Другая жизнь. Назад в СССР.

Глава 1

Я не помню, когда ЭТО началось, но чётко помню тот момент, когда я вдруг резко понял, что помню то, что помнить не должен и знаю то, что никогда не изучал и даже не читал. Это произошло в тот день, когда декабрьским вечером одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года к нам домой пришли незнакомые люди (худощавый, представительный мужчина лет сорока, одетая в драповое пальто с лисьим воротником и такой же шапке женщина и девочка лет пятнадцати.

Они пришли покупать у нас «Большую советскую энциклопедию». Это было собрание из множества томов от "А" до "Я". Хотя нет, до буквы «я» мы их ещё не выкупили. Каждый том стоил по два с половиной рубля, а мы были ещё подписаны на приложения к журналам: «Вокруг света» - «Искатель», «Сельская жизнь» - «Подвиг», «Юный техник» - «Для умелых рук», «Работница» - «Выкройки».

Родители выписывали много журналов, а это стоило не малых денег. Плюс были подписки на настоящие книги-многотомники. У нас уже стояли на полках и Агния Барто, и Леонид Пантелеев, и Шолохов, и Корней Чуковский. Папа даже полки для них сделал из досок и трёх нержавеющих трубок. В досках из ДСП просверлил отверстия под диаметр трубок, покрыл из лаком. В трубках он просверлил отверстия для фиксаторов, сделанных из электродов по нержавейке. Папа работал сварщиком… Трубки крепились к потолку и полу путём винтовых распорок, наподобие домкратов. А проще сказать –гаек, приваренных к торцам трубок и вставленных в них болтов. Удобная была конструкция.

Книги сейчас ценились на вес золота. Это был, своего рода, золотой семьи запас, который можно было легко продать, если вдруг стали нужны деньги. Видимо деньги нашей семье стали нужны и мы продали и книги, и саму подписку на них.

Мне Большая Советская Энциклопедия нравилась. Из неё можно было списать доклад на любую тему, что я и успешно делал в восьмом классе. Была у меня ещё и «Детская энциклопедия» из которой тоже можно было почерпнуть многое, но «БСЭ» – есть «БСЭ». Были у нас ещё «Химическая энциклопедия» и «Краткая медицинская». Последний трёхтомник был вообще «бомбой» для неизбалованного сексуальным «просвещением» советского подростка.

Чтобы помочь покупателям унести все книги сразу, мы сложили их стопками, завернули в газеты, перевязали проволокой – проволоки на свалке, что когда-то находилась прямо перед нашим домом было завались, а папа был ещё когда-то и радистом, поэтому к ней относился с пониманием её нужности - оделись и пошли провожать, ожив большую часть книг на детские санки. Ещё в том году я катался на них, а в этом как-то уже было неудобно.

- Одевайся, поможешь, - сказал отец и я моментально собрался.

Вот когда мы вышли на улицу и я увидел в свете фонарей падающий пушистый снег, тогда-то я и понял, что это со мной уже происходило. Когда-то очень давно. Я даже вспомнил имя этой девочки, имя её матери и имя её отца. Хотя они себя не называли. Мало того, я даже знал, где они живут, потому что точно помнил, что не раз бывал у них дома. Бывал в какой-то другой жизни. Осознал я всё это тогда, когда мои родители перевязывали книги, а я смотрел на девочку и по моей спине вдруг потекли струйки холодного пота. Я сильно испугался, что у меня вдруг «поехала крыша».

Девочке, как я сказал, было, и это я знал точно, пятнадцать лет и звали эту девочку Света. Она на мой взгляд была очень симпатичной. И на тот взгляд, и на этот. Но теперь я вдруг оценил её не как «ни разу не целованный мальчишка», а как зрелый мужчина, видавший, как говорится, «виды».

Её светлые, как выжженный на солнце песок, волосы были прикрыты вязаной из красного мохера шапочкой, лежали вьющимися локонами на цегейковом воротнике короткого драпового пальтишка в серо-красную клетку с поясом и красной пластмассовой пряжкой. Я знал эту пряжку «как облупленную», ведь не раз расстёгивал этот пояс. Знал и воротник, с которого не раз стряхивал снег.

Видимо на моём лице, пока я её рассматривал, что-то было такое, что она молча, внимательно и чуть нахмурившись наблюдала за мной до того времени пока все вышли на улицу.

- Куда идти? – спросил отец.

- На Сахалинскую сорок пять.

И я, как и когда-то давно, подумал:

- Это, где Городецкие живут.

Я и сейчас так подумал, и когда-то давно так подумал.

- Блин, что за фигня? - подумал я и скривился, как от зубной боли. – Откуда эти воспоминания?

Городецкие: мой тренер по самбо Георгий Григрьевич, его жена и два сына - Колька и Валерка – жили в пятьдесят девятом доме в первом подъезде, а эти, э-э-э, Чарусовы - в последнем, но впереди стоящем, доме. То есть рядом.

Взяв две связки книг, сваливающихся с санок и развернувшись в сторону улицы я подумал:

- Тяжёлые, блин, связки.

И прикинул, что идти далеко, а верёвка уже режет пальцы. Хотел было вернуться в квартиру, но тут мама подала мне тряпку и сказала:

- Давай обмотаем верёвку. Далеко ведь нести.

И тут я вспомнил, что и это уже было. Я стоял и смотрел, как мама наматывает тряпку на верёвку, делая удобной «ручку» и мне вдруг стало ещё страшнее. Мне показалось, что я точно сошёл с ума. Ведь мне вдруг открылась вся перспектива и история наших со Светланой отношений. Отношений, мать их, которых ещё не было.

Чтобы унять дрожь в ногах, я двинулся вперёд вверх от нашего дома на Космонавтов тринадцать до остановки «Энерготехникум». Так получилось, что шли мы парами. Впереди счастливые обладатели энциклопедии родители Светланы - Чарусовы, за ними мои родители, а следом мы со Светланой. Светлане достались санки. Они скользили легко, и казалось, что это была самая необременительная ноша.

Шёл снег, тротуар был не убран, мы шли осторожно и молча почти до середины подъёма. Девушка была совсем невысокого роста. Наверное, меньше метра пятидесяти. Я же уже «вымахал» больше метра семидесяти, а потому она мне показалась воробышком, или синичкой. Как и тогда, кстати.

- Когда, тогда? - подумал я и спросил, надеясь на то, что ошибаюсь, что «вспомнил» её имя правильно. – Меня зовут Миша, а тебя?

- Света, - сказала она, и я едва не потерял сознание от ужаса, от понимания начала конца. Чего я боялся? Я боялся того, что помнил то, что помнить не должен. То, что ещё не произошло, но произойдёт обязательно. Я вдруг, словно вспышкой, увидел свою судьбу от начала и до конца. До конца, мать его. Моего конца жизни. А мне, на минуточку, сегодня пока шестнадцать и я совсем не хочу помнить о смерти. Моменто море, какое-то.

- Шестнадцать? - подумал я. – Почему, шестнадцать? Почему не восемьдесят? Ведь мне же было восемьдесят! Кхым! Было или есть? Секундочку!

Я остановился, перехватил и вторую связку в левую руку и набрав снег правой рукой, растёр им лицо.

- Ты чего? – спросила она. – Вроде прошли всего немного. Заморился? Ты такой огромный и сильный. Ты, наверное, спортсмен?

Она улыбалась и её улыбка ударила меня в сердце, словно прилетевшая со стороны противника случайная пуля. Ага… Стрела.

- Я ещё и тебя унести могу, - прихвастнул я. - Хочешь себе на шею посажу.

Она оценивающе окинула меня взглядом и покрутила головой.

- Скользко. Уронишь ещё. Калекой сделаешь.

А я вспомнил, что мы когда-то с ней оба поскользнулись на льду на подъёме на нижней Сахалинской, и я чуть не убил её своим ботинком, пролетевшим рядом с её головой. Рядом с её виском.

Вспомнил и, представляете, у меня внутри всё ещё больше похолодело до мурашек и озноба от воспоминания охватившего меня «тогда» ужаса, что я мог её убить. Мою любовь. А сейчас я просто покраснел. С чего, мать его! С воспоминания?! Воспоминания чего? Мне сейчас шестнадцать лет, а это кода произойдет? В следующую, Миша, зиму! В следующую? А я откуда знаю? Я эту девчонку в первый и в последний раз вижу. В последний ли? Не факт, не факт…

- Что за, мать их, мысли у меня в голове? – подумал я и снова скривился.

- У тебя что-то болит? Зубы? - спросила она участливо.

- Ничего! – бросил я почти грубо. – Ничего не болит!

- Ты, наверное, не хотел никуда идти? Ты книжки любишь читать?

- Словно с ними можно делать что-то ещё, кроме, как читать, - подумал я, машинально саркастически хмыкнув и поняв вдруг, что книжки я читать не люблю. Ну… Не то что не люблю, а то, что я уже все их прочитал. И могу, чёрт побери, их пересказать.

- Ни хрена себе! - вдруг это осознав, произнёс я и остановился.

- Странный ты какой-то. Ругаешься при девочке.

- Извини. Вспомнил тут, кое-что? Забыл одно задание сделать по «домашке». А книги я все уже прочитал. Я с третьего класса в библиотеках записан.

- В библиотеках? – удивилась Светлана. – Почему, это - «в библиотеках»?

- Потому, что книги хорошие на руках долго находятся, вот я и записался в Фадеевскую, Горьковскую, и на Баляева ещё числюсь. Мы там жили до переезда на Космонавтов.

- Ого себе! – удивилась девочка. – И ты уже все книги перечитал? И даже Льва Николаевича Толстого «Войну и мир»?

- Перечитал, ага, - буркнул я, понимая, что вот это – точно пиз*дец. Что-что, а читать книги я любил больше всего на свете и, да, к середине жизни я перечитал их все. В смысле всех советских и зарубежных классиков. А потом сам стал их писать, потому что читать было нечего. Вот я и стал придумывать всякие фантастические истории и печатать их. Печатать? На машинке? Нет, млять, на компьютере! На каком, нафиг, компьютере? Что за компьютер, млять?! Что за компьютер?!

- Ты точно какой-то ненормальный, - сказала девчонка серьёзно. – Что-то бубнит сам себе под нос.

- Да, говорю же. Вспоминаю урок по истории. Даты нужно было выучить, а я забыл. Тебя увидел и из головы вылетело. Вот и пытаюсь вспомнить.

Девчонка расплылась в улыбке.

- Врёшь ведь да? Специально сказал, чтобы мне приятное сделать, да?

- Точно нет. Тебя увидел и голову потерял. Всё забыл!

Я понял, что вел себя, пока мы шли, совсем плохо и наша любовь может сорваться из-за моего «сумасшествия» и теперь надо срочно реабилитироваться. Млять! Слова-то какие мы знаем… «реабилитироваться»… Стоп! Какая любовь?! Какая любовь?! Не нужна тебе эта любовь! Эта девочка тебе не нужна!

- Это почему это не нужна? – спросил себя я. – Очень даже симпатичная девочка, а с девочками я ещё по серьёзному и не дружил, а тем более раньше ни в кого не влюблялся. А теперь, что, влюбился? Ну, влюбился! Но это простые гормоны, Миша! Пройдёт эта любовь! Как это пройдёт? Сердце как щемит! И дурь переполняет!

- Давай вместе санки потащим! – вдруг сказал я.

- Какие санки, дурак что ли? – спросил сам себя, - Руки уже отваливаются. Верёвки режут пальцы!

Увидел, как на меня, оглянувшись разом, посмотрели мама и папа. Мама с доброй поощряющей улыбкой «молодец сынок», а отец, словно оценивая перспективу и дома что-нибудь скажет про преждевременное женихание.

Я тут с девочкой одной дружил. Хотя… Дружу ещё пока, наверное. До сего дня, короче, дружил. И она ещё не знает, что дружба наша уже кончилась. Да-а-а…

- Вот ты козёл, Мишаня, - девочка то хорошая, добрая и чистая, как весенний цветок, а ты её, даже не поцеловав ни разу, похабно не извинившись бросишь! Даже не бросишь, а просто перестанешь к ней ездить. Просто оставишь!

- Да не брошу я никого! Не оставлю!

- Бросишь-бросишь… Подленько так бросишь. Не объяснившись. Просто перестанешь к ней ездить. А ведь ездил, едва ли, не каждую субботу. А теперь будешь бегать к Светлане, пока не влюбишь в себя девчонку, а потом тоже бросишь. На самом «интересном» месте бросишь! А Любашу встретишь случайно возле Энерготехникума ещё этой зимой и она только скривится в презрительной улыбке. И ты её, паразит, достоин, этой улыбки.

- Да, что ты ко мне привязался! – чуть не крикнул я, но сдержался, поняв, что это я с кем-то тем говорю, кто у меня в голове поселился. Поселился? Поселился-поселился! И этот кто-то принёс мне многие печали от многих знаний. Да-а-а…

- Всё! Пошёл на хер! – сказал я мысленно самому себе и, пошевелив пальцами, перехватил вторую пачку правой рукой поудобнее.

Отогнав чужие мысли и спрятав чужие воспоминания поглубже, я отдался болтовне с девчонкой, время от времени подбрасывая пачки, перехватывая верёвки удобнее. До тех пор, пока девочка не сказала категоричным тоном:

- Дай мне одну пачку! Давай её сюда.

- Не-не-не, - покрутив головой, сказал я. – Взялся за гуж, не говори, что не дюж.

- Ну, да-а-ай понести, - весело и нарочито в нос прогундосила девчонка.

- Ни за фто, - так же гнусаво, как Крокодил Гена, или Слонёнок из мультика про удава и мартышку, не помню уже кто из них лучше гундосил, проговорил я и мы вместе рассеялись.

У меня в груди вдруг вспыхнул яркий радостный огонёк и боль в пальцах прошла. Мне стало понятно, что мне вообще пофиг на расстояния, тяжесть в руках и жжение в пальцах.

Дом и квартира Чарусовых была именно теми, которые я помнил. Квартира была не похожа на нашу двухкомнатку тем, что зал был «проходной». Но в принципе, так как дома были типовыми, наши квартиры сильно походили одна на другую. У нас тоже, если нишу убрать, спальня становилась проходным залом. Так делали многие.

Родители отказались от чая, который, как я помнил, был в этой семье «культом».

- А я бы попил чаёк, - с нотками трагика-злодея в голосе тихо сказал я.

- Ха-ха! Ну, приходи! – сказала Светлана.

- Приду. Уже не боишься меня?

- Вот ещё! Было бы кого! Только у нас полугодовая контрольная на носу.

Я сделал вид, что присмотрелся к её носу, и сказал:

- Нет там ничего.

- Ха-ха, - хохотнула девчонка. – Ты забавный. Приходи в субботу после уроков, погуляем.

- Окей! – сказал я и похолодел.

- Что за «окей»? – спросила она.

- Хоккей, - сказал я. – Это наше, пацанское.

- Окей, - это по-английски – «хорошо», - сказал «дядя Витя».

- Понятно. Американизмы прячете, - усмехнулась Светлана.

- Слова ты какие знаешь! – удивился я.

- Пошли уже, жених! - крикнул с первого этажа отец. – Квартиру студите!

- И почему сразу «жених»? – подумал я об отце, сморщившись.

- Всё, пока, - сказал я Светлане, стоявшей в открытом проёме двери.

- Пока.

* * *

Мне в ту ночь в голову лезло столько всего, что я проснулся разбитый и с головной болью, словно меня крутили в бетономешалке. И, как на зло, у нас первым уроком была история, учительницу которой я не любил категорически, и, вероятно, она меня тоже. Почему я её не любил? Да потому, что она «просто» читала урок по учебнику. Слово в слово и буква в букву. Мне хотелось чего-то большего от урока истории и я задавал ненужные вопросы.

Они хоть и были строго по теме, но историчка всегда «отправляла меня к учебнику», постоянно твердя: «Не надо ничего лишнего. История не терпит фантазий и отклонений. А я как-то добавил: «От линии партии», и попал в диссиденты. Меня даже на бюро школьной комсомольской организации вызвали и едва не исключили из комсомола. Это в том году было. Только приняли и чуть сразу не исключили. Вот прикол! Я потом притих, но историчка меня с тех пор регулярно «дрючила». Особенно в середине и конце года.

Так было в том году, когда я напросился на экзекуцию в самом начале учебного года, так происходило и теперь, когда надо было выставлять оценки за полугодие. Историчка спрашивала меня на каждом уроке по любому, даже пустяковому вопросу, и по результату моего ответа ставила мне отметку. Например, как в тот день.

Как только Ирина Гавриловна внесла свои телеса в класс, она спросила:

- Шелест, ответь нам, какие реформы и законы приняли в США во время кризиса тридцатых годов?

По классу пробежал ручеёк облегчённых смешков и покашливаний, словно горный поток прокатился по пересохшей речке.

- Тихо, класс! – придушила радостные и облегчённые выдохи историчка.

Я встал.

- Идти к доске? - спросил я.

- А как же? – усмехнулась классоненавистница.

Я вышел к доске, со стороны видя себя шутливым персонажем фильма «Доживём до понедельника», рассказывающим про восстание на броненосце «Потёмкин». Однако историю я знал лучше него, так как историю я учил всегда. Жизнь, как говорится, заставила.

- Кризис в США был вызван искусственно, - начал я очень издалека, планируя забрать как можно больше времени от урока. - Вообще, все кризисы в буржуазном мире, это – искусственные явления, организуемые крупными «игроками», в кавычках, буржуазного бизнес процесса. Цель кризисов – сделать богатых ещё богаче, а бедных – ещё беднее. Я имею ввиду не физических, а юридических лиц, то есть крупные и мелкие фирмы и организации.

- Я спросила про реформы и законы, - напомнила историчка. – А ты мне про кризисы. И что это за теория искусственности кризисов? Где ты это вычитал?

- В журнале «Коммунист», Ирина Гавриловна. У меня дядя парторг завода, - зачем-то соврал я.

- Ладно, продолжай, - махнула на меня рукой учительница.

- Банкиры сначала насыщают финансовые рынки «дешёвыми» деньгами, выдавая кредиты под нулевые проценты и способствуя развитию своих и чужих предприятий, а потом повышают процентные ставки и изымают деньги из оборота, заставляя малый и средний бизнес избавляться от своих активов и банкротить предприятия. А финансово промышленные группы скупают вдруг подешевевший в время кризиса бизнес. Это и произошло в Соединённых Штатах Америки. Но правительство США пошло ещё дальше в ограблении собственного народа. Оно объявило «новый курс» и издало закон «О восстановлении национальной промышленности». Целю программы правительства Рузвельта было укрепление монополий, то есть – усиление крупного капитала. Объясняя свои действия попыткой осуществить «плановое» сокращение производства, они своими действиями обеспечили корпорациям выход из кризиса с минимальными издержками, при этом «забывая, что в условиях «конкурентной», снова в кавычках, борьбы плановое ведение хозяйство не возможно. В итоге эта реформа привела к усилению концентрации производства крупных монополий.

Таким же способом правительство США решало вопросы и в сельском хозяйстве, заставляя мелких сельхоз-производителей субсидиями сокращать посевы и погловье скота, этим поднимая цены и принося выгоду крупным производителям: компаниям и богатым фермерам. Все реформы правительства США, привели к обогащению богатых и банкротству бедных производителей это и была цель кризиса.

Я вроде бы говорил всё по учебнику, но, в то же время чувствовал, как класс, вслед за учительницей, напрягся.

- Кхм! – выдавила историчка. – Ты не сказал, что конгресс США учредил Администрацию регулирования сельского хозяйства. Именно она выдавала денежное вознаграждение тем фермерам, которые сокращали посевы и поголовье. Ну, что ж, молодец, Шелест. Видно, что тебе идет на пользу общение с твоим дядей и чтением умных журналов. Садись – отлично.

Глава 2

Удивлённо вскинув брови и выпучив глаза, что вызвало смех у учащихся, я прошёл к своему месту за предпоследней партой ряда у окна.

- Ну ты и выдал, - сказал Костя Швед, низко пригибаясь телом к парте.

Он терпеть не мог историю и редко когда её учил. Только более-менее лёгкие темы Швед зазубривал и просил историчку его спросить. Костик был очень умный, добрый и аккуратный мальчишка, и нравился буквально всем учителям. И грех было таким фактором не пользоваться. Вот он и пользовался. Как пользовались положительным имиджем все ученики-отличники. Как пользовался и я у учителей других предметов: математике, литературе, физкультуре, биологии, географии, черчения… По всем предметам, кроме английского и химии я был если не отличником, то твёрдым» хорошистом.

А вот по английскому я был почти двоечником весь восьмой класс. В девятом стал исправляться благодаря методике, прочитанной в семьдесят пятом году в журнале «Юность» в повести «Милый Эп». Но об этом потом…

- А про рабочее движение нам расскажет… Нам расскажет…

Историчка наконец остановила перо авторучки напротив фамилии в журнале.

- Оля Фролова… Иди к доске.

- Ты, Мишка, скоро отличником по истории станешь, - сказала Наташка Терновая, не оборачиваясь. Она сидела как раз впереди меня.

- Ты точно журнал «Коммунист» читал? У меня его отец выписывает. – Такая муть.

- Читал. И ничего не муть. Если знать, что читать.

Тогда я не понял, что учудил на уроке и мы со Шведом отлично провели время, играя в морской бой. Лишь на перемене мне стало понятно, что я, отвечая по теме, выдал то, что у меня появилось в голове вчера. Чужие мысли. Понял, остановился и пропустил удар от Балдина Сашки, с которым мы что-то зацепились языками и решили подраться.

Так-то я совсем не был драчуном. Побаивался я драк, хотя рос крепким и сильным. Да и самбо занимался с шестого класса. Уже второй взрослый разряд получил и имел неплохие, по словам тренера, перспективы. А драться не любил. Боли боялся, что ли. Зубных врачей в детстве боялся до дрожи и истерик. А тут что-то меня возмутило в Сашкиных словах и я решился вызвать его на бой. Сашка тоже не был драчуном, но что-то его в моих словах возмутило и он влепил мне кулаком в скулу.

Машинально я выбросил в его сторону классическую двойку и попал ему в горло. Он захрипел, схватился за шею, отшатнулся от меня, обозвал дураком, и отошёл. Добивать его я не стал, потому что смотрел на свои плотно сжатые кулаки с не выбитыми большими пальцами. Я чётко помнил, что после этой драки у меня всю жизнь болели большие пальцы, потому что я их тогда выбил. Или теперь? Теперь не выбил. Они торчали у меня во время ударов в стороны и я ими зацепился как раз за Сашкин подбородок, так как «тупо» промазал, не попав ему в челюсть. Сейчас не торчали. И потому были целы.

- Охренеть! – подумал я.

А ведь они, эти выбитые тогда - сейчас пальцы помешали мне выиграть первенство «Динамо» в городе Ташкенте, на которое я ещё поеду в этом году.

- О, как? – удивился я. – Откуда я это знаю? Тренер ещё не объявлял. В феврале это будет.

- От верблюда, - всплыла чужая мысль.

Я очень боялся шизофрении. У нас дома была, как я уже говорил, «Краткая медицинская энциклопедия» и мы с пацанами периодически изучали её, сбегая со школьных уроков. Так вот, как-то мы, в классе седьмом, пытались понять, что такое «шизик» и «шизоид». Так нас обзывали некоторые «продвинутые» девчонки. Термин сначала был найден в словаре русского языка Валеркой Лисицыным, а потом в моей энциклопедии. Тогда мы стали более осмысленно обзывать «обзывалок».

Спрятав чужие мысли, я убедился, что с Балдиным всё в порядке. Девчонки, обозвав меня «фашистом», завели его в класс, и сюсюкая, подвергли медицинскому осмотру и предложили Сашке намазать горло йодом, или зелёнкой. Но он, увидев бутыльки, сразу перестал хрипеть, вырвался и убежал.

А я продолжал пялиться на плотно сжимающиеся в кулаки и разжимающиеся в плоскую ладонь, пальцы. При сжатии кулака пальцы аккуратно складывались, начиная с крайних фаланг, как у робота. При полном разгибании пальцев ладонь становилась похожей на кинжал или наконечник копья.

- Ты чего, Мишка? - спросил Андрей Давлячин. – Ловко ты его! Раз, два! И всё! А из-за чего вы с ним?

- Фиг знает? – пожал плечами я. – Он что-то про мой ответ по истории сказал неприятное. Я не понял, но… Что-то гадкое. Таким тоном… Бе-бе-бе..

Я скорчил «рожу».

- Вот я и сказал ему, что «щас впорю, пойдём выйдем». Он: «это я тебе впорю». Я говорю: «Ну впори». Он впорол, а я ему следом двойку.

- А в горло зачем? Мог убить!

- Не-е-е… Туда не убьёшь. Очень для этого надо сильно бить. Зато вырубает железно. И вообще, запомни, Андрюха, хочешь попасть в челюсть – бей в горло.

- Кто это сказал?

- Я.

- Так ты же не попал?

- Зато - нокаут. Но вообще-то он должен был опустить подбородок. Горло всегда защищают. Он совсем драться не умеет.

- А ты, смотрю, поднаторел. На бокс, что ли ещё ходишь?

- Да, ну! Окстись! Мне ещё бокса не хватало. Так… С батей. У меня и перчи боксёрские есть.

- О! У меня тоже есть! Может вместе?

- Андрюш, ну где?

- Можно после уроков в классе заниматься.

- Офигел? В школе после уроков оставаться? В секцию запишись.

- Не-е-е… Я ходил. Там лупцуют. Тренер не смотрит, а старшаки дубасят по башке. У меня потом голова месяц болела.

- У нас на самбо тоже так. Старшаки младших терзают. Пошли, говорят, бороться, а сами приёмы свои на них отрабатывают и об ковёр лупят.

- Так ты сам, вроде старшак…

- Есть и старше меня и здоровее. Уже поменьше стали приставать, а было тяжко. Но надо, Андрей, выстоять. Потом отцепятся.

- Не… Не пойду в бокс. Сам буду.

- Протяни верёвку и качай маятник. Нырок – два удара, корпус - голова. Нырок – два удара, голова-корпус. Нырок с шагом назад – два удара, корпус - голова. Нырок с шагом вперёд – два удара, голова – корпус.

Говоря, я показывал, как надо нырять и бить. И получалось у меня так ладно, что все вдруг перестали дурачиться и уставились на нас с Андрюхой. Вернее – на меня, топчущегося вокруг Давлячина и наносящего удары в воздух, но в максимальной близости от его тела.

- Ты что? Ты что? – наконец выдавил Давлячин.

Он тоже топтался, только не понимал, куда ему бежать, потому что я был везде.

- Шелест совсем озверел. Вот историчка довела! С дуба рухнул? На людей бросаешься!

Это вызверилась на меня Танька Зорина. Она смотрела на меня дико сощурив глаза, а на лице её поступили белые пятна. Она ещё и слегка шепелявила и звучали её слова, как шипение змеи.

- Ты что, Танюша, это мы отрабатываем. Показываю твоему Андрею, как боксировать надо. Чтобы он тебя смог защитить.

- Ка… Ка… Какому, «моему»? – задохнулась от гнева Зорина. – Ты ду… дурак, Шелест?!

Девчонка вбежала в класс, схватила портфель и рванула по рекреации.

- Чего это она? – ошарашено спросил я Давлячина.

- Дал бы я тебе сейчас в харю, да здоровый ты больно! – выдавил белый, как мел Андрюха, а я вспомнил, что они станут «официально» дружить с Татьяной только к концу девятого класса.

- Андрюш, Андрюш, извини! Млять! Не хотел!

Я взял его за руку.

- Ты, мудак, всё испортил! – раздражённо сказал он и попытался выдернуть руку.

Раздался треск и у меня в руках остался его рукав.

- Бля-я-я! – вырвалось у меня.

- Вот, точно - мудак! – громко сказал Андрюха и влепил мне по лицу неплотно сжатым кулаком левой руки. Послышался громкий хруст. Я вспомнил, что у Андрюхи позднее оказалась какая-то болезнь с хрупкими костями.

- А-а-а! – заорал он, и схватился голой правой рукой, смешно торчащей из рубашки без рукава, за предплечье.

Увидев его голую руку и вообще фигуру без рукава с искривлённым болевой гримасой лицом, я глупо заржал.

- Вот придурок! - сказала моя двоюродная сестра Ирка. – Повели, девочки, этого сразу в медкабинет.

- Я-то при чём?! – удивился я. – Он меня по, э-э-э, лицу стукнул между прочим, могла бы и пожалеть братца.

- Да на тебе пахать нужно! – бросила она крылатую в то время фразу и они повлекли Давлячина вслед за Зориной Татьяной. Это было похоже, как муравьи тащат гусеницу в муравейник и я снова заржал.

- С тобой, что-то не так, - сказала Наташка Терновая. – Не смог же ты вдруг стать моральным уродом? Что стряслось, Миша?

Мы с ней немного дружили. Чисто по школьному. Была какая-то меж нами духовная связь, человеческая симпатия. У меня, по крайней мере. Что там было у неё я не знал ни в этой ни в другой жизни. Я так подумал и сказал.

- Фиг его знает, Наташа, что-то шарики за ролики с этой историей заходят. Боюсь я историчку.

- Понятно, - сказала Наташка. – Такое бывает. Называется - нервный срыв.

- Ты прям-таки, как врач. Хлобысь, и диагноз. Пойду-ка я присяду.

- Сядем усе, - сказал тоном Папанова из «Бриллиантовой руки» Андрей Ерисов, пробегая мимо.

- Типун тебе на язык, - буркнул я и подставил ему подножку.

Нога сама выскочила вперёд и зацепила его ногу. Хорошо, что в двери кабинета образовалась приличная пробка и Ерисов, влетел в неё головой, а не в дверной косяк. Ученики, как кегли разлетелись в разные стороны, Мокина и Фролова завалились задрав подолы кверху задами.

- Оба-на! – воскликнул Лисицын и заорал на весь коридор. – Кусочек сэкса! Кусочек сэкса!

- Млять! – заорали Фролова и Мокина одновременно, окучивая Ерисова кулаками и ладонями. – Ты что, Ерисов, мудак?! Какого хера!

- Это Шелест мне подножку поставил, - заныл Андрей, выбираясь из-под юбки Мокиной. Все пацаны, оказавшиеся в этой рекреации, ржали так, что тряслась школа.

- Какой, Шелест, мудила?! - крикнула Фролова, но потом посмотрела на меня и заорала. – Шелест – козёл! Всё брату скажу. Он тебе наваляет, пи*дюлей!

- Я-то тут причём, если Ерисов – сексуальный маньяк. Он специально сделал вид, что споткнулся, чтобы пощупать вас.

Пацаны ржали и пялились на поднимающихся с пола девчонок.

- Что уставились, козлы? – выкрикнула Мокина. – Трусов не видели?! Нате, смотрите!

Она снова задрала вверх юбку, оголив свою довольно симпатичную нижнюю часть тела.

- Мокина была ещё та оторва, - вспомнил я мысленно и переспросил сам себя. – Почему была? Вот она! Стоит передо мной, как лист перед травой. В полном расцвете девичьих сил и лет.

Мокина внешне напоминала Мальвину, но характер и повадки у неё был – Лисы Алисы: где улыбнётся, а где и пошлёт так, что у пацанов уши в трубочку сворачивались. Что-то у неё с семьёй было не просто… То ли отец сидел, то ли мать…

Фролова Людка была порядочнее Мокиной, но тоже за словом в карман не лезла и, ходили слухи, что она уже гуляла с парнями постарше. И брат у неё был с непростой судьбой. Да-а-а… А у Мокиной слава была интереснее. Ха-ха!

- Замутить, что ли с ней? – вдруг пронеслась шальная мысль.

- Ты что, Миша? – услышал я голос Терновой. – Может тебе в больничку?

- Не-не-не. Я пока тут посижу.

- Ты тут не поубиваешь всех?!

- Всех – нет!

Наташка покачала и покрутила головой, словно японский божок, и поправив очки, вздёрнув носик и подбородок, как могла делать только она, шагнула в класс.

В тот день со мной больше ничего не происходило. Я сидел тише воды, ниже травы и как только прозвенел звонок с последнего урока сбежал из школы. Сбежал, потому, что меня ждала с объяснениями о поломанной руке Давлячина директор Светлана Яковлевна.

Андрюху мне было жалко. Хоть и получил я от него по физиономии, но понимал, что за мои случайные слова о Танке их теперь замучат расспросами. Хорошо, что дразниться по-детски уже перестали. Переросли одноклассники дурацкий возраст.

Я, лёжа дома на своём диване, пытался разобраться, что со мной происходит. Мало того, что у меня в голове чьи-то мысли и чья-то память о моём, вроде как будущем, но и вдруг откуда-то появились навыки бокса. Навыки, мать их, а не воспоминания. Кулаки сами сжались и выстрели именно столько раз, чтобы сбить желание Балдина драться. Ударил бы я его по лицу. Он бы мне. Я бы его завалил на пол и что дальше? А так, раз-два и в дамки. Правда, девчонки фашистом назвали, так на то они и девчонки. Зато пацаны смотрели кто с интересом, а кто с уважением.

- Нет, это не бокс, - всплыло откуда-то понимание у меня в голове. – Это - каратэ.

Про каратэ я слышал. Мне что-то показывал Валерка Колотов на самбо. Пинал меня куда-то под коленку, по шее ребром ладони бил. А я его бросал передней подножкой с подхватом ноги. Это мы готовились к «показухе» на день пограничника.

Занимались у нас вечером какие-то военные, но нам оставаться с ними не разрешали, а окна зала были закрашены белой краской.

- И так – каратэ? – спросил я сам себя

- Каратэ – ответил я себе.

- Ни хрена себе, сказал я себе, - сказал я себе.

- Так точно съедет крыша, - подумал я.

Поразмышлял про каратэ и понял, что много чего знаю из этого самого каратэ. Блоки, там, всякие, удары руками и, главное, ногами. Поднявшись с дивана я пнул правой ногой воздух перед собой. Да-а-а… Не убедительно. Попробовал ударить в сторону… Жуть какая! А круговой? Ой, мля, как больно!

- Ха-ха, - рассмеялся мой внутренний голос. – Хрен тебе, а не удары ногами. Хотя, передний удар если высоко не поднимать ногу можно наработать быстро. Зато руками…

Раз, два, три, четыре! Аге, сото, учи, гедан! Ух ты! Я и названия знаю! Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан!

Я делал по четыре блока каждой рукой, по очереди. Встал перед зеркалом в прихожей. Аге, сото, учи, гедан! Аге, сото, учи, гедан!

Красиво получается. Кокуцу-дачи и шуто ребром ладони! Бли-и-ин! Как классно!

- Пошире кокуцу дачи и пониже. Локоть опусти! – сказал внутренний голос.

- Да пошёл ты! - сказал я ему. - Будет мне тут указывать! Я сам с усам!

Но пониже и пошире всё-таки сел. Красивое это каратэ. Бац по двери. Ой, млять! Больно-то как! Кулаком, а больно. А они и ребром ладони деревья рубят, как топором. Как Колот Валерка показывал? Ага. Это, получается, вроде блока сото уке, только ребром ладони и по шее. Уже не блок, а удар.

Правой хэч! Левой хэч! Вот так бы я сегодня Балдину? Хэч-хэч! Все бы точно охренели!

- Ага, - сказал внутренний голос. – С боков шеи проходят сонные артерии и ярёмные вены. Да и мышцы можно так отбить, что голова долго будет на бок клониться. Нужен тебе такой Балдин в школе? Немой укор, ха-ха! А так, посипит недельку и пройдёт.

Это я так называю его «внутренний голос, а на самом деле, это было просто мелькание моих мыслей. Моих?

Я ещё немного помахал руками, выполняя разные движения из формальных упражнений, не особо заморачиваясь стойками перед трюмо, и сам себе очень понравился. Меня как-то вдруг перестало заботить то, откуда это всё на меня свалилось: память, знания, умения. Да, пофиг! Мне с этим хорошо! Решил я тогда. И принял упор лёжа. На ладонях. Отжался от пола десять раз, потом понял. Не-е-ет так не пойдёт. Опёрся кулаками в палас и отжался ещё десять раз. Кисти у меня были прокачаны будь здоров. Захваты за куртку – наше всё! Ещё десять! Нормалёк! Ещё десять! Полёт нормальный!

Сел на пол и посмотрел на две первые косточки пальцев правого кулака - красные и плоские, левого – аналогичные. Нормально! Я знал, что это – нормально и через пару месяцев на этих суставах… Не на косточках, а на суставах нарастут мозоли. Ну… Может не через пару месяцев, а через полгода-год. Ха-ха… Смотря сколько раз в день отжиматься. А я буду отжиматься очень много раз. А-а-а! Я хотел разбивать этими кулаками кирпичи. Много кирпичей!

- С дуру можно и хрен сломать, - услышал я свой внутренний голос.

- Логично, - ответил сам себе.

Та-а-а-к… Наклоны к ступням – это мы на самбо каждую тренировку делаем. А если одну ногу загнуть назад. О-о-о! Это уж интереснее. Хорошо-то как тянется тело. А если наоборот, одну ногу под себя? О-о-о… Довернуть бедро вытянутой ноги, а корпус развернуть наоборот. О-о-о… Какой кайф! Тоби ёко, нафиг, гири! Склонится боком к вытянутой в сторону ноге. Провернутся в сторону поджатой ноги и сделать упор ладонями. Выпрямить согнутую ногу. Провернуться дальше, согнуть левую ногу и выполнить комплекс с поджатой левой ногой.

Глава 3

По поводу английского была такая история… С пятого класса нас учила англичанка с очень не требовательным подходом к обучению. В восьмом классе нас разделили на группы и я попал к очень строгой учительнице Галине Фёдоровне. Она была очень требовательной и я стал двоечником, потому что, как оказалось, английского я не знал. Не совсем двоечником, конечно, н о тройки в четверти у меня были с такой натяжкой, что «трещали по швам».

Я стал «дёргаться», как уж на сковородке. И даже в школьной библиотеке взял пластинки с уроками английского. Но помогало мало. И тут, в той же библиотеке мне попался журнал «Юность» за семьдесят пятый год с повестью «Милый Эп». В ней главный герой школьник влюбляется в девушку, и та подсказывает ему методику изучения английского языка. И сама повесть мне понравилась, и методика тоже.

По этой методике я наделал карточек со словами и фразами и разбросал их по квартире и иным «санузлам». И мои познания английского резко сдвинулись в положительную сторону. Главное, как я понял, - это хороший словарный запас, минимальные понятия грамматики и набор стандартных фраз.

Уже к окончанию второй четверти я выходил на твёрдую тройку и в устремлениях своих не останавливался. В той своей жизни, про которую я ещё не прожил, но которую теперь помнил, почти всё, но прятал эту память от себя за семью замками, я сдал экзамен по иностранному языку на «отлично», потому, что буквально полюбил английский язык. И мог почти свободно на нём изъясняться.

Теперь моя «старая память» ничего нового подкинуть мне не могла, ибо забыл я иностранщину. Не нужна она мне была. Помнил, что когда-то знал, но вспомнить было абсолютно не чего. Я даже посмеялся над самим собой, растерявшим все свои знания, кроме истории, к концу жизни.

Ну ещё каратэ и самбо знал и почти умел и под свою «сраку лет», потому что занимался ими всю жизнь. Правда, что то тело, как я теперь понимал, не могло нормально повторить, что это тоже не могло, так как не было правильных растяжек и к ударной технике готово не было. Но тело было сильным. Три года самбо - это уже прилично, чтобы набраться и силы, и умения.

Оставив свои ужимки и прыжки поеред зеркалами, я открыл учебник английского и стал читать текст про «Ленинский комсомол». Англичанка завтра обязательно меня заставит читать какой-нибудь отрывок и переводить. А то и два, кхе-кхе…

По ходу чтения я стал выписывать незнакомые слова и их набралось приличное количество. Какое-то «aim», оказавшееся «целью», потом – «carry out», оказавшееся «выполнять» взбесили меня, хотя ещё вчера я бы просто выписал их и стал учить. Сегодня я на себя был зол, потому, что от «прошлого» английского не помнил ни чего. Как, кстати, не помнил ничего и из других школьных предметов. ничего ктоме того, что знал ещё вчера и позавчера.

- Толку то с тебя, дурака старого, - подумал я и сам на себя обиделся.

Из незнакомых слов и некоторых фраз я сделал карточки, прикрепил их над письменным столом и взялся за ненавистную во все года, хоть в прошлые-будущие, хоть в эти – химию. Задали параграф пятьдесят пятый «Кремний»… Второй, ….., по распространённости в земной природе элемент, после кислорода. На долю кислорода, оказывается, приходится одна вторая массы земной коры, а на долю кремния половина от второй половины. О, как!

- Не знал, - подумал я, удивлённо дёрнув головой. - Та-а-а-к… Четыре электрода, как у кислорода, но более удалены и хуже связанны. И что это значит? Хм… В периодической таблице граничит с металлами, поэтому имеет свойство как не металлов, так и металлов. Хм… И где это применяется? О! Кремний относится к полупроводникам! Я писал про полупроводники. Точно! На основе кремния изготовляются транзисторы и микросхемы.

- Та-а-а-к… Сгорает в двуокись… О! Тут и написано про полупроводники в солнечных батареях, а это – почти процессор.

- Что такое процессор? – спросил я сам себя.

- Потом, - отмахнулся я и продолжил читать про кремний. – Та-а-а-к… Кислородные соединения.

Прочитав, я написал формулы и понял, что, в принципе, могу и рассказать. В общем-то не так уж и много. А если вникнуть, то… Э-э-э… Не хотел я вникать в химию никогда не хотел. И сейчас не хочу. Да-а-а… А надо… Хотя бы прочитать.

- Ага… Это ты пока такой бодрый, - сказал я сам себе. – А книжку почитать? Вон Клиффорда Саймака почитать дали.

- А-а-а! Херня! – прервал я сам себя. – Нехрен на глупости отвлекаться.

Тут я понял, что эту книжку уже читал, так как не то что помню примерный сюжет, а просто имеется устойчивое ощущение – «читал». Перечитать, как говорится, можно, но по ходу сюжета всё уже будет знакомо. Там про каких-то пришельцев, которые принимали форму людей по маленьким куколкам[1].

- Та-а-а-к… Электродинамика… Это я знаю, но почитать по диагонали надо. А то буду, как Киса Воробьянинов по-немецки… Ага… Два знака… Элементарный заряд… Заряженные тела… Фигня вопрос! Электризация тел… Закон сохранения электрического заряда. Фигня!

С алгеброй было посложнее. Изучали «производную» и предел функции. Вот чем нужно было заниматься всерьёз! Уже в этом классе я стал подтормаживать по математике. Почему? Слишком легко давалось всё раньше. Привык быть первым и не прилагать усилий. А тут надо напрягать мозг. Да-а-а…

- Приращение функции «Ф» в точке «Х0» называется предел отношения дельта «Ф» функции «Ф» к приращению дельта икс, когда это последнее стремиться к нулю, - прочитал я и натурально с ощущением рвотного эффекта произнёс. - Меня сейчас стошнит…

* * *

Кроме алгебры надо было делать ещё геометрию, но с ней я справился легко. Главное было, я знал по жизни, учить правила и формулы. И не важно, что это за правила: поведения или правописания. Так же, как и формулы поведения. Вот об этих формулах поведения я и задумался. А до этого, я вёл себя так, как взбредёт в голову в данный момент. А так было жить в этом мире нельзя.

Так, как вёл себя я, мой второй «я» называл дурью.

- Тебя, Миша, мотает, как дерьмо в проруби.

- Чёй-то дерьмо? – обиделся я.

- Ну, не дерьмо, а как щепку в мутном потоке горной речки. И куда прибьёт тебя поток, а может куда вынесет, ты не знаешь и даже не пытаешься как-то рулить в этом потоке. Да у тебя и рулить-то пока нечем. Не тем голова занята. А теперь ещё и Светлана появилась, так тебе вообще кранты. Совсем не тем местом станешь думать. Не той головой. Ха-ха!

Честно говоря, возразить мне было не чем. Ведь я уже говорил, что эти все фразы, были просто мысли. Мои же мысли и я давно понимал, что не уделяю нужное количество времени урокам, что слишком много читаю, что к самбо отношусь, не как к спорту, а как к гулянке на улице. Вообще-то я ко всему относился, как к развлечению. Даже к школьным занятиям. Они мне тоже давались очень легко. Ага… Поначалу.

А на самбо я ходил раз-через раз… Вот сейчас нужно было готовиться к соревнованиям в Ташкенте по обществу «Динамо», а я торчу дома. Хотя тренер ещё не сказал, кого берёт, нго теперь-то я знал, что он возьмёт меня. А кого ему ещё брать, когда старшие ребята поступили в Политехнический институт, а там рулит «Буревестник». Вот и поуходили хорошие борцы к конкурентам. Остался я и ещё пара-тройка таких же бездельников, которых ничем не замотивируешь, как не пытайся.

Боялся я соревнований. На тренировках борол многих, а на соревнованиях трусил так, что перегорал моментально. Позже, уже при занятии каратэ нас научили медитировать и у меня пропал и мандраж и проявился самонастрой с самомотивацией, а сейчас я не любил соревнования, так как чувствовал себя во время них неуютно. Даже победы меня радовали не особо. А ведь я занимал и первые и вторые места на городских и даже краевых соревнованиях.

И меня даже не мотивировали восторги по этому поводу моих одноклассников. Особенно мальчишек, которые занимались в секциях классической и вольной борьбы. У нас почему-то «самбист» был толь я один, но два классика и один вольник. И в других параллельных классах «самбистов» не было а другие борцы были. И я иногда ходил к ним на секцию боролся с ними и всегда выигрывал. Их тренера уговаривали меня продолжать заниматься у них, но борцовское «трико» мне не нравилось. Мне и наши трусы не очень нравились, но хоть спортивные трусы, а не «комбидрес» какой-то.

Вспомнив про спорт, я засобирался на тренировку. Достал спортивную сумку и расстегнув почувствовал сильный «спортивный дух».

- Ну, ты и чучело, Мишка, - сказал я сам себе. – Ведь хотел же простирнуть куртку. Что там ей стирать? Забрался в ванную, когда моешься и всё.

- Забыл, - поморщился я.

- Вот и воняй теперь в зале. Кто с тобой в пару встанет?

- Да там и нет-то никого по весу. Если только Колян Городецкий придёт, или Валера – его брат. Они потяжелее, но это даже хорошо.

Вывесив куртку на балкон проветриться, а не то и у меня глаза ело от запаха мочевины, я прикинул, чем бы перекусить. В столовую я сегодня не ходил, чтобы ничего там не отчебучить. А придя домой, похлебал только маминого борщечка, оставшегося со вчера. Мама борща обычно наваривала большую кастрюли и мы хранили её на балконе, наливая в маленькие кастрюльки и разогревали. Что я сегодня, придя со школы, и сделал. Борщ был с обязательной бабушкиной фасолью и на бабушкиной же картошке.

- О! Картошка! Сделаю дранники, - придумал я.

Яйца в холодильнике были.

Быстро почистив четыре картофелины, натёр их на тёрке, отжал сок, добавил яйцо, соль и пожарил на сковородке в виде оладьев. Потом заварил чай и с удовольствием умял всё. До семи часов было еще два часа, а до спортзала, от силы час пешего пути. Вчера выпал снег и автобусы, наверняка, ходят плохо. А мне только мою сопочку взять, а там всё вниз да вниз. Можно катиться на ногах хоть до самой трамвайной остановки, а это метров пятьсот, наверное, будет. А назад на трамвае и на автобусе… Поэтому я, завёл будильник, прилёг на свой диванчик и мгновенно уснул.

* * *

Тротуар до остановки был уже почищен и посыпан песком, как и дорожки возле подъездов у наших трёх пятиэтажных домов, стоящих ниже детского садика. Выше стояли пятый, третий и первый дома на улице Космонавтов и их убирала другая «бригада» дворников. Наших дворников было двое: дед со старухой, что жили в моём подъезде на первом этаже. Они, как я слышал, были по национальности татарами.

- И как они умудряются не загнуться, убирая такой большой участок? – подумал я. – Вот ведь какое поколение людей, прошедших три войны и такое трудное мирное время.

Я вдруг осознал тяжесть их труда и жизни, словно прожил её сам. Совсем не так ка вчера, когда видел, как они очищают дорожку перед домом от снега. Вчера я просто пробежал, поздоровавшись и об этом даже не подумал.

- И ведь бабка ещё и ночным сторожем подрабатывает в нашей школе. Да и вокруг школы они территорию убирают… Да-а-а, уж…

Легко преодолев, - я посчитал шаги - пятисотметровый подъём, увидел «тридцатый» автобус, идущий от кольца Сахалинской и понял, что катиться с горы на ногах не придётся. Это обрадовало. Ту сторону горки редко чистили и приходилось в подъём буксовать на скользком тротуаре. Это я уже подумал, что, вероятно, придётся обратно идти пешком.

Спортзал находился на первой остановке «Строительная», что позволяло ходить туда и обратно пешком. Что там каких-то полтора километра для спортивного организма? Я и бегом их преодолевал и дальше бегал по улице Борисенко. Тягун в пятьсот метров был конечно, тем ещё испытанием для лёгких. Летом ещё ничего, а зимой…

В спортзале был Валера Городецкий. Он вёл старшую группу с пяти часов. Была ещё и утренняя младшая группа и первая средняя с трёх часов. Много детей и юношей занималось самбо. Меня с прошлого года тренер перевёл в старшую группу, в которой занимались «мастера» хотя я иногда и раньше оставался на вторую вечернюю тренировку. Вес и рост мне позволяли.

- Привет, Валерий Георгиевич, - поздоровался я, предпочитая такое обращение в присутствии «его детей».

- Привет, - ответил Валерий Георгиевич. - Готовишься к поездке?

Он был старше меня лет на пять, а Колян, его брат, на два года. Валерка был поджарый, Колька пухлый, но оба очень сильные и уже мастера спорта. Старший был спокойный и добродушный. Младший был подвижный и всегда с хитроватым взглядом и снисходительной улыбкой. И с тем и с другим у меня сложились хорошие отношения.

- Какой поездке? - сделал я такое естественное удивлённое лицо, что Валерка нахмурился.

- Что, батя ничего не объявлял?

- Э-э-э… Меня пару занятий не было. Может что и объявлял…

- В Ташкент едешь. Ты, оба Кауфмана и Губин. Уже утвердили и деньги выделили. Гордись. Первый твой «Россовет». Это, брат, ого-го… Почти чемпионат России. Там сильные ребята приедут. Не сдрейфишь?

Я скривился. Никуда ехать не хотелось ни мне старому, ни мне молодому.

- Не дрейфь. Но приналечь на тренировки надо, Миша.

- Приналягу, - вздохнул я, хотя приналегать ни на что, кроме диванчика, не хотелось. В автобусе я ещё больше разоспался, так и не проснувшись после пешего подъёма в горку.

- Иди, переодевайся. Скоро Колян придёт. Мы сегодня с тобой позанимаемся. Георгий Григорьевич приболел.

- О, как! Понятно, - сказал я, вздыхая и понимая, что мне сегодня профилонить тренировку не удастся.

Развесив куртку греться на защитном щите над батареей, я остался в спортивном костюме. В зале зимой было прохладно, хотя и надышали уже тут изрядно. Боковые щиты, поставленные для того, чтобы не биться о стены и батареи, эти батареи перекрывали и тепло, минуя пол, поднималось мимо окон к потолку. Зато на этих щитах можно было нагреть куртку, застывшую после перехода по студёной улице.

- Хорошо самостоятельно разминайся, - сказал Валера. – Сегодня мало кто придёт. Снова снег начался.

Да… Я, когда ехал в автобусе, видел, что снова начался снег и подумал тогда о наших дворниках. Подумал и даже представил, что они уже вышли с своими мётлами и деревянными лопатами, его убирать.

Выполнив самостоятельно стандартный разминочный комплекс, я вдруг осознал, что он почти идеально настроен для самбо, но мало подходит для рукопашного боя или бокса. Ноги искали точку опоры, и приобретали, а утрачивали так необходимую в драке подвижность и реактивность.

Немного ещё «потянувшись», я приступил к бою с тенью, выполняя подходы на разные приёмы: переднюю подножку, боковую подножку, плечо со стойки и с колена.

Пришёл Колян Городецкий.

- О! Шелест появился! Ты в курсе, что на соревнования едешь? – спросил он, улыбаясь во всё своё круглое лицо и отсвечивая розовыми от мороза и ветра щеками при свете тусклой лампочки, прикреплённой к стене над входом в зал и спрятанной за проволочным защитным плафоном.

- Уже в курсе. Валера сказал.

- Так ты ж не ходишь на тренировки. Что тебя телеграммой сообщать и вызывать? Ха-ха!

Кольке понравилась его шутка и он снова рассмеялся. Его лицо просто светилось и даже сияло улыбкой и молодыми здоровыми зубами.

- Ну, ничего, - Николай сделал зловещий взгляд, не преставая улыбаться. – Сегодня мы из тебя будем лепить чемпиона.

Валерка тоже улыбнулся.

- Напугаешь ты его. Он на следующую не придёт.

- Ха-ха! – снова рассмеялся Колька и пошёл раздеваться в тренерскую. – Не ссы, Капустин!

Продолжение поговорки было мне знакомо и не сулило ничего хорошего. Колька любил поиздеваться над тяжёлыми, но слабыми спортсменами. Не злобно, но… Многие приходили просто повалять дурака и отсидеться у стеночки, болтая с дружками. А Колька вытягивал их на ковёр и или мял их в партере, если они не хотели подниматься в стойку, или отрабатывал на них броски. Я не часто филонил, если приходил на тренировку, и поэтому обиды на Кольку у меня не было.

Ещё нас связывала история с любвеобильными деревенскими девчонками. Было дело в прошлом прошлым летом, когда я перешёл в восьмой класс. Мы тогда поехали в спортивный лагерь, где убирали картошку, сколачивали ящики и тренировались, живя прямо в спортивном зале на матах. Там Колька познакомился с местной девчонкой из класса девятого. Но у неё была подруга на год её старше. Вот Колька и подкати ко мне с предложением, «походить» с ней. В смысле, с подругой. Ха-ха…

Вот мы и ходили. Сначала просто так, а потом и до поцелуев дело дошло. Да-а-а… Натренировался я тогда по этой линии изрядно. И девчонка деревенская так в меня вцепилась, что аж Колька потом извинялся передо мной. Там такой рёв и слёзы рекой стояли, когда тренер меня отправлял домой раньше времени, «от греха подальше», как он сказал потом моему отцу, что «мама дорогая».

Уже после седьмого класса я вымахал и в высоту, и в плечах, и выглядел вполне себе взрослым. Лицо у меня было задумчиво-серьёзным. И все «давали» мне не меньше восемнадцати уже в девятом. Даже на соревнованиях иногда возникали проблемы ведь мы боролись по «юношам», а это возрастная категория до семнадцати лет.

При росте метр семьдесят восемь я весил семьдесят один килограмм и имел неплохую фигуру с не очень рельефной мускулатурой. Мало кто верил, что я – самбист и вечно просили показать приёмчик, когда я предупреждал тех, кто приставал. Или просто сразу пытались ударить.

Я, как уже говорилось, был с детства трусоват и поэтому дрался только тогда, когда меня били. Но тогда дрался хоть и неумело, но до последней капли крови, как говорится. Я не любил когда меня били по лицу. Даже так… Я обижался на тех, кто меня бил по лицу, потому, что, как я потом, уже взрослым, понял я всегда к людям относился по-дружески. Поэтому если кто-то вдруг начинал меня обижать, я расстраивался и сразу плакал.

Потом это прошло, но гораздо позже описываемых событий. Я и сейчас не любил конфликты и старался со всеми дружить. А это некоторыми воспринималось, как слабость, а значит «хищники» видели во мне «жертву». Какой я, в принципе, надо признать, и был.

Только то, что я вымахал и многие в параллельных классах знали, что я самбист предохраняли меня от драк. Ну, в общем отпор я дать мог, н сам в драки не лез. Ка вчера, например с Балдиным. Он был парень тоже рослый и стоял вторым за мной на физкультуре. И занимался греблей на байдарках, что ли?

- Так! Хватит резину тянуть, - сказал Колька, и я оставил резиновые бинты, которые я растягивал имитируя захват за куртку противника, в покое.

-----------------------------------------------

[1] Речь идёт о романе «Почти как люди» (англ. They Walked Like Men) американского писателя Клиффорда Саймака, опубликованном в 1962 году. Сюжет: американский журналист случайно узнаёт, что инопланетяне решили скупить всю Землю. Пришельцы, в своём подлинном виде напоминающие чёрные кегельные шары, могут принимать облик людей, животных и предметов.

По сюжету пришельцы стремятся завладеть Землёй, чтобы затем превратить её в некий межгалактический курорт.

Глава 4

Колька весил килограмм девяносто и я с ним упарился. Но для отработки приёмов на силу, это было самое то. А вот силы в руках мне-то и не хватало, как я понял. Но понял и то, что №прошлые» навыки «липкости» руки «помнят». Понял это и Колка, который после моих уводов его руки, стремящейся меня захватить, как-то странно стал на меня коситься.

Сам он тоже немного владел этой техникой, но на уровне самбиста. А за моими плечами были долгие годы и каратэ, и китайских единоборств, типа «тайдзицуаня» с его «липкими руками». Китайским «У-шу» мы стали заниматься, когда запретили каратэ. А в девяностые годы разрешили всё.

- Заметил мои финты и Валера.

- Ты где этого нахватался? – спросил он. – Куда-то ещё ходишь?

- В смысле? – не понял я последнего вопроса.

- В другую секцию…

- Не-е-е… Дома был. С математикой и английским мучаюсь. Хочу четверть вытянуть на четвёрки.

- Молодец. А эти увёртки судьи примут за уход от борьбы и накажут, - сказал Валерий Георгиевич. Если уж уводишь руку, то сразу делай захват и бросай. Вот смотри.

Он взял на контакт руку брата и уведя её вниз и к левой ноге одновременно прихватил левой рукой ворот и завалившись со скручиванием тела направо, выставил левую ногу, перекрывая ему шаг правой. Получилась боковая подножка с падением. Не бог весть что, но два очка заработать было можно.

Я старый липкость в борьбе не оттачивал, а больше применял её в практических приёмах самообороны. Но такие штуки тоже знал. Эти приёмы были из арсенала айкидо, которое мне тоже приходилось изучать.

Все эти мысли промелькнули в моей голове, как что-то вполне естественное и я им совсем не удивился. Хотя… Какое, нафиг, айкидо, когда здесь и сейчас про него и не слышали?

- Понятно, - сказал я. – Тогда и так можно?

Я шагнул к Кольке, держа руки внизу и отдавая передний захват. Он попытался меня схватить за отворот, но я отшагнул назад, перехватив его руку своей внешней стороной кисти, и отвёл её в сторону и влево. Он шагнул назад, но я перехватил его правую ногу рукой, уводя её в лево и толкнул правой рукой в его левое плечо. Колька, свернувшись винтом, упал ко мне под ноги.

- Нихрена себе. Это как так? – удивился Валерка.

- Я не понял! Это ты меня сейчас что? Уронил без страховки? – возмутился Колька.

- Да, подожди ты! – отмахнулся Валерка. – Пусть снова покажет. Давай, хватай его.

Колька попытался схватить меня, но тело снова отшагнуло-подшагнуло, скрутило его через два рычага на противоходе и Колька снова сложился у моих ног, но уже заботливо придержанный за рукав куртки, который я вовремя перехватил.

- Вот это классный приём! – сказал, кивая головой Валерка, - но он пройдёт только один раз. Береги его Миха. Сам придумал, что ли?

Я пожал плечами.

- Ладно, продолжим, - сказал Колька и схватил меня правой рукой за отворот у шеи.

Я, машинально сделал круговое движение левой рукой, зажав кулак между плечом и шеей, с одновременным поворотом вправо корпуса, и опустил руку вниз.

- Ай, - сказал Колька и привстал на «носочки», которые я подбил вверх своей левой ногой снгаружи вовнутрь.

Колька вскинул ноги и приземлился на лопатки, чуть поддерживаемый мной за рукав куртки. Однако бумс был громкий.

- Твою мать! – выругался он снизу слегка морщась. Вечная его улыбка пропала. – Ты чего объелся, Шелест?

- Вот это он тебя приложил! – покрутил удивлённо головой Валерка. – Это что-то из боевого-прикладного. Где-то ты это всё-таки углядел, Шелест. Признавайся.

- Да, само как-то, - скривился и я, помогая ему подняться, вытягивая его руку на себя. – Давай, Коль, просто приёмы поотрабатываем?

- Ну, давай-давай, - с опаской проговорил Николай. – Поотрабатываем.

Больше я никаких фокусов себе не позволял и к концу тренировки мои фокусы вроде, как бы забылись и мы, помывшись под душем, отправились по домам. Кстати, благополучно доехав на двадцать седьмом автобусе. Я - до Энерготехникума, Городецкие - до кольца Верхней Сахалинской.

- Привет мам-пап, поздоровался я с родителями, посмотрев на них тоже совсем по другому, нежели, как вчера. И тут же, почувствовав запах жареной картошки, подумал, что мог бы и на родителей нажарить дранников. Или оставить хотя бы два им на вечер. По себе знаю, как здорово, придя домой, что-то сразу положить в рот, а не варить-жарить или греть.

- Как дела в школе? - спросил папа, не отрывая взгляд от «Красного знамени»[1]. – Справляешься с английским. Ай эм сори в коридоре…

- Понемногу. Грызу…

- Скоро и мы с мамой английский выучим, хе-хе, с помощью твоих карточек.

- А что, хорошая идея. Мне нравится. И менять можно. У тебя их уже несколько коробок.

- Это по темам.

- Правильно, Мишута. Во всём должен быть порядок и методика. Завтра, смотрю, английский? Хочешь мне рассказать?

Мама часто помогала мне с английским.

- Не сегодня, мам. Устал я очень. В Ташкент в апреле едем на соревнования.

- Едите? – удивился отец. – И тебя берут?

- И меня.

- Хм! Тренер недавно звонил мне на работу. Жаловался на тебя.

- Тебе звонил? Ты же сварщик. Куда он тебе мог звонить?

- Как куда? В сварочную! Я ему кое-какие железки варил, вот он и звонил. Заодно и о тебе поговорили.

Он посмотрел на меня.

- Ты, сын, если не можешь, то лучше сразу откажись и не позорься на таких соревнованиях. А если согласился ехать, так тренируйся. Готовься!

- Да, готовлюсь я, пап.

-И музыку громко не включай! Соседи жалуются. Да и мать тоже отдохнуть имеет право. А ты в субботу…

- Ну-у-у, пап. Я всё понял, осознал и больше не буду.

Я вдруг точно понял, что больше не буду слушать музыку. Э-э-э… Так слушать музыку, как раньше. Музыку я всегда любил и даже сам играл на гитаре…

- Я играю на гитаре? – спросил я сам себя и понял, что, да «когда-то давно» играл. - Хе-хе... Давно.

Картошку явно готовил отец. Рук был слегка пережарен. Он добавлял его почти сразу с картошкой и он у него сгорал. Я снова подумал о сегодняшнем факте, как о чём-то далёком. Та-а-а-к… Не сорваться бы в штопор и не растеряться в прошлом, настоящем и будущем.

Я ел картошку в «своей» комнате, где у меня стояли учебный стол, диван в нише и два шифоньера. Родители спали в зале. Там же стоял телевизор, ещё один диван, пара кресел, журнальный столик и стенка производства Приморской «Дальнереченской мебельной фабрики. В общем, всё, как у всех.

Замочив в тазу куртку-самбовку, решив, что постираю завтра, я прочитал ещё раз английский текст про «Ленинский Комсомол», а не Клиффорда Саймака, вспомнил английские слова и завалился на диван. Вернее, это я сначала завалился на диван, а потом почитал текст по комсомол и пролистал карточки со словами, лежащие в учебнике. Перевод слов в учебнике решил не подписывать карандашом, как было ещё недавно. Да-а-а… Вздохнул я...

Щёлкнув выключателем, что висел на шнуре и погасив настенное бра, я погрузился в темноту. Уже будучи раздетым до трусов я лишь натянул на себя откинутое в сторону одеяло и, положив его край между ног – детская привычка – постарался заснуть. Сон, однако не шёл. Тело ломило от тренировки и мысли то и дело возвращались к тому, как и что я делал в спортзале.

Странно, но мысли о девочке Свете отошли куда-то даже не на второй, а на третий план. На первом была сегодняшняя тренировака, на втором – мысли о завтрашнем школьном дне, уроках и разговоре со Светланой Яковлевной, а на третьем месте – она с её золотыми волосами. Не-е-е… Скорее – пшеничными. Таким, какими становились мои волосы летом, выгорая на солнце.

Сейчас в моде были длинные причёски у ребят и у меня тоже была причёска «ветерок». Это когда чуб расчесывается на две стороны и поднимается вверх. Но у меня получался не ветерок, а просто пробор посередине. Волосы были слишком мягкие. Но волосы слегка вьющиеся, и это многим девушкам нравилось. Кхе-кхе… Будет нравится. Вот блин! Так запутаешься! Что было? Что будет?

И что вообще со мной стряслось? Вот какая мысль вылезла на первый план. Вчера я, почему-то, уснул быстро. Наверное, перевозбудился. Сейчас я осторожно «полез» открывать те засовы, что навесил на память того пришельца, что проник в мою голову и принёс мне мою память. Но точно мою память? А может быть чужую? Но девочка Света и её «история» со мной, это моя история, моя память. А значит и остальное тоже. Хотя… Не факт, не факт. Там так много какого-то сложного и не соответствующего современной действительности, что я срочно придавил дверь в чужое прошлое. Или чужое будущее? Нафиг оно мне нужно? Даже если оно моё, в чём я лично, глубоко сомневаюсь.

- Света-Света-Света, скушай два билета, - глупо срифмовал я. – Красивая девочка Света на стрит Сахалинской жила. У мамы взяла два билета, ко мне с предложеньем пришла. Пошли ка в кино мальчик Мишка, на семь сорок восемь вчера. Тебе там и будет и крышка, и пышка, и тратарара…

Я спал и всю ночь сочинял стихи про девочку Свету, но проснувшись помнил только эти первые строчки. И то... скорее всего, неверные.

Английский язык был первым уроком и я его вроде как не завалил, получив твёрдую четвёрку, как сказала Людмила Фёдоровна. И даже похвалила… А я был собой недоволен. Я-то был уверен, что английский я знаю, а тут даже некоторые слова, что вчера учил – забыл. Но читал я неплохо и даже смог кое-как пересказать. За что англичанка сказала, что поставила карандашом пятёрку на следующей клетке журнала. То есть, если я не завалю следующий урок, пятёрка у меня в кармане.

Просто она после того, как мы разобрали текст спросила, кто способен пересказать это, довольно таки большой текст. Подняла руку Новикова Ирина и я. Англичанка сильно удивилась и позволила мне пофантазировать на тему Ленинского комсомола. Получилось у меня не очень, мне не понравилось, но кое-кто из учеников был в восторге. Как и англичанка, которая лишь пару раз поменяла форму глагола в моём повествовании.

На других уроках меня не спрашивали, а вот Людмила Давыдовна Пляс, учитель математики, вызвала меня к доске и мучила по этим, чёртовым производным битых пол урока. Я едва не рыдал у доски, зато класс веселился. Пока Людмила Давыдовна не метнула в Лисицына мелом и не попала ему прямо в лоб.

- Ха-ха… Меткая тётка была, - подумал я. – Э-э-э… Почему была-то? Вот она передо мной. Да-а-а… Крындец! А ведь я её, помнится, хоронил. В смысле присутствовал на её похоронах. Торжественные были похороны... Столько людей приехало и пришло. И Лисицын, к стати тоже был и другие бандиты и хулиганы. Да-а-а… Столько цветов навезли, что капец. Хотя… Какой Лисицын хулиган? Лисицын - просто балбес. А вот другие, которые хулиганы и даже бандиты, они и несли её гроб… Уважали силу и волю!

Это промелькнуло у меня в голове. Я вылупился на живую ещё учительницу. И ведь проживёт она дольше всех других наших учителей, хотя уже и сейчас ей лет сорок.

- Ты что это, Шелест, побелел весь? – спросила она немного хрипловатым, но вто же время высоким голосом. – Иди-иди, присядь. Хорошо ответил. Видно, что учил и пытался разобраться.

- Ты, Мишка, прямо зелёный, - сказал Костик. – Разрешите я Шелеста умыться выведу, Людмила Фёдоровна?

- Сходи-сходи, Костя…

- Пошли, давай, сказал Костик и первым выбежал из класса.

- Вот жучара, - подумал я.

- Та-а-а-к! А отвечать пойдёт. А где Швед? Ах он паршивец! Заболтал бабушку.

Послышался каркающий смех Людмилы Давыдовны. Да и я от смеха чуть не подавился, видя, как Костины пятки скрываются в туалете. Математичка на том уроке обещала нас обоих спросить, так как мы снова играли в морской бой и она нас застукала конкретно. Вот он и сбежал. Ха-ха!

---------------------------------------------------------------

[1] «Красное знамя» – региональная газета Приморского краевого комитета КПСС при СССР.

Глава 5

- Тётя Маша, тетя Маша, мне в одну тарелку шесть блинов и три котлеты, - попросил я и, протянув руку через головы передних в очереди, взял тарелку с блинами и котлетами. Без денег и мимо кассы. Тётя Маша была соседка с нижнего первого этажа и шилась у мамы. Э-э-э… То есть, моя мама шила ей платья и иногда отоваривалась через столовую.

- Вот Шелест, везде у него блат, - услышал я недовольный голос Людки Фроловой.

- Сестрёнке бы блинчиков взял по блату, - ехидно проговорила Ирка, двоюродная сестра, с которой мы, почему-то, как она выросла, перестали ладить.

Она была красивой и за ней уже «ходили» пацаны-старшеклассники. А может это я её «ревновал по-братски», ведь всё детство проводили каникулы вместе у одной бабушки и я для неё был самым-самым крутым пацаном. А тут вдруг она заважничала? Не знаю, не задумывался никогда ни до, ни после. Однако сейчас имеем факт если не вражды, то конфронтации. Ладно.

- Ага… Ты мене много чего будешь по блату доставать, товаровед магазина электротоваров, - проговорил я.

- Чего-о-о… Какой я тебе товаровед? – возмутилась Ирка.

- Ладно, потом разберёмся, - подумал я, одновременно удивляясь тому, как много у меня уже сейчас проблем и тому, как легко я себе наживаю врагов. А Карнеги учил… А ведь они все когда-нибудь станут кем-то.

- Так я вам и взял, видите – три котлеты и шесть блинов. Идите из очереди.

Иркины Глаза округлились.

- Что, не ожидала, да? – подумал я. – Да пусть едят, мне не жалко.

Округлились и глаза Людки Фроловой, хотя и так были круглыми и сильно накрашенными. У нас в школе почему-то учителя макияж у девчонок не смывали и юбки на форме не заставляли «отворачивать». Не знаю почему. Девчонки светили голыми бёдрами, аж до самых ягодиц. То ещё аниме, как я понимал сейчас путём сравнения. Что-то похожее и даже круче – с прозрачными кофточками – началось в восемьдесят восьмом и далее. Во Владивостоке девушки наряжались, как проститутки известной амстердамской улицы и, наверное, даже голее. И я говорю о школьницах-старшеклассницах. Это был полный сюр, когда вечером на центральной площади ты видел дефилирующих полуобнажённых девчонок. Страшное дело!

- Мне котлета и пара блинчиков, и вам.

- Что это ты сегодня такой добрый. Из-за того, что вчера напортачил? – спросила Ирка. – Балдина чуть не убил, потом Ерисова отправил в полёт девчонкам под юбки, Давлячину руку сломал.

Я посмотрел укоризненно на сестру.

- Повторяю в последний раз. Первое - Балдин меня ударил первый, вот синяк, и получил. В горло я попал случайно. Второе – Давлячин тоже ударил меня сам, хотя я и сказал не то, что надо было. Или, вернее, не надо было говорить.

- А что ты такое про них с Танькой знаешь? – спросила, хитро щурясь и улыбаясь, Людка Фролова.

- Да, ничего не знаю. Поговорка есть такая: «Всё будет хорошо и вы поженитесь». Глупая, понимаю, но какая уж есть.

- У-у-у… А я-то уж думала, - скривилась Людка, - что наша Таня, наконец-то, нашла себе жениха.

- Наша Таня громко плачет. Уронила в речку мячик, - проговорила Ирка. – В школу из-за тебя не пришла, между прочим.

- Это её проблема, - отмахнулся я, запивая блин чаем. – А вот за Ерисова,примите извинения. Хоть и не нарочно, но стал виновником вашего позора.

Людка выпучилась на меня.

- Какого позора? Ты про наши жопы в трусах? Да хоть два раза. Что вы жоп в трусах женских летом на пляже не видели? Трусики у меня фирменные. Такие и показать не стыдно. Вот если бы без трусов… А, Шелест? Хочется голую жопу женскую без трусов посмотреть?

Людка явно издевалась. Бесстыдница она была, как и Мокина.

- Что я жоп женских не видел? – спросил вдруг я и Людка опять вылупилась на меня, снова превращаясь в симпатичную лягуху, лупающую накрашенным ресницами.

- Где это ты, Шелест, женских жоп насмотрелся? – спросила она.

Ирка почему-то покраснела. Про себя подумала, что ли? Так, то давно и по детству было, когда мы в одной ванночке летом плескались на жаре. Да и в трусах вроде.

- Одной тебе что ли взрослеть? – спросил я улыбаясь и опуская взгляд на Людкину грудь.

- Ой-ой-ой, какие мы взрослые, - жеманно проговорила она. – Да у тебя и девчонки-то нет, Шелест.

- Вот тут ты, Людока, ошибаешься, - есть у меня девушка. Только она в другой школе учится.

- Любочка твоя Шабанова, что ли? – спросила Людка противным тоном одной из ведущих программы «Давай поженимся». - Да ты с ней и не целовался ни разу, поди-и-и? Это та ещё принцесса-недотрога! Мы с ней в один детсад ходили и жили рядом, пока она не переехала.

- Нет, - покрутил я головой, - не Люба. Из тридцать третьей школы. Света зовут. А больше я вам, проклятые буржуинки, ничего не скажу. Ха-ха-ха!

Я так заливисто рассмеялся, что на меня оглянулись и укоризненно посмотрели обедавшие в уголочке учителя.

- Иди ты! – снова распахнула глаза Людка. – Шелест, ты что, в родной школе девчонку не нашёл? Это прямо не по-товарищески! Ха-ха! Не по-комсомольски! Ха-ха!

- Да-а-а, Мишка. Точно ты странный какой-то, - процедила сквозь зубы Ирка. – Где ты мог с ней познакомиться?

- Не важно.

- И что вы, уже целуетесь? – шёпотом спросила Людка. – Или это самое, а?

- А вот это, Людочка, секрет и огромная тайна, - улыбнулся я.

- Так-так-та-а-а-к, Шелест. Запишем, запишем… Что тебе наши девочки не нравятся.

- А это он, по принципу, что нет пророка в своём отечестве. Тут-то его все знают, а там можно и лапшу на уши навесить.

- Вот тут, ты, Ира, абсолютно права. Видите вы меня каждый день и привыкли, а потому не цените.

Людка снова захлопала ресницами. Специально она это делала, что-ли?

- Как и вы, балбесы, малолетние, - вдруг скривилась она.

- Что правда, то - правда, - согласился я, кивая головой, вставая и расшаркиваясь, махая перед собой невидимой шляпой с обязательным пером. – Приятного аппетита, мон амур.

- Ну, Шелест, ты, точно Ирка говорит, странный какой-то.

- Наверное – это любовь, - покивала головой Ирка. – Родители знают?

- Мои нет, а твои?

- Про кого? – снова покраснела Ирка.

Я просто улыбнулся.

- Всё! Адью, коллеги!

- Сам ты… Ха-ха-ха, - заржала Людка. - Вот придурок! За обед спасибо!

- Ага, - кивнула головой Ирка, с блинов во рту.

- Да, пожалуйста.

Я свою еду проглотил в три присеста. Что там той школьной столовской котлеты и тех двух блинов. Мне на один зуб. Я и по двадцать блинов за обед съедал на спор. Мама и бабушка к блинам приучили. Я и сам их жарю.

- Жарю-жарю-вжарю, - пропел я, сбегая по столовской лестнице. – Да-а-а, рановато ещё, ха-ха!

* * *

Отсидев ещё два урока без, как говорится, потерь, я убежал домой. К директору меня не вызывали, а сам я напрашиваться на встречу не хотел. Дома я закинул куртку в стиральную вертикальную машину, налив в неё воды и включил на стирку. Это была машинка «Приморье». Серая и алюминиевая, без автоматического отжима. До автоматов промышленности СССР ещё пыхтеть и пыхтеть. А за кордоном они уже годов с тридцатых. Да-а-а… Вот тебе и загнивающий капитализм.

Мне вдруг стало тоскливо. Я вдруг узнал, что где-то есть – или были – микроволновки и мобильные телефоны, интернет и трёхкамерные холодильники с кондиционерами. Ну и стиральные машинки в которую кинешь вещи и вытащишь стиранные и отжатые. Была в СССР такая машинка «Вятка-автомат»[1], но, говорят, ломалась часто. Почему? А кто его знает?

Почитав «литературу» и сделав задание по «русскому», я отжал руками куртку, тренируя пальцы и вывесил её на балкон. Морозило. И на верёвках болталось задубевшее мамино нижнее бельё и юбка с кофтой, постиранные ею вчера. Я их снял и занёс домой. Обычно бельё копилось неделю, а в субботу была «большая стирка». Но мама часто стирала свою одежду само на руках и очень аккуратно, не занашивая. Как, в прочем, и отец. От них и я приобрёл такую привычку.

Прочитав по одному разу географию и астрономию, я снова сел за алгебру. Она у нас была ежедневным уроком. Завтра были труды, а потому «основных» предметов было всего четыре. Начались «тригонометрические функции» и это уже было серьёзно. Надо было выучить целых шесть параграфов. Синусы-косинусы, тангенсы-катангенсы. Из «новых» знаний про это я не почерпнул ничегошеньки и стал вникать в новую тему самостоятельно.

Проболтали мы со Шведом в туалете, до конца урока. Как его одного там оставишь и заявишься в класс? Людмила Давыдовна даже сама выходила и смотрела, как меня Швед отмачивает в умывальнике. Посмотрела-посмотрела и отправила в медпункт, но мы туда не пошли. Нормально себя я чувствовал. А на сердечко надо бы обратить внимание. Да-а-а…

Однако прошлая память кое-что помнила и зашевелилась-таки, получив информацию из учебника. Вспомнились и графики тригонометрических функций, и что такое радианные меры.

- И ведь спросит же обязательно, - подумал я про Людмилу Давыдовну и улыбнувшись, продолжил вникать в основы тригонометрии.

- Всё остальное – побоку, - подумал я и вздохнул. – Как я мог это перестать учить? А ведь перестал и из-за Светланы, да. Любовь-морковь вскружила голову. Она и сейчас из головы не шла, всплывая передо мной словно голограмма, так, что я вынужден был прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться на предмете математическом, а не виртуальном. О! Слово какое?! Виртуальный! Не ещё такого слова! А у меня есть. Мля-я-я… Тангенс и котангенс числового аргумента это - тригонометрические функции, которые определяются как отношения определённых величин, связанных с числовым аргументом.

Тангенс числа t - это отношение ординаты к абсциссе точки единичной окружности, соответствующей числу t. В другой равносильной формулировке тангенс числа t — это отношение синуса этого числа к косинусу.

Котангенс числа t — это отношение абсциссы к ординате точки единичной окружности, соответствующей числу t. Другая формулировка: котангенс числа t — это отношение косинуса числа t к синусу числа t.

Область значений тангенса и котангенса — вся числовая прямая, то есть эти функции могут принимать любые значения.

- О, как! Любые значения!

Сегодня тренировки не было и я позволил себе, помучив ум тригонометрией, вернуться к первым параграфам учебника алгебры и тоже слегка «поплыл». Как оказалось я и начальные темы знал плохо.

- Беда-беда, - подумал я.

Алгебра и начала анализа мне не давались. Функции, функции, функции… И что делать? Хм. Но ведь экзамен в восьмом классе я же сдал на четвёрку. А тут что не так? Возрастное? Гулянки? Кстати, про гулянки… Может сегодня выйти побеситься? Или на коньках? В коробке лёд залит. Вон, пацаны шайбой об борт стучат и клюшками об лёд. Драка клюшками за кусок резины… Мда… На коньках я выйду, но после того, как задолблю эти синусы-косинусы и сделаю все, мать их, задания. Да-а-а… На коньки встать хотелось. Хотя стоял в субботу. Даже играли с верхней Сахалинской. Всё-всё-всё! Не отвлекаемся. Та-а-а-к… Свет, Света, Света, как там, два билета… Не шла мне в голову алгебра, хоть ты тресни.

Я вспомнил, как наговаривал на магнитофон английские тексты и учил их. Э-э-э… Пока ещё так не пробовал, но нужно попробовать. Всё в голове путалось.

Настроил свой четырёхдорожечный «Иней 302» на запись. Микрофон лежал рядом, тут же стоял радиоприёмник «ВЭФ – 202». Я иногда ночью писал с него музыку, но не через микрофон, конечно, а через линейный выход. Вот куда ещё бесценное время уходило. На музыку. То к Валерке соседу бегу с магнитофоном что-то навое переписывать, то радио полночи насилую, бегая с волны на волну.

Валерка где-то фирменные записи брал. И не только записи, но и фирменные диски. Красивые они, американские и английские пластинки. Конверт у них такой жесткий с буртом, как тонкая коробка. Дорогие, зараза… У нас тоже стерео проигрыватель появился. Но у Валерки «Вега» - 101, а у нас «Аккорд – 201».

- Так, мля, ну ка читать алгебру!

Набубнив на микрофон шесть новых параграфов, я попробовал своё произведение послушать и уснул. Проснулся только после второго звонка в дверь. Бобина с плёнкой на магнитофоне крутилась, шурша хвостиком магнитофонной ленты.

- О! Чего такой заспанный? – спросила мама. – Вроде рано ещё. Котлетами пахнет, не уж-то пожарил?

- Пожарил и съел парочку. В школе Ирке половину обеда отдал. Выклянчила. Очередь большая была.

- Ну и хорошо. Как там Галина?

- Не говорили мы с ней о тёте Гале. Там Людка Фролова ещё на хвост присела, вторую половину моего обеда съела.

- Так, хе-хе, сколько половин у твоего обеда было?

- Три, мамуля, - улыбнулся я, помогая ей раздеться. Она у меня та ещё юмористка. – Я оставил парочку на тарелочке. А в кастрюльке рис. Можешь перекусить. А я пока остальные пожарю.

- О-о-о! О! С чего такое рвение? В школу вызывают? Натворил что?

Мама разволновалась. Она стояла в проходе между прихожей и кухней и вскинув тонкие брови, тревожно смотрела на меня.

- Нормально всё, - сказал я с некоторым сомнением в голосе, потому что неожиданно понял, что директриса, не дождавшись меня у себя, может, точно может, вызвать родителей.

- Надо завтра к ней зайти, - подумал я. - Что она мне может предъявить? По Давлячину? Да, ничего! А так, вполне себе является криминалом то, что я не являюсь на её личное приглашение. Она ведь сама мне сказала зайти после уроков. А Светлана Яковлевна серьёзная женщина. И директором проработает долго. Да-а-а… Вот, что дают послезнания…

- Что-то твоё «нормально всё» прозвучало как-то неуверенно.

- Нет, мамуля. Это я ещё не проснулся.

- Ну-ну. А то, лучше сразу скажи. Иначе отец…

- А что, отец? – подумал я. – Всё! Его «ременное» время закончилось ещё пару лет назад. Хотя он и пытался доминировать силовым методом, аки Тарас Бульба, но как и Бульба наткнулся на мужской отпор. Хорошо, что вовремя понял это. Да, уж. Всему своё время. Теперь только личным примером и нравоучительными лекциями о здоровом образе жизни. Мой отец почти не пил, совсем не курил и был образцовым семьянином. Опять «был»… Есть! И мне есть с кого брать пример! И я его возьму обязательно! И мама у меня прекрасная: умная и очень умная. Во всех отношениях: и по учёбе, и по жизни.

- Проснуться надо и немного очухаться. Весь день сидел за алгеброй. Нихрена в этой тригонометрии не понимаю. Зачем эти «единичные» лучи? Зачем их нужно поворачивать, складывать? Радианы… Чтоб их.

- Какая это «тригонометрия»? Тангенсы-котангенсы – тригонометрия.

- И они тоже! – махнул я рукой и достал из холодильника «Океан» размороженные котлеты.

- Извини, сынок, но с этим я тебе помочь не смогу, - донеслось из ванной комнаты. – Ты стирался, что ли?

- Куртку.

- А пол, что не вытер? Лужи на полу. Влезла ногами. Ну ладно, всё равно стирать.

* * *

Пока мама приводила себя в порядок после работы, большая чугунная, ещё бабушкина, сковорода раскалилась и масло зашкворчало. Я придавил котлеты, сделав их плоскими, и выложил на «огонь». Оглянувшись, увидел, что мама перестала жевать и смотрит на меня внимательно.

- Совсем ты у меня уже взрослый стал, - сказала мама. – Скоро невесту приведёшь…

- Не скоро, мам, - покрутил головой я и улыбнулся.

- Разве тебе не понравилась девочка? – приподняла она свою тонкую бровь

- О, - подумал я, - начинается «пробивка».

- Понравилась. Как такая девчонка может не понравиться? Но ты уж сразу и на невесту такую согласна? Ха-ха!

- Вот, ты жук! – улыбнулась она. – Поймал мать «за фук».

Мы раньше часто играли с родителями в шашки. Это оттуда термин.

- Никого я не ловил. Просто уточнил, на сколько можно сближаться?

- Сближаться?! – удивилась мама ещё больше. – Ты уже с ней намерен сближаться?

- Э-э-э… С кем-то уже пора. Хе-хе..

Брови мамы взлетели совсем высоко.

- Не морщи лоб. Морщины будут, - сказал я и дотронувшись её лба кончиками пальцев, наклонился и туда же поцеловал.

- Ну, ты…

Она хлопнула меня правой рукой по заду.

- Хорошо, что в ней нет вилки, - сказал я.

- Шутишь, - сказала и хохотнула мама и покивала головой. – Совсем взрослый.

Она вздохнула.

- Значит, уже и поговорить можно по-взрослому?

- Можно, мамуль, но не нужно. До взрослых отношения с девушками мне ещё далеко. Не бойся. Про пестики с тычинками я в курсе. И анатомию по биологии проходили.

- Не нужно, ну и ладно, - сказала мама и принялась дожёвывать котлету.

* * *

Папа с порога спросил про английский. Он когда-то был радистом и английский, в рамках профессии, когда-то знал, но всегда поминал не добрым словом свою плохую память. Теперь следил за моими «успехами» по «больной» для него теме.

- Получил на уроке четвёрку. Обещала поставить пять на следующем, если не «накосячу».

- Накосячу? Это как? – спросила мама.

Мама «собирала» словечки из молодёжного сленга. Она преподавала в «Дальрыбвтузе» и «коммуницируя» со студентами, позволяла себе «отступления» от строгого формата «преподаватель-студент».

- Об косяк, это, как фэйсом об тэйбл, только больнее, - пошутил папа. – О! Котлетками пахнет. Когда успела?

- Сегодня у нас сын жарит котлеты и даже сварил макароны.

- Молодец, сын. Так и надо кормильцев встречать, - проговорил отец, показал мне большой палец и скрылся в туалете.

- Всё! Пойду доучивать, да на каток схожу.

- Темно уже, - нахмурилась мама.

- Да где ж темно? – сказал я, показывая в окно.

Там, на освещённой двумя фонарями хоккейной коробке, ещё кто-то колошматил шайбу от борт, тренируя бросок. Через приоткрытую форточку явственно доносились «дукающие» звуки ударов твёрдой резины о деревянные доски бортика.

- Только ты не «дукай». Отдыхают уже люди.

- Я по воротам покидаю. Там сетка.

Мне нравился хоккей, но играл я в него плохо. Наверное потому, что плохо стоял на коньках. Вроде, и задом ездил, и передом, и крутился хорошо, а как до игры, так не получается и всё. Потом я понял что надо было ездить на полусогнутых, но когда это?

- Стоп, - подумал я, ещё когда занимался математикой, - а ведь сейчас я знаю, что надо делать.

И решил попробовать не откладывая, так сказать, в долгий ящик.

----------------------------------------------

[1] Вятка-автомат — бывшая марка стиральных машин производства Кировского завода «Электробытприбор». Выпускалась с 1981 года. Вятка-автомат не была первой автоматической стиральной машиной, производившейся в Советском Союзе. До неё с 1975 по 1977 год выпускалась автоматическая стиральная машина марки «Волга-10». Причиной снятия с производства «Волги-10» было то, что квартирные электросети зачастую не выдерживали высокого потребления тока автоматической машиной.

Глава 6

Сейчас я оставил свои потуги проникнуть в суть тригонометрии, и, одевшись по спортивному и взяв коньки, вышел на улицу. Ветерок обдувал и морозил щёки, и я натянул ворот толстого шерстяного свитера повыше. Уши шапки-ушанки были опущены заранее. Зима, однако, во Владивостоке не очень морозная, но ветреная. Как, впрочем, и весна, и лето, и осень. Ха-ха…

На льду я сразу присел, сделал пробежку и понял, что так долго кататься не смогу. Вот она, оказывается, в чём проблема. В ногах!

- Ноги качать надо, оказывается! Почему я и в самбо предпочитал бороться в высоких стойках. Да-а-а… Косячок, однако, в развитии организма. Спортивного, между прочим, организма. Качаться, качаться и качаться. Чего я категорически не любил.

Я набегался с клюшкой наперевес от души. И в приседе, и в полуприседе. По воротам почти не бросал, но примерялся с подхода и пару раз по шайбе попал хорошо, со щелчком. А это уже большой прогресс. Надо же, до шестнадцати лет дожил, а в хоккей, как в прочем и в футбол, играть не научился. Что-то с координацией не то. А вот каратэ, почему-то, пошло неплохо. А там те ещё танцы с бубнами. Особенно, если против группы противников. Но до познания каратэ я шёл всю жизнь. А тут, всего каких-то шестнадцать лет.

Уснул я снова под стихи о «Свете».

- Света, Света, Света не спиться до рассвета

Зачем мне два билета и даже три зачем?

Не спиться до рассвета. И где ж ты, Света, Света?

Уснуть бы до рассвета, ведь спатки нужно всем.

* * *

Людмила Давыдовна Шведа попыталась помучить первым, но он, жучара, подготовился и правила от него отскакивали, как от стены горох. И про тангенсы, и предыдущей темы. А вот я подвис сначала, а потом прямо сказал математичке, что я тему не понимаю.

Она округлила глаза и прокаркала своим хрипловатым дискантом, что, дескать, тебе, Шелест, не понятно в такой простой теме. И что ты вообще можешь о ней сказать? Если учил, конечно…

Я учил и сказать мог многое, что и сделал. Тогда математичка сняла очки и поморгала глазами и спросила, сперва откашлявшись:

- Кмх! Ну, и что тебе не понятно? Ты же всё рассказал буквально по учебнику. И… Давай ка реши ка… Дано…

Она быстро написала условия на доске. Я решил.

- И что ты мне голову морочишь? – продолжала хмуриться она. – Ты издеваешься?

- Я, Людмила Давыдовна над мной уважаемыми учителями не издеваюсь. Мне действительно не понятно, зачем это всё нужно.

- Нихрена он завернул про уважаемого учителя, - произнёс, судя по голосу, Гребенников.

- Тихо! – так крикнула математичка, что я вздрогнул.

- Значит – издеваешься, Шелест. А пошли ка к директору.

Она потянулась к моему уху, но… хе-хе… Передумала.

- За что к директору, Людмила Давыдовна? Что я всё понимать должен с первого пинка? Мало ли что зазубрить можно. Позанимались бы лучше со мной после уроков.

- Ты подерзи, подерзи… Сейчас тебе Светлана Яковлевна мозги вправит.

- На уроках нужно слушать, а не в морской бой играть со Шведом.

- Вчера я, между прочим, в коридоре сознание потерял. Вон, Швед не даст соврать.

Я оглянулся на Костика, кивающего кучерявой головой, как китайская собачка.

- Ты… Это, что, Шелест? Хочешь сказать, что это я тебя довела до обморока?

Возмущению учительницы не было границ.

- Ни в коем случае, Людмила Давыдовна. Просто я, наверное, и вправду подзапустил ваш предмет, а теперь завис. Помогите мне.

Класс уже почти лежал от смеха. Они все думали, гадёныши, что это я так прикалываюсь над учителем. Были у меня раньше иногда подобные «загоны». Мне же было совсем не до смеха.

Людмила Давыдовна была умной и опытной учительницей она вышла просто из сложной ситуации.

- За ответ тебе пять, Шелест, а за поведение – единица. Неси дневник.

Я шагнув от доски выпучил глаза и развёл руки. Класс грохнул от хохота. Занавес. Прозвенел звонок.

- Следующую тему, благодаря Шелесту выучите сами. Задание на доске.

* * *

Я искренне расстроился.

- Ни хрена себе у меня репутация! Как у террориста! Никаких переговоров! Сразу на расстрел! К директору! Не помню, чтобы я конфликтовал с математичкой. Не помню. Хотя… Вот чего я полез со своим «не понимаю»? Ну, не понимаю. Надо было подойти после урока и спросить. А так получилось, что я издевался над учителем перед учениками. Теперь за единицу отвечай перед родителями. Ещё и в учительской про меня расскажет. Вот тебе и жизненный, млять, опыт. Чего полез?

Так думал я, глядя в окно третьего этажа, ожидая прихода «русыни» - ещё одной Людмилы, но Ивановны. Завуча по учебной работе. Очень строгой, но справедливой. С ней у меня, хм, до сего момента, был консенсус. Литературу я любил. Писал, более менее, грамотно. Правда, не всегда учил правила.

На уроке русского зыка написали короткий диктант и сдали тетради. Литература тоже прошла безболезненно для всех. По географии получил четвёрку за дополнения по теме. На астрономии снова со Шведом играли в морской бой. На трудах для нашей школьной хоккейной команды делали клюшки. Да не простые, а клеенные из нескольких слоёв древесины. Причём, сегодня была завершающая стадия – вставка «пера» и обклейка его стеклотканью с эпоксидной смолой.

Клюшки, благодаря трудовику, у нас получались отличные. Мы сначала делали их себе, но из простого дерева и сами дома гнули перья и обматывали фанеру стеклотканью. А теперь вот и для школы клюшек наделали. Вымазались в «покситке»… Хорошо хоть в рабочих халатах работали.

* * *

Оказалось, что вчера на катке я себе перегрузил ноги. Сегодня они были у меня как деревянными. Хорошо хот физкультуры не было, а то бы я напрыгал через козла. Любил наш физрук заставлять нас прыгать через козла или коня. И подталкивать девчонок под попы. Извращенец, этакий… Ха-ха… Девчонки всё понимали и при этом хихикали и постреливали на физрука глазками. Тоже те ещё, проказницы

На завтра была снова математика: алгебра с геометрией, биология, черчение, и как раз таки, физкультура.

Алгебру я решил просто зубрить, благо, раскрылись ресурсы будущей жизни, как бы давая почву для новой информации. «Новые» знания туда ложились и срастались со «старыми». Хорошо срастались все предметы, кроме алгебры. Просто «новым» знаниям практически негде было прорастать. Но хоть, ха-ха, они просто ложились, ха-ха, ровными слоями, а не кучей, ха-ха… Всё-таки мой старый ум был более упорядочен, чем мой, э-э-э, молодой. Хотя, что там у меня в голове твориться, я так и не понимал.

Я жарил навагу, и варил картошку для «толчонки», одновременно слушая записанную мной лекцию по новой алгебраической теме, когда вдруг зазвонил дверной звонок.

Глянув в дверной глазок, увидел Валерку из третьего подъезда.

- Чо глазеешь? – спросил он, как всегда хамовато.

- Чо по-китайски жопа. В курсе?

- Вот ты и жопа, хе-хе…

Валерка никогда в карман за словом не лез.

- Один-ноль, - подумал я. – В его пользу.

- Чо пришёл, - сказал я.

- Так чо – же жопа? - осклабился он.

- Ну, ты и жопа, - кивнул головой я. – Я ведь не спрашиваю, а утверждаю.

- Чо ты борзеешь, Шелест? В пятак давно не получал?

- Ты чего борзеешь, Грек? В пятак я давно от тебя не получал и не получу, и хамить ты первый начал. Зачем пришёл, говори тихо, проси мало, уходи быстро.

В последнее время у нас с Валеркой отношения были несколько натянутыми. Почему? Хрен знает. Зазнаистый он больно стал, как начал «меломанить». С фарцовкой связался. Он и так был весь на шарнирах и быстрый, как понос, а тут ещё и снисходительно-брезгливая ухмылка перестала сходить с его лица. Меня это раздражало. И раздражало ещё то, что я и в себе стал замечать его ужимки. Нам ведь не нравятся те, кто имеет такие же негативные качества характера, как и у нас.

- Нихрена ты борзой, Шелест! – выпучил глаза Валерка. - Вообще-то я пришёл сказать, что достал «Сержанта Пепера» и хотел дать тебе его скатать, но сейчас мне хочется просто набить тебе хлебало. Пошли выйдем.

- Ты дурак, Грек? Тебе хочется кому-то набить хлебало? Иди и набей себе. Мне не хочется никуда выходить. Давай, завтра после школы или сегодня после тренировки дождись меня. Я около десяти часов возле дома буду. Подожди.

- Думаешь, если Балдина завалил, так и герой?

- Валер, я с тобой не скандалил. Хамить ты первый начал а потом завёлся. Сколько можно вспоминать детство, когда твой год разницы имел перевес. Посмотри на меня и посмотри на себя. У нас с тобой даже весовые категории разные. Вспомни, как я тебя ушатывал на ковре, когда ты в том году вдруг стал ходить к нам на секцию. Так я тогда чуть поменьше был. Не доёживайся, а? А то набью хлебало так, что мама не узнает и опозоришься на всю школу. Не хочу я с тобой воевать. Мы же в одном доме живём. Соседи. Что ты дергаешься до всех? Самый крутой перец? Это вот ты, точно, давно в хлебало не получал. Но могу устроить прямо здесь.

- Какой? Кто? – Валерка, видимо не понял кем я его назвал и чуть колыхнуся в мою сторону.

А я сделал выпад левой рукой и попал ему прямо в солнечное сплетение. А что? Ждать пока он мне вмажет? Если драки не избежать, бей первым.

Следующим я пробил ему открытой ладонью правой руки локтевой удар сбоку вроде «отработанного» мной сото-уке, в голову, но попал не ребром ладони, он нырнул ещё ниже, а предплечьем и поучилось совсем плохо… Для Валерки. Удар пришёлся в челюсть и ухо, и он завалился прямо перед моей дверью.

В принципе, я просто отмахивался. Не бить же мне ему кулаком в лоб, который он умышленно подставлял. Валерка был опытным драчуном, в отличие от меня. Даже с каким-то «виртуальным» каратэ из меня против него боец был, как из говна пуля. И мне лишь случайно повезло вырубить его. Действительно сработала разница в массе.

Затащив его в квартиру и уложив на диванчик, я принялся искать у нас нашатырь и не нашёл. Возился я так долго, что в зал, где у нас стояла стенка с ящиком для лекарств вышел Валерка.

- Ну, ты, млять, и лось, - прошамкал он, придерживая челюсть. – Ты мне, кажется, челюсть сломал.

- Дай посмотрю, - потребовал я.

Этого мне не хватало, тяжких телесных. Шестнадцать лет уже стукнуло… Ту-ту на зону.

- Что ты дёргался?! – грубо и с нажимом сказал я. – У меня рефлексы.

- Какие у тебя, млять, рефлексы? - прошамкал Валерка. – Ум, как больно.

- Дай посмотрю, говорю! – повторил я, грубо убирая его руку от его же челюсти.

- Ум! – снова взвыл Валерка, когда я тронул его за нижнюю часть лица.

- Вывих, - подсказал мне старый разум. – Херня вопрос.

- Вывих, - сказал я Валерке. – Херня вопрос. Сейчас вернусь.

Я сходил на кухню и взял вафельное полотенце.

- Открывай пасть, мудило! – приказал я. – Или я тебе сейчас с другой стороны, обну, и всё встанет на место.

- У-у-у, - простонал Валерка.

- Козёл, млять, - злился я. - Сейчас ему ещё и челюсть вставляй. Пнуть бы тебя под жопу и пи*дуй в травмпункт.

- У-гу-гу-гу, - «проговорил» Валерка, жутко вращая глазами.

- Ага, - сказал я и дёрнул челюсть вниз.

Пока я забалтывал его, мои пальцы, обмотанные полотенцем, прокрались Валерке в пасть и, как только хорошо прихватили её, сделали своё дело. Валерка взвыл, потом обмяк на стуле.

- Су-у-у-ка! – простонал он, держась за челюсть. – Ну ты Шелест и лось. Как копытом. Так меня ещё ни разу не били.

- Не будешь борзеть, - буркнул я.

Он посмотрел на меня своими тёмно-коричневыми маслинообразными глазами. Грек, он и в Африке грек.

- Здоровый стал, ломом не перешибёшь. Драться где-то научился.

- Боевое самбо, Валера, страшная сила.

- Вас там, что так и учат? Как погранцов?

- Мы же с ними тренируемся, - неопределённо ответил я, пожимая плечами.

- Слушай, если ты такой, э-э-э… Как ты сказал, крутой? Так вот, если ты такой крутой может поможешь мне по дружбе?

- Не понял. Чем помочь? Хе-хе! По дружбе?

- Тут я с дисками по городу мотаюсь, а почти каждый под сотню стоит. А двойники так и больше. На гоп-стоп нарваться, как два пальца об асфальт. А определить, что с диском идут, за нефиг делать. Конверт квадратный.

- Купи для художников… Как его? Куда они свои работы складывают… Папку такую… С верёвочными ручками.

- Да не-е-е… Туфта это. Какой из меня художник?

- Экспрессионист, хе-хе-хе, - захихикал я, представив эту хитрую рожу с такой папкой. Типа, работы он свои несёт. Ага! Валерка внешне походил на персонажа из Незнайки на луне. Мигу, или как там… А, нет! Он напоминал Жулио, владельца магазина огнестрельного оружия. Только без бороды! И чтобы он не нёс, никто не поверит, что там простые картинки.

- И что ты мне предлагаешь сделать тебе, хе-хе, по дружбе?

Я уже понимал, что он хочет, мне предложить, но мне хотелось, чтобы он сам это сказал, чтобы потом не съехал.

- Ну, я же сказал уже, что мне нужна твоя дружеская помощь.

Валерка ещё говорил невнятно, осторожно шевеля челюстью. Мне тоже когда-то «давно» выбивали её и я знал, как это больно, в душе сочувствуя своему бывшему другу.

- И?

- Если бы они махались, а ведь они бьют неожиданно. У меня так первый диск «Рэйнбоу» отмели.

- Ричи Блэкмор который?

- Ну, да! Ты знаешь?

- Ну, что же я, лошара какой?

- Хе! Лошара… Прикольное слово! Представляешь на сколько я попал? Он ведь прошлогодний.

- И чем же я тебе могу помочь? – наводил я Валерку своими вопросами на просьбу.

Не знаю почему я это делал. От его дел, я знал, нужно было держаться подальше. Он жуликовал всю жизнь. Правда сильно так и не поднялся. Наверное, потому, что внешне не вызывал доверия. Говорю же, вылитый Жулио.

- Мы бы с тобой вместе походили. Ты вон какой здоровый. Приёмчики знаешь…

- Валера, я тебя сейчас выпну. И твой Сержант Пепер мне не нужен. Меня Битлы притомили.

Валерка вылупился на меня своими чёрненькими глазками.

- Когда это они тебе успели надоесть. Ты ещё в том году «Пэни лэйн» с приёмника писал и мы под этот кусочек в пару минут на твоём дне рождения танцевали? Ты ещё с Любкой…

- Выпну сейчас. Мне алгебру зубрить надо. Видел, как меня Давыдовна дрючит?

- Короче.

Валерка глянул на меня.

- Ему бы в покер играть, - подумал я. – Столько эмоций, что не поймёшь, какая верная.

- Мне нужен охранник.

- Чего? – «удивился» я. – Тебе? Самому крутому перцу?

- Гы! – осклабился Валерка, прислушиваясь к новым ощущениям. – Что-то щёлкнуло.

- Где?

- Тут.

Валерка показал на челюстной сустав слева.

- Заживёт до свадьбы. Короче давай. Не понял я тебя.

- Будешь со мной ходить и меня охранять, - наконец выпалил он.

- Ты охренел. Чтобы меня вместо тебя били. Ты же сам говоришь, это – гоп-стоп. Дали по башке тяжёлым и «Вася не чешись». Два жмура.

- Да вдвоём мы отобьёмся.

- Грек, это – гоп-стоп. Грабёж. А с оружием – разбой. На такие преступления люди ходят с определённой целью – завладеть имуществом любыми путями. С тебя джинсы ещё не снимали?

Валерка покрутил головой.

- Снимут, если будешь шляться по ночам. А ты по ночам и шляешься. Правда ведь?

- Так дают записать на ночь.

- Ещё нужно подумать, не подставляют ли тебя такими ночными прогулками твои дружки? На счётчик поставили?

- Чо?

- На рифму напрашиваешься?

- На какую рифму? Странный ты какой-то, Мишка.

Я отмахнулся.

- Проценты накрутили?

- А-а-а! Пока не отдам? Пытались, да. Но были у меня бабки. Сразу и рассчитался.

- Не, Валера. Твоим телохранителем я не буду. И всё. Вали давай. Мне уроки учить надо.

Валерка ещё какое-то время покачал меня, но, поняв, что я непоколебим и начинаю постепенно закипать - испарился.

- Надо же какой шёлковый становится человек, если ему хорошенько впороть?! – мелькнула философская мысль. – И ухмылочка куда-то делась. Не исчезла совсем, но, как-то, размазалась по лицу.

* * *

На тренировке я не рвал себя, а больше налегал на физику и подходы. Коли с Валерой не было, а Георгий Григорьевич про поездку на соревнования мне так ничего и не сказал. А не сказал, так и я не «рвусь из кожи, из всех сухожилий»… Мы навесили на Кауфмана Сашку ремень с утяжелителями и я его натягивал на себя. Потом он меня натягивал на себя без утяжелителя. И такую карусель мы крутили целый день. В смысле – всю тренировку.

Потом я поотрабатывал на Сашке – он был тяжелее Игоря – броски. Кауфманы приставали ко мне показать им «те» приёмчики, но я, косясь на тренера, только кривился и посылал их «в сад».

- Идите, - говорю, - в сад.

Закончил я тренировку хорошей тяжелоатлетической заминкой с гантелями и штангой. Покачал спину, поподтягивался с грузами, поприседал со штангой.

Когда я после душа переодевался, в раздевалку вошёл тренер и как всегда, немного шепелявя, как Брежнев, он даже чем-то был похож на Леонида Ильича – у него была челюстная травма во время Отечественной войны – сказал:

- Вижу, сказали тебе про поездку, Миша. И ты, вроде как сегодня старался. Но… Отец твой звонил мне сюда днём…

Тренер посмотрел на меня, а у меня мелькнула мысль:

- Не верит он в меня. Отец в меня не верит. Надо же было мне дожить до такого! Что же я за человек-то такой в его глазах? Что он про меня думает?

- Сомневается он в тебе.

- Это крындец, - подумал я. – И как теперь с таким жить? Как жить, когда отец во мне сомневается? Хотя? А что я из себя представляю на сегодняшний день? В голове ветер, в жопе дым… Как говорила бабушка про тётку. Не мне говорила, но я слышал.

- Папа, как всегда, категоричен, - сказал я. – Для него лучше, как бы кого не обидеть и не подвести. Вот он и опасается, что я облажаюсь на соревновании.

- Не-е-е-т… - остановил меня рукой тренер. – Он не этого опасается. Он опасается, что ты не выложишься до последнего. Ты же ко всему относишься спустя рукава.

- Я бы сказал по-другому: «на отъ*бись», - подумал я. - И ведь они правы. Именно так я и относился ко всему сильно не утруждая себя по жизни ни в чём. Сука! Стыдно-то как. Отец у меня другой. И братья у него мужики настоящие, работящие. И братья мои двоюродные… А я какой-то… Да-а-а. Это фенита ля комедия. Момент истины. Мля…

- Что молчишь? – спросил тренер.

- Вы же всё равно уже приняли решение, - дёрнул я плечами. – А про себя могу сказать одно. Я приложу максимум усилий, чтобы оправдать оказанное мне доверие.

- Ну, хорошо, Миша. Я на тебя надеюсь, - сказал Георгий Григорьевич и вышел из раздевалки.

А я сел на скамейку и заплакал.

Глава 7

По дороге домой – я пошёл пешком – мне думалось, что жизнь кончилась. И в общем-то так и было. Эта жизнь кончилась. Не хотелось никого видеть. Хотелось просто замёрзнуть на улице. Спортивная сумка с формой противно била меня по заду, когда я ускорялся, словно говоря, ну куда тебе спешить? Там тебя ждёт он. Твой судия, который приговорил тебя окончательно: «Не дееспособен». Молоток упал и зал охнул. «Пожизненно».

Иногда я начинал снова плакать. Мне было жалко себя и я… В этот момент я ненавидел отца.

- Неужели я смог бы сказать чужому мне человеку, что мой сын может тебя подвести, поэтому ты с ним не водись. Да, однозначно не сказал бы я так про своего сына. Если бы он не был преступником. Но ведь я не был преступником! Зачем меня так?!

Я «поковырял» своё будущие предоставленное мне кем-то, и не увидел ничего подобного тому, что случилось сегодня. Не увидел, но не факт, что его не было. В смысле, не было его звонка тренеру и разговора с ним обо мне. Тогда просто не знал почти до последнего, что еду на соревнования. Я и не прилагал никаких усилий, поэтому. Это я сейчас заранее знал, что поеду, а потому пришёл на тренировку, а тогда я только за месяц до поездки и появился в спортзале. Поэтому совсем е факт, что этого разговора не было и в той мое жизни, только я о нём не знал. Затёрся он в голове у тренера. Или некого ему было брать, действительно.

Сейчас-то он зачем сказал. Ему нужно, чтобы я разозлился на всех: на отца, на него и на себя и выложился по максимуму. А тогда? Сказал бы он мне такое за месяц до поездки, да и послал бы я их всех куда подальше с этой поездкой. И может быть, вообще бы самбо забросил. А может и чего похуже бы сделал.

- А сейчас? – спросил я себя. – Что сейчас останавливает? Сделать чего похуже… Как жить то после такого?

Тут «старая» память подсказала, что ведь был подобный эпизод и в той жизни. Или в будущем, черт бы его побрал! И, может быть, ещё и пострашнее этого.

Отец, как оказалось, отговаривал мою жену за меня выходить замуж, предупреждая её, что у меня тот ещё характер.

- Ни хрена себе, - сказал я. – Это что же такое? Это же как я мог ему насолить в этой жизни, что он вот так со мной? И ведь совсем не скажешь, чтобы он ко мне плохо относился. Да и я то же. Было дело, когда он пришёл с рейса а я забыковал. Просто я уже вырос, а он пытался меня поучить ремнём. Вот и нашла коса на камень. Так ведь это потом прошло. Сейчас-то мы с ним нормально… Я не «быкую». Он обиделся так на меня, что ли? Что я встал в «позу» и не дал себя бить?

Да-а-а… Они все обидчивые и память у них хорошая, как-то сказала мне мама. Тогда, да-а-а… Может быть и обиделся, что я ему не подчинился. Обида на всю жизнь. Но вел я себя тогда с ним отвратно, это точно. Простил бы я своего сына за такое ко мне отношение? Осадочек бы, конечно, остался.

Вот так вот, Мишка. Вот, оказывается, для чего тебе будущее раскрыли. А для чего? Да чтобы ты выровнял отношение с отцом, дулила. Чтобы ты хотя бы извинился перед ним и изменился немного. Хотя… Жизнь, вроде, прожил нормальную, детей вырастил, жену не бросил и она меня тоже. Дети, внуки уважают…

- А отца обидел и спокойно жил с этим, - сказал внутренний голос. – И кто ты после этого. Если бы дети и внуки это узнали, уважали бы они тебя? Как думаешь?

Я остановился подумал-подумал и влепил себе кулаком по лбу так, что закрутились круги перед глазами.

- Козёл! - сам себе сказал я. – Что-то серьёзное с собой он сделать думал.

- Козёл! – снова сказал я, но бить себя не стал.

Смысл-то какой? Ну, покалечу себя… Это всё равно, что под автобус шагнуть. Тот же смысл. А тебе Мишка, теперь жить надо. Жить и каждым днём своей жизни давать отцу уверенность, что его жизнь не прожита зря. Вот в чём, паразит, смысл твоей, только тебе и твоим родителям нужной, жизни!

* * *

- Так что со мной, всё-таки, происходит? – думал я, лёжа на своём диване. – Мысли чужие, память… Вроде моя, но… Где тот я? Память есть, а тот я где? Умер в свои, то есть в мои, восемьдесят лет? И переселился в меня? И это он мне вопросы задаёт и отвечает на мои. Или это просто мой внутренний голос. Говорят же, что есть такой.

Вечером, или вернее – ночью с отцом разговора у нас не было. Когда я пришёл, родители уже закрылись в своей комнате. Пришёл я уже в районе одиннадцати ночи, а родителям нужно было рано вставать на работу. Отец вообще всегда просыпался ещё шести не было и я почти всю свою детскую жизнь и часть взрослой жизни просыпался под звуки гимна Советского Союза. Радио прекращало работать в полночь, а родители в будни ложились раньше, вот радио и выключали на ночь, а утром включали.

Утром я встал сразу после гимна. Отец разговор не тему соревнований не завёл, я тоже.

- Чего встал? – спросил он.

- Ну, ты же хочешь, чтобы я рано вставал, вот и встал, - ответил я.

- Почему ты так решил? – спросил он.

- Ты зачем включаешь радио на полную громкость? Ты же не глухой? Значит для меня. Меня гимн сегодня разбудил и до меня дошло, что ты этим гимном специально добиваешься, чтобы я раньше вставал. Ведь другого объяснения нет, для чего ты это делаешь? Ведь не издеваешься же над спящим человеком, которому вставать ровно через час?

Отец хмыкнул и с любопытством посмотрел на меня. Я толком ещё не понял, как мне себя с ним вести? Вроде, как я и не прав был когда-то, ну так и он не прав был во многом. Не знаю пока как быть, а внутренний голос молчал. Видимо хотел, чтобы я разобрался сам.

- Куда ты? – спросил отец, видя, что я одеваюсь в уличное.

- Пойду на коньках покатаюсь. Что время терять?

- Мог бы и уроки повторить.

- Я их вчера выучил, но повторю обязательно.

Отец снова хмыкнул, дернув головой и скривив одну сторону лица. Не нравится. Никогда он не мог найти правильный тон в разговоре со мной. Только приказной. А теперь не получается вообще никакой.

На коньках я немного успокоился. А то, честно говоря, меня немного потряхивало после гимна и после утреннего разговора. А вчера – ничего. Проснулся и снова уснул. И ведь и мама тоже просыпалась рано, а ей иногда нужно было ко второй, или даже третьей паре. Я уходил в школу, а она оставалась дома. Правда она кормила отца и меня завтраком. Трудна материнская доля…

Поняв, что рефлексировать или рано, или слишком поздно, я успокоился. Делай, что должно, и будь, что будет. А что мне, ученику средней школы, сейчас должно? Правильно! Учиться, учиться, учиться… Кхм… Коммунизму? Так чего ему учиться, когда ему скоро кирдык. Учись не учись, а кирдык не только коммунизму придёт, а и социализму, ха-ха… Такие дела. Такие кренделя выдаёт чужая память. А если она моя, так я, значит, доживу до восьмидесяти?

- Не факт не факт. Кхе-кхе. Ты живёшь по-своему и куда тебя черти вывезут, одному Богу известно. Вон ты какой типус! Характер-то у тебя мерзопакостнейший. Очень ты, Мишка, неприятный человек. При всей твоей, вроде как бы, доброте. А характер у тебя отцовский. Всех под себя, или никак. Отец вообще ни с кем дружить не мог. Не допускал к себе. А ты-то хоть и мог дружить, но выбирал тех, кто тебя слушал.

- А как по другому? – спросил я себя. – Так по жизни и происходит. Плюс и минус прилипают, а иначе, отталкиваются. Или терпят, как мы с женой. Подожди… Мы с какой женой? Нет у меня ещё жены.

- Нет, так будет, и дай бог, чтобы та же самая.

- А ведь точно! Меня же может и в сторону увести от того, что уже прожито.

- Конечно. Вот станешь ты сейчас на одни пятёрки учиться, так разве пойдёшь поступать в Дальрыбвтуз, где мама преподавала и у неё есть знакомые, которые меня, балбеса, в этот вуз протащили. Не хватало баллов мне! Да и потом… Эх вспомнить страшно, как я учился. А потому, что в школе дурака валял. Да и потом тоже.

- Нихрена себе перспектива.

- Дурак. Перспектива у тебя, как раз, хорошая, если не станешь снова из себя не весть кого строить., а учиться. Правильно сегодня Валерке навтыкал и погнал его ссаными тряпками. С ним в дурака превратишься с этой музыкой и можешь сесть за фарцовку.

Внутренний голос как-то стал выходить на первый план и становиться командным таким. Это мне сильно не понравилось.

- Ты, не знаю, как к тебе обращаться, или может сразу послать нахер, чего это раскомандовался? Советы - советуй, а в мою жизнь не лезь. Ты прав в одном, - это моя жизнь я и её проживу по-своему, а не по нашему. Поэтому сиди тихо и сопи в мои две дырки, если сопится. А перед отцом я позже извинюсь. Когда повзрослею и женюсь. Когда мы с ним сравняемся статусами и моё извинение тоже станет «взрослым», осознанным, и не «прости папочка, я так больше не буду».

- С этим согласен, сказал внутренний голос. И с тем, чтобы ты жил свою жизнь, а не мою, тоже согласен. Хотя, по проторенной дорожке идти веселее и понятнее. Да и если вдруг ты будешь отличником в школе, ты точно поступишь в Дальрыбвтуз и окончишь его тоже отлично. Выберешь тот же самый ВБРФ и дальше всё, как по нотам. Ведь жизнь, которую прожил я, не каждому дано прожить. Жена говорит, что меня по жизни несли ангелы-хранители. Мне жутко везло всегда. А мерзопакостнейший характер мне только помогал. Я с такими встречался людьми, что любой другой человек и за пять жизней не встретится. И жизнь я прожил интереснейшую, что не каждый моет похвастаться. Подумай, хорошенько, прежде чем выбирать путь. И у меня, несмотря на мой, как ты сказал мерзопакостнейший характер не один и не два настоящих друга, а уж товарищей с которыми модно просто выпить, ещё больше. А это, поверь мне, дорогого стоит.

Я слушал своего «визави», словно он и вправду находился напротив меня в поезде, а сам катался на коньках и бросал шайбу об борт. Обратив внимание на неё, я понял, что неплохо отрабатываю броски и удары. Как-то машинально и бездумно у меня выходило лучше, чем тогда, когда я специально вчера тренировался. И ноги почти не болели.

- Ты случаем, в хоккей не играл? – спросил я.

- В детстве нет. Да и потом… лет уже в тридцать… сына на коньки ставил и задался целью научиться управляться с клюшкой. Потом мы с мужиками рубились немного в ночной лиге в Фетисов-арене, но это мне уже было под полтинник. Вот и остались навыки, наверное.

- Что за «ночная лига». Звучит жутковато.

- А! Потом полистаешь мою память. Долго рассказывать. А в футбол мы еще студентами играли. Были у нас там энтузиасты, да и наша сборная СССР тогда неплохо играла. Так что может быть и футбол у тебя улучшится. Только всё равно надо шевелить теми мышцами, которые задействованы в данном виде спорта. Вот, как с хоккеем. Я сам удивлён.

- Ну, да всё лучше и лучше.

- Я потом неплохо двигался и с шайбой, и без шайбы. Каратэ и самбо выручало везде. Падения, кувырки. Это наше всё. И травм у меня по жизни было очень мало.

- Шелест, ты что тут катаешься? Уже школу пора собираться? Или к соревгованиям по золотой шайбе готовишься? Так ты, вроде не хоккеист?

Это а меня обратил внимание наш физрук, Анатолий Иванович.

- А двигаешься ты неплохо, - продолжил он. – Я бы сказал, очень уверенно. Коньки вот у тебя… Не очень коньки. Сегодня, кстати, у нас тут в коробке тренировка будет помнишь?

- Помню, Анатолий Иванович. Вот и вспоминаю детство. Давно не катался.

- Странно. Я вроде видел тебя недавно тут. И да. Ты катался гораздо хуже, чем сейчас. Уже половина восьмого, имей ввиду.

- Понял! Спасибо!

Дома я быстро принял душ, закинул в себя яичницу на сале из трёх яиц с хлебом, а потом сытый и, отчего-то, довольный, побежал в школу.

Геометрия прошла штатно. По ней меня не мучали, а вот на алгебре Людмила Давыдовна на мне оторвалась. Но я вчера именно зубрил, а поэтому все параграфы рассказал, как из пулемёта. Плюс решил пару задач.

- И что, скажешь и теперь, что ничего не понял?

- Людмила Давыдовна, а можно не отвечать на ваш вопрос? Боюсь что мой ответ вам не понравится.

Класс сначала моей речи притих, а потом самые смелые стали подхихикивать, а остальные зажав рот издавали странные звуки.

- Хамишь, Шелест. – улыбаясь спросила математичка.

- Да ни Боже мой, Людмила Давыдовна.

Тут класс не выдержал и грохнул от смеха. Прыснула, зажав губы и математичка.

- Ты меня убьёшь, Шелест. Или я тебя. Садись от греха-а-ха-ха-ха.

Её буквально скрутило от смеха и она смеялась долго. Ржали как лошади все. Только я стоял и ничего не понимал. И это «убивало» смеющихся ещё больше.

Глава 8

Я и раньше замечал, что если даже просто читать то, что надо заучить, то хоть что-то в голове остаётся и на тройку ответить можно. А если ещё и позубрить немного, то хорошистом станешь однозначно. Так уж рассчитаны были учебники. На средний, а не на высший ум. Я до третьего класса получал по математике тройки. Потом поднапрягся с помощью родительского ремня и всевозможных угроз, и в четвёртом классе задачки и примеры «от зубов отскакивали». Так было до восьмого класса, потом мне стало скучно, и я скатился на тройки. Я везде искал развлечение, и математика была одним из них. Забавно было видеть, как ученики пыжатся и тужатся. Тщеславие… Но оно меня никогда не прельщало. И это моя, в некотором роде, беда. Не у меня тщеславия, а значит нет азарта всех перегнать. Или, вернее, быстро проходит. Надоедает. Пару партий в бильярд выиграю и всё. Скучно… Такая вот беда… Да…

Так и с английским было. Пока не найду ещё какой-то стимул, остываю к занятию. Будь то развлечение, или работа. Единственное, чему я никогда не изменял, это каратэ. Но в нём нет предела совершенству.

Поэтому я себя стал заставлять «тупо» зубрить.

Кстати, на физкультуре сегодня не произошло ничего сверх ордиинарного, кроме того, что я умело подставлял корпус и физруку это очень понравилось. Обратил внимание на мою игру и Валерка Гребенников. Мы играли с ним в разных командах и я его несколько раз неплохо остановил. Я уже говорил, что Грек – шустрый, как вода в унитазе, но играет очень неплохо. Он бывало, ради прикола с шайбой по площадке по нескольку кругов нарезал, а потом забрасывал гол. Причём у него уже начинали шайбу отбирать и чужие , и свои, но он всех обведёт и забросит. Ха-ха… Хороший был спортсмен Валерка, но гордыня его губила. Не хотели с ним играть в команде.

Так вот он после очередного нашего «клинча», а он хоть здесь меня пытался «обставить», сидя на жопе сказал:

- Ты и впрямь, Шелест, прибурел. Когда играть научился?

- Да и не умею я играть, - сказал я. – Я в защите, а ты в нападении.

- Никто из них меня не остановит, а ты не пускаешь, как так? Ведь мы проигрываем, а я никогда в хоккей не проигрывал.

Я подал ему руку, он её принял и, оперевшись в мой конёк своим, поднялся.

Так вот, зубрю я себе зубрю и вдруг думаю, что ведь если Валерку раскрутить и потрясти, как Буратино, то ведь с него и деньги стрясти можно. За физическую охрану. Мой визави, то есть, я в будущем, этим и занимался на пенсии, работая в охранном агентстве инструктором по рукопашному бою, самбо. Огнестрелом он, естественно, тоже владел, но не преподавал. Были специалисты этого искусства и покруче него. А на пенсию он уходил из милиции. Во куда меня, оказывается занесло. Никогда бы не подумал, что стану ментом.

Мысль промелькнула, но не погасла, а торчала занозой и мешала зубрить. Тогда я сам себе сказал, согласен, будем качать тему охранника, и мысль, как красный сигнал светофора, погасла, позволив полностью отдаться зубрёжке. Валерку я увидел на катке вечером. Он гонял шайбу один против пятерых, а на воротах у него стоял кто-то из нашей «мелкоты». Не беря коньков, чтобы не превращать разговор в соревнование, я вышел на улицу.

- Есть разговор, - сказал я, когда он, увидев меня, подкатился к ботику.

- Хм. Разговор. Надевай коньки, поговорим.

- Я без коньков.

- Хм. Ну, говори.

- Сколько платить будешь, если я с тобой ходить буду?

- В смысле, платить? Охренел?!

Валерка не мог стоять на месте и постоянно елозил на коньках из стороны в сторону, снимая остроотточенными лезвиями со льда стружку.

- Да, постой ты хоть немного. Что ты ёрзаешь, как обосравшаяся обезьяна по ветке?

Валерка вскинул на меня удивлённые глаза и, выпятив нижнюю губу, нахмурился.

- Даже и не думай начать драку. Пожалеешь сильно. Нет у тебя против меня шансов, - сказал я, хотя сам в этом сильно сомневался. Боец из меня пока был никакой. Не проросли во мне будущие навыки. Я пробовал сегодня двигаться, а не просто красиво стоять, и получалось так коряво, что мой внутренний голос сказал:

- Пока и не рассчитывай. Тебе сейчас ближе бокс. Помаши руками перед зеркалом. Вот я и махал в течение дня, давая передышки глазам и слушая записанное. Удобная практика, кстати, записывать то, что учишь, на магнитофон. Читаешь – учишь, и потом слушаешь – учишь. Удобно. И перед сном можно послушать. Тоже польза. Даже двойная. Засыпается лучше. Ха-ха…

- Да я и не думал. Просто посмотрел на Шелеста, который вдруг превратился не в друга, а в коммерсанта.

- Ой, Валера, только не надо, а? Какие мы, нафиг друзья? Соседи и одноклассники и не на йоту больше.

- На что? На какую ёту? Что такое ёта?

- Это что-то совсем маленькое. Буква в греческом, кажется, алфавите.

- Маленькая буква? – удивлённо скривился, ещё больше выпятив губу Валерка.

- Так, я пошёл, сказал я и развернулся, действительно намереваясь уходить. Находиться рядом с этим принцем королевских кровей мне расхотелось, а тем более – охранять. Это же и дальше будет продолжаться такая хрень! Он ещё поди, почувствует себя моим господином. Ну как же, он же будет платить мне за работу…

- Стой! Стой!

Валерка перемахнул через довольно высокий борт и прямо по щебёнке, которой была отсыпана «коробка», посеменил ко мне и попытался схватить за плечо. На его коньках мы были одинакового роста. А в хоккейной форме он выглядел богатырём.

- Стой!

- Руку убрал, - развернулся к нему я. – Я передумал. С такой жопой, как ты даже срать на одном поле не хочется.

- Да, ладно тебе, Шелест. Чо, ты взъелся? Ну, то есть, что ты взъелся?

- Я не взъелся? Я тебя спросил. Спрошу в последний раз. Сколько я буду иметь от нашего совместного бизнеса?

- Какого, на хер, бизнеса? – Удивился он, нахмурившись.

- Охранять тебя я не буду ни за какие деньги. А вот охранять имущество в виде дисков – другое дело. Тех дисков, которые мы с тобой будем переносить.

- Да, ты охренел? Это мой бизнес!

- Тогда и решай проблему сам.

- И решу! Тоже мне бизнесмен! Кто тебе записи переписывать давал? И даром между прочим! В «Бытовухе» за них по червонцу берут.

- Всё-всё-всё, - развёл руками я. – Разговора не было.

* * *

На следующее утро ничего не изменилось и меня снова разбудил гимн Советского Союза. Встав, оправившись, и сделав утреннюю гимнастику, больше похожую на разминку перед тренировкой, по сути, ею она и была, кроме кувырков, я спросил у уходящего на работу отца:

- Ты не знаешь, где те платы, что мне Женька Дряхлов давал паять?

- Хм. Давно это было. Где-то лежат, - отец скривил губы в снисходительной ухмылке. - Ты же их так и не допаял. Так ни одну плату целиком и не смог сделать.

Я спокойно смотрел на отца и он ответил.

- На балконе твоём ящик. Туда я все его детали и недоделки сложил.Предлагал Семёнычу забрать, да он отказывался. У него и своего хлама осталось… Как Женька уехал в интернат, так и заглох «бизнес». Я в моря ушёл, а у тебя на уме только гулянка была. Захотел, бы сам собрал себе и магнитофон и усилитель, и колонки. А то, папа купи…

- У меня руки с паяльником не дружат.

- А с чем они у тебя дружат? – спросил отец и, махнув на меня рукой, вышел.

- Вот так вот, оказывается, как далеко зашло его ко мне неуважение, - подумал я, а внутренний голос спросил:

- А что за Женька Дряхлов? Это не Джон со второго подъезда?

- Ну, да. Знаешь его?

- Э-э-э… Знал, пока он не утонул. Нам сколько? Лет двенадцать было?

- Тринадцать. Но он тогда не утонул. Я его вытащил из воды. Еле успел за большой палец ноги. Они у него длинные и маслатые. Удобно было хватать.

- Всё правильно, - согласился внутренний голос. – вытянул, но он уже, кхм, того был. Страшно было, до сих пор снится иногда. Кхм. Пардон… Снился…

- Что за хрень ты несёшь?! – возмутился я. – Женьку живого тогда вытянули. Воду из него вылили и он отошёл. Потом у него дар прорезался в радиоэлектронике. Они с моим отцом столько всего понаделали. Примочки какие-то для гитар. Женька и себе электрогитару сделал. Красная! Потом вечер новогодний устроил. Хороший вечер, Славка Федосеев рассказывал. Нас не пустили. А потом он сначала переехал на Семёновскую и в сорок пятую школу ходил. Или в сорок восьмую? Не помню. Потом его в спец интернат забрали с радио-электронным уклоном. Он сейчас где-то в закрытом городе живёт. Семёныч, его отчим, рассказывал отцу.

- Странно. Я точно помню, что он умер и как его хоронили. А нас тогда всё лето не отпускали одних купаться. Только Славка с Греком и купались. Всё издевались над нами и дразнились. Я сбегал, правда, но ремня пару раз получил от отца.

- Нет, ты что-то путаешь, - сказал я и, раскрыв балконную дверь, нашёл занесённый снегом деревянный ящик зелёного цвета с железными пружинными защёлками на боках. Из-под какой-то корабельной радиотехники ящик. Он был не лёгким, но мне под силу. Втащив в квартиру и открыв я увидел радиодетали, платы усилителя, которые я паял-паял и не допаял, а отец, утомившись мне «помогать», а по сути делать то, на что я сам подписался, доделал «порученное» мне Женькой задание, а то что дал Женька мне, чтобы я собрал для себя, оставил как я бросил. Да-а-а… А я и забыл про это всё. У меня память какая-то выборочная. Что-то помню, что-то не помню. Ромашка, блин. Я посмотрел на платы и понял, что ни черта в них не разбираюсь. Хотя, в ящике лежали и нарисованные Женькой схемы.

- Да умер он, Женька Дряхлов, - сказал внутренний голос.

- Отвянь. Сопи в две дырки. Джонни жив. Его просто спрятали в ящик, как отец шутит.

Я смотрел на оставленное другом богатство и думал, смогу ли с ним что-то сделать? Женька был электротехническим уникумом, как и его отец, тоже работавший где так «глубоко», что Я его даже и не видел никогда. Хотя… Они, кажется, развелись с Тётей Настей, Женькиной матерью ещё до переезда сюда.

Это не важно. Важно то, что Женька, как он рассказывал, нашёл отцовские радио-схемы и смог спаять себе усилитель и переделать магнитофон. И даже колонки как-то смастрячил. Вот он тогда удивил всех. Пацаны на улице гуляет, а Женька паяет. Он ещё как-то умудрился ремонтировать японскую радиотехнику. Это, говорил отец, в радиотехнике - «высший пилотаж». Одно дело собрать схему, а другое дело найти в чужой схеме неисправность. Тем более в японской.

Женька тогда поразил отца в самое сердце и он явно рассчитывал на то, что и меня тот привлечёт к любимому отцовскому занятию. А меня даже перспектива наличия собственного магнитофона не прельстила. Наверное магнитофон мне тогда был нафиг не нужен? Как и иностранная музыка. Двенадцать лет. Я кто такте «Битлы» понял только в том году. И поговорка: «С понтом Битл?», мне была не понятна и ассоциировалась только с лохматой головой и глинными волосами.

- Смогу я сейчас это всё спаять? – думал я, глядя на «радио-конструктор».

Спаять сейчас, может быть и смогу, но дальше-то что? «Иней» не стерео. Вставить эти платы в него – это для меня что-то не реальное. Просить отца совсем уж «плохой тон». Остаётся обратиться к Громову… Правильно. Серёга с Женькой в паре мудрили, может он что и подскажет. Он ведь, по сути, собирал Женьке «Ноты», делая из приставки, не имеющей усилителя, полноценный стереопроигрыватель.

К сожалению, мой внутренний голос, после того, как я его послал «дышать в две дырки», - молчал.

- Э-э-э-х, был бы тут Женька! Вот с ним бы мы кашу бы заварили.

- А сам, значит, слабак? – проявился внутренний голос.

- Я как ты. Забыл? – хмыкнул я, собираясь в школу.

- Сомневаюсь, я уже, - буркнуло внутри.

- Это как это? – я даже остановил процесс одевания.

- А так, что в моём мире Женька утонул в двенадцать лет и никаких магнитофонов не чинил и не собирал. Тем более японских. Он слабенький был в, э-э-э, умственном развитии. Громов – да, тот дока. Паял чего-то там. Я пробовал в этом возрасте, как ты сейчас, собрать детекторный приёмник, но дальше платы дело не пошло. Скучно слушать радио, когда магнитофон есть.

- Хм, - сказал я и задумался о параллельности миров. - Но пока, кроме Женьки у нас же с тобой жизнь сходится?

- Уже не очень. Точкой бифуркации стал день воскресенья, когда ты осознал меня в себе.

- Млять! – разозлился я и передразнил свой внутренний голос. – «Меня в себе-е-е…» Кто ты такой?! Что за «бифуркация»?

Внутри молчало.

- Что молчишь?

Молчало.

- НУ и хрен с тобой! – выругался я мысленно, закрывая дверь, оббитую чёрным дерматином, на ключ. – Без тебя обойдёмся.

Сегодня была пятница и это был не последний день учебной недели.

- А как может быть по-другому? – спросил я сам себя.

- У школьников может быть пятидневка, - сказал внутренний голос.

- Прорезался, - саркастически констатировал я имея ввиду моё второе «я». – Как это пятидневка? Как на заводе, что ли?

- Типа того.

- Это было бы неплохо, - вздохнул я, отряхивая у входа от снега ботинки.

Сменную обувь мы, в старших классах, почему-то, не носили. Как и форму в старших классах. Странная была школа.

Глава 9

Сегодня была пятница и это был не последний день учебной недели.

- А как может быть по-другому? – спросил я сам себя.

- У школьников может быть пятидневка, - сказал внутренний голос.

- Прорезался, - саркастически констатировал я имея ввиду моё второе «я». – Как это пятидневка? Как на заводе, что ли?

- Типа того.

- Это было бы неплохо, - вздохнул я, отряхивая у входа от снега ботинки.

Сменную обувь мы, в старших классах, почему-то, не носили. Как и форму в старших классах. Странная была школа. Да, по моему, никто во Владивостоке никогда форму не носил. Или, скажем так, очень немногие. Брюки и белая рубашка – вот какая была школьная форма у мальчиков.

- И почему я об этом СЕЙЧАС подумал? – мелькнула мысль. – Никогда не думал, а СЕЙЧАС подумал. Зачем мне эти мысли? Мне сейчас нужно думать об алгебре. Ведь спросит же, Давыдовна снова.

Однако математичка сегодня с чего-то вдруг, забыв про всех, почему-то вернулась к объяснению последовательностей. Мне было пофиг, а Новикова спросила, когда ей разрешили.

- Что, Ира?

- А почему мы снова вернулись на две темы назад? – спросила она.

- Грхм, - каркнула Давыдовна и почему-то посмотрела на меня. – Да потому, Ира, что некоторые…

Она сделала паузу со «значительным выражением на лице».

- Потому, что некоторые, вместо того, чтобы сказать, «любимой учительнице», - тут тон её был предельно саркастическим, - что мы пропустили два параграфа, выпендриваются. Кто вам задавал «Производные» учить? А вышел Шелест и начал нам рассказывать. Ну, спросила я не подумавши и перепутав темы, а он и начал рассказывать.

Она всплеснула руками.

- Нет, чтобы сказать, что «не задавали». Ты специально, Шелест, да?

- В смысле, не задавали? – удивился я.

- А в прямом, Шелест, смысле. Я на тот урок задавала главу третью, параграф пятый «Действительные числа», а ты мне, что стал плести? Про производные. Совсем сбил с панталыку бабушку.

- Что спросили то и стал плести, - буркнул я, думая, что ведь я учил именно производные, ждал, что меня спросят производные, а она их и спросила. Интересно…

Она подошла ко мне поближе.

- Дать бы тебе, Шелест, ремня хорошего, да отец, наверное уже и не справляется.

Я сидел обалдевший.

- Честное слово, я не специально, Людмила Давыдовна, - пробубнил я.

Пляс подошла ближе. Я вздохнул и приготовился к удару, но не согнулся, а наоборот выпрямил спину. В руках Людмилы Давыдовны была толстая указка. Много она таких палок о спины пацанов сломала, но ученики на трудах их точили с упрямым постоянством, как и швабры.

- Хорошо, что у неё не швабра, - грустно подумалось мне.

Я смотрел на неё без страха, но с трудом сдерживал дрожь тела.

- Я не специально, - повторил я.

Пляс так резко развернулась на каблуках, что скрипнула-хрустнула облупившаяся под толстыми каблуками зелёная краска.

- Та-а-а-к, продолжили слушать! – скрипнула и она и пошла от меня.

- Я чуть не уссался, - тихо сказал Костик.

- А я кажется, да, - сказал я, и Наташка Терновая прыснула в ладонь.

- Что такое, Терновая, я говорю смешного? – спросила, проходя между рядами в сторону доски математичка, даже не оборачиваясь.

- Ничего, Людмила Давыдовна. Это я чихнула.

- Будь здорова,- снова зловеще проскрипела учительница.

- Спасибо. Извините.

- Может быть её и будут уважать потом, - подумалось мне, - но сейчас её боятся даже девчонки.

На большой перемене подошёл Гребенников и спросил, как всегда нагло улыбаясь:

- Какая доля от бизнеса тебя устроит?

- Восемьдесят процентов, - не задумываясь, сказал я.

- Сколько?! – в буквальном смысле слова раскрыл рот Валерка и тут же его захлопнул, увидев мой взгляд, сконцентрировавшийся на его челюсти.

- Мало? Готов предложить девяносто? Я согласен, - спокойно и без пацанских ужимок сказал я.

- Да, ты охренел! Там делить-то нечего. На балке пласты получается продать рублей на тридцать дороже. Я цену не ломлю. Даже пятьдесят процентов – это всего мне будет пятнашка. А раз на раз не приходится. Мне тогда проще к пятаковским примкнуть. Я же с их района переехал. Помнят ещё.

-Примыкай, - пожал плечами я.

- Так они и на балку, и после балки вместе, а мне одному чапать совсем в другую сторону.

- Ну не примыкай, - снова пожал плечами я. – Что ты попу морщишь? Я в столовую хотел сходить.

- Херня вопрос, как ты говоришь! У тебя там тётя Маша. Наверняка для тебя блинчики оставит.

Я мысленно согласился с Валеркой, но разговаривать мне с ним не хотелось. Что-то от его бизнеса подванивало падалью. Но на балку, в смысле – барахолку, я хотел наведаться, и Валерка был бы кстати. А может быть и нет. Может быть самому просто сходить? Тупо прийти и посмотреть. Почему «тупо»? А фиг знает почему всплыло это странное слово.

- Знаешь что? Я готов с тобой один или два раза прогуляться за фиксированную ставку в пятнадцать рублей за маршрут. Согласен?

- Согласен, - расплылся в улыбке Валерка.

- Ага, попался, - подумал я. – Значит, надо просить больше. Хотя… Почему это он попался? Пока попался я. Надо было сразу просить больше, а потом сползать.

- Торговаться надо, бестлоч, - сказал разочарованно внутренний голос. – А так торговля шла…

Валерка метнулся куда-то в сторону Ерисова, а я сплюнув себе под ноги, пошёл на выход из рекреации в сторону учительской, посмотреть расписание уроков Громовского десятого «Б». Узнав, что они после перемены пойдут на химию, спустился в «подвал». Громов в столовой питался очень редко. Голодал он или питался домашними припасами, я не знал, но озадачившись, как найти Громова я и вспомнил, что в столовой я его видел редко. Почти никогда.

Встретив по пути Татьяну Мисюрину и Ольгу Васильеву, девчек из его класса и из его дома, спросил, где Громов.

- А я знаю? – пожала она плечами и Ольга Васильева посмотрела на меня, как на дурака. - Дома, наверное. Ангина у него, - сказала она.

- О, как! – удивился я. – Облом!

- Чо хотел-то? – спросила Ольга, лупая на меня рыжими ресницами. По её конопатому лицу блуждала сложная гамма чувств, выражающая недовольство. Она то закусывала губу, то морщилась, то хмурилась. Иногда она дёргала плечами, словно помогая себе выразить ко мне свой негатив.

- Пошли, Таня.

Мисюрина смотрела на меня с интересом. Она была намного симпатичнее Ольги и нравилась мне больше. Она и контактнее была, когда мы собирались «двором» и играли в разные детские игры. Теперь они стали постарше и детские дворовые шалости с их участием прекратились.

- Сходи к нему домой. Он с понедельника в школу не ходит. Мы пойдём с Олей сразу после школы. Да, Оля?

Оля снова скривилась.

- Пойдёшь с нами?

- Я позже зайду. Спасибо, что сказали.

- Пожалуйста, - с некоторым удивлением на лице и в голосе, сказала Татьяна. – Ты такой вежливый. Вот с кем, Оля, дружить надо, а не с твоим Тихоновым. От него ни спасибо, ни пожалуйста не услышишь. Что ты к нему липнешь?

- Хе! Надо больно! Маленький он ещё, чтобы с ним… дружить. Засмеют. И не липну я ни к кому.

Ольгино лицо мгновенно зарделось и «пошло» пятнами, как краснеют только рыжие блондинки

- А, Мишка, какой симпатичный стал, и вымахал.

- Андрюшка выше!

- Да тебе-то зачем? Ты ему и до плеча не достаёшь. А Мише, как раз.

Она обсуждала меня то ли подкалывая меня, то ли подругу. Скорее всего – подругу.

- Вы обе красивые девочки, и я в вас обеих влюблён с детства, но мне нужно спешить. Извините. Спасибо за информацию. Целую.

Я развернулся и через две ступеньки рванул по лестнице вверх. И вовремя. Мою спину обдуло ветром пролетевшего мимо неё Ольгиного портфеля.

- Бьют, - значит любят, Оля! – крикнул я себе за спину.

Татьяна Мисюрина весело и от души захохотала.

- Дурак! – крикнула мне в спину Ольга.

- И я тебя люблю, Оля!

- Получишь ещё! Всё Андрею скажу!

Скача по лестнице и дальше в направлении столовой, я мельком подумал про Тихонова Андрея, с которым у меня были приятельско-дворовые отношения, но за Ольгу он мог и «встрять». Мало ли что она ему наговорит. Может ещё и Мисюрина подольёт масла в огонь и тогда придётся отбиваться ещё и от Ветрюка Сашки, тоже десятиклассника.

- Пошутил, блин, - сам себе сказал я вбегая в столовую.

- Съели все блины, Шелест, - проговорила, шамкая набитым ртом, Фролова.

- А на меня не брали? – спросил я отдышиваясь.

- Вот ещё, - пожала плечами Людка.

- Ну и ладно, - сказал я и, минуя очередь, подошёл к кассе.

Тёти Маши где-то не было, а за кассой сидела тётя Валя, толстая и весёлая тётка.

- А, пришёл наконец,- сказала она. – А то я уже хотела твои блины продавать.

Она вытащила тарелку с блинами, накрытую блюдцем, и подала мне.

- И компота, - я выдохнул, - два пробейте.

Ссыпав на кассовый придаток в виде тарелки для денег мелочь, я взял компот с разноса и поставил тарелку с блинами на стакан, а в другую руку взял ещё один стакан с компотом и осторожно пошёл к столиками.

- Вот только урони мне, - сказала Тётя Валя.

- Клоун! – проговорила с презрением Фролова.

Я промолчал, контролируя конструкцию, прижимая верхнюю тарелку вторым стаканом.

- Во даёт, - услышал я сзади.

- Сейчас пинка бы ему.

- Или подножку…

- Помечтайте-помечтайте, - сказал я ставя еду на стол и оборачиваясь.

Оказалось, что в предельной близости от меня находились трое десятиклассников. Одного из них, Славку Макарова, я знал. Он был боксёр и не раз , так сказать, «привлекался». Даже чуть-чуть не схлопотал срок по хулиганке.

Двоих других тоже видел, но по именам не знал.

- А что тут мечтать? Просто не успели, а так бы ползал тут в кампоте и блинах. Чо выступаешь?

- И без очереди лезешь? Блины наши забрал. А может быть мы тоже хочем блинов.

Один из Макаровских дружков потянулся рукой к моей тарелке. Мы со Славкой лично знакомы не были. Просто я знал, кто это такой, и всё. Он стоял, скрестив руки на груди и просто смотрел на меня.

Машинально я пнул чужую руку носком ботинка, подбив её вверх.

- А, бля! – вскрикнул пацан.

- Что за маты, Петрачук?! – раздалось от учительского стола. – Родителей вызвать?

Это была Людмила Ивановна – завуч. Я, контролируя троицу, узнал её по голосу.

- А что он пинается, Людмила Ивановна.

- Отстаньте от него.

- После уроков уроем, - зловеще прошептал третий и троица отошла в сторону.

- Ну вот, - подумал я, сразу начиная мандражировать. – Началось. Довыпендривался.

- Ну, вот, - сказал внутренний голос. – Началось. В моей жизни я в школе с Макаровым не пересекался. Только значительно позже. Он оказался женат на сестре жены моего друга и соседа по дому.

- Охренеть, какая полезная информация! – мысленно вспылил я, ощущая неприятную тяжесть внизу живота.

- Полезная или нет, но она есть. Мне Макаров не показался хулиганом в плане уголовной статьи. Он просто, скорее всего, был драчуном. И, кстати, на нём «весела» одна «ходка» на два года за драку. Но бандитом в девяностые годы он не стал.

- А почему в девяностые? – удивился я.

- Там были трудные времена. Полистай мою память.

- Да, нахрен не нужна мне твоя память! – вспылил я. – Мне бы со своей разобраться и не получить бы…

- Ну и получишь, и что? Что ты дрейфишь?

- Не люблю.

- А кто любит? Но ты ведь даже не стал развивать мои навыки рукопашного боя. Подёргаля-подёргался у зеркала и, думаешь, всё? И сегодня получишь. А мог бы и отбиться.

- Ой, да ладно. Каратэ твоё… Панацея.

- Я не только… Там много чего…

- Отстань. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

- Ни что ещё не отвалилось. Ты прямо сейчас мог бы хотя бы подвигаться.

- Где тут, блин, двигаться? – обозлился я снова на свой внутренний голос, проглатывая последний блин и запивая его вторым стаканом компота.

- А в спортзал сходи. Физрук вывел класс на каток.

- Ну, да… Я видел. Отбирает в команду для «Золотой шайбы». А урок?

- Зайдёшь потом в медпункт и скажешь, что голова кружится и про позавчерашний случай расскажешь.

- Логично. Хорошо врёшь.

- Чья школа?

- Ну, да, хе-хе…

Я отнёс посуду и вышел из столовой, которая находилась как раз напротив спортзала. Ещё раз прикинув все за и против, я шагнул в его сторону и прозвучал звонок на урок. Зал был открыт почти всегда. Физрук прятал лёгкий инвентарь у себя в кабинете и позволял факультативу ОФП вечером играть в волейбол.

Сейчас в спортзале я увидел давешнюю троицу, что приставала ко мне в столовой. Сердце ёкнуло, однако я как-то вдруг собрался и серьёзным тоном сказал:

- Увидел, что вы сюда пошли и подумал, что на улице будет не очень удобно «поговорить», а тут – как раз.

Сказать, что в зале взорвалась бомба, не сказать ничего. Все трое мальчишек стояли раскрыв рты довольно долго. А у Петрачука пасть была огромной, как у морского дракона. И такой же зубастой. Рыба такая есть…

- Ох*еть, - сказал Петрачук. – Макар, он нас не боится!

- Хм! А чего нас бояться, - сказал Макар и скинул пиджак.

Некоторые десятиклассники, родители которые могли себе позволить пошить сыну костюм, ходили в цивильных костюмах. Славка был, э-э-э…

- Мажором, - подсказал внутренний голос.

- Да, пофиг, - сказал я мысленно и положил на скамью папку, заменяющую мне портфель.

Почему-то я успокоился и, приблизившись к окрашенной зелёным цветом стенке, развернулся и шагнул от неё на пару шагов.

- Ишь ты, грамотный, что ли? – сказал Третий, ни имени которого, ни фамилии я не знал.

Он был повыше Макарова, который был даже ниже меня, но ниже Птрачука. Тот был ростом под два метра.

- Ты почему себя плохо ведёшь на уроках математики? - вдруг озадачил меня вопросом Макаров.

- Кто сказал? – спросил я, разминая ступни ног челноком, и делая скрутки телом, держа перед собой кулаки.

- Не важно. Боксёр, что ли? Аркан сказал, что, вроде, – самбист.

- Бузин, что ли? Он не знает. Мы ж с погранцами тренируемся. Так что… Хе-хе… Не удивляйтесь, если, кхе, удивлю.

- Меня удивить трудно, - сказал Макаров. – Но попробуй. Люблю удивляться.

Он шагнул в мою сторону и тоже сделал несколько скруток телом и выпадов верхней частью корпуса. Я, не долго думая, чуть сблизился и ткнул его носком ботинка под левую коленную чашечку с внешней стороны. Этот удар мы отрабатывали с Валеркой Колотом на самбо, когда не видел тренер. Колот, как я уже говорил, грезил каратэ.

- Ой, бл*ть, - взвыл Макаров, хватаясь за колено.

- Минус один, - сказал я.

- Тебе пи*дец, - простонал Славка, поднимая на меня злобный взгляд, и обратился к подельникам. – Он мне ногу, кажется, сломал.

- Ну, су*а, - вскричал Петрачук и кинулся на меня, посылая серию чередующихся по направлению ударов.

Первой шла прямая двойка левой рукой, потом удар правой, потом, апперкот левой и боковой правой, который пришёлся в стену, так как я убрал от него голову в последний момент. У меня была сильная, гибкая, накачанная «мостами» шея. И ею я всегда ловко уходил от ударов, практически не двигая телом.

- Увау! – взвыл Петрачук. Он бил хук от души, полностью уверенный, что бьёт мне в голову и рассчитывая на двойной удар моей головы об кулак и об стену. Однако, моя голова, а вслед за ней и тело, скользнуло вдоль стены и шагнуло к раскрывшему рот «третьему» участнику марлезонского балета. Он не успел вскинуть руки и получил очень быструю тройку в челюсть. Я мысленно сказал спасибо отцу, который мучил меня «боксом», буквально ремнём заставляя меня надевать перчатки и с ним боксировать.

- Спасибо матери с отцом, - процитировал я песню Высоцкого. – Я вышел ростом и лицом…

Шагнув к присевшему на физкультурную скамью Макарову, я спросил:

- Поговорим?

- Удивил, - буркнул тот. – Ты быстрый, как ртуть. Но всё равно ты от меня получишь.

- Может быть, но что это изменит? Что изменится в этой жизни?

- Чего? – не понял меня Макаров.

- Я на математике веду себя нормально. А то что Давыдовна сама накосячила, перепутав темы, то я тут причём?

- Как перепутала темы? – нахмурился Макаров.

- А так! Три дня назад подняла меня и потребовала рассказать про производные, а мы, между прочим, их ещё не проходили. А ты знаешь, её… Попробуй ей не ответь. Вот я и начал крутить – вертеть. Я обычно читаю учебник немного вперёд. Кое что рассказал. А она возьми и задай следующую за производными тему, а мы ещё два параграфа до производных не прошли. Вот и запуталось всё. А я то тут причём? Ты не думай… Хочешь драться – хоть каждый день.. Но я за справедливость. Ты же тоже за справедливость?

Я почувствовал, как Макаров «поплыл». Сломил я в нём уверенность в том, что я виновник всех бед его «любимой учительницы».

- Ладно, - буркнул он. – Разберёмся. Зазря бить не будем.

Я посмотрел на него скептически.

- И не думай, что ты такой неуязвимый. Я порву тебя, как промокашку, - ответил на мой взгляд Макаров.

- Я Слава и не по коленям могу бить ногами. Вот прямо сейчас в репу с ноги словить хочешь?

За эту неделю я удивительным образом неплохо растянулся, потому, что тянулся с утра и до вечера: и на зарядке, и в школе, отходя в сторонку, и снова дома, и на самбо. Причём, я стал использовать незнакомые мне комбинации в положениях ног.

- Я сейчас не готов, - буркнул Макаров. - Ты мне колено выбил. Распухло…

- И ещё раз выбью. Да так, что о боксе придётся забыть. Ты ведь тоже Слава не Илья Муромец. На силу всегда найдётся другая сила. И, заметь, не я тебе угрожал расправой, а вы мне. Даже не ты один. Это нормально?

- Нормально! – буркнул он. – Посмотрим ещё.

- Посмотрим, - пожал плечами, я оглядывая на очухавшихся Петрачука и третьего. – Всё. Я пошёл.

- Хорошо поговорили. Мне понравилось, - подумал я.

- Не зазнавайся, - сказал внутренний голос. – И не расслабляйся.

Глава 10

- Та-а-а-к, - думал я, поднимаясь к медицинскому кабинету. – Принцип восстановления навыков, если ими заниматься, работает. – Ногами я махал на максимум до уровня пояса, и удары проявились. Этот удар ногой называется маваси. И я, действительно мог бы зарядить сидящему на скамье Макарову в голову. Но не выше. Хотя… Зачем выше?

- А чтобы было! – ответил мне внутренний голос. – Случаи бывают разные. По стоячему можно и влупить. Особенно, когда ещё двое трое.

- Согласен, - сказал я и услышав на мой стук :»войдите», вошёл к медику.

- Здрасьте. Меня с урока отправили к вам. Меня тошнит и голова кружится, а два дня назад тоже такое было.

- Ел что в столовой? – спросила медичка.

- Сегодня блины и компот.

- Это не то. А дома утром?

- Яичницу и кашу пшеничную.

- Белок? Может быть? Раздевайся по пояс. Послушаю тебя.

Я разделся. Меня потыкали холодным стетоскопом.

- Шумов нет. В лёгких и бронхах чисто. Ты потный какой-то.

- Бегали на перемене.

- После столовой. Конечно будет тошнить, если после обеда бегать. Даже после блинов и компота. А компот не кислый был? Да нет, сама пила. Хороший компот.

- Хороший компот. У них не остаётся компотов.

- Всё равно. Нельзя бегать после еды. Вроде, взрослый парень. Температуру померяй.

Она сунула мне градусник. Я померил.

- Тридцать шесть и шесть. Нормальное у тебя здоровье. Урок, наверное, не выучил?

- Да, что там учить-то по астрономии. Планетарная система. Что её знать-то?

- Вот и беги на урок, - улыбнулась медичка ещё пятнадцать минут есть.

И я побежал. На урок, который вёл учитель физики, пустили без проблем, даже не спросив, где я был.

Зато одноклассники встретили меня удивлёнными лицами.

- Слушай, - сказал Швед. – А мы думали, ты в медпункте.

- Я и правда был в медпункте. Что-то голова закружилась. Как позавчера.

- А не от того, что тебе по кумполу настучали? – спросил сзади Лисицын, наклоняясь к моей спине.

- По кумполу? Кто мне должен был настучать по кумполу? – удивился я.

- Ну, тебя же Макаров в спортзал позвал.

- Макаров меня? – удивился я. – А-а-а…

Я понял, что объясняться бессмысленно.

- Ну и поговорили. Нормально всё. Мирно обошлось. Я убедил их, что претензии ко мне не обоснованы.

- Чо-о-о… - спросил Балдин. – Какие?

Я почему-то терпеть не мог этого «чо». Меня мама всё время поправляла с детства.

- Обычные, Саша. Не обоснованные. Не было у них оснований ко мне подходить с претензиями.

- А им основания и не нужны, обычно, - сказала Наташка Терновая, оборачиваясь и внимательно разглядывая меня. – Макаров в соседнем доме живёт. Они постоянно к кому-нибудь задираются. Он боксёр.

- Их же трое было. Гребенников сказал. Он всё видел.

Я посмотрел на Валерку, сидящего на другом конце класса в ряду у стены. Он посмотрел на меня. Серьёзно посмотрел. С интересом. Внимательно присматриваясь к моему лицу, но не находя так желанных для него следов.

- Да не… Нормальные ребята.

- Валерка сказал, что ты в столовой одному в руку ногой ударил, - сказал Костик.

- Ой, да хватит уже. Сейчас физик нам выдаст.

Но физик лишь внимательно с прищуром посмотрел на меня, спокойным взглядом обещая несладкую жизнь в дальнейшем.

Дома я под надзором внутреннего голоса постоял и подвигался в сойках. В каратэ движения можно отрабатывать на полутора квадратных метрах, переходя из, допустим, хейко дачи[1] в разные стойки. Несколько раз пройдя круг из всех возможных стоек, которые мне подсказывал внутренний голос, я понял смысл этого упражнения.

Я вдруг представил себя окруженным со всех сторон противниками, когда свободно передвигаться просто не возможно. Вот и надо крутиться на одном месте. И тут, главное, наработать импульс.

- Новичкам учителя говорят, что импульс идёт от таза, но на самом деле импульс может пойти от любой части тела. Повернул кисть и импульс уже пошёл. А если подхватить его всеми другими рычагами, то в конечной точке он преобразуется в силу. Главное – старт, но ещё главнее - финиш. Этому учит тело концентрация силы к конечной фазе. Без того, чтобы почувствовать, как тело, передавая импульс, последовательно фиксируется в каждом пройденном импульсом суставе, настоящего каратэ нет.

Я молчал, слушал и делал.

- Руки могут помогать телу двигаться. Ведь ты же, когда бежишь, зачем-то руками машешь? Зачем? А затем, что вслед га вышедшей вперёд рукой, выносится нога, и наоборот. Поэтому я, при работе руками, предпочитал первой выбрасывать кулак. Ты наверное заметил при драке в спортзале.

- Да? – удивился я. – Думаешь это сработали твои навыки? Я тоже в последнее время дома боксировал. Перед трюмо очень удобно.

- Молодец. Это дало многое. Я потом боксу много внимания уделял до каратэ. Да и в каратэ применял навыки бокса, только уже с наработкой удара в конкретную точку пространства.

- Ха-ха, - хохотнул я. – И времени. Вот ты и попал.

- Давай не будем отвлекаться? Соберись.

Я пожал плечами. Со стороны, глядя в зеркало, это показалось мне смешно, и я рассмеялся.

Я попробовал двигаться в стойках с руками, выполняя то удары, то блоки. Оказалось интереснее и быстрее.

- Но важно, всё-таки, нарабатывать импульс таза, - предупредил меня внутренний голос. – Не забегай вперёд. Учителя правы, давая навыки в определённой последовательность. Учись быстро двигаться в стойках. Боксёра сбить подсечкой очень легко. И заметь, чем больше вес, тем жёстче стоит на ногах боксёр. И чаще всего именно стоит и обрабатывает удары противника корпусом. Хотя… Где ты это сейчас можешь видеть?

Я крутился и ползал в каратэковских стойках, не понимая, чем они лучше боксёрского челнока.

- Ниже садись, тренируй ноги.

Я садился ниже и ноги сводило судорогой.

- Мне ещё на тренировку, - заныл я.

- Ладно, отдыхай, - со вздохом, разрешил мне внутренний голос.

Я с радостью сел за уроки. Эх… Снова: русский, алгебра, геометрия, английский, история.

- И такая дребедень каждый день, - вздохнул я и принялся зубрить.

Нахрен-нахрен пытаться понять и строить логические цепочки, понял я. Только время тратить. Сначала выучить, потом можно и разбираться.

Снег за эти четыре дня частично сдуло ветром, а на южных склонах он растаял. В сопочку шагалось и дышалось хорошо. Пытаться бежать смысла не было. Спортивная сумка через шею и плечо, сбивала с ритма. А иногда хотелось пробежаться.

- Рюкзак носи, - сказал внутренний голос.

- Да, ну… Стрёмно…

- Сшей из дерматина сумку с двумя лямками. Остался же от двери.

- Мама машинку не даст.

- Зачем тебе машинка? На руках. А лямки из шнура – десятки сделай. Тебе же не картошку носить, а форму. И верёвка пойдёт. А, нет, попроси у отца, пусть строп с работы принесёт.

Я представил себе возможный вариант сумки и подумал, что нужно попробовать. Я вспомнил, как военрук показывал нам рюкзак разведчика, собираемый, как конверт или как шестигранный кубик.

- Вечно ты мудришь. Сшей простой мешок с круглым днищем, как военный сидор, только из дерматина. Вверху вставишь медные клёпки. Отец тебе сделает. Ты здесь расклепаешь, протащишь сквозь них верёвку. Хочешь, нарисуем вместе?

- Потом как-нибудь… Пока и эта сумка сойдёт.

- Вот, лентяй, - сказал внутренний голос разочарованно.

- Сам ты «лентяй».

- Так вот ож, - вздохнул во мне внутренний голос. – То-то, что сам…

В клубе самбо снова были Валера с Колей и они мне пофилонить не дали. Отрабатывали обычные приёмы и партер, в котором меня мучили они оба, а я пытался мучить Валеру. Партер у меня вообще не шёл. Слаб я был в партере. Там тоже нужно было сильное, накачанное на тренажёрах или снарядах тело, а мышцы я специально развивать ленился.

Внутренний голос мне только сказал: тренируй «киба дачи», тогда сможешь противника задушить ногами, но я отмахнулся и со всех сил, пытался это сделать с Валеркой. Не в смысле задушить натурально, а обхватить ногами и держать.

- Да-а-а… Партер, это не твоё и не мучься. Твой мост спасает тебя. Переворачивайся и сразу поднимайся в стойку.

Зато в стойке я сопротивлялся обоим братьям неплохо, но всё равно проигрывал. Они явно были сильнее меня и физически, и технически. Валера раз-за разом делал мне «плечо с колена», а Коля – «мельницу». Я знал про них, но всёравно попадался.

- Давай так порешаем, - сказал Валера после тренировки. – Походишь эти месяцы ко мне на тренировку с трёх часов. А с пяти тобой батя сам займётся.

- У меня полугодие! – округлил я глаза.

- Мишка, у всех полугодие. А у тебя ни черта не получается. В Ташкент приедут со всего Союза, представляешь? С Кавказа, из Бурятии, Из Якутии. В самом Узбекистане борба знаешь какая? Они там рвать и метать будут. И наверняка с возрастом мутить будут. Выйдет такой, как Нурик Халиулин, и всё.

- Слушай, а почему нас туда пускают? Мы же ДЮСШа? Пусть бы сами «динамовцы» и ехали?

- Россия летом… Не хотят ритм тренировки сбивать. Это ты вне режима и спортивного графика живёшь, потому, что ты и не спортсмен, в общем, а так… Погулять вышел. А там ребята серьёзные. Вот, например, Бузин, что в твоём доме живёт, обязательно на Россию поедет, потому, что это отбор на Союз. Поэтому он на общественные сборы своего Буревестника не ездит. Не нужны они уже ему. А тебе нужны. Если выиграешь – попадёшь тоже на Россию. Понятно?

- Валер, сказать честно? – скривился я, улыбаясь. – Я бы и не поехал, если бы не Георгий Григорьевич. Они тут с моим отцом поспорили, что я облажаюсь. Вот меня и закусило немного. А так… Ну какой из меня борец?

Валерка хмыкнул.

- Нормальный из тебя борец. Это тебе я говорю. Больше работай и всё получится. А отцы… Они, Миша все такие. Особено – бывшие спортсмены. Боятся, что их дети облажаются и их опозорят. Перед кем? Кто там о них вспомнит? Поэтому, не бери в голову.

- Не беру.

Я снова «замялся», посвятив десять минут дыханию со счётом «раз – вдох, два – выдох» с отключением мыслей, посидел в поперечном и продольном «шпагатах», помылся и поехал домой.

* * *

Дряхловским «Радио-конструктором» решил заняться в воскресенье, а поэтому выставил ящик снова на балкон. Отец, увидев сие перемещение, только молча ухмыльнулся. Я же не стал вдаваться в объяснения - всему своё время - однако, я тоже улыбнулся отцу, и у него сначала вскинулись в удивлении брови, потом они же сошлись на переносице. Но и он имел достаточно терпения не задать свой вопрос.

- Детский сад, - выразил своё мнение по этим «переглядкам» мой внутренний голос.

- Сам такой!

Я, вроде, как пытался вывести его из себя, но кого его? И возможно ли это? Если «оно» - душа меня будущего, то, сколько их тогда, душ? – размышлял я, пытаясь заснуть, но мне снова на ум шла девочка Света. И почему так? Днём в школьной суете и вдруги делах, я почти её не вспоминаю. А только ложусь и закрываю глаза, как вижу её лицо. Да так явно, что хоть рисуй. Это как папа говорил, когда я его спрашивал, как он рисует свои картины, сказал, что видит их, когда закрывает глаза, как нарисованную картину и просто переносит её на холст? Мне же ничего представить не получалось. Ну, чтобы изображение стояло, как картинка. Оно постоянно плыло и менялось. Как и другие лица.

Я, например, не мог представить ничьего лица, даже маминого, или папиного. Вроде бы лучше всех мне знакомых. Поэтому отец говорил, что я рисовать не умею, а умею только копировать, то есть, срисовывать. Я поначалу обижался на отца, а он потом сказал, что есть специальные художники, которые копируют чужие картины. А вот у отца копировать получалось плохо. Зато он хорошо рисовал и простым карандашом и красками. А у меня красками не получалось.

Когда я об этом, засыпая, подумал, внутренний голос сказал, чтобы я попробовал рисовать гуашью, а не акварелью и обещал показать технику рисования гуашью. Тут я так чётко представил Светлану, что у меня куда-то провалилось сердце и я куда-то провалился сам, полетев вслед за ним, опасаясь, что оно куда-нибудь провалиться и я его потеряю.

* * *

Суббота тянулась долго но не без приключений. Меня наконец-то «поймала» директриса. Она так и сказала:

- Наконец-то я тебя, Шелест, поймала. А то ты прямо как Неуловимый Джо.

Я даже не нашёлся, что сказать на сей навет, но, наверное и слава Богу, что не нашёл.

Светлана Яковлевна зашла в середине урока алгебры и «наехала» на меня «конкретно».

- Ты, Шелест, за эту неделю перешёл все красные линии, которые только можно перейти.

- О, и тут красные линии, - вдруг неожиданно проявился внутренний голос.

Так неожиданно, что я вздрогнул. Но этого никто не заметил. Директриса в это время зачем-то посмотрела на математичку, а класс смотрел на директрису. Людмила Давыдовна, почему-то Светлане Яковлевне кивнула и та развернулась ко мне.

- Балдина избил. Давлячина травмировал. Людмилу Давыдовну довёл… едва не довёл до апоплексического удара. Так вчера умудрился ещё троих учеников травмировать. Выйди-выйди, Шелест и встань перед классом. Может так тебе стане стыдно?

Я вышел, встал рядом с директрисой и развернулся к классу лицом, а к доске и математичке задом. Потом оглянувшись назад сказал:

- Прошу прощения, Людмила Давыдовна, что я к вам спиной…

Класс прыснул я посмотрел на класс, обведя всех злобным взглядом. Только этого мне ещё не хватало. Смехуёчков...

- Вот! Слышите, Светлана Яковлевна. Он ещё и насмехается.

- Не насмехаюсь я. Мне действительно не удобно…

- А кого он травмировал? Огласите весь список пожалуйста, - съюморил Андрюха Ерисов.

- Ерисов! Ну ка встань! Что это за юмор посреди урока?! – Людмила Давыдовна крикнула так, что у меня шевельнулись волосы на голове. И некоторые, судя по всему, это увидели и разулыбались. Волосы у меня были длинные и сами по себе очень лёгке, особенно на, как папа называл, «пейсы», ха-ха...

- Не, ну серьёзно, не выдержал Алексеев Юрка, друг Ерисова. Кого он травмировал?

- Троих десятиклассников: Макарова, Первачука и Симонова.

Я как раз смотрел на Валерку Гребенникова и видел, как его челюсть приоткрывается, но потом, видимо от боли он за неё схватился и закрыл. Я не смог сдержаться и захихикал.

- Вы посмотрите на него, - совсем озверилась Давыдовна и я понял, что мне сейчас прилетит указкой, шагнул вперёд и зашагнул за Светлану Яковлевну. Указка просвистела и Людмила Давыдовна пролетела мимо меня. Она бы, наверное, убилась бы, спикировав головой в парту, но я, каким-то образом, её поймал сначала левой рукой, а потом и правой. Хорошо, хоть поймал, а не поставил подножку, как было у меня в привычке. Нога сама выкидывалась.

Но класс уже успел представить, как Людмила Давыдовна Пляс летит головой в угол стола и успел охнуть, ахнуть и ойкнуть. Она была очень лёгкой, наша любимая математичка и я её смог удержать от падения, хоть она и потянула меня за собой. Но я крутнулся и сам грохнулся спиной на ребро письменного стола, уронив математичку на себя. На этом суббота для меня закончилась.

* * *

Очнулся я только в среду. В среду шестнадцатого февраля одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года.

------------------------------------------------------------

[1] «Хэйко-дачи» - естественная (параллельная) стойка в каратэ.

Выполнение: ноги на ширине плеч, ступни параллельно, носки чуть в сторону. Давление тела равномерно распределено по всей площади ступней обеих ног. Руки свободно опущены вдоль тела, кисти можно сжать в кулаки.

Особенности: с этой стойки можно осуществлять переход в любую другую, а также выполнять любой приём самостоятельно, свободно, контролируя действия противника.

Существуют варианты стойки: правая или левая нога может быть чуть впереди.

Глава 11

- Ну, вот, - услышал я. – всё хорошо, что хорошо кончается. Ты слышишь меня, Миша?

- Слышу, - хотел сказать я, но у меня не получилось.

Однако вопрошавшему моя реакция понравилась.

- Губы шевелятся. Скоро и голос прорежется.

- Ага, - сказал внутренний голос, - месяца через два.

Мысли у меня в голове ползали, словно черви. Я это чувствовал физически. И одновременно я не понимал ни кто я, ни где я, ни что со мной происходит. Открыв глаза, я увидел потолок и светильник с лампой дневного света. То, что это лампа именно дневного света, я почему-то знал. Больше я не знал ничего, и самое интересное, что и не хотел ничего знать. Мне не нравилось, что меня тревожили, наполняя мой внутренний миг разными звуками и светом. Глаза невыносимо пекло и я их прикрыл.

- Саша, закапайте ему гиалурон.

- Хорошо. Сейчас делаю.

- Продолжаем выводить препараты сна. Проливаем, поливаем, проливаем. И полный контроль сердечного ритма. ИВЛ отключаем и наблюдаем. И массаж тканей. Некроз, вроде, почти избежали. Спасибо отцу, ребёнка.

- Да какой он ребёнок, Александр Николаевич? – раздался женский голос.

- Вы, Людочка, не смотрите на его взрослые первичные половые признаки. После искусственного сна такой продолжительности… Кхм-кхм… Всё хорошо будет, молодой человек.

Я ничего не понимал, о чём они говорят и мне вроде как было, с одной стороны, всё равно, что вокруг меня происходило, а, с другой стороны, меня всё это очень сильно раздражало.

- Тихо, тихо, - вдруг снова сказал какой-то внутренний голос.

- Кто это? – в первые после сна по настоящему подумал я.

- Это – я, твой внутренний голос, – сказал кто-то внутри моей головы. – Не помнишь ничего? Это не есть хорошо, но это вполне естественно. Я тут за время твоей комы такого наслушался, что могу в медицинский поступать сразу на курс третий.

- Не помню, - подумал я. – Ничего не помню. Кто я?

- Ты?

«Оно» назвало имя, отчество, фамилию, которые не вызвали во мне никаких ассоциаций и продолжило:

- Ты попал в нейрохирургию после удара головой о парту, когда спасал от падения учительницу. Оперировали тебя под общим наркозом и, по решению московского «светилы» Александра Николаевича Коноварова, который на твоё счастье в это время, был во Владивостоке, проездом из Сеула, ввели в искусственную кому. Он тебя сам и прооперировал, да тут с тобой и задержался. Пишет научный труд по твоему случаю. Он так «обрадовался», что ты сюда поступил с таким диагнозом, что ходит и бормочет, что ему небеса дар сподобили.

- Не трынди. Утомил, - попросил я. – Спать хочу.

- Это из тебя ещё препараты не все вышли. Поспи ещё чуть-чуть и будем реабилитироваться. Мне без тебя твои нейронные связи не восстановить. Да и я тут уже тоже слегка усох.

Кто усох? Где усох? Я не понимал и не хотел понимать происходящее, а просто снова проваливался в темноту. Однако, как я почти сразу убедился, в темноте уже не было того покоя, как раньше. Когда я висел тут в абсолютном мраке. Теперь вокруг меня проплывали всполохи то тёмно-синего, то тёмно-фиолетовых цветов. Имелись какие-то звуки на уровне ультразвука, проникающего в мозг и инфразвука, проникающего в тело.

О! Я вспомнил, что у меня когда-то было тело. И, оказывается, оно есть и сейчас. Что такое тело, я не знал, но мог рассуждать о нём. Это должно быть что-то такое же плотное, как мои мысли, которые спрессовались в плотную массу и ворочались словно тесто в бетономешалке.

- О! Я вспомнил, слово «бетономешалка», но не знал, что это такое. Просто понимал, что у меня появилась бетономешалка, которая ворочает мои мысли, не давая им слипнуться. И этой бетономешалкой был чей-то разум.

- Это твой разум, Миша. Не пугайся.

Что-то в словах «разума» было странное. Я вспомнил, что разум, это субстанция единичного характера, а у меня их было две. Ведь те мысли, которые шевелил этот разум и то, о чём я думал, тоже были разумом, а как можно шевелить самого себя?

- О! Я уже начал думать логически, - подумал я и чему-то обрадовался.

- Процесс идет, - тоже почему-то обрадовался второй разум.

- Ты, всё-таки, кто? – спросил я «пришельца». – И почему радуешься? И главное – чему?

- Ты, Миша, очень долго пролежал с отключённым сознанием. Это у них называется искусственная кома, то есть – сон. Искусственный сон. Для того, чтобы после операции восстановились функции мозга. Ты почти два месяца пролежал. А если бы меня не было, то даже боюсь представить сколько бы ещё пришлось лежать? Сильно ты головой стукнулся. Хорошо, что у тебя шея накачанная и твёрдая, как дерево, а потому перелома не случилось. При ударе затылком, перелом основания черепа - частый случай.

- Ты врач, что ли?

- Кхе-кхе… Я же говорю… Два месяца среди медиков… Это, - то ещё испытание.

- Так и чем ты занимался, эти два месяца?

- Как чем? Твоим мозгом занимался. Даже и не представлял, что когда-нибудь придётся заниматься экстрасенсорикой. Хорошо, что там ничего не удаляли, а просто откачали кровь, удалили осколки кости и медикаментозно снимали воспаление. У тебя сейчас в голове титановая пластина.

Я вздрогнул, представив голову с заплаткой из серого металла.

- О! Молодец! Уже и визуальные образы всплыли. Ты только не пугайся. Когда полное понимание ситуации придёт, часто случается, что люди начинают паниковать от страха. Твоё тело долго лежало без движения и многое функции утратило. Ты сейчас не сможешь ни пошевелиться, ни кушать, ни какать, ни писать. Но эти функции к тебе обязательно вернутся. Я уже многому научился за два месяца. Видел бы ты свой мозг тогда. Бр-р-р…

- Отстань! Не хочу ни чего.

- Ну, ладно, ладно. Отдохни.

Я снова провалился в темноту. Очнулся от ощущения тела. То есть каких-то переферийных ощущений имеющих очертание объёма. Ощущения нарастали и уменьшались волнообразно. Я открыл глаза и увидел темноволосого светлоглазого мужчину, который меня гладил. Я смог пошевелить головой и человек удивлённо расширил глаза. Потом у него из глаз потекли слёзы.

- Миша, Миша… Сынок, - едва слышно прошептал он и улыбнулся.

Его слёзы впечатлили меня и мне стало понятно, что это кто-то мне близкий, может даже отец. И он делает мне массаж. От этого у меня мало пролежней и нет некроза тканей.

- О! Это - моя информация. Я тебе её вложил. Работает моя система.

- Какая «твоя» система, - спросил я «внутренний голос»?

- А такая… После комы человек восстанавливает мозг с помощью внешних источников информации. А я воздействую прямо на мозг, вкладывая её туда, где восстановились нейроны. Удивительно, как мозг похож на процессор-накопитель. В него может вместиться только определённый объём информации. Не устал? Понятно всё?

- Продолжай, хоть и не понятно ничего, - разрешил я, наблюдая за тем, как отец, я уже вспомнил его образ, аккуратно массирует мне правую руку. Он, как я догадался, стоял надо мной.

- Вот видишь, ты и отца вспомнил, потому что я вложил его образ. Благодаря тому, что мой, так сказать, «датацентр» остался неповреждённым, а моя память, в отличие от твоей, абсолютна, я и передаю тебе всё, что сумел запомнить за ту неделю, что мы были вместе.

- Пока у тебя не очень-то получается, - хмыкнул я.

- Э-э-э… Дело в том, что нейронным связям нужно находиться под напряжением, тогда они работают. А если нет работы, то они снова отмирают. Сейчас, когда ты вновь очнулся, всё, что удалось восстановить заработало и постепенно нейроны должны соединиться. А та они постоянно отмирали. Я их восстанавливал, а они отмирали. А не восстанавливать было нельзя. Прорастить нейрон в мозговом теле очень сложно. Я с этим уже столкнулся не раз. А потому, старался не давать зарастать места отмерших нейронов.

- Охренеть, как жутко, если представить, - сказал я и меня передёрнуло.

Отец отпрянул от конвульсивно дрогнувшего тела, а потом схватил мою руку и прижав мою ладонь к своему лицу, зарыдал. Я чувствовал, как ладонь обжигают его слёзы и тоже, почему-то, заплакал.

- О! Молодец, Василий Михайлович! Вызвал эмоции! Это для нейронов и нервов очень полезно.

- Да, иди ты со своими нейронами!

- Не моими, Миша, нейронами, а твоими! Ха-ха! Пошла мазута!

Через некоторое время я успокоился. Успокоился и отец. Он продолжил меня массировать, а я продолжил расспрашивать «внутренний голос».

- Почему твоя память не исчезла? Она же тоже в моей голове? В моём мозгу…

- Оказалось, что не совсем так, Мишаня.

- Млять! Терпеть не могу, когда меня так называют!

- О! Ещё один маркер, что эмоции начинают возвращаться, а это, как оказалось – главное, что нас отличает от животных. Ха-ха… Человеческие страсти – вот отличие нас от животных и от Бога, Миша. Это я сам понял, когда ты утратил эмоции. Оказалось, что и у меня их нет.

- Э-э-э… Ты Бог, что ли? – удивился я.

- Да какой Бог? Побойся, э-э-э… Ну, да… Ха-ха…

- Ну, вот! Ты хахакнул. Это не эмоция?

- Это я так, обозначаю эмоцию. А эмоциями я пользовался твоими. Так вот. Моя оболочка не находиться у тебя в мозгу, хотя мы и общаемся через мозг. Она находится вокруг тебя. Просто вокруг любого человеческого тела имеется оболочка, сформированная на другом уровне. И не только, кстати, человеческого тела. Все живые существа имеют такую оболочку. Она сформировалась раньше мозга. Это «просто», я беру это слово в кавычки, просто животное электромагнитное поле. Вот меня к нему и прикрепило. Как-то…

Мне показалось, что «внутренний голос» погрустнел.

- Не-е-е… Какие-то эмоции у тебя есть, - проговорил я, внутренне улыбаясь.

-О! Совсем молодец! Я же говорю, что пользуюсь твоими эмоциями. Поэтому ты их и чувствуешь. Поэтому мне с тобой значительно интереснее. И для тебя сейчас очень важно восстановить нейронные связи. Это как если не тренироваться, то мышцы атрофируются. Как у тебя сейчас. У тебя сейчас и мозг и ело атрофировано. Ничего толком не работает: ни мозг, ни почки, ни печень, ни селезёнка, ни лёгкие, ни сердце. Всё у тебя атрофировано. И в основном за счёт того, что нервные, то есть нейронные связи прерваны. Их надо прокачивать, Миша. И это большой и тяжкий труд. Куда там до твоих спортивных тренировок?! Но это ещё и интересно, Миша! Я научу тебя видеть эти процессы и управлять ими. Это очень интересно, Миша.

- Я почти ничего не помню, - сказал я. – Совсем ничего.

- Я тебе всё дам, только раскачаем твои процессоры.

- Что такое «поцессор»?

- Процессор – это то место в голове, которое я называю нейроном. Это сгусток человеческой плоти с удивительными свойствами сохранять и обрабатывать информацию. В моём времени создали такие мелкие-мелкие радиодетали и собрали их на пластинке кремния. Как сейчас делают кремниевые или германиевые транзисторы. Знаешь как они работают? Отец тебе рассказывал.

- Не помню.

- А теперь?

- Теперь вспомнил. Пэ эн переход… Что это такое?

- Не важно пока. Видишь, как у нас хорошо всё движется. Память я тебе верну, но только если ты начнёшь сам прокачивать свои процессоры. Согласен работать?

- Согласен, конечно. Я уже начинаю понимать, что в то состояние мне не вернутся. А там было так хорошо…

- Э-э-э… Ты, это… Не впадай в ступор. Ты существовал под наркотиками, которые подавляли в тебе все жизненные функции. Понимаешь? Жизненные! Ты должен жить! Жить намного интересней, поверь мне. Мир прекрасен и удивителен. В нём есть такие же люди и общение с ними приносит человеку эмоции.

- Хе-хе… Правда не всегда положительные эмоции. Но в этом тоже есть своя, э-э-э, мировая идея. На борьбе противоположностей основан процесс изменения мира.

- Ничего не понял.

- А ты думай-думай… Это и есть почва для ума, в которой прорастут твои мысли.

Пока мы с «внутренним голосом» общались, отец обошёл моё ложе и принялся за мою левую сторону тела. Он промассировал руку и ногу, посгибал и поразгибал ии во всех суставах, помассировал мою тощую, как оказалось грудь с полностью атрофированными мышцами, и с помощью санитара перевернул меня на живот, убрав подушку и позволив моей олове лечь в отверстие для лица.

Мне уже удавалось чувствовать почти все участки тела. Это моё второе я посоветовало мне концентрироваться на периферии, просто представив своё тело по тем участкам, которые я чувствовал.

- Там, Миша, тоже есть нейроны и вот их тебе и надо увидеть. Или представить.

- Как я их могу представить, если я их никогда не видел? – спросил я.

- Сейчас покажу. Те, с которыми у тебя есть связь, ты можешь и почувствовать и увидеть, но только изнутри. Это, как космос. Как космическая галактика. Или, вернее, туманность. Есть такая туманность «Тарантул». Она находится в созвездии Золотая Рыба и принадлежит галактике-спутнику Млечного Пути — Большому Магелланову Облаку. Это обширная область ионизированного водорода, где происходят процессы активного формирования звёзд. Вот и у тебя, Миша, сейчас формируются такие туманности, а в них формируются звёзды с настоящими планетными системами.

- Ой, вот тут ты загоняешь! – мысленно скривился я.

- Но ведь красиво же?

- Красиво, не спорю. Но не реалистично. Давай ближе к правде.

- Смотри тогда, - пожал плечами мой визави и я почувствовал, как у меня дрогнули плечи.

Отцовские руки остановились и прикоснулись к моим плечам и стали их массировать с обеих сторон. А я увидел его ступни ног, вставленные в старенькие, знакомые мне с детства, домашние тапочки и серые брюки в мелкую ёлочку. Вспомнил и у меня снова потекли слёзы.

Я видел, как они капали между носков тапочек и собирались в небольшую лужицу.

- Это хорошо, - послышался внутренний голос. – Эмоции – это хорошо.

- Оставь свои комментарии при себе, - сказал я.

- Молчу-молчу-молчу, - проговорило «оно».

Я уже начинал вспоминать, кто оно, такое это «оно». Ко мне стала возвращаться его память. И она была намного «чище», чем в тот раз. На неё не накладывалась моя память и не давала эффекта «раздвоения» личности. В принципе, как я уже стал понимать ещё до моего попадания в кому, наши жизни практически совпадали до момента утопления Женьки Дряхлова. В моей жизни он выжил, а в его – он погиб.

Увидев его жизнь дальше, я не стал в ней копаться, хотя и она и его (мои) навыки тоже были «видны» чётче. Стали видны даже те его знания, которые были скрыты слоями более новых. Я теперь видел то, что он когда-то знал, но к концу жизни забыл. Например, тот же английский, высшую математику, сопромат. Теперь он мне был ни к чему, но ведь пригодится же когда-нибудь.

А вот то, что пригодится весь школьный курс – это я знал наверняка. Ведь мне теперь предстоит либо оставаться на второй год в девятом, либо сдавать его экстерном летом. Время ещё было, но нужно было срочно реабилитироваться.

А вот моей памяти, с семьдесят третьего по конец семьдесят шестого у меня не было. Но с этим можно было жить. Кхм! Нужно было жить. Тем более, что она подменилась моей второй памятью. Вместе со школьной программой.

Сконцентрировавшись на ощущениях тела, я представил себе паукообразную звёздную туманность на том месте, где пальцы отца аккуратно разминали мою исхудалую плоть. И представил, как эта туманность создаёт новые звёзды, выкристаллизовывая их из себя. Их было очень много, таких туманностей, которые посылали друг другу сигналы, перебегающие от звезды к звезде, от нейрона к нейрону, как электрические импульсы. А что я ещё мог представить? К моему удивлению, ощущения от отцовских поглаживаний усилились и стали передаваться дальше по всей площади тела. То есть, я стал чувствовать уже «размятые» участки.

- Молодец! – похвалил меня мой второй «Я». – Но это только начало. Потом от кожных рецепторов перейдёшь к нервам сгибателей и разгибателей. Но пока занимайся восстановлением чувствительности кожи.

- Спасибо, Василий Михайлович, - услышал я мужской голос врача. – Шли бы вы домой. Наши девочки приберут за ним, помоют, постригут волосы и ногти. Вы и так очень много сделали для сына.

- Это не много, - услышал я голос отца и узнал его, благодаря чужой памяти. – Это нормально.

- Ступайте-ступайте. Уже поздно, а вам ещё на работу.

Глава 12

Я лежал и пялился в потолок, а врач проверял мои рефлексы, стуча молоточком и даже тыкая в меня иголку. Иногда было больно и я морщился.

- Очень интересно! Очень интересно, молодой человек! Отличные реакции. Недостаточные, конечно, но вполне естественные после комы и очень неплохие. Да-да… Вы понимаете меня?

Я мыкнул.

- Оч-чень хорошо. Прямо замечательно! Вы, молодой человек, прямо уникум. После двух месяцев в коме восстановить кожные реакции за пару часов – это уникально. Шестьдесят процентов это много, молодой человек, очень много. Торопитесь жить? Это очень хорошо! Вам очень надо именно торопиться жить. Лекарств, поддерживающих функции организма больше нет и вам придётся запускать процессы в ручном, как говорится, режиме. А для этого - пытаться двигаться. Но наши девочки тебе помогут. Уже сегодня и начнём. Мой комплекс упражнений многих ставил на ноги. Заодно попробуем в работе и специальную кровать-тренажёр, которую я вез из Сеула в Москву. Нужно только не лениться, молодой человек, и пытаться управлять своими мышцами. Пытаться-пытаться и пытаться!

- Он тебе втыкал иглу прямо в нервные центры, - сообщил «внутренний голос», - Специалист мужик. Я-то знаю. Сам проходил когда-то подготовку у братьев вьетнамцев и потом использовал в тренировке бойцов спецназа. Один такой укол стимулирует центр лучше любого допинга. Больновато правда, но оно того стоит, когда бежать ещё пару сотен километров до базы. И это очень хорошо, что он их прокачал. Теперь и мы с тобой попробуем до них дотянуться. Давай начинай пробовать.

- Отстань. Я что-то устал. Отдохнуть хочу.

- Я тебе отдохну! Ну ка взбодрись! Возьми себя в, э-э-э, руки, тряпка. Помнишь, где больно было? Вот с этих центров и начинай работать.

- Как начинать? – проныл я.

- Начинай представлять туманность, звёзды… Да, что хочешь, представляй, главное - сконцентрируй внимание.

Тем временем санитары переложили меня на странного вида кровать. Эдакую мягкую конструкцию куда уложили и моё тело и руки-ноги, причём каждую часть тела в свою ячейку. Ячейки закрыли и получилось, что я лежал вроде как в скафандре.

- Или в экзоскелете, - всплыла мысль, взятая из чужой памяти.

Я сразу представил боевых роботов из какой-то нечитанной мной, но известной по чужой памяти, книжке. Или даже виденного не мной фильма.

- Ничего себе, какие фильмы будут снимать в будущем, - подумал я и экзоскелет включился.

Сначала в нём что-то зажужжало и задвигалось так, что я почувствовал, как меня коснулись чьи-то пальцы. Эти пальцы стали «бегать» по всему телу и это было так приятно, что я уснул, но был тут же разбужен своим «цербером».

- А ну ка не расслабляйся! Концентрируй внимание на ощущениях! Усиливай их! Хватит уже расслабляться! Поленом хочешь остаться?! Овощем?! А мне такое тело нахер не нужно! Соберись, тряпка!

- Не хочу! Отстань! Ненавижу! – хныкал я. – Отстань!

- Концентрируйся! Соберись! – терпеливо призывал внутренний голос. – Вот твоя рука сгибается и разгибается. Ух ты! Кисть тоже сгибается! Видишь, аппарат какой! Точно – экзоскелет! От него и перешли к боевым роботам.

И я, заинтересовавшись тем, что сказал мой «сожитель», вынуждено сконцентрировался на том, что этот» экзоскелет» вытворял с моим телом. И только теперь я увидел, что надо мной появилось зеркало, в которое я мог видеть своё тело, упакованное в «кровать». В кровать, двигающаяся словно.

- Тебе безусловно повезло, Миша. Что это светило научной и практическойнейрохирургии заехал в больницу Рыбаков, а ты в это время лежал в приёмном, хе-хе, покое в соответствующем отделении. Благодаря мне, кхе-кхе, ты ещё был жив. И это удивило его. Вот он и проникся к тебе уважением. А зря, между прочим. За что к тебе проникаться уважением, когда ты киснешь, как коровье молоко в жаркий день?

- Благодаря тебе я жив? – удивился я.

- Конечно. Ты так шарахнулся своей дурной башкой об угол височной долей, что шансов выжить у тебя не было. Я сам, понятное дело, не видел, но все, кто видел твой проломленный череп, ахали так, что меня морозом пробирало.

- Значит я должен был умереть?

- Не должен! Не должен! – возмутилось «оно». – А как я без тебя?

- Хе-хе… Отправился бы туда, куда положено душам. В Ад.

- За что мне в Ад? Я же такое же, как и ты.

- Ага… Посмотрел я картинки из твоего прошлого и моего потенциального будущего. Бр-р-р…

- Это была война. А на войне, или ты, или тебя. И… Давай не будем, а? Не люблю вспоминать. Сейчас-то ты вряд ли падёшь туда, где проходил службу я, но мы будем с тобой стараться, чтобы попасть хотя бы под категорию «В». То есть с ограниченной годностью. Но пока ты находишься в состоянии которое соответствует категории «д». Совсем негодный. И не только к военной службе, но и к обычной жизни. А поэтому, двигай мослами, боец. Ишь, как тебя экзоскелет ворочает!

Экзоскелет и вправду перевернул меня животом вниз. Причём вместе с зеркалом, и стал изгибать меня в пояснице.

- Нихрена себе корейцы придумали! – сказало «оно».

- Слушай, как бы мне тебя называть? – спросил я. – Что-то надоело «экать».

- Может «Василич»? – спросило «оно».

- Э-э-э… Как-то, не очень.

- Ну, не знаю. Сам, тогда, думай. Как тебе ощущения от этого «экзоскелета»?

- Ощущения есть и они тем сильнее, чем я концентрируюсь на том участке тела. Отличный тренажёр.

- Это они его на тебе тестируют, чтобы в Москве представить результат исследований. Точно государственную премию получит этот Коновалов. Фамилия же какая, хе-хе… Но очень полезный агрегат. Много ребят ценных можно будет с его помощью реабилитировать… Если, конечно, дадут его пользовать… Скорее всего для старичков-инсультников привезли. Их, я слышал, тоже частенько в искусственную кому вводят, а они – шестьдесят процентов – реабилитироваться не могут и умирают.

- Не могут реабилитироваться и умирают? – удивился я.

- А ты как думал? Если у тебя не начнут нормально работать внутренние органы, долго ты проживёшь?

- Думаю, что не долго, - проговорил и задумался о последствиях своей лени, я.

- Так, что, двигай поршнями, Мишка, если жить хочешь. А жить надо. Хотя бы ради того, кто тебя спас, то есть - меня любимого.

Я улыбнулся и улыбнулся по-настоящему.

- О! Он улыбнулся, - сказал профессор. – Какой образец выносливости! И Любочка, не увлекайтесь раздражением детородного органа. Его, извиняюсь, детородного органа. Не вашего. И не краснейте так. И вообще, переведите аппарат на автоматический режим. Рано ему думать о сексе. Да и вам, Любочка, не рановато? Вы у нас – практикантка?

- Вот жулик. Сам выбрал помощниц из практикантов, чтобы ни один врач, участвующий в эксперименте, не претендовал на соавторство, а теперь спрашивает.

- Практикантка, - согласилась Любочка.

- И сколько вам годков?

- Двадцать.

- Ну… В принципе-то можно… Но надо уже сейчас выбирать себе перспективного партнёра, а не развлекаться…

-- Я не развлекаюсь, а вспомнила ваши слова про восстановление функций организма. А какой же мужской организм без, э-э-э, нормального функционирования этого органа. Вы, как мужчина, должны же его понять?

- Как мужчина – могу, - рассмеялся профессор. – Я и не против. Можете даже свои наблюдения вставить в курсовую работу. С указанием меня, как вашегоруководителя и со ссылками на мою работу. Так что – работайте. Наблюдайте и экспериментируйте.

- Вот молодец! Заставил девчонку сделать за себя кусок работы. И важный скажу тебе кусок. Многих заинтересует, как реабилитировать функции простаты и, собственно, эрекции. Ты как, не возбудился ещё?

- Пока нет, - вздохнул я.

- Ну, ничего-ничего. Похоже, что Любочка, - девушка целеустремлённая и в тебе заинтересованная. Она добьётся желаемого результата. И ты можешь ей помочь. Я тут подкину тебе неплохой видеоряд. Вот, смотри.

Перед «глазами» побежали эротические сцены.

- Да ты, смотрю, не брезговал, «Василич».

- Хе-хе… Молодость - она такая, - прохихикал «предок». – Молод ты, конечно, ещё. Хотя… Когда ещё это смотреть, как не в твоём возрасте. Позже на живых представителей сего племени будешь смотреть и не только. Ха-ха… А пока, хе-хе, только визуальный контакт и рекомендован.

Но, к моему и Любочкиному огорчению, манипуляции «кровати» и мои концентрации на детородном органе к желаемому для нас с Любочкой результату не привели. Хотя мне показалось, что внутри и внизу живота у меня потеплело. Кстати, я почувствовал, что и у Любочки потеплело тоже. Или мне показалось? Честно говоря, я на любочкином, э-э-э, лобке, концентрировался дольше и тщательнее, чем на своём. Она очень хорошо отражалась на одном из моих зеркал.

- Однако, я устал, словно пробежал марафон, - проговорил я

- И это понятно. Ты сам не замечаешь, а твоя энергия расходуется.

- Ты видишь?

- Ну, я-то в ней и нахожусь. Эта энергетическая оболочка является некой батарейкой. Без неё организм не работает. Это как аккумулятор в автомашине. В будущем станут выпускать такие автомашины с компьютером. Э-э-э… С процессором. С ним она будет ездить экономичнее, быстрее, умнее.

- Как это, умнее?

- Ну… Затормозит, когда водитель проспит, покажет дистанцию до опасного препятствия. Сам, в конце, концов, от везёт тебя, по заданному маршруту. Так работает и мозг живого существа, человека. Но без аккумулятора нет работы. Думаю, здесь и находится душа.

- Говорят, душа находится в сердце, а не в какой-то оболочке, - задумался я. – Как она может быть снаружи тела?

- Я не говорил, что она снаружи тела. Я сказал вокруг. Центр находится где-то в сердце, да. Но она, как та же космическая туманность. Всё в этом мире подобно. И малое, и большое, и великое.

- Хочу отдохнуть, - сказал я, утомившись слушать лекции «предка».

* * *

Наутро процедуры повторились, только не было отца. Зато пришла мама и долго плакала. Это так растревожило мои чувство, что я, сквозь рекой льющиеся из глаз слёзы, произнёс слово «мама». На это моё слово сильно отреагировали профессорские помощницы-практикантки, которые вызвали профессора, а он стал меня везде щупать и заглядывать в глаза и бить молотком и колоть иглой. Когда было больно, я говорил «ой», а когда сильно больно - «бл*ть». Это сильно веселило профессора и вгоняло в краску маму.

- Не мучьте его, профессор, - наконец попросила она. – Ему же больно.

- Больно, мамаша, это очень хорошо! Очень-очень хорошо! Я бы сказал – замечательно! Это значит, что ещё не всё потерянно. Совсем не всё.

Потом врач и помощницы оставили нас с мамой вдвоём и первое, что она сказала, это попросила:

- Мишута, скажи ещё раз «мама».

Я сказал:

- Мамуля.

Язык ещё повиновался плохо и звук «ль» получился не очень, но она снова расплакалась. А когда я сжал её пальцы своими, она упала на мою худую кисть и разрыдалась.

- Тихо! Тихо! – проговорил я вполне внятно, и снова сжал её пальцы. – Всё хорошо.

Звук «р» тоже не получился.

- Нормально, Миша! Прорвёмся! – восхитился «предок». – Двадцать секунд! Полёт нормальный!

- Какие двадцать секунд?! Какой полёт?! - не понял я.

- А! Не бери в голову!

Потом снова была профессорская лекция за «здравие», а за ней кровать-массажёр-экзоскелет. Потом были водные и санитарные процедуры, как я теперь понимал, ежедневные. Катетер из меня вынули ещё вчера перед процедурами на чудо-кровати. Потом были дневные питательные капельницы, сон, после сна снова экзоскелет, ужин из витаминных растворов. Сон.

Однако много спать «предок» мне не давал. Не смотря на то, что я активно работал мозгом во время всех манипуляций с моим телом, предок» заставлял меня пытаться заставить проснуться спящие в голове нейроны. А ведь их там были миллиарды и миллиарды! Он мне сам об этом сказал.

Я спорил с ним, убеждая, что не все они всегда работают. Так учёные доказали! Процентов тридцать… Вот и пусть себе спят… А предок убеждал меня, что не работают они потому, что человек лениться их загружать информацией, но они у обычного человека всё равно находятся в активном состоянии, а мои - пассивные.

- Да, как их активизировать-то? – возбудился сам я. – Я и так делаю, что могу.

- Надо медитировать с концентрацией на этих миллиардах. И не думай про каждую клетку в отдельности. Думай о мозге в целом.

Вот я лежал и думал, думал… Иногда проваливался в толи сон, то ли явь, но начинал «видеть» эти миллиарды-миллиарды-миллиарды кляксообразных соединяющихся друг с другом клеток. Во время таких «медитаций» «предок» меня не будил и мне удавалось отлично «выспаться». А потом мы снова и снова работали.

За несколько дней такой работы я научился концентрироваться на разных частях своего тела и у меня постепенно стало получаться включать нейроны, но они, заразы такие, отключались, как только моя концентрация спадала. Рука, например, шевелилась пока я на ней концентрировался, но как только моё внимание переключалось на ногу, она отключалась. И ещё рука не могла находиться под контролем слишком долго. Постепенно мой контроль над нейронами руки утухал. Меня жутко бесило, что я со временем утрачиваю контроль, а предок только издевался надо мной.

- Зато на одном органе ты можешь концентрироваться бесконечно долго и с большей приятностью для себя. Ха-ха!

Это он имел ввиду мои эксперименты с концентрацией внимания и получении контроля над органом, главным для мужчины, как его назвала практикантка Любочка. Ей и мне удалось добиться неплохого результата сначала в экзоскелете, а потом и без него. Причём весь ход экспериментов и результаты энцефалограммы Любочка аккуратно занесла в свой «дневник наблюдений» и даже взяла образцы, хе-хе, генетического материала. Причём, профессор похвалил Любочку с очень серьёзным выражением лица и пообещал пригласить её в свою московскую клинику на ординатуру, если она закончит вуз с отличными результатами. Главное, что моего разрешения на эксперимент никто не спросил. Воспользовались, млять, беспомощным состоянием… Ох и странный это народ, учёные… На что только не готовы ради науки?

Профессору Коновалову результаты эксперимента нравились. Он каждое утро врывался в помещение, где находился я, уже обслуживаемый, как арабский шейх, несколькими молодыми красавицами практикантками – не выбрал профессор ни одной уродины - и кидался на ленту энцефалографа. Он изучал её под большой лупой, прикрученной к его рабочему столу, миллиметр за миллиметром. Он тыкал в неё простым карандашом, что-то отмечал, при этом бормоча, или напевая, и записывал себе в свой рабочий дневник.

- Молодой человек, молодой человек… Вы не представляете, как я благодарен судьбе, что она занесла меня в такие, э-э-э, е*еня, прости Господи. Я уже здесь четвёртый месяц, а всё ещё не хочу в столицу, молодой человек! Каждое утро я просыпаясь и поминаю этот город с благодарностью. Хотя здесь такая серость, что можно сдохнуть от тоски.

- У нас летом хорошо, - с трудом проговорил я, утомлённый его ежеутренними сентенциями в адрес моего любимого Владивостока.

Брови профессора взлетели, рот раскрылся и он едва не сел на пол, но Верочка – другая помощница – быстро подставила ему стул.

Проговорил я фразу чисто и ровно, тренируя её вот уже с неделю. Прошёл март и функции речи у меня постепенно восстанавливались, но говорить так чисто, по мнению профессора, я ещё не был в состоянии. Однако – был и говорил.

Что тут началось? Просто, какой-то лингво-логопедический конкурс на самое сложно-произносимое слово. Со всеми словами я не справился, но был на высоте. Гордился мной и «предок», тоже приложивший не мало усилий на этой стезе.

Глава 13

Двадцать пятого марта меня выписали на домашний режим. Профессор, забрав с собой кровать-экзоскелет, уехал в столицу. Он оказался не «просто» профессором, а целым директором НИИ нейрохирургии им. Н. Н. Бурденко. И, на самом деле, не он сам проводил операцию. Проводили операцию местные врачи, но под его непосредственным контролем и по его рекомендациям. Однако это нисколько не умаляло его заслуг в деле спасения моей жизни. Да и его дальнейшие действия безусловно способствовали моей реабилитации. А уж корейская кровать…

Мы с «предком» тоже, конечно приложили кучу усилий, чтобы восстановить функции организма. И они, эти усилия, ещё продолжались, только их никто не видел. Организм вроде начал функционировать, но до его нормальных кондиций было ещё как до Китая, простите, раком. Даже, не то, что до нормальных, а до ненормальных кондиций. Ага… Хоть до каких-нибудь кондиций.

Да, передвигался я уже самостоятельно и даже не на кресле-каталке, а на костылях. Однако те передвижения были на весьма короткие дистанции и ощущались мной, как марафон. Как пять метров – для улитки. И примерно с такой же скоростью. Да-а-а…

Зато я смог отказаться от унизительных санитарных процедур, перейдя на самообслуживание. И это за месяц мучительных тренировок было удивительное, по словам профессора, достижение. Уезжая, он обещал организовать симпозиум по поводу моего «воскресения» из мёртвых и ускоренной реабилитации. По крайней мене анализы всего, что они у меня взяли перед выпиской, были близки к норме. Это мы с «предком» стали больше заниматься внутренними органами. Так как девочки-практикантки так усердствовали с моим телом, что большее уже становилось врагом хорошего.

Пока они занимались «раскачкой» моих мышечных нейронов, мы с «предком» концентрировались на работе печени, почек, селезёнки, сердца и лёгких. С лёгкими поначалу случилась почти беда. Они воспалились и я заработал пневмонию, которую врачи с «предком» победили недели за две. Но, если бы не моё второе я, могло бы быть очень плохо. Лёгкие отказывались растягиваться, рвались, воспалялись и гнили. Прямо беде-беда. Даже я испугался, взволнованный суетой «Василича».

Сам-то я, в отличие от него, своего состояния не видел. Это он существовал в оболочке, окружающей и тело, и все его внутренние органы и получал любую о них информацию. Мой разум сидел в черепной коробке и как я не старался управлять нейронами своего тела, ничего хорошего не получалось. Да лучше бы и не пытался.

Я уже рассказывал про попытки «ручного» управления руками и ногами… Кхе-кхе… Пока сам «предок» не взялся за гармонизацию процесса, разноладица не прекратилась. После этого я, как не заставлял «предок» представлял нейроны только всем «скопом». Но, кстати, процесс реабилитации нейронов почему-то пошёл быстрее.

Сам я на улицу ещё был не ходок, зато стали заходить друзья. Первой прибежала сестра Ирка, потом – Валерка, потом Громов Сергей. Оказалось про меня ему сказали Мисюрина и Васильева, а потом, когда он после болезни пришёл в школу, вся она «гудела» от того, что Людмила Давыдовна уволилась, а я, спасая её от падения, сам разбил себе голову и лежу после операции в коме.

- Ничего не помню, Серёжа, что хотел у тебя спросить. Но, наверное, это касается тех деталей, что лежат у меня на балконе мёртвым грузом. Помнишь, Женька Дряхлов с Нотами двести третьими мудрил, вставляя в них усилители?

- Что ж не помнить? – серьёзно сказал Громов. – У меня до сих пор его техника лежит. Семёныч забрал из Женькиной квартиры на Набережной и привёз мне. Сказал, что так сказал Женька. Вот и лежат. Тоже мёртвым грузом. А у тебя, что за детали? Старьё, наверное. Мы тогда из чего только не лепили эти усилители. Но они очень хорошо себя показали. Но, всё-таки, лучше собирать усилок отдельным блоком, а Ноту оставить прставкой. А от Женьки сейчас приходят такие детали, что можно собирать хайтековские усилки. Только у меня негде точить рукоятки и радиаторы. Где только Женька их делал.

- Семёныч ему на заводе точил, - вдруг вспомнил я и это не была память «предка». В его жизни Женька вообще утонул и никакой радиотехникой не занимался.

- Ну, у меня таких отчимов нет, - тяжело вздохнул Сергей. – А трудовик не хочет. Но я помогаю Политехническому институту. Как Женька, помнишь? Ну…

Громов смутился.

- Не так как он, конечно. Женька – голова! Не даром его в интернат забрали. Да мне хватает той техники, что у меня стоит. Тебе, кстати, не нужны? Может, пусть у тебя похранится? Там ведь и вертушка, и Нота с усилком и колонками. Ещё Жековские колонки. Самые первые. И они, как по мне, самые лучшие.

- Э-э-э, - подвис я. – Отказываться от такого глупо, тем более, что у меня «Иней».

Громов сразу скривился, как от зубной боли и с тоской посмотрел на мой Аккорд.

- Ну, да… И это не Пионер, и не Акай.

- Вот и бери. Тут Грек ко мне захаживать начал и торгует у меня эту технику. Задолбал уже. Не понимает, что я чужое не продаю. Вот и забери, чтобы он не приставал. Вы ведь с Джоном даже большие друзья были. Даже не понимаю, как он тебя без музыки оставил?

- Думаю, всему причиной мой отец. Он наверное Женьке и сказал, чтобы я сам себе спаял усилители. А Ноту купить не проблема.

- Не проблема, да. Только усилков в продаже нормальных нет. Все шумят, как рой пчёл. Замучался пацанам переделывать. Понакупают всякого говна, типа твоего «Аккорда» потом приходят. Вылечи… А как его вылечить, если у него даже мощность никакая. И транзисторы шумят и электролиты надо менять. Проще другие усилители внутрь вставить. Так конки – одно название. Тьфу!

Громов сделал вид, что сплюнул.

- Как ты умудрился-то головой в парту попасть?

- Да, летел, вроде спиной, а Мокина решила парту сдвинуть и сдвинула. Это мне Ирка сестрёнка рассказала. Я-то сам не видел. Вот я в угол виском и впиндюрился. Хотел посмотреть, куда лечу. Вот и посмотрел.

- Да-а-а... Не делай добра, не будет зла, - глубокомысленно произнёс Сергей. – Я тебе и плёнки Жековские отдам. У меня такие же. Зачем мне дубли? Там и его записи есть. Мы их, кстати, на вечерах играем. Я же вместо него в нашем ансамбле играю, помнишь?

- Не помню, Серёжа. Тут помню, тут не помню… Ромашка…

- А-а-а… Ну, да… Ромашка…

И он захихикал шутке.

- Спроси его про гитару, - напомнил мне «предок».

- Да, Серёжа, а гитары Женькиной не осталось, случайно?

- Не-е-е… Гитару он с собой забрал. Аппарат остался. Я его сейчас юзаю. Сам себе гитару сделал, по женькиной схеме. Ничего себе получилась. А ты играешь?

Сергей удивился.

- Да не-е-е… Так… Женька показывал аккорды. Мне для тренировки моторики…

- Ха! Для моторики я тебе дам свою первую. Она хоть и затёртая до дыр, но играет. И струны мягкие. У меня сейчас новая, концертная. С той уже на сцену стыдно, а играть нужно на одном инструменте. Забирай. Могу и подсказать, если хочешь. И кстати… Как у тебя с уроками? Запустил же… Как заканчивать класс будешь? Может помочь?

- Это было бы хорошо. Не хочу на второй год оставаться. За полугодие оценки выставили по имеющимся. У меня там их было до хрена и больше. Учителя, как знали, меня и по математике, и по… Да по всем предметам, короче, драли, как сидорову козу. А бы летом куда нацелился поступать? В Политех?

- А куда ещё? У нас других вузов то и нет нормальных.

- Кому что… В Москву езжай.

- Кому я там нужен. Мама говорит: «Где родился, там и пригодился».

- Правильно говорит. Отучись и возвращайся. Да не-е-е… Я море люблю.

- Будешь, хе-хе, рассчитывать ориентацию ракет в подводном пространстве?

- Хм. А ты откуда владеешь специфической терминологией? Ты, вроде далёк от этих тем. Тебя ничего кроме спорта и книжек и не интересовало.

- Там где-то и вычитал.

- А-а-а… Ладно. Я тогда в школе узнаю, что там и как? С классной вашей поговорю. Кто у вас? Рагиня? А ты хоть готов усваивать? И… Не вредно тебе?

- Наоборот. Мне нейроны тренировать надо.

- Вот же жизнь, млять! То тело тренировал, а теперь мозг… Худой ты, Мишка, писец! Худее меня…

- Ничего. Зато, ко мне такая студентка-практикантка ходит. Она меня в больнице «вела» и решила дальше меня наблюдать. Я у них своего рода феномен.

- Хе-хе… А не мудозвон? Ты не перепутал? – Сергей вспомнил известный нам обоим анекдот.

Я улыбнулся.

- И это тоже. Она как раз на этой области специализируется.

- Иди ты! И сколько ей? Ты говоришь, студентка-практикантка?

- Студентка-практикантка входила в класс не смело. Урок вела, краснея, как будто в первый раз, и почерком несмелым оценки выводила, ведь перед ней был первый ее десятый класс, - пропел я.

Громов поморщился.

- Так вот для чего тебе гитара? – ухмыльнулся он. – Только ты не пой пока. У тебя серьёзные проблемы… Э-э-э… Со связками... Их тренировать надо.

- Вот я и хочу. Под гитару будет удобнее.

- Согласен. Я тебе тогда и камертон подарю. А аппаратуру я сейчас перетащу.

- Не всё сразу, Серёжа. Там колонки неподъёмные были, помнится. Их можно и завтра.

- Хорошо. Тогда я только мафон приволоку, он тоже тяжёлый, зараза, и плёнки, их там дохренища.

- Лады!

Я был доволен неожиданно, как сыр лисице, свалившемуся магнитофону, да ещё и с усилителем и записями. А записи у Женьки были классные. Он через заведующую радиомагазина их писал прямо с дисков. Он в интернат уехал в семьдесят четвёртом, а записывал он самые свежие концерты. Были у него, конечно и «Битлы», и «Ролинги», и «Дип Пёпл», и «Лед Зеппилин».

Вспомнив, какая фонотека была у Джона, я сразу пожалел, что переложил транспортировку акустических колонок на завтра. Слушать музыку через мои Аккордовские колонки было можно, но «предок» категорически протестовал. А я относился к «проблеме» индифферентно. Не вырос, видимо, я ещё…

Однако мне и моему второму разуму повезло. Громов встретил, или зашёл к Витрюку с Тихоновым и они принесли всё, кроме «вертушки». Да она мне пока не очень-то была и нужна. Фирменных дисков у меня всё равно не было, а точить иглу нашим винилом я бы не рискнул.

Однако, Громов обрадовал меня ещё и тем, что завтра он принесёт вертушку, и пять дисков.

- Это тот «Technics SL-1200»? – спросил Андрюха Тихонов. – Классная вертушка! А что за диски? Я что-то у тебя их не видел.

- А я их и не доставал. Не моё. Чего их запиливать? Джон меня, можно сказать, своей грудью вскормил, а я его диски пилить буду. Я помню, как он трепетно к ним относился.

- А Мишке, что, можно.

- Мишке можно. Джон, когда уезжал, сказал, что как только Мишка созреет до серьёзной музыки, так пласты ему и отдать. Просто ещё год назад они ему были не нужны.

- Так что там за диски-то? – снова спросил Тихонов.

- А я и не смотрел, - пожал плечами Серёга Громов.

- Ни хрена ты, - стоик. Я бы точно не выдержал, - покрутил головой Сашка Витрюк. – Может, давай сейчас принесём, да заодно послушаем. У Джона лажовых концертов точно быть не могло.

- Ну, давай принесём, - снова пожал плечами Громов.

- Я тебе удивляюсь, - покрутил головой Тихонов и они ушли, но вскоре вернулись м коробкой в которой лежал проигрыватель дисков, коробкой с пластинками и коробкой с усилителем. Все три коробки были проклеены прозрачной клейкой лентой, к которой Громов даже не прикоснулся.

- Охренеть! - подумал я. – Вот это характер!

Первой поставили пластинку “The Dark Side of the Moon» группы Pink Floyd. Я даже не прикасался ко всей этой, вдруг свалившейся на меня, радости. Мальчишки всё расставили, разнесли колонки. Колонки были настолько офигительные, что для меня они была самая ценная ценность. И эти колонки сделал двенадцатилетний пацан! Всё своими руками. Даже диффузоры клеил сам из лавсана, который выпросили у моей мамы.

До меня вдруг только сейчас дошло, что это просто невероятное событие. Как и то, что он ремонтировал настоящую японскую бракованную, мать её, радиотехнику. Конечно, его спрятали так, что хрен когда мы его теперь увидим. И мать его спрятали, и отчима. Не живёт теперь в их квартире никто.

Как только зазвучала композиция «Speak To Me»[1], меня словно накрыло видеорядом, виденным «мной» на концерте группы. Конечно же это была память «моего второго я, но я ощущал её, как свою собственную.

Пирамида медленно вращалась и от неё во все стороны били лучи радуги. Потом из груди девушки вылетела звезда и развернулась в цветущий фантастический сад и всё вдруг смыла волна, превратившаяся в бегущих зайцев и в планетную систему. Откуда-то я знал, что эта композиция включает в себя фрагменты основных музыкальных тем и звуковых эффектов альбома. Но я не думал об этом. Я растворился в музыкальных и визуальных эффектах.

- Вот тебя накрыло, - услышал я «предка», когда пришло время менять прослушиваемую сторону.

- Вот облом, - проговорил я. – Это ты где-то на концерте был?

- Не был я на концерте Пинк Флойда. Это тебя просто накрыло. Это глюки, Миша! Тебе можно в аниматоры идти. Это же надо, что ты там насочинял.

- То есть, насочинял? – удивился я.

- Да, то и есть. Это тобой выдуманные образы. Представляю, каких видений ты на Жана Мишеля Жара насочиняешь. Кхе-кхе… Когда он напишет свой «Oxygne». Пока его эксперименты слух меломана не радуют.

- Отстань, не мешай. Вот это музыка!

Я снова погрузился в волшебные звуки[2] Pink Floyd. Раньше я ничего не слышал из этой группы и теперь я в неё просто влюбился.

Моё «осоловевшее» лицо оценили и ребята, немного поиздевавшись надо мной. Но не сильно. Витрюк не сильно бредил музыкой. Он был футболистом и больше времени уделял спорту, чем музыке, поэтому он успел поставить на кухне электро-чайник и вскипятить его. А потому мы наполнили себе кружки и продолжили слушать диски. Следующим выбрали пластинку группы Deep Purple – «Machine Head»[3]. Этот концерт я слышал и он у меня даже был записан на плёнку, но в моно версии. Стерео концерт звучал просто отпадно. Особенно через Жековские колонки. Мысленно я пищал от радости.

Потом мы послушали «Red Rose Speedway» Пола Маккартни, а потом пришла мама и, хотя мама и пыталась задержать их, обещая напечь блины, ребята ретировались.

- Что это у тебя за шум такой? И что это за магнитофон, клонки? Проигрыватель какой? Нерусский, что ли?

- Это Женька Дряхлов, оказывается, мне оставил, когда уезжал в свой интернат. Просто я тогда был ещё маленький.

- А, ну да… Твой папа что-то говорил такое. И Семёныч ему много чего передал , когда уезжал. Надо же! Текникс… Это же Япония, кажется. Я в журнале «Радио» видела такой. Ладно! Как себя чувствуешь? Голова не болит?

- Сегодня ещё не болела. Ходил? Зарядку делал?

- И ходил, и делал, и пресс качал и спину, и руки, и приседал.

- Не врёшь?

- Вот тебе крест, - перекрестился я.

- Смотри, привыкнешь креститься, напугаешь своего комсорга.

- Громов Серёжка обещал подтянуть меня по главным предметам.

- Да? Это хорошо! А то я уже репетитора хотела нанять. А ты готов заниматься?

- Готов. Да и профессор требовал.

- Любочка не приходила?

- Она же вчера была. Значит завтра будет…

- А-а-а… Хорошая девочка. Так бы и отдала бы тебя ей в мужья, если бы она не была такая старая. Такая умничка. И приготовит, и с тобой позанимается.

- Ха-ха, - подумал я. – Знала бы ты, чем мы тут занимаемся? Но тоже очень полезными нагрузками. И на психику, и на физику, и на химию… Главное, что буквально всё, Любочка записывала себе в журнал наблюдений. Научный подход… Ха-ха… Но уже с моего, на то, согласия. А что? Мне для науки ничего не жалко. Особенно с такой симпотяшкой. Как только ей со мной не «стрёмно»? Я ведь сейчас, прямо скажем, не Ален Делон. Строен, ха-ха, как высохший кипарис.

Хотя… Это мне просто помнится, какой я был атлет семидесяти трёх килограммов мышечной массы. Теперь я весил шестьдесят пять. Месяц назад – шестьдесят один. Ну, был я дрыщом. Но ведь набрал вес! И ни одной жиринки. Я ведь и раньше за шестьдесят пять выступал. Так что – нормально я выглядел. Натуральный блондин с голубыми глазами и не урод, спасибо маме с папой.

---------------------------------------------------------

[1] https://rutube.ru/video/b528d886294add4bf05feb7444b40538/?&utm_source=embed&utm_medium=referral&utm_campaign=logo&utm_content=b528d886294add4bf05feb7444b40538&utm_term=yastatic.net%2F&referrer=appmetrica_tracking_id%3D1037600761300671389%26ym_tracking_id%3D13979856208154117597

[2] Pink Floyd – Money - https://rutube.ru/video/2370076b055f37d3ead80f60e94164e9/

[3] DEEP Purple - Highway Star- https://rutube.ru/video/c8955699a23ce6c294a73b02ad4d0b5f/?r=plwd

Глава 14

- А ко мне Люба Шабанова приезжала, про тебя спрашивала, - сказала Ирка. – Как узнала, что ты в больнице лежал, так расплакалась. Говорит, что думала, что ты её бросил. Ты… У вас с ней, что, уже всё по-серьёзному? Ты же, вроде, говорил, что с какой-то девочкой из тридцать третьей школы встречаешься и у вас с ней всё по-серьёзному.

Я вздохнул.

- Да, прикололся я тогда. Над Людкой Фроловой. Ну и ты попала под раздачу, извини уж, хе-хе… Слишком она тогда губы копылила, Людка эта. А Люба… Жаль, у неё телефона нет… Так бы позвонил…

- Телефон у них есть. У них же коммуналка на трёх хозяев. Там общий телефон в коридоре.

- Не знал. Сколько лет дружим, она ни разу мне его не давала.

- Так, общий же. Она стеснялась, наверное. Ты же знаешь, какая она. Так у вас по-серьёзному?

- Достала! По-серьёзному, по-серьёзному! О чём ты говоришь, Ира? Какой там "серьёз"? Хотя, конечно, я весь восьмой класс ходил к ней настойчиво. Надоел наверное. Что-то сейчас вспомню и стыдно становится. У них же одна комната с мамой, а я приходил в гости. А она меня на улицу. Вот мы с ней нагулялись и в дождь, и в метель…

- Ну-у-у… Не знаю-у-у… Она такая серьёзная была, когда от меня уходила. Это ещё в начале марта было. Наверное, думала к тебе на день рождения приди, как в том году. А тут узнала, что ты, как овощ в Рыбаков лежишь.

- Сама ты - овощ! Ты, что, так ей и сказала, что я овощ?

- Чо я дура, что ли? Да ты уже и не овощем тогда был. Уже и шевелился, и даже ходить пытался… Мы же приходили с мамой, помнишь?

- Помню-помню… И всё, больше не приходила? Только один раз?

- Ага.

- Это, Ира… А ты не могла бы…

- Не поеду! – резко оборвала она меня. – Что я вам, сводница?

- Дура ты, а не сводница. И брату раненому помочь не хочешь. А ещё сестра называется. Просто, она может не знать, что я уже выписался. А ты записку от меня ей передашь и всё.

- Письмо напиши и по почте отправь! Не поеду! – надулась Ирка.

- Да и фиг с тобой! Вали, тогда отсюда! И апельсины свои забирай! Не нужны мне ваши подачки. В элементарной просьбе брату старшему отказываешь. Вали давай!

Ирка посидела некоторое время набычившись, а потом подняла на меня глаза полные слёз.

- Прости, братик. Я точно - дура. Я просто вспомнила, как ты меня гонял в восьмом классе к ней.

- Ага. Эти слова я от тётки и услышал, когда она моей матери выговаривала: «Что она ему, сводница, что ли?» Дура она у тебя. Детям по четырнадцать лет. Первая дружба, а она с пошлостью.

- Какая есть! – вскинулась Ирка. – Твоя не лучше!

- Моя хоть умнее! Больше молчит! А твоя, как из пулемёта! Хрен остановишь! И никого не слушает.

- Давай не будем? – спросила Ирка. – Мы из-за них постоянно ругаемся. Они грызутся всю жизнь и мы с тобой. Противно.

- Согласен, сестрёнка.

- Вот и хорошо, братишка.

- Сходишь?

- Схожу. Пиши записку.

- Я быстро и коротко.

Дошкандыбав до письменного стола, я вырвал тетрадный лист и написал: «Любаша, привет. С Ирой посылаю тебе записку. Я жив и почти здоров….

Слово «почти» мне не понравилось и я начал заново на другом листе: «Любаша, привет. С Ирой посылаю тебе записку. Я жив и совсем здоров. Сейчас восстанавливаюсь дома. Хотел бы тебя увидеть, но врачи не дозволяют «далёкие» путешествия. Не хочу их расстраивать. Если бы ты приехала, был бы рад встрече. Погуляли бы рядом с домом. Миша».

Я знал, что она поступила в Энерготехникум и ей тут идти-то «два шага» всего. Она потому и к Ирке зашла, что рядом была, а не ехала специально из центра, где теперь жила.

К Любе, как оказалось, при встрече со Светой, я особых чувств не питал. Но не питал их сейчас и к Свете. Стёрлись мои к ней чувства. Остались лишь те, что были у моего «внутреннего голоса». А это, между прочим, очень давняя для него история. И чувства у моего второго голоса к Свете Чарусовой остались больше печальные, чем страстные. Тем более, что он потом её разлюбил. Да-а-а… Тот ещё хлыщ мне достался в «предки».

Вот я и не хотел повторять его подлости. Хотел до конца прояснить отношения с Любой и не идти в гости к Свете. Тем более, что она теперь во мне ничего не вызывала. Я помнил, что был влюблён и помнил весь ход событий, но оставался к ней холоден. Может быть, есдли бы увидел снова, во мне что-то и воспылало бы снова, но зачем? Зачем мучить девчонку? Пока она ещё ко мне совершенно холодна. Вот пусть такой и остаётся. А вот с Любой надо что-то решать. Я ведь уже нетолько с её мамой знаком, но и с бабушкой. Хотя, почему-то у меня даже малейшего позыва не было её поцеловать. Хотя… На центральной площади в конце того года перед моим падением, что-то проскочило между нами.

Шёл первый снег и мы пешком дошли от Дальзаводской до центра, а тут была установлена деревянная горка, покрытая льдом. Мы пару раз скатились по ней на какой-то фанерке. Нам было весело и как-то тревожно. Я чувствовал эту томящую тревогу до того вечера, когда встретил Светлану. Потом это томление перешло на новый образ.

- Правы те, кто говорит, что ковать железо надо пока оно горячо, - подумал я.

- Тут другой случай, Миша. У тебя проснулись гормоны. Только лишь гормоны.

- Много ты знаешь! – буркнул я и нахмурился.

- Я не просто знаю, я их чувствую в тебе. Гормоны. Сейчас ты с практиканткой немного, э-э-э, успокоил их, а потому разом остыл и к той, и к той. Хотя… Согласен. Ты ведь их обеих ощущаешь по моей памяти. Твой случай - особый, да-а-а... Вот его бы медикусам исследовать… Но не вздумай кому-нибудь хоть словом обмолвиться о внутреннем голосе. Упеку-у-т-с, батенька…

- Сам ты - батенька!

- Не спорю-с… Батенька и есть… Так, что не спорте со мной, внучок.

- Как порой хочется тебя отключить, мой голос родной.

- Да, ладно. Я всегда замолкаю по просьбе трудящихся.

Внутренний голос смолк, а я задумался. Кома меня сильно изменила. Я стал будто бы взрослее. Замена памяти, видимо, не прошла даром. С моей старой памятью было совсем плохо.. Те фрагменты, которые остались после комы, не годились ни куда, а тем более для полноценной человеческой жизни. Я и вправду какое-то время был овощем. Был овощем и овощем остался бы, если бы не то, что подселилось ко мне накануне. И вовремя так подселилось. Словно кто-то знал, что со мной случится. Но странно, кто этот «кто-то»?

Ведь тот разум, что ко мне подселился, не переживал падений головой на угол стола. Тогда кто? Совпадение? Странное совпадение. Когда разум почившего в бозе «меня» из одного мира, переносится в моё тело, но в другой мир и фактически в своё детство. И явно в другой. В мир, где Женька Дряхлов жив. Тот Женька Дряхлов, который перевернул не только мою жизнь, жизнь нашей школы но, похоже, продолжает переворачивать его сам мир дальше, где-то в ином месте. Где-то в очень укромном месте…

А у меня тут тогда какая роль? В этом мире? Если по мою душу аж второго меня выписали? Из другого мира… С запасной памятью. И не только памятью прошлого, но и будущего. Хотя-я-я… Какое-то будущее невнятное. Уже и со Светой не случилось…

Тут в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояла Света.

- Еб… лектрическая сила, - подумал я, разглядывая серые глаза, глядящие на меня из-под густых бровей.

- Не выщипывают девчонки брови сейчас, - подумал я и поправил себя. – Не только лишь все.

- Привет, - сказала она спокойно. – Говорят, ты выздоровел.

- Кто говорит? – спросил я, обалдевая.

- Э-э-э… Все говорят. Думаешь, только в вашей школе знают, что ты учительницу спас, когда она споткнулась и падала головой прямо на парту? Во всех школах говорят. А у меня в вашей школе несколько подружек, которые со мной учились, когда ещё ваша школа строилась. Ты ведь тоже учился в четвёртом классе в нашей школе?

- Фига себе, какая оперативная работа проведена, - заметил «предок».

- Затихни пока, - попросил я его и сказал. - Учился, ага.

- Окунева, что в вашем четвёртом «зэ» училась, в моём доме живёт. Я всё про тебя разузнала.

- Что она могла про меня рассказать, та Окунева?

- Ну-у-у, что ты хорошо учился и хорошо рисуешь, что ты за ней ходил, а она тебя отшила.

- Да за кем я только не ходил, - хмыкнул я. – Я с детского садика любвеобильный.

- Хм… И тебе не стыдно это мне говорить?

- Не понял. Чего здесь можно стыдиться. Ты знаешь. Все знают. Так и как мне прикажешь скрывать своё положительное качество? Ведь я же не злобный, а любвеобильный. Я, например, девочек за косы не дёргал, и портфелем по головам не бил. А наоборот, всегда защищал и часто получал от пацанов. И не только пис… Э-э-э… В смысле… Не только меня били, короче, но и обзывали разными словами.

- Какими, например.

- Например? Девчачий рыцарь, например. Или просто рыцарь.

- Правда, что ли? – удивилась Светлана. – Я недавно прочитала книжку про рыцаря Айвенго. Мне понравилось.

- Ну вот. Зато девочка одна ещё в третьем классе, назвала меня «Мазандаранский тигр». Фильм такой был индийский про воина. Его так называли, потому что он тигра задушил.

- Я помню. Мы ходили с мамой. Так давно это было…

- А чего мы стоим в прихожей? Снимай пальто и сапоги.

Сапоги у неё были настоящие, женские сапоги-чулки, на небольшом каблучке и блестящие, как кожа негра. Я вспомнил, что её отец работал «помощником капитана по политической части, а проще – «помполитом», на каком-то рыбацком судне типа плавзавод.

- Может себе позволить купить единственной дочечке дорогую вещицу из валютного магазина, - подумал я, наблюдая, как девочка умело стягивает с ног искусственную кожу.

- Хе-хе… Царевна лягушка, - хихикнул мысленно я.

Никаких прежних чувств у меня к этой девочке не вспыхнуло. И я был несказанно этому рад. Почему-то. Странно. Ведь девочка и сейчас в дневном свете была очень хороша собой. На ней была красная вязаная кофта с угловым вырезом. Под кофтой виднелась белая блуза с ажурным воротником. Из-под кофты шла шерстяная гофрированная юбка чёрного цвета. На ногах имелись чёрные рейтузы. Под рейтузами, скорее всего, - нейлоновые колготки. Ну, не носки же нейлоновые торчали из под рейтуз? Я представил её в одних колготках. Ох!

- У нас жарко, кхэ-кхэ, - на всякий случай предупредил я, переведя взгляд на её кофту.

- Я не надолго, - сказала Светлана.

- Комсомольское поручение? – спросил и хохотнул я.

- Нет. Самой стало интересно познакомиться ближе. Ты же обещал прийти, и не пришёл. А девчонки про тебя только и талдычат: «Шелест то, Шелест сё». Говорили, ты самбо занимаешься?

- Да, какое мне теперь самбо? – усмехнулся я. – Чуть инвалидом не сделался. Сейчас освобождение от физкультуры обеспечено.

- Ну, да-а-а… У нас соседка медик в детской поликлинике работает. Сказала, что после двух месяцев комы дураками люди становятся. А ты, вроде, нормальный. Или не очень?

- Да, фиг знает, - пожал плечами я.

Мы прошли в зал, куда меня «пересели» родители, так как они взяли на прокат массажную кровать, на которой мне делали массаж, приходящие вечером врачи. Это договорился профессор, в рамках разработанной им программы реабилитации, в которой было место и Любочкиной методе.

- Ух ты! Это тебе массаж делают? – спросила девушка, показывая на лежащую на полу сложенную кровать, которую я использовал как тренажёр для пресса.

- Профессор прописал. Так я быстрее реабилитируюсь по его мнению.

- Ух ты, какой у тебя проигрыватель! А пластинки какие есть? Ух ты! Это пласты, да? Настоящие? Американские?

- Не совсем. В основном – английские. В США рок-музыки пока нет.

- А можно посмотреть?

- Да, смотри, пожалуйста.

Я достал пластинки с полки «стенки» и положил их на журнальный столик.

- Чай с мёдом будешь?

- Посмотрю сначала.

- Давай, я на диван их положу. Ты сиди, смотри, а я пока чай приготовлю.

Светлана посмотрела на меня с интересом и пожала плечами.

- Может поставить пока что-нибудь? У меня на плёнках ещё есть.

- Поставь…

Я включил то, что стояло у меня на «Ноте», - запись с новогоднего вечера семьдесят третьего года. То, что исполнял Женькин вокально-инструментальный ансамбль с Женькой во главе.

- А! Эти песни я знаю! У нас их на этом новогоднем вечере играли мальчишки. Говорят, и в том году играли, но я тогда не ходила.

- Поменять?

- Не-не… Пусть играют. Хорошие песни. И исполнены лучше. Это, что за ансамбль? Не знаешь?

- Это наши ребята из школы играли три года назад. Мой друг эти песни сочинил.

- Ничего себе у тебя друг! Ух ты! Как нарисовано!

- Ты только сами пластинки не доставай.

- Ага…

Пока Светлана рассматривала конверты пластинок, я прошёл на кухню, включил чайник и, ожидая, уткнулся лбом в стекло. Что-то меня вдруг ударило в жар после видения гостьи в одних тонких колготках. Уткнулся в холодное стекло, посмотрел на хоккейную коробку, где гоняли шайбу наши пацаны, и увидел на площадке у верхнего дома Любу. Она смотрела на меня, а я смотрел на неё. Некоторое время мы не шевелились, а потом я, отлипнув от окна, позвал её рукой. Но она, словно испуганная лань, шагнула в сторону, почти побежала по лесенке наверх и исчезла за углом дома номер одиннадцать.

- Вот это номер! – сказал я сам себе. – А если бы она пришла? Интересная была бы сцена. Хе-хе…

- Вот тебе и хе-хе, любвеобильный ты наш, - сказал внутренний голос. – Тут бы такое было!

- Ой, да что там было бы? - скривился я. – Подумаешь, зашла девочка к мальчику в гости. Проведать.

- Из соседней школы, проведать? К мальчику? Ты себя давно в зеркале видел?

- Да по двадцать раз на дню смотрюсь, когда занимаюсь медитацией.

- А ты посмотри внимательнее.

- Что там смотреть-то? Кожа да кости?

- Да? А пощупай свой живот.

Я пощупал. Ну да… Кожа, под ней зачатки мышц. Как бы я ходил и двигался без них?

- Ты иди на себя посмотри в зеркало.

- Да ну тебя!

Я взял чайник с чашками и пошёл в зал. По пути мне попалось зеркало, висевшее в прихожей прямо напротив кухонной двери.

- Что тут смотреть? Кожа да кости!

- Ты привык это видеть и не видишь, что под кожей не кости, а мышцы без грамма жира. И ты теперь строен не как сухой кипарис, а как вполне себе… Привлекательный. Ты обратил внимание на оценивающий взгляд Светланы.

- Хм! Вполне естественный интерес к бывшему коматознику. Всё! Отстань!

Я сервировал стол, накрыв его салфетками, сделанных из тонких бамбуковых палочек, связанных нитью, установив на них: чайник, чашки, заварник и розетки с домашним мёдом, которым нас снабжала сестра отца тётя Маруся, и чайные ложечки.

Сервируя столик, обратил внимание на взгляды, бросаемые на меня Светланой, а у меня не выходила из головы Люба.

- Ну, ты, точно, - дамский угодник, - хмыкнул внутренний голос.

- Сам такой был, - отрубил я. – Это простое гостеприимство.

- Эту можно поставить? – спросила гостья. – Песни хорошие, но я их уже слушала. И идут они одна за другой, как на новогоднем вечере. Наши, точно свой репертуар отсюда слямзили. Снежинки, белые розы…

Она держала пластинку Пола Маккартни и группы Вингс «Бэнд он зэ ран».

- Это они сбегают из тюрьмы?

- Наверное.

Достал из конверта диск, установил в проигрыватель, нажатием кнопки переключил усилитель на другой вход.

Здесь в зале колонки были разнесены на хорошую дистанцию и правильно установлены, с фокусом на журнальном столике. Для стереоэффекта, а он в это время был в моде. С ним продолжали экспериментировать многие группы,например «разнося» две басовые партии, как в той же «Королеве хайвея» у Дипов. Ну и для меня пятнадцатилетнего, не смотря на весь «мой» прошлый опыт из будущего, всё это нравилось. Я совсем не чувствовал себя пресыщенным музыкой. С того времени, когда Громов перенёс Женькино сокровище ко мне, я слушал музыку постоянно. Благо, что у Женьки был целый ящик пятисотметровых бобин. На каждую вмещалось по два полноценных диска. А бобин было двадцать четыре штуки. Вот я и слушал их с утра и до прихода родителей.

- Сюда садись, - сказал я Светлане, показывая на ближнее к балконной двери кресло. У нас кроме «северного» балкона, в зале был «южный», или парадный, как назвал его папа, балкон с видом на море. На Японское море.

Почему я заговорил про балкон? Да потому, что Светлана, прежде чем сесть в кресло, подошла сначала к балконной двери.

Море синело буквально в двухстах метрах от дома. На сине-серой, мерцающей на солнце глади моря на якорях стояли военные корабли и гражданские суда. Это был один из внешних рейдов порта Владивосток. Солнце светило прямо над заливом и картина за окном смотрелась именно, как картина. Мне всегда нравилось смотреть на море. Смотреть и владеть им. Вот, наступит лето, и можно будет в нём плавать, нырять, загорать на его берегу, на песке и камнях. Поэтому это было моё море. Моё, потому, что я мог им владеть. Как и своим телом. Я был крепок и бодр.

- Красиво тут, - сказала Светлана, взглянув мне в глаза и, вероятно, что-то увидев в них, сразу отвела свои.

- Летом хорошо, - сказал я, незаметно промокнув слёзы. - С купалки в плавках можно домой идти. Если бабок во дворе нет. Но чаще, всё-таки, треники приходится надевать. Но тут перед окнами почти все начинают одеваться. Прямо на дороге. Пока идёшь с моря – подсохнешь. Особенно если с водопада. Путь не близкий.

- Да-а-а… Хорошо тебе. К морю совсем близко. Нам далеко ходить.

- А представь, кто на Баляева[1] живёт? Мы как-то в детстве ходили сюда с Патриски[2]. Так до сих пор помню этот поход, хоть и было лет шесть.

Комната была южной и очень светлой, и от солнца, и от пола, выкрашенного жёлтой краской, и от жёлто-оранжевого паласа.

- Давай я тебе лучше вот эту пластинку поставлю с призмой, - спросил я.

- Зэ дак сайд оф зэ мун. Обратная сторона Луны? Почему её?

- Э-э-э… Она музыкальнее и тебе она скорее понравится, чем «Банда в рывке».

- В побеге?

- Не думаю. Они, видишь, только собираются рвануться в побег.

- Наверное… Ну, ставь.

Гостья из «прошлого», как назвал её «предок», села в кресло. Пластинка закружилась. Звукосниматель мягко коснулся иглой звуковой дорожки. Полились знакомые звуки, накатились образы, но я отогнал их, отказываясь впадать в транс.

Я поставил с левой стороны кресла гостьи табуретку, накрытую салфеткой на которую поставил розетку с мёдом. Столик стоял не очень удобно для чая с мёдом. Хотя я так и справлялся и с чашкой, и с мёдом, который был достаточно жидким, чтобы не применять вторую руку. А вот для кофе он стоял отлично. Под одну руку. В последнее время я подсел на молотый. В магазинах его в зёрнах было полно. Он продавался на развес. А у нас имелась маленькая японская электро-кофемолка.

- Ну как? – спросил я, меняя сторону пластинки.

- Хорошая музыка. Я всё папу прошу, чтобы магнитофон купить, а он всё морщится.

- Потому, что знает, что ты станешь слушать западную пропаганду. Слушать и любоваться на красивые рисунки. Есть такая присказка: «Сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст». Это касается и слушающих западную музыку.

- Папа так и говорит, - потупила глаза в чайную чашку Светлана, но потом встрепенулась и спросила, показывая на пластинку «Suzi Quatro». – А это хороший диск?

- И, знаешь, он во многом прав. А диск хороший. Сьюзи, кстати, на тебя похожа.

Тут я применил форму, предложенную мне моим вторым голосом. Я долго крутил в голове эту фразу, прежде, чем её сказать. Светлана, действительно была похожа на Сьюзи, но я сказал, что Сьюзи похожа на Светлану. И это девочке понравилось. Она запунцовела.

[1] Улица имени Баляева.

[2] Улица имени Патриса Лумумбы.