Дроган

Глава 1. Горящее море. Кошмар молодых капитанов.

Красивый пейзаж. Взволнованное море билось о камни, рассыпаясь мириадами брызг, пенилось и вновь накатывало на берега небольшого острова. Он находился рядом с берегами Англии. Очень приятный маленький, зеленый участок суши, где жили люди, посвятившие свои года морю: рыбаки, моряки, пираты-разбойники, которые на острове считались силой. Благодаря им портовый город все еще стоял. Он назывался - Дроган. Этот городишко приютил морских бродяг, людей свободы, которые любили плавать по бескрайнему океану и видеть мир.

Когда они старели, то оседали в этом местечке и жили со своими семьями, а взрослые сыновья продолжали дела своих отцов, обеспечивая семью, включая родителей. Большие скалы возвышались вокруг, а на скалах росли деревья, пряча город от чужих глаз. В этом местечке был всего один ресторан — «На крючке», где люди отдыхали, набирались сил, влюблялись, делали предложения и… ссорились. Рядом с ним и начинается наша история:

— Паф!..

— Паф!..

Два пистолетных выстрела прозвучали почти одновременно. Одна из пуль попала в кошку, которая стала свидетельницей ссоры двух друзей. А ведь она не имеет никакого отношения к ссоре. Вторая пролетела мимо, но рядом с целью. Но в итоге, ни один из выстрелов не задел противников.

Но кто же это? Неизвестно. А ведь именно на этом моменте было бы уместнее всего сообщить их имена. С уверенностью можно утверждать только то, что это местные жители. В портовом городе почти каждый знал друг друга в лицо, здесь повсеместно уважение, а ссоры редки, но, если они и происходили, то решались дуэлью на пистолетах. Эта дуэль произошла на самой пустынной улице, на улице семи пальм. Капитан порта, а он был одним из них, приблизился к оппоненту и вскрикнул:

— Доолан! Я по-прежнему уверен, что ты не пара для моей дочери! — Заявил он.

— Нет, сэр! Послушайте же! Мы любим друг друга! — Возразил его противник, Доолан.

Ссора грозила вспыхнуть с новой силой, это сулило еще одной потерей в кошачьих рядах, но их остановил один из секундантов.

— Выслушайте же его, Капитан. Любовь — все же светлое чувство! — воскликнул штурман шхуны «Красавчик», Астор Филдс, — пойдёмте уже обедать, там и обсудите чувства Доолана к вашей дочери, не хватало, чтобы портовый город потерял одного из лучших!

— Погоди, Астор, продырявлю его пулей разок и пойдем, — ответил капитан Богумир, поджимая губы и целясь в Доолана. — Будут последние слова?

— Если вы этого хотите, то я так просто не сдамся! — Ответил Доолан, вытаскивая еще один кремниевый пистолет из-за пазухи. Пару выстрелов пролетело мимо.

— Капитан Богумир, прошу вас! сядьте за стол и поговорите за кружечкой рома — испугавшись за жизнь капитанов, проговорил Астор — Умоляю вас!

— Эх, ладно, черт с тобой! Астор, веди! — зло выдохнул Богумир, засовывая пистолет в кобуру, — Пойдем, Доолан!

Спустя пару минут, ко всеобщему удовлетворению, между капитаном и ухажером дочери было достигнуто перемирие. Капитан, Флибустьер и их секунданты направились в местный портовый ресторан «На крючке», который находился на этой же улице.

Они шли по улице Трех Пальм, по плиткам, вокруг слышался смех, дорога сегодня была оживленной. Люди сидели под лучами солнца, у деревянных столиков, специально сделанных для того, чтобы прохожие могли присесть летним, тихим, вечером и поговорить. На площади "Агатового цвета", которая виднелась отсюда, танцевали польку, звучала музыка, люди веселились.

Утром — дуэли, днем и вечером — беседы и танцы, это обычное течение жизни в городе, к которому все привыкли, и даже выстрелами пистолетов их не удивить. В конце вымощенного брусчаткой пути, уже виднелся ресторан, он выделялся, привлекал внимания, так как рядом с ним горел фонарь красного цвета, моргая, будто предупреждая об опасности. Богумир направился к ресторану, призывая спутников следовать за собой.

Это заведение принадлежал старому моряку, который некогда был коком на своем корабле. Поварешки и котелки судна с кухонкой, он поменял на сушу и размах габаритов, став еще и прекрасным бизнесменом. Его стряпню любили все в округе, деликатесы, выходившие из-под его руки были великолепны. Повара хвалили, почитали, о нем слагали легенды, осталось только в статус бога еды возвести и всё, титулы достигнуты и вершины кулинарии захвачены.

Когда Богумир и его спутники начали приближаться к ресторану, до них донеслась музыка и громкий смех. По видимому, сегодня здесь было весело. Бриг «Золотая лань» вернулся из кругосветного путешествия. На предплечьях членов команды красовались татуировки «Нептуна» и «Парусного корабля», они обогнули материк, побывали в Китае, поэтому сегодня было здесь так шумно.

Когда компания из четырех человек вошла в ресторан, внезапно стало тихо, все обернулись на них и увидев, кто вошел, дружно ринулись приветствовать капитанов и их спутников, здороваясь наперебой:

— Добрый вечер, господа! — Поприветствовал только что вошедших людей высокий моряк в матроске, — присоединяйтесь к нам, капитан Доолан, капитан Богумир, просим вас, разделите вместе с нами такой прекрасный вечер! - каждый из моряков был бы рад разделить трапез с почитаемыми и уважаемыми капитанами.

— Спасибо за приглашение, но мы вынуждены его отклонить, господа! — уведомил их Богумир, вежливо отказав, и виновато посмотрев на них, добавил:— у нас тут серьезный разговор, простите нас и не обижайтесь, пожалуйста.

— Понимаем! Что вы! Что вы! Какие обиды? — начал успокаивать их матрос, и, свистнув, крикнул своей команде: — Расступитесь! Пропустите уважаемых людей !

Люди начали расступаться, они смотрели на них и шептались, ведь не каждый день можно было увидеть умных, сильных и смелых капитанов, о которых ходили легенды в городе. Пару минут люди еще наблюдали, как те продвигались к столику в углу, но когда их капитан прикрикнул что-то о вежливости, матросы вернулись к веселью и вновь загалдели. Но нет-нет, да поглядывали в сторону уважаемых гостей.

Когда компания из четырех человек добралась и наконец-то расположилась в углу ресторана, где был единственный пустой стол, они присели за него, скрывшись в тени, подальше от лишних глаз. Флибустьер занял место около стены, сняв свою шляпу. Секунданты присели рядом со своими капитанами, вешая камзолы на спинку своих стульев. Богумир присел напротив ухажера дочери, снимая свою треуголку, опуская ее на деревянную столешницу. Поправил камзол, засунув руку во внутренний карман, он вынул трубку. Закурив, заговорил:

— Что ж, Доолан, я буду согласен на ваш союз, если ты заслужишь мое уважение. Чтобы это сделать, ты должен пересечь мыс Горн и показать татуировку на плече. Когда ты это сделаешь, тогда и поговорим, — выпуская дым, выставил свои условия Капитан Богумир Ким, опытный морской волк, легенда здешних земель, владелец шхуны «Красавчик».

— Сэр? Я...я правильно понимаю? - уточняет молодой капитан, - вы отправляете меня в кругосветное плавание, ради руки вашей дочери? — Спросил Доолан у Богумира. Через пару минут, со стороны кухни, к ним подошел моряк с двумя кружками чая, тем самым, привлекая к себе внимание:

— Уважаемые! Угощайтесь! Этот чай от нашего чистого сердца! — сказал подошедший матрос и поставил кружки на стол.

— Не стоило, матрос! —командным тоном сказали Богумир и Доолан, всматриваясь в человека, который влез в их разговор так не вовремя, — Мы бы сами заказали, что же, спасибо.

— Не стоит! Мы вам все должны! - показал матрос на всех в ресторане сидящих, а так же имея в виду тех, кто за его пределами, - вы сделали идеальный город для моряков! — Отходя, отвечал матрос, который хотел быстро ретироваться, — Мы принесли вам чай с жасмином, так как знаем, как вы обожаете его!

— Мы все создали этот место, не скромничайте! Спасибо вам за чай с жасмином, и да, это наш любимый вид чая!— крикнул команданте матросу, который уже был на другом конце ресторана со своей командой. После обмена любезностями с матросом Капитан и флибустьер вернулись к разговору:

— Вернемся к теме, по которой собрались, Доолан. "Да" на твой вопрос о путешествии и условии женитьбы. Если ты вернешься с кругосветного плавания с подтверждающими татуировками, то сразу пойдешь с моей дочерью под венец, с фанфарами. Мы с командой закатим вам такую свадьбу, что сам Нептун позавидует! — выдыхая дым с гулким, низким смехом, отхлебывая из кружки, проговорил капитан. — И как бы я этого не хотел, ведь дочь, звездочка морская, у меня одна. Но я сдержу свое слово, или не ходить мне больше под звездами и луной! - прогорланил Бугомир, оглушительно обрушив кулак на деревянную поверхность. А потом потянулся к одежде, отогнул край рубахи и оголил свое плечо, где красовались татуировки ордена моряка, доказывающие то, что он легенда.

— Вот! Если хотя бы одна из таких татуировок будет украшать твою руку, ты выполнишь условия, а если нет, пойдешь на рею, на корм рыбам! — капитан Богумир желал счастья своей дочери, поэтому таким образом он сразу хотел отсеять слабого кандидата, коим он считал Доолана.

— Капитан, Вы думаете это меня испугает!?— спросил с вызовом Доолан — меня мало что берет! Кругосветное путешествие меня не страшит!

— Я очень на это надеюсь, сынок, — спокойно сказал Богумир, откладывая трубку и отхлебывая чай, — думаешь, я хочу чтобы ты умер? Нет. Я этого не хочу. Я знаю кто ты такой, я знал твоего отца. Он стал мне братом, когда спас меня в нашем долгом странствии по черному морю. Во время шторма я чуть не разбил свой корабль, а Аластор закинул на мой корабль канаты, которые моя команда закрепила, после чего корабль твоего отца выровнял мой корабль. Я обязан ему жизнью. Хотя ты об этом, наверное, знаешь.

— Да, знаю, он был великим капитаном, — прошептал Алекс, откусывая кусок хлеба и запивая его жасминовым чаем.

— Я не хочу терять тебя, как капитана, — продолжил Богумир, ставя кружку чая на стол, — но я не могу не проверить тебя, как жениха дочери. Я должен убедиться, что она будет в надежных руках, под защитой достойного.

И не успели капитаны заключить соглашения, скрепив клятву обещанием и долгом перед морем, как раздались выстрелы, люстры на потолке покачнулись, замерцали, все подумали: что это землетрясение — не редкое явление портового города, но спустя пару минут, раздался свист, грохот очередного взрыва, а от дома напротив во все стороны стороны разлетались щепки. На порт напали, поливая Дроган ядрами пушек и очередью выстрелов. Все капитаны, что сидели и веселились в "На крючке", вскочили на ноги и, обнажив клинки, поспешили на улицу.

Богумир резко встал, пролив чай на пол и поторопился за всеми, старая треуголка была забыта на столе. Доолан на пару минут был дезориентирован и не понимал, что происходит, пока не услышал очередной залп со стороны порта. Секунданты и молодой капитан выбежали на улицу вслед за Кимом спустя минуту. Они посмотрели на море, и на входе в порт увидели стоящий неизвестный до сели корабль. С судна, беспрерывно стреляли ядрами и картечью, попадая по парусам и корпусам кораблей, что томились в порту в ожидании пути и бьющих о корму волн. Корабли уничтожались в пару секунд вместе с людьми, которые надеялись дать отпор нападавшим.

Доолан достал подзорную трубу с глубокого внутреннего кармана, раскрыл ее и посмотрев, увидел, как с корабля скинули бочки. Когда их отнесло к соседним судам, несколькими выстрелами налетчики подорвали керосин, что находился внутри. Пламя тут же поглотило борта кораблей, заставив гореть даже воду вокруг. Алекс немного передвинул конец подзорной трубы с линзой, направив взгляд на паруса, увидев детали. У этого корабля были ярко-красные паруса с изображением большого, золотого дублона в руке скелета.

— Что здесь творится? — спросил себя Алекс, убирая подзорную трубу, и разыскивая взглядом Кима, который стоял метров за триста от него и раздавал людям приказы. Доолан поспешил к нему.

— Капитан, что происходит? — спросил Алекс Богумира, подбежав к нему. — Почему на нас напал Антонио л’Олонэ?

— Война, сынок, вот что происходит. Антонио - жадный до золота пират, пришел за наживой! — со злостью в голосе, направленной на противника, ответил Богумир, подзывая неизвестного матроса и отдавая ему приказ: — Джо, быстрее! Ядра на складе, возьми пару человек и пригоните все вагонетки! Черт бы их побрал! - ругался капитан, смотря на разрушающийся на его глазах город, столпы алого пламени и тучи черного дыма, накрывающего город куполом, - мы так просто не сдадимся! Дадим бой!

Доолан пошел за капитаном Кимом, который побежал за матросом, но через сто метров повернул налево, вошел в здание заброшенной ратуши и начал подниматься по хлипким ступенькам. На втором этаже, куда они поднимались, находился большой колокол, который мог прозвучать на весь город. Под их ступнями трещали ступеньки, здание старело, неизвестно, почему они все еще не построили новую ратушу с колоколом. Богумир подошел к канату и крикнул Алексу:

— Помоги мне! Алекс!— прикрикнул Богумир, взяв канат от колокола, - я один не потяну! — Да, Сэр! — ответив капитану, флибустьер осторожно подошел к нему и также взялся за канат. Флибустьер и капитан поднапряглись и потянули канат, привязанный к язычку колокола, в свою сторону, который, в свою очередь, ударился об стенку и в городе раздался ударный тон. Богумир, отпустил канат, так как усилия уже не были нужны, язычок по инерции попадал об стенки. Ким провел рукой по лбу, вытирая пот и тяжело выдыхая сказал Алексу:

— Бери мою дочь и уходи!

— Но, сэр... — попытался возразить жених дочери, но вдруг провалился под пол по подмышки, лишь руки, что держали целые доски, не давали ему провалится до конца, рухнув вниз.

— Сейчас, Доолан! Я тебя поймаю снизу! — прикрикнул нервный команданте, увидев где и в какой позе завис Алекс, он быстро побежал на первый этаж, наплевав на то, что под ним ступеньки ломались. Ему надо было спасти от травм молодого капитана.

Богумир нашел крепкий стол в соседней комнате, поставил под Доолана и, поднявшись на него, сразу поймал Алекса, которого уже не могли удержать доски и сломались от тяжести, давящего веса.

— Какой же ты легкий, Доолан! Уф, я за тебя испугался!— попытался пошутить Богумир, чтобы разрядить обстановку, спрашивая: — Ты цел?

— Да, Сэр! Спасибо!— поблагодарил Алекс капитана, вставая на ноги, напоминая: — Нам пора!

Доолан, оказавшись впереди Бугомира, открыл дверь, и пулей помчался в сторону дома капитана: он побежал по улице Семи Пальм, не щадя ног и легких, горящих огнем пламени. Улицу было не узнать: дома разрушены, дороги завалены, в брусчатке дыры, столики для отдыха превратились в щепки, от стульев остались только спинки, от площади не осталось и следа. На ее месте была большая, зияющая камнями и обломками яма. От этого прекрасного места почти ничего не осталось, лишь непонятно как уцелевшая ваза с цветком, напоминала о том, что здесь, когда-то была площадь.

Везде горели дома. Дым и пыль, поднявшаяся из-за взрыва, ухудшал видимость. Ничего не было видно в радиусе пятидесяти метров. Везде слышались крики женщин и плач детей. Доолан быстро шел сквозь дым, в направлении маленького холма, где стоял белый, кирпичный дом, принадлежавший Богумиру. Он огибал дома, шел по узеньким улицам, о которых мало кто знал, надеясь, что не встретит тут захватчиков. Нагибался под бельевыми веревками, которые мешали порой идти. Алекс постоянно оглядывался назад, опасаясь, что за ним хвост, но, к счастью, хвоста не было. Доолан не заметил, как добрался до холма, где стоял дом Кэт. Отсюда он напоминал крепость. Лишь малюсенькая щель между железными ставнями приоткрывала вид на вход. Тяжёлая решётка, опущенная перед дверью, не позволяла попасть внутрь.

— Черт... — прошептал Доолан, потихоньку забираясь на холм, приближаясь к дому, — и как я туда попаду?

Доолан побежал на холм, ему бы было трудно забираться сюда, если бы он не был мыслями в другом месте. Он думал, что же там с капитаном и матросами, как там дети и успели ли выкатить пушки, вытащить из амбара ружья? За размышлениями, он не заметил как добрался к дому, у которого дверь была за железной решеткой. Он попытался ее поднять, так как медлить было нельзя, на кону жизни и он начал быстро думать, как ему решить внезапно возникшую проблему. Но все его проблемы решились, когда внезапно поднялась решетка и дверь открылась, из нее появилась мадам Ким:

— Заходи быстрее! — прикрикнула, взволнованная маленькая женщина с рыжими волосами и голубыми глазами, одетая в голубое платье и белую шляпку, — Что-то ты задержался.

— Вы ждали меня? — удивился Доолан, проходя в дом, — Откуда? Как?

— Через маленькую щель в ставнях, — ухмыльнулась мать Кэти, — Ты думаешь у меня не хватило сил закрыть их плотно? Нет. Я ожидала тебя.

— Где, Кэти? — Спросил взволнованно Алекс Доолан, который решил не тянуть кота за хвост, — я заберу ее с собой, мадам, капитан приказал. Кэти! Кэти! - звал он любимую девушку, - Собирайся! Уплываем! Твой отец задержит их, надо уходить! — прокричал Алекс, застегивая камзол.

— А как же семья?! Я не уеду без них! — раздался голос девушки со второго этажа, подбегающей к перилам. Доолан поднял взгляд наверх, смотря на сбегающую частыми шагами Кэти. На пару секунд Алекс засмотрелся на нее, на эту миниатюрную, едва достающую ему до груди хрупкую девушку, с рыжими волосами, лежавшими на груди и плечах чуть вьющимися локонами. В ее зеленых глаза уверенность, непоколебимость и гордость. На щеках, на гладкой, нежной коже, от пылающей негодованием крови плясал алый румянец, а пухлые, нежно-розовые губы, улыбающиеся Доолану, произносящие его имя, сейчас сжаты в тонкую нить. Сегодня Кэт выбрала синее, легкое платье, с кружевными оборками на манжетах и крае ворота. Ногах ее белые туфли-лодочки, а запястье украшал морской браслет, подарок отца, который она никогда не снимает.

— Я не могу, прости, Алекс! - отказала она на протянутую Дооланом руку, зовущего следовать за ним. Ей казалось неправильно оставлять семью, когда началась война, тем более что ее отец был команданте.

— Уходите! Кэти, уезжай! Город почти захватили! — командным тоном произнесла с первого этажа ее мать, — отец хотел бы этого! - подходя к дочери, говорит миссис Ким, прижимая Кэти к своей груди, - Я люблю тебя! - говори она, смотря девушке в глаза, оставляя на лбу прощальный поцелуй. - Доолан тебя защитит! Возьми вещи из своей комнаты, быстрее! Кэти стремительно ушла в свою комнату и через пару минут вышла с маленьким чемоданом в руке:

— Я взяла все, что смогла! — ответила она матери, которая ушла в другую комнату. Кэти спустилась на первый этаж. Из другой комнаты вышла мадам со свертком: — Вот возьми хлеб и молоко! Прости, я не могу больше ничего найти, вам пора, быстрее! иначе вас тоже захватят! — со страхом в голосе отдала продукты Мать Кэти своей дочери. Кэти посмотрела на любимого, после на мать поставила чемодан и взяв продукты, обняла и прижалась к матери дочь и, пустив слезу, прошептала:

— Я люблю тебя, мамочка! Я вернусь, обещаю... — Я знаю, малышка... я знаю... — снова и снова обнимая дочь, произнесла мадам, смотря на Алекса, который взглядом обещает мадам Ким защитить самое ценное, что есть в их семье. Протягивая руку девушке, Алекс говорит:

— Нам пора, Кэт! Мы и так потеряли много времени, — торопил любимую Алекс, боясь, что они не успеют покинуть опасный город и попадут под снаряды пушек или шальной залп картечи.

— Алекс прав, Кэти. Вам пора. Идемте за мной, — увлекая за собой двоих, сказала мадам Ким, — я открою вам заднюю дверь. Мадам Ким провела дочь и ее возлюбленного за собой, к задней двери, через гостиную и соседнюю комнату, где стояли трофеи капитана: чучела и ржавый мушкет "Карамультук". Они шли к двери, которая была за чучелом медведя, мадам Ким открыв ее пожелала им удачи: — Удачи вам, родные, и, Алекс, береги ее, - снова потребовала мадам, получая ответ:

— Я буду...

Кэти и Алекс открыли дверь что вела в лес, и они побежали подальше отсюда. Спасающиеся бежали через горы туда, куда не могли добраться захватчики, но при этом оглядываясь, нет ли за ними хвоста. Алекс вел по знакомым ему тропам. Молодой человек и девушка поднимались на большие валуны: Доолан поднимался сам и подавал руку возлюбленной. Они перепрыгивали валенные деревья, у которых был маленький диаметр, а деревья с большим диаметром им приходилось обходить, что занимало больше времени. Вскоре они добрались до развилки, где были три дороги, Доолан заговорил:

— Пойдем за мной, — потянул Алекс возлюбленную вглубь леса по дороге, которая была слева.

— Стой! Куда ты меня ведешь?! — спросила Кэти, пытаясь сопротивляться, но безуспешно, ее тянули в темный лес. Ей было страшно. Вдруг у любимого не было плана и она зря пошла с ним? Вдруг она больше не увидит семью и все из-за того, что покинула город? Вдруг Алекса подкупили? - такие мысли бродили в ее голове. Она любила его, но война и эта гнетущая обстановка, заставляла думать так, как никогда не думал, обвинять того, в ком никогда не сомневался.

— Успокойся, доверься мне! — успокаивал Алекс, который был поражен реакцией любимой, но понимал ее состояние и не показывал вида, что обижен или оскорблен мыслями о предательстве и подкупе, обещал: — мы скоро придем.

— Куда?! - с паникой в голосе спросила девушка, но ее страхи растаяли, когда перед Кэти открылись маленькие дома и корабли. Это оказался резервный порт отца. — Откуда?! — Успокойся, ты скоро все узнаешь…

- Кто захватил город? - у нее накопилось много вопросов, на которые она хотела бы получить ответы. - Ты же знаешь! Кто это? - не выдержав напряжения психанула Кэти, повысив голос на Алекса.

- Да... знаю - недолго подумав, прошептал Доолан, - это пираты семи морей, некогда команда капитана Антонио. Лучшие из лучших, легенды. Такие же, как и твой отец, но ступившие на путь грабежа и разбоя.

Глава 2

— Да… знаю — недолго подумав, прошептал Доолан и начал рассказывать историю: — Это корсары с корабля «Лживое золото». Капитан этого судна - Антонио л’Олонэ, старый пират с юга Франции, человек, который питает сильную ненависть к англичанам, то есть к нам. Насколько мне известно, Л’Олонэ человек, которого сильно помотала жизнь. Он был сыном простого портового рабочего, попал на корабль еще подростком. Работал на капитана Моргана с семнадцати лет, и за свою жестокость и непоколебимость к двадцати годам стал его правой рукой.

В Двадцать два потерял родителей, их убили враги команды, в которой в то время состоял Л’Олонэ. Теми, кто убил его родителей, как бы это не было иронично, были жители нашего города. Это люди «Золотой лани». За совершенный проступок и смерть родных, Л’Олонэ поклялся когда-нибудь уничтожить все то, что мы построили, разграбить все то, что мы нажили. Видимо, этот день настал сегодня.

Антонио знаменит тем, что выплескивает ярость в битвах, великолепно орудует шпагой и пистолетом. Также он известен страстью к пыткам. В его арсенале много способов получения необходимой информацию от вражеских экипажей и команд. Ходят слухи, что однажды Антонио л’Олонэ, прежде чем уничтожить захваченную команду испанских моряков, прилюдно вырезал и съел еще бьющееся сердце их капитана, оставив лишь одного выжившего. Этому бедняге, капитан л’Олонэ передал письмо, адресованное губернатору Кубы, в котором торжественно поклялся, что никогда не оставит в живых ни одного англичанина, встретившегося на его пути. Многим именитым английским экипажам, в случае столкновения с флотом французского пирата, приходилось сражаться до последнего вздоха, прекрасно осознавая, что пощады они от него точно не дождутся. Алекс, пребывавший в воспоминаниях, а так же тех самых моментах, о которых рассказывал, вернулся в реальность, посмотрев на возлюбленную. И тут же заметил, что она дрожит. Ему и в голову не могло прийти, что Кэт испугается поведанной им истории. От представшей перед ее глазами картины и осознания, что французский капитан может пытать и в итоге убить ее отца, команду и родных на глазах горожан, вырывав из их груди бьющееся сердце и есть, смакуя и слизывая капающую каплями кровь, слышать при этом стоны и крики, наслаждаться ими, Кэт не могла прийти в себя и чуть ли не билась в конвульсиях истерики. А тут еще и вечерело, становилось холоднее. К дрожи страха прибавилась и дрожь холода. Чтобы успокоить любимую и согреть ее, Флибустьер снял накидку камзола и положил на плечи любимой, чтобы хоть как-то ее согреть.

— Мы скоро прибудем. Кэт, потерпи, — сказал Алекс, застегивая верхнюю пуговицу камзола, чтобы он не упал с плеч любимой, продолжая согревать и защищать от порывов ветра.

— С-спасибо, — только смогла выдавить Кэт. От всего услышанного, ей и правда было страшно, но в то же время и холодно, ведь морская пора уже чувствовалась резкими порывами, стоило им начать приближаться к краю острова.

Они шли молча. Алекс думал о том, как бы прорваться без потерь, а Кэти пыталась согреться и переварить историю о жестоком капитане Л’Олонэ. Навязчивые мысли о том, что этот капитан мог легко съесть и ее сердце, не давали покоя. Она то и дело вздрагивала, прокручивая уже в сотый раз картинку, на которой жестокий капитан брал нож и съедал сердце, нанизанное на острый кончик лезвия.

Таким образом, они добрались до разрушенной, каменной арки, украшенной символами древних ацтеков, с изображением перца чили в канале с водой, змей над зубами, холмов и рук, держащих кукую-то траву. Многие символы были не понятны, из-за мха и трав, что свисали с нее. Те, уцелевшие крупицы, давали понять, что некогда, здесь было священное место, которое разрушили, разворовали и уничтожили.

Когда Кэти и Алекс отодвинули свисающие с арки растения, им открылся вид на порт: маленькая тропинка, ведущая мимо разрушенных домов, рядом с которыми валялись обломки от кораблей, челюсти от кранов, некогда помогавшие загружать контейнеры и деревянные ящики, цепи от якорей, рыболовные сети с большими, ржавыми крючками для ловли рыб, пятна неизвестной жидкости, и расплесканное моторное масло на травах и кустах. И кривые, местами поцарапанные, вывески магазинов, свидетельствовавшие о том, что это место некогда было частью Дрогана.

— Добро пожаловать в порт последней надежды! - сказал Алекс, показывая на порт, приглашающим жестом предлагая следовать вперед, по узкой, вымощенной булыжника тропинке.

Это была заброшенная часть острова с верфью, где строили корабли для больших плаваний. Именно здесь были построены корабли четырех известнейших капитанов острова: капитана Аластора Доолана, капитана Скарлета Романова, капитана Богумира Кима и капитана Ролана Рамиреза. Порт был заброшен, когда двое из них, погибли у мыса Горн.

Это было ужасной новостью, но два корабля пошли ко дну: Капитан Доолан зацепил корпус на скалах, а капитан Ролан был потоплен в бою. После этих событий, оставшиеся капитаны Богумир и Скарлет бросили море и осели на суше: капитан Ким начал развивать инфраструктуру и боевое оснащение острова, став команданте, а Скарлет уплыл на родину, в Россию.

— Кто эти люди, Алекс? Нас нашли? — спросила Кэти, со страхом в глазах, когда заметила, что тут рыскали люди в поисках чего-то.

— Нет, Кэт, не бойся, — Обнимая за плечи, Алекс успокаивал возлюбленную, — это мои люди. Команда «Альбатроса», я попросил лоцмана привести их сюда. Мы, это место, когда-то рассматривали, как постоянную базу, но времена потихоньку менялись. Твой отец выделил место для швартовки нашего корабля, поэтому мы и не перебрались сюда. А эта пристань так и осталась неприбранной и забытой, но ее время пришло.

Впереди, в бушующих волнах, бьющих о карму, виднелся величественный корабль с косыми парусами на обеих мачтах. Узкий корпус и большая площадь парусов, делала его быстрым. Обычная скорость при попутном ветре превышала 11 узлов. Осадка шхуны также была невелика, что позволяла свободно плавать среди отмелей и рядом с берегом. Она несла до 100 тонн добра, в ней было 8 пушек. Но был и недостаток - эта шхуна не могла уплыть далеко. Большой трюм, полон под завязку провиантом. Команда зря не сидела, пополняла запасы какими-то фруктами, мукой и пресной водой. Она оснащала корабль с расчетом на то, что их плавание может затянуться. Жизнь на корабле кипела.

Каждый член команды готовился к предстоящему плаванию, согласно своей обязанности. Новый кок, который готовил просто фантастически, стряпал вечерний ужин: печеная на костре свинина, с хрустящей корочкой, так и сочившейся кисло-сладким соком, виднелась на импровизированном столе, как и поджаренные до золотистого оттенка сухари, говяжье мясо, жилистая, жесткая, солонина, вино, грог, и, конечно же, великолепный, крепкий ром.

Кок постарался на славу, прощальный ужин перед отплытием будет просто бомба. Неподалеку от него, на карте мира, которую вывесили матросы, прокладывал путь лоцман. Искал наилучший маршрут, чертил на карте пути, отмечал теплые и холодные течения, остановки, которые могли бы им помочь набрать пресную воду.

Так же он указывал где жили людоеды, проверял компас, на правильность работы. Матросы надраивали палубу, натягивали канаты на шканты, прибирали вещи, что беспорядочно лежали повсюду, закатывали бочки, пока боцман стоял и травил свои байки, на радость им. Через иллюминатор был виден корабельный врач, сидевший в своей каюте и занимающийся какими-то исследованиями. Он читал какую-то современную литературу о морских болезнях, то и дело снимая очки, обдумывая каждую мельчайшую информацию, которую смог добыть из примитивной, на его взгляд, книги.

На берегу валялись обломки кораблей, которые изучали двое матросов, они таскали инструменты, добывали ресурсы с них:

— Ого-го, посмотри, Денис, что я нашел, это же портмоне! — воскликнул обрадованный матрос и потряс кошельком, в котором что-то шебуршало, — как думаешь? Нам этого хватит, чтобы мы смогли пропустить кружечку рома?

— Йо-хо-хо! Тогда ты угощаешь! — посмотрел Денис на друга, который его окликнул, и с жадными глазами спросил: — А сколько там? Проверь, Рем! Не тяни кота за хвост! — Сию минуту, друже! Сию минуту! — ответил Рем своему другу, который ждал, когда они узнают, сколько смогут кружек рома они выпить.

Он сунул ладонь в кошелек и с задумчивым видом пошуршав внутри и вздохнув, вынул руку с каким-то содержимым:

— Ты знаешь, где можно купить ром на пыль и камни? — таким образом рассказав Денису о содержимом, Рем вынул зажатый кулак и повернув его костяшками вверх раскрыл: упали маленькие камешки и распылилась грязь.

— Якорь мне в глотку! А я-то уже надеялся, что сегодня мы хорошо отдохнем! - расстроился Денис.

— А я то как надеялся, друг мой! — печальным голосом ответил своему другу Рем, сделав грустное лицо и швыряя в море портмоне, которое булькнув и вызвав маленькие брызги пошел ко дну.

— Отставить грустить! Капитан в поле зрения! — оповестил матросов о прибытии капитана, лоцман, забивший рындой в склянки.

Когда раздался звон склянок, команда из двадцати человек, в белых рубахах на распашку, синих фуражках, в темно-синих шароварах и в поясах с золотой бляшкой, собрались перед капитаном. У всех были загорелые лица, накаченные руки и, что удивительно…зеленые глаза?

— Объявляю срочное отплытие! — оповестил капитан, когда вся команда собралась, — на наш родной город напали! Мы должны попробовать напасть со спины врага. А если не получится, увезти дочь команданде.

Команда засуетилась, прошел ропот, команда совещалась. Через некоторое время, сделав шаг вперед, вышел загорелый, коренастый парень со смуглой кожей и белыми волосами. Это был Денис, он и задал вопрос, который мучил команду:

— Капитан! У нас только семь пушек, две из которых могут подвести, и мы еще не готовы к отплытию. Трюм не забит под завязку провиантом! Если мы сейчас отплывем, нам придется пополнять запасы уже к концу следующего месяца!

— Отставить панику! Я понимаю это, но мы обязаны, — ответил Доолан, уверенный в команде и, поворачивая штурвал, прошептал, — ради тебя, папа...

Глава 3. Новое начало

Корабль поворачивал в сторону порта, где четыре вражеские шхуны Л’Олонэ обстреливали город:

— Заряжай пушки! попробуем потопить их! — во все горло прокричал капитан Доолан, у которого внезапно начали гореть глаза зеленым цветом.

— Порох, ядро в ствол и поджигай! — три матроса суетилось у каждой пушки, один подавал ядра, второй поджигал и толкал пушку обратно, а третий быстро чистил пушку от остатков пороха, чтобы на корабле не устроили пожар. Что удивительно, их глаза тоже начали светиться ярко зеленым цветом.

Шесть ядер вылетело со свистом: два ядра попало по мачтам кораблей, они начали со свистом и скрежетом падать, на кораблях загорелось пламя, пошел дым, были слышны крики «-Туши! Мы захватим их!» — капитан флотилии был сильно раздосадован и активно указывал в их сторону размашистыми движениями. Два других ядра полетело по корпусам маленького фрегата с синими парусами и бортом, который был разрисован красивым рисунком пламени, на черном фоне.

На их парусах красовался дьявол с двумя кинжалами и красной повязкой на голове. Ядра с треском пробили, как оказалось, хлипкий борт судна. Этот маленький фрегат неплохо пострадал. Но вот главный корабль не был задет. Его корма также блестела, паруса были спущены и пушки тоже обстреливали город.

Враги не могли простить данной дерзости, поэтому три корабля отделилось от главного и двинулось в их сторону, даже фрегат, что был почти потоплен, на удивление, плыл и даже стрелял! И учитывая, что ветер был попутным, для них, они оказались рядом в считанные секунды.

— Нам надо уходить, капитан! Их много. На тех кораблях что движутся к нам, я насчитал человек шестьдесят! — уведомил капеллан, который смотрел на корабли из подзорной трубы.

Алекс нахмурился, снял шляпу и вытерев пот, ответил:

— Мы так просто не сдадимся! — прорычал Доолан, подходя к штурвалу и сдвигая рулевого. — Идем на сближение! Готовьте пистоли, сабли, кинжалы! Идем на абордаж!

— При всем уважении, Сэр, мы проиграем! — запаниковал один из матросов.

Доолан смотрел на город, который горел, смотрел на корабли, что двигались в их сторону, на свою команду и на свою возлюбленную, дать бой было плохой идеей, но не с его силой.

— Прорвемся! — Алекс Доолан вынул из-за пазухи старинный кельтский крест и сжав его в кулаке, начал приговаривать — Дьявол впадины! Бекаэл! Прошу тебя! Дай мне и моей команде сил! Помоги мне защитить родину! Помоги спасти любимую женщину!

Внезапно, на корабль обрушилась странная тишина, вакуум, никто не мог никому ничего сказать и никто ничего не мог услышать. А со стороны капитана Доолана начало что-то светиться: его нагрудный крест, начал гореть синим цветом и весь корабль начал потихоньку светиться из каждой щели.

Алекс, с горящими зелеными глазами, начал превращаться в кровожадного волосатого монстра с большими мускулами, безумной улыбкой и когтями на руках. Вся одежда рвалась на нем, лишь треуголка осталась на голове. Команда Алекса тоже изменилась. Обычные, милые люди были превращены в страшных существ:

Капеллан превратился в скелета, который был одет в плащ, костюм и шарф, в правой руке он держал крест священнослужителя, а глаза, что странно, так же горели зеленым огнем. Штурман вроде остался человеком, но у него все же было пару изменений: он поменял цвет кожи в светло зеленый, а одна рука стала крупнее другой, в глазах было также два огонька.

Двух матросов, что спорили на берегу было не узнать: два амбала, в больших порванных жилетах, белых фуражках, с жилистыми, мускулистыми ногами и руками, с зелеными глазами, они сами брали и кидали ядра с немалой силой, так что мачты ломались на кораблях врага. Батлер превратился в странное существо с четырьмя мускулистыми руками, его силы хватало чтобы перепрыгивать и ломать корабли, что он, к слову, и делал.

А кок был превращен в большое толстое поганище с четырьмя руками: двумя большими и двумя маленькими, в одной из них он держал ножи. Вместо его живота был большой рот с зубами, и с плеча свисал крюк со стальной цепью. Безумно смеялся юнга на мачте смотря в подзорную трубу и крича:

— Вот и веселье начинается! Сэр! Оставьте мне самого жирного! — Послышалось с его уст, пока он смотрел на врагов: — Бойтесь, враги мастера Доолана! Просите скорой кончины… и может быть он сжалится и даст вам шанс уйти живыми!

Боцман сидел на большой бочке, сжимая дубинку, его большие ребра могли проткнуть любого, он был скелетом, с огромной грудью и рогатым шлемом на голове. Лоцман превратился в красного человека, с густой бородой и странными очками на голове, из кармана торчала карта, в правой руке он держал подзорную трубу, а в левой кннипеля. Он был в рваных штанах и камзоле генерала морей. На груди висели ордена, а на плечах были погоны. В глазницах плясали зеленые чертята. — Что ж, потанцуем? — Спросил Алекс моряка, который начинал наступление, но увидев костлявых врагов опешил, его глаза испуганно метались с одной твари на другую.

Алекс взмахнул клинком, раздался скрежет металла о метал, испуганного моряка прикрыл капитан.

— Не стыдно нападать на беззащитного, а? Доолан? — спросил Л’Олонэ — О, сам вышел, мразь! — Взмахнул клинком Алекс в сторону врага и начал танцевать с ним вальс клинков. Они спускались по лестнице, Алекс атаковал снизу, а Антонио Сверху, у Л'Олонэ было преимущество, он атаковал с верхней ступеньки, от двух сабель исходили искры, все было в дыму.

— Портовый город пал! — Ухмыльнулся Л’Олонэ, — и это ничего не изменит, Доолан, твой отец был таким же глупцом, сражался до последнего, пока я не перерезал ему глотку.

Алекс немного замешкался, в глазах появилась ярость, он начал атаковать быстрее, благо умения облика монстра позволяли. Но Л’Олонэ был опытнее и старше, поэтому сокрушал Доолана. Увы, сила не побеждает мастерство.

Каждый удар Алекса хоть и был быстрым, он был не сильным, в то время как Л’Олонэ атаковал реже, но метко, ударял именно туда, где были слабые месте, поэтому очень быстро в голове появились мысли, что Алекс проиграл. Доолан понимал, все, они не вытянут: команда, братья по оружия, сражались, но врагов было больше. Им не вытянуть. Со скрипом упала мачта. Порвалась парусина. Рвались канаты, раздавались крики. Капеллан пел молитву исцеляя раны своих союзников, но это не спасало, врагов было больше.

— Капитан, нам придется отступить! — послышался крик с нижней палубы — Правильно, бегите! — прорычал Л’Олонэ, наступая еще яростнее. — Не дождешься! — с новым напором напал Доолан, от отчаяния он бился очень мужественно.

Слышались звуки стрельбы лязг металла о метал и крики убитых матросов. Капелланы читали молитвы, но, вдруг от столкновения топоров поганища — повара и матросов Л’Олонэ прозвучал взрыв, волна уложила всех, люди упали. Большая пороховая бочка разорвала все вокруг. Люди Алекса были в воде, корабль Л’Олонэ горел ярким пламенем. И лишь сам капитан стоял на верху и уже с мушкетом в руках, выстреливал в людей вражеского корабля, что были в воде.

— Уходим! — крикнул Алекс, — мы еще вернемся...

***

Альбатрос покидал родные края, край надежды, любви, старых сказок и мечт. Ветер был попутный, команда работала, матросы Реймон Аллен и Крис Ноолан драили палубу, Кок Астер Перез готовил похлебку. Лоцман показывал путь рулевому. Доолан стоял рядом с Ким, разговаривая и рассуждая о будущем:

— Что же Дальше, Алекс, я уже тоскую, что будет с островом?

— Все будет хорошо, Кэт. Твой отец и твоя мать живы, не бойся. — Угадав, о чем думает возлюбленная успокаивал ее Алекс. — Они умные, капитан Богумир не зря легенда, он всегда знает что делать, а остров, с ним будет все нормально, прорвемся, мы вернемся, портовый город восстанет.

— Что хорошо?! Что хорошо?! Ничего уже не будет хорошо! — истерично ответила Кэти, ее нервы сдали, — Откуда ты их знаешь?! Они пришли за тобой?!

— Что ты несешь?! — помрачнел Доолан.

— А то! Что ты сразу узнал их! — обвиняла Кэти возлюбленного — Откуда ты их знаешь?! они пришли за тобой?!

— Кэт! Да! Да! Да! Я их знаю! — психанул Доолан — Их знает и твой отец! Это безжалостные люди, убийцы, они разбили флотилию четырех капитанов, флотилию наших отцов.

Глава 4. Флотилия четырех. Часть первая.

Доолан стоя опираясь на перила, начал смотреть в даль и о чем тут думать, через некоторое время он начал рассказывать:

Это было шестое марта 1996 года. Флотилия четырех капитанов уплывала в экспедицию по Африке, они искали затерянные сокровища капитана Лоо'a, город легенд, старинный Ал’Оран. Об этом городе писали столько, что не пересчитать, одни твердили что он в Америке, другие в Европе, но флотилия наших родителей нашла этот город именно в Африке. Они, по словам твоего отца, попали в сильный шторм, их корабли бросало из стороны в сторону, волны были больше кораблей в два раза. Это была своеобразная защита острова, проклятый остров, в несколько сотен километров. Вокруг острова были скалы, не где было пришвартоваться, поэтому им пришлось оставить корабли в море и поплыть на лодках, спустя полчаса, началась буря. корабли начало швырять еще сильнее. Сверкали молнии, гуляли по водной глади смерчи.

Богумир опустился на шлюпку с членами своей команды, они плыли по диким волнам, их затапливало, но благо, они приплыли без потерь, только в шлюпке была вода. Спустя время, когда твой отец и его команды спустились на берег и снарядились и увидели какую-то чертовщину, на острове не было и следа от шторма, светило солнце, пели птицы, бегали до селе забытые и истребленные животные: крупные птицы с длинной шеей, как у фламинго, броненосцы с шипами, белоголовые орланы с синим оперением, птица додо и кваква дюбуа с дронтом. Вот где остались чудеса природы, на затерянном острове.

— Спускаемся! — скомандовал глава флотилии, обнажив саблю и взяв немного припасов с шлюпки, Он вынул подзорную трубу и, раскрыв ее, посмотрел вдаль, где летали птицы и сверкал золотой купол, увидев это, он прибасил, указывая направление — Нам туда.

— Капитан, вы уверены? — спросил неуверенным, испуганным, голосом юнга, новенький корабля, который был одет очень легко и не был оснащен для похода в джунгли.

— Салага, сиди тут и чахни! — грубо отрезал капитан Доолан, обнажая саблю и прорубая себе путь, сквозь густые джунгли — Нам не нужны дезертиры в походе, присмотри за кораблем! Рамирез! Богумир! Скарлет! Оставьте парочку матросов на берегу, чтобы не сперли наши корабли, черти, иначе будем добираться обратно - вплавь.

По 25 человек осталось с каждого корабля, чтобы помогать софлотильцам, а остальные 180 человек двинулись за своими капитанами, прикрывать спины легенд.

Через пару мгновений моряки стали углубляться в джунгли. Они последовали за капитаном Богумиром, который размахивая саблей, освобождал путь от лиан и корней деревьев. Они шли оглядываясь, здесь была необычная природа, большие деревья, свежие, лекарственные травы. Влажный климат, огромные паутины, на которых спали тарантулы, в дали слышались звуки обезьян и странный вой.

— Вервольфы? — спросил Аластор своих провожатых, немного корачивая шаг и смотря в глаза Скарлету, знатоку диковин.

— Невозможно, они вымерли — прошептал Романов — Да, и, в этих краях они не водятся.

— Не пугаться! вперед! За золотом! — раскомандовался Ролан — Оно близко… я чувствую.

Вдруг, из-за кустов выпрыгнул двухметровый тигр, с необычным синим окрасом, желтыми глазами и большими когтями, он напал на Романова, сразу ранив ему руку, капитан заорал от жгучей боли и зажал рану, все команды начали стрелять по тигру, убивая его, но они не понимали, что капитан Скарлет, был заражен, и, ему оставалось всего пара часов, быть в обличии человека. С каждым шагом, гибридная команда, углублялась и приближалась к городу Ацтеков, Ал’Орану, тем самым все больше было странностей вокруг них, двухголовые обезьяны, трех-хвостые змеи, песни птиц и гарканье горгулий, становились гуще заросли, деревья были все толще и толще, спустя время, лианы невозможно было прорубить с одного раза, приходилось бить по ним по сто раз, а то и двести. На деревьях были предупреждения «бегите», «город проклят», «Это ваш последний путь». Но данные послания не пугали исследователей, жажда наживы, жажда богатства ослепила их. Но, все же, через некоторое время, благоразумие Богумира взяло вверх и он подозвав к себе матроса, приказал тому:

— Алькор, пойди, посмотри, что там, впереди.

Матрос незамедлительно отправился вперед быстро размахивая саблей и прорубая себе путь, через пару лиан, он пропал.

— Он справится? — осведомился Доолан у своего друга, поднимая брови в ожидании.

— Обязан, он лучший, — кивнул Богумир, его руки уже готовы были сжаться в кулаки от напряжения.

— Тогда привал? — одним плавным движением, словно устав от тяжелых шагов, один из матросов склонился к массивному дереву. Он раскрыл рюкзак, доставая вяленую треску.

— Давай, запевай нашу, родимую, — подхватил другой матрос, и вскоре мелодия заполнила джунгли:

«Жил Черный Джек, и его паруса,

Были грозой семи морей…»

Песню перебивали звуки дикой природы; в унисон с их голосами перебегали через вьюги лианы, вскидывались кверху яркие цветы, словно танцуя под ритмы их слов. В этот момент даже жуткие предупреждения на деревьях — «бегите», «город проклят», «Это ваш последний путь» — казались чем-то далеким и незначительным.

Но стремление к сокровищам давало силы. С юных лет они мечтали о приключениях, говорили о чести и славе; не могли позволить себе отступить, променять легенду на страх. И за этим стояла жажда, которая, кажется, единственная двигала в их сердцах.

— В репетицию нам добавили немного фольклора, — прокомментировал один матрос, указывая на то, как их начальный ритм перерос в нечто большее. Все они знали: когда улучшается настроение, даже дьявол не сможет их остановить.

Смех и песни заполнили пространство, а потом неожиданно — тишина. Деревья будто замерли, животные утихли, даже ветер, казалось, отклонялся от их пути.

— Что там? — шепотом произнес Один из матросов, его глаза округлились от неожиданной тишины, как будто в воздухе зависла тень чего-то гнетущего.

— Алькор! — воскликнул Доолан. — Где он?

И тут, как зловещий ответ, из темноты леса раздался тихий шорох. Владимир, один из старших матросов, с тревогой обернулся, готовясь к неизвестности.

— Быстро! Проверить! — скомандовал Богумир, и команда двинулась вперед.

Следование по тропам, ранее проложенным Алькором, стало настоящим испытанием: каждая лиана представлялась ловушкой, каждое шуршание — предвестником беды.

Внезапно они вышли в небольшую поляну, и там, среди высоких пальм и густого кустарника, стояло нечто странное: каменные останки зданий, поросших мхом, как память о былом. Это были столбы — остатки неведомого города. Камни покрывали иероглифы, все больше сосредотачиваясь на одном узоре, который интуитивно вызывал у всех легкий трепет.

— Ал’Оран, — прошептал Ролан, опустив руку на старый камень, его прикосновение будто вызвало волны воспоминаний.

— Это наш шанс! — воскликнул Скарлет, встряхнув своим раненым пальцем.

Но тут из-за древних стен, словно призрак, вышла колоссальная фигура, костяная и покрытая корой, — старейшина этого затерянного места. Его глаза горели, как угли в огне, и нежно светились, придавая ему ауру таинственности.

— Вы пришли в Проклятый город? — его голос звучал, как гром, но, несмотря на это, в нем была сила заклинания.

По мере того как команда собиралась вокруг него, в их сердцах нарастал страх. Страх на стыке с величием.

— Ваши намерения недобры, — усмехнулся старейшина, и в его улыбке заплетались теневые зловещие слова. — Но здесь, среди следов легенд, вы найдете не только золото, но и то, что забыто праотцами.

Тишина вновь окутала лес, а сердца всех матросов замерли в ожидании, что же именно предложит им легенда…

Часть 5. Флотилия четырех капитанов. Часть вторая.

Старейшина медленно обвел руками поляну, указывая на каменные останки. Его голос звучал словно эхо из глубин веков.

— Здесь покоится нечто большее, чем лишь богатства, — произнес он. — Здесь запечатлены воспоминания о тех, кто попытался завладеть могуществом, но заплатил высокую цену. Сокровища ждут не каждого. Тот, кто захочет их взять, должен будет отдать что-то взамен.

Матросы обменялись тревожными взглядами; жажда приключений соперничала с инстинктом самосохранения. В их сердце закралаcь мысль — стоят ли сокровища таких жертв?

— Мы готовы рискнуть, — смело заявил Богумир, хотя его голос дрожал. Остальные согласились, сильнее охваченные магией места, чем страхом.

Старейшина кивнул, и в его глазах вспыхнул огонь.

— Тогда искайте, но помните: каждое слово, каждый шаг станет проверкой вашей души. Лишь храбрые и истинные могут пройти через это испытание и вернуться, не потеряв самих себя.

Матросы стали осторожно пробираться по останкам древнего храма, обвешанные тяжелыми мешками и полными надеждами сердцами. Каждый камень, каждая трещина в земле говорили о далеких временах, когда здесь царили могущественные вожди, и мечи их сверкали под солнечными лучами. Но сейчас поляну окутывал лишь туман, и время, похоже, остановилось.

Богумир пошел первым, его шаги звучали глухо, словно он нарушал вековой покой. Внезапно его нога задела что-то жесткое. Он наклонился и, приподняв белоснежный камень, обнажил небольшой медальон, украшенный таинственными символами. Приглядевшись, он заметил, что эти знаки были как бы знаком предупреждения.

— Осторожно! — крикнул он, но было слишком поздно. Внезапно запахло прелостью и старыми жертвами. Старая легенда ожила, и в темных тенях, казалось, начали ворочаться призраки прошлых искателей богатств. Теперь они были здесь, все глаза устремлены на смельчаков, требуя ответа — готовы ли те уплатить необходимую цену за свои желания.

Остальные матросы, застигнутые врасплох появлением призраков, задрожали, но не отступили. Чувство предвкушения и страха слилось воедино, создавая в воздухе напряжение, словно натянутую струну. Одним движением Богумир проворно спрятал медальон в карман, и их путешествие продолжилось сквозь туманный, призрачный лес.

С каждым шагом каменные обломки становились все более ясными, как будто сами древние стены восставали, чтобы рассказать свою историю. Богумир и его товарищи понимали: каждый символ, каждая резьба несли в себе скрытые значения и предупреждения. Они старались не стряхнуть с себя магические чары древнего места, боясь спровоцировать большее зло.

На протяжении скрипучих шагов по траве и камням они слышали шепот старых жертв, приманивающий и пугающий одновременно. Впереди показывался центральный зал храма, его обломки складывались в неудобопроизносимые формы. Богумир напряженно смотрел на разрушенные ворота, за которыми мрачно таился последний испытательный рубеж их ирискованного пути.

Когда они приблизились к входу, туман расступился, открывая величественную фреску на стене. Она изображала битву между смелыми героями и неописуемыми чудовищами. Это была сцена последней великой битвы, той самой, которая изменила ход истории задолго до их рождения. Матросы поняли: впереди лежала не просто тропа к богатствам, а путь, приведший к самопознанию и исполнению долга перед древними духами.

Богумир сделал жест, словно призывал тишину, и их группа остановилась перед фреской. Они все провели несколько бесценных мгновений, погруженных в созерцание нарисованных событий, пытаясь угадать судьбы запечатленных на камне героев. Было видно, что каждый в тишине задавался вопросами о собственной судьбе, о том, что ожидает их дальше. Лес, который окружал их, казалось, тоже вглядывался в этот чудовищный спектакль, разделяя их напряжение.

Тишина нарушилась, когда один из матросов заметил древние письмена, выгравированные внизу фрески. Они были покрыты мхом и временем, но Богумир, обладая знаниями старинных языков, приступил к их расшифровке. Каждый символ, каждое слово медленно складывались в предсказание, предвещающее невиданные испытания и необычайные награды для тех, кто сможет преодолеть финальные преграды. Их воля и решимость подвергнутся суровым испытаниям, и лишь те, кто устоит, смогут достичь желаемого.

Продвигаясь к зловещим воротам, Богумир почувствовал легкое мерцание амулета в своем кармане. Это было напоминанием о мудрости и силе, которые они несли с собой. С каждым шагом их окружал холод, словно сама природа пыталась их оттолкнуть. Призрачные тени раньше расступились, но теперь сгущались вновь, обволакивая каждую фигуру в их малочисленной группе. Здесь, в темном сердце храма, пропасть между настоящим и прошлым становилась особенно ощутимой.

Когда они подошли ближе к воротам, Богумир поднял руку, показывая товарищам остановиться. Время пришло: нужно было принять решение — идти ли дальше и подвергнуться опасности или вернуться назад, оставив этот путь навсегда в забытьи. Товарищи посмотрели друг на друга, их взгляды переполнились решимостью и общим ощущением неизбежности. Никто из них не хотел покидать место, которое уже успело стать частью их судьбы. С тяжелым вздохом Богумир сделал первый шаг вперед, и древние ворота с грохотом начали открываться, впуская их в непознанный, но заманчивый мир сокрытых тайн и чудесных испытаний.

Впереди открылся мрачный коридор, освещенный лишь тусклым светом, исходящим из невидимых источников. Воздух наполнился странным ароматом древности и магии. Шаги группы, хотя и были осторожными, гулко разносились вдоль стен, отражаясь эхом, словно призывая тени прошлого. Каждое мгновение казалось вечностью, и телесные очертания друзей становились призрачными силуэтами в этом таинственном пространстве.

Их глаза вскоре привыкли к полумраку, и стены начали проявлять новые детали: причудливые узоры, магические символы и публикации изображений мирных и не столь мирных существ, навеянных легендами. Богумир, как главный в этой экспедиции, чувствовал ответственность за своих товарищей. Он постоянно возвращался мыслями к пророчеству на фреске, пытаясь понять, какие именно испытания и награды их ожидают впереди. Его сердце колотилось в неистовом ритме, но внутренний огонь веры и решимости продолжал гореть.

Вскоре коридор расширился, и перед ними образовалась просторная зала с высоким сводчатым потолком, украшенным сверкающими кристаллами. Посреди залы возвышался алтарь, окружённый странными статуями, которые, казалось, оживали при их приближении. Мраморные лица смотрели на них из-под опущенных век, словно ожидая чего-то особенного. Тишина стала ещё более гнетущей, внушая чувство неотвратимой судьбы. Личная решимость каждого участника группы подверглась жестокому испытанию.

Богумир подошёл к алтарю и обнаружил на нём старый манускрипт, написанный тем же древним языком, что и фреска. Его пальцы осторожно коснулись страниц, и он прочитал слова, которые подтверждали их прошлые догадки: "Тех, кто прошёл этим путём, ждут невообразимые трудности, но и великая награда — знание, могущество и бессмертие." Внезапно свет кристаллов засиял ярче, и Богумир понял: обратного пути нет. Сжав амулет в руках, он оглянулся на своих товарищей и произнёс: "Настоящее испытание начинается сейчас." В этом мгновении все они почувствовали, что будущее уже вписано в этот древний манускрипт, и лишь их смелость могла раскрыть его тайну.

В тусклом свете кристаллов тени участников экспедиции тянулись по полу залы, и мраморные лица статуй, как ни странно, казались менее неподвижными. Каждым камерным вздохом их мужество подвергалось сомнению, но они знали: отступить было бы равносильно поражению. Богумир передал манускрипт Лене, их знатоку древних текстов. Её глаза бегали по страницам, переводя символы в их современные значения, и вскоре она прерывистым голосом произнесла: "Чтобы перейти в следующий зал, мы должны пройти через ритуал жертвоприношения. Но не из плоти и крови, а из наших самых сокровенных страхов и сомнений."

Невидимые силы, казалось, обволакивали их сознание, взывая к каждому из них теми страхами, что скрывались в их сердцах. Олег, их отважный воин, почувствовал, как его окружили невидимые ужасы его прошлого: битвы, которые он не мог выиграть, и потери, которые безжалостно отнимали у него близких. Татьяна, чьё сердце было пожилое от горестей и боли, увидела перед собой образы погибших друзей и родных, которые словно протягивали к ней свои призрачные руки. Но она знала: нужно идти дальше, несмотря на все страдания и боль.

Ритуал начался. Каждый из участников сделал шаг вперед и произнес свои страхи вслух, даруя им материальную форму, которая растворялась в воздухе, как дым. Зала наполнилась атмосферой освобождения — с каждым признанием крепкий узел страха и сомнений распускался, предоставляя место для новой силы и осознания. На мгновение кристаллы заслепнули ещё ярче, словно восприняв жертвы и признания с понимающей симпатией.

Когда последний из них произнес свои слова, зал задребезжал от мощной магической энергии. В центре начали формироваться древние символы, складывающиеся в портал. Богумир, ведомый неутомимой волей и горящим огнём своих товарищей, первым шагнул в портал, ведя за собой остальных. Их тела окутала ослепляющая вспышка света, и в следующую секунду они оказались в новом месте — таинственном помещении, где на стенах горели факелы, озаряя их путь вперед. Они сделали вдох, и в воздухе почувствовалась новая цель — испытания продолжались, но их дух стал крепче от пройденного пути.

В новом зале царила торжественная тишина, прерываемая лишь мерным треском факелов. Стены были украшены древними фресками, изображавшими сцены мифологических сражений и путешествий. Группу охватила одновременно тревожная и вдохновляющая аура. Каждый шаг вперед напоминал им, что путь их все ещё полон загадок и испытаний. Лена, продолжая держать манускрипт, внимательно изучала дальнейшие инструкции, чтобы не упустить важные детали.

Они продвинулись дальше, ощутив неведомую силу, исходящую от глубин зала. Внезапно пол начал уходить из-под ног, и вершители оказались на краю бездонной пропасти. Тонкая каменная мостовая соединяла два конца ущелья, и, несмотря на кажущуюся хрупкость, это была их единственная дорога вперед. Отступление было невозможно.

Олег, стиснув зубы, сделал первый шаг на каменный мост, проверяя его на прочность. Под его весом мост никак не реагировал, и это вселило в него уверенность. Он оглянулся на остальных и коротко кивнул — путь был безопасным. Один за другим участники экспедиции шагнули на мост, их сердца били сильнее от напряжения, но они держались вместе, каждый поддерживая другого.

Когда последний из участников пересек пропасть, перед ними открылась массивная каменная дверь, покрытая сложной резьбой. Изображения на ней словно оживали, двигаясь в ритме сердца экспедиторов. В центре двери был таинственный символ, который Лена быстро узнала из манускрипта. Она осторожно прикоснулась к нему, и дверь начала медленно раскрываться, взывая к ним неведомыми обещаниями. Зал наполнился светом, и они начали понимать, что их ждёт нечто величественное и решающее впереди.

Внутреннее пространство за массивной дверью оказалось грандиозным залом, наполненным мягким, золотистым светом, источником которого являлись огромные кристаллы, вставленные в высокие колонны. Зал был словно живой, его стены будто дышали, а каждый шаг эхом разносился по огромному помещению. Вместо полутемных углов и теней, обычно скрывающих секреты древних руин, здесь царила яркость и особая, почти магическая ясность.

Лена, задержав дыхание, продвинулась вперёд, держа манускрипт перед собой как путеводную звезду. Каждый символ и каждая метка на страницах оживали перед её глазами, словно древние авторы знали, что кто-то однажды пройдёт этот длинный путь и разыщет их заветные тайны. Олег шел следом, внимательно вглядываясь в её указания, готовый в любой момент вмешаться и помочь. Остальные участники с благоговением прислушивались к звукам зала, пытаясь разобрать шепоты древних легенд, скрытые в каждом звуке.

В центре зала стоял алтарь, окружённый символами, переливающимися всеми цветами радуги. На алтаре лежал предмет, окутанный таинственной аурой, вызывающий у всех непреодолимое желание подойти ближе и разглядеть его. Лена, чувствуя тёплую дрожь в сердце, медленно приближалась, каждая её мысль была направлена на разгадку этого заключительного испытания. Олег занял позицию рядом с ней, готовый поддержать в случае опасности.

Как только Лена коснулась таинственного предмета, он слегка засиял, озаряя помещение ещё ярче. Чудесное открытие придало ей сил: это была древняя реликвия, запечатанная веками и ожидавшая своих праведных исследователей. Весь зал наполнился громким звуком, напоминающим колокольный звон, словно объявляя их приход и подтверждая верность пути. Каждый из присутствующих почувствовал, как к ним возвращается сила, уверенность и понимание того, что все мелкие детали, собранные по пути, привели их к этому моменту. И теперь они были готовы сделать последний шаг навстречу новым свершениям и великим открытиям.

Лена подняла реликвию, ощущая её холодную, но при этом удивительно лёгкую поверхность. Под светом кристаллов древний артефакт начал медленно менять цвет, словно оживая в её руках. Символы на поверхности начали тихо мерцать, постепенно открывая перед ними свои секреты. Лена чувствовала, как мощная энергия пронизывает её тело, соединяя её с тысячелетиями истории. Олег, заметив изменения, настороженно оглянулся, осознавая, что каждое действие имеет свои последствия и что они начали что-то значительное и важное.

Их спутники стояли в напряжённом молчании, каждый из них ощущал в воздухе нечто большее, чем просто древнее искусство и магию. В каждом ударе сердца ощущалась связь с теми, кто создал это место, с тем, кто оставил позади многочисленные ловушки и тайны. Шепоты, до этого тихие и неразборчивые, начали становиться более отчётливыми и громкими. Казалось, сами стены зала приветствовали их, наполняя пространство новыми звуками и историями.

Неожиданно одна из колонн начал медленно двигаться, открывая проход, ведущий куда-то дальше, вглубь. Лена и Олег обменялись напряжёнными взглядами, понимая, что за этим проходом могут скрываться новые испытания и, возможно, ответы на их вопросы. Путешественники собрались в одну группу, обретая уверенность в своих силах и готовность к новым вызовам. Лена, строго держась за реликвию, переступила порог, ведя их в неизвестность, полную таинственных обещаний.

Проходя через узкий коридор, они ощущали, как время словно растягивалось, возвращая им образы прошлых эпох. Каждое движение казалось значимым, каждый шаг – частью великого путешествия, которое вот-вот достигнет своей кульминации. Впереди забрезжил слабый свет, давая знать, что путь продолжается. Лена вдохнула глубже, сгруппировала свои мысли и, ощущая на себе взгляды своих соратников, сделала первый шаг к новому открытию.

Свет становился ярче по мере того, как путешественники двигались вперёд. Стены коридора, покрытые древними рисунками и надписями, казались живыми и передавали историю их создателей. Казалось, этот путь был проложен специально для них, как будто древняя цивилизация знала, что когда-то спустя тысячелетия кто-то найдет их следы и постарается расшифровать их тайны.

Наконец коридор расширился, превращаясь в просторный зал с высоким сводом. На его стенах горели странные факелы, источающие мягкий и успокаивающий свет. В центре зала стоял огромный алтарь, украшенный символами, идентичными тем, что были на реликвии. Лена приблизилась к алтарю, чувствуя как магнитная сила притягивает её к его барельефам и надписям. Её руки невольно начали исследовать форму алтаря, как будто они всегда знали что делать.

В этот момент, реликвия в её руках снова начала меняться. Цвета мерцали ещё ярче, переходя от холодного синего к тёплому золотому. Символы на алтаре засияли, соединяясь с рисунками на реликвии. Зал наполнился мелодичными звуками, словно тысячи голосов слились в гармоничный хор. Воздух дрожал от энергии, и вскоре из алтаря вырвался световой вихрь, окутывая путешественников.

Когда свет и звуки утихли, перед ними предстала масштабная картина древнего мира, который они только начали познавать. Лена чувствовала, что они приблизились к самой сути их миссии. Вдохновлённые и полные решимости, они приготовились шагнуть в эту новую реальность, понимая, что это лишь начало великих открытий.

Лена оглянулась на своих спутников. В их глазах читались и восхищение, и боязнь перед неизвестным. Она чувствовала на себе ответственность вести их вперёд, несмотря на все преграды и тайны, которые ожидали их за порогом нового мира. Сомнения растворялись в воздухе, как только они делали первый шаг.

Проходя через световой вихрь, они очутились на просторной равнине, окружённой величественными горами и древними лесами. Ветер, едва касаясь их лиц, нашарил шепотами о долгих забытых временах и тайнах. Каменные монолиты и пирамиды, разбросанные по горизонту, напоминали о грандиозности и могуществе цивилизации, которую они стремились постичь. Каждая деталь этого мира несла в себе отпечаток прошлого.

Но прежде чем они смогли продвинуться дальше, впереди внезапно возникла фигура. Высокий человек в странных одеяниях, его глаза излучали спокойствие и мудрость веков. Похоже, он знал о пришельцах больше, чем они могли предположить. Слегка кивнув, он заговорил на языке, который, удивительным образом, Лена и её спутники поняли сразу. Его слова, словно мелодия, рассказывали древнюю легенду о героях, которые однажды должны были вернуться, чтобы завершить начатое.

Особая миссия, которую возложила на них судьба, становилась всё яснее. Они должны были обрести знание, утерянное во времени, и восстановить связь между мирами. Этот таинственный человек стал их проводником, в его глазах искрился свет надежды. Путешественники знали, что путь будет нелёгким, но они уже не могли остановиться. Впереди их ожидали новые открытия, загадки и, возможно, ответы на все вопросы, которые терзали их умы. Вдохновлённые и решительным шагом, они последовали за своим новым наставником.

Лена чувствовала, как её сердце забилось быстрее. Взгляды спутников, полные любопытства и решимости, только укрепили её уверенность в правильности пути. Таинственный проводник, не попрощавшись, обернулся и, уверенно ступая по мягкой траве, повёл их вглубь этой необъятной равнины. Их шаги эхом разносились по пустынному простору, казалось, даже самой природе было любопытно, кого же ей привело зло рукав судьбы.

Они преодолели несколько миль, когда на горизонте показались первые следы цивилизации: древние дорожные знаки, каменные ступени и мосты, перекинутые через кристально чистые ручьи. Эти знаки свидетельствовали о том, что они приближаются к центру древнего мира. Терраса, на которой они остановились для короткого отдыха, напоминала об обитаемости этого места в далёком прошлом. Лена пыталась представить, как здесь, возможно, кипела жизнь, как здесь звучали голоса и смех людей.

На закате их проводник остановился перед величественными воротами, высеченными из мрамора и украшенными затейливыми символами. На воротах были изображения, которые словно оживали на глазах у удивленных путников. Образы героев и легенд, исполненных доблести и магии, выдавались из поверхности камней. Проводник, не оборачиваясь, произнес слова, которые прозвучали словно заклинание, и ворота медленно начали распахиваться.

Перед ними открылись улицы и площади древнего города, скрытого в глубине гор. Его величие и красота поражали. Каменные здания, храмовые комплексы и статуи великих предков напоминали о славе и грандиозности когда-то процветавшей цивилизации. Лена и её спутники, чувствуя волну уважения и трепета, шагнули вперёд, понимая, что теперь их путь обретает новый смысл и новую цель. Впереди их ожидало великое открытие, тайна которого заключалась в вечности и мудрости предков.

Погружаясь в лабиринт улиц древнего города, Лена и её спутники чувствовали, как воздух наполняется силой и духом ушедших времён. Проходя мимо высеченных в камне барельефов, они не могли отвести глаз от изображений, которые рассказывали историю прошлого. Здесь можно было увидеть сцены великих побед, удивительных свершений и трагических потерь, каждая из которых являлась частью великой истории, хранящейся в камне.

На одной из центральных площадей их проводник остановился, указав на массивную статую воина, высеченного из базальта. Его лицо дышало усердием и решительностью, а в глазах отражалась мудрость веков. "Это — Страж Вечности," — тихо прошептал проводник, — "он охраняет вход в святилище, где хранятся древние знания и секреты. Чтобы попасть внутрь, нужно доказать свою чистоту и достойность."

Лена ощутила, как волнение поднимается в груди. Внимательно осмотрев статую, она заметила, что в руках у воина находится таинственный артефакт, возможно ключ к разгадке их пути. Подойдя к постаменту, она заметила надпись на древнем языке. С помощью подсказок проводника и своих знаний, собранных за годы изучения исторических текстов, Лена начала распознавать символы. Постепенно перед её мысленным взором стала проясняться древняя закованная энергия, готовая к высвобождению.

Когда надпись была полностью прочитана и ритуальные слова произнесены, статуя ожила. Воина окружил сияющий ореол, и он поднял артефакт к небу. Синь вечности озарила площадь волшебным светом, и перед путешественниками открылись врата святилища. Лена и её спутники, пораженные раскрывшимся зрелищем, шагнули вперёд, готовые сделать последний шаг в направлении великого открытия, заключенного в сердце забытой цивилизации.

Лена подняла взгляд и осмотрелась вокруг. Мир, ранее казавшийся неизменным и ограниченным, теперь раздвинул границы своего понимания. Каждый уголок святилища, каждая колонна и каждый свиток казались живыми, дышащими историей и жаждущими передать свои секреты. Её спутники, также поражённые происходящим, ощущали, как невидимые нити времени переплетаются с их судьбами.

Поводырь медленно двинулся к выходу из залы, и Лена последовала за ним, не отводя взгляда от мерцающего свитка. Она чувствовала, что это знание изменит не только её, но и всех, кто достаточно смел, чтобы вступить на путь исследования древних тайн. Во время их пути к выходу, позолоченные рельефы на стенах, казалось, оживали, передавая сцены из прошлого, которые теперь становились близкими и понятными.

Покидая святилище, Лена почувствовала лёгкость и место покоя, которого не испытывала уже многие годы. Теперь её разум был наполнен новыми идеями и решимостью. Она знала, что их путешествие привело их к новому началу, к времени, когда они смогут применить эти знания и изменить не только свою судьбу, но и мир вокруг.

Преодолев порог святилища и, выйдя под открытое небо, Лена и её спутники остановились на мгновение, чтобы осознать величие того, что с ними произошло. Их окружала тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра, несущего с собой обещание новых открытий. Лена посмотрела на своих друзей и ясно увидела в их глазах решимость идти дальше и использовать полученное знание во благо. В их руках теперь была сила, способная менять действительность, и они готовы были принять этот вызов.

Глава 6. Флотилия четырех капитанов. Часть третья. Кровавая экспедиция.

Утренние лучи солнца прорезали туман, окутывавший лагерь, и пробудили Лену ото сна. Она медленно поднялась, стараясь не разбудить остальных, и на мгновение задержалась, взглянув на окружающий их мир. Утреннее спокойствие леса, сквозь которое они прошли накануне, казалось во сто крат прекраснее. Сквозь нежные лучи рассвета пробивались звуки природы – шорох листвы, пение птиц и тихий шум реки, тихо вплоть к подножию гор.

Один за другим её спутники просыпались, и вскоре лагерь ожил. Энергия и решительность, которая пропитала их сердца, передавалась каждому взгляду и движению. Они собрались вокруг костра, чтобы обсудить план на предстоящий день. Альберт, археолог с обширными знаниями древних культур, указал на карту, отмечая их следующий пункт назначения. Он говорил с уверенностью, но в его голосе звучало благоговение перед этим новым этапом их пути.

По мере того как солнце поднималось всё выше, их команда двинулась дальше, углубляясь в лесные массивы. Тропа становилась всё более извилистой и труднопроходимой. Каждый шаг давался с усилием, но ни один из них не жаловался. Сосредоточены на цели, они находили силы для каждого нового подъёма и каждого нового препятствия. Лена ощущала, как каждый покорённый километр делает их только сильнее и сплочённее.

В кронах деревьев, среди мха и древних корней, Лена заметила еле различимый знак, вырезанный в коре дерева. Это был символ, который они видели в святилище – ключ к разгадке многих тайн, которые они стремились открыть. Внутри неё зажглась новая искра надежды: они на правильном пути. Остановив своих спутников, она указала на символ и увидела, как их лица оживились. Они обменялись взглядами, полными решимости. Это был знак того, что их путешествие, хотя и трудное, непременно принесет плоды. В их сердцах возродилась уверенность: они выдержат любые испытания и приведут свой путь к успеху.

На рассвете, покрытым туманной росой, берег острова впервые за многие дни встретил неожиданных гостей. Волны бились о прибрежные камни, когда массивный пиратский корабль, разрезав молчаливую гладь моря, причалил к берегу. Безжалостный капитан Л’Олонэ, чье имя вселяло ужас и трепет даже в самых отдалённых уголках океана, ступил на землю. Его глаза холодно сверкали, отражая внутреннюю бездну, не знающую пощады.

Л’Олонэ, легенда беспощадности и жестокости, собрал свою банду, и одним броском помчался вглубь острова, где отдыхали капитаны нескольких кораблей. Захваченные врасплох, они не смогли оказать достойного сопротивления. Кровь стекала тонкими ручейками по каменным тропам, когда три капитана один за другим падали под его ножом, так и не сумев произнести ни слова. Тень Л’Олонэ словно живая перемещалась по острову, оставляя за собой след разрушений и хаоса.

Но Богумир, один из капитанов, славившийся не столько своей храбростью, сколько умом и хитростью, успел спрятаться со своей небольшой командой в укромном месте. Они затаились, следя за тем, как пиратский капитан продолжает своё кровавое дело. Богумир знал, что встречаться лицом к лицу с капитаном Л’Олонэ — это верная смерть. Он быстрым жестом приказал своим людям не двигаться и не издавать ни звука, даже если опасность покажется предельно близкой.

Впоследствии, когда Л’Олонэ завершил своё яростное нашествие и море поглотило его корабль, омытый кровью погибших, Богумир и его люди осторожно выбрались из укрытия. Сердца их всё ещё были охвачены страхом и болью за потерю своих товарищей. Но теперь перед ними стояла другая задача — выжить и найти дорогу к спасению. Богумир, собрав своих людей, скрепил их решимость и дух, напомнив им, что только вместе они смогут выдержать все испытания, которые им ещё предстоят на этом проклятом острове.

Богумир и его люди, понимая всю опасность положения, начали обдумывать дальнейшие шаги. В их распоряжении было лишь несколько часов до того момента, как пираты снова начнут патрулировать остров в поисках уцелевших. Разведчики капитана быстро обнаружили бы их, если бы они остались на месте, поэтому Богумир предложил план. Он вспомнил о пещере, отмеченной на одной старой карте, которую хранил среди своих вещей. Это укрытие могло бы стать их временным убежищем до тех пор, пока они не придумают, как выбраться с острова.

Осторожно пробираясь через густую растительность и постоянно оглядываясь, они двигались по тропе, тихо, как тени на рассвете. Каждый шаг отзывался в их сердцах тревогой и страхом, но решительность в глазах Богумира вселяла уверенность в остальных. Они следовали за ним, как единое целое, понимая, что любой малейший шум мог выдать их присутствие. Лес был их единственным защитником от безжалостного Л’Олонэ, и каждый из них использовал свои навыки, чтобы укрыться в густых тенях и избегать внимания.

Когда они наконец добрались до пещеры, солнце уже начинало клониться к закату. Пробираясь внутрь, они подвернули камни у входа, чтобы сделать укрытие менее заметным. В тишине и мраке пещеры, размышляя о дальнейших действиях, у каждого из них был свой момент страха и сомнений. Но Богумир снова вернул их к действительности, напоминая о том, что победа всегда достается тем, кто умеет ждать и действовать решительно в нужный момент. Он приказал своим людям отдохнуть, набраться сил перед завтрашним днём, когда им предстоит начать новый этап борьбы за выживание.

Тем временем, глубоко в лесах, Лена и её команда продолжали своё исследование, не подозревая о том, какие силы столкнулись неподалёку от них. Каждый найденный знак укреплял их веру в то, что они находятся на пороге великого открытия, и указывал путь к таинственному артефакту, который мог изменить их судьбу. Впереди их ждали неизвестные испытания, но каждая неприятность, которой они встречались, только наращивала их волю и решительность. С каждым шагом они приближались к разгадке, чувствуя, как величественный лес скрывает в себе больше, чем они могли себе представить.

Ночь опустилась на остров, окутывая его мраком и прохладой. Внутри пещеры царила тишина, нарушаемая лишь редким шёпотом и тяжёлым дыханием уставших людей. Богумир сидел у входа, прислушиваясь к звукам ночи, пытаясь уловить любой признак опасности.

Мысли о завтрашнем дне не давали ему покоя, но он знал, что нужно быть сильным не только для себя, но и для своих людей. Доверие, которое они ему оказали, было его самой сильной мотивацией.

На утро их разбудил шелест листвы и первый луч солнца, пробивающийся сквозь густую листву. Богумир быстро поднял своих товарищей и начал обсуждение плана дальнейших действий. Он понимал, что находиться в пещере дольше они не могут — сыщики Л’Олонэ, вероятно, уже начали новый обыск прочёсывать лес. Им нужен был план, курс действий, который позволил бы им обхитрить своих преследователей и покинуть этот злополучный остров.

В это время, Лена и её команда продвигались всё глубже в лес, следуя за едва заметными знаками. Их поиск приводил их к древним руинам, заросшим мхом и лианами, где был спрятан артефакт. Лена чувствовала, что разгадка ближе, чем они думают. Но на этом пути возникли новые сложности — неизвестные ловушки и головоломки, оставленные древними охранителями. Каждая разгадывающая загадка приближала их к цели, но и усиливала ощущение опасности.

Пока Лена и её команда продирались через тайны леса, Богумир и его люди, собрав все свои силы, решили разделиться для лучшей маскировки. Они понимали, что риск велик, но это был единственный способ отвлечь пиратов и дать себе шанс на спасение. План требовал предельной осторожности и чёткости действий, и каждый из группы принял на себя свою роль, зная, что на кону их жизнь. С опаской, но исполненные решимости, они двинулись на встречу неизведанному, зная, что впереди ждёт испытание, которое определит их судьбу.

На рассвете, когда лес заполнялся светом и звуками пробуждающейся природы, Богумир и его люди начали действовать. Это был момент истины, когда каждой их шаг был пропитан осторожностью и решительностью. Богумир, разделив группу, тщательно объяснил всем план и напомнил о важности молчания и незаметности. Их путь пролегал через густые заросли, где каждый шум мог выдать ихместоположение.

Лена тем временем нашла ключевой артефакт - древнюю статуэтку, покрытую таинственными письменами. Она чувствовала, что этот артефакт может являться и ключом к спасению, и источником великой опасности. Разгадывая очередную головоломку, Лена с командой наконец достигли сердцевины руин, где был спрятан старый сундук. Их радость была недолгой: едва они попытались открыть сундук, как вокруг зазвучали механические звуки, предупреждая о неизбежной ловушке.

Группа Богумира, двигаясь по лесу, внезапно наткнулась на оставленные следы, которые явно указывали на приближение пиратов. Волнение усилилось, но никто не позволил себе панику. Внимание и хладнокровие стали их главным оружием. Отправив часть группы на разведку, Богумир оставался на чеку, готовясь к возможному нападению. Вдохновляющее ощущение близкой свободы окутывало каждого из них, но вместе с ним росла и настороженность.

Неожиданно лес наполнился громким криком. Один из разведчиков увидел пиратов, идущих по их следам. В этот момент Богумир понял, что времени на медленное передвижение больше нет. Они должны были использовать весь свой опыт и смекалку, чтобы обхитрить своих врагов. Серьезность ситуации придавала сил, и, собрав все свое мужество, Богумир дал сигнал к ускорению, в надежде, что их решительность приведет к спасению.

Глава 7. Флотилия четырех капитанов. Часть четвертая. На два фронта.

Лес внезапно ожил звуками борьбы. Эхо множественных шагов и приглушенных голосов наполняло пространство, делая каждый мгновение напряженным. Богумир знал, что теперь каждая секунда была на счету. Он подавал сигналы своим людям, направляя их к безопасным местам и указывая, когда было необходимо замереть, чтобы не выдать себя присутствием. Ловкость и опыт бойцов позволяли им оставаться незамеченными, но напряжение росло с каждой минутой.

Тем временем, Лена и ее команда не сдавались перед лицом новой опасности. Изучив механизм ловушки, они поняли, что старинный сундук был не только охранным артефактом, но и ключом к разгадке следующей части головоломки. Лена, проявляя всю свою храбрость и собранность, начала манипулировать сложным устройством, надеясь обойти все ловушки и разъединить механизмы, чтобы добраться до сокровища внутри. Каждый металлический звук привлекал внимание, но им удалось оставаться сосредоточенными, несмотря на волнующую обстановку.

Пираты все ближе приближались к группе Богумира. Было слышно, как хрустят ветки под их ногами, и как они переговариваются, обыскивая местность. Богумир осознавал, что им нужно создать ложный след, сбить врагов с пути. Он отдал приказ разбросать следы в разные стороны, оставив часть людей как отвлекающий маневр, тогда как главная группа продолжала двигаться к цели. Эта хитрость требовала полной самоотдачи и слаженности, ведь малейшая ошибка могла стоить им жизни.

Наконец, когда туман начал сгущаться и скрывать лес от глаз, Богумир понял, что это их шанс. Они тщательно продумали каждый шаг, используя природные укрытия и избегая открытых пространств. В этот момент, вопреки всей опасности, в каждой душе пылала надежда и уверенность. Они знали, что если смогут выдержать еще пару напряженных моментов, то достигнут безопасного места и смогут продолжить борьбу за свою свободу и за сокровище, ради которого они вступили в это опасное приключение.

Внезапно в тумане появилось незнакомое движение. Каждый мускул Богумировых бойцов напрягся, их руки крепче сжали оружие, готовые к любой неожиданности. Отряд замер, внимая неясным звукам, раздающимся вокруг. Секунды тянулись мучительно долго, и сердца выкрикивали один вопрос: друг или враг? Богумир поднял руку, сигнализируя полную тишину, и прислушался к слабому шороху. Это были не пираты. Это была еще одна группа исследователей, возможно, также охотищаяся за сокровищем.

На противоположной стороне леса Лена, наконец, услышала слегка слышимый щелчок - показатель, что часть механизма поддалась и дальнейший путь к сокровищу был открыт. Но с этим облегчением пришло новое осознание опасности, потому что каждый шаг контролировал силы, стремящиеся уничтожить незваных гостей. Лена, подавив дыхание, приказала своей команде двигаться вперед, держась вместе и не давая слабину. В их глазах была решительность, противостоявшая страху.

Тем временем пираты также не стояли на месте. Чуткое ухо их капитана уловило отголоски активности, и он озадаченно оглянулся вокруг. Осознавая, что противники могут быть ближе, чем казалось, он отдал приказ отвернуться от ложного следа, обострив тем самым охоту. Тени прокрались сквозь густой лес, стремясь настигнуть тех, кто стремился к сокровищу, прячась в тумане, словно духи древних.

Туман начинал рассеиваться, оставляя за собой ощущение необратимости. Богумир и его бойцы наконец достигли укромного места среди скал и гигантских деревьев. Здесь они могли перевести дыхание и обсудить дальнейшую стратегию. Сознание, что до конечной цели осталось совсем немного, поднимало боевой дух. Лена и ее команда, обходя последние опасности, уверенно шли к точке, где должен был открыться старинный сундук. В каждом шаге участников этих двух групп - одна цель: сокровище и свобода.

Одновременно, вглубь леса продвигались тени, едва заметные среди густой растительности. Глаза пиратов сверкали жадностью, а сердца колотились в ожидании решающей встречи. Их капитан, Л’Олонэ шагая на передовой, чувствовал прилив адреналина - они были так близки. Стоило только дойти до скрытого сундука и разгадать древнюю загадку, и награда станет их. Он знал, что ни Богумир, ни искательница приключений, Елена не уступят сокровище без боя, и, ощущая нарастающее напряжение, приказал пиратам быть готовыми к столкновению.

Между тем, Лена с её командой оказались перед внушительной дверью из древнего камня, покрытой загадочными рунами. Каменные стражи, словно ожившие мифы, наблюдали за ними с высоты своих постаментов. Лена, глубоко вздохнув, осторожно подошла к двери и начала разгадывать символы. Секунды превращались в минуты, напряжение росло. Её товарищи нервно переглядывались, готовые защищать её и себя от возможного нападения.

Взволнованные Богумир и его бойцы наконец миновали опасные тропы и достигли поляны, с которой был виден тот самый храм, где хранилось сокровище. Лидер отряда, оценив обстановку, раздал последние указания. Время действовать было сейчас или никогда. Они медленно двинулись вперед, понимая, что их каждая ошибка может стоить слишком дорого.

Внезапно тишину прорезал звук ломаемых веток - это пираты пробирались через лес к храму. Осознание близости соперников заставило все стороны удвоить осторожность. Буря готовилась разразиться. Внутреннее напряжение достигло пика, и каждый знал, что скоро их испытания достигнут кульминации - последнего решающего столкновения.

В этот момент, как по волшебству, затянувшаяся драма достигла кульминационной точки. Лена наконец нашла правильное сочетание символов, и массивная каменная дверь начала медленно открываться, издавая протяжные звуки скрежета. Отделившись от механизма, он вдруг замер, и внутри открылось просторное помещение, освещенное тусклыми отблесками древних факелов. Казалось, что это место хранило тайны и богатства, способные изменить ход событий. Лена и её команда осторожно вошли внутрь, всматриваясь в полумрак и держась наготове, чтобы встретить любую угрозу.

Тем временем, Богумир и его бойцы уже почти достигли окраины храма, когда заметили движение среди деревьев. Л’Олонэ и его пираты появились на горизонте, несомненно, направляясь к тому же месту. Зная, что они находятся в численном меньшинстве, Богумир принял решение о неожиданных манёврах. Он раздал последний приказ своим людям рассредоточиться, чтобы окружить приближавшихся пиратов и захватить инициативу в бою. Каждый из бойцов выскользнул из укрытия, как тени, готовые вступить в битву.

Внутри храма Лена поняла, что времени оставалось мало. Она торопливо направлялась к центральной части помещения, где находился старинный сундук, украшенный золотыми инкрустациями и переплетениями. Вокруг него располагались сложные механические ловушки, и каждое её движение должно было быть предельно точным. Её команда напряженно следила за её действиями, готовые защитить Лену любой ценой. Их внимание отвлекли звуки снаружи - первых вспышках сражения между назначенными Богумиром бойцами и пиратами Л’Олонэ.

Стремительность схватки ухудшала положение: шум боевого натиска отдавался в сердцах и умах обоих групп, самой судьбой сплетавшихся в кольцо загадок и опасностей. Лена заставила себя игнорировать звуки и сосредоточилась на задаче. Её руки уверенно двигались по комбинациям механизмов, пока не раздался решающий щелчок. Сундук открылся, и золотое сияние разлилось по помещению, озаряя древний храм ярким светом. Она и её команда замерли на мгновение, не веря в свой успех, но осознавая, что это лишь начало новой борьбы за выживание и право.

Глава 8. . Флотилия четырех капитанов. Часть пять. Артефакт.

Лена достала драгоценный артефакт из сундука – старинный медальон, украшенный драгоценными камнями. Он светился мягким, приятным светом, который наполнял их сердца надеждой. Но радость длилась недолго. Внезапно раздался глухой взрыв, и стены храма затряслись. Каменная пыль и осколки полетели в разные стороны. Команда Лены быстро собралась в круг, защищая её и медальон.

– Уходим, быстро! – крикнула Лена, понимая, что враги приближаются.

Пробираясь через лабиринт древних коридоров, команда слушала отголоски напряжённого сражения за стенами храма. Каждое мгновение могло означать смерть. Лена держала медальон крепко, зная, что успеть выйти вовремя – вопрос жизни и смерти. И все же, каждая секунда тянулась как вечность, и страху не было места.

С последним рывком они выскочили наружу, прямо в гущу битвы. Взрывы тревожно гремели вокруг них, и крики раненых раздирали воздух. В этот момент её взгляд пересёкся с Богумиром, чьи глаза выразили мгновенную решимость. Он понимал цену этого артефакта и был готов защищать его до последнего вздоха.

– За мной! – громко прокричал он, и его боевая группа стремительно вступила в новое сражение, прикрывая отход Лены и её команды к лесу. Собрав последние силы, они прорвались через ряды врагов и скрылись в тени деревьев, зная, что впереди их ждут новые испытания и великая цель, ради которой они готовы пожертвовать всем.

В темноте леса, лишь слабый свет медальона указывал им путь. Лена остановилась на мгновение, глядя на своих спутников, и почувствовала ужасную усталость. Но она знала, что сейчас было не время для отдыха. Она обратилась к своим товарищам, голосом, в котором звучала сталь:

– Мы близки к цели, но расслабляться нельзя. Двигайтесь тихо и внимательно, враг все еще рядом.

Команда, не произнеся ни слова, кивнула и продолжила движение, следуя за Леной. Тишина леса казалась зловещей, каждый треск ветки под ногой отзывался эхом в их сердцах. Вдруг впереди послышался шум бегущей воды. Это был ручей, к которому они стремились. Медальон слегка тлел в руках Лены, как будто чувствовал приближение нужного места.

Добравшись до ручья, они на мгновение остановились. Лена посмотрела на карту, которую они с трудом добыли в старинной библиотеке, и поняла, что они на верном пути. Замаскированная тропа, покрытая густыми кустарниками, вела к таинственному святилищу глубоко в лесу. Это было место, где древние легенды говорили о соединении миров, о месте, где их артефакт должен был выполнить свою судьбу.

Собравшись с силами, команда двинулась дальше по тропе, скрываясь под плотной листвой леса. Каждое их движение было напряженным и выверенным, каждый взгляд был направлен вперед – к великой цели, ради которой они начали этот опасный путь. Тяжело дыша и прихрамывая, они шаг за шагом приближались к свободе и надежде, которую нес медальон.

Лена замедлила шаг, когда впереди показался приглушенный свет, пробивающийся сквозь густые ветви. Она подала сигнал своим спутникам остановиться и тихо присела на корточки, всматриваясь в лесную темноту перед собой. Свет был неестественным, он мерцал и переливался всеми цветами радуги, как будто призывая их к себе. Лена взяла медальон обеими руками и закрыла глаза, чувствуя, как его тепло передается ей. Это место было не просто прибежищем, это был центр древней силы.

Преодолев последние метры густой растительности, команда вышла на небольшую поляну, окруженную древними деревьями. Посередине находился алтарь, покрытый мхом и лианами, но все еще излучавший таинственное сияние. Лена медленно подошла к нему, держа медальон перед собой, и услышала, как её сердца начали биться быстрее. Магия, пропитавшая этот лес, была ощутима как никогда прежде. Слабый ветерок пронесся по поляне, и листья запели тихую мелодию, как будто приветствуя долгожданных гостей.

Лена подняла медальон и осторожно положила его на место в центре алтаря. В этот момент всё вокруг них засияло ярким светом, и тишина леса наполнилась звуками древних заклинаний. Ветра стали сильнее, и земля под ногами задрожала. Вдруг, из медальона вырвался столб света, устремившись в небо, разрывая ночное покрывало. Это было то самое соединение миров, о котором говорили древние легенды. Они стояли на пороге перемен, и каждый из них это знал.

Команда снова собралась вместе, окружив Лену и алтарь. Они чувствовали, как энергия медальона охватывает их, наполняя силой и надеждой. Их долгий путь наконец-то подходил к концу, но не без вызовов. На горизонте появились тени – их враги осознали, что артефакт активирован. "Готовьтесь, – тихо проговорила Лена, – сражение еще не закончено. Мы должны защитить этот момент любой ценой." И они приготовились к последнему бою, осознавая, что теперь их судьба будет решаться здесь и сейчас.

Низкий рык пронесся через поляну, словно предупреждение о надвигающейся опасности. Лена и ее спутники, сжав руки на оружии, встали в круг, защищая алтарь. Над лесом повисло напряжение, и каждый звук казался громче и зловещее. Медальон продолжал сиять, его свет был настолько ярким, что казался живым существом, пульсирующим в унисон с сердцами героев.

Из темноты леса начали вырисовываться фигуры – тени, медленно приближающиеся к поляне. Они были призраками прошлого, стоящими на стороне зла, и в их глазах не было ни капли человечности. Лена вздернула голову и поймала взгляд одного из своих спутников – старого мага, который знал об этом ритуале больше остальных. Он кивнул, и Лена почувствовала прилив решимости. Сдержать врагов было возможно, если правильно использовать магию медальона.

– Мы должны объединить наши силы, – прошептал маг, поднимая руку к небу. Лена последовала его примеру, остальные члены команды сделали то же самое, и сплошная волна энергии вырвалась из их рук, устремляясь к медальону. Свет стало еще ярче, а звуки леса усилились, превращаясь в могучий хор природы. Враги начали отступать, не выдерживая мощи древней силы, но тени не сдавались так легко. Они продолжали наступать, искренне полагая, что смогут прервать ритуал и захватить медальон.

В самый критический момент Лена почувствовала странную уверенность, исходящую из глубин её души. Она поняла, что держит в руках не просто артефакт, а ключ к спасению всех миров. «Мы сможем, – крикнула она своим друзьям, – мы сильнее их!» И, как если бы её слова были заклинанием, магия медальона наполнила их силой и решимостью, готовыми противостоять любой угрозе. Важнейшее сражение разгорелось, и каждый знал, что на этой поляне решается судьба не только их самих, но и всего, что они любили и защищали.

Из-за своего желания добиться могущества любой ценой, они провели запретный ритуал, призывающий темные силы из иных миров. Открытие портала стоило им невообразимой боли и разрушения, но, казалось бы, они достигли своей цели – сгусток черной энергии медленно струился из разлома, наполняя помещение зловещим светом. Однако они не знали, что древние существа, покорившие им эту силу, имели свои собственные планы.

Когда последний из них пал на колени в итоге ритуала, из глаз, носа и ушей потекла черная кровь. Неведомые силы, исполнившие их желание, наложили проклятие на их души. Это проклятие было не просто наказанием за дерзость, а вечным мучением, превращавшим выживших в изуродованных монстров. Они начали изменяться, их тела и разум поддавались кошмарному преображению, ломая прежние личности и наполняя их тьмой и ужасом.

Они не сразу осознали весь размах происходящего. Вначале это были лишь слабые боли, кажущиеся последствиями необычного стресса, но вскоре их кожа начала покрываться шрамами и язвами. Их пальцы удлинялись, скрючиваясь в когти, а глаза затянулись сверхъестественным, красным сиянием. Постепенно, каждой клеточкой своего существа, они понимали, что новая жизнь не принесет им обещанного могущества. Вместо этого проклятие делало их рабами собственных страхов и отчаяния.

Они больше не могли выдержать свет дня – он жег их тело как раскаленный металл. Оставшись в тьме, они превратились в ужасные создания, которых боялись даже самые отчаянные скрывающиеся в ночи. Вопли страдания и звериный рык теперь были их единственными способами коммуникации. Чем дольше длилось их проклятие, тем сильнее они теряли человеческое обличье и становились злобными исчадиями, стремящимися только к разрушению и хаосу. А портал, призванный принести могущество, навсегда остался непроницаемыми воротами в ад, оставив их в мире, где свет больше не приносил спасения.

Алекс отхлебнул из своего бурдюка, тем самым давая понять, что он закончил свой душераздирающий рассказ о том, как жажда артефактов и золота, прокляло их и сделало навсегда пленниками медальона. Да, они привыкли к свету, научились превращаться обратно в людей, но это не отменяло того, что они прокляты на столетия и воспоминания о людях, что были убиты в той погоне за наживой, только ухудшало ситуацию.

Глава 9. Сговор.

*флэшбек*

Тяжелые три года Алексу Доолану пришлось притворяться возлюбленным Кэти Ким, чтобы втереться в доверие к комманданте. Три года фальшивых улыбок, напускной нежности и шепота признаний под звездным небом.

–Ты – моя единственная, Кэти, – клялся он, обнимая ее у борта корабля, в то время как в голове роились мысли о сокровищах и власти. – Без тебя жизнь не имеет смысла, – говорил он, глядя ей в глаза, а сам просчитывал каждый шаг, приближаясь к цели.

– Помнишь, как мы впервые встретились, Алекс? – шептала она, прижимаясь к нему, а он с трудом сдерживал отвращение

– Это был просто спектакль, Кэти, – думал Алекс, глядя на ее удаляющуюся фигуру. Он помнил, как впервые увидел ее, наивную и доверчивую, дочь комманданте, ключ к его свободе. Он должен был очаровать ее, заставить поверить в его любовь, чтобы получить доступ к секретам ее отца. И он преуспел. Он стал ее тенью, ее доверенным лицом, тем, кому она рассказывала все свои тайны.

–Я люблю тебя больше жизни, Алекс, – говорила она, а он все глубже погружался в свою ложь.

*конец флэшбека *

Алекс стер с лица улыбку, словно смыл грим после долгого и изнурительного спектакля. В его глазах больше нет и следа притворной нежности, только холодный, расчетливый блеск. Он смотрит на Кэти темным, непроницаемым взглядом, взглядом хищника, наконец-то получившего свою добычу.

– Хватит, Кэти, – сказал он, и в его голосе не было и намека на прежнюю мягкость.

Вздрагивая, Кэти отступила на шаг, словно от пощечины. Недоумение, страх и медленно осознание предательства читаются в ее глазах. Она пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Алекс жестом приказывает своим матросам. Те, до этого незаметные, словно тени, оживают и быстро окружают Кэти.

– Что ты делаешь, Алекс? – прошептала она, в ее голосе уже были слышны нотки отчаяния. Но Алекс молчал. Он наблюдал, как ее хватают, как она пытается вырваться, как ее уводят вниз, в темные недра корабля. В последний раз, обернувшись, она смотрит на него, в ее глазах плещется боль и вопрос, на который он никогда не даст ответа.

Матросы запирают ее в темнице, и звук захлопнувшегося замка отзывается гулким эхом по всему кораблю, знаменуя собой конец спектакля и начало новой игры, где ставки гораздо выше, а награда – власть и богатство. Алекс Доолан не оглядывается. Он идет к капитанскому мостику, его взгляд устремлен вдаль, туда, где его ждет цель, ради которой он и затеял весь этот фарс.

- мы должны связаться с господином л’Олонэ, - осведомил капитана Астер, после того как убедился, что палуба пуста. Голос его был тихим, но в нем чувствовалась неприкрытая сталь. Капитан Астер, старый морской волк с лицом, изрезанным шрамами и опытом, кивнул, не отрывая взгляда от Алекса Доолана, стоявшего у штурвала. Доолан, казалось, не замечал ничего вокруг, сосредоточившись исключительно на управлении кораблем.

- Сделай это немедленно, Астер. И убедись, что сообщение защищено, как никогда прежде. Если хоть слово просочится наружу, я лично скормлю тебя акулам, - прорычал капитан, его слова были словно лед, обжигающие своим холодом. Астер склонил голову и быстро скрылся в каюте радиста. На палубе остался только капитан, в своей собственной мрачной думе. Капитан чувствовал, как напряжение сгущается в воздухе, словно перед грозой. Он подозревал, что этот рейс станет для них последним. Слишком многое было поставлено на карту, слишком много людей знали правду.

Денис, появившись из каюты радиста, посмотрел на капитана, его глаза, обычно полные веселья, сейчас были холодными и непроницаемыми.

- Капитан, курс выверен. Мы приближаемся к зоне нашей операции. - В его голосе не было ни капли сожаления, лишь ледяная решимость.

Капитан, понимая, что обратного пути нет, тяжело вздохнул. - Тогда пусть Господь будет милостив к нашим душам, Денис. Потому что милости людей нам не видать.

Денис лишь кивнул, снова отправляясь в рубк. Ветер усиливался, волны становились все выше, бросая корабль из стороны в сторону. Денис вернулся, через некоторое время, его лицо было бледным, но спокойным.

- Сообщение отправлено, капитан. Получен подтверждающий ответ. Л'Олонэ ждет нас в условленном месте. - Капитан не произнес ни слова, но в его глазах промелькнуло облегчение. Одна часть плана была выполнена.

Небо над ними затянуло темными тучами, предвещая шторм. Капитан поднял воротник своего плаща, словно пытаясь укрыться не только от надвигающейся непогоды, но и от невидимой угрозы, витавшей в воздухе. Он чувствовал, как дрожит под ногами палуба, как скрипит мачта, будто умоляя о пощаде. Но корабль продолжал неумолимо двигаться вперед, к своей роковой цели.

Вдали показался темный силуэт острова, окутанный пеленой тумана. Это было то самое место, точка невозврата. Капитан посмотрел на Дениса, на Астера, и увидел в их глазах ту же решимость, что и в своей душе. Они были готовы. Готовы к последнему бою, к последней игре, к последней надежде. И когда корабль вошел в тихую бухту, скрытую от посторонних глаз, капитан понял, что их приключение только начинается.

Глава 10. Буря.

Кэти вдруг услышала тихий скрип двери. Инстинктивно напряглась, готовясь к худшему. В камеру вошел Алекс. Его лицо было бледным, глаза метали молнии. В руках он держал факел, отбрасывающий зловещие тени на стены.

- Кэти, - прошептал он, его голос дрожал. - Пойми меня. Я проклят, а Л'Олонэ знает как снять проклятье, которому подвержены мы с командой, но он отказался раскрыть секрет, пока мы не выполним условия, ты ключ, к нашему спасению.

Кэти молчала, не сводя с него глаз. В ее взгляде читались презрение и ненависть. Она не верила ни единому его слову. Слишком много боли он ей причинил. Слишком глубока была рана.

- Он заставил меня, - продолжал Алекс, опираясь о темную стену камеры. - Я должен был это сделать.

- Ложь, - выплюнула Кэти, ее голос был полон яда. - Ты сам этого хотел. Ты всегда мечтал о богатстве и власти. А я была лишь пешкой в твоей игре.

Алекс тяжело дышал, сжимая и разжимая кулаки. Огонь факела плясал на его лице, искажая черты и делая его похожим на безумца. Он смотрел на Кэти, лежащую на полу, и в его глазах мелькнула тень раскаяния, тут же сменившаяся отчаянием.

– Ты не понимаешь, Кэти! – крикнул он, его голос сорвался. – Это не я! Это проклятье! Оно заставляет меня делать ужасные вещи. Я не хотел причинять тебе боль, я клянусь!

Кэти поднялась на ноги, отряхивая грязное платье. Страх в ее глазах постепенно сменялся решимостью. Она больше не позволит ему сломить себя.

– Проклятье? – усмехнулась она. – Ты всегда был таким, Алекс. Алчным и жестоким. Не прячься за мистическими оправданиями. Ты сам выбрал этот путь. Ты сам предал меня и свою семью. Твой отец, Аластор, был бы в ужасе от того, во что ты превратился. Ты опозорил его имя!

Алекс отшатнулся, словно получив пощечину. Упоминание об отце задело его за живое. Аластор был для него героем, образцом чести и справедливости. Осознание того, что он предал его идеалы, жгло его изнутри сильнее любого проклятья.

– Не смей говорить о нем! – прорычал Алекс, его глаза наполнились яростью. – Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти! Ты не знаешь, какие жертвы я принес!

– Жертвы? – Кэти горько рассмеялась. – Ты принес в жертву мою любовь, мою веру, мою жизнь! Ты продал свою душу за золото и славу!

– Золото и слава, говоришь? – Алекс сплюнул на землю, поворачиваясь к выходу из темницы. – Да ты понятия не имеешь, чего стоит власть. И уж тем более, не понимаешь, что я делаю это ради нас всех!

В этот момент в коридоре раздался властный голос, прорезающий тишину:

– Капитан!

Мгновение спустя в дверном проеме появился широкоплечий мужчина в морской форме, его лицо было обеспокоено

– Капитан Алекс, на горизонте буря! Поднимитесь на палубу!

Стиснув зубы, Алекс отвернулся и быстрым шагом направился к выходу. Буря на море всегда была для него испытанием, шансом доказать свою силу и мужество. Но сейчас, в его душе бушевала буря гораздо сильнее и опаснее. Он чувствовал, что его мир, построенный на лжи и предательстве, вот-вот рухнет.

Ярость вскипела в Алексе, словно лава в жерле вулкана. Слова Кэти, словно кинжалы, вонзались в самое сердце, обнажая гнойник его тщеславия и вины. Он не мог больше выносить ее презрения, ее правды, столь жестокой и нелицеприятной. Внезапно, словно повинуясь безумному импульсу, он резко повернулся, схватил кинжал, висевший у него на поясе, и с диким рыком швырнул его в сторону Кэти. Лезвие, блеснув в отсветах факела, рассекло воздух, оставляя за собой тонкий свистящий звук.

Кэти вскрикнула, инстинктивно пригнувшись к полу. Время словно замедлилось. Она видела, как кинжал, вращаясь, приближается к ней. Холодный ужас парализовал ее, лишая возможности двигаться. Она закрыла глаза, готовясь к неминуемой боли, к смерти. Но боль не пришла. Открыв глаза, Кэти увидела, что кинжал вонзился в стену над ее головой, в нескольких сантиметрах от нее. Сердце бешено колотилось, словно птица в клетке. Она чувствовала, как по щекам текут слезы, смешиваясь с грязью и потом. Ее тело била крупная дрожь.

Алекс замер у входа, осознав, что едва не совершил. Ужас отразился на его лице. Он опустил факел, и тени снова сгустились вокруг него, делая его похожим на загнанного зверя. Он не хотел ее убивать. Никогда. Он просто хотел заглушить ее голос, который мучил его, терзал его совесть. Но вместо этого он едва не лишил ее жизни.

– Кэти… – прошептал он, его голос был полон раскаяния и отчаяния. – Я… я не хотел… Прости меня…

Кэти молчала, уткнувшись лицом в грязный пол. Слова Алекса не имели для нее никакого значения. Он перешел черту. Он показал ей, насколько глубоко он пал, насколько он безумен и опасен. Она больше не верила ему. Она больше не любила его. В ее сердце осталась лишь пустота, заполненная обидой и болью. Она подняла голову и посмотрела на Алекса. В ее взгляде не было ни страха, ни ненависти. Лишь ледяное безразличие. И это было самым страшным для него.

Покидая темницу, Алекс слышал за спиной лишь ее злобный шепот:

-Проклятье… оно всегда будет с тобой, катись к Дейви Джонсу, Доолан.

Поднимаясь по скрипучей трапке на палубу, Алекс оставил позади смрад и сырость темницы, но не тяжесть в сердце. С каждым шагом он ощущал, как ярость, клокотавшая внутри, уступает место леденящему душу страху. Страх этот был не перед стихией, надвигающейся свинцовой громадой на горизонте, а перед самим собой, перед тем, во что он превратился.

Шторм обрушился на судно с яростью разъяренного зверя. Волны, вздымаясь до небес, обрушивались на палубу, грозя смыть все живое в бездну. Ветер, словно тысяча демонов, рвал паруса, свистел в снастях, и выл, заглушая крики команды. Моряки, насквозь промокшие и измученные, отчаянно боролись за выживание, цепляясь за канаты и молясь о спасении.

Алекс, крепко вцепившись в штурвал, ощутил, как буря проникает в него, сливаясь с бурей в его душе. Ярость волн, безжалостность ветра – все это было отражением его собственного внутреннего хаоса. Он смотрел в черную бездну, поглощающую корабль, и видел в ней отражение своей собственной тьмы.

Собрав остатки воли, Алекс закричал, пытаясь перекрыть вой шторма:

– Держать курс! Все наверх! Задраить люки! Мы выстоим!

Его голос, хриплый и надломленный, все же прозвучал достаточно уверенно, чтобы вселить надежду в сердца измученных моряков. Он знал, что сейчас, как никогда, он должен быть капитаном, должен вести свой корабль сквозь бурю, должен доказать себе и своей команде, что еще не потерян окончательно.

Борьба со стихией длилась бесконечно долгие часы. Каждая минута казалась вечностью, каждая волна – последней. Алекс чувствовал, как силы покидают его, как усталость сковывает тело, но он не сдавался. Образ матери, ее любящий взгляд, всплывал в памяти, давая новые силы. Он не мог позволить себе сломаться, не мог предать тех, кто верил в него.

Буря не просто бушевала – она играла с кораблем, как кошка с мышкой, то вздымая его на гребень чудовищной волны, открывая бездну под килем, то бросая в ледяную пропасть, где казалось, что сейчас сомкнется водная могила. Ветер, свирепый и беспощадный, рвал паруса в клочья, словно старые тряпки, и с воем проносился по палубе, сбивая с ног даже самых опытных моряков. Брызги соленой воды, смешанные с дождем, обжигали лицо, словно тысячи иголок, не давая сосредоточиться.

Алекс крепко вцепился в штурвал, чувствуя, как каждая косточка в руках ноет от напряжения. Он видел, как лица его команды, измученные и бледные, то и дело скрывались за валами воды, но знал, что они держатся, что верят в него. Эта вера была его главной опорой, его щитом в этой адской битве. Он кричал команды, перекрывая вой ветра, стараясь сохранить хладнокровие и точность в каждом слове, зная, что от каждого его решения зависит их жизнь.

Корабль стонал и скрипел под натиском стихии, казалось, еще немного, и он не выдержит, развалится на части. Алекс чувствовал каждый удар волны по корпусу, каждый треск мачты, словно это происходило с ним самим. Он молился всем известным и неизвестным богам, прося о пощаде, о спасении для себя и своей команды. Но молитвы тонули в реве шторма, казались бессмысленными в этой хаотичной пляске смерти.

И все же, сквозь отчаяние и усталость, в нем теплилась надежда. Надежда, подпитываемая воспоминаниями о доме, о родных и близких, о той жизни, которую он еще надеялся увидеть. Эта надежда заставляла его двигаться дальше, не сгибаться под ударами судьбы, бороться до последнего вздоха. Он знал, что сдаться – значит предать себя, предать свою команду, предать все, во что он верил.

Глава 11. Предательство.

И вот, когда казалось, что сил больше нет, когда отчаяние готово было захлестнуть с головой, горизонт вдруг посветлел. Сквозь клочья туч пробились первые лучи солнца, окрашивая вздыбленные волны в багряные тона. Шторм начал стихать, ветер терял свою ярость, словно выдохся в безумной схватке. Алекс почувствовал, как напряжение постепенно покидает его тело, уступая место изнуряющей усталости.

Он продолжал крепко держать штурвал, пока корабль, израненный и потрепанный, не начал уверенно рассекать уже не столь грозные волны. Моряки, обессиленные, но живые, выползали на палубу, с изумлением вглядываясь в просветлевшее небо. В их глазах читалось не только облегчение, но и восхищение своим капитаном, человеком, который сумел провести их сквозь ад.

Алекс опустил взгляд на свои руки, все еще сжимавшие штурвал. Они дрожали от усталости, но в то же время чувствовались сильными и уверенными. Он посмотрел на свою команду, на этих измученных, но непоколебимых людей, и почувствовал гордость. Гордость за то, что они выстояли, за то, что не сломались под натиском стихии, за то, что верили в него.

Солнце, поднимаясь все выше, озаряло палубу, высушивая промокшую одежду и согревая озябшие тела. Шторм отступил, оставив после себя лишь шлейф воспоминаний о пережитом ужасе и о непоколебимой силе человеческого духа. Алекс отпустил штурвал и, опершись на него, с облегчением вздохнул. Буря утихла не только снаружи, но и внутри него. Он снова был капитаном своего корабля, капитаном своей жизни.

Впереди, словно зловещее предзнаменование, виднелась проклятая земля. Старый, обветшалый маяк, словно костлявый палец, указывал в небо, а легенды гласили, что в нем обитал призрак безумного моряка, навечно привязанного к этим скалам. Именно там, в тени проклятого маяка, ждал Л’Олонэ. Именно там должна была произойти сделка с ним, сделка, которая могла либо возвысить Алекса и его команду до небывалых высот, либо обрушить их в бездну.

Напряжение снова начало нарастать, словно перед новой бурей. Атмосфера облегчения после пережитого шторма сменилась тревожным ожиданием. Моряки перешептывались, бросая опасливые взгляды на мрачный берег. Легенды о проклятой земле и призраке маяка были хорошо известны каждому, и даже самые отчаянные пираты чувствовали легкий озноб.

Алекс молча наблюдал за приближающимся берегом. В его глазах не было ни страха, ни сомнения, лишь холодный расчет и решимость. Он знал, что эта сделка — их шанс. Шанс вырваться из нищеты и бесславия, шанс доказать свою силу и заявить о себе во весь голос. Он не позволит каким-то суевериям или призракам встать у него на пути.

Корабль медленно приближался к берегу, осторожно лавируя между острыми скалами. Алекс отдал команду спустить шлюпку. Он сам, вместе с несколькими самыми надежными моряками, отправится на переговоры. Он должен увидеть Доолана своими глазами, почувствовать его намерения, оценить риски. И если сделка окажется невыгодной или опасной, он недрогнувшей рукой отдаст приказ к отступлению.

Шлюпка коснулась песчаного берега. Алекс выпрыгнул на сушу, чувствуя под ногами холодный, сырой песок. Он поднял голову и посмотрел на маяк. Мрачная, зловещая громада, словно вызов судьбе. Он глубоко вздохнул и двинулся вперед, вглубь проклятой земли, навстречу своей судьбе.

Тяжелые шаги Алекса эхом отдавались в тишине. За ним, с оружием наготове, двигались его верные люди, готовые отдать жизнь за своего капитана. Место было действительно жутким: искривленные деревья, словно скрюченные в предсмертной агонии, цеплялись корявыми ветвями за небо, а под ногами хлюпала вязкая жижа, источающая запах гнили и разложения. Казалось, сама земля здесь пропитана смертью и страданием.

Вскоре между деревьями показался тусклый огонь. По мере приближения стало видно несколько фигур, сидящих вокруг костра. В их отблесках блестело оружие и виднелись напряженные лица. Л’Олонэ ждал. Алекс остановился в нескольких шагах от костра, пристально вглядываясь в главаря контрабандистов. Тот был крупным, жилистым мужчиной с пронзительным взглядом и шрамом, пересекающим всю щеку. В его глазах читалась усталость и цинизм, но и какая-то хищная настороженность.

— Л’Олонэ, — прорычал Доолан, не вставая с места. Его голос был хриплым и прокуренным.

— Я ждал тебя.

Алекс кивнул, не проявляя ни малейшего признака уважения или страха.

— Доолан. Мы пришли к соглашению.

Напряжение сгустилось до предела. Моряки Алекса и люди Л’Олонэ напряженно следили друг за другом, готовые в любой момент вцепиться в глотки. Тишину нарушало лишь потрескивание костра и шум прибоя. Алекс и Доолан скрестили взгляды, пытаясь прочитать мысли друг друга. В этот момент решалась судьба не только их жизней, но и жизней их команд. Сделка должна была состояться здесь и сейчас, в тени проклятого маяка, на краю земли, где правили смерть и безумие.

— Девчонка здесь? — прорычал Л’Олонэ, не отрывая взгляда от Доолана.

— Да, в тюрьме, как и договаривались, — ответил Доолан, сплюнув на землю. — Не думал, что ты и вправду придешь. Слышал, у вас там не все гладко.

Л’Олонэ кивнул своим людям. Из тени выступили двое моряков, волоча за собой тяжелый сундук. Крышка с лязгом откинулась, являя взору золото, сверкающее в отблесках пламени. Рядом с сундуком положили запечатанный том в кожаном переплете.

— «Ролан Седовлас — проклятия семи королевств». Самая полная книга о проклятьях, — произнес Л’Олонэ, подчеркивая каждое слово. — Как и было обещано. Теперь ваша очередь.

Доолан кивнул, не отрывая взгляда от книги. Он жадно выхватил ее из рук моряков Л’Олонэ словно боялся, что он передумает. Тяжелый фолиант оказался именно тем, что он искал — древняя карта, ведущая к легендарному городу Ал’Оран.

Договорившись, Доолан дал знак, и его команда приволокла девушку. Она сопротивлялась, но силы были неравны. Л’Олонэ наблюдал за происходящим с холодной усмешкой. Эта девчонка — будет козырем в его рукаве. Доолан знал, что Л’Олонэ не оставит ее в живых, как только получит ее. Но Доолан не заботился о ее судьбе. Главное — получить то, что ему нужно.

Кэти Ким отчаянно цеплялась за каждый обломок реальности, за каждую песчинку ускользающей надежды. Ее глаза метали молнии в Доолана, но тот лишь ухмылялся в ответ. Когда сильные руки команды подняли ее в воздух, Кэти закричала, ее голос звенел от ужаса и ярости. Она брыкалась, пыталась вырваться, но их хватка была железной. Слезы градом катились по ее щекам, смешиваясь с грязью и пылью.

— Пожалуйста, не надо! Что вам нужно? — молила она, но ее слова тонули в свисте ветра и злорадном смехе пиратов. Л’Олонэ, словно каменный истукан, наблюдал за ее муками, и в его глазах не было ни капли сочувствия. Кэти знала, что ее жизнь висит на волоске, что она — лишь инструмент в грязной игре. Но она не сдавалась, продолжала отчаянно бороться, пока ее не затащили на борт корабля, увозящего ее в неизвестность.

Открыв Книгу, из нее выпал какой-то листок. Подняв ее он начал ее читать:

— Если ты читаешь это, значит, я уже мертв, — начиналось послание, которое было в сундуке. Доолан нахмурился, почерк, на письме был ему знаком, его восторг слегка померк. Л’Олонэ не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить портовый город и наш план провалится. И он передаст тебе фальшивую книгу. Я в этом уверен. Я спрятал ключ. Я узнал о вашем соглашении. Он не откроет сундук с ружьями, хоть это и малое, что я мог сделать. Я надеюсь жертва которую ты собираешься принести, того стоила, сын, и ты излечишься от проклятия.

Доолан перечитал послание несколько раз, пытаясь понять его смысл. Что за ключ? Какое спасение? Он ожидал увидеть координаты тайника или шифр к сокровищу, а получил какую-то бессмысленную загадку. Но что-то в тоне письма, в аккуратности почерка, говорило о том, что это не бред сумасшедшей. В словах чувствовалась твердость и уверенность, словно отец был убежден в том, что его послание дойдет до нужного человека.

Жадность и любопытство вступили в схватку в душе Доолана. С одной стороны, у него была карта, ведущая к сокровищу. С другой — загадочное послание, обещающее нечто большее. Он посмотрел на горизонт, где корабль Л’Олонэ медленно исчезал в дымке. У него было время. Время, чтобы решить, каким путем следовать. И Доолан знал, что он выберет оба. Сокровище ацтеков — это его приоритет, но он обязательно найдет и этот «ключ». Ведь кто знает, какие тайны он скрывает?

Глава 12. Отчаянье.

Доолан скомкал письмо в руке, его лицо исказила гримаса ярости. Л’Олонэ, этот грязный пес, попытался его обмануть! Но как? Когда? Его взгляд метнулся к книге, лежащей на песке. Он открыл ее наугад и пробежал глазами по строкам. Ничего подозрительного. Лишь длинные, витиеватые описания проклятий и ритуалов. Но что, если истина скрыта между строк? Или в самом переплете?

Не теряя времени, Доолан позвал своего помощника, Астера.

— Разбери книгу по листам, проверь каждый уголок переплета. Ищи тайники, знаки, что угодно! — скомандовал он, не отрывая взгляда от удаляющегося корабля Л’Олонэ.

Астер кивнул и принялся за работу, с хирургической точностью отслаивая страницы, прощупывая каждый миллиметр кожи.

Пока Астер возился с книгой, Доолан направился к сундуку с золотом. Он с подозрением оглядел его, словно тот мог заговорить и выдать коварный замысел Л’Олонэ. Но золото было настоящим, тяжелым, сверкающим в лучах заходящего солнца. Он зачерпнул пригоршню и позволил монетам просыпаться сквозь пальцы. Иллюзия богатства была сильна, но тревога не отпускала.

Алекса всегда учили, что доверять нельзя никому, особенно когда речь идет о пиратах. Простая проверка на вес и блеск его не устраивала. Он вспомнил старинный метод, которому его научил старый алхимик в Глэдо. Доолан достал из кармана небольшое кресало и кремень. Выбрав самую крупную монету, он положил ее на плоский камень и несколько раз ударил кремнем. Искра, вылетевшая из-под кресала, должна была оставить на настоящем золоте едва заметную отметину, но фальшивка выдала бы себя черным следом.

Сердце Доолана ухнуло вниз. На монете, там, где скользнула искра, проступила предательская черная полоса. Это была подделка! Л’Олонэ, мерзавец, подсунул ему сундук с медными кругляками, покрытыми тонким слоем золота. Ярость захлестнула Доолана с новой силой. Он схватил сундук и с силой перевернул его. Фальшивые монеты рассыпались по песку, как осколки разбитой надежды.

Доолан стоял, тяжело дыша, среди рассыпанного по песку фальшивого золота. Ярость клокотала в нем, требуя выхода. Он оглянулся на Астера, все еще корпевшего над книгой. Нет, сейчас не время. Разбираться с предательством Л’Олонэ нужно будет позже, когда они выберутся отсюда. Сейчас главное – выбраться живыми.

Собрав волю в кулак, Доолан глубоко вздохнул и подошел к Астеру.

– Все кончено, нужно уходить, – сказал он, стараясь не выдать своего состояния.

Астер поднял голову, его глаза блестели от возбуждения.

– Я почти закончил! Еще немного, и мы узнаем секрет этой книги!

Доолан сжал кулаки. У него не было времени на уговоры. Он схватил Астера за руку и потащил за собой.

– Книга подождет! У нас проблемы! – Астер сопротивлялся, но Доолан был сильнее.

Внезапно тишину нарушили глухие раскаты пушечных залпов. Доолан замер, прислушиваясь. Звуки доносились со стороны моря, становясь все громче и отчетливее. Инстинкт подсказал ему беду, и он бросился к берегу, заслоняя глаза от слепящего солнца.

Картина, представшая перед ним, повергла его в ужас. Флотилия Л’Олонэ, словно стая голодных волков, набросилась на его единственный корабль, стоящий на якоре. Огненные шары летели в борта, разрывая дерево в щепки. Клубы черного дыма поднимались к небу, застилая горизонт. Его люди, застигнутые врасплох, отчаянно пытались дать отпор, но силы были неравны.

Доолан сжал кулаки до побелевших костяшек. Ярость и отчаяние боролись в его груди. Он был предан, обманут, ограблен. Но больше всего его терзала беспомощность. Он ничего не мог сделать, лишь наблюдать, как гибнет его корабль, как гибнут его люди.

Астер, услышав стрельбу, выронил книгу и подбежал к Доолану. В его глазах читался тот же ужас, что и в глазах его капитана. Они оба понимали, что это конец. Конец их планам, конец их богатству, конец их власти. Единственное, что им оставалось, – это бежать, спасать свои жизни. Но даже бегство не гарантировало им спасения. Л’Олонэ не оставит их в живых.

Они углубились в густые заросли джунглей, надеясь найти укрытие. Доолан чувствовал на себе взгляды невидимых глаз. Остров словно дышал, наблюдая за ними.

– Нам нужно найти безопасное место, где можно передохнуть и обдумать наши дальнейшие действия, – прошептал Доолан, оглядываясь по сторонам. Астер молчал, все еще обиженный тем, что его оторвали от книги. Но даже он чувствовал нависшую над ними опасность.

Они продолжали продвигаться вперед, пока не наткнулись на небольшую пещеру, скрытую за густыми лианами. Это было лучшее место, которое они могли найти в данный момент. Доолан отдернул лианы и жестом пригласил Астера внутрь. В пещере было темно и сыро, но по крайней мере, их не было видно с внешней стороны. Доолан достал из своего рюкзака огниво и кремень, и через несколько минут в пещере заплясал маленький огонек, отгоняя мрак и позволяя разглядеть их новое убежище. Впереди их ждала ночь, полная тревог и неизвестности. И вопрос, как отомстить Л'Олонэ.

Доолан окинул взглядом Астера. Тот сидел, поджав колени к груди, и угрюмо смотрел в огонь. Доолан понимал его разочарование. Книга была их единственной надеждой разбогатеть, найти то, что они так долго искали. Но Л'Олонэ… Он предал их, оставив на острове, кишащем дикими зверями и, возможно, чем-то куда более опасным.

– Астер, – тихо сказал Доолан, – Я знаю, тебе обидно. Но сейчас не время для обид. Нам нужно держаться вместе, если мы хотим выбраться отсюда живыми. Мы не знаем, что нас ждет впереди, но мы должны быть готовы ко всему.

Астер вздохнул и поднял на Доолана глаза. Я понимаю, – пробормотал он, – Просто… мы так близко были к разгадке.

Доолан присел рядом с ним и положил руку ему на плечо.

–У нас еще будет шанс, Астер. Мы вернемся за этой книгой, когда разберемся с Л'Олонэ. Обещаю.

В глазах Астера мелькнула надежда. Он кивнул, и Доолан почувствовал, что лед между ними начал таять. Они молча сидели у огня, каждый погруженный в свои мысли. В джунглях за стенами пещеры слышались странные шорохи и крики, заставляющие их вздрагивать. Но огонь давал им чувство безопасности, пусть и иллюзорное.

Доолан знал, что ночь будет долгой. Ему нужно было составить план, как им выбраться с острова и как отомстить Л'Олонэ за предательство. Месть – это то, что сейчас грело его сильнее, чем огонь в пещере. Он заставит Л'Олонэ пожалеть о том, что он сделал. Он заставит его заплатить за все.

Следующее утро встретило их тишиной. Солнце пробивалось сквозь лианы, рисуя причудливые узоры на стенах пещеры. Доолан проснулся первым, накинул плащ и выглянул наружу. Все было спокойно. Лишь птицы пели свои утренние песни, и где-то вдалеке слышался плеск воды. Он вернулся в пещеру и разбудил Астера.

– Пора, – сказал Доолан. – Нужно найти способ выбраться отсюда.

Тем временем в портовом городе. Команданте Богумир Ким осматривал обломки своего города, после нападения Л'Олонэ. Дым еще вился над обугленными остовами домов, словно погребальный саван, накинутый на бездыханное тело. На лицах немногих уцелевших жителей читались отчаяние и страх, смешанные с глухой злобой. Он видел это в их потухших глазах, в сжатых кулаках, в каждом судорожном вздохе. Л'Олонэ… Одно только имя этого проклятого пирата повергало в дрожь даже самых закаленных солдат.

Богумир прошел мимо покореженных лавок, мимо обгоревших досок, когда-то бывших добротными домами. Под ногами хрустело битое стекло, обломки черепицы и нечто еще, что лучше было не рассматривать. Запах гари въелся в легкие, отравляя каждый вдох. Он видел, как несколько женщин рыдали над телами, укрытыми лохмотьями ткани. Их рыдания были тихими, без надрыва, словно слезы уже иссякли, оставив лишь пустую оболочку горя.

Он приказал собрать всех оставшихся в живых на главной площади. Нужно было что-то предпринять, вдохнуть в них надежду, укрепить дух. Но как это сделать, когда сам чувствуешь, что силы покидают тебя? Он знал, что Л'Олонэ рано или поздно вернется, и город не выдержит еще одного такого удара. Не хватало людей, оружия, припасов. Помощи ждать было неоткуда – столица была занята своими проблемами, утопая в дворцовых интригах и политических распрях.

Взобравшись на уцелевшую часть помоста, Богумир обвел взглядом собравшихся. Лица, полные боли и отчаяния. Он закашлялся, пытаясь прочистить горло.

– Люди мои! – начал он, и его голос, несмотря на попытки, звучал хрипло и устало. "Мы пережили страшную ночь. Мы потеряли многое, но не потеряли главное – надежду! Мы отстроим наш город заново! Мы залечим раны! Мы отомстим Л'Олонэ за все, что он нам причинил!

Его слова, словно искры, упали на сухую землю отчаяния. В глазах некоторых появилась искра надежды, кто-то кивнул в знак согласия. Богумир знал, что предстоит тяжелая работа, что путь к восстановлению будет долгим и тернистым. Но он был готов идти по нему вместе со своим народом, плечом к плечу, до конца. Потому что он был Команданте, и его долг – защищать свой город, во что бы то ни стало.

Он понимал, что одних слов недостаточно. Людям нужна конкретная цель, план действий.

– Завтра с рассветом начинаем разбор завалов, – продолжил Богумир, голос его становился тверже. – Каждый должен внести свой вклад. Мужчины – расчищают улицы, женщины – помогают раненым и готовят еду. Дети… дети пусть собирают уцелевшие вещи и относят их в церковь.

Он видел, как в толпе переглядываются, как шепчутся. Не все верили в его слова, не все были готовы снова взяться за работу. Но он не сдавался. Богумир спустился с помоста и подошел к женщине, которая безутешно рыдала, обнимая тело. Он присел рядом, положил руку ей на плечо.

– Я понимаю твою боль, – сказал он тихо. Но жизнь продолжается. Ради памяти тех, кто ушел, мы должны двигаться дальше.

Женщина подняла на него заплаканные глаза. В них была не только скорбь, но и слабое мерцание решимости. Она кивнула, вытерла слезы и встала. Богумир знал, что это только начало. Что еще предстоит убедить многих, но он верил в свой народ. Верил в их стойкость и умение возрождаться из пепла.

Вечером, сидя в полуразрушенном здании ратуши, Богумир рассматривал карту города. Ему доложили о количестве оставшихся припасов, оружия и людей. Цифры были неутешительными. Но он не мог позволить себе отчаяться. Он должен был найти способ защитить город от следующего нападения. В голове роились мысли, планы, стратегии. Он знал, что время работает против него. Л'Олонэ не станет ждать.

Он продолжал думать, чертить схемы на полях карты, пока усталость не взяла свое. Заснул прямо на столе, положив голову на сложенные руки. Во сне он видел Кэти, улыбающуюся и беззаботную. Она, маленькая, бежала к нему навстречу, и он протягивал руки, чтобы обнять ее. Но в последний момент она исчезала, растворяясь в дыму и пепле. Богумир проснулся в холодном поту, с тяжелым предчувствием в сердце. Лишь бы она была в безопасности. Лишь бы Алекс успел ее спасти. Он не мог позволить себе потерять её. Но как же он ошибался...

Глава 13. Боль.

Л’Олонэ зашел в камеру, где держали дочь злейшего врага Богумира Кима — Кэти Ким. Она была в порванном платье. Глядя на ее оголенные части тела, им начал овладевать животный инстинкт, захотелось взять ее. Ярость, копившаяся годами, обретала сейчас плоть и кровь. Кэти — символ поражения и бессилия Богумира, стояла перед ним, трепеща, как пойманная в клетку птица. Он ощущал, как внутри него борются два человека: жестокий пират, жаждущий мести, и мужчина, способный на сострадание. Но сейчас верх одерживал первый.

Он сделал шаг вперед. Кэти отшатнулась, прижавшись спиной к холодной каменной стене. В ее глазах застыл ужас, но вместе с тем и какое-то странное, отчаянное смирение. Л’Олонэ приблизился еще. Она закрыла глаза, словно готовясь к худшему. Он протянул руку и грубо схватил ее за подбородок, заставляя поднять голову.

Взгляд Л’Олонэ был полон ярости и презрения. Он изучал ее лицо, пытаясь найти в нем хоть какое-то сходство с отцом, с тем, кто когда-то нанес ему смертельную обиду. Но видел лишь испуганную, хрупкую девушку, невинную жертву многолетней вражды.

Его поцелуй был грубым и властным, лишенным всякой нежности. Кэти пыталась вырваться, но силы были неравны. Л’Олонэ сжимал ее подбородок, не позволяя отвернуться. Углублял поцелуй до тех пор, пока она не почувствовала привкус крови на губах. Затем его руки скользнули вниз, к ее груди. Он грубо сжал ее, вызывая болезненный стон. Кэти зажмурилась, стараясь отключиться от происходящего, убежать в мир грез, где нет ни пиратов, ни мести, ни боли.

Но реальность была жестокой и неотвратимой. Она чувствовала, как Л’Олонэ разрывает остатки ее платья, как надрывно трещит ткань, как холодный воздух касается ее кожи, сковывая. Страх парализовал ее, лишил воли к сопротивлению. Она стояла, словно каменная, ожидая, когда закончится этот кошмар. В ее голове мелькали обрывки воспоминаний: отец, смеющийся и счастливый. Мать, поющая колыбельную. Дом, полный тепла и любви. Все это казалось таким далеким и нереальным, словно принадлежало другой жизни.

Л’Олонэ отстранился, тяжело дыша. Его глаза горели неистовым огнем. Он смотрел на Кэти, полуобнаженную и беззащитную, и в его взгляде промелькнула тень сомнения. На мгновение ему показалось, что он видит перед собой не дочь врага, а просто испуганную девушку, попавшую в беду. Но гнев и жажда мести быстро взяли верх.

Он снова приблизился к ней, и Кэти почувствовала, как ее охватывает отчаяние. Она знала, что ей некуда бежать, что она в его власти. Но в глубине души еще теплилась надежда, что в этом жестоком мужчине все же осталось что-то человеческое, что он не сможет переступить черту, за которой нет возврата. Она открыла глаза и посмотрела на Л’Олонэ с вызовом, пытаясь разбудить в нем хоть каплю сострадания. Но его там не было.

Губы пирата снова накрыли ее рот, на этот раз с еще большей жестокостью. Зубы царапали нежную кожу, а язык вторгался внутрь, словно завоеватель, не оставляя места нежности и ласке. Он сорвал с нее остатки платья, и Кэти задрожала от холода и страха. Его взгляд, лишенный всякого сочувствия, обжигал девушку, словно клеймо. Он сбросил с себя рубашку, обнажая широкую мускулистую грудь, и Кэти отвернулась, не желая видеть эту картину.

Он повалил ее на пол, грубо раздвинув колени. Кэти попыталась сопротивляться, но его вес был слишком велик. Она почувствовала, как его пальцы грубо касаются ее интимных мест, причиняя боль и отвращение. Она закричала, но ее крик потонул в шуме ветра и прибоя. Затем она почувствовала, как что-то большое и чужое вторгается в нее, разрывая на части. Боль была невыносимой, она пронзала все ее тело, лишая сил и воли. Кэти стонала, больше от боли, чем от страсти. Молила, просила, глотая горькие слезы:

— Нет, пожалуйста, нет! — но пират словно и не слышал слов, продолжал двигаться, вдавливая Кэти в холодный камень. — Молю, ... мгха, прекратите! - ее голос смешался со стонами и всхлипами, шлепками тел и громким дыханием. - Прошу вас... хлюп, прошу, - обессиленно, продолжала всхлипывать Кэти в надежде, что пират остановится.

Но Л’Олонэ не останавливался. Не обращал внимания на ее страдания. Врываясь вновь и вновь, наращивая темп, он двигался грубо и бесцеремонно, словно животное, одержимое лишь одним желанием. Он жадно, словно голодный, ненасытный хищник, мял ее полную грудь. Одной рукой теребил шершавыми пальцами горошинку соска, оттягивая его, а накрывая губами, тут же кусал, причиняя боль. Другой рукой держал за волосы. Зарывшись пальцами в локоны, с силой стягивал их на затылке, причиняя все новые и новые мучения.

Понимая, что мужчина не слышит ее слов, мольбы, что перед его глазами не она и сырая камера, а весь тот гнев к ее отцу, зажмурилась, стараясь отключиться от происходящего, убежать в мир грез, где нет ни пиратов, ни мести, ни боли. Но реальность была жестокой и неотвратимой. Грезы не принимали ее в свои объятия. Не дарили забытие. Наоборот. Она ощущала все, что с ней делают еще отчетливее. Каждое движение чужого тела внутри нее отдавалось болью, а каждое прикосновение вызывало лишь отвращение, как к процессу, так и к себе. Кэти чувствовала себя грязной и униженной, словно ее осквернили.

Соленые брызги моря смешивались со слезами, катившимися по щекам Кэти. Хлюпающий звук их тел стал единственным аккомпанементом ее беззвучным рыданиям. Л’Олонэ, словно обезумевший зверь, не сбавлял темпа. Его член двигался внутри нее с яростной быстротой, причиняя адскую боль. Грубые ладони мяли ее грудь, оставляя болезненные синяки. Она чувствовала себя куклой в руках безжалостного кукловода, лишенной воли и права на сопротивление.

Стоны Л’Олонэ, полные животной похоти, разрывали тишину ночи. Он не обращал внимания на ее страдания, поглощенный лишь своим желанием. Кэти чувствовала, как ее тело становится все более и более чужим, словно принадлежащим кому-то другому. Она пыталась отстраниться, уйти в себя, но каждое его движение возвращало ее в реальность, наполненную болью и унижением.

Кэти плакала, захлебываясь в собственных слезах. Они смешивались с песком и грязью, облепляя ее лицо и тело. Ей казалось, что она тонет, погружается в пучину отчаяния, из которой нет выхода. Боль была настолько сильной, что она почти перестала ее чувствовать. Осталась лишь пустота, холод и ощущение полной безнадежности.

Л’Олонэ продолжал свои грубые ласки, не замечая, или не желая замечать ее мучений. Его тело двигалось ритмично и бесцеремонно, словно механизм, не знающий ни жалости, ни сострадания. Кэти чувствовала себя сломанной, уничтоженной, лишенной всего, что когда-то имело для нее значение.

Когда все закончилось, Л’Олонэ отвалился от нее, тяжело дыша. Он не сказал ни слова, не проявил ни малейшего признака раскаяния. Он просто встал, отряхнулся и ушел, оставив Кэти лежать на полу, в одиночестве и отчаянии.

Глава 14. Раскаянье.

Кэти лежала неподвижно, глядя через окно, в темное небо, усыпанное холодными звездами. Они казались такими далекими и недостижимыми, словно символизируя пропасть, разделявшую ее прежнюю жизнь и то, что с ней только что произошло. Тело болело, ныло, каждая клеточка протестовала против насилия, которому она подверглась. Но физическая боль была ничем по сравнению с той душевной раной, которую нанес ей Л'Олонэ. Она чувствовала себя оскверненной, сломанной, как выброшенная на берег сломанная кукла.

С трудом поднявшись на ноги, Кэти побрела в сторону шконки. Море, еще недавно казавшееся ей таким прекрасным и манящим, теперь вызывало лишь отвращение. Оно было свидетелем ее унижения, безмолвным наблюдателем ее трагедии. Шатаясь, она добралась до кровати,и бессильно упала. Все ее чувства притупились, словно покрылись толстой коркой льда.

Ей хотелось кричать, звать на помощь, но голос застрял в горле. Слезы больше не текли, словно иссяк неиссякаемый источник. Она была пуста, как выжженная земля. В голове мелькали обрывки воспоминаний о прошлой жизни, о доме, о семье, о мечтах и надеждах. Все это казалось таким далеким и нереальным, словно принадлежало кому-то другому.

Кэти не знала, что делать дальше. Куда идти, к кому обратиться? Как жить дальше с этим грузом боли и унижения? Она чувствовала себя потерянной в этом огромном и жестоком мире, лишенной всякой защиты и опоры. Но где-то глубоко внутри, за толстым слоем отчаяния, еще теплилась маленькая искорка надежды. Надежды на то, что она сможет выжить, сможет пережить этот кошмар и снова стать собой.

Она поднимется. Обязательно поднимется. Не сейчас, возможно, не завтра. Но она найдет в себе силы. Она отмоет эту грязь, залатает свои раны и станет сильнее. Л'Олонэ отнял у нее многое, но не все. Он не смог сломить ее дух, не смог убить в ней волю к жизни. И за это он заплатит. Однажды.

Алекс Доолан, сидя в пещере, перед костром, тяжело вздохнул, запрокинув голову. Ром обжигал горло, но не согревал ледяную пустоту внутри. Он знал, что произошло, чувствовал вину, разъедающую душу. Его корабль, его команда, его ответственность - и он допустил такое. Он должен был защитить её, но оказался слишком далеко, слишком занят своими планами.

Гнев клокотал в нем, направленный на Л'Олонэ, на пиратов, на весь этот проклятый мир, где царила жестокость и безнаказанность. Но больше всего он злился на себя. За слабость, за нерешительность, за то, что позволил этому случиться. Он дал слабину, поддался очарованию открывающихся возможностей, и вот, какова цена.

Алекс отшвырнул бутылку, разбив ее о стену. Хватит жалеть себя. Хватит тонуть в вине. Ему нужно действовать. Он должен найти Кэти, помочь ей. Он поклялся себе, что отомстит Л'Олонэ за каждую слезинку, за каждую секунду страха, которую она пережила. Он вырвет у него из глотки это поганое сердце и скормит акулам.

Собрав остатки мужества, Алекс поднялся на ноги. Он выйдет к команде, объяснит ситуацию. Они помогут ему. Он видел в их глазах ту же ярость, ту же решимость. Вместе они найдут Л'Олонэ, и он пожалеет, что родился на свет. Алекс Доолан всегда платил по счетам. И счет Л'Олонэ будет оплачен сполна.

Но была и другая сторона. Глубоко внутри, в самых темных уголках его сознания, шевелился змеиный шепот. Он говорил о выгоде, о золоте, о власти. Л'Олонэ предлагал союз, несметные богатства в обмен на… кое-что. И этот шепот становился все громче, искушая, подталкивая к предательству. Кэти Ким. Ее красота, ее ум, ее положение – все это могло стать разменной монетой в большой игре. И он ее использовал

Этот второй Алекс, циничный и расчетливый, нашептывал, что чувства – это слабость. Что любовь – это иллюзия. Что Кэти – всего лишь средство для достижения цели. Он напоминал о долгах, о шатком положении его корабля, о голодных ртах команды. Золото Л'Олонэ могло решить все эти проблемы в одночасье, если бы Л'Олонэ не подставил его.

Борьба между двумя Алексами разрывала его изнутри. Один жаждал мести, другой – богатства. Один видел в Кэти любимую женщину, другой – ценный товар. Он метался между этими двумя крайностями, не в силах принять решение. Страх перед последствиями парализовал его волю.

Иногда ему казалось, что он теряет контроль над собой. Что этот второй Алекс постепенно поглощает его, стирая прежнего, любящего Алекса Доолана. Он хватал себя за голову, пытаясь отогнать темные мысли, но они возвращались снова и снова, словно призраки прошлого.

В конце концов, Алекс понял, что должен сделать выбор. Он не мог жить с этой раздвоенностью. Он должен был решить, кто он на самом деле: мститель, готовый на все ради справедливости, или циничный пират, преследующий лишь собственную выгоду. И этот выбор определит его дальнейшую судьбу. Судьбу Кэти Ким. Судьбу всего его экипажа.

Алекс подошел к луже, вглядываясь в свое отражение. Лицо осунулось, в глазах плескалась буря. Он больше не узнавал себя. Где тот отважный капитан, чьи решения всегда были продиктованы честью? Где тот любящий мужчина, готовый на все ради своей избранницы? Их больше не было. Их место занял человек, раздираемый жадностью и страхом.

Он знал, что должен пойти к команде. Но как он сможет смотреть им в глаза? Как объяснить, что им предстоит сражаться не только за спасение Кэти, но и против искушения предательства? Слова застревали в горле, словно комья песка. Он боялся, что его сомнения заразят их, что они увидят в нем слабость и отвернутся.

Но другого выхода не было. Правда, какой бы горькой она ни была, должна была восторжествовать. Алекс решительно открыл дверь каюты и вышел на палубу. Команда встретила его настороженными взглядами. Он знал, что они ждут от него слов, ждут приказа. Но он медлил, собираясь с духом.

– Астер, - начал он, стараясь говорить твердо и уверенно. – Л'Олонэ похитил Кэти. Он предложил мне сделку – ее свободу в обмен на… кое-что. Он обещал золото, власть. Он знает о наших проблемах, о проклятии, что нас захватило. Он играет на наших слабостях.

Алекс замолчал, давая Астеру время осмыслить услышанное.

– Я не знаю, что делать. Часть меня хочет принять его предложение, чтобы спасти нас и обеспечить будущее корабля. Но другая часть… другая часть хочет отомстить ему за все, что он сделал. – Он замолчал, глядя в глаза каждому члену команды. – Я не могу принять это решение в одиночку. Мне нужна твоя помощь. Что ты скажешь?

Глава 15. Решение.

Астер молчал, его взгляд был тяжелым и изучающим. Он был самым опытным и надежным членом команды, его мнение имело вес. Остальные матросы замерли в ожидании, чувствуя напряжение, витавшее в воздухе. Алекс знал, что от его ответа зависит многое.

– Капитан, – наконец произнес Астер, – мы шли за тобой через огонь и воду. Мы доверяли тебе свою жизнь. Ты всегда ставил честь и справедливость выше золота. Неужели ты готов предать все это ради призрачной возможности вылечить проклятье? Л'Олонэ – змея, он обманет и тебя, и нас. Если ты поддашься его искушению, ты потеряешь не только всех, но и свою душу.

Слова Астера, словно пощечина, вернули Алекса к реальности. Он посмотрел на лица своих товарищей, увидел в их глазах не только ярость, но и разочарование. Он понял, что чуть не совершил роковую ошибку. Жадность и страх ослепили его, заставили забыть о том, кто он есть на самом деле.

– Ты прав, Астер, – признался Алекс, – я был не прав. Я чуть не предал вас, чуть не предал Кэти. Но я обещаю вам, что этого не произойдет. Мы отомстим Л'Олонэ за все, что он сделал. Мы спасем Кэти. И мы не продадим свою душу дьяволу.

На лицах появилась облегченная улыбка. В глазах Астера снова виднелись огоньки решимости и веры в своего капитана. Алекс почувствовал, как тяжелый груз спал с его плеч. Он знал, что они вместе справятся со всеми трудностями. Вместе они одолеют Л'Олонэ.

– Нам нужно найти остальных, – произнес Алекс, вставая с земли. – Л'Олонэ думал, что уничтожив корабль, он сломит нас. Он просчитался. Мы выжили, и мы найдем способ выбраться отсюда.

Астер кивнул, его взгляд был полон решимости. – Мы разделимся, чтобы увеличить шансы. Встретимся здесь через три дня. Если кто-то не сможет добраться, значит, ему нужна помощь.

Они молча пожали друг другу руки, и Астер вышел из пещеры, растворившись в густой растительности острова. Алекс остался один, осматривая скудные припасы, которые они успели захватить с обломков корабля. Вода, немного сухарей и несколько ножей – все, что осталось от их былой мощи. Но у них было нечто большее – несгибаемая воля и вера друг в друга.

Алекс вышел из пещеры, вдохнул влажный морской воздух и направился вглубь острова. Он знал, что путь будет нелегким. Остров полон опасностей, начиная от диких зверей и заканчивая солдатами Л'Олонэ, которые наверняка рыщут повсюду в поисках выживших. Но страх не имел над ним власти. Он был капитаном, и его долг – спасти свою команду.

С каждым шагом Алекс чувствовал, как внутри него разгорается пламя мести. Л'Олонэ заплатит за все, что он сделал. За уничтоженный корабль, за потерянных товарищей, за похищенную Кэти. Алекс поклялся, что не успокоится, пока не увидит, как Л'Олонэ предстанет перед судом. И он знал, что его команда, разбросанная по всему острову, чувствует то же самое. Они были пиратами, вольными людьми, и никто не сломит их дух.

Пробираясь сквозь заросли, Алекс внимательно осматривался. Каждый шорох, каждая сломанная ветка могли означать опасность. Он двигался осторожно, стараясь не оставлять следов. Опыт, приобретенный в бесчисленных морских сражениях, помогал ему ориентироваться в этой дикой местности. Он помнил, как Астер рассказывал об этом острове, когда они планировали нападение на испанский галеон, укрывшийся в одной из бухт. Теперь же этот остров стал для них ловушкой, местом, где им предстояло бороться за выживание.

Глава 16

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая листву в багряные и золотые оттенки. Алекс знал, что скоро наступят сумерки, а с ними и новые опасности. Ночные хищники, о которых предупреждал Астер, становились особенно активными в темноте. Необходимо было найти укрытие до наступления ночи.

Он ускорил шаг, стараясь продвигаться вглубь острова. Впереди показалась небольшая возвышенность, поросшая густым кустарником. Алекс решил осмотреть ее. Возможно, там удастся найти пещеру или хотя бы защищенное место, где можно будет переждать ночь. Поднимаясь на холм, он заметил странные следы на земле. Они были не похожи на следы животных, скорее на отпечатки человеческой обуви, но гораздо больших размеров.

В голове промелькнула мысль о дикарях, обитающих на острове. Астер упоминал о них, но говорил, что они редко покидают свои поселения в глубине джунглей. Если они существуют, то это может означать новую угрозу, еще более серьезную, чем дикие звери. Алекс достал из-за пояса свой верный клинок, готовый к любой неожиданности.

Добравшись до вершины холма, он увидел небольшую поляну. В центре ее возвышался огромный камень, напоминающий алтарь. Вокруг камня валялись кости животных, а на самом алтаре виднелись следы крови. Стало ясно, что это место использовалось для жертвоприношений. Алекс почувствовал холодок, пробежавший по спине. Ему срочно нужно было покинуть это проклятое место.

Он спустился с холма и продолжил свой путь, стараясь держаться подальше от подозрительных мест. Вскоре ему удалось найти небольшую пещеру, укрытую зарослями папоротника. Она была не очень просторной, но вполне могла послужить убежищем на ночь. Алекс решил остаться здесь. Разведя небольшой костер у входа, он приготовился к долгой и тревожной ночи.

Пламя костра отбрасывало причудливые тени на стены пещеры, создавая иллюзию движущихся фигур. Алекс сидел, прислонившись спиной к холодному камню, и пристально всматривался в окружающую темноту. Звуки ночи казались особенно громкими и зловещими. Слышалось уханье совы, вой шакалов и какой-то непонятный шорох в кустах. Каждое движение заставляло его вздрагивать и сжимать рукоять клинка.

Внезапно, вдали послышались звуки барабанов. Они были ритмичными и монотонными, словно гипнотизирующими. Алекс понял, что это дикари. Они явно проводили какой-то ритуал. Звуки барабанов приближались, и Алекс начал опасаться, что они нашли его убежище. Он погасил костер, чтобы не привлекать внимания, и приготовился к худшему.

Сердце бешено колотилось в груди. Алекс затаился в глубине пещеры, стараясь не дышать. Звуки барабанов становились все громче и громче. Казалось, что они гремят прямо у входа в пещеру. Затем раздались голоса. Дикари что-то выкрикивали на непонятном языке. Алекс напряг слух, пытаясь понять, что они говорят.

Неожиданно голоса стихли, и наступила зловещая тишина. Алекс ждал, что они ворвутся в пещеру, но ничего не происходило. Он продолжал сидеть неподвижно, боясь пошевелиться. Наконец, звуки барабанов снова возобновились, но теперь они звучали дальше. Алекс понял, что дикари ушли.

Он вздохнул с облегчением, но не расслаблялся. Алекс знал, что они могут вернуться в любой момент. Он провел остаток ночи в напряжении, готовый к любой опасности. С первыми лучами солнца он покинул пещеру и продолжил свой путь, надеясь, что больше не встретит дикарей.

Утро встретило его промозглым туманом, окутавшим лес словно саваном. Капли росы повисли на листьях, сверкая в редких лучах пробивающегося солнца. Алекс двигался осторожно, стараясь не шуметь, словно призрак, проскальзывая между деревьями. Он знал, что лес полон опасностей, и дикари – лишь одна из них. Следовало быть бдительным.

Несколько часов он шел, ориентируясь по солнцу и едва заметным тропинкам. Голод начал давать о себе знать, и Алекс задумался о привале. Но страх снова встретить дикарей пересиливал потребность в отдыхе. Он решил двигаться дальше, пока не найдет более безопасное место.

Внезапно, он услышал шум воды. Алекс насторожился и прислушался. Шум становился все громче, и вскоре он понял, что это река. Он обрадовался – река означала возможность напиться и пополнить запасы воды. Осторожно выглянув из-за деревьев, он увидел широкую, бурлящую реку. На другом берегу виднелась скала, покрытая густым мхом.

Алекс решил переправиться на другой берег. Он знал, что река может быть опасной, но жажда и надежда найти более безопасное место пересилили страх. Он нашел толстую ветку, которую можно было использовать в качестве шеста, и вошел в воду. Вода была ледяной, и тело сразу же пробрал озноб. Алекс крепко держался за шест и медленно продвигался вперед, борясь с течением. Ему удалось добраться до другого берега, дрожа от холода и усталости. Он повалился на мох, чувствуя, как силы покидают его. Но он был в безопасности. По крайней мере, на данный момент

Наконец, отдышавшись, Алекс поднялся на ноги и огляделся. Место казалось тихим и уединенным. Скала, поросшая мхом, создавала ощущение защищенности. Он решил немного перекусить сухарями, которые чудом уцелели в его сумке, и развести небольшой костер, чтобы согреться.

Не успел Алекс собрать достаточно хвороста, как услышал знакомые голоса. Сначала тихие, словно эхо, но постепенно становившиеся все громче и отчетливее.

– Ремул, ну куда ты полез? Там же скользко! – донеслось из-за деревьев. Сердце Алекса забилось быстрее. Он узнал эти голоса. Ремул и Денис! Его самые шумные и веселые матросы.

Через мгновение из кустов вывалились два рослых парня, громко хохоча и размахивая руками. Ремул, как всегда, лез куда не следовало, а Денис пытался его удержать, одновременно подбадривая шутками. Увидев Алекса, они замерли в изумлении.

– Капитан! – воскликнули они в один голос и бросились к нему, чуть не сбив с ног в объятиях.

Алекс обнял их в ответ, чувствуя, как отступает усталость и страх. С этими двумя не соскучишься. Их неиссякаемый оптимизм и неуклюжая жизнерадостность всегда поднимали настроение.

– Наконец-то вы нашлись! – восклтикнул Алекс, отстраняясь от них.

– Мы же искали вас, капитан! Не могли вас забыть! – ответил Ремул, похлопав его по плечу.

– Да, мы прошли через все что угодно, чтобы найти вас! – добавил Денис, сияя широкой улыбкой. Вместе, с поддержкой таких надежных товарищей, любой путь казался более преодолимым. Даже в этом диком и опасном лесу..

– Через что угодно? Вы хоть представляете, как я за вас волновался? Думал, вас медведи съели! – Алекс шутливо нахмурился, хотя в голосе звучало искреннее облегчение.

Ремул с Денисом переглянулись и расхохотались. – Медведи нас боятся, капитан! Мы им такие истории про вас расскажем, что они сами разбегутся! – отпарировал Ремул, подмигнув.

– Да ладно, Ремул, не прибедняйся, – вмешался Денис. – Мы тут, пока вас искали, целую рощу волшебных грибов нашли! Такие яркие, светятся в темноте! Правда, есть их не стали, мало ли что. Может, они сны показывают про розовых единорогов.

Алекс улыбнулся. – Грибы – это хорошо, но сейчас важнее найти безопасное место для ночлега. Этот лес мне совсем не нравится. Слишком уж тихо тут. И звери как будто вымерли. Пошли, вместе нам будет спокойнее. И расскажите, что вы тут все это время делали.

Они двинулись вперед, трое друзей, снова вместе в этом мрачном и непредсказуемом лесу. Шум их разговоров, смех и шутки, казалось, отгоняли от них всякую тьму. Алекс чувствовал, как его сердце наполняется надеждой. С такими верными товарищами, как Ремул и Денис, они обязательно справятся со всеми трудностями и найдут выход из этого проклятого места.

Глава 17. Остров.

Не успели они отойти и на сотню шагов, как тишину леса прорезал протяжный вой. Не волчий вой, нет, это был звук чего-то большего, более древнего и зловещего. Все трое замерли, вслушиваясь. Алекс нахмурился, ощущая, как мурашки пробегают по коже. Этот вой не предвещал ничего хорошего.

– Что это было? – прошептал Денис, оглядываясь по сторонам. Ремул молча сжал рукоять своего меча, его взгляд был прикован к густым зарослям по правую руку. Алекс вытащил свой пистолет, осматривая окрестности. – Готовьтесь, что-то надвигается. И это не дружелюбный медведь.

Вой повторился, на этот раз ближе. Затем, словно в ответ, раздался треск ломающихся веток. Что-то огромное приближалось. Алекс скомандовал: – За мной! – и бросился бежать в сторону, надеясь оторваться от преследователя. Ремул и Денис последовали за ним, продираясь сквозь колючий кустарник.

Бежали они долго, пока не выбились из сил. Остановившись перевести дух у подножия огромного, поваленного дерева, Алекс огляделся. Тишина. Воя больше не было слышно, но чувство опасности не покидало их. Они знали, что что-то выслеживает их, и это что-то не собирается так просто сдаваться.

Алекс глубоко вдохнул, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Внезапно, он резко вскинул голову и налетел на что-то твердое. Лоб пронзила острая боль, и он отшатнулся, ругаясь сквозь зубы. Перед ним стоял Астер, с таким же недоумением на лице потирая ушибленное место.

– Астер! Какого лешего… – начал было Алекс, но тут же осекся, увидев облегчение, промелькнувшее в глазах товарища. Денис и Ремул, до этого настороженно осматривавшиеся, тоже заметно расслабились, увидев знакомое лицо.

– Астер! Слава богам, ты жив! – воскликнул Денис, бросаясь обнимать товарища. Ремул, хоть и был сдержаннее в проявлении чувств, крепко пожал Астеру руку, выражая свою радость. – Мы думали, ты… ну, в общем, всякое могло случиться.

Астер ответил на приветствия с теплотой, похлопывая Дениса по плечу и кивая Ремулу. – Я пытался вас догнать, но… – Он замолчал, оглядываясь по сторонам. – Что здесь произошло? Я слышал какой-то вой. И от вас несло паникой за километр. Что-то случилось?

Алекс нахмурился, вспоминая леденящий душу вой. – Случилось, Астер, случилось. И боюсь, это еще не конец. Нам лучше выбираться из этого леса как можно скорее. Что бы это ни было, оно явно не настроено на дружелюбную беседу.

Астер нахмурился, внимательно изучая лица друзей. Их испуганные взгляды и нервные движения говорили сами за себя. Он знал их достаточно хорошо, чтобы понять – они столкнулись с чем-то действительно пугающим. Лес, в котором они находились, всегда считался местом неспокойным, полным тайн и легенд, но до сегодняшнего дня они относились к ним скорее с иронией.

– Рассказывайте, – потребовал Астер, скрестив руки на груди. – Что именно вас так напугало? И куда мы вообще забрались? Мне кажется, я потерял направление, пока пытался вас догнать.

Алекс первым нарушил молчание. – Мы нашли… что-то вроде меха вервольфа, – с запинкой произнес он. – Или, по крайней мере, так это выглядело. Сначала просто черная точка, а потом – вой, такой, что кости холодеют. И оно... оно... погналось за нами, по крайней мере так было слышно.

Ремул кивнул, подтверждая слова Алекса. – Мы едва успели унести ноги. И это что-то преследовало нас довольно долго. Судя по всему, оно все еще где-то поблизости. Лучше не рисковать и выбираться отсюда. Чем дальше, тем лучше.

Астер на мгновение задумался, его взгляд стал серьезным и сосредоточенным. Он не был трусом, но и безрассудным его назвать было нельзя. Если Алекс и Ремул так напуганы, значит, угроза реальна. Однако бегство без понимания ситуации – не в его стиле.

– Хорошо, допустим, за вами гналось нечто ужасное, – медленно произнес Астер. – Но куда оно делось? Вы видели его? Или только слышали? И почему оно перестало вас преследовать? Может, оно просто потеряло интерес?

Алекс пожал плечами. – Мы не видели его отчетливо, только мелькнувшую тень среди деревьев. А вой… он прекратился, когда мы углубились в эту часть леса. Возможно, оно не может заходить так далеко. Или, может, оно просто выжидает.

Ремул добавил: – И, честно говоря, я не уверен, что хочу это выяснять. Чем меньше мы знаем о том, что здесь обитает, тем лучше. Главное – выбраться отсюда целыми и невредимыми. Я предлагаю немедленно двигаться к пещере. Там безопаснее.

Астер вздохнул. Он понимал их страх, но ему нужно было больше информации. – Ладно, ладно, – сказал он, поднимая руки в знак согласия. – стойте, в какую пещеру? Но будем внимательны. Если что-то услышим или увидим – сразу предупреждайте. И никаких геройств, понятно? Наша задача – выжить.

Алекс и Ремул облегченно вздохнули, услышав слова Астера. Видимо, их паранойя передалась и ему. Двигаться в группе всегда безопаснее, а двигаться в группу с Астером, который, судя по всему, умел не только говорить, но и думать, было безопаснее вдвойне.

Ремул указал рукой в сторону, поросшую густым кустарником. – Пещера недалеко, примерно в полукилометре отсюда. Она достаточно большая, чтобы укрыться там на ночь.

Они двинулись вперед, продираясь сквозь колючие заросли. Лес вокруг них словно затаил дыхание. Солнце почти скрылось за горизонтом, и в сумерках каждый шорох казался предзнаменованием беды. Астер шел впереди, внимательно осматривая все вокруг, его рука постоянно лежала на рукояти ножа. Алекс, Ремул и Денис шли следом, стараясь не отставать и не издавать лишнего шума.

Вскоре сквозь деревья показался темный зев пещеры. Она была неприметной, вход зарос плющом, но достаточно широкой, чтобы пропустить четырех человек. Ремул первым вошел внутрь, за ним Алекс, а Астер и Денис остались снаружи, чтобы оглядеться. Они внимательно осмотрели землю вокруг пещеры, ища следы, которые могли бы указать на то, кто или что здесь обитал.

Убедившись, что все чисто, они вошли в пещеру. Внутри было темно и сыро, пахло плесенью и землей. Ремул уже разжигал небольшой, потухший костер, и его тусклый свет отбрасывал причудливые тени на стены. В этой зловещей тишине каждый из них чувствовал себя пленником, ожидающим неизбежного.

Глава 18. Осколки разбитой души.

Корабль Л'Олонэ "Лживое золото" мерно покачивался на волнах, разрезая темные воды своим острым форштевнем. Красные паруса, на которых зловеще поблескивал золотой дублон в руке скелета, были убраны — ветер стих, оставив судно в плену штиля и тяжелых, свинцовых облаков, нависших над морем.

В трюме, среди бочек с солониной и ящиков с порохом, воняло плесенью и гнилью. Кэти сидела, прижавшись спиной к холодной, скользкой стене, и смотрела в одну точку. Она перестала считать дни. Перестала надеяться. Перестала чувствовать что-либо, кроме ледяной пустоты, разлитой в груди.

Платье, разорванное и грязное, висело на ней лохмотьями, открывая взгляду синяки, оставленные грубыми пальцами Л'Олонэ. Она не пыталась их прикрыть. Ей было все равно. Каждое прикосновение морского воздуха к обнаженной коже напоминало о том, что случилось, но боль притупилась, превратившись в глухое, ноющее одиночество.

Заскрежетал засов. Кэти вздрогнула, но не подняла головы. Тяжелые шаги эхом разнеслись по трюму, приближаясь. Она знала, чьи это шаги. Запах дешевого рома и табака, смешанный с резким, хищным мускусом, заполнил камеру раньше, чем Л'Олонэ заговорил.

— Моя маленькая пленница, — его голос, хриплый и маслянистый, прозвучал издевательски ласково. — Ты сегодня не ела. Я обижен. Повар старался.

Кэти молчала. Она смотрела на свои руки, грязные, с обломанными ногтями. Руки, которые когда-то перебирали струны клавесина, вышивали гладью, обнимали отца. Теперь они были чужими.

Л'Олонэ опустился на корточки перед ней. Его лицо, изрезанное шрамами, оказалось так близко, что она чувствовала жар его дыхания. Он протянул руку и грубо схватил ее за подбородок, заставляя поднять голову.

— Я с тобой разговариваю, сучка, — прошипел он, и его пальцы сжались сильнее. — Твой отец — жалкий червь. Твои друзья — мертвецы. Твой жених, этот красивый капитан Доолан, бросил тебя, как дохлую кошку. Никто не придет. Ты моя. И я сделаю с тобой все, что захочу.

Его слова вонзались в нее, как раскаленные иглы, но Кэти не плакала. Слезы кончились. Она просто смотрела на него пустыми глазами, и это, казалось, злило Л'Олонэ больше, чем крики или сопротивление.

— Смотри на меня, — прорычал он, встряхнув ее за плечи. — Ты еще не поняла? Ты никто. Вещь. Игрушка для забавы, пока мне не надоест.

Он толкнул ее, и Кэти упала на бок, ударившись головой о доски. Перед глазами вспыхнули белые искры, но она даже не вскрикнула. Л'Олонэ навис над ней, его тень накрыла ее целиком. Он рванул остатки платья, срывая их вместе с последними крупицами достоинства.

— Ты будешь умолять меня, — прошептал он, наклоняясь к самому ее уху. — Будешь на коленях просить о пощаде. И тогда, может быть, я позволю тебе умереть.

Он снова взял ее, грубо и жестоко, не обращая внимания на то, что она больше не сопротивлялась. Кэти лежала, глядя в потолок трюма, где в щелях между досками пробивался тусклый свет. Она представляла, что это звезды. Что она снова в Дрогане, на холме, где они с Алексом смотрели на ночное небо и строили планы на будущее.

Но реальность возвращалась с каждым толчком, с каждым хриплым выдохом пирата. Ее тело стало чужим, ненужным, сломанным инструментом. Когда Л'Олонэ закончил, он встал, поправил одежду и посмотрел на нее сверху вниз, как на грязь под ногами.

— Приведи себя в порядок, — бросил он, направляясь к выходу. — Завтра мы прибудем на остров. Там тебя ждет работа.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Кэти осталась одна в темноте, среди запахов пота, крови и унижения.

Она не плакала. Она просто лежала, свернувшись калачиком, и смотрела на щель в потолке, где все еще теплился крошечный огонек света.

На острове, где несколько дней назад бушевал шторм и шла битва, тишина казалась обманчивой. Алекс, Астер, Денис и Ремул сидели в пещере, глядя на догорающий костер. Воздух был спертым, пропитанным страхом и неуверенностью.

— Надо возвращаться, — сказал Алекс, нарушив затянувшееся молчание. — Не можем же мы вечно прятаться, как крысы.

Астер поднял голову. В свете углей его лицо казалось высеченным из камня.

— Возвращаться куда? Корабля нет. Оружия почти нет. Л'Олонэ, скорее всего, уже ушел. А если нет, нас ждет такая же участь, как и наших товарищей.

— У нас есть ты, капитан, — тихо сказал Денис, но в его голосе не было уверенности. — Ты всегда выводил нас из передряг.

Алекс горько усмехнулся.

— Из каких передряг? Из пьяных драк в портовых кабаках? От разъяренных мужей, застукавших нас с их женами? Это другое, Денис. Л'Олонэ — не ревнивый торговец. Он убийца. И он ушел, прихватив Кэти.

— А вдруг она уже... — начал было Ремул, но осекся под взглядом Алекса.

— Не смей, — прорычал капитан. — Она жива. Она должна быть жива. Иначе...

Он не закончил. Все и так знали, что будет "иначе". Алекс Доолан не из тех, кто прощает долги.

— Мы должны вернуться в Дроган, — твердо сказал Астер. — Там Богумир. У него люди, пушки, планы. Если кто и может помочь нам найти Л'Олонэ и спасти Кэти, так это он.

— Богумир, — Алекс покачал головой. — Ты думаешь, он простит меня? Я потерял его дочь. Я позволил этому случиться.

— Ты не позволял, капитан, — возразил Денис. — Ты сделал все, что мог. Л'Олонэ обманул нас всех.

— Л'Олонэ, — Алекс сжал кулаки. — И я сам. Я поверил ему. Позволил усыпить свою бдительность. Думал, что смогу переиграть его.

— Тогда у нас есть только один выход, — подвел итог Астер. — Возвращаемся в Дроган. Рассказываем все Богумиру. И вместе разрабатываем план.

Алекс посмотрел на своих людей. В их глазах он видел страх, но также и веру. Веру в него.

— Хорошо, — кивнул он. — Завтра на рассвете выдвигаемся к северному берегу. Там, по словам Ремула, есть небольшая бухта, где, возможно, уцелела лодка.

— А если нет? — спросил Денис.

— Тогда будем строить плот, — отрезал Алекс. — Вплавь, но доберемся.

Они замолчали, каждый думал о своем. Алекс смотрел на огонь и видел лицо Кэти. Ее улыбку. Ее зеленые глаза, полные жизни. Он вспоминал ее смех, ее прикосновения. И каждый раз, когда перед глазами вставала картина того, что могло с ней сделать Л'Олонэ, его внутренности скручивало от ярости.

— Я найду тебя, Кэти, — прошептал он в темноту. — Клянусь.

Тем временем в Дрогане жизнь медленно, но верно возвращалась в свое русло. Богумир Ким, несмотря на усталость и горечь утрат, сумел организовать людей. Город, еще недавно пылающий и стонущий, теперь гудел от стука топоров и молотков.

Мужчины разбирали завалы, вытаскивая из-под обломков уцелевшие припасы и оружие. Женщины готовили еду в импровизированных полевых кухнях, перевязывали раненых, утешали осиротевших детей. Старики, которые, казалось, уже давно списали себя со счетов, находили в себе силы таскать доски и камни.

Богумир стоял на возвышении, откуда когда-то призывал народ к единству, и наблюдал за работой. Его лицо, изрезанное морщинами и шрамами, было непроницаемо, но внутри бушевала буря. Он думал о Кэти. Каждую ночь он видел ее во сне — маленькую девочку, которая бежит к нему по пристани, размахивая букетом полевых цветов. А просыпался в холодном поту, сжимая рукоять сабли, готовый броситься в бой, чтобы вернуть ее.

— Команданте, — к нему подошел пожилой моряк с седой бородой и повязкой на глазу. — Мы нашли кое-что в порту.

— Что именно, старина Уолтер? — Богумир повернулся к нему.

— Склад с пушками. Л'Олонэ его не тронул. Видимо, не нашел. Там двенадцать исправных орудий и ядра. Немало пороха.

В глазах Богумира мелькнул огонек надежды.

— Это хорошая новость, Уолтер. Очень хорошая. Организуй охрану склада. И никому ни слова, кроме своих.

— Понял, команданте. — Старик кивнул и, прихрамывая, направился к порту.

Богумир проводил его взглядом и перевел взгляд на море. Горизонт был пуст. Но он знал, что Л'Олонэ вернется. Такие, как он, не уходят навсегда. Они ждут, выжидают момент, чтобы нанести новый удар.

— Мы будем готовы, — прошептал Богумир. — В следующий раз ты встретишь не беззащитный город, Л'Олонэ. Ты встретишь крепость.

Он спустился с возвышения и направился к ратуше, где его ждали капитаны уцелевших судов. Их было немного — всего три небольших шхуны, чудом не замеченные пиратами в маленьких бухтах. Но это было лучше, чем ничего.

В ратуше, в зале, где еще пахло гарью и стоял запах пота, собрались пятеро мужчин. Они сидели за грубо сколоченным столом, на котором лежала карта окрестных вод.

— Господа, — начал Богумир, окидывая их взглядом. — Мы понесли тяжелые потери. Наш город разграблен. Многие наши братья и сестры погибли. Но мы живы. И мы не сдадимся.

— Что ты предлагаешь, Богумир? — спросил один из капитанов, высокий худой мужчина с пронзительными голубыми глазами. — У нас три корабля против флотилии Л'Олонэ. Это самоубийство.

— Самоубийство — сидеть сложа руки и ждать, пока он вернется, — резко ответил Богумир. — Я предлагаю готовиться. Укреплять город. Ставить пушки на возвышенностях. Рыть траншеи. Сделать так, чтобы каждая улица стала крепостью.

— А что насчет нападения? — спросил другой капитан, коренастый брюнет с обветренным лицом. — Мы не можем вечно прятаться за стенами.

— Нападение будет, — пообещал Богумир. — Но не сейчас. Сначала мы должны вернуть наших людей. Мою дочь похитили. Капитан Доолан пропал. Я не оставлю их.

— Доолан, — капитан с голубыми глазами поморщился. — Говорят, он предал нас. Сговорился с Л'Олонэ.

— Я не верю слухам, — отрезал Богумир. — Алекс Доолан — сын человека, который спас мне жизнь. Он не мог предать. И если он жив, он вернется.

— А если нет? — спросил кто-то из угла.

Богумир медленно обвел взглядом присутствующих.

— Если нет, мы справимся сами. Дроган — наш дом. И мы не отдадим его ни Л'Олонэ, ни кому бы то ни было.

Капитаны переглянулись. В их глазах читалось сомнение, но также и уважение. Богумир Ким всегда был человеком слова. Если он сказал, что они выстоят, значит, так и будет.

— Я с тобой, команданте, — первым нарушил молчание худой капитан. — Моя шхуна в вашем распоряжении.

— И моя, — добавил коренастый брюнет.

Остальные тоже кивнули.

Богумир почувствовал, как тяжесть на плечах стала чуть меньше. Он знал, что впереди долгие дни и ночи тяжелой работы. Но у него была цель. У него был план. И у него были люди, готовые идти за ним.

— Тогда к делу, господа, — сказал он, склоняясь над картой. — Времени у нас немного.\

Ночь опустилась на Дроган, укрыв его темным покрывалом, в котором то тут, то там вспыхивали огоньки костров и факелов. Город не спал. Он зализывал раны, готовился к новым испытаниям, и в этом шуме, в этом движении, в этой боли, смешанной с надеждой, жила его душа.

Богумир стоял на пристани, глядя на черную гладь моря. Ветер доносил запах гари и соли. Где-то там, за горизонтом, была его дочь. И где-то там был человек, который обещал ее защищать.

— Держись, Кэти, — прошептал он в темноту. — Я приду за тобой.

Волны шептали в ответ, но не давали ответа. Только луна, холодная и равнодушная, отражалась в воде, словно насмехаясь над всеми их надеждами и планами.

Но Богумир не смотрел на луну. Он смотрел на горизонт, туда, где, он знал, его ждет битва. И он был готов к ней.

На корабле Л'Олонэ Кэти лежала в темноте, прислушиваясь к скрипу досок и плеску волн. Ее тело ныло, душа была пуста. Она не знала, сколько еще продлится это плавание. Не знала, что ждет ее впереди. Но одно она знала точно — она выживет. Не для того, чтобы жить. А для того, чтобы отомстить.

Она закрыла глаза и представила лицо отца. Его сильные руки, его уверенный голос. Он научил ее быть сильной. И она будет сильной. Даже если для этого ей придется превратиться в камень.

— Я выживу, — прошептала она в темноту. — И я вернусь.

За стеной слышались пьяные голоса пиратов, смех, бряцанье стаканов. А где-то далеко, на другом конце моря, трое мужчин в маленькой пещере строили планы, и один из них, стиснув зубы, смотрел на север, туда, где ждал его дом.

Море было спокойно. Но все знали — это затишье перед бурей

Глава 19. Зверь внутри.

Три дня и три ночи Алекс, Астер, Денис и Ремул пробирались через джунгли к северному берегу. Три дня голода, жажды и постоянного страха. Лес, казалось, жил своей жизнью, полной древних, зловещих тайн, которые не собирались открываться чужакам.

Но Алекс изменился.

Это заметили все, хотя никто не решался говорить об этом вслух. Он двигался иначе — плавно, бесшумно, словно став частью этого леса. Его глаза, раньше карие, теперь отливали зеленым в темноте, и порой, когда он думал, что на него не смотрят, его зрачки сужались, становясь вертикальными, как у кошки или... хищника.

На третью ночь, когда они разбили лагерь у подножия скалы, Алекс сидел у костра и смотрел на свои руки. Трещины на коже, следы проклятия Ал'Орана, пульсировали слабым синим светом, словно жили своей жизнью. Раньше он прятал их, стыдился, носил длинные рукава даже в самую жару. Теперь он смотрел на них открыто, и в его взгляде читалось нечто новое — не страх, не отвращение, а... принятие.

— Капитан, — тихо позвал Астер, присаживаясь рядом. — Ты спишь

— Нет, — ответил Алекс, не отрывая взгляда от рук. — Думаю.

— О чем?

Алекс молчал долго. Костер потрескивал, бросая тени на его лицо, и в этом свете оно казалось чужим, нечеловеческим.

— О том, Астер, кем мы становимся, — наконец произнес он. — И кем мы были на самом деле.

Астер нахмурился, но промолчал, давая капитану высказаться

.

— Ты помнишь тот день, когда все началось? Когда отец принес этот крест? Когда мы впервые... изменились?

— Помню, — голос Астера был глухим. — Кровь, крики, боль. Я думал, что умираю.

— А я думал, что схожу с ума, — Алекс усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Чувствовать, как кости ломаются и срастаются заново. Как кожа покрывается этими

трещинами. Как внутри просыпается что-то... дикое.

— И ты боялся этого, — сказал Астер. — Мы все боялись.

— Боялся, — согласился Алекс. — Долгие годы я пытался подавить это. Спрятать. Притворяться, что проклятия не существует. Что мы просто люди, которые попали в беду. Но это не так, Астер. Мы не люди. Или не только люди.

Он поднял руку, и трещины на ней засветились ярче, пульсируя в такт сердцу.

— Посмотри на это. Это не болезнь. Не наказание. Это... сила. Сила, которую мы носим в себе. Сила, которую я пытался отрицать, но которая всегда была со мной. Которая спасла нас тогда, в порту. Которая спасет нас снова.

— Ты говоришь о том, чтобы... принять это? — Астер не скрывал удивления. — Капитан, ты хочешь стать чудовищем?

— Я уже чудовище, — спокойно ответил Алекс. — Мы все чудовища. Просто я наконец перестал бояться этого. Перестал ненавидеть себя за то, что я есть.

Он повернулся к Астеру, и в свете костра его глаза горели зеленым огнем — не злым, не безумным, а каким-то... живым. Глубоким. Древним.

— Ты знаешь, что я чувствую, когда это происходит? Когда трещины расходятся по коже, когда мышцы наливаются силой, а мир вокруг становится... прозрачным? Я чувствую свободу. Я чувствую, что сбрасываю оковы, которые носил всю жизнь. Что становлюсь тем, кем должен быть.

Астер молчал, переваривая услышанное. Рядом, в полудреме, Денис и Ремул прислушивались к разговору, но не вмешивались. Это было не их дело — спорить с капитаном о том, что такое проклятие и что такое благословение.

— А Кэти? — тихо спросил Астер. — Что она скажет, когда узнает? Когда увидит, во что ты превращаешься?

Лицо Алекса дрогнуло. Боль, которую он так старательно прятал, на миг прорвалась наружу.

— Кэти, — повторил он, и в голосе его смешались тоска и горечь. — Кэти никогда не узнает, если я не спасу ее. А чтобы спасти, мне нужно быть сильным. Сильнее, чем я когда-либо был. И если для этого нужно стать монстром — я стану.

— И ты не боишься, что однажды не сможешь вернуться? — спросил Астер. — Что зверь внутри поглотит тебя полностью?

Алекс посмотрел на свои руки, на пульсирующие синим светом трещины, и улыбнулся. Улыбка была странной — не человеческой, но и не безумной.

— Знаешь, я боялся этого годами. Каждую ночь, когда приходило превращение, я цеплялся за человеческое, как утопающий за соломинку. Думал, что если отпущу, то потеряю себя навсегда. Но теперь я понимаю: зверь — это не враг. Это часть меня. Такая же, как руки, как сердце, как память. И если я приму его, если перестану бороться, может быть... может быть, я смогу его контролировать.

— Ты говоришь о равновесии, — догадался Астер.

— О единстве, — поправил Алекс. — Я перестал делить себя на человека и монстра. Я просто — я. И то, что я могу разрывать врагов когтями, чувствовать запах за милю, видеть в темноте — это не проклятие. Это дар. Дар, который дали мне предки. Дар, который я должен использовать.

Он поднялся, и в этот момент луна вышла из-за облаков, осветив его фигуру. Трещины на коже засияли ярко, и в их сиянии Алекс выглядел не чудовищем, а скорее... чем-то древним. Могучим. Непобедимым.

— Завтра мы выходим к бухте, — сказал он, и голос его звучал твердо, без тени сомнения. — Найдем лодку или построим плот. Доберемся до Дрогана. А оттуда — на Тортугу. Л'Олонэ повезет девушку именно туда. Я знаю его, знаю, как он работает. Он продаст ее в публичный дом, как делал уже сотню раз.

— Ты уверен? — спросил Ремул, наконец включаясь в разговор.

— Абсолютно, — кивнул Алекс. — И когда мы найдем его, я покажу ему, что значит быть настоящим чудовищем.

В его голосе не было ненависти. Была только холодная, несгибаемая решимость. И что-то еще — темное, древнее, дремавшее в глубине души и наконец пробудившееся.

В ту же ночь, на корабле Л'Олонэ, Кэти сидела в углу камеры и смотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Руки, которые когда-то были красивыми, ухоженными, достойными дочери команданте.

Она не плакала. Слезы кончились еще три дня назад, после того как Л'Олонэ в очередной раз пришел к ней. Она перестала кричать, перестала просить, перестала умолять. Просто лежала, глядя в потолок, и считала щели между досками. Раз, два, три, четыре...

Бесконечная, бездумная игра, помогающая отключиться от того, что происходит с телом.

Но сегодня было иначе. Л'Олонэ не пришел. И это было странно, почти пугающе. За три дня, что длилось плавание, он посещал ее каждую ночь. Ей казалось, что его жестокость не знает предела, что он будет терзать ее снова и снова, пока не сломает окончательно.

Но сегодня — тишина.

Кэти не знала, радоваться этому или бояться. Она уже плохо понимала, что происходит в ее голове. Мысли путались, чувства притупились, осталась только холодная, звенящая пустота, в которой иногда вспыхивали обрывки воспоминаний: лицо отца, смех матери, голос Алекса, шепчущего слова любви.

— Ложь, — прошептала она в темноту. — Все это было ложью.

Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, теплилась искра. Не надежды — надежда умерла. А гнева. Чистого, белого, обжигающего гнева, который рос с каждым днем, с каждым ударом, с каждым унижением.

Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, которая когда-то не могла обидеть даже кошку, училась ненавидеть.

И училась быстро.

Засов лязгнул на рассвете. Кэти вздрогнула, но не открыла глаз. Она слышала тяжелые шаги, скрип досок под грузным телом, запах рома и табака. Л'Олонэ. Но он не один.

— Вот она, — голос пирата звучал лениво, почти скучающе. — Дочь команданте Дрогана. Голубых кровей, как говорится. Живая и, на удивление, все еще не сошла с ума.

— Она выглядит... потрепанной, — ответил другой голос, высокий и скрипучий. — Наши клиенты любят свежий товар, капитан.

— Свежее некуда, — хмыкнул Л'Олонэ. — Три недели назад была невинна как ангел. Правда, дорогая? — Он пнул Кэти носком сапога. — Расскажи дону Карлосу, сколько мужчин было в твоей жизни?

Кэти молчала, не открывая глаз. Она чувствовала, как внутри поднимается волна гнева, но держала ее, сжимала в кулак, как сжимают раскаленный уголь — больно, но необходимо.

— Молчит, — скрипучий голос, дон Карлос, казался разочарованным. — Это плохо.

Клиенты любят, чтобы товар был... живым. Со слезами, с мольбами, с надеждой в глазах. Бездушная кукла никому не нужна.

— Она оживет, когда ее выставят на торги, — заверил Л'Олонэ. — В этом моя гарантия. А если нет — всегда можно вернуть. Я человек честный.

Дон Карлос хмыкнул, но промолчал. Кэти слышала, как он переминается с ноги на ногу, как шелестит его дорогой камзол, как звенят монеты в кошельке.

— Тортуга, — наконец произнес он. — Через два дня. Я дам хорошую цену, если девчонка действительно так хороша, как ты говоришь. Но смотри, Л'Олонэ, если обманешь...

— Не в моих правилах обманывать партнеров, — перебил пират. — Я привезу тебе товар высшего сорта. И не только ее. На днях захватил испанский галеон. Благородные сеньориты, едущие к своим женихам. Шесть штук. Молодые, красивые, невинные. Как раз для твоего заведения.

— Шесть? — голос дона Карлоса стал жадным. — И все живые?

— Все, кроме команды, — равнодушно ответил Л'Олонэ. — С ними пришлось повозиться. Испанцы — народ гордый. Не хотели отдавать своих женщин без боя.

Он усмехнулся, и в его смехе Кэти услышала эхо той жестокости, которая снилась ей в кошмарах.

— Мы их перерезали всех, — продолжил пират. — Тридцать человек. Капитана я заставил смотреть, как его дочь... ну, ты понимаешь. А потом отрубил ему голову и насадил на рею. Пусть рыбы полакомятся.

— Жестоко, — заметил дон Карлос, но в его голосе не было осуждения. Скорее уважение. — Но эффективно. Испанцы теперь будут знать, что связываться с тобой не стоит.

— Это было послание, — кивнул Л'Олонэ. — Не для испанцев. Для всех. Кто встанет на моем пути, умрет. А их женщины будут работать в твоих домах, дон Карлос.

Они оба рассмеялись. Грубо, пошло, самодовольно.

Кэти открыла глаза. Она смотрела на них из темноты — на Л'Олонэ, огромного, лохматого, со шрамом через все лицо, и на дона Карлоса, маленького, юркого, в дорогом камзоле и с маслеными глазками. И в ее взгляде не было страха. Не было отчаяния. Был только холодный, прицельный расчет.

— Тортуга, — прошептала она, когда они ушли. — Публичный дом.

Она закрыла глаза и представила отца. Представила, как он учил ее фехтованию, когда ей было десять. Как говорил, что женщина должна уметь защищать себя. Как дарил ей маленький кинжал на двенадцатилетие.

— "Никогда не позволяй врагу видеть твой страх, Кэти, — вспомнила она его слова. — Страх делает тебя слабой. А слабых убивают первыми".

Кэти открыла глаза и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но все еще сильные. Все еще живые.

— Я не буду слабой, — прошептала она. — Я выживу. И я вернусь.

В ту же ночь на палубе раздались крики. Кэти прислушалась — сначала не поняла, что происходит, потом различила испанскую речь, женские голоса, полные ужаса, и грубый смех пиратов.

— Еще один галеон, — сказал кто-то из охраны за дверью. — Испанцы, дураки, решили плыть без эскорта. Капитан их всех положил. Даже не заметил, как.

— А девки? — спросил второй.

— Живые, конечно. Капитан теперь с ними не развлекается — товар портить не хочет. Дон Карлос хорошо платит за нетронутых.

— Шесть штук было, теперь будет дюжина. Дон Карлос озолотится.

— И капитан наш не внакладе останется. Говорят, на галеоне была казна. Тысячи дублонов.

Они засмеялись, и звук их смеха был для Кэти как удар ножом. Она вспомнила испанских девушек — их крики, их мольбы, их слезы. Она представила, что с ними будет на Тортуге. В публичном доме дона Карлоса. Где богатые мужчины будут покупать их тела, как покупают скот на рынке.

— Я не допущу этого, — прошептала она в темноту. — Я не позволю.

Но что она могла сделать? Связанная, запертая, безоружная. Против двадцати вооруженных пиратов и самого Л'Олонэ, чья жестокость не знала границ.

Она закрыла глаза и снова представила отца. Его сильные руки, его спокойный голос. Он всегда говорил, что в любой ситуации есть выход. Что нужно лишь найти его.

— Найди выход, Кэти, — шепнула она себе. — Или умри, пытаясь.

На следующее утро Л'Олонэ заглянул в камеру. Он был весел, явно доволен собой, и, что удивительно, не полез к ней.

— Собирайся, красавица, — бросил он. — Завтра будем на Тортуге. Дон Карлос уже ждет не дождется. Говорит, за такую, как ты, даст тысячу дублонов. Тысячу, представляешь? Это больше, чем я получил за весь тот фальшивый сундук, что подсунул твоему женишку.

Он засмеялся, довольный своей шуткой.

— Доолан, — имя Алекса сорвалось с губ Кэти прежде, чем она успела подумать.

Л'Олонэ нахмурился.

— А, этот красавчик, — поморщился он. — Думает, наверное, что найдет меня. Отомстит. Спасет тебя. Дурак. Он сейчас, поди, подыхает где-нибудь в джунглях. Или уже сожран крокодилами. А если и выживет — что он сможет? Корабля у него нет. Команды нет. Силы нет. А я — король этих морей, поняла?

Он шагнул к ней, навис, и Кэти впервые за долгое время не отвела взгляд. Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде Л'Олонэ увидел нечто такое, что заставило его отступить на шаг.

Не страх. Не ненависть. А что-то пострашнее.

Холодную, расчетливую волю.

— Интересно, — пробормотал он, отходя к двери. — Из тебя выйдет хорошая шлюха, дорогая. Дон Карлос учит своих девочек угождать мужчинам. А тех, кто не учится, отдает матросам на потеху. Так что советую быть сговорчивой.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.

Кэти осталась одна. Она снова закрыла глаза и представила Алекса. Его лицо, его руки, его голос. Теперь она знала, что он жив. Чувствовала это. Где-то там, далеко, он думает о ней. Ищет ее. Готовится.

— Я буду ждать, Алекс, — прошептала она. — Я выживу. И когда ты придешь, мы вместе уничтожим их всех.

Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет сражаться. Бить. Убивать.

Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, стала другой.

И горе тем, кто встанет на ее пути.

Тем временем в Дрогане Богумир Ким стоял на крепостной стене и смотрел на море. Утро было ясным, ветер дул с юга, неся запахи соли и водорослей.

— Команданте, — к нему подошел Уолтер. — Разведчики вернулись. Говорят, в северной бухте видели лодку. Четверых мужчин. Один из них похож на... Доолана.

Богумир вздрогнул. Сердце забилось быстрее.

— Живы, — прошептал он. — Они живы.

— Что прикажете? — спросил Уолтер.

— Встретить, — твердо сказал Богумир. — И привести ко мне. Немедленно.

Он повернулся к морю, и впервые за долгие дни в его груди вспыхнула надежда. Если Доолан жив, значит, есть шанс. Шанс найти Кэти. Шанс отомстить. Шанс победить.

— Держись, дочка, — прошептал он. — Отец идет.

Глава 20. Рождение капитана.

Корабль Л'Олонэ вошел в бухту Тортуги на рассвете. Солнце только начинало подниматься из-за холмов, окрашивая воду в цвет расплавленного золота, когда красные паруса «Лживого золота» показались на горизонте. Порт просыпался — грузчики уже тащили тюки к причалам, торговцы открывали лавки, шлюхи поправляли корсеты после ночной работы и выглядывали из окон, оценивая добычу, которую привел знаменитый пират.

Тортуга не была похожа на Дроган. Здесь не было уютных улочек, цветущих садов и танцев на площади. Здесь царил хаос — вечный, шумный, пьяный хаос, в котором смешались языки, монеты, кровь и страсть. Город пиратов, контрабандистов, беглых каторжников и тех, кто продавал себя за кусок хлеба. Город, где жизнь стоила дешевле выстрела из пистолета.

Кэти смотрела на него из темноты трюма, через щель между досками. Вчера она поклялась себе, что будет смотреть. Будет запоминать. Будет учиться. Страх — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить.

— Тортуга, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Мой новый дом.

В голове пронеслась горькая мысль: отец рассказывал об этом месте. Рассказывал, как в молодости чуть не попал в лапы вербовщиков, которые заманивали наивных юнцов обещаниями золота, а продавали в рабство на плантации.

-Тортуга — это пасть зверя, Кэти, — говорил он. — Если попадешь туда — считай, что проглочена. Выбраться можно только перерезав ему глотку изнутри.

— Я перережу, папа, — прошептала она. — Я перережу эту глотку.

Когда ее вывели на палубу, солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Кэти не видела света три дня — с тех пор, как Л'Олонэ в последний раз приходил к ней. Она стояла, щурясь и вдыхая воздух, полный запахов соли, рыбы, дешевого рома и чего-то сладковато-приторного — духов, что ли? Или благовоний, которыми торговцы пытались перебить вонь порта.

— Дыши, красавица, — хмыкнул Л'Олонэ, стоящий рядом. — Скоро надышишься ароматами дона Карлоса. У него, говорят, самые лучшие духи во всем Карибском море. И самые дорогие клиенты.

Кэти промолчала. Она смотрела на пирата, на его лицо, изрезанное шрамами, на его глаза — холодные, насмешливые, пустые. Она смотрела и запоминала. Каждую морщину. Каждый волосок в бороде. Каждый шрам. Потому что когда-нибудь, она поклялась себе, она найдет его. И тогда она будет помнить.

— Чего уставилась? — Л'Олонэ нахмурился. — Думаешь, твой красавчик придет спасать? Не надейся. Он уже кормит рыб где-нибудь на дне. А если и жив — что он может сделать? У него нет корабля. Нет команды. Нет даже монеты, чтобы купить тебя обратно.

— Я не жду спасения, — тихо сказала Кэти.

Л'Олонэ удивленно поднял бровь. Впервые за все время она заговорила первой.

— А чего же ты ждешь?

Кэти посмотрела ему в глаза.

— Возможности.

Пират замер. В ее взгляде, спокойном и ровном, было что-то такое, что заставило его инстинктивно отступить на полшага. Он не понял, что это было. Не понял, но почувствовал — что-то изменилось. Эта девчонка, которую он сломал, которую унизил, которую превратил в тряпку, вдруг стала... другой.

— Ты смешная, — бросил он, отворачиваясь. — Возможности. Какие у тебя могут быть возможности?

Он дал знак, и два матроса схватили Кэти за руки, поволокли к трапу. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не кричала. Она шла, высоко подняв голову, и смотрела на Тортугу — на этот грязный, шумный, вонючий город, который должен был стать ее тюрьмой.

- Нет, — думала она. — Тюрьма — это место, откуда нельзя сбежать. А отсюда можно. Нужно только найти ключ.

Дон Карлос ждал их в своем доме — огромном особняке в центре города, который местные называли «Золотая клетка». Снаружи это было красивое здание с колоннами и лепниной, с балконами, увитыми цветами, и фонтаном во внутреннем дворе. Внутри... внутри пахло деньгами и страхом.

Кэти привели в большой зал, где уже собрались мужчины. Много мужчин. Толстые и худые, старые и молодые, одетые в шелка и бархат, в камзолы с золотым шитьем и простые рубахи. Все они смотрели на помост, где стояли девушки — те самые испанки, которых захватили на галеоне. Шесть девушек, не считая Кэти. Молодые, красивые, перепуганные насмерть. Они плакали, дрожали, хватали ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Кэти поставили в конец ряда. Она стояла прямо, не опуская головы, и смотрела на толпу.

— А эта держится молодцом, — заметил кто-то из покупателей. — Испанки вон все ревут, а эта — ни слезинки.

— Это дочь команданте английского города, — сообщил дон Карлос, восседавший на возвышении с молотком в руке. — Кэти Ким. Рыжая, зеленоглазая, образованная. Играет на клавесине, вышивает гладью, говорит по-французски и по-испански. Настоящая леди. Начальная цена — тысяча дублонов.

Зал ахнул. Тысяча дублонов — огромные деньги. Столько стоил хороший корабль или целая плантация.

— Тысяча! — крикнул кто-то из первого ряда.

— Тысяча двести! — перебил другой.

— Полторы!

Кэти стояла, слушала, как ее продают, и думала. Думала о том, что отец когда-то рассказывал ей об аукционах. О том, как рабов выставляют на торги, как покупатели осматривают их зубы, как щупают мышцы, как торгуются за каждую монету.

— Помни, Кэти, — говорил он. — Человек — не товар. Никогда не позволяй никому сделать тебя товаром. Если кто-то попытается — убей его. Или умри, пытаясь.— Убей или умри, — прошептала она, глядя на дона Карлоса.

— Две тысячи! — донеслось из задних рядов.

Тишина. Молоток стукнул один раз.

— Две тысячи дублонов за английскую леди! — провозгласил дон Карлос. — Кто больше?

Молчание.

— Два раза!

Молчание.

— Три!

Молоток ударил в последний раз. Кэти Ким была продана.

Покупателем оказался высокий мужчина в черном камзоле, с лицом, напоминающим хищную птицу. Он подошел к ней после торгов, обошел вокруг, как лошадь на ярмарке, и одобрительно кивнул.

— Хороша, — сказал он скрипучим голосом. — Дон Карлос, я доволен. Мои клиенты любят рыженьких. А эта, смотрю, с характером. Такие дольше живут. И дольше приносят прибыль.

— Вы знаете, сеньор Перейра, — заискивающе улыбнулся дон Карлос. — У меня только лучший товар. Если девушка окажется строптивой, мои надзирательницы быстро ее вышколят.

— Не сомневаюсь, — Перейра взял Кэти за подбородок, поворачивая ее лицо к свету. — Будешь работать в «Золотой лилии». Самый престижный дом в городе. Клиенты — губернаторы, капитаны, богатые купцы. Научишься угождать — будешь жить в шелках и есть с серебра. Не научишься... — он не закончил, только улыбнулся, и в этой улыбке Кэти увидела смерть.

Она не дрогнула. Не отшатнулась. Она посмотрела на Перейру тем же спокойным, ровным взглядом, каким смотрела на Л'Олонэ.

— Я быстро учусь, сеньор, — сказала она.

Перейра удивленно поднял бровь, но ничего не ответил. Повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:

— За мной.

«Золотая лилия» оказалась самым роскошным местом, которое Кэти когда-либо видела. Мраморные полы, хрустальные люстры, шелковые обои на стенах, картины в золоченых рамах. В огромном зале на первом этаже стояли диваны и кресла, за которыми суетились девушки в прозрачных платьях, поднося вино и фрукты богатым клиентам.

Но Кэти видела и другое. Она видела глаза девушек — пустые, мертвые глаза, которые смотрели в никуда. Видела синяки на руках, скрытые кружевами. Видела, как одна из них вздрогнула, когда клиент положил руку ей на бедро, и как тут же взяла себя в руки, улыбнулась, наклонилась ближе.

— Это тоже клетка, — поняла Кэти. — Только позолоченная.

Ее привели в комнату на втором этаже. Маленькую, но чистую, с кроватью, застеленной бельем, с зеркалом в резной раме и туалетным столиком. На столике лежали платья — красивые, дорогие, почти прозрачные.

— Переоденься, — сказала надзирательница, грузная женщина с лицом, напоминающим маску. — Через час у тебя первый клиент. Сеньор Перейра хочет посмотреть, чему ты научилась.

— А если я откажусь? — спросила Кэти.

Надзирательница усмехнулась.

— Милая, здесь все начинают с отказа. А заканчивают тем, что сами приходят в комнату. Это не хуже, чем работать в поле или торговать собой на улице. Здесь тепло, сытно и безопасно. Живи, радуйся. А будешь упрямиться — отдадим матросам. Они тебя быстро вылечат от гордости.

Она вышла, закрыв дверь.

Кэти осталась одна. Она подошла к окну — за ним была решетка. Толстая, кованая, вмурованная в камень. Внизу шумел город, пахло жареным мясом и ромом, слышались крики, смех, музыка. Свобода была в двух шагах. И так же далеко, как звезды.

Она села на кровать и закрыла глаза. Отец. Она снова позвала его, как делала каждую ночь. И он пришел — ее память, ее сила, ее оружие.

— Что бы ты сделал, папа? — прошептала она. — Как бы ты выбрался?

В ответ она услышала его голос — тот самый, которым он учил ее фехтованию, когда ей было двенадцать.

— Никогда не сражайся с врагом в открытую, если можешь ударить со спины. Никогда не показывай свой страх, если можешь показать силу. Никогда не позволяй врагу знать, что ты задумала. Улыбайся. Подчиняйся. Жди. И когда он расслабится — ударь.

— Ударь, — повторила Кэти, открывая глаза.

Она встала, подошла к туалетному столику и открыла ящик. Там лежали гребни, помада, румяна, духи. И маленькие ножницы — маникюрные, острые, с загнутыми концами. Кэти взяла их, спрятала в складках платья и начала переодеваться.

Когда час прошел, она спустилась вниз. В платье из синего шелка, с распущенными волнами рыжих волос, с гордо поднятой головой. Девушки в зале обернулись на нее, перешептываясь. Кто-то улыбнулся — зло, насмешливо. Кто-то покачал головой — мол, еще одна, сломается через неделю.

— Ну-ну, — сказала надзирательница, ведя ее к лестнице. — Клиент ждет. Сеньор Альварес, богатый купец из Картахены. Будь ласкова, и он будет щедр.

Сеньор Альварес оказался толстым мужчиной лет пятидесяти, с жирными руками и маслеными глазками. Он сидел в кресле, попивая ром, и когда Кэти вошла, его лицо расплылось в улыбке.

— Ах, какая красавица! — воскликнул он. — Рыженькая, зеленоглазая. Дон Перейра знает, чем угодить своим лучшим клиентам.

Он встал, подошел к Кэти, протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Кэти не отстранилась. Она стояла, глядя на него спокойно, и ждала.

— Как тебя зовут, милая? — спросил он, скользя взглядом по ее телу.

— Кэти.

— Кэти, — повторил он, облизывая губы. — Красивое имя. Ты, наверное, скучаешь по дому? По семье? Не волнуйся, я буду ласков. Если ты мне понравишься, я куплю тебя у Перейры. Будешь жить в моем доме в Картахене. Шелка, драгоценности, слуги.

Он снова потянулся к ней, и в этот раз его рука легла ей на плечо, скользнула вниз, к груди.

— Сними платье, — приказал он. — Я хочу посмотреть на тебя.

Кэти смотрела на него и видела не человека. Она видела врага. Видела клетку. Видела Л'Олонэ, который смеялся над ней, и дона Карлоса, который продал ее, и Перейру, который купил. Видела всех, кто превращал женщин в вещи.

— Сними, я сказал! — голос Альвареса стал резче.

Кэти медленно подняла руки к плечам, к завязкам платья. И в этот момент, когда его взгляд скользнул к ее груди, когда его рука сжалась в предвкушении, она выхватила ножницы.

Движение было быстрым, как удар змеи. Она прижала острие к его горлу, к тому месту, где пульсировала сонная артерия, и прошептала:

— Одно движение — и ты умрешь.

Альварес замер. Его лицо побелело, глаза расширились от ужаса.

— Ты... ты что делаешь? — прохрипел он. — Ты с ума сошла? Стража! Стра...

— Заткнись, — Кэти нажала сильнее, и тонкая струйка крови потекла по лезвию. — Крикнешь — умрешь. Позовешь на помощь — умрешь. Дернешься — умрешь. Я здесь новая, мне терять нечего. А ты? У тебя есть дом в Картахене. Деньги. Жена, наверное, дети. Хочешь умереть сегодня, в этой грязной комнате, от руки девчонки, которую собирался купить?

Альварес молчал, глядя на нее безумными глазами. Он не верил, что это происходит. Что эта хрупкая, красивая девушка, которую он собирался взять силой, сейчас держит его за горло и смотрит на него глазами убийцы.

— Что... что тебе нужно? — выдавил он.

— Мне нужно, чтобы ты ушел, — спокойно ответила Кэти. — Ушел и сказал Перейре, что я тебе не понравилась. Что я слишком худая. Или слишком молодая. Или слишком дикая. Мне все равно. Но если я узнаю, что ты кому-то рассказал правду, я найду тебя. Где бы ты ни был. В Картахене, в Мадриде, на краю света. Я найду тебя и перережу горло, как свинье.

Она улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ни капли тепла.

— Ты понял меня, сеньор Альварес?

Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда вставай. Медленно. И уходи.

Он встал, шатаясь, и побрел к двери. Кэти шла за ним, держа ножницы наготове. Когда он взялся за ручку, она остановилась и прошептала:

— И еще одно. Если ты когда-нибудь купишь еще одну девушку, если прикоснешься к кому-то, кто не может защитить себя, я узнаю. И тогда смерть покажется тебе милосердием.

Альварес вылетел в коридор, как пробка из бутылки. Кэти слышала, как он бежит вниз по лестнице, как кричит что-то Перейре, как хлопает входная дверь. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке окровавленные ножницы, и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни облегчения. Только холодную, звенящую пустоту.

— Я сделала это, — подумала она. — Я сделала первый шаг.

Новость разнеслась по «Золотой лилии» мгновенно. Девушки шептались по углам, поглядывая на Кэти с ужасом и любопытством. Никто не понимал, как эта новенькая, которую привезли неделю назад, смогла напугать одного из самых жестоких клиентов Перейры.

— Это правда, что ты чуть не убила его? — спросила ее одна из девушек, темноволосая красавица по имени Изабелла. — Говорят, Альварес до сих пор дрожит, когда слышит слово «рыжая».

— Я просто показала ему, что у меня есть ножницы, — ответила Кэти, не поднимая глаз от платья, которое штопала.

— Ножницы? — Изабелла рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Ты сумасшедшая. Он мог убить тебя. Или Перейра выпорол бы до смерти. Ты знаешь, что он сделал с Марией, когда она ударила клиента?

— Мария жива? — спросила Кэти.

Изабелла замолчала. В ее глазах промелькнула тень.

— Нет, — тихо сказала она. — Мария умерла. Через три дня.

Кэти отложила иголку и посмотрела на Изабеллу.

— Я не Мария, — сказала она. — И я не умру. Ни через три дня. Ни через три года. Я уйду отсюда. И когда я уйду, я заберу с собой тех, кто захочет.

Изабелла смотрела на нее, и в ее взгляде мелькнуло нечто, похожее на надежду.

— Ты правда веришь, что отсюда можно уйти? — спросила она.

— Я верю, что отсюда можно уйти только одним способом, — ответила Кэти. — Стать сильнее тех, кто нас держит. А чтобы стать сильной, нужно научиться не бояться. И нужно иметь план.

— И у тебя есть план? — в голосе Изабеллы прозвучала усмешка, но не злая. Скорее удивленная.

— Пока нет, — призналась Кэти. — Но я работаю над ним.

Девушки засмеялись. Не над Кэти, а вместе с ней. Впервые за долгое время в «Золотой лилии» прозвучал настоящий, живой смех.

Но были и те, кто не смеялся. Старшие девушки, которые работали здесь годами, которые смирились со своей судьбой и больше ни на что не надеялись. Они смотрели на Кэти с ненавистью — за то, что она не сломалась, за то, что она не плакала, за то, что она посмела верить.

— Дура, — бросила одна из них, пышная блондинка по имени Роза, когда Кэти проходила мимо. — Думает, что она лучше нас. Что выберется. А знаешь, что случится с тобой, дурочка? Тебя сломают. И ты будешь ползать на коленях и умолять о пощаде, как мы все.

Кэти остановилась и посмотрела на Розу. Долгим, спокойным взглядом, от которого той стало не по себе.

— Может быть, — сказала Кэти. — А может быть, я выйду отсюда с ключами от всех клеток. И тогда ты приползешь ко мне на коленях и будешь умолять выпустить тебя.

Роза побледнела. Девушки, стоявшие рядом, замерли, ожидая взрыва. Но Кэти уже ушла, оставив после себя тишину, в которой звенело нечто новое — страх. Не перед Перейрой, не перед клиентами, а перед этой рыжей девчонкой, которая смотрела на мир глазами, полными льда.

В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела на кровати и смотрела на карту. Не на морскую карту — на карту «Золотой лилии», которую она нарисовала на клочке бумаги, тайком срисовывая расположение комнат, коридоров, лестниц.

Она делала это каждую ночь. Изучала. Запоминала. Искала слабые места.

— Выход один — парадная дверь, — шептала она, водя пальцем по бумаге. — Окна зарешечены. Надзирательницы спят на первом этаже, у лестницы. У Перейры всегда при себе пистолет и сабля. В доме двенадцать девушек. Шесть из них сломлены, не помогут. Две — Изабелла и Кармен — могут. Остальные...

Она задумалась, глядя на потолок. Потолок был высоким, с лепниной. Над ним — чердак. А над чердаком — крыша. А с крыши...

— С крыши можно спуститься во внутренний двор, — продолжала она шептать. — А из двора — на улицу. Нужно только перелезть через стену.

Она отложила карту и закрыла глаза. Мысли текли медленно, тяжело, как смола. Она устала. Устала бояться, устала притворяться, устала быть сильной. Но она знала, что не имеет права сломаться. Если она сломается — никто не спасет ее. И не спасет тех девушек, которые начали на нее смотреть с надеждой.

— Я стану сильной, — прошептала она в темноту. — Я стану самой сильной из всех. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду бороздить эти моря и заберу у этих ублюдков все, что они у меня отняли.

Она открыла глаза и посмотрела в окно, на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль.

— Я буду первой женщиной-капитаном в этих морях, — сказала она. — И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я. А потом — еще сильнее.

Она улыбнулась. Впервые за много дней — не ледяной улыбкой убийцы, а теплой, живой, почти счастливой. Потому что впервые у нее появилась цель. Не мечта, не надежда, а цель. Четкая, ясная, достижимая.

— Подожди меня, Алекс, — прошептала она. — Я стану той, кто достоин тебя. Или той, кто сможет жить без тебя.

В ту же ночь, за много миль от Тортуги, Алекс Доолан стоял перед Богумиром Кимом в полуразрушенной ратуше Дрогана. Вокруг них толпились матросы, капитаны, ополченцы. Астер, Денис и Ремул держались чуть позади, но готовые поддержать своего капитана в любой момент.

— Ты потерял мою дочь, — голос Богумира был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила, способная сокрушить любого. — Ты сговорился с Л'Олонэ. Ты предал нас.

— Да, — сказал Алекс, глядя ему прямо в глаза. — Я предал. Я сговорился. Я потерял Кэти.

Богумир медленно поднялся из-за стола. В его руке блеснул пистолет — короткоствольный, тяжелый, с инкрустированной рукоятью. Тот самый, с которым он когда-то ходил на абордаж. Тот самый, из которого он стрелял на дуэли с Дооланом в день нападения на город. Теперь он смотрел на сына своего побратима, и в его глазах не было ничего, кроме черной, ледяной ярости.

— Ты знаешь, что я сделал бы с любым другим на твоем месте? — спросил он, взводя курок.

— Знаю, — Алекс не отступил. — Вы бы его убили.

— Убил? — Богумир усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у стоящих рядом моряков побежали мурашки по коже. — Убил бы? Нет, Доолан. Я бы его пытал. Медленно. Долго. Со знанием дела. Я бы вырвал ему язык за ложь. Я бы выколол глаза за то, что он не видел, на кого поднял руку. Я бы отрубил руки за то, что не смог удержать то, что ему доверили. А потом, когда он был бы уже без языка, без глаз, без рук, истекал кровью на полу моей ратуши, я бы выстрелил ему в сердце. И только потом, может быть, я бы убил его.

В зале стало тихо. Даже старый Уолтер, видевший сотни смертей, побледнел.

В эту тишину, скрипнув дверью, вошла Анна. Её платье было перепачкано кровью — она пришла прямо из лазарета. Никто не посмел её остановить. Она встала у стены, скрестив руки на груди, и смотрела. Не на мужа. На Алекса.

Алекс поднял голову, встретил её взгляд и… не смог выдержать. В её глазах не было ненависти. Не было ярости. Было что-то похуже — ледяное, спокойное, беспощадное. Она смотрела на него так, как смотрит мать на убийцу своего ребёнка. Без криков, без слёз. Просто запоминая лицо.

— Но ты не любой, — продолжил Богумир, и в его голосе вдруг прорвалось что-то, похожее на боль. — Ты сын Аластора. Человека, который спас мне жизнь. Человека, который был мне братом. И поэтому я дам тебе шанс.

Он медленно, словно нехотя, опустил пистолет. Алекс вздохнул было с облегчением, но в следующий миг Богумир поднял оружие снова — и выстрелил.

Грохот разнесся по залу, заставив всех вздрогнуть. Алекс вскрикнул и упал на колено, схватившись за ногу. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая дощатый пол.

— Капитан! — Астер рванулся вперед, но двое матросов Богумира перехватили его, заломив руки за спину. Денис и Ремул тоже попытались броситься на помощь, но их скрутили мгновенно.

— Сидеть! — рявкнул Богумир, и его голос, усиленный акустикой пустого зала, ударил по ушам, как удар грома. — Следующий, кто дернется, получит пулю в голову. И не важно, чью.

Он подошел к Алексу, стоящему на коленях в луже собственной крови. Пуля прошла навылет, пробив икру, но не задев кость. Боль была адской, но Алекс сдержал стон, глядя на Богумира снизу вверх.

— Это — за предательство, — сказал команданте, опускаясь перед ним на корточки. — Одна пуля. Одна нога. Ты легко отделался, щенок.

Он схватил Алекса за волосы, заставляя поднять голову.

— Ты украл у меня дочь. Не Л'Олонэ, не пираты. Ты. Ты привел ее на корабль. Ты обещал защищать. Ты сказал, что любишь ее. А потом продал, как мешок с мукой, этому французскому ублюдку.

— Я не продавал, — прохрипел Алекс. — Я думал…

— Ты думал? — Богумир ударил его, с силой, с ненавистью, которую копил все эти дни. Голова Алекса дернулась, из разбитой губы потекла кровь. — Ты вообще умеешь думать, Доолан? Или у тебя вместо мозгов этот твой проклятый крест?

Анна не двинулась с места. Не вскрикнула, не попыталась остановить мужа. Она стояла у стены, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край камзола, выдавали, что она чувствует. Её взгляд по-прежнему был прикован к Алексу.

— Команданте, — подал голос Уолтер, делая шаг вперед. — Он нужен нам живым. Если мы хотим вернуть…

— Я знаю, что он нужен, — оборвал его Богумир. — Потому он и жив. Потому что живым он принесет больше пользы, чем мертвый. Но это не значит, что я позволю ему уйти от расплаты.

Он выпрямился, вытер руку о камзол и посмотрел на Алекса сверху вниз.

— Ты пойдешь на Тортугу. Ты найдешь мою дочь. Ты вернешь ее. Живой. Целой. Настолько целой, насколько это еще возможно после того, что ты натворил. И если ты ее вернешь, может быть, я не выстрелю тебе во вторую ногу. А может быть, и выстрелю. Посмотрим.

Он повернулся к остальным, и в его взгляде читалось предупреждение для всех, кто думал, что может предать Дроган.

— Дать ему «Морскую деву». И лучших людей. Тех, кто готов идти в ад и обратно. И запомните, — его голос стал тихим, почти шепотом, но в этом шепоте слышалась сталь. — Если он вернется без моей дочери, я убью его сам. А если кто-то из вас попытается ему помочь сбежать, я убью вас. Медленно. Со знанием дела. Я достаточно стар, чтобы знать, как делать больно.

Он посмотрел на Алекса, который, стиснув зубы, пытался встать, опираясь на здоровую ногу. Кровь все еще текла, но он не просил помощи. Не просил пощады. Только смотрел на Богумира, и в его глазах было что-то, что заставило команданте на миг замереть.

— Ты прав, — сказал Алекс, пошатываясь, но выпрямляясь во весь рост. — Я предал. Я заслужил эту пулю. И еще десять. Но я верну Кэти. Клянусь своей жизнью. И если я не сдержу клятву, можешь делать со мной что хочешь. Пытать. Резать. Вешать. Я приму это. Потому что это будет справедливо.

Он замолчал, переводя дыхание. Боль в ноге пульсировала, перед глазами плыли круги, но он держался.

— Но когда я верну ее, — продолжил он, — когда она будет в безопасности, я попрошу у тебя не прощения. Я попрошу кое-что другое.

— И что же? — Богумир прищурился.

— Корабль, — твердо сказал Алекс. — Не тот, который ты мне даешь сейчас, а свой. И право идти за Л'Олонэ. Потому что я не успокоюсь, пока этот ублюдок не будет на дне. И я знаю, что ты хочешь того же.

Богумир смотрел на него долго, очень долго. В зале никто не смел дышать. Даже кровь, капающая на пол, казалось, замерла.

— Ты наглый, Доолан, — наконец произнес команданте. — Наглый и глупый. Но, может быть, именно это нужно, чтобы убить такого зверя, как Л'Олонэ.

Он шагнул к Алексу, и на миг всем показалось, что он снова ударит. Но вместо этого Богумир протянул руку — не для удара, а для рукопожатия.

— Верни мне дочь, — сказал он. — А потом поговорим о мести.

Алекс посмотрел на его руку, потом на свою окровавленную ладонь, и пожал. Крепко, не глядя на боль.

— Верну, — пообещал он. — Или умру.

— Или умрешь, — кивнул Богумир. — Пошли вон. Врач ждет у причала. Перевяжут твою ногу, и чтобы через час был на корабле. Тортуга не ждет.

Алекс кивнул и, прихрамывая, направился к выходу. Астер, Денис и Ремул, которых уже отпустили, бросились к нему, поддерживая с обеих сторон.

— Капитан, вы как? — прошептал Денис, глядя на окровавленную штанину.

— Бывало и хуже, — сквозь зубы ответил Алекс. — Пошли. У нас мало времени.

Когда он поравнялся с Анной, она шагнула ему навстречу. Астер и остальные замерли, готовые защищать капитана, но Анна даже не взглянула на них. Она смотрела на Алекса — всё тем же ледяным, спокойным взглядом.

— Мадам Ким, — начал было Алекс, но она перебила.

— Молчи, — голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Я не хочу слышать твоих оправданий. Я не хочу слышать твоих клятв.

Она протянула руку, и Алекс увидел на её ладони серебряную пулю — гладкую, тяжелую, такую же, как та, что только что вытащили из его ноги.

— Это для тебя, — сказала Анна. — Если зверь внутри тебя возьмёт верх — или если ты посмеешь вернуться без неё… я не стану ждать, пока мой муж сделает это снова. Я сделаю это сама.

Она вложила пулю в его ладонь, и Алекс почувствовал, как холод металла пробирает до костей.

— Я не прошу прощения, — прошептал он.

— И не получишь, — Анна отвернулась и пошла к выходу. У двери она остановилась, не оборачиваясь: — Но если ты привезёшь её домой… если она будет жива… тогда, может быть, я не стану целиться в сердце.

Дверь за ней закрылась.

Час спустя «Морская дева» — легкая, быстрая шхуна с тремя мачтами и двенадцатью пушками — покачивалась на волнах у выхода из бухты Дрогана. На палубе суетились матросы, проверяя снасти, закрепляя пушки, готовя корабль к дальнему плаванию.

Алекс стоял у штурвала, опираясь на здоровую ногу. Нога была перевязана, но боль не утихала, пульсируя в такт сердцу. Он смотрел на берег, на огни города, который он предал, который его простил — или не простил, но дал второй шанс.

В левой руке он всё ещё сжимал серебряную пулю. Поднёс к лицу, посмотрел на неё в свете факелов. Холодный, равнодушный металл. Память о выстреле. Память о взгляде Анны. Он сунул пулю в карман, рядом с крестом отца, и почувствовал, как они лежат вместе — наследие и проклятие, надежда и приговор.

— Капитан, — рядом встал Астер. — Команда готова. Двадцать человек, все проверенные. Пушек хватит, чтобы дать бой, но в открытом море с флотилией Л'Олонэ нам не справиться.

— Мы и не будем с ним сражаться, — ответил Алекс. — Мы придем за Кэти. Тихо. Быстро. И уйдем, пока он не опомнился.

— А если не получится тихо?

Алекс повернулся к нему. В его глазах, в свете факелов, снова замерцал зеленый огонь — нечеловеческий, хищный.

— Тогда покажем ему, на что способны проклятые.

Астер кивнул, не задавая больше вопросов. Он знал, что капитан изменился. Тот Алекс, который боялся своего проклятия, который стыдился его, который пытался быть нормальным человеком, умер там, на острове, среди джунглей и страха. На его месте родился новый — тот, кто принимал свою темную сторону, кто не боялся стать чудовищем, чтобы спасти любимую.

— Отдать швартовы! — скомандовал Алекс, и его голос прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Курс — Тортуга!

Корабль вздрогнул, словно живой, и медленно двинулся в открытое море. Берег Дрогана таял в темноте, огни становились все меньше, пока не превратились в тонкую золотую нить на горизонте.

На причале, там, где кончались фонари и начиналась чернота воды, стояла Анна. Она не махала, не кричала. Просто смотрела, как уходит корабль, унося с собой её надежду и её приговор. Богумир подошёл сзади, встал рядом.

— Ты отдала ему пулю, — сказал он, не спрашивая.

— Да.

— Думаешь, он воспользуется?

Анна молчала долго, глядя на исчезающий в темноте парус.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Но теперь он знает: если он предаст её снова, ему не придётся ждать твоего суда. Я сама свершу правосудие.

Богумир посмотрел на жену — на эту женщину, которая ещё утром меняла повязки раненым, а теперь стояла на ветру с лицом, высеченным из камня.

— Ты стала жёстче, — сказал он.

— Я стала матерью, которая потеряла дочь, — ответила Анна. — И которая больше ничего не потеряет.

Она повернулась и пошла к городу, оставив Богумира одного на причале смотреть вслед уходящему кораблю.

Алекс смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Не гнев, не ярость, а нечто более глубокое — древнее, дикое, неудержимое. Зверь внутри него просыпался, и на этот раз Алекс не пытался его унять.

— Я иду, Кэти, — прошептал он в темноту. — Держись. Я иду.

В ту же ночь, в «Золотой лилии» на Тортуге, Кэти сидела на подоконнике и смотрела на звезды. Она не знала, что Алекс уже в пути. Не знала, что отец выстрелил ему в ногу, но дал корабль. Не знала, что скоро, очень скоро, ее судьба изменится.

Но она знала другое. Она знала, что больше не будет жертвой. Что она будет бороться. Что она станет сильной. И что однажды, когда этот кошмар закончится, она выйдет в море — не как беглянка, не как спасенная, а как капитан.

— Я буду первой, — прошептала она в темноту. — Первой женщиной-капитаном в этих морях. И меня будут бояться. Бояться так, как боятся шторм. Как боятся смерть. Как боятся самого дьявола.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета. Эта была улыбка женщины, которая прошла через ад и решила вернуться не с пустыми руками, а с факелом, чтобы поджечь этот ад изнутри

Звезды молчали. Но Кэти знала — они слышали. И где-то там, в Дрогане, отец смотрел на те же звезды и шептал ее имя. А где-то на море Алекс Доолан стоял на палубе «Морской девы» и смотрел на юг, туда, где ждала его битва.

И все они знали: эта ночь — последняя спокойная ночь перед бурей. А утром начнется то, что изменит их жизни навсегда.

Глава 21. Сёстры по несчастью

Свет в щели погас. Кэти лежала в темноте, слушая, как за переборкой кто-то плачет. Не тот безнадежный, тихий плач, к которому она привыкла за эти дни, — истеричный, сдавленный, полный ужаса. Испанские девушки. Шесть штук, как сказали пираты. Их привели на корабль несколько часов назад, и теперь они заливались слезами в соседнем трюме.

Кэти прижалась ухом к холодной доске. Голоса были молодыми, почти детскими. Кто-то молился — быстро, испуганно, сбиваясь на каждом втором слове. Кто-то звал мать. Кто-то просто повторял одно и то же: No, por favor, no.

— Señoritas, — раздался вдруг голос, спокойный и ровный, почти материнский. — Cálmense. Dios con nosotros.

Молитва. Кэти разобрала слова: Ave María, llena eres de gracia… Девушки подхватили, и голоса их, дрожащие, срывающиеся, слились в тихое, печальное пение. Оно звучало странно в этом трюме, среди бочек с солониной и запаха гнили, но Кэти чувствовала, как что-то теплое разливается в груди. Не надежда — надежда умерла. Память. Воспоминание о том, как в детстве она сама шептала молитвы, когда отец уходил в море и не возвращался неделями.

Она не знала, сколько прошло времени. Молитвы смолкли, сменившись тихими

разговорами. Кэти различала отдельные слова — испанский она знала плохо, но достаточно, чтобы уловить смысл.

— ¿A dónde nos llevan? — спросил кто-то, голос дрожал.

— A Tortuga, — ответила та, что молилась. — Lo oí cuando hablaban los piratas.

Тишина. Потом снова голоса, быстрые, испуганные. Кэти услышала слово vender — продать. Casa — дом. Hombres — мужчины.

Она поняла все без перевода.

— Yo no quiero morir, — прошептала самая младшая, и в ее голосе было столько отчаяния, что у Кэти сжалось сердце.

— No morirás, — ответила старшая. — Nos salvarán. Mi padre es amigo del gobernador. Él pagará rescate.

Кэти прикрыла глаза. Она хотела сказать им, что никакой выкуп не поможет. Что Л’Олонэ не отпускает пленников, если только они не мертвы. Что их ждет Тортуга, и Золотая лилия, и дон Карлос, который заплатит за их невинность звонкой монетой. Но она молчала. Слова застряли в горле.

Тихо, стараясь не шуметь, она начала скрести ногтем по дереву переборки. Раз, два, три… Семь ударов. Пауза. Снова семь.

С той стороны смолкли. Потом раздался шепот:

— ¿Quién está ahí?

— Inglesa, — ответила Кэти, прижимаясь губами к щели. — Me llamo Catherine. También soy prisionera.

Молчание. Потом голос, тот самый, старший, спокойный:

— Soy Isabella. ¿Cuánto tiempo llevas aquí?

Кэти не знала испанских слов для дни или недели. Она просто сказала:

— Mucho tiempo. Demasiado.

Разговор завязался. Испанский Кэти был ломаным, но девушки понимали. Они рассказывали о себе: Изабелла, двадцати двух лет, дочь богатого купца из Кадиса, ехала к жениху в Картахену. Кармен, восемнадцать, — с ней рядом, плакала всю дорогу, у нее остались в Испании мать и младший брат. Летисия, шестнадцать, самая младшая, — ее отец был капитаном брига, и она видела, как пираты убили его на палубе. Беатрис, двадцать, дочь адвоката, ехала к тетке в Новый Свет. Роза, двадцать пять, вдова, возвращалась из паломничества в Сантьяго-де-Компостела.

— Y tú? — спросила Изабелла. — ¿Por qué estás aquí?

Кэти помолчала. Как объяснить? Как сказать этим девушкам, что ее предал тот, кого она любила? Что отец, команданте Дрогана, не смог защитить ее? Что она — дочь английского капитана — оказалась в одном трюме с испанками, которых когда-то считала врагами?

— Mi ciudad fue atacada, — сказала она наконец. — Los piratas me tomaron. Mi padre... mi padre no pudo salvarme.

Изабелла не стала расспрашивать. Только тихо сказала:

— Rezaremos por ti, hermana.

— Rezaremos por todas, — ответила Кэти, и эти слова прозвучали в ее устах странно, почти чужеродно.

Они не спали в ту ночь. Говорили о доме, о том, что оставили за спиной, о том, чего боялись и на что надеялись. Кармен плакала, вспоминая брата. Летисия, которая уже не плакала, просто молчала, и ее молчание было страшнее любых слез. Изабелла читала молитвы, и ее голос, тихий и ровный, казался единственной ниточкой, связывающей их с миром, который они потеряли.

Кэти слушала и думала. О том, что они такие же, как она. Что их тоже продадут, унизят, сломают. Что у них нет шанса. Ни у одной.

Но где-то в глубине, там, где еще теплилась искра, рождалась мысль: вместе мы сильнее.

— Hay que escapar, — сказала она, когда Изабелла закончила молитву. — Antes de que lleguemos a Tortuga.

Тишина. Потом шепот, полный ужаса:

— ¿Estás loca? Nos matarán.

— Nos matarán de todas formas, — ответила Кэти. — En Tortuga. Pero más despacio. Con más dolor.

Она рассказала им о Тортуге. О Золотой лилии. О доне Карлосе. О том, что ждет тех, кого продают на аукционе. Голос ее был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово падало в темноту, как камень в воду, расходясь кругами ужаса.

— Yo lo vi, — закончила она. — Yo lo viví. Y no quiero que ustedes también.

Долгое молчание. Потом Изабелла сказала:

— ¿Qué propones?

Кэти прижалась к переборке, понижая голос:

— Hay que encontrar una salida. Las guardias cambian cada cuatro horas. El que trae la comida viene solo. Si logramos abrir la puerta...

— ¿Y luego? — спросила Роза, та, что была старшей. — Estamos en medio del mar.

— Hay botes salvavidas. Los vi cuando me trajeron. En la popa.

— ¿Y los piratas? — это Кармен, голос дрожал.

— Los engañaremos. O los mataremos. Si es necesario.

Кэти не сказала им, что у нее нет плана. Не сказала, что не знает, где ключи от замков. Не сказала, что пиратов в двадцать раз больше, и что у них есть оружие. Она знала одно: если они не попытаются, то точно умрут. А если попытаются — может быть, успеют.

Изабелла долго молчала. Потом, когда Кэти уже думала, что она отказалась, сказала:

— Mañana. Cuando traigan la comida.

Они начали готовиться.

Кэти рассказала им все, что знала о корабле: где ходят пираты, где хранятся ключи, где стоят лодки. Она сама удивилась, сколько запомнила за эти дни — каждый скрип, каждый шаг, каждую смену караула. Страх обострил память, сделал ее цепкой, как капкан.

Девушки слушали, запоминали. Изабелла распределила роли: кто отвлечет стражника, кто возьмет ключи, кто поведет остальных. Голос ее был спокойным, уверенным, и в этом голосе, в этой внезапно проснувшейся решимости, Кэти увидела то, что сама носила в себе — силу отчаяния.

— Dios nos ayude, — прошептала Беатрис, когда все было оговорено.

— Dios nos ayude, — повторили остальные.

Кэти не верила в Бога. Не после того, что с ней сделали. Но она промолчала.

День тянулся медленно. Кэти слышала, как девушки за стеной шепчутся, готовятся, молятся. Она сама проверила замок на своей двери — крепкий, железный, с масляным механизмом. Если бы у нее была хотя бы шпилька, тонкая проволока… Но у нее ничего не было.

Она ждала.

Ближе к вечеру, когда в трюме стало совсем темно, с той стороны раздался глухой удар, потом возня, приглушенный крик. Кэти прильнула к щели, пытаясь разглядеть, но видела только смутные тени.

— ¡Corre! — крикнула Изабелла, и Кэти услышала, как заскрежетал засов.

Сердце заколотилось. Они делают это. Прямо сейчас.

Грохот, звон металла, испанская речь, быстрая, испуганная. Потом — топот множества ног. И чужой, грубый, английский окрик:

— Стоять! Стрелять буду!

Кэти замерла. Она слышала, как пираты бегут по палубе, как кричат, как заряжают пистолеты. С той стороны — плач, мольбы, звон цепей.

— В трюм их! Всех! Живо!

Удар. Визг. Потом тишина.

Кэти прижалась к стене, чувствуя, как дрожит всем телом. Она ждала, что сейчас откроют и ее дверь, что ее вытащат, будут бить, пытать. Но время шло, и ничего не происходило.

Только голоса. Изабелла кричала что-то по-испански, быстро, отчаянно. Пираты смеялись.

— Эта, в красном, видно, заводила. Выставить на палубу. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не слушается.

Кэти не хотела смотреть. Не могла. Но ноги сами понесли ее к щели в переборке — другой, той, что выходила на палубу. Сквозь узкую прорезь она видела клочок неба, борт корабля, и на нем — фигуры в лохмотьях, сбившиеся в кучу. Пять девушек. И одна, лежащая на досках, которую двое пиратов держали за руки и за ноги.

Красное платье. Изабелла.

— Будешь еще бунтовать, сучка? — голос Л’Олонэ, спокойный, почти ленивый. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на распростертую девушку сверху вниз. — Я научу тебя послушанию. Быстро. Безболезненно. Ну, почти.

Он кивнул, и один из пиратов вытащил нож.

Кэти закрыла глаза. Но крик все равно пробился сквозь веки, сквозь стены, сквозь ее сжатые кулаки. Долгий, высокий, нечеловеческий. Потом второй, третий — уже слабее, переходящий в бульканье.

— Отнесите ее в трюм, — сказал Л’Олонэ. — И пусть сидит там. Остальным — смотреть. Смотреть и запоминать, что бывает с теми, кто забывает, где его место.

Кэти отшатнулась от щели, прижалась спиной к стене. Внутри все дрожало, но она не плакала. Не могла. Только сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, и шептала, беззвучно, одно и то же: Я не плачу. Я не плачу. Я не плачу.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты, часы. С той стороны не было ни звука. Только тихое, прерывистое дыхание — пять человек, которые смотрели, как убивают их подругу, и боялись пошевелиться.

Потом, когда в щелях между досками снова замерцал свет, Кэти услышала шепот. Кармен. Она звала Изабеллу, тихо, снова и снова:

— Isabella… Isabella…

Никто не отвечал.

Кэти прижалась к переборке.

— Isabella жива? — спросила она.

Молчание. Потом Роза, голос сломанный, чужой:

— Жива. Но они… они отрезали ей палец. И сказали, что если кто-то еще попытается бежать, они убьют ее. Медленно. При всех.

Кэти закрыла глаза. Ее план. Это был ее план. И теперь Изабелла расплачивается за него.

— Простите меня, — прошептала она. — Я не думала…

— Ты хотела как лучше, — голос Розы был пустым, безжизненным. — Но мы не сможем. Мы слабы. А они сильны. Это правда, которую мы должны принять.

— Нет, — сказала Кэти, и в голосе ее прозвучала сталь. — Не правда. Мы не слабы. Мы просто… не готовы. Я не учла. Не знала, как они охраняют двери. Не знала, что у них есть пистолеты. Но теперь я знаю. И в следующий раз…

— Не будет следующего раза, — перебила Роза. — Ты слышала, что он сказал? Если мы еще раз попробуем, они убьют Изабеллу. Ты хочешь ее смерти?

Кэти молчала. Слова застряли в горле.

— Ты сильная, — продолжила Роза, и в ее голосе не было осуждения, только усталость. — Мы видели. Ты не плачешь, не кричишь, не молишь о пощаде. Но мы — не ты. Мы боимся. Мы хотим жить. Даже если эта жизнь — в клетке. Ты понимаешь?

Кэти понимала. Она сама была такой — в первые дни. Боялась. Ждала. Думала, что кто-то придет и спасет. Пока не поняла, что спасать ее некому. Пока не поняла, что если она не спасет себя сама, никто не спасет.

Но эти девушки были другими. Они верили в Бога, в семью, в выкуп. Они верили, что их молитвы услышат, что отец Изабеллы заплатит, что губернатор пришлет корабли. Они верили в мир, который был справедлив.

Кэти больше не верила.

— Я понимаю, — сказала она. — Простите меня. Я не хотела…

— Знаем, — ответила Роза. — Молись за нас, inglesa. Как мы молились за тебя. Может быть, твой Бог услышит.

Кэти не стала говорить, что не молится. Не стала говорить, что не верит. Она просто отошла от переборки, села на свое место и закрыла глаза.

Она поняла. Одиночество — это не слабость. Это защита. Когда ты одна, ты рискуешь только собой. Когда ты одна, никто не может тебя выдать. Когда ты одна, никто не может умереть из-за тебя.

Она будет одна. И она выживет. Не для того, чтобы жить. Для того, чтобы отомстить.

За стеной кто-то тихо плакал. Кэти слушала этот плач и чувствовала, как что-то внутри нее твердеет, превращаясь в камень. Она не позволит себе жалеть их. Не позволит себе чувствовать. Чувства — это роскошь, которую она больше не может себе позволить.

— Простите меня, — прошептала она, обращаясь к темноте, к девушкам за переборкой, к Изабелле, которая лежала где-то в углу с отрубленным пальцем и, может быть, тоже плакала. — Я не смогу вам помочь. Но я отомщу за вас. За всех. Клянусь.

Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет ждать. Та, что будет учиться. Та, что станет сильной.

И горе тем, кто встанет на ее пути.

Кэти открыла глаза и посмотрела на щель в потолке, где мерцал свет. Где-то там, наверху, Л’Олонэ праздновал победу. Где-то там плакали испанские девушки, которые еще не знали, что их ждет. Где-то там был мир, который предал ее, и она поклялась, что больше никогда не позволит этому миру победить.

— Я выживу, — прошептала она. — Я выживу и вернусь. И тогда…

Она не закончила. Не нужно было. Темнота поняла.

Глава 22. Море терпения.

Считать щели она научилась на третью ночь. Или на четвертую — Кэти уже не помнила. Время в трюме текло иначе, чем наверху, где сменяли друг друга день и ночь. Здесь, в темноте, оно застывало, превращаясь в тягучую, липкую массу, которую можно было измерить только ударами сердца да скрипом досок.

Раз, два, три, четыре...

Семьдесят три щели в потолке. Сорок одна — в стене справа. Двадцать восемь — в той, что слева. Пол она не считала — там, под досками, была вода, и Кэти боялась, что если начнет считать доски, то заметит, как они прогнивают, как вода поднимается, как трюм превращается в могилу.

Семьдесят три. Она знала каждую. Знала, где щель шире, где уже, где в нее пробивается свет, а где — только темнота. Знала, в какой из них застревает паутина, а в какой — лучик солнца по утрам. Знала, какая щель скрипит, когда корабль качает, а какая молчит.

Семьдесят три. И ни одной, в которую можно пролезть.

— Ты сошла с ума, — сказала она себе вслух. Голос был хриплым, чужим. Она не разговаривала ни с кем уже... сколько? Три дня? Пять? Она перестала считать дни после того, как поняла, что счет сводит ее с ума быстрее, чем тишина.

— Я не сошла с ума. Я просто... считаю.

— Сумасшедшие всегда так говорят.

— Заткнись.

— Ты заткнись. Это ты со мной разговариваешь.

Кэти замолчала. Она знала, что это опасно — разговаривать с собой. Значит, начинать терять границы. Значит, рассыпаться на куски, которые потом не собрать. Но молчать было еще страшнее. В тишине она слышала слишком много: крики испанских девушек за стеной, смех пиратов на палубе, собственное дыхание — слишком частое, слишком громкое. В тишине она думала. А думать было нельзя.

Семьдесят три.

Она закрыла глаза и представила, что щели — это звезды. Что она снова в Дрогане, на холме, смотрит на ночное небо и загадывает желание. Какое желание она загадала в тот раз? Чтобы Алекс вернулся из плавания? Чтобы отец разрешил им пожениться? Чтобы жизнь была долгой и счастливой?

Глупая девчонка.

Она открыла глаза. Щели были просто щелями. Сквозь них пробивался свет — тусклый, серый, утренний. Еще один день. Или вечер. Она не знала.

Заскрежетал засов. Кэти вздрогнула, но не пошевелилась. Она научилась не показывать страха. Страх — это еда для таких, как Л’Олонэ. А она не хотела его кормить.

Дверь открылась. В проеме показалась фигура — огромная, лохматая, с лицом, изрезанным шрамами. Л’Олонэ. В руке у него был поднос — глиняная миска с чем-то дымящимся, кусок хлеба, кружка воды.

— Не ела третий день, — сказал он, ставя поднос на пол. — Повар обижается. Говорит, его стряпня достойна короля.

Кэти молчала. Она смотрела на еду, и где-то в животе что-то болезненно сжималось, но она не шевельнулась. Голод — это слабость. Слабость — это смерть.

— Ешь, — приказал Л’Олонэ. — Я не хочу, чтобы ты сдохла раньше времени. На Тортуге за тебя дадут хорошую цену. Но только если ты будешь живой.

Кэти подняла голову. Посмотрела ему в глаза — в эти пустые, ледяные глаза, которые видели столько смерти, что, казалось, сами стали смертью.

— Я не твоя скотина, — сказала она, и голос ее, хриплый, слабый, все же прозвучал твердо.

Л’Олонэ усмехнулся. Опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

— Скотина хотя бы жрет, когда ей дают. А ты — глупая гордая сучка, которая думает, что голодовкой что-то докажет. Кому? Мне? Себе? Богу?

Он взял кусок хлеба, отломил, поднес к ее губам. Кэти отвернулась.

— Ешь, — повторил он, и в голосе появились металлические нотки. — Я сказал — ешь.

Она молчала. Смотрела в стену, на щели, которые считала, чтобы не сойти с ума. Двадцать восемь. Сорок одна. Семьдесят три.

— Знаешь, — Л’Олонэ отбросил хлеб, сел на пол, прислонившись спиной к противоположной стене, — я думал, ты сломаешься быстрее. Первая неделя — самая тяжелая. Потом привыкаешь. Но ты... ты не сломалась. Почему?

Кэти не ответила.

— Я видел многих. Мужчин, женщин, детей. Все они ломались. Кто-то на второй день, кто-то на десятый. Но все. Все без исключения. А ты... ты смотришь на меня так, будто я не человек. Будто я... насекомое.

Он замолчал, ждал. Кэти молчала.

— Твой отец, — сказал он вдруг, и в голосе появилось что-то новое, почти заинтересованное, — он учил тебя не бояться? Или это все Доолан? Твой красивый капитан, который продал тебя за фальшивую книгу?

Кэти вздрогнула. Только на миг, только уголком губ, но Л’Олонэ заметил. Улыбнулся.

— А, вот оно что. Значит, больная тема. Хорошо. Значит, я знаю, где давить.

Он встал, подошел к ней, опустился на корточки. Его лицо было так близко, что Кэти чувствовала запах табака и рома, смешанный с чем-то сладковатым, приторным — может быть, духами, которые он снял с очередной жертвы.

— Ты думаешь, он придет за тобой? — спросил Л’Олонэ, и голос его был мягким, почти ласковым. — Думаешь, твой Алекс, твой прекрасный принц, бросит все и помчится спасать свою принцессу? Не надейся. Я знаю таких, как он. Они сначала думают о себе, о своей выгоде, о своем проклятом кресте. А женщины... женщины для них — игрушки. Красивые, удобные, пока не надоедят.

— Ты не знаешь его, — прошептала Кэти, и слова сорвались с губ прежде, чем она успела остановить себя.

— Не знаю? — Л’Олонэ рассмеялся. — Я знаю его лучше, чем ты. Я видел его глаза, когда он отдавал тебя мне. Там не было любви. Там был страх. Страх за себя, за свою команду, за свое проклятие. Ты для него была просто... разменной монетой.

Кэти закрыла глаза. Она знала, что он прав. Знала, что Алекс предал ее. Знала, что никто не придет. Но слышать это от Л’Олонэ, из его грязных уст, было хуже, чем вспоминать самой.

— Открой глаза, — приказал он. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Она открыла. В ее глазах не было слез. Только пустота. Такая же, как в его.

— Ты сильная, — сказал Л’Олонэ, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение. — Сильнее, чем я думал. Может быть, сильнее, чем я. Но это ничего не меняет. Сильных тоже ломают. Просто дольше.

Он встал, подошел к двери, но на пороге остановился.

— Ешь, — бросил он, не оборачиваясь. — Ты еще пригодишься. Живой.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул. Кэти осталась одна.

Она сидела, не двигаясь, и смотрела на еду. Голод скручивал внутренности, во рту пересохло, но она не шевелилась. Не потому, что не хотела есть. Потому что если она съест эту еду — значит, подчинится. Значит, сломается. А она не хотела ломаться.

Через час, когда миска остыла, а хлеб зачерствел, она взяла кружку и выпила воду. Воду она могла пить. Вода не была едой. Вода была жизнью.

А еда... еда будет потом. Когда она сама захочет. Когда это будет ее выбором. Не его.

На четвертый день — или на пятый, Кэти уже сбилась со счета — за стеной начался шум.

Сначала она подумала, что это очередной приз — пираты захватили еще одно судно, привели еще одну партию пленников. Но потом услышала испанскую речь, быструю, испуганную, и поняла: это те девушки. Изабелла, Кармен, Летисия. Те, кого привели на корабль после нее.

Они были в соседнем трюме. Кэти слышала их голоса сквозь доски — тихие, дрожащие, полные ужаса. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молчал, и это молчание было страшнее любых слов.

Кэти прижалась ухом к переборке. Она различала отдельные слова — испанский она знала плохо, но достаточно, чтобы уловить смысл. Куда нас везут? Что с нами сделают? Где наши мужчины?

Мужчины. Кэти знала, что с ними сделали. Она слышала крики в ту ночь, когда пираты захватили бриг. Слышала, как Л’Олонэ приказал вырезать всю команду, оставив только капитана, чтобы пытать его. Слышала, как тот кричал, молил, а потом замолк навсегда.

Она не сказала им. Не могла. Правда была слишком жестокой.

Ночью — Кэти поняла, что ночь, потому что в щели перестал пробиваться свет — она услышала, как скрипнула дверь в соседнем трюме. Голоса стихли. Потом раздался шепот, быстрый, испуганный. И звук шагов — легких, крадущихся.

Кэти замерла. Ее сердце забилось быстрее. Она поняла, что задумали девушки.

Бежать.

Она хотела крикнуть им, чтобы остановились, чтобы не делали этого, потому что Л’Олонэ — зверь, который чувствует страх за версту, потому что у них нет шанса, потому что бежать из трюма пиратского корабля посреди моря — это не побег, это самоубийство.

Но она молчала. Потому что, может быть, у них получится. Потому что, может быть, они смогут сделать то, что не смогла она. Потому что, может быть...

Шум на палубе. Крики. Грохот. Испанская речь, быстрая, отчаянная, смешанная с грубой английской бранью. Выстрел. Еще один.

Кэти прижалась к переборке, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь щели. Она видела клочок палубы, ноги пиратов, бегущих туда-сюда, и край красного платья — знакомого, того самого, в котором была Изабелла.

— ¡Déjala! ¡Por favor, déjala! — кричал кто-то, и голос срывался на визг.

— Стоять! Стрелять буду!

Тишина. Потом голос Л’Олонэ — спокойный, почти ленивый:

— Ну-ка, посмотрим, кто у нас тут смелый.

Кэти видела, как он прошел по палубе, остановился у фальшборта. В руке у него был пистолет — длинноствольный, тяжелый, с инкрустированной рукоятью. Перед ним на коленях стояла девушка в красном платье. Изабелла.

— Ты, значит, заводила? — Л’Олонэ наклонился, взял ее за подбородок, заставляя поднять голову. — Красивая. Смелая. Жаль.

Он выпрямился, обвел взглядом остальных — пять девушек, сбившихся в кучу, дрожащих, плачущих, молящих о пощаде.

— Я научу вас послушанию, — сказал он, и в голосе его появилась та же мягкая, ласковая жестокость, от которой у Кэти стыла кровь. — Быстро. Безболезненно. Почти.

Он кивнул одному из пиратов. Тот вытащил нож.

— Нет! Нет, пожалуйста! — Изабелла дернулась, пытаясь вырваться, но двое пиратов держали крепко. — Я все сделаю! Что угодно! Только не...

— Слишком поздно, — сказал Л’Олонэ. — Ты должна была подумать об этом раньше.

Он взял ее за руку. Правую. Ту, которой она крестилась, когда молилась. Ту, которой, наверное, обнимала отца перед отплытием. Ту, которой держала четки.

— Палец, — сказал он пирату. — Указательный. Левой руки. Чтобы она помнила.

Кэти зажмурилась. Но крик все равно пробился сквозь веки, сквозь стены, сквозь ее сжатые кулаки. Долгий, высокий, нечеловеческий. Потом второй, третий — уже слабее, переходящий в бульканье.

— Перевяжите, — бросил Л’Олонэ. — И в трюм. Остальным — смотреть. Смотреть и запоминать.

Кэти открыла глаза. Изабеллу уводили — бледную, шатающуюся, с замотанной в тряпку рукой. На палубе осталась лужа крови, и кто-то из пиратов, чертыхаясь, начал замывать ее водой.

— В следующий раз, — сказал Л’Олонэ, обращаясь к оставшимся девушкам, — я возьму не палец. Я возьму голову. Или сердце. Или того, кто вам дорог. Выбирайте.

Он ушел. Пираты разошлись. Девушки остались на палубе, прижавшись друг к другу, и Кэти слышала, как они плачут — тихо, безнадежно, как плачут люди, у которых отняли последнюю надежду.

Она отвернулась от щели, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза

Я не плачу, — сказала она себе. — Я не плачу. Я не имею права плакать.

Но слезы все равно текли — тихо, беззвучно, обжигая лицо. Она плакала о Изабелле, которая потеряла палец из-за нее, из-за ее невысказанного плана. Она плакала о Кармен, о Летисии, о Розе, о Беатрис — о тех, кто еще не знал, что их ждет. Она плакала о себе — о той Кэти, которая когда-то верила, что мир справедлив, что зло наказывается, а добро побеждает.

Потом слезы кончились. Осталась только пустота — холодная, звенящая, пугающая своей глубиной.

Кэти открыла глаза. Она посмотрела на свои руки — грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Руки, которые когда-то перебирали струны клавесина, вышивали гладью, обнимали отца. Теперь они были чужими.

— Я выживу, — сказала она вслух, и голос ее был ровным, спокойным, чужим. — Я выживу не для того, чтобы жить. Я выживу, чтобы отомстить.

Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет ждать. Та, что будет учиться. Та, что станет сильной.

И горе тем, кто встанет на ее пути.

Считать щели она перестала. Теперь она считала дни до того момента, когда выберется отсюда. Не знала, сколько их, этих дней, но знала одно: они будут. И когда они закончатся, Л’Олонэ пожалеет, что не убил ее в первую ночь.

Она закрыла глаза и начала молиться. Не Богу — в Бога она больше не верила. Она молилась себе. Своей новой, сильной, несгибаемой себе.

— Дай мне силы, — шептала она. — Дай мне терпения. Дай мне выжить. И тогда я покажу им, что значит быть сильной. Тогда они узнают, что значит бояться.

В щелях между досками замерцал свет. Новый день. Еще один день, который она проживет. Еще один день, который приблизит ее к свободе.

Кэти открыла глаза и улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета.

Это была улыбка женщины, которая перестала бояться. Которая научилась ждать. Которая превратила свое терпение в оружие.

— Море терпения, — прошептала она. — Оно глубже, чем море крови. И оно никогда не кончается.

Она прислонилась к стене, закрыла глаза и стала ждать. Не надеясь. Не боясь. Просто ждать. Потому что она знала: ее время придет. И тогда она будет готова.

За стеной кто-то плакал. Кэти слышала эти слезы, но не открывала глаз. Она не могла помочь. Не сейчас. Сейчас она могла только одно — выжить. И она выживет.

Я выживу, — повторила она про себя, как молитву. — Я выживу. Я выживу. Я выживу.

Слова вплетались в тишину, в скрип досок, в плеск волн за бортом. Они становились ее якорем, ее опорой, ее единственной надеждой.

И где-то там, на палубе, Л’Олонэ смотрел на юг, туда, где в дымке угадывалась Тортуга. Он думал о рыжей девчонке в трюме, которая не плакала, не молила, не просила пощады. Он думал о том, что в ней было что-то, чего он не понимал. Что-то, что пугало его больше, чем любая угроза.

— Ты сильная, — прошептал он в темноту. — Но я сломаю тебя. Обязательно сломаю.

Но Кэти не слышала его. Она была далеко — в море терпения, которое было глубже, чем его море крови. И в этом море она была непотопляемой.

Глава 23. Порт Тортуга – город беззакония.

Тортуга открылась им на рассвете.

Кэти смотрела на нее сквозь щель в переборке, ту самую, которую считала семьдесят третьей, и не верила своим глазам. Город, о котором она столько слышала от отца, город, который в ее детских снах рисовался мрачной, зловещей твердыней, оказался... обычным. И это было страшнее всего.

Обычные дома — белые, с красными черепичными крышами, теснившиеся на склоне холма, как стадо овец. Обычная гавань — длинный мол, у которого покачивались десятки кораблей: пиратские бриги с черными флагами, торговые шхуны, рыбацкие лодки. Обычные люди — грузчики, тащившие тюки к причалам, торговцы, открывавшие лавки, женщины в ярких платьях, поправлявшие корсеты после ночной работы.

Только если присмотреться — а Кэти научилась присматриваться за эти дни — становилось видно другое.

Вон тот грузчик, что волочит тяжелый ящик, — на его шее висит золотая цепь с пиратским черепом. Та женщина у окна улыбается слишком широко, слишком ярко, а на руке у нее синяки, которые не скрыть даже кружевами. Вон тот корабль у мола — на его мачте не флаг, а человеческий скелет, раскачивающийся на ветру. И запах... запах здесь был не как в Дрогане, где пахло солью, рыбой и водорослями. Здесь пахло ромом, дешевыми духами и чем-то сладковато-приторным, от чего у Кэти свело желудок.

— Тортуга, — сказал кто-то из пиратов, и в голосе его звучала гордость. — Дом, милый дом.

Кэти отшатнулась от щели, прислонилась к стене. Ее тело ныло, голова кружилась — она не ела уже... сколько? Три дня? Четыре? Она перестала считать после того, как Изабелле отрубили палец. После того, как поняла, что голодовка — это не оружие, а медленное самоубийство.

Она ела. На следующий день, когда Л’Олонэ принес миску с какой-то жидкой похлебкой, она съела все. Молча. Не глядя ему в глаза. Потому что поняла: умереть от голода — это не победа. Это поражение. А она не хотела проигрывать.

— Выходите! — дверь распахнулась, и в проеме показался пират — тот, которого называли Борода, огромный, лохматый, с лицом, изрезанным шрамами. — Всех на палубу! Живо!

Кэти не двинулась. Она сидела, прижавшись к стене, и смотрела на него пустыми глазами. За эти дни она научилась не бояться. Не показывать страха. Страх — это еда для таких, как они. А она не хотела их кормить.

— Ты оглохла, сучка? — Борода шагнул в трюм, схватил ее за руку, дернул вверх. — На палубу, я сказал!

Кэти встала. Ноги подкосились, но она удержалась. Она не упадет перед ними. Никогда.

На палубе уже собрались другие пленницы — пять испанских девушек, сбившихся в кучу, бледных, дрожащих, с красными от слез глазами. Изабелла стояла чуть в стороне, прижимая к груди перевязанную руку. Ее лицо было серым, осунувшимся, но она не плакала. Только смотрела на Тортугу, и в ее взгляде была такая тоска, что у Кэти сжалось сердце.

Л’Олонэ стоял у штурвала, наблюдая, как пленниц выстраивают на палубе. Он был в новом камзоле — черном, с золотым шитьем, — и выглядел почти как джентльмен. Почти. Если не считать шрама, пересекавшего все лицо, и глаз — пустых, ледяных, нечеловеческих.

— Красивая картина, — сказал он, оглядывая девушек. — Дон Карлос будет доволен.

Кэти посмотрела на порт, который приближался с каждой минутой. Теперь она видела больше: длинный мол, у которого стояли десятки лодок, каменную набережную, за которой начинались узкие, кривые улочки. На одной из них, прямо у причала, стояло здание — высокое, белое, с колоннами и балконами, увитыми цветами. Над входом висела вывеска: «Золотая лилия».

Кэти прочитала название и почувствовала, как внутри все оборвалось

.

Туда, — поняла она. — Меня отвезут туда.

Корабль причалил. Пираты сбросили трап, и Л’Олонэ, не торопясь, сошел на берег. За ним — его люди, за ними — пленницы. Кэти шла последней, опустив голову, но глаза ее были открыты. Она смотрела, запоминала, считала.

Каменные ступени. Семь штук, от причала до набережной. Справа — ряд лавок, где торгуют рабами. Она видела их — мужчин, женщин, детей, стоящих на помосте, с цепями на шеях. Рядом — таверна, из которой доносится пьяный смех. Над дверью — вывеска с изображением обнаженной женщины и бутылки рома.

Поворот налево. Узкая улочка, мощеная булыжником. Слева — дом терпимости, женщины в окнах смотрят на процессию, перешептываются. Справа — склад, из которого грузчики тащат тяжелые тюки. Вон тот, с татуировкой на руке, — Кэти запомнила рисунок: якорь и сердце, пронзенное кинжалом.

Дальше — площадь. Большая, вымощенная белым камнем, с фонтаном посередине. Вокруг — особняки, высокие, богатые, с коваными решетками на окнах. На площади — люди: купцы в дорогих камзолах, пираты в лохмотьях, женщины в ярких платьях, дети, бегающие между ними. Никто не обращает внимания на процессию. Никто не смотрит на девушек. Здесь это обычное дело.

— Стоять! — Л’Олонэ поднял руку, и процессия замерла.

Кэти подняла голову. Они стояли перед особняком — самым большим на площади. Белый, с колоннами, с балконами, увитыми плющом, с тяжелыми дубовыми дверями, на которых были вырезаны львы. Над входом — табличка: «Дон Карлос Мендоса. Торговля ценными товарами».

Ценными товарами, — повторила про себя Кэти. — То есть нами.

Двери открылись. На пороге стоял мужчина — невысокий, полный, в дорогом камзоле из синего бархата, с золотой цепью на шее. Его лицо было круглым, румяным, почти добродушным, если бы не глаза — маленькие, черные, быстрые, которые ощупывали каждую девушку, как мясник оценивает тушу.

— Л’Олонэ, — сказал он, и голос его был мягким, вкрадчивым, почти ласковым. — Я слышал, у вас был удачный рейс.

— Шесть штук, — ответил пират, кивнув в сторону испанок. — Чистокровные, благородные, нетронутые. И одна англичанка — дочь команданте Дрогана.

Дон Карлос перевел взгляд на Кэти. Его глаза пробежали по ней — от рыжих волос до босых ног, — и на губах появилась улыбка.

— Дочь команданте, говорите? — он шагнул к ней, протянул руку, взял за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Красивая. Хорошая кровь. Рыжие нынче в моде. Перейра даст за нее хорошую цену.

Кэти смотрела на него и не дышала. Его пальцы были мягкими, теплыми, почти нежными, но от этого прикосновения ей хотелось вырвать собственную кожу.

— Внутрь, — сказал дон Карлос, отпуская ее. — Всех. Приведите в порядок. Перейра придет завтра.

Их повели в дом. Кэти шла, опустив голову, но глаза ее работали. Широкий коридор, мраморный пол, на стенах — картины: обнаженные женщины, морские пейзажи, битвы. Справа — дверь, за которой слышны голоса. Слева — лестница, ведущая наверх. В конце коридора — еще одна дверь, железная, с тяжелым засовом.

— Сюда, — сказал один из охранников, открывая железную дверь.

За ней оказалась комната — большая, светлая, с высокими окнами, зарешеченными коваными решетками. В комнате стояли кровати — шесть, застеленных чистым бельем. На столе — кувшины с водой, миски с фруктами, гребни, зеркала.

— Приведите себя в порядок, — сказал охранник. — Завтра вас осмотрит дон Перейра. Он решает, кто куда пойдет.

Дверь захлопнулась. Кэти осталась в комнате с пятью испанскими девушками, которые смотрели на нее с ужасом и надеждой.

— ¿Qué va a pasar con nosotros? — спросила самая младшая, Летисия, и голос ее дрожал.

— Nos venderán, — ответила Изабелла, и в ее голосе не было слез. Только пустота. — Como a esclavas.

Кэти подошла к окну, посмотрела на улицу. Внизу, на площади, все так же кипела жизнь. Торговцы зазывали покупателей, пираты пили ром, женщины в ярких платьях смеялись, привлекая внимание. Никто не смотрел на окна этого дома. Никто не знал, что здесь, за решетками, сидят шесть девушек, которых завтра продадут, как скот.

— Как тебя зовут? — спросила одна из испанок, та, что была постарше. Роза. Кэти запомнила ее имя.

— Кэти.

— Ты была у них раньше? — Роза кивнула в сторону двери. — Ты знаешь, что с нами будет?

Кэти повернулась к ней. В глазах женщины было столько страха и надежды, что у нее сжалось сердце.

— Знаю, — сказала она. — Меня тоже продадут. Как и вас.

— И ты не боишься? — спросила Кармен, самая молодая, с огромными темными глазами, полными слез.

— Боюсь, — ответила Кэти. — Но я не позволю страху убить меня. Я выживу. И вы выживете. Если будете помнить, кто вы.

— А кто мы? — прошептала Летисия. — Мы никто. Никто не придет за нами.

— Вы — дочери, сестры, жены, — сказала Кэти, и голос ее зазвенел сталью. — У вас есть имена. У вас есть души. У вас есть прошлое и будет будущее. Не позволяйте им отнять это у вас.

Она подошла к столу, взяла гребень, начала расчесывать волосы. Спокойно, не торопясь, как делала это дома, в Дрогане, каждое утро перед тем, как спуститься к завтраку.

— Приведите себя в порядок, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра нас будут смотреть. Нас будут оценивать. Нас будут торговать. Но мы — не скот. Мы — женщины. И мы покажем им, что значит быть сильными.

Девушки смотрели на нее, и в их глазах, в этих испуганных, заплаканных глазах, появлялось что-то новое. Не надежда — надежда умерла в ту ночь, когда Изабелле отрубили палец. Что-то другое. Уважение. Вера в то, что эта рыжая англичанка, которая не плакала, не молила, не ломалась, знает, что делать.

— Sí, — сказала Изабелла, и в ее голосе, впервые за эти дни, прозвучала решимость. — Somos mujeres. Somos fuertes.

Кэти посмотрела на нее, и в ее ледяных глазах мелькнуло что-то теплое. Только на миг.

— Мы выживем, — сказала она. — Все. Я обещаю.

Она не знала, как сдержит это обещание. Не знала, что будет завтра. Не знала, сколько еще дней, недель, месяцев ей придется провести в этой клетке. Но она знала одно: она не сломается. Она будет ждать. Она будет учиться. Она станет сильной.

А потом — она вернется.

За окном смеркалось. В комнату принесли ужин — горячий, пахнущий мясом и специями. Кэти ела, не торопясь, смакуя каждый кусок. Ей нужно было восстанавливать силы. Ей нужно было жить.

Девушки ели молча. Только Летисия, самая младшая, отодвинула тарелку, заплакала.

— Я хочу домой, — прошептала она. — Я хочу к маме.

Кэти подошла к ней, села рядом, обняла за плечи. Девочка была худенькой, дрожащей, такой хрупкой, что, казалось, ее можно сломать одним движением.

— Ты вернешься домой, — сказала Кэти. — Я обещаю.

— Ты не знаешь, — всхлипнула Летисия. — Ты ничего не знаешь. Мы никогда не вернемся.

— Знаю, — Кэти посмотрела ей в глаза. — Меня тоже продадут. Меня тоже увезут. Но я вернусь. И ты вернешься. Потому что мы — сильные. Потому что мы — женщины. Потому что мы не сдаемся.

Летисия смотрела на нее, и в ее огромных темных глазах, в этих глазах, полных слез и страха, появлялось что-то новое. Не надежда. Вера.

— Ты правда веришь, что мы вернемся? — спросила она.

— Верю, — сказала Кэти. — Иначе зачем нам жить?

Они молчали. За окном сгущалась тьма, где-то в городе играла музыка, смеялись люди, пираты праздновали очередную победу. А здесь, в этой светлой комнате с зарешеченными окнами, шесть девушек сидели на своих кроватях и ждали. Ждали завтрашнего дня, который изменит их жизнь. Ждали суда, который вынесут им купцы в дорогих камзолах. Ждали того, что будет дальше.

Кэти лежала на своей кровати, смотрела в потолок и считала щели. Семьдесят три. Те же, что и в трюме. Но здесь, в этой комнате, они казались другими — светлыми, почти безобидными.

— Я выживу, — прошептала она в темноту. — Я выживу и вернусь. И тогда они узнают, что значит быть сильной.

Она закрыла глаза и стала ждать. Ждать завтрашнего дня. Ждать своего часа. Ждать, когда она сможет нанести удар.

Глава 24. Зверь внутри.

Три дня и три ночи Алекс, Астер, Денис и Ремул пробирались через джунгли к северному берегу. Три дня голода, жажды и постоянного страха. Лес, казалось, жил своей жизнью, полной древних, зловещих тайн, которые не собирались открываться чужакам.

Но Алекс изменился.

Это заметили все, хотя никто не решался говорить об этом вслух. Он двигался иначе — плавно, бесшумно, словно став Глава ю этого леса. Его глаза, раньше карие, теперь отливали зеленым в темноте, и порой, когда он думал, что на него не смотрят, его зрачки сужались, становясь вертикальными, как у кошки или... хищника.

На третью ночь, когда они разбили лагерь у подножия скалы, Алекс сидел у костра и смотрел на свои руки. Трещины на коже, следы проклятия Ал'Орана, пульсировали слабым синим светом, словно жили своей жизнью. Раньше он прятал их, стыдился, носил длинные рукава даже в самую жару. Теперь он смотрел на них открыто, и в его взгляде читалось нечто новое — не страх, не отвращение, а... принятие.

— Капитан, — тихо позвал Астер, присаживаясь рядом. — Ты спишь

— Нет, — ответил Алекс, не отрывая взгляда от рук. — Думаю.

— О чем?

Алекс молчал долго. Костер потрескивал, бросая тени на его лицо, и в этом свете оно казалось чужим, нечеловеческим.

— О том, Астер, кем мы становимся, — наконец произнес он. — И кем мы были на самом деле.

Астер нахмурился, но промолчал, давая капитану высказаться.

— Ты помнишь тот день, когда все началось? Когда отец принес этот крест? Когда мы впервые... изменились?

— Помню, — голос Астера был глухим. — Кровь, крики, боль. Я думал, что умираю.

— А я думал, что схожу с ума, — Алекс усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Чувствовать, как кости ломаются и срастаются заново. Как кожа покрывается этими трещинами. Как внутри просыпается что-то... дикое.

— И ты боялся этого, — сказал Астер. — Мы все боялись.

— Боялся, — согласился Алекс. — Долгие годы я пытался подавить это. Спрятать. Притворяться, что проклятия не существует. Что мы просто люди, которые попали в беду. Но это не так, Астер. Мы не люди. Или не только люди.

Он поднял руку, и трещины на ней засветились ярче, пульсируя в такт сердцу.

— Посмотри на это. Это не болезнь. Не наказание. Это... сила. Сила, которую мы носим в себе. Сила, которую я пытался отрицать, но которая всегда была со мной. Которая спасла нас тогда, в порту. Которая спасет нас снова.

— Ты говоришь о том, чтобы... принять это? — Астер не скрывал удивления. — Капитан, ты хочешь стать чудовищем?

— Я уже чудовище, — спокойно ответил Алекс. — Мы все чудовища. Просто я наконец перестал бояться этого. Перестал ненавидеть себя за то, что я есть.

Он повернулся к Астеру, и в свете костра его глаза горели зеленым огнем — не злым, не безумным, а каким-то... живым. Глубоким. Древним.

— Ты знаешь, что я чувствую, когда это происходит? Когда трещины расходятся по коже, когда мышцы наливаются силой, а мир вокруг становится... прозрачным? Я чувствую свободу. Я чувствую, что сбрасываю оковы, которые носил всю жизнь. Что становлюсь тем, кем должен быть.

Астер молчал, переваривая услышанное. Рядом, в полудреме, Денис и Ремул прислушивались к разговору, но не вмешивались. Это было не их дело — спорить с капитаном о том, что такое проклятие и что такое благословение.

— А Кэти? — тихо спросил Астер. — Что она скажет, когда узнает? Когда увидит, во что ты превращаешься?

Лицо Алекса дрогнуло. Боль, которую он так старательно прятал, на миг прорвалась наружу.

— Кэти, — повторил он, и в голосе его смешались тоска и горечь. — Кэти никогда не узнает, если я не спасу ее. А чтобы спасти, мне нужно быть сильным. Сильнее, чем я когда-либо был. И если для этого нужно стать монстром — я стану.

— И ты не боишься, что однажды не сможешь вернуться? — спросил Астер. — Что зверь внутри поглотит тебя полностью?

Алекс посмотрел на свои руки, на пульсирующие синим светом трещины, и улыбнулся. Улыбка была странной — не человеческой, но и не безумной.

— Знаешь, я боялся этого годами. Каждую ночь, когда приходило превращение, я цеплялся за человеческое, как утопающий за соломинку. Думал, что если отпущу, то потеряю себя навсегда. Но теперь я понимаю: зверь — это не враг. Это Глава меня. Такая же, как руки, как сердце, как память. И если я приму его, если перестану бороться, может быть... может быть, я смогу его контролировать.

— Ты говоришь о равновесии, — догадался Астер.

— О единстве, — поправил Алекс. — Я перестал делить себя на человека и монстра. Я просто — я. И то, что я могу разрывать врагов когтями, чувствовать запах за милю, видеть в темноте — это не проклятие. Это дар. Дар, который дали мне предки. Дар, который я должен использовать.

Он поднялся, и в этот момент луна вышла из-за облаков, осветив его фигуру. Трещины на коже засияли ярко, и в их сиянии Алекс выглядел не чудовищем, а скорее... чем-то древним. Могучим. Непобедимым.

— Завтра мы выходим к бухте, — сказал он, и голос его звучал твердо, без тени сомнения. — Найдем лодку или построим плот. Доберемся до Дрогана. А оттуда — на Тортугу. Л'Олонэ повезет девушку именно туда. Я знаю его, знаю, как он работает. Он продаст ее в публичный дом, как делал уже сотню раз.

— Ты уверен? — спросил Ремул, наконец включаясь в разговор.

— Абсолютно, — кивнул Алекс. — И когда мы найдем его, я покажу ему, что значит быть настоящим чудовищем.

В его голосе не было ненависти. Была только холодная, несгибаемая решимость. И что-то еще — темное, древнее, дремавшее в глубине души и наконец пробудившееся.

В ту же ночь, на корабле Л'Олонэ, Кэти сидела в углу камеры и смотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Руки, которые когда-то были красивыми, ухоженными, достойными дочери команданте.

Она не плакала. Слезы кончились еще три дня назад, после того как Л'Олонэ в очередной раз пришел к ней. Она перестала кричать, перестала просить, перестала умолять. Просто лежала, глядя в потолок, и считала щели между досками. Раз, два, три, четыре...

Бесконечная, бездумная игра, помогающая отключиться от того, что происходит с телом.

Но сегодня было иначе. Л'Олонэ не пришел. И это было странно, почти пугающе. За три дня, что длилось плавание, он посещал ее каждую ночь. Ей казалось, что его жестокость не знает предела, что он будет терзать ее снова и снова, пока не сломает окончательно.

Но сегодня — тишина.

Кэти не знала, радоваться этому или бояться. Она уже плохо понимала, что происходит в ее голове. Мысли путались, чувства притупились, осталась только холодная, звенящая пустота, в которой иногда вспыхивали обрывки воспоминаний: лицо отца, смех матери, голос Алекса, шепчущего слова любви.

— Ложь, — прошептала она в темноту. — Все это было ложью.

Но где-то глубоко, под слоями боли и отчаяния, теплилась искра. Не надежды — надежда умерла. А гнева. Чистого, белого, обжигающего гнева, который рос с каждым днем, с каждым ударом, с каждым унижением.

Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, которая когда-то не могла обидеть даже кошку, училась ненавидеть.

И училась быстро.

Засов лязгнул на рассвете. Кэти вздрогнула, но не открыла глаз. Она слышала тяжелые шаги, скрип досок под грузным телом, запах рома и табака. Л'Олонэ. Но он не один.

— Вот она, — голос пирата звучал лениво, почти скучающе. — Дочь команданте Дрогана. Голубых кровей, как говорится. Живая и, на удивление, все еще не сошла с ума.

— Она выглядит... потрепанной, — ответил другой голос, высокий и скрипучий. — Наши клиенты любят свежий товар, капитан.

— Свежее некуда, — хмыкнул Л'Олонэ. — Три недели назад была невинна как ангел. Правда, дорогая? — Он пнул Кэти носком сапога. — Расскажи дону Карлосу, сколько мужчин было в твоей жизни?

Кэти молчала, не открывая глаз. Она чувствовала, как внутри поднимается волна гнева, но держала ее, сжимала в кулак, как сжимают раскаленный уголь — больно, но необходимо.

— Молчит, — скрипучий голос, дон Карлос, казался разочарованным. — Это плохо. Клиенты любят, чтобы товар был... живым. Со слезами, с мольбами, с надеждой в глазах. Бездушная кукла никому не нужна.

— Она оживет, когда ее выставят на торги, — заверил Л'Олонэ. — В этом моя гарантия. А если нет — всегда можно вернуть. Я человек честный.

Дон Карлос хмыкнул, но промолчал. Кэти слышала, как он переминается с ноги на ногу, как шелестит его дорогой камзол, как звенят монеты в кошельке.

— Тортуга, — наконец произнес он. — Через два дня. Я дам хорошую цену, если девчонка действительно так хороша, как ты говоришь. Но смотри, Л'Олонэ, если обманешь...

— Не в моих правилах обманывать партнеров, — перебил пират. — Я привезу тебе товар высшего сорта. И не только ее. На днях захватил испанский галеон. Благородные сеньориты, едущие к своим женихам. Шесть штук. Молодые, красивые, невинные. Как раз для твоего заведения.

— Шесть? — голос дона Карлоса стал жадным. — И все живые?

— Все, кроме команды, — равнодушно ответил Л'Олонэ. — С ними пришлось повозиться. Испанцы — народ гордый. Не хотели отдавать своих женщин без боя.

Он усмехнулся, и в его смехе Кэти услышала эхо той жестокости, которая снилась ей в кошмарах.

— Мы их перерезали всех, — продолжил пират. — Тридцать человек. Капитана я заставил смотреть, как его дочь... ну, ты понимаешь. А потом отрубил ему голову и насадил на рею. Пусть рыбы полакомятся.

— Жестоко, — заметил дон Карлос, но в его голосе не было осуждения. Скорее уважение. — Но эффективно. Испанцы теперь будут знать, что связываться с тобой не стоит.

— Это было послание, — кивнул Л'Олонэ. — Не для испанцев. Для всех. Кто встанет на моем пути, умрет. А их женщины будут работать в твоих домах, дон Карлос.

Они оба рассмеялись. Грубо, пошло, самодовольно.

Кэти открыла глаза. Она смотрела на них из темноты — на Л'Олонэ, огромного, лохматого, со шрамом через все лицо, и на дона Карлоса, маленького, юркого, в дорогом камзоле и с маслеными глазками. И в ее взгляде не было страха. Не было отчаяния. Был только холодный, прицельный расчет.

— Тортуга, — прошептала она, когда они ушли. — Публичный дом.

Она закрыла глаза и представила отца. Представила, как он учил ее фехтованию, когда ей было десять. Как говорил, что женщина должна уметь защищать себя. Как дарил ей маленький кинжал на двенадцатилетие.

— Никогда не позволяй врагу видеть твой страх, Кэти, — вспомнила она его слова. — Страх делает тебя слабой. А слабых убивают первыми.

Кэти открыла глаза и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но все еще сильные. Все еще живые.

— Я не буду слабой, — прошептала она. — Я выживу. И я вернусь.

В ту же ночь на палубе раздались крики. Кэти прислушалась — сначала не поняла, что происходит, потом различила испанскую речь, женские голоса, полные ужаса, и грубый смех пиратов.

— Еще один галеон, — сказал кто-то из охраны за дверью. — Испанцы, дураки, решили плыть без эскорта. Капитан их всех положил. Даже не заметил, как.

— А девки? — спросил второй.

— Живые, конечно. Капитан теперь с ними не развлекается — товар портить не хочет. Дон Карлос хорошо платит за нетронутых.

— Шесть штук было, теперь будет дюжина. Дон Карлос озолотится.

— И капитан наш не внакладе останется. Говорят, на галеоне была казна. Тысячи дублонов.

Они засмеялись, и звук их смеха был для Кэти как удар ножом. Она вспомнила испанских девушек — их крики, их мольбы, их слезы. Она представила, что с ними будет на Тортуге. В публичном доме дона Карлоса. Где богатые мужчины будут покупать их тела, как покупают скот на рынке.

— Я не допущу этого, — прошептала она в темноту. — Я не позволю.

Но что она могла сделать? Связанная, запертая, безоружная. Против двадцати вооруженных пиратов и самого Л'Олонэ, чья жестокость не знала границ.

Она закрыла глаза и снова представила отца. Его сильные руки, его спокойный голос. Он всегда говорил, что в любой ситуации есть выход. Что нужно лишь найти его.

— Найди выход, Кэти, — шепнула она себе. — Или умри, пытаясь.

На следующее утро Л'Олонэ заглянул в камеру. Он был весел, явно доволен собой, и, что удивительно, не полез к ней.

— Собирайся, красавица, — бросил он. — Завтра будем на Тортуге. Дон Карлос уже ждет не дождется. Говорит, за такую, как ты, даст тысячу дублонов. Тысячу, представляешь? Это больше, чем я получил за весь тот фальшивый сундук, что подсунул твоему женишку.

Он засмеялся, довольный своей шуткой.

— Доолан, — имя Алекса сорвалось с губ Кэти прежде, чем она успела подумать.

Л'Олонэ нахмурился.

— А, этот красавчик, — поморщился он. — Думает, наверное, что найдет меня. Отомстит. Спасет тебя. Дурак. Он сейчас, поди, подыхает где-нибудь в джунглях. Или уже сожран крокодилами. А если и выживет — что он сможет? Корабля у него нет. Команды нет. Силы нет. А я — король этих морей, поняла?

Он шагнул к ней, навис, и Кэти впервые за долгое время не отвела взгляд. Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде Л'Олонэ увидел нечто такое, что заставило его отступить на шаг.

Не страх. Не ненависть. А что-то пострашнее.

Холодную, расчетливую волю.

— Интересно, — пробормотал он, отходя к двери. — Из тебя выйдет хорошая шлюха, дорогая. Дон Карлос учит своих девочек угождать мужчинам. А тех, кто не учится, отдает матросам на потеху. Так что советую быть сговорчивой.

Дверь захлопнулась. Засов лязгнул.

Кэти осталась одна.

Л’Олонэ не ушёл сразу. Он замер за дверью, привалившись плечом к холодной стене, и смотрел на щель между досками, откуда пробивался тусклый свет. В полумраке камеры рыжие волосы девушки казались кровью, разлитой по грязным доскам. Он смотрел и видел другую — женщину с такими же рыжими волосами, которая когда-то закрыла его своим телом.

Ему было семь. Порт Антиб, узкие улочки, пахнущие чесноком и рыбой. Отец вернулся с рейса пьяный, как всегда. Мать встала между ним и ремнём. Она всегда вставала. В ту ночь — в последний раз.

Л’Олонэ не помнил её лица. Только рыжие волосы, разметавшиеся по камням мостовой. И смех. Смех тех, кто смотрел. Англичане. Торговцы с корабля, который раздавил его отца долгами. Они стояли, курили трубки и смеялись над пьяным французом, который не смог защитить свою жену.

Никогда больше, — поклялся он себе, когда его, семилетнего, оттаскивали от окровавленного тела. — Никогда больше я не буду слабым. Никогда больше никто не посмеет смеяться надо мной. И каждый, кто встанет на моём пути, заплатит. Каждый.

Он перевёл взгляд на Кэти. В ней не было ничего общего с той женщиной, кроме цвета волос. Но память не разбирает деталей. Память требует крови.

— Твой отец, — сказал он, и голос его, обращённый к пустоте, был спокоен, даже задумчив, — думает, что он сильный. Что его город — крепость. Он тоже стоял и смотрел, когда моих родителей убивали? Или он был среди тех, кто смеялся?

Кэти не ответила. Она даже не подняла головы. Но Л’Олонэ и не ждал ответа. Он знал: все они одинаковые. Все, кто имеет дом, семью, тех, кого можно защитить. Все они однажды становятся слабыми. А слабые заслуживают смерти.

Он оттолкнулся от стены и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставив за собой тяжёлый запах табака и рома. Шаги его гулко отдавались в коридоре, пока не стихли совсем.

Кэти осталась одна. Только теперь — по-настоящему.

Она снова закрыла глаза и представила отца. Представила, как он учил её фехтованию, когда ей было десять. Как говорил, что женщина должна уметь защищать себя. Как дарил ей маленький кинжал на двенадцатилетие…

Кэти осталась одна. Она снова закрыла глаза и представила Алекса. Его лицо, его руки, его голос. Теперь она знала, что он жив. Чувствовала это. Где-то там, далеко, он думает о ней. Ищет ее. Готовится.

— Я буду ждать, Алекс, — прошептала она. — Я выживу. И когда ты придешь, мы вместе уничтожим их всех.

Она сжала кулаки, и в этом жесте, в этой тихой, бешеной решимости, родилась новая Кэти. Не та, что плакала, молила, боялась. А та, что будет сражаться. Бить. Убивать.

Кэти Ким, дочь команданте Дрогана, стала другой.

И горе тем, кто встанет на ее пути.

Тем временем в Дрогане Богумир Ким стоял на крепостной стене и смотрел на море. Утро было ясным, ветер дул с юга, неся запахи соли и водорослей.

— Команданте, — к нему подошел Уолтер. — Разведчики вернулись. Говорят, в северной бухте видели лодку. Четверых мужчин. Один из них похож на... Доолана.

Богумир вздрогнул. Сердце забилось быстрее.

— Живы, — прошептал он. — Они живы.

— Что прикажете? — спросил Уолтер.

— Встретить, — твердо сказал Богумир. — И привести ко мне. Немедленно.

Он повернулся к морю, и впервые за долгие дни в его груди вспыхнула надежда. Если Доолан жив, значит, есть шанс. Шанс найти Кэти. Шанс отомстить. Шанс победить.

— Держись, дочка, — прошептал он. — Отец идет.

Глава 25. Рождение капитана.

Корабль Л'Олонэ вошел в бухту Тортуги на рассвете. Солнце только начинало подниматься из-за холмов, окрашивая воду в цвет расплавленного золота, когда красные паруса Лживого золота показались на горизонте. Порт просыпался — грузчики уже тащили тюки к причалам, торговцы открывали лавки, шлюхи поправляли корсеты после ночной работы и выглядывали из окон, оценивая добычу, которую привел знаменитый пират.

Тортуга не была похожа на Дроган. Здесь не было уютных улочек, цветущих садов и танцев на площади. Здесь царил хаос — вечный, шумный, пьяный хаос, в котором смешались языки, монеты, кровь и страсть. Город пиратов, контрабандистов, беглых каторжников и тех, кто продавал себя за кусок хлеба. Город, где жизнь стоила дешевле выстрела из пистолета.

Кэти смотрела на него из темноты трюма, через щель между досками. Вчера она поклялась себе, что будет смотреть. Будет запоминать. Будет учиться. Страх — это роскошь, которую она больше не могла себе позволить.

— Тортуга, — прошептала она, пробуя слово на вкус. — Мой новый дом.

В голове пронеслась горькая мысль: отец рассказывал об этом месте. Рассказывал, как в молодости чуть не попал в лапы вербовщиков, которые заманивали наивных юнцов обещаниями золота, а продавали в рабство на плантации.

-Тортуга — это пасть зверя, Кэти, — говорил он. — Если попадешь туда — считай, что проглочена. Выбраться можно только перерезав ему глотку изнутри.

— Я перережу, папа, — прошептала она. — Я перережу эту глотку.

Когда ее вывели на палубу, солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Кэти не видела света три дня — с тех пор, как Л'Олонэ в последний раз приходил к ней. Она стояла, щурясь и вдыхая воздух, полный запахов соли, рыбы, дешевого рома и чего-то сладковато-приторного — духов, что ли? Или благовоний, которыми торговцы пытались перебить вонь порта.

— Дыши, красавица, — хмыкнул Л'Олонэ, стоящий рядом. — Скоро надышишься ароматами дона Карлоса. У него, говорят, самые лучшие духи во всем Карибском море. И самые дорогие клиенты.

Кэти промолчала. Она смотрела на пирата, на его лицо, изрезанное шрамами, на его глаза — холодные, насмешливые, пустые. Она смотрела и запоминала. Каждую морщину. Каждый волосок в бороде. Каждый шрам. Потому что когда-нибудь, она поклялась себе, она найдет его. И тогда она будет помнить.

— Чего уставилась? — Л'Олонэ нахмурился. — Думаешь, твой красавчик придет спасать? Не надейся. Он уже кормит рыб где-нибудь на дне. А если и жив — что он может сделать? У него нет корабля. Нет команды. Нет даже монеты, чтобы купить тебя обратно.

— Я не жду спасения, — тихо сказала Кэти.

Л'Олонэ удивленно поднял бровь. Впервые за все время она заговорила первой.

— А чего же ты ждешь?

Кэти посмотрела ему в глаза.

— Возможности.

Пират замер. В ее взгляде, спокойном и ровном, было что-то такое, что заставило его инстинктивно отступить на полшага. Он не понял, что это было. Не понял, но почувствовал — что-то изменилось. Эта девчонка, которую он сломал, которую унизил, которую превратил в тряпку, вдруг стала... другой.

— Ты смешная, — бросил он, отворачиваясь. — Возможности. Какие у тебя могут быть возможности?

Он дал знак, и два матроса схватили Кэти за руки, поволокли к трапу. Она не сопротивлялась. Не плакала. Не кричала. Она шла, высоко подняв голову, и смотрела на Тортугу — на этот грязный, шумный, вонючий город, который должен был стать ее тюрьмой.

- Нет, — думала она. — Тюрьма — это место, откуда нельзя сбежать. А отсюда можно. Нужно только найти ключ.

Дон Карлос ждал их в своем доме — огромном особняке в центре города, который местные называли Золотая клетка. Снаружи это было красивое здание с колоннами и лепниной, с балконами, увитыми цветами, и фонтаном во внутреннем дворе. Внутри... внутри пахло деньгами и страхом.

Кэти привели в большой зал, где уже собрались мужчины. Много мужчин. Толстые и худые, старые и молодые, одетые в шелка и бархат, в камзолы с золотым шитьем и простые рубахи. Все они смотрели на помост, где стояли девушки — те самые испанки, которых захватили на галеоне. Шесть девушек, не считая Кэти. Молодые, красивые, перепуганные насмерть. Они плакали, дрожали, хватали ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Кэти поставили в конец ряда. Она стояла прямо, не опуская головы, и смотрела на толпу.

— А эта держится молодцом, — заметил кто-то из покупателей. — Испанки вон все ревут, а эта — ни слезинки.

— Это дочь команданте английского города, — сообщил дон Карлос, восседавший на возвышении с молотком в руке. — Кэти Ким. Рыжая, зеленоглазая, образованная. Играет на клавесине, вышивает гладью, говорит по-французски и по-испански. Настоящая леди. Начальная цена — тысяча дублонов.

Зал ахнул. Тысяча дублонов — огромные деньги. Столько стоил хороший корабль или целая плантация.

— Тысяча! — крикнул кто-то из первого ряда.

— Тысяча двести! — перебил другой.

— Полторы!

Кэти стояла, слушала, как ее продают, и думала. Думала о том, что отец когда-то рассказывал ей об аукционах. О том, как рабов выставляют на торги, как покупатели осматривают их зубы, как щупают мышцы, как торгуются за каждую монету.

— Помни, Кэти, — говорил он. — Человек — не товар. Никогда не позволяй никому сделать тебя товаром. Если кто-то попытается — убей его. Или умри, пытаясь.— Убей или умри, — прошептала она, глядя на дона Карлоса.

— Две тысячи! — донеслось из задних рядов.

Тишина. Молоток стукнул один раз.

— Две тысячи дублонов за английскую леди! — провозгласил дон Карлос. — Кто больше?

Молчание.

— Два раза!

Молчание.

— Три!

Молоток ударил в последний раз. Кэти Ким была продана.

Покупателем оказался высокий мужчина в черном камзоле, с лицом, напоминающим хищную птицу. Он подошел к ней после торгов, обошел вокруг, как лошадь на ярмарке, и одобрительно кивнул.

— Хороша, — сказал он скрипучим голосом. — Дон Карлос, я доволен. Мои клиенты любят рыженьких. А эта, смотрю, с характером. Такие дольше живут. И дольше приносят прибыль.

— Вы знаете, сеньор Перейра, — заискивающе улыбнулся дон Карлос. — У меня только лучший товар. Если девушка окажется строптивой, мои надзирательницы быстро ее вышколят.

— Не сомневаюсь, — Перейра взял Кэти за подбородок, поворачивая ее лицо к свету. — Будешь работать в Золотой лилии. Самый престижный дом в городе. Клиенты — губернаторы, капитаны, богатые купцы. Научишься угождать — будешь жить в шелках и есть с серебра. Не научишься... — он не закончил, только улыбнулся, и в этой улыбке Кэти увидела смерть.

Она не дрогнула. Не отшатнулась. Она посмотрела на Перейру тем же спокойным, ровным взглядом, каким смотрела на Л'Олонэ.

— Я быстро учусь, сеньор, — сказала она.

Перейра удивленно поднял бровь, но ничего не ответил. Повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:

— За мной.

Золотая лилия оказалась самым роскошным местом, которое Кэти когда-либо видела. Мраморные полы, хрустальные люстры, шелковые обои на стенах, картины в золоченых рамах. В огромном зале на первом этаже стояли диваны и кресла, за которыми суетились девушки в прозрачных платьях, поднося вино и фрукты богатым клиентам.

Но Кэти видела и другое. Она видела глаза девушек — пустые, мертвые глаза, которые смотрели в никуда. Видела синяки на руках, скрытые кружевами. Видела, как одна из них вздрогнула, когда клиент положил руку ей на бедро, и как тут же взяла себя в руки, улыбнулась, наклонилась ближе.

— Это тоже клетка, — поняла Кэти. — Только позолоченная.

Ее привели в комнату на втором этаже. Маленькую, но чистую, с кроватью, застеленной бельем, с зеркалом в резной раме и туалетным столиком. На столике лежали платья — красивые, дорогие, почти прозрачные.

— Переоденься, — сказала надзирательница, грузная женщина с лицом, напоминающим маску. — Через час у тебя первый клиент. Сеньор Перейра хочет посмотреть, чему ты научилась.

— А если я откажусь? — спросила Кэти.

Надзирательница усмехнулась.

— Милая, здесь все начинают с отказа. А заканчивают тем, что сами приходят в комнату. Это не хуже, чем работать в поле или торговать собой на улице. Здесь тепло, сытно и безопасно. Живи, радуйся. А будешь упрямиться — отдадим матросам. Они тебя быстро вылечат от гордости.

Она вышла, закрыв дверь.

Кэти осталась одна. Она подошла к окну — за ним была решетка. Толстая, кованая, вмурованная в камень. Внизу шумел город, пахло жареным мясом и ромом, слышались крики, смех, музыка. Свобода была в двух шагах. И так же далеко, как звезды.

Она села на кровать и закрыла глаза. Отец. Она снова позвала его, как делала каждую ночь. И он пришел — ее память, ее сила, ее оружие.

— Что бы ты сделал, папа? — прошептала она. — Как бы ты выбрался?

В ответ она услышала его голос — тот самый, которым он учил ее фехтованию, когда ей было двенадцать.

— Никогда не сражайся с врагом в открытую, если можешь ударить со спины. Никогда не показывай свой страх, если можешь показать силу. Никогда не позволяй врагу знать, что ты задумала. Улыбайся. Подчиняйся. Жди. И когда он расслабится — ударь.

— Ударь, — повторила Кэти, открывая глаза.

Она встала, подошла к туалетному столику и открыла ящик. Там лежали гребни, помада, румяна, духи. И маленькие ножницы — маникюрные, острые, с загнутыми концами. Кэти взяла их, спрятала в складках платья и начала переодеваться.

Когда час прошел, она спустилась вниз. В платье из синего шелка, с распущенными волнами рыжих волос, с гордо поднятой головой. Девушки в зале обернулись на нее, перешептываясь. Кто-то улыбнулся — зло, насмешливо. Кто-то покачал головой — мол, еще одна, сломается через неделю.

— Ну-ну, — сказала надзирательница, ведя ее к лестнице. — Клиент ждет. Сеньор Альварес, богатый купец из Картахены. Будь ласкова, и он будет щедр.

Сеньор Альварес оказался толстым мужчиной лет пятидесяти, с жирными руками и маслеными глазками. Он сидел в кресле, попивая ром, и когда Кэти вошла, его лицо расплылось в улыбке.

— Ах, какая красавица! — воскликнул он. — Рыженькая, зеленоглазая. Дон Перейра знает, чем угодить своим лучшим клиентам.

Он встал, подошел к Кэти, протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Кэти не отстранилась. Она стояла, глядя на него спокойно, и ждала.

— Как тебя зовут, милая? — спросил он, скользя взглядом по ее телу

.

— Кэти.

— Кэти, — повторил он, облизывая губы. — Красивое имя. Ты, наверное, скучаешь по дому? По семье? Не волнуйся, я буду ласков. Если ты мне понравишься, я куплю тебя у Перейры. Будешь жить в моем доме в Картахене. Шелка, драгоценности, слуги.

Он снова потянулся к ней, и в этот раз его рука легла ей на плечо, скользнула вниз, к груди.

— Сними платье, — приказал он. — Я хочу посмотреть на тебя.

Кэти смотрела на него и видела не человека. Она видела врага. Видела клетку. Видела Л'Олонэ, который смеялся над ней, и дона Карлоса, который продал ее, и Перейру, который купил. Видела всех, кто превращал женщин в вещи.

— Сними, я сказал! — голос Альвареса стал резче.

Кэти медленно подняла руки к плечам, к завязкам платья. И в этот момент, когда его взгляд скользнул к ее груди, когда его рука сжалась в предвкушении, она выхватила ножницы.

Движение было быстрым, как удар змеи. Она прижала острие к его горлу, к тому месту, где пульсировала сонная артерия, и прошептала:

— Одно движение — и ты умрешь.

Альварес замер. Его лицо побелело, глаза расширились от ужаса.

— Ты... ты что делаешь? — прохрипел он. — Ты с ума сошла? Стража! Стра...

— Заткнись, — Кэти нажала сильнее, и тонкая струйка крови потекла по лезвию. — Крикнешь — умрешь. Позовешь на помощь — умрешь. Дернешься — умрешь. Я здесь новая, мне терять нечего. А ты? У тебя есть дом в Картахене. Деньги. Жена, наверное, дети. Хочешь умереть сегодня, в этой грязной комнате, от руки девчонки, которую собирался купить?

Альварес молчал, глядя на нее безумными глазами. Он не верил, что это происходит. Что эта хрупкая, красивая девушка, которую он собирался взять силой, сейчас держит его за горло и смотрит на него глазами убийцы.

— Что... что тебе нужно? — выдавил он.

— Мне нужно, чтобы ты ушел, — спокойно ответила Кэти. — Ушел и сказал Перейре, что я тебе не понравилась. Что я слишком худая. Или слишком молодая. Или слишком дикая. Мне все равно. Но если я узнаю, что ты кому-то рассказал правду, я найду тебя. Где бы ты ни был. В Картахене, в Мадриде, на краю света. Я найду тебя и перережу горло, как свинье.

Она улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ни капли тепла.

— Ты понял меня, сеньор Альварес?

Он судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда вставай. Медленно. И уходи.

Он встал, шатаясь, и побрел к двери. Кэти шла за ним, держа ножницы наготове. Когда он взялся за ручку, она остановилась и прошептала:

— И еще одно. Если ты когда-нибудь купишь еще одну девушку, если прикоснешься к кому-то, кто не может защитить себя, я узнаю. И тогда смерть покажется тебе милосердием.

Альварес вылетел в коридор, как пробка из бутылки. Кэти слышала, как он бежит вниз по лестнице, как кричит что-то Перейре, как хлопает входная дверь. Она стояла посреди комнаты, сжимая в руке окровавленные ножницы, и не чувствовала ничего. Ни страха. Ни облегчения. Только холодную, звенящую пустоту.

— Я сделала это, — подумала она. — Я сделала первый шаг.

Новость разнеслась по Золотой лилии мгновенно. Девушки шептались по углам, поглядывая на Кэти с ужасом и любопытством. Никто не понимал, как эта новенькая, которую привезли неделю назад, смогла напугать одного из самых жестоких клиентов Перейры.

— Это правда, что ты чуть не убила его? — спросила ее одна из девушек, темноволосая красавица по имени Изабелла. — Говорят, Альварес до сих пор дрожит, когда слышит слово рыжая.

— Я просто показала ему, что у меня есть ножницы, — ответила Кэти, не поднимая глаз от платья, которое штопала.

— Ножницы? — Изабелла рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Ты сумасшедшая. Он мог убить тебя. Или Перейра выпорол бы до смерти. Ты знаешь, что он сделал с Марией, когда она ударила клиента?

— Мария жива? — спросила Кэти.

Изабелла замолчала. В ее глазах промелькнула тень.

— Нет, — тихо сказала она. — Мария умерла. Через три дня.

Кэти отложила иголку и посмотрела на Изабеллу.

— Я не Мария, — сказала она. — И я не умру. Ни через три дня. Ни через три года. Я уйду отсюда. И когда я уйду, я заберу с собой тех, кто захочет.

Изабелла смотрела на нее, и в ее взгляде мелькнуло нечто, похожее на надежду.

— Ты правда веришь, что отсюда можно уйти? — спросила она.

— Я верю, что отсюда можно уйти только одним способом, — ответила Кэти. — Стать сильнее тех, кто нас держит. А чтобы стать сильной, нужно научиться не бояться. И нужно иметь план.

— И у тебя есть план? — в голосе Изабеллы прозвучала усмешка, но не злая. Скорее удивленная.

— Пока нет, — призналась Кэти. — Но я работаю над ним.

Девушки засмеялись. Не над Кэти, а вместе с ней. Впервые за долгое время в Золотой лилии прозвучал настоящий, живой смех.

Но были и те, кто не смеялся. Старшие девушки, которые работали здесь годами, которые смирились со своей судьбой и больше ни на что не надеялись. Они смотрели на Кэти с ненавистью — за то, что она не сломалась, за то, что она не плакала, за то, что она посмела верить.

— Дура, — бросила одна из них, пышная блондинка по имени Роза, когда Кэти проходила мимо. — Думает, что она лучше нас. Что выберется. А знаешь, что случится с тобой, дурочка? Тебя сломают. И ты будешь ползать на коленях и умолять о пощаде, как мы все.

Кэти остановилась и посмотрела на Розу. Долгим, спокойным взглядом, от которого той стало не по себе.

— Может быть, — сказала Кэти. — А может быть, я выйду отсюда с ключами от всех клеток. И тогда ты приползешь ко мне на коленях и будешь умолять выпустить тебя.

Роза побледнела. Девушки, стоявшие рядом, замерли, ожидая взрыва. Но Кэти уже ушла, оставив после себя тишину, в которой звенело нечто новое — страх. Не перед Перейрой, не перед клиентами, а перед этой рыжей девчонкой, которая смотрела на мир глазами, полными льда.

В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела на кровати и смотрела на карту. Не на морскую карту — на карту Золотой лилии, которую она нарисовала на клочке бумаги, тайком срисовывая расположение комнат, коридоров, лестниц.

Она делала это каждую ночь. Изучала. Запоминала. Искала слабые места.

— Выход один — парадная дверь, — шептала она, водя пальцем по бумаге. — Окна зарешечены. Надзирательницы спят на первом этаже, у лестницы. У Перейры всегда при себе пистолет и сабля. В доме двенадцать девушек. Шесть из них сломлены, не помогут. Две — Изабелла и Кармен — могут. Остальные...

Она задумалась, глядя на потолок. Потолок был высоким, с лепниной. Над ним — чердак. А над чердаком — крыша. А с крыши...

— С крыши можно спуститься во внутренний двор, — продолжала она шептать. — А из двора — на улицу. Нужно только перелезть через стену.

Она отложила карту и закрыла глаза. Мысли текли медленно, тяжело, как смола. Она устала. Устала бояться, устала притворяться, устала быть сильной. Но она знала, что не имеет права сломаться. Если она сломается — никто не спасет ее. И не спасет тех девушек, которые начали на нее смотреть с надеждой.

— Я стану сильной, — прошептала она в темноту. — Я стану самой сильной из всех. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду бороздить эти моря и заберу у этих ублюдков все, что они у меня отняли.

Она открыла глаза и посмотрела в окно, на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль.

— Я буду первой женщиной-капитаном в этих морях, — сказала она. — И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я. А потом — еще сильнее.

Она улыбнулась. Впервые за много дней — не ледяной улыбкой убийцы, а теплой, живой, почти счастливой. Потому что впервые у нее появилась цель. Не мечта, не надежда, а цель. Четкая, ясная, достижимая.

— Подожди меня, Алекс, — прошептала она. — Я стану той, кто достоин тебя. Или той, кто сможет жить без тебя.

В ту же ночь, за много миль от Тортуги, Алекс Доолан стоял перед Богумиром Кимом в полуразрушенной ратуше Дрогана. Вокруг них толпились матросы, капитаны, ополченцы. Астер, Денис и Ремул держались чуть позади, но готовые поддержать своего капитана в любой момент.

— Ты потерял мою дочь, — голос Богумира был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила, способная сокрушить любого. — Ты сговорился с Л'Олонэ. Ты предал нас.

— Да, — сказал Алекс, глядя ему прямо в глаза. — Я предал. Я сговорился. Я потерял Кэти.

Богумир медленно поднялся из-за стола. В его руке блеснул пистолет — короткоствольный, тяжелый, с инкрустированной рукоятью. Тот самый, с которым он когда-то ходил на абордаж. Тот самый, из которого он стрелял на дуэли с Дооланом в день нападения на город. Теперь он смотрел на сына своего побратима, и в его глазах не было ничего, кроме черной, ледяной ярости.

— Ты знаешь, что я сделал бы с любым другим на твоем месте? — спросил он, взводя курок.

— Знаю, — Алекс не отступил. — Вы бы его убили.

— Убил? — Богумир усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у стоящих рядом моряков побежали мурашки по коже. — Убил бы? Нет, Доолан. Я бы его пытал. Медленно. Долго. Со знанием дела. Я бы вырвал ему язык за ложь. Я бы выколол глаза за то, что он не видел, на кого поднял руку. Я бы отрубил руки за то, что не смог удержать то, что ему доверили. А потом, когда он был бы уже без языка, без глаз, без рук, истекал кровью на полу моей ратуши, я бы выстрелил ему в сердце. И только потом, может быть, я бы убил его.

В зале стало тихо. Даже старый Уолтер, видевший сотни смертей, побледнел.

В эту тишину, скрипнув дверью, вошла Анна. Её платье было перепачкано кровью — она пришла прямо из лазарета. Никто не посмел её остановить. Она встала у стены, скрестив руки на груди, и смотрела. Не на мужа. На Алекса.

Алекс поднял голову, встретил её взгляд и… не смог выдержать. В её глазах не было ненависти. Не было ярости. Было что-то похуже — ледяное, спокойное, беспощадное. Она смотрела на него так, как смотрит мать на убийцу своего ребёнка. Без криков, без слёз. Просто запоминая лицо.

— Но ты не любой, — продолжил Богумир, и в его голосе вдруг прорвалось что-то, похожее на боль. — Ты сын Аластора. Человека, который спас мне жизнь. Человека, который был мне братом. И поэтому я дам тебе шанс.

Он медленно, словно нехотя, опустил пистолет. Алекс вздохнул было с облегчением, но в следующий миг Богумир поднял оружие снова — и выстрелил.

Грохот разнесся по залу, заставив всех вздрогнуть. Алекс вскрикнул и упал на колено, схватившись за ногу. Кровь хлынула сквозь пальцы, заливая дощатый пол.

— Капитан! — Астер рванулся вперед, но двое матросов Богумира перехватили его, заломив руки за спину. Денис и Ремул тоже попытались броситься на помощь, но их скрутили мгновенно.

— Сидеть! — рявкнул Богумир, и его голос, усиленный акустикой пустого зала, ударил по ушам, как удар грома. — Следующий, кто дернется, получит пулю в голову. И не важно, чью.

Он подошел к Алексу, стоящему на коленях в луже собственной крови. Пуля прошла навылет, пробив икру, но не задев кость. Боль была адской, но Алекс сдержал стон, глядя на Богумира снизу вверх.

— Это — за предательство, — сказал команданте, опускаясь перед ним на корточки. — Одна пуля. Одна нога. Ты легко отделался, щенок.

Он схватил Алекса за волосы, заставляя поднять голову.

— Ты украл у меня дочь. Не Л'Олонэ, не пираты. Ты. Ты привел ее на корабль. Ты обещал защищать. Ты сказал, что любишь ее. А потом продал, как мешок с мукой, этому французскому ублюдку.

— Я не продавал, — прохрипел Алекс. — Я думал…

— Ты думал? — Богумир ударил его, с силой, с ненавистью, которую копил все эти дни. Голова Алекса дернулась, из разбитой губы потекла кровь. — Ты вообще умеешь думать, Доолан? Или у тебя вместо мозгов этот твой проклятый крест?

Анна не двинулась с места. Не вскрикнула, не попыталась остановить мужа. Она стояла у стены, и только побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край камзола, выдавали, что она чувствует. Её взгляд по-прежнему был прикован к Алексу.

— Команданте, — подал голос Уолтер, делая шаг вперед. — Он нужен нам живым. Если мы хотим вернуть…

— Я знаю, что он нужен, — оборвал его Богумир. — Потому он и жив. Потому что живым он принесет больше пользы, чем мертвый. Но это не значит, что я позволю ему уйти от расплаты.

Он выпрямился, вытер руку о камзол и посмотрел на Алекса сверху вниз.

— Ты пойдешь на Тортугу. Ты найдешь мою дочь. Ты вернешь ее. Живой. Целой. Настолько целой, насколько это еще возможно после того, что ты натворил. И если ты ее вернешь, может быть, я не выстрелю тебе во вторую ногу. А может быть, и выстрелю. Посмотрим.

Он повернулся к остальным, и в его взгляде читалось предупреждение для всех, кто думал, что может предать Дроган.

— Дать ему Морскую деву. И лучших людей. Тех, кто готов идти в ад и обратно. И запомните, — его голос стал тихим, почти шепотом, но в этом шепоте слышалась сталь. — Если он вернется без моей дочери, я убью его сам. А если кто-то из вас попытается ему помочь сбежать, я убью вас. Медленно. Со знанием дела. Я достаточно стар, чтобы знать, как делать больно.

Он посмотрел на Алекса, который, стиснув зубы, пытался встать, опираясь на здоровую ногу. Кровь все еще текла, но он не просил помощи. Не просил пощады. Только смотрел на Богумира, и в его глазах было что-то, что заставило команданте на миг замереть.

— Ты прав, — сказал Алекс, пошатываясь, но выпрямляясь во весь рост. — Я предал. Я заслужил эту пулю. И еще десять. Но я верну Кэти. Клянусь своей жизнью. И если я не сдержу клятву, можешь делать со мной что хочешь. Пытать. Резать. Вешать. Я приму это. Потому что это будет справедливо.

Он замолчал, переводя дыхание. Боль в ноге пульсировала, перед глазами плыли круги, но он держался.

— Но когда я верну ее, — продолжил он, — когда она будет в безопасности, я попрошу у тебя не прощения. Я попрошу кое-что другое.

— И что же? — Богумир прищурился.

— Корабль, — твердо сказал Алекс. — Не тот, который ты мне даешь сейчас, а свой. И право идти за Л'Олонэ. Потому что я не успокоюсь, пока этот ублюдок не будет на дне. И я знаю, что ты хочешь того же.

Богумир смотрел на него долго, очень долго. В зале никто не смел дышать. Даже кровь, капающая на пол, казалось, замерла.

— Ты наглый, Доолан, — наконец произнес команданте. — Наглый и глупый. Но, может быть, именно это нужно, чтобы убить такого зверя, как Л'Олонэ.

Он шагнул к Алексу, и на миг всем показалось, что он снова ударит. Но вместо этого Богумир протянул руку — не для удара, а для рукопожатия.

— Верни мне дочь, — сказал он. — А потом поговорим о мести.

Алекс посмотрел на его руку, потом на свою окровавленную ладонь, и пожал. Крепко, не глядя на боль.

— Верну, — пообещал он. — Или умру.

— Или умрешь, — кивнул Богумир. — Пошли вон. Врач ждет у причала. Перевяжут твою ногу, и чтобы через час был на корабле. Тортуга не ждет.

Алекс кивнул и, прихрамывая, направился к выходу. Астер, Денис и Ремул, которых уже отпустили, бросились к нему, поддерживая с обеих сторон.

— Капитан, вы как? — прошептал Денис, глядя на окровавленную штанину.

— Бывало и хуже, — сквозь зубы ответил Алекс. — Пошли. У нас мало времени.

Когда он поравнялся с Анной, она шагнула ему навстречу. Астер и остальные замерли, готовые защищать капитана, но Анна даже не взглянула на них. Она смотрела на Алекса — всё тем же ледяным, спокойным взглядом.

— Мадам Ким, — начал было Алекс, но она перебила.

— Молчи, — голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Я не хочу слышать твоих оправданий. Я не хочу слышать твоих клятв.

Она протянула руку, и Алекс увидел на её ладони серебряную пулю — гладкую, тяжелую, такую же, как та, что только что вытащили из его ноги.

— Это для тебя, — сказала Анна. — Если зверь внутри тебя возьмёт верх — или если ты посмеешь вернуться без неё… я не стану ждать, пока мой муж сделает это снова. Я сделаю это сама.

Она вложила пулю в его ладонь, и Алекс почувствовал, как холод металла пробирает до костей.

— Я не прошу прощения, — прошептал он.

— И не получишь, — Анна отвернулась и пошла к выходу. У двери она остановилась, не оборачиваясь: — Но если ты привезёшь её домой… если она будет жива… тогда, может быть, я не стану целиться в сердце.

Дверь за ней закрылась.

Час спустя Морская дева — легкая, быстрая шхуна с тремя мачтами и двенадцатью пушками — покачивалась на волнах у выхода из бухты Дрогана. На палубе суетились матросы, проверяя снасти, закрепляя пушки, готовя корабль к дальнему плаванию.

Алекс стоял у штурвала, опираясь на здоровую ногу. Нога была перевязана, но боль не утихала, пульсируя в такт сердцу. Он смотрел на берег, на огни города, который он предал, который его простил — или не простил, но дал второй шанс.

В левой руке он всё ещё сжимал серебряную пулю. Поднёс к лицу, посмотрел на неё в свете факелов. Холодный, равнодушный металл. Память о выстреле. Память о взгляде Анны. Он сунул пулю в карман, рядом с крестом отца, и почувствовал, как они лежат вместе — наследие и проклятие, надежда и приговор.

— Капитан, — рядом встал Астер. — Команда готова. Двадцать человек, все проверенные. Пушек хватит, чтобы дать бой, но в открытом море с флотилией Л'Олонэ нам не справиться.

— Мы и не будем с ним сражаться, — ответил Алекс. — Мы придем за Кэти. Тихо. Быстро. И уйдем, пока он не опомнился.

— А если не получится тихо?

Алекс повернулся к нему. В его глазах, в свете факелов, снова замерцал зеленый огонь — нечеловеческий, хищный.

— Тогда покажем ему, на что способны проклятые.

Астер кивнул, не задавая больше вопросов. Он знал, что капитан изменился. Тот Алекс, который боялся своего проклятия, который стыдился его, который пытался быть нормальным человеком, умер там, на острове, среди джунглей и страха. На его месте родился новый — тот, кто принимал свою темную сторону, кто не боялся стать чудовищем, чтобы спасти любимую.

— Отдать швартовы! — скомандовал Алекс, и его голос прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Курс — Тортуга!

Корабль вздрогнул, словно живой, и медленно двинулся в открытое море. Берег Дрогана таял в темноте, огни становились все меньше, пока не превратились в тонкую золотую нить на горизонте.

На причале, там, где кончались фонари и начиналась чернота воды, стояла Анна. Она не махала, не кричала. Просто смотрела, как уходит корабль, унося с собой её надежду и её приговор. Богумир подошёл сзади, встал рядом.

— Ты отдала ему пулю, — сказал он, не спрашивая.

— Да.

— Думаешь, он воспользуется?

Анна молчала долго, глядя на исчезающий в темноте парус.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Но теперь он знает: если он предаст её снова, ему не придётся ждать твоего суда. Я сама свершу правосудие.

Богумир посмотрел на жену — на эту женщину, которая ещё утром меняла повязки раненым, а теперь стояла на ветру с лицом, высеченным из камня.

— Ты стала жёстче, — сказал он.

— Я мать, которая потеряла дочь, — ответила Анна. — Но которая больше ничего не потеряет, и любой ценой, вернет её.

Она повернулась и пошла к городу, оставив Богумира одного на причале смотреть вслед уходящему кораблю.

Алекс смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Не гнев, не ярость, а нечто более глубокое — древнее, дикое, неудержимое. Зверь внутри него просыпался, и на этот раз Алекс не пытался его унять.

— Я иду, Кэти, — прошептал он в темноту. — Держись. Я иду.

В ту же ночь, в Золотой лилии на Тортуге, Кэти сидела на подоконнике и смотрела на звезды. Она не знала, что Алекс уже в пути. Не знала, что отец выстрелил ему в ногу, но дал корабль. Не знала, что скоро, очень скоро, ее судьба изменится.

Но она знала другое. Она знала, что больше не будет жертвой. Что она будет бороться. Что она станет сильной. И что однажды, когда этот кошмар закончится, она выйдет в море — не как беглянка, не как спасенная, а как капитан.

— Я буду первой, — прошептала она в темноту. — Первой женщиной-капитаном в этих морях. И меня будут бояться. Бояться так, как боятся шторм. Как боятся смерть. Как боятся самого дьявола.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета. Эта была улыбка женщины, которая прошла через ад и решила вернуться не с пустыми руками, а с факелом, чтобы поджечь этот ад изнутри.

Звезды молчали. Но Кэти знала — они слышали. И где-то там, в Дрогане, отец смотрел на те же звезды и шептал ее имя. А где-то на море Алекс Доолан стоял на палубе Морской девы и смотрел на юг, туда, где ждала его битва.

И все они знали: эта ночь — последняя спокойная ночь перед бурей. А утром начнется то, что изменит их жизни навсегда.

Глава 26. Золотая лилия – порядок и хаос

Первая неделя в Золотой лилии прошла как под водой — вязко, медленно, с ощущением, что вот-вот задохнешься.

Кэти просыпалась на рассвете, когда солнце только начинало золотить решетки на окнах. В комнате, которую она делила с пятью испанскими девушками, было тихо — они спали, свернувшись калачиками, их дыхание было ровным, почти детским. Кэти лежала, смотрела в потолок и считала. Не щели — теперь она считала дни. Дни до того момента, когда она сможет действовать.

Первый день: знакомство с правилами. Надзирательница, грузная женщина с лицом, напоминающим маску, провела их по дому, объясняя, что можно, а что нельзя. Говорила она монотонно, механически, как будто повторяла заученный текст сотни раз.

— Подъем в шесть. Завтрак — в семь. Утренняя гигиена — до восьми. В девять — начало работы. Обед — в полдень. Вечерний прием — с шести до полуночи. После полуночи — отбой. Нарушительниц наказывают: лишают ужина, запирают в подвале, отдают матросам на потеху. Понятно?

Девушки молчали. Кэти смотрела на надзирательницу и запоминала. Ее лицо, ее походку, ее привычку поправлять съехавший набок чепец. Ее голос, который становился чуть выше, когда она говорила о наказаниях. Это было важно. Все было важно.

— Комнаты девушек на втором этаже, — продолжала надзирательница, ведя их по широкой лестнице. — Старшие живут отдельно, у каждой своя комната. Младшие — по двое, по трое. Вы пока будете здесь.

Она открыла дверь в комнату, которую Кэти уже видела вчера: шесть кроватей, стол, кувшины с водой, зеркало. Чисто, светло, почти уютно. Если не считать решеток на окнах.

— Ванны — внизу, в конце коридора. Кухня — рядом. В столовую входить только с разрешения. На первый этаж без вызова не спускаться. С клиентами не разговаривать без присмотра. Вопросы?

— ¿Podemos salir al jardín? — спросила Летисия, и голос ее дрожал.

— Нет, — отрезала надзирательница. — Во дворе только с разрешения дона Перейры. И то — не чаще раза в неделю.

Она окинула девушек взглядом, задержалась на Кэти.

— Ты — англичанка? — спросила она, и в голосе появилось любопытство.

— Да, — ответила Кэти.

— Здесь говорят по-испански. Или молчат. Понятно?

Кэти кивнула. Она поняла. Здесь, в Золотой лилии, ее язык был языком рабов. А она не хотела быть рабыней.

Второй день: знакомство с домом. Кэти изучала коридоры, лестницы, двери. Она запоминала, где поворачивать, где ступенька выше, где — ниже, где скрипит половица, а где — молчит. Она считала шаги от своей комнаты до столовой (сорок три), от столовой до ванной (двадцать семь), от ванной до выхода на первый этаж (пятьдесят один). Она запоминала лица охранников — их было семеро, они сменялись каждые четыре часа. Трое из них пили: один — ром, другой — вино, третий — что-то крепкое, от чего у него краснели глаза и дрожали руки. Двое спали на посту, особенно после обеда. Один, молодой, с рыжими бакенбардами, смотрел на девушек с тоской и, кажется, стыдом. А старший, седой, с повязкой на глазу, был трезв и бдителен всегда. Его Кэти запомнила особенно хорошо.

Третий день: первый конфликт.

Кэти спустилась в столовую позже других — она была в ванной, пыталась отмыть грязь, которая, казалось, въелась в кожу. Когда она вошла, девушки уже сидели за столом, а над ними, подбоченясь, стояла высокая блондинка в ярко-красном платье.

— Так, — сказала блондинка, оглядывая Кэти с головы до ног. — Это еще кто?

— Новая, — ответила надзирательница. — Англичанка. Дочь команданте.

— Команданте, — блондинка усмехнулась. — Здесь все были чьими-то дочерями. Садись, англичанка. И запомни: я здесь старшая. Меня зовут Роза. Если тебе что-то нужно — спрашивай у меня. Если я что-то скажу — делай. Поняла?

Кэти села за стол, взяла хлеб, не глядя на Розу.

— Я с тобой разговариваю, — голос Розы стал жестче.

— Я поняла, — сказала Кэти, и голос ее был ровным, спокойным, чужим.

— Поняла? Тогда повтори: кто здесь старшая?

Кэти подняла голову. Посмотрела на Розу долгим, спокойным взглядом — тем самым, которым смотрела на Л’Олонэ в трюме. Тем самым, от которого у Перейры побежали мурашки по коже.

— Старшая здесь — донья Перейра, — сказала она. — Или вы думаете, что управляете этим домом?

Роза побледнела. Девушки за столом замерли, ожидая, что будет. Кэти не отвела взгляда. Она сидела, сжимая в руке кусок хлеба, и ждала. Она знала, что сейчас происходит:

проверка. Проверка на прочность. И если она прогнется сейчас, то будет гнуться всегда.

— Ты... — начала Роза, но в этот момент в столовую вошел Перейра.

— Что здесь происходит? — спросил он, и голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сила.

— Ничего, — ответила Роза, отступая. — Просто... знакомимся.

Перейра перевел взгляд на Кэти. Она смотрела на него спокойно, без вызова, без страха. Просто смотрела, и в этом взгляде было что-то, что заставило его на миг замереть.

— Ешьте, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Рабочий день начинается через час.

Кэти осталась сидеть за столом, чувствуя на себе взгляды девушек. В них было удивление, страх и что-то еще — то, что она не сразу распознала. Уважение.

Четвертый день: уроки.

После обеда, когда клиентов еще не было, девушки собирались в общей комнате — кто-то штопал платья, кто-то читал, кто-то просто сидел, глядя в окно. Кэти сидела в углу, наблюдая. Она заметила, что Изабелла, старшая из испанок, часто перешептывается с одной из девушек — той, что работала здесь дольше всех. Ее звали Кармен, она была высокой, темноволосой, с усталым, но острым взглядом.

— Ты хочешь выжить? — спросила Кармен, когда Кэти подошла к ним.

— Хочу, — ответила Кэти.

— Тогда слушай. И запоминай. Здесь знание — это оружие.

Кармен рассказывала о клиентах. О том, кто из них щедр, кто жесток, кто приходит поговорить, а кто — только за телом. О том, как читать их жесты, их взгляды, их голоса. О том, какие слухи ходят по Тортуге, и как их можно использовать.

— Этот, в синем камзоле, — говорила Кармен, кивая в сторону окна, где на площади толпились купцы, — он торгует лесом. У него долги перед испанцами. Если прижать его в нужный момент, он заплатит любые деньги, чтобы его тайна не вышла наружу.

— А этот, — она указывала на другого, — он капитан пиратского брига. Его люди недавно захватили испанский галеон. Он ищет, куда сбыть товар. Если сказать ему, что дон Карлос занижает цены, он уйдет к конкуренту. А конкуренту Перейра платит за информацию.

Кэти слушала, запоминала, впитывала каждое слово. Она училась видеть то, что скрыто. Училась понимать, кто есть кто, и как это можно использовать.

— Ты быстро учишься, — сказала Кармен, когда Кэти задала вопрос, на который та сама не сразу нашла ответ. — У тебя есть талант.

— У меня есть цель, — ответила Кэти. — Это одно и то же.

Пятый день: ключи.

Кэти знала, где хранятся ключи. Она видела, как охранник снимает их с крючка за дверью столовой, как открывает кабинет Перейры, как вешает обратно. Она знала, что у каждого ключа своя форма, свой цвет. Она знала, что ключ от железной двери в подвал — самый тяжелый, с резной головкой в виде льва. Она знала, что ключ от черного хода — маленький, незаметный, висит в кабинете Перейры, в ящике стола. Она знала, потому что смотрела. Потому что запоминала. Потому что каждая деталь могла стать оружием.

Шестой день: разговор с Перейрой.

Он пришел к ней вечером, когда Кэти сидела в своей комнате и читала книгу — одну из тех, что нашла в библиотеке дома. Это был роман на испанском, о рыцарях и прекрасных дамах, но Кэти читала его не ради сюжета. Она учила язык.

— Ты читаешь? — Перейра остановился в дверях, удивленный.

— Да, — ответила Кэти, не поднимая головы.

— Кто разрешил?

— Никто. Я взяла сама.

Она подняла глаза. Перейра стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на нее с любопытством.

— Ты не боишься меня? — спросил он.

— Боюсь, — ответила Кэти. — Но я не показываю страха. Это было бы глупо.

Перейра усмехнулся. Он вошел в комнату, сел на стул напротив.

— Ты не такая, как другие, — сказал он. — Я сразу это понял. Ты не плачешь, не молишься, не пытаешься ублажить. Ты... изучаешь.

— Изучаю, — согласилась Кэти. — Потому что хочу выжить.

— И что ты уже узнала?

Кэти закрыла книгу, положила на колени.

— Я узнала, что вы — умный человек, дон Перейра. Вы не жестоки без причины. Вы не пьете, как ваши охранники. Вы не спите на посту. Вы следите за порядком. Вы дорожите своим делом.

— И это все?

— Нет. Я узнала, что вы боитесь. Боитесь потерять контроль. Боитесь, что одна из девушек взбунтуется. Боитесь, что конкуренты перехватят клиентов. Боитесь, что дон Карлос продаст вас, если это будет выгодно.

Перейра побледнел. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались.

— Ты... — начал он, но Кэти перебила.

— Я могу помочь вам, — сказала она. — Я могу стать вашим лучшим товаром. Самым дорогим. Тем, о котором говорят, который привлекает клиентов. Но для этого мне нужны условия.

— Какие условия? — Перейра прищурился.

— Свобода передвижения по дому. Книги. Бумага и чернила. И право выбирать, с кем говорить.

— Это невозможно, — отрезал Перейра. — Если я дам тебе все это, остальные девушки...

— Остальные девушки будут делать то, что вы скажете, — перебила Кэти. — Потому что они боятся вас. А вы, дон Перейра, будете делать то, что я скажу. Потому что вы боитесь меня.

Она встала, подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах ее духов и холод, исходящий от нее, как от ледяной глыбы.

— Вы можете убить меня, — прошептала она. — Но тогда вы потеряете две тысячи дублонов. Или вы можете оставить меня в живых, и я сделаю вас богаче, чем вы были. Я стану вашей звездой, дон Перейра. Самой яркой звездой Золотой лилии. И клиенты будут платить любые деньги, чтобы просто посмотреть на меня. Не прикасаясь. Не требуя. Просто смотреть. И вы будете получать золото, не рискуя, что я вырежу им печень.

Перейра молчал. Он смотрел на нее, на эту рыжую девчонку, которую привез Л’Олонэ, которую он купил как товар, и понимал, что ошибся. Это был не товар. Это был зверь. Зверь, которого нельзя держать в клетке. Которого можно только... приручить.

— Хорошо, — сказал он, отступая к двери. — Ты получишь то, что просишь. Но если ты обманешь меня, если ты...

— Я не обману, — перебила Кэти. — Я всегда держу слово.

Перейра вышел. Кэти слышала, как он спускается по лестнице, как кричит на надзирательниц, чтобы они принесли ей лучшую еду и купили бумагу. Она стояла посреди комнаты и улыбалась.

Первый шаг сделан. Теперь у нее есть пространство. Время. Возможность планировать.

Седьмой день: звезда.

Слух о новой девушке разнесся по Тортуге быстрее, чем чума. Говорили, что она — дочь английского команданте, что она прекрасна, как ангел, и опасна, как дьявол. Говорили, что она убила клиента ножницами, что заставила самого Перейру ползать перед ней на коленях, что она не человек, а демон, посланный на Тортугу, чтобы наказать грешников.

Кэти не опровергала слухи. Она их подпитывала, умело, расчетливо, как заправский стратег. Она знала, что на Тортуге страх — лучшая валюта. Сильнее золота. Сильнее власти.

Теперь она принимала клиентов в своем кабинете — маленькой комнате на втором этаже, которую Перейра приказал обставить лучшей мебелью. Здесь были кожаные кресла, дорогой ковер, шкаф с книгами и тяжелые шторы, которые она всегда задергивала, чтобы в комнате царил полумрак.

В этом полумраке она сидела за столом, одетая в мужской камзол, который сама перешила из платья, с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшими синяки. Волосы она убирала в тугой пучок, открывая лицо — бледное, спокойное, непроницаемое.

Клиенты приходили к ней не за телом. Они приходили за разговором. За советом. За тем, чтобы просто посидеть в ее присутствии, ощутить этот странный, ледяной холод, который исходил от нее, и уйти, чувствуя себя... легче. Или тяжелее. В зависимости от того, зачем пришли.

— Сеньора Кэти, — говорили они, и в этом обращении, сеньора, было нечто новое, нечто, что говорило о признании. О страхе. О почтении.

Она не была больше товаром. Она была силой.

И это было только начало.

Ночью, когда дом затихал, Кэти сидела в своей комнате и писала. Не письма — она не знала, кому их послать. Она писала план.

В доме двенадцать девушек. Семь согласны бежать. Трое — старые, сломленные — боятся. Две — на стороне Перейры, их нужно изолировать. Выход — через чердак. Крыша. Внутренний двор. Стена. За стеной — порт. В порту — корабли. Много кораблей. Нужен тот, кто согласится взять нас на борт.

Она отложила перо и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.

Я не буду ждать спасения, — думала она. — Я сама буду спасать. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду плавать по этим морям и забирать у этих ублюдков все, что они отняли у нас. Я стану первой женщиной-капитаном. И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я.

Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Рыжие волосы, зеленые глаза, бледное лицо. Но в глазах — не та Кэти, которая танцевала польку на площади Агатового цвета. Другая. Та, кто прошла через ад. Та, кто выжила. Та, кто стала сильной.

— Я сделаю это, — прошептала она своему отражению. — Я стану капитаном. Я освобожу этих девушек. Я найду Л’Олонэ. Я заставлю его заплатить. И никто, слышишь, никто не остановит меня.

Отражение улыбнулось. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в любовь и ждала принца на белом корабле.

Это была улыбка капитана.

За окном шумела Тортуга — город, который должен был стать ее тюрьмой, но стал ее школой. Город, который должен был сломать ее, но закалил. Город, который она поклялась однажды уничтожить — или использовать как трамплин для своей мести.

Кэти подошла к окну, посмотрела на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль. Она не верила в знаки, не верила в судьбу. Она верила только в себя.

— Жди, — прошептала она, обращаясь к тем, кто был далеко. — Я вернусь.

Ветер колыхнул шторы, и на миг ей показалось, что она слышит ответ. Но это был только ветер. Или начинающаяся буря. Кэти не знала. И не хотела знать.

Она была готова ко всему.

Глава 27. Цепи и свобода.

Три дня и три ночи Морская дева шла на всех парусах к Тортуге. Ветер был попутным, небо — чистым, и если бы не тяжелая, гнетущая атмосфера, царившая на корабле, это плавание можно было бы назвать почти приятным.

Но атмосфера была хуже, чем перед штормом.

Алекс чувствовал это каждой клеткой своего тела. Взгляды, которые прожигали спину, когда он проходил мимо. Шепот, затихающий, когда он приближался. Руки, которые сжимались на рукоятях ножей, когда он поворачивался спиной. Эти люди ненавидели его. И у них были на то причины.

— Смотри, предатель идет, — услышал он чей-то шепот, когда поднимался на шканцы. — Дочь команданте продал, а сам в капитанах ходит.

— Тише ты, — ответил другой голос. — Команданте приказал. Значит, так надо.

— Надо? — первый сплюнул за борт. — Мне надо, чтобы этот ублюдок сдох. Моя сестра в тот день в порту была. Она видела, как он уводил Кэти на корабль. Видела, как она плакала. А он улыбался.

Алекс замер, но не обернулся. Он стоял у штурвала, глядя на горизонт, и чувствовал, как слова вонзаются в спину, как ножи. Он заслужил их. Каждое.

— Капитан, — рядом появился Астер, бросая предостерегающий взгляд на матросов. — Вам нужно отдохнуть. Я постою у штурвала.

— Не нужно, — ответил Алекс, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Я справлюсь.

— Ваша нога... — начал Астер.

— Заживает, — перебил Алекс. И это было правдой. Рана от пули Богумира затягивалась быстрее, чем следовало. Но не так быстро, как раньше. Не так быстро, как до выстрела.

Он чувствовал это. Чувствовал, как проклятие внутри него бьется, как зверь в клетке, но не может вырваться. Серебро. Богумир зарядил пистолет серебряной пулей. Старый морской волк знал, что делает. Знал, что серебро — единственное, что может сдержать силу Ал'Орана, запечатать ее, заставить отступить.

Он знал, — думал Алекс, касаясь повязки на ноге. — Он всегда знал. Знал о проклятии и ждал момента, чтобы использовать это знание.

В трюме, в ящике с личными вещами Богумира, которые команданте передал перед отплытием, лежали еще три серебряные пули. Алекс нашел их в первый же день. Они были в отдельном мешочке, с запиской: Если зверь вырвется — не жалей. Если вернешься без нее — не сомневайся.

Он не знал, что было страшнее — то, что Богумир был готов убить его, или то, что он сам был готов принять эту смерть.

— Капитан, — снова подал голос Астер, и в его тоне Алекс услышал нечто новое — настороженность. — Вам правда стоит отдохнуть. Ваши глаза...

Алекс поднял руку, глядя на свои пальцы. Трещины на коже, которые раньше светились синим, когда проклятие просыпалось, сейчас были тусклыми, серыми. Серебро в крови душило силу, превращая ее в глухое, ноющее бессилие.

— Я в порядке, — сказал он, опуская руку. — Просто... нужно привыкнуть.

— К чему?

— К тому, чтобы снова быть человеком.

Они замолчали. Ветер свистел в снастях, где-то внизу матросы переговаривались, и в их голосах все еще слышалась ненависть. Но Алекс больше не слушал. Он смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и чувствовал, как внутри него, под слоем серебряной боли, что-то шевелится. Не проклятие. Не зверь. Что-то другое. Более древнее. Более сильное.

Надежда.

Прошло две недели с тех пор, как Кэти оказалась в Золотой лилии.

Две недели, в течение которых она превращалась из жертвы в нечто совершенно иное.

Надзирательницы, которые поначалу смотрели на нее с насмешкой, теперь старались держаться подальше. Перейра, который в первый день грозился отдать ее матросам, теперь сам приносил ей еду. Клиенты, которые приходили к ней в комнату, выходили оттуда бледные, дрожащие, с глазами, полными ужаса.

Кэти не знала, что именно в ней изменилось. Может быть, взгляд. Тот самый, которым она смотрела на Л'Олонэ, когда он привел ее на Тортугу. Холодный, спокойный, пустой. Взгляд человека, которому нечего терять. Взгляд, за которым чувствовалась смерть.

Первый клиент после Альвареса был молодым испанским купцом, который приехал на Тортугу за рабами. Он был наглым, самоуверенным, привыкшим, что ему все подчиняются. Когда он вошел в комнату Кэти и увидел ее сидящей на кровати, с ножницами в руке, он рассмеялся.

— Это что, новая игра? — спросил он, снимая камзол. — Ну, давай, поиграем. Я люблю, когда девушки сопротивляются.

— Садись, — сказала Кэти, указывая на стул.

— Я не для того плачу деньги, чтобы сидеть на стуле, — осклабился купец, шагнув к ней.

Кэти не двинулась с места. Она просто смотрела на него, и в ее взгляде было что-то такое, от чего его шаг замедлился, а улыбка начала сползать с лица.

— Я сказала — садись, — повторила она, и в голосе ее прозвучал металл.

Купец сел. Сам не понимая почему. Просто сел, как нашкодивший мальчишка, и смотрел на нее во все глаза.

— Ты знаешь, что случилось с сеньором Альваресом? — спросила Кэти, перебирая ножницами в воздухе. — С тем, кто был здесь до тебя?

Купец кивнул. Все на Тортуге знали историю Альвареса. Как богатый купец из Картахены, один из самых жестоких клиентов Золотой лилии, выбежал из дома Перейры бледный как смерть, упал в лужу, описался от страха и до сих пор не может спать без свечи. Как он отказывался говорить, что произошло, но когда кто-то спросил его про рыжую девку, у него началась истерика.

— Хочешь узнать, что я сделала с ним? — Кэти улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего человеческого.

— Я... я не...

— Я приставила ножницы к его горлу, — перебила Кэти. — Вот так.

Она встала, медленно, плавно, и шагнула к купцу. Тот вжался в стул, не в силах пошевелиться. Кэти наклонилась, и острие ножниц коснулось его шеи, там, где билась жилка.

— Я сказала ему: одно движение — и ты умрешь. Он поверил. Хочешь проверить, поверю ли я тебе?

Купец сглотнул. Его лицо было белым, как полотно.

— Я... я просто хотел...

— Ты хотел купить меня, — закончила Кэти. — Как вещь. Как скот. Как рабыню. Но я не вещь, сеньор. Я не товар. Я дочь команданте Дрогана. И если ты еще раз посмотришь на меня так, как смотрят на мясо на рынке, я вырву тебе глаза этими ножницами. А потом, может быть, перережу горло. А может быть, нет. Посмотрим.

Она выпрямилась, убирая ножницы.

— А теперь уходи. И скажи Перейре, что я больна. Что не могу принимать клиентов сегодня. И завтра. И послезавтра. Пока я сама не скажу, что готова.

Купец вылетел из комнаты быстрее, чем Альварес. Кэти слышала, как он споткнулся на лестнице, как что-то разбил внизу, как кричал на Перейру, требуя вернуть деньги. Она стояла посреди комнаты и улыбалась.

Это работает, — подумала она. — Страх работает лучше, чем сила.

На следующее утро Перейра пришел к ней сам. Без охраны, без надзирательниц. Он стоял в дверях, глядя на Кэти, которая сидела у окна и читала книгу — одну из тех, что нашла в библиотеке дома.

— Ты испортила мне двух клиентов, — сказал он, и в его голосе не было злости. Только усталость. — Альварес больше не приходит. А этого купца пришлось вернуть деньги. Он говорит, что в твоей комнате живет дьявол.

— Может быть, так и есть, — ответила Кэти, не отрываясь от книги.

— Ты думаешь, это смешно? — Перейра сделал шаг в комнату. — Я заплатил за тебя две тысячи дублонов, девчонка. Две. Тысячи. Ты должна работать. Должна приносить прибыль. А вместо этого ты пугаешь моих лучших клиентов.

— Твоих клиентов, — Кэти подняла голову. — Ты сказал твоих. Значит, ты считаешь, что имеешь на меня право. Как на вещь.

— Я имею право, — голос Перейры стал жестче. — Я купил тебя. Ты моя собственность.

Кэти закрыла книгу и посмотрела на него. Тем же взглядом, каким смотрела на Л'Олонэ. На Альвареса. На купца. Взглядом, который говорил: Я не боюсь тебя. Я не боюсь ничего. И если ты думаешь, что можешь меня сломать, ты ошибаешься.

— Ты купил мое тело, сеньор Перейра, — сказала она. — Но не мою душу. И не мою волю. Я буду работать в твоем доме. Я буду приносить тебе прибыль. Но на моих условиях. Или ты можешь убить меня. Но тогда ты потеряешь две тысячи дублонов и приобретешь врага.

— Врага? — Перейра усмехнулся, но в усмешке не было уверенности. — Ты, девчонка? Что ты можешь мне сделать?

— Я могу рассказать всем, что происходит в твоем доме, — спокойно ответила Кэти. — Как ты покупаешь девушек, которых пираты крадут из благородных семей. Как ты насилуешь их, моришь голодом, бьешь, если они не угождают твоим клиентам. Я могу рассказать губернатору, что ты платишь Л'Олонэ за товар. Я могу рассказать испанскому послу, что в твоем доме работают дочери испанских грандов, похищенные пиратами.

Перейра побледнел.

— Ты... ты не посмеешь.

— Посмею, — Кэти улыбнулась. — Мне терять нечего. Если ты убьешь меня — я умру свободной. Если ты продашь меня — я найду способ вернуться. Если ты оставишь меня здесь — я буду ждать. И однажды, сеньор Перейра, я выйду отсюда. И тогда ты пожалеешь, что родился на свет.

Они смотрели друг на друга долго, очень долго. В комнате было тихо, только где-то внизу слышались голоса девушек и смех клиентов.

— Что ты хочешь? — наконец спросил Перейра. В его голосе не было прежней уверенности.

— Свободу передвижения по дому, — перечислила Кэти. — Хорошую еду. Книги. Бумагу и чернила. И право выбирать клиентов.

— Это невозможно, — отрезал Перейра. — Если я дам тебе все это, остальные девушки...

— Остальные девушки, — перебила Кэти, — будут делать то, что ты скажешь. Потому что они боятся тебя. А ты, сеньор Перейра, будешь делать то, что я скажу. Потому что ты боишься меня.

Она встала и подошла к нему. Вплотную. Так близко, что он чувствовал запах ее духов и холод, исходящий от нее, как от ледяной глыбы.

— Ты можешь убить меня, — прошептала она. — Но тогда умрет и твоя репутация. Твой дом. Твое состояние. Или ты можешь оставить меня в живых, и я сделаю тебя богаче, чем ты был. Я стану твоей звездой, сеньор Перейра. Самой яркой звездой Золотой лилии. И клиенты будут платить любые деньги, чтобы просто посмотреть на меня. Не прикасаясь. Не требуя. Просто смотреть. И ты будешь получать золото, не рискуя, что я вырежу им печень.

Перейра молчал. Он смотрел на нее, на эту рыжую девчонку, которую привез Л'Олонэ, которую он купил как товар, и понимал, что ошибся. Это был не товар. Это был зверь. Зверь, которого нельзя держать в клетке. Которого можно только... приручить.

— Хорошо, — сказал он, отступая к двери. — Ты получишь то, что просишь. Но если ты обманешь меня, если ты...

— Я не обману, — перебила Кэти. — Я всегда держу слово.

Перейра вышел. Кэти слышала, как он спускается по лестнице, как кричит на надзирательниц, чтобы они принесли ей лучшую еду и купили бумагу. Она стояла посреди комнаты и улыбалась.

Первый шаг сделан, — думала она. — Теперь у меня есть пространство. Время. Возможность планировать. Следующий шаг — команда.

Изабелла пришла к ней вечером. Темноволосая красавица, которая первой заговорила с Кэти, теперь смотрела на нее с чем-то, похожим на благоговение.

— Это правда, что Перейра разрешил тебе выбирать клиентов? — спросила она, присаживаясь на край кровати.

— Правда, — кивнула Кэти.

— И что ты будешь есть за одним столом с ним?

— Да.

— И что он купил тебе бумагу и чернила?

— Да.

Изабелла замолчала, переваривая услышанное. В Золотой лилии никто никогда не получал таких привилегий. Даже самые дорогие девушки, те, кто спал с губернаторами и адмиралами, не смели и просить о том, что получила эта рыжая новенькая.

— Как ты это сделала? — спросила она наконец. — Как ты заставила его бояться?

Кэти посмотрела на нее. На ее бледное лицо, на синяки под глазами, на руки, которые дрожали — от страха или от усталости, она не знала.

— Я показала ему, что мне нечего терять, — сказала она. — Когда человеку нечего терять, он становится опаснее любого пирата. Потому что он свободен. А свободный человек — это то, что страшит тиранов больше всего.

— Я тоже хочу быть свободной, — прошептала Изабелла, и в ее глазах блеснули слезы. — Я здесь уже три года. Меня купили, когда мне было пятнадцать. Я не знаю, что такое свобода. Я не помню даже своего настоящего имени.

Кэти взяла ее за руку. Крепко, почти больно.

— Ты узнаешь, — сказала она. — Скоро. Я обещаю. Но для этого ты должна мне помочь.

— Чем угодно, — выдохнула Изабелла. — Я сделаю все, что скажешь.

— Не все, — покачала головой Кэти. — Только то, что не навредит тебе. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал из-за меня. Я хочу, чтобы мы все выбрались отсюда. Вместе.

Изабелла смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за три года, зажглась искра. Не надежды — надежда умерла давно. А веры. Веры в то, что эта рыжая девчонка, которая не боялась ни Перейры, ни клиентов, ни самой смерти, сможет сделать то, что никто не делал раньше.

— Я помогу тебе, — сказала Изабелла. — И другие помогут. Те, кто еще не сломлен. Кармен, Летисия, Беатрис. Мы верим тебе.

Кэти кивнула, и в ее глазах, в этих холодных, ледяных глазах, на миг промелькнуло что-то теплое. Благодарность. Или, может быть, надежда.

— Спасибо, — сказала она. — Я не подведу.

Роза была старшей среди девушек Золотой лилии. Она работала здесь дольше всех — восемь лет. Она знала все тайны дома, всех клиентов, все слабые места Перейры. И она ненавидела Кэти с той самой минуты, как та переступила порог.

Кэти не знала, почему. Может быть, потому что Роза когда-то была такой же — молодой, красивой, полной надежд. И сломалась. Может быть, потому что видеть в новой девчонке то, что она потеряла, было слишком больно. А может быть, просто потому, что ненавидеть легче, чем надеяться.

Но после того, как Кэти получила привилегии от Перейры, Роза изменилась. Она больше не кричала на нее, не бросала злые слова вслед. Она просто смотрела. И в ее взгляде было что-то, похожее на... зависть? Или, может быть, уважение?

Однажды вечером, когда Кэти спускалась в общий зал, Роза остановила ее.

— Ты думаешь, ты особенная? — спросила она, и в ее голосе не было прежней злобы. Только усталость. — Думаешь, ты первая, кто пытался бунтовать? Здесь были и до тебя. И все они сломались. Все, кроме одной.

— Кого? — спросила Кэти.

— Меня, — усмехнулась Роза. — Я тоже была такой, как ты. Думала, что смогу перехитрить Перейру. Думала, что смогу вырваться. Но годы идут, девочка. И с каждым годом ты становишься слабее. А он — сильнее. Потому что у него власть. Деньги. Люди. А у тебя — только твоя гордость.

— Этого достаточно, — сказала Кэти.

— Достаточно для чего? — Роза покачала головой. — Чтобы умереть красивой? Да, возможно. Но ты не хочешь умирать, девочка. Я вижу. В твоих глазах есть что-то, чего не было у других. Ты не просто хочешь выжить. Ты хочешь победить.

— А ты? — спросила Кэти. — Чего хочешь ты?

Роза замолчала. Долго, очень долго. В ее глазах, старых, усталых, пустых, вдруг мелькнуло что-то живое.

— Я хочу увидеть море, — прошептала она. — Я не видела моря восемь лет. С тех пор, как меня привезли сюда. Я забыла, как оно пахнет. Как оно шумит. Как оно... свободно.

Кэти взяла ее за руку.

— Ты увидишь его, — сказала она. — Я обещаю. Скоро. Мы все увидим море.

Роза смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за восемь лет, блеснули слезы.

— Если ты сможешь это сделать, — прошептала она, — я буду верить тебе. До конца.

В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела при свече и писала. Не письма — она не знала, кому их послать. Она писала план.

В доме двенадцать девушек. Семь согласны бежать. Трое — старые, сломленные — боятся. Две — на стороне Перейры, их нужно изолировать. Выход — через чердак. Крыша. Внутренний двор. Стена. За стеной — порт. В порту — корабли. Много кораблей. Нужен тот, кто согласится взять нас на борт.

Она отложила перо и посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.

Я не буду ждать спасения, — думала она. — Я сама буду спасать. Я стану капитаном. У меня будет корабль. Команда. Я буду плавать по этим морям и забирать у этих ублюдков все, что они отняли у нас. Я стану первой женщиной-капитаном. И меня будут бояться. Бояться так, как сейчас боюсь я.

Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Рыжие волосы, зеленые глаза, бледное лицо. Но в глазах — не та Кэти, которая танцевала польку на площади Агатового цвета. Другая. Та, кто прошла через ад. Та, кто выжила. Та, кто стала сильной.

— Я сделаю это, — прошептала она своему отражению. — Я стану капитаном. Я освобожу этих девушек. Я найду Л'Олонэ. Я заставлю его заплатить. И никто, слышишь, никто не остановит меня.

Отражение улыбнулось. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в любовь и ждала принца на белом корабле.

Это была улыбка капитана.

На четвертый день плавания Алекс стоял на носу корабля и смотрел на юг. Горизонт был пуст, но он знал — Тортуга близко. Он чувствовал это. Не проклятием — проклятие спало, скованное серебром в его крови. Чем-то другим. Тем, что было сильнее любой магии.

Сердцем.

— Капитан, — рядом появился Астер. — Через день будем на месте. Я разослал людей по палубе. Все готовы.

— Все, кроме одного, — тихо сказал Алекс.

— Что вы имеете в виду?

Алекс повернулся к нему. В его глазах, в этом утреннем свете, не было зеленого огня. Только боль. И решимость.

— Эти люди ненавидят меня, Астер. Я чувствую это каждую минуту. Они не верят мне. И правильно делают. Я предал их. Предал Дроган. Предал Кэти.

— Но вы вернете ее, — сказал Астер. — И тогда они увидят...

— Они увидят только то, что захотят увидеть, — перебил Алекс. — И я не виню их. Если бы я был на их месте, я бы убил себя. Не раздумывая.

Он замолчал, глядя на воду. В ней отражались облака, белые, пушистые, такие далекие от той грязи, в которой он оказался.

— Но я не могу умереть, — продолжил он. — Не сейчас. Не раньше, чем найду Кэти. Не раньше, чем увижу ее живой. А потом... потом пусть делают что хотят. Я заслужил.

Астер молчал, не зная, что ответить. Он был верен Алексу, но он был верен и Дрогану. И в его душе тоже шла борьба.

— Капитан, — наконец сказал он, — я пойду с вами до конца. Что бы ни случилось.

Алекс посмотрел на него, и в его глазах мелькнула благодарность.

— Спасибо, Астер. Это... много значит для меня.

Они стояли на носу корабля, глядя на юг, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу матросы готовили оружие, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то торжественное. Что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой.

— Поднимите паруса, — скомандовал Алекс, и его голос прозвучал твердо, без тени сомнения. — Полный вперед. Тортуга ждет.

Корабль вздрогнул, словно живой, и рванулся вперед, разрезая волны. Алекс смотрел на горизонт, и в его сердце, сквозь серебряную боль, пробивалось что-то новое.

Не проклятие.

Не зверь.

Надежда.

На Тортуге, в Золотой лилии, Кэти стояла у окна и смотрела на море. Она не знала, что Алекс уже близко. Не знала, что он идет к ней. Но она чувствовала. Чувствовала, как ветер меняется, как волны бьются о скалы сильнее, как сама природа готовится к чему-то важному.

— Скоро, — прошептала она. — Скоро все изменится.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в чудеса.

Это была улыбка женщины, которая знала, что чудеса не приходят сами. Их нужно создавать. Своими руками. Своей волей. Своей кровью.

В ту же ночь, далеко от Золотой лилии, на другом конце Тортуги, Л’Олонэ сидел в портовом кабаке, на самом краю причала, где кончались фонари и начиналась чернота моря. Перед ним стояла почти полная бутылка рома, но он почти не пил. Он смотрел на воду, на отражение луны, разбитое на тысячи осколков, и думал.

Думал о том, чего не мог забыть.

Рыжие волосы. Не её — другие. Те, что разметались по булыжникам портовой улицы, когда ему было семь. Кровь, смешавшаяся с грязью. И смех. Смех тех, кто стоял и смотрел

.

— Я больше не слабый, — прошептал он, но слова прозвучали глухо, как будто он пытался убедить не собеседника, а самого себя.

В кармане камзола тяжело звенели монеты — плата дона Карлоса за рыжую девчонку. Л’Олонэ достал одну, подбросил на ладони. Золото блеснуло в свете масляного фонаря, и ему на миг почудилось, что это не дублон, а та самая луна, что дрожит на воде. Такая же холодная. Такая же далёкая.

— Что бы ты сказала? — спросил он у пустоты. — Если бы увидела, кем я стал?

В ответ — только плеск волн и далёкий крик ночной птицы.

Он сжал монету так, что края впились в кожу. Боль была привычной. Привычнее, чем тишина. Привычнее, чем этот странный, липкий холод в груди, который появлялся каждый раз, когда он смотрел на рыжих девушек.

— Она была слабой, — сказал он, словно оправдываясь. — Она не защитила себя. Не защитила меня. Я поклялся, что никогда не буду слабым. Никогда.

Монета выпала из ослабевших пальцев, покатилась по доскам и с тихим всплеском ушла в воду. Л’Олонэ смотрел, как расходятся круги, и чувствовал, как внутри, там, где он годами строил свою крепость из жестокости и силы, что-то дало трещину.

Небольшую. Едва заметную.

Но трещина была.

Он встал, опрокинул бутылку в воду и, не оглядываясь, пошёл прочь. Шаги его были тяжёлыми, но быстрыми — он почти бежал от того, что видел в отражении луны. От женщины с рыжими волосами, которая смотрела на него и, кажется, плакала.

А в Золотой лилии, за толстыми стенами, в маленькой комнате с решёткой на окне, Кэти смотрела на те же звёзды и улыбалась. Она не знала о трещине в крепости Л’Олонэ. Не знала, что где-то там, в порту, её мучитель пытается заглушить голос памяти. Она знала только одно: чудеса не приходят сами.

Но она была готова их создавать.

Глава 28. Корабельные будни

Рассвет застал Морскую деву в открытом море. Солнце поднималось из-за горизонта медленно, нехотя, словно тоже устало от этой бесконечной гонки на юг. Алекс стоял у штурвала уже третий час — с тех пор, как сменил рулевого в полночь. Нога ныла, серебряная пуля внутри напоминала о себе глухой, ноющей болью, но он не жаловался. Жаловаться здесь было некому, да и не заслужил он права на слабость.

Внизу, на палубе, матросы начинали новый день. Кто-то тащил швабры, чтобы отмыть доски после ночной вахты, кто-то проверял снасти, кто-то возился с пушками — их было двенадцать, и каждая требовала ухода. Алекс смотрел на них сверху и чувствовал, как стена между ним и этими людьми становится все толще.

— Капитан, — Астер поднялся на шканцы, протягивая кружку с горячим отваром. — Вы не спали всю ночь.

— Спал, — ответил Алекс, принимая кружку. — Час. Достаточно.

— Недостаточно. Вам нужно беречь силы.

— Силы, — Алекс усмехнулся. — Какие силы, Астер? Серебро в ноге выпило их все.

Астер промолчал. Они оба знали, что это не совсем так. Серебро сдерживало проклятие, но не убивало его. Где-то глубоко, под слоем боли и бессилия, зверь все еще дышал. Ждал. Наблюдал.

— Я пойду вниз, — сказал Алекс, отставляя кружку. — Пора помочь с завтраком.

— Вы не обязаны...

— Обязан, — перебил Алекс, и в голосе его прозвучала сталь. — Эти люди ненавидят меня. И правильно делают. Но они не будут ненавидеть меня за то, что я отсиживаюсь на шканцах, пока они работают.

Он спустился на палубу, и матросы, завидев его, замолчали. Алекс чувствовал их взгляды — холодные, враждебные, полные презрения. Он прошел к камбузу, где кок — пожилой моряк с седой бородой и повязкой на глазу — возился у печи.

— Помощь нужна? — спросил Алекс.

Кок поднял голову. В его единственном глазу читалось удивление.

— Капитан?

— Я спросил: помощь нужна?

— Ну... картошку почистить, если не побрезгуете.

Алекс взял нож, сел на скамью и начал чистить картофель. Делал он это неумело, медленно, срезая слишком толстый слой кожуры, но старательно. Кок смотрел на него, молчал, потом усмехнулся.

— Капитан Доолан, а вы, оказывается, не только шпагой махать умеете.

— Многому приходилось учиться, — ответил Алекс, не поднимая головы. — В море не бывает лишних рук.

— Это верно, — кок кивнул, возвращаясь к печи. — Только другие капитаны так не считают. Для них матросы — расходный материал. А вы... вы другой.

— Другой? — Алекс усмехнулся. — Я предатель, старина. И вы это знаете.

— Знаю, — кок не стал отрицать. — Но я знаю и другое: вы идете на Тортугу, чтобы спасти ту девушку. Идете, зная, что вас могут убить. Или хуже — вернуть в Дроган, где команданте ждет не дождется, чтобы повесить.

— Вы верите, что я могу ее спасти? — спросил Алекс.

Кок помолчал, помешивая варево в котле.

— Не знаю, капитан. Но я верю, что вы попытаетесь. А это уже больше, чем сделал бы любой другой на вашем месте.

Завтрак раздали ровно в восемь. Алекс ел вместе со всеми, сидя на ящике у мачты, деля одну кружку с Астером. Еда была простой — солонина, сухари, горячий отвар, — но после дней, проведенных на острове, она казалась пиршеством.

Матросы переговаривались вполголоса, поглядывая на капитана. Кто-то уже начал привыкать к его присутствию, кто-то, наоборот, злился еще больше. Алекс слышал шепот, но не обращал внимания. Он знал, что заслужил эти взгляды, эти слова. Знал, что не имеет права требовать уважения.

После завтрака он пошел проверять пушки. Это была работа, которую обычно поручали боцману, но Алекс хотел быть полезным. Он спустился в пушечный палубный отсек, где пахло порохом и железом, и начал осматривать орудия.

Двенадцать пушек. Шесть на каждый борт. Чугунные, тяжелые, с выгравированными на стволах именами: Морская дева, Буря, Месть. Алекс провел рукой по холодному металлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует сила. Эти пушки могли спасти их. Или погубить.

— Капитан, — раздался голос за спиной.

Алекс обернулся. В проеме стоял матрос — молодой, рыжий, с веснушками на лице. Тот самый, который шептался о своей сестре, видевшей, как Кэти плакала на корабле.

— Что? — спросил Алекс ровно.

— Боцман просил помочь с парусами. Вон там, на бизани, снасть заела.

— Идем.

Они поднялись на палубу. Матрос — его звали Саймон, вспомнил Алекс — шел впереди, не оглядываясь. На верхней палубе, у бизань-мачты, уже собрались несколько человек. Они возились со снастями, пытаясь освободить заевший блок.

— Нужно подняться на рею, — сказал боцман, пожилой моряк с лицом, изрезанным ветром и солью. — Кто полезет?

— Я, — сказал Алекс.

Боцман посмотрел на него с сомнением.

— Капитан, ваша нога...

— Заживает, — отрезал Алекс. — Дайте веревку.

Он полез на мачту, чувствуя, как ноет рана, как серебро в крови пульсирует в такт сердцу. Руки скользили по мокрым от росы снастям, ветер раскачивал рею, но он лез, стиснув зубы, не обращая внимания на боль.

Внизу матросы смотрели, молчали. Кто-то покачал головой, кто-то перекрестился. Алекс добрался до блока, освободил заевший трос, спустился вниз. Когда его ноги коснулись палубы, он пошатнулся, и Астер подхватил его под локоть.

— Капитан, — прошептал Астер, — вы могли сорваться.

— Не сорвался, — ответил Алекс, выпрямляясь. Он посмотрел на матросов, на их лица — в них не было ненависти. Только удивление. И, может быть, что-то, похожее на уважение. — Продолжайте работу.

Конфликт случился после обеда.

Алекс спустился в трюм проверить запасы. Вода, сухари, солонина — всего было в достатке, но не настолько, чтобы расслабляться. До Тортуги еще два дня, а потом — неизвестность. Он уже собирался выходить, когда услышал голоса.

— Нет, ты посмотри на него, — говорил кто-то, и голос был пьяным. — Команданте ему ногу прострелил, а он все равно капитаном ходит. Как будто ничего не случилось.

— Заткнись, — ответил другой. — Услышит еще.

— А пусть слышит! — первый голос стал громче. — Пусть слышит, что я думаю о таких капитанах! Моя сестра в тот день в порту была. Видела, как он уводил ту девчонку. Как она плакала. А он улыбался!

Алекс вышел из-за бочек. Перед ним стояли двое — Саймон, рыжий матрос, и еще один, которого он не знал. В руках у Саймона была фляга, от которой разило ромом.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил Алекс, и голос его был спокоен.

Саймон выпрямился. В его глазах, мутных от выпитого, горела ненависть.

— Хотел, — сказал он, делая шаг вперед. — Хотел спросить, каково это — предавать? Каково это — смотреть, как твоя девушка плачет, и знать, что ты сам отдал ее в руки убийцы?

— Саймон, — второй матрос потянул его за рукав. — Хватит.

— Не хватит! — Саймон вырвался. — Он должен знать! Должен слышать, что о нем думают люди! Он — предатель! Он продал дочь команданте за фальшивую книгу! Из-за него наш город сожгли! Из-за него погибли наши братья!

Алекс стоял, не двигаясь, и смотрел на Саймона. В его глазах не было гнева. Только усталость.

— Ты прав, — сказал он. — Я предал. Я продал Кэти. Я позволил Л'Олонэ обмануть меня. Из-за меня погибли люди. Из-за меня город был разрушен.

Саймон замер. Он не ожидал, что капитан согласится.

— Но сейчас я иду на Тортугу, — продолжил Алекс. — Иду, чтобы спасти ее. И если ты хочешь ненавидеть меня — ненавидь. Если хочешь ударить — ударь. Но после того, как мы вернем Кэти. После того, как она будет в безопасности. Тогда я приму все, что ты мне скажешь. И все, что сделаешь.

Он шагнул к Саймону, и тот, пьяный, злой, невольно отступил.

— А сейчас — иди проспись, — сказал Алекс. — Завтра ты нужен мне трезвым.

Он повернулся и пошел к трапу. За спиной было тихо. Только тяжелое дыхание Саймона и шепот второго матроса: Я же тебе говорил.

Наверху, у штурвала, его ждал Астер.

— Слышал? — спросил Алекс.

— Слышал, — кивнул Астер. — Вы правильно сделали. Не стали спорить.

— Спорить не о чем, — ответил Алекс, глядя на горизонт. — Он прав. Я предатель. И я заслужил каждое его слово.

— Но вы идете спасать ее. Это что-то меняет?

Алекс помолчал. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Море было спокойным, гладким, как зеркало, и в этом зеркале отражались облака, похожие на корабли.

— Нет, — сказал он наконец. — Это ничего не меняет. Предательство остается предательством. Но я могу попытаться искупить его. Если получится.

Он замолчал, глядя на закат. Вспомнилось вдруг другое море, другой закат — много лет назад, когда отец впервые взял его в плавание.

— Знаешь, что говорил мой отец? — спросил он, не оборачиваясь к Астеру.

— Что?

— Он говорил, что море — это зеркало. Если смотришь на него с чистой совестью, видишь красоту. Если с грязной — видишь только свою грязь.

Он усмехнулся, горько, тоскливо.

— Сейчас я смотрю на море и вижу только кровь. Кровь тех, кто погиб в Дрогане. Кровь Кэти. Свою кровь.

— Вы найдете ее, капитан, — сказал Астер. — Вы спасете ее.

— Найду, — кивнул Алекс. — Спасу. Или умру, пытаясь. Другого не дано.

Он повернулся к Астеру, и в его глазах, в этом угасающем свете, не было зеленого огня — только боль, только решимость, только надежда, которая, казалось, уже умерла, но все еще теплилась где-то глубоко.

— Астер, — сказал он, — если со мной что-то случится, если я не вернусь... ты возьмешь команду на себя. Ты отведешь корабль в Дроган. Ты скажешь Богумиру, что я сделал все, что мог. И ты извинишься перед Кэти. Скажешь, что я... что я был глупцом. Что я любил ее. Что я никогда не хотел причинить ей боль.

— Вы сами скажете ей это, капитан, — твердо ответил Астер. — Мы найдем ее. Мы вернем ее. И вы сами скажете ей все, что должны.

Алекс посмотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо, Астер. За все.

Они стояли на носу корабля, глядя на закат, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу матросы затянули песню — грустную, протяжную, о доме и любви, о тех, кто ждет на берегу.

Алекс закрыл глаза и представил Кэти. Ее лицо, ее улыбку, ее зеленые глаза, полные жизни. Он вспомнил, как они стояли на холме над Дроганом, смотрели на звезды, и она говорила: Я буду ждать тебя, Алекс. Всегда.

— Я иду, — прошептал он, обращаясь к ветру, к волнам, к той, кто был далеко. — Держись. Я иду.

Внизу, в камбузе, кок разливал по кружкам горячий отвар. Матросы сидели у мачты, делились хлебом, переговаривались. Кто-то уже спал, укутавшись в парусину, кто-то чистил оружие, готовясь к тому, что ждет впереди.

Саймон, протрезвевший и притихший, сидел в стороне, глядя на огонь фонаря. К нему подсел боцман, молча протянул кружку.

— Ты погорячился, — сказал боцман.

— Знаю, — ответил Саймон. — Но я не могу забыть. Не могу простить.

— И не надо, — сказал боцман. — Прощать — это не наше дело. Наше дело — делать то, что должны. А должны мы сейчас одно: добраться до Тортуги, найти ту девчонку и вернуть ее домой. А потом... потом пусть команданте судит.

Саймон молчал, глядя на огонь.

— Ты веришь, что он сможет? — спросил он. — Сможет спасти ее?

Боцман помолчал, отхлебнул отвар.

— Не знаю, — сказал он. — Но он пытается. А это больше, чем сделал бы любой другой на его месте. И это... это чего-то стоит.

Они замолчали. Ветер стих, корабль медленно покачивался на волнах, и где-то далеко, за горизонтом, ждала Тортуга. Ждала Кэти. Ждала судьба.

Алекс стоял на носу, вглядываясь в темноту. Нога ныла, серебро пульсировало в крови, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно: надежду. Слабую, хрупкую, почти умирающую, но все еще живую.

— Я найду тебя, — прошептал он. — Клянусь.

Волны шептали в ответ, но не давали ответа. Только луна, холодная и равнодушная, отражалась в воде, словно насмехаясь над всеми его надеждами и планами.

Но Алекс не смотрел на луну. Он смотрел на юг, туда, где, он знал, его ждет битва. И он был готов к ней.

Глава 29. Шторм у мыса

Он пришел с юга, как и предсказывал старый кок.

Сначала ветер стих. Совсем. Паруса обвисли, корабль замер посреди гладкой, как зеркало, воды, и тишина стала такой плотной, что каждый звук — скрип доски, чей-то кашель, плеск рыбы у борта — казался неестественно громким. Матросы переглядывались, крестились, кто-то шептал молитвы. Старые моряки знали: затишье перед штормом — самый верный признак того, что стихия готовит удар.

Алекс стоял у штурвала, вглядываясь в южный горизонт. Там, где еще час назад сияло солнце, теперь клубилась черная, тяжелая масса, подсвеченная изнутри багровыми сполохами. Она росла на глазах, расползалась по небу, как масляное пятно, и вместе с ней росло давление в воздухе — такое, что закладывало уши.

— Капитан! — Астер подбежал к нему, его лицо было бледным. — Боцман говорит, нужно убирать паруса. Идем на штормовых.

— Убирайте, — кивнул Алекс. — И готовьте якорь.

— Якорь? В открытом море?

— Там, впереди, отмель, — Алекс указал на карту, которую держал в руках. — Если успеем, можем встать за рифами. Боцман подтвердит.

Астер посмотрел на карту, на горизонт, где черная стена уже закрыла полнеба.

— Не успеем, — сказал он. — Шторм идет быстрее.

— Тогда будем проходить сквозь, — Алекс поднял голову, и в его глазах, в этом странном, предштормовом свете, мелькнул зеленый отсвет. — Готовьте людей. Будет жарко.

Он налетел через час.

Первым признаком был ветер. Он ударил внезапно, с такой силой, что Морская дева накренилась, и матросы, не успевшие закрепиться, покатились по палубе. Алекс вцепился в штурвал, чувствуя, как мышцы спины напрягаются до боли. Корабль застонал, словно живой, но выровнялся.

— Крепить паруса! — закричал он, перекрывая вой ветра. — Все наверх!

Матросы лезли на реи, и ветер швырял их, как щепки. Алекс видел, как один сорвался, повис на страховке, как другой, молодой, замер на полпути, вцепившись в мачту, и не мог двинуться дальше. Он хотел крикнуть, чтобы помогли, но в этот момент небо раскололось пополам.

Молния ударила в воду в ста футах от борта, и гром грянул такой силы, что Алекс на миг оглох. А потом хлынул дождь — не просто дождь, а стена воды, которая обрушилась на палубу, сбивая с ног, заливая глаза, уши, рот.

— Держаться! — орал он, но голос тонул в реве стихии. — Не бросать штурвал!

Волны вздымались выше мачт. Морская дева взлетала на гребни, падала в пропасти, и каждый раз, когда казалось, что сейчас корпус не выдержит, развалится на части, корабль снова выпрямлялся, скрипя и стеная, но держась.

— Капитан! — Астер возник рядом, мокрый, бледный, с рассеченной бровью. — Саймон! Саймона смыло за борт!

У Алекса оборвалось сердце. Он посмотрел туда, где еще минуту назад была палуба, где Саймон, рыжий матрос, ненавидевший его всем сердцем, крепил снасти. Теперь там была только вода — черная, ревущая, беспощадная.

— Где? — крикнул он.

— Там! — Астер указал за корму. — Я видел, как он упал!

Алекс отпустил штурвал. Корабль дернулся, его повело в сторону, но Астер уже был у руля, вцепившись в него мертвой хваткой.

— Я держу! — крикнул он. — Идите!

Алекс побежал. Нога ныла, серебро в крови пульсировало, но он бежал, перепрыгивая через обломки, через канаты, через людей, которые пытались удержаться на палубе. На корме он увидел Саймона — тот барахтался в воде, его голова то появлялась, то исчезала в волнах. Корабль уходил вперед, течение относило матроса все дальше.

— Сбросить спасательный круг! — закричал Алекс, но кто-то из матросов покачал головой — круги унесло первой же волной.

Не думая, Алекс сбросил камзол, стянул сапоги. Вода ударила в лицо холодом, сжала грудь, вышибла дыхание. Он погрузился, вынырнул, огляделся. Волны были выше человеческого роста, они накрывали его, крутили, тащили вниз, но он плыл, работая руками, ногами, каждым мускулом, и в этой борьбе, в этом отчаянном движении вперед, он чувствовал, как внутри просыпается что-то темное, древнее, неудержимое.

Серебро в ноге зажглось болью — такой, что перехватило дыхание. Проклятие рвалось наружу, требуя свободы, и Алекс чувствовал, как кожа на руках начинает трескаться, как синий свет пробивается сквозь трещины, как мир становится черно-белым, острым, как лезвие.

Нет, — сказал он себе. — Не сейчас. Не здесь.

Он сжал волю в кулак, заставил зверя отступить. Боль была адской, но он держал. Держал, потому что если отпустит — превратится, и тогда не спасет Саймона, а убьет его. Или себя.

Он увидел матроса в десяти футах — тот уже не боролся, просто держался на поверхности, глотая воду, теряя силы. Алекс рванул вперед, схватил его за шиворот, потянул к себе. Саймон был тяжелым, мокрым, почти без сознания, но Алекс держал, не отпускал, хотя руки скользили, хотя волны накрывали их обоих, хотя силы были на исходе.

— Держись! — крикнул он, но Саймон не слышал. Его глаза были закрыты, лицо белым, как полотно.

С корабля сбросили веревку. Алекс видел, как она упала в воду, как ее подхватило течение, как матросы пытались навести ее на них. Он плыл, таща Саймона за собой, и каждый удар сердца отдавался в висках болью, каждый вдох был последним.

— Лови! — крикнул кто-то с борта.

Алекс ухватился за веревку, обмотал ее вокруг руки, вокруг тела Саймона. Его тащили, он держал матроса, и в этот момент волна накрыла их обоих, погрузила в черноту, и там, в глубине, он почувствовал, как проклятие снова рвется наружу. Трещины на коже засветились ярко, синим, и он на миг увидел свое лицо в темной воде — не свое, чужое, с вертикальными зрачками, с клыками, с глазами, полными древней, нечеловеческой ярости.

Нет, — прошептал он. — Нет. Я человек. Я человек.

Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь, и боль, острая, живая, вернула его. Свет погас. Трещины потускнели. Он снова стал собой.

Их вытащили на палубу. Алекс лежал на досках, хватая ртом воздух, и чувствовал, как кто-то склонился над ним, как чьи-то руки ощупывают ребра, как кто-то кричит: Дыши! Дыши, капитан! Он открыл глаза. Над ним стоял Астер, бледный, мокрый, с глазами, полными ужаса.

— Жив, — прохрипел Алекс. — Жив я.

Астер выдохнул, откинулся назад, и в его взгляде, в этом взгляде, было что-то, чего Алекс не видел. Не жалость. Не уважение. Облегчение.

Шторм бушевал еще четыре часа.

Морская дева держалась. Она скрипела, стонала, кренилась, но держалась. Алекс не отходил от штурвала, хотя нога болела так, что он едва стоял. Он вел корабль сквозь волны, чувствуя каждое движение, каждый порыв ветра, и в этом единении, в этой борьбе, он забывал о боли, о страхе, о ненависти команды. Было только море. И корабль. И он.

К рассвету шторм стих. Ветер ослаб, волны улеглись, и небо, очистившись от туч, засияло чистым, прозрачным светом. Морская дева покачивалась на длинных, пологих волнах, и ее палуба, залитая водой, усеянная обломками, была похожа на поле битвы после сражения.

Алекс отпустил штурвал. Руки дрожали, ноги подкашивались, но он устоял. Оперся о поручни, огляделся.

— Перекличка! — крикнул он, и голос его, хриплый, надорванный, все же прозвучал. — Боцман, перекличку!

Матросы собирались на палубе. Кто-то шел сам, кого-то несли. Кок растирал посиневшие руки, юнга плакал, прижавшись к мачте. Но все были здесь. Все, кроме одного.

— Саймон, — сказал боцман, и голос его дрогнул. — Саймона...

— Здесь я, — раздалось из-за бизани.

Саймон вышел — бледный, осунувшийся, с перевязанной головой, но живой. Он посмотрел на Алекса, и в его взгляде, в этом взгляде, не было ненависти. Только изумление.

— Вы спасли меня, — сказал он, и голос его был тихим, чужим. — Зачем? Я вас ненавидел. Я хотел... я хотел убить вас.

Алекс смотрел на него, и в его глазах, в этом утреннем свете, не было зеленого огня. Только усталость. Только боль. И что-то еще — то, что Саймон не сразу распознал.

Покой.

— Потому что я капитан, — сказал Алекс. — А капитан не бросает своих людей. Даже тех, кто его ненавидит.

Он отвернулся, пошел к штурвалу, но на полпути остановился, пошатнулся. Астер подхватил его под локоть, но Алекс мягко отстранился.

— Я сам, — сказал он. — Я справлюсь.

Он дошел до штурвала, встал, опираясь на него, и посмотрел на горизонт. Там, на юге, где небо сходилось с водой, ждала Тортуга. Ждала Кэти. Ждала расплата.

На палубе матросы молчали. Кто-то начал убирать обломки, кто-то проверял снасти, кто-то просто стоял, глядя на капитана. В их взглядах не было прежней ненависти. Не было и прощения. Было что-то другое — то, что появляется у людей, прошедших через одно испытание, разделивших одну боль, один страх.

Уважение.

Саймон подошел к Алексу, остановился рядом. Молчал долго, очень долго.

— Я не прощу вас, — сказал он наконец. — Не смогу. Моя сестра... она до сих пор плачет по ночам. Она видела, как вы уводили ту девушку. Видела, как она звала на помощь. Я не могу этого забыть.

— Я и не прошу прощать, — ответил Алекс, не оборачиваясь.

— Но вы спасли меня, — продолжил Саймон. — Вы рисковали своей жизнью. И я... я хочу, чтобы вы знали: когда мы доберемся до Тортуги, когда вы пойдете искать ее, я пойду с вами. Не потому, что я простил. Потому что это правильно.

Алекс повернулся к нему. В глазах матроса, рыжего, веснушчатого, с перевязанной головой, не было ненависти. Была решимость.

— Спасибо, — сказал Алекс. — Это много значит для меня.

Они стояли на палубе, глядя на юг, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу кок разводил огонь, чтобы согреть отвар, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то новое. Что-то, чего не было раньше.

Не надежда. Не прощение. Общее дело.

— Полный вперед, — скомандовал Алекс, и голос его прозвучал твердо. — Тортуга ждет.

Морская дева вздрогнула, словно живая, и двинулась вперед, разрезая волны. Алекс стоял у штурвала, чувствуя, как серебро в ноге пульсирует болью, как проклятие внутри него бьется в клетке, но он не обращал внимания. Он смотрел на юг, туда, где ждала его Кэти, и в его сердце, сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх, пробивалось что-то новое.

Не проклятие.

Не зверь.

Воля.

В тот же день, когда солнце клонилось к закату, на Морской деве случилось то, чего никто не ожидал. Матросы, которые еще вчера шептались за спиной капитана, теперь подходили к нему сами. Кто-то приносил еду, кто-то — теплую воду, кто-то просто стоял рядом, молчал, и этого молчания было достаточно.

Астер стоял у штурвала, глядя, как Алекс спускается в каюту, чтобы перевязать ногу. Рана открылась — серебро не давало ей затянуться, и каждый раз, когда Алекс использовал проклятие, боль становилась сильнее.

— Он справится? — спросил Саймон, подходя к Астеру.

— Должен, — ответил Астер. — Иначе зачем все это?

Они замолчали, глядя на море. Волны были спокойными, небо — чистым, и в этом вечернем свете, в этой тишине, было что-то умиротворяющее. Как будто шторм, который они пережили, был не просто испытанием, а очищением.

— Я видел его глаза, когда он вытаскивал меня, — сказал Саймон. — Они... они светились. Зеленым. Как у зверя.

— Это проклятие, — ответил Астер. — То, о чем он рассказывал. То, что он носит в себе.

— И он не боится?

— Боится, — Астер повернулся к Саймону. — Боится больше всего на свете. Что однажды не сможет вернуться. Что зверь внутри поглотит его. Что он станет тем, кого ненавидит.

— Но он все равно полез за мной, — сказал Саймон. — Знал, что это может случиться, и все равно полез.

— Потому что он капитан, — ответил Астер. — Потому что он Алекс Доолан. Потому что он не тот, кем вы его считаете.

Саймон молчал, глядя на воду. Потом кивнул, словно принял какое-то решение.

— Когда мы доберемся до Тортуги, — сказал он, — я пойду с ним. Не ради него. Ради нее. Ради того, что правильно.

Астер посмотрел на него, и в его глазах, в этом вечернем свете, мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Добро пожаловать в команду, — сказал он. — Настоящую команду.

В каюте Алекс сидел на койке, перевязывая ногу. Руки дрожали, боль была такой, что перед глазами плыли круги, но он держался. Он всегда держался.

В ящике стола лежали три серебряные пули — те, что дал Богумир. Алекс посмотрел на них, взял одну, взвесил на ладони.

Если зверь вырвется — не жалей, — вспомнил он слова команданте.

Он убрал пулю обратно, закрыл ящик. Нет, он не будет думать об этом. Не сейчас. Сейчас он думал о Кэти. О ее улыбке. О ее глазах. О том, как она смотрела на него в ту ночь, когда они стояли на холме над Дроганом, и звезды отражались в ее зрачках.

— Я иду, — прошептал он. — Держись. Я иду.

За окном каюты плескалось море, где-то на палубе матросы затянули песню — тихую, грустную, о доме и любви. Алекс закрыл глаза и слушал. И в этой музыке, в этом голосе, который вел мелодию, он услышал нечто большее, чем просто песню.

Он услышал надежду.

Глава 30. Серебро в крови

Когда первая волна ударила в борт, Алекс понял: это не просто шторм. Это испытание.

Он стоял у штурвала, вцепившись в деревянные спицы, и чувствовал, как ветер пытается вырвать руль из рук, как корабль стонет, кренится, сопротивляется стихии. Вода заливала палубу, смывая за борт все, что не было закреплено. Где-то внизу, в трюме, грохотали бочки — их сорвало с креплений, и теперь они катались из стороны в сторону, угрожая пробить корпус.

— Держать курс! — крикнул Алекс, но голос его потонул в реве ветра.

Рядом, у нактоуза, стоял Астер. Его лицо было бледным, мокрым, в свете молний казалось мертвенно-белым.

— Капитан, бизань-мачта! — закричал он, указывая вверх.

Алекс поднял голову. На бизани, на самой высокой рее, запутался парус — его сорвало с креплений, и теперь он хлопал на ветру, как крыло раненой птицы, угрожая сломать мачту. Если мачта рухнет, корабль потеряет управление. А без управления они погибнут.

— Я полезу, — сказал Алекс.

— Вы с ума сошли! — Астер схватил его за руку. — Ваша нога! Серебро! Вы не сможете...

— Смогу, — Алекс вырвался. Он посмотрел на Астера, и в его глазах, в этом странном,

предрассветном свете, мелькнуло что-то, чего Астер не видел. Не отчаяние. Не безумие. Решимость. — Или я лезу, или мы тонем. Выбирай.

Он не ждал ответа. Схватил запасную веревку, обвязался, проверил узел. Нога ныла, пульсировала болью, но он не обращал внимания. Он смотрел вверх, на рею, которая раскачивалась на ветру, на парус, который рвался в клочья, и чувствовал, как внутри просыпается что-то темное.

Не сейчас, — сказал он себе. — Дай мне добраться до верха. Потом — что хочешь.

Он полез.

Ветер швырял его, как щепку. Руки скользили по мокрым вантам, ноги не находили опоры. Каждый дюйм давался с боем, каждый рывок вверх стоил нечеловеческих усилий. Серебро в ноге пульсировало, и с каждым ударом сердца боль становилась сильнее. Он чувствовал, как проклятие внутри бьется, как зверь в клетке, требуя выхода.

Ты не сможешь без нас, — шептал голос в голове. Не его голос. Голос зверя. — Отпусти. Дай нам выйти. Мы спасем корабль. Мы спасем всех.

— Заткнись, — прошептал Алекс, вцепившись в очередную веревку. — Я сам.

Ты слаб. Ты всегда был слаб. Без нас ты ничто.

— Я человек, — выдохнул он, подтягиваясь выше. — Я человек. Я капитан.

Внизу, на палубе, матросы смотрели на него. Кто-то крестился, кто-то замер, забыв о своей работе. Саймон, тот самый, который ненавидел его всем сердцем, стоял у мачты, задрав голову, и не мог отвести глаз.

— Безумец, — прошептал он. — Настоящий безумец.

— Нет, — ответил Астер, не отрывая взгляда от капитана. — Он капитан.

Алекс добрался до реи. Парус бился рядом, хлопал, как выстрелы, и каждое движение могло сбросить его вниз. Он обвязал веревку вокруг пояса, закрепил, и, повиснув на одной руке, начал освобождать заевшие крепления.

В этот момент волна ударила в корабль. Морская дева накренилась, и Алекс повис над пустотой. Веревка натянулась, впилась в ребра, перехватила дыхание. Он смотрел вниз, на палубу, которая казалась маленькой, на волны, которые ждали его, и чувствовал, как страх сжимает горло.

Отпусти, — шептал голос. — Отпусти, и мы спасем тебя. Мы сильные. Мы быстрые. Мы не упадем.

— Нет, — Алекс стиснул зубы. Он подтянулся, нашел опору, и, игнорируя боль, рванул крепления. Парус вырвался, улетел в темноту, и мачта, освобожденная от груза, выпрямилась.

Он висел на веревке, раскачиваясь на ветру, и чувствовал, как силы покидают его. Руки дрожали, ноги онемели, перед глазами плыли круги. Серебро в ноге пульсировало, и с каждым ударом сердца боль становилась все невыносимее.

Сейчас, — подумал он. — Сейчас оно вырвется.

Он закрыл глаза и представил Кэти. Ее лицо, ее улыбку, ее зеленые глаза, полные жизни. Он представил, как она стоит на холме над Дроганом, смотрит на звезды, и говорит: Я буду ждать тебя, Алекс. Всегда.

— Я иду, — прошептал он. — Я иду.

Он открыл глаза. Внутри, там, где билось проклятие, что-то изменилось. Зверь затих. Не отступил — затаился. Ждал. Но сейчас, в этот миг, Алекс был хозяином своего тела. Своей воли. Своей жизни.

Он начал спуск.

На палубе его встретили молчанием. Кто-то помог отвязать веревку, кто-то подставил плечо, когда он пошатнулся. Саймон стоял в стороне, смотрел на него, и в его глазах, в этом сером, предрассветном свете, не было ненависти.

— Зачем? — спросил он. — Зачем вы это сделали? Вы могли умереть.

Алекс поднял голову. Посмотрел на Саймона, на матросов, которые столпились вокруг, на их лица — усталые, мокрые, но живые.

— Потому что я капитан, — сказал он. — Потому что это мой корабль. Моя команда. Моя ответственность.

Он перевел взгляд на свои руки. Трещины на коже, которые еще час назад светились синим, сейчас были тусклыми, серыми. Серебро в ноге пульсировало глухой, ноющей болью, но проклятие спало. Он сдержал его. Снова.

— Я не тот, кем вы меня считаете, — сказал он, обращаясь ко всем. — Я предал Дроган. Я предал Кэти. Я предал вас. Но сейчас я иду на Тортугу, чтобы спасти ее. И я не отступлю. Даже если мне придется умереть.

Он замолчал. Ветер стихал, волны успокаивались, и в этой тишине, в этом предрассветном сумраке, было что-то торжественное.

— Кто со мной? — спросил Алекс.

Молчание. Потом Саймон шагнул вперед.

— Я, — сказал он. — Не ради вас. Ради нее.

За ним шагнул другой матрос. Потом третий. Потом все, кто был на палубе.

Алекс смотрел на них и чувствовал, как что-то тяжелое, что давило на плечи все эти дни, начинает отпускать. Не прощение — прощения он не заслужил. Но доверие. Доверие, которое нужно было заслужить. И он заслужил.

— Спасибо, — сказал он. — Теперь — по местам. Шторм еще не кончился.

Он не ошибся. Шторм бушевал еще несколько часов, но Морская дева держалась. Алекс не отходил от штурвала, хотя нога болела так, что он едва стоял. Он вел корабль сквозь волны, и команда, которая еще вчера шепталась у него за спиной, теперь выполняла приказы без промедления.

Они стали командой. Не потому, что простили. Потому, что поняли: этот человек — их капитан. И они могут на него положиться.

К рассвету шторм стих. Алекс стоял на носу, вглядываясь в горизонт, и чувствовал, как силы покидают его. Нога пульсировала болью, руки дрожали, перед глазами плыли круги. Астер подошел сзади, протянул кружку с горячим отваром.

— Выпили бы, капитан. Согреться.

Алекс взял кружку, отхлебнул. Отвар обжег горло, разлился теплом по груди.

— Спасибо, Астер, — сказал он. — За все.

— Не за что, — ответил Астер. — Вы бы сделали то же самое.

— Сделал бы, — кивнул Алекс. — Но вы все равно были рядом. Все это время. Спасибо.

Они замолчали, глядя на море. Волны были спокойными, небо — чистым, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то умиротворяющее.

— Капитан, — раздался голос с марса. — Земля! Тортуга на горизонте!

Алекс поднял голову. Там, впереди, из морской дымки вырастали очертания острова — темные скалы, белые здания порта, длинный мол, у которого стояли корабли.

— Тортуга, — прошептал он.

Сердце забилось быстрее. Кэти была там. Живая. Ждущая. Он чувствовал это. Чувствовал, как ветер меняется, как волны бьются о скалы сильнее, как сама природа готовится к чему-то важному.

— Полный вперед, — скомандовал Алекс, и голос его прозвучал твердо, без тени сомнения. — Мы идем.

Он стоял на носу, вглядываясь в приближающуюся землю, и чувствовал, как внутри, под слоем серебряной боли, просыпается что-то новое. Не проклятие. Не зверь. Воля. Решимость. Надежда.

Я иду, Кэти, — подумал он. — Держись. Я иду.

Внизу, на палубе, матросы готовили оружие. Кто-то точил саблю, кто-то проверял пистолет, кто-то просто стоял, глядя на приближающийся берег, и молился. Саймон подошел к Алексу, встал рядом.

— Капитан, — сказал он, — я хочу, чтобы вы знали. Я не простил вас. Но я пойду с вами. До конца.

Алекс посмотрел на него. В глазах матроса, рыжего, веснушчатого, с перевязанной головой, не было ненависти. Была решимость.

— Спасибо, — сказал Алекс. — Это много значит для меня.

Они стояли на носу, глядя на Тортугу, и молчали. Ветер дул в паруса, где-то внизу кок разводил огонь, чтобы согреть отвар, и в этом утреннем свете, в этой тишине, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой.

— Приготовиться к высадке, — скомандовал Алекс. — Мы идем за ней.

Корабль вздрогнул, словно живой, и двинулся вперед, разрезая волны. Алекс смотрел на приближающийся берег и чувствовал, как в его сердце, сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх, пробивается свет.

Не проклятие.

Не зверь.

Он сам.

В тот же час, в Золотой лилии, Кэти стояла у окна и смотрела на море. Она не знала, что Алекс уже близко. Не знала, что он прошел через шторм, чтобы найти ее. Но она чувствовала. Чувствовала, как ветер меняется, как волны бьются о скалы сильнее, как сама природа готовится к чему-то важному.

— Скоро, — прошептала она. — Скоро все изменится.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в чудеса. Это была улыбка женщины, которая знала: чудеса не приходят сами. Их нужно создавать. Своими руками. Своей волей. Своей кровью.

И она была готова.

Глава 31. Улыбка капитана.

Прошло три недели с тех пор, как Кэти получила привилегии от Перейры. Три недели, в течение которых она превращалась из пленницы в нечто иное — в центр, вокруг которого начала формироваться новая реальность Золотой лилии.

Теперь у нее была своя комната на втором этаже — та самая, с тяжелыми шторами и кожаными креслами, где она принимала клиентов. Теперь у нее были книги, бумага, чернила и право свободно перемещаться по дому. Теперь надзирательницы, которые раньше смотрели на нее с насмешкой, при встрече опускали глаза.

Но самое главное — теперь у нее было время. Время, чтобы наблюдать. Время, чтобы запоминать. Время, чтобы строить.

План созревал постепенно, как плод, который нельзя сорвать раньше срока. Кэти знала: один неверный шаг — и все рухнет. Ее убьют, или, что хуже, вернут в трюм, откуда она с таким трудом выбралась. Поэтому она не торопилась. Она ждала. Изучала. Выбирала.

Первой она решила поговорить с Кармен.

Кармен была испанкой, той самой, которую привезли на одном корабле с Изабеллой. Ей было восемнадцать, она была высокой, темноволосой, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она работала в Золотой лилии три недели — с того самого дня, как их привели на аукцион. И за эти три недели она ни разу не заговорила с Кэти первой.

Кэти нашла ее в прачечной — Кармен стирала белье, механически, бездумно, как заводная кукла. Вокруг не было никого — надзирательницы ушли обедать, другие девушки отдыхали после ночной смены.

— Можно? — спросила Кэти, останавливаясь в дверях.

Кармен подняла голову. В ее глазах, темных, глубоких, застыла такая тоска, что у Кэти сжалось сердце.

— Зачем ты пришла? — спросила Кармен, и голос ее был ровным, пустым.

— Поговорить.

— О чем?

— О том, как выбраться отсюда.

Кармен замерла. Ее руки, сжимавшие мокрую ткань, побелели.

— Ты сошла с ума, — сказала она. — Они убьют нас.

— Они и так убивают нас, — ответила Кэти. — Медленно. По кусочкам. Каждую ночь. Ты хочешь этого? Хочешь провести здесь всю жизнь? Состариться в этой клетке? Умереть, так и не увидев моря?

Кармен молчала. Кэти видела, как ее губы дрожат, как по щеке скатывается слеза.

— У меня был жених, — прошептала Кармен. — В Кадисе. Он обещал ждать. Он писал мне письма каждую неделю. А теперь... теперь он, наверное, думает, что я умерла. Или, что хуже, что я сама ушла. Сбежала с другим.

— Ты увидишь его, — сказала Кэти. — Я обещаю. Но для этого ты должна мне помочь.

— Чем? — в голосе Кармен появилась надежда. Слабая, хрупкая, почти умирающая, но живая.

— Пока — ничего. Просто смотри. Слушай. Запоминай. Все, что говорят клиенты, все, что делают охранники, все, что происходит в доме. А когда придет время — я скажу.

Кармен смотрела на нее долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу.

Второй была Летисия.

Самая младшая из испанок, ей было всего шестнадцать. Она была маленькой, хрупкой, с огромными темными глазами, которые никогда не просыхали от слез. Она не работала с клиентами — Перейра решил, что она слишком худая, слишком бледная, слишком... невинная. Он держал ее на кухне, заставлял мыть посуду, убирать комнаты, ждал, пока она немного поправится, немного привыкнет, немного сломается.

Кэти нашла ее на кухне, где Летисия сидела на табурете, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.

— Можно? — спросила Кэти, присаживаясь рядом.

Летисия не ответила. Она смотрела на свои руки — маленькие, тонкие, с обломанными ногтями.

— Я знаю, ты боишься, — сказала Кэти. — Я тоже боялась. В первые дни. Каждую секунду. Мне казалось, что я умру от страха.

Летисия подняла голову. В ее глазах, в этих огромных, темных, полных слез глазах, было что-то, чего Кэти не ожидала увидеть. Любопытство.

— А теперь? — спросила Летисия, и голос ее был тихим, как шепот. — Ты боишься теперь?

— Боюсь, — призналась Кэти. — Но я не позволяю страху управлять мной. Страх — это оружие, Летисия. Если ты умеешь им пользоваться.

— Как?

— Нужно перестать бояться того, что с тобой делают. И начать бояться того, что ты можешь сделать сама.

Летисия смотрела на нее, не понимая. Кэти взяла ее за руку — тонкую, холодную, дрожащую.

— Ты хочешь вернуться домой? — спросила она.

— Да, — выдохнула Летисия. — Больше всего на свете.

— Тогда слушай меня. И запоминай. Я расскажу тебе, что нужно делать. Но ты должна обещать: никому ни слова. Даже Изабелле. Даже Кармен. Поняла?

Летисия кивнула. В ее глазах, впервые за три недели, появилось что-то живое. Не надежда — надежда умерла в тот день, когда пираты убили ее отца на палубе их собственного корабля. Что-то другое. Цель.

— Я поняла, — сказала она.

Третьей была Беатрис.

Беатрис была старше других — ей было двадцать. Она была дочерью адвоката из Саламанки, ехала к тетке в Новый Свет, чтобы начать новую жизнь. В Золотой лилии она работала всего три недели, но уже успела заслужить репутацию спокойной, рассудительной, надежной.

Кэти нашла ее в библиотеке — маленькой комнате на первом этаже, где Перейра хранил книги для клиентов, которые любили делать вид, что они образованные. Беатрис сидела в кресле, читала, и выглядела так, будто была здесь хозяйкой, а не пленницей.

— Ты читаешь? — спросила Кэти, присаживаясь напротив.

— А что мне еще делать? — Беатрис подняла голову. В ее глазах, серых, спокойных, не было страха. Была усталость. — Работать я не могу — Перейра говорит, что я еще не готова. Слишком умная, слишком гордая. Он ждет, пока я сломлюсь.

— А ты сломаешься?

— Нет, — ответила Беатрис, и в голосе ее зазвенела сталь. — Я не сломаюсь. Я лучше умру.

— Я могу предложить третий путь, — сказала Кэти.

Беатрис отложила книгу. Посмотрела на Кэти внимательно, изучающе.

— Ты задумала побег, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

— И ты хочешь, чтобы я помогла.

— Да.

— Почему я?

— Потому что ты умная, — ответила Кэти. — Потому что ты не боишься. Потому что ты знаешь, что здесь нас ждет, и не хочешь этого.

Беатрис молчала. Она смотрела на Кэти, на ее рыжие волосы, на ее зеленые глаза, на ее руки, которые, даже когда она сидела спокойно, были сжаты в кулаки.

— У тебя есть план? — спросила она.

— Есть.

— И ты уверена, что он сработает?

— Нет, — призналась Кэти. — Но если мы ничего не сделаем, мы точно умрем. А если попытаемся — может быть, успеем.

Беатрис кивнула, словно приняла какое-то решение.

— Хорошо, — сказала она. — Я помогу. Но только при одном условии.

— Каком?

— Если мы выберемся, я хочу быть свободной. Не чьей-то должницей. Не чьей-то подчиненной. Свободной.

Кэти улыбнулась. Улыбка была не ледяной — почти теплой.

— Когда мы выберемся, — сказала она, — каждый сам решает свою судьбу. Я не буду ничьей хозяйкой. Я просто... помогу тем, кто захочет.

— Договорились, — Беатрис протянула руку. Кэти пожала ее.

Самой сложной была Роза.

Роза работала в Золотой лилии восемь лет. Она была старшей среди девушек, той, к кому приходили за советом, той, кто знал все тайны дома, всех клиентов, все слабые места Перейры. Она была сломлена — не снаружи, снаружи она выглядела сильной, жесткой, неуязвимой. Сломана была внутри. И она ненавидела Кэти за то, что та напоминала ей о том, кем она была когда-то.

Кэти не спешила. Она ждала подходящего момента, знала, что Розу нельзя уговаривать, нельзя просить. Розу нужно было убедить. Делом.

Случай представился через неделю.

Это был клиент — толстый, краснолицый купец из Картахены, которого Кэти видела в доме впервые. Он пришел к ней в комнату, пьяный, злой, размахивая пистолетом.

— Говорят, ты здесь самая дорогая, — прорычал он, шагнув к Кэти. — Говорят, ты не даешь себя трогать. А я за свои деньги хочу все.

Он схватил ее за руку, дернул к себе. Кэти не сопротивлялась. Она смотрела на него спокойно, тем самым взглядом, от которого у Альвареса случилась истерика.

— Отпусти меня, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным, как лед.

— А то что? — купец усмехнулся. — Убьешь меня? Этими ножницами?

Он выхватил у нее из-за пояса ножницы, швырнул в угол. Кэти не дрогнула.

— Убьешь меня? — повторил он, и его рука скользнула по ее плечу, сжала грудь. — Убей, если сможешь. Ты — никто. Ты — шлюха. Такая же, как все.

Кэти не двинулась. Она стояла, позволяя ему делать что хочет, и ждала. Ее тело не принадлежало ей — она научилась этому в трюме Л’Олонэ. Но ее разум... ее разум был свободен.

— Ты думаешь, я боюсь? — прошептала она, когда его пальцы впились в ее кожу. — Я была в трюме Л’Олонэ. Я видела, как он вырезает сердца. Я чувствовала, как его руки душат меня. Ты — ничто по сравнению с ним. Ты — жалкий, трусливый торговец, который приходит сюда, потому что дома его жена не дает. Ты ничтожество.

Купец замер. Его лицо, красное, потное, исказилось яростью.

— Заткнись, — прошипел он, замахиваясь.

Кэти не отшатнулась. Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то, что заставило его руку замереть в воздухе.

— Ударь меня, — сказала она. — Ударь, и завтра весь город узнает, что ты избиваешь девушек. Узнает твоя жена. Узнает твой партнер. Узнает губернатор, который, говорят, любит заходить в этот дом. Ты станешь посмешищем. Твой бизнес рухнет. Твоя семья отвернется от тебя.

Она шагнула к нему, и он, этот толстый, краснолицый купец, попятился.

— А если ты уйдешь сейчас, — продолжила она, — тихо, незаметно, никто ничего не узнает. Ты вернешься в Картахену, к своей жене, к своему бизнесу, и будешь жить, как жил. Выбирай.

Купец смотрел на нее, и в его глазах, в этих мутных, пьяных глазах, был страх. Настоящий, животный страх.

— Ты... ты сумасшедшая, — прошептал он, отступая к двери.

— Может быть, — улыбнулась Кэти. — Но ты все равно уйдешь. Потому что я права. И ты это знаешь.

Купец вылетел в коридор быстрее, чем Альварес. Кэти слышала, как он бежит по лестнице, как кричит на Перейру, как хлопает входная дверь. Она стояла посреди комнаты, улыбалась, и в этой улыбке не было ничего, кроме холода.

В дверях стояла Роза.

Кэти не знала, как долго она там стояла. Минуту, может быть, пять. Но она видела все. И слышала все.

— Ты сумасшедшая, — сказала Роза, и в ее голосе не было насмешки. Только усталость. — Ты могла умереть. Он мог убить тебя.

— Но не убил, — ответила Кэти, подбирая ножницы.

— Как ты узнала, что он не убьет?

— Я не знала, — призналась Кэти. — Но я знала, что он боится. Все они боятся. Боятся потерять лицо, боятся потерять деньги, боятся, что их тайны выйдут наружу. И если знать, где давить...

Она замолчала, посмотрела на Розу. В глазах старшей девушки, в этих старых, усталых, пустых глазах, появилось что-то новое.

— Ты не такая, как я думала, — сказала Роза. — Ты не просто гордая. Ты... опасная.

— Я хочу выбраться отсюда, — сказала Кэти. — И я хочу, чтобы ты помогла мне.

Роза молчала. Кэти видела, как она борется с собой, как в ней сталкиваются страх и надежда, привычка и желание.

— Зачем тебе я? — спросила Роза. — Ты уже собрала команду. Кармен, Летисия, Беатрис. Изабелла с вами. Чего тебе не хватает?

— Тебя, — ответила Кэти. — Ты знаешь этот дом лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, где спят охранники, где хранятся ключи, где слабые места. Без тебя у нас меньше шансов.

Роза усмехнулась, но в усмешке не было злобы.

— Ты льстишь мне, девочка.

— Я говорю правду, — сказала Кэти. — Ты нужна нам. И ты нужна себе. Ты хочешь увидеть море, Роза. Я помню. Ты сказала это в первый день. Ты не видела моря восемь лет. А я хочу, чтобы ты увидела его. Свободной.

Роза смотрела на нее, и в ее глазах, впервые за восемь лет, блеснули слезы.

— Если ты обманешь меня, — прошептала она, — если мы не выберемся...

— Выберемся, — перебила Кэти. — Я обещаю.

— Ты не можешь обещать такие вещи. Ты не знаешь, что будет завтра.

— Не знаю, — согласилась Кэти. — Но я знаю, что буду бороться. До конца. И я знаю, что ты будешь со мной.

Роза молчала долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я с тобой. Но если ты предашь нас... если ты сделаешь с нами то, что сделал с тобой тот капитан...

— Не сделаю, — Кэти взяла ее за руку. — Я не он. Я другая.

— Другая? — Роза усмехнулась. — Ты такая же, как он. Такая же жестокая. Такая же безжалостная. Но ты... ты используешь это не для себя. Ты используешь это для других.

Она вытерла слезы, выпрямилась.

— Хорошо, — сказала она. — Я расскажу тебе все, что знаю. О доме. Об охранниках. О Перейре. О ключах. Но ты должна обещать: когда мы выберемся, я увижу море. Не просто кусочек между домами. Настоящее море. Свободное.

— Обещаю, — сказала Кэти. — Ты увидишь море. Мы все увидим.

В своей комнате, запершись на задвижку, Кэти сидела при свече и писала. Не план — план был в голове. Она писала имена. Своих союзников. Своих врагов. Тех, кто может помочь. Тех, кто может предать.

Кармен — знает испанский порт, может говорить с моряками. Летисия — маленькая, может пролезть туда, куда никто не пролезет. Беатрис — умная, может вести переговоры. Роза — знает дом, знает людей, знает тайны.

Она отложила перо, посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.

Я сделаю это, — думала она. — Я выведу их отсюда. Всех. И тогда... тогда начнется новая жизнь.

Она подошла к окну, посмотрела на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль. Она не верила в знаки, не верила в судьбу. Она верила только в себя. И в тех, кто поверил ей.

— Ждите, — прошептала она. — Скоро. Совсем скоро.

За окном шумела Тортуга. Где-то там, в порту, стояли корабли. Где-то там, за горизонтом, был Дроган. Где-то там, возможно, плыл к ней Алекс — или не плыл, и ей было все равно. Она не ждала спасения. Она сама была своим спасением.

Она закрыла глаза и представила море. Бесконечное, свободное, живое. И в этом море — корабль с черными парусами. Ее корабль. Ее команда. Ее жизнь.

— Я буду капитаном, — прошептала она. — Первой женщиной-капитаном в этих морях. И меня будут бояться. Бояться так, как боятся шторм. Как боятся смерть. Как боятся самого дьявола.

Она улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета.

Это была улыбка капитана.

Глава 32. Кабинет Сеньоры Кэти.

Утро в Золотой лилии начиналось с тишины. После полуночного гула, после пьяных голосов и хлопанья дверей, после криков и смеха, которые наполняли дом до рассвета, наступал час, когда даже стены, казалось, отдыхали. Кэти любила это время. Она сидела в своем кабинете, задернув тяжелые шторы, и пила травяной чай, который ей приносила Летисия. Чай был горьким, но она не добавляла сахара. Горечь помогала думать.

На столе перед ней лежали записи. Не планы — планы она держала в голове. Это были имена, даты, суммы. Информация, которую ей удалось собрать за месяц. Кто, когда, с кем, о чем говорил. Какие корабли входят в порт, какие грузы везут, какие капитаны ищут команду. Какие тайны хранят самые богатые люди Тортуги.

Дон Карлос Мендоса — должен испанской короне тридцать тысяч дублонов. Его склады на восточной окраине города плохо охраняются. Смена караула — в полночь, охранники пьяны уже к одиннадцати.

Губернатор Тортуги — получает долю с каждого пиратского рейда. Его связной — трактирщик из Усталого матроса, встречается с капитанами по пятницам. Имя связного — Мартин.

Перейра — боится темноты. Спит при свече. В его сейфе — ключи от всех дверей, документы на дом и долговая расписка дону Карлосу на пять тысяч дублонов. Если Перейра умрет, дом перейдет к его племяннику в Мадриде.

Кэти перечитала последнюю запись, задумалась. Племянник в Мадриде. Это важно. Если Перейра умрет, дом не просто закроется — его продадут, девушки разъедутся, сеть рухнет. Значит, Перейра должен жить. Пока что.

В дверь постучали. Три коротких удара — сигнал Розы.

— Войдите, — сказала Кэти, пряча записи в ящик стола.

Роза вошла бесшумно, как всегда. За месяц, прошедший с того вечера, когда Кэти напугала купца из Картахены, Роза стала ее тенью. Она появлялась там, где нужно, исчезала, когда не была нужна. Она знала все о доме, о девушках, о клиентах. И она ненавидела Кэти — так, как можно ненавидеть только тех, кто заставляет тебя надеяться.

— Первый клиент, — сказала Роза. — Сеньор Морено. Тот самый, из Картахены. Пришел снова.

Кэти подняла бровь. Морено — толстый краснолицый купец, который в прошлый раз едва не избил ее. Тот самый, который вылетел из ее комнаты бледный как смерть. Она думала, он больше не вернется.

— Пусть войдет, — сказала она.

Морено вошел несмело, озираясь, как побитая собака. Он был трезв — это сразу бросалось в глаза. И напуган. Кэти жестом указала на кресло напротив.

— Садитесь, сеньор Морено. Чем обязана?

Купец сел, заерзал, не зная, куда деть руки. Кэти ждала. Она научилась ждать. В трюме Л’Олонэ у нее не было ничего, кроме времени. Теперь время работало на нее.

— Я... я хотел извиниться, — выдавил Морено. — За прошлый раз. Я был пьян. Я не контролировал себя.

— Вы хотели меня ударить, — спокойно сказала Кэти. — Вы схватили меня за руку. Вы назвали меня шлюхой.

Морено побледнел. Его лицо, и без того красное, стало багровым.

— Я... я не...

— Вы не это хотели сказать? — Кэти наклонилась вперед, и купец вжался в кресло. — Вы хотели сказать, что я — товар. Что вы заплатили деньги и имеете право на все. Что мое тело принадлежит вам. Я правильно помню?

— Сеньора, я...

— Вы ошибаетесь, сеньор Морено, — Кэти откинулась на спинку кресла, и давление в комнате спало. Купец выдохнул, но не расслабился. — Мое тело не принадлежит никому. Даже Перейре. Я здесь, потому что я выбрала быть здесь. И я могу уйти, когда захочу. Вы понимаете?

— Да, сеньора, — прошептал Морено.

— Хорошо, — Кэти улыбнулась, и в улыбке не было тепла. — Зачем вы пришли, сеньор Морено?

Купец замялся. Он теребил край камзола, переминался с ноги на ногу, и Кэти видела, как в нем борются страх и желание.

— У меня... проблемы, — сказал он наконец. — С бизнесом. Я вложил деньги в груз табака, а корабль... корабль захватили пираты. Я разорен. Жена требует вернуть долги. Дети... дети не знают, но скоро узнают. Я не знаю, что делать.

Кэти слушала. Она знала о его проблемах — Роза рассказала ей вчера. Знаменитый купец Морено, владелец трех табачных плантаций, заложил все, чтобы купить груз, который должен был принести ему состояние. Но корабль, на котором везли табак, взял на абордаж капитан, о котором никто не хотел говорить. Его имя было Л’Олонэ.

— Вы знаете, кто захватил ваш корабль? — спросила Кэти.

— Слышал, — Морено понизил голос. — Это Л’Олонэ. Француз. Он продает груз на Ямайке через подставных лиц. Если бы я мог перехватить его там, до того, как он сбудет товар...

— Вы не можете, — сказала Кэти. — У вас нет корабля, нет команды, нет денег. И вы не пират, сеньор Морено. Вы купец. Вы не знаете, как вести дела с такими, как Л’Олонэ.

— Я знаю, — прошептал Морено. — Потому и пришел к вам. Говорят, вы знаете все. Говорят, вы можете помочь.

Кэти смотрела на него, и в ее голове щелкал механизм, который она научилась запускать в первый же день в этом кабинете. Морено был богат — или был богат. Его связи могли пригодиться. Его долги — тоже. Должник всегда сговорчивее кредитора.

— Я могу помочь, — сказала она. — Но вы должны мне кое-что пообещать.

— Все, что угодно! — выдохнул Морено.

— У меня есть друг в Картахене, — сказала Кэти, и это была не ложь. Кармен, одна из испанских девушек, была из Картахены. У нее остались родственники. — Когда я буду готова, я пришлю к вам человека с письмом. Вы доставите это письмо по адресу. И вы сделаете так, чтобы его прочитали те, кому оно адресовано.

— Это все? — Морено не верил своему счастью.

— Это все, — кивнула Кэти. — А сейчас я скажу вам, где искать ваш груз. Л’Олонэ продает его не на Ямайке. Он продает его здесь, на Тортуге. Дону Карлосу. У него есть склад на восточной окраине. Охрана меняется в полночь. Если вы придете с людьми, которым можно доверять, вы сможете забрать свой табак. Но помните: вы меня не видели. Вы ничего не слышали. Если кто-то узнает, что вы говорили со мной, я не смогу вам больше помочь.

Морено кивал, как китайский болванчик, его лицо раскраснелось от волнения.

— Я понял, сеньора. Я все понял. Спасибо. Спасибо!

Он встал, поклонился, чуть не споткнувшись о собственные ноги, и вылетел из комнаты. Кэти слышала, как он бежит по лестнице, как хлопает входная дверь.

Роза вошла через минуту.

— Он поверил? — спросила она.

— Поверил, — кивнула Кэти. — Скажи Кармен: пусть готовит письмо. Когда Морено вернется в Картахену, он отвезет его родственникам. И пусть они знают: их дочь жива. Она выживет.

— А если он не вернется? Если у него ничего не выйдет со складом?

— Выйдет, — сказала Кэти. — Я дала ему ровно столько информации, сколько нужно. Он придет ночью, увидит склад, увидит охрану, испугается и вернется. Но он будет знать, что я сказала правду. И в следующий раз он придет не за табаком. Он придет за другим.

— Зачем? — спросила Роза.

Кэти улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего человеческого.

— За властью, Роза. За властью, которую дает информация. А я дам ему эту власть. По кусочкам. По капле. И когда он станет достаточно сильным, он сделает все, что я скажу. Потому что он будет знать: я могу сделать его королем. И я могу разрушить его.

Второй клиент пришел через час. Капитан военного корабля, англичанин, с лицом, изрезанным ветром и солью, и глазами, которые видели слишком много смертей. Его звали капитан Харрис, и он командовал фрегатом Его Величества, который стоял на рейде Тортуги уже третью неделю.

Он вошел в комнату Кэти, снял шляпу, огляделся. В его взгляде не было похоти — было любопытство. И уважение.

— Сеньора Кэти, — сказал он, и его английский был чистым, без акцента. — О вас много говорят в порту.

— И что же говорят? — спросила Кэти, жестом предлагая ему сесть.

— Говорят, что вы умнее любого мужчины на этом острове. Говорят, что вы заставили Перейру ползать на коленях. Говорят, что вы знаете все тайны Тортуги.

— И вы пришли проверить?

— Я пришел спросить, — капитан Харрис сел в кресло, положил шляпу на колени. — Что вам известно о пирате, который называет себя Л’Олонэ?

Кэти не дрогнула. Ее лицо осталось спокойным, непроницаемым, но внутри что-то сжалось. Л’Олонэ. Имя, которое она слышала каждую ночь. Имя, которое она носила в себе, как нож, застрявший между ребер.

— Что именно вас интересует? — спросила она.

— Все. Его базы, его маршруты, его люди. Кто его финансирует, кто покупает его грузы. Мне нужно знать все, что можно знать о нем.

— Зачем?

— Затем, — капитан Харрис наклонился вперед, — что он потопил три английских торговых судна за последний месяц. На одном из них был племянник губернатора Ямайки. Король требует его головы. И я здесь, чтобы эту голову получить.

Кэти молчала. Она смотрела на капитана, на его лицо, на его руки — сильные, жилистые, с мозолями на ладонях. Он был похож на отца. Такой же прямой, такой же жесткий, такой же уверенный в своей правоте.

— Я знаю, где его база, — сказала она. — Остров Мертвых Черепов, к югу от Тортуги. Его корабль — Лживое золото, красные паруса, на них изображение скелета с золотым дублоном. Он ходит на промысел раз в две недели, возвращается через три-четыре дня. На базе обычно остается половина команды — человек двадцать. Пушки, укрепления, но охрана небрежная. Он считает, что его никто не найдет.

Капитан Харрис слушал, не перебивая. Кэти видела, как его глаза сузились, как он запоминает каждое слово.

— Откуда вы знаете? — спросил он, когда она закончила.

— Я была на его корабле, — ответила Кэти, и голос ее был ровным, спокойным, чужим. — Он вез меня на Тортугу. Продал дону Карлосу, как скот.

Капитан Харрис замолчал. В его глазах, в этих старых, усталых глазах, мелькнуло что-то, похожее на сочувствие.

— Я сожалею, — сказал он.

— Не стоит, — ответила Кэти. — Я выжила. И теперь я хочу, чтобы он заплатил.

Она достала из ящика стола лист бумаги, написала несколько строк, протянула капитану.

— Здесь координаты базы. И имена людей, которые торгуют с ним на Тортуге. Дон Карлос Мендоса — его главный скупщик. Трактирщик Мартин из Усталого матроса — его связной. Если вы возьмете их, вы отрежете ему путь к сбыту. Без денег он не сможет содержать команду. Без команды он — ничто.

Капитан Харрис взял бумагу, прочитал, сложил, спрятал в карман камзола.

— Зачем вы мне это даете? — спросил он. — Что вы хотите взамен?

— Я хочу, — сказала Кэти, — чтобы вы знали: я не просто сеньора из публичного дома. Я дочь команданте Дрогана. И когда придет время, я сама выйду в море. Чтобы забрать то, что принадлежит мне.

Она посмотрела капитану в глаза, и он, старый моряк, который не боялся ни штормов, ни пуль, отвел взгляд.

— Вы опасная женщина, сеньора Кэти, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она. — Это меня и спасло.

Третий клиент пришел ближе к вечеру. Он был испанцем — это чувствовалось в каждом жесте, в каждом слове. Высокий, худой, с лицом, напоминающим хищную птицу. Его звали дон Хуан де Агилар, и он был грандом, владельцем плантаций на Кубе и в Мексике, человеком, чье имя произносили с трепетом в самых богатых домах Тортуги.

Он вошел в комнату Кэти, не снимая шляпы, не спрашивая разрешения. Сел в кресло, положил ногу на ногу, оглядел ее с головы до ног.

— Так вот ты какая, — сказал он, и в его голосе не было уважения. Только любопытство. — Сеньора Кэти. Демон Тортуги. А выглядишь как обычная девка.

Кэти не ответила. Она смотрела на него, и в ее взгляде не было страха. Только холод.

— Я слышал, ты знаешь все, — продолжал дон Хуан. — Знаешь, кто с кем спит, кто кому должен, кто кого предаст завтра утром. Я слышал, ты можешь сделать человека королем. Или разрушить его.

— Это правда, — сказала Кэти.

— Тогда, — дон Хуан наклонился вперед, и в его голосе появились стальные нотки, — ты скажешь мне, где мой брат. Он пропал три месяца назад. Его корабль шел из Севильи в Гавану, груженный золотом. Корабль нашли пустым, без команды, без груза. Моего брата не было среди мертвых. Я хочу знать, где он.

Кэти молчала. Она знала о пропавшем корабле. Кармен рассказывала ей — ее отец служил на этом корабле. Он погиб, когда пираты взяли судно на абордаж. Ее брат был юнгой. Его не нашли среди мертвых.

— Ваш брат мертв, — сказала Кэти.

Дон Хуан побледнел.

— Откуда ты знаешь?

— На его корабль напал Л’Олонэ, — ответила Кэти. — Ваш брат сражался до конца. Он убил трех человек, прежде чем его взяли. Л’Олонэ пытал его, чтобы узнать, где золото. Ваш брат не сказал ни слова. Тогда Л’Олонэ приказал отрубить ему руки и бросить за борт. Он умер в воде. Его тело не нашли.

Дон Хуан смотрел на нее, и в его глазах, в этих холодных, хищных глазах, появилось что-то новое. Боль. И ненависть.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он. — Ты была там?

— Нет, — сказала Кэти. — Я была в трюме. Я слышала, как пытали капитана. Я слышала его крики. Я слышала, как он умер.

Она помолчала, давая словам осесть.

— Но я знаю, где золото. Ваш брат спрятал его перед тем, как пираты взяли корабль. Он был умным человеком, дон Хуан. Он знал, что умрет, но не хотел, чтобы враг получил его сокровище.

— Где? — спросил дон Хуан, и в его голосе была мольба.

— Я скажу вам, — ответила Кэти. — Но не сейчас. Сначала вы должны сделать кое-что для меня.

Дон Хуан сжал кулаки.

— Я не торгуюсь с девками, — прорычал он.

— Тогда уходите, — Кэти указала на дверь. — Ищите золото сами. Ищите правду сами. Но вы не найдете ни того, ни другого. Потому что я единственная, кто знает. И я не скажу вам ничего, пока вы не сделаете то, что я прошу.

Дон Хуан смотрел на нее. Кэти видела, как в нем борются ярость и любопытство, гордость и отчаяние.

— Что ты хочешь? — спросил он наконец.

— На Тортуге есть девушки, — сказала Кэти. — Девушки, которых продали, как скот. Их держат в домах, таких как этот, и заставляют работать. Я хочу, чтобы они были свободны. Я хочу, чтобы вы купили их. Всех, кого сможете. И отправили домой. В Испанию. В Англию. Во Францию. Куда они захотят.

— Это безумие, — сказал дон Хуан. — Это тысячи дублонов.

— Золото вашего брата стоит больше, — ответила Кэти. — Гораздо больше. И вы получите его не раньше, чем последняя девушка покинет Тортугу.

Дон Хуан молчал. Кэти ждала. Она знала, что он согласится. Не потому, что он добрый. Не потому, что ему жаль девушек. Потому что он хочет золота. Потому что он хочет знать, где погиб его брат. Потому что он хочет отомстить.

— Хорошо, — сказал он, вставая. — Я сделаю это. Но если ты обманешь меня, если золота нет...

— Золото есть, — перебила Кэти. — И вы его получите. Когда сделаете то, что обещали.

Дон Хуан посмотрел на нее долго, очень долго. Потом надел шляпу и вышел, не сказав ни слова.

Когда дверь закрылась, Кэти откинулась на спинку кресла. Руки дрожали. Она не позволяла себе дрожать при клиентах, но сейчас, в тишине, в полумраке, она могла позволить себе слабость. Только на миг.

Роза вошла бесшумно, как всегда. Она посмотрела на Кэти, на ее руки, которые сжимали подлокотники кресла, на ее лицо — бледное, спокойное, непроницаемое.

— Ты сказала ему правду? — спросила Роза. — О его брате?

— Правду, — кивнула Кэти. — Я слышала, как он умирал. Я слышала, как Л’Олонэ смеялся. Я запомнила каждое слово. Каждый крик.

— И золото? Оно действительно существует?

— Да, — Кэти подняла голову. — Я знаю, где оно. Кармен рассказала мне. Ее отец был штурманом на том корабле. Перед тем, как пираты взяли судно, он спрятал карту. Кармен спрятала ее, когда их везли на Тортугу. Она у нее. Под платьем. Все это время.

Роза смотрела на нее, и в ее глазах, в этих старых, усталых глазах, появилось что-то, чего Кэти не видела. Уважение.

— Ты играешь с ними, как с пешками, — сказала Роза. — Купцы, капитаны, гранды. Все они делают то, что ты хочешь. И они даже не знают, что ты ведешь их.

— Они знают, — ответила Кэти. — Они знают, что я могу дать им то, что они хотят. И они готовы платить. Золотом, властью, информацией. А я... я даю им ровно столько, сколько нужно. Чтобы они возвращались. Чтобы они зависели от меня. Чтобы, когда придет время, они сделали то, что я скажу.

— А что ты скажешь? — спросила Роза.

Кэти посмотрела на окно, на решетки, на кусочек неба, который виднелся между ними.

— Я скажу им, — прошептала она, — что я хочу уйти. Что я хочу корабль. Что я хочу команду. И что если они не дадут мне этого, я расскажу всем их тайны. Их женам. Их врагам. Их королям.

Роза молчала. Потом усмехнулась.

— Ты страшная женщина, Кэти Ким.

— Я знаю, — ответила Кэти, и в ее голосе, впервые за долгое время, появилось что-то теплое. — Но ты все равно пойдешь за мной. Потому что я даю тебе то, чего никто не давал. Надежду.

Роза кивнула, и в ее глазах, в этих старых, усталых глазах, блеснули слезы.

— Пойду, — сказала она. — До конца.

Ночью, когда дом затих, Кэти сидела в своей комнате и писала. Она писала письма. Письма, которые Морено отвезет в Картахену. Письма, которые капитан Харрис передаст губернатору Ямайки. Письма, которые дон Хуан отправит в Мадрид.

Она писала о девушках. О тех, кого продали, как скот. О тех, кто ждал. О тех, кто надеялся.

Она жива, — писала она. — Она ждет. Она верит, что вы придете. Пожалуйста, не обманите ее надежду.

Она отложила перо, посмотрела на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Но сильные. Живые.

Я сделаю это, — думала она. — Я выведу их отсюда. Всех. И тогда... тогда начнется новая жизнь.

Она подошла к окну, посмотрела на звезды. Те же звезды, что и над Дроганом. Те же, что видели ее детство, ее любовь, ее боль.

— Ждите, — прошептала она. — Скоро. Совсем скоро.

За окном шумела Тортуга. Где-то там, в порту, стояли корабли. Где-то там, за горизонтом, был Дроган. Где-то там, возможно, плыл к ней Алекс — или не плыл, и ей было все равно.

Она не ждала спасения. Она сама была своим спасением.

Глава 33. Грань миров.

Прошел месяц.

Месяц, в течение которого Кэти Ким превратилась из пленницы Золотой лилии в самое обсуждаемое существо на Тортуге. О ней говорили в портовых кабаках и на пиратских бригах, в особняках богатых купцов и в грязных притонах у набережной. О ней слагали легенды — страшные, невероятные, но каждая из них имела зерно правды.

Говорили, что она убила клиента ножницами и съела его сердце. Говорили, что она заставила самого Перейру ползать перед ней на коленях. Говорили, что она не человек, а демон, посланный на Тортугу, чтобы наказать грешников.

Кэти не опровергала слухи. Наоборот, она их подпитывала, умело, расчетливо, как заправский стратег. Она знала, что на Тортуге страх — лучшая валюта. Сильнее золота. Сильнее власти. Страх открывает двери, которые не открывает ни один ключ.

Теперь она принимала клиентов в своем кабинете — маленькой комнате на втором этаже, которую Перейра приказал обставить лучшей мебелью. Здесь были кожаные кресла, дорогой ковер, шкаф с книгами и тяжелые шторы, которые она всегда задергивала, чтобы в комнате царил полумрак.

В этом полумраке она сидела за столом, одетая в мужской камзол, который сама перешила из платья, с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшими синяки, которые уже почти зажили. Волосы она убирала в тугой пучок, открывая лицо — бледное, спокойное, непроницаемое.

Клиенты приходили к ней не за телом. Они приходили за разговором. За советом. За тем, чтобы просто посидеть в ее присутствии, ощутить этот странный, ледяной холод, который исходил от нее, и уйти, чувствуя себя... легче. Или тяжелее. В зависимости от того, зачем пришли.

— Сеньора Кэти, — говорили они, и в этом обращении, сеньора, было нечто новое, нечто, что говорило о признании. О страхе. О почтении.

Она не была больше товаром. Она была силой.

— Сеньор Морено, — отвечала она, и ее голос звучал ровно, без тени эмоций. — Садитесь. Рассказывайте.

И купцы рассказывали. О делах, о конкурентах, о планах. О страхах, которые мучили их по ночам. О женах, которые их не понимали, о детях, которые их ненавидели. Они приходили к ней, как на исповедь, и уходили очищенными, оставляя на столе золотые дублоны, которые Перейра теперь делил с ней поровну.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказала она ему в первый раз, когда он попытался забрать все. — Или я ухожу.

— Ты не можешь уйти, — возразил он, но в его голосе не было уверенности.

— Могу, — ответила она. — Я уйду к дону Карлосу. Или к губернатору. Или к твоим конкурентам. Многие захотят иметь такую, как я. Ты это знаешь.

Перейра сдался. Как сдавался каждый раз, когда Кэти ставила условия. Он боялся ее. Боялся так, как никогда не боялся ни одного мужчину. И это знание придавало Кэти сил.

Она начала строить свою сеть.

Каждый клиент, каждый купец, каждый капитан, переступавший порог ее комнаты, становился частью ее плана. Она узнавала о кораблях, которые приходят в порт, о грузах, которые они везут, о командах, которые на них служат. Она узнавала о маршрутах патрулей, о слабых местах в обороне города, о тайных ходах, которые вели из порта в джунгли.

— Вы знаете, сеньор, — говорила она одному капитану, попивая ром из хрустального бокала, — ваш помощник продает ваши секреты испанцам. Тот, с бородкой и родинкой на щеке. Он встречается с агентом в кабаке Усталый матрос каждую пятницу.

Капитан бледнел, но не сомневался. Сеньора Кэти не ошибалась. Она всегда знала. Всегда.

Как она это делала? Девушки. Те самые, которые когда-то смеялись над ней. Теперь они работали на нее. Изабелла, Кармен, Летисия, Беатрис, даже старая Роза, которая когда-то ненавидела Кэти больше всех, теперь была ее правой рукой.

— Ты изменила нас, — сказала Роза однажды, когда они сидели в комнате Кэти, разбирая очередную порцию информации. — Ты дала нам то, чего у нас не было. Не надежду. Не свободу. Цель. Мы знаем, зачем просыпаемся по утрам. Мы знаем, ради чего живем.

— Ради мести? — спросила Кэти.

— Ради жизни, — ответила Роза. — Настоящей. Той, которую у нас отняли. Ты вернула нам желание жить.

Кэти смотрела на нее, и в ее ледяных глазах впервые за долгое время появилось что-то теплое.

— Мы выберемся отсюда, Роза, — сказала она. — Все. Вместе. И тогда начнется новая жизнь. Наша жизнь.

Перейра не понимал, что происходит. Его дом приносил прибыль — больше, чем когда-либо. Клиенты выстраивались в очередь, чтобы попасть к сеньоре Кэти. Они платили золотом, землями, кораблями, информацией. Но Перейра чувствовал, что теряет контроль. Не над домом — над собой.

Он начал пить. Сначала по вечерам, потом днем, потом с утра. Вино не помогало забыть ее глаза — эти зеленые, ледяные глаза, которые смотрели на него как на насекомое. Как на вещь. Как на то, что можно раздавить, не задумываясь.

— Ты боишься ее, — сказала ему однажды надзирательница, старая карга, которая работала у него десять лет. — Ты боишься девчонку.

— Заткнись, — рявкнул Перейра, но она была права. Он боялся. Боялся так, что по ночам не спал, вслушиваясь в тишину, ожидая, что она придет. С ножницами. Или без. С тем своим ледяным взглядом, от которого кровь стынет в жилах.

Он пытался вернуть контроль. Однажды, напившись до чертиков, он пришел в ее комнату, размахивая пистолетом.

— Ты моя! — закричал он. — Я купил тебя! Ты принадлежишь мне!

Кэти сидела за столом, читая книгу. Она даже не подняла головы.

— Убери пистолет, Перейра, — спокойно сказала она. — Ты можешь поранить себя.

— Не смей мне указывать! — заорал он, наводя оружие на нее. — Я твой хозяин! Я могу убить тебя!

— Убей, — Кэти подняла глаза. — Убей, и твой дом рухнет. Клиенты уйдут. Девушки разбегутся. Конкуренты сожрут твой бизнес. Ты станешь нищим. И умрешь в канаве, как собака.

Она встала, медленно, плавно, и шагнула к нему. Пистолет упирался ей в грудь, но она шла, и Перейра отступал, пока не уперся спиной в стену.

— Или, — прошептала она, наклоняясь к самому его лицу, — ты уберешь пистолет, сядешь в свое кресло и будешь делать то, что я скажу. И тогда ты останешься богатым, уважаемым, живым. Выбирай.

Перейра опустил пистолет. Его руки дрожали. Он чувствовал себя ребенком, нашкодившим мальчишкой, который попал в руки строгой учительницы.

— Что... что ты хочешь? — прошептал он.

— Корабль, — сказала Кэти. — Небольшой, быстрый. С командой, которая не будет задавать вопросов. И документы, которые позволят мне выходить в море.

— Зачем тебе корабль? — удивился Перейра.

Кэти улыбнулась. В этой улыбке не было ничего от той девчонки, которую привез Л'Олонэ. Это была улыбка хищника.

— Затем, что мое место не здесь, Перейра. Мое место на море. И если ты дашь мне то, что я прошу, я сделаю тебя богаче, чем любой король. Ты будешь получать процент с каждой моей сделки. А сделок будет много. Я обещаю.

Перейра смотрел на нее, и в его глазах, впервые за месяц, мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты правда думаешь, что сможешь стать капитаном? — спросил он. — Женщиной-капитаном в этих морях? Тебя убьют в первый же день.

— Меня пытались убить много раз, — ответила Кэти. — Я все еще здесь. А те, кто пытался, либо мертвы, либо бежали с Тортуги и больше не возвращались.

Она была права. Слухи о ее клиентах, которые исчезали, оскорбляли ее, пытались взять силой, расползались по городу. Одни говорили, что она отравила их. Другие — что зарезала. Третьи — что они сами покончили с собой, не выдержав ее взгляда.

— Хорошо, — сказал Перейра, чувствуя, как внутри него что-то ломается. — Ты получишь свой корабль. И команду. Но если ты...

— Я вернусь, — перебила Кэти. — Я всегда возвращаюсь.

В ту же ночь, когда Перейра, шатаясь, бродил по коридорам Золотой лилии, на другом конце Тортуги Л'Олонэ сидел в гостиной дона Карлоса. Хозяин дома ушёл проверять новый товар, слуги разбежались, и только свечи мерцали в тяжёлых подсвечниках, отбрасывая танцующие тени на стены.

Он стоял у окна, смотрел на порт, где покачивались на волнах корабли, и чувствовал... пустоту. Не ту, к которой привык, а какую-то новую, липкую, которая заползала в грудь и сжимала сердце.

— Ты стал тем, кого ненавидел, — сказал он вслух, и голос его прозвучал чужим.

В отражении стекла ему почудилась фигура. Женщина с рыжими волосами. Она стояла за его спиной и смотрела. Не осуждающе. Не гневно. С грустью.

Л'Олонэ резко обернулся. Никого.

— Это игра ума, — сказал он себе, но голос дрогнул. — Это всё. Просто игра ума.

Он сделал шаг к выходу, но остановился. В углу комнаты, там, где тени сгущались, ему почудилось движение. Он моргнул — и тени стали просто тенями.

— Она была слабой, — прошептал он, словно оправдываясь. — Она не защитила себя. Не защитила меня. Она позволила им...

Он не закончил. Не мог. Слова застряли в горле.

Л'Олонэ вышел из дома дона Карлоса, не оглядываясь. Он шёл по улицам Тортуги, и люди расступались перед ним, потому что боялись. Боялись так, как он хотел. Так, как он учил их бояться.

Но внутри, в самой глубине, там, где не было страха, была только пустота. И в этой пустоте, как призрак, жила та, кого он предал первой. Та, ради кого он поклялся стать сильным. И кого забыл на пути к этой силе.

В Дрогане жизнь входила в новое русло.

Город, который еще месяц назад дымился пожарищами, теперь гудел от работы. Мужчины возводили новые стены — выше, толще, чем прежде. Женщины шили паруса, вязали сети, коптили рыбу. Дети, которые еще недавно плакали по ночам, теперь бегали по улицам, играя в пиратов и защитников.

Богумир Ким стоял на крепостной стене, смотрел на море и думал о дочери.

Он думал о ней каждую минуту. О том, как она росла, как училась читать, как впервые взяла в руки шпагу. О том, как она смеялась, когда он подбрасывал ее в воздух, и как плакала, когда он уходил в плавание. О том, как она выросла — красивая, умная, сильная. Такая, какой он всегда хотел ее видеть.

— Команданте, — к нему подошел Уолтер. — Доклад с северной башни. Ничего. Море пусто.

— Хорошо, — кивнул Богумир, не отрывая взгляда от горизонта. — Продолжайте наблюдение.

— Вы все еще ждете его? — спросил Уолтер. — Доолана?

— Жду, — ответил Богумир. — Или его, или известий о нем.

— Вы верите, что он вернет ее?

Богумир повернулся к старому моряку. В его глазах была боль, которую он не показывал никому. Даже жене.

— Я верю, что он попытается, — сказал он. — А попытка — это уже больше, чем сделал бы любой другой.

Он спустился со стены и направился к дому. Тому самому, белому, кирпичному, стоящему на холме. Дому, который чудом уцелел во время нападения. Дому, где его ждала жена.

Мадам Ким сидела в гостиной, перед камином, и смотрела на огонь. Она похудела, осунулась, глаза ее потускнели. С тех пор как Кэти увезли, она не выходила из дома, не принимала гостей, не занималась делами. Она просто сидела и ждала. Ждала вестей о дочери.

— Анна, — Богумир присел рядом, взял ее за руку. — Тебе нужно поесть. Ты ничего не ела со вчерашнего дня.

— Я не голодна, — ответила она, не глядя на него

— Пожалуйста, — он сжал ее руку. — Кэти не простит мне, если я позволю тебе умереть от голода.

Мадам Ким повернулась к нему. В ее глазах блеснули слезы.

— Ты вернешь ее? — спросила она. — Ты обещал.

— Я обещал, — кивнул Богумир. — И я сдержу слово. Даже если мне придется самому идти на Тортугу.

— Ты не можешь идти, — покачала головой Анна. — Город нуждается в тебе. Люди нуждаются в тебе.

— Город выстоит без меня, — сказал Богумир. — А без дочери мы не выстоим. Ни я, ни ты.

Она заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут женщины, которые потеряли надежду. Богумир обнял ее, прижал к себе, и в этом объятии, в этой тишине, было все — и любовь, и боль, и страх, и надежда.

— Она жива, — прошептал он в ее волосы. — Я знаю. Я чувствую. Она жива и она ждет нас. Мы вернем ее. Обязательно вернем.

Дни шли, и город потихоньку оживал.

На месте сгоревших домов вырастали новые — грубые, но крепкие, срубленные из свежего леса, привезенного с материка. Улицы, еще недавно заваленные обломками, теперь были чистыми, вымощенными новой брусчаткой. Порт, который Л'Олонэ превратил в кладбище кораблей, снова наполнился судами — рыбацкими шхунами, торговыми бригами, военными фрегатами, которые прислала Англия, узнав о нападении.

Богумир принимал послов, договаривался о поставках, строил планы. Он стал жестче, чем прежде. Суровее. Беспощаднее. Те, кто пытался нажиться на чужом горе, кто завышал цены на еду и стройматериалы, быстро поняли, что команданте Дрогана не тот человек, с которым можно играть.

— Повесить, — сказал он, когда узнал, что купец из Лондона продает горожанам гнилую муку по цене золота. — На площади. Чтобы все видели.

Купца повесили. И цены упали. А вместе с ними упала и преступность, которая всегда растет в такие времена. Воры, грабители, насильники — все они поняли, что команданте не шутит. Что его правосудие быстро и неумолимо.

— Ты стал жестоким, — сказала ему Анна однажды вечером, когда он вернулся домой, уставший, испачканный в чужой крови.

— Я стал тем, кем нужно быть, — ответил он. — Чтобы защитить то, что осталось. Чтобы отстроить то, что разрушено. Чтобы вернуть то, что потеряно.

— А если она уже не та? — спросила Анна, и в ее голосе прозвучало то, что он боялся услышать. — Если Л'Олонэ сломал ее? Если она вернется, но вернется другой? Что тогда?

Богумир замолчал. Он думал об этом каждую ночь. О том, что его дочь, его маленькая Кэти, его звездочка морская, могла стать другой. Сломленной. Озлобленной. Мертвой внутри.

— Тогда, — сказал он, — мы будем любить ее другой. И поможем ей снова стать собой.

Он подошел к жене, обнял ее, и в этом объятии, в этой тишине, было обещание. Обещание быть сильными. Обещание не сдаваться. Обещание верить.

— Она наша дочь, — прошептал он. — Она сильнее, чем мы думаем. Она выстоит. И мы выстоим.

Через три недели после разговора с Перейрой Кэти стояла на причале и смотрела на свой корабль.

Морской дракон — так называлась небольшая шхуна, которую Перейра купил у португальского купца. Две мачты, десять пушек, быстрый ход, малая осадка — идеальное судно для тех, кто не хочет привлекать внимание. Или, наоборот, хочет привлечь, но неожиданно.

— Нравится? — спросил Перейра, стоя рядом. Он выглядел уставшим, постаревшим, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. Гордость за то, что он смог это сделать. За то, что он все еще нужен.

— Нравится, — кивнула Кэти. — Команда?

— Пятнадцать человек. Бывшие пираты, которые хотят закончить свою жизнь не на виселице. Они будут верны тебе. За золото.

— За золото, — повторила Кэти. — Это временно. Скоро они будут верны мне за то, что я — их капитан. А золото будет просто приятным дополнением.

Перейра усмехнулся, но ничего не сказал. Он уже понял, что с этой женщиной спорить бесполезно.

Кэти поднялась на борт. Матросы, которые грузили припасы, смотрели на нее с любопытством и недоверием. Женщина-капитан? На Тортуге? Такого не было никогда.

— Кто здесь старший? — спросила она, оглядывая палубу.

Из трюма вышел высокий, коренастый мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и седой бородой. В его глазах читалась насмешка.

— Я, — сказал он, скрестив руки на груди. — Боцман Матео. А вы, значит, та самая сеньора Кэти, о которой весь город говорит?

— Та самая, — кивнула Кэти. — И с этого момента я твой капитан. Есть проблемы?

Матео усмехнулся. Вокруг них собрались матросы, ожидая представления. Они видели, как их боцман, старый морской волк, не раз выходивший победителем из стычек с испанцами и англичанами, смотрит на хрупкую рыжую девушку, и ждали, что будет дальше.

— Проблем нет, — сказал Матео. — Но есть условие. Если вы хотите, чтобы мы уважали вас как капитана, вы должны доказать, что достойны этого.

— И как же я могу это доказать? — спросила Кэти, и в ее голосе прозвучал металл.

Матео вытащил из-за пояса кинжал и бросил его на палубу. Лезвие блеснуло на солнце.

— Снимите камзол, — сказал он. — Покажите нам, что вы не просто красивая кукла, которую Перейра посадил на корабль, чтобы следить за нами. Покажите, что у вас есть сталь в крови.

Матросы зашумели. Некоторые смеялись, другие смотрели с интересом. Никто не верил, что эта хрупкая девушка, в своем мужском камзоле и с идеальной прической, способна на что-то большее, чем разговоры.

Кэти медленно сняла камзол, оставшись в одной рубашке. Рубашка была тонкой, и сквозь нее были видны шрамы — старые, зажившие, и новые, розовые, которые еще не успели побелеть. Следы от плетей. От ножей. От зубов. От того, что Л'Олонэ делал с ней в трюме своего корабля.

Матросы замолчали. Даже Матео перестал усмехаться.

— Ты хочешь увидеть сталь, боцман? — спросила Кэти, поднимая кинжал. — Смотри.

Она провела лезвием по своей ладони, и кровь, алая, горячая, потекла по пальцам, капая на палубу. Кэти не вздрогнула. Не поморщилась. Она смотрела на Матео, и в ее глазах не было боли. Только вызов.

— Я была рабыней, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без тени эмоций. — Меня продавали на аукционе. Меня насиловали. Меня пытались сломать. Но я выжила. И теперь я стою здесь, перед вами, и говорю: я ваш капитан. Я приведу вас к богатству, славе и свободе. Но если кто-то из вас думает, что может взять надо мной власть, пусть попробует. Сейчас. Здесь. Я докажу, что моя сталь тверже вашей.

Она бросила кинжал обратно на палубу и подняла руку, сжатую в кулак. Кровь капала на доски, но Кэти не обращала на это внимания.

— Ну? — спросила она. — Кто первый?

Молчание. Матросы смотрели на нее, на ее шрамы, на ее кровь, на ее глаза — зеленые, ледяные, горящие. И в этом взгляде, в этой тишине, было что-то, что заставило их поверить. Не в слова. Не в обещания. В то, что эта женщина — настоящая. Что она прошла через ад и вернулась. Что она сможет провести их туда, куда они хотят.

— Капитан, — первым нарушил молчание Матео, и в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Что прикажете?

Кэти улыбнулась. Улыбка была ледяной, прекрасной, и в ней не было ничего от той Кэти, которая когда-то верила в любовь.

— Поднять паруса, — скомандовала она. — Полный вперед. У нас есть дела в море.

Морской дракон вышел из бухты Тортуги на рассвете.

Кэти стояла на носу корабля, в новом камзоле, который сшила себе из черного бархата, с широкими полями шляпы, надвинутой на глаза, и смотрела на горизонт. Ветер трепал ее волосы, солнце золотило кожу, и в этом утреннем свете, в этой свободе, она чувствовала себя... живой.

— Капитан, — к ней подошел Матео. — Курс на запад? К испанским колониям?

— Нет, — покачала головой Кэти. — Курс на север. К Дрогану.

Матео удивленно поднял бровь.

— Но это опасно. Англичане не любят, когда чужаки подходят к их берегам. Тем более женщины-капитаны.

— Я не чужак, — сказала Кэти. — Я дочь команданте Дрогана. И я хочу, чтобы отец знал, что я жива. Что я не сломалась. Что я иду к нему.

Она повернулась к Матео, и в ее глазах, в этих ледяных, зеленых глазах, впервые за долгое время появилось что-то теплое.

— И потом, — добавила она, — мне нужно пополнить запасы. И набрать команду. На Тортуге слишком много тех, кто работает на Перейру. А мне нужны люди, которые будут верны мне. Лично мне.

— И вы думаете, что в Дрогане найдете таких? — спросил Матео.

— Я знаю, — ответила Кэти. — Там есть один человек. Капитан. Он обещал защищать меня. И он не сдержал обещания. Но я знаю, что он придет. И когда он придет, я скажу ему, что больше не нуждаюсь в защите. Что я сама могу защитить себя. И его.

Она замолчала, глядя на север, туда, где за горизонтом ждал ее дом. Ждал отец. Ждала мать. Ждал Алекс.

— Полный вперед, — скомандовала она, и голос ее прозвучал твердо, без тени сомнения. — На всех парусах. Дроган ждет.

Глава 34. Морской дракон – испытание командой

Морской дракон вышел из бухты Тортуги на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки пальм, а порт еще спал тяжелым, пьяным сном. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и чувствовала, как ветер наполняет паруса, как корабль оживает под ногами, как море принимает их в свои объятия.

Сзади, у штурвала, стоял Матео. Его лицо, изрезанное шрамами, было непроницаемым, но Кэти знала — он смотрит на нее. Все они смотрели. Пятнадцать человек, которых Перейра нанял для нее. Пятнадцать бывших пиратов, контрабандистов, беглых каторжников, которые согласились служить женщине-капитану. За золото. Пока что только за золото.

— Курс на северо-запад, — сказала Кэти, оборачиваясь к Матео. — К Дрогану.

Боцман кивнул, но не шевельнулся. Его руки лежали на штурвале спокойно, уверенно, но в глазах, в этих старых, насмешливых глазах, читалось: Посмотрим, на что ты способна, девчонка.

Кэти не стала спорить. Она знала: словами здесь ничего не докажешь. Только делом.

Они шли уже несколько часов, когда ветер переменился. Паруса захлопали, корабль накренился, и кто-то из матросов, молодой, рыжий, с веснушчатым лицом, крикнул:

— Эй, капитан! Паруса менять будем или так и пойдем? Рыбачить приплыли?

Раздался смех. Кэти не обернулась. Она смотрела на паруса, на то, как они наполняются ветром, как стропы натягиваются, как мачта скрипит, принимая нагрузку. Она училась этому всего несколько недель — в библиотеке Перейры, по книгам, которые выпросила у клиентов. Теория была одна. Практика — другая.

— Матео, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным. — Прикажите убрать косые паруса. Ставим прямые. Ветер справа по борту, так будет быстрее.

Матео поднял бровь. Не от удивления — от любопытства.

— Вы уверены, капитан? — спросил он, и в голосе его не было насмешки. Только проверка.

— Уверена.

Боцман кивнул, отдал команду. Матросы, переглядываясь, полезли на реи. Кэти стояла на месте, смотрела, как они работают, и запоминала. Каждое движение, каждую команду, каждую ошибку. Она должна была знать этот корабль так, как знала щели в потолке трюма. До последней доски. До последнего гвоздя.

Когда паруса сменили, Морской дракон рванулся вперед, разрезая волны. Ветер был попутным, и корабль шел легко, быстро, как будто радуясь свободе.

— Неплохо, — сказал Матео, и в его голосе, впервые за день, прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Но этого мало.

— Я знаю, — ответила Кэти.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, Матео пришел к ней на бак. В руках у него был кинжал — тот самый, который он бросил на палубу при первой встрече. Лезвие блестело в лучах заходящего солнца, и Кэти почувствовала, как внутри, там, где жил страх, что-то сжалось.

— Вы сказали, что готовы доказать, — сказал Матео. — Тогда докажите.

Он бросил кинжал к ее ногам. Матросы, которые работали на палубе, замерли. Кто-то присвистнул, кто-то усмехнулся. Все ждали.

Кэти медленно наклонилась, подняла кинжал. Лезвие было тяжелым, холодным, и в его блеске она увидела свое лицо — бледное, спокойное, чужое.

— Ты хочешь увидеть сталь, боцман? — спросила она, и голос ее был ровным, без тени страха. — Смотри.

Она провела лезвием по ладони. Кровь, алая, горячая, потекла по пальцам, капая на палубу. Кэти не вздрогнула. Не поморщилась. Она смотрела на Матео, и в ее глазах не было боли. Только вызов.

— Я была рабыней, — сказала она, и голос ее звучал ровно, как лезвие кинжала. — Меня продавали на аукционе. Меня насиловали. Меня пытались сломать. Но я выжила. И теперь я стою здесь, перед вами, и говорю: я ваш капитан. Я приведу вас к богатству, славе и свободе. Но если кто-то из вас думает, что может взять надо мной власть, пусть попробует. Сейчас. Здесь. Я докажу, что моя сталь тверже вашей.

Она бросила кинжал обратно на палубу. Кровь капала с ее руки, оставляя на досках темные пятна.

— Ну? — спросила она. — Кто первый?

Молчание. Матросы смотрели на нее, на ее шрамы, которые виднелись из-под рукавов камзола, на ее кровь, на ее глаза — зеленые, ледяные, горящие. И в этом взгляде, в этой тишине, было что-то, что заставило их поверить. Не в слова. Не в обещания. В то, что эта женщина — настоящая.

— Капитан, — первым нарушил молчание Матео, и в его голосе не было насмешки. Только уважение. — Что прикажете?

— Прикажите убрать палубу, — сказала Кэти, разрывая рубаху на бинты. — И принесите чего-нибудь поесть. Я голодна.

Матросы засмеялись — не зло, а скорее с облегчением. Кто-то принес воды, кто-то — чистую ткань, кто-то молча перевязал ей руку, не глядя в глаза.

А Кэти стояла на палубе, сжимая и разжимая пальцы, чувствуя, как кровь пульсирует в ране, и думала: Первый шаг сделан. Теперь они будут смотреть. Слушать. Проверять. Но они не будут смеяться. По крайней мере, в лицо.

Ночь опустилась на море стремительно, как черный парус. Кэти не пошла в каюту — она осталась на палубе, прислонившись к фальшборту, и смотрела на звезды. Матросы, которые несли вахту, поглядывали на нее, перешептывались, но она не обращала внимания. Она слушала корабль. Его скрип, его дыхание, его жизнь.

— Капитан, — раздался голос за спиной.

Кэти обернулась. Перед ней стоял матрос — молодой, черноволосый, с серьгой в ухе. Тот самый, который смеялся, когда она меняла паруса.

— Чего тебе? — спросила она.

— Боцман сказал, вы не спали прошлую ночь. Может, вам стоит отдохнуть?

— Я отдохну, когда буду уверена, что корабль идет правильным курсом.

— Курс правильный, — матрос усмехнулся. — Я сам проверял. Компас, звезды, все как положено. Вы не доверяете нам?

Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этом полумраке, не было насмешки — был вызов. Она узнала этот взгляд. Это был взгляд человека, который проверяет границы. Который хочет знать, где слабое место.

— Я не доверяю никому, — сказала она. — Пока не проверю сама.

— И как вы проверите? — спросил матрос. — Вы же не моряк. Вы... вы кто? Девушка из публичного дома, которая решила поиграть в капитана?

Кэти не ответила. Она смотрела на него, и в ее взгляде, в этом холодном, ледяном взгляде, было что-то, что заставило его отступить на шаг.

— Ты знаешь, что случилось с теми, кто называл меня девушкой из публичного дома? — спросила она, и голос ее был тихим, почти ласковым. — На Тортуге о них говорят в прошедшем времени. Если вообще говорят.

Матрос побледнел.

— Я... я не...

— Ты хотел сказать, что я не моряк, — перебила Кэти. — Это правда. Я не моряк. Я не ходила в море с детства, не знаю всех узлов, не чувствую ветер так, как вы. Но я научилась выживать там, где вы бы сломались на второй день. Я научилась считать щели в потолке, чтобы не сойти с ума. Я научилась улыбаться людям, которые хотели меня убить. Я научилась брать то, что мне нужно, у тех, кто сильнее меня. И если ты думаешь, что я не справлюсь с этим кораблем, ты ошибаешься. Я справлюсь. Потому что я справлялась и с худшим.

Она шагнула к нему, и матрос отступил. Его лицо было белым, руки дрожали.

— А теперь иди, — сказала Кэти. — И передай остальным: я не сплю, потому что я капитан. А капитан отвечает за корабль и за команду. Даже за тех, кто в нее не верит.

Матрос ушел. Кэти осталась одна, прислонившись к фальшборту, и смотрела на звезды. Ее рука, перевязанная, пульсировала болью, но она не обращала внимания. Она думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через месяц.

Они проверяют меня, — думала она. — Каждое слово, каждый шаг, каждое решение. Они ждут, что я ошибусь. Что испугаюсь. Что сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я не имею права.

Она простояла на палубе всю ночь. К утру, когда солнце поднялось из-за горизонта, окрашивая воду в розовые и золотые тона, к ней подошел Матео. В его руках была кружка с горячим отваром.

— Вы не спали, капитан, — сказал он, и в голосе его не было насмешки.

— Я спала, — ответила Кэти. — Час. Этого достаточно.

— Недостаточно, — Матео покачал головой. — Моряк должен спать. Иначе он ошибается. А ошибки в море стоят дорого.

— Я не моряк, — сказала Кэти. — Я капитан. А капитан может себе позволить не спать. Если нужно.

Матео посмотрел на нее долго, очень долго. Потом протянул кружку.

— Пейте, — сказал он. — И отдыхайте. Я посторожу.

Кэти взяла кружку, отхлебнула. Отвар обжег горло, разлился теплом по груди.

— Спасибо, — сказала она. — Но я не уйду. Не сейчас. Я должна показать им, что не боюсь.

— Они уже поняли, — ответил Матео. — Та, кто провела ночь на палубе с кинжалом в руке, не боится. По крайней мере, так, как боятся они.

Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этих старых, насмешливых глазах, было что-то новое. Не уважение — уважение нужно заслужить. Любопытство.

— Почему вы помогаете мне? — спросила она. — Вы могли бы быть капитаном. Вы знаете море. Команда слушается вас. Зачем вам я?

Матео усмехнулся.

— Я старый, — сказал он. — Устал. Хочу отдохнуть. А капитанство — это не только власть. Это ответственность. За корабль, за команду, за груз. Я не хочу больше отвечать. А вы... вы хотите. И это уже что-то.

Он замолчал, глядя на горизонт.

— И потом, — добавил он, — вы интересная. Необычная. Я хочу посмотреть, что из вас выйдет.

— А если ничего не выйдет? — спросила Кэти.

— Тогда я скажу, что был прав, — ответил Матео. — И мы вернемся на Тортугу. Но я не думаю, что мы вернемся.

— Почему?

— Потому что вы не из тех, кто возвращается, — сказал Матео, и в его голосе не было иронии. — Вы из тех, кто идет вперед. Даже если не знает дороги.

Кэти молчала, глядя на море. Солнце поднималось все выше, и вода внизу сверкала, как расплавленное золото.

— Вы правы, — сказала она. — Я не знаю дороги. Но я знаю, куда иду.

— И куда же?

— Домой, — ответила Кэти. — В Дроган. К отцу. К матери. К тем, кто меня ждет.

Она замолчала, вспоминая белый дом на холме, запах соли и водорослей, смех матери, голос отца.

— А потом, — добавила она, — я пойду за Л'Олонэ. Я найду его. Я заставлю его заплатить.

Матео посмотрел на нее, и в его глазах, впервые, появилось что-то, похожее на уважение.

— Вы опасная женщина, капитан, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Кэти. — Это меня и спасло.

Второй день в море был тяжелее первого

Ветер переменился, и Морской дракон шел теперь медленнее, уваливаясь под ударами волн. Кэти не отходила от штурвала, училась чувствовать корабль, его движения, его настроение. Матросы работали молча, поглядывая на нее, но больше не смеялись.

К вечеру, когда солнце снова клонилось к закату, к ней подошел тот самый матрос, черноволосый, с серьгой. В руках у него был поднос с едой.

— Капитан, — сказал он, и в голосе его не было прежней насмешки. — Вы не ели весь день.

— Я не голодна, — ответила Кэти.

— Вы должны есть, — сказал матрос. — Иначе силы кончатся. А нам нужен капитан, который стоит на ногах.

Кэти посмотрела на него. В его глазах, в этом вечернем свете, не было вызова. Было что-то другое. Извинение.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Мигель, — ответил он. — Я был неправ прошлой ночью. Я не должен был... я не знал...

— Ты не знал, кто я, — закончила Кэти. — Теперь знаешь?

— Знаю, — кивнул Мигель. — Вы капитан.

Кэти взяла поднос, села на ящик у мачты. Еда была простой — солонина, сухари, вода, — но после дня, проведенного на ногах, она казалась пиршеством.

— Садись, — сказала она, указывая на место рядом. — Расскажи о себе. Откуда ты?

Мигель сел, замялся.

— Из Кадиса, — сказал он. — Был матросом на торговом судне. Потом пираты захватили. Я перешел к ним. Не потому, что хотел. Потому, что иначе убили бы.

— А теперь?

— А теперь... теперь я здесь. Служу женщине-капитану. Странная жизнь, да?

— Странная, — согласилась Кэти. — Но лучше, чем быть мертвым.

— Это точно, — Мигель усмехнулся. — Вы правы.

Они сидели рядом, глядя на закат, и молчали. Ветер стихал, волны успокаивались, и в этой тишине, в этом вечернем свете, было что-то, что говорило о конце одного дня и начале другого.

— Мигель, — сказала Кэти, — передай команде: завтра в шесть подъем. Будем тренироваться. Я хочу, чтобы каждый знал свое место. И чтобы каждый знал, что я — капитан.

— Передам, — кивнул Мигель. — А вы? Вы будете спать сегодня?

— Буду, — ответила Кэти. — Но сначала я проверю курс. И компас. И звезды. А потом — может быть.

Мигель покачал головой, но ничего не сказал. Он встал, поклонился и ушел, оставив Кэти одну на палубе.

Она сидела, глядя на звезды, и думала о том, что будет завтра. О том, как далеко еще до Дрогана. О том, что скажет отец, когда увидит ее. О том, что скажет Алекс, если они встретятся.

Я не та, кем была, — думала она. — Я другая. Сильная. Холодная. Опасная. И если он придет, он увидит не ту девчонку, которая верила в любовь. Он увидит капитана. Женщину, которая выжила. Которая не нуждается в спасении.

Она закрыла глаза, и в темноте век увидела его лицо. Улыбающееся, как в тот первый раз, когда он сказал: Я буду ждать тебя, Кэти.

— Не жди, — прошептала она. — Я приду сама.

Ночью, когда корабль затих, Кэти спустилась в каюту. Маленькая, тесная, с койкой, привинченной к полу, и столом, закрепленным на мощных кронштейнах. Она села на койку, сняла камзол, развязала повязку на руке. Рана затянулась, но еще болела.

В дверь постучали.

Кэти напряглась, но не двинулась с места.

— Войдите, — сказала она.

Дверь открылась. На пороге стояли двое — Мигель и тот рыжий, который смеялся в первый день. В руках у них была бутылка рома.

— Капитан, — сказал Мигель, и голос его был пьяноват, но не наглый. — Мы пришли... извиниться. За вчерашнее.

— За что именно? — спросила Кэти, не вставая.

— За то, что не верили, — ответил рыжий. — За то, что смеялись. За то, что... ну, вы поняли.

Кэти смотрела на них, и в ее глазах не было гнева. Только холод.

— Вы пришли извиниться или проверить, что я делаю в каюте одна? — спросила она.

Матросы переглянулись. Мигель покраснел.

— Мы...

— Вы думали, что если я капитан, то я сплю с командой? — перебила Кэти. — Или что я боюсь оставаться одна? Или что вы можете прийти сюда с ромом и я стану своей?

Она встала, медленно, плавно, и шагнула к ним. Матросы попятились, но она не остановилась.

— Я не ваша подружка, — сказала она, и голос ее был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Я не ваша мать. Я не ваша сестра. Я капитан. И если вы еще раз войдете в мою каюту без стука, я выкину вас за борт. Понятно?

— Понятно, — выдохнул Мигель.

— А теперь убирайтесь, — сказала Кэти. — И заберите свой ром. Завтра в шесть подъем. Я хочу видеть вас трезвыми.

Матросы вылетели в коридор быстрее, чем могли. Кэти слышала, как они бегут по трапу, как шепчутся, как кто-то смеется — нервно, испуганно.

Она закрыла дверь, задвинула засов и прислонилась к стене. Руки дрожали. Она не позволяла себе дрожать при них, но сейчас, в тишине, в темноте, она могла позволить себе слабость. Только на миг.

Они проверяют, — думала она. — Снова и снова. Границы. Слабости. Страхи. Но я не покажу им. Никогда.

Она легла на койку, закрыла глаза и стала ждать. Ждать утра. Ждать нового дня. Ждать, когда она сможет доказать им, что достойна быть капитаном.

Утром, когда солнце поднялось из-за горизонта, Кэти уже стояла на палубе. Свежая, спокойная, с ледяным взглядом и перевязанной рукой.

— Подъем! — крикнула она, и голос ее прозвучал над водой, как удар хлыста. — Все наверх! Будем тренироваться.

Матросы высыпали на палубу, сонные, недовольные, но послушные. Кэти оглядела их, задержала взгляд на Мигеле, на рыжем, на тех, кто вчера смеялся.

— Сегодня, — сказала она, — я хочу, чтобы каждый знал свое место. Не то, которое вам дал боцман. То, которое вы заслужите. Я буду смотреть. Я буду оценивать. И тот, кто покажет себя лучше всех, получит прибавку. И мое уважение.

Она замолчала, давая словам осесть.

— А тот, кто будет смеяться за моей спиной, — добавила она, — будет мыть палубу до следующего порта. Голыми руками. Без швабры. Понятно?

— Понятно, — ответил кто-то из задних рядов.

— Не слышу! — крикнула Кэти.

— Понятно! — заорали матросы.

— Тогда за работу, — сказала Кэти, и в ее голосе, впервые за два дня, появилось что-то, похожее на улыбку. — Дроган ждет.

Корабль ожил. Матросы бегали по палубе, ставили паруса, проверяли снасти, и в этом шуме, в этом движении, в этой работе, Кэти чувствовала, как что-то меняется. Не в них — в ней.

Она была капитаном. Не потому, что Перейра купил ей корабль. Не потому, что она напугала клиентов ножницами. А потому, что она выбрала быть капитаном. И потому, что они начали в это верить.

Я сделаю это, — думала она, глядя на север, туда, где за горизонтом ждал Дроган. — Я стану капитаном. Я приведу их домой. А потом... потом я пойду за Л'Олонэ. И он заплатит. За все.

Ветер дул в паруса, Морской дракон летел вперед, разрезая волны, и Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и чувствовала, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то новое.

Не ненависть.

Не месть.

Свобода.

Глава 35. Первое плавание

Четыре дня Морской дракон шел на север, и каждый день был школой. Кэти вставала затемно, когда звезды еще мерцали на небе, и ложилась глубокой ночью, когда последний матрос уходил с вахты. Она училась всему: читать карты, определять курс по звездам, чувствовать ветер, понимать корабль.

Матео был строгим учителем. Он не делал скидок на то, что она была женщиной, не прощал ошибок, не хвалил за успехи. Он просто учил. И Кэти училась. Быстро. Жадно. Как будто от этого зависела ее жизнь. Потому что так оно и было.

— Смотрите, капитан, — говорил Матео, указывая на паруса. — Ветер меняется. Видите, как побежали волны? Сейчас будет поворот. Нужно убрать косые паруса и поставить прямые. И быстро. Пока ветер не ударил в борт.

— А если не успеть? — спросила Кэти, вглядываясь в горизонт.

— Если не успеть, корабль ляжет в дрейф. А если ветер сильный — перевернется. На море скорость — это жизнь, капитан. Медлительность — смерть.

Кэти кивнула. Она запоминала каждое слово. Каждое движение. Каждую ошибку.

— Команда! — крикнула она, и голос ее, окрепший за эти дни, прозвучал над палубой. — Убрать косые паруса! Поставить прямые! Живо!

Матросы забегали. Кто-то полез на реи, кто-то взялся за штурвал, кто-то закрепил снасти. Кэти стояла у штурвала, чувствуя, как корабль откликается на каждую команду, как он слушается ее рук, ее голоса, ее воли.

— Право руля! — крикнула она. — Еще право! Держи!

Морской дракон развернулся, паруса наполнились ветром, и корабль рванулся вперед, разрезая волны. Кэти отпустила штурвал, выдохнула. Получилось.

— Неплохо, — сказал Матео, и в его голосе, впервые за четыре дня, прозвучало одобрение. — Для новичка.

— Для капитана, — поправила Кэти, и в ее глазах, в этих ледяных, зеленых глазах, мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

Матео усмехнулся, но ничего не сказал. Он уже понял: с этой женщиной спорить бесполезно.

На пятый день, когда солнце только начинало подниматься из-за горизонта, Мигель, стоявший на марсе, крикнул:

— Капитан! Слева по борту судно! Идет прямо на нас!

Кэти схватила подзорную трубу, навела на горизонт. Там, в утренней дымке, виднелся корабль. Небольшой, с одной мачтой, с косыми парусами. На мачте — черный флаг с черепом и костями.

— Пираты, — сказал Матео, вставая рядом. — Идут на абордаж. Видимо, приняли нас за легкую добычу.

Кэти опустила трубу, посмотрела на свою команду. Пятнадцать человек. Бывшие пираты, контрабандисты, беглые каторжники. Они смотрели на нее, и в их глазах было любопытство. И страх. И надежда.

— Что прикажете, капитан? — спросил Матео.

Кэти посмотрела на приближающийся корабль. На его паруса, на его пушки, на его команду — человек десять, не больше. Она чувствовала, как сердце колотится в груди, как руки сжимаются в кулаки, как страх, старый, знакомый страх, поднимается из глубины.

Они сильнее? — подумала она. — У них больше опыта. Они — пираты. Они убивали. А я... я только училась.

Но она вспомнила трюм Л’Олонэ. Вспомнила, как считала щели, чтобы не сойти с ума. Вспомнила, как поклялась, что никогда больше не будет слабой. Вспомнила, что она — капитан.

— Приготовить пушки, — сказала она, и голос ее был ровным, спокойным, чужим. — Но не стрелять без моего приказа. Идем на сближение.

— Капитан, — Матео шагнул к ней, понижая голос. — Их всего десять человек. Мы можем раздавить их одним залпом.

— Можем, — согласилась Кэти. — Но не будем.

— Почему? — удивился Матео.

— Потому что я хочу поговорить с ними, — ответила Кэти. — Потому что убивать — легко. А говорить — сложно. И потому, что мне нужна информация. А мертвые не говорят.

Она повернулась к команде.

— Приготовить абордажные крюки! — крикнула она. — Но без резни! Я хочу видеть их капитана живым!

Матросы переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой, но все подчинились. Они уже знали: эта женщина говорит то, что думает. И делает то, что говорит.

Корабли сближались. Кэти видела лица пиратов — грубые, обветренные, с бородами и серьгами. Они смеялись, размахивали саблями, готовились к абордажу. Они не знали, кто идет к ним. Они думали, что это легкая добыча.

Когда расстояние сократилось до выстрела, Кэти вышла на борт. Без оружия. Без защиты. В своем черном камзоле, с рыжими волосами, развевающимися на ветру.

— Капитан! — крикнул Матео. — Что вы делаете?

— Свое дело, — ответила Кэти, не оборачиваясь.

Она подняла руку, и пираты, которые готовились к абордажу, замерли. Женщина. На пиратском корабле. Одна. Без оружия. Это было настолько необычно, что они на миг потеряли дар речи.

— Я капитан этого судна! — крикнула Кэти, и голос ее прозвучал над водой, как удар хлыста. — Я дочь команданте Дрогана. Я выжила в трюме Л'Олонэ. Я построила свою власть на Тортуге. И я пришла не убивать. Я пришла говорить.

На пиратском судне зашевелились. Кто-то выругался, кто-то сплюнул за борт, но никто не выстрелил. Кэти ждала. Она знала: страх — лучшее оружие. А ее имя уже было оружием.

Из толпы пиратов вышел человек. Невысокий, коренастый, с лицом, изрезанным шрамами. В его руке была сабля, на поясе — два пистолета.

— Капитан Хуан Гарсия, — представился он. — А вы, значит, та самая сеньора Кэти, о которой весь город говорит?

— Та самая, — кивнула Кэти. — Я пришла предложить вам сделку.

— Какую?

— Вы отпускаете нас. Я отпускаю вас. И мы расходимся миром.

Пираты засмеялись. Капитан Гарсия усмехнулся, но в его глазах не было веселья.

— Зачем нам отпускать вас? — спросил он. — У вас хороший корабль. Богатый груз. Красивый капитан. Мы можем взять все.

— Можете, — согласилась Кэти. — Но тогда вы потеряете больше, чем приобретете.

— И что же мы потеряем?

— Жизнь, — ответила Кэти. — Мои пушки наведены на ваше судно. Мои люди готовы к бою. Вы убьете меня, но я убью вас. Всех. До одного.

Она шагнула к борту, и пираты невольно отступили.

— Но я предлагаю другой путь, — продолжила она. — Вы уходите. Я ухожу. И вы рассказываете всем, что встретили в море женщину-капитана, которая не побоялась выйти к вам без оружия. И что эта женщина оказалась сильнее. Потому что она знала, что бояться нечего. Потому что она была готова умереть.

Она замолчала, глядя на капитана Гарсию. Он смотрел на нее, и в его глазах, в этих старых, усталых глазах, было что-то, чего она не сразу узнала. Уважение.

— Ты сумасшедшая, — сказал он.

— Может быть, — улыбнулась Кэти. — Но ты все равно уйдешь. Потому что я права. И ты это знаешь.

Капитан Гарсия смотрел на нее долго, очень долго. Потом кивнул.

— Уходим, — сказал он своим людям. — Это не наша добыча.

Пираты заворчали, но подчинились. Кто-то сплюнул за борт, кто-то выругался, но никто не посмел ослушаться. Капитан Гарсия повернулся к Кэти, снял шляпу, поклонился.

— Сеньора, — сказал он. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь, вы найдете меня в Кабо-де-ла-Вела. Я буду рад служить вам.

— Спасибо, — ответила Кэти. — Но я надеюсь, что мы больше не встретимся. По крайней мере, так.

Капитан Гарсия усмехнулся, надел шляпу и ушел. Пиратское судно развернулось, паруса наполнились ветром, и оно ушло на запад, быстро растворившись в утренней дымке.

На Морском драконе было тихо. Матросы смотрели на Кэти, и в их глазах не было насмешки. Не было страха. Было что-то другое. То, что она ждала все эти дни.

Уважение.

— Капитан, — сказал Матео, подходя к ней. — Вы рисковали. Вы могли умереть.

— Могла, — согласилась Кэти. — Но не умерла.

— Почему? — спросил Матео. — Почему вы не приказали стрелять? Мы могли потопить их. Легко.

— Могли, — кивнула Кэти. — Но зачем? Они не враги. Они такие же, как мы. Люди, которые пытаются выжить. И если я начну убивать всех, кто встанет на моем пути, я стану такой же, как Л'Олонэ. А я не хочу быть как он.

Она повернулась к команде, и в ее голосе, в этом утреннем свете, было что-то, чего они не слышали раньше. Не холод. Не сталь. Тепло.

— Мы не пираты, — сказала она. — Мы не убийцы. Мы — команда. И мы плывем домой. В Дроган. К тем, кто нас ждет. А по пути мы будем сильными, но не жестокими. Мы будем смелыми, но не безрассудными. Мы будем капитаном и командой. Вместе.

Она замолчала. Матросы смотрели на нее, и кто-то из задних рядов крикнул:

— За капитана!

— За капитана! — подхватили остальные.

Кэти стояла на палубе, чувствуя, как ветер треплет волосы, как солнце греет лицо, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то новое. Не ненависть. Не месть. Гордость.

Я сделала это, — думала она. — Я стала капитаном. Не потому, что Перейра купил мне корабль. Не потому, что я напугала клиентов ножницами. Потому что я выбрала быть капитаном. И потому что они поверили в меня.

Через три дня Морской дракон вернулся в Тортугу.

Корабль вошел в бухту, когда солнце клонилось к закату, окрашивая воду в багряные и золотые тона. На причале собрались люди — грузчики, торговцы, женщины в ярких платьях. Кто-то узнал шхуну, узнал черные паруса, узнал фигуру в черном камзоле на носу.

— Сеньора Кэти вернулась! — пронеслось по порту. — Она вернулась!

Кэти сошла на берег, и люди расступались перед ней, как перед королевой. Она шла по набережной, и каждый взгляд, каждый шепот, каждый поклон говорил о том, что она изменилась. Или они изменились. Или мир вокруг нее изменился.

В Золотой лилии ее ждал Перейра. Он сидел в своем кабинете, бледный, усталый, с красными от бессонницы глазами. Увидев Кэти, он встал, и в его глазах, в этих испуганных, затравленных глазах, было что-то, чего она не видела раньше. Не страх. Смирение.

— Ты вернулась, — сказал он.

— Я вернулась, — кивнула Кэти. — Мне нужны карты. И припасы. Мы уходим через два дня.

— Куда? — спросил Перейра.

— В Дроган, — ответила Кэти. — Домой.

Перейра смотрел на нее, и в его глазах, в этих старых, усталых глазах, промелькнуло что-то, похожее на зависть.

— Ты правда думаешь, что сможешь? — спросил он. — Вернуться? После всего, что с тобой сделали?

— Я уже вернулась, — сказала Кэти. — Я здесь. Я жива. Я капитан. А остальное — не важно.

Она повернулась, чтобы уйти, но Перейра окликнул ее.

— Кэти, — сказал он, и в его голосе, впервые, не было страха. — Я... я хотел сказать... ты была права. Я боялся тебя. Боялся так, как не боялся никого. Но теперь... теперь я понимаю. Ты не демон. Ты просто... ты просто сильная. Сильнее, чем мы все.

Кэти остановилась. Не обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Это много значит для меня.

Она вышла из кабинета, и на лестнице ее ждала Роза. Старшая девушка, которая когда-то ненавидела ее, которая смеялась над ней, которая говорила, что она сломается, стояла и смотрела на нее с уважением.

— Ты сделала это, — сказала Роза. — Ты стала капитаном.

— Я стала капитаном, — кивнула Кэти. — Но это только начало.

Она взяла Розу за руку, и в ее ледяных глазах, впервые за долгое время, появилось что-то теплое.

— Мы выберемся отсюда, — сказала она. — Все. Я обещаю.

Роза смотрела на нее, и в ее глазах, в этих старых, усталых глазах, блеснули слезы.

— Я верю тебе, — прошептала она. — Я всегда верила.

Кэти улыбнулась. Улыбка была теплой, живой, настоящей. Не той ледяной улыбкой, которой она пугала клиентов. А той, которой она улыбалась в детстве, когда смотрела на море и мечтала о дальних странах.

— Жди, — сказала она. — Скоро. Совсем скоро.

Ночью, когда Тортуга затихла, Кэти стояла на причале и смотрела на Морского дракона. Корабль покачивался на волнах, черные паруса были убраны, и в лунном свете он казался живым — огромным, сильным, свободным.

Матео подошел к ней, встал рядом.

— Хороший корабль, — сказал он. — Быстрый. Надежный. Вы хорошо выбрали.

— Не я выбрала, — ответила Кэти. — Перейра.

— Перейра выбрал, потому что вы заставили, — усмехнулся Матео. — Это одно и то же.

Кэти промолчала. Она смотрела на корабль, на звезды, на море, и чувствовала, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то, что она считала потерянным навсегда.

Надежда.

— Матео, — сказала она, — вы верите, что мы сможем? Что я смогу?

Боцман посмотрел на нее, и в его глазах, в этих старых, насмешливых глазах, не было сомнения.

— Вы уже сделали невозможное, капитан, — сказал он. — Вы выжили в трюме Л'Олонэ. Вы заставили Перейру ползать на коленях. Вы вышли к пиратам без оружия и заставили их отступить. Вы стали капитаном. А остальное... остальное просто вода под килем.

Кэти улыбнулась. Улыбка была теплой, живой, настоящей.

— Спасибо, — сказала она. — Это много значит для меня.

Они стояли на причале, глядя на море, и молчали. Ветер стихал, волны успокаивались, и в этой тишине, в этом лунном свете, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой.

— Завтра, — сказала Кэти, — мы берем курс на север. К Дрогану. К дому.

— А потом? — спросил Матео.

— А потом, — Кэти посмотрела на юг, туда, где за горизонтом, она знала, ждал ее враг, — мы пойдем за Л'Олонэ. И он заплатит. За все.

Она повернулась и пошла к городу, оставив море за спиной. Впереди были новые битвы. Новые испытания. Новая жизнь. Но сейчас, в этот миг, она чувствовала только одно: она готова.

Морской дракон стоял на рейде, черный силуэт на фоне звездного неба, и ждал. Ждал, когда его капитан вернется. Ждал, когда они снова выйдут в море. Ждал, когда начнется новая глава их истории.

И Кэти знала: она будет.

Глава 36. Шторм – испытание капитана

Он налетел с юга, как разъярённый зверь.

Сначала ветер стих. Совсем. Паруса обвисли, Морской дракон замер посреди гладкой, как зеркало, воды, и тишина стала такой плотной, что каждый звук — скрип доски, чей-то кашель, плеск рыбы у борта — казался неестественно громким. Кэти стояла у штурвала, вглядываясь в горизонт. Там, где ещё час назад сияло солнце, теперь клубилась чёрная, тяжёлая масса, подсвеченная изнутри багровыми сполохами.

— Капитан! — Матео подбежал к ней, его лицо было бледным. — Боцман говорит, нужно убирать паруса. Идём на штормовых.

— Убирайте, — кивнула Кэти. — И приготовьтесь к повороту.

— Повороту? В открытом море?

— Там, впереди, отмель, — Кэти указала на карту, которую держала в руках. — Если успеем, можем встать за рифами. Шторм будет не так страшен.

Матео посмотрел на карту, на горизонт, где чёрная стена уже закрыла полнеба.

— Не успеем, — сказал он. — Шторм идёт быстрее.

— Тогда будем проходить сквозь, — Кэти подняла голову, и в её глазах, в этом странном предштормовом свете, мелькнула сталь. — Готовьте людей. Будет жарко.

Он налетел через час.

Первым признаком был ветер. Он ударил внезапно, с такой силой, что Морской дракон накренился, и матросы, не успевшие закрепиться, покатились по палубе. Кэти вцепилась в штурвал, чувствуя, как мышцы спины напрягаются до боли. Корабль застонал, словно живой, но выровнялся.

— Крепить паруса! — закричала она, перекрывая вой ветра. — Все наверх!

Матросы лезли на реи, ветер швырял их, как щепки. Кэти видела, как один сорвался, повис на страховке, а другой, молодой, замер на полпути, вцепившись в мачту, и не мог двинуться дальше. Она хотела крикнуть, чтобы помогли, но в этот момент небо раскололось пополам.

Молния ударила в воду в ста футах от борта, и гром грянул такой силы, что Кэти на миг оглохла. А потом хлынул дождь — не просто дождь, а стена воды, которая обрушилась на палубу, сбивая с ног, заливая глаза, уши, рот.

— Держаться! — орала она, но голос тонул в реве стихии. — Не бросать штурвал!

Волны вздымались выше мачт. Морской дракон взлетал на гребни, будто падал в пропасть, и, каждый раз, когда казалось, что сейчас корпус не выдержит, развалится на части, корабль снова выпрямлялся, скрипя и стеная, но держась.

— Капитан, вниз! — крикнул Матео, хватая её за руку. — Вам нельзя здесь оставаться!

— Я капитан! — крикнула она в ответ, вырываясь. — Моё место здесь!

— Ваше место там, где вы сможете командовать! — рявкнул Матео, и в его голосе не было прежнего уважения. Только приказ. — Внизу, капитан! Я возьму на себя палубу! Если понадобитесь — позову!

Кэти хотела возразить, но в этот момент новая волна обрушилась на палубу, и она поняла, что боцман прав. Она не могла здесь помочь. Она только мешала своим неопытным присутствием, своей неловкостью, своим желанием быть там, где она пока не нужна.

Она кивнула и, пригнувшись, побежала к люку, ведущему в каюты. За спиной слышались крики Матео, скрип дерева, грохот волн. Она спустилась вниз, закрыла за собой люк, и в тишине коридора, где только слышно было, как стучит сердце, она позволила себе на миг закрыть глаза.

Я не боюсь, — сказала она себе. — Я не имею права бояться. Я капитан. Я должна быть сильной.

Но руки дрожали. Дрожали так, что она не могла их унять. И в этой дрожи, в этом страхе, который она пыталась подавить, было что-то старое, знакомое. Тот страх, который она чувствовала в трюме Л’Олонэ. Тот страх, который она чувствовала, когда Перейра впервые привёл её в Золотую лилию. Тот страх, который она научилась прятать за ледяными глазами и спокойной улыбкой.

Нет, — сказала она себе, открывая глаза. — Я больше не боюсь. Я не та, кто боится. Я та, кто выживает.

Она прошла в капитанскую каюту, села за стол и закрыла глаза. Сверху доносился грохот, крики, скрип. Но здесь, в этой маленькой, тесной каюте, было тихо. Тихо и темно.

Кэти сидела, слушала бурю и ждала.

Часы тянулись медленно, как патока. Кэти сидела за столом, сцепив пальцы в замок, и пыталась не думать о том, что происходит наверху. О том, что каждая волна может сломать мачту. О том, что каждый порыв ветра может перевернуть корабль. О том, что люди, которые доверились ей, сейчас борются за жизнь, а она сидит здесь, в безопасности, и ничего не может сделать.

Она открыла глаза и посмотрела вокруг.

Каюта была маленькой, но уютной. Стол, привинченный к полу. Койка, застеленная чистым бельём. Шкаф с картами. На столе — чернильница, перо, свеча в медном подсвечнике. И зеркало в простой деревянной раме.

Кэти встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя.

На неё смотрела женщина с бледным лицом, с рыжими волосами, растрепавшимися после беготни по палубе, с зелёными глазами, в которых застыл страх. Но не тот страх, который парализует. Другой. Тот, который заставляет действовать.

— Ты капитан, — сказала она своему отражению. — Ты должна быть сильной. Не для того, чтобы доказать что-то им. Для того, чтобы выжить. Для того, чтобы вернуться домой. Для того, чтобы отомстить.

Отражение молчало. Только свеча мерцала, бросая тени на стены.

Кэти закрыла глаза и вспомнила, что говорил ей отец, когда она была маленькой. Когда боялась грозы и пряталась под одеялом, дрожа от каждого удара грома.

— Буря, Кэти, — говорил он, садясь на край кровати и гладя её по голове, — это не зло. Это сила. Сила, которую нужно уважать. Но не бояться. Потому что страх делает тебя слабой. А слабых буря забирает. Сильных — оставляет. Будь сильной, дочка. И буря отступит.

— Я сильная, — прошептала она, открывая глаза. — Я сильная. Я выдержу.

Она подошла к столу, зажгла свечу и села. Взяла перо, обмакнула в чернила и начала писать. Не письмо — она не знала, кому его послать. Она писала себе. Писала о том, что чувствует. О том, что боится. О том, что должна сделать.

Я, Кэти Ким, дочь Богумира Кима, капитан шхуны “Морской дракон”, в эту ночь, когда море бушует и ветер рвёт паруса, клянусь: я выживу. Я выживу, чтобы вернуться домой. Я выживу, чтобы увидеть отца и мать. Я выживу, чтобы найти Л’Олонэ и заставить его заплатить. Я выживу, чтобы стать первой женщиной-капитаном в этих морях. И никто, слышишь, никто не остановит меня.

Она отложила перо, посмотрела на написанное и улыбнулась. Улыбка была не ледяной, не пустой. Она была живой. Тёплой. Настоящей.

Сверху донёсся очередной удар, и корабль сильно качнуло. Свеча упала, погасла. Кэти осталась в темноте.

Она не испугалась. Она закрыла глаза, прислонилась к стене и начала считать. Раз, два, три, четыре… Считала удары волн, считала порывы ветра, считала секунды между грохотом и тишиной. И в этом счёте, в этой монотонной, успокаивающей игре, она нашла то, что искала.

Покой.

Буря стихла так же внезапно, как и началась.

Кэти открыла глаза, когда первый луч солнца пробился сквозь иллюминатор. Свеча догорела, оставив лужицу воска на столе. Перо так и лежало там, где она его бросила, рядом с листом бумаги, на котором она писала свою клятву.

Она встала, потянулась и, чувствуя, как затекли мышцы, подошла к двери. Люк был закрыт. Она откинула засов и поднялась на палубу.

Солнце только вставало из-за горизонта, окрашивая воду в розовые и золотые тона. Море было спокойным, гладким, как зеркало. Только кое-где ещё ходили длинные, пологие волны — последнее эхо прошедшей бури.

Палуба была залита водой, кое-где валялись обломки — куски парусов, оборванные снасти, разбитая бочка, которую не успели закрепить. Но мачты стояли. Корабль был цел. Люди были живы.

Матео сидел на корме, прислонившись к фальшборту, и перевязывал руку. Увидев Кэти, он усмехнулся и кивнул.

— Доброе утро, капитан, — сказал он. — Буря кончилась.

— Я вижу, — Кэти подошла к нему, опустилась рядом. — Вы ранены?

— Царапина, — ответил боцман. — Снасть оборвалась, зацепила. Бывало и хуже.

Она посмотрела на его руку — порез был глубоким, но не опасным. Кровь уже почти остановилась.

— Нужно перевязать, как следует, — сказала она. — Где у нас аптечка?

— В трюме, — ответил Матео. — Но не беспокойтесь, капитан. Я сам…

— Вы помогали мне учиться, — перебила Кэти. — Теперь моя очередь помогать вам.

Она встала, спустилась в трюм, нашла аптечку и, вернувшись, аккуратно перевязала руку боцману. Делала она это неумело, но старательно, и Матео смотрел на неё с удивлением. Эта женщина: что пугала клиентов ледяным взглядом, что заставила Перейру ползать на коленях, которая грозила вырезать сердце любому, кто посмеет её тронуть, сейчас перевязывала его руку с такой нежностью, с какой мать перевязывает рану ребёнку.

— Спасибо, капитан, — сказал он, когда она закончила. — Вы не такая, как я думал.

— А какая? — спросила Кэти, убирая бинты в аптечку.

— Я думал, вы просто… — он запнулся, подбирая слова. — Жестокая. Холодная. Та, кто прошла через ад и стала камнем.

— Я и стала камнем, — сказала Кэти. — Но камни тоже могут быть тёплыми. Если их согреть.

Она встала, оглядела палубу, матросов, которые уже начали приводить корабль в порядок, и почувствовала, как в груди разливается что-то теплое. Не надежда — надежда была всегда. Не радость — радость придёт позже. А что-то другое. То, что называют гордостью.

Она выдержала бурю. Она не сломалась. Она была капитаном.

— Боцман, — сказала она, поворачиваясь к Матео. — Сколько у нас займёт ремонт?

— Часа три, — ответил он. — Паруса нужно ставить, снасти перебирать. Но мы идём. К вечеру будем у Дрогана.

— Хорошо, — кивнула Кэти. — Я буду в каюте. Если что — зовите.

Она спустилась вниз, прошла в капитанскую каюту, села за стол и взяла перо. Лист с клятвой всё ещё лежал перед ней. Она посмотрела на него, улыбнулась и, подумав, дописала внизу:

P.S. Я выдержала бурю. Я выдержу всё. Кэти Ким, капитан.

Она отложила перо, сложила лист и спрятала его в шкатулку, которую нашла в ящике стола. Потом подошла к иллюминатору и посмотрела на море.

Море было спокойным. Гладким. Зеркальным. И в этом зеркале она видела своё отражение — уставшее, но спокойное, с лёгкой улыбкой на губах.

— Я иду домой, — прошептала она. — Я иду.

Глава 37. Дроган – встреча

Морской дракон вошёл в бухту Дрогана на закате.

Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и смотрела, как из морской дымки вырастают знакомые очертания скал. Город изменился. Даже отсюда, с воды, она видела новые стены — высокие, сложенные из свежего камня, с бойницами для пушек. Башни, которых раньше не было, нависали над портом, готовые встретить врага. Дома, которые она помнила с детства, исчезли, на их месте выросли другие — грубые, наскоро срубленные из свежего леса, но крепкие. Порт, где когда-то стояли десятки рыбацких лодок и торговых бригов, теперь был пуст. Лишь несколько шхун покачивались у причалов, да на рейде стоял военный фрегат с английским флагом.

— Многое изменилось, — сказал Матео, вставая рядом. — Ваш отец не терял времени.

— Он никогда не терял времени, — ответила Кэти. — Он строил этот город с нуля. И отстроит снова.

— Вы поэтому вернулись? Чтобы помочь?

— Я вернулась, потому что это мой дом, — сказала она, и в голосе её прозвучала сталь. — Потому что здесь меня ждут. Потому что я больше не та, кто бежит. Я та, кто возвращается.

Корабль медленно двигался к причалу, и Кэти видела, как на берегу начинается движение. Сначала один человек заметил чёрный корабль с непривычными парусами. Потом другой. Потом десятки. Люди выбегали из домов, бросали работу, бежали к порту. Кто-то с оружием, готовый к новой битве. Кто-то с надеждой, что это вести с моря. Кто-то просто из любопытства — жизнь в осаждённом городе научила ценить любые новости.

— Капитан, — подал голос Мигель, стоявший на марсе. — Нас заметили. На причале собираются люди.

— Я вижу, — Кэти выпрямилась, поправила шляпу, одёрнула камзол. Она хотела сойти на берег так, как подобает капитану. Не беглянкой, не жертвой. С достоинством. — Бросайте якорь. Спускайте трап.

Когда трап коснулся причала, толпа замерла. Кэти медленно сошла на берег, и каждый её шаг отдавался в тишине, как удар колокола.

Она была в своём чёрном камзоле, сшитом из бархата, который Перейра привёз из Испании. На широкополой шляпе, надвинутой на глаза, блестела серебряная пряжка. На поясе — пистолет и сабля, подарок отца, которую она не снимала даже в каюте. Рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпы, горели на закатном солнце, как пламя.

Люди расступались перед ней, и в их глазах она видела всё — удивление, страх, надежду, недоверие. Кто-то крестился, глядя на чёрный корабль. Кто-то шептал молитвы. Кто-то плакал, узнавая в этой жёсткой, чужой женщине ту самую Кэти, которая когда-то танцевала польку на площади Агатового цвета.

— Это она, — пронёсся шепот. — Кэти вернулась.

— Вернулась? — сомневался другой голос. — Это не Кэти. Кэти была другой.

— Это ведьма, — прошептал кто-то из задних рядов. — Посмотрите на её корабль. Чёрные паруса. Она продала душу дьяволу, чтобы выжить.

— Заткнись, дурак, — осадил его сосед. — Это дочь команданте. Она вернулась. Живая. Это чудо.

Кэти не обращала внимания на шепот. Она смотрела вперёд, туда, где на причале, впереди всех, стоял высокий человек в простой рубахе, с непокрытой головой, с лицом, изрезанным морщинами и шрамами. Её отец.

Богумир Ким смотрел на неё, и в его глазах было то, чего она не ожидала увидеть. Не радость. Не облегчение. Страх.

Он боялся подойти.

Она понимала его. Она изменилась. Не только внешне — она стала другой. И он чувствовал это. Чувствовал, что перед ним не та девочка, которую он провожал на корабль Алекса Доолана. Не та, которая смеялась, обнимая его перед отплытием. Перед ним стоял капитан. Женщина, прошедшая через ад. Воин.

— Папа, — сказала Кэти, и голос её дрогнул только на миг. — Я вернулась.

Богумир сделал шаг. Потом другой. Он шёл медленно, словно боясь, что она исчезнет, растворится в этом закатном свете, как мираж. Когда он оказался рядом, он протянул руку, но не обнял. Остановился, вглядываясь в её лицо, в шрамы, которые виднелись из-под воротника камзола, в её глаза — зелёные, ледяные, чужие.

— Кэти, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, столько надежды, столько любви, что у неё сжалось сердце. — Моя девочка…

Он не знал, можно ли её обнимать. Можно ли прикасаться к этой чужой, жёсткой женщине, которая стояла перед ним с рукой на эфесе сабли. Он боялся, что она отстранится. Боялся, что она не та, кого он помнит.

Кэти шагнула первой.

Она обняла отца. Крепко, как в детстве, когда боялась грозы и пряталась в его объятиях. И в этом объятии, в этой тишине, было всё — и боль, и страх, и надежда, и любовь, которую она так старательно прятала за ледяными глазами и спокойной улыбкой.

— Я вернулась, папа, — прошептала она в его плечо. — Я вернулась навсегда.

Богумир обнял её в ответ, чувствуя, как его сердце, сжатое месяцами боли и страха, наконец начинает оттаивать.

— Добро пожаловать домой, капитан Ким, — сказал он, и в голосе его была гордость. — Добро пожаловать домой.

Вокруг них толпа взорвалась. Кто-то кричал Ура!, кто-то плакал, кто-то обнимал соседа. Женщины бросали цветы, которые успели сорвать в палисадниках. Мужчины снимали шляпы, приветствуя дочь команданте. Дети, которые ещё недавно боялись даже выходить на улицу, теперь бежали к причалу, чтобы увидеть чёрный корабль и женщину-капитана.

Но были и те, кто стоял в стороне. Те, кто смотрел на Кэти с опаской. Те, кто шептался, отводя глаза. Старая рыбачка, которую Кэти знала с детства, перекрестилась, глядя на Морского дракона, и прошептала:

— Чёрные паруса — к беде. Не к добру она вернулась. Не к добру.

— Тише ты, — шикнула на неё соседка. — Это дочь команданте. Она выжила в аду. Она заслужила уважение.

— Уважение? — рыбачка покачала головой. — Посмотри на её глаза. В них нет света. Она вернулась пустой. Или того хуже — с тьмой внутри.

Кэти слышала эти шепоты. Она чувствовала эти взгляды. Но не обращала внимания. Она знала, что заслужила их. И страх, и уважение, и недоверие. Всё это было частью её новой жизни.

Она отстранилась от отца, оглядела толпу, и в её взгляде, в этом спокойном, ледяном взгляде, было что-то, что заставило самых громких шептунов замолчать.

— Я вернулась не для того, чтобы судить, — сказала она, и голос её прозвучал над причалом, как удар хлыста. — Я вернулась не для того, чтобы просить прощения. Я вернулась, чтобы защитить этот город. Чтобы отомстить тем, кто его разрушил. Чтобы построить новую жизнь.

Она обвела взглядом собравшихся.

— Я капитан шхуны Морской дракон. Моя команда — пятнадцать человек, которые прошли со мной через шторм и остались живы. Я пришла не за спасением. Я пришла предложить помощь. Всем, кто хочет бороться. Всем, кто не боится. Всем, кто готов идти за мной.

Она замолчала. Толпа замерла. А потом кто-то крикнул из задних рядов:

— За капитана Ким!

— За капитана Ким! — подхватили другие.

Кэти не улыбнулась. Она просто кивнула, принимая эту дань, и повернулась к отцу.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она. — О многом.

— Я знаю, — кивнул Богумир. — Пойдём. Твоя мать ждёт.

Они пошли по улице Семи Пальм, и Кэти смотрела на город, который когда-то знала как свои пять пальцев. Дома, в которых она бывала, исчезли. На их месте выросли новые — грубые, но крепкие, срубленные из свежего леса. Площадь Агатового цвета, где она танцевала польку, теперь была вымощена новой брусчаткой, а в центре стояла пушка, наведённая на море. Церковь, где она крестилась, была переделана в лазарет — из открытых окон пахло кровью и травами.

— Многое изменилось, — сказала она, не спрашивая.

— Слишком многое, — ответил Богумир. — Но мы выстояли. Мы отстроились. Мы стали сильнее.

— Ты стал сильнее, — поправила Кэти.

Богумир посмотрел на неё, и в его глазах была гордость.

— Мы все стали сильнее, — сказал он. — Ты — больше всех.

Она ничего не ответила. Она шла рядом с отцом, чувствуя на себе взгляды людей, и знала, что эта прогулка по городу — тоже испытание. Проверка. Смогут ли они принять её такой, какая она есть? Смогут ли поверить, что она — не та Кэти, которая была раньше, а другая, новая, может защитить их лучше, чем та?

На холме, у белого кирпичного дома, стояла Анна. Она ждала.

Кэти остановилась, глядя на мать. Та похудела, осунулась, в её волосах появилась седина. Она стояла, вцепившись в перила крыльца, и смотрела на дочь, и в её глазах были слёзы. Но она не бежала навстречу. Не кричала. Она ждала.

Кэти подошла к ней, остановилась в шаге. Сняла шляпу, и рыжие волосы рассыпались по плечам. Анна смотрела на её лицо, на шрамы, на глаза, и в её взгляде было столько боли, что Кэти почувствовала, как что-то обрывается внутри.

— Мама, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я вернулась.

Анна шагнула к ней, взяла её лицо в ладони, вглядываясь в каждую черточку, в каждую морщинку, в каждый шрам. Она не плакала. Она просто смотрела.

— Ты стала другой, — прошептала она. — Ты стала… чужой.

— Я стала сильной, — ответила Кэти. — Я стала той, кто может защитить себя. И тех, кого люблю.

Анна молчала. Потом, не говоря ни слова, она обняла дочь. Крепко, как в детстве, когда та боялась темноты и приходила к ней в комнату.

— Моя девочка, — прошептала она. — Моя бедная девочка.

Кэти стояла в объятиях матери, чувствуя, как слёзы, которые она сдерживала так долго, наконец прорываются. Она плакала. Впервые за много недель. Впервые с тех пор, как её увезли на корабле Л’Олонэ.

И в этих слезах, в этом безмолвном плаче, было всё — и боль, и страх, и унижение, и надежда, и любовь, которую она так старательно прятала за ледяными глазами и спокойной улыбкой.

— Я дома, — прошептала она. — Я дома.

Анна гладила её по голове, как в детстве, и шептала что-то успокаивающее, и в этом шепоте, в этом прикосновении, Кэти чувствовала, как оттаивает её сердце, как возвращается жизнь, которую она считала потерянной навсегда.

Богумир стоял в стороне, смотрел на них и не мешал. Он знал: сейчас не его время. Сейчас время матери и дочери. Времени, которое они потеряли, и которое нужно вернуть.

Когда Кэти подняла голову, её глаза были красными, но сухими.

— Пойдём в дом, — сказала Анна, беря её за руку. — Ты голодна. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть.

— Мне нужно поговорить с отцом, — покачала головой Кэти. — Потом. Сейчас я хочу просто побыть с вами.

Они вошли в дом. Тот самый, белый, кирпичный, который чудом уцелел во время нападения. Кэти прошла по комнатам, касаясь рукой стен, мебели, вещей, которые помнила с детства. Всё было на своих местах. Чучело медведя в углу. Ржавый мушкет Карамультук над камином. Шкаф с книгами отца. Материнское кресло у окна, откуда она любила смотреть на море.

— Ничего не изменилось, — сказала Кэти.

— Я не могла ничего менять, — ответила Анна. — Я ждала тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я думала, что если всё оставить как было, ты вернёшься. Что ты найдёшь дорогу домой.

— Я нашла, — Кэти повернулась к матери, и в её глазах, впервые за долгое время, появилось что-то тёплое. — Я нашла дорогу.

Они сели за стол, и Анна подала ужин — простой, но сытный. Рыбный суп, хлеб, травяной чай. Кэти ела молча, чувствуя, как каждый глоток возвращает её к жизни, к дому, к себе.

Богумир сидел напротив, смотрел на неё и ждал. Он знал, что разговор неизбежен. Что она расскажет ему всё, что с ней случилось. Что она попросит помощи. Или, наоборот, предложит свою. Он ждал.

Когда тарелки опустели, Кэти отодвинула чашку и посмотрела на отца.

— Я знаю, где база Л’Олонэ, — сказала она. — Я знаю, как он мыслит, как действует, чего боится. Я знаю его слабые места.

Богумир не удивился.

— Рассказывай, — сказал он.

Кэти рассказала всё. Об острове Мертвых Черепов. О флотилии, которая стояла на якоре в лагуне. Об охране, о пушках, о расписании патрулей. О дона Карлосе, который скупал награбленное. О Перейре, который держал девушек в Золотой лилии. О том, как она строилa свою сеть, как собирала информацию, как готовилась к возвращению.

— Ты стала разведчиком, — сказал Богумир, когда она закончила.

— Я стала капитаном, — поправила Кэти. — И я пришла не за спасением. Я пришла предложить помощь. Моя шхуна готова. Моя команда готова. Мы можем идти на разведку. Можем атаковать с неожиданного направления. Можем выманить врага в ловушку.

Богумир смотрел на неё, и в его глазах была гордость.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра я созову совет. Мы обсудим план. Но сегодня… сегодня ты отдыхаешь. Ты дома.

Кэти хотела возразить, но Анна положила руку на её плечо.

— Отдыхай, дочка, — сказала она. — Завтра будет новый день. А сегодня — ты с нами. Этого достаточно.

Кэти кивнула. Она встала из-за стола, подошла к окну и посмотрела на море. Морской дракон покачивался у причала, чёрный силуэт на фоне закатного неба. Её корабль. Её команда. Её жизнь.

— Я дома, — прошептала она. — Я вернулась.

И в этом шепоте, в этом вечернем свете, в этом городе, который она знала с детства, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой. Дороги, которая вела к мести. К свободе. К новой жизни, в которой она была капитаном, воином, женщиной, которая прошла через ад и вернулась.

А в порту, у причала, матросы Морского дракона смотрели на город, который стал для них новым домом, и ждали. Ждали, когда их капитан вернётся. Ждали, когда она поведёт их в новый бой. Ждали, когда начнётся новая глава их истории.

И она знала: она будет.

Глава 38. Дни в Дрогане

Утром после возвращения Кэти проснулась рано. Солнце только начинало золотить верхушки новых стен, когда она вышла из дома, накинув старый отцовский камзол вместо своего чёрного — тот был слишком заметным для того, что она задумала.

Она хотела увидеть город. Настоящий. Не тот, который показывали с причала, не тот, о котором говорили на совете. Тот, где жили люди, которые потеряли дома, семьи, надежду.

Она пошла вниз, к порту, но свернула раньше — туда, где когда-то была улица Трёх Пальм. Теперь здесь были только обгоревшие фундаменты да груды камня, которые мужчины разбирали с рассвета до темноты.

— Сюда, осторожнее, — раздался голос из-за груды обломков. — Здесь балка держится на честном слове.

Из-за поворота вышел высокий парень в прожжённой рубахе, с перевязанной рукой. Увидев Кэти, он замер. В его глазах мелькнуло узнавание — и страх.

— Сеньора Кэти, — сказал он, снимая шапку. — Я не думал, что вы…

— Что я буду здесь? — Кэти подошла к обломкам, оценивая работу. — Я хочу помочь.

— Помочь? — парень удивился. — Но вы же… вы капитан. У вас корабль, команда…

— У меня есть руки, — перебила Кэти. — И они умеют работать. Показывайте, что нужно делать.

Парень — его звали Томас, он был сыном рыбака, чья лодка сгорела в порту в первый день нападения — нерешительно указал на груду досок, которые нужно было разобрать, чтобы добраться до уцелевшего погреба соседей.

Кэти взялась за работу. Доски были тяжёлыми, пропитанными гарью и водой, но она таскала их вместе с мужчинами, не прося пощады, не жалуясь на усталость. Вскоре к ней привыкли. Кто-то подал воды, кто-то спросил, не нужно ли передохнуть, кто-то просто молча работал рядом.

— Слышали, — шептались в стороне, — сама дочь команданте завалы разбирает. Своими руками.

— А что ей, не людьми разве? Она же не из тех, кто отсиживается.

— Говорят, она капитаном стала. На Тортуге. Свою шхуну привела.

— Чёрную, слышали? Чёрные паруса.

— А что в том? Корабль как корабль. Лишь бы защитил.

Кэти слышала эти разговоры, но не вмешивалась. Она знала: слова ничего не стоят. Только дела. И она делала то, что должна.

К полудню она перешла к церкви, которую переделали в лазарет. Здесь пахло кровью, травами и дымом. На соломенных тюфяках лежали раненые — те, кого не успели вылечить за месяц, те, кто не мог работать, те, кто ждал. Ждал чуда. Ждал выздоровления. Ждал смерти.

Кэти вошла внутрь, и женщины, которые ухаживали за больными, подняли головы. Кто-то перекрестился, кто-то замер, кто-то заплакал.

— Кэти, — прошептала старая Марта, которая когда-то учила её вышивать. — Девочка моя… ты вернулась.

— Я вернулась, тётушка Марта, — Кэти подошла к ней, взяла за руку. — Как вы?

— Как видишь, — Марта указала на раненых. — Каждый день кто-то уходит. Каждый день кто-то остаётся. Мы делаем что можем.

— Я хочу помочь, — сказала Кэти. — Покажите, что нужно делать.

Она меняла повязки, поила больных, поправляла подушки. Делала это неумело, но старательно, и женщины, которые сначала смотрели на неё с опаской, постепенно привыкли. Кто-то даже улыбнулся, увидев, как дочь команданте, капитан чёрного корабля, возится с бинтами, путаясь в узлах.

— Не так, милая, — поправила её Марта, перевязывая рану солдату, который потерял руку при обороне порта. — Вот так, аккуратнее. Давление нужно, чтобы кровь остановить.

— Я научусь, — сказала Кэти.

— Научишься, — кивнула Марта. — Ты всегда была способной. Помнишь, как я учила тебя вышивать? Ты за неделю освоила то, на что у других месяцы уходили.

— Вышивать легче, чем перевязывать раны, — усмехнулась Кэти.

— Легче? — Марта покачала головой. — Нет, милая. И там, и там нужно терпение. И там, и там нужно умение. И там, и там нужно сердце.

Кэти замолчала, вспоминая те дни, когда она сидела у окна с пяльцами, а Марта ворчала, что стежки слишком мелкие, нитки не те, рисунок сложный. Казалось, что это было в другой жизни.

— Марта, — спросила она тихо, — многие… многие не верят, что я та, кем была. Говорят, я изменилась.

— Ты изменилась, — согласилась Марта, не отрываясь от работы. — Кто через такое прошёл — не может не измениться. Но сердце твоё, Кэти, оно осталось. Я вижу. Ты пришла сюда, к раненым, к старухам. Не каждая на твоём месте пришла бы.

— Я хочу помочь, — повторила Кэти.

— И помогаешь, — Марта подняла на неё глаза. — Уже помогаешь. Садись, вон тому парню перевяжи. У него рука болит, а девки наши все заняты.

Кэти села на табурет рядом с молодым матросом, который лежал с закрытыми глазами. Его лицо было бледным, губы потрескались. Она осторожно размотала старые бинты, посмотрела на рану — глубокая, воспалённая, но не гнилая.

— Будет больно, — сказала она.

Матрос открыл глаза. В них был страх.

— Ты… ты та, которую… — начал он, но Кэти перебила.

— Я та, кто сейчас перевяжет тебе руку, — сказала она. — А всё остальное не важно. Терпи.

Она работала молча, сосредоточенно, и матрос смотрел на неё, на её руки, которые были в грязи и крови, но не дрожали. Когда она закончила, он выдохнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я… я думал, вы не такая.

— Какая?

— Добрая, — матрос покраснел. — Говорят, вы стали жесткой. Что вы… что вы ведьма.

— Ведьма? — Кэти усмехнулась. — Нет, я не ведьма. Я просто выжила. И ты выживешь. Только не сдавайся.

Она встала, взяла новую повязку, перешла к следующему.

Вечером, когда солнце село и в лазарете зажгли свечи, Кэти вернулась домой. Она была грязной, уставшей, с руками, которые пахли кровью и травами.

Анна ждала её в гостиной, у камина. Она не спрашивала, где была дочь. Она знала.

— Садись, — сказала она, указывая на кресло напротив. — Я принесла тебе чай.

Кэти села, взяла чашку. Чай был горячим, с мятой — такой, какой она любила в детстве.

— Ты ходила в лазарет, — сказала Анна, не спрашивая.

— Да, — Кэти отхлебнула чай. — Там нужны руки.

— Ты могла бы отдохнуть. Ты только вернулась.

— Отдых не поможет, — Кэти посмотрела на мать. — Я не могу сидеть сложа руки, когда люди страдают. Я знаю, что такое страдать. Я знаю, как важно, чтобы кто-то был рядом.

Анна молчала, глядя на дочь. В её глазах была боль, которую она прятала весь день.

— Ты не рассказывала, — сказала она наконец. — Что с тобой было. На Тортуге.

— Не рассказывала, — согласилась Кэти.

— Расскажешь?

Кэти поставила чашку, посмотрела на огонь. Пламя плясало, бросая тени на стены, и в этом танце, в этом тепле, было что-то успокаивающее.

— Что ты хочешь знать? — спросила она.

— Всё, — Анна взяла её за руку. — Я хочу знать всё. Что они с тобой сделали. Как ты выжила. Кем ты стала.

Кэти закрыла глаза. Она не хотела рассказывать. Не хотела вспоминать. Но мать имела право знать. Имела право понять, почему её дочь вернулась другой.

— Сначала был Л’Олонэ, — начала она, и голос её был ровным, спокойным, чужим. — Он держал меня в трюме своего корабля. Три дня. Я не ела. Не пила. Считала щели в потолке, чтобы не сойти с ума.

Анна сжала её руку, но не перебила.

— Потом была Тортуга, — продолжила Кэти. — Аукцион. Меня продали в публичный дом. Перейра, хозяин, сказал, что я буду работать. Угождать клиентам.

Она открыла глаза, посмотрела на мать.

— Я не угождала, — сказала она, и в голосе её зазвенела сталь. — Я взяла ножницы и приставила к горлу первого клиента. Сказала, что убью его, если он прикоснётся ко мне. Он поверил. И рассказал другим. Скоро обо мне говорила вся Тортуга.

— Кэти, — прошептала Анна, и слёзы покатились по её щекам. — Моя девочка…

— Я не плакала, мама, — перебила Кэти. — Я не могла плакать. Если бы я заплакала, если бы показала слабость, они бы меня сломали. Я должна была быть сильной. Я должна была быть жесткой. Я должна была стать той, кого боятся.

Она замолчала, глядя на огонь.

— Я научилась играть на страхах людей, — сказала она тихо. — Я узнавала их тайны, их слабые места. Я строила сеть. Капитаны, купцы, гранды — все они приходили ко мне. Не за телом. За советом. За информацией. За тем, чтобы просто посидеть в моей комнате и почувствовать, что есть кто-то, кто сильнее их.

— И ты стала сильной, — сказала Анна.

— Я стала чудовищем, — поправила Кэти. — Я стала такой, как они. Как Л’Олонэ. Как Перейра. Как все, кто смотрит на людей как на вещи.

— Нет, — Анна покачала головой. — Ты не такая. Ты пришла в лазарет. Ты помогаешь раненым. Ты привела корабль, чтобы защитить город. Чудовище не сделало бы этого.

— Может быть, — Кэти посмотрела на мать, и в её глазах, впервые за этот разговор, появилось что-то живое. — Я не знаю, кто я теперь, мама. Я не знаю, смогу ли я быть прежней. Смогу ли я любить. Смогу ли я верить.

— А ты хочешь? — спросила Анна. — Хочешь верить?

Кэти молчала. Она не знала ответа.

На второй день подготовки Кармен, та самая испанская девушка, которую Кэти привезла с Тортуги, подошла к ней на причале. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза сияли.

— Сеньора Кэти! — она схватила её за руку. — Я нашла его! Моего Хуана! Он жив! Он служит на торговом бриге, он пришёл в Дроган вчера ночью!

Кэти смотрела на неё и чувствовала, как внутри, под слоями боли и стали, что-то оттаивает.

— Ты хочешь остаться здесь? С ним?

— Да! — Кармен всхлипнула. — Если вы позволите...

— Я не держу никого, — Кэти коснулась её плеча. — Ты свободна. Все вы свободны.

Кармен упала на колени, но Кэти подняла её.

— Не надо. Просто живи. Это лучшая благодарность.

На следующее утро Богумир ждал её на крепостной стене.

Он стоял, глядя на море, и ветер трепал его седые волосы. Рядом с ним лежала карта — та самая, на которой они вчера вечером начали отмечать позиции Л’Олонэ.

— Ты рано, — сказал он, когда Кэти поднялась на стену.

— Я хочу посмотреть, — ответила она, оглядывая укрепления. — Ты многое сделал за месяц.

— Пришлось, — Богумир повернулся к ней. — Л’Олонэ не простит нам того, что мы выжили. Он вернётся. И мы должны быть готовы.

— Он вернётся, — кивнула Кэти. — Я знаю его. Он не из тех, кто уходит навсегда. Он ждёт. Собирает силы. Наносит удар, когда его не ждут.

— Ты говорила, что знаешь его базу, — Богумир указал на карту. — Показывай.

Кэти склонилась над картой, провела пальцем по линии берега.

— Здесь, — сказала она, указывая на точку к югу от Дрогана. — Остров Мертвых Черепов. Маленький, незаметный. В лагуне стоит его флотилия — три корабля, включая Лживое золото. На берегу — укрепления. Две батареи, по четыре пушки каждая. Постоянный гарнизон — человек двадцать. Охрана меняется каждые четыре часа, но смены пересекаются. Есть окно — примерно полчаса, когда на башнях остаётся только часовой.

— Откуда ты знаешь? — спросил Богумир, и в его голосе было удивление.

— На Тортуге языки развязываются быстро, — ответила Кэти. — Если знать, чем их развязывать. У Л’Олонэ есть люди, которые пьют в портовых кабаках. Которые спят с девушками из Золотой лилии. Которые хвастаются, когда им нальют достаточно рома.

Она выпрямилась, посмотрела на отца.

— Я знаю его слабые места, папа. Я знаю, как он мыслит, как действует, чего боится. Я провела с ним три недели в трюме его корабля. Я знаю его лучше, чем кто-либо.

Богумир смотрел на неё, и в его глазах была гордость. И боль. И страх. Но больше всего — гордость.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Нам нужна разведка, — сказала Кэти. — Я пойду на Морском драконе. Мы подойдём к острову ночью, на малом ходу, без огней. Узнаем, сколько кораблей в лагуне, сколько людей на берегу. Может быть, даже высадим разведчиков.

— Это опасно, — сказал Богумир. — Если Л’Олонэ заметит…

— Если Л’Олонэ заметит, мы уйдём, — перебила Кэти. — Мой корабль быстрее его. Я знаю эти воды. Я провела там три дня, когда шла от Тортуги. У меня есть карты, которые я купила у португальского капитана.

— Ты всё продумала, — сказал Богумир, и в его голосе не было вопроса.

— Я должна была всё продумать, — ответила Кэти. — Если я ошибусь, моя команда погибнет. Мои люди доверили мне свои жизни. Я не имею права ошибаться.

Они стояли на стене, глядя на море, и молчали. Ветер дул с юга, неся запахи соли и водорослей.

— Я горжусь тобой, — сказал Богумир после долгого молчания. — Ты стала той, кого я не знаю. Но я горжусь тобой.

— Ты не боишься меня? — спросила Кэти.

— Боюсь, — признался Богумир. — Я боюсь за тебя. Я боюсь, что ты не найдёшь дороги назад. Я боюсь, что та Кэти, которую я знал, умерла навсегда.

— Она умерла, — сказала Кэти. — В трюме Л’Олонэ. Навсегда.

Богумир посмотрел на неё, и в его глазах была боль.

— Тогда кто ты? — спросил он.

— Я та, кто выжил, — ответила Кэти. — Я та, кто будет бороться. Я та, кто вернёт этому городу то, что у него отняли.

Она повернулась и пошла к лестнице, но на полпути остановилась.

— Я люблю тебя, папа, — сказала она, не оборачиваясь. — Я всегда любила. И я всегда буду любить. Даже если я не та, кем была.

Она ушла, оставив Богумира одного на стене. Он стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, как сердце, сжатое месяцами боли и страха, наконец начинает оттаивать.

А в это время, за сотни миль отсюда, на острове Мертвых Черепов, царила тишина.

Л’Олонэ сидел в своей каюте, разбирая донесения, которые за последние дни доставили ему рыбаки с Тортуги. На столе перед ним лежала карта Дрогана, испещрённая пометками, и смятый лист бумаги, который он перечитывал уже третий раз.

Рыжая девка вернулась, — гласило послание. — У неё шхуна. Чёрные паруса. Команда из бывших пиратов. Ищет тебя. В городе её называют капитаном.

Л’Олонэ отложил лист, откинулся на спинку стула. Его лицо, изрезанное шрамами, было неподвижно, только глаза — пустые, ледяные — следили за дымком от свечи, которая догорала на столе.

— Капитан, — усмехнулся он, пробуя слово на вкус. — Кто бы мог подумать.

Он встал, подошёл к окну. Внизу, в лагуне, покачивались на волнах три корабля: Лживое золото и два брига, захваченные в прошлом месяце у испанцев. На берегу дымили костры, матросы разгружали припасы, кто-то уже успел напиться и горланил песню.

— Готовьте корабли, — бросил Л’Олонэ, не оборачиваясь. Его боцман, огромный детина со шрамом через всё лицо, ждал в дверях.

— Куда идём, капитан?

— К Дрогану, — Л’Олонэ провёл пальцем по шраму на щеке. — Но не сейчас. Пусть сначала выйдут. Пусть найдут эту пустую базу, которую я для них оставил. Пусть думают, что я бежал. А когда они повернут назад… тогда мы и встретимся.

— А если она не пойдёт на базу? — спросил боцман.

— Пойдёт, — Л’Олонэ усмехнулся. — Я знаю её. Она хочет доказать, что сильнее. Она хочет показать отцу, что стала капитаном. И она придёт. Прямо туда, куда я её жду.

Он повернулся к карте, поставил жирную точку у выхода из бухты Дрогана.

— Поднимите паруса, — сказал он. — Мы выходим через час.

В полдень Богумир созвал капитанов.

В ратуше, которую отстроили заново из белого камня, собрались командиры уцелевших судов, старейшины, начальники ополчения. Их было немного — война забрала лучших. Но те, кто остался, были крепки, как старый дуб, который выдержал бурю и только глубже пустил корни.

Кэти вошла в зал последней. Она была в своём чёрном камзоле, с пистолетом на поясе, с саблей, которую когда-то носил её дед. Она шла медленно, и каждый её шаг отдавался в тишине, как удар молота.

Капитаны смотрели на неё. Кто-то с уважением, кто-то с любопытством, кто-то с сомнением. Старый капитан Золотой лани, седой моряк с повязкой на глазу, поднялся с места, когда она вошла.

— Сеньора Кэти, — сказал он, и в его голосе было уважение. — Мы слышали о вашем возвращении. Мы рады, что вы живы.

— Спасибо, капитан, — ответила Кэти, садясь на место, которое указал ей отец. — Я тоже рада, что вернулась.

— Но, — капитан Золотой лани помедлил, — мы слышали и другое. Что вы хотите вести разведку к базе Л’Олонэ. Что вы предлагаете план нападения.

— Я не предлагаю, — поправила Кэти. — Я говорю, что это необходимо. Мы не можем ждать, пока Л’Олонэ нападёт первым. Мы должны ударить сами.

— Ударить? — усмехнулся капитан Морской звезды, худой, с пронзительным взглядом. — Чем? У нас три шхуны против его флотилии. Двадцать пушек против его пятидесяти. Вы видели войну, сеньора? Вы знаете, что такое бой?

— Я знаю, что такое смерть, — ответила Кэти, и в её голосе зазвенела сталь. — Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое смотреть в глаза человеку, который хочет тебя убить. И я знаю, что слабые проигрывают. А сильные — выигрывают.

Она встала, подошла к карте, которая висела на стене.

— Л’Олонэ держит свою флотилию здесь, — она указала на точку к югу от Дрогана. — Остров Мертвых Черепов. В лагуне стоят три корабля. Лживое золото — флагман, сорок пушек. Два брига — по двадцать пушек каждый. На берегу — две батареи. Одна прикрывает вход в лагуну, вторая — восточный берег.

Капитаны переглянулись. Никто из них не знал этих деталей.

— Откуда… — начал было капитан Морской звезды, но Кэти перебила.

— У Л’Олонэ есть слабые места, — продолжила она. — Его люди пьют. Каждую ночь, после смены караула, половина гарнизона спит. Те, кто не спит, пьяны. Охрана на батареях меняется в полночь и в четыре утра. В эти промежутки есть окно — примерно полчаса, когда на башнях остаётся только часовой.

Она обвела взглядом зал.

— Если мы подойдём к острову ночью, на малом ходу, без огней, мы сможем пройти в лагуну незамеченными. Одна шхуна отвлекает батареи, две другие атакуют корабли. Если мы успеем потопить Лживое золото — Л’Олонэ потеряет флагман. Без флагмана его команда рассыплется. Пираты не воюют за идею. Они воюют за золото. А золото у него на корабле.

В зале было тихо. Капитаны смотрели на неё, и в их глазах сомнение сменялось уважением.

— Вы уверены, что это сработает? — спросил капитан Золотой лани.

— Уверена, — ответила Кэти. — Но не в том, что мы выиграем. Война — это риск. Если бы мы были уверены в победе, мы бы не были теми, кто мы есть. Мы — те, кто рискует. Те, кто борется. Те, кто не сдаётся.

Она помолчала, глядя на капитанов.

— Я не прошу вас идти за мной слепо, — сказала она. — Я прошу вас дать мне шанс. Я пойду на разведку. Я узнаю, что там сейчас, сколько кораблей, сколько людей. А когда вернусь, мы решим — бить или ждать.

Капитаны молчали. Потом капитан Золотой лани поднялся.

— Я с тобой, девочка, — сказал он, и в его голосе была решимость. — Не потому, что ты дочь команданте. Потому, что ты права. Мы не можем ждать.

— И я, — поднялся капитан Морской звезды. — Я не верил в тебя сначала. Но ты знаешь то, чего не знаем мы. Ты знаешь врага. А это дорогого стоит.

Один за другим капитаны поднимались, соглашаясь. Кэти стояла, глядя на них, и чувствовала, как в груди разливается что-то тёплое. Не надежда — надежда была всегда. Не радость — радость придёт позже. А что-то другое. То, что называют доверием.

Богумир подошёл к ней, положил руку на плечо.

— Ты сделала это, — сказал он тихо. — Ты убедила их.

— Я сказала правду, — ответила Кэти. — Это всегда убеждает лучше лжи.

Она повернулась к капитанам, и в её глазах, в этом зале, в этом городе, который она знала с детства, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой. Дороги, которая вела к мести. К свободе. К новой жизни, в которой она была капитаном, воином, женщиной, которая прошла через ад и вернулась.

— Готовьте корабли, — сказала она. — Мы выходим через два дня. На разведку. А потом — на войну.

Вечером, перед уходом, Кэти снова пришла в лазарет. Она простилась с ранеными, с Мартой, с теми, кто ждал чуда. Она не обещала, что вернётся. Не обещала, что победит. Она просто сказала:

— Я сделаю всё, что смогу. Для вас. Для города. Для Дрогана.

И когда она вышла, старая Марта перекрестила её вслед.

— Бог с тобой, девочка, — прошептала она. — Возвращайся.

В порту, у причала, ждал Морской дракон. Кэти поднялась на борт, и матросы приветствовали её молчаливыми кивками. Они знали, куда идут. Знали, что может не вернуться. Но они шли за ней. Потому что она была их капитаном. Потому что она вела их к тому, во что они верили.

— Отдать швартовы! — скомандовала Кэти, и голос её прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Полный вперёд!

Морской дракон вздрогнул, словно живой, и медленно двинулся к выходу из бухты. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и смотрела на удаляющийся берег. На новые стены, на пушки, на людей, которые махали ей вслед. На дом, где у окна стояла мать и смотрела на море.

— Я вернусь, — прошептала она. — Я обещаю.

И ветер разнёс её слова над водой, над городом, над теми, кто ждал. И те, кто слышал, поверили. Потому что Кэти Ким всегда держала слово.

Глава 39. Домой

Совет в ратуше закончился, но напряжение не спало. Капитаны разошлись готовить корабли, старейшины — собирать ополчение, а Кэти осталась в городе, чтобы провести эти два дня до выхода не в раздумьях, а в деле.

На следующее утро она снова вышла затемно, но теперь не в лазарет и не на разбор завалов. Она пошла туда, где город ещё не отстроился, где люди жили в землянках и временных хижинах, притулившихся у уцелевших стен.

Её появление заметили сразу. Кто-то выходил из дверей, крестился, глядя на чёрный камзол. Кто-то, наоборот, спешил навстречу, чтобы пожать руку, сказать спасибо, спросить о тех, кто остался на Тортуге.

— Сеньора Кэти, — старая женщина с узлом на плече остановила её у покосившегося забора. — Вы правда приведёте наших девочек? Тех, кого увезли?

— Я сделаю всё, что смогу, — ответила Кэти.

— Сделаете? — женщина заплакала. — Моя племянница… ей четырнадцать. Её увели в первый день. Я молюсь каждую ночь. Молюсь, чтобы она была жива. Молюсь, чтобы вы…

Она не договорила, уткнулась в плечо Кэти. Та стояла, не зная, что делать — обнимать или отстраниться. Вспомнила, как сама плакала в трюме Л’Олонэ, и не было никого, кто бы обнял. Обняла.

— Я верну её, — сказала она. — И всех, кто выжил.

Женщина отступила, вытерла слёзы, перекрестила Кэти. Та пошла дальше, чувствуя, как взгляды прожигают спину. Не все смотрели с надеждой. Кое-кто отводил глаза, шептался, сплёвывал через плечо.

— Ведьма, — донеслось из-за угла. — Чёрные паруса — к беде. Она не добро принесла, а проклятие.

— Тише, — осадил другой голос. — Она дочь команданте. Она выжила.

— Выжила? — первый не унимался. — Посмотри на её глаза. В них нет света. Она продала душу, чтобы вернуться. А теперь ведёт корабли в бой. Женщина. Капитан. Это ли не дьявольщина?

Кэти не обернулась. Она слышала эти голоса каждый раз, когда выходила на улицу. Они не ранили — они напоминали, кем она была и кем стала. И почему не имеет права ошибиться.

У причала, где Морской дракон стоял на якоре, её ждал Матео. Боцман сидел на бочке, перебирал снасти, но, увидев капитана, отложил работу.

— Город говорит, — сказал он, не спрашивая.

— Город всегда говорит, — ответила Кэти, вглядываясь в мачты, где матросы проверяли такелаж.

— Вам не привыкать, — Матео усмехнулся. — На Тортуге языки острее были.

— На Тортуге я могла заткнуть их взглядом, — Кэти повернулась к нему. — Здесь я не хочу. Они имеют право бояться.

— Бояться вас?

— Бояться того, что я принесла. Чёрные паруса. Чужую войну. Надежду, которой может не быть.

Матео посмотрел на неё долго, потом кивнул.

— Хороший капитан думает о команде, — сказал он. — Великий — о тех, кто ждёт на берегу. Вы стали великим капитаном, сеньора.

— Я стала той, кто не имеет права проиграть, — ответила Кэти и пошла на корабль проверять погрузку.

В полдень, когда солнце стояло в зените и тени сжались до крошечных пятен под стенами, Кэти вернулась домой. Анна ждала её на крыльце, как ждала всегда — с тех пор, как дочь вернулась. Она не спрашивала, где та была. Знала.

— Заходи, — сказала она, отступая в прохладные сени. — Я согрела обед.

Они ели молча. Анна смотрела, как дочь берёт хлеб, макает в похлёбку, не поднимая глаз. Всё в ней было чужим — и этот чёрный камзол, и пистолет на поясе, и шрамы, которые виднелись из-под рукавов. Только волосы остались прежними. Рыжие, как у неё самой.

— Кэти, — тихо сказала Анна, когда тарелки опустели. — Расскажи мне. Не про войну. Не про корабли. Про тебя.

— Что ты хочешь знать? — Кэти не подняла головы.

— Всё, что ты готова рассказать. Я хочу понять, кто теперь моя дочь.

Кэти молчала долго. Потом отодвинула миску, посмотрела на огонь в очаге.

— На Тортуге, — начала она, и голос её был ровным, как у чужого человека, — я научилась быть вещью. Чтобы выжить, я стала тем, кем меня хотели видеть. Немой. Послушной. Пустой.

Анна сжала пальцы, но не перебила.

— А потом я научилась быть страхом, — продолжила Кэти. — Я взяла ножницы и приставила к горлу человека, который хотел меня купить. Он испугался. И рассказал другим. Скоро все боялись меня. Перейра, хозяин дома, платил мне, чтобы я не смотрела на него так. Клиенты платили, чтобы просто посидеть в моей комнате и не видеть моего взгляда.

— Ты стала сильной, — прошептала Анна.

— Я стала тем, кого боятся, — поправила Кэти. — Это не одно и то же. Сильный может защитить. А тот, кого боятся, остаётся один. Всегда один.

Она замолчала, глядя в огонь.

— А теперь, — добавила она, — я не знаю, кто я. Капитан? Воин? Женщина, которая привела чёрный корабль в родной город? Или та, кто принесла с собой войну?

— Ты принесла надежду, — Анна взяла её за руку. — Ты пришла, когда мы уже не ждали. Ты выжила, когда мы уже не верили. Этого достаточно.

— Достаточно, чтобы они называли меня ведьмой? — Кэти усмехнулась. — Я слышу это каждый день.

— Пусть называют, — Анна сжала её пальцы. — Ты знаешь, кто ты. Я знаю, кто ты. Отец знает. А остальные увидят, когда ты вернёшься с победой.

Кэти посмотрела на мать, и в её ледяных глазах на миг мелькнуло что-то живое.

— Ты не боишься меня, мама?

— Я боюсь за тебя, — ответила Анна. — Я боюсь, что ты не вернёшься. Я боюсь, что ты так и не узнаешь, кем стала. Но я не боюсь тебя. Никогда не боялась.

Они сидели молча, глядя на огонь, и в этой тишине было больше, чем в любых словах.

Кэти нашла отца в ратуше. Богумир стоял у карты, разложенной на столе, и водил пальцем по изрезанной береговой линии. Рядом с ним — Уолтер, старый моряк, и двое рыбаков, которых Кэти не знала.

— Что случилось? — спросила она, входя без стука.

Богумир поднял голову. В его глазах было то, чего она не видела — тревога.

— Разведчики вернулись, — сказал он. — С острова Мертвых Черепов.

— База? — Кэти подошла к столу.

— Пуста, — ответил Уолтер, и его голос был глухим. — Мы подошли на лодках вчера ночью. В лагуне ни одного корабля. Батареи сняты, укрепления брошены. Ушли, видимо, дня три назад.

— Куда? — Кэти вгляделась в карту, словно надеясь прочесть ответ.

— Неизвестно, — Богумир разжал кулак. — Могли пойти на Тортугу, могли к Ямайке, могли… — он замолчал, не договорив.

— Могли сюда, — закончила Кэти. — К Дрогану.

В комнате стало тихо. Рыбаки переглянулись, Уолтер опустил голову.

— Если он идёт сюда, — сказал Богумир, — у нас есть день, может быть, два. Наши корабли не готовы к бою в открытом море.

— А если он не идёт? — спросила Кэти. — Если он ждёт нас? Заманивает в пустую базу, а сам ударит со спины?

— Тогда Морской дракон не должен идти к острову, — Богумир посмотрел на неё. — Вместо разведки базы — поиск флотилии.

— Я знаю, — кивнула Кэти. — Мы выйдем на рассвете, пойдём не на юг, а на восток. Если он идёт к Дрогану, мы встретим его раньше, чем он увидит берег.

— Это опасно, — сказал Уолтер. — В открытом море вы будете одни. Флотилия Л’Олонэ — три корабля против одного.

— Я не буду одна, — Кэти повернулась к отцу. — У нас есть три шхуны. Если мы выйдем вместе, сможем прикрыть друг друга.

— Три шхуны против трёх его кораблей, — Богумир покачал головой. — Лживое золото сильнее нас всех вместе взятых.

— Но мы быстрее, — возразила Кэти. — И мы знаем эти воды. А он — нет. Если мы встретим его в проливе у южных скал, он не сможет развернуть свою артиллерию.

Она подошла к карте, провела пальцем по узкому проходу между рифами.

— Здесь. Если мы заманим его сюда, Лживое золото сядет на мель. А два брига не смогут развернуться из-за узости. Мы сможем атаковать по одному.

Богумир смотрел на неё, и в его глазах была гордость. И боль. И страх.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — ответила Кэти. — Но другого плана у нас нет.

А в это время, в десятке миль от Дрогана, Морская дева стояла на якоре в маленькой бухте, скрытой скалами.

Алекс уже три часа не отходил от фальшборта, вглядываясь в береговую линию. Он чувствовал, что город где-то там, за мысом, но не мог заставить себя идти дальше. Не мог предстать перед Богумиром с пустыми руками.

— Капитан, — Астер поднялся на палубу, держа в руках подзорную трубу. — Рыбацкая лодка идёт к нам. Похоже, из Дрогана.

— Дайте им подойти, — приказал Алекс, и его сердце забилось быстрее.

Лодка причалила. На борту было двое стариков и мальчишка. Они смотрели на Морскую деву с опаской, но, заметив английский флаг, немного успокоились.

— Вы из Дрогана? — спросил Алекс, перегнувшись через борт.

— Из Дрогана, — ответил старший, седой рыбак с обветренным лицом. — А вы, видать, не здешний?

— Я был здесь раньше, — Алекс помедлил, боясь задать главный вопрос. — Я ищу… я ищу Кэти Ким. Дочь команданте.

Старики переглянулись. Мальчишка, который до этого молчал, вдруг выпалил:

— Сеньора Кэти вернулась! Она привела чёрный корабль! Она теперь капитан! Все говорят, она прошла через ад и стала сильной.

— Вернулась? — Алекс схватился за ванты. — Она… она здесь?

— Была здесь, — покачал головой рыбак. — Но вчера вышла в море. С ней три шхуны. Говорят, идёт искать Л’Олонэ. Сама поведёт флот, слышь. Женщина-капитан, кто бы мог подумать.

Алекс замер. Кэти вернулась. Стала капитаном. И уже ушла в море.

— Куда? — спросил он. — Куда она пошла?

— Кто ж знает, — рыбак развёл руками. — Говорят, база Л’Олонэ пуста. Или он сам идёт сюда, или она ищет его на юге. Но одно ясно — война началась.

Астер подошёл к Алексу, положил руку на плечо.

— Капитан, если мы пойдём в Дроган, нас примут за врагов. Богумир не простил вас. И Кэти…

— Я знаю, — перебил Алекс. — Но я не пойду в Дроган. Я пойду за ней.

Он повернулся к рыбаку, кинул ему кошель с монетами.

— Спасибо за весть. Скажите команданте… скажите, что Морская дева идёт следом. Что мы будем там, когда понадобится.

Старик поймал кошель, кивнул.

— Передам, капитан. А вы берегите себя. И её берегите. Она — наша надежда.

Лодка отчалила. Алекс стоял на палубе, глядя на юг, туда, где ушёл Морской дракон.

— Полный вперёд, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Мы идём за ней.

— А если она не захочет нас видеть? — спросил Астер.

— Не захочет, — Алекс усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи. — Но она может нуждаться в помощи. Я буду там. Даже если она прикажет стрелять.

Морская дева развернулась, паруса наполнились ветром, и корабль двинулся на юг, туда, где на горизонте уже ничего не было, кроме воды.

Они вышли на стену, когда солнце уже клонилось к закату. Внизу, в порту, заканчивали погрузку. Матросы тащили ящики с порохом, ядра, бочонки с пресной водой. Женщины несли хлеб, вяленую рыбу, сухари. Дети, которые ещё недавно плакали по ночам, теперь бегали между взрослыми, подавая снаряжение, затягивая узлы, готовясь к бою.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал Богумир, глядя на суету внизу. — Я не хотел, чтобы это стало твоей войной.

— Это моя война, папа, — ответила Кэти. — С того дня, как он взял меня на свой корабль.

— Ты могла остаться. После того, как вернулась. Могла взять свою шхуну и уйти. В другие моря, в другие города. Никто бы не осудил.

— Я бы осудила, — Кэти повернулась к нему. — Я не та, кто бежит. Я та, кто возвращается.

Богумир смотрел на неё, и в его глазах было столько боли, столько любви, столько гордости, что у неё сжалось сердце.

— Команданте, — сказал он, и в голосе его зазвучала официальная нота, — я назначаю вас главой разведки флота Дрогана. Ваша задача — обнаружить флотилию Л’Олонэ и привести её к месту битвы.

Он протянул ей саблю — ту самую, которую когда-то носил её дед, которую она видела над камином в детстве.

— Это оружие прошло три войны, — сказал Богумир. — Пусть оно принесёт нам четвёртую победу.

Кэти взяла саблю. Лезвие было тяжёлым, холодным, и в этом холоде она чувствовала силу, которая передавалась от предков, от тех, кто защищал Дроган задолго до неё.

— Я вернусь, — сказала она. — И я приведу его.

— Я знаю, — ответил Богумир. — Потому что ты — моя дочь.

Ночью Кэти не спала. Она стояла на причале, глядя, как Морской дракон покачивается на волнах, и проверяла всё — от крепления пушек до запасов пресной воды. Матео ходил рядом, отдавал распоряжения, сверял списки.

— Пятнадцать человек, — доложил он. — Все проверены, все готовы. Пороха и ядер хватит на два часа боя. Если затянется — будем брать на абордаж.

— Не затянется, — ответила Кэти. — Мы не будем воевать с ним в открытом море. Мы приведём его в пролив, и там он сядет на мель. А остальное доделают пушки.

— А если не сядет? — спросил Матео.

— Сядет, — Кэти посмотрела на карту, которую держала в руках. — Я знаю этот пролив. Я провела там три дня, когда шла от Тортуги. Если он пойдёт за нами, он не успеет повернуть.

Она замолчала, глядя на тёмную воду.

— А если он не пойдёт? — тихо спросил боцман.

— Тогда мы найдём другой способ, — ответила Кэти. — У нас есть один день, чтобы переиграть его. Этого достаточно.

На рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки стен, Кэти стояла на причале. Матросы Морского дракона уже были на борту, паруса подняты, якорь готов к подъёму.

Она посмотрела на город. На новые стены, на пушки, на людей, которые высыпали на причал, чтобы проводить её. На отца, который стоял впереди всех, с непокрытой головой, с глазами, полными надежды и боли. На мать, которая держалась чуть позади, вцепившись в перила, и не плакала.

— Я вернусь, — прошептала Кэти, и ветер унёс её слова в море.

Она шагнула на трап, и в этот момент из толпы выбежала девочка — та самая, племянница женщины, что плакала вчера у забора. Она бросилась к Кэти, схватила её за руку.

— Вы приведёте её? — спросила девочка, и в её глазах был тот же страх, что у Кэти много недель назад в трюме Л’Олонэ. — Мою сестру? Она обещала, что вернётся. Она всегда держит слово.

Кэти опустилась перед ней на корточки, посмотрела в глаза.

— Я приведу её, — сказала она. — И всех, кто выжил. Я обещаю.

Девочка кивнула, разжала пальцы и отступила. Кэти поднялась на борт.

— Отдать швартовы! — скомандовала она, и голос её прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Полный вперёд!

Морской дракон вздрогнул, словно живой, и двинулся к выходу из бухты. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и смотрела на удаляющийся берег. На новые стены, на пушки, на людей, которые махали ей вслед. На дом, где у окна стояла мать и смотрела на море.

— Я вернусь, — прошептала она. — Я обещаю.

И ветер разнёс её слова над водой, над городом, над теми, кто ждал. И те, кто слышал, поверили. Потому что Кэти Ким всегда держала слово.

Капитаны Дрогана собрались в ресторане, который чудом уцелел после пожара. За длинным столом, уставленным кружками с ромом, сидели пятеро: старый капитан Золотой лани, капитан Морской звезды, капитан Северной звезды и двое рыбаков, командовавших мелкими шхунами.

— Она сошла с ума, — сказал капитан Северной звезды, толстый, краснолицый мужчина с маслеными глазками. — Женщина поведёт флот? Да её же в первом же бою убьют. Или хуже — изнасилуют. Опять.

— Заткнись, — рыкнул капитан Золотой лани.

— А что? Все знают, что с ней делали на Тортуге. Шлюха Л'Олонэ — вот кто она.

Никто не заметил в темном углу столик. За ним сидел старый моряк Матео, боцман Кэти. Его лицо, изрезанное шрамами, было бледным от ярости. Он был на взводе, поднялся, на ноги, и устремился к наглецу.

— Ты, — он шагнул к капитану Северной звезды, схватил его за шиворот и приподнял над лавкой. — Повтори, что сказал.

— Пусти! — тот забрыкался, но Матео держал крепко.

— Я видел, как она вела корабль сквозь шторм, когда такие, как ты, молились в трюме. Я видел, как она вышла к пиратам без оружия и заставила их отступить. Она прошла через ад и вернулась. А ты — ты всего лишь пьяный трус, который боится, что женщина окажется сильнее.

Он швырнул капитана на пол.

— Ещё раз услышу такое — выбью зубы. Даже если Богумир прикажет повесить.

Матео вышел, хлопнув дверью. В таверне повисла тишина.

Капитан Золотой лани поднял кружку.

— За капитана Ким, — сказал он. — И за того, кто посмеет повторить эту чушь в моём присутствии.

Капитаны нехотя подняли кружки. Только капитан Северной звезды молчал, потирая ушибленное горло.

На следующее утро, когда Кэти проверяла пушки на Морском драконе, к ней подошёл старый капитан. Он опирался на трость, но глаза смотрели цепко, по-молодому.

— Слышал, вчера мой боцман устроил разнос в таверне, — сказала Кэти, не отрываясь от работы.

— Слышал. И правильно сделал, — старик присел на ящик. — Но я пришёл не за этим. Ты знаешь, что доверие не покупают?

— Знаю. Его завоёвывают.

— Нет, — он покачал головой. — Его берут. Как абордаж. Быстро, дерзко, без колебаний. Ты уже сделала это с командой. Теперь сделай с нами.

— И как же?

— На совете. Не проси — требуй. Покажи, что ты не девочка, которая ищет защиты. Покажи, что ты капитан.

Кэти посмотрела на него. В его глазах, выцветших, но острых, она увидела не насмешку — проверку.

— Спасибо, капитан, — сказала она. — Я запомню.

Он усмехнулся, встал и пошёл прочь, опираясь на трость.

Глава 40. Совет – голоса

Ратуша Дрогана никогда не видела такого собрания.

В зале, который ещё пах свежей древесиной и известкой, собрались все, кто имел голос в городе: капитаны уцелевших кораблей, старейшины рыбацких кварталов, командиры ополчения, даже старый кок из ресторана «На крючке», который в день нападения отбивал абордаж сковородой, пока не рухнула крыша. Свечи в тяжёлых подсвечниках мерцали, отбрасывая тени на лица, и эти тени делали людей старше, суровее, чужими.

Кэти сидела справа от отца, на месте, которое когда-то принадлежало капитанам флотилии. Её чёрный камзол, сшитый на Тортуге из испанского бархата, выделялся среди грубых рубах и поношенных мундиров. На поясе — сабля деда, подаренная отцом перед выходом. Рыжие волосы, собранные в тугой пучок, открывали лицо — бледное, спокойное, непроницаемое. Лицо, которое на Тортуге называли лицом смерти. Лицо, которое её люди научились уважать. А здесь — бояться.

Богумир открыл совет, как всегда — без лишних слов.

— Л'Олонэ ушёл с острова Мертвых Черепов. База пуста. Куда он направился — неизвестно. Но мы знаем одно: он вернётся. Такие, как он, не уходят навсегда.

— А может, испугался? — подал голос кто-то из задних рядов. — Слышал, его дела на Тортуге пошатнулись. Говорят, дон Карлос больше не берёт его товар.

— Дон Карлос берёт любой товар, — резко ответил Уолтер, старый моряк с повязкой на глазу. — Если цена устраивает. А Л'Олонэ не из тех, кто торгуется. Он берёт то, что хочет. И убивает тех, кто встаёт на пути.

— Тогда что мы здесь обсуждаем? — капитан Морской звезды, худой, с пронзительными глазами, подался вперёд. — Если он идёт сюда, надо готовиться к обороне. Укреплять стены, ставить пушки на башнях, рыть траншеи на подступах к городу.

— Этого мало, — раздался голос с другого конца стола.

Капитан Золотой лани, седой, с лицом, изрезанным шрамами, поднялся. Он был стар, но в его глазах всё ещё горел огонь, который не погасили ни годы, ни потерянный в бою глаз.

— Мы не можем сидеть за стенами и ждать, пока он придёт. Л'Олонэ — не дурак. Он не полезет на рожон, если увидит, что мы готовы. Он найдёт способ выманить нас. Или переждёт. Или ударит там, где мы не ждём.

— Что ты предлагаешь? — спросил Богумир.

— Ударить первыми, — капитан Золотой лани обвел взглядом собравшихся. — Найти его и потопить, пока он не собрал все силы.

— Утопия, — фыркнул капитан Морской звезды. — У нас три шхуны. У него — флотилия. «Лживое золото» — сорок пушек против наших двадцати. Мы не выйдем из того боя живыми.

— Мы выйдем, если ударим умно, — возразил седой капитан. — Не в лоб, а с неожиданной стороны. Ночью. В туман. Или в проливе, где он не сможет развернуть свои пушки.

— А кто поведёт? — спросил кто-то из рыбаков. — У нас нет капитана, который знает эти воды так, как надо. Богумир стар, Уолтер слеп на один глаз, а остальные...

Он замолчал, покосившись на Кэти. Не договорил. Но все поняли.

Напряжение повисло в воздухе, как туман перед штормом.

Кэти не шелохнулась. Она сидела с прямой спиной, глядя перед собой, и ждала. Она знала, что этот момент настанет. Знала, что ей придётся доказывать не то, что она может вести корабли, а то, что она имеет право сидеть за этим столом.

— У нас есть капитан, — сказал Богумир, и голос его зазвенел сталью. — Моя дочь прошла через ад и вернулась. Она привела корабль, который сейчас стоит в нашем порту. Она знает базу Л'Олонэ, знает его людей, знает, как он мыслит. Если кто-то и может найти его и привести к месту битвы, то это она.

В зале зашумели. Кто-то согласно закивал, кто-то покачал головой, кто-то, не скрываясь, усмехнулся.

— Капитан? — голос был насмешливым. Капитан Северной звезды, коренастый, с обветренным лицом, которого Кэти помнила ещё с детства, поднялся. Он командовал рыбацкой флотилией, которая чудом уцелела в день нападения, и считал себя вправе говорить громче других. — Капитан — девчонка, которая полгода назад танцевала польку на площади? Капитан — та, что позволила увести себя на корабль, как овцу на бойню?

Кэти почувствовала, как внутри, там, где жил страх, что-то закипает. Но она не двинулась. Не подала виду.

— Капитан — та, что выжила в трюме Л'Олонэ, — спокойно сказал Богумир. — Та, что на Тортуге заставила самого Перейру ползать на коленях. Та, что привела корабль в Дроган, когда никто не верил, что она вернётся.

— Привела корабль? — капитан Северной звезды встал. — Привела чёрный корабль с командой бывших пиратов. А вы знаете, что говорят в порту? Что она продала душу дьяволу, чтобы выжить. Что на ней проклятие. Что её корабль приносит беду.

— А вы верите в сказки, капитан? — голос Кэти прозвучал в тишине, как лезвие, разрезающее ткань.

Все обернулись к ней. Она медленно поднялась, и в этом движении, в этом спокойном, ледяном взгляде было что-то, что заставило самых громких шептунов замолчать.

— Вы говорите о проклятии, — продолжила она, обводя взглядом собравшихся. — Но разве не проклятие было на этом городе, когда Л'Олонэ сжёг его дотла? Разве не проклятие было на ваших жёнах, когда они хоронили мужей? Разве не проклятие было на детях, которые остались без отцов?

Она шагнула к столу, и капитан Северной звезды, сам не понимая почему, отступил на шаг.

— Я была в трюме Л'Олонэ. Я видела, как он пытает людей. Я слышала, как они кричат. Я чувствовала, как он... — она замолкла, сжала кулаки, но взяла себя в руки. — Я выжила. Не потому, что продала душу. Потому что я сильнее. Потому что я знала, что должна вернуться. Потому что я знала, что этот город ждёт меня.

Она повернулась к карте, которая висела на стене, и провела по ней пальцем.

— Остров Мертвых Черепов, — сказала она, и голос её зазвенел. — Лагуна. Вход с юга, узкий, между двумя рифами. Здесь, — она указала точку, — стояла батарея. Четыре пушки, прикрывающие вход. Здесь, — палец скользнул дальше, — ещё две батареи на берегу. Они прикрывали восточный проход, который ведёт в открытое море. Люди Л'Олонэ менялись каждые четыре часа. В полночь и в четыре утра охрана спала. Было окно — полчаса, когда на башнях оставался только часовой.

Капитаны замерли. Никто из них не знал этих деталей. Никто не знал, что Л'Олонэ можно было застать врасплох.

— Я знаю его слабые места, — Кэти обвела взглядом зал. — Я знаю, что он боится темноты. Что он не спит ночью, потому что ему снятся кошмары. Что он никогда не оставляет свою каюту без охраны, потому что однажды один из его людей попытался его убить. Я знаю, что его команда ненавидит его, но боится больше, чем нас. И что если мы ударим достаточно сильно, они побегут.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Вот план, — продолжила она, и голос её зазвенел, как тетива натянутого лука. — Мы выходим тремя шхунами. Моя — «Морской дракон» — идёт в разведку. Я знаю воды, я знаю, где искать. Если найду флотилию Л'Олонэ, приведу её к проливу у южных скал. Там, где рифы и течение, он не сможет развернуть свои пушки. Две другие шхуны будут ждать в засаде. Когда «Лживое золото» войдёт в пролив, мы ударим с двух сторон. Одна шхуна — по парусам, чтобы лишить его хода. Вторая — по корме, где у него самые слабые орудия. «Морской дракон» прикроет выход, чтобы он не смог отступить.

— Если всё пойдёт по плану, мы потопим его флагман за час. Без флагмана его команда рассыплется. Пираты не воюют за идею. Они воюют за золото. А золото у него на корабле.

Капитан Северной звезды, оправившись от первого шока, снова подал голос:

— Это всё слова. Слова ничего не стоят. Ты была на Тортуге, в публичном доме. Ты торговала собой. Как мы можем доверить тебе наши жизни?

Кэти медленно повернулась к нему. В её глазах не было гнева — только холод.

— Вы правы, капитан. Я была в публичном доме. Я была рабыней. Меня продавали на аукционе, как скот. Меня насиловали. Меня пытались сломать.

Она шагнула к нему, и он отступил. Его лицо, обветренное, загорелое, побледнело.

— Но я выжила. Я выжила и стала сильнее. Я заставила Перейру, хозяина Золотой лилии, платить мне за то, чтобы я не смотрела на него. Я заставила клиентов умолять о встрече со мной. Я построила сеть, которая знает все тайны Тортуги. Я привела корабль в Дроган, когда никто не верил, что я вернусь.

Она остановилась в шаге от него.

— И если вы думаете, капитан, что ваши слова могут меня оскорбить, вы ошибаетесь. Я прошла через такое, что ваши оскорбления для меня — детский лепет. Я здесь не для того, чтобы доказывать, что я достойна. Я здесь для того, чтобы спасти этот город. И если вы не хотите идти за мной — не идите. Но не мешайте тем, кто готов сражаться.

Капитан Северной звезды смотрел на неё, и в его глазах, в этих старых, усталых глазах, появилось что-то новое. Страх. И уважение.

— Ты... ты правда думаешь, что сможешь победить его?

— Я знаю, что смогу. Не одна. Со всеми, кто готов идти за мной.

Она сделала паузу и добавила жёстче, с вызовом:

— Или ты хочешь проверить, чей корабль быстрее? Выйдем в море на рассвете. Если ты обгонишь «Морского дракона» — я уступлю командование. Если нет — заткнёшься и будешь делать, что скажу.

В зале зашумели. Капитан Северной звезды побледнел, но не нашёл, что ответить.

— Я пойду, — сказал капитан Золотой лани, поднимаясь. — Не потому, что верю в план. Потому, что верю в неё.

— Я пойду, — сказал капитан Морской звезды. — Потому что другого выхода нет.

Один за другим капитаны поднимались, соглашаясь. Даже капитан Северной звезды кивнул, хотя и не сказал ни слова.

Кэти повернулась к карте.

— Готовьте корабли. Выходим через два дня. На разведку. А потом — на войну.

Совет закончился, но напряжение не спало. Капитаны расходились, обсуждая план, споря, сомневаясь, но уже зная, что пути назад нет.

Кэти стояла у карты, глядя на изрезанную береговую линию, на точки, которыми она отметила базу Л'Олонэ, на стрелки, обозначавшие направление удара. Она чувствовала, как за спиной кто-то стоит, и не оборачивалась.

— Ты не сказала им всего, — раздался голос отца.

— Я сказала достаточно.

— Ты не сказала, что Л'Олонэ может ждать нас. Что база пуста, потому что он уже идёт сюда.

— Это только предположение.

— Это знание, — Богумир подошёл к ней, встал рядом. — Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Ты знаешь, что он не бежит. Он заманивает.

— Может быть. — Кэти повернулась к отцу. — Но другого плана у нас нет. Если он идёт сюда, мы встретим его в проливе. Если ждёт нас — мы найдём его там, где он нас ждёт. В любом случае, мы должны выйти в море.

— И если ты ошибешься?

— Я не ошибусь. Я не имею права ошибаться.

Она вышла из ратуши, и ночной ветер ударил в лицо, принося запах моря и соли. Где-то в порту мерцали огни, матросы готовили корабли к выходу, и в этом движении, в этом шуме, в этом городе, который она знала с детства, было что-то, что говорило о жизни. О борьбе. О надежде.

Она пошла к причалу, где покачивался на волнах «Морской дракон», и впервые за долгое время почувствовала, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то новое.

Не ненависть.

Не месть.

Вера.

Вера в то, что она сможет. Что они смогут. Что этот город, который она любила, выстоит.

И горе тем, кто встанет на её пути.

Остров Мертвых Черепов. Каюта Л'Олонэ. Пират сидел за столом, разбирая донесения. Перед ним лежала карта Дрогана, испещрённая пометками, и смятый лист бумаги, который он перечитывал уже третий раз.

«Флот Дрогана вышел в море. Женщина-капитан ведёт четыре корабля. Ищет вас», — гласило послание.

Л'Олонэ усмехнулся. Провёл пальцем по шраму на щеке.

— Пусть идут, — прошептал он. — Я оставил для них сюрприз.

Он подошёл к карте, поставил жирный крест у входа в бухту.

— Поднимите паруса. Мы выходим через час.

Боцман, огромный детина со шрамом через всё лицо, кивнул и вышел.

Л'Олонэ остался один. Он достал из ящика стола медальон — серебряный, с якорем и дельфином. Медальон матери.

— Скоро, — прошептал он, сжимая его в кулаке. — Скоро я закончу то, что начал.

Глава 41. Подготовка к рейду

Утро после совета встретило Дроган густым туманом, который стелился над бухтой, окутывая корабли, причалы и дома на холме. Кэти стояла на причале, вглядываясь в молочную пелену, и чувствовала, как внутри нарастает то самое холодное спокойствие, которое спасло ей жизнь на Тортуге. Сегодня был первый день подготовки. И от того, как пройдут эти два дня, зависело всё.

На Морском драконе уже кипела работа.

Матео, боцман, командовал погрузкой, и его голос, хриплый, прокуренный, разносился над причалом, как крик чайки.

— Ящики с порохом — в трюм, к килю! Чтобы ни одна искра не пробилась! Ядра — в пушечный отсек, по бортам, чтобы под рукой были! Живо, живо, черти б вас побрали!

Матросы, бывшие пираты, контрабандисты, беглые каторжники, работали споро, без лишних слов. Они знали, что выходит в море, и знали, что может не вернуться. Но они шли за ней. Потому что она была их капитаном. Потому что она вывела их с Тортуги. Потому что она вела их к тому, во что они начинали верить.

— Капитан, — Мигель, черноволосый матрос с серьгой в ухе, подбежал к ней, протягивая список. — Проверьте. Порох — двадцать бочек. Ядра — шестьдесят штук. Картечь — на два залпа. Пресная вода — на десять дней. Сухари, солонина, вяленая рыба. Этого хватит, если...

— Если мы не задержимся, — закончила Кэти, пробегая глазами по списку. — Хватит. Добавьте ещё бочку рома. Людям нужно будет согреться после боя.

— Ром? — Мигель удивился. — Капитан, вы же сами говорили...

— Я говорю, что после боя мы должны быть готовы ко всему, — перебила Кэти. — В том числе и к тому, что придется ждать попутного ветра. Или отбиваться от акул. Ром согревает и поднимает дух. Добавьте.

Мигель кивнул и побежал выполнять приказ. Кэти поднялась на борт, прошла в пушечный отсек. Десять пушек — по пять на борт. Чугунные, тяжелые, с выгравированными именами: Морской дракон, Буря, Месть. Она провела рукой по холодному металлу, чувствуя, как под пальцами пульсирует сила.

— Проверьте замки, — сказала она канониру, старому моряку с седой бородой. — Каждую. Если хоть одна даст осечку, я лично вышвырну вас за борт.

— Не дадут, капитан, — канонир усмехнулся, обнажив беззубый рот. — Я их сам ковал. Они и моего деда помнят.

— Надеюсь, они помнят и то, как стрелять, — Кэти двинулась дальше, к корме, где крепились абордажные крюки и сети.

Она проверяла всё сама. Каждый канат, каждый блок, каждую доску. Она знала этот корабль так, как знала щели в потолке трюма Л'Олонэ. До последнего гвоздя. До последней скрипящей половицы. Потому что от этого зависели жизни. Её жизни. Жизни её команды. Жизни города.

Когда солнце поднялось выше и туман начал рассеиваться, Кэти спустилась на берег. Её ждали.

Изабелла, Кармен, Летисия, Беатрис — те, кого она вытащила с Тортуги, кого обещала привести домой. Они стояли на причале, сжимая в руках узелки со скудным скарбом, и смотрели на неё с надеждой и страхом.

— Вы не поплывёте, — сказала Кэти, подходя к ним. — Не в этот раз. Здесь вы нужнее. В лазарете, на кухне, в порту. Я вернусь за вами, когда всё закончится.

— Я хочу плыть с вами, — сказала Изабелла, и в её голосе зазвенела сталь. — Я не боюсь. Я хочу сражаться.

— Ты не боишься? — Кэти посмотрела ей в глаза. — Ты видела, что делает Л'Олонэ с теми, кто встаёт на его пути. Ты слышала, как кричат его жертвы. Ты знаешь, что может случиться.

— Знаю, — Изабелла выпрямилась. — И всё равно хочу. Я не хочу больше прятаться. Я не хочу больше ждать. Я хочу быть полезной.

Кэти смотрела на неё, и в её ледяных глазах впервые за долгое время появилось что-то тёплое.

— Хорошо, — сказала она. — Ты поплывёшь. Но сначала ты должна научиться защищать себя.

Она повела их вверх, к старому амбару, который когда-то служил складом для рыбацких сетей. Теперь здесь было пусто, только пахло солью и высохшей травой.

— Я научу вас владеть оружием, — сказала Кэти, открывая дверь. — Не для того, чтобы вы стали убийцами. Для того, чтобы вы могли защитить себя. И тех, кто рядом.

В амбаре уже ждали. Семь девушек, которых она отобрала сама. Те, кто не сломался на Тортуге. Те, кто сохранил волю к жизни. Те, кто хотел бороться.

— Я научу вас тому, чему научилась сама, — сказала Кэти, проходя между ними. — Тому, что на Тортуге называли сталью внутри. Тому, что спасло мне жизнь.

Она вытащила саблю деда, и лезвие блеснуло в лучах солнца, пробивающихся сквозь щели в стенах.

— Первое, что вы должны запомнить: оружие — это не просто металл. Это продолжение вашей руки. Вашей воли. Вашей души. Если вы боитесь оружия, оно будет вас убивать. Если вы уважаете его, оно будет вас защищать.

Она подошла к Изабелле, протянула ей саблю.

— Возьми.

Изабелла взяла. Её руки дрожали, но она держала. Кэти видела, как её глаза, испуганные, но решительные, смотрят на лезвие, как она пытается унять дрожь.

— Не сжимай так сильно, — сказала Кэти, поправляя её пальцы. — Крепко, но не мертво. Оружие любит свободу. Если ты будешь сжимать его, как утопающий соломинку, оно выскользнет. Или сломает тебе руку.

Она отошла, взяла другую саблю, старую, зазубренную, которую нашла в арсенале.

— А теперь — боевая стойка. Ноги на ширине плеч. Вес на переднюю ногу. Саблю — вперёд, не выше плеча. Лезвие — к противнику.

Они учились до полудня. Кэти была строгим учителем — она не делала скидок на то, что они были женщинами, что прошли через ад, что боялись. Она учила их тому, что знала сама. Тому, чему научилась в трюме Л'Олонэ, в Золотой лилии, на палубе Морского дракона.

— Удар сверху — самый сильный, — говорила она, показывая движение. — Но и самый предсказуемый. Если ты ударишь сверху и промахнёшься, противник войдёт в твою защиту и убьёт тебя. Поэтому сначала — защита. Блок. И только потом — удар.

Девушки учились. Медленно, неумело, но учились. Кэти видела, как в их глазах, в этих испуганных, усталых глазах, появляется что-то новое. Не надежда — надежда была всегда. Не страх — страх они знали слишком хорошо. Уверенность

В полдень, когда солнце стояло в зените, Кэти объявила перерыв. Девушки опустились на солому, тяжело дыша, вытирая пот с лиц.

— Вы будете тренироваться каждый день, — сказала Кэти. — Пока я в море, вы будете учиться. Когда я вернусь, я проверю, чему вы научились.

— А если вы не вернётесь? — спросила Летисия, самая младшая, и её голос дрогнул.

— Вернусь, — Кэти посмотрела на неё. — Я всегда возвращаюсь.

Она вышла из амбара и направилась к порту, где ждал Морской дракон. Но на полпути её остановил голос.

— Сеньора Кэти!

Она обернулась. К ней бежала женщина, которую она видела вчера у забора. Та, у которой пропала племянница.

— Сеньора, — женщина остановилась, тяжело дыша. — Я слышала, вы учите девушек. Я... я тоже хочу научиться.

Кэти смотрела на неё. Женщина была не молодой, лет сорока, с руками, огрубевшими от работы, с лицом, изрезанным морщинами и горем.

— Зачем вам это? — спросила Кэти.

— Моя племянница, — женщина сжала кулаки. — Её увели в первый день. Я не знаю, жива она или нет. Но если я встречу того, кто её взял, я хочу быть готовой. Я хочу заставить их заплатить.

Кэти молчала. Она смотрела на женщину, на её руки, которые дрожали, но были сжаты в кулаки, на её глаза, в которых горела ненависть, и видела себя. Такой, какой была в трюме Л'Олонэ. Такой, какой была, когда впервые взяла ножницы.

— Приходите завтра, — сказала она. — В амбар. В шесть утра. И приведите тех, кто хочет. Не только женщин. Всех, кто готов защищать свой дом.

Женщина кивнула и ушла. Кэти смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри, под слоями боли и страха, просыпается что-то, что она считала потерянным.

Надежда.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, окрашивая море в багряные и золотые тона, Кэти вернулась домой.

Анна ждала её на крыльце, как ждала всегда — с тех пор, как дочь вернулась. Она не спрашивала, где та была. Знала.

— Заходи, — сказала она, отступая в сени. — Я согрела ужин

Они ели молча. Анна смотрела, как дочь берёт хлеб, макает в похлёбку, не поднимая глаз. Всё в ней было чужим — и этот чёрный камзол, и пистолет на поясе, и шрамы, которые виднелись из-под рукавов. Только волосы остались прежними. Рыжими, как у неё самой.

— Завтра ты уходишь, — сказала Анна, когда тарелки опустели.

— Завтра, — кивнула Кэти.

— Я хочу, чтобы ты взяла это.

Анна встала, подошла к сундуку, который стоял в углу. Открыла, достала что-то, завёрнутое в ткань. Вернулась к столу, развернула.

Кэти увидела саблю. Не ту, что подарил отец перед советом. Другую. Старую, с потемневшей рукоятью, с лезвием, на котором ещё виднелись следы крови. Саблю, которую она видела над камином в детстве. Саблю, которую носила её бабка.

— Это оружие прошло три войны, — сказала Анна. — Его носила моя мать. Женщина, которая защищала Дроган, когда англичане пытались захватить город. Она умерла в бою, но город выстоял.

Она протянула саблю Кэти.

— Я берегла её для тебя. Знала, что придёт время. Что ты возьмёшь её в руки и пойдёшь защищать то, что любишь.

Кэти взяла саблю. Лезвие было тяжёлым, холодным, и в этом холоде она чувствовала силу, которая передавалась от предков, от тех, кто защищал Дроган задолго до неё.

— Я не заслужила её, — сказала она, не поднимая глаз.

— Заслужила, — Анна взяла её за подбородок, заставила посмотреть на себя. — Ты прошла через ад и вернулась. Ты стала сильной. Ты стала капитаном. Ты заслужила это оружие больше, чем кто-либо.

Она отпустила дочь, отошла к окну.

— Твоя бабка была похожа на тебя, — сказала она, глядя на море. — Такая же упрямая. Такая же гордая. Такая же... живучая. Её хотели сломать. Не смогли. Она построила этот дом. Вырастила меня. И умерла с оружием в руках, защищая то, что любила.

Она повернулась к Кэти.

— Я не хочу, чтобы ты умерла. Я хочу, чтобы ты вернулась. Живой. Целой. Но если тебе придётся выбирать между жизнью и долгом... я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Всегда гордилась. И всегда буду.

Кэти смотрела на мать, и в её ледяных глазах, впервые за долгое время, появились слёзы.

— Я вернусь, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я обещаю.

— Я знаю, — Анна обняла её. — Ты всегда держишь слово.

Они стояли у окна, глядя на море, и молчали. Ветер стихал, волны успокаивались, и в этой тишине, в этом вечернем свете, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой.

Кэти проснулась затемно.

Она вышла из дома, когда звёзды ещё мерцали на небе, и направилась в порт. Морской дракон покачивался на волнах, чёрный силуэт на фоне светлеющего неба. На причале уже работали. Матросы тащили последние ящики, проверяли снасти, готовили оружие.

— Всё готово, капитан, — доложил Матео, подходя к ней. — Пушки заряжены. Паруса проверены. Команда на местах.

— Хорошо, — Кэти оглядела корабль, причал, город, который просыпался. — Выходим в шесть. Как только солнце поднимется.

— А попутный ветер? — спросил Матео.

— Ветер будет, — ответила Кэти, глядя на юг, туда, где ждал её враг. — Я чувствую.

Морская дева стояла на рейде. Алекс опирался на костыль и смотрел, как Кэти поднимается на борт Морского дракона. Астер стоял рядом, молчал.

— Идите к ней, капитан, — сказал он наконец.

— Нет, — Алекс покачал головой. — Она не хочет меня видеть. Не сейчас.

— А когда?

— После боя. Если выживу.

Астер вздохнул, но спорить не стал.

На крепостной стене Богумир и Анна смотрели на море.

— Ты отпускаешь её снова, — сказала Анна.

— Я отпускаю её к её судьбе, — ответил Богумир. — Не моей.

Он взял жену за руку, и они стояли так, пока чёрный корабль не скрылся за горизонтом.

Она поднялась на борт, прошла в капитанскую каюту. На столе лежала карта, испещрённая пометками, и сабля деда, которую она положила рядом с саблей отца. Два оружия. Две войны. Две женщины, которые защищали Дроган.

Она взяла саблю бабки, пристегнула к поясу. Лезвие было тяжёлым, но она чувствовала, как оно становится продолжением её руки. Её воли. Её души.

В шесть утра, когда солнце поднялось из-за горизонта, окрашивая воду в розовые и золотые тона, Кэти стояла на носу Морского дракона. На причале собрались люди. Отец, который смотрел на неё с гордостью и болью. Мать, которая держалась прямо, не плакала. Девушки из амбара, которые сжимали в руках сабли, которым она учила их владеть. Женщина, у которой увели племянницу, стояла впереди всех и крестила её вслед.

— Отдать швартовы! — скомандовала Кэти, и голос её прозвучал над водой, как удар хлыста. — Поднять паруса! Полный вперёд!

Морской дракон вздрогнул, словно живой, и двинулся к выходу из бухты. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и смотрела на удаляющийся берег. На новые стены, на пушки, на людей, которые махали ей вслед. На дом, где у окна стояла мать и смотрела на море.

Она подняла руку, сжатую в кулак, и в этом жесте, в этом прощании, было всё — и любовь, и боль, и страх, и надежда.

— Я вернусь, — прошептала она. — Я обещаю.

И ветер разнёс её слова над водой, над городом, над теми, кто ждал. И те, кто слышал, поверили. Потому что Кэти Ким всегда держала слово.

Глава 42. Выход в море – две эскадры

Эскадра вышла из Дрогана на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки новых стен, а туман над бухтой ещё не рассеялся. Четыре корабля — Морской дракон под чёрными парусами, Золотая лань с её потемневшими от времени мачтами, Морская звезда, лёгкая и быстрая, и Северная звезда, коренастая, с мощными пушками на носу — выстроились в кильватерную колонну, и в этом строю, в этом движении, было что-то, что говорило о возрождении. Дроган снова имел флот.

Кэти стояла на носу Морского дракона, вцепившись в ванты, и смотрела, как берег медленно тает за кормой. На причале остались люди — те, кто провожал их молчаливыми взглядами, те, кто крестился, глядя на чёрные паруса, те, кто плакал, и те, кто надеялся. Отец стоял на крепостной стене, и даже отсюда она видела его фигуру — прямую, неподвижную, как скала. Мать, наверное, была дома, у окна, и тоже смотрела на море.

— Курс — юго-восток, — скомандовала Кэти, и её голос, усиленный ветром, разнёсся над водой. — Полный вперёд.

Четыре корабля, как один, развернулись и двинулись на юг.

На второй день, когда солнце стояло в зените, Мигель, стоявший на марсе, крикнул:

— Капитан! Слева по борту судно! Одна мачта, косые паруса. Идёт к нам.

Кэти схватила подзорную трубу, навела на горизонт. Там, в дрожащем мареве, виднелся силуэт. Знакомый силуэт.

— Морская дева, — сказала она, опуская трубу.

Матео подошёл ближе, его лицо было мрачным.

— Доолан, — сказал он. — Он шёл за нами всё это время.

— Я знаю, — Кэти повернулась к нему. — Держать курс. Пусть подходят.

На палубе Морского дракона зашевелились. Матросы, которые слышали имя Доолана, переглядывались, шептались. Кто-то сжимал рукояти ножей, кто-то сплёвывал за борт. Ненависть к предателю была сильнее, чем страх перед Л'Олонэ.

— Капитан, — Матео понизил голос, — если вы позволите ему подняться на борт, команда...

— Команда подчинится приказу, — перебила Кэти. — Или ответит за неповиновение.

— А если они не подчинятся? Если они решат, что вы...

— Что я? — Кэти посмотрела на него, и в её взгляде было столько холода, что Матео отступил на шаг. — Что я предала их, как он предал меня? Я не он, Матео. И они это знают.

Морская дева приближалась. Когда трап сбросили, и Алекс поднялся на борт, на Морском драконе стало тихо. Так тихо, что Кэти слышала, как скрипят доски под его ногами, как бьётся её собственное сердце.

— Капитан Ким, — сказал он, опуская голову.

— Доолан, — ответила она. — Твоя шхуна идёт с нами. Ты — под моим командованием. Если я скажу стрелять — ты стреляешь. Если я скажу стоять — ты стоишь. И если я узнаю, что ты что-то скрываешь, что ты играешь в свою игру...

Она шагнула к нему, и её рука легла на эфес сабли.

— Я убью тебя сама. Без суда. Без пощады.

— Я принимаю это, — сказал Алекс.

Они стояли друг напротив друга, и в этом взгляде, в этой тишине, было всё — и боль, и страх, и надежда, и любовь, которая, казалось, умерла, но всё ещё теплилась где-то глубоко.

— Астер! — крикнул Алекс, не отрывая глаз от Кэти. — Держаться в кильватере Морского дракона. Выполнять приказы капитана Ким.

С Морской девы донеслись голоса — сначала удивлённые, потом согласные. Астер, старый, верный Астер, поднял руку в знак подчинения.

— Есть, капитан, — донеслось с воды.

Кэти отвернулась первой.

— Матео, — сказала она, — передай на все корабли: держать строй. Мы идём на юг. К острову Мертвых Черепов.

Они шли вместе три дня, и за эти три дня Кэти узнала, что значит командовать эскадрой.

Морской дракон шёл головным, за ним — Морская дева, потом Золотая лань, Морская звезда и Северная звезда замыкали строй. Кэти отрабатывала манёвры: разворот всем флотом, перестроение в линию для атаки, рассыпной строй для уклонения. Капитаны, которые поначалу смотрели на неё с сомнением, теперь выполняли команды без промедления.

— Право руля! — кричала она, и четыре корабля, как один, поворачивали на восток. — Лево руля! Держать дистанцию!

Алекс стоял рядом, не вмешивался, только наблюдал. Она чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. Ей не нужно было его одобрение. Ей нужно было, чтобы он видел: она справляется. Без него. Без чьей-либо помощи.

На третьи сутки, когда солнце только начинало подниматься из-за горизонта, на них опустился туман.

Он пришёл с востока, плотный, молочный, такой густой, что за кормой Морского дракона Морская дева превратилась в смутный силуэт, а остальные корабли исчезли совсем. Кэти стояла у штурвала, вглядываясь в белую стену, и чувствовала, как холодок пробегает по спине.

— Капитан, — Матео подошёл к ней, его лицо было встревоженным. — Мы потеряли Золотую лань. И Морскую звезду. Только Морская дева ещё держится.

— Держать курс, — приказала Кэти. — Мы идём прямо.

— Но мы не видим рифов. Не видим скал. Если мы сойдём с курса...

— Мы не сойдём, — перебила она. — Я знаю эти воды. Я шла здесь от Тортуги. Рифы справа, открытое море — слева. Если мы пойдём прямо, через час выйдем к чистой воде.

— Откуда вы знаете? — спросил Матео, и в его голосе было сомнение.

— Я считала, — ответила Кэти. — В трюме Л'Олонэ я научилась считать. Щели в потолке, удары волн, гребни, течение. Здесь я считала рифы. Каждый камень, каждую отмель. Я знаю это место.

Она повернулась к штурвалу, и её руки легли на дерево. Сзади, за кормой, она слышала, как Морская дева скрипит, как её паруса хлопают на ветру. Она чувствовала, что корабль идёт следом, не отстаёт.

— Право руля, — сказала она тихо, и Морской дракон плавно повернул, обходя невидимый риф.

— Лево, — снова поворот, и корабль проскочил между двумя скалами, которые нельзя было увидеть, но можно было почувствовать.

Она вела эскадру сквозь туман, как слепая, но уверенная. И где-то там, за белой стеной, Алекс стоял на носу Морской девы и смотрел, как исчезает в молоке корма Морского дракона. Его глаза, в этом странном свете, засветились зелёным. Трещины на руках пульсировали, но он не давал им вырваться. Только слушал. Слышал, как Морской дракон поворачивает, как его паруса наполняются ветром, как Кэти командует. И повторял её манёвры, ведя свою шхуну след в след.

Через час туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Солнце стояло высоко, море было чистым, и впереди, на горизонте, виднелся маленький остров с песчаной косой и пальмами.

— Капитан, — Мигель с марса крикнул, — все корабли на месте! Золотая лань, Морская звезда, Северная звезда — все вышли из тумана.

Кэти выдохнула. Она не знала, что задерживала дыхание.

— Хорошо, — сказала она, и в её голосе, впервые за день, появилось облегчение. — Держать курс к острову. Встанем на якорь до темноты.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, эскадра встала на якорь у маленького острова. Матросы высадились на берег, развели костры, достали припасы. Ночная стоянка была нужна всем — после трёх дней в море и тяжёлого перехода через туман люди устали.

Кэти сидела у костра, глядя на огонь. Рядом с ней — Матео, который молча перебирал снасти, проверял, всё ли в порядке. Алекс сидел на другом конце поляны, не приближаясь, не навязываясь. Его люди — Астер, Денис, Ремул — расположились рядом, но держались особняком.

— Матео, — сказала Кэти, нарушая молчание. — Ты никогда не рассказывал, как попал на Тортугу.

Боцман усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Было время, — сказал он, — я был капитаном. У меня был хороший корабль, хорошая команда. Мы ходили в Карибское море, торговали с испанцами, возили золото из колоний.

— Что случилось? — спросила Кэти.

— Л'Олонэ, — ответил Матео, и его голос стал глухим. — Он напал на нас у берегов Кубы. Мы сражались, но у него было больше пушек, больше людей. Мой корабль пошёл ко дну. Команду перебили. Меня оставили в живых, потому что я знал эти воды. Он хотел, чтобы я служил ему.

— И ты служил?

— Два года, — Матео сжал кулаки. — Пока не понял, что он никогда не отпустит меня. Что я умру у него на службе, как и все, кто ему служит.

— Как ты сбежал?

— Я не сбежал, — Матео покачал головой. — Он сам меня выбросил. Сказал, что я слишком стар, слишком медлителен. Оставил на берегу, сказал, что если дойду до Тортуги, он подумает, брать ли меня обратно. Я дошёл. Но не к нему.

Он посмотрел на Кэти, и в его глазах, в этих старых, усталых глазах, было что-то, чего она не видела раньше.

— Я нашёл вас, капитан. И понял, что вы — моя последняя надежда. Не на месть. На то, чтобы умереть свободным.

Кэти молчала. Она не знала, что ответить. Что можно сказать человеку, который потерял всё, но не потерял волю к жизни?

Она повернулась к другому костру, где сидел Алекс. Тот смотрел на огонь, и его лицо в этом свете казалось чужим — старым, измученным, с глубокими тенями под глазами.

— Доолан, — позвала она. — Иди сюда.

Алекс поднял голову, удивлённый. Потом встал и медленно пошёл к её костру. Матео напрягся, но Кэти положила руку ему на плечо.

— Садись, — сказала она, указывая на место напротив.

Алекс сел. Он ждал.

— Расскажи, — сказала Кэти. — Что было после того, как ты остался на острове.

— Ты хочешь знать? — спросил он.

— Хочу.

Алекс помолчал. Потом начал.

— После того, как Л'Олонэ ушёл, мы остались на острове. Без корабля, без припасов, без надежды. Я думал, что умру там. Или от голода, или от зверей, или от проклятия, которое носил в себе.

— Проклятие, — повторила Кэти.

— Оно проснулось, когда я пытался спасти своих людей, — Алекс поднял руку, и в свете костра Кэти увидела трещины на его коже. Они пульсировали тусклым синим светом. — Мой отец оставил мне крест. Древнюю вещь, которая помогала контролировать силу. Но я не умел пользоваться им. Я боялся. Боялся, что зверь внутри поглотит меня. Что я перестану быть человеком.

Он опустил руку, спрятал её в рукав.

— Потом мы нашли плот. Добрались до Дрогана. Богумир встретил меня на причале.

— Я знаю, — Кэти посмотрела на него. — Отец рассказал.

— Он выстрелил мне в ногу, — Алекс усмехнулся, и в усмешке была горечь. — Серебряной пулей. Чтобы сдержать проклятие. Я не сопротивлялся. Я заслужил эту пулю.

— Заслужил, — согласилась Кэти.

— Потом он дал мне корабль. Морскую деву. И сказал: Верни мою дочь. Я вышел в море на следующий день.

— И что было в море?

Алекс замолчал. В его глазах, в этом свете, было что-то, чего Кэти не видела раньше. Боль. Настоящая, живая боль.

— Шторм, — сказал он. — Мы попали в шторм у мыса. Мачты трещали, волны смывали людей за борт. Один матрос, Саймон, упал в воду. Я бросился за ним.

— Ты бросился? — в голосе Кэти прозвучало удивление.

— Он ненавидел меня, — Алекс смотрел в огонь. — Он говорил, что я предатель. Что его сестра видела, как я уводил тебя на корабль. Как ты плакала. Он хотел убить меня.

— Но ты всё равно бросился?

— Я капитан, — сказал Алекс. — Капитан не бросает своих людей. Даже тех, кто его ненавидит.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я вытащил его. Едва не утонул сам. Проклятие проснулось, пыталось вырваться. Но я сдержал его. Серебро в крови помогало. Или мешало. Я не знаю.

— А потом?

— Потом мы дошли до Тортуги, — Алекс поднял голову. — Узнали, что ты вернулась в Дроган. Что ты стала капитаном. Что ты идёшь на Л'Олонэ. И я пошёл за тобой.

Кэти смотрела на него, и в её ледяных глазах, в этом свете, было что-то, чего он не видел раньше.

— Ты изменился, — сказала она.

— Я стал тем, кем должен был быть, — ответил Алекс. — Тем, кто не боится своего проклятия. Тем, кто может использовать его для защиты. Тем, кто не предаёт.

— Но ты предал, — напомнила Кэти.

— И буду помнить об этом всю жизнь, — Алекс посмотрел ей в глаза. — Я не прошу прощения, Кэти. Я не заслужил его. Но я прошу шанса. Не для себя. Для тех, кто верит в меня. Для тех, кто идёт за мной. Для тех, кто ждёт.

Они сидели у костра, глядя друг на друга, и в этом взгляде, в этой тишине, было что-то, что говорило о конце одной дороги и начале другой. Не прощение — прощения не было. Но что-то другое. Уважение.

— Ты изменился, — повторила Кэти. — Может быть, я тоже.

Она отвернулась, глядя на море, где покачивались на волнах корабли.

— Завтра мы разделимся, — сказала она. — Основная эскадра пойдёт к проливу. Там они будут ждать Л'Олонэ. А мы с тобой пойдём на Тортугу. За книгой.

— За книгой? — Алекс удивился.

— Книга, которую тебе дал Л'Олонэ, фальшивая, — сказала Кэти. — Я узнала это на Тортуге. Настоящая книга у дона Карлоса. Или у Л'Олонэ. Я найду её.

— Я помогу, — сказал Алекс.

— Знаю, — Кэти посмотрела на него. — Потому и беру тебя с собой.

На другом конце поляны, у своего костра, сидели матросы Алекса и матросы Кэти. Сначала они держались отдельно, поглядывая друг на друга с недоверием. Но костёр, ром и усталость делали своё дело.

— Он правда вытащил его из воды? — спросил Мигель, обращаясь к Денису, который сидел напротив.

— Вытащил, — Денис кивнул на Алекса. — Капитан прыгнул в шторм, когда все думали, что Саймон погиб. Вытащил его, едва не утонул сам.

— А говорят, он предатель, — сказал кто-то из матросов Кэти.

— Был предателем, — вмешался Астер. Его голос был твёрдым, но в нём не было злобы. — Но он искупает свою вину. Мы все искупаем.

— Разве такое можно искупить? — спросил Мигель.

— Не знаю, — ответил Астер. — Но мы пытаемся. Мы идём за ним, потому что верим: он изменился. И потому что он — наш капитан.

Матросы молчали. Потом Мигель поднял кружку.

— За капитана, — сказал он. — Который не бросает своих.

— За капитана, — подхватили остальные.

Кружки звякнули, и в этом звоне, в этом вечернем свете, было что-то, что говорило о примирении. Не о прощении — прощения не было. Но о том, что общая цель может объединить даже тех, кто когда-то был врагами.

Кэти стояла на берегу, глядя на корабли, которые покачивались на волнах. Луна освещала воду, и в этом свете Морской дракон казался живым — огромным, сильным, свободным.

Алекс подошёл, встал рядом.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не могу, — ответила Кэти. — Завтра важный день.

— Ты боишься?

— Нет, — она повернулась к нему. — Я не боюсь. Я просто... жду.

— Чего?

— Того, что будет завтра. И послезавтра. Того, что будет, когда мы найдём Л'Олонэ. Когда всё закончится.

— А когда всё закончится, что ты будешь делать? — спросил Алекс.

Кэти помолчала. Потом улыбнулась — впервые за долгое время. Улыбка была не ледяной, не пустой. Живой.

— Буду капитаном, — сказала она. — Буду плавать по морям, торговать, может быть, воевать. Буду строить новую жизнь. Ту, которую у меня отняли.

— А я? — спросил Алекс. — Что будет со мной?

Кэти посмотрела на него. В её глазах, в этом лунном свете, не было холода. Не было и тепла. Только правда.

— Это зависит от тебя, — сказала она. — От того, что ты сделаешь. И от того, сможешь ли ты доказать, что изменился.

Она повернулась и пошла к кораблю, оставив Алекса одного на берегу.

— Кэти, — окликнул он.

Она остановилась, но не обернулась.

— Я докажу, — сказал он. — Клянусь

Кэти не ответила. Она поднялась на борт Морского дракона, и в этом движении, в этом молчании, было что-то, что говорило о надежде. Не о прощении — прощения не было. Но о том, что даже разбитое можно склеить. Если не забыть, где лежат осколки.

Ночью, когда все уснули, Кэти стояла на носу корабля и смотрела на звёзды. Где-то там, за горизонтом, ждал Л'Олонэ. Ждала книга. Ждала судьба.

— Я готова, — прошептала она. — Я готова ко всему.

Ветер разнёс её слова над водой, и звёзды, холодные и равнодушные, не дали ответа. Но Кэти и не ждала ответа. Она знала: всё, что должно случиться, случится. И она будет там, чтобы встретить это. С оружием в руках. С сердцем, которое выдержало ад. С душой, которая не сломалась.

Морской дракон покачивался на волнах, и Кэти стояла на носу, глядя на юг, и ждала рассвета. А на берегу, у потухающего костра, Алекс смотрел на её силуэт и думал о том, что завтра начнётся новая глава. Глава, в которой он должен доказать, что достоин быть рядом. Что он изменился. Что он — не тот, кем был.

И, может быть, когда-нибудь она сможет простить. Но не сегодня. Сегодня была война. А завтра будет бой.

Кэти и Алекс высадились на маленьком острове, где, по карте, был тайник. Пробираясь сквозь джунгли, они наткнулись на старое кладбище. Покосившиеся кресты, поросшие мхом, и один — новый, из чёрного дерева.

Алекс подошёл ближе, прочитал надпись. Его лицо побледнело.

— Здесь мой отец, — сказал он. — Аластор Доолан. Л'Олонэ привёз его тело и похоронил с почестями.

Кэти подошла, положила руку ему на плечо.

— Даже в нём было что-то человеческое, — тихо сказала она.

— Это не оправдывает его, — Алекс сжал кулаки.

— Нет. Но это напоминает, что чудовищами не рождаются.

Они постояли в тишине, а потом пошли дальше.

Глава 43. На обратном пути

Они шли на юг три дня.

Море было пустынным, ветер — попутным, и Морской дракон летел по волнам, как гоночная шхуна. Алекс держался особняком — помогал матросам, если просили, но не навязывался. Он знал, что его присутствие на корабле — милость, которую он не заслужил. И старался не попадаться на глаза Кэти.

Но она его видела. Видела, как он возится с такелажем, как перевязывает рану матросу, как стоит на корме и смотрит на воду. Видела, как изменились его руки — исчезли синие трещины, кожа стала гладкой, почти как у обычного человека. Ритуал, который провёл Астер, снял проклятие. Но не до конца — иногда, когда Алекс волновался или злился, на его запястьях проступали бледные линии, похожие на шрамы.

— Капитан, — Матео подошёл к ней на третий день, когда солнце клонилось к закату. — Мы почти у цели. Если верить карте, остров в двух милях к юго-востоку.

— Держать курс, — приказала Кэти. — И приготовьте лодку. Мы пойдём на берег вдвоём.

— Вдвоём? — Матео удивился. — С Дооланом?

— С Дооланом, — подтвердила Кэти. — Если это ловушка, он будет первым, кто умрёт. Если нет — он знает, где искать. Я доверяю ему ровно настолько, чтобы взять с собой. Но не больше.

Остров оказался маленьким клочком суши, затерянным среди рифов, где даже рыбаки появлялись редко. Пальмы, белый песок, скалы, поросшие мхом, и никаких признаков человеческого жилья. Если бы не карта, Кэти прошла бы мимо, не заметив.

Они высадились на берег, когда солнце уже село, и сумерки сгущались, превращая джунгли в чёрную стену. Алекс шёл первым, прорубая путь саблей, Кэти — за ним, держа пистолет наготове.

— Тайник здесь, — сказал Алекс, останавливаясь у подножия скалы. — За этой лианой.

Он отодвинул густые заросли, и Кэти увидела углубление в камне, прикрытое плоским сланцем. Алекс отодвинул сланец, достал кожаный мешок.

— Книга внутри, — сказал он, протягивая мешок Кэти. — Я не открывал. Я не имел права.

Кэти взяла мешок, развязала. На ладонь легла тяжёлая книга в кожаном переплёте с медными уголками. Те же символы, тот же запах древности. Но теперь она знала: это не подделка. Она чувствовала, как от книги исходит тепло — не магическое, не мистическое, а то, которое бывает у старых вещей, хранящих память поколений.

— Это она, — сказала Кэти, закрывая книгу. — Та самая.

— Теперь ты сможешь снять проклятие? — спросил Алекс.

— Не я, — ответила Кэти. — Астер. Он разбирается в этой ерунде лучше меня. Я всего лишь капитан.

Она спрятала книгу за пазуху и повернулась к лодке.

Они уже садились в шлюпку, когда Матео, оставленный на берегу с подзорной трубой, крикнул:

— Капитан! С юга — паруса!

Кэти вскочила на ноги, вцепилась в трубу. На горизонте, в том месте, где море сходилось с небом, виднелись три силуэта. Тяжёлые, неуклюжие, с прямыми парусами. Испанский патруль.

— Дьявол, — прошептала она. — Они идут прямо на нас.

— Уходим, — Алекс схватил её за руку. — Быстро!

Шлюпка отчалила от берега, и матросы налегли на вёсла. Морской дракон стоял в полумиле от острова, и эти полмили показались Кэти длиннее, чем всё плавание от Тортуги до Дрогана.

Испанцы их заметили. На флагмане взвились сигнальные флаги, и три корабля, развернувшись, взяли курс на перехват.

— Поднять паруса! — крикнула Кэти, как только её нога коснулась палубы. — Полный вперёд! Курс — север!

Морской дракон рванулся с места, как испуганная лань. Но испанские корабли были тяжёлыми, их скорость не могла сравниться с быстротой шхуны. Однако ветер дул с юга, и если испанцам удастся зажать Морского дракона между собой и островом...

— Право руля! — крикнул Алекс, встав у штурвала. — Идём между рифами!

— Ты сошёл с ума! — Матео схватил его за плечо. — Там все карты говорят — мелководье!

— Карты врут, — Алекс стряхнул его руку. — Я знаю этот проход. Мой отец...

— Твой отец мёртв! — рявкнул Матео.

— Знаю, — Алекс посмотрел на него холодно. — Но я — жив. И я проведу этот корабль. Доверьтесь мне.

Кэти смотрела на них. Время уходило. Испанцы приближались, их пушки уже были выкачены к бортам.

— Делай, — сказала она Алексу. — Веди.

Он кивнул и крутанул штурвал. Морской дракон накренился, паруса захлопали, и корабль понёсся прямо на гряду прибрежных скал.

Испанский фрегат дал залп. Ядро попало в бизань-мачту, и та, треща, начала падать. Матросы закричали.

Алекс, не думая, бросился вперёд. Его руки, покрытые синими трещинами, схватили падающую рею. Проклятие вырвалось на миг — мышцы вздулись, глаза засветились зелёным. Он удержал.

Кэти видела это. Она ничего не сказала, только кивнула.

— Лево! — крикнул Алекс, и корабль проскользнул между двумя каменными зубьями, царапая килем дно. — Ещё лево! Держи!

Они вышли в открытое море, когда первый испанский залп вздыбил воду за кормой.

— Все живы? — спросила Кэти.

— Живы, — ответил Матео, отряхиваясь. — Но следующий раз, когда этот сумасшедший предложит идти между рифами, я выброшусь за борт.

Алекс усмехнулся — впервые за долгое время. Усмешка была горькой, но в ней не было прежней пустоты.

— Не придётся, — сказал он. — Дальше — чистая вода.

Когда они вернулись на берег (уже в Дрогане, после соединения с эскадрой), Кэти достала из мешка книгу — ту, что дал Л'Олонэ Алексу. Фальшивку.

— Зачем ты её взяла? — спросил Алекс.

— Чтобы сжечь.

Она бросила книгу в костёр. Пергамент вспыхнул, страницы скрутились, и чёрный пепел взлетел к небу.

— Символично, — сказал Алекс.

— Нет, — Кэти смотрела на огонь. — Не символично. Это конец. Той лжи, что была между нами.

На Морском драконе, за день до битвы, Кэти собрала капитанов. Карта была разложена на столе, свечи мерцали.

— Алекс, — сказала она, — твоя Морская дева пойдёт в авангарде.

— Я просил самую опасную позицию, — ответил он.

— Знаю. Поэтому ты пойдёшь в арьергарде. Прикрывать отход.

Алекс хотел возразить, но Кэти подняла руку.

— Не спорь. Я капитан.

Ночью, когда все уснули, Кэти сидела в каюте и писала письмо.

«Папа, мама. Если вы читаете это — значит, меня нет в живых. Не вините Алекса. Он изменился. И не вините себя. Я сделала выбор. Я хотела быть капитаном. Я хотела быть свободной. И я была. Спасибо за всё».

Она сложила лист, но не запечатала. В дверь постучали.

— Кэти, — голос Алекса. — Я не прошу прощения. Я прошу разрешения умереть за тебя.

Тишина. Она не открыла.

— Если ты умрёшь, — сказала она наконец, — я не прощу тебя никогда.

— А если я останусь жив?

— Тогда посмотрим.

Он ушёл. Кэти порвала письмо в клочья.

Глава 44. Последняя битва

Рассвет застал эскадру Дрогана в открытом море. Солнце поднималось из-за горизонта медленно, нехотя, словно тоже боялось того, что должно было случиться в этот день. Кэти стояла на носу «Морского дракона», вцепившись в ванты, и смотрела на юг. Ветер дул с востока, паруса были полны, и корабль шёл быстро, разрезая волны, как нож — масло.

Позади, в кильватерной колонне, шли остальные. «Золотая лань» с её потемневшими от времени мачтами, «Морская звезда», лёгкая и быстрая, и «Северная звезда», коренастая, с мощными пушками на носу. А замыкала строй «Морская дева» — под командованием Астера, но с Алексом на борту. Кэти чувствовала его присутствие, хотя не оборачивалась.

— Капитан, — Матео подошёл к ней, его лицо было суровым, но в глазах горел тот самый огонь. — Разведчики вернулись. Они нашли флотилию. В двух милях к югу. Стоят на якоре у маленького острова. «Лживое золото» и два брига. Л'Олонэ, видимо, ждёт попутного ветра, чтобы идти к Дрогану.

— Ждёт, — Кэти усмехнулась холодно. — Он думает, что мы сидим за стенами и молимся. Передайте на все корабли: построиться в линию. «Морской дракон» идёт головным. «Морская дева» — замыкающим. Когда я подниму красный флаг — атаковать с двух сторон. Мы зажмём их между собой и островом.

Она подняла руку, и сигнальщик на мачте поднял флаги. Корабли перестроились, занимая позиции.

Первый выстрел прогремел, когда солнце поднялось на длину копья. Ядро с «Лживого золота» вздыбило воду в ста футах от «Морского дракона». Л'Олонэ заметил их. Он не ждал атаки, но его люди были опытными пиратами — они успели зарядить пушки.

— Держать курс! — крикнула Кэти. — Не стрелять до моего приказа!

Корабли сближались. Кэти видела лица пиратов на палубе «Лживого золота» — грубые, обветренные. И одного — который стоял на корме, вцепившись в штурвал, с лицом, изрезанным шрамами, с пустыми ледяными глазами.

Л'Олонэ.

— Огонь! — голос Кэти ударил над водой, как гром.

Десять пушек «Морского дракона» ударили одновременно. Ядра вонзились в борт флагмана, разрывая дерево. «Лживое золото» ответило. Ядро пробило фальшборт в трёх шагах от Кэти, осколки царапнули щеку. Кровь потекла по лицу, но она не обратила внимания.

— Право руля! Идём на абордаж!

На «Морской деве» Алекс чувствовал, как проклятие рвётся наружу. Серебряная пуля в ноге — та, что Богумир вложил в его руку перед выходом из Дрогана, — сковывала зверя, не давала превратиться. Корабль получил тяжёлые повреждения, вода хлынула в трюм. Астер сражался рядом, но людей становилось всё меньше.

— Астер, — сказал Алекс, отступая за мачту. — Нож.

— Капитан, вы…

— Делай, что говорю.

Он полоснул по старой ране. Боль была адской — лезвие скребло по кости, кровь хлестала фонтаном. Пуля выпала на палубу с глухим стуком, и в тот же миг мир перевернулся.

Проклятие вырвалось на свободу. Кожа на руках треснула, трещины залились синим светом, мышцы налились нечеловеческой силой. И вдруг — сквозь боль и ярость — он увидел.

Город. Не руины, не пепелище. Живой, сверкающий золотом и зеленью, с белыми башнями, уходящими в небо. Улицы, залитые солнцем. Рынок, где пахнет специями и цветами. И площадь, где вместо чёрного камня — фонтан с прозрачной водой.

Ал'Оран. Настоящий.

Видение исчезло так же быстро, как появилось. Алекс шагнул в бой — и палуба «Морской девы» очистилась от пиратов за несколько ударов сердца.

Он прыгнул на «Лживое золото».

Кэти и Л'Олонэ сошлись в центре палубы.

Клинки скрестились. Л'Олонэ уходил от её ударов, контратаковал, заставлял отступать. Он был опытен, жесток, неуловим. Кэти чувствовала, как усталость наваливается на плечи, как рана на руке начинает ныть.

— Ты пахнешь как она, — прошептал он, нанося удар. — Моя мать. Рыжие волосы, зелёные глаза. Я должен был убить тебя в первый раз.

В его голосе скользнуло что-то, похожее на тоску. Кэти отбила атаку, и вдруг — на миг — она увидела не чудовище, а мальчика. С рыжими волосами и зелёными глазами. Мальчика, который стоял на причале и смотрел, как уплывает его мать, проданная за мешок серебра. Который поклялся, что больше никогда никто не будет владеть им. И который сдержал клятву, став тем, кто владеет всеми.

— А я должна была вырвать тебе сердце ножницами, — ответила Кэти, и в её голове мелькнули свои видения: трюм, щели в потолке, его тяжёлое дыхание, боль. Она отбросила их. — Но я не стала. Потому что я не ты.

Она рубанула, и Л'Олонэ, не удержав равновесия, упал на колено.

В этот момент Алекс оказался рядом. Его глаза горели зелёным огнём, трещины на лице пульсировали. Л'Олонэ поднялся, вытирая кровь с губ.

— Посмотри на себя, — усмехнулся пират. — Ты — чудовище. Такое же, как я. Думаешь, она сможет смотреть на тебя после этого?

Алекс на миг замер, взглянул на Кэти. В её глазах не было страха. Только боль. И понимание.

— Она уже смотрит, — сказал Алекс. — И не боится.

Богумир пробился к ним, когда бой был в самом разгаре. Он видел, как Алекс сражается с Л'Олонэ, как Кэти, раненая, поднимается на ноги.

— Л'Олонэ! — крикнул он, и пират, отбив удар, повернулся. — Твой бой со мной.

Алекс отступил. Богумир и Л'Олонэ сошлись в центре палубы. Удар — и команданте отступает. Ещё удар — и пират теряет равновесие. Богумир не был молодым, но его ярость была сильнее возраста. Он помнил каждый сожжённый дом, каждую слезу дочери.

— За Дроган! — крикнул он, рубанув с плеча.

Л'Олонэ парировал, но не удержал саблю — она вылетела. Пират отступил, нащупывая пистолет, но Богумир был быстрее. Клинок вошёл в грудь Л'Олонэ по рукоять.

— Это за мою дочь, — прошептал Богумир, глядя в глаза врага. — Это за мой город.

Л'Олонэ упал на колени. Его пустые ледяные глаза смотрели в небо, и в них, впервые за много лет, появилось что-то человеческое.

— Мама… — прошептал он. — Я иду…

Он умер с именем матери на губах.

Тишина накрыла палубу.

Пираты, которые ещё сражались, опустили оружие. Алекс стоял у фальшборта, опираясь на поручни. Трещины на его коже тускнели, зелёный огонь угасал. Зверь внутри затих, но теперь был ближе, чем когда-либо.

Кэти подошла к нему, прижимая раненое плечо.

— Ты мог умереть.

— Я должен был быть здесь.

— Это не возвращает прошлое.

— Я знаю. — Он посмотрел на неё. — Но теперь я свободен от пули. И от лжи.

Кэти смотрела долго. Потом кивнула.

— Ты изменился.

— Я стал тем, кем должен был быть.

Они стояли среди трупов, крови и обломков. Не примирение — прощения не было. Но понимание.

— Что теперь? — спросил Алекс.

— Теперь, — Кэти посмотрела на горизонт, где уже показались паруса кораблей Дрогана, спешащих на помощь, — мы возвращаемся домой.

Она повернулась и пошла к трапу, но на полпути остановилась.

— Алекс.

— Да?

— Спасибо. Что пришёл.

В трюме Лживого золота Кэти открыла клетки. Двенадцать девушек, бледных, грязных, с пустыми глазами, выходили, не веря своему счастью.

Одна из них — та самая племянница женщины, что просила о помощи на причале, — упала на колени.

— Сеньора...

— Вставай, — Кэти подняла её. — Ты свободна.

И впервые за долгое время она заплакала при свидетелях.

Похороны павших моряков прошли на закате. Богумир произнёс речь, короткую и суровую.

— Они отдали жизнь за Дроган. Мы не забудем.

Кэти бросила в море свою серьгу — символ девичества, которое она потеряла. Алекс бросил крест отца — знак, что он больше не прячется за проклятием.

Глава 45. После битвы — путь к дому

Море успокаивалось медленно, словно нехотя отпуская то, что стало свидетелем в этот день.

Кэти стояла на палубе Лживого золота, смотрела на тело Л'Олонэ, накрытое парусиной, и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения. Только усталость. Глубокую, до костей.

— Капитан, — Матео подошёл к ней, его лицо было перепачкано копотью и кровью. — Мы подсчитали потери.

— Говори.

— Морской дракон потерял шесть человек. Золотая лань — четверых. Морская звезда — троих. Северная звезда — десятерых. Капитан погиб.

Кэти закрыла глаза на миг.

— Похороним в море, как подобает морякам. А пираты?

— Тридцать сдались. Заперты в трюме.

— Отвезём в Дроган. Отец рассудит.

— А Л'Олонэ?

— Отрежьте голову. Насадите на рею Морского дракона. Пусть все видят, что он мёртв. А тело — рыбам.

Матео кивнул и ушёл.

В трюме Лживого золота Кэти нашла двенадцать девушек. Они сидели в клетках, грязные, бледные, с пустыми глазами. Те же щели в потолке, тот же запах гнили. Кэти почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Откройте клетки, — приказала она.

Девушки выходили, не веря своему счастью. Одна, рыжая, как сама Кэти, упала на колени, целуя палубу.

— Вы свободны, — сказала Кэти. — Мы отвезём вас в Дроган. А оттуда — домой. Кто захочет остаться — останется. Я помогу.

Позже, в каюте Л'Олонэ, Матео нашёл тайник за картой. Он протянул Кэти потрёпанный том в кожаном переплёте.

— Книга. Настоящая?

Кэти открыла, провела пальцем по страницам. Те же символы, тот же запах древности. Она чувствовала тепло, исходящее от переплёта.

— Она, — сказала Кэти. — Передайте Астеру. Пусть изучает. Пусть найдёт способ снять проклятие с команды Доолана.

— Вы уверены? — удивился Матео. — После всего?

— Никто не заслуживает быть проклятым, — ответила Кэти. — Даже он.

Эскадра вошла в бухту Дрогана на четвёртый день.

На причале собрались люди. Женщины плакали, мужчины снимали шляпы, дети бежали к воде. Кэти сошла на берег, и её встретили как героиню.

Богумир ждал в конце причала.

— Ты сделала это, — сказал он, обнимая дочь.

— Мы сделали это, — ответила Кэти.

Она рассказала о пленных, о девушках, о книге. И о том, что Алекс вернулся и помог в бою.

— Завтра будет суд, — сказал Богумир. — Ты должна быть на нём.

— Нет, — Кэти покачала головой. — Это твоё дело. Ты команданте. Я ухожу.

— Куда?

— На причал. К кораблю. Мне нужно подумать.

Суд собрался в ратуше на следующий день.

Алекс стоял перед старейшинами без оружия, без защиты. Богумир сидел во главе стола, и его лицо было непроницаемо.

— Алекс Доолан, — начал он. — Ты обвиняешься в предательстве. Что скажешь?

— Я не буду оправдываться, — ответил Алекс. — Я сделал то, в чём меня обвиняют. Я заслуживаю смерти.

В зале зашумели. Богумир поднял руку.

— Ты не просишь пощады?

— Нет. Но я прошу шанса искупить вину. Не для себя. Для тех, кто идёт за мной.

Богумир смотрел на него долго.

— Ты спас мою дочь, — сказал он. — Этого недостаточно, чтобы простить. Но достаточно, чтобы дать шанс.

Он поднялся.

— Алекс Доолан, ты приговариваешься к службе флоту Дрогана до полного искупления. Будешь ходить в море, защищать город. Если я узнаю, что ты снова предал, я убью тебя сам. Без суда. Свободен.

Алекс опустил голову.

— Спасибо, команданте. Я не подведу.

Кэти не было на суде.

Она стояла на причале у Морского дракона, проверяя снасти. Матросы грузили припасы, готовили корабль к выходу. Она решила уйти на рассвете — на Тортугу, за обещанными делами, за новой жизнью.

Алекс пришёл, когда солнце клонилось к закату.

— Ты уходишь, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах.

— Завтра на рассвете.

— Я останусь. Буду служить флоту, как приказал твой отец.

— Знаю.

— Кэти, — он шагнул ближе. — Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил. Но я хочу, чтобы ты знала: я изменился. Не потому, что ты хотела. А потому, что сам захотел.

Она повернулась к нему. В её глазах не было ненависти. Не было и любви.

— Я вижу, что ты стал другим, — сказала она. — Этого достаточно, чтобы не стрелять.

Она повернулась и пошла к трапу.

— Кэти, — позвал он.

Она остановилась.

— Я буду ждать. Всегда.

Кэти не обернулась.

— Прощай, Алекс, — сказала она и поднялась на борт.

На рассвете Морской дракон вышел из бухты.

Кэти стояла на носу, глядя на удаляющийся берег. На стенах, на пушках, на людях, которые махали ей вслед. На отце, который стоял на крепостной стене. На одном, который стоял на причале, опираясь на костыль, и смотрел, как тает за кормой чёрный корабль.

Она не махнула ему. Но и не отвернулась.

Алекс стоял на причале, пока Морской дракон не превратился в точку, а точка не исчезла за горизонтом.

— Я буду ждать, — прошептал он. — Пока ты не сможешь простить. Или пока море не разлучит нас навсегда.

Ветер разнёс его слова над водой, и где-то там, на Морском драконе, Кэти услышала их. Или ей показалось.

Она улыбнулась — впервые за долгое время — и приказала поднять все паруса.

Впереди было море. Впереди была свобода. Впереди была новая жизнь.

А надежда, как якорь, осталась в Дрогане.

Полгода спустя.

Кэти стояла на причале Тортуги, глядя на море. Чёрные паруса Морского дракона были убраны, команда разошлась по кабакам. Матео подошёл сзади.

— Капитан, — сказал он, — Морская дева на рейде. Доолан ждёт.

Кэти молчала. Смотрела на корабль, на его знакомый силуэт.

— Скажи ему, — ответила она наконец, — что я приду, когда буду готова. Или не приду.

Матео кивнул и ушёл.

Кэти осталась одна, глядя на море.

Эпилог

Море никогда не прощается, но иногда дарит тихую гавань

Морской дракон вошёл в бухту Дрогана на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки новых стен, а туман над водой ещё не рассеялся. Корабль шёл на всех парусах, но без обычной спешки — словно усталый путник, который наконец-то видит дом.

На причале, как всегда, стояли люди. Но сегодня их было больше обычного. Слух о возвращении Кэти Ким разнёсся по городу быстрее, чем пожар по сухой траве. Рыбаки бросили сети, торговцы закрыли лавки, даже дети перестали играть в пиратов и защитников — все смотрели на чёрный корабль, который медленно заходил в гавань.

На крепостной стене, облокотившись на парапет, стоял Алекс Доолан. В руке он сжимал подзорную трубу, но не подносил её к глазу — он и так знал, что это Морской дракон. Он чувствовал. Каждым нервом, каждой клеткой, каждой трещиной на коже, которые давно зажили, но оставили память.

— Капитан, — Астер поднялся на стену, его лицо было спокойным, но в глазах — тревога. — Она вернулась раньше срока. Обычно она даёт знать за день.

— Значит, что-то случилось, — Алекс не отрывал взгляда от корабля.

— Или кто-то, — тихо добавил Астер и, не дожидаясь ответа, спустился вниз.

Алекс остался один. Ветер трепал его седые волосы, и он вдруг почувствовал, как сильно бьётся сердце. Он ждал этот момент год. Каждый день, каждую ночь. И теперь, когда он наступил, он боялся.

Морской дракон бросил якорь, и шлюпка с берегом пошла быстрее обычного. Кэти стояла на носу, вцепившись в ванты, и её лицо было бледным, даже под загаром. Она не поправляла шляпу, не одёргивала камзол — просто смотрела вперёд, на причал, на людей, на одного человека, который стоял чуть в стороне от толпы, опираясь на костыль.

Шлюпка коснулась дерева. Кэти спрыгнула на берег, не дожидаясь, когда матросы подадут трап. Она шла быстро, почти бежала, и люди расступались перед ней, как перед штормом. Кто-то крикнул: Капитан Ким!, кто-то зааплодировал, кто-то перекрестился — но она не слышала. Она видела только его.

Алекс не двинулся с места. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел, как она приближается. В её глазах, в этих зелёных, ледяных глазах, которые научили бояться половину Тортуги, не было холода. Было что-то другое. Что-то, чего он не видел год.

Усталость. Боль. И надежда.

Она остановилась в трёх шагах, тяжело дыша.

— Привет, Доолан, — сказала она, и голос её дрогнул.

— Привет, Кэти, — ответил он.

Она смотрела на него, и в её голове проносились обрывки воспоминаний. Трюм Л'Олонэ, щели в потолке, которые она считала, чтобы не сойти с ума. Золотая лилия, ножницы в руке, первый клиент, который смотрел на неё с ужасом. Битва, кровь, крики. И потом — долгие месяцы в море, штормы, погони, ночи, когда она лежала на койке и не могла уснуть, потому что в голове звучал его голос.

— Я чуть не умерла, — выдохнула она. — В проливе у Ямайки. Испанцы напали. Мы отбились, но... я смотрела на их пушки и думала только об одном.

— О чём? — Алекс едва дышал.

— О том, что не сказала тебе главного. За все эти месяцы, за все эти встречи — я не сказала самого важного.

Она шагнула к нему, и он, не веря себе, протянул руки.

— Я не хочу умирать, не попытавшись, — прошептала она. — Я не хочу больше быть одна. Я не хочу делать вид, что мне не нужен никто. Я устала, Алекс. Устала быть сильной. Устала бояться. Устала вспоминать ту ночь в трюме и думать, что я испорчена навсегда.

— Ты не испорчена, — сказал он. — Ты никогда не была испорчена.

— Знаю, — она всхлипнула, и это было так непохоже на неё, что у Алекса сжалось сердце. — Я поняла это в тот миг, когда ядро пробило фальшборт в трёх футах от меня. Я поняла, что всё это время я бежала. От тебя. От себя. От того, что мы могли бы иметь.

Она замолчала. Толпа вокруг замерла. Даже дети перестали бегать. Все смотрели на них — на капитана Дрогана и женщину-капитана с чёрного корабля.

— Я хочу попытаться, — сказала Кэти, и её голос окреп. — Простить тебя. Не сразу. Не полностью. Но попытаться. И... и любить тебя снова. Если ты ещё хочешь.

Алекс не ответил. Он не мог говорить. Он просто шагнул вперёд и обнял её так, как не обнимал никогда — крепко, почти до боли, боясь, что она исчезнет, растворится, как мираж. Костыль упал на деревянные доски с глухим стуком, но он не обратил внимания.

— Я ждал, — прошептал он ей в волосы. — Каждый день. Каждую ночь. Я знал, что ты вернёшься. Не на корабле. Вернёшься ко мне.

Она подняла голову, и он поцеловал её. Прямо на причале, под взглядами всего Дрогана. В этом поцелуе не было ни горечи, ни сожалений — только надежда. Та, которую они оба считали потерянной навсегда.

Когда они отстранились, Кэти вытерла слёзы и почти застенчиво улыбнулась — той улыбкой, которую он помнил с тех времён, когда они стояли на холме над городом и смотрели на звёзды.

— Что это было? — спросил Алекс, не веря своему счастью. — Ты приплыла, чуть не утонула, наговорила мне всего... и поцеловала?

— Меня чуть не убили, — повторила Кэти, и в голосе её снова зазвенела сталь, но теперь в ней слышались иные нотки. — Третий раз за этот месяц. Я поняла, что если не сделаю этого сейчас, то, может быть, не сделаю никогда.

— А если бы ты не успела?

— Тогда я умерла бы дурой, — она усмехнулась, — которая боялась признаться, что скучала по бывшему предателю.

— Бывшему, — подчеркнул Алекс.

— Посмотрим, — Кэти отступила на шаг и оглядела толпу.

Толпа взорвалась.

Кто-то кричал Ура!, кто-то плакал, кто-то обнимал соседа. Старая Марта, стоявшая у лавки, перекрестилась и всхлипнула:

— Слава тебе, Господи. Наконец-то.

Рыбаки снимали шляпы, женщины вытирали слёзы передниками, дети хлопали в ладоши, хотя не совсем понимали, что происходит. А когда Кэти и Алекс повернулись к ним, толпа расступилась, пропуская двоих.

Богумир и Анна стояли на краю причала, держась за руки.

Команданте выглядел старше, чем год назад. Морщины стали глубже, волосы совсем седыми, но глаза — те же, зоркие, цепкие. Он смотрел на дочь, и в его взгляде было всё: и гордость, и боль, и любовь, и страх, который он прятал так долго.

Анна не прятала ничего. Она плакала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — только смотрела, как Кэти и Алекс идут к ним, и не верила своим глазам.

— Папа, — Кэти остановилась перед отцом. — Мама. Я вернулась.

— Я вижу, — Богумир шагнул к ней, обнял, и она почувствовала, как его руки дрожат. — Ты надолго?

— На несколько дней, — ответила Кэти, уткнувшись в его плечо. — А потом мне нужно на Тортугу. Завершить дела. Передать корабль Матео на время. И...

— И вернуться? — голос Анны дрогнул.

— И вернуться, — Кэти повернулась к матери. — Если вы... если вы захотите меня принять.

— Глупая, — Анна обняла её, прижала к себе, и они стояли так, обнявшись, и плакали обе. — Это твой дом. Всегда был. Всегда будет.

Богумир перевёл взгляд на Алекса. Тот стоял в стороне, не зная, куда деть глаза. Команданте подошёл к нему, и на миг всем показалось, что он ударит. Но вместо этого Богумир протянул руку.

— Ты сдержал слово, Доолан. Ты вернул её. Живой. И... — он посмотрел на дочь, которая всё ещё обнимала мать, — кажется, не только живой.

— Я не заслужил прощения, — тихо сказал Алекс, пожимая руку.

— Не заслужил, — согласился Богумир. — Но ты его получаешь. Не от меня. От неё. А я... я просто старый моряк, который хочет, чтобы его дочь была счастлива.

Пока Кэти обнималась с родителями, матросы Морского дракона выгружали на причал тюки и ящики. Матео командовал, как всегда, громко и смачно, но то и дело поглядывал на своего капитана — и улыбался. Он не видел её такой никогда. Даже в те дни, когда она только начинала строить свою сеть на Тортуге, в ней всегда была сталь. А теперь — сталь осталась, но появилось что-то ещё. Жизнь.

— Матео, — окликнула его Кэти, подходя к шлюпке. — Ты остаёшься за старшего. Корабль — твой до моего возвращения.

— А вы, капитан? — боцман поднял бровь.

— Я побуду здесь. Несколько дней, — она посмотрела на Алекса, который стоял у края причала, разговаривал с Астером. — Мне нужно... отвыкнуть от качки.

— Отвыкнуть? — Матео усмехнулся. — Вы, капитан, никогда не отвыкнете от моря. Это как проклятие. Только хорошее.

Он козырнул и пошёл распоряжаться. А Кэти подошла к Алексу.

— Астер, — сказала она, — у меня для тебя кое-что есть.

Она достала из-за пазухи свёрток, перевязанный кожаным ремешком. Развернула. На ладони лежала книга — старая, потрёпанная, с медными уголками и тёмными пятнами на переплёте.

— Мы нашли её в трюме испанского брига, — сказала Кэти. — Команда была мертва, но груз уцелел. Я подумала, что ты захочешь взглянуть.

Астер взял книгу, как святыню — осторожно, почти благоговейно. Открыл, провёл пальцем по страницам. Его глаза расширились.

— Это... это продолжение. Той самой книги. О проклятиях. Но здесь есть карты. И записи о городе.

— Об Ал'Оране? — спросил Алекс.

— О настоящем Ал'Оране, — прошептал Астер. — Не о руинах, которые нашли ваши отцы. О городе, который не разрушен, а спрятан. Ключ не в золоте. Ключ в крови.

Кэти и Алекс переглянулись.

— Потом, — сказала Кэти. — Сначала я хочу побыть здесь. А потом — посмотрим.

Она взяла Алекса за руку и повела его в город.

Дом Богумира стоял на холме, как и прежде — белый, кирпичный, с железными ставнями и тяжёлой дверью. Кэти поднялась на крыльцо, толкнула дверь, и запах детства ударил в нос — воск, травы, старый чай с жасмином.

Она прошла в гостиную, провела рукой по стенам, по шкафу с книгами, по камину, где всё ещё висел ржавый мушкет Карамультук. Ничего не изменилось. И это было странно — столько всего произошло, а дом стоял, как часы, которые забыли завести.

— Ты голодна? — Анна появилась в дверях, вытирая руки о передник.

— Да, мама, — Кэти улыбнулась. — Очень.

Они сели за стол. Богумир во главе, Анна напротив, Кэти и Алекс — рядом. Как в старые времена, только теперь Алекс был не женихом, которого отец проверял на прочность. Теперь он был... она не знала, кем он был. Но это было неважно.

Они ели молча. Уха, хлеб, травяной чай. И в этой тишине, в этом тепле, Кэти чувствовала, как что-то оттаивает внутри. То, что она считала замёрзшим навсегда.

— Кэти, — Богумир отодвинул тарелку. — Ты расскажешь, что случилось в проливе?

— Потом, папа, — ответила она. — Не сегодня. Сегодня я хочу просто быть здесь. С вами.

— Хорошо, — он кивнул. — Тогда расскажи, что ты будешь делать завтра?

— Завтра? — Кэти посмотрела на Алекса. — Завтра я пойду с ним на стену. Посмотрю, как он командует флотом. А потом... потом мы поговорим.

— О чём? — спросила Анна.

— О будущем, — Кэти взяла Алекса за руку под столом. — О том, что будет дальше.

Они поднялись на крепостную стену после обеда, когда солнце клонилось к закату. Внизу шумел город — грузчики таскали тюки, женщины вывешивали бельё, дети гоняли кошку. Жизнь возвращалась в Дроган, и это было главной победой.

— Ты хорошо командуешь, — сказала Кэти, опираясь на парапет. — Отец говорил.

— Твой отец — хороший учитель, — ответил Алекс. — Я стараюсь.

— Ты стараешься искупить вину, — поправила она.

— Да, — он не стал отрицать. — И буду стараться, пока ты не скажешь, что этого достаточно.

— А если я никогда не скажу?

— Тогда буду стараться всю жизнь.

Кэти повернулась к нему. В её глазах, в этом закатном свете, не было льда. Была усталость. И тепло.

— Я не могу обещать, что всё будет как раньше, — сказала она. — Я не та Кэти, которая танцевала польку на площади. Я видела смерть. Я чувствовала её вкус. Я делала то, чего не должна была делать. И я... я боюсь, что однажды ты посмотришь на меня и увидишь не ту, кого любил, а чужую.

— Я уже вижу, — Алекс взял её за руку. — И я вижу не чужую. Я вижу тебя. Ту, которая выжила. Которая стала сильной. Которая привела корабль в Дроган, когда никто не верил. Я вижу капитана. И я вижу женщину, которую люблю.

— Даже после всего?

— Даже после всего.

Она молчала. Ветер трепал её рыжие волосы, и Алекс, не выдержав, убрал прядь с её лица.

— Я не прошу у тебя прощения, — сказал он. — Я прошу шанса. Не для себя. Для нас.

Кэти смотрела на него долго, очень долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Шанс. Один. Не провали его.

Он улыбнулся — впервые за год по-настоящему, без горечи.

— Не провалю.

Она наклонилась и поцеловала его. Легко, почти невесомо, как в первый раз, много лет назад, когда они стояли на этом же месте и строили планы на будущее.

Вечером на площади Агатового цвета зажгли факелы. Музыканты играли на скрипках и флейтах, и люди танцевали — не польку, как раньше, а какой-то новый, живой танец, в котором смешались радость и грусть, память и надежда.

Кэти стояла у фонтана, глядя на танцующих. Рядом с ней — Алекс, с костылём в руке, но всё равно красивый, сильный, чужой и родной одновременно.

— Капитан, — к ней подошёл Матео, держа в руке кружку с ромом. — Вы сегодня не пьёте?

— Я сегодня не могу, — ответила Кэти. — Мне нужно быть трезвой.

— Для чего?

— Чтобы запомнить этот день.

Матео кивнул, поднял кружку.

— Тогда за вас, капитан. И за него, — он кивнул на Алекса. — Пусть у вас всё получится.

Он отошёл, и Кэти услышала, как его окружили матросы — её матросы и те, кто служил на Морской деве. Они пили, смеялись, хлопали друг друга по плечам. Не враги. Команда.

Астер сидел в стороне, с книгой на коленях, и делал пометки на полях. Периодически он поднимал голову, смотрел на звёзды, что-то шептал и снова утыкался в страницы.

— Он никогда не отдыхает, — заметил Алекс.

— Он ищет город, — ответила Кэти. — Настоящий Ал'Оран. Тот, который не нашли наши отцы.

— Ты веришь, что он существует?

— Я верю, что Астер его найдёт, — Кэти повернулась к нему. — А когда найдёт... мы пойдём. Все вместе.

— Ты и я?

— Ты и я. И те, кто захочет.

Алекс молчал. Потом кивнул.

— Хорошо.

Они стояли у фонтана, глядя на танцующих, и в этом вечере, в этой музыке, в этом городе, который они оба любили, было что-то, что говорило о мире. О покое. О доме.

Кэти проснулась затемно. Луна светила в окно, и комната, её старая комната, где она спала в детстве, казалась чужой и родной одновременно. Она встала, подошла к окну, посмотрела на море. Морской дракон покачивался на волнах, чёрный силуэт на фоне серебряной воды.

— Не спится? — раздался голос из коридора.

Она обернулась. В дверях стоял Богумир, в старом халате, с чашкой чая в руке.

— Не спится, папа, — ответила Кэти.

— Пойдём на кухню. Я согрею чай.

Они сидели на кухне, как в старые времена, когда она была маленькой и боялась грозы. Богумир молчал, ждал.

— Папа, — начала Кэти. — Ты не злишься на меня?

— За что?

— За то, что я ушла. За то, что не вернулась сразу. За то, что...

— Ты вернулась, — перебил он. — Это главное.

— Но я уйду снова. Через несколько дней. На Тортугу, а потом...

— Знаю, — он отхлебнул чай. — Ты — дочь моря. Как и я. Как и твоя мать, хоть она и не признаётся. Мы не можем сидеть на месте. Это наша природа.

— Ты не боишься за меня?

— Боюсь, — признался Богумир. — Каждый день. Каждую ночь. Но я знаю, что ты сильная. Сильнее, чем я. И если кто и сможет найти этот город, справиться с проклятием, построить новую жизнь — то это ты.

Кэти смотрела на отца, и в её глазах стояли слёзы.

— Я люблю тебя, папа.

— И я тебя, дочка. Всегда.

Он обнял её, и они сидели так, пока за окном не забрезжил рассвет.

На рассвете Кэти стояла на причале. Морской дракон был готов к отплытию, матросы заняли свои места, Матео проверял паруса. На берегу собрались провожающие — почти весь Дроган.

Анна обняла дочь, шепнула что-то на ухо, и Кэти кивнула, улыбнулась. Богумир пожал руку Алексу, который стоял рядом, и сказал:

— Береги её. И себя.

— Постараюсь, — ответил Алекс.

Он не уходил с ней. Не в этот раз. У него были дела в Дрогане, флот, который нужно было готовить к летней кампании. Но они договорились: через месяц он выйдет в море, и они встретятся у берегов Кубы.

— Ты уверен, что не хочешь остаться? — спросил Алекс, глядя, как Кэти поправляет шпагу.

— Уверен, — ответила она. — Моё место сейчас — в море. Но я вернусь. Через месяц. Или раньше.

— Я буду ждать, — сказал он.

— Знаю.

Она подошла к нему, поцеловала — быстро, по-деловому, но в этом поцелуе было обещание.

— До встречи, Доолан.

— До встречи, капитан Ким.

Она поднялась на борт, и Морской дракон отчалил. Кэти стояла на носу, глядя на удаляющийся берег, на стены, на людей, на одного человека, который стоял на причале и не уходил, пока корабль не превратился в точку, а точка не исчезла за горизонтом.