Другая планета

Предисловие автора

Дорогой друг! Да, именно «друг», и это не пафос. Ведь только близким людям доверяют самое сокровенное и ценное, что есть в жизни. Будь то интимная тайна или пин-код банковской карты. А поскольку я, пускай чуть-чуть, но всё же приоткрываю перед тобой занавес своих чувств и мыслей, иначе как близкими друзьями нас и назвать нельзя. Так вот, мой друг, ты держишь перед собой хоть и совсем небольшую, но очень дорогую моему сердцу книгу под названием «Другая планета». Да простят меня уважаемые любители фантастики и фэнтэзи, но несмотря на название, она вовсе не о космических баталиях, героях-попаданцах, инопланетных захватчиках или параллельных вселенных. Хотя нет, слово «вселенная» здесь как раз уместно, поскольку эта книга — о детстве. Точнее, о детской наивности, искренности, настоящей дружбе и, конечно же, любви. В самом чистом и бескорыстном понимании этого слова.

Почему же эта книга так дорога мне? Да просто потому, что в ней собраны истории, некоторые события из которых действительно имели место в моей жизни. Но предупреждаю: не стоит даже пытаться разбираться, где, подобно пасхальным яйцам, в тексте сокрыты факты моей биографии, а где вымысел. Равно как и нет смысла проводить аналогию между реально существующими людьми и героями моих произведений. Даже если совпадения кажутся весьма явными, всё это по большей части лишь игра моего воображения, не более того.

Итак, мой друг, я предлагаю тебе ненадолго побыть своеобразным космонавтом и путешественником во времени. Потому что сейчас тебе предстоит перенестись из окружающей действительности и текущей календарной даты на много лет назад, на совершенно другую, очень далёкую планету под названием Детство, где каждый взрослый человек однажды уже побывал. Однако, почему-то всеми силами стремился её покинуть и навсегда отправиться в открытый космос, безжалостно выбросив из своей памяти, словно пустой конфетный фантик, факт её существования. И всё же втайне всегда мечтал когда-нибудь вернуться на неё снова.

Так за чем же дело стало? Если ты, мой рисковый друг, готов к приключениям, то наше путешествие начинается прямо сейчас. Пожалуйста, проверь, пристёгнуты ли ремни безопасности и все ли системы нашего корабля работают отлично. Всё готово? Тогда остаётся лишь махнуть на прощанье рукой, улыбнуться и сказать:

— Поехали!

Пьяная вишня. Пролог

Не люблю я предновогоднюю суету. Ходишь по магазинам, точно по длинному бесконечному лабиринту с этими бессмысленными сувенирами и озабоченными лицами таких же, как и ты, потерянных покупателей, жаждущих приобрести какую-нибудь безделушку. Всё надеешься, что случится некое чудо, и ты найдёшь среди этой мишуры, разноцветных стекляшек и огоньков то, что тебе непременно нужно купить. В таких случаях я всегда делаю так, как меня учил в детстве отец: касаюсь левой стены и иду, не отнимая руки, пока не встречусь взглядом с главным стражем-минотавром этого лабиринта — кассиршей. Она всегда смотрит на меня с некоторым презрением, ведь обычно моя корзина для покупок пуста. Но только не сегодня. Не глядя на полки, я сметаю всё подряд, забывшись на несколько мгновений.

(первой в ладони случайно оказывается упаковка небьющихся ёлочных шариков)

Я откровенно пялюсь на женщину у противоположного стеллажа с новогодними украшениями. Крепко зажмуриваю глаза и снова открываю. Она выбирает цветную мишуру.

(неужели мне…)

Нет, не чудится. Это моя бывшая классная руководительница — Вероника Дамировна.

(в корзину с ускорением летит пластмассовый дед мороз)

Её когда-то шикарные каштановые волосы сейчас торчат из-под шапки, словно изрядно потасканная и выцветшая пакля.

(горсть хлопушек сыплется следом)

Одета она неброско и как-то по-старушечьи, что ли. Поверх куцего пуховичка — нелепая шаль. Сапоги из кожзама давно поистёрлись и просят замены.

(гирлянда из серебристых звёздочек прошуршала мимо)

Боже, кто же тот художник, что безжалостно стёр с её лица ярко-алый румянец и улыбку, от которой в груди у меня что-то громко и часто когда-то начинало биться?! Чем она так провинилась перед ним?

(ватага символов этого года — игрушечных змей с пришитыми к хвостам шоколадными монетками — обрушилась в корзину)

Следующий на очереди — ёлочный дождь. Она поворачивается ко мне,

(как же она постарела!)

наши взгляды на какое-то мгновение пересекаются. Конечно же, она не узнала меня, ведь с тех пор, как я видел её последний раз, прошло почти 30 лет. Однако и она уже далеко не та красавица, чей облик навсегда отпечатался в моей памяти с тех пор, когда я был ещё наивным и глупым мальчишкой. В ней изменилось почти всё. Но главное — глаза. Они тусклые и грустные, какие-то стеклянные и неживые. Мне стало жаль её, захотелось тепло обнять и поговорить с ней по душам, признаться, как по-детски был в неё влюблен когда-то. Но почему-то я так и не решился. Впрочем, как и в далёком 1989 году…

Вероничка

— Серый, ну ты чо там так долго?

— Тише, не ори, а то спалишь меня.

— Да Кабан давно уже ушёл, выходи. Я видел, как он на улицу выбежал. Пошли в класс, а то Вероничка ругаться будет, да ещё «Феликс» прижжёт.

— Ладно, выхожу уже.

Я тихонько приоткрыл дверь и выглянул. Санька стоял напротив, глазами косясь вправо. Сообразить я ничего не успел. Кто-то с силой рванул дверь, и я от неожиданности вылетел из туалета, угодив Саньке головой прямо в живот. От резкой боли он согнулся пополам и, шумно выдохнув, повалился на спину, чудом не ударившись затылком о кафельный пол. Я же больно шмякнулся животом, раскинув руки, будто в полёте. Не дав мне ни секунды, чтобы сообразить, в чём дело, Кабан схватил меня за ноги и потащил обратно к туалету. Я сопротивлялся, как мог, пытаясь зацепиться короткими ногтями за скользкий и холодный кафель, но безуспешно. Крепкие руки Кабана тащили меня прямиком к толчку. Я, конечно же, истошно орал, но всё это было бесполезно. Туалет был в конце коридора, и мои крики вряд ли кто-нибудь из учителей смог бы услышать. Наконец, Кабан бросил мои ноги и, схватив за шиворот, развернул к унитазу. Вонь была непередаваемая. Я упёрся руками в основание толчка, боясь даже подумать о том, что он сейчас со мной сделает. Даже на секунду представил его ухмыляющуюся, щедро осыпанную веснушками рожу, наблюдающую, как моя голова ныряет в унитаз. В общем, не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы, вдруг, не раздался мелодичный, с властными нотками, голос Вероники Дамировны.

— Кабановский! Алексей! Это что такое! Ну-ка, отпусти его и марш к директору, быстро!

— Ладно, я потом с тобой разберусь, — прошипел Кабан.

Я с облегчением почувствовал, как рука, сжимающая ворот пиджака моей формы, с явной неохотой куда-то исчезла. И Кабан, скорчив гримасу невинного ребёнка, засеменил к кабинету директрисы. По-прежнему находясь на карачках, я медленно развернулся. Перед моим носом возникли чёрные туфли Веронички, похожие на индейские пирóги, которые я видел на рисунках в книжке про Зверобоя. Никогда ещё мне не приходилось так близко перед собой видеть её ноги. Они были красивые, несмотря на то, что их скрывали чёрные чулки и такого же цвета юбка ниже колена. Стесняясь поднять голову и встретиться взглядом с Вероникой Дамировной, я опустил глаза в пол и густо покраснел.

— Серёжа, с тобой всё в порядке? — мягко спросила она.

Я кивнул.

— Ну, тогда умойся и беги на литературу. А то сейчас звонок прозвенит. Евгений Александрович не любит, когда на его уроки опаздывают. А после урока я буду ждать тебя у директора. Хорошо?

Я снова кивнул. Просто не мог ничего сказать. Будто ком в горле застрял.

Туфли развернулись на 180 градусов и исчезли из виду. В голове осталось только ускользающее эхо цокающих по кафелю каблучков Веронички. Я поднялся, когда этот звук окончательно исчез из моих ушей. Саньки и след давно простыл. Тоже мне друг! Я хотел было запереть дверь (вдруг Кабан вернётся), но в это время прозвенел звонок. В панике, едва успев смочить руки, я пулей выскочил из туалета и побежал на второй этаж. Чуть не врезавшись на повороте в стену, влетел в кабинет литературы и тотчас был остановлен крепкой сухой ладонью учителя. Всё-таки опоздал!

— Ты чего, окурок, несёшься? Урок уже идёт!

Я молча опустил голову.

— Садись на место и руки на стол, — скомандовал он.

Пришлось сделать, как он велел. В классе стояла мёртвая тишина. Все ребята, притаившись, следили за движениями Евгения Александровича. Но мне и так было понятно, что сейчас появится «Железный Феликс». Я закрыл глаза, чтобы не видеть его, и сморщил лицо в ожидании удара. Сначала что-то стукнуло, потом просвистело в воздухе и обожгло мои пальцы точно, как в деревне у бабушки, когда я по дурости сунул руку в костер. Я не закричал. Крикнешь — будет только хуже. Это все знают. Только прикусил язык от боли. Слёзы так и наворачивались на глаза, но Евгений Александрович терпеть не мог, когда плачут, и сердить его ещё больше мне точно не хотелось. Да и перед пацанами в классе было бы стыдно. Так что я стерпел. Мне уже было не впервой.

— Ну что, прижгло?

Слова учителя были как в тумане. Я кивнул. Самые смелые из нас могли позволить себе сказать «нет». И тогда получали ещё. Зато потом всем хвастались, что «Железный Феликс» их с первого раза не пронял. Но я не такой смелый, к сожалению.

Урок прошёл вполне обычно. Мы читали басни Крылова. Потом сидели просто так, потому что Евгений Александрович молчал и корчился от боли. В такие минуты мы знали, что нужно вести себя тихо. И мы вели себя тихо. Приступы у него были часто. Он говорил нам, что это всё от частого курения. И нам наказывал, чтобы мы не курили. Но все в классе знали, что он в Афгане был в плену, бежал, подорвался на мине и с тех пор её осколки не давали ему спокойно жить. Особенно при перемене погоды. Нам, мальчишкам, он нравился, несмотря на то, что бил нас нещадно за любую провинность. Девчонок, кстати, никогда не трогал. Возможно, мы его даже любили, хоть и не показывали вида. Спустя два года, когда я уже перешёл в другую школу, случайно узнал, что его в парке зарезали какие-то забулдыги. Попросили у него пять рублей, а он им не дал. Я помню, что сбежал с урока тогда и ревел в туалете как девчонка.

После литературы я поплёлся к директрисе. Робко приоткрыл дверь и заглянул в приёмную. Комнатка была узкая и тесная. Почему-то пахло котлетами. Секретарша — суховатая, неопрятная женщина, похожая на дворника дядю Толю — сидела за столом и печатала что-то на пишущей машинке. Напротив неё сидела Вероника Дамировна и что-то оживлённо рассказывала. Суть я уловить не успел, потому что секретарша резко прекратила стучать, а Вероничка — говорить. Они обе смотрели на меня и молчали.

— Можно войти? — робко спросил я.

— Заходи, Серёжа.

От ласкового голоса Вероники Дамировны у меня защекотало где-то в груди. Я тихонько вошёл и встал возле неё как вкопанный, не зная, куда деть глаза.

— Валентина Артемьевна сейчас освободится, и мы зайдём, — продолжила Вероничка.

Я посмотрел вглубь малюсенького разреза её алой блузки и почувствовал, как мои щёки тоже стали алеть. Но тут, слава богу, появилась директриса и пригласила нас в кабинет.

В общем, рассказывать тут особо нечего. Подопрашивали они меня немного и отпустили. Я, конечно, сказал, что сам виноват. Что обозвал Кабана «кабаном», а он, естественно, рассердился. И что наказать меня он хотел вполне заслуженно. Только по лицам директрисы и Веронички понял, что они мне не поверили. Ну и ладно! Всё равно Кабан меня в покое не оставит. Ведь как чувствовал, что нужно было молчать в тряпочку. А я, дурак, перед пацанами похвастался, что не боюсь его. Кто же мог знать, что он в это время стоял у меня за спиной и всё слышал.

Я с опаской вышел из школы. Уже вечерело, и двор был пуст. Уроки кончились и все, наверное, давно уже разошлись домой. Или убежали на корт играть в ляпы. Всё-таки предпоследний день перед каникулами! Свернув за угол и перекинув ранец за спину, я опрометью кинулся к воротам, в надежде уйти незамеченным. Не тут-то было! Оказалось, Кабан поджидал меня в кустах поблизости. Он выскочил, когда я пробегал мимо и бросил свой портфель мне под ноги. Я запнулся за него и упал, расшиб до крови бровь об асфальт и поцарапал щёку. Ранец вылетел у меня из рук и, совершив несколько пируэтов в воздухе, упал за бордюр школьного палисадника. Не успев встать, я спиной почувствовал тяжелющую лапу Кабана. И почему в такие моменты, как назло, никого нет поблизости!

— Далеко собрался, вонючка?

— Отвали ты, я ничего директрисе про тебя не ска…

(неожиданно перехватило дыхание)

…зал.

Кровь из рассечённой брови капала на асфальт.

— Мне по фиг, сказал ты или нет. Моих родителей из-за тебя в школу вызвали!

(глухой удар мне по почкам)

Я скорчился от боли и стиснул зубы так, что они заскрипели.

Наверное, здесь нужно сделать небольшое отступление и сказать, что для Кабана — ученика 6 «А» класса, известного второгодника и драчуна — вызов родителей в школу было нечастым делом, несмотря на то, что он держал в страхе все начальные и 5—6 классы. Просто все молчат в тряпочку, потому что боятся. Но только не самого Кабана, хотя он по понятным причинам был гораздо крупнее своих одноклассников, а его старшего брата-боксёра, девятиклассника, который по первому зову появлялся и показывал несколько приёмов на том, кого указывал братец. Мне по счастливой случайности пока не доводилось на себе испытать его гнев. Зато я знал, что будет с самим Кабаном, если его отца вызовут в школу. Бывший десантник воспринимал лишь единственное доступное для него средство воспитания — язык кулаков. Поэтому Кабан частенько приходил в школу с синяками. Не трудно догадаться, что после вызова к директору разговор с отцом у него будет не самым дружественным.

— Проси прощения, говновоз, а не то будешь жрать землю, — с этими словами Кабан снял свою тяжелющую ногу с моей спины и наступил своим грязным кедом мне на шею, ещё крепче пригвоздив к пыльному асфальту. — Ну! Не слышу!

— Слушай, если не веришь, спроси у Веронички. Она… — с трудом начал я, повернув голову вправо, чтобы сплюнуть порозовевшую слюну, и тут же получил ещё один удар кулаком в ухо. В голове зазвенело, и я на несколько секунд даже оглох, но по-прежнему не осмеливался поднять голову.

— Чо ты заладил! Вероничка да Вероничка… Да я знаешь, что с твоей Вероничкой делал? Чики-чики! Понял?

Кабан заржал, согнувшись пополам от хохота, на несколько секунд ослабив хватку своей кроссовки. По-прежнему не знаю, что тогда со мной произошло, но я вдруг так разозлился, что напрочь забыл про страх и боль. Не помню, было ли такое со мной раньше. Ну да, я злился, конечно, с кем не бывает, но чтобы так сильно, как в тот момент… В общем, резко выкатившись из-под ноги Кабана, так что тот потерял равновесие, чуть не свалившись на землю, я вскочил и… не смог убежать. Что-то меня удержало. И это что-то испугало даже самого Кабана, который оторопело таращился на меня, перестав издавать хрюкающие звуки, отдалённо напоминающие хохот. Наверняка Кабан ожидал увидеть мой трусливо убегающий затылок, но вместо этого, возможно впервые, увидел решимость ему противостоять, явно написанную на моём лице.

— Ты чего, придурок, только попробуй, я всё брату скажу. Будешь месяц кровью ссыкать! Вали давай, пока цел!

Но я уже ничего не слышал. Ухо горело как в огне, лицо — смесь из грязи и крови, по-прежнему сочащейся из рассечённой брови и глубокого пореза на щеке — не выражало никаких эмоций, кроме злости и обиды. В голове пульсировало

(даязнаешьчтоствоейвероничкойделал…)

и ещё, наперекор ему, воробьиное

(чикичикичикичикичикичикичикичики…)

на нашем пацанском жаргоне означающее сами знаете что.

— Ты всё врёшь! Врёшь! ВРЁЁЁЁЁЁЁШЬ! — кричал я и слепо шёл на Кабана с поднятыми кулаками.

И Кабан попятился. В этот момент он показался мне каким-то жалким и вовсе не страшным. И чего только его все боятся? Жирный и неповоротливый мешок говна. И братец его мне не страшен. Подумаешь, боксёр, блин. Да я всю семейку их

(чикичики)

уделаю.

Кабан упёрся спиной в здание школы и закрыл лицо в ожидании удара. И я действительно замахнулся, сделав вид, что буду его бить рукой. Но на самом же деле со всего размаха пнул ему прямо в пах. Ноги Кабана подогнулись, изо рта тонкой стрункой пошла слюна, и с глухим стоном его жирное тело повалилось на асфальт, всё ещё пытаясь защитить руками то, что следовало защищать до моего удара. Но злость моя не улетучилась так же быстро, как и появилась. Я остервенело продолжал пинать Кабана, не разбирая куда попадаю — в голову, в живот ли. Он, свернувшись клубком, верещал как резаный откуда-то из центра этого месива, успевая сыпать угрозами и матерками в мой адрес. В общем, не знаю, чем бы всё закончилось, если бы из-за угла не появился дядя Толя с метлой. Он погнался за мной, хотя жертвой этого случая был вовсе не Кабан. Только тогда я очнулся. И, не забыв подхватить свой ранец, сломя голову помчался домой, всю дорогу оглядываясь, нет ли погони.

Жил я недалеко от школы, всего в трёх кварталах. Перед домом, на углу, умылся на колонке и отряхнул форму. Родителям, конечно, соврал, мол, играл в ляпы на корте и упал с «лесенок». Мама меня поругала немного, обработала перекисью раны, потом вкусно накормила и заставила помыться в бане. А потом одежду мою выстирала. Добрая она у меня. Отец мне ничего не сказал. Только дал подзатыльник и уткнулся в «Труд». Мы вообще редко разговаривали, особенно после того, как я на прошлой неделе испортил его любимую электробритву, доставшуюся ему после смерти моего деда. Кто же мог знать, что разобрать её оказалось гораздо проще, чем собрать обратно. Хотя он тоже отходчивый. И иногда даже добрый. Как мама.

Ночью я никак не мог уснуть. Всё думал о том, что будет. Наверняка брат Кабана меня убьёт. Вот если бы договориться с ним, чтобы он сделал это после летних каникул, а не завтра. Просто предки мне поездку в пионерлагерь обещали. А я ни разу в лагерь ещё не ездил. Вот, блин, незадача! Короче, какая только ерунда в голову не лезла. Единственное, что, наверное, не пришло мне на ум, так это раскаяние в совершённом на школьном дворе поступке. Ну, в смысле, о том, что я напинал Кабану. И честь Веронички защитил. Эх, вот бы она узнала!

С этими мыслями я, наконец, погрузился в сон, совсем не подозревая о том, что приключения мои только начинаются.

Месть Кабана

На следующий день я с неохотой пошёл в школу. Не то чтобы боялся последствий вчерашней махлы, но всё равно было как-то не по себе. К тому же понимал, что Кабан будет мне мстить. Это его излюбленное занятие!

Всю дорогу я обдумывал различные варианты дальнейшего развития событий, вплоть до того, чтобы прогулять уроки

(всё равно последний день)

и отправиться на реку или в городской парк. Но только всё это было бесполезно, потому что в итоге

(на свой страх и риск)

в школу я всё-таки решил идти и, проведя там полдня как на иголках, так с Кабаном и не встретился. Правду говорят: «страх смерти — хуже самой смерти». Мой сосед по парте и так называемый друг — Санька — все уроки пытался у меня выведать, чем вчера всё закончилось, и не от Кабана ли я заработал такое разукрашенное лицо. Но я с ним разговаривать не стал, обиделся. Остальные одноклассники, конечно, тоже спрашивали, откуда у меня ссадина на щеке и почему рассечена бровь, но я только отмахивался — мол, упал, да и всё. Так что уже через пару часов обо мне все благополучно забыли.

Последний урок был мой любимый — история. Но обожал я этот предмет не потому, что он мне нравился, а потому, что вела его наша классная — Вероничка. Может быть, именно поэтому я до боли в глазах каждый вечер читал учебник. Тогда мне казалось, если буду знать её предмет — она меня заметит. Ну или хотя бы похвалит. А лучше всего — поцелует в лоб. О, это был бы верх блаженства! Но она не велась на все мои уловки и тупо ставила мне пятёрки в журнал. Глупая что ли! Как будто нужны они мне сто лет, эти пятерки!

Перед началом урока, как я ни пытался увильнуть от её глаз, она всё же заметила меня и попросила подойти.

— Серёжа, что у тебя с лицом? — озабоченно спросила она.

Я хотел сначала брякнуть, мол, играл вчера с ребятами в ляпы на «лесенках» и упал, но вовремя осёкся. Играть на «лесенках» было запрещено. Уже столько раз нас гоняли оттуда, грозились вызвать в школу родителей. Только мы с пацанами всё равно втихаря ходили. Так что я просто сказал, что неудачно оступился. Не знаю, поверила ли она мне или нет, но брови у неё были нахмуренные. Похоже, что нет.

— Сходи в медпункт, пожалуйста, и будь впредь осторожнее.

— Хорошо, Вероника Дамировна.

— А это случайно не Кабановский так постарался? Говори правду, — не унималась она.

— Какой Кабановский! Вы чо! Я же вам сказал, что упал. Не верите, что ли?

— Да нет, верю, Серёжа, верю. Ты, если что… ну, если он снова начнёт к тебе приставать, сразу мне говори. Хорошо? Не бойся!

— А я и не боюсь! Вот ещё чего выдумали! И, ваще, сказано же, Кабан тут ни при чём. Совсем это не он, я сам упал.

— Хорошо, я тебя поняла, садись на место, сейчас урок начнётся.

И я сел на место. И всё думал, как бы мне ей всё-таки сказать правду. Не по-пацански это, конечно, но уж больно мне хотелось, чтобы она меня похвалила.

После урока Вероника Дамировна собрала нас на классный час и объявила годовые оценки. У меня оказалась лишь одна четвёрка по русскому. Да и ладно, лишний раз встречаться с Евгением Александровичем и его «Железным Феликсом» я не хотел. Так что пускай будет четвёрка. Не думаю, что предки за это ругать будут. К тому же у меня с ними был договор закончить год без троек. Так что свою часть уговора я выполнил на 100%. Теперь их часть сделки — поездка в пионерлагерь.

Когда классный час закончился, все с визгом побежали на улицу.

— Ура! Каникулы! — то и дело раздавалось в полупустых коридорах школы.

Только одному мне было нерадостно. Ведь целых три месяца не увижу Вероничку! И я решился рассказать ей всё. Ну, что с Кабаном из-за неё подрался. Спрятавшись за колонной в коридоре, я ждал, когда Вероника Дамировна выйдет из кабинета. Волновался жутко. Даже вспотел как на физ-ре. Однако вскоре услышал шаги, и как скрипнула дверь. Я выглянул из-за своего укрытия, но почему-то никого не увидел. Тогда, тихонько подкравшись, заглянул в чуть приоткрытую дверь кабинета.

Вероничка стояла у окна и смотрела во двор школы. Выглядела она очень измученной и удручённой. И, как мне показалось, заплаканной. На углу её учительского стола сидел какой-то белобрысый тип с букетом белых цветов

(я забыл как они называются)

в руках. Разговаривали они вполголоса, и мне так толком и не удалось услышать, о чём, хотя я изворачивался как мог. Сначала этот тип — весь такой из себя важный, сразу видно, что богатенький — вёл себя вполне спокойно, пару раз даже падал на одно колено и пытался целовать руки Веронички. Но она почти не говорила с ним, стараясь делать вид, что происходящее за окном ей гораздо интереснее. Потом он стал нервничать, расхаживал у доски точно павлин, то и дело тряся букетом перед собой. И орал на неё как сумасшедший. Что-то типа «делай о борт» или «делай об борт». А она молчала. Повернулась к нему спиной и молчала. Попрыгал он по классу ещё немного, вытащил из кармана пачку «бежевых ильичей», бросил на стол и вдруг побежал к выходу. Я еле успел отскочить. Всё произошло так быстро, что я по-любому не успел бы спрятаться. Но он не заметил меня, выбежал как ошпаренный, бросил букет в урну и был таков. Дверь осталась открытой. Я осторожно заглянул в класс. Вероничка всё так же стояла у окна и еле слышно всхлипывала. В этот момент моё сердце сжалось с такой силой, что в груди стало невыносимо тяжело и тесно. Не мог я просто так смотреть, как она плачет. Не должна она вообще плакать. И не будет. Я вновь почувствовал растущую во мне ярость, как при махле с Кабаном. Кулаки непроизвольно сжались, губы задергались, и я, не сдержавшись, выпалил в открытый нараспашку кабинет:

— Я отомщу за вас, Вероника Дамировна! Слышите?! Отомщу!

Со всех ног я понёсся вниз по лестнице и выскочил во двор школы. Но опоздал. Белая «Волга», за рулём которой сидел тот самый белобрысый, уже выехала за ворота и поворачивала на улицу. Я с досады плюнул на асфальт. Вот тебе и отомстил, блин! Да и что, в принципе, я мог сделать? Ведь был всего лишь пятиклашкой. Мелюзгой, планктоном. Только я поклялся себе, что разыщу этого белобрысого и заставлю его так же плакать, как он — Вероничку. Тогда я ещё и не подозревал, что увижу его совсем скоро, при не очень приятных обстоятельствах. В это время что-то грохнуло, а затем зашелестело надо мной в воздухе. Я поднял голову и увидел самый настоящий дождь из денег. Долго догадываться не пришлось, откуда они взялись, ведь окна кабинета Веронички находились прямо над моей головой. Только подбирать я их не стал. Мама говорит, что лёгкие деньги не приносят счастья. Пускай лучше дворник дядя Толя порадуется.

Совершенно забыв про Кабана, его братца и вчерашний случай, я пошёл домой, всю дорогу придумывая план, как накажу белобрысого и заставлю его извиниться перед Вероникой Дамировной. Но ничего подходящего, и тем более разумного, так и не пришло в мою голову.

Вечером предки устроили мне небольшой праздник — купили торт и газировку. Всё-таки не каждый день их сын практически с отличием заканчивает 5 класс. Пока я за обе щеки уплетал кусок торта, они о чём-то пошептались, потом многозначительно улыбнулись и объявили:

— Сынок, через две недели ты едешь в пионерлагерь!

Я тогда чуть не подавился. От восторга, конечно. Целовал их полчаса, не меньше. Наконец-то моя мечта сбылась! В тот вечер мне ни о чём другом даже думать не хотелось, но перед сном всё же вспомнил о своей классной руководительнице и спросил у мамы, что значит «делать о борт».

— Ты где это услышал?

По её глазам и нахмуренным бровям я догадался, что зря задал этот вопрос. Пришлось соврать, мол, от кого-то из прохожих на улице. Мама меня обняла и сказала, что эти слова плохие и воспитанным мальчикам их произносить не следует. Пришлось пообещать. И зачем только спрашивал? Знал ведь, что всю правду не расскажет. Она же взрослая.

Когда пришло время ложиться в постель, я долго ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. Всё думал про Вероничку и этого Белобрысого с букетом. И что она в нём нашла? Ничего, вот встречусь с ним один на один и поговорю по-мужски. А ещё я представлял, как приглашу Веронику Дамировну на свидание и подарю ей цветы. Нет, не белые. Никогда в жизни не подарю ей белые. Не должна она больше плакать. Никогда.

Две недели тянулись нескончаемо долго, будто специально кто-то постоянно переводил стрелки часов назад, оттягивая воплощение моей мечты. Всё это время я ходил как на иголках. По десять раз за день собирал сумку, потом вытряхивал из неё всё и начинал собирать заново. Никак не мог решить, что взять с собой. В итоге в последний день перед отъездом, пока я гулял на улице, мама собрала её за меня. Вечером я долго не мог уснуть, всё думал о лагере. О том, что я буду совершенно один, без родителей, почти целый месяц. Как там всё будет? Я не знал, и оттого было чуточку страшновато.

Рано утром предки повели меня на вокзал. Отец тащил мою сумку и ворчал, что она довольно тяжёлая, и что сыну, то есть мне, не донести её до корпуса. На что мама отвечала, что положила только самое необходимое. Конечно, про то, что половину сумки занимала еда, она умолчала. Когда мы пришли на вокзал, там уже стояла целая колонна жёлтых автобусов,

(я насчитал их шесть)

вокруг которой толпилась и гудела пчелиным роем куча народа. В этом балагане было не разобрать, кто с кем прощается, кто смеётся, а кто ревёт. Протиснувшись вглубь толпы, мы довольно быстро нашли нужный нам автобус, на котором была нарисована огромная цифра 4, означающая номер отряда. Особых слёз и соплей не было. Разве что мама немножко не сдержалась. Она обняла меня так, что я чуть не задохнулся, и сказала, что каждые выходные будет меня навещать. Не отпускала долго и всё целовала в щёки, пока водитель не дал сигнал к отправке, и ребятня не повалила в автобус. Отец передал мне сумку, похлопал по плечу и наказал хорошо себя вести. Быстро попрощавшись, я вручил девушке-контролёрше в красной пилотке свою путёвку и сел на свободное место у окна, запихнув поклажу под сиденье. Хорошо, что я был в шортах и лёгкой белой рубашке, потому как в салоне было очень душно и жарко. Лишь пионерский галстук мешал и давил на шею. Шторок на окнах не было, и даже слабые утренние лучи солнца через стекло обжигали так, что я решил осмотреться в поисках другого места, где-нибудь в тени. К сожалению, все «козырные» были заняты. Только я собрался пересесть на соседнее сиденье, чтобы окончательно не зажариться, как вдруг меня опередила какая-то девчонка. Она чуть не опоздала и, запыхавшись, плюхнулась со всего размаху рядом со мной.

— Женька, — звонко выпалила она, широко улыбаясь.

— Серый, — недовольно проворчал я, щурясь от нещадно палившего солнца.

— Ты в какой отряд записан? А, да, в четвёртый! Ну, будем знакомы! — протараторила она, сама же и ответив на свой вопрос.

Она была рыжая. Точнее, огненно-рыжая. Непоседливая и смешная. Вся в конопушках. Мне даже показалось, что её белая блузка, синяя юбка и галстук были в этих конопушках. Пока мы стояли, она раз сто, наверное, подскочила и помахала своим предкам. Я даже хотел было уступить ей ненавистное мне место у окна, но не стал. Она же девчонка всё-таки.

Через пару минут, наконец, поехали. Родители, и без того беспрестанно махавшие руками на прощание, стали делать это ещё яростнее, будто хотели взлететь и отправиться вслед за автобусом по воздуху. Я тоже помахал им, насколько хватило угла обзора из моего окна. Ехали мы медленно, но скучать нам не давала та самая девушка в красной пилотке, которой я отдал свою путёвку. Она была некрасивая, в смешных роговых очках, через которые её глаза казались больше, чем были на самом деле. Сначала она устроила перекличку, потом рассказывала нам о том, как мы будем жить в лагере. Только я всё прослушал. Женька тараторила рядом. Я иногда кивал, чтобы она не подумала, что я её не слушаю. Этому я ещё давно у отца научился! В итоге, как ни старался понять Красную Пилотку и Женьку одновременно, так ничего и не понял. Одно хорошо — болтали они обе недолго. Мы выехали за город, и ребята затянули «Песенку друзей» из «Бременских музыкантов», «Мы едем, едем, едем в далёкие края…» и другие. Стало веселее. И жарче. В общем, не знаю, как я вытерпел, но где-то через пару часов мы свернули с трассы и въехали в лес. Трясло очень сильно, и пыль плотной завесой окутала автобус, зато здесь было гораздо прохладнее.

Совсем скоро мы оказались на территории лагеря. Перед нами какой-то старик открыл железные ворота, над которыми была закреплена вывеска с надписью «Алые паруса» и корабль, выкрашенный в бледно-розовый цвет. Проехав ещё немного, мы остановились на огромной поляне. Там уже стояло несколько таких же жёлтых «гробов»,

(как их называет отец)

ребятня из которых давно высыпала на свежий воздух. Но завидовал я им сравнительно недолго. Вскоре двери открылись, и Красная Пилотка выскочила первой, выпуская всех по одному, наверное, чтобы ещё раз пересчитать. Я вышел следом за Женькой, даже помог ей немного с багажом, хотя она и была против.

Вы не представляете, как после этой «железной духовки» было здоровски оказаться на улице. Я бросил свою сумку на землю, глубоко вдохнул ароматы хвойного леса и чуть не потерял от радости сознание. Женька пошла по тропинке за Красной Пилоткой, которая должна была проводить нас до самого корпуса. А я задержался. Хотелось насладиться первыми минутами пребывания в лагере. Я ещё раз набрал полные лёгкие. Даже глаза прищурил от удовольствия! Как вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину, так что я не успел удержать равновесие и больно упал на валявшиеся повсюду под ногами шишки.

— Слышь ты, дистрофан, тебе привет от братухи моего, — раздался где-то надо мной хриплый гнусавый голос, какой может быть только у боксёра.

И тут я понял, что Кабан мне всё-таки отомстил.

Женька

Я часто думал о том, почему мир так несправедлив ко мне. Почему одним всё и всегда сходит с рук, а другим приходится отвечать за чужие поступки, как за свои собственные. Думал и не мог найти ответа. Год назад я лечился в санатории при заводе, на котором работает мой отец. Как-то раз после ужина я пошёл в игровую комнату и увидел там такую картину: «Крыса», она же Марина Эдуардовна — старшая по этажу — для чего-то собрала всех парней и поставила их в линейку.

— Кто это сделал? Я ещё раз спрашиваю, кто из вас, поганцы, это сделал? — орала она на них и пальцем показывала на пол.

Сначала я не понял, о чём идет речь, лишь почувствовал, что чем-то воняет. А потом заметил в углу у дивана кучу говна.

— А ты чего там встал? — вдруг повернувшись в мою сторону, прокаркала она. — Ну-ка вставай со всеми в ряд и побыстрее.

Я встал вместе со всеми. Она подошла ко мне поближе и уставилась на меня своими глазищами. От неё несло перегаром, как от моего дяди, когда он приходил к нам домой, чтобы попросить у отца в долг. Но самым неприятным в этой ситуации было не это. Её глаза будто имели когти, вцепились в меня и не отпускали.

— Скажи-ка мне, не ты ли это сделал, а? — с язвительной ухмылкой отрывисто произнесла она.

Я помотал головой.

— А почему же тогда пришёл позже всех, позволь узнать?

— Ужинал, Марина Эдуардовна.

— Вы только посмотрите на него! Ужинал он, видите ли! Посмотрите-ка на него!

Она как-то криво ухмыльнулась и сдвинула брови, так что они стали похожи на английскую букву V.

— А может, ты сделал эту гадость до ужина? Что на это скажешь?

— Да это не моё! Я же только что пришёл.

— Ага, знаю я вас. За дуру меня принимаешь? Знаю я вас!

— Ну честное слово, это не я! Честное пионерское!

— Что?! Да как ты смеешь! — Её лицо побагровело от злости. — Такие как ты вообще недостойны носить гордое звание «пионер»!

И тут её понесло. Уж не знаю, чем я ей не угодил, но только досталось мне, по-моему, за все прегрешения человеческие. Её глаза ещё крепче вцепились в меня своими длинными зеленовато-пепельными когтями, и как я ни старался отвести от них взгляд, они были ко мне беспощадны. Будто съедали заживо. В общем, не вытерпел я и заплакал. А «Крыса» почему-то подумала, что, мол, раз я слезу пустил, значит, виноват на 100%. И пришлось мне убирать эту смердящую кучу за того, кто это сделал. С тех пор в моём мозгу устойчиво укоренилась одна простая формула: «Заревел — пиши пропало».

На ковре из иголок и шишек было не очень удобно, но я лежал, не двигаясь, и повторял как заклинание эту формулу, не известную, наверное, ни одному математику мира.

— Ты труп, ботан. Сегодня вечером жди в гости, я тебя лично так распишу, что родная мать не узнает! — где-то надо мной снова раздался гнусавый голос.

Я замер, чуть дыша, но он прошёл мимо и меня не тронул. Только сумку пнул со всего маха, так что в ней что-то громко звякнуло и, похоже, разбилось. Видимо, не хотел связываться, когда вокруг столько свидетелей. И всё же своеобразную «чёрную метку» он мне вручил. А значит, вечером мне уже так легко не отделаться. Я поднялся, кое-как отряхнулся и осмотрел свою поклажу.

— Вот блин, — невольно вырвалось у меня.

Домашнее клубничное варенье из разбитой братом Кабана банки растеклось по вещам, не задев лишь

(к счастью!)

пару сменных трусов. Придётся срочно где-то всё перестирать, ведь завтра должна быть большая торжественная линейка. Ну не идти же мне на неё в одних трусах и галстуке!

Вытащив и распихав по карманам оставшуюся чистой одежду, потея и кряхтя, с сумкой наперевес, я потащился по тропинке вглубь лагеря, в поисках своего корпуса. Нашёл дорогу быстро. Такие же, запоздавшие, помогли. К тому же все корпуса были пронумерованы. Мой находился у самого края лагеря. Сразу за ним был высокий плетёный железный забор, конца и края которому в обе стороны не было видно. Само здание казалось довольно ветхим. Это чувствовалось во всём — от гнилой лестницы при входе, разъеденной короедами, до выцветшей со временем зелёной краски, которой были окрашены веранда и стены. Я поднялся по ступенькам, осторожно поставил «сладкую» сумку на пол и постучал в дверь с полустёртой надписью «Вожатые». Сначала мне никто не открывал, но после третьего стука дверь неожиданно отворилась, и я увидел… Вероничку. Я просто обалдел, честное слово. Выглядела она как-то по-другому, не как в школе. Её роскошные каштановые волосы, всегда забранные в пучок, были распущены. И платьице — в полоску, по-летнему лёгкое — совсем было не похоже на скучное и «похоронное», которое она носила во время уроков.

— Серёжа, здравствуй! А ты что здесь делаешь? — опередила она меня с вопросом.

— Здравствуйте, Вероника Дамировна, я по путёвке приехал. Отдыхать. А вы?

— Хорошо тебе, я за тебя рада. А я вот работать приехала, Серёжа. Воспитателем. Меня за четвёртым отрядом закрепили. Ты случайно не в четвёртом отряде?

— Да, я просто немного опоздал. А вы прямо до конца смены будете?

— Ещё как! Я вообще на всё лето сюда. Здесь так здорово!

— Ага, здорово.

Её улыбка была настолько заразительной, а в глазах читался такой неописуемый восторг, что я невольно тоже улыбнулся во весь рот. Такой счастливой я её никогда не видел. Но стоять и болтать с ней сейчас было некогда, хоть и очень хотелось. Нужно было занять какую-нибудь койку, осмотреться и срочно постирать одежду.

— Пойдём, я покажу тебе твою комнату! — будто прочитала мои мысли Вероничка и чуть ли не вприпрыжку пошла вдоль веранды, так что доски под её ногами жалобно запели.

Я поднял сумку и поспешил за ней, стараясь не отставать.

— Вот здесь ты будешь спать, — указала она на кровать у окна, когда мы вошли в комнату в самом конце коридора.

— А почему именно здесь?

— Ну, к сожалению, Серёжа, ты пришёл самый последний, и все ребята уже выбрали себе места. Видишь, на кроватях уже лежат чьи-то вещи, значит, они заняты. Кстати (она взглянула на часы), сейчас все новоприбывшие с моей напарницей Зиной пошли на экскурсию по лагерю, они должны прийти где-то через час. Как вернутся, можешь попробовать с кем-нибудь поменяться койками.

— Ладно, у окна так у окна, — согласился я.

— Хорошо, давай располагайся, а я продолжу готовиться к завтрашней линейке. Если что, стучи. Кстати, можешь потом погулять немного, только далеко не уходи. Через два часа уже пойдём обедать.

Она легонько взъерошила мои волосы, так что у меня мурашки побежали по всему телу, и ушла. Я внимательно осмотрелся. Тумбочек было восемь. Кроватей столько же. Повсюду валялись чьи-то вещи, хозяева которых, по-видимому, покинули комнату в спешке. Телевизора здесь не было. Наверное, оно и к лучшему. Всё равно ничего интересного по нему не показывали. Ну, может, только тётю Валю да «В мире животных». Я вытащил из карманов чистые трусы и запихнул их под матрац. Открыл сумку, достал несколько пирожков с яйцом и луком, щедро политых сверху клубничным вареньем, с аппетитом их съел, а остальные продукты убрал в тумбочку. В ней было темно и прохладно, так что до вечера не должно было всё испортиться, несмотря на ощутимо поднявшуюся жару в это раннее время суток. Теперь сумка заметно стала легче, а значит, пора было найти место для большой стирки. Лагерь я ещё не успел толком изучить, а потому решил спросить совета у Веронички.

Когда я вышел на веранду, то увидел, как какой-то мужик в чёрной жилетке и джинсах

(в такую-то жару!)

вышел из комнаты Вероники Дамировны и пошёл по тропинке к грязно-серому зданию с надписью «Клуб», которое находилось неподалёку. У него были пепельного цвета волосы ниже плеч, за что я сразу мысленно окрестил его Седоватым.

Неслышно подкравшись к двери вожатых, я прислушался. Вроде бы никто не плакал. Это хорошо. Я постучал. На этот раз она открыла быстро.

— А! Это ты. Что-то случилось?

— Нет, просто у меня разбилась банка с вареньем и надо постирать вещи. А я не знаю где.

— Ох, Серёжа, дай-ка подумать… Вообще в бане, конечно, можно, только она пока не работает. Может, на колонке у медпункта? Знаешь, как туда пройти?

— Не-а, не знаю.

— Видишь вон ту тропинку, за беседкой? Иди по ней прямо, не сворачивая, до столовой. Потом поверни налево, там будет летняя сцена для выступлений, а чуть подальше — баня. Так вот, тебе нужно у бани направо повернуть, и вскоре увидишь медпункт. Там крест красный нарисован. А колонка прямо за ним. Запомнил?

— Вроде да. Спасибо!

— Не за что, Серёжа. Не забудь, что полвторого обед.

— Хорошо, Вероника Дамировна, успею!

Захватив хозяйственное мыло, я отправился искать колонку. Нашёл-то её легко, вот только вода оттуда текла настолько ледяная, что чуть не отморозил себе пальцы рук. В общем, вещи все перестирал,

(про сумку тоже, кстати, не забыл)

но теперь нужно было всё это где-то развесить. И тут я вспомнил, что проходя мимо бани, видел верёвку, натянутую между двух сосен. Мои детские часы с корабликом показывали 12:34. А значит, у меня ещё было время немного посушить одежду, тем более что солнце с раннего утра нещадно палило и день обещал быть очень жарким. Я развесил бельё, нацепил сумку на сучок и сел рядом на пень, который по счастливой случайности находился в тени. И тут вновь заметил того странного типа в джинсах. Он вышел из медпункта и пошёл в мою сторону. По его слегка покачивающейся походке, я догадался, какое лекарство он принял с самого утра. Поравнявшись со мной, он резко остановился. А затем спросил сиплым и сильно прокуренным голосом:

— Что, малец, не успел от мамкиной сиськи оторваться, и сразу обосрался?

Я промолчал.

— Чо не разговорчивый такой? Говорю, обосрался, что ли?

— Вы зачем к Веронике Дамировне ходите? — получил он в ответ.

— Чего?

— Я говорю, вы зачем к Веронике Дамировне ходите? У неё муж есть! — соврал я.

— А-а-а, ты про новенькую… Ничего, фигуристая такая. Чо, тоже на неё запал, да?

Я опустил глаза и покраснел.

— У-у-у-ха-ха! Точняк, запал. Ну, даёшь, малец! Ты хоть знаешь, дурачелло, что с бабами-то делать нужно?

— Ну, любить их, наверное.

Он рассмеялся.

— Дурачелло, их не любить нужно, а мять. Да чо я тебе объясняю… Подрастёшь — сам поймёшь. Кстати, вишни хочешь?

— Нет, спасибо.

— Да ты попробуй, она не простая, а пьяная, — произнёс он и протянул мне на ладони несколько ягод.

— Ладно, — сказал я, взял одну ягоду в рот и тут же выплюнул.

Вишня с виду была красивая, но вкус у неё был довольно непонятный, какой-то кисло-сладкий, с горчинкой.

— Тьфу, какая гадость, — подытожил я.

— Согласен, своеобразная ягода. Но однажды попробовав её, больше никакую другую уже не захочешь. Поверь мне, я знаю, что говорю.

— А за что её любят-то?

— Наверное, за непредсказуемый эффект, когда съедают много. В этом смысле пьяная вишня похожа на женщину. Только тебе всё равно этого пока не уразуметь. Говорю же, подрастёшь — сам поймёшь. А сейчас бывай, некогда мне тут с тобой лясы точить!

С этими словами он продолжил свой тернистый путь в сторону клуба. Я же остался наедине со своими мыслями и всё думал, почему бабам, ну, в смысле, женщинам, это так нужно, чтобы их мяли. Ведь это же, наверное, больно. Так и не найдя на это ответа, я решил, что при первой же возможности спрошу об этом у Женьки. Она же всё-таки женщина, хоть и маленькая.

Толком высушить до конца бельё я, к сожалению, не успел. Нужно было вернуться в корпус до обеда. Собрав в охапку полусырые вещи, я почесал на всех парах. К этому времени все ребята уже вернулись с экскурсии по лагерю, и их муравьиная суета была видна и слышна издали. Добравшись до пункта своего назначения и ступив на крыльцо, я еле успел отскочить в сторону. Гурьба пацанов и девчонок высыпала на улицу для построения. За ними спокойно шла Вероничка и твёрдым уверенным голосом раздавала команды налево и направо.

— Ребята, постройтесь в шеренгу по два. Ваня, будешь первым в строю, давай дуй в начало. Машенька, а ты почему без сандалий? Потеряла? Ничего, сейчас найдём! Так, кто там за сосной спрятался? Я всё вижу! А, Серёжа, вижу, ты колонку нашёл, давай быстрей вставай в строй, а то мы на обед опоздаем.

— Сейчас, Вероника Дамировна, я мигом!

В это же время на улицу высыпала вторая часть отряда, во главе которого была «Красная Пилотка» Зина. Было видно, что с детьми она не ладила, потому что её никто не слушался. Среди всего этого ералаша я мельком увидел Женьку. Она стояла у беседки и помогала какой-то девочке заплетать косички. Делала она это с таким серьёзным и умным видом, поджав губы, будто не волосы перебирала, а двигатель. И тут я поймал себя на мысли, что мне почему-то нравится смотреть в её сторону. Но особого значения тогда этому не придал. В общем, я быстро сбегал в комнату, повесил одежду на спинку кровати, сумку бросил в угол и побежал догонять колонну, которая, распевая «Солнечный круг», шагала в ногу по тропинке к столовой. Пристроился в конец шеренги к замыкающему, которого звали Толик. И с тех пор зарёкся опаздывать на построение. Всю дорогу он шёпотом мне на ухо рассказывал пошлые анекдоты про поручика Ржевского, успевая при этом иногда выкрикивать слова песни. Причём иногда путал, куда кричать песню, а куда загонять анекдоты.

На обед давали харчо, гречку с котлетой и компот. Я сел рядом с пацанами из третьего отряда, поскольку с Толиком садиться мне рядом не хотелось, а остальные места были уже заняты. Вероника Дамировна ходила между столами и желала всем приятного аппетита. Наш отряд ел спокойно, чего не скажешь о третьем. Они галдели как сороки и кидались яблоками из компота. В итоге их обещали лишить ужина. Из-за них чуть и меня не лишили. Больше я с ними ни за какие коврижки не сяду!

После обеда полагался «тихий час», а потом свободное время. Мы расправили кровати и легли, однако отдыхать вовсе не собирались. В сончас вообще никто и никогда не спал, все лишь притворялись. Но Вероничка нас постоянно контролировала, и поэтому мы с пацанами разговаривали шёпотом. Напротив меня, у окна, лежал Генка по прозвищу Шах, белобрысый такой парень, в заклеенных клейкой лентой очках на месте переносицы. По его словам, он был чемпионом города среди юниоров по шахматам. Справа лежали два кудрявых и круглолицых брата-близнеца — Жора и Сеня. Не знаю, как их только мама различает. Они были самыми непоседливыми из всех, так и норовили куда-нибудь залезть и нашкодить. Именно они в первую очередь проверили все шпингалеты в комнате. Окна оказались закрытыми накрепко. Дверь же была не заперта, только Вероника Дамировна сидела на стуле на веранде и читала какую-то книгу, так что через неё незамеченным не пройдёшь. У самой двери лежал Васька, которого все называли Бомж, на что он почему-то не был в обиде. Он был самый смуглый из всех. Но вовсе не потому, что у его предков были африканские корни. Просто большую часть своей жизни, по его словам, он провёл на улице. Родители у него постоянно пили, и он был предоставлен самому себе. В лагерь Васька попал случайно. Директриса школы, в которой он учился, пожалела его, с кем-то там договорилась, и его взяли на всё лето. Везёт же некоторым! Ещё в комнате были Эдик,

(кликуху которого называть не буду)

Димка Фофан и Сашка Рыба. Последнему такое прозвище досталось вовсе не потому, что он умел лучше всех плавать или любил кушать рыбу. Просто у него глаза были далеко посажены, и он постоянно молчал, а когда хотел что-то сказать, широко открывал рот и некоторое время беззвучно им двигал. Мне досталось самое козырное прозвище — Ленин. Видимо, потому что я хорошо учился и немного картавил. А может, и по какой другой причине, сейчас уже и не вспомнишь.

Весь «тихий час» мы болтали о всякой всячине. Договаривались, когда пойдём мазать зубной пастой ребят из соседнего корпуса. Спрашивали друг у друга, куда раньше ездили отдыхать и где работают родители. А ещё травили анекдоты, пукали и ржали, спрятав головы под подушки, чтобы Вероничке не было слышно. Мне было тяжело с пацанами поддерживать разговор. Пасты у меня не было,

(мама положила мне зубной порошок)

нигде я раньше не отдыхал, родители у меня были простыми рабочими на заводе,

(тут тоже особо не похвастаешь)

да и анекдотов я никаких не знал. А потому немного завидовал другим ребятам. Да и вообще болтать мне почему-то не очень хотелось. Я всё лежал и думал о Вероничке и Женьке. Одновременно. И никак не мог понять, почему они обе мне видятся. Нет, я, конечно, мог решить такой глобальный вопрос, как, например, кто круче — Супермен или Илья Муромец. Но выбрать между Вероничкой и Женькой оказалось сложнее, чем я ожидал. Эта задача даже для меня — отличника по математике — казалась нерешаемой.

После сончаса мы с пацанами пошли на футбольное поле. Там были качели, на которых можно было крутить «солнышко». Бомж показал всем высший класс качельного пилотажа, остальные на такой подвиг не решились. Потом Жора и Сеня сказали, что знают, как пробраться за высокий железный забор, огораживающий всю территорию пионерлагеря. Мол, они видели, что он упирается в озеро, которое располагается совсем рядом.

(и когда они всё это успели?)

Правда, со временем озеро это чуть обмелело и забор можно обойти, пробравшись через гущу камыша. У них даже созрел план, как нам сбежать и отправиться на колхозное кукурузное поле, до которого, по их словам, рукой подать. Всего-то нужно было после обеда незаметно от Веронички и Красной Пилотки выскользнуть на улицу, спрятаться в кустах напротив столовой, а потом, когда все уйдут на сончас, потихоньку добраться до камышей и незаметно выйти за пределы лагеря. Потом пройти немного через лес, перебраться через железную дорогу и прямиком выйти к месту назначения.

— Ну, кто с нами? — в голос выкрикнули близнецы.

Большинство согласилось, что план просто отпад, и проголосовали «за». Сомневались только Эдик и Генка. Я тоже поднял руку. Подумал, что нарву кукурузы для Вероники Дамировны и подарю ей. Вот она обрадуется! В общем, большинством голосов решили, что при первом же удобном случае воплотим этот гениальный замысел в жизнь.

Набегавшись вдоволь и накачавшись до тошноты на качелях, мы вернулись в корпус. Нужно было:

А) обязательно записаться в библиотеку или кружок,

Б) обязательно приготовить одежду к завтрашней торжественной линейке,

В) обязательно пополдничать и поужинать,

Г) и ещё успеть погулять, пока не стемнело.

Пацаны с лёгкостью пропустили первые два пункта, немного задержались на третьем, а потом сразу перешли к четвёртому. Конечно, потом их за это наказали — объявили им «конфетную голодовку». Я же попросил у Вероники Дамировны утюг, сам погладил рубашку, шорты и галстук. Потом сходил в клуб, записался в библиотеку. Взял Даниэля Дефо «Робинзон Крузо» и прочитал несколько страниц. Нет, книга была интересная, даже кое-где с картинками, но читать я не мог. Меня одолевало какое-то нехорошее предчувствие. Что-то, о чём я с лёгкостью забыл, но с таким трудом пытался вытащить из памяти. Лишь перед самым сном я вспомнил, что брат Кабана обещал меня навестить. Как избежать с ним встречи, я не знал, но сегодняшний план близнецов натолкнул меня на мысль, что побег из корпуса — не самый плохой вариант. По крайней мере, когда все уснут, пробраться сюда ничего не стоит. А вдруг он запихнёт мне в рот свои вонючие носки, и я умру от вони? Или зубной пастой намажет веки, и я после этого ослепну? Всё это могло бы случиться, ведь в школе я слышал, как старшаки рассказывали подобные страшилки про лагерь. А они врать не будут — комсомольцы всё-таки.

Ночью, когда все уснули, я потихоньку открыл дверь и выглянул в коридор. Никого не было. Вероничка наверняка ушла спать. Нужно было поторапливаться. Брат Кабана мог прийти в любую минуту. Я осторожно оделся и на цыпочках вышел на веранду, тихонько прикрыв за собой дверь. Стараясь не скрипеть, пробрался к лестнице, где в ящичках хранилась обувь всех ребят в корпусе. Только надел свои сандалеты и хотел рвануть к беседке, за которой можно было спрятаться, как неожиданно дверь рядом с комнатой вожатых со скрипом начала открываться. Я замер и чуть не вскрикнул от страха. Из темноты показалась рыжая косичка, а вслед за ней на веранду вышла её хозяйка — Женька. Увидев меня, она тоже чуть не вскрикнула, но я вовремя успел заткнуть ей рот ладонью.

— Тссссс, не разбуди вожатых, — прошептал я, склонившись к её уху. — Иди за мной.

Она кивнула, молча надела сандалии и пошла следом. Я взял её за руку, и мы вместе, как два привидения, направились к беседке.

— Ты куда собралась в такой час? — спросил я у Женьки, когда мы присели на корточки за беседкой.

— Погулять вышла. В комнате жарко и душно, окна не открываются, дверь тоже не откроешь — комары налетят. А ты?

— И я так же, — соврал я. — Слушай, пойдем, тебе место одно покажу. Там красиво…

— Пошли, — согласилась Женька.

Конечно, насчёт красивого места я ей тоже соврал, просто так ляпнул, не подумав, а всё потому, что хотел уйти подальше от корпуса. Здесь брат Кабана мог нас услышать. Может, он прямо сейчас уже идёт отомстить мне за своего родственничка. Но Женьке же всё это не объяснишь! Так что, шагая по протоптанной тропинке в сторону столовой, я лихорадочно старался придумать, куда бы мне её отвести. Проходя мимо третьего корпуса, нам почудилось, что где-то неподалёку хрустнула ветка. Мы остановились и прислушались. В это время Женька снова взяла меня за руку. Крепко так вцепилась. Её ладони были холодные и влажные. Я чувствовал, как она дрожит всем телом, хотя погода была тёплая.

— Не бойся, здесь недалеко, — попытался я успокоить Женьку.

Ночь была лунная, но большая часть лагеря находилась в сосновом бору, и мощные мохнатые кроны сосен практически не пропускали свет вниз, так что на землю попадала лишь лёгкая серебряная паутинка, практически невидимая глазу. Наверняка Женька боялась темноты, поэтому я решил вывести её на открытую местность, а лучше мéста, чем футбольное поле, для этого просто не найти. Рядом с ним была полянка, поросшая клевером и ещё какой-то короткой зелёной травкой. В свете луны она казалась волшебной, неземной. Небо было сплошь усыпано звёздами, и мы присели на полянку, задрав головы вверх. В это время, видимо, испуганные нашим появлением, с поляны, как с космодрома, неожиданно взлетели светляки, похожие на инопланетную армаду. Будто маленькие звёздочки они парили в воздухе, подмигивая нам.

— Офигеть, как красиво! — восхищённо вскрикнула Женька, упав спиной на траву.

Я последовал её примеру.

Мы взялись за руки и смотрели вверх, на небо, усеянное мириадами звезд и светляков. Было такое чувство, что все созвездия будто бы ожили и только нам показывали никем до этого не виданное представление. Было здорово вот так просто лежать на траве, чувствовать еле ощутимое дыхание летнего ветерка и смотреть вверх, держа в своей руке мягкую и уже совсем тёплую ладонь Женьки. Мне вдруг стало так спокойно и хорошо, что я закрыл глаза и почувствовал, что падаю в бездну.

— Серёжа, ты спишь, что ли? — раздался голос Женьки сквозь пелену звёздной пыли.

— Нет, просто глаза закрыл. А что?

— Да я хотела у тебя спросить кое-что.

— Ну, спрашивай.

(неловкая пауза)

— Серёж… А я тебе… нравлюсь?

Я замешкался и не сразу нашёлся что сказать.

— Жень, конечно, нравишься, чего спрашивать-то.

— А Вероника Дамировна? — не унималась она.

— А… чего ты про неё… ну…

(откуда она про неё знает?)

вспомнила, а?

— Да я сегодня видела, как ты на неё смотрел во время полдника. Прямо глаз не спускал.

— Тебе показалось! Жень, ты чо? Совсем?

(я покрутил пальцем у виска)

— Ой, не надо отнекиваться, я уже взрослая и всё понимаю. Только пойми, дурачок, тебе нужна такая женщина как я. А Вероника Дамировна слишком стара для тебя.

— Больно ты понимаешь, дурёха, — вспылил я. — Тоже мне женщина нашлась!

— Да побольше тебя понимаю, вот!

Женька надулась как мышь на крупу, скорчила недовольную рожицу и демонстративно отвернулась, будто не хотела разговаривать.

— Жень, да ладно тебе дуться. Я просто всякую чепуху болтаю, — попытался я успокоить её и легонько похлопал по плечу.

— Нет, Серёжечка, вовсе это не чепуха, — с грустью в голосе заявила она и повернулась ко мне лицом. — Ты ведь любишь её, правда?

В её глазах стояли слёзы — того и гляди разревётся. Нужно было что-то говорить, причём срочно. Но, как назло, все слова застряли в горле, будто ком жвачки. В это время она так пристально посмотрела на меня, что я был готов сквозь землю провалиться.

— А-аткуда ты знаешь? — непроизвольно начал заикаться я.

— Просто знаю, вот и всё.

Вдруг где-то неподалёку вновь хрустнула ветка.

Но мы пропустили этот звук мимо ушей. Лежали и смотрели друг на друга, каждый погружённый в свои собственные мысли и чувства. Я, правда, не знал, что ей на всё это ответить. Да Женька, похоже, и не ждала какого-то определённого ответа. Тем более, что

(я уже взрослая и всё понимаю)

она всё понимала.

Снова хрустнула ветка, уже совсем близко.

— Знаешь, обычно на меня никто из мальчиков не обращает внимания. Да и подруг у меня тоже нет. Не знаю, почему. Бабушка говорит, что я нелюдимка. Мама — что слишком много болтаю. А папа вообще всё время занят и почти со мной не разговаривает.

— Знакомая история.

— Правда?

Она посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

— А ты… не такой как другие. Умеешь слушать, никуда не убегаешь. И мне с тобой очень хорошо. Спасибо тебе, Серёжа.

— За что?

— За то, что вытащил меня сюда. Здесь правда очень здорово и красиво. Спасибо! А про разговор этот забудь. А то поссоримся!

— Да не за что! Только…

Закончить я не успел. Из-за ближайшей к нам сосны вышел брат Кабана, с гадкой такой ухмылкой на лице, напоминающей звериный оскал.

— Ну, привет, ботан. Вот мы снова и встретились, как я и обещал, — прогнусавил он. — Вижу, ты и тёлку свою с собой привёл. Это хорошо, веселее будет… втроём.

И он заржал как конь.

Мы с Женькой оцепенели. Бежать от этой почти 100-килограммовой груды мышц было бесполезно. Да и куда мы денемся — не сегодня, так завтра найдёт. Но другого выхода не было.

— Вставай, только медленно, — шепнул я ей на ухо. — И приготовься бежать.

Всё ещё держась за руки, мы начали медленно вставать, пока брат Кабана шёл к нам неуклюжей походкой. В лунном свете его лицо казалось безобразнее, чем обычно, а торс и плечи — больше и мощнее. Но двигался он медленно, как медведь после зимней спячки. А значит, шанс сбежать всё же был.

— Послушай, она тебе ничего не сделала, отпусти её.

— Ещё чего, — пробурчал он, — стойте, где стоите, иначе хуже будет.

— Не бойся, — прошептал я Женьке, — у меня есть план.

Она дрожала всем телом, но руку мою не отпускала, держала крепко. Когда брат Кабана был от нас уже всего в двух или трёх шагах, я сделал удивлённое лицо и сместил свой взгляд чуть левее.

— Вероника Дамировна?! А мы тут ничего такого не делаем, просто гуляем! — выпалил я.

Брат Кабана резко остановился и повернулся в ту сторону, куда я смотрел.

— Побежали! — сказал я Женьке, и мы бросились наутёк.

Через футбольное поле. Направо? Нет, налево. Мимо качелей, где после сончаса крутили «солнышко». По полю, где трава по пояс. Пригнуться? Лечь на землю? Может, в траве не найдёт? Нет, найдёт. Женька оттягивает назад. Не брошу. Всё равно не брошу. Видно плохо. Не знаю куда бежать. Уфффф! Запыхался!

Луна скрылась за тучей, и стало гораздо темнее. Мы почти добежали до края лагеря. Невдалеке уже виднелся забор, через который можно, конечно, было попробовать перелезть. Вот если бы не Женька! Хотя он слишком высокий, да и зацепиться не за что. Нет, не подойдёт. Что же такое придумать? Мысли лихорадочно порхали в голове, словно ночные мотыльки возле лампочки. Брат Кабана нас догонял, я уже слышал его тяжёлое пыхтение. Нужно было бежать в сторону корпусов, может, кто-нибудь из взрослых встретится по дороге. Но лагерь был в противоположном направлении, а в поле абсолютно негде было спрятаться. Оставалось тупо ждать свою верную смерть. И мы остановились.

Пока я судорожно размышлял, что нам делать, Женька согнулась пополам и никак не могла отдышаться. Ноги её уже не слушались. Она была выжата как лимон и вряд ли смогла бы продолжать убегать дальше. И только сейчас я почувствовал, что её ногти глубоко врезались в мою ладонь. Но, несмотря на боль, руку не отдёрнул. Повернувшись в сторону, откуда доносилось тяжёлое пыхтение и местами даже рычание, в котором угадывались бранные проклятия в наш адрес, мы обречённо ждали появления брата Кабана. К счастью, остановились вовремя. Потому что, инстинктивно сделав несколько шагов назад, ногами наткнулись на какое-то невысокое, но довольно твёрдое препятствие. Когда я развернулся и внимательно пригляделся, то увидел, что впереди был обрыв, огороженный невысоким самодельным заборчиком. А точнее, какое-то сооружение, по-моему, бетонное, похожее на огромную ванну, около полутора метров глубиной. Похоже, здесь когда-то хотели делать бассейн, но почему-то передумали. И благополучно про него забыли. Хорошо хоть заборчик догадались поставить. И тут меня озарила идея! А что, если…

В это время брат Кабана, с дикой яростью в глазах, приближался, выставив вперёд свои медвежьи лапы, готовясь схватить нас и разорвать на части. Думать было некогда, но инстинкт подсказал, что делать. В следующую секунду, будто лев, готовящийся в прыжке схватить свою добычу, он прыгнул на нас. Но промахнулся, поймав руками лишь воздух. Я оказался проворнее, отскочив в сторону и потянув за собой Женьку. Но на этом пируэт брата Кабана не закончился. Его увесистые ноги с треском проломили наскоро сколоченный заборчик и потянули за собой всё остальное тело, по инерции последовавшее за ними. Прозвучал неприятный какой-то хлюпающий звук, вперемешку с хрустом. А потом раздался вой. Самый настоящий! Брат Кабана был словно бешеный пёс, которого загнали в угол ловцы собак. Нам стало жутко. Но мы с Женькой всё же поднялись и с опаской заглянули в бетонную яму. Он лежал ничком, без движения. Только выл и хрипел. Конечно, это был мой враг, но оставлять его здесь в полной темноте и таком состоянии было нельзя. Может, он сломал себе что-нибудь и сейчас истекает кровью. Вытащить из этой бетонной тюрьмы мы его тоже не могли. Он был слишком тяжёлым. Оставалось только позвать кого-нибудь на помощь и тем самым признаться, что мы самовольно ушли из корпуса во время отбоя. Но иного выхода я не видел.

— Держись, сейчас мы приведём помощь, — крикнул я брату Кабана, — и мы с Женькой побежали в лагерь.

До корпуса добрались минут за10, разбудили Веронику Дамировну и всё ей вкратце объяснили. Она позвонила кому-то по телефону, наказала нам идти ложиться, а Красной Пилотке — за нами присмотреть, и побежала в сторону клуба. Дальше не знаю, что было. Уснуть я долго не мог. Всё думал о случившемся. А когда, наконец, задремал, мне приснилась огромная бешеная собака, которая гналась за мной по пятам, а потом вдруг остановилась, повыла немного на луну, подошла ко мне и спросила человеческим голосом:

— Серёжа, я тебе нравлюсь?

Проснулся я весь мокрый. Все ещё спали, а на улице уже ярко светило солнце. Вдруг раздался резкий и неприятный звук горна. Это трубили подъём. Заправив кровать, надев шорты и майку, я самый первый выбежал из корпуса. Остальные, зевая во весь рот, колупая в глазах и носу, начали подтягиваться лишь спустя пять минут на зарядку, которую проводила Красная Пилотка. После вожатые повели нас на водные процедуры. С полотенцем, щёткой и зубным порошком в руках нужно было отстоять очередь к крану, из которого текла жидкость, отдаленно похожая на воду. Потом завтрак и традиционная уборка территории. Торжественная линейка была назначена на 11 утра. Надо сказать, наискучнейшее мероприятие! Стоишь как вкопанный целый час на жаре, слушаешь заунывный голос директора лагеря и думаешь, когда же это всё закончится. Хотелось поскорее узнать, что там с моим врагом поневоле. Живой он или нет?

После линейки меня и Женьку вызвала к себе Вероника Дамировна и сообщила, что Егор (так, оказывается, зовут брата Кабана) сломал ногу и его ещё ночью увезли в городскую больницу. Сказала, что врачи попросили поблагодарить нас за то, что мы вовремя сообщили о его травме, иначе он на всю жизнь мог остаться вообще без конечности. А ещё она сказала, что нас сначала хотели серьёзно наказать, но Егор признался, что упал сам, а мы, случайно услышав его крики, попытались ему помочь. Так что директор не стал делать скоропалительных решений. Только лишил нас полдника до конца недели. И всё.

Кстати, позже я встречал Егора несколько раз. Он оказался совсем неплохим парнем, в отличие от его младшего братца. Даже показал мне пару боксёрских приёмов. Сказал, что меня в школе больше никто не тронет, в том числе и Кабан. А кто попробует — будет иметь дело с его правым хуком. Но я решительно отказался от его «крыши». После той драки во дворе школы Кабана я и так уже не боялся. А других заклятых врагов у меня тогда просто не было. По крайней мере, мне хотелось так думать.

Юные следопыты

Не прошло и дня, а меня снова потянуло на приключения. Сразу после «тихого часа» я пошёл осматривать пионерлагерь. Женьку с собой не позвал, потому что настоящий кладоискатель (а именно таким я себя считал) должен уметь в одиночку справляться со всеми трудностями во время поисков сокровищ. Кто знает, может, кроме заброшенного бассейна, который мы случайно с Женькой обнаружили, на этой территории есть ещё какое-нибудь скрытое от любопытных глаз место. И в нём почти наверняка могут прятаться шпионы или даже инопланетяне. Ну разве можно это не проверить?

В лагере было только два места, которые к этому времени я ещё не успел толком исследовать — берег озера, густо поросший камышом, и раскидистые кусты шиповника за выкрашенным белой краской туалетом, который мы с пацанами в шутку прозвали «Белым домом». Промочить ноги у меня особого желания не было, как, впрочем, и оказаться в колючих объятьях шиповника. Но тяга к приключениям была сильнее, потому из двух зол пришлось выбирать меньшее.

Оказавшись в кустах, я сразу нашёл первую улику — пустую пачку «Беломора». Только для меня это была не просто пачка, а самая настоящая карта сокровищ. А красная звезда, нарисованная на картинке, мнилась местом, где они зарыты. И тут я начал рассуждать как заправский детектив. Пачка сигарет была пустой, а значит, кто-то здесь определённо прятался. Ну не могли же сигареты уйти своим ходом? Я стал рассуждать, кому эта пачка могла принадлежать. Но на ум, как назло, ничего не приходило. Пацаны в моём корпусе точно не курили. Вероника Дамировна или Красная Пилотка? Нет, вряд ли. Седоватый в джинсах, который меня вишней угощал? Возможно. Вроде бы я видел его один раз с сигаретой за клубом. Только вот что ему делать здесь, в кустах? Остаётся одно — это вражеский шпион. Вероятно, он до сих пор прячется где-то неподалёку. Вот интересно, а какой он из себя? Наверняка… И тут мои мысли прервал хруст веток и какая-то возня впереди. Чьё-то громкое сопение, принадлежащее скорее зверю, а не человеку, раздавалось где-то совсем рядом. От волнения мои ладони очень быстро стали влажными. Хоть выжимай! У меня даже мурашки побежали по всему телу, но любопытство взяло верх, и я, стараясь как можно меньше шуметь, продолжил двигаться вглубь кустов, на свой страх и риск пытаясь отыскать источник всех этих странных звуков.

Вскоре мне удалось выбраться из зарослей шиповника на небольшую полянку. К этому времени неизвестное существо притихло. Либо оно испугалось и затаилось, чтобы подождать, пока я уйду, либо готовилось к прыжку, чтобы поймать меня в качестве главного блюда к своему ужину. О последнем думать вовсе не хотелось, но с каждым шагом вперёд подобных мыслей в голове становилось почему-то всё больше. Вдруг я снова услышал пыхтение. Совсем близко. Справа?

(или слева?)

Не знаю. Мне казалось, что оно доносилось отовсюду. Я замер в ожидании чего-то ужасного. И вдруг прямо перед собой увидел то, что издавало эти отвратительные и пугающие звуки. Это было самое настоящее чудовище. Огромное, больше меня, наверное, раза в два. Очень косматое, с уродливым горбом на спине. Шкура у него была мерзкого серо-зелёного цвета, пятнистая. И двигалось оно медленно, лениво, словно гигантский жирный слизень. Руки мои стали холодными, как лёд. В горле пересохло. Я старался не шевелиться, даже дыхание задержал. Глупо, конечно, но тогда почему-то казалось, что оно пройдёт мимо и не заметит меня. А оно, как назло, заметило. Вылезло из кустов, ворча и пыхтя, и уставилось на меня своим единственным, как у циклопа, глазом. Я с перепугу драпанул в кусты, но запутался в колючих и цепких ветвях шиповника. Пока я пытался освободиться, оно настигло меня в мгновение ока, схватило за шиворот и потянуло назад.

— Спасииии-те! Помогииии-те! — орал я что есть мочи и сопротивлялся всеми конечностями.

Но никто не пришёл ко мне на помощь. Мысленно я уже приготовился к самому худшему. Даже глаза зажмурил, только бы не видеть это зловонное существо, от которого несло потом и… сигаретами. Стоп! Разве чудовища умеют курить?

— Успокойся, парень! Ты чего орёшь? Ну не съем же я тебя!

Мало того, что чудовище курит, так оно ещё и разговаривать по-человечески умеет! Мне стало любопытно, что это за чудо-юдо такое, и я открыл глаза. Передо мной стоял старик в камуфляжном костюме, который я ошибочно принял за пятнистую шкуру. Он был гораздо седей Седоватого, весь всклокоченный такой, усатый и бородатый. За спиной у него висел тяжеленный рюкзак, в который, наверное, я смог бы поместиться целиком. В руках он держал обычное увеличительное стекло и улыбался.

— Тебя как зовут, следопыт? — спросил он.

— Серый, — не раздумывая, выпалил я, хотя разговаривать с незнакомцами

(да ещё при таких странных обстоятельствах)

было не в моих правилах.

Даже не знаю, что тогда со мной произошло. Меня словно накрыло чувство, будто я давно с ним знаком, хотя на самом деле видел его впервые. Даже имени его не знал.

— Значит, Сергий. Что ж, хорошее имя, твёрдое, надёжное.

— Нееет! Не Сергий, а Сергей! — поспешил поправить я.

— Ну, это, мой друг, всё одно, всё едино. Вот взять, к примеру, хотя бы бегемота и гиппопотама. Казалось бы, названия разные, но суть-то одна — млекопитающее из отряда парнокопытных, подотряда свинообразных, семейства бегемотовых.

— А вы кто? — робко спросил я, удивляясь, почему этот чудаковатый человек сравнил меня с бегемотом.

— Зовут меня Иван Гермогенович. По профессии я учитель биологии, а здесь, в пионерском лагере, веду кружок «Юные следопыты».

— Очень приятно.

— Взаимно, взаимно.

— А что вы тут делаете?

— Тот же вопрос я мог бы адресовать и тебе, — сказал он, словно нечаянно бросив взгляд на пачку «Беломора», которая по-прежнему была зажата в моей руке.

Я покраснел и бросил пачку на землю.

— Это не моя! Я просто… ну, это… клад искал. Вот!

Иван Гермогенович нахмурился.

— Знаю, что не твоя. Она, видимо, у меня из кармана выпала, когда я сквозь кусты продирался. Однако, мой юный друг, это нисколько не оправдывает твой нехороший поступок.

— Какой поступок?

— А ты не догадываешься?

— Нееет, — недоуменно протянул я.

— Хорошо, я тебе поясню.

Он поднял с земли пачку сигарет, положил её к себе в карман и с очень серьёзным видом произнёс:

— Запомни! Срок разложения одной такой маленькой штучки в земле — около трёх месяцев. Консервной банки — 10 лет. А битого стекла так вообще почти тысяча! Так что прежде чем выбрасывать что-либо, подумай, во что может превратиться лес, да и вся наша планета, если каждый из нас будет мусорить. Что же твоим детям тогда достанется? Куча отбросов?

Сам не знаю как, но я запомнил его слова, причём на всю жизнь. О своих будущих детях, понятное дело, я тогда вовсе не думал, но бросать мусор на землю с тех пор перестал. Хотя, честно признаться, следовать этому правилу было безумно трудно, особенно когда я вернулся после лагеря домой, в город.

— Ну, добро! — сказал Иван Гермогенович. — Вижу, ты подустал немного, слушая мою лекцию. Да и поиски кладов наверняка тоже дело весьма утомительное. У меня тут пара бутербродов с колбасой есть. Составишь мне компанию?

— Угу.

— Вот и чудненько!

Он снял со спины рюкзак и достал из него бутерброды, завёрнутые в газету. Полдника я по-прежнему был лишён, а до ужина было ещё как до луны пешком, поэтому с удовольствием умял хлеб с колбасой. Иван Гермогенович смотрел на меня, не скрывая улыбки. А потом спросил:

— Хочешь ко мне в кружок записаться?

(я чуть колбасой не подавился)

— А то! Конечно, хочу!

— Только

(онподнял палец вверх, что означало высокую серьёзность и важность его слов)

вынужден тебя сразу предупредить. У меня нет чётких рамок — кому, во сколько и когда приходить на занятия. Поэтому ты волен посещать их, когда угодно. Честно говоря, полагаю, иногда ты даже не будешь догадываться о том, идёт вообще занятие или нет. Да, и самое главное! Записаться в кружок можно. Даже нужно! А вот уйти — нельзя. Даже после того, как твоя смена в этом лагере подойдёт к концу. Правом исключить кого-либо из кружка обладаю лишь я, но, поверь, за всю свою долгую педагогическую практику мне ни разу так и не удалось им воспользоваться.

— А чему вы будете меня учить?

— Ну, — пожал он плечами, — наверное, тому, что сам хорошо умею и знаю. А в общем-то всему понемногу: биологии, астрономии, ориентировании на местности… жизни, в конце концов. Причём последней «науке» из этого списка, как показывает практика, нужно уделять ничуть не меньше времени, чем остальным, мой друг.

Так я стал «юным следопытом». В любую свободную минутку я мчался к Ивану Гермогеновичу в его крохотную комнатку, находившуюся в небольшом пристрое на задворках клуба. При всей кажущейся тесноте в ней умудрялось умещаться столько всего интересного, что у меня всегда разбегались глаза, когда я туда заходил. Здесь был особый, волшебный мир, в котором Иван Гермогенович умел извлечь чудеса из любых, казалось бы, абсолютно непримечательных вещей. Вот, к примеру, изогнутая коряга у входа. Иной пройдёт мимо и даже не взглянет на неё. А ведь если внимательно присмотреться — это же самая настоящая вешалка! Некогда замшелые пеньки в умелых руках Ивана Гермогеновича тоже получили вторую жизнь — стали табуретами, выкрашенными во все цвета радуги. Волшебство коснулось и стен — они были украшены детскими рисунками, а также аппликациями из листьев, засушенных трав и ягод. Вроде бы ничего особенного, а присмотришься — тоже волшебство.

Не менее волшебно был сделан и тематический уголок в виде лесной полянки, тянувшийся вдоль стены от одного края комнаты к другому. Выглядела она как всамделишная! А всё потому, что была покрыта настоящим мхом и дёрном. На ней, словно живые, под еловыми, можжевеловыми и берёзовыми ветками уютно расположились ежи, птицы и другие лесные обитатели, сделанные из шишек. Причём каждый из зверей был занят своим делом. Кто высиживал яйца в гнезде, кто делал запасы на зиму, а кто охотился. Я мог разглядывать эту полянку часами и, честное слово, каждый раз находил на ней какую-нибудь новую деталь, которую раньше не замечал.

А сколько здесь было книг! Ничуть не меньше, чем в библиотеке. Мудрые, с какими-то непонятными словами, но вовсе не скучные, хоть и без картинок. От них пахло пылью и чем-то новым, неизведанным. Я мог перелистывать их часами, то и дело с умным видом поправляя очки, как часто делал Иван Гермогенович, когда что-нибудь читал. Наверняка со стороны это выглядело ужасно глупо, потому как мои очки были воображаемыми, но мне думалось, что так я буду казаться совсем взрослым.

И всё же самое волшебное место находилось вовсе не у шкафа с книгами, а в центре комнаты, прямо напротив окна, где стоял рабочий стол Ивана Гермогеновича, уставленный всевозможными склянками и пробирками. Все они были подписаны какими-то странными надписями на незнакомом мне языке. По большей части в них содержались какие-то растения, но в некоторых и мелкие животные: ящерицы, лягушки, улитки и всякие-разные червяки. Здесь же лежали какие-то бумаги, исписанные ровным и красивым почерком, а также несколько книг со множеством закладок. Кажется, Иван Гермогенович работал над какой-то «десертацией». Мне было любопытно, о чём таком вкусном он мог писать, если в его каморке были лишь заспиртованные животные и сушёные травы и листья. Но он старательно избегал этой темы и всегда запирал все бумаги в шкаф, когда кто-нибудь из ребят к нему приходил. Однако от этого на столе меньше предметов почему-то не становилось. Увеличительные стёкла, компас, линейка, несколько простых карандашей, перочинный нож, блокнот — вот далеко не весь перечень вещей, которые всегда лежали на столешнице и убирались с неё лишь в самом крайнем случае, например, на время проведения опытов.

В центре всего этого ералаша возвышался микроскоп. Он напоминал мне одноглазого Полифема, только доброго, а не злого. Именно с его помощью я впервые познакомился с настоящим, а не мифическим циклопом, а ещё дафной, мшанкой, гидрой и другими обитателями микромира. Как сейчас помню тот день, когда Иван Гермогенович впервые дал мне посмотреть в этот удивительный прибор.

— Как ты думаешь, Серёжа, кто живёт в моём аквариуме? — с загадочным видом спросил он.

Вопрос показался мне довольно странным. Более того, он явно был с подвохом, ведь кроме водорослей в аквариуме ничего не было. Даже маленьких улиток или личинок комаров. Но на всякий случай я подошёл к нему поближе и как можно сильнее напряг глаза.

— Не старайся, никого ты там не увидишь. Потому что существа, которые в нём живут, невидимы для наших глаз.

— Это как?

— Сейчас сам убедишься.

Иван Гермогенович набрал в пипетку несколько капель воды из аквариума и капнул их на специальное стёклышко.

— Подойди-ка сюда поближе, мой юный друг.

Он положил это стёклышко на стол, аккуратно накрыл его покровным стеклом и подставил под микроскоп.

— Смотри!

Затаив дыхание, я подошёл, с опаской глянул в него и обомлел. Там было множество невероятного вида чудовищ, словно с другой планеты. Зрелище было невероятное! Трудно было представить, что вокруг живёт столько невидимых глазу существ. И это всего в нескольких каплях воды! До боли в глазах я смотрел в микроскоп и никак не мог оторваться. Конечно, в этот момент мне было не видно лица Ивана Гермогеновича, но почему-то казалось, что, глядя на меня, он улыбался.

Занятия в кружке «Юные следопыты» проходили каждый день. И каждый раз я выходил из каморки Ивана Гермогеновича под огромным впечатлением от увиденного или услышанного. И не только я. Как оказалось, в кружок ходило ещё человек десять. Причём большинство из них — мои соседи по койке: Жора и Сеня, Генка Шах, Васька Бомж, Эдик, Димка Фофан да Сашка Рыба. Остальные трое — Лёнька, Колька и Толька — были пацанами постарше, из третьего и второго отрядов. Поскольку каждый из нас приходил к Ивану Гермогеновичу когда хотел, встречались мы в каморке крайне редко. Тем более — все сразу. Но вскоре такой день всё же настал.

— Ребята! Завтра мы идём с вами в поход! — ошарашил всех нас Иван Гермогенович, собрав в своей тесной комнатке.

— Ура!!! — закричали мы в голос.

Все, кроме Шаха. Он, как всегда, начал задавать кучу ненужных вопросов.

— Какой поход? Куда? А на сколько? А что с собой брать? А нас вожатые отпустят?

Иван Гермогенович терпеливо ответил на все. Оказалось, он уже договорился о походе с директором лагеря. Поскольку никаких мероприятий, где требовалось наше обязательное присутствие, на ближайшие два дня запланировано не было, нас отпустили. Идти мы собирались до одной деревни, которая находилась от лагеря в тринадцати километрах. Поскольку путь неблизкий, то нам придётся заночевать в лесу, а значит, каждому из нас нужно будет взять с собой спальный мешок, еду, а также компас, блокнот, линейку и карандаш, так как Иван Гермогенович собирался научить нас ориентироваться на местности и двигаться по азимутам.

— А что мы в этой деревне будем делать? Клад искать? Что там вообще может быть интересного? — теперь уже все спрашивали наперебой.

Но Иван Гермогенович лишь посмеивался сквозь бороду и усы, да приговаривал:

— Потерпите, мои юные следопыты. Скоро сами всё увидите.

Ночью я, понятное дело, спал плохо. Мой рюкзак со всем необходимым был готов ещё до ужина, и всё же мне было не по себе. Во-первых, в поход я никогда раньше не ходил, тем более на такое расстояние. Во-вторых, со всеми этими хлопотами и сборами совершенно забыл попрощаться с Вероничкой и Женькой. Просто так, на всякий случай. А вдруг я не вернусь? Ведь, судя по рассказам пацанов, в лесу нас может поджидать много опасностей. С другой стороны, разве не за ними мы туда собрались?

Поход

Ровно в 5 утра за нами пришёл Иван Гермогенович. Он негромко постучал в дверь, потому что другие ребята в корпусе ещё спали, и шёпотом спросил

— Ну что, следопыты, готовы к труду и обороне?

К этому времени почти все из нас уже были готовы. Только Шах потуже заматывал изолентой свои сломанные очки, да Жора и Сеня что-то долго со своими рюкзаками копались. Наверняка распихивали бабушкины пирожки по всем углам. Вот обжоры! Из-за них пришлось задержаться в корпусе на целых пять минут!

Когда мы вышли, солнце ещё толком не проснулось. Оно пыталось подмигивать нам, едва пробиваясь сквозь частые стволы сосен, видимо, желая таким образом удачи в пути. И мы с радостью моргали в ответ, протирая ещё заспанные глаза, зная, что удача нам обязательно пригодится. Неужели через несколько минут мы окажемся один на один с дикой природой? Просто не верится! Как здорово хотя бы пару дней не слышать горна по утрам, забыть о режиме, этих постоянно мучающих меня мыслях о Вероничке и Женьке, и побыть в чисто мужской компании! Но не успел я сойти с крыльца, как неожиданно услышал за спиной звонкое:

— Серёжа, постой!

Я обернулся и увидел Женьку, укутанную в тёплое одеяло. Она подошла ко мне близко-близко и поцеловала в щёку так, что я чуть не упал, вовремя схватившись рукой за перила.

— Пока, милый, — непринуждённо сказала она и зыркнула куда-то в сторону.

Я не сразу догадался, зачем она так сделала, но, когда проследил за её взглядом, понял всё. В углу террасы, в тени, стояла Вероника Дамировна. Видимо, тоже вышла нас проводить. Она оторопело смотрела на нас с Женькой и молчала. Замолчали вообще все. Даже Жора с Сеней лишь рты раскрыли, хотя их хлебом не корми — дай только помолоть языком. В этот момент мне стало так неловко, что я готов был провалиться сквозь землю. Щёки мои тотчас зарделись, ладони

(как обычно)

стали влажные. Мне стало очень обидно. Ведь Женька знала, что этим своим поцелуем поставит меня в неловкое положение. И всё равно это сделала. Хотел я её «дурой» обозвать, только не успел. Она как метеор юркнула за дверь и след её простыл. Вероника Дамировна тоже почему-то ушла. А я по-прежнему стоял на лестнице как истукан и не знал, что мне делать дальше. Но тут Иван Гермогенович скомандовал:

— Следопыты, вперёд!

И все пошли за ним следом.

— А у тебя с ней чо? — полюбопытствовал Жора, когда я с ним поравнялся.

— Отвянь! — пробурчал я под нос.

Мне совсем не хотелось говорить на эту тему, но он не отставал.

— Ладно тебе, колись давай.

— Ну, скажи, чего ты, — подговорился к нему Сеня.

— Жалко тебе, что ли, Серый? Чо, вы уже с ней того, да? — не унимались братья, перебивая друг друга.

— Чего того? — сделал я вид, что не понимаю, о чём они спрашивают.

— Ну, это, шуры-муры водите?

— Ничего мы не водим, просто дружим.

— Ага, рассказывай давай. Друзей так не целуют.

— Отвалите, говорю, и без вас тошно, — прикрикнул я на них.

Братья и правда отстали. Нашли себе занятие поинтереснее — стали украдкой от Ивана Гермогеновича делать своеобразные «зарубки» на деревьях. То кусок коры отдерут, то ветку надломят… Видимо, боялись, что их, как Гензеля и Гретель, могут увести далеко в лес и бросить на съедение диким животным. Они так увлеклись, что совершенно про меня забыли. Ну и хорошо, иначе я вконец бы разозлился и надавал им обоим под зад. И тогда — прощай поход, потому что Иван Гермогенович, проводя инструктаж, дал ясно понять, что любые ссоры, а тем более драки, запрещены. Иначе повернём обратно.

Когда мы вышли за ворота лагеря, я намеренно немного отстал от всех и пошёл замыкающим. Просто хотелось немного побыть одному, вместе со своими мыслями. Конечно, я всё ещё был очень зол на Женьку. Ну зачем она это сделала перед всеми? Тем более перед Вероникой Дамировной. Зачем? Не понимаю. Но когда мы свернули с протоптанной тропинки и углубились в лес, моя злость куда-то неожиданно испарилась. Словно её и не было. И я пожалел о том, что в сердцах хотел назвать Женьку «дурой». Как здорово, что я всё-таки не успел сказать это слово вслух! Не зря же Иван Гермогенович постоянно твердил, что лес каждого делает лучше и чище душой.

Первые пару часов все оживлённо болтали, но потом вдруг неожиданно смолкли, исчерпав, казалось бы, все темы для бесед. Оно было и к лучшему. Слушать всю дорогу занудное нытьё Шаха и глупые байки близнецов мне не очень хотелось. Старшакам, видимо, тоже, потому что они

(как мне показалось)

старались держаться от нас подальше и вообще вели себя странно. Скрытничали, шептались, с опаской поглядывая в нашу сторону. Наверное, боялись, что мы услышим, о чём они шушукаются. С другой стороны, к нашей компании не лезли, а больше от них ничего и не требовалось.

Иван Гермогенович тоже молчал, хотя этого от него никто из нас не ожидал. Мы почему-то считали, что он, словно экскурсовод в музее, обязательно должен был рассказывать нам что-нибудь интересное про каждый «экспонат», который встречался по дороге. Но он обманул наши ожидания. И мы заскучали. Некоторые

(в первую очередь близнецы)

начали канючить, что пора сделать привал, отдохнуть, поесть, попить, отлить, и т. д., и т. п. Но Иван Гермогенович будто не слышал тяжёлых вздохов и жалобных стенаний, невозмутимо продолжая идти вперёд.

— Всё! Я больше не могу! — устало прохрипел Жора и, не глядя, шмякнулся на кочку у большой сосны.

Его примеру последовал и Сеня. Они скинули рюкзаки и вальяжно разлеглись, подняв кверху свои двойные подбородки. Остальные же, не оборачиваясь, пошли дальше. Проходя мимо близнецов, я заметил, что сидят они вовсе не на кочке, а на самом настоящем муравейнике. И как они его не заметили?

— Вы чего в муравейнике сидите? Всю колонию муравьиную, наверное, уже раздавили.

— Что? А-а-а-а! Мама! Мамочка! — завизжали, как поросята, близнецы.

Они вскочили, как ошпаренные, и стали усиленно отряхивать свою одежду и рюкзаки. Это было очень похоже на дикую пляску какого-нибудь племени африканских аборигенов, и со стороны выглядело настолько забавно, что я не выдержал и расхохотался до слёз. А Жоре и Сене, похоже, было вовсе не до смеха. Они выли, ревели, то и дело поколачивая себя по разным частям тела (видно, всё же несколько муравьёв успели проникнуть им под одежду), и умоляли меня о помощи. Только я не реагировал на их просьбы, а лишь злорадствовал:

— Так вам и надо! Будете знать, как доставать меня глупыми вопросами!

Пока я следил за ужимками близнецов и радовался их неудаче, незаметно для себя потерял из виду всех остальных из группы. Когда же понял, что не знаю направления, куда они ушли, запаниковал. Жора и Сеня, которые к этому моменту уже избавились от муравьёв и тоже просекли, что могут остаться в лесу совершенно одни, заголосили ещё громче прежнего.

Тут из-за кустов вышли Иван Гермогенович и остальные ребята.

— Ну что, испугались? — спросил он.

— Ага, — всхлипывая, пробормотали близнецы. — Мы думали, что вы нас бросили.

— Ну и зря думали. Никто бы вас не бросил. Да и найти вас в лесу вовсе не сложно, вы же издаёте звуки громче, чем самцы цикад в брачный период.

Все засмеялись, а Жора и Сеня, наконец, улыбнулись.

— А теперь, ребята, слушайте и запоминайте! Это касается всех. Если вы потерялись в лесу, в этом нет ничего страшного. Вы легко можете выйти из него. Даже без компаса.

Мы все недоумённо переглянулись.

— Как это? — спросил Васька.

— А вот так. В лесу полно подсказок, с помощью которых можно легко добраться до нужного вам пункта. И портить деревья при этом

(он бросил сердитый взгляд в сторону близнецов)

вовсе не обязательно. Или вы таким образом все деревья в лесу собирались отметить?

Жора и Сеня виновато опустили глаза в землю и в голос прогундосили:

— Мы больше не будем!

— Это хорошо, что вы осознали свой плохой поступок. Думаю, в этот раз лес вас обязательно простит. Но в следующий всё может обернуться совсем по-другому. Ну да ладно, вы всё равно молодцы, потому что, хоть и нечаянно, но нашли одну лесную подсказку — это обычный муравейник. Хотя если бы вы были наблюдательнее, то наверняка не испортили бы муравьям дом, а лучше обратили внимание на то, с какой стороны дерева он у них построен. Потому что если идти в противоположном направлении, то можно выйти прямо к лагерю. Так-то! Ну а ты, Серёжа,

(я встрепенулся, в ожидании, что меня тоже сейчас похвалят)

вместо того, чтобы смеяться над своими товарищами, лучше бы помог им, когда они оказались в беде.

В тот момент мне стало ужасно стыдно за свой поступок. Я опустил голову, извинился перед близнецами, и хотел было честно признаться, почему принял решение им не помогать, но Иван Гермогенович вдруг перебил меня, по-свойски приобнял, похлопал по плечу и сказал, обращаясь ко всем:

— Ничего, лес быстро из вас настоящих людей сделает. Только сначала, я думаю, вам не помешает небольшой отдых. Объявляю пятнадцатиминутный привал! Как раз успею вам рассказать о том, как по лесным подсказкам определить стороны света без компаса. Только отойдём чуть подальше от муравейника, а то сейчас все запляшем.

Все рассмеялись. То ли потому, что вспомнили о диких плясках близнецов, то ли просто слово «привал» подействовало на всех магически и настроение моментально улучшилось. Неподалёку, как по заказу, мы отыскали хоть и старый, но вполне сухой валежник. Конечно, стволы поваленных деревьев порядком уже подгнили, но на одном сидеть было ещё вполне можно. Не обращая внимания на комаров, мы вскарабкались на него и слушали Ивана Гермогеновича, раскрыв от удивления рты, впитывая, как губки, каждое сказанное им слово. А потом — снова в путь, навстречу неизвестности и опасным приключениям.

Солнце было уже высоко, когда мы, пробравшись через бурелом, вышли, наконец, на широкую тропинку, идущую вдоль озера. Стоп! А не то ли это озеро, которое рядом с нашим лагерем находится? Неужели мы вернулись к тому месту, откуда пришли? Это что же, значит, всё? Поход закончен? Мы закидали расспросами Ивана Гермогеновича, но он успокоил нас, сказав, что озеро очень большое. И тропинка, на которую мы вышли, действительно ведёт к лагерю. Однако если бы мы пошли по ней сразу, а не напрямую, через лес, то потратили бы ещё лишних два часа в пути.

— Глядите, ребята, вот это и будет наш первый ориентир, — сказал Иван Гермогенович и указал на странное дерево, похожее на огромную рогатку. — Доставайте-ка свои блокноты и карандаши. Буду учить вас двигаться по азимутам.

Поскольку компасов на всех не хватало, мы кинули жребий и разбились на пары. Я оказался в одной команде с Эдиком. Местность мы не знали, поэтому нам пришлось идти по уже заранее заданным азимутам. Иван Гермогенович указывал нам направление, а мы, отсчитав азимут, шли по компасу, стараясь не отклоняться от намеченного курса, и искали следующий ориентир. Чтобы было проще, мы с Эдиком сразу разделили обязанности. Я управлялся с компасом и считал шаги, а напарник записывал все данные в таблицу, которую начертил от руки на сосновом пне под чётким руководством Ивана Гермогеновича. Задача была не очень сложной, но справились с ней далеко не все. Возможно, потому, что почти каждый в своей паре хотел быть главным и не считался с мнением товарища по команде. Мы же с Эдиком почти все ориентиры отыскали первыми и в награду получили дополнительную порцию тушёнки.

Все были так увлечены движением по азимутам, что совсем не заметили, как наступило время обедать. Солнце было уже в зените, и от нагретого им воздуха было нестерпимо жарко и душно. Хорошо, что под сенью деревьев мы были защищены от палящего зноя. Привал решили устроить на небольшой полянке, рядом с Медвежьей тропой — хорошо протоптанной дорожкой, ведущей куда-то вглубь леса. Белый хлеб, говяжья тушёнка и вода из фляжки… Мне казалось, я не ел ничего вкуснее в своей жизни. После обеда всем сразу дико захотелось спать. К этому времени мы прошли уже больше половины пути и просто валились с ног от усталости. Но Иван Гермогенович категорично нам отказал.

— Я бы и сам рад, ребята, только идти нам надо. Не очень-то хотелось бы назад по Медвежьей тропе возвращаться, да ещё поздно ночью.

— А что в ней такого? Тропа как тропа. И почему она так называется? По ней что, правда медведи ходят? — полюбопытствовали Жора и Сеня.

— Нет, совсем нет. Не пугайтесь. Медведи в этих местах вообще не водятся. А тропа так называется, потому что может оказать тому, кто рискнёт по ней пойти, самую настоящую медвежью услугу.

— Как это? — поинтересовался Димка Фофан.

— Да вот так. Отсюда это самый короткий путь до деревни. Только ведь не зря говорят: тише едешь — дальше будешь. Лес в том месте, где тропа проходит, — очень густой. Настолько, что в ясную погоду Полярную звезду на ночном небе вообще не видно. Темень — хоть глаз выколи! А значит, если турист без компаса по ней пойдёт, то может с дороги сбиться и в болото ненароком забрести, которое рядом с тропой пролегает. Бытует мнение, что это место довольно опасно, к тому же пользуется дурной славой. Поговаривают, много людей здесь без вести пропало, и теперь души их неупокоенные по лесу рыскают.

— И мы что, по ней пойдём? Да ещё и ночью? — в ужасе зашептались Жора и Сеня.

— Если останемся сейчас спать, то весьма вероятно, что обратно придётся возвращаться за полночь. А если без лишних разговоров двинемся дальше, может, ещё до сумерек её минем.

— А вдруг на нас эти самые… привидения нападут?

— Да не бойтесь, нет там никого. Всё это сказки. Деревенские так малышей своих пугают, чтобы в лес далеко по грибы и ягоды не уходили. Я сам раз сто по этой тропе ходил и говорю вам с уверенностью: бояться здесь нечего. Не так страшен чёрт, как его малюют. Зато, пойдя по тропе, мы сэкономим целых четыре часа пути и быстрее доберёмся до деревни.

Мы согласились. Только каждый себе всё-таки палку отыскал. Просто так,

(а вдруг всё-таки там медведи водятся)

на всякий случай. Не то чтобы мы не доверяли словам Ивана Гермогеновича, просто с палкой было как-то спокойнее.

Медвежья тропа действительно оказалась довольно мрачным местом. К тому же устроила нам не очень тёплый приём. Поскольку она проходила близко к болоту, здесь водилось столько гнуса, что мы с пацанами еле успевали отмахиваться. Часто был слышен чей-то жуткий хохот и звуки, похожие на плач. Да ещё и Эдик, как назло, подвернул ногу. Поэтому пришлось из-за него идти медленнее.

— Вот жуть! Это, наверное, те самые неупокоенные души, — боязливо прошептал Сеня. — Выбраться из болота не могут, вот и плачут.

— А смеётся тогда кто? — спросил я.

Но мой вопрос остался без ответа. Все молчали, будто в рот воды набрали. Наверно, представляли себе существо, которое может издавать такие страшные звуки.

— Это, похоже, в животах ваших урчит — сказал в насмешку над нами один из старшаков.

— Смотрите, козявки, не описайтесь от страха! — бросили нам с издёвкой его товарищи, хотя у них самих на лицах был явно отпечатан страх, как бы тщательно они ни старались это скрывать.

— Сами не описайтесь! — огрызнулся Васька Бомж.

Старшаки резко затормозили и перекрыли нам путь.

— Ты кому это сказал, дрищ?

— Чо, давно по зубам не получал, да?

Все трое

(Лёнька, Колька и Толька)

встали в стойку, напряглись и сжали руки в кулаки. Мы

(Димка, Эдик, Жора, Сеня, Сашка, Генка и я)

тоже сгруппировались — встали плечом к плечу вместе с Васькой. В воздухе запахло дракой. Всем нам без исключения было страшно, хотя мы и брали численностью. Успокаивал только один факт: бывает страшно обычно перед дракой, а не во время неё. Казалось, мордобоя уже не избежать, но тут вмешался Иван Гермогенович.

— Выпь, — произнёс он, и мы все резко повернули головы в его сторону.

Видимо, в наших глазах читалось такое напряжённое недоумение, что он поспешил добавить:

— Это она так смеётся. А плачут вовсе не чьи-то мёртвые души, а обычные кулики на болоте.

Наступила неловкая пауза. Первым её нарушил Сеня — захохотал так, что, казалось, сейчас лопнет от смеха. Он издавал такие забавные хрюкающие звуки, что все остальные тоже невольно подхватили его эстафету. Каждому из нас было забавно осознать, что он позорно испугался каких-то маленьких безобидных птичек. Все наперебой стали о них расспрашивать Ивана Гермогеновича, а он с удовольствием отвечал на все интересующие нас вопросы. И начавшаяся было ссора со старшаками как-то незаметно отошла на второй план, а потом и вовсе забылась.

Если не считать того, что мы насквозь промочили ноги, переходя вброд небольшой ручей, то в остальном дошли до конца Медвежьей тропы без приключений. До деревни же добрались лишь к вечеру. Все без исключения жутко устали и еле-еле плелись по изрытой тракторными гусеницами грунтовой дороге. Цивилизация встретила нас громким собачьим лаем, наглухо заколоченными ставнями и сладким запахом горячего хлеба, от которого подкашивались ноги, и что-то громко урчало в животе.

— Иван Гермогенович, а почему здесь так глухо? — поинтересовался Сашка Рыба. — Это что, дома тех, кто на болотах пропал?

— Вовсе нет. Просто молодёжи здесь мало осталось, все в город уезжают. Вот и вымирает деревня потихоньку.

— А чего они все в город едут? Чо, им здесь живётся плохо, что ли? — ввязался в разговор Эдик.

— Я думаю, у каждого на это свои причины. Только ведь и вы здесь лишь на время, и скоро уедете обратно. Поверьте, отдыхать в тех местах, где, кажется, очень здорово — вовсе не жить там. Вряд ли кто-нибудь из вас променял бы город на деревню. Здесь работать надо с раннего утра до позднего вечера, а не телевизор смотреть да на диване валяться.

Все ребята задумались. Конечно, Иван Гермогенович был прав. Поездка в лагерь для всех нас была увеселительной, и втайне

(уткнувшись по ночам в подушку)

каждый мечтал поскорее увидеть родителей и вернуться обратно домой.

— А я бы здесь остался, — вдруг выпалил Васька Бомж. — Всё же лучше, чем на пьяную морду моего бати каждый день глядеть.

Наступило молчание, нарушить которое решился только Иван Гермогенович.

— Ребята, пойдёмте скорее! А то мой сюрприз остынет.

— Какой ещё сюрприз? — удивились все.

— Сейчас сами увидите, он уже совсем рядом.

Любопытство взяло верх над усталостью, и мы буквально побежали вперёд. Деревня действительно оказалась глухой. По дороге нам встретились лишь старый дед, стадо коров да три взрослые девчонки возле сельского клуба. Старшаки при виде ровесниц заметно оживились, но продолжали идти вперёд. Только шеи чуть не свернули. Около обшарпанного домика, над входной дверью которого висела покосившаяся надпись «ПРОДУКТЫ», Иван Гермогенович вдруг остановился.

— Всё, пришли, — сказал он.

— А где же сюрприз? — недоумевали мы.

— Там, внутри. Зайдём?

Дополнительного приглашения ждать не стали. Войдя в дом, мы оказались перед прилавком, за которым стояла пожилая женщина в синем фартуке. Она как-то таинственно и миловидно улыбалась, будто знала, что мы придём.

— Познакомьтесь, ребята, это Екатерина Октябриновна. Помимо того, что она очень красивая женщина, она ещё и замечательно готовит — пальчики оближешь!

— Ну, Иван Гермогенович,

(щёки женщины тотчас зарделись румянцем)

зачем же перед ребятами… Вы меня прям смущаете.

— Не скромничайте, Екатерина Октябриновна, хотя, не скрою, лёгкий румянец вам очень к лицу.

Пока Иван Гермогенович флиртовал и шушукался с продавщицей, мы сгрудились около небольшого столика в углу, на котором лежал огромный каравай, накрытый белым полотенцем. От него-то и исходил тот самый аромат, который мы учуяли ещё с улицы. Мы стояли и буквально пожирали его глазами, но трогать не смели, хотя утерпеть было непросто.

— Чего вы встали, как вкопанные? — удивился Иван Гермогенович. — Не стесняйтесь, пробуйте, давайте, это же для вас Екатерина Октябриновна специально испекла. Только без драки, ребята! Не жадничайте, всем хватит.

Мы сразу осмелели, побросали рюкзаки и набросились на каравай, безжалостно разорвав его на кусочки.

— Ой, чо ж это я стою-то, тетеря! Вы ж, ребятки, наверно, пить хочете? Я мигом!

Продавщица метнулась в другую комнату и вернулась через минуту с крынкой парного коровьего молока.

— Полчаса назад свою Зорьку почилькала, ещё тёплое. Пейте на здоровье!

Горячий хлеб с парным молоком… Ммммм… Объеденье! Существует ли на свете еда вкуснее? Не знаю, но нам тогда казалось, что нет. Мы уплетали угощение за обе щеки, а Екатерина Октябриновна с Иваном Гермогеновичем смотрели на нас и странно улыбались.

— Кушайте, кушайте, — приговаривала продавщица. — Чай, вы в городе-то такого не пробовали. Вообще, обычно я делаю хлеб рано утром, но этот испекла вечером, прямо перед вашим приходом. Нравится?

Мы с пацанами смогли лишь кивнуть, поскольку рот был заполнен до отказа. Ощущения были непередаваемыми! Всё было настолько вкусным, что мы были готовы проглотить языки.

— Иван Гермогенович, а где же обещанный сюрприз? — неожиданно вспомнил Генка, собирая последние крошки хлеба со стола.

— А вы его только что съели.

— Как съели?

— А вот так!

— Это что же получается, вы про обычный хлеб нам всё это время говорили?

— Какой же он обычный! — возразил Иван Гермогенович. — Вы, кажется, его с таким аппетитом уплели. Так обычный хлеб не едят, уж поверьте.

Что тут скажешь! Так просто и вкусно нас ещё никто не кормил. Конечно, в лагерной столовке мы тоже питались весьма неплохо, к тому же более разнообразно, но Екатерина Октябриновна и впрямь оказалась самой настоящей волшебницей. Этот факт ни у кого из нас не вызывал ни малейшего сомнения.

Наевшись до отвала и поблагодарив продавщицу от всей души, мы с пацанами вышли на крыльцо. Старшаки прямиком побежали за дом. Наверняка курить. Мы же уселись на ступеньки лестницы, сытые и довольные. Солнце было ещё высоко, но жара порядком уже спала. Ночь, конечно, обещала быть тёплой, только вот ночевать в лесу всё равно не очень-то хотелось.

— Слышь, поцики, а давайте попросим Ивана Гермогеновича здесь заночевать, — предложил Генка Шах.

— А мы что, разве не собирались здесь остаться? — удивился Сеня.

— Конечно нет, балда! — ответили ему все хором.

— Ты думаешь, он согласится? — спросил Сашка Рыба.

— Ничего я не думаю! — ответил Генка. — Но никто ж не укусит, если просто спросим.

— И чо, кто пойдёт? — вступил в разговор Димка.

Идти, конечно, никто не хотел, и тогда решили бросить жребий. Случайный выбор пал на Жору.

— А чо сразу я? — начал он было возмущаться, но крепкий кулак Васьки Бомжа, неожиданно появившийся возле носа, сразу заставил его замолчать. Тяжело вздохнув, Жора поплёлся обратно в магазин. Но уже через несколько секунд выскочил оттуда как угорелый.

— Нифа ты метеор! Уже спросил, что ли? — удивился Васька.

— Да тише ты! — прошептал Жора. — Они там того… целуются.

И прыснул в кулак.

Не успели мы отреагировать на его заявление, как в проёме двери показался Иван Гермогенович.

— Ну что, следопыты, готовы к возвращению назад?

— Как назад? Почему так быстро? — заныли старшаки, появившись из-за угла.

— И, правда, Иван Гермогенович, — уламывал его Васька Бомж. — Мы ведь только пришли. Давайте заночуем здесь, а завтра утром пойдём обратно. Вы же сами говорили, что Медвежья тропа — место опасное.

— Нет, ребята. Идём сейчас, пока не стемнело. Спальные мешки, что ли, зря брали? Тем более, я обещал директору лагеря, что доставлю вас к обеду следующего дня в целости и сохранности. Если мы здесь останемся, то мне придётся нарушить обещание, а это не есть хорошо, ведь настоящие мужчины всегда держат своё слово. Ведь так?

С этим заявлением трудно было не согласиться, и мы, попрощавшись с Екатериной Октябриновной, скрепя сердце подхватили рюкзаки и поплелись обратно. На этот раз прошли Медвежью тропу без приключений. Заночевать решили на той же самой полянке, где отдыхали во время обеда. Несмотря на жаркий день, к ночи в лесу стало довольно прохладно. Мы натаскали сухих веток, разожгли костёр и сели вокруг него, греясь и вспоминая прошедший день. Потом пацаны начали травить всякие байки, рассказывать страшные истории, но я их толком не слушал. Проводить время в мужской компании было, несомненно, классно, и всё же это не помогло мне избавиться от мыслей о Вероничке и Женьке.

(как там они?)

(что делают?)

(интересно, соскучились по мне или нет?)

А ещё я мечтал о том, что вернусь из похода настоящим мужчиной, и тогда Вероника Дамировна точно обратит на меня внимание.

Мысли мои прервал дружный хохот Жоры и Сени. Это Бомж рассказывал какую-то смешную историю.

— Короче, забежал я вперёд, положил газету на землю и вывалил на неё всю кабачковую икру из банки. А сам штаны снял и присел, сделал, типа, вид, что хезаю. Слышу, идут. Зажал я нос и говорю: «Ох, жрать охота, мочи нет». Беру и ложкой эту икру хлебаю. Видели бы вы их рожи!

— Хаааа-ха-ха! Ой, не могуууу! — хватаясь за живот, заливался смехом Жора.

— Щас сдохну! — вытирая слёзы, грохотал Сеня.

Остальные пацаны тоже попадали со смеха. Даже Иван Гермогенович, глядя на нас, невольно улыбнулся. Не знаю почему, но мне вдруг померещилось, что ему очень грустно. Может быть, он, как и я, в тот момент тоже о ком-то думал. А может, мне просто показалось, и это была всего лишь игра теней на его изрезанном морщинами усталом лице.

Вдоволь насмеявшись, мы стали готовиться ко сну. На всякий случай было решено нести вахту, чтобы костёр не погас. Однако желающих

(почему-то кроме старшаков)

было так много, что пришлось установить периодичность смены в 1 час. Первым нести вахту выпало Ваське. Остальные залезли в спальные мешки и мгновенно уснули.

Проснулся я посреди ночи от громкого храпа. Наверняка — Ивана Гермогеновича. Где-то рядом ему вторило тихое сопение пацанов. Я уже хотел было закрыть глаза и попытаться снова уснуть, как вдруг до меня дошло: что-то здесь не так. Почему так темно? Куда делся костёр? Разве мы не договаривались по очереди за ним следить? И чья сейчас очередь? После Васьки должен был дежурить Сашка, потом Сеня, потом… Стоп! Но меня никто ещё не будил, значит, один из дежурных уснул. Выбравшись из мешка, я действительно обнаружил в центре поляны лишь горстку еле тлеющих углей. «Нужно срочно сообщить об этом Ивану Гермогеновичу», — решил я. Несмотря на кромешную тьму, по звуку храпа найти его было вовсе не сложно. Осторожно переступая через спящих пацанов, я медленно двигался в его сторону, и тут вдруг…

— Ай! Кто это? — спросонья пробормотал кто-то из ребят.

Видимо, я нечаянно задел в темноте ногой чей-то спальник. Попытавшись обойти его стороной, я инстинктивно сделал шаг назад, но запнулся и упал, больно ударившись затылком обо что-то твёрдое. Тут поднялся такой пронзительный крик!

— А-а-а-а! Медведи! Спасайся, кто может!

Началась паника. Все моментально повыскакивали из своих мешков и разбежались в разные стороны. Лишь Иван Гермогенович сохранял спокойствие. Он опустился на колени и принялся с усилием дуть на почти остывшие уже угли. Когда же они раскраснелись, подбросил немного сухих веток. Только огонь осветил всё вокруг, всем сразу стало понятно, что никаких медведей на самом деле здесь нет и быть не могло. Пацаны тотчас вылезли из своих укрытий и подсели к костру. Первым делом устроили перекличку. Оказалось, на месте нет Лёньки, Кольки и Тольки. Все, конечно, начали их звать, но те не откликались. Последний раз все их видели, когда ложились спать. Позже, во время дежурства Бомжа и Сашки, они спокойно спали в своих спальных мешках,

(или делали вид, что спали)

а потом…

Потом никто ничего не видел.

— А может быть, их всё-таки медведи забрали? — предположил Жора.

— Вместе со спальниками? Вряд ли! — возразил Васька. — Смыться, наверное, решили. Слишком часто о чём-то шушукались в последнее время. Я поначалу думал, что против нас чего-нибудь замышляют. А оказалось…

— Простите меня! — вдруг захныкал Сеня. — Это я во всём виноват. Была моя очередь дежурить, а я не выдержал и уснул.

— Не кори себя! — успокоил его Иван Гермогенович. — Вина за всё случившееся лежит исключительно на мне. Если уж Василий заметил что-то подозрительное, то мне и подавно следовало обратить на эту троицу пристальное внимание. А я, старый дурень, расслабился, поспать решил. К тому же, если они задумали сбежать, то рано или поздно всё равно бы это сделали.

— И что теперь делать? Идти их искать? Ночью? — забросали мы вопросами Ивана Гермогеновича.

— Нет, никуда мы не пойдём. Как я уже говорил, Медвежья тропа — место опасное. Тем более в это время суток. Если пойдём их искать — сами пропадём. А я терять больше никого не собираюсь. Так что давайте ложитесь спать, я сам до утра подежурю. Выдвигаться будем рано. Чем раньше придём в лагерь, тем быстрее организуем поиски пропавших.

— Но, — попытался возразить ему Васька, — может, мы…

— Никаких «может»! Всем спать. И точка.

Утро действительно оказалось мудренее вечера. Когда Иван Гермогенович скомандовал всем подъём, солнце ещё не встало, но уже было достаточно светло, чтобы рассмотреть окружающую нас местность. Она оказалась испещрена ямами, мелкими оврагами и рытвинами. Передвигаться по ней можно было только с большой осторожностью. Так что мы даже обрадовались, что послушались и легли спать. Если бы мы пошли ночью искать старшаков, наверняка переломали бы себе всё что можно.

Перекусив рыбными консервами, мы двинулись в сторону лагеря. На этот раз шли гораздо быстрее, почти без остановок. Все понимали, что это вынужденная мера, и молча шагали вслед за Иваном Гермогеновичем. Никто и не догадывался, что нас ожидает ещё один неприятный сюрприз. Эдик, чья нога и без того была травмирована, снова оступился. На этот раз всё оказалось гораздо серьёзнее. Лодыжка его опухла, а когда он пытался встать на ногу, её пронзала острая боль, так что у него слёзы брызгали из глаз. Мы, конечно, наложили ему тугую повязку, но идти он всё равно не мог. Пришлось соорудить из найденных поблизости веток и спального мешка нечто похожее на носилки. Несли по четыре человека, меняясь каждые 10—15 минут. Но всё равно через пару часов уже были выжаты как лимон. Пришлось устроить небольшой привал. Эдик был явно не в восторге от того, что стал всем обузой. Он не раз просил оставить его в лесу, но мы, конечно же, не соглашались. И всё же понимали, что с ним нужно было что-то решать. Причём срочно, потому что время неумолимо шло вперёд, а мы с каждой минутой двигались всё медленнее. Такими темпами мы могли дойти до лагеря только к вечеру следующего дня. Но у нас каждая минута была на счету, ведь нужно было как можно скорее отправить поисковую группу для розыска старшаков. И тогда Иван Гермогенович объявил:

— Следопыты! Терять время мы больше не можем. Да, Эдику бесспорно нужна помощь, но он, по крайней мере, с нами, а значит, не пропадёт. А вот троим исчезнувшим следопытам из нашего клуба, возможно, сейчас гораздо хуже. Именно поэтому нам следует разделиться. Основная группа вместе со мной пойдёт к ближайшему ориентиру — это валун возле ручья, мимо которого мы с вами уже проходили в первую дорогу. Устроим там привал и будем ждать помощи. Двум же из вас предстоит самостоятельно дойти до пионерлагеря и вызвать подмогу. Понимаю, что задание непростое, рискованное. Но другого выхода я не вижу. Поэтому вынужден вас спросить: добровольцы будут?

Мы переглянулись между собой, но вызваться никто не решился. Конечно, Иван Гермогенович научил нас пользоваться компасом и ходить по азимутам, но мы ещё не были настолько уверены в себе, чтобы пройти много километров по лесу в одиночку.

— Что ж, ребята, я вас понимаю. Путь предстоит не из лёгких, и отважиться на такое непросто. Но ситуация сложилась непростая. Поэтому я вынужден принять решение за вас.

(все притихли)

Итак,

(в этот момент я будто снова оказался на уроке литературы у Евгения Александровича)

в лагерь

(к доске)

пойдут

(надо мной появился воображаемый «Железный Феликс»)

Василий и

(и замер в воздухе, грозясь в любую секунду меня «прижечь»)

Сергей.

Свист «Феликса» раздался лишь в голове, но буквально на долю секунды мне показалось, будто в самом деле что-то резко обожгло руки. Хорошо, что я не вскрикнул. А то пацаны посчитали бы трусом.

Услышав своё имя, Бомж запрыгал от радости. Я же стоял и не знал, что мне делать. Тогда Иван Гермогенович, увидев сомнение в моих глазах, подошёл и сказал:

— Серёжа, я знаю, ты очень смелый и находчивый мальчик,

(мне очень хотелось ему возразить, но он не позволил себя перебить)

к тому же неплохо ориентируешься на местности. Поверь, без тебя Васе одному не справиться. Ведь ты же поможешь ему?

Я кивнул. Ничего другого мне и не оставалось.

— Вот и славно! — улыбнулся он, похлопал меня по плечу. — Знал, что ты не подведёшь.

Он попросил у меня блокнот, быстро набросал в нём примерную карту местности, а затем, подозвав Ваську, объяснил нам, как построить обратный азимут по тем записям, которые мы вчера сделали с Эдиком. Затем написал на свободном листке какие-то цифры и подал мне блокнот в руки.

— Что это? — удивился я.

— Это координаты нашего местонахождения. Передашь директору лично в руки.

— Хорошо.

— Ещё скажешь, что у нас заканчиваются припасы. Пускай возьмут дюжину сухпайков.

— Ладно.

— Да, и ещё…

— Что?

— Будьте осторожны.

Он указал нам направление к первому ориентиру, и мы с Васькой двинулись в путь. Поначалу шли медленно, боялись отклониться от верного направления. Но когда отыскали несколько ориентиров, осмелели и ускорили шаг. Очень уж хотелось побыстрее добраться до лагеря. К тому же, по дороге мы видели разодранный труп косули. Было непонятно, что

(или кто?)

стало причиной её смерти. Нам оставалось лишь надеяться, что это были не волки, хотя Иван Гермогенович клялся, что в этих лесах они не водятся и здесь абсолютно безопасно. Не знаю, как Васька, а мне было страшно. Постоянно чудилось, что за нами кто-то идёт по пятам, а несколько раз даже послышалось чьё-то злобное рычание неподалёку. Бомж сказал, что совсем ничего не слышал, но если кто и рычал, то наверняка какой-нибудь барсук. Но моё воображение рисовало гораздо более зловещие картинки. Не знаю, что вообще тогда творилось в моей голове, но если бы не мысли о Вероничке, я бы наверняка чокнулся. Я представлял, как вернусь в корпус, а она бросится мне на шею. Может быть, даже заплачет от радости. И вообще все будут нас встречать как героев, сумевших в одиночку пройти такой длинный и трудный путь. Возможно, директор даже грамоту вручит. Почётную! И все ребята в отряде теперь будут на нас смотреть с завистью, а старшаки из уважения перестанут нам по ночам мазать зубной пастой лица. Только всё вышло совсем не так, как я себе представлял.

Жутко голодные и уставшие, мы пришли в лагерь лишь к ужину. У ворот нас никто не встретил. Не было никаких цветов, оваций, слёз радости и прочего к этому прилагающегося. Только сторож дядя Миша. Он нас терпеливо выслушал, тотчас позвонил директору и проводил прямо до его кабинета в административном корпусе. Мы всё ему передали, как и просил Иван Гермогенович. А он нахмурился, вызвал своего секретаря, велел нас накормить и закрылся у себя. Пока мы, сидя в приёмной, уплетали гречку с котлетой, он кричал на кого-то по телефону, стучал кулаком по столу и без конца повторял «старый дурень». А потом выскочил из кабинета, как угорелый, и на улицу выбежал. Так что ни грамоты, ни даже простой благодарности мы так и не дождались. Восвояси отправились в корпус. Хорошо, что там никого не оказалось,

(все, наверное, находились ещё в столовой на ужине)

потому что мы с Васькой вряд ли были готовы отвечать на чьи-либо вопросы. Войдя в нашу комнату, мы сразу завалились спать и очнулись лишь к обеду следующего дня. Все пацаны, в том числе и Эдик с перебинтованной ногой, были уже на месте и дрыхли беспробудным сном. Со всех ног мы бросились к Ивану Гермогеновичу в каморку. Но она была заперта на замок. Понурые, мы вышли на улицу, и тут увидели вдалеке знакомый силуэт в камуфляжном костюме.

— Стойте! Подождите! — закричали мы в голос.

Но он не остановился, видимо, не слышал нас издали. Тогда мы вчесали так, будто нам пятки скипидаром намазали. Я в жизни так больше не бегал! Догнать его удалось только у ворот лагеря. Он заметил нас, грустно улыбнулся и сказал:

— Ну, привет, следопыты! Здорово вы вчера справились, молодцы! Ваши родители

(при слове «родители» Бомж скривил с неприязнью губы)

должны вами гордиться!

— Спасибо! А вы куда собрались? Старшаков искать?

— Нет, ребята. Нашли их уже. Неподалёку от той деревни, куда мы ходили. Живых и здоровых, слава богу. Они, оказывается, с местными девчонками хотели познакомиться и на танцы в клуб с ними пойти. Как будто им в лагере развлечений мало! Домой к родителям их только что отправили. А я домой, в город.

Мы с Васькой остолбенели.

— Как в город? А как же кружок? Как же мы?

— Да вы не волнуйтесь! Будете в городе — приходите в Дом Пионеров. У меня там свой кабинет. Поменьше, конечно, чем был здесь.

Он тяжело вздохнул. Никогда не забуду в тот момент его взгляд. Горький, потерянный. Он явно хотел нам сказать что-то ещё, но почему-то передумал.

— Ладно, ребята, пойду я. Не поминайте, как говорится, лихом.

— До свидания, Иван Гермогенович! Мы обязательно к вам придём! Вот увидите!

— Счастливо оставаться!

И он пошёл пешком на железнодорожную станцию. Мы ещё долго с Бомжом стояли и смотрели ему вслед, пока он совсем не скрылся из вида. Только тогда пошли обратно в корпус.

— Вот бы мне такого отца, как он, — мечтательно произнёс Васька. — Было бы круто! Да?

— Ага, — отозвался я, — наверное.

Мы ещё долго с ним о чём-то болтали. О чём? Я уже не помню. Да и какая разница? Важно другое. С Васькой я впервые в жизни узнал, что представляет собой настоящая крепкая мужская дружба. Может, и в самом деле лес сделал нас после того похода лучше? Конечно, может не во всех отношениях, но то, что мы стали гораздо сплочённее и терпимее друг к другу — это факт. А ещё я понял, что убегать от собственных мыслей и чувств — глупо. Они всё равно обязательно настигнут тебя, будь ты хоть на дне Марианской впадины или обратной стороне Луны. Умом-то я понимал, что рано или поздно должен буду сделать выбор между Вероничкой и Женькой, но вот сердцем… И почему с ним всегда всё непросто?

Ревность

Пару дней спустя нас всем лагерем повели на реку. Уже несколько дней подряд все

(и взрослые и дети)

просто изнывали от жары. Дожди не шли уже больше двух недель, и температура в тени порой поднималась выше 35 градусов. Купаться в озере, которое примыкало к территории лагеря, было запрещено. А баню топили всего лишь один раз в неделю. Куда было деваться? Хорошо, что недалеко от лагеря

(примерно в получасе ходьбы)

как раз протекала маленькая речушка. По слухам, совсем неглубокая, а значит, и безопасная для нас, детей.

Выдвинулись почти сразу после завтрака, чтобы успеть вернуться обратно до начала палящего зноя. Длинная вереница отрядов растянулась по просёлочной дороге, наверное, на целый километр. Я шёл в шеренге рядом с Женькой и Васькой. Остальные пацаны, с которыми я ходил в поход, шли позади. Все, кроме Эдика. Его ещё вчера родители забрали домой. Похоже, он порвал связки и ему придётся почти всё лето не вылезать из постели. Вот не повезло!

Идти было нескучно, но с каждым шагом я всё больше чувствовал себя цистерной из математической задачи, в которую по двум трубам вливали воду с разной скоростью. И эти трубы были моими ушами. В правое мне Васька капал свежие анекдоты про Штирлица, а в левое нескончаемым потоком вливались Женькины мысли. Можете представить, какая каша у меня была в голове! Хорошо, что впереди шагала Вероничка. Тайком от Женьки и Бомжа я любовался её каштановыми локонами, не задерживая на ней взгляд больше чем на секунду. Мне казалось, что кто-нибудь со стороны обязательно увидит, куда я смотрю, и при всех поднимет меня на смех.

Вскоре лес закончился, и дорога пошла через луг. Приятная прохлада в тени сосен сменилась дорожной пылью, нещадно палящим солнцем и коровьими лепёхами, превратившими луг в подобие минного поля. Искусно лавируя между ними, мы с горем пополам пересекли это «опасное» место и, наконец, вышли к реке. Лишь издали завидев голубую водную гладь, мы с криками «ура» понеслись вперёд, не замечая сердитых окриков вожатых. На наше счастье, дно у берега оказалось пологим. Скинув с себя ненавистную одежду

(кроме трусов)

все бросились в воду, которая была необычайно тёплая, как парное молоко. Визг, брызги и чей-то задорный смех невольно смешались с песком и речным илом, покатившись кубарем по берегу. Казалось, в этом ералаше нельзя было ничего разобрать, но вожатые каким-то неведомым мне образом умудрялись следить одновременно за всеми. То и дело со всех сторон раздавалось:

— Далеко не заплывай, утонешь!

— Осторожно! Захлебнёшься!

— Куда пошли? В камыши не ходите!

— Вы чего там не поделили? А ну-ка быстро разошлись!

После купания я вышел на берег, подставив горячим солнечным лучам свою мокрую спину, и вдруг заметил Вероничку. Она стояла вместе со своей напарницей Зиной на небольшом пригорке, с которого было хорошо видно всех купающихся, и что-то говорила ей на ухо. Красная Пилотка загадочно улыбалась и согласно кивала в ответ. Мне стало интересно, о чём они разговаривают, и я

(пока Женька, Васька и остальные барахтались в воде)

из любопытства решил за ними понаблюдать.

Вскоре, обменявшись с Пилоткой таинственными взглядами, Вероничка, постоянно оглядываясь по сторонам, направилась в кусты, которые росли неподалёку. Чуть погодя я пошёл за ней следом, предварительно убедившись, что за мной никто не следит. Шум и гам остался позади. Здесь, в гуще крапивы и молодого ивняка, было гораздо тише и спокойнее, а значит, самое время, чтобы затаить дыхание и прислушаться. Звук ломаемых веток впереди заставил меня вздрогнуть. И хотя он был не очень близко, но я, осторожно продираясь сквозь кусты, на всякий случай старался ступать как можно тише. А вдруг Вероничка услышит?! Не знаю, зачем вообще мне пришла в голову идея пойти за ней. Ну что я ей скажу, если она меня вдруг заметит? Признаюсь в своих чувствах? Она наверняка не воспримет их всерьёз. Может, ляпнуть, что залез сюда отлить, а вовсе не подглядывать за ней? Но беда в том, что врать у меня почему-то никогда не получалось. Так что же делать?

В этих размышлениях я и не заметил, как кусты закончились. Оказалось, они вывели меня к излучине реки. В растерянности я смотрел по сторонам. И куда дальше идти: вперёд, налево или направо? А вдруг Вероничка уже пошла обратно, просто мы с ней разминулись? Нет, не может этого быть! Сперва я очень расстроился, что потерял её след, и решил идти

(прямо)

наобум, как вдруг услышал громкий всплеск. Звук раздался где-то совсем рядом, а значит, я пошёл в правильном направлении. Когда я осторожно подобрался к самому берегу, мне показалось, что в воде кто-то плавает. Но густые заросли камыша мешали рассмотреть подробнее. Пришлось войти по колено в воду. Раздвинув руками гладкие стебли, я ахнул. Это была Вероничка. Одежда её лежала на берегу, а сама она плескалась в реке, весело разбрасывая в стороны большие водяные брызги. Место она, конечно, выбрала просто идеальное, ничего не скажешь. С той отмели, где все купались, никто не мог её ни увидеть, ни услышать. Впрочем, и мне тоже было трудно её разглядеть. Как назло, мешали блики солнца на водной глади, словно тысячи золотых рыбок одновременно всплыли на поверхность, чтобы похвастаться своими огненно-яркими чешуйками. Подойти ближе я не мог, боялся, что она заметит. Оставалось лишь наслаждаться её чистым и искренним смехом.

Я замечтался. Отключился буквально на минуту, а когда очнулся, ни задорного смеха, ни весёлых всплесков и брызг уже не было. Блики тоже пропали — небольшая тучка скрыла солнце. Уж не мираж ли мне привиделся? Может и не было здесь никакой Веронички, и всё это просто моё разгулявшееся воображение? Круги на воде уверяли, что нет.

Не задумываясь, я бросился в воду. Меня даже не испугал тот факт, что пловец из меня никудышный. Однажды, когда я был совсем маленьким,

(лет 5 или 6 мне было, а может и меньше)

мои старшие двоюродные сёстры пытались научить меня плавать. Для этого они затащили меня на середину реки и отпустили, мол, начнёшь тонуть — сам научишься. Ох, помню, и нахлебался я тогда! Конечно, нормально плавать с тех самых пор так и не научился, зато стал бояться воды как огня. Несколько лет вообще к ней близко не подходил. Да и сейчас лишь у берега слегка окунулся. Даже не знаю, куда испарился тогда мой страх, но оставить в беде Веронику Дамировну я не смог. Помню, как изо всех сил плыл к тому месту, где видел её последний раз. Как кончались силы, и я запаниковал, но инстинктивно продолжал бороться с течением. Как слёзы застилали глаза, и мне казалось, что больше никогда уже не увижу Вероничку. Дышать становилось всё труднее, грудь будто сдавливало тисками. Но я продолжал бороться. Даже когда почувствовал, как вода предательски пытается пробраться ко мне в рот и ноздри, как тянет меня куда-то вниз, ласково шепча на ухо моё имя. Не знаю, как так получилось, но я, почему-то, перестал ей сопротивляться, отдавшись на волю её ласковому и убаюкивающему голосу. Помню только, что закрыл глаза всего лишь на секунду, провалившись во тьму, а когда открыл — надо мной было испуганное и мокрое

(от слёз?)

лицо Веронички.

— Серёжка! Слава богу, ты жив! И как тебя только угораздило? Зачем ты так далеко заплыл? Ты меня слышишь?

Я лежал на земле ничком, не в силах произнести ни слова. Тогда она молча склонилась надо мной и обняла. Впервые я оказался к ней так близко, что растерялся и не знал, что мне делать. Может, поцеловать? Тоже обнять? Или всё-таки что-то сказать в ответ? Пока я взвешивал все «за» и «против» каждого из этих вариантов, мой организм опередил меня, коварно испортив самый долгожданный момент в моей жизни. Тошнота поступила к горлу неожиданно, застав врасплох. Отвернувшись от неё и, залившись кашлем, я выблевал на траву весь свой завтрак. В тот миг мне было настолько плохо, что я даже не обратил на внешний вид Веронички никакого внимания. А ведь её одежда по-прежнему лежала на берегу.

— Серёжа, полежи пока, не вставай, я сейчас.

Пока я приходил в себя, Вероника Дамировна переоделась в ближайших кустах, потом помогла мне подняться и, поддерживая под руку, повела в сторону непрекращающегося ребячьего гама. Мне всё ещё было не по себе — трясло, как осиновый лист на ветру. Но пока мы шли к остальным, стало немного легче. Когда мы вылезли из кустов, никто не обратил на нас внимания. Совсем. По крайней мере, так мне показалось. Не скажу, что был этому не рад. Да и Вероничка, похоже, тоже. Она сразу отвела меня к медсестре, которая вместе с другими взрослыми дежурила возле берега. Та осмотрела меня, задавая при этом кучу лишних вопросов. Рассказывать о том, как всё было на самом деле, я не стал, поэтому соврал ей, что решил нырнуть и, не рассчитав свои силы, нахлебался воды. Кажется, она мне не поверила, но после того, как Вероника Дамировна, подмигнув мне, подтвердила правдивость моих слов, увела в палатку с эмблемой красного креста, которая была установлена подальше от берега. Там дала выпить какую-то микстуру, поставила градусник, укутала одеялом,

(меня по-прежнему немного знобило)

и, велев никуда не выходить без её разрешения, ушла.

Сидеть на месте и слушать радостные вопли купающихся было вовсе не весело, но в одиночестве я пробыл недолго. Отвернув полог палатки, ко мне влезла Женька и с порога заявила:

— Ты целовал её, да? Не оправдывайся, я всё знаю.

(как обычно, она задавала вопрос и сама же на него отвечала)

— Я подслушала, как Вероничка хвасталась Красной Пилотке, что делала тебе искусственное дыхание. Тебе понравилось её целовать? Конечно, понравилось!

— Жень, я ничего такого не помню, честно. Тебе случайно не послышалось?

— Ничегошеньки мне не послышалось! А может, ты просто

(я почувствовал, что она вот-вот сейчас заревёт)

признаться мне боишься?

— Да нет, я…

Договорить она не дала — раскраснелась, как свёкла, а потом выпалила:

— Ну и оставайся тогда со своей Вероничкой! Больно ты мне нужен!

И пулей вылетела из палатки.

— Жень, погоди!

Несмотря на запрет медсестры, я выскочил наружу и побежал её догонять.

— Стой, дурёха! Ну, подожди же! — кричал я ей вслед.

Мне хотелось ей объяснить, что я лишь хотел поцеловать Вероничку, но не сумел. А про искусственное дыхание вообще впервые от неё услышал. Не знаю, к счастью или к сожалению, но я её не догнал. Откуда ни возьмись появилась та самая медсестра и с криками загнала меня обратно в палатку. Она ещё полчаса мучила меня всякими своими докторскими штуками, а когда, наконец, убедилась, что со мной всё в порядке и я здоров как бык, отпустила. Только купаться запретила и наказала ходить к ней ещё несколько дней на обследование. Она и не представляла, как я был рад этому запрету.

Незаметно наступил полдень, и нужно было торопиться идти обратно, чтобы успеть к обеду. Все ребята уходили с речки неохотно, хотя уже порядком проголодались. Это чувствовалось по общему настроению в отрядах. Если в первую дорогу в каждом из нас веселье било ключом, то обратный путь показался каторгой. Солнце было в зените и жарило так, что все чувствовали себя как рыба на сковородке. Мне же было невесело вдвойне. Женька шла далеко позади и старалась не встречаться со мной взглядом. Васька тоже куда-то запропастился. Возможно, просто не хотел попадаться на глаза медсестре, которая, словно надзиратель, вела меня под конвоем. Ко всему прочему, меня всю дорогу до самого лагеря мучили размышления о том, поняла ли Вероника Дамировна, что я подглядывал за ней, или всё-таки нет. И что на самом деле случилось, когда я потерял сознание? Неужели она и правда целовала меня, а я в тот момент лежал как чурбан. Вот балбес! Надо же было такой шанс упустить!

Вечером, после ужина, Красная Пилотка повела наш отряд в баню. Нужно было смыть с себя весь песок после купания в реке. Мылись мы не чаще чем один раз в неделю,

(пацаны традиционно использовали здание бани в основном для прыжков с крыши)

так что такое удовольствие глупо было пропускать. Перед входом разделились. Как говорится, мальчики — налево, а девочки — направо. Вожатая Зина осталась снаружи, и мы, наконец, снова оказались предоставлены самим себе.

— Слышь, поцики! Давайте быстро ополоснёмся и пойдём за девками подглядывать, — предложил Димка Фофан.

— Ты чо, они ж заперлись! Фиг пустят! — воскликнул Сеня.

— Нам внутрь и не надо. Мы через стекло посмотрим.

— Дохлый номер! Они же все окрашены! — возразил ему Васька.

— Вот и не все! У одного сбоку краска слезла, я сам вчера заметил. Так кто со мной?

Пацаны заметно оживились. Посмотреть хотелось всем, но была одна проблема.

— А как же Пилотка? Она же рядом с их дверью дежурит, — поинтересовался Жора.

— Тоже мне проблема! Мы её чем-нибудь отвлечём.

Димка был невозмутим. Казалось, для достижения своей цели он уже давно всё продумал до мелочей.

— Ладно, выкладывай давай, — скомандовал Бомж.

И Фофан с очень серьёзным видом начал посвящать нас в детали своего безупречного плана.

Помывка прошла на удивление быстро. Точнее, все только делали вид, что мылись. На деле — готовились к устранению Красной Пилотки. У Димки всё было рассчитано. Один из нас должен был отвлечь её внимание и увести подальше, а потом вернуться назад. Остальные

(всего 12 человек)

в это время тихонько бы подобрались к окну с противоположной стороны бани, где мылись девочки. Ну а дальше — дело техники!

План, конечно, был весьма неплох,

(с этим все были согласны)

но кое-что в нём всё же настораживало.

— И кто будет отвлекать Пилотку? — спросил Сашка.

Все молчали. Никто не хотел быть приманкой.

— А давайте бросим жребий! — предложил Шах. — В 11 тазиков нальём холодной воды и только в один — горячей. Все отвернутся, и кто-нибудь один из нас переставит их местами, чтобы остальные не видели. Тот, кто сунет руку в кипяток, — тот и станет приманкой.

— Ну уж нет! — завопили Жора и Сеня. — Давайте что-нибудь другое придумаем.

— Пока вы думаете, древолазы дремучие, все девки уже помоются и разойдутся, — сказал Димка. — Ладно, так уж и быть, сам пойду. План всё равно мой, так что мне и расхлёбывать.

Он оделся, чуть приоткрыл входную дверь и осторожно выглянул наружу.

— Что там? Что ты видишь? Пилотка здесь? Рядом? — наперебой загалдели мы.

— Да тише вы! А то весь план из-за вас насмарку.

Мы притихли, а он вдруг резко захлопнул дверь и прошептал:

— Тсс-с-с! Она идёт. Ну, я пошёл. Выходите, когда дам секретный сигнал.

Сказал и выскочил за дверь. Мы в недоумении переглянулись. Ни о каком секретном сигнале в его плане раньше и речи не было. На всякий случай мы быстро оделись и

(сами не зная чего)

стали ждать.

Через несколько минут послышался громкий свист. Это, наверное, и был тот самый сигнал. Друг за другом мы вышли из предбанника и, словно шайка шпионов, постоянно оглядываясь по сторонам, на цыпочках пошли вдоль стены, стараясь, чтобы наши шаги никто не услышал. Выглянув из-за угла, мы обомлели. У окна уже торчал Фофан и пялился в окно.

— Э, ты когда успел? И где Пилотка? — спросил у него Бомж.

Димка не ответил, лишь поднёс палец к губам и поманил к себе рукой. Мы подошли поближе.

— Будете много знать — скоро состаритесь! — прошептал он. — Лучше помалкивайте и вставайте в очередь. А ещё лучше — сядьте на корточки, а то заметят.

Мы послушно сделали, как он сказал, и стали ждать. После Димки должен был идти Васька, потом Жора и Сеня, потом Сашка, я, Шах, а затем уже все остальные. Но не все оказались с этим согласны. Многие

(особенно в конце списка)

начали возмущаться, с каждым разом всё громче. Когда черёд дошёл до Сашки, в наших рядах произошёл настоящий раскол. Кому-то показалось, что он смотрит дольше, чем остальные. Кто-то посчитал, что сейчас вообще не его очередь. В общем, с шёпота все неожиданно перешли на полушёпот, а потом постепенно дошли и до крика. Сашку оттолкнули, навалились гурьбой на окно. Каждому хотелось посмотреть первым. Получилась настоящая «куча мала». Я, Васька и Димка пытались всех успокоить, но тщетно. Пацаны будто с цепи сорвались. Они так шумели, что девчонки их, понятное дело, услышали. Поднялся такой визг! Мы тотчас драпанули в кусты, а оттуда прямиком на футбольное поле. Еле отдышались!

Все, кто подсматривал, начали бурно обсуждать увиденное. И тут произошло то, чего я сам от себя никак не ожидал.

— Заценили, какие у Светки?

— Ага! Во ржака!

— Ты ещё у Ленки не видел! Там ваще — во-о-о-от такенные!

— А у Женьки-то, ваще капец. Как прыщики!

— Да она сама как прыщ! Рыжая-бесстыжая!

— Ха-ха-ха! Вот умора!

Громче всех смеялись Фофан и Рыба. Когда я услышал, как они говорят про Женьку, у меня внутри

(не знаю даже, как объяснить)

будто всё вскипело. Я сжал кулаки и бросился на обоих. Димке прилетело по челюсти. От удара он упал на траву и заорал. То ли от неожиданности, то ли от боли. Сашке же повезло. Я лишь слегка зацепил его ухо. Жаль, что меня Васька оттащил, иначе я бы им…

— Шухер! Пилотка идёт! — крикнул кто-то, и все побежали врассыпную.

Поздно вечером, перед отбоем, Женька заглянула в нашу с пацанами комнату и позвала меня прогуляться. Я сначала не хотел идти, но потом передумал.

— Слышала, ты из-за меня подрался. Это правда? — спросила она, когда мы подошли к беседке.

— Ну, подрался. Чо тут такого?

— Как это что! Значит, ты ко мне всё-таки неравнодушен! — радостно воскликнула она.

— Как скажешь, — зевая, ответил я.

— Не волнуйся, я тебя простила, — после секундного молчания сказала она. — Знаю, это она тебя заставила. Но ты ведь сопротивлялся?

— Жень, ты о ком?

— О Веронике Дамировне, конечно!

— Слушай, да не было у меня с ней ничего. И, наверное,

(вздохнул я)

не будет уже никогда…

— Вот и славненько! Теперь я за нас спокойна.

— За нас?

— Конечно, дурачок! Ты и я… Мы ведь вместе!

— А, ну да, — согласился я. — Как две параллельные прямые.

— Точно! — захихикала она и прижалась к моему плечу.

Обойдя беседку, мы вернулись к тому месту, откуда пришли.

— Слушай, Жень, пойдём спать, а? А то кто-нибудь нас увидит.

— Хорошо, пошли.

Я проводил её до двери, и хотел было уже уйти, но она остановила меня за руку и спросила:

— Скажи, а я буду тебе сниться?

— Конечно, будешь, — соврал я.

— Здорово! Ты мне тоже. Спокойной ночи, Серёжечка!

— Спокойной ночи!

Она послала мне воздушный поцелуй и скрылась за дверью. Не знаю, зачем тогда обманул её. Наверное, просто не хотел расстраивать. Всё-таки она классная девчонка, эта Женька, хотя и жутко ревнивая.

Побег

После недавнего похода с Иваном Гермогеновичем самые смелые следопыты,

(а именно: Жора, Сеня, Генка Шах, Васька Бомж и я)

почувствовали себя настолько взрослыми и опытными, что в конце концов решили совершить собственную дерзкую вылазку за периметр лагеря. Целых четыре дня вынашивали план побега. И вот наш звёздный час, наконец-то, настал.

Во время обеда, как заранее и договаривались, мы почти ничего не ели, только делали вид. Напихали в карманы куски хлеба и раньше всех, по одному, выскользнули на улицу, пока вожатые стояли спиной к нашему столику. Спрятались в кустах напротив столовой. Вроде бы нас никто не видел. Дальше оставалось только ждать, когда все выйдут из здания и мы сможем уйти незамеченными. Сидели мы на корточках в одном положении, наверное, минут 10, не меньше. Устали страшно, но терпели как могли. Вскоре из столовой гурьбой высыпали ребята. Они жевали шоколадные конфеты, которые дали на десерт, и бросали фантики от них прямо в урну у входа. Но были среди них и такие, кто кидал их в кусты, где мы находились. Какой-то пацан из соседнего отряда даже чуть не застукал нас таким образом. Он просунул руку в листву и швырнул фантик мне прямо в лицо, едва не зацепив за ухо. Я невольно попытался увернуться, но вовремя опомнился

(ведь мог нечаянно всех выдать)

и замер. Даже дыхание задержал на всякий случай. Но парень ничего не заметил и пошёл себе дальше. Повезло!

— Блин, знал бы, что конфеты будут давать, позже бы к вам присоединился, — шёпотом проворчал Жора.

— Ага, конечно, и провалил бы всю секретную операцию! — пристыдил его Бомж. — Лучше сиди и молчи! А то нас из-за тебя спалят.

Вскоре вышли вожатые и стали строить ребят в колонну по два. В нашем отряде Красная Пилотка, естественно, не досчиталась пятерых. Она бегала по поляне возле столовой и кричала наши имена. А мы сидели в кустах, еле сдерживая смех. Потом она стала расспрашивать других ребят, не видели ли они нас, но тоже безрезультатно. Никто не знал, где мы. Она села на ступеньки столовой и вдруг заплакала. Самое ужасное, что нам тогда было совсем не жаль её. Это сейчас, много лет спустя, я понимаю, что Красной Пилотке грозило не просто увольнение, а самое настоящее уголовное дело.

Когда всё успокоилось и в лагере воцарился «тихий час», мы вышли из своего укрытия на полусогнутых и одеревеневших ногах и гуськом двинулись в сторону футбольного поля, прячась за деревьями. Обогнув тот самый бассейн, куда недавно упал брат Кабана, мы побежали в сторону озера, к камышам, где нас уже точно никто бы не увидел. Там было сыро. Грязь вперемешку с илом хлюпала под кроссовками, так и норовя проникнуть внутрь. Раздвигая камыши, мы след в след шли до забора, который кончался почти у самой воды. Но обогнуть его было всё же не так просто, как считали близнецы, возглавлявшие нашу колонну. То ли из-за прошедшего три дня назад ливня, то ли по какой-то другой причине, но вода настолько близко подобралась к забору, что для перехода на другую сторону нужны были болотные сапоги.

— Ну что, поцики, придётся чуть подмочить ноги, — заявил Васька и пошёл первым.

Он с лёгкостью перебрался, правда, почти по пояс погрузившись в воду.

— Давайте, трусы! Чо встали как вкопанные, мамины сынки, по дороге высохните, — кричал он нам с той стороны.

Вторым пошёл Жора, за ним Сеня. Они тоже прошли без проблем. А вот Шах застрял. Нога за что-то зацепилась на самой середине пути между лагерем и свободой. Вместо того чтобы спокойно попытаться вытащить ногу, он от страха стал кричать, звать на помощь и размахивать руками. Короче, запаниковал. Но тут вовремя подоспел я и стал стараться вытащить его ногу из плена, для чего мне пришлось сесть на корточки, высоко поднимая голову вверх, чтобы не наглотаться воды. Через какое-то время нога резко сдвинулась с мёртвой точки, и Шах, не успев удержать равновесие, упал, промокнув, как и я, до нитки. Мы выползли с ним на сухое место по другую сторону забора, упали на траву и несколько минут пытались отдышаться. Потом сняли с себя одежду, кроме трусов, и выжали её. Но отдыхать времени не было, нужно было идти. Отсюда было два пути — направо, через поле, на большую просёлочную дорогу, ведущую к железнодорожным путям, или налево — по берегу озера, через бурелом и грязь по колено. В первом случае нас могли с лёгкостью обнаружить, и тогда не сносить нам головы. Второй способ нам подходил больше. К тому же он был намного интереснее.

Чувствуя себя путешественниками-первопроходцами, мы пошли по берегу озера. Одежду всё же пришлось надеть. Слишком много здесь росло крапивы, к тому же стоило опасаться клещей. Жора и Сеня, взяв на себя обязанности проводников, убедили всех, что мы идём в правильном направлении. В качестве доказательства даже предъявили карту, которую вчера сами же и нарисовали. Доверившись близнецам, которые уверенно шагали впереди, мы побрели дальше и вскоре вышли на едва различимую тропинку, ведущую в чащу леса.

— Нам точно туда? — спросили мы их.

— Конечно, а куда же ещё! Дорога-то одна!

— И мы стопудово не потеряемся?

— Зуб даём!

Однако не прошло и получаса нашего путешествия, как во мне поселилось смутное сомнение, что Жора и Сеня нас обманули. А всё потому, что на каждой встречаемой нами развилке они останавливались и рьяно спорили друг с другом, в какую сторону идти дальше. После третьего подобного случая я решил поделиться своими подозрениями с Васькой, но он опередил меня.

— Ну-ка, покажите вашу карту!

— Это ещё зачем? Ты в ней всё равно ничего не поймёшь! — возмутились близнецы.

— Да я просто заценить хочу, как вы здорово всё нарисовали, — схитрил Бомж. — Вы молодцы, мне так в жизнь не сделать!

Жора и Сеня настороженно переглянулись, но Васькина лесть сделала своё дело.

— Так бы сразу и сказал! Бери, только осторожно. И смотри не изомни её!

Бомж с пристрастием начал изучать карту. Я и Шах присоединились к нему, а близнецы с воодушевлением принялись объяснять, что к чему.

— Вот, смотрите! Видите загогулину?

— Ну! И что это? — выпалили мы хором.

— Разве не понятно? Это же озеро!

— Я так сразу и подумал, — сказал Генка, дотошно изучая каракули близнецов. — А вот эта линия что обозначает?

— Ясное дело! Железную дорогу, что же ещё!

— Но ведь согласно таблице топографических знаков она изображается совсем по-другому. Это скорее грунтовая или просёлочная у вас получилась. А вообще…

Но Жора и Сеня не дали ему закончить, приставив к его носу по кулаку.

— Ты сильно умный, да? А такой знак в твоей таблице имеется? Знаешь, что он означает?

Шах нервно сглотнул, но от своего не отступил.

— Знаю. И всё же ваша карта — полная туфта. Как вы могли её составить, если вы в этих местах сами никогда не были? К тому же у неё даже масштаба нет!

— Ну и что! — воскликнул Жора.

— Подумаешь! — возмутился Сеня.

— И как вы по ней собрались определять наше точное местонахождение?

— Да, кстати, а где мы сейчас находимся? — резонно спросил Васька Бомж у близнецов.

Горе-картографы замялись, опустили глаза в землю.

— Да мы это… и без масштаба всё знаем.

Поскоблив затылок, они оба ткнули пальцем в карту, но единогласия, как и следовало ожидать, между ними не произошло.

— Всё понятно! — сказал Васька. — Поздравляю вас, миклухо-маклаи! Мы заблудились!

— Это всё он! — в голос закричали близнецы, тыкая друг в друга пальцем.

— Тихо! — рявкнул на них Бомж. — Этак мы дорогу на поле и до ночи не найдём. Сейчас неважно, кто виноват. Важно, что нам с этим делать!

— Идём вперёд! — предложил я. — Кем-то же эта тропа протоптана, так что наверняка выведет нас куда-нибудь. Если что, всегда можем повернуть обратно.

Все пацаны единодушно поддержали мой план, и мы отправились навстречу неизведанному. В лесу было прохладно и жутко. Все невольно сгруппировались и старались двигаться с осторожностью (мало ли неприятностей могло ожидать нас в этой глухой чаще). Шли долго, пока не почувствовали сладковатый запах, от которого наши желудки сразу же начали переговариваться между собой.

— Интересно, чем это так вкусно пахнет? — спросил Генка Шах. — Серый, чо думаешь?

— Не знаю, но очень напоминает медовый торт, который моя бабушка по праздникам печёт. Вот бы сейчас его попробовать!

— Да, я бы тоже от куска торта не отказался… — мечтательно пробормотал Васька.

— И я, — вздохнул Шах.

Близнецы как-то странно промолчали, только облизнулись.

— А что, может, привал устроим? — предложил Васька.

Наши желудки ответили утвердительно. Только сейчас до нас дошло, как сильно мы голодны, ведь пообедать толком так и не успели. И тут Жора и Сеня вспомнили о хлебных кусочках, которые всё это время преспокойно лежали у нас в карманах. Но ликовать было рано, ведь пробираясь через границу лагеря, мы все изрядно намочили свои шорты, а значит, хлеб почти наверняка был непригоден для еды. И действительно, запустив руки в карманы, близнецы вытащили нечто размокшее и серое, больше похожее на ком грязного весеннего снега, чем на хлеб. Сеня поднёс его к носу и сморщил лицо.

— Фу, какая гадость! Нет уж, я точно это ни за что есть не буду. Пускай лучше птицы склюют.

Он бросил хлеб на землю и с невозмутимым видом вытер руки о шорты. Жора последовал его примеру. Остальные тоже вытрясли из карманов остатки того, что должно было стать нашим обедом. Хлеб, конечно, было жалко, только умирать молодыми

(голодными)

никто из нас не собирался.

— Ладно, пойдём дальше, а то уж больно есть хочется, — сказал Васька. — Чем скорее до поля доберёмся, тем быстрее поедим.

— Эх, я бы щас этой кукурузы, наверное, тонну съел! — воскликнул Жора и облизнулся.

— А я сто тысяч тонн! — сказал Сеня. — Побольше тебя! Понял?

— А я, а я…

Но Шах вдруг прервал их спор, так что никто не узнал, сколько початков кукурузы готовы были близнецы окончательно вместить в свои бездонные животы.

— Слушайте, а давайте будем рассказывать, что каждый из нас хотел бы сейчас поесть!

— И зачем? — спросил Васька.

— Чтобы меньше есть хотелось, зачем же ещё! Я где-то читал, что голод возникает у нас в голове. Значит, его можно обмануть!

— Как это? — выпалили мы в один голос.

— Да очень просто, — невозмутимо продолжил Шах. — Нам нужно только представить что-нибудь вкусное. Желудок решит, что мы это прямо сейчас кушаем, и сразу успокоится.

— А ты сам-то так пробовал? Получается? — спросил Бомж.

— Нет, я это только что придумал, — с гордостью заявил Генка. — Так что чур, я первый!

И эксперимент начался. Шах мечтательно закрыл глаза, сжал руки в кулаки и для полной серьёзности наморщил лоб. В таком положении он застыл буквально на минуту, периодически облизывая губы и издавая причмокивающие звуки, которые почему-то нас сильно раздражали. Однако все молча смотрели на Генку, не в силах прервать его разгулявшееся воображение.

Первым не выдержал Бомж. Подошёл поближе и прошептал ему в самое ухо:

— Ну как, получилось?

— Ага, — расплылся в улыбке Генка, от удовольствия поглаживая живот. — Ещё как! Я сначала тарелку борща навернул, потом пюре с котлетой, а на десерт — пломбир в шоколаде. Объеденье!

Отдельно никого упрашивать не пришлось — все сразу закрыли глаза и начали представлять себе всякие вкусности. Поначалу всё шло как нельзя лучше. Только вот эффект Генкиного способа оказался очень кратковременным, что вызвало волну голодного недовольства в нашем отряде юных следопытов. Чего и следовало ожидать, ведь одними мыслями о еде сыт не будешь.

— Тоже мне, Знайка нашёлся! — кричал Васька. — Меньше надо «Науку и жизнь» было читать. Из-за этого дурацкого эксперимента только ещё больше есть захотелось!

— Я же хотел как лучше, — оправдывался Генка, но его никто не желал слушать.

— Как лучше, — передразнил его Бомж. — От твоей глупой затеи даже близнецы, вон, и те притихли. Кстати, а где они?

Все стали глазами искать Жору и Сеню, но их нигде не было поблизости. Как сквозь землю провалились! Бомж с досады плюнул на землю.

— Чёрт! Сбежали!

Вдруг совсем неподалёку раздались чьи-то дикие вопли. Кому они принадлежали, долго врубаться не пришлось. Мы опрометью кинулись в ту сторону и очень скоро оказались на опушке. Перед нами длинной полосой растянулся луг, сплошь усеянный белыми цветами, которые источали тот самый медовый аромат. Только здесь он был ещё сильнее, чем в лесу. Слюнки так и текли сами собой! Неудивительно, что близнецы не смогли сдержать своего любопытства и тайком ото всех прибежали именно сюда. За то время, что мы провели в лагере и достаточно близко успели изучить их привычки, сразу догадались, что в это место они не понюхать цветочки пришли, а полакомиться чем-то вкусным.

Взобравшись на небольшой холм, ранее скрывавший от нас остальную часть луга, мы увидели странную картину. Жора и Сеня неслись по полю мимо каких-то деревянных будок,

(и кто, интересно, в такой глухомани их поставил?)

неистово размахивали руками и орали как чокнутые. За ними бежал некто чудаковатый в белом костюме и маске, отдалённо напоминавший космонавта или какого-нибудь инопланетянина с далёкой планеты. В руках он держал загадочный инструмент, из которого клубами валил дым.

— Пацаны, ложись! — скомандовал Шах и мы как подкошенные упали в душистую полевую траву.

— Что случилось? — шёпотом спросил я, вдруг осознав, что не имею ни малейшего понятия, почему послушался Генку и очутился рядом с ним на земле.

— Да, что за шухер?

Оказалось, Васька тоже лежал рядом и ждал объяснений.

— Мне показалось, этот тип в маске в нашу сторону посмотрел, — попробовал оправдаться Шах, глядя на наши недоумённые лица.

— Показалось? Или всё же посмотрел? — уточнил я, нахмурив брови.

— Посмотрел, — нерешительно пробормотал Генка. — По-моему.

Я чуть приподнялся, выглядывая из травы, и попытался разглядеть то, что происходило на лугу. Но всё было по-прежнему: близнецы бегали и орали, а чудаковатый тип носился за ними и целился в них из своей дымящейся штуковины, словно из пистолета.

— Это, наверное, леший. Усыпить их хочет, а потом в своё логово увести, — зашуганно прошептал Шах.

— Ага! Ещё скажи зажарить и съесть! — усмехнулся Васька. — Такой большой, а во всякую чепуху веришь. Сразу видно — городской. Никаких леших

(он покрутил пальцем у виска)

и усыпляющего дыма не бывает. Всё это сказки!

— Кто же это тогда, по-твоему?

— Да обычный пасечник! У меня дядька в деревне раньше пчёлами занимался, пока его менты на продаже медовухи не спалили. Так у него точно такой же костюм был.

— Обычный, говоришь? И чего он в такой глухомани делает?

— А чем, по-твоему, пасечник занимается? Пчёл пасёт или типа того.

— Ладно, допустим. А что ты тогда про те деревянные будки скажешь? Думаешь, они там по приколу поставлены? Сдаётся мне, это приманки, которые сладкий запах по всей округе разносят. Так что, по ходу, попались мы в ловушку, как Элли с друзьями на маковом поле.

— Ну ты даёшь! Это ж обычные ульи. В них пчёлы и живут. Разве не знал?

Шах непроизвольно скривил рот и растерянно помотал головой.

— Врёшь! Ты просто трусишь, вот и выдумываешь всякие байки про леших.

— Ничего я не выдумываю! И не боюсь! Сам ты трус!

— Ща как дам!

— Да тише вы оба! — цыкнул я. — Пока вы тут языками чесали, этот пасечник близнецов поймал и куда-то через поле вон за тот молодой ельник повёл.

— Чего?

Васька вскочил и внимательно посмотрел в указанную мной сторону.

— Ничего не понимаю!

— Может, они мёд хотели украсть? — предположил я. — Вот он и решил их наказать.

— А вдруг это взаправду леший, только пасечником притворяется. Капец тогда пацанам! Я читал, что лешие не любят, когда в их владения без разрешения заходят, тогда они напугать могут или защекотать до смерти. А ещё…

— Да помолчи ты, и без тебя тошно! — не выдержал я.

— Не думаю, что он их далеко увёл, — сказал Васька. — Скорее всего, у него жилище где-то поблизости.

— Точняк! И чо делать будем?

Бомж задумался буквально на секунду.

— А пойдём-ка, поцики, проверим, что это за леший такой и с чем его едят.

И мы двинулись в путь. Только луг пришлось обойти стороной. Вовсе не потому, что кто-то из нас

(не скажу, кто, хотя это был не я и не Васька)

боялся через него идти. Просто Жора и Сеня, по всей видимости, очень сильно разозлили местных пчёл, поэтому лезть на рожон было опасно. Сделав внушительный крюк по опушке, мы вышли к ельнику и, осторожно раздвинув колючие ветки, увидели на пригорке, у самого леса, небольшую избушку, словно из сказки. Немного кособокая, поросшая зелёным мхом, она напоминала домик Бабы Яги. Только куриных ног нигде не было видно. Как, впрочем, и частокола из человечьих костей, с воткнутыми сверху черепами. На самом деле она, конечно, не была из сказки, просто моему воображению так хотелось увидеть в лесу что-нибудь сказочное, что глаза сами решили несколько приукрасить реальность. Совсем немножечко.

Избушка стояла в центре довольно просторного двора, окружённого невысоким забором из штакетника, который предназначался скорее для защиты от животных, ненароком забредших из леса, чем от незваных гостей из пионерского лагеря. Хозяйство у пасечника было небольшое: огород, сарай, колодец, крохотная банька, из трубы которой клубами валил дым, сладко пахнущий смолой и хвоей, да курятник с вольером. С первого взгляда было видно, что здешний хозяин рукастый и любит во всём порядок. Даже крапива у забора росла идеально ровно, словно по струнке вытянув свои длинные кусачие стебли.

Как мы втроём ни присматривались, но из нашего укрытия следов Жоры и Сени заметить так и не смогли. Возможно, пасечник увёл их в избушку, и они там преспокойно сидели себе и мёд ложками ели, или… Но об этом «или», честно говоря, думать не очень хотелось.

— Здесь, поцики, мы разделимся, — сказал Васька.

— Это ещё зачем? — удивились мы с Шахом.

— Так мы будем незаметнее, ежу же ясно! Вдруг близнецы уже разболтали, что у них есть сообщники, то есть мы, и пасечник поджидает нас с ружьём, заряженным солью. Я как-то раз с двоюродным братом яблоки из одного дачного кооператива воровал, так нам сторож всыпал этой соли по самое не хочу, неделю потом садиться боялись.

— А ты уверен, что так будет лучше? Может, всё-таки все вместе зайдём? — уговаривал я Ваську. — Объясним ему, что никто воровать у него ничего не собирался, просто мы заблудились и проголодались, вот и всё.

— Нет! Слушайте! Я уже всё придумал. Ты, Генка, зайдёшь справа. Видишь ту поленницу? Ну, которая не под крышей сарая, а у самого забора. Перемахнёшь во двор и спрячешься за неё. А ты, Серый, на берёзу заберёшься, которая рядом с домом пасечника растёт. Тебе, как самому высокому из нас, это раз плюнуть. Так что до той длинной ветки дотянуться должен без проблем. Смотри! По ней как раз можно на крышу избушки перебраться.

— И для чего мне это?

— Чего тут непонятного?! Когда пасечник из дома выйдет, ты прыгнешь на него с крыши и повалишь на землю. Остальное я беру на себя.

— А почему именно мне прыгать?

— Да ладно, не скромничай! Я много раз видел, как ты с бани в лагере на спор прыгал. Лучше тебя ни у кого из нас и не получится!

— Ну а ты что будешь делать? Небось себе самое лёгкое оставил.

— Скажешь тоже! У меня задача самая трудная и ответственная. Я попробую прямо через калитку пройти и стащить моток верёвки, который у бани на гвозде висит. Потом добегу до избушки, постучу в окно и спрячусь за колодцем. Как только пасечник выйдет, я свистну, ты прыгнешь, а мы с Генкой подбежим и свяжем его, пока он не очухался. Ну как тебе план?

— Не знаю… Вроде ничего. А может, всё-таки просто с ним поговорим?

— Да ну тебя! — отмахнулся Васька. — Увидишь ещё, как он с тобой разговаривать начнёт, когда солью своё ружьё зарядит.

Уж в чём, а в логике Бомжу не откажешь. На том, собственно, и порешили. Я с горем пополам забрался на крышу, Шах за поленницей схоронился, а Васька вплотную подобрался к калитке. И тут всё пошло наперекосяк. Калитка, естественно, оказалась закрыта на засов. Васька полез было через забор, как вдруг замер, услышав грозное рычание, внезапно раздавшееся откуда-то из-под старого железного корыта, неприметно валявшегося неподалёку. Оно было перевёрнуто и казалось брошенным. Жаль, что никто из нас сразу не обратил внимания ни на миску, оставленную поблизости, ни на дыру в земле, зиявшую под корытом. Ведь можно было догадаться, что это не просто дыра, а настоящий подкоп, а корыто — не просто хлам, оставленный гнить во дворе, а чей-то дом. Но, как это обычно бывает, глупые мысли, в отличие от умных, редко запаздывают. Буквально через секунду из дыры показалась лохматая голова пса. Внимательно посмотрев по сторонам и почуяв чужака, пёс начал громко лаять. По-видимому, корыто служило ему будкой, и он почему-то решил, что Бомж не только посягает на его территорию, но и хочет украсть у него честно заработанную кость.

Тут такая катавасия началась! Васька с перепугу не удержался и брякнулся с забора. Да прямо в крапиву попал и заорал как ошпаренный. Генка, услышав его истошный крик и собачий лай, засуетился и сдуру полез на поленницу. Только малость не рассчитал и уронил на себя добрую половину дров. Хорошо, что в поленнице их было немного, и он отделался лишь испугом да лёгкими ушибами и царапинами. От произведённого им шума куры в вольере засуетились, крыльями захлопали, закудахтали и со страха бросились врассыпную. А одна каким-то макаром даже через загон перемахнула и прямо Генке на лицо налетела.

— А-а-а! Леши-и-ий! — заорал он и, не разбирая дороги, кинулся в сторону, да попал ногой в ведро с отбросами и, опрокинув его, со всего размаху шмякнулся в небольшую компостную яму.

Я тоже был хорош! Не смог удержаться от смеха, наблюдая с крыши за напрасной паникой во дворе, поскользнулся на мхе, словно с горки съехал на спине с крыши и полетел вниз. Хорошо, что в это время кто-то открыл дверь и вышел на крыльцо, прямо подо мной, иначе переломал бы я себе, наверное, все кости. Я, конечно, подумал, что упал на пасечника, и заорал что есть мочи:

— Пацаны, вяжи его! Я держу!

Только никто не пришёл мне на помощь. Да и вязать, собственно, было нечем. Тогда я не глядя схватил его за что-то мягкое и что есть силы впился зубами, словно бульдог, за что тотчас получил чем-то тяжёлым по голове, отчего в глазах моих всё помутнело и начало троиться.

Спустя час, сидя за большим обеденным столом и уминая за обе щеки жареную картошку с салом, мы все вспоминали этот случай с улыбкой.

Оказалось, что пасечник был не совсем пасечником, и уж тем более никаким не лешим, а обыкновенным лесничим, который жил и работал в этой глуши. Он был добрым и приветливым. И вовсе не собирался наказывать близнецов за воровство мёда, тем более — их жарить и есть. На самом деле он спас пацанов от пчёл, а то бы на них живого места не осталось. Именно для этого лесничий и бегал за ними, держа в руках дымарь. Когда же мы решили пробраться во двор, он как раз баню топил, а услышав шумиху, сразу выскочил наружу, но было поздно. Васька сидел под забором и скулил, как побитая собака, ощупывая покрасневшее от ожогов крапивы лицо. Генка лежал в компостной яме и дрожал от страха как осиновый лист. А я потирал набитую шишку, удивлённо глядя на Сеню, который сидел рядом и, скрипя зубами, с опаской придерживал ладонью укушенную мной ляжку.

Хорошо, что всё обошлось. Лесничий быстро обработал наши раны и ушибы какими-то мазями, и уже через полчаса всю боль как рукой сняло. Даже волдыри у Васьки на лице стали не такими заметными. Кстати, пока он нас лечил, рассказывал всякие лесные байки, так что скучно с ним не было ни капельки. С его псом по кличке Кудрич мы тоже нашли общий язык. Он даже дал себя погладить и почесать за ухом. Однако, несмотря на то, что мы неплохо проводили время в гостях у лесничего, наши желудки в очередной раз взбунтовались, и мы заметно погрустнели. Это не ускользнуло от его взора, и он попросил нас принести ведро воды из колодца, несколько полешек из сарая да картошки из погреба. Мы с пацанами сразу просекли, к чему он клонит, и, кинув жребий, разделились. Мне досталось сходить по воду, и я без промедления отправился к старому колодцу. У моей бабушки раньше стоял почти такой же в огороде, поэтому я знал, как нужно с ним управляться.

Вода оказалась обжигающе ледяной и невероятно сладкой, будто в колодец кто-то специально мешок сахара высыпал. Жадно глотая этот кристально чистый, студёный напиток, я пил прямиком из ведра и не мог оторваться. Поверьте, ничего вкуснее в своей жизни никогда не пробовал! Когда я после лагеря обратно в город вернулся, мне потом ещё месяц любая другая вода

(особенно водопроводная)

такой пресной и противной казалась. Аж до тошноты! Тут уж точно, хочешь или нет, а начнёшь верить в волшебство.

Наконец, пришло время обедать. Мы с Генкой и Васькой сели за стол от близнецов подальше. Слишком сильно ещё мы были на них рассержены за то, что они убежали от нас без спроса, заставили напрасно переживать, и вообще за всё произошедшее. Ведь пока мы с пацанами обдумывали план побега и пытались спасти их шкуры, они на самом деле ни в каком плену не были,

(что и требовалось доказать)

а преспокойно распивали на кухне лесничего чай с земляникой и жевали медовые соты. Даже когда услышали шум во дворе, и то не сразу смогли оторваться от своей царской трапезы. Лишь природное любопытство Сени сыграло с ним злую шутку, за что ему

(ха-ха-ха!)

и пришлось поплатиться.

Когда картошка с салом была плотно упакована в наши желудки, лесничий поставил на стол старинный медный самовар. Чай в нём был очень горячим

(крутым)

с едва заметным металлическим привкусом и запахом тех белых цветов, благодаря которым с нами и случилось это маленькое, но запомнившееся на всю жизнь приключение. Мы наливали его себе в блюдца и медленно пили, стараясь как можно дольше растягивать удовольствие от сладкого и бодрящего напитка.

Утолив жажду и голод, всем страсть как захотелось завалиться спать, но тогда нам пришлось бы восвояси вернуться в лагерь, так и не добравшись до места нашего назначения. А это мы себе никак не могли позволить. Каждый понимал: второго такого шанса уже не будет. Нужно было срочно собираться в путь, чтобы до темноты успеть найти дорогу обратно. К нашему счастью, лесничий не стал нас расспрашивать, что мы одни, без взрослых, делаем в такой глуши. Думаю, он и так всё понял, без слов. И всё же в пионерлагерь никому не сообщил. Мне это показалось странным, но свои мысли я никому не высказал. Постеснялся. Хотя не мне одному потом всю дорогу постоянно казалось, что за нами кто-то наблюдает.

— Дедушка, а дорогу до кукурузного поля покажете? — спросил Генка, когда мы вышли прощаться во двор.

— А чо ж не покозать-то! Покожу, соколики, не волновайтесь. Подёте прямо вон по той тропинке меж берёзок. А потом, как дойдёте до насыпи-то, чигирями не ходите — лучше напрямик через пути. Там уж до поля рукой подать будет!

Поблагодарив лесничего и попрощавшись, наш отряд юных следопытов снова двинулся в путь. В указанном им направлении мы шли по всем ощущениям около часа, пока не достигли железнодорожной насыпи. Подняться по ней было совсем не просто,

(особенно после такого сытного обеда)

слишком крутой был склон, но Бомж как-то смог с первого раза. Мы даже глазом не успели моргнуть, как он оказался наверху и, посмеиваясь, глядел на нас свысока. Хватаясь за колючую траву и торчащие кое-где из земли корни деревьев, мы с трудом забрались на самый верх насыпи. Последним залез Шах. Я подал ему руку, чтобы он смог встать на ноги.

Перед нами лежало несколько путей железной дороги, а на другой стороне была небольшая рощица, настолько прозрачная, что мы уже отсюда могли видеть высокие стебли кукурузы.

— Пацаны, хотите, фокус один покажу? — спросил Бомж.

— Давай, — согласились мы.

Он подошёл к железной дороге, присел на корточки, положил руку на ближайший к нам рельс и замер. Стоял так несколько минут, мы даже заскучали.

— Ну, чо там у тебя? Где твой фокус-то обещанный? — не вытерпели Жора и Сеня.

— Да ща, погодите вы, не барагозьте, — отмахнулся от них Васька.

Вскоре он поднялся, достал из кармана одну копейку и положил на рельс. Придерживая её пальцем, он смотрел прямо перед собой, будто ждал чего-то.

— Слушай, Васька, а может, ну его. Пошли, поле уже рядом, позже свой фокус покажешь, а то больно есть хочется, — ныли в голос близнецы.

Бомж промолчал, просто смотрел вперед и ждал чего-то. Вдруг вдалеке послышалось гудение поезда. В нашу сторону шёл товарняк. Его-то Васька и ждал, догадался я.

— Пацаны, отходим, поезд идёт, — сказал я, но никто не двинулся с места.

— Да погоди ты, мы хотим фокус посмотреть, — в голос заявили остальные. — Это ж товарняк, он тихо идёт.

В общем, как я ни старался, на мои уговоры пацаны не велись. Лишь когда поезд подошёл совсем близко, они невольно отступили на несколько шагов назад. Не отступил только Бомж. Он держал монетку пальцем и всё также смотрел прямо на поезд, будто пытался его загипнотизировать.

— Васька, ты спятил? — крикнул я. — Иди сюда, брось ты это. Мы верим, что фокус у тебя отличный.

Но Бомж был непреклонен. Будто хотел устроить дуэль с товарняком. Не мог я на это смотреть просто так. Счёт шёл уже на секунды, когда мне пришлось принять решение. Я подскочил к Ваське, схватил его за руку и потянул на себя. Он сопротивлялся, упираясь, казалось всем телом. Даже пытался пнуть меня ногой, но я оказался

(трусливее?)

сильнее. В последнюю секунду, когда поезд был всего лишь в сотне метров от нас, мне пришлось дёрнуть Бомжа за руку с такой силой, что мы оба упали на насыпь и покатились в сторону склона, на который недавно еле забрались. Но вниз, к счастью, не упали. Спасли кусты ирги, которые росли у железной дороги. Бомж ни с того ни с сего начал колошматить меня кулаками, а я лишь улыбался и совсем не сопротивлялся. И мне было ничуточку не больно, потому что страх притупляет боль. А я правда очень сильно испугался за Ваську и был рад, что он лежал рядом и кричал мне какие-то ругательства в лицо, в то время как товарняк с грохотом проносился мимо.

После этого случая Бомж несколько дней не разговаривал со мной, только бормотал что-то типа «весь фокус мне испортил». А монетку, кстати, мы на обратном пути нашли. Она стала тоньше и больше в размерах, и была похожа на маленький блин.

Когда Васька немного успокоился, мы двинулись дальше. Перешли без приключений через железную дорогу, пробрались через рощу и, наконец, вышли на колхозное кукурузное поле. Со всех ног мы побежали вперёд, навстречу высоким зеленым стеблям и жёлто-молочным початкам. И рвали, рвали, рвали

(в перерывах между этими действиями успевая пихать в рот)

сладкую кукурузную мякоть. Я нарвал 8 початков, больше просто не смог бы унести. Набродившись вдоволь по полю, довольные и насытившиеся, мы упали в стог сена, смётанного кем-то неподалёку. Валялись, грелись на солнце и травили всякие байки. Честное слово, веселее я ещё время не проводил! Но нужно было возвращаться назад, наше отсутствие наверняка всколыхнуло весь лагерь. Мы не знали, какое нас ждало наказание, но будь у меня возможность совершить побег ещё раз, я, ни секунды не раздумывая, сделал бы это снова.

Пьяная вишня

Дорога назад показалась нам короткой и быстрой. Грязные, уставшие, но дико довольные мы несли свою добычу в лагерь. Вот, наверное, ребята нам позавидуют! Я представлял, как буду угощать Вероничку, Женьку и, конечно же, Красную Пилотку, от которой мы сбежали. Даже уже початки между ними разделил. Только все донести, к сожалению, не смог. Три упало, когда спускался с насыпи, два случайно потерял по дороге к озеру, а потом ещё один, когда по воде пробирался на территорию лагеря, огибая забор. В итоге осталось всего два початка. Что ж, Пилотке, конечно, не достанется. Жаль. Пацаны принесли больше, но чтобы сделать это, они запихивали их во все места, куда было можно и нельзя. Шах даже в трусы умудрился один запихнуть.

Мы уже подходили к футбольному полю, когда увидели бегущих к нам навстречу парней из первого отряда. Они подбежали, надавали нам подзатыльников и отобрали все початки. Сказали, что из-за нас они уже несколько часов обыскивают весь лагерь. Велели срочно идти к нашим пионервожатым и про кукурузу, которую они у нас отобрали, ни слова. А то побьют.

Делать нечего, мы поплелись в корпус. Получили, конечно, по первое число. Были лишены конфет и полдника до конца смены. А ещё нам запретили дискотеки. Но мы вовсе и не расстроились, потому что классно провели время и по-настоящему сдружились. Войдя в нашу комнату, я бухнулся на кровать и практически сразу уснул. Сквозь сон я слышал, как Шах предлагал пацанам початок, который ему удалось-таки сохранить в трусах. Вот придурок!

Проснулся я уже поздно ночью, когда все спали. И никак не мог уснуть. Ещё Жора и Сеня, как назло, сопели как паровозы. Вдруг мне послышалось, как кто-то постучал. Я тихонько встал и осторожно приоткрыл дверь. На веранде, напротив нашей комнаты, никого не было. Почудилось, что ли? Но через мгновение стук раздался снова. Я осторожно выглянул и посмотрел в сторону, откуда доносился звук. Перед дверью вожатых в белом костюме, с букетом всё тех же белых цветов стоял Белобрысый

(как он сюда попал?)

и поправлял свою зализанную на бок причёску.

Дверь открыла Красная Пилотка.

— Вы к кому в такой час?

— Слушай сюда, — не обращая на её слова никакого внимания, сказал Белобрысый, — сейчас ты погуляешь часик, а мне с Вероникой поговорить надо, наедине. — Ты меня поняла? — спросил он и сунул ей в руку какую-то бумажку, вроде бы рублей 100, я рассмотреть не успел.

— Зина, кто там так поздно? Что-то случилось? — раздался из комнаты вожатых сонный голос Вероники Дамировны.

— Нет-нет, Вероника, всё нормально,

(в это время Белобрысый подсунул ей ещё одну такую же бумажку)

это ко мне, — солгала Пилотка.

— Хорошо, я согласна. Можно, я только оденусь? — прошептала ему Пилотка.

— Оденешься по дороге. Бери с собой вещи и вали отсюда, быстро.

— Ладно, ладно, считайте, что меня уже нет.

И она ушла. А он вошёл в дверь и закрыл её за собой на засов.

Нужно было что-то делать, нельзя Вероничку бросать в беде. Я тихонько оделся и чуть погодя осторожно вышел на веранду. Приложив ухо к вожатской двери, я ровным счетом ничего не услышал. Либо они там очень тихо разговаривали, либо просто сидели и молчали. И я решил подслушать. Это можно было сделать лишь одним путём — взобраться на карниз, который шёл под окнами по периметру всего корпуса, и, пригибаясь, подобраться незаметно к нужному окну.

Так я и сделал. Окно, где более или менее чётко я слышал голоса Вероники Дамировны и Белобрысого, было зашторено. Я присел, чуть не падая с карниза и пытаясь короткими ногтями зацепиться за оконную раму. Конечно, в таком положении мне вряд ли удалось бы провисеть хотя бы 5 минут, но мне больше и не надо было.

— …ушай меня внимательно. Сейчас мы с тобой спокойно выйдем за ворота лагеря, там нас ждёт машина. Она отвезет нас в больницу, к моему одному очень хорошему знакомому доктору. Там тебе сделают

(о борт?)

аборт. Так быстро, что ты даже ничего не почувствуешь. Ещё благодарить меня потом будешь! — уговаривал он Вероничку.

— А теперь ты меня послушай, если ты так до сих пор ничего и не понял, — решительно заявила Вероника Дамировна, — никуда я с тобой, тем более ночью, ехать не собираюсь. И уж к тому же делать этот твой проклятый аборт. Я тебе ещё две недели назад сказала, что оставлю малыша, хоть он и от такой скотины как ты.

Наступила неловкая пауза. Представляю, какая рожа была в это время у Белобрысого. Молодец, Вероника Дамировна! Уважаю!

— Ты что же думаешь, тварь, что я позволю тебе вот так просто угробить мою карьеру? А? Ты так думаешь? — всё громче и громче говорил Белобрысый, почти уже срываясь на крик. — Если ты сию же секунду не встанешь и не пойдёшь со мной, я клянусь, что своими собственными руками сделаю тебе аборт!

— Вадик, ты что? — испуганно воскликнула Вероничка. — Убери нож, я тебя прошу. Давай успокоимся, мы и так наговорили друг другу уже много лишнего. Ты же не станешь брать такой грех на душу?

— Как знать, Вероника, как знать…

В комнате что-то грохнуло, потом разбилось. Началась какая-то возня, а потом раздался крик Вероники Дамировны. Я с испуга отпустил руки и больно грохнулся на спину, прямиком угодив на толстенный корень, торчащий из земли. Но валяться было некогда. Вероничка была в беде! Я вскочил и со всех ног бросился ей на помощь, чуть не столкнувшись в этот момент с тем самым седоватым мужиком в джинсах, который мне вишню предлагал. Он опередил меня, резво взлетел по лестнице и с ноги выбил дверь в комнату пионервожатых. За ним испуганно засеменила Красная Пилотка. Видимо, всё же совесть не позволила ей продать свою напарницу, и она позвала на помощь.

Завязалась драка. Кто кого бил, было не понятно, пока Белобрысый и тот, Седоватый, что в джинсах, не выбежали на улицу. Я еле успел отскочить в сторону. В это время все ребята уже проснулись и испуганно выглядывали из-за дверей. Среди них я мельком заметил Женькины рыжие косички. Самые смелые даже вышли на веранду и завороженно смотрели на то, как дерутся взрослые. Красная Пилотка пыталась всех угомонить и растолкать обратно по комнатам, но у неё это не очень хорошо получалось. Я стоял у лестницы и тоже завороженно наблюдал за дракой, не в силах ничем помочь Седоватому. А в это время перед корпусом начались настоящие бои без правил. Белобрысый стоял нарасшарагу, держал в правой руке «финку» и разъярённо махал ею из стороны в сторону. Его белый костюм был запачкан чьей-то кровью,

(надеюсь, не Вероничкиной)

левый рукав был практически оторван и, казалось, висел в воздухе. Седоватый не торопился нападать на него, выжидая удобный момент. Он кружился вокруг Белобрысого, как ворон кружится перед тем, как сесть на падаль. Вдруг на крыльцо корпуса вышла Вероника Дамировна. Она хромала, придерживая ладонью рану на правой ноге, из которой тонкой струйкой текла кровь. Белобрысый это заметил, и его глаза стали ещё безумнее, чем были. Только он дёрнулся в её сторону, я без колебаний бросился к Вероничке и попытался закрыть своим телом. Даже не знаю, что на меня тогда нашло. Всё произошло так быстро, что времени на обдумывание у меня просто не было, а осознание своего

(глупого? смелого?)

поступка пришло, как это обычно бывает, гораздо позже. Хорошо, что Седоватый перехватил его. Он прыгнул, повалив Белобрысого на землю, и они стали кататься по сосновым иголкам, будто обнявшись. Вскоре Седоватому удалось оказаться сверху, вывернуть руку противника и выбить из неё «финку». То ли от боли, то ли от удивления, что оказался в таком незавидном положении, поверженный Белобрысый заорал матом. А потом вдруг сменил пластинку.

— Вероника, слышишь меня? Прости! Я не знаю, что на меня нашло. Прости дурака! Я люблю тебя! Простииииии…

Но его крики были перекрыты тяжёлым кулаком Седоватого. Все мальчишки, собравшиеся на веранде, с восхищением закричали «ура», а девочки облегчённо вздохнули. Только Вероничка почему-то не обрадовалась. Она как-то грубовато оттолкнула меня в сторону, прихрамывая, сошла со ступенек и, ступая босыми ногами по сосновым иголкам, направилась прямо к тому месту, где только что дрались мужчины.

То, что дальше произошло, до сих пор никак не укладывается в моей голове. Мне казалось, она сейчас подойдёт к Седоватому, поблагодарит его за помощь, может, даже поцелует в лоб, о чём некогда мечтал я. Это было бы вполне логично! Но вместо этого она зачем-то подняла выпавший у Белобрысого нож. Пока Седоватый скручивал ему руки и не видел, что творится сзади, Вероника Дамировна подошла к нему поближе, с размаху вонзила нож прямо в спину, затем вынула его и уставилась на багровое лезвие, будто всё это происходило не с ней, а с актрисой какого-то незнакомого и страшного фильма. Седоватый не сразу понял, что произошло. Он даже не вскрикнул, просто повернулся, как-то по-щенячьи заглянул в её глаза и плашмя упал на Белобрысого.

Нож выскользнул из руки Веронички и вонзился в землю. С широко открытыми стеклянными глазами, видимо, осознав, что натворила, она попятилась назад и упёрлась спиной в рядом растущую сосну. Ноги её подкосились, она свалилась на землю и зарыдала. Это был не обычный плач, а какой-то внутренний рёв, выходящий откуда-то из глубины. Я, по крайней мере, ещё такого не слышал. Мне показалось, что всю свою жизнь она специально не ревела, копила всё это в себе, чтобы сейчас, вот так, выплеснуть всю эту горечь наружу.

«Так вот ты какая, пьяная вишня», — подумал я в тот момент, — «красивая, кисло-сладкая и непредсказуемая».

Эпилог

Минут через пять мы уже все сидели в своих комнатах. Пришёл директор лагеря, а с ним и охрана. Что произошло дальше — не знаю. Лишь под утро я крепко заснул. Всё думал о том, что после всего этого будет с Вероничкой. Когда же нас подняли на зарядку, я с удивлением обнаружил, что на улице перед корпусом было всё как обычно. Никаких следов драки, и тем более крови. Будто то, что произошло ночью, мне приснилось. Только разговоры пацанов и девчонок, ставших невольными свидетелями ночной разборки, внушали надежду, что я не сошёл с ума.

Начался новый день, и лагерная жизнь потекла привычным ходом. Все старались забыть вчерашний случай, но получалось это довольно паршиво. Особенно у меня. Ежедневная уборка территории никак не ладилась, есть почему-то не хотелось совсем, мой «Робинзон Крузо» застрял на одной и той же странице, и даже то, что вечером нам обещали показать видеофильм про каких-то джедаев, не вызывало радости. Будто всё вокруг встало на паузу.

Лишь одна Женька знала, как вытащить меня из этого состояния. С ней я стал проводить большую часть времени. Мы играли, бегали, болтали обо всём на свете, качались на качелях и, конечно же, шкодили. И это было здорово, потому что те дни, которые я провёл в пионерлагере тем летом, до сих пор отпечатаны в моей памяти яркой глянцевой фотокарточкой. Сейчас, спустя много лет после этих событий, я с уверенностью могу сказать, что это было самое лучшее время в моей жизни. Время, когда я попробовал на вкус пьяную вишню.

P.S. Позже я узнал, что Веронику Дамировну уволили из школы. Её судили и дали срок в колонии. Но так до сих пор и не знаю, родила она того ребёнка

(теперь я, к сожалению, понимаю, что такое аборт)

или нет. Да и про Белобрысого я больше не слышал. А вот Седоватый выжил и до сих пор работает в пионерлагере (или, как принято сейчас говорить, «детском санаторно-оздоровительном лагере»). Ни в какие конфликты он больше не вмешивается, да и за женщинами с тех пор не бегает. И вишню на дух не переносит.

Да, и ещё. Иван Гермогенович оказался прав. Уйти из его кружка «Юные следопыты» мне так и не удалось. До сих пор. Ведь именно после его занятий я всерьёз увлёкся биологией, а сразу после школы поступил на биологический факультет МГУ и стал биофизиком. Так что я и по сей день в некоторой степени являюсь «следопытом», правда, не таким уже юным, к сожалению.

Рассказ. Другая планета

Одним тёплым июньским вечером отправился я в гости к моему другу Вовке. Он старше меня всего лишь на полгода, а уже в пятом классе. Живёт он совсем рядом — в соседнем доме, через дорогу. Я всегда ухожу к нему, когда мой отец напивается до чёртиков. Вовкин батя тоже, конечно, любитель «поправить здоровье», только он, когда жбанчик дерябнет, становится очень весёлым и добрым, или засыпает мгновенно, в отличие от моего отца, бегающего по дому с топором и раздающего тумаки и матюги то налево, то направо. Хотя не про него сейчас речь.

Так вот, подошёл я, значит, к Вовкиному дому. Живут они, прямо скажу, не очень — не целый дом у них, а лишь половина, да и то очень низкая, будто бы в землю вкопанная. У нас тоже, конечно, половина, но повыше, да и не такая трухлявая. В прошлом году, весной, была у родителей Вовки возможность продать свою развалюху, добавить денег и купить нормальную квартиру. В то время вся страна, как сумасшедшая, играла в лотерею. Мои родители тоже на это дело подсели, только, к сожалению, сколько ни пытались, так ни разу ничего и не выиграли. Вовкиным же, как назло, повезло. Об их выигрыше (а по тем временам это были большие деньги) моментально прознала вся улица, а потом и район. Это Вовкина мамка постаралась, она же до жути болтливая. Мои родители сказали, что она дура набитая, и что сейчас их легко обчистить могут. Только обокрасть их никто так и не успел — слишком быстро они деньги потратили. Сначала закатили пир горой. Три дня гуляли — вся улица слышала. Потом слух прошёл, что они машину покупать собрались. Только отец заявил, что это всё брехня. Ему никто тогда не поверил, но позже оказалось, что он был прав. Однажды я погулять вышел и увидел, как Вовка конфеты всем соседским ребятам раздавал. Красивые такие, импортные. Я в жизни таких не видывал.

— У тебя откуда, — спросил я его, — конфеты?

— Батька вчерась принёс! — с важным видом ответил Вовка. — Хошь?

И протянул мне на ладони несколько.

— А чего ж не хотеть-то? Конечно, хочу!

Съел я одну. Ох и вкусная! Словами не передать. Только сладкая — очень пить после неё дико захотелось.

— Машину-то купили? — поинтересовался я у Вовки.

— Неа! — с равнодушным видом ответил он и взял в рот конфету.

— А чо так?

Вовка, не разжёвывая, проглотил её целиком и преспокойно заявил:

— Конфеты ж вкуснее!

В общем, проели они весь выигрыш. Вовка сначала довольный ходил, чванился, кичился. Только ближе к осени погрустнел. И вовсе не от того, что конфеты закончились. Просто у него зубы болеть стали. Да так сильно, что пришлось даже удалить несколько. Вот так вот!

Ладно. На чём я остановился? Да, подошёл я, значит, к Вовкиному дому. Присел на корточки, чтобы в окно постучать (окна-то находились у самой земли, будто прямо из фундамента росли), и сквозь помутневшее от грязи стекло увидел крохотную комнатку, как на ладони. Занавесок в доме не было, лишь кое-где старыми жёлтыми газетами стёкла были заклеены. Весь подоконник был усыпан дохлыми мухами, которых издалека можно было ненароком принять за сушёные виноградины. Тут же банка литровая стояла из-под маринованных огурцов, а в ней окурки плавали. Грязища в комнате, пылища. Оно и понятно — мамку-то Вовкину похоронили месяц назад. Вроде бы болела она чем-то очень долго. Батя его, понятное дело, запил. Так вот и получилось, что Вовка сам по себе оказался. Есть, конечно, у него тётка родная, да приходит она к ним нечасто. Вовка всем говорит, что она свою личную жизнь устраивает.

Сначала я думал, что в комнате никого нет. Уже было хотел уходить, да только показалось мне, будто в дальнем углу пошевелился кто-то. Пригляделся — и точно! На кровати-то, оказывается, батька Вовкин лежит пластом. Видно, опять вчера пировал. Постучался я осторожно, спросил у него, мол, дома Вовка или нет. Сначала думал, что не слышит он меня, но чуть погодя рука его зашевелилась и, с трудом приподнявшись, указала куда-то влево, прямиком в стену. Я сначала не додумкал, что рука хочет мне этим сказать, а потом догадался, что Вовка, наверное, погулять вышел. Подошёл я к калитке, прислушался. Тишина. Вдруг слышу, что-то зашуршало, потом забулькало, а потом застучало. Мне стало интересно, что там происходит, и я осторожно отворил тяжёлую дверь ограды. Оказалось, что это Вовка во дворе какую-то бочку железную старательно натирал до блеска. Она была выкрашена серебрянкой, а поверх красной краской кто-то с ошибкой и довольно коряво написал «РОСИЯ». И красную звезду зачем-то пририсовал. Сам Вовка был весь в синяках и ссадинах, будто подрался вчера с кем-то.

— Привет! — бросил я ему радостно.

А он как-то посмотрел на меня исподлобья, подозрительно так, и пробухтел:

— Ждорово! А ты как ждещь окажалщя?

— Ворота ж открыты, взял да и зашёл. А ты чего так странно разговариваешь? Зуб что ли кто вышиб?

— Шёрт! Опять жабыл жапереть!

Вовка проигнорировал мои вопросы, быстро подскочил к воротам и запер их на засов, потом приложил к ним ухо, будто услышал что-то.

— Да нет там никого, я же только что оттуда.

Но он сделал вид, будто меня не понял, и ещё крепче ухом к воротам прижался.

— Говорю же, нету там…

Вовка палец к губам подставил и прошептал:

— Тссс! Тише! А то ущлышит!

— Да кто услышит-то? — тоже почему-то прошептал я.

Вовка ничего не ответил, присел на корточки и знаком показал мне поступить точно так же. А потом, всё время почему-то оглядываясь на ворота, пошёл гуськом вдоль забора к той самой бочке, возле которой я его и застал. Поначалу я оторопело смотрел на него, не двигаясь с места, не в силах понять, зачем он всё это делает. Но когда он в очередной раз оглянулся и посмотрел на меня суровым взглядом, нахмурив брови, я понял, что должен всё повторять за ним следом. В общем, пришлось идти гуськом почти через весь двор.

Поравнявшись с Вовкой, и только тогда, почувствовав исходящий от него неприятный запах тухлых яиц (будто бы он рылся в мусорной куче), я снова из любопытства тихонько спросил:

— Нас кто-то подслушивает, что ли?

Вовка промолчал, лишь утвердительно кивнул головой и снова с опаской посмотрел на ворота. Вся эта ситуация показалась мне очень странной, но ещё более странным оказалось поведение друга, за которым я раньше ничего подобного не замечал. Обычно он был очень разговорчивым, я бы даже сказал — болтливым. Но в этот раз почему-то молчал, будто рыба.

— Вовка, ты чего… заболел?

— Да нет! Это всё тётка! — нарушил он, наконец, молчание.

— Твоя тётка?

— Да не моя! Щам не жнаю, откуда она вжялащь. Приходила сёдня днём, про батьку всё выщпрашивала, вопрощы ражные жадавала. Вынюхивала вщё чего-то. Шкажала, што она иж какой-то опеки и почепитель… Нет, потечипель… Тьфу, не выговоришь! Да короче, всё равно она врёт. Наверняка шпионка! Нош у неё жнаешь какой?

— Какой?

— Вот такенный! — показал Вовка, ударив ребром левой ладони по локтевому сгибу правой руки. — Такой только у шпионов бывает, я щам по телеку видел.

— А батя твой чо?

— А чо он? Щпал пощле вчерашнего, как убитый.

— Понятно! — отвечаю. — Видел я его — никакущий лежит.

— Вот и пущкай щебе лежит.

Убедившись, что за ним никто не следит, Вовка поднялся на ноги и продолжил мыть бочку как ни в чём не бывало. Я тоже поднялся. В голове у меня был самый настоящий кавардак. Столько вопросов уже накопилось, что они шумели в голове, точно стая любопытных ворон. Каждый хотел, чтобы я задал его первым. Мне до жути захотелось узнать, что здесь такого могло произойти вчера, отчего Вовка шифровался, будто агент контрразведки. Зная, что Вовка хитёр, словно лис, я решил потихоньку выведать у него все его секреты. Ну или по крайней мере попытаться это сделать.

Не обращая на меня никакого внимания, Вовка скрупулёзно мыл бочку. Как будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь. Меня этот факт очень поразил и заинтересовал, так что первый вопрос я решил задать именно о ней.

— А ты зачем эту бочку драишь? Батя наказал, что ли?

— Щам ты «бочка», — обиделся Вовка, — а это щамый нащтоящий кощмичещкий корабль! Тошнее то, што от него ощталощь.

— Космический корабль? Ты чего, того? — покрутил я пальцем у виска.

Конечно, я Вовке сразу не поверил. Он частенько мне привирал, только делал это всегда с таким честным и невозмутимым лицом, да ещё кучу доказательств своей правоты приводил, что я не раз невольно попадался на его крючок. Главное, понимаю, что он нагло врёт, но с другой стороны — дай, думаю, его послушаю, что он мне скажет, как на этот раз выкручиваться станет. С меня же не убудет!

— Щам ты того! Говорю же — корабль! Мы щ батей вчера на нём на другую планету летали. Только это щекрет, так што щмотри, — погрозил мне кулаком Вовка и сердито нахмурил брови, — не вждумай никому болтать. — Понял?

— Да мне и болтать-то ни к чему. Тебе и так никто не поверит. Ты же врёшь всё время!

— А вот и не вру. Ну… то ещть бывало, что и врал, конечно. Только в этот раж точно не вру. Чещное щлово. Во! Жуб даю!

«Уже отдал», — подумал я, но вслух говорить не стал, а то обидится.

— Хорошо. Предположим, ты мне не врёшь. Только как вы в такую маленькую бочку вдвоём с батей залезли? Она же тесная!

— Жалежли, как жалежли. Нишего ощобенного. Нащ раньше в одной комнате вообще шещть человек жило: я, мамка, батя, тётка, да ещё дед щ баушкой. Так што в бочке даже прощторней будет.

И Вовка широко улыбнулся, обнажив свой полубеззубый рот.

— Ладно, — говорю, — рассказывай давай, чего вы там с батькой вчера начудили, а там посмотрим, верить мне тебе или нет.

И он начал рассказывать.

По его словам, несколько дней назад его отец изобрёл космический корабль, в качестве топлива в котором самогон используется. И неудивительно! Этого добра у них дома навалом! Мне иногда даже кажется, что по профессии Вовкин батя — самогонщик, а сварщиком шестого разряда только прикидывается. Ну так вот, Вовка довольно долго объяснял мне, как его отец строил корабль, загонял мне что-то про двигатель, но я не особо чего понял, если честно. Только то, что двигатель для ракеты, которая вывела в открытый космос ту самую бочку, тщательно натёртую Вовкой до блеска, был сделан из двигателя старой «девятки» и сломанного лодочного мотора, который больше пяти лет у Вовкиного бати в гараже прохлаждался. А ещё то, что эта бочка, с корявой ярко-красной надписью «РОСИЯ», оказалась не чем иным, как спускаемым аппаратом корабля, помимо которого было ещё три бочки, или «ступени». Пару дней они с батей готовили корабль к старту, а вчера решили испытать. Взяли с собой самое необходимое — пятилитровую бутыль самогона (на случай дозаправки), трёхлитровую банку малосольных огурцов (чтобы было чем угостить инопланетян при встрече), мешок сухарей, старую отцовскую фуфайку (в космосе же холодно) и компас (чтобы прокладывать курс корабля). Залили в бак для топлива самогон, сами немного хлебнули (для храбрости) и полетели.

То, что Вовка пробовал самогон, для меня новостью не было. Его батя уже давно разрешал ему принять «пару капель», так сказать, «для сугреву». Мол, так все настоящие мужики должны делать. Мне он тоже частенько предлагал пригубить, но я всегда отказывался, хотя настоящим мужиком стать ужасно хотелось. Если честно, я боялся, что стану таким же, как мой пьяный отец, буду бегать с топором и страшно кричать на всех матом. Вдруг это передаётся по наследству? Нет, мне пить никак нельзя. А вот Вовке повезло! Ему бояться нечего, ведь его батя, когда выпьет, обычно становится тише воды и ниже травы. Ну чем не настоящий мужик?

Дальше Вовка рассказал про полёт, как их корабль вошёл в верхние слои атмосферы и стало трудно дышать. Но его отец не растерялся и приварил к бочке крышку, чтобы они в космосе не задохнулись. Лишь небольшую дырочку вместо иллюминатора в днище просверлил, чтобы удобнее было проводить космическую навигацию. В доказательство правоты своих слов Вовка наклонил бочку и указал мне на её дно. Дырка действительно была. Этот факт, не скрою, породил во мне сомнение в том, что он мне врёт. Ну не может же человек на ходу так искусно неправду выдумывать!

Когда Вовка с батей вышли в открытый космос, то сразу же взяли курс на ближайшую звезду — Проксиму Центавра. Полёт был долгим и утомительным. Сначала летели через всю Солнечную систему. Самое трудное, по словам Вовки, было поймать солнечный ветер и невредимыми выйти из пояса астероидов. Он перечислил мне все планеты, которые видел в дырочку. Особенно ему понравился Сатурн. Потом, где-то на подлёте к Нептуну, ветер неожиданно стих, и они долго дрейфовали в космосе. Съели все запасы сухарей и выпили почти весь самогон. То есть пил, конечно, в основном, батька, хотя Вовке тоже прилично досталось. Так и летали бы они до сих пор, а может быть, уже умерли с голоду или от сухости во рту, если бы неожиданно не поднялся звёздный ветер и не отнёс их прямиком к единственной около Проксимы Центавра планете.

Посадка была не очень мягкой. Оказывается, Вовка забыл взять из дома несколько пуховых подушек. Но отделались они с батей легко — всего лишь несколько ушибов и ссадин. Вовка в очередной раз продемонстрировал мне доказательства своей правоты, задрав штанину и показав огромный иссиня-чёрный синяк, красовавшийся прямиком под правым коленом. Прежде чем вылезти наружу, они решили проверить, опасно за бортом или нет. Быть может, на планете совсем не было атмосферы. Или по ней бродили опасные чудовища. Поскольку их спускаемый аппарат приземлился на днище, то в дырку нельзя было разглядеть, что их окружало. Раскачать его так, чтобы он повалился на бок, — не вариант. А вдруг поверхность неровная, он покатится, и Вовка с батей наконец-то узнают, каково быть бельём в стиральной машине. Оставалось одно — вскрыть заваренную крышку на свой страх и риск. К счастью, Вовкин батя захватил с собой циркулярную пилу. Он ловким движением срезал крышку и вытолкнул её наружу. Она с глухим тяжёлым звуком упала на поверхность чужеродной планеты и подняла кучу инопланетной пыли. Тотчас в образовавшееся отверстие спускаемого аппарата ворвался жутко вонючий воздух. Казалось, что в лёгких закончился кислород и Вовка с батей задохнутся, но воздух, к счастью, оказался не ядовитый. Первым и изрядно помятым из спускаемого аппарата вылез отец Вовки. Естественно, перед этим принял на грудь, чтобы снизить риск заражения инопланетными микробами, а также значительно уменьшить температурную и болевую чувствительность. Следом, опасливо косясь по сторонам, вылез сам Вовка. То, что они увидели, поразило их больше, чем тот факт, что они в железной бочке совершили межзвёздное путешествие и приземлились на планету, где присутствовала разумная жизнь.

Звезда, как две капли воды похожая на Солнце, стояла в зените, отчего было очень жарко и безумно хотелось пить. Но жуткая вонь, витавшая в воздухе, заставляла забыть об этих неприятных ощущениях. Оказалось, что Вовка и его батя очутились в центре обыкновенной свалки, до боли похожей на ту, что находилась в паре кварталов от их родного дома. Но эта свалка была ещё больше и потому вызывала к себе ещё большее отвращение. Во все стороны, почти до самого горизонта, тянулись барханы мусорных куч, над которыми летали стаи пернатых, подозрительно похожие на земных ворон. За кучами, вдали, можно было рассмотреть унылые ряды грязно-серых кирпичных пятиэтажек. Вовка и его батя переглянулись. Они ожидали увидеть на другой планете всё что угодно, но только не это. Хотя первое впечатление часто бывает обманчивым. Поэтому они решили немного прогуляться. Взяли с собой остатки самогона, банку огурцов и пошли исследовать неизведанный мир.

Выбравшись с территории свалки, они первым делом наткнулись на высоченную стелу, на рекламном щите которой была изображена запотевшая бутылка водки. Надпись под бутылкой гласила: «Ну что, по маленькой?». Вовка с батей, конечно, удивились, что надпись была на русском языке, но особого значения этому не придали. Прямо под стелой уютно расположился ларёк со спиртными напитками и закуской. На ларьке прямо и недвусмысленно красовалась надпись: «ВОДКА». Чуть ниже, уже от руки, было добавлено: «кругласуточная запрафка». Естественно, Вовка и его отец подумали, что наткнулись на некое подобие инопланетного космопорта. А поскольку топливо для возвращения их корабля назад, на Землю, было почти на нуле, и их дополнительные запасы самогона почти закончились, они решили, что было бы неплохо заправиться. Но вначале стоило разведать обстановку. Всё же они находились на чужой планете. Прячась за груды металлолома и мусорные кучи, они потихоньку подошли поближе. Присели за куст, напоминавший земную сирень, и стали наблюдать.

У ларька толпилась огромная куча инопланетян гуманоидного типа. Они были очень похожи на земных людей, и всё же что-то было в них такое, неуловимое глазу, что отличало их от Вовки и его бати. Это не могли быть их красные, насквозь пропитанные и будто бы вывернутые наизнанку алкоголем морды. И не их застланные пеленой жажды глаза, с жадностью пожиравшие застеклённую витрину ларька, за которой стройным рядком стояли и покорно ожидали своего часа разноцветные бутылки с какой-то жидкостью, показавшейся Вовкиному бате поразительно родной и знакомой. Инопланетяне были как мужского, так и женского пола. Среди них были даже детёныши, которые вместе со взрослыми особями, не отрываясь, смотрели на витрину. Одни гуманоиды стояли на полусогнутых от утомительного ожидания задних лапах, другие, не боясь испачкаться, сидели прямо на грязном тротуаре. Были среди них и такие, кто подпирал собой металлическую ограду у ларька. Они едва держались на ногах, но всё же упорно пытались залить себе в горло содержимое бутылок, торчавших в их дрожащих от вожделения передних конечностях. Остальные гуманоиды завистливо смотрели на них и нервно сглатывали образующуюся в подобии рта слюну.

Вовка с батей подобрались ещё поближе, и только сейчас, внимательнее присмотревшись к инопланетянам, заметили, в чём было их отличие от земных людей. Их морды были насквозь пропитаны гневом. Он сочился из их ноздрей, вырывался из распахнутых настежь глоток и, подобно вулканической лаве застывая, вязко тёк по подбородкам. Они в негодовании что-то кричали гуманоиду-женщине, скрывавшейся от них внутри ларька и опасливо выглядывающей наружу через малюсенькое окошечко. О чём и на каком языке инопланетяне кричали, разобрать было нельзя, поскольку они все делали это одновременно. Такой ярости и откровенной злобы, написанной на их оскаленных жутких мордах, Вовка нигде и никогда не видел. Однозначно, подходить к ним ближе было очень опасно. Но как тогда добыть топливо для корабля? Вовка с батькой крепко задумались и сами не заметили, как допили остатки самогона.

Возможно, они навсегда остались бы на этой чужой планете, если бы один из гуманоидов, по-видимому, купив в ларьке две бутылки водки, не вырвался из бушующей толпы и не пошёл в их сторону. Такой шанс упускать просто было нельзя, и Вовкин батька, выбравшись на свой страх и риск из укрытия, задумал совершить с гуманоидом обмен. Тогда ему показалось, что трёхлитровая банка с малосольными огурцами домашнего производства в глазах инопланетянина будет иметь большую значимость, чем только что приобретённые две бутылки отменного космического топлива. Однако «взаимовыгодный» обмен совершить так и не удалось. Несмотря на то, что гуманоид был явно не в себе и принял Вовку с его батей за своих, а потому их не тронул, он ни за какие коврижки не хотел меняться. Упёрся, точно осёл, и мычал что-то нечленораздельное. Короче, разговаривать с ним было бесполезно — русского языка он, по-видимому, не понимал, да и языка жестов тоже. Поэтому Вовкиному бате ничего не оставалось, как применить на нём отработанный и очень эффективный метод «сшибания рогов». Но ему это не удалось, потому что как раз в это время гуманоид-женщина из ларька повесила табличку со словом «Обед» и закрыла своё окошечко под пронзительные вопли дикого недовольства со стороны толпы инопланетян. Они, словно обезумевшие, накинулись на ларёк и, наверное, смели бы его с лица этой дикой планеты, если бы один из гуманоидов случайно не обернулся и не увидел, как Вовкин батя нахально отбирает у его собрата по разуму две бутылки с водкой. Тут такое началось! Гуманоид этот страшно зарычал, точно зверь, чем привлёк внимание остальных инопланетян. Увидев непочатые бутылки, они словно с цепи сорвались и побежали в сторону Вовки и его бати, которым с горем пополам удалось завладеть драгоценным топливом.

Преследуемые толпой взбесившихся инопланетян, они побежали назад к спускаемому аппарату. И тут Вовка сознался, что плохо помнит, что было дальше. Только то, что пришлось им несладко. Ноги не слушались, головы трещали точно спелые арбузы, дышать было тяжело и больно (наверняка из-за непривычной для лёгких атмосферы этой планеты), а сглатывать — ещё больнее, словно в их ртах простиралась бескрайняя пустыня. А ещё мешали занятые руки: Вовка обнимал ими трёхлитровую банку с огурцами и крепко прижимал к себе, а его батя тащил бутылки с топливом для корабля. Если последнее ни в коем случае бросать было нельзя, то с банкой можно было смело расстаться, чтобы бежать быстрее. Но Вовка ни за что бы без боя не стал отдавать этим звероподобным гуманоидам то, что было ему очень дорого, поскольку эту банку с огурцами его мама закатывала, когда ещё жива была. Поэтому он с батей бежал как мог, изо всех сил стараясь не упасть и не запнуться за валявшийся под ногами мусор.

Добежав до космического корабля, Вовка немного замешкался, ища подходящее место, куда можно поставить банку с огурцами, в то время как его батя сорвал с украденных бутылок крышки и попытался залить в себя и одновременно в топливный отсек водку, которой должно было хватить на обратную дорогу. Когда они залезли в бочку, гуманоиды уже были очень близко. Их жуткое рычание и гулкий топот тяжёлых лап становились с каждой секундой громче. Вовкин батя дрожащими руками взял сварочный аппарат. Он уже хотел заварить крышку и готовиться к старту корабля, чтобы поскорее покинуть эту ужасную планету, как вдруг до него дошло, что крышки нет. Оказывается, впопыхах забыл поднять её с поверхности. Высунувшись из корабля, он попытался достать эту злосчастную крышку, но не успел. Цепкие лапы инопланетян схватили его и вытащили из бочки. Раздались звуки борьбы, жуткий вопль Вовкиного бати, а потом всё стихло. Последнее, что Вовка увидел, — это ухмыляющаяся морда гуманоида, который заглянул в люк спускаемого аппарата, протянул к нему свои когтистые лапы и попытался отобрать у него банку с огурцами. От страха он зажмурил глаза, но банку из рук не выпустил, а, наоборот, прижал её к себе ещё крепче. Тотчас к гуманоиду присоединились ещё несколько его сородичей. Они грубо схватили Вовку своими волосатыми лапами и потащили наружу. Он попытался оказать сопротивление, но в ту же секунду получил сокрушительный удар в лицо. А потом потерял сознание.

— Вот так мне жуб и выщибли, — грустно прошепелявил Вовка, закончив свой рассказ.

— Мда! — только и смог сказать я.

— Ты мне веришь? — с надеждой в голосе спросил Вовка.

— Не то чтобы не верю, но… как вы обратно на Землю попали?

— Это надо у батьки шпрощить, а он шейщаш вряд ли ражговаривать шмошет. Очнулся я только утром, уже ждещь, на Жемле, в одной кровати вмеште щ батькой.

— Ладно, будем пока считать, что я тебе поверил, но у батьки твоего, когда он оклемается, я потом всё выспрошу.

— Да пожалуйщта, щколько угодно, — ответил мне Вовка и даже глазом, подлец, не моргнул.

«Ничего, — подумал я, — всё равно рано или поздно выведу тебя на чистую воду».

Только поздненько уже было, да и мой отец наверняка давно заснул. В общем, пора мне было возвращаться домой. Попрощался я с Вовкой и пошёл восвояси. И всё по дороге думал, правду мне Вовка сказал или всё же соврал. Понять было трудно, потому что это была самая правдоподобная из всех его баек. Ничего, утро вечера мудренее.

Конечно, в тот момент я никак не мог знать, что утром Вовкиного батю посадят в тюрьму за соучастие в ограблении ларька со спиртными напитками и умышленное причинение средней тяжести здоровью во время драки. И то, что тётка из отдела опеки и попечительства (та самая, которая к ним на днях приходила) отправит Вовку в интернат, потому что его родная тётка от него откажется. Вот так вот!

У ворот своего дома я остановился и, задрав голову, внимательно посмотрел на ночное небо. Оно было сплошь усыпано звёздами. Их было очень много, наверное, миллиарды. И глядя на них, я никак не мог отделаться от мыслей, которые меня посещали. Неужели среди них взаправду есть та самая планета, о которой рассказывал Вовка? Если это так, то зачем туда летать, если там всё такое же, как и здесь? Почему люди так рвутся туда, наверх, и мечтают найти другие миры? И для чего нужно тратить столько денег на полёты в этот холодный и безжизненный космос, когда они гораздо нужнее живым людям, здесь, на Земле? А, может быть, я просто не умею мечтать? Не знаю.

Рассказ. Птичка в клетке

В тот год в середине мая стояла небывалая жара. То и дело со двора из приоткрытого окна доносился веселый гам ребятишек. А Ромке было грустно. Он сидел дома, взаперти, в этой дурацкой коляске и неохотно выводил буквы в тетради. Напротив, вполоборота к нему, сидела учительница начальных классов — Евгения Владимировна. Она была средних лет, худощавая, с уже заметным набором морщинок на лбу. Немытые волосы её были забраны в небрежный недвусмысленный пучок, но благодаря деловому костюму, в который она была одета, слегка неприязненное первое впечатление о ней менялось на противоположное. Но лишь на некоторое время. От неё пахло смесью духов и псины. Видимо, потому, что жила она одна, вместо мужа и детей отдав предпочтение собаке и двум кошкам. И, конечно же, детским тетрадкам.

Учительница изредка заглядывала к Ромке в прописи, то кивая в знак одобрения, то издавая характерный прищёлкивающий звук, напоминающий «ц», когда он делал что-то не так. В остальном же она смотрела в окно и явно думала об отпуске. Вообще ходить на дом к мальчику-инвалиду была не её идея. Настояла директриса школы. Но отец Ромки платил за одно занятие с ребёнком неплохие деньги, и Евгения Владимировна, естественно, согласилась, потому что давно мечтала съездить куда-нибудь на море отдохнуть, но из-за нехватки финансов у неё это никак не получалось. Подперев подбородок кулаком, она думала о том, что зря в своё время пошла в пединститут на филолога, ведь могла себе выбрать более денежную профессию. К тому же детей она не любила, но поскольку это был единственный источник её доходов, терпела их как могла.

— А о чём вы думаете? — неожиданно спросил учительницу Ромка.

Евгения Владимировна вопросительно посмотрела на него, буквально на секунду задержав на нём свой чопорный взгляд, а затем снова уставилась в окно.

— Тебе-то какое дело? — сухо ответила она после продолжительной паузы. — Мне платят не за то, чтобы я с тобой разговаривала, так что пиши давай и помалкивай.

Ромка поджал губы и умолк. Уже не в первый раз он всячески пытался вызвать учительницу на разговор, но тщетно. Евгения Владимировна говорила с ним только по теме урока, и не более того. В остальное же время она предпочитала молчать, слегка опустив вниз уголки своих бледно накрашенных губ.

— Ну всё, твой срок истёк. Давай сюда тетрадь, — объявила она через несколько минут и протянула в сторону Ромки руку.

Получив ожидаемое, Евгения Владимировна вскользь оглядела Ромкины каракули и объявила:

— Ну что ж, гораздо лучше, чем в прошлый раз, но всё равно удручающе-небрежно. Ты что, мои указания не выполняешь что ли? Или правую руку не разминаешь?

— Разминаю, — еле слышно сказал Ромка, стараясь не встречаться взглядом с учительницей.

— А почему ж тогда допускаешь те же ошибки, что и в прошлые разы? Придётся мне снова с твоим отцом поговорить!

В это время раздался звонок, и домработница Вера пошла открывать дверь.

— А вот и твой отец, собственной персоной! Сейчас я всё ему расскажу о твоих успехах, — воскликнула Евгения Владимировна, особенно язвительно выделив последнее слово.

Она встала и пошла в коридор, навстречу папе Ромки — Борису Леонидовичу, владельцу частного бизнеса в сфере информационных технологий.

— Борис Леонидович, добрый день! — заискивающе начала она, обращаясь к слегка полноватому мужчине лет 40, с небольшой залысиной на затылке, заносившему в этот момент в квартиру какую-то штуку с куполообразным верхом, накрытую тканью.

— А-а-а! Добрый, добрый, Евгения Владимировна! Ну как там успехи у моего сынули? — очень быстро (видимо, привыкнув так разговаривать с партнёрами по сотовому телефону) забасил Борис Леонидович.

— Понимаете, я как раз и хотела по этому поводу с вами поговорить. Дело в том, — не дожидаясь согласия у отца Ромки на разговор, продолжала она, — что у Романа очень тяжёлый случай педагогической, я бы сказала, запущенности. Ведь ваш сын получил не только физическую, но и психологическую травму после смерти матери. Именно поэтому его нужно по максимуму, я бы сказала, окружить заботой и лаской. Дать ему, так сказать, возможность… раскрепоститься, что ли. Но вы понимаете, что в рамках урока это совместить довольно сложно. Хотя, — Евгения Владимировна гордо подняла голову, — не скрою, что я делаю это совершенно бесплатно (она особенно выделила последнее слово). К моему глубочайшему сожалению, долго так продолжаться не может, поскольку мы с Романом неизбежно начинаем отставать по программе.

— Так что вы предлагаете, Евгения Владимировна? — безразличным тоном и всё так же быстро протараторил Борис Леонидович, разувшись и попытавшись пройти мимо учительницы вместе со странным куполообразным предметом в комнату сына.

Видя, что Борис Леонидович пытается буквально уйти от разговора, она специально загородила собой проход, продолжая свою отрепетированную речь.

— Я бы попросила вас добавить мне… ну, сами понимаете, сколько считаете нужным.

— Сколько? — резко и небрежно бросил Борис Леонидович, пытаясь боком протиснуться мимо.

— Ну, я не знаю, мне надо подумать…

— Сколько? — тон Бориса Леонидовича сменился на требовательный. — Думайте быстрее, я очень тороплюсь.

— Ну, я бы сказала… тысячу, — явно осторожно сказала Евгения Владимировна, наблюдая за реакцией отца Ромки.

— Хорошо, можете рассчитывать на эту сумму со следующего занятия. А пока вы свободны. На сегодня ваши занятия закончены, поскольку у моего сына праздник — ему исполнилось 8 лет. И сейчас мы будем праздновать.

— Большое вам спасибо! Вот увидите, ваш сын будет успевать по всем предметам! — говорила учительница, торопливо пятясь к двери.

В это время в коридор выехал на коляске Ромка. Он с любопытством смотрел на странный куполообразный предмет, который держал в руках отец.

— Хотя, Евгения Владимировна, а почему бы вам не…

Борис Леонидович не успел закончить фразу, поскольку её уже и след простыл.

— Привет, пап! А что это у тебя?

— Привет, Барашек. А это тебе подарок! С днём рожденья, сынок! — как можно ласковее произнес он, хотя вышло это всё равно неуклюже, словно он долго репетировал речь, но по каким-то причинам сказал всё равно не то, что хотел.

— Ух ты! Здорово! — громко воскликнул Ромка.

В это время ткань, накрывавшая куполообразный предмет, слегка пошевелилась и сдвинулась, а затем раздался резкий пронзительный крик. Борис Леонидович скорчил недовольную гримасу — ему явно не нравился этот звук. Потом что-то зашелестело, и ткань с куполообразного предмета съехала вниз, упав прямо под колёса Ромкиной коляски. Куполообразным предметом оказалась клетка, в которой сидел большой попугай и чистил себе клювом перышки. Он имел жёлто-голубой окрас и небольшое зелёное пятнышко (похожее на шапочку) на голове. А в целом напоминал цветной веник.

— Круто! Пап, а это попугай, да?

— Да, это ара, сынок. Очень умная птица.

— Класс!!! У меня теперь будет свой попугай! —восторженно кричал Ромка. — А как его зовут?

— Не знаю, назови его сам как-нибудь.

— Хорошо, тогда пускай будет Кеша, как в мультике.

— Как скажешь, сынок.

— А он разговаривает?

— Ну, он пока мало слов знает, молодой ещё. Придётся тебе его самому учить. А ещё кормить, поить и убирать за ним в клетке.

— Да это без проблем! А какие он слова говорит? — не унимался Ромка.

— Не знаю, Барашек, не было времени проверять. Пока ехал из магазина, он каркал там чего-то, но я не разобрал. Пошли, поставим клетку в твою комнату, дадим ему поесть и попить, глядишь — и заговорит.

— А что он ест, пап?

— Продавец сказал, что орехи можно, семечки, фрукты там разные, только не экзотические… А вообще я корм специальный купил, так что не оголодает, не бойся.

Борис Леонидович поставил клетку с попугаем на стол у окна, чтобы Ромке было удобно ухаживать за птицей, потом насыпал корма и отошёл на несколько шагов, дав возможность сыну поближе познакомиться с новым питомцем. Ромка подъехал к клетке так близко, как смог, и с открытым ртом смотрел, как попугай ест. Он даже не услышал, как его отцу позвонили, и как тот, посмотрев на часы, потихоньку вышел из комнаты, достал из кармана пиджака мобильный телефон и стал оживлённо с кем-то разговаривать. Ромка всецело был поглощён своим подарком. Затаив дыхание, он наблюдал за движениями птицы, любуясь её ярким оперением. До этого он видел попугаев только по телевизору и пару раз в зоопарке, но дома иметь такую птицу — совсем другое дело.

Разговор по телефону у отца Ромки был недолгим, но резким. И по его налившемуся кровью лицу было заметно, что сложился он весьма неудачно. Небрежно бросив сотовый в карман, Борис Леонидович заглянул в комнату сына. Ромка всё ещё разглядывал попугая. Тогда он осторожно прикрыл дверь и пошёл на кухню, где домработница Вера готовила праздничный ужин.

— Слушайте, Верочка, тут такое дело… Мне по работе надо отлучиться, — виновато пробасил он. Ни черта без меня решить не могут! Вы передайте Ромке, что… ну… я скоро вернусь. Часика через два-три. Ну, вы сами понимаете.

Домработница устало посмотрела на Бориса Леонидовича.

— Опять поздно придёте, когда он уже спать будет? Вы хоть сами-то с ним поговорить пробовали?

— Да нет, не решился чего-то. Он попугаем там любуется, не хотел его расстраивать. Вы уж, Вера, пожалуйста, как-нибудь помягче там с ним.

— Ладно, разберёмся. Не в первый раз. Идите куда хотели и не волнуйтесь. Ребёнок ваш будет накормлен и уложен спать вовремя.

— Спасибо, Верочка! Что бы я без вас делал!

— Больше бы дома с сыном время проводил, вот что.

Но Борис Леонидович этого не услышал, потому что на всех парах уже бежал к машине, ждущей его у подъезда. Всю дорогу до места своей работы он думал вовсе не о делах. В очередной раз у него случился приступ угрызений совести. Такое периодически происходило с ним несколько раз в день, особенно когда он видел сына. Но почему-то именно сейчас совесть мучила его сильнее, чем когда-либо. Он в очередной раз восстанавливал в памяти тот злосчастный зимний день, когда торопился на встречу с инвесторами. Сделка, которую он хотел заключить, была очень важна для него, и как назло, в это же время жена попросила подбросить её с сыном до спорткомплекса, куда они часто ходили поплавать в бассейне. По иронии судьбы в этот день время, казалось, бежало стремительней молнии. Ещё эти чёртовы пробки на дорогах, будь они неладны! Отец Ромки жутко опаздывал на встречу. Он практически не выпускал мобильный из рук, уверяя своих партнёров, что скоро будет на месте, совершенно забыв о безопасности жены и сына, когда на крутом повороте машину занесло, и она выехала на встречную полосу. Последнее, что запомнил Борис Леонидович, — яркий свет фар быстро приближающегося автомобиля, а потом…

Потом, очнувшись на больничной койке и отделавшись сотрясением мозга и переломом ключицы, он узнал, что его жена забыла пристегнуть ремень безопасности и скончалась на месте аварии, а сын находился в реанимации. У Ромки обнаружили перелом шестого и седьмого позвонка в шейном отделе с повреждением спинного мозга. Поставили пластину. Поначалу он вообще шевелиться не мог, но спустя полтора года сложнейшей реабилитации смог сидеть в коляске и чувствовать руки. Только правая до сих пор плохо работала, несмотря на то, что Ромка постоянно делал упражнения. Врачи все в голос утверждали, что динамика хорошая, но никто не говорил, встанет ли Ромка когда-нибудь или нет.

Конечно, нужно отдать Борису Леонидовичу должное — он работал как проклятый, чтобы вернуть сыну возможность когда-нибудь снова ходить и обеспечить ему достойное будущее. Но за всеми этими бесконечными сделками, договорами и переговорами совершенно забыл о том, что Ромке, в сущности, нужно было всего лишь его присутствие рядом и простое человеческое общение, чего он не мог себе позволить из-за постоянной занятости на работе. В глубине души, конечно, он понимал, что собственноручно загнал себя в эту клетку, но наступить на горло собственной песне не решался. Видимо, боялся смотреть своему ребёнку в глаза, потому что знал, что виноват во всём случившемся.

— Борис Леонидович, простите за любопытство, у вас что-то случилось? Вид у вас, словно вы с похорон вернулись.

Голос шофёра, наконец, вывел Ромкиного отца из состояния оцепенения.

— А? Что? Да нет, нет, ничего. Просто у сына день рождения…

— Так это ж здорово! А чего грустите-то?

— Понимаешь, Жора, дела. Всё дела проклятущие! Совсем времени ни на что не остаётся.

— Понимаю! Так, а вы, Борис Леонидович, пошлите всё к лешему да поезжайте домой. У вас там, наверное, веселье в полном разгаре, ребятни куча… Вот к моему сыну на день рождения в прошлом году, представляете, чуть ли не полрайона пришло. Он, оказывается, тайком он меня с женой их пригласил. Вот мы с моей благоверной отдувались! Да, веселуха, я вам скажу, была!

По лицу шофёра, видимому отцу Ромки в переднее зеркало обзора, было заметно, что воспоминания эти приносят их владельцу самое настоящее удовольствие. От этого ему стало ещё тоскливее.

— Слушай, Жора, — после минутного молчания сказал он, — а поворачивай-ка ты назад. И вправду, пошло всё к чёртовой матери!

— О! Вот это правильно! Так и я не супротив. Мужик сказал — мужик сделал!

И Жора на ближайшем перекрёстке повернул в сторону дома Бориса Леонидовича.

А в это время Ромка учил попугая разговаривать.

— Ну, Кеша, скажи «при-вет».

Попугай молча чистил пёрышки и безразлично смотрел на Ромку.

— Скажи «Ро-ма». Скажи «Ке-ша».

Уже полчаса Ромка пытался вытянуть из попугая хотя бы одно слово, но безрезультатно. Птица лишь громко кричала, наотрез отказываясь разговаривать. Чего только Ромка не пробовал, чтобы наладить с Кешей контакт: насыпал побольше корма в кормушку, налил в поильник воды, даже окно открыл пошире, наивно полагая, что птица таким образом почувствует себя как дома и раскрепостится. Но Кеша на кормушку даже не взглянул, воду тоже пить не стал. Зато нашёл себе занятие по душе — стал пытаться клювом перегрызть прутья клетки.

— Ты, наверное, хочешь домой, в Африку. Ты ведь оттуда прилетел, да?

Попугай молча продолжал грызть прутья.

— У тебя там мама и папа остались? Или детки? Не притворяйся, я знаю, что ты меня понимаешь. Мой папа сказал, что ты умный. Хотя он тоже умный, но почему-то не всегда меня понимает.

Кеша молчал.

— А! Понял! — обрадовался Ромка своей собственной смышлёности. — Ты хочешь, чтобы я тебе клетку открыл! Тогда будешь разговаривать, да?

Попугай перестал грызть прутья, внимательно посмотрел на мальчика и громко крикнул.

— Да! Я знал, что ты умный! — обрадовался Ромка и захлопал в ладоши. — Сейчас, погоди, я тебя выпущу.

И Ромка открыл клетку, отъехав на коляске немного назад, сделав вид, что не смотрит в сторону попугая.

— Давай, Кеша, выходи.

Но попугай осторожничал. Видимо, до конца не мог поверить в то, что его выпускают на свободу. Он был в неволе довольно долго и не сразу понял, что хозяин открыл клетку вовсе не для того, чтобы её почистить. Даже когда Ромка развернулся к клетке спиной, это помогло не сразу. Наконец, попугай решился просунуть голову в открытый проём дверцы. Он посмотрел по сторонам и, видя, что его действия не вызывают у хозяина возражений, осторожно поднял левую лапку и вышагнул из клетки. Вконец осмелев, он стал важно расхаживать по столу, то и дело кивая головой и расправляя крылья. Ромка украдкой наблюдал за попугаем, боясь сделать резкое движение и спугнуть птицу. Но Кеша, похоже, освоился со своим новым положением и уже не обращал на Ромку никакого внимания.

Приоткрытое окно попугай тоже заметил не сразу. Или просто делал вид, что не чувствует тёплый майский ветерок, слегка ласкавший его пёрышки. Но заметив, с любопытством подошёл к окну поближе, вытянув вперёд шею, будто бы нюхая сладковатый весенний воздух. Не успел Ромка и глазом моргнуть, как попугай быстрее молнии взмахнул крыльями и был таков. Мальчик от неожиданности даже рот открыл, а потом заплакал. Наверное, совсем забыл про то, что окно было открыто, к тому же никак не ожидал от попугая подобного предательства. Для себя Ромка давно уяснил один жизненный урок: люди — ненадёжные товарищи, они часто обманывают и предают. Так поступили друзья со двора, исключив его из своей компании сразу после того, как он попал в аварию. Кому из здоровых детей интересно играть, например, в футбол с инвалидом на коляске? Или в ляпы? Поначалу Ромка даже пытался найти оправдание их поступку, но простить бывших друзей всё-таки не смог. Да что о них говорить, если его постоянно обманывал собственный отец! Даже в день рождения своего единственного сына он не смог сдержать обещание. Тётя Вера, домработница, всё рассказала. Хотя и она тоже врушка. Постоянно твердит, что отец Ромки очень занят на работе только ради того, чтобы потом надолго уйти в отпуск и быть почаще рядом с сыном. Поначалу Ромка ей даже верил (так искренне, как может верить только ребёнок), но очень быстро разочаровался в Вере. Даже его мать, смерть которой он очень болезненно переживал до сих пор, раньше часто говорила ему, что они всегда будут вместе. Мог ли тогда Ромка хотя бы даже на мгновение представить, что это была самая страшная ложь, какую ему только пришлось слышать в его жизни.

В общем, врали Ромке и предавали его все вокруг. Но если с предательством и ложью людей он уже свыкся, то от попугая этого просто никак не ожидал. Эта птица была его, быть может, последней надеждой на то, что всё-таки есть в этом мире настоящая дружба, любовь и верность. И эта надежда упорхнула из его рук вместе с желанием поговорить хоть с кем-то, пускай даже не с человеком, а с птицей.

— Ро-ма! — вдруг раздался откуда-то с улицы резкий каркающий голос.

Ромка чуть не подпрыгнул от неожиданности. Он вытер с лица слёзы, подъехал к окну и расплылся в улыбке. На ветке клёна за окном сидел Кеша. Он смотрел на него, склонив голову набок, и тоже улыбался. По крайней мере, так показалось Ромке.

— Кеша, Кеша! Ты не улетел! Ура!!!

— Ке-ша, — прокаркал ему в ответ попугай.

— Так ты правда говорить можешь? Я так и знал, что ты просто притворяешься! Иди ко мне, Кеша. Иди сюда. Смотри, что у меня есть!

Ромка достал из грудного кармана рубашки небольшой орешек кешью и протянул его на ладони Кеше. Попугай с аппетитом посмотрел на орешек, но, нерешительно переминаясь с лапки на лапку, с места не сдвинулся. Тогда в голову Ромке пришла идея — он решил поймать Кешу на живца.

В это время на кухне домработница Вера разговаривала по телефону со своим сыном и не слышала, что происходит в комнате Ромки. У неё дома были свои проблемы. Её сын недавно пристрастился к наркотикам и постоянно требовал деньги на очередную дозу. Чего только Вера не пробовала, чтобы вылечить его от этой беды, но тщетно. Реабилитация не помогала, он постоянно срывался снова. А работать исключительно на прихоти сына у неё уже не было никаких сил. Конечно, она всё это тщательно скрывала от Бориса Леонидовича, но постоянные истерики отпрыска дома, его неадекватное поведение и частые ломки сводили её с ума.

Она всё время думала о том, что сделала не так. Муж бросил Веру, когда сыну едва исполнился год, и она воспитывала мальчика одна, окружив его безмерной заботой и лаской. Она жертвовала ради него всем: свободным временем, здоровьем, личной жизнью… Вложила в него всю душу, в конце концов. Так почему же он из ласкового и доброго мальчика превратился в жестокое, ненасытное и своенравное чудовище? Неужели материнская любовь способна на такую трансформацию? Неужели любви может быть слишком много? Она постоянно задавала себе эти и многие другие вопросы, рыдая по ночам в подушку, но не могла найти на них правильного ответа, всё больше погружаясь в мир воспоминаний и грёз. В какой-то степени прошлое для неё стало панацеей от насущных проблем. Но в один прекрасный момент, погружаясь в пучину собственных воспоминаний, Вера даже не заметила, как стала зависимой от них настолько, что в какой-то мере уподобилась своему сыну-наркоману. И это неизбежно отразилось на её работе в доме Бориса Леонидовича. Она стала рассеянной, раздражительной, иногда даже чересчур грубой с Ромкой, как будто он был виноват в её проблемах и неурядицах. А ещё Вера стала частенько забывать о своих прямых обязанностях. Например, вывезти Ромку погулять (хотя это было проще простого, ведь жили они всего лишь на втором этаже в доме с работающим лифтом) или помочь ему справить естественную нужду. Борис Леонидович иногда замечал, что с Верой происходит что-то неладное, но значения этому не придавал, ведь найти хорошую домработницу, способную всё делать по дому, да ко всему прочему ещё ухаживать за мальчиком-инвалидом, — довольно сложно. К тому же Ромка на неё не жаловался. И Вера продолжала работать, хотя делала это скорее по инерции.

Именно поэтому она не услышала, как Ромка плакал, когда выпустил попугая из клетки. И как он стал пытаться вскарабкаться на подоконник, случайно уронив на пол горшок с цветком. Руки Ромки были ещё очень слабы, но желание вернуть попугая обратно в клетку придало им силы. Хорошо, что подоконники в доме были узкие и не очень высокие, примерно ему по грудь. Нужно было только боком подкатить коляску к самому окну, попытаться ухватиться покрепче за край оконной рамы и подтянуть туда остальную часть тела. Но придумать это оказалось гораздо проще, чем выполнить. То мешала батарея, то голова постоянно ударялась о распахнутую настежь створку, то мешал стол, слишком близко поставленный к окну. Наконец, Ромке удалось примоститься точно напротив окна и поставить коляску на тормоз. Оставалось самое трудное — залезть на подоконник. Хорошо, что Борис Леонидович купил сыну инвалидную коляску с электроприводом, на которой можно было без особых усилий отрегулировать высоту сидения. Ромка нажал на пульте управления соответствующую кнопку, но ему удалось поднять сидение всего лишь на 10 сантиметров. Этого, конечно, было недостаточно, чтобы без усилий залезть на подоконник, но всё же лучше, чем совсем ничего. Он поднял подлокотник, как можно дальше высунул в оконный проём руки и крепко ухватился ими за оконную раму. После нескольких безуспешных попыток ему с большим трудом, наконец, удалось заползти на подоконник так, чтобы ноги не тянули его назад. Но лежать так было очень неудобно. Во-первых, оконная рама неприятно давила на живот, а во-вторых, отлив у окна был металлическим и на солнце сильно нагрелся, обжигая Ромке руки. Радовало одно — Кеша был очень близко, поскольку ветка клёна под весом попугая склонилась к самому окну. Оставалось лишь протянуть руку, и…

Борис Леонидович постоянно торопил шофёра. Ему хотелось быстрее приехать домой, обнять сына и попросить у него прощения. К тому же его уже полчаса не покидало дурное предчувствие. Лишь по счастливой случайности машине Бориса Леонидовича удалось избежать пробок и беспрепятственно добраться до его дома. Выскочив из машины, он непроизвольно посмотрел на окна своей квартиры, практически полностью скрытые от глаз молодой порослью клёна, и остолбенел. Он увидел Ромку, наполовину вылезшего из окна и изо всех сил пытающегося до чего-то дотянуться.

— Ромка! — в ужасе громко крикнул Борис Леонидович и сломя голову бросился в сторону дома, перескочив через оградку палисадника.

Всё произошло очень быстро. В следующую секунду попугай, сидевший на ветке и спокойно чистивший пёрышки, вдруг резко взмыл вверх. В то же мгновение Ромка, уже почти коснувшийся кончиками пальцев яркого оперения Кеши, непроизвольно попытался схватить попугая за лапки, но поймал рукой лишь воздух. В принципе всё могло бы на этом и закончиться. Ромка слез бы с подоконника и всё вернулось бы на круги своя. Но ветка, на которой сидел попугай, вернулась в своё первоначальное положение, больно хлестнув мальчика по щеке и чудом не угодив ему в глаз. Скорее от неожиданности, чем от боли, Ромка вскрикнул, потерял равновесие и вывалился из окна, не успев даже понять, что с ним произошло.

Падение было быстрым и на удивление мягким, будто кто-то догадался, что он сможет выпасть из окна, и для безопасности положил прямо на улице матрац. Только Ромка упал вовсе не на матрац. Он понял это, лишь когда увидел перед собой лицо отца. Борис Леонидович подоспел вовремя. Каким-то чудом он сумел поймать сына, смягчив его падение собственным телом и отделавшись несколькими ушибами. Казалось, нужно было радоваться счастливому стечению обстоятельств, но Ромка, увидев отца, почему-то вдруг заплакал.

— Сынок, ты ничего себе не сломал? — боязливо спросил Борис Леонидович. — Тебе больно? Голова не кружится?

Но Ромка будто не слышал вопросов отца.

— Прости, пап! — взахлёб рыдал он. — Я твой подарок… я попугая… выпустил.

— Да бог с ним, — улыбнулся ему отец, обнял его покрепче и поцеловал в щёку. — Главное, что ты жив остался. А попугая я тебе нового куплю. Будем его вместе учить разговаривать. Я теперь чаще дома бывать буду.

Ромка сразу перестал плакать и улыбнулся Борису Леонидовичу в ответ, так искренне, как может улыбаться только ребёнок. Они лежали, обнявшись, оба до смерти напуганные и… счастливые. А попугай посмотрел на них с высоты своего полёта и полетел прочь.

В тот день он оказался одним из немногих, кому удалось сбежать из своей клетки.

Рассказ. Цветная бумага

Странное это дело — память. Что не нужно — запоминаешь влёгкую и не можешь выбросить из головы всю жизнь, а что необходимо — с течением времени растворяется как дым. Мама мне всегда говорила, что дети имеют счастливую особенность до пяти лет забывать неприятные события, которые с ними происходили. Только всё это сказки!

Моё первое воспоминание, врезавшееся мне в память как заноза — папа куда-то уходит. Мне тогда было чуть больше года. Помню, стою я ранним утром в кроватке и вижу чей-то силуэт напротив, похожий на папу. Но слишком темно, чтобы можно было рассмотреть подробнее. Этот кто-то прислонил ухо к радиоприёмнику и что-то слушает. «Тя-тя, тя-тя», — громко выкрикиваю я и топаю ножками. Мама подходит к моей кроватке и, показывая на странный тёмный силуэт, говорит: «Это Николай». Помню своё недоумение. Ведь папу она всегда называла «Коля». Кто же этот загадочный «Николай» и где мой настоящий папа? Я начинаю плакать. Мама пытается меня успокоить, но безуспешно. Я не понимаю, почему папа всё время куда-то пропадает. А потом неожиданно появляется поздним вечером, когда я уже ложусь спать.

Подобных воспоминаний я могу перечислить довольно большое множество, но самое яркое — это перила лестницы в яслях, куда меня водили в два года. Это воспоминание я храню в своей голове с особенной бережностью. Потому что это единственное хорошее воспоминание из моего детства. До сих пор, когда мне паршиво, я закрываю глаза и представляю эти перила. На душе сразу становится так легко и спокойно, как тогда, в детстве, когда я не слушался воспитательницу и убегал из группы, чтобы хоть одним глазком ещё раз посмотреть на перила, выкрашенные во все цвета радуги. Мне, к сожалению, не описать того восторга, который я испытывал, жадно разглядывая эти цветные деревяшки. Даже не знаю, что такого особенного в них тогда нашёл, но мама подолгу не могла уговорить меня пойти домой — я капризничал и упирался всеми конечностями.

Через год меня стали водить в другой детский сад, где были группы для детей постарше, и с тех пор я больше не видел эти перила, но тяга к цвету осталась. Заметив это, родители купили мне цветную бумагу. Из неё можно было вырезать разные фигурки и делать аппликации, но мне почему-то просто нравилось смотреть на эти разноцветные листы. Как-то раз мама попыталась усадить меня и заставить что-нибудь из них сделать, но я категорически отказался. Мне настолько не хотелось нарушать их целостность, что я стал вешать их над изголовьем своей кровати и следить, чтобы никто не расстроил эту цветовую гармонию.

Наверное, где-то в этот период я и стал сопоставлять свои настроения и ощущения от каждого дня с цветной бумагой.

Белый день

Сначала я повесил на стену простой белый лист, потому что не знал, какое именно у меня настроение. В этот день в детский сад я не пошёл — заболело горло. Мама сказала, что оно у меня очень красное. Ради меня она взяла какой-то «отгул» и целый день поила горячим молоком с мёдом и заставляла дышать над картошкой. В промежутках между лечебными процедурами я совершенно спокойно сидел и строил замки из деревянных брусков, представляя себя генералом, который захватывает эти замки и разрушает их.

Поздно вечером пришёл папа. Мама почему-то сказала, что он совсем «синий». Но это неправда. Скорее он был красный, в особенности его лицо. Сначала он показался мне очень весёлым и смешным, но потом, как обычно, мама стала кричать на него, и цвет её лица стал таким же, как у папы. Это было так забавно! Но что было дальше, я не знаю. Они закрыли меня в дальней комнате и ещё долго громко разговаривали, пока меня тоска зелёная не заела и я не заплакал. Буквально через несколько секунд мама вбежала в комнату с испуганным выражением лица. Она взяла меня на руки, крепко прижала к себе и стала целовать в щёки. Следом пришёл и папа. Он тоже хотел взять меня на руки, но мама почему-то ему не позволила, хотя мне очень хотелось. Больше в этот вечер они не кричали — наверное, помирились.

Уснул я не сразу, но когда засыпал под мамин тихий и ласковый голос, подумал, что не ошибся с цветом листа, повешенного на стене.

Розовый день

На следующий день мама повела меня в детский сад. Я, конечно, немного покашливал, но в общем-то горло уже не болело. Да и маме не с кем было меня оставить. По дороге она мне пообещала, что заберёт меня пораньше и мы вместе с папой пойдём в кино. Я очень обрадовался, потому что давно мечтал сходить в кино, к тому же мы вообще редко куда-либо ходили все вместе.

В течение всего дня меня не покидало чувство радости. Я как никогда в жизни слушался воспитательницу, с удовольствием убирал за собой игрушки. Даже ни с кем не подрался! Только в обед отказался от супа, который просто ненавижу. Но это не в счёт. Весь день я всё никак не мог оторвать глаз от часов, висящих на стене в моей группе, сетуя на то, что стрелки двигаются слишком медленно. Мне так хотелось ускорить их бег, что я даже пытался их мысленно загипнотизировать. Но у меня ничего не получилось. Когда пришло время полдника, я наотрез отказался есть. Потому что был уверен, что в любую минуту в группу может войти мама и забрать меня с собой. Но время шло, а мама всё не появлялась.

Под вечер воспитатели вывели всех гулять. Было тепло и солнечно, но играть мне ни с кем не хотелось. Я был занят тем, что сквозь проём в заборе глядел на улицу и искал глазами маму. Конечно, я был немного сердит на неё, но надежда по-прежнему не оставляла меня. Даже когда забрали всех детей из группы, кроме меня, и игровая площадка опустела, я был абсолютно уверен, что обещанный поход в кино всё же состоится.

Наконец, когда даже воспитательница уже начала нервничать, вдали показался знакомый силуэт. Я чуть через забор не перелез от радости! Скакал по площадке как самая настоящая мартышка. Когда калитка отворилась и вошла мама, я бросился ей на шею, но она как-то грубо отстранила меня, крепко схватила за руку, поблагодарила воспитательницу за то, что та задержалась позже положенного, и повела меня в сторону дома. Только тогда до меня, наконец, дошло, что поход в кино отменяется и все мои ожидания были напрасными. В этот момент мне так стало жалко себя, что жутко захотелось зареветь, но посмотрев на мамино бледное и измученное лицо, я почему-то передумал. Покорно шёл за ней следом и всё никак не мог понять, почему все мои старания пошли насмарку. Неужели я недостаточно хорошо себя вёл весь день? Так и знал, что нужно было съесть этот злосчастный суп!

Весь вечер мама вела себя не как обычно, держалась за живот и корчилась от боли. Наверное, съела что-то не то. К тому же она была какая-то рассеянная и непривычно грустная, поэтому я решил её не беспокоить и дождаться папу. Быть может, он мне объяснит, что случилось с мамой и почему мы не пошли в кино.

Проведя в муках ожидания целый час, я не нашёл лучше занятия, чем замена белого листа бумаги над моей кроватью на розовый. Папу я так и не дождался. Уснул.

Оранжевый день

Ночью я проснулся от какого-то звука, похожего на плач. Я лежал и боялся поднять голову от внезапно охватившего меня страха. Мне казалось, что эти звуки исходят из шкафа, но внимательно прислушавшись, понял, что ошибся. Плакала мама в соседней комнате. Поначалу всхлипы были редкими, но вскоре они стали такими частыми, что я не вытерпел и, несмотря на то, что боюсь темноты, медленно встал с кровати и на цыпочках пошёл в спальню родителей.

В их комнате горел ночник. Тихонько приоткрыв дверь, я увидел, как папа лежит на маме и не пускает её. А она пытается вырваться и плачет. Ещё бы, ведь он такой тяжёлый! В это время мама громко вскрикнула, и я не вытерпел. Бросился на папу и со всей силы стал бить его кулаками по спине. Всего в слезах мама вынесла меня из комнаты, умыла и успокоила. Когда мы вошли в спальню, папы уже не было. Но мне тогда почему-то вовсе не хотелось его видеть. Уснул я с мамой и сквозь сон по-прежнему слышал её тихие всхлипывания.

Проснулся я от яркого солнечного света. На этот раз встал чуть позже, чем обычно, потому что в субботу в детский сад мне идти не надо было. Мама меня уже ждала и накормила завтраком — яичницей. Сама есть почему-то не стала. Зачем-то закрыла рот рукой и быстро побежала к умывальнику. Наверное, забыла помыть руки, ведь за столом нельзя сидеть с грязными руками. Она мне это постоянно твердит.

После завтрака мы на автобусе поехали к бабушке. Мама сказала, что она заболела и нужно с ней посидеть. Дома у бабушки пахло пирогами и корицей. А сама она была вся в муке и вовсе не выглядела больной. Мама поворчала на неё немного, потом уложила в постель, дала выпить какое-то лекарство и сказала мне следить, чтобы она ни в коем случае не встала. А сама пошла на кухню. Но бабушка не могла лежать спокойно. Она ласково посмотрела на меня и попросила дать ей вязание и очки. Когда я с радостью выполнил её просьбу, она сразу повеселела и, принявшись за работу, стала расспрашивать, как у меня дела в садике и хорошо ли там меня кормят. Пока я с умным видом рассказывал про своё житьё-бытьё, она вязала носок и поглядывала на меня поверх своих огромных очков, иногда одаривая своей полубеззубой улыбкой. Когда же я закончил, она тихонько отложила в сторону спицы, положила свою горячую как печка руку мне на колено и полушёпотом спросила о том, ночует ли папа дома. Но ответить я не успел. Вошла мама со шприцем в руках. Она сказала мне подождать её на кухне и ничего там не трогать.

Вы не представляете себе, как это трудно было выполнить! На белом кухонном столе в огромной тарелке ещё дымилась целая гора румяных пирожков. Сглотнув слюну, я старался не смотреть в их сторону, но урчание в животе и запах, проникающий, казалось бы, до мозга костей, никак не хотели давать мне покоя. Хорошо, что мучился я недолго. Вскоре пришла мама и сказала вести себя тише, потому что бабушка уснула. Потом мы молча пили чай на кухне и ели пироги. Мои любимые — с морковкой, яблоками и корицей. Только мама снова толком не поела, потому что опять забыла помыть руки и убежала в ванную.

Когда мы вечером вернулись домой, нас ждал папа. Он был снова красный и почему-то злой. Мама дала мне апельсин и закрыла меня в дальней комнате. Ничего, я уже привык. В этот раз ругались они не очень долго. Я даже толком не успел построить замок из кубиков. Они вошли в комнату вместе и загадочно улыбались. Такими довольными я их уже давно не видел. Мама обняла меня, поцеловала и сказала, что скоро у меня будет братик. Я был в полном восторге! Наконец-то будет с кем поиграть! Тотчас я схватил апельсин, поделил его на четыре части, одну часть отдал папе, вторую маме, третью положил себе в рот, а четвертую приберёг для брата. Спрятал в надёжное место, под подушку, чтобы никто не съел. А ещё поменял лист бумаги над кроватью. Настроение было оранжевое, поэтому и цвет выбрал такой же.

Голубой день

Ранним утром, чуть только поднявшись с постели, я стал бегать по комнатам и искать брата. Родители ещё спали. Обыскал все углы, но так никого и не нашёл. Мама, услышав мою возню, проснулась и спросила у меня, что случилось. Я чуть не плача сказал ей, что никак не могу найти обещанного брата, на что она мне ответила, что он обязательно будет, но позже. Оказалось, что «скоро» — это не «на следующий день» и даже не «через неделю». Почему нужно ждать так долго? Это несправедливо! Я хочу прямо сейчас!

Весь день я мечтал о том, как буду играть с братиком, даже игрушки приготовил, которыми хотел бы с ним поделиться. А потом взял карандаши и стал его рисовать. Получился он очень даже ничего. Показал родителям, но они почему-то стали смеяться. Ну и ладно, зато мама и папа наконец-то окончательно помирились, потому что целый день не кричали друг на друга.

Вечером повесил над кроватью голубой лист бумаги. Вот было бы здорово, если бы каждый день был похож на этот!

Красный день

Проснулся я в хорошем настроении. Папа уже ушёл на работу, а мама готовила на кухне завтрак. Честно говоря, в детский сад идти не очень хотелось. И я придумал план. Пока мама была занята, я спрятался в шкаф и притаился. Даже прикрыл рот ладошкой и старался дышать потише, чтобы она меня не нашла. Вскоре услышал, как мама вошла в комнату и стала звать меня по имени. Вдруг раздался телефонный звонок. Она ушла снимать трубку, а я немного приоткрыл дверь, потому что в шкафу было нечем дышать. Сначала мама говорила еле слышно, сдержанно, но потом вдруг перешла на крик и зарыдала. А потом раздался грохот, как будто что-то тяжёлое упало.

Когда я впопыхах выбежал в прихожую, мама лежала на полу и не двигалась. Телефонная трубка лежала рядом. Было слышно, как из неё доносился голос какой-то тётеньки. А потом она вдруг замолчала. Но мне была важнее моя мама. Я толкал её в бок со всей силы, но она не просыпалась. Только всё время невнятно повторяла во сне «как он мог». Я очень испугался за неё и заплакал. И тогда она, наконец, проснулась. С трудом поднялась на ноги, схватившись за живот, погладила меня по голове и сказала идти в свою комнату и не выходить оттуда до тех пор, пока она меня не позовёт. Но я не хотел уходить. Крепко обнял её за ногу и не отпускал, пока не почувствовал что-то мокрое и горячее, коснувшееся моей щеки. Слегка отстранившись от маминой ноги, я увидел что-то похожее на красную змейку, ползущую вниз. Оказалось, это ручеёк. Он с каждой секундой становился шире и быстрее. А я смотрел на него как заворожённый и не мог отвести глаза.

В это время маме стало совсем плохо. Она пошатнулась и снова чуть не упала. Тогда я вцепился ей в ногу ещё крепче, чтобы поддержать её, но, похоже, от меня толка было мало. В полуобморочном состоянии мама подняла телефонную трубку и набрала номер папы. Его работа находилась совсем рядом, и он смог бы приехать быстрее скорой помощи. Она долго слушала телефонные гудки и уже хотела положить трубку, как вдруг раздался голос. Я его сразу узнал. Мама тоже, потому что заплакала. Сквозь слёзы она попросила папу приехать и отвезти её на машине в больницу, сказала, что у неё кровь рекой бежит, и она очень боится за малыша, но папа ответил ей, что у него много работы и он приехать не сможет. Тогда мама сказала, что знает, почему он не сможет приехать, и вообще знает всё. На что папа просто положил трубку. Дрожащими руками, по-прежнему держась за живот, мама набрала телефон «скорой» и всё рассказала тётеньке на другом конце провода. Потом мы вместе дошли до дивана. Красный ручеёк в это время пытался от нас убежать. Но мы его догнали и заперли!

Мама упала на диван без сил и положила себе между ног подушку, а меня попросила взять из ванной полотенца и кусок мяса из холодильника. Пока я выполнял её просьбу, подушка из белой превратилась в красную, а потом и вовсе почернела. И только тогда я заметил, что в комнате слишком много красного. Он был на полу, на диване, на дверях, на маме. Даже мои руки и лицо были им разукрашены. Пока мама заворачивала мясо в полотенце, мне показалось, что красный перебрался на стены и потолок, и пытается замазать собой все остальные цвета в комнате. Но я не дал ему это сделать — закрыл глаза. И только тогда понял всю важность чёрного цвета, которого я до этого момента побаивался. Оказалось, он совсем не страшный, просто очень тёмный. И иногда (как в моём случае) очень даже нужный.

Но самое главное — я осознал, что могу управлять цветом, как мне вздумается. И в доказательство этому открыл глаза, стерев уже порядком надоевший чёрный и раскрасив комнату в те цвета, которые я люблю больше всего — жёлтый и зелёный. Но красный цвет каким-то неведомым мне образом сумел незаметно пролезть на заново разрисованный мною холст и стал опять вытеснять собой все остальные цвета. Похоже, это не совсем просто, как я думал. Но ничего, буду тренироваться.

Пока я учился пользоваться цветом, мама захлёбывалась болью. А в это время красный и фиолетовый цвет в её глазах боролись за право остаться в них навсегда. Мне было очень тяжело смотреть на маму, но я не знал, чем ей помочь, и от бессилия гладил её по голове ладошкой и ревел. Не знаю, сколько прошло времени, пока не раздался звонок. Я со скоростью метеора открыл дверь. На пороге стояли люди в синих костюмах. Они зашли и, не снимая ботинок, направились к маме. Стараясь не мешаться у них под ногами, я стоял и ошарашенно наблюдал за их действиями, но когда они перетащили маму с дивана на носилки и куда-то потащили, меня будто прорвало. Слёзы вперемежку с соплями текли у меня, казалось, отовсюду. Я бежал за людьми в синих костюмах и умолял их вернуть мне маму. Но они не обращали на меня внимания. Только когда мы вышли из квартиры, один из них посмотрел в мою сторону и сказал захлопнуть дверь и идти за ними. Я так и сделал.

Пока мы ехали в больницу, мне разрешили побыть с мамой. Она была очень бледная и смотрела будто бы сквозь меня. Неужели фиолетовый цвет победил? Я отказывался в это верить и вместе с людьми в синих костюмах всеми силами старался вернуть в глаза мамы другие цвета. Но у нас ничего не получилось.

Когда мы приехали, маму быстро куда-то унесли, а меня заперли в комнате с какой-то тёткой, у которой вместо губ была ярко-красная помада. Она раздражала меня, потому что напомнила мне о красном ручейке, и я снова заплакал. Но тётка не обращала на меня никакого внимания, даже не посмотрела в мою сторону. Из заточения меня спасла бабушка. Она приехала и забрала меня домой. Что случилось с мамой, она тоже не знала. Сказала только, что утром будет всё ясно. Поскорее бы это утро настало! Я жутко устал от этого красного дня.

Фиолетовый день

Ночью я спал плохо. Мучили кошмары про тётку с красным ртом, у которой вместо языка была красная змея. Она всё время пыталась меня укусить, но я ей не дался. Проснулся я поздно и, вскочив с постели, сразу же побежал искать маму. Но дома была одна бабушка. Она сказала, что маму скоро выпишут, и уже вечером она приедет домой. Сказала, что с ней всё хорошо, только братика моего спасти не удалось.

Как же так? С кем же я буду играть? Неужели все мои мечты проглотил фиолетовый цвет? Неужели он всё-таки победил? Я не мог поверить в то, что цвет так коварен. Быть может, нужно задобрить его? Я повесил фиолетовый лист бумаги над кроватью и молил его весь день вернуть мне братика. Ничего не ел. Ни во что не играл. Даже когда пришла мама, я не выбежал из своей комнаты её встречать. Мне было всё равно.

Ночью приснилось, что в мою комнату вошёл папа и долго смотрел на то, как я сплю. Из его глаз мокрыми блестящими бусинками убегал фиолетовый цвет.

Чёрный день

Сегодня я повесил на стену чёрный лист, потому что мама сказала, что от нас навсегда ушёл папа. Интересно, «навсегда» — это до конца недели или чуть дольше? Нужно будет уточнить у мамы и напомнить ей, чтобы завтра на всякий случай купила больше чёрной бумаги.

Над книгой работали

Иллюстратор Анна Уфимцева

Редактор И. Н. Карпова

Корректор Алина Пожарская

© Сергей Замятин, 2017

© Анна Уфимцева, иллюстрации, 2017

ISBN 978-5-4485-4303-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero