Древний сторож. Том 1. Русина

Время Обережья. Глава 1.

Русина. Восточные раменья. Великая Пахра. 451 год от основания Обережья, сентябрь.

Живко Суморок.

Большой придорожный гостинец был полон званных гостей и случайных постояльцев, – пара заезжих богатых купцов с многочисленной охраной, с десяток деревенских бобылей-бессемейников, толстый, поперек себя шире, важный хозяин гостинца, да три девки-разносчицы, шустро раскидывающие меж крепко сбитыми столами наваристую гречневую кашу в глубоких березовых мисках.

Душистый и горячий хмельной взвар поздние гости черпали лепными глиняными чарами прямо из закопчённого котла, который весь вечер подогревался на горке отборных яблоневых углей, щедро насыпанных в печи. В просторном срубе, словно в заповедной пуще, стоял сильный запах прелого леса, какой всегда случается, когда терем закладывают второпях и походя, из сырого, только взятого с леса, окоренного бревна.

От огромной белёной печи, с добротно сложенным каменным дымоходом, неслабо тащило жаром, заставляя еще больше краснеть, и без того нещадно битые годами, морозом и ветром, суровые лица. Уютный придорожный гостинец расположился в аккурат у старого тракта, чуть в стороне от малой деревушки Березухи, что издавна стояла на излучине полноводной и щедрой Пахры, собирая под своей крышей по большей мере люд проезжий, торговый да бродячий.

В полный голос шутя и переругиваясь, столовались заезжие лихие ратники, охраняющие торговый обоз, степенно вели неспешную беседу, и так же неторопливо вкушали пищу важные купцы, тихо хлебали постные щи местные березуховские селяне, с тревогой кидая взгляды из под низко надвинутых валяных шапок, на не на шутку распалившихся под хмельным рябиновым взваром, ратных людей.

Те же, радуясь долгожданному ночлегу под крышей и сытному горячему ужину, сгрузили на длинные лавки у стен густо пахнущее конопляным маслом оружие свое, и добротные латные брони и доспехи, давая роздых своим спинам и плечам, натруженным и усталым за долгий переход.

Заезжие купцы, ведомое дело, шли вверх по хозяйке-Пахре, по делам своим торговым, да не пешком, разумеется, а на веслах и под красными парусами, на двух осмоленных ладьях-красавицах, которые сейчас украшали речную пристань Березухи.

Пешком по Восточным раменьям нынче лишь умелые охотники меж редких селений и городищ местных бродили, да и те в артель большую собирались, потому как раменья Восточные, славой дурной в этих краях заслуженно пользовались, ведь все живое здесь издавна сильно порчено было разными лютыми болезнями и хворями.

Сам один, или числом малым, только умелые скитские ватажники нынче по лесам здешним без опаски бродить могли. Но это дело и неудивительное, ватажникам скитским бояться было нечего и некого, вне редких людских поселений, они и власть, и сила, и надежда для всякого, кто в беду в глухих лесах попасть может.

Байки бают, было славное время, когда Cкит, самый крупный на Русине вольный град мастеровых, своих ватажников полноценными десяткам в окрест на суд мирской, да осторож от бед всяких рассылал, но прошли давненько те сытые и благодатные времена.

Молодежь ватажная теперь без старших ватажников уже и носа из града мастеровых не показывает, потому как опыта серьезного не имеет, ведь даже в паре дневок пути от Скита ни навок, ни дремок, ни упырей, ни другой какой нечисти почти не осталось, старшие ватажники давно их всех повыбивали. Даже зверье порченое в ближайшей округе скитской, как могли, так всех считай под корень и извели.

Вот потому молодые скитские ватажники все больше судом людским, чем осторожем обходным занимаются, а случись беда какая, так старших ватажных дядек себе на подмогу сразу кличут. Ведь даже любое малое старое лихо на мечи умеючи брать нужно, а если смертным боем с ним одному в размен идти, то навык нужен особый и талант врожденный.

Во всем бескрайнем Полесье лишь в самом батюшке-Ските такие умельцы еще водились, и так сложилось, что все остальные грады и городища северных земель Русины, в случае крайней нужды, именно в Скит за подмогой вестника отправляли. Мало только их осталось, таких нынче бабы почему-то реже рожают, мельчать мужик стал, вырождаются скитские ватажники с каждым поколением...

Но до Скита-батюшки, торгового и религиозного центра всей необъятной Русины, еще добраться как-то надо было, и хотя деревушка Березуха от ремесленного града всего-то на полторы сотни верст отстояла, да только версты эти все больше по раменьям гиблым, да лесам непролазным были проложены, а придорожные селения, где путники могли отдохнуть, и дух перевести, были наперечёт.

Выгоду такая торговля купцам сулила немалую, ведь в Ските издавна лучшие мастера-ремесленники приют и защиту находили, а в окрестных славному граду древних руинах и огромных подземельях, столько старых диковин находили, что и не разобрать, где былины про них слагают, а где сказки пустые сказывают.

И всё бы мёдом сладким людям торговым намазано было, но окромя дорогих диковин старых, что в тех руинах под землею надёжно спрятаны, и лихо старое недоброе откопать многим любопытным случалось, да такое лютое лихо бывало откапывали, что оно нередко ратный отряд в полсотни голов играючи в землю сырую складывало.

А потому, все обозы торговые купеческие, с градом мастеровых постоянно торговлю ведущие, ратников числом немалым в охрану нанимали, а если репутация и мошна купцам заезжим позволяла, то и кудесника какого-никакого с собой приглашали, для спокойствия душевного и прохода уверенного, по землям старым и порченным.

Живко Суморок сидел на широкой дубовой лавке, прислоняясь спиной к теплому боку выбеленной мелом печи, и сыто улыбался, впервые по-настоящему отдыхая за последние три заполошные седьмицы. Высокий, худощавый, с тонкими чертами бледного лица, он сильно выделялся средь окружающих его светлоглазых и светловолосых кряжистых ратников-русаков.

Распущенные до плеч, вороньего крыла волосы, и такого же цвета глаза-омуты, любому человеку в душу без стука заглядывающие, словно кричали каждому встречному, – я здесь закон!

Доспехи, даже легкие, Живко Суморок не носил, а одет он был совсем неброско – в черную свободную кожаную рубаху по колено, того же кроя штаны, на ногах мягкие сапоги-ичиги, а на плечи небрежно накинут темный плащ-дождевик, с капюшоном непромокаемым, искусно сработанным из тонкой, обработанной жиром звериным и живицей сосновой, тонкой льняной ткани. Казалось, что лишь стоит ему захотеть, то шагнет в густую тень в углу гостинного зала, и пропадет с глаз вовсе, как и не было его в гостинце.

Из всего оружия, по правую руку был подвешен на поясе странный кинжал трехгранник, в полтора локтя длинной, и по левую руку походный широкий нож охотничий, а как же без него путнику обойтись, в дальней дороге все с ножа едят, все злее и злее становятся. Странный кинжал был без ножен, крепился к поясу мягкой кожаной петлей, а на узких гранях полированного металла трехгранника струились яркие синие разводы, редкая и баснословно дорогая, для этих глухих мест, вещь.

Лавка Живко Суморока стояла на месте почетном – у теплой печи, к отдельному столу купеческому приставлена, что на особое положение его в торговом обозе указывало, обычных ратников-то в стороне от купцов ужинать усадили. В тихие деловые разговоры людей торговых Живко не лез, но и гнать его со стола своего, заезжие купцы совсем не спешили.

Всякий, кто первый свой взгляд на Суморока бы кинул, сразу уверенно сказать мог, что издалека он родом, может быть и вовсе не русак.

Кто второй бы взгляд на парня украдкой бросил, заприметил бы, что лишний он среди людей ратных, ни стати особой, ни повадок воинских не имеет, и хоть расшумевшиеся ратники под взглядом его насмешливым разом стихают, но не командир он им точно, не отец родной.

А кто в третий раз к Живко внимательно смог присмотреться, тот уразумел бы, что купцы знатные да не жадные обоз торговый ведут, так как в помощь к умелым ратникам своим, настоящего мастера-кудесника в поход взяли, и платы немалой за услуги его не убоялись. И не самого слабого кудесника похоже нашли, вишь ты, бронью и оружием стоящим кудесник брезгует, знать-то силы немерено в себе скопил, страха совсем не ведает, крепко на волшбу свою надеется.

Живко Суморок, на последок острым взглядом продол гостинца окинул, а затем, прикрыв длинными ресницами глаза свои черные бедовые, как обычно, разом провалился в тревожный и чуткий сон-воспоминание...

Сербный край. Поморский тракт, село Закутки. 395 год от основания Обережья, июнь.

Черные рубахи

Маленькое село Закутки приютилось на окраине редколесья, цепляясь своими избами за отсыпанную мелким речным камнем дорогу, что исправно кормила два десятка торговых семей. Огороженный невысоким частоколом острог, с большой конюшней сменных лошадей, плохонькая кузница, где можно было подковать коня и поправить сломанную ось на повозке, небольшой, на пять комнат, гостинец, да десяток лавок с дешевым, но необходимым всякому путнику, товаром, давали селянам невеликий, но постоянный прибыток.

Земледелием серьезно никто в окрест не занимался, никакой скотины на продажу не держали, а потому, в отсутствие проезжих путников, невыносимая скука выгоняла немногочисленных селян на широкие скамьи единственной сельской площади, что, впрочем, тоже их не сильно развлекало. Лето вступило в свои законные права, и жаркое солнце ослепительно улыбалось с выцветшего, как крашеный ситец, синего неба.

Лохматые вислоухие собаки, прячась от жары, переползали в тени домов, тощие свиньи с трудом закапывались в густую грязь, – сушь, тоска и скука. Внезапно ленивую тишину Закутков взорвал неожиданно громкий мужской хохот. Затем к нему присоединилась женщина, а спустя мгновенье заразительно смеялось несколько человек.

В этот душный сонный день жизнерадостный смех был сродни настоящему чуду, и селяне гурьбой заторопилась к небольшому пруду, откуда он доносился, и где явно творилось что-то забавное.

На берегу заросшего темной зеленью пруда, на высохшем бревне, сидел худой темноволосый мальчуган, – сын местного лавочника Бажена. Среди домашней птицы, облюбовавшей бурно цветущий зеленью пруд, царил настоящий переполох, уверенно переходящий в панику.

Куры и утки красношейки, носились по отлогому бережку и орали во все горло, подзывая своих непослушных птенцов, а несколько человек заходились в безудержном хохоте, держась за животы, и надо сказать, им было от чего смеяться.

Цыплята и утята, разбились по парам, и деловито нарезали круги вокруг сухого бревна, на котором устроился мальчик. Красношейки выхватывали клювами своих утят, и настойчиво толкали их в воду, но те, быстро отряхнувшись от мутной зеленой воды, убегали из под навязчивой опеки уток, и занимали свое место в чудном строю.

Все это выглядело настолько смешно и забавно, что даже степенный сельский староста, обычно строгий и хмурый, не смог сдержать улыбки и закашлялся в ухоженную бороду, пытаясь ее, нежданную, скрыть от односельчан. Мальчуган, обрадованный таким явным вниманием взрослых, наморщил лоб и стал беззвучно шевелить губами, кивая головою себе в такт.

Смех быстро стих, и селяне Закутков с удивлением и беспокойством поглядывали на странного ребенка. Немного побегав по берегу, утки сбились в кучу, и стали остервенело долбить песок своими носами, а куры, истошно крича, лезли в теплый пруд, захлебываясь, и неумело подгребая на мелководье своими тощими, куцыми лапками.

Сквозь набежавшую толпу селян протолкалась встревоженная мать мальчика, и схватив его на руки, затравленно посмотрела на соседей. Растерянные птицы, стряхнув с себя навязчивую чужую волю, усаживались на песке, мотая головами, и расправленными крыльями прикрыли своих птенцов.

– Расходитесь, расходитесь уже, соседи, ярмарка будет через седьмицу, там диковинок всяких и насмотритесь, неча вам здесь… – Староста села вытер со лба внезапно проступивший пот, и отыскав глазами лавочника, показал ему на бревно. Негромко ворча, люди неохотно побрели назад на площадь, попутно разгоняя кузнечиков, прятавшихся в жухлых кустиках травы. Жара, скука…

Двое мужчин молча сидели на бревне, задумчиво глядя на цветущую стоячую воду маленького пруда. Один напряженно сцепил кисти рук, другой подчеркнуто неторопливо набивал сухой травой потертую курительную трубку. Нагретое солнышком бревно немного кололось грубой корой, но это было терпимо.

Никто первым не желал начинать тяжелый разговор, и душистый запах густого дыма скорее не успокаивал, а раздражал сельского лавочника. Наконец староста Закутков выкурил трубку, и основательно откашлявшись, заговорил:

– Я с детства знаю тебя, Бажен, был дружен с твоим отцом, и хочу отметить, что ты хороший человек, добрый сосед, и не принес нашему селу ничего, окромя пользы. Я помню твою печаль, когда твоя жена не несла исправно в дом детей, и знаю как тебе дорог твой единственный сын.

Я искренне радовался за тебя, когда Маришка была в тягости, ведь лучше поздний ребенок, чем коротать старость в одиночестве. Но сейчас я очень беспокоюсь. За тебя, за твою семью, за себя, да за всех наших селян. – Староста Закутков тихо цедил слова, не выпуская горчащую погасшую трубку изо рта, разговор обоих мужчин тяготил, но уже давно назревал.

– Мой Живко не причинит никому в нашем селе вреда... – Лавочник Бажен говорил с трудом, уперев взгляд в сухой песок под ногами.

– Ранней осенью, под присмотром старшего племянника, я отправлю его в стольный град Чарушу, где он будет учиться скорняжному делу у свояка жены. Чаруша самый великий град Сербного края, там он точно среди людей затеряется, и нам с Маришкой спокойней будет, ее старшая сестра с мужем добротную меховую мастерскую держат. Или же ты хочешь, староста, чтобы я с семьей прямо сейчас покинул наши Закутки?

В покрасневших глазах Бажена от обиды наливались слезы, лавочник даже как-то сгорбился, нервно поджав губы.

– Не говори глупостей, сосед. Просто хотел уразуметь, ведаешь ли ты, что происходит с твоим сыном, ведь я-то перед княжьим посадником лично ответ держу за всю нашу сельскую общину, и за тебя с твоей семьей, между прочим, тоже! – Сельский староста тяжело поднялся, и в два удара выбил пепел из своей трубки на широкую ладонь.

– Ну, тогда я буду считать, что мы с тобой договорились, Бажен, давай подождем до ранней осени, как нынче условились.

Протяжное лошадиное ржание разнеслось над покрытыми красной черепицей домами, мужчины одновременно посмотрели на дорогу, и увидели в клубах пыли большой крытый возок, запряженный шестеркой гнедых лошадей, в сопровождении дюжины княжеских конных латников, в накинутых поверх доспехов черных плащах.

В стороне от них, словно он сам по себе, на огненно-рыжем пританцовывающем жеребце, недоспешный и неоружный, в простой длиннополой, подпоясанной толстой веревкой, черной рубахе, замер седой кудесник.

В сердце сельского лавочника Бажена шевельнулась тупая боль, – он опоздал. Опоздал...

Глава 2.

Сербный край. Черное обережье. 395 год от основания Обережья, июнь.

Мастер-наставник.

Крепкие засовы с деревянных бортов сняли, и задняя стенка фургона, подняв клубы пыли, с грохотом упала на каменистый грунт, впустив в чрево крытой повозки свежий воздух. Солнце с интересом заглянуло в душную темноту, ослепив бодрствующих маленьких узников, и мгновенно пробудив тех, кто забывшись тревожным сном, все еще спал.

Княжеские латники, без всяких церемоний и лишнего вежества, хватали сонных детей за одежду и кидали на пыльную землю, не дожидаясь, пока они осмелятся выйти сами. Забито озираясь, юные пленники неуверенно поднимались на ноги, чтобы тут же испуганно замереть.

Кудесники… Кудесники! Сколько же их тут!!!

Тишина просторного двора просто полыхала немалой сдерживаемой силой этих страшных людей, по неведомой нужде собранных в одном месте. С десяток человек в длинных черных рубахах стояли в отдалении от фургона и бесстрастно наблюдали за барахтающейся в пыли ребятней.

Наставники былинного Черного Обережья, молчаливые и хмурые, словно вышедшие из тех жутких сказок, какие шаловливые дети, люто стращая друг дружку, рассказывали на ночь, молча разглядывали новых послухов Обережья.

Даже закованные в броню княжеские латники отводили в сторону глаза, и старались не смотреть без нужды в сторону кудесников Черного обережья, людей, или уже нелюдей, по велению и желанию которых дул ветер, рассыпались камни, зажигался огонь, и закипала вода.

Подворье было ухожено и просторно, грунт под ногами в камень утоптан, словно на рыночной площади крупного городища. Сама же земля в окрест была безжизненной, и приходило странное ощущение, что на ней никогда ничего не росло, и никогда ничего расти не сможет. Ее словно долго прожигали жарким огнем и потом тщательно просеивали через огромное сито, и полученный после этого пепел, не был для этой земли удобрением.

Кругом валялись большие камни, странные, похожие на оплывшие куски сырой глины, высохшей и застывшей на солнце причудливыми формами. Огромный, черный, тяжелый, словно из целого куска гранита выточенный пятиэтажный кремль с роскошной, в сотню ступеней, каменной лестницей, терялся в общих размерах подворья Черного обережья.

Из дерева была срублена лишь большая, на пару сотен лошадей, конюшня, остальные хозяйственные постройки, были добротно сложены из черного матового камня. Невысокий, в рост человека, частокол вокруг всего подворья, сбит из тщательно осмоленных бревен, и мог выступить защитой скорее от забредшего случайного зверья, чем от лихих людей.

Это и впрямь было то самое легендарное Черное обережье из сказаний, былин да тоскливых бесконечных колыбельных, от которых темными вечерами, у всех добрых людей щемит сердце. Щурясь на солнце и прижимаясь друг к другу, дети испуганно оглядывались, самому старшему было не более десяти лет, а самому младшему вдвое меньше.

Кремлевские слуги угодливо распахнули тяжелые дубовые двери, доспешная княжеская рать рассыпалась широким охранным полукольцом, стоящие во дворе хмурые кудесники, впрочем без особого подобострастия, уважительно склонили свои головы.

Старшина Черного обережья, легкий на ногах сухопарый старик с орлиным профилем и выцветшими серыми глазами, шустро сбежал по черным каменным ступеням, уверенным широким шагом прошел через огромный двор, и заинтересованно замер у обсыпанного дорожной пылью фургона. В накатившей тишине отчетливо слышались судорожные детские всхлипы и недовольное фырканье лошадей.

Старшина, внимательно оглядев прибывших невольных гостей, наконец довольно улыбнулся, и громко, на весь двор, произнес:

– Так и есть, ошибки быть не может, вы все здесь ублюдки!

Негромкий ропот, возникший от обидных и грубых слов Старшины Черного обережья, местами возмущенный, местами испуганный, быстро стих под немигающим, как у крупной хищной птицы, тяжелым взглядом.

– Я не оговорился, и не хотел никому из вас намеренно нанести обиду, а лишь открыл суровую правду вашего происхождения. Ваши законные отцы, разумеется, не были кудесниками, да они и не могли ими быть, ведь кудесникам нельзя жениться на стороне, ничего хорошего из этого никогда не выходило, и Древний сторож запретил нам заводить семьи с обычными людьми.

Ваши исключительные способности, что помогают вам изменять окружающий мир, из-за которых вы и попали к нам в Черное обережье, случайно появиться не могли. Ваши родные матери вошли в искушение с настоящими кудесниками, и для меня это такая же очевидная реальность, как и то, что на небе сейчас светит солнце.

Быть может, это случилось по обоюдному согласию, быть может, что от ваших матерей и ничего не зависело, но сейчас уже не суть важны подробности. Для вас важно понять, что те люди, которых вы привыкли называть своими отцами, чье имя вы с гордостью носили, и чьей дорогой хотели пойти, вашими настоящими отцами не являются!

Я повторюсь, все вы обычные ублюдки, незаконнорождённые, помесь двух очень разных человеческих видов! На землях нашего Сербного края у вас не больше прав, чем у последних бродяг, не помнящих своего родства и дома. Отныне и навсегда вы принадлежите Черному обережью, целиком и полностью, у нас о том твердая договоренность с нынешним князем Сербного края Миловитом Ясноглазым, да будет его правление долгим и безоблачным.

Я увидел вас сегодня, опознал, просветил, направил и забыл, вы увидели меня сегодня, запомнили, склонились, смирились и подчинились. По-другому здесь не будет, – это Черное обережье!

Вот ваш Мастер-наставник, и только ему определять, кто из вас будет жить долго и ярко, оберегая и наставляя по жизни обычных людей, а кто уже зажился на этом свете и только тревожит всех в окрест своим бесполезным житием и неуместно применяемыми талантами. – Старшина Черного обережья с улыбкой поклонился растерянным детям и уже не спеша, вернулся в черный кремль.

От стоящих кудесников отделился невысокий, стройный, молодой русоволосый юноша, с очень старыми, совсем пустыми глазами. Неоднократно сломанный, с горбинкой нос, обычный нож в простых ножнах на широком поясе, грубо зашитый кривой шрам на шее, тонкие пальцы ювелира с аккуратно подпиленными ногтями.

Знакомые слова и фразы, произнесенные не в первый и не в последний раз, ему даются легко и свободно, идеальное произношение выдает человека весьма образованного. Слушайте, и слушайте меня внимательно, его зеленые глаза словно раздевали догола, высушивали детские слезы, обжигая, лезли в самую душу. Слушайте меня! Слушайте…

– Мое истинное имя вам знать пока еще рано, ваши старые имена на время забудьте, они совсем не важны, это пустые звуки, вашу внутреннюю суть не определяющие, свое настоящее имя вы получите от меня, когда его фактически заслужите своими реальными делами и поступками. – Молодой Мастер-наставник откинул со лба русые непослушные кудри.

– Вы будете зваться послухами Черного обережья до той поры, пока вы не пройдете в здесь полное обучение, если до этого времени не умрете по собственной глупости, или я не убью кого-нибудь за его тяжкие проступки. Ко мне обращаться Наставник или Мастер-наставник, к любому кудеснику, встреченному здесь во время вашего обучения, обращаться Мастер, всегда смиренно и почтительно. За пренебрежение в форме обращения, – смерть.

К Старшине Черного обережья обращаться строго запрещено. Слушаться меня и любого Мастера, встреченного во время обучения, беспрекословно. За ослушание, – смерть. Не выходить с подворья Черного обережья даже при открытых воротах. Наказание, – смерть.

Не применять, без моего прямого разрешения или разрешения другого Мастера, свои способности к людям, нелюдям, духам, животным, птицам, змеям, ящерам, рыбам, паукам, насекомым, червям, растениям, предметам и эфирам. За несогласованное со мною или другим Мастером применение своих способностей, – смерть. Не...

Испуганные дети сбились в кучу, щурясь до слез под ярким, уже вставшем ровно на полдень солнцем, и молча готовились к своей новой, восхитительно интересной и насыщенной событиями, жизни...

Сербный край. Черное обережье. 395 год от основания Обережья, август.

Лишние послухи.

– Независимо от того, какой жизненный путь вы изберете, а после обучения вы вольны стать кем угодно, – ловцами дождей, копателями сокровищ, наемными ватажниками, княжьими советниками, вольными охотниками или мастерами-наставниками Черного обережья, для каждого, кто оставляет наше этот кремль в качестве настоящего кудесника, а не хладного трупа, есть перечень обязательных знаний и умений.

Одно из важнейших умений для кудесника, – это способность исцелять людей!

Черные княжеские латники мягкими кожаными ремнями накрепко вязали послухов к наспех сколоченным, и вкопанным в землю деревянным крестам. Мастер-наставник ловко поигрывал меж пальцами левой руки легко порхающим в воздухе, остро заточенным клинком, а правой рукой, быстрыми рывками, проверял крепость наложенных кремлевскими стражами узлов.

Дневная жара постепенно шла на убыль, небо медленно наливалось темной кровью заката, на подворье Черного обережья вечерело.

– Всегда помните, что только тот, кто в силах исцелиться сам, способен умело исцелять других. Даже за ту последнюю седьмицу, что я с вами неустанно занимаюсь, можно было извести под корень всех разбойных татей на каком-нибудь малом тракте, излечить от худой болезни средних размеров хворое село, отыскать подходящее чистое место для колодца порубежной заставы в диких землях...

Да много чего полезного для простых людей может сделать всего за одну седьмицу такой умелый кудесник, как я! Но Черное обережье видит в вас свое продолжение, и потому поручило мне, не иначе как в наказание за мои прошлые ошибки, с вами неустанно нянчиться. Выживите сегодня, и докажите мне, что наше Черное обережье не напрасно растрачивает на вас силы и ценное время. – Кинжал скалился острыми лезвиями в руках Мастера-наставника, и плотоядно кромсал детские руки, играючи вскрывая вены темными горячими ручьями.

Ужас летал над землей, загоняя бывалых княжеских латников в черный кремль и заставляя послухов в беззвучном вопле кривить свои рты. Вдыхая дурманящий запах свежей крови, ужас бесновался между широко расставленных деревянных крестов и опасливо обходил стороной только одного человека, – юношу с очень старыми глазами, держащего в руке окровавленный обоюдоострый клинок.

– Когда вы излечитесь сами, то можете развязываться и идти в ваши покои спать. Если кто-то вдруг решит помочь излечиться или освободиться своему соседу, я убью вас обоих, даже не задумываясь о той пользе, которую вы в будущем можете принести людям Сербного края и нашему Черному обережью. Вы все знаете наши правила, а потому не перекладывайте на меня тяжесть своих ошибок. – Бережно обмыв кинжал в бочке с водой, Мастер-наставник тщательно высушил его шерстяной тряпицей и спрятал под черной рубахой:

– И помните послухи, ваши крики этой ночью, могут некстати потревожить чей-то крепкий сон!

На закате княжеские латники сняли с деревянных крестов четыре маленьких остывающих тела и уложили их в возок, который обыденно заскрипел плохо смазанными осями в вечерние сумерки. День и в правду нынче выдался длинный и хлопотный, и никто заранее не ведает, как все пойдет дальше. Обучение в Черном обережье всегда проходит непредсказуемо, – разные послухи, разные времена, разные мастера-наставники.

Суетливый, обильно потеющий от страха грузный возница, торопливо подгонял свою старую кобылу, а смерть, неслышная и невидимая, сидела рядом с ним на облучке и ухмылялась, шаловливо болтая свешенными ногами, предвкушая долгое любование улетающими в ночь яркими искрами последнего погребального костра...

Сербный край. Черное обережье. 395 год от основания Обережья, сентябрь.

Маленький хитрец.

Как только солнышко вошло в силу, просторное подворье Черного обережья ожило топотом многочисленных ног кремлевской челяди, хлопаньем дверей хозяйственных построек, и протяжным скрипом журавля большого колодца. По двору бегала усердная прислуга, раскладывая на небольшие кучки большой стог сухой соломы, который привез рано утром заспанный селянин на скрипучей подводе.

Несколько человек, поставив в ногах большие ведра полные воды, замерли в стороне, поближе к деревянной конюшне, чтобы быстро пресечь возможный пожар. Кремлевские слуги наверняка знали, что на практических занятиях неумелых послухов красный петух может очень широко разгуляться, а потому заведомо приготовились, в Черном обережье случалось всякое, и битые жизнью люди повидать успели многое.

– Начнем с самых простых вещей. – Мастер-наставник рассадил серьезных детей по большому двору черного кремля таким образом, чтобы они не сидели друг к другу лицом.

– Вы все сейчас находитесь в равных условиях. В десяти шагах от каждого навалена копна сухой соломы, которую надо обратить в пепел, способ обращения соломы в пепел мне не важен. С места не сходить, не переговариваться, не шуметь, соседям не помогать и не мешать, испытание заканчивается ровно в полдень. Кто не сможет это сделать до полудня, тот не сможет это сделать никогда. Что в моем задании вам непонятно?

Юноша криво поморщился от ожидаемо накатившей на него яростной волною, сильной головной боли. Его маленькие послухи ощутимо боялись сложности занятия, боялись своего грозного мастера-наставника, боялись возможного наказания, и неосознанно пытались защитить себя, отчего мастеру Цветану Костру приходилось прикладывать серьезные усилия, чтобы удержать их всех в повиновении.

Парень незаметно смахнул со лба тяжелые капли пота. Сторож-основатель, помоги мне, укрепи мое тело, укрепи мой дух, еще и эта невместная сентябрьская жара сегодня донимает! Во дворе напротив Мастера-наставника сейчас сидело двенадцать кудесников. Ну, или почти кудесников...

Когда группу детей одновременно охватывал страх, его сразу же необходимо было развеять, ведь стоит только немного замешкаться, и страх, а то и самый настоящий липкий ужас, вгонит в безотчетную панику домашнюю скотину и лошадей, на полный перестрел из тугого лука в окрест, затем страх охватит всех кремлевских слуг, обретающихся в Черном обережье, а после, возможно придёт черед и княжеских латников, охраняющих черный кремль.

Дюжина испуганных молодых кудесников, – это очень и очень много, даже для такого опытного практика, каким являлся мастер Цветан Костер. Уже восьмую седьмицу мастер-наставник жил с постоянной сильной головной болью, которая стихала только на время, и то лишь тогда, когда его послухи отходили ко сну.

Мастер-наставник старался сдержать раздражение, быть справедливым и разумным, но в последнее время это у него получалось откровенно плохо. Бремя наставничества в Черном обережье, – это тяжкое испытание, или даже жестокое наказание для любого кудесника, так всегда было, и так всегда будет.

– Я на чистом славике спрашиваю, у кого-то из вас, есть ко мне вопросы?!

Никаких вопросов у послухов, как обычно, не было. Кто напряженно, кто раздраженно, а кто и вовсе удивленно рассматривал сухую солому, будто первый раз увидев сложенные в кучу сухие стебли хлебных злаков без зерен. Зной во дворе набирал свою силу, сушь и безветрие, обычные беды для этого времени года, дрожащим маревом испаряли разлитую около колодца воду.

Мастер-наставник, внешне совершенно невозмутимый, устало присел на принесенную слугами широкую лавку, покрытую мягкой волчьей шкурой, и с удовольствием вытянув ноги, прикрыл глаза. Вся кремлевская прислуга, что была во дворе, ступая тихо и осторожно, дабы не потревожить его дремоту или размышления, с опаской поглядывая на рассаженных полукругом детей, подбиралась поближе к молодому кудеснику.

Кто-то сам видал, а кому и рассказывали, что часто бывает, когда сила немалая тому отмеряна, кто еще молод и ей не может разумно распорядиться. А потому, обеспокоенные кремлевские слуги считали безопасней для себя наблюдать за послухами из-за спины их молодого Мастера-наставника.

Княжеские латники, бдительным осторожем охватившие подворье Черного обережья, остались на своих местах, и были, несмотря на нежданную осеннюю жару, облачены в полный доспех, затянутый до последнего ремня, с положенным к доспеху стеганым поддоспешником в придачу. Мало ли, что...

Медленно потянулись такие длинные утренние часы. Время уже близилось к полудню, когда Мастер-наставник открыл глаза в тот же миг, как одновременно занялась пламенем вся разложенная во дворе солома. Мягко поднявшись на ноги, он сладко потянулся, и внимательно оглядел своих подопечных.

Очень интересно. Очень!

Белобрысую худенькую девочку, с десятком разновеликих смешных косичек, Цветан Костер приметил довольно давно. Умная, деятельная, толковая и находчивая. Почти дождавшись полудня, когда солнышко особенно печет, малышка смогла собрать в маленькое облачко испарения воды из высыхающих луж около колодца, и расставленных у конюшни ведер, принесенных кремлевской прислугой для тушения возможного пожара.

Затем она повесила это маленькое облачко над своей кучкой соломы, и после, словно через стеклянную линзу, довольно быстро разожгла огонь. Умно, очень умно, девочка далеко пойдет, учитывая то, что вода и не самая сильная ее сторона...

Все остальные его послухи, – это просто непроходимая бестолочь! Они грели землю, заставляли биться друг о друга мелкие камешки, пытаясь выбить искры, бестолково призывали огненную саламандру, которую и в кузнечный горн-то не всегда загонишь, порывами ветра бесцельно ворошили разложенные кучи соломы, их высушивая, и делали прочие сущие глупости, никак на конечный результат не влияющие.

Но кто-то из его послухов обладал не только талантами кудесника, но и прямо таки звериной изворотливостью. Эта хитрая тварь, Цветан Костер с нарастающим бешенством всматривался в растерянные лица детей, совершенно ничего не предпринимая, и не тратя своих сил, дождалась первого языка пламени у того, кто действительно что-то может, а затем, подняв легкий ветерок, запалила всю солому в разложенных на земле кучках, чтобы отвести от себя любые подозрения.

И это всего лишь на четвертом месяце обучения! Кто же эта... Кто?!!

Не знаю. Пока не знаю. Но я разберусь! Обязательно разберусь, остывая от бешенства и разглаживая морщины на лбу, пообещал себе молодой кудесник. Обучения в Черном обережье только начиналось, и времени найти того хитреца, который сорвал одно из основных его испытаний, было предостаточно.

Для немногих талантливых послухов, – мастер Цветан Костер с симпатией посмотрел на девочку со смешными косичками, срок обучения в Черном обережье может ограничиться месяцами. Некоторым послухам для должного обучения понадобятся очень долгие годы. А вот кое-кто, если не возьмется за ум, не доживет и до окончания основных занятий!

Мастер-наставник брезгливо фыркнул, и пыль, что была под ногами, смешалась с пеплом от прогоревшей соломы, и полностью очистив двор от грязи, взлетела до третьего этажа черного кремля, темным клубком уносясь с попутным ветром строго на полдень, прочь от Черного обережья...

Глава 3.

Сербный край. Черное обережье. 395 год от основания Обережья, сентябрь.

История мира.

Ласковое солнышко еще не погладило землю своими мягкими ладонями, а заспанные послухи, сидя на широких дубовых лавках, уже усердно внимали своему Мастеру-наставнику.

– Вы будете получать необходимые вам знания каждый день, – историю, теорию, практику и испытания в соответствующих теме объемах. Каждый день что-то новое, особенное, и без повторений. Если не усвоил с первого раза, значит это не твое, позже вернуться, и попробовать еще разок не получится, так что относитесь к обучению предельно серьезно.

У вас могут появиться ко мне вопросы, а когда они обязательно появятся, то задавайте их сразу, коротко и по существу. Того, кто задаст глупый, несвоевременный, или слишком пространный вопрос, я показательно прилюдно накажу, – он мешает остальным послухам обучаться, бездарно тратит мое время, и потому теряет для Черного обережья свою возможную ценность. Я надеюсь, вам все ясно?

Юноша раздраженно оглядел сидящих перед ним полукругом детей, и быстрые испуганные кивки в ответ, немного его успокоили.

– Тогда внимайте моим словам, то, что я вам сейчас расскажу, все настоящие кудесники обязаны знать на зубок. Древний сторож основал наше Обережье, или как нас называют в простонародье, – Черное обережье, еще в те времена, когда война была естественной частью жизни всех людей на земле, и состояние мира между собой ими воспринималось как отклонение от естественного порядка вещей.

Все разумные, что нынче живут в шести свободных краях, а так же в вольных восточных раменьях Русины, местными русаками называемых болотинами, и говорящие на славике, по соглашению между князьями, старшинами и старостами, ведут исчисление текущего времени, начиная с основания нашего Черного обережья, – гордитесь этим!

Сейчас на дворе триста девяносто пятый год двадцать четвертого числа сентября. – Прервавшись, Мастер-наставник выжидающе посмотрел на своих юных воспитанников, уже в нетерпении ерзающих на жестких дубовых скамьях, и понимающе усмехнулся:

– Задавайте свои вопросы, я разрешаю.

– Что было до основания Обережья?

– Черное обережье построили для защиты простых людей?

Если второй вопрос был наивным, распространённым и обычным, и мастер Цветан Костер уже многократно на него отвечал, то мальчишка, задавший первый вопрос, его определенно заинтересовал. Все дети были разного возраста, и нетипичный вопрос задал, по его разумению, совсем еще несмышлёный ребенок.

– По первому вопросу отвечу развернуто, он непростой, и по нему есть множество различных, но уважаемых в некоторых кругах обоснованных мнений. На второй же заданный вопрос я отвечу необходимо кратко.

Итак, задолго до основания нашего Черного обережья была Последняя война, которую развязали, как я разумею по тяжелым наступившим последствиям, не иначе как великие боги, и в этой войне все живущие под солнцем люди, помогали только своим богам, а потому сцепились друг с другом как хворое зверье, в смертельной схватке запалив жарким огнем, и залив порчей весь, без остатка, наш обитаемый мир.

Вскоре после затяжной Последней войны, сократившей известное число живущих людей в сотню раз, не иначе как в проклятье всем оставшимся в живых существам, неотвратимо на землю пришла беспощадная ко всему живому Вечная зима, сковавшая озера, реки, моря и малые воды суровыми морозами, льдами и снегами, и Вечная зима продолжалась долгую сотню лет.

Великие боги, как мне кажется, к этому времени уже погибли или очень сильно пострадали в огне Последней войны, потому что ни чем не могли помочь немногим выжившим после Последней войны людям, которым пришлось самим пережить лютую Вечную зиму, и связанные с ней беды, лишения и тяготы.

После завершения Вечной зимы, в свою очередь сократившей известное число живущих людей в десять раз, постепенно наступило Большое потепление, которое так же, как и Вечная зима длилось не менее полной сотни лет, а может и немного дольше. Большое потепление, вместе с непрекращающимися дождями, постоянными наводнениями, землетрясениями и сильными сезонными ветрами, принесло всему миру лишь порчу, мор и новые страшные болезни.

Многие уважаемые кудесники нашего Черного обережья считают, что с приходом Большого потепления под ясным солнышком вместе со льдами оттаяло старое спрятанное зло, спящее до своей поры под вековыми снегами со времен Последней войны, но наверняка никто правды не знает, точнее мало кто ее ясно помнит, а те, кто знают и помнят, нам редко что-то о ней рассказывают. – Кудесник невесело улыбнулся, и надолго замер, глубоко задумавшись о чем то своем.

Дети сидели затаив дыхание, и боясь случайно потревожить думы своего вспыльчивого Мастера-наставника. Солнце вставало над величественным черным кремлем Обережья, надсмехаясь над фальшивым светом смоляных факелов, которые неровными, дрожащими всполохами все еще освещали обширное подворье.

– По окончании Большого потепления, в очередной раз сократившей известное число живущих людей в пять раз, нежданно пришла Великая резня, сократившая известное число живущих людей в двое, и продолжавшаяся сотню лет, вплоть до основания Древним сторожем нашего Обережья, и объединения всех известных краев и земель, говорящих на славике, в единый мирный торговый союз.

А теперь, после краткого ответа на первый вопрос, все вы должны хорошо усвоить мой ответ на второй. Изначально Черное обережье действительно создавалось для спасения обычных людей во время Великой резни, когда оттаяло старое зло, и неведомые хвори заражали целые села и городища, люди в которых становились подобны бешенному зверью, и бездумно истребляли себе подобных.

Привычно и красиво звучит, не так ли? Но это не вся правда. В первую очередь, Черное Обережье создано Древним сторожем не для спасения обычных людей с помощью наделенных талантами и силой мудрых кудесников, как вам всем кажется, а для спасения обычных людей от существ, так же как кудесники наделенных талантами и силой немалой, но душу имеющих слабую, темную и убогую. – Видя непонимание на лицах своих озадаченных послухов, Мастер-наставник понимающе улыбнулся.

Откровенность давалась с трудом, но именно в этом непростом труде была вся суть и смысл его наставничества. Молодой кудесник сейчас разговаривал с себе подобными, и даже маленькая ложь, пускай сказанная во благо, была вредна и совершенно неуместна.

– Все то зло, что проявилось в жуткие годы Великой резни, все эти страшные существа - мавки, дремки, упыри, баюны, лешаки, полуночницы, удельницы, перевертыши и прочая нечисть, изначально были такими же людьми, как и мы с вами, по разным причинам под порчу или болезнь лютую во времена Последней войны, Большого потепления, или Великой резни, случайно попавшими.

Ведь своим талантом и силой, с рожденья полученными или в течении жизни приобретенными, каждый человек различно распорядиться может, может на благо обычным людям их применить, а может и во вред.

Талант не выбирает тех, у кого душа ясная, а натура человеколюбивая, а потому, со дня основания нашего Черного обережья, мы раз в пять лет, по всем краям и местам, издавна населенным славами и русаками, на обучение детей талантливых к себе под крыло собираем, пока в силу полную эти дети не вошли.

Кто обучение в Черном обережье пройдет, тот со своей силой справится, и через лет через десять-пятнадцать лет уважаемым кудесником станет, многим знатным людям ровней, а людям простым, в их жизни надеждой и опорой. Остальных же, тех, в чью душу порча глубокие корни пустила, и все человеческое из души вытравила, мы, кудесники Черного обережья, под нож и огонь пустим без всякой жалости, и тем самым сотни и тысячи обычных рядовичей от беды и смерти убережем.

Вот именно для этого Древний сторож и создал наше Черное обережье, но помните, что мирянам про то, что я вам сейчас рассказал, знать без надобности. От знания того им только тревоги лишние и беспокойство, это наша с вами общая тайна и наша с вами общая личная беда.

Может так статься, что и вам придётся тех своих товарищей жизни лишать, с кем вы хлеб и кров долгое время делили, это я вам не к слову сейчас сказал, многие наши кудесники через эту боль проходили. – Речь лилась легко, для Наставника это был уже третий набор послухов, и юноша лениво ловил знакомые эмоции страха, возмущения, недоверия, любопытства... Любопытства?!

– Можно мне задать вопрос, Мастер-наставник? – Опять с лавки поднялся этот мелкий мальчуган.

– Задавай. Но для тебя, на сегодня этот вопрос будет последним. – Мастер Цветан Костер, юноша со старыми глазами, которого его послухи не знали по его настоящему имени, с нескрываемым интересом рассматривал паренька, которого родители с рождения называли Живко.

– В каком году, и как, умер Древний сторож?

От удивления юноша даже привстал, чтобы лучше видеть любопытного послуха. Такого вопроса за последние тридцать лет наставничества ни один его послух ему еще не задавал. И он, пока сам был семь лет на обучении в Обережье, своих наставников об этом, почему-то тоже никогда не спрашивал. Интересно, почему же ты такой любопытный?

Не богато, но аккуратно и чисто одетый темноволосый темноглазый мальчуган смотрел в глаза своему суровому Мастеру-наставнику совершенно без страха, несмотря на прошедшие непростые месяца обучения. Надо бы внимательней присмотреться к мальчишке, сделал себе заметку мастер Цветан Костер, может и будет с него дальше толк.

– Достоверных сведений о том, что Древний сторож умер, как и сведений о том, что он ныне здравствует, у Черного обережья, к сожалению, сейчас нет. Как обычно бывает, ходит много слабо подтвержденных слухов о якобы реальных явлениях различным людям, и даже целым человеческим общинам, Древнего сторожа, причем во многих местах нашего необъятного Союза Краев, говорящих на славике.

Наши купцы, постоянно торгующие с кочевыми дикими тюрами, тоже слыхали их байки о Древнем стороже, которого они называют Вечным отцом дорог. Но эти байки, у тюров почти не отличаются от наших сказок, и по времени их возникновения тоже многое сходится, и поэтому считается, что свои байки они из наших пересказов слагают.

Но если честно, в Черном обережье полной веры тем вестям, что от тюров порою приходят, нет, сильно одичали они за последние пару-тройку веков, ни власти, ни обычаев у них меж собой сейчас схожих не просматривается. Только лишь язык общетюрский все эти народы и племена объединяет, так-то они друг на друга и внешне не сильно похожи.

Среди тюров есть племена, где люди горбоносые и сильно, почти как звери, волосатые, есть племена с узкими глазами и очень широкими лицами, где мужчины и вовсе безбородые. Цветом кожи между собой, они опять же они сильно различаются, да и воюют друг с другом постоянно, словно никакого родства не чувствуют...

Ну да ладно, это их частные дела, и любые племена тюров на своей земле вольны жить и поступать как им угодно. Вернемся к моему прерванному повествованию. Двенадцать раз в нашей новой истории появлялись вести о смерти Древнего сторожа, и некоторые вести были подтверждены уважаемыми кудесниками и людьми знатными, и власть имущими, чьи слова доверие вызывают.

Многие вести о смерти Древнего сторожа были в свое время приняты Черным обережьем как достоверные, но позднее они, мягко говоря, не подтвердились после того, как на 326-м году от Обережья, Древний сторож неожиданно вернулся в наш кремль, и убил правящего в то время Старшину Черного обережья вместе с десятком его доверенных кудесников.

Затем Древний сторож назначил нового Старшину, и серьезно изменил порядок управления самим Черным обережьем, исключив его единоличное управление Старшиной, и учредил выборный Совет тринадцати, состоящий из дюжины старших мастеров-кудесников, которые совместно со Старшиной, до сего времени принимают самые важные для Черного обережья и наших краев, говорящих на славике, решения.

Закон нынче простой, – в силе тринадцать равноправных голосов лучших кудесников Черного обережья, и всегда любое значимое решение принимается простым большинством голосов.

Древний сторож забрал с собой несколько старых книг из кремлевской читальни, целую седьмицу проверял, чему Мастера-наставники обучают послухов Черного обережья, поделился своим целительским опытом с кудесниками-знахарями, две седьмицы исправлял и дополнял нашу Большую карту известного мира, и потом снова куда-то пропал, как в воду канул. – Мастер-наставник поднял домиком брови и опустил вниз уголки рта, словно только что рассказанное, крайне его забавляло.

– Древнему сторожу тогда уже было больше трехсот лет? А за что он убил Старшину Черного обережья и тех кудесников? – Воспользовавшись паузой, быстро спросил неусидчивый послух, и тут же зажал себе рот рукой под налитым свинцом взглядом молодого Мастера-наставника.

– Твой язык на локоть длиннее твоей способности разумно принимать решения, и размышлять над этим несоответствием ты будешь после заката, ночуя сегодня в главном зерновом подвале Обережья вместе с откормленными крысами! – Спокойный голос юноши отчетливо звенел закаленным металлом.

– Я же доступно, на чистейшем славике, предупредил тебя о твоем последнем вопросе на сегодня. Ну да ладно, наказание свое ты уже получил, а чтобы ты не сдох нынешней ночью от любопытства раньше, чем от крысиных укусов, то так тому и быть, я тебе отвечу.

Сколько лет Древнему сторожу, знает лишь он сам, но большинство уважаемых кудесников, сведущих в истории нашего мира, склоняются к тому, что он родился незадолго до Последней войны. – По подворью пронесся слитный восхищенный вздох, не сдержались даже кремлевские слуги и княжеские латники из осторожа, которые невольно тоже были захвачены интересным рассказом мастера Цветана Костра.

– Старшиной же на 326-м году обережья был Ранко Синий туман, очень жестокий человек, но при этом, весьма талантливый кудесник. Подобрав себе сподвижников и единомышленников, Старшина был в шаге от захвата власти в нашем Сербном крае и считал, что призвание кудесника не в том, чтобы беречь простых людей от различных напастей, а в том, чтобы править ими с должным разумением.

Мастер Ранко Синий туман желал объединить все края говорящие на славике под одной сильной рукой Черного обережья, а не оставлять славов и русаков, проживать жизнь под мытом и властью сотни краевых князей, посадников и старост, как устроено ныне. Он не чурался вида людской крови и не ведал жалости в любых своих, даже самых неоднозначных, начинаниях, и никто их великих краевых князей не смел ему перечить.

Многие сильные кудесники того времени были с ним в сговоре или же в полном согласии, пока неожиданно не явился Древний сторож, который походя перебил всех кудесников-отступников и вернул прежние законы, что были установлены им встарь.

Большая часть всех страшных слухов о Черном обережье пошла с тех непростых времен, и к стыду нашему, основания нас опасаться у простых людей в окрестных краях были. Пока Древний сторож наводил справедливый законный порядок, Сербный край полыхал кровавыми битвами и народными восстаниями, в которых тысячи обычных людей легло на костер рядом с Ранко Синим туманом и его мятежными кудесниками.

Нашлись и те из властителей, кто не признавал в Древнем стороже того самого, легендарного основателя Черного обережья, но и они со своими ратями полегли бесславно, потому как большинство кудесников Черного обережья признало власть Древнего сторожа, ибо его предъявленные доказательства своей подлинности были неоспоримы и очевидны для всех разумных, наделенных талантами, людей.

Черное обережье встало за Древнего сторожа непоколебимой стеной, а Сербный край и два соседних с ним края утонули в крови, огне и горе неверующих.

Последнее явление Древнего сторожа, несмотря на то, что он все сделал по правде и совести, с той поры прозвано народом Кровавым судом, из-за большого сопутствующего ущерба Сербному, Темногорному и Скопскому краям, а так же всем простым людям, в них проживающим...

Глава 4.

Сербный край. Черное обережье. 397 год от основания Обережья, ноябрь.

Полуночница.

Живко лежал на узкой кровати в полнейшей темноте с открытыми глазами, и был так глубоко погружен в свои невеселые мысли, что сон никак к нему не шел. Жить ему, судя по всему, осталось совсем недолго, и несмотря на свой юный возраст, мальчик очень четко это понимал.

Способности и таланты у него, как оказалось, были по сути обширные, но по всем основным направлениям волшбы весьма посредственные, о чем походя, на днях ему поведал хмурый Мастер-наставник. Если судить честно и беспристрастно, то у мальчика было всего от всего, да по малой малости.

В целом, обучение в Черном обережье давалось юному послуху очень тяжело, минуло чуть больше двух лет, как его забрали из дома и привезли в мрачный черный кремль, а Живко уже семь раз уверенно был при смерти, каждый раз прощаясь с жизнью, и нуждаясь в долгом исцелении у знахарей-кудесников.

Свой главный талант, управление всеми живыми существами, он старательно от всех в Черном обережье утаивал, не без причин опасаясь за свою будущую судьбу как кудесника, да и собственную жизнь тоже. Мастеров-баюнов никто в Союзе свободных краев, говорящих на славике, не любил, – ни князья, ни старшины, ни старосты, ни купцы, ни селяне, ни княжеские латники, да и сами кудесники их недолюбливали.

Такая устойчивая неприязнь объяснялась очень просто, – не зная настоящих возможностей мастеров-баюнов, их безотчетно страшились обычные люди, и напротив, точно зная, на что эти мастера-баюны способны, им совсем не были рады и не доверяли другие истинные кудесники. Оно и понятно, как можно доверять тому, кто может незаметно вложить тебе в душу свои чаяния, и легко выдать их за твои же собственные.

Мастер-наставник доходчиво поведал им на одном из вводных занятий о том, что в какой-то мере этим странным талантом обладали все кудесники, кто-то больше, кто-то меньше, но ярко выраженный талант мастера-баюна считался чуть ли не проклятием для кудесника, и выпадал, к счастью для всех, крайне редко.

Многие кудесники, кто им обладал, в итоге оказались втянуты или замешаны в разного рода темные дела и сомнительные истории, долго не прожили, и часто умирали не своей смертью. Тот же кровавый Старшина Черного обережья Ранко Синий туман, к примеру, по рассказам Мастера-наставника, был мастером-баюном совсем не из последних.

Живко, как мог, скрывал выпавший ему проклятый дар, но в последние дни он сам, никак не справляясь с ежедневными занятиями и все более сложными испытаниями, неявно делал это с помощью других послухов Черного обережья и Мастера-наставника, потихоньку внушая им беспокойство за свою судьбу и вызывая у них неосознанное желание помочь пареньку.

Долго это продолжаться не могло, либо его убьет следующее тяжелое испытание, к которому он будет не готов, или, что хуже, Мастер-наставник поймет причину своей необычной умиротворенности, и удавит его как мышь, одной своей брезгливой складкой на губах.

Даже Заряна, эта белобрысая юная стерва, что-то явно чувствовала, и сегодня вечером, расплетая свои уродливые косички, пообещала при случае выжечь Живко глаза, если заметит на себе еще хоть один его внимательный взгляд. Вот ведь, сука бешенная, все ей неймется.

В том, что белобрысая сделает все, как обещала, мальчик ни капли не сомневался, примеров тому уже было множество. В прошлый месяц, всех оставшихся в живых послухов Черного обережья, в одном старом заброшенном подземелье без еды и воды на две седьмицы выживать заперли, так Заряна, самая первая, уже на второй день маленьких летучих мышей есть начала, и кровь их даже пила, потому как воды в старом подземелье почему-то совсем не оказалось.

Живко грустно улыбнулся безмолвной, и все понимающей темноте, горячо осуждая такую звериную жестокость и бездушность. Ведь летучие мыши такие же живые существа, не духи злобные или лихо какое порченное, зла никому не причиняют, а чтобы самим выжить, вместе семейкой держаться.

А ему эти летучие мышки все две седьмицы заточения в старом подземелье, по ночам откуда-то сморщенные кислые яблоки и гроздья дикого винограда таскали, и даже грели его днем, когда он тревожно засыпал, доверчиво прижимаясь к мальчику десятками мохнатых горячих комочков.

Разумные ведь зверушки оказались, болезнями лютыми не изломанные, зачем их убивать-то и кровь красную пить, как упырю, поговори с ними понятно, и они тебе всегда в беде помогут...

В тишине просторных покоев, рядом с собой, он слышал ровное дыхание других детей, безмятежных и сильных своей внутренней волей, сутью, силой и волшбой. Будущие кудесники Черного обережья, страшные и жестокие черные рубахи, словно вышедшие из сказок и былин, которые за два года жестких испытаний зачерствели душой, словно бывалые княжеские дружинники.

Из изначального числа попавших в черный кремль талантливых детей, их осталось всего лишь четверть, всего семь лучших послухов, остальные же приняли смерть разную, кто быструю и легкую, а кто медленную и непростую. Липкий пот щекотал мальчику лопатки, и Живко откинул льняную простынь, которой укрывался.

А в сельских Закутках своих тихих, жил бы сейчас без тоски и печали, и как там без меня мама с тятей нынче живут да поживают? Хотя Старшина Черного обережья и рассказал им про то, что их отцы по правде им не родные, но Живко все одно считал старого нескладного лавочника своим родителем, никого другого отца он ведь никогда и не знал.

Главное чтобы его бате за мамкины сложные любовные приключения на стороне никто из заботливых соседей не сказывал. Ведь до того, как его черные рубахи забрали, жили же они душа в душу, пусть они и впредь так живут. Жаль только, что без меня теперь...

Мальчик вдруг почувствовал сильную тяжесть в груди, сначала не обратив на это особого внимания, думая, что сердце разболелось из-за тоски по отческому дому, но тяжесть в груди все никак не проходила, перекрывая и затрудняя его сбившееся дыхание. Задыхаясь, Живко сел на кровати, и растерянно оглядел знакомую просторную комнату.

Покои послухов находились на третьем этаже кремля Черного обережья, оба широких окна, по ночной духоте, были настежь распахнуты, и меж десятка кроватей гулял легкий прохладный ветерок. Но почему же тогда ему стало так тяжко дышать?!

Дети в комнате не просыпались, дыша во сне учащенно, словно были не в силах глубоко вздохнуть, а при свете пробивающегося через окна света волчьего солнышка, – полной желтой луны, мальчик с удивлением увидел, что у многих на лбу, несмотря на ночную прохладу, выступили крупные капли пота.

С трудом пробираясь через вязкий, плотный воздух мальчик все же встал у кровати, намереваясь дойти до двери и выскочить на продол, но в этот момент самый старший из послухов, Мешко, сын купца из Червонницы, страшно захрипел от нехватки воздуха, и его круглое лицо стало наливаться дурной кровью.

Будто в ответ на его сиплый хрип, возле ближайшего окна протаяла темнота, и из нее шагнула невысокая худая девочка с очень белой кожей и словно светящимися в темноте рыжими, распущенными в пояс волосами.

– Да это же Верица… – Вихрем пронеслось в голове, заставив сердце биться чаще.

Живко хорошо помнил эту маленькую хохотушку в конопушках, четыре месяца просидев с ней бок о бок на широких дубовых скамьях Черного обережья на занятиях. Но сейчас Верица совсем не улыбалась, была совершенно голой, на ее очень бледной коже не было ни следа солнечных веснушек, зато по всему телу явственно проступали толстые, черные, пульсирующие вены.

Растрепанные длинные рыжие волосы почти закрывали лицо, пряча закатившиеся в лоб глаза без зрачков, из четырех глубоких разрезов на тонких предплечьях щедро текла темная кровь, и вязкими ручьями струилась вниз по запястьям и пальцам, превращаясь в длинные черные когти.

Небрежно махнув рукой, полуночница играючи вскрыла острыми когтями у послуха Мешко горло, и струя тяжелой горячей крови ударила в выбеленный мелом потолок, с которого стала стекать на дергающийся в агонии труп ребенка весенней капелью.

Верица подставила под весело падающие капли крови свою ладонь, и облизала ее невероятно длинным и гибким серым языком:

–- Что Живко, тебе страш-ш-шно?

– Да, мне страшно... – Испуганный мальчик не узнал своего тусклого голоса, умирать сегодня со вскрытым горлом ему очень не хотелось.

– А мне было страш-ш-шно там, на кресте, когда нас раз-з-здели, привяз-з-зали и руки желез-з-зом острым порез-з-зали. А после того как из меня вся кровь убеж-ж-жала мне стало вс-с-се равно. Сдохнув на кресте, я очнулас-с-сь на дне колодца и от этого стало даж-ж-же немного вес-с-село. – Полуночница говорила невнятно и сильно шепелявила, словно длинный язык во рту мешал ей правильно выговаривать слова.

Схватив вдвое более тяжелого Мешко одной левой рукой за щиколотку, она шутя сдёрнула его с кровати и неспешно потащила к открытому окну, из которого сама недавно вылезла. Закусив до крови губу и стараясь даже не дышать, мальчик сделал два осторожных шага к выходу их покоев, но Верица тут же словно соткалась из темноты прямо перед ним, перекрыв единственный путь к двери, которая вел к жизни и спасению.

– А ты куда собралс-с-ся, мой друж-ж-жок? Или сынок лавоч-ч-чника побрез-з-зговал дочерью скотницы? Со мной сегодня пойдеш-ш-шь, так и знай. Вмес-с-сте мы будем вес-с-селитс-с-ся. – Рыжая полуночница кончиками длинных когтей откинула волосы со своего лица, и широко улыбаясь, уставившись на него белыми глазами без зрачков.

– Вы вс-с-се со мной сегодня пойдете! – В исступлении взвизгнула Верица, облизываясь и жадно оглядывая покои.

Сил у неупокоенного духа было столько, что потолок в покоях пошел крупными трещинами, из которых сыпалась каменная крошка, а воздухе повисла густая пыль.

Живко с надеждой обернулся вокруг, но сильный полог тишины, которому их, на его беду, научили в Черном обережье два года назад, в исполнении мертвой Верицы исправно впитывал в себя любые звуки, не выпуская наружу не малейшего мышиного писка.

– Знать не сжег на костре Верицу сучий возница... – Растерянно и как-то отвлеченно подумал мальчик.

– Не сж-ж-жег... Дров ему на вс-с-сех нас не хватало. – Равнодушно и сухо ответила его тайным мыслям полуночница. – Возница домой до темна попас-с-сть торопилс-с-ся, аж подж-ж-жилки его от страха тряслис-с-сь, вот он меня по пути домой в колодец чумного хутора заброш-ш-шеного, как падаль и с-с-скинул!

Так она еще и сильный баюн! Скрытые думы человека как книгу открытую прочесть может... Ноги словно приросли к полу, перепуганный послух не мог пошевелится, накатило тупое безразличие.

Но внезапно Живко разозлился на себя, будто увидев со стороны, – случайно попавший в покои кремля Черного обережья, дрожащий в темноте, едва не обмочившийся от страха и неизвестности, убогий сын мелкого лавочника из глухих сельских Закутков.

Как многократно с усмешкой говаривал их Мастер-наставник, из дворовой собаки матерого волка никогда не вырастить. За два года своего обучения Живко накрепко запомнил эту присказку, и по жизни старался идти зубастым молчаливым волчонком, а не скулящей дворовой псиной.

– И кого же я тут вижу?! – Живко знал, что может ничего не говорить вслух, и полуночница его все равно услышит, но звук собственного голоса сейчас придавал ему дополнительную уверенность и внутреннюю силу.

– Какой-то наглый падший упырь. – Мальчик на показ брезгливо взглянул на стоявшую напротив голую Верицу. – Набрался смелости прокрасться в покои Черного обережья, да еще и пытается меня здесь запугивать! Меня, будущего кудесника Черного обережья, от которого такие неупокоенные твари как ты, должны как мыши разбегаться и по щелям хорониться!

Живко расправил плечи, сплюнул на пол, вызывающе усмехнулся, и его детский страх перед полуночницей ушел, уступив место бешенству кудесника, заставшего в своих покоях заложного мертвеца. Верица неуверенно сделала шаг назад, и снова пронзительно взвизгнула, из уголков ее глаз по белому, как мрамор лицу, побежали две черные струйки крови.

Тяжесть в покоях немного спала, и с трудом задышали, задвигались и застонали, юные послухи. Лежавшая на соседней кровати белобрысая Заряна, выгнувшись дугой упала на пол, и безвольно загребая по каменному полу руками, случайно схватила его за щиколотку. На мгновенье замерев, она подползла еще поближе, и крепко обняв мальчика обеими руками, словно боясь его отпустить, с трудом поднялась рядом с ним на ноги.

– Живко… Это ты? – Мальчик не повернул головы, и не отвлекаясь, продолжал давить и подчинять полуночницу своей внутренней силой и сутью мастера-баюна. Сдохни, сдохни, да сдохни же ты, тварь... Та тихо подвывала, прижав свои жуткие ладони к глазам, черная кровь из под ее когтей хлестала уже ручьями.

– Ах ты, сука порченая!!! – Заряна наконец увидела стоящую в пяти шагах от нее Верицу, длинные рыжие волосы на которой, в тот же миг вспыхнули ярким пламенем, разогнав липкую темноту покоев.

Полуночница дико завизжала, и легко перемахнув через три кровати, выпрыгнула в раскрытое окно. Полог тишины, наложенный упырем, сразу спал, и в покоях стали слышны громкие крики со двора и топот множества ног на продоле.

Вбежавшие в комнату кудесники быстро разобрались в ситуации и стали прямо на кроватях укладывать детей на бок, чтобы они лежа на спине не захлебнулись, у каждого послуха из носа, ушей и глаз обильно текла кровь. Живко с Заряной стояли немного в стороне от этой суеты, крепко взявшись за руки, девочка, держа в левой руке льняную простыню, усердно вытирала кровь со своего лица.

– Кто это был?! – Мастер-наставник внимательно осматривал располосованное, словно добрым мечом горло своего послуха Мешко.

– Верица! Тупая рыжая сука, в полуночницу обернулась, и за нами приходила! – Зло прошипела Заряна. В комнату вбежал один из кремлевских слуг, бледный от едва сдерживаемого страха, и доложился Мастеру-наставнику:

– Убито семь княжеских латников, старший конюшенный, две прачки, восемь лошадей. Еще трое слуг пропали, их сейчас ищут. Старшина Черного обережья ожидает Вас во дворе кремля, господин.

– Досадно. А ты что мне про полуночницу скажешь, мелкий? – У Живко, единственного из всех послухов, на лице и одежде не было никаких следов крови. Ни капли.

– После обращения Верица полностью сохранила память. Хорошо помнит, чему ее здесь учили, крепкий полог тишины на покои накинула, а когда с нами вместе занималась, и половины этого не могла. Еще полуночница... Она ко всему прочему очень сильный баюн, у слабого духом человека даже мысли, как книгу, читает. – Живко понял, что время тайн и недомолвок уже прошло, и теперь Мастеру-наставнику заморочить голову никак не получиться.

– А ты? – Пристально глядя ему прямо в глаза, спросил Мастер-наставник.

– А я, по всему выходит, как мастер-баюн, ее сильнее. – Мальчик обыденно пожал плечами, мол, о чем тут спрашивать, я же перед вами тут еще живой стою.

– Все понятно. Эту тварь мы обязательно найдем. Найдем и окончательно убьем! Но это будет только завтра, ночью она в большой силе. А прямо сейчас, полуночница в ярости вырежет всю сельскую округу.

Поэтому, у меня для тебя новое испытание, – ты найдешь полуночницу, и будешь ей мешать убивать селян, а если у тебя получится, то загонишь Верицу с утра в какую-нибудь дыру, и будешь сторожить, чтобы она до нашего прихода никуда не сбежала. Все ясно? – Мастер-наставник говорил спокойно и размеренно, словно давал очередное сложное испытание на занятиях.

– Ясно, Мастер-наставник, я все сделаю. Мне бы воды во фляжках побольше, и немного еды в дорогу.

– Получишь, все получишь, что только попросишь. Заряна, ты можешь отпустить его руку, упырь сбежал, здесь безопасно и спокойно. – Наставник обратил внимание на то, что девочка до сих пор не выпускает руку Живко, сжимая ее с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев.

– Не отпущу. Я с Живко пока рядом буду. – Заряна отвела в сторону глаза и упрямо помотала головой, девочка была на грани истерики. – С ним мне спокойней, Мастер-наставник.

– Ладно, пусть так. – Хороший наставник всегда тонко чувствует те пределы, за которые выходить не стоит. – Тогда ты поможешь Живко с полуночницей, поставленную задачу слышала. Приступайте к испытанию незамедлительно...

Глава 5.

Сербный край. Черное обережье. 397 год от основания Обережья, ноябрь.

Славная охота.

В просторном кремлевском дворе кипела скорбная работа, а заспанные черные латники, всей сотней поднятые по тревоге посреди ночи, с явным неодобрением наблюдали за тем, как под присмотром молчаливого седого кудесника, кремлевские слуги торопливо снимают доспехи и оружие с их убитых товарищей, и в одном лишь исподнем, укладывают окровавленные тела на подводу, зачем-то связывая мертвым воинам руки и ноги крепкими конопляными веревками.

– Мой господин, при полном моем уважении, я хотел бы Вам напомнить, что княжеских ратных людей, при исполнении своего долга в бою погибших, издавна на погребальный костер в доспехах и с личным оружием возлагали. – Вежливо, но настойчиво обратился к старому кудеснику княжеский сотник Черной сотни Татимир Весельчак.

– Очень похвально, сотник Татимир, что традиции старые ты знаешь, почитаешь и соблюдаешь. – Безразлично ответил дружинному сотнику старый, но еще весьма крепкий телом и духом кудесник, со всем тщанием осматривающий трупы латников и из поврежденные доспехи.

– Вот только ты скажи мне, Весельчак, если из погибших дозорных дружинников, кто-нибудь приживалой полуночницы вдруг обратиться, тебе с упырем как сподручней биться будет, когда он по рукам и ногам связанный и в исподнее одет, или когда он в броню латную по уму обряжен, и с мечом в руках?

– Прости меня, господин. – Покрасневший от стыда княжеский сотник Татимир Весельчак низко поклонился старому кудеснику. – Не подумал сразу я об этом, хотя и сам должен был догадаться, не первую годину на службе в Черном обережье.

– Вот и они, похоже, об этом не подумали. Вместо того, чтобы тревогу поднимать и кудесников будить, как должно, решили сами полуночницу на мечи взять. – Расстроенно пробурчал седой знахарь, не отрываясь от своего дела.

Рядом хрипели и бились порванные когтями полуночницы лошади, которых, стиснув зубы, добивали хмурые конюшенные. Вдоль невысокого частокола подворья Черного обережья быстрым шагом шли двое молодых кудесников, через каждые двадцать-тридцать шагов зажигая на кончиках заостренных осмоленных бревен белые и синие, разгоняющие ночную тьму, яркие светляки.

В этой суматохе почти никто и не заметил двух державшихся за руки детей, тихо выскользнувших в темноту с подворья Черного обережья.

– Это все бесполезно, Цветан. – Глядя в спину уходящим в лунную ночь послухам, разочарованно фыркнул Старшина Черного обережья, обращаясь к стоящему рядом кудеснику.

Дети торопились, и мальчик уверенно, быстрым шагом, пошел от ворот строго на север, прямо через густые кусты, совсем не разбирая дороги.

– Ты же сам знаешь, мастер Костер, что полуночница легко догоняет верхового на лошади. Даже если твой послух и в правду верно чует, где сейчас находиться эта тварь, догнать ее они не в силах. Окрестные села, деревеньки и заимки уже не спасти, и этих твоих лучших послухов, скорее всего, мы тоже сейчас на смерть обрекли.

– Живко мне поведал, что Верица эти два года на хуторе чумном отсиживалась, таилась и силы копила, он с ней разговаривал. Сильная тварь, коли разум и знания сохранить смогла! Наверняка, она там еще и приживалами обзавелась, а своих приживал полуночницы никогда не бросают.

Значит, Верица их сначала с собой заберет, а уж потом с ними вместе по селам окрестным пройдется, приживал тоже как-то подкармливать надо. – Мастер-наставник Цветан Костер за эту тревожную ночь осунулся и будто постарел, если это выражение применимо к молодому с виду юноше.

Из семи послухов его последнего набора, лишь четверо, едва живыми, лежали сейчас в покоях Черного обережья под присмотром знахарей-кудесников, еще двое послухов на его глазах и по его приказу, уходили в темную ночь искать свою верную смерть, а седьмого, в кремлевском дворе уже заворачивали в ткань, и готовили к последнему костру.

– С приживалами быстро передвигаться полуночница Верица не сможет, и какие-то шансы ее перехватить у Живко с Заряной будут. – Упрямо сдвинул брови молодой кудесник, которому очень хотелось на это надеяться.

– Ты же всерьез не думаешь, что твой послух сможет ночью остановить вошедшую в полную силу полуночницу, да еще и с приживалами? Девочку она просто подчинит, еще хорошо, если в приживалу не обратит. – Неверяще покачал головой Старшина.

– Отряд в стольный град Чарушу, известить княжеского мастера-баюна, я выслал сразу же, как только понял, что тут у нас произошло. Но Торчин Звездочет, даже если будет лететь в Черное обережье как ветер, прибудет только завтра к позднему вечеру, а весь следующий день сельская округа по нашей милости будет умываться своей кровью.

– Я возьму с собой десяток лучших черных латников, и выйду на охоту с первыми лучами солнца, Мастер-наставник. – Брови Старшины Черного обережья от удивления взлетели вверх, уже лет тридцать, как мастер Цветан Костер, сам став умелым кудесником, не называл его Мастером-наставником. Было похоже на то, что молодой кудесник сейчас с ним прощался.

– Мы сами отыскали эту девочку, сами обучили ее умелой волшбе, и сами же, по моему глупому и преступному недосмотру, обратили Верицу в полуночницу. Скрыть это не удастся, люди нам такой провал не простят, и молва о страшном Черном обережье, в котором намеренно растят полуночниц и прочих тварей, быстро разойдется по всему Сербному краю.

Ранним утром, я с княжескими латниками, двину на север, туда, куда скорее всего пошел Живко, к чумному заброшенному хутору. Если Верицы на хуторе не окажется, мы проедем по соседним заимкам и деревенькам, и будем гнать полуночницу по кровавому следу, который она обязательно за собою оставит.

– Тебе не победить на этой охоте, и ты прекрасно это понимаешь, Цветан! Если вы найдете полуночницу, не дожидаясь Торчина Звездочета, то к завтрашнему вечеру я потеряю своего самого лучшего послуха. – Старшина Черного обережья, совсем по отчески положил мастеру Цветану Костру свою руку на плечо, глядя ему прямо в глаза с тщательно скрываемой болью.

– Я знаю, что мне не победить, Старшина. Но, может быть, я смогу свести эту славную охоту на полуночницу к ничьей. – Молодой мастер-наставник уже принял твердое решение, и отказываться от него не собирался.

– Даже если мы просто подраним эту тварь и перебьем часть ее приживал, то спасем сотни жизней селян, да и мастеру-баюну Торчину Звездочету его задачу посильно облегчим, так что не зря на погребальный костер поляжем! За свои ошибки всегда приходиться платить, Наставник.

– Если ты окончательно для себя все решил, тогда отбирай своих соратников, и быстро ложитесь спать, вам завтра и силы, и удача понадобятся. С первыми петухами я тебя подниму...

Утреннее солнышко подсвечивало туманное марево над лиственным лесом, подкрашивая розовую зарю насыщенно красными лучами света. У конюшни черного кремля споро седлали коней десяток княжеских латников, при оружии и в полном доспехе, а в стороне тихо разговаривали княжеский сотник Татимир Весельчак и кудесник Цветан Костер.

Кудесник был облачен в неизменную черную рубаху, поверх которой была надета дорогая кольчуга мелкого плетения с короткими рукавами, широкий, в две ладони ратный пояс, обшитый стальными пряжками, на котором были подвешены два топорика, по виду схожих с обычными мясницкими, только тяжелее, и с более длинными изогнутыми рукоятками.

Кроме них во дворе, несмотря на вполне урочный час, не было ни души, в старые приметы в Черном обережье крепко верили, в дорогу их никто не провожал, разве что пятерка дозорных дружинников из ночной смены, что осторож в высокой каменной башне у ворот вели, да и те взгляд от отъезжающего конного отряда старательно отводили.

– Вы готовы, княжеский сотник?

– Веди нас, мастер Цветан Костер! – Татимир Весельчак на прощанье окинул взглядом подворье Черного обережья, в котором прослужил последние восемь лет, да видно так сложилось, что служба его уже к самому концу подошла, бывалый сотник понимал, что их дорога, скорее всего, только в один конец.

По ночи, все черные латники его сотни, чуть меж собой не передрались за право с кудесником на охоту за полуночницей с утра поехать. Боязно было всем, отчаянных дурней в Черной сотне не держали, но все же пришлось жребий тянуть, никто из дружинников уступать не стал, каждый хотел за товарищей погибших с полуночницей поквитаться, и только сотник без жребия с десятком пошел, возразить ему никто не посмел.

Татимир придирчиво оглядел свой последний, стало быть, латный десяток, и довольно хмыкнул в окладистую русую бороду, – каких справных воинов он все же в своей черной сотне вырастил, глаз не нарадуется.

– На северной дороге, в двух верстах, на опушке леса, есть движение! – Зычно прокричал зоркий дозорный с башни. – Кто там, мне пока не ясно, но это точно не телега, и не верховой!

Снялись они быстро, кони были под седлом, латники вооружены и собраны. Свежие, застоявшиеся в конюшне сильные жеребцы, пританцовывая, прошли по кремлевскому двору, и ходом понесли по сырой, от выпавшей с утра росы, узкой дороге.

Если дозорный с высокой каменной башни, за две версты что-то увидеть смог, то петляющая между холмов дорога, засаженная по обочинам кустами, чтобы ее по весне не размывало, а по зиме не заметало, обзора вперед больше пятидесяти-ста сажен не давала, а потому латники, не сговариваясь, обнажили мечи, и оттеснили кудесника в середину отряда, для сохранности, не иначе.

Под учащенное сердцебиение и мерное раскачивание идущих широкой рысью коней, мастер Цветан Костер даже не заметил, как его небольшой отряд отмахал пару верст.

Неожиданно, на выходе из очередного поворота дороги, кони заржали, забеспокоились, и сами стали осаживать, а передняя тройка жеребцов так и вовсе с ходу поднялась на задние ноги, выбросив, чего вообще никогда раньше не случалось, княжеских латников из седел.

– Никак, животины полуночницу почуяли! – Пришло кудеснику радостное предвкушение схватки, и мастер Цветан Костер, даже не пытаясь совладать со взбесившимся конем, выпрыгнул из седла, в три прыжка оббежал гарцующих на месте всадников, и с удивлением увидел посреди дороги своего послуха Живко, и по-прежнему крепко держащую его за руку, насупленную, почему-то испачканную в саже, Заряну.

– Чуть лошадями нас насмерть не стоптали, Мастер-наставник. – Словно извиняясь, тихо сказал смущенный мальчик, глядя на чертыхающихся черных латников, тяжело поднимающихся с утоптанной земли. – Мы даже с дороги сойти бы не успели, устали сильно.

– Как ты их смог остановить? – Чувствуя себя донельзя глупо с двумя расчехленными топорами в руках, зачем-то спросил растерянный кудесник.

– Сам не знаю, Мастер-наставник. – Живко с облегчением улыбнулся, поняв, что наказания за его поступок не последует. – Я просто испугался от неожиданности, и когда крикнул лошадкам стой, лошади и встали.

– Кони... – Со значением поправил послуха тихо подошедший к ним княжеский сотник Татимир Весельчак. – Это кони ратные встали! Я первый раз такое вижу! Они даже через стаю матерых волков ходом идут, совсем зверей не пугаются.

– Ну, значит кони! – С готовностью согласился мальчик, несмело улыбнувшись и черному сотнику. – А у вас попить что-нибудь с собой есть? Очень пить хочется, Мастер-наставник...

– И поесть! – Коротко дополнила его просьбу Заряна, оттирая пучками мокрой от росы травы свои грязные руки.

Цветан Костер молча снял серебряную фляжку с пояса и так же молча протянул ее Живко, а княжеский сотник, немного смущаясь, достал из переметной сумки твердый, как камень, кусок мяса.

– Это конина сушеная, она храниться хорошо, потому мы такую снедь с собой в походы и берем. Только жесткое мясо очень, его в котле... – Татимир Весельчак потрясенно замолк, наблюдая, как маленькая белобрысая девочка, урча, словно голодный зверь, вцепилась зубами в вяленое мясо.

– Вы полуночницу нашли? – Дождавшись, пока его послух вдоволь напьется, с надеждой спросил Цветан Костер.

– Конечно нашли, Мастер-наставник, а куда бы Верица от меня делась? На хуторе она заброшенном, в семи верстах отсюда, это если по дороге скакать, и всего в трех верстах, если пешком, как мы туда ночью шли, через лес. – Устало отчитался своему Наставнику Живко.

– Тогда не медлим! Ты за мной на коне поедешь, а Заряна сядет за спиной у сотника. Нам нужно успеть на этот хутор, пока тварь оттуда сбежать не успела. – Кони уже немного успокоились, спешенные княжеские латники стояли рядом, прислушиваясь к их разговору.

– Не надо нам сейчас на хутор заброшенный ехать. Никуда она больше не сбежит, мы с Заряной ее окончательно упокоили. Надежней некуда. – Живко за подтверждением посмотрел на увлеченно жующую мясо Заряну, и та, не выпуская жесткий кусок конины изо рта, согласно кивнула:

– Шошгла я эту шуку!

– Что?!

- Спалила она Верицу, костей от нее, и тех почти не осталось, так на нее Заряна взъярилась. – Торопливо пояснил вспыльчивому кудеснику мальчик.

– И четырех приживал, что при ней были, тоже сожгла. Полуночница как меня почуяла, сразу в колодец хуторской спряталась, а четырех своих приживал на нас натравила. Приживалы по крышам хуторских домов бегали, но нападать не стали, меня очень сильно боялись, хотя и своей материнской твари ослушаться не смели, потому по лесу не разбежались.

Пока обращенные медлили, я их по одному в дома хуторские загонял, а Заряна всех приживал Верицы, прямо вместе с домами и спалила! Надежно получилось, Мастер-наставник, даже лучше чем на костре, можно не проверять.

– А полуночницу вы как смогли из колодца выманить? – Мастер Цветан Костер, как и княжеские латники Черной сотни, малость опешил от таких неожиданных вестей.

– Вшкипятила колодеш! – Лаконично ответила девочка, продолжая усердно жевать мясо.

– Вскипятила она колодец! – Широко улыбаясь, подтвердил довольный Живко.

– Со сруба колодезного аж крышу столбом водяного пара снесло, а следом, визжа, Верица из колодца выпрыгнула. Обварило ее кипятком знатно, плоть просто кусками от костей отваливалась. Полуночница в горячем тумане на нас сразу кинулась, и Заряну немного когтями пометила, но я ее волей своей задавил, и пока тварь кричала и по земле каталась, Заряна ее до пепла и спалила.

– Лютую полуночница приняла смерть, как раз по делам ее кровавым мерка! Стало быть, отомстили вы за соратников наших, этой ночью на службе погибших. За это мы, от всей нашей черной сотни, сердечно благодарим вас, юные господа! – Степенно пробасил княжеский сотник Татимир Весельчак, и вместе со своим латным десятком отбил маленьким смущенным послухам глубокий, в пояс, поклон.

– Мы ведь хорошо справились с Вашим испытанием, правда, Мастер-наставник?

Кудесник опустился перед своими послухами на корточки, в первый раз за все время обучения в Черном обережье по-настоящему искренне улыбнулся, и крепко прижав к себе обоих детей, тихо сказал:

– Для вас я теперь мастер Цветан. Мастер Цветан Костер...

Глава 6.

Сербный край. Черное обережье. 401 год от основания Обережья, апрель.

Лихо Чаруши.

Сонную тишину раннего весеннего утра безжалостно порушил тревожный перезвон бронзовых колоколов на дозорной башне Черного обережья. Грязно ругаясь, сотник княжеских латников Татимир Весельчак взбежал по тесной витой лестнице, здороваясь, коротко кивнул десятнику ночного дозора и прищурившись, всмотрелся в единственную дорогу, уходящую к лесу от кремлевского подворья.

Слабое утреннее солнышко лениво прогревало остывшую за ночь землю, и в его свете отчетливо был виден большой конный отряд, в клубах пыли, на рысях, приближающийся к спящему Черному обережью.

До отряда было не менее двух-трех верст, но никаких сомнений в том, что верхом скачут именно воины, не было, в глаза Татимира Весельчака нет-нет а прыгал случайный солнечный зайчик, отраженный от тщательно начищенных в зеркало ратных доспехов.

Княжеский сотник выглянул через башенную бойницу во двор, в котором уже по десяткам собирались выбегающие из детинца заспанные латники Черной сотни, все при оружии, многие уже в надетых бронях.

– Доспехи полные вздеть, тетивы на луки натянуть, три первых десятка латников, стрельцами на дозорные башни, четвертый десяток, седлать коней сотни, кудесников пока не беспокоить! – Зычно прокричал в суматоху двора Татимир Весельчак, и уже степенно и не торопясь, как и полагается княжескому сотнику, стал спускаться во двор черного кремля.

И хотя уже более семидесяти лет, как во всех пяти свободных краях, говорящих на славике, и в необъятных землях Русины, не находилось слабых умом людей, решившихся напасть на Черное обережье, но служба есть служба, и нести ее всегда должно как положено.

– Накинуть засовы на ворота, взвести тяжелые арбалеты на башнях. Десятники дружинных десятков с пятого по десятый! Построение черных латников во дворе по готовности!

Через четверть часа, когда дозорные на высоких башнях уже уверенно опознали двигающий по дороге неспешной рысью отряд верховых, Татимир Весельчак велел распахнуть створки тяжелых ворот настежь, и выстроив во дворе в линию свою латную Черную сотню, с радостным волнением стал ожидать прибытия дорогих гостей.

Конная сотня княжеских дружинников махом заполнила кремлевский двор, шутками и дружескими подначками приветствуя своих ратных товарищей, стоящих постоянным осторожем в Черном обережье.

Татимир Весельчак ловко поймал за уздечку могучего гнедого, хлопнул рукой в латной рукавице по морде попытавшегося его укусить жеребца, и придержав пританцовывающего на месте разгоряченного коня, дождался, пока старший княжич Сербного края слезет с седла.

Старшему княжичу Огнену Ясноглазому недавно минуло девятнадцать лет, и он был очень похож на своего отца, сербного князя Миловита Яноглазого, такой же крепкий, кряжистый, с выгоревшими на солнце светлыми, по плечи, волосами и невероятно яркими голубыми глазами, явным отличительным признаком древнего рода Ясноглазых.

– Рад тебя видеть, старший княжич. Все ли в порядке в столичном граде, поздорову ли наш добрый князь Миловит Ясноглазый? – В глазах княжеского сотника черных латников затаилась тревога, на его памяти никто из правящего княжеского рода Ясноглазых лично в Черном обережье ни разу не появлялся.

– В Чаруше очень неспокойно, сотник, но к нашему общему счастью, мой отец здоров и полон сил, впрочем, как и всегда. Я тоже очень рад тебя видеть, Татимир Весельчак. – Огнен Ясноглазый дружески стиснул в железных объятиях Татимира, постучав сотника княжеских латников крепким кулаком по спине, и почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, быстро обернулся.

По каменным ступеням черного кремля, одетый в свою неизменную длиннополую льняную рубаху, спускался Старшина Черного обережья, с легкой улыбкой на губах оглядывая заполненный княжескими дружинниками просторный двор.

– Желаю здравствовать одному из Совета тринадцати! – Уважительно поклонился седому кудеснику княжич, а его сотня дружинников отбила Старшине Черного Обережья поясные поклоны.

– И тебе желаю здравствовать, юный наследник Сербного края. – Старшина легко сбежал по черным ступеням кремлевской лестницы и отчески приобнял старшего княжича за плечи.

– Какими судьбами тебя занесло в наши глухие места? Совсем скучно стало в душной Чаруше сидеть, или ваши мытари без твоего личного участия полюдье и сельский оброк с рядовичей никак собрать не могут?

– Да меня к вам отец послал... – Смутившись, начал было отвечать Огнен, но его тут же перебил Старшина Черного обережья, ведя за собою старшего княжича в кремль:

– Про дела свои расскажешь мне только после того, как мы завтраком тебя накормим, никак не раньше. Татимир! Немедленно размести в нашем детинце на отдых сотню дружинников княжича, и распорядись на поварне, чтобы воинов перед сном покормили как следует с дороги.

– Так известное дело, как же мы своих братьев обидеть можем... – Проворчал Татимир Весельчак, направляясь к кремлевским кухарям, и окидывая взглядом в одночасье ставший непривычно многолюдным и шумным огромный двор черного кремля.

Несмотря на раннее утро, умелые кремлевские кухари для будущего владетельного князя Сербного края расстарались как могли, и трапезный стол ломился от различной снеди и напитков, а потому старший княжич и сотник его дружины, Вукашин Мороз, особо не чинясь и не стесняясь грозного Старшины Черного обережья, принялись завтракать, изрядно оголодав с долгой дороги.

Едва путники успели немного насытиться, как тяжелая дубовая дверь без скрипа отворилась, и в просторную трапезную, мягко, словно кот, ступая, зашел кудесник Цветан Костер.

– И кто же мне наконец объяснит, для чего мне сегодня раньше петухов стоило подниматься? – В тихом голосе парня звучала явная насмешка, а выглядел молодой кудесник так бодро, словно с вечера и вовсе спать не ложился.

– Дядька Цветан, да ты же совсем.. – Огнен Ясноглазый замялся, затем с дружинным сотником встал из-за стола, и они уважительно поклонились белозубо улыбающемуся молодому кудеснику. – Желаем здравствовать одному из Совета тринадцати!

– Так-так, дай-ка я тебя получше рассмотрю, волчара ты лесная, чем же тебя твой батя дома откармливает, вот ведь как вымахал, и всего за какие-то десять лет... – Цветан Костер, радостно подначивая и посмеиваясь, бесцеремонно поворачивал кругом довольного старшего княжича, похлопывая его по широким плечам.

– Когда я тебя последний раз видел, ты постоянно сбегал от своих многочисленных заботливых нянек, и хвостиком носился за мной по всему княжескому подворью, упрашивая запустить еще одну огненную звездочку в вечернее небо.

А сейчас, ты уже стал мужчиной. Ты стал настоящим мужчиной! До нашего Черного обережья из столицы доходили настойчивые слухи, что вроде как старший княжич нынче даже жениться собрался?!

– Собирался я жениться, дядька Цветан, да только беда не к месту приключилась. – Разом помрачнел Огнен Ясноглазый, будто на его открытое лицо набежала темная дождевая туча. – За этим я к вам в Черное обережье и приехал, господа кудесники. Стольному граду Сербного края Чаруше, срочно нужна ваша помощь и защита, и князь Миловит Ясноглазый, смиренно напоминает вам о заключенном с его отцом договоре.

Цветан Костер тоже уселся за трапезный стол, и оценив смурное настроение и душевное состояние старшего княжича, решительно отодвинул в сторону кувшин с вином, и плеснул в серебряный кубок княжьего наследника крепкого перевара, а затем немного подумав, наполнил его до краев и протянул кубок своему бывшему воспитаннику:

– Смело пей этот жидкий северный огонь, и рассказывай нам все не утаивая, старший княжич.

Чем дальше и больше сбивчиво говорил Огнен Ясноглазый, тем больше хмурились и тревожились умудренные долгой жизнью и знаниями кудесники Черного обережья.

Три седьмицы тому назад в стольный град Чарушу, с шумом и блеском роскоши, приехало богатое посольство от Душана Собирателя, князя соседнего Скопского края, с которым Сербный край последние восемь лет находился в состоянии вялотекущей необъявленной войны, причиной которой были межевые разногласия между князьями по общей границе.

Разорялись селения рядовичей и порубежные заставы, горели избы и посевы, умирали порубежные селяне и княжеские ратники, но князья уперлись лбами, как бараны, и уступать друг другу ни пяди земли не хотели, спорные земли были весьма богаты и обширны.

К вящему удивлению князя Миловита Ясноглазого, Скопское посольство, вместо привычных уже угроз и доказательств своей правоты, привезло ему письменное предложение о вечном мире скопского князя Душана Собирателя, и предложение о династическом браке между двумя враждующими княжествами.

Вместе с посольством, в сопровождении своей великолепной свиты и пяти десятков личной латной охраны, Чарушу посетила красавица-княжна Вьера Скопская, одна из многочисленных дочерей Душана Собирателя, владетельного князя Скопского края.

И пусть княжне было уже двадцать пять лет, но она была действительно весьма хороша собой, и ее отец, кроме ожидаемо богатого приданного за свою дочь, и прекращения необъявленной войны, предлагал передать в суверенную собственность ее будущего мужа и спорные земли на межевой черте, при условии, что княжна Вьера выйдет замуж только за наследного княжича Сербного края.

Сербный князь Миловит Ясноглазый, таким щедрым предложением был воодушевлен и несказанно рад, его сын Огнен Ясноглазый так же считал, что ему исключительно повезло, потому как в династических браках себе жену обычно не выбирают, а скопская княжна Вьера была настоящей признанной красавицей, что для молодого княжича, конечно же, было очень и очень важно.

Счастливый Огнен Ясноглазый получил скорое родительское благословление на свадьбу с княжной Скопского края, сама громкая свадьба была назначена через месяц, а посольство князя Душана Собирателя, с подписанным мирным договором, отбыло в родные земли, оставив будущую невесту со свитой и сундуками с приданным в стольном граде Чаруше.

Обширный Сербный край шумно радовался окончанию необъявленной, но постоянно уносящей жизни, давней пограничной войны, горожане и гости стольного града Чаруши готовились к великой свадьбе, и примирению двух крупнейших княжеств Союза краев, говорящих на славике.

Но за хлопотами и подготовкой к великой свадьбе, люди стольного града начали замечать, как в Чаруше частенько стали пропадать горожане, тела которых после находили в городских сточных водах и в заросшем крепостном рву, что опоясывал высокие защитные каменные стены столицы.

Тихо и без огласки, как это зачастую бывало, списать их смерти на обычные разбойные нападения, у городских стражников не получалось, ведь выглядели найденные бедолаги частенько так, словно по зиме в берлогу к спящему медведю случайно провалились.

К тому же по стольному граду стали расползаться многочисленные слухи о пропажах маленьких детей, лишь немногие из которых возвращались через пару-тройку дней к своим родителям живыми и здоровыми, но напрочь потерявшими память, и ничего не помнящие о своем похищении.

Городские стражники только устало разводили руками, сейчас и в без того многолюдную столицу Сербного края, в преддверии свадьбы сербного наследника и скопской княжны, со всех сторон света стекались посольства из других княжеств и вольных городов, десятки купцов, ведущих в Чарушу обозы с различными товаром, окрестные рядовичи, в надежде побывать на богатых пирах и застольях, ведь на свадьбу праздничные столы накрывались для всех, без исключения, горожан и гостей столицы.

После того, как в ремесленном конце Чаруши, седьмицу назад, нашли трупы сразу пяти городских стражников, которые несли ночной дозор, князь Миловит Ясноглазый приказал вывести на столичные улицы свою латную княжескую дружину, но помогало это слабо, людей в Чаруше, неуловимое и жуткое лихо как убивало, так и продолжало убивать, причем горожане пропадали и темной ночью, и ясным днем, что было очень странно.

– Вы видоков этих нападений хоть опрашивали? Что очевидцы про лихо ваше говорят? – Старшина Черного обережья задумчиво барабанил ухоженными пальцами по полированной дубовой столешнице.

– Конечно опрашивали. – Старший княжич презрительно фыркнул, и вновь основательно приложился к крепкому перевару в запотевшем бокале.

– Видоки много чего говорят, да только немногое по делу, как обычно, семь вёрст до небес и всё лесом. Кто-то видел странную, удивительно прекрасную девушку, кто-то незнакомого красноглазого мужчину, кто-то даже видел, как лихо бегало по крышам, словно по мощенной улице, некоторые и вовсе распускали слухи, что тварь спрыгивала с крепостной стены, хотя с такой высоты даже кошки прыгать бояться.

На телах всех погибших людей находили следы от когтей и зубов невеликих, больше с собачьими или волчьими, чем с медвежьими схожие, но волки по стенам как кошки не лазают и по крышам городским не бегают, а того волка, что пятерку доспешных и оружных городских стражников клыками порвать сможет, еще в местных лесах не уродилось.

– Почему мастер Торчин Звездочет сам нам весточку не прислал, а тебя к сюда отправил? Чем же так занят в Чаруше мастер-баюн, коли сам ваше лихо извести не может? – Мастер Цветан Костер отсек от копченного кабаньего окорока увесистый кусок и налил себе кубок легкой настойки из кислой северной морошки.

– Позапрошлой ночью пропал из княжеского замка Чаруши мастер Торчин Звездочет. – Старший княжич и сотник Вукашин Мороз съежились под сурово заледеневшими взглядами кудесников Черного обережья.

– Как это пропал?!

– После полуночи в западном крыле княжеского замка, где постоянно проживал княжеский кудесник, раздались крики, грохот рушащихся каменных стен и звон оружия. Дозорная замковая стража и поднятые по тревоге княжеские дружинники кинулась на звуки схватки, но проникнуть в западное крыло до утра так и не смогли, хотя неоднократно пытались.

На подходе к покоям кудесника латников глушило напрочь, словно рыбу веслом, воины падали без чувств, а из носа и ушей у них, ручьями текла кровь, сотник Вукашин Мороз тоже пытался, его еле на руках после вынесли.

– Это совсем не удивительно. – Старшина Черного обережья резко встал из-за стола, и в волнении стал расхаживать по трапезному залу, меряя его широкими уверенными шагами.

– Торчин Звездочет умелый мастер-баюн, возможно самый лучший из ныне живущих кудесников Черного обережья. Очевидно, что он сцепился с какой-то сильной тварью, и был тяжело ранен, или же тварей было сразу несколько, и поэтому княжеских воинов и задевало откатом силы кудесника. Рассказывай нам дальше, старший княжич, и постарайся не упускать даже мельчайшие подробности.

– С подробностями у нас негусто, господа кудесники, потому что в западном крыле замка я сам не был, как и в северном, которое к западному крылу ближе всего расположено, а княжеский сотник, после своей попытки, в беспамятстве несколько часов провалялся.

При первых звуках тревожного колокола я кинулся защищать своих родителей и братьев, а когда мы разобрались в причине и источнике тревоги, скоротечная ночная схватка в западном крыле уже закончилась. – Огнен Ясноглазый с сожалением отставил опустевший бокал, и горько усмехнулся.

–- Западное крыло нашего замка было частично разрушено, в развалинах среди камней мы обнаружили тела трех десятков слуг и двадцати двух погибших княжеских дружинников, четырнадцать из которых были нашими, а шестеро дружинников, – скопскими. Моя будущая невеста, со своей свитой и личной охраной, после приезда в Чарушу занимала все северное крыло княжеского замка, и их крыло тоже подверглось ночному нападению.

Тела кудесника Торчина Звездочета, княжны Вьеры Скопской,и двух служанок из ее свиты, мы так и не нашли, либо их похитили в надежде на богатый выкуп, либо с какой-то неизвестной мне целью унесли с собой их хладные трупы. Больше и рассказать по ночному происшествию нечего, еще затемно, разгневанный нападением отец отправил меня с сотней своих лучших дружинников к вам, в Черное обережье, за помощью и советом.

– Или это крайне неудачное для всех нас стечение обстоятельств, или кто-то стремится помешать твоей династической свадьбе и таким образом развязать полноценную войну между Сербным и Скопским краями. – Старшина Черного обережья уже успокоился и вернулся за стол, задумчиво вертя в руках свой пустой бокал.

– Смерть своей родной дочери в княжеском замке Чаруши владетельный скопский князь Душан Собиратель сербному князю Миловиту Ясноглазому никогда не простит. – Спокойно заметил Цветан Костер, налегая на копченый окорок, и размышляя над услышанным.

– Это не какие-то вялые приграничные споры из-за неверно размежеванной земельки и нескольких деревенек! Если княжна Вьера Скопская действительно уже мертва, то Сербному краю нужно готовиться к тяжелой, неизбежной, настоящей объявленной войне...

Глава 7.

Сербный край. Черное обережье. 401 год от основания Обережья, апрель.

Охотники на проклятых.

Тяжелая дубовая дверь, после негромкого стука бесшумно приоткрылась, и в темном проеме двери показался худощавый темноволосый парень, в одежде послуха Черного обережья, из-за плеча которого выглядывала светловолосая девица-красавица, длинные волосы которой были заплетены в пару десятков разновеликих косичек.

– Мне просто показалось, или Вы и в самом деле хотели нас с Заряной сейчас позвать, Мастер-наставник? – Оба молодых послуха Черного обережья, ничуть не смущаясь присутствующих кудесников из Совета тринадцати и знатных незнакомых гостей, вошли в трапезную, и низко поклонились мастеру Цветану Костру и Старшине Обережья.

– Да, я собирался за вами послать... – Мастер Цветан Костер был немного удивлен, и этого совсем не скрывал. – С каждой седьмицей, как мастер-баюн, ты становишься все сильнее, Живко. Возможно, даже недалек тот день, когда ты будешь разговаривать с людьми, не произнося ни единого слова.

– Пока что это получается у меня только с вами, Мастер-наставник. – Расцвел от заслуженной похвалы парень, в темных глазах которого заплясали игривые смешинки. – Ну, иногда выходит еще и с одной вспыльчивой, и крайне злопамятной, взбалмошной девицей.

– Послухи Обережья, я с удовольствием представляю вам старшего княжича Сербного края Огнена Ясноглазого, наследника владетельного князя Миловита Ясноглазого, и сопровождающего княжича сотника княжеской дружины доблестного Вукашина Мороза. – Улыбающиеся подростки в миг посерьёзнели и слажено склонились перед знатными воинами в глубоком поклоне.

– Старший княжич, я представляю тебе лучших послухов Черного обережья, наших юных, но уже весьма успешных охотников на проклятых, Живко Суморока и Заряну Лютую.

Услышав их имена, старший княжич и княжеский дружинный сотник, привстали из-за стола и вернули уважительный поклон растерявшимся от такой неожиданной чести молодым послухам.

– А правду про вас люди сказывают, что вы вдвоем, три месяца тому назад, на Борских медных рудниках, сотню старых дремок за одно утро перебили? – Огнен Ясноглазый с Вукашином Морозом с жадным любопытством рассматривали будущих кудесников Черного обережья, о которых по Сербному краю уже ходили разные слухи и небылицы.

– Люди часто и охотно преувеличивают, старший княжич, особенно в корчме, да под кружкой хмельного пива или бокалом крепкого меда. – Беспечно улыбнулся воинам Живко Суморок.

– Старых дремок на тех медных рудниках едва ли пару десятков было, да и ослабели они изрядно за все прожитые века, что в шахтах засыпанных в одиночестве провели, оно и понятно, друг друга, словно крысы, дремки не жрут, без обильной пищи в долгий сон впадают, а на мелкой рыбе и водорослях сильно не разжиреешь.

К тому же с нами на охоту из Черного обережья, как и должно по уложению и указанию Мастера-наставника, с нами пара княжеских латников вышла, так что не одни мы на Борских медных рудниках были, байки это шахтерские.

– Тридцать восемь агрессивных старых дремок за один день мы с ним вдвоем в пещерах перебили, а те черные княжеские дружинники, которые с нами на охоту из Черного обережья выехали, возле шахты рудной, лошадей наших сторожили и еду нам готовили. – Под понимающие, почти отческие улыбки мудрых кудесников, и явный неприкрытый восторг гостей черного кремля, обиженно надула губы красавица Заряна.

– Мы все немного отвлеклись. Присаживайтесь послухи, в ногах правды нет. – С трудом пряча улыбку, Старшина Черного обережья махнул рукой, приглашая послухов за щедрый трапезный стол.

– Итак, старший княжич, я подведу итог твоему повествованию. Люди пропадают в стольном граде Чаруше и днем и ночью, на трупах горожан, которые находят в крепостном рву и сточных водах, есть отметины зубов и когтей, схожих с волчьими, в столице так же пропадают маленькие дети, но некоторые из них возвращается домой без памяти.

Неведомая тварь сильна, и легко может положить на костер пять доспешных городских стражников сразу, видоки не могут толком объяснить, кого они видели и как выглядит ваше лихо, все беды в стольном граде Чаруше начались с приездом скопского посольства, а после наглого нападения на княжеский замок позапрошлой ночью, пропал кудесник Торчин Звездочет и твоя невеста, скопская княжна Вьера, со своими двумя служанками. Я ничего не упустил?

– В ночном нападении так же погибло двадцать два умелых княжеских дружинника, если Вы позволите мне добавить, господин. – Хмурый княжеский сотник Вукашин Мороз почтительно поклонился Старшине Черного обережья.

– Разумеется, сотник, это действительно важно. – Благосклонно кивнул бывалому воину Старшина. – А сейчас, послухи, расскажите всем нам, что вы думаете об этих событиях, происходящих сейчас в столице нашего славного княжества.

– Как можно, Мастер-наставник! – К легкому удивлению знатных гостей, Живко почему-то обратился к мастеру Цветану Костру, а не к задавшему вопрос Старшине Черного обережья. – В Вашем присутствии мы с Заряной не посмеем…

– Не только посмеете, но даже обязаны! – Строго глянул на своего послуха молодой кудесник, и слегка хлопнул ладонью по столешнице.

– Вы с Заряной, – охотники на проклятых, и от того, насколько правильно будете оценивать окружающую обстановку, не только ваша собственная жизнь зависит, но и жизни сопровождающих вас черных латников, и простых людей, которые помощи от вас ожидают.

Тебя, Живко Суморок, как мастера-баюна, это особенно касается, ты лучше всех чувствуешь, где находиться тварь, какая она, в каком пребывает состоянии, и на сколько сильна. Так что излагайте свои мысли поскорее и без ложной скромности, вы не на испытаниях.

– Неведомая тварь хорошо отводит глаза, если за три седьмицы кормежки в самом большом граде нашего княжества, ее еще горожане уверенно не опознали. Так ловко и умело могут глаза отводить только баюны, навки, полуночницы и удельницы. – Торопливо и сосредоточено, словно на занятиях, выговаривалась Заряна.

– Навки в людские поселения никогда не заходят, хоть в большие, хоть в малые, они обычно людей по одиночке в топи и буреломы заманивают, чаще всего детей и молодых мужчин, даже на дороги редко выходят. Баюны могут и несколько человек себе сразу подчинить, силы у них немеряно, но облик свой человеческий баюны изменить не в силах, сами когти и зубы не отращивают, а приживал баюны никогда не заводят, наверное, они просто ими брезгуют.

Старшина Обережья довольно кивал и улыбался, а старший княжич с дружинным сотником оторопело замерев, слушали, как молодая девица деловито и сухо переиначивает старые детские сказки.

– Пятерку городских стражников легко полуночница порвать могла, тем более, если они в ночном дозоре службу несли, это самое для нее подходящее время. Но у полуночницы когти как наточенные серпы, длинные и острые, по нанесенным на теле ранам ее всегда точно определить можно, а значит, не она с дозором расправилась.

Под ваше описание, а именно, – следов зубов и когтей, схожих с волчьими, только приживалы полуночницы явно подходят, но у них со временем кожа бледной становиться как у самой полуночницы, и солнечный свет, даже через плотные тучи, страшные ожоги на коже оставляет. Поэтому полуночница с приживалами своими очень редко на свет дневной вылезет, даже если они и оголодают сильно. Для этого ее взбесить надо или тяжело ранить. – Белокурая девица прервалась, переведя дух, и уже не так уверенно продолжила:

– Клубок перевертышей в Чаруше тоже легко мог все эти беды сотворить, но чтобы перебить два десятка княжеских дружинников и причинить серьезный вред мастеру Торчину Звездочету, их не менее сотни особей должно было быть, а сотне перевертышей, целых три седьмицы в стольном граде прятаться негде, да и про клубки перевертышей такого размера слухи до нашего Черного обережья еще не доходили...

– Ну что же, очень неплохо! – Старшина Черного обережья приподнял свой вновь наполненный бокал в направлении забавно засмущавшейся Заряны. – Ваш мастер-наставник не зря потратил время и силы на твое обучение, Заряна Лютая, ты подаешь большие надежды. А что-же ты удельницу в своих рассуждениях стороною обошла?

– За удельницу мне толком ничего не ведомо, Старшина, я сними доселе никогда не сталкивалась. Мастер-наставник говорил нам о том, что про удельниц уже больше сотни лет ничего достоверного не слышно, никто достоверно их повадки не описывал. Солнечный свет им вроде не вредит, приживалы у удельниц есть, но тоже как-то живут среди людей...

– Удельницы прокляты с рождения, их проклятие явное и заметное, а поскольку они живут среди людей, то их обычно еще в младенчестве опознают и убивают, поэтому за их повадки и неведомо. – Перебил замявшуюся Заряну мастер Цветан Костер. – Что-нибудь добавить к сказанному можешь, Живко?

– В то, что совершенно разные твари в одночасье, да по собственной воле, собрались в стольном граде Чаруше, я не верю, у каждой сильной твари, как и у крупных хищных зверей, есть своя земля для кормления, и делиться ей они ни с кем со стороны не любят. – Живко Суморок задумался, не желая озвучивать свое смелое предположение, но все же решился.

– Я понимаю, Мастер-наставник, что время Великой резни уже давно минуло, но возможно, что мы имеем дело с совершенно новой сильной тварью, которая умеет подчинять своей воле десятки других проклятых. Какая-нибудь тварь-пастух, или, еще того хуже, тварь-хозяин...

В наступившей тишине трапезной чуть слышно скрипнул резной деревянный стул, Старшина Черного обережья легко поднялся из-за стола, и не терпящим возражения тоном произнес:

– Дружинная княжеская сотня до обеда спит и отдыхает, а потом, не мешкая, возвращается в столицу сербного княжества. Кудесник Цветан Костер, послухи Живко Суморок и Заряна Лютая, сопровождают старшего княжича в Чарушу, где займутся поисками пропавшей скопской княжны Вьеры и мастера Торчина Звездочета.

Огнен Ячноглазый, передай своему уважаемому отцу, владетельному сербному князю Миловиту Ясноглазому, что в Черном обережье помнят и чтут договор, заключенный между нами, и его отцом и твоим дедом, – славным князем Бранимиром Ясноглазым! В исполнении этого договора, Черное обережье высылает в Чарушу трех своих лучших охотников на проклятых. Что касается неведомой твари, устроившей в стольном граде весь этот переполох...

Если тварь нам известная – найти, убить и сжечь на костре, если тварь необычная – найти, надежно спутать и привезти в Черное обережье, будем со всем тщанием ее изучать. Мастер Цветан Костер, ты обязательно возьмешь с собой в стольный град всех черных латников лучшего охотничьего десятка Блажи Аскета. Исполнять!

Скачущая хорошим ходом, за версту впереди основного отряда, пятерка княжеских дружинников, словно огромная метла расчищала многолюдный тракт, сдвигая попутные и встречные торговые обозы на обочину, и нагоняла страху на редких одиноких путников.

Стоящие на обочине люди разных сословий ломали шапки и низко кланялись, с удивлением разглядывая полную сотню княжеских дружинников, несущую осторож наследника Сербного края Огнена Ясноглазого, путешествующего в компании трех страшных черных рубах и десятка грозных латников знаменитой Черной сотни.

Старший княжич редко когда покидал стольный град Чарушу, только если на охоту в окрестные леса со скуки выезжал, да и кудесники Черного обережья, вне стен своего кремля так же редко когда по трое вместе собирались, а если когда и собирались, то тоже лишь для того, чтобы на кого-нибудь поохотиться.

Очень хотелось знать всем стоящим на обочине знатным людям, купцам, старостам и наместникам, на какую охоту и куда конкретно, эта вооруженная до зубов длинная сотня отправилась, но, понятное дело, в разговоры страшных черных рубах никто влезать не рискнул.

– Как ты думаешь, что нам нужно делать сразу по прибытию в Чарушу, Суморок? – Сытые и отдохнувшие кони шли легкой, берегущей силы рысью, что позволяло вести разговор, не сильно повышая голос и надрывая горло.

– Нам нужно разузнать, из каких домов пропадали дети, и обойти с подробным осмотром все эти места, переговорить с их родителями, тщательно допросить и проверить вернувшихся домой детей. – Живко Суморок промолчал почти всю дорогу, пребывая в несвойственной ему задумчивости, расклад дел в столице княжества послуху совсем не нравился.

– Чтобы все успеть, и никого из них не спугнуть, лучше сразу разбиться на три группы, Мастер-наставник. В каждой группе, наших черных латников усилить княжеской дружиной до полного десятка, в каждом десятке не менее пяти умелых стрельцов, тетивы на луки вздеть заранее, наконечники на стрелах бронебойные, а то прыгучие они бывают, твари...

– О чем это он говорит, Наставник? Почему нужно начать с каких-то пропавших детей, а не осмотра разрушенного княжеского замка? – Скачущий рядом старший княжич, удивленно спросил у молодого кудесника.

Заряна и Живко понимающе переглянулись друг с другом, и довольно расплывшись в широких улыбках, гордо расправили плечи. То, что княжич Огнен Ясноглазый, так же как и они, называл мастера Цветана Костра своим Наставником, поднимало юных послухов Черного обережья на недосягаемую для обычных людей высоту.

– Это могут быть не совсем дети, если точнее, совсем не дети, а лишь злобные подменыши, старший княжич. – Мастер-наставник озадачено почесал отрастающую на щеке щетину, и пожалел, что не успел перед выездом побриться.

– Некоторые коварные твари похищают маленьких детей и затем пробуют их обратить, и нам известны различные способы, как они это делают. Если обратить не получается, то ребенок в тяжких муках умирает, а если получается, то твари подкидывают ребенка назад в семью, в надежде, что он там опять приживется, и будет как прежде жить с родителями.

Такой подменыш растет гораздо быстрее обычного ребенка, еды и воды ему требуется куда больше, чем детям его возраста, и это может смутить подозрением его бывших родителей, но чаще всего, они придумывают для себя отговорки, так устроен человек.

Еще подменыши выдаю себя тем, что они очень тяжелые, при схожих с человеком размерах их вес может вдвое, а то и втрое превышать обычный человеческий. Толще и плотнее кости и суставы, крепче сухожилия, подкожного жира почти нет.

– А зачем твари создают себе подменышей, господин? – Не удержался от вопроса княжеский сотник Вукашин Мороз.

– Из подросших подменышей получаются отличные приживалы! Кровью своего приживалы материнская тварь в любое время может силы восстановить и раны залечить, даже для этого не выходя на охоту, очень удобно. Кровь приживалы тварям для кормления гораздо лучше подходит, чем людская, хотя и от людской они никогда не откажутся. – Мастер Цветан Костер отхлебнул из своей фляжки бодрящего взвара и передал фляжку скачущему рядом княжескому сотнику.

– Получившиеся из подменышей приживалы могут даже на охоту выходить самостоятельно, без непосредственного приказа или участия в охоте материнской твари, тогда как приживалы, обратившиеся уже взрослыми людьми, в одиночку почему-то не охотятся.

Подменыши вырастают среди людей, знают их привычки, быт и жизненный уклад, сохраняют убогое, но все же человеческое мышление, владеют языком и письмом, в том объеме, в котором ребенок ими владел до своего обращения. Это очень опасные, сильные, и хитрые твари...

Глава 8.

Сербный край. Стольный град Чаруша. 401 год от основания Обережья, апрель. Подменыши.

В предрассветных сумерках, в самый слепой ночной воровской час, в просторное подворье княжеского замка Чаруши, на взмыленных, уставших с дороги лошадях, влетела длинная дружинная сотня, сопровождающая старшего княжича Огнена Ягноглазого и трех грозных кудесников Черного обережья.

– Коней самое малое по часу нужно по кругу выхаживать, и раньше чем через два часа поить их не сметь, загубите, плетей отведаете! – Княжеский сотник Вукашин Мороз спрыгнул с роняющего пену с удил жеребца, и бросил поводья подбежавшему заспанному конюху.

Несмотря на столь ранний час, огромный, мощенный камнем двор стремительно заполнялся несущими ночной дозор дружинниками и радостной гомонящей замковой челядью. Ну так известное дело, княжеский наследник наконец-то в столицу прибыл, и помощь из Черного обережья привез! Да какую там помощь, их спасители в стольный град Чарушу вместе со старшим княжичем прибыли!

В старом княжеском замке Огнен Ягноглазый был всеобщим любимцем, статью и умом парень удался в своего отца, а нравом был кроток и в суждениях справедлив, не иначе как должное воспитание, с детства от кудесников полученное, впрок ему пошло. Зовите же скорее нашу княгиню, которая за два последних дня от тревог и страхов даже не прилегла, старший княжич живым и здоровым домой вернулся!

Важный замковый ключник, удерживая могучего коня старшего кудесника за узду крепкими еще руками старого воина, и успокаивающе поглаживая взмыленную шею рыжего жеребца, склонился в низком поклоне перед тремя грозными черными рубахами:

– Ваши спальные покои готовы, господа кудесники, жаркая и душистая баня, чтобы смыть пыль и усталость долгой дороги, с ночи протапливается, в княжеской трапезной уже накрывают столы. Что прикажет один из Совета тринадцати?

– Нам сейчас не помешает легкий завтрак и бутылочка старого вина, а баня и спальные покои могут обождать и до вечера. Огнен! – Добрый дядюшка Цветан остался в детстве, а перед старшим княжичем снова стоял требовательный и могущественный кудесник Черного обережья, вышедший на опасную охоту.

– Мы с послухами сейчас разделимся на три равных поисковых отряда. Мне нужны проводники к подворьям всех пропавших в вашем стольном граде детей, непугливые свежие кони и два десятка умелых стрельцов, в помощь нашим черным латникам.

– Вы даже не успеете позавтракать, как все будет готово, мастер Цветан Костер...

Собрав на пятничном утреннем торгу все городские новости и сплетни, Тихана-прачка, дородная, рослая бабища с крепкими, мозолистыми ладонями, закинув на плечо тюк с взятым на стирку бельем, торопилась к себе домой, в шумный Ремесленный конец Чаруши.

Свежие новости столицы были таковы, что у самой известной сплетницы Ремесленного конца от нетерпения чесался ее длинный язык. Оказывается, сегодня поутру, по первому зову владетельного князя Миловита Ясноглазого, в стольный град Сербного края прибыло пятеро самых лучших кудесников Черного обережья, а с ними чуть ли не с полсотни непобедимых черных латников, и никто на утреннем городском торгу не сомневался, что они ужасное неуловимое лихо быстро изведут, и старого кудесника Торчина Звездочета вместе с прекрасной пропавшей скопской княжной непременно отыщут.

– Ты Тихана-вдова, белая прачка с Двух ручьев? – Крепко задумавшись, Тихана чуть не влетела в преграждавшего ей путь высокого княжеского дружинника.

Гладковыбритый усатый красавец цепким, внимательным взглядом, осматривал растерявшуюся вдову и притихший от таких суровых гостей темный переулок.

– Я это… Господин.

– Это твое подворье? – Рослый дружинник повел плечами, прикрытыми красным плащом, и мотнул головой в сторону старого, покосившегося и потемневшего от времени сруба, с парой клетей для живности за чахлой оградой из горбыля.

– Мое… Господин.

– Где сейчас находится ребенок, которого ты называешь Спечко? – Рядом с княжеским дружинником встал его брат-близнец, только с рваными шрамами от когтей на лице и в черном плаще на широких плечах, вместо красного, которые носила вся дружина князя Миловита Ясноглазого.

Так вот они оказывается какие, эти загадочные латники Черного обережья... Тихане-прачке внезапно занедужилось, и она, бросив тюк с грязным бельем прямо на дорогу, уселась на него сверху, тяжело восстанавливая сбившееся дыхание.

– Я не точно знаю, господин, он сейчас редко когда домой приходит, вечно где-то по улицам городским гуляет. Я сама-то почти всегда в работе, дома тоже нечасто появляюсь, бывает, что только ночую. – В груди у Тиханы разрасталась нешуточная тревога, страшные латники Черного обережья зачем-то ищут Спечко! Они пришли забрать ее единственного сына!

– Так здесь и сиди, отдохни пока, а я сейчас приведу молодую госпожу Заряну Лютую. Будешь разговаривать с госпожой, сама ей никаких вопросов не задавай, не смей перебивать ее, отвечай быстро и не вздумай ныть. Так, что еще… В глаза ей не смотри, не любит она этого!

Черный латник ободряюще кивнул озадачено притихшей прачке, и быстрым шагом пошел в сторону маленького подворья вдовы, которое уже надежно оцепили кругом десяток княжеских дружинников.

Грозная кудесница Черного обережья, а вся внутренняя суть Тиханы-прачки просто восторженно пела, как наяву предвкушая тот час, когда вдова будет рассказывать об этой встрече своим сплетницами-соседкам, оказалась молодой красивой девицей.

Среднего роста, длинные волосы цвета спелой ржи заплетенные в десяток кос, холодные голубые глаза, немного вздёрнутый носик, чуть капризное выражение лица и ощутимо тяжелое чувство исходящей от юной кудесницы опасности.

– Отвечай мне по возможности коротко и не раздумывая. Ребенок приходит к тебе только по ночам или может появиться днем?

– И так и этак случается, молодая госпожа.

– Спечко наверняка приходит домой за едой. Он много в последнее время стал есть и пить?

– Много, молодая госпожа! Да он просто постоянно… - Тихана-прачка проглотила готовые вырваться слова и замявшись, неуверенно закончила. – В восемь лет дети вечно бывают голодные.

– У вас кролики, курицы, утки, или какая другая мелкая живность в последнее время не пропадала? – Вдова неосторожно подняла глаза и замерла, утонув, как в глубоком омуте, в ледяных голубых глазах Заряны Лютой. Соврать молодой кудеснице или попробовать утаить правду, глядя в эти бездонные глаза, было совершенно невозможно.

– У нас-то нет, только у соседей уже седьмицу как, лиса повадилась курей таскать... – Прачка, вдруг спохватившись, жалобно охнула, закрыла рот ладонью, на глазах выступили крупные слезы.

Черный латник довольно тепло улыбнулся убитой горем вдове, но из-за рваных шрамов на лице, его улыбка больше напоминала волчий оскал:

– Сейчас ты нам расскажешь, где твои соседи держат свою птицу, только в сторону их курятника не оборачивайся, и рукой на него указывать тоже не стоит...

Богатый Купеческий конец Чаруши ранним утром растревожил пронесшийся ходом небольшой отряд верховых княжеских дружинников. Звонкий перестук множества подков по чисто выметенным, тщательно выложенным камнем улицам, в этом тихом месте, где проживали богатейшие люди Сербного края, подействовал на заспанных торговых людей как городской пожарный набат.

Только бы это не за мной, только не за мной, господи, помоги и пронеси...

Так, наверняка, молился каждый второй почтенный торговец стольного града Чаруши, осторожно выглядывая из оконца своего терема на улицу и с облегчением провожая взглядом закованный в доброе железо отряд княжеских латников, в котором красные плащи замковых дружинников смешались с мрачными черными плащами охотников за проклятыми.

– Ты Людевит по прозвищу Скряга, торговец пером и пухом из Черных шей, отец ребенка по имени Анто? – Молодой кудесник с очень старыми глазами говорил тихо и был вежлив, но почему-то пугал своим видом маленького благообразного купца до самой крайности.

– Да, господин кудесник, все верно. Но мой сын две седьмицы назад как нашелся, и нам уже не нужна ваша помощь, господин кудесник, это не стоит вашего беспокойства...

Испуганного купца и его молодую жену, держащую на руках милую маленькую дочку, обходили заходящие во двор княжеские дружинники и черные латники, которые со знанием дела бесшумно расходились по купеческому подворью, надежно перекрывая окна, двери и выходы из деревянного терема и многочисленных хозяйских пристроек.

– Где сейчас находиться твой ребенок, Людевит Скряга?

– Сейчас он по своему обыкновению спит, или на чердаке жилого терема или на сеновале в конюшне, в последнее время по ночам Анто сам часто гоняет наших лошадей купать на речку, и ложиться спать только под самое утро. – У купеческой жены нервно подрагивали уголки губ в предчувствии неминуемой беды.

– Блажа, внимательно осмотри всех лошадей в конюшне купца, но к сеновалу даже близко не подходи – Мастер Цветан Костер повысил голос, чтобы его слышали все разошедшиеся по купеческому подворью княжеские дружинники.

– Тварь сейчас здесь, и она явно не спит, я чувствую рядом присутствие молодого подменыша. Стрельцам вложить стрелы в луки, используйте только бронебойные трехгранники, срезы подменыша не возьмут, его тело более плотное а кожа крепче медвежьей шкуры. Если на вас выскочит подменыш, прячьтесь за щитами, в ближний бой с ним старайтесь не вступать, это дело мое и черных латников.

– На шеях двух меринов и одной кобылы есть свежие отметины, мастер Костер! Вены животинам отворяли совсем недавно, тварь еще этой ночью пила лошадиную кровь!

Выбежавший из ворот конюшни десятник черных латников Блажа Аскет на бегу опустил личину на шлеме, выхватил из ножен полуторный меч, и прикрывая мастера Цветана Костра своим каплевидным щитом, встал плечом к плечу с кудесником, изрядно перепугав и без того растерянное купеческое семейство.

– Пока вы не начали меня дружно проклинать, а это, к моему глубокому сожалению, случается гораздо чаще, чем мне бы хотелось, я расскажу вам о том, что происходит, когда такой подменыш подрастает, или его внезапно до времени раскроют родители, тем самым вынуждая тварь спешно уходить из отчего дома. – Кудесник остановился около купеческой четы и жестами расставлял дружинников по богатому подворью.

– Пятеро стрельцов на крышу терема и конюшни, следите за подворьем, двое черных латников на крышу конюшни, присматривайте, чтобы тварь незаметно черепицу крыши не выломала и поверху от нас не сбежала.

Так вот, если позволите, я продолжу. Перед тем, как подменыш окончательно уходит из своей бывшей семьи, своих родственников он всегда жестоко убивает. Всегда, всех, и без каких либо исключений!

Это для него как ритуал, словно переход в новую жизнь, в которой нет места осколкам его старой жизни, без родной крови на руках, подменыша никогда не примет приживалой его материнская тварь. – Мастер Цветан Костер посмотрел прямо в испуганные, наполненные слезами глаза поникшей купчихи, в которых животный страх смешался с крайним отчаянием, и безжалостно закончил:

– Не скорбите сейчас о своем потерянном сыне, он уже умер две седьмицы тому назад, а лучше радуйтесь нашему своевременному приходу. Сегодня вы останетесь живы и будете долго и счастливо воспитывать дочь...

Кудесник взмахнул рукой, и по двору закружила воздушная воронка, небольшая вначале, она быстро втягивала со двора и улицы пыль, солому, щепу и мелкие камни, разрослась в ширину и потянулась ко второму этажу рубленного терема, заставляя княжеских дружинников крепче вцепляться в кровельный конек.

Цветан Костер взмахнул рукой второй раз и клубящийся пыльный смерч, с трудом втиснувшись в широко распахнутые створки ворот, влетел в конюшню, отчего немаленькая постройка задрожала, протяжно заскрипев сухими досками, с крыши посыпалась поехавшая черепица, а взбесившиеся от ужаса лошади ржали так, словно их рвала голодная волчья стая.

Из плотной тучи медленно оседающей пыли, быстро передвигаясь на четвереньках, выскочил ребенок, и огромными прыжками, преодолевая по две-три сажени за раз, кинулся к замершей у входа в терем купеческой семье.

Подменыш двигался на удивление быстро, и бежал к своим родителям не по прямой, а слегка меняя направление с каждым своим прыжком, так что из первого десятка выпущенных княжескими стрельцами бронебойных стрел, в него попали только две, впрочем совершенно его не замедлив, суставы и голова ребенка совсем пострадали.

Охранявший вход терема княжеский дружинник откинул в сторону составной лук, выхватил меч, и прикрываясь щитом встал на пути маленькой твари, защищая собою застывших в ужасе торговых людей. Взбешенный подменыш, не останавливаясь, в прыжке ударил двумя ногами в каплевидный щит латника, легко снеся дюжего доспешного дружинника с ног, и обернувшись к своей сестре и родителям, молча и жутко оскалился.

Сильный порыв ветра, повинуясь короткому взмаху руки мастера Цветана Костра, легко подхватил тело ребенка в воздух и с силой ударил подменыша об окоренные бревна сруба.

– Стрелами, – бей!!! – Десятник Блажа Аскет откинув в сторону свой щит и воткнув перед собой в утоптанную землю меч, уже посылал в тварь стрелы с такой скоростью, что щелканье тетивы его тугого лука о металлический наруч левой руки, звучало праздничной трещоткой.

Когда давление ветра немного спало, ребенок было снова рванулся к купцу, но два-три десятка тяжелых бронебойных стрел уже надежно пригвоздили его к деревянной стене терема. Подменыш огорченно взвыл, не в силах пошевелить конечностями, и принялся остервенело грызть зубами попавшие в плечо и грудь стрелы.

– Всем прекратить стрельбу! – Кудеснику вложил в свой голос столько силы, что ему подчинились мгновенно, затихли даже встревоженные лошади в конюшне. В наступившей тишине был слышен только тихий плач маленькой девочки, которую купец забрал из ослабевших рук потерявшей сознание от всего пережитого купчихи.

С крыш построек купеческого подворья, негромко, но красочно и виртуозно ругаясь, спускались пыльные княжеские дружинники, беря в полукольцо своих щитов прибитую к бревнам сруба опасную тварь. Ребенок шипел, пытался оторваться от стены, и часто перехватывая зубами, совсем по-волчьи грыз древки тех стрел, до которых мог дотянуться.

- Ну, что думаешь десятник, как тебе этот подменыш? – Мастер Цветан Костер вместе с десятником Черной сотни Блажей Аскетом прошел сквозь плотную цепь латников к распятому на стене ребенку, по пути одобрительно похлопав по плечу княжеского дружинника, расстроенно осматривающего свой треснувший надвое от удара щит.

– Этот подменыш чрезвычайно сильный, ловкий и живучий, мой господин. Если бы я наверняка не знал, что его обратили всего лишь пару седьмиц тому назад, то ни за что бы в это не поверил, у него скорость, как у голодного приживалы-трехлетки.

Десятник Блажа Аскет схватил подменыша рукой в латной перчатке за спутанные волосы, и с трудом удерживая неподвижно голову вырывающегося ребенка, осторожно вытянул из его левого глаза длинную, не короче чем в мужскую ладонь, острую щепу:

– Вот с этим обломком дерева в голове, он уже выскочил из конюшни, и еще имел силы напасть на оружного и готового к бою княжеского латника. Как это вообще возможно, мастер Цветан Костер? Ведь эта березовая щепа совершенно точно достала до его мозга, подменыш должен был сразу сдохнуть еще в конюшне...

– Ты прав, Блажа Аскет, случай и впрямь необычный, к тому-же, несмотря на множество ран, крови с твари почти не натекло, да и сворачивается она просто на глазах, очень любопытно... Ладно, нам пора тут заканчивать, еще много дел на сегодня.

Кудесник недовольно оглядел собирающуюся на улице толпу встревоженных обывателей Купеческого конца, и они, под его тяжелым взглядом, сразу же заторопились прочь от недоброго подворья, по каким-то своим неотложным делам.

– Голову подменышу отсечь тело разрубить, голову и тело сложить в разные мешки, сожжем останки за городской стеной, мы и так здесь уже всех торговцев перепугали...

Толстая рябая скотница и ее молчаливый муж, хмурый седой кузнец, в прожженном окалиной кожаном фартуке, с опаской косясь на черных латников, вытолкнули перед собой испуганную белобрысую девочку лет пяти-шести:

– Вот она, наша Нежданка, молодой господин. Как она пропала, так позже и вернулась, все с ней в полном порядке, по дому мне исправно помогает, и ведет себя всегда смирно и уважительно!

Баба старательно щерила свои мелкие зубы в радушной улыбке, крепко сжимая рукою плечо девчушки, но в ее заплывших глазах метался нешуточный страх перед молодым чернорубашечником, и грозными воинами Черного обережья. Уставший кузнец смотрел на незваных гостей равнодушно, и с какой-то обреченностью, так смотрит на приближающегося охотника смертельно раненый зверь.

– Это просто маленький ребенок, она совсем без порчи. – Княжеские латники немного расслабились, и вложили мечи в ножны, пряча за спины щиты.

– Но почему-то я уверен, что здесь где-то рядом давняя лежка подменыша. Кругом не видать ни голубей, ни воробьев, ни кошек... Собака дворовая опять же прячется, словно и не хозяйка она на подворье своем, а такая псина и на волка в одиночку может выйти, чего ей бояться...

Живко Суморок прошелся по двору плохонькой кузницы, зачем-то заглянул в колодец и угольную яму, внимательно осмотрел на наличие ран послушно застывшего перед ним соляным столбом лохматого дворового пса, и вернувшись к белобрысой девочке, устало посмотрел ей прямо в глаза:

– Как тебя по-настоящему зовут, маленькая?

– Меня... э-э... - Девчушка на мгновение замялась, скосив глаза на мать, но не смея противится навязанной воле кудесника, послушно ответила. – Аникой меня родители прозвали, господин.

Враз помрачневшие княжеские дружинники, с трудом сдерживая при юном мастере-кудеснике грязные ругательства, тут же умело заломали родителей девочки, бросив их в пыль на колени, и уперев в горло остро оточенную сталь мечей. Малышка Аника, не обращая на происходящее вокруг никакого внимания, смотрела в глаза Живко Суморока, счастливо улыбаясь.

– А эта Неждана, она ведь, наверное, твоя родная сестра?

– Да господин, сестренка моя старшенькая.

– Ответь мне, Аника, а где она сейчас?

– Она сейчас пасет наших и соседских коз, господин. Возле заросшего замкового рва, совсем недалеко от Южных ворот.

– Быстро показывай мне дорогу к Южным воротам Чаруши, десятник. Этих людей немедленно отпустить, никакого зла и неудобств им сейчас и впредь не чинить. - Грустно улыбнувшись, молодой кудесник погладил девчушку по голове и пошел прочь со двора.

– Да как же это, – отпустить?! – Возмутился десятник приданных в помощь мастеру-кудеснику княжеских дружинников. – Они же нам прямо в лицо солгали, с тварью вместе почти три седьмицы под одной крышей жили, за это их самих на костер впору тащить, а мы их сейчас отпустить должны?

– Должны отпустить, и отпустите! Да, они нам солгали, но это можно объяснить страхом за дочь, и свои собственные жизни. Да, они жили с подменышем, но приживалы сами людей в тварей обращать не могут, так что никакого вреда от этой семьи для соседей и стольного града Чаруши не будет. – Живко Суморок остановился у ворот, пропуская торопливо покидающих подворье кузнеца княжеских дружинников.

– И накрепко уясни себе на будущее, княжеский десятник. Если я говорю отпустить, значит нужно отпустить, а кудесников Черного обережья слушайся впредь беспрекословно, целее будешь!

– Спасибо, большое спасибо тебе, парень... – Тихо шептал стоящий в пыли на коленях испуганный кузнец, по шее которого от небольшого случайного пореза мечом сочилась кровь, и по-старинке крестил дрожащей рукой спину уходящего молодого кудесника Черного Обережья.

– Пускай вечно хранит тебя наш всевидящий и всепрощающий Отец, добрый человек! Спасибо тебе...

Глава 9.

Сербный край. Стольный град Чаруша. 401 год от основания Обережья, апрель.

Белый цветок.

Солнце уже убежало далеко за полдень, когда во двор княжеского замка Чаруши, хмурый и уставший, в сопровождении вымотанных, но весьма довольных княжеских дружинников, прибыл кудесник Цветан Костер. Во дворе его уже ждали послухи Черного обережья, сытые, распаренные после бани, успевшие сменить свою грязную одежу, но по темным кругам под глазами, всякому было понятно, что отдохнуть им тоже не удалось.

Словно из ниоткуда, растолкав княжеских спешащих конюхов, появился роскошно одетый замковый ключник, и сам лично принял поводья из рук знаменитого кудесника. Мастера Цветана Костра уважали в стольном граде Чаруше безмерно, и как одного из Совета тринадцати могущественнейших кудесников Черного обережья, и как Наставника будущего князя Сербного края, потому как годы его отца, владетельного князя Миловита Ясноглазаго, уже неумолимо клонились к закату.

– Ну, отважные охотники за проклятыми тварями, чего же вы так не веселы? Я сегодня двух подменышей сжег, все в моем сводном отряде живы, подранков среди дружинников и черных латников нет. Давайте уже, рассказывайте, что там у вас сегодня приключилось.

Вновь прибывшие княжеские дружинники, возбужденно переговаривались со своими товарищами, шумно обмениваясь новостями и впечатлениями от сегодняшней охоты, с одобрением поглядывая на беседующих чернорубашечников.

– Я сожгла только одну тварь, все в моем сводном отряде живы, только десятник дружинный тяжело ранен, подрал ему подменыш сильно лицо и шею, доспехами незащищенную. – Прикусив губу, и недовольно зыркая на княжеских дружинников, покаянно склонила голову Заряна Лютая.

– Почему же так вышло, Заряна?

– Да потому, что они все здесь дурни бестолковые, а не княжеские дружинники, нашим латникам Черной сотни совсем не чета! – Зло выкрикнула Заряна Лютая, которая, несмотря на заполонивших замковое подворье княжеских дружинников, даже не пытаясь говорить тише.

– Передо мною этот фазан разряженный покрасоваться решил, и без приказа в курятник запрыгнул, где подменыш прятался. Хорошо еще, что десятнику подраненному потом сил достало самому оттуда выбраться, я то уже подумывала о том, чтобы его вместе с подменышем в курятнике спалить!

– Понятно. У тебя как охота прошла, Живко Суморок?

– Мы сожгли четверых подменышей, в моем сводном отряде все живы, подранков среди княжеских дружинников и черных латников нет.

– Силен! Да ты и вправду очень хорош, Живко! Как же ты всего за полдня, да так славно успел поохотиться, послух? – Мастер Цветан Костер с нескрываемой гордостью за своего парня оглядел собравшихся во дворе ратных людей и замковую челядь.

– Мне с подменышами было вовсе несложно, Мастер-наставник. - Живко покраснел от заслуженной похвалы Наставника и неприкрытого восхищения княжеских дружинников, от чего его смуглая кожа приобрела бронзовый оттенок.

– Твари здешние на удивление сильные, ловкие и выносливые, но воля у них еще слабая, совсем как у детей, а потому и подчиняются они любому мастеру-баюну без почти сопротивления, можно сказать, что легко. Я их волей своей давил, а черные латники головы им рубили, даже княжеские стрельцы нам на охоте не пригодились, вроде просто все вышло, Мастер-наставник.

– Да уж не любому мастеру-баюну подменыши подчиняются, ты уж мне поверь, Живко Суморок. – Многозначительно усмехнулся мастер Цветан Костер, принимая из рук услужливого ключника запотевший серебряный ковш с ледяным квасом. – Почему спать до сих пор не легли, ведь второй день уже без сна?

– Нам нужно срочно с Вами поговорить Мастер-наставник, и желательно без лишних ушей. – Заряна Лютая по привычке хмурила брови, стараясь казаться старше, но получалось не очень, мастер Цветан Костер помнил ее еще маленькой испуганной девчушкой, и ее ужимки на него не действовали.

– Так давайте здесь и поговорим, кто нам помешает? – Наставник щёлкнул пальцами, и вокруг кудесников Черного обережья, тяжелым куполом горячего воздуха упал сильный порог тишины, гоняя легким ветерком мелкий мусор по вымощенному двору, невольно заставляя пятиться от них княжеских людей, и нервно пританцовывать на месте испуганных жеребцов.

– Мастер Цветан Костер, мы с Живко спускались в замковый ледник, и со всем тщанием осмотрели погибших княжеских дружинников. При осмотре выяснилось, что на телах дружинников князя Миловита Ясноглазого есть отметины как от железа, так и следы от зубов и когтей каких-то тварей, а на трупах скопских дружинников только рубящие и колотые раны, нанесенные мечом.

Юная кудесница зло глянула на сложенный у небольшого пруда погребальный костер, к которому замковые слуги несли мертвых дружинников, как сербных, так и скопских, без разбору. Около пруда неспешно собирались знатные гости стольного града Чаруши и княжеские латники, тут и там споро мелькала замковая челядь, готовя церемонию прощания с павшими в битве воинами.

– Все скопские дружинники, погибшие в ночь нападения на княжеский замок Чаруши, бились на стороне проклятых тварей, я в этом совершенно уверена, Мастер-наставник!

Главные ворота княжеского замка величественно распахнулись, и к кудесникам Черного обережья, в сопровождении многочисленной, роскошно разодетой свиты, направился сам хозяин Сербного края, стареющий, но еще крепкий телом, рубака и повеса, владетельный князь Миловит Ясноглазый.

Тепло улыбнувшись, мастер Цветан Костер щелкнул пальцами, и полог тишины с тихим хлопком пропал, донеся до кудесников звуки труб, сопровождающие парадный выход сербного князя. Мастер-наставник щелкнул пальцами во второй раз, и маленькая воронка воздушного смерча побежала от старого князя к погребальному костру, расчищая дорогу для процессии от малейшей грязи и пыли.

Знатные гости, входящие в состав посольства других краевых княжеств и вольных городов, что прибыли на свадьбу наследника Сербного края в Чарушу, изумленно притихли. С кудесниками Черного обережья многим из них приходилось сталкиваться, но Сербное княжество стояло в ряду других держав наособицу, ведь само Черное обережье находилось на землях Сербного княжества, а уж такой силой, чтобы легким движением руки создавать воздушные смерчи, обладали только самые могущественные чернорубашечники, входящие в Совет тринадцати, основанный легендарным Древним сторожем.

– Я всегда знал, и не без оснований надеялся, что в любой беде могу рассчитывать на тебя, мастер Цветан Костер, и на все ваше Черное обережье. Рад приветствовать у себя в гостях одного из Совета тринадцати! – Сказав положенные по ритуалу фразы, владетельный сербный князь, крепко, совсем по-братски, обнял молодого кудесника, довольно оглядываясь на тихо переговаривающихся между собой, почетных гостей своего княжества.

– Даже сейчас, ты одним своим присутствием заставляешь прикусить языки всю эту стаю двуличных шакалов, а о вашей сегодняшней охоте на проклятых, уже судачит вся Чаруша! Из стольного града уходит липкий страх, последние два дня терзающий моих людей, ты очень вовремя появился, дружище.

– А ты по-прежнему крепок и силен, как матерый медведь, мой старый друг, и я этому искренне рад! Хочу представить тебе своих лучших послухов. – Живко и Заряна тут же замерли, почтительно склонившись перед убеленным сединами правителем Сербного края.

– Эти скромняги, – Живко Суморок и Заряна Лютая, и несмотря на свою молодость, они одни из самых умелых охотников за проклятыми нашего Черного обережья!

– И несмотря на свою молодость... – Очень похоже передразнивая Мастера-наставника, с улыбкой проворчал старый князь Миловит Ясноглазый.

– По вам, кудесникам Черного обережья, никогда не скажешь, кто еще молод, а кто уже вступил в пору зрелости. Когда мы с тобою впервые познакомились, я был не старше Огнена, а ты с той поры почти не изменился, только шрамов немного добавилось. Достанет ли тебе сейчас сил провести истинное огненное погребение? Окажет ли нашим павшим воинам такую честь один из Совета тринадцати?!

– Нет, владетельный сербный князь, огненное погребение сегодня проведет послух Черного обережья Заряна Лютая. – Нечитаемо усмехнулся растерянному князю мастер Цветан Костер.

– Но мы смели надеяться...

Мастер-наставник щелкнул пальцами, накидывая на себя, и обиженного Миловита Ясноглазого полог тишины, и перебив князя, веско сказал:

– Тебе следует довериться мне, старый гуляка. Заряна Лютая сильнейший в Черном обережье кудесник, повелевающий огнем, сильнее нее в этом деле, пожалуй только сам Старшина Черного обережья, но его я с собою прихватить, как ты понимаешь, не смог. – На суровом лице у сербного князя разгладились морщины и появилась хитрая улыбка. Старый лис, поднаторевший на интригах и переговорах, мыслил по-прежнему быстро.

– К тому же среди твоих почетных гостей наверняка половина засланных шпионов от твоих заклятых друзей, вот пусть они и полюбуются, на что способна юная, недоучившаяся девчонка-послух из страшного Черного обережья, и задумаются о том, каков же предел силы у настоящего кудесника из Совета тринадцати. А чтобы не мешать им раздумывать, мы с Живко Сумороком пока прогуляемся вокруг твоего чудесного пруда...

Живко потерянно шел следом за Мастером-наставником, громко вздыхая и помимо воли любуясь разбитым около княжеского пруда парком. Обида жгла сердце послуха, но он не смел первым начать с Наставником разговор, благодаря своему таланту ясно чувствуя, что мастер Цветан Костер был явно не в духе.

Они уже успели наполовину обойти небольшой пруд, когда на другой стороне неподвижного зеркала воды, в одно мгновение, вспыхнул огромный костер, взметнувший свои жадные языки выше замковых крыш, а следом раздались испуганные вопли княжеской свиты и почетных гостей, которые, в свою очередь, заглушил восторженный рев княжеских дружинников, бьющих мечами о щиты, и провожающих в последний путь своих ратных товарищей.

Даже отсюда, кудесникам было слышно, как воздух вокруг погребального костра мерно гудел, словно в печной трубе с открытыми заслонками.

– Опять девочка перестаралась, надеюсь сегодня мне никого не придётся лечить от ожогов. – Недовольно заметил Мастер-наставник, почему-то при этом широко улыбаясь. – Говори, что у тебя на душе, послух, ты слишком громко думаешь, и твои думы мешают моим размышлениям.

– Мастер Цветан Костер, почему вы не рассказали сербному князю, на чьей стороне в ночь нападения на княжеский замок бились скопские дружинники? – Живко Суморок был порядком возмущен, хотя умело это скрывал, и старался говорить с Мастером-наставником тихим и спокойным голосом.

– Мы могли бы не обвинять напрямую в организации нападения на княжеский замок Чаруши владетельного князя Душана Собирателя, или молодую княжну Вьеру Скопскую, но по крайней мере, тогда бы этих грязных предателей не усадили на погребальный костер рядом с их жертвами!

– Ты задаешь по-человечески толковые и ясные, но в тоже время неимоверно глупые для юного кудесника вопросы, и этим меня слегка разочаровываешь, Живко.

Мастер-наставник зашел по колено в прозрачный, как слеза пруд, сорвал роскошную цветущую лилию и кинул ее прямо в руки своего растерянного послуха:

– Ответь мне предельно честно Живко Суморок, так же честно, как ты призываешь меня отвечать на любые вопросы моего старого друга, сербного князя Миловита Ясноглазого! Какого цвета этот цветок?!

Живко неуверенно посмотрел на остро пахнущий медом раскрытый бутон, лежащий в его ладонях, и отчётливо выговаривая слова, медленно произнес:

– Мой ответ будет зависеть от того, кто меня спрашивает, Мастер-наставник.

– Все верно! Твой правильный ответ всегда будет зависеть только от того, кто тебя спрашивает, независимо от того, хочешь ли ты солгать или оставаться кристально честным.

Молодой кудесник с искренним сожалением посмотрел на своего недоумевающего послуха, и осуждающе покачав головой, терпеливо продолжил:

– Мы, кудесники Обережья, всегда видим в том цвете, который простые люди называют белым, сразу несколько цветов. Это не хорошо и не плохо, просто так всегда был устроен окружающий нас мир, и такими нас с тобой создал всевидящий Отец.

Присмотревшись, я увижу в человеческом идеально белом цвете сразу три отдельных ярких цвета, Заряна Лютая, – всего два, ты возможно видишь в белом от четырех цветов и выше, причем, таких цветов, которым и названия не дали. Но когда ты начнешь мне объяснять всю настоящую палитру цветов этой сорванной лилии, я все равно не смогу тебя понять, ведь даже если я очень захочу, то все равно увижу в этой белой лилии не более трех цветов.

Мастер-наставник медленно вышел из стоячей воды пруда, и его мокрые сапоги, портки и черная длиннополая рубаха немедленно начали исходить паром, высыхая буквально на глазах. Кудесник вплотную подошел к смущенному парню, и жестко продолжил неприятный разговор:

– И если мы с тобой, простым горожанам Чаруши, будем рассказывать сказки о том, что белые лилии в княжеском пруду на самом деле не совсем белые, то нам со временем просто перестанут доверять, потому что люди всегда больше верят своим собственным глазам, чем сторонним рассказам, пускай даже красочным, заманчивым и интригующим.

А потому пойми для себя раз и навсегда, Живко Суморок, кудесники Черного обережья и люди Сербного края, пускай даже и очень знатного, древнего рода, это очень разные человеческие виды, несколько веков назад, по разным причинам сильно разошедшиеся в своем развитии. Все ли ты уразумел, мой разобиженный послух?

– Все уразумел! Простите меня за мою глупость мастер Цветан Костер, ведь из-за того, что я так многого не еще понимаю, я не могу, как должно, Вам помогать. – Покрасневший от стыда Живко Суморок низко поклонился своему Мастеру-наставнику.

– Это не большая беда, со временем она пройдет. К счастью, нам отмеряна долгая жизнь, и если ты до срока не сгинешь, то наверняка очень многому научишься. Мы понимаем, знаем, умеем и можем, куда больше, чем обычные люди, и никому этого никак не изменить, таков естественный порядок вещей.

Разумеется, нам не стоит уподобляться мятежному Старшине Черного обережья Ранко Синему пеплу, и пренебрежительно отзываться об обычных людях, как о рабочей скотинке, но и перекладывать на них нашу тяжкую ношу надзора за этим миром тоже не нужно. Видеть в ослепительно-белом цвете лилии несколько разных цветов, – это только наш удел…

Большое потепление. Глава 12.

Большое потепление. Русина. Окрестности Солнечного городища.

Древний сторож.

Маленький костер давал совсем немного тепла и еще меньше света, выхватывая из вязкой предрассветной темноты только обвалившиеся каменные стены с пустыми глазницами окон, да россыпи кирпичных обломков, побитых временем и вездесущей плесенью.

Крыши старых развалин нигде не сохранились, ярая древняя мощь, накопленная людьми за долгие десятки, а то и сотни лет, и так бездумно выпущенная на свободу за какие-то часы ради жадности одних и гордыни других, огненным смерчем прошлась по заброшенному древнему городку, не оставив в нем целых строений выше первого этажа.

Хмурое плачущее небо, вечно затянутое темными тучами, надежно прятавшими небесный и солнечный свет, застыло клубящейся лохматой шкурой зверя, и нависало так низко, что цепляло раскидистые хвойные кроны вековых деревьев, переживших Вечную зиму. Где-то там, высоко над непроглядными черными тучами, были яркие звезды, и Красная красавица-луна, которая со временем меняла свою видимую часть, что кажется объяснялась размером тени, которую отбрасывала на нее планета.

В свои неполные двадцать пять лет Костя видел небесные звезды всего лишь несколько раз, и то совсем недолго, во время сильных сезонных ветров, которые приходили с ночными грозами и громовыми раскатами, играючи срывая с земли это привычное бурое покрывало, и унося его к далекому, кипящему сотнями молний, горизонту.

Но вскоре бешеные сезонные ветра из далеких земель нагоняли новые тяжелые тучи, и тогда в окрестности Солнечного городища надолго приходили холодные сезонные дожди. Тут уж становилось совсем не до ярких звезд и Красной луны, потому что грязные разноцветные потоки с неба заставляли людей прятаться под крыши рубленых домов и наведенные навесы подворий, а не порченных лесных зверей забиваться в пещеры и глубокие норы.

Сезонные дожди всегда приносили издалека неведомые городским ведьмам тяжелые хвори, временно отравляли все открытые источники воды, а пригодные в пищу ягоды, грибы и растения, какие еще дичкой попадались по окрестным лесам, на пару-тройку месяцев, пока сезонные дожди не шли на спад, становились совсем несъедобными.

Сейчас затяжные сезонные дожди выпадали лишь раз в три-четыре года, и шли по нескольку месяцев, но городские ведьмы сказывали, что всего сотню лет назад, они шли каждый год, и в то далекое непростое время, во всей необъятной Русине было существенно холоднее.

После прихода сезонных дождей, местные ручьи и даже небольшие речушки, часто меняли свои русла, появлялись новые озера, бурными потоками подмывало старые холмы и сопки, и наносило новые, так что Солнечному городищу снова и снова приходилось отправлять свои поисковые ватаги для составления верных путевых карт, потому как местность в окрест, после каждого сезона дождей, было не узнать.

С сезонными ветрами откуда-то всегда приносило семена и побеги неведомых на Русине трав и деревьев, которые под сезонными дождями пытались зацепиться своими корнями за суровые северные земли, что им нередко удавалось, и ватагам поисковым строго наказывалось образцы таких трав и деревьев городским ведьмам приносить, которые после уже решали, польза будет от них, или вред.

Часто с наступлением сезонных дождей уходили и промысловые звери и птица, уже привычные охотникам городища, а их места кормежки занимали пришлые, чудные животные и пернатые, здешним людям совсем не знакомые, а уж порченному зверью и вообще счета не было, падающие стеной с плачущего неба грязные потоки воды, для них были привычны, словно дом родной.

У костра, на небрежно очищенном от каменного мусора пространстве, ногами к теплу, спали уставшие поисковики Солнечного городища. Восемь ватажников спали привычно тихо, почти не ворочаясь во сне, и в обнимку со своим неизменным оружием, – длинными, в полтора человеческих роста, рогатинами.

Короткие легкие топорики были у всех, без них в непролазных чащобах Русины и делать нечего, на всю поисковую ватагу было всего три стрельца, ведь чтобы с луком умело обращаться, с самого детства ежедневно усердно упражняться нужно, а потомственных ватажников в поисковой ватаге была едва половина, остальные в нее попали по негаданному случаю.

Двенадцать долгих дней бесконечного тяжелого поиска по незнакомым местам, притупляли осторожность и давили на плечи нешуточной усталостью, напрочь отбивая тревогу, а стынущее на легком ночном морозце тело, настойчиво просило тепла, отдыха и сна. Прислонившись спиной к чудом сохранившейся среди этих развалин ровной стене, в зябкой темноте, в двадцати шагах от спасительного костра, Костя мерз и беззвучно широко зевал.

Чтобы хоть немного согреться, но не выдавать себя в дозоре лишним шумом, парень осторожно пошевелил пальцами ног и рук, разгоняя по венам кровь и мягко, совсем по-кошачьи, потянулся. Ночной дозор, да еще и в самое тяжелое предрассветное время, Костя взял себе сам, понимая, что в дальнем поиске уважение ватажников нужно зарабатывать реальными делами, а не только веселые байки у общего костра травить.

Его отец, ватажный староста Володя Тайга, тридцать лет водивший лучшую поисковую ватагу по непроходимым лесам Русины, и потерявший за это время в поиске всего двенадцать человек, был в Солнечном городище почти легендой, причем, вполне заслужено. Но годы минули незаметно, и несмотря на крепкую удачу, опыт и общее признание, этот дальний поиск для ватажного старосты Володи Тайги был крайним, городские ведьмы ему так на последнем осмотре и сказали.

Оказалось, что порчи и хворей тяжелых за три десятка лет непрерывного поиска накопилось в теле ватажного старосты немало, силы понемногу таяли, и старик уже сам понимал, что становится тяжелой обузой для своей поисковой ватаги, а может быть, уже и прямую опасность для нее представляет.

Годы поиска серьезно подточили здоровье, а от неизбежных в любом поиске отравлений известными и неведомыми ядами, щедро распыленными в ходе Последней войны, от оставшихся на память, после гуляющей по земле невероятной мощи, сильных облучений, и от заражения неизвестными шальными хворями, приносимыми сезонными ветрами, даже такие удачливые ватажники, как Володя Тайга, были не заговорены.

Понимали это и безусловно принимали, все его верные ватажники. Любая старая ватага на поиске живет как одна семья, своих хворых, раненых и погибших в лесу никто и никогда не бросает. Любая поисковая ватага, если возвращается назад в Солнечное городище, то всегда только полном составе.

Остался сам живой, – вытащи на волокушах всех подранков и погибших, кому не так свезло, как тебе, принеси путевую карту вашего поиска, расскажи о деяниях, пройденном пути и обстоятельствах гибели своих товарищей-ватажников. Не смог этого сделать, – лучше к людям назад не возвращайся, ни к чему это, все одно в городище примешь смерть, веры тебе уже не будет.

Это было жестоко, но для выживания большого городища просто необходимо. Яды, облучения и хвори, несмотря на то, что со времен Последней войны минуло почти четыре сотни лет, словно жили своей собственной странной жизнью, кочуя по многострадальной земле мертвыми облаками, летая с сезонными ветрами, выпадая с затяжными дождями, приходя с мелкими животными, и всегда собирая с селян городища щедрый урожай смертей.

Некоторые порчи сразу убивали или медленно меняли человеческое тело, другие необратимо разрушали разум, а самые страшные, быстро, буквально на глазах, превращали обычного человека в опасного и непредсказуемого хищника.

Риск подхватить такую хворь или порчу, среди поисковиков был очень высок, заведомо выше, чем у любого селянина, собирателя или даже охотника Солнечного городища. Часто случалось, что такой хворый да порченый ватажник заходил на ночной дозор и бесследно к утру пропадал, оставляя спящих товарищей-поисковиков без должной охраны, а бывало, что он тихо и беспощадно резал отдыхающих ватажников ночью, как скот, от уха до уха.

А потому в ответственный ночной дозор абы кого не ставили, и Костя, уже десятый год как ходивший с лучшей поисковой ватагой Солнечного городища в дальний поиск, таким доверием своих ватажников заслуженно гордился.

Из неспешных раздумий Костю вывело холодное острое лезвие, которое бережно, но настойчиво уперлось ему под кадык. Длинная рогатина, которую молодой ватажник держал в правой руке, в ближнем бою была бесполезна, а когда поисковик судорожно схватился за висящий на поясе нож, то горячая ладонь стоящего за ним человека так сжала его кисть, уже лежавшую на рукоятке ножа, словно ее защемило тяжелым бревном.

– Не дергайся, Костя, и я тебя сейчас отпущу. Совсем отпущу. Зла я тебе, и ватаге вашей поисковой не желаю, просто не хочу, чтобы ты шум сейчас поднимал, зачем ватажников без нужды будить, вы уже пару седьмиц дальнего поиска, как на ногах. Мы ведь с тобою договорились? – Голос был чуть хриплый, совершенно спокойный, и говорил человек на чистейшем высоком славике, на таком в Солнечном городище даже городские ведьмы не все излагают.

Костя осторожно качнул головой, лезвие тут же пропало, чудом не сломанную кисть освободили, но когда молодой ватажник медленно развернулся к незваному ночному гостю, то едва сдержал свой тревожный крик. В кромешной темноте ночи, из под надвинутого на лицо глубокого капюшона, на него, в отблесках небольшого костерка, смотрели мягко светящиеся зеленым светом, страшные, нечеловеческие глаза.

Все его навыки опытного поисковика просто вопили о том, что сейчас нужно срочно поднимать тревогу, ведь перед ним стоял не человек, а измененная лютыми хворями, очень сильная и хищная тварь, но молодой ватажник, с трудом себя переборов, сумел сдержаться.

– Ну, вот и молодец! – Одобрительно качнулся капюшон, и парню стало очевидно, что незнакомец хорошо видел в темноте, и все Костины сомнения, что чередуясь, промелькнули на его лице, не остались незамеченными странным гостем.

– Я буду краток. В развалинах с очень толстыми стенами, в пятнадцати верстах по направлению на юго-восток, у приметной скалы из зеленого стекла, где вы раскопали... ну скажем так, старый схрон, твой отец подхватил очень тяжелую хворь, так что ему в Солнечное городище пока возвращаться никак нельзя. В этой фляжке взвар целебный. – В помятую ладонь молодого поисковика, которую он осторожно сжимал и разжимал, пытаясь вернуть ей подвижность, легла небольшая полная фляжка.

– Эту жидкость нужно вскипятить и выпить горячей, тогда хворь из его тела или навсегда уйдет, или быстро, в течении одного дня, очень ясно проявится. Поутру отдашь этот взвар ватажному старосте Володе Тайге, и то, что я тебе сейчас поведал, всем вашим поисковикам обязательно расскажешь. Все ли ты запомнил, парнишка?

– Все запомнил! – Судорожно сглотнув, кивнул в ответ Костя, и страшные зеленые глаза тут же пропали в ночи. – Чуть позже из темноты донеслись тихие, изрядно приправленные легкой насмешкой слова:

– В ночном дозоре смотри не спи, в округе росомаха матерая завелась, она давно к тебе присматривается...

Легкая морось, сразу застывая тонкой ледяной корочкой, выпадала на покрытые инеем камни и ветки, жаркий костер сыто гудел и плевался потрескивающими угольками, а от ватажного ведерного котла со шкварчащим варевом из крупы-дробленки и свежей убоины, разносились по окрестным развалинам дурманящие запахи наваристой горячей каши.

– Понимаешь, Костя, эти древние сторожа, они ведь, совсем не такие как мы, только с виду с человеком и схожи. – Ватажный староста Володя Тайга обхватил обеими ладонями медную кружку, и грелся у костра, довольно щурясь на сына, время от времени выдувая пар из кружки в седые усы. Кипяток парил на утренней прохладе, распространяя вокруг кислый, но бодрящий аромат незнакомого взвара из фляжки.

– Какие древние сторожа не такие? Хворые они что ли сильно, или совсем порченные? Выглядят-то они как?

– Так про то тебя попытать надо, ты же с ним беседы по ночи вел, пока все спали. – Одними глазами улыбнулся отец, прихлебывая кипяток из кружки.

– Темно же было, чего там разглядишь… Да и подкрался он как зверь хищный, себя между мной и костром нашим выставив, не рассмотреть его было, потом и вовсе в ночь ушел бесшумно. – Расстроенно махнул рукой бедовый дозорный.

– Глазищи его зеленые в темноте как у парда светились, и рука обжигающе горячая была, когда древний сторож эту фляжку мне передал. Хватка у него такая, что чуть пальцы мне не переломал, когда я за нож схватился. Очень сильный, очень… Больше мне и упомнить нечего.

– Да, фляжка у этого древнего сторожа и впрямь знатная. – Староста Володя Тайга повертел ее в руках, – чудно выточенная из темной кости или дерева какого неведомого, до блеска отполированная, она надежно затыкалась красной пробкой из какой-то плотной древесной коры. Взвесил на руке, удивился тому, что очень легкая, хмыкнул, перекинул фляжку через костер Косте.

– Храни бережно. Если еще встретишь вдруг этого древнего сторожа, так сразу же ему отдай, и поклон земной ему от меня и себя отвесь, чем бы сегодня эта проверка не кончилось.

– Взвар этот непонятный может сразу весь не пить, а Настене показать сначала, али еще кому из городских ведьм старших, как в городище Солнечное воротимся? Может, наговор на фляжке какой хитрый, или взвар потравленный? – Костя очень беспокоился за своего отца, но старался говорить равнодушно и взвешенно, не выдавая своей тревоги.

– Разумеешь ты верно, но сейчас случай не тот. Хотел бы нам древний сторож какого зла, всей поисковой ватагой здесь навеки остались, ты у стеночки вон той, а мы восьмеро у кострища кружочком. Супротив древних сторожей у людей возможностей в схватке немного, даже у поисковых ватажников. Если вообще дело когда до схватки доходит. – Ватажный староста в два больших глотка допил из кружки горячий взвар и затих, словно прислушиваясь к себе.

Поисковики настороженно замерли, встав возле них полукругом, и не отводили от ватажного старосты Володи Тайги цепких, внимательных глаз.

Сказать, что странный ночной гость перетревожил ватажников, – все равно, что ничего не сказать. Утром, кругом общим ватажным, они посовещались и порешили, целебный взвар, полученный ночью от древнего сторожа Костей, старосте поисковой ватаги Володе Тайге испить не медля, древние сторожа просто так, без крайней нужды, к людям не выходят, это всем давно известно.

Хотел того Володя али нет, а исполнять общую волю поисковой ватаги ему пришлось. Но ведь не ведомо никому, чем все это закончиться, хворь страшная может бесследно пропасть, а может и напротив, во всей своей своей красе проявиться, как древний сторож и сказал. Случаи такие уже были, они из уст в уста передаются.

А потому внешний дозор удвоили, за старостой ватажным присмотр усиленный организовали, и поиск потихоньку решили сворачивать, благо было с чем возвращаться, – образцы находок укладывали в мешки, карты путевые под одежду, ближе к сердцу.

Путевые карты в любом дальнем поиске, на охоте или походе обязывалось вести каждому, независимо от навыков и способностей к письму и рисованию, да и путевые заметки по возможности к ним подробно расписывать. Дело это было непростое, но для общества Солнечного городища очень важное и нужное.

После того, как поисковая ватага в городище вернется, городские ведьмы карты эти и заметки путевые соберут, вместе сложат, да изучив их хорошенько, одну общую толковую Большую карту для всех и составят. А из заметок путевых наставление дельное к карте той приложат, где сказано будет, где какие сложности и опасности путников ожидают, а где напротив, отдохнуть безопасно можно и воды чистой набрать. Хорошая карта по итогу может спасти немало жизней их родичей и добрых людей из других городищ.

Это вечным поиском живущие ватажники и не люди уже почти, а словно настоящие хищники – хитрые, сильные да опытные. А по карте той путевой, городскими ведьмами составленной, по пути опасному, ватажниками проторенному, люди работные пойдут ресурсы и пропитание для общества добывать, да с ними городские ведьмы двинутся места жилые и пригодные под заимки и ночевки искать.

С охраной пойдут, нельзя в лесах иначе, больно места кругом в окрест неспокойные, и от городища Солнечного совсем не близкие. Да только ведь селяне, собиратели, охотники и даже ратники городские, против поисковиков что дети малые, куда им до ватажников.

Где поисковая ватага как тень прокрадется, или тихо ворогов и зверей порченых в землю положит, бригада работная всю жить местную переполошит, и смерть наверняка примет лютую и быструю. И потому путевую карту свою, что вскоре частью общей Большой карты потом станет, каждый ватажник в поиске под одеждой на сердце держал, чтобы товарищи знали, где искать ее в случае беды какой, с тобой случившейся.

– Сына, ты сделай покуда вокруг стоянки нашей круг большой дозором, пока мы в путь собираемся, а на обратной дороге Черкесу с Суетой скажи, чтобы они есть шли, каша еще горячая. – Володя Тайга смотрел на дно пустой медной кружки и боялся поднять на Костю глаза.

– Я все сделаю отец. – Зашуршал осыпающийся колотый камень, и Костя тенью выскользнул из промерзших развалин. Уходить ему совсем не хотелось, но в поиске выше слова ватажного старосты нет ничего, как и в семье выше слова своего отца, так что даже пытаться отговориться от этого поручения не стоило...

Глава 13.

Большое потепление. Русина. Окрестности Солнечного городища.

Тревожное ожидание.

Володя Тайга дождался, пока стихнут шаги сына, буднично снял с пояса ножны с широким охотничьим ножом и откинул от себя подальше. Из голенищ коротких мягких кожаных ичиг достал метательные засапожные ножи, которые тоже полетели вслед за охотничьим клинком. Ватажный староста расстегнул свой ремень и протянул его ближайшему ватажнику:

– Вяжи меня крепко-накрепко, братец, по рукам и ногам, не жалей ремней, чтобы все очень надежно было, и для вас без неприятных неожиданностей.

– Ты почэму мнэ это даэшь? – С заросшего курчавой темной бородой лица, на ватажного старосту с укором глядели черные, как полночь, обиженные глаза.

Здоровенный как бурый медведь третьяк, и почти такой же косматый Мага Волкодав, ходил в дальний поиск с тринадцати лет, и к своим двадцати пяти годам имел среди поисковиков заслуженное уважение. В поисковую ватагу к Володе Тайге он попал по случаю, для себя совершенно неожиданно.

Авар в Солнечном городище было немного, всего десятка четыре, это если считать с женщинами, детьми и стариками. Жили они с городской общиной по-соседски дружно, но держались вместе, и промысел имели в общине свой, – в окрестностях Солнечного городища, на пнях и колодах, да на деревьях в ближних болотинах, они собирали съедобные грибы.

Для этого авары имели три маленькие заимки укрепленные, в дневном переходе от городища, да и в самом Солнечном городище пытались эти самые грибы на подворьях выращивать, рассаживая выкопанные в лесу грибницы в парниках, под сплошными навесами. В общем жили авары по правде, уклад общинный признавали, городским ведьмам на предмет хвори и порчи показывались исправно и вовремя, людьми были честными, участливыми и незлобивыми.

Двенадцать лет назад отправились авары всей своей большой семьей на добычу съедобных грибов, и уже будучи около одной из своих укрепленных заимок, были застигнуты врасплох начинающимися сезонными дождями. Тут и думать было нечего, как только в Солнечное городище скорее под защиту крыш и навесов возвращаться, пока дожди еще полную силу не набрали и жить окрестную не перетревожили.

Но поляна у них была грибная заветная, неподалеку от восточной укрепленной заимки расположенная, очень щедрая и урожайная, которую собиратели намеренно полторы седьмицы не трогали, берегли, давая разрастись и веса набрать.

А сезонные дожди любые грибы портят всего за пару-тройку дней, хворями разными, издалека ураганами принесенными. Слабые они, грибы-то, вот всю гадость из воды в себя и тянут, потом хоть вываривай их в котле по полдня, хоть на костре до углей запекай, все одно для людей и даже для скота непорченого это уже недобрая пища.

Жаль добытчикам стало трудов своих, да и еда, чтобы долгий сезон дождей пересидеть, всегда городской общине нужна была. Голодно очень селянам в сезонные дожди, когда и скотину домашнюю по нужде забивать приходиться, если дожди свыше срока затягивались, что частенько и случалось...

Собрались тогда авары в круг посовещаться, как у них принято, только одними мужчинами, и порешали, – поляну ту грибную урожайную не мешкая обобрать, после чего в своей заимке укрепленной переночевать, и поутру в Солнечное городище спешно возвращаться. Грибная поляна и в правду оказалась знатная, и до темноты управиться собирателям никак не удалось, потому как всех добытчиков богатый урожай очень порадовал, и уходить ко времени никто из них не захотел.

Добирали последние грибы уже в ночь, под слабый свет наскоро скрученных факелов, кострище-то доброе на болотине не разложишь, сыро кругом и воды местами по щиколотку, хорошие грибы больше не по холмам. а по пням да кочкам обретаются. Грязные и холодные потоки воды падали из сумрака огромных хвойных крон, остывающая земля парила, не успевая впитывать холодную влагу, и разгоняла излишнюю воду быстрыми ручьями и лужами.

К полуночи, на дрожащий свет их факелов, на грибную поляну, исходя обильным паром по мокрой шкуре, вышла волчья стая, небольшая, голов на тридцать-сорок, но сильно отощавшая, злая и порченная. Звери выплескивались на поляну, подвывая и в нетерпении прихватывая друг друга за бока и ноги зубами. В лицо собирателям мягко пахнуло запахом псины, сырой шерстью и большой бедой.

Добытчики, побросав плетеные корзины и берестяные короба с грибами, сбились в круг, торопливо зажигая оставшиеся факелы, и заталкивали в центр круга маленьких детей. Авары встали накрепко, плечом к плечу, порченая стая, совсем не боясь огня, кинулась на людей, замелькали факелы, ножи и топоры, противно запахло паленой шерстью и свежей кровью.

Усилившийся дождь походя тушил чадящие факелы, а долгая ночь уверенно наливалась зябкой темнотой и обреченностью. Спрятаться собирателям было негде, отступать было некуда, уютная заимка с надежным частоколом из хорошо просмоленных бревен осталась в получасе ходьбы. В сырой ночи израненные враги беспощадно рвали друг друга клыками, руками, когтями, ножами, зубами…

Баба Лида вдруг проснулась среди ночи в полной тишине, пытаясь понять, что же ее потревожило. Маленькая лампа на столе, едва чадя сгораемым топленым жиром, слабо освещала просторный, крепко сложенный сруб. Добротную избу, лет пять назад, ей поставили всей солнечной общиной, и потом долго уговаривали городскую ведьму в ней поселиться.

За это время толстые, в обхват, сосновые бревна впитали в себя запахи различных отваров, взваров и выжимок, а развешанные на сушку под крышей многочисленные пучки лесных разнотравий создавали видимость, что вся крыша просторной избы сложена только из свежего, душистого, разноцветного сена.

Бабе Лиде шел двенадцатый десяток, она помнила свою бабку, та помнила Вечную зиму и свою бабку, которая в свой черед, почти помнила Последнюю войну и хорошо помнила Вечную зиму.

Городская ведьма поспешно встала, запалила еще одну масляную лампу, вытащила фитиль на первой, чтобы ярче горела, и прислушавшись к себе, поняла причину своего внезапного пробуждения. Именно к ней сейчас в городище очень спешили четыре человека, и двое из этих четырех умирали.

Городская ведьма накинула поверх сарафана теплую лисью безрукавку и пошла во двор отворять засовы на крепких воротах. Хоть Солнечное городище и было обнесено двойным надежным бревенчатым частоколом, но заборы и засеки внутри городища горожане строить не ленились, жизнь непростая давно приучила людей к осторожности.

– Тут такое дело неотложное приключилось, матушка, пацан этот подранный ночью к нам на восточные ворота вышел, беда видать с собирателями нашими какая-то учинилась... – Старший дозорный растерянно развел руками, с легкой опаской глядя на поднятую среди ноччи городскую ведьму.

Мага с трудом стоял на ногах между грузными мужиками, бережно держа на руках сильно изгрызенную зверями девочку лет пяти. В малышке едва теплилась жизнь, и этот дрожащий огонек прямо на глазах у старой ведьмы затухал.

Сам Мага выглядел не лучше девчушки, замерзший и дрожащий, босой, только лишь в одном сапоге, его штаны и куртка были почти распущены острыми волчьими зубами на полосы, черные волосы запеклись в один кровавый колтун, правая щека порвана так, что через нее были видны зубы.

– Ребенка-то почто у пацана с рук не забрали, олухи ленивые? – Баба Лида уже лезла в печь, вытаскивая горшки с горячей водой, миски с какими-то густыми настойками и кувшины с резко пахнущими отварами.

– Пробовали девочку забрать, но он не отдает, чисто звереныш. – Хмуро пробурчал в бороду молодой дозорный.

– Баба Лида, лэчить очэнь нада. Сапи очэнь нада лэчить. – С трудом разлепляя застывшую кровавую корку на губах почти шепотом сказал мальчик. Его лихорадило, по порванному лицу ползла большая синяя муха. – Мэня потом лэчить можна, сэстра моя совсэм ужэ плохо...

– Если надо лечить, значит всех вылечим, ты даже во мне не сомневайся, малой. – Уверенно сказала городская ведьма.

Она уже торопливо копалась в сундуке, доставая чистую ткань, толченую сухую траву со мхом, закрытую банку с замешанным медом и дегтем, бинты, ножи, ножницы, иголки.

– Времени у нас мало, на лавки их обоих! И Настену бегите поднимайте, увальни, одна я с ними обоими сразу не управлюсь!

Забрать малышку Сипият у ее брата удалось не вдруг, в пути он сильно ослабел, часто падал, и так боялся выпустить сестру, что затекшие и озябшие руки свело сильной судорогой, и потому они никак не хотели разжиматься даже когда сознание Магу покинуло.

Когда с детей, для того чтобы обмыть и зашить рваные раны, стали срезать то, что раньше было их одеждой, из под разрезанной рубашки мальчика, как раз в аккурат напротив его сердца, достали целый ворох путевых карт авар-собирателей.

Порванные, смятые, прокушенные, обильно смоченные волчьей слюной и человеческой кровью, они словно говорили – вот эти, из хорошо выделанной беличьей шкурки, бережно заполняли старики, эти, на отбеленной холстине, которые после можно выстирать, явно женские, простую же березовую бересту давали детям и подросткам, чтобы те сызмальства учились письму...

Ясно представив, как и откуда были собраны в зябкой ночи эти карты, городская ведьма резко отвернулась к стене, – у нее совсем по-бабски дрожали и дергались губы. Справившись с собой, она повернулась и отыскав глазами старшину городища в уже заполненной селянами просторной избе, указала пальцем на мальчика:

– Этого пацана нужно пристроить в поисковую ватагу!

Маленькую Сапи, когда та немного поправилась, ведьма оставила в своем доме, растя как собственную дочь, которой у нее никогда не было, и стала обучать ее делу целительному, а Магу взял к себе в поисковую ватагу, да и на воспитание в свою семью вторым сыном принял, ватажный староста Володя Тайга.

И потому вязать человека, в чьем доме по отрочеству ему расти и трапезничать довелось, Мага категорически не хотел, рассерженно сверкая черными глазами из под насупленных бровей. Но сейчас случай был особый, а на особый случай личные приязни в сторону отодвигать нужно и делом должным заниматься, на что Маге Волкодаву присутствующие бывалые ватажники тут же жесткое, но обоснованное замечание сделали.

Расстроенный Мага, совсем по-звериному, недовольно рыкнул, и уже без долгих разговоров полез в свой заплечный мешок, доставая хорошо вываренные в жиру, крепкие и мягкие кожаные ремни. Вязать людей у него получалось просто виртуозно, гораздо лучше чем у любого бывалого поисковика в ватаге, и конечности долго не отекали, и пошевелить не рукой, не ногой возможности не было, и откуда только парень мастерства такого понабрался, не ясно, не иначе как талант-самородок...

Когда Костя с молчаливым рыжим Черкесом и несмолкающим, подвижным, словно щенок пастушьей собаки, Никитой Суетой, вернулся после обхода на временную стоянку, его отец, уложенный на бок на походное одеяло и крепко связанный по рукам и ногам, тихо подвывал, выгибаясь дугой, а в паре шагов от него, при оружии и настороже сидели два ватажника, не отводя от старосты Володи Тайги колючих глаз.

Костя кинулся было к отцу, но на плечо опустилась тяжелая рука, и рывком развернула его спиной к связанному ватажному старосте.

– Ты, племяш, ляг бы лучше поспать, да отдохнуть хорошенько, пока время свободное есть. Нечего себе нервы зря трепать, тем более ты прошлой ночью в собачью вахту дозором стоял. Сегодня мы все одно никуда отсюда не стронемся, видишь дело какое, а этой ночью тебе опять в самую тяжелую смену после полуночи заходить.

Бывалый ватажник Ерема Тихий, которому Костя действительно приходился троюродным племянником, речь вел мягкую и обходительную, а смотрел на молодого парня изучающе и жестко, словно хищник.

– Я в порядке, дядька Ерема. – Костя смахнул его руку с плеча. – И в правду, лягу пока отдохнуть, притомился по ночи, наверное. Разбуди меня, если что измениться, дядька...

Полуденное солнце, тускло пробивая плотно закрытый серыми тучами небосвод, немного отогрело древние развалины, и иней на камнях сошел на нет мелкими капельками влаги. У костра, наложив себе в деревянные миски из ватажного котла горки разогретой каши, трапезничало шестеро ватажников, Никиту Суету снова отправили в дозор по малому кругу временной стоянки, а Мага Волкодав сидел недалеко от товарищей, приглядывая за притихшим ватажным старостой.

– А не развязали бы вы меня, подельнички, нам ведь с вами еще до Солнечного городища топать и топать. – Неожиданно спокойным голосом попросил Володя Тайга.

– Плохой же ты пример молодым ватажникам подаешь, Володя. – Отложив миску с едой, удивленно пробасил Ерема Тихий. – Сам ведь наверняка знаешь, что хотя бы полный день в таком случае на месте пережидать нужно, а почему-то воду мутишь.

– Да говорю же вам, ладно уже все со мной, помог мне взвар целебный, который этот древний сторож дал. – Ватажный староста попытался сесть, и ему помог сразу же вскочивший на ноги Мага. – До городища нашего путь не близкий, а по приходу, я сразу городским ведьмам покажусь, чтобы еще раз меня проверили и успокоились.

– Завтра в полдень мы выступим, никак не раньше. – Лицо Еремы мгновенно закаменело, взгляд стал холодным. – А к городским ведьмам, мы и так всей поисковой ватагой покажемся, я за этим прослежу, древние сторожа пустое говорить не будут! Тебя может покормить, братишка, или до ветру в кусты сводить?

Володя Тайга шумно втянул ноздрями сырой воздух и отрицательно мотнул головой:

– Есть не буду, до ветра не хочу, а вот водицы сейчас испить, я бы не отказался.

Мага Волкодав бережно придержал ватажного старосту за плечи, и осторожно стал его поить. Когда походная двухлитровая фляга показала дно, он удивленно покачал головой и молча кинул пустую флягу копавшемуся в своем заплечном мешке Черкесу.

Тот, даже не посмотрев на Магу, так же молча ее поймал, тут же кинув в ответ свою полную. На одном дыхании допив вторую двухлитровую флягу, Володя Тайга блаженно вытянулся на походном одеяле, и отвернувшись от озадаченных ватажников, немного поерзав, быстро затих...

Глава 14.

Большое потепление. Русина. Окрестности Солнечного городища.

Перевертыш.

Ближе к вечеру, когда все ватажники по парам разошлись осматривать окрестности развалин разрушенного древнего города, ватажный староста попросил у сторожившего его поисковика еды, и когда Никита Суета пошел к нему с полной миской наваристой каши, хрипло расхохотался:

– Ты чего же, ватажник, своего старосту ватажного как ребенка малого, с ложечки кормить будешь? Я сам есть буду, чай седой уже давно, ложкой махать научился.

Володя Тайга, по своему обыкновению, был весел, вел себя и разговаривал, как обычно, шумно, с шутками и прибаутками.

– Не развяжу я тебя ватажный староста, даже не проси, ты же знаешь, что мне не велено. – Никита Суета, самый молодой ватажник из ватаги Володи Тайги, ходил с поисковой ватагой всего три года, и старосту своего заслуженного уважал безмерно, но было у него врожденное качество очень хорошее, – чуйка тревожная на любую вероятную опасность.

Вот из-за этой особой чуйки, Ерема Тихий и оставил его одного старосту связанного сторожить, и эта же чуйка сейчас Никите подсказывала, что развязывать своего ватажного старосту ему сейчас ни в коем разе нельзя, если живым остаться хочет.

– И кто же это повелел тебе, Суета? Ерема что ли? Так он, паршивец, спит и видит, как старостой ватажным вместо меня стать. Помнишь ведь, как Тихий обрадовался, когда городские ведьмы сказали, что мне с поиском пора завязывать! Да ладно, я на Ерему Тихого зла за пазухой не держу, все же родственник он мне, брат двоюродный по матери.

Для меня каждый ватажник в моей поисковой ватаге как родной, ты же это понимаешь, Никита. Помнишь как тебя, сироту круглого, я в ватагу свою принимал, я ведь сирот обездоленных всегда привечаю, вот и Магу Волкодава тоже подобрал, как сейчас помню... – Никита Суета и сам не заметил, как убаюканный его тихим, ласковым голосом присел совсем близко от ватажного старосты, и заслушался, глядя на медленно сгущающиеся сумерки.

Внезапно чувство опасности накатило на парня, и и он вскочил, растерянно глядя на уже сидящего рядом, а не лежащего на походном одеяле, Володю Тайгу.

– Ты меня что ли сторожишься, Суета? Зря, очень даже зря. Завтра вся наша поисковая ватага поймет, что со мною полный порядок, и я с тебя и Еремы Тихого, тогда очень строго за поведение ваше неразумное спрошу. – Разочарованно поняв, что упрямого парня ему уже словами не продавить, Володя Тайга наконец вспомнил про то, как сильно он оголодал.

– Ты вот что, Никита. Кашу свою покуда прибери, пусть ее птахи лесные на ужин клюют, а мне кусок мяса вяленого дай, да побольше отрежь, не жадничай. И тогда, и тебе меня кормить с ложки не придется, и я, по рукам и ногам спутанный, с голоду сегодня, глядишь, и не подохну.

Никита Суета молча достал из своего походного мешка большой пласт вяленого мяса, быстрым взмахом отсек от него немалый кусок, и осторожно наколов его на кончик своего ножа, протянул ватажному старосте. Тайга, больше не пытаясь заговорить с молодым ватажником, сорвал кусок мяса зубами с ножа, и сосредоточенно задвигал челюстями, с хрустом пережевывая жесткие волокна.

Никита сглотнул вставший в горле сухой комок, и отвел от ватажного старосты глаза, чисто выбритое с утра лицо Володи Тайги, за один неполный день, густо покрыла седая, на вид уже недельная щетина...

Вечер навалился внезапно, оставив людям только слабо освещенные развалины старых домов, вокруг небольшого костра, и серое пятно едва светлеющего через тучи неба над головами. По итогам дневного поиска, окрестности их негаданной стоянки были признаны поисковиками относительно безопасными, и внешний дозор на ночь решили не ставить.

Из всех случившихся за день странностей, была только одна, да и та неявная. По прочитанным звериным следам стало ясно, что подобравшаяся почти вплотную небольшая стая волков, которая не выслеживала людей намеренно, а наткнулась на временную стоянку поисковиков по случаю, вдруг без причины отвернула, и ходом ушла на северо-восток.

Волкам такое поведение совсем не свойственно, ведь на временной стоянке, окромя Никиты Суеты и связанного ватажного старосты, никого не было, а еды для этой бродячей стаи, в сложенных кучей заплечных походных мешках, было без малого на седьмицу. Почему хищники не напали при таком численном превосходстве, или хотя бы не показались, так и осталось для поисковиков загадкой.

Такие странности и несоответствия, в дальнем поиске ватажники всегда примечали, и частенько старались с места непонятного побыстрее уйти, но сегодня случай был другой, и уйти из этих развалин было никак нельзя. Так что тревожные ватажники только хмурились, и думки невеселые гоняли, наваристую кашу в мисках расписными ложками помешивая.

– Попить мне еще дайте. И мяса пару кусков. – Голос у Володи Тайги был не просительный, и не требовательный, а кокой-то равнодушный, что ли.

Рыжий Черкес лениво поднялся от костра, и запасливо с собой захватив пару полных фляг воды и два больших куска заранее нарубленного в полосы вяленного мяса, пошел в сторону связанного старосты. Кормить и поить беспокойного Володю Тайгу теперь приходилось каждые два часа, снеди на это потраченной, ватажникам было совсем не жаль, но смутные подозрения, каждому поисковику в голову нет-нет да закрадывались.

Ерема Тихий внимательно смотрел на то, как поят и кормят ватажного старосту. Его не покидало стойкое чувство, что они что-то делают не так, но отказывать в воде и пище своему старому товарищу, ватажникам было невместно.

– Как ты себя сейчас чувствуешь, Володя? – Тихий старался говорить кратко и понятно, чтобы ответная реакция ватажного старосты была однозначной, ясной и читаемой.

– Отлично я себя чувствую! Просто отлично, Ерема, и это я пытаюсь тебе в течении всего дня объяснить, но ты меня и слушать не хочешь! – Володя Тайга высказался так просто и искренне, что Тихий, в пол оборота развернувшись, с молчаливым вопросом в глазах уставится на Суету. Никита, поймав его взгляд, поморщился, и отрицательно мотнув головой, снова отвернулся к костру.

– Ну да, ну да... – Понятливо усмехнулся ватажный староста. – Теперь у нас бывалые ватажники не к себе прислушиваются, а поглядывают на то, что молодым поисковикам в темноте померещится может. Тебе, Ерема, еще и на зимнее равноденствие, на свечке и тарелке с горячей водой погадать бы не мешало, на суженного-ряженого, для вящего спокойствия своего.

– Ты, Володя, уже целый день на месте пролежал, и ключевую водицу только что ведрами не тянешь, а до ветра со мой прогуляться не хочешь? – Ерема Тихий был серьезен, и на подначки Тайги не реагировал.

– Доселе как-то не собирался, а ты никак за конец меня подержать собрался, ватажник, или руки все-таки решился развязать? Так я вроде не и старик еще, чтобы до ветру по десять раз на дню бегать, и конец у меня только один, чужим мужикам я его не доверяю, даже не проси. – Володя Тайга, глумливо ухмыляясь, уже в открытую дразнил насупившегося ватажника.

– Я это к тому веду, что ты водицы за сегодня выпил, побольше чем конь после долгого дневного перехода, и мяса вяленного сожрал никак не меньше, чем вся наша славная ватага в котел за три дня дальнего поиска кладет.

Мяса с чистой водой мне совсем не жалко, но брата моего двоюродного, ты, тварь языкастая, все меньше и меньше с каждым часом напоминаешь, а потому скажу тебе откровенно, – если сейчас не заткнешься, я тебе на ночь в глотку кляп вобью!

Любой, кто Ерему Тихого хорошо знал, сказал бы уверенно, что он шутить не любит, и за слова свои отвечать привык. Смекнув, что шутки кончились, Володя Тайга тут же наглухо замолчал, и перестав играться, демонстративно стал рассматривать затянутое темными тучами небо...

Костя спал, как все ватажники в дальнем поиске, чутко и тревожно, а потому открыл свои глаза раньше, чем широченная ладонь Маги Волкодава коснулась его плеча.

– Что, братишка, уже полночь?

– Полночь. – Мага по привычке кивнул, хотя в навалившейся на землю вязкой, непроглядной тьме, его кивок пропал в пустую.

– Все тихо вокруг?

– Тихо. – Волкодав уже устраивался на согретом Костей удобном спальном месте. – Толкнэшь мэня, если что плохоэ тэбэ в тэмнотэ покажэтся. В сэмидэсяти шагах на сэвэро-востокеэ, на высохшэм дэрэвэ, старая росомаха ужэ два часа как прячэтся, но что-то ей в нас нэ понравилось, нападать она нэ станэт, и скоро уйдэт.

Костя бесшумно встал на ноги и быстро размялся, стараясь не смотреть на костер, чтобы в темноте сходу не ослепнуть. Прислушался было к отцу, но почуяв ровное, мерное дыхание, решил его не тревожить, утро вечера всегда мудренее.

Пятичасовой Костин дозор уже подходил к концу, когда парень чутким своим слухом услышал тихий шорох, исходящий от места, где лежал связанный отец.

– Батя… Батя, ты как там? – Почти беззвучно прошептал в темноте Костя, у очень удивился, когда Володя Тайга расслышал его и тут же ответил.

– Я нормально, сына. Только ноги связанные вконец затекли, пальцев я совсем не чувствую. Боюсь, что к завтрашнему утру резать мне пальцы придётся, чтобы нога вся не загнила. – Спокойно, но невнятно проговорил отец, и шорох тут же прекратился.

– А чего сразу резать-то! – Возмущенно вскинулся Костя. – Мага же хорошо людей вяжет, никому еще пальцы отнимать не пришлось.

– Хорошо он вяжет, спору нет, я сам его учил. – Голос ватажного старосты сочился иронией и безнадегой. – Но я воды за день полтора ведра выхлебал, как не больше, потому-то ноги у меня и отекли, теперь ремни их сильно пережимают.

– Я сейчас Волкодава подниму, пусть ремни свои нормально перевяжет. – Неуверенно пробормотал Костя.

– Да не стоит его тревожить! – Проявил отческую заботу Володя Тайга. – Он только пять часов, как уснул, а завтра нам целый день до Солнечного городища по лесу топать. Ты мне руки не развязывай, чтобы Ерема Тихий на тебя поутру не бухтел, а просто путы немного на ногах ослабь, и кровь застаиваться не будет.

Костя присел на корточки возле отца, и начал медленно ослаблять тугие узлы, Магой Волкодавом ранее умело вязанные. Первый узел, он руки и ноги вместе стягивает, второй узел, он под коленями проходит и внахлест на коленные чашечки в замок запирается, третий узел...

Костя получил сильный удар каблуком сапога в середину грудины, и пролетев от этого жесткого удара полтора десятка шагов, ударился спиной в обломки каменной стены с такой силой, что из легких начисто выбило весь воздух, а руки выпустили тяжелую рогатину.

Молодой ватажник закричал, поднимая по тревоге спящих поисковиков, но из горла вылетел лишь тихий хрип, а его отец, перекатившись по земле и зубами выхватив из ножен ближайшего спящего ватажника нож, головой вперед прыгнул в темные кусты.

Поисковая ватага по тревоге поднялась быстро, да только толку от этого было не много, в лесу, да в ночи, дельную облаву на беглого ватажного старосту не устроить, а в старых развалинах и при свете дня можно было ноги себе на каменных обломках переломать.

Взбешенный Ерема Тихий, хмуро оглядев временную стоянку, приказал все ватажное добро для сохранности поближе у костра свалить, и велел Косте немедленно спать укладываться, а для спокойного сна поисковой ватаги, выставил в ночной дозор чуткого Никиту Суету и сразу двух бывалых ватажников.

Костя лежал на спине, и долго смотрел в клубящуюся темноту ночного неба, но сон к нему так не шел. Ушибленная грудина в месте удара горела огнем, глубоко дышать было тяжело, ворочаться с боку на бок и вовсе не хотелось.

На душе поселилась детская обида и какая-то опустошенность, сколько себя парень помнил, отец его ни разу не ударил, а тут словно конь копытом приложил, и откуда у Володи Тайги такая силища взялась, не понятно. И зачем я отца развязал? Что с утра мне ватажникам говорить, как перед ними оправдываться буду?

Парню хотелось, чтобы утро как можно дольше не наступало, ведь всю свою жизнь Костя провел вместе со своей ватагой в окрестных лесах Солнечного городища, и другой жизни себе не желал, но за такой проступок тяжкий, его могли и совсем из ватаги выгнать, как человека ненадежного.

Пролежав с тяжкими думами до самого утра, с рассветом Костя поднялся вместе со всеми, и осторожно, стараясь не потревожить изрядно помятые ребра, стал медленно одеваться.

– К нам подойди-ка, племяш. – Поисковая ватага собралась в полном составе, отозвали даже внешний дозор, лица у всех смурные, тревожные и подозрительные. – Грудь свою оголи, и всем поисковикам покажи.

Костя тяжко вздохнул, и стал раздеваться. Не было никаких сомнений, что после ночного происшествия, Ерема Тихий стал их новым ватажным старостой, а значит слово его в дальнем поиске, теперь для всех ватажников закон.

Тяжелый жилет, со вшитыми железными пластинами, длинная кожаная куртка с шестью глубокими карманами, толстая шерстяная вязанная рубаха, льняное исподнее... Посредине грудины расползался огромный темно-багровый синяк, переходящий на ребра, уже начинающий наливаться чернотой по центру и желтеть по краям.

– Как медведь лапой двинул, и ведь это еще через защитный жилет, повезло еще, что выше не ударил, а то бы ты племяш, до утра не дожил. – Удивлённо покачал головой Ерема Тихий, переглянувшись с остальными ватажниками. – Мага, ты что скажешь?

– Рэмни всэ цэлыэ, нэ пэрэтэрты, нэ пэрэкушэны, нэ порваны. Связан бывший староста Володя Тайга был надэжно. – Мага Волкодав покрутил в руках кожаные ремни. – Добавить мнэ нэчэго, староста Ерема Тихий.

Поисковая ватага немного помолчала, принимая изменившуюся реальность, – то существо, которое от них ночью сбежало, больше ватажным старостой не являлось, и новым ватажным старостой, по старшинству и по опыту своему, молчаливо был признан Ерема Тихий.

– Ты следы его разобрал, Суета?

– В кусты бывший староста головой вперед прыгнул, через себя в воздухе кувыркнулся, и сразу же на ноги вскочил. Как только шею себе не сломал, я не понимаю, наверное чудом, не иначе, а ведь он еще и нож Черкеса при этом в своих зубах держал.

Отбежал от нашей временной стоянки где-то на версту, бежал очень быстро, только носки его сапог земли касались. Каждый шаг, в длину, как два моих, не споткнулся в темноте ни разу, ручей небольшой и деревья поваленные, просто на раз перепрыгивал, на осколки кирпичей не наступал, наверное, он по ночи очень хорошо сейчас видит. – Никита Суета зябко передёрнул плечами и широко зевнул, бессонный ночной дозор давал о себе знать.

– В расщелину большого камня вставил нож, повернулся спиной и перерезал ремни на руках. Ремни забрал с собой, нож Черкеса тоже. Потом двинулся на юго-восток, откуда мы пришли, все так же, бегом и огромными прыжками.

– Что же вы, ватажники… Мать вашу!!! – Раздался за спиной у Кости знакомый с позапрошлой ночи голос. – Перевертыша на волю отпустили?!

Глава 16.

Большое потепление. Русина. Городище Пятый арзамас.

Святой колодец предков.

– Сон вещий ведунье нашей был, что селение это переносить надо, ближе к Святому колодцу предков, тогда и городище наше, среди других поселений Побережья ростовского, поднимется, и хвори, что селян мучают, наконец-то уйдут.

Этот Колодец предков точно святой, сильных ключей и источников нет, а водица в нем никогда не цветет, и в сумерках слегка светится!

Довольный знахарь просто раздувался от гордости, вышагивая как глухарь на току, и свысока посматривая на боязливо державшихся пока в отдалении односельчан, еще бы, с самим Древним сторожем на старости лет свезло ему словами перекинутся, вовек теперь люди Егорку-знахаря из Пятого арзамаса не забудут, по всему Побережью ростовскому молва будет сказы о нем разносить.

Древний сторож конечно странно молод годами оказался, и вид совсем не былинный имел, но свита вместе с ним шла знатная, из пятерых матерых северных ватажников собрана, из тех, которые в старых, еще исконных землях русаков, на зверье порченное охотятся.

Но самым удивительным было то, что у Древнего сторожа при себе даже перевертыш ручной оказался, страшный, лютый, полностью седой, сразу видно силищи не мерянной, но за Древним сторожем вроде как собачонка бегает, чуть ли в рот ему не заглядывает...

– Ты сначала отведи нас к вашей не в меру проницательной ведунье, старче, а после мы и старшину городища вашего навестим. – Внезапно ставший жестким голос парня выдернул знахаря из неспешных раздумий.

– И расскажи-ка мне по дороге, уважаемый Егорка-знахарь, а как у вас девки да бабы последние лет десять-пятнадцать рожают, не маются ли хворью какой, в тягости ходят?

– Как бабы рожают? Ну, как рожают... - Егорка-знахарь аж запнулся о придорожный камень, обдумывая неожиданный вопрос Древнего сторожа.

– Да плохо нынче у нас все рожают! Детей лишь половина из тех молодых баб, что затяжелеть смогли, вынашивают, а те детишки, что все же рождаются, и без здоровья крепкого вовсе, сызмальства слабые растут и нередко изначально увечные.

Знахарь неспешно вел Древнего сторожа и его свиту по главной улице Пятого арзамаса, улыбаясь встречным людям во все оставшиеся зубы, и важно кивая попадающимся по пути знакомым селянам, сегодня был его день, и старику хотелось, чтобы все знали, кто первым в прибрежном городище встретил легендарного Древнего сторожа.

Выйдя на центральную площадь городища, Егорка-знахарь остановился возле большого, добротного каменного дома, и словно чего-то стесняясь, проворчал в нечесаную бороду:

– Тут, значиться, наша ведунья Олена Вещая со своими служанками живет, у старшины городища Богдана Артемьевича в доме, стало быть, так и живет, с ним вместе... Вы сами уже дальше идите, господина хорошие, нам, простым селянам городища, в этот дом хода нету.

Древний сторож белозубо усмехнулся, и не обращая внимания на двух стоящих около двери, изрядно побледневших, арзамасских городских стражников, костяшками своего правого кулака звонко постучал в добротную дверь, из хорошо подогнанных толстых дубовых досок умело сложенную.

На его тревожный стук, немного погодя, распахнула дверь простоволосая дородная рыжая бабища, с руками, испачканными в муке, и перекинутом через плечо вышитым полотенцем.

– Чего вам надобно? – Стряпуха с немалым подозрением глядела на незнакомого улыбающегося парня.

– Старшину городища мне позови, и живо! – В ответ на такое гостеприимство, Древний сторож тоже был немногословен.

– Не велено. – Сказала, как отрезала толстуха, презрительно скривив губы, и попыталась захлопнуть тяжелую дверь.

– Тэбэ жэ, курица, вэжлива пока просили, – зови своэго хозяина! – Мага Волкодав, стоящий по левую руку от Древнего сторожа, положил свою ладонь на дверь, удерживая ее в открытом положении. Баба что-то неразборчиво хрюкнула, и попыталась навалиться на дверь всем своим рыхлым телом, да куда там, Волкодав на это только улыбнулся.

Раскрасневшаяся от возмущения служанка набрала в дебелую грудь побольше воздуха и уже собралась было звать городских стражников на подмогу, но как только рассмотрела холодные, слегка светящиеся зеленые глаза странного парня, и выглядывающего из-за его правого плеча косматого, что-то жующего страшного перевертыша, сразу осеклась.

– Так что там, со старшиной городским вашим, почему не зовешь его, и нас на порог не пускаешь?

– По... почивать старшина Богдан Артемьевич вместе с ведуньей Оленой изволят...

– Это в обеденное-то время они почивать изволят? – Весело хмыкнул Сторож, переглянувшись с товарищами. – Ладно, поверю тебе, в жизни бывает всякое. Но все же ты разбуди его, и скажи, что городского старшину Древний сторож у вашего Святого колодца предков ждать будет, да пусть не медлит ваш Богдан Артемьевич, мы в Пятом арзамасе ненадолго.

– Но прежде, пироги с уткой из печи вынь. – Хрипло добавил жующий перевертыш, показав немаленькие клыки, на что испуганная стряпуха, от удивления и ужаса, плюхнулась необъятным задом своим, прямо на каменный пол. – Я отсюда чую, что пироги подгорают, и черемши ты слишком много в них положила, дурёха бестолковая...

Когда Богдан Артемьевич, обряженный в новый праздничный комок, и с десятком грозных ратников, взятыми с собой для важности и собственного спокойствия, на откормленном рыжем мерине неспешно добрался к Святому колодцу предков, там окромя Древнего сторожа с товарищами уже собралось несколько сотен любопытных горожан Пятого арзамаса и десяток местных пастухов, что пригнали скот и сельских лошадей на водопой, но подходить к Святому колодцу предков они пока не решались.

Древний сторож сидел у Святого колодца предков на большом валуне, глубоко задумавшись, и когда вежливое покашливание оторвало его от тягостных дум, увидел рядом жизнерадостного старшину городища и его растерянных городских стражников.

– Послушай меня внимательно, уважаемый старшина Пятого арзамаса. Вы должны срочно перестать брать воду из этого места, она губит и заражает хворями людей вашего городища. Может не сразу и не явно, но эта вода совершенно точно и уверенно со временем убивает любого человека. – Древний сторож скривился, словно от резкой боли.

– Это медленная страшная смерть для всего живого, даже домашнюю живность вашу на водопой сюда не приводите, гнилое, сильно порченое тут место!

Старшина Пятого арзамаса нерешительно теребил расшитый отворот праздничного роскошного комка и с разрастающимся недоверием и страхом во взгляде косился на молодого, крепкого зеленоглазого парня, жуткого седого перевертыша, который почему-то не кидался на людей, и суровых северных ватажников, по сравнению с которыми, его городские стражники были словно что дворовые шавки против лесных волков.

Знал старшина, что былинный Сторож нет-нет а на Побережье ростовское заглядывает, но это последний раз когда и было-то, вроде Древнего сторожа только покойный дед Богдана в живую видал, да и то, когда дед еще сам мальцом по городищу бегал.

Наконец, все же собравшись с духом, и для поддержки поглядывая на городских арзамасских стражников и изрядно растерянных односельчан, Богдан Артемьевич расправил плечи, втянул необъятный живот, и со значением подняв вверх указательный палец, на одном дыхании выпалил:

– Предки мудрые наши непосильным трудом своим копали бездонный колодец этот, и рядом со Святым колодцем, по мудрости и разумению своему, устроили древнее поселение обширное, которое мы уже лет пятнадцать, как из земли откапываем, и вскоре селяне Пятого арзамаса, как мудрые наши предки, в чертогах великих подземных жить счастливо будут, горя и беды никакой не ведая!

Толпа горожан, на слова своего городского старшины одобрительно загудела, впрочем, каждый старался не сильно выделяться из общего выражения сдержанного одобрения. Страшного и справедливого Древнего сторожа из былин, все в Пятом арзамасе, приучены были уважать и бояться с самых малых лет.

Парень заметно потемнел лицом, желваки забегали по щекам, губы сжались в тонкую, красным росчерком линию. Воздух ощутимо потяжелел, мужики притихли в раз, беспокойно стали фыркать и бить копытами лошади, пасущиеся табуном от них в сотне шагов, и лишь две неугомонные бабы обсуждали громким шепотом, жизнь свою будущую, счастливую и беззаботную.

– Если вы еще и жить тут собираетесь, то больше я к вам пожалуй заходить не буду, все одно лет через сорок-пятьдесят, вместо вашего большого городища здесь лишь кладбище не упокоенное останется, а на кладбища разнообразные, я за свою долгую жизнь насмотрелся, не радуют меня все эти постылые погосты.

Древний сторож сделал пару шагов в сторону съежившегося, от внезапно накатившегося животного страха, городского старшины Богдана Артемьевича, а следом за парнем, слитно и мягко, как его тень, шагнули пятеро северных ватажников. Бывший с ними старый перевертыш, в миг оказавшийся возле десятка городских стражников арзамасского городища, насмешливо оскалился, и те, быстро опустив глаза, тихо растворились в большой толпе горожан.

Чертова баба, чертова баба, чертова баба... Охмурила меня, как мальчишку, пропадать теперь вот придётся ни за что ни про что, в самом расцвете сил. Богдан Артемьевич зажмурился и про себя проклинал и грудастую ведунью молодую, и себя, под смазливую да податливую бабу прогнувшегося, и этот древний странный огромный колодец, святым духом предков якобы озаренный.

Слегка приоткрыв правое веко, он увидел перед собой бешено смотревшего на него яркой зеленью своих глаз Древнего Сторожа, и его жутких северных ватажников, разглядывающих городского старшину с какой-то отстраненной брезгливостью.

Седой перевертыш, легко прыгая по мокрым, голым каменным валунам, заинтересованно обходил идеально круглый огромный колодец, и с любопытством рассматривал светящуюся тихим голубым светом воду.

– Я доступным простым славиком тебе объясняю, «непонятное слово» ты городской старшина, по губам моим читай, «непонятное слово» ты тупая, если на слух тебе чего не ясно, и вам всем, люди добрые говорю – здесь нельзя долго находиться, здесь нельзя брать воду, здесь нельзя поить скотину, и тем более, запрещено закопанные чертоги предков откапывать, и после их обживать.

Это «непонятное слово», вообще не колодец предков со священной водой, а «непонятное слово» подорванная «непонятное слово» шахта. – Парень сгреб пятерней правой руки праздничный расшитый комок на груди старшины городища, и играючи оторвав его от земли, чувствительно встряхнул, как кошка пойманную крысу, заставив без малого шестипудового Богдана Артемьевича побелеть от ужаса.

Затем, немного успокоившись, повернулся к притихшим селянам Пятого арзамаса, и продолжил свою гневную речь:

– Предки ваши, на «непонятное слово» шахте службу ратную несли, и поселились здесь из долга воинского, а не потому, что тут жизнь хороша или сладка. Долг воинский предки ваши с честью выполнили, бесстрашно за государство русаков бились, и даже выжить по итогам Последней войны смогли, за то слава, почет и память им от всех русаков на веки вечные.

Я каждого из них очень хорошо помню, ваши славные предки были словно из доброй стали выкованы, настоящие герои, сейчас бабы у вас таких не рожают, вы уж точно, «непонятное слово», на них никак не похожи. И только лишь из-за памяти к славным предкам великим вашим, я с вами, «непонятное слово» конченными, «непонятное слово» тут сейчас страдаю, потому что помогли они мне в свое время, а я слово свое им дал, за вами, «непонятное слово», по возможности приглядывать.

И потому я приглядываю за вами, «непонятное слово», вместо того, чтобы делом каким полезным заниматься, которых у меня уже с десяток на сегодня набралось! – Жестко закончил впавший в бешенство парень, каким-то чудом заставив под тяжелым взглядом своих желто-зеленых глаз, замереть без голоса и движения несколько сотен человек.

Только белая, как пух иван-чая седая бабка в первом ряду, как встарь торжественно щепотью наложила на парня воображаемый крест, и оглядываясь на своих насмерть перепуганных соседей, с чистым, как слеза восторгом, прошамкала:

– Боженьки мои, дай ему крепкого здоровья, за нас ведь он страдает, касатик, надежа наша в беде и опора!

Древний сторож в смятении склонил свою голову, и какое-то время молчал, словно придавленный невеселыми думами, затем подошел к старушке, и бережно приобнял руками ее за плечи:

– Как звать-то тебя, бабушка?

– Валентиной родители прозвали. – Она тихо улыбалась, и ее добрые карие глаза словно заглядывали парню в самую душу.

– Прости ты меня, баба Валя, если сможешь. – Древний Сторож словно оттаял, и неуверенно улыбнулся ей в ответ.

– Да за что же мне тебя прощать, сынок? Радостно мне на душе, что повидала тебя перед смертью, не врали оказывается сказки, какими я в детстве от мамы заслушивалась. – Старушка протянула вверх руки и взяла его лицо в свои теплые сухие ладони, счастливо вглядываясь в него, словно стараясь навсегда запомнить.

Стоящий рядом Егорка-знахарь схватил двумя руками свою шапку, и натянул ее поглубже на глаза, горожане притихли и уперли очи до долу, городской старшина засипел, силясь сказать, что он совсем ни при чем, но не находил нужных, правильных слов.

Древний сторож осторожно снял маленькие ладошки со своего лица, мягко и бережно обнял бабушку, и легко отстраняясь от нее, очень серьезно произнес:

– За то ты прости меня, мать, что я крайне редко вас здесь навещаю...

Глава 17.

Большое потепление. Русина. Елецкое городище.

В гостях у странного волхва.

– Странное имя у елецкого волхва, первый раз такое слышу. – Пробормотал рыжий поисковик, отмеряя из холщо́вого мешка гречневую крупу в кипящую воду ватажного котла.

– Имечко у него действительно чудное, это ты верно подметил, Черкес. Я про этого Тахира, когда он еще волхвом Елецкого городища не был, лет восемьдесят назад всего-то и услышал. Тогда старейшины елецкие меня нанять пытались, чтобы я его извел совсем, ну или хотя бы прогнал подальше, из земли Елецкой.

Древний сторож пускал в ночь из своей трубки клубы душистого дыма, греясь с северными ватажниками возле стреляющего угольками походного костра, и смотрел, как шальные искорки уносились в темноту, к огромным раскидистым кронам вековечного леса, который уже несколько сотен лет не видел ни топоров, ни пала.

– Тахир в то время совсем лютый был и несдержанный, и прозвище имер соответствующее, – Разоритель. Он почти восемьдесят лет всю округу елецкую в страхе держал, а сейчас вот раскаялся, и за людьми местными, как должно усердно присматривает. Слухи ходят, что при нем даже звери порченые меньше в округе в сезонные дожди озорничают, за то его люди местные волхвом и считают.

– А за что же тогда старейшины елецкие волхва своего погубить хотели? – Искренне удивился сказанному Костя, волхвы, как и ведьмы. в Русине были людьми очень уважаемыми.

– Говорю же тебе, давно это было, не был он тогда еще волхвом. Сейчас молодежь-то елецкая, бесчинств его еще не заставшая, волхва Тахира за своего старшего родича держит и почитает, воевода елецкий и тот нет-нет а за советом к нему бежит, как службу исправно нести, старшина Елецкого городища, так и вовсе из его сруба не вылезает, – за житье-бытье, да по всем насущным бедам разговоры гоняют, процветает их городище-то в целом.

А погубил бы я его? Елецкие старейшины ведь лет тридцать подряд, всем миром меня упрашивали смертоубийство Тахиру Разорителю учинить! Как только, и через кого только они ко мне ласково не подкатывали, что только, и кого только мне в награду за дело кровавое не предлагали, все нервы в итоге расшатали, паскудники хитроумные.

А сейчас что? Горой за волхва Тахира все городище Елецкое стоит! От себя от старого, у него только одна привычка и осталась, с приходом сезонных дождей, как медведь по зиме, на пару-тройку месяцев в место тайное и непростое в спячку залегать. Раньше Тахир Разоритель по выходу из каждой своей спячки, как оголодает сильно, так сразу и лютовать в елецкой округе начинал.

Я за все то время, как он округу елецкую в страхе держал, как помню, пять раз находил его тайные берлоги, чудом находил, не иначе. Вот же хитрая жить, этот волхв, в одном месте по два раза никогда в спячку не залегал, все время менял свои лежки. – В закрытое тучами ночное небо ушло еще одно кольцо дыма, и Древний сторож скривился, будто вспомнив что-то до крайности забавное.

– И все эти пять раз я себя от смертоубийства отговаривал, тоже чудом, не иначе. Не хотелось мне Тахира Разорителя убивать, словно что-то останавливало, как будто за руку держало. А я чуйке своей за прожитые века доверять привык, иначе бы и не выжил, разные ситуации бывали.

- А по-доброму поговорить ты с ним не пробовал? Вы же вроде со времен одних, понимать должны друг друга. – Рассудительно пробасил Ерема Тихий, помешивая готовящееся густое варево в ватажном котле.

– С ним то? Да не раз, и не два поговорить пробовал. Но у него, ты пойми меня правильно, Ерема, мироощущение совсем другое, точно не такое, как у тебя и любого другого ватажника. У тебя, Тихий, каждый задушевный разговор только и сводится к тому, что мы должны понимать, а что не должны. – Ехидно улыбнулся парень левым уголком рта.

– Тахир же, по своему разумению, вообще ничего и никому не должен, тем более какого-то там вашего человеческого понимания. Сам он по себе всегда жил, по своему простому восприятию, и на высокие разговоры о жизни и ее смысле, совсем был не настроен.

Правда побаивался он меня крепко, потому несколько раз и выслушал. Но не сразу дошли до него слова мои, поначалу мы с ним без толку разговоры погоняли, я не понимал еще, как с ним поступить, а разоритель земель елецких, не знал, куда же от меня спрятаться.

– Еще раз надо было поговорить, вода камень точит. – Глубокомысленно заметил Ерема Тихий.

– Ты думаешь это так просто, ватажник? Последний раз, когда я к нему со своей моралью полез, Тахир меня выслушал, но все равно опять не послушал. В тот мы четко почувствовали, что разговоров на эту тему между нами больше не будет, тревожно слишком наша встреча прошла.

Я ведь его со спячки поднимал, а в этом случае даже медведь, и тот злой и голодный, а Тахир Разоритель, он ведь не медведь, он пострашнее будет. Ну кинулся бы он на меня, я бы уступать тоже не стал, а дальше все просто, – после схватки либо один их нас в живым останется, либо вообще никого.

И зачем мне это нужно? А ему зачем? А Елецким горожанам думаешь это надо было? Они с него сейчас разве что иконы не пишут, и пыль не сдувают, лет двадцать назад, когда я Елецкое городище навещал, они знатный переполох устроили, думали, что я по душу Тахира пришел. Откупиться хотели, дурни неразумные...

Древний сторож надолго задумался, глядя сияющими в отблесках костра зелеными глазами в вечно закрытое темными тучами небо, словно желая рассмотреть прячущиеся за ними яркие звезды.

– Чтобы прожить несколько веков сверху отмеренного природой срока, надо иметь спокойную, здравую голову. В противном случае, можешь и отмерянного природой срока не прожить. У меня с башкой всегда было все в порядке, я на такие вопросы смотрю сухо, без лишних истерик и переживаний.

Тахир Разоритель в крайности жизненные лез потому, что после его злоключений многолетних, вдруг силы необычайно много в нем скопилось, а дух как был немощен, так и остался, считай что слабый человек, да только может многое. Стержня настоящего в нем не было, воспитания он должного не получил, а как сила случайно пришла, так и сломался человечек, лютовать начал.

Вот кем он до Последней войны был? Официантом шуршал, в узбекской чайхане, на окраине Ельца. – Древний сторож сплюнул в сторону горечь, забивая какой-то новой травой по свою трубку, и посмотрев на растерянного Костю, застывшего в немом вопросе, грустно улыбнулся, и неохотно пояснил:

– Людей он помогал кормить.

– Людей кормить, это занятие не постыдное. – Поглядывая на сидевшего чуть в стороне отца, и заслушавшихся рассказом ватажников, осторожно сказал Костя.

Ему нравилось так, по вечеру вечер, гонять с Древним сторожем долгие разговоры. Они ходом, споро шли по давно исхоженным поисковыми ватагами местам необъятной Русины, от городища к городищу, путями всем известными, но к концу третьей седмицы парень узнал о жизни вообще, и мире его окружающем, намного больше, чем за свою прожитую беспокойную жизнь.

– Людей кормить это удел славный, уважения достойный. Я вот с ватажниками всегда был в поиске, важным делом общинным занят, а общинники Солнечного городища бедами и нуждами нашей поисковой ватаги постоянно озадачиваются, думают, как нас одеть справно и накормить посытнее. Это правильный и естественный жизненный уклад.

– Много ты в жизни понимаешь, нашел тоже уклад правильный и естественный. – Древний сторож насмешливо фыркнул, и в светящихся мягким светом зеленых глазах заплясали игривые смешинки.

– Я жизни хлебнул и повидал побольше, чем вся ваша поисковая ватага, и скажу тебе так, Костя, почти в каждом большом городище, говорящем на славике, жизненный уклад свой, и от вашего, зачастую очень даже отличный.

– А почему же так вышло, Сторож? – От имени всех притихших ватажников, по праву старшего, задал вопрос Ерема Тихий.

– Везде было сразу не поспеть. – Глубоко затянувшись из трубки душистым дымом, непонятно ответил поисковым ватажникам странный парень...

Последняя война. Глава 19.

Последняя Война. Залесский округ. Залесский бункер. Чистилище.

Новый заказчик Залесского бункера.

Тяжелые створки двойного шлюза с привычным металлическим лязгом закрылись за спиной и на капитана морской пехоты дважды Краснознаменного Балтийского флота Андрея Створова обрушились запахи. Сотни ярких запахов, приятных и не очень маняще тревожили его обоняние, щекоча ноздри и подкидывая в мозг яркие образы и цветные картинки.

После искусственного, постоянно очищаемого десятками способов, пресного воздуха вынужденного карантина в Залесском бункере, пропахший дымом, пылью, плесенью, запахами оружейной смазки и жареного мяса, тяжелый, словно фруктовая патока воздух Чистилища разгонял кровь и заставлял сердце капитана биться чаще.

Чистилище, очень странное место, – это уже не Бункер, но еще не поверхность, скорее огромный, никогда не спящий отстойник, в обширных помещениях которого пережидали обязательный карантин и проходили предварительное лечение найденные поисковыми группами в окрестностях Залесского бункера чистые люди, отлеживались на складах странные находки, пока не нашедшие в Бункере практического применения, а так же хранилась та немногая, еще исправная техника и небольшой дежурный склад с оружием.

Техника Бункера и дежурный склад с оружием круглосуточно, в три смены охранялась усиленным караулом, затянутым в тяжеленные «Абсолюты», которые снабжались собственным носимым запасом кислорода, Залесский бункер трепетно относился к чистоте своего ограниченного генофонда.

Постоянный пост караула около ангара с техникой и дежурного склада был необходим, так как в Чистилище со всего Залесского округа, стекались сотни людей, которым хотя и в сам Бункер хода не было, но торговать с Бункером и брать различные подряды, им не запрещалось, а даже руководством Бункера всесторонне поощрялось.

Этим разрешением в полной мере пользовались многочисленные торговцы, мастера на все руки, вольные охотники и наемники, из подручного, собранного в окрестностях материала, строящие свои лавки, мастерские и ночлежки на самом нижнем уровне Чистилища.

Само Чистилище по сути являлось огромной пещерой, вырубленной в гранитной скальной породе, с добротно отлитыми из качественного советского бетона тремя уровнями, второй из которых был основным, и имел в высоту не менее пятнадцати метров.

Ходили слухи, что раньше здесь располагалась большая то ли танковая, то ли стратегическая ракетная часть, расформированная задолго до Последней войны, после чего этот объект десятки лет всеми считался заброшенным, а перед Последней войной здесь был тайно построен стандартный Бункер Федерации.

В ходе Последней войны Залесский бункер специально кинетическими и термоядерными ударами не разбивали, поскольку враги Федерации не были уверены в том, что объект функционирует, а тратить термоядерные заряды на каждый брошенный объект, которые тысячами были раскиданы по бескрайним просторам Федерации было просто глупо и непрактично.

Андрей еще раз с удовольствием втянул ноздрями терпкий воздух через открытое забрало тактического шлема, за свои неполные тридцать пять лет это был его третий Бункер, и он ему нравился больше двух предыдущих.

Капитан морской пехоты, подготовка универсал, основная специализация поиск чистых людей, дополнительная специализация поиск значимых и необходимых Бункеру ресурсов, общий допуск Бункера уровня «Г», организм соответствует эталону на восемьдесят четыре процента. Сегодня был его самый первый поисковый выход на поверхность в Залесском бункере и шестьдесят седьмой поисковый выход за всю его долгую службу на благо Федерации.

– Куда нам теперь дальше двигать, братишка?

Под зеркальным многослойным стеклом тактического шлема «Абсолюта» лица видно не было, но капитан Створов, будучи с недавнего времени по должности заместителем начальника службы безопасности Залесского бункера, совершенно точно знал, что женщин в службу внешней защиты не берут, так что с обращением к затянутому в тяжелую броню офицеру ошибиться ему было сложно.

– На одиннадцать часов, в сотне метров, три десятка наемников и вольных охотников жарят мясо на резаных металлических бочках, вот это и есть твоя сегодняшняя паства, капитан. – Низко прогудели, встроенные в тяжелый тактический комплекс «Абсолюта», мощные динамики.

– Спокойного вам поиска, Штиль, и береги своего военврача.

Пока они неторопливо шли к поисковикам, капитан Створов не уставал крутить головой, внимательно осматривая второй уровень Чистилища, на Залесский бункер он со своим товарищем полтора месяца тому назад вышел уже ночью, по световому проблесковому маяку, и рассмотреть в темноте ничего толком не успел, штатная система освещения от реактора Бункера в Чистилище разумеется не функционировала.

Его давний товарищ и напарник, вечно серьезный старлей Серега Анисин, с многое говорящим позывным Шаман, сейчас топал рядом с ним, что-то недовольно бурча себе под нос через закрытое забрало тактического шлема.

– Доброго утра вам, и приятного аппетита, залесские наемники и вольные охотники. Я капитан Андрей Створов, морская пехота, позывной Штиль, откомандирован к вам в Залесский бункер из героического Балтийска. К сожалению Балтийска больше нет, не удержали, пришлось остатки базы флота подрывать.

Наша с вами задача не допустить подобного сценария здесь, физически уничтожать безвозвратно изменённую фауну и по возможности искать чистых людей, для пополнения генофонда Залесского бункера!

Капитан Створов внимательно всматривался в окружившую его толпу наемников, охотников и опустившихся бродяг, которых дежурные службы РХБЗ и военврачи не допускали по разным причинам в Залесский бункер, и сохраняя на лице дружелюбную улыбку, внутренне скривился, – из этого разномастного сброда, ему нужно отобрать семь поисковиков в сложный, возможно недельный, дальний поиск.

– Мне поставлена руководством Бункера задача собрать одну поисковую группу и выдвинуться в поиск на северо-запад от Залесского бункера, глубина поиска два дня в один конец, оплата двойная от стандартной, обеспечение поиска полностью за счет Бункера, неизрасходованные пайки и боеприпасы остаются у поисковиков.

Залесские наемники и вольные охотники окинули капитана морской пехоты внимательными и оценивающими взглядами, посмотрели на закрытый тактический шлем старшего лейтенанта Сергея Анисина, молча развернулись, и продолжили жарить на грубо сваренных решетках истекающие жиром куски мяса.

Около морпехов остались стоять девять потрёпанных жизнью тощих бродяг, преданно смотрящих на Андрея, у половины из которых, даже не было личного оружия.

– Этот дальний поиск для меня уже шестьдесят седьмой, подготовка – универсал, имею пять отметок от огнестрела, три отметки от враждебной фауны, в совокупности я провел полтора года в одиночке, на карантине. – Понятливо усмехнулся капитан Створов, повышая поставленный командирский голос.

Полтора десятка залесских наемников, на первый взгляд, в составе трех небольших слаженных групп, так же молча, наколов плохо пропечённые куски мяса на свои ножи, вернулись к новому заказчику Залесского бункера. Немногословные наемники, постоянно живущие внешним поиском и немалым риском, чужую удачу и опыт ценить умели.

– С нами в дальний поиск пойдет старший лейтенант морской пехоты Сергей Анисин, прошу любить и жаловать. – Капитан Створов щелчком поднял забрало шлема старлея, явив миру, худощавое, аристократичное лицо, вечно недовольного Сереги.

– Позывной Шаман, подготовка – военврач первого допуска, основная специализация оказание поддержки и помощи поисковой группе в автономном поиске. Тридцать четыре выхода в дальний поиск, две отметки от огнестрела.

Стоящие у огромных мангалов вольные охотники, тихо между собою переговорили, без особой спешки бережно завернули оставшееся на решетке жареное мясо в большие листья какого-то растения, и понимающе между собой переглядываясь, подошли к ожидающим их офицерам.

– У нас в Чистилище никто, кроме «Абсолютов» из внешней службы защиты в закрытом шлеме обычно не ходит, так не принято, вот мы и подумали сперва, что вы совсем еще зеленые новички, сами подставитесь и других по глупости своей в дальнем поиске погубить можете. – Словно извиняясь, пояснил высокий, костлявый старик с цепкими, серыми глазами.

– А оказалось, что твой старлей Шаман самый настоящий военврач, да к тому же и поисковик бывалый. Это многое объясняет, военврачи на мир по-своему смотрят, что-то упрощают, а что-то усложняют, им странности простительны, им вообще многое можно, за что с остальных строго спрашивают. Ты рассказывай о своем дальнем поиске подробней, капитан, и мы вместе подумаем, как его лучше провести, в Залесском округе есть места крайне неспокойные.

– Договорились, охотник. Сейчас на карте наш путь приблизительно покажу, и потом детали поиска обсудим. Как зовут-то тебя, отец? – Капитан Створов достал из герметичного кармана защитного комплекса вчетверо сложенную простую бумажную карту, отпечатанную в Бункере специально под этот дальний поиск, и разложил ее на грубо сколоченном деревянном столе.

Планшетами и голо-проекциями местности в поиске давно никто не пользовался, несмотря на любое экранирование, эти электронные устройства работали на поверхности недолго и нестабильно, могли через сутки сгореть, а могли и через пять минут после активации.

Тоже самое происходило и с продвинутыми прицелами к оружию, в ходу была только простая сборка - метал и стекло, да и то беречь приходилось от вездесущей ускоренной коррозии.

Закономерности и причины этой беды никто в Бункерах Федерации вывести не смог, Последняя война прокатилась по Земле более века назад, забрав с собой всех тех, кто мог в сложных вещах и устройствах разбираться, а новых высококлассных специалистов обучать было некому и негде.

– Зови меня дядя Миша, если мы в быту пересекаемся, а если в поиске, то мой позывной, – Дед Мороз. – Одними глазами улыбнулся старый охотник, оглаживая густую, полностью седую бороду.

Дядя Миша глянул на карту, и особо не присматриваясь, стал быстро наносить на бумажной карте пометки остро отточенным грифельным карандашом:

– Так, здесь никакого ручья уже месяц как нет, этот родник оползнем на той неделе завалило, здесь лучше не идти, сплошная глина, после дождей всегда развозит… Погоди-ка, капитан, тебя что, в паутину послали группу поисковую отвести?

– В какую такую паутину, дядя Миша? Я человек в Залесском Бункере пришлый, в местных реалиях и жаргоне, пока не разбираюсь. – Нейтрально ответил капитан Створов, небрежно пожимая плечами.

– Странно это все... По службе подсидеть ты еще никого в Бункере не успел, у тебя по прибытию был месяц глухого карантина... Тогда зачем кому-то тебя прямо в паутину гнать? – Пробормотал дядя Миша, и порывшись в наплечной сумке, кинул еще горячий кусок мяса одному из вечно голодных бродяг.

– Слышь, убогий, дуй как птица на нижний уровень, найди там Сторожа, он сейчас должен у мастера Лутаря экипировку закупать, скажешь ему, что Дед Мороз зовет, дальний поиск непростой у нас тут намечается.

– А этот ваш Сторож, он что, сам там бывал, или знает те места? – Не меняя интонации спросил капитан Створов, с удивлением наблюдая, с какой скоростью доходяга, на ходу разрывая своими гнилыми зубами кусок жареного мяса вместе с листом, в который он был завернут, кинулся вниз по бетонным ступеням.

– Сторож вообще все знает, и везде бывал, это же Сторож. – Пробасил огромный лысый наемник в видавшем лучшие времена залатанном «Витязе», низко склоняясь над бумажной картой и водя по ней пальцем, после чего удивленно заметил:

– А места-то в вашем поиске реально гиблые, морячки. В тех краях за последние десять лет шесть крепких поисковых групп сложилось, даже никто назад не вышел. Это мы еще свободных охотников не считаем, и тех наемников, которые в самостоятельный поиск ходят, они вообще никому не отчитываются.

– А может быть, просто кто-то решил развести нового заказчика Залесского Бункера, и таким нехитрым образом цену за дальний поиск набивает? – Штиль холодно улыбнулся, смотря прямо в глаза Деду Морозу и лысому великану-наемнику.

Огромный наемник молча оскалился улыбкой, коротко кивнул пятерым своим парням, и вальяжно, с ними вместе, пошел в сторону лестницы, ведущей на третий, он же нижний, уровень огромного Чистилища.

– Дурак ты, капитан Створов, людей правильных и толковых, без нужды задеваешь. С Утесом поладить конечно сложно, но он своих наемников в кулаке держит, и слово его крепкое, и в спину в его дальнем поиске никогда никто не выстрелит. – В сердцах сокрушенно покачал головой дядя Миша, с неприкрытым сожалением, как на несмышленого ребенка, глядя на капитана Створова.

– Утес, подожди немного! – Наемники остановились и лениво обернулись к капитану морпеху. Андрей поднял перед собой раскрытые ладони в жестких тактических перчатках, затем сжал их в кулаки и прижал к груди, слегка наклонив голову.

– Погорячился я, наемник, слова сказал поспешные и необдуманные. Новый я здесь пока человек, потому и людей здешних еще не знаю. С меня выпивка после этого дальнего поиска, давай без обид.

Утес несколько секунд недоверчиво рассматривал капитана Створова, потом усмехнувшись, снова молча кивнул огромной лысой головой, и остался со своими бойцами возле лестницы ждать загадочного Сторожа.

– А почему его прозвали Утес? – Почему-то шепотом спросил одобрительно похлопавшего в ладоши дядю Мишу военврач Анисин.

– Потому что в самых тяжелых замесах, Большой Паша хватает одноимённый старый крупнокалиберный пулемет, и очередями, прицельно крестит им враждебную фауну прямо с рук. – Широко улыбнулся удивленному Шаману Дед Мороз.

– Как это? Без мышечных усилителей и даже без приема транквилизаторов? – Недоверчиво щурясь, спросил неугомонный старлей.

– Конечно без усилителей! Усилители любые, в защитный тактический комплекс готовый встроенные, на поверхности долго не живут, а как они сгорят, то ты лишь тяжесть лишнюю на себе дальше таскать будешь. – Отмахнулся от вопросов Сереги Анисина дядя Миша, и презрительно усмехнулся.

– А транквилизаторы в долгий поиск с собой никто и не берет, сил и бодрости они тебе на пару-тройку часиков подкинут, а после этого ты пластом в самое неподходящее время сляжешь, и тогда тебя либо на себе товарищам тащить, либо охранять потом еще сутки, пока ты отсыпаться и восстанавливаться после транквилизаторов будешь.

Среди наших умелых охотников и толковых наемников таких «химиков» нет, а те кто были, те давно перевелись. Не живут они у нас долго, почему-то. Место тут, наверное, для них не подходящее...

Глава 20.

Последняя война. Залесский бункер. Чистилище.

Сторож.

– Зачем ты меня звал, дядя Миша? – Вопрос был задан без угрозы, голосом уверенным и негромким, с легкой хрипотцой, но все разговоры вокруг тут же смолкли.

Среднего роста, широкоплечий, русоволосый, коротко стриженный с недельной щетиной на загорелом лице, Сторож совсем не бросался в глаза, если ли бы не его необычная одежда. На вид ему можно было дать, как двадцать пять, так и тридцать пять лет, а та видимая легкость, с которой он держал в левой руке огромный тяжелый баул, откровенно смущала и заставляла задуматься.

В отличии от всех наемников и большинства охотников Чистилища, Сторож не был затянут в защитный тактический комплекс, и даже не носил бронежилет. Одет он был в просторную куртку песочного цвета, широкие штаны с десятком карманов, высокие, по колено, черные сапоги на шнуровке из плотной кожи, покрытой отливающей зеленью чешуей, перчатки из того же материала, и тяжелый брезентовый плащ, со множеством ремней и завязок.

Самым примечательным элементом его одежды была рыжая шляпа из тонкой кожи с огромными полями, которая надежно скрывала от солнца и посторонних взглядов верхнюю половину лица ее владельца.

– Это капитан морской пехоты Андрей Створов, позывной Штиль, и старший лейтенант Сергей Анисимов, позывной Шаман, новые заказчики Залесского бункера, собирают себе группу на дальний поиск. – Дед Мороз степенно представил офицеров Бункера, по очереди указав на каждого рукой.

– Знаю, наслышан о них уже, пришлые морячки из Балтийска. Полтора месяца как в Бункере, из них месяц провели в карантине. Как по мне, так рановато им пока в дальний поиск, но начальству Бункера, как обычно, виднее. – Парень опустил свой баул на бетон, и подошел к столу. – Показывайте, морпехи, куда вас теперь направляют.

– Вот наша карта, там весь путь отмечен. – Сдерживая раздражение, ровным голосом ответил Андрей Створов, указывая на лежащую на столе бумагу. – Как мне к тебе обращаться?

- Зови Сторож, просто Сторож, я так привык. – Странный охотник мельком глянул на карту, затем подошел к жаровне, и сняв свои перчатки, стал греть у костра ладони. – Тебя обманули, капитан, или аналитики Бункера ошиблись, что вряд ли. Сами аналитики давно расчетами не занимаются, тупеет нынче народ на глазах, все подобные расчеты на Советника спихнули, а он никогда не ошибается. Так ведь, кажется, тип искусственного интеллекта в этом Бункере называется?

Капитан со старлеем мгновенно закаменели лицами, тип искусственного интеллекта и его возможности, держались в строгой тайне, и в каждом Бункере Федерации, в зависимости от его размеров и специализации, этот тип мог существенно отличаться, вариантов были десятки. Просто невероятно, что этот странный охотник в своей смешной шляпе, так с ходу, определил тип основного помощника Бункера.

– Ты не напрягайся сильно, капитан Створов, мой вопрос был риторическим, я ответа от тебя не жду. Просто рельеф местности в пути непростой, и оттого в один конец не два полных дня, как в твоей карте указано, а в лучшем случае три дня выйдет. А если по уму группу вести, в безопасных местах ночевать и воду в пути набирать, очищать и кипятить, то все четыре дня получится, а на круг восемь дней. – Сторож забрал из рук растерявшегося капитана Створова карандаш, и быстро нанес на карту с десяток пометок.

– Где крестик, там относительно чистая вода, где галочка, там безопасная ночевка. Но я бы на твоем месте в эти дебри вообще не совался.

– А ты сам-то там бывал, Сторож? – Андрей был растерян, но старался держать непроницаемое лицо, и говорил спокойно и доброжелательно.

– Как же, был несколько раз, но знаешь, почему-то меня туда больше не тянет. Места по твоему пути следования действительно гиблые, это будет не прогулка из Балтийска, и если вы можете отказаться от этого поиска, то лучше откажитесь. – Пожал плечами вольный охотник, с интересом наблюдая за реакцией морпехов.

– Ты бы так не шутил, Сторож! – Первым вскинулся Шаман, красный от злости, с трудом удерживаясь, чтобы грязно не выругаться. – Мы с Балтийска, между прочим, вшестером выходили, четверых товарищей в дороге погибшими потеряли!

– Так я и не шучу, старлей. – Невозмутимо парировал претензию Сторож. – Вы с Балтийска хотя бы вдвоем со Штилем к нам в Залесский бункер дошли, а здесь всю поисковую группу на раз сложить можно, причем одной простой ошибкой. Я еще раз вас спрошу, новые заказчики Залесского бункера, отказаться от этого дальнего поиска можно?

– Нельзя нам от этого поиска отказываться. Сейчас нельзя, это как проверка, первое задание. – Сквозь стиснутые зубы прошипел капитан Створов. – Посоветовать по делу ты что-нибудь можешь?

– Конечно смогу, запоминай или записывай.

Капитан без лишних разговоров вытащил из нагрудного клапана офицерский планшет, и с удивлением заметил, что половина наемников и охотников так же потянулись за бумагой и карандашами. Любая мелочь в поиске и крупицы достоверной информации иногда стоили чьей-то загубленной или спасенной жизни.

Андрей внимательней оглядел стоящих вокруг людей, и ему стало стыдно за свои былые поспешные суждения об этих наемниках. Какой еще, к чертям, разномастный сброд! Рядом стояли умелые поисковики, которые знали, что даже если сегодня им в поиск выходить не придется, то полученные сведения, так или иначе, позже могут пригодиться.

– В этом поиске придется много побегать, поэтому никакого тяжелого оружия, «выстрелов», «шершней» и крупнокалиберных пулеметов ни у кого быть не должно, тяжелых защитных тактических комплексов это тоже касается. На каждого поисковика нужно брать по два ствола.

Первый ствол – автомат, обязательно с глушителем, калибр не меньше, чем 7.62 мм, а лучше 9 мм, или выше. Ствол можно брать укороченный, если придется стрелять, то в скорее всего почти упор, патроны брать трассеры вперемешку с разрывными, в соотношении один к трем. – Сторож присел на краюшек стола, и говорил неторопливо и размеренно, словно читал лекцию.

– По пути следования будут завалы старой битой бронетехники, там окопалась большая колония «ржавки», которая, как мы знаем, способствует ускоренной биологической коррозии любых металлов, чтобы тех французов-лягушатников, которые эту дрянь придумали, черти в аду веками жарили и творчески имели.

Потому все носимое оружие тщательно смазываем и перемещаем только в герметичных чехлах, и пока оно нам в деле не понадобится, из герметичных чехлов не достаем. – Сторож указал на оружие наемников из команды Паши Утеса, которое даже в Чистилище, было уложено в подобные герметичные чехлы.

– Из-за той же «ржавки», вторым стволом все поисковики берут простые револьверы, максимальный калибр определяется только физической силой стрелка, чем больше калибр, тем лучше, патроны, естественно разрывные.

Так, что еще… Из гранат взять только по паре «термиток» на рыло, осколочные, дым и светошумовые, там не понадобятся, лишний вес с собою не тащите. – Сторож хитро покосился на Большого Пашу, и еле сдерживая смех, не меняя интонации, продолжил:

– Если в поиск пойдет Утес, то на такого медведя надо навьючить дополнительный боекомплект для всех револьверов группы, и пару тяжелых мин-«термиток», он этого даже не заметит.

Наемники с охотниками старательно дописали все, что сказал Сторож, а затем, осмыслив только что записанное, вразнобой заржали в голос, как кони. Большой Паша нарочито хмурился, но было видно, что наемник доволен, какая же тут может быть обида, когда тебя при всем обществе явно хвалят, да еще и сам Сторож.

Парень тоже белозубо улыбнулся своей шутке, и закончил короткий инструктаж:

– Под рукой у каждого должен быть хороший охотничий нож или мачете. Когда я говорю под рукой, это значит под каждой рукой. Холодное оружие нужно хорошо смазать кабаньим жиром или оружейной смазкой, смешанной с пыльцой одуванчика, чтобы дрянь всякая к лезвию какое-то время не прилипала. Клинковую пару себе подбирайте исходя из своих умений, но лучше будет, если брать под правую руку рубящее, а под левую руку колющее.

Воды с собой брать минимум, только поясные фляги, по пути будет пять относительно чистых источников, определитесь, кто с собой ведерный котел понесет, чтобы воду на всех было проще очищать и кипятить. Гречки или риса распаренного можно захватить килограмм десять, сильно на весе сухих пайков сэкономим, в пути готовить будем и охотиться по возможности. – Сторож ненадолго задумался, спрыгнул со стола и неторопливо пошел к своему безразмерному баулу.

– Мы выходим этой ночью, общий сбор в два часа, как обычно, у дежурного оружейного склада.

Мы выходим? Так ты с нами в поиск пойдешь? – Капитан Створов старался говорить сухо и с напускным безразличием, но довольное, сияющее лицо его выдавало. По короткому, но весьма толковому инструктажу, Андрею было понятно. что это лучший проводник, какого можно найти в Чистилище.

– А почему сбор в два часа ночи? Мне сказали, что здесь раньше семи-восьми утра, в зависимости от погоды, никогда не светает.

– С вами я пойду, и если вы меня беспрекословно слушать в пути будете, то поисковая группа, при определенной удаче, в полном составе сможет назад в Чистилище вернуться. А рано мы выходим потому, что первый переход, чтобы у нас получилось на безопасной стоянке заночевать, очень долгий намечается.

Но ты не тревожься, капитан, около нашего Бункера все тропы нахоженные, в темноте никто шею себе не свернет и ногу не сломает, а случись что непредвиденное, за вами есть кому присмотреть. – Сторож приподнял край своей шляпы, давая морпехам разглядеть свои глаза, которые мягко светились в тени слабым зеленым светом.

– Так-то, я в темноте неплохо вижу.

– Твою же мать! – Не сдерживаясь, с чувством выругался старший лейтенант. - Так ты гекидой переболел и после выжить смог! Всего лишь двадцать четыре зафиксированных случая на тридцать восемь миллионов зараженных! Я и не знал, что кто-то из «яростных» еще живой...

– Почему это, из «яростных»? – Заинтересованно спросил старлея Сторож.

– Ну, название этого вируса, – гекида, с японского языка переводится как ярость, вот зараженных этим вирусом, в военных госпиталях Федерации, «яростными» для простоты и называли. Поведение у них, опять же, было крайне агрессивное. – Смутился и покраснел военврач. – Ты меня извини, Сторож, что не сдержался, я тебя обидеть совсем не хотел, но случай твой крайне редкий, можно сказать уникальнейший...

– Да ничего, старлей, это бывает. – Беззаботно махнул свободной рукой Сторож, левой опять подхватив свой огромный баул. – Но вот откуда ты все это знаешь, Шаман? Какая у тебя подготовка и специализация?

– Подготовка военврач первого допуска, основная специализация оказание поддержки и помощи поисковой группе в автономном поиске. – По привычке отчеканил старший лейтенант морской пехоты Сергей Анисин, с опозданием сообразив, что кроме его с Андреем имен и позывных, Сторожу о них ничего не известно.

– Теперь мне все понятно, да ты старлей большая редкость, по нынешним-то временам. Моя подготовка универсал, основная специализация ликвидация очагов агрессивной фауны и диверсионных групп Альянса, дополнительных специализаций шесть. – Сторож совсем по новому, с симпатией оглядел смущенного Шамана.

– И зачем это начальство Бункера военврача в поиск отправляет, росянки они там что ли обкурились? На весь Залесский Бункер военврачей и десятка не наберется, а они такого специалиста в дальний поиск отправляют.

– Мы люди служивые, нам руководство о своих мотивах не докладывает. – Вмешался в разговор капитан Створов. – Откуда у тебя такая странная основная специализация, Сторож, я за нее даже и не слышал?

– Да когда бы ты за нее услышал, капитан. У нас, в Залесском округе, последних диверсантов лет сорок тому назад, всех перебили, тебя еще даже родители не планировали, а сейчас не до диверсантов видимо Альянсу. – Сторож закинул свой баул за спину, и кивнув всем присутствующим поисковикам на прощанье, пошел на нижний уровень.

Капитан поднял лежащую на столе карту, и не торопясь убрал ее в герметичный карман защитного тактического комплекса. То, что этот поиск оказался сложнее, чем предполагалось, Андрея не смущало, на его памяти ни один выход на дальний поиск не прошёл четко по плану, накиданному Советником.

Поправки в проложенный путь вносили десятки мелких землетрясений, ежедневно тревожащих многострадальную планету, из-за чего бывало, существенно менялся рельеф на пути следования, уходили под землю реки и малые водоемы, а в других местах вдруг начинали бить родники или горячие гейзеры.

Свою долю в неопределенность поиска вносила и постоянно, иногда по нескольку раз в день, меняющаяся погода, что Советники в Бункерах объясняли неотвратимо наступающим похолоданием, и град размером с кулак взрослого мужчины, падающий с еще недавно ясного неба, никого уже не удивлял.

Почти всю свою жизнь прожив в приморском Балтийском бункере, капитан Створов видел, как буквально на его глазах, неспокойное море, а при ежедневных землетрясениях оно и не может быть спокойным, забирало у суши огромные территории, затапливая равнины и разрушенные во время Последней войны прибрежные города.

– Ну что, капитан, ты еще не передумал в дальний поиск идти, а то люди тебя еще ждут, не расходятся. – Дядя Миша хлопнул по плечу задумавшегося Андрея.

– Шутишь? – Встряхнулся от давних воспоминаний морпех. – Мне только интересней стало. Ты как, дядя Миша, пойдешь с нами в этот поиск?

– Да нет, Штиль, в этот раз я не с вами. Сторож же сказал, что бегать много придется, а у него слова с делом редко расходятся. К тому же мой основной инструмент для вашего дальнего поиска совсем не подходящий. – Дед Мороз показал на прислоненную к стене крупнокалиберную снайперскую винтовку, упакованную в герметичный чехол.

– Так ты, выходит, снайпер, дядя Миша? Вот так новость! А кого ты взять в дальний поиск мне посоветуешь? – Капитан Створов понял, что старый охотник в Чистилище пользуется большим авторитетом, и пытался при проведении первого найма избежать грубых ошибок.

– А чего тут советовать? – Удивился вопросу капитана Дед Мороз. – У вас уже в поисковой группе есть лидер, военврач и умелый охотник-следопыт. Снайпер вам в этот поиск не нужен, узкопрофильные специалисты тоже, вы же со Сторожем оба по специализации универсалы, значит набирать в группу нужно только штурмовиков.

Вот и нанимай команду Большого Паши, их как раз шестеро, да и вместе им работать привычно, а хорошее боевое слаживание в любом поиске, – это уже половина удачи. Вы как, Утес, готовы пойти с морячками в дальний поиск?

– Если Сторож идет, то и мы на дальний поиск подписываемся. Только вот что, Штиль, поиск этот не четырехдневный, а на девять дней, восемь дней в оба конца, и день на непредвиденные обстоятельства, вот исходя из этого срока, ты патроны и пайки на поисковую группу и заказывай.

Мне и моим парням, еще револьверы с дежурного склада нужны, о которых Сторож говорил, своих револьверов у нас нет, но все остальное сами найдем. – Большой Паша на прощанье коротко махнул огромной пятерней, и со своими бойцами стал спускаться в гостинец, на нижний уровень Чистилища, перед долгим поиском хорошо отоспаться, – это первое дело.

Остальные наемники, негромко переговариваясь, стали расходиться по своим делам, а капитан Створов уверенно направился к дежурному оружейному складу, отдать распоряжение подготовить все необходимое для поисковой группы, и по пути настраиваясь на неприятный, но необходимый разговор с аналитиками Бункера.

Старлей Анисин немного помялся, и подойдя к собирающему свои вещи старому охотнику, сняв перчатку, протянул ему правую руку:

– Спасибо тебе за помощь в подборе поисковой группы, дядя Миша! – Дед Мороз немного подумал, а затем, спрятав улыбку в седую бороду, осторожно пожал руку Шамана своей почти квадратной, крепкой мозолистой ладонью.

– Спасибо скажешь, когда живой из поиска назад вернёшься. А пока лови один совет в дорогу и одно золотое правило. – Наемники уже разошлись, и у остывающей горкой углей жаровни, они остались со старлеем вдвоем.

– Совет простой, сейчас бери своего капитана, и отнесите на нижний уровень мастеру Лутарю свои защитные «Пластуны», это самый толковый мастер на все руки в Чистилище, он за пару-тройку часов работы все ненужное из ваших тактических комплексов выкинет, и не придётся лишние три-четыре килограмма на себе в дальнем поиске таскать. А золотое правило такое, – если что-то пойдет не так, как вы рассчитывали, то всегда нужно…

– Слушать Сторожа! – Не выдержав, перебил старого охотника широко улыбающийся Серега.

– Да, морячок, всегда нужно слушать Сторожа. – Дядя Миша был абсолютно серьезен.

– Я с семнадцати лет ходил с ним в дальний поиск десятки раз, в составе разных поисковых групп попадая в очень сложные ситуации, и только благодаря этому золотому правилу, пока еще живой...

Глава 21.

Последняя война. Залесский округ. Дальний поиск.

Паучье гнездо.

– Ху-ху, ху-ху, ху-ху... – Гулкое эхо гуляло между отвесных, местами осыпающихся стен глубокого разлома, отражая мерный топот и тяжелое дыхание девятерых мужчин, в полной выкладке бегущих по неровному дну.

Несмотря на температуру около десяти двенадцати градусов по Цельсию и прохладный легкий ветерок, гуляющий по разлому, обильный пот, не успевая высыхать, заливал глаза и заставлял все чаще прикладываться к пустеющей фляге с водой.

Как только начало светать, Сторож ускорил темп движения поисковой группы, и теперь они по большей части размеренно бежали, изредка переходя для отдыха на быстрый шаг. В этот глубокий разлом, возникший после сильного землетрясения, вольный охотник завел группу в полдень, в нарушение всех инструкций и прямых предписаний, регламентирующих передвижение по поверхности.

Считалось, что такие разломы нестабильны, и при повторных, даже незначительных землетрясениях, они часто осыпались, а бывало, что и схлопывались, погребая под землей незадачливых поисковиков. Лезть в разлом никому не хотелось, но вот уже семь часов как, поисковая группа, наматывая километры, цепочкой бежала по мягкой земле уходящей вдаль извилистой трещины, от усталости почти не обращая внимания на осыпающиеся с отвесных обрывов разлома, глину и мелкие камни.

Мутный солнечный диск, самый верный путеводитель по полной опасностей поверхности, подтверждал верное направление и неуклонно клонился к закату. Капитану Створову приходилось признавать, что так быстро в дальнем поиске он никогда не передвигался, а тот факт, что за весь день даже не пришлось открывать стрельбу, был и вовсе удивительным.

– Здесь мы будем подниматься. – Сторож остановился, и скинул свой рюкзак, доставая из него моток кевларовой веревки и два легких титановых колышка, с удобными, под хват ладони, рукоятками. – Я поднимаюсь, затем вытаскиваю на веревке Большого Пашу, а он уже поднимет на верх остальных, пора нам уже на ночь на привал обустраиваться.

– Так может, мы здесь и переночуем? – Большому Паше дневной забег в хорошем темпе дался тяжелее, чем всем остальным поисковикам в группе. Огромный наемник тяжело дышал, его лысая голова блестела мелкими капельками пота.

– Агрессивная фауна этот разлом вроде бы стороной обходит, значит здесь относительно безопасно. Воды у нас с собой еще немного осталось, на костер плевать, сухими пайками перекусим, не впервой.

– Нельзя здесь на ночь оставаться, Утес. По этому разлому, дай только время, река или ручей бурный скоро бежать будет. А когда подземные воды стену этого разлома размоют, мне неясно, но здесь мы спать точно не будем.

Ты бы отошел к другому краю разлома, или шлем одел, а то здесь можно твоей лысиной и камень какой поймать, я сейчас наверх полезу, склон подо мной осыпаться будет. – Сторож закинул за спину чехол с оружием, засунул себе под куртку бухту кевларовой веревки, сдвинул на затылок шляпу, а затем, крепко держа в руках титановые колышки, разбежался по дну разлома, и высоко подпрыгнув, глубоко воткнул их в сырую глину обрыва.

– Оружие оставьте на берегу, заходите по колено в голубую воду и пейте из этой лужи, как не в себя, нужно выпить не меньше полутора-двух литров этой дряни. Поторопитесь подельнички, времени у нас совсем мало осталось, пауки хотя и бегают медленней чем мы, но совсем не устают и со следа никогда не сбиваются.

Сторож аккуратно прислонил свой рюкзак к большому валуну, положил сверху автомат, предварительно сменив магазин на полный, и побрел вдоль берега, внимательно осматривая лежавшие у воды мокрые камни.

– К этой луже, вообще… лучше… не приближаться… – Пытаясь восстановить сбитое быстрым бегом дыхание, в три приема произнес военврач.

– Заткнись Шаман, и пей, если пожить еще хочешь. – Бросив оружие и поклажу на берегу, разбрызгивая воду словно бык на водопое, в лужу забежал Большой Паша и с ходу зачерпнув горсть голубой воды своими ковшеобразными ладонями, кривясь от сильного, бьющего в ноздри химического запаха, влил в себя разом не меньше кружки.

Военврач Анисин завороженно смотрел на то, как Паша Утес, матерясь и отплёвываясь, хлебал голубую отраву, и отрицательно покачал головой:

– Я не смогу это пить, – это очень опасный для организма, слабоизученный щелочной раствор.

– Не можешь это пить, не пей. Умрешь быстро и не облеванным. А для твоего организма сейчас куда опасней те несколько сотен пауков, которые по нашему следу идут, ты уж мне поверь, они в переговоры вступать не будут, Шаман.

Ветер донес два последовательных хлопка, значит рванули последние, оставленные полукилометре на растяжках «термитки». Морпехи переглянулись, и торопливо, обжигая полость рта и пищевод, принялись заливать в себя из голубой лужи щелочной раствор.

Большой Паша, шатаясь, как одинокая сосна на ветру, дошел до берега и рухнул безвольным мешком на камни, судорожно хватая обожженным ртом холодный воздух.

– Ах ты, сука конченная! Отравить нас захотел, и здесь паукам, как приманку оставить... – Затеявший истерику наемник осекся, увидев нацеленный ему прямо в лицо ствол «Слонобоя».

Тяжелый штурмовой револьвер в руке странного охотника был абсолютно неподвижен, словно его зажали в токарные тиски. Сторож сделал три плавных шага в сторону растерявшихся наемников, и присев около хрипящего Утеса, левой рукой достал из его кобуры второй такой-же «Слонобой».

– Багор, я прощаю тебе оскорбление, это понятно, что все уже на нервах, но другого предложения у меня для вас нет, пауки будут здесь через пять-шесть минут. Или пейте из голубой лужи, как я сказал, или попытайтесь уйти сами, но этого я вам категорически не советую, от этих пауков вы не оторветесь, у них совершенно другой уровень выносливости, и средняя скорость немного выше, чем у людей. – Сторож держал в руках взведенные револьверы, для которых на ближней дистанции даже «Абсолют» преградой не являлся, но говорил взвешенно, спокойно, и без угрозы.

Трое, оставшихся в живых, штурмовиков Большого Паши коротко переглянусь между собой, и Сема Багор, как самый опытный и старший, очень медленно убрал руки с автомата и поднял свои открытые ладони на уровне плеч.

– Мы бы с пацанами попробовали от пауков ходом уйти, Сторож. – Сема Багор недоверчиво разглядывал тяжело бредущих к берегу голубой лужи, и постоянно оступающихся, на скользких камнях бледных морпехов, которые, очевидно не вполне понимали, что же сейчас происходит. – Ты нас отпустишь?

– Хозяин – барин, хотите бежать, – бегите. – Разочарованно ухмыльнулся вольный охотник, опуская штурмовые револьверы, впрочем, не убирая их со взвода.

– Если собираетесь возвращаться тем же путем, как мы сюда шли, то всегда держите солнце за правым плечом, и к закату выйдите на три приметные скалы, к месту нашей последней стоянки.

– Спасибо тебе, Сторож, и прости ты нас, может быть, еще когда-нибудь увидимся. – Наемники одевали ранее сброшенные тактические рюкзаки и перевешивали свое оружие в походное положение.

– И вы меня простите, парни, может быть еще когда и увидимся, я в этой жизни уже ничему не удивляюсь. – Странный охотник, словно прощаясь, долго смотрел, как штурмовики, с места взяв хорошую скорость и стараясь сбить погоню со следа, разбрызгивая едкую воду, уходили по мелководью, огибая голубую лужу...

– Да ты никак рыбачить собрался, Сторож? – Через силу улыбнулся капитан Створов, глядя как вольный охотник деловито собирал по берегам ярко-синего озера толстых личинок, находя их под плоскими камнями, которые предварительно аккуратно переворачивал, поддевая глушителем автомата.

– Потом как нибудь мы вместе порыбачим, если вы все-таки сегодня выживите, капитан. Вот парни, разбирайте свои подарки. – Сторож протянул им в ладонях пару горстей вяло шевелившихся крупных слизней.

– Сглотните каждый по три-четыре штуки целиком, не разрезайте и не пережевывайте, потому как, тогда только хуже будет. Личинки эти проглоченные, за пару дней не полностью переварятся желудком, и должны успеть организмы ваши от отравления хорошо почистить, пока вы отсыпаться будете.

– Да как же ты про все это узнал?! Я про такое не читал и не слышал, а у меня полный допуск, я военврач!!! – Жадно хватая воздух обожжённым ртом, почти выкрикнул Серега Анисин, он был на грани истерики, и Сторож быстро и умело разоружил Шамана, забрав у него даже тактический нож и мачете.

– Лет сорок пять тому назад я так же, как мы сегодня, от пауков этих убегал. – Ответил вольный охотник, посмеиваясь своим давним воспоминаниям.

– Зацепился че-то с ними по незнанию, паутину им по глупости своей слегка "термитками" подпалил, и они в отместку за такое поведение, порвали меня тогда очень сильно, правда и я их популяцию основательно проредил, не обошлось у нас в первый раз без взаимных претензий.

Силы от них убегать уже кончались, на ровном месте отбиться от стаи пауков нереально, ну я и нырнул в такое же голубое озерцо, а пауки за мной следом в водицу светящуюся не полезли, не дурные оказались, есть у этой фауны четкое понимание момента.

Долго подранком в щелочной луже не поплаваешь, тем более, в полной выкладке, пока одной неповрежденной рукой выгребал, нахлебался я водицы голубой изрядно, ну а как на берег выполз, смотрю, пауки ко мне почему-то интерес совсем потеряли.

– Сорок пять лет тому назад? – Откашлялся слизью, перемешанной с кровью, бледный военврач. – Если бы я, перед выходом в дальний поиск, не прочел твою медицинскую карту, ну или то, что вообще на тебя накопать с шести разных Бункеров смогли, подумал бы, что ты шутишь, или сумасшедший.

– Да я сам еще не определился, Шаман, шутник я, или просто параноидальный шизофреник. Ты старлей глотай личинки-то эти, не затягивай, я-то, в отличии от тебя, не военврач первого допуска, точно не знаю, когда ты от этой голубой водицы загнёшься, все тут слишком индивидуально, сам понимать должен, если правильно тебя обучали.

Сторож уселся на камень около отравленных поисковиков, и буднично стал вскрывать отобранным у Шамана тактическим ножом большую упаковку сухого пайка. Судя по всему, повышенный аппетит у вольного охотника, ничем испортить было невозможно.

Штиль уселся поплотнее спиною к холодному камню, и поборов отвращение, держа в левой руке флягу с водой, правой стал пропихивать себе прямо в глотку извивающуюся скользкую личинку. Рядом с ним на правом боку лежал Шаман, и блевал, с отвращением глядя на шевелящихся в его рвоте серых слизней.

Сторож подошел ближе, сокрушенно покачал головой и коротко ударил военврача костяшками кулака в челюсть. После перевернул потерявшего сознание Шамана на спину, развел ему челюсти, зафиксировал их рукояткой своего ножа, затем одну за другой вложил в рот военврачу четыре личинки, которые сразу же залезли к человеку пищевод.

Убедившись, что слизней во рту военврача не осталось, Сторож усадил обмякшего Шамана рядом с капитаном Створовым, и вопросительно посмотрел на надсадно кашляющего кровью Пашу Утеса.

– Я сам, Сторож, я сам, бить меня не надо. – Через силу нервно хохотнул Большой Паша, сгребая своей широкой, словно лопата, квадратной ладонью оставшихся серых личинок. – Рука у тебя больно тяжелая, вдруг мимо бороды промахнешься, и все, прощайте зубы.

- Ну, про водицу голубую все понятно, а слизняков этих, как ты глотать догадался? – Штиль проглотил свою третью личинку и запил ее несколькими судорожными глотками из фляги.

– Да жрать очень хотелось, если честно, аж живот судорогами сводило. Я ведь только-только гекиду японскую подцепил, которой эти самураи недобитые, белых людей по всему миру заражали. Ногти и волосы растут бешено, два раза на дню ножом их обрезал, кожа по всему телу шелушиться, новая под ней формируется, старая хлопьями слезает, словно у змея на линьке, тестостерон зашкаливает.

Некоммуникабельный я какой-то слал, на людей без повода кидался, в общем, скучать не приходилось. Голод меня под это дело мучал тогда такой, что мне бы и пауки, и личинки скользкие за пищу сошли, даже в сыром виде. Только те пауки, что меня гнали, всех пауков, которых прежде я перебил, с собою утащили, и потому выбор у меня был невелик, только личинки эти жрать.

Да и казалось после водицы этой, что терять мне все равно нечего было, чувствовал я себя примерно как вы сейчас, так думал хоть поем перед смертью, умру не голодным. – Сторож стащил в большую кучу все оставшееся от поисковой группы оружие, пару оставленных пауками тактических ранцев, и как ни в чем не бывало, спокойно уселся на большой камень, разворачивая вскрытый сухой паек.

– Почему же ты в ближайший бункер эту информацию не передал? – Обожженным ртом говорить было больно и тяжело, но капитан Створов, как за соломинку, цеплялся за этот разговор, позволяющий ему еще оставаться в сознании.

– В Залесском бункере даже моему рассказу про гигантских пауков не поверили, сказали что нет пауков такого размера, и в стаи они не сбиваются, привиделось мне это все, мозг подает искаженные картинки в следствии многократных заражений слабо изученными бактериями и вирусами, отравлений галлюциногенными спорами, разносимыми ветром, и общего долговременного облучения организма.

Все хотел спросить тебя ненавязчиво, – а вот тебе самому, Штиль, ничего странного сегодня не привиделось? Может пауки какие-нибудь огромные, в большие стаи сбившиеся? Нет?! Да ладно уже, не отвечай, морячок!

Сторож, заметив, что у капитана во фляге закончилась вода, подошел к нему и бережно придерживая голову, напоил Андрея водой из своей фляги, и вложив ее в ослабевшую руку, забрал себе пустую.

– А про эту голубую воду, у них в инструкции по выживанию все просто прописано, – держаться от нее подальше, при попадании на кожу немедленно обращаться в стационар ближайшего Бункера к военврачу не ниже третьего допуска.

Ну ты представляешь? Да мне, с моими тринадцатью расписанными в карте известными и не очень заражениями, проще вживую деву Марию увидеть, чем военврача выше первого допуска. А сразу тут третий...

Да и зачем мне себе жизнь, и без того до изумления непростую, сознательно усложнять? Я еще с ума окончательно не сошел военврачам Бункера такое рассказывать, и так они все на меня, по поводу и без, подозрительно косятся, дальше чем к Чистилищу меня ни в какой окрестный Бункер не пускают, то ли за людей переживают, то ли за меня...

Сам же знаешь, таким как я веры нет, необратимые мутации, возможная потеря человеческой личности, ну и чего там обычно еще военврачи мне писали, уже и не вспомню, надо у Шамана спросить, если он очнется конечно, я-то последний раз на осмотре в стационаре Бункера лет тридцать назад был.

Тебе тоже Штиль, по поводу гнезда паучьего, я откровенничать не советую, руководство Бункера тебя махом в ненадежные истерички запишет, с соответствующими организационными выводами. Хотя, тут решай сам, капитан Створов, мне, от всего этого, хуже точно не будет.

– А с собой ты труп паука прихватить в Бункер не пробовал? – Рядом, потеряв сознание, свалился на бок бледный, как мел, Большой Паша.

– Как не пробовал? Пробовал конечно, но только без особого успеха. Для того, чтобы труп паука без фатальных последствий в Бункер притащить, целую спецоперацию проводить нужно, несколько поисковых групп собрать, пути отхода минировать, немало ресурсов Бункеру потратить придется.

Если ты сегодня заметил, то пауки, трупы своих павших сородичей, с собою, быстрее чем наших погибших парней утащили. Свои трупы они почему-то всегда забирают, даже части отдельные тщательно подметают, жвалы там всякие, хитина куски, лапы отрубленные. – Сторож мимолетно улыбнулся каким-то свои давним, явно веселым воспоминаниям.

– Почему пауки так делают, и с какой целью, я не знаю. Может жрут они их потом, а может гораздо умнее они обычной фауны, и ритуалы какие-то свои проводят, вариантов тут много. Но похитителей тел своих мертвых, они преследует до талого, совсем не считаясь с вероятными потерями, я два раза проверял, больше желания такого не возникало, и никому не посоветую.

По незнанию можно и все гнездо паучье за собой в Чистилище привести, а оно, людям там постоянно живущим, да и всему Залесскому бункеру, надо?

– Спасибо тебе, Сторож, за все, правильный ты мужик, сейчас таких почти не осталось. – Капитан глотнул еще теплой воды из пустеющей фляги, пытаясь отвлечься от толкающихся и копошащихся в его теле личинок.

– Пока не за что спасибо говорить, если выживешь, тогда поблагодаришь. Ты спи давай, Штиль, мне еще лежку надежную для нас найти нужно, и вас троих туда со всем оружием перетащить, видишь, какой арсенал у нас теперь накопился, пауки огнестрел совсем не уважают, не берут.

Вы с Шаманом и Утесом, скорее всего, не меньше двух-трех суток спать будете, как убитые, придётся лежку вашу постоянно стеречь, около голубых озер ночью всегда неспокойно. Только бы продуктов и патронов нам хватило. – Сторож деловито выщелкивал со стволов магазины, пересчитывая в них оставшиеся патроны.

– А здесь что, агрессивная фауна по ночам стадами на водопой собирается? – Неловко попробовал пошутить капитан Створов, слабо улыбнувшись потрескавшимися губами, его опять начало мутить от неприятного ощущения того, что внутри него кто-то ползает.

- Ты почти угадал. Подранки разные иногда подлечиться к этому голубом озеру приползают, раны прижечь, ну и хищники окрестные, понятное дело, всегда приходят за легкой добычей, вот потому у голубых озер по ночи всегда и не спокойно. Ты спи давай, Андрюха, сил побольше набирайся, спи...

От автора: Уважаемые читатели! Я очень рад, что Вы читаете то, что я, пока еще неумело, ночами пишу. Если Вам действительно понравилось, не поленитесь нажать на сердечко. Продолжение следует.

Читателю, мое искреннее почтение...