Другая история

Пролог

Она стояла напротив дома и не могла заставить себя войти.

Дом был трёхэтажный, с узкими окнами и облупившейся краской на наличниках — такой же, как десяток других на этой улице, только мрачнее. Ни вывески, ни таблички, ни единого намёка на то, что внутри кто-то живёт. Но Гермиона знала этот адрес — знала от Дамблдора. Вернее, от его записей. Когда она готовилась к охоте на крестражи, то прошерстила все бумаги Ордена, до которых смогла добраться, и в одной из них, датированной ноябрём семьдесят восьмого, упоминался этот дом. Запасной штаб на случай, если основной будет раскрыт. В её времени этого дома уже не существовало — Пожиратели разрушили его зимой восьмидесятого. Она знала это из тех же бумаг.

Но сейчас дом стоял перед ней. Целый. Тёмный. Настоящий.

Она не вошла. Даже не двинулась с места. Стояла, привалившись плечом к чугунному фонарному столбу, и холод металла медленно проникал сквозь ткань мантии — не резкий, а какой-то исподвольный, крадущийся. Это ощущение помогало не уплыть в панику. Она держалась за него, как за поручень.

Ей нужно было подумать. Спокойно, без истерики, восстановить всё, что случилось с того момента, как она открыла глаза в незнакомом переулке.

Переулок был грязный. Это она помнила отчётливо. Она лежала на боку, прижимаясь щекой к холодному асфальту, и первое, что увидела, — кирпичную стену с потёками ржавчины от водосточной трубы. Хроноворот всё ещё был зажат в кулаке — она разжала пальцы, и он выпал на землю. Золотой песок внутри больше не тек. Он застыл серой массой, похожей на спекшийся пепел, и стекло изнутри пересекала тонкая трещина.

Она села. Тело слушалось плохо, но боли не было — только оглушённость, как после контузящего заклинания, когда звуки доходят с задержкой. Она проверила палочку — цела. Проверила карманы — мантия, немного маггловских денег, бесполезный теперь хроноворот. Ни еды, ни карты, ни единой вещи, которая могла бы объяснить, где она и когда.

Это было первое, что напугало её по-настоящему: незнание. Она привыкла знать — или хотя бы уметь догадаться. Сейчас у неё не было ни одной зацепки. Переулок выглядел как десятки других лондонских переулков: кирпич, мусорный бак, кошка на стене. Фонарь на углу горел жёлтым газовым светом — она отметила это машинально, но не придала значения.

Она выбралась на улицу и пошла, стараясь держаться в тени домов. В голове медленно, как заводной механизм, проворачивались варианты. Где она может быть? Либо её выбросило в другую часть страны, либо — это было хуже — она в Лондоне, но не в своём Лондоне.

Запах угольного дыма она почувствовала почти сразу — едкий, кисловатый, непохожий на выхлопы автомобилей, к которым она привыкла. Потом заметила фасоны пальто у редких прохожих — более строгие, более длинные, чем носила её мама. Потом мелькнула афиша на тумбе — она не смогла прочитать название группы, но шрифт был старомодным, с вычурными завитками.

Всё это ещё можно было списать на случайность. Мало ли как одеваются люди в разных районах. Мало ли какой шрифт выбрал оформитель. Гермиона шла дальше, успокаивая себя, что через несколько кварталов всё встанет на свои места. Она увидит знакомую вывеску, или дату на газете, или телефонную будку, которая выглядит как положено. Что-нибудь, что подтвердит: мир тот же, время то же.

Газетный киоск на углу оказался закрыт. Но сквозь грязное стекло витрины был виден номер «Таймс» — пожелтевший, явно не сегодняшний, выставленный для рекламы или просто забытый. Дата на первой полосе была не напечатана, а выведена мелким шрифтом под заголовком, и ей пришлось прижаться лицом почти вплотную к стеклу, чтобы прочитать.

Четырнадцатое ноября тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Воздух вокруг неё не изменился — он был таким же холодным и влажным, — но ей вдруг показалось, что она задыхается. Не от даты, нет. Дата была просто цифрой на бумаге. Но она означала, что всё, абсолютно всё, что было её жизнью, ещё не случилось. Её родители даже не были женаты. Её не существовало. Гарри Поттер ещё не родился. И война, которую она считала своей войной, ещё даже не достигла пика.

Она попыталась заставить себя думать рационально. Теория временных петель, выученная ею ещё на третьем курсе и позже дополненная самостоятельным изучением, была проста в основе, но жестока в выводах. Стандартный хроноворот работал в пределах нескольких часов. Он позволял прожить один и тот же отрезок времени дважды — не больше. Всё, что находилось за этими пределами, оставалось неподвижным, неизменным фоном. Именно поэтому путешественник не мог встретить себя самого старше или младше на несколько лет. Именно поэтому не существовало задокументированных случаев перемещения дальше, чем на день.

Но её хроноворот был не стандартным. Он был неизвестной модели, возможно, даже прототипом, и она активировала его без тестирования, без проверки, без единой мысли о том, что может пойти не так.

Она перескочила.

Не на часы. Не на день. На двадцать лет.

Теория говорила ясно: стабильная временная петля требует, чтобы путешественник уже существовал в точке назначения. Если она переместилась в прошлое до своего рождения, никакой петли больше нет. Её появление здесь не было частью узора. Оно было разрывом ткани. И этот разрыв невозможно зашить обратно, потому что хроноворот сломан. Потому что она не знает, как починить его. Потому что даже если бы знала — некому в этом времени объяснить, куда её возвращать.

Она не была частью этого мира. И она больше не была частью своего.

Это понимание пришло не как удар, а как холод, который она чувствовала спиной от фонарного столба: медленно, неотвратимо, проникая всё глубже. Её мир существовал где-то впереди, в будущем, но она не могла до него дотянуться — не потому что путь был закрыт, а потому что она больше не была тем человеком, который мог по нему пройти. Та Гермиона Грейнджер, которая родилась в сентябре семьдесят девятого, ещё появится на свет через десять месяцев у двух дантистов в Лондоне. Но это будет другая девочка. Не она. Она — отдельно. Она — выпавшая из времени.

Дороги назад не было. Не потому что её отрезало, а потому что «назад» — это не точка на карте. «Назад» — это двадцать лет чужой жизни, которую ей некуда вставить.

Она пошла по адресу, который помнила из бумаг Дамблдора.

Теперь она стояла напротив дома и смотрела на тёмные окна. Внутри могло быть пусто. Или там мог находиться тот Дамблдор, которого она никогда не знала лично в этом возрасте, — не директор, не генерал, а просто человек, ведущий тайную войну. Или там могли быть другие люди, имена которых она знала как легенды: Джеймс Поттер, Лили Эванс, Сириус Блэк. Живые. Молодые. Ничего не знающие о том, что их ждёт.

Она не имела права рассказывать им правду. И не имела права молчать.

Холод от столба добрался до лопаток. Гермиона выпрямилась, одёрнула мантию и пошла через улицу.

Она поднялась на крыльцо. Поднесла руку к дверному молотку. И замерла — не от страха, а от странного ощущения, которое накатило внезапно и сильно: там, за дверью, начинается всё. Вся её новая жизнь. Всё, что у неё теперь будет.

Она опустила молоток. Звук вышел глухой, но в тишине вечерней улицы он прозвучал как выстрел.

За дверью послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице — не быстро, но и не крадучись, спокойной походкой человека, который не ждёт нападения, но готов к нему. Гермиона задержала дыхание, перебирая в уме возможные варианты. Сириус Блэк, решила она. Скорее всего, он. В этом возрасте он был самым порывистым из всех, кого она знала по рассказам. Откроет дверь, увидит её и либо схватится за палочку, либо расхохочется. Или и то и другое разом.

Дверь открылась. На пороге стоял не Сириус.

На пороге стоял Римус Люпин — молодой, без седины в волосах и без того затравленного выражения, которое она помнила по своему времени. Его лицо было спокойным, настороженным, но не враждебным. Он держал палочку в опущенной руке, не направляя на неё.

Она открыла рот — и поняла, что не знает, что говорить. Всё, что она репетировала мысленно по дороге, вдруг показалось глупым и неубедительным. Она стояла на пороге штаба Ордена Феникса в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году — и у неё не было ни одного разумного объяснения своему появлению.

Она сказала первое, что пришло в голову. Не самое умное, но самое честное.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер. Мне нужно поговорить с Альбусом Дамблдором.

Лицо Люпина не дрогнуло. Он стоял, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на неё с тем особым, едва уловимым прищуром, какой бывает у людей, привыкших сначала оценивать, а потом действовать.

— Боюсь, вы ошиблись домом, — сказал он, и это прозвучало почти дружелюбно. — Никакого Дамблдора здесь нет.

Гермиона не поверила ни на секунду. Не потому, что знала адрес, а потому, что он ответил слишком ровно, слишком быстро, без той крошечной паузы, которую делает человек, действительно пытающийся понять, о ком речь.

— Я не ошиблась, — сказала она.

— Ошиблись, — повторил он, и теперь в его голосе прорезалась лёгкая, почти извиняющаяся твёрдость. — Здесь живут обычные люди. Никаких Дамблдоров. Вам, вероятно, нужен другой район.

Он начал закрывать дверь — не резко, не грубо, но не оставляя сомнений, что разговор окончен. И тогда Гермиона поняла: если она позволит двери закрыться, второго шанса не будет. Он не откроет снова. Никто не откроет.

— Вы Римус Люпин, — сказала она, понизив голос. — Вы не обычный человек. И я знаю, почему вы не можете быть обычным, даже если бы захотели.

Рука Люпина замерла на дверной ручке. Он ничего не ответил, но дверь перестала двигаться.

— Я не Пожиратель, — продолжала она, торопясь, пока он слушает. — Я не шпион. Я знаю, что вы не можете проверить это быстро, но я могу сказать вам то, что не знает никто, кроме вас самих. То, что не написано ни в одном досье и ни в одном доносе. Вы прячетесь раз в месяц. Вы исчезаете. И вы возвращаетесь — каждый раз — с новыми шрамами. Это не метафора. Я знаю, почему. И я знаю, как это называется. Но я не скажу этого на пороге.

Люпин молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но что-то в нём изменилось — не выражение, а скорее внутреннее напряжение, как будто он перестал удерживать дверь и начал удерживать себя.

— Кто вы? — спросил он тихо.

— Я человек, который пришёл не к вам, — сказала Гермиона. — Мне нужен Дамблдор. Если он здесь — передайте ему, что я жду. Если нет — я уйду.

Она замолчала. Люпин смотрел на неё ещё секунду, потом перевёл взгляд куда-то за её плечо, в темноту улицы, словно проверяя, нет ли там других. И отступил вглубь прихожей.

— Ждите здесь, — сказал он. — Дверь не закрывайте. Стойте так, чтобы вас было видно с улицы. Если через пять минут я не выйду — уходите и не возвращайтесь.

Она кивнула. Он скрылся в темноте коридора.

Гермиона осталась стоять на пороге, чувствуя, как холод от фонарного столба, который ещё недавно казался вездесущим, отступает. Теперь её держало что-то другое — не тепло, а ожидание. Настоящее, живое, почти болезненное. Где-то в глубине дома скрипнула лестница.

Она не считала минуты. Просто ждала.

Глава 1 Чужая

Дверь осталась открытой, и холод вползал в дом, как непрошеный гость. Гермиона стояла на пороге, не двигаясь, — так, как ей велели. С улицы её, должно быть, было видно хорошо: тёмный силуэт на фоне освещённого дверного проёма, лёгкая мишень для любого заклинания. Если Люпин хотел убедиться, что она не попытается проскользнуть внутрь и не прячет за спиной сообщников, он выбрал верный способ.

Она не возражала. После всего, что с ней случилось за последние часы, стоять неподвижно было даже приятно. Мысль о том, что сейчас не нужно никуда идти, ничего решать, ничего доказывать — просто ждать, — приносила почти физическое облегчение.

Из глубины дома доносились голоса. Сначала только один — Люпин, она узнала его по ровной, спокойной интонации. Потом к нему присоединился второй — более резкий, с короткими, как будто рублеными фразами. Слов было не разобрать, только тон: недоверие, возражение. Гермиона напрягла слух, но голоса стихли так же внезапно, как появились. Видимо, Люпин увёл говорившего дальше, вглубь дома.

Она переступила с ноги на ногу. Мантия, ещё не до конца просохшая после того переулка, холодила плечи. Гермиона подумала, что если бы кто-нибудь сказал ей неделю назад — нет, даже сутки назад, — что она будет стоять на пороге конспиративного убежища в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году в ожидании, примет ли её Дамблдор, она бы решила, что этот кто-то перепил оборотного зелья. Но вот она стояла. И холод был настоящим. И страх — тоже.

Шаги возвращались. Теперь их было больше — она насчитала троих. Люпин появился первым, и лицо его ничего не выражало. За ним, почти вплотную, шли ещё двое.

Она узнала их мгновенно, хотя никогда не видела такими молодыми. Сириус Блэк — выше, чем она представляла, с тёмными волосами, небрежно падающими на плечи, и взглядом, который не обещал ничего хорошего. И Джеймс Поттер — почти точная копия Гарри, но с другим выражением лица: более уверенным, более жёстким, с той особенной осанкой, какая бывает у людей, никогда не сомневавшихся в своём праве занимать место в мире. Оба держали палочки наготове, и Гермиона заметила, что Джеймс направил свою прямо ей в грудь.

— Это она? — спросил Сириус, обращаясь к Люпину, но не сводя глаз с Гермионы.

— Она.

— И что, старик согласился?

— Согласился, — сказал Люпин. — Но сначала — обыскать. И палочку.

Сириус шагнул к ней. Движения у него были быстрые, отточенные — видно было, что он проделывал это не раз. Он не церемонился: ощупал карманы мантии, провёл ладонями по бокам, проверил рукава. Гермиона стояла, подняв руки, и смотрела в потолок. Его прикосновения были грубыми, но не оскорбительными — просто рабочими. Солдат обыскивает возможного противника.

— Палочку, — сказал он, протягивая руку.

Она вынула палочку из внутреннего кармана и отдала. Сириус повертел её в пальцах и сунул её в карман и отступил.

Джеймс не двинулся с места. Он продолжал смотреть на неё — не с ненавистью, а с холодной, оценивающей настороженностью, за которой угадывалось что-то ещё. Может быть, просто усталость. Война, подумала Гермиона. Им всем здесь не больше девятнадцати, но они уже на войне.

— Кто ты? — спросил Джеймс. — И почему Римус сказал, что ты знаешь то, чего знать не должна?

Люпин бросил на него короткий взгляд, и Джеймс замолчал, не закончив.

— Позже, — сказал Люпин. — Дамблдор ждёт. Пошли.

Сириус взял её за локоть — не сильно, но цепко — и повёл через прихожую к лестнице. Гермиона шла, стараясь не споткнуться о вытертый ковёр, и краем глаза замечала детали дома: тёмные деревянные панели на стенах, старую люстру под потолком, покрытую пылью, запах сырой штукатурки и ещё чего-то — может быть, сушёных трав или старого пергамента. Дом выглядел обжитым, но не уютным. Это было не жильё, а именно что штаб — временное убежище, где люди работали и спали, но не жили по-настоящему.

На лестничной площадке второго этажа Люпин остановился перед закрытой дверью и обернулся.

— Дальше она идёт одна.

Сириус отпустил её локоть — с явной неохотой.

— Палочка у тебя? — спросил Джеймс.

— У меня, — подтвердил Сириус.

— Вот и хорошо.

Люпин посмотрел на Гермиону. Теперь в его взгляде было что-то, чего она не заметила раньше: лёгкая, почти незаметная тень сочувствия. Словно он понимал, каково это — стоять перед закрытой дверью, не зная, что ждёт за ней.

— Он вас выслушает, — сказал Люпин негромко. — Но не ждите, что это будет легко.

Гермиона кивнула. Она не ждала лёгкости. Она вообще уже ничего не ждала.

Люпин постучал в дверь — один раз, коротко. Изнутри донёсся голос, спокойный и негромкий:

— Войдите.

Люпин отступил в сторону. Гермиона взялась за дверную ручку — металл был холодным, почти ледяным, — и вошла, закрыв дверь за собой.

Комната, в которую она вошла, оказалась маленькой и почти пустой. Письменный стол у окна, два стула, лампа под зелёным абажюром. Ни книг, ни портретов, ни серебряных приборов — только голые стены с выцветшими обоями, на которых темнели светлые прямоугольники там, где раньше висели картины. Кто-то снял их совсем недавно: то ли прятали ценные рамы, то ли просто не хотели, чтобы портреты видели лишнее.

Дамблдор стоял у окна. Он был моложе, чем она помнила его, — лет на двадцать. Борода ещё не побелела до конца, только тронута проседью. Мантии со звёздами не было: он носил тёмно-синий дорожный плащ, простой, без украшений. Волосы, собранные в недлинный хвост, открывали лицо — более острое, чем в её времени, более жёсткое. Глаза были те же: светлые, внимательные, ничего не упускающие.

Он не предложил ей сесть. Гермиона осталась стоять у двери — отчасти потому, что не знала, можно ли, отчасти потому, что ноги вдруг стали ватными и она боялась, что если сядет, то уже не встанет.

— Римус доложил мне, — произнёс Дамблдор, и голос его звучал мягко, почти задумчиво, — что вы знаете о нём нечто такое, чего посторонний знать никак не может. И что вы пришли сюда ради встречи со мной. Должен признаться, я заинтригован. И, разумеется, слушаю вас с величайшим вниманием.

Гермиона набрала воздуха. Она репетировала этот разговор мысленно, пока стояла в прихожей, — но сейчас все заготовленные слова вдруг показались ей глупыми. Сухими. Неубедительными.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер, — сказала она. — Я родилась девятнадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Мои родители — маглы, дантисты. В девяносто первом году я получила письмо из Хогвартса. Меня зачислили на Гриффиндор.

Дамблдор молчал, слегка склонив голову набок. Его лицо не выражало ни удивления, ни недоверия — только то особое, почти вежливое внимание, с каким слушают человека, которому ещё предстоит доказать, что он заслуживает большего.

Она продолжила, стараясь не сбиваться:

— На третьем курсе мне выдали хроноворот. Я использовала его для дополнительных занятий. На пятом курсе все хроновороты Министерства были уничтожены в ходе битвы в Отделе Тайн. Но один уцелел. Я нашла его позже, в доме Блэков на площади Гриммо. Сегодня — для меня это было сегодня — я попыталась его активировать.

Она замолчала. Лампа тихо потрескивала.

Дамблдор чуть сдвинул брови — не гневно, а скорее с выражением человека, который пытается разглядеть нечто сквозь мутное стекло.

— То есть вы хотите сказать, — произнёс он, — что переместились из будущего в прошлое почти на двадцать лет с помощью артефакта, который, насколько мне известно, для подобных путешествий решительно не предназначен. Вы ведь понимаете, что это звучит несколько… необычно.

— Понимаю.

— И вы ожидаете, что я немедленно вам поверю.

— Нет, — сказала она. — Я ожидаю, что вы проверите.

Дамблдор чуть заметно улыбнулся — не насмешливо, а скорее с оттенком печального любопытства.

— Проверить, — повторил он. — Прекрасное слово. В нём есть ясность. Но, видите ли, мисс Грейнджер, на войне слова — даже самые прекрасные — имеют свойство терять вес. Я знавал людей, которые возвращались после столкновения с тёмной магией в глубокой уверенности, что побывали в прошлом или в будущем. Заклятие, нарушающее память, может быть на редкость убедительным. Человек, побывавший под Империусом, порой сам не знает, где заканчиваются его мысли и начинаются чужие. Я не говорю, что не верю вам — это было бы столь же опрометчиво, как и поверить безоглядно. Я лишь хочу понять, с чем именно мы имеем дело. Вы находитесь здесь — это факт. Но почему вы здесь — вопрос, на который у меня пока нет ответа.

Гермиона сглотнула. Его спокойствие — это мягкое, округлое, почти доброжелательное спокойствие — почему-то действовало на неё сильнее, чем прямые угрозы. Она вдруг почувствовала, что проигрывает этот разговор, причём не потому, что он ей не верит, а потому, что он не даёт ей ни одной точки опоры.

И тогда она решилась.

— Вы правы, — сказала она. — Воспоминания можно подделать. Биографию — выдумать. Хроноворот — украсть или подбросить. Но есть вещи, которые знаете только вы. Не будущий вы — а вы здесь и сейчас. Если я назову одну из них, вы поймёте, что я не могла узнать её ни от кого, кроме вас самого. Правда, вы никогда мне этого не говорили. Я узнала это иначе.

Она замолчала, глядя ему прямо в глаза.

— Ваша сестра, — произнесла она тихо. — Ариана.

Лицо Дамблдора не изменилось. Но воздух в комнате стал плотнее. Лампа мигнула — один раз, коротко, — и пламя выровнялось снова.

— Ей было шесть лет, когда на неё напали маггловские мальчишки, — продолжила Гермиона. — Она видела, как они колдовали, — вернее, как они пытались колдовать, будучи обычными детьми, — и они испугались того, чего не могли понять. После этого Ариана не могла контролировать магию. Она просто не могла. Ваша мать прятала её от всех. Ваш отец… он отомстил тем мальчишкам. И поплатился за это. Вы знали, что он невиновен в том, в чём его обвинили, но правду сказать не могли — потому что это значило бы раскрыть тайну Арианы. Вы носили это знание в себе десятилетиями. И никогда никому не рассказывали. До сих пор.

Она остановилась. В комнате повисла такая тишина, что она услышала собственное сердце.

Дамблдор смотрел на неё. Потом он снял очки — медленно, очень медленно, — протёр их краем плаща и снова водрузил на нос.

— Что ж, — произнёс он, и голос его был по-прежнему мягок, но в нём появилась какая-то новая, трудно определимая нота — как будто он наконец перестал смотреть сквозь мутное стекло и увидел предмет ясно. — Полагаю, теперь у нас есть о чём поговорить.

Он помолчал.

— Я не стану спрашивать, откуда вам это известно. Спрашивать о подобном — всё равно что пытаться поймать солнечный зайчик рукой. Но, согласитесь, положение ваше — и моё — теперь изменилось. Вы знаете то, чего не знает никто из ныне живущих. Это делает вас — простите за прямоту — либо самой ценной союзницей, какую только можно вообразить, либо самой изощрённой ловушкой, какую когда-либо подстраивал Том. Я склоняюсь к первому — но было бы неразумно исключать второе.

Он подошёл к ней ближе.

— Поэтому я предлагаю следующее. Я войду в ваше сознание. Легилименция не даёт абсолютной гарантии — но она даёт достаточно. Если то, что я увижу, подтвердит ваши слова, вы останетесь здесь под защитой Ордена. Если нет… — Он не закончил фразу, но она и не требовала окончания.

Гермиона встретила его взгляд.

— Я согласна.

Дамблдор поднял палочку. И тогда — раньше, чем он начал заклинание, — она добавила:

— Только… если вы увидите, как вы умираете, — знайте: это случится не сейчас. В моём времени это произошло на много лет позже. И вы пошли на это добровольно.

Он задержал взгляд на её лице — быть может, на секунду дольше, чем собирался.

— Добровольно, — повторил он тихо. — Что ж, это многое объясняет. Вернее, объяснит — со временем.

И вошёл в её разум.

Легилименция была мягкой — мягче, чем она ожидала. Не вторжение, а скорее скольжение: он касался её воспоминаний, как перелистывают страницы, и она чувствовала, как проходят перед ним образы — Хогвартс, Гарри, Рон, крестражи, битва, лицо Снейпа, башня. На этом моменте он задержался. Она знала это, потому что почувствовала, как что-то дрогнуло — не в ней, в нём. Но дыхание его осталось ровным, и он двинулся дальше.

Через минуту — или, может быть, через пять — он вышел.

Дамблдор опустил палочку и отошёл к окну. Некоторое время он стоял молча, глядя на тёмную улицу, и Гермиона не решалась заговорить первой. Она видела, как изменилось его лицо за те несколько минут, что он провёл в её сознании: оно не постарело, но словно бы потяжелело, как будто он за один разговор прожил двадцать лет.

Наконец он повернулся.

— Прошу меня простить за эту паузу, — сказал он. — Я только что увидел собственную смерть. Это производит впечатление, даже если знаешь, что она случится не завтра.

Гермиона не нашлась что ответить. Она просто ждала.

Дамблдор вернулся к столу и сел. Впервые за весь разговор он указал ей на второй стул — не жестом, а коротким движением бровей, — и она опустилась на него, чувствуя, как гудят ноги.

— Крестражи, — произнёс он. — В моих… изысканиях последних лет я не раз встречал это слово. Оно попадалось в трактатах, которые Том Реддл штудировал в школьные годы. Я знаю, что крестраж — это предмет, в который заключается часть души, и что создаётся он через убийство. Я знаю, что Том интересовался этой областью магии. Но дальше мои познания обрываются. Вы, как мне показалось, знаете значительно больше.

Гермиона выпрямилась на стуле. Разговор перешёл в ту область, где она чувствовала себя уверенно — не потому что была спокойна, а потому что здесь у неё были факты.

— Волан-де-Морт создал не один крестраж, — сказала она. — Он создал семь. Точнее, он намеревался создать именно семь — это магическое число, он верил в его силу. Но на практике всё вышло сложнее. Один крестраж появился помимо его воли, и он об этом не знал до самого конца.

Дамблдор чуть прищурился. Он не перебивал.

— Первый крестраж — дневник, — продолжала она. — Дневник Тома Реддла, который он вёл в шестнадцать лет. В моём времени он был уничтожен на втором курсе Гарри Поттером — Гарри пронзил его клыком василиска. В этом времени дневник ещё существует. Он находится у Люциуса Малфоя. Вероятно, уже сейчас.

Дамблдор кивнул — медленно, словно запоминая каждое слово.

— Второй — кольцо Марволо Мракса, деда Тома по матери. Оно спрятано в развалинах дома Мраксов в Литтл-Хэнглтоне. Кольцо проклято. В моём времени вы нашли его — и оно едва не убило вас. Проклятие иссушает тело, и если бы не Снейп…

Она запнулась, сообразив, что Снейп сейчас — Пожиратель смерти и что Дамблдор, возможно, ещё не знает о нём ничего хорошего. Но Дамблдор только чуть наклонил голову, и она продолжила:

— Третий — медальон Слизерина. Он был спрятан в пещере на побережье, но его оттуда украл Регулус Блэк. Регулус, скорее всего, уже мёртв, а медальон находится в доме Блэков на площади Гриммо. Четвёртый — чаша Пуффендуй. Она хранится в сейфе Лестрейнджей в Гринготтсе. Пятый — диадема Кандиды Когтевран. Она спрятана в Хогвартсе, в Выручай-комнате. Я знаю точное место — я только что оттуда, из своего времени.

Дамблдор поднял бровь — кажется, впервые за весь вечер он позволил себе нечто похожее на удивление.

— Шестой крестраж — змея, Нагайна, — сказала Гермиона. — Но в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году Волан-де-Морт, вероятно, ещё не создал её. И седьмой…

Она замолчала. Седьмым крестражем был Гарри. И рассказать об этом она не могла — не сейчас, не этому Дамблдору, который ещё не знает ни Гарри, ни Лили, ни Джеймса.

— Седьмой крестраж появился позже, — сказала она. — При обстоятельствах, о которых я пока не готова говорить. Простите.

Дамблдор долго смотрел на неё.

— Вы сказали «семь», — произнёс он наконец, — но перечислили шесть. И тот, о котором вы молчите — я вижу, что это не уловка, а решение, — должно быть, имеет отношение к чему-то, что здесь ещё не случилось.

— Да, — сказала она.

— Что ж. Шесть крестражей, пять из которых можно найти уже сейчас. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на мрачную усмешку. — Должен признаться, я предполагал нечто подобное, но боялся, что мои догадки окажутся верны. Никому не хочется узнать, что его худшие страхи имеют под собой основание.

Он поднялся и прошёлся по комнате.

— Чтобы уничтожить крестраж, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно, — требуется нечто, способное разрушить магию, связывающую часть души с предметом. Яд василиска. Адское пламя. Возможно, что-то ещё, о чём я не знаю.

— Да, — подтвердила Гермиона. — В моём времени мы использовали клыки василиска из Тайной комнаты. И меч Гриффиндора, который впитал яд.

— Тайная комната, — повторил Дамблдор, и в его голосе послышалась та особая интонация, с какой человек произносит название хорошо знакомого, но малоприятного места. — Я знаю, где она находится. Но вход в неё требует змеиного языка. Вы говорите на парселтанге?

— Нет. Но в моём времени один человек сумел открыть её, просто повторив звуки, которые слышал от другого. — Она на мгновение задумалась. — Рон Уизли. Мой друг.

— Рон Уизли, — произнёс Дамблдор, словно пробуя имя на вкус. — Я не знаю этого имени.

— Он ещё не родился, — сказала Гермиона, и это прозвучало так странно, что она едва не рассмеялась. — Но он сумел. Я слышала, как он это делал, и, возможно, смогу воспроизвести. Или… если в этом времени есть кто-то, кто слышал парселтанг достаточно часто…

Она не закончила. Она думала о Снейпе. Но Снейп сейчас — враг. И называть его имя Дамблдору было рано.

— Этот вопрос мы решим позже, — сказал Дамблдор. — Пока что у нас есть список крестражей и способ их уничтожить. Это больше, чем я имел вчера. Значительно больше.

Он остановился напротив неё.

— Я обещал вам защиту, мисс Грейнджер. Я сдержу это обещание. Но теперь вы понимаете, что ваша роль здесь — не роль гостьи.

— Я понимаю, — сказала она. — Я не за тем сюда пришла.

Дамблдор кивнул. Потом он подошёл к двери, приоткрыл её и негромко распорядился, чтобы мисс Грейнджер приготовили комнату.

— Завтра, — сказал он, поворачиваясь к ней, — мы поговорим о том, кто именно в Ордене будет знать вашу историю. Пока что вы — беженка, которую мы приняли по моему личному распоряжению. Подробности я оставляю за вами.

Он помолчал.

— И последнее. Вы дважды избежали упоминания имени, которое явно вертелось у вас на языке. Я не буду спрашивать сейчас. Но я надеюсь, что со временем вы решитесь мне его назвать. На войне секреты необходимы — но некоторые из них стоят жизни.

Гермиона встретила его взгляд и ничего не ответила.

Дамблдор чуть заметно кивнул — скорее себе, чем ей, — и жестом отпустил её. Она вышла в коридор, где её уже ждал Римус Люпин.

Люпин ждал её в коридоре. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и, кажется, не переменил позы с тех пор, как она вошла к Дамблдору. Когда дверь открылась, он выпрямился и посмотрел на неё — всё с тем же настороженным любопытством, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Не сочувствие, нет — скорее профессиональное внимание человека, который увидел нечто необычное и пока не решил, хорошо это или плохо.

— Идёмте, — сказал он. — Комната на третьем этаже.

Лестница была крутой и узкой, ступени скрипели под ногами. Гермиона шла за ним, держась за перила — не столько из страха упасть, сколько из потребности чувствовать хоть что-то твёрдое под рукой. Дом пах пылью и старым деревом, и где-то на втором этаже слышались приглушённые голоса: кажется, Джеймс и Сириус обсуждали что-то вполголоса, но слов было не разобрать. Люпин не оборачивался. Он поднялся на третий этаж, прошёл по коридору и остановился у последней двери.

— Здесь, — сказал он, открывая её.

Комната была крошечной. Узкая кровать под зашторенным окном, тумбочка с пустым подсвечником, старый платяной шкаф с покосившейся дверцей. Обои в бледный цветочек, выцветшие от времени. Пол скрипнул, когда она шагнула внутрь.

— Не дворец, — заметил Люпин. — Но здесь сухо и тепло. Уборная дальше по коридору, налево.

— Спасибо, — сказала Гермиона.

Она хотела добавить что-то ещё — что-то про то, как она благодарна ему за то, что он вообще открыл дверь, а не захлопнул её перед носом незнакомки, — но слова не шли. Люпин, кажется, понял.

— Я не знаю, что вы рассказали Дамблдору, — сказал он негромко, — и, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Но если он решил вас оставить — значит, на то есть причина. Он редко ошибается в людях.

Он помолчал.

— За дверью сегодня никто не будет стоять. Можете не запираться. Но если что-то понадобится — я в комнате напротив.

Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался.

— То, что вы сказали… про меня. — Он не обернулся, голос его звучал ровно, но в нём появилась едва уловимая напряжённость. — Вы действительно знаете?

Это был не вопрос.

— Знаю, — сказала Гермиона.

— И вы всё равно пришли.

— Пришла.

Люпин кивнул — коротко, почти незаметно, — и вышел, притворив за собой дверь.

Гермиона осталась одна. Она опустилась на край кровати — та жалобно скрипнула под ней, — и некоторое время просто сидела, глядя на зашторенное окно. За ним была всё та же тёмная, чужая улица. Чужой город. Чужое время.

Она думала о том, что где-то там, в будущем — или уже не в будущем, а просто в другой ветке, — Гарри и Рон спят в палатке и не знают, что она исчезла. Или знают? Может быть, время там остановилось. Может быть, оно пошло дальше без неё. Она не знала. И от этого было страшнее всего.

Но был и другой страх — страх того, что она только что сделала. Она рассказала Дамблдору о крестражах. Она назвала имена и места. Она впустила его в свой разум. И теперь всё, что случится дальше, — к лучшему или к худшему, — будет результатом этого разговора. Она больше не наблюдатель. Она — часть этой войны.

Гермиона легла, не раздеваясь. Подушка пахла пылью и чужим домом. Она закрыла глаза и попыталась не думать — но мысли всё равно возвращались, как вода в прохудившейся лодке.

Глава 2 Бежанка

Она проснулась не от звука, а от холода.

Холод пробрался под одеяло и улёгся между лопаток — не резкий, не зимний, а тот особенный английский холод, какой бывает в старых домах, когда ночью остывает камин, а окна, сколько их ни конопать, всё равно пропускают воздух. Гермиона открыла глаза и увидела над собой скошенный потолок с поперечной балкой, выкрашенной в бледно-серый. Балка была старая, в мелких трещинах, и кто-то когда-то пытался замазать их побелкой, но побелка пожелтела и пошла пузырями.

Она не сразу поняла, где находится. Секунду или две она просто лежала, глядя в потолок и пытаясь сообразить, почему он не похож на потолок палатки, — и тут воспоминания вернулись. Не постепенно, а все сразу: переулок, газетный киоск, четырнадцатое ноября, лицо Люпина в дверном проёме, Дамблдор у окна. И разговор. Весь разговор, до последнего слова.

Она села на кровати. Та отозвалась протяжным скрипом — старые пружины просели под ней, матрас был тонкий и комковатый. В комнате почти ничего не изменилось со вчерашнего вечера: та же тумбочка с пустым подсвечником, тот же платяной шкаф с покосившейся дверцей. За окном, сквозь задёрнутые шторы, пробивался серый свет. Утро. Или, может быть, день — в ноябре разница невелика.

Гермиона потянулась за палочкой, которую накануне положила под подушку, и на мгновение задержала её в руке. Виноградная лоза привычно легла в ладонь, тёплая — не от магии, а от тепла собственного тела. Она провела пальцем по древку и убрала палочку в карман.

Из-под двери тянуло теплом и едва уловимым запахом подгоревшего хлеба. Внизу, на первом этаже, хлопнула дверь, и мужской голос — кажется, Сириус — что-то прокричал, но слов было не разобрать. Гермиона прислушалась. Дом просыпался, и в его звуках не было ничего угрожающего: шаги, скрип половиц, отдалённый плеск воды. Обычное утро. Обычные люди.

Она встала, натянула мантию и подошла к маленькому зеркалу на внутренней стороне шкафа. Из зеркала на неё посмотрела осунувшаяся девушка с кругами под глазами, спутанными волосами и следом от подушки на щеке. Гермиона попыталась привести волосы в порядок — без особого успеха, — одёрнула мантию и вышла в коридор.

На лестнице пахло сильнее: горелый хлеб, чай, слабый запах магического огня. Она спустилась на первый этаж и пошла на звук голосов.

Кухня оказалась маленькой и тёплой. У плиты, спиной к двери, стояла молодая женщина и колдовала над чайником — не в магическом смысле, а в самом обыкновенном, маггловском: она пыталась заставить его закипеть, тыкая в конфорку короткими нетерпеливыми движениями. У неё были тёмно-рыжие волосы, собранные в небрежный узел на затылке, и когда она обернулась на звук шагов, Гермиона увидела её лицо: совсем молодое, с зелёными глазами и лёгким румянцем от жара плиты.

— О, — сказала Лили Эванс. — Ты, наверное, та девушка, которую вчера привёл Римус.

Гермиона замерла на пороге. Она знала, что столкнётся с Лили рано или поздно — глупо было бы не ждать этого в штабе Ордена, — но оказалась не готова. Лили была живой. Не фотографией, не рассказом, не отражением в глазах Гарри — а живой молодой женщиной, которая стояла у плиты в старом фартуке и пыталась заварить чай.

— Да, — сказала Гермиона, спохватившись. — Я Гермиона.

— Лили, — представилась та и улыбнулась. Улыбка у неё была открытая, без подвоха — так улыбаются люди, которые ещё не привыкли бояться незнакомцев, несмотря на войну. — Чай будешь? Правда, с молоком беда — вчерашнее кончилось, а нового не завезли.

— Чёрный — отлично, — сказала Гермиона.

Она села за стол, стараясь не разглядывать Лили слишком пристально, но взгляд всё равно возвращался к её лицу. Форма бровей — как у Гарри. Разрез глаз — как у Гарри. И выражение — то самое, какое бывало у него в редкие минуты покоя: доброе, но с какой-то внутренней твёрдостью.

Лили поставила перед ней чашку и села напротив.

— Ты откуда? — спросила она просто. Не допрашивая, а так, как спрашивают попутчицу в поезде.

Гермиона помедлила. Она не могла сказать правду, а лгать Лили — глядя в эти зелёные глаза, которые через три года закроются навсегда, — оказалось труднее, чем она ожидала.

— Издалека, — сказала она. — Я… это долгая история.

Лили кивнула, не настаивая. То ли поняла, что расспросы сейчас неуместны, то ли просто была достаточно тактична, чтобы не лезть в душу незнакомке.

— Понимаю, — сказала она. — Длинные истории лучше рассказывать не на голодный желудок. Я пока могу предложить хлеб и сыр. Яйца, кажется, тоже есть, но варить их — отдельное приключение.

— Хлеба достаточно, — сказала Гермиона.

Лили пододвинула к ней тарелку и принялась нарезать хлеб — просто, без магии, держа нож чуть неловко, как человек, который привык к палочке, но из уважения к дому не колдует за столом. Гермиона смотрела на её руки и думала: эти руки через три года будут держать ребёнка в последний раз. Эта женщина, которая сейчас смеётся над чем-то своим и отбрасывает волосы с лица, умрёт, не дожив до двадцати двух. И она, Гермиона, единственная в этом доме, кто это знает.

В коридоре послышались шаги, и на кухню заглянул Сириус Блэк. Он был всё в той же одежде, что и накануне, но выглядел посвежевшим — видимо, успел умыться. Увидев Гермиону, он остановился на пороге и прислонился плечом к косяку.

— А, таинственная незнакомка проснулась, — произнёс он. — Ну и как спалось на старых перинах?

— Спалось, — коротко ответила Гермиона.

Сириус хмыкнул и, не спрашивая разрешения, уселся за стол, закинув ногу на ногу.

— Я слышал, Дамблдор сегодня будет тебя представлять, — сказал он, беря с тарелки кусок хлеба. — Официально. С речью и всё такое.

— Сириус, — предостерегающе сказала Лили.

— А что? — он поднял бровь. — Просто интересно. Девушка появляется из ниоткуда, знает про Римуса то, чего знать не должна, и Дамблдор берёт её под личную опеку. Я всего лишь выражаю здоровое любопытство.

— Здоровое любопытство, — сказала Лили, — это когда спрашиваешь «откуда вы», а не когда допрашиваешь человека, который ещё чай не допил.

Сириус посмотрел на неё и рассмеялся — коротким, отрывистым смехом, похожим на лай. Гермиона вспомнила, как Гарри однажды описывал этот смех, и по спине пробежал холодок. Гарри. Она вдруг подумала, что Гарри никогда не увидит своего крёстного таким — молодым, дерзким, свободным. И эта мысль была такой острой, что ей пришлось сделать глоток чая, чтобы скрыть лицо.

— Ладно, ладно, — сказал Сириус, поднимая руки. — Молчу. Но ты сама понимаешь, — он посмотрел на Гермиону, — что вопросы будут. И не только у меня.

— Понимаю, — сказала она.

Сириус кивнул, словно ставя в этом разговоре точку, и повернулся к Лили, спрашивая что-то про Джеймса — где он, когда вернётся, брал ли карту. Лили отвечала вполголоса, и Гермиона, допивая чай, смотрела на них обоих и думала о том, что через час Дамблдор представит её Ордену, и тогда начнётся настоящая работа. А пока можно было просто сидеть и слушать, как двое молодых людей перебрасываются словами, не зная, что она знает оба их будущих — и надеется, что сумеет их изменить.

Дамблдор появился в дверях кухни, когда Гермиона допивала вторую чашку чая, а Сириус вполголоса пересказывал Лили какую-то историю про неудачную вылазку, в которой фигурировали два аврора и один министерский чиновник. При виде директора Сириус осёкся на полуслове, и в кухне сразу стало тихо.

— Рад видеть, что все уже познакомились, — произнёс Дамблдор. Он был одет в тот же тёмно-синий плащ, что и накануне, но держался чуть прямее, и взгляд его был ясным, отдохнувшим — если он вообще спал этой ночью, то, похоже, лучше Гермионы. — Через десять минут я попрошу всех собраться в гостиной. Не всех — тех, кто сейчас в доме. Нам нужно обсудить несколько вопросов.

Сириус бросил взгляд на Гермиону, но ничего не сказал, только кивнул и поднялся из-за стола. Лили вытерла руки полотенцем, поправила волосы и вышла вслед за ним, на ходу бросив Гермионе ободряющий взгляд. Дамблдор задержался на пороге, дождался, пока их шаги стихнут, и повернулся к Гермионе.

— Вы готовы?

— Да, — сказала она. — То есть… я не знаю, готова ли, но я понимаю, что это нужно сделать.

— Этого достаточно, — сказал он. — Помните: для них вы — беженка. Вы не обязаны отвечать на вопросы, которые покажутся вам опасными. Если кто-то спросит то, на что вы не хотите отвечать, — скажите, что это обсудим позже или наедине. Я поддержу.

Гермиона кивнула, и они вместе прошли в гостиную.

Комната была больше, чем та, где они говорили накануне, но такая же аскетичная: несколько стульев, старый диван с протёртой обивкой, пустой камин, в котором никто не разводил огонь, и длинный стол у стены, заваленный картами и какими-то бумагами. Когда Гермиона вошла, там уже собрались четверо: Сириус стоял у окна, засунув руки в карманы, Джеймс сидел на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу, Люпин занял дальний угол — он стоял, прислонившись к книжному шкафу, и держался так, чтобы видеть всех разом. Лили села на стул ближе к двери, и Гермиона заметила, что она выбрала место не случайно: оттуда удобно было и слушать, и уйти, если понадобится.

— Все в сборе, — произнёс Дамблдор, закрывая за собой дверь. — Благодарю. Прошу садиться.

Он остался стоять у камина, и все взгляды обратились к нему. Потом — к Гермионе. Она села на свободный стул и постаралась держать спину прямо.

— Как вы уже знаете, вчера вечером к нам обратилась эта молодая женщина, — начал Дамблдор. — Её зовут Гермиона Грейнджер. Она беженка с континента, её семья погибла от рук Пожирателей Смерти. Я лично проверил её показания — те из них, которые можно проверить, — и счёл их достаточными, чтобы предоставить ей убежище.

Он говорил медленно, спокойно, тщательно подбирая слова, и Гермиона поняла: он не лжёт. Он говорит ровно то, что можно сказать, не прибегая ко лжи. Беженка — правда: она бежала из своего времени. Семья погибла — правда: её родители в Австралии и не помнят её. Проверил показания — правда: легилименция была.

— Более того, — продолжал Дамблдор, — мисс Грейнджер владеет сведениями, которые могут оказаться полезными для Ордена. Я не буду раскрывать их сейчас. Достаточно сказать, что я считаю её присутствие здесь оправданным и необходимым.

Сириус, который до этого момента слушал молча, кашлянул.

— Профессор, простите, — сказал он, и в его голосе звучало ровно столько почтительности, чтобы не перейти в открытую дерзость, — но вы говорите загадками. Мы на войне. Люди приходят и уходят. Иногда они оказываются не теми, за кого себя выдают. Мы все это знаем. И если вы просите нас доверять ей, — он кивнул на Гермиону, — может, вы хотя бы намекнёте, почему?

Дамблдор посмотрел на него поверх очков. Взгляд был спокойным, но в нём мелькнуло нечто похожее на одобрение: Сириус спросил именно то, что должен был спросить.

— Я не прошу вас доверять ей сейчас, Сириус. Доверие — как растение: его не выдают приказом, его выращивают. И мисс Грейнджер, смею вас заверить, это понимает не хуже нас с вами.

— Понимаю, — сказала Гермиона. Голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но она заставила себя добавить громче: — Я не жду, что мне поверят на слово. Я знаю, что я здесь чужая. Но я готова отвечать на вопросы — те, на которые смогу ответить.

Джеймс, который до этого молча разглядывал её, вдруг подался вперёд:

— Почему ты пришла именно к нам? Если твоя семья погибла от Пожирателей, ты могла бежать куда угодно. Во Францию, в Америку. Почему ты искала Орден?

Гермиона встретила его взгляд. Глаза у него были карие — она только сейчас заметила это, — не зелёные, как у Гарри. Но форма лица, линия подбородка, даже то, как он чуть наклонял голову, слушая, — всё это было до боли знакомо.

— Потому что я не хочу прятаться, — сказала она. — Я хочу, чтобы то, что случилось с моей семьёй, не случилось с другими. И я знаю, что Орден — единственное место в Британии, где это возможно.

Джеймс смотрел на неё ещё секунду, потом кивнул — коротко, не удовлетворённо, но принимая ответ как допустимый.

Люпин не задавал вопросов. Он смотрел на неё из своего угла, и Гермиона знала: он уже догадался, что она не та, за кого себя выдаёт. Но он молчал — то ли из такта, то ли потому что решил дать ей время.

— Что ж, — произнёс Дамблдор. — Полагаю, на этом официальную часть можно завершить. Мисс Грейнджер останется здесь на правах гостьи. Её комната на третьем этаже. Прошу вас отнестись к ней с тем уважением, какого вы ожидаете от неё.

Он обвёл взглядом комнату, и все по очереди кивнули: Сириус — сдержанно, Джеймс — с лёгким любопытством, Люпин — почти незаметно, Лили — с открытой, тёплой улыбкой.

— А теперь, — сказал Дамблдор, — попрошу остаться Сириуса, Джеймса, Римуса и Лили. Мисс Грейнджер, вас я попрошу подождать в вашей комнате.

Гермиона поднялась и пошла к двери, чувствуя на спине взгляды — но теперь эти взгляды были уже не враждебными, а изучающими. Как будто она прошла первое испытание и теперь перешла в разряд «вероятно, не враг».

У двери она оглянулась. Лили чуть приподняла бровь и едва заметно кивнула — мол, всё хорошо. Гермиона вышла в коридор и закрыла за собой дверь.

Гермиона стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене, и пыталась унять сердцебиение. Из-за закрытой двери гостиной доносились голоса — Дамблдор что-то говорил, но слов было не разобрать. Она не пыталась подслушивать: во-первых, это было бы глупо, во-вторых, она слишком устала для новых тревог.

Она уже собиралась подняться к себе, когда входная дверь открылась и в прихожую вошёл человек.

Он был невысок, чуть полноват, в мятой мантии и с прилипшими ко лбу светлыми волосами. Дышал он тяжело, как после долгого бега, но, увидев Гермиону, сразу остановился и придал лицу выражение приветливой озабоченности.

— О! — сказал он. — Вы, должно быть, та самая девушка, о которой говорили. Я Питер. Питер Петтигрю.

Он протянул ей руку — пухлую, влажную. Гермиона посмотрела на эту руку и на мгновение замерла.

В её времени этот человек уже был мёртв. Он умер, задушенный собственной серебряной рукой, которую ему подарил Волан-де-Морт, — умер, потому что на долю секунды заколебался, и магия расценила это как предательство. Он был крысой в прямом и переносном смысле: двенадцать лет притворялся домашним питомцем семьи Уизли, спал в одной комнате с Роном, грелся на солнышке и ждал часа, когда сможет вернуть своего хозяина. Он предал Джеймса и Лили Поттер. Он убил двенадцать магглов и свалил вину на Сириуса. Он был самым жалким и самым опасным человеком из всех, кого Гермиона знала.

И сейчас он стоял перед ней — молодой, живой, ещё ничего не совершивший, — и протягивал ей руку с таким видом, будто они встретились на воскресном чаепитии.

Она заставила себя пожать эту руку. Ладонь у него была мягкая и слегка липкая.

— Гермиона, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Очень приятно, очень приятно, — закивал Петтигрю. Он явно не знал, что с ней делать, и от этого суетился ещё больше. — Вы к Дамблдору? Или уже… Вас, кажется, поселили?

— Меня поселили, — сказала Гермиона. — Я просто жду.

— Да-да, понимаю, — Петтигрю кивнул несколько раз подряд и бросил быстрый взгляд на дверь гостиной. — Там, кажется, совещание. Меня не позвали, ну что ж, я человек маленький.

Он засмеялся — негромко, заискивающе, — и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Она стояла в коридоре с человеком, который через три года скажет Волан-де-Морту адрес Лили и Джеймса. С человеком, который станет причиной их смерти. И она ничего не могла сделать — не сейчас, не здесь, не имея за спиной ничего, кроме слова Дамблдора и собственного знания, которое нечем подтвердить.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Петтигрю, не дождавшись ответа. — Рад знакомству.

Он ещё раз кивнул — как-то по-птичьи, дёргано, — и поспешил вверх по лестнице. Гермиона смотрела ему вслед и думала: этот человек предаст своих друзей. Предаст не потому, что его заставят, не потому, что у него не будет выбора, — а потому что он уже сейчас знает, на чьей стороне выгоднее быть.

Она глубоко вдохнула и пошла наверх. Впереди была долгая ночь и ещё более долгий день.

После обеда она помогла Лили убрать со стола — просто чтобы занять руки. Дом постепенно затих: Джеймс и Сириус куда-то ушли, Люпин закрылся у себя, Петтигрю не показывался. Гермиона поднялась к себе, села на кровать и принялась перебирать в уме всё, что знала о крестражах, — не для Дамблдора, для себя. Она составляла мысленный список: дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея. И каждый раз, доходя до конца, замолкала — потому что за змеёй шёл Гарри.

Ближе к вечеру за ней заглянул Люпин — просто передать, что Дамблдор вернулся и ждёт её в гостиной. За окном уже смеркалось.

Дамблдор стоял у пустого камина — казалось, он не переменил позы с утра. Но когда Гермиона вошла и он повернулся к ней, она заметила, что лицо его чуть осунулось. День у него, видимо, был долгий.

— Садитесь, мисс Грейнджер, — сказал он. — Прошу прощения, что заставил ждать. Некоторые дела не терпят отлагательств, даже когда речь идёт о крестражах.

Гермиона села. Дамблдор опустился в кресло напротив и несколько секунд молча смотрел на неё поверх очков.

— Я рассказал им ровно столько, сколько счёл нужным, — произнёс он наконец. — Они знают, что вы — не просто беженка. Они знают, что у вас есть сведения, важные для Ордена. Подробностей я не раскрывал. Пока.

— Понимаю, — сказала она.

— Теперь о том, ради чего я вас позвал. — Он сложил пальцы домиком. — У нас есть список крестражей. У нас есть понимание, чем их уничтожать. Но прежде чем двинуться дальше, нужно решить вопрос с Тайной комнатой. Яд василиска нам понадобится — рано или поздно.

— Вы говорили, что знаете человека, который мог бы открыть вход.

— Знаю, — подтвердил Дамблдор. — Но этот человек сейчас не состоит в числе наших друзей. Его имя — Северус Снейп.

Гермиона не отвела взгляда и не переспросила. Дамблдор, казалось, ждал реакции — и, не дождавшись, чуть заметно кивнул.

— Вы знали, — сказал он.

— Знала.

— И вы знаете, что он — Пожиратель Смерти. Приближённый Тома.

— Знаю.

— В моём времени, — сказала она, — он перешёл на вашу сторону. Но это случится позже. При обстоятельствах, которые… — Она запнулась. — О которых я пока не готова говорить.

Дамблдор помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду спрашивать. Но вы должны понимать: если мы не можем сейчас рассчитывать на Снейпа, то Тайная комната остаётся для нас закрытой. А значит, яда василиска у нас нет. И достать его в ближайшее время не получится.

— Значит, нужно начинать с того, что доступно, — сказала Гермиона. — С крестражей, которых можно найти без парселтанга. Дневник Тома Реддла у Малфоев. Медальон Слизерина на площади Гриммо.

— И то и другое — непросто, — заметил Дамблдор. — Малфои не отдадут дневник добровольно. А дом Блэков…

— Сириус, — сказала Гермиона.

— Именно. Я не уверен, что он согласится переступить порог родительского дома даже ради общей победы. Но другого пути, видимо, нет.

Он помолчал.

— Кольцо пока отложим. Я учёл ваше предупреждение о проклятии. Без противоядия или точного понимания, как его снять, идти туда — верная смерть.

Гермиона почувствовала, как внутри отпускает какой-то узел. Она боялась, что Дамблдор не послушает её и полезет в Литтл-Хэнглтон один.

— Завтра, — сказал он, поднимаясь, — я начну готовить вылазку за медальоном. Пока что вы свободны. Отдыхайте.

Она встала и пошла к двери. У порога остановилась.

— Профессор.

— Да?

— Я не всё могу рассказать. Не потому что не хочу. Просто… есть вещи, которые лучше не знать заранее.

Дамблдор долго смотрел на неё. Потом сказал:

— Я прожил достаточно, чтобы понимать это. Когда будете готовы — я здесь. А пока — спокойной ночи.

Гермиона вышла. Коридор был пуст. Она поднялась в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в тёмное окно. Где-то там, за этим стеклом, находился дом Блэков с медальоном внутри. Где-то — поместье Малфоев с дневником. Где-то — Снейп, который ещё не знает, что через несколько месяцев его жизнь перевернётся.

И где-то — Лили и Джеймс, которые сегодня вечером сидят вдвоём и не знают, что она, Гермиона, может изменить их судьбу. Или не может. Или не должна.

Глава 3 Медальон

Утро началось рано и без солнца. За окнами гостиной лежал тот особенный декабрьский сумрак, который не рассеивается даже к полудню, — серый, влажный, наползающий с улицы и липнущий к стёклам. Дамблдор стоял у пустого камина, и от него веяло холодом, хотя Гермиона знала, что он только что аппарировал откуда-то издалека. Сириус сидел на подлокотнике дивана, закинув ногу на ногу и нервно постукивая пальцами по колену. Гермиона заняла стул у двери.

— Сегодня мы идём за медальоном, — начал Дамблдор без предисловий. — Он находится в доме номер двенадцать по площади Гриммо. Это родовое гнездо Блэков, и, как вы понимаете, без одного из Блэков нам туда не попасть.

Сириус издал короткий смешок, похожий на кашель.

— Без одного из Блэков, — повторил он. — Звучит так, будто у меня был выбор.

— Выбора не было, — спокойно согласился Дамблдор. — Поэтому я прошу вас помочь.

— Вы просите, — сказал Сириус. — А могли бы просто приказать.

— Мог бы. Но вы знаете этот дом лучше меня. И вы знаете, что вас там ждёт. Я не хочу посылать вас туда без вашего согласия.

Сириус посмотрел на него, потом на Гермиону — так, будто она была свидетелем, которого он не звал.

— Ладно, — сказал он. — Но если там что-то пойдёт не так, я не отвечаю за последствия. Этот дом… — Он запнулся. — Там всё пропитано. Не просто тёмной магией — ненавистью. Моя мать вложила в эти стены столько проклятий, что они до сих пор дышат. И ещё Кикимер.

— Домовой эльф, — пояснил Дамблдор, видя, что Гермиона не понимает.

— Я знаю, кто такой Кикимер, — сказала она, и оба посмотрели на неё.

Она знала не просто кто. Она знала его — старого, сломленного, безумного от одиночества и верности мёртвому хозяину. Того Кикимера, который в её времени носил Гарри подгоревший хлеб и говорил «грязнокровка», но при этом сражался за Хогвартс с медальоном на груди. Здесь он ещё не встретил ни Гарри, ни её. Здесь он был просто одиноким рабом пустого дома.

— Откуда? — резко спросил Сириус.

Гермиона замялась на долю секунды.

— Дамблдор рассказал, — сказала она. — Перед тем как вы пришли.

Это была ложь, и Дамблдор знал это. Но он не поправил её — только чуть заметно качнул головой, и Сириус, кажется, этого не заметил.

— Кикимер ненавидит меня, — сказал Сириус. — Он обожал мою мать и моего брата, а меня терпел только потому, что вынужден был подчиняться. Сейчас он один в доме. Если он увидит меня, он либо нападёт, либо спрячет всё, что мы ищем.

— Мы справимся, — сказала Гермиона.

Сириус посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты вообще понимаешь, что мы ищем? — спросил он. — Медальон. Вещь, которую мой брат украл из пещеры Волан-де-Морта. Дамблдор сказал, что это крестраж. Что это значит?

— Это значит, что внутри этой вещи — часть души Волан-де-Морта, — ответила Гермиона. — Пока медальон существует, он не может быть убит. Ваш брат понял это и попытался уничтожить медальон, но не смог. Он погиб, пытаясь.

Сириус замер. Его пальцы перестали стучать по колену. В комнате повисла такая тишина, что Гермиона услышала, как на первом этаже скрипнула половица.

— Откуда ты знаешь про Регулуса? — спросил Сириус.

Он не повысил голоса, но в его тоне появилось что-то новое — не враждебность, а скорее опасение. Так говорят с человеком, который знает слишком много и непонятно почему.

— Я много чего знаю, — сказала Гермиона. — Но сейчас важнее другое: Кикимер был с ним. Кикимер видел, как он погиб. И он до сих пор хранит медальон как последнюю память о хозяине. Он не отдаст его просто так.

— Отдаст, — сказал Сириус жёстко. — Я прикажу.

— Прикажете, — повторила она. — А он возненавидит вас ещё больше. Или вы думаете, что приказ решит всё?

Сириус открыл рот, но Дамблдор поднял руку.

— Достаточно, — сказал он. — Мы не можем позволить себе ссориться перед вылазкой. Мисс Грейнджер, я понимаю ваше беспокойство. Сириус, я понимаю ваше нетерпение. Но давайте договоримся о главном: медальон нужен нам любой ценой. Как именно мы его получим — решим на месте. Сейчас наша задача — попасть в дом и найти его. Остальное — по обстоятельствам.

Гермиона кивнула. Сириус тоже — скупо, неохотно, но кивнул.

— Встречаемся в прихожей через десять минут, — сказал Дамблдор. — Одевайтесь теплее. В доме Блэков нет отопления.

Он вышел первым. Сириус задержался у двери и посмотрел на Гермиону.

— Ты странная, — сказал он негромко. — Ты появилась из ниоткуда, знаешь про моего брата то, чего не знает никто, и Дамблдор тебе верит. Я пока не понял, кто ты. Но я это выясню.

Она встретила его взгляд.

— Выясняйте.

Сириус хмыкнул и вышел, оставив дверь открытой. Гермиона посидела ещё немного, глядя в серое окно, потом встала и пошла одеваться. Впереди была площадь Гриммо.

Они аппарировали на угол площади — Дамблдор первым, за ним Гермиона, последним Сириус. Утренний сумрак сменился здесь ещё более густой серостью: низкие облака висели над крышами, и воздух был влажным и холодным, как дыхание погреба.

Площадь Гриммо была пуста. Дома по обе стороны стояли тёмные, с заколоченными окнами и облупившейся краской на фасадах — магглы обходили это место стороной, сами не понимая почему. В центре площади чахлый сквер с голыми деревьями тонул в грязном тумане. Гермиона поёжилась и поправила мантию.

Сириус стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на дом номер двенадцать. Его лицо окаменело.

Дом был точно таким, каким она его помнила: высокий, мрачный, с узкими окнами и чугунной оградой, на которой ржавчина проела замысловатые узоры. Краска на двери облупилась, обнажив тёмное дерево. На ступенях лежал слой серой пыли. Никто не входил сюда и не выходил. Но дом не был мёртвым — Гермиона чувствовала это кожей. Он ждал.

— Ненавижу это место, — произнёс Сириус негромко.

Это было сказано не ей и не Дамблдору — просто в воздух. Гермиона промолчала.

— Нам понадобится свет, — сказал Дамблдор, доставая палочку. — Внутри, я полагаю, темно.

— Там всегда темно, — ответил Сириус. — Шторы не открывали с тех пор, как умер отец. Мать говорила, что свет портит фамильное серебро.

Он шагнул к двери первым. Гермиона и Дамблдор двинулись следом.

Внутри пахло именно так, как она запомнила: плесенью, пылью, старой магией — сладковатой и тяжёлой, как засахаренный яд. Прихожая тонула во мраке. Свет от палочки Дамблдора выхватил из темноты длинный коридор, увешанный портретами в тёмных рамах. Гермиона знала: если издать громкий звук, портреты проснутся. Особенно тот, что задвинут плотной шторой в конце коридора, — портрет Вальбурги Блэк.

Сириус не стал зажигать свет. Он пошёл вперёд, и его шаги гулко отдавались от голых половиц. Гермиона заметила, что он старается не смотреть на стены.

— Кикимер обычно наверху, — сказал Сириус, не оборачиваясь. — Если он не услышал нас, то скоро услышит.

— Возможно, он уже услышал, — заметил Дамблдор.

С верхней площадки лестницы донёсся шорох — едва уловимый, как мышиная возня, но достаточно громкий в этой мёртвой тишине. Сириус замер. Гермиона машинально сжала палочку.

— Он здесь, — сказал Сириус.

Из темноты выступила сгорбленная фигура. Кикимер был именно таким, каким Гермиона его помнила, только моложе — настолько, насколько может быть моложе древний домовой эльф. Те же большие, выцветшие глаза, та же морщинистая кожа, те же лохмотья. Он стоял на верхней ступени, вцепившись в перила скрюченными пальцами, и смотрел на них.

— Хозяин Сириус, — проскрипел он, и в его голосе было ровно столько почтения, сколько в голосе человека, произносящего ругательство. — Хозяин вернулся в дом своей матери. Хозяин, который опозорил род Блэков. Хозяин, который дружит с грязнокровками и предателями крови.

— Заткнись, — бросил Сириус.

Кикимер не заткнулся. Он перевёл взгляд на Гермиону, и его рот скривился.

— Грязнокровка, — прошамкал он. — В доме Блэков. Сама пришла.

— Довольно, — произнёс Дамблдор спокойно, но с такой сталью в голосе, что Кикимер осёкся и перевёл взгляд на него. — Мы здесь не для того, чтобы сводить счёты. Мы ищем одну вещь, и, я полагаю, ты знаешь, о чём речь.

— Кикимер не знает, о чём говорит старый волшебник, — ответил эльф. — Кикимер хранит хозяйское добро. Кикимер никому ничего не отдаст.

— Медальон, — сказала Гермиона.

Она произнесла это негромко, но Кикимер вздрогнул так, будто его ударили. Его глаза, до этого смотревшие на неё с презрением, расширились.

— Что? — прохрипел он.

— Медальон Слизерина, — повторила она. — Тот, что хозяин Регулус забрал из пещеры. Тот, что вы с ним пытались уничтожить. Ты знаешь, где он.

Кикимер попятился. Его лицо исказилось — не злобой, а чем-то похожим на ужас.

— Откуда… — прошептал он. — Откуда грязнокровка знает про хозяина Регулуса? Про пещеру?

— Я знаю, что он велел тебе вернуться домой, — сказала Гермиона. — Знаю, что ты смотрел, как он умирал. Знаю, что ты не смог выполнить его последний приказ — уничтожить медальон. И знаю, что ты до сих пор хранишь его.

Кикимер отступил ещё на шаг. Его трясло. Он открыл рот, но из горла вырвался только хрип.

Сириус, стоявший в стороне, переводил взгляд с Гермионы на эльфа и обратно. Его лицо было бледным и застывшим.

— Что? — произнёс он глухо. — О чём она говорит? Регулус… что?

Гермиона не ответила ему. Она смотрела на Кикимера.

— Мы хотим закончить то, что начал твой хозяин, — сказала она. — Мы знаем, что это за медальон. Знаем, что внутри него — часть души Тёмного Лорда. Твой хозяин погиб, пытаясь его уничтожить. Мы сделаем это за него. Но для этого нам нужен медальон.

Кикимер молчал. Его глаза наполнились влагой, и он заморгал часто-часто, как ребёнок, который вот-вот заплачет.

— Кикимер не смог… — выдавил он. — Кикимер пробовал. Пробовал всё. Медальон не ломался. Кикимер наказывал себя за это. Наказывал много раз.

— Ты не виноват, — сказала Гермиона. — Это тёмная магия, с которой тебе не справиться. Но мы знаем, как её разрушить. Дай нам медальон — и твой хозяин упокоится с миром.

Долгую минуту ничего не происходило. Потом Кикимер, всё ещё дрожа, повернулся и зашаркал вверх по лестнице. Его шаги стихли наверху, и в доме снова стало тихо.

Сириус стоял у подножия лестницы. Он не двигался.

— Откуда ты знаешь про Регулуса? — спросил он. Голос у него был чужой — тихий, почти сиплый. — Этого не знал никто. Мы думали, что он просто… просто струсил. Дезертировал. Погиб по глупости. А ты…

— Не сейчас, — сказал Дамблдор мягко. — Сириус, я понимаю твоё потрясение, но сейчас не время. Объяснения будут позже.

Сириус не ответил. Он смотрел на Гермиону с выражением, которое она не могла прочитать. Это не была враждебность. Это было что-то больше похожее на страх.

Наверху снова послышались шаги. Кикимер возвращался. Он спускался медленно, сжимая что-то в костлявых руках. Остановился перед Гермионой и разжал пальцы.

Медальон лежал у него на ладони — тяжёлый, золотой, с зелёной змеёй на крышке. Гермиона узнала его мгновенно. Она видела этот медальон в своей палатке, на шее у Гарри, в руке Рона, заносящего меч. Сейчас он был холодным и неподвижным, но от него исходила волна такой тёмной, липкой магии, что ей стало дурно.

— Кикимер отдаёт медальон, — прошамкал эльф. — Кикимер не может его уничтожить. Но Кикимер надеется… надеется, что грязнокровка сдержит слово.

— Сдержит, — сказала Гермиона.

Она осторожно взяла медальон. Металл был ледяным. Она быстро убрала его в кисет, который дал ей Дамблдор, и затянула шнурок.

— Уходим, — сказал Дамблдор, и в его голосе послышалась непривычная резкость.

Гермиона шла за Дамблдором, придерживая кисет с медальоном, Сириус замыкал цепочку. До входной двери оставалось несколько шагов — она видела её в конце коридора, тёмную и тяжёлую, — когда за спиной у Сириуса что-то скрипнуло. Не половица. Не дверь. Что-то глубже — как будто сам дом вздохнул.

Сириус замер.

— Не оборачивайся, — сказал он негромко, и это было сказано не Дамблдору, а Гермионе.

Она всё равно обернулась.

Портрет Вальбурги Блэк, задвинутый плотной чёрной шторой в конце коридора, больше не был задвинут. Штора сдёрнулась сама собой, и из рамы на них смотрела старая женщина с лицом, перекошенным яростью. Глаза у неё были такие же, как у Сириуса, — светло-серые, — но налитые безумием.

— ТЫ! — завопила она, и от этого вопля у Гермионы заложило уши. — ПРЕДАТЕЛЬ КРОВИ! ВЕРНУЛСЯ В МОЙ ДОМ! ОСКВЕРНИЛ ЕГО СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ!

— Бежим, — сказал Сириус, но бежать было поздно.

Коридор позади них ожил. Доспехи, стоявшие у стены — старые, потемневшие от времени, — сдвинулись с места с лязгом, какого Гермиона не слышала с битвы за Хогвартс. Они не просто ожили — они двинулись на них, размахивая алебардой. Не магической — обычной, ржавой, но достаточно тяжёлой, чтобы проломить череп.

Дамблдор отреагировал первым. Его палочка описала короткую дугу, и воздух между ними и доспехами загустел, превращаясь в мерцающий щит. Алебарда ударила в него с лязгом и отскочила. Но доспехи не отступали. Они били снова и снова, механически, без устали, и щит начал дрожать.

— Это не просто заклятие, — сказал Дамблдор, и в его голосе Гермиона впервые услышала напряжение. — Здесь вложена воля. Кто-то напитал эти стены своей ненавистью.

— Мать, — бросил Сириус. Он стоял, направив палочку на портрет, но не колдовал — то ли не мог заставить себя, то ли знал, что это бесполезно. — Она вложила в этот дом всю себя. Всю свою злобу. Портрет не заткнуть, пока мы здесь.

Вальбурга Блэк продолжала вопить. Её голос бился о стены, отражался от потолка, ввинчивался в уши. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжимается — не страх, а какая-то глухая, иррациональная ярость, которую она не могла объяснить. Медальон в кисете стал холоднее, и она поняла: крестраж чувствует этот дом. Дом отвечает ему.

— Уходим, — сказала она, сжимая палочку. — Сейчас. Я прикрою.

— Ты? — Сириус посмотрел на неё с недоверием, но она уже шагнула вперёд.

— Протего максима, — произнесла она чётко, и щит, который она выставила, был не таким мощным, как у Дамблдора, но достаточным, чтобы прикрыть Сириуса, пока он пятился к двери.

Доспехи переключились на неё. Алебарда ударила в щит — раз, другой. Гермиона стиснула зубы и удержала его.

— Идите! — крикнула она.

Дамблдор распахнул входную дверь. Сириус схватил Гермиону за плечо и вытащил на крыльцо. Она споткнулась о порог и упала бы, если бы он не удержал. Дверь захлопнулась за ними с таким грохотом, будто дом проглотил камень.

Крики Вальбурги оборвались. Площадь Гриммо снова была тиха и пуста, и только серый туман полз по мостовой, облизывая ступени.

Гермиона стояла, тяжело дыша, прижимая руку к кисету. Медальон был ледяным. Пальцы онемели.

— Что это было? — спросил Сириус. — Она никогда так не реагировала на гостей. Даже на чужих.

— Это не она, — сказал Дамблдор. Он убрал палочку в складки плаща, но голос его оставался напряжённым. — Это дом отреагировал на медальон. Крестраж почувствовал что-то родственное в этих стенах. И ответил.

— То есть мы сами его разбудили, — сказала Гермиона.

— Можно сказать и так. — Дамблдор посмотрел на неё поверх очков. — Вы хорошо держались, мисс Грейнджер.

— Я просто выставила щит.

— Этого было достаточно.

Сириус молчал. Он стоял, ссутулившись, и смотрел на дверь родительского дома — ту самую, которую ненавидел с детства и которую только что захлопнул за собой в последний раз. Гермиона подумала, что он, возможно, никогда сюда не вернётся. И не знала, жалеть об этом или нет.

— Уходим, — сказал Дамблдор. — Аппарируем.

Сириус кивнул и протянул руку. Гермиона взяла её — холодную, твёрдую, — и через секунду площадь Гриммо опустела.

В штаб они вернулись в потёмках. Аппарация выбросила их на знакомую улицу — мокрую, продуваемую ветром, — и Гермиона, едва коснувшись земли, почувствовала, как отпускает железный обруч, стягивавший грудь последние полчаса. Дышать стало легче. Ноги, правда, гудели, а левая рука онемела от холода: кисет с медальоном по-прежнему тянул из неё тепло, и она уже начинала думать, не переложить ли его в карман мантии.

В прихожей горела одна-единственная лампа, и от её тусклого света тени на стенах казались глубже, чем нужно. Дом стоял тихий — ни шагов наверху, ни голосов. Гермиона стянула промокшие перчатки и сунула их в карман. Дамблдор уже шёл впереди, и его плащ развевался от быстрой ходьбы.

— В гостиную, — бросил он.

Сириус молча двинулся за ним. С лица его не сходило то самое выражение, какое бывает у человека, который только что узнал о близком что-то, чего не знал годами. Он не заговаривал. Гермиона не лезла.

В гостиной Дамблдор одним движением зажёг камин. Огонь вспыхнул не сразу — сначала пошёл дым, потом слабый язычок лизнул решётку и разгорелся в ровное, спокойное пламя. Дамблдор вынул медальон из кисета, который Гермиона положила на стол, и поднёс его ближе к свету. Змея на крышке блеснула зеленью, и в этом блеске было что-то отталкивающее — не просто золото и эмаль, а глубокая, застарелая тьма, пропечённая в металл.

— Да, — произнёс он после паузы. — Сомнений нет.

Он опустил медальон обратно на кисет и аккуратно завернул его, не касаясь голой рукой. Гермиона заметила это — и оценила.

— Что теперь? — спросил Сириус. Он стоял у двери, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел на медальон с тяжёлой смесью отвращения и усталости. — Мы его добыли. Дальше-то что? Он так и будет лежать у вас?

— Нет, — ответил Дамблдор. — Лежать он не будет. Крестраж — не та вещь, которую можно убрать в ящик и забыть. Я поищу способ его уничтожить. Это потребует времени и некоторых… приготовлений.

— Каких приготовлений? — спросил Сириус.

— Таких, о которых я расскажу, когда буду уверен в успехе. — Дамблдор посмотрел на него поверх очков, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни холодности — только спокойная, непробиваемая уверенность человека, который привык отвечать за всё. — Пока что достаточно знать, что медальон не останется в этом доме. Я запру его там, где он никому не причинит вреда. Никто из Ордена не будет подвергаться его воздействию — ни днём, ни ночью.

Сириус помолчал. Потом кивнул — коротко, но без прежней резкости.

— Ладно, — сказал он. — Вам виднее, профессор.

— Вам обоим нужно отдохнуть, — сказал Дамблдор. — Особенно вам, Сириус. Вы сегодня узнали о брате то, к чему не были готовы. Это не та ноша, которую стоит нести на плечах без сна.

— Я в порядке, — сказал Сириус.

— Не сомневаюсь. Но всё же — идите.

Сириус посмотрел на Гермиону. Она встретила его взгляд и не отвела. Что-то в его лице дрогнуло — не благодарность, не злость, а скорее вопрос, который он ещё не созрел задать. Потом он вышел, и дверь за ним закрылась почти беззвучно.

Гермиона осталась у камина. Дамблдор убирал медальон во внутренний карман плаща, и движения его были скупы и точны.

— Вы хорошо держались, мисс Грейнджер, — сказал он, не поднимая головы. — И с Кикимером, и на выходе. Я не ожидал, что дом отреагирует так бурно.

— Я тоже, — призналась она.

— Крестраж почувствовал родство со стенами. Ненависть притягивает ненависть — старая, как мир, история. — Он выпрямился. — Но медальон у нас. И это важно. Первый шаг сделан.

— А второй? — спросила она.

— Второй потребует осторожности. И кое-чьей помощи, которую я надеюсь получить. Но об этом — завтра.

Он двинулся к двери, и Гермиона поняла, что разговор окончен. Она не стала его задерживать. Подождала, пока его шаги стихнут на лестнице, потом села на подлокотник дивана и вытянула гудящие ноги.

В доме было тихо. Где-то наверху Сириус, возможно, лежал без сна и думал о брате. Где-то дальше по коридору Лили и Джеймс, возможно, обсуждали что-то негромкое, своё.

Глава 4 Принц Полукровка

Утро тянулось медленно и пусто. Гермиона проснулась рано — по привычке, въевшейся за месяцы в палатке, — но дел не было. Дамблдор ещё не звал, Сириус куда-то ушёл, и дом стоял тихий, только половицы поскрипывали под чьими-то шагами на первом этаже. Она просидела около часа у окна, глядя, как декабрьский свет пытается пробиться сквозь облака, и в конце концов занялась мантией.

Мантия лежала на стуле — та самая, в которой она пришла. Почти три недели без стирки, если не считать торопливых очищающих заклинаний, которые помогали, но не до конца. На подоле темнело пятно, посаженное ещё в том переулке, и рукав протёрся на локте. Гермиона взяла её в руки и задумалась, можно ли наложить ещё одну заплатку, не превратив мантию в лоскутное одеяло.

В дверь постучали — негромко, костяшками, как стучат не по делу, а просто чтобы обозначить присутствие.

— Да, — отозвалась Гермиона, не оборачиваясь.

Лили приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Её волосы, ещё не стянутые в обычный узел, рассыпались по плечам, и она выглядела не как будущая миссис Поттер, а как студентка, только что выбравшаяся из постели.

— Ты занята?

— Пытаюсь понять, может ли мантия прожить ещё неделю.

Лили перевела взгляд на мантию и скривила губы в сочувственной гримасе.

— Боюсь, прогноз неутешительный. — Она открыла дверь шире и прислонилась плечом к косяку. — У тебя есть что-то ещё?

— Рубашка и джемпер.

— И всё?

Гермиона пожала плечами. Она не привыкла жаловаться на такие вещи, и вопрос показался ей немного странным. Одежда — это просто одежда. В палатке они неделями ходили в одном и том же, и это никого не волновало.

Лили, однако, смотрела на неё так, словно прикидывала что-то в уме. Потом кивнула в сторону лестницы:

— Пошли.

— Куда?

— У меня целый шкаф вещей, которые я не ношу. — Она улыбнулась краешком губ. — Некоторые даже почти новые.

Гермиона хотела сказать, что не стоит, что она справится, что неудобно, — но Лили уже вышла в коридор, и отказываться было поздно.

В комнате Лили пахло иначе, чем во всём доме: не пылью и старым деревом, а чем-то цветочным, почти весенним. На подоконнике стоял горшок с растением, которое Гермиона не узнала, а рядом с кроватью громоздилась стопка книг по зельеварению. Лили распахнула скрипучий шкаф и принялась выкладывать вещи прямо на покрывало. Джемперы — один, другой, третий, все крупной вязки, приглушённых цветов. Блузки, сложенные аккуратными квадратами. Двое брюк из плотной ткани. И отдельно, на нижней полке, обувь — несколько пар, от разношенных туфель до крепких ботинок на шнуровке.

— Ты примерно моего размера, — говорила Лили, перебирая вещи. — Может, чуть ниже. Но это ерунда. Вот, смотри. — Она бросила ей джемпер тёмно-зелёного цвета. — Этот мне великоват. А ткань хорошая, шерсть с акрилом — тепло и не колется.

Гермиона поймала джемпер и провела ладонью по вязке. Мягкий.

— — И вот это, — Лили протянула синие брюки. — Джинсы у меня только одни, так что уж извини. А эти ничего, плотные, ветер не продувает.

Гермиона взяла брюки и принялась переодеваться. Стянула старую рубашку, надела блузку — бежевую, с маленькими пуговицами, — заправила её в пояс. Брюки сели почти как надо, только в длину оказались чуть больше, и она подвернула их снизу.

— Я думала, брюки будут хуже сидеть, — сказала она, разглядывая себя.

— А что, обычно не сидят?

— Обычно я беру джинсы. А джинсы — это всегда проблема. То жмут, то висят.

Лили обернулась от шкафа и посмотрела на неё с интересом.

— Джинсы — это проблема, с которой я готова мириться, — сказала она. — У меня одни, и я их берегу как зеницу ока. Джеймс говорит, что я в них как маггл.

— А ты?

— А я говорю, что магглы одеваются лучше нас. Ты вообще видела, в чём ходит Сириус?

Гермиона фыркнула, не удержавшись. Сириус действительно носил что-то среднее между рок-музыкантом и беглецом из Азкабана, хотя до Азкабана ему оставалось ещё много лет.

— Он хотя бы не носит мантию со звёздами, — сказала она.

— О, поверь, — Лили усмехнулась, — если бы ему дали мантию со звёздами, он бы носил. Но только чтобы вывести из себя Джеймса.

Гермиона натягивала джемпер через голову и чуть не застряла в вороте. Когда она вынырнула обратно, волосы разлетелись во все стороны, и Лили, увидев это, издала короткий смешок.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь ты похожа на человека.

— А до этого была на кого?

— На человека, который три недели не вылезал из одной мантии.

— Так и было, — призналась Гермиона.

Лили подошла и поправила ворот джемпера у неё на плечах — коротким, почти машинальным жестом. Гермиона замерла, не ожидая, но тут же расслабилась.

— Спасибо, — сказала она.

— Да не за что. — Лили отступила на шаг и скрестила руки на груди. — Ты вообще как? Осваиваешься?

— Понемногу. — Гермиона одёрнула джемпер. — Твой джемпер помогает.

— Это не мой джемпер, — поправила Лили. — Это наш общий джемпер. Мы тут всё делим, кроме палочек и женихов.

Гермиона улыбнулась — впервые за утро, и улыбка вышла сама собой, без усилия.

— А жениха ты, значит, не дашь?

— Джеймса? — Лили подняла бровь. — Если найдёшь ему применение — забирай. Только предупреждаю: он храпит.

Гермиона рассмеялась. Звук вышел коротким и немного сиплым, как будто она отвыкла смеяться, но это был настоящий смех, не дежурный.

— Откуда ты вообще? — спросила Лили.

Гермиона на секунду замялась. Она помнила легенду, которую Дамблдор озвучил Ордену: беженка с континента.

— Издалека, — сказала она. — Добиралась долго. Почти всё растеряла по дороге.

— Это заметно. — Лили не стала допрашивать дальше. Она просто выложила на кровать ещё пару блузок и чулки. — Примеряй. Что не подойдёт — вернём обратно.

Гермиона начала переодеваться. Стянула старую рубашку, надела одну из блузок — бежевую, с маленькими пуговицами, — и заправила её в брюки. Брюки оказались чуть длинноваты, и она подвернула их снизу, пробормотав:

— Кажется, я короче, чем думала.

— Это не ты короче, — отозвалась Лили, не оборачиваясь, — это все остальные выше, чем надо. Я в школе вечно была самой высокой среди девчонок. Кроме Макдональд — та вообще как каланча была.

— Макдональд? — переспросила Гермиона, натягивая джемпер.

— Мэри Макдональд. Мы с ней дружили. Она из Равенкло.

Гермиона ничего не ответила. Она не знала, жива ли ещё Мэри Макдональд в этом времени, и спрашивать не стала. Лили, кажется, тоже не хотела об этом думать, потому что тут же перевела разговор на другое:

— Ты шрамы прячешь? — спросила она, обернувшись. Гермиона как раз поправляла рукав джемпера, и на запястье мелькнула бледная полоска — след от ножа Беллатрисы. Не та надпись, что на предплечье, а другая, пониже.

— Не прячу, — сказала Гермиона. — Просто не показываю.

Лили кивнула, и Гермиона вдруг поняла, что Лили не спрашивает из вежливости. Ей самой знакомы шрамы — может, не на коже, а где-то глубже. Война оставляет метки на всех.

— Ну, показывай, — сказала Лили, и Гермиона послушно выпрямилась перед зеркалом.

Из зеркала на неё смотрела девушка в чужой одежде: тёмно-зелёный джемпер, синие брюки, подвернутые снизу, блузка с пуговицами, которые чуть поблёскивали в утреннем свете. Ботинки она ещё не надела и стояла в одних чулках, но в целом картина была ясна.

— Неплохо, — оценила Лили. — Зелёный тебе идёт.

— Я похожа на студентку, которая проспала лекцию и оделась в темноте.

— Значит, самое то для конспирации. — Лили улыбнулась. — Никто не заподозрит в тебе шпионку Ордена.

Она подошла ближе и поправила ворот джемпера на плечах Гермионы — коротким, почти материнским жестом. Гермиона замерла. Она не ожидала этого прикосновения, и оно отозвалось где-то внутри неожиданной благодарностью.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — Лили уже отступила на шаг и теперь складывала оставшиеся вещи обратно в шкаф.

— За всё это. — Гермиона неопределённо повела рукой. — За одежду.

Лили обернулась и посмотрела на неё.

— Ты воюешь с нами, — сказала она просто. — Мы должны помогать друг другу. И потом... — Она запнулась. — Иногда приятно сделать что-то нормальное. Просто подобрать кому-то джемпер. Как будто войны нет.

Гермиона встретила её взгляд и кивнула. Она понимала. За три месяца в палатке они с Гарри и Роном тоже цеплялись за любую мелочь, которая напоминала о нормальной жизни: за разговор о квиддиче, за дурацкую шутку, за ужин, приготовленный без магии. Именно эти мелочи держали на плаву. Именно они делали войну переносимой.

Лили протянула ей ботинки.

— Держи. Размер, правда, не обещаю.

Гермиона сунула ногу внутрь, зашнуровала. Ботинки оказались чуть великоваты, но на толстый чулок — в самый раз.

— Подошли, — сказала она.

— Вот и отлично.

Гермиона ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Теперь она была одета полностью. Одежда сидела хорошо — может, не идеально, но достаточно, чтобы не думать о ней весь день. И это было странное чувство: она не замечала, как тяжело ей было носить старую мантию, пока не сняла её.

— Я, наверное, пойду, — сказала она. — Дамблдор, кажется, хотел со мной говорить.

— Иди. — Лили махнула рукой. — Если что-то понадобится — ты знаешь, где меня найти.

У двери Гермиона обернулась.

— Лили.

— М?

— Спасибо. Правда.

Лили улыбнулась — не той дежурной улыбкой, какой встречают гостей, а настоящей, тёплой, с лёгкой смешинкой в уголках глаз.

— Беги уже. А то Дамблдор ждать не любит.

Гермиона вышла в коридор и закрыла за собой дверь. От джемпера пахло лавандой — или, может быть, это был запах комнаты Лили, приставший к ткани. Она вдохнула его и на секунду прикрыла глаза. А потом пошла вниз, к кабинету, где её уже, наверное, ждали.

Когда Гермиона спустилась, Дамблдор уже ждал её в той же комнате, что и в первый вечер. Он сидел за столом, подперев подбородок рукой, и читал какой-то пергамент. При виде неё он отложил его в сторону и снял очки.

— Мисс Грейнджер. Рад, что вы пришли. Прошу, садитесь.

Она опустилась на стул напротив. В камине горел огонь, но комната всё равно казалась холодной.

— Как ваша мантия? — спросил он, бросив взгляд на её плечо.

— Мантия в плачевном состоянии. Но мисс Эванс помогла мне с одеждой.

— Лили — добрая душа. — Дамблдор чуть улыбнулся. — Я рад, что вы нашли с ней общий язык.

Он помолчал, словно что-то обдумывая, потом продолжил:

— Я позвал вас, потому что пришло время двигаться дальше. Медальон у нас, и это хорошо. Но уничтожить его нечем. Яд василиска — единственное, что для этого годится, если не считать адского пламени, которое слишком опасно. А чтобы добыть яд, нужно попасть в Тайную комнату. Вход в неё, как вы знаете, требует змеиного языка.

— И вы знаете кого-то, кто может его открыть.

— Знаю. — Дамблдор сложил пальцы домиком. — Есть человек, который слышал парселтанг много раз. Он провёл рядом с Волан-де-Мортом достаточно времени, чтобы, возможно, суметь воспроизвести несколько слов.

— Северус Снейп, — сказала Гермиона.

— Да.

Она не удивилась. Она ждала этого имени с того момента, как он впервые упомянул Тайную комнату, и теперь, когда оно прозвучало, внутри что-то сжалось — не страх, но предчувствие.

— Он — Пожиратель Смерти, — сказал Дамблдор, — и один из самых способных. Не стоит его недооценивать. Но он также человек, у которого есть причины сомневаться в своём выборе. Я полагаю, вы знаете об этом больше, чем я.

— Знаю, — ответила она.

— Тогда вы понимаете, почему я прошу вас установить с ним контакт.

Гермиона молчала. Она ожидала, что Дамблдор попросит её об этом, но ожидание не делало просьбу легче.

— Почему я? — спросила она. — Вы могли бы послать кого-то из Ордена. Сириуса. Или пойти сами.

— Сириус Блэк — последний человек, с которым Снейп станет разговаривать. Их вражда началась в школе и не утихла до сих пор. А я… — Дамблдор чуть развёл руками. — Моё появление испугает его. Он решит, что это ловушка, и уйдёт в защиту. Мне нужно, чтобы он заинтересовался. Чтобы он услышал что-то, что заставит его задуматься.

— И это «что-то» — я.

— Вы знаете его будущее, мисс Грейнджер. Вы знаете, кем он станет и почему. Это знание — ваш единственный козырь, и оно достаточно весомо, чтобы он вас выслушал. — Он сделал паузу. — Но оно же делает вас уязвимой. Снейп умён и подозрителен. Если он заподозрит, что вы знаете слишком много, он либо попытается выяснить источник, либо устранит угрозу. Будьте осторожны.

Гермиона смотрела на огонь. Она вспомнила Снейпа из своего времени: профессора, который ходил по классу и ронял слова, как камни в воду. Который смотрел на неё с презрением и всё же защищал её, когда приходилось. Тот Снейп был сложным, но предсказуемым в своей сложности. Этот — нет. Этот ещё не прошёл через смерть Лили, ещё не стоял на холме над Годриковой Впадиной. Он был молод, зол и верил в то, что делал.

— Где он будет? — спросила она.

— Через два дня, ближе к вечеру, он придёт в Запретный лес. Он собирает ингредиенты для зелий — в это время года там можно найти редкие мхи и промёрзшие грибы. Я узнал это от человека, которому доверяю.

— И что я должна ему сказать?

— Правду, — ответил Дамблдор. — Не всю, конечно. Скажите, что вы знаете, кто он. Назовите его школьное прозвище — то, которое он сам себе придумал. Это заставит его слушать. А дальше — по обстоятельствам. Вы всегда хорошо импровизировали, насколько я мог заметить.

Она кивнула. В горле пересохло, но она не показала этого.

— Вы боитесь, — сказал Дамблдор. Это был не вопрос.

— Да, — ответила она.

— Это разумно. Страх — не помеха делу, если не давать ему управлять вами. Я верю, что вы справитесь.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Гермиона встала.

— Мисс Грейнджер, — окликнул он её у двери. — Если Снейп согласится говорить со мной — приводите его. Если нет — возвращайтесь одна. В любом случае, ваша безопасность важнее.

Она вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре было тихо. Она прислонилась к стене и постояла так, пока сердце не перестало колотиться где-то в горле. Через два дня она встретится с Северусом Снейпом — не с профессором, а с молодым Пожирателем, который ещё не знает, что его ждёт.

Ночь перед встречей тянулась долго, и Гермиона почти не спала.

Она лежала, натянув одеяло до подбородка, и смотрела в тёмный потолок. Мысли не желали укладываться в ровную цепочку — они метались, как испуганные птицы, и всё время возвращались к одному и тому же: через сутки она увидит Северуса Снейпа. Не профессора в развевающейся мантии, не шпиона, не человека, чью память Гарри будет разглядывать в Омуте. А молодого Пожирателя, который ещё никого не предал, никого не спас и, возможно, не собирается.

Она попыталась представить его лицо. В памяти всплывал только тот Снейп, которого она знала: резкие черты, глубокие складки у рта, сальные волосы и глаза, которые смотрели на неё с неизменным презрением все семь лет. Но тому Снейпу было под сорок. А этот — почти её ровесник. Девятнадцать. Может, двадцать. Она не знала точно, когда у него день рождения.

Что он скажет, когда увидит её? Что сделает? В её времени он был союзником, притворявшимся врагом. Здесь он — враг без притворства. Если он решит, что она представляет угрозу, он может напасть, не раздумывая. И она не знала, хватит ли ей сил и умения, чтобы защититься.

Она повернулась на бок и уставилась в стену. За стеной было тихо. Дом спал.

Где-то после полуночи она перестала пытаться уснуть и просто лежала, слушая, как ветер шуршит за окном. Потом провалилась в короткое, рваное забытьё, из которого её выдернул серый рассвет.

Утро она провела в странном оцепенении. Спустилась вниз, выпила чай, почти не чувствуя вкуса. Лили что-то говорила ей, она отвечала — кажется, невпопад. Потом поднялась к себе и долго сидела на кровати, глядя на ботинки, которые вчера дала ей Лили. Ботинки были крепкие, на толстой подошве, с аккуратной шнуровкой. В таких хорошо ходить по лесу. Она зашнуровала их тщательно, петля за петлёй, и затянула узлы.

Днём она аппарировала к опушке Запретного леса. Место было глухое, не то, где она бывала в своём времени, — дальше от Хогвартса, ближе к горам. Здесь деревья стояли плотной стеной, и снег ещё не выпал, но земля уже промёрзла и хрустела под ногами.

Она пошла вглубь, следуя указаниям Дамблдора. Поляна, где Снейп обычно собирал ингредиенты, находилась примерно в получасе ходьбы от опушки — старая ель, поваленный ствол, поросший мхом, и крошечный ручей, который в это время года почти пересыхал.

Лес был тих, но тишина эта не была мирной. В ней таилось что-то настороженное, как будто деревья прислушивались к её шагам. Гермиона шла, стараясь не хрустеть ветками, хотя смысла в этом не было: если Снейп уже здесь, он услышал её задолго до того, как она дойдёт.

Холод забирался под джемпер, щипал щёки. Она сунула руки в карманы и нащупала палочку. Та была тёплой — не магически, а просто от тепла тела, — и это немного успокаивало.

Она думала о том, что скажет. «Здравствуйте, профессор» — нет, глупо. Он ещё не профессор. «Северус Снейп»? Слишком официально, он сразу ощетинится. «Принц-полукровка» — да, это было то самое слово, которое Дамблдор велел использовать. Слово-ключ, которое должно выбить его из равновесия.

Она повторяла его про себя, пока шла, и с каждым шагом оно становилось всё тяжелее. Потому что она помнила, откуда оно взялось. Снейп придумал его в школе, когда был одиноким мальчишкой, прятавшимся от обидчиков в учебниках. Это имя было его тайной, его щитом. А она собиралась использовать его как оружие. Это было правильно и неправильно одновременно.

Поляна открылась внезапно — деревья расступились, и она вышла к поваленному стволу. Ручей журчал где-то слева, едва слышно. Мох на камнях серебрился инеем. Она остановилась, перевела дыхание и огляделась.

Никого.

Она подошла к поваленному стволу и села. Ждать. Ждать и слушать.

Лес вокруг неё затих — не так, как затихает перед грозой, а так, как затихает в присутствии хищника. Птицы смолкли, и ветер перестал шевелить верхушки елей. Гермиона почувствовала его раньше, чем увидела. Не звук, не движение — просто ощущение чужого присутствия, которое возникло где-то за спиной и медленно приближалось.

Она не обернулась. Она сидела, положив руки на колени, и слушала, как сердце отсчитывает удары.

Голос раздался у неё за спиной — низкий, ровный, без единой лишней ноты. Так говорят не для того, чтобы напугать, а потому что не видят смысла тратить дыхание на вежливость.

— Кто вы? И что вы здесь делаете?

Гермиона не вздрогнула. Она ждала этого — или думала, что ждала, — и всё равно сердце пропустило удар, прежде чем выровняться. Она медленно поднялась с поваленного ствола и обернулась.

Он стоял в нескольких шагах от неё, между двух елей, и палочка в его руке была направлена ей в грудь. Не угрожающе — просто наготове. Так держат инструмент, который привыкли пускать в ход без колебаний.

Он был молод. Вот что ударило её первым, хотя она готовилась к этому. Не просто молод — почти её ровесник. Лицо без морщин, без той глубокой складки между бровями, которая в её времени казалась вырезанной навечно. Волосы — тёмные, сальные, падающие на плечи, — были точно такими же, как она помнила. Но черты лица были мягче, подвижнее, и в них ещё не застыло то выражение, с которым он двадцать лет спустя будет смотреть на Гарри.

Одет он был не в мантию Пожирателя, а в простой чёрный плащ, потёртый на локтях, и высокие ботинки, забрызганные грязью. У ног его лежал наполовину собранный мешочек с ингредиентами — мох, какие-то грибы, пара склянок.

— Меня зовут Гермиона Грейнджер, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я здесь, чтобы поговорить с вами.

— Со мной? — Его голос сочился холодом. — Вы ошиблись. Я не разговариваю с незнакомками в лесу.

— Вы Северус Снейп, — сказала она.

Он не ответил. Его лицо не изменилось, но что-то в нём дрогнуло — не страх, а скорее мгновенная переоценка угрозы. Палочка в его руке чуть приподнялась.

— Кто вас прислал? — спросил он.

— Альбус Дамблдор.

На этот раз реакция была заметнее. Он не отступил, но словно подобрался, стал жёстче.

— Вы работаете на Дамблдора? — произнёс он, и теперь в его голосе сквозила уже не холодная вежливость, а что-то иное — любопытство пополам с опасением. — И вы думаете, что я стану с вами разговаривать после того, как вы произнесли это имя?

— Думаю, да, — сказала она. — Потому что я знаю о вас то, чего не знает никто.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— И что же?

— Вы — Принц-полукровка.

Усмешка исчезла. Он смотрел на неё, и лицо его менялось медленно, как лёд, идущий трещинами: сначала недоверие, потом замешательство, потом что-то тёмное, похожее на гнев. Но под всем этим — она увидела это — прятался страх. Не за жизнь. За тайну, которую он считал похороненной.

— Откуда вы знаете это имя?

— Знаю, — сказала она. — И этого пока достаточно.

— Достаточно для чего? — Он шагнул ближе. Теперь между ними было не больше двух шагов. — Вы приходите сюда одна, безоружная, называете имя, которого не знает никто, кроме меня, и думаете, что я просто выслушаю вас и отпущу?

— Я не безоружна, — сказала она. — И я не думаю, что вы меня отпустите. Я думаю, что вы меня выслушаете, потому что вам интересно.

Он замолчал. Взгляд его скользнул по её лицу, задержался на глазах, потом опустился ниже — на джемпер, на ботинки, на руки, которые она держала на виду, — и снова вернулся к лицу. Она видела, как он просчитывает варианты. Напасть, допросить, оглушить и уйти. Или остаться и узнать больше.

— Зачем вы здесь? — спросил он наконец.

— Дамблдор хочет с вами встретиться.

— Дамблдор хочет меня убить. Или запереть в Азкабане.

— Если бы он хотел вас убить, он бы не послал меня. Он бы пришёл сам.

Снейп посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Ветка над ними скрипнула под порывом ветра, и он вскинул голову, на мгновение отвлёкшись. Потом снова опустил взгляд на неё.

— Чего он хочет?

— Я не могу сказать здесь.

— Тогда я ухожу.

— Нет, — сказала она. — Не уходите.

Он замер на полушаге.

— Вы боитесь, — произнёс он.

— Да.

Это вырвалось само собой, и она не стала отнекиваться. Он смотрел на неё, и теперь в его глазах было что-то, чего она не ожидала. Не сочувствие — этого Снейп не умел. Но, может быть, слабая тень узнавания. Он тоже боялся — возможно, прямо сейчас, возможно, каждый день, — и то, что она не скрывала своего страха, каким-то образом сбило его с толку.

— Вы не понимаете, во что лезете, — сказал он тише, чем прежде.

— Возможно, — ответила она. — Но я здесь. И я прошу вас: выслушайте Дамблдора. Он хочет не вашей смерти, а вашей помощи. И вы сами знаете, что то, ради чего он просит, — важно.

Снейп долго молчал. Потом опустил палочку.

— Где и когда?

— Я сообщу.

Он кивнул — коротко, почти незаметно, — и отступил в тень между деревьями. Ещё мгновение — и его фигура растворилась в сумерках, не оставив ни звука, ни следа. Только мешочек с ингредиентами исчез вместе с ним.

Гермиона выдохнула. Колени дрожали — она только сейчас это заметила. Она опустилась на поваленный ствол и некоторое время просто сидела, глядя на то место, где он только что стоял.

Она ожидала чего угодно: нападения, угроз, допроса. Но не того, что он спросит «вы боитесь» и выслушает ответ. И не того, что в какой-то момент его глаза напомнят ей того Снейпа, который смотрел на неё из Омута памяти, — не врага, а человека, уставшего прятаться.

Она посидела ещё немного, потом поднялась и пошла обратно через лес. Темнело. Ветер усилился, и ветки раскачивались над головой, роняя на плечи ледяные капли. Гермиона шла и думала, что ничего не закончилось.

Глава 5 Контакт

Неделя вышла серая и ровная, как декабрьское небо над Лондоном. Штаб жил своей обычной жизнью — совещания, дежурства, вылазки, которые Гермиона не всегда замечала, потому что ей пока не давали заданий. Она занималась тем, что подворачивалось под руку, а подворачивалось в основном хозяйство.

На второй день Лили позвала её разбирать кладовку под лестницей. Там обнаружились мешки с крупой, три сломанных котла и целый ящик склянок с полустёртыми этикетками. Пахло от них так, будто внутри когда-то варили что-то сложное и давно прокисшее.

Лили приподняла одну склянку за горлышко, вгляделась в надпись и присвистнула.

— Семьдесят пятый год. Настойка от фурункулов. Кому-то понадобилось аж три дюжины. — Она покрутила склянку в пальцах. — Меня тогда ещё в Хогвартсе держали, и фурункулы меня не интересовали. А кто-то, выходит, уже варил.

Гермиона взяла у неё склянку и провела пальцем по пыльному стеклу. Этикетка пожелтела, чернила выцвели, но дату ещё можно было разобрать. Она подумала о том, что в семьдесят пятом её родители даже не были знакомы — познакомятся позже, через общих друзей, на каком-то ужине, о котором мама любила рассказывать. А она сама была не просто ребёнком, а полным отсутствием. И от этого становилось странно — стоять здесь, в чужом времени, и держать в руках вещь, которая старше тебя на целую жизнь.

— Может, пригодится, — сказала она и поставила склянку обратно.

— Вряд ли, — ответила Лили. — Но выкидывать жалко.

Они продолжили разбирать кладовку. Лили сортировала банки, Гермиона вытирала пыль с полок, и работа была нехитрая, почти успокаивающая. Лили рассказывала про свадьбу — не жалуясь и не хвастаясь, а так, как рассказывают подруге за чаем: что платье уже почти готово, что церемония будет скромной, что Джеймс хочет позвать всю команду по квиддичу, а она — только близких.

Дни шли. Гермиона читала старые отчёты Ордена, которые дал ей Люпин, — сухие строчки о перемещениях Пожирателей, о нападениях на маггловские районы, о пропавших связных. Читать было тяжело, но она заставляла себя: это была её война, и нужно было знать её изнутри. Вечерами она спускалась в гостиную, садилась у камина и слушала, как остальные обсуждают дела. Иногда к ней подсаживался Люпин и спрашивал, как она. Она отвечала, что нормально. Он кивал и не лез дальше.

Снейп не давал о себе знать. Гермиона не знала, придёт ли он вообще, и не пыталась угадать. Она сделала то, о чём просил Дамблдор: установила первый контакт, назвала имя, которое должно было его зацепить. Остальное зависело не от неё.

На шестой день её вызвал Дамблдор. Она вошла в кабинет — всё тот же стол, та же лампа, тот же зелёный абажур, — и по его лицу увидела: что-то сдвинулось.

— Я получил ответ от нашего общего знакомого, — произнёс он, и в его голосе звучала та особая интонация, с какой он сообщал новости, которые сам считал хорошими, но не торопился навязывать эту оценку собеседнику. — Он согласен встретиться. Завтра, в сумерках, та же поляна в Запретном лесу. Он поставил одно условие: я должен прийти один.

Гермиона выслушала молча.

— Но мы оба понимаем, — продолжил Дамблдор, — что условие это продиктовано осторожностью, а не существом дела. Он хочет говорить со мной, но согласился на разговор только после встречи с вами. Вы — та переменная, которая изменила уравнение. — Он поправил очки. — Поэтому вы пойдёте со мной. Спрячетесь за деревьями и будете ждать. Когда понадобится — я вас позову.

— Он будет недоволен.

— Почти наверняка. Но он не уйдёт. Если бы он хотел уйти, он бы не ответил вовсе.

Гермиона кивнула. Они условились о времени и о том, как она подаст знак, если заметит что-то подозрительное.

Сумерки в Запретном лесу наступали не с неба, а прорастали из-под корней — снизу вверх, от промёрзшей земли к верхушкам елей. К тому времени, как Дамблдор и Гермиона добрались до поляны, свет почти угас. Гермиона встала за старой елью, шагах в десяти от поваленного ствола. Холод сразу пробрался под джемпер, но она не шевелилась — просто прижалась спиной к шершавой коре и стала ждать.

Дамблдор сел на поваленный ствол. Он не прохаживался, не оглядывался — просто сидел, опершись руками о колени, и смотрел в темноту.

Снейп появился бесшумно и не с той стороны, откуда его ждали. Выступил из-за деревьев слева — тёмная фигура, почти неотличимая от сумерек. Палочка в руке, но не направлена — просто наготове.

— Вы хотели говорить, — произнёс он. Голос ровный, холодный, без приветствия. — Говорите.

Дамблдор не встал.

— Благодарю, что пришли. Я понимаю, чего вам стоило это решение, и не стану притворяться, будто оно было лёгким.

— К делу, — оборвал Снейп. — Для любезностей здесь холодно.

Дамблдор чуть наклонил голову, принимая это, и замолчал — но не как человек, которому нечего сказать, а как человек, который взвешивает, с чего начать.

— Вы находитесь в положении, которое не назовёшь простым, Северус. Вы — Пожиратель Смерти. Приближённый Тома Реддла. Он доверяет вам настолько, насколько вообще способен кому-либо доверять. Но вы также — человек, который когда-то заботился о тех, кто сейчас по другую сторону. О тех, кому угрожает ваш господин. Я говорю не о политике.

Снейп не шевельнулся, но что-то в его позе изменилось — стало более жёстким.

— Вы не имеете права, — произнёс он тихо.

— Не имею, — согласился Дамблдор. — Но я знаю. И я предлагаю вам возможность. Не прощение — его я дать не могу. Не искупление — его вы, возможно, никогда не найдёте в моих глазах. Возможность защитить то, что вам дорого, пока ещё есть что защищать.

Снейп молчал. Молчание затягивалось, и ветер, пробравшийся сквозь ели, шевельнул его волосы.

— Что вы хотите? — спросил он наконец.

— Информацию. То, что вы слышите и видите рядом с Томом. Его планы, перемещения, слабости. А когда придёт время — помощь с одним делом, которое требует змеиного языка. Вы слышали парселтанг достаточно часто, чтобы, возможно, суметь воспроизвести несколько слов. Этого хватит, чтобы открыть дверь, которую иначе не открыть никому из нас.

Снейп нахмурился.

— Зачем вам парселтанг?

— За этой дверью находится то, что поможет остановить Тома, — ответил Дамблдор. — Большего я пока сказать не могу.

— Вы предлагаете мне стать шпионом.

— Я предлагаю вам стать тем, кем вы, возможно, уже являетесь.

Ветер прошёлся по поляне, и Снейп вдруг вскинул голову. Его взгляд скользнул по краю леса и задержался на старой ели. Гермиона почувствовала, как он её заметил — не увидел, но учуял.

— Вы не один, — сказал он. Голос его мгновенно похолодел. — Вы сказали, что придёте один.

— Я принял ваше условие, — ответил Дамблдор спокойно, — но я не мог не привести с собой человека, без которого этот разговор вообще не состоялся бы. Мисс Грейнджер, выходите.

Гермиона вышла из-за ели. Снейп перевёл взгляд на неё, и она ожидала гнева — но вместо гнева увидела что-то похожее на мрачное удовлетворение, как будто он уже догадался, что она здесь, и теперь получил подтверждение.

— Разумеется, — произнёс он. — Я должен был догадаться.

— Я из тех, кто доводит дело до конца, — сказала она.

— И что же это за дело? Что такого важного вы хотите мне предложить, ради чего стоило бы рисковать жизнью?

— То же, что и он. — Она кивнула на Дамблдора. — Шанс.

Снейп долго смотрел на неё, и она чувствовала, как между ними пробегает ток — не дружеский, не враждебный, а какой-то третий. Потом он перевёл взгляд на Дамблдора.

— Я буду передавать информацию, — сказал он медленно, — через неё. Только через неё. Остальным я не доверяю.

— Я не просил вас доверять остальным, — ответил Дамблдор. — Встречи раз в неделю, места будете назначать вы. Никто, кроме нас троих, не будет знать о вашей роли.

Снейп сунул палочку в складки плаща.

— Первая информация будет через три дня. Место я сообщу. — Он посмотрел на Гермиону. — И запомните: если кто-то ещё узнает — я уйду.

Он развернулся и исчез между деревьями. Через несколько секунд лес снова стал просто лесом — тёмным, холодным, неподвижным. Дамблдор поднялся с поваленного ствола и отряхнул плащ.

— Ну вот, — сказал он, и в его голосе Гермиона услышала что-то среднее между удовлетворением и усталостью. — Начало положено.

Она ничего не ответила. Она стояла и смотрела в темноту, туда, где только что был Снейп, и думала, что теперь всё пойдёт иначе — не только для неё, но и для него.

На следующий день они шли через лес в полной тишине, и каждый шаг отдавался хрустом промёрзшего мха под ногами. Дамблдор шагал первым — не крадучись, а так, как ходят люди, которым незачем прятаться. Гермиона следовала за ним, стараясь держаться тени старых елей. Когда до поляны осталось не больше сотни футов, Дамблдор остановился и указал на поваленный ствол.

— Здесь, — сказал он негромко. — Вы будете стоять за той елью. Если он заметит вас до того, как я подам знак, — выходите. Если нет — ждите, пока позову.

— А если он нападёт на вас?

— Тогда тем более выходите. Но я не думаю, что до этого дойдёт. Он слишком умён, чтобы нападать на противника, чьих карт он не видит.

Гермиона встала за елью. Кора была шершавой и холодной, и она прижалась к ней спиной, чувствуя, как холод медленно просачивается сквозь джемпер. Она слышала собственное дыхание и далёкий хруст ветки где-то справа — может, зверь, а может, и нет.

Дамблдор сел на ствол, опёрся руками о колени и стал ждать.

Снейп появился не с той стороны, откуда его ждали, и не тогда, когда его ждали. Только что поляна была пуста, пронизана косыми лучами закатного света, — и вот он уже стоял у края, в тени разлапистой ели, и палочка в его руке была опущена, но не убрана. Гермиона заметила, как он оглядел поляну — быстро, цепко, — и лишь потом шагнул вперёд.

— Вы хотели говорить, — произнёс он. Голос был ровный, без приветствия и без угрозы. — Говорите.

Дамблдор не встал. Он чуть склонил голову к плечу, разглядывая Снейпа с тем спокойным, изучающим вниманием, какое бывает у очень старых людей, которые давно перестали бояться.

— Благодарю, что пришли, Северус. Я понимаю, чего вам стоило это решение, и не стану притворяться, будто оно было лёгким.

— К делу, — оборвал Снейп. — Для любезностей здесь холодно.

Дамблдор выдержал паузу — ровно такую, чтобы стало ясно: он не подчиняется чужому приказу, а просто принимает его к сведению.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда позвольте мне говорить прямо. Вы — человек, который знает цену своему таланту и понимает, что он стоит большего, чем роль, которую вам отводят. Вы придумали имя, которое не должен знать никто, и хранили его как броню. Вы слышали то, что не слышал почти никто из ныне живущих, — язык, на котором говорит самая опасная тварь этого столетия. И вы, полагаю, догадываетесь, что Том Реддл не вечен.

Снейп слушал, не перебивая, но пальцы его сжались на палочке чуть крепче.

— К чему вы ведёте?

— К тому, что я знаю, как остановить его. Не на время — навсегда. Для этого мне понадобятся союзники, и один из них — вы.

— Вы предлагаете мне предать Тёмного Лорда.

— Я предлагаю вам предать человека, который рано или поздно предаст вас. — Дамблдор подался вперёд. — Том не терпит равных. Он не терпит даже близких. Вы умны, Северус, и вы уже это понимаете. Иначе вы бы не пришли.

Снейп усмехнулся — коротко, криво.

— Вы льстите мне, Дамблдор. Но лесть — не аргумент.

— Аргумент у меня один, — сказал Дамблдор спокойно. — Вы знаете, что я знаю нечто, чего не знает Том. Вас насторожило имя «Принц-полукровка» не потому, что оно секретное, — а потому, что его назвала посторонняя. Девушка, которая не должна была его знать. Вы пришли сюда не из страха и не из любопытства. Вы пришли, потому что хотите понять, откуда мне это известно. И я готов вам ответить — но не здесь и не сегодня.

Снейп долго молчал. Потом посмотрел на Дамблдора — прямо, без вызова, но и без уступки.

— Чего вы хотите взамен?

— Информацию. То, что вы видите и слышите, находясь рядом с Томом. Его планы, его слабости, его следующий шаг. Я не прошу вас раскрывать всё сразу. Я прошу вас наблюдать. А когда придёт время — и вы убедитесь, что мои слова не расходятся с делом, — вы поможете мне с одним делом. Тем, что требует определённых навыков.

— Парселтанг, — произнёс Снейп.

— Да.

Они смотрели друг на друга, и между ними повисло то напряжённое, почти звенящее безмолвие, которое бывает только перед решающим ходом. Потом Снейп резко повернул голову — и Гермиона поняла: он что-то заметил. Не увидел, а скорее услышал — хруст, дыхание, что-то такое, что выдало её присутствие за деревьями.

— Вы не один, — бросил он, и в его голосе зазвенел металл. — Вы сказали, что придёте один.

— Я сказал, что принимаю ваше условие, — поправил Дамблдор, ничуть не смутившись. — Но я не мог не привести с собой человека, которому вы обязаны этим разговором. Мисс Грейнджер, выходите.

Гермиона вышла из-за ели. Она чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле, но лицо держала спокойным. Снейп перевёл взгляд на неё, и она увидела в его глазах целую гамму: гнев, досаду и, возможно, искру узнавания.

— Вы, — сказал он.

— Я.

— Вы следили за мной.

— Ждала неподалёку, — сказала она. — Это другое.

— Вы нарушили уговор.

— Уговора не было. Вы велели ему прийти одному, но я не обещала остаться дома.

Снейп смотрел на неё, и она чувствовала, как он сканирует её — не магически, а просто взглядом. Потом уголок его рта дрогнул — не улыбка, а тень, — и он отвернулся.

— Я подумаю над вашими словами, — сказал он, и было неясно, к кому он обращается — к Дамблдору или к ней. — Если я решу, что разговор стоит продолжения, я найду способ сообщить. Не вы — я.

— Мы будем ждать, — ответил Дамблдор.

Снейп шагнул в тень и исчез. Ветка, которую он задел плащом, ещё качалась, но его самого уже не было — только холодный воздух и тишина.

Дамблдор поднялся со ствола, отряхнул мантию и посмотрел на Гермиону.

— Ну вот, — сказал он. — Он не сказал «да». Но он и не сказал «нет». Для первого раза это больше, чем я ожидал.

Гермиона всё ещё смотрела в темноту, куда ушёл Снейп. Она понимала, что он унёс с собой все вопросы, которые не задал, — и что когда-нибудь они вернутся.

На следующее утро после возвращения из леса Гермиона спустилась на кухню, когда дом ещё толком не проснулся. Ей не спалось — после вчерашней встречи мысли ворочались тяжёлые, и лежать без дела было хуже, чем делать хоть что-то. Она думала о Снейпе — и не хотела о нём думать. Она думала о том, что война идёт, а она сидит в штабе без определённого занятия, и это было невыносимо.

На кухне горел свет. Лили стояла у плиты и, судя по выражению лица, вела безмолвный спор с чайником, который никак не хотел закипать. Волосы она уже собрала в узел, но несколько прядей выбились и прилипли к виску — видимо, она с самого утра возилась с чем-то мокрым.

— Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросила Гермиона, входя.

— Иногда, — ответила Лили, не оборачиваясь. — Но не сегодня. У меня полный котёл антидотов, и если я их не доварю к среде, мракоборцы останутся без противоядий. А мракоборцы без противоядий — это, знаешь ли, очень недовольные мракоборцы.

Она наконец сняла чайник и плеснула кипятку в чашку. Движения были быстрыми, резкими — так двигаются люди, которые привыкли всё делать сами и не ждать помощи. Гермиона смотрела на неё и вдруг поняла то, что должна была понять раньше: Лили не просто живёт в штабе. Она работает на Орден — и работает много.

— А я думала, ты просто… — Гермиона замялась. — Ну, что ты здесь потому что Джеймс здесь.

Лили обернулась и смерила её взглядом, в котором читалась не обида, а скорее весёлое недоумение.

— Ты правда так подумала?

— Ну… — Гермиона почувствовала, как щёки теплеют. — Прости.

— Да ладно, — Лили махнула рукой, и по её лицу пробежала усмешка, — я не обижаюсь. Но если хочешь знать, Дамблдор выяснил, что я сдала ЖАБА по зельям на «превосходно», и с тех пор я здесь вроде полевого аптекаря. — Она кивнула в сторону подсобки. — Там у меня лаборатория. Противоядия, крововосстанавливающие, общеукрепляющие. Иногда защитные амулеты, но это уже когда совсем прижмёт. Мракоборцы присылают заказы, а я выполняю.

Гермиона перевела взгляд на дверь подсобки. Она и не подозревала, что там целая лаборатория.

— И давно ты этим занимаешься?

— С полгода, наверное. — Лили наконец села и взяла чашку. — Сразу после школы. Мы все тогда думали, что война — это… ну, ты понимаешь. Что мы вот-вот победим, что всё ненадолго. А потом оказалось, что это надолго. И что кому-то нужно варить зелья.

— И ты вызвалась.

— Ну не Сириусу же, — фыркнула Лили. — Ты видела, как он обращается с котлом?

Гермиона невольно улыбнулась. Она не видела, но легко могла вообразить.

— Слушай, — сказала она, и голос прозвучал серьёзнее, чем она собиралась, — я ведь могу помочь. Я сдала ЖАБА по зельям. Не на «превосходно», но достаточно, чтобы не взорвать штаб.

Лили поставила чашку и посмотрела на неё с интересом — тем самым, каким смотрят на человека, который вдруг оказался полезнее, чем ты думал.

— Ты? — Она склонила голову. — А где ты вообще училась? В Хогвартсе я тебя не помню, а я, знаешь ли, запоминаю людей. Особенно тех, кто разбирается в зельях, — таких у нас на потоке было раз-два и обчёлся. Ты, часом, не из Шармбатона? Или из Дурмстранга? — Она вдруг прищурилась и подалась вперёд, разглядывая Гермиону с шутливой подозрительностью. — Или ты вообще бабушка, искупавшаяся в зелье молодости, и поэтому я тебя не помню?

Гермиона на секунду замерла, но тут же заметила, как дрогнул уголок рта Лили, — и выдохнула. Шутка. Всего лишь шутка. Лили не допрашивает — она просто не может удержаться, чтобы не подколоть.

— Ни то, ни другое, ни третье, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я училась за границей. Родители много переезжали, так что я сменила не одну школу. А в Хогвартсе бывала наездами — один из моих наставников работал там и иногда приглашал на практические занятия.

Лили выслушала и медленно кивнула, но Гермиона видела по её глазам, что та не вполне удовлетворилась ответом. Впрочем, Лили не стала допрашивать дальше. Вместо этого она допила чай и поднялась.

— Ну, слава Мерлину. А то я уже начала пересчитывать годы и думать, не старею ли я. — Она кивнула в сторону подсобки. — Значит, зелья. Идём.

Она провела Гермиону в крошечную каморку под лестницей, заставленную склянками с этикетками, исписанными аккуратным почерком. Пахло сушёными травами, уксусом и чем-то металлическим. На столе стояли три котла разного размера.

— Крововосстанавливающее, — сказала Лили, снимая с полки пустой котёл и пододвигая к Гермионе. — Рецепт знаешь?

— Конечно.

— Тогда вперёд. Посмотрю, не взорвёшь ли ты нам штаб. А то Джеймс мне этого не простит — он только вчера говорил, что ему надоело жить в палатке.

Гермиона закатала рукава и взялась за нож. Она резала корень имбиря мелкими кубиками, и Лили, наблюдавшая за ней, вдруг присвистнула.

— Ты режешь слишком мелко. Имбирь нужно крупными кусками.

— Если резать крупно, зелье дольше настаивается, — возразила Гермиона. — А мелкая нарезка позволяет ему отдать весь сок быстрее. Нужно только уменьшить время варки на две минуты, и эффект будет тот же.

Лили нахмурилась. Она пересчитала что-то в уме, и её брови поползли вверх.

— Никогда так не пробовала. — Она помолчала. — Но это же гениально. Где ты этому научилась?

Гермиона опустила нож. Мысль о том, чтобы сказать правду — что она научилась этому от самого Снейпа, только много лет спустя, — мелькнула и погасла.

— Прочитала в одной книге, — сказала она. — Старой. Без обложки.

— И где эта книга сейчас?

— Не знаю. Потерялась.

Лили долго смотрела на неё. Гермиона уже привыкла к этому взгляду — его бросали все, кто сталкивался с ней в этом времени: Люпин, Дамблдор, Сириус. Взгляд, который говорил: «ты что-то скрываешь». Но, как и все остальные до неё, Лили не стала допрашивать. Вместо этого она взяла с полки вторую ступку и поставила рядом.

— Ладно, — сказала она. — Если ты знаешь такие тонкости, то возьми ещё котёл. Антидоты для мракоборцев — пять дюжин, к среде. Я одна с ними уже неделю вожусь.

Она уже отвернулась, но потом бросила через плечо:

— И если ты окажешься шпионкой, имей в виду: я лично прослежу, чтобы тебе достался самый медленный яд.

— Договорились, — сказала Гермиона, и, кажется, улыбнулась впервые за всё утро.

С этого утра всё изменилось — не резко, не вдруг, а так, как меняется погода в декабре: вроде бы то же небо, тот же холод, но что-то уже сдвинулось.

Первым, кто заметил Гермиону за котлом, оказался Сириус. Он заглянул в подсобку в поисках чая, который Лили предусмотрительно спрятала повыше, и застыл на пороге, увидев Гермиону с ножом в одной руке и пучком сушёной полыни в другой.

— О, — сказал он. — У нас теперь два аптекаря.

— У нас теперь два зельевара, — поправила Лили, не отрываясь от ступки. — И не мешай, у неё антидоты.

— Я не мешаю, я восхищаюсь, — ответил Сириус, скрещивая руки на груди. — Наконец-то в этом доме появился кто-то, кто делает что-то полезное. А то я уже устал.

— Ты вообще хоть раз в жизни что-то полезное сделал? — поинтересовалась Лили.

— Я приношу радость.

— Ты приносишь хаос.

— Это одно и то же.

Гермиона слушала их перепалку краем уха и продолжала резать. Сириус, как она уже поняла, был из тех людей, которые не могут пройти мимо, не вставив шутку, и это было его способом принимать реальность. Он не доверял ей до конца — она чувствовала это по его взглядам, коротким и оценивающим, — но шутил с ней так же, как с Лили. И это уже было знаком.

Через несколько дней зашёл Джеймс — не в подсобку, а на кухню, когда Гермиона и Лили пили чай после шестичасовой варки. Он был взъерошенный и слегка замёрзший после ночной вылазки, и, увидев их, остановился.

— Вы двое вообще спите?

— Иногда, — ответила Гермиона, не сговариваясь с Лили, и Лили фыркнула в чашку.

Джеймс перевёл взгляд с одной на другую, и на его лице появилось выражение, которое Гермиона не смогла бы описать иначе как «смесь ужаса и умиления».

— Их теперь двое, — сказал он в пространство. — Сириус! У нас их две!

— Я знаю! — донёсся голос Сириуса откуда-то сверху. — Я уже видел!

Джеймс покачал головой и рухнул на стул, стягивая перчатки. Он больше ничего не сказал, но Гермиона заметила, как он посмотрел на неё, прежде чем отвернуться, — не враждебно, а скорее задумчиво, словно прикидывая, насколько она теперь часть их жизни.

С Люпином было иначе. Он не заглядывал в подсобку и не отпускал шуток. Но однажды вечером, когда Гермиона одна сидела на кухне, перебирая травы, он вошёл и сел напротив. Помолчал, глядя на её руки, перебиравшие сушёные листья, и сказал:

— Лили говорит, ты хорошо разбираешься в зельях.

— Стараюсь.

— Это важно, — сказал он просто. — У нас не так много людей, которые могут делать эту работу. Хорошо, что ты здесь.

Он не улыбнулся, но в его голосе было что-то, чего Гермиона не слышала раньше, — принятие. Люпин, который первым открыл ей дверь, первым и признал, что она стала своей.

Сложнее всего было с Петтигрю. Он появлялся редко, всегда как-то боком, и старался не встречаться с Гермионой глазами. Когда он заходил на кухню и видел её, он замирал на секунду, потом торопливо улыбался и говорил что-то невнятное — «доброе утро» или «как дела с зельями», — но не ждал ответа и быстро исчезал. Гермиона знала, что он предатель, и ей приходилось делать над собой усилие, чтобы отвечать ему нейтрально. Она не позволяла себе ни теплоты, ни враждебности — просто сухое «здравствуй», просто «да, зелья в порядке». И от этого внутри всё скручивало.

Были и другие — члены Ордена, которых Гермиона не знала лично в своём времени, но чьи имена встречала в отчётах, которые давал ей Люпин, или в списках погибших, которые Дамблдор показывал Гарри. Иногда в штаб заглядывал Грюм — не тот, кого она помнила, а молодой, ещё с двумя глазами, но уже с той же привычкой осматривать помещение, прежде чем войти. Он проходил мимо подсобки, бросал короткий взгляд на склянки и говорил что-то вроде «работайте» — и это звучало как высшая похвала. Иногда появлялся человек по имени Фрэнк Долгопупс — высокий, спокойный, с улыбкой, которая появлялась не часто, но была искренней. Однажды он зашёл, чтобы забрать партию антидотов, и поблагодарил Лили — а потом кивнул и Гермионе, хотя не знал её имени. Она поняла: здесь это и есть признание. Если ты делаешь дело — ты уже не чужой.

К концу второй недели Гермиона перестала чувствовать себя гостьей. Она вставала рано, работала до вечера, помогала Лили с заказами, а когда работы не было — читала старые отчёты Ордена, которые дал ей Люпин. Она знала, что вылазки ей пока не доверяют, и понимала почему. Но зелья были тем местом, где она уже стала нужной. И от этого было немного легче дышать.

Иногда, поздно вечером, она сидела у камина и смотрела, как тени пляшут на стенах. Думала о том, что где-то там, за пределами этого дома, Снейп решает, стоит ли продолжать разговор. Что война не ждёт. Что Лили и Джеймс ещё живы — и она, Гермиона, каждый день делает что-то, чтобы так было и дальше.

Однажды вечером, когда она возвращалась из подсобки, её перехватил Дамблдор.

— Мисс Грейнджер, — сказал он, — наш общий знакомый дал о себе знать.

Он протянул ей небольшой свёрток. Гермиона развернула его и обнаружила внутри клочок пергамента. Всего два слова: «Завтра. Лес. Одна». Почерк был узкий, острый, с резкими росчерками.

— Это Снейп? — спросила она.

— Да. Он связался со мной сегодня утром. Место, время и условие — вы идёте одна.

Гермиона кивнула. Она ждала этого, и теперь, когда знак был получен, оставалось только сделать следующий шаг. Она убрала пергамент в карман и до конца вечера закончила с Лили очередную партию антидотов, а потом легла спать пораньше. Завтра предстояло идти в лес — одной, как он требовал, — но это было уже не пугающее «одна», а просто условие встречи.

Старую тропу у ручья она нашла не сразу. Место было глухое, зажатое между двумя рядами замшелых валунов, и ручей почти пересох — только слабое журчание подсказало, куда идти. Гермиона вышла на условленное место и остановилась, не зная, ждать или звать.

Звать не пришлось. Снейп стоял у дальнего валуна, там, где тень от старой ивы падала так густо, что его можно было принять за ещё один камень. Она заметила его не сразу, а когда заметила, он уже смотрел на неё.

— Не думал, что придёшь, — сказал он вместо приветствия.

— Почему?

— Потому что ты не похожа на человека, который любит ходить по лесам в одиночку.

— А вы похожи?

Он не ответил. Вышел из тени, и теперь она могла разглядеть его лицо: такое же замкнутое, как в прошлый раз, но уже без той враждебности, с какой он встретил их с Дамблдором. Скорее настороженность. Он напоминал человека, который пробует ногой тонкий лёд и ещё не решил, выдержит ли он.

— Зачем вы меня позвали? — спросила Гермиона.

— Хотел посмотреть на тебя без Дамблдора.

— Посмотрели?

— Пока нет. — Он обошёл её по дуге, держась на расстоянии вытянутой руки. — Стой спокойно.

— Я и так стою.

Он остановился напротив и скрестил руки на груди.

— Ты сказала Дамблдору, что знаешь обо мне то, чего не знает никто. И он поверил. Почему?

— Потому что это правда.

— Откуда?

— Я не могу вам сказать. Пока.

— Пока, — повторил он, и в его голосе сквозило недоверие пополам с любопытством. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю. Но у вас тоже есть секреты, о которых вы не рассказываете первому встречному.

Он смерил её долгим взглядом. Она не отводила глаз, и в этом не было вызова — скорее спокойная готовность ждать, сколько потребуется.

— Дамблдор сказал, что ты будешь связной, — произнёс он наконец. — Что через тебя я буду передавать информацию. Я не в восторге от этого.

— Я заметила.

— Но он не оставил мне выбора. Значит, так. — Он помолчал. — Встречи раз в неделю. Место каждый раз новое, я буду сообщать его заранее тем же способом, что и сегодня. Ты приходишь одна. Если я замечу кого-то ещё — разговор окончен. Навсегда.

— Принимается.

— И ещё. — Он чуть сузил глаза. — Если ты шпионка и работаешь на две стороны, я узнаю. И тогда ты пожалеешь, что вообще появилась в этом лесу.

— Я не шпионка.

— Это ты так говоришь.

— А вы? — спросила она, и он замер. — Вы тоже так говорите. Но я не прошу вас доказывать. Я просто здесь.

Снейп смотрел на неё. Взгляд его был острым, но не злым — как будто он пытался разглядеть в её лице что-то, чего не видел раньше. Потом он отвёл глаза и шагнул обратно в тень.

— Первая информация будет в следующий раз. Я сообщу, где и когда.

— Я приду.

Он остановился у края поляны и бросил через плечо, не оборачиваясь:

— Посмотрим.

И ушёл. Гермиона осталась у ручья, слушая, как вода журчит по камням. Она понимала, что Снейп не поверил ей. Но он и не оттолкнул. Он назначил следующую встречу — а это значило, что лёд под ногами выдержал. Пока.

Глава 6 Уроки

Январь выбелил лес до костей. Снег так и не выпал, только иней лежал на мху, хрустел под ногами, и от этого каждый шаг был слышен задолго до того, как Гермиона выходила к условленному месту. Снейп всегда приходил первым — она ни разу не застала его в пути. Он уже стоял, прислонившись к стволу или сидя на корточках у замёрзшего ручья, и ждал, пока она появится из-за деревьев, и в этом ожидании не было нетерпения. Скорее привычка. Так ждут не гостя, а связного.

За месяц они встретились четыре раза, и каждый раз он назначал новое место: старая тропа у ручья, потом заброшенная сторожка на окраине маггловской фермы, потом поляна за теплицами Хогвартса, о существовании которой она даже не подозревала. Координаты приходили через Дамблдора — короткая записка, которую тот передавал ей утром перед выходом. Иногда он добавлял что-то от себя: «Будьте осторожны, сегодня был снегопад» или «Он прислал это в три часа ночи — полагаю, у него были причины не спать». Гермиона читала, кивала и шла.

Информация, которую Снейп передавал, не была из тех, что переламывают ход войны. Скорее — её черновик. Перемещения Пожирателей: Мальсибер и Розье замечены в Йоркшире, Люциус Малфой дважды выезжал в Лондон и встречался с кем-то в Министерстве. Слухи: Волан-де-Морт интересуется пророчествами, но пока не поручал искать что-то конкретное. Имена подозреваемых в связях с Орденом — тех, за кем уже следят, но ещё не взяли. Снейп излагал всё коротко, без комментариев, и ждал вопросов. Если вопросов не было — уходил.

Гермиона запоминала каждое слово. По возвращении она пересказывала всё Дамблдору — не просто содержание, а формулировки, интонацию, паузы. Дамблдор слушал, иногда задавал вопросы, иногда просто кивал. Однажды, когда она пересказала ему особенно короткий отчёт Снейпа, он заметил: «Он проверяет не только информацию. Он проверяет вас — насколько точно вы её передаёте. Пока он не убедится, что канал чист, важных сведений не будет». Гермиона и сама это понимала. Она была не просто курьером, а фильтром, и Снейп тестировал этот фильтр на прочность.

На четвёртой встрече он задержался дольше обычного. Было морозное утро, и сторожка, которую он выбрал, продувалась насквозь. Гермиона вошла, растирая руки, и увидела, что он стоит у окна, за которым белело голое поле, и смотрит куда-то в сторону, словно забыл о её присутствии.

— Ты работаешь с Лили Эванс, — сказал он, не оборачиваясь.

Гермиона замерла на полпути. Она не сразу поняла, откуда он знает, но потом вспомнила: на прошлой встрече она сама упомянула, что варит зелья. Всего одно слово — и он уцепился.

— Да, — ответила она. — Помогаю с антидотами.

— Она всегда хорошо разбиралась в зельях.

— Я заметила.

Он помолчал, и в этой паузе было что-то, чего Гермиона не ожидала. Не угроза и не проверка, а скорее вопрос, который он не решался задать. Она вдруг поняла, что он беспокоится. Не о задании — о Лили. Жива ли она, здорова ли, не держит ли Орден её на опасной работе.

— С ней всё в порядке, — сказала Гермиона, не дожидаясь вопроса. — Она много работает, но держится. Джеймс рядом, Сириус тоже. Её не бросают.

Снейп не ответил, но что-то в его позе изменилось — плечи опустились едва заметно, как будто он выдохнул. Потом он отвернулся от окна и сунул руку в карман плаща.

— На следующей неделе будет иначе, — сказал он. — Я начну учить тебя окклюменции. Если Пожиратели заподозрят утечку и схватят связного, из тебя вытянут всё. Ты не должна знать лишнего, но и то, что уже знаешь, достаточно, чтобы погубить и Орден, и меня.

— Я понимаю.

— Тогда будь готова. — Он достал из кармана сложенный пергамент и протянул ей. — Здесь координаты. Придёшь одна, как обычно.

Гермиона взяла пергамент и, прежде чем убрать, спросила то, что вертелось в голове уже несколько недель:

— Почему вы вообще согласились на это? Учить меня.

Снейп посмотрел на неё долгим взглядом. Она думала, что он не ответит, но он ответил:

— Потому что если тебя раскроют, раскроют и меня. А я не хочу умирать.

Это было резко, почти грубо, но Гермиона услышала за этой резкостью нечто другое. Он мог бы сказать «потому что Дамблдор приказал» или «потому что это часть сделки». Но он сказал — «не хочу умирать». И это, как ни странно, было честнее.

Она кивнула и убрала пергамент. Он ушёл первым, как всегда, и она ещё немного постояла в пустой сторожке, глядя на белое поле за окном.

В штаб она вернулась ближе к вечеру. Лили сидела в лаборатории над котлом с мутной настойкой полыни и, судя по лицу, уже перепробовала всё, что знала.

— Не понимаю, — сказала она, увидев Гермиону. — Рецепт тот же, ингредиенты те же, а она мутнеет. Я уже три раза переваривала.

Гермиона заглянула в котёл. Настойка была серой, как декабрьское небо. Рецепт она знала наизусть — они с Лили варили её десятки раз за последние недели.

— Ты воду меняла? — спросила она.

— Воду?

— Ну да. Обычную, из-под крана. Иногда в маггловских домах добавляют хлор, и он реагирует с полынью. Получается муть.

Лили уставилась на неё.

— Хлор, — повторила она. — Ты серьёзно?

— Вполне. Мои родители дантисты, у них в кабинете стоял дистиллятор. Я с детства знаю, что вода бывает разной.

— Дантисты. — Лили покачала головой. — Ну конечно. Ладно, попробую дистиллированную.

Она взмахнула палочкой, заменила воду и через минуту настойка начала светлеть. Лили откинулась на спинку стула и выдохнула.

— Ты спасла мне вечер. И, возможно, пару мракоборцев.

— Обращайся.

Лили улыбнулась, и они вместе принялись разливать настойку по склянкам. Работа была привычной, почти успокаивающей, но мысли Гермионы были далеко. Она думала о том, что через несколько дней Снейп будет в её голове. Что он увидит то, чего она не хочет показывать никому. И что от того, сумеет ли она закрыться, зависит не только её жизнь.

Старая мельница стояла к востоку от Хогвартса, на отшибе, где дорога терялась в зарослях ежевики, а ручей, когда-то вращавший колесо, давно обмелел и зарос ряской. От самой мельницы остался остов: каменные стены, почерневшие от времени балки, дыра в крыше, сквозь которую сочился серый свет, и лестница на чердак — шаткая, скрипучая, но ещё державшаяся. Снейп выбрал чердак не случайно: здесь было сухо, относительно тепло и, главное, глухо. Никто не услышал бы, что происходит внутри.

Когда Гермиона поднялась, он уже ждал. Не стоял у окна, как в сторожке, а сидел на перевёрнутом ящике и методично перебирал какие-то склянки в саквояже. Увидев её, он закрыл саквояж и поднялся.

— Ты вовремя, — сказал он. — Уже неплохо.

Гермиона отряхнула иней с одежды и огляделась. Чердак был пуст, если не считать старого колеса от прялки в углу и груды мешков, пропахших мышами.

— Почему здесь? — спросила она.

— Потому что сюда никто не ходит. — Он достал палочку и повертел её в пальцах, не направляя на неё. — Ты знаешь, что такое окклюменция?

— Защита разума от вторжения. Блокировка легилименции.

— В учебнике так и написано, — сказал он без одобрения. — На деле окклюменция — это не блок. Блок можно пробить. Окклюменция — это умение не дать противнику найти то, что он ищет. Ты не ставишь стену — ты убираешь то, что за ней. Если легилимент не видит ценной информации, он уходит. Если видит — давит, пока ты не сломаешься.

Она слушала внимательно, стараясь не упустить ни слова.

— Сначала ты попробуешь просто закрыться, — продолжал он. — Это инстинкт. Почти у всех первый щит — отрицание: «я не пущу». Этого недостаточно. Но для начала сойдёт. Я войду в твой разум и попробую найти что-то конкретное. Твоя задача — не дать мне этого сделать. Готова?

Гермиона сглотнула, но кивнула. Он шагнул к ней и поднял палочку.

— Легилименс.

Первое вторжение было резким, но не глубоким. Он не прорывался — скорее скользил по поверхности, пробуя её защиту на прочность. Она почувствовала это как внезапный наплыв чужих мыслей — не своих, но и не его, а каких-то обрывочных, как эхо в пустом коридоре. Она попыталась выставить стену — просто представить себе кирпичную кладку, закрывающую всё, — и на секунду ей показалось, что сработало. Но он легко обошёл стену сбоку, и перед ним раскрылся её первый день в Хогвартсе: распределяющая шляпа, стол Гриффиндора, улыбка Макгонагалл.

— Стена не работает, — раздался его голос где-то снаружи. — Я же сказал: это не блок. Убери стену и попробуй увести меня в сторону. Покажи что-нибудь пустое.

Она попыталась. Вместо того чтобы закрываться, она подсунула ему воспоминание о вчерашней варке зелья с Лили: котёл, пар, спор о температуре. Это было безопасно. Он скользнул по нему и ушёл глубже — она почувствовала, как его внимание смещается, как вода в реке.

— Уже лучше, — сказал он. — Но этого мало.

И вдруг — без предупреждения — он ударил глубже. Она не ожидала и не успела выставить даже стену. Перед ним раскрылся вечер в палатке: Гарри спит, закутавшись в одеяло, Рон ворчит над пустой миской, а она сидит у входа и смотрит на звёзды, думая о том, что они никогда не выберутся. Потом другое: библиотека Хогвартса, спор с Макгонагалл о хроновороте. Потом — и тут она похолодела — его собственное лицо. Старое, с чёрными глазами, умирающее в Визжащей хижине.

Снейп резко вышел из её сознания.

Тишина на чердаке повисла такая, что Гермиона услышала, как где-то внизу капает вода. Снейп стоял напротив неё, опустив палочку, и смотрел куда-то в сторону. Его лицо было бледнее обычного.

— Что это было? — спросил он. Голос прозвучал глухо, как будто он ещё не до конца вернулся из её разума.

Гермиона не ответила. Она не знала, что он видел, и это было хуже всего.

— Ты не закрылась, — сказал он наконец, и она услышала, как он пытается вернуть себе прежний тон — резкий. — Ты вообще не закрылась. Вторжение было прямым, как удар, а ты пропустила его целиком.

— Я не ожидала.

— Вот именно. — Он убрал палочку в карман. — На сегодня хватит. Тренируйся каждый вечер перед сном. Представляй, как убираешь воспоминания в ящики. Как прячешь их за ложными образами. Если через неделю ты снова меня пропустишь, я прекращу уроки. Мне не нужен связной, который не может защитить информацию.

— Я поняла.

Он развернулся и пошёл к лестнице, но на первой ступени задержался.

— То, что я видел, — сказал он, не оборачиваясь, — я не буду спрашивать. Но ты должна знать: если кто-то ещё увидит это, ты труп. Учись быстрее.

И спустился вниз, оставив её одну. Гермиона стояла на пустом чердаке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и думала, что он видел слишком много — и всё равно не спросил. Это было не доверие. Это было что-то, чему она ещё не знала названия.

В штаб Гермиона вернулась уже в темноте. Иней она стряхнула ещё на пороге, но холод, казалось, пропитал всё — даже пальцы не гнулись, пока она расшнуровывала ботинки. Из гостиной доносились голоса Сириуса и Джеймса, что-то обсуждавших, и она прошла мимо, стараясь не скрипеть половицами. Говорить ни с кем не хотелось.

В лаборатории горел свет. Лили сидела за столом, подперев щёку рукой, и читала пергамент с таким лицом, будто тот был написан на рунном языке и намеренно запутывал читателя. Рядом стояла чашка с давно остывшим чаем и блюдце с надкушенным печеньем. При виде Гермионы она отодвинула пергамент и выпрямилась.

— О, — сказала она, оглядывая её. — А вот и наша таинственная путешественница. Выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули. Что, опять прогулка по лесу?

— Вроде того, — ответила Гермиона и опустилась на стул. Ноги загудели от облегчения. — Можно чаю?

— Можно. Только он уже ледяной. — Лили приподняла чашку, заглянула в неё и поморщилась. — Ладно, давай свежий.

Она взмахнула палочкой, и чайник на столе выпустил струю пара. Лили разлила чай по чашкам, пододвинула одну Гермионе и вернулась на своё место, но не взялась за пергамент — вместо этого она смотрела на Гермиону, чуть склонив голову. Не допрашивала — просто давала понять, что заметила её состояние.

— Я учусь одному заклинанию, — сказала Гермиона, понимая, что молчание затягивается. — Сложному. Оно выматывает.

— Что за заклинание?

— Защитное. Связанное с разумом.

Лили поднесла чашку к губам и поверх края посмотрела на неё с тем особым прищуром, какой бывает у людей, которые сами через это прошли.

— Окклюменция, — сказала она, и это был не вопрос.

Гермиона чуть не поперхнулась чаем.

— С чего ты взяла?

— С того, — Лили опустила чашку, — что у тебя лицо человека, которому только что покопались в голове. Я это знаю, потому что сама пробовала. Ещё когда мы только вступили в Орден. Дамблдор сказал, что если попадёшься — должна уметь закрыться. Я попробовала пару раз, но... — Она покачала головой и усмехнулась. — Не моё. Там, знаешь, не как с обычной защитой. Обычную я ставлю — и всё, стена готова. А тут кто-то лезет прямо в тебя, и никакая стена не помогает. Бросила.

— Но ты же отлично владеешь защитными чарами, — заметила Гермиона.

— Защитные чары — это одно. А когда кто-то перебирает твои мысли, как старые фотографии, — совсем другое. — Лили поёжилась, хотя в лаборатории было тепло. — Там нужна не сила, а выдержка. Или упрямство. У меня, видимо, ни того, ни другого не хватило.

— Ты просто не стала мучиться, — сказала Гермиона и отпила чай. После холода он казался обжигающим.

— И это тоже. — Лили взяла своё печенье и задумчиво откусила край. — А тот, кто тебя учит... он хотя бы не орёт?

Гермиона подняла на неё взгляд. Вопрос был задан будничным тоном, но она уловила за ним что-то личное. Лили спрашивала не из праздного любопытства.

— Нет, — сказала Гермиона. — Не орёт. Он просто жёсткий. Если ошибаюсь — объясняет, что именно сделала не так. Если получается — кивает и двигается дальше.

— Звучит сносно, — Лили кивнула. — На войне хорошие учителя редко бывают приятными. Если он тебя чему-то учит, а не просто пытается сломать, — терпи. Может, и выйдет толк.

— Может, — согласилась Гермиона.

Она смотрела на Лили и думала о том, что та говорит о человеке, которого не видела много лет и которого, возможно, уже не считает частью своей жизни. И о том, что сама она, Гермиона, знает об этом человеке больше, чем Лили когда-либо узнает.

— Ты не спрашиваешь, кто меня учит, — заметила она.

— А ты бы ответила? — Лили обернулась и подняла бровь.

Гермиона отвела взгляд.

— Вот именно, — сказала Лили и закрыла дверцу шкафа. — Иди спать. Завтра три партии антидотов и одна крововосстанавливающего, и если ты свалишься, мне придётся варить одной. Терпеть не могу варить одна.

— Ты справишься.

— Знаю, что справлюсь. — Лили улыбнулась. — Но с тобой быстрее. И веселее. Всё, иди. Я сама тут закрою.

Гермиона кивнула, поднялась и пошла к себе. Разговор с Лили не стёр холода, оставшегося после урока, но как будто разбавил его чем-то более тёплым.

И в этот раз он выбрал чердак мельницы. Тот же, что и в прошлый раз, — видимо, решил не тратить время на поиски нового места, пока не убедится, что уроки вообще имеют смысл. Гермиона поднялась по шаткой лестнице, чувствуя, как та дрожит под ногами, и увидела его у окна. Он стоял спиной к ней, заложив руки за спину, и смотрел на серое поле за окном. При звуке её шагов он обернулся.

— Не опоздала, — сказал он. — Уже кое-что.

— Вы ждали меня?

— Я всегда прихожу раньше.

Она не стала спорить и заняла своё место — примерно там же, где стояла в прошлый раз. Снейп не торопился. Он отошёл от окна и встал напротив, чуть сузив глаза, словно оценивал её состояние.

— Ты тренировалась.

— Да.

— Я вижу. — Он скрестил руки. — Это не комплимент. Я просто сообщаю факт. Твой щит в прошлый раз был рыхлым, как старая тряпка. Если ты собираешься показывать такую же защиту сегодня, лучше сразу скажи, чтобы я не тратил время.

— Я готова.

— Посмотрим. — Он достал палочку. — Сегодня я буду давить сильнее. Не потому что мне нравится, а потому что настоящий легилимент не станет церемониться. Если ты сломаешься, мы прекратим. Если выдержишь — продолжим. Готова?

— Да.

— Легилименс.

Второй раз ощущался иначе. Она ждала такого же резкого вторжения, как в прошлый раз, но он начал мягче — скользнул по поверхности, почти не задевая. Она успела выставить ложный образ: лаборатория, Лили над котлом, пар, запах полыни. Он прошёл сквозь это, не задерживаясь, и двинулся глубже. Тогда она подсунула ему ещё один слой — вчерашний разговор с Люпином в коридоре, сухой и деловой, — и почувствовала, как его внимание на секунду задержалось. Но он снова ушёл, и на этот раз быстрее.

Она поняла, что он ищет. Прошлый раз. То воспоминание, которое она не смогла скрыть: он сам, старый, умирающий. И то, что было рядом с ним, — Рон, Гарри, палатка. Она не дала ему этого. Вместо того чтобы ставить стену, она отвела его в сторону — показала длинный коридор библиотеки Хогвартса, пустой и тихий, и пошла вдоль стеллажей, уводя за собой.

Он не пошёл. Вышел сам, резко, как из воды.

Тишина. Гермиона перевела дыхание и поняла, что вспотела, хотя на чердаке было холодно. Снейп стоял напротив и смотрел на неё.

— Уже лучше, — сказал он. — Ты уводишь, а не закрываешься. Это правильно.

— Я помнила, что вы сказали.

— Я заметил. — Он убрал палочку в карман. — Но ты всё ещё показываешь слишком много. Ложные образы должны быть правдоподобными, но пустыми. Разговор с Люпином был настоящим. Если бы я задержался, я бы увидел больше.

— Я не успела придумать фальшивый.

— Придумывай заранее. Держи несколько заготовок наготове. Семья, школа, друзья — что-то, что ты можешь показать, не рискуя. — Он подошёл к окну и снова уставился на поле. — И ещё: не пытайся водить меня за собой. Хороший легилимент не идёт за приманкой, если знает, куда хочет попасть. Ты должна научиться прятать, а не отвлекать.

— Как?

— По-разному. Некоторые прячут воспоминания в воспоминания, как шкатулку в шкатулке. Другие разбирают образы и складывают их заново в ложном порядке. Третьи просто стирают всё, что не нужно, и оставляют пустоту. — Он повернулся к ней. — Какой способ твой, я не знаю. Это ты должна понять сама.

Гермиона кивнула. Руки всё ещё дрожали — она сунула их в карманы, чтобы он не видел.

— Вы не спросили, — сказала она, — о том, что видели в прошлый раз.

— Я сказал, что не буду.

— Я помню. Но вы могли бы.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и она увидела в его глазах то же, что и в прошлый раз: вопрос, который он не задал. Потом он отвёл взгляд.

— Если ты когда-нибудь захочешь рассказать, — сказал он, — я выслушаю. Если нет — мне всё равно. Мне нужно, чтобы ты могла защитить информацию, а не чтобы ты исповедовалась.

— Я не собираюсь исповедоваться.

— Вот и славно. — Он взял саквояж. — Следующий раз — через неделю. И учти: я начну без предупреждения. Если я войду в твой разум, а ты будешь не готова, я увижу всё, что ты пыталась спрятать. Не подведи.

— Почему вы вообще согласились меня учить? — спросила она ему в спину.

Он остановился на лестнице.

— Я уже ответил. Потому что если тебя раскроют, раскроют и меня.

— Это не единственная причина.

Он помолчал. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Может, и нет. Но пока тебе хватит этой.

И спустился вниз. Гермиона осталась на чердаке одна, чувствуя, как холод снова заползает под джемпер. Она понимала, что он прав насчёт тренировок.

На третий урок он выбрал ту же поляну в Запретном лесу, где они встречались с Дамблдором в первый раз. Гермиона шла через голый лес, и морозный воздух пощипывал щёки. Она не знала, почему он решил вернуться именно сюда — может, место было удобным, а может, он хотел напомнить ей о том первом разе, когда она пряталась за елью, а он ещё не знал, кто она такая.

Теперь он знал больше. И сегодня, возможно, узнает всё.

Снейп уже ждал. Он не сидел на поваленном стволе, как Дамблдор в тот вечер, а стоял, и его палочка была в руке — не опущена, а наготове. Увидев её, он не поздоровался.

— Сегодня я начну без предупреждения, — сказал он. — Я предупредил тебя в прошлый раз. Теперь ты знаешь, чего ждать. Готова?

— Да.

— Тогда начнём.

Он не дал ей времени собраться. «Легилименс» — и её сознание взорвалось образами. Он атаковал не мягко, как в прошлый раз, и не резко, как в первый, — он атаковал прицельно, как человек, который уже знает, где искать. Она почувствовала, как он скользит по краю её разума, ища знакомые следы, — и поняла, что он охотится за тем же воспоминанием, которое видел в первый раз.

Она попыталась увести его в сторону. Лаборатория, Лили, склянки. Он прошёл сквозь это, не задержавшись. Библиотека, учебник по зельям, страница с пометками на полях. Мелькнуло что-то — его собственный почерк, она поняла это слишком поздно, — и он дёрнулся, как гончая, почуявшая след. Она выставила ложный образ: Гарри, спящий у костра, Рон, зевающий над картой, — но он не повёлся. Он искал не их. Он искал себя.

И нашёл.

Она не успела закрыться. Воспоминание раскрылось перед ним, как страница книги: Визжащая хижина, серый свет из дыры в потолке, и он — старый, умирающий, с чёрными глазами, полными того, что она тогда не поняла, а теперь понимала слишком хорошо. И её голос снаружи: «Мы найдём их. Мы должны». И Гарри, склонившийся над ним.

Снейп вышел из её разума так резко, что она пошатнулась.

Он стоял, опустив палочку, и смотрел на неё. Не с гневом — с чем-то гораздо более сложным. С потрясением, в которое ещё не вместилось осознание.

— Ты из будущего, — сказал он.

Это был не вопрос. Она не ответила, но ответ ему и не требовался.

— Я видел себя, — продолжил он медленно, словно проверяя слова на прочность. — Там, в той хижине. Я был старше. И я умирал.

Гермиона молчала. Она чувствовала, как дрожат колени, и приказала им не дрожать.

— Это правда? — спросил он.

— Да.

— Я умру там?

— В моём времени — да. Здесь — я не знаю.

Он долго смотрел на неё, и она видела, как в его глазах что-то перестраивается — как будто он заново складывал всё, что знал о ней, в новую картину. Пазл, который не сходился месяцами, вдруг обрёл смысл. Откуда она знает про «Принца-полукровку». Почему Дамблдор ей верит. Почему она смотрела на него в тот первый раз так, будто знала его — не молодого Пожирателя, а кого-то другого, кого он сам ещё не знал.

— Ты знала, — сказал он. — С самого начала. Ты знала, что я буду шпионом. Что я перейду на сторону Дамблдора. Что я буду учить Поттера.

— Да.

— И ты ничего не сказала.

— Я не могла.

Он не ответил. Отвернулся, прошёлся по поляне, остановился у поваленного ствола. Гермиона видела, как напряжена его спина, как пальцы сжимаются и разжимаются. Она не знала, чего ждать — гнева, обвинений, ухода. Но он не ушёл. Он повернулся к ней, и его лицо было спокойным — слишком спокойным, как у человека, который только что принял решение и ещё не знает, что с ним делать.

— Я никому не скажу, — произнёс он.

— Я знаю.

— Не перебивай. — Он поднял руку, и она замолчала. — Я никому не скажу, но ты должна понять: если кто-то ещё увидит то, что видел я, тебя убьют. Не Пожиратели — хуже. Тот, кто поймёт, что ты знаешь будущее, не успокоится, пока не вытащит из тебя всё, что ты знаешь. И тогда то, ради чего ты здесь, не случится.

Она сглотнула.

— Ты убрала воспоминание не до конца, — продолжал он. — Я заметил край — образ Поттера. Если бы я был настоящим легилиментом, я бы потянул за него и вытащил всё. Ты должна научиться прятать так, чтобы не было видно даже края. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда работай. — Он сунул палочку в карман. — Следующий урок через неделю. Тренируйся каждый вечер. И ещё... — Он помолчал. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты делаешь. Что бы это ни было. — Он развернулся и пошёл прочь, и она осталась на поляне одна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а по спине бежит холодок — не от мороза, а от того, что только что произошло. Он узнал. И не отвернулся.

После третьего урока Снейп больше не назначал встреч в лесу. Прошла неделя, потом вторая, и Гермиона, возвращаясь по вечерам в штаб, ловила себя на мысли, что ждёт — не вызова, а просто знака. Он сказал «работай», и она работала: каждый вечер перед сном садилась на кровать, закрывала глаза и перебирала воспоминания, как старые фотографии. Те, что нельзя показывать, она училась убирать вглубь, за ложные образы, за слои пустоты. Получалось не сразу, но с каждым разом всё лучше. Она представляла себе не стену, а лабиринт, в котором чужая легилименция рано или поздно заблудится, — и это, кажется, было именно то, чему он пытался её научить.

В один из вечеров, когда она сидела в лаборатории и растирала сушёные травы, Лили вдруг отложила нож и внимательно на неё посмотрела.

— Ты перестала выглядеть как побитая собака, — заметила она.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент, это наблюдение. Раньше ты возвращалась с этих своих прогулок и молчала весь вечер. А теперь возвращаешься и даже иногда улыбаешься. — Лили подпёрла подбородок рукой. — Уроки пошли впрок?

Гермиона задумалась. Она не сказала Лили всей правды — не могла, — но та заслужила хоть что-то.

— Учитель сказал, что я делаю успехи, — ответила она. — Скупо, но сказал.

— Скупая похвала от жёсткого учителя — это как овация от обычного, — заметила Лили. — Значит, действительно сдвинулось.

— Видимо.

Лили удовлетворённо кивнула и вернулась к травам. Гермиона продолжила растирать корень имбиря и думала о том, что Снейп, сам того не зная, только что получил похвалу от Лили — впервые за много лет. И что Лили, сама того не зная, только что похвалила Снейпа. Война, кажется, умела шутить — зло и без предупреждения.

Через несколько дней Дамблдор поймал её в коридоре. Был уже поздний вечер, и штаб затихал: Сириус с Джеймсом ушли наверх, Люпин читал в гостиной, а Лили заканчивала последнюю партию антидотов.

— Мисс Грейнджер, — сказал Дамблдор негромко, — наш общий знакомый прислал сообщение. Он передаёт, что уроки временно прекращаются. Следующая встреча будет через две недели — и она будет последней перед одним важным делом.

— Что за дело? — спросила Гермиона.

— Он не уточнил. Но полагаю, что речь идёт о том, ради чего мы его изначально привлекали. О Тайной комнате.

Гермиона кивнула. Она ждала этого, но внутри всё равно что-то ёкнуло — не страх, а предвкушение. Если Снейп сможет открыть Тайную комнату, у них появится яд василиска, и тогда крестражи можно будет уничтожать. Это был следующий шаг, огромный.

— Он просил передать, что вы хорошо справляетесь, — добавил Дамблдор. — Сказал это в своей обычной манере, но я знаю его достаточно, чтобы понять: если бы вы не справлялись, он бы не стал тратить слова.

Гермиона кивнула и пошла к себе. В комнате она села на кровать и долго сидела, не зажигая лампы. Снейп узнал правду — и не отшатнулся. Он учил её — и она делала успехи. Теперь он собирался помочь с Тайной комнатой. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть простой удачей, и она не позволяла себе расслабиться. Но где-то глубоко внутри, там, куда она редко заглядывала, уже росло что-то похожее на надежду. Не на победу — пока только на то, что этот союз, родившийся из взаимного недоверия, может перерасти во что-то настоящее.

Глава 7 Пожиратель смерти

— Мой дорогой Северус... в последнее время вы стали ещё более задумчивым, чем обычно.

Голос Господина звучал тихо, почти вкрадчиво, но в зале стояла такая тишина, что каждое слово доходило до всех, кто сидел за столом. Снейп поднял взгляд от собственных рук, сложенных перед собой, и посмотрел в лицо Волан-де-Морта. Тот вертел в длинных бледных пальцах палочку — не угрожающе, скорее рассеянно, как вертят безделушку, когда мысли заняты чем-то другим.

— Прошу прощения, мой Лорд, — ответил Снейп, не отводя взгляда. — Исследования последних недель требуют полного сосредоточения. Возможно, я слишком много времени провожу в лаборатории.

— Исследования. — Волан-де-Морт чуть растянул слово, и его губы тронуло подобие улыбки — холодной и не обещающей ничего хорошего. — Вы всегда находили утешение в зельях, Северус. Это делает вам честь. Но я рассчитываю, что ваши исследования не заслоняют от вас более... насущных задач.

Снейп склонил голову — ровно настолько, чтобы показать почтение, но не унижение. Он знал: Волан-де-Морт не переносит лести, если она слишком явная, и презирает страх, если он бросается в глаза. Лучшая тактика — спокойное достоинство и готовность служить, произнесённая с холодной, почти научной отстранённостью. Это выделяло его среди прочих.

Собрание проходило в гостиной поместья Малфоев — той самой, которую Люциус так любил показывать гостям в мирное время. Теперь от мирного времени не осталось и следа. Мебель была сдвинута к стенам, и длинный стол красного дерева занимал почти всё пространство. Над ним, в тяжёлом серебряном канделябре, горели свечи, отбрасывая дрожащие тени на лица собравшихся.

Снейп обвёл взглядом тех, кто сидел за столом. Люциус Малфой — прямой, безупречный, с выражением скучающего превосходства, которое он не снимал даже перед Господином. Рядом с ним — Нарцисса, бледная, молчаливая. Дальше — Эйвери, сутулый и нервный, вечно потеющий и оттого ещё более жалкий. Розье — молчаливый и опасный, как лезвие, которое не видно в темноте. Мальсибер — грузный, с маленькими глазами, в которых читалось тупое, почти животное удовольствие от каждого проявления силы. И Беллатриса — она сидела ближе всех к Господину, с левой стороны, и смотрела на него с выражением, которое Снейп мог назвать только голодом. Не любовь — любовь предполагает хоть какое-то равенство. Именно голод: потребность быть замеченной, одобренной, использованной.

Он знал их всех. Знал их слабости, их страхи, их тщеславие. Эйвери боится боли. Мальсибер получает от неё удовольствие и оттого предсказуем. Розье молчит, потому что не доверяет никому, — и правильно делает. Люциус слишком горд, чтобы признать, что служит, а не правит. Беллатриса — опаснее всех, потому что её верность не нуждается в награде. Ей достаточно самого служения.

Когда-то Снейп смотрел на них иначе. В первые месяцы после посвящения он чувствовал себя частью силы, которая изменит мир. Тёмный Лорд говорил о порядке, о чистоте, о величии — и Снейп, злой, униженный, презирающий собственного отца-маггла, верил каждому слову. Теперь, глядя на лица сидящих за столом, он видел не соратников, а свору. Каждый из них готов был вцепиться в горло другому, если бы Господин позволил. Каждый боялся — даже Беллатриса, чей страх был запрятан глубоко под слоем обожания. И он сам? Он сам сидел здесь и слушал, как Господин говорит о победах, о планах, — и понимал, что больше не верит. Не потому что Дамблдор переубедил его — Дамблдор не переубеждает, он просто показывает. Не потому что Гермиона Грейнджер назвала его «Принцем-полукровкой» и заставила усомниться в том, что его тайны — действительно тайны. А потому что он увидел себя в её разуме — старого, умирающего, — и понял: тот человек на другой стороне. Не здесь. Не с ними.

— Северус, — голос Волан-де-Морта вернул его к реальности. — Вы слышали, о чём я спросил?

Снейп не позволил себе замешкаться. Он перевёл взгляд на Господина и ответил ровно, без спешки:

— Вы спрашивали о настроениях в Хогвартсе, мой Лорд. Я как раз обдумывал ответ.

— И? — Волан-де-Морт чуть приподнял брови. — Не томите нас.

— Дамблдор держится. Но его влияние не безгранично. Учителя напуганы. Студенты — тем более. Многие родители забирают детей из школы. Ещё несколько атак, и Дамблдор потеряет поддержку Попечительского совета.

Это была полуправда, и Снейп знал, что Волан-де-Морт достаточно умён, чтобы её распознать. Но тот кивнул, принимая ответ, и перевёл взгляд на Люциуса. Снейп понял, что на этот раз пронесло.

Собрание продолжалось. Обсуждали атаки на маггловские деревни, перемещения мракоборцев, слухи о шпионах. Волан-де-Морт говорил мало, но каждое его слово ложилось на стол, как камень, и никто не смел сдвинуться с места, пока он не заканчивал. Когда речь зашла о Министерстве, Снейп внутренне напрягся. Волан-де-Морт с холодной усмешкой заметил, что проникновение в Отдел Тайн — лишь вопрос времени. По его словам, там хранились такие секреты, которые помогут окончательно сломить сопротивление, и он уже предвкушал хаос, который это посеет среди авроров. Снейп сделал мысленную пометку: при первой же возможности нужно будет предупредить Дамблдора.

Когда собрание закончилось, Снейп поднялся одним из первых. Он уже дошёл до двери, когда голос Волан-де-Морта догнал его:

— Северус, задержитесь.

Снейп остановился. Люциус, проходя мимо, бросил на него взгляд — смесь зависти и облегчения: зависти оттого, что Господин выделил Снейпа, облегчения — что не его. Беллатриса прошла последней и обернулась на пороге, но Волан-де-Морт едва заметно качнул головой, и она исчезла.

Дверь закрылась. Они остались вдвоём.

Волан-де-Морт не сразу заговорил. Он поднялся из-за стола и подошёл к камину, где догорали угли, и некоторое время смотрел в них, словно забыв о госте. Снейп ждал. Он знал: Господин никогда не делает ничего без причины. Если он задержал его после собрания, значит, предстоит проверка — возможно, более опасная, чем все предыдущие.

— Вы всегда были одним из самых способных моих слуг, Северус, — произнёс Волан-де-Морт, не оборачиваясь. — Ваш ум, ваша преданность, ваше... чутьё. Я ценю это.

— Благодарю, мой Лорд.

— Но в последнее время, — продолжал тот, и его голос стал чуть тише, — мне кажется, что ваши мысли заняты чем-то помимо моих поручений. — Он обернулся. Красные глаза блеснули в полумраке. — Я не ошибаюсь?

Снейп замер. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от понимания, что Волан-де-Морт не просто так задаёт этот вопрос. Он проверяет. Он всегда проверяет.

— Вы не ошибаетесь, мой Лорд, — сказал Снейп ровно. — В последнее время я много думаю о Дамблдоре. О том, как он действует, как мыслит. Мне кажется, я начинаю понимать его слабости.

— Вот как. — Волан-де-Морт чуть склонил голову. — И в чём же они?

— В его вере в людей. Он слишком полагается на тех, кто его окружает. Орден Феникса держится не на нём одном, а на соратниках. Если удастся подорвать их доверие друг к другу — Орден рассыплется.

Волан-де-Морт помолчал, переваривая услышанное. Снейп знал: он не должен был говорить ничего слишком конкретного — это вызвало бы подозрения. Но и пустая лесть не годилась. Лучшая тактика — предложить Господину идею, которая ему понравится.

— Занятная мысль, — произнёс Волан-де-Морт наконец. — И вы уже продумали, как её осуществить?

— Пока нет, мой Лорд. Но я работаю над этим.

— Хорошо. — Волан-де-Морт подошёл ближе. Теперь они стояли лицом к лицу, и Снейп чувствовал на себе его взгляд — не легилименция, пока нет, но что-то близкое. — Я доверяю вам, Северус. Вы это знаете. Но доверие нужно оправдывать.

— Я оправдываю его каждый день, мой Лорд.

— Надеюсь. — Волан-де-Морт отступил. — Можете идти. И передайте Люциусу, что я жду его через час.

Снейп закрыл за собой дверь и на мгновение задержался в коридоре, переводя дыхание. Разговор с Волан-де-Мортом всегда отнимал больше сил, чем любое заклинание, — не потому что Господин угрожал, а потому что каждая секунда такого разговора была хождением по лезвию. Одно неверное слово, одна лишняя пауза, один неконтролируемый проблеск мысли — и лезвие обернулось бы против него.

Коридор был пуст. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая на стены дрожащие тени. Снейп поправил мантию и двинулся к выходу, но не успел сделать и нескольких шагов.

— Северус.

Он остановился. Голос Беллатрисы звучал негромко, но в нём уже звенела та особая нота, которую Снейп научился распознавать: смесь подозрения и предвкушения. Она стояла в алькове у лестницы, куда не доставал свет, и, судя по позе, ждала его уже несколько минут.

— Беллатриса, — произнёс он ровно, не оборачиваясь.

Она вышла из тени и встала у него на пути. Чёрное платье, тяжёлые волосы, безумные глаза — всё в ней было резким, напряжённым, как сжатая пружина. Она всегда так выглядела после собраний, когда Господин уделял внимание кому-то другому.

— Господин задержал тебя, — сказала она, и это был не вопрос.

— Ты наблюдательна.

— О чём он говорил с тобой?

Снейп позволил себе едва заметную усмешку — холодную, без веселья.

— Тебе ли не знать, Беллатриса, что Господин не любит, когда его слуги пересказывают личные беседы. Если он захочет, чтобы ты знала, он скажет тебе сам.

— Он мне доверяет, — резко бросила она. — Я — его самый верный слуга.

— Я не оспариваю твоей верности.

— Но ты что-то скрываешь. — Она шагнула ближе, и теперь он чувствовал запах её духов — тяжёлый, приторный. — Ты всегда был скрытным, Северус. Всегда держался особняком. Даже когда мы вместе принимали метку, ты смотрел на нас так, будто ты уже на шаг впереди.

— Возможно, так и было.

Глаза Беллатрисы сузились. Она не любила, когда её задевали, но ещё больше не любила, когда не могла понять, задели её или нет. Снейп знал это и использовал.

— Господин ценит тебя, — сказала она наконец, и в её голосе прорезалась не то угроза, не то ревность. — Но я смотрю за тобой, Северус. И если ты хоть на шаг отступишь от его воли, я узнаю.

— Не сомневаюсь, — ответил он и обошёл её, не ускоряя шага.

Она осталась стоять в коридоре, и он чувствовал её взгляд спиной, пока не вышел в холл. Там, у дверей, стоял Люциус Малфой. Он не подслушивал — просто оказался рядом, но Снейп знал, что случайностей в этом доме не бывает.

— Северус, — произнёс Люциус, чуть склонив голову. — Надеюсь, Беллатриса не слишком докучала тебе.

— Не больше обычного.

— Она ревнует. — Малфой позволил себе лёгкую улыбку, но глаза оставались холодными. — Господин выделяет тебя среди прочих, а она не выносит, когда внимание уходит к кому-то ещё.

— Мне не нужно его внимание, — сказал Снейп. — Мне нужно, чтобы он доверял моей работе.

— И он доверяет. Пока. — Люциус помолчал, и это «пока» повисло в воздухе, как дым. — Кстати, о работе. Ты слышал, что мракоборцы разгромили убежище в Бирмингеме? Господин в ярости. Он считает, что у них есть источник внутри.

— Всегда есть источник, — ответил Снейп. — Вопрос в том, насколько близко он подобрался.

— Именно. — Малфой посмотрел на него долгим взглядом. — Будь осторожен, Северус. Сейчас не время для ошибок.

Снейп кивнул и вышел. Холодный февральский воздух обжёг лицо, и он с наслаждением вдохнул его — первый честный вдох за весь вечер.

Он аппарировал на окраину маггловского Лондона и дальше пошёл пешком. Разговор с Беллатрисой не тревожил его — она всегда была подозрительной, и её ревность была предсказуема. Слова Люциуса тревожили больше. «У них есть источник внутри». Если Волан-де-Морт начнёт искать шпиона всерьёз, круг подозреваемых будет сужаться. Рано или поздно он дойдёт до тех, кто бывает рядом с ним чаще других. И тогда Снейпу придётся быть ещё осторожнее — если это вообще возможно.

Он шёл по пустым улицам, и холод помогал думать. Беллатриса опасна не потому что умна — она не умна. Она опасна потому что фанатична, а фанатизм чует сомнения, как собака чует страх. Люциус опасен по-другому: он умён, хладнокровен и умеет ждать. Если он когда-нибудь заподозрит Снейпа, то не станет нападать сразу — он будет собирать доказательства, пока не убедится наверняка. И тогда удар будет смертельным.

Снейп свернул в переулок Паучьего тупика. Впереди показался его дом — тёмный, нежилой с виду. Он отпер дверь и вошёл, не зажигая света. В доме пахло пылью и сушёными травами из подвала. Он не стал подниматься в спальню. Вместо этого спустился в лабораторию.

Это было единственное место, где он чувствовал что-то похожее на покой. Котлы, склянки, сушёные ингредиенты, разложенные по полкам в строгом порядке, — здесь всё подчинялось его воле. Он зажёг горелку и поставил на огонь котёл с водой. Сегодня Господин заказал Веритасерум — очередную партию. Снейп уже не спрашивал, для кого. Он просто делал свою работу — ту часть работы, которая не требовала лжи.

Пока вода закипала, он сел на табурет и закрыл глаза. Перед ним снова всплыло лицо Гермионы — не так, как всплывают грёзы, а так, как возвращается недодуманная мысль. Он всё ещё не знал, что с ней делать. Она знала его будущее. Знала, что он умрёт. И всё равно приходила. Всё равно училась. Всё равно смотрела на него — не как на Пожирателя, не как на шпиона, а как на человека, которому ещё есть что терять.

Он не привык, чтобы на него так смотрели. И не знал, заслуживает ли этого.

Вода закипела. Снейп открыл глаза, взял с полки сушёные коренья и принялся за работу.

Лаборатория в подвале была единственным местом в доме, которое Снейп содержал в порядке. Не из любви к чистоте — из необходимости. Зельеварение не прощает грязи: одна лишняя пылинка, одна соринка, попавшая в котёл, — и вместо Веритасерума можно получить бесполезную жижу или взрыв. Он усвоил это ещё на первом курсе, когда взорвал котёл в классе Слизнорта и заработал насмешки Мародёров на неделю вперёд. С тех пор он не повторял ошибок.

Он отмерил сушёные коренья аконита и бросил в кипящую воду. Котёл тихо забулькал. Снейп помешал зелье против часовой стрелки — ровно семь раз, как требовал рецепт, — и потянулся за следующей склянкой. Руки двигались сами, без участия сознания. Он мог варить Веритасерум с закрытыми глазами, и это освобождало голову для других мыслей.

Он думал о том, как устроены Пожиратели. Не так, как они сами себе представляют, — не как тайный орден, не как армия, не как новая аристократия. А так, как оно было на самом деле: свора, скреплённая страхом. Волан-де-Морт держал их не верностью и не деньгами — он держал их знанием. Он знал о каждом то, что тот хотел бы скрыть. И каждый знал, что он знает. Этого было достаточно. Никакой магии, никаких заклятий — только страх, что твоя тайна станет известна остальным.

Мальсибер, например, боялся, что кто-то узнает о его провале в Йоркшире, когда он упустил аврора и позволил тому уйти с важными бумагами. Эйвери боялся, что его трусость станет заметна Господину. Беллатриса — единственная, кто, кажется, ничего не боялась, — на самом деле боялась больше всех. Она боялась потерять расположение Господина, потому что без него она становилась никем — просто безумной женщиной из древнего рода. Люциус боялся разорения и позора. Каждый из них был привязан к Тёмному Лорду тонкой нитью страха, и каждый знал, что нить может оборваться в любой момент.

Снейп помешал зелье и вспомнил, как сам вступил в Пожиратели. Это случилось летом семьдесят восьмого, почти сразу после выпуска. Он не колебался. Он ждал этого с пятого курса, когда старшие слизеринцы впервые заговорили о Тёмном Лорде как о спасителе магического мира. Тогда Снейп был зол на весь свет: на Мародёров, которые превратили его школьные годы в пытку, на отца-маггла, который орал на мать и разбрасывал вещи, на мать, которая не защищала ни себя, ни его. Он хотел быть сильным. Хотел, чтобы его боялись, а не унижали. Хотел принадлежать к тем, кто решает, а не к тем, о кого вытирают ноги.

Тёмный Лорд обещал именно это: силу, порядок, место среди избранных. Снейп верил не в чистоту крови — он сам был полукровкой. Он верил в силу магии. В то, что настоящий волшебник не должен прятаться от магглов, как это делала его мать, а должен повелевать. В этом смысле он был идеальным кандидатом: талантливый, амбициозный, без иллюзий насчёт морали.

Теперь, девять месяцев спустя, он смотрел на свою службу иначе. Он видел, что сила, которую обещал Тёмный Лорд, — это не сила, а разрешение на жестокость. Что порядок, который он строит, — это порядок могилы. Что место среди избранных — это место в клетке, где каждый следит за каждым и ждёт удара в спину. Он не пришёл к этим мыслям в одночасье. Они вызревали медленно, с каждой атакой на магглов, с каждым убийством, с каждым собранием, где его «соратники» обсуждали пытки как рутину.

Но последней каплей стала не атака и не собрание. Последней каплей стало лицо Гермионы Грейнджер, когда она поняла, что он вошёл в её разум и увидел её тайну. Она не закричала, не бросилась бежать, не попыталась ударить. Она просто стояла и ждала. И когда он сказал, что не выдаст её, она поверила. Ему. Пожирателю.

Он не понимал, почему это его задело. Может быть, потому что никто никогда не верил ему просто так. Даже Дамблдор верил с оговорками и условиями. Даже Лили.

Лили.

Он остановился, не донеся склянку до полки, и перед глазами на мгновение встало совсем другое. Не подвал, не котёл, не февральская ночь за окном, а летний день семьдесят шестого года, пятый курс, коридор у входа в гриффиндорскую башню. Он стоит, прижавшись спиной к стене, а она смотрит на него — зелёные глаза, рыжие волосы, лицо, которое он знал с девяти лет. И она говорит: «Ты называешь так всех магглорождённых, так чем же я лучше?» А он молчит. Потому что ответить нечего. Потому что минуту назад он назвал её грязнокровкой — не в первый раз ляпнул, не случайно, не в шутку. Назвал прилюдно, унизив и её, и себя, и всё, что между ними было.

Она не поверила ему тогда. Правильно сделала. Он сам разрушил всё, во что можно было верить.

А Гермиона Грейнджер — она увидела его смерть. Увидела, кем он станет. И всё равно пришла. Не потому что он заслужил. А потому что она знала то, чего не знала Лили: что он, может быть, ещё способен сделать что-то иное.

Он не знал, правда ли это. Но она верила. И это было что-то, чего он не ожидал получить ни от кого — тем более от незнакомки из будущего, которой он с первой встречи не сказал ни одного доброго слова.

Снейп убрал склянку на полку и запер ящик заклинанием. Затем поднялся наверх, в комнату, и сел на кровать. В доме было тихо. За окном ветер раскачивал голые ветки. Он вытянул ноги и закрыл глаза.

На следующий день, ближе к вечеру, Снейп аппарировал в маггловский переулок за Чаринг-Кросс. Эту встречу он назначил сам. После того, что он увидел в разуме Гермионы на третьем уроке, ему нужно было время подумать — без неё, без её взгляда, без необходимости следить за каждым своим словом. Он послал Дамблдору короткую записку: «Встреча. Завтра. Без Грейнджер». И когда тот ответил согласием, Снейп понял, что ждал этого отказа от привычного порядка с куда большим облегчением, чем готов был признать.

Дамблдор назначил встречу в месте, которое Снейп никогда бы не выбрал сам: маленькое кафе на втором этаже книжного магазина, с видом на обшарпанные крыши и вечно мокрую мостовую. Здесь пахло кофе и старой бумагой, и посетители говорили вполголоса, уткнувшись в газеты. Никто не обращал внимания на двоих мужчин за угловым столиком — высокого старика в потёртом пальто и молодого человека в тёмном плаще, который явно предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

Дамблдор, казалось, наслаждался обстановкой. Он заказал две чашки чая и теперь с интересом разглядывал меню, написанное мелом на доске над стойкой.

— Вы знаете, Северус, — произнёс он, откладывая меню, — магглы придумали удивительную вещь: латте с тыквенным сиропом. Я не вполне понимаю, зачем добавлять тыкву в кофе, но сама идея заслуживает уважения.

— Вы звали меня не для обсуждения маггловских напитков, — ответил Снейп, не притронувшись к чашке.

— Верно. — Дамблдор вздохнул и полез в карман пальто. — Но сначала я должен расплатиться за чай. Вы не одолжите мне одну из этих... маггловских бумажек? Боюсь, я снова забыл, как они называются.

— Фунты, — сказал Снейп сквозь зубы. — Они называются фунты.

— Да-да. У вас есть?

Снейп вынул из кармана смятую банкноту и положил на стол. Дамблдор взял её с таким видом, будто это был редкий артефакт, и подозвал официантку. Расплатившись, он проводил её взглядом и повернулся к Снейпу.

— Теперь к делу. Вы просили о встрече без мисс Грейнджер. Я полагаю, для этого были причины.

— Были, — сказал Снейп. — Мне нужно было время подумать.

— И вы подумали?

Снейп не ответил. Вместо этого он пересказал всё, что слышал на собрании: о проникновении в Отдел Тайн, о вербовке людей внутри Министерства, о разгромленном убежище в Бирмингеме и о том, что Волан-де-Морт ищет шпиона. Дамблдор слушал, не перебивая, и только когда он закончил, поднёс чашку к губам и задумчиво отпил.

— Отдел Тайн, — произнёс он наконец. — Том всегда был... любопытен. Иногда мне кажется, что это его единственная человеческая черта. Полагаю, это вопрос времени, когда он наткнётся на что-то действительно опасное.

— Если наткнётся.

— Непременно наткнётся. — Дамблдор поставил чашку. — И я благодарен вам за предупреждение.

— Я передал информацию, — сказал Снейп. — Теперь вы знаете то же, что и я. Следующая встреча — снова через Грейнджер. Я взял паузу, но не отменяю наши договорённости.

Дамблдор посмотрел на него поверх очков с выражением, которое Снейп не смог расшифровать.

— Я и не думал, что вы их отмените. Но я рад, что вы взяли паузу, Северус. Иногда, чтобы двигаться вперёд, нужно остановиться. — Он помолчал. — Как мисс Грейнджер?

— Она учится, — ответил Снейп ровно. — Этого достаточно.

— Я слышал, вы стали мягче.

— От кого?

Дамблдор чуть улыбнулся, и Снейп понял, что его подловили.

— От вас, Северус. Вы только что сказали «она учится» вместо того, чтобы перечислить её ошибки. Для вас это почти комплимент.

Снейп сжал зубы и ничего не ответил. Дамблдор, кажется, остался доволен и этой реакцией. Он поднялся, поправил пальто и достал из кармана горсть монет — галеонов, сиклей и кнатов вперемешку с маггловскими пенсами.

— Пожалуй, оставлю чаевые, — сказал он, высыпая всё это на блюдце. — Надеюсь, официантка коллекционирует диковинки.

Снейп проводил взглядом горсть волшебного серебра, смешанного с маггловской медью, и подумал, что Дамблдор, кажется, единственный человек в мире, который может выглядеть рассеянным чудаком и самым опасным стратегом одновременно. И то и другое было правдой.

Он встал и вышел, не попрощавшись. Снейп поднял воротник плаща и пошёл к точке аппарации.

Дом встретил его тишиной, и это было именно то, чего ему сейчас хотелось. Снейп запер дверь, не зажигая света, прошёл в комнату и сел на край кровати. Глаза постепенно привыкали к темноте, и из мрака проступали очертания стола, шкафа, стопки книг на полу.

Он достал из ящика старый учебник — тот самый, с пометками на полях. Кожаный переплёт, потёртый на углах, страницы в пятнах от зелий. «Принц-полукровка». Имя, которое он придумал в шестнадцать лет, сидя в пустом классе после очередной стычки с Мародёрами. Тогда оно было щитом. Напоминанием, что он не просто сын маггла-пьяницы, а наследник магии, которая сильнее крови. Теперь это имя знала чужая девчонка из будущего, и оно не оттолкнуло её. Но дело было не в ней. Дело было в том, что он сам перестал понимать, зачем оно ему.

Он закрыл учебник и убрал обратно. Думать о прошлом — бесполезно. Но последние недели оно возвращалось само, и он не мог его остановить.

Вот он стоит перед Волан-де-Мортом в первый раз — восемнадцать лет, сразу после выпуска. Белая рука на подлокотнике кресла, красные глаза, голос, проникающий под кожу. Тёмный Лорд говорит о порядке, о чистоте, о мире, в котором магия не прячется от магглов, а правит ими. Снейп слушает — и верит. Не потому что ему нужна чистота крови. А потому что он хочет быть среди тех, кто решает. Кто не прячется по углам, как мать, кто не умирает в нищете и забвении, как отец. Кто держит палочку и знает, что с ней делать.

Четыре месяца спустя он стоит над телом маггла — мужчины лет сорока, с седеющими висками и старым шрамом на подбородке. Пожиратели только что закончили рейд, и Мальсибер, хохоча, пинает тело носком ботинка. Снейп смотрит и не чувствует ничего — ни жалости, ни отвращения, ни удовлетворения. Только пустоту. Он убил этого человека? Нет. Он просто стоял рядом и смотрел. Этого достаточно, чтобы быть соучастником.

Проходит ещё несколько недель. Он стоит в подвале и варит зелье. Не Веритасерум — что-то другое, что заказал Господин. Для допроса, как ему сказали. Он не спрашивает для кого — это не его дело. Его дело — котёл, ингредиенты, температура. Он делает свою работу и убеждает себя, что это просто работа. Что он — инструмент, а не убийца. Что есть разница.

Разницы нет. Он понимает это не сразу. Понимание приходит медленно, как яд, просачивающийся сквозь стенки котла. Он видит лица Пожирателей на собраниях: Мальсибер, который получает удовольствие от чужой боли, Беллатриса, которая готова убивать по одному слову, Эйвери, который потеет от страха, но продолжает служить. И он сам — сидит среди них и делает вид, что он другой. Что он умнее, талантливее, что его мотивы чище. Но рука его точно так же поднимает палочку. И метка на предплечье точно так же горит.

Он не стал другим. Он просто умел врать себе лучше, чем остальные.

Теперь, спустя девять месяцев, он сидит в тёмной комнате и понимает: то, что он видел в разуме Гермионы, не было откровением. Оно было подтверждением. Он умрёт. В том будущем он умрёт, защищая Поттера. И это не укладывается в голове: он, Снейп, защищает Поттера. Не Лили — Поттера. Значит, что-то изменилось. Или изменится.

Он не знает, что именно. Но теперь у него есть причина не просто ждать смерти. У него есть причина делать то, что он делает, — не из страха, не из амбиций, не из желания доказать свою полезность. А потому что впервые за долгое время он увидел себя — не такого, каким он себя представлял, а такого, каким он станет. И этот человек был на другой стороне.

Глава 8 Дневник

В начале марта, когда миновало уже четыре месяца с той ночи в переулке, Гермиона поймала себя на том, что больше не считает дни. Раньше она вела им счёт — сначала в уме, потом, когда сбилась, в маленьком блокноте, который прятала под подушкой. Где-то на десятой неделе блокнот кончился, а новый она не завела. Не потому что забыла. Просто необходимость отпала.

Она больше не ждала возвращения.

Это было странно — смотреть на свою комнату и понимать, что вещи в ней больше не чужие. Выцветшие обои в цветочек, которые в первый день показались ей унылыми, теперь были просто обоями. Третья половица от двери скрипела, и она давно перестала наступать на неё по утрам, когда спускалась вниз. Чайник закипал за девяносто секунд — она проверила однажды, просто потому что было скучно. Дом был старый, с холодными углами и вечно заедающим окном, но она вросла в него. Не как дерево — как зуб, который наконец перестал шататься.

С утра она помогала Лили с зельями. После обеда, если не было срочных заказов, могла выйти в город — в маггловский Лондон за нитками и мылом, в Хогсмид за ингредиентами. В лавке Скрайвеншафта её уже знали в лицо, и продавец больше не спрашивал, откуда она и чем занимается. Она расплачивалась галеонами, которые Дамблдор выписывал ей как довольствие, и чувствовала себя почти нормально. Почти — потому что иногда взгляд падал на афишу с незнакомым названием группы, на припаркованный «Форд-Кортина», на женщину с причёской, которую в её времени назвали бы «винтажной», и тогда внутри что-то сдвигалось. Этот мир был настоящим для всех. Для неё — нет.

Только в штабе это чувство отпускало. Здесь она была частью механизма. Здесь у неё была роль.

Лили перестала проверять каждую склянку, которую Гермиона подписывала. Теперь она просто кивала и ставила на полку. За последние недели она стала рассеянной — застывала над пучком сушёной крапивы и смотрела в стену. Свадьба приближалась, и Гермиона это понимала без слов: Лили не жаловалась и не хвасталась, но иногда роняла короткие фразы вроде «Джеймс опять спорил с Сириусом о рассадке» или «Если я увижу ещё одну кружевную салфетку, я за себя не ручаюсь». Гермиона слушала и думала, что в её времени Лили Поттер была легендой — именем, историей, фотографией в альбоме Хагрида. А здесь она просто женщина, которая выходит замуж и волнуется из-за салфеток.

Остальные тоже перестали быть картинками из учебника. Сириус ещё в янвабре пытался подкалывать её, но теперь, кажется, привык. Неделю назад он сказал: «Грейнджер, если ты окажешься шпионкой, я съем свою палочку», и она ответила, что он рискует несварением. Он расхохотался — коротким, лающим смехом, — и с тех пор она знала, что прошла у него проверку. Люпин принимал её без вопросов — не потому что не замечал странностей, а потому что не считал нужным их ворошить. Петтигрю она по-прежнему обходила стороной, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Он был частью этого мира, и с этим ничего нельзя было поделать. Пока.

А ещё был Снейп. Встречи раз в неделю, уроки окклюменции, которые он приостановил после третьего раза. Эти недели без уроков дали ей передышку — не от него, а от того, что она увидела в его глазах, когда он вышел из её разума. Он не отвернулся. Он узнал правду — не всю, но достаточно, — и не использовал это против неё. Она до сих пор не знала, что с этим делать, и не пыталась решить. Просто носила в себе, как камень в кармане.

О будущем она думала редко, но эти мысли не уходили совсем. Они приходили поздно вечером, когда работа заканчивалась и в доме наступала тишина. Гарри. Рон. Её семья.

Рон. С Роном все было сложно. Она всё ещё помнила его смех, его манеру чесать затылок, когда он нервничал, его голос в палатке: «Мы справимся. Мы всегда справляемся». Это было её прошлое, её почти-будущее. Но теперь, в марте 1979-го, Рон ещё не родился — он появится на свет только через год. И та Гермиона, которая будет сидеть с ним за одной партой, сама родится только в сентябре. Она, сегодняшняя, уже не имела к этому отношения. Это не значило, что она перестала любить его. Она не умела выключать чувства, как лампочку. Но любовь, которую не к чему приложить, со временем становится воспоминанием о любви. А воспоминание — это уже не то же самое.

Гарри ещё не родился. Она знала, что это случится в июле, и иногда пыталась представить его — не младенца, а того Гарри, которого она знала, — и не могла. Образ размывался. Она помнила его лицо, но всё реже обращалась к нему мысленно. Не потому что забыла, а потому что он был там, а она — здесь. Связь истончалась, и это причиняло боль, но не такую, как раньше. Скорее тихую, фоновую, как старая травма, которая ноет к дождю.

С родителями было иначе. Они были живы. Здесь, в этом времени, они уже знали друг друга, уже поженились или готовились к свадьбе, и миссис Грейнджер, скорее всего, уже носила под сердцем ребёнка — ту самую девочку, которая родится в сентябре и которую назовут Гермионой. От этой мысли у неё перехватывало дыхание, если она позволяла себе задержаться на ней дольше нескольких секунд. Где-то в Лондоне, в благополучном пригороде, её мать ещё не знала, что носит дочь, которая станет ведьмой. А она, Гермиона, могла бы найти их, посмотреть со стороны — и не делала этого. Потому что если бы она увидела их лица, если бы встретилась с ними глазами, всё стало бы в сто раз тяжелее.

В начале второй недели марта Дамблдор собрал в гостиной небольшое совещание. Не вызывал по одному — просто попросил остаться после ужина тех, кого касалось дело. Гермиона, Люпин, Сириус, Джеймс и Лили сидели вокруг стола, пока Дамблдор расстилал карту поместья Малфоев.

— Северус передал информацию о дневнике, — начал он. — Дневник находится в личном сейфе Люциуса. Снейп знает расположение комнат и время смены патрулей. Он будет в гостиной с хозяевами, когда вы проникнете в дом. Операция — послезавтра ночью.

— Снейп, — произнёс Сириус с той интонацией, с какой говорят о человеке, которому не доверяют в любую погоду. — Мы идём в Малфой-мэнор, и наш союзник там — Снейп?

— Да, — ответила Гермиона, не дожидаясь, пока Дамблдор откроет рот. — И он единственный, кто может это сделать.

— Откуда ты знаешь, что он не заведёт нас в западню?

— Потому что он уже мог это сделать десятки раз. И не сделал.

Сириус сверлил её взглядом. Люпин придвинул к себе карту.

— Давайте вернёмся к плану. Времени мало.

Дамблдор продолжил. Группа — Гермиона, Люпин и Сириус. Снейп оставит незапертым боковой вход для прислуги. Гермиона знает заклинание для сейфа. Люпин отвечает за тишину, Сириус — за прикрытие. Джеймс остаётся в штабе.

— Почему не я? — спросил Джеймс.

— Потому что мы не можем рисковать тобой и Лили одновременно, — ответил Дамблдор. — Если операция провалится, мы потеряем обоих. Это вопрос стратегии.

Лили промолчала, но её рука, лежавшая на столе, чуть сжалась. Гермиона заметила это и ничего не сказала.

Когда всё было оговорено, Сириус поднялся и направился к выходу. У двери задержался и посмотрел на Гермиону.

— Ты доверяешь ему, — сказал он.

— Да.

— Почему?

— Потому что я знаю то, чего ты не знаешь.

Он хмыкнул и вышел. Люпин, сворачивавший карту, покосился на Гермиону с лёгкой улыбкой.

— Ты ему нравишься. Он просто не умеет это показывать.

Гермиона не ответила. Она думала о том, что завтра им предстоит последняя встреча со Снейпом перед операцией.

Готовились трое суток. Люпин нарисовал карту поместья по обрывкам сведений, которые передал Снейп: коридоры первого этажа, расположение кабинета Люциуса, боковой вход для прислуги, спрятанный за старым тисом в дальнем конце сада. Дамблдор раздобыл мантии-невидимки — не артефактные, как у Поттеров, а самые обычные, зачарованные на размытие силуэта и приглушение шагов. На большее магии не хватило, но для тёмного сада этого было достаточно.

Снейп передал информацию о защитном контуре Малфоев — старые заклинания, наложенные ещё дедом Люциуса и подновлённые после смерти Абрахаса. Они оплетали поместье невидимой сетью, и малейшее нарушение поднимало тревогу. Но Снейп знал слабое место: контур не покрывал старый колодец в западной части сада. Оттуда и нужно было заходить.

Гермиона заучивала заклинание, открывавшее сейф, пока не научилась произносить его без запинки, на одном дыхании. Длинная формула, составленная Снейпом, — он записал её фонетически, и она несколько раз повторила её при Дамблдоре, чтобы убедиться, что всё верно.

В ночь операции луна стояла узким серпом, и света от неё было почти никакого. Они аппарировали в точку, которую указал Снейп, — на опушку леса в полумиле от поместья, — и дальше шли пешком через мокрый луг. Трава хлюпала под ногами, и ботинки Гермионы почти сразу промокли, но она не обращала на это внимания.

Поместье возникло из темноты внезапно: высокие окна, островерхая крыша, каменные стены, увитые голым плющом. Два окна на первом этаже горели жёлтым — гостиная, где Люциус принимал гостей. Остальные были темны.

Они обошли сад с запада, держась в тени старого тиса. Колодец оказался именно там, где обещал Снейп: полуразрушенный, заросший мхом, с провалившейся крышкой. Контур здесь действительно не чувствовался — Гермиона проверила палочкой и не ощутила знакомого покалывания.

Боковая дверь для прислуги находилась в двадцати шагах от колодца — узкая, обитая потрескавшейся кожей, с проржавевшей ручкой. Сириус подошёл к ней и осторожно надавил. Дверь подалась без звука.

— Он сдержал слово, — прошептал Люпин.

— Это пока, — отозвался Сириус.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то сладковатым — не то духи, не то сушёные лепестки роз в вазах. Коридор для слуг был узок, с голыми стенами, и вёл вглубь дома. Они миновали кладовую, запертую на щеколду, и вышли в главный коридор. Здесь стены были обиты тёмно-зелёным шёлком, и на них висели портреты предков Малфоев — все как один бледные и надменные. Никто из них не проснулся.

Люпин шёл впереди, держа палочку наготове. Сириус — за ним, прикрывая тыл. Гермиона старалась не дышать громко.

На углу коридора им встретился домовой эльф. Он возник из боковой двери с подносом в руках и замер, увидев чужаков. Его глаза расширились, рот приоткрылся, но Люпин среагировал раньше — тихое «Ступефай», и эльф осел на пол, не издав ни звука. Сириус подхватил поднос до того, как тот грохнулся об пол, и аккуратно поставил его у стены.

— Дальше, — шепнул Люпин.

Кабинет Люциуса находился в конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью с бронзовой ручкой в виде змеи. Гермиона подошла к ней и коснулась палочкой замка. Дверь открылась беззвучно.

Внутри пахло кожей, чернилами и холодным камином. Письменный стол, шкаф с книгами в одинаковых переплётах, кресло с высокой спинкой. И в углу — сейф, небольшой, вмонтированный в стену за портретом какого-то давно почившего Малфоя. Снейп предупредил: портрет висит на петлях и сдвигается вправо.

Гермиона подошла к сейфу. Ладони вспотели под перчатками, но она не стала их снимать. Она встала перед металлической дверцей и произнесла заклинание — длинная формула, которую заучивала последние три дня. Каждое слово давалось с усилием, но она не запнулась.

Сейф щёлкнул и открылся.

Внутри лежал дневник. Маленький, в чёрном переплёте, с выцветшей датой на обложке — 1943 год. Гермиона взяла его, и пальцы ощутили странный холод, словно от металла, который никогда не согревается. Она сунула дневник в кисет и закрыла сейф.

— Уходим, — сказала она.

Обратный путь занял меньше времени. Они прошли тем же коридором, миновали оглушённого эльфа, выскользнули через боковую дверь и скрылись в тени тиса. Только там Гермиона позволила себе выдохнуть.

Никто не поднял тревоги. Никто не заметил. Окна гостиной всё так же горели жёлтым — там, внутри, Люциус Малфой потчевал гостей и не знал, что его дом только что обокрали. А где-то среди гостей сидел Снейп и тоже ждал. Ждал, что тревога не поднимется. Ждал, что она вернётся.

— Всё, — сказал Люпин. — Уходим.

Они аппарировали втроём, оставив поместье позади. В кисете у Гермионы лежал дневник — второй крестраж. И он был холоднее, чем она ожидала.

***

Гостиная Малфой-мэнора тонула в мягком полумраке, какой бывает только в домах, где светские беседы важнее света. Две дюжины свечей горели в тяжёлом серебряном канделябре, и тени от них плясали на стенах, обитых тёмно-зелёным шёлком. Люциус Малфой сидел во главе стола, откинувшись на спинку кресла, и вертел в пальцах бокал с красным вином. Нарцисса расположилась напротив, прямая и молчаливая, и время от времени касалась губами края своего бокала, не делая, кажется, ни единого глотка. Снейп занял место сбоку, откуда ему были видны и хозяева, и дверь в коридор, и окно, выходящее на западную часть сада, — то самое окно, из которого он должен был подать сигнал, если что-то пойдёт не так.

— Я всегда говорил, что Министерство прогнило до основания, — произнёс Люциус, продолжая прерванный монолог. — Но даже я не ожидал, что они начнут разваливаться так быстро. Этот болван Кричерс потерял целый отдел, и никто даже не заметил.

— Боюсь, Министерство всегда было склонно к бюрократическому самоубийству, — заметил Снейп, не отрывая взгляда от бокала. — Удивительно не то, что они теряют отделы, а то, что до сих пор не потеряли себя целиком.

Люциус усмехнулся и пригубил вино. Нарцисса промолчала, но её пальцы сжались на ножке бокала чуть крепче. Снейп заметил это краем глаза и отметил: она нервничает. Не из-за гостя — из-за чего-то другого. Возможно, из-за того, что Люциус пригласил его без предупреждения, и она не успела подготовиться. Возможно — из-за общего напряжения, висевшего в воздухе последние недели.

Время тянулось медленно, как вино в бокале. Снейп поддерживал беседу ровно настолько, чтобы не вызывать подозрений, и каждые несколько секунд бросал взгляд на стрелки каминных часов. Прошло шесть минут с того момента, как группа должна была войти через боковую дверь. Десять — значит, они в кабинете. Тринадцать — открывают сейф. Если что-то случится, тревога поднимется мгновенно: крик домового эльфа, лязг доспехов в коридоре, активация защитного заклинания. Но тишина стояла ровная, глубокая, и только ветер за окном шуршал голыми ветками.

— Вы сегодня задумчивы, Северус, — заметил Люциус.

— Обдумываю ваш вопрос о Министерстве. Вы правы: потеря отдела — это не случайность. Это симптом.

Люциус кивнул, польщённый. Снейп позволил себе ещё один взгляд на часы. Двадцать минут. Они должны были уже уйти. Если бы что-то пошло не так, он знал бы. Знал бы — и уже действовал.

Но ничего не случилось.

Он допил вино, поставил бокал на стол и поднялся.

— Благодарю за вечер, Люциус. Нарцисса. — Он чуть склонил голову. — Мне пора.

— Так скоро? — удивился Люциус.

— Дела Господина не ждут.

Люциус кивнул, и проводил Снейпа к парадной двери, где тот миновал тис и аппарировал. Только в Паучьем тупике, заперев за собой дверь и не зажигая света, Снейп позволил себе прислониться к стене и закрыть глаза. Они справились. Дневник у них. А он всё ещё жив.

Через два дня, утром, Снейп получил записку — узкий свиток, запечатанный личной печатью Малфоев. Почерк Люциуса был тороплив, буквы наползали друг на друга: «Северус, мне необходимо видеть вас. Сегодня. Как можно скорее. Дело чрезвычайной важности». Никаких «дорогой друг», никаких «надеюсь, вы в добром здравии». Только голый, неприкрытый страх, сквозивший в каждой строке.

Снейп сжёг записку и аппарировал к поместью после полудня.

В доме стояла гнетущая тишина. Эльф-дворецкий, встретивший его у дверей, выглядел так, будто его только что наказали за провинность, которую он не совершал. Он провёл Снейпа в кабинет и исчез, не поднимая глаз.

Люциус ждал его не за столом, а у потухшего камина. Бледный, с покрасневшими глазами — то ли от бессонницы, то ли от вина накануне. Пальцы чуть подрагивали, и он спрятал руки в карманы.

— Северус, — произнёс он, оборачиваясь. — Спасибо, что пришли.

— Ваша записка звучала тревожно. — Снейп закрыл за собой дверь и остался стоять. — Что случилось?

Люциус не ответил сразу. Прошёлся по комнате, взял с каминной полки бокал, поставил обратно. Молчание затягивалось, и Снейп не нарушал его. Он видел: Люциус не просто нервничает — он напуган до такой степени, что боится произнести вслух то, что должен сказать.

— В ту ночь, — начал Люциус наконец, — когда вы были здесь... когда мы говорили о Министерстве... ничего странного не заметили?

— Странного? — Снейп приподнял бровь. — Мы сидели в гостиной, пили вино, обсуждали политику. Всё было как обычно.

— Да, конечно. — Люциус отвёл глаза. — Просто... после вашего ухода я кое-что обнаружил. Вернее — не обнаружил.

Он говорил окольными путями, подбираясь к сути, как человек, который боится, что стены услышат. Снейп молча ждал.

— Я проверял кое-какие бумаги, — продолжал Люциус. — Старые вещи, которые давно не доставал. И одна из них... её нет на месте.

— Что за вещь?

Люциус открыл рот и закрыл. Он посмотрел на Снейпа, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у людей, загнанных в угол: смесь страха и отчаянной надежды, что собеседник окажется другом, а не врагом.

— То, чего не должно было пропасть, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, о чём я?

— Нет, — ровно ответил Снейп. — Я не понимаю, о чём вы, пока вы не скажете прямо.

Люциус выругался сквозь зубы и резко повернулся к нему.

— Ты был здесь, Северус. Ты сидел в двадцати шагах от моего кабинета. И кроме тебя в ту ночь в доме не было никого чужого. — Он шагнул ближе. — Если ты что-то знаешь... если ты хоть как-то...

Он осёкся, не закончив. Снейп не шевельнулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё напряглось.

— Если я хоть как-то — что? — переспросил он холодно. — Причастен? Украл? Вы это пытаетесь сказать, Люциус?

— Я никого не обвиняю. — Люциус отступил на шаг, но голос его дрожал. — Но ты был здесь. Ты — единственный, кто знал, что я принимаю гостя именно в ту ночь. Больше никого не было.

— Значит, — произнёс Снейп, — вы подозреваете либо меня, либо кого-то из своих домочадцев. Это всё, что у вас есть?

Люциус закрыл лицо ладонями и несколько секунд стоял так. Потом отдёрнул руки и выпалил:

— Дневник. Старый дневник в чёрном переплёте. Он лежал в сейфе, и теперь его там нет.

— Чей дневник?

Люциус посмотрел на него, и в его взгляде читалась мука человека, который вот-вот скажет то, что боялся сказать даже себе.

— Тёмного Лорда, — выдохнул он. — Он оставил его мне. Велел хранить до приказа. А теперь... — Он вцепился пальцами в спинку кресла. — Если Господин узнает, ты понимаешь, что со мной будет?

Снейп выдержал паузу. Ровно такую, чтобы Люциус почувствовал вес сказанного, но не заподозрил наигранности.

— Вы кому-нибудь говорили? — спросил он.

— Нет. Никому.

— Хорошо. — Снейп шагнул ближе. — Тогда слушайте меня, Люциус. Мы найдём вора. Но для этого вы должны взять себя в руки и рассказать всё. Кто бывал в кабинете в последние недели? Кто мог узнать заклинание для сейфа? Кто из прислуги заходил в дом?

Люциус потёр виски и заговорил — быстро, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Нарцисса никогда не интересовалась сейфом. Эльф-дворецкий знает о нём, но не знает заклинания. Гостей в ту ночь не было — только Снейп. Он рассказал, как нашёл сейф открытым, как перепроверил замок, как полночи сидел у камина, пытаясь понять, кто мог это сделать. И ещё — эльф.

— Мой эльф, — сказал Люциус, и в его голосе мелькнула растерянность. — Я нашёл его в коридоре без сознания. Кто-то оглушил его. Никаких следов борьбы, просто лежал у стены. Когда очнулся, ничего не помнил.

— Заклинание? — спросил Снейп.

— «Ступефай». Обычное оглушающее. Ничего сложного, ничего тёмного. Но ведь это значит...

— Что вор был в доме, пока вы сидели в гостиной. — Снейп чуть склонил голову. — И что он не хотел убивать. Ему нужен был только дневник.

Люциус замер и посмотрел на него.

— Но кому, Северус? Кому мог понадобиться старый дневник? — Он осёкся и перешёл на «ты», не заметив этого. — Если Господин узнает, что я не смог уберечь даже его...

Снейп поднял руку, обрывая его.

— Вы должны молчать, — сказал он твёрдо. — Никому ни слова. Даже Нарциссе — если она ещё не знает. Я проверю всех, кто мог иметь доступ к сейфу. И я выясню, куда делся дневник.

— Ты поможешь мне, — выдохнул Люциус. Это был не вопрос.

— Помогу, — ответил Снейп. — Но вам придётся довериться мне.

Люциус кивнул. Его плечи опустились, и он стал похож на человека, который слишком поздно понял, что играл с огнём и обжёгся.

— Спасибо, Северус, — сказал он тихо. — Я знал, что могу на тебя положиться.

Снейп кивнул и вышел. В коридоре позволил себе долгий выдох. Люциус напуган — и это хорошо. Пока он трясётся за свою шкуру, дневник лежит в защищённом тайнике Дамблдора, и никто из Пожирателей не знает об этом.

На следующий день он аппарировал на пустырь за старой стройкой, когда солнце уже село. Недостроенное здание торчало из земли бетонным скелетом — ни окон, ни дверей, только голые перекрытия и ветер, гулявший сквозь пустые проёмы. Он стряхнул с плеч невидимую пыль и, не оглядываясь, прошёл внутрь, ступая по битому кирпичу и ржавой арматуре. Место он выбрал не ради романтики — просто здесь их никто не увидит, а любой шум спишут на ветер или бездомных.

Гермиона ждала его на втором этаже. Сидела на корточках у бетонной стены, закутавшись в мантию. Увидев его, она поднялась, отряхнув ладони, и он машинально отметил, что под глазами у неё залегли тени. Может, не спала. Может, работала допоздна. А может, просто свет так падал.

— Люциус Малфой вызвал меня к себе, — начал он без предисловий, останавливаясь в нескольких шагах.

— Из-за дневника? — спросила она, и он уловил в её голосе не удивление, а скорее настороженность.

— Из-за него, — подтвердил он и коротко пересказал ей суть разговора: паника Малфоя, его сбивчивые обвинения вперемешку с мольбами о помощи, страх перед Господином.

— Ловко, — заметила Гермиона, выслушав его до конца. Ветер дёрнул край её мантии, но она этого, кажется, даже не заметила. — Вор должен найти вора. И как вы собираетесь выкручиваться?

— Дам ему пару ложных следов, — пожал плечами Снейп, подходя к краю бетонного перекрытия и глядя в пустой проём. — Что-нибудь, что укажет на Министерство или на кого-то из Пожирателей, кому он не доверяет.

— Этого хватит? — с сомнением спросила она.

— Ему сейчас нужно не найти вора, — объяснил он, поворачиваясь к ней. — Ему нужно, чтобы страх перед Господином стал меньше. Если я дам ему виноватого — пусть даже вымышленного — он успокоится. На время.

Гермиона кивнула, но в глазах её мелькнуло сомнение. Он понял: ей не нравится эта ложь. Но спорить она не стала. Вместо этого она вдруг спросила, как будто эта мысль только что пришла ей в голову:

— А эльфа, того, которого Люпин оглушил, он упоминал?

— Упомянул. Тот ничего не помнит. «Ступефай» прошёл чисто.

— Мы чуть не попались, — сказала она, глядя прямо на него. — Если бы эльф заметил Люпина до того, как тот среагировал, всё пошло бы иначе.

— Но не пошло, — оборвал он. — Обсуждать «если» после того, как операция завершена, — пустая трата времени.

Она не стала спорить. Просто выпрямилась, убрала волосы с лица и спросила:

— Тогда займёмся делом?

— Урок, — подтвердил он, доставая палочку. — Здесь и сейчас. Посмотрим, не забыли ли вы за эти недели всё, чему я вас учил.

Она ничего не ответила, только чуть сузила глаза, готовая к атаке. И тогда он вошёл в её разум. Но то, что началось как обычный урок, внезапно пошло не по плану. Гермиона защищалась яростно и умно. Её ложные образы были такими яркими, что он едва не увяз в одном из них. Но когда он наконец пробился к тому, что она прятала, когда перед ним мелькнули лица Поттеров и её собственная боль от их потери, он на мгновение ослабил контроль.

И она ударила в ответ.

Он почувствовал, как её сознание, словно отпружинив, скользнуло в образовавшуюся брешь. Его разум на секунду открылся, и перед ней мелькнули его собственные воспоминания: холодный взгляд отца, ощущение липкого страха, а затем — тёмный коридор и смех Поттера и Блэка. Он резко, с рывком разорвал контакт, чувствуя, как кровь стучит в висках. Гермиона стояла перед ним, тяжело дыша, и в её глазах он увидел не триумф, а ужас. Она поняла, что только что сделала, и что она только что увидела.

Он молчал. Злость — на неё, а ещё больше на самого себя — боролась с невольным, холодным уважением. Она сделала то, чего не удавалось почти никому: она использовала его собственную силу против него. На сегодня урок был окончен. Он ничего ей не сказал, просто развернулся и пошёл прочь, к точке аппарации. Мысли путались. Её уязвимость и его собственная только что столкнулись лбами, и теперь это знание висело между ними невысказанным.

Глава 9 Цена

За два дня до рейда, вечером, Дамблдор собрал в гостиной тех, кто должен был идти на операцию. Кроме Гермионы, там были Сириус Блэк, Римус Люпин и Джеймс Поттер. Директор расстелил на столе карту Ливерпуля и объяснил задачу. По данным Снейпа, на заброшенном складе в восточной части города Пожиратели хранили групповой порт-ключ, способный перебрасывать до десяти человек за раз. Именно через него отряды Волан-де-Морта появлялись в разных точках Британии, нанося удары и исчезая до того, как мракоборцы успевали среагировать. Склад также был заставлен зельями и ингредиентами, часть из которых не имела маркировки. Когда Дамблдор сообщил, что четвёртым в группе пойдёт Гермиона, Сириус поднял голову и спросил: «Она вообще в рейдах не была. Ты уверен?» Дамблдор ответил, что Гермиона разбирается в зельях лучше любого из присутствующих, кроме, возможно, Лили, и на месте сможет определить, что забирать, а что уничтожать. Сириус поджал губы, но больше не спорил. Гермиона ничего не сказала. Дамблдор добавил, что захват порт-ключа — главная цель, и если захват окажется невозможен, порт-ключ нужно уничтожить на месте.

Гермиона выслушала инструктаж, запомнила схему склада, проверила палочку и накануне выхода взяла у Лили пару старых драконьих перчаток — Лили сама предложила их ещё неделю назад, сказав, что они ей немного жали. Перчатки оказались впору.

В ночь рейда группа аппарировала на окраину Ливерпуля и дальше двигалась пешком. Склад стоял в конце заброшенного проезда, окружённый ржавыми контейнерами и битым кирпичом. Ветер нёс с реки запах мазута и гнилого дерева. В одном из окон горел слабый свет — дежурный фонарь или заклинание.

Сириус шёл первым, за ним Люпин, потом Гермиона, замыкал Джеймс. Они вошли через боковую дверь, которую Люпин открыл без заклинаний — замок был сорван ещё до них.

Внутри пахло сыростью и чем-то кислым — не то прокисшим зельем, не то старой плесенью. Пол под ногами был бетонным, в трещинах, и каждый шаг отдавался глухо, но не гулко — стены гасили звук. Сириус, шедший первым, поднял руку, призывая к тишине, и указал направо. Из-за угла доносился слабый свет и бормотание.

Первый Пожиратель стоял у стеллажа в десяти шагах от них — сутулый, в засаленной мантии, с коротко остриженными волосами и грязными пальцами, перебиравшими склянки. Он что-то тихо напевал себе под нос и не услышал, как Сириус шагнул из тени. «Ступефай» прозвучал почти беззвучно, и Пожиратель мешком осел на пол. Склянка, которую он держал, покатилась по бетону, и Люпин придержал её носком ботинка прежде.

Они двинулись дальше, мимо стеллажей, заставленных жестяными банками и пыльными бутылями. Где-то в глубине склада капала вода. Гермиона держалась за Люпином, палочка наготове, взгляд перебегал с тени на тень. Она не боялась — она была собрана, как всегда бывало перед экзаменом или сложным заклинанием, когда мир сужается до нескольких метров вокруг.

Второй Пожиратель выскочил из боковой двери слева. Он был моложе первого, с рыжеватой бородой и безумными глазами. Он выкрикнул что-то неразборчивое и запустил в Джеймса ярко-фиолетовым заклинанием — Гермиона не узнала его, но воздух загудел, как наэлектризованный. Джеймс выбросил щит, заклинание ударило в него и рассыпалось искрами. В ту же секунду он ответил — связывающее опутало Пожирателя, и тот рухнул, не успев даже вскрикнуть.

— Сзади! — бросил Люпин.

Гермиона обернулась. Третий Пожиратель — крупный, с мощными плечами и рваной мантией, открывавшей тёмную метку на предплечье, — появился из-за дальнего стеллажа. Он не стал атаковать. Он бросился к окну, явно намереваясь уйти. Гермиона вскинула палочку и выкрикнула заклинание прежде, чем успела подумать. «Петрификус тоталус» — и Пожиратель рухнул лицом вперёд, проехавшись по бетону и застыв в нелепой позе, с вытянутой к окну рукой.

В наступившей тишине она опустила палочку. Сердце колотилось в горле. Руки не дрожали, но внутри всё звенело. Она обернулась и увидела, что Сириус смотрит на неё.

— Неплохо, — сказал он.

— Стараюсь.

Джеймс уже выпрямился и отряхивал мантию. Люпин молча проверил пульс у оглушённого и кивнул: жив. Они двинулись дальше.

В основном помещении, куда они вошли через двойную дверь, стеллажи ломились от склянок. Гермиона прошлась вдоль рядов, читая этикетки. Крововосстанавливающие, общеукрепляющие, снотворное — стандартный набор полевой аптечки. На дальней полке она заметила несколько склянок с мутно-зелёной жидкостью без подписей. Открыла одну, принюхалась и отдёрнула нос.

— Экстракт аконита, — сказала она подошедшему Люпину. — Концентрированный. Одна капля такой дозы убивает за минуту.

— Это не для боя, — заметил Люпин.

— Нет. Для отравления.

Она закрыла склянку и сунула в карман. Остальные такие же разбила заклинанием и нейтрализовала остатки. Джеймс тем временем нашёл порт-ключ — медный шар, лежавший в отдельном ящике. Защиту он снял и шар убрал в кисет.

— Уходим, — скомандовал Сириус.

Они аппарировали в штаб. Гермиона стянула мантию. Руки дрожали — она сжала кулаки и держала так, пока дрожь не унялась. В гостиной было шумно: Джеймс что-то говорил Люпину, Сириус сбрасывал повязку и отмахивался от помощи.

Входная дверь распахнулась. Связной — молодой парень, имени которого Гермиона не помнила, — ворвался в комнату, тяжело дыша.

— МакКиннон, — выдохнул он. — Всю семью. Сегодня ночью.

В гостиной наступила тишина — та особая, какая бывает, когда в комнату входит плохая новость. Связной стоял у двери, всё ещё тяжело дыша, и комкал в руке шапку. Из его сбивчивого рассказа выходило, что нападение случилось около полуночи. Пожиратели ворвались в дом под Ливерпулем и убили всех, кто там находился: Марлин, её мужа, двоих детей. Никто не выжил.

Гермиона опустилась на стул. В ушах ещё звенело от грохота ящиков, которые она обрушила на Пожирателя, и этот звон мешал сосредоточиться на том, что говорили вокруг. Джеймс что-то спрашивал у Дамблдора.

А она сидела и вспоминала дату. Август восемьдесят первого. Она знала это из своего времени, из книг, из рассказов выживших, из списка имён, который Гарри однажды показал ей в газетной вырезке. МакКиннон убили в восемьдесят первом. Эта дата сидела в памяти как гвоздь. Пока они брали склад, пока она сбрасывала ящики и спасала Сириуса, эта дата оставалась точкой где-то впереди, на которую ещё можно было успеть. Теперь точка исчезла. Марлин мертва в семьдесят девятом.

Гермиона смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и думала, что единственное, что изменилось в этом мире, — она сама. Она пришла сюда, рассказала Дамблдору о крестражах, начала работать со Снейпом, и события сдвинулись с тех рельсов, по которым шли в её учебниках. Марлин убили раньше не потому, что так было суждено, а потому что кто-то — может быть, Том, может быть, его слуги — отреагировал на действия Ордена. И она была частью этих действий. Не чужой, не наблюдательницей — она сама двигала фигуры, и одна из них упала.

Она подумала, что должна заплакать. Или почувствовать что-то определённое — горе, вину, злость. Но вместо этого она просто сидела и ощущала, как в груди разрастается холодная, почти спокойная ясность. Так бывает, когда долго боишься опоздать, а потом понимаешь, что уже опоздала. Страх кончается. Остаётся пустота, в которой отчётливо видно каждый свой шаг.

***

Немногим ранее

Лаборатория в подвале Паучьего тупика тонула в зеленоватом полумраке от котла, в котором медленно закипала основа для крововосстанавливающего. Снейп только снял с огня первую партию и теперь разливал зелье по склянкам, когда в дверь ударили кулаком — три коротких удара, не дожидаясь ответа. Он узнал этот стук. Так стучал только один человек.

Трэверс ввалился в лабораторию, заполнив собой дверной проём, и с порога выдохнул облако перегара пополам с запахом мокрой шерсти — на улице моросило, и его мантия промокла насквозь. Он не извинился, не поздоровался, просто рухнул на единственный табурет, который жалобно скрипнул под его весом.

— Выпить есть? — спросил он, оглядывая полки.

— Лаборатория, — ответил Снейп, не оборачиваясь. — Не бар.

— Жаль. — Трэверс потёр ладони и протянул их к теплу от котла. — Тогда зелье. Крововосстанавливающее. У тебя же всегда есть.

Снейп взял с полки готовую склянку и поставил перед ним. Трэверс выхлебал половину одним глотком, сморщился и утёр рот рукавом. По шее у него расползался свежий синяк — видимо, на прошлом задании прилетело.

— Опять влипли, — заметил Снейп, возвращаясь к склянкам.

— Не влип, а выполнял поручение Господина, — поправил Трэверс с важностью пьяницы, вспоминающего, что он ещё и волшебник. — Там, между прочим, трое авроров было. Трое! А я один.

— И вы, разумеется, героически отступили.

Трэверс хохотнул и приложился к склянке ещё раз. Снейп продолжал работать. Он знал, что Трэверс не уйдёт, пока не выговорится — таков уж был этот человек: ему требовался слушатель. А Снейп умел слушать. Этим он и был полезен. Этим и опасен.

Разговор потёк сам собой. Трэверс жаловался на авроров, на погоду, на то, что Господин в последнее время стал дёрганым и раздаёт задания шёпотом, будто кругом шпионы. Снейп поддакивал в нужных местах, не отрываясь от работы, — и ждал. Он знал, что рано или поздно Трэверс скажет что-то, ради чего стоило его терпеть.

Так и вышло.

— Скоро у меня будет работёнка, — произнёс Трэверс, откидываясь на табурете. — После неё мне опять понадобится твоё зелье. Так что придержи пару склянок.

Снейп поднял бровь, не оборачиваясь.

— Что за работёнка?

Трэверс осклабился и подался вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота:

— Слышал про МакКиннон? Грязнокровка. Засела под Ливерпулем, думает, никто не найдёт. А Господин нашёл. — Он постучал себя по носу. — Я пойду. Сегодня. Как стемнеет.

Снейп замер на секунду — ровно на одну, не больше, — и продолжил разливать зелье.

— Уверены, что справитесь? — спросил он, и это был тот же ровный голос, каким он спрашивал про авроров.

— Обижаешь.

Трэверс допил зелье, швырнул склянку на стол и поднялся. У двери он задержался и бросил через плечо:

— Так я зайду завтра. За новой порцией.

— Заходите, — ответил Снейп.

Дверь закрылась. В лаборатории стало тихо. Снейп домыл руки, убрал пустую склянку со стола и поставил её в ящик для грязных. Потом прислонился спиной к стене. Времени было мало. Если Трэверс пойдёт, как стемнеет, до ночи оставалось несколько часов. Он мог передать информацию Дамблдору, и Орден успел бы перехватить. Но он не знал, кому ещё Трэверс проболтался, и знал, что каждому Пожирателю дают свой набор сведений. Если он сейчас передаст — его вычислят.

Он сорвал мантию с крючка и аппарировал.

Визит к Люциусу занял чуть больше получаса. Тот принял его в кабинете, и Снейп сначала выложил то, что обещал: ложный след, указывающий на Министерство. Люциус слушал с видимым облегчением, кивал. Когда разговор был исчерпан, Снейп как бы между делом обронил:

— Трэверс сегодня заходил. Упомянул Ливерпуль. Не знаете, что там?

Люциус поднял бровь.

— Трэверс? Мне говорили, его цель — Бирмингем. Какая-то явка авроров. А что?

— Ничего, — ответил Снейп. — Просто любопытно.

Он попрощался и вышел.

На улице моросило. Снейп не стал аппарировать — пошёл пешком через маггловский Лондон, сам не зная зачем. Каблуки стучали по мокрому асфальту, и этот ритм помогал думать — или не думать, а просто перебирать факты, как чётки.

Трэверс сказал Ливерпуль. Люциусу дали Бирмингем. Трэверс — болтун, он не проверяет, он просто не умеет держать язык за зубами. Но Том знает это. И Том использовал его болтовню как часть проверки: если Трэверс проболтался, а Орден среагировал — значит, утечка рядом с тем, кому он проболтался. Круг сомкнётся за несколько часов. И тогда Снейп умрёт.

Снейп не боялся смерти. Он боялся, что умрёт зря. Что всё, что он делал — уроки с Гермионой, информация для Дамблдора, дневник, вытащенный из-под носа у Люциуса, — всё это рухнет, потому что он не смог вовремя заткнуться. Или потому что кто-то другой не смог.

Он свернул на Кренбурн-стрит. Магглы обходили его стороной, не глядя — высокий человек в тёмном плаще не вызывал желания заглядывать ему в лицо. А если бы заглянули, то увидели бы только сосредоточенность. Не муку, не раскаяние — сосредоточенность. Потому что Снейп давно научился разделять чувства и решения. Чувства можно отложить. Решения нужно принимать сейчас.

Вот факты. Марлин МакКиннон, её муж, её дети — они умрут сегодня ночью. Трэверс войдёт в дом и сделает то, что умеет. Снейп знает это. Он мог бы передать информацию Дамблдору, и Орден успел бы перехватить. Но если он передаст, Том узнает. Не сразу — постепенно. Сначала поймёт, что утечка связана с Трэверсом. Потом начнёт перебирать тех, с кем Трэверс говорил. А Трэверс говорит со всеми. Но Снейп — единственный, с кем он говорит регулярно и без свидетелей. Единственный, кто варит ему зелья. Единственный, кому он доверяет настолько, чтобы хвастаться заданиями.

Снейп думал об этом без жалости к себе. Он знал, что́ такое его жизнь в глазах Тома: полезный инструмент. И он знал, что́ такое его жизнь в глазах Дамблдора: полезный союзник. И там и там он был средством. Но средство, которое перестало работать, выбрасывают.

А если его выбросят — кто будет передавать информацию? Кто будет учить Гермиону окклюменции? Кто поможет Дамблдору с крестражами? Никто. Потому что второго такого идиота, согласного сидеть между двух стульев, у Ордена не было.

Он шёл мимо закрытых лавок, мимо облезлых афиш, мимо пьяного маггла, который что-то крикнул ему вслед и осёкся, не получив ответа. Снейп думал о детях МакКиннон, которых он никогда не видел. Он не знал, сколько их — может, двое, может, трое. Он не знал их имён. Он знал только, что они умрут. И что он не спасёт их. Не потому что не хочет. А потому что цена спасения — его собственная жизнь.

Эта арифметика не была холодной. Она была невыносимой. Но он принял её много месяцев назад, когда согласился стать двойным агентом. Тогда он не знал, что придётся выбирать между жизнью одной семьи и своей шкурой.

Он остановился у фонаря. Морось оседала на плечах, и плащ потяжелел. Он думал о том, что скажет завтра Гермионе. Она узнает. Она всегда узнаёт. И она спросит — не вслух, но глазами. И он не будет врать. Скажет: «Я не мог её спасти».

Он аппарировал домой. Спустился в лабораторию. Там всё ещё пахло разогретым зельем — тем, что он варил для Трэверса. Он взял с полки грязный котёл, поставил его на огонь и начал новую партию. Крововосстанавливающее. Завтра Трэверс снова зайдёт, и у него будет свежая склянка. Руки работали, и это помогало не думать о том, что в этот самый момент где-то под Ливерпулем Трэверс уже, возможно, поднимает палочку. Что орёт женщина. Что плачут дети. Что всё уже случилось.

Снейп снял котёл с огня и разлил зелье по склянкам. Ровными рядами они встали на полку. Он закрыл лабораторию и поднялся наверх. Утром он прочитал «Пророк». Заголовок был именно таким, как он ожидал. Он отложил газету и допил чай. Завтра нужно было жить дальше. Потому что если не жить — всё это было зря.

Стройка встретила их тем же запахом сырого бетона. Снейп стоял у колонны и ждал. Гермиона поднялась по лестнице, и он сразу увидел: что-то не так. Она не кивнула, не поздоровалась, даже не посмотрела на него. Просто прошла к краю перекрытия и встала спиной, засунув руки в карманы.

Он начал перечислять: Йоркшир, Люциус, перемещение. Она не перебивала. Когда он закончил, она не двинулась.

— Это всё? — спросила она, не оборачиваясь.

— Всё.

— Вы уверены?

Пауза затянулась. Он знал, о чём она спрашивает. Она знала, что он знает.

— Вы не сказали про МакКиннон, — произнесла она и обернулась. Глаза у неё были не заплаканные — сухие, злые. — Почему?

— Потому что не мог.

— Не могли? — Она шагнула к нему. — Или не захотели?

Снейп сжал зубы. Внутри что-то поднялось — не страх, а глухая, давно знакомая ярость, которая всегда приходила, когда его загоняли в угол.

— Вы думаете, я просто сидел и ждал, пока их убьют? — проговорил он. Голос был ровным, но в нём уже звенело. — Думаете, мне было всё равно?

— Я не знаю, что вы думали. Вы мне не сказали.

— А что я должен был сказать? Что Трэверс проболтался мне лично? Что если бы Орден среагировал, меня бы вычислили за одни сутки?

— Да! — выкрикнула она. — Вы должны были сказать! Мы должны были хотя бы попытаться!

— И тогда меня бы не стало! — Он повысил голос, и его слова ударились о бетонные стены. — А со мной — всего, что я делаю. Всей информации, всех предупреждений. Вы остались бы одна, без связи, без данных. И МакКиннон всё равно погибла бы. Просто на день позже.

Она стояла напротив него и тяжело дышала. Он видел, как она сжимает кулаки в карманах.

— Вы даже не попробовали, — сказала она тише, но в голосе всё ещё дрожала ярость. — Вы просто решили, что их жизнь не стоит риска. Вы испугались.

— Да! — почти выкрикнул он. — Испугался! Испугался, что всё рухнет. Что я рухну. Что зря всё это было.

Она замолчала. Он тоже. В тишине ветер гнал сквозь пустой проём мелкую морось. Снейп стоял и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не собирался этого говорить. Не ей. Не сейчас.

— Я тоже знала, — сказала она вдруг. Голос стал глуше. — Знала из будущего. Что она погибнет. Но я думала, это случится позже. Думала, ещё успею. — Она отвернулась к окну. — Я ждала восемьдесят первого года. А она умерла сегодня. Из-за меня.

— Не из-за вас.

— Из-за нас. — Она обернулась. — Мы оба знали. И оба опоздали.

Он смотрел на неё и не находил слов. Она не просила прощения. Она просто стояла и смотрела на него, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни жалости. Что-то другое. Что-то, чего он не умел назвать.

— Я не прощу вас, — сказала она наконец. — Не за это.

— Я не прошу.

— Но я понимаю.

Она развернулась и пошла к лестнице. Он не окликнул её. Просто стоял и слушал, как её шаги стихают внизу.

***

Квартира, которую Дамблдор выбрал для встречи, находилась на четвёртом этаже обшарпанного маггловского дома в Ислингтоне — одной из тех конспиративных точек, что не значились ни в каких реестрах и существовали только в устной памяти связных. Обстановка была скудной: стол, три стула, книжная полка с парой справочников по маггловскому праву двадцатилетней давности и чайник, который Дамблдор заставил кипеть одним лёгким движением палочки. Он сидел у окна и смотрел на улицу сквозь щель в занавесках, когда дверь открылась и вошёл Крауч.

Бартемиус Крауч-старший двигался так, как привык двигаться в судах и коридорах Министерства: короткими, точными шагами, не оглядываясь по сторонам. Он был одет в строгий дорожный костюм, который сидел на нём безупречно, и только тени под глазами выдавали, что спит он в последние недели немногим больше, чем сам Дамблдор. Они не были друзьями и никогда не притворялись ими, но война свела их за один стол, и этого пока хватало.

— Альбус, — произнёс он, садясь.

— Барти. Чай?

— Нет времени на чай. — Крауч положил ладони на стол. — Я запросил эту встречу, потому что не могу больше полагаться на сов и связных. То, что я должен сказать, не для пергамента.

Дамблдор кивнул и отставил чайник. Некоторое время они обсуждали текущее положение. Крауч коротко доложил о переброске авроров в Йоркшир — там накрыли явку Пожирателей, взяли двоих, один ушёл. Дамблдор упомянул рейд Ордена на склад в Ливерпуле, не вдаваясь в детали. Порт-ключ изъят, запасы зелий уничтожены. Крауч выслушал, не перебивая, потом поставил локти на стол и сцепил пальцы.

— Ваш Орден действует всё эффективнее, — заметил он. — Я бы сказал, даже слишком эффективно для организации, у которой нет доступа к министерским сводкам.

— У нас есть доступ к информации, — спокойно ответил Дамблдор. — К другой информации, из других источников.

— И вы не хотите делиться этими источниками.

— Не хочу подвергать их опасности.

Крауч чуть сузил глаза. Он не был дураком и понимал, что Дамблдор не скажет больше ни слова на эту тему. Но он был ещё и политиком, а политики не любят, когда союзники играют втёмную.

— В Министерстве есть люди Тома, — продолжал Дамблдор, словно отвечая на незаданный вопрос. — Вы знаете это не хуже меня, Барти. Если имя моего источника станет известно хоть одному человеку за пределами Ордена, этот человек умрёт. Я не могу так рисковать.

— А я не могу координировать действия, не зная, откуда ждать следующего удара. — Крауч откинулся на спинку стула. — Ваш Орден и мои мракоборцы воюют на одной стороне, но иногда мне кажется, что мы воюем на разных фронтах.

— Это неизбежно, пока Том способен проникать в Министерство. — Дамблдор помолчал. — Я знаю, что вы делаете всё возможное, Барти. И я знаю, чего вам это стоит.

— Вы не знаете, — резко ответил Крауч. — Вы не знаете, чего мне это стоит.

Дамблдор не стал спорить. Он видел, как Крауч сжимает кулаки, как напрягается его челюсть. Этот человек жил войной двадцать четыре часа в сутки и давно перестал отделять себя от неё. Возможно, в этом была его сила. Возможно — его слепота.

— МакКиннон, — произнёс Крауч, и его голос стал жёстче. — Вот что происходит, пока мы соблюдаем правила. Семья — женщина, муж, двое детей — убита в собственном доме. Пожиратели вошли и сделали своё дело, пока Орден и Министерство координировали действия. Марлин МакКиннон была членом вашего Ордена, Альбус. Вы не смогли её защитить. Я не смог её защитить. И знаете почему? Потому что мы играем по правилам, а они — нет.

— Правила, — повторил Дамблдор, снимая очки и начиная медленно протирать их краем плаща, — это то, что отличает нас от них. Если мы начнём их отбрасывать, мы рискуем стать теми, с кем сражаемся.

— Мы уже рискуем проиграть эту войну. — Крауч подался вперёд, и его ладони снова легли на стол, на этот раз сжатые в кулаки. — Каждый день, пока мы медлим, они убивают. Вчера — МакКиннон, завтра — кто-то ещё. Вы знаете, сколько моих людей погибло за последний месяц только потому, что они пытались брать Пожирателей живыми? Трое. Трое опытных мракоборцев, которые могли бы ещё принести пользу. И ради чего? Ради принципов, о которых никто не вспомнит, когда Том Реддл будет диктовать свои законы?

Он замолчал, переводя дыхание. Дамблдор не перебивал. Он ждал, потому что знал: Крауч ещё не закончил.

— Я отдал приказ, — произнёс тот, и его голос стал тише, но твёрже. — Мракоборцам разрешено применять Непростительные заклятия к подозреваемым. Все три. В полевых условиях, без санкции суда.

Дамблдор надел очки и долго смотрел на него. В комнате повисла такая тишина, что стал слышен стук капель по карнизу — на улице снова заморосило.

— Вы понимаете, что это значит, Барти? — спросил он наконец. — Непростительные названы так не случайно. Их применение разрушает не только жертву, но и того, кто их применяет. Вы даёте аврорам право пытать и убивать. Не в бою — по приказу.

— Я даю им право выживать, — отрезал Крауч. — И даю им право защищать других. Если для этого нужно применить Круциатус на допросе, чтобы узнать, где Пожиратели спрятали следующую цель, — я готов пойти на это. Если для этого нужно убить Пожирателя раньше, чем он убьёт аврора, — я готов.

— И вы не видите разницы между убийством в бою и казнью без суда?

— Я вижу разницу между жизнью и смертью. И я выбираю жизнь — жизнь тех, кого ещё можно спасти. Марлин МакКиннон уже не вернуть. Но если бы авроры имели право допросить подозреваемого с применением Империуса, возможно, мы бы узнали о налёте раньше.

— Возможно, — согласился Дамблдор. — А возможно, аврор, применивший Империус, перестал бы видеть грань между необходимостью и привычкой. И тогда, когда война закончится, — а она когда-нибудь закончится, — нам придётся жить с теми, кого мы создали. С аврорами, привыкшими пытать. С обществом, которое привыкло, что это допустимо.

— Когда война закончится, — Крауч встал и опёрся ладонями о стол, — нам вообще может быть не с кем жить. Вы понимаете это, Альбус? Пожиратели не остановятся. Они не устанут. Они не передумают. И если я должен стать чудовищем, чтобы остановить их, — я стану.

Дамблдор поднялся. Двое мужчин стояли друг напротив друга, и между ними лежал стол — пустой, если не считать остывшего чайника и пыли на столешнице. За окном зажглись первые маггловские фонари, и их свет упал на лицо Крауча, выхватив из тени глубокие складки у рта и седину, которой не было ещё год назад.

— Я понимаю ваш гнев, Барти, — сказал Дамблдор тихо. — И я понимаю, откуда он. Но то, что вы предлагаете, — это путь, с которого нет возврата.

— У нас нет возврата, — ответил Крауч.

— Возврат есть всегда. Пока мы живы.

Крауч выпрямился и одёрнул рукав. Его лицо снова стало тем, чем было в начале встречи: каменным, непроницаемым, лишённым лишних эмоций. Только голос дрогнул на последней фразе.

— Можете называть это страхом, Альбус. Я называю это решимостью. Когда Том Реддл будет повержен, мы, возможно, ещё вернёмся к вашему разговору о принципах. Но до тех пор я буду делать то, что считаю нужным.

Он развернулся и пошёл к двери. Дамблдор не стал его задерживать.

— Берегите себя, Барти, — сказал он, когда Крауч уже взялся за ручку. — Война не закончится завтра. И когда она закончится, нам понадобятся те, кто не потерял себя в пути.

Крауч остановился на мгновение, но ничего не ответил. Дверь закрылась. Дамблдор остался стоять у окна, глядя, как на маггловской улице моросит дождь и фонари размываются в сером воздухе. Чай давно остыл. Он всё равно сделал глоток и, поморщившись, отставил чашку.

Глава 10 Свадьба

Лили предложила сходить в Хогсмид сразу после завтрака — не по делу, а просто чтобы размяться. Она сказала, что у Скрайвеншафта готов заказ, а по пути можно заглянуть в аптеку и, если повезёт, купить у старухи Грин сливочного пива из новой бочки. Гермиона согласилась, не раздумывая. За полторы недели после рейда она так и не смогла до конца вытряхнуть из себя холодную ясность, поселившуюся в груди той ночью, и прогулка обещала хоть ненадолго её разогнать.

Они вышли из штаба, когда солнце уже поднялось над крышами, но воздух ещё не прогрелся. Дорога к Хогсмиду шла через мокрый луг, потом ныряла в редкий перелесок и снова выныривала к полям. Лили шагала впереди, перепрыгивая через лужи, и её корзинка мерно покачивалась на локте. Гермиона шла чуть позади, засунув руки в карманы, и вдыхала запах влажной земли и первой травы. Где-то в полях кричали грачи.

В деревню они вошли через северную окраину, мимо старой мельницы, которую давно не использовали. Хогсмид в этот час был тих — не та тишина, какая бывает ночью, а та, какая стоит между завтраком и обедом, когда лавки уже открыты, но покупателей ещё мало. Они миновали кондитерскую, откуда тянуло карамелью, и свернули к аптеке. Там было темно и пахло сушёной полынью. Лили забрала у аптекаря свёрток с какими-то редкими кореньями, которые она заказывала ещё до рейда, и они снова вышли на свет.

У лавки Скрайвеншафта им пришлось задержаться. Старик Скрайвеншафт, похожий на сушёный гриб в очках, долго пересчитывал склянки, сверялся с реестром и бормотал, что одну позицию пришлось заменить аналогом, потому что оригинальный ингредиент не пришёл из-за перебоев с поставками. Лили терпеливо ждала, задавала вопросы, делала пометки в маленьком блокноте. Гермиона тем временем разглядывала полки — от пола до потолка заставленные банками с заспиртованными тварями, пучками сушёных трав и мотками драконьей жилы.

Когда они наконец вышли, Лили предложила зайти к старухе Грин. Та держала крошечную лавчонку на отшибе, где торговала сливочным пивом собственного изготовления. Место было тёмное, с низким потолком и липкими столами, но Лили сказала, что пиво здесь лучшее в Британии.

Они заказали по кружке и сели у окна, глядя, как по улице проходят редкие прохожие. Пиво было холодным и густым, с лёгкой горчинкой. Гермиона отпила глоток и вдруг заметила, что её плечи, всё это время сведённые напряжением, чуть опустились. Она не расслаблялась специально — просто тело само отозвалось на тепло, на вкус, на тишину.

— Я в детстве думала, что сливочное пиво делают из сливок, — сказала она, разглядывая пену.

— Я тоже, — отозвалась Лили. — А потом узнала, что это просто ириски. Только менее приторные.

— И всё?

— И всё. Магия.

Обе усмехнулись. За окном как раз проезжала машина — старая маггловская колымага с круглыми фарами, выкрашенная в ядовито-зелёный цвет. За рулём сидел пожилой волшебник в нелепой шляпе с пером, и машина дёргалась, чихала и плевалась сизым дымом. Прохожие оборачивались, качали головами, а одна ведьма даже погрозила водителю клюкой.

Лили кивнула в окно:

— Это Генри Хиггс. Он ещё в прошлом году купил эту развалюху и с тех пор пытается её зачаровать.

— Зачем?

— Говорит, что магглы не глупее нас и могли придумать что-то дельное. — Лили отпила из кружки. — Магическое сообщество его не понимает. Автомобиль для них — это такая диковина, которую нужно либо запретить, либо высмеять. Вот он и катается, пока они решают.

Машина как раз заглохла посреди улицы. Водитель выбрался наружу, пиная колесо, а из лавки Скрайвеншафта высунулся старик и что-то возмущённо крикнул. Гермиона прыснула в кружку. Лили расхохоталась — открыто, запрокинув голову, и её смех был таким заразительным, что Гермиона тоже не выдержала.

— Джеймс, кстати, считает, что свадьба должна быть большой, — сказала Лили, отсмеявшись. — Он хотел бы позвать всю команду по квиддичу, всех авроров, с которыми служил, и вообще всех, кого когда-либо встречал. Но я сказала нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы наша свадьба выглядела как парад. — Лили отпила из кружки и задумчиво провела пальцем по её краю. — Понимаешь... вокруг столько смертей. Каждый месяц кто-то не возвращается. И я не хочу ждать. Мы с Джеймсом решили, что не будем откладывать жизнь на потом. Никакого «потом» нет. Есть только сейчас.

Она сказала это без надрыва, спокойно, как говорят о давно обдуманном. Гермиона смотрела на неё и думала, что в этом, наверное, и есть ответ. Не в том, чтобы победить страх. В том, чтобы жить, пока он рядом.

— Ты уже знаешь, когда? — спросила она.

— Мы думали о весне. Но весна уже здесь. — Лили улыбнулась. — Может быть, даже на этой неделе. Просто тихо, без шума. Все, кто дорог.

Гермиона кивнула и подняла кружку.

— Тогда за это.

— За это.

Они чокнулись и допили пиво. За окном Хиггс наконец завёл свою колымагу, и она с чиханием скрылась за поворотом, оставив после себя сизое облачко. Прохожие ещё какое-то время качали головами, а потом улица снова опустела, и в лавке стало тихо, только тикали старые часы над стойкой.

Из лавки они вышли, когда солнце уже перевалило за полдень и улицы Хогсмида начали заполняться народом. Лили взглянула на небо, прищурилась и сказала, что до вечера ещё далеко, а ей хотелось бы заглянуть в одно место в лесу — поляну, где рос редкий серебристый мох, который она давно собиралась взять для зелий. Гермиона не стала спорить. После пива и смеха ей не хотелось возвращаться в штаб, где всё ещё висело эхо последних новостей.

Они обогнули деревню по краю, миновали последние дома и вышли к опушке Запретного леса. Здесь было тише, чем в Хогсмиде, и тишина эта была другой — не деревенской, а глухой, влажной, пахнущей прелью и хвоей. Под ногами пружинил мох, и каждый шаг отдавался мягко, почти беззвучно. Лили шла первой, раздвигая низкие ветки, и её корзинка цеплялась за кусты, оставляя на них крошечные нити от плетёной ручки. Гермиона шла следом и думала, что этот лес не похож на тот, в котором она встречалась со Снейпом. Тот был полон напряжения, ожидания, скрытой угрозы. Этот был просто лесом — старым, равнодушным, живущим своей жизнью.

Они углублялись в чащу, и свет постепенно менялся: солнечные пятна на земле становились реже, и воздух делался прохладнее. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Лили больше не говорила — она шла, глядя под ноги, и Гермиона не нарушала молчания. Она замечала, как ветки смыкаются за их спинами, как паутина блестит в развилке старого дуба, как пахнет сыростью из невидимого оврага. Всё это было настоящим, осязаемым, и в этом настоящем её собственная тревога казалась чем-то призрачным, почти несуществующим.

Поляна открылась внезапно, словно кто-то раздвинул занавес. Это был неширокий луг, залитый солнцем, окружённый старыми елями, и земля здесь была устлана мхом — тем самым, серебристым, который Лили искала. Он рос пятнами, похожими на заплатки, и в солнечном свете отливал металлом. Лили опустилась на корточки и провела ладонью по ближайшему пятну. Мох был влажным и мягким, и когда она отняла руку, на ладони остались крошечные серебряные ворсинки. Гермиона села рядом, вытянув ноги, и принялась помогать: она отщипывала мох маленькими пучками и складывала в подставленную корзинку, а Лили срезала его аккуратнее, стараясь не повредить корни.

Некоторое время они работали молча. Поляна, залитая солнцем, казалась островком тишины в море старого леса. Лили, стоя на коленях, аккуратно срезала пучки серебристого мха, стараясь не повредить корни. Гермиона сидела рядом, подставив лицо под лучи нежаркого апрельского солнца, и собирала мох в корзинку, наслаждаясь редким моментом покоя. Где-то высоко над ними шумели кроны елей, и этот мерный звук убаюкивал.

— Знаешь, — заговорила Лили, нарушая тишину, и её голос прозвучал мягко, почти интимно в этом лесном безмолвии, — я всегда думала, что любовь — это такое... бурное чувство. Как в романах. Страдания, признания под луной, безумные поступки.

— Разве у вас с Джеймсом было иначе? — с лёгкой улыбкой спросила Гермиона, вспоминая рассказы о их бурном романе в Хогвартсе.

— Поначалу — да, — Лили усмехнулась, бросив взгляд на подругу. — Но это было скорее похоже на безумство с его стороны. А потом, когда всё стало серьёзно... — она на мгновение задумалась, подбирая слова. — Это стало просто жизнью. Нашей общей жизнью. Просыпаться вместе. Пить чай на кухне. Слушать, как он спорит с Сириусом о квиддиче. Оказалось, что любовь — это не вечный пожар. Это когда тебе просто хорошо, что этот человек рядом.

Гермиона молчала, но внутри у неё что-то тихо отозвалось. Она поймала себя на мысли, что прекрасно понимает, о чём говорит Лили. Что просто быть рядом — это, возможно, и есть самое важное. Ей вдруг вспомнился Рон. Не его смех или какая-то конкретная ссора в палатке, а просто то чувство уверенности, что он у неё есть. Чувство, которое теперь казалось ей призрачным и почти забытым, словно сон из другой, очень далекой жизни.

Гермиона потянулась за новым пучком мха. Мысль о Роне больше не причиняла боли. Только светлую, почти прозрачную грусть. Она смотрела на влажный мох, поблескивающий в солнечном свете, и думала, что Лили права. Жизнь — это не ожидание великих свершений. Это то, что происходит с ними прямо сейчас. И впервые за долгое время она была благодарна именно этому мгновению.

Солнце уже начало клониться к верхушкам елей, когда они закончили со мхом. Корзинка наполнилась доверху, и Лили, поднявшись с колен, отряхнула ладони от серебристой пыльцы. Они уже собрались уходить — Лили поправляла корзинку на локте, а Гермиона застёгивала мантию, — когда на дальнем краю поляны что-то хрустнуло. Не ветка, не упавший сук, а что-то более тяжёлое, живое, и обе замерли одновременно.

Из-за елей выступил гиппогриф. Он был молодой, с ещё не полностью отросшим оперением на крыльях и длинной царапиной через всю грудь — запёкшаяся кровь смешалась с грязью, и одно крыло волочилось по земле. Он двигался неровно, припадая на левую переднюю ногу, и дышал тяжело, с присвистом. Гиппогриф не нападал, но его глаза — оранжевые, с узким зрачком — были полны страха, а напуганный гиппогриф опаснее разъярённого.

Лили медленно опустила корзинку на землю и выпрямилась. Она не достала палочку, но её рука замерла в нескольких дюймах от пояса.

— Он ранен, — сказала она тихо. — Не боевое заклинание. Похоже на когти. Может, акромантулы.

— Что будем делать? — спросила Гермиона, тоже не повышая голоса.

— Отходить. Медленно. Если он почувствует угрозу, бросится.

Они начали пятиться к деревьям, не делая резких движений. Гиппогриф следил за ними, поворачивая голову — его клюв приоткрылся, и раздался низкий, клокочущий звук, больше похожий на стон, чем на рык. Гермиона видела, как дрожат мышцы под его шкурой, и понимала, что ещё немного — и он либо упадёт, либо атакует.

— Не успеем, — сказала она. — Он слишком напуган.

— Тогда успокаиваем. — Лили вытащила палочку и направила её на гиппогрифа, но не на грудь, а на землю перед ним. — Я отвлеку. Ты ставь щит.

Гермиона не спорила. «Протего» — и воздух перед ними задрожал, превращаясь в мерцающую стену. Лили тем временем сделала шаг вперёд, опустила палочку чуть ниже и начала говорить — не заклинание, а просто слова, ровным, спокойным голосом. Она не смотрела гиппогрифу в глаза — это был бы вызов, — а держала взгляд на его клюве.

— Тихо, — говорила она. — Тихо. Мы не враги. Мы уйдём, а ты останешься.

Гиппогриф замер. Его дыхание всё ещё было тяжёлым, но клокочущий звук прекратился. Лили сделала ещё один шаг назад и плавным движением взмахнула палочкой. Из земли перед зверем поднялся невысокий куст, усыпанный мелкими ягодами — простой, ничем не примечательный, но гиппогриф скосил на него глаз и перестал дрожать. Что-то в этом движении — без угрозы, без магии — убедило его, что опасности нет.

Он развернулся и, хромая, скрылся за елями. Ветки сомкнулись за его хвостом, и поляна снова опустела.

Лили выдохнула и опустила палочку. Руки у неё не дрожали, но лицо побледнело.

— Вот поэтому, — сказала она, и её голос звучал глухо, но твёрдо, — мы и не ждём.

Она не стала развивать мысль. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано на поляне, а гиппогриф лишь подтвердил то, что она и так знала. Она подхватила корзинку с мохом, и они молча двинулись через лес. Солнце садилось, и тени между стволами становились длиннее. Идти было трудно — корни выпирали из земли, и корзинка цеплялась за кусты, — но они не останавливались.

На опушке Лили задержалась ровно настолько, чтобы перевести дыхание, и они направились к точке аппарации за окраиной Хогсмида. Аппарировали в тихий переулок в нескольких минутах от штаба — ту точку, которую всегда использовали для возвращения. Дальше шли пешком. Когда впереди показался дом, Лили чуть ускорила шаг.

— Я скажу ему сегодня, — произнесла она, не оборачиваясь. — Что не хочу ждать.

Они поднялись на крыльцо. Лили толкнула дверь и вошла первой. В прихожей пахло чаем и подгоревшим хлебом, из гостиной доносился голос Джеймса. Лили поставила корзинку на пол и, не говоря больше ни слова, пошла на голос.

Гермиона осталась в прихожей, стянула мантию и повесила на крючок. С кухни вышел Сириус с тостом в руке — чёрным, как обычно, — и, увидев её, поднял бровь.

— Ну что, приключения?

— Вроде того, — ответила она, но не успела ничего добавить: из гостиной раздался смех Лили, а потом её голос, громкий и звенящий:

— Джеймс! Мы женимся. Сегодня.

В гостиной что-то грохнуло — кажется, Джеймс уронил стул. Потом его голос: «Что? Прямо сейчас?» — и снова смех Лили. Сириус, не дожидаясь продолжения, сунул тост на тарелку и бросился в гостиную, сшибив по пути стопку книг. Гермиона медленно пошла следом. На пороге она задержалась, глядя, как Лили стоит посреди комнаты, всё в том же платье, в котором была днём, с запутавшейся в волосах серебристой нитью мха, а Джеймс смотрит на неё так, будто она только что объявила, что война закончилась.

Вечер в штабе начался не с поздравлений, а с растерянного молчания. Когда Лили произнесла эти слова — «Мы женимся. Сегодня» — в гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне капает кран. Джеймс замер на полуслове, а потом его лицо осветилось той особенной, мальчишеской улыбкой, которую Гермиона до этого видела только на фотографиях Гарри. Сириус, опомнившись первым, хлопнул Джеймса по плечу и крикнул: «Наконец-то, Поттер! Я уж думал, ты до конца войны тянуть будешь!» — и напряжение лопнуло.

Дальше всё завертелось быстро, но без суеты. Дамблдор, которого позвали из кабинета, воспринял новость с таким видом, будто ждал её уже несколько недель. Он вызвался провести церемонию сам — просто, без помпы, как он выразился. Лили, бросив взгляд на своё простое повседневное платье, на секунду замялась, но Эммелина Вэнс, которая как раз вернулась из трёхдневного дежурства в Министерстве, решительно взяла её за плечи и увела наверх со словами: «Ничего, у меня найдётся кое-что получше».

В гостиной тем временем собрались те, кто оказался в штабе этим вечером. Фрэнк и Алиса Долгопупсы сидели на диване рядом, и Алиса, положив голову мужу на плечо, улыбалась тихой, немного грустной улыбкой — она тоже выходила замуж во время войны и понимала, что значит это решение. Дедалус Диггл, невысокий человечек в фиолетовом цилиндре, который он не снимал даже в помещении, взволнованно перебирал пальцами и поминутно вскакивал, чтобы поправить то подсвечник, то скатерть, то просто выглянуть в окно. Доркас Медоуз и Бенджи Фенвик пришли вместе — они только что сменились с патруля и ещё не успели переодеться, от их мантий пахло сыростью и дымом. Карадок Дирборн, высокий и молчаливый, стоял у камина и смотрел на огонь. Аберфорт Дамблдор, который оказался в штабе проездом, ворчал что-то про то, что хорошее дело — не повод откладывать ужин, но его ворчание звучало скорее одобрительно, чем сердито.

Гидеон и Фабиан Пруэтты, братья Молли, ввалились последними, шумные и взлохмаченные, с неизменными улыбками на лицах. Они только что вернулись с разведки в Йоркшире и ещё не знали о новости. Узнав, Гидеон присвистнул, а Фабиан немедленно исчез на кухне и вернулся с ящиком сливочного пива, который, судя по слою пыли, хранился в подвале с прошлого Рождества. «Свадебный подарок!» — объявил он, водружая ящик на стол. «Ты его стащил», — заметил Гидеон. «Я его реквизировал в пользу молодожёнов», — поправил Фабиан.

Питер Петтигрю тоже был здесь. Он сидел в углу, стараясь занимать как можно меньше места, и нервно крутил в пальцах салфетку. Когда его взгляд встречался со взглядом Гермионы, он отводил глаза. Она знала, что он предатель, и он, кажется, чувствовал, что она знает, — но сегодня, в этот вечер, эта тень отступила на второй план. Сегодня был праздник, и она заставила себя не думать о том, что будет через полтора года.

Лили спустилась через полчаса в платье Эммелины — простом, кремовом, чуть длинноватом, но подколотом булавками так ловко, что разница была почти незаметна. В волосах у неё всё ещё запуталась серебристая ниточка мха, и Джеймс, увидев её, сначала рассмеялся, а потом бережно вытащил её и спрятал в карман. «На удачу», — сказал он. Лили улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли страха.

Дамблдор встал перед ними и заговорил. Он не произносил длинных речей, не говорил о долге, войне и грядущих испытаниях. Он сказал только, что любовь — это величайшая магия из всех, что известны волшебникам, и что сегодня двое его учеников доказывают, что эта магия сильнее страха. Потом он взмахнул палочкой, и над головами Джеймса и Лили рассыпался дождь из серебряных звёзд — не пышный, не ослепительный, а тихий и мерцающий, как первый снег. Звёзды падали им на плечи, на сплетённые пальцы и гасли, не долетая до пола.

Сириус стоял рядом с Джеймсом в качестве шафера, и когда церемония закончилась, он обнял друга так крепко, что тот крякнул, а потом, отпуская, быстро смахнул что-то с ресниц. Люпин поймал взгляд Гермионы и чуть заметно улыбнулся. Алиса Долгопупс беззвучно плакала, и Фрэнк, обнимая её за плечи, шептал что-то на ухо.

Потом были тосты. Фабиан поднял кружку и сказал, что Джеймс наконец-то поумнел, а Лили — наоборот, но он надеется, что это временно. Гидеон добавил, что они с братом держали пари, кто из Мародёров женится первым, и он проиграл, потому что ставил на Сириуса. Сириус фыркнул и сказал, что он ещё всем покажет, просто ему нужно найти кого-то достаточно безрассудного. Дедалус Диггл поднял тост за победу, которая обязательно наступит, и все выпили стоя, не сговариваясь.

Гермиона сидела в стороне, у стены, и смотрела на этих людей. Фрэнк и Алиса, которые через полтора года будут пытать до безумия Беллатриса Лестрейндж. Гидеон и Фабиан, которые погибнут в бою. Доркас Медоуз, которую Волан-де-Морт убьёт лично. Все они были здесь, живые, смеющиеся, и никто из них не знал своего будущего. И в этом незнании была какая-то отчаянная, горькая свобода.

Лили перехватила её взгляд и подошла. Она села рядом, взяла Гермиону за руку и сказала тихо, так, чтобы слышала только она:

— Спасибо тебе.

— За что? — спросила Гермиона.

— За то, что ты здесь. За то, что пошла со мной сегодня.

Гермиона сжала её пальцы в ответ. Они просидели так несколько минут, пока Джеймс не позвал Лили танцевать прямо посреди гостиной, под музыку, которую кто-то пустил из палочки. Сириус подхватил Доркас, Фрэнк — Алису, даже Аберфорт, кряхтя, притопывал ногой в такт.

А потом, когда танцы немного стихли, а Фабиан как раз открывал вторую бутылку сливочного пива, вперёд вышел Дамблдор с громоздким фотоаппаратом в руках. Аппарат был старый, маггловский, с мехами и латунными защёлками, и он выглядел так, будто его последний раз использовали ещё при королеве Виктории. Дамблдор водрузил его на штатив, который заботливо притащил из своего кабинета, и с довольным видом объявил:

— Я полагаю, что случай, когда почти все члены Ордена собрались в одном месте по счастливому, а не трагическому поводу, необходимо... увековечить. Прошу всех строиться!

Сириус и Джеймс немедленно начали дурачиться, делая вид, что они не понимают, куда вставать, и специально путаясь у всех под ногами. Люпин, улыбаясь, мягко поставил их в центр. Лили встала рядом с Джеймсом, поправив волосы. Фрэнк и Алиса Долгопупс встали чуть справа. Дедалус Диггл принялся суетиться вокруг штатива, давая непрошеные советы Дамблдору по композиции. Доркас Медоуз и Эммелина Вэнс встали слева. Карадок Дирборн и Бенджи Фенвик вытянулись позади всех, почти в темноте. Гидеон и Фабиан Пруэтты с кружками в руках устроились по краям, продолжая отпускать шуточки. Даже Аберфорт, ворча что-то про «никчемную трату времени», встал с краю.

Гермиона держалась в стороне, но Лили, обернувшись, заметила её и поманила рукой.

— Иди сюда! Ты с нами.

И Гермиона встала рядом с ней. Петтигрю пристроился с краю, в тени, нервно улыбаясь.

Дамблдор поколдовал над аппаратом, и тот тихо загудел. Все замерли на несколько мгновений, и в этом молчании, в этой паузе, когда вспышка ещё не сработала, Гермиона ощутила странный покой. Она была здесь. Она была частью этого момента. А потом яркий белый свет озарил гостиную, и фотоаппарат, кряхтя, выдал готовый снимок.

На фотографии, которая вылетела из аппарата и легла на стол, все были запечатлены так, как это бывает только на магических снимках: люди двигались, моргали, улыбались и щурились от вспышки. Джеймс на снимке поцеловал Лили в щёку, Сириус закатил глаза, но тут же сам рассмеялся, Доркас поправила причёску, а Фабиан, скорчив рожу, поднял кружку в беззвучном тосте. Марлин... Марлин на этом снимке не было. Но Гермиона была. И это обещание, казалось, было дано — жить, помнить и идти до конца.

Глава 11 Кольцо

Мельница стояла тёмная, и в этой темноте было что-то необычное — не тревожное, а скорее густое, как застоявшаяся вода. Снейп ждал у дальней стены, и когда Гермиона поднялась по лестнице, он не шевельнулся. Она вошла и остановилась в нескольких шагах от него. Никто не произнёс ни слова.

Тишина затягивалась. В прошлые встречи они сразу переходили к делу — он называл имена и места, она запоминала и уходила. Но сегодня было иначе. Между ними стояло то, о чём они не говорили: МакКиннон, её слова «я не прощу вас», его ответ «я не прошу». Всё это ещё висело в воздухе. Гермиона поёжилась — на мельнице гулял сквозняк.

— Здесь всегда так после заката, — произнёс Снейп, заметив её движение. — Продувает с востока. От моря.

— В Лондоне теплее, — сказала она, растирая предплечья.

— Лондон прикрыт холмами. Здесь равнина.

Снова пауза, но уже не такая плотная. Потом она выпрямилась, и он понял, что сейчас начнётся обычный обмен.

— Есть сведения о нападениях, о которых в прошлые встречи я не знал, — сказал он. — О тех случаях, что уже были в сводках. Нападение на патруль мракоборцев в Бирмингеме, двое убиты, один ранен. Это Джагсон и Трэверс.

— Это было в газетах, — сказала Гермиона. — Имена не назывались.

— Теперь называются. — Он помолчал. — Дальше. Семья магглорождённых в Манчестере — трое детей, мать, отец. Никто не выжил. Это Нотт и Селвин. Орден знал о случае?

— Знал. Не знали, кто именно.

— Теперь знаете. Аврор Фабиан Гиббон с женой — их нашли в собственном доме. Дверь открыла жена, думала, муж вернулся. Ошиблась. Это Долохов и Мальсибер. Макнейр выследил аврора Боунса, брата Амелии Боунс. Боунс убит, семья тоже. Руквуд слил Тому список магглорождённых в Министерстве — троих уже нашли. Остальных ищут.

Гермиона слушала, не перебивая. Когда он закончил, она спросила:

— Вы узнали обо всём этом только сейчас?

— О деталях — да. О самих событиях слышал раньше, но не знал, кто именно участвовал. Сопоставил позже.

Она кивнула. Повисла ещё одна пауза — но теперь уже не неловкая, а скорее рабочая, как будто оба переваривали услышанное.

— Лили вышла замуж, — сказала она. — Вчера. В штабе.

Он не дрогнул. Лицо осталось непроницаемым.

— Понятно.

— Она счастлива. Я подумала, вам нужно знать.

— Понятно. — повторил Снейп, после чего принялся рассказывать дальше.

Когда он закончил Гермиона постояла немного, потом развернулась и пошла к лестнице. У первой ступени задержалась, но ничего не добавила. Её шаги стихли внизу.

Снейп остался один. Ветер снова загудел в пустых проёмах. Он не давал себе думать о том, что Лили теперь Поттер. Он просто стоял и смотрел в пустой проём окна. Факты. Имена. Даты. Лили вышла замуж. Он констатировал это, как констатировал всё остальное.

***

Пересказ Гермионы занял не больше десяти минут. Она перечислила имена — Долохов, Мальсибер, Джагсон, Трэверс, Нотт, Селвин, Макнейр, Руквуд — и связала их с теми случаями, о которых Орден уже знал из сводок и газет. Налёт на банк в Бирмингеме, гибель аврора Гиббона, семья магглорождённых в Манчестере, убийство аврора Боунса — всё это были события, которые уже оплакали или продолжали оплакивать, и теперь у них появились конкретные исполнители. Она говорила чётко, не добавляя ничего лишнего, и Дамблдор, изредка кивая, слушал. Когда она закончила, он поблагодарил её и отпустил.

Дверь закрылась, и в кабинете снова стало тихо.

Дамблдор не стал зажигать новую свечу — та, что горела на столе, ещё давала достаточно света, и он не хотел нарушать этот хрупкий круг полумрака, в котором лучше думалось. За окном ветер раскачивал голые ветки старого тиса, и тени на стене колыхались в такт. Он сидел в кресле, вытянув ноги к камину, и смотрел на карту Британии, расстеленную на столе. Несколько десятков красных отметок — каждая означала смерть. Одни были старыми, нанесёнными ещё в прошлом году, и чернила уже успели выцвести. Другие — совсем свежими, едва впитавшимися в пергамент, и оттого особенно яркими. Каждая неделя приносила новые имена погибших, каждый месяц список пострадавших удлинялся, а число побед — настоящих, ощутимых побед, а не просто предотвращённых атак — оставалось удручающе малым. Даже с информацией, которую передавал Снейп, Орден не успевал везде. Они спасали одних и теряли других, и эта арифметика, простая и безжалостная, не давала ему покоя.

Порой он спрашивал себя, как шла бы эта война без Гермионы Грейнджер. Без её знания будущего, без её участия в работе со Снейпом, без самого её присутствия, которое уже изменило множество событий. Пытаясь представить себе альтернативный ход истории, Дамблдор приходил к выводу, что свершилось так много изменений, что история уже во многом сдвинулась с прежнего курса. И он не знал, к лучшему это или к худшему. Парадокс заключался в том, что знание мисс Грейнджер, столь бесценное для них, одновременно и порождало новые обстоятельства. Она пришла из будущего, чтобы изменить прошлое, и каждое изменение создавало цепочку последствий, которых не мог предвидеть никто — даже она сама, даже он. Они больше не шли по карте, нарисованной историей. Они чертили новую карту на ходу, в темноте, на ощупь.

Мысли эти, впрочем, были лишь прелюдией. Настоящий вопрос лежал глубже, и Дамблдор знал, что рано или поздно ему придётся к нему вернуться. Вопрос о кольце Марволо Мракса — крестраже, спрятанном в руинах дома под Литтл-Хэнглтоном. Гермиона рассказала ему о нём ещё в первую ночь, когда он заглянул в её разум. Она не отстранялась и не смягчала слов — она говорила прямо, с той особенной настойчивостью, какая бывает у человека, который уже видел последствия и не хочет увидеть их снова. Она рассказала о проклятии, которое активируется, едва кольцо окажется на пальце, — медленная смерть, которую не сможет остановить никто из ныне живущих. Год, может быть, чуть больше. И она рассказала о камне.

О Воскрешающем камне — одном из трёх Даров Смерти, вставленном в кольцо. Тот Дамблдор, которого она знала в своём времени, поддался искушению. Надел кольцо, активировал проклятие и обрёк себя на смерть.

Дамблдор перебирал в памяти её слова и думал о том, что знание будущего — странная вещь. Оно не просто предупреждает. Оно меняет самого́ знающего. Тот Альбус Дамблдор, который в её времени совершил эту ошибку, шёл в темноте. Он не знал, что кольцо проклято, — или, быть может, знал, но не придал этому значения, ослеплённый надеждой. Он увидел камень и потянулся к нему, потому что не успел подготовиться к встрече с собственным прошлым. Ему, тому Дамблдору, можно было простить эту слабость — хотя сам он, конечно, никогда её себе не простил.

Но этот Дамблдор — тот, что сидел сейчас над картой, — знал. Знал о проклятии, знал о камне, знал, чем кончится попытка. И это знание, как ни странно, не делало его неуязвимым — оно делало его другим. Человек, предупреждённый о своей будущей слабости, либо поддаётся ей заново, либо перерастает её. Сможет ли он, зная то, что знает теперь, подойти к кольцу и не надеть его? Сможет ли посмотреть на камень, обещающий вернуть ему родителей и сестру, и уничтожить его как крестраж, не поддавшись соблазну?

Он отодвинул кресло и поднялся. Ответа на этот вопрос не существовало — его можно было только прожить. С вешалки он снял дорожный плащ, проверил палочку. Карта осталась лежать на столе — он не стал её сворачивать.

Он аппарировал с крыльца штаба. Ночь пахла сыростью и приближающейся грозой. Через секунду он уже стоял на пустынной дороге в Литтл-Хэнглтоне, и ветер с холмов трепал его плащ. Впереди, в темноте, чернел дом Мраксов.

Дом Мраксов встретил его запахом гнили и старой магии — не той, что изучают по учебникам, а древней, вросшей в саму кладку, впитавшейся в половицы, как соль в дерево. Дамблдор перешагнул провалившуюся балку и замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Крыша обвалилась много десятилетий назад, и над головой висело низкое апрельское небо — серое, беззвёздное, равнодушное. Луч палочки скользил по осколкам стекла, обрывкам обоев, погнутому подсвечнику, и каждый предмет, выхваченный из мрака, казался не просто забытым, а намеренно оставленным — как предупреждение, как часть узора, который он пока не мог разгадать. Дом не хотел его присутствия: чары, охранявшие руины, давили не на тело, а на разум, нашептывая что-то, чего нельзя было разобрать, но что звучало почти как просьба уйти. Дамблдор не ушёл. Он медленно, с методичностью, которая была его второй натурой, обходил комнаты, снимая слои защиты — заклинаниями, терпением и тем особым вниманием к деталям, которое позволяет видеть не только магию, но и её отсутствие.

Кольцо он нашёл под половицей в центре того, что когда-то было гостиной, — не в тайнике, не в шкатулке, просто в пыли, как будто его обронили и забыли поднять. Золотое, с чёрным камнем, оно лежало, не прячась, и в этом была своя логика: самая надёжная защита — не запоры, а уверенность, что никто не посмеет взять. Дамблдор опустился на одно колено и долго смотрел на кольцо, не прикасаясь, и мысли его текли — не торопясь, не перебивая друг друга, как они всегда текли в одиночестве.

Он думал о том, что́ рассказала ему Гермиона в первую ночь. О том Дамблдоре, которого она знала в своём времени, — о человеке, который пришёл в эти же руины много лет спустя, нашёл кольцо и уничтожил его мечом Гриффиндора. Но уничтожил не сразу: сначала надел, поддался искушению, активировал смертельное проклятие, обрёк себя на год медленного умирания и только потом, уже сожжённый изнутри, разрубил крестраж. Она рассказывала это с болью и прямотой, не смягчая слов, потому что считала, что знание способно уберечь его от повторения. И теперь он стоял перед тем же кольцом, зная то, чего тот, другой Дамблдор не знал, — и это знание странным образом не делало выбор легче.

Мысль о мече пришла естественно, как продолжение этого размышления. Не «призвать» — меч Гриффиндора не вызывают заклинанием, и Дамблдор никогда не думал о нём как о предмете, который можно потребовать. Меч является тому, кто в нём нуждается, и является не по приказу, а по праву — праву, которое даётся не происхождением и не заслугами. Он думал об этом долго, стоя на коленях перед кольцом, и мысли его перебирали всё, что он знал о Гриффиндоре и его наследии. Не просто храбрость в бою — храбрых много, и далеко не каждый из них достоин меча. И не готовность умереть — умереть готовы многие, но меч не является самоубийцам. Что-то другое связывало все известные случаи появления меча, что-то неуловимое, что Годрик Гриффиндор, должно быть, считал главным качеством человека.

И Дамблдор, глядя на чёрный камень в золотой оправе, вдруг понял — не умом, а тем внутренним зрением, которое приходит только в минуты полной тишины, — что это качество есть честность. Не доблесть, не отвага, не благородство. Честность. Гриффиндорец не тот, кто не боится, — бояться может каждый, и в этом нет ни заслуги, ни порока. Гриффиндорец — тот, кто, боясь, признаёт свой страх. Кто, желая запретного, не отводит взгляд. Кто стоит перед собой и не лжёт. Меч является не сильнейшему — он является правдивому. Тому, кто не прячется.

И едва эта мысль оформилась в сознании, как вслед за ней пришла другая — тихая, как дыхание спящего. Камень. Воскрешающий камень, вставленный в кольцо. Один из трёх Даров Смерти, самый желанный и самый опасный, способный вернуть мёртвых — не по-настоящему, он знал это, знал всегда, но достаточно, чтобы увидеть их лица, услышать голоса, дотронуться до того, что было отнято навсегда. Мать, погибшая от собственной магии, когда он был слишком молод, чтобы понять. Отец, умерший в Азкабане за преступление, которого не совершал. Ариана, маленькая Ариана, которую он не смог защитить. Тот Дамблдор из будущего протянул руку к камню и погиб. Этот Дамблдор знал это. Знал, чем кончится прикосновение, знал, что проклятие уже ждёт, — и всё равно чувствовал, как внутри, глубже всякой логики, поднимается желание. Не просто любопытство. Тоска. Тоска по тому, что никогда не вернуть, и что, казалось бы, можно вернуть сейчас.

Он не стал убеждать себя, что это не так. Не стал повторять, что камень — иллюзия, а мёртвые не возвращаются. Он просто сидел на корточках в разрушенном доме и честно, впервые за много лет, признал: да, я хочу. Хочу увидеть их. Хочу услышать. Хочу, чтобы они знали — он не забыл, не перестал винить себя, не пережил эту боль. И именно поэтому меч не пришёл. Он не мог прийти. Потому что меч является правдивому, а правда заключалась в том, что желание надеть кольцо никуда не исчезло. Оно было здесь, в этой комнате, между ним и чёрным камнем, — и он не мог ни уничтожить его, ни поддаться ему.

Он медленно, двумя пальцами, поднял кольцо из пыли. Не надел. Убрал в карман плаща. Металл был ледяным — не так, как бывает холодным золото, долго пролежавшее в земле, а иначе: глубже, чем температура. Такой холод источает только тёмная магия, запертая внутри, терпеливая и ждущая.

Он поднялся с колен и стоял ещё некоторое время, глядя в темноту, которая не отвечала на вопросы и не давала утешения. Ветер, залетавший сквозь провалы в стенах, шевелил обрывки обоев. Где-то вдалеке, за холмами, гремела приближающаяся гроза. Дамблдор постоял, слушая этот гром, потом развернулся и пошёл к выходу, оставляя дом Мраксов позади — вместе с его пылью, его чарами и его неразрушенным крестражем.

Дамблдор аппарировал обратно к штабу, когда небо на востоке уже начало сереть. В доме было тихо — только на кухне едва слышно гудел закипающий чайник. Он прошёл по коридору и в дверях кухни увидел Гермиону. Она сидела за столом, обхватив ладонями кружку, и смотрела в окно, за которым ещё лежала предрассветная серость.

— Доброе утро, мисс Грейнджер, — произнёс он.

Она обернулась и кивнула.

— Не спалось? — спросил он.

— Да. Слишком много мыслей.

— Понимаю. — Он помолчал. — Если вы не против, мне нужно показать вам кое-что. Это важно.

Она поднялась без лишних вопросов и пошла за ним. Они спустились в подвал, и здесь, в дальнем углу, за старым котлом, Дамблдор коснулся палочкой неприметного камня в кладке. Часть стены отъехала в сторону, открывая узкий проход. Внутри было темно и сухо, и пахло старым пергаментом. На единственной полке, освещённой слабым голубоватым светом защитных чар, лежали два предмета: медальон Слизерина и дневник Тома Реддла — оба в прозрачных магических контейнерах.

Дамблдор вынул из кармана кольцо и некоторое время держал его на ладони, прежде чем заключить в такой же контейнер и поставить на полку.

— Здесь они в безопасности, — произнёс он, не оборачиваясь. — По крайней мере, настолько, насколько вообще может быть в безопасности то, что содержит часть души Тома Реддла. Чары, наложенные на эту комнату, не позволяют крестражам воздействовать на тех, кто находится снаружи, и скрывают само их присутствие от любого, кто не знает, что искать.

Он повернулся к Гермионе.

— Вы были в доме Мраксов, — сказала она, глядя на кольцо.

— Был.

— И не смогли его уничтожить.

— Не смог, — согласился он.

— Почему?

Дамблдор помолчал, подбирая слова. Ему не хотелось ни оправдываться, ни драматизировать, и он постарался ответить ровно — как человек, который давно принял свою слабость и больше не пытается её скрыть.

— Потому что знание будущего, мисс Грейнджер, ещё не делает человека другим. Я знал о проклятии. Знал о камне. Знал, что тот Дамблдор, которого вы знали в вашем времени, поддался искушению и погиб. Я думал, что это знание защитит меня, но знание — это карта, а не местность. Когда я оказался там, в руинах, один, перед этим кольцом, все мои разумные доводы остались где-то далеко, а близко, очень близко, оказалось то, с чем я не считался: желание увидеть их. Моих родителей. Сестру. Не ради власти, не ради секретов — просто увидеть. И это желание никуда не исчезло. Оно всегда было во мне, просто я научился с ним жить и убедил себя, что оно больше не имеет значения. Сегодня я обнаружил, что имеет.

Он сделал паузу.

— Когда человек знает свою слабость, у него есть два пути: отрицать её или признать. Тот Дамблдор из вашего будущего, насколько я могу судить, отрицал — и заплатил за это жизнью. Я попытался пойти другим путём. Признал, что хочу надеть это кольцо. Признал, что не могу уничтожить его прямо сейчас — во всяком случае, не тем способом, каким надеялся. И как только я это признал, меч Гриффиндора перестал быть доступен мне. Он является лишь тому, кто честен с собой, а моя честность заключалась в том, чтобы не надеть кольцо, — и только. Этого оказалось недостаточно.

Гермиона слушала, не перебивая, и когда он закончил, спросила:

— Почему вы показываете это мне?

— Потому что я уже однажды поддался, — ответил Дамблдор просто. — И пусть даже это «поддался» обернулось всего лишь тем, что я не надел кольцо, — я не могу гарантировать, что в следующий раз устою. Должен быть человек, который знает, где лежат эти предметы и что с ними делать, если меня не станет. Вы — единственная, кто знает будущее. Вы — единственная, кто понимает, что поставлено на карту. И вы — единственная, кому я могу доверить эту тайну, не опасаясь, что она будет использована неправильно.

Гермиона перевела взгляд с контейнеров на него и медленно кивнула.

— А кольцо? — спросила она. — Что с ним делать?

— Пока — хранить. Я не смог уничтожить его сегодня, но это не значит, что оно останется крестражем навсегда. Мы найдём способ. Возможно, тот самый яд василиса, который нам ещё предстоит добыть, или что-то иное. А пока оно будет здесь, вместе с остальными, и вы будете знать, где его искать. Этого достаточно — на сегодня. Но ровно настолько, чтобы понять: откладывать больше нельзя. Три крестража лежат здесь нетронутыми, и меч Гриффиндора — по крайней мере в моих руках — нам не помощник. Значит, пришло время для другого подхода. — Он сделал паузу и посмотрел на Гермиону поверх очков. — Нам понадобится Тайная комната и яд василиска, который в ней сокрыт. А чтобы туда попасть, потребуется наш общий друг и его необычный лингвистический талант. Как вы смотрите на то, чтобы убедить его немного пошипеть?

Глава 12 Василиск

Хижина стояла на самой опушке Запретного леса, и за те несколько месяцев, что Гермиона провела в этом времени, она, казалось, ничуть не изменилась. Те же замшелые брёвна, тот же покосившийся флюгер на крыше, тот же дым, поднимающийся из трубы и стелющийся низко над землёй, смешиваясь с вечерним туманом. Гермиона смотрела на неё и думала, что этой хижине, наверное, вообще не свойственно меняться — ни через полгода, ни через двадцать лет. В её времени она выглядела точно так же, только, может быть, чуть более обветшалой. И хозяин её тоже почти не изменился: всё такой же высокий, с густой бородой, в которую уже забилась пара прошлогодних листьев, и с тем же добродушным, чуть растерянным выражением лица.

Гермиона пришла раньше назначенного и теперь сидела за грубо сколоченным столом, пока Хагрид хлопотал над чайником, который казался игрушечным в его огромных ладонях. В хижине пахло сушёными травами, древесным дымом и мокрой шерстью — где-то в углу, на старой подстилке, лежал большой лохматый пёс, который время от времени поднимал голову и стучал хвостом по полу, но вставать не собирался. Гермиона не знала его имени и не спрашивала: собака выглядела старой и, кажется, вполне заслужила право не шевелиться без крайней необходимости.

— Рад с вами познакомиться лично, мисс Грейнджер, — пробасил Хагрид, наливая в кружку тёмный травяной чай. Кружка была щербатой и огромной, но Гермиона приняла её с благодарностью. — Дамблдор и Римус говорили мне о вас. Ну, то есть... говорили, конечно, не плохое... то есть хорошее... а, в общем, хвалили, — закончил он, слегка запутавшись, и на его лице отразилась такая искренняя неловкость, что Гермиона невольно улыбнулась.

— И я рада знакомству, Хагрид. Ничего, если я буду называть вас по имени?

— Нет-нет, меня все так зовут. Ну, почти все. Так что ничего. — Он махнул рукой и сел напротив, положив на стол свои ручищи. — Значит, вас, выходит, к нам занесло... ну, с вами, наверное, не так уж просто, да? Но раз Дамблдор говорит, значит, дело важное.

Гермиона отпила из кружки. Чай был горьковатый, с какими-то лесными травами, но горячий, и это было сейчас главным. Она думала о том, как в будущем — не её будущем, а том, что когда-то было её настоящим, — Хагрид встретит её, одиннадцатилетнюю, на вокзале Кингс-Кросс и поведёт первокурсников через озеро к замку. Она помнила его голос, доносившийся из темноты: «Все сюда, все к Хагриду!» — и свою тогдашнюю растерянность перед этим огромным, громогласным человеком. Тогда он казался ей великаном. Сейчас он был просто Хагридом — таким же, как всегда, и всё же немного другим, потому что он ещё не знал её, а она уже знала его.

— Снейп скоро придёт? — спросил Хагрид.

— Должен, — ответила Гермиона.

— Ну, раз должен, значит, придёт. — Хагрид покивал, и его борода качнулась. — А я вас провожу до замка, как Дамблдор велел. Через старый ход, он там, за теплицами. Никто не увидит, я проверю. Вы только... вы там поосторожнее, ладно? Я не знаю, что вам там нужно, и, наверное, мне лучше не знать, но если понадобится помощь — вы только крикните. Я услышу.

Гермиона посмотрела на него и вдруг почувствовала что-то странное — благодарность пополам с грустью. Он говорил это ей сейчас, в 1979 году, и он скажет это Гарри двадцать лет спустя, и в этом была какая-то неизменность, какая-то простая и твёрдая верность, которая не менялась от времени.

— Спасибо, Хагрид, — сказала она. — Я запомню.

В дверь постучали — коротко, отрывисто, без ожидания. Хагрид поднялся и в два шага пересёк хижину. Когда он отворил дверь, на пороге стоял Снейп в тёмном плаще.

— Чай? — предложил Хагрид скорее по привычке, чем из гостеприимства.

— Нет, — ответил Снейп и перевёл взгляд на Гермиону. — Вы готовы?

— Да.

Он кивнул и отступил от двери, давая ей выйти. Гермиона накинула мантию, бросила последний взгляд на Хагрида — тот как раз задувал фонарь, собираясь идти с ними, — и шагнула в сумерки.

Они двинулись через лес в обход замка. Хагрид шёл первым, прокладывая путь между деревьями. Фонарь в его руке то гас, то снова разгорался, и тени от веток метались по земле. Снейп шагал молча, и Гермиона, оказавшись с ним плечом к плечу, вспомнила ту встречу на мельнице, когда передала ему просьбу Дамблдора.

Она тогда пришла с информацией от Дамблдора: нужен яд василиска, без него крестражи не разрушить. Снейп выслушал, не перебивая. Когда она закончила, спросил только: «Когда?» — и сам назначил день, сославшись на то, что в четверг у него будет предлог — сбор ингредиентов для зелий. Никаких «да» или «я согласен» — просто вопрос и дата. Гермиону это устроило.

Теперь, шагая за Хагридом через тёмный лес, она думала о том, что Снейп снова здесь — без лишних слов, без обещаний. И этого достаточно.

Хагрид остановился у старой каменной стены, увитой плющом, и огляделся.

— Здесь, — сказал он негромко. — За теплицами. Ход ведёт прямо к подземельям. Я вас дальше не поведу — Дамблдор велел только до замка.

— Дальше мы сами, — ответила Гермиона.

Хагрид кивнул и посмотрел на Снейпа. Тот встретил его взгляд без враждебности, но и без тепла.

— Вы там... поосторожнее, — сказал Хагрид. — Если что — я буду здесь.

Он отошёл на несколько шагов и остался стоять у стены, огромный и молчаливый. Снейп коснулся палочкой замшелого камня, и проход открылся — тёмный, узкий, пахнущий сыростью. Как только они вошли внутрь, кладка вернулась на свое место.

Они вошли в замок через старый ход за теплицами — узкий, заросший паутиной туннель, который вывел их в пустой коридор рядом с подземельями. Здесь пахло сыростью и камнем, и звук шагов гулко разносился под сводами. Хогвартс спал, но это был чуткий, настороженный сон — такой, в котором скрип половицы может разбудить десяток портретов, а случайно опрокинутая ваза — всполошить весь коридор.

Гермиона шла на полшага позади Снейпа, и оба двигались беззвучно, как умеют двигаться только те, кто хорошо знает этот замок. Снейп знал его как бывший ученик, она — как бывшая ученица, и в этом странном совпадении было что-то почти комичное: два человека из разных времён, но оба ориентировались здесь одинаково хорошо.

У лестницы, ведущей на второй этаж, Снейп замер и выбросил руку в сторону, преграждая ей путь. Через секунду Гермиона услышала то, что он уловил раньше: шаркающие шаги и негромкое бормотание. Пивз плыл по коридору, что-то напевая себе под нос, и волочил за собой связку украденных ключей. Снейп потянул её за угол, в нишу за рыцарскими доспехами, и они замерли там, прижавшись спинами к холодному камню. Пивз проплыл мимо, не заметив их, и его пение стихло где-то в глубине замка.

— До утра сюда не вернётся, — произнёс Снейп одними губами.

Гермиона кивнула. Она и сама знала ночные маршруты Пивза — в её времени они почти не изменились, — но не стала говорить об этом. Впереди был ещё длинный коридор, одна лестница и несколько поворотов, и они преодолели их в полной тишине, останавливаясь лишь для того, чтобы пропустить очередного бродячего призрака.

Туалет встретил их тишиной и запахом сырости — тем особым запахом, какой бывает только в старых кафельных помещениях, где вода капает уже не первое десятилетие. Гермиона зажгла палочку, и свет выхватил из темноты ряд покосившихся дверей, треснувшее зеркало и раковину с медным краном, на котором темнела выгравированная змейка.

Гермиона указала на раковину, и Снейп подойдя к ней замер. Он не оборачивался, и Гермиона стояла у него за спиной, в нескольких шагах, прислонившись плечом к холодной кафельной стене. Снейп выдохнул — медленно, размеренно, — и произнёс первую фразу. Гортанную, низкую, совершенно чуждую человеческому голосу. Ничего не произошло. Он чуть сместил интонацию, потянул гласную иначе — снова ничего. Третья попытка, четвёртая — раковина оставалась неподвижной, и только шипение, резкое и мягкое, низкое и высокое, разносилось под сводами туалета.

Из дальней кабинки донеслось всхлипывание. Снейп замер на полуслове и выпрямился. Дверь кабинки со скрипом приоткрылась, и оттуда выплыла прозрачная фигура. Миртл Уоррен плыла к ним по воздуху, поджав ноги, и её лицо, призрачно-бледное в свете палочки, кривилось в привычной гримасе недовольства.

— Опять живые, — произнесла она, и её голос, высокий и капризный, заметался эхом между кафелем. — В женском туалете. Ночью. Что вы здесь забыли? Тут вообще-то люди плакать приходят, а вы... — Она осеклась, увидев лицо Снейпа. — Ой. Я тебя помню. Ты учился здесь. Слизеринец. Ходил всегда один и смотрел на всех так, будто они тебя раздражают. — Она хихикнула. — Мне это нравилось. Ты был почти как я, только живой. А теперь ты здесь и шипишь, как...

Её лицо изменилось. Призрачная улыбка сползла, и на смену ей пришло выражение, которое Гермиона не сразу смогла расшифровать.

— Как тот мальчишка, — закончила Миртл, и её голос стал тихим, почти безжизненным. — Ты шипишь, как тот мальчишка, который... когда я...

Она не договорила. Её призрачные пальцы сжались в кулаки.

— Ты слышала, как он шипел, — сказала Гермиона. — Перед тем, как умереть.

— Да, — ответила Миртл. — Я вышла из кабинки, чтобы сказать ему, что это женский туалет, а он сидел и шипел. И я даже не успела... — Она замерла. — Откуда ты знаешь?

— Знаю. И знаю, кто это был.

Миртл резко развернулась к ней.

— Кто?

— Это был Том Реддл, — сказала Гермиона. — Мальчишка, которого ты слышала. Это он тебя убил.

Миртл моргнула. На её лице отразилось недоумение.

— Том Реддл? — Она покачала головой. — Нет. Том Реддл был... он был красивым. Он был старостой. Все девочки по нему сохли. Я на него смотрела иногда, в коридоре, он всегда ходил один, но такой... такой уверенный. Он бы никогда...

— Это был он, — повторила Гермиона. — Позже он взял другое имя. Волан-де-Морт.

Миртл застыла в воздухе. Её рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни звука. Она смотрела на Гермиону так, будто та только что произнесла невозможное.

— Волан-де-Морт? — выдохнула она наконец. — Тот самый Волан-де-Морт? О котором все говорят шёпотом? Которого даже призраки боятся?

— Да.

— И это... — Миртл сглотнула, и её призрачное горло дёрнулось. — И это тот самый Том Реддл, на которого я смотрела в коридоре? Который был старостой? Который...

— Который тебя убил, — закончила Гермиона.

Миртл молчала. Её лицо менялось — не быстро, а медленно, как вода, заполняющая трещины. Сначала недоверие. Потом осознание. Потом что-то тёмное, похожее на ярость.

— Значит, всё это время, — произнесла она, и её голос зазвенел, — всё это время это был он. Я думала, что меня убил какой-то урод, какой-то монстр, а это был Том Реддл. Красивый, умный Том Реддл, на которого я смотрела, а он даже не замечал меня. Он стал Тёмным Лордом, а я стала Плаксой Миртл..

Она разрыдалась — громко, захлёбываясь, как ребёнок. Её призрачное тело сотрясалось от рыданий, и туалет наполнился таким оглушительным плачем, что Гермиона невольно отступила на шаг. Снейп стоял, опустив палочку, и смотрел на Миртл — без холода, без насмешки, просто ждал.

Прошло несколько минут, прежде чем Миртл успокоилась настолько, чтобы говорить. Она высморкалась в призрачный платок и подплыла ближе. Её глаза, ещё мокрые от слёз, теперь смотрели на Гермиону с новым выражением — не капризным, не жалобным, а оценивающим.

— Так-так, — произнесла она, и её голос, только что срывавшийся на рыдания, теперь звенел сталью. — Ты знаешь, кто он. Ты знаешь, где он. Ты, похоже, вообще много чего знаешь. И вы пришли сюда, чтобы открыть эту дурацкую раковину.

— Да.

— Значит, вы что-то затеваете. Что-то, что ему не понравится.

— Да.

— И для этого вам нужно, чтобы я вспомнила тот звук.

— Да.

Миртл скрестила руки на груди и уставилась на Гермиону с выражением, которое та не ожидала увидеть на лице призрака. Это был не гнев, не обида. Это был расчёт.

— А что я с этого получу?

— Ты узнаешь, что он наказан.

— Узнаю? — Миртл фыркнула. — Я и так узнаю, когда вы его остановите. Я призрак, милочка, у меня впереди вечность. Мне некуда торопиться. — Она подалась вперёд, и её лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Гермионы. — Но я хочу кое-чего ещё. Я пятьдесят лет сижу в этом туалете и слушаю, как надо мной смеются. Плакса Миртл. Серая мышь. Никчёмный призрак. — Она выплюнула эти слова, как яд. — А теперь оказывается, что я — единственная, кто знает то, что нужно вам. Единственная. — Она обвела их торжествующим взглядом. — Так вот: я помогу вам. Я вспомню тот звук. Но взамен вы пообещаете, что когда всё закончится, вы расскажете всем. Всем! Что это я помогла. Что Плакса Миртл не просто ныла в туалете, а помогла остановить Волан-де-Морта. — Она выговорила это имя с трудом, но без страха. — И ещё: когда вы до него доберётесь, скажите ему. Скажите, что это я помогла. Что я не просто серая мышь, которую он убил и забыл. Что я кое-что могу.

Гермиона посмотрела на неё. Миртл больше не была похожа на надоедливого призрака. Она была похожа на человека, который пятьдесят лет ждал, когда его заметят, и наконец получил шанс.

— Обещаю, — сказала Гермиона.

Миртл кивнула и повернулась к Снейпу.

— Слушай, — сказала она. — Он шипел примерно так. — Она набрала в призрачные лёгкие воздуха и издала звук. Это было не шипение — у Миртл не хватило бы голосовых связок на настоящий парселтанг, — но ритм и интонация были схвачены точно. — Вот так. А потом я умерла.

Снейп выслушал, не перебивая. Затем повернулся к раковине и попробовал снова, подстраиваясь под ритм Миртл. Раковина дрогнула, но не сдвинулась. Он попробовал ещё раз — медь загудела. С третьей попытки, когда он почти в точности повторил интонацию призрака, раковина сдвинулась, открывая чёрный провал в полу.

Миртл ахнула. Она подплыла ближе и заглянула в темноту.

— Так вот что это было, — прошептала она. — Все эти годы я сидела в туалете, а вход был прямо под раковиной. И я ничего не знала.

— Теперь знаешь, — сказала Гермиона.

— Да, — ответила Миртл. — Теперь знаю.

Снейп выпрямился и посмотрел на Гермиону.

— Идите первой, — сказал он. — Я прикрою.

Она не стала спорить. Достала палочку, зажгла свет и шагнула в темноту. За спиной, в пустом туалете, Миртл ещё парила над провалом и смотрела им вслед.

Туннель уходил вниз под таким углом, что идти приходилось боком, упираясь ладонями в склизкие стены. Свет палочки выхватывал из темноты кости — сначала мелкие, мышиные, потом крупнее, и Гермиона старалась не смотреть на них подолгу, но они всё равно попадались под ноги, хрустели, и каждый хруст отдавался в тишине гулко, как выстрел. Запах, который они почувствовали ещё у входа, здесь стал гуще: пахло не просто плесенью, а чем-то животным, мускусным, и от этого запаха хотелось дышать через раз. Снейп шёл за ней, и она слышала его шаги — не тяжёлые, но и не лёгкие, а такие, какими ходят люди, готовые в любую секунду выхватить палочку.

Туннель кончился внезапно, упёршись в каменную стену с двумя переплетёнными змеями. Снейп коснулся их палочкой, и стена разошлась. Они вышли в главный зал.

Здесь было холодно и просторно, и тьма здесь была другой — не туннельной, а высокой, куполообразной, полной далёких теней и неясных очертаний. Свет палочки выхватил колонны, уходящие вверх, к невидимому потолку, и статую в дальнем конце зала — огромную, в несколько человеческих ростов, с длинной бородой, ниспадающей на грудь. Салазар Слизерин смотрел на них каменными глазами. Под его ногами, свернувшись кольцами, лежал василиск.

Гермиона замерла. Василиск был огромен — гораздо больше, чем она представляла по рассказам Гарри. Его ядовито-зелёная чешуя в темноте казалась почти чёрной, а каждое кольцо толщиной превосходило человеческое туловище. Он спал, но это был чуткий, змеиный сон: бока мерно вздымались, и каждый вдох сопровождался тихим шипением.

Она обернулась к Снейпу. Тот уже оценивал обстановку, и по его лицу она видела, что он просчитывает: расстояние до змея, укрытия, пути отхода.

— Клыки, — произнёс он одними губами. — Не обязательно убивать. Достаточно добыть клык. Чем быстрее, тем лучше.

— Я беру справа.

— Я слева.

Они двинулись. Гермиона шла вдоль правого ряда колонн, стараясь не наступать на кости, которых здесь было ещё больше, и не сводила глаз с василиска. Снейп двигался с другой стороны зала, и она видела, как его тень скользит по каменному полу. Палочка в его руке была поднята, и он что-то беззвучно шептал.

Они почти достигли статуи, когда Гермиона допустила ошибку. Её нога задела камень, и тот, сорвавшись, покатился по полу. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как колокол.

Василиск открыл глаза.

Жёлтые, огромные, с вертикальным зрачком, они повернулись в её сторону, и Гермиона успела отшатнуться за колонну до того, как взгляд змея ударил в камень. Она не видела, что делает Снейп, но слышала, как он выкрикнул заклинание — резкое, отрывистое, — и где-то слева от статуи что-то взорвалось. Василиск издал низкий, утробный свист, и в следующую секунду зал наполнился движением.

Змей был быстр. Несмотря на свою огромную массу, он скользил по полу с такой скоростью, что уследить за ним было почти невозможно. Его хвост ударил по колонне, и каменная крошка брызнула в разные стороны. Гермиона метнулась к следующей колонне, выставила щит и попыталась поймать Снейпа взглядом. Он был на другой стороне зала, и его палочка описывала дугу — в василиска полетело что-то ярко-красное.

— Клыки! — крикнул он ей. — Не отвлекайся!

Она не отвлекалась. Пока змей атаковал Снейпа, она обогнула статую и прижалась спиной к её основанию, оценивая расстояние до головы василиска. Нужно было выбить клык. Она выждала момент, когда змей развернулся к Снейпу, и выкрикнула «Конфринго», целясь в основание челюсти. Заклинание ударило вскользь — василиск дёрнулся, и из его пасти вырвался яростный свист. Но клык остался на месте.

— Ещё раз! — крикнул Снейп, и его голос перекрыл грохот.

Он выбросил палочку вперёд и сам ударил «Конфринго» — прицельно, в ту же точку. На этот раз заклинание попало точно в цель. Один из клыков, огромный, длиной в предплечье, вырвался из челюсти и, вращаясь, вонзился в пол в нескольких футах от статуи. Василиск взревел от боли и, ослеплённый яростью, качнул головой. Она пошла вниз, к тому месту, где стоял Снейп, и он не успел уйти. Огромная пасть не просто ударила его — она обхватила плечо и часть груди, и на мгновение он оказался прижатым к полу всей тяжестью змеиной головы. Оставшиеся клыки пропороли мантию и плоть, и он издал короткий, глухой звук — будто воздух выбило из лёгких.

Гермиона выбросила палочку и выкрикнула заклинание, целясь василиску в глаза. «Петрификус тоталус» — не на всё тело, а прицельно. Веки сомкнулись, змей дёрнулся, и его голова соскользнула со Снейпа, ударившись о каменный пол. На мгновение он замер, дезориентированный и ослеплённый.

Она подхватила Снейпа под здоровую руку и оттащила за колонну. Кровь пропитывала его мантию, и лицо его было белым как мел, но глаза оставались открытыми и сосредоточенными.

— Клык у вас? — прошептал он, и голос его был хриплым, но твёрдым.

— Да.

— Тогда уходим.

Поднырнув под его руку, Гермиона взвалила его вес на себя и потащила к выходу. Василиск за их спиной шипел и бил хвостом по стенам, но не преследовал — то ли ослеплённый, то ли просто не видя смысла. Они прошли через туннель, и каждый шаг давался ей тяжелее предыдущего. Снейп молчал, но она чувствовала, как его дыхание становится всё более рваным. Яд василиска уже начинал действовать.

Глава 13 Исцеление

Боль отступила не сразу — она собралась в плече и груди, сжалась до двух точек и затихла, оставив после себя глухую, ноющую пустоту. Снейп лежал, не открывая глаз, и пытался понять, где находится. Запах: старый дом, пыль, сушёные травы, слабый след лаванды. Не его подвал. Не лаборатория. Дыхание — чужое, ровное, совсем близко — и ещё одно ощущение: тепло. Чья-то палочка медленно двигалась над его плечом, и там, где она проходила, боль ненадолго притуплялась.

Он открыл глаза.

Лили сидела у кровати. Её палочка описывала медленные круги над его плечом — она не смотрела ему в лицо, она смотрела на рану. Рыжие волосы были стянуты в узел, но несколько прядей выбились и прилипли к виску. Под глазами залегли тени. Она выглядела уставшей — не измождённой, а именно уставшей, как человек, который провёл ночь без сна и не собирается останавливаться.

Она изменилась. Черты лица остались теми же, но что-то в них отвердело — мелкая складка в уголке рта, которой он не помнил, чуть более резкая линия скул. Он не видел её два года. Два года — достаточный срок, чтобы подруга детства перестала быть похожей на собственное прошлое.

Он хотел заговорить, но во рту было сухо, язык прилипал к нёбу. Он попытался сглотнуть.

— Молчи, — сказала она, не поднимая глаз от раны. Голос ровный. — Береги силы. Ты в штабе Ордена. Грейнджер тебя притащила. Они с Дамблдором в подвале, готовят противоядие. Скоро принесут.

Коротко. Без интонации. Как зачитывают сводку.

Он не ответил — не мог. Вместо этого он смотрел на неё. Она сидела близко, ближе, чем за все последние годы, и он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз мог смотреть на неё так долго. Не украдкой, не через коридор, не в толпе студентов. Просто смотреть.

Её палочка двигалась над раной — медленно, методично, слева направо. Он следил за этим движением, и вместе с ним в голове всплывали образы. Вот она сидит на берегу реки, подобрав под себя ноги, и требует рассказать про Хогвартс. Вот он показывает ей заклинание, которое вычитал в материнской книге, и она смеётся, потому что у неё получается с первого раза. Вот она тянет его за рукав: «Северус, ну ещё одно». И он показывает — не потому что хочет похвастаться, а потому что, когда она смотрит на него так, мир на секунду перестаёт быть тем, чем он был.

Она была первой. Единственной, кто увидел в нём не сына маггла-пьяницы, не слизеринского заморыша, а человека, который знает что-то ценное и готов этим делиться. Она разговаривала с ним так, будто он имел значение. И он любит её до сих пор — не благодарностью, не обожанием, а просто любовью, которая возникла раньше, чем он научился называть вещи своими именами, и которая никуда не делась за все эти годы. Ни после того, как он назвал её грязнокровкой. Ни после того, как взял метку. Ни сейчас.

Палочка в её руке замерла. Лили проверила повязку — пальцы коснулись ткани, оценивая, не проступила ли свежая кровь. Потом двинулась выше, к плечу, и наткнулась на край Тёмной метки, выглядывавший из-под разорванного рукава. Её пальцы замерли — всего на секунду. Потом она отдёрнула рукав обратно, прикрывая метку. Ни слова. Ни взгляда. Просто поправила ткань и продолжила движение палочкой.

Он смотрел на неё и думал о том, что она теперь Поттер. Не Лили Эванс, которая сидела с ним на берегу, не подруга детства, которую он потерял по собственной глупости. Она — жена Джеймса Поттера. Носит его фамилию, живёт вместе с ним, ждёт его возвращения. И то, что она сейчас здесь, — это не имеет к нему, Снейпу, никакого отношения.

Он знал о свадьб, но знать и видеть — разные вещи. Видеть, как она сидит рядом, как двигаются её пальцы, как бьётся жилка на виске, — и понимать, что она принадлежит другому. Это не было открытием. Это было подтверждением. Окончательным. Таким, от которого не отмахнёшься.

Она не простила его. И не должна. Она просто делает то, что умеет, — лечит рану. Её муж, возможно, сейчас за дверью. Ждёт, пока она выйдет. Имеет на это полное право.

Он хотел сказать что-то, что имело бы значение. Что-то, что покрыло бы расстояние от того дня в коридоре до этой минуты. И прежде чем он успел обдумать, правильно это или нет, он произнёс — одними губами, почти без звука:

— Мне жаль.

Сознание снова начало уплывать — то ли от потери крови, то ли от яда, который ещё не до конца вышел. Он не знал, услышала ли она.

***

Гермиона поднималась из лаборатории медленно, переставляя ноги через ступеньку, потому что тело после нескольких часов непрерывной работы отказывалось двигаться быстрее. В лаборатории пахло травами и дымом от горелки, и этот запах въелся в волосы и мантию, и она уже не замечала его. Противоядие настаивалось в котле — оставалось несколько часов. Она сделала всё, что могла, и теперь нужно было просто ждать.

На кухне горел свет. Она вошла и увидела Петтигрю. Он сидел за столом, сгорбившись над кружкой, и, кажется, даже не заметил, как она появилась в дверях. Когда она шагнула к столу, он вздрогнул и поднял голову.

— Ой, мисс Грейнджер, — пробормотал он, и его пальцы забегали по ручке кружки. — Вы так тихо ходите.

Она слишком устала, чтобы отвечать. Просто кивнула и села напротив, налив себе чаю из остывшего чайника. За окном было темно — не ночь, а те глухие предрассветные часы, когда даже птицы ещё не проснулись. Петтигрю молчал, и она молчала, и это молчание было почти мирным.

Дверь открылась, и вошла Лили. Она остановилась на пороге, увидела их и прошла к столу. Гермиона заметила, что она не переоделась — всё то же платье, в котором была днём, только рукава закатаны выше локтя, а на запястье — след от брызнувшего зелья.

— Как он? — спросила Гермиона.

— Жив. — Лили взяла кружку и села. — Слаб. — Она подняла глаза на Гермиону и добавила: — Это можно сказать и о тебе.

— Я в порядке.

— Ты на ногах не стоишь.

— Я сижу.

Лили фыркнула, и этот звук был почти смехом — невесёлым, но живым. Она отпила из кружки и поморщилась — чай был уже едва тёплым. Петтигрю заёрзал на стуле и вдруг встал.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он, ни на кого не глядя. — Там это... Сириус звал.

Он выскользнул за дверь, и на кухне стало тише. Лили проводила его взглядом и повернулась к Гермионе.

— Ты вообще спала?

— Нет.

— Я тоже. — Лили потёрла глаза и уронила руки на стол. — Когда Хагрид внёс его, я думала, Джеймс его прибьёт. Просто молча. Без заклинания.

— Сириус тоже.

— Сириус хуже. Он до сих пор ходит по гостиной и молчит. Это страшнее, чем если бы он орал.

Гермиона отпила чай. Она помнила, как Сириус стоял в прихожей, сжимая палочку, и смотрел на бессознательного Снейпа с выражением, в котором смешались ненависть и недоверие. Он не опустил палочку, пока Дамблдор не повторил трижды, что Снейп здесь по его приказу. Даже потом он не убрал её — просто отступил на шаг и стоял, как сторожевой пёс, пока Снейпа уносили наверх.

— Не стоило приводить его сюда, — сказала Лили, и её голос прозвучал глуше. Она смотрела в кружку, и пальцы её медленно крутили её на столе. — Ему здесь не рады.

Гермиона кивнула. В тот момент, когда Хагрид ввалился в прихожую, она не думала о последствиях — только о том, чтобы остановить кровь. Сейчас, сидя на кухне с кружкой остывшего чая, она понимала, что появление Снейпа в штабе открыло то, о чём она старалась не думать последние месяцы. Петтигрю.

Он сидел здесь, за этим же столом, и всё видел. Видел Снейпа. Слышал, как Дамблдор поручился за него. Теперь он знает то, чего не знают другие Пожиратели. И если он когда-нибудь окажется перед выбором — а она знала, что окажется, — эта информация может стать разменной монетой.

Она не говорила о Петтигрю раньше. Сначала — потому что не могла. Потому что предъявить обвинение человеку, который ещё ничего не совершил, означало бы раскрыть себя. Потребовать доказательств, которых у неё не было. Вызвать недоверие — к себе, а не к нему. В первые месяцы она вообще не была уверена, что её станут слушать, и одно неверное слово могло разрушить всё, чего она добилась. Потом, когда её приняли, когда Сириус перестал смотреть с подозрением, а Лили стала называть подругой, — тогда говорить стало ещё труднее. Как объяснить, что лучший друг Мародёров, тот самый Питер, который всегда рядом, всегда готов помочь, который ни разу никого не подвёл, — как сказать, что он предаст? Словами, без доказательств, против многолетней дружбы? Ей бы не поверили. И тогда она потеряла бы всё.

Но теперь всё изменилось. Петтигрю видел Снейпа в штабе. И он не просто видел — он видел, как Дамблдор покрывает его. Этого уже не исправить. Информация утекла, и вопрос не в том, воспользуется ли он ею, а в том, когда.

Она потёрла виски. Усталость давила на глаза, мысли путались, и она не могла решить, должна ли рассказать Снейпу. С одной стороны — он имел право знать. Он рисковал жизнью, выполняя задание, и теперь его безопасность зависела от человека, которому нельзя доверять. С другой — что он сделает с этим знанием? Попытается устранить угрозу? Снейп не был склонен к безрассудству, но он умел быть опасным. И если он решит, что Петтигрю — проблема, он решит её так, как сочтёт нужным. Имеет ли она право запускать эту цепочку?

Она не знала. И от этого было только тяжелее.

— Пойду проверю противоядие.

— Иди, — сказала Лили. — Я ещё посижу.

***

Боль отступила — не ушла совсем, а сжалась до двух точек в плече и груди, оставив после себя глухую, ноющую пустоту. В этот раз он очнулся сразу, а не прорывался сквозь толщину боли. Сознание включилось резко, как от толчка, и он открыл глаза.

Первое, что он сделал, — не пошевелился. Он лежал неподвижно и оценивал собственное состояние — как учил себя всегда, когда после ранения или зелья нужно было понять, работает ли лечение. Боль в плече изменилась. Та, первая, от клыка василиска, была острой, горячей, разливалась ядом. Эта — тупая, ноющая, знакомая боль заживающей раны. Он повернул голову — мышцы слушались. Сделал вдох — рёбра не отозвались. Противоядие сработало. Он помнил, что его варили: Гермиона и Дамблдор, подвал, зелье, которому нужно было настаиваться несколько часов. Самого момента, когда ему дали противоядие, он не помнил — был без сознания. Но то, что он жив, означало: дали.

Стул у кровати был пуст. Он скосил глаза: на тумбочке — склянка, бинты, моток чистой ткани. Рядом — кувшин с водой. Кто-то позаботился.

Он попытался сесть, и плечо отозвалось — но не так, как раньше. Терпимо. Он сел, спустив ноги с кровати, и в этот момент дверь открылась.

Лили вошла с охапкой свежих бинтов. Она замерла на секунду, увидев, что он сидит, потом прошла к тумбочке и положила бинты рядом со склянкой.

— Повязку нужно менять, — сказала она ровно, не глядя на него. — Рана была глубокая. Если не следить, нагноится.

Она отогнула край старой повязки, и её пальцы коснулись его плеча — профессионально, без тепла и без брезгливости. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Она работала молча, и молчание это было тяжелее любого разговора.

— Тебе жаль, — произнесла она наконец, не поднимая глаз от раны. — Ты сказал это, когда был без сознания. Я слышала. За что именно?

Он открыл рот. Слов было много — слишком много. Они копились годами, и теперь, когда она спросила прямо, он не знал, с какого начать.

— За все. За то, что назвал тебя грязнокровкой, — произнёс он. Слова дались ему с трудом, и боль от яда не была причиной этого. — При всех. На глазах у тех, кто меня ненавидел.

Лили подняла глаза. Её лицо оставалось спокойным, но он видел, как дрогнул уголок рта.

— Что изменилось теперь? — спросила она всё так же холодно. — Раньше ты говорил это с убеждением.

— Тогда я врал.

— Врал? — Она оторвала руки от повязки и выпрямилась. — Ты выкрикнул это слово так, что у меня уши заложило. Ты смотрел на меня, как на чужую. И ты хочешь сказать, что это была ложь?

— Я хотел, чтобы ты меня возненавидела, — сказал он. — Чтобы ты ушла. Потому что я уже сделал выбор — выбор, которого ты бы не приняла. И мне было проще, если бы ты сама отвернулась.

Она долго смотрела на него. Её пальцы сжимали край бинта, и костяшки побелели.

— Ты сделал выбор, — повторила она. — Ты выбрал их. Ты взял метку. Ты пошёл за человеком, который убивал таких, как я. И ты решил за меня, что я должна тебя возненавидеть, — чтобы тебе было легче.

— Я думал, что так будет правильно.

— Правильно? — В её голосе зазвенела сталь. — Для кого, Северус? Для тебя? Потому что для меня это было не правильно. Ты был моим другом. Единственным, кто знал меня до Хогвартса. Единственным, с кем я могла говорить о магии, не чувствуя себя странной. А ты взял и всё разрушил — не одним словом, нет. Ты разрушал это год за годом. Ты уходил всё дальше, в свою тёмную магию, в свои заговоры, и ничего мне не говорил. А потом назвал меня грязнокровкой — и исчез.

Он слушал, и каждое её слово било туда, куда не достал клык василиска. Потому что она не выдумала ничего. Она просто перечислила факты.

— Я не мог к тебе прийти, — сказал он. — После того, что я сделал. Я думал — ты не захочешь меня видеть.

— Ты даже не спросил! — Её голос взлетел, и она тут же оборвала себя, сжав зубы. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила снова — тише, но жёстче: — Ты всегда всё решал за меня. Что мне знать, чего мне не знать, что мне чувствовать. Ты решил, что я тебя не прощу, — и даже не дал мне шанса попробовать.

Он молчал. Она была права. Она всегда была права в том, что касалось его.

— За что ещё? — спросила она, и теперь в её голосе звучала не ярость, а что-то другое — усталость пополам с горечью. — Ты сказал «мне жаль». За одно слово не говорят «за всё». За что ещё?

Он поднял на неё глаза.

— За то, что выбрал их, — сказал он. — За то, что верил, будто сила и чистота крови — это путь. За то, что понадобилось увидеть, как они убивают невинных, чтобы понять, что это не так. За то, что не ушёл раньше.

— Почему не ушёл?

— Потому что боялся.

— Чего?

— Что без них я — никто. Что без их силы, без их покровительства я снова стану тем, кем был в школе: объектом насмешек, изгоем, которого никто не защитит.

Лили отвела взгляд. Она сложила бинт и положила его на тумбочку. Её руки двигались медленно, почти механически.

— Ты мог прийти ко мне, — сказала она. — Даже после всего. Даже после того слова. Я бы выслушала.

— Ты была с Поттером.

— Я была твоим другом раньше, чем его невестой.

Он ничего не ответил. Да и что тут было отвечать? Она была права. Он сам выбрал одиночество, потому что оно было привычнее, чем риск.

Лили взяла свежий бинт и начала перевязывать его плечо. Её движения были такими же ровными, как в начале, но теперь между ними стояло всё, что они сказали друг другу.

— Мне жаль, — повторил он, когда она закончила. — За всё. Не только за то слово. За то, что не пришёл. За то, что решил за тебя. За то, что трусил.

Она выпрямилась и встретила его взгляд. В её глазах больше не было холода — но и тепла тоже не было. Было что-то третье. Что-то похожее на печаль.

— Я услышала, — сказала она. — Но этого мало, Северус.

Он кивнул. Она была права.

Лили развернулась и пошла к двери. У порога она остановилась, и он вдруг заметил в дверном проёме тень. Джеймс Поттер стоял там, в полумраке коридора, и смотрел на них. Его лицо было спокойным, но Снейп слишком хорошо знал это спокойствие.

— Уходи, — сказал он, и это прозвучало резче, чем он хотел.

Лили заметила его взгляд и обернулась. Увидела Джеймса, перевела взгляд обратно на Снейпа — и что-то в её лице изменилось, словно она вдруг оказалась между двумя мирами, в одном из которых она была женой, а в другом — той девочкой с берега реки, которая верила, что её друг станет великим волшебником.

Она вышла, и дверь закрылась.

Снейп остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь. Он попытался собрать мысли — привычным усилием, как собирал их перед докладом Тёмному Лорду или перед встречей с Дамблдором, — но мысли не слушались.

Он сказал ей. Он действительно сел и произнёс вслух то, что годами лежало на дне, как камень, к которому он боялся прикоснуться. «За то, что назвал тебя грязнокровкой». «За то, что не пришёл». «За то, что трусил». Слова, которые он никогда не собирался произносить, сорвались с языка — и теперь он не знал, что с ними делать. Он не верил, что смог. Он вообще не верил, что способен на такое — сидеть перед Лили, и перечислять свои грехи, как на исповеди. Это было неправильно, неестественно, как если бы он вдруг заговорил на чужом языке, которого никогда не учил.

Он откинулся на подушку и уставился в потолок. Он уже видел этот потолок раньше — когда очнулся в первый раз, ещё в полубреду. Теперь он смотрел на него осознанно, но легче от этого не становилось. Лили сказала: «Этого мало». И была права. Никакие слова не могли исправить того, что он сделал. Но он всё равно их сказал — и теперь чувствовал себя странно опустошённым, как будто из него вынули что-то, что он привык носить внутри, и без этого было непривычно легко.

Он не заметил, как прошло время. Свет за окном менялся — серый, потом оранжевый, потом снова серый. Дом жил своей жизнью: в коридоре раздавались шаги, где-то внизу хлопнула дверь. Снейп не прислушивался. Он лежал и думал — или пытался думать, — но мысли всё время возвращались к одному и тому же. Лили. Её лицо, когда она сказала: «Ты мог прийти ко мне». Её голос, когда она спросила: «Что изменилось теперь?» Он ответил ей — честно, как не отвечал никому. И теперь не знал, что с этим делать дальше.

Потом голод и жажда напомнили о себе. Он не помнил, когда ел в последний раз — кажется, ещё до Тайной комнаты. На тумбочке кто-то оставил тарелку с хлебом и сыром, и он съел всё, не чувствуя вкуса. Вода в кувшине была тёплой, но он выпил её залпом.

Надо было встать. Не для того, чтобы куда-то идти, — просто чтобы доказать себе, что он может. Он спустил ноги с кровати и, держась за спинку, поднялся. Плечо отозвалось тупой болью, но ноги держали. Он сделал шаг, другой — и почувствовал, как затекшие мышцы оживают.

Коридор был пуст. Снейп шёл медленно, придерживаясь за стену здоровой рукой. Плечо ныло при каждом шаге, но это была терпимая боль — не то что раньше, когда яд разливался по телу. Он двигался не к какой-то цели, а просто чтобы идти, чтобы размять затёкшие мышцы и доказать себе, что он ещё способен передвигаться без посторонней помощи.

На первом же повороте он столкнулся с Сириусом Блэком.

Тот выходил из ванной с полотенцем на плече и остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Его волосы были влажными, рукава закатаны до локтей, и в свете коридорной лампы он выглядел как человек, который только что пытался смыть с себя раздражение, но не слишком в этом преуспел. Увидев Снейпа, он замер на полушаге, и его глаза сузились.

— Очухался, Нюниус, — произнёс он, и это слово упало в тишину коридора, как камень в стоячую воду. — А я уж думал, ты так и будешь валяться.

Снейп остановился. Что-то внутри него дрогнуло — не страх, не ярость, а старая, хорошо знакомая пружина, сжатая за семь лет школьных унижений. Он мог бы ответить резкостью — и когда-то обязательно ответил бы. Но разговор с Лили всё ещё звучал в голове, и слова давались тяжелее.

— Блэк, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни желания продолжать. — Дай пройти.

— Дай пройти? — Сириус не двинулся с места. — Ты не в своём доме, Снейп. А в доме, куда тебя притащили полумёртвым. И теперь ты тут расхаживаешь, как у себя в подземелье.

— Я здесь не по своей воле.

— Вот именно. — Сириус шагнул вперёд. — Ты здесь, потому что Дамблдор так решил. А я смотрю на тебя и думаю: что ты ему пообещал? Что ты вообще можешь предложить, кроме своей способности предавать?

Снейп почувствовал, как что-то в нём сжимается. Он знал, что Блэк не упустит случая. Знал — и всё равно не был готов к тому, как быстро старые раны откроются снова.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — сказал он. — И никогда не знал. Ты всегда видел только то, что хотел видеть: скользкого слизеринца, который интересуется тёмной магией. Это было удобно, правда? Иметь того, на кого можно вылить всё своё благородное презрение.

— Ты сам выбрал этот путь, — отрезал Сириус. — Никто тебя не заставлял. Ты сам связался с теми, кто убивает магглорождённых.

— А ты сам едва не убил меня, — тихо сказал Снейп. — Или забыл? Ты послал меня к Люпину в полнолуние. Ты хотел, чтобы я умер — или стал оборотнем. Что из этого казалось тебе более забавным?

Лицо Сириуса изменилось. Он отступил на полшага — не от страха, а от неожиданности. Этот упрёк явно задел его глубже, чем он ожидал.

— Это была глупость, — сказал он. — Я был идиотом.

— Глупость? — Снейп почувствовал, как старая ярость поднимается в нём, как ртуть в термометре. — Ты послал человека на верную смерть и называешь это глупостью? А если бы я погиб? Если бы Люпин разорвал меня? Это тоже была бы глупость?

— Я не знал, что ты туда пойдёшь!

— Ты знал, что я пойду. Ты знал, что я хочу узнать, куда исчезает Люпин каждый месяц. Ты использовал это. Ты манипулировал мной, как манипулировал всеми.

— А ты? — Сириус шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную. — Ты не манипулировал? Ты не использовал Лили? Ты не пытался её перетянуть на свою сторону, когда уже знал, что идёшь к Тёмному Лорду?

— Не смей говорить о Лили.

— Почему? Потому что ты её предал? Потому что ты назвал её грязнокровкой и думал, что она тебя простит?

Рука Снейпа дёрнулась к карману, где лежала палочка. Сириус заметил это движение и тоже сунул руку в карман. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре, и воздух между ними был наэлектризован так, что, казалось, ещё одно слово — и всё взорвётся.

— Ну давай, — произнёс Сириус, и его голос стал низким, опасным. — Давай, покажи, чему ты научился у своих новых друзей.

Снейп выдернул палочку. Сириус сделал то же самое. Ещё секунда — и коридор осветился бы вспышками заклинаний.

— Достаточно.

Голос Дамблдора раздался откуда-то сбоку, и оба замерли. Директор стоял в нескольких шагах от них, и его лицо было спокойным, но в голосе звенела сталь.

— Опустите палочки, — сказал Дамблдор. — Оба.

Сириус выругался сквозь зубы и опустил палочку первым, но не убрал её в карман — просто держал в опущенной руке. Снейп опустил свою медленнее, не отводя взгляда от Блэка.

— Сириус, — произнёс Дамблдор, — иди в гостиную.

— Но он...

— Иди.

Сириус бросил на Снейпа последний взгляд, развернулся и исчез за поворотом. Его шаги стихли в глубине дома. Снейп остался стоять, тяжело дыша, и плечо снова заболело — на этот раз сильнее.

Дамблдор подошёл ближе. Он не торопился. Он просто стоял рядом и молчал, пока Снейп не выпрямился и не убрал палочку в карман.

— Идёмте, — сказал Дамблдор. — Нам есть что обсудить.

Они двинулись по коридору — Дамблдор впереди, заложив руки за спину, Снейп чуть позади, придерживаясь за стену здоровой рукой. Плечо ныло при каждом шаге, но он не собирался просить о передышке. Ему вообще не хотелось сейчас говорить. Слишком много слов было сказано за последние часы — Лили, потом Блэк, — и теперь внутри было пусто, как в доме, из которого только что вынесли мебель.

— Рад видеть вас на ногах, Северус, — произнёс Дамблдор. — Должен признаться, вчерашнее утро не располагало к оптимизму. Яд василиска не оставляет времени на долгие раздумья. Но мисс Грейнджер оказалась расторопнее, чем я ожидал.

— Противоядие сработало, — коротко ответил Снейп.

— Да. И клык, который она использовала, был добыт вами. — Дамблдор покосился на него. — Хотя, полагаю, вы бы предпочли добыть его с меньшим уроном для собственного тела.

— Я бы предпочёл не добывать его вовсе. Но обстоятельства не оставили выбора.

— Обстоятельства редко оставляют выбор, — согласился Дамблдор. — Они лишь сужают круг возможных решений до одного-двух, а всё остальное мы называем свободой воли.

Снейп промолчал. Он думал, что на сегодня уже слишком много разговоров. Думал о Лили. О том, как она сказала: «Ты мог прийти ко мне». О том, как он не нашёлся что ответить. И о Блэке — о том, как старые слова «Нюниус» и «грязнокровка» до сих пор бьют так же, как в школе. Дамблдор не мог знать об этих разговорах, но Снейпу казалось, что старик смотрит на него и видит всё: и его усталость, и его опустошённость, и его неспособность выдерживать людей дольше нескольких минут подряд.

— Война продолжается, Северус, — произнёс Дамблдор, когда они поравнялись с лестницей в подвал. — Вы сделали первый шаг — возможно, самый трудный. Тайная комната открыта. Яд у нас. То, о чём мы говорили при первой встрече, выполнено.

— И что теперь?

— Теперь — остальное. — Дамблдор остановился у двери и обернулся. — Я хочу, чтобы вы увидели кое-что. То, ради чего всё это затевалось. Вы рисковали жизнью — думаю, вы заслужили право увидеть результат. Идёмте.

Он открыл дверь и стал спускаться первым. Снейп двинулся за ним.

В подвале горел тусклый голубоватый свет защитных чар. Гермиона стояла у открытого тайника, и перед ней на каменном выступе лежали три крестража: медальон, дневник и кольцо. В руке она держала клык василиска. Увидев их, она подняла голову.

— Как плечо? — спросила она.

— Терпимо.

Она кивнула и перевела взгляд на Дамблдора. Тот подошёл ближе и некоторое время просто смотрел на три предмета, лежавшие перед ним.

— Мы стоим на пороге того, — произнёс он, — что ещё вчера казалось невозможным. То, что было неуязвимым, станет уязвимым. То, что казалось вечным, окажется смертным. — Он повернулся к Гермионе. — Прошу.

Она не колебалась. Подняла клык и с размаху вонзила его в дневник.

Из книги хлынула кровь — чёрная, густая, пахнущая гнилью. Что-то потустороннее, нечеловеческое вырвалось из страниц, закружилось и рассыпалось в воздухе, не оставив следа. Дневник съёжился и остался лежать на камне — пустая оболочка.

Снейп стоял у стены и смотрел. Чёрная кровь ещё сочилась из пробитой обложки. Часть души Тома Реддла только что перестала существовать. Та часть, которую он спрятал, надеясь обмануть смерть. Снейп вспомнил собрания Пожирателей, голос Волан-де-Морта, его холодный взгляд, — и осознал: он смертен. Не сейчас. Не завтра. Но теперь это возможно. И он, Снейп, участвовал в этом.

Он перевёл взгляд на Гермиону. Она была бледна, но стояла прямо, и клык в её руке всё ещё был зажат крепко. Она поймала его взгляд и чуть заметно кивнула. Он не ответил, но что-то в нём сдвинулось — молчаливое признание того, что она сделала свою часть работы. А он — свою.

Глава 14 Будни

Весна в Лондоне пахла бензином и мокрой листвой. Гермиона шла по улице, засунув руки в карманы плаща.

Она вышла в город без особой цели — просто нужно было размяться после нескольких дней, проведённых в четырёх стенах. Снейп ушёл из штаба два дня назад, отказываясь долечиваться. Ушёл, не попрощавшись ни с кем, кроме Дамблдора. Она пыталась поймать его в коридоре перед уходом, но он прошёл мимо, глядя в стену, и бросил короткое «Всё в порядке» — так, что было ясно: не в порядке, но говорить он не будет. Гермиона не настаивала.

Она свернула на Хай-стрит и пошла вдоль витрин. Люди спешили по своим делам, не обращая на неё внимания, и это было приятно. В тесном мире магов иногда хотелось просто быть прохожей.

Прошло несколько дней с тех пор, как они уничтожили три крестража за один раз — дневник, медальон и кольцо. Она вспоминала этот момент без торжества. Торжества не было. Был запах гнили, чёрная кровь на камне и ощущение, что что-то невидимое только что перестало существовать. Она держала клык василиска в руке и смотрела, как дневник съёживается, превращаясь в пустую оболочку, и думала о том, сколько месяцев они шли к этому. С самой первой ночи, когда она появилась в этом времени, — и вот, три из пяти уничтожены. Оставалось ещё два: чаша и диадема.

В её времени всё было иначе — труднее, опаснее, и каждый крестраж давался ценой, которую она до сих пор не могла осмыслить до конца. Здесь у неё были союзники. Здесь у неё был Снейп, и Дамблдор, и Лили. Здесь у неё был шанс всё изменить.

Она прошла мимо книжного магазина, мельком взглянула на витрину и свернула к небольшому скверу, где иногда сидела на скамейке, когда нужно было подумать. Лили ушла из штаба сегодня утром — сказала, что ей нужно купить нитки и ткань для бинтов. Гермиона вспомнила об этом, когда заметила знакомую фигуру у входа в сквер. Лили сидела на скамейке с бумажным пакетом в руках и смотрела на голубей, которые дрались за крошки у её ног. Выглядела она так, будто только что закончила долгий разговор сама с собой и ещё не решила, довольна ли результатом.

Гермиона подошла и села рядом. Лили подвинулась, освобождая место.

— Ты как раз вовремя, — сказала она. — Я уже начала разговаривать с голубями. Они плохие собеседники.

— А ты хорошая?

— Ужасная. Но я хотя бы не клюю крошки с асфальта.

Гермиона усмехнулась и откинулась на спинку скамейки. В сквере было тихо, где-то вдалеке играли дети. Лили молчала, и Гермиона не торопила. Она видела, что Лили хочет что-то сказать, но не знает, с чего начать.

— Я всё думаю о том, что ты сделала. О Северусе, — сказала Лили наконец. — Ну, когда принесла его в штаб. Я тогда сказала, что не стоило. Я и сейчас так думаю. Но... — Она замолчала, подбирая слова. — Ты сделала это не просто так.

— Он был ранен, — сказала Гермиона. — Яд уже действовал. Если бы мы не принесли его сюда, он бы умер.

— Я понимаю. — Лили кивнула. — Просто... мы с ним когда-то дружили. Давно. Ещё до Хогвартса. Ты знала об этом?

— Да. Мне рассказали.

— Кто?

— Все понемногу, — пожала плечами Гермиона.

— О, сплетничаете? — усмехнулась Лили. — Не знала, что в штабе есть клуб сплетников. А меня не пригласили.

Она замолчала, глядя на голубей. Гермиона ждала.

— Он был первым волшебником, которого я встретила, — продолжала Лили. — До него я думала, что я одна такая. Что я странная. А он пришёл и рассказал мне про Хогвартс, про магию, про всё. Мы часами сидели на берегу реки, и он показывал мне заклинания, которые вычитал в книгах своей матери. Он был... другим. Не таким, как сейчас. Или, может, я просто не замечала.

Она снова замолчала. Гермиона не перебивала.

— Мы дружили несколько лет, — сказала Лили. — А потом, на пятом курсе, он назвал меня грязнокровкой. При всех. После этого всё кончилось. Он ушёл к своим... к Пожирателям. А я — к Джеймсу. И с тех пор мы не разговаривали. До вчерашнего дня.

Гермиона слушала. Слышать это от других и слышать из первых уст было совсем иначе.

— Он просто сказал: «Мне жаль». Тогда, наверное, он просто бредил, — сказала Лили, и её голос стал тише. — Но я решилась спросить, за что. Он попросил прощения. И я спросила — за что именно. И он перечислил. За «грязнокровку». За то, что не пришёл. За то, что всё решил за меня.

Она смотрела на голубей, клевавших хлебные крошки.

— После того разговора я думала, что мне станет легче. Я столько лет ждала, что он хотя бы признает это. А теперь он признал, и я... я не знаю, что с этим делать. Я думала, что он вообще не способен на такое. А он сидел и перечислял, как на исповеди. И я видела — ему было трудно. Но он говорил.

— Ты ему поверила? — спросила Гермиона.

— Поверила. — Лили помолчала. — Но этого мало. Я не могу просто взять и простить. Слишком много всего было. Слишком долго.

Она вздохнула и, как и Гермиона, откинулась на спинку скамейки.

— Мы с Джеймсом из-за этого поссорились, — сказала она. — Он не понимает, зачем я вообще с ним разговаривала. Говорит, что Снейп — это Снейп, и никакие извинения ничего не изменят. А я не могу объяснить. Я сама не понимаю.

Гермиона молчала. Она думала о том, что Лили, возможно, не понимает, как нынешний Снейп изменился. Гермиона сама удивлялась тому, как он изменился по сравнению с первой встречей в лесу.

— Может, тебе и не нужно понимать, — сказала она наконец. — Может, достаточно того, что ты его выслушала. Что ты дала ему шанс сказать это.

Лили повернулась и посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты так говоришь, будто знаешь, о чём речь.

— Знаю. — Гермиона чуть пожала плечами. — Такое не отменяет боли. Но это что-то меняет в обоих.

Лили кивнула и снова отвернулась к голубям. Они просидели молча ещё несколько минут. Голуби наконец разобрались с крошками и разлетелись.

— Всё это сложно, — сказала Лили. — Любить сложно. Дружить сложно. Прощать сложно.

Она замолчала, глядя куда-то вдаль. Потом повернулась к Гермионе.

— А у тебя? — спросила она. — Был кто-то? Кого ты любила?

Гермиона не сразу ответила. Она смотрела на деревья, на то, как ветер треплет молодую листву, и думала о Роне. Не с болью — с тихой, ровной благодарностью. Он был там — внутри, как старый шрам, который больше не болит, но всегда напоминает о себе.

— Был, — сказала она. — Вернее, есть. Но я не могу быть с ним. Так что можно сказать, что был.

— Что случилось?

— Долгая история. — Гермиона покачала головой, но потом, заметив, что Лили не торопится и не давит, добавила: — Мы вместе учились. Он был несносным. Вечно спорил со мной, вечно дулся, вечно говорил глупости. Но он никогда меня не бросал. Даже когда я сама не верила, что у нас получится, — он верил. И шёл рядом.

Лили слушала, не перебивая. Гермиона смотрела куда-то вдаль, и её губы тронула слабая улыбка.

— Он был смешной. И верный. И когда он злился, у него уши краснели. А когда радовался — он не умел это скрывать. Он вообще не умел притворяться. Наверное, поэтому я его и любила. А потом... потом мы отдалились.

Она замолчала. Лили взяла её за руку — легко, почти невесомо.

— Ты его до сих пор любишь, — сказала она.

— Наверное. Но уже иначе. Как любят тех, кто остался в прошлом и забрал с собой его часть.

Они посидели ещё немного. Ветер стих так же внезапно, как и начался. Где-то вдалеке загудел автомобиль. Лили поднялась, отряхнула платье и подхватила пакет.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что выслушала. И за то, что не сказала, что всё будет хорошо. Ладно, — уже бодро сказала Лили. — пойдём, посмотрим, чего вкусного приготовил Римус, а я выслушаю слова извинения от муженька и подумаю, сколько ещё буду дуться.

— И какой срок? — с улыбкой спросила Гермиона, тоже поднимаясь.

— Планировала неделю, но если он и дальше будет приносить сладости вместе со словами, могу не устоять.

Лили улыбнулась — на этот раз по-настоящему, — и они пошли обратно через сквер.

Они вернулись в штаб, когда сумерки уже сгустились и окна дома горели тёплым жёлтым светом. Изнутри тянуло чем-то пряным — не просто едой, а именно стряпнёй Римуса, которую Гермиона научилась узнавать по запаху: он всегда добавлял в рагу слишком много тимьяна, и от этого кухня пахла как лавка травника.

В гостиной было людно. Сириус сидел на подлокотнике дивана и что-то втолковывал Питеру. Дедалус Диггл, невысокий человечек в фиолетовом цилиндре, который он не снимал даже за ужином, стоял у книжного шкафа и перебирал корешки. Джеймс был у камина и смотрел на дверь — Гермиона заметила, как он выпрямился, едва они вошли. Лили прошла мимо него, не взглянув, и направилась к столу, где уже стояли тарелки.

— Вкусно пахнет, — сказала она, обращаясь к Римусу, который как раз выходил из кухни с кастрюлей в руках. — Что на этот раз?

— Рагу, — ответил Римус. — И, кажется, я переборщил с тимьяном.

— Ты всегда перебарщиваешь с тимьяном, — заметил Сириус. — Но мы уже привыкли.

— Привыкли и страдаем, — добавила Лили и села за стол.

Гермиона устроилась рядом. Ужин проходил так же, как десятки ужинов до него: разговоры ни о чём, шутки, перепалки Сириуса и Джеймса. Римус разливал чай и время от времени вставлял короткие, точные замечания.

Гермиона ела и наблюдала. Лили сидела напротив Джеймса и демонстративно не смотрела на него, но её плечи были развёрнуты в его сторону, а пальцы расслаблены, когда он подвинул к ней тарелку с хлебом. Он не подливал ей чай. Передавал соль, хотя она не просила. И Лили принимала это с выражением королевы, которая ещё не решила, заслуживает ли подданный прощения, но уже склоняется к помилованию. Она играла роль — и Джеймс, кажется, это понимал.

В какой-то момент, когда разговор на миг затих, Сириус откинулся на спинку стула и, глядя в потолок, произнёс:

— Знаете, а я рад, что всё наконец встало на свои места. А то в последние дни в штабе поселилась какая-то неприятность. Прямо чувствовалась. Как сквозняк.

Вилка Лили замерла на полпути к тарелке. Джеймс перестал жевать. Римус медленно опустил чашку на стол. Никто не произнёс ни имени, но оно и не требовалось.

— О чём речь? — спросил Дедалус, отрываясь от книги.

— Да так, — неопределённо махнул рукой Сириус. — Были тут кое-какие... гости.

— Гости? — Дедалус поправил цилиндр и с любопытством оглядел собравшихся. — Какие гости? Я, видимо, пропустил что-то интересное.

— Ты был в другом городе, — напомнил Римус.

— Да, и, судя по всему, зря. — Дедалус перевёл взгляд с Сириуса на Джеймса, потом на Лили. — Что за гость? Это как-то связано с тем шумом, который тут стоял пару дней назад?

Лили промолчала. Джеймс тоже. Сириус крутил вилку в пальцах.

— Неважно, — сказал он наконец. — Уже всё в прошлом.

— Ну, если это был кто-то из Пожирателей, которых мы взяли в плен, то... — начал Дедалус.

— Это был не пленник, — перебила Гермиона. Она сама не заметила, как это вырвалось. — Это был союзник. Он сделал для Ордена больше, чем многие из тех, кто носит мантию по году. И он рисковал жизнью — каждую неделю, каждый месяц, — чтобы у нас была информация, без которой мы бы уже проиграли.

Она замолчала, сообразив, что говорит слишком быстро и слишком горячо. За столом повисла тишина. Дедалус смотрел на неё, приоткрыв рот.

— Союзник? — переспросил он. — О ком вы?

— Об одном человеке, — сказала Гермиона, и её голос стал ровнее, но всё ещё твёрдым. — Которого здесь никто не любит. И который всё равно продолжает делать своё дело.

— Ну, знаете, звучит загадочно, — заметил Дедалус, и в его голосе не было сарказма — только искреннее недоумение. — Может, кто-нибудь всё-таки объяснит, о ком идёт речь?

Джеймс поставил чашку на стол — не громко, но достаточно, чтобы привлечь внимание.

— Не сейчас, Дедалус, — сказал он. — Мы поговорим об этом позже.

Сириус бросил на него короткий взгляд — не враждебный, но настороженный. Джеймс выдержал его и чуть заметно качнул головой. Сириус хмыкнул и вернулся к своему рагу.

Разговор перетёк на другие темы. Лили спросила что-то про завтрашний день, Римус напомнил о необходимости пополнить запасы. Сириус снова начал спорить с Джеймсом — на этот раз о какой-то игре, в которой ни один из них не разбирался, но спорили они с таким жаром, будто от этого зависела судьба мира. Дедалус, забыв о своих вопросах, пытался вставить слово и доказать, что он-то как раз разбирается, но его никто не слушал.

Гермиона ела, не чувствуя вкуса. Она прокручивала в голове то, что сказала, и не могла понять, что её заставило. Она не планировала защищать Снейпа — во всяком случае, не перед всеми. Но слова вырвались сами, и теперь она сидела и думала: что это было? Просто усталость от того, что его снова и снова обливают грязью, даже не называя по имени? Или что-то другое, чему она ещё не могла подобрать названия? До конца ужина она ни с кем больше не разговаривала.

На следующий день, ближе к обеду, Гермиона, Джеймс и Питер аппарировали на окраину Ислингтона. Дом, к которому они вышли, стоял в ряду таких же обшарпанных кирпичных коробок — трёхэтажный, с облупившейся краской на оконных рамах и чугунной решёткой у двери. Улица была пуста, только в соседнем дворе лаяла собака. Никто не выглядывал из окон, никто не спешил по тротуару — обычный рабочий пригород в будний день.

Дверь открыл мужчина лет тридцати — худой, с залысиной и нервной складкой между бровей. Он оглядел троих незнакомцев так, будто ожидал увидеть не их, а кого-то другого, и лишь после того, как Джеймс назвал пароль, его плечи чуть опустились.

— Проходите. Скорее.

Внутри пахло пылью и старыми обоями. В коридоре громоздились коробки, перевязанные бечёвкой, и пара чемоданов с продавленными боками. Из гостиной доносился детский голос — мальчик лет шести что-то спрашивал у матери, и та отвечала тихо, почти шёпотом, словно боялась, что их подслушают даже здесь.

— Спасибо, что пришли, — сказал мужчина, закрывая дверь. Он говорил быстро, глотая окончания. — Я знаю, у вас своих дел хватает, но я просто не мог больше ждать. Они появились на прошлой неделе, стояли у дома, смотрели. Они высматривают. Жена сказала, что я преувеличиваю, но я знаю, я видел — у одного была метка.

— Вы всё правильно сделали, — спокойно сказал Джеймс. — Мы перевезём вас сегодня. Вы уже собрались?

— Почти всё. — Мужчина махнул рукой в сторону коридора. — Там ещё наверху чемоданы, я не успел спустить. Жена сказала, что не хочет оставлять ничего ценного.

— Ничего, — вмешалась Гермиона. — Мы поможем.

Джеймс кивнул и направился к окну проверять защитные чары. Гермиона прошла в гостиную, где миссис Коллинз, невысокая женщина с усталым лицом, пыталась одновременно успокоить дочь и увязать очередную коробку. Увидев Гермиону, она подняла голову и слабо улыбнулась.

— Вы из Ордена?

— Да. Меня зовут Гермиона. Я помогу вам собраться.

— Спасибо. — Женщина кивнула на груду вещей. — Тут всё, что нажили. Немного, но в чемодан не влезает.

Гермиона оглядела комнату. Коробок было штук семь, плюс два чемодана и узел с постельным бельём. Она поставила на пол большой кожаный чемодан, который несла, и открыла. Внутри он был пуст — но пуст особой, магической пустотой, которая могла вместить в себя половину этой комнаты.

— Складывайте сюда, — сказала она. — Влезет всё.

Миссис Коллинз не стала задавать вопросов — она уже знала, что магия работает не так, как здравый смысл. Она просто начала передавать коробки, и Гермиона одну за другой опускала их в чемодан, где они исчезали, не оставляя следа. Дети — мальчик лет шести и девочка помладше — смотрели на это круглыми глазами, но молчали. Питер, заметив их интерес, присел рядом и начал показывать простые фокусы: заставил пуговицу летать по кругу, потом превратил камешек в жука, который тут же превратился обратно. Дети засмеялись, и напряжение в комнате немного спало.

Гермиона продолжала работать. Она укладывала вещи размеренно, не суетясь, и думала о том, что эта семья — одни из многих. Магглорождённый волшебник, его жена-маггла, двое детей — им некуда было идти, кроме как в подполье, и каждый день они ждали, что Пожиратели явятся снова. Их история не была уникальной. Но от этого она не становилась менее страшной.

Джеймс помог поднять последний чемодан и подошёл к Гермионе. Та затягивала ремень магического чемодана, в который только что уместилась половина семейного скарба, и выпрямилась как раз вовремя, чтобы услышать его слова.

— Я рад, что ты пошла с нами. Серьёзно. — Он говорил вполголоса, чтобы не мешать остальным. — Лили вчера рассказывала, как вы гуляли. Сказала, что ты помогла ей разобраться в том, что она сама не могла сформулировать.

— Мы просто сидели на скамейке и разговаривали. Это она помогла мне не меньше, чем я ей.

— Всё равно. — Джеймс помолчал, подбирая слова. — Она ничего не говорила про нас? Я имею в виду, про нашу ссору. Я не требую отчёта, просто хочу понять. Она со мной не всегда откровенна.

Гермиона затянула ремень потуже и выпрямилась.

— Она говорила, что всё сложно. Что любить сложно, дружить сложно, прощать сложно. Но она не жаловалась. Просто пыталась разобраться.

— Понятно. — Джеймс кивнул. — Я пытаюсь, но у меня не очень получается.

— Она знает, — сказала Гермиона. — Это видно.

Джеймс не ответил, но что-то в его лице изменилось — не то чтобы он просиял, но морщинка между бровей стала чуть менее глубокой. Он перевёл взгляд на коридор, где мистер Коллинз, худой и нервный, в сотый раз проверял, не забыл ли портфель с документами, и спросил:

— Долго ещё ждать?

— Фрэнк обещал быть с минуты на минуту. Он взял фургон у своего приятеля из Отдела по незаконному использованию изобретений маглов. Сказал, что тот еле ездит, но для одного рейса сгодится.

Гермиона выглянула в окно. Улица была всё так же пуста, и только старый фургон, припаркованный у соседнего дома, слегка покачивался на ветру.

— Он умеет водить машину? — спросила она.

— Ну, может, фургон и не обычный, — Джеймс пожал плечами. — Фрэнк сам вызвался, значит, он знает, что делает.

Гермиона вспомнила, что она знает о Долгопупсах, но вспомнить про эту часть не могла.

За окном наконец показался фургон. Он был грязно-зелёного цвета, с облупившейся краской на дверцах и фарой, которая горела вполнакала. За рулём сидел Фрэнк, и с таким видом, будто управлял не развалюхой, а гоночным автомобилем.

— Прибыл! — объявил он, высовываясь из окна. — Прошу прощения за задержку — пришлось подстраиваться под чары. Они здесь капризные.

— Замечательно, — сказал Джеймс. — Давайте грузиться.

Семья Коллинз начала рассаживаться. Дети, увидев фургон, оживились — мальчик тут же заявил, что хочет сидеть у окна, и сестра, разумеется, захотела того же. Питер вызвался их рассадить и пристегнуть, а Гермиона и Джеймс погрузили чемоданы в багажник. Мистер Коллинз сел впереди, рядом с Фрэнком, и всю дорогу смотрел в окно, вздрагивая от каждого встречного автомобиля.

Гермиона смотрела, как проплывают мимо дома, деревья, автобусные остановки. Джеймс, сидевший рядом, молчал, и она чувствовала, что он хочет продолжить разговор, но не знает, с чего начать. Наконец он произнёс:

— Я вчера слышал, что ты сказала за ужином. Про Снейпа. — Он говорил тихо, чтобы не привлекать внимания остальных. — Ты защищала его так, будто знаешь то, чего не знаем мы.

— Я знаю то, что видела, — ответила она, не оборачиваясь. — Он рисковал жизнью, и не раз.

Джеймс кивнул, но ничего не сказал. Молчание затянулось. Потом он заговорил снова — медленно, тщательно подбирая слова:

— Ты знаешь, как мы поступали с ним в школе?

— Знаю. — Гермиона повернулась к нему. — И я знаю, что это было жестоко.

Джеймс не отвёл взгляда. Он не стал оправдываться — просто сидел, глядя в окно, и говорил:

— Мы были идиотами. Самоуверенными, глупыми мальчишками, которые считали, что раз мы на стороне добра, как мы тогда это представляли, то нам всё позволено. — Он покачал головой. — Но Снейп тоже не был невинной жертвой. Он увлекался тёмной магией, водился с теми, кто потом стал Пожирателями. Мы не были друзьями — мы были врагами.

Гермиона слушала и не перебивала. Она понимала, что Джеймс не просит прощения за прошлое — он просто объясняет. И в его словах не было ненависти. Было признание — и того, что он сделал, и того, что сделал Снейп.

— Я не говорю, что он святой, — сказала она. — Но он изменился. Иначе бы он не стал помогать нам.

— Возможно, — ответил Джеймс. — Я не знаю. Я знаю только, что Лили ему поверила. И ты ему веришь. — Он посмотрел на неё. — Этого мне пока достаточно.

Фургон качнуло на повороте, и разговор угас сам собой. Гермиона снова отвернулась к окну и стала смотреть, как за стеклом проплывают дома.

Фургон остановился у невысокого дома на окраине небольшого городка, название которого Гермиона не запомнила. Дом был старый, но добротный, с заросшим палисадником и покосившейся калиткой. Соседние дома стояли далеко, и улица была тихой — только ветер гудел в проводах.

Фрэнк заглушил мотор и вышел первым, чтобы проверить защитные чары, которые наложили заранее. Джеймс помог миссис Коллинз выбраться из фургона, а Питер, всё ещё окружённый детьми, продолжал рассказывать им что-то про драконов — мальчик требовал продолжения, и Питер, кажется, был не против. Гермиона взяла магический чемодан и направилась к дому.

Внутри дом был чистым — кто-то уже подготовил его к приезду семьи. Она прошла в гостиную и начала распаковывать вещи: коробки, одежда, посуда, детские игрушки. Всё это выходило из чемодана в том же порядке, в каком она укладывала его утром, и она расставляла коробки вдоль стен, чтобы семья могла разобрать их позже.

Питер вошёл следом, неся узел с постельным бельём. Он огляделся и положил узел на стол.

— Я помогу, — сказал он. — Скажите, что куда.

Гермиона кивнула, не глядя на него. Она продолжала вынимать вещи, и некоторое время они работали молча. Слышно было, как наверху Джеймс проверяет окна, а на улице Фрэнк что-то объясняет мистеру Коллинзу.

— Мисс Грейнджер, — произнёс Питер, и его голос прозвучал не так, как обычно. Тише, неувереннее.

Она подняла голову. Он стоял у стола, вертя в руках какую-то детскую игрушку — деревянного зайца с облупившейся краской, — и не смотрел на неё.

— Я хотел спросить, — начал он. — Я давно хотел. Вы... вы ведь на меня злитесь?

— Нет, — сказала она, но ответ прозвучал слишком быстро, и он это заметил.

— Не злитесь, — повторил он и кивнул, словно соглашаясь с чем-то. — Но вы никогда не заговариваете со мной первая. Вы отводите взгляд, когда я вхожу в комнату. Вы улыбаетесь всем, кроме меня. — Он поднял глаза. — Я что-то сделал? Может, обидел вас чем-то? Если да, я хочу знать. Я не всегда понимаю, когда говорю что-то не то, но если вы мне скажете...

— Нет, Питер, — повторила она, и на этот раз голос прозвучал ровнее. — Вы ничего не сделали.

— Тогда почему? — Он смотрел на неё с таким искренним недоумением, что ей стало не по себе. — Я же вижу. Вы смотрите на меня так, будто я... будто я что-то плохое. А я не понимаю, что.

Гермиона отвернулась и сделала вид, что поправляет коробку. Она не могла сказать ему правду. Не могла сказать: «Ты предашь своих друзей. Ты отправишь Джеймса и Лили на смерть. Ты станешь причиной всего, что случится через полтора года». Потому что ничего этого ещё не произошло. В какой момент он перешёл на сторону Пожирателей? И скольких выдал? Когда он стал предателем?

Но сейчас он не сделал ничего плохого — пока. И обвинять его сейчас было бы так же жестоко, как если бы её саму обвинили в том, чего она не совершала.

— Я просто... не очень общительная, — сказала она наконец. — Это не из-за вас. Я со многими так.

Питер помолчал, потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я просто хотел убедиться. А то я подумал, что, может, вы знаете что-то такое, чего я не знаю. — Он слабо улыбнулся. — Глупо, да?

— Нет, — сказала она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Не глупо.

Он кивнул и вернулся к работе. Гермиона смотрела, как он аккуратно ставит коробку на пол, как поправляет узел, как отходит к окну, чтобы проверить, не нужно ли помочь Фрэнку, и думала о том, что он только что сказал ей правду — и спросил прямо, без увёрток. А она в ответ солгала. Потому что правда была бы слишком страшной.

Она отвернулась и продолжила распаковывать вещи.

Они закончили распаковывать вещи через час. Дом перестал быть пустым — в гостиной стояли коробки, на кухне миссис Коллинз уже расставляла посуду, а дети, устроившись на ковре, играли с тем самым деревянным зайцем, которого Питер вертел в руках. Мистер Коллинз стоял у окна и смотрел на улицу — уже спокойнее, чем утром, но всё ещё настороженно.

Фрэнк подошёл к нему и что-то негромко сказал — видимо, объяснял, как связаться с Орденом в случае опасности. Джеймс проверял засовы на задней двери. Питер собирал с пола обрывки бечёвки и складывал в карман, чтобы не оставлять мусора.

Гермиона затянула ремень чемодана и выпрямилась. Миссис Коллинз подошла к ней и протянула руку.

— Спасибо вам, — сказала она. — Я знаю, вы делаете это не ради благодарности. Но всё равно спасибо.

Гермиона пожала ей руку. Ладонь у женщины была тёплой и сухой.

— Берегите детей, — сказала она.

Джеймс вышел последним, закрыл дверь и ещё раз проверил защитные чары — голубоватое свечение пробежало по стенам и погасло.

— Дом под защитой, — сказал он. — Если кто-то появится, мы узнаем.

Фрэнк уже сидел за рулём фургона и водил палочкой по рулю. Питер залез в кузов первым, Джеймс и Гермиона — следом. Фургон тронулся и покатил по пустой дороге, оставляя позади тихий дом с заросшим палисадником.

Гермиона думала о том, что эту семью они, возможно, больше никогда не увидят. Что их жизнь теперь будет другой — скрытной, осторожной, полной страха. Но сегодня они в безопасности. Сегодня они сделали то, что должны были.