Другая жизнь. Назад в СССР-2

Глава 1

Тогда, как оказалось, они всё записали, через встроенные микрофоны на магнитофон и даже дали мне прослушать. Хм… Действительно, оказалось совсем неплохо. Мой голос органично менял интонационную окраску и тембр. Мы ещё немного поговорили с «друзьями» на английском и меня отпустили под одобрительные аплодисменты. Виктор отвёз меня домой и по дороге рассказал мне, что уже заказали и оплатили видеопроекторы. И что за эту «идею» его похвалили.

Как оказалось, Виктор тоже не был жителем Владивостока, но был частым его «гостем» по линии внешней торговли.

- Я, кстати, тоже МГИМО оканчивал. Внешнеэкономический факультет… Так что подумай над предложением Селуянова. Он просто так авансы не раздаёт.

- Так, он ничего мне и не дал. Это всё разговоры просто.

Виктор, глянув на меня, покрутил головой.

- Такие люди ничего просто так не говорят. Пока я не буду говорить тебе, какую он занимает должность, но – сказу одно – не маленькую.

- В Цэ-Ка?

- Везде, - ответил и так хмыкнул Виктор, что я решил, что мне сведения о «друге» не нужны.

После этого мы с Виктором встречались практически ежедневно. Он отвозил меня в «Серую Лошадь», где я занимался дублированием. Процесс был прост. Одновременно с демонстрацией фильма на экране телевизора, шла запись на другой видеомагнитофон с накладкой моего голоса, улавливаемого микрофонами, как оказалось, вмонтированными в свисающие цилиндрические плафоны. Для того, чтобы звук телевизора не накладывался на запись, слушал я через наушники. Марки, кстати, JVC. Тут вся техника была именно такой марки.

Потом Виктор исчез, оставив записку и кучу кассет, которые надо было переозвучить. Мы, кстати, договорились с «друзьями» о моём гонораре и он был очень даже неплох. Двести пятьдесят рублей за озвучку одного фильма. Нормально да? Мне и в жизни не пришло на ум требовать с них такую цену. И хорошо, что я при вопросе о сумме, замялся и долго не говорил сколько хочу. Им самим пришлось «угадывать» и они, начав с сотни, с третьего раза «угадали».

А Света вдруг уехала жить к бабушке в Одессу.

- Вот так вот, граждане-товарищи работают, - сказал мне мой «внутренний голос». – Значит точно тебя готовят для контакта с какой-то британской, э-э-э, рабоче-крестьянской «принцессой». А может быть не британской… Не известно, кто там ещё будет. Может кто-то из детей перебежчиков. У кого-то из Кембриджской пятёрки есть дети…

- Слушай, мне пофиг, - сказал я своему «внутреннему голосу», – кто и зачем меня «танцует». Мне это интересно до тех пор, пока мне это интересно. Разведка меня вообще не интересует. Мне интересно, что я на фильмах за какие-то две недели уже заработал шесть тысяч. Шесть тысяч! Прикинь? За такие две недели! Посмотрел фильм, озвучил, получил деньги. Родители рады, я приодет, что ещё нужно для счастья? И не думаю, что они Светлану специально к бабушке отправили… Да и не клеилось у нас с ней. Она наверное, обиделась на меня и перебралась поближе к своему дяде-актёру. Он же где-то там снимается?

- Не знаю, не знаю… В моей истории её туда, к хохлам, совсем не тянуло. Не нравились они ей.

- В твоей истории не было, в моей – есть. Всё! Отстань. Меня моя теперешняя жизнь вполне устраивает.

Глава 2

- Аркан! Пошли, получишь противогазы на своих архаровцев! – позвал я Аркашку Лещенко из «в» класса, курившего со всеми курильщиками за верхним углом школы.

- Мих, да позови кого-нибудь из наших…

- Да, ты хоть какую-то совесть имей, Лещ! Иди и сам зови! Мне этот балет с командирством нах*й не нужен. Скажу военруку, что голова болит, и он тебя переназначит. Мне ни хрена не будет, я больной на голову, а тебе он трояк впиндюрит, если ты плохо командовать будешь. А тебя с трояком по НВП ни в какое мореходное училище не возьмут.

- С чего ты взял, что я в мореходку собираюсь? – удивился Аркашка.

- А куда ещё? У тебя папа моряк! Я тоже собираюсь.

- Да? А куда? В Рыбу?

- Аркаша, иди, получи противогазы, и потом поговорим. Скоро машина придёт, а твои головорезы ещё не влатанные. Мои и Сашкины получили, а твои при команде газы, вынуждены будут жрать землю. Ты нашего военрука знаешь. Сейчас построит всех перед клумбой и нырять в глубину заставит.

- Ну, пошли, - сказал он и, жадно затянувшись, забычковал «родопину», завернул её в конфетный фантик и положил в нагрудный карман джинсовой куртки. Отец Аркашки ходил за границу на каком-то грузовом теплоходе и Лещ был «влатан по полной в джинсу». Только противогаза у него не было, хе-хе-хе…

Вскоре все мои бойцы имели странный вид ополченцев, то есть – гражданских лиц, выполняющих военные функции. Только оружия им и не хватало. Каких-нибудь винтовок-трёхлинеек. Ха-ха… Тогда бы некоторые легко могли бы сниматься в фильме про «Мальчиша-Кибальчиша». Некоторые из нас выглядели совсем ещё маленькими: Швед Костя, например, Серёга Рябов, Юрка Алексеев. Они и вели себя, как дети: лыбились во все тридцать зубов, шутили, толкались, кто-то играл в «слоника», раскачивая «хоботом» противогаза...

- Я сейчас кому-то этот хобот в одно место засуну! – несколько грубовато обратился я к «своим бойцам». – Что за детский сад, мать вашу! Ерисов, Балдин, собаки дикие, ну ка спрячьте средства индивидуальной защиты, или я не знаю, что с вами сделаю. Будете у меня траншею в них копать от забора и до вечера. Вы ещё не знаете, что такое военные сборы. Там морпехи будут нами командовать, и будут дрючить не по-детски, а по-военному. Так вот, я-то выживу, а вот выживете ли вы, я сомневаюсь. На гауптвахте сгною!

Я рявкнул так, что чайки, кружившие над школой, шарахнулись в строну.

- Тренируешься? – спросил меня голос военрука. – Отрабатываешь командный голос? Молодец. Ты с ними построже. Не на прогулку едем. Военные сборы в воинской части – дело серьёзное. Там порядок нужен. И создавать этот порядок нужно отсюда. Машины приедут, не давай рассаживаться. Делать всё по команде. Предупреди всех.

- Так, слушать меня! – гаркнул я, выдыхая низом живота .

За две недели я натренировал свой голос, по методике «предка» поставив дыхание и научившись не перенапрягать связки и включать «резонаторы». Очень полезный опыт, я вам скажу. Особенно для исполнителей популярных песен, которым я стремился стать к июлю-августу. Валерка Гребенников и сейчас упрашивал меня взять с собой гитару, но нафиг-нафиг. Гитара в армии – путь в один конец. Пойдёт по рукам и не заметишь. Правда «громовскую гитару» я уже вернул хозяину, так как через Виктора купил свою первую личную гитару с металлическими струнами. Это была Чехословацкая «Кремона». И зачем я брал бы новую гитару в «армию»? Балбесов малолетних удивлять-развлекать? Морских пехотинцев?

Валерка Гребенников после того, как я спас его задницу и имущество от грабителей ко мне проникся уважением. Сам я его не игнорировал, но и инициативу к общению не предпринимал. Он же несколько раз видел, как я уезжал то на синих жигулях Виктора, то на оранжевых «служебных» «куратора» и пытался узнать куда. «Куратор» тоже возил меня показывать руководству крайкома и райкома партии, где мне пришлось поучаствовать в согласовании плана мероприятий пионерской «спецсмены». Там тоже, кстати, просматривали фильмы с моей озвучкой и тоже впечатлились её качеством. Впечатлилось партийное руководство и тем, что меня рекомендовало не просто местные «товарищи в штацком», а «товарищи», как оказалось, из самой Москвы.

Интересной хернёй эти товарищи в штатском занимались. Что это за мероприятия такие по распространению подрывной кинопродукции в народных массах. Ведь они собирались именно что распространять идеологически чуждую СССР культуру и нравы. Но меня их танцы с бубнами интересовали по стольку, поскольку мне платил Виктор. Как я понял, это всё-таки была его «тема» с видео, хе-хе, прокатом.

Валерка всё-таки побывал у меня дома, впечатлился моей фонотекой и уломал меня, красноречивый, пускать мои диски в оборот для обмена. Я сказал, что этой хернёй пусть он занимается сам, вот он и занялся. Он брал мои диски и приносил чужие. Мы переписывали музыку через мою «Ноту» на бобины, которая, оказалась, пишет лучше Валеркиной «Астры».

Теперь я мог себе позволить писать всё, потому, что деньги на плёнку у меня теперь имелись.

Виктор самолично переговорил с моим отцом по поводу моей «подработки» и отец «дал добро». Все деньги я отдавал родителям, получая от них необходимые суммы. Мама, стала приносить более качественные вещи, за которые переплачивать, наверное, приходилось больше. Раньше она, как я знал, утаивала часть денег от отца, чтобы купить что-нибудь дорогое: люстру, хрустальную посуду, сервиз… Теперь и отцу не нужно было выходить сверхурочно и подрабатывать ночным вахтёром на той же ТЭЦ-2. Жизнь материально, вроде как, наладилась.

Так вот Валерка, как-то непроизвольно, вдруг стал моим заместителем. Он навтыкал Балдину и Ерисову, а когда пришли две грузовые бортовые машины, первым забросил в кузов свой рюкзак, попав чётко на первую от кабины скамейку и крикнул:

- Это наши с Шелестом места! Кто сунется – пасть порву и моргала выколю!

- Не борзей, Грек! – воскликнул кто-то, но тут же ойкнул.

- Сказано! Первая скамейка для командиров!

- Кто тебя командиром назначил?

- Шелест и назначил! Правда Мишка?!

- Правда, Валерка! Гребенников назначается заместителем командира взвода, э-э-э, по воспитательной работе.

- А меня по кухне, - крикнул Ерисов.

- Отлично! Ерисов у нас отвечает за кухню.

- А меня назначь командиром, - попросил Балдин.

- Хочешь быть каптёром?

- А кто это?

- Будешь отвечать и выдавать материальные ценности.

- Хочу.

- Так и быть. Балдин – каптёр. В одну шеренгу по росту становись! - крикнул я, увидев шевеление бровей и пальцев военрука.

Взвод суматошно засуетился и с грехом пополам построился.

- Взвод! Слушай мою команду! По порядку номеров рассчитайсь!

- Первый, второй, третий… сорок второй. Расчёт закончен!

- Хм! Вроде по списку все, - мысленно удивился я.

- Смирно! – сказал я и, развернувшись кругом, сделал два шага к военруку. На мне была надета отцовская флотская чёрного цвета с белым кантом пилотка и я вскинул к уху выпрямленную кисть руки.

- Товарищ военрук! Вверенная мне группа учащихся девятого класса средней школы шестьдесят пять в количестве сорока двух человек построена. По списку вместе со мной сорок в наличии сорок три человека.

Доложился и после того, как военрук опустил свою руку, отшагнул в сторону и развернулся кругом.

- Вольно! – скомандовал Николай Семёнович.

- Вольно! – скомандовал я.

- По машинам, - сказал военрук.

- Не расходиться! На пра-во! По порядку номеров! Приступить к посадке в машины!

Свора кое-как повернулась к грузовикам и первые побежали.

- Шагом! – крикнул я.

- Серов, командир, - сказал подошедший от машин старлей. – Здравия желаю, товарищ капитан второго ранга.

Он вскинул руку в приветствии, военрук ответил.

На грузовиках стояли огромные сержанты в чёрной морпеховской форме, в беретах с красным треугольником знамени и сапогах. Они задёргивали учеников в кузов друг за другом, как будто выдёргивали морковку или редиску из грядки.

- Руки им не поотрывайте! – крикнул я. – Мне не останется.

- И разговаривает по-нашему! В военное его готовите? – услышал я.

- Да, не-е-е, - вздохнул военрук. – Травма головы у него была серьёзная. Комиссию взяд ли пройдёт.

- Травма головы? Так это сразу к нам! Хе-хе! – пошутил сталей.

На машины, к моему удивлению, расселись без проблем. Я залез по колесу через борт и умостился на скамью, отодвинув Валерку от борта.

До бухты Шамора, где должен был располагаться наш палаточный лагерь, ехали по трассе мимо ТЭЦ-2, фарфоровый завод и городскую свалку, вечно дымящуюся от тлеющих внутри неё пожаров. Запах дыма был настолько невыносим, что некоторые не удержались от шутки: «Дышите глубже, проезжаем Сочи», а некоторые расчехлили противогазы и надели.

- Третий год вожу школьников, - сказал сержант, - и постоянно одни и те же шутки.

- Осенью на дембель, товарищ сержант? – спросил я.

- Так точно, - кивнул головой сержант. – Как зовут, командир?

- Михаил Шелест.

- Ты, я понимаю, взводный?

- Так точно.

- Тогда слушай, взводный. Твоя задача, чтобы по прибытии твои не разбрелись курить, а остались в машинах. В лагере уже сейчас бедлам. Там и другие школы подъезжают. Я покажу вам вашу палатку. Покажу, где брать матрасы. Лучше сразу одного поставить в очередь. Возьмёшь с собой.

- Балдин, слышал?

- Чо?

- Хрен в… Извините, товарищ сержант. Через плечо! Всем по приезду на место до команды оставаться в кузове, Балдин идёт со мной.

- Чо я-то?

- Ха! Ты – каптенармус! Пойдём с тобой материальные ценности получать. А всем сидеть в машине! Всем всё понятно?! – крикнул я, перекрикивая шум ветра, мотора, пацанский гомон и гогот.

- Валерка, присмотришь за ними.

- Есть командир! – радостно проговорил Грек, чем сильно меня удивил.

Я хмыкнул и пожал плечами. Валерка никогда ни под кого не подстраивался в нашем дворе, был абсолютным индивидуалистом, а тут вёл себя, как… Не понятно, как кто… Но помощники мне были нужны…

Оказалось что палаточный лагерь разместился на территории турбазы «Лазурный берег». У базы имелись деревянные корпуса, но нас разместили в большой армейской пятидесятиместной палатке, установленной на деревянный щит. Как и всех учащихся из других школ первомайского района города Владивостока.

Мы получили матрасы, постельные принадлежности и, после обеда и сонного часа, приступили к «службе». Нас до ужина учили маршировать. Ой, простите… Ходить строем. По разному, даже в полном «приседе», но в ногу. К ужину даже я подзатрахался, хотя практически ежедневно ползал в своих китайских упражнениях не то что в полном приседе, а ещё ниже. Однако, выдохся и я. Чего уж говорить о ребятах? На Валерку страшно было смотреть, но он бодрился. Зато после ужина и тактических занятий по ориентированию на местности, рыльно-мыльных процедур и команды отбой, вырубились все и почти одновременно. Со своей задачей, задолбать, сержанты справились успешно.

Утром мы все проснулись по команде подъём и пинкам сержантов. Свой пинок получил и я, пока обдумывал спросонок, что это за вой стоит. Сержант пнул меня буквально через две секунды после команды. Ну, а я уже пинал по пяткам и коленям всех остальных.

С утра мы бежали небольшой кросс сначала по асфальту, а потом по морскому песочку. Точно так же делали и все остальные школы. Их было, по моему, штук пятнадцать. И в каждой по сорок человек оболдуев. Нормально так, да? Такая цепочка образовалась! Хорошо, что бежали в колонне по четыре, которая поначалу превратилась в простую толпу.

Когда вернулись в расположение, снова разбились по взводам, и зарядкой занимались повзводно.

- Взводный, военрук говорит, что ты самбист и неплохой спортсмен. Проведёшь физпо сам.

- Слушаюсь, товарищ сержант, - сказал я и провел физподготовку, не особо загружая ребят нагрузками на ноги, но включив в комплекс упражнения из боксёрской практики.

- О! Да ты ещё и боксёр взводный! Может побоксуемся?

- Перчаток боксёрских нет, - буркнул я.

- Как нет? У нас есть! Мы ежевечерне перед отбоем буцкаемся.

- Мне нельзя. Я в голову раненый.

- У него там титановая пластина, - сказал Грек. – Но буцкается он будь здоров.

- А ты? – спросил сержант.

- И я, но у нас с вами весовые категории разные.

Да… Сержант был огромный. Метра под два ростом. Правда, по моему, суховат… Если не сказать, дрыщеват. Хе-хе… Но руки у него были длинные, словно у обезьяны.

- А бороться тебе можно? Э-э-э… Просто, ты среди них самый близкий по весу и росту, а силы проверить хочется. В том году Бузин такой был тоже из вашей школы, но он хоть и мастер, а бороться отказался. Тоже по весовым признакам. Ха-ха…

- Бузин сильнее меня. Он уже мастер, а у меня только первый разряд.

- Юношеский, - расстроился сержант.

- Взрослый.

- О! Ну тогда, нормально. Поборемся?

- А мне какой интерес? - спросил я. – Я-то знаю, что тебя уработаю. Какой мне резон? Я тебя уработаю, а потом ты с нас с живых не слезешь. Вчера вон как наползались… Да и сегодня.

- Кхе-кхе… Уработает он… Нас тоже самбо обучают. Прикладному, правда… Вот и хотелось бы со спортсменом себя проверить.

- Не-е-е… За так я не хочу. Тебе есть резон, мне нет. Да и не верю я тебе, что не замучаешь нас потом.

- Да честное слово, что не замучаю.

- Э-э-э… Давай так. Ты же не веришь, что я тебя уделаю?

- Конечно не уделаешь!

- Во-о-о-т… Значит уверен в своих силах. А поэтому, если я тебя руку сломаю, то не только не станешь нас гнобить, но и вообще всю физподготовку я беру на себя. Ты нас дро… э-э-э… в смысле, заниматься с нами не будешь. Договорились?

- Договорились, - сказал сержант.

Через пару минут он лежал на траве и потирал руку в локте. Я его аккуратно приложил о землю на полянке и перейдя на болевой, «открутил» как у нас говорил тренер, правую руку. Правда не совсем открутил, а слегонца.

Сержант был впечатлён и находился в недоумении, а я перво-наперво спросил:

- Уговор в силе?

- Какой уговор? – нахмурился сержант, качая руку.

Я нахмурился.

- Ах, да! В силе, в силе. Ну ты и зверь! Что за приём такой?

- Передняя подножка с падением, - пожал я плечами. Я её «лепил» кому угодно. Это был приём из арсенала классической борьбы, только они –классики - его делают не через ногу, а через спину. По понятным причинам. А я накручивал через что придётся. Захватишь куртку за рукав и крутишься, крутишься, крутишься… Кто знал, тот мне правый рукав старался не отдавать. Так я на левую сторону приловчился, да с переходом на мельницу… Эх, жалко мне было самбо бросать. Но может быть ещё похожу в десятом классе?

После завтрака мы шагали строем. На шагистику я не спорил, а потому сержант муштровал нас с особым цинизмом.

- Товарищ сержант, разрешите обратиться? – спросил я во время пятнадцатиминутного отдыха. Положены были нам такие.

- Обращайся.

- Может побоксируем сегодня вечером? А вы потом нас вообще доё… э-э-э… муштровать не будете.

- Не-е-е, Миха. Теперь я тебе верю, что ты и в боксе меня сильнее.

- Да вон у вас руки какие! К вам же хрен… э-э-э… не прорвёшься!

- Нет, Миха! Только если ты нашего старлея вырубишь, я от вас отстану.

- В смысле, вырубишь?

- Он нас мутузит. Это его перчатки. Вот он нас и тренирует. Мы у него вроде как спарринг-партнёры. Уже три года как…

- Хороший опыт, - закивал я головой. – Это он так к соревнованиям готовится?

- Так точно!

- Понятно. Прямо, э-э-э, вырубить? А по очкам?

- Не-е-е… Не прокатит. Вырубишь, вопросов нет. Только маршировать всё равно будете, пока не научитесь. Но обещаю не задра… э-э-э… В смысле, не издеваться.

- Давай, сержант, я сам их, - я показал на слушающих во все уши, архаровцев, - вымуштрую. Ты посмотришь, а я потренируюсь. Мне в воинское поступать.

- Да, пожалуйста. Лишь бы прошагали ровно на смотре. И песню строевую выучить…

- У-у-у… Песня нам строить и жить помогает! Я такую строевую песню знаю. Все просто оху… Ну, ты понял, да? Я согласен. Только, если проиграю, никаких репрессий. Лады?

- Да, какие репрессии. И за попытку наши все спасибо скажут. Задолбал он нас своим боксом за три года, если честно… В печень любит бить.

- Хм… Печень и я люблю. Раз такое дело, то с вас бутылка сухого вина на закрытие сезона, - тихо проговорил я.

- Чего? Какого сезона?

- Сборов военных.

- А, это… Да, без базара. Если уложишь ударом в печень, упьешься.

- Сговорились. Своди меня с старлеем.

Глава 3

Старлей пришёл к нам сам, когда мы занимались шагистикой по асфальтовой автотрассе проходившей мимо «Лазурного Берега». Куда она шла дальше мы не знали, но машины мимо нас не ездили совсем. Мы все шагали тут, туда-сюда, каждый взвод по своему куску дороги. Вот командир сборов старший лейтенант Дмитрий Осипов, так, потом оказалось, его зовут, и проверял все вверенные ему подразделения школьников.

- Как дела? – спросил, он когда подошёл к нам. Весёлый такой увалень…

- Какой из него боксёр? – прикинул я.

Он был совсем не похож на боксёра. Борец? Возможно... Килограммов девяносто мышечной массы.

- Может, ну его нафиг? – подумал я. – Какой он боксёр, фиг знает, а вот какой из меня боксёр? Я знаю точно, - никакой. Чтобы драться – нужно драться. Чтобы боксировать – нужно боксировать. С людьми и как можно чаще. А я? Разве я боксёр? На навыках «предка» кое-как отмахивался от «случайных встреч» научился, но ведь это не серьёзно. А если он мне в голову попадёт? Ведь не знаю я, какие могут быть последствия. Вдруг снова стряхнёт мне что-нибудь? Хотя «внутренний голос» мне подсказывал, что нечему там стряхиваться.

Нейронные связи в мозгу так и не восстановились полностью. Если бы не разум «предка» размещённый где-то в «энергетической оболочке», я бы сейчас мог бы сложить пятьдесят семь и пятьдесят восемь, но не больше. Его память, как говорил «предок», продублирована где-то в неповреждённом участке мозга и там выстраиваются связи, восстанавливаются функции мозга, но до полной реабилитации, как до луны. Потому-то вся профессура и стояла на ушах, когда я выписывался. Столько их понаехало! Даже из Новосибирска были.

Так что, стряхивать в моей голове было нечего. Предок там так усилил нейронные связи, что если бы сейчас был прибор, который мог бы просканировать мой мозг, вся профессура ещё бы больше прифигела. Предок там такого нагородил! Как он говорил, смеясь: «По образу моему и подобию». Почему по образу и по подобию его, - означало что-то смешное и страшное, я не понимал. «Предок» сказал, что там в моём мозгу такие ячеистые сети, что любой компьютер позавидует. Только ему ещё хорошенько прорости нужно этому компьютеру. Хе-хе…Я не понимал, о чём он мне говорил. Да и пофиг мне было и есть, если честно.

- Боролся? – спросил старлей сержанта.

- Ух ты! – удивился я. – Так это у них запланированная акция была?

- Боролся, - кивнул головой сержант. – Проиграл. Он мне чуть руку не отломал.

- В двадцать седьмой школе тоже крепкий паренёк. Вольник... Бойко тоже ему продул. Слабаки вы. Три года на вас потратил, а бестолку всё. Какие-то спортсмены вас делают. Они знают-то по одному «коронному» приёму. Правда, школьник?

Это он обратился ко мне.

- Так точно, товарищ старший лейтенант.

- Вот видишь. И вам надо не карате заниматься, а отрабатывать по одному броску и по одному удару.

- Так вы же сами занимаетесь карате…

- Я – это другое дело. Я - офицер. Нам много, что положено знать и уметь, потому, что мы всю жизнь служим и у нас есть для этого время. А вы за три года должны освоить минимум: отбил, коли. Это ты должен был его на свой коронный приём поймать.

- Хотел посмотреть, что он может…

- Посмотрел? Хе-хе, - старлей похмыкал. – Сегодня накажу тебя.

- тут он, как оказалось, ещё и боксом увлекается. Говорит, что первый взрослый у него…

Я чуть не поперхнулся от удивления.

- Первый взрослый? Хм, - недоверчиво покрутил головой командир. – Как такое возможно? Самбо, бокс… Скажи ещё, что карате знает…

- Знаю, - неожиданно для самого себя, сказал я.

- Да ну, на?

Командир достал пачку «Опала» и, вынув из неё сигарету, вставил в губы и прикурил.

- Могу выбить сигарету ногой, - сказал я и подумал: «Или забить её, хе-хе, в хлебало…»

- Да, ну? – поднял старлей брови.

- Ну, да! – улыбнулся я. – Можете просто держать сигарету в пальцах, если боитесь.

- Хм! Боюсь? Конечно боюсь.

Командир пару раз затянулся и вынул сигарету, взяв её тремя пальцами.

- Ха! Ну-ну! – сказал он, поразив меня информативностью, и поднял сигарету выше своей головы.

- Скромнее надо быть товарищ старший лейтенант. У вас там, что ли губы?

Пацаны рассмеялись, а до этого молчали, словно на похоронах.

Командир руку опустил и держал прямо перед собой до тех пор, пока сигарета вдруг не исчезла, а я не опустил ногу, поставив её на землю.

- Э-э-э… Не понял, - сказал старлей. – Это, что он сделал?

- Ногой махнул, - сказал сержант, стоявший сбоку. – Правый маваси. Очень быстрый.

- Не заметил, - удивился старлей. – Видел, как он приподнял колено и как он поставил ногу обратно. Давай ещё!

Старлей достал сигарету и вытянул перед собой руку, отведя её чуть в сторону. Я снова махнул ногой туда-сюда и поставил ногу на асфальт.

- Быстро, - резюмировал командир. – Так может поспаррингуем с ногами?

- Только босиком, - сказал я.

- Согласен. Надеюсь, ты в голову сильно бить не будешь? Ха-ха… Когда и где?

Старлей аж место себе не находил от предвкушения схватки.

- Э-э-э… Так давайте на той же полянке. Там, вроде, чисто. Ребята ещё раз осмотрят, чтобы на стекло не напороться.

- Осмотрим, осмотрим, - зашумели ребята.

- Пошли? – спросил я.

- Ну ка покажи кулаки, - приказал старлей.

Я протянул к нему обе руки с красными от постоянных отжиманий на кулаках суставами.

- Ну-у-у… Это не серьёзно, - он скривился. - Ты занимаешься от силы полгода. Как ты так умудрился растянуться, не понимаю. Специфика организма? На самбо увлекался растяжками? Гипер-подвижность суставов? Отработал самый эффектный удар и, думаешь, - всё? Это, к сожалению не даёт практики боя. Посмотри на мои руки. Я пять лет занимаюсь карате.

Руки старлея и впрямь выглядели устрашающе. У него были набиты все суставы, а не первые два. Рёбра ладоней выглядели как обухи топоров, а на кончиках пальцев имелись мозоли. И не от гитарных струн, как у меня, а от протыкания минимум пятимиллиметровой фанеры.

- Качественные руки! – согласился я. – Трудовые мозоли. Однако… Давайте попробуем. Обещаю сильно не бить.

- О, мля! – удивился старлей. – Хамишь парниша. Хе-хе… Мне такие нравятся, но таких я ем даже не на обед, а на десерт. Ты бы видел, малыш, какие у нас учились ребята. Я доску пятёрку кулаком ломаю, а это, между прочим, семьсот килограммов силы. Мы замеряли на излом. Ты такие ломал?

Я покрутил головой.

- Да, какая разница? - спросил я. – Доска сдачи не даст.

- Хм, - старлей скорчил в недоумении лицо, поджав верхнюю губу нижней. – Настаиваешь?

- Настаиваю, - и я заговорил очень быстро. – Только, если я выиграю нокаутом, мы переходим на самоподготовку, а сержант нам только подсказывает, если мы что не так делаем. Договорились?

- Нокаутом? – выдавил из себя старлей и закашлялся.

- Ну, кхе-кхе, нагле-е-е-ц. Ты смотри на него, сержант! Как он самоуверен! Согласен, конечно! Но если проиграешь, будете на камбузе вечными дежурными. Но здесь спарринговать мы не будем. Не достойно звания советского офицера сие действо производить в форме. Погоны, то, сё… Приходи после ужина в спортзал. Там у нас ринг имеется вот на том квадрате и распишем «пулечку».

* * *

Мне не хотелось попадать под его кулаки. Не хотелось, чтобы он попал мне даже по корпусу и даже в перчатках. Нафиг-нафиг. И я просто всандалил ему левый маваси в печень. Прямо под локоть нога зашла. Как и обещал сержанту. Это был любимый удар «предка», стал он любимым и мне. Я качнул туда-сюда маятник и на уклоне вправо, молниеносно выбросил левую ногу. Поначалу никто даже не заметил моего удара, а потом ноги старлея резко подтянулись к его груди и он рухнул на канвас, словно подкошенный. Я бил не шлепком голени, а проникающий подушками поднятых пальцев и ступни. Этот удар я отрабатывал дома на макиваре и на старой папиной рабочей кожаной сумке, набитой опилками и повешенной мной на стену. Становишься так к стене боком, заносишь ногу, разворачиваешь корпус, выносишь бедро и разворачиваешь таз, опираешься на стену руками и всаживаешь в стену ступню.

Вот так я и всадил старлею свою ступню под плавающие рёбра. Не со всей силы, но быстро, резко и глубоко. Я специально, по рекомендации «предка», разрабатывал таз, доворачивая его максимально. А поэтому при постановке опорной ступни в прямой позиции, то есть, носком строго вперёд, бьющая маваси нога разворачивалась практически в позицию «ёко гири» и даже чуть больше. Да и бил я пальцами. Поэтому старлей не правильно оценил дистанцию и принял удар под рёбра. А мне пяти сантиметров хватило, чтобы «проткнуть» ему печень. Командира откачали минут через десять. Но он ещё долго, кроме: «Ох, ни хрена себе», сказать ничего не мог.

Командир не обиделся, но попросил реванша. Я отказался ссылаясь на его раненную печень и мой гуманизм. Дескать, это тоже мой коронный приём, а бить его в печень повторно у меня не «поднимется нога». Чисто из гуманных соображений... Тогда он, паразит, предложил мне поспарринговать с его бойцами. Типа, не в полную силу… Ага! Морпехи и не в полную силу? Ну-ну…

Короче, я отказался категорически. А мой взвод попросил меня, уж если я сам взялся проводить физподготовку, включить туда элементы «ногомашества» и «рукоделия». Ну, что ж, просили – получите. Теперь мы не просто так бегали и ходили, а с махами руками, имитирующими удары бокса, а также удары локтями. Ничего сверхъестественного, но такие упражнения дают сумасшедший эффект. Они учат перемещаться с различными ударами. Через неделю все ребята легко и непринуждённо махали руками и немного ногами.

Ничего необычного на сборах больше не случилось. Я занял третье место по разборке и сборке автомата, отстав от лидера на полсекунды. А в предпоследний день сержанты устроили на берегу мамаево побоище, «столкнув» в рукопашной две школы, нашу и двадцать седьмую. Видимо специально. Почему? Да потому, что общая свалка победителя, естественно, не выявила, и вызвали на поединок взводных.

Против меня вышел тот «вольник», который тоже заборол своего сержанта. И я ему чуть не продул. Боролись по правилам самбо и вольной борьбы, и он меня чуть не «затушил», на песке «мост» делать проблематично. Э-э-э… Делать-то его удобно. Песок ведь, а не камни, но спина почти на песке.

Поэтому я перешёл на бок, а он зацепил мою руку в локте и дожимал. И дожал бы, если бы не Вовка Верёвочников – борец-классик.

- Руку проверни, - крикнул он. – Что ты тянешь?

И я провернул, выскользнул телом, вывернулся и, навалившись на него, завалил и «открутил» сопернику руку. И среди наших прославился. А так бы «опарафинился» на весь оставшийся учебный год и на всю оставшуюся, хе-хе, жизнь.

- Интересно, - сказал предок, когда мы возвращались в лагерь - со мной тоже так же было.

- В смысле, так же? – насторожился я.

- В прямом… Всё, что с тобой было тут в той или иной степени происходило и со мной в моей жизни. Я же из параллельного мира.

- Э-э-э, - задумался и нахмурился я. – Значит, ты знал про этого вольника, про то что он меня за руку тянуть будет и меня не предупредил?

- Ну…

- Я тебе сейчас дам, «ну»! – вызверился я внутренне. – Меня чуть не завалили, а он нукает.

В моей крови ещё кипел адреналин.

- Так, я же знал, что Верёвочников крикнет тебе, хе-хе, - весело так сказал «внутренний голос».

- Вот, ты сука! – обозвал я его и «обиделся».

- Зря ты так обзываешься. Это твоя победа. И немножко Верёвочникова. Делиться нужно. А ты должен был понять, что самбо - не панацея. Что ты мог сделать без куртки? А в жизни часто так случается… Потянул ты за рубашку, и она порвалась. И супротив тебя голодранец.

Я задумался.

- А ведь прав «предок», - подумал я. – Без такого опыта, я бы пожалуй этого бы не понял.

- Ладно, прости за грубость! – попросил я.

- Уже простил! Как на себя можно обижаться, хоть ты и не совсем я?

Строевой конкурс тоже сдали на «нормально». Уже после обеда второго дня мы ходили под песню «Здравствуй небо в облаках»[1], которую, естественно, запевал я. А что? Я запел, ребятам понравилось. Сержанту – тоже. Я просто крикнул на марше:

- Внимание! Песня!

И запел:

- Здравствуй, небо в облаках. Здравствуй, юность в сапогах. Пропади, моя тоска, вот он я, привет, войска. Эх, рельсы-поезда, как я попал сюда?

Здесь не то что на гражданке. На какой-нибудь гражданке. Жизнь снаружи и с изнанки сам попробуй изучи… Для печали нет причин.

Непросто быть собой, когда шагает строй. Только сердце птицей бьётся, и ликует, и смеётся, и ему не удаётся под погоном петь в груди.

Знать бы, что там впереди.

Где-то течёт река… Где-то дом, где всё ждут нас назад…

Это не грусть. Слегка, просто ветер щекочет глаза…

Шаг вперёд и два назад. Кто бы знал, чему я рад.

Просто сбросил я печаль, словно голову с плеча.

На стыках рельсов путь в виски вбивает пульс

Ты поймёшь, как будет нужно, где предательство, где дружба

Где карьера, а где служба и как сердце безоружно

Как обманчива наружность, сколько звёзд и сколько лычек

Сколько лиц, личин, обличий, и как мало в нас различий

Где-то течёт река… Где-то дом, где всё ждут нас назад…

Это не грусть. Слегка, просто ветер щекочет глаза…

Под такую песню маршировалось весело. Сержант, конечно же, переписал слова песни для своего «дембельского альбома» и радовался этому, как ребёнок.

Нашлась у морпехов и гитара, будь она неладна. С неё и начались мои выступления по воинским частям. Потому, что, как оказалось, моя песенная эпопея только началась после нашего триумфального строевого прохождения мимо трибун руководителей района, выстроенных по-над «нашей» дорогой, ведущей, кстати, как сказали, на какой-то секретный войсковой объект.

Так вот, всем понравилось, как мы весело прошлись, чётко печатая шаг, и сама песня понравилась, поэтому нашему «хору мальчиков» предложили пройтись перед теми, кто примет присягу в дивизии морской пехоты. Мероприятие нам понравилось, интересно было посмотреть на то, как других «забривают» в армию, и мы согласились практически полным составом. Тем паче, что присяга должна была состояться буквально через три дня после окончания наших сборов, а именно двадцать шестого июня в воскресенье. За нами даже обещали прислать автобус. И не обманули. Прислали.

Там мы под песню прошлись строевым шагом перед будущими защитниками Родины, их родственниками и командованием дивизии по настоящему военному плацу и встали на, специально нас отведённое, место. Потом мы смотрели, как новобранцы дают присягу и потом проходят строем. Потом нас, как и гостей, накормили праздничным обедом и отвезли к школе. Вот так закончились наши военные сборы. Не знаю, как кому, а мне они понравились.

- Ты, прямо сказать, превзошёл меня, - сказал мне мой «внутренний голос». – Я, хоть и целенаправленно зная, что хочу, шёл по спорту, но у тебя это как-то легче получается. У тебя тело одновременно и гибче, и, э-э-э, упруже, что ли… Ты, как пружина, Мишка. Интересно, как высоко ты прыгаешь? Давненько ты в высоту не прыгал, кстати.

- Раньше я брал метр двадцать пять ножницами. А по-другому я не могу.

- А ты попробуй в высоту попрыгать, толкаясь сразу двумя ногами. Этот прыжок важен и в карате, и в волейболе, и в баскетболе… Кстати физрук факультатив на лето затеял. Что-то ему неймётся… Отдыхал бы, а он - нет…

- Не бесплатно же… Скорее всего, - деньги ему нужны. Он, хоть и один живёт, но ведь должна же быть у него где-то семья? Хоть и пожилой уже мужик… Наверное, внуки уже есть?

- На внуков денег больше уходит, чем на детей. По себе знаю, хе-хе...

------

[1] https://vkvideo.ru/video193793807_170675536?ref_domain=yastatic.net

Глава 4

Я всё как-то упускал из вида, что «предок» когда-то был человеком. Причём человеком, - по сути - мной, только в ином, параллельном мире. А тут до меня вдруг дошло, что он прожил свою жизнь аж до восьмидесяти с чем-то лет. Дожил, умер и переселился в меня? Б-р-р-р… Как-то вдруг мне стало не по себе. А что было бы, если бы я… То есть, если бы он перехватил управление моим телом, что бы было со мной?

- Э-э-э…

- Понял с полуслова, - произнёс он у меня «внутре», как писали Стругацкие, в непрочитанной ещё мной «Сказке о тройке». – Такая возможность есть и даже использовалась мной, когда ты лежал в комме. Да и сейчас, по сути, твоё тело управляется не твоим мозгом, а моей матрицей. А это значит – мной. Ты мыслишь, рефлексируешь, я исполняю твои команды.

- А сразу? Ведь ты проявился не сразу, когда вселился в меня! Когда это произошло? Задолго до моего понимания, что со мной что-то не так?

«Внутренний голос» «помолчал» и это меня насторожило.

- Колись, давай! – мысленно «прикрикнул» на него я.

- Ну-у-у… Я так думаю, что это произошло одномоментно со смертью Женьки Дряхлова. Одновременно с его смертью и возвращением к жизни. Ну, или чуть позже. Я тоже не сразу в себя пришёл. У меня там при переходе, что-то пошло не так. Надо было переходить раньше, а я тормознул, и, наверное, умер чуть раньше перехода. Это я так думаю.

- Вот тут совсем не понятно… Ты, получается, мог сам выбрать время своего перехода? Это, как это?

- Э-э-э… Тебе пока в эти процессы лучше не вникать. Запутаешься. Но на этот твой вопрос отвечу. Да, мог. И сейчас могу. Я по сути остался бесплотным духом… Но, честно, не хочется об этом. Это моя личная, э-э-э, я бы сказал, трагедия. Потом, когда-нибудь, когда ты постарше станешь, может быть, расскажу.

- Да, ладно! Можешь и не рассказывать, только почему ты сразу не взял это тело в управление? У меня, правда, сейчас даже мороз по коже пробежал, как я это представил, но всё же? Почему?

- Почему не взял? Хе-хе… Да, потому, малыш, что я эти жизни уже устал проживать.

- Э-э-э… Какие жизни? Мои?

- Ну, какие они твои? Они разные. Давай не будем об этом? Эта такая метафизика, что у тебя может сдвинуться рассудок или перегореть «пробки».

- Хм! Ты же сам говорил, что у меня там «внутре» немного всё иначе, чем у других людей. Мозг не восстановился, то, сё, толстые нити связей…

- А какая разница? Связи-то и в матрице есть. Только в мозге нейронные, а здесь электронные, или квантовые. Мне это не дано понять. Большое видится на расстоянии. А сам себя не разглядишь без зеркала. А если перегорят или запутаются моя сеть, то погибну и я, и ты…

- Так ты же сказал, что тебе надоело, хе-хе, переживать одну и ту же жизнь заново. Я правильно понял?

- Не совсем. Я ищу выход из… Я хочу найти выход…

- И сколько раз ты уже, - спросил я.

Меня ужасал сам этот вопрос, но я задал его.

- Не важно. Тебе не надо в это вникать. Вредно для здоровья.

- Ты точно знаешь, что вредно? – спросил я, догадываясь, что у него, скорее всего уже был подобный опыт.

- Точно, - сказал он.

И тут мне по-настоящему стало страшно. Страшно, как до сих пор не было никогда. Страшно от того, что я вдруг почувствовал глубину параллельных миров и невероятное количество таких же, как я людей, живущих и не знающих о моём существовании. А я знал об их существовании. И даже, как мне показалось, почувствовал их.

- Нет, дружище, - сказал «внутренний голос» - это ты не их почувствовал, а тех, кто вместе со мной прошёл свой путь. Поэтому я и не открываю для тебя весь свой разум и всю свою память. Хе-хе-хе… У тебя свой путь, «Потомок», и я не вмешиваюсь в него. У тебя другая жизнь.

- Ага… И прожить её надо так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы? – спросил очень серьёзно я.

- Где-то так, - спокойно ответил «внутренний голос».

- Но ты так и не ответил, почему не давал о себе знать. Ведь с того случая, когда Женька… прошло столько лет…

- Говорю же… Сбой произошёл… Я попробовал затянуть переход до самого, э-э-э, ну, ты понимаешь… Раньше я делал переход самостоятельно. Опасаясь этого, кхм-кхм, «естественного» процесса. А тут решился. Ну и оказалось, что после такого, кхм, естественного перехода нужно время для адаптации и «прорастания» моей матрицы в твою. Восстановления моей сути, короче… Слушай, не бери в голову…

- Ты ж говоришь, в моей голове «пустыня с саксаулами», - я нервно похихикал, почему-то только сейчас серьёзно представив эту пустыню.

Это, что подростковый пофигизм был? А сейчас я «прозрел», понял «бренность бытия» и своё в нём место? С пустой, как барабан башкой?

- Ну и что? Ты к чему? Я что-то не пойму…

- Да, к тому, что я только сейчас понял, что ты можешь уйти, когда захочешь, а я останусь у «разбитого корыта». Ха-ха…

Однако мне, честно говоря, было совсем не до смеха. Страх сковал мою волю и стало невыносимо тошно. Если бы я где-то шёл или стоял, я бы, наверное, так и сел. Но я был у себя дома и после принятой ванны, и одетый в чистые треники и майку, возлежал на своей «Ладоге». Папа с мамой смотрели «воскресный» телевизор. Шёл фильм «А зори здесь тихие», первая серия. Фильм, хоть и старый, семьдесят второго года, но качественный и народом любимый.

Я тоже одним глазом косил в телевизор, так как лёг сразу к телевизору передом, к лесу задом. Но, как лёг, так и задумался. А как задумался, так и прифигел. Не-е-е… Правильно говорит мне мой «внутренний голос», не надо во всё это вникать, иначе - «перегорят пробки».

- Не оставлю, - буркнул «предок». – Мы в ответственности за тех, кого приручили.

- Ой-ой-ой, - ответил я ему на его бурчание и заснул.

* * *

За мои пятёрки в четверти и почти отличный аттестат за год, папа разрешил мне уехать с альпинистами на соревнования, но принял активное участие в моих сборах, хотя до выезда на Сучанскую долину было ещё две недели. Пришлось отпрашиваться и в крайкоме партии, где шла активная суета по подготовке спецсмены. Мне пришлось выдержать серьёзную осаду устроенную мне двумя инструкторшами отдела по идеологии, которые хотели меня упечь в лагерь уже сейчас, когда заканчивалась первая смена и должна была начаться вторая. Помощником вожатого… Ага!

В тумане и мороси мне проводить начало каникул не хотелось. Это я мог бы делать и дома лёжа на диване. У нас на Тихой было то же самое, что и на Шаморе. Одно море, чай… Хе-хе… Июнь и середина июля у нас это нечто с чем-то. Мы купаться-то начинаем только с начала июля. И то… Солнца, если нет, в тумане купаться грустно.

- Потом погода изменится, - как-то сказал «предок». – Такие чёрные туманы посветлеют. И даже в июне будет светить солнце.

Я в это мало верил, полагая, что «предок» меня успокаивает. Городницкий пел по теперешний Владивосток и его песню, услышанную мной из чьего-то окна, я запомнил и теперь любил исполнять на гитаре[1].

Опять же с помощью «предка» на гитаре у меня получалось играть всё лучше и лучше. Предок не очень чтобы был музыкантом, как он говорил, но аккорды знал и пел нормально. Не как профессионал, коих он узнал за свои жизни много и мог себя с ними сравнить, но, как он говорил, тембр его голоса слушателям нравился.

Его тембра мне услышать не довелось, а мой, изменённый подростковыми дисфункциями, мне нравился не очень, но ноты я держал. С детства ведь пел в разных хорах. Ну и что, что высокие ноты я брать перестал. И фиг с ними! Мне нравились песни Высоцкого и других бардов: Окуджавы, того же Городницкого, Визбора. Я специально на барахолке купил несколько бобин с, очень неплохого качества, такого рода, записями.

А в Женкиных записях нашлась плёнка на коробке которой было написано «Трофим». Однако никакого Трофима, как я не узнавал, в музыкальной приблатнёной плеяде исполнителей не было.

- Может Женька такой псевдоним себе придумал? - предположил я.

Песен было очень много и не все они терзали мой слух блатными интонациями, коих я терпеть не мог. Особенно с «одесским» акцентом. Так вот, некоторые песни эти мне сильно понравились. Песнь Женька исполнял без перерыва, как на концерте и под простую акустическую гитару. Как не странно, в памяти «предка» исполнитель Трофим нашёлся и оказался музыкантом из будущего.

Тут меня словно осенило. Мне стало понятно, что и в Женьку, когда он, э-э-э, попытался перейти в иной мир, внедрился какой-то «предок».

- Охренеть! - подумал я. – Это что же за десант такой из потусторонних миров. В Женьку, в меня… Может в когото ещё? ТО-то Женька вдруг в радиотехнике стал разбираться! А раньше ни бум-бум… Интересное кино получается. Значит Женька сейчас где-то на просторах Родины в нашу науку внедряет технологии будущего? Офигеть! Точно – технологии будущего! Иначе, что бы его прятали так глубоко? Офигеть!

Эта мысль меня просто поразила. Получалось, что я тут фигнёй маюсь, а Женька Родину спасает от научно-технического коллапса?! А может и от той, хм, «перестройки» ему удастся спасти СССР?

- Вполне возможно, что пытается, - откликнулся на мои размышления «предок». – Женька, как ты его описал, стал парнем деятельным и дюже умным. Хотя нигде больше, я имею ввиду другие миры, он большим умом не блистал. Дальше электрика нигде не поднялся. Да и пил много. Скорее всего, ему крупно повезло, что в его угасающий мозг попала чья-то матрица из параллельного мира. Причём повезло дважды. Во-первых, - он выжил, а во-вторых, теперь двигает науку.

- Не думаю, что он выжил, как личность, - проговорил с сомнением я. – Слишком уж он стал другим. Уж я-то его хорошо знал. И теперь понимаю, что к чему. И ели это так, а это так, то с Женькой можно поговорить, как он дошёл до жизни такой?

- Зачем? – удивился «внутренний голос». – Ты же хотел просто жить? Вот и живи! Видишь, как тебя обложили чекисты? Хочешь тоже туда? Он у них там сейчас, как птичка в клетке. Поёт, когда полотенце с клетки снимут. Как снимут, так и утро, хе-хе… Пшена сыпанули, и давай, чирикай. Оттуда, если попал, так просто не выйти. Сидит где-нибудь в «Новосибирске Пять», катается, как сыр в масле, но здесь мы его ещё долго не увидим. Да и увидим ли? Под какой-нибудь другой фамилией потом переедет в Москву и продолжит дожитие на государственную пенсию.

- Да, что я им могу дать? – удивился я. – Ты не великий учёный, как я понимаю, и не великий инженер. Что с тебя взять?

- Так, дружище, и думай, - сказал мне мой «внутренний голос». – И спи, давай…

* * *

На этом наши рассуждения о высоких материях закончились. Я разучивал песни. Причём, из иностранных взял, как и было рекомендовано «товарищами», пени «Битлз», благо, что «предок» все их когда-то знал и даже играл и пел… В молодости, конечно.

Пальцы мои окрепли, аппликатуру выучили, мозоли на подушечках пару раз слезли, я к гитаре привык, она привыкла ко мне. На всякий случай песни были перенесены в несколько тетрадок

Я скомпилировал на бобине сборник «моего» Битлз, слушал его и частенько подыгрывал, подпевая на разные голоса. Получалось прикольно, особенно если петь через микрофон и одновременно слушать в наушниках. Так голос настраивался лучше. Скомпилировал также сборник русских песен. Играл-пел и их. Так пролетела неделя, а третьего июля за мной заехали на «Жигулях» Татьяна, Костик и Глеб, причём, Миргородская сама была за рулём, и мы отправились в сторону города Находка.

Однако прямиком до Находки мы не поехали, а свернули в сторону Партизанска на дорогу, идущую мимо деревни «Стеклянуха».

- Это, между прочим, бохайское городище, - сказал Глеб, показывая пальцем на ровный вал, явно искусственного происхождения, идущий вдоль дороги.

- Да? А я всегда думала, что это дамбу от разлива реки поставили.

- Нет, Танюша, это бохаи. Тут много городищ. По всем рекам в Приморье их остатки. И чдурджени есть… У меня друг тут в семьдесят третьем участвовал в раскопках. Говорит, добра тут видимо-невидимо. Монет кучу выкопали. С дырками квадратными. Они тут до сорок первого года жили.

- До какого сорок первого, Глебушка? – удивилась Татьяна.

- До войны нашей. Их потом куда-то выселили.

- Кого, бохаев? – Татьяна развернулась к нам лицом. – Это ведь что-то древнее?

- На дорогу смотри, - сказал Костик, сидевший спереди. – Он тебе сейчас лапшу вешать будет, ты головой крутить, а мы в канаве очутимся.

- Никакая это не лапша. На осколках посуды были клейма Дулёвского фарфорового завода сорокового года.

- Что за завод такой? – спросил Костик.

- В Орехово-Зуево. Понятно, да? Жили здесь люди до сороковых, а потом исчезли так, что и посёлка нет. А это что? – спросил Глеб таинственно.

- А это то, что замолкни и хватит об этом, - сказал Костик грубо.

Все замолчали и долго ехали так, пока дорогу не перебежала дикая коза или маленький олень. Я заметил только его спину, а мнения видевших это чудо природы разделились. Татьяна кричала: «Ах какой олень!», а Костик «Во, коза!». И не понятно, к кому относились эти слова, потому что Татьяне пришлось прилично вильнуть, чтобы этого оленя не сбить и Костик при этом сильно приложился головой о стекло своей двери.

Так до конца поездки так и обсуждали шишку Костика и то, что нам с Глебом повезло, что между нами был мой рюкзак, который не влез в багажник.

Лагерь располагался под скалой Пржевальского. Эта, почти вертикальная, скала всегда внушала к себе уважение. Удивительно в ней было то, что почти на её вершине в ней был вход в пещеру с озером, которое, естественным образом, переполнялось, и по скале стекала вода. И это, на минуточку с высоты тридцати метров. А сторона была северной и за зиму здесь нарастала громадная наледь, на которой тренировались «ледоходы».

Скала опускалась в воды реки Партизанская, которая раньше называлась Сучан, как и долина. Но так как это было не основное её русло, а старица, река часто мелела и освобождала подходы к основному месту тренировки скалолазов.

- О, Танюша приехала! – встретил нас, разведя руки, словно хотел остановить грудью машину, Игорь Железняк. – Кого ты ещё с собой привезла? О! Глебушка! Костян! А это что за стройный юноша? Брат твой?

Его я видел на скале на Бухте Тихой, и имя запомнил сразу. Это был человек, горевший именно альпинизмом, а не скалолазанием, которое он терпел только как вид тренировки в межсезонье.

- Ты же собирался на Кавказ! – удивлённым голосом сказала Татьяна. – А этот стройный юноша наш бывший сын полка. Его зовут Михаил. Ему стукнуло шестнадцать и он готов влиться в наш коллектив. Ты не помнишь его? Он живёт на Тихой.

- А-а-а… Помню-помню… Шустрый мальчишка был. А сейчас и не узнать…

Константиныч рассматривал меня, обходя вокруг, словно разрабатывал маршрут, только не щупал и бинокль не использовал, как он обычно делал, внимательно разглядывая «тропу» на скале.

-------------------------------------------------------

[1] «Владивосток» А.Городницкий - https://rutube.ru/video/1824ce3c11f6e4db7c465245fbaff2ba/?r=plwd

Глава 5

- Горы любишь? – спросил он вдруг, словно выстрелил.

- А кто их не любит? – спросил я и расчехлил гитару.

- Пора вливаться в коллектив, - подумал я и стал ритмично бить по струнам.

Звонкие аккорды разлетелись по окрестности, а я запел хриплым баритоном:

- Здесь вам не равнина — здесь климат иной.

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад.

И можно свернуть, обрыв обогнуть, -

Но мы выбираем трудный путь,

Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал —

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как не тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Нет алых роз и траурных лент,

И не похож на монумент

Тот камень, что покой тебе подарил.

Как Вечным огнем, сверкает днем

Вершина изумрудным льдом,

Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят — да, пусть говорят!

Но нет — никто не гибнет зря,

Так — лучше, чем от водки и от простуд.

Другие придут, сменив уют

На риск и непомерный труд, -

Пройдут тобой не пройденный маршрут.

Отвесные стены — а ну, не зевай!

Ты здесь на везение не уповай.

В горах ненадежны ни камень, ни лед, ни скала.

Надеемся только на крепость рук,

На руки друга и вбитый крюк,

И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди.

Весь мир на ладони — ты счастлив и нем

И только немного завидуешь тем,

Другим — у которых вершина еще впереди.

Пока я пел, к нам на «шум» сбежались девчонки из нашего лагеря. Их оказалось гораздо больше парней. Да что-там… Парней были единицы, а девчонок человек двадцать.

- Вот это ладно спето! - восхитился Константиныч.

Он как-то странно всегда восхищался. Без подвижки мимических мышц. Словно, его лицо когда-то парализовало и оно застыло маской. Маской Фантомаса его назвать было нельзя. Он был симпатичным парнем, но я никогда не видел его смеющимся. Он не учился в Политехе, а работал на Дальприборе и представлял группу тамошних альпинистов.

- Он у нас теперь разрядник, - похвасталась Татьяна. – Ему сам Рубин его вписал. Правда не посмотрел на год рождения и Мишке придётся книжку переписывать. А чтобы время даром не терять, он выступит за нашу команду. Алма-Атинцы приехали?

Константиныч кивнул и сообщил.

- И Красноярцы. Хорошая компания собирается.

- Сам-то будешь участвовать? – прищурив левый глаз, спросила Татьяна. – Или как всегда?

- Как просить будете, хе-хе…

- Кобелино ты, Игорёк. Смотри, доиграешься.

- Ну, вот… Не успели встретиться, как ты меня обругала. А ещё на вашу стену зовёшь…

- Она не наша, а общая, - буркнула Татьяна.

- Вы – туристы, а я альпинист. Переходили бы в альпинисты, я бы выступал за вас, а так… Мне-то какой резон? Ваши «проходки» в зачёт не идут. Или была бы ты моей женой, например, я бы тогда выступил…

Константиныч привлёк Татьяну к себе, ловко обхватив за талию.

- Пошёл, - постаралась выкрутиться Татьяна, но у неё ничего не получилось. – Сашке расскажу.

- А где он, кстати? – спросил Железняк отпуская девушку. – Что это ты в окружении трёх богатырей, а без суженого-ряженого?

- Его не будет. Сессию досдаёт.

- Ха-ха… Снова завалил! Да он стабилен! Ха-ха! Зачем тебе двоечник, Танюша?! Выходи замуж за перспективного инженера. Знаешь сколько я зарабатываю? У-у-у… Даже на Кавказ слетать хватает. А к своему Сашеньке ты присмотрись. Он там, точно, какую-то кралю нашёл и заваливает сессию специально.

- Всё бы тебе на людей напраслину наговаривать, Игорёк.

Татьяна так произнесла «Игорёк», что мне лично захотелось сплюнуть, но я сказал:

- Песня!

И снова заиграл, но уже перебором[1]:

- У беды, хи-хи, - я не в тему хихикнул, но снова сделал серьёзное лицо. - глаза зелёные: Не простят, не пощадят. С головой иду склонённою, виноватый прячу взгляд. В поле ласковое выйду я и заплачу над собой. Кто же боль такую выдумал, и за что мне эта боль? Я не думал, просто вышло так по судьбе - не по злобе. Не тобой рубашка вышита, чтоб я нравился тебе. И не ты со мною об руку из гостей идёшь домой. И нельзя мне даже облаком плыть по небу над тобой.

Я закончил, резко прервавшись.

- Хм! Душевно! – сказал Железняк. – Кто написал?

Я пожал плечами.

- Всё! Хватит лирики! – выдала Татьяна. – Разгружаемся! Мишка, прячь гитару и… Нам с Сашкой палатку поставили?

Спросила она у приблизившихся почти вплотную своих девчонок.

- Поставили, поставили, Танюша.

- Вот! – сказала Миргородская, повернувшись к своим попутчикам. – А вы с Мишкой берите палатку в багажнике и ставьте для себя. И шустрее, вижу, дождь намечается.

- Таню-ю-ю-ш, там палатка неподъёмная, может мы как-нибудь без неё обойдёмся? Она ведь, блин, полноценная десятиместная. А потом ещё собирать её…

Загундел Костик.

- Не десяти, а двенадцати. А где мы провизию хранить будем и снарягу?

- Навес мы сделали и обкопали! – сказала ближайшая к Татьяне девушка.

- Вот лентяи! – бросила в сердцах Татьяна.

Она командовала парнями, как и девчонками, легко и непринуждённо.

- А жить где будете? Снова по девчоночьим палаткам разбредётесь?

- Так, э-э-э, они разве против? – спросил Костик и подмигнул кому-то.

- Не-не…

- Мы не против…

- Понятно, зачем вы на соревнования ездите! – улыбаясь, погрозила девчонкам пальцем Татьяна.

- Так всегда было… Так всегда будет, - глубокомысленно произнёс Железняк и тоже кому-то улыбнулся. Эта «кому-то» тоже улыбнулась. Симпатичная такая девчонка, с косичками.

- А Мишку куда денем? – спросила, вдруг вспомнив про меня, Татьяна.

- Хм! Так себе в палатку и берите. Они же тебе командирскую поставили. Четырёхместную… Вот в уголочке и поселешь…

- Что ты везде лезешь, Игорёк? – скривилась Татьяна. – От тебя не продохнуть. Был бы ещё в нашей команде… А так… С боку припёку… Отвали, иначе из лагеря выгоню. Снова у Находкинцев жить будешь. С крановщицей своей…

- Ох и злая ты, Танюша. Краше не было в селе… Знаешь такие стихи? - обратился Игорь ко мне.

- Есенин, - сказал я.

- Во-во… Напиши на них песню.

- Они грустные, - сказал я. – Не люблю грустные песни.

- Всё, Мишка. С нами жить будешь! – скомандовала Татьяна. – Отдашь тебя этим скалалазкам. Так они от тебя не ручек не ножек не оставят. А тебе, чувствую, одному придётся с нашими соперниками справляться. Эти сейчас тоже попрячутся по палаткам.

Она гневно осмотрела привезённых с собой двух парней и тех, кто стоял за спинами девчат.

- Туристы, блин! – ругнулась и вздохнула она. – Только деньги на вас профсоюзные трачу зря.

- Вот вдвоём с Мишкой и будете, хм-хм, защищать честь Владивостокского скалолазания, - сказал Железняк и раздвинув, как ледокол льдины, «туристов» ушёл куда-то по тропинке.

- Зря ты так, Танюша, - сказала какая-то девушка в синем платочке.

Все они были одеты в брезентовые штормовки и платка, и были похожи друг на друга, как девочка с шоколадки «Алёнка».

- Мы его уже почти уломали, чтобы он выступил за нас. А так он пошёл к Находкинцам, и выступит против. А ты знаешь, как он по этой скале, э-э-э, бегает. И Сашки твоего нет. Против Железняка нам и выставить некого.

- Да пошёл он! Каждый год одно и то же! Как будет, так и будет, - философски заметила Татьяна. – Он вообще не должен с нами состязаться. Альпинист сраный! Полезет за Находку, опротестую. Он прописан во Владике. Всё, пошли. Отдохнуть хочу. Спина гудит после дороги. Да… Мишка! Там в багажнике клеёнка с цветочками… Возьми её. Э-э-э… И прищепки на верёвке… Палатку разделим.

Командирская» палатка была предназначена для четырёх раскладушек и прохода между ними. Вход в палатку был широкий и поэтому, когда мы протянули от входа верёвку и повесили на неё две клеёнки, получились две раздельные комнаты. В одной я надул и положил свой надувной матрас. В другой, я позволил себе заглянуть, лежало два матраса вплотную друг к другу, на которые Татьяна положила брезент, края которого завернула под матрасы. Чтобы не разъезжались, понял я.

Я тоже сразу сбросил с ног кеды и плюхнулся на спину, но не на матрас а на расстеленный бабушкин вязанный из цветных узких тряпочек коврик. Так спина лучше отдыхала, получая своеобразный массаж.

По брезенту застучал дождь.

- Вот, блин! – сказала Татьяна. – Синоптики в этот раз не обманули.

- Ты говорила, что это циклон? – спросил я.

- Не понятно, - ответила она из-за ширмы. – Из Китая идёт. Может на юг пойти, и тогда нам кранты, или на север, тогда мимо… И если на юг, то может и смыть, нафиг. Старица разольётся. Придётся перебираться на «Катьку». Ну, или снова плот строить. Находчане должны были взять с собой и пэсэнэы[2] и доски. Спину, потянула ещё не кстати… Ремонт на факультете делали. А у нас же почти одни девчонки на факультете. И попросить помочь не кого…

- Ты у кого машину взяла? – спросил я кряхтя, подтянув к груди колени и катаясь спиной по коврику.

- Ты что там кряхтишь? – спросила, хихикнув, Татьяна.

- Спину правлю, - так же сдавленно проговорил я.

- Это как это? – спросила Татьяна.

- Посмотри, увидишь.

Она заглянула за ширму, как раз тогда, когда я катнулся «вниз» и сел. Потом снова катнулся на спину и обратно сел на корточки.

- У коврика вязка крупная и получается словно массаж. Классная штука!

- Ух ты… Дай попробовать?

- Да, пожалуйста…

Я встал и помог Татьяне улечься, взяв за руку. Она попробовала сгруппироваться -. кувыркаться учили всех «туристов» - и её попка, обтянутая спортивным костюмом, то приближалась ко мне то удалялась. Потом на сделала стойку на плечах, подставив локти, с упёртыми в бока ладонями. Свеча, называется и покрутила ногами, делая «велосипед».

- Действительно хорошо, проговорила Татьяна.

- Кому это тут хорошо? – спросил мужской голос и в палатку заглянула визиономия взрослого мужчины.

- О! Станислав Куприянович! – воскликнула Татьяна и катнувшись вперёд, встала на ноги.

- Чем это вы тут занимаетесь? – хмыкнув, спросил инструктор краевого комитета партии.

Я видел его там. Он руководил сектором пропаганды и агитации. Странно было видеть его со скалолазами. Где скалолазы и где агитация? Хотя… В такой малинник я бы ездил и ездил… И не важно в каком качестве. Туристы – народ безбашеный, вольный. Вольный своевольный…

- Наверное среди таких и нужно вести пропаганду? – подумал я. – И сочетать, хе-хе, полезное с приятным.

Пырков был молод. Чуть старше Железняка. Лет, от силы, тридцати. Так и с кем ему проводить время, как не с молодыми, двадцатилетними девушками.

- Не вводи себя в заблуждение, - сказал вдруг мой «внутренний голос». – Он тут точно по твою душу.

- Но они знакомы, - возразил я.

- А почему им не быть знакомыми. Все культурно-массовые мероприятия проходят черех планы комсомольских и партийных органов. На эти сборы и деньги отпущены профсоюзом института. А вдруг, что случится. Тут обязательно всегда должен быть кто-то из них. Особенно, как они заявили, это открытые краевые соревнования по скалолазанию.

- Ну и вот. Ты сам всё сказал. Я то тут причём?

- Пырков – это целый заведующий сектором. Точно говорю… Тебя бы не было, прислали бы простого инструктора. Пырков – психолог. Я его и по поздним годам помню. Умнейший человек. Людей – как рентгеном просвечивает.

Татьяна тем временем подала руку инструктору краевого комитета партии и поздоровалась.

- А это Мишка. Наш сын полка. Он с нами уже третий год.

- А мы встречались с вами в крайкоме, молодой человек, - сказал Пырков, потягивая мне свою ладонь. – Так ведь?

Татьяна вскинула в удивлении брови.

- Встречались, - кивнул я головой. – Мимоходом.

- Он прекрасный пропагандистский стенд в школе самолично сделал. Он здорово рисует. Из его картинок уже сейчас можно книжку издавать. Мы думаем над этим, Михаил. Ты ещё поднапрягись в десятом классе. Не оставляй эту стезю… Из тебя может получиться очень хороший художник-карикатурист. Ты уже достоин наград, но возраст… Не привыкли у нас, что дети, могут высказываться на взрослые темы, по взрослому. Кстати, его стенная газета, посвящённая Победе в Великой отечественной войне заняла первое место по стране. Ты представляешь, Таня?!

- Да? Я не знала. Порисуешь нас? – спросила она меня. – Фотоаппарат – это здорово, но хороший рисунок… Мея нарисуешь?

- Обязательно, - улыбнулся я.

По палатке так и стучал дождь и выглянув из неё, мы спрятались обратно. Даже за кашей под кухонный навес идти не хотелось. МЫ по дороге плотно перекусили и есть пока не хотелось. Я взял гитару и сел в свой уголок, скрестив ноги. Татьяна раздвинула «занавеску» и они сидели с Пырковым, беседуя о чтении им обзорных лекций об международной обстановке, которые, как оказалось были навязаны «туристам» крайкомом партии.

- И тут им нет покоя, - подумал я про себя хмыкнув.

- Ты у меня одна[3], - сказал я. – Словно в ночи луна… Словно в году весна… Словно в степи сосна… Нету другой такой ни за какой рекой, ни за туманами, дальними странами. В инее провода, в сумерках города. Вот и взошла звезда, чтобы светить всегда, чтобы гореть в метель, чтобы стелить постель, чтобы качать всю ночь у колыбели дочь. Вот поворот какой делается с рекой. Можешь отнять покой, можешь махнуть рукой, можешь отдать долги, можешь любить других, можешь совсем уйти, только свети, свети!

Наступила тишина…

- Хорошо то как! – сказала Татьяна.

- Да-а-а, уж… - покрутил головой Пырков. – Ты, Михаил, и музыкант отменный. Как ты душевно исполнил… А что ещё из Визбора знаешь?

- Много чего.

- Про море знаешь?

- Знаю.

Я перебрал струны[4].

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу -

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

Поплыву я по морю, свою жизнь вспоминая,

Вспоминая свой город, где остались друзья,

Где все улицы в море, словно реки, впадают,

И дома, как баркасы, на приколе стоят.

Что же мне еще надо? Да, пожалуй, и хватит.

Лишь бы старенький дизель безотказно служил,

Лишь бы руки устали на полуночной вахте,

Чтоб почувствовать снова, что пока что ты жив.

Лишь бы я возвращался, знаменитый и старый,

Лишь бы доски причала, проходя, прогибал,

Лишь бы старый товарищ, от работы усталый,

С молчаливой улыбкой руку мне пожимал.

Я когда-то состарюсь, память временем смоет.

Если будут подарки мне к тому рубежу -

Не дарите мне берег, подарите мне море,

Я за это, ребята, вам спасибо скажу.

- Отлично исполнено! – похвалил Пырков.

- Так не честно! – загундел за палаточным пологом Костик. – У вас тут гитара, а мы там под дождём!

- Костик! Ты подслушиваешь?! Сейчас как выскочу, как выпрыгну! Полетят клочки по закоулочкам!

- Я убегу! МЫ, кстати, большую палатку собрали. Станислав Куприянович, принимайте работу.

- О! Молодцы! Пошлите посмотрим, - сказал Пырков. – Лидер должен всегда находится с командой.

Мы выбрались под дождь. Я накинул на плечи папин чёрный морской офицерский плащ-накидку и пристроился за Татьяной, тоже накинувшей болоньевый синего цвета плащ.

Палатка была и впрямь огромной. Половина той, в какой мы обитали на военных сборах. Человек на двадцать пять. Это с учётом того, опять же, площадь была рассчитана на раскладушки минимум. Ну, и на проходы между ними, плюс «предбанник» для амуниции и оружия.

- О! – сказал я. – Вот, где я буду жить! Таня, дашь мне свою клеёнку?

- У нас брезент есть специально для этого. Мы здесь всей гурьбой спали раньше. Мальчики налево, девочки направо.

- Правильно, - сказал, хмыкнув Пырков, - каждый имеет право налево.

Мы удивлённо посмотрели на него.

- Так говорят в Одессе, - улыбнулся Станислав Куприянович, нисколько не смутившись.

---------------------------------------------------------------------

[1] https://ok.ru/video/7251832146628

[2] ПСН – плот спасательный надувной.

[3] Ты у меня одна - https://vkvideo.ru/video-228306496_456241720?ref_domain=yastatic.net

[4] Подарите мне море - https://my.mail.ru/mail/iagoru/video/155/6762.html

Глава 6

- С такой гитарой к тебе все переберутся, - скривилась, непонятно почему, Татьяна.

- Не-е-не, - сказал я. – Умерла, так умерла… Эта палатка у нас для мальчиков была предназначена? Мальчики пристроены… Да, мальчики? Вы ведь пристроены?

Костик и Глеб кивнули.

- Ну, вот… Один я не у дел. Значит, - палатка моя. Я тут как раз и своим, э-э-э, рекомендованным мне профессором, спортивно-оздоровительным комплексом буду заниматься.

- В гости хоть можно будет приходить? – спросила Миргородская.

- В гости? – переспросил я. – Не можно, а нужно. Особенно с подарками.

- Как Винипух ходил с горшочком мёда? – спросил Костик. – Это мы могём! Правда Глебушка?

- Не могём, а могем, - поправил Глеб и глубокомысленно добавил. – А то…

- Отлично! Тогда я - за вещами.

Я выскочил из этой палатки и метнулся к другой. Там забрал рюкзак с гитарой и перенёс в свой новый дом. Потом сбегал за матрасом и, обернув в клеёнку,перенёс и его. Вместе с парнями принесли «занавеску» из брезента, которую они мне и помогли повесить. Это оказалось не таким уж и простым делом. Но, оказалось, что на палатке были пришиты специальные петли для верёвки, а на пологе имелись кольца.

К тому времени из палатки все ушли и мы с ребятами, закончив дело, развалились на полу.

- Из иностранного знаешь что-нибудь? - неуверенно спросил Глеб.

- Битлов, в основном. «Джулай монинг» Хипов. Только там орать надо. Не хочется.

- Так, это… Битлов и давай.

- Что?

- Ха! Он ещё спрашивает! Да, что угодно!

- Окей! – сказал я, настраиваясь на «Бритиш Инглиш». – Начинаем концерт по заявкам. Звучит песня из репертуара английской группы Битлз. Э-э-э… А-а-а… Под названием:» Да, что угодно!» Хотя, нет. Не Битлз…

Я ударил по струнам известным всем боем песни «Венера», или по-русски – Шизгара[1] и запел.

A godness on a mountain top

Was burning like a silver flame

The summit of beauty and love

And Venus was her name

She's got it

Yeah, baby, she's got it

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

Her weapons were her crystal eyes

Making every man mad

Black as the dark night she was

Got what no-one else had

WoW!

She's got it

Yeah, baby, she's got it

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

Уже с середины первого куплета и Костик и Глеб запрыгали, как копытные животные, а на второй куплет в палатку заглянули Татьяна, Пырков и пара девчонок.

- Вот у них тут что?! – сквозь моё корявое гитарное соло проговорила Татьяна. – Мы там под дождём ждём, пока они тут управятся, а они…

She's got it. – продолжил орать я.

Yeah, baby, she's got it

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

Well, I'm your Venus

I'm your fire, at your desire

А после короткого останова, гитара снова взревела похожими, но совершенно другими аккордами[2].

Пришли ещё девчата и остальные пятеро ребят, и тоже сразу включились в «дрыгалку». Пыркову пришлось несладко и он переместился ближе ко мне, усевшись на мой матрас и подобрав под себя ноги. Он был одет в штаны от какого-то простенького спортивного костюма и такую же, как и у всех куртку-штормовку, которую он снял, положив с собой рядом, оставшись в синей рубашке в красную полоску.

Я сидел на туристическом раскладном стульчике и заливался «соловьём».

От «Тяжёлой ночи», я перешёл к теме полегче, и те кто имел гендерную тару, затанцевали «медляк»[3]. Потом я спел Hey Jude[4], Michelle[5], Help[6] и далее по списку, как говориться, пока наши танцы не прервались репликой дежурного повара, очень похожей на такую же из фильма «Джентльмены удачи»[7]:

- Ну вы будете кушать, или нет?! Всё остыло давно! Там и дождь кончился…

* * *

Пока мы ужинали, снова пошёл дождь и мы снова переместились в мою палатку. Мне хотелось тупо растянуться на матрасе, но девчонки расселись вокруг меня, как лягушата, ждущие от матери квакушки концерт.

- Что, вы хотите песен? – спросил я.

- Ты сам первый начал, - сказала Татьяна. – Я не успела тебя предупредить, когда увидела гитару в чехле. Теперь ты будешь изнасилован… До потери пульса. Правда, - морально.

Я вздохнул, взял гитару...

- Каши налупился… Поспать бы сейчас[8]…

И тихо перебирая струны, я запел:

- Какую песню спеть тебе родная? Спи, ночь в июле только шесть часов. Тебя, когда ты дремлешь, засыпая, я словно колыбель качать готов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спокойной ночи говорю я снова и верую, что не настанет дня, когда тебе два этих тихих слова промолвит кто-нибудь поздней меня. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов. Пусть, милая, тебе спокойно спится, а я пока долину осмотрю. Скажу, чтоб вовремя запели птицы, задую звезды и зажгу зарю. Спи, ночь в июле только шесть часов. Спи, ночь в июле только шесть часов.

- А ты пел Визбора, - тихо сказала какая-то девчонка. – А его же Милая моя, не знаешь, случайно.

Я кивнул. Было ещё светло. День в июле длинный…

- Солнышко?

- Ага. Сыграй, а?

- Да, пожалуйста, - так же почему-то тихо сказал я.

- Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены, [9]

Тих и печален ручей у янтарной сосны,

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра,

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Крылья сложили палатки — их кончен полёт,

Крылья расправил искатель разлук — самолёт,

И потихонечку пятится трап от крыла,

Вот уж действительно пропасть меж нами легла.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Не утешайте меня, мне слова не нужны,

Мне б отыскать тот ручей у янтарной сосны,

Вдруг сквозь туман там краснеет кусочек огня,

Вдруг у огня ожидают, представьте, меня!

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,

Тих и печален ручей у янтарной сосны,

Пеплом несмелым подёрнулись угли костра,

Вот и окончилось всё — расставаться пора.

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?

- Ну, вот. Чем всегда заканчивали сборы, тем начали. Может тогда уж и по домам поехали? – спросила Татьяна. – Завтра будет хорошая погода и надо будет стену пощупать. Кто соревноваться, конечно будет… Мишка – точно будет, ему нужен для второго разряда этот маршрут. Или ты на первый сразу рассчитываешь?

- Не-не, - покрутил головой я. – Мне много не надо. Мы же соревноваться приехали. Что надо, то и сделаю.

- О, как! Молодец! Не за себя переживаешь, за команду! Учитесь, студенты! И студентки! Не устал народ веселить? Они, смотри вон, разлеглись уже. Отдыхают. Говорила я тебе, сюда все переберутся…

- Так я к тебе убегу, пустишь?

- Куда я денусь? - вздохнула Татьяна. – Спой тогда и для меня что-нибудь.

- Несёт меня течение, хочешь? – спросил я.

- Давай, - вздохнула она. – Почему у тебя все песни такие печальные?

- Так, э-э-э, про любовь же, - сказал я. – Петь?

- Пой.

Я спел[10]. Стало ещё грустнее. Девчонки с мальчишками стали расходиться.

- И погода такая мерзкая, - сказала Татьяна. – И ты ещё со своими песнями душу разбередил. Пойду ка и я в свою палатку.

- Да и мы пойдём, - сказал кто-то.

- Девять часов уже. Если погода будет, с утра-пораньше можно на стену… Хоть потренироваться.

- Ну, да…

- Да и я тоже… К себе пойду…

Пырков поднялся. И вскоре я в палатке остался один. Случилось это как-то неожиданно быстро. Я почесал в раздумье затылок, не раздеваясь завалился на матрас и застонал от блаженства.

- Ты, прямо, как и я, чуть тормозишь, когда играешь, и поэтому лирические песни получаются ещё лиричнее, хе-хе, - сказал «внутренний голос». – Я слушал и плакать хотелось.

- У тебя же нет эмоций, кроме моих? Или врал?

- Не врал. Так и ты чуть не плакал. Я сейчас со стороны слушал. Звучало так грустно, что хоть вешайся. Смотри… Мало ли, как кто расстался, уезжая на турслёт… Хе-хе… Не хватало утром…

- Тихо ты! – тормознул я «предка». - Не хватало нам ещё этого.

За окошком медленно темнело небо с облаками, кое-где покрытыми солнечными «зайчиками».

* * *

- Тише! - сказал кто-то женским голосом, когда я, вздрогнув от прикосновения, проснулся. – Ты что не раздетый спишь?

Маленькая женская рука шарила по мне и моментально привела меня в возбуждённое состояние.

- Ни фига себе, - мысленно удивился я и спросил. – Ты кто?

Кто-то хихикнул и прошептал.

- Русалка. Сейчас утащу тебя в старицу. Там глубоко под скалой.

Она продолжала меня щупать и залезла холодными руками под мастерку.

- Бр-р-р, -сказал я. – Какая ты холодная.

- Так согрей, - прошептала она.

- Э-э-э…

- Или ты ещё не динь-динь?

- Ага, - соврал я.

- Ух, ты… Какой ценный кадр. Тогда мы сейчас быстренько, а потом ещё разик.

Как с меня слетели спортивки, я не понял. Не понял и то, как меня легко оседлали. Хотя… Чего там седлать? Всё торчало так, что садись чем хочешь. Кто-то сильно хотел и воспользовался мной, как спортивным снарядом. Причём, с обоюдным удовлетворением.

- Ну, ты, какой молодец, - сказала «кто-то» не слезая с меня и продолжая процесс «шевеления». – Мальчиш – крепыш. А-а-х… Сказала она и снова затрепетала, сжав мой отросток так сильно, что и я тоже несколько раз конвульсивно дёрнулся, притягивая её бёдра к себе так плотно, как мог.

Она легла на меня, выскользнув и оказавшись лицом на моём животе. Её грудь коснулась него и он снова поднялся.

- Какой умница, - прошептала она, целуя мой в кубиках живот.

Потом она, как я понял встала на колени, потому что её волосы коснулись оголённой плоти.

- Чёрт! – выругался я, почувствовав теплоту её рта и приподнял бёдра.

- Не сейчас, - услышал я и вновь почувствовал, как меня оседлали, только в позиции назад.

- Ох, - снова сказали мы вместе после нескольких фрикций.

Мне было легко с ней. Даже странно. С Любой практиканткой и то приходилось иногда повозиться и растягивать своё удовольствие. Хорошо, «предок» научил, как. А тут… Я чувствовал себя сверхчеловеком.

- У-у-у-ф, - наконец откатилась она.

Мы уже давно лежали не на «надувастике», а на бабушкином коврике, благо, тот был относительно широким. Девушка продолжала мной играть, трогая пальцами и я заметил, что эти пальцы не были пальцами девушки-скалолазки.

- Какой ты стойкий оловянный солдатик, - сказала она, поглаживая мою плоть. – За такую ночь надо благодарить.

Она привстала на колени, склонилась. Её правая грудь легла мне в ладонь, а левая коснулась соском предплечья… Я застонал от блаженства и накрыл левой ладонью её голову.

Она убежала, так же тихо как и пришла, а я ещё долго лежал и тупо пялился в темноту. Потом оказалось, что «кто-то» специально прикрыл моё окошко и потому в палатке было так темно. А проснулся я от крика:

- Эге-е-й! Трубаду-у-у-р! Лето красное проспишь. Ты там не голый, случаем?

- Голый конечно. Я всегда сплю только голым. Врачи сексопатологи рекомендуют.

- Кто-кто? – спросила Татьяна Миргородская. – Какие врачи?

- Сексопатологи.

- Это, кхм, где такие есть? – удивилась она, но в палатку не зашла.

- Да везде. Кхе-кхе… Где есть секс.

- В СССР секса нет, - решительно заявила Татьяна. – И-и-и… вообще… Не с тобой об этом говорить! Болтаешь, что не попадя!

- Это почему это? Мне уже шестнадцать. Говорить уже можно. Ха-ха…

- Вот то-то, что только говорить, - хмыкнув, сказала Татьяна. – Выходи строиться, короче. Флаг поднимать скоро будем, а ты дрыхнешь как сурок.

- Поднимайте без меня, - сказал я, зевая так, что от моего тигриного рыка примолкли птицы.

- Вот ты…

Татьяна куда-то утопала, а я увидел, что окошко прикрыто брезентом и сквозь узкие щелки в палатку пробивается яркое солнце. Также я почувствовал, что в палатке нагревается влажный воздух и становится душновато. Погода за «бортом» стояла отличная и я, вступив в резиновые сапоги, выскочил на улицу. Змей в кустах и траве тут было немеряно и быть укушенным гадючкой, или щитомордником мне не хотелось.

Как и полагается самой большой палатке, она стояла в центре лагеря на небольшой возвышенности. Вокруг палатки был выкопан небольшой ров, имеющий сток в общий «арык» и притоки от других палаток, стоящих выше этой по склону.

Татьяна меня вырвала из объятий морфея несколько рановато, по моему мнению. Буквально все «туристы» бродили вялые и никуда не спешили. Не стал спешить и я. Не торопясь выполнив гигиенические процедуры, я позавтракал остатками вчерашней перловой каши с тушёнкой и запил её чаем, протолкнув картечь в желудок. Вчера горячая каша казалась божественной.

Вытащив раскладной стульчик и поставив его у входа, я хлебал сладкую заварку, в прикуску с сухариками, нажаренными мамой. Было очень вкусно. Щебетали пташки. В лицо ярко светило утреннее, но уже припекающее солнце и я подумал, что не хватает шезлонга или гамака. Ни на какую стену лезть не хотелось. Хотелось купаться.

Под скалой и правда была приличная глубина. Причём скала над водой уходила вверх с отрицательным уклоном и там был самый сложный маршрут. Там, где можно было к скале подойти посуху, шёл маршрут на второй разряд. Тот, что нависал над старицей – имел категорию сложности на кандидата в мастера спорта. Если же зайти с землицы и перейти на кандидатский по диагонали, то получается норматив первого разряда.

Вот и думай, что и как… Всего в запасе трое суток. Соревнования будут проходить по всем трём маршрутам. Участников прилично. В основном все будут пытаться выполнить первый. Девчонки все имеют второй взрослый, кроме двух новичков, которые и на третий не потянут. Это рассказала вчера Татьяна, во время поездки.

Мне бы сделать второй, и этого хватит. А если удастся помочь команде, пройдя маршрут с минимальным временем, - вообще хорошо. Железяк не удержится и всё равно выступит. Соревновательный дух у него перебарывает гордыню и обиды. Не понятно из-за чего, но они с Татьяной ссорятся постоянно. Когда-то, наверное, у них была любовь, которую Игорёк предал. Только этим можно объяснить их антагонизм и постоянные попытки подначить Татьяну её новым женихом Сашкой, с которым они собрались, вроде как, после института пожениться.

- Слыхали новость? – услышал я из-за палатки чей-то девичий голос. – Константиныч за Находкинцев выступать будет.

- Да, ну! Не может Игорь такого сделать!

- Ха! Так сделал уже! Заявился к ним в команду.

- Вот - гад! Кормили его, поили, а он… А его Ирка?

- Ирка? Его Ирка собирает монатки.

- Уходит?

- Уходит-уходит.

- А он?

- Он с Валечкой-крановщицей.

- Вот - гад!

-------------------------------------

[1] Венера - https://rutube.ru/video/432472cb3e28c8217c378bb9f88ceb6e/?r=plemwd

[2] A Hard Day's Night - https://vkvideo.ru/video173162798_456242962?ref_domain=yastatic.net

[3] https://genius.com/The-beatles-while-my-guitar-gently-weeps-lyrics

[4] https://ok.ru/video/1328243673622

[5] https://rutube.ru/video/f997e1d0bbfa0160e0c8c9b1b07689b3/?r=plemwd

[6] https://rutube.ru/video/aea030c7b307a6a0bc0ad8c8a0cbec0e/?r=plemwd

[7] https://vkvideo.ru/video10019550_456240557?ref_domain=yastatic.net

[8] https://ok.ru/video/5000661209

[9] https://my.mail.ru/mail/1951sasha711/video/_vfavorites/198.html

[10] https://rutube.ru/video/327508d77eacb59e818920a63a28b797/?r=plemwd

Глава 7

Я резко втянул в себя чай и ожег язык.

- Ну, фсё, млять, пофти импотент, - «профыпел» я и подумал, что услышанная мной новость для нашей команды означает полный разгром. И разгром от вечных соперников - Находкинцев. Причём, соперников, бывших на порядок слабее, а теперь ставших на два порядка сильнее. Без Железняка мы бы их сделали. С Железняком – их хренушки сделаешь. Константиныча на этой стене я видел в том году. Мы сюда приезжали вместе с моим родным дядей Геной, у которого я был в гостях в Находке, а он как раз купил «Жигуль». И ему было всё равно куда ехать, лишь бы ехать. Вот мы и приехали сюда. Тут от Находки-то… Только в тот же день и уехали. Дядька так и сказал, что «если Зина узнает, что мы тут ночевали с девками, она меня убьёт. А она узнает».

Вот тогда я и увидел, как по этой скале не ходит, а ползает, как паук, Константиныч. Во-первых, он всегда сам проверял шлямбуры, во-вторых, - всегда загибал у шлямбуров уши, чтобы усложнить проход «туристам». Сам он за железо при проходке никогда не цеплялся, считая «моветоном». Да-а-а… И вот такой монстр теперь играет против девчонок из Политеха. А ведь сам оттуда.

- Вот, гад! – выразился и я.

- Ты это о ком? – спросила Татьяна.

- О Константиныче.

- Его право, - скривилась она.

- Апелляцию подашь?

- Смеёшься? – она округлила глаза.

- Ну, ты вчера говорила…

- Вчера – это вчера. Сегодня – это сегодня. Глупо…

- Согласен. Что будем делать?

- Драться! – сказала она и улыбнулась. – Пошли строиться.

- Вот - молодец! – восхищённо подумал я и глянув в её зелёные глаза, представил, что сегодня ночью приходила она. – Да, не-е-е-т. Бред…

Я взял её ладонь и, делая вид, что уважительно пожимаю, попробовал сравнить её руки с «теми».

- Ты что щупаешь мои мозоли на пальцах? – возмутилась она. – Да, вот я такая! У меня и маникюра не было уже года три. Что, всё плохо да?

- Наоборот, прикольно, - хихикнул я. – Наверное, спину хорошо чешешь Сашке.

- Сейчас, как дам больно! – замахнулась она на меня своим сухеньким кулачком, но глаза её смеялись. – Любишь, когда спинку чешут?

- Очень! Я и массаж люблю. Можешь массаж делать?

- Спортивный. Обучали на курсах инструкторов.

- Ого-го, себе! – удивился я. – Спортивный – это круть! Научишь?

- На ком? – удивилась Татьяна. – На Сашке, что ли? Он нам научит. Ты же знаешь, какой он ревнивый. Хотя… Откуда тебе знать?

Татьяна снова погрустнела.

- Что-то у них с ее Сашкой не то происходит, - подумал я. – Да, мне-то какое дело?

«Линейка» находилась чуть дальше от скалы на почти ровном месте, которое всегда занимали Находкинцы. Когда был общий сбор… Тут уже давно был установлен флагшток, на котором сейчас подняли флаг федерации «альпинизма и скалолазания СССР» с тремя сине-белыми вершинами на голубом фоне.

- … судья соревнований - судья всесоюзной категории по скалолазанию и альпинизму, многократный чемпион и призёр чемпионатов СССР, ДСО «Спартак» и Ленинграда по альпинизму, горным лыжам и скалолазанию – Константин Борисович Клецко.

- Его Маринка Скорик уломала, - сказала Татьяна. – Она в Питере зимой была, вот получилось у неё… Уболтала приехать. Поженятся, наверное этим летом… Ха-ха…

- Пути к вершине неисповедимы, - ляпнул я.

Татьяна на меня глянула непонимающе.

- Это я так… Шучу. Не бери в голову.

* * *

Находкинцы уже вчера-позавчера опробовали скалу, этот день был наш. Девчонки подошли к скале рьяно, на эмоциях, но Татьяна их остудила получасовой лекцией о правилах безопасности. Меня тоже «потряхивало-поколачивало» и я тоже, как и все внимал Татьяне, усердно разминая полуметровый кусок верёвки.

- Мишка, внизу на страховке постоишь. Заодно маршрут изучишь, присмотришься. Тут важно не только взобраться строго по тропе, но и спуститься и вернуться в точку старта. На этом многие пролетают мимо призов, как фанера над Парижем. Понятно?

- Понятно.

- Иди, снаряжайся.

- Пошёл…

Татьяна снова как-то странно на меня посмотрела.

- Она, что ли? – подумал я. – Не… Не может быть...

- Странный ты с утра какой-то, - сказала Татьяна. – Смотришь как-то… У тебя всё в порядке?

- Хм… Я странный с утра? - удивился я мысленно. – А сама?

- Нормальный, - буркнул я и пошёл в палатку надевать альпинистское снаряжение. Когда я вышел, Татьяна захлопала глазами и приоткрыла рот.

- Ты это что? Что это?

- Что именно? – счпросил я. – Если ты про снаряжение – то на ногах галоши, а нижнюю систему я сам сшил из стропленты.

- А как ты спускаться будешь без лифчика? Ведь спалишь же спину…

- А вот что у меня есть, - показал я на гнутого паука, аналога «букашки Кошевникова».

- Что это за гадость?

- Сама ты… Это спусковое устройство.

- Что-о-о?

- Что слышала. Мне его папа сварил. По моему эскизу. На скале покажу. Проверено на «Диване». Тут держишь веревку и спину жечь не надо.

- И система у тебя странная. Почему без верха?

- А зачем? Верёвки грудь сжимают. А в этом пояс держит, и сидишь удобно. Вот петля.

- Хоть крепко сшито?

- Фирма веников не вяжет, качество гарантировано. Хэнд мэйд.

- Чего?

- Ручная работа. Сделано руками. Капроновая нитка…

- Ну-ну… Покажешь, как работает. А при нижней страховке?

- Вот так и так, - я показал.

- Хм. Иди, страхуй.

- Что материшься?

- Ударю…

- Всё-всё-всё…

Мы хорошо потренировались. Сначала я страховал, и смотреть моего «паука» и мою поясную систему приходили смотреть и находкинцы, и красноярцы, и даже судья. Все цокали языками и отходили в задумчивости.

Дело в том, что сейчас использовали самые примитивные способы спуска, как то пропускание фала через ногу, спину и тому подобное. Каких-то приспособлений не было. В мире, наверное, было что-то, но контакты СССР с «миром» были очень ограничены. А наша промышленность, скорее всего, их не производила. Да, не «скорее всего», а не производила и всё. Вот я и решил восполнить пробел. А за одно себе подсобить. Предок и другие новшества предлагал, но я от сверхтехнологического прорыва в области развития альпинистского снаряжения решил пока воздержаться. Хотя, если бы не запрет индивидуальной коммерческой деятельности в СССР, можно было бы эту тему развить и прилично заработать. А пока… Придётся раздавать дары безвозмездно, то есть – даром. Дары даром, дары – даром… Да-а-а… А как иначе? Если в связке одной с тобой, там поймёшь кто такой…

Короче, Татьяна оценила положительно моего «паучка» и поэтому получила от меня дар. А получив, прикрепила к себе и пошла к «нашему дереву» тренировать спуск с его помощью. У меня была ещё парочка пауков, но сбивать с панталыку своих соратников я не стал.

Пришёл посмотреть на меня и Железняк. Он сначала хмыкал, глядя на мою поясную систему, а потом решил потрогать, когда я закончил страховать очередную скалолазку.

- Разрешишь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, засунул пальцы мне за пояс.

- Руку убрал! - сказал я тихо.

- а, ладно, - хмыкнул Константиныч и запустил ладонь ещё дальше.

Я резко присел, и когда он «на автомате» схватил мой пояс, крутанулся, вставая в противоположную сгибу локтя его руки, потом снова присел, привстал провёл руку под его рукой и крутнулся в другую сторону и он, шлёпнувшись на спину, ойкнул.

- Падла! Ты мне руку сломал! – простонал Железняк.

- Извини, не хотел. Не надо щупать меня, как девушку!

- Я не тебя щупал, а снарягу твою, - сипел Железняк, держась то за кисть правой руки, то за локоть.

- А тебе разрешили ко мне прикасаться? Я мужские обнимашки не люблю. Я вообще подумал, чёрт знает что. Что ты к моим яйцам тянешься.

- Дурак! – сказал Железняк и опираясь на левую руку, поднялся с земли.

Наши девчонки смотрели на него с пренебрежением на лицах, а кое кто с улыбкой, но никто не бросился ему на помощь.

- Ещё пожалеешь, - проговорил он, уходя в сторону медицинской палатки.

- Уже жалею и сочувствую. Честное слово, не хотел. Извини, Игорь Константиныч, подлеца. Ей Богу, рефлекторно. Думал, ты на мою честь покушаешься. Девственную.

Девчонки дружно заржали.

Настя, молоденькая - наверное второкурсница – миниатюрная, начинающая скалолазка, подошла ко мне.

- Ты специально его, да?

- Да, нет, Настюша! Терпеть не могу, когда меня мужики лапают, - сказал и передёрнул плечами я. – Только, если в борьбе. И то, стараюсь не давать захват. Особенно за пояс.

- А девушкам трогать себя даёшь? – тихо прошептала девчонка.

- Э-э-э… Прямо вот так как, он меня, ещё никто из девушек не пытался, - прошептал и я. – То же, наверное, э-э-э, подножку сделал бы.

- Хе-хе-хе, - захихикала Настюша и хитро стрельнула не накрашенными глазками. – Научишь меня приёмчикам?

- Зачем тебе? Тренируй пальцы. Ущипнула за что-нибудь и повела в милицию.

- Хе-хе-хе… За что это?

- Да, что первое под руку попадётся… Хе-хе…

Я непроизвольно посмотрел на её грудь, поддерживаемую верхней системой.

- Но-но, - сказала она. – Я тебе ущипну!

- С ума сошла?! Как ты такое про меня могла подумать? Такое богатство только холить и лелеять…

Я «тяжело» вздохнул. Девушка обернулась на товарок по связке.

- Хочешь, я к тебе приду ночью? Полелеешь…

- Фига себе, - подумал я, и просто кивнул, сглотнув слюну. – Сегодня надо на вход вешать табличку «Занято».

- Смотри, не сбеги к своей Танечке.

- К какой Танечке? – опешил я.

- Сам знаешь, какой… Хе-хе…

- Ты о Миргородской?

Настя кивнула.

- С ума сошла? У неё же Сашка! Они женятся скоро, - прошептал я.

- Они на сессии поругались, - сказала девушка и зажала губы ладонью. – Ой! Зачем я сказала?

- Да, ну, нафиг, - махнул я рукой. – Помирятся. И с чего ты взяла, что она моя?

- НУ, как же… Она тебя в свою палатку так просто пустила. Даже не задумавшись.

- Там занавеска.

- Ой! Я тебя умоляю… Хе-хе… Занавеска…

- Настёна, ты что там прилипла к Мишке? Иди, сцепляться будем, да полезли уже!

- Смотри! – шепнула Настя. – Не шути со мной!

- Избави Бог, - прошептал я, округлив глаза и тут появилась Татьяна.

- Ты зачем Игорю руку сломал? – сходу спросила она, вставив кулаки в бёдра.

- И не думал…

- Как это не думал, когда ему наложили гипс. Перелом лучезапястной кости.

- Такого не бывает, - усмехнулся я. – Бывают переломы запястного сустава и лучевых костей. А у него, скорее всего, и то, и то сломано. Не будет лапать меня…

- В смысле, лапать? Он сказал, что хотел твоё снаряжение посмотреть.

- Хм… Все смотрели, но руками не трогали. Ты же меня руками не трогала?

- Вот ещё, размечтался!

- И не думал. Просто констатирую факт. А он меня рассматривал-рассматривал, а потом хвать за пояс. Да не просто за пояс, а «за» пояс и потянулся к, э-э-э, нижней системе. Вот я и дёрнулся, пытаясь его руку выдернуть. Ну и выдернул… Хе-хе…

- Так ты его ещё и уронил, он говорит.

- Ну, грех было не ронять, если он сам на приём напросился. Рефлексы самбиста, Ташюша. У альпинистов-скалолазов свои рефлексы, у меня свои.

- А ты, значит, не альпинист и не скалолаз?

- Я – так, хе-хе, сочувствующий. Я горами не болею.

- Зачем, тогда тебе это всё? – она показала рукой на мою систему и «обвесы» и на скалу.

- Для общего физического развитие. Я спорт люблю, а самбо мне запретили. Надеюсь, что на время. Мне нравится с телом работать… Гимнастика, там, канат, прыжки, бег… А скалы дают работу всем мышцам.

- Кхм! Ты мне зубы не заговаривай. Он требует, чтобы тебя сняли с соревнований.

- За что? – опешил я. – Он ведь сам полез.

- Он говорит другое. Что ты применил против него приём. Применил ведь? Скажи честно.

- Он первый ко мне полез.

- Не надо было ломать ему руку, - упрямо проговорила Татьяна. – На твойе дисквалификации настаивают и находкинцы. По сути тебе и до соревнований-то допускали с большой натяжкой. Тебе с юниорами ползать по низшей сложности скалкам, а ты с нами...

- И что? Судья уже принял решение. Ты из списков участников исключён.

- О, мля, - подумал я. – Сходил за хлебушком!

Почесав затылок, я, едва сдерживая слёзы, посмотрел сначала в небо, потом себе под ноги, развернулся, и пошёл в свою палатку. И всё-таки я заплакал. Тихо, незаметно, слёзы лились ручьём, но я их не вытирал, помня старую житейскую мудрость, не тереть глаза – не будет видно, что плакал.

У своей палатки я расположился с комфортом. Прямо возле неё стояло толстое дерево, похожее на вяз, но могу запросто ошибаться, вот в его корнях я и устроился, подложив надувастик и ватный спальный мешок. Было жарко, а под деревом продувало. Быстро перекусив консервами «Завтрак туриста», я сладко задремал, но был разбужен на обед, который с удовольствием посетил. Съев, под жалеющими взглядами девчонок, большую миску сайрового супа и две порции консервированных голубцов – девчонки готовились к первым восхождениям и ели мало – я снова завалился в своё «гнездо». Снова наползли тучки, потянуло откуда-то сыростью, и мне пришлось нырнуть в спальник.

- Да и пофиг, - то и дело говорил сам себе я. – Оно мне надо? Первый разряд, или второй… Какая для меня, на хрен, разница. Переподпишет Рубин разряд, да и делов… Кстати, Татьяна и сегодняшнее моё «восхождение» запишет в новую книжку. Оно, хоть и тренировочное было, но в зачёт всё равно идёт. Так что, второй разряд мне обеспечен. И хватит силы на стенке тратить. Я же не за разрядами сюда ехал… А тут вон оно как разворачивается. Хе-хе… Как бы, точно, кто-нибудь ещё из девчонок утешать не пришёл.

И что их вдруг ко мне потянуло? Песни, что ли? Гитара? Да у них и своя есть. И Татьяна играет, и Ирина… И Игорь… Да-а-а… Игоря жалко, кстати… Он ведь в горы собирался. ТИНРО путёвки в альпенлагерь на Памире выкупило. Мама говорила, что Рубин подсуетился. Они каждый год выкупают. Организация богатая, хоть и научники, но и рыбники. У ТИНРО и свои рыбодобывающие суда есть.

Незаметно для себя я уснул и проснулся от шума дождя. Хорошего, такого, ливня. Моё гнездо уже начало заполняться водой, но я успел перенестись, едва ли не волшебным образом, в палатку. Телепортировался, хе-хе, так сказать… Задул шквалистый ветер. Захлопали плохо натянутые палатки.

- Ну вот и посоревновались, - сказал сам себе я.

Топали ноги, гомонили, галдели и хохотали пробегающие мимо моей палатки девчонки, а я снова плюхнулся спиной на надувастик и мне вдруг стало так хорошо, что аж защекотало в кишках.

Вдруг блеснула молния, и тут же прогромыхал гром. Бывало, что молнии били в скалу Пржевальского или в Екатерининскую гряду. Кто-то даже предлагал поставить вместо громоотвода на вершине флагшток. Туда был пологий заход с северо-восточной стороны. Но кто-то флагшток пожалел.

Скала по сравнению с грядой стояла гораздо ниже и молнии в неё били гораздо реже, но я всё-таки выполз из палатки и, раскрыв зонтик, поспешил к скале, скользя подошвами сапог по мокрой траве.

Слава Богу там всё было в порядке. Подхватив свёрнутые фалы и чьё-то снаряжение, перетащил под, пузырящийся на ветру, как парашют, брезентовый тент.

- Не лопнул бы, - подумалось мне. – Тогда всю эту хрень перетащат ко мне.

Я подумал-подумал, посмотрел на почти горизонтальные струи дождя и потащил, то что взял от скалы к себе в палатку. А потом пришёл за остальным снаряжением и перенёс его всё к себе. Увидев мои перемещения, ко мне в палатку ввалились и намокшие девчонки, которые стали стягивать с себя не только «амуницию», но и верхнюю одежду.

Но меня скоро заприметили и под крики: «Ишь охальник!», запихали в мою «квартиру», задёрнув «шторину», и не дав насладиться прекрасными полуобнажёнными натурами. Я тоже намок, а потому, сняв с себя мокрое, даже трусы, хорошенько выжав бельё в «форточку» и повесив его сушится на верёвку, переоделся.

За шторкой продолжались «оргии» с хихиканием, шушуканием и шутками-прибаутками, причём большинство адресовалось мне, типа: да он подглядывает, вон он его глаз торчит.

- Нужны вы мне, - наконец не выдержал я и лучше бы я этого не произносил. Я тут же стал: изменщиком коварным. Кто-то даже возмутился, что я, дескать, заманил к себе девушек, заставил раздеться и издевается.

- Вы там намочите мне полы! – запаниковал я. – Вон уже и подтекает на мою сторону.

- Смотри ка ты, подтекает у него, ха-ха, съюморил кто-то. У нас может тоже, хе-хе, подтекает, ха-ха-ха…

Все девчонки рассмеялись. Юмора я не понял, но он был с явным сексуальным подтекстом.

- Что у вас тут твориться? – вдруг раздался недовольный Татьянин голос. – Что это за стриптиз вы тут устроили? Где Мишка? Здесь?

- Здес! Здесь твой Мишка.

- Не мой, а наш! – отрезала Татьяна.

- На-а-а-ш? Слышите, девоньки.? Он, оказывается, наш! А кто вчера просил его руками, ха-ха, и всем остальным не трогать? Кто смертными карами стращал?

- Дуры, - засмеялась Татьяна. – Он маленький ещё.

- Маленький-маленький, а с виду как большой.

- Ха-ха-ха…

- Бесстыдницы. По одной – девчонки, как девчонки, а вместе соберётесь, так как… Слов нет. Мишка бы живой там.

Я надрывался от смеха.

- Жи-ик… Живой, ха-ха-ха, - еле смог проговорить я.

- Ты одетый? - спросила Татьяна.

- Нет, - ответил я, но она машинально продолжила:

- Тогда я войду!

И все девчонки через мгновенную паузу снова умирали от хохота.

- Тогда мы выйдем, девоньки! Надо выходить. А-ха-ха! Не будем мешать! А-ха-ха!

- Вот дуры! – смеялась и Татьяна.

Меня же вообще скрутила судорога.

Глава 8

- Ты, Мишка, должен извиниться, - сказала Татьяна.

- Перед кем? – сделал я удивлённое лицо.

- Перед Игорем.

- Чего вдруг?

- Ты ему сломал руку в двух местах.

- Если он ещё ко мне полезет, я ему сломаю и ногу. Это свинство, лапать мужику - мужика.

- Ой, да ладно, не преувеличивая! Ну, хамовит Игорь бывает, особенно с теми, кто ему наступает на любимую мозоль. Его любимую «Вершину» ты спел явно лучше, чем он. Вот он и решил немного за твой счёт приподнять свой пошатнувшийся авторитет.

- Тань. Ни перед какими хамами я извиняться не буду. Я его руками не трогал, а пытался вырваться. Вон, кто хочешь из девчонок скажет. Он сам засунул руку за мой пояс и не хотел отпускать. Он что, ко мне претензии имеет? Может заявление в милицию напишет, что я ему руку сломал? Тогда я обвиню его в сексуальных домогательствах. Мне ещё, между прочим, восемнадцати лет нет.

- Каких-каких домогательствах? – захлопала ресницами Татьяна.

- В сексуальных. И ты почему за него заступаешься? Он вас кинул, а ты за него?

- Нам тебя не хватает, чтобы Находкинцев побить. А он требует от тебя хотя бы извинений.

- Да, хрен ему, а не извинения. Пусть вести себя научится. Вы для него даже не пресмыкающиеся, а жучки-паучки. Он на вас как на козявок смотрит. Тоже мне – альпинист. А все остальные – мусор. Будет выпрашивать, я ему ещё и вторую руку сломаю, да так, что он вообще в горы не сможет ходить. Или ногу…

- Ну, Миш… Ну, пожалуйста… Ты нам очень нужен. Лучше твоего времени никто из нас твой маршрут не прошёл. И судья сказал, что это лучший результат. Ты ведь, как ящерица. Знаешь на сколько твой результат лучше лучшего нашего?

- Ну? – недовольно нахмурился я.

- На двадцать секунд. Я точно знаю, что и Игорёк так по нему не ходил. Нам нужен этот результат, Мишка. С ним мы точно победим, если не сорвёмся.

- Вот, чёрт! – ругнулся я.

Мы в палатке остались одни. Татьяна всех выгнала под дождь. Она просто сказала:

- Мне с ним поговорить надо по поводу завтрашнего дня.

Сказала и все перестали ржать и глумиться. Сказала и все ушли. Сказала и я «поплыл». Что за голос у неё был? Завораживающий и, одновременно, острый, как сталь. Очень тонкая и очень крепкая сталь, которая режет без крови.

- Тань, ну без меня справитесь. Или пусть он первый извиняется.

- За что?

- Что хамски меня мацал. Не знаю я его мотивы, и знать не хочу. Пусть извиняется первый.

- Мацал, - Татьяна скривилась. – Слово то, какое подобрал. Он на такую формулировку не согласится.

- Тогда всё. Я умываю руки.

- Пойду, - вздохнула Татьяна. – Поговорю.

- Ну и зря. Он же ничего не видит, кроме своего альпинизма. А мне, например большие горы нафиг не нужны. Да и тебе. А он пришёл к вам сначала добренький такой, а потом решил из вашего «турклуба» сделать альпинистов. А когда вы послали его, он и стал выёживаться. Всякие глупости про вас распространяет. Рубин моей маме такого про вас наговорил, что она меня с трудом отпустила на эти соревнования. А ему, откуда знать, как не от Игорька вашего? Он же с ним в горы ходит.

Татьяна нахмурилась и немного постояла, глядя в пол палатки.

- Это ты зря так… Не надо наговаривать на людей, если не знаешь наверняка. Игорь не такой. Ты не знаешь его. У него есть, конечно, мания величия, но он ведь всё равно нам помогает… Да и знают его уже … Он перспективный альпинист, Миша.

- И что я лезу не в своё дело? - подумал я.

- А что у вас с ним произошло? – Татьяна оторвала взгляд от пола и улыбнулась. – Так, взревновал он тебя. Ты вон, какой стал! Стройный, красивый… Все девчонки только про тебя и шепчутся.

- Да, ладно, - я почувствовал, как заливаюсь краской.

- Ты сильно изменился, Мишка, - голос её дрогнул. - Даже я немного, э-э-э, озадачена. Улыбка у тебя обалденная. И глаза голубые-голубые, особенно, когда ты смотришь вверх. Я сегодня на тебя сверху посмотрела и чуть не рухнула. У тебя, словно голубые лучи в глазах.

- Скажешь тоже, - смущённо выдавил я и вспомнил, как смотрел на неё, когда страховал внизу. Да-а-а… Смотрел я с вожделением, надо признаться. А что, нельзя? Если формы привлекательные, то почему на них не смотреть? Тут скалолазание легко поспорит по «зрелищности» даже с фигурным катанием и женской гимнастикой. Понимаю я Железняка, почему он на соревнования скалолазок ездит. В горах такие формы на скалах редко-редко увидишь, глядя снизу вверх. Кхм-кхм… И понимаю его ревность. Как же? Это же его прайд, так сказать… Любая с ним…

- Тпру-у-у… - сказал я сам себе. – Всё-всё-всё… Хе-хе… Я себе уже поляну расчистил, и лезть в тонкие отношения излишне. Надо о сегодняшней встрече думать.

Я вдруг потерял интерес к скалолазанию. Резко. Раз, и отрезало.

- Знаешь, Таня, не стану я перед ним извиняться. Особенно после твоих слов про то что он меня взревновал к вам всем. Вот, охренеть просто, какой он альфа-самец!

- Кто-кто? – округлила глаза Татьяна. – Альфа-самец?! Кто это?

- Ну, не знаешь, что ли? – снова смутился я.

- Хе-хе-хе… Альфа-самец…

Она похмыкала, глядя на меня.

- А ты, значит, против, чтобы он был «альфа-самцом».

- Ой, Таня, прекращай вгонять меня в краску, - разулыбался я, пряча взгляд. – Какой из меня… Кхе-кхе…

- Не знаю, не знаю, - сказала она задумчиво. – Значит, не будешь извиняться?

Я смотрел на неё, улыбаясь. Покрутил молча головой. Она посмотрела мне в глаза. Я в её. Мне нравилась их болотная зелень. Я вообще люблю зелёный цвет.

- О-о-о-х! - вдруг сказала Татьяна.

Мне показалось, что по её телу пробежала дрожь, и её колени чуть подогнулись.

– Ах! Ты прямо демон-искуситель какой-то, - сказала она вдруг очень серьёзно. – В твоих глазах и утонуть можно.

- Можно, - сказал я тоже серьёзно и отвёл взгляд, - но не нужно.

Честно говоря, я что-то такое почувствовал. Словно притяжение какое-то. Но не меня к ней, а её ко мне… Словно она падала в мои глаза… Словно, если бы ещё немного захотеть, то она бы прильнула ко мне.

Татьяна встряхнула головой, отвела взгляд, уставив его в пол, и, снова нахмурившись, уже снизу вверх, искоса и осторожно посмотрела на меня.

- Да-а-а… - задумчиво произнесла Татьяна, взяла свой плащь, накинк=ула на плечи и вышла из палатки.

Дождь хлестал по брезенту, ветер пытался сорвать палатку, а я стоял в задумчивости.

- Что это было? – думал я. – Что за магия взгляда?

То, что глаза у меня были голубые, так и у мамы с папой тоже были такие. У мамы чуть серее, а у папы почти как у меня. Ну и что? Я не был красавчиком. Моё лицо не было идеально симметричным, как и у папы, кстати. Вот его многие девчонки, смотревшие наш семейный альбом с фотографиями, считали красавцем. Но он был жгучим брюнетом, а я родился со светлыми волосами. Только у папы губы узкие, а у меня слегка пухловатые. Любаня говорила, что когда увидела мои губы, сразу захотела их поцеловать. А тут теперь ещё и сияющие глаза… Я, как художник, представил себя, стоящим внизу с сияющими синими глазами и хмыкнул.

- Надо попробовать нарисовать, - подумал я и, достал из рюкзака свой «планшет», который вырезал из толстого плексигласа и прикрепил к нему простой пружинный зажим в виде двух изогнутых пластин с отверстиями. Планшет был большой и служил в рюкзаке «подспинником», а пружины можно было переставлять, прикручивая их с другой стороны планшета.

По памяти быстро «набросал» скалу и Татьяну, держащуюся правой рукой за скальный выступ, а левой делающей мне жест, типа – «привет». Естественно, получился «вид снизу» и её нижняя часть была слегка, э-э-э, гипертрофирована. Не на столько чтобы сильно бросаться в глаза, однако. Девушка смотрела прямо мне в глаза и мне подумалось, что если добавить в серый карандашный рисунок зелёного, то будет хорошо. Я добавил её глазам чуть-чуть зелени и Татьяна вдруг ожила.

Это был невероятный визуальный эффект. Казалось, что она сейчас что-то скажет и продолжит спускаться. На рисунке было видно, что она именно спускается со скалы, а не поднимается. Добавив ещё немного деталей скале, я повесил планшет за верёвку на штору напротив форточки, где на неё падал хоть и неяркий и дождливый, но всё же свет.

А сам взял гитару и сел в уголок перебирать струны. Почему-то на ум пришла «Скалолазка»[1] Владимира Высоцкого, но я её не любил и, немного побренчав и мысленно спев пару куплетов, перешёл на его же «Друга»: «Если друг оказался вдруг[2]…».

В палатку заглянул Пырков.

- Разрешишь войти, - спросил он.

- Да, пожалуйста, - сказал я и отложил гитару.

- Ты играй, играй, - замахал руками Станислав Куприянович. – У тебя хорошо получается. Твой голос как-то проникает в душу. Ты очень хорошо передаёшь эмоции. У тебя бы, наверное, получилось бы читать лекции. Проникновенный у тебя голос. Не хочешь попробовать? В нашем университете марксизма-ленинизма есть курсы для молодых лекторов общества «Знание».

- Вот ещё один вербует, - подумалось мне, и я вздохнул.

- Мне надо школу закончить. Хочу на золотую медаль выйти.

- У тебя хорошие отметки?

- Неплохие, но чувствую, что могу лучше. Но надо поднапрячься.

- Тогда, конечно, не до университетов… А карикатуры свои политические не бросишь?

- Рисунки - это развлечение. Вон Татьяну нарисовал. Других девчонок тоже нарисую.

- Миргородскую? – удивился Пырков и, проследив за направлением моей «указующей длани», воскликнул: – Ух ты! Как живая! И глаза… Глаза словно сияют! А улыбка! Ты не учился? Нет?

Я покрутил головой.

- Это у меня наследственное. Отец художник.

- Тогда понятно. Профессионал?

- Любитель. Сварщик он.

- Где-то выставлялся?

Я снова сделал отрицательные движения головой.

- А тебе надо выставляться. Я поговорю с товарищами. Думаю, можно устроить выставку в пионерском лагере. У тебя же есть рисунки?

- В основном - портреты учителей, одноклассников… Есть несколько зарисовок с наших военных сборов. Вот сейчас порисую. На скалу всё-равно не пускают…

- Хм-хм… Ты Железняку специально руку сломал?

- Ну, что значит, специально? Я провёл ему приём, он не отпускал мой пояс, вот и поплатился. Там излом сустава неправильный получился. Я и дёрнулся-то всего два раза.

- Надо соизмерять свои действия, Миша. Ты же спортсмен-разрядник.

- Я его не трогал, - скривился и пожал плечами я. – Хочет, пусть жалуется на меня в милицию. Я абсолютно прав.

- Зачем нам милиция? – спросил Пырков усмехаясь. – Нам милиция ни к чему. Всё уже улажено. Хорошо бы тебе извиниться, но ты, я слышал, не хочешь.

- Я его и пальцем не тронул, в отличие от него. И ломать ему руку я не хотел. Он сам засунул её туда, куда его не просили и не разрешали.

- Ладно-ладно, - остановил меня Станислав Куприянович, поднимая ладони перед собой. – Знаешь что-нибудь военное?

- Песни?

Он кивнул.

- Да, много… Землянку, смуглянку… Много…

- Спой твою самую любимую.

- Про войну? Любимую? – удивился я.

- Хм! Я не правильно выразился. Ту, которая тебя больше всего трогает.

- А-а-а… Тогда - «Землянка», конечно.

- Ну, спой, пожалуйста.

Ну, спел.

- Приятный у тебя голос. А ещё что-нибудь?

- Не хочется сильно грустное, Станислав Куприянович.

- А что хочется?

- Про дождь, например.

- Про дождь? Есть такая песня?

- Почему нет? – удивился я и продолжил: – Щас спою…

- Дождь![3] Звонкой пеленой наполнил небо майский дождь.

Гром, прогремел по крышам, распугал всех кошек гром.

Я открыл окно, и веселый ветер разметал все на столе -

Глупые стихи, что писал я в душной и унылой пустоте.

Грянул майский гром и веселье бурною, пьянящею волной

Окатило: "Эй, вставай-ка и попрыгай вслед за мной.

Выходи во двор и по лужам бегай хоть до самого утра.

Посмотри как носится смешная и святая детвора."

Капли на лице - это просто дождь, а может плачу это я.

Дождь очистил все и душа захлюпав, вдруг размокла у меня.

Потекла ручьем прочь из дома к солнечным некошеным лугам.

Превратившись в парус, с ветром полетела к неизведанным, мирам.

И представил я: город наводнился вдруг веселыми людьми.

Вышли все под дождь, хором что-то пели, и плясали, черт возьми.

Позабыв про стыд и опасность после с осложненьем заболеть,

Люди под дождем, как салют, встречали гром - весенний первый гром.

Мы помолчали, потом Пырков сказал:

- Очень позитивная песня. Не слышал такую. Чья?

- Где-то услышал, - пожал я плечами.

- Хорошая песня, - покивал головой Пырков, и тут в палатку ворвалась целая толпа девчонок.

- Концерт! Почему без нас?!

Они втискивались одна за другой, принося с собой неразбериху, гвалт, надувастики и спальники.

- Только без танцев сегодня, - простонала Катерина. – Я наползалась. Хорошо, что судья засчитает наши попытки.

- Это если дождь продолжится.

- У Находкинцев радиосвязь есть с портом. Говорят, шторм идёт.

- Хитрые. Тогда и ими запишутся их проходки, когда нас не было.

- Всё! Тихо! Тихо!

- А ужина, что, сегодня не будет? – спросил я.

- Ха! Какой ужин, маленький, костер не разжечь.

- Ничего себе – маленький!

- О! О! Смотрите! Это же Танька!

- Ух ты!

- Красавица! Глаза какие…

- Зелёные…

- У беды глаза зелёные! Такая песня есть!

- Хорошая песня!

- Знаешь? Знаешь такую?

- Песня, - сказал я, чтобы остановить галдёж и продолжил, тронув струны: - У беды глаза зелёные[4]. Не простят, не пощадят.

С головой иду склонённою,

Виноватый прячу взгляд.

В поле ласковое выйду я

И заплачу над собой...

Кто же боль такую выдумал,

И за что мне эта боль?

Я не думал, просто вышло так

По судьбе, не по злобе.

Не тобой рубашка вышита,

Чтоб я нравился тебе.

И не ты со мною об руку

Из гостей идёшь домой,

И нельзя мне даже облаком

Плыть по небу над тобой.

В нашу пору мы не встретились,

Свадьбы сыграны давно.

Для тебя быть лишним третьим мне

Знать навеки суждено.

Ночи, ночи раскалённые

Сон травою шелестят.

У беды глаза зелёные

Неотступные глядят.

- У, ты како-о-о-й, - сказал кто-то, когда я закончил.

--------------------------------------------------

[1] https://vk.com/video209912506_456242740

[2] https://vkvideo.ru/video-79153897_456239143

[3] Дождь - https://vkvideo.ru/video-229499537_456239221?ref_domain=yastatic.net

[4] https://rutube.ru/video/c9f97f373a5c575e6d154c18e58f144d/?r=plwd

Глава 9

- И у меня… И у меня… Спой про карие глаза.

- Нет такой песни… - сказал другой голос. Мне уже их было не разглядеть в той свалке, что они устроили у противоположной «стены» палатки.

- А у меня серые…

- Тоже нет такой.

- Про карие глаза есть.

- Какая?

- Эти глаза, напротив, чайного цве-е-та, - пропела Вика.

Я не всех девчонок знал по имени, а с этой был знаком.

- Точно! Споёшь?

Я попытался подобрать.

- Как начинается? – спросил.

- Эти глаза напротив калейдоскоп огней, - спел кто-то.

- А-а-а, ну, да… Вспомнил…

У меня, действительно, всплыли и слова, и мелодия, и голос Валерия Ободзинского. Я запел, кое-как подбирая аккорды[1], больше «налегая» на голос, который попытался сделать под «оригинал». Мощности не хватало, но интонации получались. Как и при синхронном переводе фильмов.

- Хорошо то как… Старая песня, а какая…

- Обожаю Ободзинского. Какая же она старая? Семидесятого года…

- А семидесятого - это не старая?

- Тогда тебе и «Вечная весна»[2] старая?

- Ну… Не очень…

- Не сможешь? – это уже ко мне.

Я аж поперхнулся. Уже «прокрутив» в голове эту песню, мне стало понятно, что это произведение не моё.

- Да, куда мне? – хмыкнул я. – Я, всё-таки не Ободзинский, а Миша Шелест. Да и орать там надо. Кхе-кхе… Давайте я вам, лучше про все глаза песню спою.

Начав настукивать по гитарной деке ритм лезгинки, я запел про «разные глаза»[3] на кавказский манер, имея за основу песню «Чёрные глаза». Ха-ха… Получилось весело. Особенно про красные глаза. Все смеялись от души. И пытались вспомнить у кого и когда бывали красные глаза. Отсмеявшись и исполнив песню раз пять, кто-то спросил:

- Это ты сейчас, что ли, придумал?

- А что тут придумывать? Тут же смысла на пять копеек… Чёрные глаза, я вашу маму знаю, серые глаза, я по тэбэ скучаю, красные глаза, как стоп-сигнал сверкают…

Девчонки снова стали гоготать, словно гусыни. Не удержался от смеха и Пырков, хотя старательно напрягался, но не смог устоять от заразительного девичьего веселья.

- «Я, вашу маму», это сильно! – сказал он, вытирая платком глаза. – Главное, - в нужном месте запятую поставить.

Так в шутках и песнях по заявкам прошёл вечер. Шторм бушевал. Били и сверкали молнии, сильно и рядом громыхало. Были включены два шахтёрских фонаря. Мне, для музицирования, свет был не нужен, по струнам я уже попадал и правой рукой и левой, но с ним было как-то «веселее». Я исполнил все песни из мультфильма «Бременские музыканты». Особенно всем понравилась «Луч солнца золотого»[4] и «Пусть нету ни кола и ни двора»[5]. Их пришлось петь три раза. А «йе, йе-йе, йе-йе»[6] - два. Часа два я веселил девчонок, аж голос осип, а Татьяна так и не пришла.

Наконец кто-то сказал, что: «парня заездили», «совести нет», а «вдруг завтра на стену», «со штормом так бывает, что раз и всё», и все потихоньку рассосались. Я достал большое банное полотенце, разделся и выскочил под ливень помыться. В трусах выскочил, но всё-таки удивил многих, кои ещё не спали, а какого-то лешего ещё шарахались по лагерю.

Приведя себя в чистое состояние, я открыл банку «Завтрака туриста», слопал половину, запил чаем, почистил зубы и стал ждать. По моей палетке хлестали струи дождя, через открытое сегодня «окно», которое выходило в противоположную от ветра сторону, были видны всполохи молний не собирающейся стихать, грозы, а у меня на сердце было светло и радостно.

Никто ко мне в эту ночь не пришёл. А может быть и приходил, но не стал будить? Не стали меня будить и утром. Да и зачем, если за брезентовыми, уже промокшими «стенами» палатки, продолжала бесноваться стихия. За пределами хлипкой преграды всё оказалось ещё хуже, чем вчера, но выходить на улицу требовали естественные процессы организма и я поскользил подошвами сапог по траве в сторону примитивного походного мужского «санузла». Мимо в разных направлениях скользили, изредка чертыхаясь и матюкаясь кто-то в плащах с опущенными на лица капющонами.

Кухня так и не функционировала, но на столе лежали банки с консервами и в большом толстом полиэтиленовом пятидесятилитровом мешке, в которых рыбаки солили рыбу, укладывая мешки в бочки, хлеб. И десятимиллимитровые фалы, и пакеты, и много, что ещё, добывалось у моряков за универсальную водочную «валюту».

За единственной наклонной «стеной» кухонного тента стоял примус, который, видим, так и не смогли разжечь, так как рядом стоял холодный, но полный чайник и полный воды закопчённый котёл-казан. За наклонную стену задувал ветер и залетали брызги дождя и я, схватив асбестовую подставку и сам примус, уволок это всё к себе в палатку и там, помучавшись минут пять, примус разжёг. В палатке, хоть и запахло бензином, но вдруг стало комфортнее.

Я сбегал за чайником и, подкачав примус ещё немного, поставил чайник на огонь. Принёс в палатку большую кастрюлю, куда налил из фляги воду, и когда чайник вскипел, поставил на огонь и её. Как кто-то установил бы на примус круглый казан, я себе не представлял. Наверное, его бы просто использовали вместо костра на штатном месте? Тоже поставив шиферную доску? Не знаю.

Сыпанув прямо в чайник заварки, я подождал немного, расположил на раскладном стульчике свой планшет, из которого предварительно вынул рисунок, постелил бамбуковую салфетку, поставил на неё миску, в которую насыпал маминых сухариков и конфеты, налил себе чая и сразу в палатку заглянули. На светлом фоне входа узнать, кто это было не реально.

- А-а-а… Вот, кто чайник с примусом спёр!? – раздался радостно угрожающий возглас. – Там народ от жажды изнывает, а он тут барствует.

- Народу руки в нужные места, э-э-э, приделать надо.

- Ты хотел сказать, вставить?

- Что хотите, то и делайте с их руками, а чайник я уже вскипятил и заварил. Можете забирать.

Девчонка, не ожидав от меня уверенного отпора её «наезда», «съехала» и для дальнейшей беседы избрала просящую форму разговора.

- Ой! А у тебя тепло… А можно мы к тебе переберёмся?

- Голыми танцевать не будете? – спросил я, вспомнив «Золотого телёнка».

Глаза девчонки округлились.

- С чего бы это? – спросила она.

Я вздохнул.

- Жаль…

Она рассмеялась и махнула на меня рукой.

- Фу, пошляк. Это из «Золотого телёнка» да? Я помню.

- Вас много? - спросил я, перебив её трёп.

- Четверо…

- Сначала приготовьте себе место: стульчики, может что-то под столик приспособьте. На надувастиках обваритесь нафиг.

Так девчонки и сделали, соорудив из откуда-то взявшейся надутой автомобильной камеры столик, укрыв её куском фанеры, вокруг которого они расселись без стульев по-татарски подогнув под себя скрещенные ноги.

Естественно, пришли ещё девчонки и пришлось составлять почти закипевшую кастрюлю с водой, выбирать заварку, доливать чайник, кипятить и заваривать по новой. Кто-то принёс ещё чайник. Заварили и его. Стали наполнять термоса. Палатка быстро наполнилась гомонящим и хихикающим людом.

Наконец-то вскипела огромная кастрюля, куда я засыпал макароны, которые успешно сварились и были сдобрены аж двумя большими банками тушёнки. Тут же макароны съели. Уж больно вкусно они пахли, а соревнованиям, похоже, пришёл крындец.

- Ох, спасибо, Мишка! Накормил, напоил… Спасибо… Спасибо…Голоса раздавались и исчезали в порывах ветра и хлопающей брезентовой «двери». Ушли и Татьяна с Настей, которые обе на меня почти не смотрели. Ну, с Настей всё было понятно, хотя не очень. Кто «косяка упорол», я не знал. То ли я, то ли Настя... Да-а-а… А вот Татьяна… Ей, наверняка, рассказали про картинку, а она даже не попросила её показать. Забыла? Кхм… Странная она какая-то… Не влюбилась же в меня? А может думает, что это я в неё влюбился? И теперьпереживает за меня?

А мне даже за не сбывшиеся ожидания не было обидно. Пришла Настя, или не пришла, мне было, э-э-э, не то, что безразлично, а как-то спокойно. Свою программу минимум я выполнил, а никаких трепетных чувств ни к кому. Кроме, кхм, кажется, кхм, Светланы. Именно её лицо время от времени «перекрывает» другие лица. Даже когда рисовал Татьяну, чуть было не получилась Светлана.

А Татьяна… Девчонки склонны выдумывать, а я, кажется, переборщил с вежливостью, которую она, да и некоторые тут, могли принять за вполне себе иной интерес. Парни сейчас редко вежливы и обходительны с девушками. А я вырос с двоюродной сестрой, к которой относился очень хорошо. Да и она тоже была доброй и ласковой. Вот и приучила… Это потом мы стали… Ну, да ладно… Это не та история…

Короче, многие девчонки в классе полагали, что я в них влюблён, и шарахались от меня, как от огня, а я был просто с ними, ха-ха, вежлив. Как мама учила. Вот и тут моя обходительность и учтивость могли сыграть со мной злую шутку. Или не злую… Хе-хе-хе… Рыбалка уже удалась.

- Ага, - сказал «внутренний голос». – Рыбак, говоришь? Ну, ну…

Я напрягся.

- Ты на что намекаешь, царская морда? – спросил я.

- На что, на что? А на то! Где хорошо ловится, там много чего поймать можно, хе-хе…

- Вот, паразит, - скривился я. – Всё настроение испортил. Думай теперь…

- Думай, не думай, поздно пить боржоми. Жди дождя.

- Да, ладно тебе каркать! Может пронесёт?

- Может и пронести. Но я тебе сколько раз про специальные средства рассказывал. И про Железняка этого, от которого после этого турслёта трое залетит, и на одной он будет вынужден жениться. Я же тебе говорил, что одно не осторожное движение и ты – отец. Трипер лечится, а вот беременность – ни фига. Только операбельно. А кому это надо? Тебе надо?

Я покрути головой.

- Во-о-от… И никому не надо.

- Так я и не успел тогда… И даже не знаю, кто это был…

- Я сегодня ночью ты бы что делал? В себя втягивал?

- Э-э-э… Так это ты меня усыпил, что ли? – вдруг понял я. – Ах ты паразит!

- Сам ты это слово! – обиделся «внутренний голос». – Ещё раз так назовёшь, уйду в тебя и хрен от меня совета дождёшься. А то и совсем уйду…

- Ты, что? – испугался я. - Я же без тебя пропаду. Как я без тебя?

«Внутренний голос» помолчал.

- Ладно! Прощаю на этот раз! Но в последний! А то, заладил: «поразит-поразит»…

- Так, ты не сказал, ты меня усыпил?

- Ну, я! – с вызовом ответил «внутренний голос». – А зачем превращаться в животное? Думаешь про тебя слава не пойдёт? Альфа-самец, мля! Уже сейчас, наверняка шушукаются. Бабы, это такой народ, что обязательно расскажет самой верной подружке. А у той ещё одна верная окажется. И через два дня с тобой никто улыбаться не будет. А так… Устал парень, или не поверил девчоночьему трёпу, и уснул.

- Что, приходила? – ужаснулся я.

- Приходила… И даже будить пыталась.

- Вот ты…

- Но-но! Я предупредил!

- Вот ты – гад! Опозорил перед девушкой.

- Ничего подобного. Зато девушка молчать будет. Знаешь как много таких, что замуж хотят, аж на всё готовы. И это им, заметь, сделать проще чем мужикам. Мне не хотелось бы в тебе нарушать веру в чистую любовь. Но и блядством заниматься не надо. Особенно в своём трудовом коллективе. Вон, даже Костик с Глебушкой имеют «своих» девушек. Во обоих смыслах «имеют». А ты… Танюша, Настюша… Владивосток – город маленький. Все спят под одним одеялом. И если кто-то пукнет… Понял меня?

Я вздохнул.

- Понял, гражданин начальник!

- Вот то-то!

- А что ж ты сразу не наставил меня, э-э-э, на путь истинный?

- Как это не наставлял? Э-э-э… Не наставил? Кто тебе талдычил, чтобы ты в аптеку сходил? Хотя бы об этом бы побеспокоился. О здоровье своём и о последствиях несвоевременных. Думаешь, у них есть мозги? У тебя их нет, а у них, думаешь, есть? Любовь – это химия. И в тебе она сейчас бурлит не по-детски. Сдвинулись в тебе рычаги какие-то. Как на пульте микшерном, что у Громова от Женьки остался. Помнишь? Ползунки там такие…

-Помню, - задумался я.

- Во-о-о-т… Их-то и сдвинули мы, похоже, когда интегрировали мою матрицу в тебя. Я помню твой взгляд до коммы. Теперешний с ним и сравнивать смысла нет. Он кратно перебивает прежний. Почему все твои сверстники и слушаются тебя. Хоть кто-то «возник» на военных сборах? Морпехи возразить не могли. Не потому что ты такой крутой стал, а потому, что не бывает у шестнадцатилетних пацанов такого взгляда.

Такое бывает, когда пацана по имени отчеству начинают величать. Воо времена войны, говорят, такое бывало. Когда пацаны колхозами командовать начинали или в бой бойцов понимали. Фадеев, например, или Гайдар… Бывало… Но это в сложные времена. А тут… Вроде и время мирное, а ты ведёшь себя… Хм… Ну, ты понял меня?

- Понял, - хмыкнул я. – взгляд взрослый, а как был балбесом, так и остался.

- Хм… Ничего страшного. Некоторые, балбесами до конца жизни остаются. А ты, вроде как что-то понял… Возможно ещё не всё потеряно. Хе-хе…

- Хм! Ржёт он…

В палатку заглянул Пырков.

- Тут, у тебя, Михаил, говорят, чаем разжиться можно? – спросил он.

- Можно, - сказал я, «стряхивая с себя» само-погружение в разговор с самим собой. – Может подогреть?

- Не трудно? Подогрей. У меня вафли есть. Будешь?

Я покрутил головой.

- Уже попили, поели макарон, и снова попили. Упились, короче… А вы, что, ещё и чай не пили с утра?

- Почему не пил? Пил. В термосе оставалось. Я вчера у Находчан заливал его. Там ребят много. Они справились со стихией и даже варили горячее.

- И под каждым ей кустом был готов и стол и дом, - подумал я. – Удобная позиция быть в гуще народных масс.

Станислав Куприянович, видимо был умным человеком, и мысли мои прочитал, потому что сказал:

- Да, мне в этом отношении легче. С моим внеконкурентным статусом можно столоваться в любом лагере. Ты, кстати, не передумал?

- Чего?

- На счёт Железняка… Извиниться…

Я снова покрутил головой. Настроение, упавшее после воспитательной беседы с «предком», вообще провалилось на дно колодца.

- Я не считаю себя виновным, - с нотками упрямства, сказал я, поджигая примус и устанавливая на него чайник.

- Только не вздумай дерзить, - сказал «предок». – Это проверка тебя на конфликтность и на стрессоустойчивость. Фыркнешь и твоя карьера разлетится тополиным пухом.

- Красиво сказал, - одобрил я. – Не… Мне вообще пофиг… Я какой-то спокойный с тобой стал. Уверенный в завтрашнем дне. Ха-ха…

- Ну-ну… Не зазнавайся. Знаешь, что самое плохое в человеке?

- Да, откуда?

- Это когда человек абсолютно удовлетворён и абсолютно уверен в завтрашнем дне. Мудрецы-философы таких учеников немного «приопускали», а тех кто разуверился – «поднимали». Когда всё понятно, опасное положение. Небольшой сбой может привести к потере положительной самооценки. Да и стремиться такому человеку некуда. Оттого может возникнуть депрессия и утрата смысла жизни. Вот какой твой смысл жизни?

Я задумался, а потом вспомнил про Пыркова, который внимательно смотрел на меня. Он тоже увидел мой осмысленный взгляд и улыбнулся.

- Удивительное у тебя лицо было, - сказал он. – Вроде, как ты с кем-то разговаривал. Нет?

Я хмыкнул и тоже улыбнулся.

- Почему, нет? Да. Я успел подумать, что вы, умный человек, меня вчера и сегодня спрашиваете об одном и том же. Вот я и подумал, что Железняк – ваш родственник. Или родственник какого-то партийного начальника.

Я сказал так про себя в уме, а на самом деле спросил:

- А вы с собой не разговариваете, Станислав Куприянович? Не советуетесьсо своим внутренним голосом?

- Хм? Интересная постановка вопроса. Советуюсь иногда. Даже нет! Часто советуюсь!

- Ну, вот и я посоветовался.

- И что он посоветовал? – так же во все свои прекрасные зубы улыбнулся Пырков.

- Он солидарен со мной. У меня, ха-ха, нет раздвоения личности.

- Да? – Пырков удивился и его брови взлетели высоко вверх. – Интересная трактовка шизофрении.

- Это вы о чём?

- Раздвоение личности – это шизофрения. Если я разговариваю со своим внутренним голосом и он противоречит моей позиции, значит у меня раздвоение. То есть – шизофрения. Это – логика.

- Ну, да – логично. Но это, мне кажется, подмена смысла. Нет?

- О! – брови Пыркова снова взлетели. – Ты знаком с такими терминами?!

- Немного.

--------------------------------------------------------

[1] https://youtu.be/qF9xhtpuWSQ

[2] https://rutube.ru/video/4c2bc33e5812778be04179e41e79fc62/?r=plwd

[3] https://my.mail.ru/music/songs/ck-style-dj-sedoy-%D1%80%D0%B0%D0%B7%D0%BD%D1%8B%D0%B5-%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B7%D0%B0-590fb010a218f024d06ceb2ba936d3e8

[4] https://ok.ru/video/1697449229

[5] https://ok.ru/video/253859465752

[6] https://vkvideo.ru/video558435613_456239190?ref_domain=yastatic.net

Глава 10

- Ты много читаешь?

- Много, в основном фантастику, но и классику тоже.

- Чью классику?

- Русскую-советскую. Иную не достать. А я бы почитал…

- Что бы ты хотел почитать из зарубежной классики?

- Я тут фильм один английский переводил… «Шпион, вернувшийся с холода». Автор - Джон Ле Карре. Вот он мне понравился. Не смотрели?

- Нет, не видел. Но слышал, что ты помогаешь переводить зарубежные фильмы. И чем тебя впечатлил этот фильм?

- Он, как наши «Семнадцать мгновений весны». Документальный какой-то… И там шпионская комбинация хитрая. Я сначала и не понял. Когда переводишь, не вникаешь в смысл. Показался сухим, как старый кусок хлеба. Но что-то зацепило. Потом специально пересмотрел и понял хитроумность комбинации.

Это действительно так и было. «Предку» тоже нравился этот автор, но «предок» был разведчиком-профессионалом в нескольких поколениях, прожитых им самим лично. А я? Я терпеть не мог фильм «Господин никто»[1] и «Что может быть лучше плохой погоды?»[2], а сейчас я могу пересматривать их бесконечно. Виктор, когда я сказал ему, что мне понравился фильм про «шпиона с холода», принес эти два фильма и оставил мне, сделанные мной копии.

Так же он принёс мне для перевода фильм шестьдесят девятого года «Зеркальная война»[3], снятый по книге того же Ле Карре «Война в Зазеркалье». А потом детектив по Чейзу «Прекрасным летним утром» производства шестьдесят пятого года. Короче, подсадил меня Виктор на этот жанр.

- Понятно. Тебя интересуют книги про шпионов. Какая же это зарубежная классика? Драйзер – это зарубежная классика. Моэм…

Можно было бы сказать, что и с Драйзером я знаком, через память «предка», который перечитал за свои «дцать» прожитых жизней всё, что можно перечитать, но этого делать не стоило. И Ле Карре «предок» тоже читал, перечитывал и смотрел в киноверсиях, но мне нужно было что-то говорить, и я сказал, выбрав верный вариант. Конечно! Что ещё могло привлечь мальчишку шестнадцати лет, как ни шпионы? А меня привлекла не стрельба, которой в этих книгах и фильмах почти не было, а изощрённо-болезненная логика разведчиков. И даже не разведчиков, а самой спецслужбы, как некоего самодостаточного организма, подчиняющего себе не только тех, кто на него работает, но и, отбирая, если потребуется их жизни, и жизни их ближних.

У нас об этом не писали и кино не снимали. Предательство было предосудительно. Наши разведчики сами отдавали жизнь за Родину и Общее дело Построения Коммунизма и никогда не предавали. А в книгах Ле Карре предательство британских разведчиков было возведено едва ли не в норму. И их за предательство даже не лишали пенсиона. Ну, слаб человек, ну не смог удержаться от соблазна. Так было в романе «Шпион, выйди вон!», где выясняли, кто в «Цирке», как называли высшее руководство МИ-6, является русским агентом.

Меня такой «английский» подход к служению «Их Родине», почему-то, раздражал и поражал одновременно и своим цинизмом, и своим практицизмом.

То есть система всегда имела в виду, что имеется кто-то, кто работает на противника. И мне, почему-то показалось, что и наш «Цирк» живёт по такому же принципу. Только предательство наказуемо. Потому и участились случаи перехода на сторону «потенциального» противника, о чём я знал из памяти «предка». А если бы не было «дамоклова меча», висевшего над изменниками Родины, может быть они каялись и оставались?

Вот к каким мыслям привели просмотренные мной фильмы и «прочитанные» из памяти «предка» книги Джона Ле Карре, и весь имеющийся в моей памяти массив информации о наших предателях.

Как-то я спросил свой «внутренний голос», не нужно ли каким-то образом сообщить о предателях в КГБ? На что он мне ответил, что этим уже занимаются.

- Кто занимается? – спросил я.

- Такие же попаданцы, как и я, - ответил мне «предок».

Я ничего не понял, но мне, честно говоря, было, с одной стороны, пофиг, а с другой стороны, я понимал, что любое моё нестандартное поведение приведёт к нежелательным для меня последствиям. А я просто хотел жить, как раньше, радуясь каждому дню, а не мучаясь от мыслей о будущем страны. И тот факт, что уже есть тот, или те, кто об этом думает и действует, меня обрадовал.

- Драйзера читать мне, наверное, рано, - несмело высказал я предположение.

- Смотря что. Ты обратись в нашу краевую библиотеку «Горького». Тебе подскажут. Но, конечно, сначала нужно прочитать «Войну и Мир» Толстого. Внимательно прочитать, а не для сочинения.

- Я пробовал. Там очень много французского языка. Это утомляет. Я даже пытался его выучить, чтобы не нырять в сноски.

- Ну и как? – усмехнулся Пырков. – Преуспел?

-Не очень. Оттого и бросил читать.

- Сколько осилил?

- Примерно остановился на середине.

Я не понимал, к чему этот разговор и намеренно зевнул, правда, прикрыв рот ладонью.

- Извините. Что-то, видно из-за погоды, в сон клонит.

- Я вот о чём тебя хотел спросить, Михаил… То, что мы тебя привлекаем к работе с иностранными детьми, тебя никак не смущает? Нет волнения?

- Э-э-э… Почему это меня должно как-то смущать? – удивился я.

- Ну-у-у… Как… Это же - иностранцы… Ты когда-нибудь общался с иностранцами?

- Нет. Не общался. У нас тут нет иностранцев. Хотя, тут, наверное, они и есть. В Находке… Встречал я однажды в Находке негра. И японцев…

- То есть, тебя не смущает, что они другие?

- Почему это, они другие? – удивился я.

- Другие, Миша. Общественное бытие определяет сознание, как говорил Карл Маркс. Но и, как говорил товарищ Ленин: «сознание человека не только отражает объективный мир, но и творит его». В этом проявляется диалектика.

- Не понимаю, о чём это вы, Станислав Куприянович?

- Я о том, что они не такие, как ты, как наши дети, по причине того, что их окружает капитализм и их сознание подвержено его влиянию. Но ты можешь повлиять на их сознание и тогда оно, возможно, изменит мир.

- Хм! Интересно! – сказал я, задумавшись.

- У тебя уже практически сформировано мировоззрение. Это удивительно, но это так. Ты не только понимаешь, так сказать, сложность политического момента, но и получаешь удовлетворение от того, что ты можешь повлиять на мировоззрение других, например твоих одноклассников и других детей. Поэтому мы и решили привлечь тебя к этому очень сложному процессу: изменению мировоззрения японских детей.

- Почему, – японских? Английских?! – удивился я.

- Почему, - английских? Японских! Детей японских социалистов.

- Почему, - японских социалистов? Детей английских шахтёров…

- А-а-а… Ну да, ну да… Это была ошибка. Английские дети поедут в «Орлёнок», а японские к нам.

- О! Мл…

Я чуть не выругался.

- А что же мы тогда наши фильмы на английский переводили? А на японский?

- Да? – спросил Пырков и пожал плечами. – Вероятно, это была ошибка. А может быть ничего и не надо переводить. Может быть, есть уже переведённые фильмы, или кто другой переводить будет. Ты же японского языка не знаешь?

Я не успел возразить, а Пырков продолжил:

- А переведённые тобой фильмы, возможно, в «Орлёнок» уехали.

- Возможно.

- Так вот, о японских детях. У них менталитет совсем другой. Он не похож ни на наш, ни на европейский. Понимаешь, что такое менталитет?

Я кивнул.

- Ты - интересный юноша. А, ну, ка, удиви меня, дай формулировку!

«Предок» так много говорил про свою ментальную матрицу, что я точно знал, что такое менталитет.

- Менталитет – это, как раз таки то сознание, которое сформировано общественным бытием.

- Хм! Интересная формулировка. Точно - удивил! – покачал головой Пырков. – Ну, ладно… Так вот… Японские дети - очень скромные, тихие, уважительные и вежливые. Их так воспитало общество. А ещё они очень любят свою Японию, почитают императора и верят во всяких духов и даже богов и богинь. Даже дети социалистов и коммунистов. Не стоит их в чём-то переубеждать, иначе они замкнутся сами в себе.

- Зачем мне их переубеждать? Да и как я их буду переубеждать? Я японский не знаю. А почему не коммунистов, а социалистов? Там нет коммунистов?

- В Японии коммунисты есть, но они немного другие. Они не хотят, э-э-э, дружить с нами, а мы с ними.

- Почему, - удивился я.

- Японские коммунисты вдруг отказались от идеи диктатуры пролетариата и революционных методов борьбы. Они стали считать, что взять власть можно демократическим путём. Понимаешь меня? Мне кажется, что ты и такие сложные вещи поймёшь.

- Вы очень хорошо объясняете.

- Д-а-а-а… А ты понятлив… Тогда ещё добавлю… Они отстали от нашей теории и примкнули к европейской, пытаясь заработать больше голосов в парламенте. Но они ошибаются. Им не дадут… Вот мы и вынуждены сотрудничать в Японии не с коммунистической партией Японии, а с социалистической, главой которой является Рёките Минобэ – губернатор Токио, между прочим.

- Ничего себе, - искренне удивился я.

- И к нам приедет, его внучка. Должна приехать… Так заявлено… Внучку зовут Тиэко. Ей семнадцать лет. Она - дочь младшего сына Рёките Минобэ.

- Он тоже коммунист? Ой! То есть, социалист?

- Это не важно. Тебе лучше глубже не вникать. Японцы – народ скрытный и не распространяются о своих родственниках. Имей ввиду.

- Хорошо, - я кивнул. – Но зачем вы мне это, в принципе, рассказываете?

- Хм… В принципе… Да-а-а… Ты не перестаёшь удивлять… Разговаривая с тобой, забываешь, что ты ещё школьник. Ну и хорошо, что не надо долго разъяснять…

Пырков всё-таки сделал небольшую паузу, видимо, корректируя монолог.

- Ты парень умный и не станешь задавать лишних вопросов. Ты и сейчас их не задаёшь, и потом, точно, задавать не будешь. Мы хотели бы, чтобы ты стал для Тиэко, этаким охранителем.

- Охранником? – удивился я.

- Не только. Она неплохо знает английский язык. В пределах учебной программы специальной школы с углубленным изучением английского. Другие японские дети английский язык знают так же, как и наши обычные школьники. То есть – плохо. В лагере будут вожатые со относительным знанием японского, приглашённые из нашего университета. Так что основная нагрузка ляжет на тебя. Тем более, что ты, вроде как увлёкся японским языком.

- Откуда вы знаете? – удивился я.

- По твоей, вербальной реакции на моё отрицание твоих знаний японского.

- Да. Мне понравились японские фильмы. Они были с английскими титрами. Очень удобно понимать. А ещё я увлекаюсь японским карате. По фильмам не учатся, однако, техника передвижения видна.

- Да-да. Карате тебе пригодиться. У Тиэко чёрный пояс - второй дан по каратедо стилю Сётокан. Я правильно выразился?

Я кивнул. Хотя, откуда мне можно было знать про карете? А из радио! Я всё валил на зарубежное радио. Там, и правда, про карате рассказывали на всех спортивных каналах. Карате в мире было популярным. Радиопередачи вещали и про Гитина Фунакоси с его Сётоканом, и про его сына Ёситаке, внёсшим в карате удары ногами в голову и соревновательные практики. Раньше карате не было спортом, а с шестьдесят какого-то стало.

Слышал я и о других стилях, например о киокусинкай мастера Масутаци Оямы, который, как оказалось, был этническим корейцем и родился в городе Кимдже Корейского генерал-губернаторства. И звали его, оказывается, - Чхве Ёнъи. А я этого не знал.

- Карате - так карате. Я-то больше мягкий стиль практикую. Тот, что мне доктора прописали… В Сётокане всё очень жёстко. Видел я сётокан. У нас в соседнем доме парень живёт. Он занимается в городе Артёме у какого-то Жирикова. Мы с ним в лесу встретились. Я там бегал, а он там деревья пинал. Так там даже удары в воздух делаются с такой силой, что в голове сотрясение может случится. Мне сейчас это противопоказано.

- От тебя и не требуется демонстрировать свои навыки. Просто постарайся заинтересовать девушку, постарайся быть рядом в походах, прогулках. Ты вон какой разносторонний спортсмен. Мы не хотели бы, чтобы с Тиэко что-то случилось.

- Понятно, - кивнул я головой. – А вдруг я ей не понравлюсь? Э-э-э… Ну, в смысле, - антипатия… Бывает такое. Мне вот Железняк сразу не понравился, ещё в том году, а я, судя по всему, ему…

- А ты осторожно, аккуратно. Мы устроим выставку твоих картин. Ты станешь их всех рисовать… Опять же, беседы, твоя гитара, песни. Форсировать отношения не стоит. Дети и так сдруживаются, когда чем-то вместе занимаются. Ты научишь их рисовать, они тебя станут учить своему языку, каллиграфии.

- Рисовать? Да, какой из меня учитель? Я и сам-то не понимаю, как я рисую. Оно ведь само получается! Я что вижу, то и переношу на бумагу. А не у всякого человека получается видеть.

- Это я по себе знаю, - чуть не сказал я, но вовремя осёкся.

- Это своего рода сдвиг по фазе. Как у шахматистов, писателей, поэтов. Где-то читал, что один псих так рисовал огонь, что он, нарисованный, казался настоящим. Потом его вылечили и рисунки стали обычными. Поэтому, не знаю что получится из моего учительствования.

- Не переживай, там будут профессиональные преподаватели. Подскажут, а может чему-нибудь и научат.

- Ух, ты! Вот это здорово! Хотел бы освоить технику живописи. Да и вообще…

- Полагаю, что ты проникся поставленной перед тобой задачей и ответственностью?

- Проникся, Станислав Куприянович. Они в начале августа приезжают?

- Да! Пятого!

- Ещё время есть. Подналягу на японский.

- Подналяг-подналяг, - улыбнулся руководитель отдела пропаганды Приморского краевого комитета коммунистической партии Советского Союза. – Вдруг, что-то и получится? Когда очень хочется – всё получается.

* * *

Июль я провёл с пацанами на море. Нас, конечно, убыло, так как старшие на год ребята готовились к поступлению в ВУЗы и на бухту, как мы называли нашу купалку, приходили редко. Я вволю нанырялся, наохотился с острогой на ленков и пеленгасов, которые паслись в водорослях, словно стада овец, и насобирал трепанга. Пеленгас, если что, - это такая Дальневосточная кефаль. Очень вкусная и в ухе, и в жареном виде.

В этом году я знал, где их искать и как. Предок подсказал. Он, как оказалось, море знал и снаружи, и изнутри. Он научил меня технике накачивания легких кислородом и я смог задерживать дыхание под водой на целых две минуты. А раньше я мог плыть под водой только сорок пять секунд. И то с предварительной гипервентиляцией. Теперь справлялся без неё.

С таким запасом воздуха я смог нырнуть на пятнадцать метров. Была у нас такая глубина сразу за рифами. Мы называли её бездна. Однажды в том году я в ней едва не утонул, когда у меня с остроги сорвался раненый пеленгас и стал в неё опускаться, не имея возможности нормально плыть. Он опускался, а я за ним, пытаясь схватить руками, а он выскальзывал. Чуть не захлебнулся, когда организм на глубине метров пяти попытался вдохнуть.

И вот я в эту бездну, измеренную нами леской от удочки, и отправился, взяв с собой для утяжеления камень. На рифах, нам пацанам, в основном, было по пояс. Подводные скалы поросли розовым морским лишайником, изобиловали разноцветными и разно-размерными морскими звёздами и серыми, коротко-игольчатыми, в основном, ежами. И скала обрывалась круто и абсолютно вертикально. Уже через метров пять там начинало темнеть, потому, что это на самом деле, была расселина из которой мы доставали огромных «морских чертей», в пацанском обиходе называемых «бычками».

Жалко, что у меня не было с собой фонаря. Да и с аквалангом бы тоже было бы интереснее. Подводные красоты я любил. Даже позволил себе попытаться изобразить несколько картин подводного мира, написанных цветными точками. Забавно получилось! Как мозаика.

И вот я на спор нырнул в «бездну» и достиг её дна. Нырял я, как уже говорил, с камнем, но не в руках, а на верёвке. А верёвка была в руках. Я опускался не быстро, помогая себе ластами. Маску сдавило. Я продулся. Маску ещё раз сдавило. Я снова продулся. Верёвка ослабла. Я махнул ластами ещё четыре раза и коснулся рукой дна, схватив горсть камней. К моему удивлению, дно можно было разглядеть отчётливо. Развернувшись, я медленно, но всё больше ускоряясь, начал всплывать. Воздуху было достаточно. Меня распирала эйфория.

- Это кислородное голодание, ты не обольщайся, - сказал «мой внутренний голос». – Но - всё равно ты молодец.

Это был мой личный подвиг. Выиграть спор с кем-то – это фигня, а вот выиграть спор с самим собой… Это дорогого стоит. Как сказал мне «предок»: «Жизнь настоящего мужчины состоит не из побед над соперниками, а из побед над самим собой, и, естественно, поражений, которые тоже нужно побеждать».

-----------------------------------------------------------

[1] https://vkvideo.ru/video-230050981_456239093?ref_domain=yastatic.net

[2] https://rutube.ru/video/b63cbaf60d0c713dfdbdf0063351c0a8/?r=plwd

[3] https://my.mail.ru/mail/akasheva.mariya/video/77/20507.html

Глава 11

- Видишь, как получилось, - сказал мне как-то «внутренний голос» с некоторой долей сожаления. – Японский язык я не изучал, а тебе он сейчас пригодился бы. Придётся самому как-нибудь.

- Почему – как-нибудь? Память у меня теперь лучше прежней. Не абсолютная, но хорошая. Русско-японский разговорник, вроде, освоил. Меня японцы кое-как понимать смогут. А мне их понимать, - необязательно! Их «самобытная» культура мне не интересна. Самураи всякие… Пусть с ними вожатые разбираются. Переведут, если что… Да и не собираюсь я «распинаться» перед этими японцами и им угождать. Пусть лучше они русский язык учат.

- Судя по твоей многословной реакции на моё высказывание и обильному потоотделению, ты волнуешься. Японская девушка тебя интересует?

Я скривился.

- Не то, чтобы… Мне не очень нравится эта затея с… Как ты назвал? Бодигард? Телохранитель? Почему я?

- А кого? Ты выиграл всесоюзный конкурс стенных газет. Нормально, да? Поэтому партийно-комсомольские органы обязаны были тебя как-то использовать. Они всегда, э-э-э, используют чужие успехи. А тут ты ещё и с другого боку себя проявил. Как переводчик и артист дубляжа. Я уже, думаю, что Виктор никакой не гэбэшник. Он чистой воды партаппаратчик. Скорее всего, он – родственник Чарусовых и «проходит по линии культуры», кхе-кхе, где-нибудь в ЦК Украины в Киеве. Там они ничего не боятся. Даже ходить в джинсе и заниматься фарцовкой почти в открытую. Он явно не из центрального аппарата. Но связи с ними имеет, и засветил тебя перед ними специально. Вот откуда у него валюта и карт-бланш на закупку видеотехники и такие деньги на оплату тебе гонораров.

- Да, не интересно мне, кто такой этот Виктор, - поморщился я. – И пофиг мне на его бизнес. Ты мне скажи, у тебя были контакты с этими японцами?

- Нет, конечно. Я же головой об парту не бахался, и в меня никто сторонний не подселялся. Это я сам, кхе-кхе… Ну, ты понимаешь. А поэтому, особых умственных изменений в теле, э-э-э, донора не происходило, как и в его голове. Это у тебя… Это со мной первый случай, когда моя энергетическая матрица доминирует над ментальной. Э-э-э… Не забивай себе голову.

- То есть, если я правильно понимаю, раньше ты использовал свою память в обычном, так сказать, режиме, а сейчас в «турбо».

- О! Отличное сравнение! Принцип работы двигателя с турбиной очень хорошо подходит для объяснения твоих мыслительных процессов. Задача, как бы возвращается и вторично толкает ментальную матрицу. Ну и скорость обмена информацией в ней значительно ускорена, по сравнению с обычным мозгом. Я, честно, говоря, и сам не понимаю, как оно сейчас работает. Но работает же?! Кхе-кхе!

Я механически переносил на листы ватмана картинки, оставшиеся в памяти с военных сборов. Скальный цикл мной был закончен и особо нравился моему отцу. По его совету я добавил на некоторые картинки кустики распустившегося багульника, торчавшего из скал, и это, как глаза Татьяны, добавили изображениям «шарма». Тогда я в каждой картинке нашёл, что можно выделить цветом и они, вроде как, даже заиграли красками, хотя цветного в них был минимум один два предмета.

- Работает, - согласился я. – Картинки, блин, получаются сами по себе. Ты точно не руководишь моими руками?

- Ей Богу! – побожился «предок». – Это ты сам.

- Вот и странно мне это всё, - пробормотал я. – У меня возникает устойчивое ощущение, что руки двигаются сами. Как и при игре на гитаре. Ладно, что я знаю аккорды, но ведь сольные партии у меня тоже получаются. Правда, лучше их подсмотреть у кого-то. Тогда мозг сам ставит пальцы на нужные места. Или не мозг… Матрица?

- Я тебе говорил… Матрица – это что-то вроде второго разума. Она теперь вышла на первую роль. Это из-за деградации мозга. Мы с тобой говорили об этом.

- Говорили, - со вздохом сказал я. – Ты мне вот что лучше скажи, как ты жил в одном и том же теле несколько раз? Это сколько лет ты, в общей сложности, прожил? Сколько раз не спрашивал тебя, ты всё время уходишь от ответа. То мою психику оберегая, то просто… Меня это мучает всё больше и больше, и моя психика может свихнуться от того, что я не получаю нужного ответа.

- Твоя психика никуда не денется, - буркнул «внутренний голос». – Она теперь не такая, как прежде. Это ты раньше мог позволить себе истерить и раздражаться по пустякам. А теперь о твою голову можно поросят годовалых бить. Не заметил?

- Фу… Что за сравнения?! Поросят… Об голову… Вы где воспитывались, сэр?

- Да, ну, тебя, - якобы обиделся «предок».

- Ага, вот-вот, - так всегда, - рассмеялся я и приказал. – Рассказывай давай! Как ты выжил? Как ты спасся?

- Каждый лез и приставал, - задумчиво продолжил слова песни Высоцкого «предок». – И правда рассказать, что ли? Психика у тебя и вправду железобетонная… Сейчас. Подумаю, с чего начать.

«Предок» замолчал, а я продолжил рисовать. Я постепенно осваивал технику штриховки по книжке «Техника рисования карандашом», которую я нашёл в «Горьковкой библиотеке». Получалось хуже, чем точечно, но от раза к разу всё лучше и лучше. Ментальная матрица на примерах и на повторах обучалась быстро. Главное пытаться и пытаться сделать. Это как с моим карате-ушу. Матрица долго не могла подстроить сётокан с его сбалансированными, жёсткими стойками и акцентированными ударами к амплитудному и волнообразному тайцзицуань, но всё-таки подстроила, создав из них, как назвал мой стиль «предок», - «жесткий кнут».

- Жаль я не изучал технику Оямы, - как-то сказал «предок». – Его стиль, своими круговыми блоками, больше похож на китайское У-шу, чем сётокан карате. Но ты удивительным образом справился. Вернее не ты, а твоя ментальная матрица.

- Твоя ментальная матрица, - поправил я.

- Не-не-не… Твоя-твоя… Моя матрица только перехватила «бразды правления», так сказать, пробудила твою, когда твой мозг спал и постепенно атрофировался. Она передала свою информацию. А сейчас работает твоя матрица.

Предок молчал долго, но потом, всё же, приступил к повествованию и оно длилось тоже очень долго. Хотя, он сначала, хотел отделаться несколькими фразами. Однако я его тормознул и заставил начать с самого начала.

Оказалось, что началось путешествие «предка» по параллельным мирам после того, как он познакомился с пришельцами, случайно залетевшими на нашу планету, корабль которых был сбит над нашим Уссурийским заливом.

«Услышав» про пришельцев, я подумал, что «предок» шутит, но он рассказал такую складную историю, что не поверить было нельзя. По его словам, он, вернувшись в себя самого образца семьдесят шестого года, спас свой мир от «перестройки» и «дикого капитализма». Спас, передав информацию о будущем предательстве некоторых членов ЦК и правительства в Комитет государственной безопасности. И у него получилось сделать так, что изменилось именно его будущее, а не история параллельного мира. После своего возвращения он прожил в изменённом им мире ещё чуть больше десяти лет и, сильно болея, снова воспользовался хронографом, переместившись назад в прошлое. Но это был уже не его мир, а параллельный. Хотя он сначала подумал, что снова вернулся в «точку отсчёта», а поэтому сильно испугался и расстроился, что придётся всё начинать сначала. Однако, некоторые признаки нового бытия позволили «предку» заключить, что тот мир, в котором он оказался, всё-таки, иной.

Но когда он, прожив ещё одну жизнь, «мирно умирал», его снова перекинуло в ту же «точку отсчёта» и уже следующего мира. Он снова прожил похожую жизнь и был снова переброшен туда же и в то же самое время. Так случалось восемь раз. Он умирал от старческих болячек то раньше, то позже, но всегда оказывался в той же, ставшей уе ненавистной ему, «точке отсчёта».

Но в этот раз что-то пошло не совсем так, как обычно. Во-первых, - его «закинуло» в другой год. Во-вторых, - здесь оказалось ещё минимум двое таких же, как и он, «попаданцев» из другого времени. Первого он назвал, - это тот, кто попал в тело Женьки Дряхлова. Второго он не назвал. Сказал, что сомневается и нужно проверить. Но я вспомнил про Павла Судоплатова, о котором говорил куратор и напрямую спросил его об этом.

Предок помолчал, но вынужден был согласиться, дополнив своё повествование рассказом о том, что сам переправил ветерана разведки в его прошлое, которое, в конце концов, по прошествии времени, оказалось моим настоящим.

- Ни фига себе, - сказал я и даже перестал рисовать. – Вот это замес! Получается, что и Судоплатов знал о «предательстве на верху»? Так что ж он не поправил всё гораздо раньше? Что изменилось от его перемещения в его прошлое?

- Про него нет ничего в открытых источниках. Мы с тобой искали, ты помнишь. У нас тоже до девяностых ничего не писали про него. Поэтому мы не можем судить о его «эффективности». Но то, что Яковлев «сидит» на своём месте, то есть – посол в Канаде тоже ни о чём не говорит. Его, судя по всему, там и «вербанули», но проявляться как враг он станет только к середине восьмидесятых. Затирали его, видите ли, по партийной линии, вот он и стал гадить.

- Так он и в том мире был осуждён и долгое время сидел?

- Так точно, - сказал «внутренний голос».

- И не мог избежать «посадки»?

- Значит не мог. Это в пятьдесят третьем году было. Там такая круговерть случилась после смерти Иосифа Виссарионовича. Я со многими чекистами разговаривал. Да и самому Павлу Анатольевичу вопросы задавал, когда он преподавал в разведшколе. Думаю, что он и сейчас понял, что ему лучше отсидеться.

- Подожди, но ведь мы не знаем, сидел ли Судоплатов и сейчас? – проговорил я в задумчивости. – Куратор ведь не сказал ничего, когда я его спросил.

- Хм! Точно! С чего это я взял, что Павел Анатольевич и здесь сидел? Если куратор о нём заговорил, то может быть, что Судоплатов в структуре КГБ. Интересно… Хм… Но Женька Дряхлов в том мире не проявил себя, как субъект «Большой игры». Значит Судоплатов про него ничего не знает и Женьку «играют» другие игроки. Хм… А значит он выйдет на тебя сам и проверит на знание будущего. Очень интересно!

- Слушай! Не хочу я быть объектом вашей «Большой игры»! – сказал я. – Мне по горам нравится лазать. Я теперь начинаю понимать Железняка. Что эти скалы? Туда-сюда, туда-сюда. Один и тот же маршрут… Скучно. Мне кажется, я сейчас и с закрытыми глазами пройду его… А горы – это всегда новый путь. Да и высоко. Ну, ты был там, что тебе рассказывать?

- Да-а-а… Горы - это здорово. Очень трудно, но очень здорово. Вниз спускаешься и говоришь себе, что больше в горы ни ногой, ни рукой. Но уже дома на третью ночь начинает тянуть в горы.

- Но я не хочу, как ты по горам лазать как лазутчик. Ха-ха… Лазать, как лазутчик… Ха-ха… Надо же, как богат русский язык…

- Да, кто тебя заставляет, - искренне удивился «предок». – Если тут целых два попаданца, то тут есть кому заняться будущим СССР и врагами его народа. Хе-хе… Уж кто-кто, а Павел Анатольевич им спуску не даст. Хрен им а не перестройка, ведь он ушёл в девяносто шестом году из того мира. Всех он помнит досконально. Выжидает, наверное. А ты – живи себе, как живётся.

- Ну-ну… с сомнением проговорил я. – Слушай, мне непонятно одно… А как же парадокс «бабочки», которую затоптали в прошлом? Как ты вернулся в своё время? Там же всё изменилось? А пришельцы? Ты получил от них хронограф, после того, как переместил их «домой», потом вернулся сюда и ушёл в прошлое. А потом дожил до того момента, когда перешёл в прошлое, но ведь события уже были другие? Пришельцев же уже не было?

- Почему, не было? Были. Я так же их достал из-под воды и так же сопроводил домой. В том-то и была сложность, - сшить, относительно ровно, две реальности

- И ты расхреначил Великобританию?

- Ну… не совсем я… Это всё пришельцы… Другие пришельцы…

- А потом что было?

- Потом прилетели мои пришельцы и наваляли пиндюлей этим пришельцам. Они давно хотели, но не имели повода. Казуса белли… Ха-ха… А я им такой казус предоставил, ха-ха. Я с ними подписал соглашение о военном сотрудничестве и обратился за официальной помощью.

- И так каждый раз?

- Ну, да, хе-хе… Теперь-то я знаю, где искать этих пришельцев, что им говорить, и как себя с ними вести.

- То есть, сейчас пришельцев на Земле ещё нет?

- Откуда им взяться? Хотя… Тохи знали про нашу Землю… И арсанты, значит, знали… Видишь ли… Тохи существа энергетические, а арсанты биологические, белковые. Тохам не нужна атмосфера, а арсанты биологически похожи на нас. Белковая жизнь везде одинакова. Для выработки энергии чтобы жить и двигаться, нужен кислород.

Предок задумался.

- Честно говоря, до меня только сейчас дошло, что тохи считали нашу Землю своим протекторатом, раз свободно прилетели на неё отдохнуть. Только не рассчитали, что тут мы уже продвинулись технически до такого уровня, что можем их корабль сбить. Хе-хе… Такие дела… Значит, на счёт отсутствия здесь и сейчас инопланетян, я высказаться поторопился. Ведь летают же всякие НЛО? Почему не предположить, что это оно самое? И плавает под водой всякого разного… Я, честно говоря, жду не дождусь, когда наступит время, когда можно спасти очередных тохов, расколошматить бритов, подавить американскую спутниковую систему и пользоваться инопланетными космическими челноками для поездок на острова Тихого океана. С друзьями, женой и детьми. Ха-ха…

- Иди ты? – не поверил я.

- Точно тебе говорю!

- Э-э-э… То есть, э-э-э… Я правильно понимаю, что это я спасу твоих тохов и подпишу с ними соглашение о военном сотрудничестве, и это я расхерачу бритов, и это я буду летать на космических челноках?

- На челноке. Они оставят один челнок. Но на орбите останется один арсантский межзвёздник.

- Е*ануться, - только и смог проговорить я. - И как с этим жить? Сколько, говоришь жить до того момента?

- Э-э-э… Две тысячи двадцать третий минус тысяча девятьсот семьдесят седьмой… Сколько будет?

Глава 12

Японцы были «обычными» японцами, попавшими в незнакомую и непривычную им обстановку. Они «кучковались» вокруг своих взрослых сопровождающих, как утята вокруг матери-утки. Увидев японских детей, я понял, почему моя бабушка называла утят «самураями». Однако моя голова была занята размышлениями вокруг того, что мне рассказал мой «внутренний голос», поэтому к встрече гостей я отнёсся пассивно. Мы что-то там кричали и махали флажками, когда автобус с приехавшими въехал на территорию, а я думал о пришельцах.

Они мне даже несколько раз снились, ведь в памяти «предка» сохранились образы и «тохов» и «арсантов». Тохи «выглядели», как туманно-искристые сгустки воздуха, а арсанты походили на азиатов с большими, круглыми, широко расставленными глазами. Мне и японцы поначалу представились смеющимися инопланетянами-арсантами, от смеха прищурившими глаза. Это меня настораживало и я, хоть и улыбался, но, видимо, не очень доброжелательно.

«Мой» вожатый Саша Филимонов, у которого я числился «помощником», даже спросил меня, «что это я такой хмурый и напряжённый?» А как не быть напряжённым, когда «предок» нарассказывал о японцах такого, что поневоле напряжёшься и нахмуришься.

По словам моего «внутреннего голоса», с японцами практически невозможно подружиться. И понятие «дружба» и них имеет иной смысл, нежели у русских. С детьми он не общался, а вот взрослые четко делят всех по иерархическому признаку и по признакам подчиненности. Он и не советовал мне слишком уж угождать приезжим. Улыбаться? Да, - гостям все улыбаются, но очень аккуратно, по-мужски. Они сами бы усиленно улыбались бы нам, приехавшим в Японию. Однако, но ни в коем случае не прислуживать и лучше совсем не кланяться. Да и мужчина по отношению к женщине в Японии стоит на ступень выше и никогда не кланяется ей больше, чем она ему, если только она не является его начальником. А наши дети, по незнанию, такими нюансами пренебрегали и кланялись гостям, как китайские «болванчики», отвечая на поклоны приезжих с излишним тщанием.

Вожатые, остальные работники лагеря, вероятно, были проинструктированы и ни в шее, ни в пояснице не гнулись совсем. Хотя, когда тебе кланяются, машинально хочется ответить тем же. Тело само дёргается навстречу, что я заметил по себе, применив к самому себе «физическое насилие», хе-хе...

Плюс, кланяться, как японцы, с прямой спиной – это ещё уметь надо. А наши ребята, сгибали спины, демонстрируя вялость своего характера и полную подчинённость. Да-а-а…

Я не стал ничего никому говорить, а сам повёл себя агрессивно, демонстрируя, кто тут начальник, потому, что вожатые, если верить словам «предка», тоже повели себя не правильно. С ними, то есть с детьми, можно и нужно было улыбаться, но сразу строго ограничивать их права и озвучивать обязанности, что руководством лагеря и вожатыми сделано не было.

Японских детей, а их приехало тридцать восемь человек, разбили по возрастным группам. В нашей, самой старшей, оказалось восемь человек: четверо девушек и четверо парней. И парни не улыбались совсем, «держа лицо». Ребята младшего возраста улыбались, а эти – нет. Они держали свой статус. Держал своё лицо и я, демонстрируя свой статус начальника. К тому же я, при исполнении приветственного ритуала с минимальными поклонами с абсолютно прямой спиной, позволял себе смотреть на ребят чуть ниже их глаз.

Такому взгляду я долго тренировался перед зеркалом и в обращении с родителями. Предупредив их заранее. Маме такое моё обращение не понравилось, а отец сказал, что так у них и было, в его детстве. Смотреть отцу, или любому взрослому мужчине в глаза было не принято и на Украине, где отец родился. Это считалось вызовом и дозволялось только равным по статусу.

- О, как интересно! - подумал я. – Вот, что мы с советской властью потеряли – страх перед родителями, а значит и перед начальством.

- Дальше будет всё хуже и хуже, - я услышал, как вздохнул «предок». – Полагаю, что это и привело к распаду государства. Люди совсем страх потеряли. И дети тоже. А японцы и другие азиаты это качество сохранят.

- Какие это «другие азиаты»?

- Например – арабы-мусульмане.

- Какие же они «азиаты»? – удивился я.

- А кто они? Европейцы? Азия большая.

- В первую очередь, они – мусульмане. И не важно, где они живут.

- Согласен. Но я сейчас говорю про Азию. Они - наши соседи. Европа тоже подвергнется культурно-нравственной деградации, так как и там христианство вскоре практически отомрёт.

Я понимал, что имеет в виду «предок», говоря про культурно-нравственные традиции, деградирующие у нас и в Европе. С богоборчеством люди забывают заповеди, а именно «Почитай родителей своих»[1].

Однако, об этом мы с «предком» рассуждали до приезда японцев, а с японцами получилось интересно. Они посчитали, что это я над ними главный, а не вожатый, потому что именно я повёл себя как начальник, огласив им правила поведения и распорядок.

Тиэко не была японской анимешной красавицей. Глаза у неё были чисто японскими, как и зубы. И зубы, закованные в брекеты, она стыдливо прятала за ладонь руки, когда улыбалась, что не давало ей достаточной самооценки и добавляло стеснительности. Она по-японски была невысокого роста и на семнадцать лет она не выглядела. От силы на лет тринадцать…

- Конечно, такую нужно охранять, - подумал я и заметил удивлённый взгляд вожатого.

- Что не так? – спросил я.

- Мне сказали, что ты не владеешь японским.

- А я и не владею, - пожав плечами, сказал я.

- А как же то, что ты сейчас сказал по-японски?

- У меня очень хорошая память. Это просто заученный текст.

- Хм! И откуда ты этот текст взял?

- Э-э-э… Сам перевёл. Интонацию я взял из японских фильмов про самураев с английскими субтитрами. И самые простые слова оттуда же, ну и из разговорника, что мне в крайкоме выдали... Там транскрипция русская с ударением.

-Хм! Хорошая память, говоришь? А произношение по кинофильмам про самураев? Ну-ну… У тебя хорошие перспективы в изучении японского языка. Иди после школы на филологический с японским уклоном. Очень правильное произношение. Только не рычи. Распугаешь детей. Самураи специально так горлом делают, чтобы психологически доминировать. Нам этого не надо.

- Ага, - подумал я. – Мне пофиг, испугаются они или нет. Главное, - чтобы слушались.

Старших ребят разместили в двухместных комнатах, а средних и младших в комнатах по восемь человек вместе с японскими «воспитателями», трое из которых были женщины, а двое – мужчины…

Сначала японцам устроили праздничный обед, состоящий не из борща с пельменями, а из супа, приготовленного из морепродуктов: мидии, рыбы и кальмаров, и жареной красной рыбы с рисом и, о чудо, - соевым соусом. Только на «третье» был «наш» компот из сухофруктов и булочка. Ну и хлеб на столе, конечно, был наш советский двух сортов: белый и серый. Японцы наш хлеб стали нюхать и о чём-то между собой переговариваться. Рискнули его попробовать немногие. Суп и рыбу японцы ели без хлеба.

Суп японцы пили из небольших пиал, а гущу, забрасывали в рот палочками, или ложками. Рыбу и рис младшие дети ели, как и полагается, руками. Взрослые дети - вилками и ложками, погладывая на младших и смущаясь их «нецивилизованности».

После обеда всем разрешили позагорать на песочке у моря и покупаться.

Вода радовала комфортной температурой, солнце радовало своими жаркими лучами, от которых можно было спрятаться под навесом, ветерок ласково обдувал и холодил мокрое тело.

Все японские и наши девочки-девушки-женщины были облачены в закрытые купальники. Мальчики и парни - в короткие шорты-плавки. Нам всем были выданы купальные костюмы, закупленные в Италии. Так-то вот…

Детишки игрались в песке, строя замки и лепя куличи, взрослые ребята и девушки некоторое время присматривались друг к другу, а потом наши девчонки не выдержали и «насели» на японок, бесцеремонно вторгшись в их личное пространство. Сначала наши девочки повязали японским гостьям разноцветные шейные платки. Потом затеяли перекидывание мячом… Появился бадминтон… К вечеру все перезнакомились и, по крайней мере наши, чувствовали себя легко и непринуждённо. Только некоторые «взрослые» японки всё ещё продолжали смущаться. Как и Тиэко, кстати.

* * *

- Не мешают? - спросил я Тиэко по-японски, показывая глазами на её стоматологическую конструкцию, когда встал против неё за теннисный стол.

Играли «на вылет» и до меня, в конце концов, дошла очередь. Девочка играла лучше всех и, естественно, лучше меня. Я стал осваивать настольный теннис только год назад, когда физрук летом выставил два стола в фойе первого этажа школы и позволил нам играть, поэтому ни чего против японской, как сказали наши ребята, подачи, предъявить не мог и на победу даже не рассчитывал.

Девчонка, хоть и была всего метр пятьдесят ростом, крутила шарик «пинг-понга» так, что он, отскакивая от стола, летел куда угодно, только не в ракетку соперника. Но такими подачами Тиэко пользовалась не часто, а только тогда, когда её соперник начинал обходить её по очкам.

- Что? – спросила она, вытирая полотенцем пот со лба.

- Брекеты не мешают? У нас такие не носят. В школе задразнят. А у вас?

Мы уже с ней разговаривали немного и на море, когда она хотела заплыть за буйки, и потом на берегу, где я попытался объяснить ей, что море - это опасно.

Своим вопросом я нарушал японское «табу» не создавать дискомфорт собеседнику, не ставить его в неловкое положение и одновременноо давал понять, что я тоже, как и она, - школьник. От меня Тиэко этого не ожидала - я весь день держал себя в рамках японского приличия - и поэтому на некоторое время задумчиво «остолбенела», а потом «отмерла», но подняла на меня взгляд и уставилась на меня, пристально глядя прямо в глаза, в которых я увидел что-то похожее на вызов.

- У нас тоже некоторые пытаются дразниться, но меня дразнить опасно для здоровья. А ты разве учишься в школе?

- В последнем классе.

- Ты выглядишь, как взрослый, - она снова посмотрела мне в глаза, – и ведёшь себя не как гайдзин. За исключением последнего вопроса. Но я думаю, что это ты специально сделал, чтобы меня разозлить и выиграть у меня партию?

Я улыбнулся. Улыбнулась и она. Мне было известно, что японцы ради собственной выгоды могут подличать и это у них не считалось зазорным. Использовались любые способы достижения цели.

- Не-е-е-т, ты точно не гайдзин, - сказала она, продолжая улыбаться. – Но тебе у меня не выиграть. Я лучшая по пинг-понгу среди школьников в Токио, а Токио очень большой.

- А я начал играть только в том году, но я тебя сделаю.

Тиэко расширила глаза до нормальных и фыркнула, что для японских девушек было верхом бескультурья. Но Тиэко уже не изображала из себя пай-девочку.

- Ну-ну, - сказала она и бросила на мою сторону шарик. – Подавай!

Я наблюдал за её игрой достаточно долго, чтобы понять, как она крутит и как режет, а поэтому, подав простую подачу с минимальной закруткой влево и вниз, очень удобную для атаки принимающего, сразу отскочил на пару метров назад, и сам принял её пушечный выстрел, сходу срезав в правый от себя вражеский угол, попав именно в самый угол.

- Кикакэ[2], - криво усмехнувшись, проговорила Тиэко.

Я хмыкнул и подбросив шарик из-за спины подрезал его так, что он стукнувшись о её стол у самой сетки, вернулся на мою половину.

- Тикусёмо![3] – воскликнула она, расширив глаза. – Только в том году начал играть в пинг-понг?

Я кивнул. Не рассказывать же ей, что «предок» тоже увлекался настольным теннисом и играл, между прочим, с обеих рук, что я и продемонстрировал на следующей подаче, высоко подкинув шарик левой рукой, туда же переложив ракетку, сместившись телом вправо и подрезав шарик параллельно краю стола.

- Ама, - ответил я на её предыдущее оскорбление, обозвав сучкой.

Она, естественно эту подачу не взяла, так как снова остолбенела, как и вожатый, кстати.

- Бакаяро[4], - ругнулась, нахмурившись Тиэко.

Я подбросил шарик и спросил:

- Ты и дальше продолжишь обзываться, или уже начнёшь играть?

- Подавай! – ответила она мне и встала в стойку принимающего.

Продув мне пять подач, Тиэко отыграла лишь четыре своих. Я ведь недаром наблюдал за её игрой почти два часа, и сейчас моя матрица двигала моим телом, подстраиваясь под её подачи. Хотя, скорее всего, это я выдумывал что-то для оправдания своей удачной игры. Моё тело не дёргалось и не прыгало, а скользило в длинных стойках, перетекало из позиции в позицию и мгновенно сокращалось для приёма или удара. Предок так точно не умел играть. Он сам мне сказал, что это у меня получился странный симбиоз карате, китайского у-шу и тенниса.

- Ты занимаешься карате? – спросила она, передавая мне шарик.

- Тоже недолго.

- Какой силь?

- Это не совсем карате. У нас это называется «Самозащита без оружия», или самбо. Это больше бросковая техника. В ней мало ударов.

- Броски я знаю, но мало. Хочу заняться дзюдо.

- Самбо похоже на дзюдо, но жёстче.

- Жёстче дзюдо? – удивилась Тиэко. – Дзюдо – очень жестокий спорт. Покажешь своё самбо?

- Покажу, - кивнул я головой и подбросил шарик.

Мне пришлось сильно поднапрячься, чтобы не проиграть, но я всё-таки выиграл и Тиэко признала своё поражение, склонившись едва не в пояс. Я положил ракетку на стол и её с удовольствием схватил кто-то из наших ребят. Столов стояло целых три, но все играющие собрались вокруг нашего, потому что я выделывал такие кульбиты, чтобы достать шарик, что позавидовали бы и волейболисты.

- Ты очень своеобразно играешь и когда ты меняешь руки, перебрасывая ракетку, ты меня просто выводишь. Ты неправильно выиграл! У тебя совсем нет школы! Такое ощущение, что ты и вправду играешь недавно.

- Я, и вправду, начал играть всего год назад.

- Тогда ты – феномен.

- Хорошо хоть не «мудозвон», - подумал я и тихо рассмеялся, вспомнив этот анекдот.

- Ты что ржёшь? – спросила Тиэко.

- Да так, анекдот вспомнил.

- Что за анекдот? Расскажи!

- Это же русский анекдот. Как я тебе его переведу? Да и особенности языка нужно знать. Ты не поймёшь. Давай я лучше другой расскажу?

- Ну, давай! – вздохнула Тиэко.

- Мам, а Владивосток далеко?

- Замолчи и плыви!

- Э-э-э… Это как? – спросила девчонка, потом глаза её расширились и она прыснула в ладонь. – Ну, ты…

Она стукнула меня кулаком в плечо.

Мы стояли на крыльце нашего корпуса, опираясь на покрытые деревом стальные перила и смотрели на раскинувшееся перед нами море и разговаривали о всякой фигне долго и не заметили, как ночь сгустилась.

- Красиво тут, - сказала Тиэко. – А это и правда место для отдыха детей простых родителей?

- Правда, - сказал я. – У меня отец рабочий, а мама преподаватель в университете.

- А! Ну вот! Мама – преподаватель! А папа, правда, – простой рабочий?

- Правда. Ты же видела, сколько тут детей? Тысячи. Море сегодня кипело! Весь берег был занят. Ещё и на той сопке корпуса. И вон там. Завтра пройдём посмотрим.

- А мой дедушка – губернатор города Токио. Он сделал бесплатным больницы для стариков.

- А у нас для всех больницы и все врачи бесплатные.

- Мы тоже так хотим сделать, только голосов в парламенте не хватает.

Тиэко понурила голову. Я улыбнулся.

- Пошли спать, - сказал я. – А то нас, наверное, потеряли.

-----------------------------------------

[1] Пятая заповедь гласит: «Чти отца твоего и матерь твою, да благо тебе будет, да долголетен будешь на земле».

[2] Позёр.

[3] Сукин сын.

[4] Ублюдок.

Глава 13

Мы играли в настольный теннис и после завтрака, и в «сонный час», который японцы, даже младшие дети, игнорировали, и после ужина. Тиэко жаждала реванша но выигрывала изредка и то, - с минимальным преимуществом, а от того бесилась. Но это не портило наши с ней хорошие отношения, установившиеся после первого вечера. Она умела моментально переключаться из состояния спортивного соперничества в состояние вынужденного подчинения.

Видимо, вожатый знал о моей функции телохранителя, а поэтому всю работу с остальными детьми тянул сам. Хотя большая их часть следила за нашим состязанием, и даже проигнорировала морскую прогулку на катере. Когда я спросил, почему ребята не пошли на морскую прогулку, мне ответил один из них:

- Моря и в Японии много, а вот, как злиться Тиэко Минобэ мы в Японии не увидим!

- Смотри, получишь у меня! – огрызнулась на реплику Тиэко.

- Ну, вот! Разве можно такое пропустить?! – хохотнул тот же парень. – Вздрючь её ещё немного, Мик. Очень хочется увидеть, как она потеряет своё лицо.

- Не дождёшься! – сквозь зубы прошипела моя соперница и буркнула. – Иди, учи хейяны.

Улыбка с лица парня сошла и в его глазах появилась неприкрытая злоба. Он скривился.

- Не больно кичись своим карате, - сказал он. - Как-нибудь ты нам попадёшься без своей охраны.

- Шакалы, - сказала девушка так тихо, что услышал только я. Услышал и понял, хотя и было сказано это по-японски. Понял и это слово, и предыдущие фразы. Уже на третьи сутки я стал замечать, что до меня доходит смысл почти всего, о чём говорят японцы. Мало того, я и сам болтал на их токийском японском, как на родном русском. В пределах разговорника, но и в нём было достаточно фраз. Главное, что я их все помнил…

Ещё в первый вечер я не заметно для себя с английского перешёл на японский, а потом уже было поздно «пить боржоми». Снова возвращаться к английскому? Тиэко это бы насторожило. И я продолжил «практиковаться», как я ей заявил, в японском. С ней всё было в порядке, а вот вожатый и другие представители администрации «Океана», наблюдали за мной с сильнейшим подозрением, но ничего не говорили.

А мы с Тиэко всё больше сближались на почве спорта. Тут ещё нужно признать, что собранные в группы японские дети между собой были не знакомы. Кроме Тиэко и того парня, мечтавшего чтобы она попалась ему с приятелями без охраны. Парня звали Ичиро Матаити.

- Он - сын дедушкиного помощника по партии, который хотел бы занять его место.

- Понятно, - сказал я, выдыхая, ловя воланчик у самого пола и с трудом «запуливая» его вверх, стараясь перебросить через сетку.

В бадминтон Тиэко меня обыгрывала вчистую, так как ни я, ни «предок» по настоящему перекидыванием волана не увлекались. Особенно через сетку. Так, кхе-кхе, на полянке с родителями, или во дворе с ребятами…

Тиэко гоняла меня по площадке, заставляя падать «рыбкой» и скользить на животе по паркету, или скакать «козлом», взлетая выше сетки, когда она пыталась меня перебросить.

- Ты такой забавный, - сказала она, хихикая, когда я в очередной раз выпрыгивал вверх и в сторону, стараясь достать волан. – У тебя совсем нет техники, как и в пинг-понге, но ты играешь на очень хорошем уровне.

Она уже не прикрывала свои брекеты ладонью. На площадке спортзала мы были одни. Никого не интересовало наше соперничество в этом виде спорта, а потому она была расслаблена и не нервничала от того, что ей нужно было «сохранять лицо».

- Я в бадминтон совсем не играл, - выдохнул я, выполняя подачу.

- Это всё твоё самбо даёт тебе такие преимущества? – удивилась она. – Что же вы там творите, что ты так прыгаешь и падаешь? Я бы не смогла упастьна спину и отбить волан, а потом катнувшись вперёд встать и сразу прыгнуть вверх. Это цирк какой-то. Точно! Тебе можно в цирке выступать!

- Клоуном? – спросил я.

- Хе-хе-хе… Ты, кстати, обещал показать мне своё самбо.

- Это бросковая техника. Кого мне бросать прикажешь?

- У нас есть парень, который раньше занимался дзюдо. Он, правда, потяжелее тебя будет… Можно с ним поговорить. Мы с ним у одного сенсея изучаем карате. И даже взяли с собой форму. А у тебя спортивная форма есть?

Я тоже имел «дзюдогу»: куртку со штанами, для выступления на соревнованиях по дзюдо. Специально шил себе в ателье. Мы сами шили себе куртки-самбовки из крепкой, чаще всего зелёной, парусины. Куртки-самбовки отличались от курток-дзюдог «крыльями на плечах, за которые удобно было хвататься и не очень длинными «полами». У меня была куртка, хе-хе, – «два в одном».

Да-а-а… Когда я увидел настоящую каратековскую форму, у меня потекли слюни и я даже застеснялся своей самоделки.

- Это военный спорт? – Спросил Тэкео, малый, килограммов под сто весом и мало похожий своими рыжими волосами и европейскими чертами лица на японца.

Я сразу, как только увидел, подумал, что он занимается борьбой, но, естественно, приписал его к сумоистам. Хм! А он, оказывается дзюдоист и каратист.

- Я никогда не понимал, зачем очень большим и очень сильным людям карате? – сказал «предок» - Борьба – да, а карате… Встречал я таких несколько раз… Кхе-кхе…

- Да. Самбо сначала не было спортом и предназначалось для обучения воинов бою без оружия. Как и ваше карате.

- Да. Карате тоже только недавно стало спортивным, - кивнул головой Тэкео. – Показывай своё самбо.

- Да, собственно, нечего мне показывать, - пожал плечами я. – Очень много бросков похожи на приёмы дзюдо, а удары – на удары в карате. Ведь принципы движений одни и те же, как и тела людей.

- Ну, хорошо, - сказал Тэкео. – Тебе не трудно будет показать ваши приёмы? Правда, я для тебя тяжеловат, наверное…

- Тяжеловат, конечно, но это не критично. У меня есть броски и для таких как ты. ТЫ хорошо умеешь страховаться при падении?

- У меня чёрный пояс по дзюдо. Второй дан…

- О, ты мастер?! У меня, по вашему, первый кю или чуть ниже.

- А на соревновании вы, что, и дерётесь? – удивился парень.

- Нет, - покрутил головой я. – Ударная техника только в боевом разделе.

- понятно. Показывай свой волшебный приём от которого я должен упасть.

- Да, пожалуйста, - сказал я и скользнув обеими ногами вперёд, накрутил его правую руку на своё тело и, падая, повлёк за собой. В «классической борьбе» этот приём назывался «вертушка» и выполнялся с захватом руки противника обеими руками и без прогиба. Я же делал с прогибом и это был «смертельный номер» для соперника.

- У-у-х! – выдохнул Тэкео, приложившись о не очень твёрдый «ковёр», но приложился амплитудно.

- Кхе-кхе-кхе.

Тэкео вставал откашливаясь.

- еожиданно, - проговорил он. – Повтори!

Он попытался не допустить броска, но я сделал прогиб чуть больше, и он снова взлетел в воздух.

- На улице так падать больно.

- Согласен.

- И тебе тоже, - заметил парень.

- На улице я буду падать на противника. Ведь стоит лишь чуть-чуть перекрутиться…

- Да-а-а… Жуткая вещь, это ваше самбо.

Потом он показал мне свой любимый приём. Это оказался обычный «подсад» Тогда я ему показал «подсад» с захватом руки «обратный узел плеча». Этим болевым приёмом Масахико Кимура выиграл в пятьдесят первом году у бразильца Хелио Грейси. Причём, Грейси не сдавался даже будучи на болевом и получил два перелома: локтя и лучевой кости. С тех пор этот болевой приём стал называться «Кимура». Однако, со стойки переход на этот приём ещё никто не делал.

- Вот это да! - восхитился Тэкео. – Я снова влюбляюсь в дзюдо. Это же «кимура»! Мой кумир с детства! В Кодокане нам показывали фильм с тем боем, когда он победил бразильца… Грэйси, кажется… Он сломал ему руку в двух местах. А ты… Раз, и мне его сделал прямо из стойки.

- Странно, - сказала Тиэко. – Ничего сверхестественного я в твоём «самбо» не вижу, но ты как-то двигаешься иначе, чем Тэкео. В чём дело? Как кот, который скрадывает мышь… Откуда это у тебя?

- Может быть отсюда? – спросил я, и показал ей «гриву лошади» с переходом на «толчок ногой».

- А-а-а, - с облегчением в голосе проговорила она. – Китайская хрень! Так вот ты чем занимаешься?!

- Почему это – хрень? – обиделся я.

- Это не боевое искусство, а кино! - презрительно скривилась и покрутила головой девушка. – У них слабые удары. Вот как у нас бьют.

Она выполнила несколько мощных, сопровождающихся хлопками рукавов ударов руками и ударов ногами, при которых штанины «кимоно» щёлкали, словно кнуты погонщика верблюдов. Я сделал то же самое и Тиэко приоткрыла рот.

- Не поняла, - проговорила она. – Да у тебя импульс и техника исполнения стоек и ударов на уровне третьего дана, минимум.

- Я не знаю ваши ката. У меня свои связки.

- Покажи.

Я показал кусок своего боевого комплекса, составленного из вполне себе «рабочих» связок с кувырками, колесом, нижним «хвостом дракона» ударами в прыжках и теперь увидел удивление на обоих лицах.

- Это хорошее карате, - задумчиво проговорила Тиэко, - правда Тэкео?

- Он очень быстрый. Сколько, ты изучаешь самбо?

- Пять лет, - не соврал я, упустив, что ударной техникой я «увлёкся» только в декабре прошлого года. У меня только недавно перестали болеть кулаки и хорошо, что мои запястья и пальцы был укреплены скалолазанием и захватами.

- Малова-то, конечно. Я тоже занимаюсь карате пять лет, но такой техникой не обладаю. А у меня коричневый пояс. Твой уровень – уровень хорошего мастера, а некоторые удары – абсолютно «сётокановские». Правда, Тиэко?

- Правда-правда… А ката… В других стилях свои ката, но это не означает, что у них нет мастеров. Тот же Кимура сначала изучал карате у Фунакоси Гитина… Это наш стиль… Потом у Со Найтю изучал стиль годзю-рю, потом тренировался с Масутацу Оямой. А это совсем разные школы… Вот и у него…

Она показала на меня, словно на музейный экспонат.

- Перемешаны стили, словно он не подросток, а умудрённый опытом мастер, прошедший всех учителей. Это невероятно, но похоже, что он – самородок. Не думаю, что я могла бы у него победить в спарринге. Он очень быстрый и текучий, как ртуть.

- И у него такие же, как ртуть, тяжёлые удары.

Потом Тиэко посмотрела мне в глаза.

- И много у вас таких спортсменов, Мик?

Я пожал плечами и улыбнулся.

После обмена спортивным опытом и демонстрации своего «у-шу», Тиэко немного «притухла» и даже отказалась от просмотра советских фильмов, переведённых на японский язык. Она всё время проводила на шезлонге под навесом с книжкой в руках. Как-то проходя мимо, я поинтересовался: «Что читаешь?» и был удостоен показом обложки с английскими буквами и заголовком «Дюна» автора Фрэнка Герберта.

- Нравится? – спросил я.

- Очень, - сказала Тиэко.

- И мне понравилась.

- Ты читал? – удивилась она.

- Читал, - соврал я. – Спайс, черви, Арракис, вражда Великих Домов Атрейдесов и Харконненов… Любишь фантастику?

Девушка посмотрела на меня озадачено.

- Люблю. Но нам говорили, что в Советском Союзе люди ограничены коммунистической идеологией. И что у вас много чего запрещено. Ну, из того, что производится за «железным занавесом».

- Ну, почему, кое что проходит. Кстати, железный занавес опустили не мы, а Уинстон Черчилль в сорок шестом году. Чтобы издать книгу, нужно получить разрешение автора, а Черчилль призвал соблюдать информационный барьер. Хотя в энциклопедии «Британника» и западной публицистике преобладает мнение о том, что «занавес» был возведён СССР в курсе проводимой нашим руководством политики самоизоляции. Какая чушь! Нефтяные трубы купить не можем. Соединённые штаты запрещают ФРГ их продавать. Да и Японии запрещает с нами общаться.

Тиэко поморщилась.

- Что-то нет желания вдаваться в политику, Мик. Извини… Давно хотела почитать, а дома нет времени. Извини.

- Нет-нет! Это ты меня извини. Просто, заинтересовала твоя книга. Сам обожаю фантастику. У нас переводили и издавали Клиффорда Саймака и Гарри Гаррисона, - сообщил я и пошёл купаться и валяться на песочке. Одним глазом косясь на Тиэко, впрочем.

Глядя на то, что от меня отстала со своим бадминтоном Тиэко, на меня стали обращать внимание другие старшие девчонки. Я, как оказалось, был их ровесником, и они перестали меня опасаться. Тем более, что я сносно понимал о чём они говорят и неплохо говорил в пределах «чуть больше русско-японского разговорника». Словарный запас у меня был, откровенно говоря, не большой, но я не стеснялся, говорил относительно чисто, уверенно. К тому же я проявлял интерес к и их жизни и ребята увидели во мне нормального собеседника.

Поначалу я «тупо» приставал с расспросами, типа: «Ходишь ли ты в Японии в кино? И любишь ли фильмы про самураев?», но тема про самураев не «проканала». Потом я как-то спросил одного парня: «А ты в Японии купаешься в море?», «А далеко заплываешь?», «А при тебе кто-нибудь тонул?», «А у меня друг чуть не утонул, когда ему было двенадцать лет, и он спасал меня, когда тонул я». После этого начались расспросы, подтянулись другие ребята, и меня «уговорили» рассказать, как всё случилось. Причём, я не забыл упомянуть, что после того, как друг очнулся, он стал отлично разбираться в радиотехнике, а раньше ни бум-бум…

Не знаю, выдал ли я государственную тайну, но с меня подписку о неразглашении не брали, а сказал я чистую правду. Зато ребята вдруг стали вспоминать, что тоже знают случаи, когда после того, как кто-то перенёс травму или клиническую смерть, приобретал особые способности.

Тогда я продемонстрировал шрам на голове, рассказал его историю и как я пролежал в комме два месяца, а после неё стал всё легко запоминать и хорошо рисовать. Вот и японский язык освоил за один месяц.

Мне не поверили, и стали проверять, подсовывая, разные книжки, но на японском языке. Но я от них со смехом «отбояривался». Тогда кто-то сбегал к Тиэко и попросил у неё её книгу. Та спросила: «Для чего?». Ей объяснили, что будут проверять мою память. Тиэко удивилась и пришла с книжкой сама. Протянув её мне открытую на том месте, где читала, она с интересом, словно на экзотического жука, посмотрела на меня.

- Хе-хе… Сейчас я вам устрою цирк шапито, - подумал я, посмотрев на обе страницы книги и тут же её захлопнув.

- Under the pressure of his stare, - начал я, - she turned half away, exposing her profile. And he realized there was no single and precise thing that brought her beauty to focus. The face was oval under a cap of hair the color of polished bronze. Her eyes were set wide, as green and clear as the morning skies of Caladan. The nose was small, the mouth wide and generous. Her figure was good but scant: tall and with its curves gone to slimness…[1]

Хе-хе-хе… Фотографически запомнить книжный текст для меня было плёвым делом. А вот осознать его, я мог только прочитав его и, желательно, несколько раз. Вот если бы меня попросили пересказать, или спросить, о чём написано, то я бы этого сделать не смог, а воспроизвести увиденное – легко. Однако, когда Тиэко забрала у меня книгу и сказала:

- Давай ещё раз!, а я закрыв глаза «прочитал» то же самое ещё раз, все японцы - и не только - буквально «выпали в осадок».

---------------------------------------------

[1] Под давлением его взгляда она полуобернулась, показав свой профиль. И он понял, что не было ничего особенного в её красоте. Лицо было овальным, с шапкой волос цвета полированной бронзы. Глаза были широко расставлены, зелёные и ясные, как утреннее небо Каладана. Нос был маленьким, рот — широким и щедрым. Фигура была хорошей, но худощавой: высокая, с плавными изгибами.

Глава 14

- Ну, и зачем ты это сделал? – спросил меня мой «внутренний голос». – И про Джона рассказал, и себя выставил суперменом?

- Скучно мне…

- Да, ладно, скучно ему. Перед Тиэко рисуешься? Смотри… Гэбэшники замучают тебя после лагеря.

- С чего бы это? Ил они не знали, что я изменился после комы? А куратор зачем? А Виктор? А Пырков?

- Так ты сам себя связал с Джони. Ты, практически, уровнял своё состояние с его аномалией. А про его «изменения» они кое-что уже знают, раз спрятали.

- Да и фиг с ними! - скривился я. – Зато сейчас я в центре японского внимания, а Тиэко снова проявляет ко мне интерес, и мне не надо кружиться вокруг неё, выполняя обязанности телохранителя на расстоянии.

- Вот ты хитрый! – хмыкнул «внутренний голос». – Придумал объяснение для куратора?

- А заодно получил кучу японцев, желающих обучить меня японскому языку.

Процесс запоминания иероглифов шёл полным ходом. Сначала я запоминал их визуально и фонетически, потому, что японцы русского языка не знали. Мне дали какую-то книжку и я визуально запомнив иероглифы, написал их на доске, чем вызвал оглушительные эмоции восторга у сидящих за партами до того скромных «зрителей».

Потом мне несколько раз «озвучили» мной написанное, и я ста называть те иероглифы, на которые, вразнобой, указывала Тиэко. Публика совсем взбесилась. Японцы едва не «ходили на головах».

Вожатый Саша Филимонов помог мне с переводом иероглифов – у него имелся японо-русский словарь – и я принялся их заучивать, читая, переводя и укладывая в свою матрицу словарный запас.

Книжка, по которой я изучал иероглифы, оказалась романом Роджера Желязны «Этот бессмертный». Также оказалось, что «предок» перечитавший всего, как он утверждал, Желязного, именно эту книгу не читал и сильно ею заинтересовался. Лично меня сюжет, почему-то, не очень заинтересовал и я, пройдя испытания, устроенные мне «гостями», книгу её хозяйке вернул.

Однако, не тут-то было. Хозяйка книги Тосико, девушка лет двадцати пяти, выполнявшая роль сопровождающего воспитателя детей средней группы, спросила меня, не буду ли я так любезен, продолжить своё обучение японскому языку, а заодно почитать книгу её детишкам, которые, в отличие от меня, явно заинтересовались апокалиптическим сюжетом романа. Я вспомнил приоткрытые от удивления глаза и рты моих японских экзаменаторов во время чтения мной «проверочного текста» и понял, что отвертеться без риска нанесения имиджевого ущерба не получится.

Заканчивалась вторая неделя пребывания японских детей и до их отъезда оставалось четыре дня, а тут вдруг, как обычно, налетел тайфун, принёсший из Китая сначала пыль, а потом ливневые дожди, наполнившие, до сего времени чистейшее, море мусором и окрасившие воду в коричневый цвет.

Гости уже немного утомились от суеты активного отдыха, спортивных соревнований и экскурсий, и явно, судя по их лицам, желали умиротворения.

- М-м-м… Можно использовать для этого кинозал, - предложил я. – Там, на сцене и микрофон есть.

- Это было бы великолепно, - сказала Тосико. – Я сама озвучиваю кино и мультфильмы и слышу, что у тебя очень хорошо получается читать за различных персонажей. Ты так меняешь голос…

У Тосико тоже был удивительно волшебный голос и некоторые девочки из её группы явно ей подражали. Японки вообще любили говорить высоким голосами, а японские парни грубыми.

- Спасибо за комплимент, - сказал я.

Она покрутила головой.

- Это не комплимент. Ты, наверное, хорошо поёшь? Я видела у тебя гитару, но ты ни разу не брал её в руки. Почему?

- Да, как-то не было повода...

- А я в мультфильмах озвучиваю персонажи и пою. У вас демонстрировали наш мультфильм «Кот в сапогах» Я в нём озвучивала мальчика Пьера. Между прочим, я тоже играю на гитаре. Можно устроить песенный конкурс.

- Можно, - согласился я. - С чего начнём?

- Давай, начнём с гитары? Можешь её принести? Я пока привыкну к ней, а ты договорись с кинозалом.

Мы переглянулись с Филимоновым, и я пошёл за гитарой. У меня на гитаре вместо шестой струны стояла пятая. Наши советские шестые струны были такие толстые, что о них стирались любые пальцы. Особенно мои, только-только осваивающие гитару. Это Серёжка Громов посоветовал мне поставить две первых струны и далее по номерам. Так натяжение струн было меньше и усилие для прижима их к ладам, соответствующее.

Так, вообще-то, поступали наши «профессиональные» музыканты на электрогитарах. Потому, что на электрогитарах советские струны были ещё «дубовее». Мягкие струны моей гитары Тосико понравились и пока мы испрашивали разрешение коменданта наших корпусов на эксплуатацию кинозала и его звукового оборудования, Тосико с гитарой освоилась, и когда мы вернулись в наш корпус, пела жизнерадостную песенку[1] с каким-то революционным смыслом. Потом она спела ещё одну[2], и третью[3]. После этого она передала гитару мне.

Пока мы ходили, я быстро-быстро прикинул, что буду исполнять. Тем более, что «Чебурашку» и «Крокодила Гену» японские дети видели и мультфильмы им очень понравились, а слова я запомнил. Начал я играть «Пусть бегут неуклюже»[4], которую не успел начать, как её тут же подхватила Тосико и дети. Я удивился и сразу следом перешёл к «Голубому вагону»[5], который тоже спели совместно. Тогда я перешёл к домашним заготовкам, подобранным с помощью Станислава Куприяновича и выученным мной за месяц.

Услышав первые аккорды, на сцену выскочили две девчонки и, подхватив мелодию, запели свой вариант «У моря, у синего моря»[6]. И текст в ней был, на сколько я понял, покруче нашего[7].

- Две русалки, - млять, подумал я, слегка нахмурясь, ибо не ожидал такого от японских «скромняжек».

Потом мы спели известные всем песни «Ландыши»[8], «А я иду, шагаю по Москве»[9], «Наш сосед»[10]. На японском языке, естественно. Для меня стало откровением, что в Японии поют русские песни. Не совсем с тем же переводом, но поют. Смысл русских песен с сохранением ритма передать другим языком очень сложно. И наоборот. Я сам попробовал переложить английские песни на русский язык и не получилось. Другая ритмика речи. Слишком уж русские слова растянуты.

Потом я спел несколько наших песен по-русски и они были приняты хорошо. Выходили на сцену и гости. Скромничали, но выходили.

- Спасибо, - сказала Тосико. – Мы отлично провели время.

- У тебя хороший голос, - сказала Тиэко. – Но на гитаре ты играешь не важно. Я лучше играю!

- Да?! Что же ты не вышла на сцену?

- е привыкла быть в качестве развлекающего, - сказала девушка, хмыкнув.

- О, как?! – вскинул я удивлённо брови. – Привыкла, чтобы тебя развлекали?

- Да! - вскинула он горделиво свой подбородок.

- Хм! А вдруг, когда вы полетите обратно, ваш самолёт сядет не в Токио, а на необитаемом острове. Думаешь, там тебя будут развлекать?

- Почему на необитаемый остров? – удивилась Тиэко. – Почему не в Токио?

Я пожал плечами.

- Ну, вдруг самолёт поломается…

- У нас хорошие самолёты, - нахмурилась девушка. – Они не ломаются, не падают в океан и не садятся на необитаемые острова.

- Всё когда-то случается впервые, - высказался я философически.

- Если такое случиться, на острове будет не до развлечений, - буркнула Тиэко. – Можешь ты настроение испортить…

- Как и ты. Вот у меня сейчас совсем нет настроения читать вам книжку.

Тиэко пожала плечами. У меня научилась, что ли?

- Я не просила. У меня своя книжка есть и мне нравится самой читать, а не слушать, как читают другие. Хотя, у тебя неплохо получается. Ты бы, наверное, смог бы тоже мультфильмы озвучивать. Как и Тосико. И стал бы кумиром японской детворы.

По лицу Тиэко промелькнула не расшифрованная мной гримаса.

- Тиэко не нравится Тосико? – подумал я и хотел сказать, что уже переводил и дублировал американские и английские фильмы, но промолчал. Зачем? Кому это интересно? Тиэко? Вряд ли. Как говорил мне «мой внутренний голос», Тиэко интересна только Тиэко. Как и всем остальным японцам. Индивидуализм, однако…

Оно-то, конечно, и в СССР ты никому не нужен. Вернее, никому не интересны твои помыслы и победы, хотя кто-то иногда делает вид, что озабочен твоим будущим и рад победам, но это лишь для проформы. Для «галочки». Но у нас хоть такое внимание присутствует, а в Японии всем на тебя - точно фиолетово.

- Ревнует она тебя, - «послышался» голос «предка».

- Иди ты!

- Точно говорю! Когда вы с Тосико в один микрофон пели, она чуть не лопнула от негодования. Места себе не находила. Я обратил внимание. Ты-то всё принюхивался к её запахам…

- Так от неё пахнет, как от японской жевательной резинки. Так бы и сжевал.

- Во-во… Вот от этого Тиэко и злилась. Знает она эти ухищрения японских девушек. Феромоны. В Японии продаются в специальных магазинах. Искусство обольщения мужчин в Японии развито издревле. А Тосико тебя сегодня захотела «склеить», вот и придумала совместное мероприятие. Как она об тебя бёдрами тёрлась и «нечаянно» трогала.

Меня, когда я вспомнил «случайные», как мне тогда казалось, прикосновения Тосико, словно опалило жаром. Внизу живота стало щекотно.

Консультация с «внутренним голосом» промелькнула молнией и я продолжил нашу пикировку.

- Спасибо, что подсказала, как себя вести. У нас не зазорно свои умения дарить людям и обществу. У вас, судя по твоим репликам, иначе. Вы сразу делитесь на тех, кто развлекает и тех, кто развлекается… А меня под предлогом обучения своему языку, решили использовать, как развлекалочку… Понятно… А раз так, то я развлекать никого не намерен. Спасибо. Раскрыла глаза.

Тиэко нахмурилась, закусила губу, ещё немного постояла и круто развернувшись, ушла.

- Хм! – Хмыкнул я и, пожав плечами, улыбнулся.

Подошла Тосико.

- Когда, приступим к чтению книги?

- Ты знаешь, Тосико, я вдруг вспомнил, что обещал Тиэко партию в бадминтон. Очень некрасиво получилось, что я вдруг забыл. Видимо, твой запах вскружил мне голову и отбил память.

Тосико расширила глаза, заморгала и покраснела.

- Так что, э-э-э… Может ты почитаешь за меня, раз уж мы обещали детям?

- Конечно-конечно, - закивала головой Тосико. – Не стоит расстраивать Тиэко.

- Огромное тебе спасибо, - проговорил я, чуть кивая головой. Так тоже можно было показать свою учтивость.

Тосико вернулась в зал к детям, а я пошёл на пляж, намереваясь встретиться с Тиэко. В конце концов – это она была моим заданием, а не Тосико.

Тиэко сидела под навесом в шезлонге и читала книгу. Я подходил сзади и решил пошутить по-русски. Песок скрадывал шаги и Тиэко вздрогнула, когда мои ладони прикрыли её глаза.

- Сорега даре дато омои масу ка?[11] – спросил я «девчачьим» голосом.

Тиэко аккуратно потрогала мои пальцы своими совсем не «каратекрвскими» пальцами, аккуратно оторвала их от глаз и, прижав к своим губам поцеловала.

- О, как оно, вышло-то, - подумалось мне. – И что дальше делать?

Но Тиэко соскользнула с шезлонга и, стараясь не встречаться со мной взглядом, приблизилась ко мне так близко, что тут же приникла, обвив мою спину своими крепкими руками.

- А теперь бросок через грудь с прогибом от маленькой Тиэко, - представил я. – И мы на песке.

Она могла... Я показывал «суплекс» на её друге Тэкео. И она имитировала этот бросок сама с собой, много раз делая, так называемые, подходы. Ей понравилось, как огромный Тэкео ничего не мог сделать, когда я его перекидывал, а только беспомощно дрыгал ногами. Он дрыгал, а Тиэко смеялась. А теперь могла бы и со мной сотворить кульбит. Я бы поддался, да... Не упирался бы... Но она не стала меня бросать. Она просто прижалась ко мне, как котёнок и заплакала. А я почувствовал, как у меня мгновенно промокла футболка.

- Ну, что-ты? Зачем плакать? Смотри, какая мокрая погода, а ты ещё больше влаги добавляешь. Только, что дождь кончился, а я весь промок.

Моя фраза, естественно, не успокоила её, а наоборот, бесшумные до этого момента всхлипывания, перешли в рыдания. Но ничего не сказать я не мог. Я же не бесчувственный чурбан. Меня трогают девичьи слёзы. Одна уже плакала у меня на груди этим летом. В последнюю нашу ночь у скалы Превальского… Да-а-а…

- Как всё плохо, - вдруг сказала Тиэко и добавила сквозь всхлипы и шмыганье носом. – Как всё безобразно! Я как тряпка! Как медуза! Раскисла! Зачем ты пришёл?!

Она разомкнула свои руки и стукнула меня по груди, но попала в селезёнку. Селезёнка ёкнула, я ойкнул.

- НУ, ты-ы-ы, - просипел я. – Больно же…

- А мне? – спросила она чуть слышно. – Зачем ты такой?

Я не стал спрашивать «какой», а сказал:

- Я больше не буду…

- Дурак, - сказала она и впервые подняла на меня глаза.

В её узких, словно прищуренных, глазах стояли озёра слёз. И я их выпил, эти озёра, а они снова наполнились. И я снова выпил, а они снова наполнились... И снова, и снова, и снова… Я пил и не напивался, а она начала смеяться, видя мою жаждущую торопливость.

- Сумасшедший! Ты выпьешь меня!

- Выпью, - прошептал я.

- Уже ночь, - прошептала она.

Я огляделся. На песчаном пляже было темно. Над нами висели хмурые тучи.

- Как незаметно, - сказал я шёпотом по-японски.

Меня вдруг осенило и я продолжил в темпе вальса:

- День за днём год пролетает.

Вот уж и март за февралем снегом растаял.

Только вчера мела пурга выли метели.

А за окном уже снега вдруг потемнели.

Да и весна уйдет дождем, новой листвою.

Солнце зальет своим огнем небо седое.

Только слегка взмахнешь рукой, вспомнив случайно,

Как над разбуженной рекой птицы кричали.

Так незаметно день за днем жизнь пролетает.

Вот уж и март за февралем снегом растаял.

Только вчера мела пурга выли метели.

Что же понять давно тогда мы не успели?[12]

Рифмы были кривые, ритм ломался, но мы кружились и кружились. Над нами висело хмурое небо, нам было грустно, но и одновременно грудь щекотала непонятная радость.

* * *

Мы не позволили себе излишеств, кроме поцелуев. И это не было только моим решением. Может быть, если бы я настоял, что-нибудь бы и произошло, но нам и так было хорошо настолько, на сколько может быть хорошо двум, не побоюсь этого слова, влюблённым. Я сам удивлялся себе, тому, что моя грудь распахнулась навстречу чувству Тиэко.

- Может быть потом, мы придём в себя, - думал я, - а пока…

-----------------------------------------------------

[1] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/295.mp4

[2] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/5845.mp4

[3] http://www.world-art.ru/large/animation/flv/11162.mp4

[4] https://youtu.be/OObLrRwtCI0

[5] https://youtu.be/j8Eey3-JluU?list=PL0tSk5NKoNn5rWCVLNZQgUIhPixACtkyF

[6] https://youtu.be/NLx8-bYdB4U?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[7] Твоего поцелуя достаточно, чтобы заставить меня вздыхать. Сердце девичье грезит о сладкой любви. На сверкающем золотом горячем песке давай ласкаться обнажёнными телами словно русалки. Припев: Прижимаясь загорелыми щеками, мы прошептали обещание. Это тайна между нами двоими. Вздох срывается с моих губ. Ах, к любовной радости розовый день, когда я впервые увидела тебя - Каникулы любви.

[8] https://youtu.be/7B8UZLsmYYo?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[9] https://youtu.be/k_IYmBgwds4?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[10] https://youtu.be/N7sPSUzYRHs?list=PLoPysuEGGWDlUS2i1KlG3s_6DFG5djJCD

[11] Угадай, кто это?

[12] https://vkvideo.ru/video175313657_456252789?ref_domain=yastatic.net

Глава 15

Мы просидели на берегу до рассвета. Тиэко брала с собой плед, вот в него мы и закутались, спасаясь от солёной взвеси, сорванной ветром с огромных волн морской пены, висевшей над пляжем. К утру плед должен был промокнуть, но жар наших тел испарял влагу. Мы были как два йога, которые сушили голыми телами мокрую простынь на морозе. Нам не было холодно и мы не были голыми. Мы были «сёдзёсэй»[1], как сказала Тиэко, спрятав у меня на груди своё лицо.

Мне большего от неё и не надо было. Я упивался её поцелуями и какими-то не переводимыми но до боли нежным шептаниями. Иногда она, думая о будущем, жалобно поскуливала, словно щенок, и снова начинала плакать, а я снова начинал целовать её глаза, успокаивая и тоже шепча что-то маловразумительное.

Наконец лучи солнца, кое как разорвав хмурое небо, осветили наш берег.

- Мы словно на необитаемом острове, - сказала Тиэко. – Как бы я хотела жить с тобой на необитаемом острове.

- А что бы мы там ели? – спросил я.

- Мы бы ловили рыбу, собирали ракушки и крабов

- И ели бы их сырыми?

- Да. Я знаю, у вас не принято есть сырую рыбу, но когда ты попробуешь, тебе понравится.

- Я съём всё, что ты мне приготовишь, - сказал я. – Мне, кстати, нравится икра морских ежей, и сырая и жареная на костре.

- Мне тоже. Она сладкая…

- Я тебе сегодня насобираю ежей. Тут их полно. И трепанга полно.

- Откуда ты знаешь? – удивилась Тиэко.

- А здесь этого добра везде полно. Я живу на этом берегу. Из моих окон видно Токио.

- Как так? – удивилась Тиэко. – Из Токио не видно Владивосток. Он на противоположной стороне Большого острова.

Они так называли свой Хонсю.

- Ну и что, что на другой стороне. Зато по прямой. Я покажу на карте. Если от моего дома прочертить прямую линию, то она пересечёт Токио.

- Я теперь буду постоянно думать об этой линии, - грустно проговорила Тиэко. – Невидимой линии, которая будет постепенно истончаться и когда-нибудь прервётся. Будешь мне писать?

- Обязательно. Но мы с тобой обязательно увидимся, - уверенно сказал я. – Я приеду учиться в вашем университете.

Почему-то, произнося эти слова, я был почти уверен в том, что так и будет.

- В Токио? – удивилась и обрадовалась Тиэко. – У нас учатся иностранцы! И, я слышала, что университет их поддерживает и даже некоторым, очень способным, назначает стипендии. Ты способный, но для поступления нужны хорошие знания. Я собираюсь поступать и усиленно готовлюсь уже сейчас. У меня будет последний год обучения в школе, и он будет очень трудным.

- У меня тоже будет последний учебный год. Я к тебе не смогу приехать, но ведь ты же сможешь? Приезжай на следующий год!

- На следующий год! Как это страшно! Целый год! Ты здесь найдёшь себе другую девушку. Они у вас вон, какие красивые. И все смотрят на тебя. Ты тоже очень красивый…

- Такую как ты мне точно не найти, - улыбнулся я и склонившись, чтобы поцеловал её в нос, на котором снова появилась солёная капля, я увидел отраженного в ней себя.

- У, блин! – подумал я. – Как прикольно! Надо будет попробовать нарисовать такую картинку.

- Ты знаешь, - сказал я, – в твоей слезинке я только что увиделсамого себя, кусочек неба, луч солнца, и понял, что у нас будет всё хорошо. Всё в наших руках.[2]

Она подняла взгляд и, посмотрев мне в глаза, улыбнулась.

- Это прозвучало, как хокку. Я запомню эти слова навсегда.

- Тогда я их тебе спою, чтобы ты лучше запомнила.

И я пропел те же самые слова на мотив песни «Надежда»:

- Си на чоу до ано тано мамида ку но ичииибу…

- Красивая мелодия. Это ваша песня?

- Она называется «Надежда».

- Спой её. По-русски.

Я спел.

- Очень хорошая мелодия. О чём песня?

Я перевёл, как смог. И вдруг у меня в голове всплыл видеоряд из памяти «предка», как эту песню исполняет какая-то японка. И почти в оригинальном переводе.[3] Я изумился его тонкости и поблагодарил «свой внутренний голос».

Тиэко тоже удивилась услышанному. Сказать, что песня ей понравилось, ничего не сказать. Мало того, она понравилась и мне. И мало того, во мне всплыли и другие песни, исполненные этой японкой из не моего будущего.

- Спой её ещё раз, - попросила Тиэко.

- Давай я тебе другую песню напою, что мне навеяло это утро. Она тоже наша русская, но у меня родился её перевод на японский язык.

- Давай.

Тиэко снова прильнула ко мне, и я кое-как даже не пропел, а скорее, проговорил песню Анны Герман «Эхо любви»[4].

Получилось так себе, но Тиэко даже стала подпевать мне, когда я повторял припев.

Мы не заметили, как солнце поднялось над сопками противоположного берега Уссурийского залива и осветило его, пробиваясь в просветы между тучами.

Тиэко, увидев на моём лице луч солнца, оглянулась.

- Что там за город? - спросила она.

- Большой Камень.

- Большой Камень? – удивилась Тиэко. – Он и вправду большой?

- Меньше Владивостока.

- А почему его так назвали? Там есть Большой Камень?

- Был. Он стоял прямо посередине бухты и был огромным, поэтому так бухту и называли «Большой Камень». Ещё до того, как там возник город. А потом его взорвали.

Я чуть было не сказал, что там строили военный судоремонтный завод «Звезда», где и сейчас ремонтируют подводные лодки, в том числе и атомные. Но не сказал. Предок меня вовремя остановил. Болтун – находка для шпиона… Сказал бы – и не видать мне Японию и другую заграницу, как своих ушей. А так, глядишь, и выпустят будущего штурмана-капитана дальнего плавания.

- Жалко… Такая красивая история…

- Всё течёт, всё меняется, - проговорил я псевдо-философскую благоглупость.

Тиэко снова посмотрела мне в глаза.

- Ты же школьник, а почему тогда такой умный?

- Много читаю. И не только фантастику.

Мы уже «отлиплись» друг от друга и прохаживались вдоль накатывавшего на берег прибоя. Купаться было опасно, но мне очень хотелось окунуться и смыть с себя ночное наваждение и отдать воде тяжесть девичьих страданий, принятых мной на себя.

- Подожди! Я сейчас! – сказал я, быстро скинул спортивный костюм, и быстро побежал на встречу волнам.

- Стой! Ты куда?! – крикнула Тиэко, но я, не оборачиваясь шагал и шагал по воде, бьющей меня в ноги. Подойдя к линии прибоя я нырнул в набегавшую волну, пропустив её над собой и вынырнул, чтобы вдохнуть. И снова нырнул. И снова вынырнул. Волны накатывались и накатывались, а я всё нырял и нырял, пластаясь на воде, и пропуская волны над собой. Наконец, развернувшись, я как сёрфингист лёг на поднимающийся гребень волны и помогая руками, понёсся на животе к берегу, балансируя, чтобы меня не перевернуло вверх тормашками и не закрутило.

Снова пропустив волну над собой но уже со стороны ног, я обернулся и подстроился к следующему гребню и тоже скатился с него, как с горки. На нашей «бухте Тихой» мы привыкли к «катанию» на волнах, которые иногда достигали приличных размеров, и большинство из нас были мастерами этого «спорта». У нас не было сёрфинга, о котором мне «рассказывал» мой «предок», и мы катались на волнах на своих животах. Иногда попадая в такую водяную «круговерть», что под водой путали местами верх и низ.

Встав на ноги и подталкиваемый волнами, я выбрался на берег.

- Сумасшедший! – с чувством восторга и страха выкрикнула Тиэко. – Тебя могло бы утащить в море.

- Сейчас идёт прилив, - переводя дыхание, сказал я и стал стряхивать с себя воду, проводя ладонями по телу.

Тиэко зашла сзади и я почувствовал, как её маленькая ладошка заскользила но моей спине сверху вниз.

- Какая у тебя красивая спина, - сказала она. – Такие огромные мышцы! Это ты на скалах накачался?

- На скалах, на турнике и на кольцах.

Мне действительно нравилось висеть на руках, подтягиваться и крутиться на кольцах. Отец по моей просьбе согнул на трубогибе кольца, сварил концы и я привязал кольца верёвками к баскетбольной металлической конструкции, что стояла на нашей спортивной площадке возле дома. Вот там я и тренировал свою спину и руки. Ребятне, что постарше, тоже нравилось виснуть, раскачиваться, как на качелях и спрыгивать, соревнуясь, кто дальше улетит.

- Отвернись пожалуйста, - попросил я, надевая мастерку. - Я плавки отожму.

Убедившись, что она повернулась ко мне спиной, а быстро скинул плавки и так же быстро выкрутил их и быстро натянул обратно.

- Хе-хе, - раздался за спиной чей-то кашель и спросили по-японски. – А чем это вы тут занимаетесь?

Обернувшись, я увидел трёх японских парней, которые не нравились мне тем, что никогда не смотрели на меня дружелюбно. Одним из них был тот парень Ичиро Матаити – «сын дедушкиного помощника по партии», который обещал встретить Тиэко без охраны и наказать. Двое других, скорее всего, были его приятелями, потому, что всегда были рядом с Ичиро.

- Маленька Тиэко, показывала гайдзину свою варэмэ[5], а гайдзин нам показывает свою сири[6]. Это непристойно, так ведь, господа? А что мы делаем с гайдзинами, оскверняющими наш взор и трахающими наших девушек?

- Мы наказываем! – сказал Ясуши, доставая из кармана натуральный металлический кастет.

Тоже самое сделал и другой парень – Тсуиоши.

- Хрена себе, - подумал я. – Так я об них себе что-нибудь сломаю.

- Давайте, ребята, проломим ему башку ещё раз. Может это пойдёт емц на пользу и он заговорит по-французски, ха-ха-ха…

- Французский я и так знаю, - сказал я и прорычал, как киногерой. – А вот вы забыли язык гостя и если сунетесь, будете жестоко наказаны. Я заставлю вас жрать собственное дерьмо.

Двое из них испуганно расширили глаза и отступили на шаг.

- Оставь свои киношные приёмы для театра, - сказал Ичиро. – Возьмите девку, а я справлюсь со этим киношным героем, возомнившим себя не весть кем.

- Стой на месте, - сказал я девушке, обернувшись через плечо и заметив, как у ребят кроме кастетов появились выкидные ножики, лезвия которых ало блеснули в лучах восходящего солнца.

Я посмотрел на ещё спящий лагерь и понял, что оттуда подмоги не будет.

Ножей я боялся. Кастетов не очень, а блестящих коротких лезвий, словно специально шевелящихся и сияющих кровавыми бликами, боялся до дрожи в коленях и до спазма в кишках, не освобождённых, кстати ещё после вчерашнего приёма пищи.

- Чёрт! – выругался я. – Ножи это плохо.

- А, зассал! – сказал и хохотнул Ичиро.

- Не то… Вам всем по шестнадцать уже исполнилось и поэтому вы попадаете под юрисдикцию наших законов и вас – даже если я вас сейчас обездвижу - посадят за попытку убийства. Я просто заявлю на вас в нашу милицию. А она будет свидетелем. Правда, Тиэко?

- Конечно! Бака яроу, рокуденаши![7]

- Никто ничего не узнает. Валите их насмерть обоих, ребята. А то они, действительно, заявят на нас в полицию. Всё равно мы хотели это сделать с ней. Почему бы не сделать это сейчас. А ещё и этого парня, что её пользовал, привалить.

К моему удивлению, парни спокойно шагнули вперёд, даже не подумав отреагировать на мои угрозы. Они одновременно махнули клинками. Я отшагнул назад и упёрся спиной в Тиэко.

- Млять, - выругался я, замечая, как лезвия распороли мою новую мастерку.

Правый от меня рубил ножиком слева на право, а правый справа на лево и снизу вверх. Оба били, чёрт возьми, профессионально, ведя нож по раскручивающейся спирали. Откуда я знал о ножевом бое? Хм! Предок рассказывал.

Оба меня достали, порезав не только мастерку, но и тело. На животе и на груди справа тут же засаднило.

- Млять! – выругался я и метнул в стоящего справа от меня Тсуиоши камешек, захватив его пальцами правой ноги.

Мне нравилось так «стрелять» камнями в цель с детства. А со временем овладения каратековскими ударами мае гири кияге, такие броски камней стали получаться лучше.

Под левой ногой камешка не оказалось и пришлось швырнуть в Ясуши простым песком, но это оказалось даже результативнее. Песок всё-таки попал ему в глаза и Ясуши заморгал. Тогда я тут же выпрыгнул вперёд, оттолкнувшись опустившейся на песок левой ногой, и всадил ему правой ногой прямой удар в живот.

Но Тсуиоши махнул рукой с кастетом наружу и попал мне кулаком по икроножной мышце прямо в болевую точку.

- Хорошо, хоть не кастетом, а косточками, - отметил я, взвывая от боли и отскакивая в сторону и приседая, уходя от выпада ногой Тсуиоши, которая летела по дуге слева. Пользуясб тем, что Ясуши на время из боя выпал, я опёрся руками о песок и всадил правую ступню Тсуиоши в колено опорной ноги. Там что-то хрустнуло. Парень взвыл, как только что орал я и рухнул на песок, хватаясь за ногу.

Когда я посмотрел на Ичиро он, видимо, что-то увидел в моём взгляде, потому что развернулся и молча, выбрасывая кроссовками песок, рванул к нашим корпусам.

- Пф-ф-ф… - услышал я за спиной. – Кто из нас ещё ссыкун?!

Я обернулся к Тиэко.

- Ой! У тебя кровь! – воскликнула она, увидев мою располосованную мастерку.

- Моя любимая мастерка, - сказал я, действительно сожалея. – Настоящий «Адидас». У нас такую хрен купишь.

Порезы были неглубокие, но они были и кровь из ран сочилась прилично. Я прижал раны руками и ладони сразу окрасились кровью.

- Млять! И в медпункте ещё никого нет!

Тиэко склонилась над выпавшим из руки Тсуиоши ножом и хотела его взять.

- Стой! Не бери! – спокойно сказал я. – Надо вызвать милицию и сдать их. Там отпечатки пальцев.

Тиэко покрутила головой.

- Не надо милиции. Всё ведь обошлось? Ты молодец! Отбился от настоящих якудза.

- Э-э-э… Каких якудза?

- Это, - всё-таки беря лежащий на песке нож, сказала Тиэко, - охранники Ичиро. Они из якудза. Это такая группировка… Э-э-э…

- Я знаю про якудза. Но при чём тут Ячиро?

- Его отец - глава Токийской якудза. У них самый большой клан.

- Фига себе, социалистическая партия! – сильно удивился я.

- Ха-ха! У коммунистов вообще одни бандиты. Они и убивают неугодных, и взрывают. Сплошной терроризм. И там тоже якудза. У нас везде якудза.

- Да, какие они якудза?! Они же мальчишки!

- Хм! Им лет по двадцать, это точно. Просто подобрали таких, которые выглядят моложе своих лет.

- Ну и что, что якудза. Они должны ответить! Они грозились нас убить! Тебя убить!

- Ну… Не убили же. Ты спас меня. А теперь снимай мастерку.

Разговаривая, Тиэко располосовала плед и этими полосками обмотала меня.

- Раны не глубокие. Зашить бы не мешало, но…

- Если я обращусь в больничку, они сообщат в милицию, что поступил больной с резанными ранами. У нас с этим строго.

- Доберёмся до корпусов, я помажу тебя заживляющей мазью. А проснётся Тошинори, он зашьёт тебя. Не надо поднимать шум. Это может отразиться на моём дедушке. У него скоро выборы и ему не нужна ссора с отцом Ичиро. Ты достаточно наказал его.

- Жаль, что он убежал, - проговорил я с искренней досадой. – Почему он их бросил?

Тиэко пожала плечами.

- Это они должны его защищать, а не он их.

- Такая хорошая была ночь и такое паршивое наступило утро, - проговорил я.

- Почему – паршивое? – удивлённо спросила Тиэко. – Мы живы и это главное.

------------------------------------------------

[1] Целомудренность.

[2] Shi ha chou do ana tano namida, ku no ichibu to taiyou no mitsu no naka de jibunjishin o mi mashi ta, so shite shi hasu be te ga watashitachi to u ma kui ku darou to kidzuki mashi ta. su be te ga watashitachi no te no naka ni ari masu.

[3] Нацуки Сугавара – Надежда - https://rutube.ru/video/9cebce7a8bb911a40133c4b4ab8684dc/?r=plwd

[4] Нацуки Сугавара и Тацуо Ёкояма – «Эхо любви» - https://youtu.be/D_FKn6Bt4XM

[5] Трещина.

[6] Жопа.

[7] Пошёл на х*й, мудак!