Древо жизни. Выбор.

Глава 1

Быстрым уверенным шагом по коридору шёл высокий мужчина. О возрасте свидетельствовали лишь седые густые волосы, аккуратно зачёсанные назад. В чертах лица читалась порода: прямой нос с чётко очерченной переносицей, густые брови, сине-зелёные глаза и тонкие губы, широкий лоб, исписанный тонкими морщинками, которые лишь подчёркивали сдержанную солидность. Высокие, немного выступающие скулы и чёткая костная структура придавали лицу аристократичность, подбородок был прямой и несколько выдающийся. Шея крепкая, свидетельствовавшая о хорошей физической форме для его лет, руки — большие, с длинными ровными пальцами и выраженными суставами. Весь его внешний вид говорил о том, что этот человек привык владеть ситуацией.

Аркадий Владимирович стоял, не в силах отвести взгляд от слоя пепла на кровати — там ещё совсем недавно лежала Лиза, та самая девочка, на которую он возлагал большие надежды. По записям камер было видно одно: огонь вспыхнул словно по команде — точно в том месте, где было её тело, через несколько секунд пламя так же внезапно погасло, как и возникло, оставив после себя только тонкий, едва заметный шлейф дыма, ненадолго повисший над тёплой золой. В этой тишине, где каждый шорох казался громче выстрела, Аркадий почувствовал, как опускается тяжесть от утраты и осознания предательства.

Это была настоящая диверсия. Здание вцепилось в гору настолько высоко, что внутри пришлось установить искусственную подачу кислорода. Добраться можно было только по воздуху: строгая пропускная система и безжалостный контроль на входе отсеивали всех, кроме тех, кто приносил клятву. Наёмников не было — только одарённые, каждый из которых оставлял внизу семью, находящуюся под постоянным присмотром. Внутри не допускали вольностей: регулярные проверки на детекторе лжи и непреклонный порядок делали из свободы иллюзию, из верности — обет.

По сути, база была тюрьмой, но не тюрьмой строгого режима. Одарённых называли «жителями». Их свобода ограничивалась распорядком дня и невозможностью покинуть место без особого разрешения. Здесь охраняли не столько стены, сколько тайны и самих жителей, чьи способности были слишком ценны для Аркадия Владимировича и его ближайшего окружения.

До его приезда в комнату заходили только один раз — когда Лиза не пришла на завтрак, чтобы уточнить причину её отсутствия. Но личный осмотр места происшествия ничего не дал: глаз не зацепился ни за одно изменение. Даже её игрушки и мольберт для рисования, который он разрешил перенести в свою комнату из общей студии, стояли на своих местах, картина, начатая Лизой, не изменилась с его последнего визита. На полотне росло дерево — высокое, с кронами, будто тянущимися в небо, а корни свились в аккуратную лавочку у его подножия. На лавочке сидели двое, но понять, кто они, было невозможно: лишь смелые наброски, которые в будущем могли превратиться в кого угодно.

На будущее учесть: давать доступ ко всем книгам жителям базы нельзя, выдавать следует лишь согласованную литературу. Лиза стала наглядным примером — она увлеклась чтением до потери меры, глотала тома подряд, и вместе с этим менялись её вопросы, исчезла детская, безоглядная вера в него. В её глазах всё чаще появлялись сомнения. Последний их разговор закончился истерикой.

— Почему вы мне запретили? — Лиза задыхалась, она впервые повысила голос на него. — Почему нельзя читать? Я прошу, Аркадий Владимирович, я требую вернуть книги!

Аркадий Владимирович сжал кулаки, но голос остался хладнокровным.

— Я так тебя воспитывал, чтобы ты превратилась в любительницу вопросов, — сказал он медленно. — Есть правила. Есть порядок. Ты их нарушаешь. Не все книги приносят полезные знания.

— А что насчёт правды, которую вы прячете? Что насчёт тех, кто живёт не на базе? Или тех, кого вы так упорно ищете по всему миру?

Его лицо потемнело.

— Правда принесёт хаос в этот мир, — сказал он твёрже. — Ты думаешь, мне хочется прятаться? Мне пришлось выбрать — и я выбрал наше выживание.

— Выбрали за меня! — её голос сорвался в крик. — Вы называете это защитой, а на деле это кнут. Вы воспитываете из нас орудие, а потом удивляетесь, что мы сомневаемся! Вы даже не представляете, как это — знать и не иметь права действовать по совести.

— Я знаю цену выбора и последствий. Твоя буря чувств может разрушить всё, что мы строили годами.

— А может, вы просто боитесь, что кто-то из нас сможет решить, что вы не правы? Что тогда? Вы говорите про контроль, но на деле боитесь потерять власть над нами.

— Я пытаюсь уберечь тебя. Возможно, я был жесток. Со временем я открою тебе многие секреты, после преклонения тебе откроется смысл всего, что я делаю. Но сейчас не время. Ты должна это принять. Понимаешь? Ставки слишком высоки.

Её глаза наполнились слезами.

— Понимаю, что вы сделаете всё, чтобы сохранить систему. Но я не буду молча наблюдать, как вы кроите жизни. Если вы меня лишили права знать — я найду способ узнать сама.

Тишина, которая повисла в комнате, звенела громче любого обвинения. Наконец он тихо сказал:

— Тогда знай — у каждого выбора есть цена. Ты готова платить?

Лиза подняла голову, и в её взгляде было что-то, чего он не мог ни прижать, ни стереть.

— Готова, — ответила она. — Даже если это будет стоить мне жизни.

Он видел гнев и решимость в её глазах, но думал, что смирение вернётся к ней со временем. По словам наблюдавших, после срыва она почти не ела до самого момента самовозгорания. Надо было бросить всё и приехать немедленно, как только узнал о её отказе от пищи, но подготовку к нападению на деревню староверов нельзя было оставить без контроля — этот штурм требовал личного надзора.

Утерянная возможность захватить одного из первенцев не давала ему покоя: он был почти в его руках, и только тот взрыв всё испортил — причину которого выяснить не удалось. Ведь потомки не могут причинить вред себе или своим — он это проверил не раз, устраивая жестокие поединки среди лучших. И лишь те, чей дар не проявился, и кто вырос на базе, могли нанести смертельный удар в бою, но уверенность в том, что свободные одарённые не ставят таких экспериментов, только убеждала, что предатель среди своих.

Продвигаясь по серым коридорам, уставленным рисунками нескольких поколений потомков, Аркадий Владимирович погружался в размышления. Он был очень стар — не столько истощён телом, сколько тяжестью прожитых лет и принятых решений. Ещё сильнее тяготила его неопределённость: кто из детей сможет унаследовать не только саму базу, но и хрупкую, простирающуюся по континентам империю, возложить на плечи бремя власти и вести её дальше? Коридоры словно отражали его душу — с одной стороны память о прошлом, с другой — пустота будущего, где каждый шаг мог оказаться роковым.

Остановившись у одного из детских рисунков, он незаметно для себя замер — и провалился в память.

База стояла уже почти пятьдесят лет. Стены здесь помнили многие имена, а коридоры пахли одинаково во все времена: мылом, пылью и чем-то металлическим, как после грозы. Этот набросок — неровный, уверенный в главном и наивный в деталях — сделал один из самых многообещающих воспитанников. Тот самый, у кого способность находить себе подобных во снах проявилась странно рано — ещё до шестнадцати. Даже до четырнадцати, если говорить точно.

Сергей - мальчик, чьи способности со временем позволили вывести империю Волхвов на тот уровень, на котором она держалась сейчас. Благодаря ему база обрела новые имена, новых доноров, новые ниточки, протянутые через города и судьбы.

Аркадий Владимирович всегда старался быть для жителей базы не начальником, а своим. Для взрослых — надёжным товарищем, для детей — добрым дядюшкой, а иногда и тем, кого так легко принять за отца, если тебе не хватает одного взгляда, одной ладони на макушке, одного «ничего, справимся». С Сергеем было именно так. Аркадий выделял его — не демонстративно, без громких слов, но внутренне словно держал в уме: тёмная лошадка. Та, что внезапно сделает ход, которого не просчитывает никто.

В то утро Сергей проснулся с необычайной ясностью в глазах — такой, будто ночь не унесла силы, а добавила их. Он буквально физически не мог дождаться момента, когда расскажет о сне человеку, которому, казалось, важно знать о нём всё. И когда на завтрак вошёл Аркадий Владимирович, мальчишка не выдержал: вскочил из-за стола, забыв о каше, о кружке, о правилах, и почти побежал к нему.

— Я видел его. Он существует. Человек, которого вы ищете.

Аркадий не сразу понял, о чём речь. Сергею всего четырнадцать — что он может «видеть»? Подслушал разговоры? Подсмотрел что-то на территории базы? Он не стал обсуждать это при всех: коротким движением отправил мальчика доедать и назначил разговор после уроков — спокойно, без лишних глаз.

И всё же к назначенному часу удивление Аркадия стало почти осязаемым.

Дар Сергея раскрылся. Он не просто созерцал сонные видения — он приносил из ночи точность, от которой холодело в груди. Сергей видел детальные портреты нужных людей. Рассказывал о тех, кого никогда не встречал в реальности, с пугающим вниманием к мелочам: родинка на левом виске, медный отлив волос, едва заметный шрам на фаланге пальца. Он описывал места так, будто стоял там днём и часами разглядывал: старые скверы с треснувшими скамейками, пыльные книжные лавки, набережные, где река лениво гладит гранит.

В поисках ему помогала нить сна — тонкая, почти невидимая, но верная. Она вела его, как будто сам воздух подсказывал направление.

Самое странное — Сергею не нужно было разговаривать с целью. Не требовалось спрашивать имена, выяснять судьбы, вытягивать признания. Он просто стоял в стороне, молча наблюдая, как «человек из сна» переходит дорогу, оглядываясь на сигнал машины, или покупает газету, небрежно пряча сдачу в карман. И в этот миг между ними возникала связь. Сергей считывал их суть, просто находясь рядом, в одном пространстве. Словно разговор, начатый по ту сторону пробуждения, продолжался здесь без единого звука. Его дар был созерцательным и чистым: он находил потерянные фрагменты реальности и соединял мир грёз с повседневностью в единый, живой узор.

Аркадий размашистым жестом сорвал рисунок со стены. В груди клокотала глухая ярость, смешанная с бессилием — чувством, которое он презирал больше всего. Бумага поддалась с сухим треском, разлетаясь на мелкие, неровные клочья, но ожидаемого облегчения это не принесло.

Смешивание генов тех, кто умел подчинять чужую волю внушением, с теми, кто свободно странствовал в чужих снах, всего дважды дало такой пугающе совершенный результат, и оба экземпляра потеряны. До этого природа капризничала: подопытные рождались либо обладателями лишь одного дара, либо пустышками — биоматериалом, чья единственная ценность заключалась в крови для создания плазмы. Эти эксперименты Аркадий считал гордостью или проклятием, до конца он не определился.

Сергей был первым. Послушный, почти прозрачный в своей кротости мальчик, который в итоге оказался единственным, кто смог обмануть систему и ускользнуть. Он не просто ушёл — он оставил после себя дыру, которую Аркадий планировал залатать Лизой и увеличить число жителей базы свежей кровью.

Дар Лизы вспыхнул слишком рано. Чтобы удержать её в неведении, медикам пришлось развернуть настоящую химическую войну против её сознания. Полгода её методично травили психотропными составами, ежемесячно повышая дозировку. Нужно было выжигать эти тонкие «нити сновидений» раньше, чем она успеет за них ухватиться, стирать ночные откровения до того, как они станут осознанными воспоминаниями. Но он упустил её, не заметил изменений в ней, того, что она отдалилась.

Аркадий взглянул на обрывки бумаги, усеявшие пол. На них всё ещё угадывались линии странного дерева и скамьи, сплетённой из корней. Тот же образ запечатлела Лиза на своей последней картине. Возможно, это общий источник их силы? Или Лиза, случайно увидев рисунок в коридоре, решила нарисовать похожий? Этот вопрос теперь повис в пустоте. Он потерял обоих: один сбежал в реальность, другая — ушла в забвение.

Аркадий снова сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Снять все рисунки и передать в аналитический отдел, пусть ищут связи! Срок исполнения — неделя! — и, чеканя шаг, Аркадий двинулся дальше. Сегодня на базе произойдут серьёзные изменения, пришло время закрутить гайки, впереди их ждёт война.

Стерильная белизна помещения лишь имитировала уют, пытаясь скрыть за пастельными тонами истинное предназначение этой высокотехнологичной клетки. Вдоль стен, мягко гудя, вздымались стойки с оборудованием — каскады мониторов, по которым бежали бесконечные змейки пульса и энцефалограмм. Центром этой техногенной статики были три кровати. На двух из них замерли мужчины, чьи лица казались восковыми масками. Головы оплетала плотная паутина электродов, впивающихся в кожу и уходящих в общие пучки проводов, точно искусственные нервы, крадущие чужие сны.

Их веки подрагивали — зрачки метались в лихорадочном ритме фазы быстрого сна, подтверждая, что сознание сейчас блуждает в тех сферах, куда Аркадию вход был заказан.

— Снова вакуум, — голос ассистента прозвучал глухо, отразившись от глянцевых панелей. — С тех пор как в женском крыле произошёл инцидент, «видящие» ослепли. Они не могут зацепиться за след, не могут вычленить новые экземпляры. Все образы превратились в колышущееся марево, силуэты размыты, словно под слоем мутного льда.

Ассистент перелистнул данные на планшете, и на главном экране сменился график.

— Мы пошли на риск с Пятым экземпляром. Ослабили блокирующее поле, нивелируя сдерживающий эффект воздействия Ведуньи. Результат был мгновенным: связь вспыхнула, как сверхновая. Но «видящий» тут же сам стал мишенью. На него совершили мощнейший ментальный выброс, буквально вывернув сознание наизнанку.

Собеседник Аркадия помедлил, глядя на пустую третью кровать.

— Пятый сейчас бесполезен. Он на максимальной дозе седативных, иначе он просто разрывает горло криком. Сразу после пробуждения у него начался острый психоз: он метался, требовал свободы, твердил, что его место «вне стен», что он должен уйти в лес. Но самое странное — он не в агрессии, а в бреду. Он одержим идеей долга перед землёй. Говорит о селекции, о создании какого-то особого сорта пшеницы, способного пережить вечную мерзлоту и не поддаться ни одному паразиту. Будто его разум взломали и перепрошили под совершенно иную, чуждую нам задачу.

Аркадий подошёл к монитору. На видеозаписи из изолятора человек на кровати бился в путах, его глаза горели фанатичным, пугающим светом, а губы беззвучно шептали формулы и названия древних почв.

— Запись допроса и биометрические показатели направлены вам.

Аркадий Владимирович уже не слушал, что говорит учёный. Он развернулся и направился в изолятор.

Пятый экземпляр, имя которого Степан, всегда отличался лояльностью. Ему было тридцать восемь лет, из которых тридцать пять он прожил здесь, на базе, фактически наблюдая за реальным миром через свои сновидения. Степан понимал, что происходит, и какие ресурсы они добывают. Он никогда не отличался состраданием и вообще был прекрасным оружием.

Дверь отъехала, и воздух внутри оказался густым, влажным, с металлической горечью. Пахло не больницей — сырой землёй после грозы. Аркадий сделал шаг и почувствовал, как под подошвой едва заметно дрогнул пол, словно под ним что-то живое отозвалось на движение. Списав это на духоту в изоляторе, Аркадий не заострил на этом внимания.

Пятый лежал на койке, пристёгнутый широкими ремнями. Лицо осунулось, щёки провалились, но глаза были слишком ясными для человека под седативными. Когда Аркадий вошёл, эти глаза повернулись к нему без дёрганий, без паузы — как камера слежения.

— Ты опоздал, — сказал Пятый. Голос был сухой, словно он давно не пил воды. — Вы все опоздали.

Ассистент за стеклом поднял руку, показывая: «Не приближайтесь». Аркадий не остановился.

— Что ты видел? — спросил он, садясь на стул у самой койки, на расстоянии вытянутой руки. — Дай мне цепочку. Где цель?

Пятый усмехнулся.

— Вам не дотянуться до неё. Она не в поле вашей видимости и никогда там не будет.

Это были единственные слова, имевшие смысл, остальные звучали как бред.

— Вырастить то, чего не было. Сорт, который будет жить при нуле и ниже, который не возьмёт ни грибок, ни жук. Который будет вгрызаться корнями в мерзлоту и разламывать её, как стекло. Чтобы вода пошла. Чтобы земля… вспомнила.

Аркадий почувствовал, как затылок покрывается холодным потом. Он знал этот тон, это безумие. В проводимых экспериментах подопытные редко сходили с ума: всё-таки кровь, дарованная богами, исцеляла не только тело, но и душу. Но поведение Пятого включало в себя все признаки.

Свет в комнате мигнул. На секунду лампы потускнели, и Аркадий снова ощутил запах свежескошенной травы. Взглянув на Пятого в последний раз, всё решилось в доли секунды — отработанный материал, его дальнейшая судьба была решена.

Риски велики — перед наступлением необходимо ещё раз всё тщательно проверить.

Глава 2

Ксения мчалась на скорости, вдвое превышающей разрешённую. Плавно лавируя в потоке машин, она, то и дело, бросала взгляд в зеркало заднего вида. Арина, уставшая после долгой дороги, мирно спала на заднем сиденье, не подозревая о безумном ритме поездки. Рядом с ней, уютно устроившись в детском кресле, сладко посапывал Саня — её маленький сын, укрытый лёгким пледом.

Дорога заняла целый день. Сначала они петляли по просёлочным дорогам, чтобы выбраться в ближайший населённый пункт. Оттуда вертолёт доставил их в аэропорт. Двухчасовой перелёт — и вот Ксения уже за рулём своего любимого спорткара. Ярко-жёлтая ракета выделялась в сером потоке, но это её только подстёгивало. Ветер свистел в приоткрытом окне, а сердце колотилось в унисон с рёвом мотора. Она гнала вперёд, предвкушая встречу.

Каково же было удивление Арины, когда она после выхода из аэропорта увидела эту жёлтую прелесть!

— Быть не может! Это твоя?! Она же стоит целое состояние!

— То есть вертолёт и частный самолёт на тебя впечатления не произвели, а вот моя жёлтая малышка — да? Отличная новость, так и передам Алексею: не тем он тебя пытался поразить, — Ксения засмеялась, её глаза искрились озорством.

— Вертолёт и самолёт принадлежат Алексею? — удивлению Арины не было предела.

Вот какая она: воздушная, рассеянная, словно лесная фея, что не замечает даров под ногами. Очевидные вещи ускользали от неё, как тени в чаще. Это напоминало её отношение к собственной силе — той, что бурлила внутри. Оглянись, посмотри внимательнее: всё, чем одарила природа, уже здесь, перед глазами. Спроси — и лес ответит шёпотом ветра, подскажет тропинку. Но нет, она мчится к Вере за подсказкой вместо того, чтобы прислушаться к себе. И сейчас — та же история. Она даже не задумалась: откуда средства на такие операции?

— О, ты ещё сильнее удивишься, узнав, что ещё принадлежит Алексею, — Ксения снова расхохоталась, предвкушая, сколько раз ей предстоит ловить это яркое, детское изумление на лице подруги. — Хотя, если тебе, как опекуну, передадут активы Александра — хотя бы те счета в офшорах, — то можно будет поспорить кто богаче: ты или Алексей.

Объездной дороги вокруг городка, к сожалению, не было. Так что, от аэропорта до усадьбы Алексея Иванова пришлось петлять через центр.

Алексей не зря выбрал этот город. Тридцать лет назад здесь раскинулся обычный провинциальный городок с населением в сто тысяч душ. Жители вкалывали на угольном карьере — градообразующем предприятии, чьи чёрные дыры пожирали силы и мечты. Молодёжь разбегалась кто куда, а новые специалисты сторонились захолустья, как чумы.

Но регион таил сокровища: бескрайние чернозёмы, земля, дремавшая десятилетиями. Сельское хозяйство заглохло после развала великой страны, поля зарастали бурьяном. И вот явился инвестор, жаждущий возродить плодородие. Местные власти расстарались: земля, льготы, все двери нараспашку. Так родился агрохолдинг «Зелёный мир» — гигант, кормящий овощами не только регион, но и всю страну. Сердце империи билось здесь, в городке, с которого всё началось.

Узнать былой облик города было невозможно. Население раздулось до полумиллиона. Выросли сверкающие медицинские центры, где лечили не только тело, но и душу. Открылся сельскохозяйственный институт — кузница кадров для холдинга. Город расцвёл: парки дышали свежестью, улицы сияли огнями, а в воздухе витал запах влажной земли и триумфа. Алексей сотворил чудо — из шахтёрской тоски в зелёный рай.

Сама Ксения не имела никакого отношения к агрохолдингу и уже давно зарабатывала самостоятельно. К моменту совершеннолетия она превосходно научилась обращаться со своим даром. У её приёмного отца дар не пробудился, но и без него он приучил дочь с детства замечать мелочи, не торопиться с выводами, а методично собирать из мозаики произошедшего целостную картину, выстраивая логические связи и предвидя последствия. Мама же научила её созерцать природу, сливаться с ней, чувствовать её. «Способность к созерцанию даёт возможность воспринять мир в целостности — как вечно созидающую и становящуюся природу, увидеть взаимосвязь всех элементов и осознать непрерывное создание и изменение мира», — любила напоминать она.

Выбор профессии для Ксении был предопределён обострённым чувством справедливости: она поступила на юридический факультет Академии управления внутренних дел. Однако до официальной службы на благо страны дело так и не дошло — судьба внесла коррективы на предпоследнем курсе. Стоило Ксении начать рассказ своей подруге Арине о первом гонораре, как воспоминания захлестнули её с новой силой. Эту историю она помнила так отчётливо, словно всё произошло только вчера.

Первый серьёзный заказ настиг её не в тишине кабинета, а в душной курилке академии. Одногруппница Маша, дочь алюминиевого магната, рыдала навзрыд, будто её мир обвалился в бездну. Повод был классическим: жених Маши, блестящий хирург и «самый честный человек на свете», внезапно начал исчезать, оставляя после себя лишь туман недомолвок.

Ксения, вооружённая отцовскими наставлениями о зоркости к мелочам, не ограничилась банальной слежкой. Она превратила мегаполис в гигантскую шахматную доску. Пока Маша предлагала взломать соцсети, Ксения методично анализировала маршруты передвижения цели. Зацепка нашлась в бардачке автомобиля — подозрительный чек из придорожной кофейни при отеле. Артур в те края обычно не заглядывал - не его уровень, слишком приземлённо для представителя элиты.

План проверки на верность родился мгновенно. Чтобы Артур не опознал знакомую, Ксения замаскировалась: надела блондинистый парик и наложила вызывающий макияж, создав образ женщины лёгкого поведения. Она была уверена: чем более кричащий наряд, тем проще слиться с толпой. Расчёт оказался верным. Артур лишь мазнул по ней равнодушным взглядом, прошёл к стойке и заказал эспрессо.

Затем он скользнул в холл отеля и оплатил номер. Спустя полчаса бариста, подававшая ему кофе, тоже отправилась на «обед». Ксения уловила, что лифт замер на том же этаже. Дальше началась настоящая охота. Определить этаж было несложно, но вычислить нужную дверь среди двадцати других оказалось задачей похитрее.

И здесь на помощь пришёл необычный дар, проявившийся ещё в детстве. В коридоре стояло несколько больших кадок с карликовыми деревьями — именно они «подсказали» Ксении, в какой номер зашли голубчики. Дальнейшее было делом техники: один звонок Маше с указанием адреса. Оставаться на громкий скандал Ксения не стала.

В тот день она осознала: юстиция в учебниках — лишь теория, а реальная справедливость требует холодного рассудка и острого глаза. Гонорар, который благодарная Маша буквально силой впихнула ей в карман, стал первым кирпичом в фундаменте будущего детективного агентства. Ксения поняла, что её дар и аналитический склад ума — оружие куда более эффективное, чем диплом следователя. Это была её первая победа, дарующая осознание собственного пути.

Когда жёлтенькая машинка подъехала к тяжёлым кованым воротам, те распахнулись мгновенно - их ждали.

Современная усадьба встречала гостей буйством молодой зелени и ароматом первых весенних цветов, аккуратно высаженных вдоль дороги. Территория была надёжно скрыта от посторонних глаз массивным забором из дикого камня, за которым начинался настоящий лесной массив. За коваными воротами дорога ныряла под сень вековых деревьев и вела гостей, извилисто виляя между стволами, до тех пор, пока не проступали очертания жилого дома. Дом казался естественным продолжением леса, прячась в его глубине. Двухэтажный особняк, построенный в современном стиле, гармонично вписывался в ландшафт.

Арина проснулась в тот самый момент, когда машина замерла у массивных кованых створок. Сквозь сонную дымку она с восторгом наблюдала, как тяжёлое железо беззвучно расходится, приглашая их внутрь.

— Вот ты и дома, Саня, — тихо проговорила она, поправляя малыша.

— Если быть точным, это место никогда не было домом для Александра, — отозвалась Ксения. — В целях безопасности он здесь не бывал. Личные встречи потомков всегда проходили то в деревне староверов, то в лесных избах, а то и вовсе на охоте. Чтобы один потомок вот так открыто принимал другого в своей усадьбе в нашем случае — это слишком опасно.

Арина негромко усмехнулась:

— С учётом того, что дома у нас с Саней сейчас нет вообще, будем называть домом это место. Знаешь, мне в последнее время всё чаще хочется назвать домом лес Веры. Там тихо, спокойно… Но мы живём в реальном мире, нужно привыкать.

— Если смотреть с этой стороны, то мой дом — твой дом, — тепло улыбнулась Ксения. — Я живу всего в часе езды. Если этот занудный хозяин тебе надоест, перебирайся ко мне.

Маленькая жёлтая машинка ловко нырнула в тенистую аллею, уверенно прописывая изгибы извилистой дороги.

На крыльце их уже ждали. Марфа стояла во главе небольшой делегации — казалось, весь дом вышел поприветствовать гостей. Разрываясь между любопытством и заботой о сыне, Арина выбрала второе. Пока она осторожно вынимала Саню из машины, вокруг уже закипела жизнь: из багажника выгружали вещи, а Марфа, коротко обняв Ксению, уже спешила к ним. Её добродушная улыбка мгновенно растопила остатки тревоги в сердце Арины.

— Здравствуй, Арина! Здравствуй, Александр! — Марфа обняла девушку и тут же ловко перехватила малыша. — Пойдёмте скорее в дом. Как же я соскучилась! И недели не прошло с вашего отъезда, а кажется, будто век вас не видела.

Марфа умудрялась делать всё одновременно: подмигивать Сане, легонько и любя щекотать его и при этом вовлекать их в разговор.

— Арина, сейчас ты в самых надёжных руках, какие только можно представить, — заметила Ксения, глядя на них. — По-хорошему, вас с Саней стоило сразу отправить к Марфе, и ты была бы в полной безопасности, но кто же меня слушает? Так что, я, пожалуй, откланяюсь. Дела накопились, да и в свою кровать хочется нестерпимо.

Улыбка сошла с лица Арины. Она знала, что Ксения живёт отдельно, знала, что это владения Алексея, но за последние дни настолько привыкла к постоянному присутствию подруги, что внезапно почувствовала себя покинутой. Растерянность в её глазах была слишком явной.

— Не переживай так, — Ксения мягко коснулась её плеча. — Я скоро вернусь, чувствую, что даже быстрее, чем планирую. Да и Алексей уже в пути. Не успеешь оглянуться, как мы снова будем тебе надоедать.

— Конечно, Ксюша, я понимаю, — Арина заставила себя открыто улыбнуться, стараясь отогнать внезапную грусть. — Езжай, я же под присмотром Марфы.

— А чтобы тебе совсем не было скучно, держи спойлер, — Ксения хитро прищурилась и покосилась на Марфу. — Наша Марфа — настоящая сирена. Ты ведь хотела побольше узнать о наших способностях? Вот и просвещайся из первых уст.

Ксения запрыгнула в салон, двигатель согласно рыкнул, и жёлтая машина, лихо шлифанув гравий, сорвалась с места. Марфа строго посмотрела вслед улетающему автомобилю.

— Всегда была дерзкой. Ещё девчонкой, когда родители её в деревне оставляли, умудрялась выведать любой секрет и сделать его достоянием общественности. Хорошо хоть мы — потомки мирные создания, а то не миновать бы беды. «Каждый секрет желает быть раскрытым» — вот что она отвечала, когда мы с Арсением пытались её отчитывать.

В этот момент со стороны едва заметной тропы, уходящей вглубь леса, донеслось громкое, бодрое ржание.

— Здесь есть лошади? — Арина оживилась, и это любопытство на миг затмило даже чувство голода.

— Есть, — Марфа указала рукой в сторону леса. — Та дорога ведёт к конюшням. Прогуляемся туда попозже, а сейчас — обедать. Наш богатырь, как мне кажется, совсем не прибавил за эти дни, а в его возрасте каждый грамм важен.

«Вокруг меня все знают о детях больше, чем я сама. Надо либо срочно это исправлять, либо просто довериться опыту старших», — с этой мыслью Арина шагнула под своды своего нового временного дома.

Ужин поражал воображение. Все столы, что она когда-либо накрывала к праздникам, казались лишь бледной тенью этого гастрономического размаха.

— Марфа, вы ждёте гостей? К чему такой пышный приём? — не удержалась она от вопроса.

— Конечно нет, Арина. Просто я сильно нервничала — слишком много всего произошло в последние дни. А кулинария меня успокаивает. Как видишь, ожидание далось мне нелегко.

Массивный стол был рассчитан на шестнадцать персон, но сервирован лишь на четверых. Для маленького Сани Марфа заботливо подготовила отдельное место с детским стульчиком. Поймав взгляд Арины, она безмолвно молила о позволении самой покормить малыша. Арина лишь молча кивнула в знак согласия.

Ужин пролетел незаметно. Чувство сытого довольства разлилось по телу. Они перешли в гостиную, и, пока Арина устраивалась в глубоком кресле, Марфа, не переставая ворковать с младенцем, начала свой рассказ:

— Молодая была, глупая… Когда дар вошёл в полную силу, дел я наворотила немало. С детства личиком удалась, а к шестнадцати годам женихи уже хвостом за мной ходили. Был среди них один — настырный, заносчивый. Удумал силой взять, раз по-доброму не мил был. Вот тогда дар и проснулся. Ох, и жестокой же была моя месть! Бежал он нагим через всю деревню, пока мужики не изловили его да не скрутили.

Марфа на мгновение замолчала, подавая очередную игрушку Сане.

— После того случая уехала я в город за «большими возможностями». Жила богато, ни в чём не знала отказа, пока не встретила Александра. Он сразу раскусил мою природу. Я же впервые столкнулась с человеком, который был абсолютно глух к моим просьбам. Он позвал меня в деревню, познакомил с тишиной леса. Там я и обрела дом. Лес — он ведь примет любого, и совсем не важно, какие ошибки ты совершил в прошлом. С тех пор я научилась подчинять свою силу и пользуюсь ею лишь в крайних случаях.

Марфа замолчала, пристально и изучающе глядя на Арину. В воздухе повис немой вопрос: доверит ли она ей ребёнка теперь, когда открылась вся правда? Дар сирены даже среди «своих» считался проклятием. Окружающих всегда преследовал липкий страх оказаться марионеткой в чужих руках. Ведь отличить влияние сирены от собственной воли невозможно: оно стирает границы личности, превращая любую её просьбу в твой единственный и непреложный закон.

Марфа помнила, как свела с ума парня, сказав, что требует, чтобы он прямо на паркете вырастил для неё цветы. Тогда, будучи ещё молодой и глупой, она испугалась полученного эффекта и сбежала. А парень так и остался выращивать цветы. И сколько его ни пытались вывести из комнаты, он отказывался и всё сыпал на паркет семена и поливал. Потом ждал всходов, а когда кто-то убирал его творение, он повторял ритуал заново.

Уже став Марфой и прожив в деревне несколько лет, она в раскаянии от своих поступков вспомнила о парне. И только когда лично пришла и освободила его от своего требования, осознала всю ответственность за свой дар. И применяла она его после того исцеления лишь единожды — когда попросил Александр. А она не хотела, отказывалась, но просьбу все-таки выполнила.

А теперь, видимо, пришло время раскрыть все тайны Алексею и Арине. Но не сегодня. Сейчас — время любви и долгожданной встречи. Марфа уже чувствовала, как к дому подъезжает его хозяин и их неназванный глава. Ведь главой и вправду являлся Алексей — по праву старшего в роде. Ярославу на данный момент было всего четырнадцать лет — до пробуждения его дара и памяти оставалось ещё добрых семь лет. Александру же не исполнилось и года. Марфа решила: она раскроет карты перед Алексеем и Ариной, а дальше — пусть решают они.

Затянувшееся молчание нарушила Арина:

— Ваш дар уникален. Если честно, мне очень хочется увидеть его в деле. Хотя... лучше бы повода не представилось.

Она смутилась собственной прямоты. Марфа только что доверила ей историю, полную боли и потерь, а она рассуждает о любопытстве. Но само описание этой силы завораживало.

— Возможно, я тебе его продемонстрирую, — Марфа хищно, почти по-доброму улыбнулась. — Выйдем на прогулку и заставим какого-нибудь симпатичного парня угостить нас мороженым.

— Отличный план! — подхватила Арина, стараясь разрядить обстановку. — Я люблю сливочное. А Саня какое предпочитает?

— Он любил шоколадное, — коротко ответила Марфа.

В её глазах поселилась застывшая грусть. По инерции она говорила о маленьком Саше в прошедшем времени, видя в нем своего близкого друга.

Глава 3

Алина проснулась дома, в своей постели. Странно: воспоминания сохранились отчётливо, до рези в висках, до вкуса речной воды во рту.

Вот она — на мотоцикле едет по мосту. И в этот раз даже не нарушая скоростной режим: просто медленно катится, позволяя тёплому весеннему ветерку трепать волосы, выбившиеся из‑под шлема.

И вдруг — резкий рывок света и металла. Встречный автомобиль, словно ослепнув, виляет. Водитель не справляется с управлением. Удар — короткий, чужой, тупой. Мир переворачивается. Алина взлетает над перилами моста и падает в реку.

Недолгий полёт. Холодный хлёст воды. Темнота — и тишина, в которой звенит кровь.

А потом… она уже стоит, мокрая, в каком‑то лесу. С рукавов капает, ботинки чавкают по траве, а в воздухе пахнет сырой землёй и прошлогодними листьями. Перед ней — две странные на вид девушки. Обе с косами, обе в расшитых холщовых платьях, будто сошли со старой картины или из чужой сказки.

«Всё. Я умерла и попала в фэнтези, — мелькнуло у Алины. — Видимо, снова аскезу неверно «в космос» отправила. Пожелала, чтобы жизнь резко изменилась — и получила путешествие в другую вселенную».

Пока она торопливо отряхивалась и пыталась согнать с лица воду, одна из девушек просто растворилась в воздухе — без вспышки, без звука, будто её и не было. Вторая ещё секунду смотрела на пустое место, потом спокойно перевела взгляд на Алину.

— Здравствуй, Алина. Удивлена. Не думала, что ты обретёшь дар. Твои родители слишком хорошо тебя опекали — прятали от нашего мира.

«Чёрт. Точно фэнтези, — подумала Алина. — Ладно… пусть я окажусь какой‑нибудь принцессой богатого государства. Очень хочется хоть раз перестать думать о деньгах».

Её мысли всё ещё цеплялись за привычную реальность, за бытовую повседневность, как за перила, когда ноги уже сорвались. Она ещё не успела по‑настоящему принять, что прежней жизни не будет; что привычные ценности — работа, счета, планы на завтра — вот‑вот потеряют смысл, как теряет смысл календарь в чужом мире.

Но сейчас Алина смотрела на девушку перед собой: молодую, красивую — и неожиданно печальную. В её глазах жила усталость, будто ей давно всё ясно про этот мир и про людей, и удивить её в принципе невозможно.

Разговор, состоявшийся у Древа для Алины, походил на сеанс у психолога: слушаешь собеседника, соглашаешься с ним слово в слово — он так ясно и убедительно всё объясняет — но спустя два часа, перебирая в голове те же мысли, понимаешь, что вопросы остались вопросами, а ответов нет: есть лишь смутные очертания, намекающие на путь. И сейчас Алина знала, что нужно делать, но внутри царила растерянность: долг — по какой‑то причине важнее повседневных забот.

Но это было не самое странное изменение в ней. Она теперь видела суть людей, их цветовой спектр, ауру. Когда рядом с ней проснулась рыжая малышка, новая способность не испугала Алину: опыт уже имелся, и этот момент отпечатался в памяти.

Они сидели и болтали с Татьяной, как старые подруги, прошедшие огонь, воду и медные трубы, и вдруг их идиллию прорезал детский, заразительный смех. Алина повернула голову и увидела рыжеволосую женщину, несущую на руках такую же рыжую егозу. Единственное отличие — у малышки волосы взъерошены кудряшками, и короткие пряди напоминали яркий рыжий одуванчик.

Бельчонка, который щекотал девочку хвостом, Алина сначала не приметила: он то слетал с плеча женщины к малышке, то вновь прятался за косой, выглядывая, чтобы поймать момент, когда девочка отвернётся, и опять прошмыгнуть, чтобы её рассмешить.

— Здравия, девушки, — поздоровалась рыжеволосая и чуть склонила голову. Затем она опустила ребёнка на землю и, обращаясь к бельчонку, ласково сказала: — Даль, пригляди, и имей в виду — орешки ей рано, только ягодки.

Бельчонок, будто понимая каждое слово, кивнул, спрыгнул с плеча и, взмахнув хвостом перед малышкой, привлёк её внимание. Девочка тотчас поползла за ним, а звонкий смех вновь наполнил воздух теплом и лёгкостью.

Татьяна к тому моменту уже поднялась и стояла, ожидая, пока женщина снова заговорит.

— Не стоит, Таня. Не стоит жалеть — что сделано, то сделано. Я не осуждаю и уж тем более не выносила приговор. Твоё прощение - вот здесь, — она приложила ладони к её груди. — Только простив себя, ты обретёшь покой.

Татьяна заплакала и сделала шаг навстречу рыжеволосой. Та нежно обняла её. И тогда, впервые, Алина заметила свечение, оплетающее обе фигуры.

Татьяна словно покрылась лёгким маревом: внешний слой был бледно‑золотой, подобно утреннему туману, который мягко окутывает силуэт. Под ним тянулся тёплый, бархатисто‑красный слой, а в самом центре вилась тёмная живая тень — не просто чёрное пятно, а движущееся, живое мерцание, которое словно смазывало попытки света пробиться внутрь.

Алина не ожидала, что от увиденного у неё сами по себе покатятся слёзы. Когда рыжеволосая начала напевать старую, давно забывшуюся мелодию, тёмное образование замедлило движение, затем застыло и стало медленно таять. Оно меняло цвет на солнечно‑жёлтый, как будто ребёнок взял самый яркий карандаш и нарисовал солнце в углу листа.

Слёзы застилали Алине глаза.Только потерев их кулачками, как маленькая девочка, она вновь смогла яснее видеть. Перед ней раскрылась симфония живого света, где не было места хаосу — лишь безупречный порядок и чистота. Свет не был плоским свечением, а представлял собой многослойную вуаль, сотканную из тончайших золотистых нитей, которые пульсировали в такт спокойному дыханию.

В самом центре, близко к телу, сияние стало ослепительно белым, как свежевыпавший снег под полуденным солнцем — знак абсолютной ясности помыслов и внутренней честности. За ним свет мягко перетекал в аквамарин и нежный изумруд, вызывая ощущение глубокой безмятежности океанских пучин и свежести весеннего леса после дождя. По краям аура искрилась золотыми и фиолетовыми всполохами. Свечение не было статичным: в нём плясали крошечные искры, подобные пылинкам, пронизываемые лучом света. Едва уловимое тепло, исходящее от Татьяны, не обжигало — оно мягко обволакивало, даря чувство защиты и глубокого покоя.

На мгновение даже малышка замерла, затаив дыхание и наблюдая за происходящим. Татьяна, улыбаясь, приблизилась к Алине и ласково произнесла:

— Не бойся. Всё это того стоит. Но помни: не следует слепо подчиняться указаниям — сердце всегда главный проводник. Не всякое добро белое, не всякое зло — чёрное. Ищи баланс.

Алина не успела ответить — свет, исходивший от ауры Татьяны, усилился и внезапно погас, оставив в воздухе едва заметное марево. Воцарилась тишина, которую то и дело рвали трели птиц, а затем раздался короткий визг, приковавший к себе все взгляды. Это был бельчонок — его пушистый хвост оказался в ладошках малышки. Она сжала его сильнее, чем нужно: в глазах её читалось раскаяние. Девочка сорвала ближайший цветок и почти с извинением потянула его к бельчонку.

Рыжеволосая присела рядом с Алиной, положив руки на колени и, смотря в даль, заговорила тихо:

— Ведуньи давно ко мне не приходили, — лёгкая грусть слышалась в её голосе. — К сожалению, время ограничено. Тебе придётся разбираться самой, на месте. Путь в лес для тебя открыт, но приходи только в случае действительно острой необходимости. За подсказки и советы придётся платить — они будут отдалять вас от цели. Судьбу свою нужно принять взросло и самостоятельно, а не бегать за ответами к тем, кто уже решил эту задачку.

— Вы говорите загадками, — прошептала Алина. Было видно, что она не до конца понимает сказанное. — А кто вы?

Рыжеволосая улыбнулась и подмигнула. Вслед за этим у Алины закружилась голова: словно водоворот, только не из воды, а из воспоминаний и образов, затянул её в себя. Перед глазами пронеслись сцены прошлого и фрагменты возможного будущего, мелькали сотни лиц: кажется, она теперь всех их знает лично.

Проснувшись в постели, Алина уже знала имя рыжеволосой — Вера. Она лежала и чувствовала, что обладательница такого красноречивого имени полностью ему соответствует: в голове проносились картинки — дом с печным теплом, запахи трав, сказки у огня, голоса, похожие на ветер. Вера — прародительница целого народа, который отличается от основного населения планеты.

Из мыслей Алину вырвало шевеление под одеялом — оно закончилось победой того, кто пытался выбраться наружу. Сначала показалась рыжая голова, затем освободилось всё тельце, и теперь маленькая девочка с торжественной радостью смотрела на Алину. Она улыбнулась в ответ и, глядя на маленькое лицо, любовалась детской, невинной аурой.

Это нечто совершенно особенное, неземное и хрупкое. Аура напоминает не сформировавшееся свечение, а скорее облако, туманность из чистого, неоформленного света. Это не сияние, а мягкое, рассеянное свечение, как от утренней росы на паутинке, подсвеченной первыми лучами солнца.

Цвет её почти неуловим — это смесь перламутрово‑белого, бледно‑розового и самого нежного, едва голубого, как небо на рассвете. В ней нет чётких слоёв или границ: она пульсирует и переливается вместе с каждым вздохом, каждым движением крошечных ручек. Она кажется жидкой, текучей - излучающей чистую, нефильтрованную жизненную силу.

В этой ауре нет сложных узоров, только миллиарды мерцающих точек‑искорок, похожих на пыльцу одуванчика, разлетающуюся по ветру. От неё исходит тепло, но не такое, как от огня, а как от нагретого на солнце песка — уютное, глубокое и успокаивающее.

Эта аура не защищает, как броня, а, наоборот, широко раскрыта миру, впитывая всё вокруг с безграничным доверием. Она пахнет молоком, тёплой кожей и чем‑то неуловимо сладким — самой сутью новой, только что начавшейся жизни. Она — обещание, семя, из которого со временем вырастет уникальное и сияющее древо человеческой души.

Рассматривая это маленькое чудо, Алина не могла не вернуться мыслями к дню рождения сына: тогда она испытывала такое же невыразимое счастье. Один его взгляд поднимал её словно на облака — столько света и безусловной любви в одном крошечном существе. А потом… что‑то пошло не так. Где‑то она допустила ошибку. Сейчас Алина знала ответ на этот вопрос, но не могла ничего изменить. Желание изменить прошлое влечет лишь в тупик, тогда как создание счастливого настоящего —в её руках.

Сейчас сын находился с отцом. Вырвать ребёнка из учебного процесса и увезти в незапланированный отпуск — типичный поступок её бывшего мужа: импульсивный, ради сиюминутного удовольствия. Отказать сыну, который и так видит отца раз в год или два, Алина не решилась. Проблемы с учёбой, думала она, решатся по мере их появления — главное сейчас было не лишать ребёнка радости встречи. Тем более сейчас это ей даже на руку. Ближайшие дни намечались насыщенными.

Звонок телефона раздался внезапно.Даже маленькая Лиза вздрогнула и перевела взгляд на звенящую коробочку.

— Алло? — уверенно ответила Алина.

— Доброе утро, — в трубке прозвучал бархатистый голос с лёгкой властной интонацией. — Это Алексей Иванов. У нас с вами сегодня назначена важная встреча. Подскажите, куда и во сколько мне подъехать?

— Доброе утро, Алексей, — Алина старалась звучать спокойно. Она понимала, что вся напыщенность и требовательность этого человека направлены лишь на одну цель, и эта цель у них обоих общая. — Давайте встретимся через час. Адрес я вам сейчас скину сообщением.

Пауза. Алина взвесила все за и против: обращаться с такой просьбой к человеку, с которым ты едва знаком, было непривычно, но выбора не было.

— Алексей, — робко, но с надеждой проговорила Алина, — вы не могли бы по дороге купить несколько необходимых вещей для девочки девяти месяцев? Памперсы, смесь, влажные салфетки и, может быть, какой‑нибудь детский чай?

— Конечно, — ответил он быстрее, чем она успела пожалеть о просьбе. — Марко мне сообщил о необходимости приобретения вещей именно для девочки, я всё куплю и буду вовремя.

Связь прервалась. Трубка молча звякнула о тишину.

Алина улыбнулась Лизе и, поглаживая её по волосам, сказала тихо:

— Пойдём посмотрим, что у тёти Алины есть в холодильнике для маленькой девочки.

Лиза радостно захлопала в ладоши, а потом потянулась к Алине, чтобы та взяла её на руки.

Звонок отвлёк Алину в тот момент, когда она старалась направить ложку манной каши в виде летящего самолётика в рот Лизы.

— За тётю Алину, ну пожалуйста… — просила она мягко, и девочка, по‑прежнему упрямясь, рот отказывался открываться, голова моталась из стороны в сторону, давая понять, что ответ — нет.

Алина улыбнулась и изменила тактику, снизив голос до шёпота, будто делала Лизе маленькое секретное предложение:

— Лёгкий самолётик, — шепнула она, — только один полёт — и посадка на тёплое брюшко.

Лиза посмотрела на ложку, потом на Алину, всё ещё сомневаясь. Звонок звякнул ещё раз, как будто подтверждая важность момента, а в глазах девочки поблёскивало доверие. Она приоткрыла губы, и кашка, сделав мягкий «шлёп», приземлилась на её язык.

— Вот и молодец, — похвалила Алина, поглаживая Лизу по голове. — Видишь? Самолётик прилетел. Дверь открыта, заходите.

Аура взрослого мужчины с чёткой целью ощущалась более собранной и плотной, чем у ребёнка: не облако, а поле с ясной структурой и направлением. Она выглядела как ровное, устойчивое свечение вокруг тела, а впереди — выраженный «вектор», будто свет не просто окружает, а вытянут в сторону выбранного пути.

По цвету — глубокие, насыщенные тона без суеты и пестроты: много тёмно‑синего и стального — как хладнокровие и дисциплина; графитовый оттенок, придающий ощущение внутреннего стержня. Сильная воля и решимость отражаются красновато‑бордовым слоем ближе к телу, давая тонкое ощущение тепла. Его цель была ясна и принята внутренне. Аура излучала уверенность: казалось, вся его энергия не расплёскивается, а точно направлена к месту назначения.

— А ты такой, каким я тебя представляла, — сказала Алина, не отводя взгляда от крутящейся Лизы. Она заговорила первой - в её натуре не было робости: выражать мысли она не просто любила, но и умела. Как говорили подруги, за словом в карман она не полезет.

— А ты слишком молода для ведуньи такого ранга, — усмехнулся он, принимая дружелюбный тон собеседницы. Оставив пакеты у стены, он устроился за обеденным столом рядом со всеми. — Здравствуй, девочка‑загадка, — добавил он, обращаясь к маленькой егозе.

Лиза уткнулась в глаза Алексея, раскрыла рот, и ложка с кашей, как по заказу, попала точно в цель.

— Всё, — Алина выдохнула. — Не припомню, чтобы кормить сына требовалось столько усилий.

Алексей оторвал взгляд от малышки и стал разглядывать ту, кому выпала одна из самых трудных ролей — лавировать среди потомков, выборочно приоткрывая им завесу невиданного, дергать тонкие нити мироздания и, словно дирижёр, пытаться сотворить симфонию, что успокоит и душу, и тело.

Алина выглядела старше своих лет: несколько седых прядей, обрамлявших её лицо, казались будто нарочно выбеленными, но Алексей знал — это природа подарила ей такой окрас. Это предупреждение для окружающих: в ней от рождения бьёт ключом поток эмоций, и, если ты не уверен, что сможешь устоять перед этим ураганом, лучше держаться подальше.

Она встала, вся уляпанная кашей. Невысокая, спортивная фигура, подчеркнутая свободной удлинённой футболкой. Голубые глаза на контрасте с темно‑русыми волосами с вкраплениями седых прядей придавали её облику строгую сосредоточенность. Пронизывающий, «читающий» взгляд сразу давал понять собеседнику: перед ним человек, который смотрит прямо в душу — лукавить бессмысленно. Для ведуньи, возможно, такое сочетание внешности и внутренней силы вполне уместно — пусть люди сразу понимают, с кем имеют дело.

Но для него этот образ не складывался в привычную картину. Бабушка Таня в его воспоминаниях была совсем другой: безбрежная доброта её глаз, в которые страшно заглянуть, если натворил дел, ведь там не будет осуждения, а лишь понимание. И от этого ты ещё сильнее злишься на себя за проступок.

Их мир на мгновение сузился до двух взглядов: без слов они читали друг друга, словно раскрывали страницы давно знакомой книги. Первое впечатление подтвердило себя — в нём слышались и тепло, и осторожный интерес, и взаимное уважение, те тихие нити, из которых плетётся доверие. В этом молчаливом согласии зародилась уверенность: совместная работа обещает идти легко, а плод усилий превзойдёт ожидания.

Кто бы мог заподозрить в этом брутальном мужчине заботливого отца? Когда Алина попросила подержать на руках эту егозу, она и представить не могла, что Алексей откликнется так быстро. Её прошлый опыт подсказывал: мужчины легко находят причины уклониться от бытовых забот и, тем более, от ухода за маленьким плачущим ребёнком — задержаться на работе, пожаловаться на усталость или на необходимость снять стресс. Дома, мол, с постоянным шумом это невозможно.

Алексей же, словно фокусник, взял Лизу на руки и одним только взглядом нашёл с ней контакт. Когда Алина вернулась в комнату, картина была вопиюще умилительной - брутальный мужчина качал девочку на колене, весело приговаривая: вверх, теперь вниз. Затем он легко подбросил её и тут же мягко поймал, положил к себе на руки и начал играть: «Идёт коза рогатая, идёт коза богатая…» Детский смех залил комнату. Нарушать этот момент никто не хотел.

Глава 4

Нам нужно выезжать. Алина, у тебя два дня, чтобы уладить дела. И тебе нужно принять архив — выявить как можно больше потомков. Боюсь, они все в опасности. Если Волхвы протолкнут закон об обязательной сдаче анализа ДНК, это даст им возможность выследить нас всех.

— Как прикажете, босс! — ответила она. — Если управлюсь раньше, адрес у меня есть. — Она подмигнула.

Это было странно. Он пробыл в её доме всего тридцать минут, а она ощущала, будто знает его всю жизнь: такое безграничное доверие казалось ей нелепым и одновременно успокаивающим. Ранним утром, проснувшись с Лизой в одной постели, Алина удивилась странной привязанности к ребёнку, но списала это на материнский инстинкт — малышка же. Теперь снова вспыхнуло необъяснимое чувство и к Алексею.

Эта её новая сторона удивляла. Ведь у неё всегда хватало пальцев одной руки, чтобы пересчитать близких людей, а если так пойдёт дальше, она что — весь мир начнёт любить? Из этих мыслей её вывел Алексей.

— Тебе бы сейчас в деревню староверов: Арсений быстро ввёл бы тебя в курс дел. Но архив важнее, так что будь на связи. И запомни: если тебе уж очень чего‑то захочется — обязательно сделай это. Даже если вдруг решишь съесть таракана — ешь! Это важно. Хотя, думаю, твоя суть сама возьмёт над тобой верх, так что просто не удивляйся, — он усмехнулся.

Мысли о том, что ей хочется любить весь мир, казались почти нормальными — только бы не довести дело до поедания насекомых. Она же любит всё живое, а значит, тараканов есть не станет.

На этих успокаивающих мыслях Алина наблюдала за сценой, где сила и нежность пересеклись в одном образе. Крепкий мужчина спортивного телосложения ловко справлялся с вертлявой Лизой: сначала он облачил её в строгий костюм, потом легко упаковал в демисезонный комбинезон. Вся одежда — дорогая, дизайнерская — оказалась розовой, и это мелкое противоречие заставило Алину усмехнуться: розовое для девочек — как будто правило, написанное для всех.

Рыжие кудряшки малышки выглядывали из‑под розовой шапочки и казались странно не на своём месте, но от этого становилось лишь милее. Алина не удержалась от смеха: брутальный мужчина в чёрном и крошечная плюшевая малышка в розовом — пара, которая рушила привычные ярлыки. Лицо ребёнка было усыпано веснушками, а локоны упрямо пытались вырваться из‑под капюшона, словно маленькая огненная вспышка.

— Это самое умилительное, что я видела за последние годы, — ни капли не лукавя сказала Алина.

— Согласен, — усмехнулся он, — выбор в магазине был ограничен. А учитывая, что и время ограничено, брал всё, что попадалось под руку.

— Да, ты прав. Я понимаю, но мне кажется, Лизе очень не нравится то, что на ней надето.

И в самом деле: малышка чуть не сорвала с себя наряд, но комбинезон не предполагал открытых рук, поэтому она лишь гневно мотала ими. Алексей поймал её взгляд на секунду — и она сразу успокоилась.

— Обещал ей другой наряд — уже сегодня вечером. Согласилась, — добавил он.

Алексей обладает властным даром внушения. Он силён: одним только словом он может рассеять тревогу и направить чужую волю. Поэтому Лиза так быстро успокоилась. Он обещал и умело завуалировал своё вмешательство — так, что следы остались невидимы. И всё же в голове Алины поселилась твёрдая вера: он не станет применять своё влияние против неё или ради собственной выгоды.

Алексей ехал быстро, но аккуратно, нарушая скоростной режим в разумных пределах, чтобы не нарваться на штраф. Детское кресло, установленное рядом с водительским сиденьем, позволяло наблюдать за малышкой. Лиза — красивое имя. Елизавета — давшая клятву Богу. Очень эпично в сложившейся ситуации.

Он всегда мечтал о дочери. Это было странно: будучи ещё ребёнком, он говорил маме, что у него будут две дочки. Она смеялась и отвечала: «Это было бы прекрасно, я с удовольствием стану для них бабушкой». А потом он вырос и узнал, кем является. И что дочки для него останутся невозможным желанием: у первенцев Александра с сильным даром рождаются только мальчики. А если появится девочка — её судьба незавидна: возможный дар сирены сделает её жизнь несладкой.

Подъезжая к усадьбе, Алексея захлестнули чувства, очень далёкие от родительских. Он вспомнил первую встречу с Ариной. Изучая её дело по фотографиям, он видел симпатичную девушку с красивыми, задумчивыми глазами — почему‑то на всех снимках она мыслями летала в облаках. Но когда она взглянула ему в глаза, его мир перевернулся. Он очутился в лесу Веры — это он понял сразу. Оторваться от её глаз, чтобы осмотреться, не возникло желания: её глаза стали для него всем миром. Он чувствовал её удивление и восхищение. А когда она разорвала взгляд, его словно окатило ледяной водой — настолько резким было возвращение в реальность.

Пока Алексей пытался сосредоточиться на плане, мысленно прокручивая варианты лучшей передачи малыша, она уже взяла заказ и быстро вышла из кофейни. Он хотел сорваться с места, побежать за ней — ноги уже напряглись, кулаки сжались под столом, сердце заколотилось в бешеном ритме. Но она вдруг оглянулась, словно почуяв его взгляд. Их глаза встретились на долю секунды. Взглянув в её широко распахнутые, с искоркой удивления глаза, он замер. А дальше она отвернулась и врезалась в толстый ствол дерева. Потерла ушибленное место и скрылась в арке.

Улыбка расползлась по его лицу медленно, как рассвет над рекой: сначала уголки губ дрогнули, потом глаза заискрились, а плечи расслабились. Эта маленькая неуклюжесть, этот взгляд... Всё говорило о взаимности, о том, что она тоже чувствует. Он откинулся на стуле, проводя пальцами по краю чашки, и впервые за последние дни его мысли отступили от постоянного прокручивания плана о воссоединении защитницы и первенца Веры.

Когда же она окончательно скрылась в арке, в кофейню вошла Ксения. Дверь распахнулась с привычным звоном колокольчика, впуская порыв прохладного ветра. Она была одета, как обычно, в облегающий комбинезон, рыжие волосы задорно уложены иголочками, а на губах та самая уверенная улыбка, от которой всегда веяло лёгкой опасностью. Усевшись напротив, в её глазах уже заплясали искры предвкушения ироничной беседы.

— И как это понимать? — Саня начинал хныкать у неё на руках. Он уже почувствовал свою названную маму, и ему необходимо было к ней. Но то, что произошло, требовало осмысления.

— Кажется, мы не всё предусмотрели. Она странно среагировала на воздействие. Надо связаться с бабушкой Таней.

— Мне кажется, это ты странно среагировал. Видел бы сейчас своё лицо. Хотя вон зеркало — посмотрись, — Ксения указала на большое зеркало, в которое так долго смотрела Арина, избегая снова встретиться с ним взглядом.

Развивать тему Алексей не планировал, поэтому встал, подхватил Александра на руки и направился к выходу из кафе. Ксении оставалось только молча следовать за ним.

Но наваждение не спешило его отпускать. «Забавная», — думал он. Жаль, что он не встретил её раньше. Те летописи, что он изучил, чётко говорили: защитница не может полюбить мужчину — она вся растворяется в ребёнке Веры и живёт только им. Значит, шансов на ответные чувства у него нет.

А затем он изо дня в день попадал в плен её глаз, прислушивался ночью к её размеренному дыханию и не знал, как совладать с новыми чувствами. Он уже чувствовал, что она отвечает ему: как прижималась к его груди у костра, как разделяла его боль после ухода бабушки Тани. Но не верил, отказывался признавать даже призрачный шанс на их возможные отношения.

А потом она поцеловала. И мир перевернулся. То, что раньше воспринималось как необходимость для выживания, обрело смысл. Просто видеть её улыбку, воспитывать вместе детей и наблюдать за рассветами и закатами.

Взяв сонную Лизу на руки, он подошёл к двери, которая тут же распахнулась. На крыльце стояла Марфа, как всегда улыбающаяся. Когда же она взглянула на Лизу, излучение тепла от неё чуть не сбило с ног.

— Лизонька, солнышко, вот ты и дома. Счастье какое! Сразу два малыша. Боги добры к нам: столько радости и счастья послали.

Она перехватила малышку одной рукой, а другой обняла Алексея.

— Я рада, что ты дома, — прижалась она к его груди. — Мы уже поужинали. Но сейчас снова на стол наладим.

Марфа решительно переступила порог дома, воркуя с Лизой и ловко расстёгивая молнию на её комбинезоне. Когда они вошли в комнату, на малышке остался лишь лёгкий костюмчик, не стесняющий движений. Лиза не заставила себя ждать и тут же громко, требовательно заявила о своём присутствии. Издав звонкий крик, она потянулась ручками к Арине. Марфа, совершенно не сопротивляясь, передала девочку её «избранной защитнице».

— Теперь всё будет по‑другому, мир изменится, — тихо, но веско произнесла Марфа, наблюдая, как Арина прижимает к себе ребёнка. — Раз одна защитница приняла под крыло сразу двоих детей, это явный знак. А учитывая, сколько света и счастья сейчас разлито вокруг вас, знак этот — добрый.

Лиза тем временем по‑хозяйски устроилась на руках у Арины. Она долго покручивалась, выбирая позу поудобнее, и наконец уселась, вперив любопытный взгляд в замершего Александра. Секундная пауза прервалась неожиданно: Лиза вдруг смешно поморщилась, молниеносно схватила лежавшую рядом игрушку — к счастью, мягкого плюшевого зайца — и с размаху опустила его на голову мальчика.

В комнате мгновенно воцарилось молчание. Окружающие невольно напряглись, ожидая ответной реакции или плача. Арина быстро перехватила руку малышки и строго, без тени улыбки, посмотрела ей прямо в глаза. Саня лишь сильнее насупился, его маленькие кулачки сжались, но он проявил удивительную выдержку, оставшись сидеть в угрюмом молчании.

Именно это тяжёлое молчание нарушила Марфа. Её голос, обычно твёрдый и уверенный, едва заметно дрогнул.

— Не хочется рушить эту идиллию, — начала она, глядя куда‑то поверх голов, — и всё-таки нам необходимо поговорить. Я всем сердцем хотела отложить эти печальные вести до утра, дать вам ещё одну спокойную ночь. Но что‑то внутри... какая‑то неведомая сила требует открыть правду именно сегодня.

Марфа начала судорожно заламывать кисти рук, пальцы её переплетались в нервном замке. Глядя на неё, Арина ощутила холодок: она впервые видела во взгляде этой непоколебимой женщины такое глубокое сомнение и даже плохо скрытый страх.

— Я причастна к смерти Александра, — произнесла Марфа тихо, но отчётливо, и тут же опустила глаза, словно не в силах выдержать чужих взглядов. Её плечи поникли, а руки бессильно повисли вдоль тела. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тихим ерзаньем Лизы на руках у Арины.

Алексей медленно, но уверенно протянул руки и взял Марфу за обе ладони — её пальцы были холодными, как сосульки, и слегка дрожали. Он нежно сжал их в своих тёплых руках, заставив женщину поднять взгляд. Их глаза встретились: в его — спокойствие и понимание, в её — буря вины и облегчения.

— Марфа, я понимаю, почему ты мне не сказала, — проговорил он мягко, не отрывая взгляда. Голос его звучал ровно, без осуждения. — Если бы я узнал правду тогда, сразу после... Возможно, я бы не сдержался. Развязал бы войну. Кровь, месть, хаос... Но теперь я спокоен. Я принимаю выбор отца. Он написал мне письмо. Сегодня его передал адвокат, когда я заезжал в город. Там всё объяснено.

Арина сидела как вкопанная, её глаза метались от одного лица к другому, пытаясь осмыслить услышанное. Мир вокруг будто расплывался: слова Марфы эхом отдавались в голове. «Причастна к смерти Александра? Отца Алексея? Как? Почему?» — мысли вихрем кружились, но ответов не было. Лиза на её руках вдруг заворочалась с новой силой, вертя головкой во все стороны, пытаясь дотянуться ручонками до блестящих пуговиц на рубашке Алексея, до висящей на стене лампы, до всего, что манило её неуемное любопытство. Девочка тихонько поскуливала, ерзая и выгибаясь, готовая вот‑вот сорваться в самостоятельное исследование мира. Хорошо хоть Саня сидел смирно рядом — мальчик прильнул боком к Арине, его маленькая ручка крепко сжимала злополучного зайца, уже отобранного у Лизы. Он не плакал, не суетился, лишь молча следил за происходящим большими серьёзными глазами.

Алексей повернулся к Арине, его взгляд смягчился ещё больше, обещая объяснения.

— Арина, я всё объясню. Каждую деталь. Но не здесь, не сейчас и не при детях. Предлагаю сначала уложить их спать — ванна, сказка, колыбельная. А потом за чаем обсудим всё, что произошло. Без спешки, без секретов.

Марфа, услышав это, согласно кивнула — коротко, резко, словно сбрасывая с себя оцепенение. Её лицо всё ещё было бледным, но в движениях появилась знакомая решимость. Она поднялась, выпрямилась и, не говоря ни слова, вышла из комнаты — направилась в ванную готовить тёплую воду с ароматной пеной, полотенца и пижамы. Дверь за ней тихо скрипнула, оставив после себя лёгкий шлейф напряжения.

Алексей тем временем присел рядом с Ариной, ловко подхватил Лизу на свои сильные руки. Девочка в миг замерла — её глазки расширились от удивления, а потом она сосредоточенно потянулась к его рубашке. Маленькие пальчики тут же вцепились в блестящую пуговицу на груди, теребя её с упоением, словно это была самая захватывающая игрушка на свете. Лиза даже притихла, полностью поглощённая новой забавой. Её ножки болтались в воздухе, а личико расплылось в довольной улыбке.

— Ты на неё воздействуешь? — возмутилась Арина, прищурившись и скрестив руки на груди. В её голосе сквозила смесь ревности и беспокойства — материнский инстинкт не дремал.

Алексей улыбнулся — тепло, чуть лукаво, качая Лизу на руках так мягко, что та и вовсе расслабилась, продолжая манипулировать пуговицей.

— Совсем немножко, и совсем не силой, — ответил он, подмигивая. — Это же не магия, а простая наблюдательность. Её странно привлекают пуговицы — большие, блестящие, с рельефом. Я это ещё в доме Алины заметил, когда она за мою куртку ухватилась. Так что смотри: нужно будет ей такой коврик сшить — плотная ткань, куча больших пришитых пуговиц разных форм и цветов, чтобы в рот не помещались, безопасные. Пусть играет, развивается, теребит сколько влезет. Будет её любимая игрушка на годы.

Такие познания о детях в очередной раз удивили Арину. Сколько же загадок в этом мужчине. Арина невольно улыбнулась, глядя, как Лиза уютно устроилась у Алексея на руках. Напряжение чуть спало, но вопросы жгли изнутри — вечер обещал быть долгим.

Купание двоих детей — это не бытовая процедура, а целое представление, в котором в итоге мокрыми оказываются все участники, включая тех, кто к воде вообще не подходил. Алексей поначалу хотел присоединиться, но Марфа без лишних церемоний выпроводила его из ванной, уперев руки в бока и отрезав так, что спорить было бессмысленно: мол, это женское дело, и ему сейчас здесь не место.

Арина осталась с Марфой один на один против двух маленьких стихий.

Ванна была наполнена не до краёв, но достаточно, чтобы каждый взмах ладошкой превращался в залп. На бортике теснились шампуни, детская пенка и резиновая уточка, уже успевшая улететь в воду. Саня сидел с одной стороны, по‑взрослому стараясь удерживать лицо серьёзным, будто он тут не развлекается, а выполняет важную миссию. Лиза — напротив, вся в восторге от новой среды: вода, пена, эхо от собственного визга. Она хлопала ладошками по поверхности так, будто пыталась разбудить море, и каждый её удар отзывался волной, которая неизменно летела в Саню.

Марфа пыталась держать процесс в русле мирного мероприятия. Она ловко перехватывала то лейку, то ковшик, то ладошку Лизы, когда та тянулась к чему‑то опасно скользкому. Арина же больше всего была занята тем, чтобы одновременно следить за обоими: не дать Сане хлебнуть мыльной воды, не дать Лизе уйти в разнос.

Саня какое‑то время терпел. Он даже старался: отводил взгляд, выдыхал, прижимал к себе резиновую уточку — просто чтобы занять руки чем‑то, кроме желания ответить. Но у любого терпения есть предел, особенно если тебе в лицо уже третий раз прилетает целенаправленный «волнорез».

И вот момент настал.

Саня молча потянулся к лейке, зачерпнул воду и, прищурившись, как взрослый, который принял решение, аккуратно, но решительно полил Лизу сверху — ровно на голову. В его движении было слишком много смысла для детской шалости: он явно пытался охладить её пыл.

Лиза замерла на долю секунды. Потом вода попала ей в глаза, и все амбиции «мирных посиделок» закончились окончательно. Лиза закашлялась, фыркнула и тут же, как маленький грозовой фронт, подняла крик. Её ладошки яростно забили по воде — не просто брызги, а целая серия ударов, в которых были и обида, и возмущение, и торжественное объявление войны. Волны полетели во все стороны: на Саню, на стену, на Марфу, на Арину. Арина даже машинально отпрянула, чувствуя, как холодные капли стекают по щеке и утекают куда‑то под ворот.

Она представила, как в следующий раз окажется в одиночестве, без Марфы и без надёжных рук рядом — и посмотрела на Марфу с откровенной, почти обречённой жалостью. Не к детям. К себе будущей.

Марфа поймала этот взгляд, усмехнулась, и, не прекращая действовать, сказала так спокойно, будто речь шла о тесте в духовке, а не о двух маленьких ураганах:

— Не переживай, девочка. Я буду с тобой столько, сколько понадобится. А как подрастут — так мы их к себе на лето с Арсением заберём. Там-то они не забалуют.

Арина только и успела выдохнуть что‑то вроде «спасение», как в дверях появился Алексей.

Он уже переоделся в домашний костюм — мягкий, удобный и при этом расшитый узорами, до боли похожими на те, что были на платке, который Арине подарила Марфа перед отъездом из деревни. Он прислонился к косяку, оглядел картину: мокрые стены, мокрые рукава Марфы, мокрая Арина, два краснощёких ребёнка и над всем этим — шум воды, визг и шлепки по поверхности.

— Это точно, — сказал он, и в голосе прозвучала знакомая улыбка. — В ваших ежовых рукавицах всё желание проказничать пропадает.

Марфа тут же фыркнула, даже не обернувшись толком:

— Ой, кто бы говорил. Ты-то точно первый проказник. Одно твоё желание иметь волкособа чего стоит. До сих пор вон щенки рождаются у местных собак — в темноте от волка не отличишь.

Алексей не смутился. Он будто ждал этот укол и даже наслаждался им.

— Отличные защитники получились, — спокойно ответил он. — А то, что большая часть в лес ушла — нам только на руку. Своих они не трогают, а чужаки через их периметр не пройдут незамеченными. Сигнал о вторжении передадут прекрасно.

Марфа покачала головой, стряхивая с локтя воду:

— Да‑да. Помню я твою «линию защиты». Но то нашествие щенков я всё равно вспоминаю с содроганием.

Алексей усмехнулся так, что грудь у него слегка содрогнулась.

— Удивлён, что именно этот случай засел в твоей памяти. Я был уверен, что ты медвежонка вспомнишь.

— Мишку, что ли? — Марфа отозвалась буднично, будто речь шла о соседе, зашедшем за солью. — А чего его вспоминать, если он каждый месяц, когда не в спячке, приходит. Да ещё куст малины тащит. Есть на нём ягода — нет — его не волнует. Хорошо хоть всё приживается легко, да крупная. На реализацию хорошо идёт.

Арина слушала их обмен репликами и в который раз ловила себя на мысли: Марфа умела быть одновременно ласковой и железной. Милая — да. Добрая — да. Но при этом прагматичная до костей, расчётливая и собранная, как человек, у которого на любую непредвиденную ситуацию есть отдельная полочка и заранее подписанный ящик.

И пока Алексей в дверях улыбался, а Саня пытался выглядеть так, будто он ни при чём, Марфа без пафоса довела «водные баталии» до финала: быстро смыла пену, отняла у Лизы ковшик ещё до нового залпа, выловила из воды игрушки и по очереди достала обоих детей.

К моменту, когда разговор стих, она уже успела «упаковать» малышей в полотенца так тщательно, будто собирала их к морозу, и умудрилась укутать в полотенце даже Арину.

Алексей подошёл, легко подхватил обоих: Саню — уверенно и по‑дружески, Лизу — осторожнее, потому что та всё ещё сопела от недовольства, но уже устала. И понёс их в детскую.

Эту комнату подготовили заранее. Чисто, светло, всё по местам — чувствовалось, что думали о комфорте. Теперь к Саниным вещам добавилась ещё одна кроватка для Лизы. Где‑то на полке стояли игрушки, но Арина вдруг ясно поняла: девочке стоит докупить не «кукол и бантиков», а то, что выдержит характер. Сегодня Лиза не выглядела хрупкой малышкой — она была озорной проказницей, которой скорее понравятся деревенские приключения, чем тихие игры на коврике.

И почему‑то мысль о лете в деревне прозвучала не как угроза, а как обещание.

Глава 5

До лета оставалось меньше месяца, и это ощущалось в воздухе — не теплом, а тревожным напряжением. Вопросы с Волхвами висели над ними, времени на подготовку почти не было, и деревня находилась в состоянии повышенной готовности. Данилово предупреждение звучало размыто: точно не было известно, когда произойдёт нападение — слова о неопределённости лишь усиливали беспокойство. Все маркеры подсказывали одно: нельзя терять ни минуты.

В детской было тихо и неожиданно уютно. Малыши сидели на кроватках, укутанные в полотенца, словно маленькие островки тепла в комнате, где пахло влажным бельём и детским шампунем. Арина и Марфа вошли в комнату вместе, и их появление мгновенно разорвало затишье. Алексей сидел у окна, задумчиво глядя на дальний забор и редкие облака в небе. Его плечи были напряжены, взгляд — рассеян. Марфа мягко подошла к нему и, не дожидаясь ответа, тихо сказала:

— Я займусь детьми, а вы идите и поговорите.

Арина стояла в смятении у дверного проёма. С одной стороны, её тянуло чувство долга и любопытство: она хотела быть там, где решаются важные вопросы, слушать, помогать, принимать участие. С другой — она хотела остаться с малышами, особенно с Лизой — той самой девочкой, что ещё недавно вела с ней разговоры о вечной любви Шекспира и о смысле бытия. Всё произошедшее было настолько нереально, что Арина не могла поверить в действительность и снова возвращалась к мысли, что это очень интересный сон.

Марфа, заметив колебание, сделала шаг к детям. Она тихо улыбнулась, и в её взгляде скользнула доля дара — не явная магия, а ласковое прикосновение к душе, которое успокаивало. Арина почувствовала, как напряжение уходит, будто невидимая нить распустилась.

— Я пригляжу за ними, — сказала Марфа. — Положу их рядышком и сама прилягу — пусть им будет тепло.

Решение, простое и ясное, рассеяло страхи. Арина кивнула и облегчённо вздохнула. На этой тёплой мысли она подошла к кроваткам и поцеловала детей по очереди. Поцелуй был не только о нежности, но и о обещании: пока они здесь, им не грозит забытость. Алексей, как будто по инерции, последовал её примеру. Его поцелуй был короче, но в нём чувствовалась та же решимость — быть рядом, защищать.

Они вышли из детской. Дверь закрылась за ними, и ласковый, чуть приглушённый голос Марфы заполнил комнату, постепенно стихая вместе с шагами. Свернувшись на кроватках, дети не знали, насколько хрупок мир за стенами этой комнаты. Но в их маленькой вселенной сейчас горела лампа тепла и заботы, и этого было достаточно, чтобы на время отложить тревогу. Внизу, в гостиной, предстоял серьёзный разговор — о Волхвах, о предстоящем лете и о том, как подготовить деревню, и, конечно, о том, что случилось с Александром и какое отношение к этому имеет Марфа.

В гостиной повисла густая, почти осязаемая тишина. На столе, накрытом кружевной скатертью, дымился свежезаваренный чай, а в центре возвышалось блюдо с румяной выпечкой, сушками и разноцветными конфетами. За этим столом собрались люди, которым есть что обсудить, но слова застревали в горле.

Арина старательно избегала взгляда Алексея. Она всё ещё находилась во власти недавнего момента — того самого поцелуя, который перевернул её внутренний мир. Она то и дело опускала глаза, разглядывая узор на чашке. Алексей, напротив, настойчиво искал её взгляда, но вовремя одёргивал себя: он понимал, что сейчас не время для личных признаний.

Затянувшееся молчание нарушил его голос — спокойный, с лёгкой ноткой ностальгии.

— У Марфы всегда получалась просто чудесная сдоба, — улыбнулся Алексей. — Помню, в детстве, когда она выставляла выпечку на окно остудиться, мы с ребятами разрабатывали целые спецоперации, чтобы утащить хоть одну. Я обычно был «отвлекающим легионом»: нужно было найти веский предлог и увести Марфу в сад или в сени. А она никогда сразу не сдавалась. Всегда находила, что ответить, чтобы никуда не идти. Но я был настойчив.

Он взял с блюда ватрушку с брусникой и протянул её Арине.

— Почти каждая наша «охота» завершалась удачей. Хотя, глядя на это сейчас, мне кажется, что Марфа специально провоцировала нас, развивая нашу сообразительность. Попробуй ватрушку. Поверь, она ни капли не уступает тем круассанам, которые ты так увлечённо поглощала в отеле при нашей первой встрече.

При упоминании отеля Арину накрыло смущение. Она ярко вспомнила то утро и свою абсолютно непредсказуемую реакцию. Спроси её кто-нибудь за день до тех событий, как она поведёт себя при похищении, она бы не задумываясь ответила: «Буду дрожать от страха и плакать». Но всё вышло ровно наоборот. Её собственная наглость и дерзость в общении с похитителем до сих пор вызывали у неё недоумение.

— Да, то пробуждение было... эпичным, — пробормотала она. — Особенно когда молоко появилось.

Арина непроизвольно опустила взгляд на грудь. Слава богу, она больше не увеличивалась в размерах, а молоко приходило лишь тогда, когда нужно было кормить Саню. «Интересно, — промелькнуло у неё в голове, — а Лизу тоже нужно будет кормить?»

Алексей, заметив её испуганный и одновременно озадаченный взгляд, направленный на декольте, почувствовал укол совести.

— Арина, успокойся, — мягко сказал он, подавляя смешок. Он уже пожалел о шутке про круассаны, не ожидал, что она вызовет такую цепочку ассоциаций. Смотреть на девушку, которая с кротким ужасом разглядывает себя, было и забавно, и неловко.

Чтобы исправить положение, он пододвинул тарелку с ватрушкой ещё ближе к ней.

— Материнство тебе к лицу. А молодой маме, на которую внезапно свалились двое детей, просто необходимо усиленно питаться.

Арина наконец отвлеклась от созерцания своего тела. Она перевела взгляд сначала на Алексея, затем на ватрушку. Запах действительно был ошеломляющий: аромат свежей выпечки и лёгкая кислинка брусники постепенно вытеснили из головы тревожные мысли.

Когда последний кусочек был съеден, а травяной чай в кружках кончился, лицо Алексея переменилось. Он стал серьёзным и, достав из внутреннего кармана конверт, протянул его Арине.

— Это письмо моего отца. Прочитай, а потом я отвечу на твои вопросы.

— На любые? — глаза Арины вспыхнули интересом.

— Если у меня будет ответ, я обязательно его озвучу.

Мысли в её голове закружились в бешеном ритме. С чего начать? О чём спросить в первую очередь? Она понимала, что нельзя идти напролом — лучше подбираться к запретным темам осторожно, шаг за шагом. К этому моменту Арина уже вскрыла конверт и, затаив дыхание, погрузилась в чтение.

«Дорогой сын.

Если ты держишь это письмо в руках, значит выбора не осталось — план на «чёрный день» исполнен. Пишу эти строки спокойно, но с тяжестью в сердце: прошу тебя никого не винить. Это было моё осознанное решение, и я принял его ради того, чтобы у всех нас появился шанс на счастливую жизнь, без необходимости прятаться и бояться.

Ты прекрасно знаешь нашу позицию: мы против насилия в любом его проявлении. Однако реальность сурова: порой судьба не оставляет идеальных путей, заставляя выбирать лишь наименьшее из зол. Откровенное противостояние с Волхвами приведёт к масштабной войне: погибнет множество людей, в том числе и большая часть наших потомков. Кроме того, прямое столкновение привлечёт внимание к нам, тем, кто живёт скрытно. Тогда спокойной, незаметной жизни никто из нас не увидит.

Когда к нам пришёл Данил, я испытал одновременно удивление и тревогу. Мы предполагали, что Волхвы сумели изобрести средство, скрывающее носителей дара, но не знали точной природы этого метода. Данил рассказал суть и даже предоставил свою кровь для анализа. Вся собранная информация сейчас у Марко. Он только начал исследования, и это даёт надежду. Его работы нужно поддержать всеми доступными средствами — аппаратуру, реактивы, доступ к архивам. Это первое, о чём попрошу тебя: свяжись с Марко и передай ему любые ресурсы, которые позволят ускорить работу.

Данил пришёл к нам потерянным — и это была возможность. Видимо, его мы ждали долгое время. Это шанс внедрить двойного агента, и мы решили им воспользоваться. Нам нужен был человек в самом сердце врага, и теперь, надеюсь, он есть.

Ты знаешь, что мы продлеваем жизнь моей матушки уже почти два десятилетия. Моя кровь подпитывает её, позволяет ей сохранять силу и память. Но цена этой жизни всегда меня мучила. Таня говорила правду: древо не одобряет насильственное продление. Жизненный цикл должен идти естественно — вмешательство высших сил ломает баланс; на каждое увеличенное дыхание где‑то приходит убывание. Мы видели намёки на это в пророчествах — там всегда путаются времена и места, но смысл ясен: нарушать древний порядок опасно. Это было одним из главных аргументов, почему мы приняли сложное решение.

Решение с матушкой мы принимали вместе, обсуждали долго и трезво. В итоге пришли к единому выводу: пора доверить этот мир вам — детям и внукам. Вы уже взрослые, способны нести ответственность, приспосабливаться и принимать решения. Я знаю: это жутко — расставаться с тем, кто дал тебе жизнь, но иногда любовь проявляется в умении отпустить ради будущего многих.

Не вини Марфу. Она не могла мне отказать. Понимаю, это выглядит подло: именно я попросил её внушить матушке активировать детонатор, который завершит эту главу. Я знал, что никто из нас не решится сделать это собственными руками, даже под угрозой смерти — мы не воинственные люди, и ты это знаешь. Я просил Марфу потому, что её голос — единственный, кто мог быть услышан без сомнений. Пожалуйста, обними её, поддержи и защити. У неё будет тяжёлый груз вины и одиночества. Твоя поддержка для неё сейчас дороже любой благодарности.

Судьба распорядилась так, что ни я, ни Ярослав не можем возглавить это открытое сражение. Но у потомков есть ты. Я верю в тебя больше, чем в кого бы то ни было. Твоя мудрость, бесстрашие и доброе сердце — вот качества, которыми должен обладать лидер в эти дни. Не идеал, не диктатор, а тот, кто сможет объединить и вести, не забывая о милосердии. Ты умеешь слушать и принимать решения, и, я уверен, что под твоим руководством потомки найдут путь.

Я понимаю, что многие слова в этом письме вызовут в тебе гнев и горечь. Они имеют право быть. Но прошу: не позволяй гневу терять рассудок. Если тебе нужно — кричи, пусть голос твоего горя будет услышан. Но потом сядь и подумай: что принесёт больше пользы — гнев, разрушающий мосты, или холодная голова, строящая новые пути?

Я люблю тебя. Помни: всё, что я сделал — ради тебя и ради будущего всех потомков. Возможно, ты не поймёшь меня сразу, возможно, ты и никогда полностью не простишь. Я готов принять это. Но знай: я верю в тебя. Верю, что ты сможешь объединить людей, защитить слабых и сохранить то, что важно.

До скорой встречи — если судьба позволит. Если нет, то помни меня не по ошибкам, а по любви, которой я пытался тебя окружить.

С любовью и верой в тебя, папа.»

Отложив письмо, Арина на миг замерла, уставившись в пустоту перед собой. Её пальцы сжимали лист, а по щекам текли слёзы. Какой груз ответственности несёт Марфа за свой поступок! Этот выбор, сделанный не ею, давит на её плечи. За этот короткий день Арина даже не заметила в ней ни тени, ни намёка на бурю внутри. А в деревне староверов Марфа благоухала — буквально. Всё это была маска выдержки. Вот что такое выдержка! Железная воля, прятавшая океан слёз за спокойной гладью лица.

— Марфа, — прошептала Арина, переводя взгляд куда‑то наверх, туда, где в детской спальне тихо посапывали её малыши. Голос её дрогнул, эхом отразившись от потолка.

Алексей уже сидел рядом, аккуратно прижимая её одной рукой к себе — тёплой, надёжной. Его пальцы мягко гладили её волосы.

— Марфа сильная, — тихо сказал он, аккуратно вытирая слёзы Арины. — Она такое пережила, что мы с тобой видели только на страницах книжек и в фильмах.

Грусть в глазах Арины постепенно высыхала, сменяясь жгучим интересом — тем самым, что разжигает искру в рассказчике. Алексей, не желая терять этот момент, придвинулся ближе. Его голос, низкий и ровный, потёк, увлекая вглубь истории:

Марфа старше меня всего на пятнадцать лет. Когда она появилась в деревне, мне было всего пять — я ещё бегал босиком по пыльным тропам, гоняясь за бабочками у опушки леса. Она приехала глубокой осенью, в тот год дожди лили без перерыва. Дом её стоял на самой окраине деревни, у старого мостика через овраг. Она жила уединённо, почти ни с кем не общалась. Смотрела на людей издалека, как волчица из чащи: настороженно, но без злобы. Только с нами — со мной и отцом — водила дружбу. Мы не попадали под её влияние — дар в нас был сильнее.

Когда она приехала, то представилась как Анастасия — имя гордое, древнерусское, с привкусом сказок о девах и богатырях. Высокая, стройная, с волосами цвета спелой пшеницы, заплетёнными в косу до пояса, и глазами зелёными, как лесные озёра. Одетая просто: сарафан из домотканого льна, платок на плечах, но в каждом её шаге сквозила грация, от которой деревенские бабы косились и шептались. «Городская? Прячется?» — гадали они. А она молчала, работала на благо, плела кружева на продажу, лечила травами скотину.

Наша деревня — место особенное. Почти каждый взрослый здесь несёт в себе дар. О том, что новая соседка наделена силой, долгое время никто не догадывался. Мой отец, мудрый и осторожный, понимал: в нашем мире, где само слово «сирена» вызывает у одних трепет, а у других — жажду расправы, молчание дороже золота. Эту тайну на двоих делили лишь он да Арсений. Я же в те годы был совсем мал, и взрослые разговоры обходили меня стороной.

Помню, она часто повторяла, глядя на мои забавы: «Дитя, помни: сила — это цепи, если не найти в себе смирение». Тогда я лишь пожимал плечами. В моём детском мире всё было просто и ярко: я искренне верил, что тот, кто сильнее, тот и есть самый главный.

И вот однажды, в полнолуние, на капище у священного дуба, она приняла смирение. Мы с отцом пошли с ней. Ночь была ветреная, луна серебрила поля, а воздух пах грибами и мокрой землёй. Анастасия стояла у жертвенника и взывала к богине Макоше, покровительнице жён и хранительнице очага, той, кто помогает женщинам чувствовать силу рода и энергию космоса. Ветер хлестал по телу, слёзы катились по лицу, но голос её гремел: «Матушка Макошь, прими мою волю, очисти душу от гордыни!» И тогда... чудо. Ветер стих, луна осветила камень, и из ниоткуда явилось видение — паутина нитей судьбы, где Анастасия увидела свой путь. Она склонилась, поцеловала землю и шепнула: «Отныне я Марфа — простая, как Марфа‑мать, слуга Матери».

С тех пор она стала той Марфой, что ты знаешь. Дар не ушёл, но смирился — теперь он служит, а не правит.

Марфа постепенно влилась в жизнь деревни. Окружающие поняли, что она не несёт угрозы и не будет жить за их счёт. Но жить она так и осталась на окраине, и замуж выйти отказалась наотрез.

То, что отец возложил именно на неё эту ношу, было закономерно. Она — единственная, кто смог бы выполнить его просьбу.

Он замолчал. Его взгляд, глубокий и тёплый, впился в глаза Арины. Они сидели за тем же столом, где давно остыл чай, но в этот миг это их не беспокоило: весь мир сузился до них двоих. Арина почувствовала, как её мысли тают, словно дым от костра: любые вопросы, сомнения, воспоминания о прошлом — всё вылетело из головы. Остались только его глаза и почти осязаемое ощущение под ногами — мягкого, влажного мха, усыпанного каплями росы. Она моргнула, пытаясь стряхнуть наваждение, но оно лишь усилилось: воздух наполнился ароматом хвои, земляной свежестью после дождя и лёгким журчанием невидимого ручья.

— Ты снова это делаешь? — прошептала Арина с трудом; её голос слегка дрожал. Алексей чуть наклонил голову, и его губы тронула едва заметная улыбка — та самая, что всегда заставляла её колени слабеть. Он ответил почти шёпотом, низким и бархатным голосом, от которого по коже Арины побежали мурашки:

— Что делаю?

— Гипнотизируешь меня, — выдохнула она, не отрывая взгляда. — Я чувствую запах леса... горного ручья. И почти уверена, что мы стоим босыми ногами на мху. Это твоя сила, да? Ты опять применяешь дар...

Алексей подвинулся ближе. Его дыхание коснулось её щеки. В его глазах мелькнуло озорство, смешанное с нежностью.

— А мне кажется, это ты околдовала меня, Арина, — произнёс он мягко, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев её запястья. Кожа под его прикосновением вспыхнула теплом. — Переносишь в лес Веры: мох, ручей, запах папоротников... Возможно, если оторвёшь взгляд, это наваждение пропадёт. Попробуй.

Арина сглотнула, пытаясь собраться с мыслями. Она знала, что не все особенности дара Надежды известны потомкам, и сейчас ей казалось возможным всё на свете. Но, глядя в его глаза, она не хотела ничего менять.

— Не пропадёт, — ответила она твёрже, чем намеревалась, и её губы изогнулись в улыбке. — Когда я смотрю на тебя... или просто думаю о тебе, мир меняет свои краски. Небо становится голубее, ярче, как в детстве перед грозой. Птицы слетаются со всех сторон, чтобы петь — вот послушай...

Она замолчала и прислушалась. Действительно, в саду вдруг защебетали зяблики, раздался мелодичный свист дрозда.

Алексей склонился к ней медленно, давая шанс отстраниться, но она не шелохнулась. Его губы коснулись её — нежно, аккуратно, словно прикосновение бабочки к лепестку. Поцелуй был лёгким, как первый снег, но в нём таилась сила, от которой мир вокруг растворился. Остались только они: тепло его рук на её талии, вкус его губ — солоноватый, с привкусом лесных ягод — и ритм их дыхания, сливающийся в одно.

Не прерывая поцелуя, Алексей подхватил Арину на руки — легко, словно она ничего не весила. Она инстинктивно обвила его шею руками, чувствуя под пальцами тепло кожи и биение пульса. Он уверенно поднялся по лестнице на второй этаж, без единого лишнего движения. Дверь спальни распахнулась перед ним будто сама, и он вошёл внутрь, захлопнув её за собой ногой. Комната утопала в полумраке: тяжёлые шторы колыхнулись от сквозняка, а на широкой кровати с белоснежным бельём играли блики уличного фонаря. Алексей опустил Арину на постель, не размыкая объятий. Поцелуй стал глубже и страстнее, обещая ночь, полную забытых чудес и древних тайн их крови.

Глава 6

Утро в особняке Алексея началось не с резкого звона будильников, а с мягкого прикосновения света, который, казалось, имел вкус меда и запах цветущих полевых цветов. Пробуждение в это утро было сродни выходу из теплого кокона: каждый обитатель, едва разомкнув веки, обнаруживал на губах невольную улыбку. По комнатам разлилась невидимая волна безмятежности, словно стены за ночь напитались магией счастья и теперь щедро отдавали её людям.

Дети не проявляли капризов. В их спальне не было слышно хныканья или споров — только звонкий смех и плеск воды в умывальне. Марфа, сияющая, точно начищенный самовар, кружила вокруг них с такой нежностью, что напоминала заботливую наседку. Она то поправляла воротничок Сане, то расправляла складочки на платье Лизы, прикрывая их своей опекой, точно мягкими крыльями. Арина, наблюдая за этой идиллией из кровати, поймала себя на мимолётном уколе ревности. «При таких раскладах мне ещё придётся побороться за титул любимицы», — промелькнуло в её голове, но тень соперничества тут же растаяла, не выдержав тепла, царившего в доме.

Её собственные воспоминания о прошедшей ночи были куда ярче любого утреннего солнца. Даже золотистые лучи, пробивающиеся сквозь полупрозрачный шёлк штор, казались бледными по сравнению с тем огнём, что до сих пор согревал её изнутри. Каждое прикосновение Алексея, каждое слово, сказанное в тишине спальни, стояло перед глазами живой картиной, заставляя сердце замирать в сладком испуге.

Уже под утро, когда предрассветное небо окрасилось в пепельно-розовый цвет и первые птицы затеяли свою перекличку, призывая солнце, Арина тихо скользнула в детскую. Марфа, дремавшая на диване неподалёку, чутко проснулась и с понимающей улыбкой уступила ей пост. Арина пристроилась к детям на их огромную, похожую на безопасный остров кровать. Кровать была придвинута к стене, а массивные резные боковины и высокое изголовье создавали уютное, защищённое пространство, в котором можно было забыться самым крепким сном.

Саня, свернувшись калачиком, спал у самой стены, а Лиза устроилась с краю. Арина невольно улыбнулась, представив, как вечером велись переговоры о местах. Лиза, наверняка, сначала претендовала на середину — просто потому, что там было больше пространства для манёвра и возможности потеснить соседа в любую сторону. Стена же всё-таки ограничитель.

Устроившись поудобнее, Арина затаила дыхание, разглядывая Лизу. Девчушка смешно хмурила нос во сне, а её непослушные кудряшки забавно топорщились во все стороны, превращая голову в нимб из мягкого золота. Не в силах сдержать нежность, Арина протянула руку и осторожно погладила её по волосам.

В ту же секунду веки Лизы дрогнули. Её глаза распахнулись, вспыхнув ясным, совершенно осознанным светом. Всего на долю секунды их взгляды встретились, и в этом мгновении было больше понимания, чем в тысяче слов.

— Спасибо, — едва слышно прошептала девочка.

Она снова закрыла глаза, погружаясь в сон, но её маленькая тёплая ладошка нашла руку Арины и накрыла её сверху.

В тишине комнаты раздался прерывистый всхлип, потом другой. Это не Лиза плакала во сне. Это Арина, уткнувшись лицом в край подушки, не могла сдержать слёз, которые обжигали щёки. Это были слёзы невыносимого, абсолютного счастья, которое казалось слишком огромным для одного человеческого сердца.

Но утро диктовало свои правила. Подушка, пропитанная ароматом сушёных трав и материнского молока, ласково обнимала её щёку, а тяжёлые веки желали сомкнуться. Но совесть взяла верх.

«Марфа слишком много послаблений мне даёт», — думала Арина, с упрёком к себе. Она села, отбросив одеяло с вышитыми узорами. Ноги коснулись прохладного пола, и она, накинув лёгкую рубаху, направилась к Марфе.

— Я помогу, — тихо предложила она, протягивая руки к малышам. Но Марфа, вдруг оставила детей, взяла Арину за локоть и решительно повела обратно к постели.

— Куда собралась, пташка моя? — проворчала она с тёплой укоризной, усаживая Арину на край кровати и укутывая её одеялом, словно драгоценный свёрток. — Сегодня у тебя поздний завтрак. Сейчас покормишь малышей, а сама спи до обеда. Грудное молоко — оно для дитя святое, ничем не заменить. А с остальным я справлюсь. Помощников здесь полный дом. А за мысли, что ты плохая мать и не заботишься о них, так не ругай себя. Мама — она любовь и нежность дарит, а когда ты сама на ногах не стоишь, что ж ты детям-то дашь? Пустоту? Отдыхай.

Арина замерла, глядя в добрые, чуть прищуренные глаза Марфы. Такие ясные слова, простые, как река, что течёт без изгибов, проникли в самую душу. Она и правда радовалась детям — их теплу, их дыханию. Но чтобы встать сейчас, ей приходилось уговаривать себя, как лентяя: «Встань, ты нужна им». А почему бы и не выспаться, раз предлагают так настойчиво?

— Вот, правильная мысль, — кивнула Марфа, словно прочитав её мысли, и передала Арине Лизу. Девочка сперва смутилась и взглянула Арине в глаза, словно спрашивая разрешения. Тёплая улыбка стала подтверждением.

— Девочки вперёд! Корми их по очереди. И не забывай, Саня больше кушает, так что груди постоянно меняй, чтоб молоко равномерно приходило и грудь не была разных размеров.

Арина раскрыла рот от неожиданности, щёки вспыхнули румянцем. Вот опять про такие простые вещи, как кормление двойни, Арина ни слова не прочитала и даже не подумала об этом.

— А-й... — вскрикнула Арина тихо, когда Лиза, в отличие от ласкового Сани, слегка её прикусила. Лиза испугалась, но Арина инстинктивно прижала её ближе, и умиротворяющий процесс потёк своим чередом.

— Девочка моя, — прошептала Арина Лизе, целуя её лобик. — Я люблю тебя и всегда буду о тебе заботиться. И тебя, мой мальчик, — добавила она, глядя на Саню.

Голос её сам собой перешёл в мурлыканье. Марфа подключилась мгновенно, её голос, низкий и полный, сплёлся с голосом Арины. Странная мелодия без слов — то ли колыбельная, то ли заговор — разнеслась по комнате, эхом отражаясь от стен. Она вибрировала в воздухе, успокаивая, укачивая, наполняя пространство теплом материнства. Дети заморгали, их дыхание выровнялось, а Арина почувствовала, как слёзы счастья снова подступают к глазам.

Но кормление подошло к концу. Марфа, с удивительной лёгкостью, забрала их — каждого на одну руку, прижав к бокам, словно они ничего не весили. Откуда в ней столько силы? Ростом она была чуть выше Арины, но осанка — прямая, как у царицы, гордая и уверенная, — выбивала из образа простой староверки. В рубахе с вышивкой, в платке, повязанном по-старинному, она казалась хохотушкой из сказок: доброй, шумной, с искрами в глазах. Говор её — певучий, с мягкими «о» и «я», — и эта бездонная доброта в глазах делали своё дело. Арина любила смотреть на неё, забывая обо всём.

Но иногда, на доли секунды, несоответствие настораживало: эта сила, эта осанка — не от лихой бабы с ухватом, а от кого-то большего. Если бы Марфа вдруг явилась в образе злой ведьмы — с горящими глазами и когтистыми руками, — Арина, наверное, никогда бы этого не забыла. Тревога кольнула, но один взгляд на Марфу — и всё таяло. Может, это дар сирены влияет, гипнотизирует лаской? Надо поделиться наблюдением с Алексеем. Он просил рассказывать всё, спрашивать всё: «Твои эмоции слишком важны, Арина. Твоя вспыльчивость может уничтожить мир».

Она фыркнула про себя. Это ей известно лучше, чем ему. Напоминания только раздражали. Хорошо, что сказала ему сразу — он пообещал напоминать лишь если почувствует срыв. А пока Арина откинулась на подушки, чувствуя, как сон манит её обратно в объятия.

За эту бесконечно долгую ночь Арина впитала в себя столько знаний, сколько не давали годы прежней жизни. Она узнала, чем дышат и как выживают потомки в этом мире. Оказалось, что невидимое притяжение, зов, заложенный в генах, заставлял их сбиваться в общины, искать своих среди миллионов чужих.

Сердцем этого странного симбиоза стал агрокомплекс. Огромный муравейник, где более шестидесяти процентов работников носили в себе ген потомков. Большинство из них проживали обычные жизни, даже не подозревая, что у них имеется не активированный дар. Три десятилетия под маской обязательных медицинских осмотров здесь проводили анализ крови. И кровь отвечала, подтверждая, что её зов способен притягивать людей из-за океанов, из-за государственных границ, заставляя их бросать насиженные места ради работы на земле. Они ехали за спокойствием, размеренностью жизни, за откликом от природы.

Александр превратил древнее ремесло в планетарную экспансию. Пятьдесят лет он кропотливо выстраивал свою «сладкую империю». Арина с лёгким недоумением слушала о хитросплетениях бизнеса в Эфиопии, где холдинг Александра слился с активами Матео. А теперь управлялся его внуком Марко.

Это имя — Марко — вызывало у неё теперь не просто любопытство, а жгучее, почти детское раздражение. Загадочный партнёр, о котором слагали легенды, казался ей призраком. Он общался с Алексеем прошлой ночью, но ни разу не удостоил Арину даже мимолётным визитом в её сновидения. «Мог бы и познакомиться», — обиженно думала она, взбивая подушку. Эта необъяснимая досада на незнакомца казалась глупой, но она ничего не могла с собой поделать.

Сама схема медового бизнеса вызывала у неё ехидную усмешку. Было нечто абсурдно-красивое в том, чтобы везти тонны золотистого лакомства из жаркой страны и продавать втридорога здесь, а мёд, выращенный на родной земле, отправлять в далекую страну. Этот круговорот меда приносил прибыль, от нулей которых Арина впала в ступор.

И теперь всё это — заводы, пасеки, счета, тысячи зависящих от холдинга жизней — лежало у её ног. Как защитница Александра, Арина обрела право абсолютного вето. Если завтра ей вздумается пустить империю с молотка, отправить миллиарды на спасение кедровых лесов или водных артерий, а самой, забрав сына, раствориться в безмолвии глухой тайги — никто не посмеет оспорить ее решение.

Спорить с ней - означало идти против воли самого Древа, вредить благополучию первенца Веры. Для каждого, в ком проснулся дар, этот закон был запечатлён в совести каленым железом. Она была неприкосновенна, она была мечом и щитом этой семьи. От этой власти кружилась голова, но сладостное оцепенение сна уже забирало своё, превращая тревожные мысли в мягкий туман. Под напев Марфы и шум просыпающегося дома Арина наконец закрыла глаза, зная, что мир подождёт, пока его защитница отдыхает.

Второе пробуждение оказалось куда приятнее первого. Наверное, каждый, кто хоть раз засыпал снова после короткого бодрствования, знает: это не тяжёлый подъём каменных век, а плавное всплытие из тёплой морской глубины к солнечной поверхности.

Арина открыла глаза. Комната, залитая светом, больше не казалась чужой. Золотистые прямоугольники лучей лежали на полу, и в них медленно танцевали пылинки. В воздухе отчётливо пахло мёдом — отголосок сна, где она бродила по бесконечным полям разнотравья среди тысяч пчёл. Те не жужжали угрожающе, а подлетали почти благоговейно, запоминая её запах. «Своя. Наша», — читалось в их вибрации.

— Королева пчёл и мёда, — прозвучал в памяти низкий голос Алексея, — тебе подходит такой статус.

Вспомнив его поцелуй и свой поспешный «побег» на рассвете, Арина улыбнулась. Тогда она легко, как пушинка, соскользнула с кровати, набросила его простую хлопковую футболку и выскользнула за дверь. Теперь эта ткань, пахнущая им и этим домом, согревала её, но реальность уже настойчиво стучала в двери.

Мечты о сладком будущем обволакивали, как патока, но обрывки ночных диалогов начали всплывать в памяти. Каждая фраза теперь звучала по-новому.

— Я позвонил Ксении сразу, она тогда только выехала от вас, — голос Алексея в её воспоминаниях звучал спокойно. — Сказал, что Данил не предатель. По телефону такие вопросы не обсуждаются, она приедет завтра с утра.

Арина сладко потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах. Футболка сползла с плеча, обнажая ключицу. Подойдя к окну, она отодвинула занавеску. Сонная нега окончательно отступила: внизу, в саду, уже кипела жизнь. Кто-то поливал розы, у дальнего гаража мыли чёрный внедорожник, а на дорожке стояла знакомая жёлтая машина. Ксения приехала.

Мысль о встрече с подругой вспыхнула в душе Арины тёплым светом, разгоняя остатки сна. По дороге они не касались скользкой темы «Данил», но теперь, когда правда выплыла наружу, пришло время для разговора.

Она не успела погрузиться в размышления глубже — за дверью послышались знакомые шаги и голос Ксении:

— Хватит дрыхнуть, соня! Я прошла заставу в виде Марфы и намерена тебя разбудить. О, прекрасно, ты не спишь. Значит, и угрызения совести мне не страшны. Хотя, если честно, они и так бы ко мне не пришли. Вот такая я бессовестная.

Ксения ворвалась в комнату — за это время она успела посетить салон, что подтверждалось обновлённой стрижкой и увеличением тёмных прядей в её огненно-рыжих волосах. Как обычно, она сводила общение к весёлой болтовне, запирая свою боль на тысячу замков. Глаза её блестели — то ли от смеха, то ли от невыплаканных слёз.

Арина была настроена серьёзно, как никогда. Ранее она не решалась тревожить подругу этим разговором, боясь тронуть свежую рану, но сейчас, зная правду, она жаждала поддержать Ксюшу в этом вихре выбора — между привычной безопасностью и зовом сердца.

— Ксения, — Арина повернулась от окна и своим напором заставила подругу отпрыгнуть от неё, словно кошка. При этом её глаза расширились, губы приоткрылись в удивлении.

Они замерли друг напротив друга. Повисшую тишину нарушила Арина.

— Ты за эти несколько дней... Влюбилась. Задумалась о разрыве с женихом, — при этом Арина демонстративно сжала пальцы в кулак. — Разочаровалась в любимом. Затем вновь обрела надежду и веру в человека, в котором засомневалась, хотя сердце твердило обратное. И сейчас ты так легко со мной болтаешь, словно этого не было. Ксюша, я чувствую твою боль — она бьёт во все стороны, как искры от костра в ночи.

Ксения отстранилась, отступив на шаг, её плечи напряглись, а улыбка сползла с лица. Глаза потемнели, но Арина была настроена твёрдо: сейчас или никогда. Даже если подруга оттолкнёт её, ранит словами или уйдёт, хлопнув дверью, — всё равно выскажет. Сердце колотилось, но голос не дрогнул:

— Сейчас, возможно, скажу несусветную чушь, но пожалуйста, выслушай. Когда ты произносишь вслух слова, которые миллион раз прокручивала в голове, они звучат совсем иначе. Словно только обретя голос, они теряют власть над тобой. Их значение уменьшается. Пропадает давление ответственности за возможность ошибки. Эмоции обретают спокойствие и твоя рациональная часть подсказывает выбор. Иногда просто покричать — лучший способ прочистить мозги.

Ксения смотрела на подругу — да, именно на подругу, — и впервые в жизни это слово обрело плоть и тепло. Она чувствовала настоящую, искреннюю поддержку.

О своих чувствах она не привыкла говорить. Слова — как птицы, которых слишком долго держали в клетке: они трепещут крыльями, бьются о прутья, но вылететь боятся. С детства Ксения была предоставлена играм с самой собой, либо в деревне общалась с мальчишками — грубыми и шумными. Забавы с девчонками в виде кукол никогда не приносили удовольствия. Скука, одним словом: эти фарфоровые куколки с их приторными платьицами и выцветшими глазками казались ей мертвецами, которых заставляют улыбаться.

А вот носиться по лесам, играя в «зарницу» — вот это забава. Лес был её первым другом, первым учителем, первым миром без границ. Она мчалась меж стволов, где корни хрустели под ногами, а листья шуршали секретами, которых не поймут городские стены. Ветер хлестал по щекам, и в этом была свобода. Запах хвои въедался в кожу, смола липла к ладоням, оставляя следы, похожие на боевые шрамы. Мальчишки выстраивали стратегии, но Ксения всегда была впереди: её ноги знали тропы короче, её глаза видели больше.

Залазить на верхушку деревьев — это было искусство, вызов небу. Она цеплялась за кору, пальцы скользили, но держались намертво. Ветви качались под ней, словно корабль в шторм, а земля внизу уходила всё дальше. Там, наверху, мир менялся: река блестела лентой серебра, дым из труб деревни тянулся к облакам, а ветер шептал имена птиц. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, страх щекотал живот, но она не сдавалась. С высоты все заботы казались незначительными.

Но даже там, на вершине, чувства прятались. Они бурлили под кожей: радость от выигрыша, ярость от проигрыша, тоска по чему-то важному. Но не вырывались наружу. Говорить о них? Зачем? Лес понимал без слов. Мальчишки смеялись, хлопали по плечу, и этой поддержки хватало. А теперь, стоя напротив Арины, она чувствовала, как та клетка трещит. Птицы внутри рвутся на волю. И, может, сегодня — тот миг, когда прутья сломаются.

Арсений не просто контролировал игры, он их возглавлял. Мастерски превращал суровую науку выживания в лесу в захватывающее приключение, в котором каждый хруст ветки и шелест листвы становились элементами загадки. Он не муштровал мальчишек, а пробуждал в них спящие звериные инстинкты, превращая тренировки в азартную охоту за знаниями. Именно в этой атмосфере Ксения отточила свой дар, превратив его в острую, как бритва, способность считывать мир.

Этот навык стал её второй натурой, порой пугающей своей глубиной. Она довела это до такой степени, что иногда ловила себя на странной вещи: вроде бы слушает собеседника, кивает, отвечает, даже улыбается — но внутри, чуть глубже, она вовсе не там. Она собирает информацию вокруг. Считывает пространство.

Даже чахлая пальма в углу кофейни, зажатая в тесный керамический горшок, была для неё живым источником информации. Именно через такую пальму Ксения впервые «увидела» Арину. Память цветка сохранила образ задумчивой девушки, которая изо дня в день приходила сюда за кофе.

Ксения невольно улыбнулась, разглядывая подругу. Арина больше не витала в облаках: она стояла на пороге выбора, и эта внутренняя борьба отражалась в её глазах. Да, поговорить стоит. И не только о ней самой, не только о том, что прячется под её привычной колючестью. Поговорить стоит об Арине. О той тяжести, которую носят люди, когда им говорят: «Ты должна». О ноше девушки, которой предрекли спасти всех — и которая, возможно, даже не успела спросить, хочет ли она быть спасением.

Она вдохнула, будто собираясь нырнуть. И в этом вдохе было всё: детство без слов, лесные игры, высота деревьев, память растений, чужая тайна в кофейной пальме — и сейчас, наконец, человек напротив, который не требовал от неё быть сильной. Просто просил быть честной.

Ксения медленно кивнула. Не потому что согласилась со всем, а потому что выбрала: делиться.

— Ладно, — сказала она негромко, и это «ладно» прозвучало как открытая дверь. — Давай поговорим. Только… по-настоящему. И ты тоже будешь откровенна.

Глава 7

Тяжёлые лопасти вертолёта с глухим рокотом резали разряженный горный воздух, пока машина описывала широкую дугу над раскинувшейся внизу базой. Среди ослепительно белых, нетронутых снежных пиков это скопление серых бетонных корпусов выглядело инородным телом. Данил, вглядываясь в иллюминатор, ждал сигнала: без официального разрешения на посадку приближаться к этому мёртвому на вид монолиту было равносильно самоубийству.

Он прекрасно понимал, что за этой обманчивой монотонной серостью фасадов скрывается не только бесчеловечность по отношению к тем, кто заперт внутри, но и изощрённая многоуровневая система обороны. Стоило автоматике почуять угрозу, как тяжёлые металлические ставни мгновенно скользнули бы вниз, обнажая нишевые турели. Эти автоматические системы могли в считанные секунды превратить вертолёт в груду пылающих обломков, не оставив экипажу ни шанса на спасение.

Аркадий Владимирович был до крайности ревнив ко всему, что считал своим. Эта база во льдах и каждый, кто был к ней причастен, в его глазах принадлежали ему — как собственность. План хозяина по сокрытию исследований был гениально прост: несколько точечных ударов по окружающим базу вершинам. Этого хватит, чтобы разбудить спящих гигантов: тысячетонные пласты снега и камня сорвутся с горных склонов, погребая всё под собой в белой безмолвной могиле. Если чьи‑то алчные руки когда‑то протянутся к его империи, им придётся веками раскапывать каменную гробницу. Она станет вечной загадкой, похороненной в сердце гор.

Но вот разрешение получено — и вертолёт, сделав круг, сел, вздрогнув всем корпусом. Винты ещё секли воздух, поднимая пыль и сухую траву, а Данил уже спешил к открывшейся двери. Шагая по серым коридорам, он не мог помнить беседу, которая решила многое.

Когда на электронную почту — на тот самый ящик, заведённый не «на всякий случай», а под одну единственную весточку — наконец пришло письмо, Данил не сразу открыл его. Сначала просто смотрел на строку темы, на короткое имя отправителя, на аккуратную дату и время, словно это были не цифры, а координаты точки невозврата. В комнате стояла тишина, и даже системный блок казался гудящим тише обычного, как будто боялся вмешаться.

Данил выдохнул — длинно, глубоко, будто до этого держал воздух в лёгких несколько суток. Значит, правда вскрылась. Пальцы сами набрали номер. Никаких «привет», никаких вступлений. Оба понимали: такие звонки не делаются просто так.

— Надо встретиться, — сказал Данил.

На том конце пауза была короткой, ровно такой, чтобы подтвердить: услышал. Принял.

— Парк Горького, утро, шесть часов. Пробежимся и поговорим, — ответил Алексей.

Он даже не спросил, кто звонит. У него не могло возникнуть такого вопроса. Его дар работал с голосами иначе, чем слух обычного человека. По голосу он считывал человека легко и почти безошибочно: не только интонацию, тембр, но и микроскопические вибрации — тревогу, внутреннее напряжение, нарастающий страх или, наоборот, искусственно надетое спокойствие. Для него каждый голос был уникален, как отпечатки пальцев для криминалистов.

— Буду, — коротко сказал Данил.

Утро встретило его запахом мокрой земли и листьев. Небо было светлым, солнце взошло, но улицы и деревья ещё не до конца проснулись. Данил вышел на дорожку, размял плечи, сделал пару шагов, разгоняя в теле сон, и начал бежать. Ритм, дыхание — всё под контролем. Надо было прожить встречу достойно. Без суеты. Без лишних слов.

Алексей появился неожиданно, вывернув из лесной части парка. Несколько белок прыгали с дерева на дерево — сначала словно сопровождали только Алексея, потом их обоих. Они двигались параллельно, повторяя траекторию бегущих, то замедляясь, то ускоряясь: в этом было что‑то странно символичное, словно свидетели невидимой беседы под сенью деревьев.

Поначалу они бежали молча. Данил чувствовал, как Алексей держит темп — уверенно, точно. В нём всегда была собранность: будто внутри стоял метроном, не позволяющий ни эмоциям, ни усталости сбить настрой.

Первым заговорил Данил.

— Соболезную, — сказал он. — Я уважал твоего отца. Его решение… это решение сильного и любящего мужчины.

Алексей не ответил сразу. Данил заметил, как у того напряглись пальцы, как сжались кулаки — не демонстративно, а машинально. Он и сам понимал: случившееся было почти неизбежно. Несколько дней или месяцев глобально не изменили бы ничего. Но знание не обезболивает. Боль утраты всегда сильнее рационализма — это одна из самых несправедливых, но честных вещей в мире.

Наконец Алексей сказал отрывисто, почти сухо:

— Принимаю твои соболезнования. На этом закроем тему. Претензий к тебе в этом вопросе не имею.

Он вдохнул, отказал себе в эмоциях и убрал их под замок.

— Сейчас нам надо обсудить, что ты планируешь рассказать в качестве доказательства своей верности Волхвам.

Данил чуть снизил темп и из‑за этого на пару шагов отстал. Алексей, заметив, сделал ещё несколько шагов и тоже замедлился, подстраиваясь. Данил словно вынырнул из омута собственных мыслей, восстановил темп и сказал:

— Думаю, стоит им рассказать про Арсения и выставить его главной защитной силой, — он произнёс это осторожно, проверяя реакцию собеседника. — Чтобы мне поверили, необходимо говорить правду. Скажу, что был принят в вашу команду как программист. А наличие у меня дара только помогло быстрее вклиниться в ваши ряды.

Он замолчал на пару секунд. Впереди дорожка делала лёгкий изгиб.

— Ты можешь мне блок поставить? — спросил Данил и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Чтобы я не помнил ваших лиц. Точнее… подменить их понятие. Боюсь, мне предстоит допрос с пристрастием. И под запись. Специалисты будут досконально изучать мои ответы, и нужно исключить любую возможность моей лжи.

Алексей бросил на него быстрый взгляд.

— При твоём согласии это не будет проблемой, — ответил он.

Они остановились почти одновременно: Алексей первым, Данил — сделав ещё пару шагов по инерции и повернувшись к нему.

Воздух вокруг был прохладным, на коже выступили мелкие мурашки — то ли от холода после бега, то ли от предстоящего.

— Ты сможешь потом снять блок, чтобы воспоминания вернулись? — спросил Данил.

И вот здесь, в этих нескольких словах, из него выскользнуло то, что он до этого держал внутри: страх. Не за себя — глубже. Тот самый, который цепляется к горлу и мешает говорить ровно.

Алексей ответил спокойно:

— Ты будешь помнить почти всё. Просто при нашем следующем контакте тебе придётся заново привыкать к нашим лицам. Я сотру память о нашей беседе и о твоей договорённости с отцом.

Данил глубоко вдохнул. Ксения. Имя не было произнесено вслух, но вспыхнуло в сознании так ярко, что на мгновение затмило парк, лес, утро и даже сам разговор. Он не хотел забывать ни одной черты её лица — ни линии скулы, ни тени от ресниц. Не хотел подменять память о её голосе, звонком смехе.

— Я заменю твои воспоминания об избе, — сказал Алексей. — Всё, что ты будешь помнить: мы просто жили на окраине деревни. Поэтому людей ты не видел.

Данил кивнул резко, будто боялся передумать.

— Делай.

Алексей подошёл ближе, положил ладони Данилу на виски. Их взгляды встретились. Прежде чем мир перед глазами Данила смазался, Алексей тихо сказал:

— Она поймёт.

Данил пришёл в себя, сидя на лавке. Первые секунды он не понимал, как оказался здесь. Ноги гудели от пробежки, в груди ещё держалось учащённое дыхание. Мир был на месте: деревья, дорожка, утренний свет, люди где‑то вдали.

Он помнил всё, но с привкусом неопределённости выбора. Что важнее — сестра или обретённая любовь?

Любовь не утратила своего места в сердце, но принесла тревогу. Русая девушка с косой до пояса. Облегающий комбинезон. Движения — точные, лёгкие. Его любимая. Его точка опоры. Его слабость.

Данил шёл по коридорам здания, где скоро начнут задавать вопросы. Где проверят его верность. Заставят ли его через несколько минут сделать выбор? Станет ли его любимая следующей целью для Волхвов? Это пугало. Данил сжал пальцы так, что побелели костяшки.

После утверждения Аркадием Владимировичем финального протокола внедрения, процедура медикаментозного подавления воли была немедленно прекращена. Впервые за весь период зрелости Данил получил возможность воспринимать окружающую действительность без фильтров психотропных препаратов. Его сознание, ранее затуманенное химическими блоками, обрело ясность.

Для обеспечения его пригодности к безупречному исполнению возложенной миссии он содержался в информационном вакууме. Родители, стремясь обеспечить безопасность дочери, методично внушали сыну доктрину о высоком предназначении и необходимости безусловной верности корпоративной структуре.

Стандартная методология Волхвов предполагала инициацию дара у подопытных по достижении шестнадцатилетия. Данный возрастной порог диктовался прагматическими соображениями: биологический материал одаренных, прошедших преклонение, обладал наивысшим коэффициентом эффективности в регенеративной медицине и технологиях продления жизни.

Ритуал преклонения Данил не проходил: его предназначение состояло в необходимости внедрения в среду потомков непосредственно в фазе спонтанного пробуждения дара. Его задачей было войти в их круг, закрепиться и в кратчайшие сроки собрать максимально возможный объём сведений: структуру родственных линий, внутренние связи, уязвимости, распределение влияния и любые данные оперативной ценности.

После переезда трёхлетней малышки Лизы на базу прошло семь лет. Данил к этому времени превратился в молодого, сильного мужчину, полностью контролируемого Волхвами. Мать, измождённая многолетним давлением и враньём, не выдержала.

В тот вечер он вернулся из командировки раньше срока. В доме царила неестественная гулкая тишина. Он застал её на кухне: она сидела, ссутулившись, сжимая в дрожащих руках пожелтевшую фотографию маленькой Лизы. Отец отсутствовал. Мать плакала навзрыд — той страшной глубинной горечью, которую невозможно смахнуть со щеки при виде вошедшего сына.

— Твоя участь незавидна, сынок, — прошептала она. — Ты — подношение. Твоя кровь не принадлежит тебе, это их омоложение. Неизвестно, почему они ждут, но результат всегда один. Они высосут из тебя всё до последней капли ради своих бесконечных лет.

Он молчал, глядя на рыжие кудряшки сестры на снимке. В тот вечер мать рассказала всё, что знала, пытаясь открыть сыну глаза.

— Им не нужны ведуньи, — горько продолжала она. — А так как у нас с твоим отцом кровь после преклонения показала одинаковый маркер, разрешения на зачатие второго ребёнка нам никто не давал. Наша кровь чаще приносит дар прорицательницы, который не проявляется в полной мере. Только погоду предсказывать да цветы растить.

Позже Александр скажет ему, что это была еще одна ложь: ведунью должно принять Древо, и тогда она войдёт в силу и получит доступ к сокровенному.

— Твой отец проводил множество экспериментов, пытаясь получить мальчика. Но при скрещивании наших материалов каждый раз получалась девочка, — её голос дрогнул. — Тогда они выбрали другого мужчину. Я видела только его фотографию: Лизе достались его кудрявые рыжие волосы.

Данила готовили как элитного солдата, верного пса, готового сложить голову за абстрактное «Высшее благо». Но в тот вечер мнимая святость цели исчезла. Правда открыла ему глаза. Только то, что его эмоции были под контролем препаратов, не позволило сорваться, а лишь усилило концентрацию на новой цели. Тогда он принял решение начать поиски тех, кто сможет помочь вернуть сестру и уничтожить Волхвов.

Столько мыслей шумело в этих коридорах, что Данил едва выдерживал их натиск. Он стоял перед дверью несколько минут, словно прикованный взглядом к холодной ручке, не в силах понять, зачем вообще пришёл. Мысли о сестре медленно, но неотвратимо вытянули его из тусклой неясности. Всё должно было решиться сейчас: права ли была интуиция, были ли его воспоминания искренни или подменены. Если память ложна — он окажется бесполезен, понижен до уровня обыкновенных доноров; если правдива — в его жизни вспыхнет новый близкий человек, и прежние приоритеты рассыплются, словно карточный домик. Сердце подсказывало одно, разум — другое, а дверь всё ещё молча ждала, приглашая сделать шаг. Ожидание, по сути, бессмысленно — пути назад нет.

Лаборатория ничем не отличалась от тысячи подобных: сверкающий хром, матовое стекло, ряды одинаковых приборов. Оборудование было новейшим: аппараты для секвенирования третьего поколения, системы автоматизированной культуры клеток, криоконтейнеры с управляемой зоной температур. Часть приборов ещё не успела появиться в свободной продаже. На стеллажах, как и полагается, — ряды пробирок и флаконов, аккуратно промаркированных: «Образец №…», «Параметры», «Дата взятия». Осознание того, что перед ним не просто стекло с жидкостью, а возможные зачатки новых линий, зарождало ужас. Многие пробирки были помечены красным крестом: образец не прошёл контроль жизнеспособности или не соответствовал профилю.

В комнате находились двое: глава проекта и его заместитель. Между ними разворачивался разговор.

— Показатели смеси неожиданно стабильны на третьем пассаже, — сказал старший, не поднимая головы от терминала. — Модифицированный промотор держит экспрессию на низком уровне. Это даёт шанс на устойчивую эпигенетическую память без полной дерепрограми.

— Но в параллельном наборе у нас высокий процент апоптоза в эмбриональных агрегатах, — ответил младший. — Сортировка показала рост маркеров плацентарной линии. Значит, при слиянии клеточных популяций, мы получаем перекос в направлении трофобласта. Это объясняет отрицательные критерии по жизнеспособности в первой серии.

Разговор шёл о методах получения гибридных линий на клеточном уровне. То, что на бумаге выглядело как «смешивание донорских клеток», в реальности означало химию, физику и молекулярную инженерию.

— Получение высокопроизводительной плазмы, — продолжил старший, — всё ещё зависит от исходного эпигенома. Парадокс в том, что, у так называемых одарённых, исходный эпигенетический профиль даёт преимущество — но только если он не активирован. Наша гипотеза: при дремлющей экспрессии специфических регуляторных сетей, слияние ядра и цитоплазмы ведёт к частичному сохранению благоприятной конфигурации хроматина. Если же дар активен, происходит хаотичная активация транскриптов — и гибрид нестабилен.

— Значит, возраст материала влияет лишь опосредованно — через степень метилирования и длину теломер, — заметил заместитель. — Доноры, не достигшие шестнадцати лет, дают меньше соматических мутаций и более «чистый» эпигеном. Это снижает вариабельность.

Ожидание затянулось. В лаборатории его словно не замечали: сотрудники вели свои разговоры абсолютно уверенные, что информация не покинет помещения. Данил со слов отца знал многое об исследованиях: официально работая в секретной лаборатории при правительстве, он был негласным руководителем проекта по увеличению чистоты исходного эпигена. Ведь чем чище материал, тем выше шансы получить устойчивую линию при минимальной внешней коррекции. Поэтому, услышав разговор, он не сильно удивился, что возраст подопытных постепенно снижается: лаборатория искала компромисс между эффективностью и контролем.

Данил подошёл ближе к одной из полок. За стеклом — пробирка с пометкой: «№ 1187 — профиль: повышенная нейросинаптичность; эпигенотип: стабилен при торможении экспрессии». Рядом — та же пометка, перечёркнутая красным. Данил провёл пальцем по ярлыку и прочитал запись: «Отказ по критерию экспрессии трофобластных маркеров. Рекомендовано уничтожение».

Он вспомнил строки в протоколах: «Образцы, отмеченные красным, не подлежат дальнейшему культивированию, уничтожаются в присутствии наблюдателя, запись в журнале обязательна». Глядя на пробирки с красными крестами, он понимал — им не дадут права на жизнь. Моральная сторона вопроса никого из присутствующих не волновала. Медикаментозное блокирование эмоций применялось ко всем на территории базы.

— Данил Владимирович, пройдёмте, — голос блондинки в белом халате на высоких каблуках вырвал его из размышлений. Она сделала шаг вперёд так решительно, будто от её движения зависела координация всего помещения. — Профессор вас ожидает.

В памяти Данила всплыли слова отца о профессоре: «Этот человек сумасшедший до состояния, когда слова не в силах описать. Садист по природе. Если Аркадий хоть чем‑то удержал рассудок, то профессор безнадёжно сошёл с ума задолго до моего рождения».

И вот, наконец, представилась возможность увидеть профессора лично. Он выглядел моложе, чем ожидал Данил: спортивное телосложение, тёмно‑русые волосы с редкой сединой, очки, сдвинутые низко на носу. Лицо было простое, без аристократических черт, с носом «картошкой», который придавал некоторую приземлённую доброжелательность, взгляд же оставался острым, почти играющим.

— Здравствуйте, Данил, — произнёс профессор так, будто приветствовал давнего знакомого. — Ты очень похож на своего отца.

Голос звучал противно, словно скрежет. Затем он добавил с лёгкой усмешкой:

— А вот на сестру — нет, — улыбка была почти зубастой: в ней читалась намеренная провокация. Всё в его поведении говорило: допрос начнётся не с вопросов, а с попытки выбить равновесие.

— Где моя сестра? — спросил Данил. В голосе не было дрожи. В нём сквозила сталь решимости.

Профессор сделал паузу, словно выбирая наиболее болезненную форму ответа.

— Она мертва. Подробности ты узнаешь, если пройдёшь проверку.

Слова отозвались у Данила пустотой. Ноги подкосились, он опёрся на кресло и медленно сел. ««Мертва»», —прошептал он. Мысль о бессмысленности зациклилась, руки опустились, взгляд потух.

Профессор, наблюдая без всякой жалости, словно теряя к нему интерес, пожал плечами.

— Даже так, — произнёс он спокойно. — Думаю, всё пройдёт быстро. Подготовьте его.

Вошли двое в камуфляже: их движения были безэмоциональны и точны. Они взяли Данила под руки и подвели к креслу. Его зафиксировали крепко: сопротивление казалось бессмысленным.

Профессор подошёл ближе, держа в руке шприц.

— Ну что ж, теперь поговорим откровенно, — произнёс он.

— Поговорим, — ответил Данил. Он закрыл глаза и почувствовал, как игла проколола вену. Реальность начала расплываться, сознание отступало. Перед глазами всплыла незнакомая рыжеволосая девушка: ветер трепал её короткие волосы, губы шептали что‑то едва слышное. Она была так близко, что Данил мог различить каждую черту, хотя не знал её имени. «Я тебя жду», — донёсся её шёпот и застрял в голове, словно стрела в щите.

Казалось, времени больше не существовало: остались только голос профессора — холодный и расчётливый — и образ, который тянул его прочь.

Глава 8

Разговор двух подруг затянулся. Ни один человеческий мозг, даже самый тренированный, не смог бы мгновенно осознать такой каскад тайн. Любовные темы плавно перетекли в древние пророчества о спящей крови, о тенях прошлого, тянувшихся сквозь поколения. Она даже не подозревала, насколько безумно соскучилась по маме.

Когда беседа наконец коснулась этой темы, голос Арины дрогнул, и слёзы предательски выступили на глазах, задерживаясь на ресницах. Она моргнула, пытаясь сдержать их, но одна капля всё же скатилась по щеке, оставляя солоноватый след. Ксения, заметив это, наклонилась ближе, положив руку на плечо девушки.

— Твоя мама, Арина, — произнесла она тихо, — тоже носительница крови Надежды. Я в этом уверена.

Её слова повисли в воздухе, и Арина замерла. Точно. Ведь дар передавался исключительно по женской линии — от матери к дочери, как невидимая нить судьбы. Пророчество гласило ясно и безжалостно: «Кровь сокрыта в деве, и передать она может её только дочери. И дочь у неё может быть только одна — первая, рождённая в муках и надежде, первая наследница дара». Ни сыновья, ни поздние дети — только первенец.

Поэтому есть ли у мамы дар — непонятно, но то, что она точно потомок, сомнений нет. Голос Ксении звучал как заученная мантра, древняя и неумолимая, словно закон природы. Каждое слово ложилось на сердце Арины тяжёлым грузом. Это была не просто семейная тайна — это была судьба, вплетённая в самую ткань её существования.

Ксения обещала организовать встречу матери и дочери. Арина сразу представила её приезд в наш дом. Дом. Это слово мёдом растеклось по сердцу Арины. Теперь и мама будет здесь. Мысль об этом была такая невероятная, что Арина на мгновение забыла, как дышать. Она представила знакомые руки, запах маминых духов, смешанный с ароматом домашней выпечки, тихий голос, читающий сказки на ночь. Всё то, что казалось навсегда утраченным в водовороте странных событий нового и пугающего мира.

На этом и закончили разговор. Ксения умчалась, что подтвердил звук взревевшего мотора под окнами — низкий, агрессивный рык, быстро удаляющийся прочь.

После ухода Ксении Арина ещё долго стояла у окна, впитывая остатки гула автомобиля. Вкус плотного обеда ещё ощущался на губах — Марфа умудрилась почти незаметно принести поднос, уставленный яствами: румяные пирожки с тушёной начинкой, тончайшие ломтики запечённого мяса и терпкий травяной чай. Еда казалась Арине самой изысканной трапезой в жизни. За едой и беседой они с Ксенией открывали души друг другу.

«Нужно повторить», — эта мысль заставила Арину встрепенуться. Рванув с места, она почти сбежала вниз по широкой лестнице.

Гостиная преобразилась. Там, где ещё вчера царил строгий порядок обеденной зоны, теперь раскинулось мягкое королевство. Огромный манеж, похожий на уютное гнездо, занимал центр комнаты. Он был до краёв наполнен разноцветными подушками всех калибров — от крошечных бархатных до пышных валиков, создававших мягкие волны, в которых можно было утонуть.

В самом центре этого мягкого хаоса, подобно доброй хранительнице очага, восседала Марфа. Её лицо светилось тихой, безмятежной радостью, пока она наблюдала за копошащимся вокруг неё счастьем. Малыши, увлечённые игрой, напоминали маленьких исследователей в мягких горах.

Лиза, чьи глаза были наполнены не по годам мудрым вниманием, заметила Арину первой. Она замерла на мгновение, её личико озарилось восторгом, и звонкий, колокольный голосок разрезал уютную тишину манежа:

— Мама!

Арина замерла на последней ступеньке, будто сама лестница попросила её остановиться и подышать этим мгновением. Это было открытие, ясное и окончательное, как щелчок замка: она — мама. Не «в целом», не «когда-нибудь потом», не «по документам» и не «по привычке». А сейчас, в эту секунду, всем сердцем. Мама прекрасной двойни.

Гостиная, примыкающая к кухне, дышала теплом и соблазнами. Ароматы витали в воздухе: сладковатый от яблочного пирога, пропитанного корицей и ванилью, острый шлейф жареного мяса с чесноком и розмарином, и лёгкий намёк на свежий хлеб, только-только вынутый из духовки. Эти запахи кружили голову, будоражили аппетит. Они просачивались сквозь открытый проём, маня заглянуть туда, где на кухне творились настоящие чудеса кулинарии, где Марфа колдовала над продуктами, напевая что-то из старых песен.

Арина, растянувшись в манеже в окружении подушек, то и дело бросала жадные взгляды в сторону кухни. Её манила роль помощницы — притвориться, что она нужна для «важного дела», а на деле утащить хоть кусочек: горячую булочку с хрустящей корочкой, ломтик пирога или даже просто оливку из салата. Но малыши были на ней.

Дети продолжали налаживать свой контакт, точнее, пытались. Саня, упрямый и независимый, максимально избегал сестры: он сосредоточенно грыз резиновую уточку, уползая в дальний угол манежа, где подушек громоздилось целая крепость. Его пухлые щёчки надувались от усилий, глазки сосредоточенно щурились, а редкие волосики на макушке топорщились, словно антенны, ловящие сигналы опасности. Лиза же, напротив, была воплощением настойчивости — маленьким вихрем энергии в розовом комбинезоне с рюшами. Она преследовала брата с упорством генерала: ползла за ним на четвереньках, размахивая своей любимой погремушкой. «Ай-ай!» — требовательным тоном верещала она, отбирая у Сани его игрушку и впихивая свою. Саня фыркал, бросал уточку и отползал дальше, обиженно хныкая, его личико краснело от возмущения.

Арина лежала на подушках, опираясь на локоть, её тело расслабленно растекалось по мягкости, но глаза не отрывались от детей. Она следила, чтобы преследование не переросло в драку: вот Лиза дотянулась, схватила Санину уточку ручонкой, сжатой в кулачок, — и он заревел, толкая сестру плечом. Арина мгновенно вмешалась: мягко подхватила Лизу под мышки и отвлекла новой игрой — протянула погремушку с мигающими огоньками, которая зажглась яркими искрами при встряхивании.

— Смотри, Лиза, звёздочки!

Малышка заворожённо замерла, глазёнки расширились, ротик приоткрылся в удивлении — и на миг забыла о брате. Но ненадолго: через минуту она уже тянула ручки к Сане. Он же, усевшись на попу, демонстративно отвернулся, но краем глаза поглядывал — любопытство брало верх.

Вообще оставлять их без присмотра было никак нельзя. Ароматы из кухни всё сильнее дразнили, но она не жаловалась — этот манеж, эти подушки, эти капризы были её миром, полным любви, терпения и тихого счастья.

Алексей шагнул в комнату, и воздух словно сгустился от его присутствия — широкие плечи, уверенная походка, в руках два плотных пакета из детского магазина, шуршащие с каждым движением. Пакеты были набиты доверху: из одного выглядывала ручка крохотного комбинезона с жёлтыми утятами, из другого торчала упаковка подгузников. Он остановился на пороге, полной грудью втянул аромат, доносившийся с кухни, и с лёгкой улыбкой произнёс:

— Когда я купил этот дом, то хотел снести стену, чтоб объединить гостиную и кухню. Мне нравится готовить и смотреть, как готовят. Особенно наблюдать за Марфой: приготовление пищи в её руках — это целое искусство.

Он вскинул вверх указательный палец, подчёркивая последнее слово — жест вышел театральным, но полным искренности. В глазах его вспыхнуло воспоминание. Ещё недавно, до того, как Волхвы перешли к активным действиям, он месяцами не покидал свой загородный дом, куда Марфа частенько наведывалась с корзиной свежей выпечки.

Арина подняла глаза от малышей и встретилась взглядом с Алексеем, опирающимся плечом на косяк двери. Он смотрел на неё, не мигая, с той самой теплотой, что заставляла сердце сжиматься. Лёгкое смущение коснулось её щёк, она почувствовала себя пойманной в полёте мыслей, где мелькали образы их будущего: общий дом, смех детей, ночи у камина. А он стоял и терпеливо ждал, когда она вернётся к нему из мира фантазий.

Уголки его губ дрогнули в улыбке — он понял, что она снова здесь, с ним. Медленно, размеренно двинулся вперёд, пакеты тихо качнулись в руках. Саня приподнялся на коленках, повернув головку:

— Папа!

Лиза пискнула восторженно, хлопнув ладошками, и повторила:

— Папа!

К этому моменту Алексей уже подошёл к Арине. Они улыбнулись одновременно, будто поймали одну и ту же мысль, и он наклонился — легко, почти невесомо — едва коснувшись губами её губ. Затем, почти касаясь мочки её уха, он тихо произнёс:

— Теперь, когда у дома появилась хозяйка, думаю, стоит вернуться к мысли о перепланировке. И заняться ремонтом. Тем более что теперь мне не одному нести эту ношу.

Внутри у Арины всё завязалось в тугой, пульсирующий узел. Это была настоящая неразбериха чувств: шторм, в котором сладкое возбуждение от близости внезапно разбилось о скалы жгучего, колючего раздражения. Его слова — «теперь, когда у дома появилась хозяйка» — эхом отозвались в сознании, вызывая не умиление, а протест.

«Хозяйка? Вот так просто? Без спроса, без признания, по-свойски?» — злилась она, чувствуя, как щёки вспыхивают пунцовым пламенем. «А где же те самые слова? Где "я люблю тебя", где заветное "выходи за меня"? Почему я должна гадать, в каком я статусе? Я просто любимая или часть его сердца или просто... временное украшение этого интерьера?»

Она и не заметила, как эти мысли сорвались с губ невнятным, но требовательным бормотанием. Арина осеклась, встретившись с ним взглядом.

Алексей резко отстранился. В его глазах, обычно таких уверенных и тёплых, на мгновение промелькнула тень испуга, почти мальчишеского замешательства. Он выпрямился, замер на долю секунды, впитывая её растерянное лицо, а затем, не проронив ни слова, развернулся и стремительным шагом покинул комнату.

Тишина, воцарившаяся в гостиной, была почти осязаемой. Сердце Арины колотилось так неистово, что, казалось, его глухие удары заполняют всё пространство, перекрывая даже сопение детей. Лиза и Саня, чуткие к переменам в её настроении, замерли в манеже, во все глаза глядя на притихшую маму.

Минута... вторая... третья... Время растянулось, ожидание окутало липкими паучьими сетями, не позволяющими сойти с места.

И вот в дверном проёме снова показался он. Его походка изменилась — теперь это был мужчина, принявший окончательное, не подлежащее обсуждению решение. Алексей подошёл к манежу с достоинством рыцаря, опустился на одно колено.

— Владычица манежа мягких подушек, — начал он, и в голосе звучала улыбка. — Хранительница этого замка, который стал домом только с тобой. И безусловная королева моего сердца, которое бьётся только для тебя. Выйдешь ли ты за меня замуж? Обещаю, что наша жизнь будет похожа на самый уютный и весёлый роман, где каждая глава будет наполнена теплом объятий, искрами смеха и тихими вечерами под звёздами.

Он протянул вперёд руку и медленно разжал кулак. На его ладони лежало простое серебряное колечко — тонкий ободок с рисунком, стёртым временем, как будто оно ждало этого момента целую вечность, чтобы обрести новый смысл на её пальце.

Арина затаила дыхание. Она медленно, словно боясь спугнуть видение, потянулась вперёд и коснулась кончиком указательного пальца прохладного металла. В ту же секунду по руке пробежал электрический разряд, сменившийся удивительным чувством узнавания. Это была её вещь. Всегда была её.

Она подняла глаза и встретилась с его взглядом — преданным и бесконечно серьёзным.

— Да, — прошептала она, и это робкое слово прозвучало весомее любого клятвенного обещания.

Алексей, не разрывая зрительного контакта, легко перемахнул через бортик манежа, сокращая разделяющее их расстояние. Он присел рядом с ней, осторожно взял её правую руку в свою. Серебряный ободок скользнул по её безымянному пальцу. Слова клятвы, произносимые им, зазвучали, пронизывая воздух вокруг:

«Пред ликом великого Сварога, кузнеца небесного, что сковал цепи жизни и судьбы наши воедино, я надеваю на твой палец это обручальное кольцо. Как не имеет это кольцо ни начала, ни конца, так и любовь моя будет бесконечна под взором богов наших.

Призываю в свидетели матушку Ладу, дарительницу лада и согласия в семьях, дабы хранила она очаг наш в тепле и нежности. Клянусь тебе, Арина, хранить верность нерушимую, как вечен камень Алатырь. Пусть свет Живы, богини жизни, наполняет каждое твоё дыхание здоровьем и радостью, а я пребуду твоей опорой в каждом шаге земном.

Обещаю быть с тобой в союзе неразрывном, сплетая нити наших жизней в единый узор, от сего светлого мгновения и до самого последнего вздоха, пока Марена не позовёт дух мой к предкам. Слово моё крепко, как дуб столетний, и нерушимо, пока светят звёзды в небесах Свароговых. Да будет так».

Кольцо село идеально, словно слившись с кожей. Алексей, будто волшебник, вновь протянул руку к Арине, и на ладони лежало такое же кольцо — лишь без явного узора, но в бликах света угадывались призрачные завитки, следы когда-то выгравированного орнамента.

Арина взяла кольцо и, чувствуя торжественность момента, надела его на палец Алексея. Глядя ему прямо в глаза, она произнесла свою клятву:

— Алексей, принимаю тебя и этим кольцом подтверждаю нашу неразрывную связь. Перед небом и землей обещаю: буду любить тебя всегда, в радости и в испытаниях. Моё сердце принадлежит тебе, и я буду верна тебе до конца своих дней. Теперь мы — одно целое.

Алексей подался вперёд, сокращая последние дюймы пространства, и скрепил их священные клятвы глубоким, полным нежности поцелуем. В этот миг время для них замерло, а мир сузился до прикосновения губ и биения двух сердец в унисон. Однако, долгожданное безмолвие длилось недолго.

Дети, тонко чувствовавшие малейшие перемены в настроении мамы, мгновенно уловили, что напряжение спало. С задорным смехом, преодолевая баррикады из декоративных подушек, они подползли к родителям. Маленький вихрь из рук и ног вклинился между женихом и невестой, разрушая интимность момента и наполняя комнату искренним хаосом любви. Лиза, ведомая внезапным порывом собственничества, упёрлась ладошками в Саню, пытаясь отодвинуть брата и завоевать единоличное внимание. Но Арина ласково перехватила её руки и притянула девочку к себе, заключая в кольцо тёплых объятий. В этом жесте было столько материнской мудрости, что тень ревности мгновенно растаяла, сменившись ощущением абсолютной защищённости.

Над этой сценой семейного счастья, над сплетением рук и детским щебетом, проплыл голос Марфы. Он дрожал от переполнявших её чувств, а по морщинистым щекам не переставая катились слёзы радости.

— Ныне свершилось: венчаны вы теперь пред ликом Сварога и всеми богами, стянуты узами, коим нет конца, — торжественно возвестила она, и слова эти, полные древней силы, прозвучали в гостиной как весть о заключённом нерушимом союзе.

Арина уткнулась в грудь жениха, смущение залило её щёки, она чувствовала, как жар заливает лицо. Счастье такое хрупкое, она словно ощущала его тонкое хрустальное плетение, которое обвивало не только её и Алексея, но и детей, Марфу, Ксению… Столько дорогих людей — у неё прекрасная и большая семья.

Счастливое молчание повисло в комнате. Арина не шевелилась, будто боялась спугнуть это хрупкое волшебство. Алексей держал её так естественно, словно всегда имел на это право, словно именно так и должно быть — чтобы она была рядом, в его руках, в его мире.

Первым сдался Алексей. Он усмехнулся.

— Марфа, приготовь, пожалуйста, тот самый десерт, от которого Ксения была в полном восторге, — попросил он. — Она же сама признавалась, что ради этой сладости готова забыть любые обиды. А ведь когда она осознает, что свадьба состоялась без её участия и все её старания пошли прахом... боюсь, мне придётся проявлять недюжинную ловкость, скрываясь от её праведного гнева по всему дому.

Его голос звучал почти беззаботно, но в последней фразе мелькнула честная мужская настороженность: он хорошо представлял себе бурю, которую способна поднять Ксения.

Арина, всё ещё не до конца веря в происходящее, подняла на него глаза. В её взгляде было то самое недоумение, которое появляется, когда реальность вдруг оказывается слишком стремительной.

— Ксюша знала, что ты сделаешь мне предложение? — спросила она, и в голосе, помимо удивления, прозвучала лёгкая обида. Не на Алексея — на саму ситуацию. Ведь буквально несколько часов назад они рассказывали друг другу свои самые потаённые секреты, и она ни словом не обмолвилась об этом, хотя косточки Алексею они перемыли знатно.

Алексей посмотрел на неё так, как смотрят на любимого человека, который вдруг начинает подозревать мир в заговоре.

— Не только знала, — ответил он, и уголки его губ дрогнули, будто он с трудом удерживался от смеха. — Но и вызвалась быть главным распорядителем на свадьбе. И, насколько я знаю, уже сделала первые заказы, которые благополучно начали доставлять.

Арина моргнула.

— Но мы ведь можем произнести клятвы повторно, когда все будут в сборе, а потом устроить торжество? — осторожно предложила Арина и вопросительно посмотрела на Алексея.

Алексей наклонился ближе. Его ладонь легла на её руку.

— Дорогая, мы с тобой можем сделать абсолютно всё, — сказал он негромко. — Весь мир теперь у наших ног.

И в этих словах не было пустой бравады. Это была уверенность человека, который наконец нашёл своё и теперь не собирается отпускать.

В ту же секунду, будто сама судьба решила пошутить, дверь распахнулась.

— И что это вы такое глобальное собрались творить, раз аж мир лёг у ваших ног? — прозвучал знакомый голос.

Ксения вернулась так же неожиданно, как и покинула комнату Арины: вихрем, порывом, тревогой в движениях и громом в интонации. Она остановилась на пороге, прищурилась, словно быстро складывая картину из деталей, которые не сходились. Её взгляд скользнул по их объятиям — слишком тесным, слишком долгим, слишком счастливым — и остановился на руке Арины.

На безымянном пальце сверкнуло то самое «слишком». То, что не объяснить словами. То, что либо есть, либо нет.

Ксения вдохнула, и этот вдох сам по себе стал предупреждением.

— Ну нет, — вырвалось у неё, и она шагнула вперёд. — Мы же всё с тобой обсудили! Там везут лебедей и горшочные розы! Ты хоть представляешь, как сложно достать сотни кустов горшочной розы в нашем городе?!

Слова посыпались, как горох из разорванного мешка. Ксения не говорила, она тараторила, будто если не успеет договорить, случится катастрофа. Она ещё не успела закончить, когда Марфа появилась рядом. Спокойная, собранная, с тем самым выражением лица, которое одним взглядом умеет навести порядок и в кухне, и в человеческих душах. Она обхватила Ксению за талию и, не оставляя ей ни малейшего пространства для манёвра, настойчиво повела в сторону кухни.

— Идём, — произнесла Марфа так, будто именно это слово решало всё. — Не переживай: найдётся место твоим розам, и лебеди тоже без внимания не останутся. А сейчас не мешай. Счастье любит тишину.

Ксения ещё пыталась сопротивляться — по крайней мере, голосом. Её бормотание продолжало доноситься с кухни, сначала громко и возмущённо, потом всё тише, сбиваясь, теряя отчётливость, пока не превратилось в неразборчивый фон. А в комнате снова воцарилась тишина. Алексей взглянул на Арину, и они оба невольно улыбнулись: мир, кажется, действительно лежал у их ног — пусть и слегка ворчал с кухни про лебедей и розы.

Глава 9

Два дня после импровизированной свадьбы превратились в один прекрасный сон наяву. Время утратило власть над влюблёнными. Первая брачная ночь, полная нежности и тихих клятв, не закончилась с рассветом, а плавно перетекла в ленивое, благословенное утро, которое само собой переросло в день.

Когда Арина наконец открыла глаза, купаясь в тепле объятий Алексея, солнце уже перевалило зенит и лениво катилось к часу полдника. Дом встретил их непривычной, почти благоговейной тишиной. Казалось, весь мир боялся потревожить это хрупкое, только зародившееся счастье.

На кухне их ждало настоящее сокровище: горы свежей выпечки, ещё хранившей аромат печи, и густое какао.

— Поверить не могу, — с искренним восторгом сказала Арина, наблюдая за мужем. — Глядя на твои плечи и этот железный пресс, я думала, ты питаешься исключительно сельдереем и дисциплиной. А ты, оказывается, сладкоежка почище любого ребёнка!

Алексей, расправляясь с очередной пышной булкой, только весело прищурился:

— Дисциплина сегодня взяла отгул. А против твоих чар и этой ватрушки не устоит ни один атлет.

Арина звонко рассмеялась. На кончике носа супруга замерло белое пятнышко сметаны, придавая его мужественному лицу нелепое и трогательное выражение.

— О, подожди, тебе не хватает финального штриха, — лукаво произнесла она, протягивая ему свою ватрушку, щедро сдобренную домашней сметаной и украшенную яркой каплей вишнёвого джема. — Кусай!

Алексей доверчиво потянулся к угощению, но в самый последний миг Арина ловко подтолкнула ватрушку вверх. Раздался негромкий шлепок — и вот уже белый от сметаны нос украсило ещё и ярко-красное пятнышко, превратив сурового мужчину в подобие сказочного персонажа.

— Белый нос с красным пятачком! — Арина залилась серебристым смехом, вскакивая со стула. — Настоящий праздничный клоун!

— Ах так? Это объявление войны? — Алексей притворно нахмурился, хотя в его глазах плясали искры обожания.

Он резко поднялся, но Арина уже была в дверях. Она выскочила из кухни, и её босые пятки забарабанили по паркету. Алексей бросился в погоню, и их смех наполнил коридоры. Дом словно затаил дыхание, оберегая их мир от любых внешних бурь и позволяя двоим просто быть собой — безумными, влюблёнными и бесконечно счастливыми.

Медленное течение полноводной реки, чьи воды на протяжении сотен километров разделяли континент надвое, приносило желанную прохладу и умиротворение. Вдоль одного из берегов силами агрохолдинга был создан рукотворный оазис — благоустроенная рекреационная зона, ставшая для горожан спасением от суеты мегаполиса. Узкие петляющие тропинки сетью разбегались по всей территории, связывая между собой уютные беседки, укрытые в зелени. Здесь, под едва уловимый шелест листвы и мерный плеск речных волн, каждый гость мог почувствовать подлинное единение с природой.

Именно в этом райском уголке и провели день младшие члены семьи Ивановых вместе с Марфой. Контактный зоопарк, притаившийся в густой тени деревьев, оказался для детей самым притягательным местом. Время там словно остановилось среди пушистых обитателей: дети с восторженным трепетом касались мягкой шерсти зверят, наблюдая за их забавными повадками. Рыжие кролики, смешно шевелящие носами, и любопытные козы принимали ласку маленьких путешественников, становясь главными героями этого дня.

К вечеру, когда тени удлинились, а усталость начала брать своё, семья отправилась домой. Дети возвращались взъерошенными и разомлевшими от впечатлений, унося в памяти крупицы отдыха. Никто не остался без внимания и угощений; многочисленные лакомства, съеденные за день сверх всякой меры, воспринимались не иначе как важные «запасы на зиму», приправленные беззаботным смехом и ощущением абсолютного, искреннего счастья.

Оказавшись дома, Марфа передала детей родителям, которые за этот день успели так сильно по ним соскучиться, что, едва всё семейство устроилось, тут же вспыхнули очередные подушечные баталии. Глядя на это, Марфа лишь беспомощно развела руками.

Буйная, неуёмная энергия, бесновавшаяся в доме, в одно мгновение заполнила всё вокруг: шум, гам, топот, звонкий смех слились в одну живую, радостную мелодию семейного счастья. И в такие минуты невольно думается: что может быть прекраснее?

Ещё вчера, когда Ксения наконец выговорилась, а язвительные замечания по поводу такой быстрой и скромной свадьбы почти иссякли, она вдруг спросила:

— И когда вы скажете Людмиле Ивановне, что она теперь тёща?

Арина на мгновение напряглась и посмотрела на Алексея с немым вопросом во взгляде.

— Пожалуй, сейчас всё происходящее слишком уж расходится с тем, что предписано летописями, — тихо произнёс Алексей. — По всем правилам Арина уже должна была полностью раствориться в материнстве, а прежние связи — утратить силу. Но события разворачиваются иначе. Так что, думаю, стоит довериться судьбе и пригласить мою любимую тёщу к знакомству.

Арина усмехнулась, покачала головой и, не откладывая, набрала номер мамы.

— Мам, привет, у меня для тебя новость, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Людмила Ивановна сразу насторожилась.

— Что случилось?

— Ничего плохого, наоборот. Я встретила человека… и, кажется, очень его люблю.

На другом конце провода повисла тишина.

— Арина?..

— Да, мам. И я решила связать с ним свою жизнь. У него двое детей.

Людмила Ивановна молчала ещё несколько секунд, переваривая услышанное.

— Что ж, — наконец произнесла она, — похоже, пришло время познакомиться с твоим избранником лично.

Арина улыбнулась.

— Именно поэтому я и звоню. Подробности при встрече, хорошо? Я тебе всё расскажу — не спеша, по порядку.

Так легенда сложилась быстро и естественно: неожиданная встреча, далёкое путешествие, вспыхнувшее чувство — всё это Арина облекла в историю, которая звучала правдоподобно и трогательно. Оставалось только одно — дождаться встречи.

Билеты на самолёт купили уже на следующий день, чтобы Людмила Ивановна могла собраться без спешки и тревоги. А значит, совсем скоро их ждал общий ужин, за которым многое должно было встать на свои места.

Столь короткий, но насыщенный день подходил к концу. Алексей после ужина уехал, сказав, что эта встреча не терпит отлагательств. Он нежно поцеловал жену, оставив её на попечении Марфы.

Арина то и дело замирала посреди комнаты, сжимая в руках остывшую чашку чая. Внутри неё нарастал тугой узел тревоги. Грядущий день обещал удивлять и приоткрывать завесу потаённого, веками скрытого от глаз окружающих.

Визит мамы, которая всегда была оплотом рациональности, а также долгожданная встреча с Алиной — женщиной, чьё имя теперь произносили с благоговейным придыханием. Ступор накатывал волнами: стоило ей представить тяжёлый взгляд ведуньи, и мысли разлетались, словно испуганные птицы.

— Она правда знает всё? — тихо спросила Арина, обращаясь скорее к пустоте кухонного окна, чем к кому-то конкретному.

Марфа в это время, заканчивая заготовки для будущего завтрака, проговорила:

— Ведунья видит суть вещей. Но не забывай: она стала такой совсем недавно. Она ещё помнит, каково это — быть просто человеком.

— Как это происходит? Как обычная женщина за одну ночь превращается в ту, кто говорит с Древом или даже с самими богами? Она видит чужие судьбы!

— Ты боишься, что она не всесильна? Или, наоборот, что её сила слишком велика?

— Я боюсь, что её ответы породят ещё больше вопросов, — призналась Арина. — Никто не отвечает на мои вопросы прямо. Все ответы мне приходится находить самой. Каждую строку пророчеств приходится пропускать через сердце, чтобы понять смысл.

Она ненадолго замолчала.

— Ещё и мама приедет завтра. Она спросит, что с моей жизнью, почему я изменилась. А я? Я даже не знаю, как объяснить ей всё происходящее так, чтобы она не приняла меня за сумасшедшую, а вас всех — за членов какой-то секты, — Арина невесело усмехнулась.

— Утро вечера мудренее, — Марфа приобняла её. — А теперь иди спать. Алексей вернётся ближе к рассвету. И тебе не стоит ждать его у окна до этого момента. А то завтра будешь как сонная муха встречать гостей.

Арина кивнула, глядя на закатное солнце. Завтрашний день неумолимо приближался, и выспаться точно не помешало бы.

Приготовления к приезду гостей захватили весь дом. В тот день Арина осознала, насколько многочисленен здешний штат помощников. Если прежде ей доводилось видеть лишь молоденькую помощницу Марфы, то теперь по дому сновало уже около двадцати человек. Ещё около десятка хлопотали снаружи. Садовники, охранники — все они словно сбросили с себя заклятие невидимости, под которым оставались эти три дня. А ведь почти всех их она видела ещё в тот день, когда переступила порог этого дома.

Как выяснилось, все они были потомками, не обретшими дар. Одни сами нашли путь в этот дом, других привели родители, чтобы уберечь от пробуждения дара. Ведь спрятать их под надзором старших и опытных потомков можно было лишь в деревне староверов. Но молодёжь, ещё не ощутившая всей силы и притяжения природы, не желала уезжать из городов.

И вот настал вечер. Самолёт приземлился вовремя. Дети куксились весь день, и Арина не поехала встречать маму в аэропорт. Ей было просто страшно. За все годы своего детства она боялась материнского гнева лишь в редких случаях — мама ругала и наказывала только за действительно серьёзные проступки, а таких у Арины и впрямь было немного: пересчитать их по пальцам рук хватило бы. Но теперь страх был иным — более тихим и тяжёлым: она тревожилась за её здоровье. Мама в последние годы всё чаще тянулась к тонометру, привычным движением измеряя давление, и это не шло у Арины из головы. А теперь, когда она узнала, что потомки по своей природе куда крепче и выносливее обычных людей, беспокойство только усилилось — будто осознание этой разницы лишь острее подчёркивало материнскую хрупкость. Алексей же сможет успокоить Людмилу Ивановну по дороге и подготовить её к переменам, возникшим в жизни дочери.

Алексей, вернувшийся за час до рассвета, успел уладить все дела и теперь ехал в аэропорт при полном параде. Обычно он был уверен не только в своей внутренней силе, но и во внешнем облике, однако сегодня заметно волновался. Он несколько раз переодевался, желая предстать перед тёщей в наилучшем виде. Строгий костюм был отброшен ещё на этапе выбора одежды: Алексей не хотел приносить в семью лишнюю официальность. Для него семья была синонимом уюта и свободы, а значит, и одежда должна была быть соответствующей. В итоге на нём были синие джинсы, тёмная футболка и кожаная куртка.

Когда автоматические двери распахнулись и из них хлынул поток прибывших пассажиров, Алексей, сжимая в руках букет васильков в ажурной упаковке, принялся внимательно оглядывать толпу. Свою тёщу он видел лишь на снимках, собранных службой безопасности ещё в период «изучения» Арины. У него было полное досье, включая редкие кадры с её отцом, поэтому он не боялся не узнать её.

Людмила Ивановна появилась внезапно. Она шла лёгкой походкой, непринуждённо катя за собой небольшой чемодан. Светлые волосы скрывали лишь несколько серебристых прядей — казалось, это было единственное внешнее отличие матери от дочери. Те же черты лица, тот же чуть вздёрнутый нос, но походка… Она была её визитной карточкой, особой подписью на живом полотне. В этой пугающей изящности угадывался выверенный ритуал: каждый шаг казался случайным и одновременно безупречным. Она напоминала бабочку, которая зачем-то вынуждена касаться пола.

Тонкие складки платья мягко колыхались при движении, а свет, падающий из высоких окон аэропорта, скользил по её силуэту, будто признавая в ней свою. Алексей заметил это не сразу — сначала он лишь отметил, что люди оборачиваются ей вслед чаще, чем следовало бы. В ней сквозило что-то хрупкое и в то же время недосягаемое, как у редкого стекла, которое кажется обычным, пока не поймёшь, что оно способно отражать не только свет, но и чужие мысли.

Людмила Ивановна, будто заранее зная, где он стоит, направилась прямо к Алексею.

— Здравствуй, зять, — улыбнулась она, чем окончательно его удивила. — Спасибо, что встретил.

Наблюдая за ней вблизи, он снова отметил: женщина с фотографий не имела с этой реальностью почти ничего общего. Камера не могла передать её ауру.

— Доброго здравия, Людмила Ивановна. Рад вас приветствовать, — Алексей склонил голову и, протянув букет, запечатлел вежливый поцелуй на тыльной стороне её руки.

— Прошу, давай без официоза. Называй меня просто Людмилой или… мамой, — она лукаво прищурилась, — когда почувствуешь, что готов принять меня как родную. Спасибо за цветы, васильки — мои любимые. А теперь поедем, мне не терпится увидеть дочь и познакомиться с внуками.

При этих словах она рассмеялась, и едва заметные морщинки в уголках глаз наконец напомнили о её возрасте. Её взгляд был спокойным, почти ласковым, однако в нём таилась та самая глубина, из-за которой человек невольно умолкает на полуслове.

— Конечно, едем. Наша семья с нетерпением ждёт встречи с вами, — он сделал небольшую паузу и добавил: — С тобой, мама.

Алексей подхватил чемодан и жестом указал направление. Пропуская её вперёд, он двинулся следом, и мраморный холл снова наполнился тихим, почти торжественным звуком её шагов.

Кованые ворота скрипнули и широко распахнулись. Маленькая жёлтая спортивная машинка, въезжавшая во двор, была резко подрезана красным байком. За рулём сидела девушка в чёрном кожаном костюме и ярко-красном шлеме, идеально подходившем по тону к глянцевому обтекателю мотоцикла. Байк пронёсся по гравийной дорожке и остановился у крыльца. Жёлтая машинка не отставала: с рёвом мотора она затормозила рядом, но двери дома оставались закрыты — никто не выходил.

Из машины вышла Ксения. Она замерла, внимательно разглядывая гостью; та не спешила снимать шлем. Время растянулось на секунды. Девушка на мотоцикле медленно обвела взглядом территорию — калитку, боковую аллею, парадный вход, словно отмечая возможные пути отхода и подхода, — и с лёгкой грацией сняла шлем.

Её лицо соответствовало всем описаниям, которые Ксения раньше слышала от Арины: острый, проницательный взгляд, лёгкая ухмылка, осанка, в которой чувствовалась уверенность охотницы.

— Ну здравствуй, «рысь», — раздался мягкий, но насмешливый голос. — Твоя машинка слишком быстра для твоей ипостаси. Рысь быстра и гибка, но скрытна и приспособлена к лесу. Если уж сравнивать с автомобилем, то ближе ей компактный кроссовер или небольшой внедорожник.

Ксения не растерялась; её ответ был острым, как лезвие:

— Посмотрим, какое животное отзовётся на твой призыв и насколько оно совпадёт с твоими представлениями. Будет интересно наблюдать. С учётом того, что ты считаешь себя всезнающей, твоя ипостась — черепаха Тартилла, а возможно, даже её бабушка Тартилета. Тебе бы подошёл раритетный кабриолет Ford Model T: максимум семьдесят два километра в час — ровно в твоём темпе.

Алина рассыпалась смехом — громким, искренним, без злости, с ноткой игривости.

— Да-да, — кивнула она, слезая с байка.

Подойдя ближе, она обняла Ксению. Шорох кожи, запах бензина и тёплое дыхание смешались в едва уловимый коктейль близости.

— Спасибо, «рысь», — прошептала Алина ей на ухо. — Ты знаешь, как сделать сюрприз.

Ксения чуть отстранилась и усмехнулась:

— Мне нравится, как ты принимаешь подарки. Но я предпочитаю видеть в вещах смысл, а не только блеск.

Алина отозвалась взглядом, в котором играли раздражение и признание:

— А смысл твой, как всегда, тонок. Но мы разберёмся.

Когда Алексей с Лизой ушли, Ксения заметила на столе небольшой пухлый бумажный конверт. Она подошла и взяла его: внутри лежали ключи, документы и записка, написанная аккуратным почерком:

«Жаль твоего железного коня, но после купания он восстановлению не подлежит. Надеюсь, его замена окажется достойной. Добро пожаловать в семью».

Алина подскочила к окну и, широко распахнув шторы, обомлела: перед домом стоял новый красный обтекаемый мотоцикл. Он словно был создан под её рост и комплекцию; на ручке висел идеально подходящий красный шлем, а чёрный кожаный костюм ждал в шкафу. Уже через десять минут Алина мчалась по улицам города, и её наполнял чистый драйв; пусть она и не была принцессой в этой истории, но роль доброй феи шла ей ничуть не хуже.

История пробуждения крови у Алины вызывала вопросы. Авария, в которой пострадал предыдущий мотоцикл, казалась неслучайной: на видеозаписи было заметно, что автомобиль будто намеренно ушёл в занос, спровоцировав столкновение. Мотоцикл не должен был вылететь за ограждение — скорость казалась недостаточной для такого броска, да и траектория сбивала с толку. Служба безопасности агрохолдинга занялась детальным расследованием: просматривали записи, анализировали геометрию столкновения и силу удара. Жаль, что инцидент произошёл на мосту, где не было растительности и дар Ксении не мог дать необходимых зацепок. Потому и пришлось довольствоваться видео с камер.

Во время объятий каждая на миг погрузилась в собственные мысли. Первой заговорила Алина; её голос стал мягче:

— Спасибо тебе. Подарок чудесный. — Она прислонилась лбом к плечу Ксении и тихо добавила: — Всё будет хорошо. Поверь мне. И пока больше ничего не скажу — не спрашивай.

Ксения улыбнулась — спокойно, с лёгкой долей хищности:

— Хорошо. Но только потому, что доверяю тебе.

Они направились к крыльцу. Дверь, казалось, ждала их и легко отворилась. За порогом дом уже оживал: коридор пульсировал гулом голосов, мягким светом и запахом свежесваренного кофе. Сегодня здесь ждали много гостей, и вечер обещал быть насыщенным.

Ксения ещё раз бросила взгляд на Алину и тихо произнесла:

— Тогда начнём это шоу.

Они шагнули внутрь, и их силуэты растворились в свете гостиной, где ожидание висело в воздухе, как тёплый пар от чашек с кофе, — обещая встречи, тайны и неожиданные повороты. На границе света и тени название новой главы висело непроизнесённым, но ощутимым: начиналось многое, что пока можно было лишь предчувствовать.

Глава 10

В гостиной, в ожидании прибытия гостей, в цветном манеже сидели Арина, Марфа и дети. Марфа рассказывала сказку — а может, и быль: Арина уже и сама не могла понять, где одно заканчивается и начинается другое. В этом новом для неё мире всё смешалось, и теперь она верила и в русалок, и в леших, зная, кем они были на самом деле. Где-то глубоко внутри по-прежнему жила маленькая девочка, ярко представлявшая картины, рождаемые услышанными историями, и теперь уже сама ставшая участницей этих удивительных, почти невероятных событий.

Голос Марфы тихо и уверенно заполнял пространство:

«Начинают таять льды на реках и озёрах — просыпается хозяин-Водяной. С виду он старик почтенный, да только не совсем обычный. Волосы у него — будто зелёная тина, борода — из речных водорослей соткана, а глаза светятся во тьме, точно две рыбки-искорки. Одежда на нём всегда мокрая, с подола вода так и капает, а вместо обычного кафтана носит он зеркальную чешую, что переливается всеми цветами радуги, когда он решит на солнышко глянуть.

Добрый это дедушка, коли его не злить. Любит он порядок в своём доме: чтобы караси в прятки играли, чтобы лилии по утрам вовремя распускались, а песок на дне был чистым да ровным. Говорят, водит он дружбу с русалками и катается по ночам верхом на огромном соме, которого в шутку называет своим «речным конём».

Если пойдёшь к реке, не забудь Водяного поприветствовать. И люди несут ему дары, чтобы не ссориться с духом. «Вот тебе, дедушка Водяной, табачку на покурить, а нам рыбки на уху пошли», — приговаривают рыбаки, бросая щепоть табака в воду.

Мельники, у которых колесо мельницы крутится от течения реки, тоже не остаются в стороне: горсть муки сыплют в воду, делясь с Водяным частью своего труда. И другие люди не отстают — несут ему сладкий мёд и белую соль. Не из страха несут, а из уважения к хозяину водному.

Где Водяной хозяйствует разумно, там и вода целебная, и рыба жирная, и берег крепкий, — голос Марфы зазвучал особенно торжественно, и дети затаили дыхание.

Любит Водяной праздники да гуляния. Особенно ночь на Купалу, когда все силы — и водные, и огненные — соединяются воедино. Тогда люди разжигают костры, прыгают через пламя, а после окунаются в чистую воду, совершая обряд очищения. Но прежде надобно добыть огонь древним способом — руками, трудом и терпением. Надо собрать хворост, уважить хозяина леса уборкой, а уж потом прыгать через костёр с помыслами чистыми, чтобы сохранить в себе только добро. Огонь сжигает всякий сор, что налипает на душу.

А потом уж можно идти к Водяному.

— Водяной — что зеркало водное: как к нему подойдёшь, так он тебе и отразится, — продолжала Марфа. — С добром придёшь — добро найдёшь, со злом — не обессудь.

И если человек не очистился огнём, то Водяной может и утащить его на дно.

Особенно почести стоит отдавать Водяному в осенний день проводов. Тогда его благодарят за удачное лето и просят благословения на зиму грядущую, пока он не ушёл в зимнюю спячку. В этот день в лес не ходят, к воде не приближаются, а подарки и угощения оставляют накануне.

В особенно лунные ночи выплывает Водяной на поверхность, любуется ясным месяцем да песни поёт. Если повезёт тебе услышать такие песни, познаешь ты тайны водные. Только подслушивать надобно аккуратно и незаметно, иначе заберёт Водяной в свои чертоги, не желая делиться своими знаниями.

Много сказаний о происхождении Водяного. Одни утверждают, будто это души безвременно утопленников, обратившиеся в водных духов. Другие твердят, что это люди обычные, за тяжкие грехи проклятые и низвергнутые в водную пучину. Но я вам тайну расскажу: Водяные — древние боги, хранители воды, которые заботятся о ней с незапамятных времён. Но с приходом новой веры люди забыли их, и потому стали они духами, скрывающимися в тёмных глубинах.

Ответ держит Водяной только перед Велесом — богом мудрости и богатства.

Всяк, кто населяет нашу планету, чтить должен Водяного, — тихо заключила Марфа. — Без воды чистой да рыбы живой не будет и жизни на земле. А Водяной всегда всё видит и следит, чтоб природу берегли да воду чистой хранили. И пока помним мы его заветы, пока бережём воду чистую да рыбу живую — будет и он нас беречь и помогать тем, кто с добром к воде приходит».

Арина слушала, не отрываясь. И ей казалось, что где-то совсем рядом, за стенами гостиной, уже шевелится тёмная вода, тихо дышит река, и в её глубине, прищурившись, смотрит на мир старый водяной хозяин.

— Отдай моё сердце, — глухой шёпот раздался у Арины в ухе, и чья-то рука схватила её за плечо.

— А-а-а! — Арина отпрыгнула и прижала детей к себе.

Громкий смех Ксении разрушил мистический момент.

— Ксюша, — резко и строго сказала Марфа, — ты что творишь? Здесь же дети! Зачем ты их так перепугала?

— В этом ты абсолютно права, обстановка подвела — стоило приберечь шутку для момента, когда мы окажемся у живого огня. Твоё мастерство рассказчика создаёт удивительную атмосферу: когда ты начинаешь говорить, твой голос будто оживляет ночной лес. Кажется, даже тени вокруг костра поддаются твоему влиянию, начиная свои неистовые танцы и сгущаясь в такт каждому слову, отчего по коже до сих пор пробегают мурашки. Спасибо за подсказку, при случае обязательно исполню.

Ксения перевела взгляд на Арину, оценивая результат своей шутки. Малыши прижались к матери — скорее от неожиданности, что она так резко переместилась к ним. Но быстро успокоились. Саня узнал Ксению и заулыбался. А Лиза вырвалась из объятий мамы и поползла к Алине.

Арина несколько раз моргнула. Потом оглядела всех и остановила взгляд на знакомом, но всё же новом лице.

— Добрый день, — только и смогла произнести Арина, глядя в глаза ведунье.

Она так ждала этой встречи, столько всего хотела спросить, а сейчас сидела и не могла вымолвить ни слова.

Алина первой разорвала их безмолвную связь. Перехватив поудобнее маленькую Лизу, она легко перешагнула через край манежа и устроилась среди расшитых подушек.

— Доброго здравия вам и вашему дому, — напевно произнесла она, чуть склонив голову. — Я рада наконец встретиться. Согласна, всё это выглядит немного странно. Внутри меня живёт уверенность, что я знаю вас всю жизнь, но при этом понимаю: вы видите меня впервые и можете лишь догадываться, что я за человек. Поэтому предлагаю привыкать друг к другу постепенно. Впереди у нас много времени и ещё больше дел.

— Звучит весьма оптимистично, — протянула Ксения, не скрывая любопытства. — Но мне определённо нравится этот настрой.

— Не цепляйся к словам, Ксюша, — мягко осадила её Марфа и накрыла ладонь Алины своей мозолистой рукой. — И тебе здравия, дочка. Пусть Сварог бережёт тебя от лиха и недоброго глаза, а свет его печи не гаснет в твоём доме ни в стужу, ни в пору ненастную.

От этих слов глаза Алины потеплели. Внутренний барьер, который она неосознанно держала, окончательно рухнул. Тепло руки Марфы будто растопило лёд, даря странное, забытое чувство безопасности: здесь не нужно было защищаться. Здесь можно было просто быть собой.

— Ну вот, теперь и поговорить можно по-человечески, — Марфа улыбнулась и поднялась с места. — А я пока на кухню схожу, чайник проверю. Разговоры разговорами, а на пустой желудок много не на рассуждаешь.

Когда она вышла, в гостиной воцарилась уютная, почти прозрачная тишина.

— Марфа замечательная, — тихо нарушила молчание Алина.

— Да, — Арина смущённо улыбнулась. — Она умеет так смотреть, будто видит тебя насквозь. До самых потаённых мыслей.

— Я знаю её с детства, и поверьте — спорить с ней бесполезно, — подхватила Ксения, удобнее устраиваясь на диване. — Если она сказала «сядь и выпей чаю», значит, вариантов у тебя нет.

— А если отказаться? — с искоркой в глазах спросила Алина.

— Тогда она посмотрит на тебя так, что чаю захочется нестерпимо, лишь бы не расстраивать бабушку, — фыркнула Ксения.

— Я всё слышу, Ксюша! — донёсся из-за приоткрытой двери голос Марфы. — «Бабушка», значит?! Будешь умничать — чай получишь без варенья!

Арина не выдержала и рассмеялась. Напряжение, державшее её, начало отпускать.

— Честно говоря, я думала, что всё будет… сложнее, — призналась она, переводя взгляд с одной девушки на другую. — Алина, я так тревожилась из-за нашей встречи, а сейчас даже не понимаю — почему.

— Я не дам тебе тех ответов, которых ты жаждешь прямо сейчас, — Алина вдруг стала серьёзной, голос её приобрёл весомость. — Да они тебе и не нужны. Твоё сердце уже сделало выбор, осталось лишь, чтобы разум его догнал и осознал. Этот вечер откроет многие тайны, но не я буду их источником. Потерпи. Всему свой черёд.

— Тайны… — Арина задумчиво прикусила губу. — Наверное, если узнать всё сразу, интерес к жизни пропадёт. Но с вами такая участь мне точно не грозит. Неужели такая мистика может стать обыденностью?

— Такая обыденность мне по душе, — Алина прикрыла глаза.

На мгновение она замерла, будто прислушиваясь к чему-то далёкому. Под её веками быстро задвигались зрачки, словно она на огромной скорости просматривала невидимый текст.

— Ну вот, в моём окружении появился ещё один человек, отключающий сознание прямо во время беседы, — иронично заметила Ксения, выразительно взглянув на Арину.

Алина резко распахнула глаза.

— В одном старом фильме был момент: человека вводили в гипноз и давали «слово-маркер», запускающее цепочку действий. Мне кажется, во мне таких маркеров заложено великое множество. Эти вспышки в памяти — не совсем мои воспоминания, но они всегда важны. Впрочем, об этом позже.

Она выпрямилась, и её взгляд стал предельно сосредоточенным.

— А сейчас, Арина, приготовься. Пора встречать гостей.

Солнечный свет в тот день был особенно ярким. Все окна в доме стояли распахнутыми, освобождённые от штор, словно сам дом принимал солнечные ванны не только снаружи, но и внутри. Потоки света, лившиеся в холл, сначала скрывали лицо вошедшей, оставляя различимым лишь силуэт. Лёгкая поступь, стройная фигура — всё в ней говорило о воздушности и мягкой грации. Но в следующий миг луч, будто театральный прожектор, выхватил её из сияния, и Арина замерла от удивления.

Перед ней стояла женщина — вернее, девушка примерно её возраста. Жгучая брюнетка с миндалевидными глазами и характерным узким разрезом. В уголках глаз уже намечались тонкие морщинки — едва заметные следы частой улыбки, придававшие её лицу особое тепло. И Арина сразу поняла: это Катерина, невеста Ивана.

Прошла лишь секунда, но за это мгновение в памяти Арины всплыла история, которую Алексей рассказал ей одной из первых.

Александр встретил свою суженую ещё в детстве. Они с Мариной росли по соседству — как это часто бывает, мальчишка и девчонка из соседних домов. Сначала были общие шалости, потом — долгие прогулки и первая, ещё робкая нежность. А когда Александр окончил техникум, он почти сразу женился на Марине. Вскоре у них родился Алексей.

Анастасия — та, что в прошлом перерождении была его защитницей, — всегда оставалась рядом незримо: понимающая, мудрая, поддерживающая. Именно благодаря этой внутренней опоре Александр не ушёл целиком ни в заботу о природе, ни в собственные поиски. Так и сложилась крепкая семья, в которой любовь переплеталась с предназначением.

К моменту рождения сына Александр уже обрёл дар. Согласно летописям Первенцев Веры, в переломные времена миростроения дар приходил не по прихоти судьбы, а по достижении шестнадцати лет. В старых записях об этом говорилось так: «Призвало Древо к служению первенца. В день своего шестнадцатилетия заболел Александр, и жар охватил его тело. Никакие средства не помогали. Метался он в бреду весь вечер и всю ночь, а к утру затих и уснул крепким сном. И когда проснулся, то уже знал, зачем родился на этой земле. Вспомнил и то, какие дела остались им не завершены в прошлом рождение».

Как ни странно, Марина сразу приняла его обновлённым — без страха, без сомнений. Хотя сама она не была потомком Веры, в ней всегда жила особая доброта и глубокая любовь ко всему живому. Когда Алексей подрос, Марина тоже выучилась на ветеринара, как и муж, и вместе они лечили животных. Позднее, когда Александр с головой ушёл в бизнес, она осталась верна своему делу — ветеринарии и сохранению редких видов животных.

Во время одной из экспедиций по защите белых медведей Анастасия оказалась в кочевом стойбище, где и встретила Катю — десятилетнюю девочку с трудной судьбой. Её мать умерла от болезни, а отец ещё раньше погиб на охоте. О девочке заботилось всё стойбище: её принимали то в одной семье, то в другой, не давая остаться одной. Анастасия удочерила девочку, так Катя и стала частью семьи.

Ивану тогда тоже было десять лет. И словно сама судьба вновь решила повторить старую историю: детская привязанность, возникшая почти незаметно, с годами выросла в большую любовь.

Вслед за Катериной в комнату вошёл Иван. На этот раз Арина взглянула на него совсем иначе. То тёплое чувство, которое она испытала к нему во время их последней встречи, наконец обрело ясность, и теперь она уже не пыталась ему противиться. Не сдержавшись, она первой шагнула навстречу гостям.

— Добрый день. Я так рада вас видеть! Катерина! — Арина крепко обняла девушку, а потом, не раздумывая, почти повисла на Иване. — Здравствуй, брат. Думаю, «бабулей» ты меня теперь уже не назовёшь.

Иван рассмеялся.

— О, я уже наслышан о вашей быстрой и весьма неожиданной свадьбе. Если ты вышла замуж за моего брата только для того, чтобы избавиться от этого прозвища, то спешу тебя обрадовать: достаточно было просто попросить. Я бы и так перестал тебя так называть.

Арина улыбнулась ещё шире, но в этот момент в комнату ворвался звонкий голос Ксении:

— Так, а что это я пропустила? Кто тут раздаёт прозвища без моего участия? Иван, ты же знаешь: только мои прозвища прилипают к людям намертво, так что тебе даже стараться не стоит.

Ксения уже успела обнять гостей. Алина, сидевшая среди подушек, с тихой радостью наблюдала за тем, как знакомятся и переговариваются члены большой семьи, будто каждый из них занимал здесь давно приготовленное для него место.

— Познакомьтесь, это Алина, — первой опомнилась Ксения и, вспомнив о приличиях, жестом указала на ведунью. — Впрочем, думаю, пояснять, кто она, не нужно.

Все молчаливо согласились: лишние объяснения действительно были ни к чему.

В этот момент из кухни вышла Марфа вместе с помощницей. Её появление, как всегда, принесло с собой ощущение уюта, порядка и чего-то почти праздничного.

— Собирается наша семья, крепнет с каждым днём… Сердце радостью трепещет, — ласково проговорила она, ставя поднос на небольшой столик. Затем обняла вновь прибывших гостей и добавила уже совсем по-простому: — Здравствуйте, дети. Вы как раз вовремя — к чаю.

По чашкам разливался чай, и вместе с его мягким ароматом комнату заполнил запах свежей выпечки. Разговор потёк легко и плавно, как янтарная струя из чайника в фарфоровые чашки. Смех, короткие реплики, вопросы, воспоминания — всё переплеталось так естественно, что время незаметно ускользало.

Поэтому следующего гостя заметили не сразу.

Он стоял в дверном проёме, молча наблюдая за чаепитием, словно не решаясь нарушить эту домашнюю, почти хрупкую гармонию.

Первым поднял глаза Иван.

— Марко! Ты приехал! — он поспешно вскочил и крепко обнял гостя. Потом обернулся к остальным. — Знакомьтесь, это Марко.

Арина внимательно посмотрела на вошедшего.

Это был высокий, смуглый мужчина средних лет, с удивительно яркими голубыми глазами — такими, что казалось, они смотрят прямо в душу. В его облике чувствовался человек, привыкший работать руками: об этом говорили крупные, огрубевшие ладони. Большие пальцы он привычно засунул в карманы джинсов, и в этот миг напоминал мальчишку, которого застали на месте маленькой шалости, но который ничуть не жалеет о содеянном.

— Здравствуйте, — произнёс он.

Арина невольно отметила, что говорил он совсем без акцента, что странным образом не вязалось с его внешностью.

— Добрый день, Марко, — ответила она с улыбкой, не скрывая любопытства.

И Марко, похоже, нисколько не смущало её пристальное, почти исследовательское внимание. Напротив, он смотрел на неё спокойно и открыто, будто давно привык к тому, что люди задерживают на нём взгляд чуть дольше, чем следует.

После взаимных приветствий в комнате ничего не изменилось — разве что воздух стал теплее. Марко, несмотря на внешнюю сдержанность, неожиданно легко включился в разговор. А когда он достал баночки с вареньем, у Арины совсем пропало ощущение, что перед ней просто гость. Это было почти чудо — как будто в ее тихую, привычную жизнь вдруг ворвалась большая, шумная, живая семья, о которой она в детстве мечтала. Она часто представляла себе огромный дом, полный голосов: бабушек и дедушек, тётей и дядей, братьев и сестёр. Ведь у неё всегда были только мама и несколько близких друзей семьи. И вот теперь эта придуманная когда-то мечта вдруг обрела очертания, лица и голоса.

Она попробовала варенье и, удивлённо подняв глаза, спросила:

— Из чего это?

Марко улыбнулся:

— Из зизифуса. Его плоды похожи на маслины или маленькие финики. Когда созревают, становятся красно-коричневыми и чуть сморщенными.

Арина снова взяла ложку, уже внимательнее смакуя густое янтарное лакомство.

— Очень вкусно, — призналась она. — С мягким медовым привкусом.

— Моя бабушка его очень любила, — сказал Марко, и в его голосе послышалась особая тёплая нотка. — Ради неё Матео когда-то посадил большой сад. А потом у нас сложилась традиция: во время сбора урожая участвуют все родственники. Варенье варят только женщины, и обязательно на открытом огне. А котлу, в котором оно варится, уже почти сто лет.

Он тепло улыбнулся, словно это была не просто семейная история, а живая нить, соединяющая поколения.

Арина немного смутилась, но всё же улыбнулась в ответ:

— Значит, мы тоже сможем однажды поучаствовать в сборе и варке этого десерта? — она запнулась, потом тихо добавила: — Мы ведь семья?

Сказав это, она сама почувствовала, как щёки предательски теплеют. Всё ещё не до конца верилось, что большая семья — это не мечта, а реальность.

Марко посмотрел на неё с такой мягкостью, что у Арины стало совсем спокойно.

— Обязательно, — уверенно сказал он. — Я даже требую, чтобы вы все приехали осенью на сбор урожая.

Разговоры за столом продолжались ещё долго, хотя чай уже давно закончился. Марфа, сославшись на подготовку ужина, вернулась на кухню. Алина тут же поднялась следом.

— Я помогу тебе, — сказала она, и в этом простом предложении было больше, чем забота. Между ними с самого начала чувствовалось что-то недосказанное: они то и дело обменивались короткими, но слишком говорящими взглядами.

Ксения увлекла Ивана в кабинет.

— Пойдём, я тебе одно видео покажу, — сказала она таким тоном, будто это было самым важным делом на свете.

Катерина же осталась с детьми и почти сразу растворилась в их мире. Как педагог ясельной группы, привыкшая легко находить общий язык с малышами, она быстро перестала следить за общей беседой и устроила для них настоящий маленький праздник. Из сумки появились яркие книжки, карточки и картинки. Её спокойный голос, тихое чтение и мягкая улыбка завораживали детей.

К тому моменту, как все начали расходиться по дому, Саня уже сладко спал в царстве подушек. Лиза держалась из последних сил: глаза у неё слипались, голова то и дело клевала вперёд, но она упрямо пыталась не пропустить ни слова.

Улучив момент, Марко подошёл к Арине. Его тон был мягким, почти оправдывающимся:

— Арина, я впервые столкнулся с защитой такого порядка. Мои ментальные проекции просто не могут достичь твоей области сознания — я не в силах пробиться к тебе даже в фазе глубокого сна. Сперва я грешил на естественный сбой при смене ведуньи, но теперь, когда рядом с нами Алина — столь сильная ведунья, ситуация не изменилась. Для меня ты — абсолютная «невидимка», информационный вакуум.

Он сделал паузу, внимательно глядя на неё, и продолжил более официально:

— Я лично прилетел за биоматериалом для глубокого скрининга. В вашей стране проведение подобных исследований сопряжено с определёнными рисками: это возможно либо в частных клиниках, либо в государственных лабораториях высшего уровня допуска, где работают с расширенными протоколами молекулярной диагностики. Скрыть закупку реагентов, расходников и препаратов, необходимых для развернутого анализа крови, в действующих реалиях будет практически невозможно. Волхвы продвинули законопроекты, усилившие контроль над оборотом диагностических средств, поэтому реализация требуемых препаратов сегодня находится под жёстким мониторингом.

Марко чуть подался вперёд, понизив голос:

— Наш холдинг располагает собственной закрытой лабораторией по исследованию крови и изучению анатомических аномалий, которая на сегодняшний день признана лучшей в мире по части молекулярной генетики. Мы уже провели серию успешных тестов с кровью потомков и расшифровали уникальный принцип выделения фракций плазмы, который веками использовали Волхвы для продления своих жизней. Мы научились идентифицировать эти маркеры, но, к сожалению, пока не понимаем, как возвести барьер и огородить наших сородичей от этой биологической напасти. Мне нужно взять твою кровь на расширенный анализ, чтобы выявить причину твоей феноменальной резистентности.

— Я не всё поняла из твоих слов, но, конечно, я предоставлю тебе свою кровь, — сказала Арина, проникнувшись его объяснениями, и даже машинально вытянула руку, словно он мог взять образец прямо сейчас.

Марко рассмеялся, и его улыбка, казалось, озарила всё лицо.

— Не сейчас и не здесь, Арина. Перед моим отъездом мы поедем в лабораторию, где и возьмём биоматериал. Кровь нужно отбирать по строгому протоколу: в стерильные пробирки с антикоагулянтом, с соблюдением температурного режима и правил транспортировки. Для сохранения свойств образца его необходимо перевозить в специализированном контейнере при контролируемых параметрах внешней среды.

Арина только кивала, соглашаясь с каждым его словом.

Значит, плазму, как и Волхвы, они тоже могут производить — и это хорошо. Впрочем, она уже знала об этом: Анастасия, прежняя защитница Александра, прожила более ста лет и, хотя и была против, всё же делала инъекции препаратов, продлевающих жизнь.

Громкий, уверенный голос прервал их беседу.

— Вот мы и дома! — провозгласил Алексей, привлекая к себе внимание всех присутствующих.

Дом тут же наполнился радостной суетой. Марфа с улыбкой выглянула из кухни, вытирая руки о передник, дети проснулись. Но быстрее всех среагировала Арина. Она сорвалась с места и с восторженным криком: «Мама, мамочка, ты приехала!» — бросилась к ней, буквально окунувшись в родные объятия.

Глава 11

В глубоком просвете древних деревьев, где золотистые иглы солнечных лучей с трудом пронзали изумрудный сумрак хвои, бесшумно скользнула высокая фигура. Если бы случайный путник заприметил её в этот миг, его сердце неизбежно пропустило бы удар: в облике незнакомца сквозило нечто первобытное, не принадлежащее миру суетных городов. Глухое, утробное пение, плавно перетекавшее в неразборчивое бормотание, окутывало силуэт дымкой осязаемой мистики, будто сам дух леса облекся в плоть и вышел на дозор.

В народных преданиях леший являлся именно таким: исполин в одежде из древесной коры и седого лишайника, чья борода теряется в переплетении корней. Это был Арсений, совершавший свой ежедневный обход вокруг деревни. Его мощные, узловатые ладони напоминали корни старого дуба, а длинная нечёсаная борода почти полностью скрывала черты лица. В зыбком полумраке чащи его глаза казались тусклыми и неподвижными, словно затянутыми озёрной тиной.

В деревне Арсения и вправду за глаза величали лешим, и это прозвище было оправданно. Стоило ему ступить под лесной полог, как вокруг воцарялась противоестественная тишина, нарушаемая лишь рокотом его голоса, путавшимся в верхушках елей. Продуманный камуфляж делал его практически невидимым: случайные грибники лишь слышали тяжёлые шаги и странное эхо, не видя их источника. В такие моменты даже у заядлых скептиков всплывали в памяти правила предков: в лесу нужно проявлять уважение, приносить подношения и не гневить хозяина лишним шумом. Ведь леший, как известно, мастер сбивать с пути и затягивать невежд в непролазную крепь.

Однако сегодня Арсений преследовал не только ритуальные цели. Его «подношениями» лесу стали современные технологии. Он методично обходил скрытые камеры, снимая данные с накопителей. Если раньше мониторинг миграции зверей и отслеживание случайных гостей проводились раз в месяц, то теперь ритм жизни изменился — проверку делали каждые пару дней. За деревней установили плотную слежку, и Арсений собирал по крупицам информацию о незваных гостях. Местные жители уже не раз замечали у кромки леса неестественные холодные блики — отражения объективов чужой аппаратуры. Их изучали, за ними наблюдали. Деревня знала: враг уже у порога, и Арсений был тем, кто готовил лес к достойной встрече.

Арсений заменил карту памяти и аккумулятор в очередной камере, затем аккуратно вернул её на ветку сосны, между двумя пушистыми лапами, так, чтобы она сливалась с хвоей и не бросалась в глаза. И только он отступил на шаг, как сверху бесшумно спрыгнула белка.

— Даль? — удивился Арсений, вскидывая взгляд.

Белка ловко приземлилась ему на плечо и, чуть наклонив голову, заглянула прямо в глаза, словно проверяя, не ошиблась ли.

— Очень рад тебя видеть, — с теплотой улыбнулся Арсений. — Ты совсем не изменился.

Даль моргнул, будто с достоинством принимая комплимент, расправил пушистый хвост и даже выпрямился, демонстрируя себя во всей красе.

— Ну давай, рассказывай, зачем пожаловал? — Арсений опустил руку в карман, достал пригоршню кедровых орешков и протянул белке.

Даль не стал медлить: ловко схватил один орешек, спрыгнул на ближайшую ветку, почти сразу скрылся в гуще хвои и спустя мгновение вернулся. В лапках он держал свёрнутый в трубочку клочок бумаги. Арсений осторожно принял записку и развернул её. На тонком листке было выведено всего одно слово: «Сегодня».

— Значит, время пришло, — тихо произнёс Арсений, и в его голосе прозвучало больше, чем простое понимание. — Благодарю тебя, Даль, за помощь.

Белка между тем осталась сидеть у него на плече, будто вовсе не собиралась уходить. Арсений, погружённый в мысли, не сразу это заметил. Лишь спустя несколько секунд он спохватился и снова полез в карман за орешками.

— Совсем забыл, — пробормотал он.

Даль быстро принял угощение, набрал столько, сколько смог удержать в лапках, и, не задерживаясь ни на миг, скрылся в ветвях сосны.

Арсений вновь пробежал глазами по неровным буквам на записке. Ощущение приближающейся грозы — не природной, а судьбоносной — сдавило грудь. Сегодня. День, когда многолетнее ожидание должно было завершиться встречей, равной которой ещё не знала эта земля.

Память услужливым вихрем перенесла его в ту ночь, когда во сне явился Марко. Он принёс весть от самой Веры — женщины, чей нейтралитет был незыблем, как скалы, и чьё вмешательство означало лишь одно: мир стоит на пороге великого излома. «Время пришло. Нити судьбы сплетены. Пророчество скоро будет исполнено. Проведи дочь, хранящую кровь Надежды, путём познания», — слова Веры до сих пор звенели в ушах ледяным набатом.

С того мгновения покой покинул не только его. Марфа, получившая такое же послание, вернулась в деревню и не отлучалась до момента перерождения Лизы. И лес вокруг тоже начал меняться — обретать клыки и когти.

Волкособы, рождённые от союза волка и собаки, начали стягиваться к деревне. Это были удивительные создания: мощные, как лесные хищники, но обладающие пугающим, почти человеческим интеллектом. Их шерсть имела холодный пепельный оттенок, а глаза светились янтарным огнём, в котором сквозила осознанность. Сильные звери с широкими грудными клетками и длинными лапами передвигались абсолютно бесшумно, словно серые тени, скользящие между вековыми соснами.

Местные жители стали замечать их присутствие всё чаще. Охотники рассказывали, как в лесной тишине за их спинами внезапно хрустела ветка или в густом подлеске мелькал пушистый хвост. Но страха не было — мужики чувствовали: это свои. Четвероногая охрана бдительно несла дозор, проверяя каждого, кто входил под своды леса.

Арсений вспомнил Алексея. В каждый свой приезд тот на несколько дней уходил в самую чащу. Именно там, в сердце леса, Алексей поддерживал связь с вожаком стаи — могучим зверем, сыном того самого первого волкособа, которого он когда-то вывел. Было в этом что-то мистическое: как только Алексей обрёл свой дар, его верный пёс ушёл на волю, будто почувствовав, что хозяин больше не нуждается в защите домашней собаки. Зверь возглавил вольную стаю, став полноправным хозяином лесных троп.

В дни визитов Алексея лес буквально оживал. Заросли папоротника колыхались от дыхания невидимых стражей, а сотни внимательных глаз следили за каждым движением из тени вековых елей. Волкособы ждали команды, ждали знака, признавая в Алексее своего альфу. Но стоило ему уехать, как стая растворялась в глубине лесов, оставляя после себя лишь гнетущую тишину.

Однажды Арсений, соблазнившись мощью этих существ, попросил Алексея подарить ему щенка — для охраны двора и совместной охоты. Но Алексей ответил коротким, твёрдым отказом:

— Они не слуги, Арсений. В их жилах течёт воля самого леса. Они свободны, и их место — среди сосен и звёзд. Попытаться посадить их на цепь — всё равно что попытаться поймать ветер в клетку.

Арсений вздохнул, убирая записку в карман. Теперь он понимал смысл той свободы. Волкособы были не просто зверями — они были живым щитом, оберегавшим тайны, которые сегодня должны были раскрыться.

Джаньбог занимался своими делами, когда на его плечо вдруг легко и почти бесшумно прыгнул Даль. Бельчонок устроился поудобнее, внимательно заглянул ему в лицо и словно нарочно затрепетал хвостом, привлекая к себе внимание.

— Привет, малыш, — с улыбкой сказал Джаньбог и ласково погладил его по мягкой шерсти. — Что ты мне принёс?

Даль тут же протянул к нему маленькую лапку, в которой была зажата аккуратно сложенная записка. Джаньбог осторожно взял её, развернул и пробежал глазами по строчкам.

«Жду тебя сегодня на ужин. Вера».

На губах Джаньбога появилась тёплая, почти мальчишеская улыбка.

— Спасибо, мой друг, — тихо произнёс он, снова погладив бельчонка. — Прости, ничего с собой нет, но обещаю: вечером принесу тебе орешки.

Даль возмущённо дёрнул ушками и что-то негромко пропищал, всем своим видом выражая глубокое недовольство такой несправедливостью.

— И виноград, да? — усмехнулся Джаньбог. — Да, я помню, что орешки ты и сам можешь добыть. Обещаю, виноград тоже будет.

Бельчонок тут же немного смягчился, важно фыркнул, словно великодушно принимая извинения, спрыгнул с его плеча и умчался дальше по своим делам, ловко перескакивая с ветки на ветку.

Джаньбог ещё раз посмотрел на записку, и взгляд его потеплел. В груди что-то тихо и сладко кольнуло — знакомое чувство ожидания, предвкушения встречи, которое он особенно бережно хранил. Он медленно сложил листок и на мгновение застыл, окунувшись в воспоминания.

Избушка была наполнена ароматами сушёных трав и горьковатым дымом сосновых лучин. Джаньбог открыл глаза, и первым, что он увидел, был силуэт девушки, замершей у окна. Несколько дней он пребывал в полузабытьи, наблюдая сквозь марево лихорадки, как она бесшумно скользит по комнате, меняет повязки и тихо напевает что-то древнее, как сам этот лес. С каждым её движением, с каждым брошенным на него мимолётным взглядом в его груди, привыкшей к холоду вечности, расцветало пугающее и прекрасное чувство.

Вера чувствовала его взгляд. Она старательно поправляла скатерть или перебирала коренья, но румянец выдавал её — она постоянно прятала глаза, боясь утонуть в их бездонной глубине.

— Зачем ты спасла меня, Вера? — голос Джаньбога звучал глухо, но отчётливо.

Она вздрогнула, наконец встретившись с ним глазами.

— Лес велел мне. И сердце шептало, что без тебя мир станет тише.

Джаньбог тяжело вздохнул, и его лицо сделалось суровым.

— Послушай меня. Эта любовь — не дар, а приговор. Она запретна и принесёт лишь муки выбора. В моих жилах течёт иная кровь, и когда-нибудь она возьмёт верх. Наши дети… они не смогут просто жить среди людей. Они будут другими. Их инаковость породит страх, а страх обернётся людской завистью и злобой.

Вера подошла ближе, её тонкие пальцы коснулись его руки. В её глазах не было тени сомнения.

— Ты судишь мир по его теням, — тихо ответила она. — Но на земле есть и добрые души. Добро в людских сердцах способно победить любой мрак. Наши дети сделают свой выбор сами, и, если в их сердцах будет гореть огонь нашей любви, они выберут верный путь.

Джаньбог посмотрел на неё с болезненным восхищением. В этой хрупкой женщине было больше силы, чем во всех ветрах, которые он когда-то покорял. Он подался вперёд и поцеловал её — страстно, отчаянно, словно вкладывая в этот поцелуй всю свою суть. В этот миг он отдал ей своё сердце — окончательно и бесповоротно, доверив ей свою вечность. Вера приняла этот дар, обвив его шею руками и соединяя их судьбы в неразрывный узел, затянутый отныне и на века.

И сейчас, спустя многие века, их вечера, когда они с Верой сидели рядом, делясь тишиной, теплом и словами, были ему необходимы едва ли не больше огня, согревающего жилище. Мысли о её взгляде — спокойном, глубоком, полном той нежности, которую невозможно было спутать ни с чем, — о её смехе, негромком, но таком живом, что даже самые мрачные мысли отступали, не решаясь задержаться рядом, грели сердце.

Джаньбог прикрыл глаза и тихо выдохнул.

— Сегодня, значит, ужин, — пробормотал он себе под нос. — Что ж, Вера, я непременно приду.

И, убрав записку, он продолжил свои дела уже с совсем иным настроением, в котором ощущались и тепло предстоящего вечера, и радость ожидания встречи.

Дверь избы отворилась, впуская хозяина дома. На столе стояла густая каша — горячая, рассыпчатая, с маслом, от которого по комнате тянуло мягким домашним ароматом. Рядом парили щи в глиняной миске — наваристые, кисловатые, с капустой и зеленью; от них поднимался тёплый, успокаивающий дух. В кувшине темнел прохладный квас — хлебный, чуть шипучий, бодрый на вкус. Всё было без излишества, по-деревенски просто, но в этой простоте чувствовались забота, покой и настоящая щедрость дома.

Вера в расшитом холщовом платье, с красными бусами на груди, встретила супруга добродушной улыбкой.

— Что-то, суженый мой, заработался ты. Вспомни, что отдых необходим даже богам, — она улыбнулась ещё шире и первой шагнула к нему.

— Права ты, моя ненаглядная, проведу эту седмицу с тобой, обещаю, — он заключил её в кольцо своих рук и нежно поцеловал.

— Джан, я очень скучаю по детям, — тихо сказала она.

Он бережно положил ладонь поверх её руки и ласково улыбнулся, будто хотел этой улыбкой прогнать последние тени тревоги.

— С детьми всё хорошо. Каждый на своём месте, — ответил он мягко. — А сейчас пойдём к озеру. Сегодня ночью взойдёт особенная луна. Обещаю, ты её запомнишь.

Она подняла на него взгляд — ещё немного задумчивый, но уже светлеющий.

— Особенная? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Ты опять что-то знаешь и молчишь?

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тёплый, живой огонёк.

— Может быть. Но разве не лучше увидеть всё самой?

С этими словами он осторожно потянул её за руку, приглашая подняться. Она подалась к нему без сопротивления, и он легко увлёк её к двери, словно уводил не просто из комнаты, а прочь от забот и тяжёлых мыслей.

У самого порога он вдруг остановился, обернулся и посмотрел на бельчонка, притаившегося неподалёку.

— Даль, прошу, встреть гостей, если мы немного задержимся.

Бельчонок тотчас выпрямился, забавно приложил лапку, будто отдавая честь, и важно качнул головой, давая понять, что поручение услышано и будет исполнено.

Она тихо рассмеялась, и этот смех прозвучал так легко, что даже воздух в доме словно стал теплее.

— Мне кажется, я всё-таки ревную Даля к тебе. Ведь он мой помощник, — сказала она.

— Не только твой, — заметил он, открывая дверь. — Наш.

Ночь уже вступила в свои права, когда все собрались в избе за дубовым столом. Свечи горели ровно и негромко, и их свет ложился на лица мягкими золотыми полосами. Марфа сидела прямо, сложив руки на коленях, Арсений держал ладонь на резной спинке стула, словно так ему было проще удержать собственные мысли в порядке. Джан молчал. Рядом, на скамье, устроился бельчонок Даль: то замирал, то подёргивал хвостом, он понимал, что речь пойдёт о вещах больших и непростых.

Вера стояла у окна. Снаружи темнел лес, и в стекле отражался её силуэт.

— Сегодня я вверю вам историю, записанную в летописях, ту, которую вы храните и пересказываете своим детям как истину.

Она медленно повернула голову к супругу, и в её взгляде на мгновение промелькнула искра.

— И ты, дорогой мой, не отводи глаз. Ты не просто свидетель — ты был частью каждого вдоха и каждого шрама в этой летописи. Мы вместе писали её на руинах наших надежд.

Её голос стал тише, приобретая звенящую, почти пугающую остроту:

— Но вот в чём проклятие любой легенды: мир помнит факты, даты, но никто — слышите? — абсолютно никто не знает, что на самом деле пылало в сердце той, кого вы сделали главной героиней.

Пока вы передавали её историю из уст в уста, она задыхалась от крика, который так и не сорвался с губ. Пока мир гадал о причинах её поступков, она превращалась в пепел изнутри. Вы не имеете ни малейшего представления о том, какую цену пришлось заплатить за выбор. Пришло время узнать, каково это — быть живым алтарём, на котором ежедневно сжигают твою душу.

— Встретить истинную любовь — это всё равно что впервые открыть глаза и увидеть солнце после вечности во тьме. В тот миг я коснулась небес. Мне казалось, что мир принадлежит нам двоим, что никакое горе не посмеет переступить порог нашего дома. Рядом с ним море казалось мне по колено, а горы — лишь пылью под ногами. Мы были богами в своём счастье, неуязвимыми и вечными.

Наши дети ещё не успели сделать своего первого вздоха, ещё не успели почуять запах этого мира, а их отец уже был вырван из реальности. Одним росчерком чужой воли, по решению сильнейшего, его сослали в отчую обитель. Он стал тенью, гостем в собственном доме, приходящим украдкой, коротким вздохом между столетиями глухого одиночества.

Когда они родились, мир на мгновение озарился небывалым, пронзительным светом. Но это была лишь вспышка перед грозой. Смерть уже стояла за моей спиной, уже тянула свои ледяные руки к моим крохам. И снова я оказалась перед выбором. Снова — поклон сильнейшему.

У его милосердия горький привкус пепла. Вы знаете цену? Я заплатила самым дорогим, что есть у женщины, — своим материнством. Чтобы они дышали, чтобы их сердца продолжали стучать, я была вынуждена отдать их. Чужие люди, чужие руки, чужие колыбельные… Моя кровь утекла в чужие семьи. А я? Я была помещена в золочёную клетку затворничества, обречённая наблюдать за их жизнями издалека, не смея коснуться, не смея назваться матерью.

Это была моя личная гибель. Но я бы выбрала её снова. Каждая секунда их жизни стоила того, чтобы я сгорела дотла.

— Казалось бы, моё сердце должно было успокоиться. Ведь мои дети дышали, смеялись, проживали свои жизни. У них рождались свои дети, и нить моего рода тянулась сквозь века, расцветая бесчисленными именами. Я наблюдала из своей тени, как сменяются эпохи, утешаясь мыслью, что страшная цена была уплачена не зря.

Но кровь всегда помнит зов предков, и рок не обмануть.

Моя младшая дочь… мой нежный цветок, чей аромат был слаще утренней росы. Когда в её жизнь ворвалась смерть, забрав самое дорогое, она не смирилась. В отчаянии, которое может познать лишь мать, она обратилась к тому, кто когда-то отнял у неё отца. Она пала в ноги своему деду, сильнейшему, моля о невозможном.

И она совершила свой выбор. Страшный. Величественный. Безумный. Она переродила собственное дитя. Чтобы даровать ему жизнь заново, она вырвала его из лап небытия, заплатив цену столь высокую, что небо содрогнулось. Жизнь за жизнь. Свет за тьму. Спасение ли это было? Или самое изощрённое проклятие, облачённое в милосердие?

За помощь богов всегда приходится платить. Время расплаты настало, и колесо судьбы совершило свой полный оборот. Моя дочь ушла к своему деду — туда, где её место, в чертоги вечности, где нет места живым. Но её дар, её отчаянная сделка, отравила корни нашего древа.

Проклятие, словно чёрная тень, легло на плечи её детей. Теперь уже они — плоть от плоти, мои внуки — несут на себе это клеймо. Они живут, но за каждый свой вздох, за каждый миг счастья платят цену, непосильную для смертных. Круг замкнулся, и боль материнства вновь стала нашей единственной колыбельной.

И двое сыновей моих остались жить в мире и достатке. Их дома были полны тепла, их очаги не угасали, а дни текли спокойно, будто сама судьба на время отвела от них суровый взгляд. Шли века. Тысячелетия ложились друг на друга, как осенние листья, укрывая прошлое, и вместе с ними всё глубже уходила в тень страшная тайна проклятия. Она не исчезла — лишь затаилась, дремала в крови, в памяти рода, в молчании тех, кто ещё чувствовал дыхание древних сил.

Но ничто не остаётся неизменным под небом.

Время шло, и мир менялся так стремительно, что даже вековые корни начинали трещать под его тяжестью. Прогресс, чуждый древнему порядку, всё дальше уводил моих детей и внуков от той жизни, что была им предначертана. Они уже не слышали шёпота лесов так ясно, как слышали их предки, не читали знаки на воде, не искали советов у ветра и земли. Они учились жить иначе — в камне, в железе, в шуме, в свете, затмевающем звёзды. И вместе с этим менялись сами. Незаметно, неумолимо. Мир отрывал их от природы.

И Сварог слабел.

С каждым веком всё меньше людей возносили к нему молитвы, всё реже его имя звучало с благоговением, всё глуше становился отклик древней силы. Люди забывали старых богов, и забвение истощало даже тех, кто был рождён из огня небес. Но списывать его со счетов было бы величайшей ошибкой. Нет, он всё ещё силён. Слишком силён для того, кого почти перестали звать. В нём по-прежнему тлеет первородный жар, который может не только согревать, но и испепелять.

И тогда возможность раскрытия тайны его крови, сокрытой в потомках, стала для него не угрозой, а даром. Удобным случаем. Если мир узнает, если люди вновь увидят знамение, если услышат шёпот древнего могущества в живой крови, они снова поверят. А с верой вернётся и его былая сила. Его имя поднимется из пепла забвения.

Ради этого он начал вмешиваться в дела смертных, вплетая свою волю в людские судьбы, ломая, направляя, сталкивая, испытывая. И в этом его движении, в этой жажде вернуть утраченное для меня открылась лазейка. Если он мог протянуть руку в мир живых, то и я больше не была обречена лишь наблюдать издалека. Я тоже коснулась нитей судьбы.

Я сплела новый узор. Тонко, терпеливо, почти незримо. Устроила нужные встречи, приблизила решения, направила сердца туда, куда было необходимо. Там, где прежде я была лишь тенью, теперь я стала силой. Там, где прежде оставалось только смирение, у меня появился выбор, не зависящий от сильнейшего. Теперь мы на равных. Почти.

Она подняла глаза на Арсения и Марфу. Они замерли, ошеломлённые тяжестью веков, обрушившейся на них. В этом оцепенении было всё: ужас, благоговение и безмолвная преданность. Они были её плотью и кровью, чувствовали её опеку с того самого дня, как в их венах проснулся дар. Она была их тенью, их незримым щитом. Они кивнули одновременно, как один человек.

Тогда она повернулась к мужу. В её взгляде блеснула сталь, приправленная ядом старых обид:

— А тебе, мой дорогой супруг, пришло время перестать качаться на весах. Выбирай сторону. Либо иди со мной до конца, либо отойди и не путайся под ногами. Возвращайся к своим пашням, следи за колосьями и благополучием селян, как ты привык делать, пока мир моей семьи рушился.

Она жалила словами, сбрасывая маску смирения. Сегодня она была не затворницей, а разъярённой женщиной, оберегающей свой прайд.

Супруг долго смотрел в её глаза, а затем медленно кивнул, и в этом жесте была решимость:

— Ты права, любовь моя. Пора вернуть наших детей домой. Рассказывай… какой у нас план?

Глава 12

Ужин прошёл звонко и шумно, будто за столом собрались не новые члены семьи, а люди, которым давно не хватало друг друга. Никто уже не думал о том, что кто-то здесь ещё «новый»: тепло, внимание и лёгкая, почти домашняя радость быстро окутали всех без исключения.

Дети, немного поспав днём, почти до полуночи оставались вместе со взрослыми. Они то замирали у кого-то на руках, то оживлённо тянулись к голосам, к улыбкам, к новым лицам, словно и сами чувствовали, что этот вечер особенный. А когда настало время укладывать их спать, желающих помочь оказалось столько, что не было отбоя — вся женская половина семьи наперебой хотела принять в этом участие.

Но Марфа, как всегда, быстро взяла всё в свои руки. Коротко и без лишних споров она взяла с собой только Арину: малышам ещё требовалось грудное молоко, да и сам этот тихий, размеренный процесс должен был успокоить их лучше любой колыбельной. И, конечно, Марфа оказалась права. Перекус вышел недолгим — едва начавшись, он уже плавно перешёл в сон. Дети уснули прямо на ходу, тёплые, расслабленные, доверчиво прижавшись к Арине. Уложив их в кроватки и включив видеоняню, женщины вернулись в гостиную.

Стол к тому времени уже был убран. Гости, растащив подушки из манежа, устроились кто где смог и захотел: кто-то с чашкой горячего чая, кто-то с бокалом вина. Все расположились удобно, расслабленно, и в комнате зазвучали тихие, неспешные разговоры, полные той особой вечерней близости, которая приходит только тогда, когда день наконец отпускает людей в тёплое, спокойное молчание.

Как обычно, Ксения взяла на себя роль провокатора. И теперь, когда почти все заинтересованные собрались в гостиной, за исключением Арсения, который остался следить за деревней, она задала вопрос, от которого в комнате на мгновение повисла тишина.

— Алина, ты обещала сегодня тайны. Время — полночь, уже наступил следующий день, а тайна так и остаётся тайной! Как же так? Мой опыт говорит, что слова ведуньи всегда сбываются. Поэтому моё недоумение от отсутствия информации ставит меня в тупик и, честно говоря, только сильнее подогревает интерес. Так что у меня уже просто нет сил терпеть!

Алина чуть заметно улыбнулась, будто именно этого и ждала.

— Все тайны открываются в полночь, — ответила она заговорщицким тоном. — Но не всегда ровно в ту секунду, когда часы пробьют двенадцать.

Ксения прищурилась.

— Очень удобно. Значит, нам остаётся сидеть и мучиться от любопытства?

— Не мучиться, а предвкушать, — мягко поправила Алина. — Это куда приятнее.

Людмила, взяла чашку чая, обхватила её ладонями, глубоко вдохнула, потом посмотрела Алине в глаза. Между ними случился короткий, молчаливый диалог.

— Есть тайны, — тихо произнесла Алина, — так глубоко погребённые под пылью времён, что память о них истлела раньше, чем их успели назвать.

—А иные тайны, — тихо добавила она, — сокрыты клятвой, скреплённой кровью, и цена за их раскрытие — сама жизнь.

Людмила медленно подняла глаза от чашки, и в их глубине мелькнуло что-то неуловимое, почти древнее.

— Иногда ожидание — это и есть часть ответа, — произнесла она. — Но если вы действительно хотите услышать правду, то сейчас самое время.

Она сделала короткую паузу, и в комнате стало совсем тихо. Даже чашки, казалось, перестали звенеть в руках.

В венах наших течёт не просто кровь, но память, горькая и солёная, как воды забытых морей. Слушайте же предвечное слово о бремени нашего рода.

Когда настанет твой час и чрево твоё разрешится дочерью, с первым её вздохом падёт пелена с глаз твоих. В тот миг обрушится на тебя наследие прародительницы Надежды: ты узришь летопись времён от первого истока до последнего заката. И боль её великой утраты, древняя и нещадная, коснётся твоего сердца, безмолвным криком сводя с ума.

С той минуты жизнь твоя перестанет принадлежать тебе. Дочь станет твоим солнцем, твоим единственным центром. Ты захочешь укутать её в кокон из радости, дать ей испить всю чашу земного счастья, пока Тьма не предъявила свои права. Ибо ведаешь ты: встретит она любовь свою, но не обретёт в ней дома. Останется она одна, с дитятей на руках, и пробудится в ней двойная скорбь — её собственная и неисцелимая боль Надежды. Ибо кровь наша — колодец, хранящий слёзы всех матерей рода.

Так и Лада, дочь Надежды, несла свой крест. Когда родила она детей, мальчик стал её тихим светом и утешением, а девочка — живым наказанием. Знала Лада каждый шип на её пути, ведала о тени проклятия, что занесена над её головой.

В день, когда огласил мир своим криком голос малютки Василисы, дух Лады покинул её плоть на время. Предстала она в сияющих и страшных чертогах Сварога. И заговорил он: «Се есть дар и се есть цепь. Твои предки, и все дети Веры, были отпущены в мир смертных лишь на этом условии. Коль нарушится баланс, коль откажетесь вы от доли своей — вернётесь вы все в дремучий лес забвения. И погибнут тысячи людей, чьи судьбы сплетены с вашей искрой божественной крови».

Явились Ладе видения страшной жатвы: огонь и смерть поглотят мир, если она отринет своё бремя. Чтобы спасти живущих, поклялась она оберегать дочь, не вмешиваться в узоры судьбы, как бы больно ни было смотреть на её страдания, и хранить эту тайну в вечном молчании.

Так Сварог запечатал кровь потомков ветви Надежды нерушимой клятвой.

«Отныне и до конца веков ты станешь безмолвной хранительницей. И лишь когда твоя дочь приведёт в ваш мир свою дочь, её прежняя жизнь обратится в прах, и она сменит тебя в этом служении. И так будет до тех пор, пока огонь и любовь не сокрушат оковы клятвы, и она не исчезнет в безвременье».

Тишина затопила комнату, густая и вязкая, словно предгрозовое марево. В этом безмолвии каждый пытался уложить в сознании неподъёмную правду, обрушившуюся на них.

— Мама… — голос Арины дрогнул. Она всё ещё цеплялась за остатки привычного мира, отказываясь верить в невозможное. — Ты знала? О потомках, о Свароге… Всю мою жизнь ты несла это в себе и молчала? Тебе было больно видеть, как я расту, зная, что меня ждёт? Мамочка…

Слова захлебнулись в судорожном вздохе. Слёзы, которые Арина больше не могла сдерживать, потекли по щекам, оставляя горячие дорожки.

Людмила обняла дочь, её руки дрожали, но взгляд светился неистовой, выстраданной нежностью.

— Доченька, самое страшное уже позади, — прошептала она, смахивая ладонью влагу с лица Арины. — Когда ты позвонила и сказала, что нашла свою любовь, сердце моё почти разорвалось оттого, что эта ноша скоро ляжет на твои плечи. Ты была одна, словно тебя кто-то охранял. В твои годы у меня уже была подросшая ты.

Людмила на мгновение зажмурилась, и из-под её ресниц тоже выкатились слёзы.

— Грешным делом, я стала надеяться, — голос Людмилы стал едва слышным. — Думала: а вдруг вековые шестерни судьбы дали сбой? Вдруг я — последняя, на ком замкнётся это проклятие, и чаша сия минует тебя? Я тысячи раз в молитвах и в кошмарах пыталась придумать, как переторговать этот рок. Искала повод, лазейку, чтобы вновь призвать Сварога и заключить новое соглашение… Но что я могла предложить богу, кроме собственной жизни, которая и так принадлежала не мне?

Она замолчала, вспоминая долгие ночи, проведённые в немом крике у колыбели, когда единственным её оружием было смирение, под которым веками копилась ярость.

— А когда твой дар пробудился, чтобы вырвать Александра из лап смерти, пророчество Сварога свершилось. Я почувствовала, как тяжёлая ноша наконец спадает с моих плеч. И впервые за все эти годы моя улыбка перестала быть лишь дежурной — я снова почувствовала себя счастливой. А теперь я точно знаю, что моя судьба тебе больше не грозит.

Почти все женщины в семье украдкой вытирали слёзы. Но никто не решался нарушить этот хрупкий, священный миг, возникший между матерью и дочерью.

Первой заговорила Алина. Голос её звучал тихо, но в нём уже чувствовалась собранность человека, который наконец-то сумел назвать вслух то, что долго пряталось внутри.

— Мне есть что добавить к этой истории.

Все взгляды направились в её сторону.

— Думаю, это важно. И вы должны понимать, как Арине удалось избежать своей судьбы и разорвать этот круг, — Алина сделала короткую паузу, собираясь с мыслями. — Она не просила помощи у Сварога. Тогда, в амбаре, когда Арина впервые призвала огонь, это произошло неосознанно. Если бы она была лишь защитницей Александра, без крови Надежды, то, скорее всего, усилием воли просто сделала бы так, чтобы нападавшие её не увидели.

Алина чуть сжала пальцы.

— Но кровь Надежды, спавшая столько лет, почуяла опасность и отозвалась первой. Она защищала уже не Александра, а в первую очередь свою носительницу. Когда Надежда заключала сделку с дедом, он гарантировал Ладе и её потомкам защиту. И тот оберег, что хранится в их крови, среагировал немедленно. Огонь пришёл не по просьбе, а как необходимость — как единственный способ защитить носительницу дара.

Она подняла глаза и добавила уже тише:

— Дар заключён только в крови первой и единственной дочери. И её гибель приведёт к нарушению договора между Сварогом и Надеждой.

Она на миг замолчала, будто сама ещё не до конца верила в собственные слова.

— Но тогда как она смогла вызвать процесс перерождения Лизы? — Ксения немного подалась вперёд.

Алина медленно перевела взгляд на неё.

— Здесь помог дар защитницы, — негромко произнесла она. — Защитница не должна познавать истинную боль или горечь разочарования. Всякая мука, коснувшаяся её сердца, неизбежно отражается в первенце. Они связаны незримой, пульсирующей нитью, и дитя познаёт этот мир, считывая чувства матери, точно открытую книгу.

Алина на мгновение прикрыла глаза.

— Все здесь присутствующие были знакомы с Анастасией, защитницей Александра, лично. И вы знаете, что внутри них горит ровное, несломленное пламя. Они не умеют долго тосковать или поддаваться унынию — сама их суть выткана из чистого света, чтобы согревать тех, кто рядом, и освещать путь в самой непроглядной тьме.

В этот момент в комнате словно прошёл тихий, едва заметный вздох: кто-то неловко сменил позу, кто-то отвёл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением. Только Марфа по-прежнему сидела неподвижно, всё крепче и крепче теребя платочек, который с самого начала разговора судорожно сжимала в пальцах. Алина на миг задержала на нём взгляд.

Её внимание привлёк древний узор. Алина уже почти привыкла к тому, что её разум теперь работал быстрее любой поисковой системы в интернете: стоило взгляду зацепиться за деталь, как память уже поднимала из глубин нужные знания.

Миг — и перед ней словно ожила вышивка, на которой была изображена фигура, подобная древу жизни: корни уходили глубоко в землю, а ветви тянулись к самому небу, соединяя миры в единое целое. По обе стороны от богини были вышиты две птицы — Доля и Недоля.

Эти птицы неизменно сопровождали Макошь, богиню судьбы, плодородия и покровительницу женщин и ремёсел. Именно она пряла нити человеческих судеб, незримо определяя ключевые события в жизни каждого человека. А её помощницы, под её неусыпным взором, словно выводили на полотне узоры грядущего.

Доля, светлая богиня, завязывала на нити судьбы узелки счастливых событий, рождённых добрыми помыслами и благими поступками человека. Она была изображена по правую руку от Макоши.

Недоля же отвечала за испытания и горести, за тяжёлые уроки, что приходят как следствие эгоистичных или неправедных деяний. Её место по левую руку от богини.

Но сейчас было рано говорить об этом вслух. План Веры ещё не следовало открывать тем, кто не был посвящён в него. И Алина продолжила.

— Арина другая. Волей судьбы или рока, но в ней соединились два дара. И дар защитницы попытался искусственно унять её боль, чтобы не травмировать первенца. Однако чужеродное воздействие отозвалось и на даре, сокрытом глубоко в крови. Тогда он просто устранил саму причину страдания. Так и свершилось перерождение Лизы. И снова Арина не просила о помощи — всё произошло по велению крови и силы.

— Но если так, как она сможет использовать свой дар в сражении? — спросил Иван, и в его голосе звучала заметная тревога. — Или ей придётся просить помощи у Сварога? Заплатить за эту просьбу неизвестную, но наверняка слишком высокую цену?

Алина молча кивнула. Ответ на этот вопрос был уже ясен каждому, кто слушал.

— Она не будет просить о помощи, — тихо сказал Алексей. — И участвовать в сражении тоже не станет. Она будет с детьми, далеко отсюда. Надеюсь, в Эфиопии.

На последней фразе он взглянул на Марко; тот усмехнулся, но кивнул в знак согласия.

Слова Алексея прозвучали как окончательная точка в этом разговоре. Да и не только в разговоре — в самой возможности продолжать диалог. Никто не осмелился возразить. Никто даже не попытался оспорить его решение. История, рассказанная Людмилой, ясно показала: к помощи сильнейших прибегают лишь тогда, когда собственные силы уже исчерпаны. А у них был свой козырь в рукаве. Слишком долго они готовились к встрече с Волхвами.

Но именно теперь Арина наконец поняла, в чём заключается её предназначение. Чтобы спасти всех и открыть ту самую дверь, о которой когда-то говорил Данил, ей придётся пойти на сделку со Сварогом. И что он потребует взамен, не знал никто. А если за жизнь одного ребёнка он назначил цену, которую выплачивали целыми поколениями, то что же он попросит за спасение целой нации? Арина не была готова произносить этот вопрос вслух. Всё, что можно было бы услышать в ответ, оставалось лишь догадкой — зыбкой, пугающей, слишком похожей на приговор.

Её взгляд по-прежнему был прикован к Алексею, который в этот момент негромко беседовал с Марко. Наверное, он уже решил отправить её с детьми в Эфиопию, и, возможно, прямо сейчас. Но в чём смысл? Призвать Сварога и заключить с ним сделку она, вероятнее всего, сможет и оттуда. А значит, это будет не спасение, а всего лишь бегство от Волхвов. Бежать Арина не собиралась. Ей предстояло договориться с мужем, и сделать это без права на отступление.

Алексей в этот момент поймал её взгляд и, как всегда, без труда прочёл всё по её лицу. Вскоре он подошёл к Арине вместе с Марко.

— Твой отъезд с Марко мы обсудим позже, — сказал он, присаживаясь на корточки и заглядывая ей в глаза.

— Обязательно обсудим, дорогой, — ответила она, не отводя взгляда от мужа.

Марко, почувствовав, как воздух между Алексеем и Ариной становится всё тяжелее, решил разрядить обстановку и осторожно перевести разговор в другое русло.

— Людмила, — произнёс он с мягкой, почти обезоруживающей улыбкой, — я хотел бы обсудить с вами один важный вопрос. Речь идёт об исследовании вашей крови. О том самом обереге, что скрыт в ней. Мне кажется, я смогу выделить этот маркер и понять его природу, но для этого мне необходимы образцы и ваше согласие. И… если Арина всё же не поедет в Эфиопию, возможно, вы согласитесь составить мне компанию.

Он чуть склонил голову набок, и в его голосе зазвучали уже более тёплые, почти шутливые нотки:

— Со своей стороны обещаю не только показать наши высокотехнологичные лаборатории, но и показать, какие тайны скрывает моя прекрасная страна. Поверьте, Эфиопия умеет удивлять не меньше, чем древние легенды.

Людмила едва заметно вскинула брови, словно не сразу поняла, всерьёз он говорит или пытается таким образом отвлечь всех от нарастающего напряжения.

— То есть вы предлагаете мне стать подопытной? — спросила она сухо, но в её голосе уже не было прежней жёсткости.

Марко тихо рассмеялся и развёл руками.

— Исключительно почётной гостьей.

На губах Людмилы дрогнула тень улыбки.

— А если в вашей «научной миссии» окажется больше тайн, чем ответов?

— Тогда, — без заминки ответил Марко, — мы хотя бы будем блуждать по ним не в одиночку.

На этот раз в комнате действительно стало легче дышать. Даже Алексей, до этого напряжённый и собранный, чуть заметно усмехнулся. Марко, как всегда, умел подобрать момент, когда серьёзность уже грозила обернуться тяжестью, и вовремя вносил в разговор тёплую, почти человеческую небрежность.

Людмила посмотрела на него внимательнее, словно заново оценивая.

— А вы умеете уговаривать, Марко.

— Это не уговоры, — с лёгким поклоном отозвался он. — Это приглашение к открытию. И, возможно, к ответам, которые слишком долго прятались в вашей крови.

Арина рассеянно переводила взгляд с матери на Марко, совершенно забыв на мгновение об Алексее. Мысль о том, что Марко уедет уже через несколько дней, неприятно кольнула где-то внутри, но ещё сильнее её тревожило другое: отпускать маму она не была готова. Не сейчас, когда она ей так нужна.

В комнате на мгновение повисла тишина, которую лишь отдаленно нарушали приглушенные звуки с кухни. Голос Ксении, высокий и резкий, доносился оттуда неразборчивым потоком: она о чем-то яростно спорила с Марфой, и в её интонациях то и дело вспыхивали нотки возмущения. Но здесь, среди замершей четверки, эти звуки казались шумом из другого, далекого мира.

Тишину разорвала резкая трель телефона. Алексей взглянул на светящийся дисплей, и его брови на мгновение сошлись у переносицы.

— Да, слушаю, — коротко бросил он и, не дожидаясь ответа в присутствии остальных, стремительно вышел из комнаты.

Прошло не более двух минут, но когда он вернулся, воздух вокруг него словно наэлектризовался. Лицо Алексея превратилось в непроницаемую маску, черты заострились, а в глазах застыла холодная решимость.

— Марко, планы меняются. Ты вылетаешь немедленно, — голос его звучал хлестко, как удар плети. — Наш человек донес: Волхвы назначили дату выступления. У нас осталось всего пять дней на подготовку. Каждая минута сейчас на счету.

Марко подобрался, его расслабленная поза в мгновение исчезла.

— Прямо сейчас мы едем в лабораторию, — продолжал Алексей, уже не терпящим возражений тоном. — Ты берешь все необходимые образцы крови и сразу отправляешься в аэропорт. Машина будет ждать через десять минут.

Не оборачиваясь, Алексей вышел из комнаты. Ему нужно было найти Ивана и срочно связаться с Арсением — маховик событий закрутился с бешеной скоростью, и времени на прощания больше не оставалось.

Глава 13

Аркадий сидел за столом, неподвижный, словно изваяние, высеченное из старого камня. Его пальцы судорожно вцепились в края столешницы, но чувствовал он не дерево, а ледяной холод тех далеких мгновений, что вновь ожили в его памяти.

Он снова видел ту страшную ночь. Горница, наполненная запахом трав и близкой беды. Его сын, плоть от плоти его, лежал бледный, точно первый снег, и его дыхание, когда-то порывистое и живое, теперь едва теплилось, готовое вот-вот оборваться. В ту минуту, когда Аркадий понял, что жизнь мальчика почти угасла, его собственное сознание не выдержало. Мир перед глазами качнулся и рассыпался искрами, уступая место видению, что было ярче и страшнее самой реальности.

Душа Аркадия, отринув изнемогшее тело, провалилась в священный транс. Перед ним, разрывая пелену земного бытия, развернулись великие чертоги Сварога.

Горница Сварога была не просто покоем — она сама казалась выкованной из огня, камня и древней памяти. В ней не чувствовалось ни суеты, ни человеческой тесноты: всё здесь дышало основательностью, силой и тем особым спокойствием, которое бывает только у вечного. Стены, тёмные, словно закалённые в жару веков, хранили отблески невидимого пламени. Казалось, что в их глубине до сих пор мерцает жар небесной кузни, не угасающий ни на миг.

Воздух в горнице был густым, тёплым, и в нём будто бы витал слабый запах раскалённого металла, древесного дыма и чего-то ещё — неуловимого, древнего, почти священного. Под ногами лежал крепкий пол, будто сложенный руками великана, а над головой — своды, напоминающие не потолок, а небесный купол, опалённый огнём творения. Здесь всё говорило о труде, о силе рук, о замысле, воплощённом не словом, а делом.

В углу тускло поблёскивали кузнечные орудия, и даже в покое они казались живыми, будто ждали, когда их вновь возьмёт в ладонь хозяин. На стенах висели обереги, железные знаки, славянские узоры, в которых строгая красота соединялась с могучей простотой.

И всё же главной здесь была не обстановка, а само ощущение присутствия Сварога. В его горнице человек невольно понимал: истинное творение рождается не из пустоты, не из чуда, а из труда, терпения и воли. Не колдовством был создан мир, а крепкой рукой, что умеет держать молот и не дрогнуть перед тяжестью замысла.

Аркадий стоял перед ним на коленях, не смея поднять глаз. Над ним, величественный и грозный, возвышался Сварог — не просто бог, а сама неумолимая сила древнего закона, жар небесного огня и тяжесть судьбы.

Его слова прозвучали коротко, без лишних обещаний и утешений, словно удар молота по раскалённому железу:

— Ты будешь служить мне и исполнишь мой приказ. А взамен я спасу твоего сына.

И в этих словах не было ни милосердия, ни жалости — лишь древний договор, который нельзя нарушить.

Сварог открыл Аркадию тайну спасения. Жизнь его сына могла быть удержана лишь кровью сына Антонины, в жилах которой таилась древняя сила, сокрытая от людских глаз. В этой крови жила тайна долгой жизни. Но плата за спасение была велика.

Аркадию был дан приказ вернуть Сварогу былую славу. Напомнить людям о его имени, возродить утраченную веру, донести до мира древнюю истину: всякому, кто останется верен Сварогу и станет чтить его законы, будет дарована долгая жизнь. И источник этого дара, этот эликсир, сокрыт в крови его потомков.

Срок для исполнения воли бога был назначен суровый и точный — двести лет. И теперь, спустя почти два столетия, Аркадий знал: отпущенное время истекает. До часа расплаты оставался всего один год.

Что теперь могло его напугать?

Сын его был мёртв уже больше ста лет. Ни кровь, ни древние зелья, ни отчаянные попытки удержать ускользающую жизнь не могли обманывать время бесконечно. Старость всё равно приходила — неотвратимая, тяжёлая. Тело дряхлело, теряло силу, и даже долгие годы, подаренные неестественным образом, больше не радовали, а тяготили, как ненужный дар.

И всё же он продолжал исполнять требования той клятвы, что когда-то запечатала его судьбу в миг отчаяния. Время словно вязло в нём, не решаясь оставить свой разрушительный след: каждые десять прожитых лет отражались на его лице лишь едва заметной тенью, как если бы для него прошёл всего один год. Пока мир вокруг стремительно дряхлел и менялся, его внешность сохраняла пугающую неподвижность, запечатанную древним договором. Он почти не менялся внешне, но внутри уже давно нес на себе груз двух десятков десятилетий.

Иногда в его сознании вспыхивали мрачные мысли о бессмысленности собственного существования. Они приходили ненадолго, как тень от пролетающей птицы, и тут же исчезали, будто чья-то невидимая рука мягко отводила их в сторону, не позволяя укорениться.

И вот сейчас, на краткий миг погрузившись в эти тяжёлые раздумья, он всё же вернулся в реальность.

Допрос завершился триумфом. Самое главное — тайну засланного агента удалось сохранить в непроницаемой тени; его козырная карта была разыграна мастерски. Однако за этот успех пришлось заплатить высокую цену: Данила как специалиста они безвозвратно потеряли.

Древний зов крови взял своё, и отныне он мог быть полезен лишь в состоянии глубокого беспамятства. Смертоносный коктейль ввели ему сразу после допроса — резкая вспышка, не оставившая шанса осознать, что всё уже позади.

Сыворотка правды, ставшая итогом многолетних изысканий профессора, оказалась подлинным, хоть и мрачным шедевром. Уникальная смесь препаратов с плазмой из крови потомков, действовала безотказно: сознание испытуемых гасло, и они превращались в открытую книгу. В такие моменты они становились податливыми и беспомощными, словно двухлетние дети, которыми так легко и удобно управлять.

Когда действие сыворотки начало ослабевать, его не стали возвращать в реальность. Данила погрузили в искусственную кому. Теперь он — лишь безмолвное тело в лазарете, официально числящийся сошедшим с ума в ходе последнего неудачного эксперимента.

Раскрыв массивный ежедневник в кожаном переплёте, Аркадий замер на мгновение, собираясь с мыслями, а затем принялся методично фиксировать ключевые моменты допроса.

Присутствие на этой процедуре было для него не просто обязанностью, а необходимостью — он сам направлял ход беседы, вставляя уточняющие, порой коварные вопросы, вылавливая малейшие колебания в голосе допрашиваемого. Теперь же эти крупицы информации требовали порядка.

Строчка за строчкой в ежедневнике начали проступать аккуратные записи. Годы испытаний и жизненных бурь не смогли вытравить из него старую закалку: буквы, выверенные и каллиграфически точные, ложились на бумагу идеально ровно. Каждое заглавное слово он венчал изящным вензелем, превращая отчёт в подобие старинного манускрипта.

Первый пункт был самым важным: Александр собственноручно активировал взрывное устройство. В тот роковой миг в комнате находились лишь двое — он и его мать. Аркадий нахмурился. Мать, по крайней мере теоретически, тоже могла нажать на спуск. С точки зрения холодного расчёта вероятность делилась поровну: пятьдесят на пятьдесят.

Далее — появление сына Александра. Это произошло внезапно. Данил отчётливо видел, как мощная взрывная волна отбросила юношу от дверей, словно тряпичную куклу. Но тот, проявив поразительную волю, сумел подняться и броситься в самое пекло — в комнату, охваченную яростным пламенем. Выскочить пришлось почти сразу: человеческий организм не способен долго выносить подобный жар.

На штурм, целью которого был захват Александра, Аркадий бросил свою элиту — лучших из лучших, проверенных в деле одаренных бойцов. Группа была спаяна железной дисциплиной и безупречной мотивацией: для одних это был священный приказ, для других — негласная угроза и липкий страх за безопасность оставленных дома семей. Это были живые машины, не знавшие поражений.

Когда Аркадий прибыл на место, не осталось даже следов тел — только выгоревшее помещение. В итоге из его людей живым вышел лишь Данил. Но Аркадий понимал: дело не в везении. Данил уже не был чужаком — Александр ввел его в круг семьи, признал своим.

В тот миг, когда Иван применил только что пробудившийся дар, все нападавшие одновременно рухнули на пол, словно невидимый жнец в одно мгновение перерезал нити их жизней. Ни хрипов, ни конвульсий — лишь внезапная, абсолютная тишина остановившихся сердец. Это было все, что ему удалось узнать, и эта скудная правда ледяным острием вонзалась в его уверенность.

Дальше все терялось в густом, вязком тумане: деревня, однообразные дни, походы в лес, долгие медитации, где время растворялось без следа.

Когда его попросили подробно описать второй день, Данил заметно расслабился. Тело медленно закачалось, и он заговорил нараспев:

— Среди вековых сосен, на берегу зеркального озера, где воздух пахнет хвоей и прелой листвой…

Покачивание стало ровным, как дыхание леса. Казалось, его тело само подстраивается под невидимый ритм ветра.

— Сокол являлся как знак небес — стремительный, ясный. Он появлялся внезапно, в разрезе холодного воздуха над деревьями. Лес замер. В его взгляде были отвага, честь и древний боевой нрав, будто сама небесная стихия обрела перья. Миг — и все вокруг изменялось. Я смотрел его глазами. Кроны деревьев стали волнами, озеро — зеркалом, тропа — тонкой нитью среди корней. Потоки ветра били в грудь. Воздух стал плотной стихией, которую можно резать крылом. Каждый порыв ветра вызывал ликование.

Дальше Данил говорил несвязные вещи, а если звучало слово «лес», его тело тут же начинало мелко, почти неуловимо покачиваться, словно само пространство вокруг входило с ним в безмолвный резонанс.

Аркадий слышал, что среди потомков встречаются те, кто умеет не просто понимать зверей, но и звать их, связываться с ними невидимой нитью, а порой даже повелевать ими. Однако ни один из его подопытных так и не сумел призвать свое тотемное животное.

Возможно, причина крылась в самом способе их воспитания. Процесс взращивания, которому он подвергал своих последователей, был слишком жестким, слишком выверенным и чуждым естественному пробуждению дара. Он ломал, подчинял, направлял, но не давал внутренней свободе раскрыться. Вместо живой сущности он получал лишь дисциплину.

Аркадий никогда не применял к своим подопечным медитации. Напротив, он умел выжимать из них максимум — особенно в тот самый миг, когда от каждого зависело слишком многое. Они ждали его приказа днем и ночью, настороженные, готовые сорваться с места по одному лишь слову. Стоило ему отдать распоряжение — и штурм деревни был бы начат в течение суток. Единственная причина задержки заключалась в том, что он собирался присутствовать при нападении лично. Ему был нужен живой первенец. Он хотел отомстить за то, во что обратилась его жизнь, за ту искалеченную судьбу, которая когда-то могла сложиться иначе. Если бы ему тогда не пришлось делать этот выбор, он, вероятно, давно лежал бы в земле рядом с детьми и любимой женой.

Злость захлестнула его с такой силой, что ручка едва не сломалась в пальцах. Он яростно исчеркал страницу, затем вырвал ее, смял в тугой ком и с силой швырнул на пол. Затем собравшись с мыслями, сделал короткую запись. Под дрожащим от напряжения почерком остались короткие, резкие пункты:

— Идентифицировать Арсения.

— Собрать информацию о сыне Александра Иване.

— Выяснить, кто такая Ксения.

После этого он захлопнул ежедневник и покинул кабинет. На сбор информации он отвел всего сутки. Его отдел информационного анализа и компьютерной слежки был укомплектован теми, кто не обладал ни даром внушения, ни способностью приходить во сне, таких среди них было немного. Большинство обладало даром связанным с выращиванием урожаев, их пришлось «перепрограммировать» сломить их волю и подчинить своей, направив их способности в нужное русло. Когда на кону стоит собственная жизнь, люди быстро учатся расставлять приоритеты.

Их эмоции были заблокированы, и потому они действовали с безупречной сосредоточенностью, полностью подчиняясь поставленным задачам. Идеальные машины. Жаль только, что эти машины нужно кормить, следить за их распорядком и не позволять им выходить за пределы отведенного режима сна.

Но сейчас они будут работать без остановки — до тех пор, пока не выдадут всю доступную информацию, найденную в сети, а если потребуется, то и ту, что не лежит на поверхности.

Приказ был отдан, и механизм запущен. Теперь оставалось лишь ждать, пока незримые колеса правосудия или рока провернутся до нужной точки. Аркадий направился в свою спальню, гулкое эхо его шагов тонуло в пустых коридорах. В этом крыле царило безмолвие — он не переносил чужого присутствия. Быть может, то была брезгливость, а быть может — застарелый, въевшийся в подкорку страх однажды ощутить холод стали на горле, так и не успев дописать кровавый финал своей затянувшейся мести.

«Интересно, — пронеслось в голове, пока он расстегивал ворот, — властна ли смерть надо мной, если сам Сварог сжимает нить моей жизни, не давая ей оборваться?»

С этой мыслью он рухнул в тяжелый, липкий сон, едва коснувшись подушки. Он был благодарен вселенной лишь за одно — за эту милосердную тьму, позволявшую хоть на несколько часов скрыться от опостылевшего мира.

И во сне к нему пришла она. Месть.

В своих видениях он требовал громкого величия: он хотел, чтобы о его триумфе узнал каждый. Аркадий грезил о мгновении, когда жизнь близкого родственника того, кто обрек его на столь долгую жизнь, будет оборвана по-настоящему — так, чтобы ни одно древнее таинство не смогло вернуть его из-за кромки.

Всё, что он вызнал о первенцах, сводилось к одному: их существование было привязано к сроку земной жизни матери, после чего начинался цикл перерождения. Но историй, в которых первенец погиб от рук человека или рока, не было. Его сознание не единожды рисовало возможные способы избавиться от первенца.

Он до мелочей изучил момент пробуждения дара. Видел, как зрачки расширяются в бездонные черные провалы, как на миг реальность замирает, а в следующую секунду на тебя смотрит уже не человек, а некая древняя сущность. Их яростное неприятие малейшего намека на чужую волю поначалу просто ошеломляет. Это не обычное упрямство, а дикая, почти первобытная непереносимость любого контроля, словно сама их суть бунтует против попыток набросить на них узду. Кажется, их дух скорее готов расколоться, чем прогнуться. Однако нет такой крепости, которую нельзя было бы взять измором: выверенная химия препаратов и методичная, доведенная до совершенства система подготовки размывают этот внутренний стержень, заставляя их смириться и врасти в рамки новой, нужной ему реальности.

Труднее всего подчинялись те, кто владел даром внушения. Годы уходили на то, чтобы сломить их стержень, но результат стоил того — их преданность становилась абсолютной, выжженной на самой душе.

Сон подбросил ему образ Лизы, и лицо Аркадия исказилось в болезненной гримасе. Столько надежд и грандиозных планов обратились в прах, рассыпавшись между пальцами, словно сухой пепел. Такие, как она — истинные носители дара — могли явиться в этот мир лишь в союзе, скрепленном искренней любовью, и только как первенцы. В этом крылась фатальная слабость его системы: едва родители осознавали, что их дитя станет лишь инструментом для его великой цели, источник силы внутри них иссякал.

Их сопротивление, нежелание мириться с участью пленников и следовать навязанным догмам отравляло саму их природу. Вместо так необходимых даров их умения ограничивались лишь удобрением земли и взращиванием колосьев. Аркадий презирал эту способность, считая ее ничтожной и жалкой. В его иерархии такие потомки становились простыми рабочими лошадками — безвольным и покорным ресурсом, чей удел был предрешен.

Их кровь, сдаваемая строго по графику, обеспечивала ему неиссякаемый доход. Омолаживающие и исцеляющие капельницы, способные даже замедлять или отодвигать рак, стоили баснословных денег. Их предлагали под грифом тайны, через подписанные контракты и документы о неразглашении, где каждая строка была выверена так, чтобы клиент навсегда оставался связан обязательствами.

И клиенты, однажды получив желаемое, становились постоянными. Потому что к чуду, особенно если оно продается с пометкой «секретно», слишком быстро привыкают.

Сцены сна сменяли друг друга: вот его отряды врываются в беззащитную деревню, вот он сжимает в руках судьбу малолетнего первенца и его защитницы. Данил в своих путаных отчетах клялся, что видел их. Описал девчонку в грубом платье и лаптях, затерявшуюся в толпе на Радоницу.

Разум Аркадия кричал о сомнении: первенец — величайшее сокровище, мать должна была забиться в самую темную нору, охраняя его, словно волчица щенка. А эта — гуляет на народном празднике? И всё же интуиция, обостренная веками ожидания, шептала, что иного шанса не будет. У него остался всего год — ничтожный миг для вечности, но бесконечный срок для того, в ком горит огонь ненависти.

Эта ночь тянулась бесконечно, как и все прочие, сливаясь в одно тягучее, почти бездонное ожидание. И только то, что он не запоминал свои сны, позволяло ему снова и снова надеяться и верить, что сон был его спасением.

Утро, как известно, мудренее вечера. И действительно: вчера вопрос о дате нападения на деревню так и остался без ответа. Сегодня же, на полном совещании, где присутствовали только люди, преданные делу, развернулись настоящие баталии.

— Объект находится под непрерывным наблюдением, — доложил руководитель группы захвата, сверяясь с отчетом. — Согласно сведениям, полученным два часа назад, деревня живет своей обычной жизнью. Обнаружены две девушки, подходящие под описание, полученное при допросе объекта. В лес они не выходят, а указаний на проникновение с целью их похищения не поступало. Двое суток назад в деревне стояло затишье: был праздник какой-то богини-покровительницы. В тот день на улицах не было ни души, и ночь выдалась темной. Но подтверждения на похищение подходящей женщины и ребенка так и не последовало.

— Конечно, не последовало, — резко отозвался Аркадий, раздраженно выпрямляясь в кресле. — А если это не они? Что тогда? Они уйдут в те же леса, и мы уже никогда их не найдем.

Аркадий медленно выстукивал по столешнице рваный ритм. Гулкий звук пальцев в тишине кабинета походил на отсчет таймера.

— Воскресенье для них не просто выходной, а сакральное время, — заговорил он, не глядя на присутствующих. — В этот день любые работы в деревне под запретом, а праздность возведена в ранг закона. Нарушить его — значит совершить страшный грех. Мы ударим тогда, когда их бдительность уснет вместе с ними, а разум будет затуманен покоем.

Он резко замер, прижав ладонь к столу, и твердо чеканя слова, подытожил:

— Выступаем в ночь с субботы на воскресенье. У вас ровно пять дней, чтобы довести план до совершенства.

Не дожидаясь вопросов, Аркадий поднялся и размашистым шагом вышел из зала совещаний. Спустя несколько минут он садился в вертолет, чтоб покинуть базу.

Глава 14

В лаборатории они провели чуть больше часа. Марко решительно отстранил медсестёр, не позволив им даже прикоснуться к инструментам. Он сослался на исключительную важность момента: ему необходимо было лично наблюдать за состоянием крови в ту самую секунду, когда она покидает тело.

Используя высокоточные датчики, он фиксировал малейшие колебания температуры — от острия иглы до стенок контейнера. Каждое изменение на сотые доли градуса заставляло его задумчиво хмуриться и вносить пометки в планшет. Параллельно он замерял скорость потока у обеих своих подопечных, словно сравнивая два невидимых пульса самой жизни. Когда контейнер Людмилы наполнился заметно быстрее, Марко едва уловимо нахмурился, а отпустив её, полностью сосредоточился на Арине.

Кровь Арины выглядела иначе: гуще, темнее и словно бы тяжелее материнской. Мать и дочь обменялись короткими тревожными взглядами, но предпочли оставить догадки при себе. Они боялись нарушить тишину — сосредоточенность Марко была настолько глубокой, что казалось, он перестал замечать окружающий мир, погрузившись в изучение мистической материи.

Вскоре пришло время прощания: Марко должен был отправиться в аэропорт под охраной. Когда у входа в лабораторию мягко затормозил тяжёлый чёрный внедорожник, Арина обняла маму. Прижавшись к ней, она начала торопливо, полушёпотом пересказывать то, что произошло в амбаре. В этой бесконечной суете — час в дороге и томительное ожидание в стерильных стенах — у них наконец-то выдалось несколько драгоценных минут, чтобы просто поговорить по душам. Людмила обнимала дочь, будто пыталась забрать себе хотя бы часть её страхов и тревог. Она давно привыкла нести на себе тяжесть ответственности и потому знала, каково это — молча выдерживать груз, который ломает изнутри. Но для Арины эта роль была новой, непривычной и особенно тяжёлой. А теперь на её плечи легла ещё и забота сразу о двух детях.

И всё же Людмилу согревала мысль, что Алексей не оставит её дочь. Эта уверенность позволяла ей говорить спокойнее, дышать ровнее и делиться с Ариной не только тревогой, но и тихой надеждой. История не повторится — и уже одно это приносило облегчение. А что будет дальше, покажет время.

Алексей сам отвёз Арину домой, понимая, что возможность побыть с ней наедине в ближайшее время вряд ли повторится. Подготовку к обороне он не собирался перекладывать ни на кого — это было его решение, его обязанность, его зона ответственности. К тому же лишь трое, кроме него, были посвящены во все тонкости происходящего, тогда как остальные могли только строить догадки о его планах и ждать, к чему всё это приведёт.

Ещё в раннем детстве он осознал: защита — это не выбор, а его истинная сущность. Он обладал странным чутьём на опасность, умея предугадывать угрозу задолго до того, как она обретала плоть. Он всегда успевал либо выстроить несокрушимую оборону, либо и вовсе пресечь беду в зародыше, не давая ей стать реальностью. Однажды, во времена его юности, он увидел сон на грани реальности, почти неотличимый от яви. Из густого сизого тумана вышел волк — огромный, с шерстью цвета предгрозового неба. Зверь не рычал и не обнажал клыков. Он просто замер напротив, и в его глазах, горевших холодным янтарным огнём, читалось нечто большее, чем просто животная сила. Это не была покорность, в этом взгляде застыло предложение — негласный пакт, древнее соглашение между двумя хищниками одного ранга. Волк не произнёс ни слова, но само его присутствие дарило понимание: отныне их пути сплетены.

Когда к их с отцом избе прибилась бродячая собака, ищущая тепло и кусок хлеба, это показалось обычной случайностью. Но спустя время стало ясно, что она беременна, и вскоре на свет появились первые щенки.

Алексей присутствовал при родах, и именно тогда щенки запечатлели его образ — как нечто важное, близкое, неотделимое от их мира. Они и стали его первыми настоящими защитниками, идеальными бойцами, чья преданность была абсолютной, а ярость — неудержимой. Рядом с ними он впервые ощутил не просто силу, а живой, верный отклик на своё присутствие.

Окружающие восхищались его даром, приписывая ему мастерство приручения диких зверей. Но сам Алексей молчал. Он знал правду: этот союз не был плодом ни дрессировки, ни власти. Это была дружба, возникшая на равных, связь, которую невозможно купить, сломать или подчинить. Когда тотемным животным Алексея оказался олень, он искренне удивился, ведь до этого был уверен, что его покровителем станет волк. После пробуждения дара бабушка Таня взяла его под своё крыло. Если прежде она баловала Алексея, выделяя его среди других детей, то теперь занялась его наставлением. Видя в своём любимце горячую голову, склонную к импульсивным поступкам, Татьяна искренне обрадовалась возможности помочь Алексею обрести внутреннее равновесие. И даже её сказки из детства вдруг обрели для него иной смысл — словно он слышал их заново.

В давние времена, когда леса были гуще, а тишина — глубже, чем ныне, люди верили: у каждого человека есть свой зверь-хранитель, посланный ему не по просьбе, а по судьбе. Не всякому дано увидеть его сразу, и не всякому он является в ясном свете. Иной раз тотем приходит во сне, иной — в тумане между явью и видением, а иной — в миг, когда сердце человека впервые слышит собственный зов.

Тотемное животное — это не просто зверь. Это душа, которая узнаёт человека раньше, чем тот сумеет узнать самого себя. Она не подчиняется, не служит и не склоняет головы по велению воли. Она лишь становится рядом — как брат, как страж, как тень, что идёт с тобой по одной дороге. У каждого зверя свой нрав и своя правда. Волк несёт память стаи, верность и силу выживания. Олень хранит благородство, чуткость и тихую мощь, не разрушающую, а ведущую сквозь чащу. Иные звери приносят ярость, иные — терпение, иные — мудрость или свободу. Но каждый из них приходит не случайно, а тогда, когда душа человека уже готова услышать свой древний голос.

И потому связь с тотемом — не служение, а союз. Не рабство, а узнавание. Человек, принимающий своего зверя, принимает и ту силу, что спала в нём испокон веков. И чем крепче эта связь, тем яснее становится истина: тотемное животное — не внешняя сила, а продолжение самой души, её дикий, первозданный и верный голос.

Волк пришёл не как истинный тотем, а как вестник — по чьей-то просьбе, по чьей-то скрытой воле. Он появился раньше срока, чтобы помочь Алексею прикоснуться к собственной сущности до того, как в нём окончательно пробудится дар. Кто именно послал этого зверя, Алексей так и не узнал. Но страха перед волком он не испытывал.

Только после встречи с Ариной он впервые принял оленя не как сон, приходивший лишь в тяжёлые минуты, а как живую часть собственной сущности. Раньше олень являлся ему только во сне — тихо, безмолвно, в те часы, когда душа искала опору. Но тогда возле костровища в лесу, когда он с нетерпением и волнением ждал, как пройдёт знакомство Арины с лесом, что-то изменилось. Олень вышел из чащи. Не с шумом и не с угрозой, а с той тихой, благородной силой, что не подавляет, а раскрывает смысл. И Алексей увидел свой путь со стороны. В тот миг он впервые принял оленя как отражение собственной природы. Не зверя ярости, а зверя внутренней ясности. Не силу, что ищет власти, а силу, что знает, когда остановиться, когда идти вперёд и ради чего хранить мир вокруг себя.

Молодость Алексея была бурной и непоседливой. Ещё до выкупа земель и создания агрохолдинга он постоянно странствовал, и эта тяга к дорогам удивляла всех, кто его знал. Тогда, когда другие — особенно те, в ком пробуждался дар, — оседали на месте, обзаводились домом и семьёй, он снова и снова отправлялся в путь.

Каждая поездка приносила ему новые знакомства, будто с его появлением в городе поднималась невидимая тревога: те, в ком была хоть капля крови первенцев, сами находили его. Позже именно это умение — собирать вокруг себя нужных людей, слышать и распознавать своих — помогло Алексею в первом деле. На этой основе он и начал выстраивать собственный бизнес, открывая частные конторы по обеспечению безопасности.

Алексей встретил своего будущего заместителя в зале, где по вечерам проходили занятия секции по борьбе, а по ночам — подпольные драки. Это место он знал хорошо: пахло потом, старым матом, кожей перчаток и чем-то неуловимо опасным, что всегда висит в воздухе там, где люди проверяют друг друга не словами, а ударами.

Тогда Алексею было двадцать пять. Он уже вовсю участвовал в подпольных боях. Противник в том поединке оказался ровесником — Стас Сташирский, мастер спорта по кикбоксингу в среднем весе, как громко и с явным удовольствием представил его рефери.

Бой начался жёстко, без разведки и лишних движений. Алексей помнил каждый момент, как помнят не событие, а внезапное внутреннее потрясение. Он нанёс удар с ноги, попал в плечо, и Стас, качнувшись, чуть наклонился вбок, одной рукой опершись о татами. Алексей уже приготовился развивать атаку, когда вдруг ощутил это — чёткий, ясный, почти холодный приказ провести конкретную связку ударов.

Он даже успел удивиться. Противник был уверен, что дальше бой пойдёт по его правилам. Ошибка оказалась дорогой: в следующий миг Стас получил прямой удар в челюсть и рухнул, с внезапно проступившим изумлением на лице.

После боя Алексей дождался его у чёрного хода. Стас вышел молча, всё ещё с тяжёлым взглядом человека, который не до конца понимает, что именно произошло на ринге. Алексей стоял как будто и не было только что драки, и коротко бросил:

— Пойдём выпьем. Есть разговор.

Тот посмотрел на него настороженно, но без вражды.

— После такого приглашения не отказываются, — ответил Стас.

До бара они добрались в молчании. Идти было совсем близко, буквально пару кварталов по ночным переулкам, но это расстояние казалось бесконечным из-за повисшего между ними напряжения. Само заведение, окутанное густым сумраком и запахом табака, словно специально было создано для того, чтобы прятать в своих углах чужие секреты. Несколько столиков в глубине были заняты притихшими компаниями, а у барной стойки дежурила пара случайных посетителей.

Они заказали пиво. Как только осела пена и Стас сделал первый глоток, Алексей, не сводя с него пристального взгляда, негромко спросил:

— И как давно у тебя проснулся дар?

Хорошо, что Стас успел сглотнуть — иначе он бы точно захлебнулся. Парень поперхнулся так сильно, что на глазах выступили слёзы, одна из которых медленно поползла по скуле, оставляя влажный след.

— Дар? — переспросил он, явно пытаясь выиграть время. Голос его прозвучал глухо; Стас был явно не готов к такому повороту.

Разговор, не успев начаться, застрял в мёртвой точке. Стас замер, судорожно сжимая в руках холодный бокал.

— У тебя дар внушения, — спокойно продолжил Алексей, игнорируя его замешательство. — Слабенький пока, неоформленный, но он есть. Могу тебе смело сказать: мы с тобой в каком-то смысле родственники. Пусть и седьмая вода на киселе, но предок у нас был один.

Видя, что непонимание в глазах собеседника сменяется настоящим страхом, Алексей решил зайти с козырей.

— Давай так, чтобы без лишних слов. Видишь людей? Сейчас один из присутствующих споёт нам несколько частушек. И чтобы ты не думал, что я это подстроил заранее, выбери человека сам. Как говорят фокусники — исключим возможность подставы.

Стас недоверчиво обвёл глазами зал. Его взгляд остановился на массивном бородатом мужике у стойки, которого заметно пошатывало — тот явно просидел здесь не один час.

— Давай вон того, байкера, — Стас усмехнулся, хотя в голосе всё ещё дрожало напряжение. — Он пьян в стельку. Если даже разозлится и полезет в драку, он нам не соперник.

Алексей даже не шелохнулся. Между ними и стойкой было чуть ли не всё пространство кафе, но стоило ему едва заметно склонить голову, как байкер вдруг резко выпрямился. Его хмельная расслабленность исчезла, он вытянулся в струнку, словно стоял на сцене перед огромным залом, и выдал неожиданно мощным красивым баритоном.

Стас заворожённо слушал, как нелепые слова частушки льются из уст пьяного великана. Наступила секундная пауза — воображаемый проигрыш. Байкер замолчал, набрал полные лёгкие воздуха, готовясь затянуть следующий куплет, но Стас быстро повернулся к Алексею:

— Ладно, ладно, хватит... Я понял.

Байкер тут же обмяк и снова уткнулся в свою кружку, будто ничего и не было.

— Слушай, — Стас заговорил быстро, подавшись вперёд. — Я могу заставить человека что-то сделать, но мне обязательно нужно поймать его взгляд. Там, на ринге... я думал, что просто промахнулся, не встретился с тобой глазами, поэтому ты меня и вырубил. Но получается, ты тоже... ты можешь приказывать на расстоянии?

— То, что ты потомок, я понял в ту секунду, когда почувствовал твоё воздействие, — ответил Алексей, и в его голосе проступила жёсткость. — Хорошо, что ты быстро сознался. Видишь ли, воздействовать на тех, в чьих жилах течёт кровь потомков — занятие сомнительное. Это сложнее, неприятнее, а иногда и вовсе невозможно. Нас труднее сломать изнутри.

Он выдержал паузу, давая Стасу осознать услышанное.

— Так скажи всё-таки, как давно ты это в себе открыл? И говорит ли тебе о чём-нибудь имя Матео?

— Матео... — Стас протянул имя, словно пробуя его на вкус. — Не припомню такого. Я бы точно запомнил.

Он нахмурился, явно пытаясь вытащить из памяти хоть что-то.

— Это странно. Как давно ты пользуешься внушением?

— Несколько месяцев, — ответил Стас.

Алексей посмотрел на него уже без прежней лёгкости, с тем самым внимательным, почти цепким выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда дело касалось пробуждения дара. Татьяна строго следила за каждым новым случаем. Матео же иногда проводил ночи, мотаясь по чужим снам, рассказывая потомкам о силе, сокрытой в их крови. Никого не оставляли без внимания — именно так они и выявляли новых потомков, пробуждённых Волхвами. Татьяна их чувствовала. Матео их видел, но не мог заговорить. В этих снах они походили на управляемых зомби, которые движутся по указанному маршруту сна. Возможно ли, что его новый знакомый — один из последователей Волхвов? Эта мысль заставила Алексея смотреть на Стаса куда пристальнее, чем прежде.

Позже выяснилось: Стас попал с родителями и младшей сестрой в автомобильную аварию. Отец погиб сразу, мать и сестра оказались в больнице, а сестре требовалась срочная операция. Сам Стас тогда был в таком стрессе, что почти не воспринимал сны. Просыпаясь, он принимал их за обрывки собственного сознания, за странные видения, которым не стоило придавать значения, и списывал на то что слишком сильно приложился головой в аварии.

Мысль о том, что срочно нужна большая сумма на операцию, не давала ему остановиться и задуматься. Он не мог принять, что сны — это вовсе не сны. А потом Стас рассказал о своём первом подпольном бое. Тогда он страшно нервничал, понимая, что поставил на кон всё. В голове он снова и снова прокручивал возможные варианты, пытаясь заранее просчитать каждый удар, движение, развязку схватки. Он представлял, как противник идёт в атаку, как делает резкий шаг вперёд, как открывается в момент удара, и тогда Стас отвечает точной, выверенной связкой, после которой бой заканчивается почти сразу.

И когда он вышел на татами и встретился взглядом с соперником, всё произошло именно так, как он и видел в голове. Он будто бы на секунду перестал быть просто испуганным парнем и стал частью собственного сценария. Одна связка, короткий обмен ударами — и победа в первом раунде.

Бой с Алексеем оказался для него десятым. И именно с этой победы денег ему должно было хватить на операцию. Позже Алексей стал крёстным отцом старшего сына Стаса. И та связь, что возникла между ними, оказалась из тех, что не ломаются временем и не рассыпаются от ссор. Доверие было слишком прочным, чтобы его разрушить.

Именно поэтому сейчас Стас сидел в офисе и следил за каждым шагом Волхвов, позволяя своему начальнику наконец-то немного насладиться медовым месяцем.

Поначалу Алексей числился директором едва ли не в каждой из созданных им структур. Но с годами вокруг него собралось достаточно преданных людей, способных самостоятельно управлять неофициальными филиалами, подчинявшимися его главному офису не по бумагам, а по реальной силе и личной верности.

Чтобы не привлекать лишнего внимания властей, все эти организации были выстроены так, чтобы внешне не иметь между собой никакой очевидной связи. Каждая существовала как будто сама по себе: со своей регистрацией, своими задачами, своими руководителями. Лишь немногие знали, что на деле все нити сходятся в одних руках. В этой системе ему особенно помогал Марко. Именно он поддерживал внутреннюю связь между подразделениями и, если возникала необходимость, мог быстро передать руководителям нужных структур приказ о срочном прибытии в заданную точку.

Со временем служба безопасности агрохолдинга разрослась в мощную, хорошо организованную систему, по уровню координации и внутренней дисциплины мало в чем уступавшую государственной. А если учитывать еще и сеть частных охранных предприятий, которые так или иначе находились под его влиянием, то в его распоряжении уже была не просто охрана, а почти настоящая армия.

Среди возможных выходов из ситуации, сложившейся с Волхвами, рассматривался и самый радикальный вариант: создание собственного государства внутри государства. Эта мысль казалась опасной, почти безумной, но в определенных обстоятельствах переставала быть фантазией и превращалась в один из реальных сценариев.

На его прямые вопросы о том, возможно ли вычислить всех потомков и перевезти их на одну землю, ведунья, как всегда, отвечала уклончиво. Она не отрицала самой возможности, но и не давала ему ни четкого подтверждения, ни ясного пути. Лишь однажды Татьяна обмолвилась, что при открытом объединении они действительно могли бы претендовать на независимость. Еще она сказала, что именно в их регионе сосредоточено самое большое число таких людей. Здесь когда-то все началось. Именно на этой земле жила Вера — тогда еще совсем девочкой.

Алексей старел слишком медленно. Этому удивлялась даже ведунья: первенцы, которых всегда считали более крепкими и устойчивыми, и те сдавались времени быстрее. А он и в пятьдесят выглядел так, будто едва перешагнул тридцатипятилетний рубеж. В чертах его лица по-прежнему сохранялась та уверенная жёсткость зрелого мужчины, но время словно обходило его стороной, не спеша оставлять ни глубоких морщин, ни настоящей усталости.

Он невольно вспомнил, как вытянулось лицо Арины, когда она впервые узнала, сколько ему на самом деле лет.

— Ты мне, в принципе, в отцы годишься, — пошутила она тогда.

Сказано это было легко, почти смеясь, но Алексей слишком хорошо запомнил и её интонацию, и короткую паузу после этих слов. В тот момент её удивление было искренним, почти детским, и именно поэтому особенно живым.

Над этой загадкой Марко бился годами. В лаборатории сменялись образцы, отчёты, графики, расчёты, но ни один из них так и не дал внятного ответа. Все маркеры в крови Алексея совпадали с показателями потомков этой линии, не выбиваясь из общей картины настолько, чтобы объяснить подобную разницу. Формально он был таким же, как остальные. Фактически — нет. И это упрямое «нет» раздражало Марко куда сильнее, чем любая аномалия, которую можно было бы хотя бы зафиксировать и описать.

Сейчас, когда Алексей вошёл в кабинет своего заместителя, эта разница снова бросилась в глаза с почти неприятной очевидностью.

Стас, несмотря на короткую, по-прежнему аккуратную стрижку, уже заметно поседел. Серебро густо легло на виски и затылок, не оставив иллюзий насчёт прожитых лет. Морщины тоже не пытались скрыться: они уверенно проступали у глаз, прорезали лоб, обозначали складки у рта. А сосредоточенное выражение лица только сильнее подчёркивало две глубокие вертикальные линии между бровями — будто напряжение за последние месяцы окончательно врезалось в кожу и стало её частью.

Стас поднял глаза от монитора не сразу. Несколько секунд он ещё всматривался в экран, дочитывая что-то важное, и только потом перевёл взгляд на Алексея.

— Я объявил учения. Все, кто не задействован в охране основных объектов, в течение трёх дней прибудут на базу, — сказал он деловым, собранным тоном. — Там проведём инструктаж и будем готовы как к обороне, так и к нападению. Ты готов озвучить итоговый план?

Он смотрел на начальника внимательно, почти требовательно, и в этом взгляде не было ни праздного интереса, ни сомнений. Только напряжённое ожидание человека, который слишком давно работает рядом, чтобы довольствоваться полумерами и недоговорённостями.

Стас продолжал ждать ответа, но Алексей не спешил его давать. Слишком рано было говорить о каком-либо плане, слишком много ещё оставалось неизвестного. Алина сказала это предельно ясно: «Древо молчит. Нужно ждать». И в этих словах было куда больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд.

— Когда будет информация, сколько человек они собираются отправить в деревню? — спросил Алексей.

Стас недовольно поморщился, не услышав прямого ответа, но всё же заговорил сам:

— Ориентировочно две сотни. Наш связной будет в этой группе. Но выйти с ним на связь мы сможем только через три дня. Сейчас всех проверяют на благонадёжность. Слава сказал, что Аркаша заметно нервничает. Для него это нехарактерно — обычно он умеет держать себя в руках. Теперь же, похоже, все перестраховываются.

Сверка списков участников операции, распределение их по группам и связкам заняли почти всю ночь. К тому времени, как над городом уже начинало светлеть, Алексей наконец вернулся домой. Он двигался тихо, почти бесшумно, не желая тревожить ни дом, ни сон женщины, к которой так устало стремился после этой бесконечной ночи.

В спальне было темно и спокойно. Алексей осторожно опустился на край кровати, а затем лег рядом с женой и притянул её к себе, привычно, бережно, с тем особым вниманием, которое всегда появлялось в нём рядом с Ариной. И в тот же миг он почувствовал: что-то не так. Её тело было напряжено, будто она не спала по-настоящему, а лишь уходила в какое-то иное, глубокое состояние. Алексей чуть отстранился, всмотрелся внимательнее и заметил то, что сразу заставило его внутренне насторожиться: под закрытыми веками быстро двигались глаза. Он уже видел это раньше. Тогда Арина на три дня погрузилась в странный сон. Она находилась в лесу Веры

Алексей медленно выдохнул, не сводя с неё взгляда. Древо призвало ее. Значит, ответы придут, и Арина расскажет обо всём, когда проснётся. А пока ему оставалось лишь ждать, хранить тишину и быть рядом.

Глава 15

Поездка в лабораторию, тягучая процедура сдачи крови и до боли короткая встреча с матерью пронеслись для Арины единым смазанным кадром. Время словно утратило свою привычную плотность, превратившись в зыбкое марево. Алексей привез её домой; его поцелуй на крыльце был коротким, но в нём чувствовалась вся тяжесть грядущих событий. Он тут же развернулся к машине, намереваясь уехать в офис.

«Когда же он спит?» — промелькнуло в голове у Арины. Она хотела было остановить его, упросить остаться и выкроить хотя бы пару часов для отдыха, но, заглянув в его глаза, осеклась. Спорить было бессмысленно. Алексей, скорее всего, не смог бы ей отказать, но и уснуть у него бы не вышло. Его тело, сбитое из стальных нервов и мышц, было натянуто как тетива перед выстрелом, требуя немедленных и точных действий.

В доме царил полумрак, нарушаемый лишь мягким светом в холле. Там она встретила Марфу. По её строгому, бодрому виду и внимательному взгляду несложно было догадаться — женщина даже не думала ложиться.

— Марфа, — тихо позвала Арина, — неужели ты, как и Алексей, можешь не спать сутками?

Марфа лишь едва заметно усмехнулась, и в уголках её глаз собрались мудрые морщинки.

— Могу, деточка, — голос её звучал размеренно, наполняя пространство каким-то древним спокойствием. — Но цена за такое всегда велика, а я не люблю потом горько жалеть о содеянном. Помни: любые ресурсы в этом мире имеют свой предел. Жить в долг у собственного тела — затея опасная. Сон — это ведь не просто отдых, это великое таинство. Он ежедневно наполняет нас, словно чашу, силой ровно настолько, чтобы хватило до следующего заката. И если ты постоянно черпаешь из чаши, занимая силы у завтрашнего дня, то потом наполнить свой исток будет ох как непросто. Пустота внутри копится, и её ничем не залатаешь. Так что не трать слова зря, иди к себе.

Арина не нашла в себе сил ни спорить, ни продолжать разговор. Она лишь благодарно и крепко обняла Марфу, чувствуя её надежное тепло, и направилась в спальню. Сон манил её, обещая не просто отдых, но нечто куда более важное. Как только её голова коснулась подушки, сознание начало стремительно уплывать, проваливаясь в туманную глубину, за которой скрывались ответы, подготовленные для неё самой судьбой.

Алина сидела у самого подножия Древа, проигнорировав лавочку. Она устроилась прямо на земле. Глаза её были плотно сомкнуты, но это не был сон или глубокое погружение в медитацию — то было напряжённое, звенящее ожидание.

— Вера решила, что нам пора стать ближе, — не открывая глаз, негромко произнесла Алина. Её голос в тишине леса казался частью шелеста листвы. — Она говорит, что у нас больше нет роскоши ждать, пока мы сами сойдёмся орбитами. Именно поэтому мы с тобой сегодня здесь, у Древа.

Алина медленно подняла веки и посмотрела на Арину пристальным, пронзительным взглядом.

— Видимо, настал час легенд и архивов, — с лёгкой тенью надежды отозвалась Арина. — Алексей и Арсений твердили мне, что когда придёт срок, я получу ответы. Что где-то существует это загадочное хранилище знаний. Расскажи мне, где он — архив Агаты?

Алина едва заметно усмехнулась, и этот жест был полон тихой печали. Она слегка развернулась, накрыв ладонью выступающую кору, словно гладя живое существо.

— Архив, Арина, — это не пыльные полки и не стопки пергаментов. Архив — это само Древо. Оно впитывает в себя каждый вздох, каждую каплю крови и каждое решение, принятое под его сенью. А Ведунья... Ведунья — лишь переводчик, глашатай, чей дар — облекать безмолвный гул памяти в слова для тех, кого Древо сочло достойным выбора. Странная и порой горькая участь для одного из потомков — быть лишь эхом чужих истин.

Алина не хотела задерживаться на этой мысли, слишком личной и саднившей где-то глубоко внутри. Она резко сменила тон, переходя к сути того, что пульсировало в жилах мира.

— Древо не просто выросло, оно возникло как залог великого уговора между Сварогом и Верой. Ядром, самым сердцем его силы, стали три сплетённые детские души — дети самой Веры. Долгое время Древо оставалось лишь хрупким ростком, пока первенцы жили в абсолютной гармонии с природой и своей защитницей. Но у богов, как всегда, были свои замыслы. Мир требовал движения. Человечество крепло, полнилось силой, и в действие вступил неумолимый закон выживания: чтобы вид сохранился, он должен множиться. Первенцы стали влюбляться, связывать свои судьбы с миром, и кровь их, смешиваясь, порождала всё новых и новых носителей крови потомков богов.

Алина на мгновение замолчала, словно прислушиваясь не к собственным словам, а к едва уловимому шороху, что рождался в самом сердце Древа. Кора под её ладонью казалась тёплой, живой, и в этой живой теплоте чувствовалось нечто тревожное.

— Все ветви на Древе, — медленно продолжила она, — это потомки. Те, кто уже покинул мир людей, стали для него основой, той самой толщиной и мощью ствола и древних ветвей, на которых держится вся его память. А вот новые, молодые ветви и тонкие побеги — это их дети, не пробудившие дар.

Алина чуть наклонила голову, и голос её стал тише.

— Когда дар пробуждается, ветвь крепнет, становится плотнее, сильнее держится за Древо. Тогда и само Древо поднимается выше, расправляет крону, набирает мощь. Оно растёт не только в высоту — оно растёт в силе, в стойкости, в способности противостоять бедам, что неизбежно приходят к любому живому существу. Оно становится крепче, чтобы выдержать и бурю, и засуху, и чужую жадность.

Она на миг замолчала, а затем взгляд её стал холоднее.

— Сейчас Древо сильно как никогда. И это не только дар, но и боль. Слишком много тех, у кого дар пробуждён насильно. Древо этого не любит. Оно злится, Арина. Его сила уходит не на рост, а на то, чтобы удержать, укрепить, не дать ветвям сломаться под чужим нажимом. И пока оно тратит себя на это, новые побеги не могут появляться в нужном количестве. Жизнь как будто застывает, не успевает развернуться в полную силу. Будто само будущее кто-то прижимает к земле, не давая ему расправить листья.

Алина вновь провела ладонью по коре, и в этом движении было что-то почти почтительное.

— Потому-то всё и стало таким хрупким. Когда Древо сердится, мир вокруг него начинает отвечать тем же. И если это не остановить, цена за каждый сломанный побег окажется куда выше, чем кто-либо сейчас способен представить. С тех пор как появился Агрохолдинг, укрывший потомков своей заботой, мир для них стал спокойнее, — Алина грустно улыбнулась, глядя на колышущуюся листву. — Дар пробуждается в молодых всё реже. Детей так берегут от малейших невзгод, что они растут в тепличной неге, не зная опасностей. С одной стороны, это сбывшаяся мечта, возможность жить в гармонии с собой и природой. Но вопрос выживания никто не отменял.

Она провела рукой по воздуху, словно чертя невидимые тропы.

— В основном уходят потомки Александра. В них первых вскипает кровь защитника, дикая и неукротимая. Как волки, они покидают родные пределы, уходя в свои «стаи» за горьким, но необходимым опытом. И если там, на грани, происходит пробуждение, неведомая сила тянет их обратно к истоку, к своим. Они возвращаются другими — воинами, в чьих глазах застыла готовность закрыть собой каждого, кто слабее.

Алина вздохнула, прислонившись затылком к шершавому стволу.

— Приходящие во сне — это смиренные души. Они не ищут битв, всегда остаются в кругу семьи, и над ними редко нависает тень смерти. Поэтому их так мало. Сейчас тех, в ком этот дар горит по-настоящему, всего десять человек на весь мир. И Марко среди них самый юный.

Алина вдруг потянулась к низкой ветви, гибко пригнула её к земле и кивнула Арине, приглашая коснуться. Как только пальцы Арины соприкоснулись с прохладной корой, реальность на миг померкла. В её сознании, точно выжженные на сетчатке вспышки молний, пронеслись лица. Десять человек. Разные, чужие, но теперь навсегда впечатанные в её память общим ритмом биения сердец.

— Там, где у первенца рождаются дети, рождается и новая ветвь, — голос Алины теперь звучал ровно. — Эти дети сильны от рождения. Они сами ищут острых граней жизни, ищут приключений, которые другим кажутся безумием. Так они платят богам за свою кровь, закаляя себя и укрепляя новую ветвь своим опытом и шрамами. Это цена за возможность нести свою ношу дальше.

Она отпустила ветку, и та с тихим шелестом вернулась на место.

— Боги были милосердны к нам. Они лишили нас памяти о самом миге пробуждения дара. Нет боли, нет страха — просто «стоп-кадр», и в следующее мгновение ты уже другой человек. Ты просто знаешь: отныне ты на службе у Древа. Твоя жизнь принадлежит твоим близким и детям, их защита — твоя единственная и верховная цель.

Алина посмотрела вверх, туда, где мощные сучья переплетались в сложный узор.

— Когда у Первенцев рождаются дети, прямые внуки Веры, и у них пробуждается дар, сердцевина становится крепче, а ядро — защищённее. И образуется новая крепкая ветвь, от которой в будущем будет много молодых побегов. Вера долго и терпеливо выплетала ветвь Алексея. Кровь защищает кровь. Так было задумано изначально, и в этом сила Древа.

Алина повернула голову и посмотрела на отходящую от основного Древа ветвь. Одна из нижних ветвей тянулась от ствола почти горизонтально — на десять метров вперед, прежде чем склониться к земле. Там, где она коснулась почвы, она пустила собственные корни — такие же мощные, как у самого Древа, — и вцепилась в землю с упорством живого существа, которому было суждено не просто выжить, но продолжить себя. И все же на этом её путь не завершился. Из этой ветви вырос собственный ствол, крепкий и прямой, словно стояло второе Древо: не отдельное, не чужое, но неразрывно связанное с основным.

На миг между нами повисло молчание, и в этом молчании словно продолжалось само Древо — тихо, неуловимо, но неотвратимо. Затем Алина заговорила снова, и голос её был ровным, почти безличным, как будто она не рассказывала, а лишь открывала то, что и так всегда было записано в самой ткани мироздания.

— Сварог будто забрал вашу ветвь из семьи. Она отделилась от Древа, обрела новое ядро в виде души дочери Надежды, и вы жили своей изолированной жизнью, и Древо не видело вашу ветвь, — сказала она. — Но разорвать кровную связь невозможно. Ваша кровь несет в себе всю силу Надежды, и потому, даже если ветвь отделена, она не исчезает, не теряет себя.

Она снова посмотрела на дерево, на его ровный, сильный ствол, на вечную зелень листвы и молодой побег, тянущийся вверх с той особой настойчивостью, с какой тянется к свету всё живое.

— Ваша ветвь равномерная, — тихо добавила Алина. — Ствол у неё сильный. Листья всегда зеленые. И каждый раз рождается новый побег.

Слова застыли в горле, тяжелые и невысказанные. Вопросы роились в голове Арины, сталкиваясь друг с другом, но никак не желали обретать форму. Шок от осознания величия Древа и своей связи с ним всё еще сковывал мысли. Но в этот момент тишину нарушил резкий шорох, и сверху прямо на руки Алины прыгнул Даль.

Алина мгновенно изменилась. Та тяжелая размеренность в суждениях, которая пугала своей отрешенностью, вдруг исчезла, а морок, окутавший сознание при виде исполинского Древа, начал стремительно рассеиваться. Она снова стала земной и понятной.

— Здравствуй, Даль, — голос Алины потеплел. Она ласково погладила зверька по голове и привычным движением достала из кармана изюминку.

Даль ловко перехватил угощение, но не спешил убегать. Он медленно повернулся в руках девушки и уставился на Арину своими черными, глубокими, как лесные омуты, глазами. В этом взгляде было слишком много разума для обычного лесного жителя.

— Здравствуй, Даль, — невольно улыбнулась Арина, чувствуя, как отступает оцепенение. — Рада снова тебя видеть. Но у меня, к сожалению, ничего для тебя нет.

Бельчонок посмотрел на неё с явным укором, дернул пушистым хвостом и, словно обидевшись на отсутствие подношения, молниеносно ускакал обратно на ствол Древа, скрывшись в густой листве.

— А Даль?.. Он кто? — Арина проводила его взглядом. — Я встречала животных в лесу Веры, они все были удивительно приветливы, но в нем… в нем что-то другое.

Алина посмотрела на то место, где скрылся зверек, и тихая улыбка снова коснулась её губ.

— Даль — тотемное животное Веры. — Вернув себе настрой, Алина продолжила: — Тотемное животное — это твоя душа, та часть тебя, что не принадлежит богам. Обретение дара — это словно жизнь взаймы. Сделка с богами дает тебе жизнь, но вместе с ней ты оказываешься втянутой в их игры. Становишься фигурой на их шахматной доске. И всё же ты живешь, а твоя душа в это время пребывает в теле тотемного зверя. И чем ближе потомок к природе, к тишине, к внутренней гармонии, тем легче душе приблизиться к нему. Тогда в сердце становится больше света, больше спокойствия, больше любви. Потомок мягче, счастливее, и мирские блага уже не кажутся чем-то по-настоящему важным. К потомкам Александра тотемные животные приходят редко. Слишком уж они привыкли бороться, слишком часто готовы давать отпор. Их дух не умеет отпускать, а потому душе бывает трудно приблизиться.

Арина вспомнила Лань. Их встречу. Тот миг, когда она вдруг отпустила панику внутри себя и смирилась с тем, что судьба уже вывела для неё свою линию. Она поняла, что сейчас не время сопротивляться, что выход, возможно, ближе, чем кажется. И именно в этом спокойствии, в этой тишине внутри она почувствовала Лань.

— Алина, а ты приняла своё тотемное животное?

Алина усмехнулась.

— Да, в первый же день.

Она на мгновение замолчала, словно снова проваливаясь в тот ужас и оцепенение.

— Представь, тебе вдруг вываливают в память всё бытие — от начала и до конца. От того момента, как Вера, заключив сделку со Сварогом, зародила ядро Древа и связала жизни трёх детей в одну. Потом — отделение ветви Надежды. И это только начало, потом тебе показывают всех важных персонажей, с которыми теперь будет связана твоя жизнь. Как ты думаешь, какой была моя реакция? Когда даже убежать некуда и сломаться нельзя.

Негодование проявилось на лице Алины.

— Вера попросила меня прикоснуться к Древу. А дальше я упала с криком, который невозможно было унять. Голова раскалывалась от того, что всё это невозможно осознать, невозможно принять.

Она опустила взгляд.

— И тогда явилась росомаха — как символ выживания, как проводник между мирами. Она легла рядом. И мы так лежали вместе, пока к Древу не вернулись Вера с Лизой и Далем.

Алина тихо выдохнула, и в её голосе впервые появилась теплая, почти нежная улыбка.

— Росомаха приходит ко мне во сне каждый день. Думаю, когда мы окажемся в деревне, она придет уже по-настоящему, вживую. Я ей имя дала.

Арина улыбнулась в ответ, будто сразу поняла, как важно это признание.

— Как рысь приходит к Ксении, — сказала она, вспоминая короткую встречу и взгляд дикого зверя, в котором было больше смысла, чем в долгих разговорах.

Алина кивнула.

— А у меня Лань. Она меня из леса вывела. Когда моя семья оставила меня одну среди деревьев, чтобы я услышала лес. - Арина засмеялась.

— А у Алексея кто?

Она спросила это почти между прочим, хотя на самом деле этот вопрос давно уже висел в воздухе. Странно, но с ним они еще ни разу не говорили об этом прямо. Впрочем, всё было впереди.

— У него, возможно, нет зверя. Точнее, он его не видит? — Арина сама же и ответила на свой вопрос. Алина только кивнула.

— Ты направила его к нему, и тот откликнулся. Олень пришел сам, словно почувствовал зов. Теперь между ними установилась связь, и, думаю, отныне они будут встречаться чаще и лучше понимать друг друга.

— Верно, олень, — Арина вспомнила величавого оленя, который вышел к ней в лесу Веры.

Алина улыбнулась, но потом её лицо снова стало серьезным.

— Но сейчас мы поговорим о другом. О важном.

Алина говорила спокойно, но в её словах чувствовалась та особая тяжесть, с которой произносят не догадку, а знание.

— Все случайности просчитываются, когда за игрой стоят боги. Им кажется, что они ведут партию безупречно, что каждая фигура давно стоит на нужной клетке и каждый ход уже предрешен. Но даже у богов есть слабое место — человеческая непредсказуемость. Та самая живая, упрямая, не поддающаяся расчету сила, которая способна нарушить любой их замысел. Данил сейчас на грани жизни и смерти. И он не один такой. Многие потомки оказались в том же положении, когда исход может решиться в одно мгновение. Если они погибнут все разом, Древо получит колоссальную силу, его ствол станет крепче, мощнее, почти неуязвимым. Но у каждой такой силы есть обратная сторона. Чем толще ствол, тем меньше на нем нежных побегов. Чем больше мощи сосредоточено в основании, тем труднее выжить молодым ветвям.

Алина на мгновение замолчала, словно давая Арине самой увидеть эту картину. И Арина увидела. Грубый, мощный ствол, на котором почти не остается места для новой зелени. И тогда смысл сказанного лег на душу особенно тяжело.

— Смерть тех, кто находится на базе, вызовет не просто ужас. Она станет искрой, которая разожжет гнев, боль и отчаяние в тех, кто останется. А там ведь в основном не воины, а заложники. Те, чьи семьи вынуждены трудиться на благо Волхвов. И если в их сердцах поселятся страх и ненависть, они перестанут растить созидателей. Они будут воспитывать только защитников. Тех, кто живет ожиданием удара, а не надеждой на мир. И тогда мирное время не наступит еще очень и очень долго — возможно, целые поколения будут жить в этом напряжении.

— Нам нужно вмешаться, — тихо, но твердо произнесла Алина. — И не дать им взорвать базу.

Она перевела взгляд на Арину, и в этом взгляде было что-то почти древнее, как сама память Древа.

— Когда Данил говорил, что ты — дверь, он имел в виду именно это. Ты умеешь открывать путь. Можешь дать человеку второй шанс, помочь ему переродиться.

Она чуть склонила голову, и в голосе её прозвучала осторожность.

— Но перерождение возможно только с согласия. А согласие дают не все. Есть те, кто верен Волхвам, кто не желает другой жизни, кто сам выбрал свою сторону. И вот здесь одного дара недостаточно. В таком случае тебе сможет помочь только сделка со Сварогом.

Алина на миг умолкла, будто вслушиваясь в невидимый ход судьбы.

— Мирное решение в этой войне почти невозможно, — сказала она наконец. — Разве что случится то, что боги не смогли просчитать.

И тогда Алина загадочно улыбнулась. Не так, как улыбаются от радости. Скорее так, как улыбаются те, кто уже увидел трещину в самой ткани предначертанного и знает, что именно через неё однажды может пройти свет.

Арина с трудом переваривала услышанное. Слова Алины не укладывались в голове сразу, цеплялись друг за друга, не находя покоя, и от этого внутри становилось только тяжелее. Но в одном она была уверена без малейших колебаний: Данила нужно спасти. Не только ради Ксении, хотя и это было важно. Он и сам сделал слишком много, чтобы вот так просто позволить ему исчезнуть. Его сестра уже переродилась. И он сам тоже пройдет через перерождение? В этом было что-то, что болезненно отзывалось в душе, будто сама мысль об этом касалась глубинного, почти невыносимого чувства.

-Если другого выхода действительно не останется, я пойду на сделку со Сварогом, чтобы спасти людей. Чтобы дать шанс тем, кто еще может выжить, — Арина понимала: цена может оказаться высокой, но и бездействие было бы еще страшнее.

С этой мыслью она подошла к Древу. Провела ладонью по его поверхности — осторожно, почти благоговейно. И в тот же миг перед глазами будто вспыхнули лица. Сотни лиц. Они мелькали одно за другим: живые, испуганные, измученные, чужие и родные одновременно. В этом потоке взгляд Арины неожиданно зацепился за Данила.

Он лежал бледный, неподвижный, и только грудь его едва заметно вздымалась. Руки покоились поверх простыни, к ним тянулись капельницы, тонкие трубки и прозрачные капли, поддерживающие его жизнь. Арина на мгновение отступила, словно ей нужно было расстояние, чтобы удержать в себе это зрелище, и оглядела палату.

В стене было окно, за которым тянулся широкий коридор. И именно туда как раз подошел охранник. Он остановился напротив стекла и уставился на Данила так пристально, будто хотел прожечь взглядом и стену, и расстояние, и сам воздух между ними. Арина невольно принялась рассматривать его лицо.

Рассмотреть его было непросто. Лицо, как у Арсения, было скрыто бородой. Аккуратная ее стрижка всё же не открывала лицо до конца, и потому особенно отчетливо виднелись только нос и глаза. Глаза — голубые, почти прозрачные, с каким-то отстраненным выражением, словно этот взгляд всегда был обращен куда-то вдаль. Нос с заметной горбинкой придавал лицу суровость. Да и сам мужчина был крупным, даже крупнее Алексея, мощным, тяжеловесным, как человек, привыкший не уступать и не отступать.

И вдруг он резко развернулся.

Перед тем как уйти, он задержал взгляд, и Арине на долю секунды показалось, что он увидел её. От этого холодок пробежал по коже. Она испуганно отдернула руку от Древа, будто прикосновение могло выдать её присутствие, и сделала шаг назад, стараясь унять внезапно вспыхнувшее в груди беспокойство.

Алина с нескрываемым любопытством наблюдала за подругой, вглядываясь в её лицо, на котором еще не остыл отсвет увиденного. Арина прерывисто вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Это было… странно, — наконец выдохнула она, голос её всё еще звучал приглушенно. — Я видела Данила. Видела палату, где его держат, эти капельницы, холодные стены. И охранника. Знаешь, в какой-то момент мне показалось, что он почувствовал меня. Будто его взгляд пронзил пространство и замер прямо на мне.

Алина медленно, успокаивающе положила свою ладонь поверх руки подруги. Её кожа была прохладной, но прикосновение подействовало как якорь, возвращая Арину из вязкого марева видения.

— Когда Древо открывает такие картины, оно не просто дает информацию, Арина. Оно подталкивает к действию, шепчет о пути, по которому тебе, возможно, предстоит пройти. Но помни: следовать ли этим путем — решать только тебе. Боги никогда и ничего не делают просто так. Для них всё — сделка. Они идут к своим великим целям, не оборачиваясь на цену и не считая жертв, оставленных на алтаре.

Алина на мгновение замолчала, и в её глазах мелькнула тень, которую Арина не видела прежде.

— Об остальном давай лучше поговорим дома. Мы и так здесь засиделись, а время в чертогах Богов капризно. Никогда не угадаешь, замедлилось оно или ускорилось. Боги преследуют свои интересы, выдергивая нас из нашего привычного мира по собственному усмотрению.

В голосе Алины прозвучало непривычное раздражение, смешанное с горечью. Арина заметила, как исказилось лицо подруги. Обладая такими знаниями, можно было бы изменить всё, построить идеальный мир, лишенный боли и несправедливости. Но нет — завеса приоткрывается лишь избранным и только тогда, когда это угодно древним силам. И эта зависимость, эта необходимость ждать чужого позволения, явно угнетала Алину.

Арина не стала расспрашивать.

На этой мысли веки Арины отяжелели. Она моргнула, и мир леса Веры, шёпот Древа и пронзительный взгляд голубых глаз охранника растворились в темноте. Когда она открыла глаза снова, над ней был знакомый потолок, а рядом чувствовалось живое, надежное тепло.

— Ты уже вернулся? — прошептала она, фокусируясь на лице Алексея. — Который час?

— Давно вернулся, — ответил он негромко, его голос в ночной тишине казался густым и обволакивающим. — Ты была в лесу Веры, я правильно понял?

Арина молча кивнула, еще не готовая облекать увиденное в слова. Алексей всё понял по её глазам.

— Расскажешь позже. А сейчас — спи. Уже почти рассвет, а тебе нужны силы.

Он крепко обнял её, прижимая к себе, создавая вокруг их двоих маленький защищенный мир, куда не могли прорваться ни боги, ни их суровые сделки. Убаюканная ритмом его сердца, Арина уснула мгновенно, проваливаясь в глубокий сон без сновидений.

Глава 16

Дом проснулся ранним утром. Вечерняя встреча не оставила равнодушным никого: слишком многое было сказано и понято между строк, слишком тяжелым оказался осадок от услышанного. И потому этим утром в каждой комнате, в мыслях их обитателей, уже строились новые планы. Каждый искал внутри себя мирный выход из сложившейся ситуации, надеясь, что его еще можно найти.

Только Марфа и Алина оставались спокойны. Их мысли были настроены на другую волну — собранную, ровную, без лишней суеты. Марфа с присущей ей легкостью приготовила завтрак. На столе появились рисовая каша на молоке, румяные блины, отварные яйца, несколько видов варенья и мед. Марфа, конечно, могла бы с тем же успехом сотворить и лазанью, и пиццу, но предпочитала кухню, близкую ей с детства. В этих простых блюдах было что-то надежное, домашнее, настоящее. К тому же Марфа всегда считала, что пища, выращенная на своей земле, полезнее и вкуснее любой другой. А уж в продуктах под маркой Агрохолдинга она была уверена безоговорочно.

Вертикальная интеграция — термин из отчетов финансовых структур — в реальности означала полный цикл жизни, от едва проклюнувшегося семени до прилавка. Растениеводческие предприятия холдинга раскинулись на сотни тысяч гектаров: здесь колосились зерновые, золотились подсолнечник и рапс, а в садах наливались соком фрукты. Все, что оказывалось на столе Марфы, проходило через строгий контроль собственных научно-исследовательских центров, где селекционеры и агрономы скрупулезно следили за чистотой сорта, избегая чужеродной химии и отдавая предпочтение гармонии с землей.

Животноводческие комплексы, обеспечивавшие дом свежим молоком и мясом, больше напоминали высокотехнологичные поместья, чем фермы. Мясное и молочное скотоводство, птицеводство и производство элитных масел были звеньями одной цепи, замкнутой на перерабатывающих заводах. Здесь сырье превращалось в те самые продукты, в которых Марфа была уверена так же, как в себе самой.

За фасадом этой идиллии стояла мощная машина управления и логистики. Собственные парки современной техники — мощные тракторы и комбайны — бороздили поля, а дистрибьюторские сети обеспечивали бесперебойный поток продуктов в каждый магазин и каждый дом. Финансовые структуры холдинга централизованно направляли инвестиции, превращая сельский труд в несокрушимую крепость, способную выдержать любой экономический шторм.

Огромная структура холдинга выстроила стены, чтобы защитить свой хрупкий мир. Холдинг стал тем самым надежным коконом, тепличной негой, о которой говорила Алина, где дар мог спать, укрытый от бурь внешнего мира.

Арина окинула взглядом своих близких, уютно устроившихся за столом. В воздухе витал аромат свежего кофе и тепла; детский смех переплетался с негромким звоном посуды, создавая пронзительную, почти нереальную гармонию. Ее на мгновение посетило странное ощущение: казалось, будто она оказалась по ту сторону экрана, в рекламном ролике о семейном счастье. Не хватало лишь ярких упаковок или пачки сока, выставленной логотипом в камеру.

Тихо усмехнувшись этой ироничной мысли, Арина перевела взгляд на маленькую Лизу. Малышка с явным упоением уплетала овсянку, щедро сдобренную домашним клубничным вареньем, но при этом виртуозно разыгрывала спектакль. Как истинная леди, она закрывала рот, когда ложка оказывалась у самого рта, капризно надувала губки и ждала, когда ее начнут уговаривать.

Алексей, расправившись с завтраком раньше других, отложил салфетку. Прежде чем подняться, он облокотился на стол и заговорщицки посмотрел на жену.

— У меня есть предложение, от которого невозможно отказаться, — проговорил он с веселыми искорками во взгляде. — День обещает быть роскошным. Пусть до отъезда осталось всего пара часов, предлагаю объявить их временем абсолютного счастья. Арина, как только закончишь, идем к конюшне. Не могу уехать, не познакомив тебя с Фредом.

— Фред? — Арина вскинула брови. — Звучит интригующе. Только скажи: мне готовиться к встрече с благородным животным или всё же с человеком?

Алексей рассмеялся.

— Фред — в первую очередь мой преданный друг. И только потом — конь.

— Я так и предполагала, — улыбнулась Арина, — но решила подстраховаться. Представь картину: вхожу я в денник, сияя улыбкой, и восклицаю: «Ну, где же этот длинногривый красавец?». А навстречу выходит какой-нибудь широкоплечий брюнет. Неловко бы вышло, согласись.

За столом дружно прыснули, даже Лиза на секунду забыла о роли капризной принцессы.

— Ну, в каком-то смысле ты попала в самую точку, — подытожил Алексей, поднимаясь со стула. — Фред действительно вороной масти, настоящий атлет с мощной грудью. Он тяжеловес, так что силы ему не занимать — настоящий богатырский конь. Думаю, твои комплименты по поводу красоты ему очень польстят. А что касается брюнетов... нашего конюха зовут Матвей, и он, представь себе, тоже темноволосый. Так что будь осторожна с восторгами.

В итоге к конюшне отправились все — устоять перед солнечным утром и обещанием приключений было невозможно. Для Алины и Екатерины этот визит тоже стал своего рода открытием, а дети, предчувствуя встречу с животными, были возбуждены, наполняя воздух звонким смехом.

Внутри конюшни царил благодатный полумрак, прорезанный столбами пыльного золотого света, падающего из верхних окон. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом сухого клевера и старой кожи. Когда Арина, прижимая к себе маленького Саню, проходила мимо одного из дальних денников, где обитал престарелый рыжий жеребец, малыш внезапно замер. Он потянулся крошечными ручонками к решетке, и из его груди вырвался требовательный всхлип.

Конь ответил мгновенно. Он громко, по-особенному фыркнул, ударил копытом о пол и потянулся мордой к ребенку. Арина инстинктивно отпрянула: сердце на мгновение пропустило удар — не от страха, скорее от неожиданности.

— Узнал... Родной мой, все-таки узнал, — голос Алексея прозвучал глухо и трепетно. — Это Огонек. Конь Александра. Его привезли сюда сразу после того, как отец переродился. Они были неразлучны. Посмотри, он чувствует своего старого друга.

Саня тем временем буквально выпрыгивал из рук матери, капризно требуя сближения. Между младенцем и старым жеребцом словно натянулась невидимая струна. Алексей осторожно перехватил его и шагнул к деннику.

— Тише, Огонек, тише... Не пугай нашу маму, — Алексей положил ладонь на широкую переносицу коня. Тот замер, лишь ноздри его судорожно трепетали, жадно впитывая знакомый до боли запах. В следующую секунду Саня, изловчившись, буквально навалился грудью на бархатную морду Огонька, вцепившись пальчиками в его рыжую шерсть. Великан даже не пошевелился, боясь потревожить это маленькое существо.

У Марфы на глазах выступили слезы — сцена была настолько пронзительной, что слова казались лишними.

— Мы будем приходить к тебе каждый день, обещаю, — тихо проговорила Арина, касаясь шеи коня.

В этот момент в распахнутых воротах, залитых ослепительным светом, показался Матвей. Он вел под уздцы полностью запряженного вороного красавца.

— А вот и он, — прошептал Алексей, передавая Саню Марфе. — Фред.

Арина затаила дыхание. Если Огонек был воплощением былой славы и верности, то Фред был живой мощью. Его иссиня-черная шерсть лоснилась, широкая грудь обещала невероятную силу, а густая грива ниспадала на крутую шею водопадом. Арина подошла к нему, чувствуя то самое спокойствие, о котором они говорили по дороге.

— Здравствуй, Фред, — ее голос лился мягко, словно лесной ручей. — Ты действительно сказочный красавец.

— Алексей Александрович, Белянка тоже готова, дожидается на улице, как вы и просили, — доложил подошедший конюх.

Алексей обернулся к жене, хитро прищурившись:

— Арина, скажи честно, тебе доводилось сидеть в седле?

— В школе я даже посещала секцию верховой езды, — улыбнулась она, уже понимая его замысел. — Правда, это длилось недолго, но азы я помню.

— В таком случае, я приглашаю тебя на конную прогулку. Только ты, я и просторы.

— О как! — неожиданно раздался ехидный голос Ивана, который до этого момента отсутствовал рядом. — Нас, я так понимаю, в ваше элитное общество не приглашают? Оставите нас пыль глотать?

Алексей подал Арине руку:

— Отнюдь, Иван. Для вас Матвей запряжет тройку. Сможете прокатиться всей шумной компанией. Обещаю прогулку с ветерком.

— В повозке-то? — Алина усмехнулась. — Алексей, тебе определенно нужно как-нибудь оседлать моего «железного коня», чтобы понять истинный смысл этого слова. Но, так и быть, против неспешного променада ничего не имею. Иван, веди, где там наш экипаж? Леди желают кутить и наслаждаться видами!

Под дружный смех Алексей подхватил жену под руку и, обменявшись с ней понимающим взглядом, быстро увел к выходу, пока любопытное семейство не решило, что молодоженам необязательно оставаться наедине.

В мыслях он снова вернулся в недавнее утро. Воспоминание вспыхнуло с такой ясностью, будто всё происходило наяву. Он видел Арину в седле: легкую, живую, удивительно красивую в воздушном платье, которое ветер то прижимал к стройной фигуре, то взметал за спиной светлым, трепещущим облаком. Конюх предусмотрительно приготовил для нее короткие легинсы — эта маленькая деталь только подчеркивала хрупкую прелесть ее облика, так восхитительно сочетавшуюся с уверенной посадкой.

Он вспомнил, как Арина, рассмеявшись своим звонким, свободным смехом, легко поддала Белянку по бокам и пустила ее в галоп. Ее волосы растрепались от скорости, светлыми волнами метнулись назад, лицо раскраснелось, глаза засияли таким восторгом, что у Алексея на миг перехватило дыхание. В этот момент она была похожа не просто на счастливую женщину — на само воплощение жизни, движения, молодой силы, от которой невозможно было отвести взгляд. Ее веселые выкрики, короткое, смелое «Но!» звенели в воздухе, и он невольно ускорял Фреда, хотя и не позволял себе обогнать ее. Слишком драгоценным было это зрелище: смотреть, как она мчится вперед, как оживает в ней что-то вольное, яркое, и понимать, что именно ему выпало счастье быть рядом.

Даже Фред, обычно не склонный к безрассудной скачке, будто чувствовал настроение хозяина и шел ровно, сдержанно, не роняя достоинства. Но куда сильнее Алексея поразила Белянка. Спокойная, покладистая лошадь, которую обычно советовали новичкам, под Ариной словно преобразилась. В ней вдруг открылись резвость, азарт, скрытый огонь — точно сама Арина сумела разбудить в ней иной нрав, более смелый и стремительный. И Алексей, наблюдая это, испытывал странное, почти болезненно-теплое чувство: гордость, нежность, восхищение и какое-то глубокое, тихое счастье, от которого щемило в груди.

Та поездка закончилась обещанием непременно отправиться в конный тур на несколько дней, и теперь одна мысль об этом отзывалась в нем нетерпеливым предвкушением. Он уже видел, как поведет Арину по низинам и возвышенностям к северу от деревни, туда, где земля хранила древнюю тишину и куда не добирался случайный человек, не связанный с этими местами кровью предков. Ему хотелось показать ей этот мир — суровый, дикий, почти нетронутый, — и вместе с тем просто быть рядом, слышать ее голос, ловить ее улыбку, смотреть, как ветер играет ее волосами.

Из этих мыслей его вырвал голос Стаса. Алексей, не спеша, обвел взглядом строй и на мгновение задержался на ровных, напряженных рядах бойцов. Их было много — три сотни полностью подготовленных людей, стоявших так четко и молчаливо, будто одно тело, одно дыхание, одна общая воля. И, как отметил он почти машинально, здесь были только те, у кого уже пробудился дар. Стас не стал включать всех подряд; он отбирал лучших из лучших, и это чувствовалось в самой выправке этих людей, в их собранности, в том, как они держали дистанцию и ждали приказа.

Стас стоял рядом, тоже глядя на строй, и его обычно сдержанное лицо сейчас казалось еще более жестким и сосредоточенным. Он коротко выдохнул, словно сбрасывая напряжение, и только после этого заговорил, не отрывая взгляда от бойцов.

— Все готовы. Люди построены.

Он помолчал, и по тому, как сжались его губы, Алексей понял: последние часы дались заместителю нелегко.

— Они как будто почувствовали, что что-то меняется, — продолжил Стас уже тише, но с той же собранной, деловой четкостью. — Словно кто-то заранее их предупредил. Мне до сих пор сыплются сообщения на почту и телефон. Все хотят идти в операцию. Я, кажется, никогда столько не орал, как в эти дни, потому что молчаливо принять отказ у них не получается.

Алексей едва заметно нахмурился, не спеша отвечать. Он перевел взгляд с людей на Стаса, внимательно вслушиваясь в каждое слово.

— Не знаешь, с чем это связано? — спросил Стас после короткой паузы. — У меня не было никаких видений. Я даже Марко спросил, не было ли какой-то массовой рассылки или общего сигнала. Он сказал, что нет, и сейчас вообще погружен в свои исследования. Посоветовал обратиться к ведунье, но я не уверен, что могу ее побеспокоить. Может, ты узнаешь у нее, в чем дело?

Алексей не сразу ответил. Сначала он снова посмотрел на строй — спокойно, оценивающе, с привычной внимательностью человека, привыкшего замечать не только людей, но и все, что скрыто между строк. Потом заговорил ровно, без лишних эмоций:

— Если бы у нее была установка собрать больше людей, она бы сказала прямо. А если молчит, значит, либо распоряжения не было, либо она не вправе это озвучивать.

Стас слегка стиснул челюсть, принимая ответ, хотя явно хотел услышать что-то более определенное. Алексей же уже принял решение. Его взгляд стал еще более сосредоточенным, почти холодным в своей ясности.

— По последним данным, Волхвы выдвинутся небольшой группой, не больше тридцати человек, — сказал он после короткой паузы. — Значит, отбирай пятьдесят и отправляй их на дальний кордон. Арсений их встретит.

Он перевел взгляд на Стаса и добавил так же спокойно, но уже без возможности для возражений:

— Ты едешь с ними. Остальные остаются в режиме готовности.

Потом, чуть помедлив, Алексей закончил:

— Я приеду к вам через сутки.

Арсений стоял на развилке и молча наблюдал, как из густой лесной тени один за другим выходят бойцы. Пятьдесят человек двигались почти бесшумно, и в этой сдержанной, выверенной поступи он видел не просто отряд, а итог многих лет труда, терпения и жесткой, порой почти безжалостной школы. Для него они не были просто бойцами — в их лицах, в движениях, в коротких взглядах он узнавал тех мальчишек, которых когда-то привозили в деревню как в детский лагерь. Именно здесь, среди сырого мха, высоких сосен и вечного шороха листвы, начиналось их настоящее становление.

Тогда, в детстве, он учил их самому главному — не бояться леса, а слышать его. Различать, как дышит земля под ногами, как меняется воздух перед дождем, как замирает чаща перед тем, как зверь пересечет тропу. Дети принимали эти знания легко, почти играючи: через бег, наблюдение, молчание, через простое и чистое соприкосновение с живой природой. Он хорошо помнил, как они останавливались, затаив дыхание, вслушиваясь в шелест листвы или в сухой треск ветки где-то в чаще. И постепенно лес переставал быть для них чем-то чужим и опасным — он становился союзником, укрытием, ориентиром, живым существом, которое можно понять, если не торопиться и не лгать себе.

Но были и другие. Те, чей дар дремал поколениями, а родители даже не догадывались, что они и их дети являются носителями особенной крови. Их обучение Арсений строил иначе. Здесь уже не было мягкости детских игр и беззаботной пробежки между деревьями. С первых дней их пребывание в деревне превращалось в испытание на выносливость, волю и внутренний стержень. Арсений помнил этих мужчин еще молодыми, когда их, лишенных даже самого простого — ножа, инструмента, привычной опоры — увозили в глушь, туда, где человек остается наедине только с холодом, голодом и собственной слабостью. Это было обязательное испытание: неделя в лесу без подсказок и поблажек, наедине с природой, которая не прощает беспечности. Им приходилось добывать огонь, строить укрытие из лапника, искать воду и пищу.

И теперь, встречая их здесь, Арсений видел результат обоих путей. В одних жила глубокая, почти древняя связь с лесом, в других — холодная уверенность людей, прошедших суровую школу и научившихся выживать там, где другие бы не продержались и дня. Он коротко кивнул командиру в знак приветствия.

Стас был из тех, кто проходил школу Арсения, будучи взрослым. Он подошел к нему и, пожав руку, доложил о прибытии.

В этот момент спутниковая рация резко ожила и прорезала тишину сухим, металлическим треском. Звук был настолько чужим для здешних мест, что оба невольно обернулись на него одновременно.

Арсений усмехнулся краем рта, но взгляд его остался внимательным и настороженным.

— Непривычно слышать такое в нашей глуши, — заметил он, прислушиваясь к помехам. — До ближайшей вышки сотовой связи отсюда далеко.

Рация у него, разумеется, была. Такая же имелась у Марфы и еще у нескольких жителей деревни, но пользовались ею редко, только в действительно важных случаях. Обычно все значимые новости приходили иначе — через Марко, быстро, без сбоев и лишнего шума. А потому один только этот треск уже означал: случилось что-то из ряда вон.

Арсений снял рацию с пояса, нажал кнопку и заговорил сразу собранно, без прежней усмешки:

— Позывной «Сокол», прием.

В ответ послышалось тяжелое дыхание, затем напряженный, сдерживаемый голос:

— Командир, у нас нештатная ситуация. На ферме за Уралом произошел инцидент. Прибыл ветеринарный контроль, взяли анализы у коров. Подтвержден ящур.

Арсений на мгновение перевел взгляд на Стаса. Тот будто окаменел лицом, только в глазах мелькнуло резкое раздражение.

— И почему ты связался со мной? — отрезал он жестко, даже не пытаясь скрыть недовольство. — Свяжись с главным ветеринарным врачом. Пусть вызывают специалистов, делают повторные анализы, поднимают лабораторию.

На том конце помолчали всего секунду, но даже через эфир чувствовалось, насколько там все накалено.

— Мы так и сделали, — ответили наконец. — Сразу после осмотра животных, примерно через час, на ферму прибыло спецподразделение. Их там десять человек на одного нашего бойца. Они намерены начать утилизацию прямо сейчас. Стас, у них все бумаги подписаны, печати стоят, документы в полном порядке.

Стас сжал челюсти так сильно, что на скулах проступили желваки. Арсений видел, как внутри у него поднимается злость, но Стас пока держал себя в руках, не давая эмоциям прорваться наружу. Человек в рации продолжал говорить почти без пауз, торопливо, словно боялся не успеть передать все, что увидел собственными глазами.

— Они действуют быстро и жестко. Ферму уже закрыли на карантин. По периметру выставили оцепление, никого не впускают и не выпускают без разрешения. Транспорт, который был на территории, тоже не выпускают. На въезде разворачивают дезбарьер, подвозят бочки с раствором, требуют обработать колеса, обувь, все, что могло контактировать с помещениями. Рабочих собрали отдельно, всех переписывают, уточняют, кто где был и с какими животными контактировал. Так же обязательно берут анализ крови.

Стас на секунду отвел взгляд в сторону, будто мысленно просчитывал, чем все это обернется.

- После утилизации обещают провести полную дезинфекцию корпусов и всей территории. Какие наши действия?

Стас помолчал мгновение, потом коротко и резко бросил:

— Значит, это не случайность. Похоже на заказ. Прямому противодействию не поддаваться. Все фиксировать на видео. Пусть ветеринары берут пробы только под запись, при свидетелях. Мне и Алексею Александровичу — полный отчет. Срок исполнения — немедленно.

Он оборвал связь и несколько секунд молча смотрел перед собой. Арсений и Стас встретились взглядами.

Арсений первым нарушил тишину:

— Значит, Аркаша все-таки нашел связь между Александром и агрохолдингом, — он задумчиво провел рукой по бороде. — Слишком грубо они работают. Интересно только, ради чего все это.

Ответа на этот вопрос у них не было. Да и перебирать версии на пустом месте оба не любили.

Стас резко поднял голову и коротко, но отчетливо скомандовал так, что его голос разнесся по округе:

— Бойцы, пятиминутная готовность! Марш-бросок до пункта назначения. Исполнять!

— Так точно! — ответили в унисон несколько голосов

Глава 17

За два дня огромный дом словно выдохнул, внезапно став просторным и тихим. Жизнь, ещё недавно бурлившая в каждом коридоре, теперь сосредоточилась лишь в нескольких комнатах, где время будто текло медленнее, а каждое слово звучало отчётливее и весомее. В остальном же поместье, ещё недавно полное движения и привычной суеты, словно прислушивалось к наступившей тишине, настороженно ожидая дальнейших событий.

Алексей уехал на подготовительную базу, забрав с собой Ивана. Официально это называлось сборами, но на деле служило удобной маскировкой для смотра его небольшого войска. В поместье остались лишь женщины и дети. Даже штат помощников заметно поредел, зато количество охраны выросло в разы. Впрочем, люди в форме действовали профессионально и скрытно: они так незаметно рассредоточились по территории, что, если не знать, куда именно смотреть, можно было и вовсе их не заметить. Лишь изредка в густой зелени сада мелькала тень или доносился едва уловимый треск рации. Эта внешняя тишина, однако, не означала спокойствия — напротив, она лишь сильнее подчёркивала напряжённость происходящего.

После отъезда мужчин состоялось небольшое собрание. Катерина и Марфа вскоре отправились на прогулку с детьми, а Арина с Алиной сразу же пришли к одному и тому же выводу: оставлять Ксению в стороне от этого дела не стоит. Её заинтересованность очевидна, и помощь слишком важна, чтобы отказаться от неё без веской причины. Да и без Ксении, без её поддержки и предварительной подготовки, до базы им было бы не добраться. А Алексею необходимо рассказать обо всём без утайки. В таком деле секреты могут только помешать, а недосказанность — обернуться лишними трудностями.

Ксения принесла карту. Осторожно разложив её на столе, она провела пальцами по линиям, отметкам и изгибам местности, словно ещё раз мысленно сверяя всё, что знала, с тем, что видела перед собой. Потом указала несколько мест, где по предположению аналитиков, могла находиться база.

Доступ к обозначенным на карте местам, как выяснилось, можно было получить только с воздуха. Земным путём туда тоже можно было добраться, но это заняло бы слишком много времени, а пройти незамеченными через снега и горы большой группой они вряд ли сумели бы. Слишком открытая местность, слишком много риска, слишком мало шансов остаться незамеченными. И именно в этот момент Ксению будто озарило.

Она на мгновение замолчала, прикусив губу, словно сама не сразу решилась произнести вслух мысль, которая возникла у неё в голове. Лицо её стало напряжённым, взгляд потемнел.

— Иван рассказал мне о семье Данила, — негромко начала она. — После всего, что с ним произошло, он решил, что скрывать это больше не стоит. Сказал, что неизвестно, увидим ли мы его ещё когда-нибудь.

Она опустила глаза, явно переживая, но почти сразу выпрямилась и взяла себя в руки. В комнате повисла тишина, и даже воздух, казалось, стал плотнее.

Арина отреагировала быстрее, чем Ксения успела окончательно справиться с волнением.

— Мы его спасём, — твёрдо сказала она.

Эти слова прозвучали настолько уверенно, что Ксения на миг даже перестала моргать. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение, но она всё же продолжила, уже спокойнее, собравшись с мыслями.

— Отец Данила — значимый учёный у Волхвов. Он многое знает. В том числе, думаю, и о том, где находится база. Но разговаривать с нами он не станет, — Ксения покачала головой. — Зато его мать… Возможно, именно через неё мы сможем что-то узнать. Насколько мне известно, муж делился с ней почти всей информацией, которой располагал. А сейчас отец Данила, скорее всего, занят другими делами. Ведь объявлен полный сбор, Волхвы готовятся. И вот как раз до его матери, думаю, никому дела не будет.

Она сделала короткую паузу, потом добавила уже совсем тихо, но с явной уверенностью:

— Её дар — сельскохозяйственный. Она давно выполнила свой долг: детей родила, кровь регулярно сдаёт. Если она узнает, что Лиза теперь не у Волхвов, а переродилась… думаю, на контакт она пойдёт.

Девушки дружно закивали, принимая её слова без возражений. В этом действительно был смысл. План начинал вырисовываться, и чем дальше, тем меньше он казался безнадёжным.

— А как мы её найдём? — спросила Арина, нахмурившись. Она и правда не представляла, с чего начать поиски.

Алина в ответ лишь слегка прищурилась. До этого она молча слушала, глядя куда-то в сторону, а теперь медленно перевела взгляд на подругу. В её глазах мелькнула знакомая уверенность, почти дерзкая, но при этом спокойная, как будто она уже всё решила заранее.

— Этот вопрос я возьму на себя, — сказала она. — Думаю, Древо пойдёт на уступки. Я ведь веду себя так хорошо… такая покорная, такая смирившаяся. Почти не выхожу за рамки дозволенного. Да и цена подсказки будет невелика, мы ведь у него не координаты базы попросим.

В её голосе проскользнула едва уловимая, тонкая усмешка. Арина невольно улыбнулась в ответ, на мгновение поддавшись этому мимолётному чувству уверенности, но тут же помрачнела. Серьёзность вернулась на её лицо так же быстро, как и исчезла.

— Но всё-таки… за эту подсказку придётся платить? — Арина пристально посмотрела на подругу, и в её голосе зазвучала тревога. — Ты же знаешь, что такие дары никогда не даются просто так.

Алина выдержала этот взгляд. Она обвела подруг спокойным, уверенным взором, в котором не было и тени сомнения, лишь твёрдая решимость.

— Посмотрим на ценник, — ровно ответила она, слегка пожав плечами. — В любом случае, счёт будет выставлен только мне, и платить по нему буду я одна.

Она сделала останавливающий жест, давая понять, что тема закрыта.

— Не стоит об этом сейчас. У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на тревоги о том, что ещё не случилось.

На этом их маленький сбор закончился. Ксения уехала готовиться к поездке, а Алина направилась в ближайший лесок, сказав, что будет настойчиво пытаться попасть в лес Веры. Впрочем, одной ей идти не позволили: с ней увязались два охранника, которые обещали держаться на расстоянии и не мешать. Они, впрочем, держались именно так, как и обещали, хотя от их присутствия всё равно оставалось ощущение незримого контроля.

Выезд в деревню назначили на завтра. Сборы шли гладко и почти без участия Арины — всё было организовано с безупречной чёткостью. Когда дети наконец улеглись на дневной сон, в доме воцарилась тишина.

Арина устроилась на широком подоконнике, поджав под себя ноги. На коленях лежал раскрытый томик, но чтение не клеилось. Стоило ей пробежать глазами пару строк, как мысли, словно капризные птицы, улетали далеко за пределы комнаты. Она знала, что главной героиней книги была девушка, и видела на странице описание её слёз, но причина этой печали ускользала от Арины. Десять страниц подряд она с упорством принималась перечитывать один и тот же текст, но слова отказывались складываться в смыслы. В голове роились совсем другие сюжеты.

Наконец, устав от бесплодной борьбы со строчками, Арина с негромким хлопком закрыла книгу. Откинувшись затылком на оконное стекло, она прикрыла глаза, позволяя тишине дома вытеснить остатки чужого сюжета. Освободившееся место тут же заполнили собственные воспоминания — яркие, живые, пахнущие нагретой травой и конским волосом.

Она отчётливо вспомнила, как делилась своими чувствами с Алексеем после той скачки. В её голосе тогда всё ещё дрожало недавнее возбуждение:

— Знаешь, я ведь раньше почти не умела ездить, — призналась она ему, глядя на свои ладони, всё ещё хранившие тепло поводьев. — Вроде и была какая-то уверенность, но в галоп я никогда не решалась пуститься. А сегодня, когда села на Белянку, всё было иначе. Сперва я почувствовала, как она напряглась под моим весом, — каждый её мускул стал как струна. Но когда я положила руку ей на шею… Это было похоже на вспышку. Какая-то незримая связь. Она выдохнула, расслабилась, и я кожей ощутила это доверие.

Арина запнулась, вспоминая тот миг у озера, когда обычный мир вдруг раздвинул свои границы.

— Когда мы вышли за ограду, я почувствовала её тревогу. А потом, когда снова коснулась её гривы, в моей голове словно зазвучали не слова, а её желания. Она хотела бежать, понимаешь? Не просто идти шагом по команде, а мчаться вперёд, чтобы ветер путал гриву, чтобы казалось, будто ты летишь прямо в облака. Я просто сказала ей: «Кто тебя сдерживает? Беги!» И она поняла. Это было так легко, так правильно... Мы были одним целым, и этот свободный ветер в лицо дарил такое счастье, какого я давно не знала.

Воспоминание сменилось более комичной сценой. После недолгого триумфа Белянка, осознав свою внезапную свободу, решила, что вольна не только бежать, но и отдыхать. Арина снова увидела себя в седле, безуспешно пытающуюся вразумить кобылу.

— И вот теперь я не могу сдвинуть её ни на шаг! — смеясь, воскликнула она тогда. — Смотри!

Она подёргала за поводья, но Белянка лишь лениво вскинула голову, продолжая с невозмутимым видом жевать сочную траву и жмуриться от ласковых лучей солнца. Лошадь выглядела абсолютно счастливой и совершенно непоколебимой.

Но стоило Алексею подъехать ближе и, поравнявшись с ними, слегка потрепать кобылу по загривку, как всё изменилось. Белянка встрепенулась, посмотрела ему прямо в глаза — долго, осознанно — и, послушно выпрямившись, мерным шагом направилась к дому.

Арина тогда расхохоталась, глядя, как просто разрешилась ситуация.

— Да неужели?! Вот так просто — раз, и ты всё решил? — Она восхищённо покачала головой, догадавшись о причине такой покладистости. — Получается, твой дар внушения на животных тоже действует? Хотя точно, тогда ведь белки тебя слушали, хотя ты говорил, что просил помощи леса? Я немного запуталась.

— На животных воздействовать проще, но лучше договориться с ними. И да, у меня есть привычка разговаривать с животными не вслух, чтобы посторонние не подумали обо мне лишнего. Ты ведь знаешь: звери куда тоньше нас читают настроение. Им не нужны длинные речи — они улавливают то, как ты стоишь, как двигаешься, как держишь плечи, куда смотришь и с какой силой сжимаешь ладони. Для них всё это звучит громче слов. Они мгновенно замечают, пришёл ли ты с добром, с тревогой или с намерением настоять на своём. Вот и Белянка сейчас поняла, что я настроен серьёзно, и баловаться ей не стоит.

Сидя на подоконнике и кутаясь в тишину опустевшего дома, Арина улыбнулась, проваливаясь в дремоту. Мысль, тихая и ясная, как свет за стеклом, медленно, почти осторожно, оформлялась внутри неё. Обычные звери и тотемные животные были связаны с потомками куда крепче, чем с простыми людьми, будто между ними тянулись невидимые нити, пронизывающие всё происходящее вокруг и незримо направляющие судьбу. И если в этой скрывается подсказка, искать её следовало именно там — в общем дыхании живого мира, в древнем, почти стёртом временем знании, которое всё ещё хранили чистые звериные души.

На следующий день им предстояло ехать в деревню. Ещё накануне отъезда Алексея Арина твёрдо решила: оставаться в стороне у неё не выйдет. К её удивлению, уговорить Алексея удалось на удивление быстро, хотя она внутренне готовилась к долгому спору, к его гнетущему молчанию, к упрямому взгляду исподлобья и желанию оградить её от всего сразу. Однако он выслушал её до конца. Арина говорила спокойно, и, возможно, именно это подействовало сильнее любых слёз и просьб. Она не убеждала его из каприза и не пыталась доказать свою смелость. Просто объяснила то, что для неё самой давно стало очевидным: прятать их с детьми за высокими заборами — не выход. Ситуация с одной из ферм сыграла в этом разговоре решающую роль.

— Ты же сам понимаешь, — тихо сказала она тогда, глядя на Алексея прямо, не отводя глаз, — если они вышли на ферму, то это вопрос времени, когда двинутся дальше. Держаться вместе — наш единственный выход.

Он долго молчал. Стоял у окна, сложив руки на груди, и смотрел куда-то во двор, где вечерний свет уже медленно стекал с дорожек и прятался в кустах. В такие минуты Арина чувствовала, как трудно ему даётся решение, связанное с ней. Не потому, что он ей не доверял, а потому, что слишком хорошо знал цену ошибки.

— В деревне может быть опаснее, чем здесь, — наконец произнёс он.

— Может, — не стала спорить Арина. — Но там у нас хотя бы будет возможность действовать, а не просто ждать.

Эта простая правда повисла между ними. Без нажима, без громких слов. И, наверное, именно тогда Алексей понял, что спорить бессмысленно. Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу и наконец кивнул — коротко, будто всё ещё не до конца соглашаясь, но уже принимая её выбор.

— Хорошо, — сказал он. — Но только если будешь рядом и без самодеятельности.

В то время как дом погрузился в тишину сонного часа, на другом конце планеты, в стерильном безмолвии лаборатории, Марко склонился над микроскопом. Белизна его халата сливалась с безупречностью стен, а воздух, пропитанный запахом озона и спирта, казался застывшим.

Он замер над предметным стеклом, где в лучах лабораторных ламп алые капли казались абсолютно одинаковыми. На первый взгляд, это была стандартная кровь обычного человека: привычные показатели эритроцитов и лейкоцитов не вызвали бы подозрений даже у опытного врача. Но Марко понимал, что секрет скрыт глубже — в том, как эти клетки реагируют на внешнее воздействие.

Он начал серию тестов, вводя в образцы агрессивные химические препараты и ферменты, чтобы попытаться изменить структуру ДНК или соединить их с другими генами. Именно в этот момент проявились кардинальные различия.

Кровь Людмилы вела себя как неприступная крепость. Она обладала аномальной биологической стойкостью: при любой попытке внедрить в неё чужеродные элементы или создать гибридное соединение она попросту разрушала структуру нового вещества. Её кровь не шла на контакт и не поддавалась симбиозу, она уничтожала любые изменения, сохраняя свою изначальную чистоту. Это была «кровь-хранитель», которая блокирует любое внешнее вмешательство.

Реакция крови Арины, напротив, ошеломила исследователя. В ней не было ни капли агрессии, зато присутствовала невероятная способность к маскировке. При попытке скрещивания генов биоматериал Арины не сопротивлялся, а буквально «впитывался» в другой образец. Её клетки проявляли феноменальную пластичность: они подстраивались под структуру чужой ДНК, копировали её параметры и через некоторое время полностью сливались с ней. Кровь Арины становилась неотличима от образца, в который её добавили, — она словно «сдавалась», чтобы стать невидимой.

Марко был в отчаянии. Он потратил почти все имеющиеся запасы крови Арины, проводя эксперимент за экспериментом, но так и не смог зафиксировать момент перехода или выделить чистый ген. Загадка оставалась нерешённой: одна кровь была слишком жёсткой и всё разрушала, а другая — слишком изменчивой и бесследно исчезала в других структурах. У него оставались считанные миллилитры материала, а ключ к тайне рода Надежды всё ещё ускользал.

Людмила сидела на веранде дома обретённых родственников. Перед её взглядом расположился пейзаж, очень отличный от тех, что были близки ей с детства. Но отторжения она не испытывала. Краски и свет дарили успокоение, которого она давно не испытывала.

Жизнь Людмилы изменилась в считаные секунды. Ещё вчера всё казалось ей привычным и понятным: Арина — её гордость, её тихая радость, её примерная, удивительно самостоятельная дочь. Та самая девочка, которая всегда помогала по дому, не забывала про учёбу, не требовала лишнего, не капризничала, а наоборот — будто с ранних лет привыкла быть опорой. И когда Арина однажды сказала, что хочет жить отдельно, чтобы у мамы наконец появилась возможность устроить собственную жизнь, Людмила тогда только улыбнулась. В этой улыбке было всё сразу: и нежность, и грусть, и материнская благодарность за то, какой выросла её дочь. Она радовалась за Арину, искренне радовалась — как радуются за любимого ребёнка, который делает шаг во взрослую жизнь.

Но потом в Арине пробудился дар. В тот миг Людмила сначала даже не поняла, что именно произошло. Что-то изменилось слишком резко, слишком глубоко, и привычный мир будто на мгновение дрогнул. С плеч вдруг свалился груз ответственности — тот самый, который она носила так долго, почти не замечая, что он уже стал частью её самой. И это странное, неожиданное облегчение не принесло ей радости. Наоборот, оно испугало.

А потом Арина позвонила и сказала, что влюбилась. Людмила помнила этот разговор до мельчайших деталей. Помнила, как сердце вдруг сжалось — не от боли, а от странного, почти тревожного предчувствия, от которого невозможно было отмахнуться. В памяти снова и снова всплывали слова пророчества: «…И лишь когда твоя дочь приведёт в ваш мир свою дочь…». И от этой фразы у неё холодело внутри. Ведь Арина не могла успеть выносить и родить ребёнка с того момента, как они виделись в последний раз.

Где-то в глубине сознания снова и снова звучал шёпот: «…пока огонь и любовь не сокрушат оковы клятвы, и она не исчезнет в безвременье». Эти слова не отпускали её ни на минуту. Но Арина в тот момент не торопилась открывать ей правду и делиться подробностями. И Людмиле оставалось только ждать — с надеждой, со страхом и с тяжёлым чувством, что самое важное уже началось, а обратной дороги больше нет.

И вот теперь Людмила далеко от дома, и всё вокруг казжется ей нереальным. Оказывается, тайны её семьи были лишь верхушкой айсберга — крошечным видимым осколком того, что на самом деле скрывалось в глубине. И семья у них, как выяснилось, была огромная. Такая большая, что от одного осознания этого становилось трудно дышать.

Её привезли сюда в суматохе. Сначала аэропорт, где всё слилось в дрожащую спешку и короткие указания. Потом частный самолёт, восемь часов полёта — и по прилёту она оказалась в далёкой, жаркой стране, словно в другой реальности. Здесь шёл сезон дождей, и влажность ударила в лицо ещё до того, как Людмила успела окончательно прийти в себя. Воздух был тяжёлым, тёплым, почти осязаемым. Он лип к коже, к одежде, к волосам, и в первый же миг Людмила с отчётливой досадой поняла: одета она совершенно не по погоде.

Но сильнее всего её потрясло не это. Их встретили голоса — быстрые, смешивающиеся, наполнявшие пространство живым шумом. Родственники говорили между собой, перебивали друг друга, улыбались, жестикулировали, и Людмиле поначалу показалось, что она здесь совершенно чужая. Она стояла растерянная, вслушиваясь в незнакомую речь и с трудом сдерживая тревогу: неужели она никого не поймёт?

Но вскоре выяснилось, что её первый страх был напрасным. Стоило кому-то обратиться к ней, как она слышала родной язык — ясный, почти безупречный, лишь с едва заметным акцентом. Это открытие удивило её сильнее, чем сама встреча. Людмила невольно прислушалась, пытаясь уловить в услышанном какой-то подвох, но нет — с ней действительно говорили по-русски, будто это было самым естественным в мире.

Из размышлений её вырвал голос Марко. Она не видела его уже два дня. Перед тем как Людмилу отвезли отдыхать, они заехали в лабораторию, где Марко снова взял у неё кровь, попросив ещё немного терпения, — только на этот раз в его голосе было что-то особенно сосредоточенное, почти лихорадочное. После этого от него не было ни весточки, даже намёка на то, что он вообще покидал лабораторию.

Позже дочь Марко ей объяснила: если отец чем-то увлечён, он перестаёт замечать время. Пока не добьётся нужного результата, он не ест, не спит и словно целиком растворяется в работе.

И вот теперь он стоял перед ней. Уставший до изнеможения, с потемневшими от бессонницы глазами, с усталым лицом, на котором, однако, светилось почти детское, неподдельное удовлетворение. В этой усталости было что-то трогательное и одновременно пугающее — будто он слишком долго шёл к этому моменту, чтобы сейчас просто позволить себе выдохнуть.

— У меня получилось, — сказал он с тихой, сдержанной радостью. — Я смог совместить твою кровь и кровь потомка, у которого не пробудился дар. Но есть нюансы.

Не договорив, он почти без сил опустился рядом с Людмилой, словно последние слова держали его на ногах лишь из упрямства.

Глава 18

Ксения стояла перед шкафом, глядя на одежду и не решаясь выбрать хоть что-то. Впервые ей настолько сильно хотелось произвести хорошее впечатление, что даже привычные кожаные вещи вызывали сомнения. Когда она вызвалась поехать к матери Данила, ей казалось, что это просто необходимый шаг: нужно узнать хоть что-то, нужно действовать. Но теперь, за несколько часов до вылета, уверенность сменилась страхом.

Она переживала, что Мария Вячеславовна обвинит её во всём: в том, что Ксения не уберегла Данила; в том, что встреча с ней изменила его планы; в том, что, если бы не она, он, возможно, успел бы спасти Лизу. Разумом Ксения понимала: предугадать реакцию Марии Вячеславовны невозможно. И именно поэтому собственные чувства пугали её ещё сильнее. Точнее, пугало то, что она испытывала их так остро и не могла до конца понять причину.

Всю ночь её мучили кошмары. Ей снилась женщина с глазами Данила, которая молча смотрела на неё с порога, а потом спрашивала, почему Ксения приехала одна. Иногда рядом появлялась Лиза — бледная, далёкая, безмолвная, и это молчание казалось страшнее любых обвинений.

Когда утром позвонила Алина и уверенным голосом продиктовала адрес Прокофьевой Марии Вячеславовны, Ксения даже испытала облегчение. Можно было больше не заставлять себя возвращаться к тревожному сну, а просто начать сборы. Действия не давали зацикливаться на переживаниях.

Но полностью переключиться не получалось. Она перебирала вещи, и каждая казалась неподходящей: слишком строгой, слишком нарядной, слишком мрачной. Хотелось выглядеть спокойно и уважительно, чтобы мать Данила поняла: Ксения приехала не из любопытства и не по обязанности, а потому, что ей не всё равно.

Лететь было всего три часа, но эти три часа казались границей между прежней жизнью и тем, что ждало впереди. Ксения поймала себя на мысли: если один из ведущих учёных живёт в этом городе, значит ли это, что и предводитель Волхвов где-то рядом? Хотя с их технологиями находиться всем в одном месте было необязательно.

Эта мысль вернула ей ощущение цели. Она ехала не только к матери Данила. Она ехала за информацией, за шансом понять, что произошло.

Ксения наконец выбрала простое платье спокойного цвета и кардиган, аккуратно уложила вещи в сумку, а в дорогу надела привычный удобный спортивный костюм цвета хаки.

Из аэропорта такси домчало Ксению удивительно быстро. Первоначальный план был простым и осторожным: прилететь в город назначения, заселиться в гостиницу, оценить обстановку и только потом выбрать подходящее место для встречи. Но всё изменилось ещё в самолёте, во время короткого сна, когда с ней связался Марко.

Он сказал, что нашёл способ скрывать от Волхвов потомков, у которых ещё не пробудился дар. По его словам, принцип был схож с методикой получения сыворотки продления жизни. И раз уж Ксения оказалась так близко к человеку, ответственному за эту сыворотку, ей нужно было попытаться достать образец реагента, который Волхвы использовали для её приготовления. В чистом виде этот реагент мог значительно ускорить разработку вакцины.

И теперь Ксения стояла напротив загородного дома, окружённого высоким забором. Глядя на ухоженную территорию, массивные ворота и внушительный фасад, она невольно подумала, что отец Данила, скорее всего, работал на Волхвов не только из-за угрозы его собственной жизни и безопасности детей. Материальная сторона вопроса, очевидно повышавшая его заинтересованность, была заметна невооружённым глазом.

Перебраться через забор, даже такой высокий, для Ксении не составило бы труда. Профессиональный взгляд почти сразу отметил два места, где это можно было сделать быстро и относительно безопасно. Но проблема заключалась не в самом заборе. Настоящий вопрос был в камерах, датчиках и прочих системах наблюдения, установленных уже внутри периметра. Этой информацией Ксения не располагала, а действовать вслепую было слишком рискованно.

Значит, оставался парадный вход. Она опустила взгляд на свой спортивный костюм и едва заметно поморщилась. В таком виде появляться у ворот загородного дома было бы странно, если не сказать подозрительно. Нужно было хотя бы переодеться в подготовленную заранее одежду и попытаться выглядеть так, будто её визит имеет самое обыденное объяснение. Например, представить себя консультантом по косметике.

Правда, в нынешнее время людей, которые лично, своими ногами обходят потенциальных клиентов, встретить можно было всё реже. Автоматические рассылки каталогов, подбор продукции по предпочтениям и программные комплексы давно делали эту работу быстрее и точнее. Но иногда именно устаревший и потому неожиданный вариант мог сработать лучше любого тщательно продуманного прикрытия.

Изначально Ксения планировала встретиться с Марией Вячеславовной в людном месте. Спокойно, осторожно, без лишнего давления. Но внезапно возникшее «но» изменило всё, заставив её перестраиваться на ходу и действовать по обстоятельствам.

Звонок на воротах оказался неожиданно громким. Он издал такой низкий, протяжный звук, что больше напоминал трубящего слона, чем обычный сигнал вызова. Ксения невольно удивилась, а потом тихо хмыкнула. С чувством юмора у хозяев, кажется, всё было в порядке.

Почти сразу дверь в воротах открылась автоматически. Охранник не появился, голоса из переговорного устройства тоже не последовало. Это насторожило сильнее, чем если бы её начали расспрашивать. Но отступать было поздно. Ксения выровняла дыхание, придала лицу уверенное и в меру доброжелательное выражение и шагнула внутрь.

За высоким забором скрывался не мрачный особняк, как можно было ожидать, а уютный, аккуратный двор. От ворот расходились две дорожки: одна вела к парадному входу, другая уходила в сторону большого гаража, размеры которого сразу бросались в глаза. Сам дом, вопреки ожиданиям, оказался одноэтажным и не слишком огромным — по площади, пожалуй, не больше двухсот квадратных метров. При таком заборе это выглядело неожиданно.

Дойдя почти до крыльца, Ксения заметила лавочку и присела. Глубоко вздохнув, она решила быстро изучить, что происходило здесь в последний день. Для более длительного анализа ей потребовалось бы больше времени, и тогда она почти наверняка привлекла бы к себе внимание. А так всё выглядело естественно: она села, наклонилась и принялась зашнуровывать кроссовки.

Руки двигались автоматически, изображая борьбу со шнурками. Но если бы сейчас кто-нибудь заглянул ей в лицо, то увидел бы закрытые глаза, быстрые движения зрачков под веками и сосредоточенное, почти застывшее выражение. Ровно через две минуты, словно по таймеру, Ксения открыла глаза, поднялась и направилась к двери.

Собрать информацию оказалось несложно. Деревья и кусты росли здесь давно, их корневые системы тесно переплетались под землёй, создавая плотную живую сеть. Благодаря этому картинка получилась достаточно полной. События последнего дня можно было просмотреть почти как запись на перемотке назад.

Хозяин дома покинул его более суток назад. И уехал он не один, а почти со всеми охранниками. На территории оставался всего один человек, но хозяйка дома несколько часов назад отправила его за ворота. Причина Ксении была неизвестна. За последние три часа во дворе не произошло ничего примечательного: только кошка пробежала вдоль кустов и исчезла где-то за домом.

На входной двери звонка не было. Ксения подняла руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь открылась, и перед ней появилась женщина.

Невысокая, слегка полная, с волнистыми седыми волосами, аккуратно уложенными в простую причёску. Ксения взглянула ей в глаза и сразу увидела маленькую Лизу: тёмно-зелёные радужки с янтарным отблеском, круглое лицо, редкие веснушки, выцветшие с возрастом. На фотографии из паспорта, которую Ксения нашла с большим трудом, эта женщина была моложе и ярче. Сейчас же казалось, будто краски вокруг неё потухли, сделав её почти бесцветной.

Но Мария улыбнулась. И так искренне, что Ксении на мгновение показалось: сейчас она её обнимет.

— Проходи, Ксения. Тебе здесь ничего не угрожает. И я знаю, кто ты и зачем пришла.

Ксения считала, что подготовилась к любому исходу этой встречи: к обвинениям, слезам, холодному молчанию, недоверию, даже к отказу разговаривать. Но оказалось, что не все варианты она просчитала. То, что её вот так просто впустят в дом и, возможно, сразу дадут ответы, она явно не ожидала.

Гостиная встретила Ксению мягким светом и тёплыми, почти домашними тонами. Здесь не было показной роскоши. Всё выглядело иначе — спокойно, обжито, слишком лично.

На стене напротив камина висели семейные фотографии, и именно они первыми привлекли её внимание. Данил в разном возрасте — мальчишка с растрёпанными волосами, подросток с упрямым взглядом, уже взрослый, но всё ещё узнаваемо похожий на себя прежнего. Совсем маленькая Лиза рядом с Марией, Лиза у кого-то на руках, Лиза с серьёзными глазами, ещё не умеющими прятать испуг и любопытство.

А потом фотографии менялись.

Чем старше становилась Лиза, тем меньше в них оставалось жизни. Снимки были уже не домашними, а почти официальными: девочка сидела на стульчике, прямо держала спину, смотрела в объектив и не улыбалась. Одинаковая поза, одинаковое выражение лица, одинаковая неподвижность — менялись только рост, черты лица и длина волос. По этим фотографиям можно было не столько вспомнить детство, сколько отследить, как ребёнок год за годом подрастал под чужим внимательным взглядом.

Мария рядом с детьми. Вениамин — высокий, строгий, с лицом человека, привыкшего просчитывать последствия раньше, чем они наступят.

Фотографии были обычными, тёплыми, почти счастливыми — но только до определённого момента. И именно этот незаметный перелом, эта разница между живыми семейными снимками и сухими, одинаковыми кадрами Лизы заставляли Ксению внутренне сжаться.

Но задержалась Ксения не только на них. Её взгляд скользнул к подоконникам и полкам, где стояли горшки с цветами. Разные растения, ухоженные, крепкие, с плотными листьями и влажной землёй у корней. Для другого человека они были бы просто частью интерьера, но для Ксении — возможностью узнать, что происходило здесь хотя бы несколько часов назад.

Доверие в ней никак не хотело просыпаться. Слишком легко её впустили. Слишком спокойно назвали по имени. Слишком уверенно сказали, что знают, зачем она пришла.

Ксения чувствовала себя настороженно и вела себя соответственно.

— Я принесу нам чай, — сказала Мария и направилась к двери, ведущей на кухню.

Ксения по инерции хотела двинуться следом, но не успела.

Мария остановилась у порога и, не оборачиваясь, тихо добавила:

— В доме и на всей территории только мы с тобой. Нам никто не помешает. Можешь убедиться в этом сама.

И прежде чем Ксения успела что-либо ответить, шелест её одежды скрылся за дверью вместе с ней.

Ксения осталась одна посреди гостиной. Несколько секунд она смотрела на закрытую дверь, затем медленно выдохнула. Неужели общение с Ариной так на неё повлияло, что её теперь стало так легко читать? Мысль была неприятной.

Нет.

Она едва заметно покачала головой, отбрасывая сомнение. Маскировать эмоции Ксения научилась ещё в детстве. С такими способностями иначе было нельзя. Стоило один раз проявить лишнее знание, один раз увидеть то, что должно было остаться скрытым, — и люди начинали смотреть иначе. А знать чужие тайны всегда опасно. Никто не любит, когда в них заглядывают без разрешения.

Отбросив неуверенность, Ксения подошла к ближайшему горшку и осторожно коснулась пальцами плотного листа. Не глубоко, не полностью — лишь краем сознания. Ей не нужно было надолго проваливаться в чужие следы. Достаточно было понять, не лгала ли Мария хотя бы в одном: действительно ли дом пуст, не прячется ли кто-то за стенами, не ждут ли её в ловушке.

Тихая, живая сеть отозвалась не сразу, но отозвалась. Корни в горшках были слабее, чем у старых деревьев во дворе, зато внутри дома они хранили короткие, обрывочные впечатления. Шаги Марии. Её тяжёлое дыхание. Ожидание. Долгое, выматывающее ожидание. Больше никого.

Ксения убрала руку. Похоже, в этом Мария не солгала. Но это ещё ничего не значило.

Она заставила себя сосредоточиться на главном. У неё было две задачи: выяснить, где находится база, и понять, где взять реагент, о котором рассказывал Марко.

Ксения до сих пор не была уверена, зачем ей понадобились все эти технические подробности. Формулы, условия хранения, признаки нестабильности, совместимость с системой блокировки — половина слов казалась лишней, другая половина раздражала своей сложностью. Но она выслушала всё без возражений и запомнила каждую деталь. Потому что Марко редко тратил время впустую. А значит, реагент был крайне важен.

Ксения ещё оглаживала цветы, когда Мария вернулась с небольшим подносом. Она остановилась у стола и на мгновение задержала взгляд на девушке, которая не сразу обернулась, продолжая почти беззвучно общаться с растениями. Тёмные пряди в волосах и правда напоминали кисточки на ушах рыси — короткие, острые, будто оставленные не прической, а самой природой.

Ложечка тихо стукнула о блюдце. Звук вышел негромким, но в тишине комнаты прозвучал почти как приглашение: прошу к столу.

Ксения медленно отняла руку от цветов и села напротив. Внутри она уже приняла решение: сперва выслушать, не перебивать, не делать выводов раньше времени. А дальше — по обстоятельствам.

Мария налила чай, сделала небольшой глоток и мягко улыбнулась.

— Попробуй варенье из вишни. Это семейный рецепт, он передаётся у нас много поколений. Главный секрет — варка на открытом огне и лёгкое подкопчение на вишнёвых веточках. Вкус получается двойной: сладкий и чуть дымный.

Ксения посмотрела на розетку с тёмным густым вареньем, но ложку не взяла. Слишком многое сейчас зависело не от вкуса, а от слов.

— Обязательно, но чуть позже, — сказала она ровно. — Начнём, пожалуй, с беседы. Видимо, нам обеим есть что сказать. Предлагаю вам начать.

Мария опустила взгляд в чашку, будто проверяя, достаточно ли остыл чай, и только потом кивнула.

— Ты права. Начать стоит мне. Прятаться, недоговаривать и плести тайные интриги уже бессмысленно. Скажем так, впереди финишная прямая, а на ней лучше вскрывать карты.

И именно в эту секунду Ксения вдруг с полной уверенностью поняла: в характере Данила многое было именно от матери. Не только мягкость, не только способность слушать, но и эта спокойная готовность идти до конца, если решение уже принято.

Мария поставила чашку на блюдце и начала говорить.

— Как ты знаешь, мы не просто доноры крови. Наши способности всегда под контролем. Без особого разрешения пользоваться ими нельзя, да чаще всего это и невозможно. Каждый раз, когда у нас берут кровь, нам обязательно ставят укол. Это и есть подавляющая сыворотка.

Она произнесла это спокойно, без нажима, но от этого слова прозвучали ещё тяжелее.

— Потомков, которым разрешено жить без постоянного контроля, очень мало. И даже они обязаны являться в срок и проходить процедуру подавления дара. Всё выглядит привычно, почти буднично: осмотр, забор крови, укол. Но на деле это цепь. Просто цепь, которую давно научились называть порядком.

Ксения молчала. Она уже знала многое, но услышать это из уст Марии было совсем иным.

— Несколько месяцев назад я сильно заболела, — продолжила Мария. — Вениамин лечил меня дома почти месяц. Он приносил сыворотку сам, чтобы не вызывать лишних вопросов, но уколы не ставил. Я была слишком слаба, и он решил, что лишнее вмешательство только ухудшит состояние.

Она чуть заметно усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— По крайней мере, так это можно было бы объяснить, если бы кто-то спросил.

Ксения подняла на неё взгляд.

— А на самом деле?

— А на самом деле он давно сомневался, — тихо сказала Мария. — И, возможно, просто впервые решился не подчиниться до конца.

За окном качнулась ветка, тень скользнула по полу и пропала. Мария на мгновение замолчала, словно собираясь с силами перед самым важным.

— Когда кровь очистилась, я попала к Древу, — сказала она уже тише. — Не сразу поняла, что происходит. Сначала думала, это сон. Но сон был слишком ясным, слишком живым. Там не было привычной мутности, не было обрывков и отголосков. Я чувствовала корни под ногами, слышала листья, ощущала свет. И там получила исцеление.

Ксения едва заметно напряглась, но не перебила.

— Вернувшись, я всё рассказала мужу. Всё, что видела, всё, что почувствовала. И тогда Вениамин пошёл на подлог уже сознательно. Он не вводит мне сыворотку три месяца.

В комнате стало очень тихо. Даже цветы у окна будто замерли.

— Мои мысли стали чище, — продолжила Мария. — Сначала вернулись сны. Потом отголоски. Потом я начала понимать, что раньше не слышала не потому, что была слабой или недостойной, а потому, что меня заставляли не слышать.

Она посмотрела на Ксению прямо, без страха и без просьбы о жалости.

— И в одну из ночей я снова оказалась возле Древа. На этот раз там меня уже ждала Вера. Она многое мне рассказала. О тебе. О Лизе. О том, что произошло и что ещё может произойти. Поэтому я ждала тебя, Ксения.

Она мягко, почти по-матерински улыбнулась, но в глазах её стояла усталость человека, слишком долго жившего между страхом и надеждой.

— И я рада, что ты наконец пришла.

Тишина повисла в комнате. Ксения не спешила её нарушать. Она чувствовала: Мария рассказала далеко не всё, и самые тяжёлые признания ещё впереди.

Хозяйка дома медленно провела пальцем по краю чашки, собираясь с мыслями. Томить гостью ожиданием она не стала.

— Возможно, ты осудишь нас. А другие и вовсе не смогут принять то, что произошло, — начала Мария. — Но я прошу лишь об одном: выслушай до конца и постарайся понять меня и мою семью. Не всё так однозначно, как может показаться.

Ксения едва заметно кивнула, давая понять, что не станет перебивать.

— Мой муж, Вениамин, с детства проявлял интерес к химии. Отец всячески поддерживал его увлечение: находил книги, привозил оборудование, позволял присутствовать при работе в лаборатории. Вениамин рос с уверенностью, что однажды продолжит его дело.

Мария ненадолго умолкла, словно решая, с чего начать историю человека, которого сама так и не смогла понять до конца.

— Мой свёкор был женат лишь формально. Его жена родила ему двоих детей, а вскоре умерла. Ещё до их рождения Иван Николаевич познакомился с Аркадием Владимировичем и очень быстро попал под его влияние.

При упоминании Аркадия её лицо стало напряжённым.

— Не буду лукавить: Аркадий умеет убеждать и без применения способностей. Он говорит так, что его идеи начинают казаться единственно верными. Иван Николаевич искренне поверил, что они смогут создать новую расу, которая приведёт мир к гармонии, установит порядок и равенство.

Последние слова Мария произнесла с горькой усмешкой.

— Красивые слова, правда? Особенно если не задумываться, какой ценой собираются достичь этого равенства.

Ксения промолчала. Сейчас любое замечание могло разрушить хрупкую решимость Марии продолжать.

— Вениамин верил отцу и перенял его мировоззрение. Для него Иван Николаевич всегда был непререкаемым авторитетом. Поэтому все эти годы мой муж трудился на их благо, не задавая лишних вопросов. Благодаря преданности двух поколений наша семья жила относительно спокойно. Нас почти не трогали, а редкие послабления казались привилегиями.

Мария стиснула пальцы, лежавшие на коленях.

— Даже когда у нас забрали Лизу как «перспективную особь», Вениамин сохранил им верность.

Она презрительно фыркнула, с трудом выговаривая чужие слова:

— Перспективная особь… Не ребёнок. Не маленькая девочка, которая по ночам прибегала к нам после дурных снов. Для них она была всего лишь удачным результатом.

В её голосе впервые отчётливо прозвучала злость.

— Но именно тогда в Вениамине зародились первые сомнения. Он старался их скрыть, убеждал себя, что так будет лучше для всех. Что Лизе уготована важная судьба и однажды мы сможем ею гордиться. Однако моя боль не могла не отразиться и на нём. Он видел, что со мной происходило после того, как её забрали. Видел, но долго ничего не делал.

Мария судорожно вдохнула.

— Лиза ведь не родная ему дочь. Она появилась в результате так называемой перспективной вязки. Меня выбрали, назначили подходящего мужчину и даже не спросили, чего хочу я. Для них это был эксперимент. А для меня…

Голос сорвался. Мария отвернулась, но сдержаться уже не смогла. Воспоминания о том, как её использовали словно инкубатор, а затем милостиво позволили ненадолго почувствовать себя матерью, накрыли её с головой. Лиза только начала раскрывать свой характер, только стала задавать бесконечные вопросы и доверять самые детские тайны, когда за ней пришли.

Ксения молча поднялась. Обойдя стол, она пересела ближе и накрыла дрожащую ладонь Марии своей.

Та вздрогнула от прикосновения, но руки не отняла.

— Я так сильно её люблю, — прошептала Мария и закрыла глаза. По её щеке скользнула одинокая слеза, но пальцы, вцепившиеся в ладонь Ксении, постепенно перестали дрожать.

— Продолжайте, — тихо произнесла Ксения. — Иногда, когда выговоришься, боль отступает. Пусть ненадолго, но вам станет легче.

Мария мягко улыбнулась и слегка сжала пальцы Ксении, словно благодаря за поддержку.

— После того как у нас забрали Лизу, Вениамин стал внимательнее относиться к тому, над чем работал. Начал задавать вопросы, замечать несостыковки, на которые прежде закрывал глаза. А потом случилась моя болезнь.

Она ненадолго замолчала, собираясь с силами.

— Я знаю, что Лиза переродилась. Вера рассказала мне. Рассказала и о том, что наша дочь сама приняла это решение. Будучи подростком, она поняла, какая судьба ей уготована. Лиза не хотела становиться частью их планов, а когда осознала, что сбежать не сможет, выбрала единственный доступный ей путь. Насколько я поняла, перерождение возможно лишь по доброй воле. Никого нельзя заставить отказаться от прежней жизни.

Голос Марии дрогнул, но она продолжила:

— Я обо всём рассказала Вениамину. После этого он окончательно перестал им верить. За короткое время ему удалось создать антидот к подавляющей сыворотке. А затем он нашёл единомышленников — тех, кто тоже заметил, что слова Аркадия давно расходятся с поступками. За последний год многое изменилось, и цели, поставленные их лидером, стали вызывать вопросы.

Мария выпрямилась. В её голосе впервые прозвучала не только скорбь, но и спокойная уверенность.

— Сейчас на базе достаточно людей, которые получают антидот вместо сыворотки. Они больше не марионетки, хотя вынуждены притворяться, будто по-прежнему находятся под контролем. Мы ждём подходящего момента, чтобы освободить тех, кого там удерживают. Наших детей, родных, близких. И Данила… Я надеюсь, что скоро он будет дома.

При звуке его имени Ксения вздрогнула. Она увидит его. До этого надежда казалась чем-то хрупким и почти недостижимым, но теперь впервые обрела реальные очертания. Шансы были настолько высоки, что Ксения боялась в них поверить. Дыхание участилось, сердце гулко забилось в груди. Она снова поймала себя на мысли, что её хвалёная выдержка в последнее время окончательно полетела к чёрту.

Мария внимательно смотрела на неё. В уголках её глаз блестели слёзы, но улыбалась она с неподдельным счастьем.

— Я знаю, зачем ты приехала. Знаю и о вас с Данилом. Мне жаль лишь, что я узнала об этом не от него самого.

Ксения опустила взгляд, не зная, что ответить, но Мария чуть крепче сжала её руку.

— Послушай меня. Макошь не определяет каждый наш шаг и не лишает нас права выбирать собственную дорогу. Она лишь соединяет судьбы тех, кому суждено стать частью жизни друг друга. Вы с Данилом шли разными путями, принимали решения, ошибались — и всё же встретились. Потому что ваши нити изначально были вплетены в один узор. Его можно исказить: выдернуть отдельные нити, ослабить полотно, отдалить людей друг от друга на долгие годы. Но невозможно уничтожить то, что лежит в самой основе рисунка. Рано или поздно связанные судьбы вновь сходятся. Именно поэтому, что бы ни произошло, ваша с Данилом история ещё не закончена.

В комнате вновь воцарилось молчание. На этот раз оно не тяготило. Каждая из них думала о своём: Ксения — о Даниле и о надежде снова его увидеть, Мария — о детях, которых у неё отняли.

Наконец женщина заговорила:

— Я хочу увидеть дочь. Ты поможешь мне?

Глава 19

Веранда в доме Марко очаровала Людмилу с первого дня. Здесь было тихо и удивительно уютно, а густая зелень сада скрывала дом от посторонних глаз. Поэтому, заварив чашку крепкого ароматного чая, она вышла наружу и устроилась в уже полюбившемся кресле.

Прикрыв глаза, Людмила медленно вдохнула непривычный воздух. Он сильно отличался от того, к которому она привыкла дома: тяжёлый, влажный, напоённый зноем. Даже розы, высаженные вокруг веранды, пахли иначе. Их аромат не был лёгким и едва уловимым — он окутывал плотной сладкой волной, словно набрасывал на плечи невидимое покрывало и уговаривал никуда не спешить.

Марко опустился в соседнее кресло, но Людмила не открыла глаз. Лишь сделала небольшой глоток и позволила терпкому вкусу чая прогнать остатки сонливости.

Некоторое время они молчали. Где-то среди ветвей перекликались незнакомые птицы, из сада доносился тихий шелест листвы.

— Всё это так странно, — наконец произнёс Марко. — Нас разделяют десятки поколений, но мы оба — потомки одной из дочерей Веры. Когда-то пути наших семей разошлись в решающий момент, а теперь снова соединились.

Людмила открыла глаза и повернулась к нему.

— Наш предок много лет назад покинул родину и нашёл новый дом на этой земле, — продолжил Марко. — Я родился и вырос здесь. Это моя страна, мой дом. И всё же, когда я приезжаю на землю предков, внутри просыпается нечто необъяснимое. Словно часть меня наконец возвращается туда, где всегда должна была быть. Каждый раз уезжать оттуда становится всё труднее.

Он задумчиво потёр ладони. В его голосе звучала такая искренняя тоска, что Людмила невольно почувствовала её отголосок.

— Наверное, я тебя понимаю, — уголки её губ дрогнули в улыбке. — Потому что сама ужасно хочу домой.

Она поднялась и подошла к небольшому столику, на котором стоял запотевший кувшин с водой. Наполнив стакан, Людмила протянула его Марко.

— Когда мы вылетаем?

Марко принял стакан, но ответил не сразу.

— Сегодня в деревне объявлен общий сбор. По последним данным, Волхвы начнут наступление завтра, и, судя по всему, тогда всё и решится. Даже если мы вылетим сейчас, к началу операции всё равно не успеем.

Людмила нахмурилась.

— Значит, мы просто останемся здесь и будем ждать?

— Боюсь, другого выхода нет. Да и пользы от нас там будет немного. И ты, и я — те ещё бойцы.

С этим Людмила спорить не стала. Она действительно не представляла, чем могла бы помочь. Разве что присматривать за детьми, но с этим Марфа справлялась куда лучше неё.

Несколько секунд Людмила молча смотрела в сад, пытаясь подавить беспокойство. Мысль о том, что вскоре далеко отсюда решится судьба близких ей людей, не давала покоя.

— И что ты предлагаешь, Марко? — спросила она наконец.

— Подождать, — спокойно ответил он. — Самолёт готов и сможет вылететь в любой момент. А пока предлагаю немного перекусить. Потом я устрою тебе экскурсию и расскажу о нашей семье. Думаю, тебе давно пора узнать, как жила наша ветвь все эти годы.

Людмила задумчиво посмотрела на него, а затем снова перевела взгляд на залитый солнцем сад. Ждать было мучительно. Но сейчас это было единственное, что им оставалось.

В это время изба Марфы постепенно наполнялась гостями. Никто не приходил с пустыми руками: кто-то принёс румяный пирог, кто-то — банку варенья или душистого мёда, а кто-то поставил на стол блюдо с засахаренными ягодами. Со стороны всё выглядело как обычное деревенское чаепитие. Ни один случайный наблюдатель не догадался бы, что этим вечером здесь собирались обсуждать давние тайны и решать судьбы людей.

Время приближалось к девяти, и Арина вместе с Екатериной отправилась укладывать детей. Следом за ними увязалась бойкая девчонка лет четырнадцати.

— Я умею с детьми управляться, — с гордостью сообщила она. — У меня два младших брата, а сестрёнке всего четыре года. Когда мама занята, я всегда за ней присматриваю.

Девочку звали Василина. Рассказывая о домашних заботах, она держалась с такой серьёзностью, словно на её плечах и впрямь лежало воспитание всего младшего поколения семьи.

— А когда вырасту, обязательно стану учительницей, — добавила она. — В школе.

Любопытство раззадорило Арину настолько, что с детьми она управилась на удивление быстро. Ей даже почудилось, будто она каким-то образом переняла частицу способностей Алексея. Стоило ей мысленно попросить малышей поскорее уснуть, как те почти сразу притихли, свернулись под одеялами калачиками и мирно засопели.

Василина заметно расстроилась. Она явно собиралась показать собственный способ укладывать детей и даже приготовила для них колыбельную.

— Давай нальём чаю, и ты споёшь её мне, — подбодрила девочку Екатерина.

Та просияла, коротко кивнула и, опередив её, поспешила на кухню готовить чай.

Екатерина проводила Василину взглядом, а затем повернулась к Арине:

— Иди уже на собрание. Я же вижу, что мыслями ты давно там.

Казалось, Арина только этих слов и ждала. Она набросила на плечи одолженный у Марфы платок и торопливо вышла из дома. Теперь изба Алексея стала их общим домом. Располагалась она совсем рядом с домом Марфы, и такое удобное соседство Арина оценила сразу.

За порогом её встретили первые сумерки. Дневное тепло ещё держалось над землёй, но между домами уже залегли длинные тени. Арина прикрыла за собой дверь и вдруг заметила, как за углом соседней избы мелькнуло что-то серое.

Она замерла и вгляделась в полумрак.

«Наверное, собака», — решила Арина.

Задерживаться и проверять она не стала: животных в этой деревне бояться не приходилось. Поправив платок, Арина быстрым шагом направилась к дому Марфы, а вскоре, не в силах сдержать нетерпение, и вовсе перешла на бег.

Светлая комната Марфы с наступлением вечера преобразилась. Днём просторная и залитая солнцем, теперь она была полна зыбких теней. На столе и широком подоконнике горели свечи, а под потолком мерцали несколько небольших светильников. Днём их непременно ставили туда, куда дольше всего падали солнечные лучи, и теперь они возвращали накопленный свет — мягкий, золотистый, почти живой.

Тени скользили по стенам и словно заговорщически перешёптывались между собой, хотя в комнате стояла напряжённая тишина.

Дверь за спиной Арины неожиданно хлопнула. Несколько человек вздрогнули, остальные просто обернулись, и на короткое мгновение все взгляды сошлись на ней. Арина неловко улыбнулась и поспешила занять оставленное для неё место.

— Все в сборе, — произнёс Арсений, дождавшись, когда она сядет. — Значит, начнём.

Он стоял во главе длинного стола, опираясь ладонями о потемневшую от времени столешницу. В колеблющемся свете его лицо казалось суровее обычного, а серебряные нити в густой бороде вспыхивали при каждом движении пламени.

— По известным нам данным, нападение произойдёт завтра. Наш привычный уклад почему-то убедил врагов, что в первый день семдицы мы непременно будем отдыхать, расслабимся и окажемся не готовы к встрече.

По комнате прокатился едва уловимый шум. Кто-то глубоко вдохнул, кто-то сильнее сжал пальцы, лежавшие на столе. Но никто не заговорил.

Арсений медленно обвёл собравшихся взглядом.

— Что ж, мы их удивим. А тем, кто умеет лишь читать написанное, не замечая смысла, спрятанного между строк, завтрашний день послужит хорошим уроком.

В его голосе не было ни страха, ни сомнения. Он выдержал паузу, а затем неожиданно смягчился:

— Но есть у нас и две по-настоящему хорошие новости. Лёша, расскажи сам. А то Марко своими терминами так запудрил мне мозги, что я едва не забыл, с чего всё началось.

Из-под густой бороды показалась широкая белозубая улыбка.

«Вот бы Арсения в рекламу зубной пасты», — некстати подумала Арина и не удержалась от улыбки.

Странно было, что даже накануне нападения разум цеплялся за подобные мелочи. Наверное, так он пытался защититься от напряжения, которое с каждой минутой становилось всё тяжелее.

Арина уже знала, о чём собирался рассказать Алексей. Марко так и не сумел связаться с ней лично, чтобы передать долгожданную весть. Поэтому Алексей рассказал ей обо всём сразу же, как только добрался до деревни.

Он поднялся не спеша. Несколько мгновений собирался с мыслями, словно боялся неосторожным словом разрушить надежду, которая наконец появилась после стольких неудач.

— Новость и в самом деле хорошая, — начал он. — Конечно, впереди ещё много работы. И трудностей будет немало. Но главное — теперь у нас появился шанс.

Алексей посмотрел на Арину.

В его взгляде был безмолвный вопрос. Всё-таки эта тайна принадлежала прежде всего ей. Её кровь, её дар, её происхождение — слишком личное и одновременно слишком опасное, чтобы рассказывать об этом без разрешения.

Арина ответила уверенной улыбкой и едва заметно кивнула.

— Кровь Арины стала ключом к созданию вакцины, — продолжил Алексей. — Если Марко прав, она позволит скрыть ген потомков в нашей крови, сделает его недоступным для обнаружения.

Он произнёс это коротко, почти буднично. Но смысл сказанного оказался настолько огромен, что собравшиеся не сразу сумели его осознать.

В комнате воцарилась тишина.

Не та настороженная тишина, что стояла здесь прежде, а другая — оглушённая, хрупкая, наполненная внезапной надеждой. Впервые за долгие годы они услышали, что однажды им, возможно, больше не придётся прятать детей. Не придётся учить их бояться незнакомцев, скрывать свою природу и вздрагивать от каждого подозрительного взгляда. Слова Алексея ещё ничего не гарантировали, но уже приоткрывали дверь в жизнь, которую прежде никто не решался даже представить.

— Процедура будет непростой и небыстрой, — предупредил он, давая людям время справиться с эмоциями. — Марко обещает первые устойчивые результаты в течение года. Возможно, раньше, но он не хочет давать пустых обещаний.

По комнате прошёл тихий вздох. Год казался долгим сроком, особенно сейчас, когда впереди оставалась всего одна ночь. И всё же это был срок, который можно пережить. У надежды наконец появились очертания.

— И это ещё не всё, — добавил Алексей.

Люди снова настороженно посмотрели на него.

— Теоретически можно будет не только скрыть ген, но и заглушить уже пробудившиеся способности. Для тех, кто захочет уйти. Кто решит прожить собственную жизнь без влияния зова крови.

На этот раз молчание стало иным. Тяжёлым. Неуверенным. Алексей ожидал такой реакции. Для многих сама мысль об отказе от дара могла показаться почти кощунственной. Лично он не представлял, что кто-то добровольно согласится на подобное. Стоило ему вообразить, что однажды он перестанет слышать зов леса, чувствовать дыхание земли и различать скрытую жизнь в шелесте листвы, как внутри образовывалась пугающая пустота.

Без этого мир сделался бы плоским и бесцветным. Он продолжал бы существовать, но перестал бы быть живым.

И всё же Алексей понимал: не каждый воспринимал дар как благословение. Для кого-то зов крови был не песней, а цепью. И если у человека появлялась возможность выбирать собственную судьбу, никто не имел права отнимать её.

— Но и это ещё не всё, — продолжил Алексей, дождавшись, когда в комнате вновь воцарится тишина. — Ксения нашла союзников. Марко подтвердил её слова: теперь он может приходить во снах более чем к двадцати последователям Волхвов. Все они готовы сотрудничать с нами.

Он медленно обвёл собравшихся взглядом, словно хотел убедиться, что каждый осознал смысл сказанного.

— Мы всегда предполагали, что многие из них — всего лишь заложники обстоятельств. Что подчинение Волхвам стало для них единственным способом выжить. Теперь мы получили этому подтверждение. Как только Волхвы начнут действовать, мы приступим к операции по освобождению тех, кого удерживают на базе.

На этот раз собравшиеся не выдержали. Сразу несколько мужчин и женщин, которых Арина знала ещё недостаточно хорошо и даже сомневалась, что правильно запомнила все имена, заговорили одновременно. Они наперебой расспрашивали Марфу, Ивана и Арсения, пытались выяснить подробности, уточняли, кто именно согласился помочь, насколько этим людям можно доверять и что уже известно о базе.

Комнату наполнил взволнованный гул. В голосах смешались радость и настороженность, надежда и страх. Казалось, эти чувства наэлектризовали сам воздух. Светильники под потолком засияли ярче, пламя свечей выпрямилось, а прежде зыбкие тени обрели чёткие очертания.

Арина почти не вслушивалась в разговоры. Мысли невольно вернули её на несколько часов назад — к тому мгновению, когда позвонила Ксения. Она была так взбудоражена, что поначалу сбивалась, перескакивала с одного на другое и несколько раз повторяла одни и те же слова. Ей не терпелось пересказать всё, что удалось узнать от Марии.

Ксения должна была участвовать в штурме базы лично. Отговорить её никто даже не пытался: она слишком долго готовилась к этому дню и слишком многое сделала, чтобы теперь остаться в стороне.

Штурм собирались провести настолько мирно, насколько вообще позволяли обстоятельства. Вениамин разработал особый газ, который должны были пустить по вентиляционной системе. Он действовал быстро и не причинял серьёзного вреда: все, кто окажется без противогазов, просто уснут на несколько часов. Этого времени должно было хватить, чтобы взять базу под контроль, освободить её жителей и не допустить бессмысленного кровопролития.

Главным козырем операции был центральный пульт управления. К работе за ним никогда не допускали людей, полностью лишённых собственного мнения. Управление базой требовало не слепого повиновения, а способности анализировать происходящее, принимать решения и мгновенно реагировать на непредвиденные обстоятельства. Одних инстинктов и заученных приказов здесь было недостаточно.

Именно поэтому вербовку Вениамин начал с этих людей. Пятеро из шести человек, дежуривших у пульта, уже отказались от сыворотки и теперь ждали условленного сигнала к началу эвакуации. До этого момента они должны были вести себя как обычно, не вызывая ни малейших подозрений.

Отдельной группе из трёх человек предстояло обезвредить заряды, заложенные в толще горы. Их мощности хватило бы, чтобы обрушить своды и навсегда похоронить базу вместе со всеми находившимися внутри. Отключить заряды требовалось одновременно с подачей газа. Ни секундой раньше, чтобы не вызвать тревогу. Ни секундой позже, чтобы никто не успел передать сигнал и тем более чтобы Аркадий не активировал систему удалённого подрыва.

Ксения знала, какой путь им предстояло пройти, понимала опасность и всё же не сомневалась. За её уверенностью стояли долгие часы подготовки и десятки проверенных сведений. Ксения верила: в их плане нет слабых мест. Эта уверенность передалась и Арине. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

Собрание затянулось далеко за полночь. Они снова и снова обсуждали подробности предстоящего дня, проверяли план и распределяли обязанности. Когда Арина наконец вернулась к детям, ей казалось, что уснуть после всего услышанного невозможно.

Но, устроившись на краю кровати и подвинув детей ближе к стене, она почти сразу провалилась в глубокий сон.

Глаза Арина открыла уже на знакомой поляне. Сначала даже не поняла, что именно её насторожило, а потом сообразила: на этот раз она оказалась не возле Древа. В последнее время её всегда переносило прямо к нему.

Арина медленно огляделась. Вокруг стояла ночь, лес замер, и лишь листья едва слышно шелестели над головой. Вдруг из травы перед ней выскочил Даль.

Арина замерла. Она ведь ничего для него не принесла. И Алину так и не спросила, откуда та взяла для него угощение. Надо же было забыть! Она даже не задумалась об этом перед сном и теперь мысленно корила себя за невнимательность.

И тут ей в голову пришла шальная мысль: а вдруг?..

Опустив руку в карман, Арина неожиданно нащупала что-то твёрдое. Достав находку, она увидела крупный грецкий орех с толстой, чуть шероховатой скорлупой.

— Может, почистить? Или так отдавать? — тихо пробормотала она.

Даль смотрел на неё не двигаясь. Даже не моргал.

Немного поколебавшись, Арина протянула ему целый орех. Даль тут же схватил его — вернее, обхватил обеими лапками, словно маленький арбуз, — и, смешно переваливаясь, направился к ближайшему дереву. Ещё мгновение — и он скрылся за стволом.

Арина стала искать глазами Веру. Теперь она почти не сомневалась, что Даль был её посланником. Но поляна оставалась пустой. Она поднялась на ноги и несколько раз повернулась вокруг себя, всматриваясь в темноту. Веры нигде не было.

И тут Даль неожиданно оказался у неё на плече. Поймав её взгляд, он спрыгнул на землю и поскакал вперёд, явно указывая дорогу. Несколько раз обернулся, проверяя, идёт ли Арина следом, а убедившись, что она не отстаёт, припустил ещё быстрее.

Только теперь Арина заметила странность. Вокруг стояла глубокая ночь, но она отлично различала и деревья, и траву под ногами, и самого Даля — даже его совершенно чёрный хвост без единого рыжего вкрапления.

Она вспомнила, как после лодки Алексей нёс её на руках, словно слепого котёнка, а остальные прекрасно ориентировались в темноте. Неужели теперь и она могла видеть так же?

От этой мысли внутри вспыхнула почти детская радость. Арина пустилась бегом вслед за Далем, всё глубже уходя в лес.

Опомнилась она лишь тогда, когда вокруг сгустился плотный туман. Здесь новое зрение оказалось бесполезным. Белая пелена скрывала всё вокруг — Арина не видела даже пальцев вытянутой руки.

Она несколько раз повернулась на месте и окончательно потеряла направление. Теперь она не знала ни того, куда исчез Даль, ни того, с какой стороны пришла и как выбраться обратно.

Страх мгновенно сковал тело. Арина уже готова была броситься наугад, лишь бы не стоять на месте, но в ту же секунду почувствовала на плече знакомую тяжесть.

Даль коснулся одной лапкой её щеки, а другой указал вперёд.

— Хорошо, — едва слышно произнесла она. — Я тебе верю.

Арина медленно двинулась в указанную сторону. Шаг за шагом, осторожно вытягивая перед собой руки, она пробиралась сквозь туман. Примерно через три десятка шагов впереди послышался тихий всплеск воды.

Туман внезапно расступился. Перед Ариной открылся небольшой берег и тёмная гладь водоёма — всего несколько метров свободного пространства, будто маленькая комната, со всех сторон окружённая белыми стенами.

Вода дрогнула. По её поверхности разбежалась рябь, и вскоре на тёмной глади, словно на экране, начали проступать движущиеся картины.

Первым появилось огромное Древо. Оно было гораздо величественнее Древа Веры — настолько, что казалось не частью леса, а чем-то, впечатанным в само пространство. Изображение медленно плыло навстречу Арине, становясь всё яснее и ближе.

Взгляд невольно скользнул вверх, вдоль необъятного ствола, к раскинувшейся кроне. Та не просто подпирала небеса — её вершина терялась где-то за ними, скрытая от человеческих глаз.

Арина всматривалась в облака, скрывавшие крону, и постепенно очертания Древа начали блекнуть. Водная гладь затянулась белёсой дымкой, а взгляд словно утонул в клубящейся пелене.

Но вскоре в ней проступили два силуэта — мужской и женский. Они медленно приближались, и с каждым мгновением их черты становились яснее. Высокие, статные, исполненные спокойного величия, они казались одновременно далёкими и пугающе близкими.

Арина смотрела, не в силах отвести глаз. Никто не произнёс ни слова, но ей и не требовалось объяснений. Она чувствовала это так же ясно, как холод тумана на коже.

Перед ней были боги.

Сварог и Макошь стояли у края большого бассейна и смотрели на неподвижную водную гладь. Она служила им огромным экраном, на котором постепенно проступало новое изображение.

На опушке леса, укрываясь за кустами, замер небольшой отряд — около сорока человек. Они почти не двигались, лишь изредка переглядывались и проверяли снаряжение. Всё уже было готово.

Оставалось только получить сигнал и войти в лес.

Глава 20

Аркадий был обязан проверить эту догадку, хотя пока она оставалась смутной и почти неуловимой. Во время допроса Данил упомянул название крупного хозяйства за Уралом. Несколько лет назад предприятие оказалось в центре громкого скандала, после которого у него сменился владелец. Затем начался стремительный рост: всего за два года хозяйство увеличилось почти вдвое, поголовье скота выросло, а объёмы производства достигли сорока процентов от потребностей региона. Продукция расходилась по соседним областям и даже отправлялась на экспорт.

И теперь Данил утверждал, что проходил там стажировку. Причём оказался на предприятии вскоре после пробуждения дара. По его словам, к нему пришёл странный смуглый парень и велел ехать именно туда, не объяснив причин.

Слишком много совпадений, чтобы их игнорировать. Организовать проверку и получить образцы крови сотрудников такого предприятия оказалось несложно. Идея сфабриковать вспышку заболевания возникла спонтанно. Ещё мгновение назад Аркадий лишь обдумывал возможные варианты, а уже в следующую минуту начал раздавать указания.

У него было достаточно влиятельных клиентов в региональных структурах. Многие давно пользовались поставляемой им сывороткой, и теперь пришло время напомнить об условиях сделки. По истечении первого года поставок Аркадий неизменно менял договор, добавляя пункт, согласно которому клиент был обязан выполнить просьбу продавца, если таковая возникнет.

И сейчас его люди брали кровь у всех, до кого успевали добраться. За два часа, которые потребовались руководству агрохолдинга, чтобы разобраться в происходящем, образцы получили у каждого, кто находился на ферме в момент введения карантина. Однако остальных сотрудников уже успели взять под защиту. Представители предприятия потребовали проводить лишь те процедуры, которые были прямо указаны в постановлении. Забора крови среди них не значилось — только визуальный осмотр и измерение температуры.

Аркадий презрительно фыркнул. Как всегда: найдут лазейку, чтобы формально выполнить требование, но не дать ничего сверх необходимого. Для подтверждения наличия гена потомков в крови требовались сутки. Если подозрения оправдаются, он перетряхнёт весь агрохолдинг и проверит каждого сотрудника. Ни один человек не останется в стороне. После этого Аркадий выполнит свою часть уговора — и наконец получит достаточно времени, чтобы осуществить месть.

Аркадий чувствовал, что победа уже у него в руках. Всё складывалось именно так, как он рассчитывал. Он смотрел на густой лес, сквозь кроны которого почти не пробивался лунный свет, и вновь возвращался к одной и той же мысли. Если защитница и первенец действительно находились в деревне, она непременно воспользуется огнём. Другого способа защитить своих у неё не останется.

То, что он видел на месте сгоревшего амбара, лишь подтверждало эту догадку. От строения осталось одно пепелище. Ни обломков, ни останков — только чёрное пятно выжженной земли. Всё остальное обратилось в пепел, который ветер разнёс по окрестностям.

С тех пор Аркадия мучил единственный вопрос: сожжёт ли его пламя Сварога или признает своим и отступит? Ответ ему предстояло узнать совсем скоро. Решение было принято. Отменять наступление Аркадий не собирался.

Из глубины леса донёсся резкий крик ночной птицы. Почти сразу ему ответил другой — чуть дальше и левее. Условный сигнал прошёл вдоль растянувшегося между деревьями отряда. Люди бесшумно снялись с мест и двинулись к деревне, сохраняя расстояние и почти не различая друг друга в темноте. Каждый знал свою задачу. Приказ Аркадия был предельно ясен: уничтожать всех, кто попытается оказать сопротивление. Женщин и маленьких детей следовало взять живыми. Лес поглотил шорох шагов. Наступление началось.

Арина резко распахнула глаза. Сон это был или всё-таки явь? Она точно знала, что оставалась лишь наблюдателем, словно смотрела чужую историю со стороны. И всё же уверенность в том, что эта беседа произошла на самом деле, уже укоренилась в сознании. Увиденное не казалось игрой воображения. Оно воспринималось как истина, которую ей позволили узнать.

В памяти всё ещё звучал голос Макоши — холодный, резкий:

— Чего ты добился своим вмешательством? После соглашения с Верой ты запечатал рисунок жизни ей и её детям на полотне мироздания. Закрепил его огнём, чтобы нити больше не могли изменить узор. Но, заключив новую сделку с Надеждой, ты сам разрушил собственную печать. Освободившиеся линии судьбы вновь пришли в движение и начали сплетаться иначе.

Макошь говорила спокойно, однако за этим спокойствием ощущался едва сдерживаемый гнев.

— Закон, запрещающий вмешиваться в установленный порядок, появился не просто так. Ты сам отменил собственное решение и нарушил равновесие. Но и этого тебе показалось мало. Ты вплёл в чужой узор нити иной судьбы. Они не принадлежат ему и теперь разрушают гармонию всего полотна.

Макошь была не просто расстроена — она была разгневана.

Поглощённая восстановлением равновесия, она долго не следила за тем, как меняется человечество. Её заботила земля: её плодородие, раны и болезни. Макошь исцеляла Мать-землю, как исцеляла бы собственное любимое дитя, и верила, что люди сумеют сохранить дарованную им гармонию.

Громовой голос Сварога ударился о каменные стены, прокатился под высокими сводами и заставил дрогнуть пламя в чашах.

— Думаю, тысячи лет достаточно, чтобы понять: настало время вмешаться. Дети не справляются.

Он поднялся со своего места и посмотрел на Макошь без тени раскаяния.

— Я знаю, что тебе не по нраву мои методы. Но они работают. Своим потомкам по крови я дал больше, чем получили остальные. Они изначально сильнее, но потому и ответственность на них лежит большая. Они должны знать об этом с пелёнок. Однако их берегут, скрывают от правды, позволяют жить так, словно дар ничего от них не требует.

Сварог сделал несколько шагов, и каждый из них гулким эхом отзывался в огромном зале.

— Они пришли в этот мир со способностью слышать землю, чувствовать её и договариваться с ней. Им дано понимать, что она принимает, а что отвергает. Отдавая ей необходимое, они могут получать её блага. Не загрязнять и истощать, а удобрять и восстанавливать. Человек и земля способны существовать в согласии, поддерживая друг друга.

На мгновение он умолк, но его взгляд остался непреклонным.

— Только они не несут эти знания в мир. Они скрывают их и прячутся сами. Это в корне неверно. Поэтому мне пришлось вмешаться. Пришлось пробудить в них кровь защитников и напомнить: сколько бы ты ни скрывался, охотник всё равно найдёт твой след.

Сварог перевёл взгляд с бассейна на метавшееся в чашах пламя.

— Сейчас они сильны. А что будет дальше — посмотрим.

Последние слова Сварога затихли под сводами зала. Макошь медленно развела руками, словно указывая на раскинувшуюся далеко за каменными стенами землю.

— Пусть они и не мои дети, но они мои последователи. Они чтут меня, а я дорожу ими и оберегаю каждого. Прежде даже ты не позволял им безнаказанно истреблять друг друга. Но теперь всё изменилось.

В её голосе больше не звучало ни сожаления, ни сомнения — лишь твёрдая решимость.

— Я не стану молча смотреть, как льётся их кровь. И не позволю братоубийству свершиться на земле, которую поклялась хранить.

Последние слова продолжали звучать в голове Арины, словно были не воспоминанием о сне, а предупреждением.

Точно! Нужно немедленно рассказать обо всём Алексею. Но ещё важнее предупредить его, что наступление уже началось. Ведь именно для этого ей и показали сон.

Арина резко вскочила с кровати. Лиза вздрогнула и приподняла голову.

— Мама… — сонный голосок дочери вернул её в реальность.

Хотя у Марфы они засиделись почти до полуночи, сейчас было около двух. Яркая луна уже поднялась высоко и пробивалась в комнату сквозь неплотно задёрнутые занавески.

— Тише, моя хорошая, спи, — прошептала Арина и снова прилегла рядом.

Разбуженная шумом Екатерина почти сразу вошла из соседней комнаты. Мужчины ещё не вернулись.

— Мне приснился сон. Нужно срочно рассказать Алексею, — объяснила Арина, убедившись, что Лиза снова уснула.

— Иди, — тихо сказала Катя и заняла её место рядом с детьми, чтобы те спали спокойнее.

Накинув платок, Арина поспешила в сени и едва не сбила с ног вошедшего Алексея. Она буквально врезалась ему в грудь, запрокинула голову и на мгновение утонула в его глазах.

Но сейчас было не до этого. Вынырнув из сладкого омута, Арина быстро заговорила:

— Наступление началось. Волхвы уже в лесу!

— Я знаю, — спокойно ответил Алексей. — Всё в порядке. Пока всё идёт по плану.

— Но сегодня ты сказал, что они нападут только завтра ночью.

— Это было сделано намеренно. В деревне слишком много детей и простых жителей. Зачем заставлять их провести ночь в страхе? У ожидания высокая цена, Арина. И с каждым мгновением, приближающим решающий час, она становится всё выше.

Она пристально всмотрелась в его лицо.

— Я иду с тобой.

Кажется, Алексей и раньше согласился с её доводами и пообещал взять с собой. Но теперь Арина боялась, что с ней он поступит так же, как с остальными жителями деревни: утаит правду и оставит в безопасном месте.

— Я не изменил своего решения, — твёрдо произнёс он, словно прочитав её мысли. — Твоё право выбирать никто не может оспорить. Но прошу: призывай огонь лишь в самом крайнем случае. Помни, он не делит людей на хороших и плохих.

Алексей обнял её, крепко прижав к себе. Арина лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Впрочем, слова им сейчас и не требовались.

Дверь распахнулась, впуская в сени прохладный ночной воздух, и на пороге появилась Марфа.

— Арина, одевайся скорее, а не то я займу твоё место, — подмигнула она и, не дожидаясь ответа, прошла в дом.

Алексей ещё раз крепко прижал жену к себе, а затем неохотно разомкнул объятия.

— Пять минут, Арина. Я жду тебя во дворе.

Отряд двигался слаженно и почти бесшумно. Рядом с Аркадием держались несколько особенно преданных людей, остальные растянулись по лесу длинной цепью, прочёсывая заросли и не оставляя за спиной ни одного непроверенного участка.

Первого человека волкособы утащили так быстро, что никто не успел понять, что произошло. Из темноты метнулась огромная серая тень. Короткий вскрик оборвался, едва успев прозвучать, а ветви сомкнулись за исчезнувшим бойцом. Через несколько мгновений нападение повторилось уже в другом конце цепи. Волкособы появлялись внезапно и действовали выверенно: один сбивал жертву с ног, другой впивался в одежду и рывком утаскивал в чащу.

Лес словно ожил. Вокруг слышались тяжёлое дыхание, треск ветвей и приглушённое рычание, но разглядеть зверей среди густых теней было почти невозможно. Они не вступали в открытый бой, а нападали по одному, не позволяя людям понять, с какой стороны ждать следующего броска.

По отряду прокатилась волна растерянности. Раздались первые выстрелы. Приглушённые глушителями хлопки почти не нарушили ночной тишины, но несколько волкособов всё же были ранены. Один, взвизгнув, исчез в зарослях. Другой припал на переднюю лапу, однако через мгновение снова бросился вперёд, оскалив клыки.

— Не стрелять! — передали по цепи командиры. — Холодное оружие! Сомкнуть строй!

Люди поспешили выполнить приказ. Растянутая цепь распалась, оставшиеся бойцы начали сбиваться в плотную группу, закрывая друг другу спины. Именно этого защитники и добивались.

Волкособы продолжали теснить нападавших, вынуждая их отступать в нужном направлении. Каждый новый бросок заставлял людей делать ещё несколько шагов назад. Ослеплённые страхом и яростью, они не замечали, что их ведут по заранее выбранному пути.

Когда деревья неожиданно расступились, отряд оказался на широкой поляне. Там их уже ждали.

Полная луна освещала открытое пространство, словно холодный свет театральных огней. На несколько мгновений всё вокруг замерло. По одну сторону поляны стояли люди Аркадия, сбившиеся в тесную группу. По другую — жители деревни, неподвижные и молчаливые.

Арине вдруг показалось, что поляна и впрямь превратилась в сцену, а кто-то незримый наблюдает за тем, как кровь сталкивается с кровью, терпеливо ожидая исхода. Её взгляд зацепился за движение среди деревьев. Из темноты проступил женский силуэт. Лёгкой поступью Макошь прошла вдоль дальнего края поляны, не удостоив собравшихся даже взглядом, и растворилась в ночном лесу.

В сознании Арины прозвучал её холодный голос:

«Брат идёт на брата, кровь восстаёт против крови. Где это видано? Я не стану на такое смотреть. Марфа, будь моим голосом в этом мире».

Слова предназначались не ей, но Арина услышала их так ясно, словно кто-то произнёс их рядом. Сама она находилась поодаль, под покровом леса, и наблюдала за происходящим из темноты. Поблизости замерли несколько крупных волкособов. Арина почти не видела их среди деревьев, но чувствовала исходившее от них тепло и знала: звери здесь, чтобы оберегать её.

Заметив среди защитников Марфу, Арина сперва рванулась вперёд. Один из волкособов мгновенно преградил ей дорогу. Он не зарычал и даже не оскалился — просто встал на пути массивной тёмной стеной.

Арина остановилась и посмотрела в ту сторону, где за деревьями скрывалась деревня. Нет, Марфа не оставила бы детей в опасности. Значит, всё шло по плану. Да и сердце Арины оставалось спокойным. Если бы с малышами что-нибудь случилось, она бы почувствовала. Тогда никакая сила не удержала бы её здесь. Эта мысль окончательно рассеяла тревогу. Арина отступила в тень и снова замерла рядом с волкособами, продолжая наблюдать за поляной.

Марфа вышла вперёд. За её спиной стояли мужчины и женщины, тесно прижавшись друг к другу. Позади них темнел лес — опасный не только в переносном, но и в самом прямом смысле.

Марфа подняла руку, подавая условленный сигнал. Люди за её спиной почти одновременно вставили в уши заглушки, а затем крепко взялись за руки, замыкая цепь.

— Слушайте и внимайте! — Голос Марфы прозвучал набатом, прокатился над поляной и отразился от окружавшего её леса. — Вспомните, кто вы. Вспомните дорогих вам людей. Решите, чего больше всего желает ваше сердце, — и исполните это. Те, в ком течёт кровь потомков, сбросьте оковы. Кто хочет освободиться от навязанных убеждений и зависимости — бросьте оружие и отойдите к опушке. Там ждите. Остальные же… Сейчас, в этот самый момент, вы сами решаете свою судьбу. Действуйте.

На несколько долгих мгновений поляна замерла.

А затем началось страшное. Большая часть людей бросила оружие. Винтовки и пистолеты один за другим падали на примятую траву. Опустив руки и не поднимая взглядов, освободившиеся от чужой воли люди направились к опушке. Там они выстроились в несколько неровных рядов и крепко взялись за руки, будто боялись снова потерять обретённую свободу.

Кровь потомков отозвалась на призыв Марфы. Её дар, многократно усиленный поддержкой тех, кто стоял за её спиной, помогал разорвать оковы медикаментозной зависимости. Древняя сила пробуждалась в телах потомков, выжигала яд из крови и освобождала разум от долгого морока.

Но не все сумели совладать с тем, что открылось им после освобождения. Несколько человек вскинули оружие. Прозвучали выстрелы.

Арина, до этого внимательно наблюдавшая за потомками, сумевшими сбросить морок, резко повернула голову. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять: несколько освободившихся попытались убить Аркадия Владимировича.

Она никогда прежде его не видела, но сразу поняла, кто перед ней. Властный взгляд, прямая осанка, неподвижность человека, привыкшего повелевать, — всё выдавало в нём вожака. Аркадий пришёл сюда забрать то, что считал своим, но теперь лишь молча смотрел на Марфу, не сводя с неё сосредоточенного взгляда.

Одна из пуль достигла цели, ранив главу Волхвов. Аркадий устоял на ногах. Он прижал ладонь к простреленной руке, пытаясь остановить кровь, и отступил под защиту своих бойцов.

К удивлению Арины, рядом с ним осталось немногим больше десяти человек. Сторонники насильственного пути сомкнулись вокруг своего идейного вдохновителя плотным кольцом, заслоняя его собственными телами.

Аркадий наблюдал за происходящим и постепенно осознавал: он проиграл.

С сиренами судьба прежде его не сводила. В лабораториях они никогда не рождались, а одарённые, способные воздействовать на чужой разум, встречались крайне редко. Таких людей Аркадий всегда берёг. После пробуждения дара окружал их заботой, давал всевозможные блага и исполнял почти любые желания.

Он прекрасно понимал, что от их силы его способна защитить лишь искренняя преданность. Не имело смысла держать столь ценного одарённого постоянно подавленным, если можно было привязать его к себе благодарностью и доверием.

Однако сейчас Аркадий впервые столкнулся с силой, которой обладала эта с виду безобидная женщина. Слова Марфы проникли даже в его сознание. Где-то глубоко внутри шевельнулось то, что он много лет считал мёртвым и давно забытым.

Перед глазами возник образ Антонины — любимой, доброй и светлой женщины, когда-то подарившей ему второй шанс. Вместе с ней в его жизни появились дом и дети, а главное — будущее, в возможность которого он прежде не верил.

Антонина всегда верила в милосердие. В то, что сила должна защищать, а не порабощать. И всё же Аркадий на протяжении десятилетий поступал вопреки её добрым помыслам, раз за разом убеждая себя, что действует ради великой мести.

На одно короткое мгновение ему захотелось бросить всё. Опустить оружие, выйти из защитного кольца и уйти вместе с остальными. Но затем пришло горькое понимание: уходить ему некуда. У него давно не было ни дома, ни семьи, ни по-настоящему близких людей. Все, кто у него оставался, стояли сейчас рядом, сжимая оружие и ожидая приказа.

Его бойцы не были одурманены. Они сохраняли ясность рассудка и оставались верны своему долгу. Каждый из них искренне верил в правоту общего дела и был убеждён, что любые жертвы оправданы благом будущего.

Марфа медленно перевела взгляд на замкнувшийся вокруг Аркадия круг.

— Сложите оружие. Склоните колени.

На этот раз её голос не разошёлся над всей поляной. Дар обрёл точное направление. Слова Марфы превратились в сильную, давящую волну и почти осязаемым потоком устремились к тем, кто не был готов принять мирный исход.

Бойцы вздрогнули. Некоторые попытались сопротивляться, ещё крепче сжали оружие, но их решимость угасала с каждым ударом сердца. Пальцы разжались. Автоматы и пистолеты один за другим упали в траву.

Спустя мгновение всё было кончено. Аркадий и его оставшиеся сторонники стояли на коленях, покорно склонив головы. Ни один из них больше не пытался сопротивляться. Они безучастно смотрели перед собой и смиренно ожидали дальнейших распоряжений.

Несколько мужчин во главе с Арсением вынули из ушей заглушки и осторожно направились к пленникам. В их движениях всё ещё ощущалась настороженность, хотя опасности больше не было.

Оковы пленникам не требовались. Пока Марфа не отменит свой приказ, они останутся послушными и безвольными. Будут двигаться, дышать и исполнять простейшие распоряжения, но не смогут ни сопротивляться, ни принимать самостоятельные решения. Словно живые мертвецы, обречённые влачить медленное и бесцветное существование в ожидании того мгновения, когда Марфа вернёт им собственную волю.

Спустя час Аркадий сидел у костра. Перед допросом Марфа освободила его от действия приказа, после чего ему связали руки за спиной. Отблески пламени скользили по его лицу, то выхватывая из темноты спокойную улыбку, то вновь скрывая её в тени.

Напротив расположились Арсений и Алексей. Рассказ пленника поставил обоих в тупик. Если Аркадий действительно действовал по указанию бога, то насколько виновен в том, что совершил? И какое наказание будет справедливым для человека, считавшего себя лишь исполнителем чужой воли?

О смертной казни никто даже не заикнулся. Как бы ни были разгневаны и потрясены потомки, искренни смерти они желать не могли. Однако оставить всё без последствий тоже. Молчание затягивалось. Костёр потрескивал, выбрасывая в ночное небо россыпь искр, а решение так и не приходило.

Наконец Арсений усмехнулся и нарушил тишину:

— Аркаша, а почему именно «Волхвы»?

Аркадий поднял на него глаза и улыбнулся так, словно вопрос показался ему забавным.

— Подумал, что это будет эпично. В своё время одна вера вытеснила другую. Вот я и решил не изобретать ничего нового, а заодно напомнить некоторым богам, что история может повториться.

Арсений прищурился, пытаясь понять, шутит тот или говорит всерьёз. Но выражение лица Аркадия не изменилось. Даже связанный и окружённый недавними врагами, он держался с непоколебимой уверенностью человека, который до сих пор не сомневался в собственной правоте.

Глава 21

До базы было почти невозможно добраться незамеченными. Поэтому десять человек десантировались в ближайшей к ней точке, находившейся вне зоны наблюдения. Место высадки лежало в сердце горного массива. Отвесные скалы поднимались здесь, словно древние крепостные зубцы, а воздух был настолько разрежен, что каждый вдох казался ценностью. Снежные гребни отражали бледный свет, а склоны, поросшие редким хвойным лесом, выглядели сурово и бесстрастно. Между тремя пиками, словно в чаше, высеченной из камня, притаилось серое здание.

Группа опустилась на дальнем склоне. Холод мгновенно перехватил дыхание, напомнив, что теперь каждый шаг может решить судьбу операции.

Разделились молниеносно. Несколько человек — самые лёгкие, знавшие схему и умевшие обращаться с оборудованием, — свернули к тропе, ведущей к скрытым в толще скалы зарядам. Им предстояло спуститься по узким уступам, где ветер рвал одежду и испытывал на прочность страховочные узлы. Ксения и остальные направились прямо к массивным воротам — единственному видимому входу на базу, расположенную у подножия серого здания между трёх пиков.

Когда они приблизились, ворота вдруг, словно по заранее поданному сигналу, разошлись с тихим лязгом. Свет, хлынувший изнутри, озарил ровный асфальт двора. Воздух, вырвавшийся из глубины, не нёс угрозы — напротив, от него веяло прохладой и кондиционированным спокойствием. База была готова их принять. Открывшиеся ворота означали одно: заряды обезврежены.

Ксения не задержалась у входа. В коридорах она двигалась быстро и решительно. Ещё в самолёте она дотошно изучала схему базы, привязав двери и лестницы к опорным точкам. Теперь память вела её словно по нити — без лишних вопросов и остановок, прямо к палате Данила.

Ксения ворвалась в палату, оттолкнула здоровенного охранника и даже не взглянула по сторонам. Ей хотелось броситься к Данилу, прижаться к его груди, обнять всем телом. Но она застыла как вкопанная. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. В его взгляде удивление постепенно сменялось восхищением.

Наконец он прошептал:

— Ты… Это ты была в моём сне. Я слышал твой голос и шёл за твоим силуэтом.

Он медленно протянул руку, словно боялся прикоснуться к миражу и разрушить его. Ксения сделала шаг навстречу. Их пальцы соприкоснулись, а затем ладони переплелись. Они стояли так, и в этом прикосновении было больше правды, чем в любых словах.

Данил смотрел на их соединённые руки и понимал: образ русой девушки, сохранившийся в его памяти, ничего не говорил его сердцу в сравнении с реальностью. В его глазах появлялись уверенность и нежность.

— Не переживай, — едва слышно произнесла Ксения. — Алексей всё исправит. Я обещаю. А сейчас уходим отсюда. Тебя ждёт семья.

Она помогла ему приподняться и мягко потянула за собой.

— В сумке одежда. Переоденься.

Ксения проводила взглядом мужчину, скрывшегося в смежной комнате. На мгновение задержалась на линии его плеч, на сильных руках, подаривших ей тепло, которого так долго не хватало.

Ответы на свои вопросы она получила давно, но лишь теперь окончательно в них поверила. Они оказались не просто правдой — именно их всё это время искала её душа.

Ксения наконец приняла себя. Приняла свою уязвимость, ту слабую женщину внутри — маленькую кошечку, которую нужно любить, кормить и никому не отдавать. Теперь она точно знала: в её жизни появился человек, способный бережно хранить её. Через мгновение он вернётся, возьмёт её за руку, и вместе они покинут это место, пропитанное страданиями.

А впереди их будет ждать жизнь. Одна на двоих — долгая и счастливая.

Сидеть на мягкой траве в тени раскидистого дерева и наблюдать, как дети ползают на четвереньках, пытаясь поймать мелькающий беличий хвост, оказалось занятием умилительным и удивительно успокаивающим.

Вера сидела на лавочке в привычной позе: прямая спина, чуть приподнятая голова, руки спокойно лежат на коленях. Медно-рыжая коса спадала с плеча и почти касалась пальцев. Её глаза сияли — то ли от застывших в них слёз, то ли от солнечных бликов, пробивавшихся сквозь листву.

Мягкая улыбка на губах Веры не позволяла Арине нарушить этот счастливый миг. Женщина знала, что та ждёт беседы, но ей так хотелось хотя бы ненадолго продлить мгновение безбрежного счастья.

Лёгкий ветерок качнул ветви. Листва зашелестела, и слова Веры полились негромко, словно продолжая песню ветра:

— Эта история началась ещё до того, как я нашла Джана. Я, как моя мать и все женщины её рода, была послушницей Макоши. Ещё в детстве я прошла обряд посвящения и с тех пор жила по её заветам. Душа моя не ведала жадности, а радость приносил каждый миг: распустившийся цветок, первый снег, тёплый дождь…

Вера ненадолго замолчала, глядя куда-то вдаль.

— Когда я нашла Джана, он лежал весь в крови. Жизни в нём оставалось всего несколько капель. Тогда ко мне явился Сварог. Он вырвал меня из привычного мира и предложил заключить договор. Я должна была пожертвовать своей судьбой и спасти его сына, а взамен получить любовь всей своей жизни.

На губах Веры появилась задумчивая улыбка.

— Я опешила. Ведь любовь уже зародилась во мне — в тот самый миг, когда я взглянула в его лицо, прикоснулась к телу и почувствовала душу. Даже те немногие капли жизни, что ещё теплились в нём, излучали столько силы, что ею, казалось, можно было исцелить всех больных на свете. Поэтому я не поняла условий договора. Не поняла, что ещё он мог мне дать.

Она опустила взгляд на свои руки.

— И отказалась. Морок рассеялся, а я вернулась к Джану. Сплела из лапника волокушу, кое-как перетащила на неё молодца и поволокла к своей избушке. Всю дорогу вспоминала заговоры — на здоровье, на исцеление, на долгую жизнь.

Вера тихо запела:

Матушка Макошь, нить жизни сплети,

Хворь отведи, его силу верни.

Светом целебным его оберни,

Тело и душу от боли храни.

— В избе я обмыла его, обработала раны, растопила печь, а потом села рядом на пол и снова запела. Когда последнее слово слетело с моих губ, часть моей души отделилась и вошла в его грудь. Джан резко вдохнул, выгнулся и тут же обмяк.

Вера замолчала. Даже теперь воспоминание об этом заставляло её переживать всё заново.

— Наступила тишина. А через несколько мгновений я услышала его дыхание — слабое, едва различимое, но ровное. Тогда я поняла, что он будет жить.

Она подняла глаза на Арину.

— Вот и свершилось: я исполнила то, о чём просил Сварог, и получила обещанную награду. Только был ли это договор — или судьба, которой всё равно суждено было исполниться?.. Ответа на этот вопрос я так и не нашла.

Вера снова посмотрела вдаль.

— Что произошло дальше, ты уже знаешь. Не прошло и десяти лет, как судьба вновь поставила меня перед выбором. Только смириться я не смогла. Не смогла обречь своих детей на столь горькую и короткую жизнь. Тогда я сама попросила о договоре.

Она ненадолго умолкла.

— Мои дети остались в мире, который называют Явью, — на полотне, где сплетаются узоры судеб. Заключённый со мной договор позволил Сварогу коснуться их нитей. Он внёс в рисунок свой штрих, а затем запечатал его огнём. Да так, словно выжег узор на самой ткани мироздания, чтобы даже изменившиеся нити ложились в оставленные борозды.

Дети громко засмеялись, привлекая внимание взрослых, но Даль быстро увлёк их новым путешествием вокруг ствола Древа.

Вера продолжила:

— Однако время шло. Полотно менялось, рисунок разрастался и обретал новые очертания. А когда Сварог вмешался снова, он собственными руками разрушил свою печать. И тем самым развязал руки не только мне.

Арина невольно подалась вперёд. Её вновь охватил интерес. Значит, участников этих событий было гораздо больше. Сколько же ещё тайн оставалось сокрыто?

— Многие боги были возмущены, — продолжила Вера. — А самые нетерпеливые решили, что теперь и они вправе добавить к узору собственные нити. Даже Велес не остался в стороне. При упоминании имени стража Нави Древо зашумело. Листья всколыхнулись, хотя ветра не было.

Велес ведает не только миром, сокрытым за гранью Яви. Ему подчиняются леса и их обитатели, а волк издревле считается его верным спутником и одной из земных ипостасей.

Он послал на помощь моим детям потомка того волка, который сопровождал его в древние времена, когда боги ещё спускались на землю и ходили среди людей. В крови этих зверей сохранилась метка Велеса. Они услышат его зов и придут, если хозяин Нави вновь ступит в Явь.

Вера улыбнулась. Из-за Древа показалась процессия, которую возглавлял Даль.

— Теперь их судьбы вплетены в ветвь Александра, а точнее — связаны с его сыном. Эта связь сохранится до тех пор, пока помыслы сына будут направлены на служение этому миру. Потомков древних волков ты знаешь как волкособов. С того самого мгновения они связаны с нашей кровью и способны чувствовать своих — тех, в ком она сохранилась.

Даль, словно волшебник, в очередной раз обежал Древо и вынырнул с другой стороны, неся в лапках два букетика земляники. Крупные ароматные ягоды свисали с упругих стебельков.

Дети уселись напротив своего друга и принялись за угощение. Саня методично срывал по одной ягодке и отправлял в рот, а Лиза откусывала их прямо вместе с зелёными хвостиками. Потом посмотрела на брата, сорвала ягоду с его букетика и тут же съела. Саня проводил сестру взглядом, вздохнул и как ни в чём не бывало продолжил своё занятие.

Наблюдая за этой сценой, Арина невольно вернулась к вопросам, которые всё это время метались у неё в голове.

Опасность, казалось, миновала, но что в действительности изменилось? Да, теперь потомки смогут избежать пробуждения крови. Эксперименты Марко по созданию сыворотки наверняка увенчаются успехом — это лишь вопрос времени. Однако сам ген никуда не исчезнет и продолжит передаваться из поколения в поколение. Значит, боги всегда будут внимательнее присматриваться к их роду, чувствуя в нём частицу собственной крови.

Но больше всего Арину тревожила судьба детей. Что ждёт Саню и Лизу? Что станет с Ярославом? А с Надеждой? Неужели в этой истории так и не случится счастливого воссоединения Веры с детьми?

Вера перевела взгляд на Арину и улыбнулась. Та уже решилась задать все эти вопросы, но не успела произнести ни слова.

— Отныне мои дети свободны от данного мной обещания. Пророчество сбылось, а договор исполнен. Игра Сварога до сих пор остаётся для меня загадкой, а его поступки порой не поддаются объяснению. Но боги вынесли свой вердикт и определили наши дальнейшие судьбы. Когда дети завершат жизненный путь, в последнее мгновение к ним вернутся воспоминания. Тогда каждый из них сам решит, нужно ли ему бессмертие или достаточно одной прожитой жизни. Теперь выбор в их руках.

— И в каком возрасте это произойдёт? — спросила Арина, невольно взглянув на Александра.

Вера лишь улыбнулась.

— Рисунок ткани мира настолько причудлив, что разбирать его можно целую вечность. А можно запутаться в узорах и вовсе лишиться разума. Так зачем тебе это знание?

Арина замерла, словно её внезапно сковало льдом.

Знать, когда прозвучит твой последний вздох, — страшно. Ожидание порой становится самым жестоким наказанием и самой мучительной пыткой.

Отвечать ей не пришлось. Вера поднялась со скамьи, опустилась на траву рядом и крепко обняла её.

— Живи и радуйся каждой мелочи. Люби и щедро дари свою любовь. А когда наступит твой час, ты со светлой душой воссоединишься с теми, кто был тебе дорог. Позже, завершив свой путь в Яви, к тебе придут и те, кого ты оставила здесь, согрев своей любовью.

Она разомкнула объятия, и Арина с удивлением поняла, что действительно успокоилась. Вытерев слёзы рукавом, она наконец улыбнулась — искренне и от всей души.

— Ты уж прости меня, — с лукавой улыбкой проговорила Вера. — Но мне очень хотелось увидеть твою реакцию воочию, а не через омут.

Арина непонимающе нахмурилась.

— Я очень рада, что в очередной раз стану бабушкой. Этот внук многое изменит в мире. С такими родителями он непременно вырастет прекрасным человеком.

Арина не поняла.

Потом не поняла ещё раз.

А затем снова прокрутила услышанное в голове и резко опустила взгляд на свой живот.

Не веря собственной догадке, она впилась глазами в Веру.

— Срок ещё совсем небольшой, — подтвердила та. — Но обычные человеческие анализы уже всё покажут.

И Вера снова улыбнулась.

В ту ночь Алина не спала. На поляне, где произошло последнее столкновение, её не было: долг велел оставаться на связи с Марко и ждать новостей от Веры или Древа. Но тяжёлый груз памяти, пришедший вместе с даром, выжег в ней любые сомнения. Она знала, что должна делать, и эта уверенность не оставляла места для колебаний.

Погрузившись в медитативное состояние, Алина устроилась посреди комнаты. Мир вокруг перестал существовать, а время потеряло привычный ход и растворилось в тишине.

Возвращение в реальность было резким и болезненным. Голос, прозвучавший прямо в её подсознании, был незнаком, но его власть над материей мира не вызывала сомнений. Так могли говорить лишь те, кто держал в руках нити сущего.

— Дочь моя, твоя судьба изменилась. Твоя нить, проходящая по полотну мироздания, обрела новый путь. Отныне она пересекает весь узор, касаясь каждой жизни. Тебе дарован выбор, но помни: если ты отречёшься от своего предназначения, то никогда не познаешь всей полноты жизни. Знание — это лишь опыт тех, кто уже прошёл свой путь. Ответственность за каждый шаг, за действие или бездействие лежит только на том, кто их совершает. Отныне вы свободны от обещаний своих предков, и рисунок судеб ваших детей находится лишь в ваших руках.

Наступила тишина.

Алина слышала только, как бешено колотится сердце, отдаваясь тяжёлыми ударами в висках. Внутри образовалась странная пустота. Удивительно, как быстро человек привыкает к определённости своего будущего и как легко эта определённость может рассыпаться в прах.

В миг потерянности к ней пришло озарение. До той роковой аварии она не задумывалась о том, что несёт ответственность за собственную жизнь. Но только сейчас эта ответственность перестала быть тяжкой обязанностью и превратилась в истинную свободу.

Алина медленно поднялась, разминая затёкшее от долгого сидения тело. В мыслях она уже мчалась по шоссе на своём железном коне, подставляя лицо ветру. До этого мгновения оставалось меньше суток. Она была уверена в этом так же сильно, как в том, что завтра над миром снова взойдёт солнце.

Принять свою судьбу или соткать новую?

Одно лишь осознание этого выбора будоражило кровь. А может, не стоит решать раз и навсегда? Можно просто жить, каждое утро заново определяя свой путь. Не зря ведь утро считалось началом всех начал.

С этой мыслью Алина вышла из избы и подняла взгляд к полной луне. До рассвета оставалось ещё достаточно времени, чтобы никуда не спешить и просто наслаждаться жизнью — такой, какой она была сейчас.

В глади бассейна, служившей огромным экраном, отражалась полная луна. Макошь и Сварог наблюдали за тем, как каждый человек, вовлечённый в их игру, совершает собственный выбор. Теперь видения исчезли, и оба молча смотрели на лунную дорожку, задумавшись каждый о своём.

Первым заговорил Сварог:

— Надежда сделала выбор и передала свою судьбу детям. А ведь могла принять уготованное ей, сохранить узор Лады таким, каким он был соткан. Могла принять боль и прожить её. Но она избрала иной путь. И тысячу лет её ветвь оставалась укрыта от внешнего мира.

— А ты всё это предвидел, — отозвалась Макошь. — Сыграл на самом уязвимом месте человеческой души — на родительской любви, которая порой оказывается сильнее разума и даже предназначения. Ты создал условия для союза своего сына с чистой душой — союза, даровавшего этому миру надежду.

Она перевела взгляд на Сварога.

— Я согласилась. Переплела нити, а ты запечатал новый узор. После этого я ушла и стала ждать, как мы условились. Но ты нарушил наш уговор: забрал Надежду и начал собственную игру, поступив вопреки нашим договорённостям. Это было низко, Сварог. Мне никогда не нравились твои методы воспитания. Кнут и пряник — так назвали их люди.

— Но они работают, — спокойно возразил он. — И с этим ты не можешь спорить.

Макошь тяжело вздохнула, и Сварог продолжил:

— Посмотри на них. Одумались и наконец вспомнили о главном: о детях, о мире вокруг, о гармонии, без которой всё теряет смысл. Пусть снова сами распоряжаются своими жизнями. Думаю, ещё одно тысячелетие мы можем не вмешиваться. А дальше посмотрим.

Ненадолго воцарилось молчание. Оба наблюдали за дрожью лунного света на воде.

— Исход игры, которую заранее готов проиграть, всегда предсказуем. Но только родители способны искренне радоваться собственному поражению. Когда их жизненный цикл завершится, я заберу внуков.

Сварог в предвкушении улыбнулся сквозь густую бороду.

— Они накопили достаточно опыта. Им пора вернуться в семью и принять свои обязанности, в том числе помогать в спасении человеческих душ.

Макошь не стала спорить, хотя по-прежнему не одобряла его поступков.

Выбор богов неизменно отзывался в судьбах людей. Но и сами боги не оставались в стороне от последствий. За каждое вмешательство им приходилось платить свою цену — просто смертным не дано было узнать, какую.

Эпилог

В деревне праздновали Семик — день, когда весна передавала свои права лету, а живые вспоминали тех, кто уже покинул этот мир. В этот год на праздник съехалось столько потомков рода, что для них не хватило ни гостевых домов, ни свободных комнат. Палаточный лагерь раскинулся далеко за околицей, занял луга и добрался почти до леса. Между палатками сновали дети, перекликались взрослые, горели походные очаги, а рядом сушилась одежда тех, кто прибыл издалека.

С самого утра деревню украшали берёзовыми ветвями. Их закрепляли над дверями, вплетали в изгороди и ставили возле окон. Девушки плели венки, добавляя к молодой зелени полевые цветы и разноцветные ленты. На окраине поляны выбрали высокую берёзку, вокруг которой вскоре закружились хороводы. Одну песню подхватывали за другой, и даже те, кто не знал слов, быстро вливались в общий голос.

Праздничный шум ненадолго стих во время поминальной трапезы. На длинные столы вынесли блины, яйца, свежий хлеб, пироги, мёд и кувшины с травяными напитками. Отдельные угощения оставили у реки и на перекрёстках — для душ, которым, по старинному поверью, некуда было вернуться. Старшие называли имена ушедших, а младшие слушали рассказы о людях, которых никогда не знали, но чью кровь унаследовали.

К вечеру торжество вновь стало шумным. На поляне затеяли игры, состязания и пляски. Дети носились между взрослыми, молодёжь прыгала через небольшие костры, а пожилые сидели в стороне, наблюдая за ними с добрыми улыбками. Повсюду встречались родные, не видевшие друг друга годами, и потому объятия, смех и радостные возгласы не смолкали до самой темноты.

Арина сидела, держа Саню на руках. Они вдвоём укутались в тёплую шаль, и малыш, согретый материнским теплом, постепенно засыпал, тихонько посапывая. Неподалёку на руках у Марии Вячеславовны так же безмятежно спала Лиза.

Семья Данила оказалась одной из первых, кто приехал в деревню после исчезновения угрозы со стороны Волхвов. Они приехали все вместе, и Ксения уже воспринималась как неотъемлемая часть семьи, хотя вопрос со свадьбой до сих пор оставался открытым.

Их долгие споры о том, как именно следует провести торжество, окончательно зашли в тупик. Ксения настаивала на простой росписи в загсе, без пышной церемонии и многочисленных гостей. Данил же хотел настоящую свадьбу — с соблюдением всех обрядов, большим праздником и гуляньем по полной программе. Уступать не желал ни один из них.

Однако сама мысль о том, что именно свадьба стала одной из самых серьёзных проблем последнего времени, невероятно радовала Арину. Когда тебя окружают мелкие житейские заботы, а не необходимость решать судьбу человечества, начинаешь понимать: вот он, почти идеальный мир.

Страх, что родители Данила захотят забрать Лизу, окончательно отступил лишь после разговора с Марией Вячеславовной.

— Я хочу стать для неё любимой бабушкой и видеть её как можно чаще, — сказала она тогда.

Именно так — спокойно и искренне. В её словах не прозвучало ни требования, ни намёка на права, которые она могла бы предъявить. Это была просьба человека, желавшего занять своё место в жизни девочки, но не отнимать её у тех, кого та уже считала родителями.

После той беседы, казалось, в жизни Арины больше не осталось настоящих страхов. Лишь лёгкое волнение при мысли о том, что совсем скоро потомков рода станет на одного мальчика больше. На рождение сына осторожно намекнула Марфа. Но Арина до сих пор размышляла над тем, что именно означали её слова.

Если прежние правила разрушены, а потомки и их тайна вновь принадлежат лишь самим себе, имел ли пол будущего ребёнка какое-либо значение? Или судьба всё-таки изменилась и сменила вектор?

Возможно, этому миру по-прежнему требовались защитники. И почему-то судьба решила, что сейчас он нуждается в них немного больше, чем в спасительницах.

Из рассуждений Арину вырвал оживленный разговор Марко с Вениамином.

— Сыворотка восстанавливает организм на клеточном уровне, — объяснял Вениамин. — Повреждённые, заражённые вирусом или работающие неправильно клетки она заменяет здоровыми. При регулярном применении организм постепенно обновляется, а старение замедляется. Но чем старше человек, тем больше сыворотки ему требуется. Например, чтобы прожить двести лет, принимать её придётся ежедневно.

Принцип действия сывороток, созданных на основе крови потомков, Арина поняла, но углубляться в подробности не стала, оставив это дело профессионалам.

Улыбнувшись, она скользнула взглядом дальше. Дар, принятый во всей его полноте, позволял ей легко видеть в темноте, и потому от неё не укрылось происходящее среди деревьев. Там стояли двое мужчин. Арсения она узнала сразу — по густой бороде и привычному наряду лешего. Вторым оказался Аркадий Владимирович.

Его судьба сложилась необычным образом. Ему позволили остаться отшельником в этих лесах и прожить здесь остаток своих дней. Вопрос искупления совершённых поступков также оставили ему самому. Порой человек способен наказать себя тяжёлыми мыслями куда суровее любого судьи. А искренне простить себя дано далеко не каждому. Возможно, в этом и заключалось главное испытание Аркадия.

В этот вечер деревня казалась единым живым существом. Семик собрал возле неё сотни потомков, связав прошлое с настоящим. Праздник напоминал им, что род продолжается, пока сохраняется память об ушедших и остаются те, кто вновь и вновь возвращается к своим корням.

Конец.