Другая сторона

Пролог

В детстве отец часто рассказывал нам, что мир был другим.

Люди ходили по земле, как по собственному дому — без страха, без оглядки. Как считали себя венцом творения, господами всего живого, вершиной пищевой цепи, за которой ничего не следует.

Но однажды цепь порвалась.

Из тьмы, из-под земли, из пепла забытых легенд выползли они. Монстры. Не звери. Кровожадные твари, убивающие людей. Без жалости. Без причины. Без конца.

Откуда они явились — никто не знал наверняка.

Одни говорили, что ад переполнился и его ворота больше не могли закрыться.

Другие утверждали: слишком много крови пролилось на этой земле — слишком много криков, слишком много слёз — и древнее зло, спавшее в глубинах, наконец проснулось.

Но в конце концов все версии сходились к одному:

Человек больше не царь.

Он — добыча.

Мы прячемся за стенами, выстроенными из отчаяния и страха.

Мы молимся не о победе — о ещё одном дне.

О том, чтобы завтрашнее утро не стало последним...

...и чтобы тьма за крепостными воротами не пришла за нами этой ночью

Глава 1 РАССВЕТ ПЕПЛА

— Энтони, просыпайся. Уже утро, соня. Завтрак готов.

Предрассветная тишина в их скромном доме, стоявшем на самом краю света, где заканчивались поля Окленда и начиналось царство сосен и озера, была не пустотой, а мягким одеялом из теней и покоя. Её разорвал нежный голос — чистый и звонкий, как серебряный колокольчик, пробивающий толщу сна.

Он застонал, пытаясь удержаться за обрывки тёплых снов, но следом пришёл запах. Знакомый, успокаивающий, как колыбельная. Смесь сушеной ромашки с её медовыми нотками, острой свежести мяты и чего-то глубокого, землистого, корневого — запах матери. Элис, его мать, была не просто знахаркой; её жизнь была подчинена священному ритму солнца и стону больных. Она вставала задолго до того, как первые птицы осмеливались нарушить тишину, чтобы успеть на росные луга, где травы, по её словам, набирали пик своей целебной силы с первыми лучами. А потом возвращалась, наполняя холодные стены теплом очага и ароматом простой, но сытной трапезы для своих детей.

Энтони потянулся всем телом, ощущая, как ноют мышцы, ещё помнящие вчерашний каторжный труд на ферме госпожи Мэй. Каждый сустав скрипел протестом, но сердце, вопреки усталости, согрелось этим неизменным утренним ритуалом, этим островком предсказуемости в их мире.

Их мир был тесен — он, его мать и младшая сестрёнка Вики, чей звонкий смех и топот маленьких ног обычно уже будили дом к этому часу. Отец, Уилфрид, страж королевства, давно стал лишь тенью на стене, горестным эхом прошлого. Его последний поход на защиту дальних поселений от ожесточившихся банд разбойников обернулся вечным, гнетущим молчанием. Ни весточки. Ни тела. Единственной нитью, связывавшей Энтони с отцом, был складной нож с гладкой костяной рукоятью — подарок перед уходом.

Энтони до сих пор слышал его низкий, серьёзный голос, звучавший как приговор и завет одновременно:

— Теперь ты главный мужчина в семье, сынок. Оберегай их. Всеми силами.

Силами... Энтони с горечью сжал тонкие, почти девичьи пальцы. Он родился хилым, словно тростинка. Вырос угловатым и бледным. Чёрные, вечно непокорные пряди волос падали на высокий лоб, обрамляя лицо с резко очерченными скулами. Даже ведро воды из колодца он поднимал с напряжёнными жилами на тонкой шее и предательской дрожью в руках. Но сдаваться он не умел отроду. Упрямство было его кольчугой, его щитом и мечом в одном, немым вызовом миру, который, казалось, не ждал от хлюпика Энтони ничего, кроме жалости.

— Сегодня сбор урожая, поэтому вернусь поздно, — сказал он, натягивая поношенную, грубую на ощупь холщовую рубаху и с особой тщательностью заправляя драгоценный отцовский нож в прочный кожаный чехол у пояса.

Работа на ферме госпожи Мэй была не просто подработкой — это была его дань семье, его доказательство. Бабушка Мэй, как её звали все в Окленде, несмотря на отсутствие кровного родства, была единственной, кто не смотрел на его хрупкость с немым вопросом или сожалением. Она разглядела за ней упорство, готовность трудиться до седьмого пота, пусть и медленнее других, но с неожиданной выносливостью.

— Небеса работу дают по силам, дитя, — говаривала она, и в её голосе звучало не снисхождение, а глубокое понимание. — Главное — сердце к делу приложить.

Энтони был бесконечно благодарен за эту милость, за этот шанс.

— Возьми с собой, — мать протянула свёрток из грубого, небелёного полотна. Из него струился тёплый, хлебный дух, смешанный с лёгкой сладостью мёда. Лепёшки. Её руки, вечно пахнувшие травами и землёй, были шершавыми, но невероятно нежными в этом жесте.

— Спасибо, мама, — голос Энтони дрогнул. Он крепко обнял её, ощутив под домотканой тканью тонкость плеч, хрупкость костей, которые несли на себе всю тяжесть их мира. Затем наклонился и поцеловал в макушку ещё сонную Вики, уютно устроившуюся калачиком на деревянной скамье у очага. Её щека была тёплой и бархатистой.

— Будь умницей, солнышко.

Выбравшись из дома, он вдохнул полной грудью. Воздух был прохладным, влажным, пропитанным сыростью близкого озера и терпким дыханием соснового леса, подступавшего к самому порогу. Дом их отец построил здесь, на отшибе, вдали от деревенской суеты. Он говорил, что только здесь, в тишине, под шёпот сосен и плеск воды, можно по-настоящему слышать себя и своих близких. Сейчас эта тишина казалась Энтони и уютной, и огромной, словно они жили на отдельном маленьком острове.

Дорога предстояла долгая — до деревни и фермы Мэй идти добрых полчаса быстрым шагом. Из-за этого ему приходилось выходить раньше всех, когда звёзды ещё не до конца растворились в светлеющем небе.

Окленд, прозванный за своё расположение в неглубокой котловине «Ямой», начинал шевелиться. Клубы дымка из глинобитных труб смешивались с молочно-белым туманом, поднимавшимся с озерца. Стучали вёдра у колодца, мычали неторопливо коровы, доносились обрывки утренних приветствий, звяканье кузнечного молота где-то вдали. Несмотря на скромность, тяжёлый быт и вечную борьбу за урожай, здешние люди хранили в душе искру приветливости, словно редкий уголёк в печи.

— Доброго утра, Энтони! — прохрипел старый кузнец Барт, вытирая сажей потный лоб, уже стоя у раскалённой наковальни.

— Небось, Мэй уже ждёт не дождётся своей пчёлки! — подмигнула Мэгги, жена мельника, выносящая ведро с помоями.

Энтони кивал в ответ, стараясь улыбнуться, но ускоряя шаг. Доброта деревни была его отрадой, глотком тепла, но сегодня она казалась чуть дальше обычного, словно доносилась из-за толстого стекла. Так бывает, когда спешишь, когда мысли уже там, на золотом поле.

— Как всегда пришёл раньше всех, пчёлка моя трудолюбивая! — Бабушка Мэй встретила его на пороге своего просторного амбара.

Запах здесь был густым, как суп: старое сено, нагретая солнцем земля, пыль зерна, сладковатый дух спелых фруктов. Её лицо, изборождённое морщинами, как высохшая речная глина после засухи, расплылось в широкой, искренней улыбке, от которой светлело даже в самый пасмурный день. Она была живым сердцем Окленда, её знали и любили все — от младенцев, тянувших к ней ручки, до старейшин, искавших у неё совета и утешения.

День выдался не просто напряжённым — он был каторжным, выматывающим душу. Солнце висело в безжалостно синем небе раскалённым медным щитом, а урожай пшеницы и ячменя в этом году удался на диво — густой, тяжёлый, колос к колосу. Золотые стебли звенели, как тысячи крошечных колокольчиков, ударяясь о плетёные корзины.

Спина Энтони горела огнём, превратившись в один сплошной узел боли. Руки подрагивали от бесконечных наклонов, от резких, точных движений серпа, который казался всё тяжелее с каждым часом. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, оставляя на лице солёные дорожки. Он работал молча, стиснув зубы, сосредоточенно, превозмогая слабость в мышцах, заставляя каждое движение быть выверенным, несмотря на предательскую дрожь в пальцах.

«Главный мужчина... Главный мужчина...» — стучало в такт ударам сердца, сливаясь со звоном колосьев.

В полдень, когда солнце стояло в зените, превращая поле в раскалённую сковороду, и все работники валились с ног, ища спасения в скудной тени стогов, к нему подошёл Брэдли. Друг детства, крепкий, как молодой дуб, с открытым румяным лицом и вечно немного мечтательным взглядом, сейчас казался смущённым. Он сбросил свою тяжёлую корзину рядом с Энтони и с громким стоном опустился на землю, прислонившись к стогу.

— Эх, Энтони, если б ты знал... — Брэдли вздохнул так глубоко, что чуть не сдул соломинку, которую нервно вертел в зубах. Его обычная, чуть нарочитая уверенность куда-то испарилась, сменившись юношеской, почти детской растерянностью.

— Что стряслось? Опять корова Бесси твои сапоги на десерт прихватила? — ухмыльнулся Энтони, вытирая пот со лба тыльной стороной руки, оставляя грязную полосу.

— Хуже, — Брэдли покраснел до самых корней своих светлых волос. — Я... я хочу сделать предложение. Сьюзан.

Энтони присвистнул. Сьюзан, дочь плотника, с густыми золотистыми косами и смехом, чистым и звонким, как журчание лесного ручья. Краса Окленда.

— Так это же отлично! Чего ж ты кислый, как недозрелая слива?

— Отлично? — Брэдли заёрзал на месте. — А если... если она откажет? Если скажет, что я... ну, не достаточно хорош? Или не богат?

Он глядел на Энтони с таким искренним, почти паническим страхом, что тот не мог не рассмеяться. В этом страхе была вся прелесть обычной жизни — не опасность смерти, а боязнь отказа, страх перед счастливым будущим, которое вот-вот может случиться. Энтони на миг почувствовал острое, колющее чувство — не зависть, а тоску по таким простым, человеческим тревогам.

— Брэд! Да она на тебя смотрит, как... как на самый желанный праздничный пирог после Великого поста! — Энтони ткнул друга в крепкое плечо. — Помнишь, на прошлых Святках, как она тебе свою голубую ленточку из косы подала? Да все в деревне видят, как она заливается, когда ты рядом! Просто скажи. От всего сердца. И приготовься к щипкам от её подружек — выкуп-то платить придётся!

Брэдли засмеялся, коротко и нервно, но сомнение всё ещё тлело в его глазах.

— Легко тебе говорить... Ты всегда такой... спокойный. Как скала. — Он не знал, какую бурю стоило Энтони это внешнее спокойствие, сколько усилий уходило на то, чтобы дрожь в руках не стала дрожью в голосе. — А место придумал... Знаешь ту поляну, у большого дуба, над озером? Ту, где ландыши весной?

— Романтик, — Энтони покачал головой, но в его усталом взгляде мелькнуло одобрение. — Хорошее место. Только смотри не оступись, когда будешь на колено вставать. Дубовые корни — штука коварная, споткнёшься — вместо «да» услышишь хохот.

Их смех слился воедино, короткий, но искренний, ненадолго разогнав тень усталости и страха. И на этот миг Энтони забыл о ноющей спине, почувствовав тепло дружбы.

Работа продолжалась до тех пор, пока длинные тени от стогов не стали сливаться в сплошную лилово-синюю гладь, а солнце, огромное и багровое, не коснулось верхушек дальнего леса, словно раскалённый шар, готовый утонуть. Мускулы Энтони ныли нестерпимо, каждая кость гудела отдельной песней усталости. Но под этой всепоглощающей тяжестью теплилось маленькое, упрямое пламя удовлетворения.

Он мысленно пересчитал монеты в потаённом мешочке под рубахой.

«Скоро. Очень скоро. Хватит. Хватит на то шёлковое кимоно у странствующего торговца, цвета первой весенней листвы...»

Мысль о лице матери, озарённом удивлением и чистой радостью, о том, как она прижмёт драгоценную ткань к щеке, придавала ему сил выпрямить спину.

— Может, останешься на ночь у меня на ферме, пчёлка? — Бабушка Мэй подошла к нему, пока он отряхивал налипшую солому с поношенных штанов. Её голос был мягким, заботливым, но в морщинистых уголках глаз читалась тревога, не свойственная её обычно спокойному нраву. Она кивнула в сторону окна, за которым густели сумерки, наливающиеся синевой.

— Темнеть начинает. Лесные тропы впотьмах — не место для доброго парня, даже такого упрямого, как ты. Волки... или того хуже.

Энтони почувствовал знакомый холодок в подложечной впадине — древний, детский страх темноты, страх неизвестности, что таится за каждым деревом. Но перед его внутренним взором встал образ матери — её тревожные глаза, устремлённые на дверь, руки, бесцельно перебиравшие что-то на столе, пока она ждала. Ждала его шагов. Эта картина была сильнее любого страха.

— Спасибо за заботу, госпожа Мэй, — он поклонился, стараясь вложить в голос твёрдость, которой не было в ногах. — Но мама... она будет ждать. Не уснёт, пока не услышит, как скрипнёт дверь.

Мэй вздохнула, не настаивая, но её взгляд стал ещё более озабоченным.

— Ну, как знаешь. Ступай же. И вот, возьми. — Она протянула ему небольшую плетёную корзинку, доверху наполненную румяными, туго налитыми яблоками, благоухающими сладостью. — Свежие, с утра собрала. Сестрёнке передай. Пусть лакомится.

И вдруг она задержала его руку на мгновение. Её старческие, но острые глаза стали серьёзными, почти суровыми.

— Будь осторожен, Энтони. Слушай лес. И... берегись монстров. Мало ли что ночью бродит.

— Спасибо вам большое!

Энтони снова поклонился, крепче сжал гладкую плетёную ручку корзинки и шагнул в сгущающиеся, бархатные сумерки.

Тропинка, едва заметная днём, сейчас тонула во мраке. С каждой минутой тишина вокруг становилась всё громче, наполненная шелестом листьев, скрипом веток и собственным учащённым дыханием. Он чувствовал себя крошечным и уязвимым в этом огромном, тёмном мире, который его отец так любил за спокойствие. Сейчас в этом спокойствии таилась безмолвная угроза.

Монстры. Сколько страшных историй он слышал у костра холодными зимними вечерами! О волках размером с лошадь, о тварях, ходящих на двух ногах и воющих на луну так, что кровь стынет, о чём-то тёмном, бесформенном и склизком, что выползает из трясин и тянет зазевавшегося путника в топь. Но за свои шестнадцать лет, за сотни походов по этой тропе, он не видел ничего страшнее одичалой собаки да старого кабана.

«Может, их и нет вовсе? — думал он, стараясь идти бодро по знакомой, петляющей меж холмов тропинке. — Просто байки, чтобы дети слушались, а девушки прижимались к парням покрепче в темноте?»

Запах нагретой за день земли, смолистой хвои и спелых яблок из корзинки смешивался в густом, прохладном вечернем воздухе, создавая почти идиллическую картину. Где-то в глубине леса крикнула сова — одинокий, дребезжащий звук. Ветви старых дубов и вязов, тянущиеся над тропой, сплетались в чёрное кружево на фоне тёмно-лилового неба, где уже зажигались первые, робкие звёздочки.

Усталость давила на плечи свинцовой тяжестью, но внутри пела тихая, светлая радость.

«Набрал. Наконец-то набрал нужную сумму. Завтра, после рынка... Завтра...»

Он уже видел её улыбку, слышал её счастливый, чуть смущённый смех, когда она развернёт свёрток.

Но чем ближе он подходил к дому, тем больше начал замечать, что мир вокруг утих. Не было слышно даже сверчков — тех самых, что обычно заливались в траве с первыми сумерками. Тишина ложилась на плечи тяжёлым покрывалом, густая и неподвижная, как застывшая смола. Воздух стал странным — не просто прохладным, а слегка пугающим, будто сама ночь затаила дыхание, ожидая чего-то неминуемого.

Солнце скрылось за горизонтом окончательно, оставив лишь узкую багровую полоску на западе, как кровавый шрам на теле ночи. Вот-вот, за этим холмом, должен был показаться их дом, серебристое зеркало озера, а главное — тёплый, жёлтый огонёк в окошке...

Энтони ускорил шаг, почти бежал в горку, предвкушая ужин, тепло очага, смех Вики, мамины расспросы о дне.

Дым.

Сначала он подумал, что это просто густой туман, поднявшийся с озера. Но нет. Запах был другим — едким, горьким, пахнущим гарью и... бедой. Не уютный, древесный дымок из трубы, а тяжёлый, маслянисто-чёрный смрад горящего дерева, соломы и... чего-то ещё, сладковато-противного.

Сердце Энтони сжалось в ледяной ком, мгновенно остановившись, а потом забилось с бешеной силой, ударяя в виски, в горло, в уши. Он знал этот запах. Один раз, давно, когда горел амбар на краю деревни... Запах гибели.

— Мама... Вики... — его шёпот сорвался в хриплый крик, застрявший комом в пересохшем горле. Корзина с яблоками выпала из ослабевших пальцев, яркие плоды покатились по склону холма, как капли крови на темнеющей траве.

Он побежал. Бежал, как никогда не бегал, забыв о хрупкости костей, о жгучей боли в мышцах, гонимый слепым, животным ужасом, который вытеснил все мысли. Каждый удар сердца отдавался в ушах глухим, гулким набатом:

«Нет! Нет! Нет! Не может быть! Если с ними... Нет, не думай! Просто беги! БЕГИ!»

Он взлетел на гребень холма. И замер, как подкошенный.

Дом. Их дом. Поглощённый оранжево-красным, яростным чудовищем пламени. Стены, сложенные отцом, рушились с треском и грохотом, выплёвывая тучи искр, которые взвивались к чёрному, беззвёздному теперь небу, как безумные светляки. Жар бил в лицо волной, даже отсюда, обжигал глаза. Но это было не самое страшное.

У самого входа, на пороге, который уже пожирал огонь, языки пламени лизали обугленные брёвна, лежало тело матери. Распластанное, неестественно скрюченное. Грязно-белая ткань платья была пропитана тёмными, почти чёрными пятнами, сливавшимися в ужасающие узоры. Кровь. Много крови. И раны...

Энтони подбежал ближе, спотыкаясь, падая, отказываясь верить глазам. Раны были глубокие, рваные, зияющие. Словно нанесённые когтями огромного зверя. В одной руке, стиснутой в последнем, отчаянном усилии, она держала простой кухонный нож. Лежала лицом к дверям. Защищала порог. Защищала Вики. До самого конца.

— Мама... — хрип вырвался из его горла, чужим, разбитым звуком. Он рухнул на колени рядом, коснулся её щеки. Кожа была холодной, восковой. Нечеловеческий холод смерти проник уже глубоко.

Слёзы хлынули градом, горячими потоками, смешиваясь с копотью на лице, оставляя грязные борозды.

— Мама! Вики! ВИКИ! — заорал он, вскакивая, озираясь вокруг безумным взглядом, вглядываясь в клубы едкого дыма, в тёмные углы ещё не охваченного огнём сарая. — Сестрёнка! ОТЗОВИСЬ! ГДЕ ТЫ?! — голос сорвался на визгливый вопль отчаяния.

Только треск ненасытного пламени, жутковатый вой ветра, подхватывающего искры, и... гробовая тишина. Пустота. Смертельная тишина, подчёркиваемая гулом пожара.

И тут его пронзило. Не звук. Не вид. Ощущение. Чистый, неразбавленный, первобытный ужас. Ледяная волна, сковывающая мышцы, перехватывающая дыхание, вымораживающая душу. Как будто сама Тьма, сама Смерть стояла у него за спиной, обретя форму, и дышала ему в затылок ледяным, мёртвым дыханием, отчего волосы на затылке встали дыбом.

Энтони медленно, с нечеловеческим усилием, преодолевая оцепенение, повернул голову.

В десяти шагах, точно на границе света от пожирающего дом костра и сгущающейся ночной тьмы, стоял Он. Гость. Тёмный силуэт человека, или лишь его подобие. Сумерки и дым скрывали черты лица, делая его лишь угрожающей, плотной тенью. Но глаза... Красные глаза. Два уголька ада, две бездонные пропасти, полыхавшие не теплом, а холодным, нечеловеческим, мертвенным багрянцем.

Они смотрели прямо на Энтони. Пристально. Не мигая. Без гнева, без ненависти, без любопытства. Просто смотрели. Как смотрят на муравья, которого вот-вот раздавят. Как на вещь. В этом взгляде не было ничего живого, ничего человеческого. Только бездна, пустота и всепоглощающий холод.

— Ты? — голос Энтони был хриплым, чужим, разбитым горем. — Это... это ты сделал?

Вопрос сорвался в крик, полный невыносимой боли, дикой ярости и чёрного отчаяния. Он поднялся на ноги, сжав кулаки. Но ответа не последовало. Только эти адские, багровые бездны продолжали смотреть. Прожигать его насквозь своим ледяным пламенем.

И тогда ярость, горячая, слепая, всепоглощающая, как сам пожар, смела последние остатки страха, смела разум. С диким, звериным воплем, в котором слились вся боль потери, вся ненависть к этому немому ужасу и к самому себе за свою беспомощность, Энтони рванулся вперёд. Он наклонился, вырвал нож из окоченевшей руки матери и с воплем, полным безумия, вонзил его в живот Гостя! Сталь вошла глубоко, на поллезвия, с тупым, влажным звуком, разрезающим ткань и плоть.

Но Он не дрогнул. Не вскрикнул. Не отшатнулся. Он лишь чуть наклонил голову, продолжая смотреть на Энтони. Всё те же пустые, багровые бездны. И в них — ни тени боли, ни удивления. Только... интерес? Оценка?

Потом Он двинулся. Быстро, неестественно плавно, как тень. Холодная, сильная, как стальные тиски, рука схватила Энтони за горло. Он взмыл в воздух, беспомощно затрепыхавшись, как пойманная птица. Пальцы впивались в шею с нечеловеческой силой, перекрывая дыхание, сжимая горло.

Мир поплыл, закружился в чёрно-красных пятнах, искрах. Энтони бил ногами по пустоте, царапал мертвенно-холодную кожу на руке, но та была твёрдой, неумолимой, как дубовая ветвь в железных руках великана. Он смотрел в эти бездушные красные глаза, вися в сантиметрах от них, и с леденящей ясностью понял: выбраться невозможно. Это конец. Он не смог. Не смог защитить их. Он подвёл отца. Подвёл всех.

«Простите...»

— Сколько... ярости... — прошелестел голос. Низкий, без интонаций, лишённый тембра, как скрежет камня по камню в глубокой пещере. Он исходил от Гостя, но не было видно, чтобы двигались губы. Звук висел в воздухе сам по себе, проникая прямо в мозг.

Сознание Энтони начало меркнуть, тьма сгущалась по краям зрения, затягивая его. И вдруг... Боль. Дикая, невообразимая, запредельная. Словно тысячи раскалённых игл вонзились одновременно во всё его тело! Они прожигали кожу, мышцы, кости, жгли изнутри, выворачивая нутро наизнанку. Это было хуже огня, хуже удушья, хуже самой мысли о потере.

Он закричал беззвучно, ибо окончательно потерял силы. Его тело выгнулось в немой судороге.

В этот миг державшая его рука разжала пальцы. Энтони рухнул на землю, как мешок с костями, в грязь и пепел. Боль мгновенно исчезла, оставив только ледяную пустоту и всепоглощающую слабость.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его сознание, был удаляющийся в ночь Тёмный Силуэт, растворяющийся в тенях, как будто его и не было. И слова, брошенные ему вслед тем же безжизненным, скрежещущим голосом, звучавший уже где-то в глубине его отключающегося разума:

— Не разочаруй меня!

Глава 2 ЯРОСТЬ В ЯМЕ

— Этот ещё жив!

Голос прорвал мрак сознания Энтони, как ржавая пила сквозь гнилое дерево. Хриплый, лишённый не только сочувствия, но и малейшей тени человечности. Энтони не мог пошевелиться. Не мог открыть глаза. Каждая клетка его тела была раскалённой печью, в которой тлели угли нечеловеческой боли, оставшейся после прикосновения Гостя. Мускулы отказывались повиноваться, превратившись в свинцовые болты, вбитые в его хрупкий каркас. Он был пустой скорлупой, наполненной только болью и ледяным пеплом отчаяния.

— Грузи его в телегу!

Грубые, мозолистые руки, пропитанные запахом пота, грязи и чего-то металлического — крови? — впились в него. Одна — в плечо, другая — в лодыжку. Его тело, лёгкое и беспомощное, как кукла с перерезанными нитями, швырнули. Он ударился о твёрдые, неструганые доски повозки. Глухой удар, отдавшийся эхом в пустой грудной клетке, смешался с тихим, бессильным стоном. Пыль, взметнувшаяся от удара, смешанная с запахом гниющей соломы, запёкшейся крови и конского навоза, заполнила ноздри, заставив зашевелиться где-то в глубине угасающего сознания рефлекс рвоты. Но сил не хватило даже на это.

— Какой-то он хилый. Кости да кожа. Хуже бабы.

— На корм псам сгодится. Или в шахту. Там долго не протянет, но хоть отработает пару дней. Медяк, да и то грош.

Сквозь полуприкрытые, слипшиеся от грязи и запёкшейся крови веки Энтони увидел Ад. Догорающий остов дома. Чёрный, обугленный скелет, ещё дышащий клубами едкого, маслянистого дыма, вырисовывался на фоне неба, всё ещё багрового от недавнего пламени. И фигуры людей — не спасителей, а мародёров, стервятников. Один из них, коренастый, в заляпанном копотью и сажей кожаном фартуке, волок к пылающему порогу что-то… знакомое до боли. Белый лоскут материнского платья, теперь почерневший, обугленный по краям, пропитанный тёмной, почти чёрной, запёкшейся кровью. Он тащил её бесцеремонно, как вязанку хвороста.

— А что делать с трупом? — спросил кто-то с другой повозки, зевая так, что щёлкнула челюсть. Голос был скучающим, будто речь шла о вывозе мусора.

— Закиньте его в костёр! — отрезал первый голос, тот самый, что командовал. — Мало ли какие твари могут прибежать на запах падали.

Энтони увидел. Увидел, как тело его матери, тело, что ещё вчера пахло ромашкой и теплом хлеба, с тупой, бесчеловечной жестокостью подняли и швырнули в самое пекло, туда, где языки пламени лизали чёрные бревна порога. Оно на миг задержалось на раскалённых углях, контуры исказились в жарком мареве, а затем исчезло в клубах густого, чёрного дыма и яростного, всепожирающего пламени. Ни молитвы. Ни погребального костра по обычаю предков. Только… уничтожение. Стирание. Как мусор. В его горле встал ком — сплав невыплаканных слёз, ярости, невыносимой боли и абсолютного, парализующего бессилия.

— Мама… — он попытался крикнуть. Шевельнуться. Хоть что-то. Но горло сжалось спазмом, а тело было предательски слабым, скованным не только цепями горя, но и странным внутренним жжением, оставленным Красными Глазами. Ему оставалось только лежать. Лежать на вонючих, колючих досках повозки, чувствовать, как она со скрипом трогается с места, увозя его от пепелища всего, что было его миром. И ненавидеть. Глухой, всепоглощающей ненавистью, жгущей изнутри сильнее любого огня. Ненавидеть этих людей. Ненавидеть непостижимого монстра с Багровыми Оками. Ненавидеть себя. Свою жалкую, беспомощную слабость.

И тут мир снова поплыл. Звуки — скрип колёс, брань погонщиков, треск огня — стали отдаляться, превращаясь в глухой, подводный гул. Внутри черепа зазвенело.

— Ещё слиишкоом сслааб… — прошипел чей-то шёпот, словно эхо его собственных мыслей.

Затем сознание, словно последний оплавленный огарок свечи, погасло. Его поглотила бездонная, беззвучная, беспросветная тьма.

***

« Не разочаруй меня»

Сознание возвращалось медленно, мучительно, сквозь толщу боли и оцепенения, как сквозь вязкую смолу. Энтони открыл глаза. Непонятно, сколько времени прошло. Часы? Дни? Вокруг — кромешный мрак, нарушаемый лишь жалкими, скудными лунными лучами, пробивавшимися сквозь узкую щель где-то высоко-высоко в стене. Он лежал на чём-то жёстком, колючем и сыром. Солома. Старая, прелая, изъеденная мышами и крысами, покрытая толстым, липким слоем пыли и неопознанной грязи. Воздух был тяжёлым, спёртым, густым. В нём висел коктейль из запахов: въевшаяся плесень, каменная сырость, человеческий пот, немощь, экскременты и — самое сильное — отчаяние. Стены, нащупанные дрожащей рукой, — грубо отёсанный, холодный и мокрый на ощупь камень. Это была не комната. Это была каменная утроба. Ловушка. Могила при жизни.

— Он очнулся… — донёсся шёпот из темноты. Детский голосок, дрожащий, испуганный.

— Тише, Лео! — другой голос, женский, чуть старше, но не менее напряжённый, сдавленный страхом. — Не кричи, а то услышат… накажут.

Энтони с трудом приподнялся на локтях. Каждое движение отзывалось ноющей болью в мышцах, странным жжением в глубине костей. Он протёр лицо ладонью, ощущая корку грязи, запёкшейся крови и солёных следов слёз. Повернул голову на звук.

— Где я? — его голос был хриплым, как скрежет камня, чужим. — Как я сюда попал?

В тусклом, колеблющемся свете единственной сальной свечи (её фитиль тонул в оплывшем воске, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены) из глубины камеры выдвинулись две фигуры. Девушка и прижавшийся к её ноге маленький мальчик.

Девушка… Даже в жалких, грубых, рваных отрепьях, больше похожих на грязный мешок, она была подобна угасшей, но всё ещё тлеющей звезде. Ей на вид было лет шестнадцать. Овальное лицо с тонкими, изящными чертами, бледное от неволи и отсутствия солнца, но всё ещё хранящее следы былой, неземной нежности. Но главное чудо — волосы. Длинные, спутанные, покрытые пылью, но невероятного, пламенеющего рыжего цвета. Как медь на закате. Как кленовый лист в пик осени. Редкое сокровище в этих серых краях. Они каскадом спадали ей на плечи, оттеняя большие, широко расставленные глаза. Сейчас в них читалась усталость до изнеможения, глубокая тревога, но глубже, на самом дне, теплилась твёрдая искра. Сила духа, не желающая гаснуть даже здесь. Её фигура, угадывавшаяся под грубой тканью, была стройной и изящной, с естественной грацией, которую не сломили ни грязь, ни цепи. Мальчик, лет пяти, смотрел на Энтони огромными, как блюдца, испуганными глазами, крепко вцепившись тонкими пальчиками в подол сестры.

— Ты в подполье работорговцев, — тихо, почти беззвучно сказала девушка, осторожно подходя ближе. Её голос, несмотря на усталость и страх, сохранял удивительную мелодичность. — Это старая система подвалов и каменоломен под городом. Говорят, тут целый лабиринт. Мы в одной из ячеек. Меня зовут Кирия. А это мой брат, Лео.

Она мягко коснулась головы мальчика, который лишь сильнее прижался к ней, пряча лицо.

— Я… Энтони, — выдавил он из себя. Имя прозвучало как признание в немощи.

— Возьми, — Кирия протянула ему низкий, грубый глиняный кувшин с мутной водой и небольшой, чёрствый, местами покрытый сине-зелёной плесенью кусок хлеба. — Ты проспал весь день. Наверняка голоден. Пей. Это хоть немного поможет.

Энтони посмотрел на еду. Желудок судорожно сжался от голода, но мысль о матери, брошенной в огонь как мусор, о Вики, чья судьба была страшной загадкой, подступила к горлу горячим, горьким комом. Отвращение — к себе, к своей слабости, к этому миру, который позволял такое, — пересилило физиологию. Он отвернулся.

— Спасибо, но… пока не хочу, — прошептал он, отодвигая протянутую руку.

С нечеловеческим усилием, цепляясь за холодные, скользкие камни стены, он поднялся на ноги. Мир накренился, закружился, но он упёрся, стиснув зубы. Оглядел камеру снова, с холодной, аналитической яростью. Массивная дубовая дверь, окованная полосами грубого железа, покрытая глубокими царапинами и вмятинами — немые свидетельства отчаянных, бесплодных попыток побега. Та самая щель под потолком — единственная связь с миром, слишком узкая даже для воробья. Окно в небо. Насмешка.

— Кто-нибудь… пытался сбежать? — спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь в подтверждении своей безысходности.

Кирия сжала Лео в объятиях так крепко, что мальчик пискнул. Её лицо исказила гримаса первобытного страха и горя.

— Всех, кто доставляет неудобство… кто пытается… — она не договорила, лишь мотнула головой в сторону двери, и в её глазах мелькнуло что-то нечеловечески ужасное. — …их уводят. Потом… потом слышен лай собак. Громкий… злой. И крики. А потом… тишина. И больше их не видят.

— Давно вы здесь?

— Уже неделю, — ответила Кирия, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Завтра… завтра будут проходить торги.

В её глазах на миг вспыхнула слабая, наивная искорка. — Говорят, что… что иногда бывают добрые господа. Купцы. Или даже мелкие дворяне. Им нужна прислуга… честная работа…

Голос её затих, не в силах досказать эту жалкую сказку до конца.

— У него проявится жалость к тебе, которая перерастёт в любовь, — резко, с горькой, ледяной усмешкой закончил за неё Энтони. Он повернулся к ней, его глаза, полные собственной бездонной боли и гнева, были беспощадны, как скальпель. — Вы поженитесь. И будете жить долго и счастливо в его роскошном поместье. Он полюбит Лео как сына. Да-да, — его голос стал жёстче, — я тоже слышал эту дурацкую сказку у костра.

Кирия вздрогнула, как от удара плетью. Рыжие волосы упали ей на лицо, скрывая внезапно навернувшиеся слёзы и краску стыда.

— Родители… учили нас… всегда надеяться на лучшее. Даже в самом тёмном подземелье… — её голос сорвался на шёпот, полный сомнения.

— И где они сейчас? — вопрос вырвался у Энтони прежде, чем он успел сдержать ядовитое лезвие своих слов. О чём он мгновенно пожалел.

Кирия опустила голову. Плечи её затряслись. Лео, чувствуя волну горя от сестры, заплакал тихо, жалобно, уткнувшись лицом в её грубую одежду.

— Их убили… — выдавила она, едва слышно. Слова выходили с трудом, как ржавые гвозди. — Бандиты. Напали на нашу ферму… ночью…

Она сглотнула ком, вставший в горле. Глаза были полны немого ужаса при воспоминании. — А нас… нас связали… продали этим…

Она не смогла закончить, лишь махнула рукой вокруг, охватывая каменные стены, грязь, тьму.

— Извини… — Энтони почувствовал себя последним подонком. Горечь его слов теперь обожгла его самого. — Я не хотел… я не думал…

— Ничего, — прошептала Кирия, отвернувшись и утирая слёзы тыльной стороной грязной ладони. — Ты же не знал.

Она посмотрела на свечу. Фитиль тонул в оплывшем воске, пламя стало крошечным, синим язычком, готовым погаснуть. Тени на стенах сгустились, стали зловещими.

— Свеча догорает. Нужно ложиться спать. Завтра будет тяжёлый день.

Она отвела Лео в дальний, самый тёмный угол камеры, легла на солому и отвернулась к стене, прижимая брата к себе, как последнюю святыню, как щит от ужаса. Энтони остался стоять. Он смотрел на их сгорбленные фигуры, растворяющиеся в наступающей тьме, слушал сдавленные, заглушённые в ткань всхлипы Кирии и тихий, бесконечно одинокий плач Лео. Горечь, жгучий стыд и всепоглощающая, чёрная ненависть поднялись в нём волной, затопив всё остальное.

«Какое же я ничтожество», — пронеслось в его израненном сознании. — «Не смог защитить своих. Не смог защитить даже словами эту девчонку от правды, которую она и так знает. Сломал её последний тростник надежды. Ни на что не годен».

Утро пришло не с рассветом, а со скрежетом тяжёлых железных засовов и грубыми, хриплыми окриками, разрывающими предрассветную тишину.

— Подъём, твари! На выход! Шевелитесь!

Их выгнали из камеры, закованных в холодные, тяжёлые кандалы на запястьях и лодыжках. Цепи были короткими, унизительными, заставляющими идти в согбенной, полурабской позе, головой вниз. Позой раба. Из других дверей, с лязгом и скрипом, выталкивали и других пленников. Бледные, измождённые лица, потухшие глаза, пустые взгляды. Они шли молча, покорно, как скот на убой, лишь изредка раздавался сдавленный плач или безумный, заглушённый смешок. Их повели по длинному, извилистому, сырому коридору. Туннель разветвлялся, уходя в непроглядную тьму в обе стороны. Оттуда доносились эхом другие шаги, крики надсмотрщиков, лязг цепей — звуки огромного, работающего механизма порабощения. Камни под босыми ногами были скользкими от вековой влаги, грязи и чего-то липкого. Воздух густо пах сыростью, плесенью, экскрементами, рвотой и страхом — таким густым, что им можно было подавиться. По бокам тянулись такие же массивные, окованные железом двери. Из-за них доносились приглушённые звуки ада: плач, безумный смех, стоны, сдавленные молитвы, бессвязный бред. Где-то далеко, эхом разнесясь по каменным лабиринтам, завыла собака. Этот звук, дикий и голодный, заставил Лео вжаться в сестру с тихим всхлипом. Факелы в руках охранников — грубых мужлан с тупыми лицами и засаленными одеждами — бросали пляшущие, зловещие тени на стены. Тени ртов, разинутых в немом крике, когтистых рук, чудовищных силуэтов — коридор кошмаров, оживший в камне. Каждый шаг отдавался глухим звоном железа по камню, ритмичным стуком обречённости.

Их вытолкнули на небольшую деревянную площадку, возвышавшуюся над мраком зала, — сцену позора. Она была ярко освещена двумя смоляными факелами, установленными по бокам. Свет бил снизу вверх, резкий, театральный, неестественный, выхватывая фигуры пленников из окружающей непроглядной черноты, как экспонаты в музее ужасов. За пределами этого светового круга царила абсолютная, давящая тьма. Энтони щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в зале, но видел лишь смутные, движущиеся очертания, блеск чьих-то глаз, отсветы на дорогой ткани. Шёпот, циничные смешки, деловитые переговоры, звяканье монет — звуки доносились из тьмы, как голоса демонов из преисподней.

На сцену вышел Он. Продавец. Человек среднего роста, но казавшийся монументальным в своём дорогом, хоть и слегка потёртом на локтях, камзоле из тёмно-бордового бархата. Лицо — гладко выбритое, холёное, но не скрывавшее бесчеловечной расчётливости и холодности черт. Маленькие, близко посаженные глаза-бусинки, быстрые, как у крысы, и столь же беспощадные, скользили по «товару», а затем в темноту, высчитывая выгоду. Тонкие губы были сжаты в надменную, вечную усмешку. Он потер холёные руки с аккуратными ногтями, на одном пальце блеснул массивный перстень с тёмным, почти чёрным камнем, поглощавшим свет.

Театр начинался.

— Уважаемые господа и дамы, почтенные купцы и истинные ценители редкого… товара! — его голос был громким, поставленным, сладковато-масляным, как испорченный мёд, и разносился под низкими каменными сводами. — Представляю вашему просвещённому вниманию первый, но отнюдь не последний, жемчуг сегодняшнего вечера! Сокровище, дарованное нам, видимо, самими небесами!

Он сделал театральный шаг в сторону и широким, плавным жестом указал на Кирию, которая стояла, опустив голову так низко, что рыжие волосы скрывали лицо, пытаясь прикрыть себя и прижавшегося к ней Лео дрожащими руками. Цепи на её тонких, бледных запястьях казались особенно жестокими, кандалы на лодыжках — карикатурно огромными.

— Молодая дева, чьей красоте позавидовала бы сама Афродита! — продавец расшаркался с преувеличенной галантностью. — Цветок, только-только распустившийся! Лепестки нежны, аромат… девственен!

Он многозначительно понизил голос до доверительного шёпота, который всё равно разносился по залу. — И, как заведено в нашем почтенном заведении, гарантируем — никто не вкушал этот… сладчайший плод!

Он самодовольно постучал себя в грудь. — А в придачу, исключительно по доброте душевной и для вашего удобства, абсолютно бесплатно идёт вот этот… мальчишка.

Он презрительно махнул рукой в сторону Лео, как будто отмахиваясь от мухи. — Которого можно использовать на ваше усмотрение: паж для забавы, слуга для чёрной работы, подмастерье для битья… или же скормить собакам для развлечения после ужина. Цена за этот восхитительный комплект? Всего лишь десять золотых! Кто даст больше?

Из темноты послышался гул. Оживлённые, жадные возгласы, похабные смешки, циничные замечания, перебивающие друг друга. Цены полетели вверх, как бешеные:

— Одиннадцать!

— Двенадцать за рыжую бестию! Уберите щенка!

— Тринадцать! И пусть уберёт этого сопляка с глаз долой немедленно!

— Четырнадцать!

Кирия сжала Лео так, что у него вырвался испуганный писк. Она молилась, беззвучно шевеля губами, слёзы катились по щекам, оставляя чистые дорожки на грязной коже.

— Покажите полное качество товара! — раздался громкий, нарочито томный, властный голос из первого ряда темноты. В нём слышалась привычка повелевать и скука, требующая острых ощущений.

Продавец заулыбался подобострастно, превратившись в услужливую дворнягу.

— Конечно, почтеннейший господин! Подходите, рассмотрите ближе! Уверен, вы останетесь довольны качеством!

Из тени факелов в круг света вышел мужчина. Он был не просто толстым. Он был огромен, раздут, как бочка, туго обтянутая дорогим, но безвкусным шёлком цвета запёкшейся крови, струящимся с его тучных форм. Лицо — мясистое, одутловатое, с мешками под маленькими, заплывшими свиными глазками, лишёнными всякой глубины. Нос — картофелиной, с расширенными порами. Но главное — усы. Две тонкие, тщательно нафабренные полоски волос, закрученные в острые, неестественные шипики вверх. Они торчали, как усы гигантского, жирного таракана, придавая и без того отталкивающей физиономии гротескное, мерзкое выражение. Он тяжело опирался на толстую, инкрустированную тёмным деревом трость с набалдашником в виде хищной птицы, впивающейся когтями в шар. От него несло тяжёлыми, приторными духами, едва перебивающими запах пота, жира и чего-то больного. Он был олицетворением развращённой, сытой жестокости.

«М-да», — мысленно усмехнулся Энтони, чувствуя, как волна ненависти закипает в нём с новой, невиданной силой. — «Наверняка не такого "благородного господина" она себе представляла в своих наивных мечтах у потухающей свечи».

Толстяк подошёл вплотную к Кирии. Его свиные глазки жадно скользили по её дрожащей фигуре, выискивая, оценивая. Он облизнул толстые, влажные губы. Не говоря ни слова, без предупреждения, резко, с грубой силой рванул её жалкую одежду сверху вниз! Ткань разорвалась с сухим, рвущим душу треском. Кирия вскрикнула — коротко, отчаянно, — пытаясь прикрыть обнажённую грудь и живот руками, заливаясь слезами стыда, ужаса и полного унижения. Она стояла на сцене, нагой, выставленная на позор перед невидимыми, жадными глазами в темноте, дрожащая и абсолютно беззащитная, как агнец на заклании. Лео заревел в голос.

— Сто золотых! — рявкнул толстяк, тыча тростью в сторону продавца, не отрывая похотливого взгляда от Кирии. В его голосе звучало низменное торжество обладателя. — И чтобы щенка убрали немедленно!

Вид Кирии. Её слёзы. Её стыд. Её отчаянная попытка прикрыть наготу руками. Её дрожь. Рев Лео. Ухмылка продавца. Жирное торжество покупателя… Это был последний камень. Последняя капля. Тот самый миг, когда что-то внутри Энтони — какая-то хрупкая перемычка, удерживавшая его от бездны, — с грохотом рухнула. Боль? Страх? Слабость? Всё исчезло. Испарилось. Осталась только белая, всепоглощающая, слепая ярость. Ярость за мать, сгоревшую в огне. За Вики, потерянную в ночи. За себя, закованного и униженного. За эту девчонку, потерявшую всё и выставленную на поругание. За Лео, обречённого на гибель. За всех, кого сломали, уничтожили, превратили в вещь эти твари в человеческом обличье.

Ярость пришла не из сердца, а из самых глубин его существа, вырвавшись наружу с такой силой, что мир сузился до тоннеля. Звуки — торги, плач, смех — стали глухими, приглушёнными, как будто он погрузился под воду. Во рту пересохло, а в висках застучал молот, выбивающий один-единственный ритм: «Убей. Убей. Убей». Мускулы налились свинцовой тяжестью, но не от слабости, а от сконцентрированной, дикой силы. Он почувствовал, как холодные звенья цепи впиваются в кожу лодыжек, и эта боль лишь подлила масла в огонь. Кровь ударила в голову, застилая глаза красной пеленой.

Он не думал. Он не рассчитывал шансы. Он не видел охранников. Он просто двинулся. С рычанием, больше звериным, чем человеческим, низким и хриплым, исходящим из самой глубины горевшего нутра, он бросился вперёд, невзирая на сковывающие цепи, на боль, на всё. Его движения были не боевыми, а инстинктивными, дикими, лишёнными всякой логики. Он не бил кулаками — он вцепился. Как голодный, загнанный волк. Зубами. В толстую, потную, пахнущую дорогими духами, жиром и смертью шею мерзкого покупателя!

Его зубы со скрежетом вонзились в сальную, дряблую плоть. На язык хлынул тёплый, солёный, отвратительно-медный привкус чужой крови, смешанный со сладковатой вонью парфюма. Он чувствовал, как под кожей пульсирует яремная вена, и рвал, терзал, стремясь добраться до неё, чтобы выпустить наружу всю мерзость, что была внутри этого человека.

Толстяк взревел от неожиданности, дикой боли и ужаса. Он затрясся, как гора студня, закачался, пытаясь сбросить с себя цеплявшегося парнишку. Энтони держался мёртвой хваткой. Охранники бросились к нему, но растерявшийся, ревущий от боли и ярости толстяк мешал им, размахивая тростью как дубиной.

— Ах ты… грязный щенок! Ничтожество! Тварь! — захлёбываясь от ярости и боли, толстяк занёс свою тяжёлую, инкрустированную трость.

Первый удар обрушился на спину Энтони. Боль, острая и жгучая, пронзила его, но не погасила ярость, а лишь раскалила её докрасна. Второй удар — по плечу. Третий — по ногам. Звон цепи. Энтони свалился на грязные, липкие доски сцены, выпустив шею. Он лежал на боку, смотря вверх сквозь пелену боли и крови, застилавшую глаза. На него надвигалась разъярённая туша, трость снова заносилась для сокрушительного удара по голове.

«Лежать. Больно. Но уже всё равно. Пусть бьёт. Пусть убьёт. Конец. Хотя бы… попытался».

Он не стал закрываться. Он ждал последнего удара, глядя в заплывшие свиные глазки ненавистного человека. В них не было ничего человеческого. Только звериная злоба, боль и жажда мести. Мир сузился до этих глаз и занесённой тени трости.

— Всем стоять! Руки по швам! Не двигаться! — громовой, командный голос, не терпящий возражений, как удар медного гонга, перекрыл крики, шум, рев толстяка. Он прокатился под сводами, на мгновение оглушив всех.

Двери зала с оглушительным грохотом распахнулись, ударившись о каменные стены. Не тени. Не демоны. В зал ворвались люди. Сталь и решимость. Королевские гвардейцы. Но это были не сияющие латники из рыцарских баллад. Их вид говорил о практичной, смертоносной службе. Поверх прочных, потёртых кожаных дублетов они носили бригантины — стёганые куртки из плотного холста или кожи, усиленные изнутри сотнями мелких, тщательно подогнанных стальных пластинок. Они блестели тускло в свете факелов, как чешуя дракона. На головах — не глухие арметы, а салады. Функциональные, элегантно-зловещие шлемы с глубоко вытянутым затыльником, защищавшим шею, и открытым лицом. Тусклый свет факелов играл на стальных гребнях и острых краях, отбрасывая длинные, зловещие тени. Их лица под шлемами были суровы, сосредоточены, как у хищников. Движения — отточенные, быстрые, без лишней суеты. Они действовали молниеносно, как хорошо смазанный механизм смерти: блокировали выходы, обездвиживали охранников работорговцев железной хваткой, сбивая с ног или прижимая к стенам. Звяканье стали, короткие, резкие команды, хрипы схваченных. Хаос сменился гробовой, подавленной тишиной, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием, сдавленными стонами и звоном железа кандалов. Покупатели замерли в темноте, как мыши. Охранники бросали оружие, поднимая руки. Толстяк отпрянул от Энтони, его лицо стало землисто-серым от страха, тараканьи усы беспомощно задрожали. Он судорожно прижимал окровавленный, расшитый платок к шее, из которой сочилась алая струйка. Его трость с грохотом упала на доски.

Гвардейцы быстро, эффективно установили контроль. К сцене уверенно, тяжело ступая по деревянным доскам, шагнул их командир. Он был выше среднего роста, широк в плечах, крепко сбит. Движения выдавали привычную военную выправку, силу и выносливость, не утраченные с годами. На вид — около сорока. Лицо — обветренное, с жёсткими, резко очерченными чертами. По щекам и сильному подбородку росла короткая, густая, седеющая щетина, придававшая ему вид усталого, но не сломленного волка. Самой же примечательной деталью был шрам — три глубоких, параллельных борозды, пересекавших его левую щеку от самой скулы почти до линии челюсти. Следы, оставленные когтями. Какого зверя? Огромного волка? Медведя? Об этом можно было только догадываться, но шрам говорил сам за себя — этот человек смотрел в пасть смерти и вышел победителем. Его глаза — серые, проницательные, уставшие от вида человеческой мерзости — окинули сцену одним быстрым, всевидящим взглядом: плачущую, пытающуюся прикрыть обнажённое тело руками Кирию; перепуганного до оцепенения Лео, прижавшегося к сестре; притихшего, бледного продавца в бархате; тяжело дышащего, испуганного толстяка с окровавленным платком на шее; и, наконец, остановились на Энтони.

Тот лежал неподвижно на грязных, заплёванных досках, лишь слабо хрипел, выплёвывая сгустки крови и слюны. Его глаза, полуприкрытые, были пусты. Неподвижны. В них не было страха перед приближающейся смертью, не было надежды на спасение. Только ледяная, мёртвая пустота. Пустота того, кто потерял всё. Кому не для чего больше жить. Кто уже умер внутри.

Командир медленно, с лёгким скрипом кожаных сапог и звоном пластин бригантины, присел на корточки рядом с Энтони. Его колени хрустнули под тяжестью снаряжения и лет. Он внимательно, без спешки, вглядывался в лицо парня, в эти пустые, бездонные глаза. Взгляд командира скользнул по ссадинам, синякам, разбитой губе, задержался на следах ярости, которая, казалось, лишь недавно погасла в них, оставив после себя выжженное поле. Он заметил тонкость запястий, выступающие ключицы, хрупкость фигуры под рваной рубахой — и тем более поразился той дикой, животной вспышке нечеловеческой силы, что заставила это хрупкое тело броситься, как бешеный щенок, на разъярённого кабана.

— А ты… молодец, парень, — сказал командир тихо, так, что слышно было только Энтони. Его голос был низким, хрипловатым — голос, пропахший дымом костров, смертью и тысячами отданных команд. В нём не было снисходительности. Было… уважение? Признание? — Так яростно защищал девушку… Хотя силы были не равны. Совсем не равны. Это… редкость.

Энтони не ответил. Не моргнул. Он просто смотрел в потолок сквозь командира, сквозь каменные своды подземелья, в бесконечную, равнодушную пустоту.

Командир помолчал. Он видел таких. Много раз. На войне. После резни. После потери всего. Пустые глаза — самое страшное. Знак сломленного духа. Но он видел и ту ярость. Ту дикую, очищающую ярость, что горела в этом парне мгновение назад. Ярость — это уголь. Её можно раздуть. Направить. Обуздать. Выковать в оружие.

Он наклонился ещё ниже. Его лицо с ужасными шрамами оказалось совсем рядом. Серые глаза впились в пустые. Следующий вопрос прозвучал не как предложение помощи. Не как жалость. Это был вызов. Приговор. Единственная соломинка, протянутая над пропастью. Единственный возможный путь из пустоты. Он был тихим, хриплым, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённый гвоздь:

— Хочешь так и сдохнуть в грязи? Бессильным? Никчёмным? Или… — он сделал едва заметную паузу, давая словам вонзиться, — …пойдёшь с нами? Возьмёшь в руки меч? И поможешь нам выжечь дотла эту нечисть, что плодит таких тварей?

Глава 3 ЗА СТЕНОЙ СТРАХА

Рамфорд. Имя это ударило по сознанию Энтони не как звук, а как физическая тяжесть. Стальной молот, обрушившийся на наковальню черепа. Оно висело в воздухе пыльной дороги, наполненное гулким эхом власти, непоколебимости, векового камня. И вот она возникла. Столица Эмбера возвышалась над бескрайней, унылой равниной не городом, а каменным кошмаром, выросшим из самых мрачных глубин человеческого страха и высокомерия. Её опоясывали не стены. Это была насмешка над самой идеей защиты, издевательство над хрупкостью плоти. Казалось, не люди, а титаны допотопных времён, одержимые манией величия и паранойей, воздвигли эти чудовищные глыбы из камня, почерневшего от вечного хода солнца, проливных дождей и копоти тысяч очагов. Камни, скреплённые не известковым раствором, а окаменевшей яростью, отчаянием и потом поколений рабов. Это была не крепость, а слоёный пирог смерти, каждый ярус — новый уровень отчаяния для осаждающих. Толщиной в пять поставленных бок о бок повозок, шершавая, неприступная, она вздымалась к свинцовому небу, отнимая свет у тех, кто осмеливался приблизиться к её подножию. Солнце касалось её зубчатой короны лишь на мгновение заката, окрашивая вершины в зловещие кровавые тона, прежде чем скрыться. По её гребню, словно по хребту каменного дракона, шли широкие галереи — дороги для стражей смерти. За зубчатыми парапетами, острыми, как клыки исполинского зверя, торчали не десятки — легионы дул баллист. Их тетивы, толще запястья, были натянуты до хруста сухожилий, готовые в любой миг выплюнуть копья длиной в три человеческих роста, способные не коня пронзить, а боевую башню распороть от вершины до основания. Чуть ниже, на специальных каменных выступах-полочках, зловеще поблескивали ряды чугунных котлов. Чёрные, как сажа преисподней, от них даже отсюда, снизу, тянуло призрачным, удушливым запахом раскалённого масла и смолы — обещанием муки. Одно движение рычага — и кипящая погибель низвергалась вниз адским ливнем, смывая живую плоть до обугленных костей, превращая любую попытку штурма в братскую могилу у подножия. В самой кладке, как змеиные норы, зияли бесчисленные узкие бойницы для лучников. А у самого подножия исполина, прикрытые невысокими земляными валами, ждали своего часа волчьи ямы — скрытые пасти земли, утыканные кольями, заточёнными до бритвенной остроты и смазанными нечистотами. Мосты через глубокий, заполненный тиной ров, опоясывавший стену кольцом смерти, были подъёмными — тонкие, ненадёжные горловины в пасть чудовища, ведущие лишь к двум вратам: Северным, суровым и мрачным, и Южным, чуть менее грозным. Всё остальное — сплошная, бездушная, насмешливая каменная броня, кричащая о своём презрении к любой осаде. Глядя на это циклопическое издевательство над человечностью, на эту каменную гримасу абсолютного превосходства, Энтони понял суровую, горькую истину, пронзившую его холодом: аристократы Эмбера спят спокойно. За этой стеной. В своих мраморных дворцах, утопая в шёлках, вине и беспечности. Их единственная подлинная забота — их собственная шкура, их сокровищницы, их власть. А жизнь тех, кто пасёт овец на этих равнинах, пашет скудную, выжженную солнцем землю или ютится в лачугах у самых подножий этих каменных исполинов? Тех, кого первыми растерзают твари из Чернолесья или растопчут копыта вражьих коней, когда стена лишь отсрочит, но не отменит угрозу? Их судьба не стоит и медного гроша в раздутом кошельке какого-нибудь лорда. Защита есть только для камней Рамфорда, для символа власти, а не для плоти и крови, трепещущей перед ними. Стена защищала не людей. Она защищала саму идею неприкосновенности правящей касты. Энтони втянул воздух, резкий от пыли дороги, конского навоза и вечного страха окраин, когда его телега, скрипя немасляными осями, въехала под массивную, угрюмую арку Южных ворот. Мимо стражей в лакированных до зеркального блеска кирасах, чьи бесстрастные, сканирующие взгляды скользнули по нему, как по подозрительному тюку. И… мир перевернулся с ног на голову. Шум. Цвет. Пульсирующая, почти агрессивная жизнь. Всё обрушилось на него, как удар тарана по чувствам, оглушённым долгими днями серости бесконечных дорог и унылого хаоса разорённой окраины.

Рамфорд внутри стен ударил по всем органам чувств с ошеломляющей, почти болезненной силой. Улицы, вымощенные чистым, тёплым на ощупь под солнцем камнем, не просто кишели — они дышали, кричали, бурлили жизнью. Не измождёнными тенями, а живыми, шумными, отчаянно алчными к каждому мгновению существования людьми: торговцы зазывали громкими, как петушиные крики, голосами с лотков, ломившихся от рубиновых яблок, изумрудных шёлков, золотистых специй, дымящихся пирожков, пахнущих жареным мясом, луком и жиром; дети с визгом носились между ног пешеходов, как стайки шустрых, неугомонных воробьёв; где-то у фонтана музыканты выводили задорные, цепляющие за душу мелодии на лютнях и свирелях, собирая медяки в шапку. Даже небо, окаймлённое высокими остроконечными крышами домов с причудливыми флюгерами, казалось Энтони невероятно ярче, чище, безмятежнее, чем там, за стеной. Воздух гудел не пылью и гнилью страха, а густыми ароматами специй, свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, цветов с балконов и… иллюзией безопасности. Или это был просто запах жизни, отчаянно цепляющейся за своё место под этим ярким небом. Чем ближе телега продвигалась к центру, тем величественнее вздымались здания из тёсаного серого и бежевого камня, украшенные резными карнизами и гербами. И тем явственнее выделялось одно, доминирующее над окружающей роскошью — Королевская Академия Защиты. Не дворец с изящными башенками и арками, а суровая, угловатая цитадель из тёмного, почти чёрного базальта. Высокие, узкие окна больше походили на бойницы, квадратные башни по углам не украшали фасад, а властно доминировали над ним, как стражи. Её создали не для красоты и не для утех, а для одной цели — выживания королевства в его самых суровых формах.

Телега миновала главные ворота, свернула в боковой проезд и остановилась у неприметной, но крепкой двери — входа для новобранцев и служебного персонала. Здесь не было парадной встречи. Суровый привратник в простой форме записал имена, кивнул и жестом велел следовать за ним. Началась новая жизнь.

Комната в казарме Академии оказалась неожиданно просторной, чистой и… человечной. Пахнущей свежей краской на стенах, воском, которым натёрли дубовый пол, и строгим, почти спартанским порядком. Две узкие, но крепкие койки с грубыми, но чистыми шерстяными одеялами. Простой, добротный дубовый стол у стены под окном. И… огромное зеркало во весь рост в тяжёлой деревянной раме. В нём отразился Энтони — худой, как жердь после долгой зимы, в поношенной, пропылённой, пропотевшей дорожной одежде, с лицом — холстом, на котором ещё не зажили последние синяки и ссадины. Но главным сокровищем комнаты, её душой, было окно. Огромное, арочное, почти до потолка. Из него открывался захватывающий дух вид на кипящий, шумящий жизнью город, на море черепичных крыш всех оттенков охры и терракоты, на далёкие, острые, как иглы, позолоченные шпили королевского дворца, купающегося в багряных лучах заката. Это был живой кусочек мира, который им, обитателям этой каменной коробки, предстояло защищать ценой своей крови. Или умереть за него, так и не успев узнать его истинных радостей и тепла. Энтони стоял у окна, но не видел красоты. Он видел бездну между этим миром и тем, откуда он пришёл. Здесь пахло порядком и воском, там — пеплом и кровью. Здесь были прочные стены, там — обугленные брёвна. Он был здесь по воле случая, ошибкой в системе, песчинкой, затянутой в гигантский, бездушный механизм, предназначение которого он ещё не понимал.

— Привет, — голос был тихий, осторожный, словно боявшийся разбить хрупкое молчание или спугнуть только что обретённый покой.

Энтони резко обернулся. В дверях, не решаясь переступить порог, стоял парень, почти его ровесник, но казавшийся младше из-за какой-то неуверенной пластики, съёжившихся плеч.

— Ты, должно быть, Энтони? Мне сказали о твоём приезде. Я Алан. Буду твоим соседом, — он сделал робкий шаг вперёд. Светлая кожа Алана была слегка тронута солнцем, но не грубым крестьянским загаром, а лёгким золотистым налётом, как у тех, кто много времени проводит, глядя вдаль, за горизонт, в мечтах или в тоске. Его карие глаза постоянно ускользали от прямого взгляда, не могли удержаться на собеседнике, будто искали на полу, на стенах, где угодно, потерянную крупицу уверенности. Белёсые, длиной почти до плеч волосы торчали беспорядочно, как выдернутая пакля. Он нервно теребил рукав своей простой рубахи из грубого небелёного полотна.

— Рад знакомству, — ответил Энтони, стараясь вложить в улыбку всю искреннюю теплоту, на какую был способен его израненный душой. Он узнал этот взгляд — взгляд человека, который тоже держал в руках холодный пепел утраты, который тоже знал вкус бесприютности.

— Я тоже рад, — пробормотал Алан, робко улыбнувшись в ответ уголками губ. Его взгляд скользнул, как пугливая ящерица, по скромному, потрёпанному дорожному мешку Энтони, брошенному у койки. — Дорога была… трудной? — спросил он, словно ища точку соприкосновения в общем опыте тягот.

— Достаточно, чтобы оценить эти стены, — кивнул Энтони в сторону окна, за которым уже сгущались вечерние тени, окрашивая город в синие и лиловые тона. В его голосе прозвучала тяжёлая, неподдельная нота. — Они впечатляют.

— Да… они… защищают, — взгляд Алана снова упал, приковался к чёткой линии, где стыковались каменные плиты пола, но в его тихом голосе прозвучала нотка чего-то, кроме страха. Слабая, но упрямая искорка. Возможно, зачаток гордости за то, что теперь он за ними. За этой каменной бронёй. — Переодевайся, пожалуйста. Командир рыцарей… капитан, сэр Вильям… велел привести тебя, как только ты устроишься. Сразу. Он ждёт.

Форму Академии выдали Энтони при заезде в холодном каменном вестибюле. Она не была роскошной, но добротной, сшитой на совесть из прочной шерстяной ткани цвета пепла — не чисто белого, а с сероватым, стальным отливом. Короткий приталенный камзол с высоким, строгим воротником-стойкой и застёжками из тусклого, не бьющего в глаза олова. Удлинённый жилет поверх него, доходящий до середины бедра, с нашитыми на груди и спине знаками Академии — скрещённые мечи и ключ. Защита и Доступ? Или Защита и Заключение в эту судьбу? Плотные шерстяные бриджи, заправляемые в высокие, надёжные сапоги из толстой буйволовой кожи, уже слегка поношенные, потёртые на сгибах, но говорившие о долгой и верной службе многих поколений кадетов. Простой кожаный ремень с массивной, но неброской медной пряжкой. Форма сидела на Энтони мешковато, чуждо, подчеркивая худобу. Грубая ткань натирала кожу на сгибах локтей и шее, но в ней, в этом строгом облачении, он вдруг почувствовал… принадлежность. Якорь в бушующем море потерь. Это был его новый дом. Его новая жизнь.

Одевшись, он последовал за Аланом по длинным, гулким коридорам Академии. Они не оглушили шумом, а подавили масштабом, величием, заставляющим чувствовать себя ничтожной букашкой. Высота стрельчатых потолков заставляла задирать голову. Своды терялись в торжественном полумраке где-то на недосягаемой высоте, откуда спускались тяжёлые, как приговор судьбы, кованые люстры с сотнями зажжённых свечей. Их мерцающий, живой свет играл на стенах, украшенных не фресками с пасторальными сценами, а историей в стали и камне — историей выживания. Вдоль стен, как безмолвный почётный караул павших героев и ушедших эпох, стояли доспехи. Ряды за рядами. От древних, чешуйчатых панцирей времён основания Академии, проржавевших, но всё ещё грозных, до блистающих, словно зеркало в свете свечей, латных доспехов последних веков, с вычеканенными на нагрудниках грозными геральдическими львами и драконами. Между доспехами, в нишах, висели старинные щиты, покрытые замысловатой чеканкой, рассказывающей о забытых битвах и мифических чудовищах, побеждённых ценой крови. И стояли тяжёлые вазы из тёмной, почти чёрной керамики, казалось, вылепленные из самой земли Эмбера, грубые и вечные. Свет скользил по полированной стали доспехов, по глазури ваз, создавая иллюзию движущихся звёзд на каменном небесном своде коридора. Ни пылинки. Каждый предмет, каждый доспех сиял безупречной чистотой, за каждым явно ухаживали с почти религиозным трепетом и тщательностью. В открытых дверях боковых залов мелькала роскошь, неведомая Энтони: резные дубовые столы, тяжёлые кресла с глубокой бархатной обивкой цвета спелой вишни, огромные гобелены с динамичными охотничьими сценами, полными жизни, которой здесь, в этих суровых стенах, не было места.

И вот она — Главная Лестница. Широкая, как полноводная река времени, устланная ковровой дорожкой густого, алого, как свежая кровь, цвета. Она взмывала вверх, вытесанная из единого массива отполированного до ледяного, зеркального блеска тёмного мрамора. Каждая ступень казалась монолитом вечности. Энтони шёл по ней, едва не спотыкаясь, разинув рот, чувствуя головокружение от высоты и величия. Деревенская школа, где он учился читать и писать по единственной потрёпанной книге под присмотром старого учителя, казалась теперь жалкой лачугой нищеты и невежества. Алан шёл не спеша, чуть впереди, с лёгкой, понимающей улыбкой, наблюдая за его немой реакцией новичка.

— Впечатляет, да? — тихо спросил он, словно боясь нарушить величавое, гулкое молчание камня, нарушаемое лишь эхом их шагов. Энтони только кивнул, голос застрял где-то в горле, сдавленный благоговением и внезапно нахлынувшим страхом перед этим местом, его историей, его требовательностью. Проходя мимо огромных дубовых дверей, распахнутых настежь, словно ворота в иной, более суровый мир, Энтони невольно замер на пороге. За ними открылось нечто грандиозное и пугающее. Огромный овал, утопленный в землю, как гигантская каменная чаша для гладиаторских игр или жертвоприношений, окружённый несколькими ярусами холодных каменных трибун. Над ними, нависая, как коробка в театре, возвышался крытый амфитеатр для знатных особ — ложи с плюшевыми бархатными занавесками, откуда будут наблюдать за их борьбой, их болью, их триумфом или гибелью. Песок арены был тщательно разровнен, девственно чист и жёлт; по краям, как безмолвные свидетели, стояли стойки с оружием всех мастей — от изящных рапир до тяжёлых алебард — и безликие мишени из плотно спрессованной соломы и грубого дерева, уже иссечённые ударами.

— Это арена, — пояснил Алан, и в его обычно тихом голосе внезапно зазвучала непривычная твёрдость, почти вызов судьбе. — Здесь проходят турниры, праздники в честь побед… и Испытания. Фехтование, стрельба из лука, тактические задачи, рукопашный бой. Главное — здесь присваивают классы. Его карие глаза впервые уверенно, без колебаний, встретились с глазами Энтони. В них горел огонёк.

— Классы? — наконец выдавил из себя Энтони, отрывая взгляд от гигантской песочницы будущих испытаний.

— Класс определяет всё: страж, гвардеец, рыцарь, — Алан смотрел прямо, его глаза больше не бегали. — Но самое первое — это звание по роду оружия. Скоро будет проверка базовых навыков для новичков. Там ты и получишь своё первоначальное звание: мечник, лучник или лекарь. Твой выбор, твои природные данные решат твою судьбу здесь, в начале пути. Я… — он выпрямился чуть больше, — я уже получил звание лучника пятого отряда стражей. Прошлым летом. — Голос его дрожал от сдержанной гордости.

Рассказывая об Академии, о её законах, Алан преобразился. Робость куда-то испарилась, плечи расправились, голос звучал ровно, уверенно. Он явно гордился местом, где ему посчастливилось оказаться. Это место давало ему силу, опору, смысл.

— Мы пришли.

Алан остановился перед солидной дубовой дверью, украшенной резным барельефом — щитом с тем же символом Академии: мечами и ключом, скрещёнными навеки. Он постучал твёрдо, дважды. Получив разрешающий окрик из-за двери, вошёл, жестом пригласив Энтони следовать за ним. Кабинет капитана рыцарей дышал солидностью, железной воинской дисциплиной и сдержанной мощью, но без показной, одуряющей роскоши. Стены были обшиты тёмным, тяжёлым дубом; на одной висела огромная, испещрённая пометками, флажками и значками карта королевства Эмбер и прилегающих земель — живое полотно постоянной, неослабевающей угрозы. На другой — было развешано оружие, как в миниатюрном, безупречно организованном арсенале: от изящных, смертоносных рапир для поединков до тяжёлых, рубящих плоть и кость двуручных мечей для прорыва строя, каждое — безупречно ухоженное, отточенное, готовое к бою в любую секунду. Массивный письменный стол из морёного дуба, тёмного, как ночь в Чернолесье, был завален, но не захламлён — аккуратно разложены стопки пергаментов, свитки и толстые, переплетённые в кожу учётные книги, бумажные свидетели огромной власти и ответственности. За ним, склонившись над одним из развёрнутых свитков, сидел мужчина. Он поднял голову при их входе. Капитан Вильям Даттон выглядел так, словно его вырубили из светлого, прочного дуба векового леса и отполировали ветрами сотен походов и тысяч принятых решений. Лет ему было явно за тридцать, но в его подтянутой, жилистой фигуре и ясном, пронзительном взгляде чувствовалась неугасимая энергия молодого волка. Светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, гладко выбритое лицо без единого шрама — редкая удача для воина его ранга и заслуг, говорившая о невероятном мастерстве или удаче. Но именно его глаза выдавали истинного командира — добрые, цвета летнего неба над мирными полями, но с такой глубиной и стальной, несгибаемой твёрдостью взгляда, что казалось, он видит не тебя, а сквозь тебя, в самую душу, читая каждую мысль, каждый страх. Он был облачён в тёмно-синий, почти чёрнильный мундир офицера Академии, отличный от формы кадетов строгостью покроя и серебряными нашивками на воротнике и обшлагах. На поясе висел не церемониальный, а боевой меч в простых, потёртых, испещрённых царапинами ножнах — орудие ежедневной работы, а не парадное украшение.

— Простите, сэр, — Алан вытянулся в струнку, голос его снова стал робким, но чётким, вымуштрованным до автоматизма. — Как Вы приказывали, я привёл новоприбывшего кадета Энтони.

— Энтони! — Лицо капитана озарила искренняя, тёплая, почти отеческая улыбка, разгладившая на мгновение жёсткие морщины у глаз. Он легко, мощно встал из-за стола, и его рост, ширина плеч стали ещё внушительнее, заполнив пространство кабинета. Он подошёл к Энтони, твёрдо протягивая руку для рукопожатия — жест неформальный, дружеский, ломающий лёд официальности.

— Капитан Вильям Даттон. Рад тебя видеть, сынок. Искренне рад. — Он крепко сжал руку Энтони. — Спасибо, Алан. Ты свободен, — кивнул Вильям.

Алан мгновенно сложил правую руку в кулак, резко прижал его к сердцу — немой, но красноречивый знак чести и преданности Академии — и вышел, бесшумно прикрыв за собой массивную дверь. Капитан внимательно, изучающе обвёл Энтони взглядом, и в его добрых, проницательных глазах появилась глубокая, неподдельная тень грусти и понимания.

— Как же ты поразительно похож на своего отца. Особенно в глазах. И в этой… упрямой складке на лбу. — Он тяжело, по-мужски вздохнул, взгляд на мгновение ушёл куда-то в далёкое прошлое, за стены кабинета. — Я знал его. Хорошо знал. Мы… мы начинали службу здесь вместе. Два зелёных, самонадеянных юнца, мечтавших перевернуть весь мир силой честного меча и непоколебимой чести. Он был отличным воином. Верным другом. И его пропажа… это рана, которая не зажила до сих пор. Для многих из нас. — Даттон сделал сознательную паузу, давая словам проникнуть глубже, коснуться самой больной раны. — И… я скорблю. Знаю, какую пустоту это оставило. Знаю, что тебе пришлось пережить потом. — Ещё одна пауза, более тяжёлая. — И знаю, что случилось там, в том аду подполья работорговцев. Девушка… Кирия, кажется? Тот подлец был настоящей тушей, втрое тяжелее тебя, но ты не отступил. Не сдался. Не спрятался. Даже когда всё внутри кричало о безнадёжности. Даже когда не было ни единого шанса. — Капитан резко ткнул указательным пальцем в воздух, словно вбивая гвоздь в таблицу истин. — Это, — отметил он, и его голос зазвучал как набат, — это и есть истинный дух Академии. Не грубая сила мышц, а несгибаемая сила духа. Умение встать против тьмы, когда весь мир рушится вокруг. Именно такой дух я ищу для своих лучших отрядов. Ярость, которую можно выковать в сталь.

Энтони молчал. Комок — горячий, колючий, состоящий из стыда, боли, ярости и вдруг нахлынувшей благодарности — подступил к горлу, сдавил его. Он знал, что капитан знает. Знает всё. Это было и облегчением, и новой болью.

— Мне также известно, что случилось с твоей семьёй, — продолжил Вильям, его голос стал тише, мягче, но в нём зазвучала стальная нить непоколебимой решимости. — С твоей матерью… Сестрёнкой. Здесь, за этими стенами, очень многие носят такую же боль в сердце. У каждого — своя пропасть в прошлом, свой личный демон, гонящийся по пятам. Именно поэтому мы все здесь знаем истинную цену миру. И знаем, каким будущее должно быть. Будущее без этого кошмара, где дети спят спокойно в своих кроватках, не плачут по ночам от голода и ужаса, где матери не ждут сыновей у порога с замирающим сердцем. Помоги нам его построить, Энтони. Помоги защитить тех, кто ещё жив, кто ещё дышит и надеется. — Он впился взглядом ему прямо в глаза. — И я даю тебе слово рыцаря и честь дома Даттонов: мы найдём тех, кто виновен в твоей потере. Мы докопаемся до истины. Мы их найдём.

Слова капитана, как бальзам на рану и как нерушимая клятва, наполнили Энтони новой, хрупкой, но реальной силой. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, расправил узкие плечи под грубой тканью мундира.

— Есть, сэр! — стараясь скопировать жест Алана, он неуклюже, но решительно прижал кулак к сердцу. Капитан рассмеялся — добродушно, громко, от души, и смех этот разрядил напряжение.

— Аха-ха! Молодец, боевой дух вижу. Но «сэр» — это для парадов и придворных утех. Здесь, в этих стенах, для своих — «капитан» или просто «Вильям». Запомни. Теперь ступай. Негоже опаздывать в первый же день на ознакомление с твоей новой жизнью. Алан тебя отведёт.

Энтони кивнул, на его лице мелькнула слабая, но настоящая, первая за долгое время тень улыбки — ответ на теплоту капитана. Он уже направился к выходу, рука потянулась к холодной бронзовой дверной ручке.

— Постой! — капитан окликнул его, когда дверь была уже приоткрыта. Вильям быстро подошёл к столу, открыл нижний ящик и достал что-то. Он повернулся к Энтони, молча протягивая руку. На ладони лежал его складной нож с костяной рукоятью.

— Это, я полагаю, твоё? На клинке, у основания, мелко выцарапано «Энтони». Думаю, тебе он дорог. Как память.

Энтони взял нож. Знакомый, холодный, успокаивающий вес в ладони. Шероховатость костяной рукояти. Последний подарок отца перед уходом в тот роковой поход. Последняя осязаемая связь. Чувства накатили волной, смывая всю только что обретённую твёрдость, обнажая старую, незажившую рану. Он не смог. Не смог защитить самых близких. Никого. Пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Глаза предательски затуманились, мир поплыл.

— Спасибо Вам, капитан, — прошептал он, с трудом сдерживая дрожь в голосе, и почти выбежал в коридор, прежде чем слёзы, жгучие и горькие, могли прорваться наружу. За дверью его ждал Алан. Лицо соседа выражало искреннее беспокойство, смешанное с пониманием.

— Всё в порядке? — спросил он тихо, шагая рядом по гулкому коридору.

— Да, — Энтони быстро, резко протёр глаза тыльной стороной ладони, стирая следы слабости. — Пошли. Опоздаем.

Они шли по коридорам, и Алан, понизив голос, делился правилами этого нового мира:

— Подъём в пять утра. Завтрак — каша, хлеб, вода. Опоздание на построение — лишение ужина. Потеря оружия — два дня на хлебе и воде в карцере. Инструкторов звать только «сэр» или по званию. Никаких поблажек.

Энтони слушал, и каменные стены сжимались вокруг него ещё теснее. Это была не школа, а тюрьма с единственным шансом на искупление.

Ознакомление проходило в огромной, гулкой, как пустой колокол, аудитории. Она напоминала деревенскую школу, но увеличенную до абсурдных размеров и облачённую в суровый камень и тёмный дуб. Ряды скамей поднимались амфитеатром к высокой кафедре из того же чёрного камня, что и стены Академии. Алан, уже прослушавший курс теории, остался рядом с Энтони — «для компании», как он шепнул, или для поддержки.

— Энтони! — знакомый голос, звонкий, радостный, как удар хрустального колокольчика, прозвучал сзади, заставив его обернуться. И он… остолбенел. Кирия. Да, это была она, но словно с другого полотна, написанного чистым светом и надеждой. Рыжие волосы, теперь чистые, сияющие, как отполированная медь на солнце, были аккуратно заплетены в одну толстую, тяжёлую косу, лежащую на плече. Лицо, умытое, без следов грязи, слёз и унижения, сияло молодостью, облегчением и какой-то новой внутренней силой. Форма Академии сидела на ней удивительно элегантно, подчеркивая хрупкую, но внезапно обретённую стройность и гордую осанку. Но больше всего Энтони поразили её глаза. В темноте камеры работорговцев он не разглядел их цвета, видел лишь испуг и боль. Теперь же они сияли, как два живых, сочных изумруда, вправленных в оправу из бледной кожи и густых ресниц. Ярко-зелёные, глубокие, бездонные, полные жизни, безмерной, светящейся благодарности и… обожания. Они смотрели на него так, словно он был легендарным рыцарем, спустившимся с небес именно для того, чтобы спасти её.

— Кирия! Как ты…? И где Лео? — выдохнул Энтони, ошеломлённый встречей и этим преображением.

— Мне было некуда идти, Энтони, — её голос звенел чистым, счастливым серебром. — Гвардейцы, которые нас… освободили, предложили шанс. Поступить сюда. Служить. А Лео… — её лицо озарила тёплая, сестринская улыбка, — его временно взяли помощником повара на кухню! Пока не подрастёт. О, Энтони, я так, так рада тебя видеть! — Она сделала шаг вперёд, преодолевая смущение. — Ещё раз спасибо тебе.… За всё!

И прежде чем он понял, что происходит, Кирия стремительно обхватила его руку и быстро, по-девичьи нежно, горячо поцеловала в щёку. Её губы были мягкими, тёплыми. От неожиданности и этого внезапного порыва тепла, близости и признательности лицо самой Кирии вспыхнуло ярким, алым румянцем, залившим щёки и шею. Она тут же отпрянула, смущённо опустив изумрудные глаза, пряча лицо за прядью выбившихся рыжих волос. Щёки Энтони тоже запылали, но по совершенно иной, тревожной причине. В огромной, полузаполненной кадетами аудитории воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Десятки пар глаз — мужских, в основном, жёстких, оценивающих, привыкших к суровой дисциплине — уставились на него. Взгляды были разными: удивление, любопытство, плохо скрываемая зависть, а в некоторых, особенно в глубине зала, где сидели крупные, уверенные в себе парни, — холодная, нескрываемая, хищная ненависть. Новенький? Щупляк? А уже пользуется вниманием такой девчонки? Наглость! И кто он вообще такой, чтобы…? В этот момент, словно по зловещему сигналу этой немой вражды, в аудиторию стремительно вошёл человек в форме офицера Академии. Но его форма не была похожа на мундир капитана Вильяма. Она была строже, аскетичнее, угольно-чёрного оттенка, с минимумом отделки, словно выкроенная из куска ночи и сшитая ледяным ветром. На лице, изборождённом старым, глубоким шрамом — три параллельные борозды на левой щеке — отметина когтей какого-то чудовища, давно зажившая, но навсегда исказившая плоть, придав лицу жестокое, нечеловеческое выражение. Это был он. Тот самый командир гвардейцев, что рассёк тьму в подполье работорговцев. Энтони узнал его мгновенно, инстинктивно, по тому же леденящему чувству, что охватило его тогда, на полу у ног твари. Его глаза, холодные и пронзительные, как стальные шипы на зимнем ветру, медленно, не спеша, с ледяной, методичной расчётливостью обошли аудиторию. Они скользнули по Энтони, на его всё ещё пылающем от смущения и тревоги лице, на смущённо потупившей взгляд Кирии, стоявшей рядом, как виноватая. Задержались на них на мгновение дольше, чем на других. Взгляд был безоценочным. Как взгляд хирурга на пациенте перед операцией.

— Всех прошу сесть, — его голос был низким, ровным, лишённым интонаций, но он разрезал звенящую тишину, как острый клинок по горлу. Никто не осмелился шелохнуться. Энтони, Алан и смущённая Кирия почти рухнули на ближайшую скамью.

— Для вновь прибывших, — начал он, не повышая тона, но каждое слово падало в гулкую тишину, как обтёсанный камень гробницы, холодный и неумолимый, — меня зовут Адам Вэйн. Я — командир Первого Отряда Королевской Гвардии. — В его голосе звучала не гордость, а констатация неоспоримого, сурового факта, как название горной вершины.

— Первый отряд… — прошипел Алан, наклонившись к Энтони так близко, что его дыхание обожгло ухо. Голос его дрожал от смеси страха и почтения. — …Элита. Лучшие из лучших. Но никто добровольно туда не рвётся. Потому что Адам… он не знает слова «поблажка». Пока другие отряды могут передохнуть, его люди льют пот и кровь на плацу от зари до зари. Он выжимает из человека всё. До последней капли пота. До последнего вздоха. Его отряду всегда дают самые сложные задания. Самые смертельные. И он всегда приводит их обратно.

— Как вам известно, — продолжал Адам, его стальной взгляд металлически скользнул по рядам, заставляя даже самых дерзких опустить глаза, — королевство Эмбер простирается от Седых Утёсов на севере, где ветер ревёт, как загнанный зверь, до зловонных Болот Кровавой Росы на юге, где трясина ждёт неосторожного. Эти земли — ваш долг. Ваша клятва крови. Ваша могила, если вы окажетесь недостойны или слабы. Вы будете стоять на стенах форпостов, вглядываясь в предрассветный туман, пока глаза не заболят. Вы будете патрулировать дороги, где тень каждого куста, каждый шорох в канаве может скрывать клыки или сталь. Вы будете гнаться за мародёрами в глухих, непроходимых лесах, где деревья шепчут предательство. Вы будете спускаться в пещеры, где тьма не просто отсутствие света, а нечто живое, шевелящееся, враждебное. Вы будете защищать каждый камень, каждую пядь земли Эмбера. Ценой пота. Ценой крови. Ценой жизни, если потребуется. Именно для этого вы здесь. Не для парадов в сияющих доспехах. Для войны. Вечной войны за право этого королевства дышать. Распорядок в Академии прост, как удар топора по плахе: подъём с первым лучом солнца. Теория. Практика. Физическая подготовка до изнеможения. Стратегия. Тактика выживания в аду. Один выходной в неделю. Но помните: — он сделал паузу, и тишина стала ещё глуше, — оружие — ваша вторая кожа. Ваше дыхание. Продолжение вашей воли. Оно с вами всегда. Даже в выходной. Даже во сне. Забыл оружие — забыл о долге. Забыл о долге — ты уже мертвец, просто ещё не упал.

Его взгляд ещё раз, как кнутом, ожёг ряды, проверяя на прочность, на страх, на готовность.

— Завтра испытания. — Слово повисло в воздухе, как приговор. — Покажете, чего стоите. Меч, лук, знание трав и ран — демонстрируйте то, в чём сильны. Или то, что считаете своей силой. После этого командиры отрядов будут выбирать. Кто достоин служить под их началом. Кто попадёт в их ряды. Его взгляд намеренно, тяжело, как гиря, задержался на Энтони. В глазах Адама не было ни ненависти, ни одобрения — лишь холодная оценка ресурса. — А если окажется, — он сделал театральную, леденящую душу паузу, — что никто из командиров не захочет видеть кого-то в своём отряде… — пауза затянулась, — …тот отправится в Дозор. Нести службу на стенах. Надеюсь, вы понимаете разницу между жизнью и существованием в пыли? Между славой и забвением в каменной нише сторожа?

В аудитории повисла гробовая, давящая тишина. Слышно было, как где-то далеко скрипит дверь, как кто-то сглатывает, затаив дыхание. Даже самые самоуверенные кадеты сидели, не шелохнувшись, впившись взглядами в парту перед собой. Алан замер, словно превратился в камень. Энтони почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был не просто выбор. Это был приговор.

— Всем разойтись. Увидимся завтра. На испытаниях. Не опаздывать.

Адам резко, без лишних движений, повернулся и исчез в боковой двери так же внезапно, как и появился, оставив за собой ледяное эхо своих слов и тяжёлое, как свинцовое облако, предчувствие завтрашнего дня, который мог стать для кого-то концом пути ещё до его начала. Только когда дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком, аудитория выдохнула. Послышались сдавленные вздохи, нервное перешёптывание, скрип скамеек. Но смеха и болтовни не было. Была тишина, полная тревоги. Все понимали: игра началась. И ставки в ней — жизнь.

Глава 4 Дно

Вступительные испытания. Именно так это событие громогласно называли служители академии, хотя на деле оно представляло собой обычную проверку сил и навыков новичков. Только по его итогам можно было определить род оружия, чтобы в дальнейшем развивать необходимые качества. Для Энтони этот день был особенно волнительным: он даже не представлял, к чему лежала его душа и в каком направлении ему предстояло двигаться.

Плац академии кипел, словно муравейник, потревоженный палкой. В воздухе висел звон стали, хлопки тетивы, резкие команды инструкторов и одобрительные возгласы. Кто-то на соседней площадке метко всадил стрелу в самую середину соломенной мишени, и его похлопали по плечу. Другой, ловко орудуя тренировочным мечом, отбивал атаки напарника; сталь гулко стучала о сталь. Энтони чувствовал себя чужим на этом празднике силы и ловкости.

Сначала он решил попробовать себя в качестве лекаря. Хотя его мать была деревенским целителем, сам Энтони никогда не создавал снадобий — лишь изредка помогал собирать травы и наблюдал за её искусными руками, смешивающими целебные настои. Однако простое наблюдение — не то же самое, что практическое применение знаний.

Стол был завален пучками трав, ступками, мензурками и глиняными горшочками. Запах шалфея, мяты и полыни ударил в нос, и на мгновение Энтони перенёсся домой, к матери. Он видел её руки — ловкие и уверенные, растирающие корни в мелкую пыль, — её спокойную улыбку, когда она капала настойку на язык плачущему ребёнку.

— Запомни, Энтони, — слышался её голос, — самое главное — это точность. Лишняя щепотка может навредить, недобранная — не помочь.

Приступая к своему первому заданию, Энтони старался вспомнить всё, что видел у матери: знание трав, их свойства, важность точной консистенции. Всё это требовало большой внимательности и аккуратности. Сначала он взялся за дело с рвением и лёгким волнением. Но вскоре выяснилось, что руки дрожат, когда он пытается смешивать ингредиенты, глаза путаются, стараясь различить одну траву от другой, а ум упорно отказывается воспринимать знания, которые он так старательно впихивал в себя. Вместо тонкого аромата ромашки в ноздри ударил едкий дым сгоревшего дома. Вместо уверенности — леденящая пустота. Он перепутал корни, насыпал слишком много горькой полыни. Смесь получилась комковатой и неоднородной. Инструктор — пожилой мужчина с умными, усталыми глазами — молча вздохнул и покачал головой.

С отчаянием в сердце Энтони понял, что, несмотря на все старания, лечение — не его призвание. Лекаря из него не выйдет. Он отошёл от стола, смывая с пальцев зеленоватую жижу. Он не смог сохранить даже это — последнюю крупицу её наследия. Боль от неудачи побуждала сомневаться в себе, но он знал, что впереди — новые испытания, и какая-то из ролей ему обязательно подойдёт.

Следующим этапом была стрельба из лука — испытание, нависшее над Энтони как тень и с каждой минутой казавшееся всё более устрашающим. В глубине души он знал, что охота не была его стезёй. Его семья в основном собирала плоды и ловила озёрную рыбу. Мясо на их столе появлялось лишь по особым дням, и Энтони мечтал с гордостью принести домой трофей настоящей охоты. Но мечты оставались мечтами.

Деревянная основа лука была тяжёлой и неудобной в его хрупких руках. Тетива, тугая, как струна, впивалась в пальцы, а мышцы плеча горели огнём после пяти секунд натяжения. Он медленно подошёл к линии стрельбы, но потерпел неудачу уже вначале. Слабые руки едва держали лук, а попытка натянуть тетиву вызвала сильное напряжение. Боясь стать объектом насмешек, он с трудом выпустил стрелу, которая с глухим стуком упала в нескольких шагах от мишени. Рядом коренастый парень одним плавным движением отправил стрелу в «яблочко», и его друзья радостно заулюлюкали. В душе Энтони затаилась горечь — вновь провал. Он молча положил лук на место. Горечь во рту была вкусом полного поражения.

Следующим испытанием было владение мечом. Взять в руки меч — это была не просто физическая задача, но и проверка характера. Энтони встал перед деревянным манекеном, держа в руках гладкую рукоять, которая казалась ему чужой. Он сосредоточился, вглядываясь в неподвижное, безжизненное лицо манекена. Собрался с духом, поднял меч над головой для рубящего удара — базового, простого. Мускулы дрогнули. Меч пошёл по дуге слишком медленно, неуклюже. Лезвие со слабым шлепком коснулось плеча манекена и соскользнуло вниз, не оставив и царапины. Ни мощи, ни точности. Только жалкая демонстрация немощи.

Второй удар — горизонтальный, в корпус. Энтони рванул клинок сбоку. Меч завизжал в воздухе, но рука не успела за импульсом. Удар пришёлся плашмя, глухо бухнув, но не врезавшись. Манекен лишь слегка качнулся. Третий удар — колющий. Он ткнул остриём вперёд. Клинок дрогнул, отклонился, едва царапнув дерево. Каждое движение было борьбой с весом стали, с предательской дрожью в запястьях, с нарастающим отчаянием. Свист клинка мимо цели звучал насмешкой, эхом его собственного бессилия. Он бил снова и снова — слабее, неувереннее. Руки наливались свинцовой усталостью, дыхание сбивалось. Пустота внутри росла с каждым жалким стуком.

Рядом, на соседнем секторе, высокий широкоплечий парень с карими глазами, горящими вызовом, и чёрными, коротко остриженными волосами обрушил на свой манекен град ударов. Его меч свистел в воздухе, рубя, коля, отбивая — движения были резкими, мощными, отточенными. Деревянная голова манекена с треском отлетела, а туловище треснуло по швам. Он стоял, тяжело дыша, пот стекал по его шее, но на лице сияла победоносная ухмылка.

Инструктор хлопнул его по плечу:

— Отлично, Рейк! Сила, напор! Вот это я понимаю — мечник! Именно такие бойцы нужны королевству.

Взгляд Рейка, полный самодовольства, скользнул по окружающим, ловя восхищённые или завистливые взгляды. И тут он увидел Энтони. Увидел его потупившийся взгляд, худощавую фигуру, дрожащие руки, ещё помнящие позорное падение меча. Увидел саму ауру неудачи, витавшую над ним.

Преисполненный презрения и внезапного гнева от одного вида такого «неудачника» в стенах Академии, Рейк громко, на весь плац, крикнул:

— Ха! И таких хлюпиков берут в Академию? Смотрите все! — он театрально указал пальцем на Энтони. — Он и меч-то удержать не может! Как он противников собирается рубить? Палкой пугать? Или надеется, что они сдохнут со смеху, глядя на него?

Хохот, громкий и унизительный, прокатился по части плаца. Наставники сдержанно усмехнулись или отвернулись. Рейк, довольный эффектом, сделал несколько шагов в сторону Энтони. Он был выше, шире в плечах, его тень накрыла парня, как могильная плита.

— Тебе бы в прачки, щенок, — продолжил он, уже в упор, его голос был низким и ядовитым. — Или травы рвать, как баба. Тут место для воинов, а не для костей, обтянутых кожей. — Он нарочито медленно оглядел Энтони с ног до головы, его взгляд был как плевок. — Королевство защищать? Да ты позорище!

Рейк намеренно задел Энтони плечом, когда проходил мимо, едва не сбив его с ног. Энтони едва устоял, чувствуя, как по щекам пылает пожар стыда, а внутри всё сжимается от беспомощной ярости. Он не мог ответить. Слова застревали в горле комом, тело отказывалось повиноваться, кроме как сжимать кулаки до хруста в костяшках. Он мог только стоять, опустив голову, глотая пыль унижения под смешки приспешников Рейка и равнодушные взгляды остальных.

Он понимал, что провалил все испытания, и горечь поражения заполнила его сердце. Но, до глубины души осознавая, что это всего лишь одна битва в долгой войне, Энтони взял себя в руки. Он был полон решимости развиваться и улучшать свои навыки, несмотря на все препятствия.

В конце концов ему присвоили ранг мечника. Видимо, сам факт, что он смог поднять меч, сочли единственным достижением. Он сжал деревянную табличку с номером отряда так, что щепки впились в ладонь. Это было не достижение. Это была насмешка. Но даже насмешка — это хоть что-то. Значит, он кому-то нужен. Хотя бы для галочки. Слабейший. Дохляк. Пустое место. Прозвища липли к нему, как смола, едва он вышел за ворота плаца. Он оказался на дне социального болота Академии. И это был лишь первый день ада.

По распределению его согласился принять только Шестой отряд стражей. «Согласился» звучало как «смилостивились». Шептались, что другие командиры отказались наотрез. Лишь Шестой не стал очень уж возражать.

«Предвестие унижений? Или просто свалка для неудачников?» — подумал Энтони, подходя к двери штаб-квартиры. Старая деревянная дверь с аккуратно выведенной цифрой «VI» в самом конце тёмного, сырого коридора скрипнула под его нажимом, открывая путь во мрак внутри. Стены комнаты были окутаны полумраком, только слабые лучи света проникали через щели закрытых окон, и эти лучи начинали наполняться призраками его прошлого.

Каждый шаг отдавался эхом в огромном зале. Тишина, которая висела в воздухе, была гнетущей. Это место напомнило ему камеру, где его держали работорговцы. Вспомнились холодные камни стен, страх и отчаяние, которые казались бездонными. Энтони слегка вздрогнул, борясь с нахлынувшими воспоминаниями. Ему предстояло пройти через осуждение и недовольство тех, кто мог вынести решающую оценку. Он был готов к презрительным взглядам, к грубым словам и испытаниям. Но больше всего он боялся разочаровать самого себя.

— Тут есть кто-нибудь?.. Я Энтони Лайт, направлен на обучение и прохождение службы в вашем отряде, — Энтони совладал с нервами и заставил себя говорить чётко и уверенно, хотя сердце бешено колотилось.

Из темноты возник силуэт, медленно идущий к нему. Высокий парень крепкого телосложения вышел на свет. Его плечи были шире дверного проёма, руки, толщиной с добрую ветчину, казалось, могли согнуть подкову голыми пальцами, а суровое выражение лица не предвещало ничего хорошего. Чёрные, как тьма, волосы лишь усиливали устрашающий образ.

— Энтони? — прозвучал громогласный и насмешливый голос. — Так это ты тот дохляк, что попал к нам? — Он сделал шаг ближе, заслоняя свет. — А ты уверен, что справишься? Или надеешься на особое отношение?

В этот момент из глубины комнаты донёсся другой голос:

— Годвин, прекращай пугать новенького. Лучше открой ставни.

Здоровяк слегка поморщился, но, не говоря ни слова, направился к окну и открыл ставни. Яркий солнечный свет залил помещение, освещая каждый его угол. Энтони моргнул, привыкая к свету, и впервые смог полностью рассмотреть комнату. Это было просторное помещение с высокими потолками. Стены украшали доспехи и мечи, создавая атмосферу дисциплины и мощи. В центре стоял длинный стол, уставленный картами и планами, свидетельствующими о важных тактических совещаниях. Большой камин с прогоревшими дровами придавал уют и теплоту этому суровому месту.

В углу комнаты Энтони заметил группу людей, сидящих у второго стола, заваленного пустыми бутылками. Некоторые из них лежали на полу, явно в полудрёме, создавая впечатление абсолютного хаоса.

«Так это же алкоголики», — подумал Энтони, наблюдая, как они медленно поднимаются, гремя бутылками и роняя их на пол.

Один из них подошёл к Энтони, протягивая руку.

— Привет, Энтони. Меня зовут Артур Редверс. Я командир шестого отряда стражей.

Перед Энтони стоял молодой парень лет двадцати, высокий и крепкого телосложения. Его благородные черты лица и голубые глаза излучали позитив и решимость. В его взгляде не было и следа презрения или насмешки — только дружелюбие и уважение. Это было настолько неожиданно, что Энтони почти растерялся, но тут же взял себя в руки, крепко пожимая протянутую руку.

Взгляд Артура был проницателен, но в то же время полон тепла, словно он видел тебя насквозь, но всё равно хотел помочь. Его улыбка, наполненная оптимизмом, озаряла комнату, как луч солнца, пробивающийся сквозь густые облака.

— Присаживайся, — спокойно предложил он, указывая на стол и усаживаясь сам. — Познакомимся. Тот парень, что встретил тебя у двери, — это Годвин, наш силач.

Энтони непроизвольно бросил взгляд на Годвина. Тот стоял в углу, не сводя с новичка своих стальных глаз, и одной рукой, без видимого усилия, поднимал тяжёлую чугунную гантелю, которую Энтони не сдвинул бы с места. От этого спокойного демонстративного взгляда по спине парня пробежали мурашки, и он торопливо отвёл глаза.

— Не переживай, — сказал Артур с лёгкой, доброжелательной ухмылкой, уловив его тревогу. — Это только с виду он такой грозный. На самом деле Годвин — ещё тот добряк, хоть и выглядит сурово.

— А это, — Артур кивнул в сторону второго стола, где у окна, закинув ноги в потрёпанных сапогах прямо на заваленный стол, сидела девушка. Она невозмутимо допивала остатки мутной жидкости из стеклянной бутылки, даже не повернув головы в сторону новичка. Закончив, она, не глядя, резким движением запястья швырнула пробку через всю комнату. Та со звоном угодила точно в пустое ведро для мусора. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, резкие, волевые черты лица, загорелая кожа, мускулистое телосложение, видимое даже сквозь мешковатую форму. — ...Оливия. Наша лучница. И... — Артур понизил голос до полушёпота, наклонившись к Энтони, — ...младшая сестра Годвина. Поэтому совет: не пытайся с ней флиртовать. Ну, или хотя бы не делай этого при нём. Если, конечно, жизнь дорога.

Энтони посмотрел на Оливию. Её взгляд, скользнувший мимо него, был холодным, оценивающим, без интереса. Он тут же перевёл взгляд на Годвина. Тот, казалось, уже мысленно разрывал его на части. Энтони быстро опустил глаза на стол.

— Наши мечники, — Артур обвёл рукой окружающих. На противоположной стороне комнаты, за вторым столом, сидели трое молодых парней, которые, неохотно пробуждённые, выглядели так, словно спорили во сне о том, стоит ли им вообще вставать. Каждый был похож на другого: ясные карие глаза, непослушные каштановые волосы, торчащие в разные стороны, и лёгкая щетина на щеках, придававшая их лицам взрослый вид. У них даже манера сидеть и смотреть была схожей, будто они всю жизнь провели бок о бок. С первого взгляда можно было подумать, что они кровные братья.

Они синхронно, с одинаково сонным выражением лиц, зевнули.

— Роберт, — проговорил Артур, указывая на первого. Тот лениво поднял руку, не спеша отвлекаясь от внутренних размышлений. — Следующий — Томас, — едва уловив своё имя, он сделал то же движение, глядя при этом словно сквозь всех собравшихся. — Генри, — закончил Артур, и третий, явно не сильно отличавшийся от товарищей, также поднял руку, чуть качнувшись.

Но не только мечники привлекали внимание Артура. Его голос стал воодушевлённее, когда он перешёл к следующему представлению:

— И, конечно же, мозг отряда, возможно, умнейший человек всего королевства — наш лекарь Вальтер.

Движение руки Артура замерло над телом, лежащим почти без сознания на полу возле стола. Парень выглядел так, словно потерял сознание от избытка мыслей. На вид ему было едва двадцать лет, телосложение худощавое, кожа бледная, светлые волосы чуть заворачивались на кончиках. Очки в квадратной оправе, сползшие на лоб, свидетельствовали о недавнем теоретическом споре, который, судя по всему, завершился тяжёлым поражением для Вальтера. Он что-то бормотал во сне:

— ...нет, валериана не сочетается с чертополохом, ибо кислотность...

Энтони не мог скрыть скептицизма. Внутренний монолог бил ключом:

«Умнейший человек королевства? Груда мышц, чей взгляд внушает ужас. А его сестра? Взгляни на неё — и смерть от её брата-психопата становится гарантированной. Мечники, которые, судя по виду, не имеют понятия, где находятся. И этим Артур гордится?»

Энтони оглядел собравшихся, словно древний философ, впервые увидевший общество с его недостатками. Все они с настороженной апатией продолжали свои дела. Лишь Артур, сидящий напротив, не утратил оптимизма. С широкой, открытой улыбкой он промолвил почти нежно, убеждённый в искренности своих слов, словно включая всех в нечто большее, чем просто группа людей:

— Добро пожаловать в семью.

Глава 5 Огонь под пеплом

Время в Академии текло не как река, а как песок сквозь пальцы воина, зажатые в кулаке перед роковой схваткой — медленно, неумолимо, оставляя на ладони лишь горьковатую пыль воспоминаний и мозоли опыта. Энтони и не заметил, как позади остался целый год. Не год — эпоха. Эпоха, наполненная до краёв едким потом, пропитавшим одежду; болью в мышцах, превращавшей каждое утреннее пробуждение в испытание; жжением в лёгких, будто от вдыхания раскалённых углей, после кроссов по предрассветному Рамфорду; и едким, въедливым запахом чернил, въевшимся в кожу пальцев от бесконечных лекций и тактических схем. Дни сливались в недели под монотонное жужжание Вальтера о повадках тварей, недели — в месяцы под грохочущие команды Годвина и ледяной прищур Оливии. Всё это — под неусыпным, эксцентричным, но неожиданно надёжным взором его новой, странной «семьи» из Шестого отряда.

Физические муки стали его второй кожей, его ежедневным хлебом — и всё это под недобрым, но эффективным началом Годвина. Исполин, казалось, дышал одной идеей: мускулистое превосходство — залог жизни. Его любимая мантра, выкрикиваемая с гранитной, непоколебимой серьёзностью, гремела над тренировочным полем, заглушая птиц и скрип колёсниц:

— Чем больше мышцы — тем громче победа! И тем тише смерть под твоими сапогами!

Однажды, когда Энтони в сотый раз ронял тяжеленную гирю себе на ногу, корчась от боли, Годвин не засмеялся. Он молча подошёл, его тень накрыла Энтони, как скала.

— Боль — это друг, — проскрежетал исполин, вкладывая холодный металл обратно в его распухшие, содранные до крови пальцы. — Он учит, где предел. А твой предел — это ложь, которую тебе внушили. Снова.

Ирония судьбы заключалась в том, что за этой суровой, скалистой маской скрывался парень с душой деревенского балагура и сердцем, способным растрогаться до слёз над щенком. Он мог в самый мрачный, проливной день рассмешить всю караульную до икоты анекдотом про пьяного кузнеца и его козу, притворявшуюся лошадью лорда. Но стоило лишь заикнуться, лишь краем глаза неосторожно задержаться на его сестре, Оливии, как Годвин преображался мгновенно. Его широкое лицо застывало, как каменная маска древнего идола, а в глазах, обычно насмешливых или просто усталых, вспыхивал такой ледяной, первобытный гнев, смешанный с глухой, непонятной посторонним печалью, что даже самые дерзкие остряки замолкали, инстинктивно отступая на шаг и пряча взгляд. Воздух вокруг него становился колючим.

Жестоким контрастом этим примитивным истинам силы звучали бесконечные споры Годвина с Вальтером. Худощавый лекарь, казалось, дышал не воздухом, а чистым знанием, стратегией, холодным расчётом и пониманием врага. Их дебаты о методах подготовки Энтони достигали эпических масштабов прямо в столовой или на плацу: Годвин, потрясая гирей размером с голову телёнка, багровел и вопил о незыблемости физической мощи, о том, что никакая хитрость не спасёт, когда клыки уже у горла; Вальтер же, нервно поправляя сползшие на кончик носа квадратные очки, тихим, но неумолимым, как горный ручей, голосом доказывал, что истинный воин побеждает не грудью, а умом, предвидя шаг противника, читая его намерения в микродвижениях, в блеске глаз, в напряжении мышц. Что сталь должна быть направлена разумом, а не инстинктом.

Стрельба из лука проходила под ледяным, оценивающим взором самой Оливии. Первый месяц она держала дистанцию, как хищница, наблюдающая за неуклюжей добычей. Её взгляд — острый, как наконечник её лучших стрел, — сканировал каждое движение Энтони: дрожание рук, неточную стойку, промахи — с холодным, безразличным презрением. Но постепенно, капля за каплей, лёд тронулся. Появилась редкая, чуть кривая ухмылка, когда он наконец всадил стрелу в край мишени.

В один день, после особенно унизительной серии промахов, когда стрелы Энтони даже не долетали до соломенного чучела, Оливия молча подошла. От неё пахло кожей, луком и чем-то терпким, травяным.

— Ты тянешь тетиву грудью, Кролик, — хрипло бросила она, и прозвище от её голоса звучало не насмешкой, а констатацией факта. — А надо — спиной. Чувствуй, как лопатки сводятся. Как будто хочешь сжать между ними орех.

Она не стала его поправлять, просто показала на себе — плавное, мощное движение. И отошла. Следующая стрела Энтони воткнулась в мишень с глухим, уверенным стуком. И в тот же миг, со спины он снова почувствовал тот самый леденящий затылок холод. «Годвин наблюдает».

Фехтование… Здесь безраздельно царил Артур. Когда он выходил на тренировочную площадку, воздух мгновенно сгущался, наполняясь электричеством концентрации. Его движения были выверены до миллиметра, атаки — молниеносны, безжалостны и красивы в своей смертоносной эффективности. Он был живым учебником боя. Но когда командир отсутствовал — а такое бывало нередко — бразды правления с радостным хохотом перехватывали Роберт, Томас и Генри. Трио неразличимых мечников с вечно взъерошенными каштановыми вихрами и глазами, в которых читалась вечная сонная отрешённость. Их подход к обучению был полной, сногсшибательной противоположностью дисциплине Артура.

Однажды Роберт, с хитрой, как у лисы, ухмылкой, предложил:

— А давайте… верхом! Настоящие рыцари ведь так сражались!

Так Энтони очутился, сидя на плечах Генри, пытаясь парировать дикие, но весёлые удары Томаса, сидевшего верхом на Роберте. Хаос, визг, падения в пыль, взрывы искреннего смеха и отборный мат, когда кто-то больно приземлялся — но сквозь этот сюрреалистичный абсурд проступал неожиданный, ценный урок. Баланс. Доверие к своему «коню». Умение фехтовать не только мускулами и сталью, но и лёгкостью духа, находчивостью, способностью найти игру и смех даже в самом суровом испытании. Энтони понял: сталь может звенеть не только от ярости, но и от чистой, бесшабашной радости.

Как-то раз, пересекая плац, Энтони увидел Рейка. Тот стоял в кругу своих приспешников, сияющих от пота и самодовольства, и громко разбирал чью-то неудачную стойку. Их взгляды встретились. Рейк не сказал ни слова, лишь медленно, преувеличенно явно оглядел Энтони с ног до головы, пренебрежительно усмехнулся и повернулся спиной, как будто отгоняя назойливую муху. Горячая волна стыда и злости ударила Энтони в лицо. Он сжал кулаки, но не опустил глаз. Этот взгляд он запомнит.

Каждый наставник оставлял на Энтони свой неизгладимый след. От Годвина — крепнущие, как канаты, мышцы на руках и спине, упругие, как тетива натянутого лука, и робкая, но упорная тень уверенности, пробивавшаяся сквозь толщу привычной неуверенности. От Вальтера — не просто сухие знания из свитков, а настоящие озарения, переворачивающие сознание. Мир открывался новыми, опасными и манящими гранями. Особенно врезалась в память одна поздняя лекция в полутёмной комнате отряда, когда Вальтер, забыв о времени и сне, погрузился в пучину темы трёх великих угроз королевств.

— За стенами, за огнями костров таятся не просто звери, — начал он, его обычно рассеянный взгляд за очками стал острым, пронзительным, как скальпель лекаря на поле боя. — Существуют виды. Три великих бича. Оборотни. Суккубы. Вампиры. Каждый вид — отдельная вселенная ужаса, строго привязанная к своей территории, словно по негласному древнему договору, не нарушая границ друг друга. Но для человека… везде смерть.

Энтони слушал, заворожённый и леденящий от ужаса одновременно. В его воображении вставали жуткие, нечеловеческие фигуры, отбрасываемые дрожащим светом единственной свечи. Оборотни Эмбера — не сказочные полулюди, а гиганты под два метра, с телами, покрытыми грубой, свалявшейся шерстью цвета грязи и крови. Вытянутые волчьи морды, увенчанные острыми, чуткими ушами, пасти, полные кинжаловидных клыков, и глаза… горящие жёлтым, безумным светом глаза без тени разума — только первобытный голод, неутолимая ярость и холодная жестокость хищника, для которого человек — лишь кусок мяса.

— Они не ведают страха, — голос Вальтера понизился до леденящего душу шепота, но каждое слово звучало громче любого крика в тишине комнаты. — Не чувствуют боли, как мы. Не ведают усталости. Отрубите лапу — они поползут к вам на культях, вцепившись клыками в горло, пока бьётся сердце. Сожгите их заживо — и они успеют вырвать кусок плоти, пока не обратились в зловонный прах. Они — сама неостановимая сила разрушения.

Энтони давно научился уважать, даже бояться тьму за пределами деревни. Но оборотень… Каждый, по словам Вальтера, равнялся силе и ярости трёх обученных воинов. И в этой адской, нечеловеческой мощи таился жуткий парадокс: они умирали. Как люди. От стали в сердце или мозг. От огня. От потери крови. Но поймать их живыми или изучить трупы было невозможно — в момент смерти тело рассыпалось в едкий, чёрный пепел, оставляя после себя лишь огромные, глубоко вдавленные в грязь волчьи следы да леденящие кровь легенды у костров.

— Охотятся стаями. Как волки, но в тысячу раз опаснее. Координированно. Безжалостно.

Вальтер сделал паузу, словно прислушиваясь к шорохам за тонкой дверью.

— Но есть… одиночки. — Он подчеркнул слово. — Они хитрее. Гораздо опаснее. Не тронут группу сильнее двух человек. Инстинкт хищника, помноженный на осторожность парии. Они выжидают. Выслеживают слабых. Отставших. И тогда… — Он не договорил, лишь провёл пальцем по горлу. Жест был красноречивее любых слов.

А потом Вальтер заговорил о Нём. Об Альфе. Мифическом предводителе, вожаке стаи, чьи размеры и свирепость, по слухам, превосходили сородичей вдвое. Никто его не видел и не выжил, чтобы рассказать. Только чудовищные следы, глубоко вдавленные в грязь даже в сухую погоду, размером с тележное колесо, да разорванные в клочья, словно бумага, тела целых патрулей подтверждали, что слухи — не просто страшилки. Слухи, которые, как чума, расползались по королевству, отравляя воздух немым ужасом.

Энтони почувствовал, как земля уходит из-под ног, словно его смыло в бездонную пропасть ледяной водой. Весь его прогресс, вся наработанная сила показались жалкой соломинкой перед лицом такого ужаса. Но финал лекции принёс неожиданный глоток надежды, острый и горький, как лекарство:

— Именно разум, — подчеркнул Вальтер, вытирая запотевшие очки и глядя прямо на Энтони, — вот наше оружие. Наблюдение за следами, как за книгой. Логика, выстраивающая маршруты стаи из крупиц данных. Предугадывание их логова по косвенным признакам. Умение обмануть, перехитрить, заманить в ловушку. — Его голос окреп. — Мы слабее физически. Но мы умнее. Мы адаптируемся. Именно это спасло сотни жизней в пограничных деревнях. Запомни это, Энтони.

Слова «Мы умнее. Мы адаптируемся» выжглись в сознании Энтони раскалённым клеймом. Они стали его тайным щитом против ужаса: выживает не сильнейший, а умнейший. И упорнейший. Тот, кто не сломается.

***

День спарринга выдался ослепительно ярким, каким бывает только раннее рамфордское лето. Солнце лилось жидким золотом на просторную тренировочную арену, превращая взметаемую ногами пыль в сияющую, золотистую дымку. Небо — бездонное, синее полотно без единого облачка. Воздух звенел от щебета стрижей под самой крышей Академии и гудел, как гигантский разъярённый улей, от яростного звона и скрежета стали о сталь, о дерево щитов, о кожу тренировочных доспехов. Клинки свистели, звенели при ударе, скрежетали при парировании — дикая, захватывающая, первобытная симфония боя. Воины сходились и расходились в смертельных танцах, лица, стекающие солёными ручьями пота, искажены гримасами предельной концентрации, усилия и чистой, неразбавленной ярости тренировки. Атмосфера вибрировала от напряжения, от адреналина, от желания доказать.

В центре этого ада, на небольшом свободном пятаке, стояли Артур и Энтони. Командир — непоколебимая скала в безупречной, экономичной стойке, тренировочный меч и тяжёлый деревянный щит — естественное, как дыхание, продолжение его рук. Перед ним — Энтони. Дышал тяжело, через рот, но стойка была твёрже, чем год назад. Значительно твёрже. Плечи расправлены, спина прямая, вес распределён. Не идеально, но уже не тот жалкий хлюпик.

— Меч в руке держишь увереннее, — констатировал Артур, и в его ровном, привычно спокойном голосе прозвучала редкая, едва уловимая нота одобрения. — Годвин своё дело знает. Мускулы — фундамент. Хороший фундамент.

И тут — взрыв! Артур атаковал без малейшего предупреждения, без смены выражения лица. Мощный, рубящий удар сверху, рассчитанный не просто пробить, а сокрушить оборону одним ударом. Энтони инстинктивно, почти рефлекторно рванул щит вверх, подставив его под страшную силу. «Лопатки вместе!» — мелькнуло в голове совет Оливии.

Удар обрушился на дерево и стальные усиления, как кузнечный молот по наковальне. Боль, острая и жгучая, пронзила предплечье до самого локтя, отдалась звоном в зубах. Он отшатнулся, почувствовав, как земля плывёт под ногами, сердце бешено колотилось, но — не упал! Боль не парализовала — она взбесила. Зажгла знакомый, яростный огонь в груди, тот самый, что гнал его вперёд в подполье работорговцев.

Артур не давал опомниться ни на секунду. Его атаки следовали одна за другой — точные, быстрые, безжалостные, как удары змеи. Сталь свистела в нагретом воздухе, выписывая смертоносные дуги, меняя уровни: удар по ногам, мгновенный переход в колющий выпад в горло, снова рубящий удар по щиту. Энтони отбивался, отступал, чувствуя, как драгоценные силы тают с каждым парированным ударом, с каждым шагом назад. Дыхание стало хриплым, прерывистым, пот заливал глаза, слепил.

«Держись! — кричал он внутри себя, стиснув зубы. — Ещё немного! Ещё один удар! Он сильнее, но ты упрямее. Помни взгляд Рейка. Ты не будешь для него мухой!»

Улучив микропаузу, крошечный просвет в атакующем вихре Артура, Энтони сам ринулся вперёд! Не думая, движимый чистой яростью и отчаянием. Размашистый, мощный удар мечом — дуга отчаяния и последней надежды. Но… промах. Он не рассчитал дистанцию. Клинок рассёк лишь пустой, нагретый воздух перед грудью Артура, который едва заметно отклонился корпусом. Горькая гримаса исказила залитое потом лицо Энтони. Разочарование ударило, острое, как лезвие собственного меча. Снова!

— Ещё! — Артур не моргнул. Ни тени усталости, сомнения или снисхождения. Только чистый, холодный вызов. Как будто говорил: «Это всё, на что ты способен?»

Ярость, смешанная со жгучим стыдом, подхлёстнула Энтони, как удар плети. Он ринулся снова, забыв про защиту, про усталость, про всё. Удар! Снова в пустоту. Артур скользнул в сторону с грацией кошки, лёгкий, невесомый, его щит даже не понадобился. Ещё удар! Опять пустота. Энтони метался, размахивая мечом всё тяжелее, неуклюже, как медведь, напавший на осу. Его атаки становились предсказуемыми, отчаянными, лишёнными мысли. Артур был неуязвим. Тень. Призрак. Его увертки были изящны, почти издевательски лёгки на фоне запыхавшейся, потной фигуры Энтони.

— Ещё! — голос Артура резанул, как удар кнута по открытой ране. Звучал не просто как команда, а как призыв к бунту против собственной немощи, к преодолению предела.

Энтони задыхался. Каждый вдох обжигал горло раскалёнными иглами. Мышцы рук, спины, ног горели огнём, ноги стали ватными, непослушными, руки — свинцовыми гирями. Меч тянул к земле, как якорь, прикованный к его запястью. Мир сузился до пятна запекшейся пыли под ногами, до собственного хриплого дыхания и до фигуры Артура, стоящей непостижимо далеко, невозмутимой и неуязвимой. Сознание начало плыть.

— Не останавливайся! — резкий, как удар клинка, окрик Артура врезался в затуманенное сознание. — Преодолей себя! Добейся!

Собрав всё — последние капли воли, остатки ярости, глухое, чёрное отчаяние, стыд за свою слабость — Энтони стиснул зубы до хруста. С диким, хриплым, нечеловеческим воплем, вырвавшимся из самой глубины его существа, он рванул меч вверх и шагнул вперёд! Отчаянный, слепой, самоубийственный выпад.

Артур… просто исчез. Сдвинулся на сантиметр влево, и остриё меча Энтони с глухим, безнадёжным стуком вонзилось в утоптанную землю, выбив жалкий фонтан пыли. Энтони рухнул вперёд, едва удержавшись на одном колене, опираясь на рукоять вонзённого в землю меча. Дышал, как загнанный насмерть зверь, захлёбывался, слюна стекала по подбородку. Голова гудела, в ушах стоял звон. Тело было пустым, выпотрошенным сосудом, из которого выплеснули всё содержимое — силы, надежду, достоинство. Усталость не просто давила — она поглощала, как трясина. Он был кончен. Разбит. Унижен.

— Уже сдался? — Артур стоял рядом, едва запыхавшись. В его голосе звучала знакомая, почти игривая жестокость наставника, но в глазах, внимательно изучавших согбенную фигуру Энтони, читалось что-то ещё. Ожидание? Испытание? Вызов?

Горький, сломленный вопрос вырвался из пересохшего, содранного горла Энтони, хриплый и полный муки:

— Зачем?.. — он поднял голову, в его глазах читалась немота отчаяния и глубокая, щемящая боль. — Зачем вы взяли в свой отряд… такую обузу? Такого… жалкого, немощного мальчишку? Как я… — голос сорвался. — Как я мог вам пригодиться?

Слово «обуза» прозвучало особенно горько, как признание в собственной никчёмности.

Артур замер на миг. Лёгкое, искреннее удивление мелькнуло на его обычно непроницаемом, спокойном лице. Но лишь на миг. Он выпрямился во весь свой рост, и его голос вдруг прозвучал с новой, невероятной силой, заполняя всю арену, заглушая на мгновение звон стали и скрежет вокруг:

— Люди слепы, Энтони! — его слова рубили воздух, как клинки. — Они видят только то, что сверкает на поверхности! Талант, дань крови или удачи! Силу кулака! Они не видят огня, что тлеет под пеплом! Твой дар — не в быстрых руках фехтовальщика или остром глазе лучника! Он — здесь! — Артур резко, с силой ткнул пальцем в свою собственную грудь, в область сердца. — В твоём упорстве! В твоей проклятой, невероятной, упрямой настойчивости! В твоей способности подниматься снова, и снова, и снова, когда весь мир уже ногами втоптал тебя в грязь и смеётся над твоим поражением! Быть слабым — не позор! Позор — отказаться становиться сильнее! Каждый твой шаг на этой арене, каждый грамм пота, пролитый на плацу, каждый удар по манекену, каждый синяк, каждый стыд — это шаг! Шаг к тому воину, что спит внутри тебя и ждёт своего часа! Неважно, что они видят! — он махнул рукой в сторону тренирующихся, в сторону невидимых насмешников прошлого. — Важно, что ты знаешь! Знаешь цену каждому своему шагу! Запомни раз и навсегда: самые яркие звёзды загораются именно в кромешной тьме! Именно там, где, казалось бы, нет никакой надежды!

Он сделал шаг вперёд, его голос стал тише, но жёстче, холоднее, как закалённая в тысячах схваток сталь, впиваясь прямо в душу Энтони:

— А теперь… встань. Поднимись. И докажи себе, что они все ошибались. Докажи это сейчас! Прямо здесь!

Слова Артура врезались в Энтони не как утешение, а как раскалённые клинки, разрывающие оковы. Они не просто воодушевили — они взорвали изнутри. Разорвали путы свинцовой усталости, сожгли пелену отчаяния и стыда. Каждая интонация Артура, каждая прожилка абсолютной, несокрушимой решимости на его лице, сам его вид — стоящий перед ним, верящий несмотря ни на что — всё это слилось в единый, оглушительный клич. В приказ душе. В акт безоговорочной веры.

Энтони поднялся. Не вскочил лихо — поднялся. Медленно, с нечеловеческим усилием, как из праха, как из самой глубины поражения. Дыхание всё ещё было хриплым, колени дрожали, предательски подкашиваясь. Но рука, сжимавшая рукоять меча, выдернутого из земли… была твёрдой, как скала. Он выпрямил спину, расправил плечи, ощущая, как мускулы, налитые болью, всё же держат. Поднял голову. И в его глазах, ещё секунду назад полных боли, немоты и поражения, вспыхнул огонь. Яркий. Яростный. Неукротимый. Огонь, зажжённый верой Артура и его собственным, выстраданным упрямством.

Он принял стойку. Не ту, которой учили. Не идеальную. Свою. Готовую разорвать любые оковы, сломать любую преграду. Глаза его горели, уставившись на Артура с вызовом.

Удовлетворённая, почти хищная ухмылка тронула губы командира Шестого отряда. В его глазах вспыхнул ответный огонь — огонь гордости и предвкушения настоящего боя.

— Продолжим, — произнёс он, и в его голосе зазвенела острая, боевая сталь. — Покажи мне этот огонь, Энтони. Не прячь его. Выпусти.

Глава 6 Тени и звезды Рамфорда

Жизнь стражника в Рамфорде подчинялась суровому и неизменному ритму. Помимо изнурительных тренировок, где сталь звенела о сталь, и бесконечных служебных нарядов, отряд Энтони регулярно патрулировал город. Двенадцать долгих часов бодрствования и неусыпной бдительности под капризным небом Рамфорда. Днём глаза стражников, укрытые глубокой тенью стальных шлемов, методично сканировали толпу. Они выискивали подозрительный блеск ножа в рукаве, слишком быстрый шаг в переулке, нервный взгляд среди праздной толпы на залитых солнцем площадях. Ведь даже здесь, в цитадели знати, омываемой королевской милостью и золотом купцов, вороватые руки находили лазейки в роскоши, как крысы — щели в амбаре.

Но истинный лик города являлся с закатом. Когда последние багряные лучи солнца уступали место синеве сумерек, а потом и густой, непроглядной черноте ночи, вступал в силу комендантский час. Колокол на башне Ратуши бил двенадцать раз, и его медный голос, холодный и неумолимый, растекался по спящим улицам. После полуночи мостовые должны были стать безлюдными. Любая движущаяся тень, любой шорох за углом превращались в потенциального нарушителя, врага порядка. Наказание было суровым и неотвратимым: тяжкий штраф, способный разорить семью на годы, или несколько дней в сыром каменном мешке городской темницы, где плесень цвела на стенах, а отчаянье — в душах узников. Единственным исключением из столь сурового закона были служители Академии: тем, кто защищал королевства, дозволялось беспрепятственно передвигаться в любое время суток.

Чаще всего под утро стражники находили не злоумышленников, а жертв собственного невоздержания — купцов, чей кошелёк перевесил рассудок, или даже мелких дворян, которых хмель валил с ног на полпути от таверны к особняку. Таких несчастливцев, воняющих дешёвым вином и собственными испражнениями, стражники подбирали без злобы, но и без особой жалости и доставляли в ближайший лазарет, где под присмотром усталых лекарей они могли прийти в себя и содрогнуться от стыда.

Эти бесконечные ночные бдения стали для Энтони не только службой, но и долгим, мучительным познанием истинного Рамфорда. Он узнал город не по парадным фасадам, не по взмывающим в небо шпилям соборов, а по его изнанке, по тёмным подбрюшьям, куда не заглядывали знатные господа. За высокими стенами особняков с витражами, пропускающими солнечный свет в покои господ, таился иной мир. Вдоль этих самых стен, в узких, как щели, переулках, куда солнце заглядывало лишь на мгновение в зените, ютились те, чьими мозолистыми руками город жил, дышал и блистал. Тут, в лабиринте убогих лачуг, слепленных из гнилых досок и глины, пропахших помоями из ночных горшков и едким дымом очагов, обитали подёнщики, мусорщики, конюхи, прачки. Именно их неустанный, неблагодарный труд, день за днём, капля за каплей, смывал конский навоз с мраморных мостовых, вывозил нечистоты из-за высоких заборов, натирал до блеска медные ручки на дверях вельмож, стирал кружевные воротники их жён. Невидимые муравьи, без которых великолепие Рамфорда обратилось бы в зловонную, кишащую крысами руину за считанные дни. Энтони смотрел на их заскорузлые, вечно грязные руки, на измождённые лица с впалыми щеками и тусклыми, лишёнными надежды глазами и понимал с горькой ясностью: город держится не только на отточенных мечах академии и тугих кошельках знати. Его фундамент — это согнутые спины этих безвестных тружеников, их тихое, ежедневное страдание.

И вот календарь вновь указал на ночную вахту. Энтони вышел из казармы, и его встретила та особенная, гулкая тишина, что нисходит на большие города глубокой ночью, когда даже крысы, эти вечные тени цивилизации, затихают в своих норах. День с его оглушительным гомоном — криками зазывал, лязгом повозочного железа по булыжнику, смехом, спорами, гулом толпы — отступил, как прилив. Рамфорд погрузился в тяжёлый сон, укрытый плотным, почти осязаемым покрывалом тьмы. Воздух, ещё не успевший остыть от дневного зноя, был напоён сложным букетом: запахом нагретого за день камня домов, далёкого дыма из труб окраин, влажной прохладой, струящейся от фонтанов на пустых площадях. Их тихое, размеренное журчание теперь казалось громким в царящем безмолвии — единственным звуком жизни в каменном море. Над головой раскинулся бездонный бархат неба, усыпанный мириадами холодных, бесстрастных звёзд. Они роняли свой призрачный, серебристый свет на спящие улицы, выхватывая из мрака резные карнизы богатых домов, превращая знакомые днём переулки в таинственные коридоры глубоких, зыбких теней.

Энтони в эту ночь шагал плечом к плечу с Годвином. И он был этому несказанно рад. В сумрачном мире ночного патруля Годвин был не просто напарником — он был живой скалой, воплощённой непоколебимостью, олицетворением той самой незыблемой силы, на которой держался порядок. Его огромная фигура в начищенных, пусть и потёртых латах, его медвежья поступь — само его присутствие было мощным сдерживающим фактором. Мало кто из обычных горожан, а уж тем более пьяных гуляк, решался связываться с таким исполином. Да и характер у Годвина был под стать телу — прямой, как клинок его меча, и твёрдый, как гранит городских стен. Никаких лишних сантиментов, только долг, сила и железная логика выживания.

Ночь текла медленно, как загустевшая кровь. Мерный стук их сапог по неровному булыжнику был единственным устойчивым звуком, отбивающим такт времени. Практически не умолкая, Годвин вёл свой неторопливый, монотонный монолог. Он размышлял вслух о неоценимой пользе овсяной каши, щедро сдобренной жилистыми кусками солонины, для наращивания истинной, функциональной силы. С упоением, почти с поэтичностью, описывал новое упражнение с тяжёлым мешком песка, который он изобрёл для укрепления мышц спины и поясницы — основы воинской стойки. И уже строил планы испытать его на следующей тренировке, обещая Энтони «почувствовать настоящий огонь в мышцах». Его низкий, размеренный голос, смешиваясь с редкими ночными шорохами — шуршанием чего-то в мусоре, далёким лаем собаки, — создавал странный, почти гипнотический фон. Энтони слушал, кивал в темноте, и время, вопреки мучительной долготе смены, текло незаметно. Звёзды неспешно смещались по небосклону, тени от высоких зданий удлинялись и сгущались — ночь приближалась к своей безмолвной, предрассветной вершине. До долгожданного отдыха, до мягкой кровати в его комнате, оставалось уже не так много.

Поворот в очередной проулок — узкий, как щель между домами, пахнущий сыростью плесени, старой известью и чем-то кислым — преподнёс неожиданный сюрприз. У стены, едва держась на ногах, прислонившись лбом к прохладному камню, стоял мужчина. Даже в обманчивом полумраке звёздного света было видно, что он облачён в богатство, немыслимое для простого горожанина: камзол из узорчатой парчи, отливающей тусклым серебром, тонкая, явно дорогая льняная рубаха, выглядывающая из-под камзола, сапоги из мягкой кожи с высокими, до колен, голенищами, начищенные до зеркального блеска, но теперь покрытые дорожной пылью и чем-то тёмным и липким. Однако его поза — сползающая вдоль стены, заплетающиеся ноги — и особенно тяжёлый, сладковато-кислый запах дешёвого, перебродившего вина, перебивавший даже привычные городские миазмы, кричали о его состоянии громче любых слов. Он был пьян в стельку, потеряв всякую связь с реальностью.

— Сэр, — голос Годвина прозвучал неожиданно громко, разрезая тишину, как клинок. Вежливо, но с той стальной ноткой в глубине, что не терпит игнорирования и обещает действие. — Вам требуется помощь добраться до дома?

Он сделал один твёрдый шаг вперёд, соблюдая дистанцию в два меча, но всем видом демонстрируя готовность вмешаться.

Мужчина медленно, словно с огромным усилием, оторвал лоб от стены и повернул к ним голову. Грязь размазалась по его левой щеке, вероятно, от недавнего падения, а на подбородке застыли комки полупереваренной пищи. Глаза были мутными, невидящими, плавающими где-то в пьяном тумане.

— Пшёл вон! — выдохнул он хрипло, его язык заплетался, слюна брызнула изо рта. Он махнул рукой в их сторону, слабо и неуклюже, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и снова уткнулся лицом в прохладный камень, глухо застонав.

В груди Энтони что-то резко ёкнуло — смесь оскорблённого достоинства и холодного, как сталь его меча, долга. Он видел дорогую ткань камзола, но видел и немое, пьяное презрение к их форме, к их службе, к самим себе как людям низшего сорта.

— Сэр, — Энтони шагнул вперёд вслед за Годвином. Его собственный голос прозвучал ровнее, чем он ожидал, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — По законам Рамфорда, пребывание на улице после полуночи строжайше запрещено...

Он хотел добавить «под страхом наказания», намекнуть на темницу, но не успел.

— Чего?! — Мужчина резко оторвался от стены, развернулся всем телом. Его мутный взгляд внезапно зажёгся дикой, неконтролируемой пьяной яростью. — Мне? Запрещено?!

Он шагнул, пошатнувшись, но его рука, сильная, несмотря на хмель, молниеносно вцепилась в кожаный воротник доспеха Энтони, прямо под горлом. Захват был болезненно туг, пальцы впились в кожу.

— Ты! Кто ты такой, щенок сопливый, чтобы мне запрещать?! — Каждое слово сопровождалось коротким, звонким, унизительным ударом по щеке Энтони. Первый — оглушающий, белый свет вспыхнул перед глазами. Второй — жгучий, приносящий слёзы. Третий — разжигающий адское пламя ярости где-то глубоко в животе, заставляющее руку инстинктивно потянуться к рукояти меча.

Энтони, оглушённый внезапностью и силой ударов, инстинктивно рванулся назад, но его реакция запоздала. Рука пьяного аристократа снова взметнулась для очередной пощёчины. Но она замерла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую, непреодолимую преграду. Могучая, как дубовая ветвь, рука Годвина обхватила запястье мужчины, сомкнувшись с силой стального капкана.

— Успокойтесь, сэр, — произнёс Годвин. Его голос был низким, как гул подземного толчка, и абсолютно спокойным, но в его глазах, едва различимых в глубокой тени козырька шлема, горел холодный, опасный огонь. Он не просто держал — он контролировал, как кузнец раскалённый металл. Мужчина дергался, пыхтя и ругаясь, пытаясь вырваться, но рука Годвина была неподвижна, как скала.

— Вы в состоянии добраться до своего дома самостоятельно? — спросил Годвин, не повышая тона, но и не ослабляя захвата ни на йоту. Вопрос звучал как приговор.

Мужчина продолжал метаться, пыхтя, как загнанный кабан, его лицо побагровело от бессильной злобы. Понимая полную бесполезность усилий, Годвин резко разжал пальцы. Пьяный чуть не грохнулся навзничь, отдёргивая руку, будто от раскалённого железа, с гримасой боли.

— Без вас обойдусь! — прохрипел он, с немой ненавистью глядя на стражников, поправляя мятый, испачканный камзол с тщетным достоинством. — Исчезните! Чтоб я вас больше не видел, подлая чернь!

Он неуклюже развернулся и заковылял вглубь переулка, спотыкаясь на каждом шагу, бормоча что-то невнятное под нос.

— Доброй ночи, сэр, — бросил ему вдогонку Годвин. Его интонация была ледяной, как вода в ноябрьской канаве, и настолько же ядовитой.

Энтони стоял, ощущая жгучую боль в щеке, пульсирующую в такт сердцебиению, и куда более жгучую, гнетущую обиду в душе. Его пальцы бессознательно сжались в кулаки. Где же справедливость? Где тот самый закон, который они клялись охранять даже ценой жизни? Закон, который, казалось, таял, как дым, перед золотом и спесью?

Тяжёлая, твёрдая рука Годвина легла ему на плечо, заставив вздрогнуть.

— Молодец, — сказал великан, и в уголке его губ дрогнуло подобие улыбки, хотя глаза оставались суровыми, как всегда. — Держался стойко. Не поддался. Если бы дал волю кулакам... — он многозначительно покачал огромной головой, — ...эта ночь могла бы стать для тебя последней в академии. Или даже, парень, в этом мире.

— Но... но закон? — вырвалось у Энтони, голос дрогнул от нахлынувших эмоций — гнева, стыда, растерянности. — Разве он не для всех...? Разве мы не стережём его для всех?

— Закон, парень, — перебил его Годвин, тяжело вздохнув, и в этом вздохе была горечь многолетнего опыта, выжженная в душе, как клеймо, — написан для людей. Обычных. А не для тех, кто считает себя выше него. Привыкнешь. Со временем. А теперь в путь, ночь ещё не кончилась, и смотреть надо в оба.

Он тронул Энтони за локоть, мягко, но недвусмысленно направляя дальше по маршруту патруля. Его взгляд снова стал профессионально сканировать темноту.

Они миновали пару тихих, мёртвых переулков, где их шаги гулко отдавались от глухих стен домов-крепостей. Энтони всё ещё чувствовал жар на щеке и холодную тяжесть на сердце. Внезапно Годвин замер на месте, как охотничья собака, учуявшая дичь. Он резко придержал Энтони за предплечье. Всё его массивное тело напряглось, стало похоже на готовую к броску статую.

— Стой, — прошелестел он, едва слышно, губы почти не шевелясь. — Не двигайся. Смотри. Вон там. У колодца.

В дальнем конце очередного закоулка, где тень от высокого здания была особенно густой и непроглядной, двигались две фигуры. Они не шли — они крались. Бесшумные, призрачные, сливающиеся с мраком, как тень с ночью. Энтони щурился, вглядываясь в темноту, сердце неожиданно забилось чаще. То, что он постепенно различил, заставило его дыхание перехватить: двое мужчин. Совершенно нагие, если не считать жалких, грязных лоскутов ткани, кое-как прикрывающих срам, и таких же тёмных повязок, скрывающих лица до глаз. Их тела, бледные, грязноватые пятна в темноте, скользили от одной глубокой ниши в стене к другой, от тени к тени, с невероятной, пугающей плавностью. Движения были странно отточенными, лишёнными суеты пьяного или вора.

«Слухи о странностях богатых... но чтобы вот так? Голыми по ночному Рамфорду? Как дикари? Или безумцы?» — пронеслось в голове Энтони. Смесь отвращения, жгучего любопытства и профессиональной настороженности сковывала его. Это было за гранью обычного беспорядка.

— За мной, тихо как мышь, — приказал Годвин едва слышным шёпотом, указывая жестом на ближайший глубокий дверной проём, глубокую нишу перед массивной дубовой дверью. Они бесшумно отступили в тень, затаившись, как совы, прижавшись спинами к холодному камню. По расчётам Годвина, странная пара, двигаясь по своей траектории, должна была выйти из переулка прямо перед их укрытием.

— План, — прошептал Годвин, не сводя прищуренных глаз с конца переулка, откуда должны были появиться призраки. Его голос был тихим, но чётким, как команда перед атакой, лишённый всяких сомнений. — Покажутся из тени — бьём. Мгновенно. Я беру левого. Ты — правого. Хватай мёртвой хваткой и держи, пока я не разберусь со своим. Потом помогу. Идут. Готовься.

Тени материализовались перед ними, выплыв из темноты переулка. Движение Годвина было поразительно молниеносным для его габаритов. Он ринулся вперёд из укрытия, как разъярённый медведь на добычу, его мощная рука потянулась, чтобы схватить ближайшего голого бегуна за плечо или шею. Энтони, не раздумывая, бросился на второго, как его учили — низко, чтобы повалить. Он успел обхватить его за голую, скользкую от пота талию — тело под руками было удивительно твёрдым, мускулистым, как у кузнеца — и изо всех сил вцепился, стараясь повалить на камни, используя вес доспехов.

Но не прошло и двух секунд, как что-то огромное и тяжёлое пронеслось у Энтони перед глазами, задев его плечом. Это был Годвин. Он летел по воздуху, его ноги беспомощно болтались, и с глухим, страшным, костоломным стуком он приземлился спиной на булыжники мостовой. Воздух с грохотом вырвался из его лёгких.

«Кто... как? Отшвырнуть Годвина? Как тряпичную куклу?!» — мысль пронзила Энтони, как молния, парализуя на мгновение ужасом и неверием. Исполина, которого не мог сдвинуть с места пьяный детина?

Этого мгновения хватило. Незнакомец, которого Энтони ещё держал, внезапно изогнулся в его руках с нечеловеческой, змеиной гибкостью. Его рука, сильная, как туго скрученный канат, вцепилась в ремень доспеха Энтони у бедра. Последовал резкий, невероятно мощный рывок, ловкий поворот бёдер — и Энтони почувствовал, как его отрывает от земли. Он пролетел пару ярдов по воздуху и тяжело рухнул рядом с оглушённым, задыхающимся Годвином, звонко ударившись латами о немилосердные камни. Боль пронзила бок.

Они лежали рядом, глядя в бескрайнее, усыпанное мириадами холодных звёзд небо, которое казалось сейчас насмешливо далёким и абсолютно равнодушным. В ушах звенело от удара. Единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, были тихие, быстрые шлепки босых ног по камням, стремительно удалявшиеся в ночную даль.

Прошла вечность. Годвин первым застонал, попытался приподняться на локте.

— Что... что это было, чёрт побери? — наконец выдавил он из себя, голос хриплый от боли и изумления.

— Понятия не имею, — честно ответил Энтони, ощупывая ушибленный бок. Страх смешивался с диким любопытством. — Сила... нечеловеческая. И ловкость...

— Заметил что-нибудь особенное? Помимо того, что они голые как соколы? — спросил Годвин, оглядывая пустой переулок, словно надеясь найти разгадку на камнях, в щелях между плитами.

— Да... — ответил Энтони, всё ещё глядя вверх. — Отсюда отлично видно Большую Медведицу. Прямо над нами.

Тишина переросла в глухой, сдержанный, а затем и всё нарастающий смех Годвина. Он смеялся, сотрясая свою могучую грудь, смеялся над абсурдом ситуации, над собственным нелепым падением, над звёздами, над голыми бегунами, над всем этим безумным миром. И этот смех, горький и очищающий, был заразителен. Энтони, сначала неуверенно, а потом всё громче, присоединился к нему. Они смеялись, лежа на холодном камне посреди ночного переулка Рамфорда, с болью в боках, в щеках, в самолюбии и с неразгаданной, пугающей тайной, только что промелькнувшей в ночи. Смех был громким и немного истеричным, эхом отражаясь от стен.

Когда смех наконец стих, Годвин, потирая спину, повернул к Энтони серьёзное лицо.

— О том, что произошло, нашим ни слова, — произнёс он низким, не допускающим возражений тоном. — Ни единого слова. Особенно Вальтеру. Иначе этот чёртов остряк будет мне до конца жизни об этом напоминать. Каждый день. До самой моей смерти. Понял?

— Договорились, — ответил Энтони, потирая лоб, на котором выступил холодный пот. Мысль о насмешках была почти так же неприятна, как и воспоминание о силе голых бегунов.

— Удобно тут лежится, — проворчал Годвин, с трудом поднимаясь на ноги и протягивая руку Энтони, — камни греют спину... но пора вставать. Если нас застукают валяющимися тут, как тюки с соломой после попойки, объяснения будут ещё более нелепыми, чем эти... эти ночные купальщики.

Они поднялись, отряхнулись от пыли и мелких камешков, стараясь ступать как можно тише, несмотря на вес доспехов и боль в ушибленных местах. И двинулись дальше, в объятия всё ещё таинственной и недружелюбной ночи Рамфорда, унося с собой боль, остатки смеха, каплю унижения от встречи с аристократом и ледяную загадку голых теней, растворившихся в темноте.

Глава 7 За шестой

Солнечный свет в тот день казался не просто освещением — он был жидким золотом, отлитым в высокие стрельчатые окна трапезной Рамфордской Академии. Толстые пыльные лучи падали косо, разрезая прохладный полумрак огромного зала. Они выхватывали из тени длинные дубовые столы, грубые, но добротные скатерти из небелёного льна, бликовали на оловянных кружках и деревянных мисках, оставляя тёплые блики. Воздух был густым коктейлем запахов: тушеная баранина с тмином и кореньями, дразнящий аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой и лёгкая, освежающая кислинка домашнего кваса. Это был знакомый, успокаивающий фон академических будней — аромат сытости и братства.

В одном из этих золотых лучей, словно на маленькой островной сцене, освещённой софитами небесного светила, сидели трое: Энтони, Алан и Кирия. Несмотря на принадлежность к разным отрядам, их уголок стола был оазисом простой, немудрёной человеческой теплоты среди строгих уставов, иерархии и вечной конкуренции Академии.

Алан заливисто хохотал, откинув голову назад так, что свет играл в его светлых волосах. Его глаза щурились от искреннего, почти детского веселья, а по лицу катились слёзы, которые он смахивал тыльной стороной ладони.

— Ох, Энтони, прости! — выдохнул он, едва переводя дух, плечи всё ещё вздрагивали от смеха. — Но это же чистейшая комедия! Представить только: два голых, как соколы, мужика посреди ночного Рамфорда… и они запросто, словно пушинки, укладывают двух стражников Академии! Тебя и Годвина! Годвина! Человека, который одним мизинцем может согнуть подкову! Да это… это готовая баллада для менестрелей! «Баллада о звёздах, голых бегунах и летящих стражах»! Ха-ха-ха!

Энтони допивал свой травяной чай — терпкий настой мяты и шалфея, ощущая его знакомую горечь на языке. Он поставил оловянную кружку на дубовую столешницу с лёгким, но отчётливым стуком.

— Смешно, не спорю, — согласился он, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, на мгновение смягчив обычно сосредоточенное лицо. Но в его глазах, устремлённых куда-то поверх кружки, не было веселья. Там плавала лишь глубокая, непроходящая озадаченность. — Вот только главный вопрос так и висит в воздухе, как эта пыль в солнечном луче: кто они такие, эти двое призраков во плоти? И зачем? Просто бегать голышом по спящему городу под холодными звёздами? Это не безумие… Это что-то другое.

— Тайна сия велика есть и покрыта мраком гуще, чем винные погреба герцога, — театрально развёл руками Алан, наконец успокаиваясь и вытирая последние смешинки. — Вы не первые, кто на них натыкается. Стражники периодически докладывают о встречах с этими… призраками в мясе. Но поймать? Никому не удавалось. Слыхал, даже командир Третьего отряда осмелился потревожить самого Адама Вэйна. Просил помощи, намекал на некую угрозу. — Алан понизил голос до конспиративного шёпота, наклонившись через стол. — Но вернулся он бледнее известкового раствора на наших стенах. И поговаривают… — он оглянулся, будто боясь, что стены услышат, — что раньше эти бегуны только лица прикрывали повязками. Совсем недавно, буквально пару лун назад, стали прикрывать и… хм… природное мужское отличие. Видимо, стыдливее стали. Или практичнее.

Кирия, сидевшая напротив Энтони и аккуратно подбирающая остатки похлёбки, вдруг резко опустила взгляд. Яркий, как маков цвет, румянец залил её щёки, дойдя до самых мочек ушей и скрыв веснушки. Её тонкие, ловкие пальцы, обычно такие уверенные при работе с травами и бинтами, нервно заерзали, перебирая грубый край скатерти. Изумрудные глаза, обычно живые и внимательные, уперлись в крошки на столе, словно они были самыми важными объектами во всей вселенной в этот момент.

— Кирия? — обеспокоенно наклонился к ней Энтони, отодвигая свою кружку. Его собственная загадка на мгновение отступила. — Ты в порядке? Лицо горит. Что-то случилось?

— Неужто тебя смущают такие пикантные истории? — подхватил Алан, его усмешка стала мягче, но всё ещё играла в уголках губ. Он явно пытался разрядить ситуацию. — Ты же в лазарете видывала, наверное, куда более откровенные картины человеческого тела во всей его… естественной многообразности и уязвимости. Чего уж стесняться?

Кирия подняла на него взгляд. Её лицо всё ещё пылало, но в глазах вспыхнула искорка достоинства и лёгкого укора.

— Я… я занимаюсь травами, Алан, — проговорила она тихо, но очень чётко, отчеканивая слова. — Готовлю настои, мази, делаю перевязки, ухаживаю за лихорадящими. Не участвую в процедурах, где требуется столь… всестороннее обнажение пациентов. И даже если бы участвовала, — добавила она с внезапной твёрдостью, — это не повод обсуждать подобное за обедом, как базарные сплетни!

Она снова потупилась, но теперь уже не только от смущения, а и от досады, словно надеясь, что каменный пол под ногами разверзнётся и унесёт её подальше от этой неловкости.

— Ладно, ладно, виноват, признаю! — Алан поспешно поднял руки в знак капитуляции, понимая, что задел подругу за живое. — Не хотел обидеть. Забудем о голых бестиях. Главное, что твои ночные призраки, Энтони, ничего плохого, кроме ушибленных самолюбий и синяков, пока не творят. Просто бегают себе. Как сумасшедшие философы… или очень свободолюбивые… эстеты. — Он махнул рукой, отмахиваясь от темы.

Энтони вздохнул, собирая свою пустую деревянную миску и ложку на поднос. Выражение его лица стало серьёзным, сосредоточенным. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на тёплый воздух трапезной. Предстоящее известие было куда менее загадочным, но в тысячу раз более реальным и пугающим.

— Да, — проговорил он, и его голос прозвучал чуть тише. — А завтра нас ждёт куда менее загадочное и весёлое приключение. Командировка. В поселение Ольденбург. Совместно с Седьмым отрядом. Артура назначили старшим.

Слова повисли в воздухе тяжёлым, холодным камнем. Атмосфера за столом мгновенно переменилась, стала напряжённой. Алан замер с куском хлеба на полпути ко рту. Его улыбка медленно сползла с лица, уступив место неподдельному изумлению, а затем и тревоге.

— Ольденбург? — переспросил он, откладывая хлеб. — Но это же… на самых дальних рубежах, почти у подножия Седых Утёсов… Значит, не увидимся месяца три, как минимум, — тихо констатировал Алан, и в его голосе теперь звучала не маскируемая грусть, а чистая, неподдельная досада и беспокойство. Он бессильно мотнул головой. — Хотя… командировки — это же всегда приключения, да? Новые места, новые люди… — он попытался шутить, но шутка прозвучала плоской и натянутой, тут же и умерла, не встретив поддержки.

Кирия не сказала ничего. Она резко подняла на Энтони взгляд, и всё её смущение мгновенно испарилось, сменившись леденящим ужасом. Лицо её побледнело, став почти прозрачным, а губы беззвучно сложились в слово «нет». Её пальцы, только что теребившие скатерть, судорожно сжались в белые, дрожащие кулаки. Она знала про дорогу до Ольденбурга лучше многих — оттуда часто привозили раненых с диковинными, страшными ранами, о которых в Академии предпочитали не говорить вслух. Представление о том, что Энтони окажется там, заставило её сердце сжаться от холодного, животного страха.

— Это твой первый настоящий выезд, — тихо, почти шёпотом, сказала она, и её голос дрогнул. — Так далеко…

Энтони кивнул, ощущая тяжесть их взглядов на себе. Внутри него всё сжалось. Страх скреб ледяными когтями под ложечкой. Но сквозь страх пробивалось и другое — острое, колючее чувство долга и даже капля любопытства. Наконец-то проверка не на плацу, а в реальности. Не против деревянных манекенов и насмешливых взглядов Рейка, а против чего-то настоящего.

— Да, — снова выдохнул он, на этот раз с трудом выдавливая из себя слова. — Страшно. Но… надо. — Ну, мне пора, — сказал Энтони, поднимаясь и подхватывая поднос с посудой. Он чувствовал этот гнётущий груз их переживаний и хотел его разорвать движением, вернуться к чему-то простому и понятному. — Вечер у отряда сегодня особенный. Старая традиция: перед дальней дорогой и по возвращению — обязательная гулянка в «Ржавом Якоре». Отмечаем походы и возвращение домой живыми. Обещают, что к стене прибитыми не будем. По крайней мере, не все. — Он попытался шутить, но получилось неуверенно.

Он развернулся, держа поднос с пустой посудой в руках, и сделал шаг — прямо навстречу крупной фигуре, шедшей по проходу с подносом, полным грязных мисок. Удар был резким, неожиданным. Поднос вырвался из рук Энтони, грохнувшись о холодный каменный пол с оглушительным треском. Оловянная кружка зазвенела, покатившись под стол, как убегающая мышь. Остатки похлёбки и холодного чая брызнули фонтаном, щедро полив начищенные до зеркального, почти болезненного блеска дорогие кожаные сапоги незнакомца. Липкая масса растеклась по их гладкой поверхности.

— Извини, я не… — начал Энтони, автоматически приседая, чтобы подобрать кружку, и поднимая голову, чтобы увидеть того, кого облил. Ледяной ком сдавил ему горло, вытеснив воздух.

Перед ним, как грозовая туча, стоял Бартоломью Рейк — высокий, широкоплечий, с бычьей шеей боец из Четвёртого отряда. Человек, известный на всю Академию своим буйным нравом, презрением к «слабакам» и патологической, звериной ненавистью именно к Энтони. Его лицо, обычно носившее маску надменного превосходства, сейчас исказила чистая, неконтролируемая ярость. Карие глаза горели, как раскалённые угли в кузнечном горне, казалось, они сожгут Энтони на месте. На скуле под левым глазом нервно дергался мускул.

— Опять ты?! — прошипел Бартоломью сквозь стиснутые зубы. Его голос был низким, хриплым, опасным, как предсмертное рычание цепного пса перед прыжком. — Жалкое, неуклюжее ничтожество! Сперва позоришь Академию своим хлюпким видом на плацу, а теперь и под ногами потуешься, как слепой щенок! — Он двинулся вперёд одним мощным шагом, заполнив собой всё пространство перед Энтони, как разъярённый бык, почуявший красную тряпку. Мощная, жилистая рука вцепилась в кожаный воротник камзола Энтони, сдавив ему горло и впиваясь пальцами в ключицу. Вторая рука, сжатая в кулак размером с молот деревенского кузнеца, занеслась для сокрушительного удара. Запах — смесь вчерашнего дешёвого вина, конского пота и чистой, неразбавленной злобы — ударил Энтони в нос, заставив задыхаться.

Время замедлилось до ползучей скорости мёда. Энтони увидел, как Кирия вскочила со скамьи, прикрыв рот рукой, её глаза расширились от ужаса. Увидел, как Алан замер в полуобороте. Он услышал звенящую, гробовую тишину, наступившую вокруг, заглушившую даже стук ложек. Унижение от позора и дикая, бессильная ярость вспыхнули в нём адским пламенем, но тело, зажатое в тисках чужой силы и страха, не слушалось, стало ватным.

И тут случилось нечто стремительное и отточенное, как удар шпаги.

Словно серая тень, из прохода между столами метнулся Томас. Легко, почти небрежно, словно спеша по своим делам, он задел плечом Бартоломью в тот самый момент, когда тот собирался обрушить кулак на Энтони.

— Ой, прости, браток! Не заметил! — бросил он на ходу через плечо, даже не замедляя шага и не оглядываясь, растворяясь в потоке стражников, направлявшихся к выходу.

Бартоломью качнулся от неожиданного толчка. Его идеальный баланс нарушился, захват на воротнике Энтони ослаб, а замах кулака сбился, потеряв направление и силу. Прежде чем он успел перевести дух, восстановить равновесие и переключить ярость на обидчика, с другой стороны, из-за спины Энтони втиснулся Генри. Он тоже «случайно», но с гораздо большей силой и точностью, толкнул Бартоломью плечом прямо в бок.

— Виноват, не глядел, куда лезу! — весело, почти напевая, крикнул Генри, уже проскальзывая мимо и сливаясь с толпой так же быстро, как Томас.

— Эй! Вы там! Осторожнее, чёрти одуревшие! — зарычал Бартоломью, пытаясь высвободить руку из воротника Энтони и одновременно удержаться на ногах под двойным ударом. Его лицо побагровело от ярости, замешательства и неловкости. Он походил на медведя, которого дразнят осы.

Именно в этот момент, с присущей им идеальной синхронностью и театральным эффектом, случилось невероятное. Штаны Бартоломью — добротные, подчеркивающие мускулатуру ног кожаные бриджи — плавно сползли вниз. Не задержавшись ни на мгновение на бёдрах, они упали аккуратными складками вокруг его щиколоток, обнажив клетчатые шерстяные подштанники практичного серого цвета. Ремень и висевший на нём меч бесшумно исчезли, будто их и не было.

На мгновение воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже квас в кружках, казалось, перестал пузыриться. Потом грохнул смех. Сначала один неуверенный, сдавленный хихик где-то сзади. Потом — волна. Заливистый, искренний хохот Алана слился с громким, ослиным ржанием кого-то из дальнего конца зала, со сдержанным, но от этого ещё более язвительным фырканьем старых ветеранов за своим столом, с визгливым хохотом новобранцев. Весь обеденный зал Академии содрогнулся от хохота, который раскатился эхом под сводчатыми потолками. Все взгляды, полные слёз веселья, откровенного издевательства и немого вопроса «Как?!», были прикованы к Бартоломью Рейку, застывшему посреди прохода в рубахе, камзоле и клетчатых подштанниках, с лицом, пылающим багровым стыдом и бессильной яростью.

Кирия, забыв про смущение и страх, прижала обе ладони ко рту, но её плечи отчаянно тряслись, а глаза блестели не только от слёз смеха, но и от облегчения. Она едва не задохнулась, пытаясь сдержать хохот.

Бартоломью, оглушённый всеобщим позором и морем насмешливых лиц, яростно, одним движением натянул штаны. Его взгляд, полный первобытной ненависти, метнулся между Энтони (который стоял, всё ещё ошеломлённый, но уже освобождённый) и мелькавшими где-то в толпе фигурами Томаса и Генри. Он искал виноватого, кого можно было разорвать, но видел только море насмехающихся лиц и слышал гул хохота.

И тут перед ним, как по волшебству, материализовался Роберт. Он стоял с невозмутимым видом опытного дворецкого, держа в вытянутой руке тот самый широкий кожаный ремень с внушительной железной бляхой и пристёгнутым к нему коротким мечом в ножнах.

— Кажется, это твоё? — спросил Роберт, его голос звучал удивительно спокойно, почти учтиво. Только лёгкая, едва уловимая искорка торжества мерцала в его глазах, а на губах играла лёгкая, почти невидимая улыбка. — Подобрал тут. Нехорошо оружие терять, знаешь ли. Особенно в трапезной. Могут подумать что-то не то. — Он протянул ремень, как подношение.

Бартоломью выхватил ремень и меч, едва не вырвав их из рук Роберта. Он что-то прохрипел, непонятное, полное угроз, но слова потонули в общем гуле смеха и перешёптываний. Его взгляд, полный обещания будущей, страшной мести, на секунду впился в Энтони, прожигая его насквозь. Затем он резко развернулся и пошёл прочь, пробиваясь сквозь толпу, нарочито грубо толкая плечом Энтони, едва не сбив его. Его уход был похож на отступление разбитой армии под градом насмешек и улюлюканья.

— Не опаздывай на гулянку, Энтони! — Роберт хлопнул товарища по плечу твёрдой, дружеской ладонью, его глаза весело и одобрительно подмигнули. И так же быстро, как появился, он растворился в толпе, догоняя Томаса и Генри, сливаясь с потоком стражников, уходящих после трапезы.

Энтони стоял, всё ещё слегка ошеломлённый скоротечностью и совершенством разгрома своего обидчика. Он почувствовал тепло на плече, где только что была рука Роберта. И другое тепло — глубокое, распирающее тепло внутри — от осознания того, что только что произошло. Они за него. Несмотря ни на что.

— Вот это да… — Алан присвистнул, с неподдельным восхищением глядя туда, где скрылась невидимая «тройка». — У тебя и правда замечательный отряд, Энтони. — В его голосе звучала не только радость за друга, избавленного от побоев, но и лёгкая, почти завистливая нота к такой немыслимой сплочённости и взаимовыручке. — Точнее пущенной стрелы не придумаешь. И смекалки… хоть отбавляй. Настоящие артисты.

Кирия кивнула, наконец успокоившись от смеха. Её глаза, всё ещё влажные, смотрели на Энтони с теплотой, облегчением и новой, глубокой долей уважения. Она видела не только жертву случайности и агрессии, но и человека, за которого готовы вступиться, рискуя гневом такого зверя, как Рейк. И сделали это изящно и беспроигрышно. Но глубоко в её изумрудных глазах, за блеском веселья, всё ещё таилась тень от услышанного ранее — тревожная и неотпускающая.

Энтони молча подобрал свою упавшую оловянную кружку, помятую, но целую. Стыд от столкновения и унижения сменился странным, согревающим душу чувством гордости. Не за себя. За них. За этот странный, неуклюжий на плацу, шумный, порой нелепый, но невероятно надёжный и изобретательный Шестой Отряд. Он улыбнулся в ответ Алану и Кирии — настоящей, широкой улыбкой. Предстоящая командировка в Ольденбург, тень странных ночных бегунов и угроза мести Бартоломью всё ещё висели над ним тяжёлыми тучами. Но сейчас, в этом пыльном луче солнца, среди верных друзей, с теплом от рук товарищей на плече, мир казался немного светлее, прочнее и не таким уж враждебным. Была надежда. Была крепость за спиной. И эта крепость давала ему силы — если не перестать бояться, то хотя бы сделать вид: для них и, в первую очередь, для себя самого.

***

Таверна «Ржавый Якорь» пряталась не просто в Нижнем городе — она была его тайным сердцем, затерянным в лабиринте узких, кривых переулков, где воздух был густым коктейлем из сырости плесневеющих стен, кислого запаха из переполненных сточных канав и дыма тысяч очагов. Снаружи она не манила, а скорее предостерегала: покосившиеся стены из тёмного, почти чёрного от времени и копоти дуба, крошечные, как бойницы, зарешеченные окна, будто щурившиеся с недоверием ко всему миру, и тяжёлая дубовая дверь, изъеденная жуками и щедро украшенная вековыми царапинами от ножей, доспехов и пьяных падений. Она не обещала роскоши — эта старая, приземистая постройка скорее напоминала крепкий, но изрядно потрёпанный штормами корабль, выброшенный на берег и превращённый в пристанище для моряков суши. Однако слава её гремела далеко за пределами этих мрачных улочек. Для стражей Рамфорда, для купцов, чьи караваны миновали городские ворота, для отчаянных душ и уставших путников она была больше чем кабак — неприкосновенным островком тепла, крепкого эля и грубоватого гостеприимства её хозяина, толстяка Бориса, чьё сердце, казалось, было таким же широким, как его талия.

Переступив низкий порог, человек попадал в другой, шумный, дымный и живой мир. Тяжёлый, сладковато-хмельной воздух обволакивал, как тёплое одеяло после стужи: густой аромат только что вынутого из печи ржаного хлеба с хрустящей корочкой, смолистый запах тёмного, почти чёрного эля, дразнящий дух тушеной с луком и кореньями дичи и вездесущий древесный дым от огромного камина, пожиравшего поленья. Свет пляшущих языков пламени в массивных железных подсвечниках и тусклое мерцание сальных свечей на столах отчаянно боролись с глубоким, уютным полумраком, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. А те стены… Они были не просто стенами. Они были храмом памяти, увешанным реликвиями прошлого: пожелтевшими, истончившимися до прозрачности боевыми штандартами, на которых едва угадывались гербы давно забытых кампаний; старыми, изрубленными щитами с затёртыми символами; тускло поблёскивающими намертво застрявшими в балках наконечниками стрел. Каждый предмет здесь дышал историей, пропитанной потом, кровью, пивом и бесчисленными историями, рассказанными шепотом и криком. У дальней стены, поглощавшей тени, темнел проём широкой, скрипучей лестницы, ведущей на второй этаж — царство узких комнаток для тех, кому путь домой был слишком далёк, опасен или нежелателен.

Зал гудел, как гигантский, растревоженный улей. Гул десятков голосов — хриплых басов ветеранов, звонких пересмешек молодых стражников, задушевных рассказов купцов — сливался в непрерывный, живой, почти осязаемый гул. Под аккомпанемент этого природного хора лютнист в углу, полускрытый дымом, выводил бойкую, плясовую мелодию, его пальцы ловко бегали по струнам. За длинными, грубо сколоченными столами, покрытыми липкими от пролитого эля скатертями, теснились люди — стражники в потёртых, но гордых камзолах, купцы, ещё не снявшие дорожной пыли, местные ремесленники с мозолистыми руками. Мускулистые руки обнимали массивные глиняные кружки, смуглые, обветренные лица сияли в отблесках огня румянцем выпивки и хорошей компании. Женщины — подруги, жёны, ловкие служанки с быстрыми руками и острыми языками — звонко смеялись, подливая эль из тяжёлых кувшинов, их яркие платки пестрели пятнами жизнерадостного цвета в этом море коричневого, серого и чёрного.

В самом эпицентре этого кипящего веселья, за столом у камина, где тепло прижигало щёки, расположился Шестой Отряд. Их смех был самым громким, их жесты — самыми размашистыми. И вот к ним, расталкивая толпу своим бочкообразным телом, подкатил сам Борис. Хозяин «Ржавого Якоря», человек, чьё добродушие казалось высеченным из того же векового дуба, что и стены его заведения. Густая чёрная щетина покрывала его щёки, а усы, напоминавшие два куста ежевики, шевелились, когда он говорил. Маленькие глазки-щёлочки светились искренней радостью при виде Артура, старого друга.

— Артур, друг сердечный! — прогремел Борис, хлопая командира по плечу с такой силой, что тот чуть не клюнул носом в стол, уставленный пустыми кружками. — Старый добрый, как слеза вдовы, эль? И окорока, сочные, с дымком, как в прошлый раз, когда вы свой славный поход отмечали? Знаю, знаю, святая ваша традиция!

— Именно так, Борис, друг! — улыбнулся Артур, отодвигаясь на безопасное расстояние и потирая ушибленное плечо. — На всех моих сорванцов. И пусть льётся рекой, пока кошельки не оскуднеют или ноги не откажут!

Вскоре стол буквально застонал под тяжестью дымящихся окороков, источающих умопомрачительный аромат жареного мяса и пряностей, и гигантских кувшинов с тёмным, пенистым элем, похожим на жидкий янтарь в свете огня. Артур встал. Его движение, плавное и уверенное, привлекло внимание не только своего отряда, но и соседних столов. Шум стих на несколько тактов. Он поднял свою переполненную кружку высоко вверх, так, чтобы огонь камина играл и переливался в тёмном золоте напитка.

— Друзья! Братья по оружию и по кружке! — его голос, обычно ровный и командный, сейчас звенел чистой сталью и глубоким теплом, легко перекрывая остаточный гул и музыку. Все в Шестом замерли, устремив на него взгляды, полные ожидания и верности: невозмутимый Вальтер, уже клевавший носом, но мгновенно проснувшийся; Годвин, чьё обычно суровое лицо светлело от предвкушения и гордости; хитрая, неразлучная тройка — Роберт, Томас, Генри; Оливия, пригубившая эль и наблюдающая с привычной полуулыбкой; и Энтони, сидевший рядом с ней и чувствовавший общее волнение. — По древнему, как эти самые стены, пропитанные дымом и историей, закону «Ржавого Якоря»! — Артур обвёл взглядом своих людей, задерживаясь на каждом. — Я пью за то, чтобы через три долгих месяца, отмахав пыльный путь туда и обратно, сквозь дожди и солнцепёки, мы снова собрались здесь, за этим самым столом! Целыми, невредимыми, может, чуть потрёпанными, но живыми! И ещё более жадными до этого великого пойла мастера Бориса! За возвращение домой! За Шестой Отряд! За наш дом вдали от дома!

— ЗА ШЕСТОЙ! — громовым, слившимся воедино раскатом прогремел отряд. Восемь кружек звонко стукнулись о дерево столов, пена белой шапкой перелилась через края. Эль хлынул в глотки — горьковатый, крепкий, обжигающий, согревающий не только тело, но и душу, прогоняя тень предстоящей разлуки. Священный ритуал был совершён. Граница между «здесь» и «там» обозначена пиром.

И в этот самый момент, когда эхо тоста ещё висело в дымном воздухе, у входа, словно зловещий холодный сквозняк, проникший сквозь щели, возникла фигура. Командир Седьмого Отряда, Эдгар. Высокий, сухопарый, с лицом, словно высеченным из серого, неприветливого гранита, и острым, пронзительным взглядом. За ним теснились его люди — подтянутые, сдержанные, одетые с аккуратностью, граничащей с педантичностью, составляя разительный контраст с разухабистым весельем Шестого. Они вошли не как гости, а как инспекторы.

— Ну надо же, какая неожиданная встреча! — голос Эдгара, резкий, с металлическими нотками и откровенно насмешливый, резанул по веселью, как нож по горлу. Он медленно, с достоинством, шёл к их столу, его люди расчищали путь перед ним. — Думал, в приличные заведения всякий сброд не пускают. — Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по лицам Шестого, задержавшись на Энтони дольше, чем нужно, с явным презрением.

Тишина упала на их угол таверны, как тяжёлая завеса. Даже лютнист оборвал мелодию на полуслове, приглушив струны. Артур медленно, с достоинством, повернулся к Эдгару. Его лицо оставалось спокойным, маской вежливости, но в глубине глаз зажёгся холодный, опасный огонёк.

— Несмотря на твоё лестное мнение о заведении и его посетителях, ты всё же удостоил «Ржавый Якорь» своим высоким присутствием, Эдгар, — парировал Артур, его голос был ровен, как поверхность озера перед бурей, но каждый слог звенел отточенной сталью. — Или просто нестерпимый запах окорока Бориса заманил, как медведя на мёд?

По залу прокатился сдержанный, нервный смешок. Эдгар сжал тонкие губы, и на его резко очерченных скулах выступили желваки.

— Словечки — дёшевы, Артур, — процедил он сквозь зубы, его голос стал тише, но острее. — Может, проверим на деле, кто из нас чего стоит? Или твои щенки только языком чесать горазды, а в деле — сопли? Выставляй своего сильнейшего. Против моего лучшего. Прямо здесь, прямо сейчас. Или… — он сделал паузу для эффекта, — признай слабость своего отряда и тихо допивай своё пойло, не отсвечивая.

Вызов висел в воздухе, густой, колючий. Артур не моргнул, не отвёл взгляда.

— Я всегда за честный поединок, Эдгар. Где сила и честь решают, а не сплетни. Годвин! — его голос прозвучал как удар колокола.

Годвин медленно, с достоинством медведя, поднялся во весь свой исполинский рост. Его массивная тень легла на стол, затмив свет свечей. Он неспешно, с ритуальной тщательностью, снял свой потрёпанный камзол, оставаясь в простой холщовой рубахе, под которой бугрились и играли могучие мускулы плеч и груди.

— Зирган! — крикнул Эдгар, его голос сорвался на командный визг.

Отряд Эдгара расступился, и вперёд вышел Зирган. Почти такого же роста, что и Годвин, но шире в кости, коренастый, как дубовый пень. Его волосы были коротко острижены, открывая низкий лоб и маленькие, глубоко посаженные глаза, полные холодной уверенности. Его руки, покрытые паутиной шрамов, уже были сжаты в кулаки.

— Проучи самоуверенного наглеца, Годвин, — тихо, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине, сказал Артур, отступая, чтобы дать место богатырям. В его голосе была непоколебимая вера. — Покажи, из какого теста сделан Шестой.

— Приготовься, — шепнул Роберт Энтони, не отрывая пристального взгляда от центра зала. Его пальцы нервно барабанили по влажному дереву стола.

«Приготовиться? К чему?» — мелькнуло в голове у Энтони, и сердце его учащённо забилось. Адреналин ударил в кровь. Неужели мирный вечер закончится кровавой потасовкой прямо здесь, среди кружек и окороков?

Посредине зала быстро, с грохотом отодвигаемых скамеек, расчистили пространство. Борис с озабоченным, но заинтересованным видом убрал со стола кружки, бормоча что-то о «молодой горячке». Годвин и Зирган сели друг напротив друга за освободившийся стол, их мощные локти с громким стуком уперлись в грубую деревянную столешницу. Ладони — одна огромная, другая широкая, с пальцами, похожими на дубовые сучья, — сцепились в мёртвой хватке. Пальцы впились в запястья противника, заставив костяшки побелеть под давлением. Мускулы напряглись до предела, вырисовываясь под кожей, как канаты.

«Рукоборье?!» — мелькнуло в голове у Энтони, и он чуть не поперхнулся элем. Он был абсолютно уверен, что сейчас полетят кулаки! Он украдкой, с облегчением и стыдом за свою мгновенную панику, посмотрел на Артура и Эдгара — оба стояли рядом, с довольными, азартными улыбками. «Просто игра... Старинное соревнование... Испытание силы, а не злобы...» — понял он, вытирая ладонью пот со лба.

В таверне воцарилась звенящая, давящая тишина. Даже камин, казалось, потрескивал тише. Все взгляды были прикованы к сцепившимся рукам. Артур и Эдгар стояли рядом, как статуи, наблюдающие за поединком чемпионов.

— Начали! — скомандовал Борис, отступая на шаг.

Тишину разорвал скрип дерева под локтями великанов и глухой стон усилия, вырвавшийся из груди Зиргана. Руки двух силачей задрожали от невероятного напряжения. Сначала казалось, что силы равны. Стол застонал под их напором. Пот проступил на лбах обоих. Зирган, стиснув зубы, попытался резко рвануть руку Годвина вниз. Но рука Годвина была как скала — она лишь чуть качнулась, но не поддалась. На лице исполина Шестого не было ни тени усилия, только спокойная, сосредоточенная уверенность. Он не атаковал. Он ждал.

— Дави его, Годвин! Дай ему угля! — рявкнул Роберт, вскочив на скамью.

— Не поддавайся, Зирган! Держись! — заорал Эдгар.

Крики поддержки слились в оглушительный рёв. «Шестой! Шестой!» — «Седь-мо-ой!». Зал гудел, как во время штурма. Энтони замер, забыв дышать, его взгляд прикован к дрожи в напряжённом бицепсе Зиргана, к багровеющему лицу бойца Седьмого. Тот уже не атаковал, он отчаянно оборонялся. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело от натуги. Рука его, медленно, неумолимо, начала сдавать под титаническим давлением Годвина. Она поползла вниз, сантиметр за сантиметром.

— Да-а-а! — взревел Годвин, вкладывая в финальный рывок всю свою силу. Это был рык победителя.

Костяшки Зиргана громко стукнули о дерево стола. Звук чистого поражения. Таверна взорвалась. Шестой Отряд вскочил как один человек, заглушая всё криками ликования. Томас и Генри колотили кулаками по столу, Оливия пронзительно свистнула, Роберт вскочил на стол, потрясая кулаком. Артур лишь кивнул Годвину, но его глаза сияли такой гордостью, что затмевали свет камина.

Эдгар поднялся. На его суровом лице, к всеобщему удивлению, расплылась широкая, искренняя улыбка. Он подошёл к Артуру и с силой, по-братски, хлопнул его по плечу.

— Чёрт побери, Артур! Вот это боец! — засмеялся он, и в его смехе не было злобы, только уважение к силе. — Всем из Шестого — по кружке лучшего, выдержанного эля Бориса! За мой счёт! За настоящую силу, за честный бой и за то, чтобы в Ольденбурге вы так же громили всех на пути!

Победа стала не концом, а катализатором нового витка веселья, теперь уже объединённого. Годвин и Зирган мерялись силой ещё несколько раз, уже с громким хохотом. Роберт схватил лютню и завёл разудалую мелодию. Томас и Генри пустились в дикую пляску на столе. Артур и Эдгар, обнявшись, о чём-то громко спорили и смеялись. Вальтер, допив свою кружку, благополучно свалился головой на стол и засопел. Оливия наблюдала за этим безумием с редкой улыбкой.

И вдруг она скользнула на скамье ближе к Энтони. Запах крепкого эля, дорогой кожи и чего-то дикого, лесного — ударил ему в ноздри.

— Энтони, — её голос был чуть хрипловатым от выпитого, но неожиданно проникновенным. — А та девчонка… Лекарь. Кирия. — Она наклонилась, её дыхание, тёплое и спиртовое, коснулось его уха. — У вас там… всё серьёзно? — Её игривые, чуть затуманенные глаза смотрели на него с пьяным любопытством. Прежде чем он успел опомниться, её рука легла ему на шею — ладонь тёплая, сильная. Она мягко, но с неумолимой силой притянула его к себе. Шепот обжёг кожу: — Вы уже целовались? А? Признавайся, Кролик!

Энтони окаменел. Не столько от наглого вопроса, сколько от ледяного ужаса, сковавшего спину. Он почувствовал, как по позвоночнику ползёт холодный пот. Он знал этот взгляд. Он знал его по внезапному затишью вокруг их стола, по ощущению тяжести в воздухе. Медленно он поднял глаза.

Годвин стоял в трёх шагах. Его лицо, секунду назад улыбающееся, было теперь каменной маской. Глаза смотрели на руку сестры, лежащую на шее Энтони, с немым, животным ужасом и ревностью. В этом взгляде не было мысли, только чистая, первобытная ярость.

— Эм… я… я возьму ещё эля! Пойду, принесу! — выпалил Энтони, дергаясь, как ошпаренный. Он вырвался из-под руки Оливии и ринулся к стойке.

— Конечно, Кролик! Беги, беги! — ехидно, но без злобы крикнула ему вслед Оливия.

— Кружку эля! Самого крепкого! Срочно! — голос Энтони дрожал.

— Без проблем, дружище! На, держи крепче. — Борис невозмутимо протянул ему кружку. — Видок у тебя, будто самого призрака в подштанниках увидел. Выпей, полегчает.

Энтони схватил кружку, делая глубокий, обжигающий глоток. Он обернулся, прислонившись спиной к стойке, и обвёл взглядом зал. Хаос. Музыка Роберта. Безумная пляска Томаса и Генри. Крики. Смех. Дым. Годвин, уже отошедший, снова улыбался и говорил что-то Зиргану. Артур и Эдгар пели хриплым хором. Вальтер мирно посапывал.

Энтони видел. Видел этих людей — таких разных, таких нелепых, таких своих. Он видел их грубую силу, их изворотливый ум, их спящую мудрость, их неукротимый дух, их опасное очарование. Он видел их слабости и их верность. Он чувствовал тепло от камина, запах эля и пота, гул голосов — и это тепло, этот гул, эта жизнь проникали внутрь, заполняя ту пустоту, что осталась от пепла родного дома. В этом шумном, пропахшем пивом и дымом зале, среди этих грубых, верных сердец, Энтони вдруг с абсолютной ясностью понял, что он счастлив. По-настоящему. И что он дома. Здесь. С ними. Он поднял тяжёлую кружку в немом, сокровенном тосте — за этот свой новый, безумный, драгоценный дом. За Шестой Отряд.

Глава 8 Тьма внутри

Поселение Ольденбург встретило их тишиной, нарушаемой лишь шепотом ветра в кронах вековых дубов и пением птиц. Эта деревушка, затерянная среди холмов, поросших густым лесом, казалась вырезанной из старой сказки. Деревянные дома с резными ставнями, выкрашенными в нежные голубые и зелёные тона, утопали в зелени палисадников, где буйно цвели полевые цветы. Воздух был прозрачным и сладким — пахло свежескошенной травой, дымом из печных труб и жареной на углях рыбы. Босоногая ребятня с ногами, вымазанными в прохладной грязи, носилась между низкими плетнями; их смех разбивался о стены аккуратных, почерневших от времени срубов. Свежевымытые ставни пахли сырой древесиной и едва слышно поскрипывали на лёгком ветру. Птицы, не ведая о человеческих заботах, выводили бесконечные, переливчатые трели, подкрепляя иллюзию нерушимого мира и покоя.

В одном из зелёных двориков, где трава была особенно густой и изумрудной, резвилась маленькая девочка. Её звонкий, как колокольчик, смех разносился вокруг, пока она пыталась догнать упитанного щенка, неуклюже уворачивающегося от неё. Простое платьице из грубоватой ткани уже успело покрыться зелёными разводами и бурыми пятнами земли, но это нисколько не умаляло её радости. Энтони замер, его взгляд зацепился за эту сцену. Искренний, безудержный восторг малышки пронзил его как стрела, пробудив давно уснувшие воспоминания. Перед ним всплыл призрак его собственной деревни, такой же маленькой, затерянной. Сердце сжалось тупой, ноющей болью — болью потери, по ушедшему детству, по чему-то безвозвратно утраченному.

«Как давно я там не был…» — пронеслось в его голове, и эта простая мысль мгновенно развернула целый свиток образов. Теплые доски крыльца родного дома, прогретые за день солнцем. Багровые угли в очаге, трещащие под вечер, мамины сказки, звучавшие в полумраке — и хлеб… Ни в столице, ни в Академии не было ничего подобного тому душистому, с хрустящей корочкой и нежнейшим мякишем караваю, который умел печь старый Горан, деревенский пекарь с руками, вечно в муке.

— Правда, здесь хорошо? — голос Артура, неожиданно мягкий, вывел его из горестных воспоминаний. Командир стоял рядом, наблюдая за игрой девочки; его обычно строгие черты лица были расслаблены, в уголках глаз легли тёплые морщинки. — Как будто время здесь течёт медленнее. И дышится… иначе.

Энтони лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Согласие было не только в жесте, но и во всём его существе, в этом внезапном приливе щемящей нежности к этому месту.

— Люди здесь… они другие, — продолжил Артур, его взгляд скользнул по аккуратным домикам, по женщине, выбивавшей половик на перекладине. — Они ценят то малое, что у них есть. Их счастье — простое. Искреннее. Им не нужно больше, чем этот день, этот хлеб, этот смех ребёнка… — Он вздохнул, и в его голосе появилась лёгкая, почти неуловимая нотка грусти. — Но хватит любоваться. Пора идти. Нас ждёт старейшина.

Дорога привела их к одному из самых старых домов на краю деревни. Время и стихии не пощадили его: брёвна потемнели до черноты, крыша местами просела. Калитка, давно выцветшая под солнцем и выщербленная ветрами, лишь тихо, жалобно вздохнула, когда Артур осторожно прикоснулся к ней. Дверь скрипнула, и на пороге появился пожилой мужчина. Его шаг был медленным, осторожным, но каждая морщина на его лице, каждая складка на выцветшей рубахе, казалось, хранила историю деревни. Седые волосы, кожа цвета старого пергамента, худощавое, но ещё крепкое тело. Но глаза… Глаза были молодыми, проницательными, оценивающими. Они скользнули по Артуру и остановились на Энтони, изучая его с ног до головы, будто видя не только форму стража, но и его душу, его сомнения, его неопытность.

— Рад видеть вас снова в Ольденбурге, Артур, — проговорил старик. Голос его был глуховат, словно подёрнут дымкой, но интонация — тёплая, искренняя. На его губах дрогнула едва заметная улыбка, осветив на мгновение суровое лицо, словно он увидел не просто стражей, а долгожданную, пусть и небольшую, надежду.

Разговор был кратким. Артур представил Энтони, сообщил о прибытии шестнадцати стражей для усиления охраны — новость, которую старейшина встретил сдержанным, но явным облегчением. Вскоре они уже шагали по деревенским улочкам, патрулируя на первый взгляд спокойный Ольденбург.

— Один из самых тихих уголков королевства, — начал Артур, его взгляд профессионально скользил по тенистым переулкам, заглядывая за углы, оценивая линии обзора. — Народу мало, жители мирные. Из всех происшествий за последний год — пара пьяных драк да соседская ссора из-за козы. — В его голосе прозвучала лёгкая, снисходительная насмешка человека, видавшего куда более серьёзные безобразия.

День пролетел незаметно, наполненный рутиной патрулирования, знакомством с жителями, проверкой укреплений на окраинах. Не успел Энтони осознать плавность течения деревенского времени, как небесную синеву сменил глубокий бархат ночи, усыпанный мириадами холодных, мерцающих звёзд. Улицы, освещённые редкими тусклыми масляными лампами, всё ещё дышали жизнью, но уже иной, ночной. Влюблённые парочки шептались в тени дубов, их шёпот смешивался с шелестом листьев. Усталые работяги с тяжёлыми шагами брели домой, их плечи отвисли под гнётом дневных трудов. Весёлые подвыпившие мужики оживляли тишину громкими шутками и песнями. Деревня превратилась в живой, пульсирующий организм, в сцену из какой-то странной, полуреальной пьесы. А над всем этим безмолвным великолепием властвовали звёзды, напоминая о бесконечности и равнодушии вселенной ко всем человеческим делам.

— Знаешь, я люблю такие ночи, — тихо произнёс Артур, запрокинув голову и глядя на звёздное полотно. Он глубоко вдохнул, будто впитывая саму суть этого покоя. — Здесь… за стенами Рамфорда… ты перестаёшь бежать. Перестаёшь бояться завтрашнего дня. Ты просто… есть. Чувствуешь этот момент. Вечность в одном вдохе.

Энтони снова кивнул, на сей раз с пониманием. Спокойствие Ольденбурга проникало и в него, смывая накопившуюся тревогу.

— Ты быстро освоился в отряде, — неожиданно перевёл разговор Артур, бросив на Энтони взгляд.

— Да, — признался Энтони, немного смутившись. — Хотя я не ожидал… что меня так радушно примут. Но… Годвин. Он иногда… пугает меня. Взгляд у него такой…

Тёплый, искренний смех вырвался из груди Артура, нарушая ночную тишину.

— Годвин? — Он улыбнулся, качая головой. — Да, он может выглядеть грозно. Но страшен он только в одном случае — если дело касается Оливии, его сестры. — Артур помолчал, его улыбка потухла, лицо стало серьёзным. — Они рано осиротели. Годвин поднял её на ноги, будучи почти ребёнком сам. До сих пор заботится о ней, как отец. Суровый, но… преданный до мозга костей. У каждого из нас своя история. — Он взглянул на звёзды, его голос стал тише, задумчивее. — Роберт, Томас и Генри… они выросли в приюте. Никто не знает, кто их родители. Может, и вправду они братья по крови, — с усмешкой добавил он. — Еды вечно не хватало. Вот и промышляли воровством. Роберт отвлекал толпу песнями и плясками, а Томас с Генри чистили карманы зевак. Пока их не поймал сам Адам Вэйн. Но вместо темницы… он предложил им шанс — шанс стать кем-то. Вальтер… — Артур слегка опустил голову, и в его голосе прозвучало давнее, глухое недовольство. — Пятый сын в семье. Их ферма была небольшой, земли — мало, а половину урожая по закону приходилось отдавать барону. Денег едва хватало, чтобы не умереть с голоду. Всё свободное время Вальтер пропадал в лесу, изучал травы, их свойства. В двенадцать лет он осмелился смешать листья ядовитого паслёна с корнем валерианы. Все подняли его на смех, считали безумцем. Но оказалось — смесь утоляла боль лучше любого знахарского зелья. Слух дошёл до Академии. И ему предложили службу. Он согласился — не ради славы, а чтобы жалованьем помочь своей семье выжить. — Артур замолчал, дав словам повиснуть в ночном воздухе.

— Ты ведь тоже из деревни? — осторожно поинтересовался Энтони.

— Да, — ответил Артур. — Деревня Камнегорье, на самой границе королевства. Такая же глушь, как и эта. Народ… сплочённый. Друг за друга горой. Но земля каменистая, урожаи скудные. А до столицы — месяц пути по опасным лесным тропам. Купцы объезжают стороной. Голод… частый гость. Вот и пришлось надеть мундир. Чтобы хоть как-то помочь своим.

До Энтони доходили слухи: почти всё жалованье Артура уходило на родину.

— Понимаешь, Энтони, — начал Артур тихо, почти с жалостью, — в Академию не идут те, у кого всё есть. Не поступают сыновья лордов, просыпающиеся на шёлковых простынях. Нет. Такие люди проходят мимо наших стен. Зачем им? Их мир устроен, они уверены, что он вращается вокруг их воли. Им не нужно ничего доказывать. Ни себе. Ни другим.

Артур замолчал. Его взгляд ушёл куда-то вдаль, за пределы деревни, за пределы ночи.

— Здесь служат те, кто цепляется за жизнь, как за соломинку, — продолжил он. Голос его стал чуть громче, твёрже, обнажая ту внутреннюю сталь, что скрывалась под спокойствием. — Те, кто смотрит на каждый день, как на последний шанс. Не ради власти. Не ради богатства. Даже не ради славы. А ради того, чтобы просто… выжить. Чтобы увидеть завтрашний рассвет. Поверь, Энтони, мы приходим сюда не потому, что жаждем превосходства. Мы приходим, потому что знаем — без этого шанса, без этой кольчуги и меча, жизнь сомнёт нас, как ветер травинку. Поглотит без следа.

Артур посмотрел на Энтони, пытаясь прочесть в его чертах отклик. На лице юноши застыла смесь потрясения и глубокого, зарождающегося уважения.

— Здесь все голодные, понимаешь? Не всегда в прямом смысле — хотя и такое бывало. Но голодные по будущему. По надежде. Каждый из нас стоял на краю той пропасти, где кусок хлеба — роскошь, а тёплый очаг — несбыточная мечта. Нас привела сюда не мечта, Энтони. Нас привела боль. Боль потерь. Боль унижений. Боль безысходности.

Его взгляд потемнел, наполнившись яростью, направленной на ту несправедливую жизнь, которую он оставил за стенами Академии.

— Все мы здесь из одного теста. Нищие духом и телом. Сломленные судьбой. Оставленные на произвол. Те, кого жизнь выплюнула за борт, как ненужный мусор, — в его словах звучала голая, отчаянная правда. — Академия… это не просто служба. Это спасательный круг. Единственный шанс не сгинуть бесследно.

Его руки непроизвольно сжались в кулаки.

— Запомни, Энтони, — сказал он теперь совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово падало, как молот. — Все мы здесь знаем цену голоду. Знаем вкус отчаяния. Знаем, каково это — бороться за каждую крошку, за каждый глоток воздуха. Настоящие воины, те, кто выстоит в любой буре, ковались не в залах Академии, а в горниле этой борьбы. Мы пришли сюда не потому, что были сильны. Мы пришли, потому что иного выхода не было. Иного пути к жизни. Поэтому… — он повернулся к Энтони, и в его глазах вспыхнул огонь решимости, — никогда не сдавайся. Даже когда земля уходит из-под ног. Даже когда кажется, что сил бороться больше нет. И когда я стану командиром Королевских Рыцарей… — голос Артура окреп, в нём зазвучала непоколебимая уверенность, — …я обеспечу охраняемые караваны с провизией. В Камнегорье. Во все отдалённые деревни, вроде этой. Вроде твоей. Вот увидишь, Энтони, я им стану. Обязательно. И ты будешь в моём отряде. Главное — не теряй веры. Ни в себя. Ни в то, что справедливость возможна.

Артур закинул руки за голову, снова глядя в бескрайнее звёздное небо. На его губах играла лёгкая, но твёрдая улыбка человека, видящего цель. Он шагал уверенно, впитывая ночной покой.

Энтони почувствовал неожиданный прилив тепла. Радость, что он встретил этого человека. Благодарность, что может назвать его другом.

— Расскажи мне про свою деревню, — с тёплой улыбкой обратился к нему Артур. — Наверняка ты уже скучаешь по ней? По людям…

Весь оставшийся путь патрулирования Энтони рассказывал. О бескрайних лугах, о тихой речке, о доброй бабушке Мэй. О невероятном хлебе старого пекаря Горана, с хрустящей корочкой и пьянящим ароматом, который не повторить нигде. О смехе Вики… Говорил он тихо, с теплотой, и Артур слушал внимательно, кивая, задавая вопросы, и на время мир сжался до размеров их двоих, идущих под звёздами в мирной деревне.

Удар.

Он пришёл неожиданно. Свист воздуха. Оглушающий, звенящий треск у самого виска.

Мир взорвался болью. Невыносимой, раскалывающей. Пелена мгновенной, густой тьмы окутала Энтони. Он не успел понять, не успел вскрикнуть. Только ощущение падения в бездну — и затем ничто.

***

Крики… Пронзительные, разрывающие душу женские визги. Треск… Сухой, зловещий, как кости под прессом — треск яростно пожирающего дерево огня. Боль… в голове. Страшная, пульсирующая, заставляющая тошнить даже в бессознательном состоянии. Энтони боролся с мраком, пытаясь понять: где он? Что случилось?

Холодный, липкий ужас впился в него когтями, когда он, с трудом разлепив веки, увидел. Не небо. Не звёзды. Груду тел. Знакомых тел. В форме стражей. Рядом с его ногами — Роберт. Его открытые, остекленевшие глаза смотрели в никуда, лицо было залито тёмной, уже липкой кровью, смешавшейся с грязью. Одежда изрезана в клочья.

Запах. Он ворвался в сознание, ударив по нервам, заставив содрогнуться. Сладковато-приторный запах крови, смешанный с едкой, удушающей гарью горящего дерева и… мяса. Ветер приносил обрывки тех самых криков — мольбы, проклятия, детский плач. Потрескивание пламени стало постоянным, жутким саундтреком происходящего ада.

— Что… происходит? — хрип вырвался из пересохшего горла Энтони, но звук потерялся в общем хаосе. Мир плыл, земля уходила из-под него. Собрав все силы воли, он перекатился на бок, опираясь на локти. Головокружение било волнами. Сжав зубы, он подтянул ноги, оперся дрожащими руками о липкую от крови землю и, преодолевая приступ тошноты, встал на колени.

Картина открылась во всей своей леденящей душу полноте. Вокруг, в неестественных позах, лежали его товарищи. Генри… Томас… Ещё несколько знакомых лиц. Все мертвы. Изрублены. А по улице метались фигуры в тёмных одеждах. Жестокие убийцы. Их мечи безжалостно рубили всех подряд — стариков, пытавшихся защитить внуков, женщин, прижимающих к груди младенцев. Крики о пощаде тонули в звоне стали и жутком гуле пожара.

«Неужели нападение? Кто они?!» — пронеслось в затуманенном сознании Энтони. И тут он увидел его.

Примерно в пяти метрах, весь в крови, на коленях, едва держась, сидел Артур. Его мундир был изорван, лицо покрыто ссадинами и гематомами, одна рука неестественно вывернута. Но взгляд… Взгляд был ясным, полным ярости и непокорности. А над ним, как грозовая туча, возвышался мужчина. Исполинского телосложения, с буграми стальных мышц, играющими под тонкой, тёмной тканью странного покроя — нечто среднее между кимоно и камзолом, но без рукавов, обнажающих мощные, покрытые шрамами руки. Голова — гладко выбрита, блестит в отблесках пламени. Лицо — квадратное, с тяжёлой челюстью, изборождённое глубокими морщинами жестокости. Но больше всего поражали глаза. Узкие, пронзительные, холодные, как лезвие. Глаза хищника, выследившего добычу и готового нанести последний удар. В его руках был меч — катана. Не привычный Энтони прямой клинок стражи, а нечто изогнутое, с односторонней заточкой и длинной рукоятью, позволяющей держать его обеими руками. Лезвие, узкое и смертоносно острое, казалось, впитывало свет пламени и отбрасывало его обратно кровавым отблеском.

Артур, собрав последние силы, попытался сделать отчаянный выпад, но убийца лишь усмехнулся, одним плавным, невероятно быстрым движением парировал жалкую попытку и отшвырнул меч Артура в сторону. Силы были слишком неравны. Артур пошатнулся. И в этот момент его взгляд встретился с взглядом Энтони. В глазах командира не было страха. Была только решимость. И надежда.

— Не сдавайся… Энтони… — прохрипел Артур, его губы дрогнули в слабой, ободряющей улыбке. Улыбке, которая говорила: «Живи. Борись».

В тот же миг рука убийцы с мечом взметнулась вверх. Молниеносный взмах. Свист рассекаемого воздуха. Тусклый отсвет пламени на лезвии.

И голова Артура отделилась от тела.

В сознании Энтони что-то надломилось. Земля словно ушла у него из-под ног. Весь мир сузился до падающего тела Артура, до откатившейся головы с застывшей улыбкой, до капель алой крови, сверкающих в огненном свете. Гнев — слепой, всепоглощающий, раскалённый добела. Ужас — леденящий, парализующий. Бессилие — горькое, унизительное. Всё смешалось в один вихрь, захлестнувший разум.

Позабыв о собственной слабости, о раскалывающейся голове, о ранах, Энтони вскочил. Шатаясь, как пьяный, он поднял с земли рядом лежащий меч одного из погибших стражей. Собрав остатки воздуха в лёгкие, он издал немой, хриплый вопль, в котором смешались вся боль, весь ужас, вся ненависть, и ринулся вперёд. К убийце. К тому, кто отнял друга. Надежду. Мир.

Замах был отчаянным, широким. Но для убийцы это был лишь жалкий жест отчаяния. Он даже не стал парировать. С небрежной, страшной лёгкостью он развернулся и нанёс удар ногой. Мощный, как удар тарана, в грудь.

Резкая, разрывающая боль пронзила Энтони. Воздух с кровавым хрипом вырвался из лёгких. Он отлетел назад, как тряпичная кукла, рухнув на четвереньки. Кровь хлынула изо рта, горячая и солёная, заливая подбородок, капая на землю. Он задыхался, мир плыл перед глазами.

Краем затуманенного зрения он увидел, как убийца вставил меч в ножны и подошёл, остановившись над ним. Высокий, незыблемый, как скала. На его лице играла злобная, торжествующая усмешка.

— Посмотрите, кто это у нас! — громко, на всю пылающую деревню, произнёс он. Его смех был резким, металлическим, лишённым всякой человечности, как скрежет железа по камню. — Ну что, мальчишка? Решил отомстить за своего товарища?

Боль сковывала всё тело. Головокружение грозило вновь погрузить во тьму. Смерть витала рядом, осязаемо холодная. И всё же… Сквозь пелену агонии, как сквозь толщу льда, пробилось одно: «Не сдавайся». Последние слова Артура. Его завещание.

Собрав последние капли сил, Энтони рванулся. Не вставая, сидя на коленях, он рубанул мечом по воздуху в сторону ног убийцы. Жалкая, отчаянная попытка.

Но убийца был быстрее. Намного быстрее. Он даже не сдвинулся с места. Просто нанёс ещё один удар ногой в область челюсти.

Энтони рухнул навзничь. Боль пронзила челюсть, отдаваясь огненными молниями в висках. Сознание уплывало. Силы кончились. Совсем. Он лежал, беспомощный, глядя сквозь пелену на искажённое злобой лицо убийцы, склонившееся над ним.

Тот схватил Энтони за волосы и грубо дёрнул, отрывая его от земли. Больно. Унизительно. Он поднял его, как трофей, заставляя висеть на своей могучей руке, и скрутил голову так, чтобы окровавленное, избитое лицо Энтони было хорошо видно собравшимся неподалёку, согнанным в кучу жителям. Толпа стояла в гнетущей, мёртвой тишине, прерываемой лишь треском огня и сдавленными всхлипами.

— Вот он! — проревел убийца, обращаясь к толпе. Его слова резали тишину, неся ледяной ужас. — Ваш спаситель! Тот, ради кого вы платите налоги до последней монеты! Тот, кому вы доверили свои жалкие жизни! А что он дал вам взамен?! — Он безжалостно тряхнул головой Энтони, заставляя её болтаться, выделяя каждое слово. — Боль! Разрушения! И сейчас… Смерть! Вашу смерть!

Он замолчал, впиваясь глазами в лица людей.

— Всё кончено, — продолжил он, понизив голос, который был страшнее крика. — Ваши защитники — мертвы. Ваши стены — пепел. Его кровь… — он с силой тряхнул голову Энтони, — …вот-вот прольётся. Как и ваша. Взгляните на себя! — Он медленно обвёл толпу тёмными, бездонными глазами. — Есть ли среди вас хоть один мужчина?! Хоть один, кто осмелится выйти и спасти этого щенка?! Или… — он сделал театральную паузу, его взгляд, как кинжал, впивался в лица нескольких крепких парней в толпе, заставляя их опускать глаза, — …вы будете стоять тут, как стадо баранов на убое, покорно ожидая, когда придёт и ваш черёд?!

Толпа молчала. Давление страха было невыносимым.

— Вот оно! — произнёс убийца, демонстрируя злобный оскал. — Страх. Ваша истинная суть. Вы прячетесь за спинами тех, кто отдаёт за вас свои жизни. Смотрите, как гибнут другие. Потому что вы — жалкие трусы. И теперь я отниму у вас даже эту жалкую надежду!

Произнеся это, он свободной рукой плавно потянулся к рукояти своего меча.

Услышав скрежет стали, извлекаемой из ножен, Энтони закрыл глаза. Конец.

«Не сдавайся». —Слова Артура прозвучали в его сознании не как память, а как приказ. Как последний импульс жизни. Его дрожащая, окровавленная рука судорожно полезла в карман брюк. Нащупала холодный, знакомый предмет. Складной нож отца. Тот самый, что он всегда носил с собой, как талисман.

Время замедлилось. Мускулы убийцы напряглись для смертельного удара. Энтони, не открывая глаз, с силой, рождённой чистым отчаянием и последней волей друга, взмахнул рукой. Коротко. Резко. Вверх.

Он почувствовал, как маленькое, но острое лезвие вошло во что-то мягкое, упругое.

Убийца замер. Его оскал сменился гримасой невероятного удивления. Затем — паники. Энтони увидел, как глаза убийцы, ещё секунду назад холодные и жестокие, вдруг округлились, наполнились диким, животным ужасом. Взгляд зверя, понявшего, что попал в капкан. Его рука, державшая Энтони, обмякла. Энтони рухнул на землю. Убийца схватился за шею, из которой торчала рукоятка ножа. Тёмная кровь хлестала сквозь пальцы. Он замахнулся мечом на Энтони, но удар не состоялся. Силы покинули его мгновенно. Он рухнул рядом, как подкошенный дуб, замертво.

В голове Энтони, в такт последним судорогам убийцы, пронеслись видения. Не его. Чужие. Яркие, как вспышка: горят дома, кричат люди, мужчина в тёмном кимоно без рукавов заносит меч над беззащитной женщиной… Затем другое: грабёж каравана, смех, звон монет… Ещё: старик, зарезанный за горсть зерна… И самое яркое — маленькое, бездыханное тело ребёнка на окровавленной земле. Вместе с видениями хлынули чувства — чудовищное горе, парализующий страх, боль разорванного сердца и… яростная, всепожирающая ненависть. Гнев не его. Гнев убийцы.

— Наконец-то… — прошипел рядом голос. Не в ушах. Внутри черепа. Низкий, скрипучий, пропитанный злобой и… ликованием. Словно демон, дремавший в глубине, вдруг проснулся и заговорил.

— Ах ты тварь!!! — рёв ярости разорвал воздух. Остальные нападавшие, отвлекшиеся на грабёж и убийства, увидели падение своего предводителя. Десять. Пятнадцать? Неважно. С мечами наголо они ринулись к Энтони.

Энтони сидел на коленях, смотря на свои руки. Кровь убийцы была тёплой и липкой на пальцах. Но… где боль? Где разбитая челюсть, сломанные рёбра, невыносимая головная боль? Тело… горело. Но не от ран. От энергии. Дикой, нечеловеческой, переполняющей до краёв силы. Каждая клетка вибрировала. Мышцы налились сталью. Сознание было кристально ясным, холодным. Как отточенный клинок. Боль от ран исчезла, поглощённая этой новой, всесокрушающей силой.

Один из бандитов был уже рядом. Его кривая сабля взметнулась вверх для удара. Энтони действовал машинально, без мысли. Рука сама потянулась к рукояти катаны, валявшейся рядом с телом убийцы. Пальцы сомкнулись на рифлёной обмотке. Лёгкость. Совершенный баланс. Он вскочил на ноги с особой ловкостью, которой у него никогда не было. Катана взметнулась, встретив саблю бандита с резким звоном. И тут же, в том же движении, описала плавную, смертоносную дугу.

Голова нападавшего отлетела в сторону. Тело замерло на мгновение, затем рухнуло, фонтанируя алой кровью.

«Как?.. Как я?..» — Энтони стоял в оцепенении, глядя на струящуюся из обезглавленной шеи кровь, на катану в своей руке, которая казалась теперь частью его тела. Лёгкой. Послушной. Смертоносной.

— Ещё. Убей их всех! — голос зашипел снова, настойчивее, требовательнее, полный кровожадного восторга.

Остальные бандиты были уже рядом, окружая его. Энтони не думал. Его тело само приняло стойку — низкую, устойчивую, одну ногу вперёд, катана поднята под углом, остриё направлено в лицо ближайшему врагу. Странную. Чужую. Но идеальную. Он позволил им подбежать, сомкнуть кольцо. И тогда ринулся вперёд. Не назад, в защиту. Вперёд. В атаку.

Его движения были точны, как удар змеи, лишённые милосердия. Катана пела в его руках, оставляя в воздухе кровавые росчерки. Он чувствовал лезвие, входящее в плоть. Рукав. Плечо. Шею. Грудь. Каждый удар сопровождался новой вспышкой в сознании. Кратким, болезненным видением обрывками чужой жизни. Кровь поверженных брызгала на его лицо, заливая глаза, стекая по подбородку. Её тёплая, липкая влажность пугала. Но вместе со страхом приходило и другое чувство — дикое, первобытное, запретное удовлетворение. Мощь. Преобладание. Месть.

— Да! Ещё! Убивай! Убивай! — голос ликовал, сливаясь с гулом крови в ушах.

Катана стала продолжением его воли, сплавленной с яростью и ненавистью. Энтони двигался среди врагов, как демон, безжалостный и точный. Его атаки не знали промаха. Каждый удар был смертельным. Он парировал, уворачивался с невозможной пластикой, рубил, колол, резал. Это был не бой. Это был танец смерти. Красивый. Страшный. Неотвратимый. Бандиты падали один за другим, как подкошенные маки. Их крики сливались в один протяжный стон ужаса. Они пытались окружить его, ударить в спину — его катана находила их первыми. Они пытались бежать — он настигал, срезая поджилки. Меч пел. Кровь лилась рекой.

И так же внезапно, как началось, всё закончилось. Он остановился, тяжело дыша. Катана в его руке была алой до рукояти. Вокруг, в причудливых позах, лежали тела бандитов. Ни одного живого. Лишь огромные, чернеющие в тусклом свете пожаров лужи крови. Запах смерти и гари стал ещё гуще. Дрожащая рука всё ещё судорожно сжимала рукоять.

— Я… Я убил их всех, — хрипло прошептал он, падая на колени посреди кровавого круга, пытаясь осознать немыслимое. Что он сделал? Как? Что за сила переполняла его?

— Больше… Нужно больше… — настойчиво прошипел голос, уже не ликующий, а требовательный, ненасытный, заглушая слабость.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. И её тут же нарушили звуки, заставившие Энтони медленно поднять голову. Жители деревни, пережившие ад, начали выходить из укрытий. Они смотрели на юношу в изорванной форме стража, стоящего на коленях среди горы трупов, всего в крови — своей и вражеской. На его лицо, искажённое ужасом, болью и непонятной яростью. На странный, чужеземный меч в его руке. Их реакция не была единой. Не была просто благодарностью. Сперва прозвучали отдельные всхлипы. Потом чей-то приглушённый, истеричный смешок облегчения, быстро перешедший в рыдания. Женщина, прижимавшая к груди ребёнка, вдруг резко отвернулась, закрывая глаза дитя, словно оберегая его от вида спасителя. Несколько мужчин, тех самых, кого Палач называл трусами, сделали неуверенный шаг вперёд. В их глазах читалась признательность, но и дикий, животный страх. Не перед бандитами — перед тем, что они только что видели. Перед той неестественной, демонической силой, что двигала хрупким стражником.

— Он… он спас нас… — пробормотал один из них, седой фермер с лицом, испачканным сажей.

— Спас? — тут же раздался другой, более молодой голос, полный ужаса и отвращения. Парень лет двадцати, с перевязанной рукой, смотрел на Энтони, будто на порождение преисподней. — Ты видел ЭТО? Это было нечеловечески! Он… он резал их, как траву! Какой человек способен на такое?!

Старейшина, тот самый, что встречал их утром, молча пробился сквозь толпу. Его мудрые, усталые глаза скользнули по телам бандитов, по Палачу, и наконец остановились на Энтони. В них не было страха. Была бездонная, всепоглощающая скорбь. Не только по погибшим соседям и сожжённым домам. Но и по тому, во что превратился этот юноша ради их спасения. Он медленно, уважительно склонил голову — не благодарность подданного, а жест старого воина, отдающего дань ужасной цене победы.

— Демон… — прошептала какая-то старуха. — Сначала одни демоны, теперь другой…

Эти слова, произнесённые чуть слышно, повисли в воздухе, как яд. Люди зашептались. Взгляды, полные надежды, смешались со взглядами, полными ужаса. Они видели избавление от немедленной смерти. И видели нечто, что вселяло в них, возможно, ещё больший, метафизический страх. Они отдалялись от него, образуя полукруг, не решаясь ни подойти, ни убежать. Между ними и их спасителем выросла невидимая стена — стена из крови, нечеловеческой ярости и леденящего душу непонимания. Никто не бросился к нему с благодарностями. Никто не предложил помощь. Они просто смотрели. И в этой тишине, разрываемой лишь треском пламени и сдавленными рыданиями, был суд. Молчаливый, беспощадный суд.

Энтони смотрел на них — на эти лица, искажённые горем и страхом, на отшатнувшуюся женщину, на перепуганного парня, на скорбного старейшину. И он всё понял. Он сражался за них. Убивал за них. Стал монстром ради них. А они… боялись его. Острая, жгучая боль, куда более сильная, чем от ран, пронзила его грудь. Он спас их жизни, но навсегда потерял себя в их глазах. И, возможно, в своих собственных. Он попытался встать, его ноги подкосились. Никто не сделал шага, чтобы поддержать его.

— Больше… — снова зашептал голос, и на этот раз он звучал уже не требовательно, а почти соблазнительно. — Они тебя не ценят. Они боятся. Они слабы. Ты силён. Мы сильны. Забери своё…

Энтони застонал, зажимая ладонями уши, пытаясь заглушить этот голос, этот ужасающий шёпот, который вдруг стал таким разумным, таким убедительным. Он остался сидеть на коленях посреди круга из тел и людского страха, совершенно одинокий в своём личном аду. Спасший всех и потерявший всё.

Глава 9. Шепот тени

Сознание возвращалось к Энтони медленно, словно он всплывал со дна ледяного, чёрного озера. Сперва — ощущения: холод жёсткой койки под спиной, резкий запах травяных настоек, уксуса и чего-то едкого, щипавшего ноздри, — запах лазарета Королевской Академии. Потом — свет. Яркий, безжалостный свет масляных ламп, отражённый в стерильно выбеленных стенах, резал незащищённые глаза, заставляя их слезиться. Он застонал, пытаясь отвернуться.

— Энтони... Энтони... Что с ним? — чей-то встревоженный голос донёсся сквозь звон в ушах.

Тень склонилась над ним — лекарь, его лицо, изборождённое морщинами заботы, было сосредоточено, пальцы уверенно щупали пульс на запястье Энтони.

— Я предполагаю, у него шок, — ответил лекарь спокойно, но в его глазах мелькнуло беспокойство. — Сильное потрясение. Тело целое, а душа...

— ЭН-ТО-НИ! — Словно удар кнута по обнажённым нервам. Голос. Тот голос. Не просто звук — это была смесь низкого, грозного шепота и подспудного рёва, вибрирующего где-то глубоко в костях, в самой грудной клетке. Он не раздался в комнате — он взорвался внутри черепа Энтони. Страх, дикий и первобытный, вытолкнул его из оцепенения. Глаза широко раскрылись, впиваясь в ослепительный потолок. Он резко сел, задыхаясь, впившись ладонями в край койки.

В поле его дрожащего зрения материализовались две фигуры у изголовья, словно высеченные из камня тревогой и властью.

Капитан Вильям Даттон. Его обычно добрые, цвета летнего неба глаза были темны от беспросветной тревоги. Лицо осунулось, седеющая щетина казалась внезапно постаревшей. Он смотрел на Энтони не как командир на подчинённого, а как отец на смертельно раненого сына, надеясь увидеть в его глазах хоть искру жизни. Его мощные руки, привыкшие сжимать рукоять меча, были бессильно сцеплены перед собой.

Командир Адам Вэйн. Полная противоположность. Он стоял чуть поодаль, его поза — воплощение военной выправки и ледяного контроля. Лицо, изуродованное старыми когтевыми шрамами, было непроницаемой маской. Только в глубине его стальных, безжалостных глаз горел холодный огонь — не сочувствия, а настороженности и глубочайшего, непоколебимого недоверия. Он оценивал Энтони, как оружейник оценивает клинок с внезапно проявившимся изъяном — потенциально опасный.

— Как ты, сынок? — голос Даттона сорвался, грубый от сдерживаемых эмоций. Он сделал шаг вперёд, склонился, будто пытаясь физически защитить юношу от всего мира. Его взгляд выискивал в помутневших глазах Энтони хоть что-то знакомое, хоть проблеск прежнего него.

— Со... со мной всё в порядке, сэр, — выдавил Энтони. Слова прозвучали хрипло, чужим голосом, и сама их банальность повисла в воздухе жалкой, зыбкой ложью. Уверенность рассыпалась прахом.

— Не стоит скромничать. Ты ведь никогда себя не чувствовал лучше, — прошипел Голос. Насмешливый, ядовитый, заполняющий всё пространство его разума. Энтони инстинктивно рванул головой по сторонам, ища источник — пустые углы, встревоженные лица лекаря и Даттона, каменное лицо Вэйна. Никого.

— Ты точно в порядке? — Вильям настойчиво повторил вопрос, его голос стал жёстче, в нём зазвучала отчаянная надежда, борющаяся с предчувствием беды. Он схватил Энтони за плечо — крепко, как бы пытаясь удержать его в реальности.

— Что с вами случилось в поселении? — голос Адама разрезал напряжённую тишину, как стальной клинок. Холодный, ровный, лишённый всякой эмпатии. Вопрос был направленным ударом, призванным разрушить любые защитные барьеры. Он требовал правды, и эта правда, Энтони знал, разорвёт его на части.

Вопрос Адама стал ключом, отпирающим ад. Перед глазами Энтони, заслонив стерильные стены лазарета, встали картины кошмара:

Серое небо Ольденбурга, низкое, давящее. Обжигающий ветер, несущий запах дыма и... крови. Тела. Бесформенные тени в грязи. Крепкий Годвин, чья грубая шутка всегда поднимала дух, теперь лежал с пустым, удивлённым взглядом. Тихий Вальтер, чья задумчивая улыбка исчезла навсегда, заменённая маской ужаса. Их броня была изрешечена, формы изорваны. Игрушки, сломанные и брошенные.Артур. Сердце сжалось ледяной рукой. Его командир. Его друг. Его якорь. Сильный, надёжный Артур, чьё сердце билось ради других. Теперь его взгляд был пуст, устремлён в серое небо, а рядом... Отдельно... Энтони сглотнул ком тошноты. Я не смог. Не защитил.

— Вам разве недостаточно рассказов жителей поселения, сэр Адам? — голос Вильяма прогремел, как удар кузнечного молота по наковальне. Он встал чуть впереди Энтони, его широкая спина стала живым щитом. В его тоне звучала не просто твёрдость — звучал гнев. Гнев, направленный на Адама, на несправедливость, на весь мир, забравший его людей.

— Группа бандитов, за которыми мы охотимся уже не первый год, — Адам не дрогнул. Его голос был ровен, но каждое слово падало, как обвинительный приговор. Он намеренно выделил имя: — Тадамори Широ. — Оно прозвучало как плевок. — Отличающийся патологической жестокостью. И вы хотите, чтобы я поверил, — он медленно, презрительно перевёл взгляд на Энтони, — что с ними справился этот мальчишка? Который с трудом держит меч в руках?!

— Мальчишка, который смог то, что не смог целый отряд гвардейцев... Вам этого достаточно? — Вильям прорычал сквозь стиснутые зубы. Его глаза метали молнии в ледяную маску Адама. Он был готов броситься в драку здесь и сейчас, защищая не только Энтони, но и честь погибших, честь своего решения послать их.

В этот момент лекарь, закончивший осмотр, обернулся к ним. Его лицо выражало профессиональную озадаченность.

— Физических повреждений, угрожающих жизни, нет, — заявил он. — Сильное истощение, признаки глубокого шока. Но органы целы, кости не сломаны. —

Он сделал паузу, глядя на Энтони с сочувствием, смешанным с непониманием.

— Я настоятельно рекомендую покой. Много покоя.

— Иди, сынок, — повернулся Вильям к Энтони, и его голос внезапно стал невыразимо мягким и усталым. Вся ярость куда-то испарилась, осталась только глубокая, вымученная забота. Он положил тяжёлую руку на плечо Энтони, словно передавая ему часть своей крепости. — Сегодня тебе нужно отдохнуть. Только отдохнуть.

Энтони, всё ещё дрожа, слез с койки. Его ноги были ватными. Он двинулся к двери, чувствуя на спине тяжёлый, оценивающий взгляд Адама. За его спиной спор разгорелся с новой силой, голоса Вильяма и Адама — один горячий, басовитый, полный боли и гнева, другой — холодный, резкий, как скрежет стали — смешались в угрожающий гул, преследовавший его даже за толстой дубовой дверью.

Длинный, полутёмный коридор казался бесконечным туннелем. Сводчатые потолки давили, факелы в железных держателях коптили, отбрасывая пляшущие, уродливые тени на каменные стены. И шёпот. Он начинался, едва Энтони делал шаг. Из-за углов, из полуоткрытых дверей учебных классов, из тени ниш.

— ...это тот самый... с Ольденбурга...

— ...говорят, он один... всех... как зверь...

— ...проклятый... неудачник... принёс смерть Артуру...

— ...гляньте на него... трясётся... сумасшедший...

Каждое шипящее слово впивалось в него, как отравленная игла. Каждое презрительное «неудачник», каждое брошенное шёпотом «проклятый» оставляло кровавую метку на его истерзанной душе. «Почему я?» — билось в такт шагам. «Почему хилый, слабый я выжил, когда сильные и смелые пали? Что за дьявольская шутка сыграна со мной?»

— Всё ещё сомневаешься в себе? — Голос прозвучал язвительно, неожиданно, как удар. Энтони вздрогнул и резко обернулся, ища того, кто осмелился произнести это вслух. Коридор был почти пуст; пара проходивших стражников посмотрели на него с откровенным недоумением и лёгкой брезгливостью. Их взгляды говорили: «Смотрите, он уже и тут чудит.»

— Меня пытаешься найти? — Голос усмехнулся, и звук этот был леденящим. — Не думаю, что у тебя получится.

Сердце Энтони забилось, как птица в клетке. Паника сжала горло. Он почти побежал, глухие удары сапог по камню эхом отдавались под сводами, сливаясь с нарастающим гулом в ушах. Ему нужно было в комнату. Сейчас. Запереться. Спрятаться.

На повороте к жилому крылу его путь преградила фигура. Молодая девушка — служанка или дочь какого-нибудь чиновника, судя по платью получше холщового. Она шла уверенно, с беззаботной улыбкой на румяном лице, неся стопку свежего белья. Её пышная грудь колыхалась под тонкой тканью.

— Ого-го! Ты только посмотри на неё! — Голос взорвался непристойным, жадным восторгом. — Какие формы! Слушай, здесь столько возможностей, а ты даже не пользуешься ими! Такая сочная... а ты тут трясёшься, как заяц!

Слова были настолько грязными, настолько чужими, что Энтони вскрикнул от отвращения и ужаса. Девушка испуганно отшатнулась, рассыпав бельё по полу. Энтони не видел этого. Он рванул вперёд, сбив её с ног, не извиняясь, не оглядываясь. Он мчался, как затравленный зверь, пока не влетел в знакомую дверь своей комнаты, не захлопнул её за спиной и не вставил засов с таким лязгом, будто запирал врата ада. Спина скользнула вниз по прочному дубу, он осел на холодный каменный пол, обхватив голову руками. Дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками. Крупные капли пота стекали с его висков, оставляя солоноватый вкус на губах.

— Успокоился? — спросил Голос с откровенной насмешкой. Как зритель, наблюдающий за смешной паникой актёра на сцене.

Энтони зажмурился, вдавливая кулаки в глазницы. Комната была пуста. Абсолютно пуста. Только он, его бешеное сердцебиение и... Оно. Внутри него. Не галлюцинация. Не сон. Реальность, страшнее любой раны.

— Ты действительно думал, что сможешь от меня убежать? — Голос закатился тихим, неприятным смешком. — Я здесь. Всегда.

— Я сошёл с ума, — прошептал Энтони, и голос его предательски дрожал, выдавая глубину отчаяния. Слова повисли в тишине комнаты, жалкие и беспомощные.

— Вовсе нет, — ответил Голос, и тон его внезапно смягчился, стал почти... утешительным. — Ты стал только лучше. Сильнее. Превосходнее.

— Я должен вернуться к лекарю, — выпалил Энтони с внезапной, отчаянной решимостью. Он рванулся вверх, опираясь на дверь. — Скажу им... всё. Про тебя. Про голос. Они... они помогут...

— Вперёд! — Голос взорвался презрительным хохотом. — Иди! Расскажи! Посмотрим, как они помогут. Назовут безумцем. Опасным. — Голос понизился, стал зловеще-убедительным. — Запрут в каменный мешок подальше от глаз. А потом... повешение? Или топор палача? Что милее для «спасителя» Ольденбурга?

Ледяная волна страха смыла последние проблески решимости. Голос был прав. Абсолютно, ужасающе прав. В глазах Адама он уже видел приговор. Шёпоты в коридорах лишь подтверждали его судьбу. Он медленно отступил от двери, спина снова прижалась к холодному дереву.

— Ты ведь чувствуешь это? — заговорил Голос снова, теперь настойчиво и соблазнительно. — Энергию? Она пульсирует в тебе с каждым ударом сердца. Горячая. Сильная. Разве ты не чувствовал наслаждения, когда бежал сюда? Эта лёгкость в ногах? Эта сила, что толкала тебя вперёд?

Энтони замер. Он действительно не чувствовал привычной одышки, дрожи в ногах после такого бега. Только ровный, глубокий ритм сердца и... странная, непривычная бодрость в мышцах.

— Взгляни на себя, — приказал Голос.

Как заворожённый, Энтони подошёл к зеркалу. Пальцами, дрожащими уже не от слабости, а от странного волнения, он расстегнул застёжки своей простой холщовой рубахи, той самой, что ещё недавно висела на нём мешком.

Отражение заставило его застыть.

В зеркале стоял незнакомец. Исчезла тщедушная фигура с выпирающими рёбрами и тонкими, как прутики, руками. Плечи стали шире, очерченными твёрдыми мускулами. Грудь — крепкой, с явными очертаниями. Живот — плоским, с едва наметившимися, но реальными кубиками пресса. Каждая мышца, каждая жила под кожей говорила о силе, о мощи, которой просто не могло быть у него ещё несколько дней назад. Это было тело воина. Тело, о котором он мог только мечтать. И оно было его.

— Всё ещё считаешь себя сумасшедшим? — Голос звучал торжествующе, с лёгкой, демонической усмешкой.

Энтони ощутил странное тепло, разливающееся по жилам. Это было не только отражение. Это была власть. Над своим телом. Над своей слабостью. Пугающая, но... опьяняющая.

— Кто ты? — спросил Энтони тихо, не отрывая взгляда от чуждо-прекрасного отражения. Его лицо в зеркале было бледным, с тёмными кругами под глазами, но в глубине этих глаз горел новый огонь — замешательства, страха, но и пробуждающегося принятия.

— Я... — Голос сделал паузу, словно подбирая слова. — Я не знаю. Но я вижу то, что видишь ты. Слышу то, что слышишь ты. Ощущаю каждую твою эмоцию, каждую твою боль, каждый миг твоего страха... и твоей ярости. Мы... связаны.

— Когда ты появился? — голос Энтони был чуть громче, твёрже.

— В тот день, когда ты потерял всё, — ответ прозвучал как эхо из могилы. Воздух в комнате словно сгустился, наполнившись запахом дыма, крови и материнских трав. — Но я был слаб. Очень слаб. Шёпотом в темноте. Я не мог... — Пауза. Затем голос зазвучал с новой, жуткой силой: — Но когда ты убил того человека... когда его кровь оросила землю... его ярость, его сила... они наполнили меня. И... тебя. Это та сила, Энтони. Сила, которая сокрушит твоих врагов. Сила, которая поможет тебе отомстить.

Слово «отомстить» прозвучало как заклинание. Оно ударило по самой сокровенной струне в душе Энтони. Пепелище дома. Мать. Вики. Артур. Ярость, холодная и целеустремлённая, вспыхнула в нём, подпитываемая Голосом. В зеркале глаза незнакомца загорелись ответным огнём.

***

Недели превратились в однообразную, унизительную рутину. Слово «Ольденбург» стало клеймом. Ни один командир отряда, даже из жалости, не рискнул взять «проклятого», «того самого Энтони», на чьём дежурстве погиб любимец Академии Артур и целый отряд. Его уделом стал дозор — бесконечное дежурство на стенах Рамфорда. Часы тянулись в холодном одиночестве, под свист ветра, в созерцании бескрайних, равнодушных равнин за стеной. Камень под ногами, ледяная сталь алебарды в руках — вот его мир.

Вернувшись с особенно долгой и тоскливой вахты, Энтони толкнул дверь своей комнаты и замер. Внутри, у его небольшого стола, сидел Алан. Его верный друг. Единственный, кто, наравне с Кирией, не отвернулся, не поддался шёпоту страха. Вид Алана — его открытое, дружелюбное лицо — был как глоток тёплого воздуха в ледяной пустыне.

— Энтони! Привет! Рад тебя видеть! — Алан вскочил, его лицо озарилось искренней, широкой улыбкой. Он шагнул навстречу и крепко, по-братски, сжал руку Энтони. В этом рукопожатии была вся их дружба, вся поддержка, которую не сломили ни сплетни, ни страх.

— Рад тебя видеть, Алан, — смог выдавить Энтони ответную улыбку. Искреннюю. Первую за долгое время. Голос в голове молчал, наблюдая.

— У меня кое-что для тебя есть! — глаза Алана заблестели азартом первооткрывателя. Он повернулся к своей походной сумке, стоявшей у ног, и начал в ней копаться. Через мгновение он извлёк небольшой, аккуратно свёрнутый бумажный кулёк, перевязанный бечёвкой. Он держал его с гордостью феодала, демонстрирующего редкий трофей. — Это чай. Из Восточного королевства. Невероятно редкий там! Я выторговал немного у караванщиков, когда мы патрулировали границы Гринфола.

Простой бумажный свёрток в руках Алана казался Энтони драгоценностью. Этот жест заботы, эта попытка привнести кусочек далёкого мира в его мрачную реальность, растопила лёд в груди. Он молча кивнул, чувствуя ком в горле.

Вскоре они сидели за столом, держа в руках глиняные кружки, из которых валил густой, ароматный пар. Алан ловко заварил чай принесённым кипятком. Комната наполнилась диковинным, пьянящим запахом: яркие, солнечные ноты бергамота, смешанные с нежной сладостью полевого мёда и изысканной, бодрящей горчинкой отборного зелёного чая. Энтони сделал первый глоток. Тепло разлилось по телу, а на языке расцвели цветы незнакомой страны — терпкие, свежие, обволакивающие. Это был вкус путешествий, свободы, всего того, что было так недоступно.

Алан, как искусный сказитель, погрузил его в мир своего недавнего похода. Он живописал, как жители Гринфола, вместо обычных поклонов, встретили их плясками под гулкие звуки барабанов и дудок.

— А один такой увалень, — Алан заливисто рассмеялся, — разогнался, не рассчитал, да как врезался в меня! Мы оба — бух! — прямо в мелкий ручей! Весь промок, до нитки! А они, — он махнул рукой, — ржут, как кони! Самому смешно стало, хоть и холодно!

Энтони слушал, тепло чая и дружеской беседы согревало его изнутри. Воспоминания о своих походах с Шестым отрядом — о смехе у костра, о совместных трудностях, о чувстве братства — всплывали, окрашенные теперь горечью утраты.

— Но почему вы вернулись так рано? — спросил он.

— Разве ты не знаешь? — Алан удивлённо поднял брови. — Через три дня начинается Турнир!

— Какой турнир? — Энтони нахмурился. События последних недель вычеркнули из его сознания все календарные даты.

— Турнир Поднятия Класса! — воскликнул Алан, его глаза загорелись азартным огоньком. — Шанс из стража прыгнуть в гвардейцы! Весь гарнизон на ушах! Командиры будут лично оценивать бойцов. Говорят, — он понизил голос, — сам капитан Вильям Даттон будет в судействе! А победитель... победитель может схватить сразу рыцарский пояс! Минуя гвардию!

— Прекрасная возможность проявить себя, — тихий, но отчётливый шёпот Голоса прозвучал в голове Энтони. Искра. Не надежды — жажды.

— Расскажи мне про этот турнир, — попросил Энтони, его голос стал чуть твёрже.

— Два вида! — Алан отхлебнул чаю. — Стрельба из лука и фехтование. Выбираешь одно. Бои один на один, до первого чистого попадания или обезоруживания. Оружие — учебное, затупленное, но бить будут всерьёз! Три победных раунда — и ты в следующем круге. Проиграл — вылетел. Жёстко, но честно.

— Неужели это справедливо? — задумчиво пробормотал Энтони. — Сильный может встретить сильного сразу...

— Чем больше побед, тем ярче твой свет! — парировал Алан. — Завтра начинается регистрация. Шанс — один. Пропустишь — жди годы.

Они допили чай в задумчивом молчании. Алан стал собираться. Энтони остался один в тишине комнаты, но тишина эта была теперь иной. Она гудела от невысказанных мыслей, от стука собственного сердца, от... шёпота.

— Стоит попробовать себя в турнире, — настойчиво, почти дружески, прозвучал Голос. — Ты ведь не хочешь до конца своих дней топтать эти проклятые стены, как жалкий часовой? Хочешь мстить? Хочешь силу? Вот твой шанс.

Образы всплывали перед внутренним взором: презрительные лица командиров, холодный взгляд Адама, шёпот «проклятый», могучие плечи Годвина, требующие ответа за Артура... и своё новое отражение в зеркале. Атлетичное. Сильное. Опасное.

— Заставь их увидеть нового тебя. Заставь их узнать.

Волна решимости, горячей и неудержимой, накрыла Энтони с головой. Это был не просто риск. Это был прыжок в бездну. Но бездна эта манила его властью, возможностью сломать свою жалкую участь. В глазах, смотревших в темноту комнаты, горел тот самый огонь, что видел в зеркале Голос.

— Ты прав, — тихо, но с железной уверенностью произнёс Энтони.

Он встал, ощущая под ногами не шаткие доски судьбы, а твёрдый камень решимости.

— Я готов.

Глава 10 Метла и сталь

Порог перед стойкой регистрации ощущался Энтони не просто как граница зала, а как рубеж его собственной судьбы. Он стоял, словно молодое деревце, неловко выдернутое из привычной тени прошлого и воткнутое корнями в незнакомую, пропитанную обещаниями почву будущего. Его овладело густое волнение, сотканное из трепетных грез и ярких надежд. Вот он — перед грубо сколоченной стойкой, где судьбы стражей обретали форму в чернильных кляксах. Турнир Гвардейцев. Событие, одно имя которого заставляло сердце биться чаще. Шанс, способный перевернуть его жизнь, вырвав из унылой колеи дозорной службы и забвения.

Воздух в просторном предбаннике арены был густым, как старый бульон. Он впитывал запахи пота и масла для доспехов, пыли веков, въевшейся в каменные плиты, и чего-то острого, свежего — надежды. Она висела, цепляясь за каждую пылинку, кружащуюся в лучах света из высоких стрельчатых окон, как роса на паутине. Энтони сделал шаг вперёд. За стойкой сидела девушка. Не красавица из баллад, но лицо её светилось искренним добродушием.

— Добро пожаловать на Турнир! — её голос был чистым колокольчиком. — Назовите, пожалуйста, ваше имя, текущий класс и отряд.

— Энтони Лайт. Страж. В отряде… не состою, — выдавил он, ощущая, как жар стыда поднимается к щекам.

Девушка чуть прищурилась. Её взгляд, моментально потерявший рассеянность, стал острым и изучающим. Она медленно провела пальцем по списку, остановившись на его имени.

— Лайт… — произнесла она фамилию тихо, будто пробуя на вкус. В её глазах мелькнуло нечто неуловимое — не презрение, а скорее любопытство, смешанное с лёгкой тенью. Она что-то знала. Слышала.

— Ольденбург? — тихо уточнила она, почти не шевеля губами.

Энтони лишь кивнул, сжимая кулаки. Он готовился к насмешке, к колкому замечанию.

Но вместо этого девушка чуть дольше обычного посмотрела на него, а затем с новой силой озарила его своей доброй улыбкой.

— Мечник? — спросила она, и в её голосе снова звучал только профессиональный интерес.

— Мечник, — подтвердил Энтони.

— Регистрация прошла успешно. Прошу вас пройти в комнату ожидания для участников под номером два. Ваш первый поединок значится одиннадцатым.

С коротким, чуть скованным поклоном Энтони двинулся по длинному, слабо освещённому коридору. Каменные стены, холодные и влажные на ощупь, будто впитывали звуки его шагов. Мысли метались: вспышки радужных грез о славе и признании сталкивались с ледяными сгустками реальности — его скромным положением, отсутствием опыта, призраком неудачи. Ожидание, как липкая паутина, опутывало его, сплетаясь из страхов и желаний, готовое либо воспламенить искру надежды, либо навсегда задуть её. Но где-то в глубине, под грудой сомнений, теплилась решимость. Она согревала изнутри, крепла с каждым шагом, уводящим от знакомого прошлого в пугающее и манящее неизведанное.

И тут его слуха достигло нечто, заставившее кровь стынуть в жилах. Голос. Знакомый. Ненавистный. Голос из кошмаров его первых месяцев службы, звучавший теперь так близко, словно сама судьба подшучивала над ним.

— Вы только посмотрите, кто здесь умудрился затесаться! — слова прозвучали ехидно, сладко, пропитанные самодовольством и презрением.

Энтони медленно обернулся. Бартоломью Рейк. Фигура, которую он меньше всего хотел видеть сегодня, да и вообще когда-либо. Высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло вечное выражение превосходства.

— Что, Лайт? Пришёл подметки чистить после настоящих воинов? Или всерьёз возомнил, что твоё место среди Гвардейцев? — Бартоломью усмехнулся, делая шаг вперёд. Его глаза, маленькие и пронзительные, как гвозди, впивались в Энтони, и казалось, каждое слово оставляет на коже ожог.

Энтони сглотнул ком в горле. Гнев и страх бушевали внутри, но он знал — показать их означало дать врагу ключ к своей слабости.

— Что тебе нужно, Рейк? — его голос прозвучал хрипло, но ровно, как затупленный клинок.

— Чтобы такие, как ты, выскочки и ничтожества, не позорили Академию перед всем королевством! — Бартоломью швырнул слова, словно грязью. — Твоё место — вон там, у коновязи, чистить навоз! А не мечтать о защите королевства с мечом в дрожащих руках!

Слова ударили, как плетью. Но Энтони не дрогнул. Он стоял, словно крепостная стена в шторм, впиваясь взглядом в насмешливую физиономию противника. Внутри что-то шептало: «Стойкость. Терпение. Не поддавайся». Но напряжение нарастало, сжимая виски стальным обручем.

— Проваливай с дороги, — процедил Бартоломью, внезапно бросаясь вперёд и намеренно толкаясь плечом. Он ожидал, что Энтони пошатнётся или отскочит. Но плечо Бартоломью наткнулось на неожиданно твёрдое сопротивление, словно он врезался в дубовый столб. Его самого качнуло, и на долю секунды в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, прежде чем он, фыркнув, выпрямился и пошёл дальше, демонстративно выпячивая грудь.

— Какой идеальный объект для тренировки. Жаль, правила запрещают добивать, — эхом отозвался Голос.

— Надеюсь, не столкнусь с ним на арене, — тихо ответил Энтони, провожая взглядом удаляющуюся спину Бартоломью, пока та не растворилась в толпе других стражей.

Когда Энтони наконец ступил на саму арену, его охватило нечто большее, чем волнение. Это был шок. Огромность пространства, залитого слепящим полуденным солнцем, обрушилась на него всей своей многовековой тяжестью. Он стоял не просто на песке — он стоял в истории. Гигантские каменные колонны, вздымавшиеся к синему небу, были не просто опорами — они казались немыми каменными исполинами, свидетелями тысяч поединков, триумфов и падений. Каждая выщерблина на их поверхности, каждая тёмная прожилка в камне казалась записью о героизме, отчаянии, крови и славе давно ушедших времён. Воздух был густым и пыльным, но в нём витал иной запах — древности и силы, запах пота и железа, впитавшийся в песок за столетия. Он был осязаем, как стук собственного сердца. Трибуны, чёрные от моря голов, напоминали гигантский, беспокойный муравейник. Шепот, смех, нетерпеливые возгласы сливались в непрерывный гул — гул ожидания. Даже в ложах знати, где сверкали дорогие ткани и драгоценности, царило приглушённое волнение. Их влажные, блестящие глаза жаждали зрелища.

Среди этого пёстрого моря лиц одно выделялось особой властной аурой. Капитан Рыцарей, сэр Вильям Даттон. Он восседал на почётном месте, прямой, как копьё, в своём тёмно-синем мундире офицера. Его уверенность была не показной — она исходила изнутри, из самой сердцевины, и читалась в холодном, оценивающем пламени голубых глаз. Этот взгляд внушал невольное уважение, граничащее со страхом. Безупречно выбритое лицо с резкими чертами добавляло образу строгости и непоколебимости. Человек-легенда. Человек, чьё слово могло вознести или сломать.

В преддверии начала турнира участники собрались в подтрибунной комнате. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом пота, кожи, масла и нервного напряжения. Атмосфера была интимной и гнетущей одновременно: глухие шаги по каменному полу, приглушённый ропот разговоров, лязг оружия о стены. Каждый воин пребывал в своём коконе сосредоточенности — кто-то мысленно проигрывал приёмы, кто-то молился, кто-то просто пытался заглушить страх, бесстрастно глядя в стену. Все ждали. Ждали призыва судьбы.

Когда раздался трубный глас, возвещающий начало турнира, воздух на арене сгустился, став почти осязаемым.

На возвышении для оратора появился мужчина с горделивой осанкой. Его присутствие само по себе излучало энергию. Огромные медные рупоры, расставленные по краям арены, подхватили его голос, разнеся его мощным, вибрирующим эхом до самых дальних трибун.

— Дамы и господа! Доблестные рыцари и почтенные горожане! — его голос, низкий и поставленный, как у глашатая короля, покатился по толпе. — Приветствую вас на Турнире Мастерства Королевства Эмбер!

Рёв толпы стал громче, предвкушение превращалось в нетерпение.

— Сегодня, на этой священной земле, омытой потом и кровью героев, наши воины скрестят клинки и выпустят стрелы! Они сразятся с отвагой древних гладиаторов, дабы явить вам зрелище доблести, мастерства и… драмы! — он сделал паузу, давая словам проникнуть в сердца.

Толпа замерла, тысячи глаз были прикованы к его фигуре.

— Бои будут проходить в двух номинациях: лучники и мечники! Каждый выбирает оружие по душе и умению! Поединок длится до трёх чистых побед! Очко присуждается за каждый точный, поражающий удар! Победитель ждёт следующего испытания! Проигравший… — оратор многозначительно выдержал паузу, — покидает арену!

Возбуждение достигло пика. Зрители затаили дыхание, ожидая имён.

— Первыми на песок арены выходят лучники! Со стороны Второго Отряда Стражей — молодой и, как говорят, отчаянно храбрый сэр Алан Беккер! — в голосе оратора прозвучала лёгкая нотка сомнения.

Напряжение висело, как натянутая до хруста тетива. На песок вышел Алан. Его неуверенность читалась во всём: в осторожной походке, в слишком быстром дыхании, в глазах, бегающих, как у загнанного зверька, несмотря на яркое солнце.

— Против него — опытный стрелок, ветеран Третьего Отряда, не раз доказывавший своё мастерство на поле боя, сэр Рэдрик Вэйл!

Его противник был полной противоположностью. Он шагнул уверенно, его осанка, твёрдый взгляд, сама манера держать лук кричали об опыте и хладнокровии. Он был как скала перед набегающей волной.

Оратор замолчал, его взгляд скользнул по двум фигурам на песке, оценивая контраст.

— Да начнётся битва! — его крик слился с пронзительным рёвом горна и взрывом ликования толпы.

Трибуны взорвались. Кулаки взметнулись вверх, рты кричали что-то невнятное, полное азарта. Алан же стоял, словно вкопанный. Каждый мускул его тела был напряжён до дрожи. Мир сузился до размеров песчаного круга, залитого слепящим светом. Его пальцы, липкие от пота, судорожно сжимали лук. Страх, холодный, сжимал сердце, словно клешня.

Горн прорезал шум, резкий и неумолимый, как свист рассекающего воздух клинка. Начало!

Сэр Рэдрик, не тратя времени на раздумья, с привычной ловкостью вскинул лук, прищурился и выпустил стрелу. Быстро. Точно. Рассчитано. Но Алан рванулся в сторону с грацией и скоростью, которых от него никто не ожидал. Его движение было отточенным, рефлекторным, словно он провёл годы, уворачиваясь от стрел в дремучих лесах. Стрела Рэдрика вонзилась в песок там, где мгновение назад стоял Алан.

Ошеломлённый Рэдрик только начал поворачивать голову, когда ответная стрела Алана, выпущенная в движении, с шипящим свистом прочертила воздух. Наконечник с мешочком краски ударил Рэдрику прямо в центр нагрудника, оставив ярко-алую звезду.

— Первое очко присуждается сэру Алану Беккеру! — голос оратора гремел, подхваченный эхом и взрывом изумлённых криков трибун.

Едва стих гул, как горн возвестил следующий раунд. Алан, не дожидаясь, снова пришёл в движение, кружа вокруг Рэдрика, как волк вокруг лося, держась на почтительном, но угрожающем расстоянии.

На лице Рэдрика появились тревожные морщины. Эта прыть была неожиданностью. Он сосредоточился, вдохнул полной грудью, прицелился, учитывая скорость и траекторию движения противника. Его пальцы разжались. Стрела понеслась к цели.

Но Алан был быстрее мысли! Он словно знал. Резко опустившись на одно колено, выставив вперёд другую ногу для упора, он выпустил свою стрелу почти одновременно. Она пролетела под стрелой Рэдрика и снова ударила в нагрудник!

— Вы только посмотрите! — завопил оратор, его голос сорвался от восторга. — И его называют новичком?! Ещё одно очко сэру Алану! Два — ноль!

Каждая удача Алана оставляла на лице Рэдрика всё более глубокую борозду раздражения. Он встряхнул головой, стиснул челюсти. В его глазах, привыкших к победам, зажёгся холодный огонь решимости. Он не проиграет выскочке.

Горн взревел в третий раз. Сэр Рэдрик изменил тактику. Он сам ринулся в движение, закружив вокруг Алана, который теперь стоял неподвижно, как каменное изваяние. Тетива натянулась до предела. Каждая мышца Рэдрика была напряжена, взгляд — острый, как бритва. Он поймал момент, когда Алан, казалось, замер, отслеживая его манёвр. Стрела сорвалась с тетивы.

Алан встретил угрозу с ледяным спокойствием. Он не побежал. Он упал вниз, резко согнувшись в пояснице, одновременно приседая на одно колено. В этом низком положении, почти касаясь песка, он выпустил свою стрелу. Она пронеслась под рукой Рэдрика, только начинавшего опускать лук, и вонзилась ему в грудь. Третья алая звезда.

— И вот он, победитель первого поединка турнира! — оратор почти кричал, перекрывая рёв трибун. — Сэр Алан Беккер! Превосходно!

Толпа бесновалась. Алан, смущённо улыбаясь, поднял лук.

«Впечатляет…» — подумал Энтони, наблюдая с края арены.

— Представь, какой восторг вызовет твоя победа! — подхватил внутренний голос.

Энтони смотрел на последующие бои мечников, восхищаясь сложными фехтовальными па, скоростью и силой. Но чем ближе был его выход, тем тяжелее становилось на сердце. Он выбрал одноручный меч и щит — оружие, с которым его учил драться Артур. Простое, надёжное. Знакомое.

— Следующими на арену выходят мечники! — голос оратора звучал торжественно. — Со стороны… — он слегка запнулся, заглядывая в список, — молодой страж, сэр Энтони Лайт! — пауза была красноречивой. Отряда не указано. — Против него выходит мечник Четвёртого Отряда Стражей, юный, но уже известный своей отвагой, сэр Бартоломью Рейк!

«Только не он!» — молния ужаса пронзила Энтони, когда он увидел знакомую, ненавистную фигуру, выходящую на песок с вызывающей ухмылкой. Бартоломью, вооружённый добротным мечом и щитом, поймал его взгляд и многозначительно провёл пальцем по горлу. Предвкушение сквозило в каждом его движении.

— Хорошая возможность проучить мерзавца! — бодро отозвался Голос.

Энтони замер. Весь мир сузился до фигуры Бартоломью, приближающейся к центру арены. Гул толпы превратился в далёкий, глухой прибой. Страх, холодный и липкий, пополз вверх по позвоночнику, сжимая горло.

— Ну что, выродок? Попробуй хоть немного развеселить эту публику! — Бартоломью остановился в трёх шагах. Его голос звенел не только насмешкой, но и абсолютной уверенностью в скорой и лёгкой победе. Словно он уже праздновал её в своём воображении.

Горн взревел. Резкий, пронзительный звук, как сигнал к казни. Бартоломью рванулся вперёд неистово, как разъярённый бык. Его меч взметнулся, сверкая на солнце, и обрушился на щит Энтони с чудовищной силой. Удар! Ещё удар! Ещё! Энтони едва успевал подставлять щит, его отбрасывало назад, каждый новый удар сотрясал кости, выбивал воздух из лёгких. Он был загнан в глухую оборону, не имея ни мгновения на ответ. Щит трещал под ударами, казался жалкой игрушкой.

В какой-то момент, когда время словно замедлилось до черепашьего шага, меч Бартоломью проскользнул под краем щита. Острая, жгучая боль вонзилась Энтони в живот, чуть ниже доспеха. Он ахнул, согнулся пополам, и мир рухнул. Он упал на колени, песок въелся в кожу ладоней. Стыд обжёг его изнутри, а физическая боль показалась вдруг ничтожной по сравнению с этим жгущим позором.

— Одно очко сэру Бартоломью Рейку! — голос оратора прокатился по арене, подхваченный восторженным рёвом толпы. Зрители смеялись, скандировали имя победителя раунда, наслаждаясь зрелищем падения. Каждый их крик, каждая ухмылка жгли Энтони сильнее боли в животе.

— Соберись! Сейчас! — Голос заорал, пробиваясь сквозь туман унижения. Энтони почувствовал, как боль отступает, сменяясь адреналиновой волной. Он не мог сдаться. Не здесь. Не перед ним.

Медленно, с усилием, превозмогая боль и стыд, Энтони поднялся. Он встряхнулся, стряхнув песок с колен, и принял стойку. Его взгляд, теперь твёрдый и решительный, встретился со взглядом Бартоломью. Сейчас или никогда.

Горн взревел снова. Энтони был как натянутая тетива. Он не мог позволить себе вторую ошибку. Всё его существо сосредоточилось. Напряжение висело в воздухе плотной пеленой.

Бартоломью бросился в атаку с удвоенной яростью, почуяв слабину. Его удары стали ещё стремительнее, ещё злее. Каждый замах меча был смертоносен. Но Энтони, словно обретя второе дыхание, парировал щитом не просто автоматически, а с неожиданной ловкостью, уводя удары в сторону. Он не просто защищался — он двигался, уворачиваясь, как тень. Это требовало невероятной концентрации. Каждая его мышца горела.

И в этом вихре Энтони нашёл миг. Он ловко отвёл очередной удар Бартоломью в сторону, открыв противника, и сам ринулся в контратаку. Его меч взметнулся вверх, нацеливаясь в плечо… Но Бартоломью продемонстрировал подлую изощрённость опыта. Вместо попытки защититься, он нанёс короткий, хлёсткий удар своим клинком по лезвию Энтони. Раздался сухой, зловещий треск. Меч Энтони сломался пополам, как гнилая ветка!

Энтони застыл в оцепенении, глядя на обломок в руке. Этого мгновения хватило. Мощный удар щитом Бартоломью пришёлся Энтони прямо в лицо. Мир взорвался звёздами, потом погрузился во тьму. Он рухнул на песок, беспомощный, разбитый. Боль, унижение, страх и тлеющая надежда сплелись в один клубок, сжимая горло. Гул трибун отдалялся, превращаясь в шум прибоя где-то за гранью сознания. Тени закружились перед глазами.

И всё же, где-то в самой глубине, под грудой отчаяния, теплился огонёк. Ещё не конец. Он чувствовал это, даже когда тело отказывалось слушаться.

— О, какое невезение! — с фальшивым сочувствием воскликнул оратор. — Кажется, нашему герою требуется замена оружия! Время на замену!

— Жалкое ничтожество, — буркнул Бартоломью, презрительно плюнув на песок и отходя к своему углу, чтобы перевести дух.

Энтони, стиснув зубы, поднялся. Тысячи глаз впивались в него, как иголки. Он, пошатываясь, направился к стене, где висели запасные мечи — простые, тренировочные. Каждый шаг давался через боль. Мысли путались. «Он сильнее. Быстрее. Опытнее.»

— Что ты делаешь?! — Голос встряхнул его, как ушат ледяной воды. — Словно овца перед волком! Соберись!

— Он… он слишком хорош, — прошептал Энтони, лихорадочно перебирая рукояти мечей. Ни один не лежал в руке правильно. Ни один не давал и тени уверенности. Его взгляд скользнул мимо оружия… и зацепился за предмет, прислонённый к углу стены. Старую, обшарпанную метлу для уборки арены. Черенок был длинным, гладким от времени, прочным дубовым шестом.

Вдруг, как озарение. Безумная, отчаянная идея вспыхнула в сознании, выжигая сомнения.

— У меня есть идея, — произнёс Энтони, и в его глазах, ещё секунду назад потухших, вспыхнул странный, решительный блеск.

Внутренний голос замолчал, ошеломлённый.

Он схватил метлу, отломил веник о колено, оставив в руке лишь длинный, тяжёлый дубовый черенок. С этим «оружием» он развернулся и пошёл обратно на арену. Шаг его стал твёрже. Боль отступила перед адреналином и безумством замысла.

— Вы только посмотрите! — голос оратора дрогнул от невероятного зрелища. — Видимо, удар по голове был сильнее, чем мы думали! Юноша решил подмести арену после своего поражения заранее!

Взрыв хохота прокатился по трибунам, громовой, унизительный. Смех, крики, свист — всё слилось в один презрительный гул. Но Энтони словно не слышал. Он прошёл сквозь стену насмешек, как сквозь дым. Все эмоции — стыд, страх, ярость — сплавились внутри в единую стальную решимость. Он принял боевую стойку, держа черенок перед собой двумя руками, как посох. Его поза была сосредоточенной, опасной. Как у зверя, приготовившегося к прыжку.

Зрелище привело Бартоломью в ярость. Его лицо побагровело. «Он смеет? С метлой?!» Бартоломью тоже принял стойку, но в его глазах горела уже не насмешка, а чистая, неконтролируемая злоба. Внутри Энтони разгоралось пламя. Не надежды. Ярости. Напряжение достигло предела, воздух трещал от него.

Горн взревел. Бартоломью ринулся вперёд с воплем, забыв о тактике. Он выставил вперёд щит, как таран, и нанёс сокрушительный удар мечом сверху вниз, прямо на голову Энтони. Удар, полный бешенства и презрения.

В последний миг Энтони среагировал. Не силой, а ловкостью. Он не стал блокировать — он отвёл меч Бартоломью в сторону лёгким, точным движением конца черенка, сбивая прицел. И тут же, не теряя ни доли секунды, вложил всю силу отчаяния и ярости в ответный удар! Черенок, как копьё, вонзился точно в солнечное сплетение Бартоломью.

— Уфф! — воздух вырвался из лёгких противника хрипом. Его глаза полезли на лоб от неожиданности и дикой боли. Он согнулся пополам, потерял равновесие и рухнул на колени, давясь и хватая ртом воздух. Трибуны замерли в шоковом молчании. Даже оратор на секунду онемел.

— Очко… — он сглотнул, — очко присуждается сэру Энтони Лайту! — его голос прозвучал громко, но с ноткой изумления.

И тишина взорвалась. Сначала робкие аплодисменты, потом нарастающий гул, перешедший в оглушительный рёв. Зрители, секунду назад смеявшиеся, теперь скандировали имя Энтони! Это был перелом. Адреналин ударил в голову.

— Тебе… просто… повезло… — Бартоломью, багровый, слюнявый, с трудом поднялся на ноги. Боль и ярость делали его лицо нечеловеческим. Он принял стойку, но в ней уже читалась не уверенность, а слепая злоба.

Горн. Бартоломью бросился в новую атаку, нанося яростный диагональный удар мечом. Энтони увернулся, пригнувшись, и в тот же миг нанёс черенком с размаху по голеням противника. Удар пришёлся точно. Бартоломью с воем боли рухнул лицом в песок.

— Ещё одно очко сэру Энтони! — голос оратора теперь звучал с неподдельным азартом. Крики трибун стали оглушительными. Появились те, кто кричал уже за Энтони.

Бартоломью, отплёвываясь от песка, поднялся. Глаза его налились кровью. Он был вне себя от бешенства. Он не мог проиграть! Не этому! Он сделал неожиданное: ударил мечом плашмя по песку у ног Энтони, подняв облако пыли. Но Энтони был готов к подлости. Он резко отскочил в сторону, и пока Бартоломью щурился, пытаясь разглядеть сквозь пыль, черенок засвистел в воздухе. Удар по бедру! Удар по плечу! И, наконец, мощнейший удар снизу вверх — в подбородок! Дубовый шест с глухим стуком встретился с челюстью Бартоломью. Глаза закатились. Он рухнул на песок без чувств, как подкошенный.

— У нас есть победитель! — оратор сорвал голос. — Сэр Энтони Лайт! Невероятно! Победа духом и… метлой!

Трибуны взревели. Имя «Лайт!» скандировали тысячи глоток, сливаясь в единый торжествующий гул. Энтони стоял посреди арены, тяжело дыша, ощущая дрожь в руках, всё ещё сжимающих черенок. Он медленно поднял голову. Его лицо, ещё секунду назад серое от напряжения, озарила широкая, почти невероятная улыбка. Этот рёв… этот рёв был для него.

— Это только начало, Энтони, — прошептал Голос, но теперь в нём звучала гордость. — Только начало твоего триумфа.

***

На почётной трибуне капитан Вильям Даттон следил за происходящим. Когда оратор объявил имя Энтони Лайта для первого боя, мускулы на лице Вильяма не дрогнули. Но его пальцы, лежавшие на рукояти кинжала, слегка сжались.

Он наблюдал, как Энтони, казалось, вот-вот будет сметён грубой силой Бартоломью Рейка. Когда Энтони рухнул на песок после первого же поражения, Вильям невольно отклонился назад. На его лице на мгновение отразилась знакомая горечь — горечь человека, видевшего, как ломаются те, в кого он поверил.

Но затем он увидел, как Энтони поднялся. Не сломленный, а яростный. И когда тот вернулся на арену с обломком метлы в руках, Вильям не смог сдержать лёгкой, почти невидимой улыбки, спрятав её в ладонь. Это был жест отчаяния? Нет. Это был жест упрямства. Того самого упрямства, которое он когда-то разглядел в юноше. Он внимательно следил за каждым движением Энтони, за его нестандартной стойкой, и в его глазах зажёгся новый огонь — не одобрения ещё, но живого, неподдельного интереса.

***

В толпе стражей, сжимая в потных ладонях свой лук, стоял Алан. Его собственный триумф уже отступил, сменившись тревогой за друга. Когда Энтони вышел на бой с Рейком, сердце Алана заколотилось в унисон с ударами мечей.

Он застонал, когда Энтони упал, и его собственное тело содрогнулось от удара, которого не получило.

— Держись, Энтони! — прошептал он, не надеясь, что тот услышит.

А потом случилось невероятное. Появление метлы. Взрыв смеха на трибунах. Алан сжал кулаки, чувствуя, как жар стыда за друга сменяется жаром ярости за него. Он готов был броситься вниз, чтобы закричать, чтобы остановить это унижение.

Но он увидел лицо Энтони. Не растерянное, а сосредоточенное. Решительное. И Алан замер. Он наблюдал, затаив дыхание, за каждым парированием, за каждым точным ударом дубового шеста. И когда Бартоломью рухнул на песок, Алан издал победный клич, который потонул в рёве толпы. Он прыгал и кричал, как безумный, хватая за плечи незнакомых стражей и показывая пальцем на арену:

— Это мой друг! Вы видели?! Это мой друг!

Позже, когда Энтони, уже после своей победы, пробивался сквозь толпу, Алан врезался в него, с силой обняв.

— Ты сумасшедший! Гениальный, безумный, но сумасшедший! — он тряс Энтони за плечи, сияя во весь рот. — Метла! Я никогда не видел ничего подобного!

В его глазах светилось не просто веселье, а неподдельная гордость и облегчение. Он был тем якорем, тем кусочком привычного мира, который говорил Энтони, что не всё потеряно, что у него всё ещё есть друг.

***

Весь турнир Энтони и его друг Алан, восхитивший всех в первом бою, шли от победы к победе. Их мастерство, особенно необычная техника Энтони с черенком, сводило трибуны с ума. Но путь к вершине не был устлан розами. В полуфинале Алан, уставший после череды сложных боёв, уступил меткому лучнику из Первого Отряда.

И вот настал финал. Энтони стоял перед закрытыми воротами арены. В руке — всё тот же верный дубовый черенок, ставший его легендой. Финал. Битва с чемпионом. Последний шаг к мечте: стать Рыцарем. Отомстить за семью. И очистить мир от чудовищ, что отняли у него всё.

— И вот настал момент истины! Финальная битва мастеров клинка! — голос оратора гремел, перекрывая гул толпы. — Тот, кто прошёл сквозь насмешки и поражение, кто побеждал сталь дубовой палкой, чья воля зажгла сердца зрителей! Встречайте — сэр Энтони Лайт!

Ворота распахнулись. Энтони вышел на залитую вечерним солнцем арену. Рёв трибун обрушился на него, как физическая волна. Сладостное головокружение славы охватило его. Он поднял руку с черенком вверх — и трибуны взорвались с новой силой. Его имя гремело под сводами.

— А теперь… встречайте его соперника! — оратор сделал драматическую паузу. — Чемпион арены! Гроза разбойников! Непобедимый… сэр Адам Вейн!

Вторые ворота открылись. На арену вышел человек. Величие и сила исходили от него, как тепло от раскалённого железа.

— Командир Первого Отряда Гвардейцев! Знаменитый боец, чьё умение сражаться двумя мечами одновременно не знает равных!

Толпа ответила оглушительным рёвом. Адам шёл по песку легко, почти неслышно. В каждой руке — длинный, отточенный клинок. Его лицо, обрамлённое щетиной и шрамом, было бесстрастно, как маска. Глаза, холодные и оценивающие, как у хищной птицы, прожигали Энтони насквозь. Он остановился в пяти метрах. Молчание между ними было громче любого крика.

— Вот он, Энтони, — прошептал Голос, звучавший с предвкушением. — Один человек. Между тобой и мечтой.

— Да начнётся битва! — крик оратора слился с пронзительным воем горна.

Воспоминания хлестнули Энтони, как кнутом: холодная ночь, крики, кровь, гибель отряда… Годы унижений, боли, отчаяния. Всё это вспыхнуло в нём яростным пламенем. Он бросился вперёд не думая, движимый этой первобытной яростью и отчаянием.

«Я смогу! Я должен!» — кричал он себе внутри, занося свой дубовый черенок для сокрушительного удара, вкладывая в него всю силу своей души, всю боль, всю надежду.

Глава 11. Кровавый дар

Холодная жёсткость койки стала первым ощущением Энтони. Он открыл глаза, и мир медленно проступил сквозь туманную завесу боли и беспамятства. Высокие белые аскетичные своды лазарета плыли над головой, пропуская скупые лучи солнца сквозь узкие окна. Воздух был пропитан запахами лечебных трав, щёлочи и… чем-то ещё. Что-то мягкое, неожиданно тёплое давило на локоть правой руки, пригвождая к настоящему моменту.

С усилием повернув голову, словно преодолевая сопротивление свинца, Энтони замер. Рядом, склонившись над его рукой и прижавшись к ней грудью, спала Кирия. Её дыхание было ровным и тихим, щека покоилась на его предплечье. Тепло её тела — живое, трепетное — проникало сквозь тонкую ткань рубахи, согревая онемевшую руку куда эффективнее любой грелки. А её волосы, рассыпанные по койке и его руке, источали нежный, едва уловимый аромат полевых цветов. Тот самый запах, что витал над скромной поляной за хижиной его матери, где она кропотливо ухаживала за ромашками и васильками. Этот внезапный натиск нежности, близости, воспоминаний о доме обрушился на Энтони, сжимая сердце и разжигая внутри странную, тревожную бурю.

— Этот запах… — прошипел Голос, низкий и похотливый, как скрип несмазанных дверных петель. — Сладкий аромат юности… чистой, беззащитной… А эта грудь… прижата так близко… — Голос звучал как взгляд хищника, учуявшего лёгкую добычу в клетке. — Потрогай. Она же спит. Никто не узнает. Когда ещё подвернётся такой шанс?

— Что? Нет! — мысль Энтони вырвалась наружу почти стоном, и он резко дёрнул головой, пытаясь физически сбросить наваждение, вытряхнуть эти мерзкие мысли.

— Она ведь ничего не почувствует. Просто лёгкое прикосновение… — Голос настаивал, наливаясь клейкой, сладкой ядовитостью. — Ну же! Чего ты ждёшь, трус?

Сопротивление таяло, как снег на раскалённой плите. Невидимая сила, исходящая из самой глубины его существа, медленно и неумолимо вела его свободную левую руку. Она двигалась сама по себе, словно отделённая от воли, по направлению к спящей девушке. Рука дрожала, будто он только что завершил изнурительную многочасовую тренировку с мечом. Горло сжал тугой ком, дыхание стало поверхностным, свистящим. Но рука плыла дальше, предательски послушная зову тьмы. Ладонь была уже так близко, что кончики пальцев начали ощущать исходящее от Кирии тепло, чистый, почти электрический заряд её близости. Миллиметр за миллиметром…

— Ты очнулся! — громкий обыденный голос разрезал натянутую тишину, как нож. В дверном проёме стоял Алан, щурясь от яркого света за окном.

— Ублюдок! — яростный бессильный вопль в голове Энтони отдался физической болью в висках.

— Энтони, ты наконец-то с нами! — встрепенулась Кирия, мгновенно проснувшись от голоса Алана. Она резко отстранилась, и её лицо вспыхнуло румянцем смущения.

— Да будь он проклят, этот Алан! — ревел Голос, причиняя Энтони настоящую муку.

— Я… я так волновалась за тебя, — проговорила Кирия, потирая глаза и пытаясь пригладить растрёпавшиеся волосы. Её улыбка была робкой, смесью радости и стыда. — Решила дождаться, пока ты очнёшься, но… сама уснула. — Она потупила взгляд.

— Предложи ей пожить вместе. Сейчас, пока момент! — немедленно зашипел Голос, ловя миг уязвимости.

— Что? Нет! Замолчи! — сорвалось с губ Энтони резким прерывистым шепотом, прежде чем он успел подумать.

Кирия вздрогнула и удивлённо посмотрела на него:

— Ты… о чём?

— А… нет… — Энтони поспешно отвёл взгляд, чувствуя, как жар заливает его щёки. — Просто… не стоило обо мне так волноваться. Что… что вообще произошло? Последнее, что помню… сэр Адам вышел на арену против меня.

— Да, — кивнул Алан, подходя ближе. Лицо его выражало смесь облегчения и лёгкой досады. — Финальный бой был с ним. Но… — он запнулся, — ты проиграл, Энтони. Хотя чего уж — против сэра Адама не устоял ещё никто из новичков.

— Бой… — Энтони напрягся, пытаясь выудить из памяти хоть что-то. — Он был… достойным? Я хоть изрядно его погонял?

В его голосе звучала тщетная надежда.

Алан неловко почесал затылок, избегая прямого взгляда:

— Вообще-то… нет. Ты сделал выпад, а он… он просто шагнул в сторону. И ударил тебя рукоятью по затылку. Быстро. Очень быстро. Большинство даже не поняли, что случилось. Ты просто рухнул. — Голос Алана был тихим, почти сочувствующим.

— Тварь. Убьём его. Подкрадёмся ночью, пока спит… — заурчал Голос, полный ненависти и жажды мести.

— Все думали, что ты станешь первым, кто пройдёт арену до конца, — добавил Алан с тяжёлым вздохом. — Но сэр Адам… он командир гвардейцев не просто так.

И словно тень этих слов, в дверном проёме лазарета возникла сама причина поражения. Сэр Адам. Его фигура в практичной, но добротной кожаной и стёганой одежде, с мечами у бёдер, заполнила пространство. Острый оценивающий взгляд скользнул по Алану, Кирии и, наконец, остановился на Энтони. Он вошёл, и его шаги были бесшумны на каменном полу.

— Поправился? — спросил Адам, подойдя к койке. Его голос был ровным, без тени насмешки или снисходительности. Он изучал Энтони, как редкий экспонат. — Твой стиль… движения. Ничего подобного я не видел. Ты меня впечатлил, юноша.

— Спасибо, сэр, — уныло ответил Энтони, глядя поверх плеча командира. Унижение и боль от поражения жгли сильнее любой раны.

— Ты чем-то расстроен? — спросил Адам, подмечая его тон.

— Я проиграл, — Энтони опустил голову, сжимая кулаки на одеяле. — Поражение… оно горько.

Адам слегка наклонил голову, его лицо оставалось непроницаемой маской, высеченной из гранита.

— Каждый человек, которого я знаю и кто добился величия, сперва познал вкус поражения, — произнёс он размеренно, каждое слово падало, как удар молота, тяжело и неоспоримо. — Талант не падает с неба, как спелое яблоко. Его куют. В муках. В страданиях. В преодолении самого себя, своих слабостей и страхов. — Его взгляд упёрся в Энтони. — Поражение — лишь первый удар молота. Если ты не согнёшься и не сломаешься… оно закалит тебя.

Сказав это, Адам развернулся с военной чёткостью и направился к выходу. Но у самой двери он остановился и обернулся. Его взгляд вновь упал на Энтони, задержавшись на мгновение дольше.

— Ах да. Поздравляю. — Фраза прозвучала сухо. — По итогам турнира и… предыдущих заслуг… твой класс повышен. Отныне ты — гвардеец. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Будешь служить в моём отряде. — Взгляд Адама скользнул на Алана и Кирию, замерших у стены как статуи. — И вы тоже. Ваши результаты были… приемлемы.

Глаза Алана округлились так, что, казалось, вот-вот выкатятся из орбит. Его рот беззвучно открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег. Кирия прикрыла рот рукой, в её глазах мелькнули и страх перед этим человеком, и гордость, и недоумение. Гвардеец? В Первом отряде? Это невероятно.

— И вот ещё что, — добавил Адам, словно вспомнив о незначительной мелочи. Он наклонился и поднял длинный узкий предмет, прислонённый к стене у двери, который принёс с собой. — Теперь он твой. — Ловко, почти небрежно, он бросил предмет Энтони.

Тот поймал его на лету инстинктивно. Кожаные ножны, потёртые, но прочные. Знакомый, неестественный для этих мест изгиб рукояти, обмотанной тёмной тканью… Сердце Энтони упало, а в горле снова встал ледяной ком. Это была катана. Тот самый изогнутый клинок, принадлежавший бандиту Тадамори Широ. Орудие убийства его друзей, Артура. Холод металла, ощутимый даже сквозь ножны, жёг ладони, как раскалённое железо. Перед глазами Энтони вспыхнули картины чужого прошлого: крики, кровь, перекошенные от ужаса лица… и холодные хищные глаза убийцы. Вес клинка в руках был весом вины и кошмара.

— А теперь — поправляйся, гвардеец Лайт, — бросил напоследок Адам.

Он вышел, плотно прикрыв дубовую дверь, оставив за собой гулкую тишину.

— Ты… ты это слышал, Энтони?! — Алан не выдержал, его лицо расплылось в сияющей улыбке, все предыдущие неловкости и сочувствие забыты в одно мгновение. — Мы гвардейцы! В Первом отряде! Первом! Я не верю! Он схватился за голову, словно боялся, что она сейчас взорвётся от счастья.

Энтони не отвечал. Он сидел на койке, будто окаменевший, не сводя глаз с ножен в своих руках. Катана лежала на одеяле, как спящая гадюка. Перед ним снова проплывали кадры кошмара: холодная сталь в руках убийцы, ужас в глазах жителей Ольденбурга, безжизненное тело Артура… Катана была не подарком. Она была проклятием, вещественным напоминанием о той ночи, тяжёлой гирей на ноге его души.

— Энтони! — голос Кирии, чистый и обеспокоенный, словно звон хрустального колокольчика, прозвучал сквозь шум воспоминаний и ликование Алана. Энтони вздрогнул, словно ошпаренный.

— А?.. Извини… я… задумался, — его голос звучал глухо, издалека, будто пробивался сквозь толщу воды.

Кирия переступила с ноги на ногу, опустила голову, играя складками своего скромного платья. Её щёки залил густой пунцовый румянец, который не могли скрыть ни лазаретная бледность, ни тени под глазами.

— В столицу… приехали купцы. Из дальних королевств. Говорят, привезли диковинки… — Она замолчала, собираясь с духом, потом подняла на него глаза, полные смелой надежды и смертельного смущения. — И… я хотела спросить… Не мог бы ты… сходить со мной завтра на ярмарку? Посмотреть? Просто… посмотреть?

Слова вылетели одним духом, и она снова потупила взгляд.

— Конечно! — моментально ответил Энтони, почти не думая, подхваченный порывом облегчения от смены темы, от её смущения, от возможности отвлечься от леденящего душу подарка Адама. — С большим удовольствием!

Искренность его ответа, такая быстрая и неожиданная, заставила румянец на лице Кирии стать ещё ярче, почти пурпурным. Она улыбнулась быстрой сияющей улыбкой, которая на мгновение осветила всё её лицо.

— Тогда… тогда встретимся завтра! В полдень! У центрального фонтана на Рыночной площади! — выпалила она и, словно спасаясь бегством от собственной смелости и нахлынувших чувств, ринулась к выходу, по пути успев схватить за рукав ошарашенного Алана.

— Пошли, Алан!

— Но я хотел с Энтони ещё… — начал было Алан, растерянно глядя то на уходящую Кирию, то на Энтони.

— Сейчас же! — уже из коридора донёсся её настойчивый смущённый шёпот. Алан только развёл руками, бросил Энтони взгляд, полный немого вопроса и веселья, и скрылся за дверью. В коридоре ещё слышался их приглушённый спор: настойчивый шёпот Кирии и растерянное бормотание Алана, пока звуки шагов не затихли вдали.

Энтони глубоко, с усилием вздохнул, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжёлую ношу. Он осторожно положил ножны катаны рядом с собой на койку, подальше от тела, и повалился на жёсткую подушку, уставившись в белизну потолка. Тишина лазарета снова сгустилась, но теперь она была наполнена новыми звуками: стуком его собственного сердца и тихим ядовитым шёпотом в голове.

— У кого-то завтра свиданьице! — протянул Голос, ехидный и довольный, как кот, слизавший сливки. — Как мило. Романтика…

— С чего бы? — проворчал Энтони в пустоту, но без прежней силы. Усталость и остатки боли навалились тяжело. — Скорее… служебная прогулка. Осмотр новых поставщиков для отряда. Дипломатия.

— Ты либо последний идиот, Энтони Лайт, либо просто слепой, как летучая мышь в полдень, — язвительно рассмеялся Голос. — Девушка, вся зардевшись, как маков цвет, зовёт тебя посмотреть ярмарку, а ты лопочешь про службу и дипломатию! Да она тебе яснее ясного дала понять! Взглядами, румянцем, этим дрожащим голоском… Ты же видел, как она убежала!

Энтони не стал спорить. Он просто лежал, ощущая холод металла катаны рядом с бедром — зловещее напоминание о пути мести, и тепло, всё ещё витавшее в воздухе от присутствия Кирии — слабый, но упрямый намёк на что-то иное. Он смотрел в белый безликий потолок, а перед его внутренним взором проносились образы: каменное лицо сэра Адама Вейна, его собственное унижение на арене, шёпот искушения у койки, смущённая сияющая улыбка Кирии, зловещий блеск подаренной катаны… И жёсткие, как кремень, слова командира: «Его куют. В муках. В страданиях».

Энтони закрыл глаза.

— На одну ступень ближе к своей цели, — прошептал он в тишину палаты.

Глава 12. Герб и тетива

Последние лучи закатного солнца, словно жидкое золото, заливали каменные плиты двора Академии, удлиняя тени Энтони и Алана до нелепых размеров. Они шагали по направлению к штабу Первого отряда гвардейцев — зданию, чьи строгие очертания на фоне пылающего неба казались вырезанными из багряного камня. Алан шёл легко, почти вприпрыжку; его лицо озаряла широкая, беззаботная улыбка, отражавшая радость и предвкушение нового, элитного этапа службы. Каждый его шаг звенел уверенностью.

Энтони же двигался рядом, как человек, несущий невидимый, но тяжкий груз. Его лицо, обычно спокойное, было омрачено глубокой складкой между бровями. Мысли, словно пойманные птицы, бились в клетке его тревоги:

«Как меня встретят здесь? Будут ли они смотреть на меня как на своего? Или как на чужого, принесшего смерть в прежний отряд?»

Воспоминания о погибших друзьях — о Годвине, Вальтере, о бездыханном взгляде Роберта, об Артуре — сжимали сердце ледяной рукой. Тоска, густая и холодная, подступала к горлу, угрожая затопить.

— Ты что это, нос повесил? — резко прозвучал Голос в его голове, прерывая мрачные думы. — Давай уже соберись. Смотри вперёд. Ты так близок к цели. Им нужна твоя сила, а не твои слёзы.

Энтони вздрогнул, словно очнувшись. Он бросил быстрый взгляд на безмятежного Алана и попытался натянуть подобие улыбки, но она застыла на лице жалкой гримасой. Впереди зиял проём, обрамлённый массивной дубовой дверью, окованной железными полосами и увенчанной рельефным гербом Академии. Дверь казалась вратами в иной мир — внушительным, непререкаемым. Алан остановился перед ней, повернулся. Его глаза, полные азарта, встретились с тревожным взглядом Энтони.

— Готов? — спросил он, и в его голосе звенела непоколебимая уверенность.

Энтони сделал глубокий вдох, пытаясь втянуть в лёгкие вместе с вечерним воздухом крупицы смелости. Кивнул, сжав кулаки:

— Пошли.

Дверь с тяжким, властным скрипом отворилась, впуская их внутрь.

Первый же взгляд на зал штаба заставил Энтони замереть на пороге. Пространство, открывшееся перед ними, дышало мощью и статусом, резко контрастируя с тесноватым, утилитарным штабом стражи. Высокие сводчатые потолки, подчёркнутые резными дубовыми балками, уходили в полумрак. Свет от десятков толстых восковых свечей в массивных бронзовых канделябрах заливал каждый угол, отбрасывая на стены пляшущие тени и выхватывая из полутьмы детали роскоши: дубовые столы, покрытые тёмным сукном; тяжёлые кресла с высокими спинками, обитые потрескавшимся от времени, но всё ещё благородным бархатом тёмно-бордового цвета. На одной из стен, как трофеи, висели листовки с портретами разыскиваемых преступников; нарисованные глаза, полные злобы или отчаяния, словно следили за вошедшими. Рядом с листовками висела огромная карта окрестностей Рамфорда, утыканная разноцветными булавками и испещрённая непонятными пометками.

В центре зала стоял огромный, похожий на ладью стол, способный усадить два десятка человек. Напротив, в глубокой нише, пылал камин; треск поленьев и пляшущие языки пламени отбрасывали тёплые, подвижные блики на лица мужчин, сидевших за столом и в креслах у огня.

Когда Энтони и Алан переступили порог, все присутствующие, как по команде, встали. Первым к ним направился молодой человек лет двадцати. Высокий, стройный, он двигался с грацией боевого пса — легко, но готового к прыжку. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, словно он только что снял шлем, а открытое лицо светилось искренней, заразительной улыбкой.

— Ты, должно быть, Алан, — обратился он к нему, крепко пожимая его руку. Улыбка его стала ещё шире. — А ты — Энтони, — продолжил он, поворачиваясь и протягивая руку Энтони. Его рукопожатие было твёрдым, уверенным. — Меня зовут Джонатан Риверс. Заместитель командира Первого отряда гвардейцев сэра Адама Вейна. В его отсутствие по всем вопросам — ко мне. — Он окинул их обоих тёплым, одобрительным взглядом. — Искренне рад видеть вас среди нас. Ох, и шуму вы наделали на турнире! Весь гарнизон только о ваших подвигах и толкует. Девушка ваша, Кирия, — он кивнул в сторону, где стояло пустое кресло, — уже была, представилась. Ушла пораньше, сказала, готовится к чему-то важному на завтра... — Он махнул рукой, отмахиваясь от деталей. — Ладно, хватит о будущем. Давайте-ка знакомиться с настоящим!

Едва Джонатан умолк, как к группе стремительно подлетел ещё один молодой человек, едва не сбив заместителя с ног. Он был чуть ниже, подвижный, как ртуть, с каштановыми волосами, выбивавшимися из-под попытки причесаться, и широкой, открытой улыбкой, озарявшей всё лицо.

— Я так рад! Просто невероятно! — выпалил он, хватая руку Алана и энергично тряся её обеими руками, прищуриваясь от сияющей улыбки. — Энтони! — Он развернулся к нему, схватил его руку с тем же энтузиазмом и не отпускал, горячо глядя в глаза. — Твой бой! Эта твоя… техника! Движения! Я просто… в восторге! Ах да, — он наконец отпустил руку, отскочив на шаг назад и ударив себя кулаком в грудь. — Седрик Фост! Мечник Первого отряда! Жду не дождусь, когда скрестим клинки на тренировке! — Его глаза горели таким азартом, что казалось, он уже мысленно дрался.

— Седрик, хватит пугать новичков своим фанатизмом, — раздался спокойный, бархатистый голос позади него.

Из-за спины Седрика вышел ещё один мужчина. Высокий, с широкими, но не грубыми плечами, подчёркивавшими атлетичное телосложение. Его лицо могло бы служить образцом для скульптора — высокие скулы, прямой, ровный нос, густые тёмные брови над глубоко посаженными глазами цвета старого золота. Глазами, которые видели, казалось, гораздо больше, чем показывали. Его тёмные кудрявые волосы были тщательно уложены, а голос, когда он заговорил, был словно бархат — глубокий, с лёгкой вибрацией, которая задевала что-то глубоко внутри.

— Лоренцо Фицморис, — представился он, пожимая руки Алану и Энтони с вежливой, но отстранённой сдержанностью. Его рукопожатие было сильным, но недолгим. — Мечник Первого отряда. Рад приветствовать вас в наших рядах. — Его улыбка была безупречной.

— Какой приятный, воспитанный тип, — с неожиданным одобрением прошептал Голос. — Чувствуется порода. И опасность.

Лоренцо, словно уловив мимолётное замешательство Энтони, легко шагнул влево от него и, с неожиданной фамильярностью, перекинул руку через его плечи. Игривая искорка мелькнула в его золотистых глазах.

— Скажи-ка, Энтони, — начал он, наклоняясь чуть ближе, его голос стал тише, доверительнее. — Эта очаровательная Кирия… Между вами что-то есть? Или просто… служба?

— А нет, ещё один придурок, — немедленно сменил тон Голос, раздражённо фыркнув.

— Ну... мы... — замялся Энтони, чувствуя, как предательский румянец заливает его щёки и шею. Он попытался отстраниться, однако рука Лоренцо лёгенько, но настойчиво удерживала его.

— Успокой уже свой пыл, Фицморис, — раздался хрипловатый, но добродушный голос, и сильная рука легла на плечо Лоренцо, мягко, но твёрдо оттягивая его от Энтони.

Перед новичками предстал мужчина лет тридцати. Коренастый, с мощными плечами и явно не чуждый хорошей трапезы — его стёганый камзол обтягивал округлившийся живот. Густая рыжая борода и такие же огненные волосы обрамляли широкое, добродушное лицо с лукавыми глазами. Его голос, глубокий и с лёгкой хрипотцой, напоминал перекаты громыхающих бочек в погребе — грубоватый, но тёплый и располагающий.

— Приветствую вас, парни, — обратился он, поочерёдно пожимая руки Алану и Энтони. Его рукопожатие было крепким, как тиски кузнеца. — Я Освальд Бардольф. А ты, — он ткнул толстым пальцем в сторону Алана, — должно быть, тот самый виртуоз-лучник с арены? Слышал, Эдмонт? — повернулся он к человеку, который до сих пор молча стоял в тени, прислонившись к краю большого стола и скрестив на груди мощные руки. — У тебя появился достойный соперник!

— Да неужто? — медленно, словно пробуждаясь, произнёс человек у стола. Он выпрямился и шагнул на свет. Высокий, крепко сбитый, с чёрными, чуть вьющимися волосами, спадающими на плечи. Его лицо было словно высечено из гранита — суровое, с резкими чертами, без намёка на эмоции. Голос, когда он заговорил, был спокойным, ровным, но в нём чувствовалась стальная уверенность и лёгкий, едва уловимый холодок. Его тёмные глаза, как два бурава, уставились на Алана.

— Эдмонт Карт. Лучник Первого отряда, — представился он коротко, задерживая взгляд на Алане дольше, чем было необходимо. — Ну что, мастер-лучник? Желаешь испытать себя? Покажешь, на что способен без турнирных аплодисментов?

— Как? — спросил Алан, слегка смутившись под этим пронизывающим взглядом, но не опуская глаз.

— Стандартная проверка лучника на точность, ловкость и координацию, — тут же отчеканил Эдмонт. Никакой улыбки. — Посмотрим, кто из нас лучше справится с реальностью, а не с толпой.

— Ставлю один медяк на Алана! — азартно выкрикнул Седрик, подпрыгивая на месте.

— Ставлю на себя, — тут же, без колебаний, парировал Эдмонт, не отрывая взгляда от Алана.

— Участвую, — произнёс Лоренцо, с лёгкой усмешкой глядя на Седрика. — На Эдмонта. Опыт всегда берёт верх.

— На Эдмонта, — поддержал Освальд, тяжело подойдя к столу и с грохотом положив медную монету. — Уважаю старую гвардию.

— Ставлю на Алана, — решительно заявил Джонатан, доставая кошелёк. — Верю в свежую кровь.

— На Алана, — неожиданно, но твёрдо произнёс Энтони. Его голос прозвучал громче, чем он ожидал.

— Ого! В нашей команде новый игрок! — с довольной ухмылкой констатировал Седрик, похлопывая Энтони по спине.

— Ну что ж, — без тени эмоций произнёс Эдмонт, наконец оторвав взгляд от Алана и кивнув в сторону выхода. — Не будем терять времени. Площадка ждёт.

Отряд гурьбой вывалился на просторную тренировочную площадку за зданием штаба. Вечерний воздух был прохладен и свеж. На разном удалении стояли соломенные мишени.

— Для начала. Двадцать пять метров. Разминка, — бросил Эдмонт. Он взял свой лук — добротный, без излишеств, сработанный для дела, а не для показухи. Вставил стрелу, натянул тетиву плавным, отработанным движением и, не целясь специально, отпустил. Стрела с резким свистом рассекла воздух и с глухим ударом вонзилась точно в яблочко центра мишени. Тетива тихо загудела.

— Прошу, — сказал он, жестом указав на соседнюю мишень.

Алан, не раздумывая, вскинул свой лук. Его движения были быстрыми, уверенными. Натянул тетиву, прицелился на мгновение — и выпустил. Его стрела повторила путь предыдущей, ударив в центр своей цели. Раздались одобрительные возгласы Седрика и Освальда.

— С этим справится любой подмастерье, — равнодушно заметил Эдмонт, уже готовя следующую стрелу. — Теперь сложнее. Пятьдесят метров. Дистанция боя.

Его выстрел снова был точен. Стрела вонзилась в центр. Алан, собравшись, повторил результат. Возгласы стали громче, Лоренцо одобрительно хмыкнул.

— И последнее. Сто метров. Предел эффективного поражения, — продолжил Эдмонт. На этот раз он прицеливался дольше. Сделал глубокий вдох, замер на выдохе — и выпустил стрелу. Она описала высокую дугу и снова нашла свою цель. Алан, сосредоточившись, повторил его результат. Отряд взорвался криками и аплодисментами.

— Неплохо, — признал Эдмонт, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее уважение. — Но враг не мишень. Он движется. Сможешь ли ты справиться с этим?

Он достал из кармана своего камзола крупное, румяное яблоко. Без предупреждения, резким движением он швырнул его высоко в воздух, в сторону мишеней. И в тот же миг, в одном плавном, невероятно быстром движении, повернулся, вскинул лук и выпустил стрелу. Она просвистела, как оса, и настигла яблоко на самом пике его полёта, пронзив насквозь и с глухим стуком пригвоздив к верхней части соломенной мишени. Сок брызнул на солому.

Алан замер на мгновение, поражённый скоростью и точностью выстрела. Но в его глазах не было страха — только азарт, вызов. Он взял свою стрелу. Мир вокруг сузился до летящего в следующее мгновение яблока, лука в руках и тетивы под пальцами. Когда Эдмонт снова резко метнул фрукт, Алан действовал почти рефлекторно. Поворот, вскид лука — мелькнул силуэт яблока на фоне багряного неба — выстрел! Стрела взвизгнула, уносясь ввысь.

Весь отряд замер, затаив дыхание. Никто не смел пошевелиться. Казалось, само время остановилось. И вот — глухой, сочный удар! Стрела Алана пронзила яблоко точно в центре, прибив его к самой сердцевине мишени, рядом со стрелой Эдмонта. На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь лёгким дуновением ветра.

Затем площадку взорвал грохот. Седрик вскинул кулаки к небу, взвизгнув от восторга. Освальд загрохотал своим громким смехом, хлопая себя по животу. Джонатан зааплодировал. Лоренцо улыбнулся своей безупречной улыбкой, на этот раз с искоркой в глазах.

— И ЭТО ПОБЕДА! — проревел Седрик, подпрыгивая, как мальчишка.

Эдмонт Карт, суровый лучник Первого отряда, стоявший неподвижно, как статуя, вдруг широко улыбнулся. Глубокий смех вырвался из его груди. Он подошёл к Алану и положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо. В его тёмных глазах теперь горело открытое уважение.

— Добро пожаловать в отряд, — произнёс он громко, так, чтобы слышали все. — Добро пожаловать по-настоящему.

Алан ответил улыбкой, в которой смешались облегчение, гордость и радость. И, глядя на смеющегося Алана, на улыбку Эдмонта, Энтони впервые за долгое время почувствовал что-то вроде надежды. Хрупкой, как первый лёд, и такой же опасной. Он позволил себе улыбнуться в ответ, и в этот миг лезвие катаны показалось ему чуть менее тяжёлым.

Глава 13. Сладость и кровь

Столица Эмбера купалась в щедром солнце, словно раскинувшая крылья птица. Главная площадь пульсировала жизнью — воздух дрожал от праздничного гомона. Смех детей взлетал ввысь, сливаясь с гулом сотен голосов и зазывными криками разносчиков. Ароматы витали густым, сладким коктейлем: свежей выпечки, жареных каштанов, цветочных гирлянд, украшавших пёстрые шатры. Это был запах забытых простых радостей, такой контрастный суровым будням Рамфорда. Солнечные лучи заливали отполированные временем каменные плиты, а тени от древних статуй королей и героев манили прохладой. Сам город казался единым живым существом, дышащим энергией и шумом.

В самом сердце этого праздничного водоворота возвышался Великий Фонтан. Его гранитный бассейн, покрытый искусной резьбой — охотничьи сцены, битвы и мифические существа, вплетённые в орнамент, — был немым шедевром каменотёсов давних эпох. Струи воды взмывали ввысь, создавая сложные, неуловимо меняющиеся фигуры, рассыпаясь на солнце миллионами бриллиантовых брызг. Радужные переливы танцевали в воздухе, а умиротворяющий шелест падающей воды создавал странный, почти гипнотический контраст городской суматохе. Запах влажного камня смешивался с цветочными ароматами, окутывая место почти мистической аурой.

Именно здесь, у подножия этого водного чуда, Энтони ждал Кирию. Он стоял неподвижно, облачённый в новую форму гвардейца Первого Отряд. Камзол из свежевыделанной бордовой кожи сидел безукоризненно, подчеркивая широкие плечи, хотя ещё не успел принять форму тела. Наплечники из светлой, девственно чистой кожи лежали на них чёткими треугольниками, прошитыми контрастной охрой. Широкий кожаный пояс с тёмной, только что вырезанной роговой пряжкой туго стягивал талию; к нему на новых ремнях крепились ножны с катаной. Даже высокие сапоги из тёмной, ещё не гнувшейся кожи стояли строго. Весь он дышал новизной — суровый и неприступный, как только что отлитая печать гвардии.

— Выглядишь так, будто на парад явился, а не на свидание, — язвительно прошипел Голос. — Где же намёк на лёгкость? На страсть?

Энтони сжал челюсти, стараясь игнорировать его.

— Энтони!

Он обернулся, и время словно споткнулось.

Кирия стояла перед ним, залитая солнечным светом. Простое, но изысканное платье ярко-синего цвета мягко обрисовывало тонкую талию и плавные изгибы фигуры. Её волосы горели, как осенний лесной пожар. Солнце ласкало кожу, придавая ей персиковое сияние. Её глаза, ярко-зелёные, как весенняя листва после дождя, они сияли такой искренней радостью и теплотой, что казалось, в них заключён собственный источник света. А её улыбка… широкая, чуть смущённая, но невероятно тёплая. Она была как первый луч солнца после долгой ночи, мгновенно разгоняющий любую тьму.

Воздух застрял у Энтони в горле. Сердце бешено заколотилось о рёбра. Он знал, что Кирия красива, но в этот миг, в этом сиянии, он осознал это с новой, почти болезненной остротой. Она была воплощением той самой жизни, которую он так отчаянно пытался защитить.

— Мне так стыдно за тебя, — простонал Голос, но Энтони уже не слышал.

День они провели, растворившись в праздничной толпе. Бродили меж пёстрых шатров, разглядывая диковинные товары из дальних королевств: тончайшие шёлка, дурманящие благовония, замысловатые игрушки из дерева и олова. Разговоры лились легко — о пустяках и о важном: об Академии, о Лео, о нелепом спарринге с Седриком, который предстоял завтра. Энтони ловил себя на том, как забывается всё прожитое им горе, когда она смеётся, и как легко дышится рядом с ней.

— Смотри! — Внезапно Кирия схватила его за руку и потащила вперёд. Её пальцы были тёплыми и живыми. Энтони почувствовал лёгкое головокружение от прикосновения и от густого, дурманящего аромата, внезапно заполнившего воздух. Сладкий, пряный, с нотками корицы, гвоздики и чего-то неуловимо экзотического.

Они оказались перед шатром, похожим на декорацию к сказке. Он был увешан гирляндами из пёстрых шаров и бумажных цветов. На прилавках громоздились горы сладостей: леденцы всех цветов радуги, шоколадные фигурки, марципановые зверюшки, пирожные в форме сердечек и звёзд. Но венцом творения, сияющим, как драгоценность, было яблоко, целиком покрытое толстым слоем прозрачной золотисто-янтарной карамели. Оно переливалось на солнце, маня сочностью и обещанием неземного наслаждения.

— Добро пожаловать, молодые люди! — распахнул руки улыбающийся купец, круглолицый и жизнерадостный, с искрящимися глазами. — Рад видеть вас в моей скромной лавке, где царствуют веселье и запретные радости мира! А вот и жемчужина моей коллекции! — Он указал на карамельное яблоко. — Настоящий шедевр! Дарю вам по одному, чтобы ваша жизнь была сладкой и сочной, как этот плод мастерства! Пусть этот день будет сладким, ведь сегодня воздух полон волшебства!

С этими словами он протянул два сияющих яблока.

— Спасибо! — Кирия приняла угощение, глаза её сияли от восторга.

Энтони откусил кусочек. Хруст карамели сменился взрывом вкуса — сладость обволакивала сочную, чуть терпкую мякоть яблока, создавая совершенную гармонию. Это было чистое, детское наслаждение, заставляющее забыть обо всём.

— А люди здесь и правда добрые, — прошептала Кирия, облизывая карамель с губ.

— Или он просто увидел человека в форме, — язвительно парировал Голос. — Лесть дешевле золота.

Позже, проходя мимо ряда ювелиров, Кирия вдруг замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Её взгляд, словно притянутый магнитом, упал на один из лотков. Среди блестящих безделушек лежал серебряный кулон. Изящная фигурка ангела, выточенная с невероятной тонкостью и любовью. Лицо небесного посланника излучало спокойствие и доброту. На груди ангела горел небольшой, но яркий рубин — как капля застывшей крови или пылающее сердце. Крылья, слегка расправленные, казались готовыми взметнуться ввысь, даря защиту и утешение. Весь кулон светился тихим, мистическим сиянием.

— У мамы был такой же… — голос Кирии дрогнул, в нём зазвучала глубокая, ностальгическая грусть. Глаза её наполнились влагой.

Энтони не раздумывал ни секунды. Он видел, как этот кулон пробудил в ней целый поток воспоминаний, как тесно он был связан с образом её погибшей матери. Он должен был стать её.

— Сколько стоит этот кулон-ангел? — спросил Энтони торговца, пожилого мужчину с хитрой искоркой в глазах.

— Прекрасный выбор. Всего один золотой, молодой господин, — объявил торговец, широко улыбаясь.

— Да это грабёж! — возмутился Голос. — Кусок серебра с камушком! Да за эти деньги можно…

Энтони молча достал кошелёк. Монета со звоном упала на прилавок. Он взял кулон. Металл был прохладным на ощупь. Он ощущал его вес, его значение. Это был ключ к светлой части души Кирии. Энтони осторожно обвёл цепочку вокруг её шеи, его пальцы слегка дрожали, касаясь тёплой кожи у затылка. Застегнул замочек, и серебряный ангел с рубиновым сердцем лёг на вырез платья, заиграв в лучах солнца.

Кирия замерла. Она подняла руку, коснулась кулона кончиками пальцев. Потом подняла на Энтони глаза. Они были огромными, сияющими, полными слёз, которые не скатывались, а лишь придавали взгляду невероятную глубину благодарности и чего-то ещё — бесконечно нежного.

Энтони улыбнулся ей, стараясь передать всю свою поддержку в этом простом жесте.

— Пусть он всегда напоминает тебе о близких, — тихо сказал он.

— Спасибо… — её голос был едва слышным шепотом, но в нём звучала целая вселенная чувств.

— ЦЕЛУЙ ЕЁ УЖЕ, БЕСТОЛКОВЫЙ КУСОК МЯСА! — завопил Голос в его черепе, заглушая все остальные звуки ярмарки. — ОНА ЖДЁТ! СМОТРИ НА НЕЁ! ЦЕЛУЙ!

Энтони взял Кирию за руку. Его ладонь была влажной. Он смотрел в её глаза — такие близкие, такие прекрасные, исполненные благодарности и зарождающейся нежности. Мир вокруг потерял чёткость, звуки приглушились. Он слышал только их общее, учащённое дыхание, чувствовал биение её пульса под пальцами. Его лицо медленно склонялось к её…

— Посмотрите, кто это у нас тут воркует!

Грубый, хриплый голос, пропитанный перегаром, как нож, врезался в их хрупкий мирок. К ним, шатаясь, приближался мужчина. Дорогая, но мятая одежда аристократа, раскрасневшееся лицо, мутные, наглые глаза. В руке он сжимал полупустую бутылку дешёвого вина. Его взгляд скользнул по ним с презрительным любопытством.

— Какая милая парочка голубков, — он икнул, брызгая слюной. — Пока вы тут сопли размазываете, подарки дарите… в это время мои караваны грабят разбойники на дорогах! А вы, — он плюнул почти под ноги Энтони, — вы, гвардейцы, только и умеете, что девок обхаживать да народ обирать!

Энтони почувствовал, как Кирия напряглась. Её пальцы сжали его руку.

— Нам нечего с вами обсуждать, — тихо, но твёрдо сказал Энтони, стараясь обойти его.

— О! Заговорил болван! — Аристократ сделал выпад, преградив им путь. Его мутный взгляд упал на кулон на шее Кирии. Что-то хищное и завистливое мелькнуло в его глазах. — Смотри-ка! У безродной простушки — такая вещица. Небось, подарочек от щедрого покровителя? Или… может, стащила? — С мерзкой, пьяной ловкостью он рванул цепочку. Серебряная нить порвалась с сухим щелчком. — Не по чину тебе это, девочка. Явно нечестным путём добыто. Конфискую!

Кирия вскрикнула от боли и неожиданности, отпрянув назад. Лицо её исказилось ужасом и полным недоумением. Она прижала руку к покрасневшей шее.

В Энтони что-то щёлкнуло. Как будто лопнула тончайшая нить, сдерживавшая чудовище. Ярость — чёрная, кипящая, первобытная — хлынула в каждую клетку его тела, выжигая разум. Он не думал. Он действовал. Его кулак, закалённый месяцами тренировок, со всей силы врезался в челюсть наглеца. Тот рухнул на каменные плиты, как подкошенный мешок.

— ДА! — заревел Голос в экстазе. — Ещё! ЕЩЁ!

И Энтони подчинился. Он обрушился на лежащего, уже почти без сознания человека. Кулаки молотили по лицу, по корпусу, снова и снова, с тупой, неумолимой жестокостью. Костный хруст. Хлюпающий звук ударов по мягким тканям. Каждый новый удар приносил дикое, извращённое наслаждение, пьянящее чувство абсолютного превосходства и контроля. Его лицо было искажено гримасой чистой ненависти, глаза, широко раскрытые, ничего не видели, кроме кровавого месива под ним. Сердце колотилось, как молот, гнавший адреналин и мрак. Разум был погребён под лавиной злобы, боли и приказа Голоса:

— Убей! Уничтожь!

— ЭНТОНИ!

Голос Кирии. Тонкий, пронзительный, полный невыразимого ужаса. Он пробился сквозь рёв ярости в его голове, как луч света сквозь грозовую тучу.

— ХВАТИТ!

Она бросилась к нему сзади, обхватила его руками, прижалась всем телом, пытаясь оттащить, остановить. Её объятие было как ледяной ожог, возвращающий ощущение реальности.

Энтони замер. Его поднятый для очередного удара кулак дрожал в воздухе. Он посмотрел вниз. На окровавленных камнях лежало бесформенное тело. Лицо превратилось в кровавое месиво. Из разбитого рта вырывались хриплые, клокочущие стоны. А его собственные руки… Руки были по локоть в липкой, тёплой крови, капающей на камни. Его сердце бешено колотилось, но теперь это был стук панического ужаса.

«Что я наделал?» — пронеслось в опустевшей голове.

Он поднял глаза. Вокруг стояла толпа. Лица были бледными — с отвращением, со страхом. Шёпот осуждения, как змеиное шипение, полз по площади.

В этот момент подбежали стражники. Они увидели кровавую сцену, увидели форму гвардейца на Энтони. Растерянность была написана на их лицах. Они знали — задерживать его они не смеют. Они замерли в нерешительности.

Кирия, не обращая внимания на стражу, на толпу, на кровь, решительно сжала его окровавленную руку. Её лицо было бледным, но глаза горели стальной решимостью.

— Пойдём отсюда, — произнесла она твёрдо, без тени сомнения. Её голос не дрожал.

Энтони, всё ещё ошеломлённый, с пустотой внутри и дрожью во всём теле, позволил ей вести себя. Он шагнул через лужицу крови, оставляя кровавые отпечатки сапог на камнях, и пошёл за ней, спотыкаясь, не видя дороги. Толпа расступалась перед ними, как перед прокажёнными.

— Он получил, что заслужил, — довольно прошипел Голос в последний раз.

Но в душе Энтони не было удовлетворения. Там был только ледяной ужас и осознание, что монстр внутри него только что показал свои клыки.

***

Вечер навис над Академией тяжёлым, душным покрывалом. Энтони шагал по безлюдным каменным коридорам; гул собственных шагов отдавался в тишине, будто упрекая его. Вызов к командиру, сэру Адаму, висел в воздухе неотвратимо, как приговор. Он понимал — случившееся на площади не забудут. Не избежать расплаты. Каждая ступенька напоминала о хрусте костей под его кулаками, о липкой тёплой крови на руках. Его пугало не само насилие. Его леденил ужас от той радости, того дикого, первобытного восторга, что охватил его в момент расправы. Удовольствие от чужой боли — вот что отравляло душу.

Подойдя к массивной дубовой двери кабинета командира, Энтони замер. Ладонь, поднятая, чтобы постучать, дрожала. Он втянул воздух, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли, сдержать подкатывающую тошноту. Но оттягивать бессмысленно. Толкнув тяжёлую дверь, он вошёл.

Адам сидел за огромным столом, заваленным картами и свитками. Лампада бросала колеблющийся свет на его суровое, изборождённое шрамами лицо. Он не сразу поднял взгляд, внимательно изучая развернутый перед ним пергамент. Тишина в кабинете была густой, давящей.

— Сэр Адам… — начал Энтони. Голос прозвучал чужим и хриплым.

— Проходи, — резко перебил его командир, не глядя. Голос был ровным, стальным, без единой ноты.

Энтони сделал несколько шагов вперёд, встал напротив стола по стойке «смирно», уткнув взгляд в каменный пол. Он чувствовал тяжесть взгляда Адама, наконец поднятого на него. Взгляда, полного холодного, сдержанного недовольства.

— Барон Филип Грейнвуд, — начал Адам, откладывая свиток. Звук пергамента о дерево прозвучал оглушительно в тишине. — Крупнейший поставщик зерна в столицу. На днях его торговый караван был атакован и разграблен дотла. Разбойники. — Адам сделал паузу, его глаза, как наконечники копий, впивались в Энтони. — Естественно, виноваты оказались мы. Гвардейцы. Не сумели обеспечить безопасность дорог. Поэтому барон затаил на нас лютую злобу. А твоя… выходка сегодня чуть не отправила его к предкам. — Командир откинулся в кресле, сложив руки на груди. Голос по-прежнему не выдавал эмоций, но каждое слово било, как молот. — Узнав о случившемся, вся столичная знать взвыла. Требовали немедленной казни. Повесить тебя на центральной площади для устрашения. — В уголке губ Адама мелькнуло что-то похожее на презрительную усмешку. — Успокоил их лишь капитан рыцарей, Вильям Даттон. Вступился за тебя. Сказал, что мы не можем казнить самое острое своё лезвие только за то, что оно режет. Что барон сам напросился. Его слово, его репутация — вот что охладило пыл этих господ. Но только в этот раз.

Энтони стоял, не шелохнувшись, впитывая каждое слово. Мысль о том, чтобы перебить, была равносильна самоубийству. Страх ледяным комом застрял под рёбрами, сковывая дыхание.

Адам медленно поднялся. Его тень, огромная и угрожающая, легла на стену. Он подошёл к узкому стрельчатому окну, за которым уже сгущались сумерки, и сложил руки за спиной. Молчал долго, глядя на опустевшие дворы Академии.

— Я понимаю тебя, Энтони, — наконец произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее усталость. — Знать. Они правят балом. Деньги, связи, земли. Считают, что им всё дозволено. Плюют с высокой башни на тех, кто их защищает. Ведут себя как скоты, зная, что безнаказанны. — Он повернул голову, его профиль резко вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Но впредь… будь сдержаннее. Гораздо сдержаннее. Второго шанса тебе не дадут. Ни я, ни Даттон, никто не сможет тебя вытащить.

— Я… — попытался было что-то сказать Энтони, но голос предательски дрогнул.

— Как давно ты не был дома? — резко перебил его Адам, всё ещё глядя в окно. — В своём поселении?

Вопрос ударил под дых. Воспоминания нахлынули волной — запах сосен, низкие бревенчатые дома, лицо матери… Боль утраты, острая и знакомая, сжала сердце. Взгляд Энтони самопроизвольно опустился.

— Я уже не помню, сэр, — прошептал он.

Адам кивнул, не оборачиваясь.

— Завтра утром езжай. В родные края. Повидайся с близкими. Посмотри на тех, ради кого мы всё это затеяли. На тех, кого эта столичная мразь считает грязью. Найди причину, чтобы держать эту ярость в узде. Или… найди причину, чтобы направить её в нужное русло. — Он отмахнулся рукой, жест был окончательным и не терпевшим возражений. — Теперь ступай.

— Есть! — Энтони щёлкнул каблуками, развернулся и почти выбежал из кабинета, давясь смесью облегчения и нового витка стыда.

— Казнить?! — Голос взорвался яростным шёпотом, едва дверь захлопнулась за спиной. — Тебя?! За что?! За то, что защитил честь девушки? Или, по их разумению, нужно было стоять столбом, пока этот барский выкормыш глумился над Кирией?! Какая вопиющая несправедливость! Запомни это, Энтони. Впитай их высокомерие каждой клеткой. Когда-нибудь… когда-нибудь ты заставишь их всех поплатиться за сегодняшний день!

Энтони шёл по пустынному коридору, стиснув зубы до хруста. Отвечать Голосу значило бы выглядеть сумасшедшим, если бы кто-то услышал. Он молчал, но каждая язвительная фраза вонзалась в сознание, как отравленный шип. Добравшись до своей комнаты, он ввалился внутрь, с силой притворил дверь и прислонился к холодному камню спиной, закрыв глаза. Ладонь, упирающаяся в дверь, дрожала.

— Что тебя гложет? — поинтересовался Голос, его тон стал неестественно мягким, почти заботливым.

— Кровь… — выдохнул Энтони, глядя на свои ладони, хотя следов давно не было. — Столько крови. Его лицо… оно превращалось… — голос сорвался, по телу пробежала судорога отвращения, — …в кровавое месиво. А я… я не мог остановиться! Я хотел продолжать!

— Остановиться? Зачем? — Голос прозвучал искренне недоуменно. — Разве ты не чувствовал? Разве это не было… освобождением? Чистым, абсолютным?

— Освобождением?! — Энтони резко оттолкнулся от стены, голос сорвался на крик. — Я ЧУТЬ НЕ УБИЛ ЧЕЛОВЕКА! ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ Я ЭТО СДЕЛАЛ?!

— Это была последняя капля! — парировал Голос, его шёпот стал змеиным, проникающим в самую глубь. — Та самая соломинка, что сломала хребет вьючной лошади! Годами она тащила на себе твоё ничтожество, твои унижения, твою жалкую, лицемерную сдержанность! И в этот день...

— Молчи! — Энтони сжал виски, будто пытаясь выдавить навязчивое присутствие. — Это ты! Ты во мне! Это ТЫ сделал! Это была чужая рука, вложенная в мою. Чужая воля, пьющая мою ярость! Я не… садист!

— Садист? — Голос рассмеялся, холодно и неприятно. — Сильное словечко для правды. Но разве ты не помнишь? Разве ты не помнишь ту… сладость? Тот чистый, неразбавленный восторг, когда твой кулак встречался с его плотью? Когда слышал хруст кости под кожей? Когда чувствовал, как твоя ярость, наконец, находит выход — мощный, неконтролируемый, ИСТИННЫЙ?!

Воспоминания накатили с новой силой — хлюпающий звук ударов, хрип агонии. Энтони сдавленно застонал, отшатнулся и прижался лбом к холодной каменной стене, закрывая лицо руками.

— Нет… Нет, это был кошмар… Я потерял контроль… Я не владел собой…

— Контроль? К ЧЁРТУ КОНТРОЛЬ! — Голос взревел внутри черепа. — Ты контролировал себя ДОЛГИЕ ГОДЫ! Терпел насмешки тупоголовых! Проглатывал их презрительные взгляды! Хоронил свою злобу, свою обиду, своё священное право на ярость под толстым слоем навязанных тебе «приличий»! А сегодня… сегодня она вырвалась. И это было ПРЕКРАСНО. Признайся же!

— Прекрасно?! — Энтони выпрямился, глаза его горели безумием и ужасом. — Это ЧУДОВИЩНО! Я был словно монстром!

— Монстром? — Голос засмеялся снова, но теперь в смехе звучало что-то почти отеческое. — Нет, Энтони. Ты был СОБОЙ. Настоящим. Наконец-то. Эта ярость — не я. Это ТЫ. Самый глубокий, самый искренний, самый СИЛЬНЫЙ ты. Тот, кого ты душил годами. Он просто… проснулся. И ему понравилось быть сильным. Почувствовать настоящую ВЛАСТЬ. Решать, кому дышать, а кому — хрипеть в луже собственной крови!»

Энтони медленно сполз по стене на холодный пол, подтянув колени к груди. Дрожь пробирала всё тело.

— Я не хочу этого… — прошептал он, голос срывался. — Я не хочу быть таким… Это как яд. Он был во мне всегда, и сегодня лопнула плотина. Я боюсь, что он отравит всё, к чему прикоснусь. Откуда это?! Откуда столько… ненависти?!

— Откуда?» — Голос понизился до интимного, ядовитого шёпота. — Из каждой несправедливости, на которую ты молчал. Из каждой мечты, которую счёл недостижимой. Из каждой капли презрения, которую проглотил, улыбаясь в лицо тем, кто тебя презирал. Это не ненависть к нему, к тому напыщенному идиоту с рынка. Это ненависть к МИРУ, который заставил тебя быть маленьким. К СЕБЕ — за то, что позволил. А он… он просто стал той игрушкой, на которой ты выместил ВСЁ. И это было… закономерно. И неизбежно. Пойми, ты многим одарён, Энтони. Эта ярость — твой ДАР. Вся сила, что в тебе, — это дар. Пользуйся им. С умом. Всегда найдутся те, кто будет судить, недооценивать, осуждать твои поступки. Но никогда, СЛЫШИШЬ, НИКОГДА не отказывайся от него. Не предавай ту силу, что делает тебя тем, кто ты есть».

Энтони свесил голову на колени. Тихий стон вырвался из его груди. Он молча сжал кулаки, глядя на свои руки.

— Что со мной происходит… — прошептал он в темноту.

Но Голос уже умолк, оставив его наедине с леденящим душу вопросом и гнетущей тишиной.

***

Сон не приходил. Энтони лежал на жёсткой койке, уставившись в тёмный потолок. Картины дня мелькали перед глазами с пугающей чёткостью: сияние Кирии, блеск карамельного яблока, холодок серебряного ангела на её шее… и затем — багровая вспышка ярости, хруст, кровь, крики. Что-то странное, пугающее, почти мистическое происходило с ним. Что-то тёмное и могучее пробудилось в глубинах души. Оно пугало до дрожи, но в то же время… давало жутковатый прилив радости, волнения, ощущения невероятной силы. Оно было частью его. И это осознание было страшнее всего.

— Не спится? — тихо спросил из темноты Алан, лежавший на соседней койке.

Энтони вздрогнул, вырванный из лабиринта своих мыслей.

— Мне… разрешили съездить домой. В деревню, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Даже не знаю, как меня там встретят после всего…

— Родные края… — протянул Алан, и в его голосе послышалась мечтательная нота, словно он видел что-то далёкое и тёплое. — Когда-нибудь и я вернусь в свою. Покажу всем. Докажу, что я больше не тот самый жалкий, трусливый мальчишка. Что я стал мужчиной.

— Почему ты здесь, Алан? — рискнул спросить Энтони, давно мучившийся этим вопросом. — Почему не с семьёй?

Тишина повисла тяжелее прежней. Потом Алан вздохнул, глухо, с болью.

— Мне больше некуда было идти.

Энтони почувствовал нарастающую неловкость. Он боялся причинить боль, но любопытство и желание понять друга пересилили.

— А… твои родители? Что с ними? — спросил он осторожно.

Ещё одна долгая пауза. Когда Алан заговорил, голос его был плоским, лишённым эмоций, словно он рассказывал чужую историю:

— Мать умерла, рожая меня. Отец… отца убил монстр. Оборотень-одиночка. Забрёл в наши края. Мы с отцом были на охоте… наткнулись на него в глухом лесу. Человекоподобный волк… огромный, с горящими глазами. Он бросился без звука, как тень. Отец… — голос Алана дрогнул, — …отец крикнул мне: «Беги!» А сам кинулся ему наперерез. Я бежал, не оглядываясь… — Алан замолчал, переводя дыхание, — но его крики… его предсмертный хрип… я слышал их долго. Даже когда лес остался далеко позади. Деревня наша была бедная. Никто не стал бы кормить ещё один лишний рот. Сироту. Вот я и ушёл. С первым же караваном. В столицу. Найти свою судьбу.

Энтони сглотнул ком в горле. Стыд за свой вопрос смешался с острой жалостью.

— Извини… Я не знал.

— Ничего, — отозвался Алан, и в его голосе вновь появилась тень прежней энергии, боевого духа. — Когда-нибудь… когда-нибудь я стану Рыцарем. Настоящим. И тогда я налажу поставки. Помогу своей деревне выжить. Вытащу их из нищеты.

— Нужно спать, — зевая, произнёс Алан. — Дорога ведь… в твою деревню далёкая.

— Пять дней пути, — тихо сказал Энтони, закрыв глаза и чувствуя, как усталость наконец начинает смыкать веки.

Последним, что он увидел перед погружением в беспокойный сон, были не образы дома, а окровавленные камни площади и бесформенное тело у его ног. Пять дней пути отделяли его не только от дома, но и от попытки сбежать от самого себя.

Глава 14. Глаза зверя

— Как давно я здесь не был.

Энтони замер на краю поляны, где когда-то стоял его дом. Воздух был наполнен тишиной, лишь лёгкий шелест листьев нарушал покой. Озеро, как и прежде, лежало перед ним, словно зеркало, отражая небо, окрашенное в тёплые оттенки заката. Солнце, медленно опускающееся за горизонт, бросало последние лучи на воду, превращая её поверхность в золотую гладь. Всё было так же, как и тогда.

Он закрыл глаза, и воспоминания нахлынули на него, словно волны, смывающие берег. Вот он, маленький мальчик, сидит на берегу с удочкой в руках, а рядом — отец. Его голос, спокойный и уверенный, до сих пор звучал в ушах Энтони: «Терпение, сынок. Рыба сама придёт к тому, кто умеет ждать». А потом — смех сестры, звонкий и беззаботный, когда она пыталась поймать руками лягушку, а та выскальзывала из её пальцев. Чаепития на берегу, когда вся семья собиралась вместе, и мама разливала горячий чай из старого чайника. Тогда это казалось чем-то обыденным, но сейчас эти моменты были для него словно кадры из волшебной сказки, которую он больше никогда не сможет пережить.

Энтони открыл глаза. На месте, где когда-то стоял их дом, теперь была лишь пустая поляна, заросшая травой. Но что-то привлекло его внимание — свежесорванные цветы, аккуратно положенные у края поляны. Они были яркими, словно только что сорванные с клумбы. Жители деревни — они никогда не забывали тех, кто ушёл, оставив след в их сердцах. Цветы были не просто данью памяти — они напоминали, что прошлое живёт в настоящем, что те, кого больше нет, всё ещё здесь — в каждом вздохе ветра, в каждом отражении на воде.

Энтони опустился на колени, касаясь пальцами земли, где когда-то стоял его дом. Он чувствовал, как в груди сжимается боль, но слёз не было. Только тихая, глубокая благодарность за то, что память о его семье всё ещё жива.

Среди цветов Энтони заметил три яблока, аккуратно положенных рядом. Они были свежими, слегка блестевшими в лучах заката, словно только что сорванные с дерева. Это заставило его улыбнуться. Он сразу понял, кто их оставил. Госпожа Мэй. Она всегда была такой — заботливой, внимательной, словно вторая бабушка для всей семьи Энтони. Она любила их, как своих внуков, а её пироги с яблоками были легендой всей деревни.

— Красивое место, — тихо произнёс Голос. — Даже твои воспоминания не могут передать всю прелесть этого места.

Озеро, поляна, старые деревья, склонившиеся над водой, — всё это было частью его прошлого, но сейчас, спустя столько лет, он видел это новыми глазами. Здесь было что-то большее, чем просто воспоминания. Здесь была жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что.

Энтони встал, отряхнул колени и бросил последний взгляд на поляну.

— Надо скорее навестить госпожу Мэй, пока не стемнело, — решил он. — И обязательно Брэдли. Интересно, он всё-таки решился сделать предложение Сьюзан?

Теперь, спустя столько времени, Энтони было интересно, как сложилась жизнь в деревне. Сильно ли всё изменилось?

Он повернулся и пошёл по тропинке, ведущей к деревне. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и первые тени начали ложиться на землю. Впереди его ждали встречи, которые он давно откладывал, и вопросы, на которые нужно было найти ответы. Но сейчас он чувствовал себя спокойно. Он был дома.

Мысли путались в его голове: с чего начать рассказ? Как объяснить, где он пропадал всё это время? Ведь наверняка всем будет интересно услышать о его приключениях, о местах, которые он видел, о людях, которых встретил. Но как передать всё это, не упустив главного? Как рассказать о том, что он потерял и что обрёл за это время?

И Вики. Мысль о ней вонзилась, как острая игла. Вики. Его сестра. Его вечная боль и вечная надежда. Вдруг в ту ужасную ночь, что перевернула всё, она смогла спастись? Вдруг её подобрали? Вдруг кто-то дал ей убежище? Госпожа Мэй... Конечно! Если кто и мог, так это она. Старая, мудрая, с сердцем, вмещавшим всю деревню. В её доме, пахнущем яблоками и корицей, под её неусыпным, добрым взглядом... Вдруг Вики была там? Все эти годы? Или... или нашла свой путь? Эта искра надежды, крошечная, почти безумная, вдруг зажглась в самой глубине его души, там, где давно поселилась лишь пустота. Она обжигала. Она пугала. Она давала силы сделать следующий шаг по темнеющей тропинке, ведущей в деревню, в прошлое и, возможно, к ответам.

Он шёл по знакомым тропам, которые когда-то знал как свои пять пальцев. Каждый поворот, каждый камень под ногами вызывал в нём новые воспоминания. Но что-то было не так. Энтони замедлил шаг, оглядываясь вокруг. Лес, который всегда был наполнен жизнью, теперь казался странно тихим. Даже воздух был каким-то тяжёлым, словно природа затаила дыхание.

— Ты заметил? — с тревогой прошептал Голос.

— Да. Птицы. Они молчат. Ни один зверь не попался на глаза.

Это было странно. Лес, всегда полный звуков — пения птиц, шелеста листьев, шороха мелких зверьков в траве, — теперь казался пустым. Энтони остановился, прислушиваясь. Ничего. Только тишина, которая давила на уши, словно густой туман.

Нарастало волнение, которое он пытался подавить. Что-то было не так. Что-то, чего он не мог понять. Лес, который когда-то был для него домом, теперь казался чужим, даже враждебным.

Энтони ускорил шаг, стараясь не думать о том, что это могло означать. Впереди была деревня, а там — госпожа Мэй, Брэдли, Сьюзан, другие знакомые лица. Они знали, что происходит. Они всегда знали.

Но чем ближе он подходил к деревне, тем сильнее становилось чувство тревоги.

— «Неужели что-то случилось?» — промелькнуло у него в голове.

Внезапно Энтони услышал крик, пронзительный и полный отчаяния. Звук шёл из деревни, и в тот же миг его тело напряглось, как пружина. Рука сама потянулась к мечу, который он носил с собой всё это время. Лезвие со звонком выскользнуло из ножен, и Энтони бросился вперёд, не раздумывая.

Он бежал, не чувствуя усталости, сердце колотилось в груди. Лес вокруг него словно растворился, осталась только одна цель — деревня. Когда он выбежал из леса, перед ним открылась картина, от которой кровь застыла в жилах.

Его родная деревня была неузнаваема.

Полуразрушенные дома, некоторые из которых охвачены пламенем, пожирающим всё на своём пути. Чёрный дым поднимался к небу, смешиваясь с запахом гари и крови. На земле лежали разорванные тела — жители деревни, которых он знал с детства. Их лица, искажённые ужасом, смотрели в небо, а вокруг — следы борьбы, лужи крови, разбросанные вещи. Крики доносились со всех сторон: крики боли, страха, отчаяния.

Энтони замер на мгновение, не в силах поверить в то, что видел. Его деревня, его дом, его люди — всё было разрушено, уничтожено.

— Что же произошло? — прошептал он.

— Не думаю, что тебе стоит здесь оставаться, — ответил Голос, холодный и рациональный.

Но Энтони уже не мог просто уйти. Он видел, как вдалеке мелькнула тень — кто-то ещё был жив.

— Я должен хоть кого-нибудь спасти, — сказал он, сжимая рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели.

Не успел Энтони сделать шаг, как из-за домов стали появляться силуэты. Сначала он подумал, что это выжившие жители деревни, но, присмотревшись, его сердце сжалось от ужаса.

Это были не люди.

Существа ростом под два метра медленно выходили из тени разрушенных домов. Их широкие плечи и мощные руки, заканчивающиеся длинными когтями, выдавали нечеловеческую силу. Морды, вытянутые, как у волков, с огромными клыками, сверкающими в свете огня, и заострённые уши, как у диких зверей. Всё их тело было покрыто густой шерстью, которая топорщилась, словно от злости. Они передвигались на двух ногах, но их движения были странно грациозными, как у хищников, готовящихся к прыжку.

Оборотни.

Энтони замер. Его разум отказывался принять увиденное. Эти существа — они были теми самыми, о которых рассказывал Вальтер. Легенды, страшилки, которые он слышал в детстве у костра. Но сейчас они были реальны. Они стояли перед ним. Глаза, жёлтые, горящие, как угли, были устремлены на него.

Холодный пот стекал по его спине.

Не нападая, они смотрели на него, словно оценивая. Их дыхание, тяжёлое и хриплое, было слышно даже на расстоянии. Энтони почувствовал, как его руки дрожат, но он крепче сжал рукоять меча. Он знал, что бежать бесполезно. Эти порождения тьмы, не знающие жалости, были быстрее и сильнее.

Энтони стоял неподвижно, выставив меч перед собой, готовясь нанести удар. Его тело было напряжено, как струна, а сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже этим существам. Но они не нападали, лишь смотрели на него. Их горящие глаза, полные дикой злобы, казалось, пронизывали его насквозь, но ни один из них не сделал шага вперёд. Вместо этого, в какой-то момент, они опустились на передние лапы, сгорбив свои мощные тела, и начали разбегаться в разные стороны, как стая собак, почуявших что-то более интересное.

Некоторые пробежали совсем рядом с Энтони, их шерсть почти касалась его ног, но они даже не повернули головы в его сторону. Это было странно. Непонятно.

— Почему они меня не трогают? — прошептал Энтони, всё ещё держа меч наготове.

— Не знаю, — ответил внутренний голос, — но давай не будем у них об этом спрашивать.

Энтони медленно опустил меч, но не убрал его в ножны. Он огляделся. Деревня всё ещё пылала, крики доносились из разных концов, но теперь они звучали дальше, словно оборотни устремились туда, где ещё оставались жертвы.

По телу пробежала дрожь — не от страха, а от жуткого осознания собственного непонимания. Почему его не тронули? Почему они просто ушли?

— «Может быть, они почуяли что-то другое? Или... может быть, я им не интересен?» — но тут же он отбросил эту мысль. Нет, это было не просто так. Оборотни никогда не оставляют живых.

И тут его охватило новое чувство. Оно накатило волной, сжимая горло и заставляя сердце биться так, будто вот-вот вырвется из груди. Это был ужас — чистый, неконтролируемый, будто сама смерть встала у него за спиной. Он почувствовал, как холодный пот стекает по спине, а волосы на затылке встали дыбом.

Что-то приблизилось. Что-то огромное, тёмное, наполненное жаждой убийства.

Времени на раздумья не было. Энтони сжал меч ещё крепче и, обернувшись, нанёс рубящий удар в сторону предполагаемой опасности. Лезвие должно было встретить плоть, но вместо этого его рука внезапно остановилась, будто ударилась о каменную стену.

Огромная лапа схватила его запястье с такой силой, что Энтони едва сдержал крик боли. Хруст костей раздался в тишине, и меч выпал из его руки, звякнув о землю. Боль пронзила руку, но он не мог даже пошевелиться.

Перед ним стоял монстр.

Оборотень, но не такой, как те, что он видел ранее. Этот был больше, массивнее, его шерсть была темнее, почти чёрной. Морда была искажена злобным оскалом, клыки, длинные и острые, сверкали в свете огня. Его грудь поднималась и опускалась с каждым тяжёлым дыханием, испуская запах свежей крови, а взгляд был устремлён прямо на Энтони, словно он уже видел его мёртвым. Размер его пасти был таков, что он мог бы разом откусить человеку голову.

Энтони попытался вырваться, но зверь схватил его второй лапой за шею, медленно поднося к себе, обжигая лицо своим горячим дыханием. Он почувствовал, как пальцы зверя сжимаются вокруг его горла, перекрывая дыхание. Оборотень был слишком силён. Его тело, покрытое шерстью, было как каменная стена, а глаза... Синие. Глубокие, как океан, но полные ярости и ненависти. Они странно напоминали человеческие.

Каждый вдох давался Энтони с трудом, воздух стал густым и тягучим, едва проникая в лёгкие. Грудь вздымалась, пытаясь поймать хоть каплю жизни. Сердце билось так громко, что казалось, его удары эхом разносились по руинам, отсчитывая последние секунды. Время замедлилось, растянулось, как тонкая нить, готовая оборваться в любой момент.

— «Это конец», — мелькнуло в его голове.

Но зверь не убивал. Он лишь смотрел, словно изучая свою жертву.

— Пошёл вон... с моей территории, — злобно прорычал зверь. Его голос был низким, хриплым, но это были не просто рыки — это были слова, облачённые в ясную, пусть и грубую, речь.

— «Он... говорит?» — мысль, похороненная под лавиной ужаса, едва шевельнулась в сознании Энтони. — «Он разумен».

В следующий миг оборотень швырнул его в сторону, как тряпичную куклу.

Энтони почувствовал удар — сильный, оглушающий. Спиной он врезался в стену ближайшего дома, проломив деревянные доски силой удара. Боль пронзила всё его тело, словно тысячи игл впились в кожу. Он попытался вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. В глазах потемнело, и сознание начало уплывать.

Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в темноту, — это силуэт оборотня, медленно уходящего вдаль.

— Ты должен выжить, — кричал Голос. — Ты должен...

Тьма накрыла его, как тяжёлое одеяло, и он потерял сознание.

***

— Энтони, поднимайся, — Голос, тихий, но настойчивый, пытался привести его в чувство. — Ты должен попытаться встать.

Энтони медленно пришёл в себя, его тело отзывалось болью на каждое движение. Он попытался пошевелиться, но тяжесть, давившая на него, была невыносимой. Камни, обломки дерева, земля — всё это образовало завал, который словно хотел навсегда похоронить его под собой. Он чувствовал, как холодная сырость земли проникает сквозь одежду, а пыль щекочет горло.

И тут он услышал их. Голоса. Совсем рядом.

— Здесь чисто! Идём дальше, к центру деревни! — чей-то усталый голос прозвучал так близко, что казалось, человек стоит над ним.

— Ну же, — настойчиво продолжал Голос, — не вздумай здесь погибнуть. Пытайся дальше.

Энтони стиснул зубы и изо всех сил попытался приподняться. Его мышцы горели, каждая кость словно кричала от напряжения, но он смог лишь слегка сдвинуть тяжесть, которая прижимала его к земле. Камни заскрипели, осыпаясь в стороны, но свободы это не принесло. Он застонал, чувствуя, как силы покидают его.

— Стойте! — раздался другой голос, более молодой. — Кажется, я что-то услышал... Тише!

— Здесь кто-то есть! Возможно, выжившие.

— Чего вы медлите? — отозвался третий голос, более резкий и требовательный. — Разгребайте завал!

Шум движения, крики людей, звуки камней, сдвигаемых в сторону — всё это смешалось в единый гул. Энтони чувствовал, как тяжесть, давившая на него, постепенно уменьшается. Камни уходили в сторону, свет пробивался сквозь щели, и наконец сильные руки схватили его за плечи, вытаскивая наружу.

Двое мужчин, одетых в форму академии, поставили его на ноги. Их лица были серьёзны, но в глазах читалось облегчение.

К Энтони подошёл мужчина лет тридцати. Его выбритая голова блестела в свете закатного огня, а чёрные глаза, словно угли, источали холодную злобу. Крючковатый нос и повязка, закрывающая нижнюю часть лица до носа, придавали ему вид хищника, готового к нападению. Его одежда была сшита на заказ: чёрная рубашка с синими вставками, рукава затянуты на локтях, чёрные потрёпанные временем штаны и высокие сапоги, обмотанные верёвками. В руках он держал два странных меча — рукояти были рассчитаны на одну руку, но лезвия, начиная с середины, изгибались в форме полумесяца, словно клыки хищника.

Незнакомец с повязкой медленно обошёл Энтони кругом, его чёрные, как смоль, глаза сканировали каждую деталь — порванную одежду, землистую кожу, пустые руки.

— Лицо знакомое, — его голос был низким, безжизненным, словно скрежет камня по камню. — Лайт, верно? Тот, что выжил в Ольденбурге. И вот... выжил снова. Удивительная закономерность. — Его взгляд буквально пожирал Энтони, выискивая слабость, ложь, страх.

Энтони открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент услышал знакомый голос.

— Энтони, сынок.

Это был капитан рыцарей, сэр Вильям. Его голос, обычно такой уверенный и твёрдый, сейчас звучал с ноткой тревоги. Он подошёл ближе, взял Энтони за плечи и внимательно осмотрел его.

— Ты цел? — спросил он, и в его глазах читалось беспокойство. — Лекаря, немедленно!

— Не нужно, — успокоил его Энтони, чувствуя, как слабость постепенно отступает. — Я в порядке.

— Что ты тут делаешь? — спросил Вильям, его взгляд скользнул по руинам, и в его глазах мелькнула тень боли.

— Меня отпустили навестить родную деревню, — ответил Энтони, и голос дрогнул. Он огляделся вокруг, и ужас охватил его. Руины, пепел, тела... — Кто-нибудь ещё выжил? — спросил он, и в его голосе звучала слабая надежда.

Вильям опустил голову.

— Энтони... — голос его дрогнул. — Все мертвы. Стая не оставляет живых.

Энтони замер. В его голове пронеслись воспоминания: лица жителей, их смех, дети, бегающие по улицам... Всё это было уничтожено в одно мгновение. Он чувствовал, как ком подступает к горлу, но слёз не было. Только пустота.

— Как ты выжил? — грубый голос мужчины с повязкой на лице вернул Энтони в реальность. Его чёрные глаза сверлили Энтони, словно пытаясь вырвать правду.

— Не вздумай говорить им правду, — шепнул Голос, и Энтони почувствовал, как холод пробежал по спине.

— Я успел спрятаться, — запинаясь, начал он, чувствуя, как ложь обжигает губы.

— Стая целые поселения стирает с лица земли. Не оставляя ни души, ни свидетелей. — Он сделал ударение на последнем слове, давая ему повиснуть в воздухе. — А ты... ты просто «спрятался». Расскажи. Где находится это волшебное укрытие? Хочу посмотреть.

Энтони попытался что-то сказать, но мужчина резким движением поднял руку, останавливая его. Он наклонился, подобрал меч Энтони и повертел его в руках, изучая клинок.

— Твой? — спросил он.

— Да, — неуверенно ответил Энтони, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Интересно, — он провёл пальцем по лезвию, — на стали нет ни царапины. Ни капли крови. Как будто хозяин... даже не пытался обороняться. А лежал он, — мужчина с повязкой мотнул головой в сторону развалин, — метрах в десяти от того места, где мы тебя откопали. Странное такое... укрытие. Получается, ты из него вылез, прошёл десять метров и лёг под обломки? Или меч сам улетел?

Его тон был не грубым, а леденяще-спокойным, отчего каждое слово било точно в цель.

— Хватит! — резко оборвал его Вильям, забирая меч из рук мужчины и передавая его Энтони. — Он выжил, и это главное. А сейчас нужно доставить его обратно в академию.

Вильям положил руку на плечо Энтони и повёл его в сторону.

— Пойдём, служители отвезут тебя обратно. Пока мы будем выслеживать стаю.

Энтони кивнул, но, уходя, обернулся. Его взгляд встретился со взглядом мужчины с повязкой на лице. Тот стоял неподвижно, как статуя. Его чёрные, бездонные глаза были прикованы к Энтони. В них не было ни злобы, ни гнева, лишь холодное, неумолимое изучение. Как хищник, нашедший след. И что-то в этом взгляде было бесконечно опасным. Энтони резко отвернулся, поспешив за Вильямом, но ощущение этого ледяного, пристального взгляда в спину не покидало его всю дорогу.

***

Весь обратный путь Энтони провёл в глубоких размышлениях. В его памяти всплывали лица жителей деревни, чьих улыбок он больше никогда не увидит. Они были простыми людьми, живущими в страхе перед лесом, который таил в себе неведомые угрозы. Но теперь их судьба была решена, и Энтони не мог избавиться от чувства вины, словно он мог бы сделать больше, чтобы их спасти.

Оборотни, те самые твари, что обходили его стороной, словно вода обтекает камень, тоже не давали ему покоя. Почему они не тронули его? Что заставило их отступить? И альфа, тот самый вожак стаи, чьи лапы могли в мгновение ока оборвать его жизнь, но не сделали этого. Всё это было загадкой, которую Энтони не мог разгадать.

С этими мыслями он подходил к штабу. Массивная дубовая дверь, покрытая резьбой и следами времени, стояла перед ним. Толкнув её, внутри его встретил шум голосов и тёплый свет факелов, освещавших комнату.

— Энтони! — раздался громкий возглас, полный искренней радости.

Его отряд, словно единый организм, бросился к нему. Первой была Кирия. Она, не скрывая эмоций, бросилась в его объятия, обхватив его руками и прижавшись к его груди. Её дыхание было прерывистым, а глаза блестели от слёз. Энтони на мгновение растерялся, чувствуя, как его сердце начало биться чаще. Но затем, придя в себя, он мягко обнял её в ответ, ощущая тепло её тела и дрожь, которая проходила через неё.

За Кирией последовали остальные. Каждый из членов отряда подходил к нему, обнимал, хлопал по плечу, выражая свою радость и облегчение. Их слова были полны искренности, и Энтони чувствовал, как тяжесть, давившая на него, понемногу начинает ослабевать.

Последним подошёл командир Адам. Комната мгновенно затихла, и отряд слегка расступился, давая ему дорогу. Адам стоял напротив Энтони, его взгляд был твёрдым, холодным, но в глубине глаз можно было уловить тень облегчения. Он вытянул руку вперёд, словно собираясь что-то сказать, но затем остановился, сжав кулак. Слегка поджав губы и сделав глубокий выдох, он положил ладонь на плечо Энтони.

— Молодец, что выжил, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как гром.

После этих слов Адам развернулся и направился к дверям, выйдя из комнаты. В штабе снова воцарилась оживлённая атмосфера. Энтони усадили за стол, и каждый из отряда начал забрасывать его вопросами. Лишь Кирия сидела рядом, молча наблюдая за ним. Её глаза не отрывались от него, словно она боялась, что если посмотрит в сторону, он исчезнет.

— У тебя хорошие хранители, — сказал Джонатан, его голос был тёплым, но в нём чувствовалась лёгкая дрожь. — Когда мы услышали о нападении стаи на твою деревню... мы думали, что потеряли тебя. Сэр Адам... он винил себя. Он считал, что отправил тебя на верную гибель.

Энтони нахмурился.

— Не похоже, что он сильно переживал, — пробормотал он, вспоминая холодный взгляд командира.

— Понимаешь, Энтони, — продолжил Джонатан, — Адам никогда не показывает своих эмоций. Но он беспокоится о каждом из нас, как о родном ребёнке.

Энтони кивнул, но в его душе всё ещё оставалась тень сомнения. Однако Джонатан уже улыбался, его голос стал громче, радостнее.

— Хватит разговоров! Этот день нужно отпраздновать! — воскликнул он, и весь отряд подхватил его возглас.

В этот момент Энтони почувствовал, как тяжесть, давившая на него, начала отступать. Он осознал, как дорог этим людям, как сильно они за него переживали. И, несмотря на все ужасы, которые он пережил, он знал, что здесь, среди своих, он нашёл то, ради чего стоит жить.

Глава 15. Мирные переговоры

Заря лишь зацепилась багрянцем за зубчатые крыши столицы, а в штабной комнате Первого отряда гвардейцев уже кипели страсти. Воздух был густ от запаха воска, пота и старого дерева. Сэр Адам, их непоколебимый командир, отсутствовал — его на рассвете вызвали к лорду-коменданту. Обязанности легли на плечи Джонатана, на чьём обычно спокойном лице сегодня читалось напряжение. Собрание шло куда оживлённее обычного — отряду предстоял напряжённый день.

Джонатан стоял у центрального стола, заваленного картами и рапортами, его пальцы нервно постукивали по пергаменту с заданиями. Голос звучал твёрдо, но без привычной уверенности капитана:

— Ладно, слушайте внимательно. Я и Седрик берём патруль вдоль Рыночной площади. Там участились карманные кражи, особенно у лотков с импортными специями. Надо прижать этих ловкачей. — Он кивнул в сторону Седрика, тот в ответ мотнул головой. — Алан, Эдмонт — ваша задача на крышах Ткацкого квартала. В последние дни замечены воры, проникающие в дома через чердаки. Поймайте хотя бы одного — пусть остальные знают, что мы не спим. И будьте осторожны, высота немалая. Кирия, сегодня твоя смена в лазарете. Говорят, после вчерашней потасовки у «Весёлого Моряка» работы хватит.

Джонатан сделал паузу, его взгляд упал на Освальда, который уже мрачно переминался с ноги на ногу, предчувствуя нечто унизительное.

— Освальд. Ты берёшь Энтони и… присоединишься к Лоренцо. Направление — Каменный квартал. Таверна «Плачущая Ведьма». По наводке там отсиживается мелкий воришка Марлоу, по кличке «Крыс». Старшим группы будет Лоренцо. Твоя задача — подстраховать его, если «переговоры» пойдут не по плану.

— Что?! — Голос Освальда, грубый и громкий, как удар кузнечного молота, разорвал тишину. Его лицо, изборождённое недовольством, побагровело. — Этот… слащавый фатюк?! Мало того что меня на такую мышиную возню посылают, так ещё и его над моей седой головой ставят?! — Он резко оглядел комнату, его взгляд, острый как клинок, выискивал объект своего презрения. — И где, чёрт побери, этот одуванчик?

— Лоренцо со вчерашнего вечера на важном задании, — спокойно, но с подчёркнутой твёрдостью парировал Джонатан, — о чём он предупредил заранее. Он встретит вас в Кривом переулке, рядом с «Ведьмой». — Джонатан подошёл ближе к Освальду, его голос стал тише, но не менее весомым: — Освальд, давай будем честны. Чтобы выведать информацию у таких, как хозяин «Ведьмы», нужна… деликатность. Лоренцо умеет говорить. А ты… — Джонатан слегка усмехнулся. — Ты скорее разнесёшь всю таверну к чёртям, прежде чем задашь первый вопрос.

— Только зря время тратить на эти ваши разговоры, — буркнул Освальд, презрительно фыркнув, но в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее признание правоты — хоть и неохотное.

— Вот об этом я и говорю, — заключил Джонатан, отходя. — Ладно, всем всё ясно? Тогда по местам!

Слова сработали как рычаг. В одно мгновение комната опустела: гвардейцы, звеня доспехами и оружием, устремились к выходу, растворяясь в сером свете наступившего утра.

***

Дорога до Каменного квартала была долгой и мрачной, петляя между высокими, почерневшими от времени домами, чьи окна смотрели на мир узкими, подозрительными щелями. Воздух здесь был другим — тяжёлым, пропитанным запахом стоячей воды, дешёвого вина и чего-то гниющего. Освальд шёл впереди, его мощные плечи были напряжены, а густые брови сведены в одну сплошную грозовую тучу. Он не замолкал ни на минуту, его бормотание, перемешанное отборной руганью, было обращено то ли к Энтони, то ли к миру в целом.

— …Старше вдвое, куда больше ран на теле, чем у этого щегла волос на голове! — шипел он, спотыкаясь о выбоину в булыжнике. — Прошёл сквозь ад Фалхардской осады, когда этот мальчишка ещё в пелёнках пузыри пускал! И кто лучше знает, как вести себя в любой ситуации? Он?! С его бантами да духами?! Пфф! Так, вроде на месте, — наконец огрызнулся Освальд, резко останавливаясь на развилке двух грязных переулков. Он упёр руки в бока, его взгляд, испепеляющий и недоверчивый, сканировал мрак Кривого переулка. — И где же наш драгоценный сахарок? Не с неба же ему свалиться, в конце концов!..

Словно в ответ на его сарказм, с лёгким шелестом и влажным шлепком на голову Освальда свалился… предмет мужского гардероба. Грубые, поношенные штаны, ещё тёплые, накрыли его с головой, окутав знакомым, но совершенно неуместным здесь запахом мыла и чего-то цветочного.

Сверху, цепляясь за ржавую водосточную трубу, спускался Лоренцо. Его вид был более чем экстравагантен для гвардейца: лишь просторная белая рубаха навыпуск, кое-как заправленная в ремень, на котором висел меч. Ни жилета, ни, собственно, штанов. Его светлые волосы были растрёпаны, но лицо сияло довольной улыбкой.

— Ух! — выдохнул он, спрыгнув на землю с лёгким шлепком босых ног и тут же начав стряхивать пыль с рубахи. — Успел! Спасибо, что поймал. — Он легко сдёрнул свои штаны с окаменевшего Освальда, будто снимал чехол с ценной вазы.

— «Небеса», — мелькнуло в голове у Энтони. — «Он абсолютно спокоен. Как будто так и надо встречаться с коллегами после ночи, проведённой… на крыше».

Энтони поймал себя на мысли, что ему одновременно и неловко, и… забавно. Эта наглая, бесшабашная уверенность Лоренцо была словно глоток свежего ветра после удушающей строгости Академии.

Освальд стоял неподвижно. Секунду. Две. Под тканью штанов его лицо превратилось в пылающую маску ярости. Когда он наконец сбросил одежду, его взгляд, полный немой, кипящей ненависти, был направлен на Лоренцо и, казалось, мог прожечь дыру в стене позади него. Он открыл рот, чтобы извергнуть поток праведного гнева, но слова застряли в горле, сплетаясь в непонятный рык. Он лишь тяжело дышал, а его кулаки сжимались до хруста костяшек.

— Энтони! — совершенно игнорируя бурю в двух шагах, радостно воскликнул Лоренцо, натягивая штаны и ловко застёгивая ремень. — Вот это встреча! А я уж боялся, что придётся тащиться на задание с нашим гномом. — Он бросил беззаботный взгляд на Освальда.

— Это ты про меня, червяк?! — рявкнул Освальд, делая угрожающий шаг вперёд.

— Оу, виноват! — Лоренцо мгновенно поднял руки в умиротворяющем жесте, но в его глазах искрился дерзкий огонёк. — Поправлюсь: гномом-переростком.

Ярость Освальда достигла критической точки. Его глаза сузились до щёлочек, из которых, казалось, сыпались искры, а на губах застыл звериный оскал. Он был готов броситься…

— Лоренцо! — прозвучал сверху звонкий, чуть сонный женский голос.

В узком окне третьего этажа показалось очаровательное, слегка растрёпанное лицо. Девушка смущённо улыбнулась и сбросила вниз пару добротных кожаных сапог.

— Я буду ждать тебя! — крикнула она.

— До скорой встречи, любовь моя! — Лоренцо послал ей воздушный поцелуй, ловя сапоги на лету и тут же принимаясь их натягивать. — А теперь, друзья мои, — прошептал он уже серьёзно, слегка подталкивая Освальда и Энтони в сторону выхода из переулка, — давайте сманеврируем отсюда, пока бдительное око папаши Анабель не узрело этого милого прощания. Он, знаете ли, человек очень строгих правил.

— И это твоё важное задание, о котором так загадочно говорил Джонатан? — процедил Освальд, но странное дело — в его голосе уже не бушевал прежний ураган злобы. Слышалось скорее привычное брюзжание, смешанное с недоумением.

— Любовь, — Лоренцо расплылся в своей ослепительной улыбке, поправляя рубаху, — это всегда важное задание. Отец Анабель — член совета купцов. Он держит дочь в золотой клетке под замком и лишь изредка покидает город… на всю ночь. И такие шансы, — он многозначительно поднял палец, — упускать нельзя. Никогда.

— Когда-нибудь тебе отрежут твою любовь, ухажёр, — хмыкнул Освальд, но в его глазах уже мелькала едва уловимая усмешка.

— Но ты ведь не допустишь этого, мой лохматый друг, — парировал Лоренцо с ухмылкой.

От этой фразы Освальд сначала фыркнул, а потом неожиданно для себя громко расхохотался — низким, раскатистым смехом. Лоренцо присоединился к нему. И вот так, смеясь, они и зашагали дальше, плечом к плечу, как будто не было минутной ярости. Энтони лишь недоуменно покачал головой, следуя за ними.

Таверна «Плачущая Ведьма» не просто выделялась — она была как гнойник на лице города. Вросшая в землю кривая постройка из почерневшего от копоти и времени дерева. Единственное окно, крошечное и затянутое грязной тряпицей, напоминало слезящийся глаз. Над низкой дверью скрипела на ветру вывеска с едва различимым изображением плачущей женщины, больше похожей на злобную гарпию. Даже в это предобеденное время из-под двери тянуло тяжёлым духом прокисшего эля, дешёвого вина и немытого тела.

Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь парой коптящих масляных светильников. Воздух был спёртым и едким. Несколько угрюмых мужчин, чьи лица хранили печать нужды и злобы, сидели вразнобой за грубыми столами, беззвучно жуя какую-то похлёбку и запивая её мутной жидкостью из глиняных кружек. За барной стойкой, больше похожей на лавку дровосека, стоял сам хозяин — широкоплечий, лысоватый мужчина с лицом, напоминающим смятый пергамент. Он с остервенением тер какую-то кружку грязной тряпкой, и его маленькие глазки, полные врождённого недоверия, сузились до щёлочек, когда в дверь вошли трое гвардейцев. В таверне повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь чавканьем.

— Барни, — произнёс Лоренцо, его голос, обычно лёгкий, сейчас звучал спокойно и весомо. Он подошёл к стойке и непринуждённо присел на единственный свободный табурет, его пальцы бесшумно забарабанили по липкой поверхности стола. — По информации, у тебя завелась крыса. По кличке Марлоу. Где он?

Хозяин, Барни, не отрываясь от своей кружки, хрипло пробурчал:

— Не в курсе я, сэр. Заведение у меня тихое, приличное. Никаких крыс.

Лоренцо тихо усмехнулся, опустив голову. Его взгляд скользнул по липкому полу, заваленному объедками и опилками.

— Видишь ли, Барни, у тебя есть выбор, — продолжил он почти ласково, но в его тоне зазвучала сталь. — Ты можешь начать сотрудничать с нами. Или… — Лоренцо кивнул в сторону Освальда, который уже с наслаждением разминал кулаки, — …ты можешь наблюдать, как мой импульсивный друг здесь… приберётся. Кардинально. Так что скажешь? Один шанс.

Глаза Барни округлились, в них мелькнул животный страх. Он открыл рот, но ответил не он.

— Скажу, что ты полный идиот, гвардейский щенок! — раздался хриплый, надтреснутый голос из тёмного угла за дальним столом, где сидел худощавый человек в потёртом плаще с капюшоном, низко надвинутым на глаза. В полумраке виднелся лишь острый подбородок и кривая усмешка. — Прийти сюда втроём ловить… меня? Я думал, у гвардейцев есть мозги. Видимо, ошибался.

— Марлоу, — Лоренцо повернулся к нему, и на его лице снова появилась та же беззаботная улыбка, но теперь в ней чувствовалась опасность. — По приказу лорда-коменданта ты задержан. Сдавайся тихо — и суд, возможно, проявит снисхождение.

— Снисхождение?! — Марлоу фальцетом взвизгнул, срывая капюшон. Его лицо, измождённое и злое, исказилось гримасой. — Повесят или голову снесут — других мер они не знают! Я не для того…

— Не обольщайся, крыса, —резко перебил Лоренцо, его голос стал холодным и режущим. А улыбка совсем исчезла с лица. — Ты — мелкая сошка. Воруешь медяки у пьяных работяг и хвастаешься в злачных притонах. За свои жалкие кражи ты заслуженно поработаешь на рудниках. Может, камень на место мозгов встанет. Так что хватит пафоса.

Лицо Марлоу побагровело, словно его ударили. Лоренцо попал точно в больное место — тщеславие мелкого воришки.

— Мелкая сошка?! — прошипел он, брызгая слюной. — Попробуй тогда справиться! Братья! Вставайте!

По его зову все посетители таверны — все четырнадцать человек — разом встали, отодвигая табуреты с грохотом. Их лица, ещё минуту назад тупые и апатичные, теперь исказились злобой и решимостью. Они были разномастные, но одинаково опасные в своей сплочённой злобе.

— Понимаешь, щенок, — Марлоу встал, выпрямившись во весь свой невысокий рост, — нам надоело копошиться в грязи. Теперь мы играем по-крупному. Скоро всё королевство будет трепетать при имени Банды «Крысиный Клык»!

— Что ж, — Лоренцо встал со стула, его движения были плавными, как у кошки перед прыжком. На его лице вновь играла знакомая ухмылка, но теперь в ней не было и тени веселья — только холодная готовность. — А теперь марш в темницу. Спокойно или… как придётся.

Ответом был дикий, нестройный смех всей банды.

— Сейчас будет весело, — возбужденно произнес Голос.

— Надоело! — прогремел бас Освальда, и его кулак, размером с кузнечный молот, со свистом рассёк воздух и обрушился на челюсть ближайшего бандита.

Раздался глухой, кошмарный хруст. Бандит не издал ни звука. Он просто оторвался от земли, описал короткую дугу и рухнул на соседний стол, разнеся его в щепки. Тело замерло, бездыханное или просто выключенное из боя.

В таверне воцарилась гробовая тишина. Даже Марлоу замер, его кривая усмешка застыла. Все взгляды были прикованы к бесформенной куче на полу среди обломков стола.

— Долго же ты сдерживался, — невозмутимо произнёс Лоренцо, поправляя перчатки.

Рёв раздался с огромной силой. Банда с диким воплем бросилась на троих гвардейцев.

Таверна превратилась в ад.

Освальд был стихией разрушения. Он не дрался — он сносил препятствия. Его удары, тяжёлые и прямые, как таран, ломали кости, отправляли людей в нокаут с одного касания. Он шёл сквозь них, как разъярённый бык, опрокидывая столы, сметая стулья, а его громовой смех заглушал стоны. Он ловил летящие кулаки своими лапищами, ломал запястья и швырял нападавших друг на друга, наслаждаясь своей силой. Каждое его движение говорило: «Я — стена. Я — молот».

Лоренцо был его полной противоположностью. Он не принимал удары — он танцевал. Уворачивался с грациозностью фехтовальщика и использовал инерцию противников против них самих. Его кулаки били не в лоб, а в челюсть, в висок, в солнечное сплетение — точно, быстро, смертоносно эффективно. Он скользил между столами, использовал стойку бара как опору для прыжка, сбивая с ног двоих сразу ударом ноги. Его движения были лёгки и красивы, как смертельный балет.

Энтони сначала замер в ужасе, оглушённый грохотом и криками.

— Ну же! — прозвучал Голос. — Чего ты ждёшь? Они просят этого! Дай им то, что они заслужили! Преврати эту конуру в щепки!

Адреналин ударил в виски, заставив сердце колотиться как бешеное.

— «Снова. Снова эта ярость, этот хаос», — пронеслось в голове, и на мгновение перед глазами встал окровавленный барон на площади. Но тут его взгляд упал на Освальда. Тот не был одержим безумием — он был воплощением контролируемой, почти профессиональной ярости. А Лоренцо… тот и вовсе превратил бойню в изящное, смертоносное представление.

— «Они не теряют себя. Они используют это», — осенило Энтони. И это осознание заставило его сжать кулаки и ринуться в бой не из страха, а пытаясь обуздать свою собственную, дремавшую внутри бурю. Он не обладал силой первого или ловкостью второго, но был быстр и решителен. Он бил в корпус, по ногам, отступал, заманивал и наносил точные удары по уязвимым местам. Он больше защищался и использовал подручные средства — табурет, кружку, горсть опилок в лицо нападавшему. И постепенно страх ушёл, уступив место сосредоточенной ярости и желанию выжить.

Через несколько минут адского грохота, звона разбиваемой посуды, треска ломаемой мебели и стонов всё стихло.

Таверна выглядела так, будто через неё пронёсся ураган. Столы были перевернуты и разбиты вдребезги. Стулья превратились в груды щепок. Осколки глиняной посуды устилали липкий пол, смешиваясь с разлитым вином, пивом и похлёбкой. Стены были забрызганы тёмной жидкостью — вином или кровью. Даже стойка бара дала трещину. В этом хаосе, словно выброшенные на берег после шторма, лежали тела бандитов. Кто-то стонал, корчась от боли, кто-то лежал без движения, кто-то тихо хныкал, прижимая сломанную руку.

Освальд стоял в центре разрухи, тяжело дыша. Его грудь вздымалась, на скуле краснел свежий синяк, но в его глазах горел огонь неутолённой ярости и боевого азарта. Он был готов продолжать, искать новых врагов. Лоренцо, прислонившись к уцелевшему фрагменту стены, достал из кармана аккуратно сложенный платок и неспешно протёр им лоб. Вид у него был скорее утомлённый, чем измождённый.

Марлоу стоял в дальнем углу, спиной к стене. Он мотал головой из стороны в сторону, его глаза, полные дикого ужаса и неверия, метались по груде тел его «братьев». Его тщеславие и бравада испарились, оставив лишь первобытный страх. Дрожащей рукой он вытащил свой жалкий нож и, держа его обеими руками, выставил перед собой, целясь в приближающегося Лоренцо.

— Я… я так просто не сдамся! — его голос дрожал и срывался. — Вы… вы запомните Крысиный Клык! Мы…

— Да заткнись ты уже! — Лоренцо, не замедляя шага, сделал резкое движение рукой.

Не удар кулаком, а стремительная, хлёсткая пощёчина. Звук был громким и влажным. Голова Марлоу дернулась назад, нож беспомощно упал на пол. Он не упал, а скорее осел по стеночке, закатив глаза. С его губы стекала тонкая струйка крови, но больнее всего, очевидно, было не это. Он просто сидел, оглушённый, абсолютно уничтоженный, жалко всхлипывая. Весь его псевдо-дорожный пафос испарился, оставив лишь жалкую, трепещущую оболочку.

— И это по-твоему… «мирный разговор»? — процедил Освальд, подходя и с удовольствием разглядывая жалкую фигуру Марлоу. В его голосе не было упрёка, скорее — одобрение.

— Не мог же я лишать моего дорогого друга всего веселья, — Лоренцо снова улыбнулся, его обычная беззаботность вернулась. Он потряс онемевшей рукой. — Хотя… рука, признаться, затекла.

Освальд громко расхохотался, его гулкий смех прокатился по разгромленной таверне. Он хлопнул Лоренцо по плечу так, что тот едва удержался на ногах.

— Ладно, щегол, — Освальд оглядел поле боя. — Что с этим добром делать? Нести на себе?

Лоренцо нахмурился, осматривая лежащих бандитов.

— Так… — он вздохнул, почёсывая затылок. — Теперь нам нужна длинная, очень длинная верёвка. Или несколько покороче. Барни! — он обернулся к притихшему за стойкой хозяину, чьё лицо выражало немой ужас и расчёт убытков. — У тебя найдётся что-нибудь подходящее? Или… — он многозначительно посмотрел на Освальда.

Барни замотал головой и кинулся в подсобку. Веселье, похоже, только начиналось.

Глава 16. Цена выживания

Дни в столице текли быстро, сливаясь в череду напряжённых будней. Энтони и его товарищи по отряду то и дело отправлялись в рейды, устраивали засады в тёмных переулках или выслеживали уличных воров, выполняя приказы сэра Адама. Тот, казалось, обладал непостижимой осведомлённостью — словно сама тень шептала ему о тайных притонах. Но источник своих сведений сэр Адам хранил в строгой тайне.

Лишь один день в неделю принадлежал им самим. У каждого отряда был свой выходной, когда можно было забыть о службе. Энтони, Кирия и Алан обычно проводили эти редкие часы свободы в «Дымящемся кабане» — уютной таверне, где подавали густой ячменный суп и тушёную баранину с можжевельником. Алан любил соревноваться с завсегдатаями в меткости, бросая ножи в деревянную мишень. Кирия — её смех, звонкий и заразительный, как колокольчик, разносился по залу, — заключала пари на его неизменные победы, подзадоривая соперников.

Иногда, когда душа требовала простора, а не душных стен таверны, они уходили за высокие городские стены — туда, где трава росла высокой и изумрудно-зелёной, а ветер гулял свободно, неся запахи лугов и далёких лесов. Алан приносил свою лютню — старую, с трещиной на деке, словно шрам от прошлых битв. Пальцы его, привыкшие сжимать рукоять меча или лук, на удивление ловко перебирали струны, извлекая мелодии, запетые ещё в далёком детстве, где-то за горами. Кирия собирала полевые цветы — васильки, ромашки, колокольчики — и вплетала их в свои косы, превращаясь на мгновение в простую девушку с луга. Энтони же сидел у самой воды, слушая, как река шепчет что-то вечное и непостижимое, обращаясь к гладким камням на отмели. Тишина, нарушаемая лишь шелестом травы, музыкой лютни и журчанием воды, была бальзамом для его израненной души.

Но такие дни были редкой роскошью, мимолётными вспышками света в серой череде будней.

В остальные дни, когда отряд не был брошен в огонь операций, их ждало иное пекло — изнурительные, выматывающие душу тренировки на пыльном плацу Академии. Сэр Адам не терпел расслабленности, не прощал слабины. Каждый мускул, каждый нерв должен был быть натянут, как тетива; каждый навык — отточен до блеска, до предела человеческих возможностей. Мечи — тяжёлые, тупые тренировочные болванки, оставляющие синяки; щиты — дубовые, обитые грубой жестью, отбивающие руки; рукопашный бой — жестокий, без сантиментов, где побеждал тот, кто быстрее и беспощаднее; тактика группового сражения — сложные перестроения, требующие полного растворения в команде. Энтони порой валился с ног к концу дня: его тело ныло от ушибов и растяжений, руки дрожали от перенапряжения. Но он знал — это цена. Цена выживания в мире, где любая оплошность, любое замешательство оплачивается не медяками, а кровью, а то и жизнью.

И вот в один из таких дней, когда солнце, словно расплавленное золото, заливало столицу, а воздух дрожал от летнего зноя, пропитанный запахом нагретого камня и пота, на тренировочной площадке наконец пересеклись пути Энтони и Седрика. Последний, мощный, как молодой бык, с широкой улыбкой на загорелом лице, разминал свои плечи.

— Наконец-то! — воскликнул Седрик, голос низкий, густой, наполненный искренним восторгом, звучавший почти торжественно в тишине плаца. — Бой с самим Энтони Лайтом! Тем самым, кто воссиял на турнире Арены! — Он ухмыльнулся, подняв вверх указательный палец, словно клятву бросая в раскалённый воздух, подчёркивая свою непоколебимую решимость.

— В итоге я всё же проиграл, — с лёгкой, самоироничной усмешкой ответил Энтони, невольно потирая затылок, где до сих пор жила память о сокрушительном ударе Адама. — Так что моё сияние, боюсь, было не ярче дешёвой свечки.

— Но покорил толпу! — парировал Седрик, уже поднимая с земли увесистый тренировочный меч и щит, с которых осыпалась пыль. — И я чертовски рад скрестить с тобой клинки, Энтони. Честно.

Он принял боевую стойку; его глаза, обычно добродушные, теперь горели чистым, неистовым азартом битвы. Песок хрустнул под его сапогом.

Энтони улыбнулся в ответ. В его собственных глазах тоже вспыхнул знакомый огонь — вызов принят. Отказать в честном поединке было выше его сил.

— Тогда начинай! — бросил он, поднимая свой тренировочный меч.

Седрик начал как ураган — резкий, широкий замах; меч свистнул, рассекая воздух. Энтони едва успел подставить клинок, почувствовав, как дрогнули и онемели запястья от чудовищной силы удара. Деревянные лезвия со стуком сошлись, разлетаясь искрами напряжения.

— Он сильнее. Намного сильнее, чем кажется, — произнёс Голос.

Отскочив на шаг, Энтони перехватил меч двумя руками, меняя хватку, ища большей устойчивости. Седрик не дал ему и мига передышки — снова ринулся в наступление, как таран, прикрываясь щитом, а из-под его защитного края, словно жало скорпиона, вынырнул скрытый удар мечом в живот.

Энтони блокировал удар инстинктивно, отпрыгнув назад; песок взметнулся под его каблуками.

— Уже отступаешь? — усмехнулся Седрик, дыхание ровное, лишь лёгкая испарина на лбу.

— Лишь набираю дистанцию для разбега, — парировал Энтони, и в следующее мгновение сам стал молнией. Он бросился вперёд; взмах меча — резкая диагональ сверху вниз.

Удар. Тяжёлый щит Седрика с глухим грохотом принял его на себя. Энтони почувствовал, как клинок дрогнул в его руке, болезненно отскакивая от прочной дубовой поверхности, обитой холодным железом. Но он не дал сопернику опомниться — тут же сделал шаг вправо, пытаясь зайти с фланга, туда, где щит не прикрывал мощный бок.

— Быстро! — одобрительно хмыкнул Седрик, но не растерялся. Он резко развернулся на каблуках, прикрываясь щитом как стеной, и тут же нанёс ответный удар — короткий, хлёсткий, в бедро.

Меч просвистел в воздухе, едва не задев Энтони. В последний миг тот успел отпрыгнуть, почувствовав, как мурашки побежали по спине от близости поражения.

— Близко, — выдохнул он, сглатывая комок в горле.

— Следующий будет ближе, — пообещал Седрик, и в его глазах заиграли весёлые искорки.

Энтони сменил тактику. Вместо резких, энергозатратных выпадов он начал двигаться плавно, по кругу, заставляя Седрика вращаться вокруг себя, как медведя вокруг ловкого пса. Тот, привыкший к прямолинейным, силовым схваткам, нахмурился, опустив щит чуть ниже.

— Что, боишься подойти ближе, Лайт? — поддразнил он, но в голосе уже слышалось напряжение; дыхание участилось.

— Просто не хочу заканчивать слишком быстро, — парировал Энтони с вызывающей усмешкой, и в этот самый миг пошёл в наступление.

Быстрый удар сверху — Седрик блокирует щитом. Мгновенный доворот корпуса Энтони, укол вбок, в незащищённое бедро — и вот уже соперник вынужден резко отшатнуться, теряя равновесие. Но Седрик не зря считался одним из лучших бойцов среди гвардейцев. Вместо того чтобы отступать, он внезапно бросился вперёд, навалившись всем своим могучим весом, как обрушившаяся скала!

Щит со всей силой ударил Энтони в грудь, выбивая воздух из лёгких со стоном. Он едва удержался на ногах, спотыкаясь назад. Но Седрик уже заносил меч для решающего удара; торжество светилось на его лице.

В последний возможный миг Энтони присел, уходя от лезвия, и резко рванулся вперёд, поднырнув под опустившийся край щита. Его плечо, собрав всю оставшуюся силу, врезалось Седрику прямо в солнечное сплетение. Тот, не ожидавший такого манёвра, ахнул, согнулся пополам, теряя хватку на мече.

— Ох… хитёр… — прохрипел он, но ухмылка, хоть и кривая от боли, не сошла с его лица.

Энтони не стал терять подаренный момент. Быстрая, точная подсечка — и Седрик, могучий и непобедимый мгновение назад, тяжело рухнул на спину, подняв облако пыли. Тренировочный меч Энтони упёрся ему в горло.

На плацу воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием обоих. Пот струился по их лицам, смешиваясь с пылью.

И вдруг Седрик громко, от души рассмеялся, откидываясь на песок всем телом.

— Славная битва! — выдохнул он, вытирая рукавом пот со лба. — Чёрт возьми, славная!

Энтони убрал меч и протянул руку, помогая товарищу подняться. Мускулы Седрика напряглись, как канаты.

— Повезло мне. Ещё секунда — и ты бы прижал меня к земле этим проклятым щитом, как муху.

— В следующий раз так и будет, — пообещал Седрик, отряхивая песок с волос и кольчуги.

Тишину плаца разрезал резкий, хлопающий звук — медленные, размеренные хлопки в ладоши. Метроном в тишине.

Энтони и Седрик замерли, как статуи, обернувшись на звук. Лёд пробежал по их спине.

Адам стоял в тени арки, ведущей на тренировочный двор. Он опирался плечом о грубую каменную кладку, сливаясь с тенью. Солнце, пробиваясь сквозь арку, било ему прямо в лицо, безжалостно подчёркивая резкие, словно высеченные из гранита, скулы, прорезанные глубоким старым шрамом, и холодные, всевидящие, оценивающие глаза. Глаза хищника.

— Неплохо, — произнёс он.

Голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. Без тени одобрения. Без капли насмешки. Просто констатация факта. Холодная и беспристрастная.

Оттолкнувшись от стены с грацией пробудившегося волка, он вошёл во двор. Его тень, длинная и угрожающая, легла между Энтони и Седриком, разделяя их, как клинок. Песок не хрустел под его сапогами; казалось, он принимал вес командира, боясь выдать его шаги.

— Но как пройдёт бой… — продолжил Адам, его взгляд, леденящий душу, скользнул с одного на другого, — если противник не станет играть в ваши честные поединки? Если он пришёл не мериться, а убивать?

Он расстегнул пояс с настоящими мечами — боевыми, с наточенными лезвиями, — и прислонил их к стене, как ненужную помеху. Взял вместо них два тренировочных клинка — тяжёлые, тупые, из дуба.

И тут же — оживил их.

Лезвия перевернулись в его руках, плавно, почти лениво, но в этом движении была смертельная, отточенная годами точность. Один меч он перебросил в левую руку, другой оставил в правой — и внезапно они закружились, описывая в раскалённом воздухе широкие, размашистые дуги, сливаясь в смертоносный водоворот. Деревянные клинки гудели, как разъярённые шершни, рассекая воздух с угрожающим свистом.

Адам сделал шаг вперёд. Один. Песок под его сапогами безмолвствовал.

Энтони почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки. Рядом Седрик слегка сжал кулак — его пальцы дрогнули, хотя лицо оставалось каменной маской непроницаемости; лишь капля пота скатилась по виску.

Командир остановился перед ними, на расстоянии удара. Его лицо было пустым. Ни злости. Ни азарта. Ни усталости.

Только ожидание. Холодное и безжалостное.

— Нападайте, — сказал он.

И это не был вызов. Не было в этом ни капли азарта Седрика.

Это был приказ. Железный и не терпящий возражений.

Тишина повисла на долю секунды — густая, давящая, как свинец. И взорвалась движением.

Энтони рванулся первым, как выпущенная тетивой стрела. Его катана — тренировочная, но не менее опасная в умелых руках — сверкнула в воздухе, описывая резкую, убийственную диагональ — удар, направленный в плечо противника. Но Адам уже не стоял там. Он сместился вбок с невозмутимой, пугающей лёгкостью, словно его тело предугадало атаку ещё до того, как мышцы Энтони напряглись для броска. Удар рассёк пустоту.

Седрик, не дав командиру и мига передышки, сгруппировался за своим щитом, как живая стена, и ринулся вперёд, пытаясь всей своей массой прижать Адама к каменной стене плаца. Его меч нанёс короткий, точный, как шило, укол в живот — но Адам скользнул в сторону, как угорь, и клинок прошёл по пустоте с жалобным свистом.

— Слишком предсказуемо, — прозвучал спокойный, почти разочарованный голос Адама где-то рядом с ухом Седрика.

И тут же — ответ. Молниеносный. Неотвратимый.

Левый меч Адама взметнулся снизу вверх, как клык зверя, целясь точно под рёбра Седрика. Тот едва успел подставить щит, но чудовищная сила удара, приложенная с немыслимым мастерством, заставила его отшатнуться, потеряв равновесие. В тот же миг второй клинок прошёлся по ногам — резко, без замаха, подсекая, как коса траву. Деревянное лезвие хлестнуло по голеням, и Седрик, не удержавшись, тяжело рухнул на песок с глухим стоном.

Энтони, не сбавив темп, видя падение товарища, зашёл сбоку, пытаясь застать Адама врасплох. Его катана свистнула, нацеливаясь в командира — но тот развернулся на пятках; спина его оказалась в сантиметре от лезвия, которое с глухим стуком воткнулось остриём в песок. Прежде чем Энтони успел выдернуть клинок или отпрыгнуть, Адам шагнул вперёд — его тяжёлый сапог наступил на меч, прижав его к земле.

— Ошибка, — произнёс он, и это было последнее, что услышал Энтони перед тем, как вторая нога командира, описав короткую дугу с разворота, врезалась ему в грудь.

Удар. Точный. Сокрушительный. Воздух вырвался из лёгких Энтони со свистом; мир померк. Он полетел назад, ударился спиной о песок и тут же ощутил холодное, неумолимое прикосновение дерева у самого горла. Острое ребро тренировочного меча впивалось в его кожу.

Над ним, недвижимый и грозный, стоял Адам.

Оба его меча были нацелены — один в горло Энтони, другой — в сторону Седрика, который только начал подниматься, потирая кровь с разбитой губы.

— Вы мертвы, — констатировал командир. Голос был ровным, взгляд — холодным и пустым, как взгляд палача. — Оба.

Убрав клинки одним плавным движением, он направился к выходу, даже не оглянувшись. Его шаги по песку были всё так же бесшумны.

— В следующий раз — думайте быстрее. И не играйте в рыцарей. Убивайте.

Песок, липкий и холодный, прилип к их вспотевшим спинам, когда Энтони и Седрик сидели, тяжело дыша, словно рыбы, выброшенные на берег. Они наблюдали, как фигура Адама медленно растворяется в тени арки. Силуэт их командира в этот момент казался особенно монументальным — непоколебимым, неприступным, как сама крепостная стена, ограждающая город от хаоса.

— Просто… очень устали, — первым нарушил гнетущее молчание Седрик, вытирая потное, перемазанное песком и кровью лицо краем рукава. Его голос звучал нарочито бодро, почти весело, но мелкая дрожь в сильных руках выдавала истинное состояние — опустошение и глубочайшую усталость. — Так бы мы ему наподдали.

Энтони хрипло рассмеялся, чувствуя, как боль пронзает уставшие мышцы живота, где отпечатался след сапога командира. Смех был коротким, больше похожим на кашель.

Седрик подхватил его, и их голоса слились в нестройном, но искреннем хохоте, который эхом разнёсся по пустому плацу. Они смеялись, сидя в пыли, смеялись до слёз, до боли в сжатых спазмом боках, до того момента, когда смех стал звучать почти истерично, срываясь на хрип. Это был смех над собственной немощью, над нелепостью ситуации, над всесилием Адама — смех как последний глоток воздуха перед нырянием в бездну.

— Продолжим? — спросил наконец Седрик, с трудом успокоившись, но с привычным азартом, уже мерцавшим в его глазах. Он поднялся, отряхнулся, протягивая руку Энтони.

Энтони схватил протянутую руку, поднимаясь. Боль была, но была и решимость.

— Разумеется.

***

Тяжёлый день, пропитанный потом, пылью и унижением, оставил свой отпечаток на каждом из отряда, словно клеймо.

Длинный, потёртый дубовый стол в трапезной Академии был заставлен глиняными мисками с густой, мутной похлёбкой из бобов и кореньев, кусками чёрного хлеба и кувшинами кисловатого яблочного сидра. Но даже такая простая, скудная еда казалась сейчас невероятно сложной задачей. Руки дрожали от усталости и перенапряжения, пальцы с трудом сжимались вокруг ложек, норовя выронить их. Кирия, обычно собранная и ловкая, как кошка, едва удерживала столовый прибор — её ладонь непроизвольно подрагивала, а веки отяжелели, будто налитые свинцом.

Джонатан медленно провёл усталым взглядом по измождённым, серым лицам товарищей, отмечая синяки под глазами, ссадины на лбах и неестественную, восковую бледность. Тень под его левым глазом гармонировала с тенью под правым глазом Освальда.

— Похоже, сэр Адам удостоил каждого из нас своим… особым вниманием на сегодняшних тренировках? — произнёс он, и слова дались ему с трудом, будто выдавленные из пересохшего горла.

Освальд, сидевший рядом, — его могучие плечи, обычно гордо расправленные, сейчас были ссутулены под тяжестью невидимого груза, а руки лежали на столе, как два тяжёлых, безжизненных бревна, — лишь мрачно кивнул.

— Меня он… заставил отжиматься с двумя каменными блоками на спине вместо одного, — пробормотал он глухим от усталости голосом. — Сказал, что если уж я такой сильный, как медведь, то пусть покажу, на что реально способен. Показал. Теперь рук не чувствую.

Лоренцо, не отрывая пустого взгляда от своей миски, тихо добавил:

— А мне велел бегать с полными доверху вёдрами воды по шатким брёвнам над ямой. — Он вздохнул, и вздох этот был полон безысходности. — Ни капли пролить нельзя было. Ни одной проклятой капли. — Пауза. — Три часа. Три проклятых часа под его взглядом.

Джонатан перевёл тяжёлый взгляд на Кирию, которая едва ковыряла ложкой в похлёбке.

— Слышал, в лазарете сегодня тоже… не сахар, Кирия.

Девушка вздохнула, отложив ложку с облегчением. Её глаза были полны тени.

— Отряд рыцарей вернулся с рейда на северной границе, — начала она, и её голос звучал слегка приглушённо, с надрывом. — Они столкнулись со стаей… в Чёрном ущелье. Многие ранены… а сэр Годрик… — Она на мгновение замолчала, словно подбирая слова, которые не хотела произносить. Губы её дрогнули. — Он… лишился ноги. Ниже колена. Её словно оторвали. Как тряпку.

В трапезной повисло тяжёлое, гнетущее молчание. Звук ложки, упавшей на каменный пол из руки Освальда, прозвучал как удар грома.

— Возможно… — задумчиво, медленно проговорил Джонатан, ломая хлеб в бессильных пальцах, — именно поэтому сэр Адам устроил нам сегодня ад. Каждому. Своё испытание на прочность. Чтобы мы… помнили. О цене ошибки. О том, что ждёт слабых. — Он вздохнул. — Но вот что мне непонятно…

Его взгляд, внезапно острый, скользнул к дальнему концу стола, где сидели Алан и Эдмонт. Оба лучника выглядели… неприлично бодрыми. Их глаза блестели, щёки горели румянцем возбуждения, а не усталости. И их одежда… была дико испачкана яркими порошками: синим, красным, зелёным — будто они упали в палатку художника или участвовали в карнавале.

— Почему вы двое выглядите так, будто только что с пира герцога, а не с адских тренировок? — спросил Джонатан с поднятой вверх бровью. — И что это за… радуга на вас? На маскарад сбегали, пока мы тут кости ломали?

Оба лучника переглянулись, и на их лицах расплылись довольные, чуть заговорщицкие ухмылки. Алан, не скрывая удовольствия, пояснил:

— Сегодня у нас была отработка командной тактики в Лабиринте, — он сделал паузу для драматизма. — Учебные стрелы. С красящим порошком. И чья команда больше «закрасит» противников — та и победила. Азартнее Арены!

Эдмонт, не скрывая гордости, добавил, размахивая синей ладонью:

— Нас с Аланом пришлось развести по разным отрядам. В одной команде мы… ну, не давали никому и шанса. Сплошная синева! — Он широко ухмыльнулся.

Джонатан покачал головой, но в уголках его губ дрогнула тень улыбки — первый луч света за весь вечер.

— Безобразие…

В этот момент оживился Энтони, до этого молча ковырявший ложкой в миске, погружённый в свои мысли. Его глаза, уставшие, вдруг загорелись живым огнём при словах о стрельбе.

— Другие… могут поучаствовать? — спросил он, и в его голосе слышалось нетерпение, почти детский азарт. В голове уже рисовались картины: он, сражающийся бок о бок с лучниками, учится новым приёмам, видит поле боя иначе, становясь универсальнее, сильнее…

Лоренцо фыркнул, отодвигая пустую миску:

— Энтони, лучники годами оттачивают своё мастерство. Лабиринт, баланс, скорость… Для мечника там будет не легче, чем у Адама. Без обид, но ты даже не успеешь натянуть тетиву.

Но Эдмонт лишь усмехнулся и махнул рукой, отмахиваясь от сомнений.

— А почему бы и нет? Для тебя это будет отличный опыт. Проверишь реакцию. — Он обменялся быстрым, понимающим взглядом с Аланом, затем добавил: — Завтра у нас как раз отработка одиночной тактики в Лабиринте. Каждый сам за себя. Приходи — думаю, тебе понравится. Или… не понравится. Но будет весело!

Энтони засиял, усталость будто отступила на мгновение. Настоящая улыбка тронула его губы.

— Буду!

И над столом, несмотря на боль, синяки и гнетущую усталость, впервые за этот долгий вечер повис смех. Настоящий, лёгкий, сбрасывающий напряжение. Даже Освальд хмыкнул. Это был смех товарищества, смех выживших после очередного дня в аду. И в этом смехе было немного надежды на завтра.

***

Утро в Академии встретило Энтони свежестью, пропитанной ароматом хвои с ближайших холмов и влажной земли после ночного, тихого дождя. Солнце, только-только поднявшееся над зубчатыми вершинами далёких гор, золотистыми лучами пробивалось сквозь листву древних дубов, окружающих тренировочные площадки, рисуя на утрамбованной земле кружево теней. Энтони вдохнул полной грудью, ощущая, как прохлада наполняет его лёгкие, смывая остатки вчерашней усталости, заряжая бодростью и… предвкушением. Он потянулся, разминая затёкшие мышцы, и улыбнулся самому себе. Сегодня будет новый день, новая грань — тренировка у лучников. Новый шанс доказать себе, что он способен на большее, стать сильнее. Шаг ближе к цели.

— Наконец-то проснулся, соня? — раздался знакомый, насмешливый голос.

Алан уже стоял у своей кровати, ловко застёгивая кожаные наручи, защищающие предплечья от тетивы. Его светлые, чуть растрёпанные после сна волосы торчали вихрами, а в глазах светилась привычная, озорная искорка. Он бросил Энтони быстрый, оценивающий взгляд и кивнул в сторону двери.

— Шевелись, пока сэр Адам не заметил нашего отсутствия на утреннем собрании. Тренировка у лучников скоро начнётся. Опоздаешь — Эдмонт тебе такого устроит…

Энтони фыркнул, натягивая простой тренировочный жилет поверх рубахи.

— Представляю, что он нам устроит за опоздание. Особенно мне, новичку.

— От Эдмонта можно ожидать что угодно, — усмехнулся Алан, поправляя ремень с колчаном, уже туго набитым учебными стрелами. — Он из тех, кто считает, что лучший способ научить плавать — столкнуть в глубокую воду. — Он уже направился к двери, но вдруг его движения замедлились. Он пристально всмотрелся в лицо Энтони, его брови недоверчиво поползли вверх. — Странно…

— Что странно? — насторожился Энтони.

— Готов поклясться всеми стрелами в моём колчане, — пробормотал Алан, подойдя ближе и прищурившись, — что вчера, после дуэли с Седриком и… ласкового приёма Адама, твоё лицо было покрыто синяками и ссадинами. Вот тут, — он провёл пальцем по своей левой скуле, — здоровенный фонарь. А сейчас… — Он в упор посмотрел на щеку Энтони. — Ничего. Чисто. Как у младенца.

Энтони невольно дотронулся до кожи. Да, вчера он отчётливо помнил жгучую боль на скуле от удара щитом Седрика и тёмное пятно под глазом от «учебного» меча Адама. Но сейчас… ни малейшей припухлости, ни синевы, ни болезненности при нажатии. Только гладкая кожа.

— Ну да ладно, — Алан махнул рукой, словно отгоняя ненужные, странные мысли. — Надо бежать. Загадки потом разгадаем. Лабиринт ждёт!

Арена лучников, или «Лабиринт», как её называли сами стрелки, резко контрастировала с ровными, продуваемыми всеми ветрами основными тренировочными площадками. Если те были местом силы и прямого противостояния, то здесь царил хаос и обман зрения. Практически вся просторная площадка была заставлена деревянными ящиками всех форм и размеров — от небольших, по колено, до массивных, в рост человека, похожих на гробы. Некоторые стояли в гордом одиночестве, другие были сбиты в хаотичные груды, образуя импровизированные башни и укрытия. Между ними тянулись узкие, шаткие мостки из неотёсанных досок, готовые предательски качнуться или скрипнуть под неосторожным шагом. В углу возвышался настоящий частокол из вертикальных, неровных столбов, между которыми были натянуты верёвки на разной высоте — видимо, для отработки баланса и стрельбы в движении по неровной поверхности. Всё это создавало десятки укрытий, слепых зон, ловушек и неожиданных точек для атаки. Царство анархии и мгновенной реакции.

— Энтони! Ты всё же пришёл! Не испугался?

Голос Эдмонта прозвучал радостно и чуть насмешливо из-за высокой груды ящиков. Он выскочил к ним, ловко перепрыгивая через низкие ящики, его тёмные волосы взъерошились от быстрого движения, на лице — азартная ухмылка.

— Ну что, готов к крещению огнём? Вернее, краской? — Он хлопнул Энтони по плечу, даже не дав тому открыть рот. — Слушай правила, новичок, они просты, как удар дубиной.

Эдмонт окинул взглядом собравшихся лучников — человек пятнадцать парней в лёгких кожаных куртках, с туго натянутыми луками и полными колчанами за спиной — и продолжил, понизив голос, будто делился секретом великой важности:

— Сегодня у нас одиночные сражения в Лабиринте, так что каждый сам за себя, против всех. Каждому выдаются учебные стрелы с красящим порошком — у каждого свой цвет, чтоб понятно было, кто в кого попал. — Он достал одну такую стрелу и покрутил в пальцах. На кончике вместо острия был маленький, туго набитый холщовый мешочек, из-под которого проступал ярко-синий порошок. — Попадание в голову или туловище — мгновенное поражение, и ты выбываешь до следующего раунда. Два попадания в конечности — руки, ноги — тоже проигрыш. Чем больше ты кого-то «закрасил» и меньше «закрасили» тебя — тем больше очков. Главное — не стой на месте, как мишень на ярмарке. Двигайся, прячься, выслеживай!

Он ухмыльнулся, и в его глазах мелькнул чистейший, необузданный азарт охотника.

— В общем, всё легко и просто. Удачи тебе, Лайт. Тебе она понадобится.

Последние слова он сопроводил дружеским, но сильным хлопком по плечу, от которого Энтони слегка качнуло вперёд. В колчане у него уже лежали стрелы с… ярко-жёлтыми мешочками. Цвет новичка.

Пятнадцать лучников, как тени, растворились в хаосе Лабиринта, заняв свои позиции. Энтони прижался спиной к высокому, шершавому ящику, ощущая неровности древесины под пальцами. Сердце стучало гулко, как барабан перед битвой, ладони слегка вспотели. Он натянул тетиву тугого тренировочного лука, почувствовав напряжение в мышцах спины.

Удар гонга! Звук, металлический и резкий, разрезал утреннюю тишину.

Раунд начался.

Энтони резко вдохнул, осторожно выглянул из-за укрытия. Глаза сканировали пространство: ящики, мостки, столбы. Тишина. Зловещая тишина.

— Вроде никого… — настороженно прошептал Голос. — Можно идти. Осторожно.

Он сделал шаг из-за укрытия, поднял лук, целясь в проход между двумя башнями ящиков.

Щёлк.

Что-то мягкое, но ощутимое ударило его между лопаток. Холодная влага мгновенно расползлась по спине под рубахой.

— «Проклятие!» — мысленно выругался он, уже понимая. Жёлтая краска. Он «убит».

Где-то сверху, с вершины дальней груды ящиков, раздался сдержанный смех. Один из лучников, забравшись на импровизированную вышку, уже праздновал первую лёгкую победу над новичком.

— Раунд только начался… — недовольно, с досадой прокричал Голос. — Засветился как маяк!

— В следующем обязательно отыграюсь, — ответил Энтони, стиснув зубы и счищая пальцами липкую жёлтую пыль со спины.

Но следующие раунды оказались не лучше. Статистика позора:

Высунулся из-за угла ящика — стрела с синим порошком тут же впилась в плечо.

Пытался перебежать к другому укрытию — получил меткий выстрел в бедро от кого-то, кто сидел на мостках.

Затаился, прижавшись к земле за низким ящиком, дыша как мышь — и всё равно чья-то стрела нашла его, словно ведомая злым роком, шлёпнувшись в спину.

Раунд за раундом он проигрывал, не успев даже толком прицелиться, чувствуя себя живой мишенью на ярмарке. Смешки и одобрительные возгласы в адрес метких стрелков резали слух.

В финальном раунде Энтони решил изменить тактику. Отчаяние — мать хитрости. Он затаился за самым дальним, самым большим ящиком у самого края площадки, слившись с его тенью. Прислушивался. Крики «Попал!», смех, шум падающих стрел, шарканье по доскам — один за другим участники выбывали. Тишина сгущалась.

— Вроде всё утихло… — заинтригованно произнёс Голос. — Думаю, уже пора. Последние выжившие. Шанс! Но только тихо. Устроим неожиданное нападение.

Он медленно, как змея, приподнялся, выглядывая из-за укрытия. Глаза выискивали движение. Никого? Он сделал шаг вперёд, поднял лук, целясь в центр площадки…

Щёлк.

Стрела ударила его прямо в лоб.

Ярко-красная пыль осыпала лицо, волосы, попала в глаза. Сам удар, хоть и несильный, от неожиданности отбросил его назад, и он осел на землю. Над ним зависли клубы ало-красной пыли, словно маленькое, ироничное взорвавшееся солнце его поражения.

Знакомый, безудержный смех раздался совсем рядом, из-за соседнего ящика.

Алан подбежал, всё ещё трясясь от хохота, вытирая слёзы веселья. В руке он держал лук, тетива которого ещё дрожала от недавнего выстрела. Его стрелы были с красными мешочками.

— Извини, Энтони! — он еле сдерживал смех, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. — Но ты был настолько… лёгкой мишенью, торчащей как гриб после дождя, что я не мог этим не воспользоваться! Просто не мог!

Энтони схватил его за запястье и встал, отряхиваясь. Лицо, руки, одежда — всё было в ярко-красных разводах, как после кровавой бойни. Он был ходячим произведением абстрактного искусства.

— Видимо, лучное мастерство — не моя стезя, — усмехнулся он, но в голосе не было злости, только досада и принятие. — Я больше… по громким ударам вблизи.

— Для мастерства требуется больше повторений и меньше торчания на открытом месте, — Алан похлопал его по разноцветному плечу. — Приходи к нам ещё. Обещаю, будет… познавательно.

— Обязательно, — Энтони гордо поднял голову, несмотря на комичный вид, и его губы растянулись в широкой, решительной ухмылке. — Такое предательство друга прощать нельзя. Жди мести.

Он положил свою красно-жёлтую руку Алану на плечо. Тот ответил тем же, его ладонь легла на разноцветную рубаху Энтони.

— Договорились.

— Сэр Энтони Лайт? — голос, резкий, чуть запыхавшийся и чуждый этому месту веселья, раздался позади Энтони.

Он вздрогнул, всем телом ощутив внезапность, незваность этого вторжения. Веселье испарилось мгновенно. Он обернулся, предчувствие сжало горло холодной рукой.

Перед ним стоял юноша, едва вышедший из отрочества, в простой, грубой одежде служителя лазарета — поношенный холщовый подпоясанный кафтан. Лицо парня было бледным, как мел, глаза широко раскрытыми — не от страха перед гвардейцем, а от того, что он, видимо, нес. Весть. Весть, от которой сжимается желудок и холодеет кровь.

— Да, это я, — ответил Энтони, голос прозвучал чуть хриплее, глубже, чем он ожидал. Тревога, холодная и знакомая, как лезвие ножа, сжала его горло. — Что случилось?

— Рыцари… только что доставили, сэр. Выжившего. — Служитель проглотил комок, его пальцы нервно теребили край кафтана. — С поселения… Окленд.

Слово «Окленд» ударило Энтони в грудь, как кузнечный молот. Воздух вырвался из лёгких со свистящим звуком. Мир вокруг — краски Лабиринта, смех Алана — померк, съежился до точки. Осталось только это слово. Окленд. Пепел. Смерть. И… надежда?

— Сэр Вильям Даттон велел вам немедленно об этом сообщить, — торопливо добавил юноша, указывая дрожащей рукой в сторону серых корпусов лазарета, видневшихся за деревьями. — Он сейчас в палате. В крайней палате восточного крыла.

Энтони не слышал конца фразы. Его тело уже развернулось, ноги сами понесли его по указанному направлению. Шаг перешёл в стремительный бег. Тяжёлые сапоги гулко отдавались в сводчатых каменных коридорах Академии, сбивая с толку пару перешёптывающихся послушников. Он не видел их. Не видел ничего, кроме туннеля сознания, ведущего к лазарету. К ответу. К кошмару. К надежде.

«Выживший... Окленд... Вики…»

Мысли кружились в голове, набирая бешеную скорость, превращаясь в вихрь — острые осколки памяти о доме, о сестре, о пламени сливались с лихорадочной надеждой и леденящим ужасом. Каждый удар сердца, гулкий в ушах, гнал его вперёд, к тяжёлым дубовым дверям лазарета. Запах — терпкий аромат сушеных трав, резкий уксус, сладковатая вонь гноя и всепоглощающее зловоние человеческих страданий — ударил в ноздри, когда он ворвался внутрь. Он пронёсся мимо коек с хрипящими больными, проигнорировал удивлённый и неодобрительный взгляд старшего лекаря, распахнул дверь указанной палаты в дальнем конце коридора.

И замер на пороге.

На краю узкой, жёсткой койки, в лучах пыльного, косого света из высокого окна, сидел человек. Он был сгорблен, как древний старик, обхватив себя руками так крепко, будто боялся, что его тело разлетится на куски от малейшего дуновения. Голова его низко склонилась, растрёпанные, грязные волосы падали на лицо, скрывая его. Он медленно, монотонно раскачивался из стороны в сторону, и из его пересохших, потрескавшихся губ вырывалось нечто среднее между бормотанием и стоном — тихое, бесконечное, леденящее душу журчание чистого, невыразимого словами безумия. Это был звук разбитого рассудка.

Но Энтони узнал его. Даже в этом жалком, сломанном до основания состоянии. Брэдли. Брэдли, с которым они гоняли кур по пыльным улицам Окленда, ловили рыбу в тихой речушке за мельницей, делились мальчишескими мечтами и страхами у ночного костра. Его друг детства. Его… связь с прошлым.

— Брэдли… — имя сорвалось с губ Энтони, пропитанное немыслимой смесью облегчения и новой, острой, режущей боли от вида его состояния.

Но человек на койке не отреагировал. Бормотание не прервалось. Раскачивание продолжалось. Ритмичное. Гипнотическое. Ужасное.

Сердце Энтони бешено колотилось, стуча в висках. Он осторожно, как к дикому, смертельно раненому зверю, подошёл к койке. Опустился на колени на холодный каменный пол прямо перед Брэдли. Его ладонь, дрогнув, легла на плечо друга — костлявое, дрожащее, как в лихорадке, под грубой лазаретной рубахой.

— Брэдли, — повторил он мягче, но настойчивее, почти моляще. — Это я. Энтони. Энтони Лайт.

Контакт сработал, как удар тока. Брэдли дернулся всем телом, резко вскинув голову. Глаза — эти глаза! — были огромными, неестественно широко раскрытыми, налитыми кровью, дикими. Они метались по комнате, не видя, не узнавая, полные немого, первобытного ужаса, застывшего в них навечно. Кожа на его лице была землисто-серой, как пепел костра, а глубокие, чернильные тени под глазами говорили о бессонных ночах, проведённых в объятиях кошмаров. Запах немытого тела, пота и страха витал вокруг него.

— Энтони… — имя вырвалось хриплым, скрипучим шепотом, и в нём мелькнуло крошечное, жалкое подобие облегчения, проблеск узнавания в безумии. Но свет разума в этих глазах был слаб, как огонёк свечи на ледяном ветру. Мигающий. Угасающий.

— Что с тобой случилось? — голос Энтони дрогнул. — Ты… ты был в Окленде? Тогда? В ту ночь?

Слово «Окленд» снова подействовало, как удар ножом в открытую рану. Брэдли содрогнулся, его тело напряглось до дрожи, глаза снова забегали, бормотание стало громче, паническим.

— Они мертвы, — прошептал он, голос сорвался на визгливую, нечеловеческую ноту. — Все… мертвы… разорваны… на куски… все… все…

Он замолчал, задыхаясь, судорожно глотая воздух, а потом снова начал раскачиваться. Бормотание вернулось, нарастая, как прилив безумия:

— Все мертвы… все… все мертвы… кровь… так много крови…

Отчаяние, холодное и липкое, поползло по спине Энтони. Он видел, как друг ускользает обратно в свой личный ад, из которого, кажется, нет возврата.

— Брэдли! — Энтони тряхнул его за плечо, не слишком сильно, но достаточно резко, чтобы прервать этот гипнотический ритм ужаса. — Слушай меня! Моя сестра. Вики. Ты помнишь Вики? Маленькую Вики?

Имя, как магическое заклинание, словно выжгло в тумане сознания Брэдли крошечный просвет. Он перестал раскачиваться. Его безумный взгляд сфокусировался на лице Энтони, губы растянулись в жуткой, неживой гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой. Скорее — оскалом боли.

— Вики… — он протянул имя, как что-то странное, забытое, из другой жизни. — Весёлая Вики… Твоя сестрёнка… Смеялась… как звоночек…

Надежда, тонкая, как паутинка, дрогнула в груди Энтони, заставив сердце бешено застучать.

— Да! Да, она! Ты видел её? Там? В ту ночь? В Окленде? — Он наклонился ближе, впиваясь взглядом в помутневшие глаза друга.

Брэдли покачал головой, медленно, как маятник склепа.

— Нет… В ту ночь… пожар… — Он снова задрожал, его пальцы впились в свои плечи. — Мы… мы считали вас… погибшими… вас с Вики… в доме… — Глаза его снова затуманились, устремляясь в какую-то внутреннюю бездну горя. — Сьюзан… — имя вырвалось протяжным стоном, полным невыносимой муки. — Она… была беременна… нашим… — Слёзы, мутные и горячие, хлынули по его серым щекам, оставляя грязные дорожки. — А сейчас… мертва! Мертва! Все! — Он закрыл лицо ладонями, его тело сотрясали рыдания, переходящие в истерический, захлёбывающийся всхлип. — Я должен был остаться! Должен был с ними! Не уезжать в ту проклятую ночь! Должен был с ними…!

Рыдания захлебнулись, сменившись всё тем же монотонным, леденящим душу бормотанием, пока он снова не обхватил себя руками, сжимаясь в комок немыслимого страдания:

— Все мертвы… все… кровь…

Энтони медленно поднялся с колен. Каждый мускул был напряжён, как струна арбалета перед выстрелом. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из его груди. Сердце не просто замерло — оно превратилось в глыбу льда, тяжёлую и безжалостную.

«Никто не видел её после той ночи. Никто.»

Но где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла отчаяния, тлел последний, упрямый уголёк надежды. Маленький. Но живой.

Он посмотрел на сломанную фигуру друга, погружённую в невыносимые видения, которые были для него реальнее этой палаты. Больше он не мог этого выносить. Не сейчас. Не здесь. Его рука легла на дрожащее плечо Брэдли в последний раз — жест был скорее ритуальный, прощальный, чем утешительный.

— Поправляйся, Брэд, — произнёс он тихо, глухо. — Выздоравливай.

Он вышел из палаты, не оглядываясь. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ним с глухим стуком, отсекая бормотание безумия и удушливый запах отчаяния. Он шёл по длинному, мрачному, слабо освещённому коридору лазарета, его шаги отдавались гулким эхом в каменных сводах. Камни стен, казалось, впитывали его боль, его холод, его пустоту.

— Не вздумай опускать руки, — зазвучал Голос. В нём не было сочувствия, только холодная, режущая, как бритва, правда. — Вики не была в деревне той ночью. Значит, шанс есть. Значит, она жива. Слышишь? Жива.

Энтони стиснул кулаки до хруста костяшек, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы.

— Понимаю. Возможно… её схватили. Как меня когда-то. Работорговцы… — Он мысленно цеплялся за эту соломинку, единственную нить. — Надо надеяться… что она жива. Должна быть жива.

— Конечно, жива, — отрезал Голос с непоколебимой, почти фанатичной уверенностью. — Не сомневайся ни на миг. Ты найдёшь её. Но для этого нужны не слёзы и не пустые надежды. Нужны факты. Нужно вытянуть из этого сломанного Брэдли всё, что он видел, что слышал. Каждую деталь. Каждую травинку. Каждый звук, каждый запах! Это ключи, Энтони. Ключи к её поиску!

Энтони кивнул про себя, выходя из лазарета на слабый, уже вечерний свет. Солнце клонилось к закату, окрашивая башни Академии в кровавые тона.

— Сегодня… ему лучше отдохнуть. Он не в себе. Не способен… — Он глубоко вдохнул прохладный воздух, пытаясь прогнать запахи лазарета. — Я приду завтра. Когда он… когда он сможет говорить.

***

На следующий день первые, ещё робкие лучи рассвета только золотили верхушки самых высоких башен Академии, когда Энтони уже шёл к лазарету. Травяной чай, сон — он надеялся, что это привело Брэдли в более связное состояние. В груди горела смесь нетерпения и тревоги, подстёгивающая шаг. Он шёл быстрее обычного, почти бежал, обгоняя лекарей.

Но чем ближе он подходил к знакомой двери в восточном крыле лазарета, тем сильнее сжималось у него внутри. Необъяснимое, животное предчувствие беды, тяжёлое, как свинец. Оно оправдалось в полной мере, когда он увидел группу людей — служителей лазарета в серых одеждах, пару выздоравливающих гвардейцев с перевязанными руками — столпившихся у входа в палату Брэдли. Они перешёптывались, лица были бледны, глаза округлены от шока, губы сжаты. В воздухе висело молчаливое, тяжёлое, гнетущее ожидание. Запах страха.

Энтони грубо растолкал замерших людей, не слушая их испуганных вскриков и предостерегающих жестов. Он шагнул в палату — и воздух вырвался из его лёгких, словно от удара в солнечное сплетение.

Высокое окно палаты. Тот же пыльный луч утреннего света. И в этом луче, медленно, почти торжественно раскачиваясь, висела фигура. Брэдли. Его ноги, обутые в грубые лазаретные поршни, едва не касались каменного пола. Петля из грубой, разорванной простыни туго, глубоко врезалась в шею, искривив голову под неестественным, жутким углом. Лицо было багрово-синим, язык, распухший и синий, вывалился изо рта. Глаза, широко раскрытые, налитые кровью, смотрели в пустоту перед собой, застыв в немом, вечном ужасе, который теперь навсегда стал его посмертной маской. Тишина. Только скрип верёвки на перекладине окна.

— Слабак, — прошипел Голос.

Одно слово. Насыщенное таким ледяным, уничтожающим презрением, что оно могло обжечь душу.

Энтони стоял на пороге. Он смотрел на бездыханное тело человека, с которым делил хлеб и детские секреты, который плакал о своей убитой жене и нерождённом ребёнке, который был последней нитью к Окленду. Он ждал, что нахлынет волна горя, гнева, отчаяния, жалости. Всё, что положено чувствовать живому человеку при виде смерти друга.

Но… ничего. Ничего, кроме той же самой, знакомой, глухой, бездонной пустоты. Пустоты, как в только что вырытой могиле. Ни единой искры чувства не дрогнуло на его каменном лице. Ни слезы. Ни гримасы. Только лёд. Глубокий, вечный лёд.

Он развернулся. Спокойно. Методично. Прошёл сквозь молчаливую толпу, которая расступилась перед ним, как перед призраком или прокажённым. Его шаги по коридору были мерными, неспешными, как шаги часового.

Мимо него, задыхаясь, промчались двое служителей лазарета с озабоченными, испуганными лицами — спешили убрать неудобный труп, нарушающий порядок и спокойствие их заведения, пока не начался обход.

Энтони шёл дальше. По знакомым каменным коридорам Академии, где витали духи дисциплины и долга. Он шёл, и в его голове, как на наковальне, стучали обрывки мыслей, холодные и чёткие:

«Брэдли… Петля… Окленд… Вики… Пустота… Слабость… Конец.»

— Только не говори мне, что ты оплакиваешь его, — Голос нарушил молчание первым, его тон был едким, иссушающим, как пустынный ветер. — Только не смей.

Энтони не ответил сразу. Он смотрел вперёд невидящим взглядом, видя лишь багровое лицо в петле и пустоту внутри себя.

— Он потерял всё, — наконец произнёс он ровным, безжизненным тоном. — Не смог вынести этого. Не смог найти сил… жить. А я… я не был рядом. Когда он нуждался в силе. В опоре.

— Ты тоже потерял всё! — Голос ударил, как плеть по открытой ране. — Ты потерял дом, семью, прошлое! Но ты выбрал жить! Добыть силу из пепла! Найти сестру! Отомстить! А он? Чего он добился этим жалким жестом отчаяния? Его тело не удостоится погребения по обычаю предков. Его не завернут в чистый саван. Его не положат в семейный склеп. Его швырнут в общую яму за стенами города, где гниют воры и убийцы, на съедение крысам и воронам. Никто не зажжёт по нему поминальной свечи. Никто не пропоёт над ним песни предков. Никто не вспомнит его имя с почтением. Он был слаб. Он мог взять меч! Мог отомстить за Сьюзан, за нерождённого ребёнка, за Окленд! Мог попытаться! Но он выбрал петлю. Путь труса. Путь в никуда. Путь забвения.

Энтони молчал. Он продолжал идти. Шаг за шагом. По холодному камню. Внутри была та же ледяная пустота. Но где-то в глубине, под толщей этого льда, куда не мог добраться даже Голос, шевелилось что-то ещё. Тёмное. Твёрдое. Неумолимое. Обещание. Клятва. Клятва, что путь труса — не для него. Что Вики, возможно, ждёт его где-то там. И что месть требует не слёз, не жалости, а холодной, закалённой стали. Терпения. И беспощадной силы.

Глава 17. Зелёный призрак

Тень от Чернобора — древнего, непроходимого леса — давно перестала быть просто географической особенностью. Она превратилась в символ страха и бессилия. Уже несколько долгих, унизительных месяцев отряды гвардейцев безуспешно рыскали в его сумрачных дебрях, пытаясь изловить тех, кто превратил торговые тракты в свои личные охотничьи угодья. «Лесные Призраки» — так их прозвали в народе, и имя это прижилось, обрастая леденящими душу слухами.

Как тени, вылепленные из самого мрака, появлялись они внезапно из-за вековых дубов и колючих елей. Ни стука копыт, ни звона доспехов — лишь свист рассекаемого воздуха и команда, обрушивающаяся на ошеломлённый караван. Они грабили с пугающей скоростью и отточенностью, оставляя после себя лишь опустошённые повозки, перепуганных погонщиков и горький осадок беспомощности. Богатства лордов уплывали в неизвестном направлении, а гвардия, гордившаяся своей железной дисциплиной, выглядела жалко и беспомощно. В столице, за высокими стенами, зрело недовольство. Шёпотки в кулуарах перерастали в открытые вопросы на советах: «Неужели наши защитники неспособны справиться с кучкой лесных крыс?» Давление нарастало, как грозовая туча. Лорды требовали головы «Призраков», и чем скорее, тем лучше.

Но была в этой мрачной саге одна деталь, заставлявшая задуматься даже самых озлобленных вельмож. За всё время своих дерзких налётов «Призраки» не пролили ни капли крови. Ни одного убитого. Их цель была кристально ясна — золото, серебро, ценные грузы, а не жизни. Лишь изредка, с невероятной точностью, они наносили лёгкие раны — подсекая сухожилие, чтобы обездвижить, или оглушая ударом рукояти. Эта «милость» не делала их менее опасными, а лишь добавляла загадочности. Кто они? Почему щадят? И как, чёрт возьми, им удаётся бесследно растворяться в чаще, словно вода в песке?

Яркое солнце того утра, казалось, насмехалось над мрачной задачей, стоявшей перед гвардейцами. Лучи пробивались сквозь густую листву Чернобора, рисуя золотые узоры на мшистой земле. На одной из прогалин, скрытой от посторонних глаз, кипела работа. Четыре повозки, некогда принадлежавшие купцам, а ныне тщательно подготовленные для обмана, стояли готовые к «путешествию». Под командованием Адама, капитана гвардии, чьё лицо было изборождено шрамами и морщинами тревоги последних месяцев, отряды перевоплощались. Доспехи с грохотом снимались, прячась под грубыми холщовыми рубахами и плащами. Мечи и луки скрывались под тюками сена и мешками, имитирующими товар. Адам сам проверял каждую деталь. Этот план — переодеться в торговцев и выманить «Призраков» на открытое нападение — был их последней крупной ставкой. Отчаяние и ярость гнали их на этот риск.

В одной из повозок, заваленной пустыми мешками из-под картофеля, скрывался Энтони. Его убежище — старый ящик, пахнувший сыростью и землёй, — было тесным до мучительности. Колени упирались в грубые доски, спина затекала. Но сейчас его сковывало не это. Его сердце колотилось, как барабан перед битвой, смешивая страх с лихорадочным возбуждением.

— «Лучше, чем бочонок из-под селёдки в прошлый раз, где я чуть не задохнулся от спёртого воздуха и рыбного духа», — утешал он себя.

Он заставил себя дышать глубже, ровнее, пытаясь усмирить дрожь в руках. В тесном мраке ящика он ждал. Ждал сигнала. Ждал момента, когда тени станут явью, и обман принесёт долгожданную победу.

— Каждую проклятую неделю одно и то же, — зазвучал в его голове знакомый, циничный Голос. — Топаем по одним тропам, как ослы по кругу. Неужели мозгов не хватает придумать что-то новое? И ещё — брать живьём. Зачем? Чтобы устроить кровавый спектакль на рыночной площади? Потешить грязную толпу и успокоить жирных вельмож?

— План хорош, — возразил Энтони, чувствуя, как предательская дрожь прокрадывается в его ответ. — Он требует только терпения. Эти разбойники… они не убийцы. Они грабят лишь богатых. А среди них… есть один, настоящий мастер. Стреляет, как… как тот лучник из сказки, что отец рассказывал… — Энтони на мгновение замер, пытаясь выудить из памяти ускользающее имя легенды. — Интересно было бы с ним скрестить клинки.

— Хилый мальчишка, мечтавший о подвигах… а теперь жаждущий сражения как последний дурак, — саркастически парировал Голос. — Не таким ты видел своё будущее?

— Совсем не таким, — чуть слышно выдохнул Энтони, мысленно опуская взгляд. — Но зато…

Его мысли разорвал не звук, а ощущение. Резкий толчок повозки, словно сама земля вздрогнула. Снаружи ворвался хаос: пронзительный визг лошадей, нечеловеческие свистки, похожие на крики хищных птиц, и над всем этим — мощный, рвущий глотку клич Адама:

— В АТАКУ!

Адреналин ударил в виски. Энтони впился ногами в дно ящика и со всей силы рванул вверх плечом. Крышка с треском поддалась, и он вывалился наружу, как пробка из бутылки, мгновенно вскакивая на ноги и хватая меч.

Картина, открывшаяся ему, заставила кровь стынуть в жилах. Повозки были окружены. «Призраки». Они выросли из самой земли, из-под кустов, спустились с деревьев. Не армия, а сборище теней в рваных, грязных плащах с капюшонами, скрывающими лица за самодельными масками из коры и кожи. Одни, как совы, восседали на ветвях, держа луки наготове. Другие, бесшумные и быстрые, как лисы, уже врезались в строй переодетых гвардейцев. Их глаза, видимые лишь узкими прорезями в масках, сверкали холодным, хищным взглядом.

Сперва — гробовая тишина, нарушенная лишь трепетом листьев. Потом — ХЛОПОК! Как будто гигантская плеть ударила по натянутой парусине. Это свист первой стрелы, выпущенной сверху, из чащи. Она вонзилась в щит гвардейца у самой повозки с глухим ударом, заставив его отшатнуться.

И тут ад вырвался на волю.

Заскрежетали мечи. Не просто звон металла, а визг стали о сталь, когда первый «Призрак», вынырнувший словно из-под земли у самых колёс, парировал удар переодетого гвардейца. Искры брызнули в солнечный луч. Второй разбойник, пригнувшись как барс, пронёсся под повозкой, его короткий, кривой клинок рассёк ремень на ноге гвардейца, заставив того споткнуться с криком.

Засвистели стрелы. Не одиночные, а рой. Сверху, из зелёного мрака крон, обрушился ливень. Удар стрелы — рикошет от шлема. Ещё удар — стрела вонзилась в деревянный борт повозки рядом с головой Энтони, заставив его инстинктивно пригнуться. Где-то вскрикнул гвардеец, схватившись за бедро, куда впилась стрела, пробив холщовые штаны. Стрелы не убивали, но калечили: одна вонзилась в предплечье, заставив меч выпасть из онемевшей руки; другая чиркнула по голени, разрезав кожу и сухожилие — воин рухнул на колено.

«Призраки», вопреки своему жалкому виду, дрались с убийственной эффективностью. Это не была беспорядочная резня. Это был кровавый ритуал без смертоубийства. Их мечники двигались не строем, а стаей. Трое сомкнулись вокруг одного гвардейца: первый яростным выпадом в лицо заставил поднять щит, второй рубанул по ноге ниже кольчуги, третий в мгновение ока оглушил ударом рукояти в висок. Жертва осела без сознания. Они не задерживались, перекатывались под ударами, отскакивали от щитов, используя деревья и повозки как укрытие и трамплины. Их клинки мелькали не для красоты — это были короткие, рвущие удары по незащищённым местам: запястьям, подколенным сгибам. Каждый солнечный блик на стали был мимолётной вспышкой угрозы.

А лучники наверху творили чудеса. Их не было видно, лишь мелькание тени, шелест листвы. Но стрелы летели с дьявольской точностью. Одна сорвала шлем с головы гвардейца, оглушив его. Другая прошила щит насквозь, едва не задев руку держащего. Третья отскочила от кольчужного кольца на плече, оставив синяк размером с яблоко, но не пробив. Они методично выбивали ключевых бойцов: стрела в ногу лучнику, заставляя его упасть; выстрел в руку щитоносцу, ослабляя защиту; обстрел ног тех, кто пытался организовать контратаку. Цель — не убить, а обездвижить, деморализовать, сломать строй.

Гвардейцы, ошеломлённые внезапностью и яростью натиска, сначала дрогнули. Первые секунды — чистый хаос. Крики команд тонули в общем гвалте. Кто-то инстинктивно прижимался к повозкам, подставляя спины под стрелы сверху. Кто-то метался, пытаясь найти невидимого врага в кустах. Один молодой гвардеец, увидев, как его товарищ падает с торчащей из икры стрелой, на мгновение застыл, лицо побелело от ужаса — это стоило ему удара плашмя меча по голове от проскочившего мимо «Призрака». Строй распался.

Но дисциплина и численность взяли своё. Голос Адама, зычный и яростный, прорезал сумятицу:

— Щиты вверх! Кругом! Лучники — по верхушкам!

Опытные ветераны инстинктивно сгруппировались, прикрывая раненых, подняв щиты над головами, образуя импровизированную «черепаху». Дисциплина победила панику. Теперь гвардейцы давили массой. Двое против одного, трое против двоих. Их удары, может, и не были столь изощрёнными, но они были мощными, наносились с силой и яростью загнанного в угол зверя. Меч Джонатана с мокрым хрустом обрушился на поднятую для защиты руку разбойника — кость сломалась под кожаной защитой, и рука беспомощно повисла, выронив клинок. Седрик, используя щит как таран, громко врезался в нападавшего, сбивая того с ног на землю, и тут же приставил меч к горлу — не убивая, но обездвиживая.

Под градом ударов, под криками командиров, «Призраки» начали отступать. Их безупречная координация дала трещину под напором численности и восстановившейся дисциплины. Уже не они диктовали темп. Их звериная ярость сменилась расчётливой обороной. Они отходили шаг за шагом, прикрывая друг друга, используя деревья как щиты. Один, получив удар эфесом в солнечное сплетение, согнулся пополам, его тут же схватили под руки двое товарищей и потащили назад. Другой, отбиваясь от двух гвардейцев, получил удар булавой по спине и, пошатнувшись, откатился за ствол дуба. Их натиск, такой сокрушительный вначале, ослабевал с каждой секундой. Они больше не атаковали, а парировали, уворачивались, отступали. Казалось, ещё немного — и гвардия сомнёт их, возьмёт в кольцо. На лицах некоторых гвардейцев уже мелькнуло жёсткое, злое торжество. Они чувствовали перелом.

Один за другим они получали удары — не смертельные, но выводящие из строя, сбивающие с ног. Вот клинок Лоренцо прошёл по бедру разбойника, разрезая кожу и мышцу — тот вскрикнул и рухнул на колено, хватаясь за рану. Его тут же окружили. Вот меткий удар булавы Освальда пришёлся по плечу другому — рука с мечом беспомощно повисла, лицо исказила гримаса боли. Третьего просто сбили с ног двое гвардейцев, навалившись всем весом, и скрутили руки за спину. Раненых «Призраков» товарищи пытались вытащить, но это замедляло отступление и делало их уязвимее. Их стройность таяла, как снег на солнце.

Их натиск ослабевал. Уже не было тех яростных прорывов, той слаженной волны. Теперь это были разрозненные очаги сопротивления, отчаянно пытающиеся оторваться от наседающих гвардейцев и скрыться в спасительной чаще. Шанс поймать их всех, казалось, витал в воздухе, смешанном с пылью, потом и запахом крови. Гвардейцы, ободрённые успехом, рвались вперёд, забывая об осторожности, стремясь извести противника. Они не видели, как в самой гуще крон, там, откуда летел первый смертоносный град, снова напряглась тетива. Одна. Самая важная.

И тогда грянул гром.

Сверху, из самой гущи крон, где листва сливалась в сплошную тёмно-зелёную стену, обрушился ливень стрел. Не хаотичный, а сметённый, точный, как удар кнута. Десятки стрел загудели, словно разъярённый рой шершней. Они не убивали. Они калечили. Метались в ноги, в предплечья, в бёдра гвардейцев. Боль, шок, внезапная слабость — и вот уже стройные ряды защитников распались. Воины падали, хватаясь за пронзённые конечности, теряя оружие, захлёбываясь криками боли и ужаса. Прежняя решимость сменилась паникой. Откуда? Откуда этот шквал?

Энтони, отбиваясь от наседавшего разбойника, почувствовал ледяное дуновение смерти за спиной. Он инстинктивно рванулся в сторону, одновременно занося меч. Слепая удача? Провидение? Лезвие с глухим лязгом встретило что-то твёрдое. Стрела, летевшая ему прямо в спину, отскочила, сломанная пополам. Сердце Энтони бешено заколотилось, в глазах помутнело от вспышки адреналина.

И тут из глубин Чернобора донёсся низкий, протяжный, властный звук рога. Как приказ самого леса. Сигнал к отступлению. «Призраки», словно по мановению волшебной палочки, бросились подбирать раненых товарищей и мгновенно начали растворяться в чаще, унося с собой и свою тайну. Они отходили организованно, прикрывая друг друга, словно отступающий военный отряд.

— В кроны! Огонь по верхушкам! — проревел Адам, лицо его было искажено яростью и решимостью. Он указывал мечом туда, откуда летел смертоносный град. Лучники гвардии, собрав волю в кулак, выпустили залп в указанное место.

И это сработало.

Из густой листвы, как мифический дух, материализовалась фигура. Он спрыгнул с высоты нескольких человеческих ростов с невероятной лёгкостью. Лучник. Одетый не в лохмотья, а в практичный, плотно облегающий костюм из мягкой, выцветшей до оттенка лесной зелени кожи. Капюшон и маска скрывали лицо. Если бы не лук в его руках — длинный, смертоносный лук воина, — его можно было бы принять за ловчего или лесного бродягу. Но в каждом его движении, в самой позе читалась опасная грация хищника.

Алан среагировал первым.

Пока противник не приземлился на землю, Алан, действуя инстинктивно, выпустил в него стрелу. Выстрел был быстрым, точным. Но эта атака закончилась провалом — лучник, словно одержимый, совершил невероятный манёвр: слегка изогнувшись в воздухе, он перехватил летящую в него стрелу и, изящно кувыркаясь, вернул её обратно. Она прожужжала в сантиметре от щеки Алана, вонзившись в дерево позади него, оставив на его коже лишь лёгкое, леденящее дуновение.

Приземлившись на мягкий ковёр из хвои и прошлогодних листьев, лучник не просто не стал медлить — он взорвался действием. Это не было последовательностью движений; это был единый, смертоносный выброс энергии. Он ворвался в бой, как вихрь, но не слепой и разрушительный, а сфокусированный, неумолимый и невероятно точный.

Его движения были фехтовальным балетом, исполняемым на лезвии бритвы:

Первый гвардеец, ошеломлённый его появлением, всё же успел замахнуться. Топор пошёл вниз с силой, способной раскроить череп. Лучник не отпрыгнул назад. Он шагнул внутрь дуги удара, оказавшись так близко, что почувствовал запах пота и страха на лице врага. Его левая рука молниеносно взметнулась вверх, не для блока, а для контроля: ладонь с размаху шлёпнула по тыльной стороне запястья гвардейца с оглушительным звуком. Нервы среагировали мгновенно — пальцы разжались, топор полетел наземь. Правая рука лучника, всё ещё сжимавшая лук у нижнего рога, коротко и жёстко ткнула рукоятью в солнечное сплетение нападавшего. Воздух вырвался из лёгких парня, он согнулся пополам, глаза вылезли от боли и нехватки воздуха. Лучник уже оттолкнулся от него, используя падающее тело как трамплин для следующего прыжка. Второй гвардеец, с мечом и щитом, видя участь товарища, встретил лучника щитом вперёд, пытаясь зажать его у дерева. Уворот был минималистичен и смертельно точен: лучник присел, почти коснувшись коленом земли, и проскользнул под выставленным вперёд краем щита, как угорь. Его нога выстрелила вбок, не высоким ударом, а низким, подрубающим толчком стопы точно в боковую связку колена щитоносца. ЩЕЛК! — не громко, но зловеще. Колено гвардейца подломилось внутрь с мучительным хрустом. Гвардеец рухнул на бок с подавленным стоном, хватаясь за искривлённый сустав. Щит беспомощно грохнулся на землю. Лучник уже катился дальше, избегая падающего тела. Третий, огромный, с алебардой, заорал и ринулся вперёд, размахивая тяжёлым древковым оружием. Длинный клинок пронёсся там, где секунду назад был лучник. Казалось, он предвидел каждый удар: ещё до того, как алебарда закончила замах, лучник резко изменил траекторию, не назад, а диагонально вперёд и влево, прямо в мёртвую зону владельца алебарды. Пока великан пытался выдернуть застрявшее в земле оружие, лучник был уже рядом. Его лук взмахнул не для стрельбы, а как дубинка. Тяжёлый удар пришёлся точно по локтевому суставу руки, державшей древко. АААХ! — нервный удар, кость не сломана, но рука онемела, пальцы разжались. Другая рука лучника схватила древко ниже наконечника, резко потянула на себя и вниз, используя инерцию и вес самого великана. Тот тяжело рухнул лицом в грязь. Лучник уже отпрыгнул, оставляя его барахтаться.

Он не убивал. Он выводил из строя с хирургической жестокостью и феноменальной скоростью. Его оружие — не только лук и стрелы, а всё его тело, каждый сустав, каждый нервный импульс. Его удары рукоятью лука, кулаком, ногой были быстры, как укусы змеи, и болезненны, как ожег пламени. Он не тратил силы на размашистые удары; он бил точно в нервные узлы, сухожилия, суставы, точки равновесия.

Щелчок по запястью — и меч выпадал из онемевшей руки. Короткий, резкий толчок ребром ладони под коленную чашечку — и нога подкашивалась, гвардеец падал. Точечный удар локтем в диафрагму — и враг захлёбывался, теряя дыхание и боеспособность на долгие секунды. Подсечка с одновременным толчком в грудь — и человек летел на спину.

Он был водой, обтекающей камень: мечи скользили мимо, удары встречали пустоту, щиты не могли его задержать. Он просачивался в малейшие бреши в обороне. Он был ветром, пронизывающим строй: его невозможно было поймать, он был везде и нигде одновременно, оставляя за собой только падающих и корчащихся от боли людей.

За считанные мгновения он расчистил пространство вокруг себя.

И оказался лицом к лицу с Адамом.

Он замер. Широко раскрытые глаза за маской выдавали неожиданный шок, почти… ужас? Как будто эта встреча была для него кошмаром, от которого он бежал всю жизнь. Время сжалось. Весь лес, весь мир, казалось, затаил дыхание. Гвардейцы, стиснув зубы от боли и бессилия, смотрели на своего командира. Их последнюю надежду.

Адам, опытный воин, знал: промедление смерти подобно. Он сжал рукояти мечей, короткий вздох — и бросился в атаку. Мощный, яростный выпад, рассчитанный сокрушить врага.

Лучник не стал встречать удар. Вместо этого он резко шлёпнул ладонью по крупу ближайшей испуганной лошади, привязанной к повозке. Животное, и без того взвинченное шумом боя, рванулось вперёд с диким ржанием. Адам, увлечённый атакой, не заметил, как его нога наступила на валявшийся на земле свободный повод. Кожаный ремень намертво захлестнулся вокруг его сапога.

Страшное ощущение падения. Земля резко ушла из-под ног. Адам рухнул на спину, и в тот же миг рванувшаяся лошадь потащила его за собой, как мешок с мукой, по мшистой земле, увлекая в сторону от схватки. Он беспомощно цеплялся за корни, захлёбываясь пылью и яростью.

Лучник лишь усмехнулся — короткий, беззвучный смешок, видимый лишь по движению плеч. Убедившись, что его люди скрылись, он одним лёгким прыжком отпрянул назад, к опушке.

— Чего ждёшь? За ним! — взревел Голос, пробиваясь сквозь гул в ушах и оцепенение. — Он уходит!

Энтони метнул взгляд на Адама, которого уже подхватывали гвардейцы, и на исчезающую в зелени фигуру Лучника. Сердце рванулось за врагом.

— Он справится! — настаивал Голос, жгучий и неумолимый. — А он уйдёт! За ним!

Этот внутренний толчок стал решающим. Энтони, отбросив сомнения, ринулся в чащу, туда, где растворился зелёный призрак.

Бег по Чернобору был пыткой. Колючие ветки хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку, воздух — густой и влажный. Энтони, задыхаясь, продирался вперёд, теряя след, теряя ориентацию. Лес поглощал все звуки. Казалось, лучник и его люди просто испарились.

«Куда?!» — отчаянно метался взгляд Энтони, впиваясь в сумрак. «Как?!»

— Заблудился?

Голос прозвучал так близко и так неожиданно, что Энтони вздрогнул всем телом, резко обернувшись. Он стоял там. На расстоянии вытянутой руки. Лучник в зелёном. Расслабленный, лук опущен, в глазах за маской — не злоба, а какое-то озорное любопытство. Он появился бесшумно, как воплощение самого леса.

Ярость, унижение, адреналин — всё слилось в один белый шум. Энтони, не раздумывая, с диким криком обрушил на врага свой меч. Сокрушительный удар сверху вниз.

Лучник просто… отшагнул. Легко, как танцор. Лезвие с воем рассекло воздух в сантиметре от его плеча.

— Оу, полегче, малой, — прозвучал спокойный, насмешливый голос.

Унижение обожгло Энтони сильнее пощёчин. Он атаковал снова и снова. Рубящие удары, молниеносные выпады. Но Лучник парировал их не оружием, а телом. Он уворачивался, отступал, изгибался с невозмутимой лёгкостью, будто играл. Ни один удар не достигал цели. Энтони чувствовал себя медведем, которого дразнит ловкая собака. Его дыхание сбивалось, мышцы горели.

Воспользовавшись моментом, когда Лучник чуть отпрыгнул назад от очередного яростного маха, Энтони собрал последние силы и рванулся вперёд. Прыжок! Меч нацелен прямо в грудь!

Но Лучник был быстрее. Он не просто увернулся — он сдвинулся вбок с феноменальной скоростью, и его рука легонько, но невероятно точно толкнула Энтони в затылок, используя инерцию его же прыжка.

Мир опрокинулся. Энтони полетел вперёд, меч вырвался из рук, и он грохнулся лицом в мягкую, влажную лесную подстилку. Грязь забила рот, нос. Ярость сменилась жгучим стыдом. Он лежал, униженный, чувствуя себя дураком, над которым посмеялись.

Собрав всю волю, Энтони вскочил на ноги, отплёвываясь, и с рёвом бросился туда, где только что стоял враг.

Но там никого не было.

Взгляд метнулся вверх. Лучник был уже на ветвях, цепляясь за сучья с грацией белки. Он легко перепрыгнул на соседнее дерево.

— Главное, не падай лицом в грязь, малой, — донёсся сверху его голос, полный смешливой снисходительности. И он помчался по ветвям, как по широкой дороге, быстро удаляясь вглубь леса.

— Тварь! Не дай ему уйти! — взревел Голос, подхлёстывая.

Энтони, обезумев от ярости и стыда, ринулся вдогонку по земле, вглядываясь в мелькающую среди листвы зелёную тень.

Лучник бежал по кронам, как по лесному небу. Его ноги едва касались ветвей, он перелетал с дерева на дерево, используя гибкие сучья, как акробат. Энтони, задыхаясь, спотыкаясь о корни, отчаянно пытался не отстать, но дистанция росла. Это было выше человеческих возможностей.

И тогда лучник, не останавливаясь, сделал сальто вперёд и, оказавшись вниз головой на миг, выпустил стрелу. Она не летела в Энтони. Она с гулким стуком вонзилась в землю точно между его расставленных ног, заставив его инстинктивно отпрыгнуть назад.

— Одумайся, малой! — крикнул лучник, и в его голосе слышался уже не только смех, но и предупреждение.

— Да он издевается… — пронеслось в голове Энтони с горьким осознанием. А когда он поднял взгляд, зелёной тени уже не было. Она растворилась в изумрудной мгле Чернобора.

— ДЕРЖИ ЕГО! НЕ ДАЙ УЙТИ! — Голос визжал, сливаясь с гулом в ушах и яростью, пожиравшей изнутри. Энтони, ведомый этим ядовитым шёпотом и слепой яростью, ворвался в чащу, теряя след, теряя ориентацию.

Неожиданно он выбежал на небольшую поляну. Слабый солнечный свет пробивался сквозь плотный полог, освещая пятна мха и невысокую траву. Он остановился, оглядываясь.

И увидел Его. Лучник стоял на противоположном краю поляны. Лук был опущен, упираясь нижним рогом в землю, руки покоились на рукояти. Он смотрел на Энтони. Не как враг, ожидающий боя, а скорее с… усталой снисходительностью и каплей озорства.

— Серьёзно, малой, — начал он, и его голос звучал удивительно нормально, без злобы, почти по-дружески. — Иди лучше домой. Ты даже близко не готов ко всему этому.

— Кто ты такой, чтобы давать мне советы?! — вырвалось у Энтони сквозь стиснутые зубы, сквозь ярость.

Лучник слегка наклонил голову, отводя свободную руку в сторону — жест, полный странного, ироничного уважения.

— Прошу прощения. Родрик Скид. Благородный вор и защитник угнетённых, к вашим услугам.

Он выпрямился, его взгляд за маской стал пристальным, изучающим.

— С кем я имею честь общаться?

— Не вижу смысла представляться мертвецу! — прошипел Энтони и, забыв про усталость, забыв про осторожность, сжал кулаки на рукояти меча и ринулся вперёд в яростном броске.

Родрик не шелохнулся. Он просто стоял, наблюдая.

За три шага до него нога Энтони провалилась в рыхлую подстилку из листьев. Послышался сухой, щёлкающий хруст ветки — зловещий, как смычок костяных челюстей.

Ловушка.

Верёвочная петля, искусно замаскированная, с хлопком затянулась на его лодыжке. Мощный рывок — и Энтони взмыл в воздух вниз головой.

Неожиданность была так велика, что меч выскользнул из его руки, с глухим звоном упав на землю, оставляя юношу с полным замешательством и гневом на лице.

Мир перевернулся. Он беспомощно закачался, кровь прилила к голове, ярость сменилась леденящим ужасом и полным бессилием.

Родрик Скид приблизился бесшумно. Он остановился перед повисшим Энтони, смотря на него. В его позе не было триумфа, лишь спокойная уверенность хищника, знающего, что добыча у него в лапах. Энтони почувствовал себя голым, уязвимым, как никогда.

— Я ведь говорил… — произнёс Родрик тихо, почти с сожалением. Он глубоко вздохнул, будто сбрасывая напряжение долгого дня. — …что ты не готов.

Энтони мог лишь смотреть ему в глаза за маской, захлёбываясь стыдом и ненавистью.

— Ещё увидимся, малой, — сказал Родрик. И вдруг легонько, почти по-дружески, ткнул кончиком лука в лоб Энтони. Лёгкий, дразнящий удар. Жест, одновременно унизительный и… странно незлобный. И прежде чем Энтони успел что-то выкрикнуть, Родрик развернулся и шагнул в стену кустов, растворившись в ней мгновенно и бесследно.

Энтони остался один. Раскачиваясь вверх ногами на верёвке под присмотром безмолвных деревьев. Ярость сменилась ледяной пустотой и горьким осознанием полного поражения. Внутренний голос, всегда такой едкий и подстёгивающий, теперь произнёс лишь одно слово, полное горечи:

— Унизительно…

Дорога обратно в столицу казалась похоронной процессией. Гвардейцы шли и ехали на подводах молча, обмотанные окровавленными тряпками. Лица их были серыми от усталости, боли и позора. Даже лошади, казалось, ступали тише. Воздух был тяжёл от невысказанного стыда. Горечь поражения, да ещё такого — разгромного, унизительного — сдавливала горло, не давая дышать. Тяжесть неудачи давила на плечи, заставляя сутулиться даже самых стойких.

Адам шёл впереди всех. Его спину выпрямлял стальной стержень воли, но лицо было серым и обугленным от бессильной ярости. Он не оборачивался на стоны раненых, не смотрел на повозки, гружённые своим позором. Его взгляд, твёрдый и пустой, был устремлён только вперёд — на дорогу, ведущую в столицу, где ему предстояло доложить о провале.

Алан сидел на краю одной из повозок, сгорбившись. Он не смотрел на раны товарищей, его взгляд был прикован к луку, лежащему у него на коленях. Обычный боевой лук. Но тетивы на нём не было.

— Это невозможно… — прошептал он вдруг, голос его был хриплым, сломанным.

Энтони, шедший рядом, взглянул на него.

— О чём ты?

— Его мастерство… — Алан с трудом поднял голову, его глаза были полны ужаса и почтительного страха. — Ни один человек… не способен так владеть луком. Так видеть… так двигаться…

— Но, несмотря на это, он промахнулся мимо тебя, — попытался вставить Энтони, надеясь найти хоть каплю утешения.

Алан медленно, словно боясь поверить в это, покачал головой. Он поднял лук.

— Он не промахнулся… — слова были едва слышны. — Эта стрела… та, что он вернул… Она не в меня целилась. Она разрезала тетиву. Ровно. Чисто. Как ножом.

Энтони вгляделся. Да, тетивы не было. Лишь два аккуратных, чуть рваных конца там, где она крепилась к рогам лука. Ледяная волна прокатилась по его спине. Неужели? Лишить лучника оружия одним выстрелом? Обездвижить целый отряд, не убив? А командир? Как он рассчитал момент, когда Адам наступит на повод? И меня… заманить именно туда, где была ловушка? Это был не случай. Это был расчёт. Холодный, точный, гениальный расчёт.

Вопреки ярости, вопреки стыду, в душе Энтони пробился тонкий, холодный росток восхищения. И вызов.

— «Родрик Скид», — подумал он, глядя в сумрак надвигающегося вечера. – В следующий раз я буду готов.

Глава 18. Брат палача

Штаб Первого отряда погрузился в гнетущее молчание, тяжёлое, как свинцовое покрывало. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом стыда. Поражение от рук «Лесных Призраков» отозвалось в каждом гвардейце глухой, унизительной болью. Горечь проигрыша смешалась с едким привкусом позора. Никто не ожидал такого… искусства от простых лесных бандитов. Картины хаотичного боя, собственной беспомощности перед стремительными тенями и, главное, тот насмешливый взгляд лучника в зелёном — всё это жгло изнутри. Пятый и Шестой отряды были целиком переведены в лазарет; их пустые места в столовой и на плацу были немым укором. Весть о разгроме уже разнеслась по всем коридорам Академии, обрастая самыми унизительными подробностями в пересказах.

Джонатан, чьё лицо обычно выражало лишь суровую решимость, сейчас казалось высеченным из серого камня. Он стоял перед уцелевшими бойцами Первого отряда, его взгляд скользил по опущенным головам, по перебинтованным рукам и ногам. Голос, когда он заговорил, был низким, лишённым обычной повелительной силы, но от этого ещё более весомым:

— Думаю, урок усвоен каждым. Ошибки — тоже… — Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании. — По указанию сэра Адама каждый свободный день отныне будет посвящён отработке тактики противника такого типа. Лесные засады, стрелковое превосходство, скоростное нападение и отход. Мы должны быть готовы. Чтобы в следующий раз… — Джонатан резко выдохнул. — …чтобы в следующий раз этого не повторилось.

По комнате прошёл глухой, почти единый вздох. Не ропот, а скорее стон усталости и предвидения грядущих испытаний. Они понимали: цена провала операции — не просто выговор. Цена — каторжный труд, пот, кровь и боль на изнурительных тренировках, которые выжгут из них остатки гордости, чтобы выковать новую сталь.

— Энтони, — голос Джонатана снова обрёл резкость, разрезая тягостную тишину.

Энтони вздрогнул, подняв голову.

— Сэр Адам требует тебя в своём кабинете. Немедленно.

— Меня? — Удивление было искренним и отразилось на его лице. — Зачем?

— Мне не сообщали, — отрезал Джонатан, его взгляд стал непроницаемым. — Но советую не заставлять его ждать. Иди.

— Ох, и недоброе у меня предчувствие, — зашептал Голос, и в этом шепоте явственно слышалось волнение, почти страх.

— Согласен, — ответил Энтони, уже направляясь к выходу из штаба. Его сапоги гулко отдавались по каменному полу пустынного коридора Академии.

— «Отдельное задание? Или… из-за того, что я, как последний дурак, погнался за тем лучником и дал ему уйти? Может, теперь мне объявят, что я не гожусь в гвардейцы? — От этой мысли по спине Энтони пробежал ледяной ручеёк пота. Перед глазами встали мрачные образы: снова дозор, высокие, бездушные стены, бесконечные серые будни, давящее одиночество. Провал. Возврат к самому началу, к той жизни, от которой он бежал.

Он остановился перед массивной дубовой дверью кабинета командира Адама. Гулкое биение сердца отдавалось в висках. Энтони сглотнул, пытаясь протолкнуть невидимый, колючий ком, застрявший в горле. Собрал волю в кулак, словно готовясь к бою. Резко толкнул дверь.

— Сэр Адам, — произнёс он, входя и стараясь держать спину прямо.

Командир стоял спиной к нему у высокого окна, залитого скупым послеполуденным светом. Его руки были крепко сцеплены за спиной, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки. Он не оборачивался, его взгляд, казалось, был прикован к чему-то далёкому за стенами Академии — может, к тем самым лесам, где они потерпели поражение.

— Проходи, — голос Адама был спокоен, ровен, но в этой ровности чувствовалась стальная напряжённость пружины.

Энтони сделал несколько шагов внутрь, остановившись у края большого стола, заваленного картами, чертежами укреплений и свёрнутыми в трубки пергаментами с донесениями. На одном из чертежей он мельком заметил знакомые очертания — план какого-то крупного здания, возможно, таверны или склада.

Адам медленно развернулся. Его лицо было усталым, глаза запали, но в них горел холодный, неумолимый огонь. Он посмотрел прямо на Энтони, и его следующий вопрос ударил юношу, как обухом по голове:

— Тадамори Широ. Ты ведь помнишь его?

Имя.

Оно обрушилось на Энтони, как лавина. Кровь буквально вскипела в жилах. Перед глазами, наваливаясь со страшной силой, промелькнули обрывки кошмара: искажённые ужасом лица мирных жителей, безжизненные глаза его павших товарищей, лежащих в грязи… И Артур, стоящий на коленях, обессиленный, с опущенной головой. А над ним — фигура, поднимающая окровавленный меч для последнего, смертоносного удара. Фигура Тадамори Широ.

— Да, сэр, — Энтони выдавил из себя хриплым голосом. Горло сжало.

Адам не сводил с него пронзительного взгляда.

— Наши лазутчики докопались. Мы знаем, где скрываются остатки его шайки… — Командир сделал едва заметную паузу, и его следующие слова прозвучали с особой тяжестью: — …а также его старший брат. Масато.

Имя «Масато» сработало как ключ, повёрнутый в запретном замке. В сознании Энтони, поверх его собственных ужасных воспоминаний, вспыхнули чужие образы — яркие и неожиданные: узкая улочка. Маленький мальчик, хрупкий, но с недетской решимостью в глазах, сжимающий в руках палку, как меч. Он стоит, защищая спиной другого, ещё меньшего мальчишку — плачущего, испуганного. Перед ними — трое подростков-задир, готовых наброситься. Лицо старшего мальчика — Масато? — искажено не страхом, а яростной защитой.

Энтони моргнул, отгоняя наваждение. Откуда это? Почему он это видит?

— Я хочу, чтобы ты участвовал в операции по их задержанию, — продолжил Адам, его голос оставался ровным, но в нём слышалась железная воля. — Но, — он подчеркнул это слово, — я пойму и приму, если ты откажешься. Это не приказ. Это просьба.

«Отказаться?»

Мысль промелькнула и рассыпалась, как пыль.

«Нет». Не просто «нет»». Вся его сущность, каждая клетка тела, каждая зарубцевавшаяся рана на душе взмыла в едином порыве. Жажда. Не справедливости. Не долга. Мести. За Артура. За товарищей. За украденное чувство безопасности. За ту ночь, что навсегда разделила его жизнь на «до» и «после».

Сомнений не было. Ни капли. В глазах Энтони погасла неуверенность, остался лишь холодный, твёрдый блеск стали.

— Я с вами, сэр, — ответил он. Голос звучал не громко, но с непоколебимой уверенностью, которая заставила Адама едва заметно кивнуть.

— Славно, — произнёс командир, и в его глазах мелькнуло нечто — понимание? Предостережение? — Тогда ступай. Готовься. Снаряжение, оружие. Выдвигаемся с наступлением темноты. Сегодня вечером.

Энтони резко кивнул, повернулся на каблуках и вышел из кабинета, оставив Адама снова стоять у окна. Дверь закрылась с тихим щелчком, но в воздухе кабинета ещё долго висело невысказанное напряжение предстоящей встречи и отголоски старой, незажившей раны.

***

Темнолесье. Само имя звучало как предупреждающий звон похоронного колокола. Эти отдалённые, проклятые земли на самой границе королевства давно перестали быть просто лесом. Здесь властвовали тени, корни вековых деревьев шептались о забытых ужасах, и даже воздух был густым, тяжёлым, пропитанным запахом гниения и древнего страха. Это была земля монстров. Лишь отчаянные души или те, кому нечего терять, решались ступить на эту землю. И именно здесь, в самом сердце этого зловещего царства, по данным лазутчиков, укрылась банда. Не просто разбойники — кровожадные убийцы. Те самые, чьи клинки безжалостно отняли жизни товарищей Энтони по отряду. Те, кого возглавлял сам Тадамори Широ. Мысль о нём сжала сердце Энтони ледяной хваткой.

Операция висела на волоске. Опасность была столь высока, что даже воздух казался отравленным. Шесть теней под покровом ночи — вот и весь их отряд. Минимум шума, максимум мобильности. Во главе — командир Адам, чья фигура была воплощением сосредоточенной ярости. Лучники: Эдмонт, хладнокровный и меткий, и Алан, чьи глаза всё ещё хранили тень поражения от «Лесных Призраков», но руки были твёрды. Мечники: Джонатан, надёжный как скала; Лоренцо, молодой, но быстрый; и Энтони, в чьей груди бушевал вулкан мести и странных, навязчивых видений. Лекарей не брали — либо успех, либо могила. Никаких полумер.

Цель: призраком проникнуть в логово, обезвредить часовых на стенах и открыть массивные ворота для основного штурмового отряда, ожидающего сигнала на безопасном расстоянии. Лошадей оставили далеко позади — ржание или топот могли стать их смертным приговором. Двигались пешком по мшистой, предательской земле; каждый шаг — испытание на выдержку. Лес вокруг жил своей, недоброй жизнью: хруст ветки под ногой Джонатана заставил всех замереть, сердце Энтони колотилось, как барабан; жуткий вой — не то зверя, не то ветра вдали — заставлял сжимать рукояти оружия. Расстояние до цели ощущалось вечностью.

И вот, наконец, опушка. И на ней — особняк.

Он возник перед ними как призрак из прошлого — огромный и подавляющий. Когда-то это было воплощение роскоши и могущества знатного рода, теперь же — лишь обветшалый остов, изъеденный временем и злом. Высокие стены, покрытые мхом и трещинами, вздымались в ночное небо. Мрачные, пустые глазницы окон смотрели на мир с немым укором. Над некогда величественной аркой входа, где гордо сиял герб, теперь висели лишь обломки резного камня, похожие на оскал черепа. Величие обратилось в руины, а руины стали притоном. Место, где когда-то звучали смех и музыка, теперь дышало тишиной смерти и затаившейся угрозой. Каждый камень, каждая тень шептали о преступлениях, совершённых под этой проклятой крышей.

Но логово не спало. Высокие стены особняка были усеяны часовыми. Фигуры в тёмных, неопознаваемых доспехах с мрачными масками вместо лиц стояли неподвижно, как каменные идолы. Их луки были наготове, стрелы направлены в чёрную пасть леса. Они были частью мрака, частью самой угрозы, нависшей над этим местом. Воздух звенел от напряжения, как струна перед разрывом. Один неверный шаг — и свист смерти пронзит ночь.

И тут, словно удар молнии — вспышка. Не света, а ощущения. Энтони замер. Он знал этот вид. Знал очертания стен, изгиб дорожки, ведущей к боковому флигелю… Это было не дежавю. Это было… воспоминание? Но откуда? Холодный пот выступил на его спине. Голос в голове замолчал, ошеломлённый.

Проникнуть можно было только через стену, бесшумно устранив часовых. Неожиданность — их единственный шанс. Адам, слившийся с тенью огромного дуба, жестом указал на северный участок стены — двух лучников, стоящих чуть в отдалении друг от друга. Затем — жест в сторону Алана и Эдмонта. Приказ был ясен: тихая охота. Остальные замерли, пальцами сжимая рукояти мечей, готовые в любой миг превратиться в вихрь стали и отчаяния, если что-то пойдёт не так.

Алан и Эдмонт. Лучшие из лучших. Их мастерство было выковано годами изнурительных тренировок. Но сейчас, под взглядом этих каменных масок, под тяжестью Темнолесья, задача казалась невыполнимой. Лишь непоколебимая вера Адама горела в их глазах. Они стали частью ночи. Лук Алана — продолжение его руки. Тетива натянута до предела, дыхание замерло. Глаза Эдмонта, узкие щёлочки, неотрывно следили за целью. Мир сузился до мушки на наконечнике стрелы и шевелящегося капюшона часового. Щелчок пальцев Адама был тише падения листа. Два едва слышных свиста прорезали тьму. Два глухих, влажных звука — таких тихих, что их почти заглушил шелест листвы. Фигуры на стене дрогнули, как подкошенные, и рухнули вниз, за пределы видимости. Беззвучно.

Время сжалось. Любое мгновение — и тревога. С ловкостью и быстротой, отточенной до автоматизма, крюки впились в каменную кладку. Шесть теней бесшумно перемахнули через стену, как призраки, растворившись во вражеском дворе. Северный участок был чист, но отсчёт пошёл. Каждый звук, каждый шорох мог стать последним.

Внутри двора царил полумрак, нарушаемый лишь редкими факелами, бросавшими пляшущие тени на облупившиеся стены. Адам вёл их уверенно, как тень от облака. Но Энтони… Энтони шёл, охваченный жутким дежавю. Каждый поворот, каждая арка, каждая выщербленная ступенька — всё было до боли знакомо. Он знал, куда вела узкая тропка за засохшими кустами сирени, знал, что за дверь слева ведёт в полуразрушенные конюшни. Это знание не приносило утешения — оно леденило душу. «Откуда?» — билось в его висках.

Патрули внутри были редки и небрежны. Уверенность, что в Темнолесье их никто не потревожит, сделала их беспечными. Шестёрка гвардейцев двигалась как единый организм, растворяясь в тенях, обходя опасные участки. Напряжение было чудовищным, но железная воля Адама и доверие к нему удерживали панику на привязи.

И вот, проходя мимо ничем не примечательной, полускрытой плющом дубовой двери в глухой части внутренней стены, Энтони почувствовал рывок. Не физический, а изнутри. Невидимая рука потянула его к ней. Знание, глубинное и необъяснимое, кричало: «Туда! За ней! Что-то важное!»

Остановиться? Ослушаться Адама? Это могло погубить всех. Но когда отряд, ведомый командиром, скрылся за углом, направляясь к главным воротам, Энтони сделал выбор. Шаг. Ещё шаг. Он отстал, сердце колотилось как бешеное. Рука сама потянулась к массивной железной скобе. Он медленно, со скрипом, приоткрыл тяжёлую дверь…

…и шагнул в забытый внутренний двор. Тишина здесь была мёртвой, гнетущей. Воздух стоял неподвижный, пахнущий сыростью и пылью веков. Под ногами хрустели опавшие листья — единственный звук, нарушающий гробовой покой. Жёлтоватый свет редких, чахлых факелов цеплялся за резные, но облупившиеся каменные узоры стен, бессильно растворяясь в бездонной тьме, царившей под сводами окружающих двор галерей.

И тогда он увидел Его.

В дальнем конце двора, спиной к выходу, перед низким каменным постаментом, на котором горели три тонкие восковые свечи, стоял на коленях человек. Голова его была склонена, длинные чёрные волны волос, собранные в косу, ниспадали на спину. Поза была полной смирения и скорби. «Рэйхи… Поклон усопшим…» — мысль пронеслась в голове Энтони, как чужой голос, знающий ритуал.

Засмотревшись на этот странный, скорбный ритуал в самом сердце вражеского логова, Энтони не заметил, как тяжёлая дверь под действием собственного веса и древних петель — с грохотом захлопнулась. Звук ударил по тишине, как молот по наковальне!

Человек у свеч вздрогнул. Плечи напряглись. Он медленно поднял голову. Его рука протянулась к предмету, лежавшему перед ним на камне. Медленно, с невероятным достоинством, он поднялся. И повернулся.

Масато Широ.

Он стоял — воплощение спокойной, смертоносной силы. Чёткие, аскетичные черты лица выдавали воина высочайшего класса. Глаза, тёмные и глубокие, смотрели на Энтони не со злобой, а с сосредоточенной мудростью и… внезапным осознанием. Его одежда — струящееся чёрное кимоно с приглушёнными золотыми узорами, широкие штаны хакама, сандалии. На плечах и бёдрах — лакированные элементы доспехов, украшенные загадочными символами. В правой руке, лезвием вниз, он держал оружие, от которого веяло древней силой: длинное, тяжёлое древко, увенчанное не наконечником копья, а широким, изогнутым, как клык дракона, лезвием. «Гуань Дао…» — знание всплыло в сознании Энтони, как из глубины.

— «Откуда я это знаю?!» — панически металась мысль. Он не сводил глаз с Масато, а Масато — с него. Взгляд воина скользнул вниз, к рукояти меча Энтони. И в его глазах, прежде спокойных, вспыхнула искра. Не просто злости. Узнавания. Или… ненависти к символу?

Масато медленно пошёл вперёд. Шаг. Ещё шаг. Его пальцы крепче сжали рукоять Гуань Дао, древко легло на плечо, лезвие замерло в воздухе, готовое к удару.

— Не уверен, что он идёт тебя поприветствовать, — прошептал Голос, и в этом шепоте впервые зазвучал чистый, неконтролируемый страх.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Меч Энтони звонко вырвался из ножен. Он принял боевую стойку — «Дзэнкуцу-дачи»: ноги расставлены шире плеч, левая впереди, правая сзади, колени согнуты, центр тяжести низко. Корпус развёрнут боком к противнику. Лезвие катаны он держал перед собой почти горизонтально, остриём к Масато, тыльная сторона клинка лежала вдоль левого предплечья, как дополнительный щит. Локти были приподняты, защищая корпус. Вся поза дышала готовностью к мгновенному удару или защите.

Масато замер на мгновение. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, быстро сменившееся принятием вызова и… интересом? Он плавно перешёл в свою стойку — «Хасо-гамаэ»: встал почти фронтально к Энтони, но с лёгким разворотом. Древко Гуань Дао опустилось вниз, остриё направлено вперёд и чуть вниз, к земле, словно жало готовящейся к броску змеи. Рука с оружием была отведена назад и вбок, к бедру, вторая рука — вытянута вперёд для баланса. Он не сводил с Энтони пронзительного взгляда, изучая его.

Тишина. Глубокая, звенящая. Даже ветер, игравший листьями минуту назад, замер. Воздух кристаллизовался от невыносимого напряжения. Пауза перед бурей длилась вечность, наполненная лишь биением двух сердец и немым диалогом взглядов.

Первый удар.

Масато атаковал с чудовищной скоростью. Не шаг — вспышка движения. Гуань Дао, казалось, не двигалось — оно просто появилось в воздухе перед Энтони, смертоносный полумесяц лезвия мчался к его горлу! Энтони отреагировал телом, впитавшим странные знания. Изящным, скользящим шагом он ушёл вбок, словно тень, и в тот же миг его катана взвизгнула, описывая короткую, яростную дугу в ответ. Но Масато был уже не там. Его Гуань Дао лязгнуло, отбивая удар с кажущейся лёгкостью; сила отдачи заставила Энтони отшатнуться.

Воин начал медленно вышагивать по кругу, как тигр, обходящий добычу. На его обычно суровом лице появилась слабая, едва уловимая улыбка. Его взгляд, устремлённый на Энтони, сменился с изучающего на… уважительный. Уважение к достойному противнику.

Снова удар. И ещё. И ещё. Масато стал дирижёром хаоса. Его оружие превратилось в смертоносный вихрь: длинные выпады, молниеносные подсечки древком, сокрушительные рубящие удары широким лезвием. Он мастерски держал дистанцию, не давая Энтони приблизиться для удара катаной. Весь двор наполнился дикой симфонией боя: звонкий лязг стали о сталь, глухой стук древка о латы, свист рассекаемого воздуха, прерывистое дыхание бойцов. Искры, как фейерверки смерти, высекались при каждом столкновении.

Схватка превратилась в безумный танец. Удары следовали со сверхъестественной скоростью и точностью. Энтони, ведомый инстинктом и обрывками чужих знаний, скользил как угорь, уклоняясь от губительных взмахов Гуань Дао; его собственная катана мелькала, ища хоть малейшую брешь в обороне противника. Они кружились, металл сверкал при лунном свете, создавая картину гипнотической, смертоносной живописи.

Уклонившись от прямого выпада, Энтони использовал импульс, сделав резкий скользящий шаг за спину Масато.

— Сзади! — прошипел Голос, и в его шепоте эхом отозвалось воспоминание: та же ситуация, тот же манёвр, но противник моложе, а он сам… другой? Бесконечная петля судьбы стягивала их в точку неизбежности.

Он занёс меч для удара в спину… Но Масато, будто знал, не стал разворачиваться. Он резко отшатнулся вперёд, используя инерцию движения Энтони, и в тот же миг развернул древко Гуань Дао назад, нанося тычковый удар тупым концом прямо в грудь Энтони! Воздух вырвался из лёгких, Энтони отлетел назад, едва удерживаясь на ногах. В этот миг Масато нанёс точно такой же удар древком в его сторону, заставив окончательно отступить.

Масато резко перехватил Гуань Дао, взяв его за середину древка двумя руками. Его движения стали гипнотически плавными и смертоносными. Он начал вращать оружие вокруг себя, как гигантский, утяжелённый лезвием посох, создавая вокруг себя защитный смерч. Лезвие гудело в воздухе. Энтони отбивал один конец, но тут же получал удар другим концом древка или лезвием с противоположной стороны. Он был в осаде.

— Может, хватит любоваться его техникой и что-нибудь сделаешь?! — взревел Голос, полный ярости и страха.

Масато совершил резкий разворот корпуса и, используя центробежную силу, швырнул Гуань Дао вперёд, как гарпун, в живот Энтони. Энтони едва успел отпрыгнуть назад! Остриё с силой вонзилось в землю между его ног, глубоко засев в грунт.

— Вот он, шанс! — мысль Энтони была молнией. Он ринулся вперёд, катана занесена для сокрушительного удара по обезоруженному противнику! И тут — новый взрыв воспоминания: молодой Масато… Оружие в земле… Резкий разворот… Удар ногой!

Перед ним Масато повторил движение в точности! Его нога, словно таран, взлетела снизу вверх, прямо в челюсть Энтони! Энтони рухнул навзничь, мир померк на мгновение, кровь хлынула из разбитого рта.

— «Это не мои воспоминания…» — пронеслось в сознании сквозь боль и звон в ушах.

Масато стоял над ним, не атакуя, давая подняться. Его лицо было суровым, но в глубине тёмных глаз ярко горела искра азарта, чистой, неистовой радости от боя.

— Что ж… — Энтони с трудом поднялся на ноги, вытирая кровь тыльной стороной руки; голос был хриплым, но полным новой решимости. — Раз уж это приносит тебе такое удовольствие… не буду заставлять ждать!

Он взорвался движением. Не шаг — рывок. Катана вспыхнула в лунном свете серебристой молнией. Масато парировал с невозмутимой ловкостью; его Гуань Дао снова стало продолжением его воли, отвечая на каждый выпад молниеносной контратакой. Бой возобновился с новой, звериной яростью. Каждый удар был решителен, каждое движение — выверено до миллиметра. Искры сыпались градом при каждом столкновении их оружия, освещая на мгновение их напряжённые лица. Энтони был быстр, нечеловечески быстр, но Масато сражался так, будто предвидел каждое его движение, читал его намерения за миг до их воплощения.

Минуты борьбы слились в единый клубок боли, усталости и адреналина. И тогда Масато сделал невероятный манёвр. Он резко опустил Гуань Дао, словно кладя его на невидимую подставу у своего плеча, и закружился на месте, как волчок, набирая чудовищную скорость, смещаясь в сторону Энтони. Подойдя на критически близкое расстояние, он совершил обманное движение корпусом влево, а затем, с грохочущим криком, перехватил Гуань Дао за конец древка одной рукой и пронёс изогнутое лезвие по широкой, сокрушительной дуге, нанося удар сбоку, словно косарь, косящий траву! Удар был направлен… по спине Энтони!

И в этот миг в сознании Энтони вспыхнул последний, самый яркий образ: молодой Масато… Такой же удар… Боль в спине… Падение… И голос, звучащий как эхо: «Твоя спина… всегда открыта…» Рука, протянутая не для удара, а… чтобы помочь подняться?

Не понимая, не разбирая, Энтони поверил видению. Вместо попытки увернуться он резко развернулся, подставив спину удару, но одновременно занёс меч за спину, держа его вертикально, остриём вниз, лезвием наружу, как щит!

Оглушительный звон разнёсся по всему двору! Удар Гуань Дао пришёлся точно в клинок катаны, прижатой Энтони к собственной спине! Сила удара была чудовищной; он почувствовал, как вибрирует сталь, как немеют руки, но щит выдержал! Он не упал! Чужое воспоминание спасло его от гибели или тяжелейшей раны.

Используя миг шока Масато, Энтони взвизгнул от ярости. Он сделал стремительный шаг вперёд, перенеся вес, затем — мощный выпад в сторону, развернув корпус на 180 градусов, и, вложив в удар всю силу тела, всю ярость, всю боль потерь, обрушил катану вниз по диагонали! Удар был сокрушителен, точен, неотразим.

Кисть правой руки Масато, всё ещё сжимавшую конец древка Гуань Дао, отсекло как ветку.

Масато замер. Не крикнул. Лишь ахнул, как от внезапного удушья. Его глаза широко распахнулись от шока и невероятной боли. Он медленно опустился на колени. Его оружие, залитое тёмной кровью, с глухим стуком упало рядом. Он склонил голову не в страхе, а с потрясающим достоинством побеждённого воина, признавая своё поражение.

Энтони стоял над ним. Дыхание хрипело в груди, руки дрожали от напряжения, кровь противника алела на его клинке.

— УБЕЙ! — завопил Голос, перекрывая все мысли, все чувства, кроме первобытной жажды мести. — УБЕЙ ЕГО! ЗА АРТУРА! ЗА ВСЕХ!

Ярость, тёмная и всепоглощающая, захлестнула его. Он поднял меч высоко над головой; клинок дрожал в его руке, отражая бледный лунный свет. Он собрался с силами; в его глазах горел огонь уничтожения…

И вот, когда удар должен был упасть, встречный удар меча Адама пришёлся точно по его клинку, выбив его из рук в последний миг! Катана с звоном упала на камни.

Энтони ошеломлённо обернулся. Перед ним стоял капитан Адам. Его лицо было искажено нечеловеческой яростью и глубочайшим разочарованием. Глаза горели, как угли.

— Я сказал взять живым! — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждый звук был как удар хлыста. Он не кричал. Его тишина была страшнее крика. — Перевяжите ему рану! Быстро! И уведите! — Адам бросил приказ ворвавшемуся следом отряду, указывая на истекающего кровью Масато. Их глаза были полны ужаса от увиденного.

— Сэр, я… — Энтони попытался что-то сказать, оправдаться, объяснить неконтролируемую ярость…

Удар Адама был молниеносным и сокрушительным. Его сжатый кулак в железной перчатке врезался Энтони прямо в лицо с силой тарана. Энтони даже не успел понять, что произошло. Он рухнул на землю; мир погрузился в темноту и боль. Кровь хлынула из носа, сознание поплыло.

— С тобой… — голос Адама, прозвучавший сверху, был ледяным, как смерть, — …я разберусь потом. А сейчас — подъём! Уходим! Здесь всё ещё опасно.

Последнее, что видел Энтони перед тем, как его подняли Седрик и Джонатан, был взгляд Адама. Взгляд, обещавший не просто наказание. Взгляд, в котором горели холодные огни предательства.

Глава 19. Кровь и яблоко

Возвращение в кабинет командира было хуже любого боя. Каждый шаг по каменным коридорам отдавался в опустошённой груди Энтони. Холодный, липкий страх сжимал горло одной-единственной мыслью: «Изгнание. Дозор. Серые стены до конца дней». Он толкнул тяжёлую дверь, чувствуя предательскую дрожь в руках.

Командир, как и прежде, стоял спиной. Силуэт Адама у высокого окна был неподвижен, как изваяние, залитое скупым утренним светом. Он смотрел не на двор Академии, а куда-то вдаль, будто видел отголоски вчерашней ночи в туманной дали. Тишина в кабинете была густой, звенящей, давящей на барабанные перепонки. Энтони замер у порога, чувствуя, как сердце замирает в предчувствии неминуемого удара.

— Чем ты думал?! — голос Адама, резкий, как удар кнута, разорвал тишину. Он повернулся. И хотя тело его оставалось напряжённым, но сдержанным, глаза… Глаза горели холодным, неистовым пламенем ярости и разочарования. Этот взгляд ударил Энтони сильнее любого кулака, заставив внутренне сжаться от осознания истинного масштаба своей глупости.

— Я… мне показалось… — начал запинаться Энтони, ум лихорадочно искал хоть какое-то оправдание, но находил лишь пустоту. — Извините. Я понимаю… из-за меня могла провалиться операция… — Он склонил голову, его голос звучал приглушённо, бесцветно, лишённый всякой убедительности.

— При чём тут это?! — Адам сделал шаг вперёд, его голос взвился, потеряв привычную выдержку. — Да и чёрт с ней! Думаешь, какая-то проклятая операция для меня важнее жизни моих бойцов?! — Он выдохнул, резко сжав кулаки, будто пытаясь физически сдержать бурю внутри. Пауза повисла тяжёлым свинцом.

Адам глубоко, с усилием вдохнул, и когда заговорил снова, в его голосе пробилась глухая, сдерживаемая боль:

— Каждый из вас… — он обвёл рукой пространство, будто указывая на всех отсутствующих гвардейцев. — …для меня дорог как семья. Если бы… если бы с тобой что-нибудь случилось там, в темноте, один против него… — голос Адама дрогнул. — …винил бы в этом себя я. Ты молодец. Чёрт возьми, ты смог одолеть Масато. Это… невероятно. Но ты ослушался моего прямого приказа. Прямо в сердце операции. — Он снова отвернулся к окну, его плечи напряглись. — Десять кругов вокруг столицы. В полной амуниции. Сейчас же.

Энтони аж подпрыгнул:

— Но… это займёт весь день! Целый день! — протест вырвался сам собой.

Адам не обернулся:

— Тогда тебе стоит поторопиться, чтобы успеть хотя бы к ужину. — Его голос стал ледяным, не терпящим возражений. — В следующий раз я не буду столь снисходительным. Иди.

Энтони открыл рот — что сказать? Благодарность? Оправдания? — но лишь стиснул зубы. Слова застряли в горле комом. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало.

***

— Тоже мне заботливый отец, — немедленно заворчал Голос, полный едкого сарказма. — Ты смог одолеть такого воина, практически прикончил его, а вместо медали или хотя бы похлопывания по плечу — наказание. Десять кругов! Цирк, а не командир.

— Голова хоть на плечах осталась, — парировал Энтони, уже спускаясь по лестнице, но без прежней ярости. В глубине души что-то дрогнуло при словах Адама о «семье». — И да, я уже не тот слабак. Пробежка… справлюсь.

Оказалось, что справиться — не значит легко. Полная амуниция — кольчуга, кираса, наручи, поножи, оружие — весила как мешок камней. Уже после первого круга столичные мостовые казались раскалёнными, а ноги налились свинцом, превратив бег в тяжёлое, пыхтящее передвижение. Солнце пекло немилосердно. Дозорные на стенах, как стервятники, зорко следили за каждым его шагом, готовые доложить о малейшем послаблении. Стражи у ворот вели счёт кругам с каменными лицами. «Третий!» — «Четвёртый!» — их голоса резали слух. Каждый крик был ударом по гордости.

Закончив десятый круг, Энтони еле волочил ноги. Ощущение было такое, будто вместо мышц у него два обрубка мокрого дерева. Он мечтал только об одном: рухнуть на свою койку и провалиться в небытие. По пути, в полумраке коридора, он почти столкнулся с Аланом. Тот выглядел усталым, но довольным — видимо, удачно отстрелялся на тренировочном поле.

— Ну как, герой? — Алан ухмыльнулся, но в его глазах не было злобы, лишь усталое понимание и тень беспокойства. — Живой?

— Ощущение, — выдохнул Энтони, прислонившись к прохладной стене, — что вместо ног у меня две дубовых колоды. И они горят.

— Командир… — Алан покачал головой, но с невольным уважением. — …мастер придумывать наказания. Знает, как добраться до сути.

— А вот поощрений, видимо, в его арсенале не предусмотрено, — горько усмехнулся Энтони, отталкиваясь от стены.

Алан помолчал, глядя на него серьёзно.

— Знаешь… — начал он тише. — Когда мы открыли ворота и ворвались во двор… Адам первым делом не повёл нас зачищать здание. Он схватил меня за плечо, лицо было… белое. Сказал: «Где Энтони? Немедленно найти!» И бросился назад, в ту сторону, откуда доносился лязг вашей схватки. Он бежал как ошпаренный, Энтони. Бежал спасать тебя. Не операцию. Тебя.

Слова Алана ударили, как обух. Энтони сглотнул. Вчерашняя ярость, оправдания — всё померкло перед этим образом: Адам, несущийся сквозь вражеское логово, рискуя всем, чтобы найти его. Глупая, ненужная выходка… и этот страх командира за него.

— Я… — Энтони потупился, стыд разлился жаром по лицу. — Я не думал… что так… что он… Дурак я, Алан. Настоящий дурак.

Алан похлопал его по плечу.

— Да ладно. Выжил. Победил. Урок, думаю, усвоил. Отсыпайся.

Они пошли дальше, но, проходя мимо мрачного здания темницы, Энтони вдруг замер. Взгляд его прилип к тяжёлым, окованным железом дверям. Странное тянущее чувство — то же самое, что звало его к той двери в особняке — снова сжало грудь. «Зайти. Увидеть его. Последний раз».

— Что случилось? — Алан остановился, встревоженный его резкой остановкой.

— А? Не… — Энтони оторвал взгляд от дверей, пытаясь казаться спокойным. — Всё в порядке. Иди, я… подойду позже. Забыл кое-что в оружейке.

— Ладно… — Алан недоверчиво покосился на темницу, но пожал плечами. — Не задерживайся.

Как только Алан скрылся за углом, Энтони, поддавшись необъяснимому порыву, толкнул массивную дверь темницы.

***

Запах ударил в ноздри первым: затхлость, гниль, отчаяние и железный привкус крови. Воздух был спёртым, тяжёлым. Узкие каменные коридоры, освещённые чадящими факелами, уходили вглубь. Стены были покрыты глубокими царапинами — немыми криками тех, кто пытался вырваться. Паутина висела густыми, серыми пологами в каждом углу, цепляясь за лицо, как призрачные руки. Где-то в глубине слышался тихий стон, прерывистый шёпот, сливавшийся в жутковатый фон. За толстыми железными решётками сидели или лежали в углу жалкие фигуры — пленные бандиты, их глаза пусты и безнадёжны в мерцающем свете. Это было место, где время остановилось, а надежда умерла.

В конце самого мрачного коридора, в отдельной камере, на коленях на холодном камне сидел Масато. Он не лежал, не метался. Он сидел с прямой спиной, опустив голову, но не в покорности, а в сосредоточенном спокойствии. Его лицо, освещённое косым лучом от решётчатого окошка под потолком, было безмятежным, почти отрешённым. Руки лежали на коленях, ладонями вверх, будто он медитировал, связанный невидимыми цепями своей судьбы. Правая рука — культя чуть ниже запястья — была неряшливо перебинтована грязной тряпицей, на которой проступали тёмно-коричневые пятна запекшейся крови. Глаза были закрыты. Дыхание — ровным и глубоким, вопреки ужасу места и неминуемому утру. Он был готов. Принял. Его душа уже прощалась с этим миром.

Энтони остановился у решётки, впиваясь взглядом в эту картину стоического спокойствия перед гибелью. Странное чувство родства, почти боли, сжало его сердце.

— Так это ты убил моего брата? — голос Масато был тихим, спокойным, без тени обвинения. Он не открыл глаз. — Этот меч… — он слегка кивнул в сторону ножен у пояса Энтони. — …изготовлен из особой стали. Он принадлежал ему.

— «А ведь правда...» — мелькнуло у Энтони. Меч был необычайно лёгким и прочным, клинок после жестокого боя с Масато остался безупречно острым. Он машинально коснулся рукояти.

— И твой стиль… — продолжал Масато, наконец открыв глаза. Тёмные, глубокие глаза встретились со взглядом Энтони сквозь решётку. — …это стиль моего брата. Его почерк. Его ярость, облечённая в форму.

— Твой брат был убийцей! — вырвалось у Энтони, старая ненависть вспыхнула. — Не щадившим никого! Резавшим беспомощных ради удовольствия!

Масато не моргнул. Только тень печали скользнула по его лицу.

— В этом безжалостном мире, — произнёс он мягко, но с невероятной убеждённостью, — даже самое доброе сердце может очерстветь, превратиться в звериное. Нас бросили. Совсем детьми. В чужом городе, где мы не понимали ни слова. Трое маленьких мальчишек… — его голос дрогнул.

В голове Энтони вспыхнул образ: узкие, грязные улочки чужого города. Трое испуганных мальчишек с восточными чертами лиц, в лохмотьях, бегут растерянно, зовя родителей, которых они больше никогда не увидят. Страх в их огромных глазах.

— Каждый день был борьбой за выживание, — голос Масато звучал как эхо из того прошлого. — Попрошайничество. Воровство. Крохи еды из помойных куч. Ночи под мостами, под дождём и насмешками. Люди… они не просто гнали. Они били. Плевали. Унижали. Видели в нас грязь. Наш старший брат… он пытался заботиться. Как отец. Однажды… он украл яблоко. Всего одно. Для Тадамори, который плакал от голода… — Масато закрыл глаза. — Но гнев торговца был слишком велик…

Новый всплеск памяти: узкая улочка. Тело мальчика, неподвижное, в грязи. В его маленькой, безжизненной руке зажато одно-единственное, уже грязное яблоко. Двое других мальчиков, совсем крошечные, рыдают над ним, тряся его, пытаясь поднять. Люди проходят мимо. Равнодушно. С брезгливостью. Никто не помог.

— Ямато… — имя сорвалось с губ Энтони шёпотом, прежде чем он осознал это.

Масато резко поднял голову, его глаза широко распахнулись от шока и непонимания. Он посмотрел на Энтони, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — узнавание? Слабая, горькая улыбка тронула его губы. Он снова опустил голову.

— Лишь у одного старика дрогнуло сердце, — продолжил он тихо. — Старый воин. Однорукий. Изгнанный со службы. Кузнец. Он подобрал нас. Выкормил. Обучил своему искусству. Учил чести, дисциплине. Пытался усмирить огонь ненависти, разъедавший наши души. Но в сердце Тадамори… — Масато покачал головой. — …этот огонь не погас. Он стал пламенем мести. Этим мечом, — он кивнул снова на «Ямато», — который старик выковал для него и назвал в честь брата, он эту месть и вершил. Отплачивал миру за Ямато. За наше детство. За каждый удар, каждое унижение.

— Вместо того чтобы остановить его, — с горечью сказал Энтони, но уже без прежней ярости, — ты ему помогал. Шёл за ним.

Масато поднял на него свой спокойный, мудрый взгляд.

— Мой брат не был святым. Он стал чудовищем, порождённым болью. Но он был моим братом. Кровью от крови. И в его безумии… была своя искажённая правда. Я был для него всем, что осталось от семьи. Я не мог его предать. Даже зная, что он не прав.

— Всё это… — Энтони обернулся к выходу, голос его дрогнул. — …не смывает ваших грехов. Кровь невинных на ваших руках.

— Знаю, — просто ответил Масато. Потом, когда Энтони уже сделал шаг, добавил тихо, но чётко:

— Я благодарен тебе.

Энтони замер, не оборачиваясь.

— За что? — спросил он через плечо, хриплым голосом. — Ведь это я убил твоего брата.

— За наш поединок, — прозвучал ответ. — За последний бой. — Масато сделал паузу. — …что в твоих движениях, в твоей ярости… я увидел его. В последний раз. Спасибо.

Энтони не ответил. Он просто пошёл прочь, глухой стук его сапог по каменному полу темницы сливался с тихими стонами из камер.

***

На следующий день, на рассвете, площадь перед замком кипела. Толпа — возбуждённая, злобная, жаждущая зрелища — запрудила всё пространство. Казнь «кровожадных убийц из Темнолесья» стала праздником для черни. Один за другим бандитов выводили к высокой, зловещей гильотине. Страх сковывал их. Кто-то рыдал, кто-то выл, кто-то бессвязно молил о пощаде, пуская слюни. Их лица были искажены животным ужасом перед неминуемым.

И только Масато шёл иным путём. Его шаг был твёрдым, мерным. Голова — высоко поднятой. Его лицо, обрамлённое чёрными, собранными в косу волосами, было спокойным, как поверхность горного озера перед рассветом. Ни тени страха, ни искры отчаяния. Только глубокое, безмятежное принятие. Его взгляд был устремлён вперёд, поверх голов толпы, будто он видел что-то за горизонтом этой жизни. Когда он проходил мимо трибуны, его глаза на мгновение остановились в толпе. Он нашёл Энтони. Словно знал, где тот будет стоять. И в этот миг на его губах появилась лёгкая, едва уловимая улыбка. Улыбка понимания? Прощания? Благодарности? Он подошёл к гильотине. Без тени колебания склонил голову на окровавленное дерево. Закрыл глаза. Его губы шевельнулись в беззвучной молитве или последнем напутствии самому себе.

Свист падающего лезвия разрезал утренний воздух. Тупой, влажный стук. И всё было кончено.

Энтони стоял в безмолвии. Внутри него бушевал ураган противоречивых чувств: гнев на этого человека и его брата за всё содеянное; грусть — глубокая, необъяснимая, как по потерянному близкому; ощущение, что только что отрубили часть его собственной истории. И над всем этим — тяжёлое, давящее чувство вины и странной пустоты.

— Это была твоя добыча! — прозвучал в его голове ядовитый, полный злобного торжества шёпот Голоса. — Твоя победа! Твоя честь! А отдали его на растерзание толпе! На потеху!

Энтони резко развернулся и пошёл прочь, расталкивая зевак. Он не мог дышать этим воздухом, пропитанным кровью и кровожадным ликованием. Ему нужно было уйти. Подальше. Словно убегая не только с площади, но и от самого себя, от этой странной, невыносимой скорби по врагу.

***

Весь день тянулся для Энтони как кошмарный, липкий сон. Гнетущее чувство, поселившееся у него в груди с рассвета, не уходило — оно точило изнутри, словно невидимый червь, прогрызающий путь сквозь плоть совести и разума. Мысли путались, возвращаясь к одной картине: тело Масато, сброшенное в общую яму за стенами города. Туда, где уже гнили десятки безымянных, перемешанных с землёй и забвением. «Нельзя. Не здесь. Не с ними». Эта мысль стучала в висках навязчивым, бессмысленным ритмом.

Когда солнце, огромное и кроваво-красное, начало сползать к стенам столицы, Энтони не выдержал. Он двинулся к могильнику.

Воздух там был другим — густым, спёртым, сладковато-тлетворным. Он лип на язык и к коже, пах дёгтем, известью и чем-то неуловимо сладким, от чего подташнивало. В полутьме сарая, среди грубо сколоченных гробов и груд белого порошка, он нашёл то, что искал. Тело Масато лежало на соломе, отдельно от других. Отсечённая кисть руки — рядом.

Старый могильщик, лицо которого напоминало смятый пергамент, молча кивнул на убогую двуколку с костлявой кобылой.

— Вернёшь до утра. И никому ни слова, — просипел он.

Энтони лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Он подошёл к останкам, чувствуя, как комок подступает к горлу. Развернул принесённый с собой рулон грубой, но чистой холстины — ткани, в которую в кузнице обычно заворачивали инструменты. Шершавая ткань, пахнущая железом и маслом, казалась единственным чистым предметом в этом царстве тления. С почти ритуальным тщанием он начал оборачивать останки: сначала тело, подтянув колени к груди, будто возвращая позу покоя, потом — голову и кисть, аккуратно уложив их рядом. Ткань быстро пропиталась холодом и сыростью смерти.

Груз был невесомым и невероятно тяжёлым одновременно. Кобыла фыркнула и забила копытом, когда Энтони взвалил свёрток на деревянные дроги. Она чуяла тяжесть иного рода.

— Что же ты делаешь? — раздалось у него в черепе. Голос звучал уже не злобно, а с растерянностью, почти испугом. — Это бессмысленно. Он ничего не чувствует. Это лишь гнилое мясо и кости. Зря тратишь силы...

Энтони дёрнул вожжи, выезжая за ворота могильника. Он оставлял мир живых и погружался в тишину сумерек. Единственными звуками были скрип немазаных осей, редкое фырканье кобылы и стук собственного сердца.

— Я не могу… — прошептал он в ответ. Голос его был хриплым, надломленным. — Не могу позволить ему сгнить там. Что-то здесь… — он ударил кулаком в грудь, — …не даёт. Не пускает.

Дорога вилась меж полей, потом углубилась в редколесье. Тени удлинялись, сливаясь в одну сплошную синеву. Энтони ехал, не глядя по сторонам, ведомый лишь смутным внутренним чутьём. Он искал место. Луна, бледный серп, плыла в вышине, бросая призрачный свет на дорогу.

Он нашёл его на вершине холма. Пустынная поляна, окружённая древними, корявыми дубами. Место было тихим, отрешённым, священным в своей простоте. Казалось, сама земля здесь дышала покоем.

Энтони остановил телегу. Взял заступ. Земля на холме была сухой, каменистой. Каждый удар заступа отдавался в костяшках рук глухой болью, а скрежет железа о камень буравил тишину. Он копал медленно, методично, вкладывая в каждый взмах всю свою усталость, горечь и странное, щемящее чувство долга. Пот лился ручьями, смешиваясь с пылью на лице, солёной плёнкой застилая глаза. Яма получилась неглубокой, но достаточной. Человеческой.

Он подошёл к телеге, взял на руки свёрток в холстине. Он был легче, чем ожидалось. С нежностью, которой сам не понимал, Энтони опустил тело в холодное лоно земли. Затем аккуратно положил рядом гуань дао. Оружие легло рядом с хозяином — последний символ его пути.

Он начал закидывать могилу землёй, и ветер, до этого игравший в ветвях дубов, внезапно стих, затаив дыхание. Природа замерла в ожидании. Засыпая могилу, Энтони работал руками больше, чем заступом. Холодная, грубая земля впивалась под ногти, смешиваясь с потом и кровью на его сбитых в кровь ладонях. Он утрамбовывал её, словно лепя последнее пристанище.

Когда холмик был готов, он достал четыре толстые восковые свечи. Воткнул их в землю у изголовья и зажёг. Четыре золотых огонька затанцевали, и тут же налетел лёгкий ветерок — но не гасящий, а ласковый, заставляющий пламена склониться к могиле и выпрямиться вновь, словно в тихом поклоне. Они отбрасывали длинные, трепещущие тени на свежую землю и на лицо Энтони.

Мир замер. Даже цикады умолкли. Энтони опустился на колени перед могильным холмиком. Сложил руки перед собой — не в молитве, знакомой ему, а в жесте, всплывшем из глубин чужих воспоминаний: ладони вместе, пальцы вытянуты. Голова его склонилась. Глаза закрылись.

И тогда его накрыло волной. Не сон. Видения. Яркие, осязаемые, наполненные запахами, звуками, теплом.

Ребёнок. Мальчик лет семи, щербато улыбающийся, с глазами, полными доверия. Он протягивает последнюю лепёшку — жёсткую, подгоревшую. От неё пахнет дымом и скудным, но таким желанным хлебом.

— Держи, брат! Тебе надо больше есть! — звучит звонкий, незнакомый и до боли родной голос. Это был Ямато.

Старик. Лицо, изборождённое морщинами. Один рукав куртки пуст. Но глаза... Глаза светятся теплом и тихой, бесконечной мудростью. Грубая, мозолистая рука ложится на его детскую голову.

— Сила — не в кулаке, мальчик. Сила — тут, — старик стучит кулаком себе в грудь. Чувство абсолютной защищённости, пахнущее углями и кожей. Сэнсэй. Учитель. Отец.

Масато. Не враг. Брат. Они стоят спиной к спине на тренировочной площадке во дворе кузницы, залитой лунным светом. Оба держат деревянные мечи. Масато чуть старше, выше. Он поворачивает голову, и в его глазах — вызов, азарт и безграничная преданность.

— Готов? Не подведи меня, младший!

Чувство единства, жаркое от мышечного напряжения, звон дерева о дерево. Братство по оружию, по крови, по судьбе.

Эти видения жгли и исцеляли одновременно. Они были чужими и своими до слёз.

— Он ведь был твоим врагом, — прозвучал Голос, но теперь в нём не было прежней силы, лишь глубокое, недоумённое бормотание, слабый шепот на дне опустевшего колодца. — Убийцей. Бессмыслица...

Энтони открыл глаза. Пламя свеч отразилось в его влажных зрачках, мерцая, как далёкие звёзды. Он смотрел не на могилу, а сквозь неё.

— Но почему-то… — его шёпот был едва слышен, сорвался с губ сам собой, — …почему-то я хочу назвать его братом.

Слово повисло в ночном воздухе. Тихим. Окончательным. Неопровержимым. Над холмом проплыл лёгкий ветерок, и пламя свеч склонилось к земле, к могиле, к человеку на коленях, словно отвечая на его признание тихим поклоном.

Глава 20. Игра королей

Тишина в штабе Первого отряда была непривычной, почти звенящей. Обычно здесь гремели стулья, стоял гул голосов, обсуждавших задания. Сегодня же, в выходной, пространство заполняло лишь потрескивание смолистых поленьев в огромном камине да настойчивый, ритмичный стук дерева о дерево. Энтони, войдя и сбросив с себя дорожную пыль, замер на пороге. Его взгляд скользнул по знакомым стенам, увешанным оружием и гербами, и упал на центральный стол. Он был завален не привычными картами, а развернутыми пергаментами с чертежами укреплений и потрёпанными фолиантами в кожаных переплётах. За столом, склонившись над неким предметом, сидели двое: Джонатан, чьё обычно спокойное лицо было стянуто в маску сосредоточенности, и Седрик с хмурой складкой между бровей. Но не книги приковывали их внимание. Между ними лежала странная доска, расчерченная на чёрно-белые квадраты, словно миниатюрное поле боя. На ней стояли резные фигурки — грозные башни, изящные кони, воины с копьями и в центре — фигурки, увенчанные крошечными коронами.

Тук.

Джонатан, не отрывая взгляда от доски, передвинул одну из коронованных фигур — ту, что была поменьше и скромнее. Его голос, низкий и размеренный, нарушил тишину:

— Так что завтра, Седрик, никаких доспехов на износ. Чистые льняные рубахи, сапоги до зеркального блеска. Наш отряд удостоен чести охранять праздничный банкет. Весь цвет Рамфорда будет там.

Энтони неслышно ступил вперёд. Интрига, подогретая и необычной игрой, и новостью, тянула его к столу. Он снял тяжёлую бригантину, позволив усталым плечам вздохнуть, и бросил её на ближайшее кресло с глухим стуком.

— Охранять банкет? — переспросил он, придвигаясь к столу. — К чему такая близость? Чтоб пьяным вельможам в пылу веселья мечи в руки не попали?

Седрик, только что с мрачным видом убравший с доски фигуру с более крупной короной, скривился, будто от зубной боли.

— К чему готовиться? — проворчал он, даже не удостоив Энтони взглядом. — К тому, чтобы простоять весь вечер столбом, пока эти надутые индюки обжираются и полируют друг другу эполеты. Чтоб какой-нибудь графусишка, перебрав кларета, не начал точить клинок о рёбра соседа из-за не поданного вовремя паштета. Смертная тоска, а не служба. Вот и вся твоя стратегия. — Он с резким жестом передвинул свою резную башню.

Тук.

— Седрик преуменьшает, — мягко, но твёрдо парировал Джонатан. Его глаза, привыкшие оценивать дистанцию до врага, методично сканировали позиции фигур. — Бдительность — наш щит даже в пиршественном зале. Одно неверное движение в толпе слуг, один подозрительный незнакомец у потайной двери в сад… — Его рука совершила короткое, точное движение фигурой коня. — Шах.

Седрик глухо зарычал, откинувшись на спинку стула.

— Проклятые кони! Вечно они у тебя выскакивают, как засада в Теневом переулке! И этот твой ферзь… чёртова алебарда на колёсиках! Ладно. Сдаюсь. Опять.

Уголки губ Джонатана дрогнули, наметив тень улыбки победителя.

— Прямолинейность — твоя ахиллесова пята, Седрик. Лобовая атака — не всегда кратчайший путь к победе.

Энтони, всё более увлечённый битвой на доске, указал на неё:

— А это что за диковинная игра? Ни разу не видел.

— Шахматы, Энтони, — объяснил Джонатан, уже расставляя фигуры заново. Его пальцы двигали резные деревянные фигурки с неожиданной, почти нежной осторожностью. — Игра королей и полководцев. Пришла с далёкого Востока. Вот, — он указал на ряд мелких фигур, — пехота, пешки. Идут прямо, но первый ход могут сделать на два поля. — Он продемонстрировал. — Кони ходят буквой «Г», минуя препятствия, словно фланговая конница… Ладьи — по прямым линиям, как лучники на стене… Слоны — только по диагонали, скользящие ударные отряды… — Джонатан терпеливо объяснял, рисуя пальцем в воздухе траектории движения. — Король — сердце армии, но слаб. Ферзь — самая могущественная фигура, его удар всесокрушающ. Цель — поставить королю противника «мат». Загнать в ловушку, откуда нет выхода.

— Звучит… замысловато, — нахмурился Энтони, чувствуя, как правила путаются у него в голове.

— Так и есть, — кивнул Джонатан. — Именно поэтому она бесценна. Учит видеть поле боя не фрагментами, а целиком. Предвидеть замыслы врага на несколько ходов вперёд. Жертвовать малым, чтобы выиграть великое. Стратегическое мышление, Энтони. Оно столь же важно, как и сила твоего удара. — Он закончил расстановку и жестом пригласил Энтони занять место напротив. — Испытаешь судьбу? Седрик, уступи место.

Седрик с недовольным фырканьем тяжело поднялся.

— Да ради Создателя. Посмотрю, как он тебя разобьёт. Хотя… — он скептически окинул Энтони взглядом, — шансов — как у слепого щенка против тренированного борова.

Энтони заколебался.

— Но я же понятия не имею…

— Все великие мастера когда-то делали первый ход, — мягко, но настойчиво сказал Джонатан. — Я буду твоим проводником. Просто начни. Белые начинают битву. Решаешься?

С неохотой Энтони опустился на краешек стула. Его рука, неуверенно потянувшись к белой пешке, передвинула её на два поля вперёд.

— Так?

— Верно, — одобрил Джонатан, и его ответный ход последовал мгновенно.

Партия началась. Энтони двигал фигуры с особой осторожностью. Каждый ход требовал мучительного обдумывания. Джонатан же играл легко, почти небрежно; его ходы были быстрыми, отточенными. Он комментировал терпеливо:

— Неплохая защита… А теперь смотри, мой конь угрожает твоей пешке здесь… Хочешь прикрыть слона?

Седрик, прислонившийся к камину, периодически бросал реплики: «Энтони, ты короля как мишень на турнире выставил! Прикрой ты его!» или «Да брось ты эту пешку, она уже мертва ходит, не цепляйся за потери!» — но Энтони почти не слышал их.

Нечто странное начало происходить. Первоначальная неловкость начала таять. На смену пришло смутное узнавание. Фигуры на доске перестали быть просто деревяшками. Белая ладья замерла на краю доски, и Энтони вдруг ясно увидел её не как башню, а как Алана на стене, высматривающего цель. Его собственный конь, запертый пешками, напомнил ему его самого в той давней засаде в Ольденбурге. А чёрный ферзь Джонатана, могучий и неуязвимый, был точь-в-точь как Адам Вэйн на тренировочном плацу.

— Смотри, как он строит свои ряды. Аккуратно. Ждёт. Интересно… — прошептал Голос, и впервые в его тоне прозвучал не сарказм, а любопытство.

Когда конь Джонатана прыгнул на неожиданную клетку, в сознании Энтони вспыхнуло не логическое умозаключение, а мгновенное, почти звериное понимание угрозы. Его рука сама потянулась к слону, перекрывая опасную диагональ. Он увидел, как начинающееся движение ладьи противника закладывало ловушку, и, не раздумывая, выдвинул своего коня вперёд, преграждая путь.

Джонатан впервые за всю партию замер. Его рука зависла в воздухе. Он пристально изучил позицию, затем медленно поднял глаза на Энтони. Лёгкая снисходительность к новичку испарилась, сменившись острым, аналитическим интересом.

— Ход… достойный внимания, — произнёс он тихо.

Энтони не ответил. Он чувствовал доску. Ощущал натяжение линий атаки и защиты между фигурами так же явственно, как ощущал бы напряжение в мышцах противника перед схваткой. Когда Джонатан внезапно поставил ему «шах», холодок пробежал по спине Энтони, но его рука уже двигалась, уводя короля в единственную безопасную клетку с рефлекторной точностью.

— Диагональ… Смотри на диагональ! Она свободна! — прошипел Голос, и его настойчивость вспыхнула в сознании Энтони холодным пламенем.

И тогда он увидел это. Не яркую, кричащую возможность, а тихую, затаившуюся лазейку. Его ферзь, мощный, но почти бездействовавший, стоял в тылу. И теперь… Энтони протянул руку. Пальцы обхватили резную корону ферзя. Он передвинул фигуру через всё поле битвы по длинной, свободной диагонали, словно выпустил на поле боя забытый резерв, который шёл не в лоб, а по обходному пути. Ферзь встал рядом с чёрным королём Джонатана, которого прикрывала лишь одна жалкая пешка. Король был загнан в угол. Положение было безвыходным.

— Мат, — тихо сказал Энтони. Он произнёс это не как триумф, а как констатацию неизбежного факта.

Тишина, воцарившаяся в комнате, была внезапной и абсолютной. Седрик замер с ножом и яблоком в руках, его рот беззвучно распахнулся. Джонатан уставился на доску. Его взгляд молниеносно пробежал назад по невидимым нитям ходов. Брови медленно поползли вверх.

— Чёрт возьми… — выдохнул Седрик, первым сломав молчание. — Он… он тебя… обыграл? С самой первой партии?!

Джонатан медленно поднял голову. В его глазах не было ни тени злости. Там горел чистый, неподдельный огонь изумлённого интереса.

— Да, Седрик. Мат. И не просто мат… — Он покачал головой. — Энтони… как ты это сделал? Этот ход ферзём… Он был… блестящ. И совершенно неестественен для новичка. Как будто ты видел сквозь доску.

Энтони оторвал взгляд от замерших фигур. По его спине пробежал холодный пот. Он посмотрел на свои руки. Внутри не было радости. Была пустота, стремительно заполняемая нарастающей, необъяснимой тревогой. Он не знал, как он это сделал. Он не думал, не просчитывал. Он просто… знал.

— Я… — голос Энтони сорвался. — Я не знаю, Джонатан. Я просто… передвинул фигуру. Туда… куда казалось единственно правильным.

— Просто казалось единственно правильным… — повторил Джонатан, и в его глазах вспыхнул уже не просто интерес, а жгучее, почти алчное любопытство охотника за тайной. Он резко поставил на стол фигурку, которую держал в руке.

— Ещё партию.

***

Воздух в главном зале был густым, сладким и порочным. Он был соткан из дыма душистых поленьев, пудры на щеках знатных дам, тяжёлого аромата жареного мяса и пряного вина, что лилось рекой, затмевая разум. Высокие сводчатые потолки, уходящие в темноту, были не просто украшены резьбой — они были испещрены историями власти. В позолоченных орнаментах извивались геральдические звери, а серебряные инкрустации ловили отсветы огня, словно сотни насмешливых глаз, взирающих на пиршество смертных.

Стены, одетые в бархат и парчу цвета спелой крови, червонного золота и ночной синевы, хранили вышитые шёлком саги о подвигах, которых никто из присутствующих, пожалуй, и не совершал. Свет проникал сквозь витражные окна-розы, где каждый сегмент был сделан из многоцветного стекла, превращая дневной луч в потусторонние, дрожащие пятна — кроваво-красные, сапфировые, ядовито-зелёные. С наступлением ночи их сменили чадящие факелы, вставленные в железные кольца на стенах; их колеблющееся пламя рождало на камне таинственные, пляшущие тени, превращая зал в гигантский камин, в топке которого горели тщеславие и алчность.

Самый же яркий свет исходил от двух исполинских люстр, свисавших, словно застывшие звёзды, на толстых железных цепях. Они были сплетены из чистого золота и усеяны тысячами хрустальных подвесок. Каждый кристалл, отполированный до идеальной прозрачности, ловил малейшую искру и преломлял её в слепящую радугу, заливая всё вокруг мерцанием, таким же искусственным и холодным, как улыбки гостей.

Шуты, пёстрые и юркие, как попугаи, порхали между столами. Их колокольчики звенели фальшиво, а шутки, отточенные до блеска, были столь же остры и пусты, как их жезлы с бубенцами. Они кувыркались и кривлялись, выкрикивая залихватские вирши, высмеивающие глупость простолюдинов, от которых у знати заходились в сладком смехе животы, обтянутые шёлком. Их паясничество было лишь фоном, ширмой, за которой скрывалась настоящая пантомима власти.

Музыканты, укрывшиеся в нише под галереей, выжимали из лютен, флейт и барабанов нарочито весёлые, однообразные мелодии. Звуки сливались в оглушительный гул, под который так удобно было шептаться о заговорах и заключать сделки. Этот шум был щитом, ограждающим пирующих от неприятной тишины мира за стенами, от стонов, которые не могли пробиться сквозь каменную кладку и дубовое дерево.

Служанки в платьях из шёлка, шуршавшего, как опавшие листья, скользили меж столов с кувшинами дорогого вина. Их улыбки были вымученными и выхолощенными, а отточенный годами тренировок поклон — идеальным и безжизненным. Они были частью интерьера, ожившими статуэтками, призванными услаждать не только желудок, но и взор. Их красота была такой же собственностью хозяев замка, как и столовое серебро.

И в центре этого буйства плоти и металла стоял главный алтарь — дубовый стол длиной в два десятка шагов, застеленный скатертью из аквитанского кружева, на которую редко кто клал локти, дабы не испортить её. На нём теснились серебряные блюда с павлинами, запечёнными в перьях, с кабанами с яблоком в зубах, груды экзотических фруктов и глубокие кубки из венецианского стекла. За этим столом, упиваясь яствами и собственной значимостью, сидели те, кто правил этим миром. Аристократия. Соль земли. Пятиугольник власти.

У дальней стены, под громадным, подавляющим своим масштабом полотном, изображавшим последнего короля — могучего, с сединой в бороде и мечом в руке, попирающего поверженного зверя с клыками, — восседала самая важная пятёрка. Правители. Главы пяти Семей-Основателей. Их наряды стоили больше, чем доходы целой деревни за год, а взгляды, скользившие по залу, были спокойны и всевластны. Они обсуждали государственные дела меж глотков выдержанного вина, их голоса были ровными, а жесты — скупыми. Они были живым воплощением картины над ними: победителями, пирующими на костях монстра.

Весь зал представлял собой единый организм, пульсирующий шумом, запахами и самодовольством. И в этом организме Энтони был чужеродной, болезненной клеткой.

Он стоял в тени арочного прохода, чувствуя себя уродливым и неуместным пятном на этом полотне изысканности. Его «парадная форма» была насмешкой. Кожаный колет, туго стянутый на груди, до боли натирал плечи и сковывал движения. Под ним грубая рубаха из небелёного полотна казалась вопиюще простой на фоне шёлков и бархата. Штаны из прочной ткани были практичными для дороги, но не для бала. Лишь сапоги, отполированные до зеркального блеска, хоть как-то соответствовали месту. Но даже они меркли перед иномостью его главного атрибута — длинной, изогнутой катаной в простых ножнах у пояса. В зале, полном церемониальных рапир и украшенных эфесов, этот суровый клинок кричал о его чужеродности громче любых слов.

Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, скользил по пирующим. И внутри зазвучал Голос, тихий, ядовитый.

— Взгляни на них, — зашипел он. — Вот они, собрались все здесь. Пируют, поглощая плоды чужих трудов, не слыша стонущих за стенами. Беспечные, они утопают в роскоши, в то время как остальные живут в нужде и страхе, прижимая своих детей к груди, веря в обещания своих лживых правителей, молясь, чтобы монстры не пришли к их дверям. Искра человечности уже давно угасла в них, задушена золотом и бархатом».

Сердце Энтони сжалось от приступа горькой, знакомой боли. Он видел пропасть — бездонную — между ослепительным блеском зала и гнетущей тьмой отчаяния, царившей за стенами. Для него это было очевидно: эти люди не задумывались ни о ком, кроме себя.

— Впечатлён? — раздался спокойный голос прямо за его спиной.

Энтони не вздрогнул. Он медленно обернулся. Перед ним стоял Адам.

— Никогда не видел такой роскоши, — честно признался Энтони, и в его голосе прозвучала не столько похвала, сколько констатация чудовищного факта.

— Да, — безразлично отозвался Адам. Его собственный взгляд скользнул по залу, будто оценивая оборонительные возможности, а не убранство. — Знать любит пышные банкеты. Им необходимо постоянно напоминать самим себе о своём величии.

— Но из-за чего сегодняшний праздник? — с деланным интересом спросил Энтони. — Каков повод?

Адам медленно перевёл на него взгляд. Его лицо было невозмутимой маской, высеченной из старого, потрескавшегося камня. На нём нельзя было разглядеть ни тени насмешки, ни капли серьёзности.

— Мне это неведомо. Возможно, в честь рождения долгожданного помёта у любимой суки герцога, — его голос был абсолютно ровным, без единой эмоциональной нотки. — Или же знать просто захотела весело провести вечер. Кто знает, что творится в их головах.

Эта абсолютная, леденящая невозмутимость всегда смущала Энтони. Он никогда не мог понять, говорит ли Адам правду, прикрываясь циничной шуткой, или же шутит, скрывая горькую правду.

— Почему в нашем королевстве именно пять правителей? — сменил тему Энтони, жестом указывая на возвышение.

Адам проследил за его взглядом. Его глаза сузились.

— Пять семей-основателей. Именно они подняли знамя, когда после нападения монстров пал старый король, — он кивком указал на картину. — И поделили между собой королевство, как пирог. Каждая семья правит своей землёй.

Он перечислил их с каменной интонацией школьного учителя, повторяющего заученный урок:

— Лайтфеллы управляют Северными землями. Снежные пики, бескрайние хвойные леса и вечная мерзлота в душах. Десморы владеют плодородными нивами Запада, житницей, где вызревает хлеб, который нам редко перепадает. Вальенсы с их неприступными крепостями на Восточных берегах — морские волки и контрабандисты, славящиеся своими опасными плаваниями. Фирстоны контролируют южные регионы и все торговые пути королевств. Ну а Зеноксы, хранители древних знаний и традиций, правят самым сердцем королевства, где куют нас, воинов, способных защищать их богатства. И каждый хочет забрать земли другого… — Адам замолк, его взгляд стал отрешённым, будто он смотрел сквозь стены, в какое-то далёкое, неприятное прошлое. — Слышал, ты хочешь попасть в отряд рыцарей, — резко сменил он тему.

— Да, — голос Энтони стал тише, он опустил глаза, увидев на идеально отполированном полу не своё, а другое, истерзанное тело. — Я хочу истребить всех монстров. До последнего.

Он встретил взгляд Адама.

— А вы… вы ведь раньше были рыцарем. Но ушли. Почему?

Вопрос повис в воздухе. И случилось нечто пугающее: маска на лице Адама дрогнула. Кожа под слоем морщин побелела, натянулась на скулах. Его глаза, обычно спокойные, сузились до щёлочек, а губы сжались в тонкую, жёсткую нить. Всё его существо напряглось, будто его ударили по незаживающей ране. Выражение лица стало суровым, закрытым, в нём читалась такая глубокая боль, что Энтони на мгновение стало не по себе.

— Люди порой куда страшнее монстров, Энтони, — прошипел Адам, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, звериная горечь. — Оглянись тут, полюбуйся на этот банкет. Впитай его. А я пока проверю периметр.

Сказав это, он резко развернулся и растворился в толпе, уходя не столько по долгу службы, сколько пытаясь убежать от призраков, которых вызвал его вопрос.

Энтони остался один. Его взгляд скользнул по залу, отмечая детали, которым раньше не придавал значения. На охрану знать действительно не скупилась. У каждого выхода, словно статуи, стояли по четыре стражника в полных латах. Их кирасы, отполированные до зеркального блеска, отражали уродливые гримасы шутов и алчные лица гостей. В каждом углу, в тени колонн, замерли по три гвардейца в точно такой же праздничной форме. Их руки лежали на эфесах мечей, а глаза, лишённые всякого выражения, кроме холодной бдительности, методично сканировали толпу, выискивая малейшую угрозу.

Лишь один человек выбивался из этого строя — Лоренцо. Он не стоял на посту, а грациозно прислонился к колонне, не упуская шанса переброситься парой слов с проплывающей мимо служанкой. Его ухоженные пальцы с небрежной элегантностью поправляли локоны, а глаза, полные игривого огня, заставляли девушек краснеть и смущённо отводить взгляд. Он был воплощением обольщения. Он приблизился к одной из них, юной, с пугливыми глазами мышки, и, склонившись к её уху, прошептал что-то. Девушка замерла, кувшин в её руках задрожал, и она, пытаясь сохранить деловой вид, не могла оторвать от него взгляд. Казалось, он мог завоевать любую женщину одним лишь обещанием, скрытым в уголках его губ.

Энтони, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни, начал медленно обходить зал по периметру. Он вглядывался в древнюю каменную кладку, в изысканные багетные узоры на карнизах, в почерневшие от времени гобелены. Эта история казалась ему чужой, написанной не его кровью. И вдруг… движение. Едва уловимое, на самом краю поля зрения, там, где свод потолка терялся в тенях меж балок.

Он замер, вглядываясь. И сердце его пропустило удар.

Среди резных украшений, словно тень, отделившаяся от ночи за окном, скользила фигура. Человек в облегающем чёрном одеянии, лицо скрыто маской. Он двигался с неестественной, почти звериной лёгкостью, цепляясь за малейшие выступы. В его руках был короткий, смертоносный арбалет. И он целился. Прямо в группу правителей.

Ледяная волна страха ударила Энтони в грудь. Он действовал прежде, чем успел подумать.

— НАВЕРХУ! — его крик, громовой, сорванный, прорезал гул музыки и смеха, как нож.

Но он опоздал. Раздался короткий, сухой щелчок тетивы. Стрела, чёрная и безмолвная, рассекла воздух.

Один из правителей, статный мужчина из семьи Зеноксов, как раз подносил к губам бокал. Его реакция была неожиданной и молниеносной. Увидев движение, он не раздумывая рванул на себя служанку, стоявшую рядом с подносом, используя её как живой щит.

Девушка не успела издать ни звука. Предательский стальной наконечник, предназначенный для знатного сердца, с глухим чавкающим звуком вонзился ей в спину, пробив лёгкие. Её глаза, широко раскрытые от непонимания, встретились с взглядом Энтони. В них не было боли — лишь чистое, животное удивление. Затем жизнь ушла из них, и она рухнула на пол, опрокинув поднос с пустыми кубками, которые с грохотом покатились по каменным плитам.

В зале на секунду воцарилась оглушительная тишина. Даже музыканты замолкли на полуноте. Потом её сменил всесокрушающий вал криков ужаса и паники. Гости вскакивали, опрокидывая скамьи, дамы падали в обморок.

Энтони не видел ничего, кроме этого падающего тела. Это была не просто смерть. Это было самое гнусное предательство, ворвавшееся в этот опоённый роскошью мирок и обнажившее его гнилую суть.

А убийца, не теряя ни секунды, спрыгнул с балки, приземлившись с кошачьей грацией в центре зала. Он метнул взгляд на свою неудавшуюся цель, на тело служанки, и в его позе читалось не разочарование, а холодная констатация факта. Затем он рванул к огромному витражному окну, разбил его кулаком, обмотанным тканью, и выпрыгнул в разверстую пасть ночи, оставив за собой лишь дождь разноцветных осколков.

Не думая, повинуясь инстинкту, Энтони бросился вслед.

Выскочив на ночной воздух, он увидел чёрный силуэт, уже взбирающийся на крутую черепичную крышу. Сбросив неудобный колет, Энтони остался в одной рубахе. Он запрыгнул на каменный парапет, оттолкнулся и, ухватившись за водосточный жёлоб, рывком подтянулся на кровлю.

Под ногами заскрипела старая черепица. Крыша была крутой, ненадёжной. Впереди, словно воплощение ночи, двигался убийца. Его прыжки были длинными и точными, каждое движение выверено и экономично. Он не бежал — он скользил по крышам, будто тень, отбрасываемая луной.

Энтони чувствовал, как каждый мускул кричит от напряжения. Дыхание сбивалось, сердце молотком било в рёбра. Он отставал. Расстояние между ними увеличивалось. Чужак с немыслимой лёгкостью перепрыгнул широкий пролёт на следующую крышу, тогда как Энтони, собрав волю в кулак, сделал мощный рывок, едва успев зацепиться пальцами за край карниза.

Его мир сузился до крутого ската, скользкой черепицы и удаляющейся чёрной фигуры. Он не мог позволить ему уйти. Он сосредоточился на звуках: каждый щелчок убийцы о черепицу, каждый сдвинутый им камешек, свист ветра в ушах — всё это стало его компасом.

Внезапно цель резко свернула за массивный дымоход и скрылась из виду. Энтони, пригнувшись, рванул за ней, ожидая засады. Но за дымоходом никого не было. Лишь пустая полоска крыши и… обрыв. Убийца стоял на самом краю, глядя вниз, в узкую, тёмную щель переулка. Казалось, он замер в нерешительности.

— Стой! — закричал Энтони, выбегая на открытое пространство.

В последний момент незнакомец обернулся. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах Энтони не увидел ни страха, ни злобы. Лишь холодную, безжизненную оценку. Затем убийца шагнул в пустоту и исчез.

Не раздумывая, Энтони прыгнул следом. Он кубарем скатился по навесу лавки, смягчив падение, и приземлился на мостовую, пригнувшись. Тёмный переулок, пахнущий помоями и влажным камнем, поглотил его. Тишина была зловещей. Он знал, что убийца где-то здесь, в этой каменной ловушке.

Игра в кошки-мышки продолжилась здесь, внизу. Каждый поворот, каждая арка могли таить в себе засаду. Напряжение достигло пика. И за очередным углом его взгляд наконец встретился с тем самым бездонным взглядом. Чужак стоял, приняв боевую стойку. В его руках сверкнули два изогнутых кинжала. Бой был неизбежен.

Энтони выхватил катану, и сталь запела в ночном воздухе, описывая широкую серебристую дугу. Первый удар был сокрушительным, рассчитанным на мощь, а не на точность — но наемник уже не стоял там. Он качнулся назад с неестественной пластичностью, и клинок со скрежетом вгрызся в каменную стену, высекая сноп искр.

В ответ убийца не просто атаковал — он взорвался движением. Его тело стало размытым пятном в лунном свете. Два изогнутых кинжала помелькали, как клыки голодного хищника, выписывая сложные траектории, заставляя Энтони отступать. Но это была не вся опасность. Убийца кружил вокруг него, используя всю свою акробатическую ловкость — он отталкивался от стен, делал сальто назад, чтобы создать дистанцию, и тут же смыкал её, падая на Энтони сверху. Его ноги были не менее опасным оружием, чем клинки — резкий удар каблуком в бедро заставил Энтони споткнуться, а следующий, в виде низкого подсекающего удара, едва не выбил его из равновесия.

Энтони отбивался, чувствуя, как сталь клинков оставляет тонкие, горящие порезы на его руках и предплечьях. Он был сильнее, тяжелее, но противник был тенью, порывом ветра, которого невозможно было поймать. Казалось, он читает каждый намёк на движение, каждое напряжение мышц Энтони ещё до того, как удар был нанесён.

И вдруг убийца не просто отскочил — он сделал заднее сальто, и в высшей точке его движения из сложенной ладони полетел маленький кожаный мешочек. Он разорвался о камни мостовой с глухим хлопком, и пространство между ними мгновенно заполнилось густым, едким белым дымом, пахнущим серой и чем-то горьким.

Мир Энтони сузился до молочно-белой, слепящей пелены. Он замер, прислушиваясь, заставляя себя дышать тише. Единственным ориентиром был призрачный шорох мягких башмаков по булыжнику — то справа, то слева, то сзади. Противник использовал туман как сцену для своей смертоносной пантомимы.

Внезапно из пелены прямо перед его лицом материализовалось лезвие! Энтони инстинктивно рванулся назад, и острая сталь со свистом рассекла воздух в сантиметре от его горла. Вслед за ударом последовал низкий, быстрый подсекающий удар ногой по голени, который Энтони едва успел заблокировать, споткнувшись о неровность мостовой.

Но с каждой атакой, с каждым обманным манёвром Энтони начал улавливать ритм этого смертельного танца. Он перестал пытаться видеть и доверился слуху, осязанию сдвигаемого воздуха, древнему инстинкту выживания, загнанному глубоко внутрь. Его собственное дыхание выровнялось, сердцебиение перестало глушить все остальные звуки.

И в тот миг, когда случайный порыв ветра разорвал дымовую завесу, он увидел его. Прямо перед собой. Убийца, уже закончив вращение после очередного сложного манёвра, только начинал движение для нового выпада, занося руку с кинжалом для удара в основание шеи.

Мысли замолкли. Остался только чистейший инстинкт. Энтони не думал, он действовал. Его тело само нашло нужное положение. Катана, плавно и неумолимо, описала короткую, идеальную дугу. Это не был яростный удар — это было точное, идеальное движение. Сталь со страшной, неотвратимой силой вошла под рёбра, найдя сердце.

Туман медленно рассеивался, словно занавес после финальной сцены. На лицах обоих замерли последние эмоции: на одном — яростная, животная концентрация, на другом — абсолютное, безмолвное недоумение. Убийца попытался сделать вдох, но вместо этого лишь захрипел, и алая пена выступила на его губах под маской. Его пальцы разжались, и кинжалы с оглушительно громким лязгом упали на булыжник. Он опустился на колени, задержался в этой позе на мгновение, глядя на Энтони пустыми глазами, а потом безвольно рухнул на бок.

Энтони стоял над ним, тяжело дыша, с окровавленным клинком в руке. Победа. Но в горле стоял ком, а в душе — лишь ледяная, бездонная пустота. Он не чувствовал триумфа. Лишь тяжесть свершившегося и странное, щемящее ощущение, что он только что уничтожил нечто куда более сложное и страшное, чем просто наёмный клинок.

И вдруг… его собственный разум закружился, поплыл. Стены переулка растворились. Перед его внутренним взором пронеслись другие картины. Холодный каменный пол. Строгие голоса. Боль в мышцах от бесконечных тренировок. Его, ещё мальчишку, заставляющего снова и снова отрабатывать удар. Его обучали не только бою. Учили хитрости, терпению, искусству сливаться с тенью. Учили философии, где долг и цель оправдывали любое средство.

Энтони отшатнулся, сердце его бешено заколотилось. Он смотрел на тело у своих ног.

— Что это было? — прошептал он, задыхаясь, обращаясь к пустоте, к тому самому Голосу.

Голос ответил не сразу, и в его тоне впервые прозвучало не презрение, а нечто вроде изумлённого признания.

— Не знаю. Но это было… знакомо. Словно воспоминание. Твоё воспоминание.

— Но оно было не моим…

В этот момент в переулок ворвался отряд стражников во главе с Адамом. Лицо командира было искажено тревогой.

— Ты цел? — его голос прозвучал хрипло, и в нём слышалась неподдельная забота, которую Энтони раньше не замечал.

— Да, — едва выдохнул Энтони, всё ещё пытаясь совладать с хаосом в своей голове. — Со мной всё в порядке.

Адам уже стоял на коленях над телом. Он грубо отдёрнул маску, обнажив бледное, безжизненное лицо незнакомца. Затем его пальцы осторожно разжали холодную ладонь. На внутренней стороне запястья, едва заметный, был вытатуирован миниатюрный, изящный знак: змея, обвивающая кинжал.

— Как я и думал… — голос Адама стал низким и безжалостным. — Ассасин клана Уроборос. Элита среди наёмных убийц. Они не знают лиц своих заказчиков, получают приказы через шифры. Смерть — их ремесло.

Он поднял взгляд на Энтони, и в его глазах читался не страх, а нечто большее — ужас, будто он смотрел на призрак.

— Ты ранен, — констатировал Адам, и его голос дрогнул.

— Пустяки, — отмахнулся Энтони, наконец глянув на свои порезы. — Поцарапало кожу.

— Клан Уроборос смазывает свои клинки ядом, — Адам вскочил на ноги, его лицо стало командной маской. — «Цикута теней». Даже царапина смертельна. Немедленно его в лазарет! Марш! — отдал он приказ рядом стоящим стражникам.

Энтони не успел возразить, как его уже подхватили под руки и поволокли прочь. Проходя мимо открытых дверей банкетного зала, Энтони украдкой бросил туда взгляд. Гости уже вернулись к своим местам! Музыканты снова играли, правда, тише. Слуги убирали осколки и вытирали пол. Смерть служанки была всего лишь досадным недоразумением, ненадолго нарушившим ход вечера.

Лорд Зенокс, тот самый, что использовал девушку как щит, стоял посреди группы придворных и с яростью тер платком своё роскошное одеяние, испачканное пролитым вином и, возможно, каплями крови.

— И куда только смотрят... — ворчал он. — Этот сброд совсем обнаглел! Моё новое одеяние испорчено!

Энтони почувствовал приступ ненависти. Этот эгоизм, эта слепота были омерзительнее любого монстра.

Его вывели на улицу. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый. И тут он увидел её. Тело той самой служанки. Двое городских стражников небрежно волокли его за руки и ноги к грязной повозке, предназначенной для вывоза мусора. Её голова безжизненно болталась, пустые глаза смотрели в звёздное небо, которое она никогда больше не увидит. Они швырнули её на деревянный настил, среди объедков и щепок.

Внутри Энтони что-то надломилось. Жалость, ярость, отвращение — всё смешалось в один чёрный клубок.

И Голос, прозвучавший на этот раз тихим, ледяным и полным бездонного презрения ко всему миру:

— Того ли ты спас?

***

Энтони осторожно вошёл в лазарет, отпихнув тяжёлую дубовую дверь, обитую железными полосами. Его сердце всё ещё бешено колотилось; адреналин бил в виски, смешиваясь с нарастающей тревогой. Воздух здесь был густым, насыщенным терпкими ароматами спирта, сушеных трав и сладковатого мёда, который щекотал ноздри и вызывал лёгкую тошноту. Под этими запахами скрывался едва уловимый, въедливый дух старой крови и страданий — будто грубые каменные стены впитали в себя боль всех, кто здесь лежал.

Его спутники, двое стражников, вошли следом; их доспехи глухо лязгнули в гнетущей тишине. В глубине комнаты, за столом, буквально заваленным причудливыми стеклянными пузырьками, свитками пергамента и связками сушеных кореньев, сидел главный лекарь — старик по имени Гензель.

Внешность его была поразительной. Казалось, сама история отпечатала свои следы на его лице: глубокие морщины сплетались в замысловатые узоры, словно карты давно забытых земель. Густые седые брови нависали над глазами, скрывая их глубину, но не скрывая пронзительного, колючего взгляда, который видел насквозь. Длинная белоснежная борода, ухоженная и мягкая, ниспадала на грудь, делая его похожим на древнего мудреца или алхимика, застигнутого врасплох в своём убежище.

Он поднял взгляд от толстой потрёпанной книги, и его глаза — светлые и не по-старчески острые — мгновенно оценили картину: запятнанную кровью и пылью одежду Энтони, его бледное осунувшееся лицо, напряжённую позу.

— Что с тобой стряслось, юноша? — Голос Гензеля был низким и бархатистым, но с отчётливыми нотами стальной твёрдости. Он отложил в сторону перо. — Ты выглядишь так, будто дрался не с человеком, а с самой смертью и едва вырвал у неё свою душу.

— Нападение, — сказал один из сопровождающих, — ассасин из клана Уроборос. Клинки... возможно, были отравлены.

При этих словах Гензель не дрогнул, лишь его взгляд стал ещё тяжелее. Он медленно поднялся; его кости тихо хрустнули.

— Ясно. — Он тяжело вздохнул, будто услышал давно ожидаемую дурную весть. — Проходи в смотровую. Остальные — можете идти. Мне не нужны лишние глаза и суета.

Стражи переглянулись, кивнули и поспешно ретировались, оставив Энтони наедине с лекарем. Тот жестом указал на узкую жёсткую кушетку, застеленную чистой, но грубой тканью. Рядом стоял небольшой столик, на котором под трепетным светом масляной лампы мерцали стальные инструменты — щипцы, зонды, скальпели. Рядом теснились флаконы с жидкостями всех оттенков — от кроваво-красного до болотно-зелёного.

Энтони с трудом снял истерзанную рубаху. Ткань, пропитанная потом, пылью и засохшей кровью, с неприятным звуком отлипала от кожи. Она висела на нём чёрной, позорной тенью пережитого кошмара.

Гензель вошёл, поставил на столик деревянный поднос с инструментами и без лишних слов приступил к осмотру. Его движения были выверенными, экономичными. Холодные узловатые пальцы с неожиданной нежностью касались кожи Энтони, ища входные раны, ссадины, следы уколов. Его взгляд — пристальный и аналитический — скользил по каждому сантиметру тела, будто читая невидимую книгу ран.

Прошло несколько томительных минут. Тишину нарушал лишь треск фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Энтони.

Лекарь отстранился. На его лице, обычно невозмутимом, появилось редкое выражение — не просто недоумение, а глубокая, почти тревожная растерянность. Он снова посмотрел на Энтони, затем на его окровавленную одежду, потом снова на него.

— Молодой человек, — наконец произнёс Гензель, и его бархатный голос дрогнул, — вы точно были ранены?

— Да, — ответил Энтони, и его собственный голос прозвучал громко и неестественно в тихой комнате. Он даже показал на предплечье и бок. — Я чувствовал, как лезвия впиваются. Я видел кровь.

— Но... — Лекарь замолк; его брови поползли вверх. Он ещё раз провёл пальцами по предплечью Энтони, будто пытаясь стереть невидимую грязь. — На вас нет ни единой царапины.

Энтони сам посмотрел вниз. Где всего несколько минут назад он чувствовал жгучую боль и видел багровую линию пореза, теперь была лишь чистая бледная кожа. Он судорожно провёл по ней пальцами — ни шероховатости, ни крови. Только память о боли, которая теперь казалась обманом.

— Это... невозможно, — прошептал старик.

— Интересно, — прозвучал в его голове ядовитый, знакомый шёпот. — Вот только как ты теперь собираешься это объяснить? Скажешь, что всё выдумал? Или что старик слеп?

Энтони застыл. Он попытался сглотнуть ком страха, подступивший к горлу. Он посмотрел в умные, проницательные глаза Гензеля и вдруг с ужасом осознал, что сам начинает сомневаться в собственном рассудке.

— Извините, — прошептал он, опуская глаза и хватая окровавленную рубаху. Голос сорвался. В висках стучало, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я... я, наверное, ошибся. Это была не моя кровь.

Он стал одеваться с лихорадочной поспешностью, не глядя на лекаря, чувствуя, как паника — холодная и липкая — сжимает его сердце. Ему нужно было бежать. Отсюда. От этого пронзительного взгляда. От этой необъяснимой, пугающей правды его собственного тела.

— Юноша! — окликнул его Гензель, когда Энтони уже почти выскочил за дверь. Голос старика был полон неотпускающей тревоги. — Останьтесь! Мы должны это обсудить! Это... важно!

Но Энтони уже не слышал. Он вырвался на улицу, в обманчиво свежий ночной воздух, и побежал, не разбирая дороги, пытаясь убежать от самого себя, от загадки, которая была страшнее любого отравленного клинка.

Глава 21. Не чужой

Энтони не сомкнул глаз всю ночь. Темнота в его скромной комнате казалась живой, осязаемой субстанцией; она обволакивала его, проникала под кожу, не давая покоя ни измученному телу, ни разуму, разрывающемуся на части. Он лежал на жёсткой койке, уставившись в потолок, в то время как тени от лунного света за окном плясали на стенах, принимая формы его демонов. Каждый шорох, каждый скрип старого дерева казался ему навязчивым и зловещим шепотом.

Он чувствовал, как сердце выбивает дробь в его груди; его ритм сливался с хаотичным вихрем мыслей, наполняя маленькую комнату давящей, почти физической тяжестью. Он закрывал глаза — и сознание атаковали видения: не сны, а обрывки чужих жизней. Чужие лица, искажённые болью и страхом; чужие голоса, молящие о пощаде или зовущие близких. Он чувствовал холод стали в чужих ладонях, липкую теплоту чужой крови на камнях. Они впивались в разум, как иглы.

Но страшнее видений было другое. Он помнил каждый порез, каждую царапину, оставленные отравленными клинками. Помнил жгучую боль. Но когда он проводил пальцами по своей коже, не находил ничего — ни шрамов, ни следов. Только гладкую, целую поверхность, будто той схватки и не было.

Энтони сдался. Он перестал сопротивляться и позволил потоку воспоминаний захлестнуть себя. Он видел тренировочные залы, где не он, а другой оттачивал акробатические па до совершенства. Чувствовал чужую ненависть, чужую решимость. Видел жертв — невинных людей, чьи жизни оборвались под чужим клинком. И с каждым новым «воспоминанием» его собственная душа покрывалась ещё одним шрамом — невидимым, но оттого не менее болезненным.

Под утро он наконец встал с койки и подошёл к окну. Первые лучи солнца робко пробивались сквозь тучи. Луна ещё висела в небе, бледная и безмолвная, словно призывая вспомнить о человеческой сути. Он глубоко вздохнул, и в груди зажёгся странный, холодный огонь. Война внутри него только начиналась.

— Больше, — прошептал Голос. — Нужно больше силы.

Несмотря на бессонную ночь, тело не чувствовало усталости. Напротив, оно было напряжено, переполнено странной, бьющей через край энергией. Он вышел на пустую в этот ранний час тренировочную площадку.

Он начал с привычных упражнений с мечом, но его движения стали иными — более плавными, лёгкими. Казалось, мышцы помнили то, чего не помнил он сам. Затем его взгляд упал на ряд высоких тренировочных столбов. Раньше он лишь отрабатывал на них удары, но сегодня им овладела странная идея.

Он сделал шаг назад, разбежался и с невероятной, кошачьей лёгкостью запрыгнул на самый высокий столб. Он не просто стоял — он балансировал, чувствуя ветер в волосах. Это был не просто прыжок — это был полёт. Одно движение — и он уже на следующем столбе; его тело двигалось с грацией и силой, которыми он раньше не обладал. Он не думал, а лишь действовал, повинуясь чужим, вживленным в плоть инстинктам. Он был невесом.

И в пике этого триумфа его снова настигли видения. Суровое лицо незнакомого наставника. Изнурительные часы тренировок, падения, сбитые в кровь колени… Чужие падения. Чужие колени.

Едва его ноги коснулись земли, как новое осознание ударило с новой силой. Убивая, он не просто забирал жизнь. Он впитывал весь навык, весь опыт жертвы. Он пожирал их души.

— Забавно, не правда ли? — с ледяной усмешкой произнёс Голос. — Человек тратит всю жизнь, чтобы отточить мастерство. А тебе достаточно просто перерезать ему горло.

Энтони молча достал из ножен на поясе свой нож. Он повертел его в пальцах, ощущая тяжесть рукояти. Без тени сомнения он провёл острой сталью по ладони левой руки.

— Что ты делаешь?! — с неподдельным удивлением крикнул Голос.

— Проверяю, — сквозь зубы процедил Энтони, глядя, как из разреза выступает алая кровь. Она медленно стекала по руке и капала на пыльную землю.

Размышления прервал запыхавшийся Алан, ворвавшийся на площадку. Его лицо было бледным от волнения.

— Поймали! Сэр Вильям… его отряд… они смогли! — он едва мог говорить, хватая ртом воздух.

— Кого поймали? — нахмурился Энтони, инстинктивно сжимая порезанную ладонь в кулак.

— Монстра! Оборотня! Везут в клетке в столицу! Идём скорее!

Сердце Энтони заколотилось с новой силой. Он бросился вслед за Аланом к главной аллее, где уже собиралась толпа.

По мостовой медленно двигался отряд капитана Вильяма. Лица солдат были мрачны и суровы. В центре строя лошади тащили огромную повозку с массивной железной клеткой. За её прутьями металось существо, от которого веяло первобытным ужасом — полуволк-полуразум. Его жёлтые глаза пылали безумием, а когти с лязгом царапали толстые металлические прутья. Это был точь-в-точь такой же монстр, какие уничтожили его деревню.

К капитану подошёл нарядный придворный.

— Великолепная работа, капитан! Благородные будут в восторге от такого трофея!

Лицо Вильяма исказила гримаса сдержанной ярости.

— Двое моих бойцов заплатили за этот «трофей» жизнями, чтобы удовлетворить прихоть ваших вельмож, — прошипел он.

Энтони, не сознавая почему, протиснулся сквозь толпу прямо к клетке. И случилось необъяснимое. Оборотень вдруг замер. Он перестал биться о прутья, его могучая грудь тяжело вздымалась. Медленно, почти механически, он повернул волчью голову и уставился прямо на Энтони. Его жёлтый, безумный взгляд внезапно прояснился, и в нём читалось не звериное бешенство, а… осознание. И бесконечная, древняя скорбь. Он смотрел только на Энтони, словно не замечая больше никого вокруг.

Энтони почувствовал, как что-то щемящее и знакомое отозвалось в его груди. Странная, необъяснимая связь протянулась между ним и зверем.

Повозка тронулась дальше. И лишь когда она отъехала на приличное расстояние, снова послышался яростный лязг и рычание запертого в ней существа.

— Любопытно… — произнёс Голос, и в его тоне слышалась уже не усмешка, а глубокое раздумье.

— Ещё как, — тихо ответил Энтони, разжимая кулак и глядя на свою ладонь. На ней не было ни следа от недавнего глубокого пореза. Только чистая, неповреждённая кожа и несколько засохших капель крови.

***

Глубоко в каменном чреве цитадели, куда не долетали даже отголоски праздника, царил иной мир — мир сырого камня, железа и отчаяния. Энтони шагал по узкому, тонущему во мраке коридору, который вёл в самую сердцевину темницы. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым, пахнущим плесенью, ржавчиной и чем-то звериным, кислым. С каждым шагом он миновал массивные, окованные железом двери, каждую из которых с глухим лязгом запирал за его спиной дежурный стражник. Охрана несла службу только у входа; в этой же каменной трубе царила гнетущая, пугающая пустота.

И с каждым шагом вперёд звук становился всё отчётливее. Вначале это был далёкий, приглушённый грохот. Затем к нему добавился лязг рвущегося металла, переходящий в пронзительный скрежет. И наконец — низкое, хриплое, нечеловеческое рычание, от которого кровь стыла в жилах. Это был звук чистой, необузданной ярости — звук существа, которое не останавливалось ни на секунду в своих попытках вырваться на волю.

Энтони толкнул последнюю дверь и замер на пороге. Комната была небольшой, освещённой единственным факелом в железном бра. В его колеблющемся свете плясали тени, и в центре этого адского танца, как главный актёр на сцене, металось существо в массивной клетке. Прутья, толщиной в руку мужчины, содрогались от мощных ударов. Когти, больше похожие на стальные кинжалы, с визгом скребли по закалённому металлу, высекая снопы искр. Слюна и пенящаяся ярость летели из оскаленной пасти.

— Думаешь, он такой же, как и тот оборотень, что с тобой заговорил? — прозвучал Голос. Его язвительность сменилась настороженным любопытством.

Энтони не сразу ответил, всматриваясь в клубящуюся за решёткой бурю из мышц, шерсти и ярости.

— Сомневаюсь, — мысленно парировал он. — Его глаза... они полны безумия. Но я не чувствую от него той хищной опасности. Только боль и отчаяние.

И тогда случилось необъяснимое. Едва Энтони сделал шаг внутрь комнаты, оборотень замер. Рычание оборвалось на полуслове. Его могучая грудь, ещё секунду назад вздымавшаяся в яростном ритме, теперь тяжело и ровно двигалась. Медленно, почти механически, он разжал когтистые лапы с прутьев и повернул свою волчью голову. Его горящие жёлтые зрачки уставились прямо на Энтони, но безумие в них словно поутихло, сменившись тем самым осознанным, почти человеческим выражением — бесконечной скорбью и... узнаванием?

— Будь осторожен, — предостерёг Голос, но Энтони его уже не слышал.

Зверь стоял неподвижно, не сводя с него взгляда, и в этой тишине было что-то гипнотическое, мистическое.

— Не знаю почему, но... он не кажется мне опасным, — прошептал Энтони вслух, и его собственный голос прозвучал глухо в каменном мешке.

Он медленно, почти против своей воли, протянул руку. Его пальцы дрожали. Он не сводил глаз с оборотня, ожидая взрыва ярости, но зверь лишь следил за его движением; его могучие мускулы были расслаблены. Ладонь Энтони была в сантиметре от холодных прутьев, почти касаясь морды чудовища...

— Что здесь происходит?!

Голос Адама, громовой и обрушивающийся, как удар топора, разрезал напряжённую тишину. Энтони вздрогнул и резко отдернул руку, будто обжёгшись. В следующее мгновение железная хватка впилась в его плечо и рванула его назад, отшвырнув от клетки, как щенка.

— Что ты творишь? Совсем обезумел?! — лицо Адама, обычно невозмутимое, было искажено гримасой чистейшей ярости и... страха. Его глаза горели. — Ты хоть представляешь, насколько это опасно? Он мог оторвать тебе руку по локоть, даже не заметив!

— Я... я просто хотел разглядеть его поближе, — попытался оправдаться Энтони, сжимаясь под тяжёлым, испепеляющим взглядом командира. Он видел, как на висках Адама вздулись вены.

Командир несколько секунд молчал, его грудь тяжело вздымалась. Он снова посмотрел на клетку, на странно спокойного оборотня, потом на перепуганного Энтони. Ярость в его глазах постепенно сменилась тяжёлой, глубокой озабоченностью.

— Никогда, слышишь, никогда не стой со зверем наедине, — его голос стал тише, но в нём зазвучала непреклонная сталь. — Одно неловкое движение, один случайный звук — и он разорвёт тебя на куски быстрее, чем ты успеешь вздохнуть. А теперь пошли отсюда. Немедленно.

Энтони, не в силах выдержать его взгляд, опустил голову и, не говоря ни слова, покорно поплёлся к выходу. Его сердце бешено колотилось — и от испуга, и от чувства досады, что этот странный, мистический момент был так грубо прерван.

Он уже почти вышел за дверь, когда услышал за спиной тихий, задумчивый голос Адама, обращённый, казалось, больше к самому себе, чем к кому-либо ещё:

— Странно... Впервые вижу, чтобы оборотень вёл себя так... смиренно. В присутствии человека.

Слова прозвучали как удар колокола. Энтони не обернулся, лишь ускорил шаг, почти побежав по тёмному коридору, стремясь уйти от этого взгляда, от этой догадки.

Как только дверь захлопнулась за ним, в каменной клетке вновь разразился ад. Раздался оглушительный рёв, полный уже не ярости, а какой-то невыразимой обиды и отчаяния. Последовал сокрушительный удар о прутья, от которого задрожали стены, затем второй, третий — яростный, безнадёжный штурм.

Адам не сразу вышел вслед за Энтони. Он остался стоять посреди комнаты, слушая этот концерт чистейшей звериной скорби. Его взгляд был прикован к массивной железной двери, за которой скрылся его подчинённый. На его обычно непроницаемом лице застыло выражение глубочайшей, неподдельной задумчивости. Он смотрел на дверь долго и пристально, словно пытаясь разглядеть сквозь толщу дерева и камня ответ на вопрос, который только что родился в его голове и который тревожил его куда сильнее, чем рычание запертого монстра.

Глава 22. Витрина с мечтой

День уже клонился к вечеру, растягивая тени в пыльных переулках между мастерскими и складами. Еще один день, еще одна поимка. Для Энтони такие дни стали привычным фоном жизни — грубым и неприглядным, как старая мозоль на ладони. Он шагал рядом со своим другом Аланом, возвращаясь с очередного задания.

Между ними, пошатываясь и ковыляя, брёл их улов — мелкий воришка по имени Жиль, известный в округе под прозвищем Хитрый Шильц. Его бледное, испуганное лицо было испачкано грязью, а из мясистой части правой ягодицы торчала короткая крепкая стрела. Почти каждый шаг бедняги сопровождался сдавленным стоном.

— Обязательно было стрелять? — сквозь зубы выдохнул Жиль, сгибаясь от очередной вспышки боли. — Я бы и так остановился...

Алан, невозмутимый, как скала, лишь покачал головой, даже не глядя на пленника.

— Бегать я не люблю, — равнодушно произнёс он. — На солнце, в этой амуниции... Гораздо проще остановить. Не хнычь, все живы будем. Ствол не задет, артерии целы. В лазарете тебе её аккуратно вытащат, рану почистят, зашьют. Отлежишься пару лун в камере, а там, может, одумаешься.

Энтони с нескрываемым восхищением покачал головой, глядя на друга.

— Всё забываю спросить: где ты так метко стрелять научился? Попасть в ногу так, чтобы не зацепить ничего лишнего...

Уголок рта Алана дрогнул в подобии улыбки.

— Отец говаривал: если идёшь на белку, нужно одним выстрелом попасть ей в глаз. Иначе шкуру испортишь. Привычка.

В этот момент их путь лежал мимо новой, незнакомой лавки. Вывеска была свежей, дерево притолоки ещё не потемнело от городской пыли. За стеклом теснились причудливые безделушки, и Энтони, словно магнитом, потянуло к витрине. Он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, вглядываясь вглубь этого приюта диковин.

Алан вздохнул, слегка улыбаясь.

— Иди, разгляди. Наслаждайся. Я его сам до лазарета доведу. Встретимся в казарме.

Энтони кивнул с благодарностью и, отодвинув тяжёлую дверь с звенящим колокольчиком, переступил порог.

Воздух внутри был густым и спёртым, пахнувшим воском, деревом и пылью. На тесных полках, занимавших все стены, теснился целый мир, вырезанный из камня и дерева. Люди, животные, мифические создания — каждый со своей историей, застывшей в причудливых позах. Энтони медленно шёл вдоль стеллажей, и его взгляд зацепился за одну из фигур.

Оборотень. Высеченный из тёмного, почти чёрного сланца. Мускулы напряглись под грубой шкурой, когтистые лапы впились в землю, оскаленная пасть застыла в беззвучном рыке. Детализация была пугающей — до дрожи реалистичной. Словно мастер работал с натуры, уговаривая чудовище немного потерпеть и попозировать.

Пока Энтони разглядывал оборотня, он заметил в дальнем углу лавки ещё одного посетителя. Высокий, подтянутый, с узнаваемой осанкой — это был Джонатан. Он не просто смотрел на одну из фигурок — он благоговел перед ней, затаив дыхание, с немым восхищением в обычно строгих глазах.

В его руках была статуэтка молодой девушки. Она сидела верхом на метле, зажав в руках раскрытую книгу. На ней был резной плащ и широкая шляпа с длинным, слегка загнутым кончиком. Яркий, длинный шарф обвивал её шею, а сама шляпа была искусно смята мастером так, что издали её складки напоминали очертания лица.

Джонатан заметил Энтони, кивнул ему приветственно, но взгляд его снова утонул в изящных линиях дерева.

— Правда, она чудесна? — произнёс он почти шепотом, и его голос звучал тепло и задушевно. — Посмотри на эти складки на плаще — будто их оставил сам ветер. На каждую страничку в этой книге... Кажется, вот-вот перелистнёт. А выражение лица... Сосредоточенное, умное. Не просто игрушка, а целая история.

Он на мгновение замолчал, всё так же бережно поворачивая фигурку в руках.

— Да, работа искусная, — произнёс Энтони. — Увлекаешься таким?

— Скорее воспоминаниями, которые за ними стоят, — поправил его Джонатан. — В детстве у меня была одна книга — потрёпанная, зачитанная до дыр. Старая сказка про школу магии, спрятанную от глаз обычных людей. Детей туда приглашали волшебные птицы, а учили там… всему. Летать на метлах, варить зелья, творить чудеса одной лишь волей и маленькой палочкой. — Он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалась лёгкая грусть. — Каждый вечер, ложась спать, я подходил к окну и смотрел на луну, надеясь увидеть на её фоне сову с моим письмом. А если в дом случайно залетал голубь или ворона, я устраивал настоящий обыск, уверенный, что он выронил моё заветное приглашение. — Джонатан грустно улыбнулся. — С годами, конечно, понимаешь, что это всего лишь сказки. Что мир держится на стали и законе, а не на заклинаниях. Но иногда… иногда видишь что-то настолько совершенное, что забываешь об этом. На мгновение снова веришь, что чудеса возможны. Эта фигурка — как кусочек той мечты. Осязаемое доказательство, что фантазия может быть столь же реальной, как этот камень. — на секунду он замолчал, словно вернувшись в своё детство. — Я беру её, — сказал он продавцу, направившись к прилавку, и в его голосе звучала не просьба, а приговор. Сделка была мгновенной.

Направляясь к выходу, он нёс свою добычу с чрезвычайной осторожностью — словно священный артефакт, боясь не то что споткнуться, а даже сделать неверный вдох. Его пальцы уже обхватили холодную дверную ручку, когда он внезапно замер, не сводя глаз с улицы. Не оборачиваясь, он произнёс тихо, но чётко, так, чтобы каждое слово было отчеканено в тихом воздухе лавки:

— Осмотрись, Энтони. Может, и ты найдёшь здесь что-то из своей мечты.

И только тогда, сказав это, он решительно шагнул за порог, унося с собой обретённое сокровище.

Энтони ещё долго бродил меж полок, вглядываясь в лики фантастических существ и героев. Но ничто не отзывалось в его душе эхом детских грёз. Его мечты были проще, земнее, и для них не было места среди этих диковин.

Единственное, что он унёс с собой, был маленький деревянный кулон — фигурка орла с гордо поднятой головой. Простой, грубоватой работы, без изысков и волшебства. Но твёрдый и настоящий, как сама жизнь.

Глава 23. Голые истины

Ночь опускалась на столицу — медленная и неумолимая, словно черная бархатная пелена, вытканная самим мракобесием. Она душила город, пропитывая его запахами дыма очагов, влажного камня и далекой, едкой речной тины. Узкие, кривые улочки, вымощенные вековым, отполированным тысячами ног булыжником, тонули в сизой, почти осязаемой дымке. Лишь редкие факелы, закреплённые в скобах у ворот богатых особняков, мерцали тревожными оранжевыми точками, словно глаза спящих драконов, приоткрывшиеся на мгновение, чтобы оценить ничтожность копошащихся внизу людей.

Энтони шагал по мостовой, и каждый удар его сапог по холодному камню отдавался в нём самом глухим эхом, будто удары молота о наковальню его собственной судьбы. Он не видел города вокруг. Его взгляд, остекленевший от ужаса, был прикован к собственной ладони — бледной и исчерченной тонкими линиями, напоминавшей старую, измятую пергаментную карту, на которой он тщетно пытался найти путь к спасению.

Где шрам?

Он сжал пальцы в кулак до белизны костяшек, ощущая под кожей навязчивую, мощную пульсацию. Рана — глубокий и точный порез, нанесённый себе, — исчезла. Бесследно. Будто её и не было. Не осталось ни рубца, ни следа — лишь чистая, целая кожа, лгущая ему своим здоровым видом.

Мысли кружились в голове, сбиваясь в клубки, как осенние листья в предзимнем вихре. Воспоминания о лезвии, рассекающем плоть. Алая струя — горячая и солёная. Нечеловеческая сила, вливающаяся в жилы с каждым новым загубленным дыханием, пьянящая, как самый крепкий хмельной мёд. И самое чудовищное, самое постыдное — дикое, первобытное наслаждение, что пожирало его изнутри, жгло, как запретный эликсир, от которого не было противоядия. И те, кого с шепотом называли порождениями тьмы, обходили его стороной, чуя в нём не добычу, а сородича, признавая своим.

— О чем задумался? — прошелестел внутри него Голос. Он был тихим, как скольжение змеи по камню, и таким же холодным.

Энтони стиснул зубы, пытаясь загнать обратно слова, рвущиеся наружу.

— Что со мной происходит? — его собственный шепот сорвался с губ и затерялся в спёртом ночном воздухе, не в силах противостоять гулу города. — Я убиваю. И… мне это нравится.

Голос рассмеялся — низко, глубоко, будто звук, рождающийся не в голове, а в самой глубине его души, в самой чёрной её пещере.

— Каждая отнятая жизнь делает тебя крепче. Каждая пролитая капля крови — быстрее, острее. Теперь ты нечто большее, чем просто человек. Разве это не восхитительно?

Энтони зажмурился, и перед ним всплыли картины: перерезанные глотки разбойников; их предсмертные хрипы, что казались ему сладкой музыкой; животный страх, который он впитывал, делая его своим горючим. Как его собственные мускулы наполнялись стальной силой, будто кузнец вливал раскалённый металл прямо в его вены.

— Ты слышишь, как бьётся твоё сердце? Раньше оно стучало, как перепуганное сердце кролика. А теперь…

Энтони инстинктивно приложил ладонь к груди, поверх кожи и тонкой рубахи. Удары. Медленные. Глухие. Мощные. Как барабанный бой в руках исполина, отмеряющий шаги неумолимой судьбы.

— Теперь оно бьётся в такт чему-то великому.

— Все эти жизни…

— Они всего лишь ступеньки на твоём пути. Всё, что с тобой происходит, это…

— Ужасно, — выдохнул Энтони, поднимая глаза к бездушному, усыпанному холодными звёздами небу.

— Прекрасно, — поправил Голос и умолк, оставив его в гнетущей тишине.

Впереди, в конце улицы, высилась Академия; её готические шпили впивались в подбрюшье ночи, словно клыки древнего каменного зверя. Ища уединения, Энтони свернул в узкий переулок, где тени сгущались, становясь почти живыми, а воздух пах затхлостью и разложением. И здесь, среди грубых стен, он почувствовал движение — мелькнувшую тень, едва уловимый шорох грубой ткани. Инстинкт, обострившийся до звериной остроты, заставил его мгновенно прижаться к стене, слившись с мраком.

Переулок был тесным, тупиковым. В самом его конце, нервно озираясь по сторонам, стояли двое мужчин. Абсолютно голые, за исключением грязных набедренных повязок и уродливых масок из мешковины, скрывавших их лица.

«Извращенцы Рамфорда».

Те самые, с кем он столкнулся во время патруля.

— Прекрасная возможность испытать новые силы, — прошептал Голос, и в его шепоте сквозило неподдельное, хищное предвкушение.

Дыхание Энтони оставалось ровным, медленным. Мышцы напряглись до предела, но не дрогнули, застыв в готовности к броску. Он наблюдал, изучая их. Они обменивались краткими, отрывистыми жестами, не подозревая, что за ними наблюдает хищник.

— Не теряй времени.

Энтони позволил себе улыбнуться. Холодная, безрадостная улыбка.

Рывок. Первый удар был стремительным и точным — нога взметнулась вверх, словно спущенная тетива арбалета. Пятка со всей силой врезалась в челюсть ближайшего из них, того, что покрупнее. Тот издал короткий, захлёбывающийся хрип, бессмысленно отлетая назад и грузно шлёпнувшись в грязь. Второй резко развернулся, и его глаза, видимые в прорезях маски, расширились от шока, но Энтони уже не стоял на месте.

Сальто через плечо. Мягкое приземление на руки. Резкий толчок — и колено сокрушительной силой вогналось в солнечное сплетение. Противник согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, но, видимо, не лишённый бойцовской ярости, рванулся вперёд, пытаясь схватить Энтони в медвежьи объятия. Тот ушёл вбок, плавно, как вода между пальцев, и нанёс короткий, рубящий удар ребром ладони по шее.

— Закончи это! — настойчиво, почти повелительно прокричал Голос.

Первый уже поднимался, пошатываясь; из его разбитого рта капала алая слюна, пропитывая маску. Энтони бросился к нему, оттолкнулся от стены двумя ногами и в полёте, используя всю массу своего тела, ударил противника в грудь. Тот рухнул навзничь, с хрипом выдыхая из лёгких последний воздух.

Второй, оправившись, попытался зайти сзади. Энтони почувствовал движение у себя за спиной — присел, пропустил слепой кулак над головой, развернулся на каблуке, вцепился в шею нападавшего. Локоть с силой вжался в основание черепа. Пальцы впились в нервные точки, готовые одним движением сломать хребет.

И тут…

— Энтони… — прохрипел под ним человек, и этот голос прозвучал как удар колокола.

Наступила внезапная, оглушительная тишина. Пальцы сами разжались. Человек рухнул на колени, давясь мучительным кашлем. Энтони узнал этот голос. Он сорвал с него маску, и из-под грубой мешковины на него смотрело бледное, перекошенное болью знакомое лицо.

Эдмонт. Его товарищ. Вторым, кряхтя и постанывая, оказался Седрик.

— Ты нас… ты нас чуть не убил, чёрт возьми! — Эдмонт поднялся, потирая покрасневшую шею, на которой уже проступали синеватые следы от пальцев.

— Что вы тут делаете?! — Энтони смотрел на них, не в силах понять. Его разум отказывался складывать картину. — Так это ВЫ и есть те самые «извращенцы Рамфорда»?

Седрик, всё ещё лежа плашмя на пыльной земле и глядя в безразличное небо, издал не то смешок, не то стон. Звук был горьким и усталым, лишённым даже намёка на веселье.

— Звучит идиотски, знаю. Но мы не для утех это делаем... А ты знаешь, что самое мерзкое во всём этом? — выдохнул он, обращаясь скорее к вселенной, чем к Энтони. — Что это даже не дико, а... привычно. Как церковная служба, только унизительнее.

Он с трудом перекатился на бок; его мышцы кричали от боли, но на лице была не злоба, а лишь глубокая, выстраданная усталость.

— У каждого месяца есть своё число. У кого-то — день выплаты жалованья, у кого-то — свидание с девушкой. А у нас с Эдмонтом — день, когда мы идём отыгрываться у Грегори. — Он мрачно хмыкнул. — И всегда, вот уже который раз подряд, этот день заканчивается одним и тем же. Мы сидим в его прокопчённой кузнице, он достаёт свою колоду и начинает нас обдирать как липку.

Седрик сел, смахнув пыль с лица тыльной стороной руки.

— Сначала уходят монеты. Потом — плащи. Потом — ремни, ножны... В этот раз я, умник, поставил свои новые сапоги. Думал, удача повернётся. Ха! — Он безнадёжно махнул рукой. — В итоге мы остаёмся сидеть за столом в одних портах, а этот усатый дьявол Грегори складывает нашу одежду в аккуратную стопочку и говорит своим сиплым голосом: «Что, мальчики, может, на интерес? То, что на вас осталось, против моих щипцов?» Мы уже даже не спорим. Киваем, как идиоты. И проигрываем. Мгновенно.

Он посмотрел на Энтони, и в его глазах читалась не злость на кузнеца, а стыд за самих себя.

— И вот тут начинается самая весёлая часть месяца. «Маршрут стыда». Мы уже знаем его наизусть: из кузницы — направо, в переулок за мясными лавками, потом вдоль стены таверны и финишный рывок через садовую ограду Академии. Как две голые крысы. Горожане уже, наверное, календари по нам сверяют. — Седрик горько усмехнулся. — Думали, сегодня всё пройдёт как по маслу. А нет. Нашлась ещё одна помеха в расписании.

— Самая дорогостоящая за всё время, — мрачно добавил Эдмонт.

Он кивнул в сторону Энтони.

— А тут ты. Решил поупражняться на живых мишенях. И, я не побоюсь этого слова, упражняешься ты... чёртовски здорово. Не по-человечески. Я в самом деле подумал, что это какой-то маньяк объявился и решил нас, коллег по несчастью, прикончить.

Седрик тяжело вздохнул.

— А когда ты Эдмонту хребет чуть не сломал, и мы увидели, кто нас так отделал... нам стало не просто страшно. Стало дико стыдно. Потому что попасться голыми и проигравшими горожанам — это одно. А своему товарищу, который видит тебя в таком унижении... это в тысячу раз хуже.

— Энтони, никто не должен знать об этом, — серьёзно сказал Эдмонт, бледный как полотно. — Никто. Особенно сэр Адам.

При упоминании имени командира Седрик побледнел ещё сильнее, будто готов был потерять сознание:

— Он с нас не три шкуры снимет. На куски порвёт.

— Хорошо, — Энтони с облегчением вздохнул, чувствуя, как адреналин начинает отпускать. — Но хоть запасную одежду с собой брали бы, на крайний случай!

— Брали, — мрачно буркнул Эдмонт, отряхивая грязь с колена.

— И… её тоже проиграли, — виновато добавил Седрик, разводя руками.

— Идём, пока нас кто-нибудь не увидел, — торопливо сказал Эдмонт, уже порываясь уйти.

Но было уже поздно.

— Можете не торопиться, господа.

Голос прозвучал из темноты — низкий, обволакивающий, и у Энтони кровь застыла в жилах. Это был голос, от которого цепенели даже бывалые ветераны. Сэр Адам. Он вышел из тени; его шаг был размеренным и тяжёлым, но в глазах, слабо освещённых луной, бушевала холодная, сдержанная ярость.

— Прогулки в чём мать родила? — Его голос резал тишину, как удар бича. — Седрик, от тебя я ожидал всяких глупостей, но ты, Эдмонт… — он сделал паузу, давая каждому слову обжигающий вес. — От тебя я ждал благоразумия. Ума. Я считал тебя тем, кто способен удержать этого осла от самоубийственных идей. А вместо этого я вижу тебя здесь. В самом что ни на есть жалком виде.

Оба гвардейца стояли, не в силах вынести тяжесть его взгляда. Головы их были безнадёжно опущены, взоры устремлены в грязные камни мостовой. Седрик сгребал пыль кончиками пальцев ног, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Эдмонт же замер в неподвижности, застыл в позе, выражавшей всепоглощающий стыд, и казалось, ещё мгновение — и он провалится сквозь землю. Они выглядели не как воины, а как мальчишки, пойманные на откровенном, постыдном вранье.

— Десять кругов вокруг столицы, — продолжил Адам. — В полном обмундировании, со щитами и мечами. Завтра на рассвете. А теперь — бегом в казарму. Пока своим бледным видом не опозорили весь отряд гвардейцев.

Седрик и Эдмонт рванули прочь без лишних слов, перемахнули через невысокую ограду академического сада и скрылись в темноте, словно их и не было. Адам медленно повернулся к Энтони. Его лицо было каменным.

— Завтра присоединишься к ним.

— Что?! — Энтони остолбенел. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Сэр, я же…

— Ты согласился скрыть их проступок, — голос Адама не допускал возражений. — Значит, разделишь с ними и наказание. Безропотно. В дисциплине нет места двойным стандартам.

Глаза командира были холоднее зимнего неба.

— Бегом в казаому. Завтра у тебя будет очень долгий и тяжёлый день.

***

Рассвет разливался по столице бледным, жидким золотом, окрашивая острые шпили башен и покатые крыши домов в холодные оттенки янтаря и свинца. Воздух был свеж и резок, словно отточённое лезвие, а земля, ещё не прогретая поднимающимся солнцем, отдавала сыростью и горечью прошедшей ночи. Энтони стоял на стартовой черте у главных ворот, сжимая и разжимая кулаки в кожаных перчатках. Его доспехи — стальная кольчуга, нагрудник, поножи — казались сегодня невыносимо тяжёлыми, будто отлитыми из его собственных грехов и лжи. Они лязгали при каждом движении, зловеще перекликаясь с лязгом доспехов его товарищей. Рядом, ссутулившись, переминались с ноги на ногу Седрик и Эдмонт. Их лица были землистыми, глаза запавшими и красными от бессонницы и стыда.

— Десять кругов, — пробормотал Седрик, потирая переносицу. — Если выживу, клянусь всеми святыми, больше ни одной колоды карт в руки не возьму.

Эдмонт молчал, застёгивая наручи, но его пальцы, обычно такие ловкие, нервно дрожали. Он понимал лучше других: это не просто наказание — это испытание на прочность. Десять кругов вокруг всего города в полном боевом снаряжении могли сломать даже самого закалённого бойца, отняв у него последние силы.

Энтони закрыл глаза. Внутри него что-то шевелилось — тёмное, живое, могучее. Оно наполняло его жилы пульсирующим теплом, будто вливая в них расплавленную сталь, обещая невероятное.

— Ты больше не тот слабый, сомневающийся мальчишка, — прошептал Голос, и в его тоне была непоколебимая уверенность.

— Старт! — раздался резкий, не терпящий возражений крик дежурного.

Седрик и Эдмонт рванули вперёд; их первые шаги были тяжёлыми, сразу же понёсшими на себе груз предстоящего испытания. Дыхание стало прерывистым уже через сотню ярдов. Энтони же двинулся следом, но его бег был иным — лёгким, почти невесомым, пружинистым. Его ноги едва касались земли, словно он бежал не по жёсткому, неровному булыжнику, а по упругому дерну тренировочного поля.

Первый круг. Город просыпался, лениво и нехотя. Торговцы сонно раскладывали товары на рыночных лотках, служанки, зевая, выносили вёдра с помоями. Энтони обогнал товарищей уже на первом круге. Седрик, красный как варёный рак, выругался ему вслед, пытаясь экономить воздух:

— Чёрт тебя подери, да ты летишь, как демон из преисподней!

Энтони не ответил. Его тело работало, как идеально отлаженный часовой механизм — мышцы сокращались и расслаблялись в безупречном ритме, сердце билось ровно, мощно, без единого сбоя, перекачивая не кровь, а саму силу.

Третий круг. Солнце поднялось выше, повесив над городом раскалённый медный щит. Жара начала давить, становясь таким же противником, как и расстояние. Седрик и Эдмонт еле переставляли ноги, их спины согнулись под тяжестью амуниции, рты были раскрыты в беззвучных хрипах, как у рыб, выброшенных на берег. Энтони пробегал мимо них во второй раз, и на его лице не было ни капли пота, лишь лёгкий румянец.

— Как… как он это делает? — хрипел Эдмонт, спотыкаясь о выступающий камень.

— Не человек… — выдавил из себя Седрик, на мгновение останавливаясь и падая руками на колени. — Это… нечестно…

Пятый круг. Полдень. Энтони уже потерял счёт времени и кругам. Его сознание отключилось, уступив власть телу — сильному, ненасытному, жаждущему движения, жаждущему доказать свою мощь. Он бежал, и город мелькал вокруг смазанным пятном красок и звуков, как кадры из лихорадочного сна.

Десятый круг. Когда он вновь пересёк финишную черту у главных ворот, солнце ещё не достигло зенита. Дежурный от изумления уронил тяжёлую грифельную доску, на которой скрупулёзно отмечал каждый их круг. Дерево треснуло с сухим щелчком.

— Ты… ты уже закончил? — дежурный ошарашенно уставился на Энтони, не веря своим глазам. — Но это… невозможно. Этого не может быть…

Энтони лишь молча кивнул, снимая шлем. Его волосы были почти сухими, кожа — прохладной на ощупь. Ни единого признака изнурительной усталости, будто он только что вышел на утреннюю пробежку.

— Ты даже не запыхался, — прошептал дежурный, и в его голосе читался уже не просто испуг, а суеверный страх.

Вдали, измазанные пылью и потом, показались Седрик и Эдмонт. Они еле волокли ноги, их доспехи звенели, как кандалы на приговорённом к казни. Увидев стоявшего ровно и спокойно Энтони, Седрик издал какой-то невнятный звук и рухнул на землю.

— Не-воз-мож-но… — он закашлялся, но сквозь кашель пробивался истошный, истеричный смех, и в его затёкших глазах горел не просто восторг, а настоящее благоговение. — Да ты… да ты бежишь, будто сам ветер тебя несёт! Я за всю свою службу не видел ничего подобного! Да королевские гонцы отдыхают!

Эдмонт молча, с трудом опустился рядом, тяжело дыша. Он не смеялся. Он просто смотрел на Энтони, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто усталость — глубочайшее уважение, смешанное с щемящей, холодной завистью и лёгкой, неосознанной боязнью.

Энтони отвернулся от них и посмотрел на свои руки в перчатках. Ни дрожи, ни слабости, ни мышечной боли. Только всепоглощающая, упоительная сила. Чистая, нечеловеческая, пугающая сила.

— Я иду в казармы, — сказал он тихо, почти беззвучно, но дежурный услышал. — У меня ещё много дел.

Тот лишь молча кивнул, не в силах найти слов для возражений. И когда Энтони уже скрывался за поворотом, дежурный будто очнулся, обернулся к двум полуживым гвардейцам и прохрипел, срываясь на крик:

— А вы чего тут разлеглись, а? Картины с меня писать? А ну поднялись! Ещё даже половину не пробежали!

Глава 24. Иллюзия героя

Энтони медленно шёл по мостовой, вдыхая свежий летний воздух и пытаясь отогнать мрачные мысли о ночной схватке и предстоящем отчёте перед Адамом. Его разум был занят рутинными планами, но вдруг он замер, словно вкопанный, и все посторонние мысли развеялись в одно мгновение.

Впереди, озарённая полуденным солнцем и окружённая подругами, словно свитой, шла Кирия.

Её походка была лёгкой, почти воздушной, будто она не ступала по грубому камню, а парила на полтора дюйма над землёй. Она несла в руках стопку книг, бережно прижатых к груди, словно это были величайшие сокровища. Солнечные лучи играли в её волосах, превращая их в сияющий ореол, а её улыбка — мягкая, искренняя, лишённая всякой фальши — казалось, озаряла светом всё вокруг. Она что-то оживлённо рассказывала подругам, и её голос, смешанный с серебристым, мелодичным смехом, долетел до Энтони, заставив его сердце сжаться от болезненного, но сладкого укола.

Он не мог пошевелиться, не в силах отвести от неё взгляда. Кровь застучала в висках, сметая всю ярость и усталость, оставляя лишь щемящее, нежное чувство.

— Она и впрямь прекрасна, — прошептал Голос, и в его тоне, лишённом злобы и сарказма, сквозило почти физическое наслаждение.

Энтони молча наблюдал, как она смеётся, как слегка наклоняет голову набок, внимательно слушая одну из подруг, и в этот миг его охватило острое, непреодолимое желание. Он захотел сделать для неё что-то по-настоящему особенное. Что-то, что заставит её улыбнуться так же светло и радостно, как сейчас, но только из-за него.

— Я хочу сделать ей подарок, — тихо выдохнул он, словно боясь, что даже ветер услышит его сокровенную мысль. — Но что? Что ей можно подарить? — обратился он к своему вечному спутнику.

Голос замер на мгновение, явно удивлённый такой мягкостью и неуверенностью.

— Ты просишь моего совета в вопросах сердца? — наконец отозвался он, и в его интонации сквозила лёгкая, почти человеческая ирония. — Что ж, это неожиданно... Ладно, давай подумаем. Что она любит больше всего?

Голос замолк, будто перебирая в памяти обрывки прошлого.

— Помнишь, на последней ярмарке? То яблоко в карамели? Её глаза сияли, как две настоящие звезды. Возможно, стоит начать с этого? Просто и... мило.

Энтони задумался. Да, он помнил тот момент в мельчайших деталях. Она выглядела так, словно попробовала не простую сладость, а нечто волшебное, запретное. В её улыбке, в сиянии глаз было что-то такое чистое и детское, что заставило его собственное, израненное сердце сжаться от нежности.

— У меня есть идея, — сказал он наконец, и его голос вновь обрёл твёрдость. Он решительно развернулся и направился в сторону шумного центра столицы, где располагались лучшие лавки кондитеров.

— Я заинтригован, — отозвался Голос, и в его тоне впервые слышалось неподдельное, лишённое злобы любопытство.

Спустя некоторое время Энтони стоял у тяжёлой дубовой двери городского лазарета. В пальцах он слегка сжимал ручку аккуратной плетёной корзинки, накрытой чистым белым полотенцем. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, прежде чем толкнуть массивную створку. Внутри его встретил прохладный, насыщенный ароматами целебных трав, спирта и сушеных корений воздух.

Приёмная была небольшой, но поразительно уютной. На стенах, заставленных книгами и свитками, висели аккуратные полки с бесчисленными склянками, бутылочками и связками сушеных растений. В углу, за массивным столом, заваленным бумагами, сидел престарелый лекарь. Его белый халат был слегка помят, а круглые очки из слюды сползли на самый кончик носа. Услышав скрип двери, он поднял голову и устало посмотрел на вошедшего; его взгляд на мгновение задержался на загадочной корзинке.

— По какому поводу беспокоить изволите, юноша? — спросил он хриплым, но добродушным голосом, откладывая в сторону перо.

Энтони слегка смутился, почувствовав, как тепло разливается по его щекам.

— Я к Кирии, сэр, — наконец выдавил он, стараясь звучать уверенно.

Лекарь едва заметно закатил глаза, словно такие визиты были для него привычной рутиной, и, не вставая с места, громко крикнул вглубь коридора:

— Кирия! К тебе гонец!

Затем он снова погрузился в изучение свитка, пробормотав себе под нос что-то невнятное про «молодость» и «головокружение от успехов». Энтони почувствовал, как его сердце начало биться чаще и громче, когда в дверном проёме появилась она. На ней был такой же белый халат, но сидел он на ней совершенно иначе, подчёркивая стройность стана. Волосы были аккуратно убраны, а на руках виднелись лёгкие следы земли и трав — свидетельства недавней работы.

— Энтони? — её лицо озарила удивлённая, но тёплая улыбка, однако в глазах тут же мелькнула тень тревоги. — Что-то случилось? Ты в порядке?

— Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешно заверил он, чувствуя, как слова норовят запутаться у него на языке. — Просто... я проходил мимо и решил занести тебе небольшой гостинец.

Он протянул ей корзинку, сдернув с неё покрывало. Внутри, аккуратно уложенные на мягкой ткани, лежали несколько идеальных яблок, щедро покрытых блестящей, золотистой карамелью, искрящейся под мягким светом ламп. Кирия слегка ахнула, и её глаза расширились от неподдельного, детского восторга.

— О, небеса... Спасибо, — прошептала она, и лёгкий румянец выступил на её скулах. Её пальцы осторожно, почти с благоговением прикоснулись к одному из яблок, словно она боялась, что подарок исчезнет, если взять его слишком резко.

Энтони почувствовал, как по его телу разливается приятное тепло, но внутренний голос мягко подтолкнул его дальше.

— И ещё... я хотел пригласить тебя на небольшую прогулку сегодня, с наступлением вечера, — начал он, стараясь говорить уверенно, хотя предательская дрожь всё же прокралась в его голос. — Есть одно место... я хочу тебе его показать.

Кирия улыбнулась, и в её глазах зажёгся живой, неподдельный интерес.

— С радостью, — ответила она, и Энтони почувствовал, как камень спадает с его души.

В этот момент в приёмную, словно ураган, ворвался Нэйтон, младший брат Кирии. Увидев Энтони, его лицо просияло от безудержной радости.

— Энтони! — воскликнул он и, не раздумывая, бросился к нему, обхватывая в крепких, мальчишеских объятиях.

— Я тоже рад тебя видеть, — рассмеялся Энтони, слегка смущённо потрепав мальчика по голове. — Ты уже совсем возмужал. Помогаешь сестре в лазарете?

— Я разношу еду больным и помогаю переносить травы, — с гордостью начал рассказывать Нэйтон, выпрямляясь во весь свой ещё невысокий рост. — А в свободное время тренируюсь! Уже почти не уступаю другим пажам. Скоро буду с тобой в одном отряде, жди!

Энтони улыбнулся, чувствуя, как гордость за этого юного воина наполняет его.

— Тогда я буду с нетерпением ждать того дня, — сказал он и, поднеся правый кулак к груди, отдал ему честь, как равному.

Нэйтон мгновенно, с серьёзным видом скопировал жест, и его глаза загорелись огнём решимости.

— Нэйтон! — раздался чей-то зов из дальнего коридора.

— Мне надо бежать! Удачи, Энтони! — крикнул он на ходу и помчался прочь, оставив за собой лишь эхо быстрых шагов.

— И тебе удачи, — тихо ответил Энтони, глядя ему вслед. — Он и впрямь сильно вырос.

— Да, — вздохнула Кирия, и в её голосе звучала смесь нежности и лёгкой грусти. — Порой я сама не могу поверить, как быстро летит время...

Энтони кивнул, чувствуя, как его сердце сжимается от щемящей нежности к ним обоим.

— Тогда я зайду за тобой, когда солнце склонится к горизонту, — сказал он, стараясь звучать уверенно.

— Я буду ждать, — улыбнулась она в ответ, и в её глазах читалось нечто большее, чем простая дружеская симпатия.

Энтони вышел на улицу, глубоко вздохнув полной грудью, словно только что вышел из душного подвала, а не из уютного лазарета.

— Молодец, справился куда лучше, чем я ожидал, — раздался Голос, и на этот раз он звучал почти одобрительно. — Но теперь самое интересное. Куда ты поведёшь эту прекрасную леди? Какие тайные сады собираешься ей показать?

— Есть одно место, оно... — начал Энтони, полностью погрузившись в свои мысли, но его планы рухнули от неожиданного мощного толчка в плечо.

Он пошатнулся, столкнувшись с высоким мужчиной, одетым в длинный, потёртый плащ с глубоким капюшоном, надвинутым на лицо. Незнакомец лишь слегка качнулся, будто столкнулся с пушинкой, и мгновенно восстановил равновесие.

— Простите, сэр, я не заметил, — немедленно, почти автоматически извинился Энтони, инстинктивно оценивая силу и ловкость незнакомца.

— Ничего страшного, малой, с кем не бывает, — пробормотал тот глуховатым, низким голосом, который кольнул Энтони смутным, тревожным воспоминанием.

И в этот миг Голос в его голове взорвался оглушительным, яростным криком:

— ЭТО ОН! — прорвалось наружу, словно удар грома среди ясного неба. — Тот самый лучник! Родрик Скид! Не отпускай его!

Но прежде чем Энтони успел хоть что-то предпринять, незнакомец, будто почувствовав опасность, резко рванул с места и растворился в пёстрой уличной толпе, скользя между людьми с неестественной, призрачной лёгкостью. Энтони, не раздумывая, бросился вдогонку, грубо расталкивая прохожих, спотыкаясь о выступы мостовой и теряя драгоценные доли секунды, в то время как фигура в плаще, словно тень, бесшумно и беспрепятственно металась впереди.

Родрик резко свернул в узкий, грязный проулок между двумя харчевнями. Энтони, едва переводя дух, влетел за ним. Но переулок оказался пустым. Ни звука, ни малейшего движения, лишь кот, лениво вылизывавший лапу на груде ящиков.

— Наверху! — прошипел Голос, резко и повелительно, словно удар хлыста.

Энтони запрокинул голову и увидел его: Родрик, словно горная серна, легко и бесшумно бежал по узким деревянным балкам, выступавшим из стен, перепрыгивая с одной на другую с нечеловеческой грацией.

— Ну что, сможешь также, или будем смотреть, как он уходит? — с вызовом спросил Голос.

— Сейчас проверим, — сквозь зубы буркнул Энтони и, оттолкнувшись от стены, запрыгнул на ту же балку. Его собственные ноги, наполненные странной силой, едва касались дерева. Он двигался с той же хищной лёгкостью, что и его цель, повторяя каждый её прыжок, каждый рискованный поворот.

Они неслись над головами ничего не подозревающих горожан, два призрака в солнечный день. Энтони преследовал, стараясь оставаться в тени, выжидая момента для атаки. Но Родрик, казалось, чувствовал его присутствие за спиной.

Внезапно Родрик, не сбавляя темпа, совершил головокружительный манёвр. Он не просто прыгнул — он метнулся к старой, проржавевшей вывеске таверны, висевшей на массивных кованых цепях. Его пальцы мертвой хваткой впились в холодные звенья, и он, используя инерцию бега, раскачался на них, как на тарзанке, описывая в воздухе широкую дугу. В высшей точке траектории он совершил акробатическое сальто назад и исчез за острым углом высокой черепичной крыши.

Энтони повторил трюк без раздумий. Он влетел в цепи, ощутив их леденящий холод и податливый скрип. Мощный толчок — и он перенёс себя через гребень кровли, готовый к продолжению погони.

Но едва его ноги коснулись шершавой поверхности балки по ту сторону, он замер. Это была не крыша, а всего лишь узкая, открытая балконная перекладина. И он был не один.

Родрик уже ждал его здесь. Он не убегал. Он стоял в полный рост на той же самой балке, в паре метров от Энтони, словно призрачный страж, возникший из самой тени трубы. Его поза была расслабленной, почти небрежной. Он не нападал — он просто ждал, дав Энтони доли секунды на осознание всей глубины ловушки.

И в этот миг, когда Энтони завис в воздухе, совершенно беззащитный между небом и землёй, лучник легко подпрыгнул ему навстречу. Не было ни разбега, ни замаха — лишь короткое, взрывное движение и точный, сокрушительный удар ногой в грудь, вложивший в себя всю инерцию его собственного прыжка.

Энтони полетел вниз, но прежде чем камни мостовой смяли его кости, он успел метнуть короткий боевой нож в сторону противника. Лезвие, вращаясь, пронеслось в воздухе, но в самый последний момент Родрик лишь слегка отклонил голову, и сталь со звоном вонзилась в деревянную балку позади него.

— А ты упрямый, малой, — с нескрываемым сарказмом произнёс он, его голос, теперь уже без притворства, звучал как смесь насмешки и смутного уважения. — Может, теперь соблаговолишь назвать своё имя? Или продолжим немые танцы?

Энтони не ответил. Вместо этого он, собрав всю свою ярость в кулак, разбежался, оттолкнулся от телеги с сеном, прыгнул на стену и, оттолкнувшись от неё уже двумя ногами, снова взмыл на ту же балку, где стоял его враг.

— О, впечатляет, — не скрывая искреннего восхищения, протянул Родрик. — Но ты точно уверен, что хочешь танцевать именно со мной? Цена за этот танец бывает... высока.

Проулок был пуст. Только они двое. Энтони стоял, выставив перед собой клинок, его взгляд был прикован к противнику. Родрик, всё ещё скрытый тенью капюшона, с тёмной повязкой, скрывавшей нижнюю часть лица, казался расслабленным, но его глаза, видимые даже издалека, горели азартом и предвкушением.

— Тогда веди, — с вызовом бросил он, меняя хватку на луке, держа его перед собой обеими руками, словно это был не лук, а посох странствующего монаха.

Схватка началась с молниеносной атаки Энтони. Его меч сверкнул в солнечном луче, описывая смертельную дугу, но Родрик, будто читая его мысли, лишь отпрыгнул назад, приземлившись на самый край балки и балансируя на носках с лёгкостью циркача.

— Ого, ты и впрямь стал быстрее, — рассмеялся он, и его смех эхом разносился по пустому переулку. — Что ж, тогда добавим в наш танец немного огня!

Он внезапно начал вращать луком вокруг себя с невероятной скоростью, превращая его в сокрушительный посох. Энтони парировал удары, сталь звенела, отскакивая от упругого дерева и усиленного металлом лука. Он пытался нанести ответный удар, но каждый раз противник ускользал, вплетая в свои движения немыслимые акробатические трюки. Он сделал кувырок через плечо, приземлился на одну руку и тут же, с разворота, нанёс удар ногой в грудь Энтони. Тот отшатнулся, едва сохраняя равновесие.

Не теряя ни секунды, Энтони бросился вперёд, пытаясь проткнуть врага, как копьём, но лучник, словно играючи, отбил удар древком и тут же, с тем же разворотом, снова ударил ногой. На этот раз Энтони отлетел назад, с грохотом врезавшись спиной в стену.

Едва он коснулся шершавой поверхности, рядом с его виском со звоном вонзилась в стену стрела, её оперение затрепетало у самого его уха.

Родрик стоял в нескольких шагах, спокойный, с горящими от азарта глазами.

— Не зевай, малой, — почти шутливо произнёс он, возвращаясь в свою привычную стойку.

Ярость, дикая и слепая, охватила Энтони. Он бросился на противника, обрушивая на него град хаотичных, но невероятно быстрых ударов мечом, вплетая в атаку удары ногами и локтями. Но Родрик, казалось, лишь наслаждался зрелищем, без труда парируя каждое движение.

В какой-то момент Энтони всё же сумел прорвать защиту и нанести удар кулаком в солнечное сплетение противника, но тот, даже согнувшись от боли, в ту же секунду нанёс ответный удар ногой в висок Энтони.

Теряя равновесие от боли, Энтони понимал, что падение неизбежно, и в последний миг, на чистом инстинкте, прокрутился вокруг своей оси, нанеся ответный, отчаянный удар ногой по лицу Родрика.

Оба с грохотом рухнули с высоты на твёрдые камни небольшой площадки, соединявшей несколько проулков.

Энтони, оглушённый падением, услышал, как лучник начал громко, почти истерично смеяться, лежа на спине.

— Ха-ха-ха! Давно я так не развлекался! — не переставая смеяться, произнёс он, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая свой потёртый плащ. — Но, чёрт возьми, я уже задержался здесь дольше, чем планировал.

— Он опять играет с тобой! — завопил Голос, полный злобы и унижения. — Он даже не воспринимает тебя всерьёз!

Энтони переполняла слепая ярость. Он поднялся и снова бросился в атаку, нанося серию быстрых, ослепительных ударов мечом. Лезвие свистело в воздухе, но Родрик с прежней лёгкостью отводил каждую атаку, его движения были точны и выверены.

— Ради чего ты так яростно сражаешься, малой? — начал говорить он, продолжая парировать удары, будто ведя светскую беседу. — Хочешь победить всё зло в этом мире? Сделать его безопасным и предсказуемым? Или ты просто очередной наивный герой, что мечтает избавить от голода своих близких?

Отбив очередной выпад, он сделал резкую подсечку, снова отправив Энтони на камни.

— Поверь, все эти мечты — лишь иллюзия, — произнёс он уже более серьёзно, и в его голосе прозвучала усталая грусть. — Те, кто никогда не знал настоящего голода, никогда по-настоящему не протянут руку помощи нуждающимся.

Но Энтони его не слышал. Охваченный единственной мыслью — победить, — он воспользовался моментом, сделал обманный взмах мечом в сторону ног противника, и когда лучник инстинктивно отвёл удар, метнул свой последний нож ему прямо в лицо. Лезвие блеснуло, лишь слегка чиркнув по щеке, но этого было достаточно — оно сорвало маску, скрывавшую лицо.

Родрик отпрыгнул назад. Он провёл пальцами по щеке, на которой выступила алая капля, и понял, что его лицо больше не скрыто. Азарт в его глазах мгновенно погас, сменившись внезапной, глубокой печалью и решимостью.

Он медленно, почти ритуально скинул плащ с капюшоном, под которым оказался практичный зелёный костюм из прочной кожи, с колчанами, туго набитыми стрелами и пристёгнутыми к каждому бедру. У него были чёрные, растрёпанные в бою волосы до плеч и резкие, выразительные черты лица, а во взгляде читалась глубокая усталость человека, повидавшего слишком многое.

Энтони стоял перед ним, готовый продолжить бой. Родрик молча смотрел на него, словно оценивая ситуацию заново. И вдруг его рука метнулась к колчану. Первая стрела вылетела с тихим свистом. Энтони едва успел отбить её ребром клинка, ощущая, как смерть пронеслась в сантиметре от его лица. Он понял — игра кончилась. Этот выстрел был точен и смертелен.

За ним полетели другие. Стрелы, словно разъярённые стальные осы, жужжали в воздухе, каждая из них жаждала пронзить плоть, найти свою цель. Родрик, словно демон ветра, кружил по площадке, выпуская стрелу за стрелой с математической, пугающей точностью. Воздух гудел от их свиста, превращая пространство вокруг Энтони в смертельный вихрь.

Энтони двигался, ведомый инстинктом и яростью, отбивая и уворачиваясь в смертельном танце.

Но даже его нечеловеческая реакция не была идеальной. Острые наконечники скользили по его рукам, спине, оставляя глубокие, жгучие порезы. Тёплая кровь смешивалась с потом, заливая спину.

Он попытался сократить дистанцию, сделав ложный выпад влево, но Родрик, казалось, читал его как открытую книгу. Стрела вскипела у самого уха, отсекая прядь волос — враг бил не туда, где он был, а туда, где он должен был оказаться. Энтони стиснул зубы, чувствуя, как адреналин переплавляет страх в чистую, неукротимую ярость.

И вдруг ритм смертельного дождя изменился. Паузы между выстрелами стали длиннее, тетива натягивалась чуть медленнее.

— У него кончаются стрелы! — проорал Голос. — Дай ему опустошить колчаны!

И в этот миг рука Родрика дрогнула на долю секунды — он потянулся к почти пустому колчану. Этого мгновения хватило.

Тело Энтони взорвалось движением. Он рванул вперёд, как ястреб, пикирующий на добычу. Земля ушла из-под ног, время замедлилось. И Родрик встретил его — сталь клинка с оглушительным звоном встретила усиленный металлом лук.

Пыль, поднятая их стремительными перемещениями, висела в воздухе гулким облаком, в котором каждый вздох обжигал лёгкие раскалённым песком. В этом хаосе они сходились и расходились словно в танце. Меч Энтони не рубил — он фехтовал, его клинок плясал ослепительными молниями: молниеносный тычок в незащищённые рёбра, изящное скольжение по траектории, способной перерезать горло, низкая, подсекающая всё на своём пути подсечка под колени.

Но Родрик не защищался — он парировал, и лук в его руках был не куском дерева и тетивы, а живым, извивающимся продолжением его воли. Он вращал им с невероятной скоростью, создавая перед собой непреодолимый барьер. Тетива с резким визгом отбрасывала сталь, древко с глухим стуком принимало на себя яростные удары, отводя смерть на сантиметры, которые казались километрами. Их тени, слившиеся в единый вихрь, мелькали в мареве.

Энтони чувствовал, как горит каждое мышечное волокно, каждый нерв, выжатый до предела. Он искал малейшую брешь, рывок грудной клетки, выдающий усталость, судорогу в пальцах, мигающий взгляд. Но Родрик был невозмутим. Его движения были выверены, экономны и непостижимо точны. Он не просто блокировал — он предугадывал, парируя каждый выпад холодным, бездушным расчётом, оставаясь неуязвимым даже в этой бешеной близости.

Земля гудела под стремительными ногами, воздух звенел, разрываемый свистом клинка и глухими ударами по луку. Где-то на периферии сознания слышались встревоженные крики, но здесь, в эпицентре, царили лишь два ритма: яростная, неистовая симфония сердца Энтони и мерный, неумолимый метроном скрежета стали о дерево.

Неожиданно Родрик изменил тактику. Он сделал стремительное сальто назад, и в момент приземления, используя инерцию, запустил лук в головокружительное вращение, как посох боевого монаха. Он обрушил на Энтони каскад непрерывных, сокрушительных ударов, заставляя того отступать, едва успевая уворачиваться от стального наконечника на конце древка.

Затем, словно взбираясь по невидимой стене, Родрик совершил немыслимое: он нанёс два акробатических удара ногами в прыжке. Первый Энтони сумел принять на предплечье, но второй, мощный пинок с разворота, пришёлся точно в грудь, выбивая воздух и отправляя его в неуправляемое падение.

И пока Энтони летел, теряя равновесие, Родрик, ещё не коснувшись земли, в воздухе с феноменальной скоростью выпустил две последние стрелы почти в упор. Энтони, движимый чистейшим инстинктом, успел отбить первую, но вторая с глухим, чавкающим звуком впилась ему в плечо, пронзив мышцы стальным жалом.

Боль пронзила тело белым, очищающим огнём, выжигая всё, кроме ярости. Но Энтони не сдался. Его глаза метали молнии, а в руках меч стал не просто оружием, а продолжением его несгибаемой воли. Он знал — это не схватка. Это битва за само право сделать следующий вдох.

— Прости, малой, но по-другому уже никак, — с искренним сожалением в голосе произнёс лучник, делая два шага назад.

Энтони попытался воспользоваться моментом для последней, отчаянной атаки, но едва двинувшись вперёд, он почувствовал резкую, леденящую боль в горле.

Всё произошло за одно мгновение. Сначала — лишь холодок у основания шеи, будто прикосновение зимнего ветра. Потом — острая, жгучая резь, словно раскалённый гвоздь вогнали в гортань. Энтони захлебнулся, пытаясь вдохнуть. Вместо воздуха в лёгкие хлынула собственная, густая, медная на вкус кровь. Она заполнила рот, брызгая на подбородок и грудь. Он рухнул на колени, судорожно сжав горло руками. Пальцы скользили по мокрому, скользкому древку стрелы, торчащей из его шеи. Наконечник прошёл навылет — он чувствовал его острое жало под челюстью, холодное и неумолимое. Каждый удар сердца выталкивал наружу новую пульсирующую волну горячей крови. Она хлынула у него изо рта ручьём. Стрела, незаметно выпущенная Родриком вверх по сложной траектории, вернулась, словно бумеранг, пронзив ему горло.

— Зачем ты пошевелился? — с неподдельной грустью произнёс Родрик. — Всё было бы... быстро и безболезненно.

Энтони с трудом поднял голову. Родрик стоял над ним, с луком в руках, натягивая тетиву до предела. Новая стрела с оперением, окрашенным в чёрный и алый цвета, дрожала, целясь ему прямо между глаз. Энтони попытался что-то сказать, но вместо слов из его пронзённого горла вырвался лишь кровавый, пузырящийся хрип.

— Ты видел моё лицо, — тихо продолжил Родрик. Его глаза, некогда полные азарта, теперь смотрели с бесконечной усталостью и грустью, словно он собирался убить собственного сына. — Я не могу рисковать тем, за что так долго боролся. Ради них.

Энтони почувствовал, как пальцы его правой руки судорожно, почти самостоятельно сжимают рукоять меча. Невыносимая боль от ран стала отдалённым гулом, а разум начал поглощать одна лишь всепоглощающая, тёмная ярость.

— Есть... одна... проблема... — захлёбываясь кровью, с нечеловеческим усилием выжал из себя Энтони.

Родрик, удивлённый, сделал шаг вперёд, чтобы расслышать предсмертный шёпот. И в этот миг Энтони, собрав всю свою волю, всю ненависть и всю остаточную силу, резко поднялся. Его меч сверкнул в последних лучах солнца, описав ослепительную дугу. Одним ударом он отсёк Родрику руку, державшую лук. С разворота, переложив клинок в другую руку, он пронзил горло противника, вгоняя сталь глубоко, до самой рукояти.

— Слишком... много... болтаешь... — с кровавым оскалом прохрипел Энтони, с наслаждением вкручивая клинок глубже.

Внезапно вспышка чужих воспоминаний, словно удар молнии, пронзила сознание Энтони. Перед его внутренним взором промелькнули образы из прошлого Родрика, как страницы чужого дневника, пожелтевшие от времени, но всё ещё хранящие тепло былых надежд и разбитых идеалов.

Маленький мальчишка из бедной, затерянной в горах деревушки. Голодные глаза, полные слёз, но и неистребимой надежды. Он слушает у камина сказки о благородном разбойнике, который грабит жадных купцов, чтобы накормить голодных детей. Он шепчет своей умирающей от лихорадки матери, что обязательно станет таким же рыцарем в сияющих доспехах, что принесёт в их дом достаток и счастье. Он верит в это всей душой. Но годы идут. Мальчик становится гвардейцем, затем — рыцарем. И он видит истинное лицо мира знати. Видит, как те, кого он должен был защищать, умирают от голода у ворот замков, полных яств. Видит, как его идеалы тонут в лужах крови и грязи. Его вера даёт трещину, а затем разбивается вдребезги.

…Разгар яростной битвы на горном перевале. Воздух густ от криков, звона стали и рычания обезумевших от голода оборотней. Родрик и совсем ещё молодой Адам, отрезанные от основного отряда, сражаются спиной к спине на самом краю обрыва, под которым бушевала, пенилась ледяная горная река. Они движутся в идеальном, смертельном унисоне, как два конца одного клинка. Это не просто схватка — это жутковатый, прекрасный танец, где каждый взмах меча, каждый выпущенный из лука снаряд — часть сложной, почти мистической гармонии взаимопонимания. Когда последний монстр рухнул на окровавленные камни, Родрик, тяжело дыша, положил окровавленную руку на плечо Адама. Его голос звучал с лёгкой, счастливой усталостью, и в нём читалось глубочайшее уважение.

— Никогда ещё я не сражался плечом к плечу с таким искусным воином, Адам. Кажется, мы родились для этого.

Адам, в свою очередь, с силой сжал его плечо, его глаза сверкали от адреналина и зарождающейся братской связи.

— И я скажу то же самое, мой друг. С тобой за спиной я чувствую себя неприступной крепостью. Мы выстоим против целой армии!

Они подошли к самому краю обрыва, где открывался захватывающий вид на всю долину, залитую багровым светом умирающего дня. Река внизу бурлила и пенилась, отражая последние кровавые всплески заката.

— Величественное зрелище, — прошептал Адам, глядя на горизонт.

— Да, — согласился Родрик. — Иногда кажется, что ради таких моментов чистоты и силы стоит жить.

— И сражаться, — твёрдо добавил Адам.

Но мирный миг был жестоко прерван. Цепкий слух Родрика уловил подозрительный шелест за спиной. Он обернулся и увидел, как последний, смертельно раненый оборотень, собрав остатки сил, бросился на них со спины. Его окровавленные когти блестели в свете заката.

— Берегись! — проревел Родрик, молниеносно выхватывая меч из ножен Адама и отталкивая того в сторону. Он успел поднять клинок для защиты, но когти чудовища всё же успели рассечь лицо Адама, оставив на нём глубокие, кровавые борозды, прежде чем с размаху вонзиться в грудь и бок самого Родрика. Чудовищная сила удара сбила его с ног, и они оба, монстр и человек, кубарем рухнули с обрыва в ледяную, бурлящую пучину внизу.

— ЭДВАРД! — отчаянный, раздирающий душу крик Адама прозвучал над пропастью, как последний аккорд в их смертельной симфонии.

…Сознание возвращалось к нему медленно, сквозь пелену боли и холода. Родрик открыл глаза. Низкий потолок над ним был сделан из грубых, потемневших от времени деревянных балок. Он лежал на жёсткой кровати, накрытый старым, но чистым и пропахшим дымом одеялом. В комнате пахло травами, сушёными грибами и дымом от очага. Раны на его теле были аккуратно перевязаны. В дверь вошла пожилая, сгорбленная женщина с глиняным кувшином в руках.

— Очнулся-таки, сокол ясный, — произнесла она своим тихим, скрипучим голосом, ставя кувшин на стол. В её интонации читалась простая, материнская забота.

— Где... я? — с трудом выдавил он, пытаясь приподняться, но острая боль в боку заставила его снова рухнуть на подушки.

— Тихо, тихо, не дергайся, родимый, — сказала женщина, подходя к нему. — Раны-то твои ещё свежие. Ты в деревне Ветреница. Нашли тебя рыбаки на берегу, всего израненного, еле живого.

— Как давно...?

— Третьи сутки пошли. Тебе надо подкрепиться, силы восстановить.

…После скромной, но сытной трапезы он вышел на улицу, опираясь на палку. Пожилая женщина, назвавшаяся Матрёной, шла рядом, наблюдая за ним с безмолвной заботой. Деревня была маленькой, бедной, но удивительно уютной. Дома, слепленные из глины и брёвен, стояли тесно, словно стараясь согреться друг о друга в холодные ночи. На улицах было мало людей, но те, кто попадался, смотрели на него с добродушным любопытством и кивали.

— А кто у вас здесь старейшина? Кому подчиняетесь? — спросил он, глядя на Матрёну.

— Да никакого старейшины у нас и нет, милок, — ответила она. — Живём себе как одна семья, мирно, по-соседски. Сами себе и судьи, и помощники.

— И... стражи? Никто вас не охраняет?

— Ох, знать-то наша давно про нас забыла, в этих горах. Забрались мы высоко. А вот сборщики налогов — те не забывают, как бы ни старались. Наведываются исправно.

— И как же вы выживаете?

— Рыбачим в реке, грибы-ягоды в лесу собираем, кто огород держит. Разбойники к нам забредают редко — брать-то нечего. Вот так и живём, потихоньку.

Родрик стоял молча, разглядывая убогие, но чистые дома и лица людей, измождённых трудом, но не сломленных. В его глазах, помутнённых болью, зажглась новая искра — искра решимости.

— Я помогу вам, — сказал он тихо, но так, что в его словах не было места сомнениям.

Энтони стоял над поверженным врагом, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. Родрик замер на коленях, его тело уже не слушалось. В широко открытых, теряющих блеск глазах не было ни боли, ни страха — лишь бездонная, щемящая грусть. Грусть от осознания того, что все его планы, все усилия рухнули в одно мгновение, рассыпались в прах, как та самая мечта, которой он посвятил жизнь.

Рука Энтони сжала рукоять меча. Раздался влажный, скрежещущий звук, когда он вырвал клинок из его горла. Сталь, освободившись, сочилась алой кровью, капая на пыльные камни.

Не стало той силы, что держала Родрика на коленях. Его тело медленно, почти торжественно завалилось на бок, на холодные камни, и затихло. Лишь тонкая струйка крови поползла по щербатому булыжнику, словно ставя последнюю точку в этой истории.

— Уходи. Немедленно. Пока тебя не обнаружили, — сухо и безэмоционально прокомментировал Голос, будто констатируя факт.

Энтони, тяжело дыша, окинул взглядом безжизненное тело. Затем, почти механически, он наклонился, поднял плащ лучника и накинул его на свои плечи, надвинув капюшон поглубже на лицо, чтобы скрыть его от любопытных глаз. После этого он резко развернулся и зашагал прочь, растворяясь в сгущающихся вечерних тенях, как призрак, порождённый самой тьмой.

***

— Мы почти пришли, — голос Энтони прозвучал мягко, но уверенно, словно он вёл её не через лесную чащу, а по тонкой нити доверия, растянутой между ними.

Его пальцы бережно сжимали её руку, ведя вперёд сквозь сумрак наступающего вечера. Плотная повязка на её глазах делала мир тёмным, но его ладонь была единственным якорем, единственной реальностью, которой она могла доверять безоговорочно. Каждый её шаг в слепую был маленьким прыжком веры, от которого сердце билось чаще — не от страха, а от предвкушения.

— Осторожнее, здесь кочка, — предупредил он, слегка придерживая её за локоть и чувствуя, как её тело на мгновение замерло, чтобы переступить невидимое препятствие.

Он сделал полшага вперёд, не выпуская её руку, словно боясь, что стоит ему разжать пальцы — и хрупкое волшебство рассыплется. И в этот миг её нога действительно наткнулась на скрытый корень. Она потеряла равновесие, сделав неуверенный шаг в пустоту, но он уже был здесь. Он развернулся и обхватил её обеими руками, легко и уверенно притянув к себе, не дав даже шанса на падение.

От неожиданности Кирия тихо ахнула, а затем рассмеялась — лёгкий, счастливый смех, который звенел в вечернем воздухе чище любого колокольчика. Энтони не смог сдержать улыбки, отвечая ей. Он не отпускал её, продолжая держать в своих объятиях, и время для него и вправду остановилось. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, видел, как её улыбка освещает лицо, и мир сузился до этой точки — до этого мига, до неё.

— Ну же, не упусти момент, — прошептал Голос с тихим настойчивым нетерпением. — Скажи что-нибудь.

Но Энтони лишь сделал глубокий, немного дрожащий вдох, пытаясь унять бешеную дробь собственного сердца.

— Мы на месте, — наконец выдохнул он, медленно отпуская её, будто выпуская на волю редкую, прекрасную птицу.

Он встал позади неё, и его пальцы, внезапно ставшие неуклюжими, развязали узел повязки. Ткань мягко соскользнула.

Кирия моргнула, зажмурилась от яркого света и снова открыла глаза. И замерла. Её губы приоткрылись от безмолвного восторга, и она инстинктивно прижала ладонь ко рту.

Перед ними, в обрамлении старых, склонившихся к воде ив, лежало озеро — идеальное, словно отполированное зеркало, в котором тонуло закатное небо. Вода была неподвижна и глубока, лишь лёгкая зыбь, гонимая тёплым ветерком, рисовала на поверхности зыбкие золотые дорожки к утонувшему солнцу. Светило, почти скрывшееся за линией леса, заливало всё вокруг апельсиновым, алым и сиреневым светом, превращая воду в расплавленное окошко в другой, прекрасный мир.

По этой глади, разрезая свои собственные идеальные отражения, плыла утиная семья. Селезень важно возглавлял процессию, за ним неутомимо старались утята, а замыкала шествие мама-утка, с тихим, деловитым покрякиванием подгоняя отстающих. Их пушистые тельца казались крошечными и беззащитными на огромном зеркале озера.

Сама поляна, на которой они стояли, была устлана изумрудным ковром мягкой травы, уже прохладной от наступающей вечерней свежести. Воздух был густым и сладким, пахнущим скошенной травой, медовым донником и влажной земляникой, растущей у самой кромки воды. Это был запах абсолютного, безмятежного покоя.

А в центре этого совершенства, на самом берегу, ждал их аккуратно расстеленный плед, и на нём — плетёная корзинка, из-под крышки которой соблазнительно выглядывали круглая булка и край вощёной бумаги.

— Энтони... Это... невероятно красиво, — наконец прошептала Кирия, и её глаза сияли ярче любого заката.

Он сделал шаг вперёд и с комичной, преувеличенной галантностью протянул ей руку, ладонью вверх.

— Прошу следовать за мной, миледи, — произнёс он, другой рукой указывая на место пикника, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, но предательские морщинки в уголках глаз выдавали его улыбку. — Ваши апартаменты готовы.

— Ведите, милорд, — с игривой улыбкой ответила Кирия, с удовольствием принимая его руку.

— Я увидел это место во время дозора на стене, — пояснил он, ведя её к пледу. — Вид сверху был... завораживающим. И я сразу понял, что должен показать его именно тебе.

Они устроились на пледе, и Энтони с детским волнением начал раскладывать угощения: тёплые булочки с хрустящей корочкой и стекающим мёдом, душистый сыр, нарезанный аккуратными ломтиками, вяленую оленину, румяные яблоки и глиняную бутыль с холодным ягодным морсом.

Вечер тек неспешно, наполненный лёгкой беседой и смехом. Кирия рассказывала забавные случаи из лазарета: о мужчине, который пришёл с невероятно раздутыми и покрашенными в синий цвет губами — оказалось, он, вдохновившись сказками, отправился на болото целовать лягушек в надежде найти принцессу.

Энтони, в свою очередь, поделился историей о «ночных извращенцах», которыми оказались их незадачливые товарищи, проигравшие в карты свою одежду. Кирия смеялась так заразительно и искренне, что Энтони ловил себя на мысли, что готов рассказывать ей что угодно, лишь бы снова и снова слышать этот звук.

Когда солнце окончательно утонуло в пурпуре горизонта, они притихли, наблюдая, как две белоснежные тени скользят по посеребрённой воде. Два лебедя. Они кружили в немом, величественном танце, их шеи изгибались в идеально синхронных движениях, словно были двумя половинками одной души, нашедшими друг друга.

Кирия тихо, почти невесомо, склонила голову и положила её ему на плечо. Её волосы пахли травами и чем-то сладким.

— А теперь предложи ей раздеться и искупаться голышом, — с низким, полным азарта смешком прошептал Голос.

— Нам, наверное, уже пора, — тихо, почти с сожалением произнёс Энтони, игнорируя его. — Скоро совсем стемнеет.

— Безнадёжен, — с театральным вздохом констатировал Голос.

— Давай посидим ещё чуть-чуть, — так же тихо попросила Кирия, не меняя положения. — Здесь так спокойно.

Они сидели в тишине, слушая, как ночь мягко опускается на землю: шепот камыша, последние позывные птиц, далёкий всплеск рыбы.

— Знаешь, я бы хотела, чтобы так было всегда, — нарушила молчание Кирия, её голос был задумчивым и немного печальным. — Чтобы не было никакого страха. Чтобы можно было просто жить и чувствовать себя в полной безопасности.

Энтони посмотрел поверх озера на первые, проступающие звёзды. Его лицо стало серьёзным, а в глазах зажёгся тот самый стальной огонь.

— Я сделаю всё, чтобы у тебя был именно такой мир, — произнёс он тихо.

— И чтобы этот мир наступил, сначала нужно очистить его от скверны, — добавил Голос с ледяной серьёзностью.

Энтони не ответил. Он знал, что делать дальше.

***

Ночь поглотила столицу, тяжёлым бархатным пологом укутав улочки, где ютилась беднота. В одном из полуразрушенных домов, пахнувших сыростью, дешёвым вином и отчаянием, собралась кучка разбойников. Их было пятнадцать человек — оборванных, озлобленных, но связанных странной верностью своему предводителю. Они ждали Родрика. Воздух в комнате был спёртым и густым, словно его можно было резать ножом. Единственная свеча на столе отбрасывала на стены беспокойные, пляшущие тени, которые казались живее их самих.

— Где он? — зашептал самый молодой из них, бесцельно мечась по комнате. Скрип половиц под его ногами звучал оглушительно громко в звенящей тишине. — Его что-то задержало. Я чувствую, случилось плохое.

— Успокойся, — сиплым голосом проворчал седой ветеран с лицом, изборождённым шрамами. Он не отрывал взгляда от клинка, который медленно и методично водил о точильный камень. Свист стали был единственным осмысленным звуком. — Родрик не пропадёт. У него на всё свой расчёт. Не накаркивай беду.

— Но он никогда не опаздывал! — голос юнца сорвался на визгливую ноту. Его глаза лихорадочно бегали по углам, выискивая в тенях хоть какое-то утешение.

В этот момент в дверь постучали. Три чётких, размеренных удара. Их код. Их пароль.

Мгновенное облегчение отразилось на всех лицах.

— Я же говорил! — выдохнул седой разбойник, но в его глазах читалась та же сброшенная тяжесть.

Молодой кинулся к двери, торопливо отодвигая тяжёлый засов.

— Родрик, мы уже думали...

Он захлебнулся на полуслове. На пороге стоял незнакомец. Высокий, закутанный в длинный плащ, с капюшоном, наглухо скрывавшим лицо. В его руке был обнажённый меч. Лезвие холодно блеснуло в тусклом свете, словно принесло с собой частицу зимней луны.

— Ты... кто? — успел прохрипеть разбойник, инстинктивно отшатываясь.

Ответом стал удар. Быстрый, как молния, и точный, как удар скорпиона. Меч вошёл в грудь, прошёл навылет и вышел у спины. Разбойник не издал ни звука, лишь его глаза округлились от невыразимого удивления, прежде чем он рухнул на пол. Алая лужа медленно поползла по щелям между досками.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском свечного фитиля. Все взгляды были прикованы к фигуре в дверях. Незнакомец сбросил капюшон.

Энтони. Но это был не тот юноша, что несколько часов назад нежно держал за руку девушку. Его лицо было маской из холодного мрамора. Взгляд был как лезвие, заточенное на убийство. Холодное, бездонное, лишённое малейшего намёка на сожаление. В них не было ни колебаний, ни сомнений — только стальная решимость, обёрнутая в ледяное спокойствие. Каждый его шаг был точен и механичен, будто его водила невидимая рука, а душа, если она ещё и оставалась, была заперта глубоко внутри, недоступная даже для самого себя. Его взгляд скользил по разбойникам как по объектам, но в нём не было ни злобы, ни ненависти — только пустота, которая страшнее любого гнева. Это был взгляд того, кто перестал быть человеком, кто продал свою человечность ради чего-то, что теперь казалось ему единственной правдой.

— Убью! — с диким воплем на него кинулся другой разбойник, замахнувшись кривой саблей.

— Да начнётся жатва, — прошипел Голос, и его слова зазвучали как щелчок взведённого курка.

Энтони даже не уклонился. Он просто двинулся навстречу, его меч описал короткую, молниеносную дугу. Второе тело беззвучно рухнуло на пол.

И тогда началась бойня. Он вошёл в комнату, и она превратилась в ад. Он не сражался — он собирал кровавую жатву. Его клинок пел свою металлическую песню смерти, и с каждым ударом в сознании Энтони вспыхивали чужие жизни: вот голодный ребёнок, ждущий отца с едой; вот старуха-мать, которую некому похоронить; вот могила любимой жены. Обрывки чужой боли, чужих надежд. Они пролетали, как пыльные лоскуты, не задевая ничего внутри. Его душа была глуха к ним, заблокирована, замурована в толще льда.

Вскоре в комнате остался лишь один человек. Хозяин этого жалкого притона. Он отшвырнул свой топор, упал на колени, сложив руки в мольбе.

— Пощади! — его голос дрожал и предательски срывался. — Я не делал тебе ничего! Мы просто ждали его!

Энтони остановился перед ним. Его меч был влажен от пяты до острия. Капли крови, густые и тёмные, падали на пол с тихим, мерным стуком. Он смотрел на него своим пустым взглядом, словно видел сквозь него.

— Ты — лишь ступенька, — прозвучал холодный, безжизненный голос. Меч взметнулся и опустился.

Тело хозяина рухнуло.

— Слабак. Мольба — оружие тех, у кого нет стали, — равнодушно заметил Голос.

И в этот раз воспоминание было ярким и горьким: тот же самый мужчина, всего несколькими годами моложе, рыдал в голос над крошечным холмиком земли, на котором стояла деревянная плита. Боль была такой острой, что физически кольнула в виске. Но после, ничего. Лишь тишина. Абсолютная, оглушительная, всепоглощающая. Он стоял среди тел, глядя на свою окровавленную сталь, и не чувствовал ровным счётом ничего.

Его взгляд упал на маленькое, закопчённое зеркало, висевшее на стене. И он увидел. Не своё отражение. Существо. Его кожа была чернее самой тёмной ночи, а глаза пылали холодным, бездушным синим пламенем. Его губы были растянуты в оскале, обнажая длинные, острые клыки. И вокруг него клубилась, пульсировала сама тьма — живая и голодная.

Энтони резко дёрнулся, обернулся, ожидая увидеть кошмар за своей спиной. Никого. Он снова посмотрел в зеркало. Теперь там был только он. Бледный, с пустыми глазами, забрызганный чужой кровью.

— Что-то увидел? — поинтересовался Голос с холодным, отстранённым любопытством.

— Ничего, — голос Энтони был тихим, ровным, без единой эмоции. — Показалось. Пора идти.

Он вышел из дома, оставив за собой лишь темноту и запах свежей смерти, медленно растворяясь в слепой, равнодушной ночи.

Глава 25. Опыт крови

Первые лучи солнца, хрупкие и острые, как отточенные кинжалы, лишь коснулись зубчатых стен академии, окрасив вековой серый камень в тёплые, обманчивые оттенки жидкого золота. Воздух в этот предрассветный час был холодным, свежим и кристально прозрачным — ещё не успев наполниться пылью, гомоном служителей и терпким запахом пота грядущего дня. Тишину нарушал лишь порывистый ветер, гулявший между баррикадами тренировочной площадки, да навязчивый звон в собственных висках Энтони.

Он не сомкнул глаз всю ночь. За закрытыми веками снова и снова проносилась вчерашняя схватка — не триумфальная, нет, а жгучая, как пощёчина. Победа над Родриком оставила в его груди не гордость, а странную, ненасытную пустоту, которую могла заполнить лишь новая проверка. Пальцы сами собой нервно сжимались в кулаки, жаждая снова ощутить упругий изгиб лука, шершавость тетивы.

Лук в его руках — гладкий, отполированный тысячей тренировок, гибкий ясень — послушно лёг в ладонь, став не инструментом, а продолжением воли. Энтони остановился напротив ближней мишени. Двадцать пять метров. Расстояние, с которого любой лучник обязан попадать с закрытыми глазами. Он даже не стал прицеливаться. Просто доверился мышцам, позволил телу вспомнить всё.

Щелчок. Тетива натянулась с мягким, певучим звоном. Стрела, сорвавшись с места, прошила воздух и с сухим хлопком вонзилась точно в соломенное сердце мишени, разорвав его.

— Слишком просто, — прошептал Голос. В нём сквозила ядовитая насмешка. — Это для детей. Ты же можешь больше. Гораздо больше.

Энтони молча усмехнулся, и на его губах застыло нечто отдалённо напоминающее улыбку. Он сделал несколько шагов в сторону — к самой дальней мишени. Сотня метров. Отсюда её центр был едва различимой крошечной точкой, пляшущей среди размытых, блёклых колец. Даже ветер, доселе игравший лишь с его волосами, теперь казался предательским и неверным — малейший порыв, и стрела уйдёт в молоко, превратившись в посмешище.

Но его пальцы уже обхватили тетиву, движимые не мыслью, а звериным инстинктом. Прицел занял долю мгновения — лишь смена дыхания, едва уловимое напряжение плеч. Выстрел.

Тишина, растянутая в тонкую нить. И затем — глухой, уверенный удар, донёсшийся сквозь утреннюю дрёмоту. Ровно в середину.

— Великолепно! — Голос залился сдавленным, ненасытным смехом, и в этом звуке было что-то голодное, хищное.

Энтони уже развернулся к выходу, сделав пол-оборота, но вдруг замер, будто споткнувшись о собственную тень. Голова непроизвольно откинулась, а потом тяжело опустилась, будто под гнётом внезапно нахлынувшей, невыносимой мысли.

— Что-то случилось? — голос внутри насторожился, потеряв свою насмешливую окраску.

Ответом стал резкий, почти яростный поворот Энтони на каблуках, молниеносное движение рук. Три стрелы, одна за другой, были выпущены в ту же дальнюю мишень с такой чудовищной скоростью, что тетива гудела и вибрировала в воздухе, словно оса.

Первая вонзилась в яблочко, подтверждая предыдущий выстрел. Вторая — расщепила древко первой пополам с сухим треском. Третья — добила, оставив на месте мишени лишь торчащие щепки и клочья соломы.

— Невероятно! — Голос ликовал, словно одержимый; его шепот превратился в восторженный визг. — Ты видишь? Ты уничтожаешь даже собственные достижения, лишь чтобы тут же превзойти их! Представь, каких высот можно достигнуть! Какую силу можно приобрести, проливая кровь настоящих врагов, а не тыкая стрелами в соломенные чучела!

Энтони медленно, очень медленно выдохнул, и из его груди вырвалось не слово, а подобие стонущего ветра.

— Но сначала нужно кое-что сделать, — его губы растянулись в ухмылке, в которой не было ни капли веселья, лишь холодная, бездушная решимость.

Его глаза, внезапно ставшие острыми и расчётливыми, как у хищной птицы, устремились к выходу с площадки. Туда, где его уже ждал следующий вызов.

***

Тем временем тренировочная площадка лучников представляла собой уже совсем иной, оживший мир. Воздух звенел от голосов, скрипа кожи и пощёлкивания тетивы. Стрелки каждого отряда, облачённые в простёганные куртки, тщательно проверяли амуницию перед учениями, подтягивали ремни колчанов, наполняли их стрелами с мешочками краски на концах. Солнце, поднявшееся выше, уже вовсю пекло спины.

— Энтони! — раздался из гущи голосов знакомый выкрик. Это был Алан, уже готовый к бою, с луком в руке. — Что ты тут забыл? Поди, решил снова испытать себя против лучников?

К нему присоединился Эдмонт. Он оценивающе посмотрел на Энтони, и на его губах играла ехидная ухмылка.

— Или пришёл просто понаблюдать, как это делают профессионалы?

Энтони стоял прямо, спокойно выдерживая его взгляд.

— Можно мне снова поучаствовать в ваших тренировках? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, без тени просьбы или неуверенности.

Эдмонт удивлённо поднял бровь, затем широко ухмыльнулся, оглядывая своих людей.

— Разумеется, будем только рады новому… мальчику для битья. — В толпе кто-то сдержанно хихикнул. — Но учти: сегодня отрабатываем командную работу. Тебе нужно найти себе напарника.

— Я бы хотел сражаться один, — без тени сомнения произнёс Энтони.

Словно по мановению руки, на площадке воцарилась мёртвая тишина. Смолкли даже птицы на стенах. Все взгляды — удивлённые, недоверчивые, насмешливые — устремились на него. Даже Эдмонт потерял дар речи на мгновение; его ухмылка медленно сползла с лица.

— Ты… уверен? — наконец выдавил он, морща лоб. — Правила командные. Это не шутки.

— Да, — ответил Энтони, и его лицо было серьёзным и непроницаемым, как каменная кладка академии. — Не хочу лишний раз отвлекаться на защиту напарника.

Эти слова, произнесённые с ледяным спокойствием, взорвали тишину. Вся площадка сотряслась от громового, искреннего смеха. Люди держались за животы, вытирая слёзы. Никто не воспринял это заявление всерьёз — лишь как великолепную, самоуверенную шутку.

— Что ж! — прокричал Эдмонт, едва сдерживая хохот и поднимая руку. — Раз уж ты так горишь желанием проиграть в одиночку — не откажем! Кружку доброго эля тому, кто первый поразит этого безумного смельчака!

Он развернулся к толпе, получая одобрительные возгласы, а затем снова подошёл к Энтони, положил тяжёлую, мозолистую руку ему на плечо и снова широко улыбнулся, но теперь в его глазах читалось что-то вроде жалости.

— Что ж, удачи тебе, парень. Похоже, она тебе очень понадобится.

После этих слов лучники, всё ещё перебрасываясь шутками, разошлись по своим стартовым позициям, скрываясь за баррикадами и ящиками.

— Глупцы, — прошипел Голос, и в этом шипении слышалось нетерпеливое удовольствие. — Они уже проиграли, даже не начав.

Гонг прогремел низким, медным гулом, похожим на удар гигантского сердца, и замер в воздухе.

С первого же мгновения Энтони сорвался с места, как тетива сорвавшегося лука. Его движения были резкими, точными, лишёнными малейшего излишка. Лук уже был в руках, стрела с синим мешочком краски лежала на тетиве, готовая к выстрелу.

Слева мелькнула тень — первый противник, выскочивший из-за укрытия. Энтони даже не удостоил его взглядом, лишь резко, с кошачьей грацией, отклонился вправо, и стрела с красной краской глухим шлепком вонзилась в деревянный ящик позади него, размазавшись алым пятном. Его тело двигалось с опережением, будто он читал поле боя на секунду вперёд.

Он запрыгнул на низкий ящик, оттолкнулся от него в прыжке, перекатился через следующий барьер — и в тот миг, когда его ноги коснулись земли, тело уже развернулось и выпустило стрелу. Она пронеслась в узкую щель между двумя баррикадами и шлёпнулась прямо в грудь лучнику, который только-только собирался натянуть тетиву. Тот ахнул, глядя на расплывающееся на его рубахе синее пятно.

— Чёрт возьми! — кто-то выругался неподалёку.

Но Энтони уже мчался дальше, не снижая темпа. Он знал железное правило: остановиться — значит стать мишенью.

Сверху, с высокой деревянной платформы, донёсся свист другой стрелы. Энтони не стал уворачиваться назад. Вместо этого он совершил резкий прыжок в сторону под таким углом, что в момент прыжка его лук уже был направлен вверх. Он выстрелил почти не целясь, доверившись инстинкту.

Стрела, выпущенная снизу вверх, описала немыслимую дугу и приземлилась прямиком на макушку противника, выглянувшего из-за укрытия, чтобы оценить свой промах. Тот вскрикнул от неожиданности.

— Как он вообще?! — раздался возглас, но Энтони уже был далеко.

Он бежал по узкому ящику, балансируя, как заправский канатоходец, и вдруг резко присел — стрела пролетела в сантиметре над головой, едва задев взъерошенные волосы. Не теряя равновесия, он сделал вращательное движение, спрыгнул на песок и выпустил ответную стрелу. Ещё одно синее пятно расцвело на спине неудачливого лучника.

Каждая его выпущенная стрела неизбежно находила свою цель. Это был уже не простой расчёт глаза и руки. Это была сложная партия, игра в четыре хода вперёд, где его противники были всего лишь пешками на доске, чьи движения он предугадывал с пугающей точностью. Энтони не просто стрелял. Он управлял полем боя, заставляя стрелы лететь точно туда, куда было нужно, словно видел краткий миг будущего.

И вот остались последние двое — Алан и Эдмонт. Не зелёные юнцы, а опытные, хитрые ветераны. Они затаились, слившись с баррикадами, и выжидали своего часа, как старая, мудрая лиса.

И Энтони знал: ждать он не будет. Он сделал глубокий вдох и рванул вперёд, на открытое пространство. Его ноги впивались в песок арены, мышцы бёдер и плеч напряглись до предела — упругие и готовые к взрыву, как тетива его лука.

Прыжок на ящик. Мощное отталкивание. Он взмыл в воздух, и в это мгновение невесомости его взгляд поймал мелькнувшую тень между щелями в баррикаде. Эдмонт. Всего лишь на доли секунды он выдал свою позицию.

Но Энтони этого было достаточно. Его пальцы уже разжались.

Щелчок.

Мешочек с синей краской с силой ударил в шею Эдмонта, размазавшись сочным, тёмным пятном по светлой коже. Тот отшатнулся с поражённым, не верящим лицом.

Остался один. Алан.

Мысль, острая и чёткая, пронзила сознание Энтони, как стрела: «Где он?»

И в тот же миг, будто в ответ, — едва уловимый свист в воздухе сбоку. Алан не промахнулся. Он выждал тот самый, идеальный, невозможный для уклонения момент — кульминацию прыжка, когда Энтони был в воздухе, абсолютно беззащитен, не имея точки опоры.

Идеальный выстрел.

Но тело Энтони уже двигалось, повинуясь не мозгу, а какому-то глубинному, животному чутью. Он изогнулся в спине неестественным, почти акробатическим движением, делая в воздухе полный оборот. Рука взметнулась вверх — и пальцы, обретая железную хватку, схватили летящую мимо стрелу за древко. Он не думал. Он чувствовал.

И прежде чем его ноги коснулись земли, его собственный лук был уже готов. Тетива взвыла от напряжения, и чужая стрела, теперь с жёлтым мешочком, рванула назад к своему владельцу.

Щёлк.

Попадание. Прямо в центр лба.

Алан, не издав ни звука, опрокинулся на спину, как подкошенный. Жёлтая краска с силой разбрызгалась по его лицу, заливая брови, щёки, губы, затекая в глаза.

На площадке воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Такую тишину можно было бы потрогать.

Потом её разорвали: свист, смех, переходящий в истерику, возгласы полнейшего неверия.

— Не может быть! Это ведь невозможно! — вскрикнул кто-то, будто увидел призрака или самое настоящее чудо.

Энтони мягко опустился на ноги. Его дыхание было на удивление ровным и глубоким, будто он не метался по арене, выжимая из тела все соки, а просто прошёлся неспешным шагом по саду.

Он подошёл к Алану, который всё ещё сидел в полном ступоре, пытаясь трясущимися руками вытереть залитое краской лицо, и молча протянул ему руку.

— В расчёте, — произнёс Энтони, и в его голосе не было ни насмешки, ни торжества.

Алан, наконец, прервал молчание, хрипло засмеявшись. Он схватил Энтони за запястье, и тот легко поднял его на ноги.

— В расчёте, — хрипло согласился Алан, глядя на него сквозь жёлтые разводы.

В этот момент к ним подбежал Эдмонт, всё ещё с синим пятном на шее. Его глаза были невероятно широко раскрыты, а дыхание сбилось, как после долгой пробежки.

— Но… как? — выдавил он, оглядывая Энтони с ног до головы, будто видя его впервые. — Это же…

Энтони лишь ухмыльнулся, и в этот раз в уголках его глаз дрогнула неподдельная, горькая усмешка.

— Опыт. С первой тренировки.

Эдмонт заморгал, быстро и растерянно, будто пытаясь сложить в голове разрозненные куски пазла, который никоим образом не желал складываться в целую картину.

— В прошлый раз ты даже… — начал он и сразу замолчал, сдаваясь, и махнул рукой. — А, к чёрту. Неважно. Ещё раз.

Глава 26. Взрывной секрет

Тяжёлый, спёртый воздух штабной комнаты Первого отряда был пропитан запахом пота, масла для доспехов и страха, внезапно наполнившим помещение. Никто не шутил, не перебрасывался словами. Адам стоял перед главным столом, опёршись ладонями о грубые доски, покрытые картами. Его поза, обычно прямая как меч, сейчас казалась согнутой под невидимой тяжестью. Он молчал; его взгляд, холодный и острый, как лезвие, методично скользил по лицам входивших бойцов — Джонатана, Седрика, Освалта, Лоренцо, Алана, Эдмонта, Энтони. Каждый занимал своё место в привычном полукруге; натянутость тишины становилась невыносимой. Когда дверь захлопнулась, Адам выпрямился. В его глазах горел огонь, но не ярости — ледяной, смертельной решимости.

— Второй отряд, — его голос, обычно командный и уверенный, был низким, хрипловатым, словно перетёртым пеплом, — уничтожен. Четвёртый отряд… уничтожен.

Он сделал паузу, давая страшным словам осесть в сознании.

— Их послали в ущелье «Воронья Пасть» — по нашим старым картам, там, где сходятся скалы, как клыки, — чтобы выследить банду, терроризирующую караваны на Северном тракте.

Адам ударил кулаком по столу; от удара карты вздрогнули.

— Эти твари используют… какие-то взрывающиеся камни. Состав которых никому не известен. Ни щит, ни кольчуга, ни латы — ничто не спасает. Они просто… разрывают людей на куски.

Он снова замолчал; его челюсти сжались так, что на скулах выступили бугры.

— Мы знаем их логово. Старая шахтёрская контора у заброшенных свинцовых рудников. Выдвигаемся. Сейчас. Только мы. Остальные отряды разбросаны по королевству и не успеют.

Он опустил голову, уставившись на свои крепко сжатые кулаки, белеющие от напряжения. Когда он заговорил снова, слова вырывались сквозь зубы; едва сдерживаемая ярость придавала им звериный оттенок:

— Живым… взять только их главаря. Только его. Остальных… не жалеть. Эти ублюдки должны умереть. Выступаем.

***

Дорога в «Воронью Пасть» была маршем по краю бездны. Солнце, пробивавшееся сквозь низкие свинцовые тучи, отбрасывало длинные, искажённые тени. Воздух пах сыростью скал и гнилью старой руды. В голове Энтони, шагавшего в строю, звучал навязчивый, шипящий голос:

— Взрывающиеся камни… Состав никому не известен… Представь силу… Представь власть… Ни один щит не устоит… Ни один доспех… Добейся первым… Убей главаря… И всё это… ВСЁ… будет твоим… Только твоим…

Голос был холодным, как сталь, и жадным, как пламя. Он заглушал шум ветра, скрип доспехов соседей, даже собственное дыхание Энтони.

Логово банды предстало мрачным монолитом: приземистое, сложенное из тёмного камня здание бывшей конторы, прилепившееся к подножию обрывистого склона. Вокруг, используя естественные укрытия — валуны, остатки развалившихся вагонеток, — располагались часовые и отдыхающие бандиты. Их было больше двадцати человек. Лица огрубевшие, глаза настороженные и жестокие. Скалистая местность делала скрытное приближение почти невозможным. Любой подход был как на ладони.

Тактику обсуждать было некогда. Годы совместных тренировок, десятки переделок и вылазок сплотили Первый отряд в единый механизм смерти. Адам лишь обменялся короткими, понятными только им взглядами с бойцами. Затем — резкий, отрывистый жест рукой: «В атаку!»

Гвардейцы рванули из последних укрытий, как выпущенные из лука стрелы. Неожиданность сработала на секунды — бандиты, застигнутые врасплох мирной передышкой, опешили.

Бой вспыхнул мгновенно, распадаясь на смертоносные дуэты.

Джонатан, могучий, взмахнул своим огромным двуручным мечом, сметая первого бандита с ног ударом плашмя. Седрик, прикрытый щитом, встал чуть сзади и сбоку; его меч парировал выпады, направляя противников под страшный удар напарника. В критический момент, когда на Джонатана насели двое, Седрик резко опустился на одно колено, подставив щит как опору. Джонатан наступил на него ногой, как на ступеньку, и мощным прыжком вверх обрушил меч сверху, рассекая одного бандита от плеча до пояса и заставляя второго отпрянуть в ужасе. Седрик тут же вскочил, добивая ошеломлённого врага.

Освалд с рёвом врезался в гущу; его тяжёлая булава со свистом крушила кости и щиты. Он был ядром, притягивающим удары. Лоренцо же, лёгкий и стремительный, метался вокруг него, как тень. Его шпага жалила, как оса — в запястье, в подколенку, в шею между пластин доспеха. Когда Освалд мощным ударом щита оглушал противника, прижимая его к земле, Лоренцо тут же вскакивал ему на плечи, используя как платформу, чтобы перепрыгнуть на следующего врага или нанести точный укол сверху. Их взаимодействие было грубой силой, приправленной смертоносной грацией.

Заняв позицию на небольшом возвышении среди валунов, Алан и Эдмонт были глазами и щитом отряда. Их стрелы свистели безостановочно, выбивая бандитов, пытавшихся зайти с фланга, снимая лучников на крыше конторы, прерывая замахи тех, кто пытался зайти со спины к сражающимся товарищам. Их выстрелы были краткими, точными, без суеты — холодный расчёт профессионалов, прикрывающих спины братьев по оружию.

Командир двигался с убийственной эффективностью. Два меча в его руках вращались, парировали, кололи и резали с пугающей скоростью и точностью. Казалось, он знал, куда шагнёт противник, куда нанесёт удар. Никаких лишних движений, никаких эмоций на каменном лице. Только хладнокровное исполнение приговора. Он расчищал путь, как жнец; его мечи находили слабые места в обороне, разрывая ряды бандитов и не давая им сплотиться.

Энтони же шёл сквозь этот ад спокойно, как по парку. Его меч, казалось, жил своей жизнью — короткие, молниеносные взмахи, парирование ударов с минимальным усилием, и ответ — всегда точный, всегда смертельный. Удар в горло, удар под мышку, удар в пах — его движения были экономичны и ужасающе результативны. Но в его глазах не было азарта Освалда, сосредоточенности Адама или холодной ярости Джонатана. Там была… скука. Каждый убитый бандит приносил вспышку чужих воспоминаний — страх, жадность, жестокость. И в одном из них — ясное знание: секрет камней знает только главарь. Бандит по кличке Коркотун. И он прячется внутри старой конторы.

— Твой… только вой…» — шипел Голос, подстёгивая его.

Не обращая внимания на продолжающуюся вокруг бойню, Энтони направился к дверям конторы. С лёгкостью выбив их, он шагнул внутрь.

Мрак, пыль, запах плесени и чего-то химически едкого. Энтони быстро осмотрелся. Помещение было пустым, лишь груды хлама да разбитая мебель. Никакого Коркотуна.

— Энтони! — грозный, хриплый окрик раздался сзади.

Энтони обернулся. В проёме стоял сэр Адам. Его лицо, залитое потом и чужой кровью, было искажено не столько болью, сколько гневом и непониманием.

— Что ты здесь делаешь, один?! — произнёс он, шагнув вперёд.

Нечто маленькое, тёмное и круглое с шипящим, искрящим фитильком выкатилось из-за поворота и, зловеще подпрыгивая, замерло у самых ног Энтони.

Сознание Адама ещё не успело осознать угрозу, но его инстинкты уже пришли в движение. Рывок — не к спасительному выходу, а к нему. Адам всей массой тела врезался в Энтони плечом, отшвырнув его с силой в затемнённый угол у стены; сам отпрыгнул в противоположную сторону.

ВЗРЫВ!

Мир обратился в хаос. Оглушительный рёв, разрывающий барабанные перепонки. Слепящая белизна, выжигающая сетчатку. Горячее дыхание адского пламени, сметающее всё на своём пути. Энтони почувствовал, как его бросает в воздух, как в спину впиваются острые когти камней и щепок, как взрывная волна выбивает из лёгких весь воздух одним свинцовым ударом. Его тело бессильно рухнуло на груду обломков, а в оглохших ушах завывала навязчивая, пронзительная тишина.

Боль пронзила всё тело. Рёбра. Скорее всего, сломаны. Нога горела. Но уже через мгновение Энтони почувствовал знакомое, жутковатое тепло — поток энергии, исходящий изнутри. Сломанные кости сдвигались, срастаясь с хрустом, который он ощущал скорее внутренне, чем слышал. Раны на спине стягивались, выталкивая осколки. Он открыл глаза сквозь пелену пыли. И увидел мелькающую в дальнем проёме, ведущем вглубь здания и наружу, фигуру — коренастого мужчину в кожаной куртке с перекошенным от страха и злости лицом. Коркотун.

— Убью… — единственная мысль залила сознание кроваво-красной яростью, заглушив даже боль.

С трудом, хрипя, Энтони поднялся. Тело ныло, но уже слушалось. Он шагнул в проём, вслед за беглецом. Коркотун, выскочив на задворки, рванул к спасительной темноте леса, начинавшегося метрах в пятидесяти. Энтони перешёл на бег. Сначала шатаясь, держась за всё ещё саднящие рёбра, потом всё увереннее, быстрее. Ярость внутри гнала его вперёд, как плеть.

Он влетел в чащу, ориентируясь на треск ломаемых веток впереди. Лес был густой, тёмный. Внезапно впереди раздался резко обрывающийся крик.

Энтони замедлил шаг, доставая меч. Осторожно, беззвучно он раздвинул ветви, выйдя на небольшую, залитую лучами заката.

Картина была ужасна. Тело Коркотуна лежало в центре. Оно было не просто убито — оно было разорвано. Грудь распахнута, словно когтями; внутренности… Энтони отвёл взгляд. Над телом, стоя на двух ногах, возвышался зверь. Оборотень. Шкура его была густой, грязно-бурой, сливающейся с лесной мглой; лишь на загривке и плечах темнела более длинная, косматая грива. Морда, удлинённая и звериная, была залита свежей, тёмной кровью. Капли падали с длинных, кривых когтей на растерзанную плоть. Зверь тяжело дышал; пар клубился из его пасти, обнажающей острые, желтоватые клыки.

Услышав шорох, зверь резко повернулся. Его жёлтые, светящиеся глаза на мгновение метнули в Энтони взгляд чистой, первобытной ярости. Он сгорбился, готовясь к прыжку. Его рычание было низким и вибрационным.

Но вдруг… что-то изменилось. Рычание стихло. Глаза зверя, казалось, кого-то узнали. Он медленно выпрямился во весь свой огромный рост, скрыв клыки. Напряжение из его позы ушло, сменившись… настороженным вниманием? Ожиданием?

— И что теперь делать? — прошептал Голос, и в его тоне прозвучала тревога. — Это не бандит. Это… куда опаснее.

Энтони не ответил. Он медленно, не отрывая взгляда от светящихся глаз, убрал меч в ножны. Шаг. Ещё шаг. Он шёл прямо к зверю.

— Это безумие! Что ты творишь? — завопил Голос, но Энтони его игнорировал.

Зверь тоже двинулся навстречу. Сначала на двух ногах, затем, приблизившись, опустился на передние конечности, став похож на гигантского волка. Оказавшись совсем рядом, он вдруг склонил свою огромную голову, уткнувшись мокрым носом почти в ноги Энтони, как преданный пёс, опустив глаза.

Энтони протянул руку. Не дрогнув, он провёл ладонью по загривку зверя. Шерсть была густой, жестковатой, как щетина дикого кабана, пропитанной запахом леса, крови и звериного пота. Но под ней чувствовалась мощная мускулатура и жар живого существа. Зверь замер, издав тихое, почти мурлыкающее урчание. Его глаза прикрылись. Энтони чувствовал не страх, а странное, глубокое спокойствие. Связь. Понимание.

— Ты его ещё домой забери, — съязвил Голос, но уже без прежней силы, скорее с недоумением. — Будет комнату охранять… от гостей.

— ЭН-ТО-НИИИ!.. — далёкий, напряжённый крик Джонатана прорезал лесную тишину.

Зверь мгновенно преобразился. Он взметнулся, как пружина, обернувшись в сторону крика. Шерсть на загривке встала дыбом; губы оттянулись, обнажая клыки в низком, предупреждающем рыке. Зверь готовился к нападению.

— Нет! — скомандовал Энтони резко, властно.

Рык оборвался. Зверь тут же повернул голову к нему, настороженный, но послушный.

— Уходи, — Энтони указал пальцем вглубь чащи, туда, где лес был особенно густ и непроницаем. — Быстро!

Зверь метнул последний взгляд в сторону крика, потом на Энтони. Он кивнул огромной головой, развернулся и бесшумно, как призрак, растворился в темноте между деревьями, не оставив и следа.

— Энтони! — Джонатан выбежал на полянку, за ним — Освалд, Лоренцо, Алан. Они были изранены, залиты кровью и грязью, но держались на ногах. Джонатан окинул взглядом Энтони: — Ты в порядке? Ох, ни… — Его взгляд упал на растерзанное тело Коркотуна. — Ничего себе… Кто его так?

Энтони стоял спиной к ним, глядя в чащу, куда скрылся зверь. Он обернулся; его лицо было спокойным, слегка усталым.

— Не знаю, — ответил он ровным тоном. — Когда я пришёл… он уже лежал здесь. Вот так.

— Получил своё, сволочь, — с глухой злобой произнёс Джонатан, плюнув в сторону тела. — Пойдём. Нам пора. Рудники — не место ночлега.

***

У старой конторы их встретил сэр Адам. Он сидел на обломке стены, сняв наплечники. Лицо его было серым от боли и усталости; одна рука прижимала бок, где под кольчугой темнело большое пятно крови — вероятно, от осколков или удара при падении. Он тяжело дышал, но, увидев отряд, попытался встать.

— Все… целы? — выдохнул он; его голос был хриплым и слабым. — Что с… Коркотуном?

— Остался в лесу, — мрачно отрезал Джонатан. — Разорванный. На части. Оборотень, похоже.

Адам закрыл глаза на мгновение. Боль? Облегчение? Горечь?

— Тогда… уходим отсюда. Сейчас же, — скомандовал он, с трудом поднимаясь. Его взгляд скользнул по Энтони, задержался на мгновение — вопрошающе, оценивающе. Но промолчал. — Помогите… встать.

Отряд, израненный, но выполнивший задачу ценой невероятной крови, двинулся в обратный путь, унося с собой мрачную тайну ущелья «Воронья Пасть» и ещё более страшную тайну одного из своих бойцов.

Глава 27. Не оставляй меня

Рыцари — стальные клыки королевства. Так их называют в народе.

Они не носили золочёных плащей и не пировали в залах, утопая в вине и лести. Рыцари не были теми, кого воспевали в балладах — благородными щеголями, чьи мечи сверкали лишь на турнирах. Нет. Их клинки пахли гарью и гнилью, потому что рубили не людей, а то, что скрывалось во тьме. Их тела несли на себе карту сражений: шрамы, каждый из которых мог бы стать смертельным для обычного человека.

По закону рыцарь приравнивался к барону. Но если барон правил землями, то рыцарь правил смертью. Его слово весило в совете больше, чем золото; его герб вселял не почтение, а животный страх. Его приказ мог отменить волю даже знатного дворянина.

Но за эту честь платили жизнями.

Звание рыцаря не купишь, не выпросишь, не унаследуешь. Его можно только заслужить.

Если твой подвиг признан достойным, тебя призовут в Зал Славы, где старые воины, чьи лица изрезаны шрамами, а взгляды холоднее зимнего ветра, будут решать твою судьбу. Для крестьянского сына, для уличного вора — это единственный шанс. Неважно, кем ты был. Если пройдёшь отбор — твои дети станут дворянами. Твоё имя будут бояться. Твою спину не согнёт барщина.

Но рыцари не умирали в тёплых постелях.

Они гибли с оружием в руках — растерзанные когтями, разорванные зубами тех, кого обычные люди даже не смели называть вслух. Они отдавали свои жизни, чтобы другие могли спать спокойно.

Лишь один из десяти доживал до седины. И когда юнцы спрашивали их, как они выжили, старые рыцари лишь хрипло смеялись и отвечали:

— Просто я ещё не встретил того монстра, который окажется сильнее.

Но все знали — их час ещё придёт.

Когда умирал рыцарь, королевство задерживало дыхание. Не потому, что скорбело, а потому, что боялось.

Тело павшего в бою с нечистью нельзя было оставлять без обряда. Кто знал, какие тени цеплялись к его ранам? Какой морок шептался в его остывшей крови?

Поэтому рыцарей сжигали.

Но не всех.

Того, кто пал достойно, но без великого подвига, предавали огню. Его меч ломали пополам — одна половина оставалась в пламени, другая отправлялась в столицу, где её вмуровывали в Стену Памяти.

Сжигать нужно было до рассвета. Если огонь гас раньше — это была плохая примета. Знак того, что смерть рыцаря была не последней.

Над пеплом сыпали соль и читали древнюю клятву:

— Гори, брат. Чтоб не оставить тьме даже тени.

Но были те, чьи имена нельзя было забыть. Те, кто пал, спасая других. Те, чьи подвиги меняли ход войны.

Их не сжигали. Их хоронили в Каменном Чреве — древнем склепе под королевским замком, где покоились лишь избранные.

***

Энтони стоял у дороги.

Его отряд выстроился в ряд, как и полагалось, когда провожали павшего.

Тело рыцаря везли на чёрных дрогах, покрытых алым плащом — цветом пролитой крови. Впереди шёл капитан рыцарей, сэр Вильям; его лицо было каменным, без намёка на скорбь. За повозкой следовали остальные — даже сэр Адам на этот раз шёл вместе со всеми.

Никто не рыдал. Никто не пел погребальных песен.

Только стук копыт.

Только скрип колёс.

Только ветер, шепчущий что-то в листве деревьев.

Потому что плач — удел обычных смертных.

Рыцарь же уходил так, как и должен был.

— Как звали этого рыцаря? — тихо спросил Энтони у Джонатана, стоявшего рядом.

— Эдвард Норт.

Имя ударило в виски, как молот. В ушах зазвенело, а в сознании вспыхнуло воспоминание: молодой лучник, высокий и жилистый, стоит перед строем рыцарей, и капитан представляет его отряду.

— «Тот самый лучник. Родрик». Мысль пронеслась, как стрела.»

— Они с командиром были близки, как братья, — добавил Джонатан.

И снова — вспышка.

Молодой Адам смеётся, запрокинув голову. Его смех громкий, искренний, будто он ещё не знает, что такое боль потери.

***

Всю ночь воспоминания — чужие, но такие яркие, будто его собственные — не давали Энтони покоя. Он чувствовал всё: радость, усталость, злость, тепло дружбы.

Как будто в нём жил кто-то ещё.

Утром он решил пройтись по столице, надеясь, что движение разгонит этот морок. Но тени прошлого не отпускали.

Возле городской стены перед ним возникло новое видение: Эдвард, полный сил, с усмешкой оглядывается на еле поспевающего за ним Адама.

— Это не тренировка, — запыхавшись, говорит Адам, — это прямо наказание.

— Уже устал? — ухмыляется Эдвард. — Давай ещё кружок, и на сегодня хватит.

Центральная аллея. Спор.

— Ты проиграл, — говорит Эдвард.

— Это глупо, — морщится Адам.

— Ты проиграл.

— Но…

— Но ты проиграл.

— Хорошо, — сдаётся Адам, тяжело выдыхая.

И вот уже Адам идёт по той же аллее, а Эдвард восседает у него на спине, как на запряжённом коне. Он приветствует проходящих девушек, которые смеются, а Адам пылает от стыда.

Таверна. Дверь распахивается, и оттуда выходит Эдвард, волоча на плече пьяного Адама.

— Опять напился, рохля, — ворчит он, поправляя бесчувственное тело. — Не умеешь ты вовремя останавливаться.

— Я могу ещё… — бормочет Адам еле слышно.

Когда Энтони зашёл в штаб, отряд уже был там.

Все сидели в тягостном молчании, будто ожидая чего-то.

— Сэр Адам так и не вернулся? — спросил Энтони, опускаясь рядом с Джонатаном.

— Уже второй день его не видно, — ответил Освальд.

Все молча переглянулись.

— Представляю, каково ему, — вздохнул Лоренцо. — Дважды хоронить своего друга.

— Дважды? — нахмурился Энтони.

— Эдвард Норт пропал около десяти лет назад, — пояснил Джонатан. — Считалось, что он погиб в битве с оборотнями. Но два дня назад в столице обнаружили его тело.

— Погибнуть в бою — честь, — добавил Седрик. — И хоронить товарищей — норма. Но именно после смерти Эдварда сэр Адам перестал улыбаться.

Энтони почувствовал, как в груди сжимается холодный ком. Вина. Острая, режущая, как нож.

***

Вечером он пришёл к кабинету Адама.

Постучал. Ответа так и не послышалось.

Дверь была не заперта.

Энтони заколебался на пороге. Войти без приглашения было грубейшим нарушением, но тишина внутри была тревожнее любой опасности.

— Сэр Адам? — громко позвал Энтони, переступая порог.

Комната тонула в полумраке. Последние лучи солнца цеплялись за пустые бутылки, разбросанные по полу.

Среди них лежал Адам.

От него разило перегаром; одежда была помята, лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами.

Энтони поднял его, перекинув руку через плечо. И тут из его губ, сам того не ожидая, вырвалось:

— Говорили же тебе, не умеешь ты пить, рохля.

Адам дёрнулся.

— Эдвард?.. Это ты? — попытавшись поднять голову, произнёс Адам.

Энтони не ответил, молча уложив его на диван.

— Где ты был все эти годы? — прошептал Адам.

Энтони не выдержал.

Он развернулся и пошёл к выходу.

И тогда за спиной услышал:

— Не уходи… Не оставляй меня снова…

***

Каменное Чрево дышало холодом могилы.

Энтони спускался по ступеням, каждая из которых была уже предыдущей.

Стены здесь были сложены из базальта — чёрного, как грех, и холодного, как последний вздох. Они впитывали свет, не отдавая ничего взамен, словно жадно пожирали сам воздух. А воздух… он был густым, тяжёлым, как в забытой могиле. Каждый вдох обжигал лёгкие, словно Энтони вдыхал не просто пыль веков, а пепел тех, кого оставил позади.

Тишина в склепе была иной — не просто отсутствием звука, а чем-то плотным, давящим, будто сама тьма поглощала каждый шорох. Даже шаги Энтони не оставляли эха, словно каменные стены пожирали их, не позволяя нарушить покой мёртвых.

Гроб рыцаря — это каменный саркофаг, выдолбленный ещё при первых королях. Когда крышку сдвигают на место, старейший из рыцарей бросает внутрь горсть земли с поля последней битвы павшего.

Энтони всё это знал, хоть и лично никогда не присутствовал.

Он подошёл к саркофагу, на котором было написано:

«Спи. Но если тьма постучится, вставай.»

Ходят слухи. Что однажды, когда королевство будет на краю гибели, мёртвые рыцари проснутся. Что их кости срастутся, их пустые глазницы вспыхнут пламенем, и они выйдут из склепа — чтобы сразиться в последний раз.

Энтони молча смотрел на саркофаг, и его рука сама потянулась к холодному камню. Он опустился на колено, и в гробовой тишине склепа прозвучал лишь сдавленный шёпот:

— Прости меня.

Глава 28. Невинная кровь

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, рассекали темноту комнаты, как лезвия кинжалов. Они высвечивали медленно пляшущие в воздухе частицы пыли и золотили холодный каменный пол. Но для Энтони утро не принесло света. Оно принесло лишь тяжесть, свинцовым плащом окутавшую его плечи и давившую на виски. Он сидел на краю кровати, безучастно глядя на грубые дубовые доски под ногами, но видел не их, а нечто иное.

Всё утро он не мог сосредоточиться. Мысли, навязчивые и тёмные, кружились в голове стаей голодных воронов, не давая покоя, выклёвывая по кусочку его спокойствие.

— Что же на этот раз тебя так печалит? — раздался внутри насмешливый и холодный Голос. — Из-за смерти того лучника? Результат был очевиден с самого начала. Либо ты, либо он. И ты сделал единственно верный выбор.

Голос звучал так ясно, будто в комнате стоял невидимый собеседник. Энтони сжал веки, пытаясь выдавить из себя образ — застывшее в предсмертной гримасе лицо, широко раскрытые глаза, в которых угас весь свет.

— Не было там никакого выбора, — почти беззвучно прошептал он в ответ. — Только инстинкт. Голая, животная жажда убийства.

— Он ведь тоже хотел убить тебя, — недовольно возразил Голос, и в его тоне послышалась стальная терка. — Или ты считаешь, что благородно было бы пожертвовать собой ради этого отребья? Такова природа вещей, Энтони. Выживает сильнейший. И в вашей схватке сильнейшим оказался ты. Это повод для гордости, а не для самокопания.

— Я мог просто ранить его. Оставить в живых, — тихо, но отчётливо произнёс Энтони, снова переживая тот миг, ощущая в ладони упругое сопротивление рукояти меча, входящего в плоть.

— Оставить в живых? — Голос исторг ледяную, ядовитую усмешку. — Вспомни, ради чего ты вообще поднял меч! Вспомни тех, кого ты уже потерял. Каждое такое убийство закаляет тебя, делает сильнее. А каждая жалость к врагу лишь ослабляет, отнимает шансы на победу.

И тогда в памяти Энтони всплыли не одно, а многие лица. Не только лучник. Те, что были после. Их глаза, полные слепого ужаса.

— Те люди… некоторые из них не хотели сражаться… их смерть, их предсмертные крики… — он сглотнул ком в горле. — Всё это… доставляло мне удовольствие. И самое страшное, что я хочу ощутить это ещё раз.

— Иногда, чтобы достичь великой цели, необходимо идти по головам, — Голос зазвучал почти разумно, убедительно. — Смерть нескольких, чтобы спасти множество. Это простая истина. Не стоит сдерживать то, что делает тебя сильнее.

— Нет! — Энтони резко вскинул голову и крикнул в пустоту комнаты, заставив пылинки замереть в воздухе. — Каждое новое убийство лишь усиливает это… это ужасное желание. Я должен что-то сделать. Должен понять, как это остановить.

— И как же ты собираешься с этим бороться? — Голос прозвучал с ледяным любопытством.

***

Некоторое время спустя.

— Да ты шутишь! — прошипел Голос, полный самого неподдельного недовольства.

Энтони стоял посреди просторного двора, утопая по щиколотку в смеси соломы и навоза. Воздух был густым и сладковатым от запахов скотины, земли и дыма. Перед ним, скрестив руки на груди, стоял коренастый фермер с лицом, прожжённым солнцем и ветром, и смотрел на гвардейца с немым недоумением.

Энтони, краснея и чувствуя себя последним дураком, пытался объяснить фермеру, что хочет… зарубить одну из куриц. Он мямлил что-то о том, что раньше никогда этого не делал, о необходимости «познать все грани бытия», и звучало это настолько нелепо, что даже мычание коровы из-за забора казалось более осмысленной речью.

Фермер почёсывал затылок, явно не решаясь отказать гвардейцу, но и не понимая, с какой стати тому понадобилось марать руки в его курятнике. В итоге он лишь махнул рукой в сторону стаи квохчущих и суетливых птиц.

— Выбирай любую.

— Ты правда собираешься это сделать? — встревоженно спросил Голос. — Взгляни на них! Это же ни в чём не повинные создания, гуляющие по двору и радующие мир своим беззаботным кудахтаньем. Каждая из них имеет полное право на жизнь!

— Убийство людей для тебя — норма, а зарубить курицу — уже за гранью? — едко мысленно парировал Энтони. Он, поймав взгляд одной из птиц, резко наклонился и схватил её за лапы. Курица захлопала крыльями, испуганно и громко закудахтав. Энтони положил её на старый, испещрённый зарубками пень, служивший здесь плахой для домашней птицы.

— Люди — эгоистичные твари, живущие в своё удовольствие и сеющие вокруг лишь боль, — с внезапной нежностью заговорил Голос. — А это… это милое, чистое существо, наполняющее этот двор теплом и простой радостью. Посмотри только в её глаза! Видишь? В них есть что-то большее, чем просто птичья душа…

В этот момент Энтони, не колеблясь больше, поднял тяжёлый топор и резко опустил его.

Раздался короткий, сухой хруст. Крылья на миг дёрнулись в последней судороге.

— НЕЕЕЕТ! — Голос в его голове взревел с такой силой, что Энтони чуть не пошатнулся. — Как ты мог?! У неё ведь ещё вся жизнь была впереди! Сколько сочных червячков она могла ещё откопать! Сколько очаровательных цыплят могло вылупиться из её яиц! Ты всего этого её лишил! ЗА ЧТО?! НЭНСИ!!!

Энтони, тяжело дыша, смотрел на бездыханное тело птицы.

— Почему ты думаешь, что её звали Нэнси? — с искренним недоумением спросил он.

— Ей очень подходило это имя! — Голос звучал так, будто его обладателю перерезали горло.

Энтони вытер лоб. Он ждал чего угодно. Но внутри была лишь пустота. Ни адреналина, ни трепета, ни того тёмного, сладкого ужаса, что сопровождал лишение жизни человека.

— Я ничего не почувствовал, — задумчиво произнёс он. — Ничего. Ни намёка на те ощущения.

— И ради этого бессмысленного эксперимента ты погубил невинную душу!

— Успокойся. Я проверил. Ничего не случилось. Теперь я ухожу.

— Теперь ты должен приютить её семью! — резко, почти истерично потребовал Голос.

— Что? Нет, ни за что, — Энтони поморщился, отряхивая одежду.

— Бездушное создание! Ты лишил её птенцов кормильца! Ты обязан нести ответственность!

— Никаких куриц, — буркнул Энтони и, кивнув ошеломлённому фермеру, быстрым шагом направился к выходу со двора.

Взгляд фермера, видевший на своём веку многое, стал ещё более удивлённым и потерянным. Но спросить о происходящем он так и не решился, лишь молча проводил взглядом странного гвардейца, уносящего с собой тайну произошедшего.

***

Наступил вечер. В комнате казармы было тихо и прохладно. Единственным источником света была одна одинокая свеча на столе; её пламя колыхалось от сквозняка, заставляя тени плясать на стенах. Энтони и Алан молча лежали на своих кроватях, каждый погружённый в свои мысли.

Первым не выдержал Алан. Он перевернулся на бок, лицо его было серьёзным.

— Думаешь, он ещё не скоро оправится? — тихо спросил он, голос звучал приглушённо в полумраке. — Я про сэра Адама.

Энтони не сразу ответил, его взгляд был устремлён в потолок.

— Время всё лечит. Или притупляет. Рано или поздно ему придётся принять реальность. Как бы горька она ни была.

— Дважды хоронить своего близкого друга… — Алан тяжело вздохнул. — Представь: все эти годы ты живёшь с болью утраты, ты оплакал его, смирился. А потом узнаёшь, что он был жив. Все эти долгие годы. И ты даже не искал его, не подозревал… А потом — снова потерять. Уже навсегда. Такое не каждый сможет принять. Это ломает душу пополам.

— Это делает её сильнее, — отозвался Энтони, но прозвучало это неубедительно даже для него самого. — Или ожесточает. Смотря какой человек. Адам силён. Он выстоит. Ему просто нужно побыть одному со своей болью.

Алан кивнул в темноте, и снова в комнате повисла тишина, на этот раз более тягостная, наполненная сочувствием к чужому горю. Было слышно, как где-то за стеной скрипит колесо повозки, доносится приглушённый смех с улицы.

— Энтони, — вновь нарушил молчание Алан, и в его голосе послышалось недоумение, граничащее со смехом. — Мне всё не терпится спросить… почему у нас в комнате теперь живёт курица?

Из тёмного угла донёсся тихий, довольный клокот.

— Её зовут Сэнди! — тут же с торжеством выкрикнул Голос.

Энтони застонал и закрыл лицо руками.

— Это… мой новый питомец, — растерянно и смущённо произнёс он. — Сэнди.

— Питомец? — Алан приподнялся на локте, вглядываясь в очертания птицы в углу. — Курица? В качестве питомца?

Энтони не мог объяснить. Не мог сказать, что с тех пор, как он зарубил её «сестру», навязчивый голос в его голове весь день не умолкал, требуя искупить вину и «приютить несчастную сироту». Это звучало бы как чистое безумие.

— Долго объяснять, — буркнул он, поворачиваясь лицом к стене. — Уже поздно, Алан. Надо спать.

Алан слегка усмехнулся, сдаваясь. В его смешке было больше нежности, чем насмешки.

— Хорошо. Спокойной ночи, Энтони. Спокойной ночи… Сэнди.

— Вот видишь? Он человек с хорошей душой! В отличии о тебя! — пропищал Голос.

Энтони натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить и голос, и тихое, умиротворённое кудахтанье в углу комнаты.

Глава 29. Праздник предков

Три дня. Три долгих, тягостных дня штабная комната Первого отряда пропитывалась тишиной, густой, как смола. Похороны Эдварта Норта — старого боевого товарища сэра Адама, павшего при таинственных обстоятельствах — повисли над ними мрачной тенью. Сэр Адам, их капитан, заперся в своих покоях. Слышались лишь глухие удары да иногда приглушённые крики ярости и горя, заглушаемые, возможно, хриплым шёпотом бутылки. Ожидание было невыносимым.

Утро четвёртого дня выдалось серым и тихим. Бойцы сидели за столом, не встречаясь взглядами. Даже вечно болтливый Седрик, чьи шутки обычно разряжали любую обстановку, молчал, уставившись в потрескавшуюся поверхность дуба. Воздух гудел от непроизнесённых вопросов и страха за командира.

— Что ж… — голос Джонатана, обычно такой уверенный, прозвучал глухо, срывая тягостное молчание. — Каждый знает свои обязанности на сегодня. Патрули, отчёты…

Не успел он закончить, как дверь со скрипом открылась.

В проёме стоял Адам. Он казался постаревшим на десять лет. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие сине-чёрные тени, борода была небрежно подстрижена. Одежда помята. От него веяло усталостью, горечью и… перегаром. Но в его глазах, запавших, но всё ещё острых, горел какой-то новый, жёсткий огонь — огонь решения, пусть и тяжёлого. Все замерли, впитывая его вид, сдерживая смешанные чувства облегчения и тревоги.

Адам медленно, слегка пошатываясь, прошёл к столу. Оперся на него руками, костяшки его пальцев побелели от напряжения. Его взгляд медленно скользил по лицам бойцов — Джонатана, Седрика, Освальда, Лоренцо, Алана, Эдмонта, Кирии… На Энтони он задержался на долю секунды дольше. Взгляд был пристальным, изучающим, почти пронзающим. Потом он опустил голову, тяжело вздохнул.

— Хватит, — произнёс он хрипло, но твёрдо. — Хватит на сегодня сражений. Пора… и отдохнуть. Всем — переодеться подобающе. Сегодня мы идём на Праздник Предков.

***

Праздник Предков, раз в семь лет озаряющий ночь у руин древнего города по ту сторону озера от столичных стен, был зрелищем невероятным. Серость будней растворялась в море огней и звуков. Тысячи бумажных фонариков, раскрашенных в причудливые узоры, висели на верёвках, натянутых между уцелевшими колоннами и арками, превращая ночь в волшебный день. Воздух гудел от смеха, музыки, ароматов жареного мяса, пряных лепёшек и пряного глинтвейна.

Ярмарка кипела жизнью. Лоренцо, сменивший латы на бархатный камзол цвета спелой сливы и шёлковую рубашку, уже успел обменяться томными взглядами с полдюжиной девушек и ловко поймал летящую в него ореховую скорлупку, брошенную кем-то с карусели. Он грациозно поклонился в сторону смеющейся группы горожанок, вызывая их смущённый смех.

Седрик, вечный источник энергии, рванул к силомеру — огромному деревянному молоту на пружине, где нужно было ударить по платформе, чтобы колокол на вершине столба зазвенел как можно громче. Он уже собрал толпу зевак. С громким криком он взмахнул молотом — ДЗЫНЬ! — колокол задрожал на самой верхушке. Толпа взревела от восторга. Седрик расшаркался, довольный собой, и тут же потянул кого-то из зрителей попробовать, обещая выпить с победителем.

Освальд, в простой холщовой рубахе и кожаных штанах, больше напоминавший добродушного медведя, чем грозного гвардейца, стоял у лотка с деревянными игрушками. Он долго и серьёзно разглядывал резного конька на палочке, потом крошечную мельницу с крутящимися лопастями. Его обычно суровое лицо смягчилось.

— Малой понравится, — пробормотал он про себя, доставая кошель и торгуясь с улыбчивым стариком-мастером. Купив конька, он бережно завернул его в тряпицу и спрятал за пазуху. Его взгляд на мгновение ушёл далеко, за горизонт, к дому, где ждали его жена и дочь. Грусть и нежность смешались в его глазах.

Эдмонт и Алан стояли чуть поодаль от основного шума, у тихой палатки, где старик в остроконечной шляпе предлагал сыграть в «Кольцеброс» — набросить кольца на расставленные на столе крючки разной высоты и сложности. Эдмонт, с присущей ему сосредоточенностью, методично бросал кольца. Его движения были точными, как выстрел лучника. Одно кольцо за другим ловко надевалось на самые дальние и сложные крючки. Алан лишь посмеивался, наблюдая за мастерством товарища, и попивал горячий глинтвейн из глиняной кружки.

— Как всегда без промаха, — похвалил он, когда Эдмонт выиграл маленького деревянного орла — главный приз.

Эдмонт лишь кивнул, с лёгкой улыбкой разглядывая игрушку.

Джонатан, всегда немного застенчивый вне боя, увлёкся наблюдением за стеклодувом. Он заворожённо смотрел, как мастер из раскалённого оранжевого комка на конце длинной трубки выдувал хрупкую фигурку птицы с распахнутыми крыльями. Искры летели, жар пылал — Джонатан не отрывал глаз.

Кирия с широко раскрытыми от восторга глазами крутила головой, стараясь впитать всё сразу — огни, краски, лица, смех.

— Как здесь… невероятно красиво! — прошептала она.

— Красиво? — усмехнулся Лоренцо, возвращаясь к столу с двумя кружками пенистого эля. — Это, моя дорогая, глоток жизни! Настоящей жизни, а не рутины патрулей и засад в грязи! Семь лет ожиданий… Надо брать от неё всё, пока есть такая возможность!

— Брать-то брать, — ворчливо вставил Освальд, отпивая из своей огромной кружки. Он мотнул головой в сторону семьи, веселящейся неподалёку: отец катал на плечах смеющегося малыша, мать улыбалась, поправляя дочке косички. — Но есть вещи покрепче мимолётных утех, Лоренцо. Вот представь… Вечером домой придёшь, а на тебя, с визгом, бежит твоя дочурка и обвивает ручонками. Или сидишь у камина, тишина, только треск поленьев да дыхание любимой рядом… — Он умолк, глотнул эля, и в его обычно суровых глазах мелькнула глубокая, ностальгическая грусть. — Это не уксус, Лоренцо. Это мёд. Настоящий, густой, согревающий душу. Ты его просто не пробовал. А я… — он хмуро посмотрел на пустую скамью рядом, — я сегодня могу только представлять. И ждать его вкус.

— Может, и не пробовал, — парировал Лоренцо, но без прежней бравады, с лёгкой задумчивостью, глядя на внезапно помрачневшего Освальда. Он поставил одну кружку на стол — резервная девушка, видимо, не подошла. — Но пока моё вино бодрит и веселит, я буду его пить! Каждую каплю! — Он поднял свою кружку в тост, пытаясь вернуть веселье. — За отсутствующих близких, Ос! Пусть у них там всё будет хорошо!

Эдмонт кивнул, присоединяясь к тосту. Седрик, вернувшийся с силомера, громко крикнул:

— За Первый отряд и Праздник!

Джонатан, оторвавшись от стеклодува, поспешил к столу.

— Энтони, смотри! — внезапно Кирия схватила Энтони за руку и потянула за собой, прочь от стола, к одному из ярких шатров.

Шатёр ломился от игрушек: деревянные кони с гривами из настоящего конского волоса, тряпичные солдатики в ярких мундирах, крошечные кукольные домики с миниатюрной мебелью. Но взгляд Кирии приковала одна игрушка на дальней полке, среди глиняных горшков и кувшинов всех форм и размеров. Это была тряпичная кукла в платье из лоскутков небесно-голубого шёлка, с волосами из золотистых льняных нитей и крошечными стеклянными бусинами вместо глаз. Лицо куклы было вышито с удивительной нежностью, и на нём застыла лёгкая, загадочная улыбка. Кирия смотрела на неё с таким чистым, детским восхищением, что даже Энтони почувствовал что-то тёплое внутри.

— Приветствую, добрые господа! — весёлый мужчина с огненно-рыжими усами и в ярком колпаке расшаркался перед ними. — Желаете испытать свою меткость? Три камня — один медяк! Сбиваете горшки — забираете приз! Чем больше свалите — тем приз ценнее!

— Что нужно, чтобы выиграть именно её? — указывая на куклу спросил Энтони, его голос был спокоен, но взгляд упёрся в куклу, а потом перешёл на сияющее лицо Кирии.

Мужчина лишь усмехнулся.

— А вот эта красавица, — он кивнул на куклу, — достаётся только тому, кто одним броском собьёт все мишени на этой доске! — Он указал на узкую полку, где в ряд стояло шесть маленьких, хрупких горшочков. — Одним камнем, молодой господин! Одним ударом — все шесть! И она ваша!

Энтони молча положил медяк на стойку. Мужчина взял его, положил перед Энтони три гладких, обточенных речной водой камня и отошёл в сторонку с самодовольной улыбкой.

Энтони взял один камень. Взвесил его на ладони, покрутил, пару раз подбросил, словно проверяя баланс. Кирия затаила дыхание. Энтони замахнулся — но не на горшки. Его камень со свистом пролетел мимо них и ударил точно в маленький деревянный клинышек, подпиравший один край полки. Раздался сухой щелчок. Клинышек вылетел. Полка, потеряв опору, резко наклонилась, и все шесть горшков дружно съехали с неё, разбившись о землю с глиняным треском.

Рыжие усы мужчины замерли в немом крике удивления. Его глаза стали круглыми, как блюдца. Он молча, почти машинально, снял с полки куклу и протянул Энтони. Кирия вскрикнула от восторга, схватила куклу, прижала её к груди, а потом, на мгновение забывшись, порывисто поцеловала Энтони в щеку.

— Спасибо! — её голос звенел чистым счастьем. — Она прекрасна! Пойдём к ребятам, покажи им!

Они подошли к большому столу, за которым уже шумел почти весь отряд. Седрик с азартом рассказывал Алану и Эдмонту о своём подвиге у силомера, размахивая руками. Освальд делился впечатлениями от купленной игрушки с Джонатаном. Лоренцо оживлённо беседовал с подошедшей наконец брюнеткой, жестикулируя изящно и вызывая её сдержанный смех. Стол ломился от яств: дымящиеся рёбра, запечённые в мёду, огромные пироги с дичью и грибами, дымящиеся миски с густым овощным рагу, душистые лепёшки, горы свежего хлеба и кувшины с тёмным, пенистым элем.

— Эй, смотрите, героиня с трофеем! — крикнул Седрик, заметив Кирию с куклой. — И её благородный спаситель! Ну что, Энтони, показал этому шарлатану, где раки зимуют?

Кирия, сияя, показала всем куклу, вызывая одобрительные возгласы. Энтони сдержанно улыбнулся, садясь на место. Лоренцо бросил ему одобрительный взгляд, Освальд хмыкнул, но беззлобно:

— Ловко, парень.

Джонатан оценивающе кивнул.

Музыканты сменили ритм. Заиграла живая, зажигательная мелодия — скрипки залились, барабаны застучали, флейта засвистела весёлым ручейком. Кирия вскочила со скамьи, глаза её блестели.

— Энтони! — она снова схватила его за руку. — Пойдём танцевать!

— Я не умею, — робко улыбнулся Энтони, отводя взгляд.

Улыбка Кирии слегка потухла, энтузиазм угас. На её лице появилось разочарование.

«Или умею?» — пронеслось в голове Энтони, как внезапный электрический разряд. Вспышка чужих воспоминаний? Знакомый ритм?

— Хотя… — он вдруг встал, решительно взял Кирию за руку. — Почему бы и нет?

Они вышли на площадку. Музыка ударила в кровь. Энтони, держа Кирию за руку, вдруг рванул с ней в самый центр толпы. Его широкая, непривычная улыбка озарила лицо. Глаза сверкали азартом и каким-то странным, древним знанием. Его движения стали раскованными, уверенными, полными природной грации. Он вёл Кирию так легко и властно, что она, обычно сдержанная, невольно отдалась потоку.

— Ну что, миледи, вы готовы? — крикнул он, протягивая ей вторую руку. Его голос звучал по-новому — звонко, весело.

Кирия засмеялась, краска залила её щёки, но глаза загорелись ответным огнём. Она взяла его руку — и их понесло. Они кружились, словно опавшие листья в вихре. Энтони вёл танец с такой потрясающей уверенностью и шиком, что казалось, он родился на паркете. Его ноги выбивали сложные дроби, он то резко притягивал Кирию к себе, то отбрасывал на почтительное расстояние, заставляя её кружиться соло, то поднимал её в воздух в лёгком, стремительном поддержании. Он двигался с чуть театральной выразительностью, как придворный танцор королевской эпохи, давно канувшей в лету.

Весь отряд сидел за столом, наблюдая за этим невероятным превращением. Седрик свистел и кричал громче всех. Освальд перестал жевать, уставившись с откровенным изумлением. Лоренцо забыл про брюнетку, его рот был приоткрыт в немом восхищении мастерства, а потом он начал аплодировать в такт, улыбаясь. Джонатан замер с кружкой на полпути ко рту. Алан и Эдмонт просто улыбались, радуясь за товарищей. Они подняли кружки в их сторону, крикнув что-то вроде:

— Давайте, Энтони, покажи им, как это делается!

Музыка нарастала, становясь всё быстрее, неистовее. Энтони и Кирия парили над площадкой. Они хлопали в ладоши, делали замысловатые па, придумываемые, казалось, на лету. К ним присоединились другие пары, но все взгляды были прикованы к ним. Они были солнцем, вокруг которого вращался весь праздник. Кирия смеялась, её волосы выбились из причёски, платье трепетало, но ей было всё равно. Она парила.

Когда последние аккорды стихли, они остановились посреди площадки, тяжело дыша. Кирия, смеясь, пыталась поймать дыхание и поправить волосы. Энтони, всё ещё улыбаясь, но уже более сдержанно, сделал глубокий, театральный поклон, вызвав гром аплодисментов и одобрительные крики толпы.

— Ты довольна? — спросил Энтони, его глаза снова стали чуть более привычными, но в них ещё теплился огонёк.

— Неожиданно, — ответила Кирия, всё ещё смеясь и держась за бок. — Но… потрясающе! Мне нужно… передохнуть. Пойдём к ребятам? — Она взяла его за руку, чтобы идти назад.

Но не успели они сделать и шагу, как перед ними, словно из земли, вырос сэр Адам. Его лицо было каменным, взгляд — ледяным.

— Задержись, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали грозно даже сквозь шум праздника. — Я должен тебе кое-что показать. Следуй за мной.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и зашагал прочь от огней и музыки, вглубь древних руин.

— Не к добру это, — настороженно произнёс Голос.

Энтони последовал за ним, чувствуя, как веселье мгновенно уходит, сменяясь холодным предчувствием. Они шли всё дальше от фонарей, в зону, где руины становились выше, мрачнее, почти не тронутыми временем. Гигантские, полуразрушенные арки, уходящие в темноту, словно рёбра колоссального зверя. Огромные, покрытые странными, стёршимися барельефами блоки камня, валявшиеся в хаотическом порядке. Ощущение было гнетущим — величие, смешанное с запустением и тайной. Воздух пах сыростью и пылью веков.

— Что это за место? — спросил Энтони, его голос слегка эхом отозвался в каменных дебрях.

— Остатки прошлого, — ответил Адам, не оборачиваясь, его шаги были твёрдыми и быстрыми. — Город, что стоял здесь задолго до наших прадедов. Люди здесь жили в гармонии, знания их были глубоки, а сам город процветал… Пока из глубин земли не пришли они. — Он остановился у гигантской, треснувшей пополам колонны, касаясь её шершавой поверхности. — Монстры. Они стерли город с лица земли. И лишь горстка наших предков, объединившись, найдя в себе ярость и отчаяние, смогла дать им отпор. Изгнать. Построить стены, что ни одно чудовище не в силах преодолеть. — Он обернулся к Энтони, его глаза в темноте горели. — Мы — их потомки. Мы — щит. Мы должны помнить. И быть готовыми. Всегда. Ибо никто не знает, когда они нападут…

Энтони заворожённо смотрел на гигантские руины, пытаясь представить великолепие погибшего города, ужас нашествия, ярость последней битвы. Он прошёл мимо Адама, подняв руку, чтобы прикоснуться к огромной колонне…

Резкие, зловещие звуки выхваченной стали раздались за его спиной. Энтони обернулся молниеносно.

Адам стоял в боевой стойке. В каждой его руке — по длинному, узкому боевому мечу. Острие одного было направлено прямо в горло Энтони, в нескольких сантиметрах от кожи. Лицо капитана было искажено холодной, сдержанной яростью и глубокой подозрительностью.

— Кто ты такой? — слова вылетели из его уст, как ледяные осколки.

Энтони замер. Полное непонимание отразилось на его лице.

— Я… Энтони Лайт, сэр. Ваш…

— Не ври мне! — Адам рывком сделал шаг вперёд, острие меча коснулось кожи Энтони у горла. Холод металла пронзил до костей. — Год назад ты с трудом удерживал меч! Сейчас ты фехтуешь как мастер, чей век отмерен столетиями! В ту ночь нападения…! Я видел, как ты истекал кровью! Твоя форма была вся в крови! А лекарь потом сказал — ни царапины! Как?! — Голос Адама срывался на хрип. — А в лесу?! Та тварь! Оборотень! Я видел, как ты гладил его, словно пса! Кто ты?! — Он впился в Энтони взглядом, полным ненависти и страха. — Или что ты такое?!

Энтони стоял неподвижно. Ни страха, ни гнева, ни оправданий на его лице. Только пустота и глубокая, непроницаемая тайна. Он молчал.

— Доставай свой меч! Сейчас! — прошипел Адам, видя, что тот не отвечает.

— Я не хочу сражаться с вами, сэр, — тихо, но отчётливо произнёс Энтони.

— Это было не предложение, — ледяным тоном ответил Адам.

И бой начался.

Адам атаковал первым. Его мечи засвистели в темноте, сливаясь в смертоносный водопад стали. Он шёл вперёд, используя классическую, безупречную технику боя двумя клинками: один за другим он наносил молниеносные колющие и рубящие удары в голову, шею, корпус. Он был яростен, точен, неумолим. Опыт десятков сражений вкладывался в каждый взмах. Он пытался загнать Энтони в угол, отрезать пути отступления, прижать к грубой стене руин.

Но Энтони не вынимал меча. Он двигался. Его тело изгибалось, скользило, уворачивалось с нечеловеческой, почти призрачной грацией. Он отступал не по прямой, а по спирали, используя руины как укрытие и точку опоры. Удары Адама проносились в сантиметрах от его лица, шеи, груди, но не достигали цели. Он предвидел их, словно читал намерения в мышечном напряжении капитана за миг до удара. Казалось, он танцует со смертью, и смерть никак не могла его настигнуть. Ножны его меча были его единственным оружием — он использовал их как короткий посох, отводя, блокируя, сбивая траекторию ударов с минимальными усилиями. Лязг стали о сталь ножен разрывал тишину древних камней.

— Сражайся! — зарычал Адам, чувствуя, как его ярость сталкивается с ледяной, непостижимой эффективностью. Он усилил натиск, его мечи закрутились в ещё более быстром вихре. Удар по ногам! Финт! Резкий выпад в открывшееся плечо! Но Энтони, пригнувшись под рубящим ударом, словно проскользнул под клинком, его ножны чиркнули по внутренней стороне запястья Адама, заставляя онеметь пальцы. Меч едва не выпал. Адам отпрыгнул, почувствовав первую каплю пота на виске.

— Чего ты боишься?! — крикнул Адам, пытаясь вернуть инициативу. — Показать свою истинную суть?!

Энтони не отвечал. Его глаза, отражавшие слабый лунный свет, были пусты и сосредоточены одновременно. Он ждал. Адам снова бросился в атаку, комбинируя удары — высокий рубящий слева, низкий подсекающий справа. Энтони отступил на шаг, ножны в его руках мелькнули, как змеиная голова — один резкий, точный удар по перекрестию меча в правой руке Адама, и тот с лязгом вылетел, описав дугу в темноте. Прежде чем командир опомнился, Энтони сделал молниеносное движение ногой — не удар, а подсечку точно в щиколотку опорной ноги. Адам, потеряв равновесие и оружие, тяжело рухнул на спину, ударившись о каменные плиты. Воздух с хрипом вырвался из его лёгких.

В следующее мгновение Энтони был над ним. Конец ножен его меча был приставлен к груди Адама, чуть ниже горла, придавливая к холодному камню. Сила давления была нечеловеческой, не оставляющей сомнений — сопротивление бесполезно. Адам, задыхаясь, смотрел снизу вверх в лицо своего гвардейца. В этом лице не было триумфа. Не было злобы. Была лишь та же непроницаемая пустота и… странная отрешённость.

— Убей его. Сейчас. Пока он лежит. Один удар. И никто больше не будет тебе мешать. Никто не узнает твоих секретов, — прошипел Голос, холодный и неумолимый, как сталь. — Он твой враг. Он знает слишком много. УБЕЙ!

Адам видел, как что-то мелькнуло в глубине глаз Энтони — борьба? Отзвук этого Голоса? Командир напрягся, готовясь к последнему удару.

Но Энтони медленно убрал ножны с груди Адама. Не отводя взгляда, он сделал нечто неожиданное — протянул руку. Ладонь была открыта, жест был ясен — предложение помощи подняться.

— Я не знаю, что со мной происходит, сэр, — произнёс он чётко, глядя прямо в глаза командиру, и в его голосе впервые прозвучала не трещина, а что-то твёрдое, как скала под ними. — Но я знаю точно одно. Я — Энтони Лайт. Ваш гвардеец Первого отряда. И вы можете мне доверять. Всегда.

Адам лежал, тяжело дыша, впиваясь взглядом в протянутую руку Энтони. Недоверие, ярость, страх — всё смешалось в его взгляде с изумлением и глубочайшим сомнением. Он не принял руку. С трудом, кряхтя, он перекатился на бок и поднялся самостоятельно, отряхиваясь от пыли веков. Он подобрал свои мечи, вложил их в ножны. Его взгляд был тяжёлым, как глыба, полным неразрешённых вопросов и новой, ледяной настороженности.

— Я буду следить за тобой, — произнёс он глухо, его голос был хриплым от падения и напряжения. — Каждое мгновение. Каждый шаг. Каждую тень, что ты отбрасываешь.

И в этот самый миг, словно сама судьба решила вмешаться, со стороны праздника, из-за стен руин, донёсся не весёлый гул, а пронзительный, полный нечеловеческого ужаса и боли крик. Потом ещё один. И тревожный, нарастающий рёв толпы, сменившийся паническим воплем множества голосов.

Всё напряжение между ними исчезло, смытое волной новой, немедленной и куда более страшной угрозы. Адам мгновенно преобразился. Командир вернулся. Воин проснулся.

— За мной! — рявкнул он, уже разворачиваясь и бегом устремляясь на звук беды.

Энтони, не раздумывая, бросился следом, в ночь, разорванную криками и запахом крови. Их личная война была отложена.

Глава 30. Выбор

Они ворвались обратно на площадь праздника, и картина, открывшаяся им, была адом, сошедшим на землю. Веселье сменилось паникой. Толпа металась, как испуганный скот, сбивая друг друга, вопя от ужаса. Воздух был густ от запаха крови, разорванных внутренностей и страха. Повсюду валялись тела — не просто убитые, а изувеченные. Одна женщина лежала лицом вниз, её спина была распорота до костей, обнажая рёбра. Мужчина сидел, прислонившись к разбитому лотку, безумно глядя на культю вместо руки, из которой хлестала алая струя. Ребёнок лет пяти замер в немой мольбе рядом с растерзанным телом матери. Земля, ещё недавно утоптанная танцующими, теперь была скользкой от крови и мяса, усеяна клочьями одежды и праздничными аксессуарами. Фонари, продолжавшие гореть, бросали жуткие, пляшущие тени на эту бойню.

Среди кошмара, как островок стойкости, виднелся их отряд. Они стояли спиной к спине, оружие наготове, лица искажены яростью и ужасом. У их ног корчился Эдмонт. Его левая рука была оторвана по локоть, из рваной культи сочилась алая пена, смешиваясь с грязью. Кость белела в развороченном мясе. Кирия — её лицо было бледным как мел, но руки действовали быстро и точно — сидела на коленях перед ним. Она рвала полы свого платья, туго затягивая импровизированный жгут выше ужасной раны. Алан, прижимая Эдмонта за плечо к земле, пытался удержать его от конвульсий боли; его собственные руки были в крови до локтей.

— Что случилось?! — голос Адама, полный леденящего ужаса, прорвал гул паники.

— Оборотень! — крикнул Джонатан, не отрывая глаз от тёмных провалов между руинами. — Один! Ворвался как ураган! Мы его убили, но он успел… — он кивнул на Эдмонта.

— Я выпустил в него весь колчан! — голос Алана дрожал от отчаяния и злости на себя. — Стрелы вонзались, как в тушу! Он рычал, но не падал! Пока Лоренцо не подсёк ему ноги, а Освальд не размозжил башку! Но Эдмонт… уже был…

— Проклятье! — Адам окинул взглядом площадь. Паника не утихала. Где-то в глубине руин слышался новый, душераздирающий вой. — Оборотни не ходят поодиночке на такое скопление людей! Значит, стая рядом! Кирия! — его голос стал стальным. — Бери Эдмонта! Уводи его отсюда! Сейчас!

— Но сэр… — пыталась ответить Кирия.

— Это приказ! — рявкнул Адам так, что даже Эдмонт на миг затих. — Ты должна спасти Эдмонта! Один он не дойдёт! Остальные — со мной! В глубь руин! Удержим тварей, пока люди не уйдут и рыцари не подойдут!

Алан помог поднять Эдмонта, почти бесчувственного от боли и потери крови. Кирия, стиснув зубы, взвалила его здоровую руку на свои плечи. Они потащились к выходу, спотыкаясь о тела и развалины, две маленькие фигуры против моря ужаса.

Отряд рванул туда, откуда донёсся новый вой — к полуразрушенной арке, ведущей в сердце самых древних, самых высоких руин.

— Алан! — Адам указал на остатки каменной смотровой башни, чудом уцелевшей. — Наверх! Глаза! Джонатан, Седрик — держитесь вместе! Освальд, Лоренцо — прикрывайте друг друга! Энтони… — Адам резко обернулся к юноше, и в его взгляде была не просто команда, а вызов, проверка. — Ты со мной. Спина к спине. Эти твари попытаются разорвать строй. Не дадим им шанса!

— Идут! — голос Алана леденяще прозвучал сверху. — Северная стена! Много!

— Приготовиться! — Адам выставил мечи перед собой. В его позе не было страха, только яростная решимость.

Вдруг сзади послышался шорох. Адам обернулся и увидел Кирию. Она стояла бледная, дрожащая, но с коротким кинжалом в руке. Её глаза были огромны от страха.

— Что ты здесь делаешь?! — гнев и ужас слились в голосе Адама. — Где Эдмонт?!

— Я… я передала его стражникам! — выдохнула она. — Они погрузили его в повозку! Я… я должна помочь! Я не могу просто…

— Быстро! Прячься за… — Но его слова утонули в новом леденящем вое.

Холодный свет полной луны заливал руины, превращая их в сцену для кошмара. Тени от обвалившихся башен и покосившихся стен казались живыми, ненавистными. Воздух, ещё недавно наполненный осторожным шёпотом ветра, взорвался.

Они вырвались из тьмы — не тени, а серо-бурые комки мускулов и ярости с горящими жёлтыми глазами. Оборотни. Их прыжки с обвалившихся стен и из тёмных провалов были молниеносны, а их вой — какофонией предсмертных криков и звериной ярости, наполнявшей древние камни.

Освальд встретил первого, как скала встречает волну. Его щит — массивная дубовая плита, окованная сталью — грохнул, как удар грома, приняв на себя лобовой удар. Зверь отшатнулся, оглушённый. Лоренцо, как тень Освальда, метнулся вперёд. Его шпага блеснула в лунном свете — тонкий, смертоносный луч — и вонзилась точно в горло твари. Рык сменился булькающим хрипом. Не вынимая клинка, Лоренцо отпрыгнул в сторону, а булава Освальда взметнулась и обрушилась вниз с отвратительным хрустом, превращая череп зверя в кровавую кашу.

— Силён! — рявкнул Освальд, но его голос потонул в рёве боя.

Джонатан развернул свой двуручник. Каждый его взмах был смертоносной дугой, рассекавшей воздух со свистом. Меч обрушился на переднюю лапу одного зверя — кость хрустнула, конечность повисла на клочьях шкуры. Следующий удар — глубокий разрез по боку другого, и чёрная кровь хлынула на камни. Но тяжесть клинка делала его уязвимым после каждого удара — инерция требовала мгновения на восстановление.

Седрик — его щит и меч были продолжением рук — прикрывал спину Джонатана. Его движения были быстрыми, точными, как удары кинжала. Меч бил в морду, отбивая клыки, вцепившиеся в щит, в глаз, в подчелюстную артерию.

— Джонатан, слева! — его голос, хриплый от напряжения, но не теряющий спокойствия, был якорем для товарища.

Сверху, с шаткой платформы башни, пела тетива Алана. Каждый его выстрел был выверен до миллиметра. Стрела с глухим стуком вонзалась в глазницу зверя, пытавшегося зайти с фланга к Освальду. Следующая — в колено другому, рвавшемуся к Джонатану. Он был невидимым ангелом смерти; его лицо было сосредоточенной маской — промах был смерти подобен не только ему.

Адам метался на периферии, как разъярённый демон. Два клинка в его руках слились в сплошной, сверкающий смерч. Он рубил лапы, отсекал головы, парировал когтистые удары с нечеловеческой скоростью. Его крики были короткими, рублеными, несущими приказы сквозь грохот боя:

— Джонатан, правее! Там двое! Лоренцо, не зарывайся! Отход!

Его глаза сканировали поле боя, мозг работал как машина, предвидя угрозы.

Энтони стоял чуть в стороне от основного котла, меч в руке, но не поднятый для атаки. Его лицо было каменным. Оборотни… пробегали мимо него. Один чуть не задел плечом, другой метнул взгляд, но не атаковал. Они не видели в нём угрозы? Или… чувствовали — что-то иное?

— Даже не думай, — прозвучал ледяной шёпот внутреннего голоса. — Это не твоя война.

Алан с башни увидел движение. Один из серых кошмаров, с разорванным ухом, рванул не в общий котёл, а в сторону — к груде обломков, где, прижавшись в тени, стояла Кирия. Её глаза были полны ужаса, кинжал дрожал в руке. Алан вскинул лук. Стрела просвистела и вонзилась зверю в шею. Тот лишь дёрнул головой, рыча. Вторая стрела — в лапу, заставив споткнуться. Третья — глубоко в рёбра. Но зверь, истекая чёрной кровью, не остановился. Его жёлтые глаза загорелись хищной радостью при виде лёгкой добычи. Он приготовился к прыжку, мощные задние лапы сгруппировались.

Седрик увидел это. Он был ближе всех. В глазах Освальда мелькнул немой ужас, но он был скован тварью, вцепившейся в его щит. Джонатан не мог развернуть меч так быстро. Адам что-то кричал, но звук терялся в грохоте.

Без единого слова, без героического клича Седрик бросился вперёд. Он рванулся к Кирии, встал между ней и зверем, отталкивая её за спину, в более глубокую тень за каменную глыбу. Кирия вскрикнула и рухнула без сознания, ударившись головой о камень.

Оборотень, уже в прыжке, рухнул на Седрика сверху всем своим весом. Когтистые лапы впились ему в спину, рвя кожу и мышцы как бумагу. От страшного удара Седрика пригнуло, он с хрипом вдохнул, но удержался на коленях. Пасть зверя, пахнущая гнилью и кровью, вонзилась Седрику в бок, ниже рёбер, с хрустом ломая кости и вырывая куски плоти. Раздался ужасный, мокрый звук рвущегося мяса. Фонтан алой крови брызнул на древние камни, смешиваясь с чёрной кровью твари.

Освальд, сокрушив наконец череп своему противнику, обернулся на знакомый стон. Он увидел Седрика, пригвождённого к земле окровавленным кошмаром, из бока которого торчала звериная голова, всё ещё рвущая плоть. Освальд издал рёв, похожий на предсмертный вой раненого медведя — полный боли, ярости и бессилия. Его булава, тяжёлая как судьба, взлетела и обрушилась на хребет зверя с такой силой, что тот буквально сложился пополам с кошмарным хрустом. Но было поздно. Седрик лежал неподвижно, его глаза, ещё мгновение назад полные решимости, смотрели в бесконечность. Лицо было бледным, рот приоткрыт в немом крике. Из страшной раны на боку вываливались внутренности. Но рука ещё судорожно сжимала рукоять меча.

Увидев гибель друга, Джонатан на миг потерял концентрацию. Он не заметил, как один из оборотней взобрался на уступ разрушенной колонны и прыгнул сверху. Клыки вонзились Джонатану в плечо, пронзая кости. Зверь рывком отдёрнул голову, перекинув его через низкую стену во тьму за пределы руин.

Освальд, увидев это, заревел снова и рванул к месту падения Джонатана. Но из тени выскочил ещё один оборотень. Он врезался в Освальда сбоку, как таран, сбив с ног. Они покатились по земле, зверь сверху, пытаясь вцепиться в горло. Освальд отбивался булавой и щитом, но их сцепленные тела сорвались с края небольшого обрыва и исчезли в темноте с грохотом.

Лоренцо фехтовал со смертью; его изящество превратилось в отчаянную, смертоносную эффективность. Его шпага — жалящая змея — находила щели: в шею, под мышку, в глаз. Он отступал к высокой стене, умело используя её как защиту спины. Один из зверей, уже раненный стрелой Алана, бросился на него в отчаянном прыжке. Лоренцо всадил шпагу ему в открытую пасть до рукояти, но инерция броска была чудовищной. Умирающий зверь всей тушей рухнул на Лоренцо. Огромная когтистая лапа успела метнуться — и впилась ему в грудь, разрывая камзол и кожу, и с размаху ударила по лицу. Когти прошли по щеке, содрав кожу до кости, и задели глаз. Лоренцо вскрикнул от нечеловеческой боли и отчаяния. От страшного удара его отбросило назад, голова ударилась о каменную стену. Тело обмякло и сползло вниз, заливаясь кровью из груди и лица, без сознания.

Алан, стрелявший без остановки, почувствовал, как башня под ним содрогнулась. Он увидел внизу — огромный, лохматый оборотень с белыми подпалинами на морде разбежался и ударился плечом в подгнившую опорную балку вышки. Дерево треснуло с оглушительным скрежетом. Башня закачалась, накренилась. Алан попытался спрыгнуть, но было поздно. Конструкция рухнула с жутким грохотом, увлекая его вниз, на окровавленную площадку, где ещё недавно звучала музыка и смех.

Внезапно стало почти тихо. Шум боя стих. Оставшиеся оборотни, медленно, угрожающе, стали сходиться в кольцо вокруг Адама. Он стоял один, мечи наготове, грудь вздымалась от усилий. На нём не было живого места — кровь текла по руке, разрез зиял на бедре, лицо было в ссадинах и пыли. Но он не сдавался. Глаза горели яростью и готовностью умереть стоя.

Один из зверей, хитрый и быстрый, припал к земле. Он смотрел на открытую спину Адама. Его мышцы напряглись для прыжка.

Энтони увидел. Время замедлилось до ползучей капли. Он видел каждый клочок шерсти на спине зверя, каждое движение его мускулов. Видел спину Адама, открытую для смертоносного удара.

— Не мешай! — зашипел Голос, полный ледяной угрозы. — Они всё сделают! Дай тварям покончить с ним!

Но тело Энтони взорвалось действием раньше мысли. Он рванул вперёд с предельной скоростью. Его меч блеснул дугой молнии. Удар был точен, сокрушителен, слит в одно движение с рывком. Голова оборотня отлетела от тела, описав в воздухе кровавую параболу, и с глухим стуком покатилась по камням. Тело рухнуло, дергаясь в агонии.

Вспышка воспоминаний ударила в сознание Энтони, как удар кинжала:

«Запах свежескошенного сена. Солнце на спине. Детский смех. «Папа, смотри!» Маленькая девочка бежит по полю. Жена улыбается с крыльца. Ржаные колосья шуршат на ветру. Скот мычит в загоне. Мешки с мукой в амбаре… Фермер. Просто человек. Эта тварь была человеком».

Адам резко обернулся на звук падающего тела. Он увидел стоящего сзади Энтони, его меч, капающий чёрной кровью, и отрубленную голову зверя у его ног. Их взгляды встретились — взгляд Адама был полон изумления, горечи и… внезапного, хрупкого понимания. Он коротко, едва заметно кивнул. Словно сказал: «Спасибо».

На миг воцарилась гнетущая тишина. Оставшиеся оборотни замерли. Их горящие жёлтые глаза были прикованы к Энтони. В них читалась не просто ярость, а глубокое, первобытное потрясение, смешанное с внезапным страхом.

Потом тишину разорвал единый, оглушительный рёв ярости и вызова. И вся стая, как по команде, бросилась на них.

Адам и Энтони инстинктивно встали спиной к спине. И началось нечто невероятное.

Это был не просто бой. Это была симфония клинков и ярости. Они двигались как единый механизм, доведённый до совершенства. Когда Адам парировал удар когтистой лапы левым мечом, Энтони тут же наносил молниеносный укол в открывшийся бок зверя. Когда Энтони уклонялся от прыжка, приседая и пропуская тварь над собой, Адам встречал её на взлёте двойным ударом сверху вниз. Они перекатывались через спины друг друга, меняя позиции, сбивая с толку врагов. Энтони, используя плечо Адама как опору, взлетал в воздух, обрушивая удар меча на спину зверя, пытавшегося зайти с фланга. Адам, пригнувшись под рубящим ударом Энтони, проносил свой клинок на уровне колен, подсекая ноги атакующему спереди. Их движения были зеркальными, дополняющими, предвосхищающими. Ни слова не было сказано. Ни взгляда брошено на согласование. Они просто знали. Знали, как будет двигаться другой. Знали, куда нанести удар. Знали, как прикрыть спину.

Их сражение было похоже на танец смерти, исполняемый двумя мастерами, чьи души внезапно слились в едином порыве уничтожения. Каждый удар Энтони находил продолжение в ударе Адама. Каждый блок одного открывал путь для атаки другого. Они кружились в центре кольца из клыков, когтей и ярости, оставляя за собой лишь падающих, искалеченных зверей. Чёрная кровь лилась рекой, смешиваясь с собственной, но они не останавливались. Они были последним бастионом, и в этом смертельном танце была странная, ужасающая красота. Красота абсолютного боевого единства перед лицом нечеловеческой тьмы.

Каждое падение очередного зверя било по сознанию Энтони не когтями, а воспоминаниями. Вспышки чужой жизни проносились перед его внутренним взором, как кинжальные удары по душе:

«Рыбак: запах соли, скрип уключин, сети, тяжёлые от улова. Радостный крик сына на берегу: «Папа, смотри, какую я ракушку нашёл!»».

«Пекарь: тепло печи, сладкий дух свежего хлеба. Липкое тесто на пальцах. Смех дочери, вымазанной в муке».

«Кузнец: гулкий стук молота по раскалённому железу. Удовольствие от точно выкованного клинка».

Каждая тварь под его мечом когда-то была человеком. С семьёй. Мечтами. Любовью. Эта мысль, как яд, разъедала его решимость, наливая свинцом руки.

И в этот миг сомнений, когда щит сознания ослаб, последний оборотень воспользовался промахом. Он рванул с земли в смертельном прыжке, не оставляя времени на блок. Энтони инстинктивно выставил клинок вперёд. Лезвие вонзилось в грудь зверя с глухим хлюпом, но чудовищная инерция, как удар тарана, сбила Энтони с ног. Он рухнул на спину, придавленный окровавленной тушей, которая тут же начала рассыпаться в зловонный пепел и прах.

Тишина. Больше атак не было. Только хриплое дыхание Энтони и звон в ушах.

Он оттолкнул тлеющие останки и поднял глаза.

Адам стоял посреди руин, озарённый ярким светом полной луны. Он был похож на изваяние древнего бога войны. Его могучая фигура — израненная, залитая кровью своей и чужой — казалась высеченной из камня. Одежда была практически разорвана в клочья. Но он стоял. Его усталые, запавшие глаза смотрели не вниз, на поле боя, а вверх, в звёздное небо, словно он искал там ответы или прощался. Его руки, покрытые ссадинами и засохшей кровью, всё ещё мёртвой хваткой сжимали рукояти мечей — не просто оружие, а символ непокорённой воли. Это была победа, вырванная ценой невообразимой крови.

— Аха-ха-ха! — Его смех разорвал тишину — неожиданно, громко, с надрывом, но искренне. Звук, полный горького торжества и свалившейся с плеч тяжести, покатился эхом по руинам, будто сами камни вторили его краткому ликованию. — Мы смогли, Энтони! Клянусь всеми предками, мы смогли! — Он смеялся, хотя кровь сочилась из новых ран на его боку, хотя лицо было изрезано, а дыхание свистело. Он смеялся, потому что был жив. Потому что они выстояли. Лидер, чья душа несла груз всех потерь, на миг сбросил его и позволил себе эту дикую, первобытную радость выжившего.

Энтони лежал у его ног, едва дыша. Каждое движение отзывалось жгучей болью в рёбрах, спине, руке. Он попытался подняться, опереться на локоть, но тело предательски дрогнуло. Его глаза, затуманенные болью и невероятной усталостью, встретились с опустившимся на него взглядом Адама. В этом взгляде не было прежней подозрительности. Было признание.

— Ты... ты действительно удивителен, друг мой, — голос Адама был хриплым, но тёплым. Он сделал шаг и протянул руку. Не просто жест помощи. Это была рука доверия. Рука, которая говорила: «Прости за стены, что строил между нами. Я был слеп. Ты — свой. Ты — брат».

Энтони увидел улыбку на измождённом, окровавленном лице командира. Улыбку человека, прошедшего ад, потерявшего почти всё, но нашедшего в себе силы не только сражаться, но и радоваться жизни в самые мрачные её мгновения. Улыбку несломленного духа.

Радость тёплой волной хлынула в Энтони, смешиваясь с болью.

Но это продлилось лишь миг.

Глава 31. Не один из вас

Холод. Ледяной, пронизывающий до костей. Знакомый ужас, от которого кровь в жилах буквально застыла. Присутствие чего-то древнего, чудовищного, не принадлежащего этому миру.

Он увидел лишь мелькнувшую тень — огромную, стремительную — пронесшуюся за спиной Адама. Услышал короткий, влажный звук, похожий на то, как режут спелую тыкву. Что-то тёплое и липкое хлестнуло Энтони в лицо, залив глаза и рот. Он инстинктивно моргнул, смахнув рукой...

...и увидел фигуру Адама. Всё ещё стоящего. Всё ещё с протянутой к нему рукой. Но там, где должна была быть голова... фонтанировали потоки алой крови, хлеставшие из обрубка шеи. Страх, леденящий и абсолютный, сковал Энтони. Он не мог дышать, не мог мыслить. Лишь когда тело командира рухнуло на камни с глухим стуком, сознание настигло чудовищную реальность: Адама убили у него на глазах. В момент триумфа. В момент доверия.

Поднявшись на ноги, шатаясь от шока и боли, Энтони огляделся сквозь пелену крови и слёз. И увидел Его.

Альфа. Тот самый зверь из его деревни. Он стоял в нескольких метрах, неподвижный, как скала, омытая лунным светом. В своей огромной, покрытой грубой шерстью лапе он держал голову Адама, внимательно рассматривая её, словно трофей.

— Люди... — его голос пророкотал, низкий, вибрационный, с рычащим подтекстом в каждом слове. Он звучал не из глотки, а из самой груди. — Ослеплённые своими алчными желаниями и готовые разрушить всё на своём пути, как вредоносные насекомые. Паразиты, не заслуживающие жизни в этом мире. Разве ты со мной не согласен... Энтони?

Он медленно, с преувеличенной театральностью, повернул свою волчью морду к Энтони. Его глаза пылали холодным интеллектом и бесконечной ненавистью. Он швырнул голову Адама. Она покатилась, оставляя кровавый след, и остановилась у самых ног Энтони.

— Но почему? — Альфа сделал шаг вперёд, его тяжёлые лапы почти не издавали звука на камнях. Ещё шаг. — Почему, являясь одним из нас, ты продолжаешь помогать этим тварям? — Он был уже совсем рядом, сбоку. Его горячее, зловонное дыхание пахло кровью и гнилью, оно обжигало кожу Энтони, как пар из скотобойни. — Предаёшь свою истинную природу?

Энтони не отрывал взгляда от мёртвых глаз командира у своих ног. Боль, ярость, отчаяние — всё смешалось в котле его души. Тяжело дыша и крепко сжимая кулаки, он одним решительным движением нанёс снизу вверх режущий удар мечом в стоящего рядом противника. Со свистом лезвие рассекло воздух и плоть оборотня, заставив того, откинув голову, отшатнуться назад.

— Я не один из вас! — прошипел Энтони с яростью, перекрывавшей страх.

Но вместо болезненного вопля оборотень издал лишь зловещий смех.

Энтони едва успел среагировать. Мощный удар лапы, быстрый как выстрел, обрушился на него. Он взлетел в воздух и с оглушительным грохотом врезался спиной в древнюю каменную стену. Боль пронзила всё существо — хруст рёбер отдался эхом в его собственном черепе. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Он почувствовал, как тело тут же начало восстанавливаться — кости сдвигались, мышцы срастались.

— Ты такой же, как и я, — рычал Альфа, приближаясь неспешными, гибкими шагами. Его голос был полон презрительного разочарования. — Но цепляешься за этих жалких муравьёв, как за соломинку. Они никогда не примут тебя. Не поймут. Они увидят только монстра. Предадут при первой же возможности. Разве их история не учит тебя? Разве их поступки — не сплошное предательство? Твоя слабость — в твоей иллюзии.

Энтони, стиснув зубы от боли, поднялся на ноги. Его меч казался неподъёмным. Сердце колотилось, как бешеное.

— Энтони, беги! Он слишком силён! Тебе не победить! — завопил Голос, полный животного страха.

— Заткнись! — выдохнул Энтони сквозь стиснутые зубы. Сомнения были роскошью, которую он не мог себе позволить. Не сейчас. Не после Адама.

Альфа засмеялся — звук был похож на перекаты камней в глубине пещеры.

— Ты ведь слышишь его. Голос в своей голове. Он всегда с тобой, поддерживает тебя, подсказывает, говорит то, что ты хочешь услышать больше всего, пробуждая твои внутренние желания. Ты не сможешь долго сопротивляться ему. Лишь приняв свою сущность, он умолкнет.

Слова Альфы ударили, как обух. «Откуда он знает? Знает про Голос? Знает его природу? Чей это Голос на самом деле?».

— Убежать от себя невозможно, Энтони, — продолжал Альфа, его голос стал почти гипнотическим. — Ты — один из нас. И в глубине души ты знаешь, что я прав.

Энтони бросился вперёд, меч сверкнул в воздухе, но оборотень легко уклонился, отбросив его ещё одним ударом. Энтони упал на землю, чувствуя, как кровь наполняет его рот. Он поднял голову, видя, как зверь стоит напротив него.

— Люди... — его рычание усилилось, наполнившись первобытной яростью, — это чума! Болезнь! Они уничтожают всё, к чему прикасаются! Убивают, грабят, предают друг друга с улыбкой на лице! Они наслаждаются страданиями! Только люди способны оправдать массовую бойню высокими словами о «спасении мира»! Разве ты не видел этого? Разве ты не чувствовал их гнилую, трусливую, алчную суть?! Они не заслуживают жизни под этим солнцем! Их мир — ошибка! И только полное очищение, возвращение к началу, даст шанс чему-то настоящему! Нашему миру!

Энтони, стиснув зубы, поднялся. Раны уже затягивались, но силы были на исходе. Он видел превосходство Альфы. Но сдаться — значило предать Адама. Предать всех, кто погиб. Он бросился в атаку. Меч сверкнул. Альфа легко уклонился, словно от медленного ребёнка, и снова ударил. Энтони отлетел, выплюнув слюну с кровью. Он встал снова. И снова.

— Жалко, — прошипел Альфа, видя его упорство. — Ты мог быть среди нас.

Энтони, отступая, выдернул из-за пояса маленький кожаный мешочек — смесь, рецепт которой он выудил из воспоминаний наёмника. Он швырнул его на камни перед Альфой. Раздался удар. Мешочек лопнул. Густое, удушливое облако едкого дыма — смесь серы и селитры — окутало Альфу.

Зверь замер в клубящейся мгле.

— Жалкие фокусы, — прозвучал его голос из дыма, спокойный, с ноткой презрения. — Ты думаешь, дым скроет тебя? Я чувствую тебя, щенок! Твою кровь! Твой страх! — С рёвом Альфа рванулся сквозь дым, точно на место, где стоял Энтони! Удар лапы был сокрушителен. Энтони снова взлетел и рухнул на камни, чувствуя, как ломаются рёбра, рвутся связки.

— Ты не победишь его! БЕГИ, пока можешь! — кричал Голос, его тон был уже истеричным.

— НЕТ! — заорал Энтони, поднимаясь на дрожащие ноги. Его глаза горели фанатичной решимостью. — Ты ошибаешься! — выкрикнул он хриплым, но не сломленным голосом. — Не все люди — такие! Есть те, кто светит во тьме! Кто жертвует собой ради других! Кто строит, а не разрушает! Ты слеп! Только ты здесь чудовище!

— МОЛЧИ! — рёв Альфы сотряс руины, и он ринулся вперёд.

Энтони сжал меч. Ярость смешалась с холодным расчётом. Он вспомнил все трюки, всю ловкость, всю боль тренировок. Он не мог победить силой — он мог победить умом и отчаянием.

Он отпрыгнул от прямого удара, перекатился через плечо, вскочил, оттолкнулся от обломка стены. Его меч блеснул, едва задевая шерсть. Альфа рычал, разворачиваясь, но Энтони уже запрыгнул на полуразрушенную колонну, оттолкнулся и совершил сальто назад, приземлившись на уступ выше. Альфа промахнулся, его когти впились в камень с оглушительным скрежетом. Энтони спрыгнул вниз, нанося удар по спине. Лезвие оставило кровавую полосу, но не остановило зверя.

— Быстр... — прошипел Альфа, разворачиваясь с нечеловеческой скоростью. — Но недостаточно!

Он бросился, и Энтони едва увернулся, почувствовав, как когти пронеслись в сантиметре от лица. Он отступал, Альфа наседал. Удар, блок, ещё удар... Сила Альфы была подавляющей.

И тут Энтони увидел её — огромную каменную балку, висевшую на остатках перекрытия. Ловушка! Он бросился в сторону, заманивая Альфу под неё. Зверь, ослеплённый яростью, ринулся следом. В последний миг Энтони резко остановился, развернулся и ударил мечом по прогнившей деревянной опоре балки! Дерево треснуло с оглушительным рёвом. Балка рухнула вниз!

— Победа?! — прозвучал Голос, полный надежды.

Но ликовать было рано. С оглушительным рёвом Альфа вырвался из-под обломков! Шерсть была в крови и пыли, но глаза пылали ещё ярче, ещё безумнее! Он бросился на Энтони. Тот поднял меч для защиты... УДАР! Сила была чудовищной. Меч вылетел из онемевших рук Энтони, а сам он отлетел, как тряпичная кукла, ударившись о стену. Боль снова сковала его.

Без оружия. Энтони отчаянно огляделся. Арка! Узкий проход в груде валунов, образованный рухнувшими колоннами. Единственный шанс.

— Идеальная ловушка! — подсказал Голос, и на этот раз в его тоне была странная уверенность.

Со всех сил Энтони рванул к арке, ныряя в тёмный тоннель. Альфа помчался за ним! Камни дрожали и крошились под его тяжёлыми шагами. Он не бежал — он ломился сквозь преграды, как таран, его рык, оглушая, заполнял узкое пространство.

На выходе из тоннеля Энтони споткнулся о тело. Неизвестный лучник. Весь израненный, он, видимо, пытался здесь укрыться, но не успел. Энтони выхватил из его окоченевших пальцев лук, собрал несколько стрел, валявшихся рядом, и выскочил на открытое пространство — туда, где когда-то была площадь великого города.

Альфа, разбивая последнюю колонну, выпрыгнул из тоннеля и приземлился перед ним на все четыре лапы. Пыль взметнулась столбом. Он медленно поднялся на две ноги, его грудь вздымалась, шерсть дыбилась. Глаза не отрывались от Энтони.

— Вот он... — Альфа начал говорить неожиданно спокойно, с каким-то странным, почти ностальгическим пафосом. Он развел руки, указывая на руины, и медленно пошёл назад, спиной к Энтони. — Остатки Великой империи. Города, где люди знали гармонию. Где не было голода, войн, алчности. Где знания ценились выше золота. — Его голос звучал, как песнь по утраченному раю. — Они жили в мире с землёй, с собой... До тех пор, пока не пришли монстры. — Он резко обернулся, и его голос стал ледяным. — Так гласят их летописи. Но, правда в том, что мы появились намного позже. — Он сделал шаг к Энтони. — Люди с далёких земель приплыли на кораблях с парусами цвета крови. Они несли не знание, а огонь и меч. Они сжигали библиотеки, разрушали храмы, убивали стариков и детей, обращали в рабство уцелевших. Они назвали себя «благородными», провозгласив новыми хозяевами этих земель. — Альфа встал прямо перед Энтони. Его дыхание снова стало горячим и зловонным. — Так скажи мне, Энтони... Кто же на самом деле монстр?

Энтони воспользовался моментом. Он мгновенно выпустил три стрелы! Первую и вторую, летевшие в глаза, Альфа поймал с пугающей ловкостью! Третья вонзилась ему в правый бок. Альфа лишь взглянул на торчащее древко. Энтони тем временем запустил четвёртую стрелу высоко в небо, почти вертикально.

— Жалкая попытка, — усмехнувшись Альфа вырвал стрелу из своего тела. — Меня этим не остановить.

— Ты говоришь о жестокости людей, — резко заговорил Энтони, отчаянно пытаясь выиграть секунды, — но сам намного хуже их! Ты убиваешь всех подряд! Женщин, которые прячут детей! Стариков, которые не могут бежать! Младенцев в колыбелях! Ты ничем не лучше тех, кого презираешь!

Слова, как раскалённые копья, вонзились в Альфу, заставив его на какое-то время замереть. В его горящих глазах на миг мелькнуло что-то человеческое — боль, растерянность, океан непрожитого горя. Словно он увидел то, что старался забыть.

— За грехи отцов... — его голос стал тихим, ледяным, — ...ответят и дети. Все они... виновны. Их кровь... на их руках. — Но в последних словах уже не было прежней убеждённости, только надрыв и бесконечная усталость от ненависти.

В этот момент четвёртая стрела, описав дугу, вернулась вниз, целясь Альфе прямо в темя! Не глядя и не отрывая взгляда от Энтони, Альфа сделал лёгкий шаг назад. Стрела вонзилась в землю у его ног.

Лёгкая усмешка тронула волчью пасть Альфы.

Сделав резкий рывок, он мгновенно очутился перед Энтони. Скорость была настолько высока, что Энтони не успел понять, как зверь своей огромной лапой вцепился ему в горло и поднял над землёй.

— Довольно игр, — с оглушительным рёвом он швырнул Энтони со всей яростью!

Энтони пролетел несколько метров и врезался в древнюю стену с такой силой, что каменная кладка треснула. Хруст костей был ужасен. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Кровь хлынула горлом. Он почувствовал, как тело тут же начало затягивать раны, сращивать позвонки, рёбра, но силы были на нуле. Он был разбитой куклой.

Альфа уже стоял перед ним. Энтони увидел рядом свой меч. Из последних сил он потянулся к нему... Но Альфа был быстрее. Громкое рычание, и острые когти с силой вонзились Энтони в правое плечо, пригвоздив его к стене! Боль была невыносимой, заставив его закричать — хрипло, бессильно.

Зверь склонился над ним, его горячее дыхание обжигало лицо. Глаза Альфы пылали в сантиметрах от него.

— Почему? — прошипел Альфа, и в его голосе вдруг прозвучало не только презрение, но и странное, почти человеческое недоумение. — Почему ты отвергаешь истинного себя? Свою природу? Что держит тебя в этих оковах? Что тебя держит?!

Энтони открыл глаза. И увидел её. Кирию. Она лежала без сознания в сотне метров, бледная, хрупкая, как сломанный цветок. Он всеми силами пытался увести бой подальше... и всё равно вернулся к ней. Страх за неё, чистый и животный, пронзил его сильнее когтей Альфы.

Оборотень увидел волнение в глазах Энтони, увидел, куда он смотрит. Он медленно повернул голову в сторону Кирии. Потом вернул взгляд на Энтони. В его горящих глазах вспыхнуло холодное понимание.

— Теперь... всё ясно, — спокойно, почти разочарованно произнёс Альфа. — Лишь потеряв всё... ты освободишься. Станешь собой. Настоящим. — Он вытащил когти из плеча Энтони. Кровь хлынула ручьём. — И я... помогу тебе сделать этот шаг.

Альфа медленно, неотвратимо направился к лежащей без сознания Кирии. Его шаги были тяжёлыми, как шаги Судьбы.

Слепящий, всепоглощающий ужас охватил Энтони. Он пытался подняться, оттолкнуться от стены, но тело не слушалось. Кости ещё не срослись. Он упал на бок, ухватившись окровавленной рукой за рукоять своего меча, но сил поднять его не было. Он мог только смотреть, как Альфа приближается к Кирии. Как его огромная, когтистая лапа поднимается над её беззащитным телом для смертельного удара.

Он не мог допустить этого. Не мог потерять последнее. Не мог позволить этому чудовищу уничтожить то немного света, что осталось в его жизни.

В этот миг абсолютного отчаяния Энтони почувствовал нечто. Не ярость. Не страх. Силу. Первозданную. Тёмную. Она вскипела в самой глубине его существа, в самых потаённых уголках души. Она рвалась наружу, как лава из жерла вулкана, сжигая всё на своём пути — боль, страх, сомнения, человеческие ограничения. Она требовала высвобождения.

И где-то далеко, за пределами этого мира, в чертогах, забытых временем, восседающий на каменном троне тёмный силуэт приоткрыл глаза. Два багровых угля, полыхнувших адским пламенем, словно наблюдая за рождением новой силы...

И тогда что-то внутри Энтони изменилось.

Глава 32. Пробуждение

Земля взвыла под сокрушительным ударом Альфа. Камни древней площади взорвались в пыль, взметнув фонтан осколков. Удар был рассчитан на уничтожение — на стирание хрупкой жизни с лица земли. Но когда пыль осела, открылось пустое логово смерти. На месте, где секунду назад лежала Кирия, не было ничего. Ни клочка ткани, ни капли крови. Только испещрённая трещинами земля и тишина, гулкая, как предвестие бури.

Альфа замер. Его звериные глаза, пылавшие яростью, сузились до щёлочек. Тяжёлое дыхание вырывалось из его пасти. Он поднял лапу, разглядывая её с нечеловеческим любопытством. На грубой, словно кожа, ладони зияла длинная, глубокая рана. Чёрная, густая кровь сочилась из пореза, но не пульсировала жизнью, а лишь медленно стекала. И самое странное — рана не затягивалась. Края оставались рваными, открытыми, будто сама плоть отвергала природный дар регенерации. Надрез был чистым, ровным, но несущим в себе леденящее тление.

«Кто? Кто смог нанести мне такую рану? И почему… почему она не заживает?» Вопросы, острые как его когти, крутились в сознании Альфа, смешивая первобытную ярость с ледяной струйкой страха и жгучим любопытством.

— Любопытно… — прошептал он, и его голос, низкий, хриплый, вибрирующий мощью, прозвучал непривычно задумчиво, почти человечно.

Он медленно, с королевской величавостью, повернул свою массивную голову. Взгляд, тяжёлый как свинец, упал на фигуру, стоящую от него в двадцати шагах. Энтони. Но это был уже не юноша, с которым он сражался мгновение назад. Это было нечто иное.

Энтони стоял спиной к Альфе, бережно прижимая к груди бессознательное тело Кирии. Его кожа стала абсолютно чёрной, как самая глубокая ночь, а волосы, словно дым, тянулись вверх, будто пытаясь ускользнуть от земного притяжения. Воздух вокруг него дрожал и искажался, как будто он стоял в эпицентре невидимого пламени.

С бесконечной, почти ритуальной осторожностью Энтони положил Кирию на уцелевшую каменную плиту в стороне. Его движения были плавными, точными, лишёнными суеты. Затем он повернулся к Альфе. Его глаза — всё ещё голубые, как небо — были единственным, что осталось от прежнего облика. В них читалась решимость, смешанная с чем-то тёмным, чужим.

— В тот день я услышал его голос, — начал говорить Энтони, и его голос звучал странно, как будто два существа говорили одновременно: человек и демон, сливаясь в один гармоничный, но пугающий хор. — Силы… больше силы… — Он замолчал, сжимая в руке меч. Лезвие меча было чёрным, словно впитало в себя тьму, которая теперь окружала его. — И если ради спасения тех, кто мне дорог, нужно стать монстром… то я согласен.

Альфа усмехнулся; его пасть растянулась в широком, зверином оскале, полном не только ярости, но и дикой, первобытной гордости, даже восхищения.

— Наконец-то… — прорычал он, и его голос гремел, как далёкий гром. — Наконец ты принял истину. Принял себя!

Но он не успел закончить фразу. В одно мгновение Энтони оказался перед ним — его движение было настолько быстрым, что даже воздух не успел среагировать. Удар ногой в челюсть Альфы был настолько мощным, что зверь едва устоял на ногах. Его голова резко дернулась в сторону, а тело развернулось от силы удара.

— Вот он! — проревел он, поворачиваясь. — Вот истинный лик! Тот, кого я могу назвать братом!

Энтони не ответил. Он стоял неподвижно, как изваяние ночи. Его голубые глаза, холодные и бездонные, были прикованы к Альфе. Чёрный меч в его руке казался не оружием, а продолжением его воли — острием самой тени. Тьма сгущалась вокруг них, поглощая свет; звуки мира затихали, будто сама земля затаила дыхание, ожидая исхода битвы.

И битва вспыхнула.

Воздух загудел от напряжения. Альфа первым бросился в атаку. Его прыжок был ураганом разрушения. Лапы вспарывали землю, рык разрывал тишину, сотрясая руины. Он летел, как метеор; когти — серпы смерти, готовые рассечь мир пополам. Энтони не дрогнул. Его чёрный меч взметнулся навстречу, не сверкая, а поглощая свет. Столкновение было ужасающим. Ударная волна, видимая как сгусток искажённого воздуха, вырвалась из точки встречи, сметая всё в десятки метров. Казалось, земля вздохнула под этим ударом.

— И это вся твоя сила?! — прошипел Альфа, полный вызова, отталкиваясь от клинка с нечеловеческим усилием.

Он прыгнул снова; когти блеснули, целясь в горло. Но в точке удара Энтони растворился, как дым. Альфа впился когтями в пустоту, в камень. Прежде чем он успел понять, Энтони стоял позади него. Удар кулаком в челюсть развернул Альфа на 180 градусов. Но Энтони был уже там, куда голова зверя повернулась — ещё один удар, вернувший Альфа в исходное положение с оглушительным треском. Ошеломлённый, Альфа яростно махнул лапой, пытаясь сбить неуловимого противника. Энтони скользнул между когтями, как тень между солнечными лучами; его движения были гипнотически плавными, невероятно быстрыми. Удар снизу вверх в челюсть Альфа заставил его запрокинуть голову. И в этот миг Энтони был уже над ним, падая как камень, сокрушительным ударом пятки. Альфа рухнул на четвереньки с грохотом, сотрясшим землю.

— Думаешь, стал монстром?! — зарычал Альфа, поднимая голову; кровь и слюна стекали по морде. В его глазах горела униженная ярость. — Ты даже не представляешь, на что способен настоящий монстр!

Он взревел, и этот звук был воплем раненого титана. Его лапа обрушилась на землю с чудовищной силой. Земля содрогнулась, как при землетрясении. Трещины поползли во все стороны от точки удара. Энтони, стоявший на камнях, потерял равновесие. Миг — и Альфа воспользовался им. Его удар был молниеносным, как выпад змеи. Лапа врезалась в Энтони, отшвырнув его, как щепку, в полуразрушенную каменную арку. Грохот падающих камней, облако пыли, закрывшее всё.

Альфа почувствовал на боку резкую, жгучую боль. Ещё одна глубокая рана, из которой сочилась чёрная кровь, зияла там, где секунду назад был Энтони. Он резко развернулся — Энтони стоял за его спиной; чёрный меч капал тёмной кровью. Без единого звука, без следа удара о стену.

Ярость Альфа достигла пика. Он бросился в атаку, ослеплённый яростью. Но Энтони был уже в движении. Его скорость превзошла пределы понимания. Он не бежал — он исчезал и появлялся, как кошмар, оставляя после себя лишь дрожащий воздух и холодный след. Каждый яростный выпад Альфа встречал пустоту. Когти рвали воздух там, где только что была цель. А Энтони появлялся в другом месте — слева, справа, сзади — и каждый раз его меч оставлял на теле Альфа новую кровавую метку: на плече, на бедре, поперёк груди. Раны текли чёрной кровью, не заживая. Боль и бессилие сковывали зверя.

Альфа, наблюдая, выслеживая малейший намёк на движение в искажённом воздухе, поймал момент. В долю секунды перед очередным ударом Энтони он рванулся вперёд с невероятной для своих размеров скоростью. Его пасть разверзлась; клыки, длинные как кинжалы, вонзились Энтони в плечо с хрустом рвущейся плоти и ломающейся кости! Но Энтони не издал ни звука. Ни стона. Ни крика. Только его голубые глаза вспыхнули ледяным огнём. В то же мгновение его меч вспорол предплечье Альфа, вонзившись глубоко в кость! Жгучая боль, в тысячу раз сильнее любой предыдущей раны, пронзила Альфа. Он взвыл — звуком, полным боли, ярости и ужаса — и отшвырнул Энтони прочь с чудовищной силой. Энтони пролетел через всю площадь и врезался в дальнюю башню, обрушив часть стены.

Два противника замерли на разных концах поля. Рана на плече Энтони медленно, но верно стягивалась; чёрная плоть пульсировала и срасталась, оставляя лишь тёмные шрамы. Воздух шипел вокруг заживающей плоти. В то время как Альфа тяжело, хрипло дышал, стоять на двух ногах он уже не мог. Он опустился на четвереньки, как загнанный, израненный волк. Кровь, чёрная и густая, струилась из множества ран. Его мощь таяла на глазах.

— Покончим… с этим… — прохрипел Альфа; его голос был поломанным, полным боли и странного… ожидания. Он собрал последние крохи своей силы.

Энтони медленно принял боевую стойку. Он расставил ноги шире плеч, чуть присел, опустив центр тяжести. Меч он держал вдоль правого плеча, лезвием вперёд, остриё направлено в грудь Альфа. Левой рукой он накрыл лезвие сверху; ладонь легла на плоть клинка, словно благословляя его на последний удар или удерживая заключённую в нём бушующую тьму. В его позе читалась непоколебимая решимость и смертельная концентрация. Он был непробиваемой стеной, роком, последним судьёй.

Альфа увидел эту стойку. В его глазах мелькнуло последнее пламя ярости, смешанное с признанием силы противника. Он взревел, собрав всё, что осталось. Его лапы вспороли землю; он рванулся вперёд, как последний таран обречённой крепости, вырывая куски камня из-под себя. Земля дрожала под его бешеной атакой. Казалось, он вобрал в себя всю ярость мира. Он сделал последний, отчаянный прыжок, вытянув вперёд когтистые лапы, разинув пасть в немом рыке; всё тело — снаряд уничтожения.

Энтони стоял неподвижно. Как скала. Его глаза, холодные и бездонные, были прикованы к Альфе, отслеживая каждую долю миллиметра его движения. Он ждал. Дыхание мира замерло.

И вот, в тот миг, когда когти Альфа были в сантиметре от его груди, когда звериная пасть готова была сомкнуться на его горле, когда сама смерть вдохнула ему в лицо — Энтони сделал выпад.

Это был не просто шаг. Это было свершение. Тело его слилось с тенью, меч превратился в луч чистой тьмы, молнию, вырвавшуюся из глубин ада. Он двинулся вперёд и сквозь, как призрак, пронзая пространство и время. Остриё меча, направленное как копьё, встретило грудь Альфа в самом центре — там, где билось или когда-то билось сердце зверя.

Глава 33 Не все люди

Сталь вошла тихо, с хлюпающим звуком, протиснувшись меж рёбер, словно нож в масло. Последний удар. Энтони почувствовал, как клинок его меча насквозь пронзил грудь зверя, встретив на миг сопротивление кости, а затем провалившись в пустоту за спиной противника. Зверь — огромный, покрытый шерстью, с клыками, что ещё секунду назад рвали воздух в ярости, — замер. В его синих, человеческих глазах мелькнуло нечто: не боль, не страх, а… облегчение? Потом колени подломились, и исполинское тело рухнуло на землю, подняв облако пыли, оседавшее на его тёмную, слипшуюся от пота и крови шерсть. Звон металла о камень эхом разнёсся по внезапно оглохшему полю.

В этот миг, глядя в угасающие глаза зверя, Энтони увидел… чужие воспоминания.

***

Поле. Бескрайнее, золотое, колышущееся под ласковым ветром. Солнце палило, но его жар был добрым, живительным, наполняющим колосья силой. Его поле. Неблагородная земля — так говорили все. Болото, поросшее сорняками да кривыми, чахлыми деревцами. Местный барон, лорд Эдгар, отдал её за бесценок с презрительной усмешкой, словно избавлялся от мусора. Но он видел потенциал. День за днём, месяц за месяцем — лопата, грабли, пот, сбитые в кровь руки. Он осушил топи, выкорчевал коряги, вдохнул жизнь в истощённую землю навозом и надеждой. И земля ответила. Первые робкие всходы, потом море зелени, и наконец — золотая пшеница, густая, высокая, шелестящая обещанием жизни.

Дом. Небольшой, срубленный своими руками, пахнущий свежим деревом и… хлебом… Его жена — Лира, с руками, вечно припорошёнными мукой, с улыбкой, теплее печи. Её караваи — пышные, с хрустящей корочкой — стали легендой деревни. Она пекла их с любовью, а он продавал по цене, доступной даже самому бедному батраку. «Зачем наживаться на голоде?» — говорил он. И люди, сперва с осторожностью глядевшие на чужака, сбежавшего от войны из соседнего королевства, стали приходить не только за хлебом. За советом. За добрым словом. У него были Лира, пятилетний озорник Марк с глазами цвета неба и крошка Эльза, только что научившаяся ходить, цеплявшаяся за его штанину. Это был его мир. Его тихая гавань, выстраданная, вымоленная.

Барон. Тот самый день. Грохот копыт, лязг доспехов, нарушившие деревенскую идиллию. Лорд Эдгар, высокий, надменный, в бархатном камзоле, блестящем от дорогих вышивок, осматривал поля. Его тонкое лицо, обычно выражавшее скуку или презрение, исказилось от неподдельного изумления.

— Впечатляет, — произнёс он, подойдя так близко, что тот почувствовал запах дорогих духов, смешанный с потом коня. — Болото… а ты сделал из него чернозём. За год!

Барон обвёл взглядом ухоженные угодья, дом, амбары.

— Продай. Я дам вдвое больше, чем ты заплатил.

Он низко поклонился, и сердце сжалось от предчувствия.

— Благодарю, милорд. Но… это дом. Для меня, для моих детей. Я не могу.

Тень скользнула по лицу барона. Его губы сжались в тонкую ниточку.

— Как знаешь, мужик. Но помни — моя щедрость не вечна.

Он развернулся, вскочил в седло и ускакал, не оглядываясь.

Следующее утро началось с топота. Не мирного стука молотка или мычания коровы, а с грохота десятков копыт. Королевская стража в синих плащах с королевской лилией окружила ферму. Он выбежал, прикрывая глаза от утреннего солнца.

— В чём дело?

Капитан, человек с каменным лицом, развернул пергамент с тяжёлой печатью. Голос его был металлическим:

— По указу его Величества Короля Теодора Второго вы и все члены вашей семьи обвиняетесь в государственной измене и задерживаетесь до суда королевской палаты.

Мир померк. Лира вскрикнула из дома. Марк испуганно спрятался за отца. Он пытался протестовать, но грубые руки в кольчугах уже впились в него, вырвав из объятий сына. Их затолкали в телегу, как скот. Последнее, что он видел, — родной дом, уменьшающийся в пыли дороги.

Темница. Сырость, крики других узников, плач Эльзы. Бесконечные часы в темноте. Потом — зал суда. Огромный, круглый, под куполом, расписанным сценами правосудия, которое казалось здесь такой же фреской — красивой и далёкой. Скамьи по кругу, заполненные важными господами и дамами в шелках, с холодными, любопытными взглядами. В центре, на возвышении, — сам король Теодор, тучный, с тяжёлым взглядом, утопающий в горностаях. И вот он вошёл — лорд Эдгар. Его шаги гулко отдавались под сводами. Он поклонился королю, затем повернулся к фермеру. Палец, указующий, как копьё.

— Ваше Величество! Как Вам ведомо, вчера был схвачен шпион из Вельгарда. Под пыткой, в предсмертных муках, он назвал своего сообщника! — Голос барона звенел ложью, но звучал убедительно. — Этот человек! Он давал шпиону кров и пищу на своей ферме! Прятал врага королевства!

Фермер рванулся вперёд, звеня цепями.

— Ложь! Клянусь жизнью! Мы жили мирно! Соблюдали законы!

Барон даже не взглянул на него.

— Благородные не лгут! — произнёс он ледяным тоном.

Король махнул рукой, устало.

— Довольно. Виновность или невиновность решат Небеса. Испытание Зверем. Увести.

Руки стражников, как клещи. Фермер успел обернуться. Взгляд лорда Эдгара. Там не было злобы. Там была лишь ухмылка.

Вечер. Врата. Огромные, дубовые, окованные железом. Скрип петель — звук, открывающий врата ада. Их толкнули вперёд, в ослепительный свет факелов и… рёв. Тысячи глоток. Овальная чаша, залитая песком, уже впитывавшим кровь. Высоченные стены, утыканные рядами лиц — орущих, смеющихся, жаждущих зрелища. Они шли к центру, маленькая кучка людей на огромном пространстве смерти. Лира, бледная как полотно, прижимала к груди Эльзу, закутанную в тряпьё. Фермер крепко держал руку Марка, чувствуя, как мелко дрожит маленькая ладонь. На главной ложе, под балдахином, поднялся король. Рёв утих. Он поднял руку. Голос его, усиленный рупором, раскатился по арене:

— Да начнётся Испытание!

И рёв вспыхнул с новой, нечеловеческой силой. Трибуны затряслись. В этот момент на противоположной стороне с грохотом открылись клетки.

Волки. Сначала тени. Потом — жёлтые глаза, сверкающие в полумраке выхода. Рычание, низкое, голодное, сливающееся в один жуткий гул. Десять? Двенадцать? Теней выскользнуло на песок. Тощие, с оскаленными клыками, слюнявыми пастями. Они не спешили. Обходили жертв, смыкая кольцо, их спины выгнулись, шерсть встала дыбом. Запах страха, исходивший от семьи, сводил их с ума. Фермер оттолкнул жену и детей за спину, раскинув руки, как живой щит. Его сердце колотилось, вырываясь из груди. Один волк, крупнее других, сделал выпад. Не на него. На Марка! Инстинкт сработал быстрее мысли. Фермер рванул руку навстречу пасти. Клыки вонзились в предплечье, пробивая кожу, мясо, с хрустом сжимая кость. Боль, острая, обжигающая, пронзила его. Но боль за детей была сильнее. Он заорал — не от боли, от ярости — и со всей силы ударил кулаком по морде зверя. Хрящ хрустнул. Волк взвизгнул, отпрыгнув, тряся окровавленной мордой. Но это был сигнал. Ещё один волк вцепился ему в бедро. Фермер рухнул, чувствуя, как другой зверь рвёт икру на второй ноге. Песок во рту. Боль. Он пытался ползти, вырываться… И услышал тот крик. Крик Лиры. Адский, раздирающий душу. Он поднял голову.

Стая облепила его семью. Клочья одежды. Всплески алой крови на песке. Рычание зверей, смешанное с… хрустом. Марка уже не было видно под телами волков. Лира, ещё живая, отчаянно прикрывала собой Эльзу, а волк рвал ей спину. Глаза жены встретились с его глазами. В них был ужас. Безысходность. Прощание. Потом ещё один волк впился ей в горло. И крик оборвался. Фермер завыл. Звук, не принадлежащий человеку. Он рванулся к ним, но волк, уже терзавший его плечо, вцепился ещё глубже, намертво пригвоздив к земле. Он мог только смотреть. Смотреть, как пожирают его мир. Его любовь. Его будущее. И над этим кошмаром — ликование трибун. Смех. Аплодисменты. Он поднял взгляд сквозь пелену боли и слёз. И увидел их. Соседей. Тех, кому он давал зерно. Тех, чью крышу чинил. Кого кормил. Они аплодировали! Улыбались! Указывали пальцами на его гибнущую семью! Животное наслаждение светилось на их лицах. Волки рвали его плоть, но эта картина жгла сильнее. Последние силы уходили. Он приподнялся, глотнул кровавый воздух, крикнул в ревущую толпу, в лицо королю, барону, соседям:

— Прошу…

Его голос потонул в хохоте. Глумливый, бессердечный хохот. Всё кончено. Он упал лицом в песок, тёплый и липкий от его крови. Последний выдох. Последнее слово, выжатое из самой глубины разбитой души, шепотом, полным бесконечной тьмы:

— Ненавижу…

Боль… исчезла. Шум… стих. Время… остановилось. Фермер почувствовал себя невесомым. Он поднял голову. Мир вокруг был застывшим: волки в прыжке, брызги крови в воздухе, оскаленные рты трибун — всё превратилось в жуткую статую. Перед ним стояла Тьма. Не просто тень, а сгусток непроглядного мрака, принявший смутные очертания человека. Лица не было видно, лишь два уголька — глаза, пылающие адским красным светом, смотрели прямо в него, в самую душу. Безмолвно. Оценивающе. Потом Тьма наклонилась. Холодная, неосязаемая, но невероятно тяжёлая рука легла ему на окровавленное плечо. И в тело хлынуло… Нечто. Не сила. Мука. Адская, разрывающая. Кости ломались и тут же срастались заново, больше, толще. Мышцы набухали, рвали кожу, покрываясь густой, грубой шерстью. Пальцы вытягивались, ногти превращались в кривые сабли когтей. Череп деформировался, челюсть выдвигалась вперёд, заполняясь кинжалами зубов. Он завыл от нечеловеческой боли и ярости, но звук был звериным рыком. Время вернулось в своё русло.

Волки, только что терзавшие его, отпрянули с визгом, почуяв нечто чудовищное, первобытное, что затмевало их собственную дикость. Фермер… нет… Зверь поднялся на задние лапы. Взгляд упал на кровавые останки на песке. И тогда внутри взорвалась сверхновая. Ярость. Чистая. Абсолютная. Нечеловеческий рёв потряс арену, заглушив на мгновение рёв толпы. Он повернул свой взгляд на трибуны. На лица, застывшие в ужасе. На смех, превратившийся в окаменелые гримасы. Один прыжок — мощный, невероятный — перенёс его через пропасть на первый ярус. Первый взмах когтистой лапы — и голова зрителя взорвалась алым фонтаном. Второй — грудная клетка следующего сложилась, как карточный домик. Кровь хлестала, кости хрустели, вопли сливались в один непрерывный стон ужаса. Он не выбирал. Он уничтожал. Каждого. Барона, пытавшегося бежать. Короля, застывшего в своём кресле. Капитана стражи. Соседа с добрым лицом, который сейчас мочился от страха. Всех. Трибуны превратились в бойню. Никто не ушёл. Никто. Когда последний крик затих, на залитой кровью арене стоял лишь монстр, тяжело дышащий, покрытый не своей кровью, ревущий в мёртвую тишину на опустевшие места.

***

— Ты ведь тоже был человеком, Брут, — произнёс Энтони тихим, хриплым голосом.

Он стоял над бывшим зверем. Тот лежал навзничь, опершись спиной о валун, уже снова человек. Мужчина лет тридцати, сильный, с плечами работяги, с густыми волосами и щетиной на лице. Только глаза… синие глаза остались прежними, но теперь в них была бездонная усталость и горечь, глубже любых ран.

— Я не был рождён монстром… — выдохнул Брут, каждое слово давалось с усилием, кровь пузырилась на губах. — Люди… сделали меня таким.

Энтони почувствовал, как его собственная тёмная сущность, пробудившаяся в бою, отступает, затихая в глубине его сознания. Он снова был человеком — усталым, израненным, но человеком.

— Люди всегда были жестоки и никогда не изменятся, Энтони. — Голос Брута был тихим, но невероятно твёрдым. — Слабые… прячутся. Или лижут сапоги сильным. Сильные… берут власть. Она гниёт их изнутри. Как гниль… в яблоке. Века проходят… а они все те же. Насилие. Жестокость. Для забавы. — Он закрыл глаза, будто видя те лица на трибунах. — Они все… были там. Мои друзья? Соседи? Я… кормил их. Давал работу. А они… — он открыл глаза, в них вспыхнула старая боль, — …смотрели. Ликовали. Я слышал их смех… над криками моих детей. Хватит… обманывать себя… что всё хорошо.

Энтони молчал. Что он мог сказать? Оправдать не оправдываемое?

— Если искать в людях только тьму, то можно упустить свет. Когда-нибудь… — тихо произнёс он, глядя на рассвет, — …всё изменится.

Брут слабо улыбнулся уголком губ.

— Надеюсь… ты не ошибаешься.

Он перевёл взгляд вверх, на проясняющееся небо, где в утренних лучах освещались облака. И замер. Взгляд его затуманился, ушёл куда-то далеко-далеко…

***

— Что? Где я?

Ветер. Тёплый, ласковый, пахнущий… пшеницей. Брут стоял посреди бескрайнего золотого моря. Колосья, тяжёлые от зерна, касались его ладоней, шелестели нежную песню. Солнце светило по-домашнему, согревая кожу. На краю поля, утопая в зелени сада, стоял дом. Его дом. Дверь скрипнула. Лира! Она вышла на крыльцо, в простом платье, с сияющей улыбкой, на руках — Эльза, смеющаяся, тянущая к нему ручки. А рядом — Марк! Его мальчик, здоровый, живой, с румяными щеками!

— Папа! — закричал Марк и помчался через поле. — Папа! Ты наконец-то пришел!

Мальчик врезался в него, обхватив руками за талию, запрокинув счастливое лицо.

— Ты ведь больше не уйдёшь?

Сердце Брута готово было разорваться от переполнявшего его чувства. Он опустился на колени, обнял сына, потом подбежавшую Лиру с Эльзой. Он обнимал их всех, крепко-крепко, вдыхая родной запах хлеба, солнца и детских волос. Слёзы катились по его щекам, но это были слёзы абсолютного, немыслимого счастья.

— Никогда, сынок. Никогда.

Лира положила руку ему на щеку, смахнула слезу. Глаза её светились безмерной любовью.

— Пойдём в дом, милый. Ужин уже готов.

***

Энтони видел, как улыбка — чистая, без тени горечи, улыбка того фермера — озарила лицо Брута. Как по его щеке скатилась последняя слеза, чистая, как роса. И как в этот миг тело его начало распадаться. Не на куски, а на мельчайшие частицы, словно песчинки, вымытые из древней статуи. Сначала кончики пальцев, потом руки, грудь… Прах, серый и невесомый, поднялся в тёплом вечернем воздухе. Лёгкий ветерок, словно пришедший с того самого пшеничного поля, подхватил его, закружил в медленном, прощальном танце и унёс ввысь, к тем самым облакам, на которые смотрел Брут. В небо. К дому.

Энтони долго стоял в наступившей кромешной тишине. Поле боя, ещё пару минут назад ревущее яростью и болью, теперь лежало под покровом утреннего рассвета, безмолвное и пустое. Лишь запах крови да пыли напоминал о случившемся.

Он глубоко вдохнул утренний воздух, вложил меч в ножны с глухим щелчком. Подошёл к Кирии, всё ещё лежавшей без сознания у края поля. Осторожно, почти бережно, поднял её. Её тело было лёгким, хрупким в его сильных руках. Развернулся и медленно, очень медленно, пошёл по пыльной тропе, ведущей к высоким стенам столицы. Его шаги были беззвучны на мягкой земле. Он не оглядывался. Он просто шёл, унося с собой все мысли и хрупкое тело девушки — ещё одну жертву в бесконечной игре сильных мира сего.

Слова Брута звенели в его ушах, тяжёлые, как камни: «Люди никогда не изменятся…»

Голос в его голове прошептал:

— Может… он был прав?

Эпилог

Слова, ворвавшиеся в тишину святая святых, прозвучали как гром среди безоблачного неба.

— Ваше святейшество! — выдохнул гонец, рухнув на колени у подножия мраморных ступеней алтаря. Его грудь вздымалась, будто он бежал сквозь сам ад. — У них… у них получилось.

Старец в белоснежных одеждах медленно обернулся. Лицо его, изборождённое морщинами веков и молитв, застыло в немом ожидании. Глаза — мутные, но всё ещё острые, как лезвие кинжала под пеплом, — сузились.

— О чём ты? — произнёс он, и голос, несмотря на возраст, прокатился по залу, отражаясь от сводов, будто сам храм дрогнул от его звука.

— Королевство Эмбер… — Гонец сглотнул, будто боясь осквернить священное имя. — Они победили Альфу.

На миг в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно потрескивание угля в чаше священного огня. Затем глаза старца расширились — не от страха, не от радости, а от озарения. От осознания: мир, застывший на грани гибели, внезапно обрёл новый пульс.

— Немедленно! — вырвалось у него, и в голосе звучал не приказ — воля судьбы. — Отправьте гонца! Пусть скачет день и ночь, пусть конь рухнет мёртвым у ворот Эмбера, но мы должны быть первыми! Первые — с просьбой, с союзом, с надеждой!

Он поднял взор, и его фигура, казавшаяся хрупкой под тяжестью лет, вдруг обрела величие древнего дуба, выстоявшего все бури.

— Наконец-то, — прошептал он, глядя сквозь витражи на закат, окрасивший небо кроваво-золотым отсветом, — у человечества появился шанс.