Древняя Русь. Бравлин

Часть 1

ПРОЛОГ

Ряд военных конфликтов между народом Руси, позже Древнерусским государством и Византийской империей, длились на протяжении многих веков. Они обозначены в многочисленных исторических документах, в которых свидетелями набегов Руси на Византию стали непосредственные участники тех далёких событий.

Период девятого — десятых веков был временем территориальной экспансии народа земли русской и становления, созданного им в восемьсот шестьдесят втором году государства Русь. Одной из основных причин экспансии на юг было стремление русов контролировать «путь из варяг в греки» и с ним прибыльную торговлю с богатейшей Византией. Одной из главных целей военных походов русов была столица Византийской империи — Константинополь.

Первым из них с некоторой долей условности можно считать набег «великой русской рати», во главе с «сильным князем Бравлином», на южнокрымские города, в том числе на Сугдею или Сурож (современный Судак). О нападении, случившемся вскоре после кончины святого Стефана, епископа этого города, повествует «Житие Стефана Сурожского». Вполне возможно, что имя «русского князя», как и указание на его прибытие «из Новгорода», могло появиться в тексте под пером позднего редактора, но ряд исторически достоверных деталей, упомянутых в «Житии», заставляет внимательно отнестись к этому источнику.

Бравлин — легендарный князь, предводитель великой русской рати из Новаграда, совершивший набег на византийский город Сурож (Сугдею) в Таврии (нынешний Крым) на рубеже восьмого—девятых веков. Известен только по описанию похода дружины на Крым и христианского чуда в русской редакции «Жития Стефана Сурожского» пятнадцатого века.

Согласно британскому историку Кендрику, торговым походам варягов препятствовали хазары, жившие в низовьях Днепра и северном Причерноморье. Походы варягов увенчались изгнанием хазар из района современного Херсона. После этого варяги предприняли набег на южное побережье Чёрного моря и разграбили там в Пафлагонии византийский город Амастриду. О том, в какие годы был совершён этот набег, не известно (наиболее вероятно, в восемьсот тридцатые годы). Если Кендрик считал, это произошло в самом начале века, то не исключено, что предводителем варягов мог быть тот же легендарный Бравлин, который возглавлял набег на крымский Сурож.

Собственно «Житие Стефана Сурожского» описывает деяния епископа Сугдеи, византийского города на юго-востоке Крыма. Стефан Сурожский родился около семисотого года, в семьсот восемьдесят седьмом году отмечен как участник Седьмого собора. Предполагается, что он скончался в конце восьмого века, после чего его мощи покоились на алтаре храма святой Софии в Суроже.

«По смерти же святого мало лет минуло, пришла рать великая русская из Новаграда. Князь Бравлин, очень сильный, пленил всех от Корсуня и до Керчи. Подошёл с большой силой к Сурожу, Десять дней бился зло там. И по истечении десяти дней Бравлин ворвался в город, разломав железные ворота.»

Известны две редакции «Жития Стефана Сурожского» — короткое изложение на греческом и подробная редакция на древнерусском языке. В лаконичной греческой версии рассказ о посмертных чудесах и набеге Бравлина отсутствуют.

В шестнадцатом веке набег князя Бравлина косвенно отмечается в Степенной книге царского родословия.

Но затем, в семнадцатом веке, история с князем Бравлином исчезает из русской редакции жития Стефана Сурожского. В девятнадцатом веке историки открывают её вновь по старым рукописям. С этого времени достоверность Бравлина и его идентификация становятся предметом исследований и споров историков.

Много в стороне нашей историй чудесных о героях былинных, что родились не от матери – отца, а от землицы родной, и в жилах их текла не кровь людская, а водица чистая, родниковая. Да жили они веками, ограждая род человеческий от зла лютого и звали их не иначе, как богатыри Русские! Так сказывали мудрые, старинные волхвы, бродившие по просторам бескрайней земли Русичей. Солнце наше красное за день, да за ночь, не обойдёт того, что сказания добрые в сердца открытые вложатся!

ГЛАВА 1

Велики просторы на Руси-матушке! Птица устанет крылом махать, из конца в конец её пролетая. А уж путнику добраться и того труднее. Ладно бы летом, когда от зноя в прохладном тёмном лесу умолкают самые голосистые пташки, а на открытых полянах зреет душистая, вкусная земляника, да местами поспевает лесная малина — тогда душа поёт голосистым соловьём, вдоволь наслаждаясь дальней дорогой. Но вот лютой, холодной зимой… Когда метели завывают голодным зверем, а стволы вековых деревьев под тяжестью налипшего на них снега трещат и ухают, словно древние старцы под грузом сумы, то из живности радуются ей только стайки красногрудых клестов, со свистом перелетая с ели на ель. А что уж говорить о путниках? Не многие отважатся в этот сезон года на дальнюю дорогу. Разве нужда да неотложные государственные дела сподвигнут человека на путь неблизкий.

В такую ненастную погоду и появились среди леса, на заметённой снегом дороге, две тройки лошадей, запряжённых в сани. Грудью раздвигая непролазные сугробы, они, пыхтя, тащили вперёд тяжёлую поклажу, иногда переходя на хрип. Снег набивался им в ноздри, оседал белой пылью на взмыленных шеях, а из распахнутых ртов вырывались густые клубы пара, тут же таявшие в ледяном воздухе. Кони то и дело проваливались по самое брюхо, с натугой выволакивали ноги, будто каждое движение давалось им ценой последних сил.

Ездовые, сидевшие на топчанах, с головой укутавшись в овчинные тулупы, молча охаживали подопечных плетьми, совсем не жалея уставших животных. Но в этом не было жестокости — лишь суровая необходимость: если кони встанут, люди замёрзнут. Кучер первой тройки, седой мужик с лицом, иссечённым ветрами и морозами, время от времени наклонялся вперёд, всматриваясь в белую пелену, словно надеялся разглядеть в ней хоть какой-то знак, что дорога не кончилась, не ушла в пустоту.

На санях, позади кучеров, в дорогих собольих шубах и не менее тёплых шапках, устроились важные люди. На каждых санях они расселись по двое. Мех на их одежде был густым, тёмным, отливавшим в тусклом свете зимнего дня благородной глубиной; воротники плотно облегали шеи, скрывая даже малейшую щель, куда мог бы пробраться колючий холод. Лица их, хоть и укрытые от ветра, хранили следы долгих дорог и бессонных ночей: в складках у глаз затаилась усталость, а в сжатых губах — напряжение, будто каждый из них держал внутри тяжёлый, не высказанный до конца груз.

Замыкали обоз десять всадников, бодро сидевшие на рысаках. Утопая в снегу не меньше, чем кони, запряжённые в тройки, они, подгоняемые хозяевами, тоже упорно лезли вперёд. На широкие плечи воинов были накинуты лисьи шубы, спасавшие их от мороза, а на головы, до самых бровей, натянуты заячьи шапки. Густые усы и длинные бороды на их лицах давно засыпало инеем, и лишь открытые, широкие глаза светились несгибаемой решимостью добраться до заветной цели как можно быстрее и без происшествий. Время от времени один из всадников наклонялся, стряхивал с бровей ледяную крошку и, коротко оглянувшись на сани, будто проверяя, всё ли в порядке, снова устремлял взгляд вперёд, в эту белую, слепящую пустоту.

Казалось, что люди были озабочены лишь дорогой, погодой да мрачным окружением леса, словно строгим надсмотрщиком, сторожившим их на этом отрезке пути. Но это было не так. Ехавшие на санях впереди, будто не замечая недружелюбного поведения зимы, тихо беседовали между собой на тему, волновавшую их больше, чем капризы природы. Голоса их звучали приглушённо, чтобы не разносились по лесу, не выдавали их присутствия ни зверю, ни случайному глазу.

— Ох, Бажен! Чудится мне, что лезем мы из огня, да в полымя! Знамо дело, богатырь он славный! Да токмо сколько раз мы золотом да серебром подкупали варягов, чтобы они выступили против него? Думаешь, он всё забыл? Хоть на вече и решил народ наш звать его на помощь, но опасаюсь я, что накличем мы беду на себя тем самым! — глубоко вздыхая, обратился один из них к другому. Голос его дрожал не от холода, а от внутреннего напряжения, будто слова давались ему с трудом, протискиваясь сквозь тяжесть сомнений.

Поднимая воротник собольей шубы выше, чтобы хоть немного укрыться от колючего ветра, Бажен ответил товарищу:

— Перун с нами, Верослав! Не допустит он гнева княжеского! Кабы мы были в силах справиться с хазарами, разве дело дошло бы до решения такого?

Приятель тяжело закряхтел, не ответив ему на вопрос, и Бажен продолжил:

— То-то и оно! Я и сам не раз задавал себе вопрос: нужно ли нам звать на помощь Бравлина? Да только отвечал всегда однозначно: если не хотим спины гнуть под игом хазарским, нужно! Мы единый народ! Мы одной крови! На Копище боги у нас одни! И помощи нам просить больше не у кого, как у брата своего, русича! Это понимаем мы, а значит, и князь!

Он замолчал. Не проронил ничего и собеседник, видимо, обдумывая слова товарища. В тишине слышно было только скрип полозьев по снегу, тяжёлое дыхание лошадей да редкий стук копыт замыкающих всадников. Ветер, казалось, на мгновение стих, будто и сам прислушивался к этим словам, к этой тяжёлой, выстраданной правде.

Но после некоторого молчания Верослав вдруг поинтересовался:

— А по што у него имя такое, Бравлин?

— Да шут его знает! — честно признался Бажен, чуть пожав плечами под тяжёлой шубой. И, помолчав, добавил, будто вспоминая чьи-то рассказы: — Люди сказывают, что это вовсе не имя, а прозвище. Мол, дали ему за геройство на поле брани варяги, когда тот по найму с ними в поход ходил на Белое море! Да так и закрепилось за ним.

Верослав снова тяжело вздохнул, сухо вымолвив:

— Не имени, ни роду, ни племени не знаем, а едем звать в помощники против хазар воевать.

Он не стал заканчивать мысль — да и не нужно было. Оба и так знали, о чём речь: звать на помощь человека, чья верность не проверена, чьи прошлые дела могли обернуться против них самих. Это был риск, на который приходилось идти, потому что иного выхода не оставалось.

И в тот самый миг, когда тишина между ними стала почти невыносимой, в пелене сыпавшего с небес снега показались первые постройки селения, где обозу можно было дать отдохнуть. Тёмные силуэты срубов проступали сквозь белую завесу, как призраки, обещая тепло, кров и хотя бы короткую передышку от этой бесконечной дороги. Товарищи, заметив их, сразу приободрились, будто сами стены далёких домов уже согревали их.

А потому Бажен закончил разговор на позитивной ноте:

— Всё будет хорошо! Перун нам поможет!

И, чуть приподняв голову, он вгляделся в приближающиеся огни селения, словно ища в них подтверждение своим словам.

ГЛАВА 2

Несмотря на то, что голова трещала, как старая берёза на ветру, после выпитой с вечера медовухи, Бажен открыл глаза, когда рассвет ударил солнечными лучами в неприкрытые окна светлицы. Лучи легли косыми полосами на потемневшие от времени доски пола, высветили клубы пыли, медленно кружившиеся в воздухе, и обожгли веки, заставив купца поморщиться. Посмотрев в окно, он, облегчённо вздохнув, подумал про себя:

— Вот и в небе прояснилось! Значит, по-нашему будет!

Пошарив одной рукой рядом, он не обнаружил подле себя товарища, хотя ему казалось, что ложились спать, накрывшись тулупами, вместе, бок о бок. В памяти смутно шевелились обрывки вчерашнего вечера: шум, смех, звон глиняных кружек, тяжёлое тепло чужого плеча рядом. А теперь — пустота и холод на месте, где должен был лежать Верослав.

От этой пустоты внутри шевельнулось нехорошее предчувствие, и Бажен, не сдержавшись, громко позвал:

— Стоян!

На крик хозяина в комнате тут же появился рослый парень, бывший у именитого купца в извозчиках. Он вошёл, слегка пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, шмыгнул курносым носом и вопросительно взглянул на лежавшего на полатях господина. В его взгляде не было ни страха, ни подобострастия — только привычное, чуть насмешливое спокойствие человека, знающего цену и себе, и хозяину. Несуразно вымолвил:

— Чаго случилось? Али померещилось что?

— Оглоблю тебе в печёнку! Сколько раз я тебя учить буду, что прежде, чем обратиться к знатным людям, кланяться надо! — закипая яростью, прокричал в ответ Бажен. Голос прозвучал хрипло и надтреснуто, а в висках тут же отозвалась новая волна боли.

Однако его слова не подействовали на дворового, потому как тот, почесав огромной ручищей затылок, непонимающе заявил:

— Пущай мурчане гнутся, а мне ещё сани латать надобно!

Купец приподнялся на полатях, и, нащупав рукой тяжёлый ухват, стоявший у печи, бросил его в сторону извозчика. Ухват полетел, глухо стукнувшись о половицу, но не долетел — Стоян, ухмыльнувшись, без особого труда поймал рогатую утварь на лету, будто это была не тяжёлая железная вещь, а пуховый платок. Вернув его к печи, обыденно протянул в сторону хозяина:

— Чаго кобелишься? Если надобно что, так и скажи!

Бажен, поняв, что от Стояна вежливости не добиться, перевёл дыхание, и, успокоившись, поинтересовался у него:

— Верослава видел? Ложились вроде вместе, а нет его.

— Так солнце уже к полудню подбирается. Ваш товарищ давно на ногах. Потому как не пил так рьяно медовуху вчерашним днём и драться не кидался на служивых людей, — улыбаясь во весь рот, промычал рослый парень.

На что купец, округлив глаза, спросил его снова:

— Не может быть!

— Да всё хорошо! — успокоил его Стоян. — Тебя связать пришлось, дабы утихомирить. Верослав на печи спал, а два других ваших товарища откупили на ночь соседнюю избёнку, рядом со служивыми. Я ночью заглядывал в светлицу к вам, руки развязать. До ветру, думаю, по надобности захочется, а как сходить?

Бажен схватился руками за голову и завопил глухо:

— Дурь! Ой, дурь несусветная!

Сколько раз обещал он сам себе побороть страсть безмерную к хмельному напитку, да так и не совладал с ней. Отчего и претерпевал невзгоды, нечаянно рушившиеся на него. В свои сорок лет, из‑за этой губительной привычки, купец так и не обзавёлся семьёй. Хотя и выглядел статно, да пригоже: красив на лицо, широк в плечах и ростом не обижен. Но девицы, дурманящие голову своей красотой, не решались сделать отчаянный шаг ему навстречу — слишком уж грозным и непредсказуемым казался он в гневе, слишком часто вспыхивал без причины. А сословие помельче не интересовало его — гордость не позволяла. Так и ходил он до сей поры в бобылях.

Вот и сегодня, скрипнув от злости на себя зубами, купец вновь поклялся перестать маяться дурью. И, приказав извозчику подать воды, тяжело поднялся с полатей. Каждое движение отзывалось в теле тупой, тягучей болью, будто кто-то сжимал виски железными обручами.

Выйдя на крыльцо, Бажен, сощурившись от светившего в небе яркого зимнего солнца, развёл в стороны широкие плечи и, дёрнувшись в ознобе, закутался поглубже в тёплую соболью шубу. Мороз тут же впился в щёки колючими иголочками, пробрался сквозь мех, заставил вздрогнуть всем телом. После душного тепла избы холод казался особенно злым, резким, настоящим.

Уверенно, хотя и не без усилия, направился он к саням, стоявшим в стороне от избы. Там, что-то обсуждая, стояли его товарищи. Их голоса доносились до него обрывками фраз, перемешанными с хрустом снега под сапогами и тихим фырканьем лошадей. Увидев шагавшего к ним приятеля, они тут же умолкли, почтенно склонив перед ним головы.

— Будь здрав, именитый купец! — вежливо процедил Верослав, хотя в приветствии и слышалась некоторая насмешка — едва уловимая, как тень улыбки в уголках губ.

Бажен не придал этим словам особого значения — слишком хорошо он знал своих спутников, слишком давно они ходили вместе по дорогам Руси. Он тоже склонил уважительно голову и вымолвил:

— Не держите обиду на меня за испорченный вечер, други! Постараюсь впредь вести себя достойнее. Надеюсь на ваше понимание!

— Не стоит извиняться! — пролепетал в ответ низкорослый купчишка, одетый не по размеру в меховую шубу. Ткань на плечах натянулась, швы едва держались, а рукава были коротки, отчего он казался ещё более нелепым и уязвимым.

— У самих рыло в пушку! — хмыкнул кто-то из остальных, и товарищи не понаслышке знали о губительной страсти Зорана, как называли друзья третьего из важных людей в обозе, направлявшемся по важному делу к князю Бравлину в Новоград. Уж очень он был падок до женского полу. Отчего не раз был бит их мужьями прилюдно. Потому-то и усмехнулись его словам они тайно в бороды, пряча улыбки в густых усах и бородах.

А тот, тем временем, продолжал, будто и не слыша намёков:

— Не о том нам стоит думать ныне. Успеть бы до весны в Чернигов вернуться с князем да его бравой дружиной. К теплу хазары снова в набеги пустятся. И что тогда? Ведь не сдюжить их без помощи, не одолеть! Хотя… — он, сомневаясь, пожал плечами и закончил: — До весны вряд ли соберёт он войско своё.

— Это правда! — поддержал друга последний из посольства, утверждённого народным вече на переговоры, по имени Остромир.

Но не успел он открыть рот, чтобы развить эту тему, как все увидели за околицей туманом поднимавшийся снег из-под копыт отряда всадников, мчавшихся к селению со стороны Новограда. Снежная пыль висела в воздухе плотной завесой, скрывая очертания людей, но стук копыт слышался всё ближе, нарастая, как гул приближающейся грозы.

— Неужто княжеские воины? — протянул удивлённо Верослав, но никто ему не ответил.

Все замерли, напряжённо ожидая непредсказуемых известий. На фоне ослепительно белого снега фигуры всадников казались чёрными силуэтами, движущимися слишком быстро, слишком целеустремлённо, чтобы сулить что-то спокойное. Ветер донёс до купцов обрывки криков и лязг металла, и тишина, повисшая над селением, вдруг стала тяжёлой, густой, словно предвещающей беду.

Часть 2

ГЛАВА 1

Не успела птица с ветки на ветку перелететь, как воины на крепких, откормленных скакунах вихрем ворвались в заезжий двор. Копыта гулко стучали по утоптанной земле, поднимая клубы морозной пыли, а воздух вдруг будто сгустился от тяжёлого запаха конского пота и железа. Остановившись у крыльца, всадники разом выкрикнули требование позвать хозяев — голос их прокатился по двору, резкий и властный, словно удар кнута.

На окрик тут же появился испуганный хозяин постоялого двора — маленький, щуплый человек в залатанной овчинной шубе. Он выскочил из дверей, едва не споткнувшись о порог, и теперь стоял, съёжившись, будто хотел стать незаметнее. Лицо его побелело, глаза метались от одного воина к другому, а пальцы нервно теребили край потрёпанного рукава. Выслушав одного из служивых — сурового детины с рубленым шрамом над бровью, — хозяин торопливо, чуть ли не кланяясь, рукой указал на собравшихся у саней купцов. Его жест был таким поспешным, что казалось, он боялся, будто любое промедление может стоить ему головы.

Один из воинов спешился. Его движения были неторопливыми, но в них чувствовалась привычная сила — будто он заранее знал, что всё будет так, как он хочет. Оставив лошадь под присмотром товарищей, он уверенной походкой направился в сторону посольства. Снег хрустел под его тяжёлыми сапогами, а пар от дыхания клубился в морозном воздухе. Подойдя ближе, воин строго обратился к купцам, положив ладонь на рукоять меча, торчавшего из-под длинной лисьей шубы:

— Вы из Чернигова?

От этого вопроса у товарищей задрожали ноги. Даже крепкий, видавший виды Зоран побледнел, а его пальцы невольно сжались в кулаки, будто он искал опору в собственной силе. Но, совладав со страхом, Верослав всё же вымолвил, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя в нём и пробивалась предательская дрожь:

— Да! Мы посланы народом нашим к князю Новограда Бравлину для особого разговора!

— Собирайте обоз! Мы за вами! Охрану оставьте здесь! Теперь мы отвечаем за вашу безопасность!

Воин произнёс это, не меняя тона — ровно, без крика, и оттого его слова прозвучали ещё страшнее. Свободной рукой он разгладил короткую бороду, будто стряхивая с себя саму необходимость объяснять или уговаривать. Затем, круто развернувшись, вернулся к своему отряду, оставив купцов стоять в неловкой тишине, нарушаемой лишь скрипом снега и тяжёлым дыханием лошадей.

— Чую я, что не к добру такой приём будет! — дрожащим голосом тихо пробурчал Зоран, пробежавшись беглым взглядом по отряду воинов. Его глаза цеплялись за каждую деталь: за тяжёлые мечи, за кольчуги, видневшиеся из-под шуб, за холодные, непроницаемые лица.

— Не дрожи раньше времени! Кабы убить нас хотели, не стали спрашивать, откуда да зачем? — успокоил его Бажен. В нём пережиток хмели исчез вместе с приездом незваных гостей, и теперь голова работала ясно, будто мороз выстудил из неё всё лишнее. Он оглядел товарищей, и в его взгляде мелькнула та самая властность, которая делала его не просто купцом, а человеком, привыкшим брать ответственность на себя.

Властно кивнув, Бажен стал раздавать указания:

— Верослав, дай распоряжение извозчикам собираться в путь! Ты, Зоран, ступай к воинам. Пусть здесь ждут нашего возвращения да не балуют ни с мёдом, ни с девками. Остромир пусть займётся хозяевами двора. Расплатится честно, без лукавства, за всё посольство. Если дойдёт до князя о том, что мы нечестны на руку, нам несдобровать! А я попробую узнать, кто у них старший.

Кивком головы купец указал на воинов, сидевших на лошадях у крыльца доходной избы. Многие из них, несмотря на трескучий мороз, были без головных уборов. Вместо них копнами ложились на могучие плечи длинные русые волосы, отливавшие в тусклом свете зимнего дня то ли серебром, то ли сталью. Они сидели в седлах спокойно, будто выехали не в дальний путь, а на прогулку, но в этой расслабленности чувствовалась готовность в любой миг сорваться с места и ударить.

Бажен кашлянул в кулак, собираясь с мыслями, и грудным голосом добавил:

— Нужно поговорить с ними, авось что выясню!

Услышав его слова, все тут же разбежались выполнять указания. Верослав торопливо зашагал к извозчикам, размахивая руками и выкрикивая распоряжения, Зоран направился к группе воинов, стараясь держаться уверенно, но всё же держась на почтительном расстоянии, а Остромир подошёл к хозяину постоялого двора, чтобы обговорить плату. Сам Бажен, глубоко вдохнув морозный воздух, направился к отряду, пытаясь угадать, кто из этих суровых людей — старший, и как лучше начать разговор, чтобы не показаться ни слишком робким, ни чересчур дерзким.

Вскоре обоз продолжил свой путь, но уже под охраной двух десятков незнакомых посольству всадников. Их молчаливые фигуры, двигавшиеся вокруг обоза, создавали странное ощущение: с одной стороны, они обещали защиту, с другой — словно сжимали купцов в невидимые тиски, из которых не вырваться. Скрип саней, ржание лошадей и тихий шёпот купцов сливались в единый тревожный гул, который уносился прочь вместе с клубами пара в стылое зимнее небо.

ГЛАВА 2

Верослав, кутаясь в тяжёлый меховой воротник, искоса поглядывал на Бажена, будто надеялся прочесть ответ в его хмуром лице. Мороз щипал щёки, забирался под одежду, и даже густая борода не спасала от колючего ветра, что свистел меж заснеженных стволов.

— Ты что-нибудь узнал о том, зачем прислал Князь своих воинов? — снова спросил Верослав, озираясь по сторонам. Его голос прозвучал чуть тише обычного, будто он боялся, что слова унесёт вихрь снега. — У нас ведь хорошая охрана из наших молодцов была…

Вокруг саней, словно живые стены, всё так же возвышались здоровенные детины верхом на рысаках. Лошади, мощные и нетерпеливые, таранили широкой грудью глубокий снег, вздымая в воздух белые клубы, которые тут же кружились в воздухе, оседая на доспехах и плащах. Казалось, кони чувствовали напряжение людей и оттого становились ещё более беспокойными — то фыркали, выдыхая густые облака пара, то нервно перебирали ногами, будто хотели сорваться с места.

Бажен, смирившись с действительностью, равнодушно пожал плечами, и пар от его дыхания на мгновение скрыл черты лица.

— Мне не удалось из них вытащить даже слова, — глухо ответил он. — Молчат, словно им отрезали языки. Ни взгляда лишнего, ни намёка. Только глаза из-под меховых шапок сверкают да поводья сжимают так, что пальцы белеют.

Верослав тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал в морозной тишине почти как стон.

— Ну что ж, остаётся надеяться на праведный суд Перуна! — заключил купец, вглядываясь в снежную пелену, будто там, среди вихрей, мог мелькнуть знак свыше.

Приятели замолчали, предавшись каждый своим тайным мыслям. Верослав вспоминал дом, жену, тёплый свет лучины по вечерам и запах свежего хлеба. Бажен же мысленно перебирал все возможные причины, по которым Князь мог проявить к ним столь пристальное внимание: то ли дошёл до него какой-то ложный слух, то ли кто-то из завистливых соперников шепнул недоброе слово, а может, и вовсе дело касалось чего-то большего, чем их купеческие дела. От этих мыслей мороз пробирал уже не снаружи, а изнутри.

Вскоре широкий тракт, петлявший между могучими деревьями, начал сужаться. Ветви, тяжёлые от снега, нависали над дорогой, словно пытались сомкнуться над головами путников. Постепенно тракт сменился узкой дорогой, уходящей ещё глубже в лес. Деревья здесь росли гуще, их стволы казались чёрными на фоне белизны, а тени ложились на снег плотными полосами, будто кто-то нарочно чертил на нём зловещие знаки.

Воины, прежде ехавшие по бокам саней, теперь переместились вперёд, образовав плотный строй, который медленно прокладывал путь сквозь сугробы. Это не ускользнуло от глаз Бажена — он бывал раньше в Новограде по торговым делам и хорошо знал эти места. Сердце его сжалось, а в груди похолодело. Он наклонился к Верославу и тихо, чтобы не услышали чужие уши, проговорил:

— Мы свернули с дороги, ведущей в Новоград! Что это значит, я не знаю…

Верослав боязливо огляделся, словно искал хоть какой-то ориентир, который мог бы вернуть ему уверенность. Глаза его расширились, а голос дрогнул, когда он тихо промолвил:

— Это конец!

Но опасения товарищей не подтвердились. Время тянулось мучительно долго, каждая минута казалась часом. И вот, когда солнце, уже клонившееся к закату, скрылось за верхушками деревьев, густой, непролазный лес внезапно закончился. Перед глазами путников открылось широкое белоснежное пространство — видимо, замёрзшее русло реки. Снег здесь лежал ровным, нетронутым покрывалом, лишь изредка нарушаемым следами зверей.

На берегу, словно вырастая из самой земли, выстроились в ряд добротные избы, защищённые высоким частоколом. Тёмные брёвна контрастировали с белизной снега, придавая поселению суровый, неприступный вид. Выскочив на возвышенность, друзьям удалось внимательнее рассмотреть Починок.

От окраин улицы плавно расходились линиями влево и вправо, будто лучи, исходящие из центра. В середине, за частоколом, высился детинец, а над ним гордо возвышался самый большой деревянный дом с высоким крыльцом. Его крыша, покрытая толстым слоем снега, казалась белоснежной шапкой, венчающей всё поселение. Маленькими серыми точками по улицам передвигались люди: кто-то нёс вязанку дров, кто-то вёл лошадь, кто-то спешил по своим делам, не замечая ничего вокруг.

Зачарованно вглядываясь вдаль, купцы, наконец-то, поняли, что Князь ныне пребывал в своей вотчине, куда и везли их его дружинники. Напряжение, сковывавшее грудь, немного ослабло, но тревога всё ещё жила где-то внутри, напоминая о себе холодными мурашками.

Бажен, выдохнув с облегчением, достал из кармана шубы расшитый золотыми нитками платок. Ткань, когда-то яркая, теперь казалась тусклой в сером свете угасающего дня. Он вытер им выступившие капельки пота на лбу — мороз нещадно лупил, а с него пот градом лился.

— Мороз нещадно лупит, а с меня пот градом льётся! — хрипло рассмеялся он, пытаясь скрыть волнение за нарочитым весельем.

— Не мудрено дело! Меня вон на двор тянет! Струхнули мы сильно! — улыбнувшись в густые усы, ответил ему честно Верослав. В его голосе слышалось облегчение, смешанное с остатками страха.

В это время обоз подъехал к поселению и, свернув на одну из улочек, остановился у ворот частокола. Скрип полозьев по снегу прозвучал неожиданно громко, нарушив привычную тишину деревни. Один из воинов охраны, приподнявшись на стременах, громко закричал, и его голос эхом разнёсся по округе:

— Гости из Чернигова пожаловали! Отворяйте ворота!

В ту же минуту грузные ворота подались внутрь, освобождая проезд к гостевому двору. За ними кипела жизнь. Повсюду суетились люди, и эта суета казалась почти лихорадочной. Дворовые девки бегали взад и вперёд с чугунками, посудой и прочим барахлом, их лица раскраснелись от холода и спешки. За ними семенили почтенные старцы, пытаясь убраться от чужих глаз восвояси, а крепкие, бородатые мужики, одетые не по-зимнему в лёгкие зипуны, освобождали место во дворе. Подхватив оглобли, они затаскивали в конюшни брошенные сани, стараясь успеть до того, как окончательно стемнеет.

Излишняя суета перед важными гостями была, по всей видимости, вызвана тем, что прибытия посольства никто не ожидал так рано. Потому-то купцам и пришлось некоторое время без дела наблюдать возникшую суматоху. Они стояли у саней, чувствуя себя лишними в этом вихре чужих забот, и лишь крепче сжимали края своих шуб, будто это могло защитить их от неизвестности.

Наконец, на высокое крыльцо вышел важного вида человек. Чёрные, до блеска начищенные кожаные сапоги ступали уверенно, а дорогой кафтан подчёркивал его положение. Аккуратно стриженая борода и большая залысина на лбу придавали ему вид мудрого, но строгого хозяина. Бодро спустившись по ступенькам вниз, он степенно подошёл к саням с посольством и, поклонившись в пояс, важно пробасил:

— Милости просим, дорогие гости! Мы несказанно рады принимать у себя таких важных особ!

На эти слова купцы тяжело вылезли с насиженных мест. Каждый их жест выдавал усталость и напряжение долгого пути. Ответив таким же низким поклоном хозяину, они важно проследовали за ним на крыльцо, а затем и в открытые двери гостеприимного дома. Тёплый воздух, пахнущий дымом, хлебом и травами, окутал их, словно мягкое одеяло, но в глубине души оба понимали: самое трудное ещё впереди.

ГЛАВА 3

Три дня уже гостили послы черниговские в городище князя Новограда, а приглашения на важный разговор всё не было. Дни тянулись медленно, будто вязкий мёд стекал с ложки — каждая минута ощущалась отдельно, оставляя после себя привкус неопределённости. Ни в еде, ни в питье, ни в чём ином им не было отказу: столы каждый день ломились от выставленных на них всевозможных яств и вин. Жареные поросята, пироги с рыбой и грибами, соленья, мочёные яблоки, мёд в хрустальных чарках и заморские вина — всё это выставляли перед гостями с показной щедростью, словно хотели заглушить тишину, висевшую в воздухе.

Но Бажен, опасаясь сделать опрометчивый шаг, боялся прикасаться к хмелю. Он знал: в чужой вотчине любая капля вина может развязать язык, а лишнее слово порой стоит дороже золота. Потому он лишь ковырял еду вилкой, отламывал по крошечному кусочку хлеба, а потом, сославшись на духоту или желание проветриться, несколько раз выходил побродить по заснеженным улицам.

Пару раз он видел невдалеке и князя. Бравлин, сидя на чёрном жеребце, вихрем промчался мимо, окружённый несколькими приближёнными. Конь под ним шёл боком, вскидывая ноги, будто сам был полон ярости, а князь держался прямо, не глядя по сторонам, словно весь мир должен был расступаться перед ним сам собой. В эти мгновения от Бравлина веяло такой тяжёлой силой, что Бажен невольно отступал в тень, прячась за углом избы, и долго ещё стоял там, прислушиваясь к затихающему стуку копыт.

Но самым отвратительным оказалось то, что никто из домочадцев гостевого дома не хотел беседовать о хозяине Починка. Стоило Бажену завести разговор о княжеском дворе, как лица людей мгновенно менялись: улыбки гасли, глаза отводились в сторону, а речь становилась уклончивой и сухой. Словно над этим домом висело негласное заклятие: не говорить лишнего о том, кто здесь хозяин. И вернуть их прежний доброжелательный настрой после таких вопросов было невозможно — он будто нарушал хрупкое равновесие, которого все старательно придерживались.

Именно поэтому купец смекнул, что обойтись без хитрости ему не удастся. Ему нужно было узнать, почему их держат в почётном заточении, что творится в голове у князя и когда наконец состоится тот самый разговор, ради которого их сюда привезли. А для этого требовался кто-то, кто не был связан придворными правилами и не боялся обронить лишнее слово.

Ранним утром четвёртого дня, когда небо только начинало сереть, обещая скорый рассвет, Бажен оделся в простую сермягу — грубую, поношенную, ничем не примечательную. Он нарочно выбрал эту одежду, чтобы выглядеть не как важный гость, а как обычный слуга, незаметный и тихий. Выйдя на крыльцо, он вдохнул морозный воздух, который обжёг лёгкие, но при этом прояснил мысли. Окрестные улицы ещё спали: дым из труб поднимался ленивыми столбами, собаки тихо повизгивали во дворах, а снег скрипел под ногами редких прохожих.

Бажен неторопливо пошёл вдоль частокола, присматриваясь к каждому двору, к каждому движению. И здесь ему улыбнулась удача.

Часть 3

ГЛАВА 1

Заметив открытые ворота конюшни, Бажен спустился с крыльца к ним и увидел там старого конюха, убиравшего навоз. Старик двигался медленно, но уверенно, каждое его движение было отработано годами. Седые волосы выбивались из-под потрёпанной шапки, а спина, хоть и согнутая временем, всё ещё хранила остатки былой силы.

— Доброго дня тебе, старче! — вежливо вымолвил купец, поклонившись ему в пояс.

Тот, прекратив работу, оперся на вилы и внимательно осмотрел незнакомого человека. Взгляд у него был острый, цепкий, будто он видел не только одежду, но и то, что пряталось под ней. Открыв беззубый рот, он процедил в ответ:

— И тебе не хворать, мил человек! Ты никак в услужении состоишь при важных людях?

— А как ты догадался, деду? — сделав наивную гримасу, слукавил Бажен.

Старый человек довольно прошепелявил:

— От моего острого взгляду не скроешься! Вижу, как ты оглядываешься, будто ищешь, где бы спрятаться от чужих глаз. Да и сермяга твоя хоть и простая, а сшита ладно, не из дешёвого сукна. Сразу видать, что ты не простой холоп.

После чего, присев на выступ ясель, продолжил:

— Что? Сидят твои хозяева без дела?

— Сидят, деду, сидят! — как можно наивнее отозвался купец, тем самым втираясь в доверие к старцу. — А я вот бегаю опрометью: то одно подай им, то другое. Не ведаю, когда это кончится. День и ночь на ногах, а благодарности — ни на грош.

Старец хмыкнул, будто вспомнил что-то своё, давнее, и, пожалев бедолагу, проговорил:

— И будут сидеть, пока с Новограда знатные люди для совета большого не прибудут. Князь-то наш ныне в большом горе пребывает. Потому и опасается промахнуться. Беда ведь не красит человека и мутит ему голову, как грязь родниковую воду.

— Небось случилось что-то с князем вашим? — присев по-приятельски рядом с дедом, поинтересовался Бажен, стараясь, чтобы голос его звучал не слишком заинтересованно.

На что старец, съедая беззубым ртом слова, вымолвил:

— Да! Ворогу не пожелаешь пережить такого! Ох и красавица была Дарина! По всему свету объедешь — не сыскать такой красоты. А сколько доброты в ней было — звёзд в небе меньше! Бывало, увидит меня, улыбнётся, как зарница ясная, да вымолвит доброе слово: «Деда, почто ты такой сегодня сумрачный? Аль Душица обидела тебя?»

— Бабку мою так звать! — прервал он свой рассказ, но тут же продолжил, будто ему нужно было выговориться, сбросить с души тяжесть, которую он носил уже несколько дней. — «Так я поговорю с ней, чтобы она тебя не обижала», — говорила она. Да монетку тайком сунет мне в карман. Вот какая княжна была. Добрая душа, не чета многим.

Дед с трудом откашлялся, и, видя, как внимательно слушает незнакомец, продолжил:

— Да только сгубила её эта доброта. В излучине проточная вода бежит скоро, а снежок порхает да порхает. Деткам невдомёк, что ледок слабенький тут-то. Вот и провалились они под лёд, а Дарина недалече была. Услышала крики, не раздумывая ни секунды, кинулась на помощь. Деток спасла, вытащила одного за другим, а сама промокла до нитки. Хворь её и одолела. Пролежала семь дней, металась в жару, шептала что-то несвязное, а потом затихла. Дней семь до вашего приезда как Стрибог её пепел по ветру рассеял, оставив нам о ней лишь память да сына двенадцати годков от роду. Вот как, мил человек, бывает…

Старец смахнул тыльной стороной ладони выступившую на его морщинистом лице слезу. В конюшне стало тихо, только изредка фыркала какая-то лошадь да скрипели доски под шагами.

Бажен, чувствуя, как внутри у него всё сжимается не от любопытства уже, а от искреннего сострадания, положил ему на плечо руку и сдержанно промолвил:

— Прости меня, деду!

— За что, добрый человек, прощать тебя? — повернув к незнакомцу голову, удивлённо поинтересовался конюх. Его глаза, хоть и выцветшие от времени, всё ещё хранили тепло и способность удивляться.

— За то, что лезу с немытым рылом в калашный ряд! — коротко ответил купец, поднявшись с настила. Он вдруг почувствовал себя неловко, будто воспользовался чужой болью ради собственной выгоды. И, недовольный собой, зашагал прочь из конюшни, оставляя старика наедине с его воспоминаниями и тишиной, которая теперь казалась ему тяжелее любого крика.

ГЛАВА 2

На пятый день пребывания послов в городище Бравлина погода снова испортилась — и испортилась так, что, казалось, сама зима решила показать свой самый свирепый нрав. Завьюжило так, что света белого стало не видно: снежные вихри кружились в бешеном танце, сливаясь в сплошную белую пелену, сквозь которую не проглядывало ни единого очертания — ни изб, ни частокола, ни даже ближайших саней. Ветер выл, словно голодный зверь, и временами так сильно ударял в стены, что брёвна тихонько поскрипывали, будто жаловались на свою участь.

— Февраль лютует! — проговорил Бажен сухо, глядя в потускневшее, покрытое морозными узорами окно. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, но в глазах читалось совсем другое: не столько беспокойство из‑за метели, сколько тягостные думы о том, что ждало их впереди. Он стоял у окна, сложив руки на груди, и время от времени едва заметно хмурился, будто пытался разглядеть сквозь снежную круговерть хоть какой‑то знак, который подсказал бы, как всё обернётся.

Верослав, дремавший в это время на полатях у печи, услышав голос товарища, повернулся на бок и зевнул, потянувшись так, что суставы тихонько хрустнули. В тепле, среди запаха сухих трав и печного дыма, тревога казалась не такой острой, а метель за стенами — всего лишь досадной помехой.

— Не видать нам приёма у Князя! — пропел он вполголоса, словно напевал какую‑то незатейливую песню. — В такую погоду до нужного места не сбегать, не то, что в княжеские хоромы проситься.

Затем он почесал рукой взъерошенные волосы, разгладил бороду и, немного помолчав, сделал неутешительный вывод, зная уже от друга о беде, постигшей князя:

— А может, пьёт он беспробудно с горя такого. Чай, не пуговицу обронил, а жену…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие, и даже печь, казалось, на миг перестала гудеть, прислушиваясь. Бажен дёрнул плечом, будто хотел стряхнуть с себя эти мрачные предположения.

— А вот поглядишь, когда в дом посыльный нагрянет! — возразил он твёрдо, с той самой уверенностью, которая появляется у человека, решившего не поддаваться дурным предчувствиям.

И он оказался прав. Не успел Верослав умыться после сна, как в дверь постучали — не робко и осторожно, а громко, настойчиво, так, что звук эхом прокатился по небольшой горнице. На пороге появился заснеженный силуэт вестового: с шапки и плеч его сыпался снег, одежда была покрыта белой пылью, а ресницы слиплись от инея. Небрежно обивая с себя снег ладонью, он быстро осмотрел помещение, щурясь от полумрака, и, заметив у окна неподвижно сидевшего купца, громко доложил:

— Князь изволит пригласить вас к себе в дом! Его сани ждут послов у крыльца!

После чего, так же внезапно, как и появился, он исчез, оставив после себя лишь вихрь снежинок, кружившихся в воздухе, да лёгкий запах мороза.

Бажен степенно поднялся с места, расправил плечи, будто примеряя на себя важность предстоящего события, и, открыв дверь умывальни, громко позвал товарища:

— Верослав! Спешно мойся! Нас ждут в княжеских хоромах!

В его голосе слышалась не только деловитость, но и едва уловимая радость от того, что ожидание наконец‑то закончилось. Довольный тем, что оказался прав, Бажен проследовал в светлицу, где, позвав Стояна — их верного помощника, который всё это время хлопотал по хозяйству, — стал быстро собираться на важный приём. Стоян молча подавал кафтаны, проверял, чтобы всё было в порядке, и время от времени кивал, словно подтверждая: да, всё будет хорошо.

Время бежало к полудню, хотя из‑за сплошной снежной завесы казалось, что день так и не наступил. Сани, запряжённые тройкой лошадей, в которых сидели посланники Чернигова, медленно, но уверенно подъезжали к княжескому дому. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выдыхая густые клубы пара, и их дыхание смешивалось с вихрями снега, создавая причудливые узоры в воздухе.

Несмотря на метель, везде толпилось множество народа. У ворот, у крыльца, вдоль ограды — казалось, половина городища собралась посмотреть на прибытие послов. Даже на высоком крыльце, громко беседуя между собой, стояло десятка два воинов. На кожаных ремнях у них висели в ножнах короткие мечи, а поверх шуб были наброшены меховые накидки, защищавшие от ветра. Лица у всех были серьёзные, сосредоточенные, и в каждом взгляде читалась готовность к любому повороту событий.

Купцы неспешно, с достоинством, покинули сани. Их движения были неторопливыми, но уверенными — так ходят люди, привыкшие к уважению и знающие цену своему слову. Они медленной, уверенной походкой направились к дому, и каждый их шаг оставлял чёткие следы на свежем снегу, которые тут же начинали затягиваться метелью.

Увидев важных гостей, служивые, стоявшие вначале толпой, словно по команде расступились, освобождая им место для прохода. При этом они не забывали тщательно рассматривать каждого из послов, запоминая черты лица, походку, малейшие детали одежды — на случай, если позже об этом спросят. Но, несмотря на эту пристальность, воины склоняли головы в почтительном поклоне, признавая статус гостей.

Это не осталось без внимания послов: Бажен чуть заметно кивнул в ответ, а Верослав, чуть приподняв подбородок, тоже вежливо поклонился, показывая, что ценят оказанную честь.

Лишь только они вошли в широкие сенцы, как к ним подскочили дворовые девки. Согнувшись до пояса, они протянули руки вперёд, будто выпрашивая что‑то, и гости, следуя обычаю, вынуждены были снять верхнюю одежду, которую челядь тут же вынесла прочь. Сбросив с себя тяжёлые шубы, купцы почувствовали себя намного раскованнее, и это оказалось как нельзя кстати: в светлице, где ожидал их князь, было настолько жарко, что спина под рубахой у Бажена тут же взмокла. Это почувствовали и его товарищи: жар накатывал волнами, смешиваясь с запахом воска, дерева, пряных трав и чего‑то ещё, едва уловимого, но придававшего помещению особый, почти торжественный дух. Однако этикет требовал терпения, и послы, стиснув зубы, выполняли все его прихоти, не позволяя себе ни единого лишнего движения.

В конце просторного зала, на резном деревянном кресле, устланном медвежьей шкурой, восседал тот, к кому так настойчиво стремились попасть гости. Это был человек лет тридцати от роду, и в его облике странным образом сочетались сила и утончённость. Тонкие, словно струна, губы ярко выделялись из густых чёрных усов, переходивших в короткую, аккуратно подстриженную бороду. Прямой нос и высокий лоб сразу говорили о его упрямом характере, хотя открытые, выразительные глаза сулили иное — способность слышать, понимать и, возможно, прощать. Длинные светлые волосы прядями ложились на его широкие плечи, придавая ему вид не столько грозного правителя, сколько былинного героя. Могучая грудь и большие, будто лапы медведя, руки, лежавшие на витиеватых спинках кресла, выказывали недюжинную силу, а длинные ноги в кожаных, разрисованных сапогах подчёркивали его высокий рост.

Именно таким богатырём и рисовал в своих мечтаниях князя Новограда Бажен. Увидев его воочию, купец в сердцах улыбнулся, но виду, естественно, не показал, спрятав улыбку за серьёзным выражением лица. В этот момент он понял: всё, что ждало их впереди, будет не просто разговором о делах — это будет встреча с человеком, от одного взгляда которого зависело слишком многое.

ГЛАВА 3

По бокам светлицы, вдоль грубо тёсанных стен, были расставлены тяжёлые дубовые лавки, украшенные по краям резными узорами — то ли оберегами, то ли просто данью мастерству местных плотников. На них гордо восседали знатные люди Новограда: бояре в дорогих кафтанах, старейшины с седыми бородами, чьи лица хранили печать многолетних советов и споров, да несколько дружинных начальников, чьи взгляды то и дело скользили по оружию, будто проверяя, всё ли на месте. Но одна из лавок, расположенная чуть ближе к княжескому месту, пустовала. В её нарочитой пустоте чувствовалась особая значимость — словно само пространство ждало, когда его наполнят голосами тех, кто пришёл говорить о судьбах земель.

Гости сразу поняли, что это место предназначено для них. Бажен едва заметно кивнул Верославу, будто подтверждая: «Вот оно, наше испытание». И, поклонившись в пояс честным людям, купцы чинно проследовали на отведённое им место. Их шаги по дощатому полу прозвучали неожиданно громко в той напряжённой тишине, которая повисла в светлице, словно воздух сам затаил дыхание.

За ними в помещение шумно ввалились и воины, стоявшие прежде на крыльце. Тяжёлые сапоги гулко стучали по полу, меховые накидки шуршали, а запах мороза и конского пота на миг перебил пряные ароматы воска и трав, которыми была пропитана светлица. Места для них были у самого входа — там они и расположились, вольготно, но не теряя собранности: кто-то прислонился плечом к стене, кто-то остался стоять, скрестив руки на груди, а кто-то, не скрывая любопытства, поглядывал на послов, пытаясь угадать, что за вести принесли гости из Чернигова.

Некоторое время в светлице было неспокойно: то скрипнет лавка под тяжестью седока, то кто-то кашлянет, прикрыв рот рукой, то звякнет пряжка на ремне. Но постепенно все утихли, и в этой тишине особенно отчётливо прозвучал голос князя. Бравлин заговорил на удивление мягко, грудным голосом, в котором, однако, угадывалась сталь, не терпящая возражений:

— Друзья мои! Не серчайте на меня за то, что собрал я вас в такую непогоду, но на то у меня есть неотложный повод.

Он немного помолчал, собираясь с мыслями, и в этом молчании чувствовалось, что слова даются ему нелегко. Князь будто взвешивал каждое из них, зная, что сказанное уже не вернуть.

— Ныне к нам в гости пожаловали важные люди от братьев наших со славного городища Чернигова, — продолжил он, обводя взглядом собравшихся. — Не держите обиду на нас, достойные сыны сего града, что держали вас в неведении до сего дня. Что не встретили вас с почётом и уважением, как принято на Руси добрых людей привечать! Потому как были мы в неведении о вашем скором приезде. Не спрашиваю я, по што так скоро собрались вы до нас? Потому как знаю, что без надобности далёкий путь не держат. Готовы мы пировать с вами и денно, и нощно, столы уж накрыты яствами знатными, да мёдом хмельным и сладким. Но хорош гусь к обеду, а разговор дружеский — к вниманию.

Бравлин протянул руку в направлении послов, показывая тем самым, что уступает слово гостям. Жест был простым, но исполненным достоинства — так хозяин дома приглашает гостя первым отведать хлеба-соли, доверяя ему право начать беседу.

От послов, на правах старшего из них, взял держать речь Бажен. Поднявшись со скамьи, он на мгновение замер, оглядывая зал. В его взгляде скользнуло уважение к собравшимся, но и твёрдость человека, который знает, зачем пришёл. Сделав два шага вперёд, он зычно начал, и голос его, привыкший перекрывать шум торга и ветер на речных переправах, легко заполнил всё пространство светлицы:

— Не гневайся на нас, князь Новограда, и вы, люди добрые, за поспешность нашу скорую, да за дерзость невиданную. Ведомо лишь Перуну да вече народному, по что обременили мы вас в непогоду лютую своим вниманием, от дел насущных оторвав. Готовы мы и пить с вами мёд сладкий, и яства есть знатные. Да только лиха беда живот наш тревожит. Мечом острым лихо грозит семьям нашим, оттого нам ни есть, ни пить не желается, а в путь дальний тянет поспешно — с друзьями-товарищами встретиться да горем своим поделиться.

Купец замолчал, переводя дыхание, и по светлице прошёлся тревожный шумок — не громкий, но ощутимый, будто ветер пробежал по высокой траве. Все понимали, о чём идёт речь, но до времени держали в себе возмущение за прежнюю обиду, причинённую Черниговом. Многие из присутствующих на приёме послов в княжьем доме помнили, как купцы града славного подкупали варягов для дел отвратных. Не забыл этого и князь, однако не торопился с ответом, выжидая продолжения. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли тень старой обиды, то ли готовность услышать правду до конца.