побледнело: — И это самое пугающее…

Вот зараза! Я ведь зарекался: новых песен не петь, пока не придумаю логичное объяснение, где их слышал. И решение такое принял не от большого ума и предусмотрительности, а потому что один раз уже отделался от журналиста Кипеловым, и эта ложь бумерангом вернулась ко мне в студии. В комнате девчонок «Крошка» так и останется дуростью под гитару, а вот на дискотеке обязательно спросят чья.

— Дискотека будет, тогда и поговорим, Жанн, — сказал я и отложил гитару, пока меня не заставили петь на бис. — Сегодня у меня вечер занят.

— Помним, — скучливо протянула Вера. — После Кологривова у тебя Нина?

— Угу, — сказал я и почувствовал, что начинаю краснеть, потому что на меня смотрели уже все.

— А Нина — это кто? — спросил Денис.

— Ланская, во вторник к нам заходила, — сказал Кантемир. — Ты в это время у себя над анализом сидел, я как раз у вас перекантовался.

— И куда вы с ней, Ромыч? — не унялся Денис, который с чувством такта был в весьма дальнем родстве.

— В гости к ее подруге. Там будет человек двадцать, и я никого не знаю. Еще и в костюме придется идти.

— Ланская — это же та, что на Подтверждении третье место взяла? — наконец дошло до него, и лицо озарилось детским восторгом: — Ромыч, ну ты даешь. Пятьсот баллов ему мало, он еще и призерок собирает.

— Я не собираю, Денис, — досадливо скривился я. — Она сама позвала.

— Еще бы не позвала, — заметила Жанна. — А ты в костюме ради нее или ради подруги? — насмешливо хмыкнула она, подтягивая к себе стакан с лимонадом — неудивительно, после такой-то пляски.

— Ради того, чтобы в дверях не завернули, — укоризненно покачал я головой. — Форма одежды такая.

— Скучный ты, Ром, — протянула Жанна. — Ладно, иди, ухаживай. Только не пой им «Крошку», они не поймут.

И вот только тут все рассмеялись, а меня наконец отпустило: не безнадежные они, молодые просто! Перерастут.

Потом мы пили чай, который принес Глеб, с пирожными Кантемира. А к трем я зачехлил гитару.

— Мы с тобой, — сказал Глеб, вставая, и Полина поднялась вместе с ним. — На Кологривова.

— Ты тоже записываться будешь? — спросил я Полину.

— Буду. Хочу сама попробовать разобраться, что там у него за задачи, — сказала она. — Со стороны судить неинтересно.

— А мне интересно, где он нас поймает, — усмехнулся Глеб. — Без подвоха он такой семинар не начнет, вот увидишь.

— Идите уже, — сказала Жанна. — Рубашку не забудь погладить, Ром.

— Не забуду. Спасибо за картошку, девчонки, было вкусно как дома.

***

Аудиторию мы нашли в центральной части здания, за два поворота от нашей обычной лестницы. К четырем там сидело уже человек двадцать пять: девушка с толстым словарем на коленях, парень в пиджаке поверх футболки, старшекурсники, которые хорошо друг друга знали и тут же начали обсуждать что-то свое.

Кологривов вошел буквально через минуту — в вязаном жилете под пиджаком и с дипломатом под мышкой. Вынул и положил на стол папку, сдвинул очки на лоб и оглядел нас, задержавшись на мне.

— Роман Петрович, — сказал он. — Ну здравствуйте. Рад видеть.

— И я рад, Павел Игнатьевич, — сказал я, и мне самому стало смешно от того, насколько это было искренне.

— Вот и славно, — сказал он и, по-моему, чуть улыбнулся. — Лист запустите по рядам, впишите фамилию, факультет, курс.

А пока мы записывались, Кологривов сел на край стола и объявил тему: как доказать то, что и так всем очевидно. Начать он предложил с простого. Представьте, сказал он, что у вас в компании одна машина на всех и договоренность: кто брал, вечером возвращает ее с полным баком. Каждый день в тетради отмечают две вещи: брал ли кто-нибудь машину и какая наполненность бака была вечером. Нам он дал записи за последние четыре дня, которые пока что были закрыты.

— Первый день: машину брали. Второй: не брали. Третий: вечером бак был полный. Четвертый: вечером бак был неполный. Какие закрытые записи вам необходимо открыть, чтобы проверить, соблюдалась ли договоренность? Только необходимые. Думайте. Кто готов, поднимите руку.

Я подумал. Первое, что пришло в голову: открыть первый день и третий. Брали и вечером полный, все сходится, договоренность работает. И тут же я понял, что полный бак сходится всегда: даже если в тот день машину никто не брал, а кто-то просто заправил ее по доброте душевной, договоренность никто не нарушил. Полный бак не нарушает ничего. А вот неполный…

Рядом со мной Глеб уже поднял руку. Кологривов кивнул ему:

— Слушаю вас.

— Оболенский, — назвался Глеб. — Первый и четвертый. В первый день открыть, какой был бак вечером. В четвертый — брал ли кто-то машину. Остальные два дня нас не интересуют.

— Почему не интересуют? — спросил Кологривов.

— Потому что в день, когда машину не брали, никто ничего не должен. А полный бак не нарушает договоренности, кто бы его ни заправил.

— Все согласны с Оболенским?

Согласны были не все.

— А третий день? — сказал парень в пиджаке. — Вдруг машину как раз брали и заправили. Тогда договоренность выполнена, и это надо подтвердить.

— И надежнее так, — поддержала девушка со словарем. — Удостовериться лишний раз, что все в порядке.

— А зачем нам удостоверяться, что в порядке? — спросила Полина, не поднимая руки. — Нас просили проверить, соблюдалась ли договоренность. Соблюдалась — значит, нарушений нет. Вот нарушения и надо искать, а не порядок.

— Фамилия? — спросил Кологривов и, услышав ответ, кивнул: — Третьякова дело говорит. Гончаров, вы с чем-то не согласны?

Не согласен я был с самим собой: про день с полным баком я тоже сначала хотел узнать, брали ли машину.

— Согласен, Павел Игнатьевич, — сказал я. — Только хочу сказать, почему нас всех тянет к полному баку. Он выглядит как доказательство того, что все в порядке.

Парень в пиджаке пожал плечами, но перебивать не стал, продолжил слушать меня.

— Но нарушение тут одно-единственное, — продолжил я, — машину брали, а вечером бак неполный. Значит, искать надо в тех днях, где такое вообще могло случиться, а день с полным баком нам ничего не скажет.

— Вот, — сказал Кологривов и слез со стола. — Вот это и есть ответ на тему семинара. Всем кажется, что доказать очевидное — это найти побольше приятных примеров. Полный бак, еще один полный бак, все довольны.

Он подошел к первому ряду и оперся на стол.

— А проверка — это пойти туда, где правило могло сломаться, и посмотреть, сломалось ли. Не нашли поломки там, где она возможна, — тогда и говорите, что проверили. А пока любуетесь полными баками, вы не проверяете. Вы себя успокаиваете. — Помолчав, он добавил: — Только не думайте, что вы уже что-то доказали. Вы пока ничего не открыли. Вы нашли, куда смотреть — в две записи из четырех. Это половина работы. Обычно самая трудная.

Я сидел и улыбался. Давно со мной такого не случалось: думать было легко, в охотку, и никакой пользы от этого не было, кроме самого удовольствия. Глеб рядом быстро писал что-то в тетради, и я не стал заглядывать: пусть пишет, он и на опыте так делал.

Остаток занятия Кологривов гонял нас по утверждениям, которые вытаскивал из папки, и каждый раз кто-нибудь тянулся к своему полному баку, а он злился. К шести он собрал папку и сказал:

— В следующую субботу здесь же. Это все.

На лестнице Глеб сунул тетрадь под мышку.

— Ее и без машины можно было дать, Ром, — сказал он. — Четыре карточки, с одной стороны буква, с другой число, и правило: если гласная, то четное. Так строже. Но с баком быстрее доходит.

— До тебя, Глеб, все быстро доходит.

— А мне понравилось, что он ничего не разжевывал, — сказала Полина Третьякова. — Сами дошли, а он только злился, когда сворачивали не туда… Ну ладно, — пожала она плечами, когда мы дошли до холла, — пока, мальчики, мне еще домой ехать.

Махнула нам рукой и пошла к выходу, Глеб Оболенский заторопился по своим делам, а я побежал к лифтам. До встречи с Ниной оставался час.

Собрался я быстро: матерясь, принял холодный душ, потому что горячей воды почему-то не было, потом погладил рубашку, надел темно-серый костюм и завязал галстук.

Кантемир, уже вернувшийся от девчонок, оторвался от тетради, оглядел меня с ног до головы и молча полез в шкафчик, достал и протянул щетку для одежды: на плече у пиджака белела ниточка.

Нина позвонила, когда я надевал ботинки, те самые, которые Таське дома не понравились, и сказала, что в семь будет ждать у ступеней главного входа, там, где мы встретились в первый раз, а оттуда поедем вместе к Лизе, ее подруге, она сказала, что будем к восьми.

— Хорошего вечера, Ром, — сказал Кантемир, когда я взялся за ручку двери. — И не опозорься там… Нет, не так. Не волнуйся и не бойся быть собой среди этих аристократов. Никто из них, кроме тебя и Ланской, не стоял рядом с государем на Подтверждении.

— Постараюсь, Кан. Расскажу, как вернусь…

Нину я увидел еще с крыльца. Она стояла на нижней ступени, и я узнал ее не сразу, потому что привык к собранным в высокий хвост волосам и спортивной куртке. Сегодня волосы у нее были распущены, а вместо куртки Нина надела темно-зеленое платье до колена.

— Ты чего застыл, Ром? — обернулась Нина. — Не узнал?

— Узнал, — сбежал я вниз со ступеней. — Просто привыкал. Ты очень красивая.

— Спасибо, — сказала она без всякого кокетства, но щеки порозовели. — Ты тоже ничего. Галстук сам завязывал?

— Сам. Сначала получилась удавка, Кантемир смотрел с сочувствием, потом ничего.

— А еще к чему готовился? — спросила она.

— Ни к чему. Волнуюсь немного, не буду врать. Двадцать человек — все незнакомые, и каждый второй, как ты говорила, захочет познакомиться.

— Еще как захочет, — кивнула Нина. — А ты им отвечай, как мне сейчас, и все. Я тебя не на смотрины веду, а просто в гости за компанию.

С этими словами Нина решительно взяла меня под руку и повела к такси, которое ждало у дороги. В машине она откинулась на сиденье и на минуту закрыла глаза. Лицо у нее было бледное, а вид, если присмотреться и не обращать внимания на прическу и платье, усталый. Я не собирался, но само вырвалось: спросил, не с корта ли она.

— С корта, — подтвердила Нина, не открывая глаз, — с утра. Потом отсыпалась, потом собиралась. Не волнуйся, это приятная усталость. У меня сегодня первый вечер за неделю, когда никуда не надо, и я его проведу так, как хочу.

— А как ты хочешь, Нин?

— Нормально хочу. С тобой, — сказала она и улыбнулась. — Остальное по ходу. Расскажи лучше, как у тебя день прошел. Ты же днем у девчонок был?

Пришлось болтать про картошку и про Кологривова с его машиной и полным баком, а Нина слушала так, как будто ей это правда интересно.

— И он тебя не съел? — спросила она. — Судя по твоему рассказу, он там всех живьем глотает.

— Наоборот, обрадовался. Я даже растерялся. Стою и улыбаюсь во весь рот, а он на меня смотрит. А ты бы сама куда посмотрела? — спросил я. — В полный бак или в неполный?

— В неполный, — сказала она не задумываясь. — У нас в сборной так и делают. Тренер никогда не смотрит, кто отработал, он смотрит, кто отлынивал. Обидно, но работает.

Я засмеялся, и она тоже. С ней можно было разговаривать о чем угодно.

— Только не давай Лизе тобой помыкать, — сказала она уже серьезно, когда такси свернуло с проспекта. — Голицына обязательно решит, что лучше знает, с кем тебе надо поговорить, и потащит. Если не хочешь, скажи «потом», она поймет… если объяснить доходчиво.

— Понял, — улыбнулся я, а Нина посмотрела на меня серьезно, будто хотела удостовериться, и тоже рассмеялась.

Такси остановилось в тихом переулке, у дома Голицыных, прячущегося за кованой решеткой. Из высоких окон на улицу падал теплый свет. Мы вышли.

У дверей ждал немолодой человек в темном костюме с папкой в руках, и я понял, что это и есть тот самый список, про который Йося рассказывал Корфу на кухне.

— Ланская Нина, — сказала она. — И Гончаров Роман, со мной.

Человек провел пальцем по строчкам, нашел, кивнул нам обоим и открыл дверь. Все. Просто строчка в списке.

В холле было светло и шумно. Гостей собралось человек пятнадцать, все нашего возраста, в костюмах и платьях, так что мой темно-серый оказался в самый раз. На нас обернулись, и несколько взглядов задержались на мне чуть дольше положенного. Ну да, знаменитость союзного масштаба, как выразилась Нина. Привыкайте, люди.

— Лиза сейчас подойдет, — сказала Нина, оглядываясь. — Она всегда сначала…

Что она сказала дальше, я не услышал.

У дальней стены с бокалом в руке стоял Феликс Корф. А рядом с ним невысокий, в пиджаке без единой надписи человек, которого я не видел с отъезда из Новосибирска и не рассчитывал здесь встретить. Вяземский.

Костя слушал Корфа с вежливым, ничего не выражающим лицом.

Корф при этом меня еще не заметил.

— Ром? — тихо окликнула Нина. — Ты чего?

— Ничего, — сказал я. — Кажется, вечер будет интереснее, чем я думал.

Глава 3. Без церемоний

Нина взяла меня под руку, мы пошли к центру холла, и за это мгновение я успел решить, что пришел сюда вовсе не воевать. Я намеревался провести с Ниной хороший вечер. Так что, даже если Корф начнет цепляться, отвечу сразу и по делу, а ссору ему на радость устраивать не буду. Захочет серьезно поговорить, для этого найдется другое место и другое время, без публики. Но что-то я сомневаюсь, что такой человек отважится на серьезный разговор.

Словно почувствовав мои мысли, Феликс повернул голову, и улыбка на его лице застыла. По всей вероятности, он так впечатлился, что даже бокал опустил.

— Не понял… — озадаченно сказал он. — Гончаров? А ты каким образом здесь оказался? Сюда только по списку пускают, и тебя в нем быть не может.

— Меня пригласила Нина, — следуя только что принятому решению, максимально спокойно ответил я. — Так что в списке я есть, Феликс.

Спросить бы, а тебя кто с собой взял. Хотя чего спрашивать, если рядом с ним Костя Вяземский. Без него Феликс вряд ли бы сюда попал. А тот уже набрал воздуха, чтобы выдать очередную колкость, но тут его опередил Костя. В лице он не поменялся, только спокойно мне кивнул:

— Здравствуй, Роман. Не ждал тебя здесь встретить. — И тут же, ни в чем не отступая от этикета, повернулся к Корфу: — Феликс, вы, я вижу, знакомы. Тогда представлять не нужно.

— Знакомы… — сквозь зубы выдавил Корф. — По общежитию.

Я Костю здесь тоже не ждал встретить, но говорить об этом вслух не стал: он, очевидно, был на этом сборище своим, а я пока нет. Добавить Корф ничего не успел, потому что к нам через холл уже направилась хозяйка.

Ее я узнал без подсказки — случайно подготовился, когда листал у Жанны с Верой модный журнал и увидел Лизу Голицыну на обложке. Высокая, выше Нины на полголовы, она шла с той легкой элегантностью, которую обычно прививают в раннем детстве. Да и одета была не чета нашим девчонкам, будто ей не двадцать один, а двадцать семь. В строгом темно-синем платье, с собранными в низкий узел почти черными волосами. Лицо у Лизы было правильное, можно даже сказать, аристократическое — хотя это, конечно, тоже манера себя держать, отпечаток воспитания, а не какие-то особые породистые черты, — зато глаза необычные, янтарного цвета. Красивая, ничего не скажешь, только уж очень строгая. А потом она улыбнулась Нине, и с лица разом слетело лет десять. Пожалуй, избавь ее от этого сборища да отведи к нашим девчонкам в общагу, тут же и все остальное осыплется как шелуха. Молодость никакой породой не вытравишь, как ни воспитывай.

— Нина! — обняла ее Лиза, потом отстранилась и оглядела платье. — Умница, наконец-то не спортивный костюм. А это, значит, тот самый Роман Гончаров.

— Добрый вечер, — сказал я и попытался по мере возможности натянуть на Ромкину физиономию недостающий лоск правильного воспитания: — Спасибо за приглашение!

— Рада, что пришли, Роман, — сказала Лиза, протянув руку, и пожатие у нее оказалось крепкое, без манерности. — Нина за вас просила, а это большая редкость. Ну, посмотрим, что вы за человек.

С этими словами она повернулась к Вяземскому:

— Костя, ты своего знакомого уже всем представил? — Она приветливо улыбнулась Феликсу. — А вы барон Корф, да? Костя про вас говорил, — кивнула она радушно. — Проходите, знакомьтесь, у нас тут все просто.

Я мысленно хмыкнул: ага, конечно. Очень! Это для них было просто, а мне приходилось постоянно за собой следить, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. И ведь, как нарочно, в такой ситуации то нос чешется, то глупая шутка так и просится наружу, не сдержать. Руки не знали, куда себя деть, и порывались спрятаться в карманы брюк. Хорошо, Нина держала меня под локоть.

Тем временем, даже разговаривая с Корфом, Лиза Голицына продолжала разглядывать меня. И Феликс, помешанный на внимании, просто не мог этого не заметить. Вероятно, поэтому он довольно сухо кивнул хозяйке и отпил из бокала, глядя куда-то мне за спину.

— Идемте, — распорядилась Лиза, кажется, даже не заметив феликсовского демарша, и взяла меня под локоть с другой стороны, так что я оказался между двумя девушками, как арестованный между конвойными. — Отведу вас к нашим, у рояля. Нина, ты его не ревнуй, я на десять минут.

— Лизанька, мы только вошли… — попыталась воспротивиться Нина, но мне и самому не улыбалось оставаться в милой и душевной компании Корфа с Вяземским.

— Ничего, давай вливаться, — улыбнулся я, плотнее сжав локоть, на котором висела Нинина ладонь. — Только ты меня одного не отпускай, а то заблужусь.

Лиза подняла брови, потом засмеялась и повела нас обоих.

У рояля в соседней комнате уже вольготно расположились, смеясь о чем-то своем, четверо молодых людей. Однако, стоило нам приблизиться, веселье тут же прекратилось, и все разом молча посмотрели на меня.

— Знакомьтесь, — представила Лиза, — это Роман Гончаров. Он у нас впервые, а Нину вы знаете. Алена Левина, Лида Вересова, Катя Ракитина, Мирон Ордынцев, — по очереди указала она на всех молодых людей, не дожидаясь ответной реакции. — Общайтесь, знакомьтесь, — повернулась она ко мне, — у нас тут все хорошие, никто не кусается. — И тут через мое плечо заметила кого-то у двери: — Вот ведь, только подошли… — с легкой досадой передернула Лиза плечами. Но выучка снова дала о себе знать, и хозяйка ослепительно, хоть и несколько делано, улыбнулась: — Вы извините, мне надо встретить, там кто-то еще приехал.

Ладонь соскользнула со второго моего локтя, и Лиза, окинув всех напоследок коротким взглядом, поспешила к дверям.

А мы с Ниной остались.

Ну что ж… раз сказал «вливаться», надо вливаться. Хуже Корфа уж явно никого не будет. Наверное.

Я натянул вежливую улыбку хорошего мальчика и повернулся к новым знакомым.

Алена оказалась невысокой миловидной девушкой с золотисто-русыми волосами до плеч и ямочками на щеках. Она подала руку первой и назвалась полностью, Аленой Левиной, будто фамилия должна была мне что-то сказать. Разочарую — не сказала. Впрочем, я постарался не подать вида и со всей отведенной мне при рождении деликатностью пожал ее ладонь.

Лида, высокая и рыжая, ручкаться не спешила, только кивнула. А Катя, крепкая девушка с русым каре, коротко пожала мою ладонь и сразу отпустила, кажется, не проявив особого интереса. Собственно, как и высокий Мирон с расстегнутой верхней пуговицей рубашки и самым расслабленным среди этой компании видом. Он вообще сказал «привет» и больше ничего.

Говорить с этими людьми мне было решительно не о чем, и будь я тут один, почувствовал бы себя отвратительно неловко. Но, по счастью, со мной была Нина, которую не церемонясь обняла Катя и тут же спросила про корт. Девушки оживленно заговорили о чем-то своем, сыпля фамилиями тренеров и датами сборов. Мирон переключился на Алену, очевидно, заканчивая прерванную нашим появлением фразу про какой-то ангар, где их неделю снимали при открытых воротах, и только Лида молчала, вполуха слушая болтовню приятелей. Обо мне, кажется, вообще все забыли.

Впрочем, ненадолго. Едва закончив злободневное и кипевшее на языке обсуждение последних новостей с Ниной, Катя неожиданно повернулась ко мне и, будто впервые увидела, воскликнула:

— Так это вы тот самый Гончаров! А я даже не сразу поняла. Вы же набрали пятьсот из пятисот! Это правда или нас всех по телевизору ввели в заблуждение?

— Правда, — ответил я. — Пятьсот. И еще в августе на Подтверждении набрал пятьсот десять. Все предметы удалось сдать без потерь.

— И что вам за это дали? — с живым интересом спросила Катя.

— Золотую медаль, императорскую стипендию и награду от города.

Катя подняла брови:

— Ого! Аж золотую медаль выдали, надо же!

Мирон посмотрел в свой бокал и хмыкнул:

— Ну да, чего уж скромничать. Впрочем, как-то негусто. Не ценят у нас рекордсменов.

— Ничего, у Романа еще все впереди, — вежливо улыбнулась Катя.

И тут же повернулась к Лиде, заговорив о каком-то Ярославле, где у Лиды был зал на двести человек и половина пустая, а Алена спросила Нину про платье. Меня не выгнали и не обидели. Со мной просто закончили разговор, вежливо и без единого грубого слова.

Ну что ж, здорово поговорили. Содержательно. Вот только непонятно, что мне дальше делать. Идти знакомиться к другим? Стоять тут истуканом?

Слава богу, Нина заметила проскользнувшую неловкость первой и, не ответив про платье, мягко, но твердо сказала:

— Кать, он не хвастается. Он просто так на все вопросы отвечает, как есть. Я сама к этому долго привыкала.

Та на мгновение замолчала, кажется, обдумывая Нинины слова, а потом кивнула.

— Да это ничего. Поправимо. Просто необычно.

Катя выдала дежурную улыбку, которая — это даже я понял — не означала в сущности ни одобрения, ни порицания, и вернулась к разговору про Ярославль.

А я почувствовал, как тонкие пальчики чуть сильнее сжали мой локоть, а ухо коротко обдало теплом дыхания, когда Нина шепнула:

— Ром, тут не спрашивают, чтобы узнать. Тут спрашивают, чтобы посмотреть, как ты ответишь. Не переживай, ничего катастрофичного не случилось, я рядом.

Вот этого я и не хотел. Не переживать я умел. А вот мысль о том, что Нина теперь весь вечер будет стоять между мной и этими людьми и переводить меня на местный, вместо того чтобы отдыхать в своей компании, прямо-таки кипятком обдала. Она сама сказала, что это ее первый свободный вечер за неделю. А тут я, как дурной ребенок, которого ни на минуту нельзя оставить.

Я оглянулся. Корф стоял у стены холла, откуда нас было хорошо видно, и улыбался. Уходить я не собирался, но и стоять весь вечер рядом с Ниной молча тоже.

Ладно. Раз сам не умею, есть техподдержка.

«Система, — сказал я про себя, — интересуют навыки поведения в компании. Не двор, не протокол, а вот такой вечер, чтобы понимать, что говорить, когда и как. Есть что?»

Серое окно развернулось передо мной без предисловий:

По запросу доступна позиция: светский этикет, установка.

Состав: моторный и поведенческий навык общения в частном кругу. Выбор момента и тона, вступление в разговор и выход из него, представление третьих лиц, дистанция, жест.

Дополнительно: умение вести короткие, непринужденные беседы на отвлеченные и нейтральные темы с малознакомыми или незнакомыми людьми.

Оплата: утрата осязания, 72 часа.

Границы списания: не воспринимаются прикосновение, давление на кожу и контактное тепло. Зрение, слух, чувство положения тела и управление движениями списанию не подлежат.

Списание начнется немедленно после подтверждения.

[Принять] [Отклонить]

Трое суток без осязания… До вечера вторника. Первым делом я подумал про Нину: если мы сегодня будем танцевать, я не почувствую ее руки. Вот этого бы очень не хотелось. Про учебу вспомнил уже потом: к Быстровой в приемную ректора во вторник иду только узнать, когда меня примет руководитель СКБ. Второй этап отбора на следующей неделе, и, если он выпадет на понедельник или вторник, у стенда придется работать глазами, потому что пальцы ничего не скажут. Записывать смогу, вижу же, куда рука идет. Но есть неиллюзорный шанс здорово обжечься, вот это надо держать в голове. Зато смогу принимать ледяной душ, здорово же! Закалю организм, если не убью до этого, конечно.

Это с одной стороны.

А если не платить, то весь вечер напрягать Нину и чувствовать себя не в своей тарелке. И, похоже, что бы я ни сказал, остальные будут мне вежливо кивать, а Корф млеть от наслаждения. Ну уж нет.

Я нажал «Принять».

Позиция установлена. Списание начато.

Ничего не щелкнуло. Мимо проходил парень с подносом, и я взял с него бокал с чем-то оранжевым, увидев, что держу. Пальцы сомкнулись на стекле, бокал стоял в руке и не падал, а чувства не было, как после укола у стоматолога, только по всему телу. Я ни черта не ощущал. Нарочно сжал ножку сильнее, и ничего не изменилось. Ясно. Ничего не ронять, глазами контролировать каждое касание, жить дальше и попробовать выжить, не сломав ничего ни себе, ни другим.

И в то же мгновение я осознал, что стою неправильно.

Не в смысле осанки, а в смысле места: я торчал между Ниной и Катей, и девушкам приходилось разговаривать через меня. Откуда я это понял, объяснить не могу, так же как в июне после покупки хорошего почерка не мог сказать, откуда пальцы знают, куда вести ручку. Просто знал. Я сделал полшага назад и вбок, к роялю, Катя с Ниной тут же сдвинулись друг к другу, а Мирон посторонился, освобождая мне место рядом с собой. Бокал я опустил к бедру, а не держал перед собой, как щит. И стал слушать.

А рядом Катя дожимала Лиду:

— Лид, ну один куплет. Тут все свои, рояль стоит.

— Кать, я пришла развлекаться, а не работать, — отговорилась Лида Вересова. Голос у нее оказался низкий, ниже, чем ждешь от такой тонкой девушки. — Пусть кто-то другой поет, я лучше послушаю.

Раньше я бы либо промолчал, либо сказал что-нибудь умное про то, что артистов на вечеринках просить не надо. Умное тут уже один раз не сработало. Лида ясно дала понять, что сегодня не поет, Катя все равно не отставала. А я теперь твердо знал, что делать, и еще понимал когда: не пока Катя говорит, а сразу после того, как она махнет рукой. И про что: не про себя и не про баллы, а про тот Ярославль, о котором девушки упоминали недавно.

Катя махнула рукой и отстала.

— Лида, а как поют для пустого зала? — спросил я. — Катя упоминала про Ярославль, что там организаторы напутали и поставили вас в неловкое положение, когда не собрали зрителей. Поразительно, как вы справились, так не каждый сможет. Я вот даже не представляю, куда смотреть…

Лида повернулась ко мне всем телом, а не одной головой, как в первый раз.

— Куда смотреть… — повторила она. — Никуда. В пустом зале слышно, как ты дышишь между строчками, и это хуже всего. Первую песню поешь на стену. А потом находишь одного человека, который слушает, и поешь ему. В Ярославле это была женщина в третьем ряду, в платке. Вот ей-то я весь концерт и пропела.

— А она поняла, что вы пели для нее?

— Подошла после и сказала, что у меня голос простуженный, — сказала Лида и наконец улыбнулась по-настоящему. — Так что нет, не поняла.

Алена засмеялась, и Катя тоже. У меня на языке уже был следующий вопрос, и вот тут навык сделал самое трудное: не дал мне его задать. Алена набрала воздуха, чтобы вставить свое, и я просто чуть повернулся к ней, уступая слово, вместо того чтобы и дальше занимать Лиду разговором.

— У нас это называется «играть на одного», — сказала Алена. — Только в кино этот один сидит за камерой и тебя ненавидит.

— Не ненавидит, а ждет, когда ты сделаешь дубль как надо, — возразил Мирон. — Разные вещи, Ален.

И они заговорили про это уже без меня: Мирон про оператора, который за тринадцать дублей не сказал ни слова, Алена про то, что режиссер ей за весь фильм два раза сказал «хорошо», и оба раза как-то неискренне. Так я понял, что Мирон с Аленой — киноактеры.

— А вам на Испытании кто-нибудь говорил «хорошо»? — спросила она меня и на этот раз ждала ответа.

— Никто, — сказал я. — Там вместо «хорошо» вешали результаты на доску. Посмотрел и пошел. Это конвейер, нас там было много и на самом деле мы мало кого интересовали.

— Вот! — сказала Алена Мирону. — Я же говорю.

— А петь вы сегодня будете? — спросила Лида. — Катя всех уговаривает, до вас тоже доберется.

— Нет, — сказал я. — Сегодня я лучше послушаю других, как и вы, Лида. Мне так интереснее.

И это был правильный ответ, я чувствовал, пока говорил.

— Ну вот, хоть кто-то меня понял, — хмыкнула Лида.

Нина стояла рядом уже не как переводчик, а как человек, который слушает разговор. Она посмотрела на меня сбоку и негромко, чтобы слышал только я, спросила:

— Ты как, Ром? Освоился?

— Вроде того, — ответил я.

Врать ей не хотелось, а правду про систему сказать я не мог, так что выбрал то, что было правдой хотя бы наполовину.

Тут к нам подошли Костя с Борей Долгоруковым, тем самым, с которым я играл в теннис на Подтверждении. Боря кивнул мне без особой радости, а Костя встал рядом с Аленой, как свой, и включился в разговор про киносъемки так, будто находился тут с самого начала.

В какой момент к нам присоединился Феликс Корф, я так и не понял. Подошел он незаметно, и я его увидел, когда он уже стоял в двух шагах с бокалом белого. Лида как раз спрашивала Мирона, правда ли, что самолет в кино качают вручную, имитируя полет, и в этот момент Корф вставил, не дожидаясь ответа:

— Про такое вы бы лучше нашего Рому спросили. Он у нас всезнайка. Правда, Гончаров?

Я промолчал, и на этот раз не потому, что растерялся, а потому, что знал, что отвечать тут не надо.

Никто не засмеялся. Мирон посмотрел на Корфа, а ответил Лиде:

— Вручную. Четверо за крыло, по команде. Меня в том ангаре укачало, хотя самолет стоял на земле и никуда не летел.

Лида фыркнула. Феликс Корф постоял еще с той же жизнерадостной улыбкой и отошел к столу.

А потом к нам подошла Лиза, ведя за руку худощавого парня в хорошем, но не новом темно-синем костюме, и сказала, не выпуская его руки:

— Роман, это Даня Берестов, мы с ним с детства знакомы. Даня, познакомитесь потом как следует, ты мне сейчас нужен.

— Лиз, а отец… — начал Даня.

— Папа наверху работает, спустится не раньше чем через час, так что даже не проси.

— Я и не прошу, конечно, подожду, — ответил парень и пожал мне руку. — Рад познакомиться, Роман. Потом поговорим, если получится.

Кивнув, я внимательно проследил глазами, как отпускаю его руку, потому что на ощупь этого бы не понял. Я как будто смотрел трехмерное кино: цветное, со звуком, запахами, но без физического контакта. Я даже не ощущал своих ног в обуви, а если бы упал, сломав себе что-то, так бы этого и не понял. Интересный штраф, блин, с таким хоть в бои без правил идти — берсерк Гончаров, не чувствующий боли!

Тем временем Катя ушла в холл, присела у музыкального центра на тумбе, покопалась в коробке с мини-дисками, и первым зазвучал низкий женский голос под гитару, что-то про последний трамвай.

— Катя, выключи, я тебя умоляю! — простонала Лида из соседней комнаты. — Я на отдыхе!

— Один куплет, Лид, — отозвалась Катя. — Я по нему соскучилась.

Так я наконец услышал, про что они все говорили. Песня была хорошая, без сиропа, и голос в записи звучал выше, чем живой. Дослушать мне не дали: Катя сменила диск, и пошло что-то медленное, под которое в холле разбивались по парам.

Нина подошла ко мне и стала смотреть на танцующих. Вид у нее был уже совсем не тот, что в такси: не бледный и не усталый, теперь она казалась бодрой и отдохнувшей, а по щекам растекался румянец.

— Надо же, Лида с тобой нормально поговорила, — сказала она, не поворачивая головы. — Она с новыми людьми обычно и двух слов не скажет, Лиза жаловалась.

— Это потому, что я спросил про ее работу, а не про баллы рассказывал, — сказал я.

— Вот. Учишься, — сказала Нина, и по голосу было слышно, что она довольна.

— Нин, пойдем потанцуем? — предложил я.

— Пойдем, — ответила она без раздумий. — Только медленно, Ром. Я с корта, если помнишь.

— Медленно я согласен, Нин. Быстрые танцы не для меня.

Мы прошли в холл и встали на середину. Нина положила руку мне на плечо, я взял ее за талию, а другой рукой за руку и только тут осознал, что такое семьдесят два часа без осязания на самом деле.

Я видел ее руку в своей. Видел, как ее пальцы лежат на моем плече, чувствовал, как она двигается, потому что двигался вместе с ней и слышал, что она говорит. А ладони не было. Ни тепла, ни того, как она сжимает пальцы, ничего. Хорошо хоть ноги слушались: три моих шага никуда не делись, а под медленную музыку этого, к счастью, было достаточно.

Странно стало до ужаса. Но Нина смотрела на меня снизу вверх и улыбалась, и радость от этого никуда не делась, хотя руки ее и не чувствовали.

— Ты чего такой серьезный, Ром? — спросила Нина. — Ногу мне отдавить боишься?

— Боюсь, — признался я. — И вообще стараюсь. С тобой хочется стараться.

— Ой, — сказала она, но руку с плеча не убрала.

Мы сделали круг, потом еще один. Танцевал я теперь на глаз: смотрел, чтобы ее рука оставалась в моей, а не выскользнула, и Нина, видимо, приняла это за внимание к себе. Ну и пусть, может, так даже лучше.

Феликс Корф подошел с той стороны, где Нина его не видела. Встал рядом с нами и сказал ей поверх моего плеча:

— Нина, следующий танец за мной? Помните меня? Мы же с вами знакомы, я во вторник в общежитии вам представлялся. Если забыли, барон Корф. Феликс Корф.

Нина повернула голову, не выпуская моей руки.

— Помню, Феликс, — ответила она. — Только я пришла с Ромой и танцую с Ромой. И менять его ни на кого не собираюсь.

— Один танец, Нина. Гончаров не обидится, он у нас человек широких взглядов, — попробовал улыбнуться Корф, но вышло криво. — Про справедливость любит рассуждать. Будет вполне справедливо, если он вас мне уступит на танец. Или даже на два.

— Обидится он или нет, Феликс, — это его дело, — ответила Нина. — А я не хочу с вами танцевать. Ни сейчас, ни потом.

— Нина… — начал Корф.

— Все, разговор закончен.

И отвернулась ко мне. Корфа для нее больше не было.

Я ничего не сказал. Говорить тут было нечего: она ответила сама, и лучше я бы не сумел. Только повел ее в следующий круг, и Корф остался у нас за спиной.

Когда мы развернулись, я увидел его уже у дальней стены, со свежим бокалом. Феликс улыбался кому-то через силу, шея над воротником у него была красная, а глаз от нас он не отводил. Что там у него внутри творилось, я не знал и знать не хотел.

— Ты его давно знаешь? — спросила Нина.

— С первого дня в общаге, — сказал я. — Он там решил, что все новенькие ему должны, а я не согласился. Вот и не ладим.

— Оно и видно, — усмехнулась она. — Ром, спасибо, что не стал за меня отвечать. Терпеть не могу, когда за меня решают.

— Знаю. Ты же сама говорила: за тебя ни тренер не решает, ни родители, — напомнил я. — Я не тренер и не родитель. Я с тобой пришел.

Она помолчала, глядя мне в глаза, и сказала:

— Хорошо, что пришел.

Песня кончилась, и мы остановились. Из соседней комнаты Лида подняла руку и помахала, зовя нас обратно, а Алена крикнула что-то, чего я не расслышал.

— Нас ждут, Ром, — сказала Нина и взяла меня за руку.

Я посмотрел на наши ладони, потому что иначе не узнал бы, что она это сделала. И пошел за ней. Пока мне хватало и того, что я видел.

Глава 4. Свои люди

Пока мы танцевали, жизнь в нашей компании кипела. Оказалось, Алена успела устроить дискуссию с Мироном и вытрясти из него признание в том, что на съемках, где он играл летчика, поплохело ему не от качки, а от съеденных второпях пирожков.

— Роман, ну хоть вы ему скажите, что это позор, — потребовала Алена, едва мы подошли. — Летчика укачало от пирожков! Я это в интервью расскажу.

— Рассказывай, — беззастенчиво усмехнулся Мирон. — Тебе все равно никто не поверит.

— Меня один раз в автобусе укачало от беляша, — поддержал я горе-«летчика». — Так что я за Мирона.

— Все, Роман, у нас тут клуб пострадавших от пирожков, — рассмеялась Лида, и дальше они говорили уже без меня.

А я, стоя рядом с Ниной, держал бокал на виду, потому что мог выпустить его из пальцев и не заметить, и просто слушал чужой непринужденный разговор. При этом не чувствовал себя неуместным, не болтал ерунды и не опасался опозорить Нину — хорошо-то как. Да и, справедливости ради, компания нравилась мне все больше и больше.

И так беседа шла довольно долго, пока из коридора не послышался возглас Лизы:

— Наконец-то! Дима, я уже решила, что вы не приедете.

Все машинально повернулись в сторону двери, пытаясь разглядеть, кто там пришел.

— Приехали бы раньше, если бы Маша три раза не переодевалась, — проговорил стоящий у входа парень в темном костюме.

— Два, — возразила девушка в светло-сером платье. — И один из них из-за тебя: ты сказал, что в синем я похожа на школьницу на экзамене.

Парня я узнал сразу, это был Дмитрий Юсупов, тот самый, что на Подтверждении заступился за приемник Миши Гридина, когда Долгоруков держал ящик над лестничным пролетом. Бросив еще пару дежурных фраз и рассмеявшись, Юсупов повернулся к гостиной и тоже меня увидел.

— Гончаров! — воскликнул он и направился навстречу прямо через весь зал. — Вот уж кого не ждал. Ты здесь откуда? — заулыбался Юсупов.

— Нина позвала, — сказал я и пожал ему руку, фиксируя каждое свое движение взглядом. — А ты, я смотрю, тут свой человек.

— Я у Лизы с детства бываю. Ты с Ниной пришел? Нина, привет. Маш, — повернулся он к девушке, которую машинально притащил с собой, — это Роман Гончаров, тот самый. Роман, моя сестра.

— Мария, — сделала она шаг вперед и подала руку. — Маша, если по-простому. Тот самый — это который пятьсот?

— Который пятьсот, — согласился я. — Отпираться, я так понимаю, бесполезно.

Про Машу Юсупову я слышал на нашей кухне от Корфа с Йосей. Это та, про которую говорили, что она сидит у себя в лаборатории и на комплимент ответит вопросом про усилитель. Про глаза они не упоминали, а ведь они были синие просто до невероятности. Я даже на секунду забыл, что руку надо не только пожать, но и отпустить. Короткие светлые волосы открывали шею, лицо у девушки было строгое, с четкими скулами, но потом она улыбнулась широким ртом, и от серьезности не осталось и следа.

— Ужас какой, вы же совсем молодой, — сказала она. — Я думала, вы старше. По телевизору все старше.

— Мы все выпускники одного года, второгодников на Подтверждении не было, Маш, — сказал Дима Юсупов.

— Это все костюм, Маша, он меня делает старше, — сказал я. — Без него мне семнадцать.

— Костюм хороший, — рассмеялась она и скосила на брата глаза: — Дим, а у тебя такого нет.

— Есть почти такой же, — кисло откликнулся он. — Ты же мне его и выбирала.

Все рассмеялись, а Нина снова взяла меня под руку — если бы случайно не взглянул, я бы этого не понял и оконфузился. Но повезло.

— Пойдемте к столу, — сказала она, — а то Маша сейчас Диму съест.

— Да я сейчас кого угодно съем, — охотно подтвердила Маша Юсупова. — С утра голодная хожу.

Так, переговариваясь, мы вышли из гостиной в большую столовую, которая не уступала размерами, но по обстановке была как-то уютнее, ламповее, что ли. Сидеть здесь не полагалось, угощение для гостей приготовили в виде фуршета, и длинный стол, накрытый белой скатертью, вытянулся возле дальней стены.

Глянув в ту сторону, я моментально почувствовал, как алчно сжался желудок, напоминая о том, что после картошки в комнате девчонок у меня был еще и семинар, а потом дорога, беседы и танцы. Так что перекусить кого-нибудь я был и сам не прочь, как и Маша Юсупова.

Меню тут было совсем не такое, как днем в общаге. На блюде лежала семга, нарезанная такими тонкими ломтями, что сквозь них просвечивал лимон. Рядом тарталетки с крупной красной икрой, зернышко к зернышку, и с черной, которую я в прошлой жизни видел живьем раза три, и то на чужом столе. Сыр с плесенью и сыр без плесени, оливки, буженина с розовой каемкой, пирожки размером с два пальца, с мясом и с капустой. Посередине на мармите стояли кокотницы под румяной сырной корочкой, и от них умопомрачительно пахло грибами и сливками. А на другом краю стола гостей ожидали эклеры и фрукты: груши, виноград и ананас, нарезанный кольцами.

— Берите жульен, пока горячий, — сказала Маша, наложив себе всего. — У Лизы он лучше, чем в ресторане.

— Я сегодня без горячего, Маша, — вежливо выразил я вслух сожаление, которое матерно прочувствовал всей душой. Жизнь несправедлива! Но все же мне не стоило рисковать с кокотницами. В теперешнем состоянии я запросто мог не почувствовать, сунуть в рот раскаленную пищу и даже не понять, что обжигаю губы и пищевод.

— Горло, что ли, болит? В сентябре? — удивилась девушка, легко сжимая ручку кокотницы через бумажную насадку и опуская в даже на вид горячее содержимое изящную ложечку.

— Вроде того, — неопределенно повел я плечами. — Долго объяснять.

— Тогда икру берите, икру-то вам можно?

— Икру можно, — улыбнулся я. — От икры я еще ни разу в жизни не отказывался.

Взяв тарталетку двумя пальцами, до самого рта я вел ее глазами: чтобы не раздавить ненароком, измазавшись и осыпав всех крошками. Икра оказалась настоящая, в меру соленая, и я взял еще, а потом семгу и пирожок с мясом. После чего Маша посмотрела на меня с интересом.

— Вы ее не едите, вы ее рассматриваете, — рассмеялась она.

— Просто любуюсь, — улыбнулся я, наслаждаясь вкусом рыбы. И, чувствуя, что не помешает добавить искренности, добавил: — У нас в столовой общежития такого не подают.

Нина положила на тарелку несколько ломтиков семги и три виноградины.

— Нин, ты ешь как птичка, — сказала Маша. — Рыбка да три ягодки на всю тарелку.

— У меня режим, — пожала Нина плечами. — Белок, жиры да клетчатка.

Лиза Голицына тем временем стояла у того же стола с Даней Берестовым, который все еще ждал хозяина дома, и с крупным широкоплечим парнем в сером костюме. Он был явно старше всех и ел основательно.

— Роман, вы еще не знакомы, — заметив мой взгляд, подалась навстречу Лиза. — Это Игнат, — кивнула она в сторону молодого человека, — мы дружим семьями. Он у себя на заводе командует цехом и в Москву выбирается редко, так что ловите момент.

— Наслышан, — сказал Игнат, отставив тарелку, и пожал мне руку, а я по движению его плеча понял, что крепко. — Лиза была так ажитирована вашим приглашением, что третий день о вас рассказывает.

— А я про вас пока ничего не слышал, — удивился я.

— И не надо, — добродушно рассмеялся парень. — Ешьте, Роман, налегайте, а то Лиза обидится.

— Обижусь, — подтвердила Лиза. — Я этим столом с утра занималась, сама за всем следила.

Игнат вернулся к тарелке. И до нас долетел голос Алены, снова рассказывающей про съемки.

— Летнюю сцену снимали в ноябре, в павильоне. Парк, скамейка, я в сарафане ем мороженое и жду его. — Она кивнула на Мирона. — Под софитами жара, настоящее мороженое течь начинает раньше, чем режиссер скажет «мотор». Так что реквизитор принес картофельное пюре в вафельном стаканчике.

— Пюре?! — не поверила Лида.

— Пюре, Лида. С сахарной пудрой, чтобы издали блестело.

— И она его ела, — вставил Мирон.

— Первые три дубля с удовольствием, а на девятом попросила соли… Режиссер решил, что я издеваюсь, и снял еще четыре.

— А в кадре это не заметно? — спросил Костя Вяземский. — Что не мороженое?

— В кадре видно только, что девушка очень любит мороженое, — сказала Алена. — Критики потом писали про отчаянный аппетит героини.

Я посмеялся со всеми и добавлять ничего не стал, в очередной раз возблагодарив чертову систему. Все-таки иногда она была невероятно кстати.

Боря Долгоруков подошел к столу, когда Алена заканчивала рассказ, взял тарталетку, посмотрел сквозь меня и отошел к Кате, стоящей у музыкального центра. После того спора на Подтверждении, где он проиграл мне в теннис, мы друг друга невзлюбили, и тут ничего не изменилось. Нина проводила его взглядом и ничего не сказала.

— Мирон, а правда, что тебя для той роли на гитаре учили играть? — спросила Катя.

— Научили трем аккордам. Целый месяц тренировался и, представь себе, все еще их помню.

— Аж три аккорда за месяц выучил? — засмеялась дразняще Лиза и пошла в глубину дома. — Давай-ка, братец, я принесу гитару, это надо услышать своими ушами!

— Лиза, не надо, это была шутка, я уже все забыл… — попытался он соскочить. Но не тут-то было, его уже поймали за язык и выпускать эту рыбку хозяйка не собиралась.

Она практически моментально принесла простую шестиструнку с потертой декой, будто знала заранее и припрятала гитару за дверью, и торжественно вручила Мирону.

Подстроив ее на слух, он взял свои три аккорда, потом четвертый, на котором требовалось переставить сразу три пальца, и запнулся. Попробовал еще раз, запутался там же и засмеялся.

— Вот, — сказал он. — Здесь у меня кончился месяц. Дальше летчик поет за кадром, и это не я.

Ему все равно похлопали — в том числе и я.

— Роман, ну а вы? — спросила Катя. — Я же вижу, что вы умеете, у вас такое лицо было, когда он все перепутал. Страдальческое.

— Не сегодня, Катя, — покачал я головой. — Сегодня я только слушаю, как другие поют, как и Лида.

— Оставь его, Кать, — вероятно, из солидарности поддержала меня певица. — Роман сказал, что слушает, значит, пусть слушает. Не смущай человека.

Катя махнула рукой и отстала, а я допил сок. Гитара лежала у Мирона на коленях. Струны я видел. А пальцы мои их бы не почувствовали, и что там зазвучит, когда нажму не глядя, знал только бог. При девчонках в общаге я бы попробовал и сам поржал, если что. Тут смеяться будут вежливо, и от этого только хуже. Так что да, я попросту струсил. Ну и ладно, зато без позора.

Потом заговорили о прошедшей неделе, и Игнат принялся жаловаться на аспирантов, которые уже черт знает сколько времени возились у него в цехе с беспроводными датчиками температуры на насосах. Из-за железа терялась половина сообщений, а промежуточный прибор, передававший их дальше, за неделю сажал батареи. Аспиранты предлагали питание от сети, но Игнат хотел обойтись без лишних проводов — в них и без того черт ногу сломит.

Проблема была мне знакома по прошлой жизни, и я уточнил, какие приборы работают постоянно. Датчики между отправками спали. Я предложил включать промежуточный прибор по общему расписанию, а часы сверять при обмене. Если железо мешает, сообщения можно передавать через соседей, но и их надо включить в расписание.

Остальные слушали рассеянно, а вот Игнат задумался и через минуту спросил, откуда я это взял. Ну не мог я ему сказать, что в прошлой жизни решал такие проблемы миллион раз, пришлось сослаться на то, что мысль пришла, пока его слушал.

— Эх, идея ваша, а проверять нам, — усмехнулся Игнат. — Ладно. Я ребятам перескажу, а они пусть сами вас потом найдут и поругают, если ерунда. Номер оставите?

Я продиктовал. Игнат записал, хоть, похоже, и не поверил моему объяснению. Но все равно…

— Роман, — негромко сказал Даня Берестов, когда остальные потянулись от стола, — можно тоже спросить, раз уж про технику речь зашла? У меня прибор третий раз возвращается с одной и той же жалобой, мастер разводит руками. Я не прошу его починить, просто, может, поделитесь, как бы вы стали искать, в чем загвоздка?

— По записям, — уверенно сказал я. — Что мерили, когда возвращали и что он показывал до того. Пришлите, если есть, посмотрю. Правда, не обещаю, что найду. Но взглянуть мне и самому будет любопытно.

— Спасибо, буду признателен, — чуть удивленно улыбнулся он. — Пришлю в понедельник. Возьму ваш контакт у Игната.

Наш разговор перебил громкий крик Кати, все так же стоявшей у музыкального центра. Боря Долгоруков переминался с ноги на ногу там же.

— Все! — объявила Катя. — От ваших приборов и насосов у меня разболелась голова. Лечиться будем музыкой!

Потом были танцы и разговоры у стола. Часа через полтора Катя выключила музыку: Мирон опять взял гитару, на этот раз проехав свой трудный переход без остановки, и ему захлопали громче, чем раньше.

— Покажи этот переход, — попросил я Мирона, когда аплодисменты стихли. — Просто интересно, как ты его берешь.

Мирон показал, переставляя пальцы, и протянул гитару мне:

— Попробуй сам, у тебя пальцы длиннее.

Я сел с ней на стул, поставил пальцы и посмотрел на них: на вид стояли, где надо. Тронул струны. Одна задребезжала, потому что я прижал ее слабо, а насколько, не почувствовал. Переставил безымянный чуть выше, глядя на него, потому что иначе не узнал бы, куда он встал. Тронул еще раз: чисто.

Писать я смогу, раз вижу, куда идет рука, это стало понятно еще в начале вечера. Выходит, и играть можно, если глядеть на каждый палец.

— Лида, — сказал я, не поднимая головы от грифа, — я, кажется, передумал. Насчет того, что только слушаю.

— Кать, ты слышала? — сказала Лида. — Рома передумал и готов спеть!

— Слышала! — радостно отозвалась Катя. — Наконец-то! Я с самого начала ждала, что он споет.

— Но только одну песню, — сказал я. — Если собьюсь, вы меня не видели и не слышали.

Все рассмеялись, а я нутром почувствовал, что в этот вечер просится одна определенная песня «Чижа». Сергей Николаевич Чиграков, которого здесь никто почему-то не слышал. Уж простите, Сергей Николаевич, сегодня я без спроса.

Петь над тарелками не хотелось, и я ушел с гитарой в соседнюю комнату, к роялю. Сопровождение взял самое простое, чтобы слышно было слова, а не гитару, и чтобы пальцы пореже переезжали с места на место. За мной потянулись из холла. Лида села на стул рядом со мной, Нина устроилась на подлокотнике кресла напротив.

— В каморке, что за актовым залом, — запел я спокойно, как рассказывают историю, — репетировал школьный ансамбль… вокально-инструментальный, под названием «Молодость»… Ударник, ритм, соло и бас… и, конечно, «Ионика»… Руководитель был учителем пения и умел играть на баяне…

Первый смешок я услышал там, где солистка Леночка оказалась влюблена в ударника. Выждал, чтобы дослушали, и продолжил: ударнику нравилась Оля с «Ионики», а Оле снился соло-гитарист, а иногда и учитель пения. Смеялись уже несколько человек, и я поймал глазами Нину. Она улыбалась, и от одного ее вида я чуть не сбился посреди строчки, но вовремя отвернулся к грифу.

Только ненадолго: на следующем переходе я опять поднял глаза на слушателей и указательный поставил не глядя, на лад ниже. Аккорд ушел вбок и загудел фальшиво, я похолодел: вот он, позор, и Корф где-то за спиной. Но пения не прекратил. Довел до конца строчку без гитары, одним голосом, поймал глазами пальцы, вернул их на место, и следующий аккорд лег чисто. Никто, по-моему, и не понял. Ну разве что Лида, но она, думается мне, стыдить и смеяться не станет — не тот человек.

Дальше пошло про самого учителя пения, и смеялись еще громче. Перед последним поворотом все притихли. А когда он пришел и выяснилось, что учителя пения держит в школе не жена, а директор, разом захохотали, и последние строчки я допевал под этот смех, стараясь не заржать сам.

— Еще! — крикнул кто-то из холла, едва я снял руку со струн. — Роман, еще раз, сначала!

— Браво! Бис!

Просьбу подхватили. Лида Вересова внимательно и без улыбки смотрела на меня как-то уж слишком задумчиво. Улыбнувшись, я тронул вступление и пошел по второму кругу.

На бис петь было легче: люди знали, что впереди, а я понимал, где смотреть на пальцы. И на втором куплете услышал рядом низкий голос. Лида подхватила окончание строчки, ту пару слов, что запомнила с первого раза, и замолчала. Потом поймала мелодию и повела ее уже без слов, вторым голосом, ниже моего, и у меня внутри что-то ухнуло.

Я чуть сбавил голос, оставляя ей место, и не поворачивал головы, чтобы не спугнуть. Песню я знал до последней ноты, но такой ее еще никогда не слышал. Последние строки Лида уже знала и пела вместе со мной в полный голос, причем в этот раз никто не смеялся. Все просто слушали.

Вечная молодость. Раньше я это название просто пел, не задумываясь, а тут, еще на первом круге, оно зацепило, и сейчас, заканчивая вдвоем с Лидой, стало понятно чем: это же про меня. В первой жизни я пел ее в семнадцать и вот опять сижу с гитарой на коленях, и мне снова семнадцать, а вокруг люди, половину которых я еще утром не знал, и впереди целая жизнь.

К концу я заметил рядом с Лизой незнакомого мужчину лет под пятьдесят в темном джемпере без пиджака, который стоял в дверях и слушал.

Когда мы с Лидой допели, нам захлопали громче и дольше, чем Мирону, и Лида, дождавшись тишины, сказала:

— Хорошая песня, Роман.

Мне и этого хватило.

Я вернул гитару Мирону. В третий раз петь не стал: второй вышел лучше первого, и портить его не хотелось.

Катя, не дожидаясь просьб, поставила что-то медленное, и в холле опять пошли танцевать.

— Ром, Лиза зовет, я на минуту, — сказала Нина, вставая с подлокотника, и ушла в холл.

Рядом стояла Маша, и я не стал ничего придумывать.

— Маша, потанцуете со мной?

— Наконец-то, — сказала она и подала руку. — Я уж думала, придется брата подсылать.

Мы вышли на середину холла. Ее руку в своей я видел, а что держу ее за талию, знал только по тому, что она не отходила. Вблизи Маша оказалась еще красивее: синие глаза смотрели прямо на меня, светлая прядь у щеки качалась в такт, и пахло от нее чем-то легким, скорее шампунем, чем духами.

— Ну что, отстрелялись? — спросила она. — Легче стало?

— Ага. Намного.

— Заметно. А то вы так серьезно и сосредоточенно пели, словно о своей школе.

— О своей и пел.

— Врете. У вас уши покраснели.

— Вру, — признался я. — На середине песни чуть не расхохотался, так что пришлось уткнуться в гриф лицом.

— Я видела! — искренне рассмеялась она, и я опять на это засмотрелся. — Роман, давайте на ты, а? Я вас на два курса старше, а вы мне выкаете, я себя чувствую преподавателем.

— Давай, Маш, — сказал я. — Мне так тоже проще.

— Вот. Так гораздо лучше, Ром.

Дальше мы говорили ни о чем, и про лабораторию ни слова — у девушки, кажется, и не было желания вспоминать о работе. А мне хотелось, чтобы танец не кончался, хотя прикосновения ее руки я и не ощущал.

— Ты обедать куда ходишь? — спросила Маша ближе к концу. — В столовую сектора?

— В нее, куда же еще, — улыбнулся я. — Когда между парами успеваю.

— Я тоже туда иногда заглядываю, у нас на физфаке очередь до лестницы. Значит, встретимся.

— Значит, встретимся, — подтвердил я, будто скрепил между нами какой-то договор. — Столовая большая, но я вас… тебя найду.

Музыка кончилась, а Маша руку не убрала, и мы простояли так, пока Катя меняла диск. Только когда кончился еще один танец, я нехотя расстался с Машей и огляделся.

Нину увидел у стола рядом с Лизой, направившись в ее сторону.

И только по дороге через холл вспомнил, что в начале недели сам себе твердо сказал: дальше не пойду, пока не разберусь, что у меня с Кирой. А сегодня уже на вторую за вечер девушку запал, и ни одна из них не была Кирой. Разобрался, называется… Ничего я не решил и решать сейчас не собирался.

Когда я подошел к столу, Нина взяла меня за руку. Феликс Корф, стоявший ко мне спиной, отчетливо сказал Вяземскому:

— Костя, умоляю, представь меня отцу Лизы, когда он спустится. Человек такие стройки ведет, мне с ним познакомиться надо. Пригодится.

— Постараюсь, Феликс, — ответил Костя. — При первом удобном случае.

Развернувшись вполоборота ко мне, Корф довольно кивнул и взял с подноса новый бокал.

Хозяин дома и в самом деле через некоторое время снова вышел к гостям, уже в пиджаке. Именно он и слушал наше с Лидой исполнение «Вечной молодости».

Первым он подошел к Дане Берестову, отвел его в сторону и стал слушать.

— Это отец Лизы, — тихо пояснила мне Нина. — У них семейное дело, большая группа компаний, строят и обслуживают электростанции.

— И он там главный?

— Совладелец. И совет директоров возглавляет, Лиза рассказывала. Да ты и сам видишь, что люди они небедные.

Ну да, тут поспорить было сложно. Все, так сказать, налицо. Впрочем, богатством тут не кичились, никого не унижали, и чувствовал я себя в этом доме вполне комфортно, можно даже сказать, уютно. Не без помощи системы, конечно, но тем не менее.

Оттого даже удивительнее было, что после Дани Лиза неожиданно подвела отца прямо к нам и с ходу представила:

— Папа, это Роман Гончаров, я тебе о нем рассказывала. Роман, мой отец — Георгий Илларионович.

— А я слышал, как вы поете, — сказал он, пожимая мне руку и разглядывая так же, как Лиза при знакомстве. — Только что, из дверей, как раз на солистку Леночку попал.

— А мне Роман про датчики кое-что подсказал, — вставил Игнат. — Не знаю, выйдет ли толк, но я его с аспирантами сведу.

— Датчики потом, — сказал хозяин, не отводя от меня глаз. — Роман, у меня наверху библиотека. Уделите десять минут? Просто поговорить.

Я посмотрел на Нину.

— Иди, Ром, — сказала она. — Тут теперь свои люди, не потеряешься. Я подожду.

— Я быстро, — пообещал и пошел за хозяином к лестнице.