Драконья кровь

Глава 1. ПОДНЯТИЕ ФЛАГА

Вот тут просто необходимо внести пояснение.

Итак, речь идет, несомненно, не о совсем наших временах. Даже совсем не о наших. И мы с моим другом Саней Черным просто решили посмотреть со стороны на это – между собой мы называли это Вальхаллой. Почему? Как же – вслушайтесь в названия! Солнце у них – Один, один из спутников планеты называется Торн (чуть ли не Тор), а где-то глубоко на юге, за цепью непроходимых гор и пустыней дикари справляли праздник в честь Локки. Или в честь другого божества – но имя былоо-очень похоже.

Вот мы и решили посмотреть, а вдруг это и в самом деле Вальхалла?! Ну, пусть другая планета, подумаешь!

Но наше допотопное корыто, наше средство передвижения с гордым именем «Пегас» сломалось и предательски рухнуло посреди Пакефиды (тоже забавное название). Это был как знак свыше, судьба! До базы нас дотащили наши же исследователи-историки (причем в ходе нашего непродолжительного контакта мы раз сто услыхали «Вальхалла» и «временной переброс»). Заодним они поведали нам о печальной судьбе династии королей-Андлолоров Одинов. Конечно, нам стало интересно – что это за Одины? Почему династия пала? Захотелось посмотреть. Пощупать. Услышать. А потому нам пришлось действовать…

Перво-наперво нам выдали местный прикид – нет, чисто внешне он действительно ничем не отличался от местного, зеленые шерстяные штаны, куртка и меховая засаленная безрукавка с ремешками вместо пуговиц (а кто бы дал пуговицы неумытому крестьянину?!) и лохматый нечесаный парик. Но, несмотря на внешнее сходство, костюмчик выгодно отличался от местного тем, что в нем не было блох, и при всей его замусоленности он был чистый и не драный.

В таком виде уже было можно идти в люди, не вызывая ничьих подозрений. Язык местный? Ха! Паршиво, но мы его знали. В конце концов, могли притвориться таким дремучими крестьянами, которые пальца из носа не вынимают и говорят только на тему «пожрать» и «посрать».

Точнее, такая легенда устроила бы меня. Я, когда гид первый раз вывел нас на легкую экскурсию на базар, вернулся оттуда под таким впечатлением, что меня уже можно было выдавать за полоумного глухонемого крестьянина. Черный утверждает, что я что-то мычал счастливым голосом, пускал слюни, и глаза у меня были бешеные. Но амбиции Черного простирались дальше «срать».

- А почему простолюдинами? – недовольно бурчал он. Если мои глаза блестели бешено, то в его определенно вырисовывался вполне конкретный образ – красавец рыцарь на статном коне (причем конь был на порядок чище рыцаря и, конечно, не такой блохастый), в блистающих доспехах, сопровождающий паланкин со знатной дамой. Причем справочник по геральдике и прочей мудреной дряни гласил, что оный рыцарь при всем его великолепии, при породистом скакуне (а конь реально был великолепен!), вооружении и доспехах, покрытых чернеными узорами всего лишь мелкий помещик, так, прыщ. Знатная дама наняла его как стражника, как секьюрити, если хотите.

Высшая каста, знать по призванию, лучшие умы (здесь они назывались Наследниками Богов, потому что становились государями они очень редко, если Бог даст, а мы для себя переименовали их в принцев, так привычнее) – вот на что замахивался честолюбивый Черный.Принца мы видели всего один раз и то издали. И то почти не увидели – скорее, услышали. Он проезжал по городу по своим принцевым делам, и толпа как сумасшедшая кинулась смотреть на него. Нас, конечно, оттеснили – не место таким оболтусам, как мы, рядом с божеством! Поверх голов мы увидели прямого и строгого всадника, в красивом и простом походном костюме, таком изысканном и изящном, что у прыща-секьюрити не хватило бы ни извилин в голове, ни денег в кошельке, чтобы такой пошить. О лошади я промолчу – то был если не Пегас, то Единорог.

Вслед за Наследником Богов ехал знаменосец с его геральдическим знаменем и личная то ли гвардия, то ли охрана, то ли еще что, а впереди него неслись вассалы и дули в рога – играли положенный по этикету предупреждающий сигнал! Вообще-то он предназначался для того, чтобы предупредить простолюдинов о приближении принца с многочисленной свитой, дабы простолюдины разбежались и чтобы всадники не потоптали пеших, но на деле все было наоборот – толпа облепила с обеих сторон дорогу, люди свистели, улюлюкали, кидали вверх шляпы, и даже цветы под ноги лошадям. Принц сдержанно, но очень искренне прижал руку к сердцу, слегка поклонившись на обе стороны людям – и процессия исчезла за воротами, ведущими с базара.

Ну, это надо же – такая любовь и всеобщее поклонение! Конечно, я бы тоже хотел вот так скакать по площади, чтобы мне радовались люди, и девушки улыбались…

- Эва, куда махнул! – наш гид энергично почесался, вылавливая в складках одежды вялую блоху – откуда ей, бедной, знать, что ткань его рубашки пропитана отравой? Даже укусить, наверное, не успела. – В принцы! Да их наперечет знают. Всего пятнадцать Мирных Королевств, принцев – тех, кто еще молод и в состоянии заниматься делами государства, и под которых вы могли бы закосить, - около двадцати, может, чуть больше. Под кого косить будешь? А если встретишься с двойником? Он тебя по головке не погладит: за то, что ты его именем пользуешься, угандошит, и все!

- Убьет?! – поразился Черный. Гид задумчиво надул губы и кивнул:

- А то! Как вора – ты знаешь, что имя для них такое же достояние, как и деньги, там, замки? Имя наживают, зарабатывают, имя – это… у-у! А ты – принц… Не выйдет. Кроме того - это чернь любит принцев, потому что большинство из них из черни. А знать их терпеть не может. Вот этот же мелкий дворянчик трижды зубами бы заскрежетал прежде, чем поклониться. И в большинстве своем принцы – это только приличная одежда да чистое рыло. А в душе они все простые парни, и в носу не прочь поколупать…

Но все эти уничижительные речи были Черному до задницы. Пусть другие колупают в носу! Он этого делать не намерен! А в том, что он собирается стать принцем, сомнений не было – иначе зачем бы ему было тайком проносить меч?

Раза с пятого нас отпустили на планету одних. К тому моменту мы освоились, я перестал впадать в экстаз при виде экзотики, а Черный перестал кидаться за каждым проезжающим с пеной у рта. Словом, в один прекрасный день на базарную площадь ступили еще два ничем не примечательных человека – один с черными, как смоль волосами, другой с белыми, порядком выгоревшими на солнце патлами.

Мы были просто двумя великовозрастными оболтусами - по тем меркам пятнадцать лет - это очень много, - и встречные, окидывая нас неприязненными взглядами, кривили в усмешке губы, потому что одного взгляда на нас было достаточно, чтобы понять кто мы.

А что? Какие могут быть сомнения? Оба одеты кое-как, да еще и не по моде – сейчас вместо ремешков-застежекносили желуди, обтянутые тканью, очень удобно! Голенища наших сапог были слишком высоки, почти под колено – а сегодня даже самый серый крестьянин знал, что приемлемая длина голенища – до середины икры! Куртки наши… да тоже рвань приличная. Видно, долго валялась в сундуке, куда положила их давненько запасливая мамаша, которой жаль было выкидывать почти новую одежду, почти не порванную, и откуда вынула бы снова лишь затем, чтоб надеть на пугало вместо истлевшего наряда.

Ясное дело, тупые крестьянские сынки! А вот и причина, отчего пугало осталось без новой одежки, а над деревенскими дурнями потешался каждый встречный – мечи. Небось, не только одежку продали, но и все отцовское наследство спустили, чтобы купить такое! И пользоваться-то не умеют, и за какой конец держать не знают, а туда же… Мечтатели! Наверняка странствующие рыцари, или считают себя таковыми; наслушались в детстве сказок от своего неумытого деда о том, что какой-то батрак когда-то уехал из их деревни в город и там стал человеком – а то и принцем, мало ли как мог приврать, старый козел! Ишь, и ручки-то у обоих чистенькие, не привыкшие к труду, ничему не обученные: ни гвозди вколачивать, не землю пахать, ни шорничать, не плотничать, ни ковать, ничерта они не сумеют! Много ли ума и умения надобно, чтобы друг в друга железками тыкать? Сызмальства, видать, ничего путного они этими ручонками не делали, трутни…

Словом, мы были яркими представителями средневековой лимиты. Прижимая к груди свои заветные мечи (у меня меч шотландских горцев Тэсана, у Черного японская катана Айяса), разинув рты, вращая глазами во все стороны, мы стояли с разинутыми ртами посередине городской площади, и мир вокруг казался нам пестрым, ярким и прекрасным!

Невысокие домики, красиво окрашенные утренними лучами и увитые плюющем, словно сошли с полотен какого-нибудь жизнерадостного живописца, не поскупившегося на яркие и сочные цвета на своем полотне. Крикливые веселые прачки в беленьких чепцах казались нам прекрасными дамами, чинно вышагивающий по булыжной мостовой длинный тощий господинчик в удушающем тесном одеянии казался неописуемым красавцем!

- Слыш, Черный, - начал было я, но осекся, увидев подозрительный взгляд, брошенный на нас прохожим. – то есть Тристан!

Только амбициозный Черный мог придумать себе такое громкое имя.

- А чего делать-то будем? – зашипел я, озираясь по сторонам. – Куда пойдем? Нам идти-то некуда! Дома у нас нет; как вообще ты себе представляешь свое триумфальное восхождение на престол?

- Будем странствующими рыцарями, - легкомысленно предложил «Тристан». – Делов-то! Я все рассчитал. Мне всего-то и нужно, что засветиться на рыцарском турнире перед государем, и дело в шляпе.

- Ты дурак, что ли ?! Кто тебя пустит на рыцарский турнир?!

- Всех пускают. Как зрителей. А там уж я постараюсь добиться поединка с победителем.

- А до тех пор?!

- Будем странствовать. Да не дрейфь ты, Торн!

Только такой великодушный Черный мог подарить мне такое имя.

Никакое.

Признаться, наша бродячая базарная жизнь имела и свои плюсы.

Во-первых, всеми организационными моментами занимался исключительно Черный, а значит, у нас все всегда было, и все благодаря его внешности.

Надо сказать, в пятнадцать он ростом не вышел. Да еще и имел лицо потенциального потерпевшего.

Он был очень маленький, тощий, лопоухий, губастый, с такими простодушными огромными глазами (и рот у него вечно был полуоткрыт), что любой мало-мальски приличный жулик считал чуть ли не своим долгом его обобрать. А подходя ближе, замечал в тонких ручонках «лопушка» меч – вещь, несомненно, дорогую, с перламутровой темно-серой ручкой, украшенной прекрасно выполненным стилизованным то ли тигром, то ли барсом, с резной чашечкой гарды, с выточенной на конце рукояти оскаленной кошачьей головой - и тут же решал, что именно эту вещь и нужно отнять. Или отнять все его добро посредством этой вещи.

Делалось это так.

Обычно на базарах устраивались драки, борцы друг друга кидали об помост, крестьянские дюжие сыновья тузили друг друга крепкими кулаками, ну, и такие, как мы, бродячие тунеядцы, на потеху зрителям неумело высекали искру своими дешевыми ширпотребовскими мечами.

Негодяй, заметивший Черного (тот обычно ошивался у арены, раскрыв рот, наблюдая за каким-нибудь боем, все равно каким), быстренько подзывал сообщника, парня тощего, прыщавого, на вид немощного, но крепкого на самом деле (наверное, бывшего акробата или что-то в этом роде), и бывалого, и они вместе, но как бы порознь, подходили к Черному. Возможности украсть Айясу он не давал – крепко держал её обеими руками, хоть и глазел на представление, и они начинали его обрабатывать.

- Славно дерутся! – говорил мошенник. Обычно это был прилично одетый горожанин средних лет, с усиками, только что постриженными в цирюльне, внушающий доверие. Черный сразу же таких вычислял.

- А то! – с восторгом отвечал он, в свою очередь разглядывая мошенника и размышляя, чем можно у него поживиться. Сообщника он тоже вычислял моментально – если какой-то прыщавый, стриженный под горшок придурок хрюкает над плечом, значит, это он.

- Ты, видно, тоже собираешься? – незнакомец кивал на меч. Черный гордо кивал:

- Еще как! Я им тут всем покажу! Знаешь, какой я мастер? У!

Глаза Черного при этом сияли, радость так и перла наружу, и бравада эта ну никак не вязалась с его нелепым жалким видом – замызганная куртка, поношенные сапоги, - словом, вид у него всегда был такой дебильный, что мошенники почти не таясь переглядывались и заговорщически подмигивали друг другу: попался, селезень!

- Я принцем стать хочу, - доверительно продолжал Черный. – И стану, вот увидите!

Еще один ликующий взгляд мошенников.

- Что же, и такое может быть. Говорят, все они так же как и ты начинали. И давно путешествуешь?

Черный, лупая невинными глазами, честно отвечал:

- Месяц.

И мошенники шли ва-банк.

- Месяц?! Ого! Знать, и вправду славный мастер! За месяц толковый малый может научиться всему!

- Я же и говорю, - подтверждал Черный.

- А вот этого сможешь победить? – азартно спрашивал мошенник, кивая на победителя на помосте, какого-нибудь обалдевшего от удачи простака. Черный делал важное лицо:

- Да почесаться! – что на местном сленге означало «запросто» или «влет».

- А того?!

- Да почес…

Словом, в скором времени вокруг Черного и мошенников образовывалась толпа – мошенники делали вид, что они вызывают Черного на честный спор, при том всячески указывая на то, что он сам расхвастался – ну, а он и не скупился, хвастал. Тощий, к тому времени вовлеченный в процесс, бил себя кулаком в тощую грудь и орал – из-под его льняной длинной челки был виден только его огромный зубастый рот:

- Да я в прошлом году..!

Толпа смеялась и гудела, глядя на распетушившихся мальчишек. Интересно, кто кого? Делались ставки; теперь Черный не смог бы уйти, даже если б захотел. Какой-нибудь крестьянин покрепче был наскоро выбран судьей – багровых от воплей спорщиков уже оттаскивали друг от друга за шиворот, - и мошенник назначал предмет спора:

- Ну, давай, принц Тристан! Проиграешь – я заберу себе меч твой, чтоб не хвастался! Выиграешь – сто серебряных монет твои!

- Годится! – соглашался Черный. – Ставлю еще свою лошадь и телегу (а к тому времени были у нас и таковые), что отделаю этого красавца в три мига! А ты ставь свою лошадь!

Мошенник оглядывался на меня (я сидел на возу, на тюке какого-нибудь добра, соблазняя жадность), соглашался, радостно ударяя по рукам, и отпускал своего хитрого сообщника, который выходил, умело помахивая каким-нибудь клинком…

Признаться, я всегда волновался, когда Черный выходил под хохот и улюлюканье толпы на помост. На него почти никогда не ставили. Он, повторюсь, был очень маленького роста и так дергался перед боем, что, казалось, его длинные тонкие руки сейчас открутятся от тела, словом, выглядел он так, как выглядят те, кому сейчас накостыляют. Так все думали.

А зря.

Он же честно предупреждал, что он мастер. Он больше полжизни учился у таких учителей, что вся пакефидская кодла им в подметки не годилась, и учился успешно. И на помосте вся его придурковатость сползала с него вмиг; он собирался, подтягивался – думаю, когда он отвешивал церемониальный поклон, мошенники начинали понимать, что все не так гладко, как бы им хотелось. Черный нацеливал меч в сердце противника (рука его при этом не дрожала), на миг застывал – и противник бросался на него.

Первым выпадом язвительный Черный распускал жертве штаны (всегда), вторым выбивал оружие (как правило, это был первый удар соперника), и третьи ударом он … нет, он останавливал свой меч у самой шеи соперника, но толпа ахала и некоторые зажмуривались, ожидая, что голова запрыгает по струганным доскам.

Иногда противник обделывался.

Словом, Черный тоже был мошенником. Но очень честным.

Так он выиграл добрую откормленную лошадку, повозку, кое-что из одежды, деньги… На постоялых дворах нам было чем оплатить ночлег и доброе жаркое, и даже книгу для меня – толстую бумажную тетрадь для записей, вещь очень дорогую! – мы смогли купить.

Правда, скоро по всем Мирным Королевствам расползлась слава о непобедимом Тристане, и на базаре нас начали узнавать. Маленький Черный, важно заложив руки за выигранный богатый пояс, прогуливался мимо помоста с бойцами, и мошенники, глядя на его простодушное лицо, мгновенно убирались прочь. Главным образом оттого, что тайные почитатели таланта Черного насочиняли про него веселых сказок о том, как он обманывает мошенников, что было правдой лишь отчасти. Тоже мне, Ходжа Насреддин… Но мало ли? Самому Черному такая известность не то, чтобы нравилась… Все-таки, он стремился чуть выше. Но и такая слава ему льстила.

Я думал, после этого настанут для нас тяжкие времена, потому что никто не захочет связываться с непобедимым Тристаном, но я недооценил людей. Пару базаров мы уходили несолоно хлебавши, но на третий, где-то в кненте Господина Алкиноста Натх Ченского, на широком базаре (кстати, туда мы заехали что-то купить даже без особой надежды на поживу) к нам подошел человек.

Судя по всему, это был бывший боец; у него на темной, как ореховая скорлупа, физиономии было столько шрамов, и глубоких, и так, тонких, как нитка, что, казалось, его лицо просто собрано, сшито из лоскутков. И, наверное, это был удачливый когда-то боец, потому что все руки и ноги у него находились на месте, да еще и в наличие были все пальцы, глаза и зубы, что само по себе крайне необычно! Он был прилично одет, и к поясу привязан толстенький кошель. Думаю, так запросто повесить кошель на видное место мог только человек очень уверенный в себе. Впрочем, чего бы ему быть неуверенным, если у него рука была как капкан? Не хотел бы я быть уличным воришкой, которого этот господин ухватил бы за руку на месте преступления.

Глаза у него так и бегали; это был очень цепкий и внимательный взгляд. Наверное, с одного взгляда он понял, что Черный – это именно тот человек, которого он ищет. Оценивающе он оглядел нас, и нашу книгу, которую я таскал с собой на ременной привязи у пояса, чтобы не уперли, и наши новые одежки – на последний выигрыш мы приобрели новые рубахи, лучшие штаны из шерсти тонкорунных овец, и сапоги у нас были уже не драные меховые, а из буйволовой кожи, почти как у короля!

Но физиономию новую не купишь, и даже старую в мешок не спрячешь – нос картофелиной и вечно ухмыляющийся рот Черного были на слуху у каждого, кто любил зрелища. А потому, наш новый знакомый почтительно поклонился нам обоим и проговорил:

- Господин Тристан, если не ошибаюсь? Доброго дня вам!

Черный напыжился:

- Да, вы правы, я Тристан. Но мы не знакомы, и нас никто не представлял. Откуда…

Новый знакомый жестом перебил речь Черного:

- О, это очень просто! Ваши приметы знают все владельцы ярмарочных балаганов! Много ли по свету бродит молодых юношей хрупкого телосложения явно крестьянского происхождения, в обносках, но при этом в руках у них – дорогое оружие? Думаю, не очень; если наберется с десяток, то и тех к концу недели переловят и ограбят разбойники. А из тех, кто останется жив, много ли наберется таковых, чья старая одежда опрятна и стирана, да еще и не воняет?

Черный напрягся; до этого мало кто обращал внимание на нашу необычную опрятность. Стирали мы не в местных ручьях под глинистым бережком…

- Какой изысканный аромат, - принюхавшись, мечтательно произнес незнакомец. – Итак, загадочные крестьянские сыновья, которые к тому же еще и грамотные, - он кивнул на мою книгу, - я не мог ошибиться. Я искал вас.

- Зачем бы это? – прищурившись, произнес Черный. Его рука крепче сжала рукоять меча, и этот жест не ускользнул от внимательного взгляда незнакомца.

- О, о! – он выставил вперед ладони, словно ограждаясь от агрессии Черного. – Я не собираюсь на вас нападать, благородный Тристан! Тем более что о вас рассказывают такое, что я не уверен в своей победе. Я ищу вас для того, чтобы сделать вам предложение, а принять его или отказаться - это дело ваше.

- Что вы можете предложить мне? – спросил Черный. Незнакомец пожал плечами:

- Разумеется, бой. Только бой не с уличными остолопами, и не с неумытыми простолюдинами, каковых вы до сих пор встречали, а с настоящими бойцами. И не на спор – что за важность отнимать друг у друга штаны! Я предлагаю заранее оговоренную сумму денег. Ну?

Черный задумчиво поскреб в голове.

- Это правда, - проговорил он, - до сих пор я побеждал легко оттого, что соперники были, мягко скажем, слабоваты. А опытному бойцу я могу и проиграть…

- Шансы равны, – поддакнул незнакомец. – Подумайте, Тристан! Что за важность – побеждать слабых! Это не слава для благородного господина. Куда почетнее…

- Я не благородный господин, - возразил Черный, и незнакомец еще раз почтительно поклонился:

- Как скажешь, господин Тристан. Я сохраню твою тайну. Так что насчет боя?

- Я согласен! – глаза Черного заблестели азартом. – Когда и где?

Незнакомец вновь поклонился:

- Сейчас и здесь, конечно! Иначе где я вас найду потом?

Меня трясло; Черный с незнакомцем отошли в сторону обговаривать условия поединка, точнее – гонорар, потому что условия всегда и везде одинаковы.

Черт!

Судя по всему, мы нарвались на владельца гладиаторов, или на кого-то подобного, и Черного могли отделать! то есть убить; его могли убить и потом, если кому-то не понравился бы исход дела. Впервые я почувствовал беззащитность и близкую опасность; впервые вдруг чувство реальности накатило на меня, и я словно впервые увидел базарную площадь – грязь, по которой топтались тысячи ног в тяжелых растоптанных башмаках, грубые одежды и неумытые рожи, грязные руки, копающиеся в товаре, не менее грязные прилавки…

- Черный! – засипел я, вцепляясь в его рукав, когда он вернулся, довольный, как идиот. Конечно, нас легко вычислить, даже не принюхиваясь к ароматам от наших стираных одежек! Он выделялся из толпы, каксуточный желтенький цыпленок среди своих старших собратьев, которые уже с недельку жили в курятнике, рылись в навозе и дрались за крошки хлеба под столом. – Так нельзя, тебя могут убить или покалечить, Черный! Это все взаправду, ты, болван!

Черный посмотрел на меня так, словно я был больным на всю голову. Или будто он впервые меня видел.

- Это всегда взаправду, Белый, - с недоумением произнес он. – Ты что, только сейчас это понял? Я же никогда наверняка не знаю, смогу ли я победить. Никогда. Это на первый взгляд кажется, что они, ну, те, с кем я дрался, такие беззащитные. Это далеко не так.

Мне показалось, что от ужаса я так похолодел, что волосы заиндевели.

- Я-то думал… - прошептал я. – Ах, я дурак!

Черный ухмыльнулся:

- Что думал? Что я ничем не рискую?

- Черный, бежим! Бежим, пока еще это возможно!

- Вот ты смешной! А как же корона принца? Ты думаешь, я для себя одного стараюсь? Нет, конечно.

- Что?! И меня тоже?! Но я не хочу – точнее, не хочу так сильно, как ты! И не такой же ценой – тебя могут убить!

- Именно такой, - твердо возразил мне он. – Эти люди тоже рискуют. Их тоже могут убить. Все честно. Только так, и никак иначе. А теперь повторяй за мной: с Черным ничего дурного не случится. Он просто выиграет, и все. Я в него верю.

Короче, когда я трясущимися губами все это произнес, он еще раз на меня глянул и отошел, а я так и остался сидеть, словно примерз задницей к своей телеге.

Дальше было шоу.

Человек, выцепивший Черного, бодро поднялся на помост – видно было, что дело у него поставлено на широкую ногу, помост крепкий, добротный, из тесаных досок, а не скрипучий и шаткий, на каких Черный блистал до сих пор, - и прекратил идущий уже поединок. Публика разочарованно заголосила, ставки её накрылись.

- Чем вы недовольны, неблагодарные? – зычно крикнул наш незнакомец, подбоченившись. – Что? Не слышу? Не закончен бой? Глупцы! Я здесь потому, что могу предложить вам такой бой, от которого вы позабудете все прочие забавы! Специально для такой изысканной публики, - он выдержал эффектную паузу, - я нашел благородного Тристана!

Публика взревела, рукоплеща. Конечно, такой поворот событий им был по вкусу.

- И потому, - продолжил он, обводя взглядом толпу, - я предлагаю вам выбрать достойного противника для Тристана, - Черный тоже появился на помосте, но он был таким маленьким в сравнении с незнакомцем, что если бы стоящие рядом с помостом не взвыли радостно, я бы и не заметил его появления. Наш незнакомец, он же заводила, довольно ухмылялся.

Толпа бушевала; Черный стоял на помосте прямо, неестественно высоко задрав подбородок, и оттопыренные уши его пылали.

- Ну? – подхлестывал толпу заводила. – Кто сразится против умелого Тристана? Могучий Бойд? Смелый Ахрейн? Кто?

- А вдруг, - прогундосилоткуда-то из толпы гадкий нетрезвый разбитной голос,- это не настоящий Тристан? Я поставлю на этого мальчишку и проиграю!

Толпа вновь загудела, теперь гневно. Черный побледнел.

- Клянусь, - звонко, как деревенский петух, крикнул он, - во все стороны света не таясь, что я Тристан!

На миг толпа затихла. Эта клятва дорогого стоила. Во-первых, если вы не забыли, если бы Черный врал, и не был настоящим Тристаном, то настоящий Тристан по закону имел право просто убить его без суда и следствия за присвоение его имени. А во-вторых, такая пышная клятва произносилась обычно не простолюдинами. Как минимум. И тут Черный, конечно, перегнул палку, но, думаю, он сделал это безо всякого тайного умысла. Он просто не знал другой формулировки. И этим самым навел на себя еще больший ореол загадочности. Но тем лучше.

Толпа вновь взорвалась страшным криком; таких перекошенных рож, таких жадных рук я в жизни не видывал. Азарт был пришпорен клятвой Черного.

Такой ажиотаж среди черни не мог остаться незамеченным – пропели трубы, где-то далеко за палатками, и гомонящая толпа вдруг стихла и разбежалась, очертя голову, кто куда. Сие было странно, потому что, судя по всему, приближался принц, но почему-то никто ему не был рад.

И точно – вначале показались конники с флагами, я так понял – вассалы, четверо - довольно скромно для принца. Одеты они были в простые и даже, я бы сказал, очень неброские синие одежды. Странный принц, подумал я, если его свита так бедно выглядит.

После знаменосцев почему-то шли герольды – вообще не по этикету, все с ног на голову! И тоже очень аскетично, почти по-бедному, одетые. Люди молча провожали взглядами эту синюю зловещую свиту на иссиня-черных лошадях – а вот лошади были просто блеск, шик, начищенные до блеска, в дорогой красивой сбруе, с коврами на спинах. У них даже копыта блестели, а гривы были острижены и торчали аккуратным ежиком, как газонная трава.

Затем появился сам принц со своей стражей, которая теснилась вокруг него так, словно в любой момент его могла поразить чья-нибудь стрела, или какой-нибудь безумец только и ждал случая, как бы кинуться на повелителя с ножом… Словом, престранный принц.

Сам принц, конечно, блистал. Точнее, он выглядел как павлин – сказал бы «петух», но, боюсь, это будет выглядеть очень неуважительно по отношению к правящей особе.

Казалось, он посдирал со своей свиты все украшения для того, чтобы нацепить их на себя, и увешался ими, как елка игрушками.

Солнце ярко сияло на его парчовом золотом пузе, на янтарных пуговицах, так искусно выточенных, словно каждая из них была произведением искусства. На нем были доспехи – явно бутафорские, надетые скорее для красоты, чем для защиты, - в виде наручей и наколенников из какого-то желтоватого металла, с вытравленными на нем серовато-черными узорами. Даже на каждой фаланге его перчаток была нарисована картинка, красоты неописуемой.

Пояс его, застегивающийся на спине, был сплошь ушит драгоценными камнями, разными по цвету и величине. И неважно, что вместе это выглядело так, словно принц вывалил себе на колени свой сундучок с сокровищами. Плечи принца укрывал роскошный пурпурный плащ такого глубокого цвета, что глаза резало, и такая же роскошная перевязь, щедро ушитая жемчугом, кровавой полосой перечеркивала его туловище наискосок. Про пряжки и застежки просто умолчу – это были просто громоздкие камни, начищенные и роскошные в своей варварской грубой красоте.

На грудь принцу спускались аж четыре нити крупного белого жемчуга, великолепного, горящего как жар, и венчало все это великолепие парчовый же тюрбан с какой-то замысловатой фигой из грозди драгоценных камней, пламенеющих в лучах солнца как пожар.

Это какую же шею надо иметь, чтобы носить такую тяжесть?!

Физиономия и персона принца, отдельно взятые от его великолепного костюма, заслуживала отдельного внимания.

Это был мужчина зрелых лет, богатырского телосложения. Достаточно высокий, толстый, мощный – здесь такое сложение говорило о неоспоримой силе человека. Думаю, и одного удара руки этого гиганта хватило бы, чтобы прибить того же Черного наповал.

Физиономия этого гиганта была лицом тирана, воина-завоевателя, жестокого и порочного, отмеченного всеми страстями земными. Это был узкоглазый айк-хорь, такой же хищный и жадный, как и его прародители. Его глаза насмешливо мерили взглядом маленького Черного, толстые мясистые губы кривились в усмешке, а холеные смоляные усы топорщились, как у злого кота.

В довершении всех этих достоинств в руках он держал роскошный серебряный анкас, словно ехал не на лошади, а на слоне. Забавный дядька.

- Это и есть непобедимый Тристан? – насмешливо произнес принц после минутной паузы. Все это время он рассматривал Черного, точнее, так смотрел на него, что я бы на месте Черного скукожился и засох. Черный же лишь с достоинством поклонился, и принц разразился просто скотским хохотом.

- Да это просто дрессированная крыса какая-то! – рявкнул он, закрыв, наконец, свою широкую пасть. Кстати сказать, в пасти у него было маловато зубов, да и те не отличались особым здоровьем. Просто Клондайк для стоматолога, Эльдорадо и золотые прииски. – А ну, место мне!

Молчаливые вассалы плетьми расчистили для своего господина, разогнав народ, и принц устроился у самого помоста. Веселья поубавилось; наш незнакомец, широко расставив ноги, стоял на помосте, буравя высокую особу недобрым взглядом. Видно, чем-то и ему не нравилось присутствие почетного гостя.

- Итак, - выкрикнул заводила, - кто же будет противником непобедимого Тристана? Бойд с его боевым топором? Ахрейн с его тяжким герданом? Кто?

Я не слышал всех имен; почему-то в суете и базарном шуме, которые для меня затихли, ушли на второй план, исчезли, я видел лишь принца с его страшной свитой – просто Чингисхан какой-то. Мир перестал бешено вращаться, и мой Чингисхан медленно-медленно переводил взгляд своих налитых кровью глаз с одного человека на другого, и словно сама смерть следовала за этим взглядом.

Заводиле все-таки удалось расшевелить толпу, и поединщика для Черного выбрали не могучего Бойда, а вполне адекватного сабельщика. Дескать, раз Черный мастерски владеет мечом, то пусть и дерутся на мечах. Но, видимо, он тоже был не просто сабельщиком – когда он выскочил на помост, подняв в приветственном жесте руки, толпа разразилась просто бешеными криками, и на помост под его ноги полетели цветы – пусть жалкие букетики, которыми торговали скромные крестьянки, выращивающие их в своих огородиках, но все же цветы, - мелкие монеты и прочие знаки внимания и восхищения.

Одного взгляда на противника Черного мне хватило, чтоб понять, что противник-то серьезный. Не базарный мальчишка, а настоящий солдат, воин. Без гипертрофированной мускулатуры, и не особо высокий, но именно – воин, а не клоун. И этот в случае победы Черного если не убьет, то покалечит, здесь это запросто. Вон, самого, видимо, когда-торубанули – на плече его был старый шрам, толстый как сосиска, грубый и побелевший. Он был очень спокоен, особенно глаза в прорезях простого легкого шлема, руки его были крепкие, хорошо развитые, прямо-таки профессиональные руки солдата, плечи широкие и сильные, словом, это был зрелый мужчина. Возможно, он был из тех солдат, которые списаны из армии по какой-то причине, но пристроиться в мирной жизни не смогли, или не сумели, и добывали себе на хлеб привычным занятием.

Черный был без доспехов, и солдат молчаливо сбросил свои. Это был знак … даже не знаю, чего в нем было больше, достоинства или уважения. Солдат уравнивал свои с противником шансы, и этот благородный жест был молчалив и прост, естественен, как дыхание. Нет, все-таки, он не покалечит Черного. Передо мной не мясник и не палач.

- Ставлю на солдата! – рявкнул принц, перекрывая ревом своей могучей глотки гомон целой толпы. Его вассал кинул на помост золотую монету – дело невообразимое, золотом здесь расплачивались редко, так как было оно дорого. Сам принц презрительно глянул на Черного. Не знаю, отчего уж он так невзлюбил его, но Черный, кажется, тоже к нему не воспылал страстью. Он буквально пожирал принца глазами, его верхняя губа презрительно изогнулась, открыв белые зубы, нос задрался выше глаз, которые превратились в две узкие щелки, словом, принц не мог не видеть, что Черный не относится к нему с должным уважением.

- Ставлю на солдата! – повторил принц. Кажется, его забавляла злость Черного. – А ты, базарная крыса, заплатишь мне дорого, если проиграешь. Нечего бахвалиться… отдашь мне свой меч. Ни к чему голозадому варвару носить такую дорогую вещь. Заодно я обрею тебя наголо, вываляю в пуху и выставлю на потеху публике!

Черный нервно дернулся, но твердая рука заводилы легла ему на плечо и крепко сжала. Я не слышал, что он сказал Черному, но тот мгновенно остыл, отвернулся и отошел. Принц громко захохотал и разгладил свои усы. Противники разошлись в разные стороны помоста.

На этот раз первый удар Черного встретил сопротивление, и публика, позабыв о присутствии принца, взорвалась. Я на миг зажмурился; мне было действительно страшно.

Когда я осмелился открыть глаза, взору моему открылось зрелище удивительное и потрясающее по красоте своей. Публика сходила с ума.

Я не знаю, действительно ли это были почти равные соперники, но дрались они превосходно и зрелищно. Если раньше Черный заканчивал бой в три удара, то тут пришлось ему попотеть, но не сказал бы, что ему это не понравилось. Ему нравилось.

Сабельщик дрался, скажем так, тяготея более к пакефидскому стилю. Удары его отличались тяжестью, держать их нелегко, отбивать того труднее. Черный же, по легенде обучавшийся на востоке, скорее склонялся к школе айков (это что-то близкое к школе наших шаолиньских монахов. Впрочем, я в этом ничего не понимаю и не вполне уверен, что монахи вообще умеют драться на мечах. Хотя они, вроде, все умеют). Он ужом ускользал от обрушивающейся на него сабли, каким-то чудом выдерживал удары, ускользал, выворачивался, изгибался, хотя сабельщик явно был мощнее и сильнее его, и все вместе это походило на красивый праздничный танец. Вот уж действительно зрелище! Только красных платков не хватало.

Публика бесновалась, сотни ладоней колотили по помосту и сотни глоток орали так, что вены вспухали на шеях, а рожи наливались багровой кровью. Даже принца слегка оттеснили от помоста, его вассалы с плетьми ничего не могли поделать.

Черный, в очередной раз вывернувшись от удара – для этого ему пришлось прогнуться так, что затылок его почти коснулся земли, и сабля страшно пролетела над его телом, - откинул ослабевшее на излете оружие противника и страшно взвыл, да так, что породистый конь принца, огромный и черный, как скала, занервничал, испуганный, и чуть не встал на дыбы.

Этот варварский боевой клич, полный ликования и страсти, издавали в бою регейцы, местное население, чьими предками по преданию были черные волки, и публика радостно вторила ему. Черный дрался и смеялся; он был счастлив. Он наслаждался схваткой, движением, красотой этого боя и своей силой. Да, теперь и я мог расслабиться и не дрожать, как овечий хвост. Черный был сильнее, если не физически, то уж по мастерству он превосходил солдата; и он был рад тому, что смог проверить свое мастерство на настоящем противнике.

Сабельщик ударил в очередной раз – и попал в пустоту. Полетев по инерции вперед, он лишился оружия – и выбившая его из руки Айяса остановила солдата, прижавшись к его горлу. Все кончилось; та часть публики, что ставила на непобедимого Тристана, улюлюкала и орала. Я тоже голосил как дикарь, терзая тюк, на котором сидел, ногтями. Заводила, ухмыльнувшись, нарочито картинно подкинул золотую монету, проигранную принцем, поймал её и сунул в карман. Черный, сияя очумевшими от счастья глазами, совершенно обалдевший, раскланивался, прижав руки к сердцу. Цветы летели теперь в него.

Но все было не так гладко, как хотелось бы; были и недовольные, то есть недовольный – наш Чингисхан. Он буквально побагровел от ярости, лицо его стало цветом как его нарядный плащ, и он в ярости кусал ус.

- Ах ты, базарная крыса! – зарычал он. Думаю, он злился не столько от проигрыша, сколько оттого, что человек, которого он оценил так низко и презирал за что-то, оказался куда ловчее, чем ему того хотелось бы, да еще и унизил принца своей победой. – Я проиграл золотой! Но ты мне возместишь урон: я заберу твою телегу.

Вмиг я оказался окружен вассалами с ледяными неживыми глазами, и веселье по поводу победы Черного во мне поубавилось.

Не знаю, не помню как, но Тэсана оказалась в моей руке, и вассалы испуганно отпрянули, когда я завертелся ужом на телеге, по очереди нацеливая острие клинка им в сердца, удачно копируя стойку Черного, очень удачно, и рука моя не дрожала. Я слышал лишь собственное тяжкое дыхание да биение сердца. Странно, но теперь мне не было страшно.

- Только подойди, - пропыхтел я сквозь стиснутые зубы, глядя в ледяные глаза. – Я проткну твое сердце! И так будет с каждым.

Принц взвился на своем коне.

- Да вы что, боитесь пары базарных крыс, - кричал он, и крик его был долгим, и сердце мое отсчитывало секунды. - Взять его!

Он долго-долго махал рукой – за это время я успел увидеть, как рванул с помоста с перекошенным лицом Черный, но он не успеет, нет, и как один из вассалов, понукаемый принцем, двинулся ко мне, вытаскивая свое оружие. Я видел его ледяные пустые глаза… и я сделал это.

Это был престранный удар, короткий и коварный. Тэсана вдруг стала такой длинной, что казалось – она достанет и до принца, стоящего за вассалом, - и кольнула нападающего прямо в сердце. Он все еще смотрел своими замороженными глазами, когда она выскользнула наружу, и вассал упал на седло, так и не закрыв своих страшных глаз. А быстрая и безжалостная коварная Тэсана выскользнула наружу, нацелившись в сердце другому человеку, и рука моя по-прежнему не дрожала.

Этого времени хватило, чтобы Черный оказался рядом. Как орел он взлетел на наши тюки, и его Айяса, вторя Тэсане, нацелилась на вассалов принца. Черный, распаленный схваткой и выигрышем, готов был и хотел драться. Он не боялся.

Наверное, миг они смотрели друг другу в глаза, этот большой страшный Чингисхан и маленький бесстрашный Черный, и Чингисхан уже сделал какое-то движение, наверное, он хотел напасть на нас, но крик нашего незнакомца остановил его:

- Сиятельный Зед! Остановись!

Чингисхан обернул на крик свое багровое от ярости лицо с горящими глазами. Краем глаза я увидел, что наш заводила по-прежнему стоит на помосте, широко расставив ноги, а его гладиаторы неторопливо и деловито покидают этот помост, прихватив с собой свои угрожающие палицы, топоры и прочую утварь. И даже побежденный Черным гладиатор шел – шел к нам на помощь. Вмиг против горстки вассалов и охранки выстроилась толпа серьезно настроенных мужчин, и вассалы отступили.

- Ты творишь беззаконие, сиятельный, - четко произнес заводила, скрестив руки на груди. – Тристан выиграл бой, ты его проиграл. Все было честно. Тристан ничего тебе не должен.

Сиятельный Зед осклабился во весь свой беззубо-гнилой рот.

- Кто ты такой, чтобы указывать мне, что делать? – издеваясь, спросил он. Заводила пожал плечами:

- Я? Да никто. А вот Государь…

Зед окрысился:

- Государь?! А что Государь?! Кто расскажет Государю, если я всех вас перебью? Может, он? – Зед ткнул своим анкасом в сторону какого-то человека из толпы, и тот отпрянул. – Или ты? Да вас даже на порог к Государю не пустят, жалкие грязные отребья! Гы-гы-гы… - он гадко захихикал, колышась всем свом толстым телом, и его живот подпрыгивал на коленях.

- А его? – заводила непринужденно кивнул на небо. Зед задрал свою тяжелую башку. Над толпой кувыркался в небе голубь, поднимаясь все выше и выше, и скоро он превратился в маленькую белую точку, едва различимую в залитой светом небесной глади. - К его ногам привязано письмо. В нем написано о том, что ты поставил на бойца и проиграл. И за это убил и ограбил победителя. Я предвидел такой поворот дел и написал это, пока длился бой, - краска схлынула с лица Зеда. – Если ты поторопишься, то успеешь перехватить птицу в Башне Посланий. Если нет… будем считать, что небеса наконец-то перестали тебе благоволить. Все еще хочешь драться?

Зед окинул нас тяжким ненавидящим взглядом. Без сомненья, ему очень хотелось поубивать нас всех и забрать себе военную добычу, но парящий в небе голубь… Зед в драке с нами увяз бы надолго, один Черный чего стоил, а тут еще молчаливые гладиаторы, плотным кольцом окружившие наш воз – а их, между прочим, двенадцать человек! Благоразумие взяло вверх над жаждой крови, Зед развернул коня и сухо кинул своим вассалам:

- Уходим! А с тобой, базарная крыса, я еще встречусь!

- Непременно, - сладким голосом пообещал язвительный Черный.

Свита принца, снова распугав народ, умчалась прочь, увозя с собой моего поверженного врага, и люди, наскоро разобравшись с выигрышами, тоже начали разбегаться. После себя принц Зед оставил впечатление гнетущее и зловещее, словно он был воплощением какого-то горя, беды, вроде чумы или дурного колдовства, где применяются слезы, добытые посредством пытки или еще какая гадость.

Гладиаторы, подождав, пока последний из свиты принца Зеда, удирающей в полном беспорядке, исчезнет из виду за самыми дальними палатками, тоже начали расходиться.

- Ну, благородный Тристан! -заводила, как ни в чем не бывало, обернулся к Черному, все еще распаленному схваткой, и шлепнул его по плечу так, что Черный пошатнулся. – Славный бой! Откровенно говоря, я не верил, что ты выстоишь, а тем более – выиграешь!

Черный кисло улыбнулся:

- Тем и живем, - ответил он, и заводила захохотал громко и снова шлепнул Черного по спине.

- Нет, каков молодец! Попомни мое слово – ты станешь великим, - заводила хитро прищурил глаз. – Может, даже принцем, вместо этого пугала. Через восемь месяцев здесь, в столице, будет турнир, турнир Мирных Королевств, - он снова подмигнул Черному многозначительно. - Будут сражаться принцы всех государств, и если ты сможешь уговорить победителя сразиться с тобой… К слову сказать, наш принц Зед вот уже несколько лет становится победителем, - снова один хитрый глаз прищуривается.

Черный просиял:

- Ну да?! Вот этот хорек?! – спохватившись, что произнес это слишком громко, Черный оглянулся, но никто, вроде бы, на него не обратил внимания. – Тогда, конечно, у меня есть шанс! Он мне ни в жизнь не простит сегодняшнего выигрыша! И если он выиграет, он вызовет меня на бой, когда я освистаю его победу!

Заводила, прикусив кончик языка, хитро улыбался и покачивал головой: верно понимаешь, верно.

- А кстати, - вспомнил Черный, - как это этому Годзилле удалось стать принцем? Государь же не дурак, чтобы не видеть…

- А кто ему скажет? Жалобщиков Зед на порог не пустит, простолюдинов тоже. Видел его охрану? Сплошь зомби…

- Зомби?! – с надеждой встрял я, и веселящийся заводила перевел взгляд на меня.

- Ну! Герой дня пришел в себя! Что, терзаешься угрызениями совести? Надеешься, что зомби – это не живой человек? Эх, парень! Если бы жизнь была так проста… Увы, он был живой, пока ты его так мастерски не прошил своим мечом – кстати, Тристан, а почему твой друг не выступает? Он тоже парень не промах…

- Не умею я, - буркнул я, но мне никто не поверил.

- Ну, не умеешь, так не умеешь. К слову, о зомби – Зед опаивает их какой-то травой, и они почти ничего не соображают. Почти ничего не боятся. Делают то, что он им велит, и все.

- Меня же напугались, - с сомнением произнес Черный. Заводила пожал плечами:

- Грех было не напугаться. Твой крик – ты чистокровный регеец, да?

- Нет. Я вообще не регеец.

- Странно. Ты уверен? Ты помнишь своих отца, мать? Только у регейца может выйти такой правильный боевой крик, его даже лошадь напугалась, а ведь это животное, оно подчиняется только инстинктам!

- Так все-таки, - не отступал Черный, - как он стал принцем, этот Годзилла?

- Год…кто?

- Годзилла. Это такой огромный, уродливый, злой и голодный тупой морской крокодил.

- А! Как раз для него имя! Так была война. А он был знатным воином. Все враги врассыпную бежали прочь с поля боя, едва завидев его флаг. В свое время он славно и бесстрашно воевал. Его заметил Государь. Но время портит его, и чем дальше, тем противнее душок от него идет. Он уже не тот сильный и непобедимый воин, что раньше, - заводила вновь хитро улыбнулся. – Сегодня я увидел воина поискуснее, уж можешь мне поверить! Я-то знаю в этом толк! Но одним мастерством ты не победишь, - он кивнул на тощее тело Черного. – Тебе нужно бы поправиться, чтобы хотя бы весом удерживать удар Зеда. И тогда все у тебя получится, принц Тристан!

- А если голубь успеет вперед него? Если победитель будет другой, которому наплевать на меня?!

На лице заводилы изобразилось недоумение:

- Какой голубь? Вон тот, что чистит перья на дереве? Я не выпускал никакого голубя, мальчик мой. Я блефовал. Откуда бы у меня быть голубю, вхожему в Башню Посланий к Государю?! Я и писать-то не умею! Это, кстати, Зед мог бы и сообразить… Но, кажется, не сообразил.

На деньги, которые мы огребли за этот месяц (золотой, который проиграл принц, к слову сказать, нам не достался, ага, как бы не так!), Черный снял небольшую, но опрятную комнатку в ремесленном квартале, претендующую даже на шик – в ней помимо кровати, стола и грубых деревянных стульев был камин, а из окна было видно не узкую темную улочку, а на веселенькую рощицу на краю города. У хозяйки нашей квартиры был недурной стол, но Черный приплачивал ей, чтобы она ежедневно помимо тушеных овощей с мясом на обед и доброго жаркого на ужин готовила ему и манную кашу с маслом (а масло – это вещь очень дорогая). Неподалеку от нашей квартиры был расположен маленький бойцовский зал, там не появлялась знать, но зато тренировались такие вот, как наши знакомые гладиаторы, солдаты, что было куда лучше. Собственно, такая близость зала и была причиной того, что Черный снял именно эту квартирку. И Черный ежедневно, сожрав с утра каши и запив её густым пойлом типа «компот» (только тут он готовился в таком сахарном сиропе, в котором ложка торчала), отправлялся на тренировки. Первое время он приезжал в обед и падал замертво, а его одежда была насквозь мокра от пота. Проспавшись, он пожирал холодный обед – притом жрал он в три горла, и как все это вмещалось в такое маленькое существо?! Он хлебал мясную похлебку с кружками застывшего жира на поверхности, запихивал в свою жадную пасть полкаравая хлеба, пожирал полгоршка тушеных овощей и после этого, с часок отдохнув, ехал снова в свой зал и торчал там до самого ужина. После двух месяцев таких измывательств над собой он начал расти, и на четвертый месяц он вымахал до следующих габаритов:

Не скажу, чтобы он вдруг резко потолстел или нарастил мышечную дикую массу, нифига. Он так и остался худощавым, но резко вытянулся вверх, раздался в плечах. У него ладони и ступни стали длинными, уж молчу про руки и ноги, которые вытянулись прямо на полметра! Он как-то резко возмужал. И еще – стало вдруг видно, что у него тяжелая и широкая кость, на такую кость мясо обязательно нарастет; словом, Тристан теперь был не метр с кепкой, а примерно что-то около метра девяносто, чуть меньше.

И вот однажды, пожирая двойную порцию говядины, Черный, разглядывая меня исподлобья, пробубнил:

- Белый, а ты чего со мной не ходишь?

Я оторопел:

- Я?! Ты с ума сошел!

- Почему это - сошел?

- Я чего там делать буду?

- Как – чего? Драться.

- Я же не умею.

- Вот и я о том же. Научиться надобно.

- Ха! Чтобы учитель оттяпал мне руку или ногу?!

- Никто тебе ничего не оттяпает, - спокойно ответил он, колупая ложкой в котелке. - Я сам буду тебя учить.

Понятно. Значит, Черный расправился со всеми, кто посещал этот зал и считался лучшим учителем в округе.

И я сдуру согласился.

Потом я не помню, какие были дни, и что было на улице. Я даже проснуться не успевал, как уже сидел на лошади и скакал к залу. Потекли месяцы, однообразные, серые, в лязге стали, в поте, в усталости… Какой день какого года, какое время года – я не мог ответить на эти вопросы. Я видел лишь гнущиеся от ветра деревья в темноте за окном, когда вставал на рассвете или возвращался домой вечером, иногда шумел промозглый дождь, и это были все мои впечатления о мире. Сколько времени так прошло, я не знаю, но настало такое время, когда я перестал падать макушкой в подушку сразу же по приезде, оказалось, что миновала весна, незаметно прошло лето и на дворе осень, самое её начало, веселое и яркое, небо еще голубое, не выцветшее, и днем еще тепло, а рощица наша уже не зелена, а нарядных желтого и красного цветов. В этот памятный день я проснулся очень поздно – и сел торчмя на постели, вытаращив глаза на светлый теплый квадрат на выскобленном полу, на сопящего рядом Черного, запутавшегося в собственной сорочке во сне, и на золотую рощицу за окном.

- Черный, мы проспали! – я начал толкать его в бок, и он поднял лохматую голову с зажмуренными глазами с подушки.

- Куда? – пробормотал он. – С ума сошел? Сегодня все закрыто. Какой приличный горожанин будет работать в праздник?

- А какой нынче праздник? – поразился я. Мысль о том, что и здесь бывают такие праздники, при которых закрываются все заведения, выбила меня из колеи.

Черный приоткрыл один глаз.

- Ну, ты даешь! – произнес он.- Сегодня же начало турнира меж принцами Мирных Королевств! То, к чему я стремился и все такое. Как ты мог забыть?

Я замер, словно громом пораженный. Прошло уже восемь месяцев! Неужели..?

А впрочем, да. В самом деле, не мог же Черный так вымахать за каких-то пару месяцев. И волосы – он тихонько отрастил волосы почти до плеч, как того требовала местная мода, и сжег на прошлой неделе парик в камине!

Черный сладко, со вкусом потянулся. Он славно выспался, и настроение у него было прекрасное.

- Ну, давай подниматься, раз проснулись, - миролюбиво предложил он.

Мы оделись и умылись – еще одна привычка, которую нам приходилось тщательно скрывать, потому что мало кто из наших знакомых мылся вообще. Я потравил блох, пробравшихся к нам из других номеров (по комнате распространился приятный сладкий запах), и Черный принялся яростно драть свои кудри буйные щеткой.

Надо сказать, мы к тому времени были персоны известные, по меньшей мере, в том кругу, в котором вращались.

Мало того, что Черный твердо закрепил за собой имя Непобедимый Тристан, побив всех, кто вызывал его на поединок, так мы еще и начали задавать тон в моде.

Представьте себе человека, одетого бедно, как и большинство простолюдинов, но опрятно – зеленый костюм Тристана всегда был выстиран, выглажен и приятно пах недорогими духами. На плаще никогда не было ни мятых складок, ни пятен грязи или жира, что обычно случалось с теми, кто ужинал, не раздеваясь и путешествовал, неделями не меняя одежды. Под ногтями у нас обоих никогда не водилось грязи, а волосы наши, что его, отращенные, что мои, стриженные под горшок, всегда блестели, расчесанные и чистые, и в них не водилось ни блох, ни вшей. Вид наш всегда был строгий, подтянутый и полный достоинства. Словом, о нашей чистоте и гигиене не могли мечтать даже очень богатые люди, главным образом потому, что ни у одного из них не было ни стиральной машины, ни стирального порошка, ни шампуня, ни утюга, ни дихлофоса, коим я щедро и брезгливо вытравливал всякую жизнь из нашей одежды по вечерам, ни «Пегаса», где все это было. Черный утверждал, что наши штаны после моей санобработки походили на ядерную пустыню.

Этот чистоплотный имидж добавлял нашим скромным персонам некий дополнительный ореол таинственности. По углам шептались (когда мы проезжали мимо), что мы – обедневшие князья инкогнито, иначе как объяснить нашу странную неприязнь к блохам и высокомерность?

Итак, Черный навел обычный марафет, прицепил к поясу свою катану (мне на сборы нужно было меньше времени главным образом потому, что у меня не такие длинные волосы как у него), и мы важно потопали на праздник.

К тому времени я уже много чего знал о Мирных Королевствах, главным образом потому, что успел до того, как Черный сделал из меня грушу для битья, почитать разные местные религиозно-исторические книги, коими он сам меня щедро снабдил, стырив в библиотеке исследователей.

Во-первых, Государями во всех Мирных королевствах были Драконы. Как сие понимать, я не знал – видно, это были очень сильные или смелые люди, подумал я. Далее в книге говорилось, что именно Драконы являются источником золота Мирных Королевств – а золото тут не обычное, а зеленое, и не золото вовсе, а какой-то другой металл, - и это навело меня на мысль, что Императоры все сплошь алхимики или колдуны. Далее было одно интересное местечко про имя – оказывается, с удивлением прочел я, имя можно продать, подарить и сделать с ним все то, что обычно делают с хорошим товаром. И чем известнее человек, тем дороже стоит его имя. И все победы, достижения прежнего владельца имени переходят на счет к новому владельцу. Странно; если бы некто Вася убил льва, а я бы купил его имя, то все бы хлопали меня по плечу и говорили: «Молодец ты, Вася!». Хотя я не Вася, и никакого льва никогда не убивал.

В связи с этим имелись продавцы имени – такие люди, которые рыскали по свету в поисках приключений, а потом, свершив пару громких (более-менее) подвигов, толкали имя и брали себе другое. Черному, кстати, предлагали продать его имя, и достаточно дорого, полагая, что он один из них и делает себе недурную карьеру, но он отказывал. Первый раз это был прыщавый влюбленный, который не то что сражаться – поднять бы не смог меч (он был богатый болезненный юноша, правда грамотный, который тяжелее пера ничего в руках не держал), а второй раз какой-то буйный нахал, шумный, невоспитанный и беспардонный, кажется, отставной военный. Он хотел снова поступить на службу или похвастаться, я толком не понял. Его вообще сложно было понять, он все время перескакивал с одной темы разговора на другую, лез во все и всюду, лапал лошадей, трепал по загривкам собак, хвалил табак, бранил погоду и каких-то дураков, и страшно возмутился, когда Черный отказал ему. Даже хотел полезть драться и грозил имя отобрать силой, но Черный спустил его с лестницы под громкое радостное «ура!» соседей, которые с удовольствием наблюдали эту сцену.

Прочел я и о нашем недоброжелателе-Чингисхане в более-менее современной книге. И в самом деле, боевой был дядька. Оказывается, раньше, лет десять назад, Мирные Королевства были населены разрозненными полудикими племенами жестоких кочевников-завоевателей. И не то, чтобы ничего они не умели – просто не хотели они уметь вспахивать землю и лепить горшки. Ну, вот не хотели, и все. Что может быть лучше упоения битвы, криков жертв и дележа военной добычи у победного костра? Словом, разбитную они жизнь вели. И Мирные Королевства были вынуждены собрать ополчение и изгонять жестоких завоевателей из своих городов. Тут-то и появился Зед, юный, но уже огромный и бесстрашный непобедимый воин. Закованный в черные латы, он смотрел на полыхающее поле битвы, и страх не касался его сердца. Как коршун налетал он на вражеские войска. И не щадил в битве не себя, ни врагов.Он продолжал биться даже тогда, когда союзники вокруг него почти все пали, и оставалась лишь горстка верных людей, и его натиск был так могуч и неистов, что многочисленные враги отступали в ужасе, уходили, как гиены в темноту. Он не брал пленных, и с ним бесполезно было вести переговоры о выкупе – то есть, если враги, в чистом поле окружали его лагерь и предлагали ему за некую сумму денег убраться восвояси, он ухмылялся, парламентера убивал и с боем выходил из окружения. Своими подвигами он заработал себе прегромкое имя, славное в веках! Его заметил государь – еще бы, как не заметить такого смельчака! – и пригласил себе на службу.

Так гласила книга с красочными картинками, на которых наш Чингисхан был похож на злобного черта.

- Имя, - процедил сквозь зубы Черный. Он ехал, прищурившись от солнца, очень яркого для сентября – ибо месяц, наступивший здесь, ничем не отличался от нашего сентября, только назывался по-другому. – Имя, имя… а это мысль.

- Ты о чем? – спросил я, но он смолчал.

Праздник в столице этого кнента (так назывались здесь государства) праздновали с размахом. Горожане, раздобывшие билет на зрелище, принаряженные и с приглаженными волосами, неслись к центру города – там, в Императорском дворе, рядом с дворцом, на башнях которого были подняты флаги всех Мирных Королевств, и была арена для боя. Ни дать, ни взять - Олимпиада.

Черный тоже раздобыл билеты; как обычно, кого-то побил или выспорил, что, впрочем, одно и то же. Точнее сказать не могу, потому что в то время, когда он рыскал в поисках билетов по городу, я был в бойцовском зале, и меня гоняли в хвост и в гриву. К слову сказать, меня научили вполне сносно драться, не лучше, но и не хуже прочих, так что я реально мог постоять за свою жизнь в настоящей драке как минимум пять минут. До Черного мне было как до Китая пешком, конечно…

Итак, мы ехали во дворец. Город вслед за нами словно вымирал. Поспешно закрывались ставни и двери, на входах в магазины вешались огромные замки и в витринах ставились зеркала – местное подобие вывески «закрыто». Одинокий сторож, грохоча колотушкой, брел по темной булыжной мостовой куда-то в прохладную темноту узкой улочки, и взволнованные голоса исчезали, убегали все дальше.

А на воле было чудесно! Осень, ослепительная и прекрасная, синее небо, легкая прохлада – что может быть лучше? От свежего воздуха, оттого, что я выспался, от осознания того, что, возможно, и, скорее всего, мне больше не придется торчать днем и ночью в бойцовском зале, настроение мое улучшилось, я воспарил до небес. Все эти бесхитростные радости красноречиво были написаны на моем лице, и Черный неодобрительно покачал головой, но промолчал.

- Срежем, - предложил Черный, заворачивая коня. По-моему, он волновался, и скоро я понял причину его волнения – мимо нас, укрывшихся в тени улочки, протопала замороженная стража, кого-то выискивая. Впрочем, почему – кого-то? Наверное, нас. Или одного из нас. Черный, выглядывая из-за угла, проводил их взглядом и кивнул мне:

- Поехали.

Чем ближе к дворцу мы подходили, тем больше становилась толпа, по которой шныряли замороженные солдаты в синем, хватая то одного, то другого – обычно это были перепуганные задохлики, которых отпускали, врезав пару раз по хребту.

- Здесь у них меньше шансов поймать нас, - процедил Черный.

Мимо охраны мы промчались как два важных господина, от моей лошади даже шарахнулась синяя стража, и мы въехали на арену.

Это было грандиозное сооружение, основательное, с мраморными скамьями и навесами, ограждающими зрителей от солнца. Арена, окруженная со всех сторон флагами участников, приехавших на соревнования, поднималась к солнцу многими этажами, на которых торопливо рассаживались зрители, стараясь занять самые лучшие места, и мы, оставив лошадей у коновязи, рванули в первые ряды.

Растолкав и распугав горожан, успевших удобно устроиться, мы оккупировали места в самых лучших рядах и уселись, предвкушая зрелище.

Надо сказать, и без боев зрелище было что надо. Во-первых, конечно, дамы – они все сплошь были разряжены, особенно знатные молодые горожанки, которым пора бы замуж, военный турнир для того был самым подходящим временем, так как вся знать съехалась посмотреть на бои, да еще и принцы со всех Мирных королевств были здесь. Прачки надели свои лучшие белоснежные чепчики, красные юбки, и вкупе с румяными щеками и блестящими глазами они представляли собой зрелище забавное и веселое, словно толпа толстеньких аппетитных уток на выгуле. И таких же шумных.

Крестьяночки оделись более изыскано, у них были красивые корсажи из нарядной ткани и кружевные блузы, заманчиво очерчивающие полуобнаженные плечи.

Богатенькие горожанки были разодеты в легкие воздушные платья, похожие на крылья бабочек, и головы их венчали перья и целые россыпи бус и камней в причудливо уложенных волосах. В беспрецедентной борьбе с кусачими насекомыми последние были побеждены, и если не все, то основные их силы были разбиты, и красотки приятно пахли духами и лучшим мылом королевства, чего нельзя было сказать о кавалерах, притом практически обо всех – им замуж не выходить. А потому мужская часть болельщиков, принаряженная и частично отмытая, все-таки смердела потом и чесноком, и даже свинарником – ну, зашел человек перед праздником в хлев убедиться, что с его свинками все в порядке, ну вляпался новым сапогом в теплую еще кучу – так рано или поздно это все равно произошло бы. А руки не сполоснул – так это никто не полоскал.

Затем, конечно, сами виновники торжества и все с ними связанное заслуживали отдельного внимания.

Во-вторых - это, конечно, сами спортсмены, то естьпринцы, готовящиеся к бою. По очереди они выходили на арену под громкий вопль глашатого, выкрикивающего их имена и название Королевства, которое они представляли. Они выходили, чинно кланялись публике и оставались на арене, размахивая мечами, проверяли свое оружие на остроту, делая какие-то коварные выпады под восторженные крики почитателей.

В-третьих – зрители даже привстали от восторга, и я тоже, когда целая процессия из одетых в синее юношей вынесла на богатой подушке приз будущему победителю, по традиции – драгоценный пояс из золотых и серебряных пластин. Он был очень широк и, несомненно, тяжел – в две ладони шириной. Под ярким осенним солнышком он пламенел огнем от обилия чистейшей воды камней, усыпавших его, рубины поблескивали кровавыми темными огоньками, радужно переливались алмазы, а на самых больших пластинах искусным гравером были выполнены гербы городов этого кнента и вписаны их имена. Словом, приз был просто потрясающий; не знаю, самый ли он был богатый или считался наравне со всеми, но я, ничего иного не видевший, был потрясен этим великолепием. Человек, его выигравший, мог озолотиться на всю жизнь, и дети его вели бы безбедное существование.

Принцы продолжали появляться на арене под громкие приветственные крики болельщиков, и с первого же взгляда на них мы поняли, что наш Чингисхан не самый богатый. Да еще и слушок прошел по рядам, как дурной запашок, что принц Зед в немилости у государя.

Принцы были в очень простых костюмах, без украшений и без плащей, разумеется, но у всех, как у одного, на лбу были изысканные венцы из золота с их вензелями, да еще и пуговицы, застежки – все было из золота. Кое на ком я увидел драгоценные пояса из пластин – то были победители в прошлых соревнованиях в других кнентах. Да, пожалуй, нынешний приз был самым богатым – а впрочем, наверное, он просто отвечал требованиям современной моды.

Наш Чингисхан вышел на поклон к публике при всем параде, то есть практически так же, как мы его увидели впервые, весь увешанный своими громоздкими камнями и в золотой парче, в тяжком тюрбане, в пурпурном плаще, словом, рядом с остальными он смотрелся, прямо скажем, аляповато.

Черный недобро ухмыльнулся, глядя, как он важно раскланивается перед публикой, словно не замечая неодобрительных возгласов.

- А ведь он и правда бедствует, - заметил Черный. – Посмотри – на нем нет ни крошки золота. Он не может себе его позволить.

Тем временем принц Зед начал переодеваться прямо на арене. Он снял тюрбан и плащ и отдал их сопровождающим его людям, важно отцепил свой пояс и оправил свое парчовое платье. Черный рядом со мной злорадно ухмылялся, наблюдая, как принц вытаскивает из ножен свой меч – большой, богатый, такой же расфуфыренный, как и вся его одежка, но, несомненно, молодой, может, кованный в прошлом году и не особенно великим мастером. Он был украшен так броско и ярко, что напоминал ярмарочную игрушку, а не оружие, и, по-моему, некоторые камни были просто подделкой.

Стразы.

Гламурненько.

У того же Черного на мече не было ни единого драгоценного камня, но меч был шедевром мастера, изысканный и красивый в своей строгой простоте. Боюсь, Чингисхану никогда этого не понять – или, напротив, он прекрасно это понимал, и старался хотя бы свей цветастостью пустить пыль в глаза соперникам. Несомненно, принц очень старался показать свой шик, но не было в нем ни особого ума, ни вкуса, ни изысканности, каковая присуща была всем прочим, его окружающим. Не буду вдаваться в тайные дебри психологии, и объяснять обуревающие меня страсти, скажу проще – принц Зед был воином, и его мозгов хватало лишь на войну и победу.

Нам повезло с соседями. Едва присев на лавку рядом с парочкой горожан, притом – весьма богатых, наверное, это были торговцы или мещане, их добротные одежды, пошитые из нарядного синего и темно-зеленого бархата с черной отделкой были украшены нарядными шнурками и не мятые, явно были сшиты специально для праздника, а не вынуты из сундука, - мы оказались в курсе всех событий, словно уселись рядом с комментаторской кабиной.

- Это принц Изольд. Хорош! Главный претендент на выигрыш – после принца Зеда, конечно. Принц Зед, конечно, силен – ого, какой выпад! Да, он еще может показать, на что он способен, но все равно, он уже не тот.

- А что вы хотите, добрейший Ян? Годы беспробудного пьянства не прошли для него даром. Слыхали, Дракон отказался оплачивать его счета.

- За что?!

- На самом деле есть за что, есть. Мало ли на его счету подвигов, за которые Дракон мог бы выгнать его в три шеи?

- Да, вы правы, много.

- А в этот раз, кажется, какой-то жалобщик все-таки достигсвоей цели. Народ в столице уже давно ропщет, и это не могло укрыться от внимания Дракона.

- Да, да. И что же произошло?

- А что? Ну, по одним слухам принц Зед вновь ограбил кого-то, и этот кто-то оказался весьма ловок, проник в замок и потребовал аудиенции. Принц вынужден был давать объяснения – да, хорош! И принц Наадир очень хорош, и вон тот, в сером, вы не находите? Если Зед хочет выиграть и вернуть благосклонность Дракона, ему придется попотеть.

- Да, в самом деле. Но вы, любезный, не закончили свой рассказ – что там, в замке?

- А что? Зед умеет быть убедительным, если захочет; он смог вывернуться, сказать, что это кто-то из его стражи напакостничал, и что-то в этом роде. Дракон поверил – или сделал вид, что поверил. Но все-таки отказал принцу в содержании за то, что недобрая тень легла на само имя принца и его титул. И это известно всем.

Очень интересно! Мне, например, не известно.

- Однако же, - тоном заправского комментатора продолжил один из наших соседей, - Дракон его не выгнал.

- Как же, - подхватил второй, - ведь его заслуги перед кнентом весьма и весьма велики, и сбросить их со счетов невозможно. Так что…

Оба комментатора помолчали, наблюдая за шоу, разворачивающимся на арене. Принцы были представлены все; все стояли теперь в линейку, и за каждым из них стоял знаменосец с флагом. Герольд со свитком торжественно выкрикивал их имена (последнее напоминание) и названный выступал вперед, кланяясь. Трубачи торжественно выдували что-то приветственное, словом, началась церемония открытия, и комментаторы примолкли.

Публика встречала своих кумиров ревом и свистом, рукоплеща. Где-то над ареной торопливо полз в небо еще один флаг – приехал еще один гость, немного припоздав, и его символ, красная обезьяна, нарисованный на полотнище, словно взбиралась по шесту, корча уморительные рожи.

- Ага, - оживился рыжий комментатор, стриженный, как и я, под горшок. Солнце ярко сверкало на его макушке, словно он был в медном начищенном шлеме. – Это приехал принц Лар. Тоже претендент, между прочим.

- Без сомненья! – солидно согласился второй, почесывая круглое пузко, лежащее на коленях. Оно было такое круглое и такое тяжеловесное на вид, что, казалось, тонкие ножки в серых рейтузах, покривились именно от его веса. – Однако он припоздал. Отчего бы это?

- Может, его Дракон противился тому, чтобы Лар вообще приезжал сюда? – предположил рыжий. - В прошлом году, в соседнем кненте, на турнире лагерь принца Лара ограбили, и я бы сказал – надругались над флагами…э-э…

- Тоже Зед?

- Не исключено. Тогда у Лара были все шансы победить, а это происшествие просто выбило его из колеи. Он был вне себя, когда увидел… ну, вы знаете, что. Свой поруганный флаг.

Комментаторы многозначительно переглянулись. Словом, из их ужимок, недомолвок и полунамеков можно было понять, что кто-то просто нагадил посередине палатки Лара и вытер его флагом свой зад. Однако, если это действительно сделал принц Зед, он не лишен чувства юмора.

- А может, сегодня он вовсе не опоздал? Возможно, он просто схитрил – теперь-то уже никто, кто бы это ни был, не успеет отдать приказа снова осквернить его палатку.

- А теперь, - зычный голос глашатого окреп и зазвучал особенно четко, громко и торжественно, - поприветствуем Летающего, Императора Алкиноста Натх Ченского! Слава и долгие годы, наш отец!

- Император! – восторженно пискнул рыжий и стрелой взвился в воздух. – Долгих лет!

Широкий занавес из алого шелка со змеящимися по нему золотыми языками пламени и черными змеями, который мы вначале было приняли просто за шикарную декорацию, прикрывающую затененную часть арены за высоким барьером, отдернулся (его тянули за золотистые шелковые кисти по пять человек в красном с каждой стороны), и мы увидели, что на самом деле за ним королевская ложа. Увидели – и привстали от изумления и шока, потому что Императором реально был Дракон. Настоящий.

Это был громадный – зверь? Нет! Несомненно, передо мною было разумное существо. В его змеиных немигающих желто-зеленых глазах светился разум, он не рычал, не плевался огнем и не вел себя как бестолковое животное, пусть даже священное. Он пришел посмотреть на игры, а не выполз из клетки, откуда выпускают погонщики каких-нибудь почитаемых ритуальных зверей. В священном ужасе рассматривал я плоскую чешуйчатую изумрудную голову, увенчанную шикарным гребнем с алыми подпалинами,изящно вырезанные крылья, сложенные с королевской небрежностью за спиной на алой горностаевой мантии – представляю, сколько горностаев пошло на неё! Его громадные когти на лапах были наточены и отполированы с известным шиком, а плотная, чешуйка к чешуйке, зеленая, как вешняя травка, чешуя была умащена розовым маслом, я издали почуял волну, распространившуюся по стадиону из его ложи.

Ложа его, подобно пещере сокровищ из какой-нибудь сказки, была невообразимо прекрасна, вся сплошь из красного, с черными прожилками, полированного гранита. Посередине её возвышался трон – или ложе, точнее сказать не могу. На этом возвышении лежал отличный мягкий тюфяк, этакая громадная бархатная подушка с шелковыми кистями. По обеим сторонам от него стояли жаровни, по десять штук с каждой стороны, и в них курились благовония. Витые колонны, украшенные живыми цветами, поддерживали крышу, богатые ткани искусно драпировали ложу так, что она казалась сомкнутым бутоном какого-то прекрасного цветка. Это было столь красочное и небывалое зрелище, будто кусочек сказки вырвали из страны фантазий и поместили в реальную жизнь.

На голове у Дракона был надет золотой королевский Венец. Скромно и со вкусом.

Он, верно, только что прибыл на место – слово «приполз» застревает у меня в горле, но оно было бы правильным, - и аккуратно складывал свой хвост кольцами на подушках. Народ, приветствуя своего повелителя, стоя аплодировал его приходу. Он сдержанно наклонил голову, и шум стих как по мановению волшебной палочки.

- Начнем наши соревнования,- он даже говорить умел! Я почувствовал, как ноги у меня становятся ватными, а в висках шумит так, словно я собираюсь упасть в обморок. – И пусть победит сильнейший!

- Ты это видел? – прошептал Черный; у него было такое лицо, словно он только что помешался. – Он настоящий!

На арену выбежал последний, опоздавший принц Лар. Это был высокий человек, статный, одетый как и прочие- неброско, но со вкусом. У него были длинные ухоженные платиновые волосы и открытое чистое лицо. Думаю, он простил негодяю его мерзкую выходку с его флагами, или, по крайней мере, сделал вид, что простил. Но, так или иначе, а он посчитал, что пропускать из-за этого праздник, который очень важен для кнентов и мира в них, просто нельзя. Он мне определенно понравился.

Припав на одно колено и склонив голову перед Драконом, он попросил извинения за свое опоздание. В руке его был флаг на длинном древке, и обезьяна корчила рожи непосредственно принцу Зеду, стоящему, по этикету, рядом с королевской ложей. Дракон благосклонно кивнул опоздавшему; он изволил не сердиться на него, напротив, был очень рад, что видит в своем кненте такого благородного героя. Зед и Лар недобро переглянулись; и если утонченное лицо Лара выражало настойчивость и гордую решимость, то Зед просто усмехался в свои усы, и его налитые кровью глаза горели как угли. Неужели и вчера, перед турниром, он устроил хмельную пирушку, затянувшуюся до утра? Однако, как он самоуверен, если думает, что и в таком состоянии сможет выиграть…

Своему принцу Дракон за все время не сказал ни слова, и по трибунам вновь поползли шепотки о том, что Зед в немилости у повелителя, и что он обещал, поклялся страшной клятвой перед своими друзьями этот турнир выиграть, чтобы доказать Дракону, какие ничтожества остальные принцы в сравнении с ним. Принц Лар встал с колен и отошел; церемониймейстер махнул платком, и праздник продолжился. Трубы торжественно пропели, принцы ушли в специальное помещение, где должны были дожидаться своей очереди выступать и откуда они могли наблюдать за выступлением соперников.

Тем временем объявили жеребьевку; это означало, что принцы должны были по очереди промчаться на коне мимо специальной витрины с вывешенными на ней порядковыми номерами и на копье подхватить свой номер (так прокричал глашатай). Номера были написаны на кольцах, а те висели хаотично, которое ниже, которое выше, и попасть в них, наверное, было трудно. На этих же кольцах было написано, какой номер с каким сразится.

Но, похоже, это было всего лишь зрелищное испытание, потому что принцы справлялись с ним играючись. С размаху они налетали на эту витрину, заставляя лошадей вставать на дыбы или же перескакивать через нижние планки её, и срывали свои кольца под громкий рев болельщиков.

Тут оживились наши комментаторы. Похлопывая себя по пухлым коленям, рыжий привычно начал:

- Да, похоже, победителем будет кто-то один из них, либо сиятельный Зед, либо сиятельный Лар. Посмотрите - принц Наадир не смог подцепить кольцо с первого раза, вот так так! Получит штрафное очко, и если в конце он будет бороться за приз… ой, нелегко ему будет! Кто бы мог подумать? Такое легкое состязание…

- А что вы хотите, добрейший мой друг? Годы-то берут свое. Кроме того – Наадир сам патрулирует границы своего кнента со своей армией, говорят, там снова неспокойно, и эта беспрестанная походная жизнь не идет ему на пользу. В прошлом году он вообще не смог принять участия в празднике, залечивал рану. Вот Изольд – он может и победить. Хорош! Кроме того, он молод.

- Да, да… Вы правы.

Участники разобрались, наконец, на пары посредством своих колец, и началось настоящее действо!

Принц Наадир, высокий, худощавый, мрачный, черный от загара, как головешка, в простом темно-серомкостюме, действительно оказался бойцом не промах (у него, кстати, был старинный серебряный пояс победителя, очень скромный и простой – видно, Наадир был победителем очень давно) и мне понравился более всех остальных. Что ему кольца, подвешенные на веревке! Наверное, он и в самом деле не очень хорошо умел их срывать. Но зато он был могучим и выносливым воином, и яростно теснил своего более молодого соперника. Может, не было особой красоты в его манере сражаться, он приехал не покрасоваться, а отдать дань уважения Дракону и всем принцам,зато как сильно он бил, как тверда его рука!

Нужно ли говорить, что сражались они до первой крови. Я даже зажмурился, когда Наадир безжалостно полоснул своего соперника по рукаву, и яркий голубой шелк пропитался темной кровью. Тоже искусство – не покалечить соперника бесповоротно…

Побежденный, как ни странно, захохотал – если бы не комментаторы, я бы не понял причины его веселья.

- Господин Завр хорошо держится, - одобрительно произнес толстяк.

- Конечно, - с готовностью поддакнул рыжий. – Он в первый раз на празднике, и получить рану от господина Наадира – это не всякий сможет выдержать, и не всякий не испугается. Завр долго продержался. Он с честью выдержал испытание, этот жуткий Поцелуй Луны.

Черный скривил губы и с уважением покачал головой. Сам он до сих пор не знал, как целует сталь.

Словом, дальше все дрались по кругу, и победители, отвешивая поклоны зрителям, уходили передыхать. Мой фаворит, господин Наадир проиграл какому-то аутсайдеру, юному Адису – публика хохотала над его ужимками и над тем, как ловко он удирал от мощной Луны в могучей руке старого воина. По-моему, Адис даже какую-то похабную песенку напевал, по крайней мере, неулыбчивый рот Наадира дрогнул, уголки его чуть приподнялись вверх, но тут хитрый Адис ужом проскользнул мимо страшной неумолимой Луны и распорол серый кафтан Наадира. Наадир молча перенес ранение, ему не привыкать, и что-то мне говорило о том, что были в его жизни раны и посерьезнее; теперь он ухмылялся во весь рот – кажется, специально для него Адис допел песенку до конца. Торопливые слуги посыпали небольшие пятна крови песком, побежденного увели в королевскую больницу, к королевским лекарям, Император уважительно распрощался с принцем. Я даже испытал какое-то разочарование – все-таки, я за него болел!

- Однако, кто бы мог подумать, добрейший Ян! – разочарованно стукнул по колену рыжий, глядя, как суровый Наадир уходит с арены. Кажется, он тоже искренне болел за него. – Молодежь начинает наступать на пятки!

- Это хорошо! – солидно возразил толстяк. – Побольше бы таких, как господин Адис, и сонки знали бы свое место.

Ага, подумал я. Значит, эти праздники проводятся еще и для устрашения врагов! Умно. Если Наадир всю жизнь успешно гоняется за варварами, то он сильнее их всех. А если есть кто-то, сильнее Наадира… бойтесь, варвары!

Черный вошел в азарт; он не просто был на празднике – он изучал потенциальных противников, их слабые и сильные стороны. Иногда я слышал его замечания, которые он делал, скорее всего, автоматически, говоря словно в полусне:

- Выпад с уколом… это все, на что ты способен? Ух ты, ух ты, разошелся! Держи, держи удар! Не отступать, нет! Этот винт опасен, да… хитро придумано… не попасть бы под него…

Его замечания немного отрезвили меня, привели в себя. Он, значит, собирается драться с этими вот вояками?! Которые, как я уже заметил, не слабаки, и дерутся до первой крови! А как он собирается утвердить свою победу – распоров кому-нибудь живот? И ладно бы он кому-то, а если этот кто-то – и ему?! Все эти животрепещущие вопросы я ему и задал трясущимися губами. Он смотрел на меня совершенно отсутствующим взглядом, взглядом сумасшедшего, летающего в облаках, и безмятежно улыбался.

- Да ладно, - безответственно произнес он. – Потом что-нибудь придумаю.

Тем временем праздник подходил к самой главной своей части – остались самые ловкие и сильные, и среди них Изольд, Лар и Зед. Немного еще пожалев о полюбившемся мне Наадире, я переключил свое внимание на Лара – тоже неплохой боец, и выглядит достойно. Черный болел за пакостливого Адиса, соперники которого умирали на арене со смеху – тот знал просто чудовищное количество похабных анекдотов и песенок.

Тут же стало понятно, отчего побеждает Зед. Его просто боялись – а он давал к этому повод! Так получилось, что он дрался на отборочном туре почти последним, и его соперник, некто Равен, был слишком молод. Он вышел против Зеда, храбрясь, но видно было, как дрожит в его руке оружие. Зед, усмехаясь, указал на него мечом – притом указал на голову, и я понял, что он собирается её оттяпать. На праздниках и такое бывает. Нечаянно.

Они дрались страшно; трибуны молчали, слышен был лишь лязг оружия, и я зажмурился, не желая видеть, как это чудовище будет убивать смелого юношу – а он был смелый, он мог бы отказаться от поединка и признать свое поражение, но он готов был скорее умереть, чем посрамить своего государя!

Удар в гонг остановил это страшное побоище, и я распахнул глаза в ужасе – все?! Уже все?

Юноша, тяжело дыша, лежал на земле, сбитый с ног ударом могучего Зеда. Он был избит – иногда Зед бил, просто бил кулаком с зажатым в нем мечом куда придется, а приходилось в основном в лицо, - истрепан, но жив, и даже не ранен сталью. Но, по-моему, у него была сломана рука, и глаза были бессмысленны. Острие яркого ярмарочного меча Зеда упиралось ему в дрожащую жилку на шее.

В гонг ударил государь, своим решением остановив бой.

- Мне кажется, - тяжко произнес государь, - я вижу первую кровь.

Судьи, до тех пор сидевшие, как окаменевшие, зашевелились, и главный судья, поплотнее натянув шапку на голову, словно стараясь скрыться за ней, спрятаться, выкинул синий флаг – знак того, что победил Зед. Гигант закинул голову и зарычал – то был кровожадный рык зверя, растерзавшего добычу и справляющего теперь победу. Затем он кинул победный взгляд на государя – да, Дракон должен был это признать, Зед был сильнее всех, его боялся целый стадион, все молчали, когда он говорил! И ничего с этим Дракон поделать не мог.

С этим поединком я многое понял о Зеде, о тех мыслях и чувствах, что им движут. Первое – но вообще, на первом месте стояло сразу двое претендентов, - это честолюбие. Второй претендент – это глупость. Потом шли гордыня и самоуверенность. Зед был силен; он веровал только в свою силу и не видел никого сильнее себя, а потому считал, что все можно решить только ею. Он хотел убить своего соперника, чтобы его боялись еще больше, чтобы никто даже не осмеливался выйти с ним на поединок, и злился на Дракона за то, что тот остановил бой. Ему было плевать, что это убийство осложнило бы отношения меж кнентами – что за беда?! Он первый встал бы под знамена войны, когда б сосед объявил месть за убитого принца! Он, Зед, снова пошел бы в бой, он снова бы сражался и был бы первым, и тогда-то государь убедился, что он куда полезнее, чем эти фанфароны, разряженные Драконами в золото! Что они умеют? Только болтать! А Зед на все плевал, на все дипломатические ухищрения и договоренности. Он был жаден и жесток, он хотел подавить всех и вся, чтобы главенствовать надо всеми, и стань он Императором, Мирные Королевства в угоду ему перестали бы быть мирными.

Да, таков был Зед – безжалостный и гордый. И он не понимал, почему Дракон не считал его лучше прочих просто потому, что сам таковым себя считал. Он старался таким образом доказать Дракону о своем превосходстве, хотел заставить его..! Он не хотел понимать, что мир лучше войны и не хотел меняться, чтобы угодить своему повелителю. Он хотел изменить повелителя или убить его.

Но ничего из того, о чем я подумал, не было сказано, и Зед с точки зрения закона не совершил ничего предосудительного, хотя и испортил всем праздник. Он стоял, распаленный схваткой, страшный и улыбающийся, а тишине суетливые слуги помогали подняться побежденному. Государь поклонился ему, и побитый юноша столь же уважительно поклонился в ответ государю. Все-таки, какой молодец!

И тут раздались аплодисменты.

Надо ли говорить, кто был зачинщиком?

Черный торчал на притихшей трибуне, как тополь среди травы, стоя во весь свой рост, и хлопал, не жалея ладоней.

- Да здравствует смелый принц Равен! – крикнул он и оглушительно свистнул, сунув пальцы в рот. Физиономия его была вызывающе дерзкой.

Арена ахнула тысячью глоток; а Черный, самозабвенно аплодируя, свистя и улюлюкая, так и стоял, и эхо многократно размножало его голос на тысячи голосов. Я, немного смущаясь, поддержал его, привстав. Император с удивлением посмотрел на нас – я думал, умру от его внимательного взгляда, - и принц Зед, уже ушедший с арены отдыхать, выскочил обратно, как ошпаренный.

По-моему, он даже зарычал от ярости, губы его сложились в неслышимое мне, но понятное «Тристан!».

Мало того, что идиоты чествовали побежденного – много ли чести в том, что щенок наполучал оплеух?! – так еще и кто его чествовал?! Этот ублюдок, Тристан, со своим дружком! И не таился; Черный, казалось, нарочно разорался громче, размахивая над головой плащом, и Зед чуть не лопнул от ярости, черная кровь прилила к его лицу, на шее, висках, лбу вздулись жилы, гнилые зубы скрежетали, чуть ли не крошась.

- Равен!

Далее произошла еще одна вещь, более небывалая.

Черного поддержал Дракон. Он изволил дважды хлопнуть в ладоши, и у Зеда дрогнули колени.

Арена ахнула в великом изумлении еще раз; летописцы заскрипели перьями, увековечивая эту немыслимую сцену. А затем арена словно взорвалась – все повскакивали, и нас уже не было видно в беснующейся толпе. Все орали и свистели, и уже даже не Равена славили – все орали против Зеда. Только потому, что ему это было как кость поперек глотки.

Зед отпрянул. Миг он смотрел ненавидящими глазами на трибуны, стараясь выцепить, запомнить лицо кого-то одного, чтобы потом отомстить, но не мог. Они все сливались в одну скалящуюся рожу, издевающуюся над ним, и он отступил. Он уходил все дальше в тень, и его глаза горели как угли из темноты.

- Он пришибет тебя теперь, - сказал я Черному, когда мы сели. Черный, возбужденный, сверкая глазами, протирал ручки.

- Меня?! Ха! – усмехнулся он. – Кишка тонка!

- Ты уверен? – я с сомнением покачал головой. Черный, все такой же возбужденный, закачал головой, наблюдая, как на арене все приводят в порядок:

- Конечно. Он же устал, видел? Короткий бой с не самым сильным противником вымотал его; если бы он не сломал мальчишке руку, он бы проиграл. Через пять минут он бы выдохся, и все.

- Ха! Как у тебя все складно! А если он тебе руку сломает?

- А кто ж ему даст-то?! Я очень быстро бегаю!

Я лишь пожал плечами; пока что перспектива боя меж Черным и Зедом была далека и туманна, и я не верил в неё, а потому особо не беспокоился.

Меж тем праздник продолжился; подпитанный этим небывалым происшествием, он стал как-то по-другому выглядеть; казалось, даже небо стало ярче и трубы громче, а принцы, что выходили драться, от упоения визжали, и вертелись, как цветные волчки. Словно новая жизнь влилась в тела, свежая и одуряющая, как вино, и трибуны орали уже и по поводу, и без повода, одинаково славя и проигравших, и победителей. Это действительно стало походить на праздник! Похоже, даже Черный забыл о своих завоевательских планах. Я был рад; тем более что выигрывал принц Лар – вот кто достоин награды! Я в нем не ошибся, он действительно был самым сильным и искусным среди всех претендентов. Наадир, конечно, нравился мне больше, но…

Лар выступал блестяще. Он отделал Адиса, который и ему спел песенку, но не смутил Лара, и вместо конца своего анекдота громко и смешно взвизгнул, когда Лар оцарапал острием своего оружия ему щеку. Публика хохотала, и Адис, не отошедший после испуга, тоже, вытирая блестящим рукавом нарядного костюма кровь с лица.

С Изольдом Лар возился дольше, они составили примерно равную пару (Черный болел за Изольда, и то, наверное, лишь потому, что предвидел его поражение), и это было очень красиво, в мелькании красных платков и блеске гибких клинков – это было какое-то экзотическое оружие, и я, профан, даже названия его не знал. Кроме того, Изольд очень искусно владел весьма своеобразным приемом – он бил своей длинной косой, угольно-черной, с наконечником стрелы, прикрепленным к концу, и Лару приходилось беречься сразу от двух опасностей. Я смотрел во все глаза, и если бы дерущиеся на миг не оказались возле Императорской ложи, я бы и не заметил движения в ней.

Дракон поднимал голову, которая до того была низко опущена, почти к самой земле, а от ложи торопливо катился, похожий на синий колобок, низенький приземистый судья в смешной айковской шляпе, под огромными полями которой болтались бубенцы. Человек шмыгнул на трибуну и потерялся в толпе болельщиков, которая поглотила его, как океан проглотил бы маленькую капельку, проглотил и не заметил. Но от того места, куда он нырнул, пошло какое-то волнение, какое-то движение. В массе это особенно хорошо было видно – толпа жила своей жизнью, колыхалась и двигалась в одном направлении и ритме, а какая-то крохотная капелька двигалась против всеобщего движения, нарушая гармонию и ритм.

Дело было яснее ясного – Император изволил заинтересоваться человеком, которому пришло на ум прославить побежденного. Я даже ожидал увидеть этого толстенького посыльного в синем около наших мест, наблюдая, как кто-то пробирается к нам поближе, расталкивая толпу, но появился совсем другой человек.

На первый взгляд, простой работяга, задиристый парень, небогатый – вместо головного убора на нем была всего лишь грубая головная повязка, на ногах стоптанные башмаки из бычьей кожи с завязками, простая ношеная куртка подпоясана веревкой… Он согнал стайку мальчишек со скамьи и плюхнулся на неё сам, стреляя глазами по сторонам. С минуту оценивал ситуацию; затем наклонился к толстому комментатору и что-то зашипел ему на ухо. Тот в изумлении посмотрел на него.

- Черный, - позвал я, дергая Черного за рукав. – Тобой интересуются, Черный!

- Кто? - не отрываясь от зрелища, спросил он.

- Судя по всему, Император.

Черный и ухом не повел, продолжая хлопать в ладоши, глядя на арену. Казалось, все его внимание было обращено только на праздник.

- Ты нарочно это сделал, да? – догадался я, глядя, как он освистывает сжульничавшего Изольда – говорил же, он проиграет! – Ты так хотел привлечь к себе внимание? И именно Дракона?

- А то!

- Ты понимаешь, что это опасно?

Он не ответил.

Тем временем толстый комментатор, ловко ерзая задом по скамье, приблизился к нам, точнее, к Черному. Его хитрые маленькие круглые глазки так и буравили безмятежного Черного, точно комментатор примерялся, рассчитывал, с чего бы начать разговор, чтобы собеседник не отверг его.

- Как думаете, кто выиграет? – вкрадчиво поинтересовался, наконец, он. Черный, не глядя на комментатора,уклончиво ответил:

- Принц Лар сильнее всех.

- Я тоже так думаю, - оживился толстый хитрец. – А вы, юный господин, видно очень глупый.

Вот это сказанул! Такого даже я не ожидал; после такого заявления никто не остался бы равнодушным. Черный не был исключением; он оторвался от увлекательного зрелища и уничтожающим взглядом глянул на комментатора.

- Глупый? – процедил он сквозь зубы. – Это отчего же?

- А оттого, мой юный господинчик, - весьма охотно и с готовностью ответил толстяк, - что своим красивым поступком весьма опрометчиво навлек на себя гнев сиятельного Зеда. Зачем было славить его побежденного противника?! Это оскорбило сиятельного; ты унизил его, освистав его победу. Не думаю, что такой юный господин, как ты, был бы так силен, что не боялся сиятельного Зеда. Значит, ты просто не представляешь, что может следовать за таким прилюдным уничижением сиятельного. Ты, видно, не местный? Откуда ты приехал – впрочем, наверное, издалека, и название твоего родного края мне ни о чем не скажет. Живи ты хоть бы в соседнем кненте, ты бы знал, что ни один человек так просто не отделается, обидев сиятельного.

Черный со злым прищуром смотрел на разглагольствующего толстяка, и у него было злое лицо обиженного мальчишки.

- А если, - шумно сопя носом, произнес Черный, - я все-таки отлично знаю, что может последовать за моим поступком и все-таки не боюсь?

- Тогда ты глуп вдвойне,- пожал плечами толстяк.- Или ты надеешься, что в нужный момент ты убежишь?

- Тристан не от кого никогда не убегал, - милосердно сказал я. Зачем ходить вокруг да около, сразу бы спросил – «как тебя зовут, пацан?». – И глупым нужно считать того, кто так опрометчиво оскорбляет незнакомцев, не задумываясь, а не нужно ли незнакомца бояться больше сиятельного?

Толстяк поперхнулся; рот его раскрылся, оттуда раздавалось какое-то удивленное кудахтанье.

- Тристан? – переспросил он. – Тоесть, тот Тристан?

В мозгах его с щелканьем портрет Черного накладывался на общеизвестный образ, растиражированный болтунами: юный великан – и маленький мальчишка. Прилично одетый странствующий рыцарь – и оборванец-крестьянин. На гладком розовом лице толстяка отразилась досада и легкий страх – эх, надо же было так нарваться! Впрочем, он не рассчитывал на расправу.

- Господин Тристан! – с деланным восторгом выкрикнул он. Словно волна от нас откатилась – я увидел цепочку из сотен голов, которые оборачивались по направлению от нас к ложе Императора, и слышал сотни голосов, шелестящих, как листья, одно лишь слово: «Тристан». – О я, глупец! Конечно! Кто же еще не боится сиятельного…

«…Кроме этого недоумка Тристана, который все равно покойник»,- этого, разумеется, толстяк не сказал, но, судя по интонации его голоса подумал, деланный восторг в самой высшей точке своего выражения вдруг сорвался и скис, словно толстяк понял, что и сидеть-то с ним рядом опасно (сиятельный увидит!).

Черный раздраженно пожал плечами; он долго сердился на такие вот обиды – другими словами, он быстро покупался на уловки тех, кто таким образом пытался разговорить его.

Тем временем волна голосов разрасталась, крепла, нарастала, как звук приближающегося шторма.

- Тристан!

Это воскликнул человек где-то далеко, почти у самой Императорской ложи, и волна пошла обратно – теперь из тысяч поворачивающихся в нашу сторону голов и криков. Дерущиеся на арене на миг, по-моему, остались без внимания – а кому интересен какой-то поединок, когда настоящие события развернутся, наверное, попозже?! Запахло скандалом, а иначе и быть не могло – если этот нахал, Тристан, в прошлом году оскорбивший сиятельного, тут, и не таится, значит, что-то будет.

Император поднял голову и глянул в нашу сторону поверх толпы – Черный, засранец, привстал и слегка поклонился ему. Каков нахал! По трибунам снова прокатилась волна шепота, разрастающегося в захлебывающийся от восторга и предвкушения скандала рев. Что о себе возомнил этот Тристан?! Разве так кланяются Дракону? Где почтение и благоговение?! И как он вообще посмел подняться и обратить на себя внимание?!

Пока любители сплетен взахлеб перемывали косточки Черному, поединок кончился. Выиграл, кстати, Лар – я отметил это краем глаза, как и то, что принц был бесконечно смущен и растерян, потому что на трибунах стоял гвалт, шум, и никто на него не обращал внимания. Я ощущал себя так, словно сижу в кипящем котле; от косых взглядов на мне чуть ли не дымилась одежда.

- Черный, ты что творишь, - зашипел я, оглядываясь. Где-то за спиной послышалось совершенно отчетливо: «Прямо в сердце!», и я понял, что и о моих подвигах Император как минимум наслышан. Как максимум – мне уже подписан смертный приговор. – Зачем ты высовываешься?! Давай сбежим, пока не поздно!

- Смешной! – зашипел мне в ответ Черный. – Уже давно поздно! Ты забыл, зачем я здесь?

- Черный!

- Не бойся; похоже, победит принц Лар, и я буду драться с ним. Это не опасно – не так опасно, как с Зедом. Все хорошо!

- Дракон уже все знает о наших с тобой похождениях! Видишь, вон стоит какой-то языкастый, лопочет… думаешь, он ему сказку на ночь рассказывает?! Нифига! Он рассказывает про то, как я пришил охранника Зеда!

- И правильно сделал, - хладнокровно отрезал Черный. – Никому не позволено грабить, тем более – охране принца. Это порочит власть Дракона.

Недаром я чуял беду! Когда победитель и побежденный ушли с арены, и не на кого стало смотреть, когда торопливые слуги начали готовить арену к следующему поединку, а публика взахлеб обсуждала присутствие Тристана на боях, вышел Зед.

Он, против обыкновения, был абсолютно спокоен. Я увидел его потому, что ожидал его появления – трибуны чуть ли не скандировали «Тристан, Тристан!», и Зед не мог не услышать этих криков. У меня вспотели ладони, и сердце трепыхалось как овечий хвост, когда я увидел проступающую из темноты золоченую грудь сиятельного, а затем его горящие глаза.

Он просто стоял и смотрел на трибуны, выискивая знакомое и ненавистное ему лицо. Лар, проходя мимо него, нечаянно задел его плечом, но Зед словно не заметил этого. Он понимал, не мог не понять – он проиграет принцу Лару, проиграет, и этот недоносок, этот Тристан, вызовется сразиться с победителем. Лар, этот благородный недоумок, не сможет отказать народному герою – вон как вопят восторженные почитатели: «Тристан!». Еще и скажет, что для него это – огромная честь… Тристан выйдет… и тогда – не зависимо оттого, кто из них двоих победит, - Тристана заметит Дракон. Он уже его заметил – это для него трибуны выкрикивают имя Тристана. А если Тристан покажет себя, а ему, как ни горько это признавать, есть что показать, государь приблизит его к себе. Да это, в общем-то, и не важно. Государь уже решил это, и ему нужен лишь предлог для того, чтобы приблизить к себе неизвестного никому человека.

И тогда Тристан, тот, кто встал у него, сиятельного и могучего Зеда на пути, тот, который осмелился отнять у него, у Зеда, его кусок, который оскорбил его, это ярмарочное дешевое дерьмо, станет ему ровней… Или – нет! - он станет выше него, потому что сам Зед давно в опале. Ловок, сопляк… и смел – вот на чем он выезжает. Никто, кроме него, не осмелился бы выступить открыто против принца Зеда, и это немаловажный плюс в его пользу.

Мы явно недооценивали сиятельного Зеда, думая, что он лишь кулаками размахивать умеет. Нет - он умел соображать, и довольно быстро. Все эти мысли, что я здесь высказал, пронеслись у него в мозгу за считанные мгновения, пока он искал в толпе лицо Черного. И даже более того – увидев, наконец, нас обоих, и лишний раз убедившись, что это именно мы, и что мы не ушли, он развернулся и быстро ушел в тень, пока его не заметил кто-то из свиты Дракона.

Это действительно Тристан. И если выиграет Лар, то все будет так, как и предполагается.

Значит, Лар не должен выиграть, чтобы Тристан вышел не против Лара, а против Зеда.

Тогда некого будет Дракону приближать к себе…

Вся эта страшная сказка пронеслась в моей голове и выглядела она так правдоподобно, словно я умел читать чужие мысли. Казалось бы, что произошло? Да ничего; ну, вышел человек на миг, оглядел вопящую в восторге публику, и снова скрылся, его и не заметил никто, кроме меня. Но я умирал от страха – от страха за Черного.

- Черный, остановись! – зашептал я, дергая его за рукав. – Зед! Ты его видел? Он только что выходил посмотреть на тебя!

- Да ну?

- Он что-то замыслил, вот увидишь! Он что-то придумал, он не даст тебе драться с Ларом! Он сделает так, что тебе придется драться с ним самим!

Черный посмотрел на меня холодным злым взглядом:

- Это было бы еще лучше, - произнес он смешным напыщенным тоном, стараясь казаться крутым. – Мне будет приятно разделать его под орех!

- Какой орех?!

- Грецкий.

- Ты с ума сошел! Он убить тебя хочет!

Черный упрямо молчал; я, сходя с ума от страха, вновь уставился на арену – там разворачивалось последнее представление, и режиссером был сиятельный Зед.

Их осталось трое – Лар, как я уже говорил, выиграл у своего оппонента, и теперь готовился драться Зед. Против него стоял некто Воканна, этакий бодрящийся идиотик. Мне он не понравился еще в отборочных турах – хоть и силен он был, и брав, но было в нем что-то отталкивающее. Какой-то он был… трудно объяснить. Неприязнь эта была у меня скорее на подсознательном уровне. Мне казалось, что он глупый, что его шутки – детские, и он хохочет над ними сам больше всех. Его вечно улыбающаяся физиономия с яркими губами наводила меня на мысль о том, что он лопает жирные беляши и целует девушек, не утирая губ. Бе-е! Не знаю, почему я был так против него был настроен, ведь наши комментаторы в один голос пели ему дифирамбы и всячески его расхваливали – больше, чем моего фаворита-Наадира! – как покорителя диких племен и победителя кровожадных варваров. Интересно, он свою роскошную шевелюру и в походе начесывает и окропляет эфирными маслами? Ишь, как воняет…

Он вышел покрасоваться в своем шикарном синем шелковом халате, высоко подняв голову с пышной прической. Его красный рот улыбался до ушей, принц похохатывал, чувствуя себя не в своей тарелке.

Зед, такой же молчаливый – очень, очень тревожный знак! – и собранный, не похожий на себя (а впрочем, это и был он настоящий, если отбросить всю праздничную мишуру), целеустремленный, как бульдог, вышел против него. Он смотрел на Воканну очень спокойно и без злости. На его лице вообще не было никаких эмоций. Он не мог ненавидеть его; для Зеда это был не человек – это было средство, важное средство для достижения его цели… А свою ненависть он оставил для другого.

- Он что-то… - договорить я не успел – Зед обрушился на Воканну так внезапно, что ахнул и подскочил на ноги весь стадион, а Воканна наконец-то перестал противно похохатывать, и его масляный похотливый рот стянулся в кучку, стал похож на кротовую нору.

Это была жуткая рубка; еще более жуткая, чем с Равеном – главным образом оттого, что Воканна был сильнее и дольше мог сопротивляться. А еще – Зед порадовал зрителей множеством острых моментов. Другими словами – он готовил ритуальное убийство. Посвящение.

Это я понял, когда Черный подскочил и закричал что-то страшным голосом, вытянув руку вперед. Воканна уже не веселился; исчезло с его лица и недовольное выражение обиженного мальчика – оно сменилось жутким страхом, губы его побелели и тряслись, и руки тоже, что затрудняло его действия.

А Зед (я об этом читал, но никогда не видел воочию) очень спокойно обрабатывал свою жертву.

В книге это описывалось, как очень старинный ритуал. Давно, на заре времен, когда Мирные Королевства были отнюдь не мирными, принцы приносили своим сюзеренам в жертву своих врагов - посвящали. Делалось это особым образом: в бою, решив убить врага в честь Дракона, его принц вначале распарывал сопернику одежду, не раня его самого, в строго определенных местах (накрест на сердце, на плечах, отрубая рукава, на поясе, оголяя живот, и под конец жертве отрубалась голова). Смысл такого поведения был прост – принц словно говорил: я мог бы отрубить человеку руки и лишить его возможности добывать себе пищу, я мог бы распороть ему живот, и он бесславно умер бы в муках, я мог бы убить его моментально, вырвав ему сердце. Но я убиваю его ради моего повелителя и подарю ему голову моего врага.

Это было наивысшим признанием и самым дорогим подарком, какой только человек мог преподнести Дракону тогда, в древности. И Дракон не мог не взять его.

И теперь – тоже… древних ритуалов никто не отменял…

Воканна понял, что обречен, как только Зед ему наметил сердце. Обычно на турнирах не целятся в грудь вообще, чтобы ненароком не проткнуть это самое сердце.

И он завыл – совершенно позорно, как блеют жертвенные агнцы. Он выл и отбивался, не стараясь, впрочем, победить – он странно надеялся, что Зед вдруг остановится или передумает, подчиняясь его капризу. Но Зед не останавливался – и Дракон, стиснув когтистые лапы на подлокотниках своего ложа, не мог остановить бой, потому что он шел во славу его, и ради него, и он не имел права отказываться от такого подарка…

- Скотина! – проорал Черный, багровый от злости, с досадой ударяя кулаком по спинке впереди стоящей скамьи. Кажется, он догадался о замысле Зеда, догадался вперед, чем я – в моей шумящей голове только-только складывалась воедино картина происходящего, и ритуальное убийство с трудом, но вписывалось в реальность. – Это нечестно, ты, скотина!

Красный клубок выкатился на арену – для меня, у которого мир в глазах шевелился медленно-медленно, он показался шаровой молнией, - и с ярмарочным мечом Зеда скрестилось лезвие меча, принадлежащее Лару. Это произошло в последний момент – Зед уже размахнулся, чтоб отрубить ноющему Воканне голову, когда клинок Лара откуда-то снизу, вырастая вверх у изумленного и перепуганного насмерть лица Воканны, как металлическая травинка, протиснулся практически в волосе между его шеей и мечом Зеда. Ах, все-таки он великий мастер, этот Лар! Он не только не поранил своим обоюдоострым кликом Воканну, но еще и сдержал удар Зеда, не дрогнул, и Зед, всей своей тушей навалившись на Лара, не смог закончить начатый удар его оружием. Воканна мешком свалился под ноги двоим, оспаривающим его жизнь. Лар, разогнувшись, как мощная пружина, всем своим телом оттолкнул Зеда и встал в изысканную боевую стойку, готовый принять бой. Теперь он имел право забрать врага Зеда во славу своего Дракона…

Зрители, весь этот бой наблюдающие стоя, как один шлепнулись на зад, и напряжение спало, с выдохом могучего «ах!». Даже Дракон как-то обмяк, словно из него выдернули некий удерживающий его тело стержень, и зажмурил глаза. Еще бы! Предотвращен международный конфликт! И опять Зеда корить не за что – он не сделал ничего неуважительного или предосудительного. Конечно, это традиция древняя и варварская, так уже давно никто не делал и не выказывал таким образом почтения к своему государю, но эту традицию никто не отменял…

Черный, сгорбившись, повесив голову, стоял, опершись руками о спинку скамьи, и в его позе было столько досады и злости одновременно, что хватило бы и на целый полк солдат.

Воканна на арене совершенно позорно ревел навзрыд – думаю, я орал бы не тише его, а то и погромче, и не факт, что я бы не навалил в штаны, - а Лар, сдержавший последний удар, напряженный, как струна, яростно сверлил взглядом победно ухмыляющегося Зеда.

- Я отнимаю у тебя твоего врага, - процедил он, пожирая взглядом Зеда и тоже едва не рыдая – но уже от досады. Я видел, как блестят его глаза, и трепещут ноздри, наверняка от щекочущих их слез. Думаю, он понял, что Зед блефовал – или не блефовал. В любом случае Зед ничего не терял, вот в чем смысл.

В голове моей сверкнула мысль, что Зед все-таки тоже мастер не промах – он нарочно продлил бой ровно настолько, чтобы ушедший отдыхать Лар успел выскочить на арену и помешать ему. Почему Лар? Ответ прост: кто еще осмелится сунуться под руку страшному Зеду, готовому убить? Ритуальное оспаривание добычи… Все-таки, Зед был далеко не дурак, и, возможно, даже не трус, и своего противника по-своему уважал.

- Забирай, - хрипло и весело ответил Зед. – Считай, ты победил. Посвяти свою победу своему Дракону.

Вслед за этим прогудел гонг, и Лар опустил оружие. Медленно-медленно, словно не хотел делать этого так скоро. Затем оглянулся на Воканну – все-таки, омерзительный он тип! Равена тоже чуть не прибил все тот же Зед, а он так не голосил! – и поспешно ушел с арены. Настала тишина – такая, что слышно было не только, как весело, неуместно весело плещутся на ветру флаги над ареной, - но и как шумно дышит ликующий Зед. Интересно, чему он так радуется? Он же не убил…

- Дисквалификации Лара он радуется, - пояснение Черного ввинтилось в мое ухо как из небытия. – По правилам – по старым правилам, которые никто не отменял! – когда двое дерутся, третий не имеет права вмешиваться. Зед именно это задумал, когда меня увидел. Ты был прав… Но он заплатит за это!

Зед вскинул победно руки и страшно закричал. Ему все равно было, что Дракон его ненавидит – а тот ненавидел, ненавидел злобное упрямство и презрение ко всем, ненавидел неуемную кровожадность Зеда, - ему все равно было, что его не приветствуют радостно трибуны, как приветствовали бы честного победителя (какая-то жалкая горстка почитателей, правда, голосила: «Зед! Зед!», но это были жиденький крики, скорее жалкие, чем славящие). Он добился своего; он хотел выиграть – и он выиграл, даже испортив всем праздник, даже вызвав к себе такую ненависть, даже…

Он просто добился своей цели.

- Поединка с победителем! – пронзительно выкрикнул Черный, взвившись в воздух. – Требую поединка!

Мгновенно зрительская толпа оживилась, словно кто-то могучий снова, уже который раз за этот день вдохнул в неё жизнь.

Зед – на него как раз одевали пояс, судья торопился, словно боялся победителя, и церемония награждения была скомкана и некрасива, - обернулся к вопящему Черному и засмеялся. Черный (он рванул со своего места и почти выбежал на арену) животом лежал на скрещенных копьях охранников, стоящих по периметру арены, и от вопля его лицо побагровело.

- Поединка! – голосил он ломающимся юношеским голосом. – Ты помнишь меня, сиятельный Зед?! Поединка с победителем! Или ты боишься мне проиграть свой красивый пояс?!

Я не заметил, как оказался на ногах. В ушах моих стоял звон; это Черный мог сомневаться, согласится ли Зед с ним драться и по этому поводу волноваться – я видел, что Зед не откажется. Как мог он отказаться? Он едва не убил человека ради этого. Он ждал этого не меньше самого Черного и ломался лишь для того, чтобы подергать ему нервы. Может, его самолюбие тешило то, что Тристан его просит.

- Я – боюсь? – захохотал Зед, разворачиваясь к Черному (судья, укрепивший на его могучей талии пояс победителя, испуганно прыснул вон, как куренок). – Это кто говорит?

- Говорю я, - проорал Черный, - Тристан! И я при всех вызываю тебя на бой!

Трибуны вновь разразились горячими спорами, криками… и Дракон вновь внимательно смотрел на смелого идиота – а как еще назвать того, кто осмеливается бросать вызов Зеду после всего того, что он сегодня сделал?

- Я принимаю твой вызов, - важно ответил Зед, и все вокруг меня вновь взорвалось криком.

Я закрыл глаза.

Вновь ударил гонг, теперь призывая людей к порядку – то был знак того, что будет говорить Дракон. Трибуны затихали медленно, неохотно, страсти никак не желали улечься.

Дракон дождался полной тишины – в его молчании было столько спокойствия и величия, что, казалось, он мог бы перемолчать и переждать Вечность, и она вынуждена была бы уступить ему, покоряясь его невозмутимости.

- Сегодня был трудный день, - произнес он, внимательно рассматривая Черного. Стража отпустила его, и он теперь стоял на арене рядом с Зедом, растрепанный, лохматый, распаленный (а Зед, думаю, был неприятно удивлен – Черный стал почти с него ростом). – Думаю, оба вы устали. А потому поединок между вами я решил отложить до завтра. У вас у обоих будет время подумать, - Дракон многозначительно глянул на обоих по очереди, - и, возможно, отказаться.

Черный упрямо набычился -нет, он не откажется. Зед омерзительно ухмыльнулся – и он не откажется. И Дракон это понял; но смолчал.

- Ночь перед боем ты, Тристан, проведешь у меня в покоях, - продолжил Дракон.- Так будет лучше для вас обоих. Ты, Зед, будешь у себя – моя личная стажа проследит, чтобы вы не встретились раньше назначенного срока.

Зед недобро усмехнулся; он подумал – я не сомневался, что именно эта мысль проскользнула в его голове, - что Дракон жалеет юного Тристана и хочет, чтоб он одумался за ночь. Остынут страсти, утихнет разгоряченная кровь…

Знал я и то, о чем думает Дракон, молча наблюдая за богатой палитрой чувств, отразившейся на лице Черного. Он думал, что если юный Тристан не остынет до утра, то это будет означать, что он шел к этому долго, упорно, и хладнокровно. Это будет означать, что Тристан, сильный, умелый, смелый, так же умеет идти к намеченной цели, как и принц Зед – но только не по головам и не по трупам, а это дорогого стоит.

И я знал так же, что Черный не откажется от своего, ни за что не откажется от своего плана. Даже если ему принц Зед прямо сейчас отрубит башку!

- Я с ним! – заорал я, продираясь сквозь толпу. Где-то бабочкой вспорхнуло: «Прямо в сердце!», но мне было плевать. Дракон уже сто раз об этом слышал; и если я до сих пор жив, то и далее мне ничего не угрожает… теоретически.

Черный повернулся ко мне. Дракон вопросительно смотрел на мои попытки вырваться из толпы, которая превратилась просто в болото, не желающее меня выпускать из своих объятий.

- Это мой друг, - отчетливо произнес Черный. – Он со мной!

Помню, какразомкнулись передо мной копья, и я вывалился на арену, запыхавшись. Зед сверлил меня недобрым взглядом, видно, тот человек, которого я так храбро уложил, был ему дорог.

- Его поведение порочиловласть Дракона, - ляпнул я, совершенно не отдавая себе отчета о том, что меня слышат многие. У Зеда усы задергались. Дракон усмехнулся.

- Отведите претендента и его друга в мои покои, - велел он. – И если хоть один волосок упадет с их голов...

В покоях, отведенных нам Драконом, было очень тепло – камин тут был не как на постоялом дворе, крохотный и дымный, а огромный, и тепло надолго задерживалось в его темной каменной пасти. Убранство было не самым богатым, скорее, аскетичным, но тут было все, что нужно, включая рукомойник из чистого серебра, начищенный до блеска, а под тонкими циновками, расстеленными на полу, были толстым слоем насыпаны высушенные пахучие травы. Постели с крахмальными простынями пахли свежестью, как бывает, когда белье после стирки вывешивают сушиться на улице, и в ней не было, против обыкновения, ни единой блохи.

Нам прислуживал молоденький паж в нарядном бархатном алом костюмчике, в берете с пышным пером, и в коротких, пышных, как молодые тыковки, штанишках, из которых торчали длиннющие тощие ноги. Он ловко накрыл стол аж тремя скатертями – льняными, и потом еще парчовою, как для знатных господ, - и пока мы ели королевское жаркое, стоял наготове с полотенцем через плечо на брата, чтобы в любой из моментов мы могли вытереть руки, и еще одним протирал важно наши чаши, прежде чем налить туда вина.

Черный, кстати сказать, от вина отказался, но слопал, как обычно, так много, что у юного пажа на лоб полезли глаза, но он тактично смолчал – хотя на его подвижной физиономии было написано: «Ну, парень, ты и пожрать! Складывается такое ощущение, что ты напросился на бой исключительно ради того, чтобы налопаться нахаляву. После такого ужина и умереть не жалко!»

Я пил вино, но оно мне не помогало. Фигня, что алкашам оно помогает забыть проблемы! Значит, такие это пустяковые и ничтожные проблемы, что их можно залить водой, крашенной скисшим виноградным соком…

- А вы смелый, господин Тристан, - уважительно начал паж, прибирая после нас стол. Физиономия его так и оставалась безмятежной и бесхитростной, и в голосе не было раболепия, присущего умным и осторожным людям. – Надо же, сразиться с принцем Зедом! Этого сам, по своей воле, никто не хочет. Просто все знают, чем это может кончиться. Наверняка вы видели сегодня…

- Что мы видели? – лениво спросил Черный, завалившись на кровать поверх шкуры какого-то животного типа медведя. Ловкий паж сию минуту оказался рядом и с почтением содрал с него сапоги – растоптанные боты из воловьей шкуры.

- Ну, как же, - оживленно продолжал болтать неутомимый паж, отправляя сапоги Черного в угол с таким почтением, будто это были шелковые туфли, вышитые драгоценными каменьями, - апочтение к Дракону? Он чуть не зарубил этого Воканну! Как тот верещал! Так ему и надо! Никогда мне не нравился… Какой-то он …

Я мысленно согласился с пажом.

- Он не убил бы, - так же лениво ответил Черный, закидывая руки за голову и блаженно потягиваясь. – Он блефовал нарочно, чтобы заставить принца Лара вступиться.

- Это да, - с готовностью согласно закивал головой паж. - Но за вас-то Лар не сумеет заступиться! Его просто завтра не пустят близко к арене. Или у вас есть какой-то план?

Лицо мальчишки просто лучилось от любопытства, и я моментально представил себе, как он – хитростью ли, подкупом ли, но выспорил это право у прочих слуг – прислуживать вечером Тристану-смертнику, чтобы самому, первому, разузнать, на что он надеется, и потом рассказать всем…

Черный блаженно закрыл глаза.

- Да какой план, - неохотно произнес он. – Башку ему оттяпаю, и все.

Физиономия мальчишки помрачнела, на ней проскользнула тень досады – Тристан не стал выдавать своей тайны, рассказывать о своем плане, значит, и разболтать на кухне в свете печи за стаканчиком доброго винца, не о чем будет. Но паж тут же утешился – по-моему, он просто решил наврать с три короба. Все равно Тристан завтра будет покойником, и спросить не с кого будет, решил он.

- Только попробуй пискнуть, - рыкнул я, заметив на его лице мечтательный полет фантазии, - только попробуй наврать, я тебя так отделаю..!

Паж, вздрогнув, треснул об пол целую кипу тарелок и с удивлением воззрился на меня.

- Так это правда, господин! – прошептал он. – Ты и в самом деле..!

- Оставь меня со своими фантазиями! – нервно крикнул я. – И попробуй только наврать - я не шучу! – и я пришибу тебя!

- Да оставь его, - лениво произнес Черный. – Пусть врет.

Паж колобком выкатился из нашей комнаты, и уже за закрытыми дверями что-то уронил, загремела кастрюля и посыпались серебристым дождем ложки.

Беспокойство не отпускало меня; я находился словно в бреду, словно сомнамбула слонялся по комнате. Положив ладони на остывающие камни камина, я закрыл глаза. Мне казалось, мысль моя пронизывала насквозь замок, и я слышал, слышал неугомонного Зеда, празднующего победу. Я видел его, огромного, разъяренного и возбужденного одновременно, словно дикого зверя, почуявшего вкус крови. Он расшвырял своих пьяных вассалов, которые славили его и говорили о его силе, он крушил их угодливые, притворно ухмыляющиеся рожи, он ненавидел их и не находил себе места. Ему что-то было нужно, но не эти притворные льстивые похвальбы, его что-то беспокоило, но он не знал, что. Дракон был, бесспорно, прав – будь у Зеда шанс, хоть полшанса достать Черного, и он накинулся бы на него и убил. Ему не нужна была слава, ему даже месть была не нужна – он жаждал утоления своей ненависти. И каждый раз, ударив, он ощущал боль оттого, что удар этот предназначался не тому, кто его получил, и оттого, что невозможно достать того, кого так хочется превратить в бесформенное мясо!

И это разрывало душу Зеда, рвало его в клочья, и он страдал, и кричал в муке – о, этим рыком он мог бы устрашить целое войско! Сколько в нем было страсти, ненависти и жажды убийства! И я, стоя с закрытыми глазами, видел словно наяву его перекошенную красную рожу, его искаженный слюнявый рот со стиснутыми гнилыми зубами, а его горячее дыхание словно опаляло мне шею, будто он стоял у меня за спиной.

- Мне кажется, я его слышу, - прошептал я. – Я слышу звон мечей и кубков… Он пьет, он много пьет, и его вассалы славят его. Я слышу его тяжкие удары – да, не многие могут их выдержать. Мне страшно… Он убьет тебя, он хочет тебя убить!

- Да у тебя жар! Приляг, отдохни…Ты чересчур переживаешь за меня. Почему ты в меня не веришь?

- Я верю в тебя. Ты силен и смел, может, даже сильнее Зеда, но он хитер и бесчестен. Я не успокоюсь, пока ты не наденешь пояс – ты знаешь, о чем я говорю. И не перебивай меня. Это, может, и бесчестно, но так ты останешься жив и невредим.

Черный недовольно поморщился; я говорил о поясе с силовым полем, которое окутывало владельца непробиваемым невидимым коконом. Даже если бы Зед со всей силы ударил мечом по телу Черного, защищенному таким коконом, он не причинил бы ему не малейшего вреда.

- Хорошо, - покладисто ответил Черный, - я надену его. Чтобы ты не беспокоился так за меня.

- Надень сейчас же! - я содрал тонкий металлический поясок с себя. Он был сложен из тонких маленьких пластинок, и на вид ничем не отличался от местных поясков, подпоясывающих небогатых простых людишек. Черный недовольно поморщился, но без слов взял его из моих рук и надел. Застегнул пряжку и щелкнул замочком, он активизировал его.

- Теперь тебе будет спокойнее? – спросил он. – Ну же, смелее!

Я кивнул; теперь мне было много спокойнее, и крики Зеда, которые, как мне казалось, сочились из всех щелей меж камнями, уже не пугали меня.

- Пусть теперь порадуется, - пробормотал я. – Теперь ему не убить тебя!

- Ляжешь спать? – спросил меня Черный. – Завтра великий день!

- Для тебя, - ответил я. – Это тебе нужно как следует выспаться. А я еще не лягу; не смогу уснуть. Ты спи. Я постою на страже – сдается мне, что этот паж, которого к нам приставили, уже сидит на кухне и врет всякую чушь о тебе, и вся наша охрана сбежалась его послушать. Я посторожу. Спи.

Черный вернулся на свое ложе и через некоторое время я услышал его спокойное ровное дыхание. Он спал; а я все еще слышал этот разгул. Моя душа словно отделилась от тела, я чувствовал себя одновременно и в нашей комнате, и в другой части замка, видел одновременно и темные балки на нашем потолке, и красивые витражи в зале, где принц готовился к поединку. Мое воспаленное воображение рисовало мне одну картину за другой, и мороз пробегал по коже. Я пытался остановить эти мысли, и не мог от них избавиться, я словно сошел с ума и бредил…

Казалось, праздник вошел в свою кульминацию. Зед, окончательно распаленный, опьяневший до безумия, хохотал, расшвыривая мебель. Он рычал, рыком своим понукая и распаляя свою ярость – ту, которой он рассчитывал устрашить Черного. Наверное, я и в правду сошел с ума – или же я обдышался здешними благовониями, и у меня разыгралось воображение. Но, так или иначе, а стоило мне закрыть глаза, как я словно переносился в полутемный бойцовский зал, богато украшенный, с красивыми витражами и уставленный дорогой мебелью, с шелковой обивкой на стенах, но гнетущий своей темнотой (правда, кое-где тонкий шелк был оборван чьей-то неосторожной рукой, а где-то испачкан сальными пятнами), по стенам которого плясали рваные грязные тени. И он обретал плоть и запах, и я чуял горящий жир в факелах, и запах раскаленного железа, и вонь потных тел – видел даже сальный блеск в мокрых волосах, торчащих ежиком на недавно обритой голове… Зед брил голову, надо же.

- Я убью этого мальчишку! – орал он, и голос его разносился по замку, пропитывая каждый камень своим звуком и ненавистью. – Убью! И знаете за что? За то, что рождаются такие! За то, что он родился таким! Легко быть таким, как он, когда мир – а когда война? Сумеет ли он остаться таким же чистым, когда надо воевать и убивать?! И почему я должен уйти, когда не нужен?! Почему я вдруг стал не нужен?!

«Оттого, что ты готов убивать просто так, – ответил я. – Ты отнимаешь то, что тебе нравится у кого угодно, думая, что твои старые заслуги позволяют тебе это делать. Ты сам превратился в того врага, от которого когда-то защищал людей… Да нет. Думаю, ты всегда им и был – ты просто стоял не на той, а на этой стороне. И сражался не за людей, а за право потом отнимать у них то, что не отняли варвары. Дело не в мальчишке – дело в тебе».

Зед на миг смолк, раскрыв рот. Он словно услышал меня, словно моя мысль проникла в его голову. Но это, разумеется, просто мне показалось. Миг – и мутная пелена спала с его глаз, и они снова загорелись, словно уголья, и зубы заскрежетали еще сильнее, едва ли не крошась.

- Это мое государство, - произнес он, обводя тяжким взглядом людей, которые тоже были так пьяны, что не соображали, что он им говорит, и его слова тонули в бессмысленных выкриках и скотском хохоте. – Я долго шел к тому, чтобы жить не в походной палатке, а в замке! И я сотни раз рисковал своей шкурой ради того, чтобы потом жрать то, что мне нравится, и пить столько, сколько хочется! Чтобы вообще пить, и не думать, что кто-то навалится на меня, и что нужно будет драться! Мне до смерти надоело драться – отчего служба у Дракона не может быть поспокойнее?! Я заслужил, заслужил право на эту жизнь… И я не позволю никому отнимать у меня это право – жить так, как я того заслуживаю. Слышите, вы?! Скоты!

Я клянусь вам страшной клятвой, клянусь моими убийствами, что завтра зарежу этого мальчишку! Я выпущу его кишки на землю и заставлю его их сожрать, а потом посмотрю, что посмеет мне сказать Дракон – кого он хотел к себе приблизить, а?! – мне почудилось, что Зед вскочил на стол и теперь идет по нему, тяжко ступая, вглядываясь в лица собутыльников. Под сапогами его трещали черепки, одежда его и руки были перепачканы в вине и еде. – Ничтожество! И отчего он так неблагодарен ко мне, отчего он забыл, как я был нужен ему тогда!!!

Я закрыл лицо руками и отстранился от страшного видения; оно медленно, но начало таять, уходить вдаль, и я уже не так отчетливо слышал, как принц Зед в ярости соскочил со стола и накинулся на людей, которые только что сидели с ним за одним столом. Это была яростная грызня, на пол падала посуда с остатками пищи, и ноги затаптывали её, превращая в грязь, летели брызги, и руки падающих снова и снова цеплялись за стены, все больше марая и разрывая обивку, и этот мрачный зал все больше походил на логово зверя, и Зед, уходя все дальше и дальше, растворялся где-то, и его ярость, все больше истощаясь, выходила, покидала его, и он затихал, затихал, исчерпав и растратив свои силы.

- Ты проиграешь, - шептал я. – О, ты проиграешь! Ты уже проиграл, сиятельный Зед… Я вижу это…

Очнулся я от толчка в плечо – Черный, склонившись надо мной, тряс меня.

- Ты уснул прямо на полу, - сообщил он мне, - и всю ночь стонал и вскрикивал. Я не стал тебя будить, боялся, больше не сможешь заснуть, прямо тут и накрыл одеялами.

Он был уже одет, и его рука сжимала рукоять меча – меча, который сегодня решит все! Солнце щедро поливало его бок, вычерчивая яркие белые блестящие полосы на сером бархате… Серый бархат! Он ничего не говорил, что раздобыл такой приличный костюм для боя! Впрочем, это было не важно.

Над ареной сияло ослепительное синее небо, на фоне которого плескались не менее яркие флаги. Я, вынырнув из тени на освещенное место, зажмурился - солнце нестерпимо резануло мои опухшие глаза. Я огляделся – народу собралось ничуть не меньше, чем вчера на соревнования, а то и больше. Нас с Черным провожали синие стражи, личная охрана Дракона. Мы выходили тем же путем, что вчера выходили принцы, и я был оглушен криками, приветственными криками в честь Тристана. Отсюда, с самого низа, арена казалась огромной чашей, доверху наполненной разноцветными шевелящимися ягодами, и звуки труб здесь казались какими-то далеким.

- Вам сюда, господин, - страж в синем поклонился и указал мне на маленькую дверь в стене. – Пройдите в ложу. Господин Тристан дальше будет один, и готовиться к поединку тоже будет один – таковы правила и воля Дракона.

Черный обернулся ко мне; его лицо было спокойно, но я-то видел, как его потряхивает от волнения.

- Ну, - произнес он, и его голос выдал это волнение еще сильнее, - пожелай мне удачи.

- Да фигня, - беспечно ответил я. – Ему тебя не одолеть!

Он ухмыльнулся, блеснув зубами.

- Так бы и давно, - проворчал он. - А то – «он тебя убьет, он тебя хочет убить!». Да мало ли, чего он хочет?!

Я кивнул и шагнул за угодливо распахнутую передо мной шторку.

Шагнул – и онемел, потому что попал в ложу Императора.

Дракон, видно, тоже только что пришел, притом пришел намного раньше назначенного времени. Видно, и ему не терпелось увидеть бой. Портьеры, отделяющие нас от арены, были опущены, и у меня закружилась голова от резкого запаха розового масла, от которого жесткая чешуя Дракона масляно сверкала.

Дракон смотрел прямо на меня, и у меня дрогнули ноги. Так что мой поклон был не полон подобострастия, а просто весь был из него соткан – я просто плюхнулся на одно колено.

- Встань, дитя мое, - милостиво произнес Дракон, указывая когтем на подушку рядом со своим ложем. – Присядь рядом. Что, сегодня ночью не удалось выспаться?

Я торопливо соображал, из чего Дракон сделал такой вывод – из моего помятого вида, из-за моих покрасневших глаз, или из сплетен болтливого пажа.

- Да, - пробормотал я, опускаясь на предложенное мне место. – Кажется, я сегодня ночью бредил… то есть … извините…

Дракон усмехнулся. Мне показалось, что он принюхивается ко мне, и покраснел до корней волос.

- Ты не умеешь пить, - определил он. – И выпито вчера было мало, чтобы наутро чувствовать себя плохо. А у нас хорошее вино, смею тебя заверить, и от одной чаши никому еще плохо не было. Тем более – никто после него не мучался бессонницей. Так что же тогда?

Я облизнул пересохшие губы; рассказать Дракону о мучавших меня всю ночь видениях и снах? Да он сочтет меня если не сумасшедшим, то уж трусом, это точно.

- Я думал о сегодняшнем бое, государь, - произнес я. – Мне казалось, что мой друг опрометчиво попросил о такой милости, как внимание победителя.

- Казалось? – с нажимом переспросил Дракон. Я оживился:

- Ну, да. После вчерашних соревнований сиятельный Зед казался мне противником страшным и непобедимым…

- Так что же заставило тебя переменить свое мнение?

Я ухмыльнулся, думая о тонком поясе на талии Черного.

- У сиятельного Зеда не хватит сил, с позволения вашего величества, чтобы победить моего друга, - уклончиво ответил я. Дракон прищурился; мне казалось, что он подозревает, что мы устроили какое-то жульство, но что с того! Даже он с его огромными зубищами не сможет сожрать Черного, даже если его уличит в этом жульстве.

- Вот как? – задумчиво проговорил Дракон. – Ну-ну…

Тем временем затрубили трубы, и по воплям публики я заключил, что оба соперника вышли на арену. Не имея возможности увидеть Черного, я весь превратился в слух, изнывая. Дракон тоже переключился на происходящее на арене, оставив мою скромную персону без внимания, чуть наклонив голову.

Глашатай прокричал имя Зеда – это заняло много времени, потому как к имени прилагались многочисленные титулы и регалии, - и я услыхал, как весело зашумел флаг принца, взметнувшийся в небо – словно наяву я увидел, как знаменосец резко выкинул вверх опущенное до того момента к земле древко, и флаг щелкнул на ветру, как щелкают хвостами хорошие воздушные змеи.

- И наш смельчак, - продолжил глашатай, - наш Тристан!

Публика взвыла, и к моему удивлению я услышал второй щелчок.

- Что это? – удивленно произнес я. Дракон улыбнулся:

- Как что? Флаг; твой друг бросил вызов не кому-то, а принцу-победителю. Само это заслуживает уважения. А если он победит? Где он может увековечить свой подвиг? На своем флаге; сейчас это Хао – чистое полотнище. После боя вышивальщик нанесет на него рисунок, говорящий о том, что твой друг бросил вызов победителю – это черный ястреб, что он дрался на турнире с победителем – это борющиеся змеи, и, если он победит, летящего льва.

- Не слишком ли много животины на одном знамени?

Дракон расхохотался, содрогаясь всем своим телом.

- Какое чудесное невежество! Этими животными украшены турнирные флаги всех соревнующихся, и помимо них, там есть еще и цветы – лилии в честь первой крови, первоцветы в честь первой победы… Я всего не перечислю. Но хоть раз ты думал, глядя на флаги принцев, что они – всего лишь цветная картинка? Нет; все они выполнены искусно и с большим вкусом. Каждый из них как произведение искусства. По ним опытный герольд прочтет всю историю принца, от начала его карьеры до нынешнего дня. Принцы с одинаковыми именами никогда не будут спутаны друг с другом потому, что у них разные истории. Издали увидев знамя, свита принца может сказать ему, кто едет ему навстречу, и как нужно приветствовать приближающегося.

Я в сомнении покачал головой.

- Но то принцы, - произнес я. – А мой друг – простолюдин. Как возможно, что и он имеет право на флаг?

Дракон отвернулся; по его безмятежному виду я мог заключить, что он мне не верит.

- Чистокровный регеец по определению не может быть простолюдином, потому что регейцы по вашей же людской легенде произошли от царских черных волков и дали начало королевским династиям людей, - ответил он.

Тем временем слуги начали отодвигать занавес, отделяющий нашу ложу от арены, и публика воплем приветствовала Императора. Я вновь зажмурился, когда немилосердное солнце впилось мне в глаза пучками своих нестерпимо ярких лучей (по знаку Дракона слева от меня тут же встал паж с опахалом, коим и прикрыл меня от нещадного солнца), а когда открыл их, передо мной, как на ладони, встали оба поединщика.

Зед, как я и предполагал, явился на бой прямо со своей пирушки. На его одежде еще заметны были следы пролитого вина, золото парчи порядком потускнело от многочисленных вытираний об него жирных рук, и глаза принца, еще более мутные и красные, чем вчера, говорили о том, что я ночью был прав – Зед пил и буянил всю ночь, распаляя себя перед боем. Чтобы быть еще злее…

Его синий разрисованный флаг развевался над его головой, и Зед, глядя на новенькое чистое полотнище над головой Черного, усмехался.

Он торжествовал.

Тристан, юный и хрупкий, вызывал у него смех. И его чистенький, опрятный костюм, приобретенный, конечно, специально для этого случая и на последние деньги, и ясные беспокойные глаза, и его изысканная поза, и ритуальный уважительный поклон, обращенный противнику – все это веселило Зеда. Все это говорило Зеду о том, что Тристан очень серьезно отнесся к поединку. Тристан волновался; пусть он вырос – да, за ночь Зед забыл или привык к тому, что Тристан возмужал, - но он остался все тем же ничтожным мальчишкой. А ему, Зеду, волноваться было не о чем; не до конца еще отрезвев, Зед считал себя всесильным, великим и непобедимым настолько, что не счел нужным проявить уважения к противнику хотя бы ответным поклоном. Весь его вид – растрепанный и неопрятный, - говорил о том, что для него это событие неважно, и забудется уже через миг после окончания. Он словно вышел на минутку из пиршественного зала по пустяковому дельцу, словно отлучился в уборную, и на миг заскочил сюда, принять поздравления еще раз, лишний раз показать свою удаль и снова вернуться к пьянке.

Он был уверен в своей победе; за ночь перегорела его ярость, он столько раз мысленно убивал и унижал Тристана, что пресытился этим переживанием, и сейчас не желал этого так сильно. Так что воображаемая предстоящая победа была для него скорее последним штрихом.

И, разумеется, вознесясь в своих мечтах до небес, он настолько уверовал в свою непобедимость, что пришел на бой в поясе победителя, в том самом, что вчера стал его призом. И это было либо взвешенное смелое решение, либо очередное безумие - ведь если б Тристан победил, он имел бы право забрать у побежденного все, что ему вздумалось бы. И пояс тоже…

Все это вихрем промчалось в моей голове, лишь я глянул на них. Герольды со знаменами разошлись в разные стороны, все так же поднимая знамена вверх (флаг опускался только в том случае, если его владелец проигрывает), и противники остались друг напротив друга. Черный – повернувшись правым плечом к противнику, и Зед – стоя лицом к противнику, сунув руки за пояс.

- Да помогут вам ваши боги, - пробормотал Дракон, и, повинуясь его знаку, гулко прогудел гонг, оповещая о начале боя.

- Ну! – я, в едином порыве со всей ареной подскочил на ноги, когда Айяса, сверкнув на солнце, взметнулась навстречу Зеду, и тот, взревев как бык, обрушил свой огромный яркий меч на неё. Это был первый удар.

И Тристан его выдержал; он спружинил, гася силу удара, и когда ярмарочный меч замедлился, теряя свою силу, Тристан выпрямился, сам подобный пружине, и оттолкнул противника.

Арена ахнула и взорвалась аплодисментами; никто не ожидал, что Тристан сможет удержать Зеда, навалившегося всем своим весом на противника, и все – все, включая Дракона! – ожидали, что это удар будет едва ли не последним. А потому звуки последовавшей за тем атаки потонули во всеобщем гвалте, и я, переведя дух, шлепнулся на зад.

Зед, потерпевший неудачу, словно ожегшись, отпрянул. Привычно махая ярмарочным мечом, он повсюду встречал сопротивление, быстрая легкая Айяса поспевала всюду, и – более того, - Тристан наращивал темп. Мутные глаза Зеда начали светлеть; отбиваясь, он поспешно соображал, придумывал, как бы одолеть Тристана, и каждый раз, когда ему казалось, что он придумал, Тристан его опережал, и ярмарочный меч, с досадой лязгнув об Айясу, бывал откинут прочь. Попытавшись применить свой любимый, не очень честный прием – удар кулаком в лицо, - Зед попал в пустоту и едва не упал, пролетев по инерции вперед. Юный Тристан был слишком юрок и ловок, чтоб можно было его схватить и покалечить, как вчерашних противников.

- Давай, давай! – я ликовал; колотя кулаком об перильца, ограждающие ложу, я совершенно забыл о присутствии рядом со мной Дракона. Врешь, не возьмешь! Да, Зед был мощнее, его удары были страшной силы, он рубил не стесняясь, полагаясь в основном на силу, но Черный был ловчее и подвижнее, и крутился, как юла. На угрожающий рев Зеда он ответил совершенно диким кличем – как тогда, на базарном помосте, - и от этого крика публика словно с ума сошла, вторя ему. Стало жутко, словно я оказался в лесу, а неподалеку стая волков вышла на охоту. Да, бой был что надо.

Как такое могло произойти – я не понял и не разобрал, но вдруг тяжкий ярмарочный меч пролетел над плечом Черного, и один из рукавов его нового платья сполз вниз, прорезанный, и Черный, волчком откатившись от противника, быстро глянул на прореху в одежде. Зед победно ухмылялся, хотя по его вискам и струился пот – эта небольшая победа далась ему нелегко… Публика ахнула и мгновенно затихла. Стало тихо, оглушительно тихо, так тихо, что было слышно, как мухи жужжат, пролетая над головой.

- А! – заорал я, разрывая эту звенящую напряженную тишину, снова оказавшись на ногах. Кровь бросилась мне в лицо, и сердце готово было лопнуть в груди.

Он обманул меня! Он не включил пояс! Он надел его, чтобы меня успокоить, но не стал его активизировать! В благородство он играет, дурак хренов!

Дракон внимательно наблюдал за мной; мое смятение от него не укрылось – да что там, на моей физиономии было написано огромными буквами, что я не ожидал, что Зед сможет повредить Черному одежду.

- Что? Твой друг не стал применять свою – или, точнее, твою, - хитрость? – спокойно спросил он. Отпираться было бессмысленно; от отчаянья я готов был выть, и мне все равно, кому – но я хотел пожаловаться.

- Я уговаривал его надеть защиту, – в отчаянье произнес я, заламывая руки. – И он надел её! Точнее, сделал вид, что надел! Мне ночью было плохо, я так боялся за него, и он меня обманул, чтобы я успокоился…

- Твой друг благороден и смел, - заметил Дракон.

Тем временем Черный рывком сдернул рукав с плеча, чтобы все увидели – крови нет, а значит, бой должен быть продолжен.

- Лучше бы тебе признать себя побежденным, - мрачно ухмыльнулся Зед. От усталости он пошатывался, дыхание его было тяжким и хриплым, таким громким, что его, наверное, было слышно даже на самых далеких рядах. – Но ты предпочел смерть… Ты знаешь, что это значит?

Черный ухмыльнулся – и вдруг, словно поняв что-то, громко расхохотался.

- Это посвящение? – сквозь хохот сказал он. – ЭТО- ПОСВЯЩЕНИЕ?!

Зед зловеще кивнул. В его глазах зажегся уже знакомый мне маниакальный кровожадный огонь.

- Я убью тебя, - прошептал он. Черный вновь расхохотался, и я вздрогнул – он смеялся как-то странно, страшно, и этот смех был не похож на его обычный смех.

- В самом деле? – весело крикнул он. – В самом деле?!

И дальше – это понял не только я, но и все присутствующие, потому что это было понятно всем, даже сопливым карапузам, которых притащили мамаши, - Черный сделал свое посвящение.

Оно было молниеносным, но удары были четкие, я успевал фиксировать взглядом каждый из них, и публика, отмечая первые ритуальные удары, громко выкрикивала свое потрясенное «ах!».

Лицо Черного тогда стало страшным и чужим, как и его странный смех, и он, подняв Айясу, точно и четко ударил - и пропорол рукав на парчовом платье Зеда. Следующим движением он оттолкнул пытающееся остановить Айясу лезвие и его катана легко скользнула по второму рукаву, вызвав всеобщее «ах!», настолько горячее и потрясенное, что, казалось, вся арена просто остолбенела от изумления.

Через миг он наметил живот сиятельного – лезвие пропороло золотую парчу прямо над драгоценным блестящим поясом победителя, и Зед, спасаясь, неуклюже отпрыгнул, выпятив зад. Одежда его была распорота, и наружу вывалилось нижнее белье.

На лице его, вместо недоумения, начало появляться понимание – и паника; понимание того, что до этого Тристан просто поддавался, нарочно затягивая бой, чтобы вымотать соперника (а Черный правильно заметил, что Зеду нелегко дается длительный поединок, его выматывает долгое фехтование, и потому Зед старается всегда закончить бой как можно скорее) и чтобы тот уверовал в свою силу. И делал он это для того, чтобы без особого труда совершить свое посвящение.

И – на сей раз, - не будет милосердного Лара, чтобы вмешаться в исход боя. Он сидел среди зрителей, на трибуне, и не спешил прерывать посвящение Черного.

Все это Зед понял, глянув в беспощадные темные глаза Тристана, который рубил страшно и быстро, с каждым ударом приближая конец посвящения, и трибуны, перестав удивленно ахать, зловеще и дружно гудели что-то кровожадными голосами, отмечая каждый новый удар мощным «да!».

Да.

- Нет! – тонко и пронзительно взвизгнул Зед, когда его меч не сумел помешать Айясе наметить его сердце. Его уставшая рука дрожала, по перекошенному испуганному лицу текли крупные соленые капли, и непонятно было, слезы ли это или пот. – Не-ет!

Страшный Черный безжалостно оттолкнул еле сопротивляющееся ему лезвие – Зед устал, очень устал, его руки были словно свинцом налиты, и на лице все больше видно было отчаянье. Черный, молча, глядя все с той же ужасной безжалостной решимостью, рубанул – и Зед повалился на колени, багровея так, что, казалось, его сейчас удар хватит. Он упал потому, что ноги не держали его громадное тело, он упал, хотя толчок Черного был не так уж силен, и сам Черный все-таки был много легче его. Он упал на колени, поднимая тучи опилок, которыми была усыпана арена, и все его тело сотряслось от страшного удара, и обрюзгшие щеки затряслись как холодец. Черный коротко размахнулся – и я от ужаса зажмурил глаза.

Миг – и вся арена взорвалась криком, свистом и улюлюканьем. Вой стоял такой, словно началась война или черти разом посадили на сковороды всех своих грешников. Я распахнул глаза – не столько от любопытства, сколько от страха, потому что произойти могло все, что угодно… Я не мог не смотреть!

Черный был жив и невредим. И Зед – тоже.

Айяса остановилась в волосе от его шеи, прервав свой страшный удар. И теперь, перед глазами всего собравшегося здесь люда, огромный и непобедимый принц Зед униженно стоял перед Черным на коленях, лезвие Айясы упиралось ему в горло (казалось, нажми Черный еще хоть чуть-чуть, и лопнет кожа, под которой так быстро пульсирует жилка), и по щекам сиятельного из-под закрытых век текли слезы унижения и позора, а его знамя медленно и печально опускалось, все ниже и ниже, к истоптанным грязным опилкам, и его полотнище укладывалось к ногам победителя.

Это было блестящее посвящение Дракону!

Говорю это потому, что Дракон выглядел очень довольным; сейчас, в бушующем котле страстей, царивших на арене, я не мог с точностью определить, что так радует его – поражение Зеда ли, или выигрыш Тристана, а может, такой выигрыш Тристана, или то, что Тристан остановился и не стал убивать – а это означало, что он не такой, как Зед… А может, государя радовало все вместе взятое и возможность отомстить Зеду за все его бесчинства.

- Я не вижу крови, - жестоко произнес он, и Черный совершил быстрый, очень быстрый укол клинком – или же он просто провел им по шее врага, я не рассмотрел, настолько это было молниеносно. Зед взвизгнул и повалился на спину, хватаясь за горло; на его шее была кровоточащая пустяковая царапина. Это было последнее испытание Черному, и он выдержал его с честью.

- Браво, - произнес Дракон и хлопнул в ладоши. – Тристан победил.

Трибуны арены взорвались криком. Черный, четким движением вернув Айясу в ножны, прижал руку к сердцу и раскланялся; принц Зед все еще лежал на опилках. Он не мог подняться – так вымотала его схватка, и, думаю, пережитый ужас того мига, когда Дракон потребовал крови. Он тихо рыдал, и его унижение наблюдали все.

Черный, раскланявшись, наконец, всем трибунам, подошел к ложе Дракона и встал на колено, почтительно склонив голову. Я, повизгивая от восторга, вертелся, чуть ли не силой удерживаясь от того, чтобы не спрыгнуть ему на плечи.

- Благородный Тристан, - произнес Дракон, и при первых звуках его голоса трибуны смолкли. – Сегодня ты победил и доказал, что ты – сильнейший. Поэтому ты имеешь священное право на добычу. Посмотри на этого человека и скажи, что ты хотел бы взять у него в знак твоей победы над ним, и ты получишь все.

Зеда к тому времени подняли под руки слуги в синем, и он стоял теперь рядом с торжествующим Черным, поникший, жалкий, сгорбленный, и его руки как-то странно подергивались, словно порывались прикрыть втянутую в плечи голову от издевательских взглядов.

Черный презрительно глянул на Зеда.

- Мне не нужна ни его одежда, - громко крикнул он, - ни его деньги, ни меч, ни замки, ни пояс победителя, которым он тут хвастается.

Все снова ахнули; Тристан не переставал удивлять, хотя, казалось, это было уже невозможно.

- Мне нужно, - так же громко и четко продолжил Черный, - его имя!

Это было нечто; я не могу описать того, что началось на трибунах вместе с этим заявлением, как люди подскочили, и как, изумленный, откинулся на спинку своего ложа Дракон.

- Я хочу быть Зедом, - продолжал Черный, перекрикивая гвалт, обводя торжествующим взглядом беснующиеся трибуны. – Я, Тристан, продам свое имя и буду Зедом! И, обещаю, государь, клянусь, что я сумею обелить это имя и покрыть его доброй славой!

Зед терзал ногтями свое лицо, уже не скрывая своего отчаянья. Дракон, немного отойдя от удивления, в которое его вверг непостижимый Черный, кивнул:

- Хорошо, - произнес он медленно. – Ты получишь имя и историю имени. Ты по праву заслужил их…

- Государь! – голос принца Зеда – о, извините! Теперь уже – бывшего Зеда! – был полон отчаянья и истерики. – Государь, опомнись! Я же твой принц!

Он рыдал, утирая мокрое лицо рукавом; Дракон перевел на него тяжкий взгляд и с мгновение изучал черты человека, который долгое время был ему близок, а когда-то, наверное, и дорог. Сейчас это был жалкий обрюзгший человек, я бы сказал – уже не молодой, а скорее старый, с мешками под глазами и неопрятной щетиной на жирном подбородке. И подбородок этот трясся, с него на грязную грудь капали слезы, губы жалко кривились, и смотреть на него было неприятно и даже противно.

- Никогда, - отчетливо произнес Дракон, - ни у одного Дракона не было в принцах Чи – человека без имени. Я не знаю тебя, человек. Уходи.

Так появился новый принц Зед, и его имя с новой историей было вышито на чистом, новеньком полотнище его флага.

Глава 2. Ярость земли

Потом почти неделю мы сидели в покоях, отведенных нам Драконом, и ничего не делали. Мы ели от пуза, нас приодели местные портные, Черный ежедневно посещал бойцовский зал (тот самый, который я видел в своих бредовых видениях, вот странное совпадение!), и только. Дракон не интересовался нами; словно мы исчезли из его жизни, едва в ней появившись. Слуги отмалчивались; наряженные в шелка, красивые и опрятные, они прислуживали нам с улыбками на каких-то резиновых физиономиях, и на все наши вопросы касательно государя отвечали одно и то же: важные государственные дела!

- Ну, я же чувствую, что что-то произошло! – Черный, немало перепугав слугу, треснул чашей о стол, при очередном расплывчатом ответе. – Мне кусок в горло не лезет! Какой-то пир во время чумы…

Слуга, немного пришедший в себя, внимательно глянул на Черного. Видимо, память о Зеде была еще жива, коль скоро он ожидал мордобоя, но все-таки здравый смысл начинал брать вверх над рефлексами. Оглянувшись по сторонам, слуга, прикрываясь подносом, как щитом, придвинулся ближе к Черному и заговорщически зашипел:

- Об этом не велено говорить господину принцу, чтобы не омрачать его победу.

- Какая победа?! – взвился Черный. – Это было сто лет назад! А если у императора бабушка, скажем, помрет, мне тоже ничего не скажут?! Пусть весь кнент в трауре, но зато принц Зед будет веселиться!

- Не гневайся, господин, - попросил слуга. – Кнент действительно в трауре, но Государь не велел тебя печалить.

Словом, это был первый мало-мальски вразумительный ответ. Больше этот человек ничего не сказал.

Тогда неутомимый Черный решил действовать сам.

В темном переходе из одного крыла замка в другое он подкараулил нашего знакомого пажа – что само по себе было делом нелегким, потому что нас с «принцем» охраняли, и ему пришлось тайно вылезти из окна на крышу, пробежать над доброй половиной дома, потом спуститься во внутренний двор и там уже поймать нужного ему человека.

- Ну, - прижав ни в чем неповинного мальчишку в углу потемнее, - рассказывай!

- О чем? – невинно спросил паж, тараща честные глаза и тихо-тихо стараясь выкрутиться из цепких рук принца.

- Денег не предлагаю, - продолжил Черный, - потому что вижу, как у тебя чешется язык, и ты готов выболтать страшную тайну любому встречному, которую еще не каждый согласится выслушать, даже если ты сам посулишь ему вознаграждение. Так что считай, что я совершаю акт милосердия.

- Не скажите, - возразил паж. – За деньги я бы и не такую тайну согласился выслушать…

- Короче!

- А короче некуда. У господина Дракона была невеста…

- Уже печально. И что же она, ушла?

- О, нет, господин Зед. Драконы верны и любят навсегда!

- Умерла?!

- Убита. Невесты господина Алкиноста Натх и Давра Натх, его брата, жившие в соседнем замке. Они были так молоды, что еще жили вместе.

- И кто же посмел?!

- Людоеды.

- Кто?!

О существовании таких существ Черный, да и я, ничего никогда не слышали. Боюсь, и историки понятия о них не имели.

- Что за твари? – поразился Черный, в смятении выпуская из рук своих добычу. Паж вывернулся, но убегать не стал. Что толку бежать сейчас, когда тайна выдана? Может, и не до конца, но теперь, когда снята печать молчания, остальное просто не могло оставаться внутри.

- Такие нечистые люди, - поспешно, словно тайна и вынужденное молчание и в самом деле выжигали его изнутри, затараторил паж. – Мерзкие и грязные, как свиньи! Они приходят откуда-то с юга и жрут всех. И не только людей – благородных невест они тоже наверняка сожрали. Для того, собственно, они и напали на замок.

- И что же, много их?

- А Ин их знает… Говорят, двое.

- Двое?! Всего двое – и они смогли победить двоих Драконов?!

- Благородные невесты были юны, совсем юны. Ну, может, всего с корову каждая…

Пропустив мимо ушей такое нелестное и неуважительное сравнение, Черный задумался.

- Это произошло месяц назад, - продолжал свои излияния паж, - и господин Алкиност получил разрешение от совета на месть… да можно было бы и не спрашивать, все-таки это не люди, а нечисть какая-то! Но месть невозможна потому, что людоеды забились в подземелье, прорыли себе катакомбы, и ползают там, как крысы. Говорят, они мерзкие и страшные настолько, что и смотреть-то невозможно… Господин Алкиност с господином Давром не раз поджигали замок, стараясь выкурить их наружу, но каждый раз до них доходили вести, что людоеды остались живы, спрятавшись в своих норах. А туда пролезть ни один Дракон не сможет!

- То Дракон! А люди?!

Паж посмотрел на Черного как на полоумного.

- Кто же из смертных посмеет сунуться в подземелье людоеда? – в ужасе произнес он. – Там множество ловушек. Того и гляди, папаша-людоед нанижет тебя на кол и зажарит живьем, наслаждаясь твоими визгами.

- А ваш прежний принц? И он не посмел?!

- Чи? Он дураком не был! Он даже своих вассалов не посылал туда, потому что, если не сожрут тебя людоеды, то уж наверняка заколдуют или подкупят, и ты побежишь обратно вприпрыжку и оттяпаешь голову своему господину!

- Даже так? – удивился Черный. – Что-то слишком мудрено для каких-то пещерных тварей!

- Ну и что же с того, что живут они в пещерах? Они не глупы и не тупы, повелитель. Они… другие.

Черный еще раз задумался; на сей раз настолько основательно, что не услышал, что там живописал ему о людоедах болтливый паж – впрочем, ничего интересного он больше не поведал, в основном это были страшные сказки, придуманные в народе.

- Но должен же найтись хоть кто-нибудь, - произнес, наконец, Черный, - хоть один хитрец или смельчак, который придумал бы, как оттуда их выкурить! Что это за беда такая, с какой не может справиться кнент?!

- Этим сейчас и занимаетсягосударь, - соврал паж. – Думает.

В темноте перехода кто-то показался, и паж нервно дернулся в сторону.

- Куда?! – бдительный Черный ухватил его за куртку.

- Не погуби, господин! – взмолился несчастный. – Нас не должны встретить вместе!

- Это еще почему?!

- Ты, господин, выглядишь очень уж решительно. Наверняка задумал что-то, и непременно пойдешь туда… к ним. А если ты погибнешь?! Если с тобой что случится? Сразу все поймут, что это я разболтал тебе о несчастье, и государь велит сечь меня плетьми как следует!

- Тебя и следует сечь… как следует. Сказано же тебе было держать язык за зубами, так чего же ты растрепался, как заяц во хмелю?!

- Так я же только тебе, господин, и только лишь из глубокого уважения, - интимно зашипел паж. – И ты же приказал мне говорить!

Черный отпустил его, оправил на себе одежду:

- Тебе кто приказал молчать? Государь! Вот его-то тебе и надобно слушаться в первую очередь, и его приказы выполнять самыми первыми, - паж обиженно надул губы. – Ладно, живи. Не скажу я никому. Пшел, болтун!

- Значит, вот как, - подвел итог Черный, пересказав мне вкратце свою беседу с пажом. – Даже соревнования были под угрозой срыва, Государь уже в это время был в трауре. Но все же он нашел в себе силы не показать своей слабости, и не обидел никого из соседей своим горем! Устроил праздник… Неужели никто не сможет его отблагодарить, как он того заслуживает?!

- Ты это о чем? – подозрительно поинтересовался я.

- Я пойду в подземелье! И не перечь мне. Теперь геройствовать не перед кем, и я надену защиту, так что это будет не опасно…

- Не опасно?! – взвился я. – А если людоед поймает тебя и задумает сварить живьем?! Если что-то замкнет в твоем поясе?!

Но Черного и танком не остановить…

Из замка мы выбирались по крыше.

Я предлагал было ему еще до начала нашего марша честно пойти к Дракону и сказать, что, дескать, есть мыслишка, и все такое, но он наотрез отказался.

- Не даст он нам людей, - ответил он. – Мы с тобой, хоть и приняты, но еще никто. Не положены нам ни охрана, ни стража, ничего. И, потом, этот маленький болтун мне столько страстей понарассказал, что вряд ли кто согласится с нами идти. И Дракон может нам просто запретить туда идти. И нам придется подчиниться своему господину!

А это мысль!

Надеясь на то, что помощь подоспеет, я незаметно для Черного сунул записку в грязную посуду, оставшуюся после обеда. Пусть он думает, что разболтал болтливый паж! Зато вмешается государь…

Но помощь не подоспела, и мы под проливным дождем карабкались по крыше.

Лошади нам тоже были не положены, но, слава богу, у нас были свои, и мы заседлали их, не то пришлось бы топать пешком.

- Эй! – из угла послышался жалкий писк, и, обернувшись туда, я увидел пажа. Вид у него был прежалкий. Он был одет по-походному, поверх щегольского красного костюмчика был накинут не менее щегольской бархатный плащ, а на голове красовался роскошный, пламенно-красный мягкий берет с пышным пером, спускающимся аж до плеч! Он мял в руках полы своего плаща и переминался с ноги ка ногу, топча новыми сапожками навоз, и лицо его было таким, словно он хотел сказать свету: «Прощайте. Иду на верную смерть!»

- Так вы все-таки собрались, - хлюпнул носом он. – Ой, пропала моя головушка…

- Тихо ты, не вой! – свирепо прошипел Черный. – Ничего с нами не сделается! Чего приполз-то?

- Так ведь я ваш личный паж, - жалобно проскулил мальчишка. – И, так как вам не положены иные слуги, на каждый подвиг вас должен сопровождать я… Ну, по этикету положено…

- Дурак?! Какой подвиг, мы же удираем! Никто и знать не должен! И ты тоже!

- Я же знаю, - уныло ответил он. Странный он какой-то. Где здоровый авантюризм, положенный молодому человеку? Где жажда приключений? Ему бы радоваться, а он ноет!

- Коли кроме вас там не будет свидетеля, то любой может присвоить ваш подвиг себе,- уныло продолжал паж, боком приближаясь к нам и как-то неназойливо вклиниваясь в процесс побега, - и никак не докажете, что это вы победили…

- Чушь, - резко возразил Черный, вскакивая в седло. – Со мной Торн – а он умеет писать, между прочим! Он и увековечит наш… подвиг.

- Он ваш друг, - возразил паж, ловко помогая мне подтянуть подпругу. – А значит, может и приврать.

- Но-но, ты потише на поворотах!

- И не докажешь потом, что…

- Вот заладил! Спорим, докажу? Забыл, есть такая вещь – посвящение, и Чи на турнире весьма кстати о ней вспомнил! Такой подарок Дракон не откажется принять.

- Посвящение?! О, сумасшедший господин Зед, ты собрался отрубить голову людоеду?! Значит, мы покойники…

- Хватит причитать, - нетерпеливо крикнул Черный, - мы еще попляшем на его косточках!

Словом, мы выехали. Я еще пару раз оглянулся назад, на замок, откуда мы так славно улизнули (главным образом потому, что наш хнычущий паж провел нас тайными лазейками мимо всей стражи), но он спал, и я кроме черных туч над ним ничего не увидел.

Дорога к заброшенному замку заняла у нас совсем немного времени. Может, оттого, что была хорошо вымощена и ухожена – а как же могло быть иначе, если по ней сам Дракон путешествовал к своей подруге?! – а может, оттого, что замок был совсем недалеко. В любом случае, паж и тут оказался незаменимым персонажем. Если бы не его знания местности, нам пришлось бы переполошить пол-округи, перебудив всех жителей близлежащих домов с просьбами указать нам путь.

Когда дорога вильнула в последний раз, и вместо привычного глазу пейзажа из осенней желто-багровой травы и роскошных деревьев в пламенном убранстве мы увидели черный пустырь, паж поспешно натянул поводья и еле слышно оповестил:

- Приехали.

Место было мрачноватое.

Раньше, наверное, тут было красиво, но братья Ченские потрудились на славу. Вместо обширного сада было ровное голое поле, черное и мертвое, по которому с остервенением лупил дождь, меся тонкую перегоревшую сажу. Беседки, павильоны, зимние сады (если все это было когда-то) сгорели дотла, не осталось и головешек, лишь кое-где уцелели какие-то каменные обломки, но такие маленькие и жалкие, что совершенно не верилось, что когда-то они были красивыми статуями или колоннами. И тем страннее выглядел сам замок. Высокие башни, словно вылизанные от каких бы то ни было пятен, будь то немного мха, примостившегося в темном сыром уголке под карнизом или зеленые потеки на стенах, нарисованные цветущей водой за многие годы, а то и столетия; стены были абсолютно белы, сухи и мертвы, словно высохшее дерево. Дождь стекал по белым отполированным камням, и они на фоне грозового чернильного неба казались призрачными. Как могильные плиты…

- Выжгли все, - простонал паж, стаскивая с головы берет. Дождь намочил его прилизанные волосенки, и они повисли жалкими темными лоскутами. – И как после такого можно выжить? А они выжили… Страшные твари… Лучше убейте меня сию же минуту, лишь бы папаша-людоед не добрался до меня!

- Хватит причитать, - сурово отозвался Черный, соскакивая с лошади. – Зачем увязался за нами, если так боишься? Ладно! Лучше подумаем, как проникнуть в замок?

- А чего думать, - слабеньким голосом продолжил паж, - открыто же! Ты сможешь пройти там, через главный ход. Там и господин Алкиност прошел. Он поджигал замок изнутри. Все внутри выгорело, все, все покои и залы, не осталось ни тряпочки, ни щепочки, только голые камни. А они ушли под землю… Так глубоко, что жар пламени не коснулся их. И они смеялись оттуда над Драконом, который в ярости крушил стены над их головами.

- Постой, - перебил я эту мрачную сагу, - как это – не пролез Дракон? Замок-то Драконий. Он рассчитан, чтобы Дракон всюду проходил! Посмотри, какие высокие арки! Какие широкие ворота! А он смог лишь залезть в замок. А подвал? Был же в замке подвал с золотом?

- И пребогатый!

- Значит, туда есть ход!

- Наверняка есть, господин. Только именно там скрываются эти твари. И уж они постарались, чтоб никто не беспокоил их!

Черный молчал; дождь колотил его по плечам, и он изредка отирал лицо рукой в черной перчатке.

- Думаю, нужно рискнуть, - сказал он, наконец. – Залезем в подвал. Ты, - он ткнул пальцем в пажа, - останешься здесь, посторожишь лошадей.

- Эй, эй! А если мамаша-людоедиха выйдет по своим делам?! Нет уж, я пойду с вами!

- Трус несчастный! Ладно… Пойдем вместе. Только нужно быть осторожными, и, если кто что заметит, не метаться в ужасе.

Послав пажа делать факел из какого-нибудь крепкого сука, мы активизировали наши пояса. Может, я слишком мнительный, но, кажется, они чуть слышно гудели. Подумалось почему-то о паже, у которого такого пояса не было…

- Ерунда, - отмахнулся Черный, - если мы живы останемся, то и паж никуда не денется.

Скоро вернулся наш посланец; он бежал, размахивая еле чадящим факелом, втянув голову в плечи, промокший до нитки и замерзший. Его уже не страшил папаша-людоед, ему хотелось скорее спрятаться от дождя.

- Идем, - скомандовал Черный, - выше нос! И ничего с нами не случится.

Без каких-либо препятствий мы вошли в замок. Как и говорил паж, внутри все было выжжено до такой степени, что, наверное, сгорел и пепел. Ветер гонял лишь какие-то одинокие жалкие чешуйки, и наши ноги ступали по абсолютно чистому и голому полу. По мертвому полу…

Мы миновали внутренний двор, мощенный треснувшими от жара плитами, вошли в темноту покоев. Здесь так же было пустынно, но что-то все-таки изменилось. Появился отвратительный смрадный запах, и начали появляться признаки жизни – мерзкие и отвратительные, как и сама та жизнь, которой тут невыносимо воняло. Черный брезгливо поморщил нос и, прежде чем ступить, придирчиво оглядывал пол. Паж угодливо освещал ему путь своим чадящим факелом, и, думаю, не будь этого светильника, мы бы сто раз рисковали оступиться и упасть прямо в гущу.

Сначала на мертвенно-белом полу начали появляться какие-то непонятные липкие пятна. В свете Зеда и Торна, выползших на небо и любопытно заглядывающие в пустые окна, стала видна грязь, смешанная с соломой, мелкими костями (я с содроганием узнал тонкие фаланги пальцев, похожие на человеческие, но паж, увидев, что я готов блевануть на пол, поторопился меня уверить, что это останки мартышек, в изобилии водившихся в округе) и какими-то спутанными волосами. Дальше – больше.

Чем ближе мы были к тронному залу, тем невыносимее и жутче становилась вонь. Её не смогла извести даже ярость Дракона – я смотрел на стены и видел переплетение ожогов на голых сухих камнях, я представлял, как яростное пламя хлестало из разинутой расти Алкиноста, разливалось по коридорам, подобно бушующему океану, и останавливалось, иссякало здесь, отравленное смрадным воздухом.

Черный первый подошел к огромным дверям, преграждающим нам путь в тронный зал и толкнул одну из створок. Она не шелохнулась.

- Странно – пробормотал он. Паж, спрятавшись за моей спиной, яростно жевал свой роскошный берет. – Замок не закрыт на ключ, но я не могу открыть. Не подается!

- Папаша людоед завалил ход, - тут же подал голос паж, пристраивая свой факел на остатки какой-то обгоревшей железяки, торчащей из стены.- Он хитрый!

- Это я уже слышал сегодня тысячу раз, но еще ни разу не увидел ни единого подтверждения его нечеловеческого ума! Завалить ход – обычное дело для того, кто не хочет, чтоб его потревожили. Лучше бы нам проявить чудо сообразительности и придумать, как проникнуть туда.

- Просто, - ответил я, сам удивляясь своему внезапно проснувшемуся хитроумию. – Через ходы для слуг. Людоед ожидал нападения от Дракона, и завалил ход, по которому тот мог бы проникнуть внутрь. Нападения от людей он не ожидает; кто осмелится сам сунуться к такому существу, которое так боятся люди? Потому боковые коридоры, думаю, свободны.

- Это хорошая идея, - оживился Черный, оставляя свои попытки плечом сдвинуть неподдающуюся створку с места. – Оставайтесь здесь, делайте вид, что хотите взломать дверь. Это отвлечет внимание этих тварей. Я же пойду в обход.

- А я?! – взвыл паж. – Господин, не оставляйте меня здесь!

- Я тебе не нянька! – огрызнулся Черный. – Что – ты? С тобой остается господин Торн. Мало тебе стражей? Что ты за птица, коль тебя должен охранять принц?! Ну, не трясись, смотреть противно! Пока с тобой Торн, ничего дурного не приключится. Или ты хочешь пойти со мной в логово к своему любимому папаше-людоеду?!

Словом, Черный больше не стал слушать его причитания и пошел к боковому ходу, а мы остались у закрытых дверей.

Паж продолжал скулить; нет, какой-то он странный! Долг долгом, но он мог сделать вид, что не видит, как мы сбегаем и не тащиться за нами. А раз пошел, то чего же сейчас скулить?

Я подумал еще немного о странности этого человека и решил начать воплощать в жизнь план Черного. Покрутившись во все стороны, я отыскал какой-то обломок мрамора, то ли сидение от скамьи, то ли еще что, и решил, что лучшего тарана мне не сыскать.

- Возьмем его, - предложил я пажу, - постучим немного.

Паж, всхлипывая, повиновался.

От нашего первого удара дверь, которую безуспешно пинал Черный, подалась. Должно быть оттого, что мы немного разбежались, но в последний момент я поскользнулся, и наш импровизированный таран, отягощенный двумя инертными туловищами, врезался в створку с жутким грохотом. На миг меж плотно пригнанными створками образовалась узенькая щелка, и какая-то зловонная жижа хлынула на выбеленный пламенем пол. Я подскочил, как ужаленный, с колен, с трудом поднимая скользкий и тяжелый кусок мрамора, чтобы эта гадость не залила мне одежду. Позади натужно сипел паж, мужественно удержавший наш таран и не давший ему придавить меня.

- Что это за гадость? – прошептал я, разглядывая маслянистую жидкость, подбирающуюся к моим сапогам. Паж неопределенно пожал плечами, тяжко дыша; ему было все равно.

- Ударим еще раз? – предложил я. – Людоеды, если они там, обязательно прибегут на шум, и Зед следом за ними. Думаю, ему хватит пары минут, чтобы отрубить им головы…

Паж покачал головой без особого энтузиазма и мы сдали немного назад, изготавливаясь для второго удара.

Второй, равно как и третий, удар вышел у нас удачней, мы приноровились и больше не теряли свой таран. Равномерно и мощно ударяя по двери, мы каждым своим толчком вызывали новые извержения вонючей дряни (теперь она лилась нам прямо на ноги, но мы старались не обращать на это внимания), и дверь подавалась все больше и больше, раскачиваясь на своих петлях.

- Господин Торн, - пропыхтел багровый от натуги паж, - давайте отдохнем немного… сдается мне, что дверь вот-вот откроется, и оттуда выльется вся эта гадость. Нам лучше отойти…

Я кивнул; мы долбанули в очередной раз – и торопливо отпрыгнули, скользя, бросив в лужу на полу свой таран, потому что дверь открылась настолько, что неизвестная жижа хлынула на нас мощным потоком. Теперь в происхождении её я не сомневался; то были нечистоты, проще говоря, людоеды не ходили в туалет под кусточек во дворе, они делали это прямо в замке на полу. Я представил себе, какая вонь тут поднялась, когда пламя коснулось этой дряни, и содрогнулся. Немудрено, что Дракон не смог тут пролезть!

Лужа на полу становилась все больше, и мы, спасаясь от неё, влезли на подоконник, зажимая носы. Глаза резало от невыносимо жгучих испарений.

- Неужели там может находиться кто-то живой? – прогундосил я. Паж согласно затряс головой. Его мутило.

Не знаю, сколько бы мы просидели так, и хватило бы у нас духу спуститься, да только в темном проходе, размурованном нами, послышались торопливые шаги. Кто-то с чавканьем переставлял ноги по загаженному полу, и я не помнил, как оказался на полу.

Черный? Не думаю; шаги были слишком поспешные и неосторожные. Тот, кто шел, не разбирал дороги; ему все равно было, куда и на что наступать, и он спешил поскорее убраться прочь оттуда, из подвала. Нацеливая на полуоткрытые двери Тэсану, я лихорадочно соображал, кто же это. Людоед? А может, одна из его жертв сбежала? Та же мартышка удрала из разбитой Черным клетки – мое воображение вновь разыгралось, и я видел словно наяву, как Черный (почему-то мой внутренний взор не поднялся выше его ног, словно я уставился в пол и не смел поднять глаз) пинками крушит какую-то убогую грязную утварь, наступает на осколки грубых глиняных тарелок, разносит клети с тощими курами, и шаг за шагом неумолимо настигает разбегающиеся прочь рваные тени, и его опущенный ожидающий меч уже обагрен кровью…

Но это была не мартышка и не пленник – едва этот грязный клубок выкатился из-за вонючих дверей в круг света от нашего факела, я понял, что это мамаша-людоед, или как там её называют. И это чудовище, до последнего момента смотрящее назад, на приближающуюся погоню, вдруг обернулось ко мне – и чуть не рухнуло в собственное дерьмо, резко затормозив и поскользнувшись.

- Куда это ты собралась, красотка?! – произнес я как можно четче; от ужаса, который я испытал, у меня губа на губу не попадала, и я, безжалостно ткнув её прямо в грудь, очень старался выглядеть страшным и грозным. Надеюсь, мне это удалось; по меньшей мере, глаза у меня были бешенными. И чудовище отпрянуло, отступило назад, в заваленный скользкими испражнениями зал. А я, словно зачарованный, ступил за ней, и мой паж, поднимая над головой факел онемевшей рукой, поспешил за мной.

Не сказал бы, что мамаша людоедиха была очень уж жуткой. Признаться, я ожидал большего; возможно, вампирьих клыков или варварских татуировок, словом, чего-то сверхъестественного и необычного. Но то, что я увидел, потрясло меня больше, чем всякая экзотическая мишура.

Женщина, что без сомненья, была людоедом, оказалась до ужаса обычной. Это была средних лет баба, крепкая, с морщинистой мордой и умеренно беззубым ртом – когда прошел первый испуг и она меня разглядела, она вдруг рассмеялась, безобразно вывалив мясистый слюнявый язык, весело поблескивая нетрезвыми глазами. Таких баб в деревнях навалом; и если бы не странное платье, словно собранное из драных лоскутов да стоящие дыбом волосы, изрядно перепачканные тем, что украшало пол, я бы сказал, что это юродивая нищенка.

Но она не была юродивой.

- О, да вас тут много, - произнесла она, отступая все дальше в свою нору. Это была именно нора, влажно поблескивающая, прорытая в нечистотах, коими тут было щедро измазано все, и вид этого гнусного убежища пугал и потрясал больше чем вид чудовища, в нем обитающего. Её ноги в башмаках с чавканьем тонули в грязи на полу, и мокрые лоскуты, свешивающиеся с пояса, волочились по земле. Странно, но, казалось, эта грязь не липла к ней; она словно была естественной стихией для людоедки. Женщина словно была из неё соткана; её коричневое лоснистое лицо, натертое перегоревшим жиром, её драный грязный наряд, покрытый соломой, был такой же частью этих нечистот. Сдается мне, что она и спала тут же, на этом самом вонючем полу, среди костей и останков своих жертв, найдя себе местечко почище и застелив его кое-как соломой. – И все такие смелые! Тыкать в бедную женщину железкой – на такое не каждый отважится!

- Кто это тут бедная женщина? – поинтересовался я, ступая еще на шаг вперед. Все, дальше не пойду. Сдается мне, что она меня заманивает куда-то. Вполне возможно, что вот за этой тошнотворной кучей бледно-коричневого цвета, податливо оседающей под башмаком людоедки, сидит еще один людоедик – наверное, их куда больше, чем двое, тем более что Черный так долго возится. Теперь я отчетливо слышал крики и рев где-то поблизости, лязганье оружия – ого, да они защищаются! - и жуткий визг раненного существа. Хищного существа… крысы… большой серой крысы… И мое воображение вновь нарисовало мне неумолимые шаги Черного, и его меч – теперь он чертил багровую полосу на раскисшем грязном полу, и кровь вперемешку с дерьмом чавкала под его ногами.

- Ты же не будешь отрицать, что я женщина, смелый рыцарь, - вкрадчиво произнесла людоедка. Она пятилась назад, пригибаясь, чтобы грязный потолок не касался её и без того жутких волос, с такой ювелирной точностью, словно на затылке у неё глаза. – И ты же не сможешь убить меня вот так просто?

- Как ты убила вот этого человека? – спросил я, кивнув на белеющий в темноте череп. Свет нашего факела на миг выхватил из темноты эту ужасную и жалкую могилу, последнее пристанище несчастного… Господи, что за жуткие, мерзкие, извращенные создания эти людоеды! На что дан им разум?! Как могут они жить и спать среди разлагающихся останков, в вечной вони, в ядовитых испарениях, в разъедающей кожу жидкости?! Грязные, с обломанными и обкусанными ногтями руки людоедки были покрыты язвами и расчесами. Немудрено, если учесть, что она моет их мочой. – Или вон того? Тебе как больше нравится? Выбирай.

Все; дальше идти нельзя. Я почти слышал, как людоед, прячущийся от меня в паре шагов, затаил дыхание. Если я ступлю еще раз, он кинется. Меня им не одолеть, но вот наш трусливый паж вполне может стать им обедом, пока я буду кататься в дерьме с нападавшим.

Людоедка удивленно вскинула брови.

- Убила? – переспросила она. – Но я ведь тоже человек. И ты пришел сюда за тем же – убить. Так чем ты лучше меня? Кто ты такой, чтобы осуждать меня?

- Рот закрой, - грубо перебил я её. – На меня твои штучки не действуют. Слышал я таких болтунов в своей жизни, и предостаточно.

- Ого! Какой грозный! – Захихикала она, снова вываливая свой толстый язык меж беззубых десен. – Значит, мне не удастся уговорить тебя?

- Нет, - отрезал я, краем глаза рассматривая подозрительную кучу. Нужно заставить его выскочить, и тогда я прирежу его. И эта красотка никуда не денется…

- А твой человек? – произнесла людоедка, опускаясь на колени прямо в липкую грязь на полу и пригоршней черпая зловонную жижу. – Может, он согласится поговорить со мной? За умеренную плату? Я заплачу.

Сначала я не понял, о чем она говорит, думал, она над нами издевается. Но людоедка, немного помесив в руках дерьмо, протянула его нам, и в свете факела я увидел золото. Под слоем нечистот, останков волос, шерсти и перьев, соломы находилось Драконье золото, драгоценные камни. Мы были в самом сердце замка.

- Возьми, - продолжала людоедка, обеими руками рассыпая перед нами монеты. Это было странное, жуткое и богатое зрелище одновременно – в грязных руках нищенки несметные сокровища, столько, что у любого нормального человека помутился бы разум. – Возьми сколько захочешь. Только отпусти меня… или помоги унять того, второго, который крушит там все – слышишь, он разламывает мебель? Я отдам тебе все; все умерли, и я теперь хозяйка всему этому. Мне все это не нужно, а тебе может пригодиться, - она выловила нитку жемчуга из зловонной липкой кучи, слегка потерла его о свое платье и протянула мне. – Вот драгоценные камни. Золото. Не хочешь? Тогда я могу дать тебе такое чудо, о котором ты даже не слышал – кожа Дракона. Знаешь, как это прекрасно?! Думаешь, мы убили их, чтобы съесть? Нет; Драконы омерзительны на вкус. Мы выкинули их туши сразу после того, как освежевали. Мы содрали их кожу и сделали из неё одежду – хочешь посмотреть?

Не дожидаясь моего согласия, она подскочила и принялась сдирать с себя вонючее тряпье.

- Вот, смотри! Хочешь?

На миг я рот раскрыл, пораженный.

Людоедка, избавившись от тряпок, стояла передо мной.

Она оказалась не такой уж толстой – на самом деле, на ней было намотано много ткани. Но не для того, чтобы согреться, о, нет! Здесь, в подземелье, было очень влажно и тепло, видно, от процессов гниения. Тряпками была защищена от грязи её драгоценная одежда из нежной кожи молодой Драконихи, чем-то напоминающей кожу рыбы из семейства осетровых. Это было очень красивое коричнево-золотое платье, короткое, до колен, с корсажем, зашнурованным тонко выделанными Драконовыми усами, с крупными чешуями вдоль шнуровки, с ажурными рукавами, искусно выкроенными из гребня. Кожа была выделана так аккуратно и хорошо, что не потеряла своего блеска и была мягкой, как ткань.

- У меня есть еще, - горячо говорила она, вертясь перед нами, принимая какие-то странные позы, поглаживая себя руками по груди – господи, да она пытается совратить нас, догадался я, - зеленого цвета! Плащ с золотой застежкой и сапоги с пряжками! Мы иногда продаем кожу Драконов – поверь, находятся желающие купить её! – и ценится она очень высоко! Чего ты хочешь, скажи? У меня есть все, что тебе только может пригрезиться. Я знаю, ты хочешь служить Дракону – зачем?! Что он может тебе дать? Ничего. Лишь малую толику своих сокровищ. А я могу отдать все. Весь замок. Забирай. Мне не жаль.

Ты смог бы стать Императором, здесь достаточно денег для того, чтобы стать равным Летающим! Замок почти цел; тебе не придется его даже отстраивать. Ты будешь важным господином. Принцы будут кланяться тебе, как равному.

Мой паж опустил факел; он стоял, вытаращив глаза, словно медовый блеск кожи затмил ему разум, и еще миг – и он шагнул бы к вертящейся женщине.

- Стой! – рявкнул я, отпихнув его назад. – Я убью тебя, не раздумывая, если ты сделаешь еще хоть шаг. А ты заткнись и прекрати вертеться. Я не баба, и ты меня не соблазнишь тряпками и нарядами. Прикройся, - я подцепил носком сапога её тряпки, брошенные мне под ноги, - платье, конечно, хорошо, но даже в нем ты не красавица. Смотреть жутко.

Не отдавая себе отчета, я ногой кинул ей её тряпки, и тот, кто прятался за кучей дерьма, с ревом кинулся на движение. Помню, как перекосилась у меня физиономия – губы собрались в кучку и съехали куда-то на сторону, а глаза зажмурились, словно кто-то ударил мне в лицо, - и я махнул Тэсаной. Просто махнул; и тот, кто прыгнул на летящие тряпки, взвыл и упал в чавкнувшую грязь. Паж, придя в себя от наваждения, закатился в истерике, людоедка, усевшись от неожиданности в грязь, шипела – теперь она совершенно не была похожа на человека, скорее, на какое-то странное животное, бешенное или безумное к тому же, - а я, переведя дух, рассматривал свой трофей.

Вот это уже было чудовище. Не знаю, как эта женщина стала людоедом, но тот, кого я зарубил (а я удачно перерубил ему голову) им родился.

Это был мутант, короткий, широкий. У него почти не было ног, ступни, колени и бедра укладывались меньше чем в полметра, зато мощные руки болтались до земли. Тело, как я уже говорил, было мощное, с широкой грудью, но какое-то сплюснутое, короткое. Похоже было, что всю свою жизнь он таскал тяжести, и позвоночник его просел, а плоть повисла на талии, образовав складки на боках и животе. Голова огромная и уродливая, выпученные глазки крохотные и такие злобные, что кровь стыла в жилах. Короткий толстый нос (я перерубил как раз переносицу, отделив черепную коробку от лица) с огромными ноздрями – должно быть, у него был отменный нюх, как у собаки. И ротик – вот она, ожидаемая экзотика! – огромный, жадный, с заточенными зубами.

Это, несомненно, был мужчина – что-то мне об этом говорило. Может, то, что женщина с воем целовала его и причитала, как над любимым мужем.

- Прекрати орать, - я, уже не опасаясь, пихнул её ногой в бок. – Смотреть противно. Ты просила оставить тебе жизнь – возможно, это так и будет. Вставай и идем.

- Будь проклят! – выла она, заламывая грязные руки. – О, горе мне!

- Интересно, что он мог предложить тебе, чтобы ты с ним жила здесь, в этом аду, и стала такой же, как он? – спросил я. – Ты разве не видишь, что он урод?

- Ты сам урод! – визжала она злобно, терзая свои волосы. – Что ты понимаешь, мальчишка?!

- Он ел людей, - напомнил я. – Скажи мне, что нужно сделать, чтобы нормальная женщина не замечала этого? Ты ведь родилась нормальной? Как можно быть в своем уме и …

- Ел людей! Для вас это – самое главное! То, что он ел людей! Будто мало их шляется наверху! Да мы ели своих детей, если они не походили на него… Что для меня чужие ублюдки?!

С разворота я ударил её по лицу, выбив пару зубов. Меня колотило.

- Не-ет, - протянул я, скрежеща зубами. Людоедка еле ворочалась в жидкой грязи, вытирая рукой разбитое лицо. Крик её прекратился. – Ты не будешь жить. Это я тебе обещаю! Ты не человек и не женщина. Ты…

- Ну? Кто я? – прошлепала она разбитыми губами. – Ты не знаешь! А я – избранная. Он избрал меня. Я не боюсь смерти. Я не боюсь боли. Я её не ведаю. И ты никогда не поймешь, что все вы для нас были лишь пищей! Вы не знаете того, что знал он. И никогда не узнаете! А он знал, как летать меж звезд. Он пришел оттуда, где вы, ничтожества, никогда не будете. Он обещал меня взять туда. К звездам. Молитесь своим богам! Они никогда вас не возьмут к себе на небеса! А он мог… Ты скажешь, что не может смертный этого сделать – а он мог! Мог! Мог летать!

- Айда, - зло закричал я, цепко ухватив её за локоть, – сейчас полетаешь ты!

Силой поволок я её туда, где слышался погром. Странно, но теперь я не боялся. Вообще; и даже за пажа, который молча несся за мной, освещая мне путь. Грязная нора несколько раз вильнула и вывела нас в некое подобие зала, небольшую комнату, относительно чистую. Пол здесь был устелен соломой, как в хлеву, и в этой соломе, всклоченной, растоптанной, были раскиданы обломки клеток и мебели – вон ножки стула торчат, а вот лежит дверца старинного шкафа.

По углам валялись несколько тел. Кажется, трое из них были обезглавлены – то были людоеды, притом двое – просто любители полетать, и лишь один был жутким карликом. Четвертый человек был их жертвой…

Черного нигде не было. Я прислушался – возня доносилась откуда-то сверху, словно бой все еще продолжался.

- Он в винтовой башне, - быстро сообразил паж, - гонит их наверх. Говори, стерва, где ход?

Женщина молчала, и мальчишка вкатил ей хлесткую пощечину. У меня глаза на лоб полезли от его неожиданно пробудившейся смелости и прыти.

- Говори, дура, - страшно закричал он, - если не хочешь поджариться живьем! Господин Дракон сейчас кружит над замком! Он сожжет всех, кого увидит, и до нас пламя достанет! Теперь – достанет, потому что наверняка уже знает, где ваше поганое логово!

- Дракон?! – ужаснулся я. – Как такое возможно?! Как он узнал?!

- По твоей записке, господин, - быстро ответил паж. – Он не велел останавливать вас, потому что хотел посмотреть, не струсите ли вы. И меня он послал с вами в наказание за то, что проболтался. Но, боюсь, увидев папашу-людоеда, господин Дракон не сможет сдержать свой гнев и…

С ревом с потолка свалилась туша, и еще один карлик умолк навсегда, разбившись.

- А вот и ход, - сообразил паж. – Скорее!

Мы расшвыряли снопы соломы, мешающие нам, и под ними отрыли лестницу. Драка наверху удалялась. Верно, людоед не хотел сдаваться, и Черный гнал его наверх затем, чтобы сбросить с башни. Жуть.

Поручив людоедку заботам пажа – а он абсолютно перестал бояться её, - я рванул наверх. Навстречу мне потянуло свежим ветерком, и я мысленно поразился, что не задохнулся насмерть в смраде подземелья. Поднявшись по винтовой лестнице кругов этак на семь, я увидел Черного – он догонял кого-то, отбивающегося яростно и отчаянно, - и поднажал.

- Зед! – орал я. – Зед! Наверху Дракон!

Дерущиеся продолжали удаляться от меня очень быстро. Сердце мое колотилось бешено. Еще круг, еще пара кругов…

Я выскочил на крышу – это была плоская крыша, кроющая галерею, - и ветер обхватил меня, едва не сбив с ног. Черный, злой, перемазанный в говне (к деньгам, вестимо), страшно рубился с чудовищным папашей – его не зря так боялся наш болтливый друг! Могучими руками он раскручивал какой-то жуткий крюк, мясницкий, на который мясники так ловко подвешивают туши, и Черный бесстрашно отбивался от него, тесня людоеда к краю крыши. Я и рассмотреть этого монстра не успел как следует, но ноги мои встали, и я остолбенел. Карликом он не был, скорее, наоборот, он был огромен и толст. Даже высокий Черный смотрелся на его фоне мелковато… Но все-таки просматривались общие фамильные черты у всей этой веселой семейки – жуткая голова, сплюснутое тело и короткие хилые ножки.

- Черный! – проорал я, но он не обратил на меня внимания. Следом за мной паж пинками выгнал на крышу людоедку. – Дракон!

Впрочем, я мог бы и не предупреждать. И паж мог бы не переживать за наши шкуры – Дракон обладал достаточной выдержкой, чтобы не сожрать всякого, кто вылезет наружу. Это его широкие крылья подняли этот ветер – не замеченный нами, он завис немного позади башенки и наблюдал за поединком некоторое время. Но позволить Черному убить папашу-людоеда он не мог – все-таки, он очень желал отомстить. С визгом он свалился сверху, как камень, и ухватил лапищей людоеда поперек туловища. Черный, сбитый с ног, покатился по крыше. На миг наступила тишина, такая тонкая, что было слышно, как сипит придавленный людоед, которому страх как хотелось продышаться, поединок вымотал его как хороший марафонский забег, и как мелкий дождичек капает по крыше, постепенно затихая.

- Что, навозный ты червь, - прошипел Алкиност, слегка придавливая людоеда еще разочек, да так, что несчастный побагровел, и его и без того выпученные глаза чуть не вывалились из орбит, - не помогло тебе твое вонючее логово? Что скажешь теперь? Снова будешь смеяться?

Папаша-людоед с ненавистью смотрел на Алкиноста Натх своими выпученными глазками, и его мясистые губы шевелились.

Сначала я думал – Дракон задавил людоеда, и тот испускает последний вздох. Изо рта его вылезала какая-то каша из мычания и причмокивания. Но потом я понял – людоед что-то говорит! Этот мерзкий урод с трудом ворочал языком, он не умел говорить как следует!

- Я сделал из твоей ящерицы сапоги, - таков был смысл того, что пытался сказать людоед. Алкиност взревел от ярости, пальцы его сомкнулись, и когти прокололи кожу на толстом грязном теле, превращая убогую одежду на теле людоеда в лохмотья. Людоед заорал от боли.

- Что ж, ты, оказывается, большой шутник, - произнес Алкиност. – Только и я люблю шутки. Сапоги… Я велю сделать из тебя барабан. И, думаю, ты еще увидишь, как твою кожу будут распяливать на рамках!

Безжалостно Алкиност Натх ухватил людоеда - думаю, он покрошил уродцу все ребра, - и взлетел в небо. Черный, поднявшись на ноги, проводил его долгим взглядом.

- Думаю, он немного разозлился на твое самоволие, - заметил я. – Он и слова тебе не сказал.

- Ничего, - отмахнулся Черный. – Он утолит свою жажду мести и простит меня. Кроме того – о каком самовольстве идет речь? Я не нарушил ни единого его приказа. Паж вот нарушил, - он кивнул на пажа, - а я нет. Он мне ничего не запрещал.

Я ухмыльнулся.

- Будем считать, - заключил я, рассматривая грязную и вонючую одежду, - что мы уже достаточно наказаны.

К утру мы вернулись в замок Алкиноста Натх.

Мы продрогли до костей – плащи, щедро перепачканные людоедовыми нечистотами, мы выкинули там же, а одежду попытались застирать в близлежащем озерке, и потому она была порядком мокра. Несмотря на все меры, от нас смердело, наверное, до самых гор, и Черный, шмыгающий красным носом, лишившийся любимой меховой куртки, был зол, как стая волков.

Были с нами и наши боевые трофеи.

Следом за моей лошадью, чье седло украшала разрубленная мною голова уродца, плелась людоедка в платье из кожи Дракона. Я самолично затянул петлю на её шее и накрепко скрутил её запястья жесткой веревкой. Она шла босиком, и, наверное, пересчитала своими пятками все камни на дороге, ей было невероятно холодно, так холодно, что она тряслась, из носа её текло, и она выглядела жалкой и грязной в своем роскошном платье. Уродливая старая нищенка…

Наверное, это было жестоко, но я настоял на этом, памятуя о сожранных детях.

К седлу насупленного Черного, который выглядел просто зловеще, было привязано три головыуродов-людоедов, остальные головы (не помню, сколько их было) тащились следом за ним, подскакивая на всех колдобинах и выбоинах.

Наверное, что-то в нем изменилось в эту ночь. Он ничего не говорил и не о чем не рассказывал, но по его лицу со впавшими щеками, с его лихорадочно блестящими глазами я понял, что для него все перестало быть просто забавным приключением, и что его корона принца становится больше похожа на терновый венец.

Но он не снимет её.

- Что? – я, наконец, не выдержал. Его молчание было не только угнетающим – когда мы въехали в город, люди, завидев нас, останавливались, а глядя в глаза победителя, отступали на шаг, и наша маленькая процессия больше походила на похоронную.

Черный все так же молча и сосредоточенно смотрел перед собой сухими глазами. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

- Что?! – нетерпеливо повторил я.

Он еще немного помолчал.

- Я шел по боковому ходу, - сказал, наконец, он. – Там тоже были людоеды…

- Ну и..?

- Их там было много. Очень много. И не только их…

Он глянул на меня. В глазах его была такая боль и такая злость, что, думаю, половина из этих тварей передохла только оттого, что заглянула туда.

- Нужно еще раз сходить в замок, - сказал Черный. – Убрать там… Не должно хоронить людей в говне.

Тем временем мы подъехали к воротам замка и трубачи на башнях приветствовали нас. Перед нами раскрылись ворота, и прежде, чем наши лошади ступили на подвесной мост, в воздух из-за стены были выпущены сотни белых голубей, а стража приветствовала нас, ударяя мечами о щиты. Королевский прием; только город за нашими спинами скорбно и испуганно молчал.

Во дворе мы спешились; несчастную людоедку, которую даже я начал жалеть, торопливо прикрыли покрывалом и сунули в её посиневшие руки чашку с горячим дымящимся чаем. Она торопливо сделала глоток, и её вырвало прямо нам под ноги. Она упала на карачки, продолжая извергать содержимое своего желудка, и, уверяю вас, там были отнюдь не мухоморы.

- Она не сможет есть нашу еду, - определил церемониймейстер, брезгливо разглядывая то, что извергла эта омерзительная монстриха.- Слишком поздно. Вы не сможете сделать из неё человека снова.

- А никто и не пытался, - грубо ответил я. – Её следует показательно казнить.

Услышав это, людоедка перестала корчиться и, отерев свою безобразную физиономию, осклабилась и гнусно захихикала. При свете занимающегося дня она выглядела еще отвратительнее. Её тело, несомненно крепкое и сильное, было странного цвета, словно то, на чем она спала, глубоко въелось в её кожу, покрытую расчесами и язвами. Волосы, торчащие дыбом, были богато украшены засохшими (и не очень) лепешками того самого… на чем она спала. И смердело от неё невыразимо.

- Снимите с неё платье, - резко сказал Черный, - и отмойте его как следует. Его нужно похоронить. Там много кого нужно похоронить…

- Об этом вам лучше сказать господину Дракону, - церемониймейстер, словно вспомнив, зачем он тут, торопливо поклонился, - он ждет вас.

Черный мрачно оттянул полу своего грязного одеяния.

- В таком виде? – произнес он. Церемониймейстер еще раз любезно поклонился, весь сочась уважительным подобострастием:

- Господин Дракон велел с почтением проводить вас к нему, как только вы явитесь, - сказал он. – Прошу!

К Дракону нас тоже проводили с превеликим почтением. Четверо слуг бежали впереди нас по зеркальному натертому до блеска полу и щедро посыпали наш путь розовыми лепестками, четверо бежали позади и тут же надраивали пол опять же до блеска, потому что обувь наша оставляла желать лучшего в плане чистоты и гигиены. Скажем прямо, мы оставляли после себя целые комки грязи на глянцевой поверхности, и наш жалкий потрепанный вид вовсе не вязался с богатым убранством королевской части дворца, разительно отличающейся от той части здания, где жили мы. Там, безусловно, было все необходимое, и превосходная по здешним меркам постель, и столовая в небольшом, но красивом зале с колоннами в виде прекрасных богинь, на чьих изящных головках покоился куполообразный свод, расписанный прекрасными фресками... Но настоящий шик был здесь. Наверное, с этой блестящей лакированной мебели и пыль стирали бархатными тряпками! Курильницы с благовониями стояли на каждом шагу, и нежные ароматы, переплетающиеся в воздухе, немного заглушили тот смрад, что испускала наша одежда. Бегущие впереди нас слуги поспешно разводили перед нами в разные стороны тончайшие занавеси и тяжкие портьеры с золотыми кистями, чтобы мы, не дай бог, не испачкали их своими грязными головами, и пажи, стоящие возле каждой новой двери, обмахивали нас опахалами, немного отгоняя наш тяжкий запах.

Услужливый церемониймейстер отдернул очередную портьеру, отделяющую нас от зала, и мы ступили прямо в море света, ослепленные.

Это была спальня Дракона, красивый круглый зал с колоннами. Посередине её, собственно, и возлежал сам хозяин, на прекрасном пуфике под огромным, просто фантастическим балдахином, искусно вышитом шелками. Благовония курились и здесь, с той лишь разницей, что курительницы не стояли на полу, а были укреплены в нишах на стенах и походили на красные оконца.

Дракон пил вино. У меня глаза на лоб полезли, когда я унюхал хмельной запах, исходивший из огромной кружки, вполне сгодившейся бы нам на ванну, которую Алкиност Натх держал в лапе. Видно, это была уже не первая его кружка, и глаза его были мутны и тусклы, и не понятно было, празднует ли он нашу победу или справляет поминки.

- Та-ак, - неопределенно протянул он, и Черный тотчас принял вид ершистый и упрямый. Это не укрылось от внимания захмелевшего Дракона, и он не сдержался, хохотнул. Наверное, он хотел показаться нам строгим и рассерженным, но вино расслабило его. Тем более что наш вид и без вина у кого угодно вызвал бы хохот – двое безобразнейших засранцев среди великолепия дворца, не снившегося даже китайским императорам. – Значит, самоволие?

- Господин Дракон ошибается, - смело и дерзко возразил Черный. – Какое самоволие я себе позволил?!

- Разве я разрешал тебе идти в замок, принадлежащий людоедам? – скорее для порядка, чем порицая, спросил Алкиност Натх. Черный тут же скорчил невинную физиономию:

- А разве ты запрещал мне, государь? Нет; я сам узнал о горе, постигнувшем кнент. Я не знал, что ты будешь недоволен тем, что я попытаюсь выкурить людоедов из их норы. Вот если бы ты мне обо всем рассказал и запретил, мой государь, я бы не посмел тебя ослушаться. А если б ослушался, ты был бы в праве гневаться. А так…

Алкиност расхохотался.

- Ты ловкий юноша, Зед, - произнес он. – Я думал, твоя сила заключена в бесстрашии. Но это только малая часть её. Главное же в тебе – это твоя наглость. И она далеко поведет тебя.

Черный почтительно поклонился, шаркнув ножкой.

- Эй, там! – крикнул Алкиност. – Готовы ли ванны для господ принца и его друга? Да принесите вина побольше! Нам сегодня есть что праздновать!

Не успели мы и глазом моргнуть, как послушные, как болванчики, слуги (вот почему меня вечно тянет на мысли о китайских императорах, слуги-то все айки, похожие на китайцев, как близнецы-братья) притащили и установили прямо на богатый паркет две роскошные ванны из белого и крапчатого мрамора, из которых поднимался душистый пар, и развернули ширмочку из нарядного шелка. Еще один, самый улыбающийся и круглолицый айк, кланяясь, предложил нам вина, подогретого ровно настолько, чтобы аромат его соблазнительно щекотал ноздри. Красавицы с нарумяненными нежными щечками и белыми цветами в смоляных волосах с почтительными поклонами потянули свои чистенькие ручки за нашими ужасными вонючими тряпками.

- Что такое? – удивился Дракон, заметив, как Черный побагровел до ушей, поняв, что эти красотки сейчас будут его раздевать. – Мужчине нечего стыдиться перед женщиной. Привыкай, Зед! Скоро ты станешь принцем, а не каким-то бродягой. Тебе будут прислуживать первые красавицы страны.

Что до меня, так я стащил штаны без особых стеснений.

Когда мы разделись и плюхнулись в ванны, ширму свернули, и круглолицый айк налил нам вина.

- Выпьем, - распорядился Дракон. – Вы сделали мне драгоценный подарок. Я не мог даже рассчитывать на такой. Никому еще не удавалось поймать ни единого людоеда, никто и не знал точно, как они выглядят… И не один еще Дракон не мстил им за оскверненный кнент и погибших… погибших. Так выпьем за нашу победу!

Мы выпили.

Мы пили долго и много; потом были какие-то разговоры, как в любой пьяной компании – Алкиноста веселило то, что Черный смущается своей наготы перед слугами, и моё нахальство тоже. Он уверял, что уже половина дворцовых красавиц жаждут заполучить в мужья такого бравого молодца, как Черный, и не только потому, что он так мастерски отрубает головы людоедам. Черный упрямо заворачивался в простыню и не желал, чтобы красотки на него пялились, а я был не против того, чтобы мне разминали спинку с ароматическими маслами. Словом, было весело…

Наутро (как однажды и пророчествовал Алкиност) я проснулся без головной боли, но совершенно не помня, чем кончился вчера вечер, где я нахожусь и как я тут (в постели) оказался. Рядом кто-то сопел. Подняв край одеяла, я с удивлением обнаружил спящую хорошенькую служанку. Её смоляные волосы растрепались, белые цветы съехали на подушку. У меня глаза на лоб полезли.

Вкатился Черный; несмотря на вчерашнее, он, кажется, вообще не испытывал никаких неудобств после выпитого. Он был полностью одет, подтянут и причесан. На лбу его красовался тонкий серебряный обруч, подарок Дракона.

- Вставай, Ромео, - велел он, стаскивая с меня одеяло. Ага. Значит, он в курсе того, что у меня под одеялом гости… - Нам пора.

- Куда? – спросил я, разыскивая под кроватью штаны.

- Как куда? Обратно в замок. Забыл разве? Ты вчера в таких выражениях рассказывал Дракону, что там творится, что тот только головой мотал. А предложенные тобой способы казни людоедов прибежал конспектировать сам палач. Причем даже у него не хватило воображения придумать такое.

- Они детей жрали, - мрачно буркнул я, натягивая штаны на ноги. Интересно, а чьи это штаны? Мои-то вчера сожгли…

Черный согласно кивнул:

- А кто бы с тобой спорил?! Ты был абсолютно прав!

Зашевелилась, потягиваясь, моя гостья. Заправляя рубашку в штаны, я мрачно смотрел на неё.

- Вот еще головная боль, - произнес я. – Теперь я обязан на ней жениться? Как честный человек?

Черный, шлепнувшись в кресло, пожал плечами:

- Если сам хочешь, и если она согласится, конечно же. Но тогда, как честный человек, ты должен будешь завести гарем.

- Что?!

- Уходил спать ты вчера с другой, - уточнил Черный. С кем лег спать он, для меня до сей поры осталось загадкой. Нет, больше не пью! Да и не умею я пить…

День выдался теплым, и даже жарким, и, приближаясь к обгоревшим развалинам, я невольно подумал, что зря мы сюда едем. И мне мое пылкое воображение красочно изобразило трупы, которые оставил после себя Черный, раздувшиеся и разлагающиеся в этой жаре – а мы, открыв доступ воздуха в подземелье, только усугубили ситуацию и теперь там гниет все: и недоеденный людоедский обед, и сами людоеды, и кучи навоза, на котором они спали, словно свиньи.

- Не думаю, что вам стоит снова туда спускаться, - заметив тень отвращения на моем лице, сказал Алкиност. Он поехал с нами – его трон, установленный на платформе, искусно сделанной из отполированного резного красного дерева, тянули лучшие в кненте лошади - тяжеловозы, упираясь в землю могучими ногами в белых чулках.

(Собственно, если говорить правду, это мы поехали с ним, наши носилки установили на его платформе, и мы ехали с комфортом, попивая чаек и лопая фрукты.)

Черный, хоть и не горевший желанием нюхнуть смрада подземелья, сквасил физиономию:

- А если там еще притаился людоед? Если он нападет на них?

- Остынь, - непреклонно пресек его речь Алкиност. – Все они – воины, и у всех есть оружие. Ты у каждого будешь стоять за спиной и отгонять от него мух?

Черный вынужден был замолчать.

Во дворе наша процессия разместилась с трудом, ведь кроме Драконьей платформы, с которой нам и предстояло наблюдать за ходом работ, здесь же были и повозки для того и для тех, за кем мы сюда пожаловали.

- Ну, начнем? – печально произнес Алкиност. Перед ним стоял исполнительный капитан (он все время поспешно кланялся). – Пусть твои люди прочешут подземелье. Да повнимательней! Поднимайте наверх всех, кого найдете. Тела и останки людей складывайте в мешки; их должно похоронить так, как того требуют их обычаи. Юный Торн вчера хорошо сказал: нельзя, не имеем мы права оставлять человека гнить в навозной куче после того, как не смогли уберечь его от беды. И соберите всех людоедов – мы выставим их головы напоказ на площади. Пусть все видят, что сделали для них принц Зед и его друг Торн!

Я поразился собственному вчерашнему красноречию и смелости, но смолчал.

- Я отсекал людоедам головы, - мрачно сообщил Черный. – Больше на их тушах нет ни царапины. Все остальные… гхм… это те, кого они готовили себе на обед.

Капитан почтительно поклонился:

- Мы соберем даже пальцы, - пообещал он торжественно и горячо, и бросился исполнять.

Солнце поднималось все выше и выше, люди копошились во дворе, а мы изнывали под балдахином Дракона. Чай пить уже не хотелось – мало того, что Черный нервничал и то и дело готов был выпрыгнуть и помчаться вслед за капитаном и его солдатами, да еще и запах… с первым же поднятым телом он пополз над мертвым выгоревшим двором, и Дракон, поморщившись, велел принести розового масла. Принесли; но жуткий запах, смешавшись с ароматом масла, стал только гаже. Благовоние не помогло.

- Ну, что там? – Черный вертелся как угорь на сковороде, и Алкиност покачал головой с неодобрением:

- Принцу Дракона нельзя быть таким нетерпеливым. Научись смирять свой нрав. Выдержка – это достоинство правящих. Нельзя, чтобы весь мир видел, что ты вертишься, как червь на крючке. Будь выше суеты.

Черный вздохнул и присел, поглядывая на движение у замка.

Скоро были вынесены первые люди. Я понял это потому, что перепачканные солдаты несли то, что от них осталось, почтительно, осторожно, завернув в чистый холст. Всего вынесли пять мешков, и были они легки… Лишь последний несли вчетвером – человек погиб лишь недавно его и распотрошить не успели, беднягу.

Часть людей осталась размещать останки на возу, а часть вновь спустилась в подземелье, на сей раз за людоедами. С ними они обращались без особого почтения. Головы (которых оказалось до ужаса много, прямо около десятка) солдаты вышвыривали и подпинывали, как кочаны капусты или мячи, тела, раскачивая за руки и за ноги, вышвыривали во двор, как падаль… Да они и были омерзительной падалью! Глядя на уродливые безглавые туши, я начинал вспоминать вчерашний вечер, и свой горячечный рассказ о разговоре с людоедкой, её гадкое признание, и кулаки мои сжимались сами собой от ярости. Я еще не то посоветую палачу! Ты почувствуешь боль, нечистая тварь!

Были там и такие люди, которые стали людоедами – одного с удивлением опознал капитан и прибежал к нашей платформе на доклад. Лицо его было такое, словно он вдруг обнаружил, что его бабушка – овечка, сидящая в кресле-качалке и вяжущая носки.

- Господин, - капитан припал на колено, - мы нашли среди людоедов человека… это, похоже, один из наших солдат, он пропал около десяти дней назад. У него тоже отделена голова, и недавно, вчера. Его, видимо, тоже обезглавил господин Зед, но он никогда не был… даже злым… Возможно, речь идет об ошибке…

- Это был светловолосый человек с большой родинкой на щеке? – быстро спросил Черный. – Возможно, он никогда и не был злым. Только когда я вошел в то место, где он обитал последние десять дней, он грыз ногу. Сырую. Я убил его первым. Посмотри внимательно, капитан, у него зубы заточены так же, как и у остальных людоедов.

Капитан нервно вздрогнул, судорожно сглотнул и, развернувшись, дунул прочь. Больше у него не возникало вопросов по поводу людей, не похожих на людоедов, но обезглавленных Зедом.

- Кстати, - Дракон обернулся ко мне, как только капитан отошел, - а что ты там говорил о том, что якобы людоеды умеют летать? Что это означает? У них ведь нет крыльев?

Вот те на! И об этом разболтал!

- Я не уверен, мой господин, - сказал я, - но, возможно, он врал. Обманывал своих соплеменников, чтобы привлечь их на свою сторону…

Я неловко замолчал, смутившись. Врать не хотелось, но и говорить напрямую, что я об этом думаю, тоже. Алкиност внимательно смотрел на меня.

- Не стесняйся, Торн, – Черный пришел мне на помощь. Он врал куда более умело, чем я. – Перед тобой не темный, ничего не понимающий человек, а Дракон, существо куда как более разумное. Он не поднимет тебя на смех и не возведет на костер за ересь.

Дракон перевел взгляд на его безмятежное лицо. Тот обирал веточку винограда и смачно жевал ягоды. Слишком смачно, чтобы это было настоящим аппетитом.

- Эти монстры, когда я напал на них, что-то говорили об этом, - продолжил Черный. – Они просили не убивать их, соблазняя меня тем, что научат летать, и я воочию увижу богов и наш мир с порога их дома. Они говорили, что их главный, тот, кого ты унес в замок, один из богов, и что он явился сюда с далекой звезды.

Дракон внимательно смотрел на Черного.

- И почему ты не соблазнился? – спросил он. – Это ведь так заманчиво – посмотреть на богов.

Черный презрительно фыркнул.

- Ты же видел его, государь, - сказал он. – Ты веришь, что это чудовище могло разговаривать с богами? А если даже и так, то я не хотел бы поклоняться таким богам.

Дракон молчал. Видно было, что он ни на грош не верит Черному, но не может поймать его за руку.

- А тебе, Торн, что предлагали за свою свободу людоеды? – спросил Алкиност Натх после непродолжительной паузы. – Я знаю, они умеют быть красноречивыми. Все те, кого ловили после того, как они дали клятву верности людоедам, рассказывали о небывалых соблазнах.

- Так уж – и о небывалых, - фыркнул я. – Людоедка предлагала мне золото из Драконового подвала да свое платье.

- И ты не взял, - уточнил Алкиност.

- Нет.

- Почему?

Вопрос застал меня в тупик и озадачил. Я и в самом деле не знал, почему в серьез не стал рассматривать предложение людоедов.

- Тебя же не смутило, что все золото было грязным, - продолжил Дракон. – Его можно было бы отмыть. Платье сделано из кожи Дракона, его можно был бы продать. Любая знатная дама сочла бы честью пойти под венец в таком наряде! И тебе заплатили бы много, очень много за такую вещь, которая могла бы стать фамильной драгоценностью. Так что же помешало тебе просто поддаться соблазну?

Я не нашел что ответить.

Тем временем во дворе началось какое-то волнение; люди, появляющиеся из недр замка, перемазанные с ног до головы, были перепуганы насмерть. Они неслись, не разбирая дороги, побросав где-то своё оружие, и при том орали, вытаращив глаза. Черный подскочил на ноги.

- Что там? – удивился Дракон. Показался наш капитан – он, как и полагается офицеру, отступал последним, прикрывая свои войска и усилием воли сдерживая в себе панику, не поддаваясь ей насколько это возможно. Он был бледен, на щеке его была свежая кровоточащая ссадина, но он, казалось, не замечал эту явно болезненную рану.

- Что там?! – взревел Дракон, поднимаясь. Капитан, у которого еще сохранились остатки самообладания и которого ужас не оглушил, как прочих, среди криков и воплей расслышал голос своего господина и рванул к нашей платформе.

- Господин, - он припал на одно колено, как того велел этикет, но по его напряженной позе я заключил, что его так и подмывает подскочить на обе ноги и бежать отсюда. – Мы раскопали один ход, господин, тот, который пропустил вчера господин Зед, и нашли там…

- Ну?!

- Мамашу-людоедку.

- Я так и знал! – Черный с досадой долбанул кулаком по ладони. – То-то мне казалось, что чего-то не хватает!

- Какова она? Что это за создание? - спросил Дракон. Капитан содрогнулся.

- Это отвратительно, - прошептал он, низко наклоняя голову.

- Настолько, что десяток сильных солдат не осмелились просто заколоть её своими пиками?

Капитан молчал.

- Не брани их, государь, - попросил Черный. – Это моя вина, что кто-то из людоедов уцелел. Я пойду и исправлю ошибку.

- Постой! Возможно, я теперь смогу убить её сам, дунув пламенем …

Капитан затряс головой:

- Нет, государь! Она сидит в настоящем болоте, там ничто не загорится… и её охраняют.

- Кто?! – рассвирепел Дракон. – Кто осмелился?!

- Ты знаешь, государь, - сдержанно произнес капитан. – Это наорги.

- Это что еще за нечисть? – удивился я, но Черный толкнул меня в бок, и я благоразумно замолк. Впрочем, в общем смятении не мое бестолковое замечание никто не обратил внимание.

Дракон же был в ярости. Он скрежетал зубами так, что искры сыпались из-под его усов.

- Каковы твари! – прошипел он наконец.- Не знаю, что из них двоих наибольшее зло, людоеды или подлые наорги, готовые продать весь мир за умеренную мзду! Но ты уверен, что это именно они?

- Их копья уперлись мне в брюхо, государь, - ответил капитан. – И, если бы мы так прытко не удрали, они с готовностью отрубили бы руки и ноги любому из нас, чтобы, когда людоедка вонзила в свою жертву зубы, калека не смог бы ей сопротивляться.

- Это все объясняет, - пробормотал Алкиност. – Вот отчего людоеды так неуловимы! Никому и в голову не пришло бы подозревать наоргов в сговоре с ними, потому что отчего бы людоеду не съесть и этих мелких пройдох? Однако он их не ест…

- Позволь мне прогуляться по подземелью, - встрял Черный, весь светясь от нетерпения. Дракон с недоверием посмотрел на него. - В самом деле, государь! Я один успокоил так много людоедов, а вдвоем с Торном мы быстро успокоим и этих карликов.

- Ты уверен? – с недоверием произнес Дракон. – Это опаснее, чем ты полагаешь. А люди за тобой не пойдут – посмотри на них, они сейчас с большим удовольствием затолкают свои головы мне в зубы, чем пойдут в подземелье вновь!

- Государь, поверь мне. Люди напуганы, людоед кажется им чем-то непостижимым и сверхъестественным. Они верят, что он бессмертен и могущественен, оттого и не верят в свои силы. Я же знаю, что он смертен. Я не вижу в нем ничего особенного, ну, разве что омерзительные его привычки. Поэтому я не боюсь его и могу победить. В крайнем случае, мы убежим, - предложил Черный. – Уж бегать-то я точно умею быстрее капитана!

Словом, он выпросил эту сомнительную честь. И мы снова оказались в вонючем подземелье.

Теперь, имея возможность самолично прогуляться по подземелью, я невольно содрогнулся от омерзения и ужаса. Черный, без сомненья, вчера проходил именно тут – вон как он уверенно ориентируется, и даже умудряется не задевать наиболее грязные участки пути… И как, однако, он все-таки смел – защита защитой, но по мне место это было чересчур жутким. То там, то здесь, разрытые нашими солдатами, появлялись могилы несчастных. Я угадывал их по неясным очертаниям тел, вырванных из утрамбованной грязи, по останкам волос и клочкам истлевшей одежды, оставшимся лежать в земле. Кое-где камни стен, проступавшие сквозь бурые комки грязи, были страшно исцарапаны, словно тут метался страшный разъяренный зверь. Что это были за отметины? Кто теперь скажет; может, это жертва, увлекаемая каннибалами в их гнусное жилище, из последних сил цеплялась за жизнь, а может, это сами людоеды бесновались, справляя свой жуткий праздник. Но, так или иначе, а все здесь говорило о том, что здесь не раз разыгрывались такие трагедии, от которых кровь леденела в жилах. И тем страннее и величественнее, непостижимее казалась мне отвага Черного, в одиночку прошедшего этот путь вчера, притом путь, полный этих тварей…

- Что за наорги? – спросил я, когда мы оказались на достаточном расстоянии, чтобы меня никто не услышал. Черный, аккуратно минуя свисающие сверху какие-то грязные лохмотья, ответил:

- А, это такой народец… Я бы сказал, что они похожи на гномов, если б они не были так уродливы, злобны и жадны.

- Так в чем же сходство? Гномы, по-моему, очень милые и трудолюбивые существа.

- Гораздо в большем, чем ты думаешь. Я сам их не видел, но много о них слышал и читал на досуге. Они, подобно гномам, небольшого роста, живут большей частью под землей и копают недра в поисках драгоценностей. Только ни один гном в самой страшной сказке не будет так жаден и безжалостен, как любой из наоргов. За мелкую монетку наорг убьет тебя, не раздумывая, хотя у него в сундуке в его подземном жилище может быть целый клад! Что за грех совершили люди, если земля под их ногами начала рождать таких злодеев и уродов! Можно подумать, она задумала изничтожить род людской и придумала для того орудие как нельзя более подходящее – это коварство наоргов и кровожадность людоеда… М-м… как же я раньше не догадался, что здесь замешаны наорги! Хватило бы и одного взгляда на эти катакомбы – только опытный копальщик смог бы прорыть такие тоннели в столь рыхлом и ненадежном грунте, если можно так сказать, и так искусно закрепить их, чтобы они не обвалились! И эти жуткие людоеды – вспомни, папаша-людоед просто гигант, а его отпрыски мелкие и отвратительные, хоть и не лишены присущего этой семейке шарма… Наорги не брезгуют вступать в брак с людоедами, вот дрянь-то!

- Может, они и человечатенкой не брезгуют? – предположил я.

- А это мы сейчас узнаем, - произнес Черный. Внезапно остановившись и даже попятившись назад. Его рука скользнула по талии и я услышал знакомое мне тихое гудение. Умно с его стороны…

Наорги в количестве пяти человек стояли в узком месте тоннеля, прорытого уже непосредственно в глинистой почве, перед нами, нацелив на Черного свои пики, и намерения их были самые серьезные.

- Трусливые твари, - прорычал их предводитель, тыча своей пикой в Черного весьма неосторожно, совсем не опасаясь, что поранит его, - зачем вы вернулись?! Вам велено было убираться прочь!

Впереди стоящий наорг, мелкий человечек, сложенный достаточно правильно, но как-то топорно, осклабился. Я бы не назвал его жутким или особо страшным – конечно, он был не красавец, но то результат подземной жизни. Светлая, бледная кожа да вытаращенные огромные глаза. Зато, не в пример людоедам, он был одет очень опрятно и чисто, словно никогда не ходил по загаженному подземелью, помимо штанов и курток у каждого из них был через плечо перекинут теплый плед, и даже малый краешек их одежд не был запятнан тем, что в изобилии украшало подвал замка.

Только вот морды у них, у этих наоргов, были на редкость ублюдочными. Как они на нас смотрели! Как ухмылялись! Думаю, их предложения палач конспектировал бы с большим интересом, чем мои. Капитан был прав – они с готовностью бы отрубили нам и ноги, и руки, но только не для того, чтобы госпоже людоедке было удобнее кушать, а для того, чтобы просто поразвлечься.

- Трусливые твари и ушли, - небрежно отталкивая пальцем пику от своей груди, ответил Черный, - остались не очень трусливые.

Наорг захохотал.

- Смельчак нашелся, - произнес он сквозь свой шипящий, каркающий хохот. – Только мне дела нет до чужой смелости и глупости! Я сказал – любому, кто спустится еще хоть раз в это подземелье, я огрызу голову, и значит, так оно и будет!

Наорг, размахнувшись, резанул по животу Черного. Раздался жуткий скрежет, посыпались искры, словно пика наорга наткнулась на металл, и нападающий от неожиданности уселся на зад.

- А теперь я скажу, плотоядная ты ящерица, - заорал Черный, без боязни ухватив его пику прямо за острие. Он немного не рассчитал усилия, и под действием защитного поля лезвие со звоном сломалось в его руке; наорги загомонили, отступая назад, а предводитель их, все так же сидя на полу, еще больше побледнел, хлопая своими злющими глазищами.

- Слушай меня, - продолжил Черный, ухватив наорга за грудки. - Думаю, у такого хитреца, как ты, достанет ума, чтобы понять, что меня не остановит горстка недоростков! Мне нужно пройти к мамаше-людоедке и вытащить её наружу – и я пройду. Так что в твоих интересах как можно скорее убраться с моей дороги. Не то тебя постигнет такая же печальная участь, как и тех, которых сегодня выносили отсюда, как падаль!

Наорг с ненавистью смотрел на Черного.

- А взамен? – прошипел он своим подлым злым голосом. – Что я получу взамен, если позволю тебе пройти?

- Ты получишь взамен свою жизнь, - елейным голосом произнес Черный. – Разве ты еще не понял? Ты не тот человек, который смог бы меня убить. И здесь командую я.

- Раз так, - сверкая своими зенками, подозрительно поинтересовался Наорг, - то почему ты сразу не убил меня?

- Это уже разговор, - одобрил Черный. – Вижу, в твоей маленькой головенке все-таки сохранилось немного мозгов! Я не убил тебя сразу лишь потому, что ты мне можешь пригодиться, а если точнее – ответить на пару интересующих меня вопросов.

- Кто сказал тебе, что я буду с тобой говорить?

- Ответ неправильный. Кто сказал тебе, что я оставлю тебе жизнь, если ты вдруг заартачишься и не будешь со мной говорить?

- Хорошо, - буркнул наорг, - я отвечу. Но ты обещай, что отпустишь нас.

- Отвечай, падаль, - резко произнес Черный. – Как получилось, что наорги заодно с людоедами?

- А отчего бы нет? – мерзко хохотнул наорг, несмотря на свое незавидное положение. – Я и с тобой был бы заодно, господин. Я таких за версту чую.

- Каких это – таких?

- Ты ведь тоже умеешь летать? – развязно произнес наорг, ошарашив меня этим замечанием. – Господин Монк – вы называете его папашей-людоедом, - прилетел с далекой звезды на неком аппарате. Странная машина… Она поломалась, и он застрял здесь.

- Хватит болтать! Я не спрашивал тебя, откуда взялся папаша-людоед, я спросил – почему ты с ним?

- Я же и говорю, - так же гнусно скалясь, продолжил наорг, - он так же силен, как и ты. Когда я первый раз его повстречал, он обещал мне защиту и плату, если я помогу ему уйти под землю. Вместе мы проделали долгий путь! Это не первый замок Дракона, который мы завоевали. И за каждый он щедро платил мне, а мы рыли им тоннели и охраняли в меру сил своих.

- Лучше бы он сожрал тебя, как и прочих! – пожелал наоргу Черный. – Почему, кстати, он этого не сделал? Ты ведь тоже человек – с той лишь разницей, что намного меньше и намного поганее прочих!

Наорг бесстрашно захихикал.

- Папаша-людоед нашел, что его потомство будет крепче и жизнеспособнее, если он породнится с нашим народом. Ему чем-то не нравился наш воздух, оттого он и жил под землей! Он пробовал нашу кровь; на вкус мы оказались отвратительны, но зато куда прочнее, чем вы все наверху вместе взятые. За отдельную плату он покупал наших женщин. И их потомки уже могли свободно дышать на поверхности.

- Какая мерзость! – прошипел Черный. – Но как ваши женщины соглашались жить с этим мерзким монстром?!

- Наверное, в нем было что-то, что их привлекало, - заметил наорг и гнусно расхохотался. – Тебе в этом смысле до него далеко! Папаше-людоеду и жеребец в этом смысле позавидовал бы!

- Как интересно! – произнес Черный, игнорируя последнее отвратительное замечание наорга. – Как, оказывается, ты хорошо осведомлен! Если ты знаешь обо всех достоинствах папаши-людоеда, значит, знаешь и о том, как он заставлял простых людей – вот как мы с Торном, - становиться людоедами? Расскажи-ка мне об этом. А то меня все время мучает вопрос: как это человек, рожденный под вольным небом, сам соглашается на это вонючее логово и сырое мясо?

- А никто и не соглашается, - все так же развязно ответил наорг, бесстыдно ухмыляясь. – Поначалу старина Монк просто крал всех без разбору людей, чтобы оставить свое потомство, но дети от других людей редко приживались. Зато были приятны на вкус, - заметив мое негодование, наорг развеселился. – А родители этих ублюдков поневоле привыкали к той пище, которой их потчевал старина Монк, ну, и оставались с ним. Кроме того, - наорг хитро прищурился, - он умел весьма заманчиво врать. Он всем им обещал взять их с собой на небо и показать богов.

- И они верили?

- А что им оставалось делать? Старина Монк всегда готов был показать им свой аппарат; он, конечно, сломан, но не до конца. Пару раз он поднимался в небо. Этого было достаточно, чтобы ему поверили.

- А ты так недоверчив?

- Конечно! Старине Монку было здесь худо; отчего же он не улетал к своим богам? Оттого, что не мог! Поэтому и сидел здесь, и выводил людоедиков!

- А ты смотрел, как плодятся эти твари, и рыл им тоннели?!

- Говорю же – мне платили, – наорг хитро блеснул глазами. – Может, и ты, господин, заплатишь?

- За что это?

- За молчание. Ты же, как я посмотрю, Драконий приемыш? Я слышал, какой триумф произвел господин Зед, бывший господин Тристан. Может, из-за своей силы ты и принцем станешь. Но только как будет глядеть на тебя Дракон, если узнает вдруг, что ты тоже умеешь летать, как и папаша-людоед? Я уверен, что умеешь. А вдруг ты, не дай того бог, тоже людоед? Вдруг вы оба явились из одной страны? Вот незадача!

- И не мечтай, - отрезал Черный.

- Тогда, может, ты отсыплешь мне монет за небольшую тайну?

- Что за тайна?

- Небольшая такая тайна… я сам лично прорыл её. Рыл так долго и тщательно, чтобы старина Монк побольше заплатил мне за неё. Я с удовольствием рассказал бы тебе о том, кто должен воспользоваться этой маленькой тайной и когда…

- Кто ты таков, интересно, если так много всего знаешь, да еще и имеешь право продавать тайны, принадлежащие не тебе одному?

- Разве это так важно? У наоргов нет таких глупых титулов, как у вас, у людей. Мы все равны, кроме Короля, ведь Король должен быть у любого из живущих на этом свете народа; но если кто-то из нас обладает достаточной храбростью и смекалкой, тот может стать немного выше соплеменников. Ты, я знаю, уже немного выше своих. У тебя есть полномочия договариваться и решать за прочих – посмотрим, сможешь ли ты ими воспользоваться?

- Ты о чем? – насторожился Черный. Наорг осклабился:

- Все просто. Я прошу тебя нас отпустить – я знаю таких, как ты! Нам не совладать с тобой, даже если мы накинемся на тебя все. За свою свободу мы укажем тебе этот тайный ход. А ты пообещаешь нам, что просто нас отпустишь. Своему господину скажешь, что мы сбежали, напуганные вашей стражей. Или просто скажешь, что отпустил нас, заключив некий договор – ты же имеешь на это право, как я мог забыть! Ну? Достанет у тебя смелости, чтобы решиться на отчаянный шаг – отпустить меня, того, кто рыл подкопы для людоедов в дома людишек, в обмен на мое молчание? Согласись, тебе выгодно, чтобы никто не узнал о том, что уже знаю о тебе я, и, наверное, подозревает Дракон. Он не может не видеть, что ты не такой, как прочие его поданные, и мои слова лишь укрепят его в его догадках. А, убив меня, ты не узнаешь, где логово людоедов. И выпытать - у тебя времени просто нет. Ну, так ты согласен?

- Что ж, я действительно имею полномочия принимать решения, - резко ответил Черный. – Ты сможешь забрать часть сокровищ, если укажешь мне твой ход, и я пальцем тебя не трону.

У наорга разгорелись глаза.

- А может, господин еще и поможет нам? – вкрадчиво продолжил наорг. – Вот если бы ты увел отсюда войска, а мы бы тем временем обрушили замок… Пока люди соберутся, мы успели бы унести из подвала все.

- Не слишком ли много ты просишь?

- За мою – точнее, твою тайну? Хм… не думаю. Да и моя тайна дорогого стоит. Ты просто не все знаешь, и не ведаешь, сколько маленьких голодных людоедиков может повылезти наружу в один прекрасный момент.

- Об этом поговорим позже, - хладнокровно пообещал Черный, не поддаваясь на шантаж. – Теперь разъясни, почему это наши солдаты так напугались людоедку? Что она, о двух головах?

Наорг пожал плечами.

- Да вроде нет, - заметил он задумчиво. – Но, может, их смутило то, что она в положении и ждет потомства?

Я содрогнулся; почему-то мне представилась жирная свиноматка, толстыми руками пихающая в маленький рот меж жирных щек еду, и мне стало дурно.

- Веди-ка меня к ней, - распорядился Черный, вытащив из-за пояса кошель и кидая его под ноги наоргу. – Там разберемся.

Наорг ловко деньги подобрал и поднял свою бесполезную сломанную пику. Остальные наорги молча расступились перед нами – впрочем, я знал, что они не будут на нас нападать. Они действительно были хитры, и не могли не понимать, что нападение их ни к чему хорошему не приведет – Черный просто переломает их оружие и поубивает их в тот же час.

Нора к логову мамаши-людоедки сужалась от погребенных тут останков людей и прочих существ. Они были небрежно втоптаны в глинистую почву, и то там, то тут под моей ногой с хрустом ломались тонкие косточки. Видно, тут копались наши солдаты и своей возней потревожили сон мамаши-людоедки. Наорги молча бежали позади нас.

Чем ближе мы подходили тем дальше от нас отдалялись наорги. Мне даже показалось, что они опасаются своей госпожи. Плата платой, но голодная мамаша-людоед способна проглотить и ежа!

Ход оканчивался круглой маленькой дверкой, на удивление чистенькой и приятной. Как из сказки о каком-нибудь мышонке с уютной спаленкой и большой кладовочкой…

Черный наподдал пинка по оструганным доскам, и дверь распахнулась. В лицо нам пахнуло теплом и влагой – видно, на стенах этой комнатки влага оседала и стекала на пол, - и мы вошли внутрь.

Людоедка возлежала на ложе – странно, но этой действительно была кровать, порядком замызганная, грязная, накрытая серыми мятыми простынями, свешивающимися до самого пола, но зато под пологом из тусклого старого бархата уже непонятно какого цвета, с оборванными и выцветшими кистями.

Это и в самом деле была громадная женщина, мое сравнение со свиноматкой было как нельзя кстати. Одного взгляда на неё хватило, чтобы понять, что она никогда не покидала эту комнату, потому что просто не могла ходить.

Её жирное тело было громадно, на его фоне крохотные ручки и ножки казались ненастоящими. Она что-то визжала сорванным простуженным голосом, размахивая зажатой в жирном кулаке костью, и её блинообразное лицо (оно, кстати, было таким толстым, что всякие там подробности типа носа, рта, глаз, были как-то незаметны на нем, мелкими, утонувшими в пухлых щеках) тряслось.

Людоедка была одета. Не в пример остальным её соплеменникам, она была разодета, как королева. На её жирные необъемные окорока были натянуты шикарные блестящие чулки с подвязками, на её огромное пузо был натянут корсаж из черного шелка и китового уса, украшенный кружевами и перьями, щедро пришитыми по низу её одеяния и образующими подобие кокетливой короткой юбочки. На её голове была возведена целая пирамида из волос, тщательно отмытых, напомаженных и уложенных, завитые кольцами пряди спускались на белые жирные плечи и огромную грудь, выпирающую из корсажа как тесто из бадьи, и все это жуткое великолепие венчало огромное белое перо.

А в её животе под черным шелком что-то беспрестанно шевелилось и толкалось, словно огромный змей шевелился в теле этой страшной толстухи.

- Чудовищно, - протянул Черный, ступая вглубь комнаты. Людоедка, глядя на предавших её стражей, что-то с ненавистью мычала, вытаращив мутные маленькие глазки. Наорги, ничуть не смущаясь своего отвратительного поступка, выстроились вдоль сырой стены и сложили ручки на животиках, рассматривая с интересом монстра.

- Ну? – нетерпеливо произнес наорг, тот, что торговался с нами. - Что будете с ней делать? Вряд ли вы сможете её отсюда вытащить. Сколь бы ты ни был силен, господин, ты не сможешь даже сдвинуть её с места. Никто не может. Она всегда сидела тут, и только тем и занималась, что жрала да плодилась.

Людоедка продолжала верещать, все больше походя на помешанную, отвратительно пуская слюни.

- Нам и не нужна её туша целиком, - хладнокровно ответил Черный. – Достаточно будет её головы. Выйдите все!

Наорг хохотнул.

- Зачем? Ты, никак, разобрал, о чем бормочет мамаша-людоедка? Понял, чего она обещает тебе? Они обычно щедры на обещания, эти людоеды! Или смелый принц стесняется при свидетелях пачкать свой меч, тем более что это не слишком уж благородно – отсечь голову полоумной толстухе?

Черный с разворота влепил наоргу пощечину.

- Ты хочешь поприсутствовать? – процедил он. – Как это – очень благородно смотреть, как отсекают голову толстухе? И тебе ли рассказывать мне о благородстве после того, как ты прорывал подкопы в чужие дома и пускал туда кровожадных убийц? Впрочем, я могу удовлетворить твое любопытство.

Я не успел и слова сказать, как Черный пинками выпроводил остальных наоргов прочь из комнаты и с треском захлопнул за ними дверь. Его словно бы обуяла ярость, и наорг, моментально растерявший всю свою смешливость, испуганно умолк.

- Все еще интересно, как принц размахивает своим мечом? – крикнул Черный в бешенстве. – Смотри же, наорг! Смотри хорошенько!

Мамаша-людоедка все еще мычала что-то, когда Айяса со свистом рассекла воздух и толстая голова скатилась вниз по жирной груди, а из рассеченной шеи забили черные фонтаны крови.

- Может, тебе еще не достаточно зрелища, наорг? – продолжил Черный, пинком откинув все еще шевелящую губами голову прочь. – Хочешь посмотреть, что у неё внутри?

- Господин, не надо! – заголосил наорг, испугавшись.

- Отчего же? Чего ты боишься, смелый копальщик? Тех, кто не родился и уже никогда не родится, или тех, кто родился, но кого ты отдал ей в качестве обеда?!

Наорг забился в угол и смотрел оттуда зло и испуганно. Черный, все больше разъяряясь, вцепился ему в загривок и как следует тряхнул его:

- А теперь ты расскажешь мне о своем подземном ходе, не так ли?

- Нет! – взвизгнул наорг, извиваясь. – Ты не убьешь меня! Иначе ничего не узнаешь, и они придут в твой мир! Подумай о людях, которых они сожрут – а они будут пожирать вас целыми городами!

- А мне что за дело?! – зло шипел Черный, трепля наорга. – Что мне за дело до того? Забыл разве, кто я? Я принц, и мне полагается свершать подвиги! Сам подумай, что мне выгоднее: каждую неделю отлавливать по одному людоеду, чтобы все людишки каждый раз славили меня, или одним разом прикончить весь выводок, так, чтобы никто их не увидел, а значит, и не оценил всей благодати, которую я могу дать им? Ну, что я теряю? Зачем мне пытать тебя, пачкать свои руки о твою нечистую кровь? Я лучше прибью тебя, и завтра твою протухшую голову выставят на колу на всеобщее обозрение!

- Ты обещал сохранить мне жизнь!

- Я обманул тебя, наорг! На самом деле, я редкостный мерзавец. Ты привык иметь дело с честными людьми, которые так туго шевелят мозгами, что и представить себе не могут, что такого как ты, можно бы и надуть. А я не таков – ты же с самого начала это увидел? Вот и будет тебе урок на всю оставшуюся, очень короткую жизнь!

Наорг позорно и отвратительно заверещал, и Черный выкинул его прочь из комнаты.

- Как бы не убежал, – осторожно заметил я. Черный, оправляя на себе одежду и отходя от злости, покачал головой:

- Некуда им бежать. Они бы и удрали, еще когда наши солдаты вспугнули их, да все их ходы перекрыты. Солдаты разрушили подпорки, разбирая могилы, и этот тоннель не обрушился лишь чудом. Если бы не любопытный нос одного из них, они бы и мамашу погребли здесь заживо.

- А тот ход, о котором говорил наорг? Или ты правда… жаждешь каждодневной славы?

- С ума сошел?! Я блефовал – это первый урок, который мне тут преподали, и который я усвоил очень хорошо. Наорг покажет нам его, этот таинственный лаз, и мы уничтожим все гнездо целиком.

- Интересно, что там может быть?

- А ты не понял? Там целый выводок людоедиков, наорг же сказал тебе. Сам посуди – наорг говорил, что людоед покупал их женщин, чтобы плодиться, а я убил всего около десятка людоедов, остальные – адепты, которых людоед, я так думаю, крал уже в мужья и жены для своих чад. Где же сами чада? Вот их-то людоед и прячет там, где наш болтливый друг рыл свой тайный ход.

Черный подобрал голову людоедки и прицепил её за волосы к своему поясу. Я поморщился, глядя в мертвые остекленевшие глаза.

- Послушай, - сказал я, – все-таки это тоже люди. Какие бы ни были – но люди. А ты отрубаешь им головы, не поморщившись.

Черный насмешливо посмотрел на меня.

- Наверное, я чудовище, – сказал он. - Наверное, мне следовало родиться тут, где мне в кровь плеснули бы побольше злости и поменьше совести и милосердия. Только знаешь, я понял этот мир. И он мне близок. Я принял эту сторону, рядом с этими людьми, и я поклялся их защищать. И я буду делать это без зазрения совести. А те, кому я отрубил голову, вовсе не люди. Я не знаю, кто это, только это не люди. Возможно – подумай сам! – этот мутант Монк сбежал откуда-то, где так же лопал людей и где за ним охотились. Так какого черта ему это можно позволить здесь? Нет; может, эти варвары, которых он завораживал своими жадными речами, и будут его бояться, возможно, для них он и останется чем-то непостижимым, а оттого и непобедимым, но не для меня.

Тем временем на постели, где лежало тело мертвой людоедки, послышалось шевеление, и мы, потрясенные, обернулись к ней.

Нечто, похожее на большого буро-зеленого слизня, ползло по грязным простыням, пропитывающимся бурой жидкостью. Тело толстухи подрагивало, ворочалось. С плеском откуда-то сзади из него выкатился еще один слизень и отчаянно замотал шишковатой головой, разрывая тонкую прозрачную оболочку.

- Твою мать! – произнес Черный. Зрелище это было настолько отвратительно, что он отвернулся, превознемогая порывы к рвоте. – Мы вовремя, кажется, навестили этот замок.

Я же смотрел во все глаза.

Извивающийся слизняк при ближайшем рассмотрении оказался удивительно похож на старину Монка.

Та же шишковатая голова, те же лупоглазые глаза и широкий рот – слава богу, пока без зубов. Руки и ноги у него тоже были, но тонкие, плоские, похожие больше на плавники рыбы. Прижатые к телу, они почти были незаметны, а ноги так и вовсе походили на рыбий хвост.

Слизняк, извиваясь, шлепнулся с чавканьем на пол, и мы невольно отпрыгнули. Жуткий детеныш, извиваясь, барахтался на полу некоторое время, стараясь перевернуться на живот. Это ему удалось; перевернувшись, он ловко выпустил руки, до того прилепленные к телу, и, толкаясь ими, быстро пополз под кровать.

- Ты куда это намылился? – Черный шагнул за ним, но не успел его ухватить – послышался плеск, ислизень исчез в воде.

В воде?! Только сейчас я сообразил, что под кроватью была не темнота, не тень, а вода! Когда Черный приподнял Айясой край простыни, я увидел блики на её поверхности. Вот отчего тут так влажно и сыро!

- Ты понимаешь, что это? – произнес Черный, отступив на шаг. – Это и есть тот ход, о котором говорил наш копальлшик. Этот пруд он копал действительно долго! А ну-ка…

Он попытался сдвинуть кровать, но та не подалась ни на йоту. Тем временем с простыней на пол сползли еще пара слизняков.

- Да руби же их, чего смотришь! – рявкнул Черный, багровый от усилий. – А то придется всех вылавливать из пруда!

Кровать немного подалась ему, и он отпустил её спинку, сипя от напряжения. У него был такой вид, словно он попытался сдвинуть с места лежащего слона.

- Давай вместе, - я уперся в спинку кровати и толкнул. Черный, набрав в грудь побольше воздуху, навалился плечом, и кровать, жалобно скрипя, медленно начала отъезжать прочь, все больше открывая ход в пруд под ней.

- Навались! – Черный еще поднажал плечом, и наверху затрещал полог. Мы немного не рассчитали, не учли последствий, и одна ножка кровати провалилась в темную воду, кровать накренилась, а тяжкая туша людоедки скатилась на наклонившуюся сторону. Мы едва успели отпустить спинку кровати, как она, затрещав, пошла ко дну – вторая ножка кровати, уцепившаяся за пол, сломалась, треснула рассохшаяся спинка, и людоедка с плеском обрушилась в воду. Следом за ней, подобно носу тонущего корабля, торжественно погрузилась в воду её перина.

- Ну вот, - Черный зло плюнул. – Весь выводок упустили!

Я осторожно подошел к волнующейся воде и нагнулся. Внизу все еще просматривался неясный силуэт людоедки, медленно погружающейся на дно. Она так и продолжала дергаться и содрогаться, словно была наживкой на крючке, и её белые толстые руки мотались из стороны в сторону… все сильнее и сильнее… словно кто-то дергал за них, трепал, грыз!!!

- Твою мать! – заорал теперь я, отпрыгивая от ямы с водой таким прыжком, что обзавидовалась бы любая балерина. Черная вода, где исчезло тело людоедки, вскипала ключом, словно там, в глубине, началась страшная возня, и пара юрких скользких тел промелькнула прямо под поверхностью воды, да так быстро, что я бы не успел отпрыгнуть, если бы они захотели напрыгнуть прямо на меня.

Но они подняли эту возню не ради моей сухопутной персоны. Подавив первый страх и осторожно приблизившись к краю пруда, я заглянул в воду и увидел, как множество слизняков, и только что народившихся, и покрупнее, словно пираньи терзают и дерут остервенело тело своей мамаши, а где-то совсем глубоко кружат тени побольше, уже похожие на людей…

- А ну-ка, - Черный с треском распахнул дверь и вволок перепуганного насмерть наорга. Тот и вправду никуда не убежал, Черный как в воду глядел. – Это, что ли , твой тайный лаз?

Он подтащил упирающегося наорга к бурлящей воде и чуть не ткнул его туда носом.

- Хочешь поплавать? – предложил он. – Нет? Тогда тебе лучше всего рассказать мне, как выудить их оттуда! Если будешь молчать, я насажу тебя на крючок, и буду развлекаться рыбной ловлей!

- А-а! – завизжал наорг, вырываясь из рук Черного.

- Что такое? Не нравятся рыбки? Но ты же сам их разводил! Они даже в какой-то степени тебе родственники. Не хочешь познакомиться? Думаю, пока они поймут, что на вкус ты не очень, каждый из них по кусочку-то отгрызет!

- Я скажу, скажу! – завыл наорг.- Есть заглушка в стене замка! Мы должны были открыть её после следующего полнолуния! Детеныши к тому времени подросли бы и стали походить на людей, и, может, кое-кого даже бы взяли к себе сердобольные люди…

- Чтобы потом монстр сожрал приемных родителей? Какая благодарность за добродетель! А новорожденные?

- Какие новорожденные?

- Из мамаши только что вывалилось целое скопище слизняков.

- О, боги! Не знаю. Ей еще рано было родить. К её родам нам и было велено спустить пруд. А сейчас новорожденных сожрут старшие.

- Милое семейство! Ладно; спустим пруд сейчас, - Черный тряхнул наорга и сделал страшные глаза. – Идем. И попробуй только сбежать – я скормлю тебя им без всяких угрызений совести.

Выгнанные нами наорги на свету щурились и плотнее закутывались в свои пледы, защищаясь от ветра.

Наши храбрые солдаты, притаившись около платформы Дракона, боязливо выглядывали на нас. Наверное, подозревали, что за такой долгий срок, проведенный в подземелье, мы сами вполне могли перекинуться на сторону людоедов. Но, увидев Черного, невозмутимо вышагивающего с головой людоедки на поясе, они разразились такими радостными криками, словно настал великий праздник.

- Только и дела было, - пробормотал Дракон, когда Черный отцепил от себя свой жуткий трофей и кинул к подножию его трона. Столько голов за столь короткий срок, наверное, ни одному Дракону не посвящали.

- Государь, - Черный поклонился, - это еще не все. Внизу эти мерзавцы, - он ткнул пальцем в съежившихся наоргов, - прорыли целое подземное озеро, и теперь оно прямо-таки кишит потомками людоеда. Они там плавают подобно карасям в садке, и если ничего не сделать, скоро они достигнут такого возраста, когда ничем не будут уступать своему папаше. И тогда…

- А что - тогда?! – визгливо закричал наорг. – Что - тогда?! Позволь сказать мне, господин Дракон! Я много чего знаю!

Черный изменился в лице, но смолчал. И даже не шелохнулся, хотя ему страсть как хотелось оторвать голову болтуну.

- Говори, - велел Дракон.

Наорг, довольный, вывалился из строя своих соплеменников вперед. На его толстых губах играла омерзительная усмешка, он с видом победителя поглядывал на Черного.

- Господин Монк – так называл себя сам людоед, - явился к нам с неба, господин Дракон. Это не пустой звук, и не сплетни. Я видел его машину, которая умеет летать.

- Это я уже слышал, – ответил Дракон. – И не понимаю, куда ты клонишь.

- А туда, - едва не кудахча от радости, продолжал наорг. - Он был силен, очень силен и умен, несмотря на все его деяния и, несмотря на его странный вид… силен и умен, как твой новый принц, господин Зед.

Дракон и усом не повел.

- И что же?

- А не кажется ли тебе, господин Дракон, - вкрадчиво продолжил наорг, весь согнувшись от подобострастия, - что это странно? Прости мне мою вольность, но мне кажется, что это две стороны одной медали. Господин Монк не был красавцем, это правда, а господин Зед хорош собой, но что-то мне подсказывает, что они одинаковы. И если господин Зед, такой большой и сильный, разгуливает по твоему кненту, то чего тебе бояться маленьких выродков людоеда?

Дракон стрельнул глазом в сторону Черного. Тот стоял, не шевелясь ни единым мускулом.

- Как это - одинаковы? – терпеливо спросил Дракон.

- А так! Спроси у своего приемыша, откуда он явился? Он похож на человека, но я руку даю на отсечение, что он явился, как и господин Монк, с неба. Они явились из одной страны, Государь! Ты скажешь, что я не прав, что они не похожи внешне, что господин Монк – чистое чудовище, мерзкий монстр, а господин Зед – красивый молодой человек. Но только не спеши делать выводы, мой повелитель! Я видел выводок людоедов, рожденный здесь, в этой пещере. Они, может, и не красавцы, но их не отличишь от людей. Что ты скажешь на это?

- Зед? – Дракон обернулся к Черному. Тот стоял, багровый, и сверлил взглядом торжествующего наорга.

- Если ты не веришь мне и велишь уйти, - произнес он, наконец, - я уйду. И обо мне больше никто ничего никогда не услышит.

- Вот! – воскликнул наорг, тыча в Черного пальцем. – Он не может и слова сказать в свое оправдание! Не отпускай его, господин! Его следует пытать и вызнать, где находится их поганое логово! Может, он и не с неба, может, их страна находится поблизости, за горами, да только они оба оттуда! Не верь благопристойному виду, не верь чистому лицу! Из поганого гнезда не может выйти ничего путного! И коль они родственники, они одинаковы! Они полны коварства и злобы, они лелеют мысль лишь о том, как бы напиться невинной крови! На дыбу его!

Наорги оживились, залопотали что-то злыми голосами.

Черный молчал.

- А теперь послушай меня, наорг, - произнес Дракон. – Я послушал тебя, и услышал лишь злой оговор.

- Государь!!!

- Не перебивай меня, наорг. Принц Зед действительно не помнит, кто его родители, и он действительно странник, и явился издалека. Это известно любому в кненте. Только любой в моем кненте тебе подтвердит, что принц Зед – чистокровный регеец, да и не только в моем кненте знают это. Быть регейцем невозможно научиться. А ты, - Дракон недобро усмехнулся, - просто выгораживаешь свою дешевую шкуру. Хочешь, чтобы я забыл о твоих злодеяниях, переключил свою ярость на Зеда? Только ты зря стараешься, наорг. Никогда еще ни один благородный Дракон не щадил разбойников, которые, к тому же, пытались оболгать благородного человека, сделавшего так много для кнента… Эй, стража! Вырежьте-ка ему язык, чтобы я больше не слышал этих гнусных врак. И еще, маленький умник: запомни, хорошенько запомни, что и в поганом гнезде может родиться кое-что доброе.

Мгновенно торжество на злом личике наорга сменилось ужасом, он заверещал, как заяц, когда солдаты выкрутили ем у руки за спину.

- Я не лгу, господин! – верещал наорг. – Я клянусь своей лопатой-кормилицей, что Зед… а-а-а!

Дракон отвернулся от наорга. Черный сердито сопел, порываясь тотчас же уйти. Что ему Дракон? Даже он не смог бы сейчас удержать его, держи он хоть зубами.

- Ну, ну, - Дракон усмехнулся, глядя на злую физиономию Черного, - стоит ли обращать внимание на пустую болтовню этого червяка? Привыкай, Зед. Думаю, ты еще не раз услышишь нечто подобное, как о себе, так и о других. Это называется – донос. Никогда не слышал о таком? Еще услышишь. Кстати, что там такое с этим прудом? Идем, посмотрим. Эй, кто-нибудь, поддайте хорошенько этому болтуну, чтобы он быстрее шевелился и показал нам свое последнее творение.

Заглушка подземного пруда оказалась на другой стороны замка. Там стена плавно переходила в отвесную скалу, под которой протекала прозрачная речка. Заглушка, большой плотно пригнанный камень, располагалась достаточно высоко над водой, и, рассматривая её. Дракон расхохотался:

- Видно, и в самом деле отпрыски людоеда умеют летать!

Солдаты поддержали его разнокалиберным хохотом, и даже дующийся до сих пор Черный позволил себе хихикнуть, представляя, как канибаловы чада с высоты этой заглушки рушатся вниз, прямо на гладенькие, обточенные водой, нагретые горячим солнцем камешки. Впрочем, через месяц водичка была бы уже не так тепла, а, скорее, весьма холодна. Я поделился этим соображением с Драконом, и один из мрачных наоргов кивнул головой:

- Людоед о том и говорил, что его дети не выносят теплой воды. Они должны были выйти, когда на реку лег бы первый тоненький ледок.

- И убились бы об него?

- Вовсе нет, - нехотя процедил наорг. Видно, он убедился, что болтунов тут не жалуют, и уже пожалел о том, что раскрыл свой рот. – Вон там, посередине реки, есть омут. Там со дна бьют теплые ключи, и не дают льду настыть. Прямо в него-то и должны были нырять людоедовы отпрыски.

- А потом?

- Не знаю. Людоед меня не посвящал в свои планы.

- И как же нам выловить их? – задумался Дракон. – Насколько я понял, как только вы откроете заглушку, все эти твари выплеснутся в реку? Может, им и не по вкусу теплая вода, но это вовсе не означает, что они передохнут. А даже если и сдохнут, то может остаться один, и этого предостаточно.

- Из заглушки выйдет желоб, - недовольно ответил наорг, немного гордясь своими инженерными способностями. – По нему-то отпрыски и должны будут выкатиться в воду. Можно направить его куда пожелаете.

- Так и быть, - распорядился Дракон. – Зед! Ты много сделал, и я просто обязан наградить тебя по заслугам. Это замок теперь твой; завтра направим в него людей, чтобы они привели его в порядок, и все его богатства теперь твои.

Черный почтительно поклонился, хотя на лице его был написан совершенно щенячий восторг. Шутка ли – замок Дракона (пусть и засраный), набитый золотом! О таком не мог мечтать ни один человек; вообще-то, говоря по чести, замок этот должен был забрать себе сам Дракон. Но, видимо, воспоминания об утерянной любви были слишком горьки и невыносимы, и он просто избавился от того, что могло бы напомнить о ней.

Так Зед стал самым богатым человеком в кненте Алкиноста Натх.

Глава 3. Каждому - по делам его

… Наутро в городе был не то праздник, не то похороны. Я бы сказал, что это очень походило на некий религиозный зловещий ритуал – да, это нужное и весьма подходящее слово для того, что происходило.

Во-первых, все головы чудовищ, добытые Черным, нацепили на колья и выставили на площади, приставив к ним охрану, чтобы никто не смел поснимать их. Выглядело это очень зловеще и устрашающе, не хватало только ворон, с карканьем летающих над разлагающимися трупами. Впрочем, зрелище и без ворон было еще то, людоеды-то и при жизни не были красавцами, а после смерти и вообще смотреть на них было жутко.

Во-вторых, установили помост – при ближайшем рассмотрении я убедился, что это эшафот, только плахи на нем не было. Вместо него посередине торчал железный столб.

На сем эшафоте, прикрыв лица, пара палачей, облаченных в торжественно-жуткие длиннополые одеяния, начиная с самого утра, неторопливо читали приговор каждые полтора часа, и всякий, опоздавший к началу, мог подробно узнать, кого и за что будут казнить.

Правда, это читали уже ближе к полудню – а с утра был суд, результаты которого потом и выкрикивали на площади, и о суде-то я и расскажу подробнее.

Кроме того, местные священники (с удивлением я узнал, что здесь люди и богам поклоняются) с пышными почестями похоронили останки тех, кого мы принесли из замка, и платья из Драконьей кожи. Сидя в своей комнате, я из окна видел, как вдалеке над зданием храма взметнулись в небо белые голуби, и густой звук гонга, оповещающего о том, что несколько душ было направлено к чертогам Бога, разнесся по городу.

Черный торопливо завершал свой утренний туалет. Он, однако, имел редкий дар – обрастать тряпками как дерево лишайниками! Мало того, что нам снова пошили новую одежду, так ему Дракон еще подарил и шикарный багровый плащ, почти точную копию того, что когда-то украшал плечи прежнего Зеда.

А почему ты так скромно промолчал, что одному такому смелому Торну Дракон подарил обруч на голову?! Ты не молчи!

Ладно, ладно, подарил. Вместе с твоим плащом. Наверное, это что-то значило, но сейчас разбираться не было ни времени, ни желания. Церемониймейстер, принесший эти вещи, поклонился и сказал, что нас ожидают на суде внизу, и я, торопясь закончить свои записи, ляпнул на страницу две кляксы.

- Пояс надень, - неназойливо попросил Черный, одергивая на себе подаренный плащ. С удивлением я увидел, что он активизировал защиту.

- Ты что?!

- А что? Знаешь, куда нас зовут? В пыточный зал. И я не хочу, чтобы внезапно кто-нибудь задал нам какой-нибудь вопрос, ответ на который принудил бы его подвесить нас обоих на дыбу. Надевай, не ерепенься!

Такое трезвомыслие показалось мне разумным и логичным, и я тоже нацепил поясок.

Впрочем, вопреки обострившемуся звериному чутью Черного, внезапно в нем проснувшемуся, никто не собирался вешать нас на дыбу. Там, в светлом белом зале с высокими сводчатыми потолками, и дыбы-то никакой не было. Только скамьи для судей – то есть для нас, его изловивших, для служителей закона и для Дракона. Причем Дракон тоже сидел на простой скамье. Чуть дальше толклись многочисленные зрители, родственники тех, я полагаю, кого сожрал людоед.

Под стрельчатым огромным окном стоял невысокий скромный помост, и яркое солнышко весело освещало гладко оструганную, выскобленную добела лавку. На ней-то и притулились подсудимые.

Они были, как один, отмыты до блеска и наряжены в чистые, белоснежные новые рубахи. Ни один из них не поднял головы при нашем появлении, хотя остальные поприветствовали нас как того велел этикет – Дракон наклонил голову, а судьи встали и поклонились, путаясь в своих широких мантиях из толстой шерстяной синей ткани.

Вчера наоргов было пятеро, могу в том поклясться, а сегодня на лавке сидело всего трое, и то еле-еле. Судья, видя мое недоумение, объяснил, что двоих просто засекли до смерти. Нечаянно – ибо доза, отпущенная каждому поровну, кому-то показалась слишком щедрой.

- Сегодня мы собрались здесь, - торжественно начал председатель суда, - чтобы решить, какую карунам применить к этим чудовищам, потому что преступления их так ужасны, что в своде законов нет и тени похожего.

- Расскажи нам о том, кто эти люди и в чем их обвиняют, - спокойно произнес Дракон. Судья торжественно развернул свиток (дело на каждого сшили!) и, прочистив горло, начал:

- Нечто или некто господин Монк, именуемый в народе папашей-людоедом, обвиняется в похищении людей и убийстве, заведомой лжи и подстрекательстве к тому, что сам делал и без помошников! Кроме того, особо хочу обратить ваше внимание, что сей монстр напал на замок благородных Драконов и убил их, а из их кожи пошил для своих грязных отпрысков платье, оскверняя саму память об усопших. Что ты можешь сказать в свое оправдание, чудовище?

Людоед поднял голову и уставился на судью. Видно было, что ему худо – как говорил наорг, он не мог жить на поверхности земли, он задыхался. Из широко разинутой пасти, откуда Палач предусмотрительно удалил все зубы, текли на грудь слюни, огромные руки его были скованы.

- Я, - прошепелявил людоед, - я вас всех…

Дальше последовало такое длинное и такое непристойное ругательство, что Черный восхищенно зацокал языком, а дамы в зале поспешили попадать в обморок.

- Вы всего лишь ничтожные, низкие существа, - продолжал людоед. Видно было, что он очень старается, чтобы его поняли, и тщательно выговаривал слова. – Для меня вы хуже животных.

Всю свою речь людоед говорил еле-еле, слова его были едва понятны, и нередко из уст его вырывались такие словечки, что уши вяли. Так что я привожу здесь свою версию сказанного им, достаточно сильно подвергнутую цензуре и отредактированную мной до вразумительной речи.

Но, несмотря на все изъяны его дикции (а говорил он очень медленно, непонятно, и судьи то и дело переспрашивали друг у друга – «простите, что он сказал?»), мы всегда терпеливо выслушивали его до конца.

- Твоя позиция понятна,– невозмутимо ответил судья, несмотря на поднявшийся в зале переполох, перерастающий в крики ненависти и злобы. – Далее! Эвелина, урожденная дочь лесника, ныне людоедка, жена одного из людоедов. Обвиняется в том же, а точнее – в похищении и убийстве людей. Что ты можешь сказать в свое оправдание, чудовище?

Эвелина, выпялив свой толстый язык, осклабилась.

- А что я сказу? – прошепелявила она. – Мне сказать нечего, как нечего было сказать, когда вы пересчитывали мне ребрышки, - она прытко подскочила и задрала рубаху, не стесняясь своей наготы. Вся её спина была разрисована кровавыми полосами от ударов плетьми. – Я же сказала, что не ведаю боли. Зря только палача беспокоили. Гы-ы…

- Ничего, - смиренно ответил Дракон, - он честно отработал свой хлеб. Дальше!

- А так же, - продолжил судья, - обвиняются Екро, Имп и Пална, наорги. Их вина в том, что они пособничали людоедам, помогая им проникать в чужие жилища, в частности – в замок благородных Драконов, остерегали людоедов и помогали им продолжить их нечистый, противный людям род. Что скажете в свое оправдание?

Наорги были далеко не так самоуверенны, как людоеды. Они отлично знали, что такое боль, тем более, что местный палач, как сказал Дракон, честно отработал вчера свой хлеб, почесав их спины плетью. Наш болтун, сверкая злобными глазами, замычал что-то своим безъязыким ртом, и судья оживился:

- Ах, да! Екро наорг обвиняется сверх того еще и в том, что пытался оболгать господина приемыша Зеда, но за то он уже понес наказание, назначенное ему Драконом лично.

Наорги молчали. Можно было б снова затянуть свою песенку о том, что людоед – это такое же сильное чудовище, как и Черный, и он своей силой сильной (между прочим, такой же ужасной, как и сила Черного!) заставил их сделать то, что они сделали, но, видимо, Дракон об этом и слышать не желал (судя по виду Екро), и они лишь смолчали. В конце концов, на то у них был адвокат – а в его наличие я тут же с удивлением убедился.

- Что ж, господа, - заявил сей ловкий господинчик, подскакивая с лавки и потирая ручки. – Давайте разберем каждый случай злодеяния отдельно! Вот он, папаша-людоед. Чудовище? Безусловно! Людоед? Конечно! Но, к сожалению, я вынужден напомнить вам, господа, что сей образ жизни для него единственно приемлемый, для него это - естество. Вы же не судите, господа, волка за то, что он хватает овец? Он просто не в силах отказаться от плоти иначать кушать травку. А эта женщина – вы были свидетелями того, как мы пытались накормить её своей пищей! Она тоже отвыкла от неё, и уже не могла есть ничего иного.

Наорги… что ж, их вина очевидна, и никто не отрицает её. Вот они, повинные, и уже наказанные. Но не будем забывать о том, что они кое в чем помогли имперским войскам…

- Что ты знаешь о естестве, человек? – произнес Алкиност. Роль прокурора на этом процессе играл сам Дракон. – Я могу лишь подивиться твоей кротости и твоему милосердию, но не могу согласиться с тобою. В мое естество входит поедание людей – отчего же я не делаю того? Я даже не всякий раз ем мяса, чтобы не так сильно утруждать моих подданных выращиванием скота – так отчего же этому господину нельзя было привыкнуть к чему-то не столь вкусному и манящему, как человек?

И женщина – у неё был выбор меж жизнью, в которой она ела себе подобных, и смертью, если б она отказалась есть людей. Она выбрала жизнь.

А наорги… едва ли их преступление не такое же омерзительное, как и то, чем занимались людоеды. Они кормили этих тварей. Они помогали им проникать в ваши же дома, люди! Они готовы были продать им всех за кучку золота, и скоро весь ваш мир заполнили бы эти кровожадные чудовища, а наорги смотрели бы на это и смеялись! Кстати, - Дракон усмехнулся, - господин Монк! Узнаешь ли ты среди судей хоть одного человека? Может, среди них есть твой родственник? Предатель?

Монк смачно сплюнул на пол. Отвечать он не хотел, но солдат наградил его крепким тумаком, и он нехотя поднялся.

- Я вижу среди них лишь того, - прошепелявил он, - кто разорил моё гнездо, того, кто убил моих детей, мою семью. Ты зовешь его сыном. У меня нет родни, которая бы могла предать меня. Уверяю тебя, летающая ящерица, что если бы тут был хоть один, родной мне по крови, он не сидел бы так спокойно. Он перегрыз бы вас всех в единую минуту. Ты знаешь, отчего палач вырвал мне зубы? Вовсе не для того, чтобы помучить меня. Я не чувствую боли. Просто я не могу спокойно смотреть на вас. Я всегда хочу жрать. И если бы у меня были зубы, я перекусал бы всех, кто сидит со мной рядом, пусть даже вы и судите их со мной вместе за одно злодеяние.

- Это для тебя, наорг Екро, - Дракон повернул голову к негодующему наоргу. – Кажется, ты говорил, что Зед – такой же, как и людоед?

Услыхав это, людоед расхохотался. Разинув свой страшный беззубый рот с кровоточащими деснами, он гоготал так, что его подельники на лавке подскакивали.

- Кто? – прошептал он, заходясь от своего безобразного, страшного смеха. – Этот мальчишка? Только такое тупое существо, как человек в этой земле, мог предположить, что есть кто-то, равный мне! Чем он поразил твое скупое воображение, наорг? Отчего ты молчишь? А-а, тебе отрезали язык! Это верно. Потому что иначе я вырвал бы его из твоей болтливой пасти, если б услышал, как ты меня сравниваешь с этим сопляком!

- Однако этот сопляк, - взвился Черный, багровея до корней волос, - загнал тебя вчера как дичь, и ты отступал в боязни! Что скажешь?

Людоед спесиво смотрел на Черного, скрестив руки на груди.

- Ты думаешь, я напугался? – произнес он. – Нет. Я не боюсь за себя. И ты не смог бы причинить мне боли, если б даже догнал. Просто я, как любое существо, стремился к жизни. А ты собирался – и мог бы, – убить меня.

- Все-таки, думаю, мы сможем тебе причинить боль, - заметил Дракон. – Я в этом уверен.

По его знаку в зал ввезли огромный куб, накрытый тканью.

- Как ты думаешь, что это такое? – спросил Дракон. Людоед усмехнулся:

- Какое бы это приспособление палача ни было, оно не поможет вам.

Дракон сделал знак, и слуги стащили ткань.

Это был громадный аквариум из толстого прочного стекла. И в нем плавали невиданные рыбы. Дамы снова поспешили упасть в обморок, а людоед, перестав скалить десны, страшно заголосил, терзая свои волосы.

Дети людоеда были до сих пор живы – точнее, те из них, кого уже нельзя было назвать детьми, это были почти взрослые особи, поразительно похожие на людей. Их было много; в большом стеклянном кубе им было настолько мало места, что они сталкивались, им негде было развернуться, и они терлись своими длинными телами друг о друга. Они метались в своей клетке, прижимали плоские, как у лягуш, лапы к стеклу, разевали жуткие зубастые рты. Кое-кто затевал драки из-за останков, плавающих тут же. Обладая большим воображением, в них можно было узнать мамашу-людоедку. Вчерашних новорожденных не было – старшенькие быстро с ними управились.

- Еще немного, - продолжил Дракон, - и они стали бы настолько похожи на людей, что даже я не смог бы отличить их. Только теперь их место до самой их смерти в этой клетке. И кушать они будут все, что угодно, только не людей.

- Они погибнут! – завыл людоед. Дракон пожал плечами:

- Значит, они погибнут. Я очень надеялся причинить тебе боль, чтобы отплатить тебе за тех, кого ты отнял у нас – посмотри, сколько людей сегодня скорбит. Ты отнял и у меня… кое-кого. Пожалуй, я не стану щадить твоих детей. Слишком много возни с этими злобными тварями. Не дай бог, сбежит еще кто… я отниму у тебя дорогих тебе детей. И мы будем в расчете.

- Нет!

- Я не стану ждать, пока твои выродки издохнут от голода, - продолжил Дракон. – Я сварю их сегодня на площади живьем. А потом я сожгу тебя. И тебя, - он глянул на людоедку, - и обещаю тебе, ты почувствуешь боль. Что касается наоргов, - он перевел взгляд на эту несчастную троицу, - то тут решите вы, люди. Они не ели людей, и все их преступления можно отыскать в своде законов. Что касается тебя, Зед, - голос Дракона окреп, - то сегодня я дарую тебе каплю своей крови. Сегодня каждый из вас получит то, что заслужил, и к чему стремился, к чему толкал свою жизнь своими поступками!

Судьи встали и торжественно поклонились.

- Приготовьте все для церемонии! – велел Дракон, так же поднимаясь. – И объявите о казни!

На том суд окончился.

- Ну! – только и смог произнести я. – Уже сегодня!

- Да, - заметил Черный. – И мне придется снять защиту.

Мы неслись почти бегом по переходу меж внутренними залами и двором, к королевской ложе. Оттуда как нельзя лучше было видно, что происходит на площади, и после казни при всем честном народе Дракон дарил кровь именно там.

- Если Дракон все еще подозревает меня… то он мог нарочно сказать так, чтобы потом меня, беззащитного, возвести на костер вместе с людоедом, - продолжил Черный. – Видишь, он до сих пор помнит о словах наорга, и я часто ловлю на себе его пристальные взгляды.

- И… и что же ты предпримешь? – пробормотал я. Черный пожал плечами:

- Странно бы было отказываться от той чести, которой так долго жаждал. Я пойду на это посвящение.

- И снимешь защиту?!

- Иначе ничего не получится.

- Но ты рискуешь!

- Скажем так – я доверяю Дракону. Все-таки, как бы я не опасался, в глубине души я уверен, что Дракон не пустится на такую подлую хитрость, чтобы вызнать что-то. Зачем ему такие ухищрения? Чтобы убить одного человека? Он мог бы просто спросить напрямую.

- Это ты сейчас меня или себя убеждаешь? – спросил я. Черный остановился; дальше было две лестницы – одна вниз, к площади с эшафотом, другая наверх, в ложу Дракона.

- Как бы то ни было, - сказал он, - ты защиту не снимай. Ты сможешь уйти, если что.

Тем временем неутомимый церемониймейстер колобком скатился сверху и весь рассыпался в поклонах:

- Господин Торн, прошу! Ваше место в ложе! А вы, господин Зед, пройдите на площадь. Прежде, чем состоится казнь, господин Алкиност Натх Ченский дарует вам каплю своей крови.

Черный кивнул и, не мешкая, шагнул на ступени вниз. Я на миг закрыл глаза. Когда открыл – его яркий плащ был уже далеко.

Заняв свое место в королевской ложе – надо сказать, что отсюда было видно все до малейших мелочей, - я с сильно бьющимся сердцем начал выискивать глазами Черного. И нашел – он стоял прямо посередине эшафота, скрестив руки на груди. Пояса на нем не было.

Я не видел, как он поднимался туда, не видел, какими взглядами провожала его публика, но точно знал, зачем он туда идет – чтобы доказать, что он не такой, как людоед. Знаю, зерно сомнения, посеянное чертовым наоргом, проросло в сердцах многих людей, и теперь вся та таинственность, что Черный напускал на себя, его непобедимость и ловкость (да еще и слухи о неуязвимости, откуда-то просочившиеся в народ) не играли ему на руку. Знал это и Дракон; не мог он не слышать того, что говорят в народе! Даже прежнего Зеда он оттолкнул от себя, хотя ни один жалобщик так и не достиг покоев Государя. Вот и сейчас Дракон хотел расставить все точки над I; и дело было не в том, кто таков этот новоявленный Зед. Дело было в том, каков он, и еще - в доверии.

Да и вообще, это было простое испытание. Все ведь знали, что людоед не ведает боли. Вот сейчас и посмотрим, какого цвета у тебя потроха…

Рядом с эшафотом сидел Дракон, и некие люди – я бы сказал, что это либо знахари, либо колдуны, потому что каждый из них был щедро увешан какими-то скляночками с таинственными зернами и пучками трав, - натачивали ему коготь. Делалось это особым образом – на остром, как бритва, ногте пилкой делались насечки, чтобы ноготь походил на пилу. Потом один из этих лешиев каждый зубчик посыпал какой-то травкой, и аккуратно разметал её метелочкой.

Продолжалось это довольно долго, травники делали свое дело тщательно и кропотливо. За все это время толпа, собравшаяся на площади, не проронила ни звука, казалось, люди даже дыхание затаили. Когда травники сделали свое дело и отступили, на эшафот взбежал церемониймейстер. Раскланявшись во все стороны, он поднял тяжеленный молоток с обмотанной мягкой тканью головкой и ударил в гонг. Звук получился глухой и смазанный.

- Сегодня, - звонко прокричал он, - перед казнью людоеда Господин Дракон дарует каплю своей крови господину Зеду! Да снизойдут на его голову все блага земные…

Палачи ловко выкатили на помост чурбачок – опять эти палачи! Я даже поморщился, но смолчал. Травники накрыли его белоснежной тканью и положили на него руку Черного, вниз ладонью.

Все это время он смотрел в глаза Дракону, и Дракон смотрел в глаза ему. Может, у меня как обычно разыгралось воображение, но мне казалось, что меж ними идет какая-то дуэль, спор, поединок.

«Я тебе верю. А ты мне?» И каждый молча задавал этот вопрос. И ответ на него был уже близок.

Дракон поднес коготь к запястью Черного и очень легко коснулся его. Этого легкого прикосновения было достаточно, чтобы кожа лопнула, и на белоснежную салфетку стекла струйкой яркая кровь. Представляю, что было бы, нажми Дракон сильнее.

Он бы просто отпилил руку Черному.

А рука, между прочим, правая.

«Я тебе верю. А ты мне?»

Черный отвел лицо и скроил недовольную физиономию, но руку не убрал. Видно было, что ему больно.

Дракон усмехнулся в усы – и одним росчерком закончил начатое. Я невольно выдохнул громкое «ах!» и шлепнулся без сил на сидение. Травники поспешно накрыли свежую рану чистыми бинтами, и вздернули вверх испачканную салфетку. Народ радостно взвыл, разразившись рукоплесканиями. Обстановка была разряжена как нельзя более лучше.

Думаю, он так медленно начал, потому что не ожидал, что плоть Черного вообще поддастся ему. Или – что Черный, устрашившись, что Дракон сейчас лишит его руки, все-таки воспользуется своей защитой.

Но церемония была еще не закончена.

Острым ножом травник (все честно!) аккуратно срезал с запястья Алкиноста чешуйку и щипчиками выдернул её из кожи. Показалась капелька крови. Эту самую кровь маленькой лопаточкой травник аккуратно подцепил и глянул в глаза Черному.

- Ты готов? – спросил он.

- К чему? – насторожился Черный. Травник усмехнулся, убрал бинт и провел своей лопаткой по руке Черного.

Ему словно скипидара в рану плеснули. Миг – и он побагровел, как его роскошный плащ, и даже зарычал, вцепившись себе зубами в плечо. Из глаз его брызнули слезы.

Зато с раной происходили чудеса. Её словно прижгли, и по бороздкам, прочерченным Драконом, растеклись краски – алая, синяя, зеленая, черная. Получилась красивая татуировка, изображающая первую букву в имени Алкиноста.

Люди хлопали в ладони, а Черный, утирая мокрую физиономию, поднялся с колен. Ему страшно было смотреть на руку, которая, видно, горела, как в огне. Дракон улыбался.

«И я тебе верю».

Потом меня колотило как в ознобе, и не помню совершенно, как оба они оказались рядом со мной. Народ на площади славил всех, подкидывались вверх шляпы, и Черный, благосклонно улыбаясь, кивал всем головой. На скорую руку Алкиносту приводили в порядок ноготь.

- Принесите-ка нам вина перед казнью, - распорядился Алкиност. – Все мы немного устали, а сладкое вино как раз поможет нам немного поднять настроение.

Мы и подняли настроение, пока шли последние приготовления. Я расслабился после первого же глотка, в голове зашумело.

Тем временем привели приговоренных. Людоед все так же ухмылялся, людоедка пугливо озиралась, но все же огрызалась на публику, плевалась и шипела, словно дикая кошка. Обоих их цепями прикрутили к столбу, и Палачи ловко обложили их хворостом.

- Эй, господин Монк! – весело крикнул Алкиност. В отличие от меня он не ограничился одним глотком и сейчас пребывал в веселом расположении духа. – Помнишь, я обещал тебе, что ты сполна почувствуешь весь ужас казни? Я сдержу свое слово!

Один из травников поклонился и прыснул на помост. В его руках ничего не было – по меньшей мере, я так думал. Однако, что-то он положил в сухой хворост прямо под ноги людоеда.

Людоед расхохотался. Он выкрикнул своим неловким ртом какую-то очередную похабщину, но мы не поняли её смысла. Тень сожаления мелькнула на его страшном лице, когда над его столбом подвесили аквариум с его чудовищами, но он гордо отвернулся от них, стараясь не выказывать своего разочарования и боли. Зато потом..!

Мне пришлось хлебнуть как следует из своей кружки, когда палач поднес пылающий факел к хворосту, и веселое пламя облизнуло ноги казнимых.

Людоед веселился. Может, ему и в самом деле не было больно? Он хохотал и плевался, целясь в палачей шевелящих хворост кочергами, в недовольную публику.

- Что, взяли? – рычал он, дергаясь в своих цепях как безумный. – Взяли?

Внезапно под его ногами что-то ярко вспыхнуло, словно зажженная спичка. Но эта яркая вспышка не угасла, как обычно это происходит со спичками. Она перекинулась на хворост, окрашивая все пламя в этот нестерпимо-яркий цвет, и людоед осекся. Почему-то ему больше не было смешно, он закрутился, задергался, как угорь на сковороде – сравнение как нельзя кстати, - и завопил так, что, казалось, небеса вздрогнули. Я отвернулся, чтобы хотя бы не видеть его перекошенного лица за дрожащим струящимся воздухом, сплетающимся с языками необычного пламени. Визг людоедки потонул в этом могучем рыке.

- Уйдем отсюда, - предложил Дракон. – Это развлечение для черни. Я достаточно удовлетворен местью.

- Что это было? – спросил я. - Что так ярко горит?

- Моя чешуя.

Потом мы снова напились в покоях государя.

Все произошедшее сегодня не очень благотворно сказывалось на моих нервах, зато Черный быстро отошел и перестал походить на натянутую струну. Небрежно развалившись на диванчике, он рассматривал одним глазом красное темное вино сквозь стекло бокала, и мотал ногой.

- Скажи мне честно, - произнес вдруг Дракон, - ты мог применить свою таинственную защиту, когда я царапал тебе руку?

Черного этот вопрос не смутил. Он все так же беззаботно рассматривал вино, и на лице его не было и тени напряжения.

- Нет, - ответил он. – Я вовсе убрал её.

- Как же ты так уверенно положил свою руку под мой коготь? – в глазах Дракона прыгали смешливые искры. Глядя на него, я понял, что его с самого начала все это просто забавляло – и то, что Черный подумал, будто его примут за людоеда, и то, как он пытался, изо всех сил пытался доказать Алкиносту Натх, что он полностью в его власти… Дракону этого было не нужно. Глядя, как смеются его глаза, я понял, что Дракон с самого начала верил ему. А все эти испытания – так они происходили исключительно в голове Черного. Может, он сам проверял себя на прочность, хотел лишний раз убедиться, не свернет ли он с выбранного пути?

- Я доверяю тебе, государь, - важно ответил Черный. Дракон расхохотался:

- Да уж! Ну, не обижайся, Зед. Я ценю твое доверие, и рад, что ты не сомневаешься во мне. На самом деле, я так же доверяю тебе, может, даже больше. Я хочу рассказать тебе одну вещь… не хочу сказать, что ты человек невежественный, но ты не знаешь этого. Кстати, скажи мне честно – ты действительно явился оттуда же, откуда прибыл и господин ныне покойный Монк?

- Откуда бы не пришел этот красавец, – развязно ответил Черный, - мы с ним не земляки. По меньшей мере, у меня на родине о таких, как он, я даже и не слышал. Я и в самом деле пришел издалека, но, думаю, мы с ним шли разными путями.

- Тем лучше, - утвердительно кивнул головой Алкиност. – Значит, мой рассказ и в самом деле будет для тебя нов. Я хочу рассказать тебе то, из чего ты поймешь, что мое доверие к тебе куда больше, чем ты думаешь. Я подарил тебе сегодня свою кровь – не думаю, что для тебя это до сих пор просто красивый ритуал, не так ли? Кровь Дракона меняет человека; это происходит не сразу, и со всяким по-своему, но одно качество становится присуще любому из тех, кого Драконы назвали своими детьми: человек этот становится сильнее любого смертного, и иногда настолько, что его невозможно победить. Со временем он может стать Драконом.

- Что?! - Воскликнул Черный, подскакивая. – Вот спасибо! Значит, через пару лет у меня отрастет хвост, порежутся крылышки… Почему ты не предупредил меня?! А вдруг я не захочу быть Драконом?

Алкиност смотрел на него, хитро прищурившись.

- Не захочешь жить долго, дольше, чем обычные люди? Не захочешь научиться летать? Ты уже не будешь человеком, ты станешь Драконом полностью, ты будешь думать, как Дракон.

- Сомнительное удовольствие!

- Я так и думал, - протянул Алкиност, слегка разочаровавшись, по-моему. – Значит, тебе суждено стать просто великим воином. Драконами люди становятся редко. Пожалуй, в этой эпохе им станет Яцео Ван Суу, принц Хегунаты Лекх. Двое – это слишком много для одной тысячи лет… Но не важно! Суть в том, что я не имею права давать свою кровь кому попало. Если я дам её убийце, в его крови разгорится такой кровожадный пламень, что удержать его не будет никакой возможности. Если её возьмет человек нечестный, то он сможет натворить неописуемых бед при помощи жуткого ума, проснувшегося в нем. Кровь обостряет в человеке главное, его сущность. Если б ты был людоед, ты бы тут же, после церемонии кинулся в толпу и, будь на тебе твоя неведомая защита, ты бы убил всех. Так что я доверял тебе больше, чем ты мне.

- Ты так рисковал! – поразился Черный. – Соглашусь, что рука – не такая уж большая цена за площадь, полную народа.

Дракон снова усмехнулся.

- Ты ошибаешься, - произнес он. – Я не рисковал ничем. Почему люди так рассеянны? Вы всегда забываете, что я – не человек, и что я все-таки немного зверь. А значит, у меня кое-что могло остаться от животного… Например, чутье. Те запахи, которые кажутся тебе едва уловимыми, для меня смердят почти невыносимо. Думаешь, я бы не учуял, если б ты ел людей? И эти маленькие людоедики – я не вижу в них никакого отличия от людей, уж извини. Для меня люди все на одно лицо, как для тебя, скажем, кролики или кошки. Я различаю их лишь по запаху.

- А как же ты узнаешь меня из толпы? – удивился Черный.

- По запаху твоей одежды, которая всегда благоухает цветами так сильно, как не пахнут и сами цветы. Кроме того, ты же смог бы отличить меня среди других Драконов? Даже одного со мной цвета?

Но это не главное. Главный мой рассказ будет о том, что так наивно опровергал наорг, лишившийся языка.

Многие века назад, когда о Драконах никто даже не слышал, далеко на юге, куда теперь никто и дороги-то не помнит, некий могущественный колдун решил сотворить таких невиданных тварей, что могли бы летать по воздуху, были бы неуязвимы и сильны. Кто знает, какие страшные силы вызвал он в своем замке, чтобы получить первое яйцо, точнее, несколько яиц, и какие птицы его высиживали – тоже никто уже не помнит. Только он получил желаемое. Он произвел на свет первых Драконов, и звались они тогда Аронкен. Это были тупые, очень тупые и злобные твари, могучие, с сильными крыльями. Испуганные люди, видевшие их перовые полёты, клялись, что Аронкен походили на адских псов, изрыгающих ядовитое пламя зубастыми пастями. Кажется, колдун хотел завоевать все земли на свете и стать полноправным королем… Только его Аронкен не очень ему понравились. Его амбициозный разум подсказывал ему, что чудовища должны бы быть куда страшнее и больше. Главное – больше. И он, вместо того, чтобы уже идти воевать, решил выпарить больших Драконов. Эта идея захлестнула его, завладела им целиком. Наверное, он был просто безумен…

Словом, он долго не выходил из своего замка. На смену Аронкен пришли Алреп, немного побольше и поумнее – они уже не кидались без разбору на всех и слушались приказов своего творца. Потом были Неплпэ – больше, чем Алреп, и они умели худо-бедно изъясняться по-человечески. Но всех этих Драконов объединяло одно – они были свирепы. О, как они были свирепы!

И все бы шло по намеченному плану неугомонного творца – последние Драконы, что умели говорить, ему даже понравились, - но однажды что-то произошло.

Самка Дракона снесла невиданное яйцо. Она сидела на нем, прикрывая его крыльями, и оно было огромно, так огромно, что просто неясно было, как оно помещалось раньше в её теле.

Появился Дракон – его появления сумасшедший колдун ждал с нетерпением. Наконец-то осуществились все его мечты! С таким гигантами он станет просто непобедим!

Но и тут его ждало разочарование: Дракон, несомненно, самый смышленый из всех, ранее выведенных, чересчур долго взрослел. Колдун старел, ожидая, когда чешуя Дракона окрепнет и пока тот научится летать, ушли, умерли его свирепые Аронкен – век их оказался недолог, - и Алреп, а Неплпэ несли уже только громадные яйца, из которых рождались только большие, медленно растущие Драконы… «Но ничего, – утешал себя седой колдун, - ничего! Еще десяток лет, и я осуществлю то, к чему так стремился!»

Но и через десяток лет его честолюбивым мечтам не суждено было сбыться – Дракон, пусть и смышленый, не дал надеть на себя ошейник, и, более того, такой громадный и сильный, чья мощь превосходила все самые смелые мечты колдуна, отказался воевать и жечь людей. Он был мудр, мудр настолько, что даже своего творца не стал убивать, хоть тот и пылал жаждой убийств и войны. Дракон просто улетел от него.

Так что не прав наорг. Даже в самом поганом гнезде может вывестись что-то доброе.

- Отчего же Дракон не убил колдуна? – спросил Черный. Алкиност пожал плечами:

- К чему? Колдун, хоть и был наимерзейшим созданием на земле, был уже глубоким стариком. Что он мог сделать? Начать новые опыты? Создать новых Аронкен? Нет; время его ушло, и дни его были сочтены. Он умер сам, в одиночестве и безвестности, так и не успев никому причинить вреда. Забавно, правда?

Так вот я думаю – а не с юга ли явился этот господин Монк? Видишь ли, дорогу на юг потому и позабыли, что некогда тамошнее государство населяли такие странные люди и твари, что лучше бы с ними было и не знаться. Кроме того, может, этот Монк тоже дитя какого-нибудь безумца, который задумал сотворить, подобно колдуну из легенд, некое страшное существо? Как все это странно и загадочно… м-м… и никто не знает ответа на эту загадку, и, надеюсь, никогда и не узнает, потому что ответ может стоить очень дорого…

Глава 4. Ключ, Венец и Лесная Дева

… С утречка мы объезжали площадь, мрачную, насквозь пропахшую невыносимым запахом горелого мяса. Даже дома, окружающие её, словно бы закоптели и стояли теперь серые и какие-то неопрятные, а головы людоедов, торчащие на колах, покрылись тонким слоем копоти. Жуть, да и только.

Несмотря на мрачное утро, на площади уже копошились люди. Подъехав поближе к эшафоту, я с удивлением увидел, что вчерашние палачи что-то с остервенением скребут и полощут в мыльной воде в большом деревянном, порядком обгрызанном корыте. Пару раз загадочная постирушка прекращалась – нечто вываливалось на эшафот, мыльная грязная вода водопадом низвергалась по прожженным доскам, и в корыто заливалась новая чистая вода.

- Что это вы делаете? – подозрительно поинтересовался Черный, внимательно рассматривая постирушку. Один из Палачей, оторвавшись от своего занятия, почтительно поклонился и ответил, слегка смущаясь:

- Стираем старину Монка, сударь.

- ???!

- Дело в том, господин Зед, что старина Монк ну никак не желал гореть, и шкура его, правда, осталась невредима.

- А как же тогда…

- Чешуйка господина Дракона, сударь! Она прилипла к ноге Старины Монка и прожгла в его прочной шкуре маленькое отверстие. И ему, бедолаге, пришлось-таки сгореть, но изнутри.Вот, полюбуйтесь! Какова шкура, а? Что сталь!

- Так на кой же ляд вы его стираете? – поразился Черный, содрогаясь.

- Господин Дракон велел, раз такое дело, сделать из него барабан. Вот!

Все-таки, Дракон сдержал свое слово…

Мысленно поражаясь такому невероятному существу, мы продолжили свой путь.

Неподалеку маленькая группа айков суетилась вокруг опрокинувшейся тележки с навозом. Как будто без них тут мало грязи! Они торопливо сгребали вилами свое добро с мозаичной серой мостовой, подчищая деревянной лопатой то, что вилами подцепить невозможно.

Один из работников, самый огромный, стоял, небрежно опершись о свой нехитрый инструмент. Он показался мне странно знакомым… то ли его манера держаться, то ли очертания его фигуры, то ли его платье – из серой, изодранной, некогда роскошной золотой парчи!!!

- Да это же Зед! – воскликнул я. Черный холодно посмотрел на меня:

- Не Зед, - с нажимом произнес он, - а Чи. Не забывай, Зед теперь я. И незачем так орать, я и сам его заметил.

Это и в самом деле был прежний принц, мой страшный Чингисхан. Он похудел и заметно осунулся, спал с лица, его некогда роскошные ухоженные усы были обкусаны и торчали как у злого кота, его одежда – та самая, в которой он некогда покинул замок, - была грязна и оборвана, в ней с трудом угадывалась парча и шелк. Он был небрит, грубая щетина какими-то неряшливыми пятнами украшала его щеки, а глаза его под полями соломенной драной шляпы были мутны и тупы. Он был просто пьян.

- Та-ак, - с ухмылкой произнес он, когда Черный поравнялся с ним. – Неужели это смелый принц Зед?

Черный, смерив его с головы до ног, презрительно задрал нос. Было видно, что, хоть Чи и улыбался, ему стоило невероятных усилий смотреть вверх – его крепко штормило и голова, верно, раскалывалась с похмелья.

- Да, ты смело начал, - продолжал Чи, и непонятно было, что сквозило в его голосе – странная издевка или простая зависть, - эта победа над людоедами, такой смелый поступок!

- И что же тогда тебя смешит, Чи? – гордо спросил Черный, игнорируя странную веселость бывшего принца. Тот мгновенно озлился, его усы встопорщились, а нездоровые желтоватые глаза разгорелись злобным огнем.

- Что смешит меня, спрашиваешь ты? – произнес он. – Что смешит? Твое раболепие, щенок! Твоя скотская преданность! И твоя непомерная глупость! На что ты готов, чтобы выслужиться, а? Куда ты готов сунуть свою тупую голову, чтобы доказать свою преданность Дракону? Ты везучий, щенок… Только так я могу объяснить то, что ты сейчас жив. Потому что невозможно одной только силой победить людоеда! Ты думаешь, я не хотел..? Ты думаешь, я не пытался!? Я сторожил этих тварей, я их выслеживал, но они не желали появляться из своего логова! Кто же знал, что им наорги помогали…

Черный молча выслушал эту странную, полную горечи и зависти исповедь человека, пытающегося и унизить его, и жалко доказать свое превосходство над соперником.

- Я ничего не думаю о тебе, - так же холодно произнес Черный. – Успокойся, человек! Я вижу, ты болен, у тебя жар. Тебе вредны волнения. Возьми, - он кинул монету, и Чи, к моему удивлению, ловко её поймал. Не погнушался… - Сходи к лекарю.

Чи ловко упрятал монету в карман и осклабился.

- Я схожу, - напыщенно произнес он. – Да, ты прав. Я болен. И только поэтому я не стану сейчас и теперь бить тебя. Но когда здоровье и силы вернутся ко мне..!

Черный не стал дослушивать угроз, что изрыгал этот странный человек, и двинул дальше.

Не о чем было говорить с этой развалиной.

Далее наш путь полегал к городской тюрьме. Черный хотел найти наших наоргов – и он найдет их. Мы с утра разузнали об их судьбе у распорядителя дворца, который всегда все знал (это было частью его обязанностей), и он сказал, что их примерно посекли и выпустили прочь, отказав, правда, в ночлеге.

- Так что, - беспечно размышлял Зед, - они, скорее всего, ночуют в пристанище для нищих. После хорошей порки не думаю, что они скоро смогут отправиться в путь. Значит, и убраться прочь они не успели.

Домики для нищих, смастеренные на скорую руку из озерного тростника и кое-как сколоченные из досок, окружали тюрьму своеобразным забором, отдаленно напоминая мальчишечью крепость. Конечно, жилье это было никчемное, но для тех, кто выходил из тюрьмы, и кому податься было некуда, на первое время годилось и это. Дощатые стены защищали от ветра, тростниковые крыши – от дождя, а во дворе тюрьмы, еще больше довершая сходство с игрушечной крепостью, постоянно горели костры, где можно было сварить себе какую-нибудь еду.

Наорги занимали крайний угловой домик. Он был прочнее прочих, и в нем имелась недурная кровать, где несчастные, охая и стеная, лежали на животах.

Пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, Черный вошел в их жилище. Надо сказать, что наорги вызвали сочувствие у меня одного – Черный едва не рассмеялся, и благоразумно отвернулся от поверженных наоргов, пряча улыбку и делая вид, что зачем-то рассматривает потолок хижины. Не знаю, что его так насмешило. Возможно, голые волосатые задницы страдальцев, лежащих с задранными до подмышек белыми тюремными рубахами.

- Что тебе нужно?! – зло прошипел наорг. С удивлением я узнал в нем безъязыкого. Видно, этотплут исхитрился вывернуть язык так, что ему отхватили самый его кончик. Неприятно, но зато речи он не лишился. Говорил он, конечно, плоховато, с трудом ворочая своим обрубком, но при известном усилии его можно было понять.

Черный, изящно откинув плащ, уселся на грубый табурет.

- Ну, ну, не сердись так, Безъязыкий, - ответил он, уже не скрывая свою веселость. Наорг даже побагровел от злости. – Отчего ты такой злопамятный?

- Злопамятный?! – прошипел наорг. – Я – злопамятный?! Ты, верно, очень глуп, господин, или очень жесток, а может, и то и другое вместе, если после всего, что я пережил, приходишь посмотреть на мои мучения, да еще и называешь меня безъязыким, и при том ожидаешь, что я не буду злиться!

Черный и бровью не повел.

- Как забавно ты говоришь, - произнес он, издеваясь. – Тебя людоед этому научил?

Наорг зарычал от злобы, комкая простыню.

- Впрочем, ладно, - согласился Черный. – Не будем прошлое поминать, Безъязыкий!

- Тебе доставляет удовольствие издеваться надо мной?!

- А чем ты недоволен, наорг?! Кем ты был? Никем; просто наоргом Екро; теперь же у тебя есть имя, какое-никакое, но твое. Подумай только, если б кто начал вспоминать: вот был такой наорг Имп, или Екро… Кто такие эти Екро и Имп?! Что они сделали? И совсем другое, когда будут говорить: вот был такой наорг Екро Безъязыкий. Имя! Оно уже что-то значит, в нем есть смысл и своя история, оно не потеряется в веках, его будут помнить, и история еще много раз со вкусом повторит его,– Черный развел руками, и наорг примолк. – Ты заплатил дорого за него, но таков твой выбор.

- И что же? – буркнулнаорг.- Ты пришел затем, чтобы рассказать мне об этом?

- Конечно, нет, - покладисто продолжил Черный. – У меня есть к тебе предложение. Видишь ли, пока что в истории будет повторяться только то, что Безъязыкий рыл тоннели для старика Монка. Конечно, какая-никакая, но слава. Дурная, если быть точнее. Я же предлагаю тебе добавить немного золотых букв на страницу истории о тебе. Я вот подумал – ты же рыл Монку путь из его таинственной родины? Ну, или оттуда, где он очутился, по его словам покинув родину? Так вот если бы ты показал мне это место…

Наорг оскалился.

- Юный господин забыл, что я – не хороший герой, а некий злобный наорг, которого за его злодеяния секли вчера, как собаку!

- И что же? – спросил Черный. – Я говорю об истории, о далеких временах, когда нас с тобой уже не будет, а останутся только имена принца Зеда и наорга Екро Безъязыкого. А историю, друг мой, творят не только хорошие парни. К тому же, - Черный многообещающе позвенел серебром в кармане, - история может умолчать о такой немаловажной детали, что помощь наорга Екро Безъязыкого хорошо оплачивалась. И Екро Безъязыкий в веках приобретет некий ореол самоотверженности и романтизма. Ну, так что скажешь?

Наорг, сверкая выпученными злыми глазами, молчал. Видимо, в его хитрой маленькой головешке мысли бегали, просчитывая каждый вариант, и не могли решить, что же было ему наиболее выгодно.

- Ну, хорошо, светлый принц, - произнес, наконец, наорг тоном коварным и злорадным. – Положим, я соглашусь. Положим! Только не думаю, что ты сам согласишься идти туда, куда я поведу тебя, - наорг совершенно безобразно захихикал, выпялив порезанный язык. – Одно дело, светлый принц, прогуляться по брошенному замку, пусть и порядком загаженному, но все же неподалеку от отчего дома, откуда всегда можно сбежать к папочке под крылышко. И совсем другое – идти в чужой край, далеко, в неведомые земли, где все пусто, мертво и голо. Ты себе не представляешь, насколько там голо! Как там жутко! Твой Дракон рыдал бы в голос, увидев, сколько там валяется обглоданных костей с остатками Драконовых шкур… И это сделал даже не Монк.

Черный придвинулся ближе, весь обратившись в слух, а наорг, никем не останавливаемый, продолжал все больше вдохновляясь:

- Там вся земля голая, будто отравленная. Мертвые сухие деревья, растрескавшиеся русла пересохших ручьев… Маленькая долина, зажатая меж скал, людоед оттого и не мог оттуда выбраться, что выхода из нее просто не было.

- А что вы там делали? – поинтересовался Черный. – Не могли же вы предполагать, что там сидит некто Монк, и что он предложит вам работу за хорошую плату?

Наорг снова мерзко захихикал.

- Конечно, нет! Мы и не надеялись там никого встретить.

- Однако, что-то вас туда привело? Что?

- Какой умный принц! Он сразу ухватился за главное – что нас туда привело. А ты как думаешь, юный Зед? Что подсказывает тебе твое чистое сердце? Что могло соблазнить наорга?

- Значит, золото, – ответил Черный. – И много его там?

Глаза наорга заблестели:

- О, юный принц! Ты, видно, плохо слушал меня. Я же сказал, что долина пуста, мертва. А погубило её дыхание Драконов. Их когда-то там было превеликое множество, осколки скорлупы их яиц валяются там в песке подобно простым камням. Знаешь, в том суровом крае даже есть своеобразная красота – скрюченные жаром почерневшие деревья украшены листьями из золота, ярко блестящего на солнце!

Но прекраснее всего там пещера – она так удивительна, что я легко могу позабыть сокровищницу погубленных Монком юных Драконих. Необработанное золото! Золотые коконы, пустые внутри, с чуть треснувшей верхушкой! Мы долгие годы строили там свою тайную подземную кузню, мы научились обрабатывать Драконье золото, хоть секрет выплавки и хранится в строжайшей тайне! Для своего короля мы выплавили такую корону, о какой и свет не слыхивал! Тайно у бандитов и бродяг-сонков мы покупали драгоценные камни, и делали такие вещи, о которых вы, люди, даже и мечтать не могли. Наорги тоньше чувствуют красоту. Для нас она не в массивности металла и не в обилии блеска. Ты видел когда-нибудь морозные узоры на стекле? Однажды я повидал такое чудо, когда бывал на севере. И помня о них, я сам сделал корону для невесты из Драконьего металла. Она зеленоватая, это правда, ноподобна изморози на зеленом стекле…

- Значит, там у вас была тайная сокровищница? – пропуская мимо ушей все лирические отступления наорга, произнес Черный. - И что же стало с нею? Где все те вещи, что ты сейчас мне описываешь?

Наорг поморщился.

- Конечно, большинство мы успели перенести в свои города. Но осталось еще много необработанного золота, когда туда явился Монк, демоны его раздери, да чтоб Тавината был зол на него на том свете! Этот вонючий мешок помоев свалился с неба, подобно горящей звезде. По меньшей мере, так говорят те, кто видело его падение. Я в ту пору был в нашем городе, а когда вернулся, чтобы продолжить работу в подземной кузне, там уже был этот Монк. Он уже пробовал наших мастеров, пробовал достаточно, чтобы охладеть к нашему вкусу окончательно, и потому нас встретил достаточно любезно. Он не переломал нам кости и не зажарил живьем, как он любил это делать. Он просто попросил, чтобы мы вывели его из этой долины туда, где побольше народу, желательно пригодного в пищу. А в награду он обещал нам вернуть золото, наше золото! Он издевался, показывая нам Ключ от тайной двери, который мы сами же и отлили, и мы знали, что на изготовление Ключа у нас уйдет больше времени, чем на рытье тоннеля, потому что Ключ был не простой, а с секретом, а мастера, что его изготовил, и установил замок, Монк сожрал. И мы согласились.

- А Монк обманул вас, - подытожил Черный.

- Так и было, - подтвердил наорг. – Мы вывели его из долины, но он не отдал нам Ключа. Он сказал, что надежно его спрятал и отдаст только в том случае, если мы поможем ему расплодить его семя. Он сказал, что хочет жить, очень хочет жить, и не пожалеет ничего..! Он платил нам золотом из пещеры под замком, но это было не то.

- Отчего же?

- Разве не видел юный принц сам? Это золото мертво! Оно погребено под нечистотами, оно не блестит и не радует глаз, а чтобы оно заиграло, засверкало и ожило, нужно вновь разогреть его в горниле и как следует отполировать. А там, в нашей пещере, оно чисто и нетронуто! С тех пор, как мать-Дракон исторгла из себя эти яйца, никто их не касался. Ни одна грязь не мутила их искристой поверхности. И когда плавишь такое чистое золото, сердце радуется, глядя, как вскипают и разрастаются в нем звезды!

- И вы не искали Ключ?

- Как ты мог так подумать?! А почему, как ты думаешь, мы до сих пор оставались с Монком?! Неужели ты мог предположить, что мы настолько отвратительны, что нам доставляет удовольствие смотреть на грязь и гниль, что он оставляет после себя? И дня не прошло, чтобы мы не искали Ключ. Мы делали вид, что укрепляем тоннели, а сами обследовали замок, шаг за шагом, уголок за уголком. Ключа не было. Когда ты, сиятельный, убил людоедов, мы обрадовались, думали – теперь-то замок в наших руках, и мы найдем Ключ! Но мы ошиблись; его не было и в покоях людоедов. Не было Ключа и у матушки-людоедки. Не было в пруду с молодью. Он надежно спрятал его..!

- Тем больше у тебя резона вести меня туда, в твою загадочную долину, - сказал Черный. – Возможно, я придумаю, как открыть твою пещеру без Ключа.

Наорг прищурился.

- Только очень самоуверенный человек может предположить, что так просто сможет придумать, как открыть замок с секретом, сделанный наоргом. И только очень глупый наорг поверит человеку, который уже однажды обманул меня. Помнишь, как ты обещал отдать мне подвал с золотом и отпустить, а? Или ты думал, что мне плетьми все мозги выколотили и я позабыл уж, как ты меня надул? Как я могу взять тебя в нашу долину, когда ты обманул меня с золотом в замке, а его там было не в пример меньше, чем там, да еще и засранное? Нет уж, больше я на эту уду не попадусь. Да и незачем тебе идти туда, юный принц. Говорю тебе по чести: людоед родился не в той долине. Там вообще никто не мог родиться. Там нет его сородичей, там нет его логова, там нет никого, кто мог хотя бы быть похожим на него. Жизнь оставила эту долину надолго, может, даже на века. Кого ты хочешь там найти?

- Не кого, Безъязыкий, а что! Хорошо, ты успокоил меня, сказал, что нет больше людей, подобных Монку. Но есть его машина. Вот я и хочу посмотреть на неё и оценить, далеко ли на ней можно улететь? Вы же не трогали её? Если она в сохранности, это может мне пригодиться. А насчет обмана… Мы заключим с тобой контракт, подписанный при свидетелях, и на том порешим. Ну, как тебе эта мысль?

- Контракт? Значит, ты потребуешь какую-то долю от наших сокровищ, не так ли? Именно это подразумевает контракт – долю.

- Я же сказал, что мне нужно от тебя – машина Монка. И больше ничего. Что бы ты обо мне ни думал, я явился не оттуда же, откуда этот Монк, а, осмотрев его машину, я могу прикинуть, как далеко она может отлететь. Так трогали вы её? Может, пытались починить?

- Нет, - наорг безразлично пожал плечами. – Она сломалась окончательно, когда Монк хотел починить её сам. Он был хитер, как демон, когда дело касалось охоты на людишек, это правда, но в своей машине он не понимал ровным счетом ничего. Я сам видел, как он бесился, рвал и метал, когда у него что-то не ладилось, а не ладилось у него практически всегда. Иногда меня посещала мысль, - интимно понизив голос, продолжил вкрадчиво наорг, - что старина Монк просто украл у кого-то эту машину, и сам виновен в том, что она сломалась, потому что не обращался с ней надлежащим образом… Или часто дергал за те ручки, за которые дергать не нужно было, или еще что.

- А что говорил он сам?

- Сам он уверял, что смастерил эту машину далеко отсюда, и что починить её не может потому, что нет у него ни инструментов, ни деталей механизма.

- Хм. Это тоже походит на правду, - Черный поднялся. – Ну чтож, это нам и предстоит выяснить.

- А ты разбираешься в машинах? – хитро прищурился наорг. Черный ехидно улыбнулся:

- Еще как, наорг, еще как. Я же умею летать. Ну так что, когда ты сможешь начать ворочаться быстрее, чем сегодня?

- Если нанять мне хорошего лекаря…

- Я найму тебе лекаря, мелкий прохвост! Так когда?

- Через неделю, юный принц.

- И что мне следует взять с собой в дорогу? Полагаю, путь не близкий?

- О, да. И даже опасный, потому что мы пойдем такими дорогами, где публика далеко не так благородна, как ты, и которую возможно, будет слегка раздражать твоя чистая физиономия и целая одежда, - наорг снова гнусно хихикнул – Я даже не могу гарантировать тебе, что ты останешься цел и невредим, принц. Возьми денег побольше и мула покрепче, потому что конь слишком высок и слишком изнежен для той дороги, которой мы поедем. Если не передумаешь, жду завтра твоего лекаря.

**********************************

…На сей раз Черный не стал таить от государя своих намерений, но и разрешения спрашивать не стал. Он просто сказал, что поедет, и тон его не терпел возражений.

- Государь, - сказал он. – Наорги только просят помочь им отворить их пещеру.

- Что за пещера?

- Какая-то древняя пещера, наполненная осколками Драконьих яиц. Они нашли её и плавили там золото, пока Монк не завладел их тайным Ключом и не запер её. Ключ с секретом, и отпереть дверь просто так не получится. Наорг сказал, что если б пришел грабитель, то ему понадобилось бы целых четыре разных Ключа, чтобы отпереть её. Там четыре двери. Первым поворотом Ключа отпирается первая, но запирается вторая, на тот случай, если у грабителя нечаянно подойдет его отмычка. Вторым поворотом отпирается вторая дверь, но закрывается третья, третьим поворотом отпирается третья дверь, и можно проникнуть в сокровищницу. Четвертый же поворот останавливает четвертую дверь, которая запрет в пещере грабителя, у которого подойдут всего три ключа.

- Какая хитрость! И он обо всем этом рассказал тебе?

- О, да. Главным образом оттого, что такого ключа, по его словам, не изготовить ни единому мастеру в твоем кненте.

- И ты отдашь им их золото? Даже не попытаешься оспорить хотя бы часть? Подумай, Зед – эта тайна по праву принадлежит тебе, и даже я не в праве требовать у тебя части сокровищ, о которых рассказал тебе болтливый наорг. Ты мог бы требовать у них половину, и, заняв их пещеру, сам уподобиться Императору. Наорги согласятся; им нечего будет делать!

- Нет, государь, - поклонился Черный. – Это честный договор, и мой друг Торн даже составил контракт,который я уже подписал. Согласно ему, наорги помогают мне попасть в долину, где нашли господина Монка и показывают его машину. Потом выводят меня оттуда, а я содействую им в том, чтобы открыть их пещеру. Теперь дело за тобой – подпиши его и ты, государь.

- Я? Отчего же я?

- Оттого, что наорги сказали – только пламя Дракона способно прожечь насквозь все четыре двери. Я должен уговорить тебя сделать это. В обмен на то, чтобы увидеть машину Монка и узнать, далеко ли на ней можно улететь.

Дракон задумчиво смотрел на Черного.

- Воистину говорят – деньги в этом мире приходят лишь к тем, кто к ним равнодушен. Прежний Зед голову бы отдал за одну только тайну.

- Моя голова мне еще пригодится, - весело ответил Черный. – Так что же?

- Я благословлю тебя на это путешествие, - ответил Дракон. – И поставлю свою подпись. Только прошу тебя немного изменить твой контракт.

- В каком месте? – удивился Черный. Дракон покачал головой:

- Наоргу доверять нельзя. Он, конечно, зависит от твоей честности, но он рискует лишь призрачной надеждой и собственной жадностью. Ты же в этом альянсе рискуешь жизнью. Ты поедешь на коне – не бойся, этот конь выдержит дорогу! Зато, как только наорг попытается скрыться (а я не исключаю и такой возможности), этот конь без труда догонит любого мула. И, в то же время, любой, даже самый выносливый мул, несущий тебя, проиграет гонку мулу, несущему легкого наорга. Это первое.

Второе – наорг должен обязаться защищать тебя от всякого посягательства кого бы то ни было, от простого разбойника до короля наоргов. Другими словами, он должен будет наняться к тебе в охранники, а не только быть проводником. За то вознаграждение, что его ждет, ему придется немного поработать!

И третье – с вами поедет свидетель этого контракта. Это простой человек, писец – должен же кто-то увековечить твой подвиг?! Наоргу скажешь – это мастер, который осмотрит замок и сделает заключение, стоит ли вмешиваться Дракону, или он сам сможет его открыть. Только в этом случае я подпишу твой контракт.

- Зачем эта ложь? – удивился Черный. Дракон кивнул своему слуге, и тот прыснул вон, как курица от сердитого хозяина.

- Видишь ли, Зед, - промолвил Дракон, глядя вслед слуге, - у меня есть веская причина желать, чтобы ты съездил в эту долину и разузнал там все как следует. Дело в том, что мы нашли у людоеда Ключ, который отчаялись отыскать наорги, - поспешный слуга вернулся, часто кланяясь, протягивая блестящий подносик Черному, на котором лежал невиданный Ключ, - и у меня сложилось впечатление, что он не желал его наоргам возвращать.

Ключ, натертый до блеска, выточенный из Драконьего золота, сам мог назваться сокровищем. Он был массивен и громаден, но, несмотря на свой вес, он был неимоверно изящен и красив. Казалось, весь он состоит из лозы вьюна, изящно и замысловато переплетенной, и листья, прижавшиеся к ней, цветы и бутоны были словно живые, даже немного повядшие, словно букет задохнулся в жаркий полдень, не дождавшись живящей воды. Вместо привычной глазу лопасти, коей Ключ и отпирает замок, лоза оканчивалась словно бы корешком. Я с восхищением рассматривал точно и четко выточенные штыри, которым надлежало войти каждому в свой паз и отомкнуть тайник; а, кроме того, на корешке, подобные прилипшим комочкам земли, поблескивали четыре черных драгоценных камешка, и что-то говорило мне, что они не просто украшение.

- Где ты нашел его?! – поразился Черный, осторожно взяв Ключ. Раздался звук – такой хрупкий и звонкий, словно в руках Черного был хрустальный бокал. – Я видел людоеда – у него ничего при себе не было, а такую большую вещь я просто не мог не заметить.

- В теле людоеда, - ответил Дракон. – Его нашли палачи, промывающие нынче кожу Монка. Они разрезали её и вытрясли из неё все кости, что не сгорели в огне. Убирая их, они нашли Ключ. Он был накрепко прикручен стальной проволокой к одной из бедренных костей. Согласись, что проделать такую операцию стоило большого труда – если шкура людоеда и была нечувствительна к боли, то плоть его была нежна, как и у любого живого существа! Разрезать плоть, продеть проволоку сквозь мясо, притянуть к кости Ключ… не думаю, что когда-либо еще при жизни он согласился бы еще раз потревожить эту рану.

- Значит..?

- Это могло означать лишь одно – Ключ надлежало вынуть лишь после смерти Монка. Я очень пожалел о поспешности, с какой мы разделались с Монком и людоедкой – сдается мне, что она-то знала, что он прячет в своем теле! Ведь Ключ этот значил очень многое. Но сделанного не воротишь; мы же не знали об этом Ключе и пещере наоргов? Но теперь для меня кое-что становится ясным.

- Что же?

- Людоед не зря спрятал Ключ так надежно. Он не собирался возвращать его наоргам никогда! Он был не просто гарантом для него… он был Ключом в новую жизнь! Думаю, людоед мечтал об империи, о королевстве людоедов, и та долина, куда ты собрался, была бы колыбелью для этого жуткого государства.

- Наорги сказали, что там все мертво и жить там невозможно.

- Да? А как же тогда он там жил, поджидая тех, кто ушел в родной город? Не думаю, что наорг был до конца честен с тобой. Он лукавил. Так что прошу тебя – как следует осмотри то место… Но и это еще не все. Это не простая вещь. Может, даже больше, чем просто Ключ. Во всяком случае, наорги могли лукавить. Не может быть, чтобы в их крысиной норе не нашлось больше ни единого мастера, который смог бы открыть их пещеру… Можешь назвать это звериным чутьем, но мне кажется, он нарочно рассказал тебе о пещере, чтобы блеск золота застил тебе разум, и чтобы ты все-таки не заметил самого главного. Хорошенько подумай! Вдруг и в самом деле Ключ этот – и есть сокровище? Тогда эта пещера, которую тебе так безрассудно выдал болтун,существует просто для отвода глаз.

Я подпишу ваш контракт. Моя подпись будет гарантом твоей честности, и наорги будут тебе верить, и, может быть, не станут строить никаких козней против тебя. Эта подпись заставит наорга подумать, будто я и в самом деле согласен прожечь их двери, и так он не заподозрит, что у тебя есть Ключ.

- Когда же мне надлежит отдать его наоргам?

- Когда пожелаешь сам. Но поверь мне – этого наорг желал бы больше всего! И это неспроста. Неспроста…

- У меня идея, - внезапно даже для самого себя подал голос я. Дракон, привыкший к моему бессловесному присутствию, с удивлением посмотрел на меня. – Да, идея. Только, если возможно, наедине…

Дракон лишь голову повернул – и все слуги кинулись врассыпную, и двери за собой закрыли.

- Ну? – с нетерпением спросил Дракон. – Что за мысль у тебя, Торн?

- Я вдруг подумал – а ведь ты прав, великий Дракон! Несомненно, наорг, жаднейшее из всех созданий на этой земле, не зря рассказал Зеду о пещере. Не мог он так просто проболтаться! Тем более – что разговор начался с того, что Зед собирается посетить то место. И о Ключе наорг не зря рассказал. Ключ ему нужен. И наорг – жаднейшее в этом мире существо! – рискнет отдать за него часть сокровищ из пещеры, а то и всю пещеру целиком. Значит…

- Значит, все дело в Ключе! – продолжил Черный, и глаза его заблестели. – И еще одно: наорг полагает, что все-таки этого Ключа у нас нет. И согласен, чтобы Дракон просто открыл ему эту пещеру. Значит, есть еще что-то, что наоргу необходимо, и более ценно, чем сам Ключ.

Дракон помолчал.

- И эта же вещь наверное, была нужна и Монку, - сказал он наконец. – Или Монк по какой-то причине не мог её взять. Не имел права. Боялся. Но желал её, страстно желал, если это желание помогло ему располосовать собственную ногу до костей и спрятать этот Ключ! Думаю, для него это было все равно, что обладать ею. Знать, что никто до неё не доберется, знать, что для любого смертного путь до неё закрыт, и взять её теперь никто, кроме него, не может.

- Что это может быть? – поразился Черный. – Из-за чего разгораются такие страсти?

- Не знаю, сын мой, - Дракон покачал головой. – Право, не знаю. Но, думаю, ты поймешь это, если увидишь. Наорг наверняка попытается ослепить тебя, расстроить твое внимание, показав тебе сокровищницу, и поэтому ты должен будешь быть очень внимательным. Торн, – Дракон посмотрел на меня, - ты должен будешь ему помочь. Я верю в твою проницательность.

- Тогда сделаем хитрее, - снова оживился я. – Давайте составим контракт так…

******************************

- «…положено будет исполнять роль охранника, проводника, и честно исполнять свой долг перед принцем. В противном случае, если принц погибнет в дороге, Дракон не будет помогать наоргу добывать его сокровища и настоящий контракт будет расторгнут…» Да это же скотство какое-то!

Маленький наорг, мелькая своими полосатыми чулками и красочным пледом через плечо, забегал по комнате. Черный неторопливо полировал ногти.

- Как я могу поручиться за твою жизнь, - брюзжал наорг, багровея всем своим желчным лицом, - если ты пренебрег всеми моими наставлениями?! Я сказал – никаких лошадей! Только мул способен выдержать такую дорогу – а ты как нарочно являешься верхом на лошади! Когда она падет, ты пешком пойдешь, да?! Я велел всячески прятать свою принадлежность к дому Дракона – а ты нацепляешь свой обруч на голову, да еще и отполировав его настолько, что его блеск видят, наверное, даже забытые всеми боги в своих далеких чертогах! И, кроме того, как это я должен выполнять для тебя работу охранника?! Об этом уговора не было!

- Ты получишь целую пещеру золота, - парировал Черный, - а за такое вознаграждение можно бы и поработать, не находишь? Но если ты находишь, что эта работа для тебя непосильна, я смею тебе указать на небольшой пунктик там, в самом низу, где указано, что ты можешь выбирать: или ты мой охранник, или я могу претендовать на какую-то часть сокровищ. Скажем, на одну безделушку. Корону какую-то или еще что.

- Какую еще корону?! – взвился наорг. Черный пожал плечами:

- Например, королевскую. Ты же говорил, что есть такая корона, в локоть высотой, что-то там шириной…

Наорг смотрел на меня ненавидящим взглядом, будто это я надоумил Черного начать торговаться.

- Хорошо, - тяжко произнес он. – Хорошо. Ты получишь часть… Очень маленькую часть.

- Но это не отменяет главного, - напомнил Черный. – Ты не будешь меня охранять, но если ты как бы нечаянно заведешь меня в разбойничье гнездо, Дракон не только не откроет твою пещеру, но еще и поджарит тебя, если найдет.

Наорг чуть не засвистел, как закипающий чайник. Я с надеждой смотрел на него – откажется? Не поведет нас?

- Хорошо, - прорычал наорг, - согласен!

Мы с Черным многозначительно переглянулись.

«Значит, эта вещь существует», - сказали глаза Черного.

«Интересно, что это за вещь?» - так же безмолвно вопрошали мои глаза. Все сомнения отпали – наорг, хоть и умирал от жадности, хоть и получил сокрушительный удар в самое больное место его алчного сердца, отпускать свою вожделенную цель не собирался.

- Так каким путем мы поедем? – непринужденно спросил Черный, не прерывая своего занятия, будто сидел он не в маленькой комнатке тюремного дома милости, а в великосветском салоне. Наорг, все еще злясь, промчался к столу, выдернул ящик – так, что все его содержимое вылетело и шлепнулось на пол, - и торопливо извлеку карту. То была красочная картинка, нарисованная искусным рисовальщиком, и на ней не особенно точно были указаны масштабы, но все же это была довольно достоверная карта.

- Смотри, - сухо произнес он, тыча толстым пальцем. - Вот он, замок госпожи невесты Алкиноста Натх Ченского. От него идет дорога до другого замка, тоже… э-э… разоренного людоедом. От него через Светлый Лес мы проделали путь через Скалы Разделенияпрямо в эту мертвую долину.

- А это что такое? – Черный ткнул пальцем в место на карте, где был нарисован замысловатый городок.

- Это наш город, - ответил наорг. – Неподалеку от него располагается угольная шахта и тайная кузня.

- Тайная? – переспросил Черный. – И ты так легко мне о ней рассказываешь?

- Это уже не для кого не тайна, - ворчливо ответил наорг. – Раньше там наши мастера тайно ковали там золото, то немногое, что удавалось раздобыть. Потом, когда мы нашли эту пещеру, золота стало очень много, так много, что негде было его обрабатывать. Караваны шли и шли из мертвой долины, все кузни были завалены тем, что предстояло переплавить и превратить в кубки и короны, и тогда не стало смысла скрывать эту кузню, где выделывались какие-то жалкие крохи, - наорг мечтательно растянул рот до ушей, важно одернул свой пояс. - Да-а, это были времена! Мы так усердно работали, что от жара наших плавильных печей озеро нагрелось, и даже ручьи, что впадают в него, потеплели. Мы почти выработали угольную шахту, и пришлось рубить лес. Лес, когда-то такой густой, стал светлым, почти прозрачным – наши дровосеки тоже поработали на славу!

- А это тоже ваш город? – спросил Черный, ткнув пальцем в другой значок на карте. Наорг скосил глаз:

- Да, да, - небрежно ответил он.

- И что же он, брошенный?

Наорг насмешливо хымкнул.

- Никогда наорги не бросали своих городов! – ответил он. – Тем более, таких, рядом с которыми закопаны неисчислимые сокровища! Вот эта гряда Скал Разделения просто нашпигована ими. Каждая скала – это маленький рудник, там есть и железо, и серебро, и даже драгоценные камни!

- Ага, - произнес Черный, внимательно разглядывая карту. Мне показалось, что он что-то видит, о чем –то догадался, глядя на эту карту, но я , как ни старался, никакого подвоха не замечал. – А что это за значок такой? Очень красиво…

Черный указывал на изображение ящерицы, синей маленькой гибкой твари, настолько реалистичное, что я машинально попытался смахнуть её с листа. Наорг небрежно глянул и пожал плечами безразлично:

- Право, не знаю. Эта карта досталась мне случайно, уж и не помню, от кого и когда. Верно, это особый знак, коими рисовальщик помечает свои работы – а работа слишком хороша, не находишь? Не многие смогут нарисовать такое!

Пока мы разговаривали, доктор, которого нанял Черный наоргам – кстати, а где остальные?! - торопливо собирал свои склянки. Он потрудился на славу – мало того, что наорг почти не кривился и ходил ровно, так он и разговаривал более внятно. Язык он,что ли, пришило этому наоргу?

- Кстати, наш малорослый друг, - оживился Черный, - а где остальные твои соплеменники? Помнится мне, вас было больше. Или они не вынесли побоев и умерли?

- Да что вы такое говорите?! – в ужасе воскликнул доктор, и даже уронил от негодования какую-то свою склянку. – Не далее, чем вчера вечером, я навещал их, и они были живы и здоровы!

- Так почему же я не вижу их здесь сегодня?

- Они отказались ехать с нами, - буркнул наорг. – Мы даже рассорились с ними. Они посчитали, что я зря рассказал тебе о пещере, и сказали, что ты непременно меня по дороге убьешь, чтобы завладеть сокровищами. А раз так, то они не желают подвергать свою жизнь опасности. Они еще задержатся в городе, может, найдут себе какую работу…

Черный безразлично пожал плечами, но по лицу его я понял, что он ни на грош не верит хитрому наоргу. Не поверил и я – где это видано, чтобы наорг, знающий, что затевается некая кампания, от которой зависит, откроется ли их драгоценная пещера или нет, просто остался бы в городе и никуда не поехал?! Это значит… это значит, что скорее всего они-то как раз и поехали. Вперед нас. Только вот куда? В свой город, к королю, предупредить его, что мы идем похищать их золото, или..?

Какие сложности! И отгадки нет…

- Тем лучше, - покладисто согласился Черный. – Тем меньше я выслушаю упреков и жадных замечаний от вашего племени. Так мы едем?

- Когда пожелаешь, - сухо ответил наорг, слегка поклонившись.

Лекарь, прижав свой мешочек с лекарствами с груди, стоял навытяжку у двери.

- Надо рассчитаться с этим человеком, – бросил Черный. – Помоги господину Екро Безъязыкому собрать вещи, которые он пожелает взять с собой в дорогу, Торн, а я вознагражу этого умелого человека.

Они вышли. Наорг, довольно про себя усмехаясь, набивал свой походный мешок какими-то ненужными мелочами – мне даже показалось, что он нарочно тянет время, и даже доволен, что принц не торопит его отправиться путь. Значит, двое остальных наоргов, Имп и Пална, во весь дух несутся на своих мулах впереди нас… ага.

Вернулся довольный Черный.

- Что это вы тут возитесь?! – воскликнул он, радостно потирая руки. – А ну-ка, живее! Я хотел бы выехать из города раньше, чем наступит ночь!

Но, несмотря на его настойчивые просьбы, наорг копался со своими вещами еще очень долго. Черный шумно негодовал и вообще пребывал в весьма возбужденном состоянии. Он вообще казался мне авантюристом, затеявшим какое-то приключение, но совершенно при том не представляющим, чем это может обернуться на самом деле. У меня ныло сердце; воображение мое ярко рисовало мне несущихся впереди нас наоргов, которые были дальше и дальше от нас с каждой секундой, и я очень хотел сказать о том Черному, который, на мой взгляд, торопил наорга не так, как следовало бы. Зная Черного, я думал, что он просто даст маленькому мерзавцу пинка, и тот покатится впереди нас безо всяких своих чулок, но Черный упрямо этого не делал.

Покуда наорг складывал свои теплые вещи, Черный внимательно рассматривал карту.

- Добрых четыре дня пути до этой вашей долины? – спросил он. Наорг утвердительно кивнул:

- Да, это так. И еще день до самой пещеры.

- И нет другого пути, покороче?

- Может, и есть, - ответил наорг. – Только мне он не известен.

На том их разговор окончился.

Выехали мы, как я и предполагал, поздно вечером. Было очень тепло для поздней осени в этой части материка, небо было серо-розового цвета и воздух был пропитан влагой. Кажется, даже дождик моросил, или это просто капельки тумана оседали на моем лице – точнее сказать невозможно. Мул наорга бодро семенил впереди нас – конечно, что теперь волноваться этому мошеннику, зачем тормозить нас, если мы дали его сообщникам форы в целый день! Целый день! Интересно, далеко ли сможет уехать наорг на муле? Наверное, да… Я очень хотел сказать об этом Черному, но он, кажется, и слышать не желал ни о каких подводных камнях. Он по-прежнему был возбужден и болтал без умолку. Даже наш несловоохотливый проводник расслабился и начал улыбаться, слушая те глупости, которые нес Черный.

- А вот еще одна легенда, - нес неутомимый Черный, вылавливая откуда-то из кармана фляжку и пригубляя её. – Наверное, ты слышал её? Но я все равно расскажу. Мне интересно твое мнение, может ли быть это правдой, или же это просто красивая древняя сказка. Так вот, дело в том, что некогда жила женщина, простая, и, кажется, даже бедная. Говорят, она была красива, но не то, чтобы очень, но что-то в ней было, особенное; говорят, иногда она была счастлива просто так, оттого, что сочиняла сказки, и они оживали в её голове и веселили её, - Черный наклонился и дал фляжку наоргу, минуя меня. Так… А он, оказывается, не так уж беспечен, как мне казалось в самом начале! – Говорят, она была угнетена своей несчастной долей настолько, что даже не знала, что попросить у Слепого Пророка – а он бы непременно выполнил её просьбу, если бы она попросила того, чего бы ей искренне хотелось.

Наорг, хлебнув, закачал головой и вернул фляжку Черному.

- Я слышал эту легенду, - ответил он. – И даже могу сказать тебе больше – это не просто красивая сказка, это быль. Ты ведь о госпоже Суккуб?

- О ней, - подтвердил Черный. – Но… то есть , ты утверждаешь, что эта женщина существовала?!

- Существует, мой господин! Кто сказал тебе, что она умерла? Да, прошло много времени, но она жива до сих пор. Простая женщина, которая долгое время не могла договориться с богом… Её беда была в том, что она была слишком умна, и слишком многое замечала. Замечала, что муж относится к ней как к прислуге – а как иначе мог относиться мужчина к жене, если оба они были бедны, и она вела его хозяйство? Замечала, что сын её вырастет и тоже станет таким же, как и её муж – хозяином своей жены. Замечала то, что люди вокруг неё в большинстве своем нечестны, тупы и жадны – а она не желала становиться такой же, и оттого была бедна! Она знала, как нужно поступать, чтобы добиваться своего, но не могла заставить себя опуститься до такой жестокости подлости, каковых от неё требовали эти знания. Долгое время она просила бога дать ей денег – она думала, что разбогатев и поднявшись над теми людьми, что окружают её, которые вынуждены лгать, изворачиваться, обманывать, чтобы выжить, она сможет тем оградиться от грязного мира, чтобы он не ранил её и не марал своей скверной. Но бог был глух к её просьбе. Это было не то, что могло бы помочь ей… И вот однажды, в такую же призрачную прекрасную осеннюю ночь она вдруг почувствовала в себе силу. Странное её счастье наполнило её, и она, подчинившись ему, вдруг поняла, что ей нужно, - наорг вдруг мучительно зевнул, раззявив свою безъязыкую пасть. Значит, вот зачем Черный вышел с лекарем! – Она поверила, что счастье ждет её впереди. Просто поверила. Она не могла объяснить, как она это узнала, но оно уже было рядом.

- И что же с ней случилось? – встрял я, заинтересовавшись. Наорг, чьи глаза внезапно помутнели, пожал плечами.

- Она поняла, что делает её несчастной. Видишь ли, у неё было на самом деле все – любящий её муж, сын, дом, где жить, и скот, чтобы прокормить её семью… все. Но не было самого главного – отваги и смелости что-то делать по-своему. Она жила так, как того требовали обычаи и чья-то воля, устои и правила, порядок и традиции. В устоявшейся её жизни не было места тому, что наполняло её душу. Это очень тонкая материя, смею тебя заверить, это трудно понять! У неё был дом – но то был дом родителей её мужа, где свои порядки и устои. У неё был огород – а ей хотелось иметь лужайку с солнечными цветами, у неё был хлев, а ей хотелось забыть о скотине и просто наслаждаться жизнью!

И тогда она твердо попросила одного – дать ей шанс попробовать начать все с начала! Всю жизнь с самого начала! Свою жизнь – ибо она твердо уверовала в то, что если у неё будет свой дом, она сможет наполнить его солнцем, и тогда ей не нужны будут деньги, и не нужно будет прятаться от злых людей, и мир станет чуточку лучше – хотя бы в её глазах… Возможно, думала она, я не права, считая, что есть счастье иное, и желаю не того, отчего люди становятся счастливы. Высший свет, не знающий нужды? Но смогу ли я там быть счастлива? Уже теперь мне непереносимы шумные застолья и вечеринки, а ведь высший свет только и живет ими! Возможно, права не я, такая умная, так тонко чувствующая, а они, так нудно и скучно копающиеся на грядках и пасущие овец. К этой мысли ты вел меня, о мой небесный отец? Так я пришла к ней. Наверное, я стану одной из них и потом не погибну, но я хочу попробовать начать эту свою жизнь. Хочу свить свое гнездо вместе с тем человеком, которого называю мужем – можно бесконечно искать другого человека, который не ранил бы мое сердце, но я хочу остаться с ним, и сделать нечто общее, что бы нас объединяло. Может, все наши беды оттого, что вместе мы ничего не сделали? А будь у нас свое гнездо, выстроенное, выстраданное, то и мы были бы ближе друг другу? Я хочу с этим человеком построить это гнездо и наполнить его своими традициями и правилами, подчиняться которым я была бы рада. Хочу сотворить пространство, которое было бы мне родным и уютным. Если же нет – что ж, наказанием мне тогда стал бы такой же мрачный пустой темный дом, в каком до тех пор протекала моя жизнь, и вечная мука.

Наорг еще раз отчаянно зевнул, раздирая челюсти.

- И что же, - не отставал я, - ей удалось? Удалось начать жизнь с начала?

- Бог услышал эту её молитву, - как эхо произнес Черный. – Именно её он ждал! Начать с начала – и неважно, к чему бы она пришла! Может, вместо лужайки она построила бы тот же хлев, а вместо прекрасных вишен и яблонь посадила бы репу… Но это были бы уже её хлев и огород, и к ним она бы стремилась, и работа в них не утруждала её, а была бы в радость, и стремиться больше было бы не к чему, да и незачем – все было бы на своих местах, и покой поселился бы в душе… Это великое счастье – понять, чего же хочется на самом деле и начать свою жизнь, а не продолжать чью-то чужую, пусть даже самую удобную и налаженную! И она поняла это; и бог дал ей ровно столько, чтобы она смогла её начать… И она наполнила свой дом светом, а на это нужно было немалое мужество, упрямство и труд – чтобы твой кусочек мира стал прекрасным.

Наорг оглушительно храпел, упав в гриву своего мула лицом. Черный задумчиво смотрел на него, словно эта легенда была чем-то близка ему.

- И что же далее? – спросил я, завороженный.

- А вот что, - Черный, став внезапно сосредоточенным, оживился и спрыгнул с седла. Всю его разухабистость и веселье как рукой сняло, и я наконец-то прозрел: Черный с самого начала знал о планах наоргов, не мог не знать! – Посмотрим-ка, что он тут от нас прячет…

Вмиг он выпотрошил мешок наорга – тот спал, как младенец, даже когда Черный перетащил его в свое седло и привязал покрепче, чтоб не свалился.

- Что ты ищешь? – недоумевал я.

- Подтверждение тому, в чем и так уверен! – ответил он. – Ты знаешь, откуда я узнал об этой легенде?

- Понятия не имею, - пожал плечами я. – Да и что такого особенного в этой легенде? Конечно с точки зрения философии…

- К черту философию! Это легенда о госпоже Суккуб – забыл? После того, как она попросила начать все с начала, она и начала, и стала потом великой королевой, повелительницей душ, но это уже не было важно для неё. Важно было не то, что ей открылось и что потом она смогла делать, а само восхождение. Это не рядовая сказка о том, как кто-то давно добился успеха, это легенда из великой книги древности, о тех, кто велик настолько, что о нем знал весь континент! Легенды из этой книги не пересказывают из уст в уста, потому что нет в них ни приключений, ни страстей, как ты справедливо заметил. Они философские, а в этих местах мало кто увлекается тайнами души! И тем более – жадный наорг. А наорг читал её; он практически дословно пересказал её, и при этом он заявляет, что не знает, что это за знак..!

Черный, наконец, нашел то, что искал – ощупав спящего, он сдернул с его шеи какой-то медальон, он протянул его мне, и я с опаской посмотрел на его раскрытую ладонь.

То был маленький медальон, изображение ящерицы, так испугавшей меня недавно.

- И что он означает? – ничего не понимая, произнес я. Черный победно усмехнулся:

- Это – решение всей загадки! Видишь ли, когда-то давно, только решив стать принцем, я, обуреваемый амбициями, прочел эту книгу, книгу о великих. Я хотел вычитать там рецепт, как стать одним из них… Конечно, ничерта я там не понял, но кое-какие персонажи мне хорошо запомнились. Эта госпожа, например, умеющая правильно просить, и еще зловещий Орден Синей Ядовитой Ящерицы. Это не просто побрякушка, друг мой. Это знак принадлежности этому Ордену. Наорг к нему принадлежит.

- И о чем это говорит?

- Это говорит о том, что у наорга есть хозяин, тот, кто этот Орден основал, и зовется он Королем Проклятых. Этот Король был великим потомком всех самых знатных и родовитых королевских линий. Но что-то произошло, и он вдруг стал темным королем, сердце которого радовали лишь невероятная всеобъемлющая власть и ужас, что гнездился в сердцах его подданных. Его слуги, поклоняясь ему, творили такие ужасные дела, что земля содрогалась от страха. И однажды нашелся герой – или несколько героев, - которые низвергли этого короля, а имя его велели всем забыть. То есть, его сделали Чи, человеком без имени. Величайшего из королей! Подумать только! Я думал, что никогда даже не прикоснусь к тайнам этой страны, а оказался втянут в самое их сердце! Король Проклятых…Он жил так давно, что никто не помнит, кто спихнул его с трона, и как он пал. Только это был не просто человек; подобно госпоже Суккуб, он ищет свое место в жизни, и если она просила о равновесии души, то он жаждал лишь власти! Король пал, но он жаждет вернуться на трон. Он выжидает; его верные слуги рыщут по континенту. И этот наорг, и те двое, что обогнали нас на целый день – я видел эту мучительную мысль в твоих глазах! – стремятся в пещеру вовсе не из жадности. Они едут туда за определенной целью.

- И ты знаешь, за какой?

- Да; кажется, знаю. В той книге говорилось, что у Короля Проклятых было три вещи, которые неким образом помогали ему править, и одной из них был Ключ, словно свитый из вьюна, любимого цветка жестокого демона.

- Твой Ключ!

- Именно. Наорг наврал нам, что двери в пещеру построили они, и Дракон был прав – коли бы они их построили, то нашелся бы умелец, тот, что изготовил бы еще один Ключ. Но такового не нашлось. Потом был еще скипетр, Лесная Дева, вьюнковое дерево – думаю, его наорг должен был найти в пещере. Третья вещь – это Венец Короля. И он, возможно, тоже там. Теперь дело вот в чем: нужно хорошенько подумать, зачем бы эта парочка поехала вперед нас. Что они собираются делать там без Ключа?

- Возможно, Ключ им не нужен, - предположил я. – Может, они наврали, что пещера закрыта.

Черный потряс головой:

- Не-ет, пещера закрыта! Иначе зачем заманивать туда Дракона?

- Тогда, возможно, они едут туда, чтобы подготовить кого-то к нашему приезду, - осенило меня. – Конечно! Помнишь, как наорг возмутился, когда ты заявил, что он должен тебя охранять? Они явно хотят напасть на нас!

- Именно, - сияя, подтвердил Черный.

- А это означает, - продолжил я, воодушевленный, - что… подожди-ка! Это означает, что некто, напавший на нас, должен был бы убедиться, что Ключа у нас нет. Или есть – тогда его отняли бы и нас убили… Дракон в ярости пожег бы города наоргов, и наорги с Ключом могли бы считаться погибшими… Исчезли, скрылись, затаились!

- Точно, - подтвердил Черный. – Тем, кто принадлежит Ордену, плевать на все, кроме их Короля, даже на своих соплеменников и их города, набитые золотом. Им не жаль и пещеры, которую взял бы себе Дракон. У них есть цель, и они выполнили бы её любой ценой. Думаю, и людоеда они встретили не случайно. Может, людоед был сторонником Короля Проклятых, и предал его. И Король подослал к нему своих верных слуг, да еще и обставил дело так, что людоед доверился им, и не заподозрил, что они ищут Ключ…Да, наверное, так и было.

- Постой… но тогда людоед должен наверняка знать, что таится в пещере. И Ключ он так тщательно спрятал, чтобы…

- Чтобы он не достался Королю. Людоед хотел создать свою империю, и Венец ему нужен был потом, в знак доказательства того, что он истинный Король.

- И что же нам тогда делать? – спросил я. Черный довольно улыбнулся:

- Перехитрим наоргов!- он раскатал передо мной карту. – Смотри: наорг обещал, что мы поедем вот так – через разоренные замки, через постоялый двор и скалы. Дорога длинная – наорг говорил об этом. И именно там нас поджидают наши убийцы. Или воры – думаю, они напали бы на нас ночью, когда мы спали бы мирным сном, который нам обеспечил бы травяной настой доброго лекаря, - Черный хитро улыбнулся, помахав у меня перед носом бутылочкой, - коим тот потчевал несчастных наоргов, чтобы они лучше спали и не мучились от болей. Но есть и короткая дорога.

- Где же?

- А вот где! Через Горячее озеро.

- Откуда ты знаешь? Наорг ничего не говорил о ней!

- Конечно, не говорил. Но подумай сам: если верить карте наорга, из его заветной пещеры в город ведет одна дорога, та самая, на развилке у которой стоит наш подозрительный постоялый двор. Так? Так! Но она такая длинная, такая длинная! Гораздо ближе было бы возить сокровища вот в этот город. Смотри, тут и дорога есть, прямо из Мертвого леса, половину которого вырубили наорги. Но наорг сам сказал, что там золото не обрабатывается. Это может означать лишь одно – из того города, куда ехать так далеко, на самом деле есть дорога покороче, напрямую прорытая под скалами. И её никто не стал указывать. Эта карта предназначена для нас с тобой, может, для купцов, но не как не для посвященных наоргов! Значит, мы должны ехать не там, где нас ожидают, а напрямую в город, откуда до пещеры рукой подать.

- Но как мы поедем? Мы пути не знаем, а наш проводник, я думаю, вырубился надолго… Да если он и придет в себя, то не станет нам помогать.

- И не надо, - отрезал Черный. – Сами доедем, не маленькие! Смотри сюда, эта карта изобилует подсказками. Вот, например, Горячие ручьи – откуда наорги знают, что они тут протекают? Дороги рядом нет, сплошной лес. А я тебе скажу – оттуда, что лес так редок, что заблудиться невозможно. Нам только дойти до озера, а там сообразим. Может, просто обогнем его по западному берегу. В любом случае, когда доедем до второго ручья, найдем надежную дорогу. Вот и все. А те, кто нас поджидает в кустах, могут и дальше там сидеть!

Итак, мы наконец-то двинулись в путь! Заговаривая зубы наоргу, Черный не торопился, и отъехать мы успели совсем недалеко, даже разоренного замка не достигли. Теперь же нужно было спешить; освободив мула наорга, Черный прогнал его (надеюсь, тот, кто нашел это животное, был счастлив), и мы пришпорили своих лошадей, и те помчали нас в теплую слякотную ночь, навстречу странному розовато-серому небу, полному первого снега.

Нужно несколько слов сказать о наших лошадках – о, это были не простые лошади, нет! С виду ничего особенного, этакие крепенькие и невысокие, с челкой, падающей на глаза… Но стоило лишь тронуть крутой бок животного пяткой, как уши его вставали торчком, и оно неслось, задрав хвост и раздувая красные ноздри, и мимо, как призраки, проносились в мути тумана серо-синие призрачные деревья, каменные разрушенные мосты на пути к замку Драконих и поляны, залитые ночным странным светом, ощетинившиеся поздней сухой травой… Словом, к полуночи, когда сырой ветер кое-как разогнал тучи, мы миновали последнюю башню в крепостной стене замка и галопом влетели в прозрачный Светлый лес и немного притормозили там.

Туман окутывал и лес; я оглянулся – все было словно накрыто тончайшей кисеей или батистом. Где-то вдалеке поднимался столбом свет – то пламя костров в поселке на востоке отражалось в мелкой водяной взвеси в воздухе, и свечение взлетало до небес. Голые деревья размахивали на ветру мокрыми ветвями, с ели шел настоящий дождь.

- Едем на запад, - распорядился Черный. Его лошадь нетерпеливо била копытом, так и норовя ринуться вскачь. – Тем более, что я был прав: смотри, туда уходит какая-то дорога.

То была не дорога, а, скорее, лесная тропинка, но я бы не сказал, что она нехоженая. Напротив – она была очень чиста, и копыто лошади ни разу не наступило ни на камень, ни на корень дерева. Даже трухлявые пеньки, коих тут было в изобилии, черными бугорками выступающие из туманной ваты, словно сторонились этой лесной дорожки. Наш незадачливый проводник, так наивно позволивший нам нарушить его планы, беспечно спал, уткнувшись лицом в гриву лошади Черного, и счастливо пускал слюни во сне.

Мы мчались почти всю ночь, и лошади наши пожирали милю за милей, несясь сквозь прозрачное кружево ночных теней. И я мысленно смеялся, представляя себе спешащих на запад наоргов, которым не суждено было дождаться нас в своем разбойничьем притоне. Мы неслись так быстро, что скоро обогнали снеговую тучу, и небо немного прояснилось – сквозь прекрасный туман начал пробиваться серый жемчужный свет, растворяя в себе черные тонкие веточки деревьев, а потом красным блином выскользнуло солнце. Запахло влагой, послышались несмелые переговоры просыпающихся птиц, и мы, остановившись после ночной дикой скачки, поняли, что вышли на берег озера, и солнце появилось так внезапно оттого, что его больше не заслоняют вершины деревьев, а впереди лишь спокойная зеркальная гладь.

- Передохнем тут, - предложил Черный. Место, куда мы выехали, было просто идеальным – пологий бережок, на котором все еще зеленела трава, почти полностью прикрытый ветвями старой ветвистой ивы, чьи узкие желтоватые листья усыпали все вокруг, словно конфетти. Волшебное местечко. Забравшись под эту иву, мы обнаружили, что тут еще и невероятно уютно. Её могучие корни, выступающие из земли, обнимали небольшую ложбинку, кусочек земли, густо поросшую травой, и в этом импровизированном ложе, укрытом свисающими ветвями, было сухо и тепло. Мы бросили туда спящего наорга и свалили на него все теплые тряпки, что он так предусмотрительно захватил с собой, а сами развели костер около дерева.

- И что дальше?

Черный, шмыгая красным носом, неопределенно пожал плечами, ломая хворост для нашего костерка.

- А что дальше? Мы приедем в долину, откроем пещеру и найдем то, зачем были посланы наорги. Найдем и заберем. И снова закроем пещеру – пусть они еще сотню лет поищут Венец для своего короля!

Я задумчиво покачал головой.

- И ты в самом деле думаешь, что это тот самый Король ? Что он прожил сотни лет, чего-то выжидая, а теперь решил вдруг вернуть свою мощь?

Черный пожал плечами:

- Ну, не тот самый, - ответил он, - так его наследник, у которого такие же непомерные амбиции и такая же безумная голова. А насчет всего остального… Что мы знаем об этом мире? Может, что-то произошло, что показалось ему удачным началом к его восхождению.

- А если ты оставишь Венецсебе? Ну, предположим, тебе он понравится, и ты захочешь надеть его?

- Стать Королем Проклятых? Или выдавать себя за него?

- И тебе поверят?

Черный в который раз пожал плечами. У него не было ответа и на этот вопрос.

- Возможно, - задумчиво произнес он, - когда мы увидим эти вещи – если мы увидим эти вещи, - мы поймем что-нибудь. Возможно, это больше, чем просто старые регалии. Я не знаю. Но все же что-то помешало людоеду примерить этот Венец, хотя он и страстно желал этого.

Скоро костер наш разгорелся, берег, на котором мы примостились, наполнился теплом. Мы согрели на костре лепешки и слегка перекусили. Усталые лохматые лошадки сопели где-то в кустах, обдирая ветки.

- Давай ляжем, отдохнем немного, - предложил я. - Завтра предстоит еще больший путь.

Наутро было светло и тихо. Ночью выпал снег, выбелив все и засыпав остатки нашего костерка. Ива, засыпанная снегом, превратилась в темную теплую пещеру, и с её ветвей обрушился целый сугроб белоснежного снега, когда поутру я высунулся из-под её склоненных до земли ветвей. Прибрежная вода была серой снеговой кашей… и на ней отчетливо был виден довольно большой девственно-белый прямоугольник. Если бы не этот снег, нипочем бы мы его не нашли, подумал я, и рев наорга подтвердил мои предположения.

Выбравшись наружу из нашего теплого ночлега, хлопая заспанными глазами, он долго смотрел, ничего не понимая, на серое озеро, простирающееся до самого горизонта, на согнувшуюся заснеженную иву, на наших лошадей, мордами взрывающих снег в поисках травы, а потом упал на землю и в дикой ярости катался, зашедшись в крике. Злые слезы фонтаном брызнули из его глаз, и он ругался на наоргском языке, сходным с лаем собаки.

- Ну, ну, - добродушно произнес Черный, появляясь из-под ивы и весьма нелюбезно, что не вязалось с его ласковым тоном, встряхивая наорга за ворот, - не надо так расстраиваться. Да, решили немного сократить наш путь. Что тут такого? Это, конечно, сводит на нет все твои качества как проводника, но это вовсе не означает, что мы откажемся от твоей компании.

Приговаривая какие-то ненастоящие, слишком бодрые утешения, Черный ловко перевернул сопротивляющегося наорга на живот и мастерски скрутил ему за спиной руки. Наорг выл.

- Ну, крысеныш, - кактолько дело было сделано, любезность с Черного как ветром сдуло, и он весьма неласково встряхнул наорга. – Признавайся! Где твои дружки поджидают нас? И что пообещал сделать с вами ваш Король, если вы не привезете ему его побрякушки?

Наорг в изумлении затих, вытаращив злые глаза на Черного.

- Хитрый, демон, - произнес он наконец с такой ненавистью, что странно было, как вся она помещается в таком маленьком существе. – Хитрый… ты не просто угадал, что есть короткая дорога – в конце концов, есть на этом свете такие люди, которых не обмануть уловками наорга, - ты с самого начала знал, кто мы и куда едем, да?

Черный коротко кивнул:

- Как только увидел твою карту. И убедился в своих догадках, когда ты процитировал мне одну легенду практически дословно. Ладно, хватит речей. Торн, присмотри за ним, а я посмотрю, что это за штука такая плавает у берега. Сдается мне, что это паром. Может, с него я попытаюсь поймать немного рыбы нам на завтрак? И это было бы нам на руку.

Наорг осклабился. Смотреть на его лицо стало нехорошо – так он был отвратителен в своей злобной радости.

- А! Какие умные и образованные пошли принцы у господ Драконов! – замечание Черного о пароме он пропустил мимо ушей. - Ты читал эту книгу! Значит, ты должен хотя бы догадываться, кто мы такие, - вкрадчиво произнес он. – И не чинить препятствий нам в наших поисках. По меньшей мере, ты должен просто напугаться.

Черный сделал заинтересованное лицо. Притом выражение его было столь железобетонным, что он него и лом отскочил бы, погнувшись.

- Кого я должен напугаться, наорг? Вашего Ордена?

- Нас много, - продолжил наорг, мерзко ухмыляясь. – Ты, может, и читал эту старую книжонку, но ты ничего не знаешь о нашем Ордене кроме расплывчатых угроз. Если б ты знал что-нибудь конкретное, то ты бы не был так смел. Ты бы не посмел связать мне руки, ты бы на коленях вымаливал себе прощения и униженно просил стать моим слугой.

Черный уважительно покачал головой.

- Да, видно, вы серьезная организация, раз даже принц Дракона должен хотеть стать слугой какого-то наорга!

Наорг расхохотался своим отвратительным лающим смехом.

- Что такое – принц Дракона? Кто такой сам Дракон? Ничто и никто! Твой Дракон смертен. А мой господин – нет. Ему тысячи и тысячи лет, а он все живет. И никто не знает, что может его убить.

- Живет! Ой-ой! А ты в том уверен? Можно подумать, ты сам прожил с ним эти все тысячи лет бок о бок, раз так уверен, что это именно тот человек, о котором ты говоришь, а не его далекий потомок!

Наорг позеленел от злости.

- Наивный и глупый мальчишка. – прошипел он, - проси пощады, пока не поздно! Не то…

- Не то – что? Вот сейчас подвешу тебя здесь за ноги, и ты мне мигом выложишь все о твоих сообщниках! И посмотрим, как тебе в этот миг поможет твой таинственный Орден! Ладно, хватит болтать. Нам нужно немного поесть и продолжать свой путь,– Черный, больше не обращая внимания на плененного наорга, развернулся и двинулся к воде. Наорг проводил его странным взглядом - в нем словно погасла всякая человеческая ярость, и осталась лишь странная и жуткая угроза на самом дне.

- Даже если ты станешь меня пытать, - бесстрастно ответил наорг, хотя Черный был уже далеко и не мог его слышать, - ты ничего не узнаешь. Потому что мы не знаем друг друга в лицо. Я тоже не знал ни Импа, Ни Палну до тех пор, пока нам не приказали…

Наорг вдруг замолк, и я не вынес – расхохотался:

- А ты молодец! Умудряешься выбалтывать тайны даже с отрезанным языком! Ну, так кто тебе приказал преследовать людоеда и отнять у него Ключ?

- Что ты можешь знать о тайнах, мальчишка? – надменно произнес наорг, презрительно глядя на меня своими вытаращенными белесыми глазами. – Ты вообще настолько ничтожен, что Орден не обратил бы на тебя никакого внимания и даже не попытался бы тебя убить, чтобы обезопасить себя. Твой друг по меньшей мере может вмешаться, что-то сделать, а ты всего лишь его бледная тень, которая следует за ним с пером и книгой, и всего лишь отражает его жизнь. Ты просто слуга.

Я беспечно усмехнулся:

- Наверное, ты прав. Только сам посуди, какая выгодная у меня позиция: ты, такой грозный, даже не стал бы меня убивать. А я вот в своей книге могу записать все твои тайны и потом растрезвонить их на весь свет, - я демонстративно раскрыл свою книгу и ткнул пером в страницу. – Ну, вот например: наорг Екро Безъязыкий, притворяясь просто жадным коротышкой, повел в тайную долину принца Зеда, чтобы тот открыл ему пещеру, где Король Проклятых спрятал таинственные вещи, знак королевской власти – как думаешь, если я всем об этом расскажу, не появится ли много желающий посмотреть, а то и присвоить их? Заодно я расскажу, что Король Проклятых жив до сих пор, и именно он отдал приказ нерадивому болтуну наоргу (интересно, тебя за это не исключат из Ордена? Я бы даже из пионеров исключил…) преследовать людоеда, который мастерски заныкал Ключ – кстати, хотя бы намекни, зачем тебе Ключ, если можно было просто попросить Дракона прожечь двери? А, понимаю: он тоже важен королю. Может, он просто часть тех вещей, что тебе велено найти? Ну, не знаю. Может, вместе они составляют некую единую конструк… - лицо наорга пошло пунцовыми пятнами, и я ошеломленно замолк на полуслове, поняв, что попал в точку. Невероятно! – Ладно, ладно, не злись. Подумаешь тоже, секрет! Так делали все подряд, даже самые заурядные монархи. А твой Король ведь был велик, не так ли? – я снова уткнулся в свою тетрадь, увлеченно записывая всю ту болтовню, что только что придумал сам. Меня разобрал азарт – а что, если как следует разозлить наорга?! Тогда он выложит все тайны как на тарелочке, его и пытать не нужно будет… Черный казался мне занятым – кажется, его удовлетворило состояние парома, и он, покопавшись в снегу на нем, нашел рыболовные снасти. Весьма кстати, можно наловить рыбки на уху! Думаю, он не стал бы против, если б я немного поговорил с нашим проводником.

- Ну так расскажи мне о своем короле – это ведь не тайна? О нем все знают. А я вот слышу в первый раз. Не хочешь? Что же ты молчишь? Прикусил свой обрезанный язык? Или все-таки это тайна? Ладно, тогда мне придется самому – ты ведь не против, что я напишу несколько строк от твоего имени? Не бойся, я не сочиню ничего похабного и смешного, все будет очень грозно и даже страшно, чтоб потомки содрогались. А то они совершенно позабыли о том, кто воистину велик! А узнать, небось, не откуда – все о нем записано в какой-нибудь тайной книге, которая еще помнит его истинное имя, и читают её посвященные, – я беззаботно поднял глаза к небу, выдумывая этакое жуткое начало к своей страшной сказке. – А это несправедливо. Итак: жил да был монарх. Некий очень гордый, прекрасный, смелый и наделенный всеми мыслимыми и немыслимыми качествами Король, перед которым благоговели и преклонялись. Он был богат – несомненно, он был богат! Драконы считали его своим другом, нет, лучше – они считали его ровней себе. Богат, сколь и мудр, и мудр, сколь и прекрасен. Страна его процветала – разве возможно найти правителя лучше?! Слушай, а правда – его замки, наверное, располагались в той самой долине, куда мы идем?! – я даже подскочил от восторга. На меня снизошло вдохновение. Я не поленился, сбегал под нашу иву и принес карту – да, странное местечко, довольно большая долина, окруженная со всех сторон скалами, словно кто-то нарочно понаставил их, ограждая внешний мир то того, кто остался внутри, взаперти. Наорг, насмешливо блестя глазами, молча сидел там, где я его оставил. Пока что мои догадки не впечатляли его.

- Вот смотри, - я шлепнулся на зад рядом с наоргом и ткнул его носом в карту. – Достаточно большой кнент, да еще и богатый подземными кладами, серебряной рудой, например, – ты сам говорил, что теперь твой народ растаскивает те сокровища, что когда-то принадлежали Королю Проклятых. Что еще нужно для счастья?

Наорг насмешливо закатил глаза.

Тем временем Черный поймал рыбку и пришел поставить на огонь походный котелок. Пока он возился с костром, я записывал свои домыслы, громко их озвучивая, и Черный краем уха прислушивался к ним.

- Итак, - продолжил я, записав все, что наговорил, - продолжим. Подумаем о грехопадении твоего короля – что могло произойти, чтоб этот великий монарх, которого уважали Драконы и которому поклонялись все люди – и даже короли соседних государств! -который был мудр и поистине считался первым среди всего рода человеческого, в чьем государстве всегда царили мир и покой, за чьим столом люди договаривались о перемирии, где расцветала наука и искусство, и всякий человек ценил красоту и солнце, вдруг в одночасье, стал нелюдем?!

- Средоточение всех рас и кровей, жемчужина рода, что его привело к гибели? – пробормотал Черный, подкладывая хрупкий хворост в несмелый, слабый огонек. Наорг напрягся, навострил уши. Близко…

- А я скажу тебе, что, - с готовностью отозвался я. – Я долго думал, что могло заставить такого великого человека – такого же великого, как солнце! – вдруг стать чернее самой непроглядной ночи? Я не нашел ни единой достоверной причины. Если б жестокий рок отнял у него близких и тем ожесточил его сердце, то он скоро бы умер, так и не найдя утешения в том зле, что он стал творить. Если бы его предали друзья или Драконы вдруг о нем позабыли и отвернулись, он замкнулся бы в гордом одиночестве. Нет; это все не то. Он сам убил своих близких, не доверяя больше им, и Драконы разрушили его кнент уже после того, как он сошел с ума. Ты же говорил, наорг, что долина мертва от дыхания Драконов? Они рождались там, и каждый из них своим долгом считал вытравить, выжечь тот росток жизни, что начинал пробиваться сквозь прогоревшую почву. Они уничтожали этот кнент несколько лет, может, столетий, чтобы вытравить даже память о том, кто правил там когда-то.

Наорг напряженно молчал.

- Я скажу тебе, что привело его к краху, - торжественно повторил я. – Он сам убил в себе короля-солнце. Кстати, не Одином ли его звали, наорг? Ты должен знать. Вы же храните память о том, кого велено было забыть? Ведь если потеряется память о нем, означать это будет лишь одно – смерть. Забвенье.

Наорг сидел бледный, как полотно.

- Кто вы? – прошептал он в страхе. – Кто вы?! – глаза его метались с одного лица на другое. – Откуда ты знаешь это?! Ты читал это? Ты – один из нас?! Но тогда почему вы связали меня? Орден велел вам казнить меня ?

- Никогда мы не были да и не станем одними из вашей шайки, - отрезал Черный, с удовольствием мешая уху. – Продолжай, Торн. У тебя неплохо получается.

- Итак, Король-солнце однажды перестал существовать, - жестоко продолжил я. – Это произошло в тот момент, когда он возгордился и решил, что он может быть выше Драконов. Драконы посмотрели на то сквозь пальцы – мало ли людей подвержены гордыне! Они думали, что несметные сокровища и поклонения, словно полубогу, вскружили Одину голову. Когда он отверг их дружбу, они решили, что пройдет некоторое время, и он поймет, что истинное величие не в той дороге, что он выбрал для себя отныне, а как раз в той, которую он покинул. Они ждали, что он покается.

Но он не покаялся. То, что Драконы так равнодушно отнеслись к нему, взбесило его. Он, думается мне, пошел войной – возможно, это была и славная война, полная геройства, - на соседей, завоевывая их земли, но это не принесло ему той славы и поклонения, которые обычно окружают великих полководцев. Соседи отвернулись от него, и против него ощетинились копья их стражи. Солнце ушло из его кнента, перестала играть музыка, и храмы науки стояли безмолвные и пустые.

Черный согласно кивал головой. Верно, эта история была написана в той книге, которую в свое время читал он. Может, я её тоже читал, да не придал должного значения написанному? Скорее всего это так и было.

- Итак, по Мирным Королевствам прошла война. Король оказался талантливым полководцем – он без труда завоевывал все новые и новые земли, и уже Драконы вынуждены были выступать против него самолично. Наверное, безуспешно, а, наорг? Король к тому времени умел летать, ведь так? Примерно так же, как и покойный Монк – на неком аппарате? Уж не из старинных ли королевских запасов был тот аппарат, что разбился в вашей долине? Или он там вовсе не разбивался, а Монк был всего лишь потомком тех солдат, что Кроль Проклятых вел в бой? Старый, всеми позабытый солдат, который сидел все эти столетия в запертой наглухо пещере… Твои соплеменники, начавшие грабить пещеру Короля, устроившие адский грохот и звон своими подземными кузнями, просто побудили его ото сна, и он напал на них. Так ведь это было?

Наорга била крупная дрожь. Черный, бросив ложку в кипящий ключом котелок, сидел, не мигая глядя на меня. Я же не мог остановиться; в меня словно вселился некий дух, злой ли, добрый ли – не знаю. Только он велел мне продолжать, и говорил, что я должен сказать наоргу.

- Наверное, я прав, - сказал я. – Монк был одним из воинов Короля Проклятых. Где взял их Король – одному Слепому Пророку известно. Только это были существа, скол ужасные, столь и могучие, непобедимые. Они могли плавать часами под водой, обладали неимоверной силой, хитростью и коварством. С такой армией легко было завоевать весь мир! Что такое, наорг? Неужели все так и было?

Один завоевал весь мир?! И ни один человек не смог его остановить?! О, тогда это был действительно великий Король !

Только вот все-таки что-то его остановило. Это был не человек и не Дракон – думаю, Драконы спохватились слишком поздно, когда в кненте Короля Проклятых не осталось ни единого человека. Одни лишь монстры, подобные Монку, которые летали на своих зловещих аппаратах и убивали самих Драконов. Да Монк – лишь их бледная копия, жалкий вырожденец! Они-то были умны и умели не только управлять своими летающими машинами, но и придумали их вообще… Теперь такая знать населяла дворцы и замки; теперь они разгуливали по улицам прекрасных городов. И знаешь что, наорг? Думаю, я знаю, отчего твой Орден считается таким уж зловещим. Я думаю, что это именно ваш Орден сотворил этих чудовищ. Интересно, как? Уродуя людей? Думаю даже, что твой народец сыграл в этом не последнюю роль. Ты ведь так ловко умеешь проникать в чужие жилища и вытаскивать перепуганных хозяев за ноги! Ты ведь потомственный член Ордена, не так ли?

Но это еще не все. Не забывай, наорг – Король был красив! И тщеславен; а это означало, что он не женился бы никогда на существе, сотворенном вашими гадкими руками таким безобразным. И на простом создании, на смертной женщине, он тоже не женился бы. Он не видел среди них равных себе! И тогда он велел вам, наоргам, специально для него создать такую расу, которая была бы разумом подобна людоедам – так же хитра и умна, - а телами подобна богам. Да, наорг?

И вы создали. Ты подумал ведь, что принц Зед – один из них? Потому ты не удивился, да? Ты думал – раз остался жив хоть один солдат, то должен уцелеть и генерал?

Генералы, должно быть, были прекрасны. Умны, хитры, коварны, смелы и могучи – не сильны, как людоеды, а могучи, так же, как Зед был сильнее Монка. Именно они стали истинным проклятьем для мира!

Только вы допустили промах, наорги. Вместе со всем тем злом, что вы влили в жилы этим существам, по какой-то ошибке вы добавили туда и жалость. Даже ваша история не сохранила имени того, кто первый содрогнулся от омерзения и ужаса, глядя на то, что творит Король, и ежедневно слыша в подземельях королевского замка вопли тех, кого вы перекраивали по велению его? Может, это была и не жалость; может, в безупречном сердце высшего существа просто не было места тщеславию и желанию крови, насилия, ужаса, словом, всего того, чем теперь наслаждался распавшийся на части некогда великий разум? Помнишь, как ты испугался Зеда, когда он на твоих глазах отрубил голову людоедке? Тогда ты снова подумал, что это один из ваших творений вернулся, чтобы мстить. Или просто - уничтожить то, что не было уничтожено тогда, много лет назад. И тебе стало страшно – ты никак не мог понять, как руки твоего Ордена могли сотворить создание, которое неподвластно ему? Как в голове, возникшей по заказу, слепленной и набитой той начинкой, которой хотелось бы, оказался совершенно загадочный и чуждый разум, который не разделяет тех взглядов, которые вам привычны, и который мыслит в прямо противоположную сторону? Ты испугался не силы Зеда; ты испугался того, что не властен над ним, и того, что власть может оказаться всего лишь иллюзией. И что Зед знает об Ордене все, и что он начнет уничтожать именно Орден, чудом уцелевший тогда, в пожаре, охватившем долину…

Как он, тот, сотворенный во славу Короля Проклятых, предал своего Короля? Думаю, он просто тем самым загадочным Ключом закрыл пещеру – а пещеру ли, наорг? Пещеру или все-таки замок?! - куда отступал его Король, теснимый Драконами. Это была обычная битва; Король Проклятых так спасался много раз – просто отступал в пещеру (ладно, не бесись, я так буду называть это место – пещера. Хотя мы оба знаем, что это все-таки его замок…), преследуемый разъяренными Драконами, и отсиживался там, пока они не улетали. Или просто выпускал своих верных летучих людоедов. Но не на этот раз.

Верные людоеды оказались перебиты. Ворота заперты раз и навсегда. И Король вынужден был стать лицом к лицу с Драконами, один, без тех, кто до этого помогал ему побеждать, и проиграл. Вся его армия была уничтожена, земли выжжены дотла, а те, среди которых он хотел искать себе жену, ушли, и след их затерялся… Не было героев, свергших жестокого правителя. Ничего этого не было. Король уничтожил себя сам.

Наорг трясся всем телом. Глаза его стали черны от ужаса.

- Кто ты?! – еще раз прошептал он побелевшими губами еле внятно. – Кто ты? Мститель? Один из тех, кто ушел много веков назад, предав Короля? Откуда ты все это знаешь? Кто ты?!

На лице Черного изобразилось вполне нормальное человеческое изумление. Думаю, из всех нас троих он наиболее прочих сохранил вполне нормальный вид – а я, с трудом отходя от того, что только что рассказывал, ощущал себя наполовину безумным, и наорг, глядящий в мои глаза, был не менее сумасшедшим, чем я.

- У меня всего лишь богатая фантазия, друг мой, - сухо ответил я. – Я все это придумал. А ты лишь подтвердил мои догадки.

- Этого не может быть, - прошептал наорг одними губами. – Ты не мог угадать так точно одну из самых великих судеб! Не мог! Ты не человек, о, нет! Вы оба не люди! Вы хитрые демоны…

- Да-да, - легкомысленно согласился отошедший от удивления Черный, вспоминая о своей ухе. – И по ночам у меня вырастет хвост.

Наорг с ненавистью впился в него взглядом.

- Я был прав, - прошипел он. – Твой Дракон дурак, если не видит этого сам! Ты из одного гнезда с Монком! А он должен был бы помнить предания о Короле и сделать выводы, глядя на людоеда и тебя… Ты прав, мальчишка – те, кого сотворил Орден и кто предал Короля, ушли, уничтожив Орден настолько, насколько смогли, и о них потеряны всякие знания и память не сохранила имени, которое присвоило себе это племя. Регейцы? Нет! Эти люди уже тогда жили на этой земле. А вот вы… вы похожи на регейцев, но вы – не они… Вы – одни из Проклятых, и худо вам придется, когда вернется Король !

- Ну, без своих побрякушек он не сможет вновь вскарабкаться на свой трон, не так ли? – бесстрастно ответил Черный. – Это во-первых. Во-вторых, мы – не Проклятые. В-третьих – даже если бы мы ими были, то кто бы рассказал Королю о существовании таких Зеда и Торна? Неужели ты, наорг Екро Безъязыкий? Неужели ты думаешь, что после всего того, что мы узнали о тебе, мы просто дадим тебе куда-то пойти и кому-то что-то рассказать? Неужели ты думаешь, что ты когда-либо будешь свободным, наорг?

Наорг хитро прищурился:

- Ты забываешь, юный принц, - сладко произнес он, - что у нас договор! И скреплен он Драконом, а значит, если ты его нарушишь, ты запятнаешь его честь!

- Да ну? И чем же он помешает мне?

- Ты и вправду позабыл, - наорг ухмылялся, - но там есть запись, которая обязывает тебя содействовать мне кое в чем.

- Не понимаю, - нахмурился Черный. – Я лишь обещал тебе открыть твою пещеру, и только. Не морочь мне голову, наорг! Сокровищница, открытая или закрытая, не гарантирует тебе свободы.

- Зато её гарантирует Дракон, - безжалостно отрубил наорг. – В контракте четко прописано, что я должен проводить тебя туда – и обратно, друг мой! Ты должен отвести меня обратно! Только в этом случае Дракон прожжет двери пещеры. В противном случае он поинтересуется у тебя – а отчего это ты не позвал его выполнить свою часть сделки? И куда это пропали наорги, с которыми непобедимый принц Зед поехал путешествовать? И что ты ответишь ему? Как разъяснишь наше отсутствие? Можно, конечно, наврать – ты станешь врать своему Дракону, принц?! - что мы потерялись или погибли…

- И что? – насмешливо протянул Черный. – Ты решил, что я повезу тебя обратно? А там ты начнешь орать на всю площадь, требуя защиты?

Наорг сиял.

- Так вот, друг мой, - едко произнес Черный, приблизив свое лицо к лицу наорга, - никакого Дракона тебе не будет! Никто не поинтересуется, отчего это его не зовут исполнять свою часть сделки, и никто не прилетит в долину, где похоронены останки империи Короля Проклятых. Никто не станет прожигать ваши двери – думаю, это какая-то хитрость, ведь тогда, много лет назад, атакующие Драконы не смогли её прожечь?

- Они просто не знали, где можно выжечь дыру и палили зря самое непробиваемое место! – отрезал зло наорг. - Так как же вы исполните ваши обещания? Или контракт уже нельзя заключить даже с благородным Драконом?

- Можно, наорг, - ответил Черный. – Только вот и Дракон далеко не так глуп, как ты думаешь. В контракте написано – «посодействует тому, чтобы наорг мог открыть свою пещеру».Там не написано, что Дракон полетит сам лично и начнет трудиться ради того, чтобы какой-то жадный коротышка набил себе золотом карманы. Он просто велит лучшему мастеру нашего кнента поехать и осмотреть замочную скважину, а потом просто изготовить Ключ, если это возможно. Если невозможно – чтож, тебе же хуже. Ладно, хватит болтать! Едем!

Мы погрузили на плот наши вещи – в основном, вещи наорга, – и завели наших лошадей. Я насобирал еще немного хвороста – на плоту был специальное место, обитое железом, где кто-то разводил огонь. Черный перенес свой котелок, и мы отчалили, оттолкнувшись от берега шестом.

Верно, на озере было подводное течение – когда я попытался немного порулить, плот все равно сносило в сторону, немного не в ту, что мне хотелось бы но все же нас устраивавшую и скоро я бросил свои неумелые попытки.

Мы наконец-то позавтракали и накормили наорга – несмотря на явную к нам ненависть, он сожрал все, что ему предложили. Кормил его Черный с ложки, руки развязать ему мы не рискнули. После завтрака наорг снова начал мучительно зевать – теперь, думаю, у него не было сомнений, отчего это происходит, - и, с ненавистью глядя на нас, он мужественно боролся со сном сколько мог. Наша уха еще не успела остыть, как он снова оглушительно храпел, завалившись на бок и раскрыв свой безъязыкий рот.

- Ну? – произнес Черный, разглядывая неясные очертания берегов по левую руку. – Что ты обо всем этом думаешь?

Сами он светился от энтузиазма. Древняя легенда, казалось, очаровала его, и её близость будоражила и волновала кровь. Признаюсь, я сам был пленен ею. Тайные общества, движущиеся за нами по пятам, Король, наблюдающий за нашим плотом из мрака времен – это было настолько интересно, что у меня не осталось никаких сомнений в том, стоит ли нам вообще ввязываться во все это. За нами никто не гнался, и берега были пустынны, но ощущение погони не оставляло меня, и мир будто бы вращался быстрее, и только вокруг нас. Я чувствовал себя центром мира!

- Это верно, - согласился Черный, когда я все это ему выложил. – Теперь мы находимся в центре главных событий. И за нами будет охота – о, она уже идет! Эти наорги, которые нас поджидают, сам Король … Что будем делать?

- Заберем все себе! – алчно предложил я. – Тайно. Откроем пещеру, чтобы никто не знал, что мы там были, все заберем и удерем! А потом поедем тем путем, на котором нас поджидают.

Черный оживился:

- А это мысль!

И всю дальнейшую дорогу мы строили с ним наш коварный план.

К вечеру поднялся туман; резко похолодало, небо снова налилось зловещим розовым цветом, и от теплой воды столбы пара поднимались к небесам. Изогнутая береговая линия стала не видна, и даже неясные очертания деревьев, которые еще днем можно было разглядеть, сейчас, в этой молочной мути, стали неясны. Зато яснее стало видно движение – я с замиранием сердца и даже с ужасом увидел, как у выступающего далеко в озеро мыска, клочья тумана, медленно шевелясь и истекая, срастались после того, как чье-то быстрое тело разорвало их. Напрягая зрение, я тщетно старался увидеть того, кто это был – можно было представить, конечно, как некто несется во весь дух по лесной узенькой тропинке, и его плащ цепляется за острые колючки кустов…

- Кто-то преследует нас, - сказал я подошедшему Черному. Тот прислушался. – Вон там только что кто-то был.

- Включи защиту, - посоветовал он мне тихо-тихо. – Да, мы недооценили Орден! Кто же мог подумать, что за каждым из них следят?! И, думаю, наверняка уже кто-то мчится к тем, кто поджидает нас на дороге, чтобы те подтянулись поближе к тому месту, где причалит плот. Что делать будем?

- Думаю, нам не стоит отступать от намеченного нами ранее плана, - ответил я. – План хорош; нам только нужно немного изменить его.

- А эти, которые нас преследуют?

- Думаю, они идут к Екро. Наверное, ему что-то будет приказано, с чем он завтра обратится к нам. Нас либо попытаются принять в Орден – либо использовать так, как выгодно будет Королю. Не смотри на то, что наорг болтлив! Он действительно предан своему Королю, и эта преданность граничит с фанатизмом. Оттого у него выходит так ловко врать – а он нам, без сомнения, врет. Врет, что ему нужен Дракон, чтобы открыть пещеру. Врет, что ему нужно вернуться с нами назад, в столицу. Он не просто болтливый наорг, лишившийся за свой порок языка – он говорит ровно столько, сколько нужно для того, чтобы к нему не относились серьезно. Думаю, он очень важная фигура. Такая важная, что именно он сам отправился с нами, с теми, у кого может находиться Ключ.

- Но если он врет, - медленно произнес Черный, - то зачем ему Дракон?

- Может, затем, что там его поджидает ловушка? – предположил я. – Сам подумай – тогда, много лет назад, Драконы много раз атаковали замок Короля, и всегда он там успешно укрывался от их атак. Они били, думаю, в разные места, и у них были армии, люди-следопыты, которые наверняка могли найти слабое место в обороне и сказать об этом своему Дракону. Отчего же этого не произошло? Да оттого, что его просто не было. А теперь вдруг появилось…

- Но Дракон подписал наш контракт, - напомнил я. – Почему? Он решил, что ему ничто не угрожает?

- Он подписал его потому, что у нас есть Ключ. Он знал, что ему не придется ничего прожигать.

Черный взъерошил волосы, напрягая все свое воображение, чтобы хоть что-то понять.

- Одни загадки! Подумай сам – Дракон не мог не знать, что это за Ключ! – сказал наконец он. – И он отдал его нам с тем, чтобы мы отдали его наоргам. Ключ Короля Проклятых!

- Значит, он хотел, чтобы тот попал к Королю…- начал я.

- И чтобы Король отпер им свою пещеру и достал то, что даст ему власть, - продолжил ошарашено Черный.

- И, когда Корольвыйдет из своего укрытия, Дракон может уничтожить его, и именно его, со всеми его символами власти! – закончил я. – Дракон уже там. Он поджидает нас – и вступится, в случае чего.

И оба мы замолкли, потрясенные.

Черный еще раз с силой взъерошил волосы и тихо ругнулся. Его глаза покраснели от злости и бегали, словно его с поличным поймали на краже яблок в саду.

- С ума сошел! – ругнулся он. – А если наоргам только того и надо?! Если они задумали его поймать?! Нужно скорее…

- Нельзя, - отрезал я. – Тот, кто нас преследует, следит за нами. Если мы заторопимся, они поймут, что мы что-то задумали. Нет; наш план хорош. Завтра обсудим его с учетом новых обстоятельств. Не рвись так рьяно в бой, принц Зед! Именно сейчас ты изменить ничего не сможешь – только навредить. Давай сегодня постараемся не спать. Сдается мне, что сегодня кто-то навестит нас, - я оглянулся на проплывающие в тумане берега. – Слышишь, как тревожно в лесу? Кто-то вспугнул птиц. За нами следят. Как только они убедятся, что мы не спим, они подплывут поближе.

- Тогда сделаем вид, что мы спим, - ответил Черный. – И защиту включи!

Мы затушили наш костерок, расстелили плащи и завалились на них, накрывшись сверху пледами наорга. Самого его, беднягу, мы завернули в меховой плащ, как в кокон, и его лысина торчала из клочков шерсти, похожая на бильярдный шар. Стало тихо, и слышался только плеск воды за бортом.

Спать совершенно не хотелось; мы лежали лицо к лицу, лупая глазами, и каждый из нас прислушивался. Заметно похолодало, прекратился ветер, донимавший меня, и пошел снег. Крупные снежинки вились над лицом, висли на ресницах. Черный недовольно крутил носом, когда по его лицу текли растаявшие на щеках дорожки воды. Признаться, я уже начал скучать, и мне ужасно хотелось перевернуться на другой бок. Тихо; ничего абсолютно. Даже не слышен был храп наорга… Не слышен?!

«Да он уже не спит!» - просигналил мне глазами Черный. Даже в темноте можно было увидеть, как его лицо покраснело, словно его сейчас хватит удар, и тело напряглось, словно он тотчас же хочет подпрыгнуть и бежать. Я закрыл глаза в знак согласия, да так и замер. Какая-то тень на миг закрыла мне ночной скудный свет. Кто-то ходил по нашему плоту.

Сквозь опущенные ресницы я видел, как некто, осторожно ступая, мечется позади Черного (тот тоже услышал это движение, добросовестно закрыл глаза и попытался захрапеть). Одному господу Богу известно, скольких сил ему стоило не подскочить и не обернуться, чтобы увидеть, кто там копошится. Мне же налетчик был виден хорошо. Это был наш верный Екро; интересно, как он освободился? Впрочем, вот и ответ – вторая тень металась в противоположной стороне от него. Сообщник, вот что… И тоже, похоже, наорг – незнакомец был в просторном балахоне с капюшоном, надвинутом на глаза, и лица его не было видно, но по росту я мог заключить, что он относится к тому же подлому племени, что и наорг. Фигура его была маленькой и щуплой, но почему-то мне стало жутко, и на миг показалось, что где-то поблизости зашипели змеи, гремя своими шишковатыми хвостами. Когда он подплыл – это осталось для меня загадкой.

Оба наорга торопливо обыскивали наши вещи. Они распотрошили мешок с одеждой, зазвякало серебро в кошельке Черного, они даже вскрыли шкатулку с тайным секретным замком, где я хранил чернильницу и перо – а я думал, что тайный механизм этой вещицы не сможет раскусить никто! Все наши вещи они внимательно осматривали и очень аккуратно складывали снова на свои места, так, что если бы мы не знали, что ночью нас обыскивали, то утром мы ничего не заметили бы.

- Нет, - тихо произнес Екро. – Тут пусто. Да и глупо это - держать такую вещь в походном мешке. Если Ключ у них, то наверняка он где-нибудь в кармане.

- Посмотри, - властно велел незнакомец. Екро чуть заметно поклонился и смело направился к нам. Без колебаний его рука легла на плечо храпящего Черного, - тот на миг перестал храпеть и зачмокал, словно его сон был потревожен. Екро замер и терпеливо переждал, когда Черный перестанет возиться – а любопытный Черный нагло перевернулся лицом у происходящему. Затем наорг продолжил свои поиски, и сердце мое замерло. Интересно, Черный схватит его за руку, когда тот найдет Ключ?

Но к моему немалому удивлению, наорг его не нашел. Раз за разом он терпеливо, видимо, не веря сам себе, проверял карманы Черного, каждую складку на его плаще – я мог бы поклясться, что он ощупывает своими чувствительными пальцами каждый сантиметр ткани! – но ничего не находил. Черный захрюкал (наверное, не смог сдержать издевательский смех) и Екро отпрянул от него.

- Осторожнее, - зло прошипел второй. – Ты его разбудишь! Посмотри у второго!

И пальцы наорга противно полезли копошиться по моим карманам.

Нужно ли говорить, что и у меня он ничего не нашел?

- Ничего, - с отчаяньем произнес Екро. – У них в самом деле его нет! Демон… Впрочем, если б он у них был… Кому потом докажешь, что он – не Король? Да, так. Думаю, Дракон не отдал бы Ключ людям так опрометчиво. Ведь тогда он своими руками отдал бы человеку всю Пакефиду, все Мирные Королевства! Кто смог бы устоять, и не примерить на себя корону Короля? Он бы уже трубил во все концы о том, что он – владыка…

- Ни один из людей не знает, что означает это Ключ, - ответил неизвестный. – А, коли кто и узнает, у многих ли достанет смелости присвоить себе имя Короля Проклятых?

- Вот этот, раб принца, откуда-то знает о Короле все. Только о Королевских сокровищах он не знает ничего. Но, возможно, он врет. Может, убить его?

Второй молчал. Ясно было видно, что он в ярости стискивает кулаки.

- Король будет недоволен, - произнес он. – Думаешь, Ключ у Дракона?

- Нет, - ответил Екро. – Если бы Дракон увидел этот Ключ, он не позволил бы своему принцу сунуться в долину. Думаю, у него нет этого Ключа и он не видел его вообще; он даже не подозревает, куда мы идем. Для него это лишь Ключ от нашей сокровищницы.

- М-м… а как он собирается помочь вам ?

- Пошлет мастера, и тот изготовит Ключ.

Неизвестный помолчал.

- Но это будет не тот Ключ, - заключил он. – Король будет недоволен…

Наорги молчали.

- Остается еще Венеци скипетр, - напомнил Екро. Незнакомец пожал плечами:

- Что с того? Нет Ключа – а значит, нет Пакефиды. Драконам плевать и на Венец, и на скипетр. Они присягали Ключу. А его нет.

- Может, они не отличат подделку от настоящего? Прошло много времени; они помнят о Ключе, они слышали о нем, но никогда не видели. Если Алкиност Натх поможет открыть пещеру, то можно будет просто выдать подделку за настоящий…

- Ты осел, - резко зашипел неизвестный. – Алкиност Натх – один из тех, у кого Король потребует повиновения! И что, думаешь, он не узнает вещи, которую изготовил бы его мастер?! Нет; думай, Екро Безъязыкий! Тебе же лишь язык урезали, но не голову! Думай! Куда этот Монк мог спрятать этот Ключ? Что он говорил, когда обещал его отдать вам?

- Я сотни раз вспоминал его слова! Ты думаешь, я не пытался разгадать его загадку?! – вскипел Екро. – Я каждый день думаю об этом! Но ничего не приходит на ум.

- Так что он говорил? – настойчиво переспросил неизвестный. – Я передам твои слова Королю. Возможно, он разгадает, где спрятан Ключ.

Екро дернулся, словно ему стало обидно до боли, но смолчал. Видимо, его посетитель был рангом настолько выше Екро, что спорить с ним было просто опасно для жизни.

- Он сказал: «Если ты меня убьешь, ты никогда не найдешь Ключа. А отдать его для меня больнее всего на свете; так что тебе стоит постараться, чтобы я смог сделать для тебя такой подарок и оторвать его от сердца». Он издевался, когда говорил это!

- Ты уверен, что при нем не было Ключа, когда его унес Дракон?

- Уверен. Дракон терзал его когтями, он разорвал на нем одежду в клочья и унес его совершенно голым. Не сожрал же он его, в самом деле!

Незнакомец насторожился.

- Как ты сказал? Сожрал?!

- Это невозможно! – взвился наорг. – Ключ тяжел и огромен. Он застрял бы у него в глотке!

Незнакомец покачал головой, но видно было, что он сомневается.

- Да, - произнес он, – ты прав… но ладно! Мне пора. Ложись обратно на свое место, и я свяжу тебя.

- Что мне теперь делать с принцем?

- Ничего. Впрочем… поговори с ним.

- Как мне обмануть его?

- Не обманывай. Скажи ему правду – она заманчивей, чем всякая ложь! Обещай ему трон Короля – вдруг юный дурак обзарится на него? А в обмен попытайся вызнать, не было ли все-таки у людоеда Ключа? Если он у Алкиноста Натх, то принц мог его видеть. И тогда – если ты хорошенько пообещаешь ему трон Короля! – юнец может захотеть завладеть этим Ключом. Он вынесет его из дворца Дракона сам. А уж отнять его у мальчишки мы всегда сумеем…

- Не сумеем, - ответил Екро. – Разве Имп и Пална не говорили вам, что…

- Что принц Зед неуязвим? Говорили. Только никто с ним не собирается драться. Он сам его нам отдаст – на это на дана голова, чтобы придумать, как отнять у мальчишки леденец.

Незнакомец ухмыльнулся;Екро торопливо поклонился – он словно скрывал от неизвестного свое лицо за этими поклонами, - и завалился на меховой плащ. Минута – и он был аккуратно упакован, как и до того, как его освободил наш ночной гость, и незнакомец неторопливо ступил с нашего парома на воду. Не было слышно ни всплеска, ни шума. Я уже не видел, на чем он отплыл от нас, только его силуэт растворился в тумане, и мы остались одни. Жуть; мне показалось, что нас покинуло приведение, и я содрогнулся от страха.

Черный снова развернулся ко мне; на его физиономии были красноречиво написаны два чувства – злость и решимость. Думаю, неизвестный зря назвал его мальчишкой, у которого так легко отнять леденец… А снег все падал и падал, и наваливался теплой тяжелой периной поверх моего одеяла, и мне было тепло и хотелось спать…

Утро было такое же светлое и чистое, как и прошлое. Берег был совсем рядом – если бы было тепло, до него можно было бы доплыть в два взмаха, и на наш паром опадали невесомые пышные клочья снега со склоненных над водой ветвей. Заснеженная трава была похожа на округлые кочки, а изогнутое дерево над быстрой блескучей водой было угольно-черным. Красиво.

Черный уже не спал. Он стоял у перил парома, глядя на проплывающую мимо землю, и что-то обдумывал. Наверняка коварное и гадкое.

Думаю, он вообще не уснул в эту ночь, и на его лице было огромными буквами написано, что он готов подложить наоргу и всему его Ордену вообще довольно крупную свинью. Да он и подложил её уже! Едва увидев его лицо, судя по выражению которого он был в прекрасном расположении духа, я подскочил, расшвыряв нагретые плащи и груды снега:

- Где ты его спрятал?!

Он обернулся ко мне. Глаза его смеялись.

Наверное, ему и самому очень хотелось посмотреть поутру на мое восхищение его гением, а потому до моего пробуждения он не стал доставать Ключ из своего тайника. Теперь же он готов был раскрыть все карты. Он шагнул к нашему котелку и, повозив в нем ложкой, выудил из замерзшей снеговой каши Ключ. Глядя, как с драгоценных камней капает уха и сползают обратно в котел куски разваренной рыбы, я расхохотался во все горло. Черный сделал многозначительный знак бровями и пошел полоскать свое сокровище в воде – как кстати озеро горячее!

От моего хохота проснулся наорг. Зашевелился, завозился и высунул свою лысую голову наружу. Я помог ему избавиться от плаща, а вернувшийся Черный великодушно разрешил развязать его. Наорг с удовольствием потер занемевшие кисти рук.

- Сегодня есть нечего, - сказал Черный, выплескивая в воду остатки ухи, - только хлеб. Впрочем, мы уже к вечеру будем в городе, не так ли, Екро?

Наорг молчал, хлопая вытаращенными глазами. Ему было наплевать на еду – он обдумывал, с чего бы начать разговор, как бы вывести Черного на тему о Ключе.

- Мы приедем в город и ты проводишь нас в ваш лаз, по которому вы так ловко ползаете в эту долину – ведь должен же ты хоть немного помочь нам? Впрочем, можешь и не помогать. Если я просто приду к вашему Королю и скажу, что за умеренную плату могу открыть вашу сокровищницу, он проводит меня сам. Как думаешь, а? Слушай, а твой Корольне обидится – я о Короле Проклятых, - что ты раздаешь налево и направо его сокровища? Подумай, зачем ему будут нужны два маленьких символа власти, если вы, наорги, растащите всю его сокровищницу? Он тогда будет королем нищих!

Наорг заскрипел зубами. Думаю, от радости, что так легко вышел на интересующую его тему.

- Ты не понимаешь, мальчишка! – зашипел он. – Ты ничего не понимаешь! Хорошо, я расскажу тебе то, о чем твой друг не сказал, о чем он не знает – да и никто не знает! Это сокровенные знания наоргов!

Черный, щедро ломая хлеб и деля его меж нами троими, сделал заинтересованное лицо.

- Королем может стать кто угодно! – соблазнительно зашептал наорг, ловко придвигаясь к Черному поближе. – Даже ты – а это не просто титул, о, нет! Король Проклятых ничего не сможет поделать и никак не сможет доказать своей правоты, если у него не будет хотя бы двух из трех этих вещей.

- Теперь ты решил соблазнить меня, - усмехнулся Черный. – Хорошенькое дело – быть Королем Проклятых, если даже те слуги, которым ты доверяешь и которых ты посылаешь раздобыть тебе твои королевские регалии, предают тебя и доверяют твою тайну первому встречному! А тебе что за выгода – чтобы я стал Королем?

Наорг придвинулся еще ближе к нему и зашептал ему прямо на ухо, глядя на меня подлыми глазенками. Кажется, он претендовал на первое место подле трона нового монарха.

- Ты прав, господин, - горячо зашептал он. – Ты правильно сказал в прошлый раз - я не гожусь в Короли! И, какие бы доказательства я не приводил, мне не поверят. Король Проклятых не был наоргом, это знают все. Но ты..! Тебе поверили бы все. А я мог бы верно служить тебе. Я мог бы подсказать тебе, как следует вести себя, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что ты истинный Король .

- Ты – верно служить?! Это что-то новое! Ты уже дважды предал своего Короля, сначала когда сам захотел вскарабкаться на трон, а потом когда предложил этот самый трон мне.

- Не думай об этом! Ну, кого не искусит такое величие?! А наорги слабы к волшебному зову золота… Так что? Что ты решил?

- Расскажи мне, зачем Королю эти вещи? – спросил Черный.

Наорг пакостливо захихикал. В глазах его зажегся странный огонек.

- Все просто, мой юный господин, - ответил он сладко. – Все так просто! Поверь мне, ты ни единого часа не пожалеешь, если возьмешь эти вещи себе! Я все расскажу, и ты поверишь мне! Я ничего не стану скрывать от тебя, я расскажу все тайны!

Король слаб; недавно, я знаю, ты задавал вопрос о том, почему настало время, почему Король решил вернуться – так все очень просто. Наорги открыли его пещеру. В мертвой долине случайно был найден Ключ, когда наши лесорубы вырубали лес для своих кузниц. Наорги всегда знали, что это за вещица! Среди нас много тех, кто мог бы подсказать – я говорю о послушниках Ордена. И оттого они оставили его себе. Много лет пещера была открыта, много лет мы добывали там золото – КорольПроклятых собрал великие сокровища в своем замке! Слух о том долетел до него, и он сию же минуту пустился в путь, чтобы забрать свои реликвии. Он мог не беспокоиться об их сохранности. Во-первых, потому что именно наорги открыли эту пещеру. Если они и нашли его реликвии, они не переплавят их и не распилят – ни один наорг не сможет уничтожить такую красоту! Во-вторых – эти вещи, хоть и не наделены никакой волшебной силой, все же словно магические. Любой, кто обладает ими, даже в тайне, погибает – ибо нет такого сердца, что лишено тщеславия, и любой их наоргов, хоть раз, да вынул бы их из тайника, полюбоваться, а другой, хоть раз увидев, позавидовал бы и убил, и забрал себе. Венец и скипетр Короля звали бы его своими кровавыми следами! Пещера оставалась открытой долго – до тех пор, пока не появился этот проклятый Монк! Этот мерзкий мешок жадных, голодных кишок! Думаю, он был потомком тех, кого предатели тогда, давно, заперли в подземельях замка и не дали выйти им на помощь Королю… Последний, одинокий и ничтожный. Он долго таился там, в подземелье. Он не знал, кто это пришел и зачем. Господин? Враги? Он выжидал; и вот однажды, когда мы открыли очередной зал, где было слишком много золота, мы решили не плавить его все в пещере. Там не было ни места, ни достаточно угля и древесины, чтобы все это переработать… мы решили отправить все это в город, не с караваном, как мы это делали обычно, а отвезти сами, каждый на своем муле. Мы погрузили сколько каждый мог и поехали; в пещере оставались лишь несколько мастеров, те, кто стоял у печи и плавил золото. Монк напал на них. Думаю, смерть их была ужасна, потому что Монк порядком оголодал! Когда мы вернулись, он уже закрыл пещеру. Он встретил нас во флигеле – есть там такой полуразвалившийся старый обломок замка… Да, да, мы идем в замок Короля, это правда! И нечего делать таких глаз! Ты угадал правильно, летописец…

Он издевался и говорил, что отдаст Ключ лишь тогда, когда издохнет, обожравшись человечины.

«Знал бы ты, как он был честен тогда,» - подумал я.

- Я был один из тех, кто вел с ним переговоры, – продолжал Екро. – Все то, что он говорил, я передавал в Орден, а Орден затем Королю. Я думал – это скоро кончится! Я думал, Корольпридет и вытрясет из него правду! Я думал, Монк испугается Короля. Но Король испугался Монка. Ты знаешь, Монк не ведал боли, это правда, и пытать его было бесполезно. Кроме того – он был силен, так силен, что вызвать его на поединок мог только очень храбрый человек вроде тебя, принц. Король не стал этого делать! Он испугался этого жирного ублюдка, этого калеку – кстати, Монк был ранен, сильно хромал. Видно, один из наших мастеров все-таки достал его своей пикой перед смертью… А Король все равно испугался его! Даже на раненного он побоялся напасть… И тогда я понял – Король слаб! Его никто не поддерживает, и он таится. Из Ордена мало кто видел его лицо – только те, кто стоит рядом с ним, самые высшие чины! Он всегда прячет лицо, чтобы никто ненароком не выдал его – а знаешь, почему? Потому что его никто не защит. У него нет союзников; никто не встанет на его защиту, потому что, скорее всего, все последнее время, скрывая от мира правду, он был чьим – нибудь рабом… Вот позор! Позор!

А ты молод и горяч; ты не побоишься сам взять то, что тебе могло бы принадлежать, у кого бы то ни было. Ты отнял корону принца у этого несчастного Чи – почему бы тебе не взять королевскую корону?! Не нравится тебе имя Короля Проклятых? Так замени его на другое! Но и это имя может прийтись тебе по вкусу, если ты как следует распробуешь всю его силу и мощь!

- Ну, это я понял, - обрывая горячечную речь Екро, произнес Черный. – Ты ближе к делу – причем тут те побрякушки, из-за которых столько шума?

- Да как же! – всплеснул руками Екро. – Ты же знаешь, что Король завоевал в свое время весь мир? И не только Мирные Королевства – это лишь малая часть его! Он воевал и за горами, в странах Карии и Эшебии, которые теперь, слитые воедино, зовутся Эшебией, и в южной неведомой стране. Он покорил своей воле Драконов – они вынуждены были сдаться и присягнуть ему, когда он пригрозил, что уничтожит тысячи и тысячи заложников, запертых в его замке. Он велел отлить этот самый Ключ, Ключ от его замка, от сердца Мирных Королевств, и каждый из Драконов клялся на нем в верности Королю. Понимаешь? Если ты сейчас принесешь это Ключ к любому из ныне правящих, и потребуешь повиновения, он покорится! И человек, и Дракон. Это дело чести; два других предмета послужили предметом клятвы для других стран. Теперь тебе не нужно будет воевать, достаточно просто показать эту вещь правителю, и он сам положит свою корону к твоим ногам!

- Ты сказал, что Драконы ему присягнули, - насторожился я, - но как же те, что напали на него и разогнали его армию?

Наорг покосился на меня.

- Они предали его, - елейным голосом сказал он. – Они предали его, как только он выпустил заложников, а уничтожив его армию, свершили самоубийство, ибо не хотели жить с таким позором на душе. Да, Драконы тоже умеют предавать, но после этого они умирают.

Мы с Черным переглянулись.

- Он не мог не узнать этого Ключа, - произнес Черный ошарашено. – Он должен был бы ему подчиниться, он не мог не узнать..!

- Он решился на предательство, - подытожил я.

Наорг хлопал злыми глазенками. Думаю, он тут же понял, о чем идет речь, и без слов рванул к воде. Черный в прыжке поймал его за ногу в последний момент – руки наорга уже цапнули воду.

- Куда, - пропыхтел Черный, втаскивая визжащего Екро на плот. – Нет уж, погоди-ка немного…

Снова скрутив наорга, Черный бесцеремонно заткнул ему рот, торопливо осматривая берега – нет ли кого. Наорг бился и извивался у наших ног.

- Я вытащу кляп только в том случае, если ты пообещаешь мне ответить на один вопрос, - жестоко произнес Черный. – Если ты вновь начнешь орать и попытаешься сбежать, я просто тебя утоплю. Ну?

Екро что-то замычал, тряся головой.

- Так-то лучше, - сказал Черный, вытаскивая кляп из пасти Екро. – Говори, наорг! Ты стал бы подчиняться обладателю Ключа? Признал бы Королем того, кто владеет им?

- То есть , - наорг насилу откашлялся, выплюнул изо рта все нитки, – если бы твой Дракон показал мне этот Ключ и велел признать его королем?

- Хотя бы так, - хладнокровно ответил Черный. Наорг повесил голову.

- Да, - глухо ответил он. – Это дело чести, и клятва скреплена кровью. Ключ – символ власти.

- Тогда, - Черный достал Ключ из кармана и сунул его под нос наоргу, - признай Короля во мне!

Екро взвыл, задрав лицо к небу, словно волк, воющий на луну. Из глаз его брызнули слезы.

- Ты был прав, Екро – я могу взять все, что пожелаю, - жестоко сказал Черный. – И я не боюсь мести вашего Короля. И для тебя, пока в моих руках эта вещица, Королем Проклятых буду я. Но я все еще принц моего господина. А мой господин решился на предательство. И я должен спасти его. А ты мне в этом поможешь. Не то я просто тебя убью. Люди умеют жить и после предательства и лжи, и находят премного оправданий, чтобы совесть не беспокоила их! И ни одна душа на свете не должна знать, почему ты мне помогаешь! Даже твой Орден – а он, по большому счету, теперь должен подчиняться мне.

- Король вернулся, - тихо ответил наорг. – Да здравствует Король …

- Твоя задача, - не обращая внимания на здравницу наорга, произнес Черный, - как можно скорее привести нас в Долину. Надеюсь, ты понимаешь, что мы должны поспеть туда быстрее Алкиноста Натх и тех, кто поджидал нас на том постоялом дворе, куда ты изначально хотел нас привести?

- Да, господин, - смиренно ответил наорг. – Доверьтесь мне.

Наорг встал к веслу, которым я до этого так бесталанно попробовал грести и править, и в его маленьких руках весло стало послушным. Паром наш отошел дальше от берега, наорг правил скорее на север, чем на запад.

- У устья Горячего ручья, впадающего в озеро на севере, пролегает тропа, - объяснил он. – Она выведет нас прямо в город… Так мы опередим всех, кто гонится за тобой. Только там мы должны быть очень осторожны, Король. Тебе теперь следует опасаться не Ордена - в конце концов, Орден подчиняется тому, в чьих руках символ власти. Тебе следует опасаться самих Проклятых, ибо им плевать на Ключ. Они знают Короля Проклятых в лицо; они не приносили клятв ничему и никому, кроме него. Они предадут тебя и отнимут Ключ.

Черный мрачно кивнул, глядя, как все дальше отходит от плота кромка воды.

- И что, ты еще не передумал носить эту корону? - поинтересовался я. Он не ответил.

Умелыми действиями наорга мы достигли назначенного места куда раньше, чем того сами ожидали. Солнце еще не успело пройти даже половины своего обычного пути по небу, а мы уже видели берег, к которому нам предстояло пристать. Устье Горячего ручья было широкое, и кипящие воды, вливаясь в озеро, не давали настыть льду, который потихоньку сковывал водную гладь. Весло наорга, до того покрытое хрупкими ледяными пластинками, оттаяло и стало черным и блестящим, и он, ловко им орудуя, привел наш плот к берегу.

- Если поторопимся, - сказал он, - то уже сегодня вечером будем в городе, и, может быть, даже выйдем на путь к долине. Тех, кто преследует нас, мы обгоним в любом случае: сегодня ночью ко мне приходил брат из Ордена. Он поехал на постоялый двор, за теми, кто нас там ожидал. Это день пути. Возможно, он еще не прибыл на место. Да, скорее всего. Он двигается медленно, потому что устал, и его мул уступает вашим лошадям по скорости. Затем они двинут в долину, и, какой бы путь они ни выбрали, ехать им придется не менее двух дней. Нам – один.

- А Дракон? – спросил Черный. – Что грозит ему? Ловушка?

Наорг покачал головой:

- У входа в пещеру есть ловушка, но она не страшна Дракону. Я настаивал на том, чтобы он прожег двери лишь потому, что хотел убедиться, что Ключа у вас нет… Я ошибся. Но, мой господин, скажи – где ты прятал его?! Я…

- У тебя не хватает фантазии, друг мой, - весело ответил Черный. – И давай это так и оставим.

Глава 5. Ключ,Венец и Лесная Дева (продолжение)

К городу наоргов мы подъехали еще засветло.

Это было место величественное и тяжкое одновременно. Город располагался в низине у подножия Скал Разделения, на ничьей земле – наорги презрительно отвергали всяческую опеку со стороны Драконов, и, хотя и никогда не имели Императора из Летающих, однако ж всегда располагали золотишком, - и словно бы состоял из единого куба отполированного темного камня. Словно целый монолит однажды упал на землю, да так и остался там. Вес его был так огромен, что земля, не выдержав такой громадной тяжести, прогнулась – оттого город стоял в чаше. От жара подземных многочисленных кузниц снег, которым небеса так щедро укрыли землю ночью, здесь растаял, и все кругом было черно.

На темном вечернем небе ползли черные облака, полные гари и угольной пыли, с алыми тяжкими брюхами – то тысячи костров поднимали к небу свои дымные черные шлейфы и пламенем отражались в них. И тысячи звонких неутомимых молотков, не замолкая ни на миг, веселой дробью перекликались в опускающейся ночи.

- Наорги работают и по ночам? – спросил Черный.

- Наорги работают всегда, - с гордостью ответил Екро. Он сидел впереди Черного, вцепившись в гриву его лошади, и с любовью разглядывал родной город. – Стоит наоргу увидать хороший кусок металла, и легкую бабочку на цветке, он не будет знать ни сна, ни покоя, покуда точно такая же бабочка не родится в его руках. И ничто не может порадовать наорга больше, чем свет расплавленного в горниле металла!

- Надо же, - с уважением пробормотал я.

Чем ближе мы подъезжали к воротам, тем сильнее нарастал звон молотков о наковальню, и тем сильнее ощущалось биение земли, словно где-то в её недрах, прятались сотни нетерпеливых сердец.

- Сейчас будет стража, - произнес наорг. - Не бойся, господин. Наорги привыкли к визитам высокорослых людей. Даю руку, что в городе не менее сотни торговцев из кнента твоего государя. Только постарайся не называть своего имени, здесь наверняка его уже знают и ждут. Любой из стражников может быть из Ордена, и любой горожанин – может оказаться Проклятым.

- Как, однако, много концов оставил после себя Король, - заметил Черный.

- О, да, - согласился Екро. – Нас много.

- Отчего же ваш Корольне смог вернуть себе трона? – спросил я. Наорг скосил на меня глаза, уловив в моем голосе насмешку:

- Это оттого, господин, - смирно ответил он, - что мы не воины. Наша сила не в руках и не в ногах, мы не умеем размахивать мечом так, как, например, господин Зед. Не можем мы и совершать долгие переходы, подобно солдатам. Наша сила в разуме. Мы можем любого человека заставить сделать то, что на надобно.

- Вот собрал бы армию и послали б воевать, - насмешливо произнес Черный.

- Нет такой силы, господин, которая могла бы составить армию, - смиренно ответил наорг, терпеливо снося и эту насмешку. Однако от его смирения у мня мороз по коже пошел. – Коли б было много тех, кто един по крови и недоволен..! Легко таких поставить под одно знамя, как, например, сонков в свое время, гхм… Но не будем об этом.

Тем временем мы подъехали к воротам. Наверное, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, что стражник, выглянувший из оконца на воротах, слишком уж подозрительно оглядел наши непримечательные фигуры.

- Кто вы и с какой целью пришли в город? –спросил он.

- Мы странствующие рыцари, Торн и Тристан, - ответил честный Черный. – С нами проводник, наорг Екро Безъязыкий. Мы пришли кое-что приобрести у здешних мастеров для своих невест – Екро сказал, что наорги умеют делать прекрасные вещи.

Стражник осклабился, разинув рот, в котором не хватало многих зубов.

- Гы, - глупо загоготал он. – Безъязыкий – сказал? Он, видно, ловкий парень раз без языка смог убедить вас ехать за подарками для своих невест в такую даль!

- Прекрати-ка зубоскалить и пропусти нас, – резко прервал его радостный гогот Черный. – Или тебя не учили, как следует разговаривать с приличными людьми? Так это легко исправить!

Страж, наверное, очень испугался, когда Айяса через маленькое смотровое окошечко проникла к нему за ворота и нащупала его толстую шею. Но, так или иначе, а ворота он открыл. Очень странный поступок с той точки зрения, что теперь мы наверняка могли его убить.

- Ты поистине королевской крови, господин, - похвалил Черного наорг, когда мы миновали ворота и въехали в темноту улочек. – Ибо только человек крови в силах заставить смертного повиноваться ему даже ценой собственной жизни!

- Оставь при себе свои похвальбы, - ответил Черный. – Лучше расскажи мне о том, кто такие эти Проклятые? Отчего они мне так опасны? Много их? Сотни, десятки?

- Проклятые – это были всего лишь трое князей-Наместников, - смирно ответил наорг.- Это те, кто верой и правдой служили Королю и управляли его землями, покуда он завоевывал все новые. Они не оставили его в его падении и последовали за ним.

- Какая преданность!

- Да, господин. И притом она настоящая. Король ничем их не опаивал, не принуждал и не брал в заложники их близких, как это случалось с иными вельможами, чтобы принудить их выполнять его волю. О, эти люди ни в чем не уступали Королю! Они были столь же свирепы и столь же благородны, как и он.

- И что же? Отчего ты говоришь о них так, словно все это – уже в прошлом, хотя только что сказал мне, что они живы?

- Увы, мой господин! Они были просто людьми, и давно почили. Те люди, которые сейчас называют себя Проклятыми, всего лишь их потомки, наследники. Князей было трое, а потомков куда как больше! Я видел лишь старшин их рода, а есть и еще люди. И, если старшина их рода умрет или падет в битве, то всегда отыщется младший брат или племянник, или, на худой конец, сестра, которая сможет родить наследника крови, который с пеленок присягнет Королю и будет продолжать его дело!

- Ты сказал – Проклятые знают Короля в лицо?

- О, да. Давно талантливый рисовальщик увековечил его лик, и он хранится в тайне, в подземельях родовых замков тех, кто ждет своего часа! Ни один из смертных не скажет тебе, как выглядел Король. Даже я этого не знаю. А они знают! И они ждут его пришествия.

- Какая глупость! А если Король окажется простым человеком и умрет? Если он уже умер? Ну, или хотя бы состарился – как они тогда собираются служить ему? Как они его узнают?

Наорг пожал плечами:

- Этого я не знаю. Кто посвятит в такие тайны маленького служителя?

Тем временем мы выбрались на площадь. Нужно сказать, что городок наоргов был маленький, быть может оттого, что домишки их, темные, тяжеловесные, как кубы цельного гранита, были не в пример меньше любого людского дома, даже самого скромного. Зато улицы города наоргов были широки – видно, специально для торговцев, которые часто наведывались за товаром.

Площадь была круглой, и посередине, на высоком толстом железном столбе, искусно выкованном талантливым мастером в виде могучего и прекрасного ствола дерева с кружевными ветвями, прижимающимися к растрескавшейся коре, был установлен фонарь в виде громадного шара из разноцветного витражного стекла. Тонкие нити из блестящего металла причудливо оплетали его, как усики чудесной лозы, и разноцветный шар неторопливо вертелся, а по темным стенам близлежащих домов пробегали причудливые тени и разноцветные картинки. Самое забавное, что со стороны никак не удавалось определить, где именно шар крепится к своему столбу – он вертелся во всех направлениях, свободно, словно сам по себе. Летел-летел, но запутался в ветвях, и с тех пор так и остается на месте…

А вокруг него, словно брызги его чудесного света, в ветвях запутались много-много маленьких красивых шариков, в которых пламя мерцало и билось, словно крылышки попавшего в ночник мотылька, и дерево казалось не отлитым из темного тяжкого металла, а живым и теплым. И корни его взрывали землю, и выступали наружу меж уложенных на тротуаре плит. Зрелище было величественное и прекрасное одновременно.

И, нужно сказать, это было единственным деревом на площади. Единственное дерево – и то не живое… Эта мысль навевала на меня тоску и какую-то жуть.

- Какие чудеса способны творить наорги, - восхитился Черный.

- Это площадь Тысячи Солнц, - пояснил наорг, и почему-то мне показалось, что в его голосе промелькнуло что-то зловещее. Все-таки, что-то он не договаривал…- Эта часть города называется Горячий Город. Немного дальше, за торговыми кварталами, будет Богатый Город – там живут те, кто приезжает по делам и у кого есть возможность платить за гостеприимство наоргов…

- Хорошо гостеприимство!

- Здесь, в трактирах и гостиницах обычно останавливаются те, кто ждет пришествия Короля-Солнца, - доверительно сообщил наорг таким тоном, словно сделал нам величайшее благо. – Проклятые тоже могут проезжать тут… и разбойники, и наемники, те, кому все равно, кому служить, лишь бы платили доброй монетой. Они тоже ждут пришествия Короля, только, думаю, зря. Он не из тех, кто согласится снова идти в бой после того, как однажды завоевал весь мир и теперь считает, что мир принадлежит ему и так.

- Но это нам на руку, - заметил Черный. – Он, может, и не пошел бы, а вот я не прочь. Кроме того – наемники вполне могут помочь нам отбиться от Проклятых. Идем.

Особо мы не выбирали – просто вошли в первый попавшийся дом, над дверями которого горел приветливый огонек, и под нашими ногами перестал хлюпать раскисший снег.

Вопреки всем моим ожиданиям и представлениям о разбойничьем притоне, встретили нас не омерзительные рожи и не пьяный рык. Горел камин, щедро даря тепло, и на полу лежала чистая солома, чтобы путники могли вытереть ноги. Все было очень пристойно и аккуратно – я поймал себя на мысли, что нашел новое определение этому явлению. По-наоржьи. Да, так; расторопная толстенькая хозяйка с вытаращенными глазенками, лихо зажав в зубах трубку, приняла наши плащи так почтительно, словно это были горностаевые мантии королей, а не порядком промокшие и испачканные плащи путников. Её помощник тщательно протер и без того натертый до блеска стол и накрыл его чистой льняной скатертью с тонкой незатейливой вышивкой, и, прежде чем мы смогли как следует что-то рассмотреть, нам были предложены жаркое и пиво.

- Лихо, - одобрил Черный, усаживаясь за стол. – Наорги всегда так приветливы?

- Только к важным господам, – ответил сладенько Екро.

- Отчего они решили, что мы важные господа? – удивился Черный. – Одеты мы как простолюдины, и лошади у нас не королевские… а мой венец, который ты так ругал, я удачно спрятал под шапкой.

- Зато вы не похожи на торговцев, - ответил Екро беспечно. – И вы не поехали в квартал торговцев, не посетили ни одной лавки – иначе бы с вами были подарки и всякие интересные безделушки, без которых не уезжает ни один чужестранец.

- Чудно! – я разозлился. – Иногда я не понимаю – ты действительно так глуп, как кажешься, или же ты нарочно делаешь все так, чтобы на нас пальцами показывали?! Разве нам надо, чтобы все на нас глазели? Или считали нас важными господами? Нам, кажется, нужно было, чтобы на нас вообще никакого внимания не обращали! Отчего ты не сказал, что не нужно здесь останавливаться?!

- Господин Король, - едко произнес Екро, глядя мне прямо в глаза своими белесыми вытаращенными глазами, - пожелал увидеть наемников. Мне следовало отговаривать Короля или выполнять его приказ?

- Ну-ка, ну-ка, тише! – скомандовал Черный. – Особенно ты, Безъязыкий, поменьше бросайся такими словами, как «Король». Торн прав – нам не нужно излишнее внимание. Однако мы тут, - Черный придвинулся поближе к наоргу и, осматривая незнакомцев за соседними столами, произнес: - Скажи-ка, может ли кто-то из людей, что здесь сидят, быть, например, братом из твоего Ордена? Или Проклятым?

Екро обернулся. С минуту он изучал зал, и я не менее пристально изучал его физиономию – не дрогнет ли хот один мускул на его лице, не узнает ли он кого? Но наорг остался беспристрастен.

- Нет, господин, - ответил он, наконец. – Я не знаю ни одного из этих людей. Я ни разу не видел ни одного из них. А среди наоргов вообще не может быть Проклятых, так как среди нас нет иерархии. Все мы равны, и выше всех только Король .

Тем временем в дверь вместе с пронзительным холодным ветром ворвался человек – полы его плаща взлетели, надутые теплом, дунувшим на него из нагретого камином зала.

- Ну и погодка! – громко воскликнул он, растирая руками покрасневшие щеки. – Демон меня возьми! Могу поспорить, что похолодало так, словно уже пришла зима!

Хозяйка едва поспела подхватить его плащ – незнакомец просто скинул его, не заботясь о том, куда тот упадет. То был богатый плащ; он не бросался в глаза ни ярким цветом, ни украшениями, но был подбит шикарным блескучим мехом, на котором намерзли тонкие кристаллы льда, и когда хозяйка, пыхтя под его тяжестью, проносила его мимо нас, я уловил аромат духов.

Сам незнакомец тоже ничем не отличался от остальных посетителей этого гостеприимного заведения ни ростом, ни особо богатой одеждой, но что-то этакое в нем было необычное. Я толкнул Черного под столом ногой и взглядом указал на него. «Наемник?» - спросили меня глаза Черного. Я лишь отрицательно покачал головой.

Да, он не был наемником. Вон тот, с красным лицом и быстрыми глазами – он наверняка продаст свои услуги за звонкую монету. И другой, в сером, тоже, но не этот господин. Он слишком прямо держал голову и у него были слишком чистые руки… И думаю, появление его тут было не случайным…

В момент в моей голове словно что-то щелкнуло, и я тотчас увидел все происходящее словно со стороны, как это обычно со мной случалось – и как обычно не вовремя и поздно!

Вокруг нас сидели люди – я словно только что увидел их хитрые ухмылки, их внимательные глаза за плывущим в воздухе табачным дымом… Да они сразу нас увидели, они только на нас и глазели с тех самых пор, как мы вошли сюда! Мы выделялись из толпы, мы всегда выделялись из толпы! И этот незнакомец – он не зря пришел в холод именно в этот трактир, он шел сюда поглазеть на нас, посмотреть – а что же из себя представляют те, кто только что прошел в город через южные ворота? Я в ужасе оглянулся к Черному – думаю, все что я хотел сказать ему, было так красноречиво написано на моем лице, что не было смысла раскрывать рот.

Только и он меня поразил.

Он сидел, чуть откинувшись на спинку стула, неторопливо набивая старенькую трубку, и на его лице было точно такое же выражение, как и на лицах тех, кто следил за нами.

«Попались», - говорили их хитрые глаза нам и его – им.

Он знал, что за нами следят. Он знал, что на нас не могут не обратить внимания. И он добивался именно этого.

Интересно, зачем бы это? Проверить на прочность нашу защиту?

И наорг – интересно, что о нем думает (а точнее, знает) Черный? Он на нашей стороне или все-таки нет?

- Хозяйка, - тем временем человек, на которого я обратил такое пристальное внимание, чуть не залпом выпил целую кружку подогретого вина и так треснул этой самой кружкой о стол, что чуть не расколотил её вдребезги. – Неси-ка сюда самое доброе твое вино, да мяса побольше! Сегодня нам есть что праздновать!

Черный ухмылялся, пуская кольца дыма. Сам он, как я заметил, даже не притронулся к пиву.

- Что я слышал сегодня! – продолжал незнакомец, оборачиваясь как бы нарочно к нам. У него было на удивление добродушное лицо, улыбчивое, с такими веселыми глазами под светлыми ресницами, что даже не верилось, что только что я посчитал его злодеем - а он был им!

- Что же? – подал голос один из гостей откуда-то из темноты. – Наверное, какую-нибудь чушь, как обычно?

- Да нет же! – с ликованием ответил незнакомец и снова шарахнул кружкой о стол. – Я слышал, как некто – назовем его принцем Зедом, хотя сам он себя называет Тристаном, но, впрочем, это тоже правда, это имя тоже принадлежит ему, - пустился в долгий-долгий путь.

- И что с того? – лениво поинтересовался некто в углу. – Что в этом?

- А то, - рассказчик, сияя, обернулся к вопрошающему. Его довольная физиономия просто покоряла своим обаянием, и я невольно улыбнулся, несмотря на то, что считал его своим врагом. – Слышали ли вы такую старую сказку о том, что когда-то – о, боги, когда это было! Наверное, моя пра-пра-пра-бабушка еще даже не родилась или гуляла по улице в кружевных смешных штанишках, - так вот тогда некий Король – вы же понимаете, о ком я говорю? – всю свою власть сосредоточил в некой вещице, - незнакомец, сияя всем своим розовощеким лицом, хитро посмотрел на Черного, - и эта вещица неким путем попала к этому принцу Зеду.

- Да ну? – буркнул из своего угла безразличный слушатель, выпуская клуб сизого удушливого дыма. – Тогда этот принц уже наверняка стал Королем?

Наш незнакомец весь затрясся от беззвучного смеха, от удовольствия даже прикрыв глаза.

- Думаю, еще нет, - ответил он. – Дело в том, что его Дракон – тот, кто нашел эту вещь, и отдал своему принцу, - не сказал ему, что это за вещь. А сам он не догадался, потому что ничего и никогда не слышал о Короле.

- Вот дела, - легкомысленно заметил Черный, ухмыляясь. – Каков дурак этот принц! А если бы он все-таки знал, что означает этот Ключ? Если бы он все-таки осмелился взять его и вместе с ним – титул Короля Проклятых, то что тогда?

Повисла тишина, такая тонкая и жуткая, что я слышал, как разгорается с шипением табак в трубке Черного.

- Тогда, - весело ответил наш незнакомец, немного отойдя от шока, - с его стороны было бы неуместно являться сюда, в дом, где полно слуг Короля.

- Но он же сам теперь Король, - напомнил Черный, выпуская струйку дыма. – Не так ли?

- Нет! – наш незнакомец даже подпрыгнул, весь светясь от счастья. – Один Ключ ничего не решает!

- А что решает? Венец и Лесная Дева в придачу?

Теперь уж молчали все; и все смотрели на Черного не таясь – тут почти все были верными слугами Короля.

Проклятыми.

И чертов наорг нарочно привел нас сюда. Он нам врал, присягая.

- Где ты прятал Ключ? – дружелюбно спросил незнакомец, с удовольствием потягивая вино из новой кружки. – Тебя обыскали – они не могли не найти Ключа, если он был при тебе. Так где ты его прятал?

- В супе, - ответил Черный просто, все так же небрежно пуская струи дыма в потолок. Незнакомец внимательно смотрел на него, и в уголках его глаз собирались веселые и добрые морщинки. – Я положил его в уху.

- Откуда ты знаешь о Короле? – так же терпеливо спросил незнакомец. Черный пожал плечами:

- Я умею читать.

Я сидел как на иголках. Мне казалось – еще миг, и под моим задом взорвется стул… или взорвется моя задница!

Незнакомец улыбнулся, обнаружив на щеках обаятельные ямочки, и с силой потер свой светлый ежик волос.

- Хитрый, - весело произнес он, качая головой. – Ну, до чего хитрый!

В следующий миг произошло сразу три вещи.

Тот, кто сидел в темном углу, резко выбросил руку вперед, и метательный нож мелькнул в свете камина.

Черный, мгновенно слетев со стула, сбил меня на пол, и я пребольно встретился макушкой с каменным полом. Полетела опрокинутая мебель, истошно и со вкусом завизжала хозяйка, с любопытством наблюдая из какого-нибудь безопасного угла за разворачивающейся потасовкой.

Незнакомец, так мило улыбавшийся нам все это время, тоже оказался на ногах, и в руках его была шпага. Все кругом вдруг оказались на ногах, и я знал – они сейчас нападут на нас.

- Прочь! – вскричал я, только оказавшись на ногах. Моя Тэсана смотрела на него, и её красивая поза не обещала ничего хорошего. Где тот, на которого она так смотрела в последний раз?!

Черный ухватил наорга за шиворот и выставил его перед собой, как щит. Екро выл и бился в его руке.

- Я привел их, - выл он, - я исполнил свой долг! Господин, помогите мне, я не хочу умирать!

- Не хочу хвалиться, - процедил сквозь сжатые зубы Черный, - но даже вашему Королю далеко до меня во владении мечом. У вас два пути – либо уйти с моей дороги и больше никогда мне не попадаться, либо стать под мои знамена. Зная вашу преданность Королю, предлагаю просто уйти и сохранить свои жизни.

Ответом ему был страшный гогот. И вой наорга в его руке.

- Если ты так страшен в гневе, - произнес тот, кто прятался в тени, выступая вперед, - так отчего ты прячешься за спиной жалкого наорга?

- Я не прячусь, - весело ответил Черный, - я просто не хочу потерять его… Мне очень хочется поукоротить его язык ровно настолько, чтобы он не смог больше врать! Впрочем, я могу сделать это и потом, когда все кончится! – и Черный отпихнул воющего наорга прочь.

- Скажи мне честно, - задумчиво произнес незнакомец с добрыми глазами, - зачем ты взял Ключ? Ты не похож на человека, который вдруг захотел стать Королем Проклятых.

- То мое дело, и тебе оно не понятно! – дерзко выкрикнул Черный.

Дальше все смешалось. Я с трудом помню, как моя Тэсана удержала сразу три клинка, метящих в мое горло, а Черный, распугивая наоргов своим кровожадным визгом, налетел на нападающих подобно урагану, и некоторые из них убедились на собственной шкуре, что он не хвастал.

- Рубись, Король! – крикнул наш незнакомец, и глаза его смеялись. – Коль тебе дорог Ключ – рубись!

Впрочем, и без его подсказок Черный был настроен решительно.

Проклятые они были или нет, а все же они были людьми из крови и плоти, и плоть та была хрупка. С отчаяньем отбиваясь от наседающих на меня, я ощущал, как металл пронзает живое тело, и каждый раз содрогался и клял Черного почем свет стоит за то, что он так хорошо обучил меня. Куда проще было б получить рану и уже лежать, смотреть на все со стороны!

Черный же не испытывал угрызений совести; он вертелся бешено, как волчок, как ножи в миксере, и так же, как и эти самые ножи, с каждым ударом что-то отсекал, и Проклятые отступали, уходили, расступались перед ним…

Но самое забавное – это то, что незнакомец с добрым лицом, тот, который вызвал у меня симпатию, не дрался против Черного. Он просто отступал, держа свою шпагу перед собой, готовый в любой момент отбить атаку Черного, но сам не нападал. Я заметил это краем глаза, когда глянул на двери – возле них уже был наш неутомимый Екро, намыливающийся смыться. Он на карачках, втянув голову в плечи, подбирался к выходу, и, клянусь, еще миг – и он скользнул бы в спасительную метель.

- Стой, мелкий гад! – заорал я, позабыв обо всем на свете. Заманил нас в ловушку, а сам – деру?! Ну уж нет! Я рванул за ним, позабыв обо всякой бдительности – Черный где-то позади даже завизжал тонким-претонким голосом, - и уже почти у дверей я заметил, как на меня опускается лезвие, такое острое и блестящее, что для моей ничтожной персоны было бы великой честью погибнуть от такого великолепного клинка, наверняка родового – ведь все Проклятые – это потомки князей… Вся эта чушь пролетела в моей голове в один миг, когда я кубарем летел на пол, втянув голову в плечи, а на пути этого замечательного клинка быстро вырастала шпага улыбчивого незнакомца.

Все смешалось в доме Облонских, как сказал бы великий классик.

- Предатель, - тот, кто раньше сидел в углу, а теперь пытался зарубить меня, но повстречал отпор со стороны, откуда не ожидал, с удивлением смотрел на улыбающееся лицо бывшего соратника и ничего не понимал. – Ты… предатель!

Улыбчивый господин задумчиво покачал головой. Он не притворялся и не врал, в его поступке не было двойного дна. Такому высокородному господину не к лицу было притворяться и пускаться на какие-то мелочные ухищрения, уловки, чтобы ему поверили мы, например. Он просто предавал.

- Лучше быть предателем, чем Проклятым, - торжественно ответил он и резко крутанул шпагой. Раздался лязг – о, этот страшный звук жестокого оружия! – и его шпага в выпаде кольнула острием нападавшего прямо в грудь. Тот охнул и упал сначала на одно колено потом на другое; в его меркнущих глазах все еще было изумление, такое изумление, которое могло соперничать даже со смертью, не торопясь уступать ей место.

- Уходите! – крикнул убийца нам, обернувшись.

Мгновенно оценив ситуацию, Черный отрицательно помотал головой.

- Только вместе! – ответил он.

- Уходите! – повторил наш внезапный союзник. – Я догоню.

- Зачем ты остаешься?!

- Добить всех.

В ужасе заверещал наорг, о котором я почти забыл, и я вовремя ухватил его за ногу. Едва ли не на четвереньках я вывалился на улицу, на мороз – а и в самом деле, буквально за полчаса наступила такая лютая стужа, что намерз снег на мокрой мостовой, - толкая перед собой безутешного наорга, и следом за мной вывалился Черный, путаясь в каких-то тряпках. В трактире стоял звон и гром, словно там черти справляли поминки по своей чертовой бабушке.

- Быстрее! – крикнул Черный, отворив на миг двери. Еще через мгновение незнакомец, бледный, как полотно, вывалился наружу. От его мокрой головы валил пар, и Черный накинул ему на плечи плащ.

- Едем, - коротко бросил незнакомец, натягивая на голову капюшон. – Я провожу вас… вы же едете в долину?

Ветер бросал в лицо колючий снег, и морозило крепко. Скулящего наорга мы плотно замотали в его пледы- не из чувства сострадания, а чтобы он не раздражал нас в дальнейшем своими воплями, - и двинули за незнакомцем без каких-либо колебаний. У нас не было повода не доверять ему.

В метели и пурге мы неслись по улицам города наоргов, и копыта наших лошадей скользили по обледеневшему пути.

- Скорее! – кричал нам незнакомец сквозь пургу, обернув к нам свое посеченное ветром лицо. – Метель заметет наши следы! За вами будет погоня, и никому и в голову не придет искать вас у меня! А метель нам поможет! Скорее!

Лошади наши мчались по белым улицам, еще час назад бывшими черными, и случайные прохожие, даже если и обращали на нас внимание, то наверное, лишь с изумлением, принимая нас то ли за совершенных безумцев, то ли за снежных призраков. В любом случае, в этой беснующейся ледяной стихии ни я, ни тот, кто меня видел, при другой встрече не узнали бы друг друга. И это особенно было нам на руку.

Скоро мы подъехали к воротам города, к западным воротам. У самой крепостной стены ветер был не так силен, и наш новый проводник встал, дожидаясь, когда мы догоним его.

- На пути к долине есть небольшой лесной домик, - прокричал он, перекрывая свист метели, - и мы можем добраться туда. Но это не безопасно, в такую метель можно заплутать! Переждем у меня эту ночь?

- А если Проклятые хватятся нас? – прокричал в ответ Черный, стирая с покрасневшего лица налипший снег. – Думаешь, долго еще останется неизвестным наша выходка в том трактире?

- Даже если Проклятые и начнут искать вас – а они непременно начнут! - и заподозрят измену, то им не придет в голову искать вас у меня, и никто уж точно не заподозрит меня в сговоре с вами, - ответил наш проводник.

- Отчего?

- Оттого, что там, среди убитых, лежит глава нашего рода, брат моей матери. Я сам заколол его.

Наорг, привязанный у Черного за спиной, в очередной раз взвыл, молясь своим богам.

Оказывается, в наоржьем городе с комфортом может устроиться и большой человек. По крайней мере, нам не пришлось нагибаться, когда мы проходили в двери, да и стол, за который мы сели, был не в пример выше наоржьего, и коленки не упирались в столешню.

Убежище нашего внезапного союзника, несомненно тайное, располагалось в башне крепостной стены.

Лошадей мы оставили внизу, среди сваленных в кучи соломы и сена, и по долгой винтовой лестнице поднялись наверх, в единственную пригодную для жилья комнатку.

- Довольно скромно для князя, - заметил Черный, оглядывая обстановку, пока наш новый знакомый торопливо зажигал светильники и подкладывал в очаг новых дров.

- Довольно роскошно для того, кто много раз предавал Проклятых, - парировал он, снимая тяжелый промерзший плащ. – Ну, так-то лучше. Прошу, согрейтесь у моего огня!

Он уселся в кресло, не заботясь более об этикете, с удовольствием потянувшись, и я наконец смог его разглядеть.

Это был мужчина зрелых лет, высокий, широкоплечий, я бы сказал – не особо красивый, но весьма обаятельный. От долгого недосыпания его веки припухли, и, украшенные светлыми короткими ресницами, до смешного походили на поросячьи. Так же его подвижная, комичная физиономия была украшена полоской весьма светлых усов и маленьким клинышком бородки, и с первого взгляда он производил впечатление человека своего в доску, да еще и редкостного мягкого добряка. Н-да… потомственный князь, породистый, как доберман на выставке. Да еще и один из Проклятых… как обманчива внешность.

- Так ты согласен, принц Зед? Я даю слово, что в долине к тебе присоединится множество людей, которым надоело служить безумному призраку, но ты со своей стороны должен обещать, что пойдешь с нами туда, где мог бы находиться Король, и уничтожить его.

- Это я тебе обещаю, - твердо ответил Черный. – Теперь даже Дракон не в силах меня остановить. Да, думаю, он и не станет меня останавливать. Только, князь зачем вам я? Неужели среди вас нет достойного, кто мог бы вас возглавить?

- Может, и есть. Да только кто поверит одному из нас? Кто из нас, заполучив в свои руки Ключ, не почувствует в своем сердце искушения? Нет; а ты – ты уже не чувствуешь того, чего каждый из нас боится увидеть в своей душе. Ты чище нас, и тверже любого. Ты должен вести нас!

Словом, хотел ли того Черный или нет, да только когда мы выехали из города, князь Гедиминас сопровождал нас уже как верный слуга.

Мы выехали из его тайного убежища и поехали в сторону Богатого Города через улочки, по спирали наворачивающиеся вокруг центральной Площади. Чем дальше мы отъезжали от Горячего Города, тем выше становились дома и светлее улицы. Здесь уже не так явно ощущалось дыхание подземных кузниц, и снег на тротуарах не таял, лежал чистый и белый.

- Мы выйдем через Западные ворота, - тихо произнес князь, - и вы просто поедете по дороге прямо. Через два часа вы уже будете в долине… Только, думаю, вам нужно будет быть очень осторожными с пещерой. Там вас поджидают ловушки – и Господина Дракона не стоит сбрасывать со счетов! Драконы умеют прятаться. Ты можешь пройти мимо него, ты можешь пройти по нему, и даже не поймешь, что у тебя перед глазами не каменистая земля. А он может не узнать тебя и просто схватить первого, кто выйдет потом из пещеры… А если и узнает – не все ли ему будет равно? Если он захочет уничтожить королевские регалии, он может просто проглотить тебя вместе с ними.

- Он не станет убивать меня, пока не узнает точно, что я собираюсь делать с этими вещами, - твердо отрезал Черный. Гедиминас смолчал, но на лице его красноречиво было написано, что он сомневается.

Город кончился; перед нами лежало сплошное белое поле, на котором лишь слегка угадывалась дорога, неглубокая колея на чистом покрывале.

- Езжайте вперед, – велел Гедиминас. – Эта дорога выведет вас прямо в долину. Но не думайте, что долина пуста и мертва; там много глаз и ушей, которые следят и подслушивают. Будьте осторожны; завтра на рассвете я приду к вам. До того времени вам нужно отыскать вашего Дракона.

Гедиминас развернулся и поехал обратно в город, а мы медленно двинулись по дороге, ведущей в долину.

Дорога, широкая и ухоженная (если не считать того, что ночной буран щедро засыпал её снегом) вела куда-то к темнеющим вдалеке скалам и там терялась. На дорогу мы затратили времени больше, чем предсказал нам князь – видно, он не учел, что снег помешает нам двигаться. Но зато когда мы подъехали к скалам, снеговая каша исчезла; здесь, под надежной каменной стеной, ветер гонял лишь немного сухого колючего снега по обледеневшим камням. Лаз в долину был прорублен прямо в скалах, и на стенах вдоль всего пути висели и светили приветливые красные нарядные фонарики.

- Ну, - Черный остановился на миг перед входом, глаза его сияли. – Это последний шаг! Скоро мы разгадаем такую большую загадку этого мира! Едем?!

Наорг – ах, забыл! Его мы так и таскали вместе с собой, как обоз, за спиной у Черного, - усмехнулся, но смолчал.

- А едем, - бесшабашно ответил я, ощущая, как накатывает уже знакомое мне чувство пророчества. Я точно знал, что сейчас ляпну то, отчего наорг перестанет так отвратительно и самоуверенно ухмыляться. – Для них, наоргов, это святая святых, а для нас всего лишь что-то любопытное. Для них это смысл жизни и самая жизнь, а мы просто влезем и все сломаем! Они кичатся своим непобедимым и зловещим Орденом, а мы разобьем его, и пыль от него рассеем по всему свету.

Екро зарычал от злобы, но на сей раз воздержался от комментариев.

Через час мы были в долине.

Проход, вырубленный в скале, шел прямо, и потому мы еще издалека увидели веселенькую зелень, покрывающую камни, и в лица нам пахнул теплый и сухой воздух.

Мы выехали на пригорок в северной части долины, и она распахнулась перед нами вся, видная от края и до края, похожая на чашу.

- Странно, - произнес Черный. – Там словно весна…

В долине и правда, словно только наступила весна, и можно было не опасаться за Дракона – тут он не мог бы замерзнуть при всем его желании.

Тропинка, по которой мы ехали, словно огибала неприступные скалы, гладко обтесанные ветрами и временем, и чтобы попасть в ту пещеру, о которой толковал наорг, нам следовало просто обогнуть их. Жаль, на карте не указывалось, по какой именно тропинке нам следует ехать – а тропинок тут было превеликое множество, они вились и переплетались, словно змеи, и каждая заманчиво блестела зеленью. Это было странно и чудно одновременно. Стояли мертвые деревья, земля кругом была черной и голой; но на земле, среди обломков камней, веселой яркой крошкой, а кое-где и просто огромными кусками, лежало золото. То, что ценилось именно здесь – золото Драконов.

Проезжая мимо валунов, когда-то оплавленных страшным жаром, мы видели, как эти блестящие зеленые капли, словно нежная молодая поросль, окружали мертвый камень, взбирались по его отполированной ветрами и дождями поверхности.

- Странная долина, - произнес Черный, ежась – ему было очень неуютно здесь, в этой искусственно зеленой долине. – Как декорация… и я здесь как марионетка. Страшно…

Я позволил себе с ним не согласиться. С точки зрения живописца – если бы я таковым являлся, - здесь было красиво. Долина была словно заключена в каменные ладони земли, которые сплошь состояли из прекрасных крапчатых гранитов, и каменные дорожки разбегались в разные стороны, радуя глаз своими веселенькими зелеными и красными оттенками, а мертвые деревья выглядели почти синими на фоне красноватой земли… Мне показалось, что долина когда-то образовалась при падении огромного метеорита, который врезался в землю на юге и, поднимая огромные скальные породы, вспахивая гранитную твердь, взорвался там, у северных скал. Там долина была наиболее глубока и в самой её глубокой точке было сухое мертвое озеро, и от него тянулись страшные, словно шрамы или трещины, умершие реки; там падшая звезда, наверное, еще долго горела, плавя гранит и золото Драконов. Как его здесь было много! Такого богатства я никогда не видывал! За тот слиток, на который наступил мой конь, любой из людей отдал бы все, а если просеять песок на крошечном отрезке дорожки, вьющейся меж камней, можно разбогатеть и уподобиться какому-нибудь барону… Долина выглядела величественно и страшно в своей разрухе – а я угадывал и руины храмов на берегах рек, некогда величественных, наверное, и останки дворцов, - но богато в своей зелени. И… обитаемо. То тут, то там я видел сколоченные наскоро из выбеленных временем досок домики, скорее похожие на свалку. Может, маскировка такая? Может, старатели, жадные до золота, опасаясь, что страшный Монк отыщет их в этой каменистой песчаной пустыне, нарочно сколачивали их так, чтобы они походили просто на груду досок?

Большей защиты от холода и не требовалось – земля была странно горячей, словно сердце этой долины жило и билось. Мы ехали молча, разглядывая то, что осталось от империи самого великого из королей. Только обгорелые обломки… И потому очень странно смотрелся мост из камня, внезапно появившийся на нашем пути, почти целый, ухоженный, ведущий – о нет, не к скалам, и не к пещере, нет! Сразу за ним угадывалась отвесная скала, стена, обтесанная людьми, а не силами природы, и над этой стеной как козырек, нависал огромный балкон. Королевский балкон. И огромные стрельчатые окна смотрели ажурными решетчатыми проемами в небо, и острые крыши были увенчаны шпилями и флюгерами… И опаленный давно дворец возвышался над сгоревшей долиной как устремленная в небо стрела.

- Приехали, - сказал Черный, едва мы увидели каменный шпиль, искусно высеченный в скале, и мы встали, пораженные величаем. – Три раза подумай, а потом – может быть! – поверь наоргу. Это,что ли , твоя пещера с дверью? Что-то слишком похожа на замок. Дай угадаю, чей он?

Где-то наверху, непостижимо высоко, мы увидели громадную террасу, окруженную изящной балюстрадой. Наверное, там когда-то устраивали балы и любовались на прекрасное королевство. Двери в королевские покои, высокий и узкий проход, просто щель в гранитной стоне, были без створок – тот Король, которого любили Драконы, не запирал дверей! Вниз от этих дверей шел желоб – верно, он пересекал когда-то террасу и спускался вниз по отполированной гранитной стене, и по нем текла прекрасная чистая струя воды, ручей. Верно, он серебряной струной низвергался вниз, и было это красиво. Теперь этот желоб был мертв, и засорен сгоревшими когда-то листьями.

Над чистыми водами этого серебряного ручья и был выстроен тот мост, который мы только что пересекли. Только теперь русло его было сухо, и несмелая чахлая трава кое-как прикрывала израненное дно, а деревья, когда-то росшие на его берегах и полощущие свои гибкие ветви в его водах, теперь стояли бледные и сухие, как приведения. Наверх, к дверям в замок, вела красивая узкая лестница. Только подняться по ней не представлялось никакой возможности – ровно посередине, там, откуда не решился бы спрыгнуть и смельчак и там, докуда уже не долетит и кошка с привязанным к ней канатом, лестница была обрушена, и вниз спускалась лишь голая скала.

Внизу, у подножия этой красивой скалы, той, на которой Король воздвиг свой замок, была маленькая невзрачная дверь. Я бы и не отличил её от монолита, если бы она не была красивого серого цвета с красными вкраплениями. Явно не от этой скалы камешек.

- Видно, даже ему было стыдно возвращаться через неё домой, - констатировал Черный. - Это был ход для пораженных, для тех, кто устыдился.

Пещера открылась просто, с четвертым поворотом Ключа, как и говорил наорг. Каменная дверь просто отошла от косяка, как простая дверь, которую усталый хозяин открывает своим ключом вечером, и за ней была таинственная темнота и запах, знакомый до боли запах Драконов.

- Странно, наорг Екро, - произнес Черный, когда перед ним поднялись четвертые двери. - Отчего я не вижу вашего Ордена? Ни единого послушника! Ты не боишься, что сию секунду я стану Королем? Я займу его замок, я найду его потерянные регалии, и тогда…

- Сколько бы ты не старался, - грубо ответил наорг, - тебе не стать Королем! Это намного больше, чем ты думаешь.

- Не беспокойся. – ехидно заметил я, - принц Зед немного больше, чем думаешь ты!

С первым же шагом я понял, что ни единый человек в этом мире не мог стать королем. Он просто умер бы на месте, сойдя с ума от обилия золота в этой пещере – теперь пещере, а когда-то красивом зале, где были мраморные полы и колонны. Он был велик настолько, что вполне мог бы быть площадью какого-нибудь города, а арки и лестницы были огромны, как дома. Но здесь теперь царил хаос, высокий потолок был закопчен дочерна и красивую плитку на полу засыпала зеленая крошка вперемешку с камешками, лежащая кучами до самого потолка, а по углам были понастроены квадратные уродливые плавильные печи – не знаю, может, плавление этого металла подразумевает, что его надобно плавить маленькими количествами, да только печи показались мне не особенно большими.

Сроду я не видывал столько золота!

Оно скрипело под нашими сапогами, ноги наши увязали в нем по самые колени, и сверкало, как оно сверкало! Прав был наорг – есть разница меж этим, чистым и нетронутым золотом, и тем, в загаженном замке. И пребольшая.

Только – вот странное дело! – проходя мимо этого богатства, я ничуть не возбуждался, как любой уважающий себя золотоискатель. Я понимал, что это - богатство, но почему-то эти полные зеленых слитков кучи не раздражали моего воображения. Как и Черного.

Если я еще разинул рот, разглядывая нагромождение до самых небес драгоценного металла, то Черный тут же приступил к поискам. Безо всякого почтения он раскидывал кучи металлической крошки, специально подробленной до размера горошины для переплавки, и ничего не находил.

- Подожди! – кричал я, бегая за ним. – Что ты ищешь? Я помогу тебе!

- Поможешь? – отвечал он, словно не в себе. – Найди Венец! Попробуй. Вот в этом!

И я встал, обескураженный.

В самом деле, в этих драгоценных грудах найти что-то было невозможно. Золотое в золотом, среди обломков искореженных старинных подсвечников, разломанных безделушек…

- Да, - протянул я, вытаскивая из кучи какой-то перекрученный, как велосипедное колесо, побывавшее в аварии, обруч. – Трудненько будет…

- Это невозможно, - со смехом произнес Черный, вертясь на месте. – Невозможно тут что-то найти! Посуди сам – как можно перекопать все это золото?! На это уйдут недели, если не месяцы!

Екро, привязанный в мешке за его спиной зловеще заклекотал.

- Не торопись с выводами, - ответил я, недобро глядя на злорадствующего наорга. – Давай размышлять логически: где неглупый Король мог спрятать свои сокровища да еще и так, чтобы их было удобно взять? Ведь если он пришел бы сюда сам, то он не стал бы, подобно тебе, копаться в этих грудах. Он просто прошел бы к тайнику и взял бы то, что ему нужно. С другой стороны, он не стал бы выкладывать то, что ему всего дороже, у всех на виду. Он наверняка позаботился о сохранности своих вещей. Ну, и где же он мог это спрятать?

- Умненький мальчик! – издеваясь, прокаркал наорг. – Если бы все было так просто! Когда был найден Ключ и когда пещера была открыта, ты думаешь, мы не искали?! Думаешь, среди нас мало разумных людей? Мы ломали головы над этой загадкой очень и очень долго. А ты хочешь решить её в один миг! Ха!

- И решу, будь спокоен… как, как ты сказал? Ключ был просто найден?! Самое большое сокровище Пакефиды – просто найден?!

Екро пожал плечами.

- Теперь нет смысла скрывать это. Да, Ключ нашли случайно, и этот человек даже к Ордену не принадлежал. Он собирал у восточного склона скал камни и золотой песок, и нашел Ключ в обломках скал, выброшенный, как мусор. Видно те, кто закрыли замок, избавились от него, чтобы не ввести себя в искушение. Они были велики духом, - гордо сказал наорг. - Так велики, что мировое господство не трогало их безупречных душ! А такие вещи, как этот Ключ – они не теряются! Они будут лежать, поджидая своего часа, и они его обязательно дождутся!

- Все равно, - настырно продолжил я, - здесь что-то не так. Сдается мне, что есть еще кое-что, в сравнении с чем Ключ – так, красивая безделушка. Не хочешь ли мне чего рассказать?

Но наорг предпочел промолчать.

Черный тем не менее развернул бурную деятельность. Он скинул плащ, поплевал на руки и начал разгребать золото. Я не очень верил в успех его раскопок и предпочел и дальше предаваться размышлениям, тем более, что им можно было предаваться совершенно не напрягаясь. Я свалил связанного наорга в угол почище, там, где неподалеку стояла плавильная печь, и сам устроился на куче золота усевшись в него, как в кресло.

Черный варварски раскидал все, что было приготовлено к переплавке, и, конечно, ничего не нашел. Наорг наблюдал за его действиями, скрежеща зубами. Долг долгом, но такое варварское поведение по отношению к сокровищам его злило.

- Пойду пройдусь по замку, - сказал я, когда мне надоело любоваться теми отвратительными рожами, которые корчил жадный Екро. – Не факт, что сокровища Короля находятся тут. Поищу наверху, там, где этот зал с балюстрадой. Думаешь, эта лестница ведет наверх?

- Угу, - ответил неутомимый Черный, продолжая свою разрушительную деятельность.

И я пошел по замку.

Это было странное и величественное строение. С одной стороны, здесь были невероятно высокие потолки, просто чудовищно – колоны, уходящие куда-то ввысь, терялись в темноте, и вокруг них разбегались искры. То в свете моего факела сверкали драгоценные камни, которыми был украшен потолок. Словом, все здесь было устроено так, чтобы в гости мог прийти Дракон, и не один. Но, несмотря на то, что замок был огромен, он не производил впечатление воздушности и прозрачности. Напротив – он словно давил своей тяжестью на плечи, и мне невольно хотелось голову в плечи втянуть и пригнуться, чтобы ненароком не задеть за что-нибудь головой.

Может, в том повинны наорги, чьи плавильные печи – а они встречались и в других залах, и в изобилии, - закоптили стены, превратив их в синевато-бурые, а может, в том повинны древние архитекторы, которые изваяли величественные колонны из грубых прямоугольных каменных глыб, нисколько не озаботившись тем, чтобы украсить их какой-нибудь резьбой или как-нибудь поизящнее выточить подножие, и зал походил не на дворец регейского короля, а на тяжеловесный наоржий город.

Из этого зала, наверное, когда-то игравшего роль гостиной, выходили в разные стороны маленькие дверки, сквозь которые и я-то с трудом протиснулся – верно, уже тогда Королю прислуживали наорги. Лишь одна дверь, такая же, какую мы видели на верхней площадке, вела в соседнее помещение. Я из любопытства заглянул туда – там было все так же пустынно, темно, и грубые колонны поддерживали мрачный потолок. Для гостей здесь было предназначено лишь скромное однообразие, и теперь по мозаичному полу ветер гонял сухие черные листья и какие-то серые чешуйки – почему-то мне подумалось, что это пепел, пепел от сгоревших людей, так тоскливо и страшно выглядела эта серая пыль, устилающая пол под моими ногами и золотые обломки. Здесь они лежали еще не разбитые на части, большим кусками, черепками и осколками, но эта тоскливая пыль присыпала их, и они выглядели скучными и серыми, как останки старых глиняных горшков. Я поднял один из них. Серая пыль струйкой высыпалась из него, но под нею золото было каким-то мутным, неживым. И я, сам не знаю почему, осторожно, стараясь не шуметь, положил осколок на место, словно не хотел ни единым звуком тревожить тени прошлого. Приведения…

Зато за маленькой наоржьей дверью!!! Интересно, Королю не было стыдно пролазить в свои покои, согнувшись в три погибели?

А здесь располагались именно его покои. И двери он велел сделать такими маленькими нарочно для того, чтобы ни один из Драконов даже не заподозрил, что через них Король ходит, чтобы они думали, что это ходы лишь для слуг, и что за ними не может быть ничего интересного…

- Да! - только и смог протянуть я, очутившись в комнатке за этими таинственными дверями.

Комнаты здесь были не в пример залам для гостей маленькими, но далеко не так скучны. Даже простояв заброшенными много веков, они не утратили ни шика, ни роскоши, ни изящества.

Они были полны вещей, мебели, например – и скамеечки, удобные и изящные, и массивные блестящие столы были выточены из полированного гранита, а на них лежали потускневшие красные бархатные подушки с кистями и прекрасные скатерти, порядком уже истлевшие, но сквозь тлен все еще угадывалась и тонкая вышивка, и золотые кружева. Трон Короля, тоже из гранита, был инкрустирован золотом и драгоценными камнями – даже Драконы не позволяли себе такого шика! Окна, небольшие такие человеческие окошечки, куда Дракону неудобно было бы смотреть и одним глазом, занавешивали плотные льняные шторы – а в зале за ними, скрытыми от глаз нечаянных зрителей, которые могли бы заглядывать в окна снаружи, из сада, висели тонкие драгоценные ткани, которые и шторами-то назвать было совестно. На стенах картины – о, как прекрасны были они, несмотря на то, что на всех на них был изображен один и тот же человек… Я подошел поближе, и свет от моего факела заиграл на гладкой поверхности полотен, написанных маслом.

На коне в пылу битвы или на великом празднике во главе стола, в райском саду над водами серебряного ручья или на палубе корабля – все один и тот же. И большой его портрет висел над троном…

Я сделал шаг вперед, рассматривая картину. Я знал, кто это – это был Король Проклятых. Как мог я ошибиться?! Эта маленькая комнатка, наверняка одна из многих, была не просто залом – она была его святилищем.

Это был красивый молодой человек, с золотыми кудрями, подобными львиной гриве, и темными синими глазами. Искусный художник изобразил его на темном фоне, но так, словно сам человек светился изнутри. Наверное, так оно и было. У него было тонкое и странное лицо. В глазах словно застыла мысль о невероятной высшей мечте, нечто возвышенное и даже фанатичное. А на устах, еле заметная, расцветала улыбка. Недобрая такая улыбка под тонкой полоской светлых ухоженных усов…

Это было лицо человека познавшего неимоверную власть и отмеченного всеми страстями и пороками мира. В его страдающих глазах, полных застывших слез, обращенных к небу со своей фанатичной мечтой и немым мучительным вопросом, отразилась вся земная боль и сострадание, а губы, цинично ухмыляясь, выдавали то, что было спрятано за лживыми глазами. Глаза пророка и уста Иуды…

Думаю, не был он никогда добрым. Человек, построивший замок с такими вот тайными комнатками, не мог быть честен. С самого начала он притворялся, врал, искал дружбы Драконов – но был так тщеславен, что ставил себя выше всех.

- Да-а, - протянул я, осматриваясь.

Здесь ничто не напоминало о плавильных печах наоргов. Наверное, они, такие тонкие ценители красоты, не посмели осквернить этой комнаты и не растащили ничего, не тронули ни позолоты, ни инкрустации… ни статуи, которая стояла в небольшой нише и которую я не заметил сразу же лишь потому, что там было темно. Когда же я подошел поближе, свет моего факела заиграл на прекрасном розовом мраморе, и ниша в стене, выполненная в виде огромной морской раковины, словно засветилась изнутри. И в ней, на прозрачном, словно выполненном из легкого розоватого фарфора, пьедестале стояла золотая статуя Короля в человеческий рост высотой. Я не мог ошибиться – это были те же глаза, полные горя и лжи, те же роскошные кудри и мантия до самого пола. В руках статуи была толстая книга, какой-нибудь свод законов Короля-солнца или что-то в этом роде, а на голове…

- Черный! – заорал я, багровея. – Черный, я нашел!

Топоча сапогами, прибежал Черный, сея за собой золотую пыль. И припрыгал в мешке наорг, забытый им в соседнем зале, сходящий с ума от горя.

- Ну? – произнес Черный, оглядывая мою находку. Екро, задыхаясь от усилий, перевел дух.

- Где? – переспросил Черный. Я кивнул на статую:

- Внимательно посмотри.

Статуя, на первый взгляд выполненная из цельного куска золота, на самом деле была словно собрана из отдельных частей, как мозаика или головоломка. Это я молча указал Черному, освещая факелом еле заметные швы, просто трещины на золоте. На голове статуи и был надет тот самый Венец, и было видно, что он именно надет, а не вылит вместе с головой, а в руке, в сжатых пальцах, был зажат скипетр.

И то, и другое, ни с чем спутать было невозможно. Они были выполнены так же как и ключ – в виде переплетенных ветвей священного вьюна. Прекрасная Лесная Дева, похожая на лозу, доверчиво и нежно прижимала лицо из черного непроглядного камня к зеленому плечу поднятой руки, и руки её сплетались над головой с волосами в сплошной букет из бутонов и цветов; Венец же был просто обручем, венком, сплетенным из все той же лозы – только цветов на ней уже не было, одни отцветшие завязи, твердые блестящие шарики. И на этой лозе, на самом лбу, две ядовитых ящерицы свили себе гнездо.

Все эти вещи были выполнены очень искусно, так, что можно было пересчитать каждую чешуйку на спинках ящериц, каждый коготок, и меж каждой веточкой в сплетении был зазор, словно они действительно были сплетены, а не вылиты мастером из металла.

- Вот же они, - сказал я. Екро насмешливо фыркнул:

- Наивный мальчишка! Ты думаешь, мы не видели этой статуи?! Ты думаешь, мы не пытались их снять с неё? Говорю тебе – это невозможно! Они – часть статуи.

- Как же не так! – горячо вступился я. – Посмотри сам, глупец: статуя явно отлита из более молодого металла, в нем больше искр. А Венец почти полностью зеленый.

- Так вынь его! – издевательски ответил наорг. – Попробуй!

Черный внимательно оглядывал тем временем Венец.

- Он крепится так, словно в нем есть штырь, который проходит насквозь через голову, - сказал он наконец. – Но даже если это не штырь, а всего лишь крохотный стерженек длиной с ноготь, нам не снять этого венца. Драконий металл - самый прочный металл в этом мире.

Екро зашелся в злорадном клекоте.

- Но, кажется, я знаю, в чем тут дело, - продолжил Черный, сдувая с книги в руках Короля пыль. Екро поперхнулся своим хохотом. - Ты прав, Торн, это те самые Венец и скипетр. И Ключ – Король ведь велел вам принести ему Ключ, ведь так? И именно для того чтобы самому взять свои вещи, - Черный вытащил из кармана Ключ, и я услышал как еле слышно гудит его защита. – Отойдите!!

Я поспешно ухватил наорга за шиворот и прыснул пол стол; Черный, еще раз внимательно оглядел руки короля – и воткнул Ключ куда-то в золотую книгу в руках Короля.

Раздался щелчок – так отмыкается замок, когда в него входит родной Ключ. Наорг нетерпеливо возился, свисающий лоскут скатерти мешал ему как следует разглядеть, что там делает Черный.

Черный тем временем повернул Ключ – я видел, что он воткнул его корешками в круг солнца посередине книги, - и статуя вздрогнула. Один из пальцев, удерживающих книгу, от поворота Ключа ушел внутрь руки, и статуя начала меняться, словно конструктор, складываясь заново.

- Шоррлд, - отчетливо послышалось мне в жутком механическом гудении этой статуи, и голова её, в свою очередь задвигавшись, вдруг раскрылась, развалилась пополам и изрыгнула пламя. Я вскрикнул от ужаса и закрыл голову руками, накрепко зажмурившись.

Наорг, торжествуя, завыл и захохотал, колотясь в радостном припадке. Скатерть над моей головой пылала, а проклятущая статуя все плевалась огнем, рассыпая желтые искры по каменному полированному полу.

- Ну что?! – орал наорг, вытаращив злые глаза.- Стал он Королем, да?! Ха-ха-ха!

- Прекрати орать, - мрачно ответил из пламени Черный, - или я тебя сейчас самого сюда поставлю.

Наорг даже закашлялся, подавившись своим проклятым смехом. Пламя перестало бить из головы Короля, угасло. Черный, перепуганный, стоял в центре закопченного круга, и ни едина складочка его плаща даже не посерела. Хорошая защита, крепкая!

Надо ли говорить, что наорг просто лишился дара речи, и теперь просто беззвучно разевал свою пасть.

- Ты тоже слышал это имя? – спросил Черный. Я боязливо высунул голову из-под стола и кивнул.

- И ты слышал, наорг Екро Безъязыкий?

Проклятущая статуя молчала; только теперь её голова, странным образом собравшись заново, больше напоминала какого-то ярмарочного уродца.

Черный усмехнулся и переведя дух, снова взялся за Ключ.

- Готов? – спросил он меня, наверняка ожидая нового потока пламени. Я пискнул что-то невразумительное, и Черный снова повернул Ключ, даже зажмурившись. Еще один палец ушел вглубь руки, сложился в суставе и уродливо скрючился, но пламени не было - вместо него с металлическим лязгом из живота статуи вылетел длинный клинок и ударил Черному прямо в сердце. Будь Черный без защиты, клинок прошил бы его насквозь.

- Тваппал, - торжественно и жутко прогудела статуя, и её брюхо, выпустившее убийственную сталь, тоже стало переворачиваться каждой составляющей его частичкой наизнанку, выкладывая какое-то новое изображение.

От удара же о защиту клинок не выдержал, сломался. Черный, по-моему, даже присел от ужаса.

- Твою мать! – ругнулся он. – Я либо поседею на всю голову, либо заикой останусь… штаны я уже обмочил.

Он обломал остатки лезвия, торчащего перед его лицом – металл прямо-таки крошился в его руке.

- Сдается мне, - мрачно произнес он, рассматривая клинок, - что несчастный Тваппал умер бы даже не от раны, а от яда, и притом в страшных корчах и пучах … Если учесть, что я немного повыше среднего роста, то Тваппал был бы ниже меня настолько, что меч проколол бы ему плечо… Лезвие отравлено. Смотрите, как изъеден металл!

Перед третьим поворотом Ключа он не стал спрашивать, готов ли я – к этому чудовищу невозможно быть готовым! – и проверил свою защиту.

- Ну, с богом, - пробормотал он и положил руку на Ключ.

Статуя щелкнула в последний раз своим хитрым замком и миг молчала, но за этот миг никто не успел бы не убежать, ни просто сместиться в сторону, чтобы страшный топор – некое подобие крыла, в который с хрустом и звоном сложились складки плаща, - не отрубил ему голову. От удара Черный полетел на пол, а топор раскололся и осколки посыпались на поверженного Черного. Золотое чудовище застыло над делом рук своих с нелепым видом – с гордо распростертыми крыльями, одно из которых было вдребезги разбито, а второе топорщилось воинственно и зло.

- Пралн, - прогудела статуя в последний раз, и, в последний раз распавшись на составляющие части в тех местах, что еще не подверглись изменению, вывернувшись наизнанку и снова сложившись, превратилась в Дракона, этакого маленького уродливого монстрика. Он скалил зубы, глупо вывалив язык, и с его головы Черный без труда снял Венец, а его раскрытая лапа словно сама отдавала скипетр.

- Дело сделано, - прогудел Дракон торжественно и зловеще, и его лапа, последнее, что осталось в нем человеческого, поднялась на ходу превращаясь в лапу Дракона, и та книга, которую из руки человека вынуть не было ни малейшей возможности, осталась совершенно свободна. Издевательский и символичный жест – мол, то, чего у Короля не отнять, Дракон-идиотик отдаст вам сам.

- Ну, Екро, - произнес Черный, когда все предметы, которыми так жаждал завладеть Король Проклятых, оказались в его руках. – Видно, князь Гедиминас не так уж и глуп. Ты слышал, что говорила проклятущая статуя? Она называла, если не ошибаюсь, имена, и первым она назвала имя князяГедиминаса. Это ему предназначался огонь.

- Но зачем? – прошептал Екро, совершенно потрясенный. – Зачем?! Они ведь бесконечно преданы ему!

- Затем, чтобы вынуть из их мертвых рук свои реликвии. Он не верил им, не верил в их преданность. Он думал, что завладев его сокровищами, хоть один из них, да соблазнится властью, и потому он не дал им возможности изменить ему. Он готов был уничтожить даже самых верных своих слуг. Так-то, наорг Екро Безъязыкий.

Я тем временем с интересом рассматривал книгу, в которой торчал Ключ. Самое интересное, что он намертво был зажат в замке, и как бы я ни тянул его, он не подавался. Этого не могло быть, Ключ же должен был как-то выниматься! Я потянул чуть сильнее, и внезапно Ключ повернулся в замке еще раз, так оглушительно щелкнув, что Екро в истерике заверещал, а мы с Черным присели от испуга.

Но ничего не произошло, разумеется. Просто открылась крышка этой золотой книги, и я, когда осмелился открыть глаза, увидел, что там белеет какой-то кусочек бумаги, порядком обтрепанный по краям. И Ключ, словно наконец-то довершив свое дело, просто выпал из пазов и остался в моей руке.

- Это что еще за напасть? – произнес Черный, отходя от испуга. – Бумага?

- Что там? – нетерпеливо переспросил наорг, вытянув шею. Черный осторожно протянул руку и вынул бумагу – это был маленький свиток, - из этого ларца.

- «Я, Король всех земель, от Западного Теплого моря и до Гор Мокоа, от гор Мокоа и до Бескрайнего Океана, заверяю и говорю прямо – тот, кто предъявит любому правителю в любом из городов в этих землях, и есть Король, потому что только я могу добыть эту грамоту. Если же одного моего слова мало, то в знак доказательства может быть приведен знак Девы, Венца и Ключа на руке подателя сего».

Черный, словно ошпаренный, выронил бумагу и уставился на свою руку. На ладони, красиво переплетаясь и извиваясь, словно живые, прорисовывались загадочные знаки. Черный попытался потереть ладонь, но это не помогло – знаки проступали все яснее и яснее, наливаясь темным синим цветом.

- Не смываются, - покаянно произнес Черный. – Нет, правда – они не смываются!

Наорг благоговейно наблюдал за усилиями Черного, вытянув шею.

- Они и не смоются, юный принц, - сказал, наконец, Екро. – Это яд, но он не смертелен. Он был на завещании Короля, и от него не помогает никакая защита. Король так и задумывал – именно этот знак был бесспорным доказательством того, что он – законный Король. Можешь спросить об этом у своего Дракона. Увидев этот знак, он должен будет признать в тебе Короля и без Ключа.

- Он не увидит его! – раздраженно бросил Черный, оставив свое занятие. – Ладно! Мы нашли то, что искали. Машина Монка мне без интереса, коль скоро я уже знаю что он просто дремал тут же, в пещерах. Пора искать Дракона, не то…

Все реликвии и само завещание Черный запихал в ларец и застегнул застежку – без Ключа он превратился в банальную шкатулку.

- Положи это в свой мешок, - распорядился он. – Если на нас нападут, то будут думать, что все это у меня, и у тебя будет время увезти все это подальше – а это необходимо спрятать так далеко, чтобы Король никогда не нашел! Или же уничтожить. Скорее! Нам еще нужно найти Дракона и встретить князя Гедиминаса!

С трудом мы протиснулись сквозь тесные наоржьи двери и рванули через темный мрачный зал к выходу. Сердце мое бешено колотилось; свет, мечущийся по стенам и разбегающийся миллионами блесток по далекому потолку, пугали меня, мне казалось, что я какой-то расхититель гробниц, осквернивший покой страшного духа, и что дух этот не преминет мне отомстить.

Ах, когда же я научусь прислушиваться к своим страшным догадкам!

Когда мы выскочили в главный зал, тот, что с балюстрадой, мои страхи обрели плоть и кровь. В глаза нам ударил яркий свет – оказывается, когда стоишь лицом к мертвой долине, она ослепительно сверкает на солнце, - дохнул ветер, колючий и жаркий, и недалеко, у подножия замка, я увидел тех, кто называл себя таинственным Орденом.

Даже странно было, что всего против двоих маленьких людей выстроилась такая армия! Медленно тащились обозы, запряженные тяжеловозами, с какими-то снарядами – в ужасе подумалось мне, что сейчас это полетит в нас, - и шагали солдаты, сплошь маленькие наорги с пиками, с закрытыми шлемами лицами и с маниакально горящими в прорезях этих шлемов глазами. Верхом ехали генералы (или Патриархи этого Ордена, что, думаю, одно и то же), и на сворах псари еле сдерживали рвущихся в бой страшных тварей с оскаленными пастями, лишь немного напоминающих собак. И, разумеется, тут же выступали те, кто теперь назывался Проклятыми. Их было немного, может, всего с десяток, но то были рыцари, на породистых скакунах, в латах, начищенных до блеска, с устрашающими черными узорами, и с острыми мечами… Ужас.

- Дверь! – проорал Черный, скинув с плеча мешок с наоргом.

Наорг выпал из мешка, как камень и неторопливо поднялся, кряхтя. Он перенес падение практически молча; глаза его неподвижно уставились в потолок, он беззвучно шевелил губами, словно молился перед смертью своим богам.

- Рано, рано молишься, Екро! – прокричал я, и на меня накатило бесшабашное веселье. Нет, в самом деле – такая армия против нас двоих! Да они нас просто боятся! Это же смешно! – Мы еще разобьем их в пух и прах! Вот только погеройствуем – должен же я увековечить подвиг принца Зеда?! – и разгоним их! Поверь мне, мы успеем славно повеселиться до прихода князя Гедиминаса!

- Правильно, - поддержал меня Черный напористо.

С грохотом мы скатились по каменной лестнице вниз, в каменную пещеру. Даже сквозь её толстые непробиваемые стены я слышал, как марширует уже совсем близко армия наоргов, как топочут железными подковами их кони! Еще немного, и они ступят на мост.

Чуть не падая, мы неслись во весь дух к заветной гранитной глыбе, которую так опрометчиво оставили открытой – а в щель меж ней и косяком я уже видел фигуры, застилающие свет…

- Ключ! – проорал Черный, со всего размаху навалившись плечом на дверь, и та медленно пошла, двинулась, прилегая к косяку. Черный, багровый, как переспевший помидор, толкал, напирал, и каменная глыба все больше прикрывала свет - и тени, приближающиеся к нам.

Я с разбега упал на колени, поспешно потроша свой мешок. Отскочила застежка, и на пол вывалились все королевские регалии, и Черный, выхватив из моих неловких рук Ключ, всадил его в скважину, и повернул. С грохотом дверь плотно подошла к косяку, и я с облегчением услышал, как на той стороне с лязгом и громом врезались в каменную глыбу латники, и кричали в бессильной злобе.

Черный на том не остановился; поворачивая Ключ раз за разом, он опустил все четыре двери – я слышал, как гудит земля, на которую опускаются каменные блоки, и в ужасе бегут наоржьи войска, чтобы не быть раздавленными этими падающими каменными плитами. И что-то мне говорило, что не все, далеко не все успели убежать…

Черный вырвал Ключ из скважины, задыхаясь; все это произошло так быстро, что мы даже не успели отойти отбешеного бега. Екро бесстрастно взирал на нашу возню. Губы его были стиснуты, и никакая сила не смогла бы вырвать из них и слова.

- Кончено, - произнес Черный, сползая без сил по стене. – Ох, и упарился же я! Скажу, не таясь – я испугался. А ты?

- И я, - признался я, собирая барахло, вывалившееся из моего мешка. – Только ничего еще не кончено. Все только начинается.

Черный с энтузиазмом кивнул.

- Это точно, - ответил он. – Айда наверх, посмотрим, что они там задумали!

Мы снова вернулись в верхний зал с балюстрадой; вот черт, я теперь что, до конца своей жизни буду бегать туда-сюда по этому чертовому замку?! Еще понастроили таких высоких лестниц…

Сверху нам открылся чудный вид. Замок был очень высок, и с верхней его площадки хорошо была видна практически вся долина – и уж тем более, вся армия Ордена.

У самого замка располагалось маленькое озерко, наполненное водой – думаю, его налили дожди или что-то в этом роде, а может, это был сток от ручья, благо, что совсем рядом начинался мост. Там-то армия наоргов и развернула свой лагерь.

Снег, что немного укрывал подход к замку, был обагрен кровью, и на нем наорги выкладывали тех, кого частично извлекли из-под замковой двери. Тут же, неподалеку, весело плескался разноцветный флажок палатки лекаря. И некие недобрые личности устанавливали деловито катапульту и еще какие-то метательные машины. То, что я принял за обоз, на самом деле оказалось машинами войны, и уродливый обслуживающий персонал, содрав с них грубую промасленную помятую ткань, теперь деловито приводил их в боевую готовность.

- Это дурно, - определил Черный, - если они смогут закинуть сюда нечто горящее… например, шар из смолы. Вон поджигают.

Черный покопался в своем мешке и достал подзорную трубу.

- Ага, - произнес он, наводя её на неприятеля. – Вот человек из рода князя Гедиминаса! Я почти уверен в этом, у него не щите изображен огонь. Вот откуда такая изуверская казнь… Интересно, как сам Гедиминас объяснил свое отсутствие?

- Сказал, что прибудет позже, - ответил я. – Делов-то! Что ты еще видишь?

- Ну, например, Тваппалов, - продолжил Черный, - они все разукрашены клинками! И Пралны - на их щитах так красиво смотрятся скрещенные боевые топоры! Пралны, к слову сказать, налаживают баллисту, будут стрелять копьями жуткого вида…

- Они не докинут, - бесстрастно произнес Екро наконец-то. Странный был у него голос. Словно и не его вовсе. – Замок Короля неприступен! Еще никто не мог победить его, взяв штурмом. Эти машины скорее нужны для устрашения вас, а не для атаки.

- Спасибо на добром слове, - насмешливо ответил Черный, - но сдается мне, что ты врешь! Орден знает это замок, как свои пять пальцев. Неужели же они потащили бы сюда бесполезные громоздкие машины? Нет; они далеко не так глупы! Значит, что-то они замышляют…

Тем временем некто конный, отделившись от основной группы, выдвинулся вперед. Это был не Проклятый: на его щите не было герба, и флага над головой тоже не наблюдалось.

Зато он был облачен в синюю зловеще-ядовитую мантию. Патриарх Ордена, вот оно что…

Конь его неторопливо пересек мост, наш своеобразный Рубикон. Лицо всадника было скрыто в тени капюшона, над головой развевался кусок какой-то белой тряпки.

- Парламентер, - определил я. – Будет говорить. Спустимся к нему?

- Много чести для такого ничтожного существа, - насмешливо бросил Черный, внимательно разглядывая его в свою подзорную трубу, - чтобы Король бегал к нему навстречу. Обойдется.

Тем временем Патриарх пересек мост и конь его остановился перед гранитной дверью. Человек не спешился; даже не попытался изобразить какое-то почтение или уважение, и боязни он тоже не выказал. Треснув посохом-палкой в каменную дверь, словно желая еще раз убедиться, что она надежно закрыта, он задрал голову и весьма непочтительно прокричал:

- Эй, там, наверху! Я пришел поговорить с вами! Откройте! Или такой смелый принц Зед убоится одного маленького человека и не пустит его в свою крепость?

- Много чести для тебя, - крикнул Черный сверху, - чтобы я спускался и открывал тебе двери! Тем более – я теперь не просто принц Зед, я Король. И у меня есть все доказательства того.

Патриарх мерзко рассмеялся, и его армия вторила ему. Эти противные карлики издевались, хохотали, растянув свои мясистые губы и хитро переглядываясь. Интересно, что их так порадовало?

Тем временем Патриарх еще раз стукнул своей палкой в дверь.

- А дверь-то закрыта. И выйти ты можешь только через неё – или никогда не выйдешь отсюда. Ну что, Король, - прокричал он, и в его скрипучем голосе я услышал издевательскую насмешку. – Попался? Что будешь делать теперь? Ключ тебе не поможет. Мы подчинились бы ему, не знай мы того, что он в руках самозванца. Теперь же эта вещь не имеет над нами власти.

Черный усмехнулся.

- Не зря Проклятый Король так не доверял своим подданным, - ехидно заметил он. – Они только и жаждут того, чтобы спихнуть его с торна и усомниться. А знак на моей ладони вас убедит в том, что я все-таки не самозванец?!

- Знак?! – прокричал в смятении Патриарх. – Какой знак?!

- Такой, какой появляется после того, как прочтешь завещание Короля! – весело ответил Черный.

- Ты не мог его прочесть, - ответил Патриарх, - потому что только главы родов Проклятых могли помочь истинному Королю.

- Я знаю! – весело прокричал Черный. – Шоррлды должны были сгореть в огне, который украшает их щит, Тваппала поразил бы отравленный клинок, а Пралн лишился бы головы! Так? Или и этот ритуал для вас тайна?

В рядах наступающих возникло смятение; рыцари, до того красиво и важно гарцующие на спокойных лошадях, вдруг заговорили разом, вдруг забеспокоились, и их лошади, нервно заплясавшие под своими всадниками, заржали, порываясь встать на дыбы.

- В точку! – с удовольствием произнес я. – Эй, Екро, отчего это они так забеспокоились? Не могли же они знать, что их ожидало в покоях Короля?

- Не могли, - бесстрастно согласился Екро, - но и ты не мог знать о грехе каждого из них. Я потом расскажу, в чем суть.

Патриарх тем временем что-то кричал им властным голосом; сдается мне, что он с трудом успокоил не на шутку перепуганных Проклятых и вернулся к переговорам.

- Сдается мне, что ты ловкий расхититель чужих дворцов, - прокричал он нам, - если и в самом деле смог найти и открыть тайник… Но тебе это не поможет. Мы не верим, что ты Король .

- И правильно делаете! Не хотел бы я родиться таким ублюдком, как он!

Наорги внизу пришли в неописуемую ярость; они орали тысячами глоток, брызжа яростной слюной, а Черный потешался над ними, хохоча во все горло.

- Так значит, вот ты как, - произнес Патриарх с неимоверной злостью в голосе. – Вот ты как… ну, хорошо. Сначала я хотел предложить тебе просто разойтись мирно, но теперь это невозможно.

- Обиделся, - определил я.

- Тогда будем воевать, - крикнул Черный сверху.

- Будем, - зло ответил Патриарх.

Глава 6. Осада

Черный еще раз проверил дверь – нет, даже дыхание Дракона не смогло бы прожечь её! Она была неприступна.

- Значит, и помощь Дракона – это тоже враки, - заключил он, неодобрительно посмотрев на наорга. – Он нужен был для чего-то другого, ведь так?

Наорг нехотя пожал плечами.

- Твой Дракон молод, -ответил он. – Такого древнего и мудрого Дракона, как Хёгуната Лекх, мы бы и не попытались одурачить. Но ключ попал в руки к юному принцу совсем юного Дракона, а юности присущи легкомыслие. И мы надеялись, он не догадается, в какое место мы его поведем. Его должно было привести к присяге, чтобы он повиновался и помогал Королю. Только и всего. Мы же думали, что у него нет этого ключа.

- Думали – и все равно искали его у меня?

- Мы должны были быть уверены.

Но на праздную болтовню оставалось все меньше и меньше времени. Снаружи пропели боевые рога – то рыцари, немного взяв себя в руки, протрубили свой боевой клич, сигнал к наступлению, и Черный встрепенулся:

- Что будем делать?

Наорг лишь покачал головой:

- Не нужно ничего делать. Замок все сделает сам. Он неприступен, говорю вам. Патриархи наши знают об этом, и я не знаю, на что они надеются, обстреливая его. Возможно, они просто хотят устрашить вас.

Но Черный так не думал; он покачал голой и велел нам подняться на самую высокую башню, откуда хорошо было видно все, что происходит.

На башне свистел ветер – все-таки Черный не зря беспокоился о Драконе. Это земля была горяча, словно все еще пылала пожаром войны, а воздух был прозрачен и холоден.

Войска Ордена тем временем перестроились; как в дурном сне видел я, как многочисленные баллисты, ощетинившись против нас копьями с остро отточенными наконечниками, выстраиваются полукругом перед замком. Скрипели канаты, под колесами зеленая драгоценная крошка перемешивалась с камешками и песком, а прилежные уродливые солдаты упирались ногами в рыхлую почву и толкали орудия на исходную позицию. Их обнаженные тела блестели от пота, от плеч валил пар, а офицеры надрывали глотки, командуя.

Черный, скрестив руки на груди, молча наблюдал за приготовлениями – о, нет, извините! За приготовлениями вражеской армии мрачно наблюдал Король; ибо против безвестного мальчишки не приходят воевать целые армии. Драконий Венец ярко сверкал на его лбу чистым светом, присущим лишь благородному серебру – Черный, хоть и заставлял себя величать Королем, не сменил его на Венец с двумя ящерицами.

- Мой Король , - наорг Екро, почтительно поклонившись, посмел приблизиться к Королю. – Они сейчас начнут наступление. Прикажешь ли как-нибудь ответить дерзнувшим напасть на тебя?

Король мрачно кивнул:

- Да. Думаю, в замке есть оружие? Мы ответим в любом случае, чтобы они знали, что мы не боимся их и готовы противостоять до последнего!

И мы обошли торопливо башню, и расчехлили катапульты, которые под истлевшей мешковиной ждали своего часа годы и века; и маленький наорг бегал, поджигая приготовленные древними воинами костры под котлами со смолой, и я перебирал луки, выбирая себе оружие с самой крепкой тетивой …

Офицер внизу коротко рявкнул приказ и дал отмашку. Бах! Стена замка дрогнула от мощного многократного удара, и я еле удержался на ногах, а по гладкой стене вниз посыпались осколки камня.

- Не докинули, - ликуя, воскликнул наорг. – Что я говорил?!

Но Кроль не разделил его веселья; мрачно разглядывал он в свою подзорную трубу повреждения и брови его нахмурились.

Офицер снова дал отмашку, и копья, как одно, сверкнув на солнце наконечниками, снова ударили в стену. Бах! Замок снова вздрогнул; с всхлипом крошился камень, и осколки, переговариваясь веселыми звонкими голосами, сыпались по отполированной стене.

- Стены очень толстые, - сказал наорг Екро, разглядывая снова готовящиеся к выстрелу баллисты. – Им нужно будет сделать не менее сотни выстрелов из каждой баллисты прежде, чем копье пробьет камень насквозь.

- Однако, они стреляют, - ответил Король . – Значит, у них есть план! И мы должны помешать им его осуществить!

И наша армия, которую впоследствии назовут Армией Одного Солдата и Одного Лучника, перешла в наступление.

Король сам настроил одну из баллист на цель – в третий раз дрогнули стены замка, атакуемые Орденом.

- Если мы разрушим их машины, - сказал Король, - то они не смогут повредить стену как то задумывали, - и он выстрелил, перерубив канат.

Выстрел был удачен, и одна из баллист неприятеля разлетелась в щепки, и кричали внизу солдаты, раненые обломками. Но остальные орудия снова готовились к выстрелу, так же упрямо и неумолимо. И от осознания неизбежного кровь стыла в жилах.

Екро, поспешно заряжая для своего Короля баллисту, неодобрительно посмотрел на меня. Я был словно беспомощный, негодный для войны человек, сторонний наблюдатель, и даже устыдился, сжимая бессмысленно рукоять меча.

- Ты, господин, опробовал бы свой лук, - посоветовал мне наорг. – Сдается мне, у тебя должно получиться! Ты прилежен и не лишен терпения. А лучнику того и надобно. В крайнем случае, твоя неловко выпущенная стрела может просто задеть кого-нибудь, и они начнут хотя бы остерегаться.

Я никогда раньше не стрелял из лука, но почему-то сейчас слова маленького наорга вдохновили меня; тем более, что мне очень хотелось быть полезным, и я ни минуты не сомневался, что у меня получится. И лук мне понравился; может, он был не самый красивый – видел я и украшенные золотом, - но зато очень удобный, и ладонь как-то странно, привычно легла на свое место, и пальцы словно вспомнили каждый изгиб. Наорг Екро почтительно подал мне колчан, полный старых стрел с выгоревшими добела перьями, и я повесил себе его на спину так, словно он всегда был там.

- Подними локоть чуть выше, - голос наорга доносился откуда-то издалека, - и тетиву оттяни к самому лицу. Вдохни поглубже; пусть твоя стрела улетит вместе с выдохом.

Я ничего почти не видел кроме офицера где-то за подрагивающим острием моей стрелы. Потом рука моя стала тверда, стрела точно нацелилась в злобную наоржью морду – и я отпустил тетиву.

Офицер дернулся, как марионетка на веревках, и подавился своим злобным лаем. Король, торжествуя, расхохотался:

- Прямо в цель! Однако, их армия несет потери!

И с этой первой победой я уверовал в свой талант - или неимоверную удачу.

Орден внизу взвыл, осыпая нас проклятьями, и целая туча стрел просвистела – я едва успел спрятаться за зубцом башни, - и наконечники их зло и звонко цокали о камни, выбивая искры.

- Да у нас могучая армия! – смеялся Король. – Коли мы в таком малом составе нанесли урон армии, многократно превосходящей нас по численности! А ну, в цель!

И мы отбивались; наорг, пыхтя, семенил своими короткими ножками от баллисты к баллисте, выглядывающим из бойниц, и едва успевал заряжать их; Король сам нацеливался на неприятельские орудия и стрелял – мы разражались криком и хохотом ото всякой пораженной цели, - а я стрелял по офицерам, все быстрее и ловчее приноровляясь выхватывать стрелы из колчана и посылая их в цель до того, как нашу башню накрывала целая туча злых стрел. И наорг, зажмурившись и закрыв в ужасе голову руками, забивался под защитные каменные зубцы, и под нашими ногами с треском ломались вражеские поверженные стрелы, и от тел отскакивали стальные наконечники.

Однако, хоть мы и пробивали бреши в их рядах, они скоро закрывались; и на место павших офицеров вставали новые, на место раздробленных баллист прикатывали другие, и снова и снова вздрагивал от их ударов замок, а из лагеря наших неприятелей поднимался черный зловещий дым, окрашивая небо над замком в синий густой цвет.

- Вот что они задумали! – вскричал Король, нацеливаясь на очередную баллисту. – Конечно, им не пробить стрелами стены, да им того и не нужно! Посмотри – в стене теперь небольшие щербины; этого достаточно, чтобы укрепить в них запал – они хотят нашпиговать наши стены взрывчаткой и подорвать нас! То, что они разогревают в котлах – это сладкая смола, яд синей ящерицы. И десяти порций достаточно, чтобы обрушить эту стену. Тогда проход к нам будет открыт, и они возьмут нас штурмом. Они осмелились разрушить замок короля! Это значит, что он близко – и он сам разрешил им сделать это. Значит, нужно не дать им стрельнуть смолой ни разу! Или хотя бы заставить их промахнуться шесть из десяти раз. Тогда есть надежда, что стена устоит.

- Ты с ума сошел! – воскликнул я. – Посмотри, сколько катапульт! Их десятки! А достаточно всего шести выстрелов. Ты думаешь, что сможешь разбить все их машины, позволив стрельнуть всего четверым?! Это невозможно!

Король озорно улыбнулся:

- Не говори – «невозможно», друг мой! Еще сегодня утром ты не умел и держать лука, а уже сейчас стреляешь так, что любой снизу может поклясться, что ты – мастер. Тебе ли говорить, что чудес не бывает?

- Просто скажи ему, господин, - вмешался Екро, - что далеко не каждая баллиста стрельнет сладкой смолой. Это очень дорогая вещь, господин Торн, очень, и её и в самом деле даже у такой большой армии может быть всего на десять выстрелов, а то и меньше. Орден пошел ва-банк, коли этой смолой жертвует, потому что это означает разорение. Большая часть баллист будет стрелять просто комками грязи; а нам же нужно будет постараться угадать, который из них опасен.

- И если ты своей волшебной стрелой нечаянно попадешь в баллисту, заряженную такой смолой, – продолжил Король, - то она не только разлетится в щепки, но и разорвет в клочья многие десятки окружающих её солдат.

Да, оказывается, я ничего не знал о войне в этот странном мире!

Катапульты на миг притихли, изготавливаясь к атаке. На остриях копий, чадя, загоралась смола, и я, напрягая зрение, пристально рассматривал нацеленные на нас взрывоопасные снаряды.

- Не торопись, - где-то произнес Король, словно на конце другого мира. – Рано, рано…

Над наконечником моей стрелы я видел, как копошатся солдаты у своих орудий… Гиганты с голыми торсами поспешно натягивали скрипящие канаты, наорги суетились, поджигая свисающие вязкие нити с острия… если это такая опасная штука, подумал я, рассматривая возню внизу, то наверняка заряженные ею баллисты стоят подальше друг от друга. Ведь если рванет одна, то и другая, располагающаяся поблизости, тоже, итогда потери будут больше… та-ак…

- Я вижу одну, - произнес наорг. - Вон та, чуть левее палатки. Посмотри, господин, какбоязливо её заряжают.

- Согласен, - ответил Король. – А ты, Торн, видишь что-нибудь?

- Вижу, – ответил я; наорг, поджигающий смолу, орудовал факелом осторожно, и дым поднимающийся от его огонька, окрашивался в едкий синий цвет. – Вон та, с красивыми новыми колесами.

- Так стреляй!

Мы выстрелили одновременно – и ни один из нас не ошибся.

От моей маленькой стрелки, легко чиркнувшей по горящему острию, баллиста рванула, словно Дракон раскрыл свою огнедышащую пасть, и от грохота не слышны стали крики на багровом поле. Все внизу заволокло темным дымом, и на миг армия Ордена исчезла из видимости.

- Готовься, Торн, готовься! Сейчас они снова стрельнут, и один снаряд обязательно попадет!

Словно подтверждая его слова замок потряс сильнейший удар. На миг я оказался стоящим на пляшущей, прогибающейся поверхности, и ноги мои выписывали кренделя, чтобы я не повстречался с полом своей задницей. Краем глаза я успел заметить, откуда стреляли – там почти не было дыма, и они видели, куда целятся.

- Это первый! – прокричал Король сквозь грохот рушащихся глыб. – Осталось еще три!

Снова взглядом я впился в неприятельские машины; и снова видел наоргов, которые то тут, то там поджигали свисающую смолу, и зажигались много факелов, красными точками расцветающих в черном дыму внизу… И наш бой проходил скорее в головах, мы соревновались в крепости духа и в выдержке – кто первый не вынесет зловещего изматывающего напряжения, кто первый дрогнет, выдаст себя, сдастся?

Я щурил уставшие глаза, рассматривая стрелков, еле виднеющихся сквозь рассеивающиеся клочья густого черного дыма. Этот небрежно тычет факелом прямо в черную гущу, значит, нет опасений, что она взорвется; а вон тот осторожничает, не тропится, и отдергивает руку..!

Моя стрела, казалось, даже не успела коснуться баллисты, а просто влетела в огромное, раздувающееся красно-желтое облако, покрывающееся черной рваной пеленой едкого дыма; наорг Екро, позабыв всякую осторожность, выл и улюлюкал, свесившись вниз со стены, и даже вражеские стрелы словно щадили его, высекая искры совсем рядом с ним, но не касаясь его самого. В это же самое время в стену снова ударил тот же страшный заряд, и я снова заплясал, как пьяный, стараясь устоять на ногах.

- Это два! –прокричал Король . – И пятый их заряд! Нужно быть внимательнее!

Мы снова уставились на неприятеля, высматривая, выискивая.

Мы долго не могли определить, которая же из баллист заряжена смолой. Наорги озлились; они лишились большой части своей армии – и кто их поразил?! Три жалких человечишки, торчащие на башне как сорока на колу! А они, могучий Орден, Рыцари и Патриарх, прикатившие так много машин, приведшие так много солдат, раздобывшие такое дорогое и опасное средство, как смола, не могут подстрелить и одного из нас! Это ли не чудо, спрашивал я себя, усмехаясь в изумлении. Этому огненному смерчу покорялись наверняка целые города, которые защищали сотни воинов – а тут всего три человека не дают ему разнести в пыль стены!

Эта злость клокотала в них, они рычали, выкрикивали угрозы и осыпали нашу вышку тучей стрел; высунуться не представлялось никакой возможности. А наорги не жалели стрел; видно, им нужно было время, чтобы подготовить для наступления остатки своей драгоценной смолы… Они-то полагали, что и половины их запаса должно хватить для того, чтобы разбить старые стены!

Но старый замок все еще был крепок, а стены – несокрушимы. Сколько раз пламя Драконов разбивалось о них тогда, когда безумный Король жил здесь? И ничего; нет даже намека на жар, опалявший их когда-то.

Я высунулся и стрельнул наугад; конечно, не угадал и, наверное, даже не попал, но мой выпад вызвал просто ожесточенное извержение ливня из стрел. Вся площадка нашей башни была просто усеяна ими, и каждая баллиста ощетинилась их древками. Разглядывая отлетающие от машин щепки, я размышлял о том, что скоро они просто рассыплются и придут в негодность. Значит, нужно как можно скорее вычислить смертоносные баллисты и расстрелять их!

- Заряди-ка вот эту красавицу, мой маленький дружок, - сказал я, укав наоргу на более-менее целую машину. – У меня есть план.

- Что за план? – спросил Король .

План был прост.

- Если мы сами выстрелим вот в это место на стене, - сказал я, указывая на потрескавшиеся камни, - то она непременно обрушится.

- Но зачем?!

- А затем, что это создаст видимость их победы. За этой стеной – ход в подземелье, я помню. Не зря же я бродил по замку! А подземелье отделено от покоев столь же мощной стеной, как и эти – по сути, подземелье – это просто город, со своими укреплениями, и выбраться из его будет так же трудно, как и завоевать этот замок.

- И что же?

- В пылу битвы наорги решат – надеюсь, они не сообразят, что мы их надуваем, - что цель их достигнута, и ринутся на приступ.

- Конечно, пехота, - сообразил Екро, светлея лицом, и на губах его заиграла неприятная наоржья улыбка, полная коварства. – Те, кто сейчас вынужден обслуживать баллисты!

- Точно, - подтвердил я. -Вторым выстрелом можно обрушить крышу и завалить их внутри. Баллисты останутся без обслуги, и тогда… Отгадай, к каким из них офицеры направят солдат в первую очередь?

- Ты молодчина! – глаза Короля просияли. – Вперед!

Не долго думая, мы нацелились на стену. У нас не было взрывоопасной смолы, но зато наша цель была не так прочна, как наоржья, и метко пущенный заряд отколупнул добрый кусок, обрушившийся с грохотом и громом. Наоржьи кони в ужасе заплясали, а по полю разнесся, словно туман, клуб пыли.

- Стена рухнула, стена рухнула! – раздались крики в рядах наоргов, и Патриарх на испуганном, пляшущем коне расхохотался.

- Ты сам открыл нам дорогу к себе! – прокричал он. – Держись, Король! Недолго же тебе осталось носить твой королевский венец!

- Я его и не надевал! – крикнул Король, издеваясь. – Так что мне жалеть будет не о чем!

Наорги, словно муравьи или саранча, кинулись в пролом. Их черные тела казались нам сверху какими-то скользкими и юркими, и мы, свесившись вниз, напряженно разглядывали пролом, в котором исчезли уже десятки солдат.

- Заряжай! – коротко кинул Король наоргу. – Не будем терять времени! Торн – постарайся вычислить, где смола, и расстреляй её! Мы же обрушим крышу!

Екро ловко кинулся у орудию – оно отчаянно скрипело и трещало, доживая последние свои минуты. Хватило бы его на хороший выстрел!

Я занял свое место у бойницы; наорги поспешно перераспределяли силы, и несколько баллист спешно разряжались – ага! Горящую смолу они не стали бы так бережно охранять! Стрела моя, блеснув оперением, свистнула – и над полем прогремел еще один взрыв, и клубы огня и дыма взмыли вверх.

Тут же те, кто проник в замок, заподозрили неладное. В проломе, куда до того войска Ордена вливались подобно черной нескончаемой реке, раздались какие-то крики, какое-то движение нарушило общий размеренный ритм, и Король дал отмашку:

- Огонь!

Снаряд наш просвистел и врезался в крышу над рухнувшей стеной. Посыпались камни, закричали люди.

- Огонь!

Еще один снаряд разбил в щепки старую балку, и она треснула. Крыша, лишенная опоры, сложилась пополам и с грохотом завалилась вниз, закрывая нами же самими открытый проход и замуровывая внутри замка солдат. Патриарх бесновался и ругал нас такими словами, которые и слушать-то было стыдно.

- Славно! – похвалил Король . – Что там с баллистами?

Ответом ему был удар, от которого зашаталась наша башня. Видно, они все же успели изготовить одно орудие…

- Третий выстрел! – прокричал Король. - Четвертого стена может не перенести!

Я, лихорадочно оглядывая позиции, выхватил стрелу. Наорги торопились, бежали, оскальзываясь на камнях, к оставленным орудиям, и мне так нужно было узнать, где же последние их смертоносные заряды!

Я оказался прав в своих расчетах – наори, большая часть которых была заперта нами в подвале, теперь уж без всякой осторожности кинулась именно к баллистам, заряженным взрывчаткой. У них было три заряда – с ужасом я увидел, как они нацеливают на нас сразу три чадящих копья, и знал, что не успею их сбить! А наше орудие, как на зло, заклинило; наорг, грязно ругаясь, изо всех сил спешил исправить ситуацию, но не мог, не успевал!

Злобный офицер-наорг коротко взмахнул рукой – и я увидел, как они летят, эти копья с пылающими наконечниками! Рука моя, словно существуя отдельно от меня, потянулась к стреле – я еще удивился, как медленно летят эти копья, им давно бы уже пора врезаться в стену, - и я пустил её прямо навстречу первому копью. Оно взорвалось на середине пути, обдав наступающих жаром и осколками; вторая стрела остановила копье прямо у стены – пламя лишь лизнуло камни, и скатилось по ним вниз. А третьей стрелы не было: третий – и последний – заряд наоргов врезался в стену, и я покатился по полу. Король хохотал и размахивал над головой плащом; мы отбили атаку. Замок устоял

Все стихло; я кое-как поднялся, потирая ушибленную руку. Кажется, сегодня я уж не смогу стрелять – наверное, я вывихнул себе плечо, а то и, чего доброго, сломал. Король же не пострадал; глаза его весело блестели, и он, кажется, ничего не видел, кроме нашей победы.

- Ну! Утерли же мы им нос! – крикнул он весело.

- Это оттого, - возразил я, - что на нас защита, и они просто не могли нас убить. А кроме того наша крепость выгодно отличается ото всех прочих тем, что практически неприступна. Если бы мы защищали любой другой город, с не такими толстыми и могучими стенами, у нас не было бы ни единого шанса. И одного выстрела этой чудо-смолой было б достаточно, чтобы заставить нас полетать.

- Ты просто скромничаешь, дружище! Любая армия дала бы мне тысячу золотых, чтобы заполучить такого бравого стрелка, как ты, который к тому же мастерски вычисляет, где таится опасность!

Я тем временем разглядывал свою руку. Кожа на пальцах, которыми я опускал тетиву, была содрана до крови – само по себе явление не очень странное, с непривычки-то! Но однако ж…

- Мой Король , - мрачно произнес я, демонстрируя ему кровоточащие пальцы. – А на тебе есть раны?

Король, словно опомнившись, ухватил себя за плечи, за тело…

- Но защита!!! – до него, наконец, дошло. Моя защита больше не действовала.

- Она иссякла. Все. Её больше нет, - ответил я. – Нам лучше спрятаться.

Наорг, до того упивающийся битвой, почуял неладное. Его внимательный взгляд скользнул по мне.

- Ты ранен, господин! – в ужасе вскричал он, и тут же зажал себе рот, чтобы его слова не вырвались вновь и не достигли ушей врагов.

- Да, - Король быстро оглядел копошащихся внизу. – Но мы обезоружили их. Теперь они ничего не смогут нам сделать. Дождемся князя Гедиминаса. Он выручит нас.

Тем временем наши враги, подсчитав потери и занявшись разбором завалов (у них были все шансы выручить своих солдат и пополнить таким образом свою армию), решили сменить тактику. Снова замелькал Патриарх с белым, порядком закопченным, флагом и снова он шел к нам парламентером.

- Спрячьтесь, - скомандовал Король . – Моя защита все еще действует, мне он не сможет причинить вреда. Я выслушаю его. В любом случае, нам нужно время – а вдруг да он объявит о перемирии?

Мы с Екро послушно спустились с башни, а Король поспешил в тронный зал – оттуда можно было расслышать то, что будет говорить парламентер.

У парламентера с поражением поубавилось гонору и прибавилось злости; однако, и спесь с него сбить нам удалось.

Он остановился под дверями, на прошлом месте, и, помахав для верности флагом, крикнул:

- Я хочу поговорить с тобой, принц Зед!

Король, удобно устроившись на балюстраде, полировал ногти. Нельзя и вообразить себе более оскорбительного жеста!

- Говори, - велел он патриарху. – Я тебя слышу.

Патриарх со злобы заскрежетал зубами, но сумел проглотить свое злоречие.

- Я был неправильного мнения о тебе, - крикнул он. – Ты не грабитель, о, нет! Ты достойный противник и великий воин, без сомнения. Одно то, что ты сумел провести в замок отряд лучников, а мы того и не заметили, есть великое искусство войны. И только за одно это ты достоин уважения, - Король, казалось, не слушает его, преспокойно занимаясь своим делом. – И потому я предлагаю тебе взаимовыгодное предложение.

Король насмешливо фыркнул.

- Ты – мне? – переспросил он. – Что ты мне можешь предложить? По-моему, в наиболее выгодном положении нахожусь я. Ты же не будешь отрицать, что не смог взять мою крепость штурмом? Так как же ты можешь что-то предложить мне?

Патриарх наклонил голову.

- Ты же понимаешь, что замок неприступен, - сказал он. – Мы не можем войти, а ты – ты не можешь выйти. И пока мы здесь, ты останешься там.

- И в чем же твое предложение? Пока я слышу лишь хорошо замаскированную угрозу в твоих словах. Только что ты пел хвалу моей храбрости, и вот уж снова пытаешься напугать. В чем же смысл?

- Я говорю лишь о том, что могу сделать для меня в обмен на то, что ты можешь сделать для меня. Отдай нам то, зачем мы пришли, и я тебе обещаю, что мы уйдем. А ты останешься здесь и сможешь уйти потом, когда убедишься в том, что ничто тебе не угрожает.

- Отдать вам Венец в обмен на собственную жизнь? Вы хотите, чтобы я от вас откупился, как делают побежденные? Славное предложение, нечего сказать! А как наполнено оно уважением, о котором ты тут толковал!

Патриарх со злости заскрипел зубами, но сумел проглотить свое злословие.

- Неужто в роду людей больше не рождается никого, кроме глупцов? – произнес он наконец. – Отчего ты так жаден? Неужто призрачная надежда на то, что ты сможешь стать Королем, для тебя важнее шанса остаться в живых? Ты же понимаешь, что мы не уйдем, пока не получим то, зачем пришли. А если ты отдашь нам Венец, Ключ и Деву, мы отпустим тебя. В противном случае… мы можем долго стоять здесь и ждать, пока ты не помрешь с голоду, например. Неужели же королевская корона тебе дороже собственной жизни?

- Да, ты прав – в роду людей все больше рождается глупцов, - печально подтвердил Король . – А мы с тобой говорим на разных языках, и не можем понять друг друга.

- Так объясни мне, - крикнул Патриарх. - Я постараюсь понять.

- Скажу просто – я скорее сдохну тут, чем отдам тебе то, что ты просишь. И вовсе не потому, что я жаден. Просто я сделаю все, чтобы ваш Король никогда не смог так себя называть – Королем. Ты зря стараешься, наорг. Я уже все решил. Тебе не уговорить меня. Считай, что я просто упрямый, как осел.

Патриарх даже побагровел от злости.

- Упрямый мальчишка! – выкрикнул он уже безо всякого почтения. – Лучше согласись со мною, ибо я не стану больше повторять своего предложения! Сохрани свою жизнь!

- Это ты глуп, если думаешь, что я хоть на миг поверю тебе. С печатью Короля на руке, и со знанием о том, что Король хотел сделать с верными ему Проклятыми, я не могу долго прожить. А после моей скоропостижной смерти, которая произойдет где-нибудь в другом, не в этом месте (чтобы никто тебя не смог обвинить во лжи), ваш Король придет и все снова погрузится во мрак. Нет, этого не будет никогда!

Патриарх разразился злорадным хохотом.

- Никогда – какое суровое слово! – произнес он. – Да что ты можешь?!

- Пока что только я кое-что и мог, а ты только грозился, - напомнил Король .

- Сиди там, глупец! Сиди; рано или поздно ты умрешь от голода – или твои люди против тебя взбунтуются и выдадут тебя вместе с твоими драгоценностями. И тогда мы получим то, что нам нужно.

- Русские не сдаются! – выкрикнул я, кривляясь, и мой крик был смешной и жалкий. Патриарх поморщился от омерзения, но проигнорировал мое выступление.

- Знаешь, пожалуй, ты прав, - задумчиво ответил Король, извлекая ключ из-за пазухи и нарочно демонстрируя его Патриарху. – Голод – не тетка… но ключ все равно вам не достанется. Я скорее расплавлю его в ваших же печах – вон вы сколько их понастроили! Но вы ничего не получите. Екро, - властно крикнул он, и маленький наорг задрожал всем телом. – Разжигай!

На этом аудиенцию можно было считать оконченной; Король встал со своего места и поспешно удалился из поля зрения Патриарха, воющего от отчаяния и злости.

- Паршивый мальчишка! – орал он, пиная несчастного коня пятками в бока. – Ты так просто не отделаешься! Я сейчас же пошлю гонцов в город, я привезу столько смолы, что ваш замок будет разнесен в клочья, я..!

- Эта война станет тебе в копеечку, - бросил через плечо строптивый монарх. – Екро, ты чего стоишь?! Я же сказал – разжигай!

Должно быть, дым от нашей печи был увиден Орденом внизу, потому что, когда Екро к вечеру все-таки смог разжечь давно остывшую печь, наступающие разразились страшными криками. Король недобро ухмылялся, глядя, как Патриарх темной тенью мечется по лагерю и что-то кричит, и вот уж гонцы на храпящих лошадях помчались в город…

Екро, взмыленный не хуже их лошадей, скинув свои нарядные тряпки и оставшись в одном исподнем, ловко кидал в топку уголь – до того он же раздолбил слежавшуюся кучу топлива ломом.

- Господин действительно хочет расплавить ключ? – спросил он у Короля; тот лишь кивнул. – Тогда стоит поторопиться. Ключ так просто не расплавить. Орден беспокоится, это правда, но они прекрасно знают, что печь раскалить до нужного жара не так-то просто. И, кроме того, ключ должен пролежать в огне не меньше трех дней, пока не расплавится…

- Мерзкий мальчишка успеет его туда положить, прежде чем сдохнет с голода! – насмешливо ответил Король. – Они видят, что мы приготовляемся к этому, и потому наши действия заставят их самих действовать – а значит, никуда они не уйдут, и все внимание армии будет приковано к нам. А значит, князь Гедиминас нагрянет внезапно, и сможет выиграть бой, как бы мало народа у него не было… Тем более – они уверены, что здесь у нас отряд лучников – похоже, своим внезапным талантом ты заставил их призадуматься и испугаться, Торн.

Тем временем – в темноте я как следует мог разглядеть лагерь противника, освещенный щедро огнями многочисленных костров, - Орден устроил совет. В большом шатре хорошо были видны их тени, тени Патриарха и Проклятых. Они не сидели на месте, о, нет. Со стороны могло вообще показаться, что они дерутся. Я не мог слышать их слов, но я видел, как он размахивают руками, доказывая каждый свое, а Патриарх то и дело замахивался своим посохом на спорщиков. Похоже, они и в самом деле поверили Черному – а он и не шутил.

Дым от огня в нашей печи поднимался и окутывал замок, словно туча окутывает пик скалы, и это больше всего заставляло Орден шуметь и беспокоиться. Но именно сейчас и здесь они ничего не могли поделать. Гонцы за смолой были отправлены, но когда они прибудут? На руку нам было и то, что Орден полагал, что здесь не один я, а целый отряд хорошо обученных лучников. Понеся потери, наорги не пробовали еще раз сунуться под мои стрелы. Оставалось лишь ждать утра.

- А скажи-ка мне мой маленький дружок, - произнес Король, разглядывая позиции врага, - что это за грех Проклятых? Меня сегодня целый день гложет любопытство; теперь же затишье, и ты можешь не суетиться, присесть и все рассказать.

Екро, выбившийся из сил, охотно повиновался. Его пучеглазое лицо было щедро вымазано сажей, на руках волдырились мозоли.

- Это еще одна древняя легенда, которых в этом мире хранится тьма, - ответил Екро. – Именно за этот грех Проклятые и получили свое страшное имя. Дело было тогда, когда Корольтолько восходил на вершину мира, и искал себе верных помощников. Это было тогда, когда уже всем было ясно, что за человек Король, и немногие решались разделить с ним его путь.

Но трое, из самых знатных семей, все же решились. Они покинули родной дом, родителей, любимых, все то, что когда-то было им дорого и последовали за своим монархом.

И все бы ничего – пока они были простыми солдатами. Но они были еще и слугами Короля; и власть быстро развратила их. А их семьи от них отреклись, и разгневанные отцы лишили их наследства. Но в сердце любого из них, еще не окаменевшего, живого, хранились дорогие воспоминания. Они помнили и любили свой дом, свои земли, где провели безоблачное детство… Словом, однажды, в какой-то пирушке по поводу очередной победы, один из них, порядком захмелев, в гневе начал ругать и поносить своих родных, которые отреклись от него, от своего славного воина-сына, от верного слуги Короля! Его речь была полдна горя и ярости. Он все еще любил отчий дом…

И Король, выслушав его, спросил – а кого он любит больше, тех, кто отрекся от него, или его, своего Короля, который его обласкал и возвысил до небес? Конечно, Короля, ответил тот. Так поди и убей своих родных, сказал Король, убей так, как я прикажу. Тогда я поверю в твою любовь. И подарю тебе все те земли, что издревле принадлежали твоей семье, только тебе одному.

То был первый из нынешних Тваппалов – Король велел ему изрубить всю его семью его боевыми топорами, как он убивает в бою врагов своего Короля.

Шоррлд и Пралн тоже были там; их позабавила ярость их товарища и то, что он сам не додумался до такого простого, на их взгляд, решения. Они были изрядно пьяны, и, потешаясь, предложили ему свою компанию. «Что за беда, - сказали они, - от нас тоже отказались наши семейства! Так давайте же и мы откажемся от них!» И каждый из них сам придумал своей семье страшную казнь, один другого ужаснее, чтобы угодить своему Королю. И осуществили её в тот же день – все потомки Проклятых это потомки именно тех самых людей, больше никого не осталось от больших семей.

Пралн умертвил всех отравленным клинком – действие яда было таково, что жертва долго мучилась, корчась от боли, и на губах выступала кровавая пена.

Шоррлд же просто поджег отчий дом, и дома своих родных, предав всю фамилию страшной гибели в пламени.

И совершив это страшное злодеяние, трое Проклятых пришли к своему Королю.

И он тогда торжественно поклялся, что не забудет их, и возле своего трона приготовит им всем место – особое место, для каждого свое. И место это не сможет занять только тот, кто будет верно служить Королю… - Наорг помолчал, пожевав губами. – Странно. Раньше я думал, что Король одобрил этот страшный грех. Но он не одобрил; и каждому из них он уготовал такую судьбу, которой они обрекли невинные души… теперь я сам не знаю, чего в его сердце было больше – коварства или жестокости.

- Не печалься, мой маленький друг, - ответил Король беспечно. – Во всей этой истории есть один положительный момент - ты разучился слепо верить негодяям.

Утро мы встретили все на той же башне.

Я смотрел воспаленными, красными от недосыпания глазами на медленно гаснущие внизу, в черном грязном снегу костры, и день наставал такой… такой, словно он был последний.

Вставало солнце, бледное и розовое среди грязно-серых облаков, любопытно рассматривая два изготавливающихся к новому бою лагеря.

За ночь наорг кое-как подлатал наши орудия, я насобирал стрел; что до Короля – так он все это время поддерживал огонь в печи; и дым черным облаком кружился над замком приводя в неистовство наоргов внизу.

- Положим, пожалуй, ключ в печь, - сказал Черный, взвешивая на руке символ власти. – Если успеет князь Гедеминас, мы еще сможем его оттуда вынуть. Если же князь не успеет… тогда лучше бы этому ключу сгореть!

- Да будет так, - печально произнес наорг Екро. Он со знанием дела приготовил ямку в пылающих жаром углях, поворошив их, и уложил туда ключ, отвернув лицо от невероятного жара.

Венец и Лесная Дева остались лежать в ларце; мы даже не вспомнили о них, признаюсь… Или посчитали, что они не имеют такой же большой власти, как ключ.

Дым от печи, куда положили ключ, стал невыносимо зловонным, и враги наши стоном ответили на наш жест. Да, больше выжидать не было ни возможности, ни смысла – строптивый мальчишка действительно готов был уничтожить реликвии.

Однако, наорги тоже не теряли времени зря. За ночь они разобрали обломки катапульт и убрали тела погибших, совершенно расчистив внизу площадку и даже вычистив её от крупных камней и мусора, и когда занялась несмелая заря, взорам нашим предстал прямоугольник, абсолютно чистый и ровный.

- Зачем бы это? – пробормотал Король, рассматривая неприятельские приготовления. – Что они задумали?

Наорг Екро нерешительно пожал плечами; мне показалось, что он догадывается, зачем все эти приготовления, но молчит. Может, оттого что неуверен, а может, оттого, что боится, что прав.

Наорги тем временем на эту самую площадку выкатывали нечто, завешанное тщательно огромным тентом, и сооружение скрипело и мелодично позванивало. Трудяг-солдат погоняли злые офицеры, кнуты взвизгивали и свистели, рассекая воздух.

- Посмотри-ка, Торн! – предложил мне подзорную трубу. – Как думаешь, что это?

- Не знаю; но что бы это ни было, это очень большое.

- Думаешь, я не заметил? Екро, а ты что думаешь?

- Милость господня! Да это же летательный аппарат старины Монка!

Мы с удивлением уставились на нечто, спрятанное от наших глаз. Десятки наоргов, напрягая все свои силы, упираясь ногами в землю, на канатах тащили неведомый аппарат на расчищенное место. Скрипели и звонко гремели друг о друга бревна, которые наорги подсунули под днище неведомого аппарата, чтобы те исполняли роль колес.

- Ты уверен? Если он летает, то зачем они влекут его сюда? Не легче ли было просто подлететь на нем ближе? Зачем такие сложности?

- Машина эта повреждена. Ею невозможно управлять – может, кто и умеет, да только не Орден. Они могут лишь поднять его вверх на некоторое расстояние от земли, и все. Думаю, они хотят высадиться на балконе и напасть на нас.

- Ага! Значит, пока они будут подниматься, мы сможем расстрелять их сверху?!

Наорг печально покачал головой.

- Это невозможно, мой господин. Как и все творения Короля Проклятых, оно неуязвимо. И те, кто будут внутри него, нам недоступны. За нею отправляли гонцов в город!

Тем временем машина была доставлена на исходную позицию; тент, до того висевший на ней, растянули туго, как барабан, прикрыв еще большую площадь от наших взглядов, и наорги засуетились. Началась погрузка.

- Думаю, к нам отправят самых отчаянных, - сказал Король, рассматривая приготовления внизу. – Они высадятся на трассе…

- Позволь, я прострелю их тент, - предложил я. – Заодно посмотрим, сколько их набилось в эту посудину!

- Не нужно, - он удержал мой лук. – Сколько их будет – это уже не важно. Лучше подожги свою стрелу и выстрели в их тент, когда они будут высаживаться. Это, по крайней мере, их задержит…

- Екро! – прикрикнул я; наоргу не нужно было объяснять – он тут же метнулся и вернулся с кадушкой со смолой. Я сам поджег её и наложил стрелу на тетиву. Мы изготовились к бою.

- Послушай-ка, друг мой, - сказал мне Король, - возьми мою защиту. Я виноват перед тобою, потому что вовлек тебя в гибельное дело, вовлек против твоей воли, эгоистично думая только о себе и о тех приключениях, что мне предстояли. Я не думал о том, что все будет так опасно и кончится скоро. Считай, я погубил нас. Но ты не должен платить за мои ошибки.

Он протягивал мне пояс.

- Знаешь, что, - задумчиво ответил я, - давай отдадим его наоргу! Нет, в самом деле – со мною мой лук и ты, с тобою – твой меч и я, а у него нет ни того, ни другого. Мне не нужна защита; она вообще не нужна нам в этом мире. Он до сих пор был честен с нами, и мы должны быть честны с ним. Смерти я не боюсь; смешно сказать, но армия Ордена не пугает меня. И, знаешь что, - я встал на одно колено и торжественно присягнул на верность этому миру, сливаясь с ним в единую историю.

Тем временем таинственная машина начала медленно, но верно подниматься к нам.

Поспешно вручив наоргу пояс, мы снабдили его мечом (нашли тут же, на редкость ржавая и тупая железка, но ему она придала уверенности и он перестал стучать зубами и испуганно таращить глаза) и нацепили на голову его шлем, который был ему велик и сползал на глаза.

- Рубись, наорг Екро, рубись, как никогда! – весело сказал Король. – Я обещал тебе славы – ты сегодня получишь её сполна! Кто-кто, а ты в этой битве останешься цел, в этом я тебя уверяю, и сможешь рассказать своим правнукам об этих славных временах!

Я тем временемнацелил мою горящую стрелу на тент, все приближающийся к террасе. Король поднял руку, удерживая меня.

- Рано, произнес он, - и теперь рано… а теперь – пора!

Стрела взвизгнула, вспоров полыхающим наконечником серую грубую ткань, и еще одна, и еще, и тент загорелся разом в нескольких местах, зияя огромными дырами. Стала видна палуба – именно палуба корабля, почти обыкновенного, такого, какие плавают по морям – если не считать того, что этот летел по воздуху.

- Вон капитан! – крикнул Король . – Целься в него!

И в самом деле – некто стоял у штурвала, управляя этой посудиной. Я всадил в него подряд четыре стрелы, некто загорелся, сильно и жарко, но с места не тронулся.

- Кукла, - сказал я, опуская лук. – Бесполезно. Они привязали куклу, чтобы просто удержать штурвал.

- Не так уж и бесполезно, - возразил Король, бегом огибая выступ в стене. – Смотри, она горит, и руки её уже не держат штурвал так крепко, как надобно! Сможешь попасть прямо в веревки удерживающие руль?

Две стрелы тут же были пущены и перерубили навязанные на руле веревки. Полыхающая кукла отвалилась от штурвала и медленно сползла на пол, рассыпаясь огненными искрами. Корабль начал отклоняться от заданного курса, он теперь взлетал не строго вверх, как то было задумано а немного влево, все больше отходя от стены.

- Шест, живо! – крикнул Король. Шустрый Екро тут же и появился, волоча невесть откуда взявшуюся палку, и мы втроем, как тараном, ударили ею в приближающийся борт корабля.

От удара судно заскрипело и отошло от стены еще немного. Теперь тот, кто на нем был не смог бы даже перепрыгнуть к нам, даже если б захотел. Наорги внизу, наблюдая за нашими действиями, свирепо зарычали, и одинокая стрела вонзилась в стену прямо над моим ухом.

- Прячьтесь! – крикнул Король. Екро не нужно было упрашивать, я тоже присел за зубцы стены.

Тем временем корабль поднялся уже выше стены; он был очень далеко, наорги не смогли бы достигнуть стены, если бы не их абордажные крючья – они позаботились и об этом. Свистя и улюлюкая, они раскручивали и швыряли кошки на стену, и их корабль медленно начал приближаться к нам. Высунуться из своего укрытия мы не могли – целые тучи стрел накрывали нашу стену.

Наорги, ритмично гудя зловещее «и – раз!» рывками подтягивались к башне. Я уже видел сопящий нос офицера; по –моему, он простудился и не мог дышать иначе, как хрюкая, подобно свинье.

Я поднял свой лук; прежде чем они достанут нас, не одна моя стрела найдет пристанище в чьем-то сердце!

- Постой, - шепнул Король, удерживая меня за руку. – Вместе!

Но тут не выдержали нервы у наорга; с диким воинственным визгом Екро ринулся вперед, блестя очумевшими глазами под сползающим на нос шлемом. Тюк, тюк, сказал его тупой меч, ударив по стене. Металл высек искры, и две перерубленные веревки повисли, а корабль, дрогнув, немного отстранился от стены. Екро накрыл целый поток из стрел, и каждая из них отскочила с каменным стуком, поломавшись или разбившись о невидимую преграду. Наорг, совершенно опьяненный, дико захохотал, потрясая свои оружием, упиваясь безнаказанностью, и снова опустил свой меч на удерживающие корабль веревки. Раз, раз, раз – и вот уж нос корабля смотрит в сторону, а корма накренилась, и команда, беспорядочно паля в обезумевшего наорга, в панике перебирается туда, где все еще держали веревки, связывающие корабль со стеной.

- Пора! – крикнул Король; он выхватил меч и прыгнул навстречу тем, кто поспешно перепрыгивал на террасу с улетающего в небо корабля. Его меч взлетел, и мои стрелы одна за другой вместе с ним настигли врагов. Так быстро я ни разу не стрелял! Мне показалось, что время вдруг растянулось, стало бесконечным, а люди двигались очень медленно – даже Король, который обычно так быстр, что я иной раз не успевал уследить за его движениями. Сейчас же я видел их все до мельчайших подробностей, как тогда, когда он обучал меня и нарочно делал все плавно и медленно. Его меч, отражая в себе любопытное жестокое солнце, поднимался и опускался неспеша, а враги вокруг него так и вообще почти застыли, и их клинки опускались на него медленно-медленно – даже его неторопливый меч в состоянии был опередить их и оттолкнуть. Что уж говорить о стрелах!

А стрелы мои словно выпали из времени и двигались с обычной скоростью; они словно невидимая стена вставали на пути наоргов, и те, налетев на препятствие, резко останавливались и падали. Но покуда они падали – медленно, очень медленно, и огонь в их глазах гас неспешно и странно, - я успевал выхватить еще три стрелы и отправить их в цель.

Наорг Екро неторопливо сделал свое дело, корабль больше ничто не удерживало у стены, и он осторожно поднимался в небо. Люди, понимая, что могут никогда больше не опуститься на землю, в отчаянье прыгали вниз. Кто-то не рассчитывал прыжка и с воплем проносился мимо спасительной террасы. Другие, кому повезло больше, прыгали на стены – и жили меньше, чем те, кому не повезло. Кто-то поумней спускался на веревках, на которых ранее были прикреплены абордажные крючья, но и от них удача отвернулась. Мои стрелы и меч короля были неумолимы и жестоки.

Корабль, скрипя и ухая, вдруг развернулся. Покуда мы приканчивали последних атакующих (все вокруг было завалено телами, и я ужаснулся тому, сколько народа погибло за несколько минут), он вдруг начал плавно снижаться, по спирали уходя вниз. Офицер, кроя нас по чем зря, сам стоял у штурвала. Екро в изумлении поднял сползший на глаза шлем.

– Ну! – выпалил он. – Вот так пройдоха! Вытолкал всех с палубы, а сам в драку не полез!

- Видно, таков был приказ, - быстро ответил Король . – Ты же видишь, что он умеет управлять кораблем.

- Пристрели его, господин! - с жаром кинулся ко мне наорг. – Он видел, что нас мало! Он расскажет, и они начнут атаковать нас с новой силой!

- Пусть, - жестоко ответил Король, - пусть знают, что всего три человека сильнее, чем весь их Орден!

Офицер, потерявший на стене весь свой отряд, наконец достиг земли. Он вывалился с борта, наверное, пребольно ударившись, но не ощутив этой боли. Лицо его было бело.

- Господин мой, - бормотал он, припав к ногам Патриарха, кипящего от ярости, - господин мой, нам лучше отступить!

- Трус! – рявкнул Патриарх, отпихивая его ногой. Его сапог оставил грязный след на синей одежде, и офицер машинально отряхнул его – там, заляпанная снегом и золой, в которую утром наступил Патриарх, была медаль Ордена за храбрость.

- Все вы трусы!- продолжал неистовствовать Патриарх, в ярости подскакивая на ноги. Наорги, поддерживающие тент над его головой, машинально отступили. Они знали, что этот высохший желчный старикашка с гноящимися глазами в гневе может забить до смерти своим посохом, и не остановится даже если мозги из головы вывалятся и превратятся в кашу. – Не можете одолеть мальчишку с горсткой лучников! Демон его раздери… как же он протащил их? Указать дорогу им могли только свои… демон!

Офицер отступил на шаг; в глазах его, все еще полных страха, появилось гордое выражение, он сухо поклонился тому, кто держал в руках посох.

- Я не трус и никогда им не был, - отчеканил наорг, и это действительно было наилучшим доказательством его правоты. – Но только нам лучше отступить. Потому что нет там никаких лучников, господин.

- Что?! – патриарх разъярился еще больше и занес посох для удара; его тонкое злое лицо дрожало от животной ярости. – Я по-твоему идиот?!

- Нет никаких лучников, господин! – офицер перехватил посох и повысил голос; в глазах его больше не было страха, только тоска от осознания того, что смерть сегодня все-таки придет и за ним. – Там всего один лучник. Один. И я видел, как он стреляет.

Патриарх, разинув рот, упал на свое сидение. Офицеру пришлось отпустить посох, потому что тело старика грузно повисло на нем, высохшая рука намертво вцепилась в палку.

- Один! – повторил Патриарх глухо. – Ты уверен? И нет ни тел, ни крови, ни других людей?

- Нет, - твердо ответил офицер. – Он один.

Патриарх в ужасе уставился в небо, но глаза его ничего не видели.

- Неужто Слепой Мастер?! – произнес он. – Неужто он?! Но как такое возможно?! Я был уверен, что нет ни единого Мастера, о котором бы я не знал и за которым бы я не следил! Немыслимо! Впрочем, я мог бы догадаться, когда он расстрелял все наши баллисты…

Офицер молчал.

- Но у нас еще есть шанс, - сказал Патриарх внезапно окрепшим голосом. – Маловерный! То, что мы все еще живы может означать лишь одно – он не знает. И лучше бы ему и дальше не знать! Приготовьте смолу, всю, что есть!

Глаза офицера округлились:

- Всю?!- переспросил он.

- Всю! – решительно ответил старик.

- Такая роскошь не по карману даже Дракону, - возразил офицер. – И потом, пожар уничтожит замок, а вместе с ним сгорит и ключ, и венец, и…

- Дурак! – презрительно ответил старик. – Ты боишься Короля? Боишься отвечать перед ним? Забудь о нем; неужели ты не понял, до сих пор не понял, что эти вещи нам не достанутся уж никогда?! Пусть горят! Сейчас настало время подумать о собственных жизнях, а не о каре, которую может нам устроить Король. Если спросит о своих побрякушках – что ж, смело посылай его сюда: пусть сам придет и возьмет их у Мастера!

Приготовления Ордена мы заметили слишком поздно – когда смола уже полыхала едким дымом на стрелах, целящихся в наши стены. Значит, гонцы поехали в город не за ней…

- Стене достаточно будет и одного выстрела, - тревожно заметил наорг, переводя взгляд с одного на другого. – Стреляй, рыцарь Торн!

Но не успел я и стрелы взять, как крыша на соседней башне вздыбилась, сбрасывая пласты снега, и огромные крылья расправились, отряхиваясь и поднимая ураган. Алкиност, пролежавший все это время на крыше, без движения, присыпанный снегом, решил, что больше нечего ждать. Он спасал наши жизни! Ценою своей.

- Нет! – заорал Король. – Нет!!

- Да отчего же?! – поразился я. – Одного его вздоха будет достаточно чтобы все их машины…

- Нет! Любое его действие против Ордена будет расценено им, как предательство! – прокричал Король, сорвавшись с места. – Еще не поздно!

Алкиност тяжело размахивал занемевшими крыльями. Внизу наорги подняли страшный шум и крик, нацеливая свои орудия уже на него – он был слишком далеко, чтобы его пламя достигло их, а одна стрела, выпущенная верно, могла разорвать его в клочья.

Наорг Екро стоял, вытаращив глаза и открыв рот. Наверное, никогда до того он не видел Дракона в ярости, и зрелище парализовало его и напугало больше, чем вид войск, выстроившихся на земле.

Это и в самом деле было очень страшно.

Гребень на голове Дракона встал дыбом, глаза горели огнем диким и неудержимым, столь же страшным, как слепая стихия. Глядя на его зубы, я никогда бы не сказал, что он – разумное существо, и что эта оскаленная пасть может испускать иные звуки, нежели громовое рычание и дикий визг, от которого кровь стыла в жилах.

- Стой! – завопил Король, снова появляясь на площадке. В его высоко воздетой руке сиял какой-то предмет – в ужасе я узнал в нем ключ, раскаленный добела. Мою догадку подтвердил и вид Короля – рукава его одежды были опалены, покрыты сажей, а на лице, разгоряченном, багровом от жара печи, над которой он наклонялся, были намалеваны неосторожной рукой смешные залихватские кошачьи усы. – Стой, Алкиност Натх Ченский!

Яростные глаза, в которые было страшно смотреть, обернулись на Короля.

- Стой, - повторил Король. – Я приказываю тебе! Узнаешь ли ты эту вещь? Я знаю, узнаешь. Я взял её силу себе и провозгласил себя Королем. Теперь монарх над всеми завоеванными землями – я, а не тот, о ком ты думаешь! Так покорись же мне!

Алкиност взревел, подняв морду к небу, словно сердце его разорвалось; его свирепые глаза потухли. Он проиграл; он хотел убить Короля – но он не мог убить Черного, своего любимого принца Зеда!

Не знаю о чем он подумал; да только он и слова нам не сказал. Развернувшись, он вернулся на крышу, на которой ждал все это время этого проклятого мига, и застыл там, подобно неживой обсидиановой горгулье.

Наорги внизу застыли, подняв головы к небу. Они не поняли, что произошло, и отчего Король остановил Дракона, готового уничтожить их. И потому сейчас стояли неподвижно, молча, и миг был полон величия и святой тайны.

Впрочем, это скоро исправилось – с визгом и улюлюканьем, сильно, как лавина с гор, конники под предводительством князя Гедиминаса обрушились на наоргов, и те бежали в ужасе, закрывая головы руками, побросав свои машины и оружие, как убегали бы от стремительного потока, от взбесившейся реки, от мощного селя!

Лишь когда внизу началась эта жуткая сеча, когда я увидел Гедиминаса верхом впереди всех, крушащего послушников Ордена налево и направо, я обмяк и сполз по стене, плюхнувшись на зад прямо на ледяные камни. Кураж пропал, и я ощутил, как смертельно замерз и устал, как бурчит голодное брюхо и как потрескались от жажды и холода губы. Пальцы мои были разодраны тетивой, на подушечках горели сорванные мозоли. Я мрачно разглядывал руки и лениво соображал, что нужно было бы, по идее, идти вниз и биться вместе с приведенными князем воинами, но двигаться было отчаянно лень. Да и вояка я никакой – тронув тугую тетиву, я с изумлением обнаружил, что не могу её натянуть! Силы мои испарились; я был беспомощнее младенца.

Наорг Екро улюлюкал, глядя вниз, и воинственно потрясал своим тупым мечом; Черный – теперь мне почему-то не хотелось называть его Королем, его королевские замашки вдруг испарились, стоило появиться Гедиминасу, - смотрел вниз и злорадно хохотал.

- Ты был прав, - крикнул он, обернувшись ко мне, - мы славно повеселились! Мы дождались Гедиминаса! И мы победили – мы победили, понимаешь?!

Я лишь кивнул; да, мы победили.

Однако, вместе с первым же вестником победы – внизу пели рога, оповещая о том, что враг разбит, - к Черному вернулся разум. Он глянул на башню – Алкиност все еще сидел там, неподвижный.

- Торн, дай мне твой мешок! – попросил Черный. Я кивнул на свою сумку, валяющуюся рядом. Черный ринулся к ней, как коршун.

Ларец все еще лежал в ней; и завещание Короля, и Венец и Дева – все было там. Черный торжественно положил рядом с ними и ключ и закрыл крышку. Дракон молча наблюдал за его действиями.

Черный торжественно встал на одно колено и протянул шкатулку вверх.

- Мой государь, - четко и внятно произнес он. – Я отрекаюсь от короны Короля в пользу Драконьего венца. Я более не Король. Я отдаю эти вещи тебе, ты волен сделать с ними все, что пожелаешь. Уничтожь их.

Наорг Екро даже дышать перестал. Дракон молча разглядывал смиренно склоненную голову.

- Сын мой, - произнес он наконец, и из моей груди вырвался вздох облегчения, такой явный и шумный, что Дракон усмехнулся. – Пожалуй, я сохраню их. Я не стану уничтожать их.

Черный поднял на него удивленные глаза. Дракон улыбался; я знал – точнее, все это знали, - что ему достаточно просто проглотить их, и они исчезнут с лица земли тут же, немедленно.

- Нет?! – в смятении произнес Черный.

- Я оставлю их у себя на тот случай, если ты вдруг снова пожелаешь примерить вещи Короля, - ответил Дракон и поклонился Черному как Королю. – У меня нет причин противиться этому.

Тем временем внизу князь Гедиминас полностью разгромил Орден; и большинство знамен Проклятых было втоптано в грязный, смешанный с землей и кровью, снег. Последние из семей, предавших и уничтоживших самих себя, исчезли. Вновь от рук своих же… что ж, надеюсь, эта ветвь, та, что выжила, будет здоровой и крепкой, и болезнь безумия и кровожадности никогда не подточит её.

- Я рад, что мы успели, мой Король, – прокричал князь, гарцуя на разгоряченном коне, когда мы, наконец, вышли из своей устоявшей крепости. – И я вижу, что и ты успел вовремя! – он кивнул на Дракона.

- Да, я успел, - ответил Черный. – Только я больше не Король. У меня нет ни Ключа, ни Венца, ни Девы. Вы теперь свободны ото всех обязательств перед этими символами власти. Вы вообще свободны.

Солдаты Гедиминаса сгоняли в кучу тех наоргов, что уцелели в битве и сдались в плен. Их было немного, но среди них был Патриарх. Теперь, без своего красивого статного коня, простоволосый, с развевающимися по ветру седыми прядями, он не выглядел всемогущим и самоуверенным. Это был просто жалкий сгорбленный старик. И я ему так и сказал. Не знаю, почему.

От моих слов он отшатнулся, словно я пообещал ему что-то нехорошее. В глазах его стоял ужас.

- Так это ты! – выдохнул он, разглядывая мои израненные руки. – Ты стрелял!

- Я, - просто ответил я, демонстрируя ему лук. Он улыбнулся через силу трясущимися бледными губами.

- Этот лук был специально изготовлен для воинов из избранных, из тех, которые появились в подземельях замка благодаря воле Короля и нашему умению, - горделиво произнес он, словно давние воспоминания грели его душу и наполняли его кончающуюся жизнь смыслом. – Мастера долго искали старый гамб, крепкий и сильный, чтобы изготовить этот лук. Для тетивы собирали волос диких лошадей с севера… Этот лук слишком велик для тебя. Да и никто из смертных не может натянуть этой тетивы. Как же ты справился?

- Жить захочешь – еще не так раскорячишься, - грубо ответил я, дергая тетиву. Да, старик был прав – теперь, вот сейчас, мне ни за что не натянуть её.

Но моя неуклюжая шутка не вызвала ни гнева у старика, ни непонимания. Напротив – он кивнул, словно я сказал нечто, о чем он догадывался, словно я подтвердил некую истину.

- И ты, - старик перевел взгляд на Черного, лицо которого было все еще украшено нелепыми кошачьими усами. – Тот, кто с боем завоевал дворец Короля… Теперь эта долина – твой кнент по праву и по законам войны. Если, конечно, ты осмелишься на весь свет объявить о том, что претендуешь на сокровища Короля.

- Чем напугал! – насмешливо произнес Черный, оглянувшись на зеленеющую Драконьим золотом землю. – Конечно, осмелюсь. Я такой жадный человек, что меня ничто не остановит. Тем более – немощный призрак Короля.

Дракон лишь кивнул – да, это твое право. Забирай!

Так Черный стал наибогатейшим человеком Пакефиды.

Но об этом как-нибудь в другой раз.

- Что будем делать с пленными? – спросил Гедиминас. Патриарх с усмешкой посмотрел на князя – одному из Проклятых и в голову не должен был прийти этот вопрос!

- Как выродилась кровь, - процедил он надменно. Черный гадко усмехнулся:

- Напротив – я вижу явный прогресс, - едко сказал он. – Если бы не то, что родилось в сердцах новых членов семей Проклятых, то, что тебе, наорг, неизвестно, а меж тем оно просто называется – милосердие, - то князь Гедиминас сейчас имел бы все шансы ответить за давний грех его Проклятого предка. Ты знал об этом, князь? Если бы ты пошел с Королем открывать его тайник – а ведь это почетное место у трона, что обещал тебе Король? – то ты сгорел бы.

Лицо князя просто окаменело от ярости.

- Я никогда не верил в то что за это чудовищное преступление Король оделит неимоверными благами Проклятых, как они на то рассчитывали, - произнес он тяжко. – Нет смысла доверять свою жизнь и реликвии людям, которые убили самых близких за сравнительно маленький клочок земли! Так что, принц Зед, мы сделаем с Орденом? Это все, что от него осталось. Ты, может, и не Король больше, но ты привел нас к победе, и мы дарим тебе это право – распорядиться судьбами пленных.

Черный пожал плечами.

- Что с ним будем делать, Торн? – спросил он.

- А что с ним делать? – я усмехнулся. – Кто они теперь? Горстка маленьких слабых людей. Если люди узнают, кто они, их растерзают на площади в куски. Снова собрать силу? Нет, они не смогут; они потратили все свои деньги на войну с нами, - я усмехнулся, - и войну эту проиграли. Дать им пинка под зад, и пусть катятся. Их дни сочтены. Я сказал.

- Вот так просто?! – возмутился Черный. Я пожал плечами:

- А что еще? Конечно, если меня разозлить, я мог бы придумать, как наказать их, чтобы они всю оставшуюся жизнь чесались и чихали, но…

- Не надо! – вскричал Патриарх; в его глазах мелькнуло безумие. – Молчи, молчи! Я сам! Я выбираю казнь! Сию секунду отсеките мне голову, и покончим с этим!

- Что?! – поразился Гедиминас. Он ожидал, что старик будет выкручиваться и наверняка попросит оставить ему его жалкую жизнь, и такой поворот был явно ему дик. – Отсечь голову?!

- Отсеките! Но лишь бы он молчал…

Я снова пожал плечами; у старика, наверное, от страха крыша съехала. Зачем травмировать итак пострадавшую психику? И я смолчал.

Гедиминас спешился; так как никто из нас не горел желанием отрубить голову немощному старику, а для простого палача он был слишком важной особой, то пришлось князю лично удовлетворит просьбу почтенного старца.

- Ты уверен, - произнес Гедиминас, вытаскивая меч из ножен, - что не желаешь более мягкого наказания?

Патриарх посмотрел в мои глаза и ответил:

- Более мягкого наказания не будет и быть не может. Руби, князь. Я не боюсь смерти – я боюсь той жизни, что может мне устроить Слепой Мастер – а ты ведь знаешь, что ты Слепой Мастер, ведь так?

Это было адресовано мне, и я ничего не понял.

- Не понимаю, о чем ты толкуешь, - ответил я, - но жизнь твою я бы испортил, будь на то моя воля.

Старик кивнул и, опустив голову, неспеша пошел вперед, за валуны. Гедиминас последовал за ним.

Когда все было кончено, и вопрос с пленными больше не занимал нас, мы собрали совет прямо в захваченной палатке Патриарха.

- Так, - произнес Гедиминас, оживленно и возбужденно сверкая глазами, - мы отсекли ящерице голову! Но тело её еще живо, и в нем достаточно яду, чтобы отравить еще многих! Нам нужно покончить и с ним. Для этого предлагаю вновь разделиться – я отправлюсь в город и уничтожу тех, кто еще остался жив. В моих руках архив Ордена – да, благородный Торн, я не терял времени зря, и этой ночью, когда вы меня так ждали, я разорил их тайное хранилище и добыл все, что у них было – знания. Там написаны все имена тех, кто принадлежал Ордену, их звания и места в Ордене. Я не беру в расчет рядовых – они почти не скрывались от нас, от Проклятых. А вот Патриархи! Сегодня мы покончили с боевым Патриархом, он много лет стоял с мечом впереди Ордена, и многие крепости покорились ему. Но есть еще и Патриарх – архивариус, и Патриарх-путешественник. Архивариус погиб вместе со своим разоренным архивом, а вот путешественник… я не могу найти его следов. Из всех Патриархов он самый скрытный и хитрый. И его нужно найти, не то он разнесет свою заразу по всему свету.

- Кажется, я знаю, где искать, - небрежно ответил Черный, развалившись на патриаршем креслице. – Есть такая харчевня толстой Лу – я хорошенько запомнил её название! Мы должны были проезжать мимо неё, но не поехали. Там он, а, наорг Екро? Тот, что навещал нас на плоту?

Екро, допущенный на совет, задумчиво потер переносицу, изрядно натертую спадающим на глаза шлемом.

- Брат Оавр? – произнес он. – Никогда бы не подумал, что он Патриарх. Он всегда отдавал мне приказания лично, а у нас не принято, чтобы такой высокий чин опускался до такого низкого, как я.

Гедиминас согласно кивнул.

- Оавр Быстрый, - сказал он. – Это и есть ваш последний Патриарх. Ну что, наорг Екро, он там, где предполагает Зед?

- Да, он там. Но скоро его там не будет, потому что истекает отведенное им время. Мы должны были встретиться с ним, и если никто на встречу не придет, вы и следов его не найдете. Он умеет прятаться! Даже если вам известны все тайные убежища Ордена, все подземелья, то он наверняка припас такую лазейку, о которой вы и не слыхивали. И я не знаю, куда он направится, когда никто не придет.

Гедиминас и Черный переглянулись.

- Думаю, есть возможность прибыть туда в назначенный срок? – сказал Гедиминас. – Чем, говоришь, сейчас занят господин Дракон?

- Господин Дракон кушает статую Короля, - ответил Черный. – Для здоровья – он здорово замерз, пока прятался на крыше башни под снегом.

- Слушай, - осенило меня, - а как это ты отважился вытащить ключ из печи?! Ведь он был…

- Холодный, как лед, - весело перебил меня Черный. – Ему полагалось пролежать в печи три дня, чтобы расплавиться – забыл?!

…Вообще-то, строго говоря, летать человеку на Драконах не принято и не положено… впрочем, мы и не летели на нем. Алкиност просто сжал нас в кулаках своих лап и рванул в небо, перелетев через неровно бугрящиеся под снегом Скалы Разделения. Наорг Екро, путешествующий, как обычно, в мешке у Черного за спиной, орал, как резанный, от ужаса. Тяжело достается слава и почетное место в истории…

Мы поднялись высоко, так высоко, что видно было и оставленный нами замок Короля, издалека выглядевший призраком, и высохшее озеро Равновесия, по дну которого пролегала тропа, протоптанная грузовыми караванами наоргов, отчетливо видная даже свысока. Немного поодаль от озера виднелись жуткие черные искореженные деревья, убитые жаром – то был мертвый лес. К нему-то и вела наоржья тропа; интересное место. Что-то подсказывало мне, что однажды я там проедусь, но не сейчас.

Алкиност перемахнул через скалы; Дракон устал и был болен, но продолжал махать крыльями так, словно участвовал в гонке или соревнованиях. Времени оставалось в обрез, и Патриарх-путешественник мог уйти в любой момент и разнести свою заразу по всему свету.

Харчевню толстой Лу, несмотря на подробную карту наоргов, я не заметил и не узнал бы никогда. Крохотный домик, припорошенный снегом, казался просто обломком скалы, прильнувшим к подножию гор, и я не понял, отчего Алкиност вдруг начал снижаться, дав небольшой круг над маленькой прогалиной в лесу.

Наше счастье, Светлый лес был так редок и прозрачен, что Дракону удалось найти себе место для посадки, не то нам пришлось бы прыгать вниз.

- Удачи, дети мои, - сказал нам Алкиност на прощание. – Я не могу помочь вам. Силы мои на исходе; будь я немного умнее и доверяй я вам больше, я не был бы сейчас так близок к смерти. И сейчас я жалею о своем необдуманном поступке.

- Лети скорее домой, мой повелитель, - ответил Черный. – Надеюсь, лекари сделают свою работу хорошо, и скоро ты будешь здоров. Мы же закончим дело, которое ты начал. Обещаю – этот человек, что мы ищем, не уйдет.

В Светлом лесу было намного теплее, чем в городе наоргов. Может, оттого, что располагался он южнее, а может оттого, что пришла оттепель, и природа вспомнила, что сначала следует осень с листопадами и дождями, а уж потом зима с вьюгами и снегом.

Так или иначе, а снег растаял, лишь маленькие его островки остались под деревьями, да на буграх неряшливые серые шапки, порядком изъеденные теплом. Без труда мы нашли тропу, ведущую к харчевне, засыпанную влажными листьями. Наорг Екро бесстрашно шагал впереди, воинственно размахивая своим мечом. Мы же с Черным благоразумно свое оружие спрятали. А я даже закутал лук в тряпки, оставшиеся от роскошного гардероба наорга, который он взял с собой в путь, и лук стал походить на дорожный кривой посох. Впроем, не думаю, что мне кого-то удалось обмануть этой нехитро маскировкой.

Несмотря на оттепель, вокруг харчевни сохранился снег, чистый и девственно-белый. Никто не нарушил его ровного покрывала, и это вселяло некую надежду на то, что Оавр Быстрый никуда не ушел.

- Теперь главное – не прозевать, если этот господинчик вдруг вздумает смазать пятки салом, - сказал Черный, когда мы очутились на крылечке приветливого и красивого, как пряничный домик, наоржьего постоялого двора, с козырька которого на наши головы капала талая водица. – Что-то мне подсказывает, что брат Оавр уже не доверяет тебе, Екро. В любом случае, он будет наблюдать за нами из своего темного угла, притворившись самым невиннейшим существом в мире, например, мирно дремлющим у камина древним стариком, и если вдруг ему покажется, что мы как-то не так поглядываем кругом, он запросто попрощается с нами, вежливо раскланявшись, наденет свою неряшливую драную шляпу и уйдет на восток, умиротворенно глядя на встающее солнце своими хитрыми лживыми глазенками. Кстати, ты знаешь его в лицо, наорг Екро?

Екро жалко скривил губы.

- Я никогда его в лицо не видел, - ответил он. – Он всегда прикрывает лицо маской. В Ордене поговаривали, что он обезображен огнем Дракона, или же обжегся в кузне своего отца еще младенцем, такое частенько случается с наоргами - многие носят отметки огня, и никто на это уж не обращает внимания, - и говорит он сиплым шепотом, словно и горло его обожжено, но, думаю, это враки, и на самом деле он обычный человек, и ничем от иных не отличается. Иначе его уродство – ожоги да еще и голос сиплый, - слишком бросалось бы в глаза, и ему сложно было б затеряться в толпе.

Над дверями звякнул колокольчик, и мы вошли в дом, принеся в его тепло и уют запах сырости и леса.

- Ну, вот мы и у цели, - произнес наорг Екро, благоразумно спрятав свою кривую саблю. – Сейчас бы хорошего табака в мою трубку и стаканчик доброго винца, чтоб согреть душу!

Харчевня была уютной и нарядной не только снаружи, но из изнутри. Надо ли говорить, что заведение это было наоржьим, и все тут было чуть меньше, чем надобно человеку обыкновенного роста, и это тоже придавало некий дополнительный оттенок сказочности, словно находился я в игрушечном домике.

Столики все были сплошь из отполированного добротного дерева – наорги, в отличие от людей, весьма аккуратны и любят красивую мебель, и умеют её сохранять таковой длительное время. На потолочных балках были живописно развешаны связки нарядного золотистого лука и красного жгучего перца, а также всяческие сушеные травы, которые добавляются в суп для вкуса и запаха. На окошечках, прикрытых нарядными кружевными шторками, стояли глиняные обожженные горшки с цветочками, гордость хозяйки, а на камине была такая прекрасная кованая решетка, что и королю не снилась. И ни одному наоргу в этом мире не придет в голову воткнуть свой нож в блестящую столешню или нацарапать нечто на стойке, которую без устали полировала нарядная хозяйка в красном корсаже.

Наверное, по-наоржьим представлениям она была красавицей, да еще и настолько, что наш храбрый Екро вдруг судорожно глотнул, и толстые его губы просто разъехались в глупейшей улыбке. Пока мы устраивались за столиком, он, как петух, разгуливал мимо хлопочущей толстухи Лу, сунув важно руки за пояс, выставляя напоказ свою саблю, которую до того так благоразумно прятал, и вид у него при этом был преважный.

Я же ничего этакого в толстухе этой не видел. Она была низенькая и плотная, как кадушка, её округлые икры обтягивали нарядные полосатые чулки, и башмачки из отличной козьей кожи стучали красными щеголеватыми каблуками. Из её нарядного корсажа так и выпирали её соблазнительные телеса, зеленая юбка соблазнительно приоткрывала кружевные штанишки, когда Лу наклонялась, и круглая мордочка её, окруженная золотистыми завитушками, сияла румянцем. Словом, красотка Лу с её кудряшками пшеничного цвета, напудренным и нарумяненным личиком, с накрашенными красненькими губками походила на белую сдобную булочку, и Екро, пожирающий её своими белесыми глазами, был бы не прочь припасть к её полненькой шейке, или щипнуть её за соблазнительный зад, поцеловать пухленькую ручку и пошептать что-нибудь этакое на ушко, отчего толстушка бы залилась звонким хохотом.

- А ты все хорошеешь, красотка Лу, - произнес наш наорг отодвигая свой плед настолько, что стало видно не только его ржавую саблю, но и кошелек, привязанный к поясу. Толстушка наградила его ослепительной улыбкой – а она умела улыбаться, эта наоржья красотка, даже мне она показалась привлекательной, - и поставила перед своим смелым ухажером самую большую кружку с пивом. Мы с Черным переглянусь – уметь надо!

- А ты все такой же храбрый, Екро, - произнесла она красивым голоском, игриво поглядывая на Безъязыкого. – Что привело тебя и твоих друзей сюда?

- Так, так, ничего особенного, - ответил небрежно Екро, убедившись, что толстушка увидела его саблю, и теперь демонстративно спрятал её под свой плед. В белесых глазах красотки отразилось почти детское восхищение, и наорг приосанился. Мы с Черным наклонили головы пониже, чтобы скрыть свои неуместные улыбки – уж больно смешон был надувшийся Екро, так безвозвратно потерявший свою голову! Наверное, он был влюблен в неё давненько, и без взаимности – может, папаша её не позволял водить знакомства с таким пройдохами, как наш славный Екро?! А может, она просто водила его за нос, придерживая верного поклонника про запас, - а красотка околдовала его настолько, что он готов был у неё с рук есть. Вот она, истинная власть – власть женщины над мужчиной!

– Но могу без хвастовства тебе сказать, - продолжал трепаться наш наорг, совершенно одуревший от очередной улыбки толстушки и её восторга от его россказней, - что скоро слава обо мне загремит на все королевства! И имя мое впишут золотыми буквами в книгу истории… ай!

Наорг вдруг подскочил, словно его кто ткнул локтем в бок. Черный, безмятежно попивая свое винцо,пристально смотрел ему в глаза, и Екро прикусил свой урезанный язык. Кажется, Черный под столом пребольно наступил на ногу хвастуну.

Но хозяйка, глядящая щенячьи восторженными глазками на своего героя, казалось, не замечала этого. Если она водит его за нос, подумал я, то весьма умело притворяется. Я бы руку дал на отсечение, что её глуповатый восторг – настоящий, но кто их, наоргов, знает…

- Ах, смелый наорг Екро Безъязыкий! – восторженно воскликнула она, обеими руками сжимая тарелку с такой страстью, что, казалось, сейчас разломит её пополам. – Ты такой храбрый господин! Как интересно мне слушать твои рассказы о странствиях и приключениях! Вот бы ты взял меня с собой!

Екро, позабыв от этой пылкой речи обидный пинок, полученный от Черного под столом, снова раздулся, как индюк, и гордо взглянул на нас. Вот как с ними надо, с этими красотками, говорил его самоуверенный взгляд. Похоже, все же папаша-наорг против этого брака – не то Екро давно бы уже умыкнул свою красотку из её лесного приюта.

Толстушка Лу проворно вернулась за свою стойку и нацедила нам еще по стаканчику вина, хоть мы и не просили её о таком счастье. В печи её горел яркий огнь, и на вертеле жарился славный поросенок – кажется, я видел хлев рядом с харчевней, где хрюкало не меньше двух дюжин этих во всех отношениях замечательных животных, - а в духовке стояли горшки с тушеной капустой.

И так хотелось просто посидеть, отдохнуть, и ни о чем не думать, глядя на огонь – особенно о том, что вообще-то это разбойничье гнездо. И вон те постояльцы, коротающие время за картами, вполне могут оказаться из Ордена…

- А что, Лу, много ли у тебя сейчас работы? – как бы между прочим спросил Екро, заметив, как Черный внимательно рассматривает потенциальных врагов. Лу покраснела от удовольствия:

- Хватает, - с гордостью ответила она. – Отец построил еще четыре комнаты и сейчас, когда погода так неопределенна, отбоя от посетителей нет. К нам заходят и путешественники, и дровосеки – переждать непогоду и ночь… Доход стал больше, и этой зимой я куплю себе славную юбку к праздникам!

- Пожалей подружек, Лу! Если на тебе будет еще и новая юбка, то ни на одну из них ни один честный наорг даже и не посмотрит!

- А что, - спросила Лу, - мне показалось, или над лесом летал господин Дракон? Холодновато для полетов! Да и что за дела могут быть у благородного господина так поздно?

- Да, летал, - небрежно ответил наорг. – Наверное, он влюблен, и, как и я, не замечает холода, потому что сердце его греет?

Лу прямо-таки зарделась от смущения, томно опустив глазки и наворачивая на пухлый пальчик прядку золотистых волос.

Тем временем Черный неторопливо набил трубку своим табаком – расторопная Лу принесла ему местный, но он тихонько вывалил его себе в карман, - откинувшись на спинку стула, стал рассматривать посетителей.

Наорги – в основном то были наорги, - все походили на дровосеков или на рудокопов. Дровосеки, подобно нашему наоргу, прицепили к поясу своему топорики – маленькие, с блестящим отполированным острым лезвием, с темными рукоятками с вытравленными на них узорами, и если бы не мозоли на их руках, то я поручился бы, что топоры их бутафорские, подвешенные к поясу для красоты.

Но мозоли были настоящие; как и дрова – тут же, прямо за натертыми красивыми столиками, велась неторопливая торговля, кто-то продавал вязанки отличных дров, кто-то - ценное дерево, раздобытое в самой чаще лесной (о том, как его добывали, рассказчик рассказывал, словно об охоте на редкого и опасного зверя). Рудокопы – а были тут и таковые, и к их поясам были привязаны лопатки, маленькие и блестящие не меньше, а то и побольше, чем топоры дровосеков, - рассчитывались драгоценными камнями и даже мелкими слитками золота – а такой роскоши мог себе позволить далеко не всякий человек! Сами предметы торговли находились на заднем дворе, в сарае – и, держу пари, никуда оттуда они бы не испарились. Жадность жадностью, но чужого наорги не брали. Другими словами, среди наоргов было мало воров. Для этого они слишком любили работать.

И вся эта публика была настоящей; не походила она на членов Ордена! Что Орден? Сборище интриганов; они умели лишь пакостить – пожалуй, все потенциальные воры из наоргов подались в него! – и странно было бы подумать, что Патриарх, оторвавшись от своих важных дел, подняв свой нос из книг, пошел бы и порубил дров, так, для разнообразия чтобы поразвлечься.

- А скажи-ка мне, наорг Екро, - произнес Черный, пуская в потолок кольца дыма, - отчего это твои собратья все свои сокровища побросали в сарае, а свои лопаты и топоры притащили сюда?

- Оттого, мой высокорослый друг, - ехидно ответил наорг, и прозвучали эти слова так, словно он сказал «длинный ты осел», - что истинное сокровище наорга – это не дрова, и не ценные породы деревьев, и даже не драгоценные камни, а тот инструмент, при помощи которого он кормится. Потому наорг оставит в хранилище и золото, и камни, но свою лопату-кормилицу он всегда принесет с собой, и ею он дорожит более всего. Украдут золото – что ж, можно раздобыть еще. Но что делать, коли в пути останешься без кормильца? Худо. Раньше носил я пику – вы, длинные люди, ничего не поняли бы, увидь вы это оружие у меня, но любой наорг понимал, что я не простой копальщик – а вы меж тем поверили, что я кормлюсь тем, что рою подземные ходы!

- Какие сложности! – уважительно произнес Черный. – А что, в таком случае, брат Оавр прицепит к своему поясу?

- Обычно то были предметы, нужные для путешествия. Мешочек с картами, деньгами… кроме того, у него при себе всегда была маленькая, с ладошку, книжица, куда он записывал всяческие наблюдения. С нею он никогда не расставался. Раньше я думал, что он просто любознателен, но теперь…

- Да? Значит, тогда нам было б легко вычислить его. И кто же тогда из них брат Оавр?

Вопрос этот поставил Екро в тупик. А и в самом деле, кто? Все наорги, что присутствовали здесь, красовались с разными инструментами, и не было никого, кто бы носил у пояса просто маленький мешочек.

- Ну, а может ваш Патриарх повесить, скажем, лопату к поясу? – спросил Черный, оставив безуспешные попытки узнать Оавра. Екро скривил презрительно губы:

- Даже я, имеющий не самое высокое место в Ордене, и то постеснялся бы, - надменно ответил он.

- Это оттого, что ты слишком глуп, - парировал я. – В вот Патриарх ваш, судя по всему, не из стеснительных. Вот потому-то он и Патриарх – и найти его мы не можем.

Мало-помалу Черный начал мучительно зевать. Лу, поглядывая на нас вопросительно, ожидала, когда же мы попросим предоставить нам комнату, но Черный отчего-то этого не делал.

- Слушай, - произнес я, когда очередной его зевок вышел очень уж мучительным. - Ты устал… я тоже. Давай оставим наорга на карауле, а сами пойдем поспим хоть пару часов. Не то мы уснем в самый неподходящий момент, и некто, нас интересующий, уйдет.

Черный кивнул явно нехотя. И Лу, повинуясь моему кивку, кинулась готовить нам комнаты.

Снова меня посетило то странное чувство – скорее, предчувствие, - что брат Оавр рядом, и что он смотрит на нас. Не тот ли это наорг, что присел поближе к жарко пылающему камину, погреть свои старые кости? Или тот, что так хитро посматривает на нас, тряся кружку с костями?

За окном небо наливалось темнотой, и становилось все темнее в харчевне; глаза наоргов светились как угли по темным углам, и огоньки в их трубках то разгорались, то гасли.

С лестницы колобком скатилась Лу, оповестив нас, что комната готова. Черный, мучительно потирая сощуренные глаза, нехотя поднялся. Кажется, он уже практически спал, и славная Лу проводила его сочувственным взглядом.

- Ваш друг так устал, - произнесла эта славная девушка. – Да, тяжело путешествовать, когда за окном слякоть и холод!

Только мой несчастный друг, которого так пожалела хозяйка, вдруг странно повел себя, стоило ему оказаться в комнате, отведенной нам под отдых. Зевающий и щурящий свои красные глаза, он вдруг одним прыжком оказался у окна, стоило закрыться двери за Лу, и отдернул занавеску, которой было прикрыто стекло. Зевота его вдруг исчезла, как по мановению волшебной палочки, и глаза он щурить перестал. Конечно, он устал за день, но вовсе не так, как старался показать.

Зачем же он устроил это спектакль?

- Ты что, увидел Патриарха?! – сообразил я, подскочив к нему. Одному богу было известно, что он там хотел разглядеть, в этой непроглядной ночи, в слякотных сумерках, но лично я ничего такого не увидел. Пустой двор, черный и неуютный по-осеннему…

- Конечно, увидел! – Черный тихонько рассмеялся. Казалось, он потешается – то ли над собственной глупостью, то ли над находчивостью Патриарха. – Все, как сказал Екро – мешочек у пояса и книжица… Что должна привязать к поясу хозяйка харчевни, Екро?

- Лу? Ну, не поварешку же!

- А что, храбрый Екро Безъязыкий? И откуда она знает твое недавно приобретенное прозвище – Безъязыкий? Ведь я его тебе дал; и не думаю, что кто-то, из слышавших его, поспешил бы сюда, чтобы рассказать о тебе твоей зазнобе. Ты сам выболтал его на плоту Оавру Быстрому. Почему Лу не удивилась, что ты шепелявишь, и не спросила тебя о порахившем твой язык недуге? Да потому, что она уже слышала твою речь, и знает, отчего ты так говоришь. У Лу на поясе висит мешочек, в который она складывает денежки, и книжечка, в которую она записывает все – в том числе, и кто сколько ей должен.

На лице Екро отразился неподдельный ужас.

- Не может быть! – прошептал он своими толстыми губами. – Красотка Лу! Я всегда с ней заигрывал, и, случалось, щипал её за зад.

- А она, пользуясь твоей симпатией к ней, вызнавала все секреты, что вертелись на кончике твоего болтливого языка, - подытожил Черный. – Дорого бы я отдал, чтобы заглянуть в её книжицу.

- Но как ты догадался? – поразился я.

- Вместо табака она насыпала мне шари, наркотической травы, - ответил Черный, усаживаясь в кресло под окном и поглядывая вниз. – Мало кто знает её запах, но вот я – знаю. Она рассчитывала, что я накурюсь сам и обкурю вас, а значит, мы все уснем, и нас можно будет легко обыскать, убить – и так же легко уйти, посмеиваясь.

Екро, поникший, сидел в углу. Страшная весть о том, что его возлюбленная оказалась монстром, просто обескровила его, и его маленькие ручки лежали на его коленях, словно у приговоренного на смерть. Одно дело – самому работать в Ордене, и совсем другое – узнать, что женщина, с которой он рассчитывал когда-нибудь разжечь семейный очаг и завести маленьких лупоглазых детишек, так же, как и он, служит Королю! Наорги ревностно и трепетно охраняли свою семью и дом от нечистот мира, очаг их был не просто огнем – у него они отдыхали душою. И вдруг такое разочарование…

- Этого не может быть! – упрямо, надеясь на чудо, произнес он.

- Если ты прав – твоего Патриарха здесь нет, - отрезал Черный, - а он должен бы тут быть. Не печалься, Екро! В истории человечества ты не единственный мужчина, которого красотка водит за нос – а она не единственная женщина, под ангельским личиком которой скрывается демон! Знаешь, чем-то она мне даже напомнила этакую хитрую роковую красотку, леди Винтер… И те же кудряшки, и голубые кроткие глаза… м-м, надо же, как причудлива природа!

Тем временем на дворе произошло что-то – теперь даже я, далеко не такой бдительный, как Черный, заметил некое движение в темноте. Фигура в темном плаще кралась по раскисшему двору, и по всему было видно, что это именно брат Оавр. Я узнал его по очертаниям тела, укрытого темной тканью, по манере двигаться, словно большая хитрая крыса. И в том, что это толстушка Лу, я тоже не сомневался – из-под наспех натянутого на голову капюшона предательски выбилась кудрявая блестящая прядь, напомаженная веселая спиралька, которую Лу на ночь наматывала на тряпочку, смешно украшая многочисленными маленьким бантиками свою голову.

Лу действовала очень решительно и смело. Движения её были порывисты и уверены, она умело проверила сбрую у мула, на которого были навьючены необходимые вещи для побега. Затем она решительно вынула нечто из-под полы своего платья и направилась к порогу своего заведения. Не знаю, отчего, но я торопливо отпрянул от окна, словно испугался того, что она может меня заметить, а ведь это была крохотная толстенькая женщина, а не головорез-громила! Черный, мельком глянув на мое перепуганное лицо, беззвучно рассмеялся.

- Да, ты прав, друг мой, - произнес он, лихо закусывая свою трубку и снова разжигая в ней табак, - эта женщина опасна, как кобра! И под полой своего плаща она наверняка прячет нож. Не то, чтобы она нас ненавидела – нет, но прирезать ей нас хочется. Просто так, из мстительности. Или связать, одурманенных, и немного попытать. Как думаешь, что она тебе хочет отрезать в первую очередь, нос или уши? Или пальцы по очереди?

Тем временем в коридоре раздался острожный шорох. Екро, сверкнув глазами, словно огромный кот бесшумно спрыгнул со своего крошечного стульчика и сжал рукоять своей сабли настолько кровожадно, что я диву дался – только что заигрывал с местной красоткой, и уже жаждет треснуть её по голове?! На это способны лишь наорги!

Черный молча кивнул мне, и я занял место у дверей, Екро – подле меня, и мы приготовились принимать гостей.

Дверка, эта красивая маленькая дверка в пряничном домике, начала открываться. Тихонько. Бесшумно; и это-то и было жутче всего! Потому что я сам запирал её на ключ.

Наверное, толстушка Лу была абсолютно уверенна в эффекте своего зелья, и даже рдеющий в темноте огонек трубки Черного её не насторожил и не напугал – а может, и придал уверенности в безнаказанности. Ведь если Черный курил еще и в комнате, думала толстуха, то он отравился еще сильнее, и теперь спит без чувств, как бревно.

Мы с Екро у дверей и дышать перестали, когда маленькая серая тень неслышно проскользнула в комнату. Те же туфли на красных каблуках были надеты на ногах Лу, но теперь не слышно было ни звука, не то, что веселого топотка, который так очаровал меня там, внизу, в жарко натопленной гостиной!

Лу кралась к Черному, от трубки которого в темноту поднималась тонкая, как кисея, струйка дыма, и он не выдержал.

- Здравствуй, толстушка Лу, - произнес он, сделав затяжку, отчего его лицо осветилось красноватым светом. – Или, точнее сказать, Оавр Быстрый – тебе как больше нравится?

Лу встала на месте, как вкопанная. Я с треском захлопнул дверь за её спиной и пинком придвинул к ней какой-то сундук, отодвинуть который Лу так запросто не сможет, а Екро, обманутый влюбленный, зажег свечу, и Лу вскрикнула в испуге, озираясь. На миг я даже пожалел её – страшно, наверное, должно быть женщине, тем более – такой крохотной, оказавшейся одной в комнате с тремя мужчинами, которые ничего хорошего ей не желали, но лишь глянув на неё, я оставил свою жалость для кого другого.

Она запросто могла бы притвориться простушкой Лу, искренне переживающей о своих усталых гостях,заглянувшей посмотреть, не нужно ли нам чего. Но имя Оавр настолько поразило её и обескуражило, что она не смогла скрыть своих истинных чувств. И свеча Екро выхватила из мрака страшную демоническую маску, настолько жуткую, что я отступил на шаг от этого маленького разъяренного существа.

Лу была отвратительна; её красные губы искривились в жутком оскале, открыв острые зубки, и нос её сморщился, как у рычащей собаки – да она и вправду рычала от злобы и бессильной ярости. Волосы на её голове, с которой Екро содрал капюшон, эти смешные веселые кудряшки, теперь шевелились словно живые, как кипа блескучих змей, а глаза походили на черные бездонные провалы.

- Так что, сестрица Оавр, - продолжил Черный, небрежно закинув ногу на ногу и с наслаждением сделав еще затяжку, - поговорим? Что ты искала в нашей комнате?

Лу, скрежеща зубами от злобы, не ответила на его вопрос. Её крохотные кулачки сжимались и разжимались, и, глядя на её искаженное, обезображенное яростью лицо, я с легкостью мог себе представить, что она могла хладнокровно производить над людьми жестокие эксперименты, нацепив на нос очки, копошась в медицинских трактатах и не обращая внимания на вопли и дикий отчаянный рев пытуемого, у которого ножом подправляли форму ног, скажем, или еще что, не взирая ни на пол, ни на возраст своего подопытного кролика.

- Не слишком вежливо сидеть в присутствии дамы, - вкрадчиво произнесла она, косясь на меня – я и в самом деле присел на краешек сундука. Ого! Она что, реально рассчитывала, что сможет его отодвинуть, если ей представится такая возможность?!

- Принцу Дракона еще и не такое позволено, - возразил Черный, пуская дым в потолок. – А Королю, коим я еще недавно назывался – и того больше. А тебе полагается стоять передо мною на правом колене, а руки держать за спиной в знак уважения. Не так ли?

- Хитрый, демон, - прошептала она, принюхиваясь к дыму. Наверное, она втайне все еще надеялась, что Черный-таки накурится её отравы, но он лишь усмехнулся.

- Я не курю наркотических трав, - сказал он, - это крайне вредно для головы. Но я хорошо знаю, как пахнут эти травы, и знаю, как дорого они стоят – слишком дорого, чтобы ты, жадный наорг, насыпала мне её так щедро по ошибке. Итак, Оавр Быстрый, что ты искала в нашей комнате? Впрочем, не отвечай. Я знаю. Ты искала Ключ. Ты ведь Патриарх, не так ли? Ты человек, служащий Ордену, но при том не лишенный своего «я» и наделенный острым и честолюбивым умом. Для тебя раздобыть Ключ и уйти, посмеиваясь, даже не дело чести – это и есть твое истинное «я».

- Думаю, ты не прав, - вступился я. – Она не просто ушла бы – она бы убила тебя. Или всех нас – чтобы все знали, что Оавр Быстрый сильнее и страшнее непобедимого Зеда, слава о котором уже разнеслась по всем Мирным Королевствам.

- Да-а… Гедиминас много чего рассказал мне о подвигах Оавра – сдается мне, что она личность незаурядная настолько же, насколько жестокая и мерзкая. И до сих пор все сходило ей с рук. Но не теперь. Ты предстанешь перед судом, толстушка Лу, именно за этим я сюда и прибыл.

Лу взбесилась еще больше; на её перекошенное лицо смотреть было почти невыносимо. В жизни не видел я такого ужаса – даже в кунсткамере! И верный влюбленный Екро отшатнулся, отступил, и на лице его было написано отвращение.

- Хитрые, демоны, - произнесла она еще раз, отметив своим вниманием теперь и меня. – Слишком хитрые… даже странно, что вы связались с таким дураком, как этот безъязыкий болтун.

Это был комплимент в сторону Екро, и наш славный наорг даже подпрыгнул от ярости, но Черный жестом остановил его.

- Не злись, мой смелый дружок, - небрежно сказал он. – Не попадайся еще раз на ту же удочку. Разве ты не видишь, что сестрица Оавр нарочно говорит это?

Толстые губы Лу надменно усмехались.

- Оавр? – быстро переспросила Лу. – Не понимаю, о чем ты, и отчего ты называешь меня этим именем. Ты не сможешь доказать, что я – Патриарх Ордена, а без доказательств тебе никто не позволит и пальцем меня тронуть! А если и тронешь – ты станешь убийцей, и даже за такую ничтожную жизнь, как моя, тебя станет преследовать даже твой Дракон!

Черный остался невозмутим.

- Разве? – искренне удивился он. – Я – не смогу доказать, что ты и есть таинственный брат Оавр? Думаю, ты не права! Все доказательства здесь, в этой комнате. Более того – они у тебя, вон в той маленькой книжице, что висит у твоего пояса, и в которой ты подсчитывала, сколько мы должны тебе за ужин и за комнату. Екро, этот балбес, о котором ты так пренебрежительно отзывалась, рассказал нам, что брат Оавр любил записывать свои наблюдения. Екро, возьми-ка её у красотки Лу!

Толстуха, оскалясь, ловко отпрыгнула от него, цепко ухватив свое сокровище обеими руками.

- Не дам! – зарычала она. – Попробуй, тронь, и я выцарапаю тебе глаза, щенок! А если отнимешь – что ж, дорого бы я дала за то, чтобы посмотреть на человека, умеющего читать на регейском языке!

В скудном свете одной свечи Лу, так яростно защищающая свое сокровище, выглядела просто чудовищно, и Черный рассмеялся:

- О, Екро! Тебе просто сказочно повезло, что ты встал на нашу сторону. Посмотри на неё – она же старая! У тебя были все шансы жениться на старухе! И кто, интересно, тот человек, что выдает себя за твоего отца? Если это и вправду твой отец, то ему должно быть лет сто!

Меня словно громом поразило.

- Зед! – произнес я. – Конечно! Ты прав! Где этот человек, что выдает себя за отца толстухи Лу?!

Черный метнул быстрый взгляд на лицо Лу. По губам той блуждала насмешливая и торжествующая улыбка.

- Щенки! – проскрипела она совершенно старушечьим голосом, потирая пухлые ладошки. – Этого человека вам не догнать никогда! Он еще вчера вечером уехал прямо у вас из-под носа. Орден здесь уничтожен, я знаю (так вот куда казненный Патриарх отсылал гонцов!), но есть место, где он силен. Там есть кому отомстить за меня, и скоро все будут знать, у кого Ключ, Дева и Венец. И тогда не жди покоя, Зед, тебя будут пытаться ограбить и убить каждый день, всякую минуту!

В голове моей снова возник этот странный смерч, приносящий картинки будущего или настоящего, пугающие меня своей реалистичностью.

Я видел старика-наорга, ярящего взмыленного мула, мчащегося через прозрачный лес…

Этот человек был не просто гонцом – ему, и только ему Король доверял всецело и безоговорочно. Должно быть, он стоял рядом с Королем с тех самых времен, когда он еще не прятал своего лица в тени. Он должен был привезти ему Королевские реликвии – или вести о них.

И именно этот человек разнесет его заразу по всему свету .

- Он не уйдет! – вскричал я, и вмиг припомнил все свои таланты, в частности – стрелка и странного провидца. На меня снова накатила горячая волна, и я словно наяву видел тайную тропку через лес и скалы, по которой я бежал в свете Зеда и Торна, как одержимый, наперерез посланнику, и у него не оставалось шансов уйти от меня, нет! – Я догоню его!

Лу расхохоталась, да так смачно, что при желании можно было пересчитать все зубы в её разинутой пасти, и увидеть её красную кровожадную глотку.

- Ты никогда не догонишь его! – страшно ответила она, и глаза её торжествовали победу. – Ты знаешь, куда он направился? Нет. Знаешь, по какой из дорог, тропинок, коих здесь сходится превеликое множество? Нет. Знаешь, как он выглядит, к какой расе принадлежит? И этого ты не знаешь. Кого ты станешь ловить, маленький храбрец? Ветер?

Я усмехнулся – надеюсь, не менее мерзко, чем Лу, - и неторопливо взял с постели лук. При едином взгляде на него язвительности в ней поубавилось – ровно настолько, что её и без того выпученные глаза просто вывалились из орбит, выкатились, демонстрируя нам сетку капилляров, словно глазницы стали слишком большие для них. Это лук, его тетиву не смог бы натянуть ни единый смертный…

- Я думаю, - ответил я, все так же неторопливо осматривая оружие и натягивая тетиву, – что искать мне надобно не наорга, тут твоя правда, - я прищурился, представляя, как может выглядеть человек, выдающий себя за отца Лу, и воображение нарисовало мне крохотного старичка с морщинистым блеклым лицом, с гноящимися глазами – он постоянно щурил их, и оттого было не так заметно, что они не вытаращены, как это бывает у наоргов. - Это карлик. Горбатый, к тому же. Увечье его сделало его низким ростом, а старость обезобразила настолько, что неясно совершенно, к какой расе он принадлежит. Он движется на муле по лесной тропинке в сторону гор Мокоа – за ними, в чужой стране, Орден и процветает, не так ли?

Лу смотрела на меня так, словно я был приведением. И очень злым.

- Даже если ты знаешь, - выдохнула она, - даже если кто-то и выдал тебе, как выглядит гонец, ты все равно бессилен! Ты можешь бежать быстрее ветра? По этой тропинке конь не пройдет, лишь осторожный мул, а на муле ты его не догонишь!

- Я – бессилен? – искренне удивился я, тронув тетиву, и она запела высоким вибрирующим голосом. – Разве? Боевой Патриарх твоего Ордена перед смертью – он предпочел казнь наказанию, которое ему мог бы придумать я, - назвал меня Слепым Мастером.

Дальше произошло сразу несколько вещей, и очень быстро.

Лу, завизжав, как кошка, которую варят заживо, кинулась на Черного, стараясь вцепиться ему в глаза, и он, подпрыгнув от испуга, отпрянул назад и рукой нечаянно выбил стекло в окне. Это и в самом деле было очень страшно – я бы тоже перепугался, если б такое яростное существо накинулось на меня.

Лу, не достигнув своей первоначальной цели, тотчас сменила планы и, снова завизжав так, что кровь в жилах стыла, ринулась к открытому окну. Она орала и выла так, что страшно было даже подумать, что к ней можно прикоснуться, но Черный все же насмелился. В последний момент он ухватил её за подол – не за ногу, торчащую из вороха юбок, словно и в самом деле опасался прикоснуться к ней, а за оборку на нижней юбке, - и втащил её обратно и кинул на пол – поспешно и брезгливо, как крысу за хвост.

Лу, не прекращая визжать ни на миг, снова кинулась на него. Он немного отошел от испуга и заслонил собой разбитое окно, и она понимала, что теперь ей не удастся в него выскочить просто так. И мысль эта приводила её в отчаянье, а значит, давала еще больше сил и ярости. Может, она и угрожала, но я ни слова ни разобрал из того непрекращающегося животного визга, что она издавала. Она орала и кидалась на Черного с кулаками, а он откидывал её на пол снова и снова, как огромную крысу или взбесившуюся кошку, и её острые коготки уже оставили кровавые борозды на его щеке.

Пробовали когда-нибудь утопить кошку без мешка? Я тоже нет, но примерно представляю, как это могло бы происходить. Казалось бы, зверь невелик, но попробуй сладить с ним!

Мы навалились на неё втроем, но справиться не могли никак, потому что она словно обезумела, и кусалась, как зверь, выворачивалась из рук так, словно тело её было без костей. В комнате, наверное, не оставалось ни единой целой вещи. Прыгая вокруг Лу, падая, мы наступали куда попало, особенно – на посуду, невесть откуда взявшуюся, и отчего-то примостившуюся на полу, на цветочные горшки с землей, путались ногами в каких-то тряпках. Один раз, перепуганный насмерть её воплем, обращенным непосредственно ко мне – она рявкнула мне прямо в лицо! – я неуклюже отпрыгнул и ногой подшиб ножку у кровати, сломав её. Вдобавок мы просто боялись Лу – чего уж скрывать! Пробовали удержать в руках серую дикую крысу? Я тоже нет, но примерно представляю, как это могло бы быть…

Но, так или иначе, а мы с нею сладили, и то только потому, что неверный возлюбленный треснул Лу по затылку рукоятью своей сабли, которую каким-то чудом отыскал на заваленном обломками и осколками полу, и на миг она потерялась, перестала так рьяно вырываться.

Черный первым делом заткнул её страшный рот, и мы скрутили её руки за спиной. Услужливый наорг содрал льняной пододеяльник с одеяла, и в него, как в мешок, мы погрузили нашу безумную Лу, а сами без сил плюхнулись на пол, отпыхиваясь.

Вид у нас был еще тот! У Черного, как я и говорил, была оцарапана щека и порядком прорежены волосы, венец сбит набекрень, наорга злобная стерва укусила прямо в лысую макушку, и укус набухал багровым огромным синяком. У меня кровоточило ухо, а до головы больно было дотронуться – кажется, она попыталась снять с меня скальп без ножа. Кроме того, у всех нас были изранены ладони, особенно у наорга, который шарил по полу, усыпанному осколками, в поисках своей сабли.

Черный, для чего-то ощупав языком зубы и осмотрев клок собственных волос, свисающих с оторванного рукава, вдруг расхохотался. Он катался на полу, держась за живот, и глаза на его лице превратились в две щелки.

- Что? – спросил я, не понимая причины его веселья. Он, трясясь от беззвучного смеха, сползал вниз по стене, и наорг тоже вдруг залился своим странным наоржьим клекотом. – Да что?!

- Постояльцы… - простонал Черный. – Постояльцы сбегают! Не заплатив – ко всему прочему, ты еще и разорена, Лу!

И это было истинной правдой.

Торопливо, словно сам черт за ним гнался, наорги вытаскивали полусонных мулов из конюшни, не дав им даже дожевать сено, прыгали в седла и убегали прочь от страшного места. Никому и в голову не пришло подняться наверх и вступиться за хозяйку!

Впрочем, возможно, они просто не горели желанием вступаться за нас…

Не стану томить вас долгим описанием того, как я несся сквозь ночь по заснеженному лесу – и даю руку на отсечение, что я бежал быстрее любой лошади! Мелькали призрачные серые тени деревьев, и горячий пар валил из моих раскрытых губ, а сердце билось ровно, словно я и не бежал вовсе, а летел, подхваченный крылом ветра, и все происходящее казалось мне сном. Где-то впереди нас ждали Драконы, Алкиност и Давр – Давр приглашал меня служить ему, и я на то согласие дал, но это будет потом, потом,- позади меня спешил домой и Черный с наоргом Екро, везущий на суд Дракона Лу, но ему нипочем не догнать меня в этой ночной гонке!

Я даже не открывал глаз; мне это было ни к чему, так я даже лучше знал, куда следует ступать моим ногам, чтобы не наткнуться ни на корень, ни на камень, превращенный обманщиком-снегом вмягкий холмик. И мир вокруг меня был серым, летящим словно мир падающего снега, и тени тихо, беззвучно развевались по ветру подобно длинным, растрепанным, изорванным лоскутам…

Словом, когда я открыл глаза, я обнаружил себя стоящим на дороге, уходящей в кнент Алкиноста, и сколько времени прошло с начала моего марафона, я не знал. Может, час – все еще было темно, - а может, сутки. За моей спиной был замок, принадлежащий когда-то невестам Драконов Ченских (и откуда все и началось), и на его стенах горели костры. Где все началось, там все и окончится… Символично.

А впереди меня, на дороге, ехал некто, погоняя уставшего мула. Я поспел вовремя. И моя стрела смотрела в его грудь, когда странник поравнялся со мной.

Наверное, это очень странно, встретить ночью на пустынной дороге одинокого лучника, страшного, исцарапанного и искусанного (и это не только заслуга Лу, еще и ночной лес приложил ко мне свою руку, так сказать), в мокрой от талого снега одежде, в почти развалившихся на ногах башмаках. Но несмотря на весь этот нищенский вид, несмотря на всклоченные и грязные волосы, я не производил впечатление смешное. И на сумасшедшего я не походил. Я смотрел на старика спокойно, только немного зло, и он мула остановил.

Он понял что я преследовал именно его – и именно преследовал, но почему-то оказался впереди него.

- Как? – произнес он, потрясенный и пораженный, раскрыв свои больные глаза как можно шире.

- Слазь, - распорядился я. – Твое путешествие окончится здесь.

Старик молчал. Наверное, он думал о том, что я не посмею его убить. Он думал о том, что у меня нет доказательств того, что он замешан в чем-то дурном, и ни у кого вообще их нет, а значит, за убийство меня осудят.

- У меня есть доказательства, - ответил я. – Мы поймали Лу, и наорг Екро уже читает её заветную книжечку. Есть там строка, посвященная и тебе.

- Лу станет все отрицать, – ответил старик спокойно. – Я не первый год знаю её, и знаю так же то, что вы признания из неё не выбьете, даже под пыткой. А книжечку её наоргу Екро не прочесть – даже если он действительно умеет читать.

- Ты сейчас сам во всем признался мне безо всяких пыток.

- Что с того? Кто это сможет подтвердить? Я тоже умею молчать, и мой горб тому доказательство. Вы все равно отпустите нас, у вас не будет другого выбора. Так что отойди с моего пути, мальчик, и убегай, пока я добр. Обещаю – завтра я о тебе не вспомню, и не стану преследовать тебя потом.

Я усмехнулся; волшебство, что принесло меня сюда, рассеялось под ледяными порывами ветра с дождем, и я дрожало так, что зуб на зуб не попадал, и израненное когтями и зубами Лу тело саднило. Мне надоело пугать этого старого дурака; мне до чертиков надоело все, и его самоуверенность, и его тупая несговорчивость, да все! Хотелось горячего чаю и теплый плед из лучшей шерсти тонкорунных овец, хотелось залезть в Алкиностову ванну и затащить в постель красотку, чтоб ночью погрела… В конце концов, отчего я так милосерден?!

- Да пошел ты, - грубо сказал я, сплюнув в грязь на дороге и опустив свой лук. Старик победно улыбнулся. – Меня недавно назвали одним странным именем, но я уже начинаю понимать, что оно означает, так что я не стану тебя ни удерживать, ни убивать. Ты сам издохнешь; если сию же секунду ты не повернешь к городской тюрьме и не дашь там признательные показания во всех своих злодеяниях, ты сам издохнешь. Просто грохнешься со своего осла, а все скажут – вот еще один старый пень преставился. Ты ведь уже очень старый? Так что никто и не удивится, что ты грохнулся и помер. И я тут буду не при чем. Никто не обвинит меня в твоей смерти. И твоя тайна, которую ты везешь за горы, никуда не уйдет отсюда, дальше этой дороги. Твой Орден все равно умрет в Мирных Королевствах. Выбирай.

Старик выбрал. Он неторопливо подхлестнул своего мула и поехал; молча он проехал мимо меня, даже не глядя в мою сторону. Он ехал, а я смотрел ему в след; он ехал все дальше, дальше, по каменистой дороге, мимо двора замка, где наводили порядок рабочие – уже начало светать, и самые усердные из них уже сгребали мусор и грязь своими лопатами, - пока, наконец, не упал со своего мула. Люди с криками кинулись к нему, но, думаю, было поздно уже давно; он умер.

Вот что означало это имя – Слепой Мастер.

Всемогущество.

Я мог все – точнее, все, чего я желал, сбывалось.

И мне от этого становилось страшно.

Глава 7. Цветная война

Все началось, в общем-то, очень просто и даже буднично, и, как и все серьезные дела, из-за пустяка. Наши покровители решили – и в приватной беседе настояли на том, - что мы с Черным должны выглядеть как приличные люди. Ведь скоро наш День Рождения – в том смысле, что в праздник Весеннего Снега (а проще говоря, когда зацветут вишни и яблони – здесь они цветут обильно, и все улицы от их цвета белым-белы, а от опадающих лепестков разыгрывается настоящий буран) мы должны будем в парадном облачении выехать из замка, пересечь подъемный мост и объехать вокруг города под знаменами Натх Ченских, чтобы все более-менее могли представлять, как выглядят молодые принцы (а в своем сумбурном рассказе я все перепутал и многое недосказал, и потому поясню сейчас – к этому времени мы уже прогнали Чета, и Давр становился Императором собственного кнента, и ему полагался принц по праву, и он избрал меня на эту роль). До торжественного Дня нас как будто бы никто не знает, и, вроде бы, нас и не существует. Переведение нас в приличный вид тем более важно, что День совпадает с таким крупным праздником, практически религиозным – считалось, что цвет вишни – это перья из крыл Небесных Орлов, которые охраняют лестницу в чертоги Слепого Пророка. Надо было выглядеть торжественно; негоже, чтоб в такой торжественный миг на улице появилась процессия, похожая на клоунов, тем паче, что Черный уже слыл первым богачом, и баловал себя предметами роскоши, такими, что другим людям и не снились. А это означало, что нам следовало срочно переодеться. И оставить свою преданность правящим цветам – ибо зеленый и красный сочетаться отказывались, и сочетание это в одежде резало глаз и вызывало всеобщее недоумение в рядах правящих. По мне так над нами просто потешались; правда, когда Черный кулаками кое-кому расписал физиономии, весельчаков поубавилось, но все же Алкиност непреклонно велел нам приодеться – в конце концов, он не самый бедный Дракон, и ему просто стыдно, что над его приемышем смеются. Да и Зед тоже может себе позволить немного лоска и шика; или вкуса у него нет?! Конечно, все недавние события не афишировались; в драконьем разоренном замке золота оказалось не так уж и много, и его едва хватило на то, чтобы оплатить титанически поистине работы по очистке замка и приведении его в должное состояние, а потому все думали, что за Зеда платит суверен, а знающие об истинном состоянии Зеда помалкивали об этом в тряпочку. И даже те, кто работал теперь в долине Короля, разгребающие золото лопатами, помалкивали о том, что они там делают, но это, однако, не делало Черного беднее, и сокровища его, поистине фантастические, частично перевезенные в дом Алкиноста, делали его возможности в области шика просто безграничными.

Эй, эй, а почему бы тебе не рассказать, что с одним таким Торном я честно поделился, и он ничем мне не уступал?!

Ну да; это правда. Но одному такому Торну было до лампочки, что на него напялят, и сколько это будет стоить, а Зеду – нет. И он загорелся приодеться так, чтобы у всех повылазило!

Для того чтобы мы в кратчайшее время постигли сложную науку – моду, - нам пригласили самого отпетого в ней специалиста, и звали его Ляфей.

Городской франт Ляфей, которого нашел для нас Алкиност, явился ровно в полдень – городская стража как раз ударила в гонг на площади, и вместе с этим ударом, медным гулом разнесшимся по округе, дворецкий открыл дверь и впустил нашего будущего учителя. Точность – вежливость королей и в этом мире.

Надо сказать, что Ляфей был хорошо известен в определенных кругах. Это был человек бесцветный лицом – то есть белокурый и бледный настолько, что внешность его никак в памяти не откладывалась. У него были прямые волосы до плеч, тонкие нервные губы и бегающие внимательные глазки. Какого цвета не помню, да и неважно это. Он был родовит, как Король – поговаривают, что издревле семья их, когда-то правящая этим кнентом, чтобы не портить породы, женилась только на родственниках, и потому род их начал вырождаться, а потом еще и обеднел. Пришлось звать Дракона; оттого Ляфей очень зол на Летающих Императоров. Да и не то что зол… Не знаю, как сказать. Ведь фактически он наследник из людей. Но больше всего его злит то, что, зная о его происхождении, Драконы почему-то не обращают на него никакого внимания. Ну, за исключением таких вот случаев – но мне бы тоже было обидно всю жизнь быть мальчиком на побегушках. Впрочем, он ничего не сделал, чтобы быть кем-то еще; и, забегая вперед, сказу, что хоть и хватило у него спеси и высокомерия заварить следующую кашу, но больше, увы, ни на что его не хватило, и до конца повествования вы о нем и слова не услышите. Он даже мелко нагадить нам не смог. Впрочем, я тороплю события. Итак, все по порядку.

Так вот этот Ляфей был абсолютно нищ; не было у него ни дома (уж я молчу про замок), ночевал он попостоялым дворам и трактирам, но при том всегда у него водились деньжата, и не серебро, а золотишко, пил он исключительно дорогие и хорошие вина, конь его был породист и вычищен, а одевался он хоть и неброско, но у самых лучших мастеров. Откуда его доходы? Говорили разное; во-первых, что он отчаянный игрок – и этому был склонен верить я. Да на его хитрой белесой морде было написано, что он прохвост, и прекрасно знает, как кропятся карты!

Во-вторых, говорили, что он поворовывает в домах, куда его имели неосторожность пригласить по какому-нибудь дельцу, и в это, судя по кислой мине нашего дворецкого, верили тоже весьма и весьма многие.

В-третьих, Ляфей подрабатывал – никто лучше него в столице не разбирался лучше в дорогих тканях, хороших винах и украшениях, он с одного взгляда мог определить, где кольцо из подвала Дракона, а где – просто кольцо, ничем не заслуживающее внимания. Работать писцом или еще кем ему не позволяла его родовая честь, а вот давать ценные советы – сколько угодно, и при том за хорошие, я бы сказал – за очень хорошие деньги. Одним словом, он помогал нуворишам, быстро сколотившим свое состояние, и таким, как мы с Черным, чурбанам более-менее соответствовать тому обществу, куда мы так нечаянно попали.

Вот и теперь, стоя на верхней площадке, мы смотрели, как Ляфей с достоинством и необычно изящно поднимался по лестнице к нам, и погибали от зависти. На нем был неприметного, светло-фиолетового, почти серого цвета бархатный костюм, украшенный скромной тесьмой и серые штаны из самой лучшей шерсти тонкорунных овец. Плащ его был черный, но это был походный плащ, безо всяких выкрутасов. Все вместе создавало этакий строгий вид, вместе с тем дорогой и добротный, что мне неловко стало в моих зелено-красных тряпках.

Итак, Ляфей гордо поднимался по лестнице под неусыпным надзором нашего бдительного дворецкого так, словно ему не впервой прогуливаться по замкам принцев Драконов, и словно это вообще его замок. Конечно, замок – это громко сказано, вообще-то, это был просто дом, но дом большой, богатый и приличный во всех отношениях. Тем более что над дверями был вывешен флаг, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому он принадлежит. Нас он заметил сразу – об этом свидетельствовала нагловатая усмешка на его губах. Заметил, и, без сомнения, потешался над нашим убожеством. Для него мы были, что называется, «мещане во дворянстве», и, надо признать, мы всячески заслуживали этого отношения к себе. Но, несмотря на все свое недоброжелательное к нам отношение, он очень почтительно поклонился, и проговорил:

- Сиятельный Зед, - он церемонно поклонился Черному, прижав руку к сердцу. – Сиятельный Торн. Меня зовут Ляфей, сиятельные, и ваш господин велел мне помочь вам…э-э…

- Мы знаем, зачем тебя пригласил Алкиност Натх, - перебил его Черный не очень-то вежливо, и Ляфей снова поклонился – мне почудилась презрительная гримасска на его лице, которую он скрыл этим поклоном. Кроме того – он старательно и весьма тщательно обходил слово «высокородный», явно полагая, что мы его ну никак не достойны, и это очень злило. – Ближе к делу. Наш господин, хоть и находит похвальной нашу верность цветам его дома, все же желает видеть нас более нарядными. Твоя задача – проводить нас по лавкам, где мы могли бы выбрать себе достойную нас одежду.

- Куда уж наряднее, - Ляфей, видно, решил, что мы ко всему еще и непроходимо тупы (подумаешь, мастера махать мечом! Кто этого не умеет?!), но Черный снова его перебил:

- Прекрати-ка зубоскалить, нахал. Твоих острот тут никто слышать не желает. А если ты снова пожелаешь поупражняться в остроумии, я тебе все зубы повышибу.

Ляфей изобразил живое недоумение на своем выцветшем лице, и мы без лишних слов пошли в город.

Дорогой мы примечали маршрут, по которому нам предстояло торжественно прошествовать перед народом – наш распорядитель, руководствуясь каким-то планом, начертанном на свитке (который уже, казалось, рассыпался от древности, и даже его темная сургучная печать по краям начала крошиться), то и дело отмечал ориентиры и указывал, где мы должны будем свернуть налево либо направо на праздничном шествии. Этот маршрут, как он нам важно объяснил, был традицией, древней, многовековой, и он не менялся уже сотни лет – ровно столько, сколько стоит этот город. Ляфей гордо смолчал; возможно, он знал этот маршрут куда лучше нашего распорядителя, может, его прадед ездил по нему в День Весеннего Снега…

На развилке, на углуСерых Домов и бульвара Вечных Деревьев,мы собрались было завернуть на привычную нам дорогу, но Ляфей, посмев переехать дорогу коню Черного (что уже само по себе знак глубокого неуважения) крикнул:

.- На базар?! Самые лучшие ткани только в лавках лучших мастеров. У тех, которые шьют для…гхм…богатых людей. А на базарах продаются только грубые, ничем не примечательные товары,

- он оглядел нас еще раз неодобрительно и пояснил: - Любой знатный человек ваш базар примет как унизительное и оскорбительное предложение. Лучше уж ограбить кого, - веско и поучительно произнес он.

Слово «знатных», предназначенное в наш адрес, прямо-таки застряло у него в горле, и он не смог его выговорить. Его подчеркнутая аристократичность начала мне надоедать.

- Хорошо, - так же подчеркнуто непринужденно ответил Черный, - идем туда.

Мы долго плутали по городу – признаться, мы тут вообще никогда не были! Здесь, конечно был оплот моды, и ни единого бойцового зала. Теперь понятно, почему нас сюда никогда не заносило лихим ветром! Здесь, казалось, даже дома пропахли духами; даже если на улицу и выливалось по ночам содержимое ночных горшков, то уж вышедшие из моды духи выливались тут куда чаше, и обычной вони тут не было. В витринах за маленькими стеклами были выставлены красивые камзолы, раззолоченные и спереди, и сзади, и береты с перьями, и плащи, такие дорогие, что я чуть не свалился с лошади прямо на булыжную мостовую.

С первого же взгляда, с первого же шага по лавке портного, куда привел нас Ляфей, мы поняли, что он прав. Здесь готовой одежды не было, только на заказ – это раз. Во-вторых,здесь не продавали ничего суконного – а я-то полагал, что это лучший материал в этом мире… На базаре мы покупали одежду добротную, теплую, из хорошего сукна, и даже сапоги из буйволовой кожи, но никогда нашим скромным возможностям не были доступны ни шелк, ни бархат, ни тонкий батист. Здесь же глаза разбегались, и угодливый владелец, завидев толстенький кошель, привязанный к поясу Черного, кланялся так часто, что даже, кажется, похудел к концу нашего визита, и разворачивал перед нами свои лучшие образцы. Поглядывая на нас, он решил, что зеленый и красный – наши любимые цвета, а потому переубеждать нас не стал, и просто предложил на выбор всю цветовую гамму от нежно-салатового до темно-зеленого, от розового до бардового, от бархата до шелка, но Черный отверг его предложения. Я, впрочем, указал на багровый атлас, он мне понравился, и Ляфей, до того рвущийся нам указывать что почем, примолк. Либо почувствовал наличие вкуса в «дурнях», либо его смелому воображению было неподвластна такая смелость - я имею в виду платежеспособность. Черный – он куда придирчивее меня, - совал свой нос во все углы, не торопясь с выбором. А выбор был пребогатый – одни только пуговицы из хорошо ограненных полудрагоценных камешков чего стоили! Тонкое белье из нежного батиста, столь добротно и аккуратно пошитое, что невозможно было отказаться от искушения примерить его, а примерив – невозможно отдать обратно. Еще были нити, золотые и серебряные, тесьма – на Ляфее, оказывается, была самая дешевая и простая, а были еще более изысканные и красивые, даже с крохотными алмазиками – от названной на неё цены у меня даже голова закружилась, а Ляфей усмехнулся гадко. Черный смолчал – а именно он разглядывал эту тесьму, - и стал рассматривать цветные шнурки для украшения всяческих разрезов на одежде, если таковыми её украсит портной.

Ляфей со скучающим видом перебирал ткани, прицениваясь, но по его вытянувшемуся лицу видно было, что кое-что он смертельно хочет, но не может приобрести, и из вредности нам не будет подсказывать. Впрочем, по мере наших с Черным заказов, он все больше убеждался, что в его услугах не нуждаются, разве что как в провожатом, но эту миссию он выполнил. Я выбрал еще и медово-золотистый атлас, на котором при малейшем движении вспыхивали алые узоры, к коему прекрасно подходил мой багровый – в виде отделки, плаща, - и еще взялголубой, очень светлый бархат, к которому подобрал неимоверно дорогущий пояс с золотым шитьем и кистями из очень мелкого золотого бисера. Портной клялся, что если «высокий господин» пожелает, то его лучшие вышивальщицы изобразят точно такой же узор на манжетах, бортах и вороте моей куртки, которую он взялся мне пошить в самый короткий срок.

Черный, наконец, нашел, что устраивало его – лицо Ляфея просто вытянулось от зависти, когда Черный вытащил на свет божий роскошный фиолетовый бархат. О, это было чудо! Цвет такой насыщенный и глубокий, и одновременно такой чистый и яркий, что у меня скулы свело от восторга. Он был такой новый, что луч солнца каждую его ворсинку окрашивал своим золотым сиянием.

- Невозможно, господин принц, - постным голосом произнес Ляфей. На его лице отразилась целая гамма сложных чувств – от досады, что ему не по карману такой материал, до злорадства, что нам он по карману, но…

- Да почему?! – удивился Черный. – У меня достаточно денег, уж поверь мне на слово. Если тебе мало слова моего, то в этом я клянусь!

- Ты, господин принц, не имеешь права носить фиолетовое, - разглядывая свои ногти с деланно равнодушным лицом ответил Ляфей. – Ты, прости меня, хоть и признан, и обласкан Драконом, но из черни. А фиолетовый цвет имеют право носить лишь люди благородного происхождения.

- Как ты, например? – язвительно сказал Черный, заводясь. Он готов был и плакать от досады, и смеяться. Все знали, что принцы иногда пренебрегают этими правилами, так как признание Дракона приравнивает их к знати по рождению, но этот кичливый голодранец, гордящийся своей голубой кровью – о, извините, фиолетовой! – у которого ничего, кроме неё-то, по сути, и не было, был другого мнения. Казалось, он пойдет по улице за нами с криками «он из черни!» посмей только Черный надеть этот бархат…Конечно! Чем тогда он будет лучше нас, если мы еще и нацепим его фиолеты?! Тем более, такие, на которые у него никогда не достанет средств – ткань действительно была запредельно дорогая.

А Черного хлебом не корми – дай обострить ситуацию!

- Забери свой товар, купец! – рявкнул он, откинув тяжелую ткань. Купец взвыл; это, видно, был его самый дорогой товар, и он уж обрадовался, что на него нашелся покупатель. И такое разочарование! Он готов был удавить Ляфея своим портновским метром.

- Господин! – вскричал он, стискивая руки. – Да что вы такое говорите! Конечно, принцы Драконов имеют право носить все, что им хочется!

- Ты будешь со мной спорить, смерд? – высокомерно процедил Ляфей, подняв злые глаза на страдающего портного. - Знай свое место! И всем бы нужно его знать; это порядок, установленный богами, а не простыми смертными. Принцы Драконов итак нарушают много правил; пусть хоть эту привилегию они оставят людям.

- Ах, вот как?! – взвился теперь и я; мне фиолетовые тряпки были пофигу, но за друга – обидно. – Так почему бы вам, простым людям, самим не решать ваши проблемы?! Отчего вы, как только в лесу объявляются разбойники, бежите к принцу и просите защиты?! И отчего ты считаешь себя благороднее принца из черни, уж не потому ли, что в случае войны вы, знать, восседаете на конях в тылу, а принцы впереди всех идут на переговоры, а? Не оставить ли и эту привилегию за вами?

Ляфей презрительно смолчал; его фиолетовая кровь была выше того, чтобы спорить с чернью.

- Ерунда, - вдруг легко согласился Черный, светлея лицом. – Убери свой товар, купец. Право же, убери. Пусть такие, как он, смотрят на неё и облизываются. А цвет…что ж, установим моду на новый цвет! Из черни… Тащи самый дорогой черный бархат, весь, что есть! Я из черни, да! Я буду знать свое место, и весь мир будет знать, что я – из черни! Но клянусь тебе, благородный Ляфей, что я и состариться не успею, когда люди забудут о том, что фиолетовый благороднее черного! Я заставлю их так думать!

- Не надо, - пискнул я. – Зачем же так? Возьми синий, вон, зеленый хорош… Да мало ли как еще можно одеться! Посмотри, какая кожа – из неё можно пошить великолеп…

- Черный! – страшным голосом перебил меня Черный. – Черный бархат – и все серебряные нити, что есть в наличии! Тесьму – ту, что я смотрел! Это что, кожа? – Черный ухватил кусок кожи, бархатистой, выделанной так нежно и тонко, что она казалась скорее тканью. Ляфей от злости скрежетнул зубами. – Закажи мне сапоги из неё!

- Господин, но это очень дорого! – не стерпел купец.- Возможно, тебе не по карману!

- Что?! Спорить со мной?! Делай, что говорю! Перед тобой не уличный шарлатан! Не бойся, тебе заплатят за твою работу! Тесьму давай – ту, с алмазами! И эти застежки; Хочу, чтоб твои вышивальщицы вышили и мою одежду – вот этот узор, - Черный подхватил образец такой красоты и сложности, что у меня в глазах зарябило. – Рукав до локтя, и всю грудь, чтоб места живого не было! И вдоль внешнего шва на штанах.

- Господин!

- А чтоб работа спорилась веселее, - не слушая причитания портного (Черный делал заказ астрономический, и если пошитую вещь он не возьмет, то не возьмет уж никто) продолжил он, - возьми-ка золотой. Это поднимет твой дух!

Портной округлил глаза; Драконьим золотом с ним не расплачивался никто.

- Кроме того, пошьешь еще костюмов, на все случаи жизни, - уже не так горячась, продолжал Черный. – Походный – вот этим узором его украсишь, - и для боя…

- Ты всех вдов в городе на год оставишь без траура, - иронично произнес Ляфей. Черный молниеносно оглянулся на него; глаза его горели как угли:

- Так пусть носят фиолетовое, - процедил он.

*******************************

Вечером Ляфей вновь посетил наш дом.

Я слышал, как он перепирается с дворецким – точнее, наш дворецкий, едва не вырывая с корнем все свои волосы, упрашивал его как можно скорее уйти, пока столовое серебро точно цело, а Ляфей абсолютно гнусным замороженным голосом отвечал, что он никуда не уйдет, пока ему не позволят увидеть хотя бы одного из принцев.

Дом у нас не особо большой, как я уже и говорил, маленькое каменное крылечко, холл с камином, лестница на второй этаж, где располагалась гостиная, наши спальни, да еще пара-тройка комнат, без которых приличным людям не обойтись – столовая да гостевые, вот и все. Нет, вру – внизу еще были купальня, кухня и что-то вроде склада или гардеробной – теперь все. Но это не важно; важно другое – раз нудный глас Ляфея мы слыхали аж у себя под дверями, значит, он преодолел и крыльцо, и холл, и уже поднялся по лестнице. Надо бы поставить охрану, черт подери, а не то всякий будет врываться… впрочем, нам охрана еще не положена. Но скоро – будет.

- Вот поганый аристократ! – выругался Черный, прислушиваясь к монотонному гудению. Мы как раз расположились у камина в гостиной, и Черный решил набить трубочку, а тут этот скандалист. По лицу Черного было видно, что ему страсть как не хочется подниматься и идти разбираться, чего там нужно этому надутому индюку. – Что еще ему нужно?

- Не вздумай выйти ему навстречу! – предостерег я. – Веди уже себя подобающе!

- В смысле?

- В том смысле, что пока дворецкий не скажет: «К вам это чмо, сэр!», сэр этого чма видеть не должен, даже если чмо пляшет голяком на его столе! Слишком много чести – обращать на него внимание! А Ляфей и вообще обнаглел. Кто-то сегодня говорил о своем месте в обществе – вот и пусть знает свое место!

- Вот дела! А если чмо нагадит на столе?!

- Вышибешь дух из слуг за то, что твой стол засидели мухи!

- А и правда! А ведь ты прав, я же сам читал Свод Правил, касающихся этикета и прочих премудрых штук… Притом я чуть ли не экзамен по нему сдавал. Никогда бы не подумал, что это пригодится мне на практике.

Я еще много чего посоветовал бы своему несдержанному другу – правила я тоже читал, и, возможно, педантично им пытался следовать, но тут двери с треском распахнулись, словно по створке кто наподдал ногой, и на пороге возник Ляфей, а за ним безутешный, заламывающий руки дворецкий.

Ляфей, я так полагаю, решил нас добить и унизить окончательно. Не нравились ему мы – а мы, не побоюсь этих откровений, были самые неотесанные и самые невежественные из всех принцев в этом мире, и ему, такому утонченному и образованному уступали во всем. Почему все почести нам?! Несправедливо! Весь его вид говорил о том, что он встал на тропу войны.

Во-первых, он, конечно, был весь в фиолетовом. Это был очень старый наряд, вытертый и потерявший былую яркость, но все еще великолепный и прекрасный. Длинный, до колена камзол, красиво отделанный золотой тесьмой, с золотистыми пуговицами, с золотистыми шнурами и мелкими, как слезы, рубинами, поблескивающими на груди. На напомаженных гладких волосах Ляфея возлежал смешной старинный берет – тоже фиолетовый, роскошный, с белоснежным пером, спускающимся аж до самого плеча. Перо крепилось драгоценной брошью, несомненно, старинной.

А во-вторых, на груди Ляфея висела медаль с изображением собаки – о, это уже серьезней! Это был родовой герб Ляфея, и коли он вспомнил о гербах и прочей геральдической дряни, то, значит, мы нанесли оскорбление не просто какому-то Ляфею, а господину графу Ляфею из рода Собак. Ссориться со знатью себе дороже; и за распри внутри государства Дракон по головке не погладит… А ну, как они все взбунтуются?!

- Требую аудиенции! – проскрипел он, величественно останавливаясь прямо перед нами, заслоняя ярко пылающий камин. Дворецкий, умирая от страха, навытяжку стоял рядышком, ожидая, когда вспыльчивый господин Зед вышибет из него мозги за то, что незваный гость прорвался к нам и нарушил наш покой.

Но Зед почему-то был само спокойствие.

Неторопливо и тщательно набивал он трубку красного дерева с костяным мундштуком и медными кольцами прекрасным эшебским табаком, нет, у нас такого не выращивают – эту трубку где-то откопали прилежные слуги Алкиноста, когда тот узнал, что Зед курит! Его табакерка, просто произведение искусств, стояла рядышком, на маленьком столике с полированной столешницей и тонкими резными ножками, и один вид её – маленькой, изящной вещицы, скорее предмета роскоши, чем предмета обихода, - вызвал нервный тик у Ляфея. Впрочем, нервный тик у него мог возникнуть и по другой причине – от злости, например. Это потому, что все то время, пока Зед неторопливо набивал свою прекрасную трубку душистым табаком, а потом еще и любовался табакеркой, вырезанной искусным резчиком из пахучего дерева, с черепаховой крышечкой, с инкрустацией и даже крохотным замочком – м-м, загляденье! – Ляфей вынужден был стоять перед ним и ждать. Его плащ, намокший под мелким весенним дождиком, начал подсыхать от жара нашего камина, и от него явно поднимался пар – а Зед все не обращал внимание на гостя.

- Требую аудиенции, - повторил Ляфей, вскипая. Зед выпустил облачко дыма из губ и в изумлении уставился на дворецкого.

- Неужели на улице такой сильный ветер, Ян?! – сказал он, дурачась. – Мне показалось, что внизу хлопнула дверь, и я слышал какой-то шум.

- Принц Зед! – прорычал Ляфей.

- Вот снова! Слышишь?! – Зед замер, подняв очи к потолку и многозначительно указывая костяным мундштуком трубки на что-то невидимое и, наверное, сверхъестественное.

На лице дворецкого отразилось вначале облегчение – даже пот крупными каплями выступил на лбу. Затем, по мере отступления страха, на чело домашнего блюстителя порядка начало наползать искренне недоумение, мысль исказила черты лица этого парня, даже лоб наморщился – о каком это ветре ведет речь принц, на улице полный штиль, только дождик брызгает? Но когда Зед многозначительно указал взглядом на презлого Ляфея, переминающегося с ноги на ногу, физиономия дворецкого приобрела редкостно глумливый, я бы сказал – бесовский вид, и толстые губы разъехались до ушей в издевательской усмешке.

- Нет, господин, - важно ответил Ян. - Никакого ветра нет!

- А ты, Торн? Слышишь?

- Кажется, да. Что-то шумит.

- Вы оба! Я с вами разговариваю! – вскричал Ляфей, багровея до корней волос. – Я пришел сюда не просто так – я пришел сказать вам, что я собираю Совет Хранителей! Завтра в Городском Храме! Что, съели?!

Совет Хранителей – это еще серьезнее. Кому попало он не даст согласия на сбор; и не всякое дело сочтет серьезным. Неужели поганые фиолеты такое уж яростное нарушение правил?!

- Вы, принцы Драконов, перешли всякие границы дозволенного! Давно вы уже не почитаете законов людей – так я заставлю вас почитать хотя бы Законы Крови!

- Нет, это не ветер, - произнес Черный после этой гневной тирады, и лицо Ляфея на миг осветилось самодовольством. Он подумал, что Черный напугался его угроз, ха! – Этот шум может устроить лишь одно знакомое мне существо, - Ляфей криво усмехнулся с видом победителя, - муха. Невыносимые создания!

Лицо Ляфея вытянулось, он вытаращил глаза, и рот его распахнулся от изумления.

- Ян, сию минуту найди это мерзкое насекомое и прибей его!

- Да прекратите же валять дурака! Нечего делать вид, что не замечаете меня! – вскричал Ляфей, выходя из себя и пинком сшибая лакированный столик Зеда. Табакерка, грохнувшись об пол, с треском лопнула, крышка от неё отскочила, табак просыпался. Я видел, как яростно затрепетали ноздри Черного – точнее, он засопел носом, как паровоз, - но и тут он сдержался. Проводив печальным взглядом своё сокровище, он сделал еще одну затяжку.

- Ну, что я говорил? Закрой окно, Ян. Посмотри, какой сквозняк.

- Это не сквозняк, господин, - возразил Ян.

- Неужели, не дай бог, в доме завелись призраки?!

- О, нет, господин принц. Это господин Ляфей поломал вашу вещь.

Темные глаза Черного внимательно - и о-очень внимательно уставились на Ляфея.

- Господин Ляфей, - с уважением произнес Черный. – Приветствую вас снова в нашем доме.

- Приветствуешь?! – Ляфей яростно расхохотался, сжимая кулаки. – И потому отнесся ко мне как к собаке, сделал вид, что не замечаешь меня, заставил стоять, не предложив сесть, и …

- Постой, не горячись, благородный Ляфей! Ты же не за этим пришел – а зачем, собственно, ты пришел, если я тебя не звал?! И как ты прошел сюда без моего на то позволения? А моя табакерка – зачем ты испортил мою вещь? Нечаянно, неосторожно? Я прощу твою неловкость, если…

- Он нарочно сбил её ногой, господин, - наябедничал Ян, пользуясь паузой, устроенной Черным.

- Я сказал, зачем пришел, - яростно проорал Ляфей, игнорируя издевательские вопросы Черного, - и повторять не намерен! Я все сказал!

Опахнув нас подсохшим плащом, он оттолкнул дворецкого и опрометью ринулся вон; слышно было, как скрипят ступени под его ногами. Скоро заскрипела отворяемая им входная дверь, звякнул колокольчик над входом.

- Закрой дверь, Ян! – громко крикнул Черный, издеваясь. – Её опять распахнуло ветром!

От удара двери об косяк загудел дом, штукатурка посыпалась с потолка.

********************************************

Наутро за нами из Городского Храма прискакал гонец – Черный, затеявший какую-то свою игру, велел мне до конца не рыпаться и не одеваться к выходу пока нас не позовут, хотя поднялись мы задолго до рассвета и часа два крадучись, выглядывали в окна, стараясь рассмотреть в предутреннем тумане гонца. Я нифига не понимал, но слепо ему подчинялся. Да, все соглашались в том, что я умнее Черного, но он меня хитрее, и кто-кто, и уж он мастер выкручиваться из всяких неприятностей.

Гонец был в монашеском одеянии – в темно-синем балахоне и с алым поясом на талии, - что говорило, что в наш спор вмешались не только покровительствующий нам Дракон, но и аристократы, и Святые Наставники, сторона, в общем-то, нейтральная. От одной этой мысли меня начинало колотить от волнения. Черный тоже волновался – это было видно по блеску его глаз и по его порывистым движениям, - но то было волнение перед битвой. Да что же он задумал?!

- Думаешь, правильно, что мы не пришли сами? – с сомнением спросил я. – Это лишний раз подтверждает, что мы Ляфея проигнорировали, а, следовательно, и оскорбили. Представляю, что он там наговорил и как изукрасил…

- Оскорбили?! Черта с два! – Черный, развернув грамоту, присланную с гонцом, напротив воспрял духом. – Мы все правильно сделали! Правильнее и быть не может! И подтверждение тому – этот документ! Видишь? « Доводим до вашего сведения, что… ля-ля-ля… состоится Совет Хранителей, и вам надлежит быть там». Нас приглашают так, словно мы ни о чем не знаем! Значит, так: ты сиди и помалкивай, говорить буду я. А уж я поверну дело так, что Ляфею не поздоровится!

Бедный Ляфей! Боюсь, Черный прав – в нем погиб великий адвокат, и у Ляфея нет ни единого шанса!

Я никогда не был в Городском Храме, и строение это меня живо заинтересовало. Прежде всего, своими размерами – оно было огромным и походило на гигантскую беседку под прекрасным застекленным куполом. Нужно ли говорить, что вокруг Храма было просто сосредоточение вишни, и, наверное, когда она зацветала, здесь было просто небесно красиво?

Но пока об этом говорить было рано, деревья, окружив Храм паутиной своих спутанных веток, стояли темные и голые.

Внутри было еще красивее – предутренний свет лился сквозь прекрасные витражи, стеклившие купол, и окрашивали мягкими разноцветными красками все – и скамьи для прихожан, и алтарь, и паперть. Высокий потолок поддерживали статуи из камня – Драконы соседствовали с героями древности и прекрасными королевами. Словом, все – и рисунки на стеклах, и украшения, и эти статуи, опять же, - все говорило, что это место не просто Храм, а некое пространство согласия, равновесия меж людьми и Драконами, что превыше всего, и что здесь собираются, чтобы это согласие, наконец, воцарилось. Словом, нас привели в суд.

Во главе суда было двое Хранителей – один из Драконов, другой из людей. Понятно теперь, почему Храм такой огромный!

Противоборствующие стороны представляли: Алкиност и Давр – с нашей стороны, - и несколько человек из знати по рождению – со стороны Ляфея, все до единого обряженные в фиолетовое, с цепями на шеях, с тростями, на рукоятках которых сидели их родовые тотемные животные, и даже в меховых мантиях – видимо, этот человек был князь, или даже потомок Императора. Но, так или иначе, а мантия у него была горностаевая. Противники сидели по разные стороны, но в ходе процесса, как я узнал позже, они могли переходить – в соответствии с тем, на чью сторону они склонялись в ходе разбирательства.

Хранители были более интересны; человека я не видел – виден был только паланкин, завешанный занавесями и окруженный толпой верных слуг. Но, судя по всему, там была женщина, молодая женщина – а иначе как объяснить эти ленточки, цветочки и красивые шторки?

Дракон был старый, черный, с окаменевшей и позлащенной старостью чешуёй, блестевшей, словно под кожей катались алмазы. Его звали Хёгуната Лекх; он возлежал на подушках, прикрыв огненно-красные глаза, и, как мне показалось, ухмылялся в усы. Кажется, он был уверен, что Черный выкрутится. Интересно, почему? Что видит он, что выпускаю из поля зрения я?

- Приглашенные принцы Зед и Торн явились, - возвестил гонец, когда мы заняли свои места подле Драконов Ченских, и мне снова показалось, что Хёгуната усмехнулся и прикрыл глаза. – Прикажете начинать?

Все собравшиеся согласно закивали головами, и гонец, торжественно развернув свиток, прокашлялся игромко оповестил:

- Сегодня мы рассматриваем суть спора между людьми, один из которых человек Крови (это Ляфей), а другой- человек Дракона. Жалобу подал человек Крови; и не одну.

Я чуть не поперхнулся – да за что же?! Что такого мы сделали, как успели обидеть беднягу, ведь всего три часа провели вместе?! Все это, видимо, огненными буквами написано было на лице моем, побагровевшем от возмущения, потому что Хёгуната – нет, теперь это мне не казалось, точно!- почти не таясь, хихикнул. А вроде хранитель, самый мудрый и беспристрастный, и все такое…Что его так веселит?

- Изложи суть своей обиды, человек Крови, - велел Хёгуната. – Только точнее скажи, чего ты хочешь, и что тебя обидело.

Ляфей поднялся со скамьи, где до того сидел вместе с остальными фиолетовыми. Лицо его было тревожно, но торжественно.

- Хранители, - начал он, отвесив поклон Хёгунате и таинственной даме в паланкине, - мои свидетели и свидетели моих противников! Сегодня я взываю к вашей справедливости и прошу.. я прошу о многих вещах!

- О многих? – переспросил Хёгуната.

- О многих, - твердо ответил Ляфей. – И первая моя просьба о наказании этих двоих людей, именующих себя людьми Дракона.

- О наказании? – снова переспросил Хёгуната. – Ты хорошенько подумал, человек?

- Я думаю об этом с тех пор, как они нанесли мне оскорбление, - пылко ответил Ляфей.

- Странно, - задумчиво произнес Хёгуната. – А ведь их признали Драконы… Расскажи о сути своей обиды.

Ляфей, ободренный словами Дракона, выступил еще немного вперед, и начал:

- Признает ли Совет Хранителей меня за человека Крови?

- Несомненно, - подтвердил Хёгуната, кивнув головой.

- Признает ли Совет закон людей, гласящий, что человек Крови вправе носить благородный фиолетовый цвет?

- Это так, - легко согласился Хёгуната. Черный невозмутимо молчал; я в ужасе грыз ногти; Ляфей торжествовал.

- А так же, - ликуя, продолжал Ляфей, - признают ли свидетели, что принц Зед по рождению не человек Крови, а… из черни?!

Последнее слово Ляфей выкрикнул громко, уже не скрывая своего ликования. Хёгуната был невозмутим.

- И это так, - ответил он. – Этого никто и не скрывал. Это знают все.

- Вот! – торжественно произнес Ляфей, указав обвиняющим перстом на Черного (морда Черного была подобна кирпичу). – Все вы знаете, что Зед – из черни! И он еще не принц! Не было коронации! Он еще человек, такой же, как остальные люди – мой слуга, наш гонец, любой горожанин в этом городе! Так почему он отказывается выполнять законы людей?

- Какой из законов презрел Зед? – спросил Хёгуната.

- Право на благородство! Сегодня в лавке он пытался купить фиолетовый бархат – преступление само по себе мелкое, я бы и преступлением его не назвал в силу невежества Зеда, - но потом, когда я указал ему на его ошибку, он презрел закон! И его друг его в том поддержал, - теперь ядовитый ликующий взгляд Ляфея перешел на меня, и его палец чуть ли не воткнулся мне в лицо.- И я скажу еще раз то, что сказал тогда: довольно! Принцы Драконов итак нарушают многие законы и правила людей, видимо, возомнив самих себя Драконами! Когда-то мои предки были принцами Драконов, потом – Императорами; и только взойдя на трон, они осмелились надеть фиолетовый цвет, благородней коего только золото и серебро! Так пусть хоть эта привилегия останется за людьми – выделяться из толпы черни фиолетовым! Не достойны вы носить благородные цвета! Вы – чернь, и как ни наряди вас, чернью и останетесь!

- А я, - не утерпев, я подскочил на ноги, ощущая, как лицо мое пылает от ярости, - еще раз повторю то, что я сказал: отчего это ты считаешь себя благороднее принца из черни?! Уж не оттого ли, что в случае войны ты сидишь в тылу, а принц впереди всех идет на переговоры? Не оставить ли и эту привилегию тебе?!

Черный сжал мою руку и почти силой заставил сесть; на лице его было написано какое-то мрачное удовлетворение.

- К порядку, люди! – строго рявкнул Дракон. – Как горяча ваша кровь… Что еще? Ты говорил о неоднократном оскорблении. Продолжай!

- О, я продолжу! – злобно проклекотал Ляфей, торжествуя. – Подчиняясь мне, эти двое оставили попытку нарядиться как благородные господа; но Зед не смирился. Он выкинул благородный цвет, велел принести черный, знак черни, чтобы пошить себе из него одежду, - Ляфей сделал эффектную паузу, обводя всех присутствующих взглядом, - и поклялся страшной клятвой, что знак черни силой всех заставит считать более благородным, чем фиолетовый!

Люди напротив встревожено задвигались, переговариваясь.

- Вот что за принцы у вас, Драконов, в чести! Может, они и смелы – безусловно, они смелы, раз выступают открыто против законов, установленных богами, - но они попирают устои нашего общества! Где уважение? Я уж не говорю об уважении к знатному человеку – его нет в этих юношах, - но где уважение просто к человеку? Я говорю о третьем и последнем оскорблении, нанесенном мне Зедом. Сегодня, когда я пришел в дом Зеда, когда я обратился к нему с приглашением прийти на этот Совет, знаете, что он сказал мне? Знаете? «Эти звуки может издавать лишь одно мерзкое существо в этом мире – муха!» - слушатели-люди громко ахнули. – «Эй, Ян, прибей её!» Не так ли, господин принц?!

- Уже все? – культурно спросил спокойный Черный. – Уже можно говорить?

- Можно, - подтвердил Хёгуната. – Спасибо, что дал высказаться человеку Крови.

Черный важно поднялся, оправил свой алый кушак поверх зеленых штанов и выступил вперед.

- Из всех перечисленных выше преступлений я признаю только первое, - спокойно сказал он. – Я хотел купить благородный фиолетовый бархат.

Вздох изумления вновь пронесся над скамейкой людей.

- А как же остальные два? – спросил Хёгуната. – Ты признал самое легкое из предъявленных тебе обвинений. Что до меня, то я нахожу его просто смехотворным по целому ряду причин, но не мне перекраивать людские законы. Два других обвинения более тяжкие. И за них не миновать тебе наказания, потому что Ляфей не лжет, это абсолютно точно.

- Но и всей правды не договаривает, - многозначительно ответил Черный, и Ляфей подскочил, как ужаленный. – Или перевирает все так, как выгодно ему.

- Так расскажи ты, как все было, - велел Хёгуната. – Но если ты солжешь, я тотчас об этом узнаю.

- Я не солгу, - пообещал Черный, - но если я добавлю то, о чем умолчал Ляфей, ты узнаешь ли?

- Непременно!

Черный пожал плечами и выступил вперед, как это делал до него Ляфей.

- Высокий Совет, - произнес он и отвесил церемонный поклон на все четыре стороны. – Мы собрались здесь сегодня вовсе не для того, чтобы примирить двух человек, нет – мы собрались для того, чтобы не дать развязаться Цветной Войне, чтобы Черный и Фиолетовый не воевали, а жили как прежде в мире – разве нет?

- Истинно, - поддакнул Хёгуната. Люди замолчали, напряженные.

- И я уже пожалел, что взял в руки эту тряпку, - продолжил Черный. Ляфей на своем месте закипятился. – Вот! Смотрите все – не я зачинщик ссоры! Даже сейчас мой противник продолжает отстаивать цвет, но не мир… ему важнее всего его видимое благородство. Пусть так. Говорю всем: я отказываюсь носить фиолетовый отныне и до конца своей жизни!

Снова вздох изумления. Ах, какая речь! Но я до сих пор не понимаю, куда он клонит.

- Хотя, - продолжил Черный, - я и имею на это право. Разве нет?

- Нет! – выкрикнул Ляфей.

- Я дам на это ответ позже, - продолжил речь Черный. - Теперь о втором обвинении, о том, что черный я поставлю превыше фиолетового, - снова затаенное дыхание. – Это правда, - шумное «ах!» словно скатились вниз с американских горок. – Я отныне и впредь объявляю своим личным цветом черный. Я буду носить только черный. Пусть все видят, что я из черни. Я отказываюсь от права носить фиолетовый, и вместе с тем я клянусь, что своими делами и поступками я покрою этот цвет – черный - такой славой, что он засияет благороднее фиолетового. Именно это я имел ввиду. «Не успею я и состариться, а люди забудут, что фиолетовый благороднее черного!» Так я говорил?

- Да, ты тоже не лжешь, - согласился Хёгуната, - и в твоих словах я не вижу преступления. Напротив – твое стремление похвально. Не нацеплять на себя мнимое благородство, но стать им – чувствуешь разницу, человек Крови? Ну, а третье обвинение? Что скажешь об этом?

Черный вмиг преобразился; лицо его стало злым и гадким.

- Третье? – скрипучим неприятным голосом произнес он. – А разве ты приходил в мой дом, благородный Ляфей?

Образовалась пауза, молчание, ничем не заполненное. Хёгуната, повертев головой, не надумал ничего и сунул свою морду в молчаливый паланкин – посоветоваться, надо полагать. Он советовался недолго. Вынырнув из-под занавесок, он велел:

- Поясни, принц Зед. Второй Хранитель настаивает, что оба вы не лжете, хотя и утверждаете прямопротивоположные вещи.

Я начал понимать, куда клонит Черный; теперь я уже понимал, почему смеялся Хёгуната. Ликование чуть не смыло меня с места.

- Алкиност Натх, - Черный обернулся у Алкиносту с поклоном, - подтверждаешь ли ты, что я твой принц, несмотря на то, что коронации еще не было?

- Подтверждаю и не отрекусь, что бы ты ни сказал, - ответил Алкиност.

- И, если не ошибаюсь, существует некий этикет, согласно которому ко мне должно относиться, - продолжил Черный. Хёгуната выглядел очень заинтересованным.

- Несомненно, - ответил Алкиност спокойно.

- Ляфей пренебрег этим этикетом, - резко сказал Черный. – Он действительно приходил в наш дом – но, спрашиваю я вас, отчего человек, сегодня требующий уважения к своему благородству, не уважает чужого? Или он, так пылко рассказывающий о законах людей, подзабыл законы Драконов?

- Поясни, - попросил Хёгуната.

- Охотно! Одним своим визитом он нарушил четыре закона!

Первый – он явился без приглашения. Где это видано, чтоб к принцу вваливался кто угодно, когда ему заблагорассудится?! Да еще и раскрыв двери пинком – на косяке до сих пор хранится след его сапога. Хотите, покажу? Это, что ли, твое хваленое уважение хотя бы просто к человеку?

Второй – явившись, он пренебрег отказом в аудиенции, то естьначал перечить воле принца, и ввалился в комнату, где мы отдыхали, продолжая настаивать на аудиенции!

Третий – когда мы проигнорировали его приход, он не удалился, о нет! Это привело его в ярость. И он начал крушить мои личные вещи – что это, смелость или глупое высокомерие?

И четвертый – когда, наконец, нам пришлось признать его присутствие, подчиняясь его грубости, он не снизошел к нам с высот своей фиолетовой крови и не стал придерживаться этикета, как должно. Он ушел, не объяснив о цели своего визита. А значит, он не посещал моего дома. Или ты все-таки признаешь свое невежество и неуважение к моему дому, ко мне как к человеку и ко мне, как к принцу Дракона, Ляфей?

Хёгуната, наконец, смог расхохотаться, не таясь.

- Алкиност Натх, - посмеявшись, сказал он, - ты приобрел ловкого дипломата!

Алкиност польщено кивнул.

- Но одно меня беспокоит больше всего, - продолжил Хёгуната. – Вы, люди, видно, забываете, кто вами правит и кому тебе должно подчиняться безоговорочно! - он приблизил свои горящие глаза к Ляфею, и тот струхнул, ибо тон, которым это было сказано, был грозен. – Не так ли, Ляфей благородный?! Ты так цепляешься за свое благородное происхождение, что забываешь о тех, кто выше тебя! Да, принц Зед из черни. Но одно слово Дракона, твоего господина, делает его выше тебя по положению, и Дракон это слово сказал – и сегодня повторил его еще раз. Вот поэтому Зед имеет право на отстаиваемый тобою благородный цвет; поэтому я счел твое обвинение смехотворным.

Еще хуже другое. Ты рожден человеком Крови, но силы в тебе нет. Ты пуст; а Зед, хоть и из черни, полон этой силы – почему ты отказываешься уважать его? Отчего ты, существо более негодное, настаиваешь на своем превосходстве? Да еще и затеваешь эту войну - посмотри, сколько людей уже готово драться из-за цвета! Зед принес свои сожаления и даже принес жертву – что сделаешь ты, чтобы погасить эту распрю? Молчишь? Скверно; скверно, что из-за пустого упрямства эта война продолжается, ведь даже один ты – воин. Скверно; скверно еще и потому, что забыв, кто твой суверен, ты ровняешь его принца с обычными людьми и не видишь в нем никаких отличий от «простого горожанина», хотя должен был бы видеть – хотя бы своего господина, коим он назначен не абы кем – самим Драконом. Но этого ты делать не желаешь; этим самим ты противишься воле Дракона – и это мягко сказано! Ты просто нарушаешь всякие рамки приличий и пытаешься поставить себя выше воли и слова твоего Императора. Придется нам вмешаться, хотя мне и обидно до слез, что люди оказались столь неблагодарными. До сей поры мы не настаивали в регламенте о цветах и прочих привилегиях, и даже промолчали, когда простые люди, вроде тебя, посмели перенять кое-какие привилегии принцев… мы думали, что люди сами разберутся с этим и считали цвета тряпок такой мелочью!

- Я настаиваю лишь на соблюдении законов! – прорычал Ляфей; он впился в свой фиолет, как клещ. – Я желаю отличаться от черни цветом моей крови, фиолетовым цветом, благороднее которого лишь золото и серебро!

- Так значит, ты моих слов не слышишь?! И упорно продолжаешь называть принца – чернью?! Ну хорошо же… Пусть будет так, - сурово согласился Хёгуната. – Ты будешь носить фиолетовый. Только знать по рождению будет носить фиолет! Так гласит Закон. И ни единого драгоценного камешка – это будет удел только знати по призванию, такой, каковой является Зед из черни. И попробуй только надень свою блестящую брошку тогда, благородный Ляфей – я сам откушу тебе руку за неповиновение!

- Что?! – вскричал Ляфей, понимая, какую привилегию себе выпросил. – Я говорил о старом законе, а не отом, который можно придумать, чтобы возвысить его и унизить меня!

Хёгуната – он счел суд оконченным и уже собирался уходить, - обернулся через плечо.

- Покажите Книгу Законов высокородному, - сказал он. – Всем известно, что Тавината, сын Яра, был принцем Дракона, благородный. Думаешь, кого выше поставит Яр – своего сына или тебя? Кроме того, а почему ты думаешь, что если б такого закона и не было, я не мог бы его в Книгу вписать? Может, ты оспоришь и мое право на написание Законов?

Смятение возникло в рядах людей, свидетелей Ляфея. Конечно, это были только знатные люди, но далеко не такие болваны, как Ляфей. Некоторые повскакивали с мест, горячо о чем-то споря, а некоторые, в том числе и человек в мантии, спокойно сняли свои фиолеты (в том числе и мантию) и присоединились к нам, заняв места на нашей лавке. Ляфей, покинутый большинством своих свидетелей, был багровый от стыда, смешанного с яростью. Книгу ему подали.

Ляфей, холодея, припал к предложенной ему книге – сомневаться в древности её и подлинности не приходилось, - и мы, холодея, припали рядом.

О, ужас!!!

Ляфей прочел и с истерическим хохотом начал рвать на себе волосы.

Вот что там означалось:

«Принц пакефидский превыше всех после Дракона и Императора, и, охраняя жизнь свою, обязан носить:

1) Тюрбан ли, другой ли головной убор с серебряной тканью или ушитый драгоценными камнями, диадему или обруч, защищающий голову.

2) Нижнюю рубашку с воротником, расшитым жемчугом (оберег от удара в шею).

3) Кафтан ли, верхняя ли рубашка, халат ли или фурисодэ, расшитый так, чтобы узоры из золота (серебра) закрывали плечи, предплечья (нашивками на рукава), грудь, спину до лопаток. Если это фурисодэ или халат, принц обязан носить колье шириной с ладонь.

4) Оберегая шею от удара справа, в левое ухо положена серьга )желательно длинная алмазная гроздь).

5) На талию пояс из металлических пластин.

6) Браслеты- нарукавники до локтя.

7) Сапоги до колена, расшитые тесным узором.

8) Меховушка-безрукавка с пятью застежками, дабы скрыть от посторонних глаз защиту драгоценную

И – да помогут Принцам Пакефиды все боги, когда-либо существовавшие! »

Я с ужасом представлял себя бряцающего тонной металла, как рыцарь доспехами – да, в общем-то, тут и были описаны легкие доспехи, а что из золота – так Драконье золото самый прочный металл на континенте!

- Портной, которому вы поручили работу, не справится с тем, что у него есть, - заметил Черный осторожно, лелея надежду, что можно будет откосить от вынужденного великолепия. Алкиност покивал головой:

- О, да. Мы уже послали ему сундук с серебром и ювелира. Думаю, вдвоем у них дело пойдет быстрее. Да не расстраивайся так, Торн! Уверяю тебя – тебе еще понравится!

И в чем-то он оказался прав.

- Умоляю только об одном, - пискнул Зед, - разреши мне самому заплатить за работу и драгоценности!

Глава 8. Как женили принца Зеда

Ко дню нашей коронации все было готово, нашего появления в городе ожидали не только мы сами, но и любопытные, желающие увидеть, какую привилегию по глупости выхлопотал нам Ляфей.

Опишу подробнее костюм Черного, потому что вскоре ему предстоит стать легендарным и узнаваемым на всем континенте.

Прежде всего – это был черный бархатный костюм, как и было заказано, но и только. На этом сходство с заказом кончалось, и начинался шик, а точнее, традиция – Натх Ченские Драконы настояли на следующем Совете, куда нас уже не пустили, и где нас уже никто не спрашивал, чтобы все вернулось, как когда-то, когда принцы на груди несли знак своего государя. И мы понесли!

Итак, на черном фоне Зедова костюма скалил пасть серебряный Дракон. Его узкая морда начиналась на талии, постепенно расширяясь кверху, переходя в массивный лоб. Фишка в том, что изображение это было собрано из тысяч мелких серебряных чешуек, отлитых каждая своего размера, формы и даже текстуры. Было полное ощущение, что это настоящая серебристая змеиная кожа; были даже искусные складки возле разинутой пасти и морщины у прищуренных глаз. И при том это не было жесткой конструкцией – каждая пластинка была пришита на свое место подобно бисеринке или маленькой пуговке на ножке, кому как нравится, и, надев это платье, в нем можно было так же свободно двигаться, как и змея бы двигалась в своей коже.

Ворот, закрывающий шею до самого подбородка, и тоже расшитый серебряными чешуйками, походил на раздваивающийся гребень, наверху украшенный зубчиками. Если ворот застегнут – Дракон спокоен, если расстегнут – Дракон был в ярости, и его гребень распускался на две стороны.

На спине, ниже самых лопаток, как и велено было, выложена была все та же чешуя, правда, уже испещренная узорами, коим полагается быть на коже змеи. Самые мелкие детали, какие-нибудь закручивающиеся усики, тонкие перепонки ушей, были вышиты серебряными нитками, да так искусно, что казалось – дунет ветер, и они всколыхнутся. Верхнюю часть плеча тоже украшала эта чешуя, на предплечьях до самого локтя были браслеты, и перчатки их тонкой кожи богато пестрели заклепками из серебра, аж горело. Все вместе это выглядело так, будто Дракон сложил крылья за спиной.

И - не забудем про инкрустацию. Дело в том, что каждая чешуйка, даже самая малая, были украшены меленькими бриллиантиками, а на месте глаз серебряного Дракона лучистым светом горели большие, невероятно большие бриллианты. Все вместе это выглядело так, что… словом, не передать того сияния, того блеска и той роскоши, с которой был наряжен принц Зед!

Теперь пара слов о его именных вещах.

Их, стало быть, было всего две. Первая – это серебряный обруч на голове. На затылке он шел ровной линией, а на висках вдруг растраивался; переплетаясь меж собой, тонкие серебряные ленты достигали лба, где вновь сливались воедино.

И на нем, прямо на лбу, Драконьими быстрыми буквами, похожими на следы танцев змей на песке, было написано имя Зеда.

Вторая вещь – это пояс. Он больше походил на искристую груду самоцветов, опоясавших Зеда, а пряжка его, располагавшаяся как раз в том месте, где начиналась Драконья морда, изображала его зубы. Расстегнешь – зубы разжались, застегнешь – Дракон зубы стиснул.

Что могу сказать обо мне? Я был наряжен в точности так же, с той лишь разницей, что костюм мой был… белым, украшенный черненым серебром, и вместо алмазов чешуйки украшали самые редкие черные сапфиры.

Придворные рисовальщики старательно нарисовали наши коронационные портреты – мы на них получились ну как ангелочки, с чистыми, широко распахнутыми глазами, словом, очень красивые. Но узнаваемые – по крайней мере, я смог отличить себя от Черного, - что немаловажно.

Еще у меня была одна деталь, немаловажная, но о ней мало кто знал – это лук. Для меня специально изготовили этот лук, самый невероятный из всех, что я видел. Мало кто способен был натянуть на него тетиву, и он был огромен – думаю, стрелы он тоже пускал дальше чем какой-либо другой лук в этом мире, а на колчане, что прилагался к этому луку вместе со стрелами, был изображен слепой страшный глаз. О вещи этой помалкивали; и хотя она и следовала за мною всюду в лакированном ящике красного дерева, запертом на замок, о ней почти никто ничего не знал, а тот, кто знал молился, чтобы я его как можно реже вынимал из его хранилища.

И знамя! У каждого из нас за спиной было знамя, флаг, которое нес знаменосец. У Черного – черное, с вышитым на нем гордым змеем. У меня -белое, со львом.

- Ну, - промолвил Алкиност, выглядывая из окна, - все готово. Толпа ждет вас – и я даже вижу белых голубей, которых люди принесли с собой. Это добрый знак! Никогда ни одного из моих принцев не приветствовали белыми голубями… впрочем, и фиолетовыми флагами – тоже.

- Что это означает? – напрягся Черный.

- Это означает, что Цветная Война продолжается, сын мой. И люди, потрясающие этими флагами, отрицают твое превосходство и благородство, и тут я бессилен тебе помочь. Этот бунт не подавишь силой – я мог бы прихлопнуть любого из них одним когтем, но это не заставит их считать тебя равным им. У благородного Ляфея нашлись последователи, те, кто считает себя исключительным и лучшим в этом мире. Так что тебе придется очень трудно, и свою клятву прославить черный цвет будет выполнить сложно.

- Об этом не беспокойся, - твердо произнес Черный, - я не просто пообещал. И дело даже не в цвете – дело во мне. Я, такой несовершенный, вижу невежество и тупость в людях - я хочу, чтобы они и сами это увидели в себе и кое-чему научились у меня. Может, со временем они научатся ценить в себе что-то иное, не только пышный герб.

Алкиност кивнул; дворецкий, напыжившийся от важности, стукнул церемониальным жезлом об пол и торжественно провозгласил:

- Принцы Натх Ченские, Зед и Торн, изволят начать монаршую прогулку!

Когда опустили подъемный мост, и в глаза мне ударило ослепительное солнце, сердце мое ухнуло куда-то вниз, и я понял – вот оно, началось! Я почему-то ощущал, что это не просто коронация, не просто дворцовая формальность. Это было начало чего-то, чего-то неведомого и великого, и я делал первый шаг к вершине.

Толпа, ожидающая нас на площади сразу за рвом, взревела; такой многократной здравницы я не слышал никогда! Тысячи рук взметнулись вверх, и в небо полетели голубы – вестники Слепого Пророка; этим знаком народ благословлял нас, и от тысяч белых крыл лепестки с расцветших вишен сыпались еще сильнее, и настоящий снегопад настал среди весны, а в далеком Городском Храме колокола звонили так, что густой гул слышен был по всей столице!

Сначала по этикету вышла наша охрана, затем – герольды (такой специальный человек, несет впереди монархов на официальных шествиях Венец, в нашем случае – корону, которую нам предстояло надеть в Храме), а потом уж и мы сами со знаменосцами. Замыкали шествие трубачи, выдувавшие торжественный марш. Словом, было очень красиво, и шествие было очень пышным.

Приветствующий нас народ выстроился по обеим сторонам дороги; здесь были не только горожане, приодетые ради праздника, но и приезжие принцы – за каждым из них стоял неизменный знаменосец. Они так же кланялись нам, приветствуя.

Но было и еще кое-что, не прописанное ни в одной книге с этикетами и Законами: приветствующие нас люди кидали под ноги нашим лошадям ветки вишни в цвету; мало того, что деревья сами осыпали наши плечи своими лепестками – вся дорога наша была усыпана цветами, перевязанными черно-белыми лентами. С религиозной точки зрения, этот красивый жест превозносил нас до небес, и мы словно по облакам шли! Однако, что за ленты украшали цветы, устилающие наш путь? Я пригляделся – и на людях были такие же! Ленты перевязывали рукава, украшали прически красавиц, перевивали талии мужчин поверх поясов. Люди с таким лентами нам кланялись и выпускали голубей в небо. Черно-белые ленты! Знак того, что люди эти с нами, и признают то, что Черный отстаивал в суде!

А были и другие; знать в фиолетовом, лишенная блеска драгоценностей, зато с яркими нашивками из того самого фиолета, который стремился купить Черный! Поверх шелка и атласа, поверх яркого и светлого, у каждого из них был нашит маленький треугольник на груди. И эти люди нам не кланялись, и не кидали под ноги нашим лошадям цветов. Они просто стояли вдоль нашего пути, выставив вперед свои нашивки, и вызывающе молчали. Фиолетовые Воины; я видел, как недобро ухмыльнулся Черный, сворачивая в сторону, где треугольниками пестрел чуть не каждый зритель, и напугался, что он что-нибудь выкинет сейчас, и сорвет коронацию – с него сталось бы налететь на непокорных и отстегать из плетью! Я просто знал, кожей чуял, что он что-то сделает!

И он сделал; но как он их сделал!

Пустив Красавца красивой рысью, он промчался мимо недовольных ровно и гордо, так, знаете, как и положено монарху проезжать мимо подданных, и посмотрел… да, этим взглядом он расставил точки над i: это был взгляд победителя. Тот, кто первый осознал всю глупость Цветной Войны, уже был победителем.

Ведь, в сущности, эта война была затеяна одним человеком – Ляфеем, - для того, чтобы на него обратили внимание. Его не увидели, не захотели увидеть; а те, кто его поддерживали теперь, хотели того же – чтобы их заметили. Чтобы увидели не Черного, какого-то сопляка из толпы, который кулаками пробил себе путь к Дракону, а их, таких приличных и высокородных, которые всегда были рядом, и которых почему-то никогда не жаловали! Кроме того, чужеродность Черного и его прогрессивные взгляды, коими он покорил Дракона, для них, простых людей, были сродни чему-то мистическому. Приученные бояться всего неизвестного и непонятного, они со злобной завистью смотрели из темных углов, как Черный сломя голову атакует всякое чудовище, которое им из их спасительной тени невежества казалось непобедимым и обладающим сверхъестественными способностями. И Черный побеждал, развенчивая мифы и многолетние легенды, которым верили самые смелые и сильные из воинов, и от его легких побед становилось стыдно, и люди понимали, что просто-напросто боялись, и страхом своим делали неведомое – неуязвимым…

Проще скажи – они завидовали мне! В этом и крылась истинная причина того, что именно меня так резко отрицали и не желали признавать!

Да, скорее всего, ты прав.

И они готовы были отрицать Черного и носить фиолет всегда, чтобы..!

Только ничего от этого не изменится. Черный уже стал их сувереном, а они так и остались в тени, несмотря на свое упрямство. Потому что упрямство было пустым – забегая вперед скажу, что ни один Фиолетовый Воин ни сейчас, ни потом не рискнул вызвать Черного на поединок, чтобы оспорить благородства избранного им черного цвета и доказать превосходство фиолетового. Это был бы верный шаг наверх, к Дракону; но так же верный шаг к поражению, и, возможно, увечью – Черный славился как очень искусный и беспощадный воин (хотя второе утверждение спорно, это уж люди придумали для остроты ощущений, что их принц Зед любит отрубать своим соперникам конечности). Так вот никто не рискнул. И этим было все сказано.

И Черный это понял, когда проехал мимо, обдав презрением этих рафинированных аристократов, чья фиолетовая кровь выродилась и уже не горела смелостью.

Вечером был пир и танцы. Черный, как герой дня, щеголял в свих брильянтах, и его прекрасный благородный праздничный плащ из красивого черного материала задевал танцующих рядом с ним дам.

Кроме приглашенных на это знаменательное событие Драконов были тут и люди – среди первых и самых важных гостей я узнал и того человека, что в суде был в мантии. Он сидел неподалеку от трона Государя и производил впечатление человека очень довольного жизнью, хотя на нем не было ни единого камешка, и даже драгоценную застежку на его фиолетовой мантии ему заменили на какую-то невзрачную медную пряжку. Он уважительно улыбнулся мне, когда заметил, что я на него смотрю.

И поднял в приветственном жесте свой бокал.

Беспечный Черный мог и не заметить, но я-то видел (несмотря на то, что вокруг тебя увивались местные красавицы и то и дело награждали тебя поцелуями?!), что сей господинчик слишком близко сидит к Дракону, и они время от времени что-то оживленно обсуждают, поглядывая на веселящегося, ничего не подозревающего Черного. Человек что-то говорил Дракону, а тот согласно кивал головой. И тоже поглядывал на Черного.

Это был не то чтобы тревожный знак – но и не очень обычный. Что-то готовилось специально для Черного, а он, развлекаясь первым в его жизни балом, заигрывая с хорошенькими дамами, не замечал сгущающихся над его головой туч.

Вечером, когда отыграла музыка и гости разъехались по домам (кстати, уехал, откланявшись, и высокородный господин в мантии, а я-то почему-то решил, что он непременно останется), состоялся разговор.

Черный пришел к Государю весьма веселый. К рукаву его был прикреплен маленький букетик цветов, перевязанный крохотной тонкой атласной ленточкой – знак того, что какая-то дама признавалась ему в своих нежных чувствах, - и в своем блистающем наряде он теперь весьма походил на статного принца, а не на засранца из провинции.

- Сын мой, - произнес Дракон, - я счастлив, что теперь я так могу тебя называть, и горд, что ты – именно мой приемыш.

Черный напрягся. Такая цветистая фраза наверняка была ложкой меда перед горькой микстурой.

- Но твой высокий титул теперь и отныне накладывает на тебя определенные обязанности, - ага, вот оно!

- Я, мой господин, всегда готов исполнять их, как бы трудны они не были, - осторожно ответил Зед. Дракон покачал головой, словно обдумывая, как бы половчее сказать то, что надобно.

- Ты знаешь, что многие люди тебя уважают и даже боготворят, - произнес Дракон. – И, видят боги, ты многое для этого сделал!

- Но есть и недовольные, так?

- О, да. И все бы ничего – в конце концов, кто обращает внимание на какие-то разговоры из толпы, когда говорящий прячет свое лицо, но он не прячет! Проще говоря – знать – не все, но многие, - отказывается тебя признавать.

Черный помрачнел.

- И это тоже было бы ничего – в конце концов, у нас свои войска, и мы, правящие дома, давно привыкли не полагаться на их помощь и поддержку в случае войн… Дело тут в другом. Это непочтение вносит раскол в общество, общество людей. Они уже не едины в своем отношении к тебе; они начинают задумываться – и мысли их не всегда разумны и невинны. Словом, сегодня я слышал слова – очень мудрые слова! – о том, что тебе следовало бы поискать союзников среди тех, кто носит фиолет. Тебе следует сделать такой шаг, после которого бы тебя признали как равного среди них.

- Что же это за шаг?

- Женись; сегодня это предложил господин Алирод. Ты его знаешь, точнее, видел в суде. Он встал на твою сторону и искренне желает тебе добра и поддержит тебя всегда, но он один – этого слишком мало. А если бы ты был женат на его дочери – это было бы совсем другое дело! Он очень знатный человек, очень. Настолько, что даже имеет право носить серебро и золото подобно тебе. И не за всякого готов отдать свою дочь. Точнее – еще в прошлом году он отказал всем, кто к ней сватался, а там были очень знатные господа! Такой брак заставил бы замолчать твоих недоброжелателей. В народе ходят слухи, что ты благородного происхождения, а такой брак только упрочил бы их, если б господин Алирод отдал тебе свою дочь, при том отказав многим, как я уже говорил, - Алкиност с прищуром посмотрел на Черного. – Если честно, то я не понимаю, почему ты это отрицаешь.

- Потому что это не так, - упрямо ответил Черный.

- Хорошо; а что скажешь насчет брака?

- Но я молод, мне рано жениться!

- Молод?! В шестнадцать лет – молод?! Тем более, что в благородных семьях принято браки заключать чуть ли не с пеленок!

- Но, государь, – в отчаянье произнес Черный, - я же не знаю… эту женщину. Как я могу на ней жениться?! И она меня не знает.

- Ну, она-то, положим, знает – и даже, кажется, влюблена. Она видела тебя на турнире. Кроме того – слава о твоих подвигах гремит на все Мирные Королевства, и любая девушка грезит о таком герое, как ты. И она – не исключение. Иначе бы её отец не предложил бы такое.

- Понятно! Благородная девица изволила влюбиться, - с горечью произнес Черный, - а её отец тут же решил подарит ей такую интересную игрушку!

Дракон усмехнулся:

- Наверное, ты и в самом деле еще юн для брака и потому так трепетно к нему относишься. Будь ты постарше и поциничнее, ты бы вспомнил о том, что ты – знатнее, и это ты, по идее, приобретаешь дорогую игрушку… вспомнил бы ты и о том, что господин вовсе не обязан быть добр к своей жене – я часто вижу это среди вас, людей. Он вообще может не видеть её всю жизнь – за исключением, конечно, того момента, когда надобно произвести на свет наследника… В конце концов, и этого можно не делать – ты просто можешь потом взять себе другую жену, по своему вкусу, а этот брак навсегда останется просто политическим ходом. Ты принц Дракона, в тебе моя кровь, ты переживешь свою жену настолько долго, что не успеешь и состариться, когда она отправится к праотцам – к чему же тебе так переживать из-за такого ничтожно короткого отрезка твоей жизни?!

- А еще ты имеешь право через год дать ей развод, - припомнил я. – При условии, конечно, что ты оставишь её невинной и признаешь, что женился на ней из уважения. Так скажем, сделал ей такой изысканный комплимент.

Черный все равно выглядел мрачным.

- Ну так что? – спросил Алкиност.

- Скажи своему господину Алироду, что я согласен, - упрямо ответил он, и я понял, что юной госпоже принцессе замужем будет несладко. – Но пусть он знает – я заключаю действительно политический брак, и как сказал Торн, делаю невесте просто комплимент. Через год последует развод. Я не прикоснусь к ней.

Дракон улыбнулся в усы.

- Говорят, она прехорошенькая, - напомнил он. Черный был непреклонен:

- Мне это безразлично. Я не люблю её, а это её сватовство…

- Говорят, люди легко влюбляются, если один из них этого хочет.

- Нет!

- О, дитя мое! Да что же это такое… люди в этом мире только тем и занимаются, что женятся! Знал бы ты, сколько браков заключается – и по любви, и не по любви, и политических, и выгодных! И сколько жен берет один человек – Дракону и не снилось такое! Что за страх у тебя перед тем, на что остальные люди смотрят весьма обыденно и спокойно?!

Я и сам не понимал, отчего Черный так упрям; обычно в делах амурных ему катастрофически не везло, дамы, которые ему нравились, потом вдруг оказывались или полными дурами, или вертихвостками, или – того хуже, - просто предпочитали ему других. А тут местная красотка вдруг воспылала к нему страстью, да такой сильной, что и под венецготова – а он уперся, как баран…

Впрочем, где гарантия, что потом она тоже не окажется дурой?!

Словом, как бы Черный не ерепенился, а согласие он свое дал, и начались приготовления к свадьбе.

Процесс это был весьма интересный и забавный, и я, как друг жениха, тоже принимал в нем участие.

Во-первых, чтобы все убедились в серьезности его намерений, Черный обязан был нанять множество бабок-знахарок и ворожей – они, целыми днями камлая и распевая жуткими голосами священные песни, должны были отгонять от дома невесты всякое зло, если таковое вдруг нашлют ворожеи недругов – точнее, не-подруг, погибающих от засвисти, а погибающих, к нашему священному удивлению, было премного. Когда господин жених сопровождал невесту на церемониальных прогулках по городу, мимо нашего кортежа проходили, проезжали, а то и просто стояли на тротуарах девицы всех возрастов и сословий, наряженные в самые лучшие свои туалеты. Невеста в наглухо закрытом паланкине молчала, и я (кстати сказать, мне было весьма любопытно посмотреть на неё) так и не имел возможности хотя бы примерно представит себе, что за счастливица досталась Черному в жены. Старухи, нанятые нами, завывали свои противные песни, стоило хоть одной девушке улыбнуться жениху, и их обряды вселяли в холодное сердце Черного еще большее отвращение к неповинной ни в чем невесте.

Были даны несколько балов, на которых жених обязан был танцевать перед невестой – и, скажу вам, несчастная она девушка! Потому что с женихом отчаянно флиртовали все без исключения дамы, на глазах у законной, так сказать… вот фарт настал Черному!

Первый бал был дан в доме Алкиноста, и назывался он Балом Цветов. Красотки в розовых платьях с густо подсиненными веками, с розовыми губками, благоухая самыми изысканными духами, с приколотыми на груди букетиками цветов, были словно видения! Рука об руку танцуя с обрученным, они касались его кокетливо и нежно, и так улыбались, что даже у меня начинала кружиться голова. Черный в своем бархате смотрелся среди них немного зловеще, но очень эффектно, а его новый плащ, ниспадающий с плеч до самого пола, придавал ему солидности.

Невеста тоже обязательно присутствовала на празднике, несмотря на высокую опасность сглаза, но по поводу этой дамы я так ничего и не могу сказать. Я не знаю даже какого она была роста – даже когда Черный церемонно отвел её на предназначенное ей сидение, откуда она наблюдала весь праздник, я этого определить не смог, так как она была с головы до ног укрыта не то фатой, не то просто шелковым мешком, который натянули ей на голову, а на ногах у неё были туфли на высокой колодке. Черный был строг и молчалив; он церемонно поклонился девушке и отошел выполнять свои жениховские обязанности.

Говорить помолвленным было не положено – только в самых необходимых случаях, там, например, если жених хотел посвятить невесте танец или в её честь спеть сонет. Но Черный петь не стал, а на его посвящение танца невеста что-то еле слышно пискнула в ответ. Так что никакого представления о ней как о личности у меня лично не было.

Второй бал дали в доме у господина отца невесты, и он был еще красивее, чем первый. При том я к нему (к отцу, конечно, не к балу) проникся искренним уважением. Сей господин встретил нас на пороге своего дома, одетый в фиолетовое, но на руке его была повязана черная лента – знак того, что, вообще-то, он на стороне Черного. Он уважительно поклонился жениху и потом весь вечер прислуживал ему как простой слуга. Это не могло возыметь действия – и в самом деле, гости, поначалу зажатые и суровые, от такого отношения хозяина к Черному немного расслабились и живее заговорили с ним.

Чопорные папаши уже не хватали за руку дочек, когда те порывались пригласить Черного на танец; а после танца, когда он возвращался за стол, с ним вежливо раскланивались.

Заметил перемену и Черный; и, кажется тоже понял что господин его будущий тесть неплохой человек. Тем более, что он (тесть) уже был осведомлен, что предстоящий брак будет политическим, но это жестокая весть не отвратила его от Черного. Напротив – он так же тепло относился к строптивому зятю, как и прежде. И сердце Черного оттаяло.

- Ты благородный человек, господин Алирод, - сказал Черный. Господин Алирод поклонился:

- Я счастлив, что могу помочь тебе, принц Зед, - ответил он. – Многие не понимают того блага, которое ты можешь дать им, но не я. Я все готов отдать, чтобы ты оставался нашим принцем, и готов поддерживать тебя.

- Спасибо. Я вижу, ты действительно человек благородный и искренний, и не сержусь на тебя. Признаюсь, сначала я думал, что ты просто удовлетворяешь каприз своей высокородной дочери, но теперь я вижу плоды твоих усилий и верю, что действуешь ты бескорыстно. Оттого я обещаю тебе, что никогда и ничем не обижу и не оскорблю твою дочь. Я не обещаю любить её, но обещаю ей честь и свободу через год, если она того сама пожелает.

- Это уже немало, - с поклоном ответил Алирод. – Только, юный принц, прошу тебя об одном – не говори сейчас никому, что брак – политический. Но обижай мою дочь этим. Есть много способов избежать супружеской жизни, так пусть она весь этот год просто ждет и лелеет надежду.

- Хорошо, - ответил Черный.

Этот второй бал был Балом Масок. Все красотки были наряжены в раззолоченную парчу, багровые и серые шелка, и вся их пестрая толпа походила на прекрасный осенний букет в багряном великолепии. Кавалеры были одеты скромнее, в коричневое и серое, кое-кто – в фиолетовое, но этот цвет не особенно бросался в глаза, и скоро различий меж ним и черным не было вообще.

Черный пользовался успехом; старухи старались вовсю, распевая свои гимны, но за музыкой их не было слышно. Красавицы кнента как стая бабочек кружили на натертом до блеска полу, а несчастная невеста сидела на своем стуле, прямая, ка палка, нервно стискивая на коленях маленькие белые ручки, словно хотела, чтобы и они исчезли, были невидны, как и её лицо.

Как раз в этот момент к Черному приклеилась редкостная красотка – даже несмотря на маску из белого шелка с позолотой и каплями, выложенными камешками, на её лице, я готов был поклясться, что она прехорошенькая. Она была одета в шелковое багровое платье, искусно расшитое золотыми букетами и листьями, с плеч её спускался атласный плащ до самого пола, а на голове в высокую пирамиду были уложены красивые волнистые золотистые волосы, увенчанные роскошными тонкими полосатыми красно-золотыми длинными узкими и одним белоснежным пуховым перьями. Словом, это была королева-осень! И тем печальнее выглядела на её фоне невеста в черном – ах да, забыл сказать, что в честь Черного невеста приняла решение всюду появляться в строгом черном платье, - со своим полупрозрачным черным мешком на голове.

Черный, несмотря на свои тяжкие думы, красотке изволил улыбнуться. Да и как было не улыбнуться – эта рыжая просто ослепляла своей улыбкой-прожектором на расстоянии десяти шагов! Завидев этот флирт, невеста нервно вздрогнула и её руки буквально закопались в складки юбки. Однако! Неужто она так ревнива? Они ведь еще не женаты. Но, с другой стороны, ведь она же в него влюблена. Горько, наверное, осознавать, что жених расплясывает с другой… Хотя – это же традиция, направленная на то, чтобы все оценили красоту и стать жениха, и невеста не должна на неё обижаться.

Тогда я ничего не понимаю.

По этой же самой традиции я имел полное право пригласить невесту – если, конечно, я был полностью уверен, что жених не даст мне в дыню. За свою дыню я был спокоен, а потому приблизился к невесте и отвесил ей поклон. Отец благосклонно кивнул головой – мол, можно, давай.

Но невеста к моему глубочайшему удивлению повела себя очень странно. Поднявшись так поспешно, что я бы назвал это движение скорее диким прыжком, она буркнула невнятно какое-то извинение и рванула прочь.

Я замер, пораженный.

Нет, в том, что невеста покинула праздник, ничего такого особенного не было. Она имела на это полное право; но что-то говорило мне, что она не просто ушла – она сбежала, поспешнее, чем Золушка, словно её тыква уже зеленела и пускала усики прямо перед парадной лестницей.

Дыня, тыква…

Бахча какая-то.

Так; все интереснее и интереснее.

Отец невесты прямо-таки позеленел. По этикету ему не полагалось покидать бала, но поведение его дочери не лезло ни в какие рамки.

- Благородный Торн, -произнес он, кланяясь как бы дочери вслед но на самом деле наклоняясь ко мне ближе, - что-то наверняка случилось! Не мог бы ты проследовать за госпожой невестой и посмотреть, в чем там дело? Может, какой-нибудь негодяй ей угрожает, а она нам ничего не сказала, чтобы не омрачать праздника…

Я с сомнением покачал головой; мне рисовалась другая картина – пылкий молодой красавец на резвом коне под окошком. В конце концов, этот брак – затея самого господина Алирода, и о нежных чувствах невесты к жениху мы знаем лишь с его слов. А что, если невеста не желает вступать в брак еще больше, чем жених?!

- Я с радостью окажу тебе эту услугу, господин Алирод, - сказал я. – Можешь быть спокоен – я защищу твою дочь, если ей что-то угрожает.

Бегом я кинулся вслед за невестой. За дверями, отрезающими бальный шум от прохлады коридора, её уже не было – вот так раз! Значит, она спешила не на шутку. Кровь закипела во мне, и я некстати вспомнил мой заветный ящик – неужели придется им воспользоваться и натянуть тугую тетиву? Не хватало еще, чтобы у Черного из-под носа увели невесту! Как он будет выглядеть после этого? Его не только перестанут признавать эти аристократы, ради которых все и было затеяно, но еще и засмеют все, кому не лень!

Вслед за мной выскользнул и слуга с лакированным ящиком за плечами. Ему велено было всегда следовать за мной, и я решил, что это знак судьбы – а когда бы еще я смог воспользоваться моим луком?! В конце концов, не зря же покойный ныне Патриарх Ордена Ящерицы так меня напугался, что предпочел казнь одному моему слову?! В конце концов, я самый опасный человек кнента! Должен же я это гордое звание оправдывать?

Лакированный ящик был открыт, и я вынул оружие. Интересно, смогу ли я натянуть тетиву?

Вдалеке, почти в конце коридора, послышался топот деревянных колодок – ага, вот где невеста! Наверное, ей было очень неудобно убегать на этих ходулях, и пока я возился с ящиком, она просто пряталась за углом… Это звук придал мне силы, и я ринулся за ней, сжимая оружие в руках. Мой слуга прыснул прочь, как испуганный куренок. Его дело было сделано; а смотреть, как стреляет то, что он так тщательно охранял, он был не обязан.

Нужно сказать, что дворец аристократа был не совсем обычным. То ли это была дань традициям, то ли ему просто нравились цветы, да только весь его дом больше походил на джунгли. Во внутренний дворик выходил ряд окон, а противоположная стена была сплошь увешана зеркалами – тоже, кстати, очень дорогое и эксцентричное удовольствие, - и свет играл даже в самых темных уголках целый день. Цветы же росли везде – в кадках на полу, в вазах, прикрепленных к стенам, оплетая подоконники вьющимися побегами и расцвечивая углы шикарными ярким соцветиями. Над головой моей простирались широченные кожистые блестящие листья экзотических пальм, и я, кинувшись было за беглянкой, вдруг ощутил себя в тропическом лесу и остановился.

Несомненно, что-то тут было не так. Оглядывая притихшую зелень, сквозь листья которой я то и дело видел свое отражение в зеркалах, я слышал как кто-то таится в этих зарослях и наблюдает за мной. И он, этот кто-то, явно что-то слышал обо мне, что-то зловещее и пугающее, иначе бы давно напал… а я стою тут безоружный!

Вмиг тетива была натянута и запела, вибрируя, сверкая серебром. И этот призывный зловещий звук тем более насторожил меня.

Что-то шевельнулось – поспешно обернувшись на звук, я лишь краем глаза уловил в зеркале какое-то движение, но никого кроме себя мне увидеть не удалось.

Зато на меня из зеркала смотрел я сам – и моя стрела, уже лежащая на тетиве. Дело плохо…

Снова послышался деревянный топот, и я оглянулся. На сей раз я отчетливо увидел удирающую невесту и не раздумывая всадил стрелу в волочащийся по полу подол. Она вскрикнула и упала, чуть не своротив какую-то кадку с цветами. Вторая стрела заняла место первой, и я осторожно начал двигаться в сторону женщины, лежащей на полу – теперь у меня не было сомнений, это была не невеста. Я подошел ближе и резко сдернул черную фату, скрывающую лицо девушки. На меня смотрели заплаканные перепуганные насмерть глаза совсем юной девчонки лет тринадцати – четырнадцати, черная краска растеклась и прочертила широкие грязные полосы на напудренных щеках.

- Не шевелись, - резко приказал я. – Ты знаешь, как меня называют?

- Слепой Мастер!

- Именно; не совсем понимаю, что это значит, но я не промахнусь, если буду стрелять. Теперь отвечай – кто ты?

Перепуганная женщина дернула юбку, раздирая её и пытаясь освободиться. Вторая стрела воткнулась ровно точно рядом с её рукой, тянущей ткань, меж пальцами, пригвоздив к полу освобожденный было подол.

- Не стреляй, господин! – взвизгнула женщина в истерике. – Я все скажу, только пощади!

- Так говори. Я не убийца, и если ты ни в чем не виновата, я не трону тебя. Кто ты?

- Я из театра, - в отчаянье крикнула женщина. – Пощади, господин!

- Зачем ты здесь и где невеста?

- Пощади, господин!

- Отвечай.

- Господин, я ни в чем не виновата! – противно пищала она. - Разве что в собственной жадности – но когда беден, это не кажется таким уж преступлением! Госпожа невеста все придумала!

- Что придумала госпожа невеста?

- Она узнала, господин, что принц Зед хочет заключить с ней политический брак. Не знаю, как. Но только она поклялась, что не допустит развода! Я немного на неё похожа, и она мне заплатила, я должна была занять её место на празднике. А когда ты пригласил меня на танец, господин, я испугалась, что отец узнает, что я не его дочь, и тогда мне конец! Поэтому я решила убежать. А она… В этот миг она на полпути к человеку, который должен будет лишить её чести, чтобы через год принц Зед не смог бы с ней развестись!

У меня даже глаза на лоб полезли. Придумать такое! Наставить любимому жениху рогов – и исключительно из чувства великой любви!

- Да не ори ты, - грубо прикрикнул я, опуская стрелу. – Не дай бог услышит кто. Куда поехала эта аферистка? И почему понадобилось куда-то ехать – что, поблизости мужичка нельзя было найти?

Женщина от моих слов даже рыдать перестала.

- Мужичка?! – потрясенно переспросила она. - Да что ты такое говоришь, господин?! Госпожа невеста любит принца Зеда, и одна только мысль о другом ей противна! Она поехала к лекарю!

Если бы у меня были свободны руки, я бы за голову схватился.

- Значит, так, - сказал я, - поднимайся и не вой. Укажешь мне дорогу. Если мы успеем, и лекарь не успеет сделать своего гадкого дела, я отпущу тебя и никому не скажу, что ты вообще тут была. Если же не успеем… боюсь, я не стану тебя покрывать, и ты ответишь по закону перед принцем и перед Драконом за то, что пыталась помочь обмануть их.

Девушка хлюпнула носом и попыталась подняться. Это оказалось нелегко – стрела надежно пригвоздила её платье к полу. Я попытался сломать стрелу, но и это оказалось не легко – она тоже была сделана из гамба. Легче было разорвать платье; так я и поступил.

- Идем, господин! Нам нужно поторопиться. Лекарь примет госпожу невесту в северном крыле! – фальшивая невеста, едва оказалась способной к передвижению, подскочила резво на ноги и рванула куда-то – нет, не по красивому залу, украшенному изысканными растениями, а в боковой ход, скорее всего, коридор для слуг. Для человека, только что уличенного в преступлении и попавшегося (да не абы кому, а другу жениха) она была слишком смела… хорошо, что я научился уже доверять своим ощущениям!

Нескольких секунд мне было достаточно, чтобы прозреть и оценить ситуацию трезво.

Моя провожатая назвалась актриской, которой заплатили небольшие деньги и, нацепив платье невесты, велели сидеть на стуле и не дрыгаться. Актриса? Ха, как бы не так!

Для наемной актрисы она слишком хорошо знала замок; она шла уверенно, не оборачиваясь и не раздумывая. Подол её платья волочился по полу, несмотря на деревянные колодки на её ногах. Платье, несомненно, принадлежало невесте (иначе отец сразу бы понял, что это не его дочь), но было оно какое-то… мешковатое.

И в самом деле – отчего, когда вся знать, приглашенная на бал, разодета в пух и прах, невеста надевает неприметное черное платье, похожее на балахон, пусть даже и в знак уважения к жениху? Можно было надеть такую черную роскошь, что все остальные просто поблекли бы в сравнении с невестой. Взять ту же красавицу с черными волосами, к которой я присматривался в начале вечера – очень, очень похвально!

…И кроме полагающейся фаты цепляет еще и широкое непроглядное, как ночь, покрывало? В этом мешке не то что невесту – можно было привести под венецмальчика, и Черный ничего не заметил бы, женился…

Мальчика?!

В самом деле!

С ужасом заметил я теперь и то, что грудь «девицы» странно прыгает, словно ей не тринадцать, а все сорок, и у неё как минимум пятеро детей, которых она вскармливает грудью. Напихал за пазуху тряпок! И волосы сбились набок, когда я откинул покрывало, и голос противный...

Вместо невесты и девочки вообще передо мной был мальчик!

Значит, ни о каком сходстве и говорить не приходилось. Он не походил на невесту ни единой чертой, он и роста был низкого, потому и колодки нацепил.

А это означает лишь одно – он мне врет с первого до последнего слова.

Я вынул стрелу из колчана и покрепче сжал её в руке. Да, если верить всем этим рассказам о моих странных особенностях, я не смог бы натянуть тетиву, если бы дело было таким простым, как маленький обман влюбленной девчонки. Дело на самом деле куда как сложнее. И теперь я слышал, как за нами кто-то еще идет. Интересно, куда они меня ведут и зачем?

Со всего размаху стрела опустилась на спину мошенника, рассекая платье и кожу до крови, и мальчишка взвизгнул, выгнувшись вперед и кубарем покатившись по полу. Я кувырнулся вслед за ним – над головой моей пропела чужая стрела, - и, всыпав ему своей стрелой еще раз, подхватил его и закрылся им как щитом, приставив острие к его горлу.

- Выходите! – скомандовал я. – Иначе я проткну его лживую шкуру, и у меня еще останется время, чтобы пару раз выстрелить!

Мальчишка в моих руках не шевелился хотя рассеченная спина, которой он крепко ко мне прижимался, наверняка сильно болела. В темноте коридора кто-то шевельнулся, и я крепче вжал металл в шею своего пленника.

- Ну?! – прикрикнул я, и двое преследователей вышли на свет – я затеял всю эту возню как раз под факелом, чадящим кое-как.

Эти двое были одеты в неприметные серые наряды, на плащах у них были нашиты бардовые, приглушенного тонаузоры из бархата, а лица их скрывали маски. Словом, с первого взгляда их можно было бы принять за наемников, попадись они страже или еще кому.

Но я не дурак; и лохмотьями меня не провести. По манере держаться, по наличию перчаток и по оружию, которое выглядывало из-под полы скромного плаща, я безошибочно определил, что передо мною Фиолетовые воины – тобишь аристократы.

- Доброго вам вечера, господа, - вежливо произнес я. – Надо же, какая встреча! Может быть, расскажете, где же сейчас госпожа невеста – а то я в недоумении, почему на празднике на её месте сидел этот мальчик… верно, ваш сын? – спросил я у человека, который показался мне более напряженным. – Что же вы так неосторожно? Видно, ставка высока, коль вы не побоялись пожертвовать им, - я снова ощутил прилив озарения. Господи, ну как все просто! – Я вот думаю – ну что вам с того, что госпожа невеста выйдет замуж за принца Зеда? Да ничего. Однако, все это вы затеяли не просто из мести. Наверняка у вас есть своя выгода, так?

- Не заговаривай нам зубы, - процедил папаша, и я заметил, что под плащом его скрыт маленький арбалет. Если он им искусно умеет пользоваться, то одного взмаха руки достаточно будет, чтобы прострелить мне голову. – Мне плевать на твое красноречие.

- Хорошо, - легко согласился я, - не будем попусту тратить слова и время, тем более, что его остается все меньше. Это ведь вы наняли лекаря, чтобы обесчестить невесту принца, так? Или надоумили её на это тоже вы – мне противно было б думать, что двое таких блестящих господ просто так решили надругаться над беззащитной девочкой. И ваш сын должен был вести меня долго, очень долго, прежде чем я застану невесту в самом неприглядном виде и буду свидетелем её бесчестья? Безусловно, так. Принц не женился бы на ней ни в коем случае. Зато в зале наверняка есть ваша дочка – это та прелестная дева с золотыми кудрями в осенней парче и бархате? Поздравляю, она само совершенство. Думаю, принц уже тоже так думает. И вы решили, что, очарованный ею, он тотчас женится на вашей дочери после того, как я сообщу ему о коварстве невесты? Умно. Только вам, господа, лучше поспешить туда, где творится ваше преступление, и остановить его, иначе я сделаю с вашим сыном то же, что и вы задумали сделать с этой юной дамой, - папаша даже подпрыгнул от ужаса, когда увидел, что из-под подола длинного платья высовывается мой меч, как раз между ног мальчишки. – Вперед, господа!

Оба аристократа, не сговариваясь, дунули обратно. Я немного постоял, прислушиваясь к тишине и тонкому постаныванию мальчишки и опустил меч.

- Что, не сладко? – сурово спросил я его, брезгливо оттолкнув. Мальчишка хныкал, уже не скрывая слез, ему было страшно и стыдно. – Так-то, братец. Привыкай отвечать за свои поступки.

- Я тут не при чем! – взвизгнул он, размазывая еще и помаду. – Это все отец придумал!

- А ты ему помогал, - сурово парировал я. – Ну, пошевеливайся! Веди меня вслед за ними! Посмотрим, выполнили ли они мой приказ.

Мы вышли обратно в цветочный зал. Мальчишка, почесывая рассеченную спину, двигался теперь намного шустрее, и за одной из кадок там, где зеркала смыкаются, образуя нишу, показал мне еще один ход. Не зная о нем, не по чем бы нельзя было его найти – благодаря зеркалам создавалась полная иллюзия, что здесь растет большой развесистый куст.

Мы спустились вниз по узкой винтовой лестнице. Теперь бал проходил прямо у нас над головами, и я представил себе танцующего Черного, увлеченного новыми подружками. Рядом с ним теперь была, наверное, облюбованная мной роскошная жгучая брюнетка с волосами цвета воронова крыла, собранными в жгут на затылке и спускающимися до самых колен – черт, по-моему, я ею грезил весь вечер, только её милое личико и приходило мне на ум. На ней было роскошное черное бархатное платье, расшитое золотыми и белыми листьями и цветами, которые горели на ткани, словно звезды в ночи. Я бы не устоял перед такой красоткой.

Тем временем мы наконец достигли цели своего путешествия, и мне открылась маленькая потайная комнатка, прибранная с известным изяществом и вкусом. Это, несомненно, была спальня, может, специально для любовниц, а может, для рожениц. Тут была и роскошная кровать, застеленная шелковым покрывалом, вышитым цветами и райскими птицами, с кружевными подушками, с пологом, защищающим от нечаянных сквозняков. Горел ярко камин, освещая туалетный столик с зеркалом и угол роскошного комода для белья, а на ковре перед кроватью стояли похитители, и вид у них был прежалкий.

Начнем с того, что никакой невесты тут и не было – а она должна была бы тут быть, разумеется.

Вместо неё на кровати, застеленной поверх роскошного покрывала снежно-белым полотном (догадайтесь для чего), лежал некий господинчик, скрученный по рукам и ногам веревкой. Рот его был крепко завязан, а из вытаращенных глаз градом катились слезы, он мычал и извивался – а все потому, что его мужское достоинство было бесстыдно выпущено из штанов и крепко прижато некими щипцами и порядком покраснело. Ужас!

Я не смог сдержать хохота. Остолбеневшие господа похитители от этого пришли в себя и спешно освободили несчастного, разжав щипцы с трудом. Он жалко постанывал и без сил лежал на постели.

- Где девушка? – спросил я сквозь хохот, утирая катящиеся слезы. Лекарь – а это был именно он, - с гневом воззрился на меня.

- Девушка?! – завизжал он. – Это демон в юбке, а не девушка! Я привык приходить в приличные дома, и никак не ожидал, чтобы молодая дама так вела себя!

Я еще раз взглянул на его распухшее хозяйство, которое он не решался запихать обратно в штаны и поливал его горькими слезами, и захохотал еще пуще.

- А чего вы ожидали, после того, что собирались с ней сделать?

- Я – сделать?! – завыл доктор. – Да она же сама просила, так как страшилась брачной ночи!

И доктор поведал мне свою трагическую историю.

Из его слов выходило, что он слыхал о свадьбе принца Зеда, и знал, что сегодня должно было б состояться бракосочетание. И каково же было его изумление, когда накануне пришла к нему благородная невеста и сказала, что надобно срочно избавить её от невинности, объясняя это своей боязнью.

- Она сказала, что если это сделать прямо перед браком, то принц ничего не заметит, - продолжал убиваться доктор. – В конце концов, это её дело! И мне все равно, как бы она выкручивалась перед молодым мужем. И вот я прихожу в назначенное место и время, меня провожают в спальню и говорят, что госпожа невеста готова – то есть лежит на постели крепко привязанная (чтобы не лягнула доктора во время деликатной операции), я захожу, и вместо пациентки обнаруживаюхулиганку! Сначала она напала на меня и треснула по голове поленом, - доктор, не ожидающий ничего подобного, сразу же сник и расслабился. А эта мегера, поливая его такими словечками, которых он и у чернорабочих не слыхал (думаю, тут доктор немного слукавил, для красного словца), скрутила его по рукам и ногам и безжалостно (и очень бесстыдно для девочки её лет!) покалечила его.

А что, она мне положительно начинала нравиться! Смущало только одно – а вдруг во время совместной жизни Черный что-то не так сделает, а она припомнит, как это она уела докторишку…

- Господа, - произнес я, обернувшись к разбойникам, - думаю, госпожа невеста исчерпала инцидент. Вам лучше покинуть этот дом. Вы не совершили своего злодеяния, и у меня нет причин вас задерживать, но и принимать вас в этом доме я считаю неуместным. Уходите. Но не думайте, что вы остались неузнанными. В любом случае я видел лицо мальчика, и я всегда смогу навести справки, кто он и кто его отец.

Доктор перестал ныть и затаил дыхание, позабыв о своей болячке. До него дошло, чем он тут должен был заниматься – а находился он в самом знатном доме кнента!

- Да, почтенный, - покачал головой я, - вы еще дешево отделались. Думаю, вы понесли достаточное наказание, и я уговорю госпожу невесту не преследовать вас. Уходите поскорее.

Доктор, подхватив свой инструментарий, кое-как заковылял и исчез вслед за аристократами. Я еще постоял над кроватью, застеленной белым, качая головой и поражаясь неимоверности истории, произошедшей тут.

Однако, как она освободилась? Судя по словам доктора, она должна была встретить его связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Я поднял веревку, которой был связан доктор – несомненно, она была перерезана чем-то острым, кинжалом или бритвой, но не думаю, чтобы юная девушка всегда носила в рукаве стилет да еще и умела с ним обращаться. Не разбойница же она, в самом деле!

Нет, право. Местные девы растут в полумраке отчего дома и воспитываются в кротости и послушании, а брать в руки оружие женщинам Мирных Королевств запрещено богами. Может, у неё был сообщник, освободивший её? Или Черный как-то обо всем прознал и явился… да нет, что я несу. Он ничего не мог прознать, а если б это было так – замок бы уже не стоял на своем месте. Но все-таки странно ощущать, что дева освободилась сама, без помощи двух рыцарей без страха и упрека (нас, то есть ), и странно ощущать, как история творится помимо нашей воли…

Размышляя надо всеми этими премудростями, я вернулся в бальный зал. Как раз дело подходило к самому кульминационному моменту – невеста и жених рука об руку шли к венцу вдоль разряженной толпы гостей, бросающей им под ноги цветы, и на сей раз не было и тени сомнения, что рядом с женихом настоящая невеста.

Я продирался сквозь толпу, стараясь приблизиться к паре молодых. Я думал, что мое отсутствие наведет Черного на размышления – или он хотя бы занервничает, - но не тут-то было.

Черный шел к венцу прямо и спокойно; его зловещий костюм переливался, блестел всеми цветами радуги, и белые лепестки нежных цветов, словно перья из крыл ангелов, осыпали его плечи.

И невеста шла рядом. И на ней тоже было черное платье – но оно и в сравнение не шло с тем убогим балахоном, в который был наряжен мальчишка-фигляр!

Благородная невеста теперь приравнивалась по положению к своему будущему мужу, и имела право носить драгоценности, чем и воспользовалась во всей мере. Её платье с коротким лифом, под грудью стянутом поясом, с коротеньким пышными смешными рукавами на плечиках, было длинно, и шлейф волочился по полу. Плащ из сверкающей черной материи несли пара важных пажей, и лицо невесты скрывал не черный непроглядный мешок, а драгоценное полупрозрачное покрывало. Воротник торчал воинственно вверх, подобно вороту на кафтане Черного, и каждый его зубец, накрахмаленный и выгнутый, подобно лепесткам невиданного черного цветка, оканчивался роскошной черной жемчужиной. Но главное – это серебро на её платье; глядя на него, я невольно подумал, что её наряд изготавливал один и тот же мастер, что одевал Черного.

Бесспорно, госпожа невеста не имела права носить такого же дракона на своем наряде, что и её жених, да ей этого и не нужно было. Я уже обмолвился о цветке, который приходил на ум при взгляде на невесту – так вот все платье невесты ушивали серебряные лилии.

Они, вышитые серебряными нитями, шевелились на подоле, их тонкие усики топорщились и извивались, протягивая нераскрывшиеся свои бутоны в черноту ночи, и алмазные капли ночной росы украшали их венчики. Прекрасные маленькие белые цветы или ночные мотыльки со сверкающими спинками поднимались от них выше, к лифу, а на поясе, позвякивая, висели маленькие серебряные колокольчики.

Но главным украшением было несомненно массивное колье на шее и роскошные браслеты на запястьях невесты.

Колье, составленное из скрепленных рожками полумесяцев, спускалось на открытую грудь и оканчивалось массивной подвеской в виде все той же раскрывшейся лилии – в её венчике сверкала роса и копошился жучок, - а браслеты, каждый шириной чуть не с ладонь, состояли из многочисленных отдельных браслетов-колец, каким-то образом скрепленных под застежкой в виде стилизованного цветка лилии о трех лепестках.

И, запыхавшийся, глядя на эту лилию на тонкой руке невесты, я ухмыльнулся, глядя на верхний, самый длинный лепесток. Мое воображение нарисовало мне, как связанная рука невесты мизинцем поддела эту диковинную застежку, и та перевернулась – теперь этот лепесток торчал вниз. Острым и длинным этим лепестком, отточенным, как бритва, она поспешно перепилила веревки и притаилась, поджидая доктора… Напрягая зрение, можно было заметить и небольшую царапину на внутренней стороне запястья у невесты, которую она тщательно скрывала от взглядов гостей. Я усмехнулся – а знает ли папаша, что его дочка не расстается с ножом, и, судя по всему, которым весьма искусно умеет пользоваться?

Наверное, бал благотворно подействовал на жениха, потому что он не хмурился. С венцом на голове, с пахучими лепестками на плечах, он стоял на ступенях перед священником лицом к невесте, держал её за руки и даже слегка улыбался. Умиротворенный свет лился на пару через непередаваемой красоты витраж, изображающий какие-то светло-зеленые, голубые и белые цветы, и черный цвет их одежд не смотрелся ни зловещим, ни страшным.

Глава 9. Начало странствий

Черный: Белый, будь другом! Надоело…

Белый: Не понял. То есть – вообще не понял.

Черный: В моем сердце поселились светлая грусть, тоска, весна, юность, сумерки, тихий город, невыплаканные слезы ,боль, медленная смерть, одиночество, безумие, любовь!

Белый: Ты что, спятил?! Или влюбился?

Черный: Влюбился, Белый! Я влюблен!

Белый: Понял! Итак…

******************************************************

Она глядела на улицу. Из окна. И ничего, вроде, не происходило, но она глядела.

Во дворе стояли двое молодых людей. Ну, относительно молодых. Мы-то знаем, как сохранить молодость, умело используя медицинские изобретения, и в частности – бальзам Кайсона!

К тому же мы знаем достоверно что мужчине лет этак двести двадцать. Это был красивый – очень красивый! – человек. Фигура атлета. Рост Колосса. Улыбка кинозвезды. Смоляная шевелюра с белоснежными висками. И глаза – ласковые темные глаза оленя. Лани. Большие, карие, в обрамлении длинных черных густых ресниц под темными широкими дугами бровей. Одевался он всегда в черное с серебром, что очень нетипично для Нового Времени, когда в моде белое и голубое. Но черное ему шло. Он был прекрасен, изящен и полон тонких благородных манер.

Его спутница, очень эксцентричная дама, была явно моложе…лет на девяносто-девяносто пять. Поди их разбери… Фигура немного грубоватая, как у спортсменки, готовая взорваться движением, напасть, растерзать!!! Но все же – удивительно женственная… странное сочетание. Просто красивая. Одета…хм…тоже не в белое. Даже с тридцатого этажа была видна её блузочка ярко-розового, почти малинового цвета, юбка цвета кофе с молоком, туфли – то ли черные, то ли баклажанового цвета, под цвет куртки и газового шарфа. Волосы собраны в хвост на макушке. Очень странная прическа. Да и волосы ТАКОЙ ДЛИНЫ – до плеч! Разве такое бывает?! Разве можно таскать такую тяжесть?!

Она поглядела еще и отошла, вздохнув: ах, Тренер! Ибо од окнами с незнакомкой стоял её тренер – ему принадлежал Зал Боя. И оружие. И красавица-любимица-катана. В этого человека Она была тайно влюблена помимо Странника. Благоговейно. Как девочка – в отца. Как юная мечтательница – в сказку. Но что она, обыкновенная «стриженная горошина», в сравнении с этой дамой, воплощением загадочности и эксцентричности?! Ничто.

Кинф резко обернулась, и Черный Алмаз встретился взглядом с её глазами.

- Еще рано, Александер, - сказала она, коверкая его имя. И поморщилась, искривив подкрашенные губы. – Не сегодня; еще неделю, не меньше.

- Александр, - мягко поправил Черный. – Можно просто Ашшан (Черный Алмаз), или Черный. Или Зед – как тебе привычнее. Не надрывайся, незабвенная.

Кинф лишь упрямо топнула ножкой, обутой в черную замшевую туфельку.

- Сколько … времен? – спросила она, неуверенно глянув на правую руку. – Не пора ли Алек…сандру прийти?

- Времени, - машинально поправил Черный, нащупывая серебряный браслет. – Сейчас будет. Он всегда точен.

Над зелеными кронами, над парком, промчалась яркая полоса стекла – метро, - и от неё отделилась голубая с золотым точка Приближаясь, она превращалась в …

- А вот и я!- Белый приземлился, как спортсмен-олимпиец, на обе ноги, выпрямился, как пружина, раскинув руки в разные стороны и Черный укоризненно покачал головой.

- Доскачешься, Лев. Ноги переломаешь к чертовой матери. С ума рехнулся – на полной скорости?!

Но Черный ворчал скорее для порядка; Белый шалил, демонстрируя изумленному миру силу молодого дракона.

- Но не так уж я и стар, - возразил Белый, смеясь и запахиваясь в голубой плащ. Элегантный. Модный. С поясом. Концы пояса Белый всегда прятал в карманы, и плащ никогда не застегивал, выставляя напоказ белоснежные отглаженные брюки и рубашку. Однако, одетый по моде, он бросался в глаза не меньше Черного – может, своими длинными, длиннее, чем у Кинф, волнистыми золотистыми волосами и прямо-таки тропическим загаром?

- Всего-то двести двадцать три, подумаешь, - тоном старой кокетки произнес Белый и отбросил на спину золотые локоны.

- Ладно, - покладисто согласился Черный, глядя на сияющую физиономию друга. – Я провожу Кинф…э-э… домой. Ты же жди Тремс. Если она придет…

- …я отправлю её восвояси и дам тебе знать, о, великий Черный Алмаз! – Белый, прислонившись к стене дома, сунул руки в карманы своих элегантных брюк и расплылся в улыбке. – Ладно. Вали, братец.

- Клоуняра, - беззлобно ругнулся Черный, взял под руку Кинф и они вдвоем направились к линии метро.

****************************************************************

Белый: Любовный хмель утолен? Прошло? Отпустило?

Черный: О, да. Достаточно.

Белый: Открою тайну! Наш Черный Алмаз влюбился… в будущее и дремучее свое прошлое! И в обоих случаях так неудачно. В прошлом – он слишком мал, а в будущем – слишком стар.

Черный: Я стар… я стар… я суперстар!!! Ужас.

Белый: Не думаю, что ужас. Знаешь, что сказал бы Йонеон – а он и сказал это, он ведь неплохо сочинял стихи, этот Шут, а пел – заслушаешься!

Черный: Не знаю. Ни разу не слышал.

Белый: Да ты что?! Тогда ты многое потерял! Ну, ты отвлек меня от мысли - он сказал бы: « А был бы ты счастлив с чужой судьбою?»

Черный: Мудрено. Может, и был бы…

****************************************

Белый: Об улице Старого Золота В Сороре Астре говорили многое. В большинстве своем, конечно, врали. Говорили, что будто бы там жили бывшие члены экипажей «Единорога», «Сумасшедшей Звезды» и даже – даже!!! – «Пегаса»!!! И даже сам капитан «Пегаса», гроза бандитов, пиратов, исследователь, воин, герой, мечта маленьких мечтательниц от пятнадцати до тридцати, красавец мужчина, старина Лаурин, ну, и дружок его, этот, как там его, Нитченко… враки, конечно.

Им обоим лет по триста тогда было бы.

Черный: Нитченко, ты так и будешь втирать людям очки?

Белый: Ага!

Но одно было бесспорно: жителям Старой Золотой меньше ста не было. Никому. И это была самая эксцентричная улица Сороры Астры.

Начнем с того, что каждый старик там смутно хотя бы, но помнил Цветные Времена – это когда люди не понимали гармонии белого и голубого, одевались в разноцветные одежды. Старики, кстати, до сих пор разгуливали по Набережной парочками, как влюбленные, и – в цветном.

Гуляли, гуляли в народе красивые легенды – и поэтому люди охотно верили, что эти древние чудо-люди (командир Лаурин и этот… друг его… Белое Солнце? Фамилия еще такая, славянская…Черный: Нитченко! Белый: Ой, спасибо, подсказал! А как язвительно-то!) тоже живы. Но это было чистой воды вранье – немыслимо человеку столько прожить, пусть даже он и сто раз будет суперменом, и супергероем, которому было…подождите-ка… сто шестьдесят семь лет, когда бальзамчик Кайсона выпусти для широкого применения.

Черный: Печально, Белый.

Белый: Лицемер, Черный! Пожалел…

По вечерам, когда загорались фонари над Набережной и в садах, на мосту и в зданиях у воды, жители Старой Золотой выползали гулять. Большинство из них были солдатами, воинами, и вполне могли б участвовать в марсианских войнах – если б таковые состоялись, конечно…

Черный: Кстати, знаете, почему Марс и война – близнецы-братья (кто более матери-истории ценен…)? Марс издревле попал на пересечение торговых путей многих цивилизаций, и древнейших, и юных, только-только осваивающих Космос… там, на Марсе, встречаются многие, и весьма часто встречи оказываются недружелюбными.

Белый: Помнили они так же и молодого командора…они-то и распускали слухи, что он жив, и прячется теперь, старая развалина, от чужих любопытных глаз. Возможно, они сами хотели поучаствовать в чужих рассказах и разговорах, хотя бы как персонажи, хотя бы как ушедшие уже тени, осколки прошлого…

Черный: И что, вся-вся громадная Старая Золотая была населена одними старыми пердунами?!

Белый: Нет, конечно. Дома этак четыре…ну да, самые дорогие в этом квартале, на западном берегу, занимали молодые семьи. Пятый, у моста, почти всегда пустовал, да еще два-три, заселенные молодежью, были разбросаны по улице.

В роскошном особняке, почти утонувшем в зеленых дебрях сада, жила семя Леонарда Слайта; его самого почти не видели, он служил в городе и домой являлся ночью. Поговаривали, что Лео был сынком командора (и само его присутствие на этой улице и являлось причиной к рождению сказок о его папаше) и будто б он походил на отца как две капли воды.

Черный: А чей-то фамилии у нас разные?

Белый: Давай предположим, что он взял фамилию матери. Для конспирации.

В белом доме 216 дробь три жил Эллион Цербер.

Черный: Юный родственничек Нитченко? И тоже – фамилия для конспирации?

Белый: Точно. А то уж слишком громко звали его папу! И он служил вместе с Лео, тщательно скрывая и от него свое родство, как, впрочем, и Лео. И его так же трудно было застать дома.

Еще одна семья – очень странная; мужчине было лет тридцать, он одевался в черное с серебром, и был точнейшей копией – кого бы вы думали?!

Черный: Неужели Лео??????!

Белый: Ой, а как ты догадался?! Может, подсказал кто? Конечно, его. И похож настолько, что их можно было б спутать, да многие и путали – до тех пор, пока они не становились рядом. Да и вообще – Лео был…э-э.. не совсем землянином. Были в лице его какие-то черты, каковых ни у одного человека на Земле не найдешь, а тот, второй – он был чистым землянином! И чуть старше. Да еще и сед – его виски были снежно-белыми.

Поговаривали, что это незаконный сын Командора (какой ты плодовитый, Черный!).

С ним жила женщина, очень красивая, с белоснежными волосами и черными миндалевидными глазами, которые на свету вспыхивали янтарным красноватым цветом.

Поговаривали – ах уж мне эти разговоры! – что она дальняя родственница жены Командора, Сары- Селены, которая в свои времена была одной из самых красивых женщин на Земле – но это уже была откровенная сказка, потому что Сара-Селена была обычной. Ничего особенного.

Черный: Эй, эй, побольше уважения к моей жене!!!! И вообще, что такое – куда ни кинь, всюду все друг другу родственники, как в индийском кине, да еще и попереженились все, сплошной инцест..

Белый: Как звали этого молодого человека – никто не знал. Кто-то звал его Черным Алмазом, кто-то – Зедом… так, кстати, звал его еще один молодой человек, хозяин Вечно Пустующего Дома.

Черный: Интересная личность!

Белый: Еще бы. Самая эксцентричная на улице!

Черный: Сам не похвалишься – никто не похвалит!

Белый: Ну, еще бы! Если этот… Черный Алмаз… мог себе позволить себе черное с серебром, то этот человек позволял себе длинные, до плеч, волосы, металлический пояс из зеленых пластин, перстни на каждом пальце и загадочные амулеты на зеленых цепях на шее. Выглядел он старше, чем Черный Алмаз, по поди-ка, разбери, по сколько им лет на самом деле!

Итак, ночь. Узорчатая мостовая, выложенная янтарными, красными, белыми и черными плиточками мозаики была залита светом – красным, голубым, матово-белым, оранжевым, и тени деревьев сплетались в чарующий узор.

Черный Алмаз гулял перед сном; неспешно шагал он к Дому на Набережной, и серебро блестело на темной ткани плаща, перекрашиваясь в разные цвета в зависимости от цвета фонаря над головой, и блестели белые волосы на висках…

- Молодой человек! – старческий голос заставил черноволосого красавца оглянуться; под деревом на скамье сидел старец лет восьмидесяти на вид. Тут же, на скамье, стояла шахматная доска с костяными фигурками, расставленными в неоконченной партии.

- Не сыграем ли? – предложил старик почти торжественно, и вспыхнули зеленым опасные глаза молодого. – Я могу поразвлечь вас историями о Космосе, о Командоре и его друге…

Молодой человек задумался, улыбнулся озорно (Черный: какова скотина, а?!)и уселся рядом.

- Вы и в самом деле помните Цветные Времена?

- О, еще бы! – глаза старика вспыхнули. – Я, юноша, помню все до мелочей, а мне уже двести шестнадцать лет! Я помню вторую войну и юного Командора, его отряд. Это были очень интересные, красивые люди, - Черный Алмаз едва не расхохотался, вспомнив губастую блестящую физиономию здорового пентюха – Славика и белесую, страшную, как моя жизнь, рожу бесстрастного, словно замороженного, немца Олла, которого даже симпатичным можно было назвать только после пятой бутылки крепкого вина типа «спирт медицинский». – Нитченко и этот… полтергейст Мак Кензи. Это сейчас его племя многочисленно, как звезды на небе, а тогда – тогда он был один! Легенда, так сказать… Помню, как Командор женился – сравнительно рано, ему двадцать всего было, - молодой человек снова усмехнулся (нет, какова скотина, а?! Сидит и хихикает…). – Он привез на Землю Сару –Селену. Это была одна из самых красивых женщин на всей планете! Она была настоящая королева, потомственная аристократка с ХХ-2. У неё были снежно белые волосы – белые, представляете?!

- По-моему, рыжие, - заметил коварный Зед, подбираясь к королю. Но старик, погруженный в свои воспоминания, половина из которых уже стали в его воображении просто сказкой, его не слышал.

- Потом все как-то нарушилось, - произнес он, грезя. – Командор, его команда – все ушли в отставку; Командор умер…

- Так он все-таки умер?

- Увы, да! Многие говорят – они просто хотят верить в это, - что он жив, но…о его друге вообще ничего не известно, он исчез, и все.

- Тоже умер?

- Не знаю; может быть…

- Сколько вам лет, как вы сказали? – поинтересовался молодой человек, глядя на доску. Старик приосанился:

- О-о, молодой человек! Я очень стар. Мне двести шестнадцать лет.

- У вас прекрасная память, - похвалил Черный. – Вам шах и мат.

Оставив недоумевающего старика, молодой человек галантно раскланялся и зашагал к дому. Он быстро ходил и скоро уже вошел в полумрак гостиной, самой дорогой на этом берегу, обшитой темным благородным дубом.

- Сэсс! – крикнул он, громко постучав по деревянной панели. – Ты где?

- Поднимайся наверх, - ответила издалека женщина. – У нас гости. Где же ты ходишь?!

- А-а, гости? – он вихрем взлетел по лестнице, застланной ковровой старомодной дорожкой. – Я слушал о-очень поучительную историю о том, какой я старый хрыч и какая ты красавица.

Он пулей влетел в верхнюю гостиную, маленькую комнату «для своих» - как он её сам называл, - и распахнул объятья:

- Ба-а! Сестренка!

Черный: Белый! Пошел вон! Оставь в покое мою будущую личную жизнь!

Белый: Щаззз! Тем более – это еще не твоя жизнь!

Черный: Ну и ладно! Тогда я сейчас поиздеваюсь над тобой!

Теперь я буду перемывать тебе твои старые кости!

Итак, навстречу ему (мне, то есть) поднялась с креслица Кинф, красивая, улыбающаяся женщина; а рядом, на диванчике, похрапывал Белый.

Эх, Белый…Огромный, лохматый, как встрепанное солнце, он устало дремал, завернувшись в свой голубой плащ. Минут пятьдесят назад он пролазил, протискивался сквозь Зеркало Мира (какие узкие двери делают, ну, прямо жуть), а час назад отмахивался от не в меру надоедливых наглецов. Варк знает что…

- Варвар, вставай! – завопил Черный на ухо спящему по-эшебски. – Враги близко!

Моментально Белый взвился под потолок, и пропел, разворачиваясь, пояс-меч под оглушительный хохот Черного, сотворившего неуклюжую шутку и несказанно довольного ею.

- Фу! – Белый, убедившись, что это всего лишь его не в меру смешливый дружок, быстро защелкнул пояс-меч на талии. – Демоны тебя раздери, наглый пес! Если б это был не ты, а кто другой – я снес бы тебе крышу не раздумывая.

Белый выспался; это удавалось ему в последнее время крайне редко – выспаться, и он сейчас был в благодушном настроении, и сладко щурил свои светлые зеленые глаза – да, да, теперь они были чистого зеленого цвета, ничем неизгладимого.

- Прогуляемся? – предложил Черный.

- А, пусть девчонки посплетничают, - великодушно разрешил невоспитанный Белый, поднимаясь с дивана.

Далеко они не пошли – зачем? Если вся великолепная ночная прекрасная Церера Астра была видна как на ладони с балкона! И даже легкий бриз налетел с Набережной. За заливом канала, расцвеченного тысячами огней, сиял город, над парком горело разноцветное зарево. Набережная, Дорога Звезд, тоже была ярко освещена, и Черный помнил, как яркая мозаика вспыхивает под ногами – словно чешуя, как змеиная кожа, и вьется так же, как гибкое змеиное тело…

- Костюмчик в лучших традициях Трансильвании? – с ухмылкой кивнул Белый на черный костюм и алый плащ Черного.

- Граф Дракула не носил серебра, - машинально возразил Черный, теребя полу плаща. Белый громко расхохотался:

- А что, тебе уже многие говорили, что ты похож?

- Ага, - улыбнулся Черный.

Они постояли немного молча, вдыхая с удовольствием ночной воздух.

- Пора тебе сменить костюм, - сказал Черный, мельком глянув на друга. Белый удивленно вскинул брови:

- Почему это?

- У тебя глаза зеленые стали, - сообщил Черный. – Не идет к ни голубое.

Белый выругался по-эшебски и закрыл глаза; когда он их открыл вновь, они были обычного голубого цвета. Зелень растворилась, как туман под солнцем.

- И еще , Саня, - продолжал Черный, - ты тормози…

С тех пор, как дороги их разошлись, у них был заведен ритуал – сравнивать возраст, чтоб ни для кого из них время не мчалось быстрее, и чтобы ни один из них не обогнал другого в силу каких бы то ни было причин. Встречаясь, они обязательно справлялись друг у друга, сколько лет, но сегодня Черный и спрашивать не стал – Белый явно выглядел старше. Суровое, загоревшее и обветренное лицо, словно высеченное из темного дуба, ничем не напоминало лицо его простодушного друга детства…

- Как это – тормози?! – взвился Белый. – Тебе сколько лет?

- Триста три, - осторожно ответил Черный, тревожно глядя огромными бархатными карими глазами на взъерошенного Белого. – А тебе?

- Двести девяносто пять! Так что сам тормози!

Черный Алмаз остолбенел и изумленно вытаращился; оказывается, он все-таки обогнал друга! Но выглядел моложе! А Белый?

- Что у вас там творится? – поинтересовался он. Белый гадливо поморщился:

- Сказать стыдно; всем миром делим… мир. Ну, и колдунов развелось, опять же… ох, устал я! После твоей «смерти» вся нечисть почуяла, что драконы тоже уязвимы, и вообще страх потеряла! Послы и с севера, и с юга, глистастые эти, принцам грубят; ни одни переговоры без поножовщины не обходятся. В принцы никто идти не хочет – ага, нашли дураков, связываться с северянами! Да и сами Драконы говорят, что племя людей здорово вырождается; ни в ком из ныне правящих они не видят своего преемника, тем паче – великого воина. Твой покорный слуга, - Белый церемонно наклонил голову, - пожалуй, последний, кого прочат в Драконы. Это признают все.

- Ты хочешь стать Драконом?!

- Я уже им стал, - ответил Белый. – У меня ни крылья не вырастут, ни хвост. Я просто иначе мыслю чем люди. И многие из людских страстей мне уже не понятны и не нужны.

- А сцеллы?

- А то ты не знаешь сцеллов! Они умны; мало кто из них осмелится влить себе каплю Дракона, чтобы не обезуметь и не наворотить дел. Они не дураки, нет…

- А эшебы?

- Эшебы?! Ха! Они тоже… хитрожопые. У них в крови своя магия, и они не согласятся мешать её с Драконьей. Каряне? Нет; регейцы? Их почти не осталось. Сонки? Недобрая память о них еще жива, и не родилось среди них героя, который обелил бы их племя. Да и вообще никто выдающийся. Наоргам по-прежнему не верят… Колдуны еще… Эх! Колдуны эти откуда-то взяли, что ты обладал какими-то амулетами, - друзья многозначительно переглянулись, - делающими тебя непобедимым, и теперь каждый из них мечтает найти кусочек твоих мощей – представляешь?! – и с помощью заклинаний вырвать из твоих мертвых уст тайну вселенской-вселенской власти. Феникс говорит – стало небезопасно умирать, не то по воскрешении обнаружишь себя в чьем-нибудь котле! А это неприятно. Самое интересное, - Белый зафыркал, найдя эту новость забавной, - что двое уже нашли… мощи. В частности – левую ногу и палец с руки.

Черных хохотал так, что гуляющие внизу оглядывались на него. Глаза его разгорелись зеленым, как и у Белого, в голосе проскользнула хриплая металлическая нотка – как у старого Дракона.

- И теперь у подножия твоего памятника эти шарлатаны основали Мертвую Деревню и каждый божий день недоумки варят мертвечину, лазают на статую с тряпкой – натирают отваром из мертвеца губы. Так что статую твою голуби не засидят, это точно.

- И ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? – задумчиво произнес Черный.

- Ты же сам знаешь, - пожал плечами Белый. – Все уже смирились с тем, что я – бессмертен. Ну, на крайняк – крайне живуч! Если воскреснет еще и Зед… нам удастся навести хоть какой-то порядок в Мирных Королевствах.

Черный опять захохотал во всю глотку своим странным смехом.

- Ага! Слазят эти… со статуи, а внизу я стою… ох! Я стою злой и весь такой непобедимый!

- А что?! – загорелся Белый. – Давай! Знаешь, как смешно будет?! Ну, даваааай…

- Ну, конечно, - отмахнулся Черный. Белый не отставал:

- Соглашайся! Знаешь, как убивается папа Алкиност?! А знаешь, как он будет рад? После тебя он не принял ни единого принца. А тебе – за великие деньги! – велел воздвигнуть памятник. – Белый хитро сощурился и извлек из подмышки маленький томик Книги Легенд, местной альтернативы священных писаний. – Многие ремесленники, ювелиры и ваятели спорили за право прикоснуться к созданию великого шедевра, но выиграл лишь один…

На странице книги, весьма реалистично изображенная, красовалась вышеупомянутая статуя из черного и белого мрамора, кое-где щедро блестящая драгоценностями. Весь такой весь из себя непобедимый, Черный бодро шел по диагонали по постаменту, одновременно удушая одной левой желтую, искусно выкованную из червонного золота птицу. Лицо героя выражало нечеловеческую суровость и нелюбовь к животным. Словом, геройский памятник, ничего не скажешь.

- Много подвигов принца Зеда были достойны запечатления, - ехидно продолжил Белый, - но неизвестный и талантливый ваятель выбрал именно этот.

Потрясенный Черный молча разглядывал шедевр.

- Помнишь те времена? – подзудил Белый. До Черного дошло:

- Постой! Нам же было по…

- По шестнадцати лет, - подсказал Белый.

- А тут мне все тридцать! Что за тип это… ваял?! Где он видел у меня в шестнадцать такую перманентную щетину?! Да я еще не брился толком в шестнадцать!

- Вот оттуда и щетина, - подзудил Белый.

- И костюм… у меня сроду не было такого костюма!

Вышеупомянутый шедевр портновского искусства представлял из себя длинный, до колен, кафтан из черного материала, с белыми плечами, грудью и воротом, сплошь покрытых серебряными завитушками. Это белое месиво вообще походило на выкованный, цельный лист серебра, смотрелось оно жестко и по блеску своему и несгибаемости своей напоминало оцинкованное ведро.

- Сам ты в ведре ходил, - буркнул Черный, изо всех сил стараясь вспомнить где же он такое мог носить, и под угрозой каких страшных пыток его заставили это надеть. Белый сиял как начищенный сапог.

-А свадьбу Алкиноста Натх помнишь? – сладко напомнил он.

- Да, конечно, это же мой парадный костюм! И я надевал-то его всего раз…

- Папа Алкиност велел его сшить тебе, чтоб ты не позорил его перед людьми и не вздумал опять нацепить кафтан до пупа, какие обычно носил…

- А белая – это же парча, расшитая серебряными нитями… ну, чего ржешь?! Нормально я в этом ходил… и недолго… никаких неудобств! Только… подожди! Этот костюм я надевал всего один раз, он мне не понравился, и я отдал его…

Глаза его вспыхнули; слезы так и брызнули, срываясь каплями с ресниц.

- Был обещан знак, - торжественно ответил Белый. – Вот он. Ты дождался его. Это их работа. Время твоего изгнания миновало. Теперь – можно. Там, на постаменте и дата выбита – как раз сегодняшнее число. Да и безо всяких подписей, только взглянув на этот шедевр, я понял, чья это работа.

- Ты их видел?!

- Нет; никого. Иничего не знаю о них кроме того, что около пятидесяти лет назад был сооружен этот постамент. Специально, чтобы дать нам понять – твои Врата закрыты. Давно ты покинул Пакефиду, чтобы с собою самим разминуться – теперь ты никогда себя не встретишь. Теперь, кто бы и что бы ни говорил, все позади. Пора.

- Но это означало бы, - медленно произнес Черный, - что я вернулся из мира мертвых… для всех оно так и будет выглядеть.

- Да тебя целыми днями вызывают эти колдуны, - небрежно заметил Белый. – Так что никто в шоке не будет!

- Хорошо, - медленно произнес Черный, - я пойду с тобой. Думаю, и Сара согласится побывать дома… Давай только дождемся последнего дня – ты знаешь, о чем я.

**********************************

Черный: ЫЫЫЫЫ….

Белый: Это еще что за людоедский оскал?!

Черный: Мы очень плавно подошли к тому самому месту, где объясняется, отчего мы вообще влипли во всю эту историю c кинф, и отчего сами уподобились им, странникам. Поясним?

Белый: Да куда мы денемся…

************************************

Белый: С согласия нашего первого отца-Дракона, Алкиноста, которому мы вместе с Черным присягнули, я перешел на службу к Давру. Давр только-только вступал во власть в своей кненте, и Императором как таковым еще не являлся. Но принца ему страсть как хотелось иметь! Толковый помощник и друг из людей во многом мог бы помочь ему разобраться с делами, и по его мнению я подходил идеально. Признаться, я слегка заревновал Черного к Алкиносту – уж больно Дракон легко отдал меня брату в услужение! Я всегда чувствовал легкое отчуждение… Но любовь такова – Черный всеми своими чертами непростого характера навсегда завладел сердцем правителя (а это было весьма нетипично для Драконов, потому что иметь фаворита, обладающего таким безграничным влиянием, было небезопасно), и других людей Дракон просто не видел.

Для порядка я поерепенился, задав вопрос Алкиносту – а почему я?! Чем я в глазах государя хуже Черного? Обыдно, да! Я так ему и сказал. И он, видно, понял мои терзания и улыбнулся:

- Не злись, Торн, и не думай, что ты чем-то хуже своего друга, - сказал он. – Напротив, из вас двоих я считаю тебя умнее и сдержаннее и в делах государства более проворным, чем Зеда, но…

- Но?

- … но в мире нет ничего лучше равновесия и гармонии. Из нас двоих братьев Ченских я – как и ты из вас двоих! – более сдержанный; а Зед, как и Давр, более вспыльчивый, горячий, эмоциональный и несдержанный. Понимаешь? Его горячности, искренности и удивительной заботливой доброты не достает в сердце мне, а ему не достает знаний об этом коварном мире, на который он смотрит такими любопытными, слишком чистыми и иногда до глупости доверчивыми глазами. И в нашем союзе я буду опекать, воспитывать и направлять его. Иногда – сдерживать, чтобы он вырос и окреп, не испортив того добра, что заключено в его душе. А в вашем союзе с Давром роль воспитателя займешь ты, а Давр с твоей помощью будет учиться смирять свой гнев, злоречие, вспыльчивость… таким образом, мы все вчетвером обретем недостающие нам качества, понимаешь? Кроме того, Давр молод и любопытен – совсем как Зед, - и готов слушать объяснение любому явлению, как и Зед, начиная с описания улитки и заканчивая солнцем, дающим нам жизнь и тепло. Кто, кроме тебя, поможет ему больше узнать о людях, чтоб лучше ориентироваться в мире людей, и ответить ему на все его «почему»?

- Разве мир принадлежит людям, а не Драконам?

- Бесспорно. Людей много, у них острый ум, горячая кровь и превеликое любопытство. Они вертят этот мир, уж поверь мне. А коли живешь в мире, принадлежащим людям, то не стоит пренебрегать его правилами. Кроме того, Давр обожает философию, это самая сладкая из наук, наука лентяев, которые лежат на тюфяках и размышляют о мире; кто лучше тебя может рассказать Давру о людской философии? У кого лучше, чем у тебя, подвешен язык?

Надо полагать, Давр сам относился к софистам – и был достаточно ярым последователем этого учения, склонным задавать едкие язвительные вопросы, разрушающие любую самую красиво выстроенную теорию.

- Он был глупцом, - отрезал он, когда я рассказал ему о неком философе, помершем под забором от голода и холода, но притом написавшем одиннадцать томов философских трудов. – Надобно сначала было озаботиться о голодном брюхе, а потом учить остальных тому, как следует жить! И он еще претендовал на звание ученого и мудрого человека! И не смог раздобыть себе куска хлеба…

Давр вовсю готовился стать мудрым правителем того кнента, что мы отняли у угольщика Чета. Совет уже одобрил его цвета и гербы, а мне предстояло вести переговоры со знатью, объявляя его вновь изданные законы и указы и прочее заниматься его двором, принимать вассалов. Это большая работа, сказал мне Алкиност, и кто лучше меня с нею справится?

Мне сразу представился Черный (точнее, его высказывание о жизни принцев, кое я тщательно увековечил в своих летописях).

- Это только называется – принц, - сказал он. – И все думают что принц – это богатство и все такое, - для наглядности он изящно растопырил пальчики, закатил глаза, скорчив рожу напыщенно-глупого франта и, оттопырив зад, повилял им, изображая неторопливо-томную походку придворного. – А на самом деле вкалываешь как ишак. Вот так!

- Зед, конечно, - ответил я на вопрос Алкиноста. – Он своею властною рукою…

- Ну само собой, он может это сделать. Но, выслушав всех вассалов, к ночи он утомился б и озверел от их заверений в честности и неподкупности, и последнего, который бы ему не понравился больше всего, он вытолкал бы взашей.

Я хохотал во все горло. Черный действительно мог выкинуть нечто подобное.

- Неправда, - из солидарности с другом сказал я. – Зед всегда доводит дело до конца!

- Он исполнителен, это верно, - ответил Алкиност, - но с удовольствием делает лишь ту работу, что ему по нраву. Например, людоедов гоняет…Если же работа ему не нравится – о, это тяжкое бремя для его души, и уж лучше не подвергать его этому! Впрочем, думаю, с годами он станет более сдержанным. Ну, я вижу, ты больше не сердишься на меня? Значит, ты с легким сердцем можешь идти к Давру и продолжить вашу ученую беседу относительно религии – кажется, он принял сторону этого Сатаны, так что будь осторожнее, не то он сделает из тебя атеиста – а человек должен, непременно должен верить, если уж не в идолов богов, то в добро! Все великое и прекрасное в людских сердцах порождает вера…

Потом была коронация Давра, с кучей гостей и красивых церемоний. Мы вынуждены были провести её во дворцовом внутреннем дворике; это была тактическая и политическая хитрость с нашей с Давром стороны, потому что он очень хотел показать, что заботится о своих подданных, и я придумал следующую штуку: готовить замок к приезду гостей было весьма утомительно, он был в плачевном состоянии – да и спешка не привела б ни к чему хорошему. Сколотить из дерева помосты для гостей и зрителей и обтянуть их нарядной тканью было куда проще (и дешевле, кстати), чем заново перекладывать полы, утруждая подданных добычей и выделкой мрамора. Мысль ясна? 

Я был красавец!

Меня нарядили с ног до головы в белое, такое белое, что совестно было и на улицу-то выходить. В подчинении моей была гвардия – набранная из рядов гвардии Алкиноста, дабы новоиспеченные вассалы не дай бог не саботировали церемонии, - и Давр сидел на красиво драпированном троне меж Драконов, а мы по ковровой дорожке, меж рядами зрителей, несли ему корону на красной бархатной подушке!

Это было красивое и величественное зрелище, и трубачи старались вовсю, когда возвестили о появлении нового государя и нового кнента с составе Мирных Королевств!

Затем настал мой черед; и Давр подарил мне каплю своей крови – да, теперь можно было! Я немного испортил церемонию, смешно взвизгнув, когда коготь Давра черканул изящный хвостик на моем запястье, и засмеялись и люди, и Драконы. Думаю, он сделал это нарочно.

Испытание кровью мне удалось пройти достойно.

Потом было угощение (опять же, хитрый политический ход, хотя ничего хитрого в нем не было, все старо как мир), и изголодавшиеся люди славили такого щедрого господина. На площади была бесплатная ярмарка – одному богу было известно сколько золота потратил Давр, чтобы накупить всякой всячины, живности и утвари, необходимой по хозяйству, и свезти все это в свой кнент, чтобы потом раздать людям. Он целиком и полностью оправдывал свою предвыборную кампанию и его рейтинг зашкаливал.

К вечеру стих город; у Драконов не принято растягивать торжества надолго, и после пира большинство из них улетели по домам. Покинула город их гвардия, которая присутствовала при коронации в качестве охраны своих государей, а мы вчетвером решили посидеть по-семейному. Один зал все-таки успели привести в порядок, истребив всяческие упоминания о пребывании здесь угольщика Чета, и для вечеринки он весьма сгодился. Для драконов тут нашлось недурное ложе из прекрасного черного дуба, для нас с Черным принесли низенький столик, на коем обычно айки устраивают свои чайные церемонии, с полированной столешней и пузатенькими ножками, и Алкиностовы слуги притащили вина (а к нам явился татуировщик, который должен был выколоть у нас на руках ветвь рода, то есть такую же букву, каковую нарисовал каждому его Дракон). После сегодняшней церемонии не особенно-то хотелось, чтобы кто-то еще чем-то меня тыкал, но после стаканчика-другого стало все равно.

- Ура принцу Торну! – Драконы глядя, как меня расписывает умелец, чокнулись кружками каждая - из зеленого металла и украшена изысканными зелеными янтарями. Давр сдвинул венец на ухо и вид у него был лихой.

- Да, сегодня был славный день, - заметил Черный, тоже потягивая винцо.

- Так как наша беседа? – важно спросил я. Теперь в мои прямые обязанности входило и развлекать государя беседами. Давр потряс головой отрицательно:

- Я слишком счастлив и пьян, чтобы думать о чем-то и спорить…

- Да уж, - ворчал я дальше, - ты и в обычные дни не очень-то склонен думать! Чету зад поджарил, принцессу ошмалил, палача о землю шмякнул…

- Всего одного палача, – заведясь с пол-оборота, тут же ответил Давр. – Жалко тебе, что ли?!

- А знаешь, как говорили в народе? – сурово сказал я. – Говорили о тиране и жестокосердном… пока на площади не начали раздавать бесплатно овец – ну, тогда-то все туда и рванули, чтобы успеть поживиться.

- Государя должны бояться, – назидательно заметил Давр. – Хотя бы немного. Люди должны знать – государь поможет им в их тяготах, но провинность станет сурово и даже жестоко наказывать.

Ах, значит, вот какова модель правления Давра, долгих лет ему жизни.

- А в нас зачем огнем плевались? – строго спросил я. – Мы на палачей не похожи… убить хотели?

Давр, недобро усмехнувшись, прищурил янтарный глаз.

- Если бы хотели – убили бы, - ответил он и озорно подмигнул. Вот черт летучий! До сих пор побаиваюсь его, хоть он мне теперь и «отец». Тоже мне, папаша… - Ну , да ладно! Хватит о печальном! Давайте о приятном! У меня есть подарок для тебя, - его чешуйчатый хвост обвил мое тело тугим кольцом, и я, чувствуя его тепло, поинтересовался:

- Да? И что же это такое? Богато украшенный гроб?

- Да нет, - он нетерпеливо поморщился. Ему не понравилась моя шутка. – Это конь. У меня в конюшне, к сожалению, нету коня благородного цвета, достойного тебя, но дарственный ковер на нем будет именно наиблагороднейший!

- А я вот располагаю лошадкой благороднейшего цвета, - усмехнулся Алкиност. – И лошадь эта станет твоей, Зед.

- Зеленая лошадь?! – поразился Черный, ибо по последней моде благородным цветом считался зеленый.

Давр отхлебнул то, что было у него в кружке и гаркнул во все монаршее горло, стараясь придать голосу своему оттенок грозный и страшный.

- Лошадей! – рыкнул он (надо признать, получилось внушительно).

- Лошадей! – повторил Алкиност. – И вина.

Загремели копыта лошадей – как предусмотрительно мы не стали менять старые каменные полы на мрамор! – и четверо айков с трудом втащили в зал иссиня-черного, лоснящегося своими упитанными боками жеребца, великолепного зверя, огромного, как гора, длинноногого, дикого и злого, как стадо львов. Он бил копытам, упирался, храпел, скользил, показывал зубы, и айки едва его удерживали. Садиться на него было чистым самоубийством. Его спина была покрыта зеленым ковром, щеголевато вышитым всякими загогулинами и щедро блестящем всякими камешками..

- Ух ты! – только и смог произнести я. Лошадь явно была необычной. Таких выводили только у Драконов – они были куда крупнее нормальных лошадей, сильнее и выносливее. Говорят, они могли возить даже юных драконов.

- Это самый красивый жеребец из моей конюшни, - сказал Давр, польщенный моим щенячьим восторгом. – Его зовут Сияющий (на их языке это звучало как «анж»).

Следом еще четверо айков-конюхов приволокла еще одного такого… своенравного, как демон и ослепительно-рыжего, почти алого, коня, злого, как голодный Давр. На спине его, почти не отличаясь от огненной шкуры, лежал ковер красного цвета.

- Думаю, благороднее, чем красный цвет, в этом кненте нет, - на немой вопрос всех присутствующих ответил Алкиност и поклонился братцу, который был именно красного цвета, чем польстил ему невероятно. – Его зовут Красавец. Тебе нравится, Зед?

- Безумно!

- Надеюсь, вам есть куда ехать, э? – Давр коварно подмигнул. – Как это у вас, у людей: танцовщица, дама на балконе – «но что за свет я вижу на балконе, Джульетта, у тебя горит подол..»

(Про подол – это мой вольный перевод.)

И в самый разгар этого веселья вошел важный церемониймейстер в новой ливрее и не менее важно доложил, что к государю явился первый проситель.

- Ба! – удивился Давр, и глаза его округлились. – А ты говорил, что меня боятся… Интересно, что ему нужно?

- Баранов станет просить, - язвительно сказал Черный.

- Зови! – распорядился Давр, и церемониймейстер важно поплыл к гостю.

Явился гость – он влетел в наш зал так стремительно, словно церемониймейстер гнался за ним по пятам, чтобы выставить его прочь и заставить тщательно вытереть ноги, или будто этот самый гость опасался, что государь передумает и откажет ему в аудиенции. Вслед за гостем неторопливо вполз его спутник, подозреваю – слуга или что-то в этом роде, гнусный тип в черном запыленном платье. Он явно осторожничал, не то, что его господин.

А господин был очень молод, очень. Худощав; роста невысокого. От волнения у него во всю щеку горел пунцовый румянец, и, когда он преклонил колено перед нашей блестящей компанией, сделал он это так поспешно, что мне показалось, что он споткнулся и упал – ну, во всяком случае, больно ему точно было.

- Государь! – звонким голоском вскричал он, поднимая голову с отчаянными глазами. Его тонкие ручонки теребили полу добротного костюма из зеленой толстой материи, богато и с известным вкусом украшенного вышивкой на тех местах, на коих у приличных принцев должны быть защитные браслеты и ожерелье на груди. Бездомный, но благородный, подумал я. – Государь, требую справедливости!

- Справедливости? – удивленно переспросил Давр. – Кто же обидел тебя?

- Я бедный странник, - ответил мальчишка. – Но когда-то я был рожден в приличной семье. И дом этот принадлежал мне.

На миг повисла пауза; наследничек явился! Черный, откинувшись на спинку своего кресла, присвистнул, разглядывая визитера.

- И у тебя есть тому доказательства? – преспокойно спросил Давр.

Мальчишка важно с колен поднялся и зыркнул на своего спутника.

Тот молча, бочком, бочком, как краб, подкрался к нам с Черным – видно, наши персоны его не так пугали, как государи… странно! – и положил на наш столик некий свиток. Черный взял его одной рукой и весьма небрежно встряхнул – вторая-то у него была занята! Пергамент развернулся и длинной лентой скатился ему на колени, и мальчишка, глядя не такую небрежность, нервно дернулся.

Наверное, в документах все было в порядке – потому что Черный, который по долгу своей службы уже видел такие грамоты и мог различить подделку от настоящего документа, Давру утвердительно кивнул, а грамоту свернул (как мог) и отдал крабу. Тот документ взял и поспешно отскочил. Странный он какой-то. Не принято бояться государей. Никто не боится.

- И что же? – невероятно спокойно произнес Давр. – Я отвоевал твой замок и твои земли у твоего обидчика Чета и изгнал его самого. Но отдать их тебя я не могу. Я теперь государь. Я обязан заботиться об этих землях и об этих людях.

Мальчишка яростно кусал губы, лихорадочно соображая, чем бы пронять Дракона.

- Но разве справедливо то, - сказал он наконец, - что я должен скитаться и нуждаться?!

- Ты можешь пойти на службу ко мне, - предложил Давр. – Да и небольшой дом я мог бы тебе подарить. Согласен?

Мальчишка ниже склонил голову и промолчал.

- Ага, согласится он! – усмехнулся Черный. – Он же ничего делать не умеет! А дом – даже ежели его тебе подарят, - надобно содержать. Куда лучше замок. И слуги.

Мальчишка взвился под потолок, краснея всем своим маленьким личиком и яростно стискивая рукой рукоять… ого! Меч! Смелый перец!

Надо сказать, к тому моменту Черный-Зед был фигурой почти одиозной. А какие страшные и героические картинки про него рисовали! О! Как комиксы про Человека-Паука.

Если я-то точно знал, что он свой в доску парень, то художники рисовали властелина мира! Этакий богатырь, восседающий за столом, покрытым парчой и шелками, и в руке, унизанной перстнями, он завсегда держал чашу с вином, а взгляд исподлобья сверлил… Словом, голову оттяпает, и не спросит, как звали!

И сейчас была именно такая картинка. Картинка, я бы сказал, маслом.

Два Дракона, мы – за застланным парчою столом, Черный, слегка захмелевший, вальяжно развалившийся в кресле и вытянувший свои длинные ноги, с обнаженными руками – над одной из них, закатав рукав, трудился татуировщик. Словом, простой человек предстал перед сильными мира сего… и они над ним насмехаются! И Черный ржал громче всех!

- Вы можете смеяться надо мной сколько угодно, - звонко крикнул мальчишка, - но где же ваша справедливость?!

- Никто и не думал смеяться, - заметил Давр. – Зед просто усомнился в том, что тебя устроит мое предложение – и. кажется, он прав?

Мальчишка молчал, глядя на Черного… нехорошо так глядя! Ох, екнуло мое сердце! Потому что в гневном взгляде этого маленького человечка, которого Черный мог прихлопнуть одним щелчком, почудилась мне угроза – и недобрая усмешка… злая… язвительная…

- Ты нехорошее замыслил, - произнес я безотчетно, выходя из транса… опять!

Сердце мое зашлось и едва не выпрыгнуло из груди, потому что сейчас я не ошибался, я снова не ошибался – этот человек пришел, чтобы сделать дурное! Не Черному – хотя его гадкие мысли крутились именно вокруг него, - и ни кому-то определенному… но мысли его были черны!

Давр встрепенулся; он уже слыхал о странном прозвище – Слепой Мастер, - но ничего не говорил о том, что думает по этому поводу.

Теперь же он услышал мои слова.

- Человек, - резко произнес он, - зачем ты пришел? Что ты хочешь от нас? Только правду говори! Я вижу в тебе корысть!

- Корысть? – переспросил мальчишка. – Да, пожалуй, корысть. И хитрость – это я не отрицаю. Я нарочно пришел сюда, потому что слышал многое о принцах. Особенно о Зеде, который смел и дерзок, и который единым взмахом своего клинка разрубает проблему надвое.

Так я хочу, чтобы он разрубил надвое мою проблему! Я хочу вернуть свой дом; ты прав, Сиятельный Зед, я ничего не умею делать, потому что был воспитан как человек знатный и богатый. И мне легче отнять, чем самому начать прислуживать.

Черный присвистнул, вытаращившись на нахала.

- И ты полагаешь, - медленно произнес он, - что за эти твои речи я помогу тебе?!

- Думаю, да, - ответил наглец не менее смело. – Еще как! Потому что полгорода знает, что к новому императору направился проситель. И если я вернусь ни с чем – что скажут люди? Кроме того, - мальчишка усмехнулся уж вовсе отвратительно, и я поразился тому, сколько злобы может помещаться в таком маленьком существе, - я долго готовился к этому визиту! Вы можете не помнить меня, но я частенько отирался около вас, и особенно – около Зеда, и даже пару раз разговаривал с ним, - в голове моей забрезжили обрывки смутных воспоминаний, кажется, этот тип отирался около поганого замка! – и распустил слухи….

- Так, - подвел итог Давр, - ты еще и славно врать умеешь?

- Умею, - премерзко хихикнув, ответил наглец. – Умею! Много людей видели, как я сегодня въехал сюда, и еще большее количество знает, что принц Зед поклялся мне страшной клятвой в том, что поможет мне, знатному человеку, получить достойный дом – даже если бы ему и пришлось отнять его у Аринды!

- Что?! – заорали оба Дракона в один голос, подскакивая на своем ложе. Не выдержав резкого движения сразу двух могучих тел, треснуло ложе, и вино из уроненной кружки красной рекой хлынуло по полу, к ногам дерзкого просителя.

Черный завертел головой, оглядываясь то на разъярившихся Драконов, но на дерзкого вымогателя, ничего не понимая.

- Да, - мерзко смеясь, ответил мальчишка. – Именно так! Я узнал, что Зеда не признавали люди знатные, и потому на весь свет растрезвонил о том, что он мне поможет. Если он этого не сделает, - мальчишка усмехнулся, стрельнув глазами в сторону Черного, - то это напомнит его недругам, кто он таков, и они снова и снова будут надевать фиолетовые повязки. А люди в твоем кненте, Давр Гроза Небес, которые поверили в мои сказки, возмутятся и не пожелают чтобы ими управлял обманщик…

Это была правда; люди могли снова вспомнить, что хорошо умеют пользоваться сетями! Давр сверлил негодяя глазами, и я видел, что он просто хочет откусить подлецу ногу, так просто, чтобы он не стоял так прямо и вальяжно….

- Я вижу, - медленно произнес он, - что ты все обдумал. Ты хитер. Так чего же ты хочешь?

- Я уже сказал, - небрежно ответил мальчишка, - дом. И мне приглянулся дом Аринды. Это жилище богатое. Мне оно подходит.

Алкиност от ярости побагровел; его яркая чешуя налилась темнотой и потускнела, гребень на его голове встал дыбом и угрожающе вибрировал.

- Что, - прошипел он совершенно нечеловеческим голосом, приближая свою плоскую змеиную голову к лицу мальчишки, который от ужаса побелел, как полотно. – Что ты хочешь, повтори-ка еще разок, чтобы слышали все, кто подслушивает по всем углам этого дома!

Его хвост стремительно развернулся и шарахнул по полу, да так, что мы едва не упали со своих сидений, а мальчишка зашатался, растопырив руки, как при землетрясении. Вино, разлитое по полу, от удара взлетело тысячами алых капель.

Из-за шикарных новых портьер выкатился церемониймейстер, которому подслушивать должно по роду его занятий; раскрылись двери, и в зал ввалились пара солдат, охраняющих наши покои, где-то в коридоре послышался стеклянный звон – там некто, несущий нам с Черным вина, уронил поднос. Татуировщик, на которого почему-то никто не обратил внимания, от испуга громко заверещал. Все скрытые от наших глаз люди, прячущиеся или просто не высовывающиеся из своих укромных уголков, посыпались как переспевшие сливы с дерева, обнаружив себя.

- Достаточно ли свидетелей твоей подлости и твоей лжи? – прошипел Алкиност, все темнея. Его обычно такие светлые и прозрачные глаза теперь налились черной кровью, и голос все больше походил на змеиное шипение. Я с трудом понимал, что он говорит. – Или нужны ещё? И если я теперь, сию секунду, тебя съем – никто не обвинит меня в жестокости, ибо ты уже заслужил казни, клевеща на принцев, и тому есть свидетели. Ты лжец; и весьма опасный лжец. Ты многое слышал о Зеде и его друге Торне. Но ты отчего-то лишен к ним уважения; в твоих глазах они всего лишь орудие для осуществления твоих гнусных планов. Ты завистлив и жаден. Ты готов отправит на смерть людей ради удовлетворения своей прихоти, глупой прихоти… не думаю, что люди этого кнента захотели бы видеть тебя императором. Не будет тебе дома! Мертвецам не нужны дома.

Думаю, на этот раз добродетельный Алкиност не блефовал; и если он не сожрал наглеца тотчас, то только потому, что Черный возник у него на пути, когда тот уже нацеливался, подобно змее.

- Стой, государь! – крикнул он, раскинув руки и своей спиной загораживая наглеца от оскаленной пасти. – Стой!

Дракон отпрянул – зубы оскалены, в глазах бушует ярость.

Черный развернулся к наглецу – тот скорчился от ужаса, когда Алкиност метнулся к нему, - и весьма непочтительно ухватил его за ворот.

- Дом, говоришь? – задумчиво произнес Черный, встряхнув мальчишку за шиворот. – И непременно у Аринды отнять? Это можно; но ты, засранец, с нами поедешь. Пшел, - он кинул просителя к дверям и разве что пинка ему не вставил. Солдаты подхватили просителя и вытолкали его взашей. Слуга-краб, не охваченный нашим вниманием, просочился в двери без посторонней помощи, все так же боком.

Алкиност все не успокаивался; более того – теперь он злился еще больше, и уже – на Черного.

- Что за напасть?! – заорал он, как только за просителем закрыли двери. – Отчего ты, Зед, так тщеславен?! Да что с тобою? Неужели ради однодневной славы стоит соваться в ад?! Ибо даже Драконы обходят то место стороной! Ты ишак, Зед, упрямый и глупый! Небо щедро оделило тебя храбростью, но, видит Небесный Отец, взамен оно отняло у тебя разум!!!!

Черный на ответил, упрямо сопя.

Вечер был испорчен бесповоротно.

И Черный впал в немилость у Дракона.

****************************

С утра конюхи нам заседлали дареных лошадей – странно, что Драконы не велели отобрать их у нас, засранцев неблагодарных, - и Черный, насвистывая песенку, мастерски проверял подпруги и всяческую прочую лошадиную упряжь… Лицо его было безмятежным, совершенно безмятежным, и не похоже было, чтобы он был сильно огорчен этим фактом – а ведь раньше даже дрожание уса повелителя приводило его в уныние!

Так я ему и сказал, задав после вопрос – а какого черта?!

- То есть, я понимаю, что ты хочешь быть рыцарем без страха и упрека, - сказал я, - но разве нужно ссориться с Драконом ради какой-то славы?! Я… я ничего не понимаю…

- В этом-то все дело, друг мой! – весело ответил Черный, вскочив на своего скакуна. – Нам непременно нужно поехать туда, куда зовет нас этот загадочный молодой человек, и это тайна поинтереснее старых замков беглого короля. Этот молодой человек, - Черный склонился ко мне, так, чтобы не услышал никто иной, если б таковые тут оказались, - наш с тобой соотечественник.

- Да ты что!

Я был ошеломлен, пригвозжен к месту этой новостью.

- Самозванец?! – осторожно произнес я. Черный, оглядываясь по сторонам, лишь кивнул. – Но как ты узнал?!

- Он замешкался на входе, хотя потом влетел так скоро, словно за ним была погоня, - а отчего? Оттого, что включал пояс – или проверял, включил ли его, - ответил Черный. – Я очень хорошо это видел. Я оттого и не дал Алкиносту укусить его – он либо поломал бы зубы, либо… этот умелец прорубил бы себе путь наружу из Алкиностова брюха мечом. Когда я ухватил его за одежду, я почувствовал легкую вибрацию поля.

- Таааак! – протянул я, и сердце мое ёкнуло. – Вот интересно – а он, этот самозванец, знает, что мы…э-э… его земляки? Или не знает? Вот в чем вопрос!

Черный задумался, прищурившись и склонив голову к плечу.

- Думаю, не только знает, - ответил он, - но и пришел к нам нарочно… ему что-то нужно именно от нас. Вопрос – что? В замке Аринды, или как там её, я буду размахивать мечом, а ты хорошенько следи за этим умником, хорошенько! И за этим спутником его – что еще за красавец? Случайный наемник или сообщник? Так или иначе, а свои пояса тоже стоит активизировать. На тот случай, если он решит от нас избавиться…

Словом, все вопросы у меня мгновенно отпали, и мы вместе, бок о бок, выехали из резиденции Давра.

На Черном был простой походный костюм, украшенный серебряной тесьмой и вышивкой, я нацепил светло-серый бархат. Кроме всего этого слуги подали нам еще и плащи с шапками - сказали, что прохладно для прогулки налегке. Правда, при этом мы нацепили все наши причиндалы – и пояса, и перстни, и колье, а Черный еще и умыкнул из парадного зала праздничные ножны для своей Айясы. Странно, но мне казалось, что он нарочно выбирает вещи дорогие и особо ценные, как для большого путешествия.

Вроде как собиралась наступать зима, и даже снежок немного припорошил улицы и дома, нарисовав приятную пряничную картинку – как в праздник. Первый снег всегда чист; его еще не успели затоптать и заплевать, думал я – странные мысли крутились в моей голове, словно не о чем. Словно не знали, по какому пути бежать дальше.

Строго говоря, мы выехали просто на прогулку, коих в нашей принцевой жизни должно было свершаться по десять штук на дню, и если б этого самозваного принца не оказалось на нашем пути, мы могли бы с чистой душой и спокойной совестью сделать круг почета по загаженным улицам города и вернуться в замок Давра, пить зеленый чай и коротать дневную пору на прохладной террасе…

Но самозванец был тут как тут. Он, его давешний спутник и еще некто, закутанный в жалкий балахон странствующего врача – а проще говоря, шарлатан, коих болталось по обнищавшему кненту немало, - стояли на обочине улицы, по которой мы с помпой проезжали. Поджидали.

А он серьезный парень, этот мошенник!

Народ радовался; вчера видимо, немало было прирезано дареных овечек и петухов, и рожи на улицах, такие бледные вчера, нынче казались круглее и краснее, а щеки залоснились. Может, от жирной наваристой похлебки, а может, от доброго винца, которого вчера тоже было выпито немало. А когда Черный, увидев самозванца, мотнул головой – мол, давай, поехали! – то народ и вовсе возликовал, ибо это жест показался им наивысшим проявлением демократии, а сам факт такого редкостного качества в принце, как «мужик сказал – мужик сделал», и вовсе привел зрителей в экстаз! Этак можно всякий раз вваливаться во дворец и клянчить для себя всяческий благ, думалось некоторым. Ох, не к добру Черный согласился на претензии нашего соотечественника – а кстати, он хорошо маскируется! Я вот до сих пор не заметил ни единой черты, которая бы выдала в нем самозванца!

Может, Черный ошибся?

Я еще раз пригляделся к самозванцу – не, вроде, настоящий. Даже грязь под ногтями есть. Одежда его, вчера показавшаяся мне весьма добротной, при дневном освещении оказалась весьма поношенной и чистой лишь относительно – много чище, например, чем у тех же крестьян, но много грязнее моей.

Не к чему подкопаться! Самозванец, судя по всему, был агентом весьма высокого ранга – если он действительно им был. Во-первых, его речь – нас с Черным сразу выделяли их толпы аборигенов, и до сих пор наш говор привлекает внимание, и люди гадают, из каких дальних стран мы прибыли – а может, мы и вправду потомки регейцев?!

Самозванец говорил чисто, с характерными для этой местности особенностями и оборотами речи.

Во-вторых – он даже походил на местных.

Что-то этакое было в нем особенное, местное. Не национальность – хотя это тоже; ну, он словно был кровь от крови и плоть от плоти этой земли. Он словно всю жизнь жил тут, впитывая обычаи и привычки. Увидел паука – скрестил пальцы, делая отрицающий беду знак. Услышал птичью трель – вон, сидит бормочет торопливо просьбу богам, чтоб послали удачи.

Я сам когда-то бормотал «божья коровка, полети на небко, принеси мне хлебка…», глядя на яркие глянцевые крылышки букашки, ползающей по моему пальцу.

Таким вещам невозможно научиться…

Я поморщился недовольно; вечно этот Черный все усложняет! Отчего не выяснил все сразу?! Зачем заигрывать с самозванцем, зачем соглашаться на его шантаж – я невольно поймал себя на том, что начал мыслить как человек, рожденный в этом мире, и мысли мои были прежестокие!

Покосившись на самозванца, я с недоброй усмешкой рисовал его себе где-нибудь в темном подземелье, за толстой решеткой… Это верно, мы не могли б отрубить ему голову или причинить какой-либо иной вред, но Черный вполне мог посадить его в темницу, и еды ему не давать, хе-хе… потом, за миску бобов, он сам бы снял свой пояс и все прочие защиты, если у него таковых оказалось бы много.

Я еще раз покосился на самозванца. Жаль, что сейчас не лето. Тогда, под предлогом искупаться, мы бы принудили его раздеться на берегу реки, и стащить тогда его пояс было бы делом техники. Даже если б эти двое остались его сторожить – не думаю, что они надолго составили бы конкуренцию Черному… гм! Одни проблемы!

Краб, так мне не понравившийся вчера, тоже ничем особенно от толпы не отличался. Человек среднего возраста, роста и телосложения. Весьма посредственный тип. Бегающие маленькие глазки, аккуратная черная бородка, пыльная грязная одежда, за которой давненько не ухаживала не женская рука, ни руки служек на постоялых дворах. Это весьма просто объяснялось – отсутствием денег, и персонаж этот абсолютно не походил на нашего соотечественника.

Третий… гм… что-то в нем этакое было, но на земляка нашего он тоже не походил.

У него было слишком гладкое лицо

Если, к примеру, у того же самозванца на носу вспухал прыщ, нормальное явление для его юношеского возраста, а краб был отмечен оспой – слегка, это даже не бросалось в глаза, так, немного точек на бледных тощих щеках, - то третий был настолько гладок лицом, словно никогда не ветер, ни зной не касались его кожи. Это был молодой человек, лет около двадцати пяти. У него были длинные черные гладкие волосы, зачесанные назад и сплетенные в косу, блестящие на солнце как зеркало. Его смуглое, почти бронзовое лицо было словно фарфоровое, с выписанными на нем черными соболиными бровями, ресницами и яркими кукольными синими глазами. Зубы его были здоровыми и белоснежными даже по меркам нашего с Черным мира, и когда он улыбался, девицы в радиусе трех метров от него падали в обморок. Словом, человек этот по здешним меркам был красив, как бог – и, наверное, зарабатывал он немало, так как сам являлся живой ходячей рекламой своему мастерству. Однако, одет он был в рубище, и на веревке, что заменяла ему пояс, болтались какие-то жалкие мутные стеклянные банки с заплесневелыми мазями внутри – думается мне, что он был изрядным плутом, нарочно прикидываясь нищим а меж тем, под коричневым балахоном у него наверняка поддета куртка, добротная и даже подбитая мехом, а в кармане был припрятан мешочек со звонкими монетами. В левом ухе у него красовалось старинное эшебское украшение – серьга из черненого серебра и прозрачной капелькой маленького камешка, сверкающего всеми цветами радуги – ого! И ест он не только сухой хлеб с засохшим сыром – в его плутоватых глазах я прочел, что странствующий врач о-очень любит свининку, и от барашка, запеченного на углях в остром соусе, он не откажется… Зачем он увязался за этим никчемным созданием? - спрашивали веселые глаза шарлатана. Да как же! Вся эта затея с Ариндами могла прийти только в очень глупую голову; а глупость всегда сопровождается смехом так что позабавимся от души! И шарлатан мне подмигнул.

И я рассмеялся.

Заснеженная дорога, чистая, как нетронутый лист бумаги, вела прочь из города, и я невольно оглянулся на ворота, из которых нас выпустила стража в новеньких стеганных куртках и блестящих на солнце касках, похожих на тазики. Наверное, я буду скучать по этому городу…

Дальше дорога наша протекала в полнейшем молчании.

Черный смотрел в даль, как и полагается народному герою, шарлатан, кажется, слегка задремал в седле – конек его был на редкость смирным и смышленым животным, и шел осторожно, тщательно выбирая куда ступить, чтобы лишний раз не встряхнуть хозяина. Краб с его беспокойными бегающими глазками тоже вперил взгляд в светлую даль, а самозванец…

Интересно, а на что польстился самозванец? Что ему нужно в замке этой ведьмы, или кто она там такая?

Черный велел мне бдеть – вот я сейчас и начну!

Из своей сумы, притороченной к седлу, я добыл Книгу Легенд о Мирных Королевствах – моего вечного спутника, - и с принялся искать хоть какое-либо упоминание о том месте, куда мы направлялись.

Информации оказалось много, но в основном это напоминало страшные сказки, которые рассказывают подвыпившие люди в трактирах, где собирается всякий сброд – и верят в это лишь серые необразованные люди. Таково мое личное мнение.

Вот что я там прочел: «Вечная ведьма Аринда, Древняя, как сам мир, всегда и вечно живущая, повелительница Дома в Темном Ущелье (какое потасканное название, хоть бы пооригинальнее что придумали!). Дом тот строили неизвестные мастера сотни лет; он вырублен из монолита скалы, и ведут в него три тысячи ступеней…»

Внизу располагалась картинка, красочно изображающая этот самый дом. Нарисованная самыми мрачными тонами, она была выписано с поразительным тщанием, а сам дом напоминал заброшенный город, погребенный под вековой пылью. Ступени, отчасти разрушенные, были похожи на мост через пропасть; их украшали статуи – жуткие и гадкие, если таковые существовали на самом деле, нечто среднее между монстром и освежеванным человеком. Над входом в город-дом, на каменной арке, порядком истертое временем, виднелось вырубленное из камня лицо. Над самим городом, довершая мрачную картину, носились стаи ворон или какой-то иной нечисти – с этим художник точно не определился.

От одного вида этого замечательного места у меня мурашки пошли по спине. Я передернул плечами и еще раз глянул на самозванца. Хотелось сохранить в память как можно точнее образ этого извращенца, желающего жить на кладбище.

Продолжив читать, я узнал об этом замечательном месте еще больше интересного.

«Ведьме прислуживали сплошь демоны Иги, пожиратели трупов (еще одна красочная картинка, изображающая двоих редкостных негодяев жуткой звероподобной наружности, тащащих в ночи свежевыкопанного мертвеца в саване). Они патрулировали ночью покинутый город, освещая его своими красными глазами, и горе тому, кто забредал в то место нечаянно!» - а, то есть , они и живыми не брезговали…

Касаемо самого дома Аринды тоже много чего написано было – в том числе, и про вожделенные сокровища. Да, мол, есть там много дорогих вещей, и золото там валяется на улицах, кинутое кем-то когда-то в страшной спешке. Интересно, куда так можно было спешить?

«И вот те, кто там побывал и чудом остался жив, рассказывают, что золотом там усыпаны все улицы – под слоем пыли лежат монеты, иногда – колье, какие-то обломки – сплошь из золота! Хлам, каковой можно встретить в кузне, например, или у мастера, вытачивающего ключи, связки гремящего старого металла – только золотой! Сплошь драконье зеленое золото, много… Это, пожалуй, единственное место на земле, где о драконах не слышали уж тысячу лет – а золото там было!»

И у путников сносило крышу.

«Подняв с пыльной дороги одну блеснувшую монету, человек находил еще и еще. Потянув за конец спутанной проволоки, он поднимал гремящие стопки широких колец, нанизанных на неё, сделанные когда-то неизвестно для каких целей… золотой мусор! Изломанные старые вещи, применения которым нет – и человек охмелевал, и начинал ворошить вековой тлен, поднимая все больше и больше… старые обломки ключей, посуда – человек набивал этим карманы, забыв о всякой осторожности, и ночь и страшные стражи настигали его…»

Дальше описывались ужасы погони, и то, как человек кидал золото на дорогу, откупаясь от преследователей, и как он потом летел по лестнице, пересчитывая ступени задом…

Очень, очень поучительно!

Только какого ж черта все эти горе-путешественники искали в той стороне?

Ответ на этот вопрос книга давала весьма расплывчатый.

Во-первых, разумеется, золото.

Во-вторых – это непосредственно сами сокровища Аринды, которые она охраняла, потому как золото для неё ценности не представляло, коли свободно валялось на дорогах, и никто его не убирал – ага! За золото-то как раз никого и не убили. Просто напугали и из города выгнали. Кое-кто даже приносил оттуда то, что чудом зацепилось в кармане, когда преследуемый начинал «откупаться» от слуг Аринды.

Но вот святая святых охранялась куда тщательнее и всякий, посягнувший на неё, жестоко карался – а потому, как гласила книга, тех, кто вернулся из сердца города, было всего трое.

Это были самые отчаянные люди!

«Один, старый вор, забрался дальше всех и подробно описал все, что там увидел. Он решил выкрасть то, чем так дорожила Аринда, и явился под покровом ночи ко входу в город. (Уже достаточно мужественный поступок, не так ли?) Он ожидал восхода солнца, чтобы у него в распоряжении был целый день на поиски сокровищ. Лежа у самого входа в город, спрятавшись под своим серым плащом, похожий на серый валун, он видел, как снуют туда-сюда по пыльным улицам слуги Аринды, освещая все красными глазами.

Едва забрезжил рассвет, как он бесстрашно (какое точное словцо!) вступил в тихий город. Никого на пустынных улицах не было видно, лишь следы слуг Аринды говорили о том, что тут кто-то ходил.

Вор не стал подбирать золото (какой умный человек! Чего его подбирать? Оно всюду валяется!), а пошел вглубь города. Он шел долго, и видел брошенные дома-призраки, высокие и поразительно красивые, пустые улицы, разрушенные мосты над сухими руслами, и странные статуи, застывшие в самых причудливых позах. И ноги его привели, наконец, к маленькой белой башенке с красивым белым куполом – она выглядела не такой брошенной и разрушенной, как прочие здания. И он вошел туда.

Прежде всего он отметил, что внутри здания было очень светло и чисто – словно бы светился сам потолок светом чистым и яркими. Стены внутри были гладкие, словно отполированные, и сплошь из мрамора, а посередине на натертом до блеска полу, стояло нечто.

И храбрый человек ощутил в своем сердце ужас.

Нечто походило на громадный округлый кусок киселя, серо-перламутро-розового, словно бы подвешенный странным образом и заключенный в тонкую серебряную раму. Оно шевелилось беззвучно, и на поверхности его то и дело появлялись лица, мелькали руки, тела, словно «это» было громадным непостижимым глазом, подглядывающим в другой мир.

Человек, несмотря на свой испуг, хотел подойти ближе и рассмотреть как следует это странное месиво, но, откуда ни возьмись, на него налетела странная птица и сбила его с ног.

Пораженный человек только и мог, что закрываться от неё руками, а она знай долбила его острым клювом, и расклевала ему все руки в кровь. Птица было такой тяжести, что он не мог столкнуть её с себя, а когда ему это наконец удалось, он с удивлением понял, что она сделана из желтого металла.

Она вертела головой, как живая, и можно было увидеть каждое встопорщенное перышко на её горле – но она вся была сделана из металла!

И сторожила этот странный кисель.

Человек хотел посадить её в мешок и принести домой. Но мешок не выдержал бы её веса, да сам человек не смог бы уйти, унося такую тяжесть.

Но самое странное произошло потом.

Башенка эта была практически пуста и чисто прибрана, но кое-какой непорядок в ней все же был – это были трупы тех, кто осмелился дойти до этого заветного здания. Три или четыре мертвых человека лежали по разным углам, и один – прямо перед таинственным «глазом».

На вид никаких повреждений на убитом не было. Конечно, вор мог и ошибиться, так как вместо человека уж давно лежал высохший мумифицированный скелет, но как будто бы не было на нем лишних дырок.

Вор хотел перевернуть его и осмотреть, но птица, которая до этого преспокойно чистила перья, вдруг словно с ума сошла. Она снова налетела на него и заставила отступить.

И тогда он понял, что есть еще нечто, зачем и приходили сюда эти люди; и это нечто, наверное, находится в руках одного их них, убитых – только птица не знает, у которого, и охраняет их всех. Поэтому они и лежат до сих пор в этой башне.»

Интересно, а отчего слуги Аринды их не съели?!

Зачем мотаться на кладбище, если тут, под носом, преспокойно лежит свежак?!

Это могло означать одно: слугам Аринды тоже нельзя было трогать то, что охраняла птица.

Или это было не безопасно, или она не разрешала до этого дотрагиваться вообще никому.

Все интереснее и интереснее!

Несомненно, если этот самозванец так смело поехал с нами в этакое пекло, он как минимум защищен поясом. На который и рассчитывает.

И Черный ему нужен для того, чтобы отгонять в этой башенке врагов, если таковые найдутся. Пока он сам будет искать то, из-за чего весь сыр-бор.

Я еще раз глянул на мошенника. Интересно, а что это вообще такое, ради чего он так смело отправился с нами в пекло? Наверное, что-то весьма уникальное.

Я снова вернулся к изучению книги, надеясь найти разгадку там.

Дальше шли описания того, как хитроумный вор обманывал птицу и по очереди осматривал покойников.

«Ни у кого ничего такого он не находил. Обломки золота и прочую мелочь в карманах.

Но у одного, в порядком истлевшей кисти, накрепко зажатая, была уродливая кукла из обожженной глины.

Сначала он подумал, что это некая игрушка, может, принадлежащая ребенку того, кто пошел в это странное и страшное место. Но стоило ему коснуться лишь пальцем этой вещи, как руку его скрутила страшная судорога, и палец моментально высох и умер.

Вот оно то, что охраняла птица – и что убило всех этих людей!

Вору достаточно было отпущено на его веку ума, чтобы не прикасаться больше к этой вещи, и он ушел прочь от неё, убрался вон из города, набив полные карманы и плащ золотом.

Он рассказал эту историю людям – страшную правду о доме Аринды и о её главном сокровище, и сказал, что ни при каких обстоятельствах трогать эту вещь нельзя.

«Но если есть сторож, - сказал под конец своего повествования этот мудрый человек, - значит, есть и тот кто может это взять безо всякого вреда для себя. И он придет, рано или поздно. И бойтесь тогда его, люди!»

О-очень поучительно.

Вот, значит, как – тот, кто сможет её взять…

Неужели опять - Черный?!

Значит, самозванцу нужно, чтобы Черный её взял – и что тогда?

Он не понесет её туда, куда ему прикажут. Потому что ему дела нет до чьих-то амбиций и желаний. И еще – потому что его пытались надуть с этим домом Аринды. Если б к нему пришли и выложили все начистоту – помоги, брат! – он бы, может, и помог… но так дешево врать!

Интересно, а что за резон врать?

Да потому, что если Черный что-то возьмет в руки, то он это нипочем не отдаст.

Легче отнять у голодного тираннозавра добычу, чем у Черного то, что ему принадлежит.

Я глянул на Черного; он безмятежно высвистывал песенку, вертя головой по сторонам, и ехал себе дальше…

Стоп! А куда он ехал-то?! Откуда он знает, куда ехать?!

В миг мозг мой закипел.

Черный никогда не был там, и просто физически не мог знать, куда следует направляться.

А он куда-то ехал… и эта команда следовала за ним! Ни слова ему не говоря! Значит, ехал он правильно!

Я вовремя прикусил язык и не разорался на всю окрестность, что здесь что-то не так, хотя это чувство навалилось на меня и не давало покоя. Здесь затевалась какая-то странная, непонятная мне игра – и я боялся помешать тому хитроумному плану, что состряпал Черный.

Глава 10. Тайна тайн

Черный нас правильно привел, и скоро я увидел легендарный дом Аринды во всей его красе. Художник ни капли не соврал, рисуя ужасы в книжке – и даже стаи черных перепуганных чем-то птиц носились над мертвым городом, как и на рисунке.

И длинная лестница, уставленная каменными уродами, вела в город, неизвестно на чем крепясь.

- Ну что, еще не передумал идти туда? – спросил Черный, обернувшись к самозванцу.

Это были первые слова, которыми они обменялись за время всего путешествия.

Самозванец упрямо мотнул головой.

- Может, хоть скажешь, что тебя так привлекло в этом месте? – Черный кивнул на мрачный город. Я с интересом рассматривал руины – ибо теперь, при ближайшем рассмотрении, ясно было видно, что стены города давно обветшали и рухнули, дома, виднеющиеся из-за полуразрушенной арки, крошатся от времени, и все столь хрупко и непрочно, что рухнет при малейшем прикосновении. Вся картина в целом здорово напоминала ядерное пепелище. – Ради чего рискуешь жизнью?

Самозванец вызывающе посмотрел на Черного.

- А ты? – спросил он с ухмылкой. Черный покачал головой.

- Я – за честное имя свое, - серьезно ответил он. И ни слова больше.

Самозванец смолчал; думаю, он ожидал здесь и сейчас услышать то, что ему так не терпелось – то самое название глиняной игрушки. Он думал, что если подвести Черного к самому краю, то вскроет свои карты и ответит честно, и перестанет представляться дикарем-храбрецом…

Но этого не произошло.

Думаю, самозванец надеялся обрести в лице Черного союзника.

Но Черный не оправдал его надежд.

Интересно, отчего? Он обычно готов был помогать целому свету.

Отчего теперь вдруг затеял свою игру?

Не знаю…

Так или иначе, а мы спешились и начали разбирать свои вещи, готовясь налегке обследовать город.

Шарлатан, покуривая трубочку, гремел какими-то мазями в своих пузатых бутылках, краб, состроив серьезную мину, проверял арсенал – ого, да у него в самом деле целый арсенал с собой! И метательные ножи, которые он располагал по всему своему телу в специальные кожаные ножны, и пара крепких клинков – если он всем этим умеет пользоваться, он парень крутой. Черный, взяв одну лишь свою катану, усмехнулся но ничего не сказал.

Сам самозванец, как и полагается важному господину, в распоряжении которого есть отважный телохранитель и врач, ограничился тем, что прицепил к поясу свой меч.

Лошадей мы оставили на попечение наших с Черным слуг и ступили на мост.

Ступени, что вели наверх, были очень неудобные – узкие и порядком потертые временем. Такие только в кошмарном сне могут присниться – я даже вспомнил один из таких снов, когда срочно нужно наступить на эту ступеньку и удержаться, не свалиться вниз, а она словно тает под ногой, становится все уже и уже, и нога соскальзывает, не может зацепиться, с этой мокрой и скользкой, как сало, ступени…

Вот и здесь были такие. Приходилось подниматься боком, чтобы поминутно не оскальзываться, и у меня страшно кружилась голова – а еще страшнее хотелось упасть на карачки и ползти наверх на четвереньках. Наверное, это просто боязнь высоты, не знаю…

Вторая достопримечательность – это статуи, которые, при ближайшем рассмотрении оказались хорошо сохранившимися мумиями, живописно разложенными на этой лестнице – для оживления пейзажа, надо полагать.

Господи, как их было много!

И полуразложившиеся свежаки – видно, не перевелись в этих краях дураки, смельчаки и скупцы, - и высохшие скелеты в доспехах столетней давности, и совсем уж странные – одежды на них никакой не сохранилось, ни клочка, а тела были абсолютно целы и ровны, и даже не такие засушенные, как прочие. Жуть.

Встречались тут и каменные жаровни, изображающие мертвеца, с которого заживо содрали кожу. Пламя горело в голове; глаза с оплывающей разлагающей плотью, неровными кольцами окружающей глазницы и полуоткрытый покойницкий рот служили фонарями, и выглядело это… гм…

Очень скоро мы устали; подниматься туда было делом не из легких, да еще этот пейзаж…

Первым сдался самозванец; он упал на ступени рядом с выбеленным солнцем остовом. У него не осталось сил даже на то, чтобы оттолкнуть жуткого соседа. Здесь, наверху, дул нешуточный ветер, и он прятал окоченевшие руки в рукава. Черный, в своей меховой островерхой шапке, в развевающемся плаще, подбитом мехом, наверное не испытывал никаких неудобств от холода. Он обернулся на самозванца и с неудовольствием встал; он тоже устал, но отдыхать среди скелетов его не тянуло.

- Подожди, - просипел самозванец. – Я устал…

Краб, нагрузившийся железом по самую маковку – у него, кажется, даже из карманов торчало что-то железное и колючее, - согнулся в три погибели, тяжко дыша. Кажется, этот клоун нацепил еще и нагрудный панцирь… Я даже хохотнул представляя, как краб мужественно защищает самозванца, громыхая, как ведро с гайками.

Шарлатан тоже умаялся; он снял свой балахон внизу, чтобы длинные полы его не путались в ногах, и предстал перед нами в весьма добротной одежде, даже лучшего качества, чем у самозванца. К поясу шарлатана был привязан весьма увесистый кошель, туго набитый монетами, и трубка на цепочке, как у важного господина. Он уселся рядом с самозванцем, и тот, потрясенный, с удивлением разглядывал врача, которого подобрал где-нибудь на рынке – и тот непременно клянчил милостыню или что-то в этом роде.

- Так ты богат? – с недоверием в голосе произнес самозванец, разглядывая блестящие пуговицы на куртке шарлатана. – Зачем же тогда увязался с нами?!

- Золото, - ответил шарлатан просто, хитро улыбаясь небу.

- Золото – это, конечно, хорошо, - веско заметил краб, - но есть много способов заработать его, не так подвергаясь опасности.

Шарлатан пустил в небо колечко.

- А ты сам? – как бы невзначай спросил он. – Есть много господ, которые нанимают телохранителей просто для того, чтобы путешествовать – отчего же ты служишь именно этому господину и с ним идешь в это опасное место?

Черный ухмыльнулся; что и говорить, шарлатан производил впечатление человека неглупого, и краба он уел основательно.

- Что до золота, - продолжил трепаться шарлатан, - то я слышал, что оно валяется там повсюду. Мне и вглубь города-то идти не обязательно; я могу нагрести его прямо под воротами и смыться.

- Ты бесчестный человек, - прогремел краб, краснея всем своим желчным бледным личиком. Шарлатан кивнул:

- Так и есть. В местах, где меня знают получше, за мной намертво прикрепилось имя Ур.

Ур – на местном диалекте означает «вор». Отличная компания!

- А как нарекли тебя отец с матерью? – спросил Черный. Ур покосился на него:

- Они назвали меня Вэдом. Но Вэд – это имя приличное, и мне оно не подходит. Так что лучше зовите меня Ур.

Черный присел рядышком с ним, запахнувшись в плащ. От такого молодца надобно прятать свое добро!

- А ты, храбрец, - произнес он, обращаясь к крабу, - как твое имя и отчего ты служишь этому господину?

- Он служит мне оттого, что я его нанял, - зло ответил самозванец. Черный насмешливо глянул на него:

- Нанял? На какие деньги? Ты беден, как церковная мышь. Ты ему обещал золото, которого у тебя нет? – Черный глянул на телохранителя. – Он обманул тебя, рыцарь. Потому что золота у него нет. И не будет – по закону, если я завоюю этот дом, я могу взять там все, что мне понравится, оставив ему только стены.

- Что?! – вскричал самозванец, подскочив на ноги. Черный тоже лениво поднялся. – Ты не посмеешь там ничего взять! Драконья обезьяна, ты обещал мне..!

- Кто это тут обезьяна?! – разозлился и Черный, и его глаза вспыхнули зеленым цветом. – А как насчет того, что я твой господин?

Мне показалось верно, но лицо у Черного вдруг стало резким им хищным, а ухмылка… руку даю на отсечение – я видел, видел Алкиностовы клыки, чудовищные драконьи зубы!

- Можешь скалиться сколько угодно, - орал самозванец, под издевательский хохот Черного (и под твое гаденькое хихиканье, Белый!), от испуга отступая, оскальзываясь и едва не упав на спину вниз на ступенях, - но ты – не Дракон, и никогда им не будешь! И вообще – ты слишком много из себя корчишь! Думаешь, ты всесилен?! Ха! Я сильнее тебя, потому что ты пришел сюда лишь потому, что я так хочу! Ты пришел сюда как раб – эти двое, по крайней мере, наняты мною за деньги, а ты ни гроша не получишь, ни гроша! Потому что богатства дома Аринды ты для меня должен завоевать!

Я думал, Черный сейчас зашибет самозванца, потому что он рванул к нему с такой скоростью, что я не успел его задержать.

- Сейчас я тебя пощекотаю!

Тяжело звякнула сталь вытаскиваемого меча; до этого я смеялся громче всех (а телохранитель нашего самозванца, кстати сказать, даже с места не сдвинулся, с удивлением заметил я), но когда эти два дурака встали друг напротив друга, я что-то замолчал. Оба вооружены – и оба защищены поясами!

Негоже аборигенам видеть, как выглядит защита в деле!

- Защищай свою венценосную голову, ты, мартышка! – шипел самозванец, нервно тиская рукоять меча, нацеленного на Черного. – Ты думаешь, я испугаюсь твоего друга-Дракона?! Ничуть! Ну?!

Мальчишка лаялся, как щенок. Его глаза и щеки разгорелись. И было видно, что он ужасно хочет подраться, но делает это впервые. И меч-то слабовато в ручонках держит, и стоит… гм… лучше не будем.

Даже если он, как и Черный, учился этому у мастеров, то не факт, что он был преуспевающим учеником – и так сразу нарвался на опытного и самого опасного противника в округе!

Впрочем, он не мог не знать о том, каков Черный в бою.

Значит…

- Хорош! – крикнул я, срываясь с места. – Хорош, говорю!

Но я не успел.

Несмотря на нацеленный на него меч, Черный просто ринулся вперед и влепил мальчишке плюху, крепкую пощечину, от которой он вскрикнул и полетел вниз по ступеням вверх тормашками. Кажется, он даже кувырнулся пару раз через голову, пока не вцепился руками в какого-то каменного монстра и не прекратил падение. Черный неторопливо спускался вниз за поверженным противником – впрочем, тут тоже не однозначно.

Потому что, падая, самозванец потерял головной убор, и по лестнице катился не мальчишка, а девчонка, простоволосая, с длиннющими русыми волосами.

Девчонка уселась, трясясь всем телом и обнимая каменного уродца как родного. В глазах её был страх и боль, а еще – непонимание, потому что Черный своим ударом разбил ей нос, а сделать он этого никак не мог!

И он стоял напротив неё, протягивая ей её чалму на лезвии своего меча, презрительно морща губы, ибо здесь не почитались странствующие дамы.

Девчонка торопливо обшарила свое тело, отыскивая пояс, на который так рассчитывала – Ур, что сидел много выше её, поднял руку и показал ей его. Не это ищешь, красавица?

- Надень свой чепчик, - с презрением произнес Черный.

- Да это же девка, - ахнул я, пораженный. Такого я даже предположит не мог.

Похоже, что и для спутника её это оказалось полной неожиданностью, потому что он, опустив свои железяки, которые он все-таки хотел применить к Черному по долгу своей профессии, подал свой истеричный, гнусный голос:

- Давайте сожжем её на костре, - внес рациональное предложение он, и мы с еще большим удивлением воззрились на него. Нифига себе, наняла телохранителя!

Девица, изобличенная Черным, разве что не кусалась - оскалив зубы, она ловко отползла задом наперед от нас, и схватилась за первое, что попалось под руку, ощеряясь, как волк.

- Пошли вон, - крикнула она. – Или я закидаю вас камнями! Живой я вам не дамся!

- Ой-ой-ой! – Черный скорчил гнусную рожу. – Да кому ты нужна. Надень свой чепчик и разъедемся по-мирному.

- Никуда я не поеду! – зарычала она. В голосе её было отчаянье. – Мне нужно туда! А ну, пошел, - она встала во весь рост, размахиваясь своим снарядом. – Иди!

Черный ухмыльнулся, многозначительно играя глазками, указывая ей на её снаряд. Она оглянулась – то был чей-то череп в опутанном паутиной шлеме. Она с визгом уронила его и рванула наверх, к своему обидчику.

Дальше мы шли более сплоченным коллективом.

Происшествие с Ненси – так звали нашу самозванку, - немного развязало всем языки, и раскрыло некие тайны… хотя бы, например, ту, что для Ура не было тайной, что пояс на ней – защитный.

- Я видел такие, - небрежно заметил он. – Сам не ношу потому, что это очень дорого – купить такую вещь. Да и в нашем мире, где полно парней с ловкими пальцами, нельзя полагаться на силу этой вещи. Расслабился, думая, что неуязвим, чуть зазевался – и остался без головы.

- Ты знаешь, где это можно купить?! – поразился я. Ур кинул головой, хитро на меня щурясь:

- Я даже знаю, где их делают, - ответил он, и в глазах его танцевали бесенята. – Я ведь Ур, забыл? А профессия моя подразумевает некую опасность. И мне приходится удирать, все время удирать – и не только из кнента в кнент, но и из мира в мир. Миров ведь много, - он снова глянул на нас с хитрецой. – Вот и сейчас я вынужден бежать… а в этом месте, - он кивнул головой на замок Аринды. – есть такая штука, - он указал на книгу, висящую на ременной привязи на моем боку, - которая может увести меня в другой мир. Зеркало Мира, если желаете. Оно по-разному называется, но мне то неважно. Таких Зеркал весьма мало по всему миру, и упускать такой шанс грех. Опасность, о которой вы тут говорите – что же, я к ней готов. Я бывал в таких мирах, где и дышать-то опасно – и все же я жив… да вся моя жизнь – сплошная опасность. Так что я ничего не теряю, следуя за вами. Напротив – с вами у меня больше шансов выжить. Про принца Зеда легенды слагают, - Ур еще раз стрельнул хитрым глазом на поясок Черного, - рассказывая о его силе и храбрости. Так что мне лучшей компании не сыскать.

Вот оно, оказывается, как! Ну, я ничуть не удивлен.

- Ну, а тебе чего нужно в этом месте? – спросил Черный, оборачиваясь к девице. Та заалела – отчего-то внимание Черного к ней начало её смущать. – Только не говори, что собираешься жить в этом доме!

- Нет, конечно, - буркнула она. – Мне нужно золото, конечно, чтобы достойно жить. Ну, и птица – интересно было бы глянуть на живую птицу, сделанную из желтого металла! Я подумала – а что, если б меня охранял такой зверь! Или хотя бы украшал мой дом, как трофей! Тогда бы все меня боялись… - уныло произнесла она.

И ни один из них ни словом не обмолвился о той вещи, что опаснее и ценнее всего…

А вот попутчик её, рыцарь Роман, показался нам с прибабахом.

Незадачливый и никчемный телохранитель, увешанный бесполезным оружием, он был не только убежденным наемным убийцей – он был еще и девственником. Ну, это он так утверждал.

Роману было на вид лет тридцать пять – сорок, у него была аккуратная бородка и усы, стервозное выражение лица, истеричные манеры и не то злые, не то затравленные бегающие глаза. Он все время недобро косился на Ненси, и мы уж (весьма несправедливо) заподозрили в нем сексуального маньяка, жаждущего комиссарова тела (или жаждущего это самое тело непременно сжечь в соответствии с законом), но дело оказалось, было совсем не в этом.

Роман, оказывается, отрицал секс.

С минуту мы карабкались по ступенькам в полной тишине, ошарашенные известием.

И в самом деле, чем и с какой силой нужно ударить человека по голове, который живет во времена, где нравы просты и бесстыдны в некоторых моментах, чтобы он дошел до такой мысли?! То, что господа портили девок без счету – это даже никто внимания не обращал, включая самих испорченных.

- Э-э… - проблеял Черный, не в силах переварить информацию, несмотря на нечеловеческие потуги мысли. – Это в каком смысле..? Как..?

Воодушевленный нашим вежливым и деликатным молчанием, столь несвойственным этому миру (по всей вероятности, его часто высмеивали, а то и били за подобные проповеди), но тут же начал излагать свою теорию, захлебываясь собственным истеричным голосом:

- В прямом смысле! Ведь это – болезнь…

- Да?!

- И притом – заразная, как зависимость от вина или от ядовитой травы шари!

- Да ну?!

- А как безобразны люди, занимающиеся этим, как омерзительны их движения! Как совокупляющиеся собаки или свиньи…

- Извращенец, - пропыхтел Черный, - ты за кем подсматривал?

Я, испугавшись, что Роман больше ни слова не скажет перебил его:

- Подождите, подождите! Может, у тебя просто что-то вышло не так, может, тебе неудобно было или дама у тебя была… м-м… с отклонениями?

- Извращенка, - подсказал язвительный Черный.

Но все оказалось куда более интересно и с тем проще – он был девственник.

- Что?! – удивился Черный. – Но как же ты тогда можешь судить об этом, если этого не пробовал? Как это я мог бы сказать, плохо или хорошо есть мясо, если б я не ел вообще никогда?! Это несерьезно; приведи хоть один аргумент, по которому это дело можно было бы считать плохим.

- Да сколько угодно, - горячась и едва ли не брызжа слюной, вскричал Роман, возбужденно сверкая глазами. – Бессмысленное, не развивающее ум занятие. Как оно искажает тело и лицо человека!

- Можно подумать, сидя на горшке ты развиваешься духовно, и сам акт исполнен глубокого философского смысла! А рожу свою ты видел в тот момент? Красавец, да и только, нечего сказать! Почему бы тебе не быть и против этого? Почему именно секс? – встрял опять Черный.

- Сидеть на горшке – бессмысленно?! – вскипел Роман. – Выводить грязь из тела – бессмысленно?!

- Я говорил о духовной составляющей, - напомнил неумолимый Черный. - Кроме того, во время секса тоже кое-что выводится, - резонно заметил он. – Излишки разнообразные. От этого дети родятся и это весьма полезно для твоего мужского здоровья.

- Ничего подобного! Воздержание продлевает молодость, и ни коим образом не влияет на мужское здоровье… Я наоборот, не заболею ничем заразным, если воздержусь!

- Молодость продлевает?! Да?! А сколько тебе лет?

- Двадцать девять.

- !!!

Мы хором заржали, как лошади, и он покраснел:

- Это борода меня немного старит…

- Немного!!! Да-да, ты, конечно, ничем не заразишься, но вот органы твои, типа чресла, будут болеть, - язвительно и зловеще пообещал Черный. – Появятся боли в животе, рези при… - он зашептал что-то Роману на ухо, - и рези в паху – от переизбытка постоянно образующейся и застоявшейся семенной жидкости. Зато жил ты в воздержании!

Ур лишь кивнул с видом маститого профессора медицины.

Роман молчал, шумно сопя носом.

- Но сам процесс, - наконец нашелся он, - отвратителен а конечный этап…

- Оргазм, - подсказал угодливый Черный.

- … не что иное, как приступ падучей болезни!

Мы с ужасом поглядели на него:

- Ты что, еще и эпилепсией болен?!

- Нет!

- Ничего не понимаю, - бормотал Черный. – Так каким же образом ты узнал, что одно похоже на другое? – произнес дотошный Черный.

- Ну, по виду…

- Ну, ты загнул!

- Погоди-ка, - вдруг осенило меня. – А как же дети?! Ведь если никто этим заниматься не станет, то откуда же люди будут браться? Человечество же вымрет.

- Можно же оплодотворять женщин как-нибудь по-другому, - неуверенно заявил Роман.- Отдавать им семя…

- Ага! Значит, когда ты будешь отдавать семя, - ехидно прищурился Черный – пусть это будет похоже на падучую, пусть изуродуются лицо и тело- это ладно! И пусть ты сам получишь удовольствие, схожее с зависимостью от ядовитой травы шари, так? Так в чем же смысл, о ты, светоч во тьме разврата?

Роман судорожно соображал; видимо, до этого места разговор с другими людьми у него не доходил – ему загодя били морду.

- Но можно придумать какую-нибудь машину…

- Машину?! Тратить золото и время вместо того, чтобы нормально, по-человечески, сделать ребенка? Ты дурак, что ли?! Чего ради такие сложности, объясни мне? Что плохого и гадкого в сексе, отчего он не нужен человеку, чем он хуже процесса испражнения? А? Вот конкретно?

Роман молча соображал.

- Ты либо идиот, либо лентяй, - заключил я. – Во благо человечества поработать не хочешь! Это все от желчи, что скопилась в тебе! А как ты снимаешь усталость, злость, если не в компании хорошеньких танцовщиц?

- Другими способами, - буркнул он.

- И, видимо, безуспешно – ты весь сочишься ядом. Он брызжет даже из твоих глаз и говорит твоими губами.

- Ну и пусть, - зло отрезал он. – У меня все равно будут последователи!

- Слава Ину! – воскликнул Черный. – Чудесно, что они у тебя будут! Может, тогда все дураки на земле вымрут?!

- Знаете что? – подала голосНенси, до сих пор слушающая нашу дискуссию молча. – По моему разумению, он просто гадкий, противный, и такой омерзительный, что ни одна женщина не соглашается стать его. И потому он кричит по всем углам о том, что ему этого не нужно, чтобы разбудить хоть в одной из них охотничий азарт, чтобы хоть одной захотелось наказать его этим ненавистным ему занятием, которому он так противится, чтобы он не говорил мерзости о людях. Вот и вся хитрость.

И они с крабом обменялись долгим взглядом, полным неприязни.

Наверное, это была месть Ненси за предложение сжечь её – какое коварство! В её глазах я прочитал еще и обиду оттого, что пояс её не защитил – а его, верно, дал ей её нанятый телохранитель, вот оно что! Я внимательнее глянул на краба – получается тогда, что он, со всей его кажущейся простотой, тоже наш соотечественник… Пусть Ур знает, где можно купить такой пояс – но чтобы вместе собрались сразу два таких знатока?! Это невозможно! А еще мы с Черным, не забывайте о нас!

Значит, компания подбиралась заранее…

Нарочно.

И все мы завязаны в один узел с этим городом…

- Послушай мнение женщины, – меж тем Черный, которого не одолевали подобные мысли, продолжил наш разговор. – По-моему, так она права. На самом деле ты ищешь женщину, с которой бы поспорил так же, как и с нами, только в один прекрасный момент тебе захочется крикнуть ей: «Докажи!»

- Но ты слишком мерзок и гадок, - безжалостно сказала Ненси, - и никто тебе ничего доказывать не будет! Ты слишком любишь себя и слишком высоко себя ценишь, а на самом деле не стоишь ничего, ничьих усилий, и даже спора Зеда и Торна. Оставайся при своем мнении, рыцарь, ищи себе последователей. Пусть такие, как ты, умрут. В мире не должно быть людей, не понимающих счастья плотской любви и сотворения новой жизни.

Вот это поворот!

Взгляды, которым наградили друг друга Ненси и Роман, были уже откровенно враждебны.

Это уже не месть маленькой самозванки, которая украла где-то чужие документы, свиток с родословной, наняла случайного человека на последние гроши, который оказался никаким телохранителем, предложившим её сжечь…

Это была ссора двоих людей, которые знакомы давно и достаточно близко; и маленькая кинф, гневным взором сверлящая мужчину, отрицающего любовь… Оба агенты?

Выходит, так.

Работают в паре; выполняют одно задание.

Ей – лет семнадцать, угловатая, с резкими чертами, красавицей её не назовешь. Ему – двадцать девять (если не врет).

Много ли нужно, чтобы смутить воображение девушки – даже самой умной, но совсем юной?

Просто молча переносить невзгоды – или же быть все время вместе с нею.

Сначала она привыкла к нему; потом появилась симпатия. Возможно, он даже с нею флиртовал, вызывая румянец на её тощих щечках – а потом заявил, что отрицает секс.

И она разозлилась.

Даже внимание Черного, легендарного принца Зеда, красавца (в сравнении с крабом), не излечило её боли, и наличие рядом такого писаного красавца и отчаянного искателя приключений, как Ур, не смогло отвратить её от предмета её страсти. Она не видела иных мужчин; и все её помыслы – и добрые, и злые, - были направлены только в одну сторону, и все чувства были сосредоточены на нем.

Карабкаясь вверх по ступеням, я размышлял о том, что агенты в наше-то неспокойное время – это даже больше, чем семья, больше, чем муж и жена. Это – связка. На задании многое может случиться – и оно может завести, закинуть людей далеко от дома, может быть, навсегда. Работая в паре, друг другу нужно доверять полностью. В том числе – и в плане любви. Я не раз слышал, что, возвращаясь через много лет с дальних планет, агенты не только были любовниками – они успевали и кучи детей наплодить, против природы-то не попрешь!

А тут – яростный отказ! Нет. И все.

И она серьезно разозлилась. За оказанные знаки внимания, которые оказались ложью, за свой восторг, за свои комплименты, отвешенные когда-то крабу, за жизнь, которую она вынуждена будет повести рядом с ним, и за свои разрушенные мечты.

Несовместимость?

Это невозможно; их подбирали нарочно, чтобы они абсолютно идеально дополняли друг друга.

Но, тем не менее, в этой связке произошел разрыв.

А это весьма, весьма опасно! Для задания…

На какое-то время мы вчетвером обогнали незадачливого девственника, и он плелся позади, сердито бурча себе под нос. Но едва мы сменили тему разговора, как он тотчас подполз ближе, прислушиваясь.

- А зачем ты мальчиком прикинулась? – невинно поинтересовался Черный – в корень зрит! – Вышла бы замуж за приличного человека, и не было бы нужды ехать в это место. Я видел в твоей грамоте словцо о тебе, о настоящей тебе – ты побочная дочь императора? Родовита…

- Ага, - буркнула она. – Много желающих взять нищенку в жены!

Снова недобрый взгляд в сторону Романа.

- А те, кто желает, - продолжила она язвительно, словно дразня краба, - настолько ничтожны, или так противны, что мне самой не нравятся. Вот я и подумала – возьму грамоту брата, он и не хватится, - и устрою свою жизнь! Ежели хочет, может сам пахать землю, как простолюдин, и разводить свиней, а я на то не согласна! Хочу прилично жить.

- И стоит для этого ехать в пекло?

Она смолчала.

- Говорят, там холодно и пустынно, - встрял краб, что совсем было не в тему.

Так мило беседуя, мы доползли до ворот.

Черный, порядком запыхавшись, встал под аркой – на ней в самом деле высечено лицо, похожее на античную маску, каковые используют в театре. От нее время отщипнуло порядочный кусок; но все равно были видны и глаза, устремленные вдаль, и изогнутые брови, и даже раскрытые страдальчески губы. Интересно, что это был за город? Город Печали? Или Город Скорбящих? Или Город Сочувствующих? Я не знаю; но раньше это был величественный, красивый город!

К небу поднимались тонкие изящные шпили, башенки были легки и ажурны, дома прекрасны и величественны… Жить там, наверное, было хорошо… когда-то…

Теперь это был тихий город; разрушенный город; мертвый город – странно, отчего его развалины не оплели ветви растений? Неужели ветер за многие столетия не натащил сюда достаточно почвы, чтобы на ней проросла трава, неужели не нашлось семян деревьев, которые бы упали где-нибудь в трещинку меж плитами, мостящими улицы?

Не было ничего; только мертвые голые камни, тихие остова, поднимающиеся до самого неба…

- Ну что? – произнес Черный, и голос его был почему-то тихим, и каким-то робким. – Идем сейчас или потом?

- Да, да, переждем здесь ночь, - предложил я, оглядываясь на закатывающееся солнце. – В книге написано, что один человек…

Все оглянулись на меня, и даже в глазах краба-девственника я увидел презрение. Наверное, я показался трусом и книжным жалким червем – по крайней мере, на лице нашей кинф я увидел такое выражение, её тонкие губки брезгливо искривились и она смерила мою фигуру с ног до головы презрительным взглядом.

Черный еще раз глянул на быстро темнеющее небо, но смолчал.

- Что до меня, - произнес Ур, положив руку на пояс, - то мне нет резона ждать. Чем быстрее я пройду моей дорогой, тем лучше. Меня ищут; и скоро до преследователей моих дойдет весть о том, что я с неким человеком уехал в это место – если еще не дошли, конечно, и если преследователи мои сейчас не мчатся во весь опор к подножию этой длинной лестницы. Подняться по этой лестнице у моих преследователей хватит духу, но у меня не хватит сил отбиться от них.

Самое забавное, что он говорил чистую правду. Что же это за преследователи такие, что демоны Иги ему не страшны?!

- Мне тоже не резон ждать, - произнесла кинф; её трясло – то ли от холода, то ли от нетерпения, - и если ты идешь, Ур, то я – с тобой.

Телохранитель её молчал; она бросила на него презрительный взгляд, но не позвала с собой, и отвернулась вовсе. Выбор оставался за ним – я подумал о том, что настоящий наемник нипочем не пошел бы за нами. Нечего ему там было делать; кого защищать? Нанявшую его кинф, которую он же сам предлагал сжечь? Так у неё набралось много попутчиков и защитников, да еще и куда лучше него самого. Золото искать? Такой благоразумный человек вряд ли сунется туда, где разгуливают демоны Иги. Нет; краб не пошел бы с нами.

- Ладно, - покладисто сказал Черный. – Раз такое дело, я тоже иду. Торн? – он обернулся ко мне, и я удивился – когда я отказывался идти с ним?

Однако, подчиняясь той странной игре, которую он вел, я ему ответил:

- Хорошо, я тоже иду с вами.

Краб смолчал; мы ступили за ворота города – старые, изъеденные непогодой и временем решетки, когда-то ажурные, наверное, и красивые, но теперь еле висящие на петлях, ощетинившиеся чешуйками ржавчины. Краб, все так же молча, последовал за нами.

Мы ступили в таинственный город.

В наступающих сумерках пошел снег, еще больше наводя на мысли о ядерной зиме, наступившей здесь после… после чего? Снежинки падали медленно, и в этой гнетущей тишине казалось, что это пепел сыплется с небес на наши головы.

И вся земля была усеяна им – пеплом. Толстым-толстым слоем он лежал на тротуаре, взлетал пушистыми облачками от наших шагов, и плащ Черного прочертил неровную борозду на нем.

И все кругом было им устлано, и круглые куполообразные крыши беседок, и прекрасные балюстрады, и башенки, и мертвый красивый храм – наверное, это был храм, такое-то величественное здание, - и его витраж был залеплен этими белесыми крупными хлопьями, этими лоскутами когда-то живой плоти…

Казалось, будто однажды обжигающее дыхание коснулось этого города, опаляя, превращая в невесомый блеклый тлен, иссушая все – книги, цветы, скатерти за раскрытым окнами, цветные игрушки, ветки и листья в садах, и понесло, развеяло неживое, серое, страшное, засыпав, похоронив все кругом…

- И где же Иги? – произнесла Ненси, оглядываясь по сторонам.

- Ночью увидишь, - ответил Черный.

- Интересно, куда ушли люди из этого города? – продолжала она.

- Они у тебя под ногами, - ответил Черный.

Ур не стал разглядывать достопримечательности. Он осмотрелся кругом, разглядывая мертвый прах – но ничьих следов не было видно.

- Да здесь годами никто не проходил, - произнес он. – Какие могут быть демоны Иги? Они что, летать умеют?

Черный молча направился вверх по улице.

- Куда ты? – крикнула ему в след кинф.

- Прогуляюсь, - ответил он небрежно.

- Где?!

- А не все ли равно?

- А как же моя птица?! – в отчаянье крикнула она.

- А ты знаешь, где она? Я – нет. Так что можешь идти поискать её. Как только найдешь – позовешь меня.

Ур неторопливо пошел за ним, и нам троим ничего не осталось сделать кроме как последовать за ними.

В темноте ночи город начал светиться.

Фосфорицировали камни стен, все сильнее набирая цвет и яркость, и даже мостовая под ногами, с которой наши сапоги сбивали пыль.

- Что это?! – благоговейно произнесла наша кинф, оглядывая светлые змейки фосфорического света, оплетавшие стену.

- Радиация, - ответил добрый Черный, и её рука интуитивно дернулась к защитному поясу. Что и требовалось доказать – она знала и что такое радиация, такая продвинутая дикарка-кинф!

Стало светлее; зажглись лампы, вмонтированные в здания – где-то нудно загудела помирающая лампа, характерно потрескивая, готовая потухнуть навсегда, - и дневной свет, какой-то больной, слепящий, мертвенно-голубоватый, залил улицы. Пепельный снег прекратился – должно быть, ветер разогнал тучи, а Черный, бродя по городу, так нас никуда и не вывел. Он просто бесцельно блуждал по пустым тихим улицам, рассматривая достопримечательности, и никаких мыслей в его голове не было. Совсем.

Всеми своими силами я прислушивался к нему – я очень хотел услышать то, что он думает! И в любой другой ситуации я бы услышал, ведь не зря же во мне углядели способности Слепого Мастера!

Но он был словно мертвый; с удивлением я смотрел в знакомое лицо, рассматривал блестящие пряжки на его одежде и прочие, такие привычные мелочи – и не узнавал его.

Я его не чувствовал; словно со мной шел мертвый человек…

Робот…

Господи, а кто это идет рядом со мной?!

Поздновато я спохватился!

Я оглянулся на других спутников, прислушиваясь – и с ужасом понял, что не слышу и не чувствую ни одного из них.

Они все молчали. Разум их был девственно-чист, как белый лист бумаги, на котором можно было написать что угодно… и кто будет писать?!

Неужели я?!

Мне стало страшно, так страшно, как бывает только в дурных снах, которые подчиняют тебя своим абсурдным законам, и в которых ты плывешь по течению, зажатый серой страшной массой, и понимаешь, что все кругом – враги и чудовища, даже те, кто похож на твоих знакомых, друзей, потому что они всего лишь похожи, а внутри – пустота, мертвая пустота… и малейший твой крик выдаст тебя, единственного живого в толпе зомби…

Я с трудом справился с нахлынувшим на меня ярким видением; снова оглянулся по сторонам – мир снова казался реальным, а не из страшного сна. Но люди, окружавшие меня, ближе и понятнее не стали.

Старый город был полон странных шумов, потрескиваний и стуков; где-то осыпались стены; где-то трескались от старости плиты; шелестели струйки стекающей каменной крошки с размытой дождями стены – казалось, что призраки переговариваются в этом бесцветном белесом мире шепчущими всхлипывающими голосами. Вода в лужах тоже была мертвой – она была прозрачна, абсолютно прозрачна, как спирт, и на дне видны были мелкий каменный мусор, крошево, обломки каких-то раздавленных металлических деталей. Ни единой зеленой крошки не было в этих лужах, ни одной ниточки травы или ряски. Застывшие тихие башни, развалины огромных залов, величественных комнат, сквозь дверные проемы и пустые окна которых просматривались какие-то другие залы и комнаты… мир был хрупок и полупрозрачен, как высохший осенний серый лист. Жилки его еще сохранились, а клеточки меж ними постепенно выпадают, выкрашиваются и теряются безвозвратно…

Покинутая стройка, или разнесенные войной развалины... Останки мяча – я в удивлении поднял почти целую, не искрошившуюся половинку детского мяча, выгоревшего почти до бела, но бывшего когда-то синим, и странно было видеть этот продукт цивилизации в руке варвара, человека из глубокого средневековья, в грубо сшитой меховой рукавице из некрашеной кожи.

Как мы смогли встретиться с останками этой игрушки?

Кто я?

Как я попал сюда?

Откуда я пришел? И пришел ли – или я тоже призрак, бестелесный гость из Вселенной, чей-то странный сон, странный и нереальный, и существую лишь до первого луча светила?

Или эта ночь, так стремительно опускающаяся на землю, теперь будет вечно длиться – так же, как и моя странная жизнь?

И я в этом городе – из прошлого или будущего?

Эта игрушка – она умерла, или я не родился?

Я долго смотрел на неё, словно не понимая, что это такое. Разум мой оцепенел. Он отказывался состыковывать два этих предмета – варварские рукавицы и старый детский резиновый мяч, крошащийся в мелкие кусочки…

Я подумал на миг, что попал домой. В свой мир.

Только он умер.

Мяч в моей руке превратился в крошки, рассыпался…

Долго бродить Черному без цели, конечно, не дали; трудно было не заметить, как агенты – пусть и в ссоре! – выводили его в нужном им направлении. Профессионально; как волки на охоте загоняют добычу.

Агенты реагировали на звуки мертвого города – но они поворачивались лишь в ту сторону, которая им была нужна. Когда за моей спиной упал камень и обрушилась часть тонкой стены, они и не глянули на неё. Но когда слева потекла в прах струйка песка, чуть слышно, как змея, как лунный свет, оба они кинулись туда – и, охваченные их нервозностью, Ур и Черный последовали за ними.

Это походило на безумие; на охоту на приведения, на тени, которые прятались за углом...

- Там кто-то есть! – выкрикнула Ненси, метнувшись в сторону, как сумасшедшая, и Ур нырнул в темноту за ней.

Это был, наверное, храм. Огромный зал, сводчатый потолок, высокие окна… в окна светит фосфорное сияние, со стен пластами сходила штукатурка, как кожа от ожогов, пол под ногами отвечал оглушительными, как пистолетные выстрелы, щелчками, и каждый шаг многократно отдавался эхом от стен.

- Кто здесь?! – орала Ненси, крутясь на месте, и шаги – её? Чужие? – не смолкали, стреляли из угла в угол, и казалось, что целая толпа народа убегает от нас куда-то вверх по ступеням..

И Черный, странно подчиняясь этой игре, гнался за щелкающими гулкими шагами, и снова на меня накатился страх и безумие. И я бежал за ним, крича:

- Стой! Остановись!

Я сходил с ума в это месте, словно то, что убило этот город, начало убивать меня…

И мы вышли к Тому Месту – что было описано в книге. Я мог бы узнать его, даже если б и не видел картинки, потому что разум сразу троих человек вспыхнул яркой вспышкой мысли «Здесь!».

И Черный так подумал.

Он знал это место.

Он его видел раньше.

Хотя никогда здесь не был.

И я чувствовал, что этот узел чувств, знаний, воспоминаний, что запутан вокруг этих людей и этого места, душит меня.

- Кто здесь?! – еще раз выкрикнула Ненси. Её колотило; кажется, истерика её была настоящей.

Усилием воли я успокоил вихрь, что крутился в моей голове; тихо, я сказал!

Ненси, глядя на белый купол, дрожала; в её глазах стояли слёзы, страх и мука – на миг мелькнула усталость, страшная, тяжелая, как плита, и мысль о том, что это выдержать невозможно, это невыносимо! Она плакала; она рыдала навзрыд от кошмара, в который погрузилась, но никто не обращал внимания на это.

Все были на грани помешательства; всех давил этот узел.

И вокруг это го таинственного здания я увидел слуг Аринды. Или то, что ими считалось.

На постаментах, похожие на памятники, стояли статуи людей. Пепел снега щедро присыпал их, и они казались белесыми, как и все вокруг. Снег лежал на головах, на плечах, и не таял. Искусственные ткани были холодными. И раскрытые глаза, глядящие на нас – тоже.

Это были роботы.

Андроиды, если хотите.

Одежда на них истлела, и они были абсолютно обнажены, а новой одежды им дать не мог никто.

Это из иссохшие тела валялись в беспорядке на лестнице.

Сломанные тела, которые никто не мог починить.

Куда они шли, интересно, когда механизм внутри них сломался?

Их осталось мало; машины, верные городу.

Они наверняка ходили по нему ночью, чтобы не мешать днем жителям, чинили перегоревшие лампы, а днем влезали на свои постаменты и стояли так целый день. Я оглянулся – постаментов было много, и дальше по улице виднелось несколько фигур.

Теперь почти все они сосредоточились здесь, в сердце города. Они тщательно ухаживали именно за этим зданием, все свои силы бросив на это.

Интересно, а трупы они зачем выкапывали?

Впрочем, ответ на это нашелся сразу.

Один из роботов слез со своего постамента.

Он двигался медленно-медленно, осторожно, словно в его теле не было уже не энергии ни прочности для движений вообще. И это было жутко. И не было сил уйти.

Ур отступил к Черному за спину. А красавец-то наш трусоват! Впрочем, подумалось мне, эта трусость сродни осторожности – ведь при такой профессии он просто обязан быть осторожным, и лишний раз не высовываться. Только благодаря тому он до сих пор жив.

Он шел к нам, и в полнейшей тишине было слышно, как гудят и поскрипывают его механизмы, которые давно износились, которые служат века – и в которых мало помалу гаснет последняя энергия.

Голый механический человек со стеклянными глазами.

Тихо, как тяжело больной человек, он подошел к нам, к нашей застывшей в трансе группе.

Он осмотрел нас сверху донизу. Он искал повреждения.

Он принимал нас за своих. За роботов.

Они не мертвецов воровали.

Они убирали сломанных андроидов.

Они не преследовали воров; им дела не было до них.

Они хотели оценить степень изношенности механизмов.

Они давно не видели людей.

Они больше не ходили по ночам по городу, освещая его своими красными глазами.

Они не могли ходить много.

Они берегли энергию, ту маленькую искру, что все еще поддерживала в них подобие жизни.

Хотелось спросить у него, что это за город. Хотелось спросить, что с ним случилось – и как давно это случилось. Хотелось узнать, какую миссию выполняют они, слуги ушедшей цивилизации, и чего ждут – если ждут.

Но я промолчал. Потому что не знал, на каком языке с ними говорить.

И андроид отвернулся и ушел. Снова влез на свой пьедестал и замер на нем.

Мы – уйдем. Он – останется тут служить тем, кто ушел давно…

- Это демоны Иги? – произнесла Ненси заплетающимся языком. Вопрос прозвучал странно – как и её притворство. Для меня было очевидно, что она лжет, до сих пор притворяясь местной, но я смолчал.

Ей не ответил никто. Возможно, все остальные участники этого спектакля боялись выдать себя так же, как она, своим фальшивым ответом.

- Почему они не тронули нас? – спросила Ненси; этот вопрос был настоящий – она действительно не знала ответа.

- Мы им не нужны, - ответил Черный.

Какая выгодная у него позиция! Он мог говорить все, что захочет!

В Том Самом Здании приветливо горел свет. Блестел натертый до блеска мраморный пол. Там были самые хорошие лампы. Там было очень чисто.

- Идем, - произнес Черный твердо. – Там то, что нужно нам всем.

И мы пошли.

Внутри было тихо.

Лампы, встроенные в прозрачный потолок из матового стекла, не мигали и не гудели нудно.

Посередине сверкал круглый сгусток энергии розового цвета с серебристо-перламутровым отливом.

Лежали тела – все, как описывалось в книге.

И сидела золотая птица на серебряном ободе, окружающем розовый шевелящийся кисель.

Золотая на самом деле. Желтая, а не из драконьего металла.

Неподвижная кукла.

Механическая кукла, красивая игрушка, выполненная реалистично и искусно. Наверное, это можно было б назвать жар-птицей из русских народных сказок – так роскошно было её оперение.

Ур внимательно смотрел на птицу. Приближаться он к ней тоже не стал – какое завидное благоразумие! Птица могла напасть на него и повредить ему руки – я хорошенько запомнил описание того, как она клевала вора – кстати, опять вор! Интересное совпадение, - а вор без рук – это голодный и мертвый вор.

- Она нападет, если мы приблизимся к Зеркалу Мира? – спросил он деловито.

- Да, - ответил я.

- И как же быть? Мы не вынесем её атаки. Она слишком большая и тяжелая.

Я глянул на Ура – а ты откуда знаешь тяжесть золота?

- Я много где был, - ответил его красноречивый взгляд, обращенный ко мне. Да и в этом мире, за горами, золото – не тайна.

- Можно отвлечь её, - неуверенно заметила Ненси.

Черный не стал дожидаться еще конструктивных предложений. Он просто сорвал плащ с плеч и швырнул его в шевелящуюся массу.

Плащ до Зеркала не долетел.

Мертвенно неподвижная птица сорвалась – видит Бог, я подумал, что она ожила! – и ухватила плащ острым чеканным клювом за полу. Она била золотыми крыльями, и перья трещали и гремели.

Одной рукой Черный схватил плащ и рванул его на себя – треснула плотная ткань, когда он потянул его на себя, а механическая игрушка – на себя.

У него были сильные руки. Сильные, тренированные руки. Механические лапы накрепко держались за свой насест, сомкнув суставчатые пальцы, но он был сильнее механической игрушки.

Продолжая тянуть плащ, он молниеносно перехватил птичью шею, смяв тонкие перышки на горле.

С силой он пригнул игрушку к полу.

- Белый, - резко произнес Черный, ничуть не заботясь о конспирации, - иди к тому вон телу! Да, да, в коричневой одежде!

Теперь игрушка решала сразу две задачи – пыталась не пустить Черного в шевелящуюся муть и меня – к ссохшемуся трупу. Было видно, как она ворочает головой в кулаке Черного, раня ему руку, и бьется, колотя тяжелыми крыльями по золотым своим бокам. Черный перехватил второй рукой её за огузок, дернул птицу еще раз, и сорвал её с насеста – с грохотом она сверзилась на пол, потому что удержать на весу он её не смог, внутри неё что-то заскрежетало, и она, пару раз хлопнув крылом по мрамору, замерла.

Он сломал её. Она умерла.

- Все, - произнес Черный, оттолкнув груду металла. Он с трудом разжал израненную руку, и пальцы его дрожали. – Ур, путь тебе свободен.

- Пре… премного благодарен, - произнес он. – Лихо ты с ней!

Черный перевел взгляд на Ненси.

- Я выполнил своё обещание, - произнес он. – Я привел тебя в город. Я уничтожил стража, и теперь город твой. Слуги у входа ничего тебе не сделают. Никогда. Теперь я уйду. Позволь мне забрать мою награду – то, что я сам пожелаю взять, - и уйти.

- Хорошо, - бесцветным голосом произнесла Ненси. Тонкие веки опустились на её глаза, и было видно, что ей все равно, что возьмет Черный. Свою миссию она выполнила – она заманила его в этот поход, привела его сюда, в этот чистый мраморный склеп. Дальше уже не её забота… не её…

И Черный взял. Он подошел ко мне – я все еще стоял у указанного им покойника, - нагнулся и разжал сухие пальцы мертвеца.

Он не мог увидеть эту куклу.

Он не мог знать, что в ладони, ссохшейся и мумифицированной, что-то есть.

Но он знал это.

На миг все замерли – и Ур, уже шагнувший к своему спасительному Зеркалу, и я – потому что я знал о печальной судьбе тех, кто трогал эту куклу, - и Ненси, потому что она до конца не знала ответа на этот вопрос – возьмет он или нет? – и краб.

Краб даже дышать перестал.

Рыцарь-девственник замер, наблюдая, как Черный разгибает хрупкие пальцы и берет то, что взять – невозможно.

- Стой! – крикнул я, когда мои нервы не выдержали, и краб молниеносно выхватил меч и направил его в грудь Черного.

- Положи это на место, парень, - зловеще проклекотал он, и вовсе не на языке варваров, которым прикидывался все это время, а на нашем родном языке – и засмеялся от счастья. – Ты этого не возьмешь!

Ур замер; на лице его отразилось неподдельное изумление.

Он тоже знал этот язык – но он не ожидал, что его знает краб!

И мир вокруг нас ожил.

- Ты чего, красавчик, – ошарашено произнес Ур, немного коверкая слова. – Ты не имеешь права! Он может забрать все, что пожелает, в качестве награды. Это – Закон Всех Миров!

- Я плевал на законы, - прошипел краб. – Только попробуй, двинься с места, и я убью тебя! Айрин – отними это у него! – он властно кивнул на Черного, и Ненси – обманщица! – устало и испуганно посмотрела ему в глаза.

- Ну? – прикрикнул краб, увидев, что она колеблется.

- Может, расскажешь, что это за штука такая? – спросил Черный, глянув на игрушку, зажатую в руке. – И зачем тебе я был нужен?

- Расскажи, - все тем же бесцветным голосом сказала Айрин. – Он все равно никуда не денется. Тем более, у нас есть время до точки отсчета.

Опять какие-то термины, напоминающие спутанные провода и мерцающие экраны с колонками непонятных цифр! Я ощутил себя полным идиотом, куклой, манекеном на стенде, которого выставляют то так, то сяк, ничуть не заботясь о том, что я сам об этом думаю.

- А этот? – краб мотнул головой в сторону Ура.

- Он безоружен, - напомнила Айрин. – Убьем его.

- Что?! – запротестовал Ур, но Айрин уже тыкала его в спину мечом.

- Ты не сможешь уйти через этот портал все равно, - безжизненным голосом произнесла спутница краба. – Он мертв и закрыт. Он не ведет никуда. Войти в него можно лишь имея ключ. У тебя его нет.

- Так почему ты не сказала мне этого раньше? – поразился Ур.

- Потому что я не знала, кто из вас возьмет то, что нам нужно… Ну, пошел! – и она пихнула его по направлению ко мне.

- Э, нет! – заголосил Ур, что совсем не вязалось с его бравой внешностью. – Я так не согласен! Уж лучше меня схватят те, кто идет за мной по пятам! Отпустите, и разойдемся по-мирному!

- Отсюда никто не выйдет, - ответил краб и ударил ладонью по стене. На вид это была такая же стенка, как и все другие, облицованная мрамором, но прикосновение руки краба к этому месту заставило закрыться двери. – Некоторые из нас навсегда останутся здесь, - и он многозначительно глянул на Ура. Тот даже подпрыгнул:

- Что?! Да вы…

- Стой на месте, если хочешь прожить дольше на пять минут! – прошипел краб страшным голосом, и Ур замер, как парализованный.

Теперь мы, две ненужные пешки, стояли поодаль от Черного и от агентов – и на обочине событий. Мы были не нужны, не интересны и так же ничтожны и лишни, как и мелкий мусор в мертвых лужах этого города. А наш офицер, наш незадачливый офицер-Черный, сжимая в руке артефакт, стоял впереди – между нами и враждебными фигурами, на клетку вперед, как и подобает офицеру…

- Ну так как? – напомнил Черный. – Что это такое?

Краб едко ухмыльнулся; на его лицо легли яркие розовые блики от шевелящегося Зеркала, на который с тоской поглядывал Ур, и он казался малость ненормальным.

- Это – Ключ, - торжественно произнес он, и глаза его вспыхнули маниакальным светом. – Ты разве не видишь, что вокруг тебя?! Это – город, древний, как сам мир, и притом принадлежащий такой цивилизации, которая выше нашей по развитию во много раз! Это сердце древней цивилизации! – он засмеялся с таким облегчением, словно дошел до точки, до порога. – И весь этот мир – это порождение этой цивилизации! Огромная колба, опытная пробирка, лаборатория! Драконы и их золото, Орден и его знания – это все останки, обрывки знаний и умений тех ученых, что когда-то жили в этом городе. Они создавали новых животных; они продлевали жизнь до бесконечности, и заселяли миры, сотни, тысячи миров! Представляешь, какая мощь?! Какие знания, какая наука?! Они были равны богам! Потом они ушли; они не умерли – они и сейчас живы, но они заперты – заперты навсегда здесь, в этой розовой лепешке, вот этой игрушкой, что сейчас в твоей руке!

- И?

- Они не должны выйти. Никогда не должны выйти! Мы убили уже четырех посланцев, которые нашли путь в этих Зеркалах на родину. Эта планета взята нами в разработку; а высший разум – он нам не позволит тут работать…

- Гадить, - угодливо подсказал я, - и творить преступления. Но это же не сама цель. Мало ли планет в Космосе? Подумаешь, одна! Отчего такой спор? Ну, говори. Что ты теперь-то скрываешь? Ты же рассчитываешь от нас избавиться – так раскрой свои карты на последок! Я вижу, тебе не терпится поделиться хоть с кем-то тем, что так долго наполняло твою душу, - я вдохнул, вдохнул глубоко – и вдруг ощутил это.

Точку Отсчета.

Мою точку.

- Это ведь не в политике дело? – произнес я, и Черный глянул на меня подозрительно; меня понесло. – Это твой личный проект! Дело твоей жизни… Эти люди – они лежат тут веками. Значит, ты из раза в раз прыгаешь в веках, через подобный портал, отыскивая подходящего человека. Ты, человек целеустремленный, тратишь на это свою жизнь – раз за разом разрабатывая новые варианты и просчитывая новый прыжок. Ты отказался ото всего – включая любовь своей верной подруги, - я кивнул на Айрин, - ради того, чтобы найти человека, который бы смог взять эту куклу. Зачем?

Краб стрельнул глазами в сторону Айрин – той, казалось, было абсолютно безразлично, что он ответит. В душе его боролись две противоречивые, но очень сильные чувства – осторожность и огромное желание облегчиться, выговориться, оправдаться во всем том, что он сам считал злом – а в глубине души он даже ужасался тому, через что ему пришлось пройти – а порой и протащить себя, чтобы дойти до вожделенной цели!

И никто, никто не знал, чего ему это стоило!

Тупой корове – именно так он подумал о своей напарнице, об Айрин, с садистским удовольствием, - нужно только одно. Это самое! Потискаться где-нибудь на природе. Она умелый расчетчик – так называлась её должность, - но не больше. В большинстве случаев она просто мешается. Весь мозг операции – он! И все лавры по праву принадлежат ему!

- Нечего рассказать? – поддразнил я. – Значит, ты просто исполнитель.

- Не просто! – выкрикнул он с такой страстью, что не по себе стало. – Ты ничего не понимаешь! Ничего! Как ты думаешь, что это такое? – он кивнул на портал.

- Ты сам сказал – портал, - ответил я.

- Портал?! Это то, о чем люди веками мечтали! Это же временной портал.

- Ну и что?

- Не мы его создали, а они – разве не ясно? – краб торжествовал. – Сама планета такая же, как и миллионы других. Те же уголь, нефть, золото, уран. А порталы – это достижение высшего разума! И если цивилизация выйдет из своего убежища, в котором она дремлет уже сотни тысяч лет, она не позволит нам пользоваться этими портами.

Они их закроют.

И закроют вместе с ним огромные возможности.

Первый посланник, которого мы поймали, был так глуп, что рассказал нам об этом.

Он сказал, что пользоваться ими не безопасно. Что человек, только один человек, попавший в петлю времени, может разрушить все в щепки – вот для этого и существуют расчетчики, - он кивнул на Айрин, - которые считают все варианты. И точно говорят, где, когда и как нужно выйти в портале, чтобы не попасться. Он сам хотел закрыть порталы, и для этого ему нужна была именно эта вещь.

Сейчас я возьму эту вещь, - краб оскалился, - и войду в портал. Куда я пойду – этого никто не знает. Эта информация засекречена. Там я уничтожу эту вещь, и портал никогда не выпустит Их. Вот зачем эта вещь нужна нам – и мне в первую очередь.

- Это понятно, - покладисто произнес Черный. – Я-то вам зачем? Я на мессию не похож.

- Ты – мессия? – краб заржал. – Высоко берешь! Ты не мессия, это точно! Ты – пешка, образец за номером сто девяносто два, удавшийся эксперимент! Думаешь, кто все эти люди?- он указал на ссохшиеся мумии, скалящие зубы. - Это те, кто, подобно тебе, влюбились в это мир и кому позволили тут жить – как тебе, чтобы потом разработать их в своих целях. А ты думал, что кого-то интересуют твои приключения?! Ха! Смотри, что случается с такими, как ты. Они тоже хотели приключений, и думали что жизнь вокруг них – это увлекательна игра. Всех их я приводил сюда, в строго высчитанные точки отсчета, и все они, подобно тебе, брали ключ. Но он им не подходил.

- Отчего так? – встрял Ур. Краб уничтожающе посмотрел на него:

- Оттого, что не совпадали по времени, - ответил он. – Эта игрушка переброшена сюда во времени – видишь этот портал? Она из него выпала. И закрыла его навсегда. И только тот, кто с нею из одного времени, может её взять. Она с ним совпадет. Мы долго искали человека, который совпал бы с ней – и не только с ней, но еще и с агентами. Человек нам не нужен. Нам нужен индикатор – как ты. Ты смог взять её – значит, и я смогу. Мы с тобой из одного времени, парень. И все.

- И я её могу взять? – с интересом спросил я. Краб мерзко ухмыльнулся:

- Попробуй! Но если совпадение нарушится хотя бы на пять минут…

- И если я сейчас кину её в портал, - произнес Черный, – он откроется и я выпущу этот мир?

- Нет, – ответил краб язвительно. – Чтобы открыть портал, надо иметь ключ - кристалл. Кристалл соответствия, ограненный строго определенным образом. Такие кристаллы имели те, кого мы убили, те четверо. Они вшивали их под кожу, чтобы никто не нашел. Но мы находили! – краб мерзко засмеялся, и я с содроганием представил себе процедуру обыска.

Дело было сделано; краб торжествовал победу. Он был так счастлив, что его просто распирало изнутри, и он не мог не выговориться – все то, к чему он шел так долго и так настойчиво, все то, над чем он работал, претерпевая лишения и трудности, сейчас сбылось! Он радостно засмеялся, взъерошив и без того растрепанные тусклые волосы, и глаза его были совершенно безумны. Айрин смотрела на него; её острое, худое нездоровое лицо было абсолютно спокойно. Наверное, она думала о том же самом – о годах, что она провела вдали от дома в мире, который ей абсолютно не нравится, о годах лишений и голода, о работе, которую она проделала – с удивлением понял я, что расчетчик все расчеты делает в уме, не пользуясь компьютером! – о своей незадачливой любви к крабу и о том, что сейчас все кончится.

- Ответь теперь мне на вопрос, - произнесла вдруг Айрин. – Ответь сейчас, потому что сейчас мы с тобой расстанемся навсегда.

Краб перевел на неё взгляд.

Он не заботился больше о том, чтобы кто-либо из нас не удрал.

- Что тебе нужно? – недовольно произнес он. – Сейчас не время выяснять отношения, тем более – при посторонних людях. Я не стану говорить с тобой.

Айрин лишь пожала плечами – острыми, угловатыми.. совсем не такими должны быть плечи девушки, подумалось мне. Девушка с шелковистой кожей и покатыми округлыми плечами, с лицом, растворившимся в лучах света, с тонкой улыбкой на губах…

Раз!

Айрин была такой. Когда-то давно.

Потом она умерла, посвятив себя этому мертвому миру. Высохла; пепел занес и воспоминания о солнечном луге и улыбке, завалил серыми хлопьями… Краб и её принес в жертву своим планам и амбициям – когда-то далеко, давно, ей говорили, что это перспективный проект, что он – один из самых надежных напарников, что у них все получится – а это означало награды, звания…

Юной девочке это вскружило голову.

Она не думала, что придется голодать, не мыться месяцами, и считать, считать, бесконечно считать.

Краб всегда ошибался; она высчитывала точку за точкой для его очередной встречи, и он всегда приводил человека… но люди гибли. Всегда; я ощутил её ужас, шок от очередной смерти – и его безразличие и маниакальное стремление вперед. Он не испытывал раскаяния. Для него эти люди были всего лишь номерами, попытками. И на её ужас он не обращал никакого внимания.

Он снова находил человека и заставлял её считать. И она считала – уже зная, что человек погибнет

Это было самое страшное.

Муки совести, которых краб не испытывал никогда.

Два!

Краб думал, что она станет его упрекать в этом.

Но он плохо знал свою напарницу!

По её тонким губам скользнула усмешка.

Ей надоело гробить людей.

Она так и не научилась относиться к ним как к расчетному материалу.

И её талант – она хотела гордиться им.

Она хотела убить краба.

Но при этом – честно совершить свои профессиональные обязанности.

Она все-таки хотела перед ним блеснуть на прощание, и показать, что не такое уж она ничтожество, как он о ней думает.

И мозг – это все-таки она, а не он!

Смешно; клубок из амбиций, нереализованных желаний и возможностей, взаимные обиды и разбитое корыто… и еще какое-то удовлетворение, странное, непонятное – я не смог разобраться в его истинной природе. Она жалела о годах, проведенных с крабом, но была рада, что сейчас все сложилось так.

Она словно стремилась к этому финалу. Именно – к этому.

- Ты дурак, - сказала она и небрежно плюнула на натертый до блеска пол. – Так тебе и надо.

- Не понял, - насторожился краб.

- Я, может, и раньше бы тебе сказала, - небрежно продолжала Айрин, сунув руки в карманы, - да ты же такой козел, что и говорить с тобой не хочется.

Краб покраснел, как вареный.

- Ты… - от злости он даже говорить не мог. – Ты, стерва, обманула меня! Ты назвала не ту точку! Ты за это поплатишься!

Три!

Развевающиеся ниточки волосинок и лучи, ласкающие щеки…

Айрин, утерев нос грязной ладонью – кажется, снова потекла кровь, здоровье агента было препоганым, - мрачно рассматривала испачканные пальцы с обломанными грязными ногтями.

- Нет, - безразлично ответила она. – Я называла тебе точку правильно. Это моя работа. И я делаю её правильно… в отличие от тебя.

Четыре.

- Какого черта?! – заорал он, беспомощно оглядываясь на нас. Мы стояли, растерянные, и ничего не понимали.

- Он взял эту штуку, - произнесла Айрин, опираясь спиной на стену и сползая на пол, - потому что она не настоящая. Настоящая – тю-тю давно.

Казалось, краба сейчас кондратий хватит.

- Кто?! – только и смог прохрипеть он.

Айрин кивнула на Черного:

- Он – разве не понятно?

- Как?! – у краба и глаза стали крабьими – они буквально вывалились из орбит на стебельках.

- Сейчас, – устало ответила Айрин, копаясь у себя в кармане и извлекая, к моему изумлению, мятую пачку сигарет, - он уйдет туда, и ты не сможешь его остановить.

- Что?! – произнес краб. – Ну-ка, повтори – я плохо расслышал, что ты сказала?! Ты что, очумела?! Ты должна была привести меня в точку, когда все совпадет – открытый портал, артефакт и…

- Оно совпадет, – ответила Айрин, прикуривая и щурясь от дыма. - Что ты так беспокоишься?

Краб затеребил волосы, истерически расхохотавшись.

- Нет, этого не может быть! – выкрикнул он. – Портал закрыт, а камень соответствия в этом мире сделать невозможно!

Пять.

Черный медленно шагнул к порталу и протянул руку к шевелящейся розовой массе.

Правую.

Он правша.

По мути пробежала мелкая рябь, Зеркало вздохнуло, и за его толщей пронеслись какие-то образы, видения чужого мира.

- Ничего, - произнес Черный, опуская руку.

Правую.

В которой была зажата игрушка, глиняная кукла.

- Теперь положи игрушку на пол, - произнес краб очень спокойно, хотя вид у него был абсолютно ненормальный. – И отойди. Не бойся – я тебя быстро убью.

- Ты уверен, что у тебя это получится?

- Уверен, - ответил краб. – Даже если ты станешь сопротивляться. Поверь мне, - он скинул свой нелепый убогий плащ, и обнаружил латы. Старые, старинные латы – но наверняка в них была защита, ничуть не хуже той, что встраивают в пояса. Краб теперь не выглядел ни жалким, не смешным.

Он теперь был страшным и неумолимым.

- Эй, брось-ка свои железяки! – вдруг негромко произнес Ур. – Такого негодяя и лжеца еще поискать! Ты не имеешь права на эту вещь. Так говорит Закон. Если он её взял – значит, она ему принадлежала.

Ого, как заговорил! Ур, казалось, снял маску – так разительна была в нем перемена. Не осталось ни хитрецы в глазах, ни трусоватых уловок. Он перестал кривляться, небрежно сунув руки за пояс, состоящий из металлических пластин, и смотрел на краба прямо. В глазах его не танцевали насмешливые искорки, и холеное красивее лицо стало холодным излым.

Краб перевел взгляд своих жестоких глаз на дерзеца.

- Закон? – повторил он. – А кто расскажет о нарушении Закона?

- Я, - ответил Ур.

Шесть.

Признаюсь, я ничего не понимал!

Голова пошла кругом.

- Я расскажу, - небрежно повторил Ур, вынимая из уха сережку, ту самую, эшебскую, с крошечным бриллиантиком. – Ты знаешь, что это такое?

Краб стрельнул глазами на украшение, сверкающее в смуглой ладони Ура.

- Это – камень соответствия, - сказал Ур и небрежно кинул серьгу в портал.

Наверное, она век летела туда – я даже успел разглядеть как следует огранку камешка, пока он сиял всеми гранями в свете ламп, - но краб не сумел, не успел перехватить его.

Ур мгновенно разомкнул пряжку своего пояса, встряхнул его, и пластинки, сместившись, вдруг превратились в оружие, узкий клинок, составленный, как мозаика, из нескольких частей.

- Я последний посланник, - сказал он негромко, прямо глядя на оторопевшего краба. – Мы поумнели, человек, мы сильно поумнели. А ты – ты глупее твоих прочих соплеменников, потому что ходил со мной бок о бок несколько дней, и не видел, что мы с тобой принадлежим к разным расам.

Розовое месиво, до того шевелящееся неторопливо, вдруг закрутилось и забурлило.

Семь.

- Никуда вы не уйдете! – выкрикнул краб, со звоном выхватив сразу две сабли – ого, а он не дурак ими помахать! - Айрин – просчитай! Я вас всех…

- Не сможешь, - ответил Черный и ловко выхватил свою катану. – Рискни?

Восемь.

- Думаешь, тебе удастся победить меня?! – прошипел краб своим задушенным злобой голосом, покачивая клинками, у которых одна сторона лезвия была покрыта страшными зазубринами – как пила. – Надеешься на свою силу? Напрасно…

Розовое месиво бурлило и выплескивалось за пределы

Закончить он не успел – Айрин оказалась на ногах рядом с ним, но её клинок смотрел в его сторону.

- Черта с два, - произнесла она. – Против нас троих ты не выстоишь.

- Продалась, - прошипел краб, трясясь от злости. – Ну, пеняй на себя!

Девять.

Солнце, тепло, и развевающиеся волосы.

И Вэд – так его зовут, Ура? – бредущий навстречу. Давно. Очень давно. Или скоро.

- Сам виноват, - ответила она с ненавистью. – Мы сильно поумнели, человек.

В глазах краба промелькнуло недоверие, непонимание – и, наконец, лютая ярость.

- Да, – ответила она на его догадку. - Я скорее позволю убить себя, но он – он уйдет отсюда с артефактом. Я не позволю закрыть мой мир.

Ур глянул на неё лишь мельком; он смолчал, но в голове его яркой вспышкой промелькнуло Уважение и Благодарность. Эта маленькая угловатая девочка прикрывала его, и готовила поддержку для проведения всей операции – по устранения краба, неумолимого паладина, главного врага их народа. Паладин – так называлась его специальность. Вот отчего он отрицал секс – паладинам нельзя было ни жениться, ни просто заводитьлюбовниц. Это как-то связано с вероисповеданием, точно не могу сказать. Паладины – это своеобразные ангелы смерти, и самим давать жизнь им не положено.

Он уничтожал не людей – он убивал целые миры!

Получая пинки, тычки, даже проникнувшись чувствами к паладину, убийце, она все же упрямо шла вперед, ни на миг не оставляя мысли о своей цели.

Вот откуда в её душе это сожаление о годах невзгод – и мрачное удовлетворение.

Теперь мне все стало ясно.

Теперь я все понял.

- Твари! – протянул краб с такой ненавистью, что от яда в его голосе стало муторно. – Хитрые твари! Ты обманывала меня. Все это время – обманывала меня!!! Вы оба издохните здесь, оба! Я все равно не позволю вылезти вашему поганому племени!

Краб ринулся на нас; наверное, он был хорошим бойцом. Очень хорошим бойцом. Наверное, у него было какое-то особенное оружие, которым он нашинковал бы нас в капусту. Потому что вмиг Черный остался без своей любимой меховушки, которую страшные клинки краба, и в самом деле весьма похожие на клешни, разорвали в клочья. Если б не Ур – Черный остался бы и без рук, потому что краб хотел обездвижить противника. Он не хотел просто убить – он хотел еще и помучить.

Ур оказался молодцом;сползла его маска – расчетливого и хитрого человека, думающего только себе.

Его мозаичный меч оттолкнул крабьи жуткие клешни, и, распавшись снова на отдельные пластинки, превратившись в пояс, захлестнул одну из клешней и дернул её на себя.

Вторую атаковал Черный и Айрин – ого, а она тоже не промах! Та игра, что она устроили на лестнице – это притворство, это нарочно… так было нужно; и пощечина – это была константа в её уравнении в расчетах.

Она согласилась и на неё.

Розовый сияющий портал кипел все сильнее, образы смешались, и перламутровый свет перемешался с прозрачным розовым.

- Торн! В портал!

Ур, крутясь, как волчок, подхватил крабью клешню, и, тряхнув в очередной раз свой пояс, превратил его в клинок. Ответил им на удар – и швырнул его мне. Острие, как в масло, вошло в мраморный пол, пустив черные трещины в монолите, и я, ухватив за рукоять, рывком выдернул его.

Каждая пластинка мозаики была украшена маленьким камешком.

Это были камни соответствия.

- В портал!

Как Дон Кихот на ветряную мельницу, налетел я на Зеркало Мира и в великолепном выпаде вонзил в розовую субстанцию клинок по самую рукоять.

Портал дрогнул, и я ощутил, как мощный водоворот крутит, выкручивает мою руку…

- Держать! Держать! Не пускать!

Краб рубил сильно, и с резким вскриком отлетела, как тряпичная кукла, скользя по натертому до блеска полу к стене, Айрин с распоротой на груди курткой. Зубцы клешни рванули её тело, и сильно шла кровь.

Теплое-теплое солнце и родной луг, почти не изменившийся за эти годы и века…

Это будет, будет, девочка! Только потерпи!

Я даже взревел от натуги, обеими руками вцепившись в рукоять, которая настырно выворачивались из ладони, выкручивая, выламывая пальцы, и обеими ногами уперся в пол, гудящий под ногами.

Розовое месиво кружилось, и камни на лезвии моего – меча? Ключа? – вспыхивали один за другим особым цветом.

Айрин, волоча руку, подползла ко мне, и её здоровая рука вцепилась в клинок, пониже рукояти. Она обрезалась, и снова шла кровь – но это уже не важно, не важно, потому что ключ точно встал, как нужно, и медленно открывал портал так, как должно.

Едва не столкнув нас в раскрывающуюся дверь, подлетел к нам Ур – он тоже катился по полу на заднице, как по льду, и дребезжал по полу клинок-клешня, а в руке у Ура висели какие-то пластины, кое-как скрепленные меж собой засаленными старыми ремешками…

Он умудрился-таки снять с краба его защиту.

И теперь удары Черного приходились не в пустоту.

Он рубил краба – и у того не оставалось ни единой возможности победить.

Но мне не дано было увидеть победы Черного.

Я ничего этого не увидел.

Потому что Зеркало Мира перестало крутиться и утратило розовый цвет. Передо мной была ясно видна дорожка, едва протоптанная в густой тропической поросли, зеленый полумрак под сводами могучих старых деревьев с шишковатой корой, и я получил сокрушительный пинок в зад.

- Туда! Скорее!

Краб за нами не пошел.

Потому что это было самоубийством – прыгать в этот портал.

Но я туда прыгнул. Потому что другого выхода не было вообще.

Десять…

Глава 11. Путь домой

Я шел по колено в зелени, за мои светлые штаны цеплялись лианы и гибкие мокрые прутья, чертя мокрые грязные полосы, оставляя сочные зеленые пятна, над головой шумела сплошная стена сочной зелени, через которую не было видно неба, а под ногами чавкала влажная жирная почва. Ладони мои саднили, содранные в битве у портала, но тем не менее я нес меч Ура – или Вэда? Не знаю, как теперь его называть… Сам Ур, шатаясь, как пьяный, шел рядом со мной, волоча ногу. Кажется, краб здорово его зашиб.

- Его защита, - сквозь зубы прошипел Ур, корчась от боли, - там встроено не только защитное поле, а еще и усилители… Видал, как он бьет? Удержать удар трудно.

Он бормотал еще что-то, задыхаясь на бегу, я не понимал.

Я вообще почти ничего не понимал из того, что он говорит. Я не понимал, почему мы убегаем прочь от того места – почему-то я не помнил, как выглядит портал, откуда мы вышли. Вспышка – и все. Памяти нет…

Я шатался как пьяный, и не чуял под собой ног. Иногда мне казалось, что я лечу над землей, не касаясь её, в полной тишине и пустоте, и даже ветви деревьев не трогают меня, словно я бесплотный дух, и сквозь ветви иногда пробивается солнце.

Позади, как слон сквозь джунгли, ломился Черный. Его костюм был абсолютно испорчен, рукава висели, иссеченные вдоль и поперек, и белая нижняя рубашка была испачкана кровью. На его плече висела Айрин – её счастье, что она такая тощая! Черный сопел, как паровоз, его ноги скользили по влажной траве, но он тащил её.

- Быстрее, быстрее! – кричал Ур, оглядываясь назад, и мы бежали, ничего не понимая, и ничего перед собой не видя, кроме зелени, кроме ветвей, хлещущих по лицам.

Бег, мука; я задыхался, легкие жгло. Впереди, меж кожистых листьев, промелькнуло небо, и ветерок, ворвавшийся под полог леса, освежил мои горящие щеки. Мы выкатились из душного зеленого сумрака, и перед нами распахнулось огромное поле.

То самое поле – в голове моей яркой болезненной вспышкой взорвалось воспоминание, не мое, Айрин – Вечное Поле…

Потерпи, милая, потерпи! Сейчас все станет хорошо… сейчас…

- Вон туда! – кричал Ур, и мы мчались по высокой траве, к каменным серым столбам, разрушенным какими-то ветрами, хотя я совершенно не понимал, как эти обломки могут помочь нам. – Там паладин не догонит нас!

Значит, он может нас преследовать, промелькнуло в моей голове, значит, Черный не убил и не ранил его – не смог убить его! И мне стало страшно, очень страшно, потому что в намерениях паладина я не сомневался, его ничто не остановит, и странно ждать от него пощады. Только сталь в его каменном сердце – но сталь не смогла его победить, хоть я и видел…видел…

Неужели мне лишь показалось, что Черный стал его одолевать?

Под ногами шелестела ласковая трава, и над головой в бледнеющем небе прокричала какая-то птица. Я шел, летел в высокой траве, щуря глаза от света, которого было слишком много, невыносимо много, и в моей руке с ободранной в кровь ладонью был меч Ура – теперь просто пояс. Он распался на части, словно выдохся, и болтался, позванивая составляющими его пластинками. Это был единственный во всем мире звук, который я слышал.

Был рассвет. Мы убегали от неведомого врага.

Сквозь эту странную пелену мы ввалились, вкатились к каменным останкам, словно разорвав целлофановую пленку. Я помнил, как она натянулась на моем лице, которое врезалось на невидимую преграду со всего маха, и как лопнула, впуская мое тело внутрь. Удивленный, пораженный, я обернулся посмотреть, что это за невидимая преграда, я споткнулся и кубарем полетел в траву; пленка за моей спиной затягивалась, твердела, застывала в неподвижности…

Рядом приземлился Черный; он неловко уронил Айрин, не заботясь более о сохранности своей ноши, и она чуть слышно застонала. Лицо её было серым, тонкие губы – бледными.

Черный тяжко дышал, все его тело ходило ходуном, коротко остриженные на макушке волосы топорщились ежовыми колючками, а хвост на затылке выглядел так, словно неделю пролежал в грязном ручье. Меж лопатками Черного расплывалось темное мокрое пятно пота.

Место, около которого мы приземлились, при ближайшем рассмотрении оказалось неким подобием постамента, порядком вросшим в землю, заросшим сочной травой. На нем еще сохранились останки памятника – лежащее на боку огромное лицо женщины.

То самое, что я видел на арке у входа в мертвый город.

Ур, завалившись в траву, как куль с мукой, сцепив зубы, осматривал свою ногу – оказывается, чтобы подобраться ближе крабу, он пожертвовал ею, и на бедре его красовалась кровоточащая рваная рана. Нарядные щегольские штаны висели лохмотьями, и даже страшно было подумать, как выглядит под ними рана.

- Ладно, - пробубнил он, - это потом…

Приподнявшись, он переместился к девушке, неподвижно лежащей в траве. Я судорожно глотнул, глядя, как его тонкие быстрые пальцы ворошат лоскутки, лохмотья на её груди – это одним ударом краб превратил её одежду в лапшу?! А что же тогда с телом?!

Ясные глаза и улыбка в светлом-светлом Вечном Поле…

- Как она? – тихонько произнес я.

Ур мотнул головой, словно отгоняя надоедливую муху, жужжащую у уха, и я закрылся.

Черный, наконец отдышавшись, поднял красное лицо из влажной травы.

- Оторвались? – произнес он еле внятно. Ур, гремя какой-то банкой с плотно притертой крышкой, кивнул:

- Да. Думаю, у него хватит ума сюда не соваться. Но, в любом случае, мы сейчас в безопасности. Сюда ему не пройти.

- А как же защита? – встрял я. – Ты же снял с него защиту!

Ур покосился на меня:

- Так просто, да? Это паладин! Он весь напичкан защитой. Никогда не встречали таких? – Ур усмехнулся невесело. - Я снял лишь одну – ту, что была активизирована, и Зед смог на время оттеснить его от портала, чтобы мы могли уйти. Ты и в самом деле великий боец, Алекс… Зед. Так долго против паладина вообще никто не мог выстоять.

Черный угрюмо засопел в ответ на этот комплимент.

- А теперь, - напористо произнес он, - все по порядку и честно! Что это за место?

Ур глянул на него чистыми и невинными глазами.

- А ты разве не узнал? Это же город!

Черный встал; оглянулся.

Вокруг нас вставали стены зелени, непролазные джунгли окружали маленький пятачок, на которомбыли мы. Четыре маленьких фигурки, четыре маленьких человечка в окружении величественных и огромныхзданий – то, что я принял за деревья, на самом деле было останками зданий, густо оплетенных лианам, вьющейся буйной зеленью.

Все то, что там, за Зеркалом Мира, было мертво и посыпано пеплом, здесь было живо.

Тот мир, что умер там – жил здесь.

- Это то, что осталось от нашей цивилизации, - ответил на немой вопрос Черного Ур. – Немного, не так ли? Мы просто хотим жить. А паладины нам и этого не позволяют!

Тем временем он умело раскрыл рану Айрин – на всю грудь. Перечеркивающее все тело кровавое месиво… я вспомнил её твердую руку на ключе, который она удерживала в Зеркале из последних сил.

Из последних сил…

- Надо шить,- определил Ур. Ловко стащил он с плеч свою щеголеватую куртку, оставшись в тонкой рубашке – надо же, она и не пострадала в схватке! – и ловкими пальцами подцепил подклад.

Нервными щипками, словно вскрывая бумажный пакет, отодрал щеголеватую подкладку, обнаружив под ней еще один слой ткани – точнее, прозрачную пленку. Ур поднял её, и я присвистнул, сдвинув свой венец на затылок. Целый переносной госпиталь! Иглы в стерильных упаковках, нитки, прочий хитрый врачебный мелкий инструментарий.

- Так ты правда врач? – удивился я, глядя, как Ур ловко раскладывает на блестящей пленке свои хитрые приборы.

- Конечно, - ответил он, слегка удивляясь моему недоверию.

- Помогите кто-нибудь, - скомандовал Ур, ловко засучивая рукава до локтя, обнажая крепкие ловкие руки. Я замешкался – вид крови и обнаженного тела почему-то меня смутил, - а Черный тотчас сунулся поближе к раненной. – Перчатки надень.

Черный оглядел себя – и тоже стащил с себя верхнюю одежду, колье с шеи и перстни с пальцев.

Ур, натянув перчатки – несколько крупинок талька упало в траву, - вдевал нить в иголку.

- Эту штуку дай, - он кивнул на какие-то щипчики, не утруждая себя объяснениями названий своего инструментария. – И вот этим облей рану.

Из крохотной бутылочки Черный плескал на бурое месиво, и кровь сходила, оставляя бледнеющую рану, которая уже не выглядела столь жутко.

Ур шил, как заправский портной. Не зря он смог освоить еще и профессию врача, с такими-то ловкими руками и гибкими пальцами! Черный только и делал, что поливал рану Айрин всяческими непонятными жидкостями; Ур, склонившись над ней, соединял края рваной раны с ювелирной точностью, и я уже подумал, что и шрама-то не останется – странная мысль об эстетике! Тут живой бы ей остаться...

Под занавес Ур велел Черному распотрошить еще один стерильный пакет – там оказалась гибкая трубка для вливаний. Пошлепав себя по локтевому сгибу, Ур воткнул иглу себе в вену и такую же тонкую жилку нашел на бледной руке Айрин.

- А совместимость? – вякнул было Черный, но Ур лишь мотнул головой.

- Я универсальный донор, - ответил он. – Закончи тут, а я посмотрю свою ногу.

Черный обтер Айрин чистой тканью и забинтовал – для этого нам пришлось её приподнять, и она чуть слышно застонала. Щеки её порозовели, она попыталась прикрыться от нас слабыми руками.

- Поздно стесняться, красотка, - усмехнулся Ур, оглядывая её своими пронзительными глазами и вытащив иглу из её вены. – Мы уже как следует рассмотрели твои прелести. Ну, как настроение?

Айрин открыла мутные глаза. На её тонких губах мелькнула торжествующая улыбка:

- Мы ушли… от него? – произнесла она. Ур кивнул:

- Ушли. Ему нас не достать.

- А талисман… талисман тут?

Только сейчас я вспомнил о таинственном артефакте, с которого и начался весь сыр-бор! Черный, глянувшись, захлопал руками по карманам – и из кармана штанов извлек куклешку.

- Так что это такое? – произнес он, показывая её Уру.

- Универсальный ключ, - ответил он. – Артефакт в чистом виде. Никто и не подозревал, что он будет так… силен.

- А пояснить что-то? – произнес Черный, набычившись. – Я, может, дурак, но одно я понял четко – это ты нас втянула в эту историю! Если бы не твои расчеты…

Ур обернулся к Айрин, и та послушно кивнула головой:

- Это правда, - ответила она безжалостно. – Мне нужен был сильный человек, очень сильный, который смог бы остановить паладина. Я считала многих… многих принцев, но выходило так, что никто не смог бы и минуты продержаться против него. Даже если б я помогала ему; даже если б я знала, что Ур – посланец… Невозможно.

- А ты как нас нашел? – спросил Черный. – Откуда узнал?

Ур пожал плечами:

- Я просто следил за паладином. Мы с ним пересекались несколько раз, время от времени, и потому в решающий миг он подпустил меня к себе близко.

Черный помолчал.

- И что теперь? – произнес он. – Как нам выйти обратно?

- Обратно – сложно – ответил Ур. – Это временной портал. И если ты пойдешь по нему, то выйдешь в тот самый миг, когда зашел в него. Тебя по-прежнему будет ждать паладин, и он убьет тебя – и наверняка попытает прежде чем убить, чтобы узнать то что ему нужно. А так как с головой у него не все в порядке, то спрашивать он тебя будет о том, чего ты и знать не можешь – и попробуй не ответь! Тебе нужно выйти через другой портал. Ключ у тебя есть. Он открывает двери легко, не то, что мой, - он кивнул на пояс, который я бросил в траву.

- А как же камень? – спросил Черный.

- Камень внутри, - ответил Ур, усмехнувшись. – Каменное сердце. Прекрасный рубин.

- Откуда знаешь?

- Эту вещь сделала одна моя… ммм… знакомая, – ответил Ур, слегка покраснев. – Это меня она так изобразила – видишь нарисованные черные волосы, собранные в косу? Отомстила… Только я не знаю, в каком времени – сейчас или потом, в прошлом или будущем. Я скачу во времени постоянно, и я уже давно забыл, когда я родился. Знание об этой вещи и её силе просто есть в моей голове, и я не знаю, родилось ли оно при очередном пересечении временного потока, или я это уже когда-то пережил. Не знаю.

- Так ты вор или врач? – не унимался Черный. Ур усмехнулся:

- Одно другому не мешает, друг. Скажу лишь одно – я родился в том же мире, что и Айрин, но давно не живу в нем. Я путешествую; но что мне стоит помочь им, запертым, выйти наружу? Ничего; для меня это всего лишь очередное приключение. И паладинов я не люблю; а этого – особенно.

Айрин закусила губу, но смолчала; на этот счет у неё было свое мнение.

- Ну, и что нам теперь делать? – спросил Черный. – Ключ мы добыли, паладин его упустил. Вы теперь можете выйти из подполья…

Ур покачал головой:

- Не все так просто. Прежде, чем выйти, нужно отправить мастеров, чтобы они подготовили место, построили город – да хоть бы и отстроили заново город Аринда…

Аринда! Я встрепенулся, услышав знакомое имя.

- Аринда! Кстати, а что это за ведьма такая, все её боятся но никто её не видел?

- Как же не видел?! – удивился Ур. – Вот же она!

И он указал на каменный лик.

- Вот тебе и вечная ведьма…

- Люди дики и невежественны. Все непонятное и странное они предают анафеме, - произнесла Айрин, глядя на каменное изваяние. – И готовы уничтожить.

- Ладно, - махнул рукой Ур. – Сегодня отдохнем, а завтра я выведу вас к другому порталу. Айрин – просчитай им прыжок!

Айрин посмотрела внимательно на Черного:

- Это будет трудно, - ответила она с напором. - Ты который раз в Зеркале Мира?

Повисло молчание.

Я так и знал, что где-то собака порылась!

Черный молча смотрел на Айрин.

Теперь не было смысла скрывать правду.

- Второй, – ответил он.

- Зачем ты полез сюда? – так же спокойно спросила Айрин.

- Посмотреть, - ответил он в тон ей. – Мне же нужно было знать, куда ты потащишь меня и моего друга.

И он рассказал все честно, как было.

Ночью (он велел слуге-айку напоить меня как следует сонной травой, и я не проснулся бы и не услышал, если б даже по мне скакали), он заседлал своего дареного коня и, взяв проводника, помчался к тому самому месту. Конь донес его быстро, и не менее быстро он вскарабкался по лестнице.

Слуги Аринды его не тронули. Они деловито сновали по улицам, собирая обломки погибающего города, и на еще одного бредущего по улицам человека не обратили внимания. Правда, когда нога его споткнулась о зеленое кольцо, зазвеневшее по камню, они все как один, кинулись к нему. Черный замер и не двигался; роботы, подобрав кольцо, ушли, не тронув его. Они подумали, что он сломался…

Башню он тоже быстро нашел – в темноте она светилась, и там роботы сновали больше, чем в каком-либо другом месте.

- Я зашел туда и нашел куклу. На меня кинулась птица, и я сломал её, - сказал он.

- Как? Мы же видели её целой и невредимой! – поразился я. Черный кивнул головой:

- Да. Я взял куклу и… ну, и сунул её в портал. Не знаю зачем. Просто так.

Портал раскрылся. И я увидел, как мы сюда придем; несколько разных ситуаций, разнящихся какой-то мелочью – я видел, как краб хочет нас убить и куклу отнять. И я просто передернул миры.

- Ты сделал – что? – осторожно спросил Ур.

- Поменял миры. Я пошел туда, в не совершившееся, а из совершившегося я выдернул человека… себя, то есть… и миры подстроились под нас.

- Так! – произнесла Айрин. – На кой ты это сделал?!

- Чтобы спасти куклу, - Черный показал её Айрин. – Она не настоящая, ты правильно сказала. Настоящая…

- Потерялась, - подсказала Айрин. – Вот ты дал! Теперь она у твоего двойника…

- В кармане,- ответил Черный. – И он никуда еще не поехал. Он спит в замке Алкиноста, и ждет утра. Даже если б паладин нас убил, он бы ничего не получил. Я опускал куклу в портал – она не работает.

Ур расхохотался, опрокинувшись на спину.

- Да ты мошенник почище меня! И как теперь выкрутиться сможешь? Если ты вернешься в свой мир в свое время, твой двойник исчезнет, и ток времени вернет тебя в исходную точку – в постель! Где ты спишь, и никуда не едешь! Там-то тебя и накроет паладин, тепленького и голого!.

- Не накроет! – развеселилась Айрин. – Как здорово, что ты так сделал, Зед, милый!

Расчетчик оживилась, даже попыталась сесть. Глаза её заблестели.

- Смотри! – она считала что-то в своем феноменальном мозгу, выдавая нам лишь конечные результаты. – Ты идешь в исходную позицию… твой двойник едет куда-нибудь, - например, в соседний город, на юг. Три варианта задания… тринадцать часов сорок две минуты. Паладин и я едем за ним следом, следим – восемь вариантов развития ситуации… ты въезжаешь в город, три варианта… останавливаешься на ночлег… шесть часов и четыре минуты… и ты исчезаешь, - Айрин расхохоталась, содрогаясь всем своими тонким телом. – Ты очутишься дома, в постели. Паладин – в соседнем городе будет искать тебя, куда ты уехал! Даже если он вернется, он тебя не застанет – ты должен будешь покинуть город, - тут веселье Айрин поутихло и она смотрела на Черного немигающим жутковатым взглядом. – К сожалению, ты должен будешь уйти из любимого тобой мира. Не навсегда, и не сразу, но – надолго. Я потом скажу, где тот портал, через который тебе нужно будет выйти.

Черный сцепил зубы чтобы не взвыть в голос от злости и досады. Доигрался!

- Я оставлю знак, - мягко продолжила Айрин. – Я укажу время. Когда временная петля уйдет и уже не коснется тебя, и ты сможешь вернуться.

Но я знал – да и Черный тоже, – что это случится ой как не скоро.

Через века…

- Пусть,- упрямо произнес Черный, хотя глаза его уже тонули в озерах слез. – Пусть. Но, хоть на краткое время, я еще здесь задержусь!

*****************************************

Ночью я спал беспокойно.

Шумели джунгли – а мне слышался стук дождя по крыше, и я старался покрепче укутаться в одеяло, потому что под шум дождя люблю спать в толстом жарком коконе…

Но одеяло в моих руках таяло, исчезало, и я просыпался – снова на каменной площадке, у зеленой стены, и над головой проплывали туманные далекие созвездия. Чужие созвездия – я, в полудреме, с удивлением понял, что ни разу не видел этого сочетания звезд, и тени чужих спутников скользили по темному небе на фоне яркого соседа – гигантской золотистой планеты, опоясанной рваным кружевом алых полос.

И мир, как живое разумное существо, сел у моего изголовья, склонился над моей замутненной головой и начал нашептывать в уши разными голосами. И мне казалось, что надо мной склоняются все время разные люди. То задумчивая женщина поглаживала мою голову, глядя на бледно-золотистый диск гигантской планеты, то девчонка, обхватив коленки, таинственно шептала мне, словно поведывала какую-то свою тайну, то старик – древний, хрупкий, как ночной свет, - жаловался, и в глазах стояло страдание.

Я был в городе – в том самом городе, который видел сначала мертвым, а потом – заросшим буйной зеленью.

Но город был жив. Пока.

- Спешно эвакуировали людей, - рассказывала женщина. – Сначала мы еще смеялись, мол что с нами может произойти, но по всем телеканалам передавали одну и ту же картинку – жуткие новые «луны», тонкие серпы выглядывающих из-за гиганта-соседа планет. Раньше – это знал любой ребенок, - увидеть их было невозможно, а гигант-сосед был не так пугающе огромен. И даже на большом экране мы видели, что наша планета еле-еле разошлась с ним в мировом пространстве.

Почему она изменила орбиту? И чем нам это грозит? Сильно похолодает? Но ученые заверяли, что на Одине усиливается активность, и вечная зима нам не грозит, однако…

Однако даже на большой площади громадный экран показывал пугающую черноту, куда все глубже и глубже погружались мы, и яркие ободки любопытных столпившихся планет были похожи на наточенные до блеска узкие серпы, а гигант-сосед, к которому мы приблизились, был чудовищен, неповоротлив и мертв… и ужасная черная пустота, зовущая нас, завораживала, гипнотизировала сотни тысяч глаз, и шипение загадочного «ничего», куда мы мчались, словно доносилось оттуда.

- Дальше была спешка, суета, - бормотала девчонка, всхлипывая, словно в этом всемирном переполохе она потеряла любимую лаковую туфельку. – Укладывали вещи… Почему мужчины были в спешке отозваны? Не знаю… остальные на городском транспорте ехали в центр города. Я на остановке рассыпала яблоки, и двери полупустого автобуса закрылись у меня перед носом – некогда было ждать! Впрочем, вскоре подошел другой, но переполненный.

Билетов не продавали; кондуктора зажали где-то в конце автобуса, да, впрочем, она и не думала исполнять своих обязанностей.

Автобус мчался к центру; кажется он ехал не по своему маршруту – он просто выбирал наиболее свободное шоссе, в объезд главных магистралей, которые теперь, наверное, были забиты машинами, гудящими бесконечных пробках.

Районов, мимо которых мы проезжали, я ни разу не видела, а потому просто машинально любовалась ими – как-то вся эта паника обходила меня стороной, словно все, что происходило, было не настоящим.

А посмотреть было на что!

За мостом, по которому мы неслись, поднимались к небу дома, жилые дома нового района. Грубость, шероховатость стен соседствовала с прозрачностью гладких полей окон, окон размером два на пять! (пять – в ширину). За сверкающей красотой стекла были залы, настоящие дворцовые залы! Пятиэтажное здание в высоту было метров тридцать пять, не меньше!

- Да это настоящие дворцы! – бормотал старик, раскачиваясь, как маятник. – Вот бы мне такой дворец…

С малиновыми драпировкамина все пятиметровое окно, с камином, с ковром на полу, вымощенному изысканной плиткой. Дворец.

Странно думать о таком накануне катастрофы.

Серые дома, серые башенки – наверное, они казались серыми из-за тумана, который стремительно расползался внизу, словно догоняя автобус, - и я пожалел, что, возможно, никогда больше не увижу этого сказочного нового района, очаровавшего меня своей изысканной и богатой красотой… никто больше его не увидит, никто не ступит на блестящие полы и чья-то мечта останется не воплощенной в жизнь, и за этими огромными окнами никогда не будет ни драпировок, ни балов. Никогда…

Подул ветер; подул очень сильный ветер – мы не доехали до тоннеля всего метров пятьдесят, когда водитель остановил автобус и велел всем бежать до него пешком. Мы вышли; водитель кидался на нас, гнал… мы побежали. И тут ветер рванул так, что дрогнула дорога под ногами, и печальным звоном отозвался потонувший в тумане новый квартал – посыпались его стекла, наверняка бронированные, которые не разбились бы и от града, и от взрывов праздничного салюта… и автобус, подхваченный ураганом, сметая перила на мосте, слетел вниз, под яростную дрожь и вибрацию атакуемой дороги. Ползком, на коленях, на четвереньках, пригибаясь низко к трясущемуся лихорадочно асфальту, мы продвигались к спасительному тоннелю. Потом наступил мрак.

- Потом мы шли куда-то, - говорила женщина, и гигант, погубивший её мир, её родину, клал на её лицо нежные золотистые блики. – Пришли в большое здание – зал, наверное, убежище. Кто-то объявил что скоро все войдут в Систему.

Потом, после всего этого, мы тупо приводили в порядок город. Зачем? Не знаю. Сказали, второго удара планета не перенесет. Я подметала осколки стекла и мусор в одном из новых дворцов, что накануне видела из окна автобуса и что так потряс мое воображение. Я мела, пыль тонко шуршала, а в проем огромного разбитого окна вливалось солнце.

Какие-то мужчины с отсутствующим видом наблюдали за моей работой и переговаривались. Кажется, им предстояло сделать что-то такое невероятное, что они могут… не вернуться. А раз так – значит, надо было бы обезопасить женщин, ждущих детей. Мальчиков – чтоб не опустели города.

Во мне была девочка, но все же и меня ввели в Систему в числе первых. Таймер здесь показывает, что время встало, но все же оно шло. Медленно – но шло. Это было странное, безликое заключение и ожидание – чего?

Через три дня (по таймеру) мы осмелились выйти. Город был пуст, и как-то странно разграблен. Присутствие мародеров ощущалось и в забытых узлах, собранных торопливо где-то, а сейчас валяющихся на тротуарах, и в осколках разбитого чего-то – либо второпях, либо нарочно, либо по неосторожности. Мы долго прибирали город снова словно стараясь смыть с него грязь, эти отпечатки грязных сальных рук. Странное зрелище: женщины под палящим солнцем, безмолвные, одинокие, бродят по улицам и собирают раскиданные вещи.

Мы знали уже, что покидаем этот город навсегда. Даже с учетом того, что там, в Системе, время растянуто на максимум – мы знали, что ни один из нас не доживет до того момента, когда можно будет выйти. Над городом пройдут века, сотни лет. Другие цивилизации, возможно, найдут наш город. Не хотелось бы, чтобы они увидели этот хлам… хотелось уйти и оставить город в порядке.

Потом нас вызвал Центр. Они хотели чтобы мы приехали попрощаться со своими близкими – возможно, наши мужчины пробудут там долго, очень долго… и их мы тоже не увидим. Возможно.

Это сообщение внесло некоторое оживление. Мы засобирались. Увидеть, увидеть своих! В такой момент это было необходимо. Они работали на поверхности все то время, что мы проводили взаперти.

Возможно, еще теплилась надежда, что удастся остановить, отговорить их… ведь есть же Система! Мы все сможем в ней спрятаться. Однажды все станет на круги свою, пусть через тысячи лет, но это может произойти! Может!

А может и не произойти…

В большой сауне мы скидывали прямо на пол серые пыльные одежды и плюхались в горячую воду, по самые уши в ванну!

- Поедем все! Поедем все!

Я забыла, как называется это чувство что я тогда испытывала – возможно, это была радость. Её все испытывали. Радость, предвкушение встречи – это как перед праздником. Важен даже не сам праздник, а это вот волнующее ожидание.

Да, мы были рады. Это было первое живое и пьянящее чувство с тех пор, как погиб город.

- Все поедем. Все!

Я торопливо вымылась и уступила свою ванну следующей; нужно было торопиться. В голове даже мелькнула еще одна живая мысль: не перегрелась ли я в ванной? В моем положении это вредно…

- Нет, не все. Лишь часть, небольшая часть.

Этот голос… он мгновенно убил живые ростки, и механическое тупое уныние снова накрыло нас. Снова – нас. Стадо бесцельно живущих женщин. Некуда спешить. Некого ждать, не о чем заботиться. Не на что надеяться.

- Правительство вышлет своего «Птеродактиля», - сказала она. Она уже была готова к поездке, прибрана и умыта. – Сколько туда войдет человек – я не знаю. Потому я сейчас сама выберу тех, кто поедет со мной. Мы проводим мужчин и привезем все распоряжения, которые нам дадут.

- Не все?! – закричал кто-то. – Не все?! Но мы же, может, не увидим их лет двести! Почему мы не можем лететь все?! Мы умрем, и ни разу их больше не увидим!

Это были крики отчаянья; было ясно, что эту женщину никакие аргументы не убедят, и она не позволит всем ехать в Центр. Ничто не изменится.

- А я не собираюсь умирать, - почему-то громко брякнула я, и все взоры обернулись ко мне. – Я буду ждать… столько, сколько потребуется. Тело в состоянии прожить лет сто пятьдесят – двести, а в Системе – миллионы лет. Хотите – умирайте, а я не собираюсь. Я дождусь.

Это был странный спич, бессмысленный, исполненный издевки и мне самой непонятной угрозы – я грозила судьбе, и, думаю, это тоже были слова отчаянья, всего лишь. Но их истолковали по-своему.

- В самом деле, - вскричала первая бунтарка, даже подпрыгнув от возбуждения, - ведь у нас есть свой «Птер»! Почему мы все не можем лететь?! Что она хочет от нас скрыть? – она ткнула пальцем в недавнюю предводительницу. – Мы в любом случае дождемся правды. – угрожающе продолжала бунтарка. – Но зачем ждать, если можно узнать сейчас? И вообще, кто она такая?! Кто разрешил ей распоряжаться? Почему мы должны её слушаться? Почему мы должны её слушаться? И вообще – у нас есть жена командора – пуст она назначит, кто полетит!

Толпа одобрительно загудела, оборотясь ко мне. Снова родилась надежда и радость. Снова лица горели радостью.

- Полетим мы все, - твердо сказала я. – А эту женщину нужно запереть в помещении. В самом деле, почему мы её не знаем, и почему она не хочет пускать нас в «Птер»?

Ее схватили, и она, взвизгнув, рванулась в руках восставших. Внезапная догадка осенила меня:

- Уж не потому ли, что наш «Птер» загружен наворованным добром и не сможет поднять нас всех? Куда ты вздумала бежать?

Толпа загомонила; женщина громко и грозно кричала, то ли оправдываясь, то ли призывая на помощь сообщниц, но её подхватили десятки рук, и, как бы она не кричала и не извивалась, утащили куда-то…

Верно, к «Птеру», проверить мою догадку. Интересно, а где её сообщники? Не могла же она одна ограбить целый город?

*****************************

Я сел торчком в траве. Сон исчез; и не было ни женщины, ни девчонки, ни огромного соседа-планеты, прекрасного и страшного в его космической неповоротливости…

Было темно. Очень темно.

Айрин сидела в траве, уткнув лицо в коленки, и перед ней на каменной плите вращалось кольцо, зеленое кольцо. Оно крутилось само по себе, и пело свою песню – ту, что я слышал во сне.

На этих кольцах была записана память. Память тех людей, что когда-то ушли из Города в Систему.

Они давно умерли, эти люди, не дождавшись свободы, а память все еще жила.

- Они увиделись? – тихонько спросил я, и она затрясла головой, не поднимая лица. – А потом?

- Потом вернулись обратно, в Систему, – глухо ответила Айрин. – А мужчины… они полетели на гиганта-соседа… и в нем пробурили огромный кратер… они бурили его десятилетиями… пока не добурились до ядра… был взрыв – этим взрывом гиганта откинуло от нашей планеты, и они не столкнулись… и никто не вернулся.

- А город?

- Город был сожжен этим взрывом.

- А кто же те люди, что сейчас населяют планету?

Айрин пожала плечами.

- Я не знаю. Наверное, уцелели те, кто был отвернут от соседа, а это их потомки. Я не знаю.

Ей, должно быть, было холодно, потому что она так и сидела в бинтах, которыми опутал её Черный, не надела на израненное тело ни рубашки, ни куртки – да их и не было у неё, Ур с Черным же разодрали их в клочья, а плащ Черного на меху она оставила в траве, где вечером укладывалась спать. Я снял свою куртку и накинул на её острые худые плечи, но она даже не пошевельнулась.

- Я родилась в Системе,- произнесла она тихо. – Здесь, то есть. Я никогда не видела настоящего мира, пока… пока не пошла туда, с паладином. Тут все не настоящее. Ты потом поймешь. Сам увидишь. Даже не охота лишний раз сюда возвращаться. А там, на воле… только там можно понять, что это такое – сытость, голод… жара, холод. Мурашки по телу, – Айрин чуть слышно рассмеялась. – А здесь всего этого нету. Не настоящее все… Вот Ур меня зашил – это не он меня зашил, а Система… она помнит, как должно выглядеть тело. Ему нужно было только подогнать мое тело под эту память… под стандарт. Даже боль… она не бывает здесь сильной. Система регулирует. Если боль есть – это всего лишь сигнал к тому, что в организме неполадки… не более, чем сигнал. Как у робота…сейчас мне не больно, потому что зашито… потому что…

Она ударила гневно кулаком по траве.

Я молчал.

Я её понял.

Несмотря на то, что там приходилось туго – она все равно хотела снова туда, на планету. На свою родину.

Но её миссия была окончена. И она вынуждена была вернуться обратно в Систему. Возможно – до конца своей жизни.

************************************

С утра в нашем дружном коллективе вдруг назрел раскол.

То есть, конечно, мы с Черный и не думали ссориться, а вот Айрин и Ур сцепились. От их вчерашней солидарности и сплочения не осталось и следа, и они не испытывали друг к другу никаких теплых чувств. Только неприязнь, граничащую с ненавистью.

Это выяснилось тут же, стоило мне открыть глаза.

Черный с в сторонке зашивал шелковыми нитками, одолженными у Ура, попорченную крабом одежду, а Айрин и Ур собирались в путь-дорогу…

Айрин сказала, что ей нужно некоторое время, чтобы точно просчитать для нас наш путь, и поэтому некоторое время она еще побудет с нам, то есть – проводит до следующего портала. Затем лишь уйдет в систему.

Ур обратно в систему не собирался.

Ур действительно шел дальше, в другой мир.

И это взбесило Айрин. Она позабыла, как Ур помог ей довести её задание до конца. Она позабыла, что Ур спас ей жизнь, зашив её раны и влив в её тело свою кровь. Она помнила только то, что ей хотелось.

Её мысли, чувства, кружась, висели над её головой кружевной рваной тучей, и там было все.

Отчаянье оттого, что она не может так же свободно, как Ур, идти туда, куда ей захочется, и зависть, лютая зависть, что Ур, её соплеменник, человек одной с нею крови, живет так, как ему захочется, и его греет настоящее солнце!

Айрин себе не принадлежала; она принадлежала своему народу. Своей цивилизации, запертой в Системе; она была частью её, частью общества, которое развивалось в строго определенных законах. Она была не просто человеком – она была уникальной генетической единицей, и Система оберегала её от гибели. Ею дорожили. Поэтому её на помощь послали Ура. Ур – это была разменная монета за жизнь агента Айрин. Уром не так дорожили… и все же она ему завидовала! Да; так. Зависть – это чувство терзало её более всех остальных. От зависти она готова была выть.

Все-таки, у этой девушки был просто талант ссориться с мужчинами её мечты!

Потому как на мой скромный эстетический взгляд Ур не мог не нравиться женщинам.

Ур…

Он нашел в траве какую-то ямку с водой и умывался, раздевшись до пояса. Свою попорченную крабом одежду он сменил на взявшиеся откуда-то короткие шорты. Рана на бедре у него практически затянулась, стала тонкой, как нить. Должно быть, это была особенность Системы или умелое лечение Ура – не знаю.

Я пригляделся к нему хорошенько.

Это, однозначно, был соплеменник Айрин. Та же раса, те же особенности строения черт лица. С биологической точки зрения (ну, если Система так печется о сохранении уникальной, но ничем не примечательной особи Айрин) Ур должен был бы быть для Системы просто кладом!

Ур (Вэд) был высоким атлетичным мужчиной, прекрасно сложенным. Никаких тебе гипертрофированных мускульных излишеств, но и ни единого изъяна в его теле не было. Ни тебе искривленного пальца, ни слоящегося ноготка, ни родимых пятен, ни нездорового цвета кожи, ни излишнего веса – ничего этого не было. Его волосы были густы и блестящи, о здоровье зубов я уже упоминал. Его кожа была смуглой, и если рассматривать этот факт вкупе с косами, выплетенными искусно на висках, с древними серьгами из черненого серебра и прочими украшениями, его можно было б принять за эшеба. Об этом же говорили черты его лица – тонкий нос, изящно и вычурно вырезанные ноздри, чувственные, хорошо очерченные губы. Должно быть, он был здоров, как бык, и его организм работал, как часы. В теле его был огромный запас прочности, и если б вся раса была таковой, как он – это были бы суперлюди!

Наверное, по обыкновению своему, я высказал в восторге эту мысль вслух, потому что Ур, отбросив свою угольно-черную блестящую косу, спускающуюся чуть не до самых колен, на спину, рассмеялся, глянув на меня, а Айрин дернулась, словно её током ударило.

- Суперлюди?! – повторила она с нескрываемым пренебрежением и даже с отвращением. – Да он же порченный!

- Что?! – поднял голову от своего шитья Черный. Видимо, его с утра терзал вопрос о том, отчего это Ур с Айрин перегрызлись, и как давно это произошло, и он не преминул воспользоваться возможностью разузнать.

И Айрин, сверкая насмешливыми глазами, рассказала нам об Уре все, глядя ему прямо в лицо.

Система, оказывается, была не просто в анабиозе – о, нет! Она продолжала жить и развиваться своей непостижимой жизнью. Люди рождались и умирали; учились и работали.

И генетика на месте не стояла, нет…

Такие, как Ур – это искусственные люди.

Генетически безупречные существа.

Такими, по крайней мере, их хотели видеть ученые.

Ура родила женщина, но родителей у него – тысячи.

Его и ему подобных собирали вручную, из тысяч и тысяч образцов ДНК, вычленяя все только самое лучшее и ценное.

- Да вы сами на него посмотрите! – со смехом произнесла Айрин.- Его продумали до всех мелочей, до самого кончика мизинца!

Из образцов выбирали все самое лучшее; формы тела – черты лица, разрез глаз, форма губ.

В теле его, благодаря генетическим изменениям, более крепкие кости, более сильные мышцы, способные сокращаться быстрее мышц обычного человека.

Его мозг способен реагировать быстрее, его реакции – им позавидуют и дикие животные, оттачивающие свои реакции тысячами лет!

Он должен был стать врачом.

Его запрограммировали стать врачом, и, родившись, он с пеленок должен был проявлять интерес к медицине. Ему даже группу крови специально подобрали такую – универсального донора. Это очень удобно.

- Но он не стал врачом! – язвительно продолжала Айрин. – Он учился, это правда! Но он не захотел стать ни ученым, ни врачом! Он стал вором! Он – порченный, неудавшийся эксперимент! Что-то пошло не так… да вы сами у него спросите! Он вам скажет. Его ловили и сажали в тюрьму. Его и выпустили-то только потому, что он – порченный! Ни одного человека его уровня не послали бы меня спасать, потому что их берегут, а его послали, потому что он никому не нужен! Он – порченный! У него произошел сбой, у него голова не так как надо работает! Его нельзя использовать!

Ур стоял, крепко сжав кулаки и молчал.

- А по-моему, - встрял невоспитанный Черный, - его можно использовать. Прекрасный врач; ну и что, что авантюрист…

Айрин уничтожающе глянула на Черного. Недочеловек, что он может понимать!

- Он не должен давать потомства, - четко произнесла она. – Вот я о чем. Он не должен передавать свою порчу дальше. Никто не знает, какой у него сбой. Внешне все нормально. Но отчего-то он начал воровать!

- Так я вас и спросил, давать мне потомство или нет, - усмехнулся Ур, и что-то мне говорило, что уже толпа суперчеловечков с длинными черными косками топчет как минимум полдюжины планет. – То, что не годится одним – вполне может понравиться другим. Так что, дорогуша, иди обратно в свою Систему, и жди, когда такие, как мы, построим для вас город! Давай, припаяй к своей голове дюжину проводов! Ляг в ячейку, и пусть из каждой твоей дырки торчит по жизнеобеспечивающей трубке! Пусть твою кровь обновляют препаратами и откачивают для материала – так вы друг друга называете? А мы, порченые, будем пить пиво, трахать девушек иразмножаться… а ты если и родишь ребенка, то в анабиотическом сне. Ты не будешь видеть, как он растет и развивается, – глаза Ура весело горели. – Ты даже жить не будешь! А я согласен носить печать порченого ради того, чтобы жить! По-настоящему жить, а не спать вечно. Это ты точно подметила – меня выпустили именно затем, чтобы я вытащил тебя из дерьма. И я тебе благодарен за то, что ты облажалась настолько, что двери тюрьмы для меня раскрыты!

- Порченый! – шипела Айрин злобно. Ур расхохотался, всплеснув руками.

- Больше ничего не приходит в голову? Ну, назови же меня уродом – ты же на это намекаешь?

Ур поднял ладонь к лицу и провел ею по лбу, словно стирая что-то…

- Мать твою! – Черный подскочил, перепуганный, но наступил на свои плащ и грохнулся кверху ногами в траву. Я замер, даже дышать боясь.

Ура по большому счету можно было назвать уродом, ага…

Должно быть, Ура совершенно нечаянно наградили каким-то особым даром – телепатия, телекинез, гипноз, - потому что то красивое гладкое лицо, которое мы видели – это была всего лишь маска, наваждение, которое он внушал всем окружающим его людям. От прежнего лица остались лишь тонкий нос да чувственный рот – все остальное было изменено до неузнаваемости.

Скажем так – Ур больше напоминал животное, чем мы думали.

Вместо человеческих глаз на нас смотрели гипертрофированные огромные пронзительно-синие глаза, в которых и намека не было на злость, обиду или что-то иное.

В них было превосходство Высшего Существа, и снисходительность по отношению к нам, людишкам.

Вместо бровей над его веселыми глазами топорщились яркие красно-черные чешуи, острые, длинные. Они то поднимались воинственно, как спинной гребень рыбы, то спокойно укладывали на лоб.

Его высокие острые скулы были туго обтянуты кожей, на которой так же поблескивала мелкая яркая красно-черная чешуя, и его рот улыбался, открывая великолепные крепкие острые зубы с четырьмя парами клыков – по два зуба на месте одного. Лицо его, несомненно, не совсем человеческое, меж тем нельзя было назвать уродливым.

Одну половину его лица ото лба до подбородка, нарушая красивый рисунок ярких чешуек, пересекал глубокий шрам – видно, не он себе его зашивал! – а в глазах…

Это существо, несомненно, никогда бы не стало врачом в клинике.

В глазах его были страсть, бунт, и столько непокорности, что невозможно было б помыслить о том, что Ур хоть на миг мог бы остаться на месте. Странное одухотворение, причудливо смешанное с цинизмом, отражалось на нем, и при взгляде в мятежные, неземные, бешенные, неукротимые глаза, на ум приходили мысли о чем-то нереальном, о заоблачных высях, о космической мечте.

Этому существу неведомы были наши низменные мелочные страсти, и что такое комплекс неполноценности – он просто не представлял. Его невозможно было обидеть, и то, что он не такой, как прочие люди, его не смущало и не трогало. Он был высокомерен, и к нам, троим испуганным людям, относился со снисхождением и пренебрежением, потешаясь в душе над нашими изумлением, испугом и испытывая к нам некое пренебрежение. Он был супер, сверхчеловеком, и он знал это.

Это существо было рождено для того, чтобы летать – хотя крыльев у него, кстати, не было, - но скошенный лоб, да и вся форма головы говорила о том, что…

- Плавать, - поправил меня Ур, ухмыляясь. Ах вот как, он еще и мысли мог читать! – Я превосходно плаваю.

Тело Ура как будто не претерпело никаких изменений – лишь когда он поворачивался, видно было, как вспыхивает разноцветным перламутровым блеском его кожа, словно сквозь неё просвечивает чешуя.

Айрин как-то подозрительно дернулась, и я в ужасе увидел, как её ноги оторвались от земли. Она заверещала и задрыгала ими, а Ур ступил к ней поближе. Наверное, он хотел сразу расставить все точки над I, и продемонстрировать сразу все свои достоинства.

- Женщина, – произнес он, подняв её своей силой до уровня своего лица. Их глаза встретились, и он внимательно и спокойно изучал то, что было написано на её лице. – Посмотри на меня хорошенько и запомни, что я скажу! Видишь, что я могу? Все это – в обмен на лицо – такое же, как твое, - он провел пальцем по её щеке в том месте, где у него самого росла чешуя. – Это много лучше, чем тонкая розовая кожа, поверь мне. Это ты испорчена. Кровь твоя застоялась, ты создана из вырождающейся ветки… Я бы никогда не взял тебя. Ты, такая идеальная и правильная по канонам вашей расы – ты мне не подходишь. Моих детей носят и родят только крепкие, сильные, красивые женщины – и они знают, как я выгляжу! Ни одну из них не смутила ни чешуя, ни что иное. Они рады были подарить своему ребенку хотя бы часть моих способностей! Моя сила – их красота и здоровье. А ты не можешь дать моему потомству ничего – ни красоты, ни здоровья, ни хотя бы ума, - его горящие глаза сощурились презрительно.

- Урод, - пыхтела Айрин, - какой же ты урод! Тебя должны были отбраковать еще при рождении!

- За что? – усмехнулся Ур. – За большие глаза? Это сочли пикантным. Мальчик с большими синими глазами – эстеты одобрили мой внешний вид! Все остальное начало появляться с возрастом! У меня достало ума это скрывать.

- Как же ты прокололся? – поинтересовался я.

Черный, чертыхаясь, выпутывался из своего плаща.

Ур отвел взгляд от Айрин, и она упала в траву.

- Тест, - ответил Ур спокойно, глядя на меня совершенно дружелюбно. Зачем бы ему было на меня злиться и демонстрировать свою силу мне – ведь он меня не боялся! – Я прошел его слишком быстро. Есть такие контрольные тесты. За скорость моей реакции меня сочли опасным.

- Не правда! – рыкнула из травы стоящая на четвереньках Айрин. – Ты воровал! За это тебя осудили и приговорили к вечному анабиозу! До самой смерти!

Ур пренебрежительно глянул на неё через плечо. Воровать, - подумал он с презрением, - это не для высшего существа.

- Враки, - ответил он преспокойно. – Я взял свои разработки и отдал их тому, кому мне захотелось. За мной следили, поэтому вычислили быстро.

- То есть, - подытожил Черный, наконец-то выпутавшись из плаща и встав на ноги, - продал секреты своей корпорации другой корпорации?

Ур просто кивнул.

- Потом, правда, я покинул Систему и много путешествовал, - он снова ослепительно, завораживающеулыбнулся, - и мне приходилось и воровать… в прямом смысле этого слова… меня ловили, а я крал машины и убегал… я проводил караваны контрабандистов по тайным тропам… словом, пока ты спала в анабиозе, я славно веселился!

Айрин эти слова были как кипяток на задницу. Она так и подскочила, яростно вереща:

- Порченный, порченный! Он еще и хвастается своими преступлениями! Все равно тебя поймали! Если б не я, тебя бы ни за что не выпустили! Тебя все равно поймают!

Ур смотрел не неё и смеялся. Его забавляла её ярость и зависть – ведь он-то видел Айрин насквозь, так же, как и я!

- Даже если и так, - ответил он, сощурив горящие глаза так презрительно, что, казалось, все его лицо сочится насмешкой, - я славно поживу, покуда на мой след не встанут охотники. А ты иди, иди скорее в Систему! Ты же верноподданная. Ты же и помыслить не можешь о том, чтобы плюнуть на все и уйти. Просто уйти. Ты же до судорог в животе хочешь еще хоть годик поболтаться под солнцем, разве нет? Но уйти со мной – значит стать вне закона в Системе. Что, кишка тонка? То-то же. Ты не человек. Ты всего лишь образец. Элемент. Иди, займи свое место в мозаике!

Да этот Ур еще и с замашками революционера! Все ясно тогда. Наверное, это больше всего не устраивало его создателей – больше, чем чешуя на щеках.

- Да ладно, не дразни её, - сказал Черный, увидев отчаянье в её глазах. – Не надо. А может, в самом деле, ну её, эту Систему? Сидели там люди векам – пусть еще посидят? А? К тому же, такие засранцы – тест, вишь, не так прошел, выбраковывают…

Ур весело глянул на него:

- Нет идеальных обществ, - ответил он. – В каждом своя червоточина. Не стоит лишать их права на жизнь. К тому же, обречь целую цивилизацию на вечное существование с трубкой в заднице – это негуманно!

Черный поржал.

И тем дело и кончилось.

Инцидент был исчерпан – точнее, нам с Черным было глубоко пофигу, что Ур был таким, каким он был. Мы не стали закидывать его камнями и клеймить словами позора, а потому, оставшись со своей неприязнью в одиночестве, Айрин скоро примолкла.

Впрочем, даже если б мы и впрямь преисполнились к Уру неприязнью, то вряд ли кто из нас осмелился б метнуть в него камень, не рискуя остаться без руки.

Да, генетики что-то перемудрили со своей наукой, потому что они воистину создали чудовище.

Дело было даже не во внешнем виде – в конце концов, каких только жизнеформ не существует на свете!

Дело было в том естестве, что было заключено в этого человека.

Дикая первобытная сила, та, которая наполняла тела живых существ, что жили во времени суровом и чья жизнь была коротка – а потому и силу не оставляли про запас, а всегда тратили по максимуму, - в нем сочеталась с острым умом. А смотреть, как он перекусывает проволоку своими острыми хищными зубами, без содрогания видеть было невозможно.

Что за проволоку Ур перекусил, спросите вы? Да уж нашел.

Он содрал слой травы одной пригоршней, точно так же, как он до этого снял с себя ненастоящее лицо, обнаружив сплетение проводов и схем. С минуту он изучал это непонятное месиво, а затем наклонился и куснул своими великолепными клыками один из проводков.

- Ты зачем это сделал?! – взвизгнула Айрин. – Что ты делаешь?!

- Всего лишь задерживаю своих преследователей, – ответил Ур. – На починку и поиск порыва уйдет некоторое время… мне хватит, чтоб уйти от погони. Даже если ты прямо сейчас пойдешь и скажешь им где я, - Ур снова усмехнулся ей, открывая свои острые зубы. – Но ты же верна своему народу, не так ли? Ты пойдешь спасать ключ, а не кинешься доносить до меня, рискуя потерять его?

Айрин скрипнула зубами, но смолчала. Ур не оставил ей выбора.

Мы продолжили сборы – оказывается. Ур каким-то образом раздобыл одежду из Системы, не только себе шорты, но и для Айрин - серую неприметную куртку из прочной синтетической ткани. Она ладно сидела на тонком нескладном тельце агента, и Айрин даже похорошела в обновке.

С какой целью Ур это сделал, я не понял. Он что-то туманно подумал о голой тощей бабе, при взгляде на которую отпадает напрочь всяческое желание…

Окровавленные бинты, испорченные напрочь остатки куртки Айрин Ур зарыл в траве, прикидав сверху лианами, содранными со стен.

Черный связал свой плащ и шапку в узелок, и приспособил это за спину, чтоб не мешался при ходьбе.

- Пойдем на юг, - решил Ур. – Там есть портал. Он перенесет нас из Системы в тот мир, откуда мы вышли. Места там препоганые, дикари, болезни… но я вас проведу. Я там был пару раз. Твое дело, - он обернулся к Айрин, - посмотреть, чтобы мы смогли пройти именно в том месте.

Она сурово засопела, но смолчала.

Мы шли и шли, продираясь сквозь пышную растительность, и поначалу я даже не верил в то, что все эти кусты, деревья, лианы и сочные зеленые мхи – не настоящее. Но, посмотрев на солнце сквозь качающиеся над моей головой лапы деревьев, я вдруг подумал что солнце похоже на лампочку.

- Скажи, Ур, - произнес я, - а как учатся в вашей Системе?

Ур, шагающий впереди, полуобернулся ко мне. Он не стал снова надевать свое бутафорское лицо – к чему? Ему больше не надо было таиться. Его разноцветные брови с еле различимым треском вибрировали.

- Здесь, на этом уровне Системы, есть школы. Здесь, пожалуй, единственное место, где люди из Системы могут почувствовать себя по-настоящему живыми на недолгое время. Сама Система расположена в другом измерении. Та много места, но жизнь невозможна. Её поддерживают искусственно. Выход из Системы – выход для всех, если таковой вдруг состоится, - располагается на севере. Там, за Синими Заливами, есть старые пирамиды – небольшие сооружения, похожие на древние плавильные печи, из тех, что используют наорги. Вот в них-то и располагается основной выход. Остальные порталы – это места выхода для рабочих, для небольших групп людей. Есть несколько порталов. Тот, через который мы прошли – для мастеров, что будут чинить город; второй, насколько мне известно, располагается за горами Мокоа, в Заповедной Чаще или около неё, точно не помню. Там богатые места, залежи железа, золота, лес… третий ход – это то место, куда мы идем. Это раньше было альтернативной точкой выхода, пока там не поселились … те, кто поселились. Место это зараженное. Я рискнул вести вас туда потому что вас всего двое, и я – хороший врач. Мы обойдемся без потерь. Но больше людей туда вести просто опасно. Можно проглядеть развитие болезни, и тогда, – Ур снова обернулся к нам со своей сияющей улыбкой, и меня от неё передернуло. – Есть и еще один выход, но он мне неизвестен, но я точно знаю, что он есть и предназначен как аварийный. Для тех, кто выйдет разрешать конфликт силой, - Ур еще раз обернулся на Айрин, которая шла позади всех нас. – Нас, генетически совершенных людей, делали специально для такого варианта. Я, конечно, врач, но в случае нужды из меня получится неплохой солдат. Если бтрое таких, как я, напали бы на паладина, мы бы его одолели с большой долей вероятности.

- Даже так! – удивился я.– А что такого особого в паладине, что ты не можешь один его одолеть?

Ур усмехнулся. Его чешуя, покрывающая щеки в том месте, где челюсть соединяется с ухом, встала дыбом, и снова раздался отчетливый угрожающий треск. Как гремучая змея, подумал я.

- Ты пробовал когда-нибудь пробить ковш экскаватора кулаком? – спросил Ур весело. – Вот, по этой же самой причине. Паладин его уровня не просто увешан защитными поясами или там доспехами – защита вшита ему под кожу. Я снял с него пояс и подрезал защиту на доспехах, и потому Зеду удалось оттеснить паладина от портала. Но через несколько секунд после отключения отдельного поля, аварийно включается собственное поле паладина. Мы вовремя успели удрать, потому что как только поле паладина включено, его не пробьет ничто. Он просто разорвал бы нас в клочья – притом ты сидел бы у него на спине, долбя его голову камнем, а он бы не обращал на это никакого внимания. Пожалуй, паладины – это самая крутая машина из всех, придуманных в вашей цивилизации. Наши ученые делали то же самое, но с той лишь разницей, что создавали не механику, а живых людей. Таких, как я.

- Ты раньше встречал их? – удивился Черный, подразумевая паладинов. Ур кивнул:

- Конечно, встречал.

- И до сих пор жив?! – поразился Черный.

- Я быстро бегаю, - ответил Ур.

Айрин тащилась за нами; сначала я подумал, что она дуется на Ура – она шла молча, сосредоточенно глядя себе под ноги. Но потом я понял – она считает…

На лице её отражалось то неудовольствие (когда колонка цифр, которыми она описывала в уме наш путь, уже не помещалась в её голове), то затруднение, то облегчение.

Ур, поглядывая время от времени на неё, трясся от смеха. И чем больше её лицо становилось унылым, тем больше он содрогался, клекоча.

Я понял причину его веселья – Айрин параллельно с нашим путем считала и варианты его поимки. По сему выходило, что Ур оставался недосягаем для цепких лап охотников.

- Ну? – произнес он, остановившись вдруг. Мы встали тоже; Айрин обиженно смотрела не него, выпятив губу. – Здесь – граница. Мы – идем дальше. Ты?

Айрин молчала; я знал, что ей до смерти хотелось пойти с нами. Пусть там, за мысленно проведенной Уром чертой, нет спасительной Системы и одни лишь крабы – все равно. Хоть день.

- Я не пойду. – сказала она тихо и опустила голову. – Я принадлежу Системе.

Черный забеспокоился. Сдается мне, что он уже горел спуститься в эту Систему и разнести её в клочья.

- Что это за рабство такое?! – в замешательстве произнес он.

- Это не рабство, - спокойно ответил Ур. – Система бережется от паладинов. Те, кто в Системе, не хотят, чтобы в лапы безумного паладина попался хоть кто-то из нас. Только и всего.

- Вот именно! – пылко воскликнула Айрин. – От тебя могут зависеть жизни миллионов!

Ур равнодушно взглянул на неё:

- Это ваши проблемы. На мой взгляд, так нужно выходить и драться за свою жизнь, а не выжидать благоприятного момента. Ладно, это лирика – я а, как ты понимаешь, ученый, врач, и мне чужды розовые сопли. Просто говори, как нам идти.

Айрин присела, вынув из ниоткуда, из воздуха, блокнот, карту и ручку. У Черного даже уши зашевелились от изумления.

- Нужно выйти тут, - ответила Айрин. - Чтобы выйти в исходную точку, вам нужно дойти до портала за горами. Смотрите внимательно, - она начала по пунктам записывать наши шаги и время, которое отводилось на каждый из них. – Вы выйдете вот здесь. Этот портал Уру известен. Он перекинет вас на пять лет назад, - Черный присвистнул и почесал репу. – Это необходимо. Временная петля теперь дважды охватывает тебя. Из этого узла можно выбраться лишь одним известным мне способом: ты должен исчезнуть. Торн выйдет из ситуации без потерь.

Шаг первый, - неумолимо произнесла она. – Вы идете в этот портал. Там, куда он вас перебросит, вам лучше всего будет уйти подальше от своего кнента, и затеряться в толпе, не привлекая ничьего внимания. Себя юного ты можешь нечаянно встретить – ты же посещал это место, как турист?

Вы должны дойти вот до этого места, - Айрин ткнула в карту, куда-то далеко на юг. – Здесь тот портал, о котором говорил Ур – который ему не известен, и через который должны выйти все. Самый мощный портал, далеко кидает. Он кинет вас на север. Там вы должны войти в этот мир – и встретиться с теми, кто в него войдет с той стороны. С самими собою, то есть.

На этот шаг вам дается огромное количество времени – пять лет. Но в ваших интересах добраться до портала как можно раньше, потому что третьей петли ты не вынесешь, и потеряешься, как Ур, - Ур согласно кивнул. – Он не помнит, когда родился, и не знает, в какую точку ему возвратиться. Это, кстати, еще одна из причин, по которой его хотят поймать. Его вмешательство в Систему может её разрушить – если, конечно, он вернется туда, куда ему вздумается, а не туда, куда его хотят поместить и изолировать… - Ур усмехнулся недобро, и Айрин, строго глянув на него, продолжала:

- Его это не трогает – то, что он заблудился. У него нет ни родных, ни близких, ни просто людей, к которым он был бы привязан. У тебя – есть. И ты можешь потерять их.

Шаг второй. Войдя в портал, вы поменяетесь местами с теми; они встанут на свое место и исчезнут, потому что эта ветка реальности закроется. Её попросту не будет. Не было. И в твоем кармане окажется настоящий артефакт. Он обретет силу. Теперь с ним прыгать в портал станет не безопасно, запомни это хорошенько!

Вы должны будете вернуться к Драконам, за день до коронации, тайно, чтобы не столкнуться с самими собой. Ваша задача тут будет – убедить их, что вы не самозванцы, и придумать, как отправить двойников под благовидным предлогом на юг перед тем, как отправиться с нами. Вы не имеете права изменить что-либо, то есть – отказаться. ВЫ УЖЕ СОГЛАСИЛИСЬ. Вы можете лишь отсрочить – это вам и нужно втолковать Драконам. Город на юге… Это лучшая цель; дорога займет три дня. Как только они уедут, вы что есть мочи отправляетесь на север, - Айрин ткнула в карту, в самый север материка, где кончаются горы Мокоа и начинается Великий Залив. – Тринадцать часов и сорок две минуты разницы между вами и паладином – и вы уже недосягаемы для него. Въехав в город на юге, исчезнут и эти двойники, и вместе с ними – я. Для них троих тоже исчезнет эта ветка реальности, и паладин один отправится дальше на юг, разыскивать нас. Вы же уезжайте на побережье. Тут можно перейти в Эшебию без потерь. И там вам следует перейти в начальную точку через третий портал. Ур его знает… впрочем, найти его не составит никакого труда. Он находится в Долине Принца-Дракона. Все о ней знают, но мало кто туда суется – суеверия…

Ступив в этот портал, вы вернетесь снова к началу – в день, когда отправились в путь.

Одни двойники поедут на юг, уводя за собой паладина.

Вторые – поедут на север, чтобы поменяться местами с вами.

Вы, третьи и настоящие, должны будете ехать в третью сторону. Как можно громче! Размахивая флагами и мечами – или чем вы там любите помахать от случая к случаю? В сторону гор Мокоа, и там Зед погибнет при обвале в горах – то есть, вернется Торн и так скажет Дракону.

Черный молчал.

- Это разобьет ему сердце, - произнес он наконец.

- Это не навсегда, - пряча глаза, ответила Айрин. – Только на время, пока временная петля не завершит своего нормального тока. Я дам знак.

Черный промолчал, но было видно, что он не на грош ей не верит.

- Здесь я вас оставлю, - сухо продолжила Айрин, торопливо записывая инструкции на листве в блокноте. Ни слез, ни соплей она себе больше не позволила. – Блокнот я вам не отдам. Я все время буду просчитывать каждый ваш шаг, и время от времени… - она жестом попросила мою походную книгу и поставила там какую-то закорюку. - … время от времени будут появляться записи в твоей книге, Торн. Я сделала лишь грубый расчет, скажем так, для идеальных условий. А они будут далеки от идеальных! В расчеты все время впутывался паладин – он будет идти по вашим следам сквозь время. Если все пойдет идеально, то он всегда будет отставать. Если он нагонит вас… - Айрин помолчала. – Я считала несколько раз, но никак не могу понять, что это такое – нагонит, но не нагонит. Я буду считать это место тщательнее.

- Когда это произойдет? – спросил Ур быстро.

- Есть восемнадцать возможных точек, и его пересечение с вами все время бегает из одной точки в другую, - ответила Айрин с неохотой. – Мне не достает опыта и знаний, чтобы понять, что это значит. В Системе спрошу.

Ур оскалился:

- И тебе скажут? Помогут мне удрать?

Айрин прямо посмотрела на него.

- Помогут, - ответила она, - потому что ты, оказывается, важен больше всех.

Ты должен будешь взять артефакт у Зеда – даже я не знаю точки, когда это произойдет, - и уйти. Так ты спасешь себя, его и нас. Зед же станет обладателем артефакта-фантома. В его кармане артефакт будет переходить из одного состояния в другое, становясь то настоящим, то бесполезной игрушкой. Пройдя через все эти порталы, он их откроет таким образом, что нам не будет препятствий. Паладин же ничего не заметит – потому что порталы станут открываться время от времени, закрываться и открываться снова и снова, беспорядочно и хаотично, и всегда только в том случае, если его рядом не будет. Настоящий артефакт тогда станет не нужным; он по прежнему будет мощен, но это уже не играет никакой роли. Ты можешь даже уйти и уничтожить его.

Ур сощурил глаза; в лице его читалось недоверие:

- Ты ведь врешь мне? – подозрительно спросил он. – Ты только что толковала о том, какой я никчемный червь, которого нужно замуровать чтоб не выполз никогда – и вдруг отпускаешь?!

Айрин пожала плечами:

- Я и сейчас могу это повторить. – ответила она. – Ты мне глубоко противен. Я не люблю мутантов! Но если так выходит, тебя придется отпустить. И даже придется помочь тебе скрыться, уйти как можно дальше от паладина. Но только сейчас; пройдет время, и артефакт не будет нужен уж никому. И тогда…

Ур расхохотался, закинув голову. Все его чешуйки на лице радостно встопорщились, глаза возбужденно сверкали.

- Похоже, ты не врешь, - заметил он, хохоча. – Твое многозначительное «и тогда» говорит лишь о том, что «и тогда» вам меня не поймать! А ты не можешь с этим смириться!

В мыслях молчащей Айрин я прочел – что это правда. Она считала и его путь, но он был слишком извилист и длинен. Где-то там, недосягаемо далеко, он поменяет внешний вид – как и что Ур изменит, Айрин не видела, но точно знала, что его тогда не сможет узнать никто. И он потеряется навсегда, в пространстве и времени, во множестве миров, унеся с собой артефакт – уничтожить? Или напротив – только создать?

Ведь никто и не знает, когда и где был создан артефакт…

Даже сам человек, причастный к его созданию.

- Уходите, - произнесла Айрин, поднимаясь. – Ваше время пошло.

Бескрайнее Поле ждало её. Тонкие волосинки и улыбающиеся губы…

Возможно, когда-нибудь она и выйдет из Системы. Возможно.

Если мы успеем, и паладин не настигнет нас.

И мы втроем ломанулись сквозь ненастоящие джунгли, и свет электрического солнца нас слепил…

*****************************

Как мы вышли из Системы – до сих пор не пойму, потому что сам миг перехода был незаметен. Раз – и мы уже не в Системе. Дует ветерок, шевелит нам волосы и раздувает полы одежды, садится солнышко-Один за покрытые лесом холмы…

Мертвый Город отсюда напоминал багровую пелену, облако, пронзаемое взрывающимися молниями. Как осмеливались люди совать туда свой нос, пусть даже и за сокровищами?

- Мы глубоко на юге, почти у конца разлома Черных Ущелий, - мрачно заметил я. – Так далеко еще никто не забирался!

Ур усмехнулся и согласно кивнул.

Это были те самые загадочные южные дикие страны, где, по ходящим в народе слухам и легендам, жили дикари, лишенные разума, а нам нужно было идти еще южнее, в самые неизведанные страны, туда, где не ступала нога цивилизованного человека, и никто не знал, что там – за царством непролазного субтропического леса. Нам стало неимоверно душно в наших северных одеждах, но Ур остановил мою руку, потянувшуюся расстегивать пуговицы:

- Застегнись наглухо, - произнес он, - и терпи, если хочешь жить!

Мы двинули за ним.

От высокой влажности – испарений многочисленных болотец, озерков, так густо заросших зеленью, что только по небольшим проблескам среди пышной растительности можно было догадаться о наличие воды, - было ужасно жарко и душно, одежда прилипала к телу, и это было невообразимо противно.

- Ну, и что теперь? – спросил я. – Как мы двинем отсюда обратно? Ночевать в джунглях – не самое умное занятие…

- Здесь неподалеку деревня сикрингов, ну, тех самых дикарей, что живут здесь, - ответил Ур. Он вертел головой во все стороны, высматривая опасность. – Может, пройти много времени с тех пор, как я был здесь последний раз. Может, они уже не такие дикие? Может, они расчистили лес, или у них есть транспортное средство…

- А что – нет?!

Последний возглас Черного остался без ответа. Мы продолжали ломиться сквозь чащу, и ветки царапали нам лица, нещадно хлестали…

- Да?! И на какие шиши, извиняюсь, о наследный принц, ты собрался приобрести оное у полудикого населения?! – съязвил я, когда зуд под одеждой стал невыносимым.

- У меня есть универсальная валюта, - свирепо ответил Черный, намекая на оружие.

- Не думаю что ты сможешь оплатить их услуги этой монетой, – заметил Ур, с сомнением покачав головой. – Они, может, и производят впечатление глубоких идиотов, но лишь производят. На деле они неимоверно хитры, и весьма ловко шинкуют своих врагов. Даже паладин, думаю, вышел бы из этой схватки потрепанным – так они ловки. Вся их натура – это стремление убивать; они прекрасные охотники, и им все равно на кого охотиться. Поэтому у них нет ни тележек, ни инструментария – я вот кроме оружия, ничего у них не видел. Разум их устроен очень странно. Они думают только об убийстве – ну, и о трапезе, которая следует за ним. Так что…

Ур усмехался. Свои голые коленки он прикрыл плащом, обернув его вокруг талии, и топал дальше,помалкивая.

Так, переругиваясь и прорубая себе дорогу в этих буйно разросшихся джунглях универсальными кредитками, мы дошли до дороги. Точнее – до какого-то подобия дороги, потому что, скорее, это была протоптанная в ярко-зеленой, сочно хрупающей траве тропинка, ведущая… куда? С минуту мы все трое молча размышляли над этим, с остервенением обдирая с себя листья, ветки, стебли, зацепившиеся за металлические украшения костюмов – да, позабыл сказать! Ур велел нам надеть всю одежду, даже попорченную (форсить не перед кем!), чтобы не было видно ни капли нагого тела, - да стряхивали пауков, успевших уже заткать своей липкой плотной сетью наши морды…

Один конец дороги вел, конечно, в джунгли, другой же – к людям…Но какой же?

- Кажется, мы слегка отупели за последнее время, - мрачно заметил Черный. – Или растеряли всю свою отвагу – в былые времена мы бы уже топали б в нужном направлении.

- А может, мы наоборот набрались ума и повзрослели, раз стали осторожнее, – возразил я.

Ур, прислушиваясь к чему-то, лишь мотнул головой.

- Бравада тут ни к чему, - тихо произнес он. – Это не то место, где можно идти, не раздумывая, в какую сторону. Это почти другой мир; вы никогда такого не видывали – а наша подружка Айрин помолчала бы, не торопясь применять ко мне слова «урод» и «мутант», если б побывала тут… Туда!

Ур махнул рукой направо, и мы, озадаченные, двинули за ним.

- А почему так тихо? – дошло вдруг до меня. Ни птичка не пискнет, ни мышка… Звуки животных отсутствовали напрочь! Только шумели листья деревьев – жирные, сочные, огромные толстые листья! – Это же не лес, а фигня какая-то!

Черный огляделся и пожал плечами; таким растерянным я видел его впервые, да и сам он впервые не знал, что делать, всецело полагаясь на нашего проводника.

- Все потому же, - кратко ответил Ур. – Мутанты. Странная мутация; жизнеформы почти безголосы. Люди лишь помыкивают. Одному черту известно, как они понимают друг друга!

- Радиация? – быстро спросил Черный.

- Не беспокойся; это было давно.

Черный, хмурясь, брел, раздвигая заросли руками.

- Расскажи нам об этом месте, - попросил он. – Куда ты ведешь нас?

Ур глянул на меня и проговорил

- Мы идем к Хрустальному Озеру. Оно располагается за грядой невысоких скал, вон там. Нам важно всего лишь перебраться через них, и тогда, считай, мы в безопасности – относительно, конечно, но в сравнении с этим местом и плаха кажется раем. Это – самое сердце земель, населенных сикрингами. Перебравшись через него, мы достигнем цели – я уйду навсегда, а вы попадете в первый портал. Там мы расстанемся.

Эта дорога – не единственная, что ведет к нему, и даже не самая безопасная. Я нарочно повел вас здесь, потому что чем опаснее дорога, тем меньше на ней неожиданностей. Здесь всегда я готов ко всему… К Озеру ведут пять троп, три из которых используют люди, проживающие здесь; две других выстроены теми, Кто Ушел, - эти два слова Ур произнес с каким-то особым выражением, и я наверняка услышал, как дрогнул его голос. – Они очень удобны для передвижения, но на них больше вероятности угодить в сеть к любителям человечинки. Эта тропа проходит по самому сердцу земель, на которых живут эти страшилища; сюда редко заходят нечаянные люди – а те, кто заходит, протягивают здесь недолго. Болезнь, - это слово Ур тоже выделил, поставил его как-то особняком, сделав, скорее, угрожающим именем, - что свирепствует здесь, коварна; она может поразит даже того, кто с ней тщательно борется. Охотиться придется бок о бок с этими людьми, а они прекрасные охотники; несмотря на скудость их речи и странности, они обладают отменным нюхом, как у животных, и мгновенно чуют Чистого Человека, их излюбленную добычу… они едят людей, да. Но нас они не тронут. Держитесь меня, и все будет в порядке!

- А ты? Сколько времени ты прожил здесь? – спросил недоверчивый Черный.

Ур помолчал немного.

- Долго, - ответил наконец он уклончиво.

- Что ты делал здесь?

- Спасался от преследователей, конечно! Они тогда загнали меня в болота – чуть западнее отсюда, - и обложили, как зверя. Насекомые искусали меня до язв, я почти месяц спал на дереве, которое чудом росло в самой топи, привязав себя к его веткам. Чтобы не заболеть, мне дважды в день приходилось погружаться в болото, смыть заразу. В болоте какой только нечисти нет…

Ур замолчал, и меня передернуло. Тайный коварный шепот вновь витал над моей головой, и я видел, видел своими глазами, как истощенный, грязный, больной человек больше похожий на вытащенную из ила рыбу, пробирается к своему одинокому искривленному дереву, и вытаскивает с усилием слабое тело из воды, в глубине которой уже мелькают грозные тени…

- А что стало с преследовавшими тебя? – спросил Черный; это был резонный вопрос, потому что горячий шепот рассказывал мне, что их было много, очень, и они жили в палатках, и знали о Болезни…

- Они погибли, - коротко ответил Ур. – Все.

Все.

Защищенные, готовые, вооруженные, они все погибли.

Он один, беззащитный и больной, все же выжил.

- Половину из них переловили местные, - как бы нехотя продолжил Ур. – Вы скоро их увидите. Не пугайтесь, ничего они вам не сделают. Они реагируют только на незащищенность. Показать им тело – значит, расписаться в собственной слабости. Здесь очень жарко, и мои преследователи не могли справиться с искушением раздеться. А местные, привлеченные оживлением на берегу болота, где они ловили каких-то тварей себе на обед, мгновенно выследили и переловили их.

Половина умерла от Болезни.

- Что за болезнь?

- Я не могу точно сказать. Кажется, это мутировавший вид паразитов. Человек вдыхает их споры без вреда себе, но вот при попадании в пищеварительный тракт они прорастают и отравляет человека.

Я лишь покачал головой. Какая же воля к жизни должна быть у человека, если он выжил в таких невообразимых условиях!

- Я был сильнее их всех, - угадав мои мысли, ответил Ур. – Мое тело прочнее, и я мог, в отличие от них, прятаться под водой от местных… пока был здоров, у меня доставало сил убивать нападающих на меня хищников. А потом, когда мне уже нечего было терять, я просто спрятался среди местных. Да, я заразился Болезнью и долго потом лечился, но я остался жив. А они все – нет.

Мы шли все дальше, и голоса в моей голове звучали все отчетливее и громче. Теперь у меня не было сомнения в том, что это снова видения, пророческие или просто некие истории, давно прошедшие, которым не было ни свидетелей, ни хранителей, назойливо лезут в мой разум и просят донести их до других людей. Мой обычный транс не накатывал на меня, но видения преследовали все ярче. Я смотрел – иничего не видел перед собой. Вместо лесной зелени я видел камень, большой валун, и выбитый на нем тонкий серп полумесяца. Взгляд мой блуждал, и я видел эти месяцы повсюду; на останках каменной кладки, почти стертой дождями, на каких-то коричневых тряпках и выделанных шкурках, висящих на подобие веревки, на мелькающих передо мной жутких лицах с улыбками, в которых мало что было человеческого… шепот усиливался, переходя в зловещий грохот барабанов, и я начал тыкаться, как слепой котенок, налетая на стволы деревьев.

- Полумесяц, - пробормотал я; руки мои ощущали ладоням шершавую кору дерева, а перед глазами моими сверкали зловещие полоски стали. Тонкие, узкие, отточенные как бритвы – странные серпы, приделанные к деревянным гладким рукояткам высушенными сухожилиями. - Какой полумесяц?

Здесь не было людей, мысли которых я мог бы прочесть; никого здесь не было.

Это земля делилась со мной своей памятью.

Памятью о страхе, об ужасе, о безумии и о крови, которую проливали эти чудовищные хищные серпы, терзая живую еще плоть.

Такие же чудовищные и неумолимые, как серпы тех далеких планет, что грозились когда-то раздавить и похоронить это мир…

Образы из моего сна наложились на образы этого жестокого извращенного оружия, и в голове моей стоял звон, словно эти самые серпы танцевали, сталкивались и лязгали друг о друга прямо около моего лица.

Ур обернулся ко мне; странно, но он был тоже в этом мире, вместе с серпами. Черного я не видел, хотя звал его – а Ур стоял, потрясенный, обернувшись ко мне, и смотрел на меня.

- Тебе нужно уйти отсюда. – произнес он. – Земля зовет тебя. Если ты станешь её слушать, ты сойдешь с ума, потому что не сможешь выслушать все, что она тебе хочет рассказать. Идем.

- Какой полумесяц? – настойчиво повторил я; лица, что привиделись мне, начали назойливо склоняться надо мной, лезть мне в лицо, заглядывать в глаза, улыбаясь, и я отстранялся, отстранялся, но не мог уйти от мучительных видений.

- Полумесяц – это память крови о катастрофе, - ответил откуда-то Ур. – Люди, которые живут сейчас здесь – это потомки тех, кто уцелел тогда, я так думаю. То, что погубило нас, им дало силу и жизнь. Когда мы выйдем к Хрустальному Озеру, ты увидишь их Бога во плоти… о, они не забывают его, нет! Это верные крысы. Они и сейчас благодарят его…

Голос Ура понемногу утихал, и видения исчезали, растворяли, а грязные коричневые лица, с оскаленными подпиленными зубами, растворялись в покойном серебристом небытие…

Когда я пришел в себя, мы шагали уже по некоему подобию тропки, Черный поддерживал меня – точнее, я кулем висел на его плече, - и ни единого полумесяца в обозримом пространстве вокруг себя я не видел.

- Тебе нельзя долго быть в сердце этого края, - произнес Ур, мельком глянув на меня. Я медленно приходил в себя, и уже мог самостоятельно переставлять ноги. – Ты читаешь вещи, оказывается! Надо же… Это опасно для тебя. Память может настигнуть тебя в любой момент, ты можешь погибнуть.

Впрочем, этого он мог бы и не говорить.

И снова настала тишина; эх! Были бы люди! О, с ними можно знакомиться, говорить, ссориться, драться, мириться, узнать, где дорога, куда идти, а так…одни, в лесу, до жути пустом и тихом.

Где-то поблизости застучал барабан.

Сначала я было подумал, что видения вновь настигают меня, но Ур и Черный тоже его услышали.

Звук был громкий и равномерный – словно кто-то между делом стучал в дверь ногой. Стук прекратился так же внезапно, как и начался, но мы и не расстраивались; ко второй серии ударов мы уже вылетели пулей из лесу, который кончился внезапно, словно кто-то отрезал ножом, и почти без перехода попали в деревню.

- Пришли, - заключил Ур. – Теперь тихо; ни звука!

Какой-то укутанный с ног до головы тип долбил палкой в барабан, все равно как бы я в дверь стучался, и вскоре дверь хижины, похожей на травяную кочку, была ему открыта. Тип рассеянно глянул на нас и, ничуть не заинтересовавшись нашими персонами, скользнул вовнутрь. Дверь захлопнулась и снова остались одни.

- Чудесно, - сказал Ур о чем-то своем, пронаблюдав эту сцену.

Тем временем темнело. В тропиках, как известно, темнота наступает внезапно, и судя по тому, что солнце еле-еле светилось за холмами, она могла наступить уже через считанные минуты.

- Пойдем, постучимся тоже, - предложил Ур, озираясь по сторонам. – Ночные животные здесь все же есть. Но в хижину к сикрингам они не сунутся.

- А нам туда зачем соваться?! – возмутился я. – Мы что, тупее животных?!

Ур не ответил, только сделал знак, чтоб Черный заткнулся.

Выбрав кочку побольше, Черный принялся лупить в барабан прилагающейся к нему палкой (…черные полумесяцы нарисованы сажей на желтой коже!), и, к нашему удивлению, дверь открылась.

В доме горел огонь, прямо посередине, как в хижине индейцев, и дым уходил в отверстие в потолке. Тело приятно обдало сухим теплом - оказывается, в примитивной на вид кочке была с умом устроена система вентиляции, да так, что воздух внутри не в пример наружному был сухой, - и я шагнул внутрь, уже почему-то не думая об опасности, которая могла бы меня там ожидать.

В доме в свете костра, разведенного посередине, прямо на земле, я насчитал то ли восемь, то ли десять фигур – точнее, таких же кочек, как и дом, только поменьше. Люди, лицами чем-то схожие с карянами, были закутаны в какие-то тряпки; ветхие обрывки засаленных шкур, повязанные веревочками, звериными жилами, волосяными шнурками…

Помыкивая, как глухонемые, они передавали друг другу какие-то камешки, щепочки веревочки, лоскутки… Глубоко потрясенный, я онемел; эти люди были столь дикими, что походили на умалишенных в своей бесцельной игре с мелким мусором, а речи…

Речи, выходит, у них не было почти совсем. Эти жалкие мычания едва ли можно было назвать даже зачатками осмысленного разговора. Тщетно я напрягал свои умения, стараясь уловить хоть какую-то осмысленную, понятную мне вещь в узких черепах этих тварей – ничего. Мыслеобразы сменяли друг друга, но я мало что понимал в этом копошении хаотичных картинок.

- Черный, - произнес я, и Ур тотчас зажал мне рот жесткой сильной ладонью, больно стиснув мне лицо, потому что дикари вдруг заволновались и принялись ощупывать друг друга. Нас с Уром стиснуло, толкая, и я слышал, как отчаянно колотится его сердце. Пару десятков раз цепкие руки проходились по моей одежде, и со знакомым звяканьем блеснул над моей головой узкий серп! Ужас комом подкатывал к горлу, стараясь затопить меня с головой, и на затылке волосы вставали дыбом, но эти страшные создания, помычав и потрепав мою одежду, ничего плохого мне не сделали…

А могли б! На миг я почувствовал ужасную, неумолимую, нещадную ярость и силу, подобную силу засасывающего болота. Шевельнись я хоть чуть, хоть раз оттолкни безумную руку, как меня ничто не спасло бы! Черный стоял столбом, как громом пораженный, и коли его сейчас булавкой в зад – не двинулся бы.

«Тттииииихххоооо, - раздалось вкрадчивое шипение в моей голове, и я вновь вздрогнул. Глаза Ура сияли в темноте, как фосфор, и я понял, что это он вещает уж как – не знаю. – Тттииихооо, говорю я… одно слово – и они сссожррууут тебя… оппооозннают, как ччужаака… думай про себя о том, о ччем хочешь ссспроситтть, и я ооотттвеччу…»

Дикари, помычав еще немного и поползав обеспокоенно по дому в поисках источника непонятного звука, потихоньку успокоились, перестали ползать, как ожившие кучи грязного белья, и снова вернулись к своей нехитрой игре.

Я ощутил себя сидящим – оказывается, дергая и хватая меня, дикари повалили меня на пол, где Ур и настиг меня и зажал рот, - и ужас постепенно проходил, и возвращалась способность соображать.

Впервые я был среди людей – и впервые видел я животное безразличие, с которым мне могли раскроить голову или использовать во благо племени, как свежую кровь. Если бы я продолжил говорить, они бы просто налетели на меня в возбуждении, и разорвали бы на куски – поровну деля между всеми.

Судя по всему, дикари эти не умели считать и не видели отличий между нашей одеждой и своими лохмотьями. Они не смеялись и не злобились – их меланхоличные лица были спокойны и невыразительны, как у потерявших рассудок, у ушедших в себя людей, а их камешки-щепочки, как я понял, были игрой, которой они забавлялись, коротая ночное время. Глядя на них, я не верил абсолютно, что эти существа мыслящие – а ведь Ур говорил, что они мало того, что соображают довольно быстро, раз сумели переловить его соплеменников, но еще и хитры! И Ур жил с ними, спасаясь от погони… Ужас! Какие крепкие у него нервы, однако, если он мог спокойно спать с ними в одном доме. Впрочем, после болотных крокодилов…

Черный рядом со мной сидел, вытаращив глаза, раскрыв рот. Думаю, даже при всем своем желании он не мог бы и слова произнести, и тем лучше. Кажется, речь странно возбуждала дикарей, и кто знает на что они способны в своем возбуждении?

Ур отпустил меня; своими сияющими глазами он указал на мою походную книгу – слава богу, она была у меня с собой, и нигде не потерялась, накрепко привязанная ремнями к поясу, пока я ломился сквозь джунгли! Стараясь не делать резких движений, я отстегнул её… нет, не обратили внимания. Наверное, решили, что я тоже хочу поиграть. Один. В свою, мной самим выдуманную игру.

«Черный, - лихорадочно написал я, и даже, по-моему, с ошибками, - только не разговаривай, только молчи!»

Прочитав мои строчки, Черный долго тупо молчал и смотрел на чистую страницу прежде чем написать ответ… да и на ответ у него мозгов не хватило!

«Почему?» - только и смог написать он.

«Онннниии расссстерззааают нассс, если услышат, чччто мы говорим», - ответил Ур.

Похоже, ответ Ура окончательно добил агонизирующие умственные способности Черного, потому что он, немного подумав, снова написал:

«Почему?!»

Впрочем, мне же неизвестно было, что он увидел в этих людях, и боялся ли он их или жалел - я не понял. А вообще-то, не верьте людям, оказавшимся среди дикарей и описывающим свою жалость к ним; в таких ситуациях испытываешь лишь страх! И своя шкура интересует гораздо больше, чем судьба затерянного в глуши общества, а такие слова как «человеколюбие», «гуманность», «сострадание» кажутся высокомерным и фальшивым трепом.

В общем, поклявшись страшной клятвой не спать, чтоб в темноте кто-нибудь не отгрыз ненароком голову, мы так и просидели всю ночь у потухшего костра, а наутро, верно, задремали.

Проснулся я оттого, что солнечный луч немилосердно жег мне лицо. Прикрывшись от него, я задел чью-то ногу – и тут же сел торчмя, дико озираясь.

В нашей избушке оставалось теперь всего четверо: наша троица (Ур и Черный дрыхли, завернувшись в свои плащи) и еще один тип – он сидел и возился с камешками, и на нас никакого внимания не обращал, хотя именно его ногу, едва ли не упирающуюся мне в лицо, я задел рукой.

Остальные обитатели этого дома, верно, уже проснулись и разошлись по своим делам.

Зажав рот Черному, я его разбудил, и он уставился на меня ничего непонимающими глазами. Я многозначительно глянул на Ура, потом на выход, в который вовсю свою силу Один жарил лучами хижину, и мы растолкали Ура.

Ур открыл глаза моментально, словно и не спал вовсе, и мы выползли на свежий воздух.

Этот лентяй даже не потрудился нацепить обычное человеческое лицо, и так и щеголял в своей нарядной чешуе. Впрочем, кажется, местные обитатели вообще не в состоянии были ничему удивляться, и ни один из местных ни разу не глянул на Ура с подозрениями или враждебно.

Воздух за пределами хижины был свеж и не так влажен, как вчера. Оглядев деревню, Ур махнул рукой на восток – туда! – и мы двинули за ним.

Надо сказать, что при дневном освещении нам удалось разглядеть деревню подробнее.

Всюду виднелись эти кочки-дома, между которыми сновали аборигены похожие на кучи ожившего грязного тряпья. Не было видно никаких машин, механизмов - ничего. Даже завалящей грабли я не нашел у себя под ногами.

Зато эти полумесяцы, что мучили меня вчера – они были везде, да.

На желтых барабанах, на кожаных коричневых фартуках поверх вороха истлевших тряпок, на смуглых лицах – всюду были эти красивые узкие черные серпы – ну, и острые узкие тонкие металлические серпы, которыми так удобно перерезать горло добыче, тоже.

Странное местечко…

В деревне испарений было меньше, и одежда наша успешно просохла, но от туловища исходил специфических запах подмышек. Появилась мысль – пойти поискать пруд, искупаться и вымыть потное тело, обещающее к полудню развоняться не на шутку, о чем я и написал в своей походной книге.

Черный, прочтя это предложение, красноречиво посмотрел на меня, и в глазах его я прочел всяческие ужасы – от дикарей, растаскивающих нашу одежду и оружие, и до крокодилов, пожирающих наши наивно погруженные в воду тела, ну, и прочие увлекательные вещи. Фантазия у Черного работает – будь здоров!

Ур, подслушивающий эти страсти в мыслях Черного, неприлично зафыркал, давясь смехом (а, и смеяться нельзя тоже! Очень мило), и замотал головой. Кое-как, при помощи яростного мычания и размахивания рук, мы договорились идти к лесу, и там просто нормально переговорить, а если повезет – то найти помывочный пункт – по меньшей мере, я так для себя обозначил все эти многочисленные устрашающие рожи, которые строил мне Черный. Ур мог только ржать. И мы двинули прочь от гостеприимной деревеньки.

Все же я недооценил дикарей; чем дальше мы отходили от их населенного пункта, тем больше следов цивилизации встречали у себя на пути. И не знаю, так ли она была примитивна, как показалось мне на первый взгляд?

Во-первых, зоркий глаз Ура несколько раз замечал припрятанные в траве ловушки на зверя – на крупного зверя, надо отметить. Ур показывал пальцем на четкие отпечатки огромных когтистых лап во влажной почве, а я искренне радовался, что мы нашли на ночь убежище, потому что если б эта тварь, что оставила тут свои следы, напала б на нас в темноте, вряд ли мы смогли бы продолжить свой путь с утра, а таких тварей здесь, судя по следам, прошел целый табун. Пара ловушек стояла, обнаружив себя – вокруг них была примята и окровавлена трава, изломаны кусты, исцарапаны близлежащие стволы деревьев. Значит, с утра тут праздновали удачную охоту – да, точно! Вон, ворочается в подлеске коричневая смердящая куча… охотник свежует добычу. .

Как более любопытный, Черный делал наибольшее число открытии, и то и дело тянул меня за руку – посмотреть, а смотреть было на что.

Несомненно, дикари речью не обладали – или реагировали на речь неадекватно, - и по непонятным нам причинам абсолютно все тело заматывали в тряпки, оставляя открытыми лишь лица и кисти рук. Остальное – даже пятки, - было укрыто от любопытных взоров. Черный предположил, что делается это с целью предотвращения нескромных желаний обеих сторон (то есть, как со стороны мужского, так и женского пола). Правда, остальные выкрутасы этих людей ставили нас в тупик, и мы никак не могли их объяснить.

Например, женщины; все они, как одна, носили на теле странную плесень, похожую не то на разросшиеся белые пушистые корни, не то на мох. На молодых женщинах плесень, видно, пронизавшая своими нитями их одежду, свисала спереди, на женщинах постарше – сзади, а на старухах – со всех сторон, пронизывая своим отвратительным пухом все слои одежд.

Ур, ничего не объясняя, увлекал нас за пределы деревни, делая знаки, чтоб мы поторапливались, и я не смог как следует насладиться всеми плесневелыми прелестями аборигенок, копошащихся в земле – а женщины именно копошились, вырывая из почвы какие-то корешки, червяков.

«Ппппооодаальшше, поддалльшше, - шипело в моей голове. Видно, Ур не так часто практиковался в передаче своих мыслей на расстояние, и ему это давалось с трудом. – Идем ссскорее из деревни. Я потом ввсссеее расскажу. Ввссее…»

Ур очень торопился выйти прочь; по обрывкам мыслей, которые иногда проскакивали сквозь блокаду, которую он выставил, я понял, что Ур опасается заражения – заражении чем? Теми самыми глистами? Да где ж мы их возьмем, с утра маковой росинки во рту не было! В мозгу его то и дело вспыхивали картинки, изображающие горячие источники, кипящие и остро пахнущие серой. Туда нам нужно было выйти в первую очередь, и там предстояло помыться.

Черный был не в курсе этих планов; с каждой минутой его лицо становилось все мрачнее, и он нетерпеливо зудился. Пот градом катился по его лицу, и он крутил головой, высматривая хоть какую-нибудь более-менее подходящую лужу, чтобы освежиться.

Луж было предостаточно, особенно на границе леса и деревни. Маленькие круглые озера, наверное, специально выкопанные местными жителями, чтобы там скапливалась влага; где-то в подлеске шумел ручей, и Черный призывно махнул головой – пошли! Но Ур лишь отрицательно мотал головой, и мы шли дальше.

Наконец, мы оказались очень далеко от поселения. Кажется, вокруг были лишь джунгли, тихие, необитаемые. Ур прислушивался, напрягая все свое звериное чутье. Кажется, ничего…

- Тихо, - вполголоса произнес он. – Здесь нельзя разговаривать. И купаться здесь нельзя – вода заражена. Дойдем до источников…

Договорить он не успел – из зелени, которая, казалось, даже не шевелилась, с яростным мычанием вынырнуло нечто.

Только неимоверно быстрая реакция Ура спасла меня от несущегося на меня тела, замотанного в тряпки. Он поднырнул вниз, в ноги нападающего, и тот перекувырнулся через подставленное плечо Ура, кубарем улетел в зелень.

Ур с остервенением сорвал с плеча нечто – с ужасом я узнал в куске, что он отбросил в кусты, обрывок той самой загадочной плесени, что давеча я заприметил на женщинах, - и совершенно молча, неслышно ступая, как лесная дикая кошка, ринулся вслед за улетевшим в подлесок дикарем, а мы с Черным, трусливо присев от ужаса, так и остались на своих местах.

Это была зловещая и жутковатая схватка.

Дикарь – точнее, это была дикарка, - оказалась на удивление ловкой и проворной, да еще и вооруженная серпом! Она махала им так ловко, что у Черного глаза на лоб полезли.

Они с Уром кружились, делая ложные выпады, стараясь обмануть соперника и повергнуть его наземь, и ни один из них не уступал другому – а я как-то уже говорил, что у Ура реакция на порядок выше простого смертного, нет?

Ур зловеще гремел своей чешуей, стараясь напугать противницу и шипел, как змея, тихо и нежно, чуть приоткрыв острые зубы. Дикарка злобно скалилась, подобно собаке, но ни один из них не спешил притронуться к телу соперника. Отчего бы?!

Дикарка с визгом понеслась на Ура, махая своим серпом, и тот встретил её сокрушительным ударом в лицо, отчего она перекувырнулась и молча рухнула в траву.

«Оттссссеки, отсссссссссссссееки её голову!» - раздалось в моей голове.

Не знаю, мне или Черному адресовались эти слова, но Черный, похоже, тоже их слышал, и среагировал первым. Вжик! – и Айяса, все в том же странном безмолвии, сверкнула на солнце, и скалящаяся голова дикарки покатилась под ноги Ура.

«Пошшшшшшшли! Туда, откуудаа она пришшшшшла!»

Ур глянул на нас совершенно круглыми, как у совы, глазами, переводя дух, и кивнул в сторону кустов – айда! И мы пошли туда.

Оказывается, прямо за этой зеленой стеной располагалось маленькое прозрачное озерко, такое мелкое и чистое, что все камешки на его дне было видно, и дикарка, которая кинулась на нас, очевидно, собиралась там выкупаться, да услышала наш разговор – и рванула драться.

Или она там сторожила, чтобы некто чужой не пришел – но, так или иначе, а купальщицы там еще были.

Ур стал над каменистым обрывом и ткнул в сторону воды рукой – мол, полюбуйтесь!

В озере было много женщин. Они купались, подобно стае диких коров – осторожно бродили в воде, высоко задрав лица и время от времени громко фыркая. Купались они в одежде, во всех своих многочисленных тряпках, которые от воды разбухли и довершали сходство с животными.

Так вот тот самый белесый плесневый пух, что я заприметил на женщинах раньше, в воде распушался, и окутывал хозяйку белой пеленой, как паутиной; распрямляясь в воде, он оказывался куда больше, чем на воздухе, в сухом состоянии, и вскоре, когда в прудок набилось достаточно женщин, вся вода была похожа на скопище глистов, шевелящихся и блестящих на солнце, и сквозь их белесые тела не видно было ни дна, ни камешков, ни тел женщин. К моему горлу подступила тошнота, и мы поспешили убраться от озерка вслед за нашим гидом-Уром, дав себе страшный зарок – не мыться ни в одной луже в деревне этих дикарей! Эта плесень заразна, именно это все время старался нам сказать Ур, и вернутся тогда в Пакефиду два принца, обмотанные глистами с ног до головы!

«Это и есть проявления Болезни. Женщины заражены все сплошь».

Мы вышли, наконец, за пределы деревни – об этом нас оповестил Ур, сказав, что женщины, как правило, моются как можно дальше от поселений, а значит, теоретически, нам никто больше не может повстречаться, но интересное только начиналось.

На пути нашем встала странная стена из сплетения зеленых побегов, чем-то напоминающая стены в городе в Системе – та же высота, гладкость и ровное сплошное живое покрытие. Подле неё, довершая сходство, располагались несколько камней, какие-то останки здания, невысокой стены, с приделанными к ней грубыми воротцами из тонких коротких жердей, кое-как связанными меж собой сухими растительными волокнами. Рядом, под зеленой стеной, в теньке, совершенно безмолвно копалась в грязи группа мужчин, сосредоточенно перелопачивая (лопатами!!!) какую-то рухлядь.

По-видимому, Ур никогда не видел ничего подобного, потому что встал, как вкопанный, и удержал Черного, ломящегося вперед. Черный встал; Ур кивнул на людей, самозабвенно предающимся археологическим раскопкам, и пожал плечами – мол, не понимаю, чего это они.

Возможно, он подумал, что эти люди все ж таки наделены каким бы то ни было разумом – или они из другого племени, не такого враждебного? Может, с ними можно говорить – и договориться?

Тем временем я рассматривал то, что с таким рвением перебирают дикари, и понял, что рухлядь – ничто иное, как какие-то детали, пробки, железяки, словом, то, что у некоторых нерачительных хозяев иногда заполняет мастерскую или шкафчик для инструментов. Судя по всему, это были фабричные изделия. Откуда они у дикарей?! Наследство путешественников, таких же недотеп, как мы, или Мертвого Города, чьи остова дикие хозяева с любовью и тщанием украшали теперь своими черными лунами?

Но, так или иначе, а ответить на этот вопрос я не могу по сей день.

А меж тем дикари с жутким упоением копались в куче мусора, и, как я заметил, выбирали из неё медные монеты, такие затертые, старые и зеленые, что чеканку было разобрать невозможно. Остальной хлам им был, видимо, не нужен, и они расшвыривали его в разные стороны. В частности, к нашим ногам падали какие-то спицы, проволока и несколько уже вытершихся монет – только серебряные и одна золотая. Такая тонкая разборчивость в металлах еще раз подтверждала мою теорию о том, что зачатки разума (или остатки?) у этих дикарей все же есть.

Утренний улов меди был велик; на расстеленной грязной тряпке возвышался приличная увесистая куча медяков, и дикари, торжественно сцапав тряпку, потащили её к вышеупомянутым воротцам. Заинтересованные, мы двинулись вслед за ними. Они не обратили на нас никакого внимания; видимо, собирание меди не было ни религиозной, ни какой-либо еще важной тайной, и мы беспрепятственно прошли с ними до ужасной вонючей ямы, где копошились сотни тысяч омерзительных червей, очень похожих на опарышей. Но не это было интересно; самое интересное было то, что черви, видимо, питались медью, потому что дикари весьма осторожно опустили свой увесистый узелок в их шевелящуюся, кипящую, отвратительную массу, и черви с довольно мелодичным скрежетом облепили узел, затрещавший по всем швам. После этого дикари преспокойно развернулись и потопали обратно, не обратив на нас своего внимания.

Тем временем припекало; от земли поднимался мокрый жар, какая-то нечисть грызла лицо, забиралась под одежду и зудела нестерпимо, но мы мужественно кутались в пропитанные потом липкие тряпки, потому что одна мысль о том, что за нашу наготу нас могут вожделеть эти заплесневевшие красотки, мы с Черным впадали в дикий ужас, и остервенело зудились, упрямо не заголяясь.

Ур махнул рукой, и мы продолжили наш путь в лес - признаюсь, я уже начал задумываться об обеде, и не прочь был бы снова вернуться в деревню хотя бы затем, чтобы забраться в кладовую дикарей – ведь едят же они когда-нибудь? Но Ур лишь мотнул головой, отрицая всякую возможность мародерства, и мы продолжили наш путь дальше.

Наконец, мы вышли почти к окраине леса; далее тянулась голая земля – кое-где на ней росла чахлая трава, но в основном то тут, то там располагались источники, от которых поднимался пар, и нестерпимо пахло серой. Далее виднелись те самые скалы, о которых упоминал Ур; кажется, мы пришли к месту назначения. Ур вздохнул с облегчением и мотнул головой – нам туда! – и мы двинули к воде.

Однако, далее произошло нечто невообразимое: в подлеске, чуть южнее того места, из которого вылезли мы, раздался чей-то голос. Это была, несомненно, речь, хотя и весьма примитивная, и мы втроем, не сговариваясь, ринулись к первому же мало-мальски глубокому источнику и нырнули в него, пряча головы за неровным краем ямы.

Из лесу вышло пять мужчин. С виду они ничем не отличались от уже известных нам дикарей – те же многочисленные тряпки, намотанные на туловища, и меланхоличные лица, - да только эти меж собой переговаривались, и язык их чем-то напоминал привычный нашему уху говор жителей Мирных Королевств, только с более грубыми оборотами в речи, да с более тяжеловесными фразами. Слышать это было странно и смешно; судя по их речи казалось, что это не пара варваров говорит, а два высокородных лорда из древнейшей древности высокопарно приветствуют друг друга.

Наверное, это были представители более развитого племени, кто знает?

- Сегодня имело место быть кормление в стане, - сказал один из дикарей, и Черный прыснул – так нелепо это звучало. – Стало быть, завтра поимеет место быть заражение, мнится мне.

- Было бы премного прекрасно это, - заметил второй, - изобилие пищи нам обещает заражение, и изобилен будет наш стол различными яствами, и нам не станет такой надобности излишне напрягать свои силы и трудиться, добывая пропитание своим утробам.

Мы втроем переглянусь. Сдается мне, речь шла о червяках, которых давеча покормили медью. Неужели эти, с позволения сказать люди, кушали червей?!

Тем временем мужчины двинулись осторожно вдоль кромки леса. Мы – за ними, перебираясь из одного источника в другой, покуда они не привели нас к некому плетню. Там они свой путь прервали и принялись готовиться к некому действу – точнее, они начали топоры точить, хорошие такие топоры, добротные, с потемневшим рукоятками. За плетнем, высоким и крепким, видимо, содержался некий домашний скот, потому что из-за веточной стены раздавалось чавканье, хруст, визги. Похоже, там были свиньи, а эти, с топорами, пришли напрягать свои силы и трудиться, чтобы добыть пропитание своим утробам. Свиней колоть они пришли, то есть. Это хорошо; уж что-что, а уж втроем отнять у пятерых мужиков свинью мы сможем… или нет?

Тем временем охотники приготовили свое оружие; видимо, забой скота в этой местности считался делом куда как более почетным и секретным, так как, подойдя ближе к загону, охотники огляделись по сторонам, высматривая – не притаился ли поблизости враг?! Шпион?! Видимо, кроме этих пятерых, никто не смел созерцать сей священный ритуал, так как и калитку за собою они плотно закрыли, чтобы никто (не дай Бог!) не проникнул в загон. Мы замерли.

Однако, этот же самый Бог дал нам немножечко больше мозгов, чем им, а Черному – так вообще щедро отвалил, потому что еще до их смелого вступления в загон со скотом он сидел на дереве и таращился через плетень на… скот? Ну уж нет! Я, последовав смелому примеру Черного, устроился на суку пониже, и передо мной открылась следующая картина.

В дальнем углу, над корытом с теми самыми червями, что пожирают медь, скорчились грязные голые люди; необычно крупные, они, наверное, были около двух метров ростом и как-то непропорционально сложены… запуская руки в корыто, они с хрюканьем извлекали целые пригоршни червей и пожирали их. Черви били повсюду, на телах и лицах, на земле, в волосах… От одной этой сцены мутило так, что Черный лег животом на толстый сук и пошире раскрыл пасть, но, к сожалению, желудок его был пуст!

«Это и есть заражение… Они нарочно заражают соплеменников этой Болезнью, чтобы есть их потом. Видите, какие огромные они выросли? Зараженные мужчины отчего-то растут огромными», - пояснил Ур. А охотники тем временем подбирались к своим жертвам… Жертвам!!! О, ужас – эти голые великаны были их добычей! Тяжело ухнул первый топор – и добыча с визгом брызнула в разные стороны от корыта, а охотники все так же молча преследовали их и вонзали топоры им в спины. Парализованный ужасом, я не мог отвести взгляда от страшного зрелища, а они рубили и рубили, воздух звенел от дикого визга, и громадные тела – нет, туши мяса, - валились под ноги охотникам.

Один из убегавших обернулся; видимо, понял, что бежать ему некуда, и он решил встретить смерть лицом к лицу. Странное решение для животного – ибо в его глазах, в его лице не было ни страха, ни отчаянья, ни надежды, ничего человеческого. Даже понимания смерти. Его сопротивление было инстинктивным. Глаза существа были широко распахнуты, так, словно охотник просто влепил ему пощечину, и руки рванулись к убийце, как в обыкновенной драке. Миг – и оба боевых топора вонзились в спину жертве, но и охотник жестоко поплатился; тяжкие руки, вцепившись в его одежду, рванули ветхую ткань, и вот он уже гол, как и жертва.

Охотник взвизгнул – за всю охоту это был единственный звук, который мы услышали от преследователей, - и попытался быстро прикрыть свою наготу, но тщетно. Волосы встали дыбом на моей голове, когда увидел я, как остальные его соплеменники, дико урча, кинулись на него и вцепились в голое тело.

Нет, не вожделение побуждала нагота в сердцах этих дикарей, а голод! И мы с Черным, как две обезьяны во время грозы, сидели на дереве и тряслись, понимая, что теперь мы вряд ли спустимся на землю к этим людям, вряд ли мы сможем.

Вмиг обнаженный был разодран на куски и сожран буквально живьем (хитрые его соплеменники, так высокопарно изъясняющиеся, с ловкостью людоедов со стажем перерезали ему сухожилия и мышцы так, чтобы жертва была обездвижена), но все же еще орал, когда они, сыто урча, утирая окровавленные морды, отходили от его изуродованного, с выпущенными кишками, тела. На останки тотчас навалились те, кто был всего лишь добычей, и скоро вопль стих. Охотники подобрали свои трофеи и уходили из загона.

Охота была закончена.

- Редко случается столь удачный день, - глубокомысленно заметил один из охотников.

Сколько мы еще провисели на этом дереве – не ясно; голова моя кружилась, во рту пересохло, было горько, руки тряслись… такого мерзкого и в то же время простого зрелища я и вообразить себе не мог. Пожирают друг друга! Всех, кто голый, отдавая, однако, предпочтение соплеменникам. Вкуснее они, что ли?

Словом, тупое мое оцепенение еще не скоро меня оставило. Да оно и не оставило бы, если б снова не появились эти дикари – на этот раз они несли червей в кормушку. Они пришли напрягать свои силы и трудиться, блин…

Все было тихо и обыденно.

- Эй, уроды!

Крик, как удар молнии, поразил не только дикарей, но и нас. Чистейший пакефидский выговор, ну, надо же! Ур, выглядывая из листвы настороженно, на глазах менялся, исчезала его нарядная чешуя, он цеплял свое гладкое лицо. Говорящий человек в этих краях, пронеслось в его голове, вдруг, одновременно с нами! Странно…

- Пожиратели тухлятины! Жабы безобразные! Твари безмозглые! – не унимался неизвестный абонент. Какой замечательный, культурный, высокообразованный человек! Какие ласкающие слух слова он знает! Как приятно его слушать! А какой голос – где уж певцам до него!

Меж тем дикари, позабыв о расползающихся тошнотворных червях, вели себя как одержимые. Задрав рыла к небу, сыплющему на них проклятья, они падали на четвереньки и завывали, как собаки на покойника, пуская слюни. Они жалобно повизгивали, подпрыгивали, скребли землю когтями, а небо отвечало им злорадным хохотом.

- Обезьяны краснозадые! Ишаки вонючие! – надрывался кто-то наверху… Да где же он?

Ур, казалось, не разделял нашего восторга. Чешуя его, наконец, потускнела, исчезала – он снова надел свою красивую гладкую маску.

«Сссстраннно, - прошипело в моей голове. – Ещще один человек здесссь, вместе с нами? На нашем пути? Именно там, где мы должны перебраться? Хм… Он словно нарочно нас тут дожидается.Совпадение?»

«Может, он давно тут?»- предположил я. Ур помолчал немного.

«Тогда это странно вдвойне, – ответил он, наконец. – Долго тут может выжить лишь очень сильный человек. Тренированный; подготовленный…нет; тут что-то не то. На нашем пути человек… он не просссто так, нет. Не выдавайте меня. Скажите, что мы забрели сюда по глупости своей».

Черный внимательно смотрел на Ура; кажется, Ур давал какие-то указания Черному, а сам уходил в тень, прятался в листву. Он человек более опытный, чем мы. Видно, хотел посмотреть со стороны, проанализировать, так сказать, ситуацию, оставаясь незамеченным.

Черный рванул наверх, чтоб над листвой взглянуть на анонимного доброжелателя дикарей, и я последовал за ним.

Над деревом, на вольном воздухе, было не так влажно и душно, но все же жарко. Визжащих дикарей внизу уже не было видно, зато объект их вожделения – отлично.

С юга к загону подступала скала, так густо оплетенная зеленью у подножия, что поначалу мы приняли её за сплошную стену деревьев. В десяти – двенадцати метрах над землею оно образовывало удобный козырек толщиной метров в пять, и на нем приплясывал довольный и злобный человек, при виде которого дикари пускали слюни. И не мудрено – мужчина расплясывал у них перед глазами почти голый. Одни штаны до колен прикрывали его вожделенную и вкусную наготу, и солнце блестело, как золото, на гладкой и постной грудинке… приплясывая, он время от времени поворачивался к зрителям задом и скидывал штаны, отчего зрители страдали безмерно, и, глядя на аппетитную загорелую задницу, били себя кулаками в гулкие груди и рыдали, стирая с подбородка густую голодную слюну.

Несмотря на весь трагизм ситуации, мы с Черным не вынесли испытания и захохотали. Ур незримо присутствуя рядом, данной сценой тронут не был.

Наш гогот подействовал на незнакомца как удар молнии: он торопливо рванул штаны, натягивая их на голый зад, запутался в них и на миг исчез из виду (сдается мне, он просто упал в густую зелень).

Через миг его взлохмаченная голова показалась над качающимися лопухами листьев.

- Эй, вы кто такие?! – завопил он, и глаза его были круглые как блюдца.

«Вррреттт, сссука, - по-суфлерски свистел голос Вэда в моей голове. – Я чувсссствую, как он напрягся. Он не ожидал насс так ссскоро….»

«Ты уверен?!» - бухнул Черный. Тут у меня глаза сделались ничуть не меньше глаз незнакомца, и мы весьма гармонично смотрелись друг напротив друга с вытаращенными глазами.

Голос виртуального Черного в голове звучал не так, как голос Вэда. Казалось, он говорит с усилием, из последних сил вываливая фразу, всю сразу, торопливо, словно на следующую ему уже не хватит сил. Это Ур его научил?! Как ему это удалось?!

Ур продолжал скрываться в ветвях; словно хамелеон менял он свой вид, и вместе с гладкой кожей, скрывающей его чешую, в чертах его лица появлялось нечто такое, что заставляло меня напрочь о свободном, опасном и высокомерном высшем существе, коим Ур являлся по сути своей. Словно тонкая незаметная пыль на зеркале, словно патина, в чертах его лица появились настороженность и страх; теперь ни за что и никто не поверил бы, глядя на Ура, что он не трусоватый брезгливый красавец, растерянный, ошеломленный, расстраивающийся из-за попорченной прически. Его глаза, хитроватые, немного испуганные, бегали по сторонам, а заискивающаяся улыбка словно говорила : «Я сдам всех с потрохами при малейшей же возможности, если это поможет мне уберечь мою драгоценную шкуру! Я ничего не имею против вас, правда-правда, но жить очень хочется. Так что не взыщите…» Пожалуй, та смесь чувств, которую Ур нацепил вместе с кожей, маскировала его больше, чем что-либо иное. Потому что мало кто из людей маскировался подобным образом; выказывать свою слабость, страх? Это не в человеческой природе; слабый подвергается атаке в первую очередь. Да и выглядеть ничтожеством в глазах кого бы то ни было хоть на малый срок – на это мало кто согласится. Ур не боялся этого.

Ему было плевать на мнение всего мира. И, думаю, даже если б мы все начали показывать на него пальцами, он усмехнулся бы, повернулся бы к нам спиной и жил бы дальше, руководствуясь только своими желаниями и доводам только своего разума.

Неизвестный, таращась на нас, чесал свои черные лохматые патлы обеими руками. С первого взгляда его можно было бы принять за эшеба. У него было тонкое, продолговатое лицо с характерными для этой расы чертами и прозрачными зеленовато-карими глазами; смоляные густые волосы, порядком отросшие, лохматые, были отсечены, по всей вероятности, ножом. Кожа загорелая до черноты, но сохранила оттенок зрелого теплого меда, присущий только коже эшебов; что, как не это, свидетельствует о том, что он провел здесь очень много времени?

Незнакомец был строен и тонок, даже хрупок, и если бы я увидел его сзади в толпе, я бы подумал, что он, скорее всего, еще совсем юный мальчик, а меж тем он был уже зрелым мужчиной. Так что строение его тела говорило о том, что он, скорее всего принадлежит к хорошему древнему роду. О том же свидетельствовало и единственное украшение на нем – эшебская серьга в ухе, из черненого серебра, выполненная искусно и с большим тщанием.

Серебро само по себе, может, и не очень дорогой металл, но эта вещица была просто произведением искусства, и, думаю, ювелир взял дорого за свою работу.

На левом плече незнакомца, спускаясь на грудь и обвивая руку до локтя, чернела искусная красиваягеометрическая татуировка, что-то в виде лиан и стилизованных цветов. Такими татуировками украшали себя юго-западные племена эшебов, живущие по эту сторону гор Мокоа, в Мирных Королевствах.

При более внимательномизучении его внешности я заметил много деталей, говорящих в пользу теории Ура о том, что неизвестный тут нас поджидал – или кого он здесь стерег, уж не знаю.

Костюм его был прост и незамысловат – штаны до колен из выгоревшей, выстиранной, выцветшей ткани неопределенного цвета, держащиеся на ремешке из потертой кожи, плетеные сандалеты из растительных волокон на ногах.

Его кожа была темной, чистой, но без укусов и воспалений – значит, местные насекомые, с таким удовольствием кусающие нас, его почему-то обходили стороной.

А ведь на то, чтобы найти растения, грязи, глину, запаха которых не переносят местные кровососы, и приготовить из них хорошее снадобье, нужно время. Не так ли?

И плюс запах – ветер донес до меня стойкий запах, такой же едкий, какой исходил из горячих источников, расположенных здесь. Неизвестный вытравливал заразу, купаясь в горячих источниках. По-моему, даже на сгибах его одежды были заметны кристаллы солей.

Он славно подготовился к жизни в этом недружелюбном крае и неплохо тут устроился!

- Мы путешественники, - ответил Черный нахально. – Заблудились.

- Путеше-ественники?! – протянул неизвестный насмешливо, разглядывая горящий на солнце обруч на голове Черного. – И как же вы сюда… припутешествовали?

Вопрос был резонный; потому как, напомню, место это было изолировано от мира, и не слышал я, чтобы сюда вели хоть какие-нибудь тропинки!

Черный, однако, не растерялся под хитрым взглядом неизвестного; задрав свой курносый нос, он сунул руки за пояс, отчего драгоценные камни и серебро на нем еще ярче заиграли на свету, выставил вперед ногу в роскошном сапоге (который явно не знал ни луж, ни камней дорожных…) и ответил вызывающе:

- Ровно так же, как и ты!

Незнакомец хихикнул; в голове его вихрем промчались мысли о том, что Черный ведет игру, и довольно глупую игру. Бесполезную. Потому что он, незнакомец, о нас все знает.

- Ну ладно, раз так, - протянул он, разглядывая мою физиономию. Думаю, в этот момент я выглядел полнейшим идиотом, потому что взгляд незнакомца, скользнув по моему лицу, остался совершенно равнодушен к моей персоне. – Айда, поговорим…

- А эти? – Черный кивнул вниз, на сходящих с ума дикарей.

Они носились кругами вокруг деревьев, оглашая подлесок жалобными воплями, а один даже с остервенением грыз выступающий из земли корень.

Незнакомец с презрением глянул вниз и сплюнул, ни в кого, впрочем, не целясь.

- Да чихать на них, - ответил он холодно. – Поорут и успокоятся. Не беспокойся; в их тупые головы не придет и мысли, чтобы взобраться на дерево за тобой. Помолчим немного, и они уйдут.

Незнакомец зло, по-звериному, рявкнул что-то вниз, на аборигенов, на непонятном мне языке иуселся, намереваясь переждать некоторое время, и его не стало видно в густых зарослях.

Несчастные аборигены, лишенные даже вида своего излюбленного блюда, тут же перестали так тошнотворно выть. Парочка из них уселась под скалой, задрав вверх голодные злые глазенки, в которых все же рисовалась нечеловеческая надежда. Остальные деловито начали выискивать крепкие палки – им ведь предстояло транспортировать свою добычу.

Ур, все еще таясь в листве, лишь качнул головой. Видно было, что он оценивает ситуацию и, возможно, видит и понимает то, чего не видим и не замечаем мы.

«Спрошу, сколько он тут», - отрывисто произнес Черный.

- Эй! – тут же зашипел он, стараясь не привлекать себе внимая дикарей, которые разбрелись по подлеску. – Эй!

Лохматая голова незнакомца снова появилась над качающейся зеленью.

- Сколько времени ты тут живешь? – шипел Черный. – Ты хорошо изучил местных.

Незнакомец наморщил острый нос.

- Не так уж долго, - уклончиво ответил он. – Может, что-то около месяца. Этого достаточно, чтобы изучить их тупые, пустые головы.

«Вреееет, - тут же пропел Ур в моей голове своим свистящим завораживающим голосом. – Они не такие уж идддииооты… они ловко ловят зверей себе на обед. Мооогут и на нассс устроить ловушку…»

Он скользнул вниз, больше не таясь от незнакомца. Его синие глаза внимательно разглядывали возящихся внизу дикарей, но густая листва скрывала их от его взгляда.

- Что это они такое там делают? – спросил Черный. – Я не вижу.

Незнакомец глянул вниз:

- Собирают свои топоры, - ответил он как можно небрежнее, но я сразу понял, что он врет. – А еще кто?

- Это Вэд, - быстро ответил я, соображая, что простодушный Черный мог ляпнуть «Ур», и тем самым выдать его инкогнито. – Он с нами. Один из нашей свиты. А ты кто такой сам-то?

Незнакомец смолчал, напряженно разглядывая Ура; его ледяные глаза, казалось, сверлили Вэда, проникали в самую душу его, рассматривали секреты в его разуме. Но Ур не выказывал по этому поводу ни малейшего беспокойства; он все ниже склонялся с ветвей, рассматривая копошащихся внизу людей. Его угольно-черная коса скользнула по плечу, упала вниз, и почему-то это успокоило незнакомца. Может, подумалось ему, его враг, его опасный враг, тот, кого он ожидал здесь, не может быть так глуп, тщеславен и неосторожен, чтобы носит такую неудобную вещь, как длинная эшебская коса, которая так и норовит за что-нибудь зацепиться, или упасть вот как сейчас, тем самым нечаянно выдав своего хозяина.

Ур тем временем завис на миг, словно присматриваясь к происходящему внизу. Но глаза его при этом блестели странно, как синий лед.

Некоторое время мы сидели тихо; дикари, повозившись еще немного внизу, кажется, действительно ушли, собрав свой жуткий инструментарий и добычу, привязанную к суковатым палкам на манер вепрей иди лосей, за ноги и за руки.

- Ну так как? – снова зашипел осторожный Черный. – Как насчет тебя? Кто ты?

- Я? – незнакомец пожал плечами. – Вы же сами сказали, кто я – я путешественник.

- Да ну?

- Да уж так. Я жил на юге кнента (он назвал место, но имя его предполагаемой родины нам ни о чем не сказало). Излишнее любопытство привело меня сначала на север этих лесов, а потом и в это проклятое место. Живу здесь, за этой скалой, - он кивнул на черный лаз, дыру в скале, в которой виднелся относительно ровный каменный пол и охапка увядшей травы. - Посчастливилось не попасться на зуб этим дикарям – а двоим моим, таким же как я, любопытным друзьям повезло меньше меня.

- Так ты здесь один? – быстро спросил Черный.

- Один; уже давно, - вздохнул незнакомец.

- А местные? Ты не пробовал с ними подружиться?

- Местные кровожадные твари. Они тупы и злы; они могут лишь хотеть жрать, и ничего более.

Ур вернулся на свое место.

- Ну? – наконец произнес незнакомец. – Они ушли. Давай, спускайся.

- Подождем еще немного, - поспешно вставил Ур. – Может, они не далеко ушли.

Незнакомец, глядя на его гладкое лицо, лишь усмехнулся презрительно.

Со стороны могло показаться, что Ур напуган, что он боится смертельно. Он славно играл свою роль! Он крутил во все стороны головой, реагируя на каждый звук, на каждый треск ветви, склоняющейся от легкого порыва ветерка, чудом проникшего в подлесок, на каждый шорох листвы, на каждое дуновение, пробегающее по сплошной стене зелени, и его угольно-черная коса металась, как живая.

Я же склонен был думать что Ур разведывает местность, и что-то, да слышит в этой ненормальной тишине…

- Они ушли далеко, - небрежно бросил незнакомец, презрительно глянув на Ура. – Не бойся.

«Спустимся, - разрешил Ур. - Только чуть левее… вон там, у крошащегося камня. Там не так удобно, но там безопасно. Слушайте меня!»

И мы начали спускаться.

Первым шел Черный – Ур, неслышно командуя его действиями, направлял его по выверенному им маршруту. Потом я – и замыкал нас Ур. Для этого ему пришлось пропустит вниз нас обоих, и незнакомец усмехнулся еще раз, и еще более презрительно, посчитав Ура трусом.

Тем не менее Ур трусом не был; но хитрецом - отменным. Как только нога Черного коснулась крошащегося желтого камня, и вниз посыпались осколки и мелкий мусор, я услышал в голове команду Ура: «Кричи! Кричи что есть сил, словно тебя режут!»

И в тот же миг Черный заорал так, что я от неожиданности поскользнулся, мои руки цапнули лиану, на которой росли какие-то плоды с гладкой толстой кожурой, похожие на маленькие арбузы, темно-зеленые и влажные, и эти круглые кругляки остались у меня в руке, а сам я сверзился вниз, с мокрой скользкой ветки, в пышный подлесок, и заорал от испуга, совершено не притворяясь.

Незнакомец повел себя странно; как только мы заголосили, он с необыкновенной прытью скинул вниз веревочную лестницу, умело замаскированную зеленью, и рванул вниз с небывалой скоростью.

А Ур с еще большей скоростью рванул к нам. Дальнейшее было скрыто от моих глаз, потому как я, удачно упав в кучу листвы, запутался в сочных молодых побегах каких-то растений, и не сразу из них выпутался. Последнее, что я видел – это был Ур, соскочивший в то самое место, куда «рухнул» Черный, и тут же подлесок огласили звуки страшной грызни и драки, словно оголодавшие звери, хищники, дрались за добычу.

- Черный! – завопил я, не заботят больше о конспирации. – Черный!

Проклиная все на свете, я рвал в клочья лианы, обвившие мои руки.

Драка каталась совсем рядом. Насилу выпутавшись из зеленых плетей, растерзав листья, на ходу стараясь вырвать непослушный меч из ножен, я рванул туда, на звуки драки, плечом прошибая стену тонких молодых стволов деревьев. Картина мне предстала самая замечательная.

Черный, взъерошенный, с окровавленным мечом в руках – уже успел погеройствовать! Пара трупов, закатанных в лохмотья, почти ничем не отличающихся от лесного обычного мусора, перечеркнутых быстро чернеющими полосами, лежала тут же. Еще один, разорванный страшной силой, разбросанный по клочкам, украшал собою однообразный зеленый пейзаж. Сам Черный остервенело отбивался от еще двоих дикарей – только кто бы сейчас сказал о том, что они дикари?! Эти люди, замотанные в многочисленные тряпки, как бабочки в коконы, были вооружены не менее странным оружием – теми самыми узкими серпами, что так напугали меня, тонкими, отточенными, блестящими, приделанными к грубо обработанным деревяшкам, и орудовали этими жуткими серпами они довольно ловко. Настолько ловко, что успешно теснили Черного.

В мозгу моем вспыхнули картины – это было всего лишь мгновение, неясные образы, сменяющие друг друга почти моментально, - но и их мне достаточно было, чтобы едва не умереть от ужаса.

Виделось мне, как дикари убивают своими серпами, оглушают свою жертву заскорузлыми от крови рукоятками, и сдирают своими отточенными лезвиями, похожими на серпы спутников в темном небе, с убитых кожу…

От видения этого я упал на колени; это были не мысли и не чувства людей – это снова была неумолимая память земли; она рассказывала мне свои тайны, шептала, и всюду, всюду я снова видел эти серпы: выбитые ли на камнях, из которых дикари собирали свои хижины,вырезанные ли на рукоятях топоров, нарисованные ли на лицах сажей…

Мой дар вновь подводил меня, и я, попав в плен к видениям, был беспомощен как младенец и одновременно с этим обладалзнанием. Каким обладает, наверное, только Бог.

И это было зловеще.

Ур сцепился с неизвестным; это они визжали и шипели, катаясь в подлеске, посыпая друг друга отборнейшей бранью на родном им языке – да, да, они были соплеменниками! И при всей кажущейся хрупкости неизвестный не уступал Уру в силе и ловкости, а то и превосходил; теперь понятно, почему не Черный в первых рядах героев! С такими, как Ур и ему подобными, он бы так просто не справился.

А оппонент Ура оказался противником серьезным.

Сверхлюди, они взяли много от животных, что давало им возможность выжить в условиях, в которых лично меня хватило бы на пару дней, и то если рядом не проползал бы голодный удав.

Незнакомец, верно, был одним из них – из этих голодных, толстых, хитрых удавов.

Казалось, его тело имеет суставы более подвижные, чем человеческие, и более прочные. Он выворачивался из рук Ура, как бы сильно тот не стискивал его, он бил – и бил с не меньшей силой, хотя и уступал Уру в габаритах.

- Белый! – орал Черный, вертясь юлой. Дикари наседали, неумолимо, страшно, Айяса высекала искры о серпы дикарей, и Черный отступал, отступал!!! – Белый!

- Сейчас, - бормотал я, на четвереньках выползая из кустов. – Я сейчас…

Впрочем, помощник из меня сейчас был никакой.

Тэсана лежала где-то в зелени, перед глазами качались многочисленные призраки треклятых серпов, а руки мои дрожали.

- Белый!!!

Ур налетел на неизвестного, и его угольно-черная коса захлестнулась вокруг запястья нашего недоброжелателя. Ур угрожающе трещал своей чешуёй и шипел, оскалившись. Незнакомец отвечал ему тем же самым с той лишь разницей, что чешуи на нем не было.

Наверное, Ур хотел хоть немного, хоть ненадолго, но сковать действия противника, выгадать время; но это не удалось ему. Неизвестный со странной для такого хрупкого существа силой стряхнул с себя наседающего Ура, и тот отлетел и ударился о дерево. На миг от удара он потерялся и упал; незнакомец резко обернулся к Черному – в голове моей вспышкой пронеслась его мысль, страшная и такая же омерзительная и неумолимая, как эти серпы.

Неизвестный хотел убить Черного.

Оторвав ему руку, он оставил бы его дикарям.

Черный был ему не нужен. Я ему был не опасен; с Уром он рассчитывал справиться после, сообща с дикарями, или даже в одиночку – он мнил себя намного сильнее Ура, да, возможно, так оно и было.

И он прыгнул на Черного.

Незнакомец двигался быстро, очень быстро.

В мозгу моем успела лишь мелькнуть мысль, что он тоже своего рода мутант, высшее существо, искусственное созданное исчезнувшей цивилизацией, и я не успею ни перехватить его, ни даже поднять свой меч, потерявшийся в траве, да и странно это – мне, неумехе, кидаться с железякой на такое быстрое существо, с которым даже Черный вряд ли успеет справиться…

Может быть.

Я не знаю.

Я не заметил, как и когда этот круглый скользкий плод оказался у меня в руке.

Удобно лег он в ладонь, тяжелый и плотный, как камень.

Наверное, он был еще не созревший…

На один мой вздох мир остановился, и я, что есть сил размахнувшись, метнул это странный арбуз в лохматый затылок незнакомца, который в стремительном броске уже тянул руки к Черному, и пущенный мной арбуз летел быстро, намного быстрее, чем умел двигаться неизвестный.

Если камень – оружие пролетариата, то арбуз – оружие лохов.

От удара плода о затылок неизвестного в разные стороны брызнули красные ошметки, и мне даже показалось, что у неизвестного взорвалась голова.

Я попал очень удачно – прямо в основание черепа. Сверхчеловек, не сверхчеловек, а голова-то у него оказалась слабовата. И он в своем страшном броске, не достигнув цели, вдруг дернулся и завалился набок, сбив одного из нападавших на Черного. Второго тут же перечеркнула крест-накрест Айяса, и драка стихла.

Как Ур оказался рядом – я не заметил, лихорадочно отыскивая еще один метательный снаряд, потому что второй соперник Черного зашевелился.

Айяса быстро вонзилась в шевелящуюся кучу тряпок, и второй дикарь затих навсегда.

На поверженного моим арбузом неизвестного навалился Ур и заломил ему руку. Вопреки моим ожиданиям, голова у неизвестного не треснула нет, и он уже начал ворочаться.

- Говоришь – договориться не мог, а?! – зло шипел Ур, выкручивая незнакомцу руку так, что тот вынужден был искаженным от боли лицом уткнуться в траву. – Дикари?! Ссссщарт!

Последнее слово, как я понял, было ругательство, сказанное Уром на их родном языке. И означало оно нечто унизительное и гадкое.

Я, стоя как дурак, с бесполезным арбузом в руке, тупо смотрел на трупы дикарей.

- Как ты убил их? – только и смог спросить я.

- Ур их загипнотизировал. Как кроликов, – ответил Черный – кажется, он тоже был в легком шоке.

Незнакомец, крепко прижатый к земле, от досады и злости завыл что-то на непонятном нам языке. Из его зажмуренных глаз градом лились злые слезы.

- Ур! - выкрикнул он с ненавистью. Ур сильнее рванул его руку, вынуждая повернуться к себе определенным образом. Незнакомец, как я понял из спутанных обрывков мыслей Ура, действительно был сильнее Ура - «новая модель», - и кроме того на самом деле имел такие суставы, что его практически невозможно было взять на болевой прием, да и поймать так просто тоже невозможно; он легко выворачивался из любой хватки благодаря своей силе и необычной подвижности своих суставов.

Да только Ур все же не зря имел такую репутацию и биографию; и далеко не вся сила его заключалась только в мышцах. Ур был умнее.

Ур все же придумал, как обойти природу и сумел вывернуть руку незнакомца так, что все его гибкое тело свивалось в клубок, подобно змеиному, но вырваться неизвестный не мог.

- Ты кто? – спросил Ур, деловито скручивая извивающееся тело; со стороны действительно казалось, что он пытается обездвижить тело змеи, которое обвивает его руки. – Я не знаю тебя.

Пленник Ура, затейливо скрученный, затих.

- Зато я хорошо тебя знаю, – ответил он скосив на Ура глаза. – Сссщарт…

Ур усмехнулся и как следует придавил руки неизвестному.

Грязное ругательство не произвело на него никакого действия.

- Зед, - произнес он, глянув на меня, - принеси восемь крепких палок в локоть длиной и пару лиан посуше… распусти его лестницу! Она нам сейчас очень пригодится.

Неизвестный смолчал; он прекрасно понимал, для каких таких целей Уру понадобилось все вышеперечисленное, но снес это очень достойно.

Черный без слов ломанулся в подлесок, размахивая окровавленной Айясой. Я проводил его взглядом, и мне в голову пришло, что и он находится слегка под властью Ура… интересно, зачем Черного-то он одурманил?

- Затем, - назидательно произнес Ур, прочитав мои мысли, - что если бы он начал так отважно размахивать своим мечом, как он делает это обычно, я бы не имел возможности сейчас поговорить с этим господином. А мне это необходимо.

- Твой щенок, - высокомерно заметил неизвестный глухо (голова его по-прежнему утыкалась в траву), - не смог бы…

- Мой щенок, – перебил его Ур, - действовал в одну десятую от своих возможностей. Так что он отсек бы твой змеиный хвост еще до того, как я спустился на землю.

Вернулся Черный с охапкой палок, перемотанных высушенными растительными волокнами, из которых когда-то состояла лестница неизвестного. Да и палки, кажется, были когда-то её ступеньками.

Вид у Черного уже не был такой пришибленный, и он небрежно свалил свою добычу рядом с Уром.

- Скажи-ка, Торн, - произнес Ур, взяв одну палку из груды, - как давно ты видишь свои сны наяву?

Я не ответил, наблюдая, как завороженный, за его работой по обездвиживанию противника.

Он, наверное, придумал, как упаковать неизвестного, уже давно. Я думал, что невозможно обездвижить змею, она вывернется, как её ни ухвати.

Но Ур создал просто чудовищный капкан из примитивной системы рычагов, скрепив их между собой лианами. Мы с Черным, вытаращив глаза и вытянув шеи, наблюдали за его действиями, благоговея перед мощью интеллекта, потому как из этого капкана, как ни верти, неизвестный не смог бы выбраться ни за что, несмотря на его феноменальную, невообразимую гибкость. Незнакомец оказался скрученным таким образом, что даже самая невинная попытка освободиться причинила бы ему адскую боль как минимум. Как максимум, он переломал бы себе кости рук, ног или шеи.

Неизвестный, несмотря не то, что операция эта наверняка причиняла ему боль, снес её на удивление спокойно и даже с достоинством. Он не мог не понимать, что Ур может просто бросить его здесь, беспомощного, на растерзание этим же дикарям, но ни звука не произнес.

Ур уселся рядом со своей жертвой, привалившись к дереву спиной.

Видно, схватка здорово вымотала его.

Мы с Черным последовали его примеру. Сдается мне, разговор у нас будет серьезный, ведь не спроста же Ур так запросто расселся посреди леса, из которого так рьяно собирался вырваться еще полчаса назад…

- Так что насчет твоих видений? – повторил Ур, отряхивая ладно от древесного мелкого мусора. – Как давно это с тобой?

Я пожал плечами.

- Приступы случаются у меня с тех пор, как я попал сюда, - ответил я.

- То есть, на родине, в стерильных условиях, этого с тобой не происходило? – подвел итог Ур.

Неизвестный, которого Ур не потрудился даже усадить, тревожно сверкал глазенками откуда-то из травы. Забавное это было зрелище, доложу я вам!

- На родине нет того, что есть в этом мире – магии.

- Магия тут не при чем, - возразил Ур, заметно повеселев. – Эге-гей! Теперь-то я знаю, как мы выпутаемся из этой маленькой неприятности! Ты понимаешь, о чем я говорю?

Незнакомец смолчал, но молчание его было этакое… вызывающее. Казалось, даже молча он спорил с Уром.

- Да-а-а, - протянул меж тем Ур, внимательно глядя в мое лицо. – Я не ошибаюсь, и ты это знаешь, не так ли? Он – именно то, о чем я думаю! Ты ведь слышишь его мысли, Торн, не так ли?

- Невозможно, - сквозь сжатые зубы прошипел незнакомец. Лицо его, красное от злости, было искажено страшной гримасой ненависти. Увы. Это единственное движение мускулов, которое он мог себе позволить.

- Не понимаю, - Черный слегка напрягся. – Это вы о чем?

- О таланте твоего друга, - ответил Ур. – Разве ты не знаешь, что он немного не такой, как все?

- Знаю, - ответил Черный вызывающе. – И что?

- Дело не в магии, на которую вы все списываете. – ответил Ур. – Магия – если она существует, - это всегда влияние извне, чья-то злая или добрая воля. Твой друг не подвластен чьей-либо воле. Он обладает уникальным даром, - Ур многозначительно постучал по голове пальцем, - и более ярко выраженного таланта я еще не видел.

Неизвестный завозился в траве, но тут же с ругательствами затих. Ур бросил на него презрительный взгляд и вновь глянул мне в глаза.

- Значит, дома, в стерильный условиях, - Ур словно сам с собой говорил, и глаза его странно блестели, - твой талант никак не проявлялся… Тааак! Вначале я было подумал, что ты банальный телепат, на таких уже и внимания никто не обращает...

- Да о чем ты? – завопил Черный.

- Твой друг – расчетчик, такой же, как и Айрин, - ответил Ур. – Только более талантливый. Его талант никто не развивал – может, оттого, что проглядели, а может, оттого, что на вашей родине никто не слышал об этом даре… пока.

Я упрямо помотал головой.

- Я понял, чем занимается Айрин. Она просто высчитывает возможности, она статистику просчитывает! А то, что происходит со мной, не иначе как колдовство.

Ур молчал, но его глаза смеялись.

- А иначе как объяснить то, что я творил? – я разволновался отчего-то. Наверное, мне показалось чудовищной одна только мысль о том, что все, что до сих пор происходило со мной – это все я делал, а не некая волшебная сила… - Я точно рассказал наоргу о его короле, имя которого никто не помнит уже! Откуда я мог узнать о древней тайне? От единого моего слова умер человек! Я просто сказал – а он просто умер! А ночной бег?! Ты ничего не знаешь! Я за одну ночь преодолел расстояние, которое мы на лошадях прошли за несколько дней! Я с точностью до шага угадал место, где я встречу этого человека – и ты говоришь, это не магия?!

- Мозг, - Ур торжественно и многозначительно указал на голову вновь.

Я сидел, обалдевший, ничего не понимая.

- Но как?! – только и смог выговорить я.

- Твой мозг – это как совершенный компьютер, - ответил Ур. – Ты же наверняка знаешь, что люди не используют и десятой доли своего потенциала. Так вот ты используешь его намного больше, чем любой рядовой из ныне живущих людей. И то, что ты принимаешь за магию, всего лишь химия.

- Не понял.

- Все просто. Твоя голова, подобная компьютеру, постоянно обрабатывает информацию. Постоянно. Она не может не делать этого. Твое обоняние улавливает запахи; твои глаза считывают информацию со всего, что ты видишь; твои пальцы считывают информацию со всего, что ты трогаешь, чего ты просто касаешься. У тебя обостренное обоняние, и достаточно и одной молекулы, витающей в воздухе, которая затем нечаянно попала в твой любопытный нос, чтобы ты уловил запах и запомнил его. Картина мира для тебя – это всего лишь гамма химических реакций, которые проходят у тебя в мозгу. Иными словами, на каждое явление, о котором ты слышал, которое ты видел или ощущал, у тебя собрана целая коллекция признаков. Кровь ассоциируется у тебя с определенными запахами, цветом, событиями… ты мгновенно выдаешь всю информацию, все картинки, все формы, все ощущения и запахи, которые связаны с этим словом, - Ур опустил руку и горстью ухватил землю, влажную, черную, жирную, перепутанную корнями растений, - а твоему мозгу только достаточно отсеять лишнее, и вот он выдает тебе точное описание того, что случилось.

- Но как можно было угадать смерть этого человека? – встрял нетерпеливый Черный. Я рассказал вкратце историю про конец Ордена и смерть посланника Ордена, и Ур усмехнулся.

- Вот как раз в этом нет ничего сверхъестественного, - ответил он. – Все очень просто.

Пролетая над землей с Драконом, ты моментально запомнил местность. Твой мозг фиксировал ландшафт, все до мельчайших подробностей; горные еле заметные тропки, перевалы, удобные и проходимые для путника, просеки. А потом он лишь выдал тебе результат – он выдал тебе максимально короткий маршрут и скорость, с которой ты должен двигаться, чтобы как минимум пересечься с этим человеком.

Одновременно с просчетом маршрута твой мозг решал задачу и о том, где может находиться этот человек в данный момент. Это сложная операция – из десятков запахов людей, находящихся в доме, ты вычленил тот единственный, который не принадлежал никому.

Затем, по концентрации молекул этого запаха в воздухе, ты рассчитал время, которое прошло с тех пор, как он дом покинул. Ты учел примерную скорость, с какой способен двигаться мул, и рассчитал скорость, с которой должен был двигаться сам, чтобы догнать по рассчитанному пути этого человека. Ты говорил, что был в трансе, когда бежал? Это просто твой разум отключился, чтобы не повредиться, потому что бежал ты, действительно, очень быстро. Так, как велел тебе твой мозг – а сдается мне, ты нечасто бегаешь быстрее, чем может ехать гоночный автомобиль. Но мозг твой велел твоим мышцам сокращаться именно так – и ты сделал это.

По этим же молекулам, что унюхал в доме, ты составил примерный портрет этого человека – да, да, ведь у разных рас и наций обмен веществ идет по-разному, не так ли? Тело синтезирует разные белки, и с возрастом их синтез меняется. В твоей голове мгновенно прошел сложный анализ, такой, на который в хорошей лаборатории понадобилось бы много времени.

Ты догнал его; зрительно и обонятельно сканируя этого человека, ты, во-первых, убедился, что это он, а во-вторых оценил степень его изношенности, так сказать. Ты напугал его; наверное, твое обоняние тут же уловило небольшой выброс адреналина в кровь, из-за которого на коже человека выступил пот. По запаху пота ты вычислил все заболевания, которыми страдает этот человек. Он был очень стар, как ты сказал, и, думаю, что и болезней у него было предостаточно. Наверное, у него было больное сердце или же предрасположенность к инсульту. Ты начал говорить с ним – думаю, что и набор фраз, которые ты сказал ему, твой мозг просчитал заранее, и ты, говоря их, прислушивался к его реакции, к биению его старого сердца, принюхивался к его горячему поту, к шуму крови в его старых сосудах. Каждое твое слово особым образом воздействовало на него; а по состоянию его ты ориентировался в том, что тебе нужно сказать дальше, чтобы усилить тот губительный эффект, который ты на него оказывал. Возможно, ты как-то воздействовал на его мозг. Но, так или иначе, а ты довел его до инфаркта. Ты не предсказывал его – ты его создал, основываясь на той информации, которую считывал с тела этого человека. Все просто.

В голове твоей хранится много информации, - он показал мне комок земли в своей ладони. – Ты увидел эти полумесяцы в своих видениях, так? Хотя нигде их раньше не видел, да и слышать о них тебе едва ли приходилось. Так?

- Ну, так, - согласился я.

- Полумесяцы – это своеобразное изображение божества этих людей, - пояснил Ур, тиская землю в ладони. Онарассыпалась, пачкала его пальцы. Земля как земля. – Культ его зародился давно. Тогда, когда произошла катастрофа. Люди – те, что не ушли в Систему, - остались здесь, на поверхности земли. Думаю, это были мародеры и преступники (кажется, ты и об этом кое-что знаешь?). Их никто не пришел бы спасать. Им неоткуда было ждать помощи и надеяться было не на что. Единственной их надеждой на спасение был Торн. Он прикрывал их землю от губительных лучей и как-то сдерживал радиацию. Они годами смотрели на его темный диск, принимающий на себя удары космоса, и молились, молились лишь о том, чтобы он не двигался с места. Радиация все же достала их, и они мутировали – в тех существ, которых ты сейчас видишь. Но все же они остались живы. И до сих пор в них живет суеверные страх и поклонение спасшему их Торну. Они везде и всюду изображают его спасительный диск; они сделали себе оружие, похожее на него; и во славу его они льют кровь. Об этом тебе рассказала земля, её запах. Запах страха и смерти. Запах безумия.

Так же эти люди активизировались именно в то время, когда Торн максимально прикрывал их землю от вредного излучения. Днем его темный полумесяц хорошо был виден на небе.

В эти дни (определенные дни месяца) люди эти активизировались. Они активнее охотились, жизнь их была наполнена событиями. В эти периоды земля претерпевали некие изменения; люди вытаптывали траву, загоняя жертвы, заготавливали кожи, изготовляли одежду, вымачивали кожи в горячих источниках. Все это превратилось в своеобразный цикл; и ты, всего лишь раз увидев это место, вдохнув его запах, сразу понял все это, и с чем связаны эти перемены – тоже. Ты великий талант, Торн. Среди расчетчиков редкость такая скорость в расчетах. В тебе есть только один минус – при расчетах ты виснешь, как любой из компьютеров, и выпадаешь из процесса. Это плохо.

Незнакомец, лежа в траве, зашелся в злорадном клекоте.

- Думал, обзавелся компасом? – язвил он. – Думал, сможешь так просто выбраться ? А нет!

Ур уничтожающе глянул на него.

- Отчего нет? – преспокойно спросил он.

- Да потому нет, – все так же злорадно отвечал незнакомец, - что даже если тебе и повезло, и ты нашел этот талант, ты не можешь им воспользоваться! Расчетчиков готовят годами. Таких талантов я не видел еще, но и его пришлось бы готовить долго… чтобы избавить от зависания! А где ты возьмешь препараты, чтобы стабилизировать его стихийные прогнозы? Нету у тебя их! Изготовление расчетчика в кустарных условиях, без препаратов, невозможно!

– Забыл разве, кто я такой? – ответил Ур. - Я – врач, ученый. Я сам не только готовил эти препараты, но и выводил формулы новых, более эффективных. Почему ты думаешь, что я не смогу приготовить один из них сейчас?

- Приготовить-то ты, может, и приготовишь, - злорадно отвечал незнакомец, – да только кто даст тебе их применить?! Это же не курсант-расчетчик! Он не подчиняется тебе, как баран, не раскроет послушно и бездумно ротик, чтобы ты влил в него отраву и превратил его в мутанта! А твой бравый Зед отрубит тебе руки, которыми ты попытаешься причинить его другу вред! - и он зашелся в зловещем хохоте, хоть это и причиняло всему его телу боль.

- Да? Не раскроет бездумно? После того, как бездумно подставил руку Дракону, и тот влил в него свою кровь? – усмехнулся Ур, кивнув на мою руку с красочной предательской татуировкой, выглядывающей из-под задравшегося рукава. – Он уже мутирует. Кровь Дракона, насколько мне известно, усиливает в человеке его наиболее приоритетную склонность. А значит, Торн – самый совершенный расчетчик, который только существовал когда-либо. Ну, или станет им в скором времени. И закончить процесс обращения после Драконового вливания будет в тысячи раз быстрее.

Черный вскочил, закусив от злости губу. Лицо его пылало.

Его до чертиков злил этот научный треп и то, что эти двое спорят о том, что они хотят сделать со мной – точнее, они оспаривали само право распотрошить меня себе во благо, совершенно игнорируя тот факт, что я-то сижу рядом и все это слушаю.

Черный хотел тут же расставить все точки над i.

Ему, как обычно, были до задницы оба этих высших существа. И их могучий разум напару с высокомерным интеллектом не внушали ему суеверного трепета. Он хотел разрешить проблему так, как её обычно решали варвары - огнем и мечом. Чтобы они оба заткнулись, и подавились своими расчетами, планами и играми!

А мне не было обидно.

Совершенно не было обидно, хотя эти двое и делили меня, как нечто неодушевленное.

Просто сейчас, с потоком той информации, что выдал мне Ур, в цепочке ассоциаций и фактов, из которых состоял этот мир, стало куда меньше белых пятен.

Я понимал сейчас все ярче и четче, чем когда-либо.

Эти двое знали, что ярасчетчик. И что я из себя представляю - они тоже знали.

Они не пытались меня обмануть; напротив – оба они говорили правду, зная, что я почую ложь и накажу лжеца.

Они затеяли игру разума, стараясь каждый перетянуть меня на свою сторону.

Неизвестный выигрывал свою жизнь и жизнь Ура в придачу.

Ур – Ур выигрывал свою жизнь и свободу.

Я потянул Черного за руку и заставил его сесть. Он с удивлением посмотрел на меня, но я ему ничего не ответил. Наверное, он понял меня без слов.

- Послушай меня, - незнакомец оживился, увидев, что я прислушиваюсь к их с Уром спору. – Идем со мной! Тебя ожидает поистине великое будущее! Ты со своими данными станешь вершить судьбы мира, и не этого задрипанного вонючего срача, и даже не своего, скучного и стерильного, а нашего! Ты не будешь дрянным образцом великого неудачного эксперимента на людях за номером таким-то, ты будешь жить! Свои способности ты сможешь подарить людям, и их будут использовать по назначению, и ценить станут, очень высоко!

- Что за фигню ты несешь! – рявкнул несдержанный Черный. – В том месте, где мы родились, в отличие от вашей Системы, не проводят эксперименты на людях – а у вас они в моде, как я посмотрю! Да и кто тебе сказал, что захочет, чтобы его использовали?

- Да? В самом деле? Не хочешь? – неизвестный рассмеялся. – Да вы все живете только для того, чтобы вас использовали! Да, да!

На вас проводят самые чудовищные эксперименты, какие только возможны – точнее, вы сами их на себе проводите, добровольно. А тот, кому это нужно, смотрит на вас и просто записывает результаты…

Скажешь, нет? А я докажу, я докажу!

Какая идея движет вашим миром?

Что вы строите, к чему стремитесь?

Ни к чему! Всяк идет своим путем, скажешь ты, и старается во благо себе – только благо-то это на всех одно!

Все заняты собою и собственной задницей.

Ваши женщины помешаны на красоте – точнее, на том образе, который считается красивым согласно общепринятой моде.

Если раньше красота была делом случая, и отпускалась господом богом единицам, и напоминала выигрыш в рулетку, то теперь она общедоступна. Ваша наука и медицина позволяют всем подряд натянуть на себя соответствующую оболочку!

А какой ценой?!

Женщины морят себя голодом, чтобы подходить под общепринятый стандарт – хотел бы я глянуть на того, кто это стандарт придумал?! Не говори мне ни слова о здоровом образе жизни, потому что этот образ жизни давно стал вреден и даже опасен для здоровья. Бесконтрольное голодание приводит к истощению.

Обманывая природу, женщины увеличивают некоторые параметры своего тела; с физиологической точки зрения, таким образом самки издревле приманивали самцов. Но! Какое потомство даст изможденная самка?

Если в этой гонке за красотой что-то пойдет не так, врачи искромсают и перекроят тела; вот и готова обманка! Особь с генотипом и фенотипом, противоположными диаметрально.

Ваши мужчины наращивают себе ненастоящие, слабые мышцы. Они огромны, мышечные волокна в них разрушены, как истрепанные, изжеванные нитки. Свои гормоны, свой темперамент они тратят не на продолжение рода и не на ухаживания за женщинами, о, нет!

Они растрачивают все это – молодость, время, здоровье, - чтобы вырастить гору бесполезного мяса. Они колют себе вещества, от которых нарушается обмен их веществ, но растет мясо. Как у цыплят-бройлеров.

Все без исключения люди все свое сводное время убивают в спортзалах.

Все лепят из себя нечто, потому что все хотят быть красивыми!

Красота – это просто! А спроси у них, зачем это нужно?

Зачем нужны изможденные женщины и надутые мужчины?

«Для того, чтобы быть востребованными», «для самореализации»…

То есть, все это – для того, чтобы оправдать свое существование? Это все – кому-то требуется?

Что? Ты хочешь сказать, что востребован? Тогда почему ты сейчас сидишь передо мной в костюме варвара, в меховых рукавицах и в сапогах из вонючей кожи? Не потому ли, что рад был сбежать оттуда, где требуется то, что не требуется тебе?!

Ха!

Требуется, требуется. Только не худые и огромные – такие у вас сейчас все, - а то, как этого достигают. Статистика, динамика. И все вы востребованы как образцы под номером таким-то, каждый в своем роде эксперимент…

Ты говоришь, что нет экспериментов.

А что это, если не огромный эксперимент?

Эксперимент на выносливость – долго ли можно протянуть без еды? Как долго можно изнурять свой организм большими нагрузками, и где предел?

И какое потомство дадут эти особи – измученные этими бесконечными экспериментами, да еще и видоизмененными настолько, что невозможно здоровую особь отличить от больной, ущербной?

И даже информацию не нужно собирать – жертвы этого огромного эксперимента сами напишут о своих страданиях и о сроках проведения этого изуверского эксперимента в своем электронном дневнике, и разложат все это по полочкам и рассортируют по датам для удобства переваривания всего этого ужаса для Того, Кто Все Это Затеял!

Я же тебе предлагаю стать именно Тем.

Тот Кто Все Это Затеял – он вертит миром, как пожелает. Он говорит о том, что красиво и что правильно. Он направляет толпу, он вдохновляет её и дает ей смысл в жизни.

Без этого направляющего люди не знают, зачем они живут.

Сейчас в твоем мире никто этого не знает, и потому бесцельно прожигает время в каторжном труде или же изнуряя себя всеми перечисленными ранее способами – что впрочем, тоже каторжный труд. Тот, Кто – он ленив. Или глуп, потому как не умеет направить людей в нужную сторону. Или жаден – а ты как думаешь?! Он создал нечто, некий продукт, но вот беда – он подходит для очень ограниченного круга людей. А продукт надо продать, и нажиться на этом. И потому всех людей начинают обстругивать таким образом, чтобы продукт был им впору. Всем в пору!

Ты же можешь отвлечь людей от тупого потребления того дерьма, что им совершенно не нужно.

Ты умный; и в тебе еще сохранился интерес к жизни. Ты еще умеешь радоваться ветру и дождю – это такие малости, но ты еще помнишь, как это приятно!

Люди этого уже не помнят.

Люди хотят престижа. Они добровольно запирают себя в четырех стенах и работают, чтобы жить лучше – работают до тех пор, пока не становится поздно.

Ты можешь это остановить.

Все в твоих руках!

А Ур – Ур хочет только одного: спасти свою шкуру. Удрать.

Он сделает из тебя тупой компас. Я знаю, он хочет накачать тебя своим варевом, и сделать кустарным способом расчетчика из тебя… не соглашайся! Он может допустить ошибку, и изменения в твоем мозгу будут необратимы. Ты станешь работать на пределе своих возможностей – так же, как и все остальные, которые желают быть востребованы и которые предоставляют свои тела для любого эксперимента, который взбредет в голову Тому, Кто, - а потом, когда он с твоей помощью выпутается из того дерьма, в которое встрял по своей вине, он кинет тебя. И ты сломаешься, как любой кустарный компас. И погибнешь – так же, как и все остальные.

Выбор за тобой!

Я молчал; в голове моей откладывалась информация.

Я знал, что Ур нарочно дал выговориться этому человеку – и этот человек не врал. Он верил в то, о чем он говорит, хотя бы потому, что был причастен к большинству мерзостей, о которых так горячо рассуждал и к которым склонял меня. Ур, впрочем, тоже был причастен к ним же, и оба они знали манящий вкус неограниченной власти не понаслышке.

Но вот в чем соль: незнакомцу этот вкус не надоел, и был по-прежнему манящим. Ур же больше не желал его пробовать.

Не знаю, почему.

Возможно, оттого, что он хорошо знал так же и вкус боли, которую можно причинять подобными экспериментами.

О, да! Он же был врачом. И очень умным человеком – а значит, знал, куда надобно нажать в человеческой душе, чтобы оставит глубокую рану. Знал он и то, как доставить человеку неземное блаженство – а именно: подарить ему смысл жизни и иллюзию нужности обществу. И мог бы делать это, пребывая в любви и поклонении. Но и это его не прельщало – а может, ему просто было лень осчастливливать недалеких соплеменников таких нехитрым способом.

Но было в нем что-то от Дракона. От того существа, которое однажды отведало чужой страх и страдания, и ни за что не хотело их больше пробовать.

Ур все правильно рассчитал; сдается мне, он сам принимал эти препараты, чтобы хоть немного, но приблизиться к таланту расчетчика.

Я не поверил бы настолько в рассказ самого Ура, который в своем высокомерии предпочел бы гордо отмолчаться в ответ на язвительные вопросы, как я поверил в горячечный, полный соблазнов и роскошных предложений рассказ неизвестного.

Ур честно раскрывал карты и предлагал мне самому сделать выбор.

Бесспорно, он мог меня обманом или силой выпить свое снадобье – тут не спасли бы ни сила Черного, ни моя прозорливость, уж Ур-то придумал бы, как провернуть это дельце.

Но он не стал делать этого.

Он стремился к свободе – так отчего же ему лишать этой самой свободы кого-то другого?

Неизвестный лежал в траве, сверля меня умоляющим взглядом. Ур сидел рядом, сложив руки на коленях, и ждал. Черный таращился на меня – у него голова кругом пошла от той речи, что толкнул тут соблазнитель.

Все молчали и ждали, что я скажу.

И я сказал.

- Мы пойдем через Озеро,- сказал я. – С Уром. Иди, вари свое снадобье.

Неизвестный от злости заскрежетал зубами и завопил ругательства на своем языке, непонятном мне.

Ур поднялся, отряхнув штаны.

- Тогда мне нужен помощник,- он глянул на Черного, и тот подскочил, все так же удивленно таращась на меня. – Я научу тебя всему, что сам знаю. Не беспокойся; это займет немного времени благодаря тому, что и я, и твой друг кое-что смыслим в устройстве мозга. Теперь я точно уверен, что мы выйдем.

Глава 12. Путь домой. Сыворотка Ура

- Тебе не удастся сделать из него компас,- зло шипел неизвестный. – Не удастся! Ты можешь только погубить его, влив ему медиатор… а для синтеза стабилизатора у тебя нет условий! Ты, юный дурачок, - неизвестный вновь расхохотался, - дал согласие на то, чтобы этот негодяй искалечил тебя! Он вынесет тебе мозги, и ты останешься идиотом!

Ур снисходительно и спокойно смотрел на врага, связанного, корчащегося от боли, еле возящегося в траве.

На губах его играла спокойная улыбка.

- Ты уверен? – произнес он так высокомерно, что неизвестный расхохотался – так нелепо, напыщенно и жалко одновременно выглядел этот вопрос.

Затерянный в диком лесу человек, без инструментов, – что он мог сделать?!

- Уверен ли я?! Да, я уверен!

Незнакомец смотрел на Ура, скосив глаза, потому что повернуть голову у него не вышло бы. Но его взгляд был взглядом победителя – несмотря на плачевное положение.

- Я уверен! – шипел он сквозь стиснутые от боли зубы, яростно сверкая глазами. – О, я в этом абсолютно уверен! Что, ты хочешь сказать, что ты припрятал стабилизатор, когда удирал? Да брось ты! Ты же знаешь, что со временем он распадается! Ты осмелишься ввести его человеку?! Не зная наверняка, какие звенья уцелели? А какие нет? И ты доверишься расчетчику, который станет рассчитывать ситуацию, полагаясь лишь на частичные усиления?!

На лице Ура появилась улыбка – скорее, тень её. Кажется, Ур узнал этого человека, и воспоминания эти были не самыми добрыми.

Ур очень хотел убить этого человека.

Он не хотел причинить ему боль, чтобы в душе неизвестного поселился страх, и чтобы он больше не смел говорить все то, что говорил сейчас.

Ур не любил причинять боли. Для него пытки были противны, и он старался не делать боли ни как врач, ни как враг.

А вот убить…

Уничтожить, задушить, сжав горло в руке, чтобы вывалился язык, который мелет всю эту глупую веселенькую чепуху. Ничтожно, глупое создание, узколобое, ничего не смыслящее, и пытающееся чем-то напугать, что-то доказать…

Смешно; и противно – невыносимо слышать этот высокомерный треп. Да-а, мозгов-то, которые могли бы составлять хоть какую-то ценность, в этой голове нет, думал Ур с усмешкой. Бесполезное насекомое, которое ползает под ногами и мешается.

Ур, несомненно, знал этого человека.

Я почувствовал тени воспоминаний, пронесшиеся в голове Ура, которые он лишь слегка пригубил, чуть-чуть допустив в свои мысли, и пренебрежительно поморщился – а, так это же он!

Ур работал с ним вместе. И люди, на которых они работали, считали неизвестного достойным, ценным ученым. Самым лучшим.

Но Ур был иного мнения.

Ур смотрел на него свысока – и, думаю, у него были на то веские основания!

Ур глянул на меня – в конце концов, подумал он, вреда не будет. А расчетчик должен полностью доверять своему создателю.

И он раскрылся передо мной. А я присел, пораженный увиденным, благоговея перед мощью его интеллекта.

- Господи Боже, - только и смог промямлить я.

В мыслях Ура не было ни гордости – хотя ему было чем гордиться, -ни высокомерия – хотя он с презрением думал о своем недруге. Для Ура это было – обычно.

И из того нескончаемого потока информации, который тек из мозга Ура в мой, и расцвечивал мои мысли разноцветными вспышками, я все же сумел выхватить основное.

Ур работал врачом, и вся его деятельность сводилась именно к тому, чтобы синтезировать эти вещества – медиаторы и стабилизаторы, для самых различных применений.

Для ускорения регенерации; для усиления сигналов, которые шли от нервных окончаний к мозгу; для расширения возможностей самого мозга…

Те разработки, которые вел Ур, и которые он так блистательно спер, ударившись в бега – он подумал об этом с усмешкой – они были очень важными и настолько невероятными, что никто другой больше не смог повторить ни единого опыта из тех, которые делал он.

Он работал с наннерами – крохотными роботами, которые, собственно, и собирали медиаторы и стабилизаторы. И то, и другое по сути своей было белком, но таким, какой человеческое тело синтезировать не умеет. Наннеры собирали медиаторы в лабораторных условиях, вне человеческого тела. Потом их и медиаторы вливали в кровь к человеку, и они доставляли медиатор на место, где он делал свое дело, а сами наннеры погибали. Этого вещества было достаточно, чтобы либо разбудить, либо усилить имеющиеся в человеке способности, усовершенствовать функции тела, активизировать неиспользуемые части мозга.

Ур же хотел, чтобы эти процессы в организме человека шли непрерывно. Для этого наннеры, введенные в человеческий организм, не должны были умирать.

Он хотел научить наннеров собирать себе подобных.

И у него это вышло.

Как завороженный, смотрел я на тело Ура, которое, просвечиваемое моим взглядом насквозь, казалось черной бездной; и в этой бездне жили, носясь хаотично, на первый взгляд, миллиарды крошечных разноцветных звезд.

Те, что были синего ослепительного цвета, трудолюбиво собирали ткани Ура – от недавнего ранения и следа не осталось! Словно его и не было никогда! Вот почему и рана Айрин затянулась так быстро…

Те, что вспыхивали белыми вспышками, пробегали по коре мозга и стекали вниз, в разные стороны по ходу нервов. Желтые метались в глубине головы, зеленые вспыхивали редкими отдельными вспышками в различных частях его тела. И я смотрел, как завороженный, как они носятся, деятельные крошки, как загораются яркими вспышками в кончиках пальцев его поднятой руки… Как они плодятся, повинуясь его приказу – сигналу его мозга! И это было просто невероятно.

Он был – целой Вселенной для этих механических веществ и своеобразным киборгом.

Природа не наделила его ничем особенным, кроме необычной внешности, и это был скорее минус.

Но благодаря своему острому уму он смог стать тем, кем он был сейчас. И наннеры поддерживали эти его способности постоянно.

И он такой был один.

Он не оставил ни записей, ничего из своих разработок. Кто-то знал, что его опыты увенчались успехом, и кое-какие свои работы он все же предоставил миру, но это уникальный симбиоз он оставил при себе.

Вот почему Система так сильно хотела заполучить его.

Хотя, разумеется, никто даже помыслить не мог, что именно он изобрел.

«Организм человека – это вся система элементов, - думал Ур. – В нас есть все, что необходимо для синтеза. Я научил их синтезировать различные участки медиаторов и стабилизаторов, а потом стаскивать их в определенное место. Для этого пришлось отладить и обмен веществ, но это не повредило мне. Вот и все».

- Я синтезирую их здесь, - произнес Ур, ухмыляясь.

Неизвестный зашелся в смехе, перемешанном со вскриками боли.

- Здесь! – стонал он. – Здесь! Где ты возьмешь наннеров? Ты и наннеров вынес? Наверное, в коробочке, положив в карман!

Ур презрительно скривил губы. В его голове снова промелькнула мысль о том, что это ничтожное существо никогда не стало бы хорошим ученым, потому что даже думать, мечтать оно боится. Какое посмешище… так примитивно мыслить!

- Все, что мне нужно, - отчеканил Ур, - я синтезирую в себе. Наннеры в моей крови.

Неизвестный затих в траве так внезапно, словно некто отсек ему голову и перерубил горло, изрыгающее хохот. Я подумал, что его кондрашка хватила.

Нет, не хватила; однако, он был близок к этому.

Лицо его побагровело, и мелко дрожало каждой своей мышцей, глаза налились темной кровью, и из оскаленного рта вырывалось рычание.

- Так вот как ты их украл! – взвизгнул он. – Вот как ты их вынес!

Ур покачал головой:

- Украл? – спокойно произнес он. – В свете моего последнего признания давай рассмотрим это немного иначе: все разработанные мной наннеры теперь части моего тела. И говорить в этом случае о воровстве просто глупо.

Черный повалился в траву и зашелся от хохота.

- Вот это фикус-пикус! – простонал он. – Что, сожрал, змеина?

Ур, гордо подняв голову, улыбался. Он торжествовал; я знал – Ур хотел подарить ему жизнь, отпустить с тем, чтобы он с позором вернулся в Систему и рассказа там, что Система её многовековой мудростью, с её наукой и техникой, уже вчерашний день. Он, тот, кого Система выбраковала и хотела исследовать, распластать как лягушку и выкинуть – он на ступени выше. Он – уже день завтрашний, и за ним будущее.

Ур перевел взгляд смеющихся глаз на меня.

- Идем, - проговорил он. – Нам нужно подготовиться. Ты – да и я тоже, кстати, - должен быть абсолютно здоровым перед вакцинацией.

- А с этим что? – спросил Черный, презрительно ткнув носком сапога неизвестного в бок. – Оставим его тут? Вернутся дикари и сожрут его, - кровожадно предложил он свою версию утилизации ненужных типов.

Неизвестный, несмотря на такое жестокое предложение, выглядел абсолютно преспокойно. Ур внимательно посмотрел на него, словно бы читая его мысли, но я опередил его с ответом.

- Они не сожрут его ни за что, - произнес я, ощущая знакомый приступ ясновидения – теперь, думаю, это было уже немного управляемое мной действие. Воображение моё, отпущенное на волю, рисовало мне лабораторию – вообще-то, это было идеально чистое, белое помещение, и инструменты из ослепительного пластика мне были не знакомы, и я не знал их применения, но все же некоторые из них рождали в моей голове некие ассоциации с медициной.

Неизвестный рисовался мне бледный и слегка изможденный; к его руке был присоединен катетер, и в кровь его вливалось некое вещество…

Этого вещества в него вливали много!

- Он выделяет такой запах, от которого дикари на подсознательном уровне чувствуют к нему отвращение как к пище, – произнес я. – Благодаря этому он и выжил среди них. Посмотрите кругом – он же тут долго живет, а ни дома толкового нет, чтобы укрыться от них, ни инструментов, ни оружия. Он с ними сговорился, и они охотятся для него. А он, – эта мысль пришла мне в голову случайно, и я ужаснулся ей, и мне смертельно захотелось хотя бы метнуть в неизвестного арбузом, - он скармливал им всех путников, которые забредали к нему сюда! Всех свидетелей, которые хоть кому-то могли бы проболтаться, что видели здесь человека, который сумел выжить среди местных!

- Тварь какая, - Черный побагровел от злости. – Дайте я его убью!

- Нет, - твердо ответил Ур. – У него в крови есть сыворотка. Мне она нужна. Я научу наннеров синтезировать её. Пригодится.

Слава Богу, неизвестный был худощав!

Ур сказал, что нам нужно дойти до Парящих Прудов – до серных источников, расположенных немного дальше от поселения.

- Там горячее вода и концентрация солей в ней выше. Зараза вымрет наверняка, - так он пояснил необходимость нашей передислокации.

Неизвестного – впрочем, Ур нам его представил, кинув коротко: «Ультур», - мы, как убитого зверя, привесли на крепкий шест, за концы которого взялись Черный и Ур. Мне доверили нести поклажу – мою книгу, лук, Уровы медицинские инструменты, увязанные в узелок, и катану Черного.

Черный, прикинув тяжесть, с сомнением покачал головой.

- А далеко идти? – спросил он. - Тяжеловато будет…

- Нет, не далеко, - ответил Ур. – В сторону его логова, и чуть-чуть дальше.

Незнакомец – Ультур, - зарычал от злости.

- Ты хочешь показать им Парящие Пруды? – прошипел он. – Наши Парящие Пруды?!

- Успокойся, - ответил насмешливо Ур. – Теперь это всего лишь старые развалины. Это место уже ничего не значит. Его нет резона скрывать.

Однако у Ультура был на то свой взгляд; я не мог разобраться толком в той гамме чувств и мешанине мыслей, что овладели им, но одно было ясно: Ультуру это место было дорого, почти священно, и он впадал просто в ярость, граничащую с исступлением, от одной мысли о том, что кто-то увидит… узнает… о чем? Этого Ультур не позволял мне узнать.

На скалы, в которых Ультур оборудовал себе убежище, мы взобрались очень легко, главным образом оттого, что Черный, когда ходил за лестницей, обнаружил желоб, ступени, грубо выдолбленные в породе и прикрытые зеленью. При одном взгляде на эти неровные, грубые сколы, меня посетило видение трудолюбиво долбящих камень дикарей. М-да, худо дело…

- Сдается мне, - мрачно заметил я, - что за нами будет погоня.

Ур, идущий последним, оглянулся, вопросительно посмотрел на меня.

- Этот твой Ультур, - продолжал я, - он предводитель дикарей. Ну, помнишь, мы еще удивились, что они говорят. Так вот это он их научил. Научил разговаривать. Он их водил на эти Парящие Пруды, – язвительно наябедничал я, увидев в промелькнувшем видении топающих по ровной мощеной дороге дикарей замотанных в их многочисленные лохмотья. Их босые, заскорузлые, твердые, как мореный дуб, подошвы ступали по холодным камням, чуть припорошенным снегом, а над дорогой поднимался зловещий, огромный, холодно сияющий Торн – их могучий покровитель, вокруг которого в космическом пространстве танцевали и плавились жестокие лучи…

- Эй! – из моего недолгого транса меня вывел окрик Ура, и я очнулся, с изумлением увидев, что стою едва ли не уткнувшись лицом в куст. – Торн!

- Я… я слышу тебя, - пробормотал я, выбираясь из зарослей.

- Зачем он водил их туда? – спросил Ур. - Постарайся не виснуть. Посмотри, но не рассматривай деталей.

Я выбрался на тропинку и встал.

Снова вызвал видение шагающих дикарей, размахивающих острыми серпами.

- Он водил их туда охотиться, - резко ответил я, рывком выдирая себя из видения, которое было мерзко и жутко настолько, что мне достаточно было и тени его, чтобы всей душой возненавидеть Ультура.

- На людей, - уточнил Черный зловеще, поправив на плече сук. Сдается мне, что если бы он шел вторым, то влепил бы Ультуру хорошего пинка в свисающий зад.

Ур больше не скрывал своих мыслей от меня. Думаю, он нарочно это сделал, чтобы меньше пришлось объяснять вслух.

Мы не просто шли, о нет. Все время нашего перехода было занято приготовлением к моему обращению – но сначала была очередь Черного.

«Что ты хочешь влить Зеду?»

Ур оглянулся на меня.

«Я научу его чувствовать и знать человеческое тело, - ответил Ур. – Все знания о строении человеческого тела есть в нашем мозгу. Мозг получает нервные сигналы о состоянии мышц, о том, как и где они прикреплены к телу, о токе крови по сосудам… я просто научу его понимать эти сигналы. Он станет в некотором роде врачом. То есть, если тебе понадобится… потом… он сможет приготовить медиатор при помощи простейших ароматических масел и напитков. Он станет готовить лекарства, и, возможно, научится синтезировать простейшие медиаторы… так же, как это делаю я.Мы расстанемся скоро, а обращение в расчетчика – это длительный процесс. Его нужно контролировать и помогать расчетчику. Если этого не сделать, то расчетчик потеряет свой дар. Просто потеряет – но ты на это не согласен, не так ли? Потому что это так же неприятно, как потеря слуха или зрения… ощущение потери давит, заставляя ощущать себя инвалидом. Вот чтобы этого не произошло, твой друг должен помочь тебе».

…Этакий экспресс-курс для лаборанта…

«А если оставить все, как есть?»

«Тогда твои видения будут настигать тебя в самый неподходящий момент, и ты можешь погибнуть. А пройдя обращение, ты сможешь управлять своими видениями. Твой разум будет в состоянии понять все загадки Космоса. Ты сможешь рассказать мне о моем мире больше, чем я сам о нем знаю. Ты сможешь расшифровывать послания тех, кот ушел много сотен лет назад, и сможешь ответить на вопрос, куда они ушли, и что с ними сталось. Это поистине увлекательно и интересно, и дороже этого дара природы нет ничего на свете, уж поверь мне».

«Дороже всего? И любви тоже?»

«Любовь! – усмехнулся Ур. - Это вопрос юного мальчика. Ты будешь видеть, как в смешении образов, запахов, чувств, ощущений, звуков зарождается это чувство, которое вы, люди, называете любовью, и которым так смешно дорожите. Это всего лишь длинная химическая цепочка в твоей голове, не более. И когда в твоей крови иссякнут продукты, синтезированные твоим мозгом, любовь пройдет. А интерес к истине, к тайнам мира останется навсегда… Дорого бы я отдал, чтобы владеть твоим даром! Ибо нет ничего больше того наслаждения, что может подарить человеку мозг и мысль».

Странно было слышать это от существа, выглядящего так, как выглядел Ур, когда маскировался. Его гладкий человеческий образ, с неземными глазами, с точеными правильными четкими чертами лица, с богатыми иссиня-черными волосами был очень привлекателен для женщин, и поначалу я думал, что он нарочно напялил именно его, чтобы… ну, вы понимаете – толпы марширующих по всем планетам ребятишек с синими глазами…

Но это было не так; Уру, такому, как есть, по большому счету не нужно было гладкое лицо, чтобы соблазнить женщину. Да и в своей маскировочной внешности он не видел ничего особенного.

Ему безразлична были его красота. Думаю, если бы я сказал ему о том, что это каким-либо образом помешало бы ему в его научной деятельности, он без зазрения совести напялил бы менее привлекательный образ. Сдается мне, он так и делал – в тех случаях, когда надо было затеряться в толпе, он превращался в серого унылого типа, и на свои сияющие глаза, не поддающиеся никакой маскировке, опускал волосы или надвигал поля шляпы.

Да уж, игра природы – горящие глаза и абсолютно холодное сердце.

Ур навеки подарил его науке.

Шагая последним, я хорошо видел, как на плече Ура, в ряду самых верхних крупных чешуй, начала вздуваться шишка. Не особенно большая, я бы и не обратил внимания на неё, если бы не оттопырившаяся чешуйка. Она теперь торчала почти перпендикулярно телу.

Наннеры трудились вовсю.

Я видел их скопления, разбросанные по всему телу Ура. Каждая группа роботов вспыхивала нестерпимым, ослепительно-белым светом, собирая звенья стабилизатора, и потом тонкими нитями, словно по тропе, они поднимались с готовыми участкам препарата в плечо Ура. Под кожей они образовывали из своих тел некую капсулу, чтобы вещество не всасывалось в кровь Ура.

Это вещество Ур потом планировал ввести Черному.

Ур шагал впереди меня, и я, глядя на его черный затылок, казалось, слышал то, о чем он думает.

«Разумеется, я не дал Айрин наннеров, что ты! Я всего лишь синтезировал местно, у себя в вене, наскоро ускоритель регенерации, и только…»

«Вещество можно ввести в кровь, а можно выпить… выдернет чешуйку…»

На ум мне пришло сравнение с церемонией дарения капли крови Драконом, и Ур едва заметно качнул головой.

«Да, возможно, ты прав. Наверное, в Драконах тоже живут наннеры, и готовят стабилизаторы для избранников. Драконы – существа, созданные искусственно, об этом все говорит. Но кто и с какой целью их сделал? Зачем наделил разумом?»

Я вспомнил и ту легенду, которую рассказал нам Алкиност когда-то, но ответа на вопрос Ура не получил.

Парящие Пруды располагались как раз за той скалой, в которой Ультур обосновал себе убежище. Это была странная скала, похожая на упавший с неба огромный булыжник, плотно воткнувшийся в расселину, по дну которой проходила еле различимая тропа. Пещера Ультура была скорее похожа на щербину в монолите, и туда едва вместилось ложе из тюфяка, набитого сухой травой. Мы встали перед этой темноватой дырой в камне, и Ур, не заботясь более о сохранности своего груза, сбросил со своего плеча изрядно надоевшую палку. Незнакомец грянулся оземь с громкой руганью.

- Ну это надо же, - усмехнулся Ур, разглядывая внимательно пристанище Ультура, - ты, никак, возомнил себя стражем, последней преградой между внешним миром и дорогими твоему скудному умишку останками, э?

Ультур смолчал.

Ур деловито протиснулся вовнутрь каменной щели.

Он выкинул из неё все – и тюфяк, и пару каких-то непонятных, длинных и широких рубах, пошитых из толстого грубого материала, - и даже некие тюки с одеждой (я с содроганием отшатнулся от одного из них, упавшего мне под ноги, потому что там, в кожаном мешке, сшитом из лоскутов шкур животных тонкими сухожилиями, лежали вещи, принадлежащие когда-то людям, которых этот хитрый, злобный удав отдал на растерзание людоедам…).

Ур заметил моё отвращение и еще раз недобро усмехнулся.

«Да, ты прав, - подумал он специально для меня. – Этот человек-удав именно таков – хитер, скрытен, злобен и беспощаден. Кроме того, он не прочь помародерствовать. Нам здорово повезло, что он при всех своих замечательных качествах туп, как пробка. Не то нас уже насадили бы на вертел. Он не остановится не перед чем, и ему не жаль ничего и никого. Он не видит особой ценности в уникальности человека. Он видит только свою выгоду. Нет, он не продукт Системы. Он дурен и злобен сам по себе».

Вскоре пещерка стараниями Ура была чиста и пуста, но хода он не нашел.

Его чувствительные пальцы в сотый раз ощупывали камень, сколотый неровно, но не находили даже намека на отверстие.

А меж тем оно должно было бы быть тут!

Потому что дикари часто ходили по нему; Ультур, этот коварный желтый удав, не раз становился свидетелем того, как горе-путешественники терпят крушение в джунглях – с удивлением я понял, что все они в буквальном смысле этого слова сыплются с неба, - и тогда он открывал свой тайник и посылал своих неумолимых гончих в тщательно охраняемый им мир, чтобы они настигли и уничтожили жертву.

- Торн, - попросил Ур, - постарайся увидеть этот проход… представь, где бы он мог быть.

Я подумал о том, как Ультур охранял свою тайну и двери в его мир… м-м-м, наверное, для него это был не просто умерший мир – это было кладбище. Он смотрел на него сверху и ревностно охранял от любого проявления жизни, будь то нечаянно попавший в эти края человек или животное. Чужие следы на останках древнего мира казались ему кощунством, и он готов был выжигать их огнем, до серого нежного пепла, до пустоты и неподвижности, до выскобленного ветром камня…

- Трава! – с изумлением произнес я; в видении моем я заметил росток, тонкий стебель, проросший на пороге тайного лаза. Один из дикарей обронил семечко со своей одежды, и оно проросло. - Трава, Ур!

- А?! – Ур высунулся из каменного закутка, глянул на меня дикими глазами. – Трава?!

Ультур от злости завопил благим матом, извиваясь на земле, когда Ур в очередной раз нырнул в пещеру и ощупал пол своими чувствительными тонкими пальцами.

Он нашел этот стебелек, едва развернувший два тонких листочка, и засмеялся.

Маленький росток, изгибаясь, рос из неровности в скале, похожей на небольшой неровный скол. Ур, проведя ладонью по граниту, легонько толкнул плечом стену, и она поддалась, легко отодвинулась в сторону, обнаружив в громадном монолите гранита словно бы просверленный гигантским сверлом лаз.

- Трава, - произнес Ур, с улыбкой коснувшись листочка, нежного и светлого. В голове его пронеслись образы деревьев – он узнал, что это за росток, - и видение огромного старого дерева, разворотившего своими корнями пещеру удава… этот крохотный росток вырастет в огромное дерево!

- Ну что? – издеваясь, сказал Ур, весело блеснув глазами, - хороший я себе компас раздобыл? А я еще не давал ему ни медиатор, ни стабилизатор!

Ультур шипел и извивался, стараясь освободиться. От ярости пена шла у него изо рта, он побагровел, и стиснутые зубы его скрежетали, едва не крошась. Думаю, он вывихнул себе пару суставов, стараясь выбраться из капкана, придуманного ему Уром, но даже боль немогла заставить его утихомириться.

- Успокойся, - насмешливо произнес Ур, пренебрежительно глянув на Ультура. – Разве кучка камней, руин, обглоданных временем, стоят того?

Черный, хохотнув, вскинул палку себе на плечо, отчего Ультур, посыпающий Ура самыми отборными ругательствами, оказался перевернут вниз головой.

- Ну что, идем?

Ур кивнул; лицо его сияло от гордости – и не только потому, что ему удалось обнаружить тайный ход Ультура.

Он был счастлив и взволнован, потому что то место, о котором он только что отзывался с таким пренебрежением, на самом деле тоже много значило для него, и он рад был туда вернуться.

- Черт!- путешествие наше по тоннелю окончилось внезапно, вместе с первым проблеском света. Камни из-под неудачно поставленной ноги полетели вниз, в пропасть, а ветер, свободно гуляющий над равниной, вцепился в одежду, рванул волосы, обнял тело обжигающе холодными ладонями, и я вынужден был ухватиться за какие-то корни, торчащие из потолка лаза. Дух захватило от увиденного, и я застыл, благоговея.

- Пришли, - сказал Ур невозмутимо, но сердце его колотилось учащенно.

Пред моим изумленным взором открылась огромная, глубокая долина, похожая на чашу, окруженная, насколько было видно глазу, абсолютно ровными скалами, что наводило на мысль об их искусственном происхождении. А на дне этой долины, на плоском и круглом, как блюдце, дне располагался город, величественный, грозный и страшный. Должно быть, когда-то он был красив. Наверное. Это было странное место, каких мало в этом мире.

Люди, темные и невежественные, боялись всего неизведанного, а потому обходили стороной то, что было выше их понимания. И обломки, осколки той, ушедшей цивилизации, стояли нетронутые и неисследованные. Лишь время и вода точили их, по крупинке растаскивая мозаику времен.

Изредка, все же, к ним являлись гости, но лишь затем, чтобы, взобравшись на руины башен, величественных и тихих, выкрикнуть фанатическую речь о демонах, кознях, и прочую безумную чушь, рождающуюся в воспаленном разуме, а потом предать огню все то, что пугало и завораживало.

Но огню больше нечем было поживиться в этом старом каменном, темном мертвом мире. Он торопливо слизывал жалкие охапки соломы, принесенные с собой фанатиками, и утихал, оставляя город точно таким же, каков он был до прихода незваных гостей.

Ур, казалось, вдыхал ветер с наслаждением. Холод – то ли и в самом деле похолодало, то ли место это было устроено древними архитекторами так, чтобы воздух здесь всегда был кристально прозрачен и холоден, - доставлял ему удовольствие, у Ура разгорелись глаза и потемнела кожа.

- Смотрите, - Ур указал рукой на небо, которое было ясно и чисто, так, что, наверное, просматривалось до самого дна Великого Космоса.

Над долиной медленно вставал огромный Торн. Было еще светло, и диск его был бледен и тонок, но отчетливо виден, и казалось, Торн хотел заполнить собой все небо над долиной, закрыть её, уложив свой тяжелый круг на обод каменной чаши. Казалось, подставь лестницу – и можно влезть наверх, в его богатые серебряные копи.

- Ночами здесь было светло, - пробормотал я, - и в полнолуние люди любовались серебряным городам на его поверхности…

- Расскажи, что ты видишь? – нетерпеливо попросил Ур, и я обвел взглядом темную мертвую долину.

Сейчас здесь почти ничего не было, но я видел не каменные тихие остова, а великий город в серебряной дымке, словно ничто – ни люди, ни время не касались его, и он стоял, молчаливый и пустой, точно такой же, каким его покинули тысячи лет назад.

- Что ты видишь? – повторил Ур. – О чем тебе говорит это место?

- Я вижу город, - ответил я. – Живой город!

Город был подобен диску солнца, Одину, колесу, вечно движущемуся по небу. Своими постройками он заполнял всю круглую долину до самых краев, и его призрачные, давно умершие сады, возродившиеся в памяти старой земли и открывшиеся для моего взора, терялись в туманной неверной дымке времени; кольцевыми широкими улицами городделился на сектора, в которых когда-то располагались дома – я смотрел на темные руины, но воображение мое дорисовывало домики и дворы, яркие огоньки, фонарики, зажженные в честь праздника, высокие башни и многоэтажные здания, тающие в дымке моего видения, - а в середине, на круглой площади, возвышался величественный, словно серый дымчатый сталагмит, замок. И, словно лучи, от этой площади во все стороны разбегались улицы, похожие на спицы вечного колеса, отражающегося на небе…

- Люди этого мира любили солнце, - произнес я. Я мог бы рассказать много – о свете, которым наполнен их мир, и о величии, подобном великим пирамидам и городам майя, смущающем воображение. О мечте, которая владела умами людей, обративших свои взоры к небу, и мечтающим узнать, что же там, в вышине…

Теперь это место шептало взахлеб мне о горе и о смерти. Я видел, как исчезают отсюда люди, и расстаются затем, чтобы никогда больше не увидеться, и сотни, тысячи историй, не менее трогательных и горьких, чем история Ромео и Джульетты, не оконченных и едва начатых, открылись мне. Казалось, я еще вижу их тени на стенах, тени рук, расстающихся, касающихся друг друга только кончиками пальцев, и слышу голоса, обещающие – «Я вернусь!» «Я дождусь!» И великий огромный Торн накрывал долину темнеющим диском, и бушующее фиолетовое мертвенное пламя космического пожара, словно развевающиеся волосы вокруг лица, вокруг него.

И высотные здания, легкие висячие мосты и каменные дворцы застывали в этом слепящем мертвом свете, становились голыми, сухими, словно остова человеческие, лишающиеся плоти, и исчезали, разрушались, превращаясь в тлен, и гас свет солнца, которое так любили люди. Раскаленный город, залитый неестественным фиолетовым светом, наливался багровыми тенями, и смертоносное излучение выжигало всякое проявление жизни, высушивало дочерна побеги, пробившиеся сквозь толщу почвы и сжигало тонкие крылышки бабочек одним лишь своим дыханием…

А где-то под землей, в укрытии, в спасительной щели, упрямо и отважно, билось сердце, твердящее «я дождусь!».

Но это было не долго…

- Не стоит, - сухо произнес Ур, положив мне руку на плечо, и я очнулся от своего видения. Ничего. Только серая пустая долина внизу… растаяли величественные видения, и осталась лишь пустота. – Это всего лишь память. Этого давно уже нет.

Именно здесь спасались те, что потом переродились в дикарей. Именно в этой долине, которую Торн ночами прикрывал от взорвавшегося соседа, родилось поколение, которое приспособилось к жизни в жестоком мире.

Но странно, что наряду с ними существует и весь остальной мир.

Эшебы, каряне, айки – они, получается, здесь не были в те дни, когда небо было фиолетовым от губительного излучения? Они появились позднее? Откуда? Кто привел их на эту планету?

И кто, в таком случае, завалил выход из этой долины тем самым камнем, в котором Ультур обосновал свое убежище – до меня дошло, что этот камень именно нарочно воткнули в расселину, по которой проходила дорога, - и кто проделал в нем проход чтобы… войти или выйти?

Вопросы, вопросы…

Но скоро я узнаю на них ответ!

Ур внимательно наблюдал за мной, и, сдается мне, он колебался до последнего с моим обращением.

Он не был желтым удавом.

Он уже раздумывал, что неплохо было бы просто купировать мой дар, ведь обращать меня полноценно времени нету, да и опасно это. Если бы речь шла о нем самом, он не раздумывал бы ни мгновения, но ведь он – ученый, и его совершенного разума не терзали те сомнения и тягостные чувства, что мучили меня, настигая вместе с воспоминаниями. Образы, от которых рвалось мое сердце, для него были всего лишь старинной мозаикой, вроде тех, что откапывают археологи, сметая вековую пыль кисточкой, открывая шаг за шагом картинку. И картинка эта, пусть и трогательная, но вызывает лишь любопытство и благоговение, радость – но никак не боль и страдания.

Но я теперь желал всем сердцем, чтобы он обратил меня!

О, как я хотел этого!

Я хотел увидеть то, что скрыто от других.

Я хотел быть свидетелем их жизней, чтобы они прожили их не зря… может, я обманывал себя, и всего лишь хотел убедиться, что хоть одно «дождусь» сбылось? Может, я хотел себе самому облегчить боль? Может быть…

Может, я и в самом деле молод и глуп, может, меня напрасно тревожат и трогают наивные слова, сказанные когда-то кем-то, до слез, но я не хотел закрывать глаза и забывать о них.

Я хотел о них помнить; я хотел, чтобы они были сказаны не зря.

Я хотел быть памятью, живой памятью и свидетелем того, чему стоило остаться в вечности.

«Я вернусь!»

«Я дождусь!»

Стоя теперь над останками чужого мира, терзаемый ледяным ветром, я чувствовал нестерпимое жжение в груди, и клялся, что запомню все, и расскажу всем о тех, кто не успел сам поведать свою короткую историю Вечности… Да, Ур прав – нельзя лишать кого бы то ни было шанса на жизнь. Система, какая бы они ни была, состояла прежде всего из людей, живых людей, таких, как Айрин, например, и они хотели жить. Что-то говорило мне, что благодаря всей этой запутанной долгой истории они еще увидят свет настоящего солнца, и холодный ветер этой долины развеет волосы всех цветов, и Айрин тоже, но как скоро это произойдет – я не знал. Возможно, меня уже не будет, и память обо мне исчезнет... возможно…

- Ты странный, - произнес Ур, изучая мое лицо своими горящими глазами. – Ты любопытен, как и я, как ученый, но слишком горяч. Слишком много чувств и эмоций тебе откроется, ты это понимаешь? И ты все это станешь переживать так же остро, словно это случилось с тобой. Не боишься сгореть?

- Нет, - ответил я, мысленно просматривая снова и снова умерший город и прислушиваясь к его старческому шепоту. – Нет, не боюсь.

Ур кивнул, но в жесте его было известное сомнение. Мое поведение казалось ему нерациональным, горячим, необдуманным, губительным, но, в конце концов, ему тоже было выгодно обратить меня, и он уступил.

Ультур, наблюдая за нами, злобно шипел.

- Давай! Вынеси ему мозги! – клекотал он злобно. – Он сгорит от первой же косточки, что попадется ему на глаза, от тряпочки, которую найдет!

Я свысока посмотрел на него.

- От первой же косточки тех, кого ты скормил дикарям? – уточнил я. – Я уже видел их. Не беспокойся об этом; сцены драк и смерти уже привычны для меня. Но если ты станешь доставать меня своим злобным шипением, я сделаю так, что ты пожалеешь о том, что вовремя не удрал с моего пути. Но если ты благоразумно заткнешься, то мы мирно разойдемся. Я стану самым совершенным из всех известных расчетчиков, а ты вернешься в Систему - хочешь поспорить?

Ультур сощурил свои глаза, полные ненависти.

- Я буду спорить до конца, - прошипел он, - потому что ты еще не расчетчик! И, возможно, не станешь им никогда!

Черный усмехнулся. Он был на все сто уверен в том, что я говорю, и в его безупречной смелой душе и сомнения не возникало в правоте моих слов.

Это видел и Ур.

- Тогда – добро пожаловать в мой мир, - с улыбкой произнес Ур. – Идемте, я покажу вам все.

Парящие Пруды располагались в тени, которую бросала стена скал на восточную часть города. Казалось, великая каменная чаша раскололась в этом месте, и образовались эти неровные рваные трещины, в которые словно бы утекла вся жизнь. И теперь эти неровные непроглядные изломы парили кипящими на их дне желтыми густыми массами, вскипающими пузырями и лопающимися с жирным чавканьем.

Там же, в тени скал, на берегах этих трещин, были останки города, сохранившиеся прилично; в самом темном углу, немного покосившись, стоял на вздыбленной плите домик. Плита когда-то треснула ровно пополам, и казалось, это дом своей тяжестью заставил её накрениться и переломиться, словно плитка шоколада.

Дом отчего-то показался мне обитаемым. Может, оттого, что он не был засыпан, занесен, как прочие, многовековой пылью и пеплом, а может, по какой иной причине.

Но не один я так подумал.

Ур, словно огромный кот, почти пригибаясь к земле, чертя в пыли на мостовой своей блестящей черной косой полосу, перебежками, скрываясь в тени, подобрался ближе и осторожно заглянул в окно.

Несомненно, он думал, что кто-то там побывал, и не один раз…

Но на сей раз там никого не оказалось.

Зато возле дома, на выскобленных добела веками плитах, Ур обнаружил какие-то странные рубчатые следы, оставленные будто бы полозьями неких санок, или гусеницами (хотя откуда здесь взяться гусеничной машине?!) или чем-то похожим…

- Ты плохо стерег свою святыню, Ультур, - произнес Ур, думая о чем-то своем, - тут были люди, и не похоже, чтобы твои верные трупоеды поймали их. Здесь нет ни следа крови – а по всему видно, что они ушли отсюда недавно.

Оглядевшись по сторонам, Ур словно бы нехотя вернулся к нам.

- Нам нужно закончить все скорее, - произнес он, оглядывая подозрительно скалы. – Мало того, что за нами отправится погоня из сикрингов (надо ли напоминать, что они бегают весьма прытко?), так еще и местных нам не хватало…

Ультура вместе с его шестом уставшие изрядно Черный и Ур без церемоний скинули прямо на треснувшую мощеную мостовую.

- Тут мы как следует отмоемся перед инъекцией, - Ур указал на свое плечо. Сыворотка, которую наннеры к тому времени собрали – я так понял, что и доза отмерялась максимально точно, - сияла в плече Ура, как драгоценный изумруд. – Этого тоже надо окунуть, хотя меня и гложет желание посмотреть, как глисты его обмотают с ног до головы…

Желтого Удава Ультура без лишних реверансов опустили в источник как есть, связанного, вместе с его палкой, и он отплевывался от брызг из лопающихся у его лица пузырей.

Все наши вещи, до последней тряпки, полетели в разлом. Ур, ничуть не жалея ни бархата, ни меха, и мешал все это палкой, как в огромном котле. Мою книгу подвесили над испарениями, и скоро её кожаный переплет покрылся мелкими кристалликами солей, белыми неряшливыми пятнами. Ящик с заветным луком я торжественно уложил около ямы.

Вслед за одеждой мы сами осторожно спустились в этот серный, остро пахнущий суп. Горячая едкая вода обожгла, заставила огнем гореть расчесы и укусы, которых оказалось предостаточно. Черный попытался было расчесать волосы, но попытка не увенчалась успехом, и он безжалостно обрубил их Айясой. Ободранные, исцарапанные, голые, яростно терзающие свои потерявшие всякий цвет и вид тряпки, мы являли собой жалкое зрелище.

Как следует пошоркав, мы разложили свои вещи прямо на каменных плитах, чтобы вода с них стекла. От ядовитой воды одежда стала похожа на те самые жуткие тряпки, в которые с ног до головы заматываются сикринги, и лишь украшения из серебра и алмазов сверкали своей первозданной чистотой.

На воздухе было холодно так, что зуб на зуб не попадал, и мы с Черным снова забились в теплую вонючую воду. Свою верную Айясу он положил рядом с собою, умостив кое-как на выступающих из воды камнях. Желтая вода смыла с лезвия нечистую кровь, и Черный щурился от едких испарений, разглядывая белый налет, наляпанный пятнам на блестящей стали.

Ур вычистился первый.

Он даже косу свою (в отличие от Черного) прочесал и заплел заново. Незаметно, вкрадчиво, он и вид свой поменял, нацепив гладкую маску. В мыслях его проскользнуло запоздалое раскаяние – надо было сделать это раньше, думал он, чтобы не вспугнуть… не ушли бы…

Кое-как натянув мокрые шорты, он выбрался из своей расселины, но у самого края попятился назад, согнувшись в три погибели, потому что в лицо ему смотрел весьма внушительный клинок.

- Так-так! Кто это у нас тут? Что за рыбки завелись в наших прудах?

Огромный бородатый дядька в черной кожаной одежде, опершись на колено, склоняясь над расселиной, с интересом рассматривал нас, голых и беспомощных (на его взгляд), и на губах его играла недобрая усмешка.

- Вот так раз, - произнес Ур, - разбойники.

Но, судя по го голосу, это не было для него неожиданностью.

По выражению его глаз, неотступно следящих за усмехающимся разбойником, по его спокойству, по вкрадчивости движений – Ур отступал вглубь своей расселины, и могло показаться, что он растерян, и даже напуган, - я понял: этих людей он почуял еще тогда, когда мы только подошли к этому месту.

Он чуял их, когда осматривал дом; он видел их, притаившихся в густой тени, между вздыбившихся плит. Он знал, что они не притронутся к нам, покуда мы не отмоемся от спор паразитов, и разложил наши одежды – попорченные, но сверкающие алмазами на ярком солнце, - как приманку, и на видном месте оставил оружие – мой и свой мечи...

В видениях его промелькнули эти странные рубцы на мостовой, оставленные неведомым транспортным средством – так вот что ему нужно было от них! Он рассчитывал отнять у них их транспорт, и подманивал их, ловил их на нас, как на живца.

«Потому что если бы мы на них напали, и они почувствовали, что дело пахнет жаренным, мы нипочем бы не догнали их», - ответил он в заключение всего того, что я выудил из его головы.

Черный, до этого яростно шоркающий сапог, прямо-таки окаменел, раскрыв рот. В глазах его было искреннее детское недоумение, но его Айяса, однако, почти беззвучно исчезла в воде, словно тело змеи.

Меж тем разбойники уже совершенно не таились.

Их было трое – тот, что следил за нами, и еще парочка – они теперь рылись в наших тряпках, расшвыривая не понравившиеся им вещи по улице.

Первый был человек роста громадного, бородатый дядька, с крупными сильными руками (таким клешнями только и загребать, отнимать что-нибудь), с цепкими крепкими пальцами. Если говорить о его национальности, то я определил бы его как регейца или карянина, хотя голову его украшали эшебские косы. Но это было скорее для удобства, чем дань традициям предков. Волосы у него были темные, и глаза его, круглые ивыпученные, словно у него была больная щитовидка, были цвета переспелой вишни. Эти влажные выпяченные кругляки на воспаленных, красноватых белках крутились, придавая его итак неприятному лицу выражение совсем уж дебильное и отталкивающее.

Одет он был добротно; на огромных мощных ногах – сапоги на толстой подошве с круглыми тупыми носами, кожаные прочные черные штаны и длинная куртка из той же черной кожи, перепоясанная широким прочным поясом с крупной металлической бляхой. Наручи защищали его руки, и на груди, под курткой, тоже была защита – панцирь. Здоров, как буйвол, и наверняка не дурак подраться…

За спиной его послышалась возня – кажется, те двое, что рассматривали наши вещи (свою добычу), подрались из-за пояса Черного.

- Надо же, какая богатая добыча. Чьи это алмазы? Твои? - бородач, чуть скосив глаза, глянул на сверкающие в свете холодного солнца алмазы Черного (он позабыл снять свои перстни). – У тебя губа не дура, господин Алмаз! Небо послало нам редкостных идиотов! Разгуливать без штанов по Долине Темного Торна, и раскидывать свое добро без присмотра! Хм… одно удивляет: как эти редкостные идиоты смогли живыми выбраться из лесов сикрингов?! Одно из двух: либо сикринги все внезапно вымерли, либо вас было не меньше двух дюжин, и они просто обожрались!

- Нас было около сотни, - вызывающе соврал Ур. Бородач презрительно скривил губы – ну, конечно! Он так и подумал!

Ур исподлобья глядел на мародера и молчал; и Черный тоже молчал. Лишь его тонкие длинные пальцы стискивали недомытый сапог, раскисший, перепачканный в глине.

- Может, вернете нам наши вещи, да и разойдемся по-мирному, - предложил Ур вкрадчиво, косясь на мародерствующих. Сам он ни на миг не верил в свои слова и лелеял некий план… какой?!

Бородач хохотнул.

- Да? Боюсь тебя опечалить, но, сдается мне, мои друзья не хотят тебе ничего возвращать. За ваши побрякушки на базарчике дадут приличные деньги, а за таких, как вы, рабов, местные красотки, соскучившиеся по ласке, и подавно, - он кивнул на бутафорское гладкое лицо Ура, и тот расхохотался, закинув голову.

«Ба! Да тут и красотки есть! Ультур, ты теряешь былую хватку!»

- Вылезайте-ка, рыбки мои. Да без глупостей. Я нехотел бы попортить товар.

Ультур от злости забулькал, и тем привлек к себе пристальное внимание бородача.

Ультур действительно был глуп или самонадеян и эгоистичен настолько, что не мог даже подозревать какой-либо хитрости в другом. Для него все происходящее действительно было фатальной ошибкой со стороны Ура, приведшей нас к гибели.

Бородач наклонился ниже, рассматривая незадачливого Желтого Удава, и хохотнул:

- Ба! Да среди нас есть самый ценный экземпляр! Хозяин скалистой гряды! Как это тебе не свезло, что такие редкостные болваны умудрились тебя прищучить? Сегодня явно мой день! С каким удовольствием я отдам тебя на потеху своим ребятам! Ну, пошевеливайтесь! Вылезайте!

Ур отступил еще на шаг.Черный, не меняя дебильного выражения своего лица, чуть привстал, и под водой двинулась тонкая узкая тень притаившейся Айясы.

- А ты заставь нас выйти, - смело сказал я (ну, должен же быть в наших рядах хоть один наивный идиот) каким-то странным звенящим голосом (как пионер на праздничной линейке). Бравада этасовершенно не вязалась с моим жалким видом (я был даже без штанов), и незнакомец оскалился:

- Ах ты, твареныш…

Сапог, раскисший от тропической грязи, полный воды, тяжелый, как камень, пущенный мощной рукой Черного, влепил глинистой жесткой подошвой прямо по губам бандита, и то заорал, обеими лапами ухватившись за разбитый рот. Сквозь пальцы текла кровь, много крови.

Так-то! Не хами принцу пакефидскому!

Привлеченные его ревом, двое других разбойников кинули свою добычу и, выхватив оружие – тесаки устрашающего вида, с причудливо вырезанными клинками, - ринулись в разлом с воплями:

- Щенки!

Думаю, эти двое были новичками в их нелегкой профессии, и в их головах пока что было всего две мысли: нажиться и покуражиться своей силой, удачливостью и всем тем дерьмом, что наполняло их никчемные жизни и придавало им в своих собственных глазах величия и значимости. Тот, что сейчас мычал и выплевывал окровавленной пастью выбитые зубы, их натаскивал, а они, являясь по сути своей ударной силой, выступающей по приказу своего предводителя, думать не умели.

Черный не зря заткнул ему пасть свои сапогом; наверное, бандит поостерегся бы нападать на нас так бездумно, пусть и на безоружных и голых; может, кстати, он и подозревал что в желтой воде, не видное ему, есть еще оружие, а потому и выманивал нас из ямы, а не полез вытаскивать нас силой.

Но теперь главарь с трудом мог сказать что-либо вообще, а его бравые молодцы с готовностью кинулись в бой, и Айяса Черного, вынырнувшая из желтой вонючей воды, в великолепном выпадеперечеркнула кожаный наряд первого и коварно ткнула второго.

Первый повалился в воду, даже не поняв, что произошло. Второй, похитрее – или поудачливее, - успел увернуться, скользя по дну ямы и поднимая тучи брызг. Айяса лишь слегка коснулась его, поранив.

- Давай! – шипел злой и голый Черный, тыча в его сторону Айясой. – Ну, что же ты притих?! Все еще хочешь мои алмазы? Так попробуй возьми!

Бородач, зло мыча, подобрал свой оброненный клинок. Кровь из лопнувших губ рекой текла по подбородку. От ярости его трясло, и картины страшной мести рисовались в его голове.

Ему не было жаль убитого; в конце концов, подобных болванов в округе много (ого!), а вот зубы больше не вырастут, да еще и останется позорный шрам, как напоминание о наглом молодом сосунке, который посмел подумать, что ему это сойдет с рук.

-Убейте их! – мычал он, яростно вращая красными от ярости глазами. – Убейте их!

Вмиг наша яма была окружена людьми – все сплошь в черных кожаных одеждах, прочных и крепких. Их было много; их было очень много, и кое-кто вооружен был луками – а мы были голые и беззащитные под нацеленными на нас стрелами. И вид у них был не такой дебильный, как у первых двух молодцов, кинувшихся делить наши тряпки – те и в самом деле были наживкой, разменной монетой. На миг я даже пожалел их – странное чувство для человека, в которого готово вонзиться, по меньшей мере, десяток стрел тех, к кому он испытывает жалость.

Перед глазами моими промчались картинки из их недолгой разбойной жизни.

Первый, которого уложил Черный, был откровенным садистом. Кажется, он был слабоумным – по крайней мере, я увидел, как на его лице, испачканном кровью, вырисовывается наслаждение от того, что руки его душат сопротивляющуюся жертву, и щеки его тряслись мелкой дрожью от напряжения и радостного возбуждения.

Второй… гм. Кажется, он был просто глуп. Его глупость была сродни детской наивности, и в разбойники он пошел из любопытства и любви к романтике. Странная насмешка судьбы! У него было длинное тонкое лицо, жидкие, неопределенного цвета светлые волосы, неухоженные и тонкие, и круглые глаза, слегка удивленные. Когда эти люди «принимали» его в разбойники, он доверчиво улыбался, как ребенок, и радовался всему – особенно подаренному кривому ножу с деревянной темной рукояткой… Наживка. Приманка. Жалкий юродивый, чья жизнь была оценена в копейку и длилась – до первой драки. До сих пор ему везло – и он радовался, как ребенок, всякой очередной мелочи, которые отдавали ему соплеменники в качестве военных трофеев. Они смеялись над ним, гоготали, разинув пасти, а он в совершенном восторге рассматривал эти мелочи, не нужные никому, кроме него…

- Не тронь его, - только и успел крикнуть я, и Черный сиганул наверх, толкнув дурачка, перепуганного насмерть, в желтую воду, к Желтому Удаву.

Вэд прыгнул вслед за ним; по камням, в желтую воду, скатился мой лакированный ящик, и я не помнил, как схватил его, открыл крышку… как мои пальцы нащупали привычно крохотный узелок и петлю на тетиве, и как красиво она запела, приветствуя первую стрелу, и какмоя стрела полетела, прерывая полет тех стрел, что готовы были сорваться и настигнуть Черного…

Дальше все было очень быстро.

Ур рванул наверх, вслед за вооруженным Черным. Свои мечом тот прорубил Уру достаточно широкий проход, чтобы тот беспрепятственно прорвался к своей цели – а у того была именно цель, он не просто так кинулся на людей, без оружия и почти голый, – и я своими стрелами лишь подкорректировал этот коридор, сняв лучников, чьи позиции были наиболее выгодны, и рванувшего наперерез Уру человека.

Вмиг ситуация изменилась – наверное, нападавшие и понять не успели, как это такое возможно.

Теперь все козыри были у нас на руках – но не потому, что Черный всех покрошил (а это, кстати, было далеко не так, нападавших было просто море), и не потому, что я сразил всех, кто мог стрелять в нас, беззащитненьких и голеньких, - а у меня, к слову сказать, кончились стрелы, - а потому, что Ур, крепко ухватив некоего человека за шею, приставил к его горлу нож – то самый, кривой; дурачок, верно, выронил его нечаянно, - и разбойники вмиг замерли, как парализованные, не смея даже разогнуть согнутых спин.

Толстяк с разбитыми губами стоял неподвижно, как каменное изваяние. До того он, кажется, собирался поднять упавшую секиру и нагнулся за ней – так вот он так и стоял на полусогнутых ногах, и его растопыренные пальцы все еще тянулись к оружию. Вытаращенные глаза его, казалось, потухли, потускнели, умерли. Я целился из лука, охраняя свою спасительную яму и Желтого Удава в ней – но можно было этого не делать, потому что никто не смел бы пошевелиться.

Потому что Ур прихватил сына вожака – а любовь вожака к своему чаду, как ни странно, была просто маниакальная, безумная, - и это равносильно было б тому, что Ур ухватил бы рукой толстого прямо за сердце. И если он нечаянно сделает неосторожное движение… если он поранит или убьет это сердце… что тогда можно ожидать от бессердечного человека?

Он либо умрет, либо убьет всех вокруг.

И своих, и чужих. И еще неясно, к кому из жертв он будет более жесток.

- Не тронь! – рука, тянущаяся к оружию ожила. Теперь её пальцы дрожали, тянулись к затихшему разбойнику-сыну. Тот чуть скосил глаза на руку Ура с ножом и нервно сглотнул, растопырив руки. Из его ладони выпал меч, и Ур крепче сжал шею мальчишке – сын главаря был совсем молод. Как тот же Черный или я.

- Не то что? – произнес Ур в лучших традициях героев-одиночек. – Что ты сделаешь?

- Если ты убьешь его, я убью тебя, - прошептал толстяк. Его вытаращенные глаза, казалось, потухли. И губы, оттертые кое-как от крови, посерели от ужаса и, кажется, даже кровоточить перестали. – Я очень страшно убью тебя!

- А если ты нас тронешь, - в свою очередь заметил Ур, - то я очень страшно убью его. Гораздо более страшнее, чем ты себе можешь представить, - он усмехнулся, показав на миг острые клыки и свое демоническое лицо, блестящее гремящее чешуёй. Замершие было разбойники отшатнулись в ужасе. – Я могу всех вас убить один. Но мне нужно не это; мне нужно, чтобы все, кто пришел со мной, остались целы. Оставьте нас; как только мы двинемся в путь, я отпущу мальчишку. Мы возьмем ваши скары и уйдем.

- Скары?!

- Скары. Мне нужны ваши скары. Четыре штуки, если быть точным. Оставите их здесь, - Ур кивнул на густую тень у дома, - и уйдете. Все. Если ты вздумаешь оставить лучников, - предупреждая даже рождение самой мысли у толстяка об этом, быстро произнес Ур, - я их учую и убью. И мальчишку твоего – тоже. Ясно?

Толстый от ярости заскрежетал зубами.

Ур поймал его на живца! Точно так же, как он на дурачков ловит своих жертв, его самого поймал Ур.

Ур знал, что у толстого есть транспорт; Ур знал так же, что толстый дорожит своим сыном – верно, это он прочел в его сердце, бесцеремонно и нахально копаясь в чужих мыслях, в сокровенных чувствах, в которых сам себе признаешься нечасто. Ур выследил мальчишку; он знал об ужасной жестокости главаря, и о том, что никто не посмеет и вздохнуть, пока мальчишке угрожает опасность.

- Я не уйду, - главарь затряс головой отрицательно. – Я не уйду отсюда без своего сына! Я не оставлю вам его – тем более, с вами Хозяин Скалистой Гряды!

- У тебя нет выбора, – ответил Ур непреклонно. – Если ты не согласишься, я просто всех убью и уйду один. То же последует, если ты тронешь хоть одного из нас. Даже Хозяина Гряды. Я убью вас всех – даже за этого поганого Желтого Удава. Но сначала я убью его, - и Ур красноречиво щелкнул своими клыками у шеи мальчишки.

Толстый молчал. Его губы дергались, словно его паралич хватил, и он хочет что-то сказать, но не может.

- Только обещай, – попросил он, - обещай! Клянись! Что не тронешь его…

- Уходите, - велел Ур. – Я не трону его. Я оставлю его здесь. Слово Ура. Вечером придешь и заберешь его.

Черный скосил глаза на Ура. «Ты нарвешься однажды, парень!» - красноречиво говорил его взгляд. Ур в самом деле слишком рисковал, дергая нервы любящему папаше, и откровенно напрашивался к нему на нож кишками. Не лучше ли распотрошить потенциальных врагов прямо сейчас? Не то за жизнь нашу я не ручаюсь.

Но вместо того, чтобы сию же минуту удрать от Ура, которому, казалось, доставляет удовольствие его опасная и бессмысленная игра, его руки уверенно сжимали Айясу, и двинься хоть один из бандитов в сторону Ура – Черный, на раздумываясь, расписался бы на их глотках.

Медленно мы отступили к дому, волоча несчастного Желтого Удава по земле. Одежда наша осталась на улице – да теперь о ней никто не вспомнил бы, и алмазы Черного, так приглянувшиеся грабителям поначалу, валялись в пыли…

Как и было обещано, разбойники ушли. Как-то стыдливо, словно бы поджав хвосты, как побитые собаки. Ур смотрел через оконный проем, как они молчком покидают недавнее поле битвы, и на его губах играла недобрая усмешка. Он видел то, что не заметил тот же Черный, например, и я – до сих пор. Разногласие в рядах разбойников; кое-кому до ужаса надоело, что главарь возится со своим отпрыском, как с писаной торбой, надоело присматривать за щенком, надоело терять из-за него добычу – а так иногда и бывало! Например, как и сейчас. К вечеру негодование их достигнет апогея – хе-хе, - и они поперережут друг друга в драке. Возможно, достанется и папаше мальчишки. И тогда никто уж не сдержит их в их берлоге… они придут за нами. Значит, нужно убраться как можно скорее.

Ур деловито содрал с юного разбойника кушак и, разодрав его пополам, связал концы получившихся лоскутов. Затем этой же веревкой не менее деловито и неторопливо повязал мальчишку. Разбойник совершенно по-собачьи рявкнул на Ура, но тот одной оплеухой отбил у мальчишки желание брехать.

Скрученный Уром мальчишка разве что не кусался. Юный разбойничек был хорош собой; он походил на молодого волчонка – такой же злой, с блестящими глазами, с острыми оскаленными зубами, - и Ур с усмешкой подумал о том, что его вполне можно продать местным красоткам для увеселения, ведь заикался же его папаша о разбойницах?

- Ух, какие мы смелые, - сказал Ур, когда мальчишка в очередной раз попытался укусить его. Не церемонясь, и как-то совершенно равнодушно, Ур влепил разбойнику еще одну пощечину, свалив его на пол, с которого разбойник пытался подняться. – Еще раз попытаешься показать свои зубы – и отец твой найдет тебя по кускам.

- Ты обещал ему..!

- Я наврал. Я очень бесчестное существо, ты не знал этого? Ну, извини.

В пустом доме гулял ветер; крыши не было совсем, и некое углубление – то ли бассейн, то ли то ли некое декоративное углубление в полу, вроде опустевшей клумбы, - было полно дождевой воды.

Ур, поглядывая в окна, мотнул головой на полоумного разбойника:

- Ты… сходи, принеси наши вещи. Быстро.

Тот молча повиновался.

На улице было пустынно и тихо; некоторое время разбойник, опасаясь, видимо, что его дружки не ушли, а притаились где-то поблизости, и могут спутать его с нами и подстрелить, опасливо пригибался к земле – будто бы это его спасло бы! – а потом ничего, осмелел. Он обыскал все кругом тщательно; кажется, на некоторое время он позабыл даже о том, что он – военнопленный, и с восторгом разглядывал наши побрякушки, с азартом принимаясь за поиски новых и новых украшений…

Глядя, как тот собирает раскиданные истоптанные тряпки, как его длинная тень ломается о дробленые камни, Ур удовлетворенно вздохнул и произнес:

- Они ушли. Все хорошо.

Потом мы развели костер прямо у окна, стирали свои вещи в импровизированном бассейне и развешивали их сушиться. Холодно было – зуб на зуб не попадал, и мы из человеколюбивых побуждений всех пленных усадили поближе к костру.

Надо отметить, что ничего этакого страшного с одеждой при стирке в серном источнике не сделалось. Не появилось ни дыр – а я все опасался, что вода разъесть ткани, - ни каких иных прорех. Правда, цвета потускнели, кристаллики минералов белесым неряшливыми разводами украшали вещи со всех сторон, а мех выглядел так, словно его побило молью, а потом им мыли полы в конюшне, но это, конечно, мелочи. Одежда выглядела не так нарядно, как раньше, конечно; насыщенный черный бархат Черного стал тусклый, сероватый, несмотря даже на тщательное полоскание в дождевой воде, а мои веселенькие голубые одежки стали зеленоватыми, но зато драгоценности были невредимы.

- Высушить не успеем, – произнес Ур, с сожалением разглядывая наши доспехи. Бросить одежду? Об этом даже вопроса не стояло. Вы бы бросили сундук с деньгами?!

Его тонкие штаны уже почти просохли на нем, и куртка, вывешенная за окно, тоже.

– Ну, что же… раздевайся! – это Ур сказал разбойнику-дурачку. Глаза того округлились, и рот раскрылся. – Ну?! Живо. Не то голову оторву.

Маленького разбойника он распаковал сам, стащив его штаны совершенно непочтительно. Мальчишка брыкался и выл; у меня складывалось такое ощущение, что его по ночам держали на цепи – или воспитывали весьма специфично…

- Никакой специфики, - пропыхтел Ур, стаскивая с мальчишки куртку – для этого пришлось его развязать, и мальчишка снова начал барахтаться. Впрочем, мы Уру помогли с ним справиться. – Просто они с отцом – выродившиеся регейцы, разве не видно? И этот старый дурак заморочил мальчишке голову тем, что они потомки королевского черного волка.

Второй разбойник разделся сам – почему-то никому и в голову не пришло обидеть этого итак обиженного природой человека, насильно раздеть его, - и, стыдливо прикрывая наготу, протянул нам свои одежды. Ему было стыдно, очень стыдно, и он опустил лицо, чтобы мы не видели его. Словно бы спрятался.

Ур взял его вещи; в его глазах на миг промелькнуло какое-то чувство, вроде жалости.

- Ты замерзнешь, если останешься здесь в таком виде, - произнес он. – Возьми это, - он протянул стираный плащ несчастному. – Сядь у огня, и скоро высохнешь.

Разбойник повиновался. Он накинул сырой плащ на голову и уселся спиной к огню; его тонкие губы посинели и дрожали, нос покраснел, и влажные волосы облепили тонкое бледное лицо.

- Убьют его, - произнес Черный, напяливая одежку мальчишки – тот оказался ростом выше и в плечах шире, чем наш смиренный разбойник. – Жалко.

- Еще как убьют, - произнес Желтый Удав язвительно.

Ур сверкнул глазами.

- Балласт за собой таскать неудобно, - заметил он, вопросительно глянув на меня.

- Пригодится, - ответил я.

Словом, кое-как, но мы приоделись. Одежда маленького разбойника была Черному маловата, и он с руганью разорвал швы в подмышках, впивающиеся кожу, а сапоги так и вовсе напялил свои, мокрые – тупоносые сапоги мальчишки были ему абсолютно малы. Вместо разорванного кушака разбойника он подпоясался своим блескучим поясом, и Ур неодобрительно покосился на эту разбойничью приманку… но ничего не сказал. А что можно сказать, если мы сами были как ходячая приманка?

Я надел одежду смиренного разбойника, и она была мне в пору.

Свои нарядные мокрые одежки мы сложили кое-как и связали в узел в плаще Черного.

Меж тем чешуйка на плече Ура как будто встала дыбом, и зеленая капсула под ней светилась прямо-таки нестерпимо.

- Пора, - определил Ур, рассматривая свое плечо. – Я сейчас шприцем откачаю это и волью тебе. Ты готов?

Черный с сомнением покачал головой:

- А время ли сейчас? Я не подвисну, как Белый?

- Боишься, что не дадим тебе погеройствовать? - усмехнулся Ур. – Не переживай. Знания подобного уровня не туманят сознания. Они настигают человека не сразу, а постепенно, словно ты читаешь книгу и открываешь страницу за страницей. С каждым мигом ты станешь видеть все яснее и яснее. И знать все больше и больше. Думаю, ты даже драться станешь лучше – зная, как идеально точно нанести удар, чтобы обездвижить или умертвить соперника, ты станешь бить наверняка, не так ли?

- Коли свое зелье!

Сама операция заняла всего две минуты, и не была ни торжественная, ни пугающая. Так, рядовая прививка. Черный даже не поморщился.

- Отлично! – произнес Ур, довольно потирая руки. Дело за малым – вывести медиатор и стабилизатор для Торна. Покуда ты станешь адаптироваться к своим новым знаниям, я их синтезирую… Теперь, - оглядев нас со всех сторон, произнес Ур, - я покажу вам наш город!

**********************************************

…Ух, как сладко ты…

Уже было. Ты так уже говорил.

Да ну?

Ну да. Ты что хотел спросить-то?

Я, понимаешь ли, вспомнил об одном дяде… и о даме… Нужно бы о них поведать миру!

О Страннике и о Неудачнице?

Ну да. Понимаете ли, дело-то в том, что Странник сей, этот певец сладкоголосый, убил Её.

А-а, да! Заплатил деньги за Охоту, а Добычей стала Она (снова не повезло бедняге). Думаю, вы сейчас ничего не поймете, но на данный момент вам этого и не нужно…

*********************************************

Странник проснулся, словно его кто-то ткнул в бок – и сел торчком потирая глаза, которые от увиденного спросонья готовы были вылезти из орбит. Над его кроватью, подогнув ноги так, словно они сидели на стульях, зависли в воздухе два человека. В свете Сороры Астры (а город замечательно освещали по ночам), пробивающемся через щель между шторами, неплотно задернутыми, он сумел подробно разглядеть их.

Один был белокурый и прекрасный, как ангел. Его синие глаза сияли, как звезды, но сияние это было ужасным, завораживающим. От одного этого взгляда – ласкового и чуть затуманенного, - хотелось выть от ужаса. Одет он был в белое, слепящее, и в то же время неприметное, незапоминающееся.

Второй был угрюм, более мужественен и в черном. То был человек, просто человек из крови и плоти, и образ его не пугал, несмотря на то, что на лице его было написано явная агрессия. Мало ли, кто и почему злится… Его странный костюм был богато заткан серебром и уже на один взгляд казался тяжелым. Совершенно непонятно было, как сия тяжесть могла висеть в воздухе…

Однако, оба они висели – и белокурый, ухмыляясь, озорно глядя слегка плотоядным взглядом на посеревшего от ужаса Странника, по лицу которого пробегали яркие огоньки рекламы.

- Кто вы?! Чего вам нужно?! – просипел Странник, нащупывая рукоять пистолета под кроватью.

Но белокурый, хохотнув, протянул руку вперед, и пистолет послушно прыгнул с пола в его ладонь.

- Сиятельный, мы не причиним тебе вреда, - сказал он сладко, - по меньшей мере – телесного.

- А надо было б, - бухнул черный злобно. От его внезапно зазеленевших в темноте фосфорическим светом глаз стало не по себе…

- Ну, будет тебе, Зед! – укорил его белокурый, любовно глядя на черного. – Зачем пугать его? Нет, мы не причиним вам вреда. Это не в наших интересах.

- Убирайтесь вон! – крикнул Странник, отбрасывая одеяло и вскакивая с кровати. – Не то я позову охрану, и вас…

- А вот охрану твою я б убил, - плотоядно пообещал Зед. – Впрочем, они ведь ни в чем не виноваты? Так не зови их лучше.

Трясущаяся рука Странника потянулась к кнопке звонка – и кнопка оказалась сломанной, сигнализация была отключена. Как в дурном сне… Холодный пот прошиб Странника, и он кинулся к дверям, но и они не открывались. Он кинулся к окну и распахнул шторы… горящие огни улицы Сороры Астры были далеко внизу, фигурки ночных гуляк еле виднелись. Странник, трясясь, как осиновый лист, вжался в стену; оба призрака все так же висели в воздухе и спокойно наблюдали за его ужасом, яснее видимые в осветившем их свете яркой рекламной ночи. Белокурый гадко посмеивался.

- Кто вы такие? – прохрипел Странник. Его красивый голос вдруг предал его, и из горла выходил лишь невнятный шепот.

- Ну, вот мы и подошли к главному, - белокурый откинул на спину длинные волнистые волосы, сцепил пальцы рук на колене. – Мы решили слегка изменить историю, знаешь ли… и ты – её часть. Главная, я бы сказал, часть. Кстати, мы не представились. Я – демон, зовут меня – Тавината. Однажды, когда вам настанет время умереть, Сиятельный, мы встретимся в менее дружественной обстановке, и я пополню тобой свою коллекцию, потому что такой мрази, как ты, еще нужно поискать. Значит, так: ты недавно убил девушку, за что должен понести наказание в иной жизни, так? – при этих словах Странник побелел, ноги его подкосились, он рухнул на пол без сил. Слово «убил» упало камнем в его сознание, и ересь про расплату и иную жизнь прошли мимо, как бред, как наваждение. – Но в той жизни у тебя найдутся могущественные покровители и благородные просители – мало кто отважится сходить на тот свет просить за кого-либо, так что цени! К тому же, в той жизни человек, носящий остатки твой выстеганной души, ни в чем не виноват – точнее, в конкретной этой ситуации. Конечно, если рассматривать его личность в целом… но я отвлекся! Итак, даже я считаю, что это – свинство, мучить ни в чем не повинного человека! Но заплатить-то ты должен, это необходимо. Так что платить станешь здесь, и сейчас.

- Вы… вы пойдете в полицию?! – произнес Странник еле слышно, еле ворочая языком. Оба духа расхохотались.

- Идиот! Ты когда-нибудь слышал, чтобы Смерть шла в полицию, чтобы наказать какого-то смертного?! – прогремел Зед. – Нет уж, мы сами накажем тебя, - Странник засучил ногами, стараясь поплотнее вжаться в спасительный угол, слиться со стеной, и заскулил. В руке Зеда образовалась черная сфера, непроглядная и бездонная, как черная дыра, и Странник почувствовал, что зло – все зло, что только может с ним случиться – заключено в этой сфере, лежащей на узкой белой ладони.

- Не надо! – завыл он, загораживаясь трясущимися руками. – Это не я! Это все Тремс! Её, её накажите!

- Не волнуйся. Ей тоже достанется, – заверил его Зед и швырнул в него сферу. Странник с ревом уклонился – перекатился из угла под кровать, - и сфера взорвалась, осыпав угол мелкими черными осколками.

- Вылазь, ничтожество! – кровать, словно подброшенная ураганом, улетела прочь; над трясущимся Странником стоял Зед – черный, страшный, с разметавшимися по плечам волосами. В руке его росла еще одна сфера – такая же непроглядная, как бездонное космическое далеко, как черная душа грешника.

- Прими свое наказание, - сурово произнес Зед.

Словно в дурном сне слышал Странник, как Тавината то ли мурлычет, то ли размышляет вслух, тихо-тихо бормоча себе под нос:

- Уникальный случай… дважды этой души касались Великие – и каждый оставлял в ней свой след. Милосердная женщина и безжалостный мужчина… интересно, чем так хорош этот человек, и сколько узлов истории на нем завязано, что все так упорно борются за душу его? Интересно…

На голову Странника опустилась сфера. Она вошла в него безболезненно и вкрадчиво, и тяжелая печаль поселилась в сердце его.

- Помнишь её глаза? Она смотрела на мир так доверчиво – как дитя… такая маленькая девочка… Вспомни. Она любила тебя – поэтому так часто появлялась на твоем пути. Теперь твоя очередь любить её и помнить. Помнить, как ты убивал её. Это и станет твоим наказанием.

- Стойте! – резкий вопль какого-то бесформенного существа, рваного, как половая прогнившая тряпка, отвлек их. Тавината, щелкнув пальцами, сотворил себе два железных шара и катал их теперь на ладони, ловко двигая длинными тонкими пальцами. Теперь он приготовился выслушивать оправдания и объяснения. Новый посетитель был по его душу. – Не смейте так делать! Его час расплаты не настал!

- Считай, что мы передвинули стрелки, - небрежно ответил Тавината, любуясь блеском шаров в ладони. – Убирайся, Тремс. Ты не выпросишь себе пощады все равно, даже прикрываясь теми законами, которые когда-то – между прочим! - должна была защищать. Ты редко о них вспоминала, отчего же вспомнила сейчас? Вспомни-ка лучше, кто я, и как мне безразличны ваши, человеческие законы. А потом попробуй умолить меня еще раз.

Тремс хорошо знала Тавинату – своего повелителя, обманщика, - но все же попыталась разжалобить его мертвое сердце. Пыльной кучей тряпок свалилась она к его ногам:

- Но, Тавината… Я же погибну, едва только нарушится равновесие… Я живу лишь им – ты должен это знать! За любой грех должна быть расплата, это так! Но этот грех я помогла ему совершить для тебя, по воле твоей, и если расплата последует сейчас – первой отвечу я! Во имя тебя калечат и убивают, и не несут никакой ответственности! Только во имя тебя!

- Ты живешь тем, что являешься такой дрянью, - прекрасный Тавината брезгливо поморщился. – Ты предала свою природу, перекинувшись на мою сторону просто так, и потому вынуждена кормить меня. У тебя был выбор – тебе вообще не стоило присоединяться ко мне. Ты стала рабыней моей добровольно, и за твою мерзкую трусость я презираю тебя больше, чем кого-либо еще. Что же теперь пенять на мою жестокость? Я сказал – убирайся, или я все же возьму твою никчемную жизнь.

- Тавината, ты же мой господин! – выла Тремс. – Как же ты можешь предать меня?!

Тавината снова поморщился:

- Интересно, отчего сами предатели не верят в предательство других? – произнес он как бы про себя. – Тремс, давай не будем лицемерами! Начнем с того, что ты первая предала меня – и меня тоже, как и своих Сильфов! – и часть той силы, что могла достать для меня, ты оставляла себе. Толку от тебя никакого – ты не пополнила мое царство ни единой душой, потому как ловишь тех, кто приходится не по вкусу тебе своей чистотой и светом. Ты не нужна мне, Тремс. И, кроме того, - я хочу убить тебя, понимаешь? Мне это выгодно. Так что убирайся и умри сама.

- Я уберусь, - завизжала Тремс, взвиваясь пыльным столбом вверх, - но я заберу и его! – она ухватила Странника за волосы, и потащила его, вопящего от боли.

Тавината выбросил вперед руку – и железные шары рванули, кинулись, как живые, в Тремс. Последнее, что увидел Странник – это взрыв, яркий и прекрасный, разодравший прогнившее тело Тремс на пыльные лохмотья, и умиротворенное лицо Зеда, освещенное этим взрывом…

****************************************

- Боже мой! – Странник подскочил, холодея от ужаса; постель его была смята, за окном занимался рассвет и постепенно гасли фонари. Наступал новый день – но уже без Неё…– Так это был всего лишь сон! – он радостно расхохотался и опрокинулся в подушки, ощущая блаженное облегчение. Сон!!! Это был всего лишь сон!!! Он хохотал, как безумный.

- Что, Тавината?! Что, Зед?! Вы мне всего лишь приснились! – блажил он. – И никакой расплаты!

*******************************

Э-э-э… Ну, то есть, бодро ты поведал миру.

Бодро. Комментариев не будет. Продолжим?

Да запросто! О чем мы еще не написали перед финальным аккордом нашей одиссеи – и началом Пути Домой?

О том, как мы попали в редкостную жопу.

А-а-а-а-а! Ну да. Пишем?

Пишем. Из песни слова не выкинешь…

Глава 13. Сыворотка Ура. Побочный эффект

Вечерело; приближался назначенный Уром час. Если разбойники передрались, как думал Ур – а оно было весьма вероятно, - то они могли нагрянуть с минуты на минуту, пылая жаждой мести – ну, и о бриллиантах Черного не забывайте. Это очень мощный стимулятор, побуждающий человека сесть на некое транспортное средство и втопить по пустыне в поисках приключений…

Мы были абсолютно готовы; в наших мешках нашлось немного еды, самой простой – вяленое мясо и лепешки на кислом молоке, - и мы кое-как перекусили. Накормили так же и незадачливого разбойника – он ел жадно, как человек, которому и голодать приходилось, так, словно хотел наесться впрок. Кажется, он даже за пазуху сунул недоеденный кусок.

Затем наскоро собрались в путь.

Черный привел в порядок свой меч, почистив его и прикрепив к поясу, я – отбросив лакированный ящик, - натянул тетиву своего лука, и повесив на бок свою верную походную книгу, в полинявшем и потерявшем первоначальный цвет переплете.

Напрашивался вопрос о пленных – черт, куда мы их денем?! Не погоним же реально на невольничий рынок впереди себя?! – но Ур решил его просто. Желтого Удава Ультура он развязал и оставил. От длительного хранения в упакованном состоянии руки и ноги Ультура затекли; и когда путы с него были сняты, он не мог и двинуться, а лишь охал и ругался на неизвестном нам языке.

- Я обещал не убивать тебя, но за него не ручаюсь, - произнес Ур цинично, обращаясь к молодому разбойничку. Тот, раздетый едва не до гола, прикрытый весьма условно испорченной меховой накидкой, снова вздумал кусаться, какое однообразие! Думаю, Ур сказал так исключительно для того, чтобы позлить волчонка; времени оставалось все меньше и меньше, Ультур все еще лежал неподвижно. Думаю, что как только он сможет пошевелиться, ну хотя бы пальцем пошевелить, он поспешит уползти отсюда поскорее в скалы – спасать свое помятое тело от разбойников. Ему некогда будет возиться с брыкающимся мальчишкой.

- Все равно вы никуда не уйдете из долины, - зло произнес Ультур, буравя нас светлыми злымипрозрачными глазами. – Вы здесь чужие, вы – добыча! Те, кто живут здесь – они хитры, хитрее сикрингов! Они станут охотиться на вас, и кто-нибудь, да поймает! Он, может, и уйдет, - Ультур с гадкой усмешкой кивнул на Ура, - он сильнее вас, и привык скрываться. А вы – вы оба! – вы изнежены и слабы. Те, с кем вы связывались до сих пор, всего лишь неумытые простаки, жалкие крестьяне. Настоящих противников вы не видели. Здесь – вы их увидите.

Я понимал, что это не пустая угроза. Для нас, выходцев из «цивилизованных» Мирных Королевств, разбойничье гнездо могло оказаться не по зубам… или по зубам – но Ультур, помня о том, что я – Слепой Мастер, мог нарочно пытаться запрограммировать меня на поражение. Если я постоянно буду помнить о том, что нас могут поймать…

А вот хрен ему!

- А мы сбежим, - нахраписто ответил я. – Вон Зед – он возьмет свой меч, и всех поубивает. Ты знаешь, что меч становится опасным, если Зед его касается хотя бы мизинцем?

- Полагаешься на силу своего дружка? – усмехнулся Ультур, ворочая головой. – Этого мало! Здесь – этого мало. Друг твой из мяса и крови, а они так хрупки, когда их касаются ножом!

- Друга моего ни разу не целовала сталь, и уж тем более – не пробовала на вкус, - ответил я. – Думаю, она находит его жестковатым. Ты слышал, как его назвали эти люди? Алмазом. Он – редкий по твердости Черный Алмаз, такой простой железякой не возьмешь!

Ультур смолчал, с ненавистью буравя меня взглядом. Думаю, он изо всех сил старался как бы подловить меня, чтобы мне нечего было противопоставить ему в споре…может, и придумал – да только козырь свой он припрятал в рукаве.

- Уходим, - скомандовал Ур. – Он начинает двигаться. Не хватало еще чтобы он увязался за нами! А на скарах – если мы будем на карах, у него нет шансов.

- А у остальных? – спросил Черный.

- Если у нас будет фора – тоже.

Торопливо мы покинули дом и направились к тому месту, что указал Ур. Незадачливый разбойник, с головой обмотанный плащом, безмолвно последовал за нами. Он спотыкался обо всякий камешек своими тощими босыми ступнями, наступал в холодные лужи, но кротко сносил боль, видимо, полагая, что муки – это участь всех военнопленных. Святые угодники! Глядя на его лицо, полное отречения и смирения, хотелось уже выдать ему какой-нибудь великомученический орден.

- Если обманули или оставили негодные скары – убью всех, - пообещал мрачно Ур, но беспокоился он зря. Скары нам оставили.

Я думал, что скары – это некие неуклюжие машины, повозки, запряженные лошадьми или каким иными животными, обитающими в этих краях. Но когда в черной, как ночь, тени я увидел, что Ур выторговал у разбойников в обмен на жизнь маленького разбойника, у меня глаза на лоб полезли.

Это были машины, да; но не неуклюжие повозки и не телеги с грубыми колесами, какие месят грязь на всех дорогах этого мира, нет. Это были машины из неизвестного мне металла, то темного, как ледяные вешние воды, то ослепительно-светлого, от легкого прикосновения света, как горящий магний, непостижимые механизмы. Элегантные, своими формами напоминающие каких-то насекомых, жуков с тонкими вытянутыми телами. Черные сидения были выполнены из нескольких, идеально подогнанных друг к другу пластинок, и походили на хитиновый панцирь на теле насекомого. Расставленные в разные стороны подножки, жесткие, суставчатые, выполненные декоративно, с какими-то острыми мелкими шипами и усиками, имитирующими волоски на лапках насекомых, еще более довершали сходства этих машин с жуками.

Приборная доска… да, собственно, и не доска вовсе, а округлая голова насекомого, украшенная по бокам эмалевыми глазами, была темна и непроглядна, и из неё в разные стороны воинственно топорщились ветвистые хромированные рога, как у жука–оленя, инкрустированные синими камешками. Это было произведение искусства!

Самое забавное, что на механизме не было трещин – помимо тех, что декоративно разделяли хитиновые пластины, - и соединений. Механизм выглядел монолитным, как живое существо. Я приглядывался и так, и сяк, стараясь найти хоть одну гайку, хоть один стык – тщетно. Их не было!

- Вот это да-а-а-а… - произнес я, благоговея. Не удержался – потрогал один рог. Он был теплый, хотя опускающиеся сумерки остужали все вокруг быстро, очень быстро, а ледяной ветер сдирал тонкую пленку тепла с камней, с почвы… металл просто обязан был быть ледяным – но он был теплее моей руки. – Как это… возможно?!

Черный, которого восторг распирал не меньше, чем меня, сию минуту вскарабкался на одного из жуков. Он положил руки на рога – руль, гладил плоские сапфировые пластины на голове жука.

- Эти механизмы остались от тех, кто ушел когда-то, - небрежно ответил Ур, оседлав своего жука. – Они сделаны прочно, и никому еще не удалось ни поломать, ни просто разобрать скар– так, чтобы посмотреть, что там, у них внутри.

- А на каком топливе они работают? – спросил Черный, увлеченно крутя все подряд.

- На солнечных батареях. Видишь, какой он теплый? Они веками стояли под солнцем – представляешь, сколько энергии они запасли? Даже зимой, когда солнца почти нет, на них можно ездить. И они будут согревать тебя.

Я усмехнулся, увидев в своих видениях те давние времена, когда они стояли, покрытые вековой пылью и заросшие зеленью – и людей, которые нашли их. Наверное, они хотели что-то отколупать, блеснувшее на солнце меж зеленых побегов…

- А как ими управлять?- спросил Черный. – Я ж не умею.

- Все гениальное – просто, - ответил Ур. – Представь, что под тобой – послушное животное. Нажми на панель управления. Просто положи руку на неё.

Черный так и сделал; мгновенно под его ладонью черная голов жука ожила, расцветилась голубыми дорожками прожилок.

- Слегка толкни его пяткой в бок, как животное, чтобы заставить его подняться.

Скар, блестя всеми своими разноцветными камешками, вдруг ожил. Он втянул в бока подставки и мгновенно выпустил длинные суставчатые ноги. Теперь Черный однозначно сидел на жуке. Жук, совершенно как живой, вертел головой, словно осматриваясь, шевелил тонкими антеннками.

- Держи его за рога и направляй, куда тебе нужно; скары хороши тем, что могут двигаться не только по дороге, но и через каменные завалы, и даже – лазать по стенам. Знай только держись. Наверное, раньше у них были какие-то ремни, чтобы держаться, ну, вот теперь нету.

Жуков было четыре – разбойники оставили средство передвижения и для Желтого Удава Ультура, ха!

Ур, развернув своего жука на север, обернулся к горе-разбойнику. Тот стоял безмолвно, завернувшись с головой в плащ, как в одеяло, и вид у него был прежалкий.

- Ты свободен, - сказал ему Ур. – Можешь идти домой. Мы забрали твою одежду, но взамен отдаем тебе скар. Достаточно этого, чтобы оплатить твои убытки?

На длинном, унылом лице разбойника вспыхнул яркий румянец, в круглых глазах разгорелась неподдельная детская радость.

- Мне – е?! – дрожащим от счастья голосом произнес он. – Вы – отдаете этот скар – мне?!

Ур кивнул.

- Ты можешь забрать его и ехать куда угодно.

- А можно… можно я домой поеду? – робко спросил разбойник, утирая нос полой моего плаща. – Я больше не хочу быть с ними. Они меня поколотят, и cкар отнимут.

Я тоже влез на жука, и машина ожила под моими руками. В управлении она оказалась не так уж и проста. Скар вздрагивал, как живой, и руль почему-то рвался из моих рук. Вперед, на север! Зачем мы тратим время на этого маленького человека?!

Но все же что-то недосказанное, недоделанное не давало нам уехать прочь, не выслушав его.

- Скар не спасет тебя в землях сикрингов, - заметил Ур. – Не лучше ли вернуться к тем людям, с которыми ты жил до сих пор?

Разбойник радостно замотал головой:

- Нет! Я не поеду к сикрингам! Зачем?! Я жил в другой стороне Чаши, там, где встает Зеленая Звезда, - разбойник округлил глаза и заговорил шепотом, - но это тайна! О нашем поселке никто не должен знать! Не то туда придут сикринги и всех съедят. И маму, и Берту, - разбойник весь затрясся от внутреннего смеха, натягивая плащ плотнее на тело. – Они – те, с кем я жил до сих пор, - они считали меня счастливым. Они тоже думали, что я пришел со стороны сикрингов, и те меня не сожрали. Они говорили, что я – их талисман, и если со мной ничего дурного не случится в драке, значит, и им опасаться нечего. Здорово я их надул?

- Да уж, - усмехнулся Черный, в изумлении крутя головой.

А Ур насторожился:

- На другой стороне Чаши, ты сказал? А где это?

- Вам я скажу, - охотно ответил разбойник. – Вы люди хорошие. Еще никто не дарил мне скара! На той стороне чаши, - он махнул рукой на север, - есть такая трещина… нет, чаша не сама треснула – иначе б там мы не поселились, нет. Это было б опасно. Ведь тогда б Чаша могла бы треснуть еще раз и завалить нас, ведь верно? Эту трещину кто-то сделал нарочно. Чтобы спрятать погасшее солнце.

- Что?! Что он несет? – не понял Черный.

- Да он говорит о нашем портале! – ликуя, ответил я. Видения, промелькнувшие перед моими глазами, показали мне заросшую, запущенную дорогу, еле различимую среди зелени, пышно разросшейся во влажном зеленом полумраке. Увидел я и гигантские, невероятные ворота – они были распахнуты, и свет, еле пробивающийся сквозь богатые кроны, освещал пышные плети вьюнов и плюща, опутавшие решетчатые створки.

Там, там, за этими воротами, к которым вела забытая всеми дорога, был портал. Наш портал. Мертвое солнце. Он был сверкающий, ослепительный, но его свет был холоден и никого не согревал. И врата в него были оплетены мхами и лианами…

- Вот зачем он нам нужен, - произнес Черный тихо. – Проводник!

… Сыворотка Ура возымела странное и чудесно действие. Черный начал видеть того, чего на самом деле нет.

Мы мчались через Чашу наискосок, в том самом месте, в котором она треснула, переполнившись яростным светом взорвавшегося светила. Излом, разделивший единое целое на две неровных части, засыпанный вековой пылью, был утрамбован и ровен, как хороший наезженный тракт – да, верно, так оно и было. Те, кто жил здесь, пользовались только этой дорогой.

И вот мы на своих чудо-жуках, перебирающих механическими суставчатыми лапами так быстро, что не было никакой тряски, и дорога казалась ровной, как зеркало, ехали по ней… а Черный – он почему-то петлял, словно жук его не слушался.

Ур нервничал;несколько раз он оглядывался на Черного, и в голове моей проносились непонятные слова на его родном языке. Видимо, он матерился, думая, что разбойники все-таки подсунули негодный механизм, чтобы задержать нас, и теперь мчат за нами вдогонку.

- Постой, - крикнул он мне, заставляя своего жука приостановить свой бег. – Посмотрим, что случилось.

Черный меж тем казался мне весьма озабоченным; он вертел рулем мастерски, но отчего-то все-таки отставал! Даже непутевый разбойник – и то не отставал.

- Что случилось? -крикнул я Черному, когда он, вместо того, чтобы прямиком ехать ко мне, зачем-то сделал крюк, вывернув руль вправо. – Он не слушается управления?

- Наоборот – он отлично слушается! – ответил Черный, подъезжая. – Очень чуткий механизм!

- Так чего ж ты петляешь, как заяц?!

- Я объезжаю препятствия.

- ???

И слегка озадаченный Черный поведал нам, что он видит полуразрушенные стены.

И чем дальше мы заезжаем вглубь Чаши, тем стены выше.

Поначалу стены эти были странного серовато-синего цвета, но вместе с высотой менялись и цвета. Стены окрашивались в белый и розовые цвета. Появлялись какие-то декоративные детали, фонари, например, на кованных длинных ножках, арки и ворота…

Ур слушал все это очень внимательно.

- А последнее ты что объезжал? – спросил он.

- Узкие воротца.

- Где? Здесь?

Ур соскочил со своего жука и побежал к тому месту, которое только что обрулил Черный. С минуту он тыкался носом в пыль, разгребал руками мелкий мусор на дороге… я, как ни таращил глаза, ничего рассмотреть не мог.

- А ты видишь какую-нибудь разницу между этими воротами и, например, вот этой стеной? – Ур указал на серый обломок.

- Эти ворота, - осторожно ответил Черный, начиная понимать, что что-то не так, - монолитные, целые. Я еще удивился, что они так хорошо сохранились… А на стене вот тут – толстая щель. Трещина, - и он точно указал на место, где стена просто кончается.

- Черный, - сказал я осторожно, - здесь нет стены. Вообще нет. Только обломок. Он кончается этой самой щелью. Дальше – пустота. Что ты такое видишь, Черный?!

Он потрясенно молчал; он не знал, что мне ответить.

Соскочив с жука, он рысью бросился к тому месту, которое объезжал, и поднял руку.

Он хотел коснуться резныхстворок воротец, которые пленили его своей красотой, но пальцы его проходили сквозь решетку. У него глаза на лоб полезли – ведь он четко видел ковку, черное кружево металлических узоров,- но прикоснуться к этому не мог.

- Что это со мной?! – испуганно спросил он. Ур в изумлении скреб в голове, но не мог придумать логического оправдания этому явлению.

- Кажется, ты видишь то, каким город был до катастрофы, - наконец, ответил он. – И чем сильнее действует сыворотка, тем полнее картина… А разница? Ты видишь хоть какую-то разницу между тем, что есть на самом деле и тем, как оно быть должно?

Черный, все еще заворожено водящий в пустоте руками, не ответил. Кажется, он усиленно искал эту разницу.

Потом он закрыл глаза. Открыл. Закрыл.

- Вот фигня, - произнес он. – С закрытыми глазами вижу. Вижу развалины. Вижу так, как оно есть на самом деле.

- Это плохо, - сказал озадаченный Ур. – Я ничего не понимаю… сыворотка должна была дать тебе знания о цельности человеческого тела, и все! Причем тут город?! Наверное, побочный эффект из-за крови Дракона…

Меж тем Черный, пошире раскрыв глаза, вертелся во все стороны, и на лице его выписывалось неподдельное восхищение.

- Я вижу это! – прошептал он. – Невероятно!

Перед глазами его вставал величественный город; тот, что видел я, и, возможно, еще более прекрасный, целый, нетронутый временем. В городе была прекрасная весна, цветущая, наполняющая воздух запахами цветов и пыльцой – Черный пытался поймать рукой летящие лепестки, но это был мираж, обман. Они соприкасались с его живой рукой и умирали, исчезали, а потом возникали снова – словно пролетели насквозь его ладонь…

- Этого нет, - удивленно и потрясенно произнес Черный. – Нет!

Вместо развороченной земли и треснувшей Чаши он видел многочисленные террасы, поднимающиеся ступенями к стенам Чаши. На них, тонкие, как узоры, вырезанные на яичной скорлупе, стояли беседки, белые, хрупкие, воздушные, похожие на сверкающий сахар, и росли тонкие, узловатые, причудливо и изысканно изогнутые деревья, которым было уже по тысяче лет, и чьи гибкие цветущие ветки с многочисленными узелками, подобными шарикам бусин на нитях, были словно созданы для того, чтобы причудливо переплетаться, украшая чернильное небо с искрами звезд своими изящными сплетениями. Они не утратили изящества и своей красоты, взлелеянной заботливыми искусными садовниками, и в зарослях их пели, трещали ночные цикады. Это была вечная, бессмертная красота!

Город, существуя лишь в воображении Черного, горящий под серебряным светом великого Торна чистым светлым сиянием, молчаливо тянул к черному небу светлые шпили, башенки, и, казалось, был окутан тонко похрустывающей тишиной, словно замер в ожидании чего-то…

И тени – Черный с изумлением поведал, что он видит людей, много людей! Серые безмолвные тени населяли белый город, ходили по его террасам, меж беззвучных фонтанов с хрустальными струями, играющих бликами в ночном свете, поднимались и спускались по длинным многоступенчатым лестницам, собирались группами под раскидистыми деревьями, с которых опадал розовый волшебный цвет, и великий Торн просвечивал сквозь их призрачные дымные тела.

Они молчали, эти люди. Может, они и переговаривались, может, те, кто уединялся под цветущими садами и в сахарных беседках, и признавались друг другу в любви, или читали стихи и горячо спорили о том, есть ли жизнь на сверкающих над их головами звездах, да только Черный ничего этого не слышал. Они появлялись из неоткуда, и начинали торопливо заниматься своими делами, которые казались им важными, но непонятными для нас. Склоняясь к земле, водя в пустоте руками, они творили свою непонятную жизнь, и исчезали, растворялись, не довершив начатого, так же внезапно, как и появлялись.

- Ты видишь призраков, души, не нашедшие покоя, все еще бродят здесь, - тихо сказал Ур, выслушав рассказ Черного. – Наверное, этот город – он тоже когда-то был живым организмом, а теперь от него мало что осталось. Даже остов его почти стерт с лица этой земли. А твое волшебное зрение возвращает его к жизни. И людей – тоже.

- Уйдем отсюда, - попросил я. – Завяжи глаза, Черный, и ничего этого ты не увидишь. Будет только пустыня. Потом, позже… когда привыкнешь… ты повязку снимешь. А теперь – теперь нам надо спешить.

Черный послушался; выкроив себе повязку из своего черного плаща, он решительно завязал себе глаза, не оставив и мелкой щелочки, чтобы призраки не беспокоили его, и мы торопливо покинули это печальное место…

Дальше мы поехали без приключений. Черный, выглядящий зловеще в своей черной повязке слепца, больше не заплутал ни разу. Призраки, не нашедшие покоя, больше не тревожили его.

Разбойник наш, предоставленный сам себе, словно ушел в себя. Он с наслаждением подставлял лицо знакомому ему ветру, и на губах его блуждала совершенно глупая восторженная улыбка. Он мысленно был уже там, дома; и до нашего присутствия ему и дела не было.

Ур меж тем становился беспокойней; я видел, что ему, вроде как, было дурно, и даже холодный ветер, бьющий ему в лицо, не остужал горящих щек.

- Что случилось? – прокричал я, чуть обогнав Ура и заглянув ему в лицо. Лоб его, чешуйчатый и яркий, сверкал бусинами пота, чешуйчатые щеки дрожали.

- Ничего, - ответил он, чуть качнув головой. – Я синтезирую тебе медиатор и стабилизатор. Это дело трудное; занимает много энергии, ну, и трат – кое-чем приходится жертвовать, - он усмехнулся, открыв свои устрашающие клыки. – Не беспокойся за меня. Лучше поразмысли над тем, не передумаешь ли ты? – он сделал ударение на слове «ты». – Видишь, что стало с твоим другом? О побочных эффектах я и не подумал, и выпустил из виду кровь Дракона. Верно, кроме воинственного духа, он обладает еще и сильной склонностью к исканию правды – оттого все видит таковым, каковым оно должно быть. Будь на его месте другой, - Ур имел в виду аборигена, - и тот закатился бы в истерике, увидев призраков. Это стоило бы ему разума, если не жизни; и не факт, что твой друг сможет с этим справиться быстро и безболезненно. С тобой – тоже может приключиться все, что угодно. Кровь Дракона усилила твой дар; но кто знает, как она подействует в сочетании с моей сывороткой?

Я упрямо тряхнул головой:

- Нет. Я решил. Как бы то ни было, я хочу стать тем, кем родился – Расчетчиком. Я уверен, - с напором сказал я, хотя мою душу глодали какие-то сомнения, и мрачные предчувствия не давали смотреть в будущее исключительно с оптимизмом, - я уверен, что ничего плохого с нами не случится. Я сказал.

Ур внимательно посмотрел на мен; мои сомнения не укрылись от него.

- Знаешь что, - произнес он после некоторой паузы, - ты бы написал это. Знаешь же, что Расчетчики записывают все, чему следует верить, и это становится правдой. Запиши, что нам стоит делать в случае опасности.

Я послушался его; но на ум не шло ничего. Я раскрыл свою книгу, одной рукой удерживая руль, и, удерживая её локтем, кое-как раздобыл свою ручку, удачно замаскированную под стило.

Вот черт, она потекла! От жары ли в моем кармане, или еще по какой причине, но это было так.

Я перепачкал все пальцы, и книгу мою чуть не сдуло прочь.

Написать спасительную формулу я не мог – точнее, мог просто навазюкать пальцем, фиолетовым от чернил, несколько слов. Но на ум ничего не приходило. Абсолютно; словно холодный ветер старого мира выдул все мысли начисто из моей головы.

И я, доверившись внутреннему голосу, вывел первое, что пришло мне на ум:

«Сталь становится смертоносной, если Зед хоть пальцем прикасается к клинку».

Кажется, я уже говорил эту фразу; тем лучше. Значит, она верна. Значит, все же клинок Зеда прорубит нам путь на свободу.

Меж тем сыворотка все зрела; я видел её – на плече Ура вновь вздулись два бугорка, только теперь ярко-белого, ослепительного цвета, как горящий магний. Казалось, я вижу даже наннеров, которые снуют в этих подкожных капсулах и собирают по кирпичикам то, что откроет мой разум.

- Скоро она будет готова, - произнес Ур. – Заедем в одно место… это своеобразный город, Город Отшельников. Там, конечно, полно отребья, но есть так же и места, где можно спрятаться. Когда я волью тебе сыворотку, ты зависнешь. Возможно, надолго. Все это время ты будешь абсолютно беспомощен, и мы с Зедом станем охранят тебя. Лучше всего забиться в какой-нибудь подвал, запастись едой и переждать там то время, которое ты будешь болеть. За одним там можно обменять скары на деньги или на более удобное средство передвижения, - туманно намекнул Ур.

Меж тем город вокруг нас менялся; мы подъезжали к центру, к оси Великого Колеса.

Все те же развалины окружали нас, но на старых камнях заметны стали следы новой жизни; то тут, то там, сляпанные из глины и обломков белых полированных камней, из которых когда-то были построены здания Великого Колеса, стояли низенькие домишки. Черный в недоумении глянул на меня, обернув ко мне лицо, перевязанное непроглядной черной повязкой, и я кивнул:

- Все верно. Ты снова видишь людей – это настоящие люди, не призраки. Это местные.

Впереди, на месте небесного сталактита, которой, привидевшись мне, поразил мое воображение своими размерами, зиял разлом, от которого в разные стороны вились угольно-черные, забитые вековой темной пылью трещины, а посередине, подобно гигантской линзе, блестел выпуклый купол, начищенный и отполированный до блеска ветрами. Взошедший Торн отражался в нем всеми своими серебряными рудниками, и хрусталь сверкал нестерпимо, так, что мне пришлось зажмуриться. Казалось, что огромное здание, вся эта башня, горящая когда-то на солнце и под ледяными лучами Торна, просто рухнуло, ушла под землю, провалилось в трещину, а купол его, самая вершина, с тех пор так и остался торчать из земли. И Торн, медленно таща свою тяжкую тушу по все чернеющему бездонному небу, отражаясь от гладкого купола, заливал все кругом своим холодным светом, и было светло, как днем.

Дома, выстроенные местными жителями, в этом мертвенном холодном свете отбрасывали длинные тени, словно прочерченные кусками угля по серебристой белой земле, и вид имели неказистый и жалкий, словно какие-то неряшливые сухие кочки, из которых пустыня и Космос вытянули всю влагу, и космический злой вихрь вычистил ото всякой жизни. Тени людей, уродливо ломаясь, ползали по залитой этим странным светом почве, на которой даже камни были сточены временем до идеальной плоскости лепешек, и походили на тени перекати-поля.

- Как здесь возможно жить?! – ужаснулся Черный, поворачивая свое незрячее лицо во все стороны. – Здесь же и воды нет!

- Есть, – возразил Ур. Странно, но он не стал маскироваться, прятать свою чешую под гладкую личину человека. Должно быть, таких, как он – пришельцев из разных миров, – тут было много. – Вода здесь есть. Это единственное, что поддерживает жизнь здесь. Еда здесь стоит дорого, это правда – оттого, что приходится привозить её издалека, и с большим риском. Древняя катастрофа выжгла это место до самого каменного остова; сгорела даже земля, и за столько тысяч лет ветер не смог наполнить Чашу заново. Посмотри – кругом лишь каменная мертвая пыль.

- Отчего же люди идут сюда?! Что ищут?

- Приюта; многие из тех, кто живет здесь, в своей земле отвергнуты. Они либо промышляли разбойным ремеслом, либо имели такие взгляды, которые пришлись не по вкусу их соплеменникам, и грозили им костром. Либо, - Ур многозначительно глянул на свое плечо, - тут селятся те, кто пришел издалека – и кому уж точно не поздоровится, если компания крестьян с вилами встретит его в лесочке после сенокоса. Тут же живут те, кто смог смириться с мыслью о том, что не боги сотворили их, перевязав пучок луговых трав жилами животных – волков ли, горностаев ли, - а жизнь им дали те, Кто Ушли, - Ур красноречиво обвел взглядом пустыню. – Они научились пользоваться тем, что осталось от древней цивилизации, не боясь. Им и в голову не придет пугаться оживающего скара, упасть перед ним ниц и бить ему поклоны. У них пытливый ум; это они разгадали тайны того, как движется машина, которая не ими сделана. В своем роде, эти люди – будущее этой планеты. Впрочем, - Ур прищурился, - в одного бога тут все же верят. В Слепого Пророка. В человека, выжившего после катастрофы и написавшего историю этого, нового, мира на камнях, которыми потом замостил все дороги. Поэтому мудрецы говорят – «если хочешь познать истину и узнать о судьбах мира – путешествуй пешком, а в дороге смотри под ноги».

- И это правда? Был такой Пророк?

Ур пожал плечами:

- А кто бы знал? Но я, путешествуя, видел на дорогах Мирных Королевств камни с письменами.

- И ты читал их?

Ур промолчал; но что-то говорило мне, что – читал, и даже верил… может быть. А может, и нет.

Наверное, любому человеку нужна вера…

Когда мы приблизились к ослепительно сверкающему куполу, картина немного поменялась. Стали видны домики у подножия гигантской линзы, которые раньше, на большом расстоянии, из-за слепящего света были не видны. Вокруг них сновали люди; на ветру бились навесы из грубых тканей неприметного сероватого цвета.

- Что это? – спросил Черный.

- Это? Подобие базара. Это место – главный вход в пристанище изгоев. Видишь, вон там, у наполовину срытого вала, останки ворот? Раньше это были ворота в сад Дворца Правителя. Эта трещина в земле – русло высохшего водного канала. Он раньше опоясывал весь сад. Вода ушла, и, говорят, теперь на дне этого канала обитают какие-то чудовища.

- Чудовища?!

- Ну, я думаю, никакие не чудовища, - нехотя ответил Ур. – Скорее всего, какие-нибудь мутировавшие формы жизни. Или просто дикие животные. Кто бы знал…

- А мы сейчас зачем туда..?

- А как же? Еда; нам нужно много еды. Продадим ваши кольца, кое-какую мелочь… И будьте все время наготове: здесь не то место, где можно разевать рот! Того и гляди – прирежут и ограбят. Здесь деньги имеют большую ценность, чем где-либо еще.

Базар в этом пустынном городе был точно таким же, как и большинство базаров в большинстве миров. Было шумно и многолюдно; в большинстве своем люди здесь ходили в таких же кожаных одеждах, что были надеты на нас, с той лишь разницей, что наша одежда была рваной (на Черном) и грязной. Кое-где виднелись и скары, стоящие без охраны – Ур пояснил, что, возможно, они с секретом, не так просты в обращении, как наши, и так запросто их не угонишь – или же хозяева их настолько опасны, что даже на скаре человек не чувствует себя в безопасности от длинных рук мстителя. Может, они подстроены под параметры хозяина, кто знает.

А меж тем мы начали привлекать внимание. Еще бы! Кругом, на многие мили, смерть вычистила все до блеска. Люди кругом, наверное, годами не видели почвы, даже глину для своих домишек добывали далеко и везли сюда караванами, и платили за неё дорого – а тут грязища! На наших одеждах, кое-как отмытых, виднелись разводы, оставленные желтыми водами, в которых мы вытравливали заразу. Черный, как я уже упоминал, разорвал швы, впивающиеся ему в кожу, и теперь сверкал голыми подмышками. Особо потешались над сапогами Черного – они откровенно раскисли от грязи и потеряли всякий вид в желтой воде. А местные – наверное, это было очень важно, - носили сапоги добротные, круглоносые, на толстой крепкой подошве. Неудачливый разбойник, который, напомню, милостью нашей остался в одном исподнем, ежился под плащом, и тщательнее прятал босые ноги от косых взглядов.

Благодаря тому, что мы были на скарах, продвигались мы без помех. Люди просто проскальзывали под брюхам наших машин, награждая нас нелестными эпитетами на всех языках этого мира, а Черному доставалось вдвойне – если его скар нечаянно наступал на ногу зазевавшемуся, Черного обзывали тупым слепым чурбаном. Он лишь губы кривил и отворачивал свое лицо от ругающегося.

- Да, одежку-то надо привести в порядок, - заметил Ур, когда компания около одной из импровизированных лавчонок просто зашлась от гогота, а разбойник наш, опустив пылающее от стыда лицо, поджал длинные пальцы ног. – Мы слишком бросаемся в глаза. Зед, ты как – готов снять повязку? Ты привык к тому, как должен выглядеть мир?

- Не знаю, - неопределенно ответил Черный, приподняв слегка черную ткань. – Я попробую… потом.

Ур, несмотря на то, что народ откровенно потешался над ним, хохоча и показывая пальцами, на то внимания не обращал. Ловко лавируя меж тележек, палаток, домов, он был как рыба в воде. Я еле поспевал за ним, а Черный с разбойником так и вовсе отставали, их скары вообще застряли через улицу, и нерешительно топтались на своих длинных суставчатых ногах, и меж нами тек сплошной людской поток, влекущий с собой какие-то тюки, блеющую и кудахтающую живность.

- Продадим кое-что вон тому купцу, - сказал мне Ур, останавливаясь. Перед нами теперь был дом – такой, каковыми тут были все. Плоская крыша, глиняные стены, навес над дверями. Около дома на жестоком ветру хлопала пологом палатка – торговая, надо полагать. Сам купец сидел под навесом, у дверей своего дома, совершенно неподвижно, и в свете Торна казался куклой. – У него же купим одежды. Я раньше видел его – он торгует здесь сто лет. Жулик он добрый, но товар у него самый лучший. Он возит его из Пакефиды. Возможно, сможем Зеду сапоги по размеру подобрать.

- Из Пакефиды?! – поразился я. – Но как? Минуя сикрингов?!

- Да кто бы знал; он крепко хранит свои секреты, а его верные псы – охраняют его, и потому он почти ничего не боится. Говорят, в молодости он встретил Серого Демона, и остался жив – а прочие от встречи этой неминуемо погибали, потому что демон всегда приходит что-то исправить и забрать кого-то с собой. Он творит свою картину мира, и многие в нем лишние…

- Интересная легенда, - заметил я. Жаль, нечем записать.

Тем временем Черный с разбойником догнали нас, и мы вместе подъехали к дому купчины.

Упомянутый купчина, человек, разодетый по последней пакефидской моде – с той лишь разницей, что вместо тканей одежда его была пошита из тонко выделанных кож, - с самым непроницаемым каменным лицом сидел в стороне ото всего этого базарного шума, на небольшом низком диванчике, протертом чуть не до дыр его неподвижной задницей. Возможно, дела его шли очень хорошо – или же он торговал неким специфическим товаром, что было более вероятно, раз не было у него нужды выкрикивать, завлекая в лавчонку покупателей. Он курил кальян; Черный, принюхавшись в дыму, выползающему из губ купца, поморщился; то был не ароматизированный табак – это была ядовитая трава шари, местное подобие наркотической травы.

Несмотря на поднявшийся холодный ветер, сидел купец абсолютно расслабленно, скрестив ноги по-турецки и облокотившись на подушку, и бесстрастно взирал на снующих мимо людей, покуривая себе кальян. На нем была одежда светлых тонов, искусно украшенная серебристыми плетеными шнурами, на ногах – теплые штаны и короткие, щеголеватые сапоги, слишком нарядные для того, чтобы топтать местные камни. Впрочем, думаю, что по этой земле купчина едва ли сделал и сотню шагов в этих нарядных сапогах, здорово смахивающих на сапоги из кожи молодого крокодила.

Глаза его были словно бы стеклянные; казалось, он своим зельем был унесен в страну грез, и если даже некто бесстыдно и стащит у него прямо из-под носа его товар, он и ухом не поведет, но это было далеко не так.

Стоило нам приблизиться, как его стеклянные глаза, словно неживые шары, перекатились в глазницах и теперь он, не мигая, смотрел прямо на нас.

Ур легко заставил свой скар согнуть ноги и опуститься на брюхо, а затем соскочил на землю. Я спешился тоже; последовал за нами и разбойник, лязгая зубами и подпрыгивая, поджимая пальцы. Скары были теплые, а земля, так обманчиво сияющая теплым желтоватым светом – просто ледяная.

Черный лишь перекинул ногу через седло и уселся по-турецки, положив Айясу себе на колени.

- Идите, - сказал он нам, - я посторожу. Сдается мне, здесь бродит куча желающих прокатиться с ветерком. – Вот, - он стащил один из своих сапог и протянул его мне, - поищи подходящие по размеру.

- Ну да, - согласился Ур, почесав в затылке. – Логично.

И мы двинули к лавке.

Купчина, когда мы подошли к нему ближе, показался мне еще более уделанным, чем на расстоянии.

И дело было не только в его глазах, тяжело ворочающихся в глазницах, как у куклы. Его губы, растрескавшиеся, распухшие, казалось, не касались воды уже три дня, а пальцы – они не держали мундштук, нет. Он сам на них держалась, словно прилип к сальной, запекшейся от ядовитого дыма коже.

Меж тем надо отметить, что человек этот был не очень стар; его лицо, темное, словно опаленное жарким солнцем, было почти лишено морщин и, я бы сказал, достаточно упитанным, на руках не было старческих пятен. Ногти, желтые от дыма, крепкие и острые, и даже отполированные, надо же…

- Ты уверен, что он нас услышит? – с сомнением произнес я, разглядывая неподвижного торговца, глядящего в нашу сторону странным немигающим взглядом.

- И услышу, и увижу, если ты, - прогудел торговец тяжелым, тягучим, как густая патока, голосом, - вдруг вздумаешь запустить тайно свою руку в мою корзину. Впрочем, наверное, ты этого делать не станешь; ты же принц Дракона – а принцы Драконов не лишены некоторого понятия о чести и совести…

Вот так! А я-то думал, он ничерта не видит и не понимает! Откуда он вообще узнал, что я – принц?!

- Ты забыл снять свой венец, - торговец неспешно вынул из запекшихся губ костяной прокуренный мундштук и указал на мою голову. – Так что ты либо принц, либо ты вор. Я думаю – ты принц; для вора у тебя слишком глупое лицо.

Я вспыхнул до корней волос; нет, я, конечно, понимал, что он нарочно дразнит меня, но обида от этого меньше не становилась.

- Хватит болтать, - Ур, меж тем совавший свой нос во все углы, поднимавший все плетеные крышки с корзин, выставленных во дворе, открывающий все горшки, кинул купчине под нос сапог Черного. – Невежливо заставлять гостей и хороших покупателей мерзнуть на ветру! Нам нужна одежда, да самая лучшая! Сапоги для моего друга, ну, и куртка ему не помешает. И этого вот приодеть, - он зашиворот выволок из темного угла стесняющегося разбойника, и купчина в ответ выпустил целое облако дыма.

- Ур? – произнес он, хотя по всему было видно, что он узнал того, кто перед ним. Сдается мне, нечасто он видывал людей с красной чешуей на лицах! – Ты же знаешь, что у меня все самое лучшее. Есть у тебя чем заплатить мне?

- Со мной принц пакефидский – и ты спрашиваешь меня о деньгах?!

- Хм… с одной стороны ты прав, - протянул купчина, - а с другой… до ближайшего кнента далеко-о...не долго ли мне придется ждать, когда придет оплата?

- Не юродствуй! Оплата сейчас же!

- И чем же?

Я поморщился; мне надоел до чертиков этот уделанный, неторопливый разлагающийся труп – гляньте, он еще и слюни пустил, о ужас, - и его долгая нудная речь выводила меня из себя.

- Этого достаточно будет? – грубо сказал я, стаскивая с пальца перстень с крупным синим камнем. Как мне показалось, купчина будто бы усмехнулся, словно то, что он сумел меня обидеть, доставляло ему некое удовольствие, но больше задеть меня не пытался.

- Камень хорош! - произнес он наконец, прищелкнув языком, когда как следует рассмотрел мой перстень. – Похож на глаза Серого Демона! Ты отдашь его вместе с оправой?

- Вместе, - язвительно ответил я, - если в твоем хлеве наберется достаточно товару, чтобы оплатить мне мою безделушку.

Купец и на это смолчал; неторопливо он слез со своих подушек и жестом пригласил нас с свой полотняный шатер.

Глянул он еще напоследок на Черного, болтающего босой ногой и вертящего головой, перевязанной черной тряпкой, во все стороны.

- Ваш молодой друг, - произнес он, - ослеп недавно? Он все еще оборачивает голову на звуки, словно может увидеть, что это там шумит.

- Да, недавно, - ответил Ур нетерпеливо; ему порядком надоело назойливое любопытство торговца. – Буквально позавчера.

В лавке было намного теплее, чем снаружи, и приплясывающий от холода разбойничек буквально запел, блаженно расправив на теплом войлоке озябшие пальцы ног.

Купец жестом указал на сундуки – мол, прошу! – и Ур бесцеремонно шагнул к импровизированному прилавку.

Надо отметить, купчина не врал. Он действительно торговал отменным товаром!

Как следует рассмотрев и взвесив мой перстень – и даже проверив камень, порезав стекло его гранями, - купчина выставил за него цену, и Ур (более осведомленный) с нею согласился. Поняв, что перстень ему все же останется, купчина стал невероятно любезен, начал кланяться и указал все самое лучшее, что у него было.

А смотреть есть на что, есть!

Местная мода диктовала свои законы; и одежда, что продавал купчина, несомненно, была привезена из Мирных Королевств и пошита в большинстве своем из кожи – наверное, только через плотные чешуйчатые наряды не проникал вездесущий колючий каменный песок.

Но что это была за кожа!

С тиснениями и узорами разных цветов, выполненными из переплетенных шнуров, с изящными рисунками, составленными из чешуй тех змей, толстошкурых рыб и ящериц, что пошли на их изготовление. Кожаные ремни были сплетены лучшими мастерами своего дела, и такого искусного и тонкого плетения, что я и принцем не постеснялся б надеть такой!

У меня глаза разбежались; никогда не подозревал в себе такую любовь к нарядам!

- А ну-ка, - я стал стаскивать шмотки незадачливого разбойника, - надевай обратно свои вещи! Я себе новые куплю!

Недолго думая, я выбрал нежно-кремовую кожу со светло-коричневыми дорожками крупноватых на общем фоне чешуек, сплетающихся витиеватой дорожкой на груди, похожих на кратеры на Торне; кажется, это была кожа пустынной ящерицы, твари жутко злющей и даже ядовитой. Её еще называли лунной ящерицей за то, что шкурка её при движении как бы отливала молочным цветом, так похожим на свет Торна. Люди ловили её, и из её прочной чешуйчатой спины делали крепкие нехитрые шкатулки для своих хозяйственных сокровищ.

Брюхо этих же ящериц, нежное, светлое, отливающее тем самым голубоватым перламутром, покрытое более мелкой и мягкой чешуей, продавали людям побогаче; охотники-щеголи шили себе из этих лунных шкурок сумки, круглые маленькие шапочки, прикрывающие только макушку, или же сапоги – но чтобы куртку! Это я видел впервые.

Сапоги я выбрал себе из той же ящерицы, только с той лишь разницей, что пошиты они были из грубой спины. Кожа, выделанная прекрасно, облегала меня, словно ткань, нет, лучше – как вторая кожа, и приятно скрипела, когда я двигался.

- Принцу идет, - отметил купчина с легким поклоном.

С сапогами Черному пришлось повозиться. Много раз я прикладывал подошву его сапога к подошве нового – и всякий раз новая обувь оказывалась меньше, чем надобно. Ур уже выбрал наряд себе, и Черному тоже – из кожи черного питона, толстого и старого, на чьей шкуре начали уже прорастать небольшие шипы, прижатые к телу, острые, как наконечники стрел и блестящие, как черные сапфиры. Очень красивая и изысканная вещь, надо отметить.

Но вот обувь!

Купчина внимательно смотрел на мои манипуляции с обувью, и на его толстых губах расплывалась усмешка.

- Ноги у твоего друга как лапы у породистого щенка, - сказал он. – Он еще будет расти!

- От этого мне не легче! – буркнул я, отвергая очередную пару. – Побольше есть?

Ур, перекинув через плечо выбранные вещи, штаны и плащ для Черного, самозабвенно копался в корзинах с едой, набивая наши мешки хлебом и вяленым мясом.

Глаза у торговца приобрели некий осмысленный взгляд; я бы сказал – он нечто задумал, и неясно лишь одно – хорошее или плохое.

- Осмелюсь предложить, - тихо и быстро произнес он, чтобы Ур не услышал, - если не боитесь. конечно…

- Боюсь?! Я ничего не боюсь!

Купчина на удивление подвижно и ловко проковылял к некоему сундуку. Один быстрый взгляд на Ура – и он откинул крышку, и торопливо извлек оттуда сравнительно небольшой сверток из старой, истрепанной ткани.

- Много лет назад, - произнес купчина, интимно понижая голос и поспешно разворачивая тряпку, - один странный путешественник постучал в мою дверь. Была грозовая ночь, ветер гнал целые тучи песка с камнями, способные насмерть заколотить и похоронить человека, сухие молнии били в Чашу…Я был молод и глуп; я не мог не впустить человека! А следовало бы его прогнать! Но он просил не дать ему погибнуть, и я отворил дверь.

Денег у него с собой не было; и рассчитался он со мной товаром – кое-какие безделушки я уже продал, конечно. Вещи были добротные, красивые. Я взял их; с той поры они лежат у меня, не нашлось на них покупателя. Так может, вам они сгодятся?

- А чего же я должен опасаться? – удивился я; торговец наклонился ко мне так близко, что я почувствовал вонь из его прокуренного рта, и жарко зашептал:

- Так я о Сером Демоне говорю! О демоне с бесцветными глазами, которые Торн просвечивает до самого дна, а если нет света Торна, они темны, как провал в земле! Говорят, он часто является в Чашу, и всегда странствует один, и никто не знает, куда он направляется! Только люди, с которыми он встречается, всегда погибают! Все! Я один уцелел – и то ценой проклятья! Я болен и отравлен, но все же жив! – тут я усмехнулся, подумав, что это очень удобно – свою слабость списать на сероглазого демона. - Эти вещи он мне оставил; смотри, как хороши они! Говорят, они приносят удачу, лихую удачу, – интимно и соблазнительно шипел он, и его лицо дрожало мелкой отвратительной дрожью.

- Мне совсем не интересно выслушивать твою исповедь, - я брезгливо отодвинул его локтем, опасаясь, как бы он не накапал мне слюнями зашиворот. – Если есть что показать – давай! Демонов я не боюсь; а скоро, думаю, и сам черт не будет знать, где мы.

Купчина молча повиновался.

В свертке оказалось совсем немного вещей; видимо, жадный хитрец все-таки сумел выгодно избавиться от большинства подарков демона, разрекламировав их как магические амулеты.

Только-то и было в узелке, что круглая шапочка из шкурки ящерицы, кажется, даже немного поношенная, черные тупоносые сапоги, блестящие колючками – вот странное совпадение! И размер подходит… - книга в добротном крепком переплете с окованными медью уголками да странная маска.

Ну, в общем-то, это была просто маска, из черного бархата, порядком запыленного, но когда я её встряхнул, она засверкала мелкими камельками черных камешков, украшающих её; а на месте глаз были искусно вставлены разноцветные камешки.

Сердце мое замерло. Что это?! Для чего была сделана эта маска?! Для кого?! Для слепца – и нашли её мы, именно в от момент, когда она нам явно пригодится?!

- Зачем она? – произнес я, вертя её в руках и так, и сяк. Купчина лишь пожал плечами.

- Она красивая, - ответил он, - и только потому я взял её, хотя нужно было бы прежде подумать о том, что навряд ли найду я богатого слепца, который захотел бы носить её. Да и к чему слепцам красота? Они все равно не в состоянии оценить её.

- Возможно, она сгодится моему другу, - медленно произнес я; голов моя шла кругом – а все оттого, что в свете лампы, которую купчина услужливо удерживал над моей головой, я как следует рассмотрел и книгу, положенную когда-то давно в сундук скупца, и с тех пор дожидающуюся меня…

Бумага в этом мире дорога, да и умельцев писать и читать немного сыщется…

На тисненой коже переплета я рассмотрел картинки, красивые, искусно выполненные картинки. Мастер, что хотел увеличит стоимость книги, украсил ими весь переплет; так часто делают, изображая бытие какого-нибудь местного героя или святого.

А тут не было святых!

Тут были мы с Черным – в этих маленьких человечках невозможно было разгадать наших черт, но флаги, наши флаги!

Тот, кто оставил это, таинственный серый человек, он оставил это специально для нас. И уж он-то постарался, чтобы мы поняли, что это - нам…

Ур тоже это понял; как бы ни хотел купчина скрыть от него, что впаривает мне демоническую контрабанду, за которую светил мне срок в обители всех самых злых духов этого мира, ему это не удалось. Ур же не слепой; кроме того, заметив мою оторопь, он просто бесцеремонно влез в мои мысли и пролистал их. Как книгу.

«Ктоооооооо, – пропел его змеиный голос в моей голове, - ктооооооооо мог оссставить это тебе?!»

Я раскрыл книгу; она была чиста – простая толстая тетрадь в крепком переплете. В ней не было написано ни сказок, ни легенд. Она только ждала пера, что распишет её удивительной историей.

Но все же три фразы в ней были вписаны.

«Сталь становится смертоносной, если Зед хоть пальцем прикасается к клинку».

«Не слушай подсказок; слушай лишь себя».

«Не двое, но двое на двое».

Это была моя рука, без сомнения! Я узнал бы свое письмо из тысяч других! Это мои круглые буквы, и завитые для красоты хвостики конечных букв, это моя привычка делать изящные росчерки на полях в момент раздумья!

Это я писал.

Получается, я… сам оставил себе это?!

Я писал это не в спешке, нет. Буквы были ровны и четки, словно я написал это, удобно сидя за столом, как следует обдумав и выписав так, чтобы не было ни ошибок, ни неправильного толкования.

Но что это значит?! Как?!

- Как выглядел человек, что оставил тебе эти вещи? – произнес я, разглаживая бумагу. Мне казалось, она еще хранит запах чернил.

Купчина пожал плечами:

- Да никак; невысокого роста, в сером плаще, сшитом из кож толстых змей. И лицо такое… серое. Не запомнил я. К тому же, он прятался под капюшоном – я еще подумал, что, верно, он удачливый вор, коль спер такие дорогие вещи, - купец заглянул в книгу через мое плечо и ткнул пальцем в написанное. – Видишь, здесь кто-то начал писать. Написано на благородном наречии – значит, богатый и благородный господин записывал тут свои мысли. Одно я лишь запомнил – это глаза его, похожие на твой камень, темные, как колодец, но прозрачные, пронизанные светом Торна и молний до самого дна. Бррр, жутко он смотрел! - верно, явление сероглазого демона в жизни купца было настолько ужасное событие, что оставило на его сердце неизгладимый след, как некое горе, гнетущее цветущих когда-то людей. Чем же демон мог так напугать купца? Напротив, вон он как щедр был с жадным человеком, надарил ему кучу дорогих вещей, которые купец теперь продает так задорого…Наверное, уж тем, что сказал, что в следующий раз придет за ним самим, и может это случиться в любой час… наверное, это был очень злой, жестокий демон…

- Это ничего, - медленно ответил я, закрывая книгу. – Я возьму её. Думаю, нечего мне опасаться владельца этой вещи.

- Хм… ты думаешь! Тут сказано о некоем Зеде, мастерски владеющем мечом. Что, ежели книгу у него украли? Он может узнать её – вещь-то дорогая, броская! – да и отомстить

- Не станет он мне мстить, - произнес я. – Дело давнее…

Меж тем снаружи раздались какие-то крики, возня, звон оружия, вопли. Ур встрепенулся, обернувшись к выходу, и странный укуренный хозяин моментально оказался меж ним и выходом из шатра.

Теперь вместо кальяна в его руке была кривая сабля, и он скалил коричневые прокуренные зубы.

- Сссука, - изумленно произнес Ур, - ты что задумал?!

- Спокойно, мой уродливый друг, - покачивая своей саблей, произнес купчина. – Не торопись так! Не то я лишь присвистну – и вашего слепого товарища разорвут на куски. Это Мир Чаши, дорогой. Тебе ли не знать, что за люди здесь живут, как и то, что здесь не место ущербным и калекам?

- Подлый говнюк, - почти с восторгом произнес Ур, – да ты ограбить нас захотел?! И отнять скары?! Неужели тебе камня мало?!

- Не мало, мой друг; плата более чем щедрая и достойная. Но за глупость свою люди платят стократ.

- Как и за чрезмерную жадность, - послышался спокойный голос от входа, и Айяса, подобно змее, скользнула, и улеглась на плечо купчика, прижавшись интимно к его жирной дряблой шее и задрав его подбородок. – Ты отчего решил-то, что я защититься не смогу, а?

О ужаса у купчины глаза чуть не вывалились из орбит.

Это был Черный; босой и встрепанный, в совершенно расползшемся по швам костюме. Лезвие Айясы было перепачкано кровью.

Та-ак… повоевал, значит, уже.

- Ты же слеп! – прошипел купец таким голосом, словно его вот-вот удар хватит. Его темное лицо стало багровым от прилившей к нему больной, отравленной крови. - Я сам видел, как ты тычешься лицом, как слепой кутенок…как ты.?!

- Подумал, что никто не заметит, что ты дал знак своим гориллам напасть на меня? – ласково и очень зло одновременно произнес Черный, еще сильнее прижимая лезвие к рыхлой шее. – Твои слуги мертвы, скотина.

И Черный поведал нам такую историю:

Стоило нам исчезнуть за пологом торгового шатра, как рядом с машинам тотчас появились некие типы. Словно бы зеваки; они ходили вокруг, раскрыв рты, и таращились на скары, ни слова не говоря – верно, проверяли, среагирует ли на них слепец. Может, он запаху ориентируется? Или на звук научен бить?

- Хотя от них так воняло твоим поганым дымом, - насмешливо заметил Черный, Айясой заставляя купчину танцевать на цыпочках, - что там и зрячий бы учуял бы за милю.

В том, что он – слепец, они не сомневались. Один из них даже нагло рукой у лица Черного, и тот в изумлении моргнул два раза – но из-за черной повязки на его лице они того не заметили.

Итак, они ходили кругом и пялились – можно было б и в самом деле подумать, что это праздные зеваки. Но Черного, который сколотил свой первоначальный капитал на базарных боях честным жульничеством, не проведешь! Он сразу понял, что они хотят его обобрать.

Коллег по цеху он еще тогда научился шкурой чуять.

И вот ходят они; да они б давно угнали скары, если б чертов слепой не связал их рули веревкой – какая редкостная слепая скотина! – да еще б и не уселся сверху, как последний подлец!

Катаны в его руках они не очень испугались; все-таки, они были зрячие… но все же для чего-то же он её взял?!

Да если и просто махнет на голос – не ровен час, достанет!

И они решили его сманить с его насеста, тем более, что слепец казался им совсем юным мальчишкой. Плюс пояс его – о-го-го! Глядя на это сказочное сверкание, мошенники чуть не окосели, и челюсти их стали такие неподъеееемныееее….. – да это круче скаров! Можно сманить этого тупого слепого вниз, на землю, раздразнив, а там поставить подножку, и уронить на землю, и поясок стащить…

Ой-ой. Чего он только не наслушался, бедный Черный!

Жалкий драный мальчишка, исцарапанный, остриженный и босой – жалкий слепой засранец, он, наверное, и одежку свою снял с протухшего покойника, в канаве?! От него так воняет, что его даже сикринги не стали есть?

Черный завелся с пол-оборота.

Когда он соскочил со скара, один из злоумышленников разрубил в один взмах веревку, которой были опутаны скары, и уже вскочил в седло. Второй, бегая кругом, дразнился, отвлекая Черного на себя.

Черный понял, что сглупил, и поспешил исправить положение. Содрав с ноги сапог - благо, тот размок и просто болтался на ноге, - Черный метнул его в голову тому, что уже сидел на скаре. А сапог в руках Черного пострашнее томагавка в руках индейца на тропе войны…

Получив по затылку, мошенник потерялся и рухнул прямо под ноги поднявшемуся было скару – и тот, оставшись без управления, тотчас ноги сложил и завалился сверху, придавив человека.

Второй почуял, что дело худо; слепец с плотной черной повязкой на глазах каким-то образом мог видеть! Но было поздно. Черный двумя скачками подлетел к злодею и вспорол ему грудь до самого пояса, выпустив на землю кишки и кровь. Придавленному он хладнокровно отсек голову – вот, наверное, он удивился напоследок!

Собравшиеся было зрители брызнули в разные стороны; никто больше на скары не претендовал. Уж больно странный и страшный был этот зрячий слепой.

Мы вытолкали купчину на улицу, к отвоеванным Черным скарам. Под одним из них и верно лежал обезглавленный труп, и скар словно бы сжимал его своими хищными металлическими лапами.

- Каков подлец, - произнес со смехом Ур. – Тебе разве никогда не говорили, что твоя жадность не доведет тебя до добра?!

Черный, взобравшись в седло скара, невозмутимо натягивал приобретенные нами вещи, ничуть не стесняясь нечаянные зрителей.

- Как раз в пору, - произнес он, притопнув ногой в новом сапоге по поверженному телу.

- Что станем делать с этим?- спросил Ур брезгливо; сдается мне, они были давними знакомыми, эти вор и мошенник, но ни разу мошенник не пытался лишить вора жизни – а иначе как описать то, что он хотел с нами проделать?! Оставить без средства передвижения в голой пустыне - все равно что ноги отрубить.

Черный, натянув чистую льняную нижнюю рубашку, вытер клинок скомканным грязным бельем. Наш молчаливый разбойник почему-то был напуган не меньше незадачливого торговца. Он натянул на голову капюшон и проворно вскарабкался в седло. Обсуждать судьбу этого человека – при наличии парочки обезображенных трупов – он не хотел.

Ур презрительно плюнул в сторону мошенника; трясущиеся жирные щеки наркомана, покрытые болезненной испариной, родили в его сердце брезгливую жалость. Ничтожное, больное существо; этот купец - просто жалкая развалина. Он казался мне пустым изнутри, выеденным червями. Они пожирали его, медленно гася жизнь в его теле, и он знал это, не мог не знать, не мог не чувствовать приближения грубой гнусной грязной смерти, которая заставит его блевать собственными кишками и утопит в его собственной гнилой крови. Жить ему оставалось мало; может, он умер бы еще до того, как мы достигли бы края Чаши.

И все же его неуемная жадность, что была сильнее его немощи, сильнее сжигающий его болезни, шептала ему: убей! Отними! Сделай своим!

Невероятно.

Я надел круглую шапочку на голову и натянул капюшон плаща. Глянул через плечо на трясущегося толстяка – и отвел взгляд. Смотреть на него было неприятно, просто отвратительно. Все равно, что вляпаться рукой в чужой плевок…

- Да черт с ним, - ответил я. – Все равно - сдохнет скоро…

И тут купчина наш, до того трусливо озирающийся, вдруг завизжал не своим голосом и рухнул на колени. Черный даже вздрогнул и уронил новую куртку, ругнувшись.

- Это ты! – визжал купчина, показывая на меня пальцем, выписывающим кренделя в воздухе. – Это ты был! Серый Демон! Я узнал тебя! Двадцать лет назад ты пришел ко мне и оставил свою книгу! Это твои серые глаза! Я не спутаю их ни с какими другими!

Его вопли привлекли внимание людей; попрятавшиеся было от страшного слепца, они снова повысовывались из-за тележек, привлеченные магическим «Серый Демон».

- Что он несет?! – удивился Черный, торопливо натягивая куртку.

Тем временем торчок, этот чертов идиот, выкуривший свои мозги, довольно резво поднялся с колен. Лицо его было абсолютно ненормальным.

- Демоны! – выпалил он, ткнув в нас трясущимся пальцем. – Проклятые демоны! Демоны пришли в Чашу! Они снова принесли смерть! Демоны! Он говорил мне, что они втроем придут за моей душой, и тогда смерть всем в Чаше! Они пришли убивать, серый, черный и красный демоны! Смотрите, люди – это же они! Слепой черный демон – это сама смерть! Все это время я хранил у себя его глаза! А теперь серый демон вернул ему их, и он нас всех увидит!

О том, что он сам задорого продал глаза предполагаемого Черного деона – смерти кому попало, купчина благоразумно смолчал. Молодец, толстый, чо.

Кажется, это была уже истерика пополам с наркотическим бредом; толстяк, воздев руки к сияющему Торну, что-то выкрикнул еще, уж совсем нечленораздельное, и кинулся прочь от нас, расталкивая людей.

- Сероглазый страшный демон! – вопил он. – Демон!

Медленно снял я лук; обезумевший торговец почти потерялся в толпе – люди, встречающиеся ему, останавливались, как вкопанные, и своими телами закрывали его от меня… никто не осмелился бы стрелять, уверенный, что не попадет в нужного человека. Но я словно не видел других. Для меня он был один.

- Серый Демон пришел за тобой, - процедил я, и пустил стрелу.

Я попал; я не мог не попасть, и торговец, взмахнув руками, пузом завалился вперед, взмахнув руками и все еще что-то крича.

- Зачем?! – удивился Черный. Он избавился от грязной черной повязки, и надел свою щегольскую маску. Искусственные блестящие глаза казались настоящими, и взгляд их был зловещ.

- Потом, - коротко бросил я, торопливо вскакивая в седло. – Скорее! Нам надо скрыться! После я все объясню!

Ур ничего не спросил; для него было очевидно, как день, что я теперь главная фигура в этой партии.

Скары проворно перебирали суставчатыми ногами, увлекая нас вглубь высушенной холодом пустыни, и холодный ветер, прилетевший из самых отдаленных глубин черного Космоса, трепал одежду и волосы.

Все молчали – не было лишних вопросов; никто не мешал мне в расчетах – в моих первых расчетах, которые я начал неумело, неловко, медленно, но максимально тщательно.

Итак, исходная точка – я знаю, что я Расчетчик. И могу повернуть дело так, как оно мне вздумается. Надо лишь просчитать пути, которыми пойдет мир, если мы свернем в сторону…

А мы свернем, видит Слепой Пророк!

В книге моей, где я записывал наши с Черным подвиги, наверное уже появилась запись, которую я не делал. Это были инструкции от Айрин, о том, куда следует идти, в точности до дней, до часов, до минут. Она считала и вела нас – как она думала. В суматохе последних дней я позабыл об этом, и наверное, мы уже нарушили не одну, и недве инструкции. Само по себе это было не страшно – теперь я это понимал, потому что знал, что наш поход нарочно затянут во времени, и можно было бы наверстать упущенное. Для Айрин мы были всего лишь испуганными мальчишками, вляпавшимися в неприятности, которые изо всех сил постараются выкарабкаться из гущи событий – а события назревали будь здоров!

Она не разглядела во мне расчетчика; до сей поры я умело маскировался – даже от самого себя, - и покорно шел за Черным, который кидался в любую драку, которая даже могла бы быть его последней. Я искренне полагал, что он своей силой вытянет нас из любой передряги, и совершенно выпускал из виду, что сам, одним своим словом, мог потушить любую из этих передряг.

Она этого не увидела, этот ограниченный – ха-ха! – узкоспециализированный расчетчик.

Поэтому она нас вела так, как хотелось ей, и к той цели, что она сама преследовала, думая, что мы пойдем и встанем, важный, но крохотный винтик в машину, в самое нужное место – но нужна ли эта цель нам?

Вопросы, вопросы, и ни единого ответа…

Из слов купца я понял, что я – именно я! – неоднократно стану посещать Чашу, прыгая во времени, и всякий раз стану уводить с собой человека, мешающего моим планам. Убивать? Нет; вряд ли. Скорее, я стану расставлять их на те места, что сам им изберу. Стану раскидывать их по пространству и времени, чтобы они никогда не встретились – или встретились, но не здесь и не сейчас.

Для себя я оставлю эту новую книгу с инструкциями - я еще не знал, что они означают, но это меня беспокоило мало. Придет время – и я разгадаю их. Одну уже разгадал – «Не слушай подсказок; слушай лишь себя». Это означало, что я не должен следовать инструкциям Айрин. Для такого поведения должна быть веская причина, очень веская! Книгу с её записями я закрыл на замок и убрал подальше; сейчас читать её небезопасно; когда-нибудь потом, когда мы выйдем отсюда, и все это станет неважным… когда-нибудь…

- Куда? – спросил Ур когда мы отъехали на достаточное расстояние от поселения людей. Людей… Ха! Я рассмеялся своим мыслям, и сам удивился, какой странный и злой смех у меня вышел. Словно Серый демон смеялся. Серый демон… бррр! В голове моей началось смешиваться все, сливаться воедино то, что уже произошло и чему только предстояло случиться. Наверное, я много повидаю и узнаю, если знания эти сделают меня циничнее, а сердце – беспощаднее и жестче, и я стану смотреть на людей пугающим их взглядом, и обещать им такие вещи, от которых они начнут медленно убивать себя – лишь бы я не добрался до них своими беспощадными злыми руками.

И это говорю я – добряк с невинными голубыми глазами и наивным детским лицом?! Черный всегда смеялся и называл меня безупречным моралистом… он вечно защищал меня и поражался тому, что я боюсь лишний раз поранить человека… Черный Алмаз, его не так легко разрубить сталью, он слишком жесткий для её закаленных зубов… Сталь не станет его целовать, нет…

- Да что с тобой?! – голос Черного Алмаза звучал испуганно; он не боится за себя, нет. Он в силах вынести все, крепкий и упрямый. Его слабое место – это я, его добрый слабый друг, мягкое место в его безупречном алмазном сердце.

- Он подвис; он считает, - монотонно ответил Ур. – Обращение надо делать скорее. Его способности развиваются быстро; или они созреют, или исчезнут совсем.

Я смотрел на Торн, и он многократно вставал в моих видениях – огромный, тяжелый и мертвый, освещая мой путь. О да, говорил он, я сохранил людей, прикрыл их своим телом – и теперь только ты, Юный Торн, с ними можешь поговорить. Они вечно ссорятся и дерутся; они не уступят один другому! Как же они надоели мне…

Пустынные поселенцы… Жалкие подобия людей! Падальщики, поселившиеся на остове великой цивилизации, влачащие жалкое существование! Всяк мнит себя невероятным и необыкновенным, но истинно важных фигур тут единицы. Разбойники, так напугавшие нас в начале – полуголодные твари, сумрачные животные, крысы, падальщики, разодетые в пух и прах, питающиеся костями и объедками… они слишком трусливы, чтобы жить в большом мире, где их в любой момент подвесят за ноги за их сомнительную профессию, ха! Они лучше спрячутся за высокие горы Чаши и станут голодать и обирать случайных путников, чем сразятся с королевской стражей границ любого из существующихгосударств. Вот их настигнет Серый Демон… потом… поперережет их всех, до единого!

- Так куда? – повторил свой вопрос Ур; его слова дошли до моего сознания, и я лишь мотнул головой:

- Не знаю; вижу катакомбы, длинные коридоры из кирпича… из красного кирпича, с которого отвалилась штукатурка. Это старое место. В двери и окна смотрит свет. Туда.

- Я знаю это место, - ответил Ур удивленно. – Это заброшенный город. Ты уверен?

- Да.

Зачем мне это полуразрушенное строение?

Не знаю; знаю лишь то, что там у меня будет достаточно времени, чтобы разобраться во всем.

- Зед, держи его! Он завис!

Рука Черного хватает меня под локоть, и скары наши несутся бок о бок, ловко переставляя суставчатые ноги, чтоб не уцепиться друг за друга.

- Надо скорее, - повторяет Ур, и я снова погружаюсь в видения и хаотичные обрывки событий, прошлого и будущего, перемешанные в одном котле…

…В катакомбы мы приехали… вечером? Утром? Торн все еще светил на небе, завалив его все своей начавшей тускнеть тушей. Длинную дорогу бок о бок Эрна и Торн проделали вместе, длинную, и когда ночь прошла – или только началась, не помню… - мы скрылись от его назойливого присутствия.

Черный помог мне спуститься со скара – я свалился ему на руки, как мешок с тряпьем, - и на руках отнес меня туда, в спасительную темноту.

В темноте я начал видеть; я видел сухие старые стены, которые тоже начало разрушать время, и блестящие фальшивые глаза Черного.

Увидел я и странный зал, квадратный, белый – на стенах сохранились белые панели, порядком испачканные и закоптевшие, но все же белые, цвет еще угадывался сквозь вековую пыль.

Несколько кресел в нем – на одно из них опустил меня Черный, и я ощутил, что тело мое горит огнем.

Возник Ур – он наскоро обследовал меня и что-то говорил Черному о потрясении, которое активизировало мой мозг, и о Времени.

Да! Пора!

- Мне нужны вы оба, - произнес я через силу. Я очень хотел, чтобы они поняли меня, и не приняли мои слова за бред, в смешении настоящего и будущего. – Мне нужен ваш разум. Коли сыворотку, Вэд. Вы оба тоже должны принять её, и я возьму… - я с трудом подбирал нужное слово для того мыслеобраза, который висел перед моими глазами. - … я возьму ваши знания. Мне нужна связь… связь… А потом я начну считать. Мне нужны данные прошлого и будущего – их дашь мне ты, Вэд, - и настоящего. Их даст мне Зед. Будьте рядом со мной.

- Это опасно! Мы все подвиснем, и нас могут найти – народ слышал, что купец называл тебя Серым Демоном! На тебя уже наверняка объявлена охота!

- Будьте со мной, - повторил я настойчиво, из последних сил. Разум мой растворялся

И Вэд – или Ур? – вырвал чешуи со своего плеча, и в мой рот налил сыворотку, которая окончательно перемешала мой разум с тем, что еще не случилось, и что навряд ли случится.

Последнее, что я видел – это стеклянный взгляд Черного, который лежал на кресле рядом, и его рука держала мою руку….

Глава 13. 1

1.ПОБОЧНЫЕ ЭФФЕКТЫ. ЧЕТЫРЕ ВЕТВИ.

ПЯТЕРО ПОД ТОРНОМ.

1. Где.

Снова дул пронизывающий ветер, и Торн вставал над долиной.

Я понял, отчего чутье мое привело нас именно сюда, в эти пустынные катакомбы. Я чувствовал, как над моим спящим бесчувственным телом гуляет ветер, а разум мой, отделившись от него, воспарил и слился с тем, что непостижимо, и зовется Разумом Мировым.

Раньше тут было сердце этого мира, этого города. Огромный замок-сталагмит, привидевшийся мне, сверкающий подобно дымчатому хрусталю на солнце.

Мой внутренний взор рисовал мне запустение и тлен, обломки – но разум Черного, сплетенный с моим,измененный странными препаратами, которые влил в нас Ур, показывал мне ту картину, что видели его глаза. Память земли… Память крови. То, что видел теперь он – это жило теперь в его крови, в его сущности, было частью его самого.

И то, что я принял за катакомбы, за подземные подвалы, занесенные песком и пылью, на самом деле было останками самой высокой башни, с верхней площадки которой когда-то открывался вид на весь город, от края до края. Мысленно следуя за памятью Черного, подошел я к высокому стрельчатому окну, сквозь разноцветный витраж которого лился свет, и у меня дух захватило от огромной пропасти, что разверзлась у меня под ногами. Отсюда и звезды казались ближе, словно до них и до земли расстояние было одинаковым…

Увидел я и падение этой башни – когда-то давно.

Стройная, изящная, словно шахматная фигура, выточенная из слоновой кости, многогранная, со стрельчатыми окнами, она долго сопротивлялась всем ударам Космоса, яростным ударам стихий, сухих магнитных бурь, шумящих над нею, когда облака разряжались страшными молниями в каменные остова. Они выкрасили её в грязный черный цвет; полопались все прекрасные витражи, и цветные осколки истерлись до состояния бесцветных стеклянных крупинок, и в оконные слепые проемы смотрел Торн.

Потом она сложилась, как карточный домик, и рухнула в сером облаке пыли. Её верхняя терраса, с которой люди когда-то любовались городом и звездами, неловко упала, и половина крыши тотчас превратилась в мелкое крошево. Половина осталась цела; долгие годы ветер и Космос обтачивали остов башни и присыпали страшные переломы пылью, вечной пылью, пока не уничтожили все намеки на былую красоту и величие, и не превратили – в подземные катакомбы…

Да, сюда я привел нас всех, и теперь в своем странном оцепенении глазами Черного видел не голый каменистый ад, а прекрасный ночной город.

Старый, прекрасный, брошенный город внизу, под горой, – такой, каковым его видел Черный, незримо присутствующий рядом со мной (я слышал его ровное дыхание), - весь словно прошитый блестящими нитями с нанизанными на них яркими шарами фонарей, был пустынным и покинутым.

Цветущие сады с тонкими деревьями, украсившими небо изящным переплетением своих хрупких ветвей, унизанными узелками-бусинами, фонтаны с разноцветными искрящимися струями, дома, беседки, хрупкие, как узоры на яичной скорлупе – все это было пустым и ничьим. Все стояло, искрящееся, волшебное, чудесное, словно ожидало чего-то, словно был канун самого прекрасного праздника…

- Что здесь было раньше? – спросил я, любуясь городом. Я знал, что ни Черный, ни Ур, принявшие вместе со мной сыворотку, ответить мне не смогут, но так же знал, что ответ я получу.

- Здесь был наш научный центр, - ответил мне ясный и спокойный женский голос. – Здесь вершились судьбы этого мира.

- Символичненько, - заметил я. – Значит, будем вершить.

2. Кто.

Мы стояли на этой площадке – пять человек, на несуществующей смотровой площадке, у огромных призрачных окон, которых давно уже нет, под Торном, который смотрел на нас сверху и ждал, что же мы решим и кому же все это достанется.

Мир, тот, к которому я привык – он оказался не так прост, о, нет! Словно незримые нити, опутывал его всеобщий разум. Мировой Разум; и незамысловатые мечты пастуха, и честолюбивые мысли будущего тирана – все они сплетались в общем котле, опутывая планету звенящей тонкой сетью. И все их слышали; только не осознавали.

Я - слышал все и всех, различал малейшие оттенки желаний и чувств каждого из живущих на этой планете, на всех слоях её реальности, а реальностей было много. Они наслаивались друг на друга, как многочисленные тонкие рубашки, как слои в коконе бабочки, и в каждом из них жизнь кипела, и каждый срез, каждый слой отличался от предыдущего, и в каждом мир жил иначе, чем в каком другом; и планета, окутанная живой мыслью – она походила на солнце с его растрепанными протуберанцами…

Разум всего мира спорил над тем, какой же из слоев достоин того, чтобы жить, и творить историю в Ветви Реальности, той, которая материальна и осязаема.

Дело было не в том, что эта планета была какой-то особенной, нет. Всякий мир особ по-своему; а этот мир – он был их домом.

Я был там, в той башне. С удивлением отметил я, что ничто во мне не изменилось, и Мировой Разум принимал и понимал меня таковым, каким я разгуливал по этому миру. На плечах моих, сверкая, была надета куртка из кожи лунной ящерицы, и на голове красовалась круглая маленькая шапочка, и даже плащ, похожий на кожистые крылья, был при мне.

В этом мире я был своим – не было смысла изменяться и маскироваться, мир знал, каков я на вкус, и принимал меня, и именно поэтому мне было дозволено собрать этот Совет, и потребовать объяснений от четверых моих оппонентов.

Первым был молчаливый краб-Паладин, незадачливый рыцарь-девственник Роман, оказавшийся весьма удачливым убийцей.

Он стоял, глядя на сверкающий город. Всемирный разум рисовал его так же в точности, каким я видел его в старом городе. Только теперь я уж ни за что не подумал о том, что он смешон и нелеп в своих громыхающих громоздких доспехах! Я видел каждую клепочку, обведенную слепяще-белым ободком, на его доспехах, я видел каждый ремешок, скрепляющий его наручи, его панцирь, всю его защиту, делающую его неуязвимым, как танк. И запах – ох, какой запах исходил от него! Всемирный Разум, верно, нажал на многие рычаги в моем мозгу, чтобы я понял, как пахнет от этого человека, чтобы я почувствовал эту жуткую, отвратительную смесь из запаха крови, железа и гари. Так пахнет убийство и война; краб был воином, зверем. Хищником. Он не знал любви – и даже не оттого, что ему нельзя было любить, а оттого, что он был рожден для другого. В его сердце было столько страстей, что место еще для одной просто не оставалось.

Рядом с Паладином стояла Айрин. Всемирный Разум видел её немного иной, чем я запомнил её во время нашей встречи. Она была одета в простое белое платье – странно, но она мне что-то напомнила, какие-то спутанные образы мгновенно пронеслись в моей голове, но я не разобрал, из прошлого они или из будущего, - застегнутое до самого горла. Её светлые волосы были гладко и аккуратно причесаны, не было ни нездоровой худобы, ни бледности. Теперь она, несомненно, походила на агента больше, чем то серое, угловатое, больное существо, каким мы встретили её когда-то. Теперь её можно было б назвать красивой. Красота её была в правильности черт, в ясности прозрачных чистых глаз, в спокойствии высокого лба и ровных бровей.

Высшее чистое существо…

Стоял Ур, свободный, страшный, подавляющий своей первобытной животной силой. Он тоже был приглашен на этот Совет. Думаю, его не могли не пригласить. Его боялись - потому что он был такой не один, с изумлением понял я. Айрин, белый чистенький агент, стрельнув в его сторону своими прозрачными глазами, разве что не завопила о сотнях тысяч мутантов, подобных ему. Ее раса – раса людей древнейшей цивилизации, - изживала себя, уходила в прошлое, разрушалась так же, как и эти города, раскиданные по всей планете. На смену им приходили они, новые люди, с новыми возможностями, с новыми, такими странными и прочными телами, с острейшим умом и мыслями, до которых они, старая раса, никогда б и не додумались.

Странная игра природы.

Еще был один человек, простой человек, в мешковатом комбинезоне, испачканном сажей. Странный; словно уборщик или мусорщик, или еще кто из обслуживающего персонала, попавший на это Совет по ошибке. У него были натруженные сильные руки, и уставшие опущенные плечи, словно он всю свою жизнь положил на то, чтобы кидать камни или поднимать тяжести.

Но, однако, ошибки никакой не было; Айрин и Паладин смотрели на серого враждебно, даже с ненавистью, презирая его мешковатый комбинезон и привыкшие к грязной работе руки, но – они смотрели не него как на равного себе.

Они вчетвером собирались делить мир.

Я был с ними.

- Присядем? – спросил я, оглянувшись. Вместо жалких подобий кресел, на которые мы с Черным рухнули, теряя остатки сознания, стояли роскошные сидения, просто какие-то белоснежные троны с высокими узкими спинками и удобными полированными подлокотниками, вместо облезлой кирпичной кладки - белоснежные стены. Кресла стояли вокруг натертого до блеска круглого стола, символизирующего город. Выполненный из прекрасных пород дерева, он был разделен – как и город – на поперечные сектора. Клин из беленого дерева с красивыми узорами, клин – из темного, шоколадного дерева… - В ногах правды нет!

Символичненько…

3. Пояснения.

Мы расселись; некоторое время мы сидели молча, думая каждый о своем, точнее – каждый прислушиваясь к тому, что происходит в его собственной голове и складывая это в единое целое.

Я, и эти люди за столом – это вовсе и не люди были. По большому счету передо мной сидели не Айрин и не Паладин Роман, и не Ур с серым.

Передо мной сидели представители всех цивилизаций, что населяли эту планету. Они могли выглядеть как угодно, но мой разум избрал именно эти образы.

- Надо ли говорить, зачем мы тут собрались, - произнесла Айрин, постукивая по полированной поверхности стола ногтями.

- Надо, - сказал я с ехидцей. Странные интонации, раньше у меня их не было. Впрочем, верное, они мне и не принадлежали. Это были чьи-то чужие мысли – одного из тех, кого я представлял на этом совете, одного из тех, кто пришел в этот мир и покорил его – в отличие от тех, с кем мне теперь предстояло сейчас разговаривать.

И с удивлением понял я, что и нас, чужаков, кого этот мир принял и назвал своими, тоже много. Не только я и Черный – а что я знаю о других карьеристах, о величайших героях и отвратительнейших негодяях?!

Всех нас объединяло одно – нам полюбился этот мир, его честные и суровые законы. И все мы одинаково упрямо штурмовали его, подчиняясь его правилам, убивали и торжествовали, или погибали – и оставались в песнях и легендах этих земель. Все мы дерзали – и получали искомого; этой дерзости и самоубийственной смелости не хватало этим, сидящим со мной за столом переговоров – а может, они просто были не так безрассудно глупы и смелы, как мы…

Мир еще не принадлежал нам; но мы, более прогрессивные в сравнении с аборигенами, уже меняли его, и устанавливали свои законы и правила, и мир этот нам позволял это делать, и наши решения принимал. Мы решали, как он будет выглядеть в дальнейшем – вот поэтому эти люди, сидящие теперь со мной за столом, те, кто когда-то тут жил, те, кто когда-то были хозяевами, теперь должны были униженно просить у нас разрешения вернуться.

И я должен был решить, чья ветвь понравится мне больше, и чьей ветви я помогу вырасти – а чью обрежу, не дав ни малейшего шанса еще на многие, многие века.

Дело не в том, что я супергерой – не-а. Я простой человек; но отчего-то все заплелось так, что именно я мог изменить все, и именно мой путь прошел бы по настоящему миру – по тому, который жил бы, дышал бы…

Пафосно? Я даже улыбнулся, представляя, что любому, более-менее серьезному человеку, напрочь снесло бы голову от осознания собственного величия.

Но только величия-то тут никакого не было.

Было простое совпадение. И только. А я был крохотным винтиком, который надобно было вставить в нужное место, чтобы большая махина, целый мир, огромный, необъятный, начал жить и вертеться по-другому.

Я был чертовски важным винтиком!

Смешно; те, кому не хватает смелости, всегда будут – просить…

- Этот Совет не для тех, кто ничего не понимает, - огрызнулся Паладин; напор. Мощь. Ярость.

- Этот Совет для меня, - рыкнул в ответ я; дерзость. Власть. Смелость. - Я созвал его, и вы пришли на него. И я не хочу двусмысленных толкований ситуации. А потому вы все будете говорить всё, что будет нужно мне, чтобы решить – потому что я решать буду, а не кто-то из вас. Я все правильно понял и распределил роли?

Собеседники за столом смолчали, и молчание их было стыдное. Я просто и грубо заткнул им рты.

- Итак, - произнес я, когда неловкая возня за столом прекратилась, - поясните мне, кто вы, и что требуется от меня.

4. Предложения.

Айрин поморщилась; ей страсть как не хотелось отвечать. Перед кем?! Перед каким-то проходимцем?!

- Мы, - с усилием произнесла, наконец, она – я нахально кивнул ей, салютуя её отважности, - Те, Кто Ушел.

- Мы жили всегда на этой планете, - с напором произнесла Айрин. – Всегда! Когда катастрофа произошла, мы никуда не удрали, нет. Мы остались здесь. Мы – прошлое планеты, которое, возможно, никогда не станет будущим.

Это мы придумали, как сохранить планету! Лучшие из нас погибли на взорвавшемся соседе, принесли себя в жертву, чтобы могли жить остальные – в том числе и все вы!

Мы дали возможность существовать всем вам; благодаря нам вы все существуете!

Мы выстроили этот мир; эти сады и города. Эти порталы – вы же за них бьетесь?! – это мы их построили.

Мы могли разгадывать загадки древности и исправлять ошибки; мы видели свое будущее в мудрости.

Мы выстроили и Систему, ту самую, где все могли спрятаться от катастрофы, все! Теперь и эти, - она кивнула на Паладина, и в голосе её послышалась усмешка, - прячутся там! Они вернулись, но им несладко пришлось дома, не так ли? И они предпочли Систему тотальному истреблению, которое устроили им местные.

Мы постарались сохранить лучшие умы, Разум.

Мы двигали науку; мы жили в согласии с планетой!

Мы почитали её, как мать, и она процветала.

Мы сделали возможными межпланетные полеты, и все богатства иных миров были нашими. Если мы вернемся, выйдем из Системы – все вернется снова!

Снова зацветут города; люди, что сейчас невежественны и дики, станут разумнее – мы не причиним им вреда!

Мы сможем существовать мирно, бок о бок.

Паладин криво усмехнулся; напоминание о позорном поражении больно уязвило его самолюбие, но он смолчал. Серебряный Торн играл своими светлыми лучами на ремнях его варварского панциря, наручей, вычерчивая белыми пятнами клепки на грубой коже. Он вернулся сюда, как высший разум, но местные оказались крепки, и ему пришлось убежать, спрятаться, потеряв свой автомат где-то в болотах, и, маскируясь под местных, он поменял свои крепкие армейские ботинки на варварские растоптанные сапоги, бронежилет – на латы… Считая себя сильным, он меж тем боялся показаться, выделиться из толпы…

Смешно.

Паладин не был простым негодяем; он был воином, машиной-убийцей. Для этой цели он был создан; в этом видел свое призвание. Его позиция – позиция силы, и разум его, словно тонкие нити, разрезал реальность алыми полосами.

- Да? – произнес он с усмешкой, такой нелепой – я видел его насквозь, я видел его слабость и страх, и потому поведение его казалось мне кукольной бравадой. – Сможете? Расскажите, как. Местные на расстоянии учуют вас, как учуяли нас; а их твари, эти Драконы – они живут здесь для того, чтобы не пускать вас в свой мир. Они и нас-то смогли погнать, что уж про вас говорить. Иначе вы давно бы выбрались из своего спасительного угла.

Но вы не умеете! Вы не умеете драться!

Вы боитесь запачкать свои руки в крови, и потому отсиживаетесь. Но, не пролив крови, вам никак не ужиться с местными! Они станут постоянно жечь ваши новые отстраиваемые города, не понимая вас и называя демонами; они станут бояться и ненавидеть вас, а Драконы, охраняя своих людей, будут кружить над вами в небе.

Вы слишком слабы, чтобы жить тут; мир, который вы строили, давно умер, а к новому вы разве сможете приспособиться?! В новом мире надо уметь убивать! В любом мире это нужно уметь делать.

А вы позабыли о том, что человек могуч; вы боитесь. Вы взываете к разуму там, где можно решить спор кулаками!

Нет, это мы, новая раса, раса завоевателей, достойна жить здесь!

Мы не такие дураки, как вы.

Что вы?

Дай вам выползти из вашей норы – да вы же снова понастроите своих летающих машин, чтобы порхать над цветочками и не приминать травку во дворе! Снова пялиться в небо и мечтать о том, что когда-то вселенский Разум откроется вам?! Ха! Помогли вам ваши машины и Разум, когда пришла катастрофа?! Что толку было в ваших изобретениях, когда взрыв разнес планету? Бум! И от вас и следа не осталось. Космос одним легким дыханием выжег о вас все воспоминания.

Мы - Те, Кто Улетели, да, -вызовом сказал Паладин, - да. Мы сохранили свои жизни. Мы осваивали другие миры, не такие приветливые, как этот, и выжили лишь сильнейшие. Теперь я могу сказать точно – раса наша сильна настолько, что одним ударом мы повергли бы на колени всех местных, и заставили бы их трепетать от одного вида нашего города! Ни единому из них и в голову бы не пришло с факелом приблизиться к нашей стройке; мы бы вырастили из них работников, крепких, умелых, и таких же сильных, как мы сами. Они перестали бы пресмыкаться перед этими чертовыми летающими ящерицами, потому что перестали б в них нуждаться, и сами стали бы хозяевами мира. Любой из них мог бы уподобиться мне! Любой; разве это плохо?

Мы научили бы быть людей сильными.

Мы создали бы мощную военную империю, которую было бы никому под силу завоевать. Ты же знаешь, что миров – миллионы и миллиарды; и людей – бесконечное число. И их становится все больше и больше! Все они хотят кушать, всем им хочется где-то жить, - Паладин кривлялся. – И в один прекрасный день они могут явиться и сюда.

Так вот мы бы не позволили им ступить на нашу планету!

- Если вы так могучи, - перебила его Айрин, - то зачем вы здесь? Завоюйте любой другой мир – более богатый, более привлекательный, - и стройте свою империю там! Зачем вы вернулись?! Зачем прячетесь по катакомбам и отдаленным частям Системы?! Там даже крысы не живут!

- Здесь наш дом, – отрезал Паладин. – Нам до чертиков надоело скитаться и болеть неизвестными нам болезнями, надоело корчиться от чужой воды и непривычной пищи! Да и здесь, - в его голосе послышалась угроза, – нам кое-что принадлежит. Эти порталы, ведущие в другие измерения и времена – они нам нужны не на древние дворцы любоваться.

Мы хотим перекроить все! Возможно, будь у нас власть и сила тогда, давно, мы б сумели защитить свой дом, свою планету от катастрофы! Мы бы не размышляли над тем, как нехорошо губить чужой мир, и не выжидали бы, что же произойдет. Мы взорвали бы этот чертов гигант при малейшем намеке на опасность, прежде, чем он начал выбрасывать страшное излучение из своих взбесившихся недр.

И ничего этого не было бы. И люди жили бы спокойно – в то числе и вы, и не понадобилась бы вам ваша Система! – и дальше нюхали бы свои цветки и писали стишки.

А летающие ящерицы… их вообще не было бы – или они были бы там, где им и место – либо в лесу, с прочим зверьем, либо таскали бы тяжести, как и полагается рабочей скотине!

- Драконы наделены разумом, - заметил я, - и этот разум намного глубже, чем разум человека. Они не позволили бы сделать это с собой.

- В этом твоя ошибка! – Паладин указал на меня пальцем; его глаза горели жаждой действия, жаждой власти. – Не надо говорить о том, что бы нам позволили сделать, а что нет! Надо делать это! У любого разумного существа можно разум отнять – посредством палки. Любое существо можно пытать и мучить до тех пор, пока оно не превратится в тупую скотину, которой можно управлять шпорами. Поверь мне! Уж если бы мы начали это, то Драконы в скором времени позволили бы надеть на себя ошейник и боялись бы одного вида человека с кнутом. Мы бы клеймили их, как породистых лошадей, и выводили бы новые породы, такие, какие нам нужны. Они возили бы на себе всадников, и ими можно было б управлять шпорами – ты знаешь, что такое шпоры?

Ур усмехнулся, открыв в улыбке свои страшные зубы.

- Вранье, - сказал он. – Твои цели мне ясны, и ты можешь не рассказывать больше ни о чем. Ты просто хочешь получить доступ к порталам, и через них скакать по мирам, таская себе в норочку золото и алмазы. Таким, как вы, нужно только одно – потуже набить свою мошну. Разве не для этого ты хочешь научить людей воевать? Разве не для этого ведутся войны? На самом деле ты слаб; ты и тебе подобные давно пришли бы в это мир, если бы полагались только на свою силу – но вы боитесь.

- Чего? – спросил я.

- Драконов; Драконы – это намного больше, чем ты думаешь. Это не просто мифическое странное чудовище, это Звено одной огромной Цепи. Они были созданы для того, чтобы защищать людей этого мира – и они с легкостью распознают чужаков и уничтожат их. Поэтому Паладины до сих пор таятся; поэтому закрыты порталы Системы – ибо ни один Дракон еще не одобрил появление этих людей в своем мире, и с опаской относятся к нам.

- Драконы знают?!

- Драконы – знают. Они знают не все, но многое, и умеют искусно врать. Вот поэтому Система хочет выйти постепенно; они хотят сначала основать город, небольшой, и приманивать туда людей, чтобы они несли по миру их признаки, их присутствие. Если б это произошло, то довольно скоро странная форма домов, наряды из Системы никому бы не резали глаз; это была бы прививка. И Система стала бы частью этого мира постепенно.

- Не стала бы, - подал голос незаметный до той поры человек. – Не стала бы! Вы делите мир, о котором ничего не знаете, а он давно уже не тот, какой вы покинули.

- А ты кто такой? – спросил я. – Этих я более-менее знаю. А ты?

- Я – Тот, Кто Остался. Люди помнят меня до сих пор; некоторые называют меня Слепым Пророком.

- Что?! – ошеломленный, переспросил я. – Ты - Божество?! Тот самый Слепой Пророк?!

- Нет. Я первый из тех, кто сейчас населяет эту планету.

5. Мир.

Это – мой мир. Я его основал; я его придумал и взрастил. Он существует и живет, и способен от вас защититься! Это мы вывели Драконов, и они до сих пор защищают нас.

Мирные Королевства лишь недавно стали мирными. Думаю, ты знаешь об этом. Ты прочел много книг, не так ли? Ты должен помнить о войнах, которые терзали Мирные Королевства совсем недавно. Это были войны с Паладинами.

Я и мне подобные никогда не покидали свой дом, свою планету. Даже когда была возможность улететь - мы не полетели. Мы не пошли в Систему, предпочтя остаться здесь, на своей планете. В её трудный час – нет, мы не покинули её! Это наш дом; как мы могли его бросить?

Мы остались, чтобы потом открыть Систему – когда-нибудь…

- А вместо этого предали нас и не открыли! – резко сказала Айрин.

- Да; но вы тоже могли остаться, - резонно заметил человек. – Остаться и дать начало той жизни, что есть сейчас. Вы этого не сделали; у вас свой выбор. У нас – свой.

Мы прятались от губительного излучения в катакомбах и подземных коммуникациях. Те знания, которые вы копили веками, сберегли и унесли с собой в Систему, мы сохранили тут.

Здесь, начав все с нуля, мы скоро уподобились вам в вашем развитии – а потом и обогнали!

Мы расселились по всей земле, едва угроза хоть немного отступила. Те, кто бежал людского общества, - человек в комбинезоне усмехнулся, - те остались здесь, за Чашей, и выродились в сикрингов. Это те самые, жизнеспособные и сильные, - он указал рукой на Паладина, - кому не досталось места в ворованных «Птерах». Отставшие мародеры и воры!

У нас было слишком много забот, чтобы начинать распри и преследовать их, хотя и знали мы, что ничего путного из них не выйдет… Они мутировали быстро; но не потому, что им негде было укрыться, нет. Они выползали из своих укрытий, сначала по ночам, а потом уже и днем; чужие вещи, брошенные в городе, влекли их. И Космос быстро сжег их разум. Они забирались в дома, в самые роскошные и красивые дома, и развлекались там. Они гуляли и пили там; женщины надевали роскошные платья, брошенные хозяйками, и в свете взбесившегося Космоса разгуливали по комнатам, принимали ванны в зеркальных комнатах; мужчины курили сигары и стреляли из самых лучших карабинов по всему, что попадется на глаза, пили дорогие вина и крушили зеркала. Они все крушили. По большому счету, город они разрушили, а уж потом время отшлифовало их работу до совершенства!

Потом они позабыли, зачем им все это нужно, и почему все эти вещим им нравились. Женщины все еще красили лица, сморщенные, сожженные жестоким излучением, и помада, превратившаяся в яд от долгого жара, разъедала их кожу – а они чертили странные яркие полосы на изъязвленных щеках, черным пачкали лбы и веки…От света Космоса у их начались страшные болезни, кожа сходила с их тел пластами, волосы клочьями висели повсюду, где они проходили. Они начали забиваться глубже под землю, охлаждать свои горящие тела в подземных ручьях, и выходили они оттуда редко, лишь затем, чтобы напасть на нас и отнять еду. Вот тогда мы и подумали о том, что нам нужна защита, и вывели Драконов.

К тому времени, как Космос сотворил сикрингов из отставших мародеров, мы тоже кое-чего добились.

Мир вокруг нас изменился; поменялся климат, и планету населили иные, ранее неизвестные никому существа. Мы помнили, что когда-то наши предки жили в ладу с природой, и потому мы постарались изменить генетический код людей так, чтобы во вновь созданных условиях мы могли жить, и идеально вписываться во вновь отстроенный природой мир.

Для севера, на котором стало неимоверно холодно, мы создали эшебов – людей, способных переносить холод без ущерба для себя. Север тогда был огромен и велик; большие территории, богатые рудами, лесом, камнем – мы не могли отступить, кинуть это только потому, что там земля промерзала и деревья иногда покрывались коркой льда. Мы должны были там закрепиться! И мы закрепились.

Для этих людей мы создали целую науку, целую систему звуков, запахов, прикосновений, ощущений, направленную на то, чтобы человек идеально мог управлять процессами в своем теле. Мы хотели ввести такую породу людей, какая могла бы жить в любых условиях. Эшебы до сих пор кое-что помнят…

Эшебы могли замедлять и ускорять свой обмен веществ, понижать и повышать температуру своего тела, они могли даже плавать в ледяной воде, подолгу не нуждаясь в кислороде, подобно китам или дельфинам. Они могли работать в этих условиях, не обращая внимания на то, отчего обычного человека постиг бы шок и смерть. У них была поразительная способность регенерации. Случалось, восстанавливались утраченные конечности, ноги, руки. Отмороженные пальцы просто менялись, как, скажем, ногти – отрежешь один, и растет новый. Уничтожить эшеба не так-то легко…Это была универсальная раса.

Каряне, огромные мощные люди-медведи, могли впадать в спячку. Их можно было заморозить, а потом разморозить – и они оставались живы. Они бурили недра земли, и могли раздобыть её сокровища даже из её пытающего ядра. Из их числа рождались самые сильные люди.

Айки, в большинстве своем маленькие люди, населяющие теплые земли, могли входить в транс и в этом состоянии, заставляя свой мозг анализировать по запахам воздух, почву, могли находит полезные ископаемые, травы, придумывать соединения, лекарства, которые заставляли бы тело работать так или иначе.

Это они выстроили наш мир таким, каким вы его видите! Твой друг, путешествуя по Чаше, видел наши дома, наши улицы и площади – пусть он расскажет тебе, как прекрасны они! Это были люди маленького роста, но великого ума. Они могли воздвигнуть такую статую, вокруг головы которой кружились бы облака! Айки до сих пор славятся, как великие строители.

Регейцы, почти полубоги… это были люди идеальные! Им был подвластен весь наш универсальный язык, они могли заменит любого – и эшеба, и айка, и карянина. Это теперь от этого языка остался один клич, который дается твоему другу почти правильно, но никто уже не помнит, что он означает, и на что влияет – но все его понимают своим телом, памятью крови!

Регейцы могли управлять своим телом, как ты управляешься с простой вещью. Они могли на длительное время впадать в сон, и выходить из него, оставаясь при этом молодыми и полными сил веками. Во сне они могли телепатически обмениваться мыслями, могли изучать что-то и строить теории. Они могли синтезировать лекарства в своих телах – те самые, что синтезировали айки, - и самоизлечаться от таких ран, от каких любой другой умер бы наверняка, - и лечить других. Ритуал обмена кровью до сих пор существует…

Регейцы были созданы как убийцы Паладинов. Те, кто улетел, - человек кивнул на краба, - в той их стадии развития не смогли бы противостоят Паладинам. А регейцы могли. Твой друг тоже может. Он еще молод и неопытен, кровь Дракона недавно в его теле, но с годами он станет сильнее. Может, раньше. Он быстро учится.

- Но он не регеец! Он рожден не в этом мире – как он может быть регейцем?!

- Мы создали эту породу людей искусственно. Почему ты думаешь, что природа не могла случайно повторить эту же комбинацию генов?

Итак, мы создали регейцев; люди расселились по земле. Идеально подогнав свои организмы под условия обитания при помощи нашего универсального языка, люди слились с природой. Это был золотой век человечества, - он сказал это не без гордости. – Мир, созданный нашим разумом. И человек, созданный разумом и живущий им же. Именно в этот момент мы создали Драконов. Драконы – это было связующее звено меж людьми, высшее существо. Универсальные доноры, они могли давать свою кровь людям, усиливая те качества, что были у данной расы главными. Драконья кровь несла Знание – все то, чему человек вынужден был учиться всю жизнь, Дракон мог дать в один миг, да еще и увеличив основное знание в сотни раз. Кажется, это происходит до сих пор.

- Вместо того, - вклинилась негодующая Айрин, - чтобы отпереть Систему, вы как следует позаботились о том, чтобы вы никогда не вышли оттуда! Вы создали защиту от нас и ушли подальше от городов, где мы могли выйти и начать жить!

- Вы были нам не нужны, - жестоко сказал человек. – Мы пережили с планетой все её трудные дни, мы изменялись вместе с нею, мы выстроили этот мир – так почему мы должны были пускать в свой мир, выстроенный нами, кого-то еще?! Да еще и того, кто не захотел бороться с нами вместе, а хотел прийти на все готовое?

- Мы – единое целое! – горячо доказывала Айрин. – Когда-то мы все жили на одной планете, и предки у нас одни!

- И потому вы нас здесь оставили? Закрыли глаза и прикрылись щитом из чьей-то самоотверженности? Вы потащили в свою Систему все то, что было дорого вам – свои лучшие умы, математиков и физиков, ученых и поэтов, всех тех, что придавали вашей жизни такой интересный блеск, но никто из вас не потащил туда верных и надежных людей.

- Чушь! Это неправда!

- Это – наша правда. Вы позволили нам остаться. Вы первые предали нас. И это – это тоже помнят Драконы и люди в своей крови. До сей поры люди с опаской относятся к тем, кто «умеет летать». Вспомни, что сталось с Монком? Его сожгли. А каково было опаснейшее обвинение, направленное на твоего друга? «Он умеет летать». Люди не хотят пришельцев.

- Отчего же Дракон не распознал Черного как пришельца?

- Оттого, что он распознал в нем регейца, такого же, как и эшеб, айк, карянин – брата своего по крови. В его жилах течет наша кровь, а не тех, кто улетел, и не тех, кто спрятался.

- Принимать чужаков и изгонять нас..!

- Так что же случилось? – я прервал их спор. – Отчего распалась ваша цепь? Как люди оказались разрознены и вернулись к варварству?

- Мы утратили наше знание, - печально сказал человек. – Создав Драконов, мы совершили фатальную ошибку! Все ошибаются; мы тоже. В крови Драконов содержалась информация, и переносили её наннеры – кажется, твой друг из Системы только сейчас придумал, как соединить их со своей кровью? А мы могли это уже тогда! - о любой расе людей; он переносил её и мог в любой момент поделиться с человеком; и мы, подумав, что регейцев и носителя-Дракона достаточно, разрознили Знание, раздробили его. Каждая раса получила именно то знание, что было главным именно для неё. Не отвлекаясь на прочие знания, люди могли совершенствоваться именно в том, что было важно именно им. Знание впилось им в кровь; оно передавалось как родовая память, все необходимое для того, чтобы настроить свое тело для идеального существования.

Но был среди нас человек… это был регеец, с его пытливым острым умом, и именно он работал с Драконами, учил их и исследовал. Это был очень честолюбивый человек; уходя в гибернацию, он телепатически общался только с Драконами и все его помыслы, проекты и разработки были связаны только с ними.

Он хотел быть единственным регейцем, который был бы главным связующим звеном меж людьми. И некоторое время ему это удавалось.

Драконы давали знания только ему, и людям – только от него.

Он тайно начал выводить новые породы людей – своих людей. Ему не нужны были равные ему – он хотел слуг. Так появились наорги и те, кого вы называете людоедами.

- Погоди, - удивился я, - но разве не Король Проклятых создал их?!

- Он; мы говорим с тобой об одном и том же человеке. Это был регеец; он жил веками, работая и вынашивая честолюбивые планы. Он и теперь жив – но уже немощен.

- Невероятно…

- Да, это так. Итак, он вывел наоргов и людоедов.

Наоргам он поведал кое-что из тех знаний, которыми когда-то обладали все. Совсем маленькую их часть, и наорги тщательно все записали в книги. Эти знания требовали глубокого осмысления и понимания; наорги не получили этого – и оттого знания эти, передающиеся из поколения в поколение, остаются как константы, как аксиомы – неизменны и не требующие доказательств. Теперь это, записанное в тайных книгах, называется магией – страшной, боевой, неукротимой… Потому что, вырванное из общей картины, применяемое без меры и без связи, знание стихийно. Призванное усилить что-то, знание превращается в разрушительное заклятье, если не соблюдена доза, - человек усмехнулся. – В мире не существует магии, друг мой. Все – лишь сила мысли, дозированная неправильно, чрезмерно, и оттого неуправляемая.

Наорги расселились меж людьми, своими городами прерывая связь между ними. Людоеды… гхм. Они и тогда были людоедами.

Он хотел остаться единственным регейцем, самым главным человеком на земле. Он хотел, чтобы все знания проходили через него… Он создавал теперь свои знания – он хотел наполнить ими кровь и умы людей. Он хотел, чтобы люди забыли о том, что они созданы все – равными и уникальными, он хотел, чтобы все думали о нем как о полубоге, и долгое время ему это удавалось. Он говорил красивые речи – он это умел! – и рассказывал людям о новой эре, к которой якобы хотел подвести их. Но он тоже ошибся.

Ты наверное слышал, что регейцы отреклись от него и ушли, оставив его одного. Драконы, ужаснувшись его поступков, тоже покинули его, отказавшись переносить от него Знание – что мог дать миру такой человек?! Связь меж людьми прервалась; они утратили знания, уже не от кого и некому стало переносить их – но и человек этот потерял свою силу. Сила его была не в армии из тысяч воинов, и людоеды не несли на клинках его славу, и наорги не плели интриг, свергая тиранов с их тронов. Он просто умел хорошо лгать, и своей ложью вдохновлял людей на всевозможные действия… Все легенды о нем – это его собственные выдумки. Он хотел остаться в памяти людей, как величайший из королей, и все это он диктовал своим послушным летописцам, заставляя запечатлевать его честолюбивые фантазии. Возможно, послушные наорги сами верили в то, что писали.

Их Король казался им божеством; он дал им силу – немногие обрывки, такие, какими можно было б чуть напугать серую массу, но и этого было предостаточно для того, чтобы они поверили, что он – самый великий человек на этой планете.

- Но я слышал, что он и регейцев создал – именно тех людей, что его в конце концов и предали?

- И это тоже ложь, придуманная им же; это намеренное искажение правды. Создать регейцев – это ему одному было не под силу, нет…

- А Драконы? Они тоже называют его Королем, и признают, что предали его.

- Время меняет память, как хочет. Драконы помнят, что были тесно дружны с ним, что они преклонялись перед его умом, но не помнят уже, кем он был на самом деле. Возможно, ему все-таки удалось влить своего Знания в общий круг, и они позабыли об истинном начале, и уже почитали его, как короля…

- Хорошо; это я понял, - сказал я. – Все, происходящее здесь, я теперь сам могу записать в красивую книгу Легенд и оставить потомкам как суровую сказку, потому что кроме красивой и поучительной болтовни я ничего здесь не услышал. А теперь давайте подведем итог.

Я понял, что вы все хотите жить – но причем тут я?

Выходите и живите; кто вам мешает?

6. Талисман.

- Талисман Всевластия, - ответил Паладин; он вертелся на своем месте, как угорь. Ему давно не терпелось обсудить именно этот вопрос. – У вас эта кукла. Она нужна нам всем.

- Ну? – усмехнулся я. – Зачем бы это?

- Внутри неё уникальный камень, камень соответствия. Им можно раскрывать и закрывать порталы, все, выпуская всех, кого угодно.

- М-м-м… сдается мне, в Системе научились делать такие камни, нет? Они есть даже у Ура, так?

- Не так. Ты не знаешь об этом камне всего – ты вообще ничего не знаешь о камнях соответствия.

Один такой камень дает возможность пройти через портал один раз. Затем он тухнет и становится непригодным для прохождения. Этот же ключ – он универсален. Он может выпустить бесконечное число людей. Всех. Оставить портала открытыми навсегда, для всеобщего пользования.

- Аха, - понял я, - вариантов пользования, как всегда, море. Ну, и сделали бы такой же.

- Мы не знаем, как он огранен. Он же в кукле.

- А разбить и вынуть? Ах, да, опасно, - с издевкой произнес я.

- Опасно, - подтвердил Паладин, игнорируя мою издевку. – Он может разбиться, расколоться, и мы не сможем повторить его.

- Ну и что? Выходите по одному, - легкомысленно предложил я.

- Дело не только в том, что кто-то может выйти, - ответила Айрин, снова стрельнув на Ура глазами – нравится он ей, что ли? – Дело в том, что кое-кто может не выйти никогда.

Этот камень – он поддается программированию. Его можно настроить так, что выйдут только те, кто указан.

- Ага! – эту фишку я просек сразу. – То есть, портал будет раскрыт, но выйти смогут либо они, либо вы – либо собратья Ура?

Айрин кивнула; вот чего они так все гоношатся!

Раньше – понятно, - шанс был у всех. Теперь – кто-то мог его потерять навсегда.

Вот отчего такая возня вокруг этой куклы.

И эта кукла у нас в руках. В руках Черного.

- Вы владеете ею, этой вещью, - спокойно продолжила Айрин, глядя мне прямо в глаза. – Твой друг владеет, а ты – можешь нас слышать. И оттого, какое решение примешь ты, будет зависеть наше будущее. Все просто.

Вот даже как.

7. Почему.

Они снова молчали, сидящие за столом.

Пришло время раздумий.

Не, все понятно.

У нас – точнее, у Черного – есть вещь, которая нужна им всем. Но что заставит меня – Черный, подсмеиваясь, иногда намекал мне на то, что я беспомощен, как ребенок, и все приключения на наши задницы находит исключительно он – встать на ту или иную сторону, да еще и своими руками развернуть самые горячие события?!

Это было правдой; я?! Сам?! По своей воле?! Да ни в жизнь!

Глядя на человека, я видел, как он шмыгает носом, как он боится или еще что, и мне всегда было жаль его. Ну, всегда. А тут – выдвинуться в герои.

Наверное, небо должно разверзнуться, и гигантский палец должен ткнуться мне в грудь – «се, ты Избранный! Сядь на коня своего, и возьми в руки меч свои, и Именем Моим…» Ну, только так! Иначе не пойду!

Паладин усмехнулся гадко; кажется, я сказал это вслух – или разумы наши были открыты друг другу, кто знает…

- Ты забываешь обо мне, - напомнил он. – Они – что они? – он кивнул на Айрин и Ура. – Они не посмеют у тебя ничего спросить. Они считают ниже своего достоинства просить; я – тоже, но я просить не собираюсь. Я собираюсь требовать! Я настигну вас; теперь, когда ты открылся мне, найти вас не составит никакого труда. Возможно, я уже сделал это. Мне нужен это камень – и я возьму его!

- Не настигнешь, - машинально ответил я, все еще пребывая в размышлениях.

- Настигну, - упрямо и яростно произнес Паладин, и я взглянул на него. Ах, не надо было этого делать! В нем было столько силы, столько страсти, столько напора, столько упрямства – того, что сродни бульдожьей хватке, - что я понял и поверил: он – догонит! И худо это…

- Я уже настиг вас, - издеваясь, продолжил Паладин, заметив во мне слабину. Он постарался навязать мне свою версию развития событий, вот что! – Вы сейчас лежите беспомощные; возможно, в этот самый момент я потрошу твоего дружка – просто так, чтобы ты очнулся и сошел с ума от горя. Или же я прямо сейчас откручиваю тебе голову – то-то ты удивишься, придя в себя! Ха-ха!

От ужаса я похолодел, представив себе эту картину – пара обезображенных трупов в подвалах, занесенных мертвым песком, - но нечто – или некто, - помогло мне взять себя в руки. С ненавистью смотрел я на Паладина, и моя сила – сила пророка, - раздуваемая яростью и упрямством, которое ничем не уступало его упрямству, - поднималась во мне, словно неуправляемая, неукротимая стихия, и я готов был поспорить!

- Не настиг, - ответил я с такой ненавистью и так уверенно, что слова эти были тяжелы, словно камень, и не было такого смельчака, который смог бы опровергнуть их. – Ты ничего не сделаешь нам. Ты и пальцем не посмеешь коснуться нас.

- Но есть и другие, - не отступал Паладин. – На Серого Демона открыта охота! По вашим следам идут люди; я направлю их! Вас обложат, как пару зверей в берлоге. Ты еще не умеешь отпускать – твой друг, на силу которого ты надеешься, крепко связан с тобой! Он спит и не сможет открыть глаз, даже если я стану вырывать ему сердце!

- Есть еще Ур, - напомнил я. – Посмотри – его нет рядом с нами. Он сможет защитить нас!

Айрин с удивлением глянула на кресло рядом с собой – оно пустовало. Кстати, кресло со Слепым Пророком тоже пустовало…Они ушли неслышно, незаметно…

- Ур?! - Паладин расхохотался, откинувшись в кресле. Он думал, что он победил. – Ты знаешь, что означает имя – Ур? Ты думаешь, он за хорошие дела его получил? Нет! Он совершенно беспринципный тип, он предаст вас, как только дело запахнет жаренным. Если ему предложить выдать вас в обмен на его личную свободу, он сделает это! Признай – в глубине души ты всегда знал об этом, как бы ты ни симпатизировал этому человеку! Ну же, не сопротивляйся! Дай мне догнать вас! Я ничего не сделаю вам. Обещаю. Я просто заберу эту вещь и уйду; и вы увидите становление нового мира. Возможно, вы станете в нем первыми – зная амбиции твоего друга, я в этом не сомневаюсь.

- Не слушай его! – крикнула Айрин. – Торн, не слушай его! Вы задели его самолюбие крепко, а такие люди не прощают такие обиды! Он не оставит вас в живых! Лучше довериться Уру, чем Паладину! Беги, Торн! Беги!

Её крик поколебал реальность, едва не выдавив меня из этого сказочного небытия, и на миг я увидел облупленные стены, и ветер, играющий за окном тучами песка – в пустыне начиналась пыльная буря… Айрин хотела помочь мне выйти из транса, выйти, пока не поздно – и освободить Черного от связи со мной. Я едва не покинул стол переговоров. Но все же задержался усилием воли.

- Нет, - ответил я четко, закрепившись снова. – Нет, я не побегу.

- Нет?! – ошеломленно переспросил Паладин. Лицо его вытянулось, от удивления округлились глаза, и в них промелькнул страх.

- Нет. Я пришел сюда, чтобы решить – и я решу. Мой ответ будет таким – право на существование имеют все, кроме тебя. Я вырежу тебя, как гнилую, трухлявую ветвь. Вы никогда не покинете Системы. Вы там и останетесь.

Паладин вскочил, выпрямившись во весь свой рост, с противным скрипом двинув стол.

- Ты, мозгляк, - зарычал он, - ты смеешь со мной спорить?! Здесь и сейчас я способен прикончить тебя, и ты останешься со мной в Системе навсегда – и там ты будешь рабом, вечно!

Он навис надо мной, огромный, черный, громоздкий, могучий – глыба шиповатого железа.

Я покачал головой; нет.

- Я не боюсь тебя, - ответил я спокойно. – Я убью тебя.

И Паладин ринулся на меня…

8.Явление Серого Демона.

Искушение Ура.

…Ур обнаружил себя бредущим куда-то во мгле.

Под ногами жирно чавкало, ступни вязли в холодном месиве из травы, раскисшей земли и мелком крошеве камешков, из тех, что невыносимо колют ногу, если попадут в башмак. Воздух был затхлый, влажный, и полный запахов гниения и тех трав, что растут на болоте.

Капала вода; с невидимых стен струились тонкие ручейки – обостренным слухом Ур слышал, как они, извиваясь, трутся о невидимые в темноте стены, отламывают от камня микрочастицы, песчинки, - и капало с потолка пещеры.

Да, он был в какой-то пещере. Мгла; темнота; шепчущая вода – и где-то впереди, на таком же темном небе, виднеющемся в неровном проломе и сливающемся с угольно-черными стенами пещеры, сияла одна-единственная крупная звезда. Торн ушел, откатил свое тяжелое тело прочь, и стало темно.

После того как Ур пришел в себя, после того, как он осознал себя, ощутил себя – здесь и сейчас, - после возвращения из небытия, он прошел еще пару шагов, и рухнул во весь рост во влажное и мягкое, как губка, месиво из трав и грязи.

Тело его содрогалось от тяжкого дыхания – он дышал жадно, раскрыв рот, и, казалось, от жара, что вырывалось из него с каждым выдохом, высушивались насквозь пропитанные водой болотные листья.

…Кажется, он долго уходил – от кого? Зачем? Как? Он не помнил.

Все его тело, которое он считал таким прочным, таким сильным, сейчас было словно набитое ватой мягкое тельце тряпичной куклы. Ночная гонка выпила его силы досуха, дочиста, не оставив даже на донышке. Ур лежал на мягкой мокрой кочке, и чувствовал, как подземный дождь, капая ему на щеку, стекая по шее, проникая за пазуху, остужал его горячую кожу…

Кажется, до этого он плыл; кажется, он долго плыл в темноте – какие-то видения, промелькнувшие в его сознании и тотчас пропавшие, были сплошь наполнены движением и холодом… В них была абсолютная темнота и пустота, мрак, и быстрое подводное течение, влекущее его с собою. Он не знал, куда он плывет; чей-то голос, управлял им, серый, безликий; он молчал, когда Ур, в темноте и полном арктическом холоде плыл в глубине, почти у самого дна, спасаясь – от кого? - и говорил лишь одно спокойное слово – «сейчас», и тогда Ур всплывал, и оказывался в крошечной подземной полости, каменной банке, заполненной воздухом, который Ур вдыхал со свистом в горящие легкие, цепляясь изо всех сил за неровности на каменном своде, обдирая руки о торчащие камни, чтобы темное течение не утащило его дальше прежде, чем он отдышится.

Всего этого Ур не помнил – так, обрывки, клочья, - на свое счастье, ибо переживи это он, прочувствуй эту холодную обволакивающую тьму, эту мертвую бездну, кажущуюся бесконечной темноту, он неминуемо сошел бы с ума.

«Уходи», - твердил голос в голове.

Теперь он звучал настойчиво и даже властно. Человек, что своей волей привел Ура сюда – он, должно быть, очень сильный. Он привык, что ему подчиняются… Он и Ура вел так же, как и всех прочих – дергая за веревочки, как марионетку.

На миг Ур даже дышать перестал и перекатился на спину.

Кукла!

Мысли о марионетке родила в его голове и другую, ассоциирующуюся с нею мысль – кукла…

Глиняная кукла!

Торн, странный серый серьезный Торн, бесстрашный старый мальчик, с такими страшными немигающими внимательными глазами, там, в мертвом городе, который они делили в своих нереальных снах, отдал ему эту куклу. Старую уродливую куклу из обожженной глины. Вложил ему в руку и сжал на ней пальцы. Беги; сбереги её.

- О господи, - Ур с трудом поднял руку – ладони горели, словно он натер их, до мозолей, до крови об воду, - и запустил её за пазуху.

Кукла была при нем. Неаккуратно, но надежно обвязанная каким-то красным шнурком поперек туловища, она висела на его шее. Шнурок был слишком короток, чтоб Ур смог снять его через голову – это означает, что и завязал его кто-то другой. Торн…

Ур не помнил, как Торн отдал ему эту куклу и велел бежать; ничего не помнил.

Одно лишь засело в голове и тревожило, кололо душу воспоминаниями – взгляд Торна, которым он проводил свою послушную марионетку-Ура.

Серый, страшный в своем всепонимании и спокойствии ледяном взгляд; и глаза с отсветом рдеющих углей на самом дне – словно у древнего, невероятно древнего и мудрого существа,для которого мир - всего лишь игрушка, блестящий шарик на ладони…

- Не-ет, - простонал Ур, истерично посмеиваясь. – Но это же нечестно! Это невозможно! Ты не можешь его взять! Слышишь, Ты?! Ты не можешь его взять, он не твой!

Голос Ура прозвучал в пещере странно и дико. Так звучат голоса отчаявшихся в храмах с их высокими стенами и сводчатыми куполами; отразившись от камней, прокатившись пару раз эхом в темноте, голос Ура смолк, и никто не ответил на его гневные слова, взывающие к справедливости.

- Ты не можешь его взять, - повторил Ур, стараясь приподняться со своего мокрого ложа из пропитанных водой болотных мхов. – Ты убьешь его! Ты не смеешь его убивать..!

Но подводное путешествие выжало его досуха, до капли, до самой мельчайшей крупицы силы. У него не осталось сил даже на это, и он снова рухнул во влажные травы, чувствуя, как вода остужает его горящее тело.

Он знал, кто смотрел на него этим прощальным серым взглядом, и кто завладел на этот миг телом юного Торна.

Из всего, что произошло, Ур помнил только Совет, его спорящих участников – и особенно того, кто назвался Слепым Пророком. Таинственное существо, неприметный человек в сером, испачканном сажей рабочем комбинезоне младшего обслуживающего персонала…

Слепой Пророк! Обиженный миром человек – его оставили для того, чтобы он задраил люки за спинами тех, кто, по мнению высокомерных, имел право на жизнь, - тот, кого не брали в расчет, тот, о ком даже не подумали… Испуганный человек, обреченный на верную погибель и отчаянно, до сумасшествия, желающий жить. Он выжил, вопреки всему и всем, и стал божеством в глазах своих потомков.

Ур много слышал от местных о Первоначальнике, об Отце Всех, о странном, полубезумном существе, создавшем этот мир, населившем его людьми, а затем безжалостно и правдиво написавшем все судьбы мира на камнях и вымостившем ими все дороги, что разбегаются по всему свету…

Что было, то и будет, а что есть – то и было….

Страдая в своем безумии (спасаясь от космического огненного шторма в подземном темном укрытии?), он выписал на долю людей все мыслимые и немыслимые жестокости и муки, страдания и горести, такие точные, словно сам видел их, словно разглядывал картинку с увеличительным стеклом; он раздавал беды щедро и безжалостно, и каждому отлилась его чаша слез.

Затем демоны, терзающие его несчастный разум, отступали; и в минуты просветления, когда разум возвращался в измученную голову Пророка, а взор не застилали кровавые картины, он вдруг начинал все исправлять, и тогда на пепелищах и черных руинах расцветали цветы, и мир замирал в умиротворении, созерцая чудо и ощущая благодать и счастье.

Так гласили легенды.

Оттого-то люди этого мира ничего не просили у своего творца, Слепого Пророка. Бог их был не злобен и не добр; он был безумен, а до разума безумца докричишься ли?

Люди не жаловались на судьбу; они знали наверняка, что ежели в их жизни было зло, то и добро непременно даст их Бог, от которого отступят терзающие его демоны.

Так говорили легенды.

Ур не верил в древние сказания.

Не верил он в Слепого Пророка потому, что точно знал и день, и час, когда родился этот мир.

Он подсмеивался над религиозными людьми, с философским спокойствием переживающими свои горести и радости – о да, это ваш Пророк начертал, а как же!

Но чем дольше он жил в этом мире, чем чаще слышал имя Пророка, тем чаще замечал он странную и пугающую смесь безумия и мудрости в глазах людей, отчего взгляды - в любом конце света, на любом континенте! - были похожи один на другой.

Так, словно смотрел один человек – тысячами глаз одновременно…

И, снова и снова ввязываясь в ненавистные ему религиозные споры, где-нибудь в тавернах, за стаканчиком доброго вина и с трубкой хорошего табака, Ур все чаще видел этот же странный, всепонимающий взгляд, в котором мешались насмешка и нечеловеческая древняя мудрость.

За спором быстро проходило время; заканчивалось вино и табак, и гасли еле рдеющие угли в камине. И когда имя Слепого Пророка звучало уж слишком часто, а язык словно чувствовал на вкус каждую буковку этого священного имени, Уру, не самому впечатлительному человеку в этом мире, начинало казаться, что он слышит смех этого странного божества, а в захмелевших глазах собеседника на миг отражалоськосмическое древнее пожарище, иссушившее разум Слепого Пророка.

Что это было? Виной ли тому выпитое вино, или же это все же память крови - а Ур как ученый, более склонялся к этой версии, - но лик Пророка всегда проявлялся в чертах любого из чад его, будь то узкоглазый хорь-айк, или эшеб, черный, как обугленная головешка.

И тогда Ур ощущал ужас.

Ему казалось, что это один и то же человек невероятным образом прыгает из тела в тело, и разговаривает с ним, с Уром.

И – смотрит на него…

Ур никому не признавался, но он боялся этих встреч - и сердился на них; порою ему начинало казаться, что Слепой Пророк – это просто человек, один из тех, Кто Пришел, так же, как Черный и Белый, и теперь он прячется среди людей, в толпе. Их много, этих странных пришельцев с бездонными серыми глазами. И они видят его в толпе, среди других людей. Они следят за Уром, улыбаясь, и при встрече с ними ему каждый раз приоткрывается кусочек какого-то сокровенного знания, но он не готов еще его принять и понять, и потому не понимает, о чем говорят эти люди, улыбающиеся такой страшной, одинаковой на всех ухмылкой.

Ур чувствовал, что и сам начинает сходить с ума, разум его растворялся в подозрениях, когда он начинал размышлять о Безумном Боге…

Потом вера в это – не в божество, о, нет! – в то, что Слепой Пророк следит за ним и играет с ним, укрепилась в сознании Ура.

Путешествуя, Ур невольно занялся сбором информации о Слепом Пророке, - тот, наверное, смеялся, тихонько хихикая, потому что заставил упрямца-Ура думать о нем, - и изучил множество книг и легенд; вскоре он знал все, что когда-либо говорил Пророк своим нечаянным собеседникам, сумевшим рассмотреть его в толпе и понять скрытый смысл в его речах. Любой священник позавидовал бы знаниям Ура.

Но всякий раз, при встрече с очередным человеком, из глаз которого, словно из прорезей маски, смотрели глаза Пророка, Ур обязательно слышал одну и туже фразу, которую люди говорили, как житейскую истину, в один голос, на разных языках.

- Чтобы Бог обратил на тебя внимание и помог тебе, ты должен делать что-то, интересное Богу. Делай хоть что-то хорошо – и Бог увидит тебя.

Делай.

Мысли.

Двигайся.

Придумывай.

И тогда Бог увидит тебя.

Ур не понимал, что он должен был сделать, что требовал от него Пророк – а Пророк, кажется, не умел говорить прямо. Божество, которое, кажется, перестали терзать демоны, заинтересовалось им, и Ур ощущал себя букашкой, на пути которой некто складывает палочки, камешки, прочий мусор – просто так, чтобы посмотреть, как она поползет через завалы.

Божество развлекалось; и Ур слышал его смех.

От мыслей этих действительно можно было сойти с ума!

Нет; Ур отказывался верить в Божество! Начало этому миру положили простые смертные.

Но от ощущения, что некто с ним играет, Ур отделаться не мог.

И он решил бросить вызов божеству – или кому бы то ни было!

И в ответ он снова услышал смех.

Как материалист и ученый, обладающий трезвым и холодным разумом, Ур попытался и Слепого Пророка объяснить с понятной ему позиции. Логическое обоснование, такое привычное, такое ясное, почти осязаемое – как колба в руке, как лист на белом пластиковом столе, вырванный из блокнота, исписанный формулами и заметками, - давало иллюзию уверенности, твердой почвы под ногами… Иначе Ур чувствовал себя падающим в хаос, в безумие, в черную бездну…

Нет, нет, не думать об этом!

Все равно не было Божества, Пророка – не было; был кто-то, самый первый, самый гениальный, кто смог это придумать… кто смог из ничего, из обожженных и больных калек создать сверхлюдей.

Ученый; гениальный ученый, который смог создать такую тонкую и сложную структуру, как самовосстанавливающийся организм эшеба, умеющего плавать, подобно дельфину – они до сих пор прекрасные пловцы, - кто смог научить жить регейцев веками, заложив в их тела огромный, почти нескончаемый запас прочности…

Гений, полубезумный гений, которому его жизнь была дорога оттого, что только живые могут мыслить и совершать немыслимые путешествия в страну науки.

Ур слышал краем уха об опытах, - так, прочел от силы пару статей, - которые проводили его собственные соплеменники, по расщеплению разума. Разработки эти были настолько невероятны, почти как фантастика, что большинство ученых смеялись над слухами, говоря, что это не более, чем очередная утопия, высокая мечта. Другие, считающие мультиразум возможным, и относящиеся к этим разработкам весьма серьезно, говорили либо то, что это – просто гениальная находка ученых, либо считали это опасным для общества экспериментом. Ур относился к числу тех, кто не верил в мультиразум… пока не оказался здесь.

Расщепленный, растиражированный разум!

Ученые пытались уже клонировать не тело – это был уже такой же старый трюк, как, например, печение блинов на старой чугунной сковородке, - а то, что было основным в человеке, и делало его – индивидуальностью.

Другими словами, выражаясь высокопарно, ученые пытались отпрепарировать душу. Сознание одного человека расщепить на много-много аналогичных и затем вложить эту информацию в головы многих. Или – сознание одного человека переселить в тело другого… Бывает же так, что тело живо, а разум его уже покинул? Идеальный футляр для того, чей разум жив и остер, а тело – дряхло и немощно…

Если вложить разум одного в головы многих, то получится группа идеальных единомышленников. Кажется, в одной из статей упоминались успешно проведенные опыты; опыт показывал, что разум, изначально идентичный, все же немного изменялся; появлялись черты, не свойственные первоначальному, матричному образцу. Но если рассматривать группу испытуемых в целом, то некая единая мысль их все же объединяла…

Ужасное, кощунственное, жестокое надругательство над самым сокровенным, что только есть у человека!

Так вот Ур полагал, что Слепому Пророку – создателю эшебов и регейцев, - это удалось.

Возможно, он сделал это, когда тело его одряхлело настолько, что он уже был на пороге смерти… А он хотел жить! Все так же безумно, как и тогда, когда, прячась в подземных катакомбах от сжигающих его разум лучей, выстукивал на мертвых камнях стихи и выдуманные им истории, чтобы не сойти с ума от страха и неведения…

Возможно, он сделал это раньше – еще тогда, когда о катастрофе еще и не думали. Возможно, он был просто безумцем, который и остался-то на горящей планете лишь потому, что видел там огромное поле для своих экспериментов. Сходящие с ума от ужаса и радиации люди, много людей – что может быть лучше для его экспериментов по путешествию по телам?! Многие сотни живых футляров, лишенных воли, разума, памяти, желаний…

Возможно, он и путешествовал, менял погибающие от лучевой болезни тела, сохраняя главное – свой уникальный разум; или делал своих двойников – ах, разве есть в этом мире человек, который не мечтал хоть раз в жизни, чтобы в важном деле помогал бы ему он сам?!

Интересно, а каково это – думать в унисон с кем-то? Одинаково, точно так же, как вот эта голова, склоненная над ретортой? Она думает точно эти же мысли, что и ты сейчас, и они отдаются эхом в мировой паутине разума… двойным эхом… тройным… сотенным…

Нет, не думать! Не думать об этом!

Значит, он все же смог расщепить разум свой так, и так пристроить его в тела, чтобы во всяком новом теле осознавать себя самого так, словно ничто не менялось…

Неужели он живет во всяком теле?!

Неужто до сих пор хоть частица его, но есть в любом человеке?!

Но эта мысль убивала Ура сильнее, чем божественная теория.

Получается тогда, что человек, мертвый уже века и века, продолжает жить.

Выстроенный им мир с населяющими его людьми – это словно огромный дом со множеством комнат.

И Пророк ходит по этим комнатам-людям, познавая мир и глядя на него разными глазами; он умеет все; побывав в теле человека, он берет его опыт, его знания, его умения, его таланты. Пророк проживает эту жизнь; а когда ему становится скучно – или с человеком просто случается нечто недоброе, - Пророк перескакивает в другое тело…

Нет, нет, нет, это уже откровенная ерунда, это невозможно! Разум не может блуждать просто так, это же не грипп, он не передается чиханием!

А жаль; иногда не мешало бы обчихать кое-кого.

Но это невозможно, воскликнул мысленно Ур – и тут же услышал свой же (свой ли?))) вкрадчивый ответ: невозможно? А сам-то ты что делаешь, повелевая своими наннерами и вливая потом свои сыворотки людям? Не меняешь ли ты сам их сознание? Это, конечно, не совсем то, но в этом же направлении… невозможно, как же… ха!

И все-таки… Значит, все-таки он сумел…

Сумел, и вломился в тело Торна. Вот так просто захватил его, выгнав хозяина вон пинками. Поразвлечься захотел, значит… Поучаствовать в увлекательном аттракционе – а назревают нешуточные события, в этом Ур не сомневался!

Значит, Слепой Пророк присвоил тело чужака, пришельца с другой планеты так запросто?! Накатается на горках – и удерет трусливо в первый же попавшийся момент, как только дело запахнет жареным… когда вагонетка аттракциона на всем ходу полетит в пропасть, например. И тогда юный Торн вернется в свое поношенное, потрепанное старое тело, и с изумлением поймет, что жизнь-то его прожита кем-то другим!

Какая же он сволочь – этот Пророк… ненавистный Пророк, который так любил насмехаться над Уром!

От размышлений этих у Ура снова шла кругом голова, и он снова ощущал приступы безумия и слышал смех злого гения рядом с собой.

Это его глазами смотрели Уровы насмешники; это его улыбка появлялась на губах людей!

И – это он смотрел глазами юного Торна, велевшего Уру бежать прочь, спасать куклу!

Он овладел телом Торна, он прочитал его способности; Торн, такой честный, мыслитель и романтик, мог бы пожертвовать своею жизнью ради спасения человечества, но жизнью своего друга?! Никогда! Ур схватился за плечо – под его чуткими пальцами было тепло и влажно, и чувствительные подушечки безошибочно нащупали чуть побаливающее место, где из кожи были вырваны две чешуйки. Черт! Он влил сыворотку обоим – а значит, изменения необратимы!

Они начались в тот самый миг, когда первая капля коснулась губ. Оба мальчишки зависнут, зависнут надолго, и враги их настигнут и убьют!

Разум Торна, открывшись сывороткой Ура широкому, как река, потоку информации, подключился к мировому разуму и впустил врага.

Слепой Пророк принял решение, и безжалостно кинул мальчишек на алтарь своей великой цели. Он пожертвовал ими обоими, это были его разменные фигуры в партии – с кем? Неужто он хотел обыграть целый свет?

Враг; Ур считал Слепого Пророка врагом, потому что тот управлял судьбами людей грубо; играя ими, как куклами, он не ценил ни единую из них, и лишь свою ставил превыше законов мироздания…

Жить он хотел, трухлявый прогнивший пень… А Торн что же – не хочет, по-твоему, а?! Эй, ты, гений чертов – не хочет жить юный Торн?!

Какая же ты мразь!

- К чертям всех, - стонал Ур, ворочаясь в мокром и грязном ложе из трав и вязкой липкой грязи. – Я спасу их! Я не дам тебе убить их!

Можно было закрыть глаза и идти дальше, в звезды, как он делал это обычно. Сделать шаг в Космос, через портал, и уйти из этой истории, оставив ее позади себя в веках, похоронивших страдания и саму память о живших когда-то.

Торн сам сказал – уходи, спасайся. Спаси себя и тот мир, что заперт. В твоих руках ключ от него!

Этого достаточно для совести любого человека, чтобы бежать без оглядки, предоставив им возможность принести себя в жертву и остаться безвестными героями.

Но Ур не хотел бежать.

Ур кинул вызов Слепому Пророку, да…

Еще есть возможность вырвать мальчишек из лап чертова Пророка! Ур сможет это сделать – если вернется, очень быстро вернется туда, к ним, успеет вперед всех преследователей!

Ур прекрасно знал, как выглядят наннеры, ведь он сам их создал; но все же, когда он мысленно обращался к ним за помощью – в тех редких случаях, когда ему нужно было, во что бы то ни стало нужно было прыгнуть выше головы! – когда он давал им невероятные, невыполнимые команды, он всегда видел одну и ту же картинку: молодого человека в абсолютно белом костюме, при галстуке, в остроносых узких туфлях, стоящего в стерильно белой пустой комнате – нет, не так, в абсолютно белом светлом пространстве, - чуть расставив ноги, скрестив руки на животе. Ладонью правой руки он обхватывал запястье левой – и так стоял, ожидая, что скажет ему Ур.

Абсолютно спокойный человек. Черт знает, почему разум Ура выбрал именно этот образ.

- Мне нужно обратно, - произнес Ур.

Человек в белом даже не шевельнутся.

- Я должен очень быстро двигаться! – Ур повысил голос. – Я должен вернуться обратно, откуда приплыл, быстро!

Наннер молчал.

Видимо, на сей раз Ур задал ему поистине трудную работенку.

- Это практически невозможно, - бесстрастным голосом ответил, наконец, наннер. – Вы провели в движении не менее тринадцати часов. Расстояние, которое вы проплыли, равно примерно сотне километров. Организм переохлажден; чтобы элементарно согреть его, требуется много энергии. А у нас её нет.

«А без тебя-то я этого не знал! Вот спасибо, подсказал!» - язвительно подумал Ур, но не смог даже рассмеяться своему едкому замечанию.

- Что для этого нужно? – игнорируя отказ наннера, с напором произнес Ур.

Наннер снова замолчал; наверное, его верные подчиненные сейчас сновали по всему телу Ура, наскоро производя исследования всех ресурсов организма.

Наннер молчал долго – значит, ресурсы эти были весьма невелики…

- Вы израсходовали практически все запасы свободной энергии, - оповестил, наконец, наннер Уру. Ур едва не расхохотался – господи, но до чего же эти механизмы однообразны и глупы! А уж как любят красивые, вычищенные фразы!

«Израсходовали все запасы…»

Да Ур ни ногой, ни рукой двинуть не может!

- Я это знаю, - оборвал отчет наннера Ур. – Я спрашиваю – что нужно для того, чтобы восстановить их, и быстро вернуться обратно?!

Этого хитрый Слепой Пророк явно не ожидал; он все верно рассчитал – отправил Ура черт знает куда, да так, чтобы ночное подземное путешествие максимально вымотало его. Чтобы он не сумел вернуться и помешать его планам.

- Единственный способ, - быстро ответил послушный наннер, - восстановить двигательные функции – это перенаправить потоки энергии иначе. Другими словами, - предупреждая нетерпеливый вопрос Ура, - нужно кое от каких функций отказаться.

- От каких? Зрение и слух мне нужны!

- Телепатия; телекинез, - отчеканил наннер. – Мозг сможет выполнять только простейшие функции – зрение, слух. Осязание и обоняние так же придется ослабить.

Хмм… Это почти инвалидность, подумалось Уру.

Не слышать мыслей, текущих в темных черепах врагов, не иметь возможности приказывать им, подчинять своей воле – и иметь в резерве только силу мускулов, и то - ограниченную…

Справится ли он?

Воображение его красочно нарисовало ему ненавистные бездонные серые глаза, и Ур еще раз услышал издевательский тихий смех.

Кровь, казалось, быстрее побежала по жилам, и Ур, превознемогая себя, приподнялся, опершись на локти.

Надо!

Я смогу! Я могу все!

- Согласен, - сцепив зубы, произнес Ур. – Перенаправляй. Я должен быстро двигаться!

*******************************

Ур чувствовал себя, наверное, как старый, раздолбанный киборг, проводку которого повредила злобная ржавчина – или мыши, черт бы их знал, - и теперь у него все замыкает.

Он не рискнул повторить подземный путь. Против течения? Без ведущего его голоса? Нет; это нереально; он утонул бы, заблудившись в подводном каменном холодном лабиринте, будь он хоть сто раз эшеб.

Он выбрал другой путь.

Он бежал всю ночь. Он очень быстро бежал всю ночь.

Во время безумного ночного бега под темным бездонным небом у Ура время от времени пропадало зрение – или мир становился вдруг негативом самого себя, - и слух заменялся фоновым гудением в ушах но все же, худо или бедно, а организм его работал; но хуже всего, что Ур не чувствовал мир так, как чувствовал он его раньше.

Не было слышно чужих мыслей, не витали разные эмоции, привычно раскрашенные разумом в разные музыкальные звуки и цвета… ничего этого не было. Ур никогда прежде не был простым человеком, таким же, как миллионы других. Он никогда раньше не ощущал одиночества и не слышал тишины, которую привыкли слышать все люди, находясь наедине с самими собой.

Теперь он слышал её; всю долгую дорогу обратно он видел нависшее над ним бархатное черное небо, звездный лик великого Космоса, пристально разглядывающего мелкую точку, едва движущуюся по сухому песку – его, Ура, - и ему казалось, что он остался один в этом суровом мире, да нет – он всегда был в нем один! Какая-то неведомая сила зашвырнула его сюда, в свободный от людей мир, и он потерялся в нем… теперь он обречен на одиночество и вечное молчание… на тишину и пустоту, и сухой шорох песка…

Нет, нет! Прочь! Это даже не мысли – это бред, болезненный бред в его голове.

И наннер молчит; не видно ни его, ни белого пространства, как будто никогда и не было. Ур и его не может увидеть.

Ур дорого заплатил за ночной бег.

Сначала он стал таким же, как все люди.

Затем он стал слабее их всех.

В конце своего пути он уже не бежал и даже не шел – он полз, цепляясь руками, в которых еще сохранилось немного силы, - но все же он нашел рухнувшую башню, погребенную под слоем многовековой космической пыли.

Затем он отключился вообще; наверное, на миг он умер, потому что исчезло все – слух, зрение, - и он ощутил себя парящим в абсолютной бесконечной темноте, и ни одна мысль не посещала его голову.

Ничего. Мертвое Вечное Нечто.

Осталось лишь обоняние; да, так. Пустота пахла, очень сильно пахла. И это странно было, потому что пахла она жизнью – мокрыми опавшими листьями, осенью и дождями.

Ветер притащил с собою запах влаги с севера, запах того самого живого дождя, что потревожил Ура, дождя, пролившегося где-то далеко, над пышным лесами, над живыми деревьями и травами, а не здесь.

Ур лежал за камнем, полузасыпанный песком. Он все еще почти ничего не видел и не слышал, но сознание уже вернулось к нему.

Как во сне, неясно, видел он, как около башни разворачивается нечто огромное, тяжкое, темное; затем неведомое существо опустилось, прижалось к земле, и множество людей в синем рассыпаются по песку… как мураши из муравейника…

Потом Ур видел, как из подземелья вытаскивают Зеда и Торна.

Враги настигли их, вот как…

Торн, вроде, уже мог сопротивляться – людям в синих одеждах пришлось сбить его с ног, навалиться всем скопом, чтобы утихомирить и связать, и Ур недобро еще подумал, что на сей раз Слепой Пророк попался крепко, и несладко ему придется в чужом теле, занятом безо всякого на то права. Наверное, он решил сбежать в чужом юном теле, оставив Зеда одного на произвол судьбы, но не вышло…

Зед был недвижим.

Ур хорошо разглядел его узкую белую руку в перстнях, которая прочертила темную полосу на песке, когда Зеда волоком тащили из подземелья.

Странно…

Ур, наконец, смог соображать быстрее, и зрение вернулось к нему настолько, чтобы все кругом обрело четкие очертания.

И темная туша, черным пятном расползшаяся на песке, стала кораблем. Он стоял на песке, чуть накренившись на левый бок, и выглядел так, словно много веков назад затонул, опустился на дно морское, а теперь вдруг увидел свет – словно море, поглотившее его, вдруг отступило, высохло.

У Ура глаза на лоб полезли, когда он увидел мачты с парусами и канаты, карабкающихся по снастям матросов, - на флагштоке которого бился на ветру синий флаг, флаг с именами Правящих.

Принц Дракона!

До Зеда и Торна добрался Принц Дракона – но откуда он здесь?!

Что за корабль?! Каким образом он попал сюда, и как он движется?!

Но это были вопросы второстепенной важности; главное – Принц Дракона! Несомненно, один из Правящих; так почему же он так неуважительно относится к Зеду и Торну?!

Привстав, кое-как приподнявшись на локтях, Ур смотрел, как молчаливые слуги Принца втаскивают извивающегося, как червь, Торна на палубу своего корабля. Кажется, один даже огрел неуемного Торна кулаком, и Торн обмяк; та-ак… очень, очень непочтительно.

А меж тем ни Торн, ни Зед своих поясов не сняли! И руки обоих украшают кольца!

Принц, чьим бы он ни был, не мог не видеть, кто перед ним. Ровня ему самому.

Зеда знает вся Пакефида; даже самому дремучему невежде достаточно было б одного взгляда на татуированные запястья обоих, чтобы понять, чьему дому они служат – так отчего Принц Дракона велел тащить их, как падаль, за ноги?! Отчего Торна избивают – виданное ли дело, чтобы один принц другого лупил по одному лишь подозрению?

Донос? Демон серый? Чушь; даже серого демона любой принц вывел бы на суд – вспомним-ка печальную историю папаши Монка! Убивать, а тем более пленять, практически похищать не оказывающих сопротивления людей вот так, по одному навету – а ведь и правда, с изумлением понял Ур, он же похищает их! – принц Дракона не имел права!

А меж тем он их похищал.

Люди, служащие тому, кто имел право поднимать над свои странным кораблем синий флаг Дома Правящих, спешили укрыть Торна и Зеда от глаз случайных свидетелей; другие перебегая от одного места к другому, более-менее сохранившему следы пребывания тут людей, эти самые следы уничтожали.

Это может означать только одно; это очень нехорошие люди очень нехорошего принца. Или и не принцавовсе.

Что делать?

Ур, добирающийся сюда на пределе своих возможностей, думал только об одном: прийти. Дальше он рассчитывал быстро восстановиться, чтобы наннеры открыли ему хотя бы небольшую часть его способностей, и он, подчинив своей воле людей, освободил бы Зеда и Торна.

Но сил было потрачено слишком много. Ур понимал, что он сможет просто двигаться через час, а то и позже. Подчинить кого-то своей воле сейчас? Это невозможно.

Глядя на брыкающегося Торна, Ур ощутил странное злорадство. Нет, конечно, ему жаль было мальчишку, но… абсолютно не жаль того, кто сейчас был в нем.

Слепой Пророк, ты попался?!

Тебе страшно? Тебе больно?

Обождем немного; стража принца уж сумеет выколотит тебя из Торна – ты не из тех, кто станет терпеть и цепляться за чужое, гибнущее тело! Ты словно паразит, словно крыса, убегающая с тонущего корабля!

..Они сумеют избавить Торна от страшного пришельца, притаившегося в его разуме…

… и тогда… Ур сможет освободить всех… лучше верить в это!

Думать так тяжело. В голове снова началось это гудение, и Ур вновь отключился.

- …Собака! – на голову Ура обрушился целый ледяной водопад, и Ур втянул воздух с полукриком-полухрипом, от ужаса поджав на ногах пальцы. Напрягшаяся диафрагма, казалось, от напряжения сейчас лопнет, и обожженное холодом тело дрожало так, что сердцу физически трудно было биться. – Вот он, третий! Попался, собака! Не ушел далеко, таился рядом. Наверное, подыхает от голода…

- Ну, чудовище, - бесцеремонно перебив угодливого рассказчика, проговорил голос, отмеченный царственными небрежными нотками, - говори, где то, что нам нужно. И тогда ты умрешь очень быстро и почти безболезненно. Если же ты начнешь упорствовать, – в красивом звучании царственного голоса вдруг проскользнули нотки отъявленного садиста, и он вдруг стал отвратительным, жестким, холодным, - и лгать нам, твоя жизнь, очень недолгая, покажется тебе вечностью, наполненной мучительной животной болью. Выбирай.

Чудовище? Ах, да, чудовище…

Сил не было абсолютно, чтобы нацепить привычную гладкую личину, и перед своими врагам он предстал в своем истинном обличье. Красная чешуя и острые зубы; но это не пугало никого, словно говоривший как минимум знал о существовании таких, как он, странного вида людей. Или же - видел.

Ур поднял голову. Последнее беспамятство принесло ему немного сил. Он ощущал, что тело готово его слушаться – но увы, теперь это было невозможно по другой причине.

Ур был скован, надежно и добротно. Он стоял на коленях, и его голова и руки были закованы в деревянную колодку. Поза, сколь унизительная, столь и удобная для пыток.

В полутемном корабельном трюме, оборудованном основательно под комнату для работ палача, было немного людей, совсем немного.

Точнее – лишь двое. И еще они – попавшиеся.

Ур увидел Торна с Зедом. Слева от Ура был Торн, злой, скалящийся, мокрый – видимо, и его уже приходилось приводить в чувство, поливая ледяной водой. Распятый на грубой деревянной раме, он старался вырваться, выкрутить руки из петель веревок, перетянувших ему разодранные в кровь запястья. С его волос капало, его глаза – зеленые, дикие, - смотрели с ненавистью сквозь залепившие лицо светлые мокрые пряди.

Это хорошо; это обнадеживало. Слепой Пророк не мог смотреть такими одержимыми, такими гневными бесстрашными зелеными драконьими глазами.

Зед лежал в клетке, сколоченной из толстых перекладин, справа от Ура.

Кажется, его тоже пытали – на его щеке, набухая кровью, алела полоса, рассеченная кнутом.

Но Зед не чувствовал боли. Его белое, белоснежное лицо казалось спокойным, таким спокойным и умиротворенным, словно его душа уже отлетела в рай и говорит там с ангелами.

Ур с удивлением смотрел на неподвижное тело Зеда, на руки, покойно сложенные на груди – казалось, его пальцы окостенели, застыли в одном положении, и, скованные смертной судорогой, они не поддались тем, кто хотел их выкрутить, стащить с них кольца.

Он мертв?! Нет, это невозможно, это невероятно!

Его, видимо, хлестали кнутом.

Несомненно.

Его новая куртка валялась подле клетки, на земле, его тело, светящееся теперь странной белизной, было сплошь изрисовано алыми полосами, но меж тем он лежал недвижим и спокоен. На его лице не было ни намека на перенесенные страдания, ни одна черта не напрягалась, не искажалась гримасой боли. Брови были спокойны и веки ровны. Не дрожали ресницы, и не было ни намека на чудовищный болевой обморок, когда лицо расслабляется до безобразия и походит на раздавленную тяжестью уродливую маску из вылинявшего серого мяса.

Обостренный вернувшейся силой слух Ура уловил еле заметное сердцебиение. Тихо-тихо, изредка раздавались спокойные удары сильного, здорового сердца Зеда. Он был жив.

Он был в трансе, таком глубоком, что, наверное, и гибель мира не привела б его в чувство.

«Он занят обращением, - догадался Ур. – Но почему так долго?! Что пошло не так? А если он не закончит обращения до… да того как…»

Плана теперь у Ура не было никакого; теперь, когда не нужно было двигаться… возможно… может быть, силы успеют вернуться к нему настолько, что он сможет подчинить своей воле людей и велит им отпустить их. Возможно; но, скосив глаза, он увидел то, что так остро и страшно пахло раскаленным железом – жаровню с калящимися на ней мерзкими инструментами палача, - и понял, что сил может и не хватить… Он мог умереть здесь, в этом темном трюме, насквозь пропахшем страхом и дурной смертью.

Серые внимательные глаза Торна, смотрящего, казалось, в самую душу, тоже не знали, на что решится Ур. Они умоляли, приказывали, заставляли – уходи!

Ур ослушался их; он ослушался Слепого Пророка, который, возможно, отвел в этом мире ему особое место, особую роль.

И его мучитель был здесь и готов был понаблюдать за агонией своих пленников.

Ур не ошибся в своих догадках, увидев флаги Правящих; такими возможностями, столькими послушными исполнителями и такой роскошью, что Ур увидел, мог располагать только принц Дракона, и именно он сидел перед Уром.

Жестокий, порочный, двуличный человек, да и человек ли?

Теперь Ур не сомневался, что целым и невредимым он отсюда не уйдет, и кто знает, как много его плоти сегодня будет истерзано, изорвано в клочья?

Ур своим вновь обретенным чутьем ощутил, как принц, ликуя, смакует чужую боль, наслаждаясь своей властью и чужой беспомощностью – как изысканное блюдо, как прекрасное питье, - как с наслаждением он вдыхает запах свежей крови Зеда и пота, выступившего крупными каплями на лбу избитого Торна

Он притворялся, придя к Дракону. Он притворялся, выдавая свою жестокость за страсть и жажду справедливости.

Он жаждал только одного. Быть выше толпы. И, возможно, еще – крови.

Это понял Ур, лишь только глянув на человека, сидящего перед ним в плетеном изящном кресле.

Принц, устроившись на своем сидении с известным комфортом, изящно закинув ногу на ногу, потягивал вино из красивого хрустального бокала. Это был высокий, стройный молодой человек, одетый в прекрасно пошитые одежды из яркого синего шелка, ладно сидящие на его крепком сильном теле. На его плечах сверкали россыпи мелких синих камней, сложенных в прихотливом изысканном узоре, голову его венчал тюрбан, украшенный дорогой брошью, на руках его, как и у Зеда, были кольца и именные печати – словом, все говорило о том, что принц пользуется поддержкой Дракона и его расположением.

Однако, вместе с тем было в принце то, что поразило Ура больше, чем его богатый вид.

Его лицо.

Невероятно.

Принц был в маске.

Синяя красивая маска (наверное, последняя пакефидская мода), искусно украшенная мелким камешками, скрывала его лицо полностью, от края его тюрбана до кончика носа. Рот принца – рот лжеца! – алый, улыбчивый, к которому принц подносил свой бокал с красным вином, мог говорить красивые слова и смеяться. И этим словам, этим белозубым улыбкам верили все, да и как было не поверить!

А вот глаза, еле видные в прорезях маски…Какие страшные были у него глаза, господи!

Так смотрит хищник на свою полуразорванную жертву, так смотрит палач, хладнокровно и привычно планируя пытки, свое каждодневное занятие и привычное ремесло, чтобы продлитьагонию жертвы.

Так смотрит изощренный и извращенный садист, которому интересно, как человек устроен изнутри, и который будет кромсать тело, слой за слоем, чтобы посмотреть, как сокращаются под ножом мышцы умирающего от боли человека.

И на самом дне этих холодных, пустых, равнодушных, жестоких глаз было еще одно – страх. Жуткий страх, страх безумца, который не боится ничего в этом мире – и которого пугают его собственные мысли.

Принц был безумцем, абсолютным безумцем, страшным. Его невозможно было умолить, упросить, и бесполезно было взывать к его разуму и чувствам.

Наверное, он долго не мог понять своего места в мире. Он пришел к Дракону, не зная сам, что даст ему власть – и оказалось, что и власть не нужна ему.

Не нужно золото и почести. В этом отношении он был девственно-чист, невинен, как ребенок. Ему не нужны были почести и слава, и ни за что он не продался б и за все богатства мира.

Но боль! Но чужие боль и кровь – это был тот крючок, который принц заглотил бы обязательно!

Его безумие разрослось, подобно раковой опухоли и поглотило его разум и чувства. Принц ничего не чувствовал извне, и ощущал страшную боль изнутри. Он издевался и упивался чужими страданиями – и одновременно с тем бесконечно мучился от раздирающего его страха.

А рядом с ним, ухмыляясь победно, стоял еще один человек – Ур от злости скрипнул зубами, и руки его против его воли сжались в кулаки.

Это был паладин; он все-таки догнал их!

И он тоже знал, какую приманку предложить принцу, чтобы тот стал – его союзником и никогда не отрекся от того пути, что предложил ему паладин…

Паладин, исколесивший весь мир вдоль и поперек, побывавший всюду и везде, привел принца именно в мир Чаши, в мир изгоев и отступников. Здесь не было власти Дракона. Здесь не было закона кроме того, который гласил что Сильный Прав. Сильными мира руководила лишь их совесть и их желание служить истине, той истине, в которую они верили.

Здесь можно было не думать о суде и справедливости; если схватить человека – никто не спросил бы, куда он делся, потому что не у кого было спрашивать. Имея неограниченные возможности, силы, можно было брать любого когда угодно…

А эти темные невежи боятся Серого Демона?!

Паладин смотрел на Ура с видом победителя, чуть откинув назад голову. Кажется, он немного постарел; на его нервном недобром лице прибавилось морщин, и черты стали еще злее, а в самой фигуре прибавилось темной тяжести. Паладин словно налился своей жестокой железной силой, наполнился ею, как чаша, до краев. В своих черных кожаных доспехах, заклепанном темным металлом панцире и украшенных шипами перчатках, он походил на какое-то ужасное насекомое, с его членистыми конечностями, или на черную каменную глыбу. Затратил еще пару-тройку лет на их поимку? Интересно, через какой портал он прыгнул немного назад, чтобы найти этого принца – гнилое, мерзкое звено в Большой Цепи, - и еще раз с маниакальным упорством пройти это круг, и затем воспользоваться его, принца, возможностями? Наверное, это выглядело нелепо и странно, но Ур расхохотался, глядя на надувшегося от важности принца. При всем том, что он сидит в роскошном кресле, а паладин стоит почтительно за его спиной, именно принц был орудием в руках паладина, а не наоборот.

Делая вид, что прислуживает принцу, и, возможно даже, удовлетворяя его низменные прихоти, доставляя ему людей для его изуверских садистских забав, паладин всегда стоял за его спиной – затем, чтобы в любой удобный момент свернуть ему шею!

Вот и теперь, его рука в черной грубой перчатке, лежащая на спинке кресла принца, яростно стиснулась, и Ур подумал, что если б на паладине была включена его защита, и он вот так стиснул шею принца… этого было бы достаточно, чтобы раздробить шейные позвонки.

- Ты сошел с ума, мерзкий урод? - произнес принц, все так же улыбаясь. – Что тебя так развеселило?

- Дозволь, я узнаю, - произнес паладин, с удовольствием демонстрируя Уру плеть. Толстая, сплетенная из кожаных лент, длинная, постепенно сужающаяся к концу – верное орудие палача. Каждая из ячеек ее была напитана кровью, свежей, еще живой, и уже давней, мертвой, черной.

Верно, ею они и приласкали Торна.

- Куда ты спешишь, - капризно ответил принц. – Подожди; я закончу завтрак, и мы займемся ими. А пока можно поговорить.

- Но господин… - воскликнул паладин, нетерпеливо ступая вперед. Его глаза тревожно глянули в сторону Ура – ах, вот оно что! Паладин не сказал всей правды об Уре, и принц, бравадясь, просто не понимает, чем грозит ему это промедление. Интересно, почему, подумал Ур. Ведь они же союзники, не так ли?

- Я сказал! – отрезал принц холодно остановив паладина жестом руки. Паладин, скрипнув зубами от ярости, вернулся на свое место, и принц чуть слышно хохотнул.

Черт, мучить паладина ему тоже нравилось!

- Ты знаешь, с кем ты разговариваешь? – продолжил принц, удобнее развалившись в своем кресле.

- С говнюком! – выкрикнул яростно со своего места Торн. Принц на его крик внимания не обратил; по крайней мере, никак не отреагировал.

- Ну так? С кем?

«Главное, чтобы ты не догадывался, с кем разговариваешь ты», - подумал Ур.

- Это имеет какое-то значение? – спросил он безразлично.

- Конечно, - ответил принц, улыбаясь. Вот ведь мерзкая улыбка! Кажется, Уру знакома эта красная зубастая лживая пасть… - Разные люди хотят от тебя разных вещей.

- И что же хочет от меня принц Дракона?

- Принц Дракона – ничего, - хохотнув, ответил принц и они с паладином многозначительно переглянулись. Что за глупые и пошлые ужимки?

Приглядевшись, Ур заметил, что на принце поверх его красивого шелкового халата был надет пояс, пояс со встроенной защитой.

Принц – тоже был паладином.

Паладин не просто так нашел этого человека.

Несомненно что-то он рассказал ему, а чего-то нет, но одно остается неизменно: он раскрыл перед ним карты, рассказал о существовании Порталов и обратил его в свою веру, Веру Паладинов.

И принц отрекся от своего мира и Дракона.

- А что нужно паладинам? – спросил Ур, и принц удовлетворенно кивнул головой.

- В точку! – произнес он, сунув руку за пояс, которым, несомненно, гордился. – В точку.

Наверное, чтобы смутить его разум, паладин продемонстрировал ему возможности пояса, и этого хватило, чтобы внушить ему мысль о вседозволенности и безнаказанности. Глянув еще раз в глаза садиста, Ур лишь убедился в своей правоте. Именно этим паладин перетянул принца в свои союзники. Да, так; ведь в этом поясе даже Дракон не смог бы прожевать его.

Даже если узнает всю правду о его тайном страшном «я».

Однако, паладин вдвойне идиот, если сам нацепил на принца этот пояс! Шутки шутками, но ведь тогда он сам не сможет с ним справиться – точнее, если принцу вдруг вздумается поистязать его самого, паладина, то с ним придется слишком долго возиться, чтобы отвратить его от этой мысли.

Принц поставил свой бокал на маленький столик, стоящий подле его кресла, и, красуясь собой, встал. Да, точно. Было, было что-то знакомое Уру в этих жестах, в том, как принц ходил, как приглаживал складки своего халата. Ур не был силен во всех этих гербах, печатях и прочей премудрой дряни, по которой принцы узнавали друг друга на расстоянии полета стрелы, а спросить у Торна был неподходящий момент.

- Ты же не станешь отрицать, что ты – пришелец? – произнес принц наконец, вдоволь насладившись тем эффектом, который, по его мнению, произвел его защитный пояс на Ура. – Конечно, не станешь. И ты знаешь, кто он? – принц кивнул на безмолвно стоящего паладина. – И знаешь, зачем он тут? Значит, давай без лишних предисловий. Где ключ?

- А тебе зачем? – спросил Ур, осторожно скосив глаза на Зеда. Тот по-прежнему был неподвижен. – Если придут паладины, ты разве останешься принцем Дракона? Боюсь, и Драконов-то не останется, и ты потеряешь свое место.

- Оно мне не нужно, - равнодушно ответил принц. – Я займу другое место, которое больше мне подходит и нравится.

Паладин качнулся на носках и Ур с удивлением отметил, как на его лице почти мгновенно появилась недобрая пренебрежительная усмешка, и тут же пропала.

Займешь ты место, конечно! Что он такого наобещал тебе, хитрый врун?!

- Ну? – уже нетерпеливее произнес принц. – Где то, что нам нужно?

Очень странно.

Принц спрашивал – а ведь это не в его правилах!

- Почему ты спрашиваешь? Возьми плеть и узнай сам, - ответил Ур. Принц брезгливо поморщился и тряхнул головой:

- У меня есть с кем позабавиться, - ответил он и усмехнулся, снова явив миру открытую и восторженную лживую улыбку. – Мне не нужны твои страдания. Мне нужен ты!

- Что?! – воскликнул паладин со своего места.

- Молчи! – прикрикнул на него принц. – Я понял о вас много, чтобы соваться в ваш мир в одиночку. Мне нужны люди, верные мне люди, чтобы я чувствовал себя уверенно и не так одиноко.

- Для этого с тобой я! – ответил паладин почти зло. – Что тебе еще нужно?!

- Э, нет! – рассмеялся принц. – Всякой раз, когда ты стоишь у меня за спиной, я ощущаю твое желание воткнуть мне в шею между позвонками отравленную иглу. Извини, но я очень впечатлительный человек.

Паладин с ненавистью смотрел на ухмыляющегося принца.

- А чем плохи Зед с Торном? – поинтересовался Ур.

- Эти? – принц кивнул на Торна. – Это исключено. Они не оставят Драконов.

- Ты не имеешь права заключать такие сделки! – не выдержал паладин, сорвавшись с места. – Ты..!

Принц молниеносно обернулся к нему.

- Отчего же?! – произнес он. Его голос стал вдруг хриплым и низким, словно у принца запершило в горле. – Разве я теперь не паладин? Разве я не мессия нового мира, так же, как и ты? Когда ты лгал мне – когда говорил, что мы построим наш мир на крови тех, кто слаб, или когда говорил, что видишь во мне равного?

Паладин не ответил ничего; но на миг Ур уловил странный блеск в его глазах, и ту же самую презрительную полуулыбку на его губах. И Ур все понял.

Принц был новым адептом, но такого низкого ранга, что почти равнялся пушечному мясу; паладин много, наверное, наврал ему, да только правда была в том, что принц ему нужен был лишь из-за его богатств и вот этого корабля – наверное, этот древний корабль хранился у Дракона веками, как величайшая тайна и чудо, в сокровищнице. Но сам по себе принц не стоил ничего, и поэтому-то и защита его, откровенно говоря, была хреновенькая.

Пояс о трех пряжках, три круга защиты, совсем слабый блок питания. А если бы Зед постарался, и напал внезапно, пошустрее, он вообще рассек бы этот пояс еще до того, как принц активировал его – шанс на это у Зеда был огромный, эта защита не включалась сама, как , скажем, у того же паладина.

А Паладин защищен сильнее, намного сильнее.

Его империя не пожалела на него средств.

Помимо пояса – ого, целых шесть пряжек, кожаные ремни стягивают его тело чуть ли не до самой груди! – на нем панцирь. Ур почувствовал, как его сила возвращается к нему, и в краткий миг силы попытался рассмотреть, что там, под панцирем.

Словно кровеносные сосуды под хитиновым покровом краба, словно разноцветные прожилки на коже ядовитого паука, в разные стороны тянулись каналы энергетического питания его защиты. Толстая плеть этих сияющих дорожек, как паучье сердце, была точно посередине. Нет, не на одежде и не под ней – эти нити были вживлены в тело паладина, прямо поверх грудной кости. И от нее, к рукам, к животу, шли эти сосуды, вливающие мощь в его шипастое паучье тело.

Их было множество; они оплетали каждый палец паладина, каждый его сустав, каждую мышцу, усиливая его тело, и пульсировали, словно в них текла яростная обжигающая кровь.

Нет, эту защиту не пробить, это невозможно…

О ней никто не знал, никто даже не подозревал. Любой нападающий начал бы разбивать наплечники, чтобы перерубить плечи и обездвижить руки, стал бы рассекать пояса, чтобы разрезать живот, но все их усилия были бы напрасны, пока жило бы и билось паучье сердце!

Даже если б Зед был в сознании… даже если б его меч был в его руках…

- Ну, чудовище, - произнес принц, ступив к своему столику. Он взял свой бокал за тонкую хрустальную ножку и с наслаждением сделал еще один глоток. От вина его улыбчивый рот стал еще более красным, губы глянцево блестели. – Что ты надумал? Подумай хорошенько, прежде чем ответить мне! Все меняется в этом мире, и скоро сам мир переменится так, что ты его не узнаешь. Драконы с их честью и Правдой уйдут навсегда. Они уже готовы это сделать! Все больше и больше после них остается Императоров из Людей, меня и самого прочили на место Императора. Только я не хочу принадлежать гибнущему миру, правила которого скоро все позабудут! Я не хочу защищать людей от них самих, как это делают Драконы. Я хочу другого! – руки принца сжались в кулаки, он не скрывал своего ликования при мысли о том мире, который он собирался строить. – Выживает сильнейший! Это закон природы! И тот, у кого недостало сил или ума выжить, тот не достоин жизни!

Этот мир порядком надоел мне. Он раскрашен, как чайная чашка айка, и затянут плесенью. А есть другие миры, где нет законов. Нет покорных людей. Есть только масса, тупая злобная масса, которую так приятно будет покорить, переломав, зажав в кулаке, а затем прокатиться, запрячь ее в колесницу и прокатиться!

- Если выживает сильнейший, - выкрикнул неуемный Торн, - то ты не имеешь права на жизнь! Ты трус! И если бы не…

Договорит он успел. Принц в два быстрых шага оказался подле него и влепил Торну хлесткую пощечину тыльной стороной ладони, разбив ему губы. Влепил наотмашь, зло. Видимо, то, о чем хотел сказать Торн, вызывало у принца чувство стыда, жгучего, невыносимого. Они определенно знали друг друга; и принц узнал Торна и Зеда. Возможно, оттого-то он и был так яростен, и с таким наслаждением истязал своих пленников.

- Трус, - Торн, упрямо подняв голову, яростно выплюнул принцу в лицо эти слова вместе с кровью.

Принц брезгливо отряхнул окровавленную руку. Кажется, ему тоже было больно, он отшиб свои нежные пальцы, и эта боль не дала ему еще раз ударить Торна по лицу. Трус.

- Ну?! – спросил принц, глядя почему-то в ненавидящие глаза Торна. – Что ты ответишь мне, урод? Ты идешь со мной?

- Ты трус, - ответил Ур. – Ты слаб. Мне не по пути с трусами.

- Тогда я вас убью, - со страшным удовлетворением произнес принц. – Всех.

- Пошел ты в жопу! – яростно выкрикнул Торн и плюнул в сторону принца. Красный рот усмехнулся, принц, вернувшись к столику, дрожащей рукой взял бокал и снова пригубил вино.

- Тебя мы послушаем потом, - пообещал он Торну. – Думаю, твой голос будет звучать более изысканно, когда тебе на живот начнут лить раскаленное масло. А сейчас я хочу услышать монстра.

- У меня голос некрасивый, - неловко пошутил Ур.

- Тогда приступим, - произнес он, поставив на место свой сверкающий бокал и утирая руки белой салфеткой. Паладин, стоявший до того напряженным, немного расслабился, на его лице появилось выражение злорадства.

Принц, не произнося ни звука, по-звериному ловко и быстро подскочил к Уру, и со всей силы ударил его в висок, да так, что голова Ура мотнулась, и он замер, потеряв на мгновение сознание. Принц, довольно осклабившись, неторопливо отряхивал руку. К его кольцам, которые он использовал как кастет (и, видимо, не в первый раз) прилип кусочек чешуйчатой кожи.

- Ну как? – спросил он, похохатывая, обходя еле ворочающегося Ура кругом и с удовольствием наблюдая на эффект, произведенный его ударом. – Слаб я?!

Ур не отвечал; в голове его шумело так, словно этим ударом принц превратил се его мозги в гремящую кучу осколков. И среди этого шум и звона было только одно целое, не разбившееся в мелкое стеклянное звенящее крошево -голос Торна, отсчитывающий ходы.

Раз… два…

- Мерзкий урод, я убью тебя! Я разорву тебя в клочья, я изничтожу тебя!

Увидев, что жертва начала приходить в себя, принц, дико, совершенно истерично завизжал, вновь подскочил к Уру и люто, яростно, рыча и скалясь, словно гвозди заколачивая, начал разбивать ему голову, молотя кулаком в висок…

Бац!

…Удар словно вышиб из головы Ура сознание, и Ур с изумлением почувствовал, как летит, падает куда-то, проталкиваясь меж темными колючими стенами. Он падал, как песчинка сквозь сито, среди миллионов таких же песчинок, и тусклый свет пыточной комнаты стремительно сужался в точку, до размеров крохотной новой далекой звезды.

От очередного удара его встряхнуло еще раз, и Ур обнаружил себя стоящим в белой царственной башне. Снова. Не ждан, не зван.

На террасе, высоко над городом.

Боли не было. Ур с изумлением осмотрел свои руки – они были свободны. Он был одет, и одежда на нем был в полном порядке. Все выглядело так, словно было реальностью, Ур даже мог ощутить прохладу стекла под своей ладонью, тепло солнечного луча, упавшего на щеку, ветер, перебиравший волосы на висках, выбившиеся из косы.

Но это невозможно.

В данный момент его там, далеко внизу, обрабатывает кулаками принц! Ур понимал, что его тело, его разум, его мысли должны были быть там, внизу, на столетия после этого мирного утреннего тихого света, но несуществующее это видение было сильнее его собственного здравого смысла. То, что выкинуло его сюда, было сильнее его разума.

Ур подошел к стрельчатому высокому окну и глянул вниз.

Ничего похожего на пыльную пустыню он не видел. Свет.

Только свет.

- Я же велел тебе уходить.

Ур обернулся.

Торн стоял, скрестив руки на груди, около того самого стола, за которым недавно они все сидели и вели переговоры.

То самое, что властно выдернуло сознание из тела Ура и перенесло его сюда, в Башню, находящуюся только в памяти мирового разума, опутавшего планету, запомнило Торна как принца Дракона. Он стоял, скрестив руки на груди. Его облачение принца – шелковые парадные одежды, украшенные редким багровым жемчугом, - было видны Уру до самой мельчайшей детали. При желании он мог бы пересчитать зажимы, удерживающие камень в оправе на перстне Торна.

Но было кое-что еще, кроме венца принца на голове Торна, кроме его перстней и именного пояса, которые Ур видел не раз и к которым привык. Было то, чего на самом деле не было никогда: через плечо Торна, юного Торна, была повязана широкая лента, расшитая золотыми водяными драконами и Звездами Мирных Королевств. Лента Императора.

В данный момент он был – Императором Мира.

Торн был странно, так несвойственно для него строг и хмур; меж его светлых бровей, обычно удивленно вздернутых, сейчас залегла суровая складка. Торн смотрел вниз, на мир, и считал.

Если не считать его, Зал был пуст; стулья, на которых недавно сидели спорщики, эти великолепные белые троны, стояли вокруг стола, отодвинутые, словно те, кто на них сидели, ушли только что, сию минуту, и оставили их стоять так.

Торн и Ур были здесь одни. Зал, это виртуальное пересечение миров, эта точка, куда только хозяин мог пригласить любого, выдернуть его хоть из небытия, чтобы спросить за содеянное, тоже принадлежал Торну – Ур понял это, когда Торн пододвинул кресло к столу, по-хозяйски наводя порядок.

Торн отвоевал всю власть над миром. И в эту Башню явиться Ура заставил именно Торн.

Как?!

«Что… что произошло?! Совет закончился – чем?! Я помню, как паладин… но Торн цел… что произошло?! Как?!»

Торн молчал. Что произошло – это было его тайной, и его личным делом. Его синие глаза смотрели на Ура исподлобья, холодно, пронизывая насквозь, но это были именно его глаза, а не Слепого Пророка.

Торн отвоевал мир у всех. Он положил руку на стол и сказал – мое. И никто не смог ему противиться. И оспорить – не смог никто…

Поэт и мечтатель устранил конкурентов, и разогнал претендентов, которые казались намного сильнее и отважнее его самого. Но только казались.

Наверное, он тут долго стоял, возле окна, в которое вливался солнечный свет, и ждал – чего? Или кого?

Торн мог только ждать…

- Партия начата, - ответил он на безмолвный, полный изумления вопрос Ура. – Я начал расчеты. Так зачем ты пришел обратно? Ты понимаешь, что они сейчас выколотят из тебя правду? И я не могу тебя в этом винить. Пытки – это не та область, когда кто-то может сказать наверняка, что он в силах устоять и не выдать, если, конечно, ключ цел, а не потерян тобой, и ты сам не знаешь, где он.

- Я не потерял его, - ответил Ур. – Я знаю где он, я сам его спрятал, и найти его будет легко для того, кто наверняка знает. Но я не мог… я не мог оставить вас, - ответил Ур. – Я должен был вернуться! Я должен был вас спасти! Я не скажу им ни за что! – и смолк, поняв, насколько глупо сейчас выглядит. Торн изогнул бровь и чуть улыбнулся, самым краешком губ. На большой шахматной доске, на которую он смотрел с высоты своей башни, появилась еще одна его фигура.

Башню вдруг тряхнуло, и натертый до блеска светлый пол под ногами Ура качнулся. Тот едва устоял, присев и растопырив руки.

Император Торн обвел взглядом шатающуюся башню.

- На повезло, что он так силен, - сказал Торн, имея ввиду что-то свое. – Хорошо. Отлично. Ты же кое-что знаешь о нем? О паладине? Я видел, как ты изучал его, глядя глубже, чем простой человек. Ты знаешь его слабое место? Пока можешь, скажи. Для этого я позвал тебя.

- Кому? – удивился Ур. – Там ты так же связан, как и я.

- Мне, - произнес Зед, материализуясь из ниоткуда.

Он появился быстро и незаметно, еще один из тех, кто оспаривал это мир – и кто получил его так же, как и Торн.

Миг назад его не было – и вот он уже ступает по играющим бликам на полу босыми ступнями. Он появился, выступив из ничего, из тонкой тени, высокий, огромный – его фигура показалась Уру просто чудовищной, - угрожающий, хоть и лишенный своего обычного звездно-драконьего костюма. Свет играл белыми бликами на его обнаженной груди. Дикая сила, запертая в человеческом теле…

- Скажи мне, - повторил Зед, останавливаясь.

Он тоже странно изменился, как и Торн.

Это был все тот же юный мальчишка; его лица не попортила старость, нет, и никакой демон не дал ему своей устрашающей брони и противоестественных чар. Его тело на вид оставалось телом простого человека, но все же что-то изменилось.

Иногда смотришь на человека, и понимаешь, кто он по сути своей. Так и эти две фигуры в светлом, сияющем утренним светом зале.

Темный Император Торн, в своих сияющих богатых одеждах, украшенных броней из драгоценных камней, словно отгородившийся от мира скрещенными на груди руками – он был мыслитель, мозг, полководец. Он знал, куда ударить и с какой силой, и когда. Он видел все помыслы богов и играл с ними в шахматы на равных; и, наверное, мог и с одной уцелевшей или данной ему пешкой выиграть партию.

Зед, напротив, посветлевший, беззащитный, но угрожающий одним своим присутствием, был воином, честным воином, сильным воином, тем из них кто полагается, выходя на поле битвы, только на свою силу и честь.

Игрок и пешка – возможно, не пешка, а королевский ферзь, имеющий безграничные возможности, - но все же уже не просто Зед и Торн.

Темные фигуры, явившиеся из далекого прошлого.

Ур смотрел на них и понимал, кто они и откуда.

Оттуда, издалека, когда Драконы, регейцы, эшебы и айки жили в согласии и понимании, и когда природа свободно прорастала сквозь все слои жизни, реализуясь в каждом из живых существ в полной мере.

Зед и Торн, юные, молодые, стали вдруг отголосками такой давней древности, что показались Уру почти такими же странными, причудливыми, как руины, откопанные археологами, и такими же потрясающими в величии своем, как свет заходящего солнца, глядящего в разрушенные оконные проемы давным-давно умершего и погребенного города, который откопали, расчищая многовековую пыль кисточками…

Они стояли, два рыцаря минувшей эпохи, готовые уйти в любой момент, уйти навсегда туда, где существуют все они, где нет тел и нет форм – а есть только чистый разум, и знания, накопленные веками. Но они стояли и ждали, что скажет он – потому что теперь они возвратились за ним. Двое из древности. Два человека, принадлежащие миру, который давно упокоился – и вдруг возродился в них, живых…

Два ростка на том месте, которое, казалось, навсегда застыло, умерло, увековечилось в неподвижном, мертвом камне, мраморе, в вырезанных письменах и тусклом металле.

Двое живых. Новое начало.

И оба они смотрели на Ура, выжидая, что он скажет, понимая, что он знает, кто они и что из себя представляют – и ожидая, что он смирится с их сущностью.

Ур ощутил знакомый приступ страха, такой, какой обычно накрывает его с головой, когда слишком близко от него проходит Слепой Пророк, и когда смех его слышен отовсюду, от любого из окружающих его людей. Теперь он не смеялся – теперь, кроме его голоса, его незримого присутствия, были напротив Ура двое его людей, его последователей, его истовых слуг, и два этих молчащих человека одним своим видом могли устрашить любое, самое храброе сердце.

- Кто вы? – резко спросил Ур, отступая от тех, кого еще недавно хотел спасти. Зед с Торном переглянулись – замкнутый Торн и раскрытый, свободный, могучий в своей первобытной свободе Зед.

- Ты не узнаешь нас? – с некоторым удивлением спросил Торн. - Это же мы!

Башню потряс еще один удар, от которого Ур едва не упал. Он буквально цеплялся за воздух, балансировал, напрягая все мышцы на теле, чтобы не упасть – ибо падение это возврат туда, в трюм, к беснующемуся принцу… а здесь еще оставалось много невыясненного и недосказанного!

- Я не знаю вас, - резко ответил Ур, разглядывая каждого. – Кто вы? Кем вы стали?

- Ты же сам сотворил нас, - усмехнулся Торн, глядя в глаза Уру синими внимательными глазами - так не смотрит Слепой Пророк. Он слишком стар и мудр.

Торн смотрел глазами того, кто только недавно обрел власть и силу, и кто все еще испытывал азарт перед раскрывшейся перед ним шахматной партией.

- Ты разве не понимал, что делаешь? – продолжал Торн. – В нас текла кровь Дракона. Мы принадлежали этому миру. Ты же своими знаниями, своей сывороткой, усилил в нас эту связь. Теперь я – Равновес, самый совершенный и сильный из всех существующих. Так называют расчетчиков в этом мире. Извини; ты не был первым, кто начал обращать нас. Мы не будем принадлежать твоему миру, никогда, и не пойдем с тобой. Мы принадлежим тому, кого ты так боишься и ненавидишь, Слепому Пророку, – и ненавидишь напрасно. Он не играет с тобой; он ни с кем не играет. Нет одного человека, Слепого Пророка, который игрался б с судьбами людскими и убегал, когда наступала настоящая опасность – есть много людей, таких же, как мы, как и ты сам, готовых стоять до конца. И ни один из них не оставит тебя наедине с теми, кто теперь зовется паладинами, и не уступит им. Мы не позволим их полчищам пройти сквозь порталы. Помоги нам; и мы спасемся.

- Вдвоем? – усмехнулся Ур. Ему все еще казалось, что Слепой Пророк, по какой-то причине застрявший в теле юного Торна, не может избавиться от оболочки, которую мучают и хлещут кнутами, и потому обманывает Ура, и хочет при его, Ура, помощи, избежать смерти. – Как? Я что-то путаю, или мы все же все теперь все связаны и беспомощны? И этот припадочный принц крошит мне челюсть своим кулаками?

- Я свободен, - ответил Зед, улыбнувшись. - И ятеперь – регеец, – спокойно добавил он, сжимая кулаки, словно демонстрируя – или опробывая, - новую силу, струящуюся в его жилах. – Обращение регейцев длится годами, и я не успею обратиться окончательно. Если бы я сумел обратиться, я бы убил паладина, я был бы равен ему по силе. Для этого я и создан, таким я рожден. Но сейчас мои силы ограничены. Но ты…Ты можешь помочь мне, если укажешь, где проходит его защита. Решай. Я знаю, ты боишься, - он чуть улыбнулся уголком рта, и Ур снов увидел его, юного, озорного, ершистого Зеда в этой улыбке, в блеске темных юных глаз, – ты боишься Слепого Пророка. Я тоже боюсь. Я боюсь умереть – не верь тому, кто скажет, что его не страшит смерть, - я боюсь умереть и не развиться, не стать тем, кем рожден, кем ты сделал меня! Это прекрасно; и я благодарен тебе даже за ту небольшую часть, что успел постичь. Но ты можешь подарить мне больше. Ты можешь подарить мне жизнь.

Ур смотрел не него и думал.

Башню сотрясали удар за ударом, но теперь Уру не упасть. Он не мог упасть. Эти двое поддерживали его, и ждали.

Они могли уйти в любой момент.

Лукавил Зед – он не боялся смерти. Он жалел тело, сильное, молодое тело, и всех тех, кто привык к нему, в этом теле, тех, кто любил его. Но уже сейчас он был – бессмертен. Он мог уйти, раствориться в Разуме. И вернуться через века.

Ждал Торн.

В отличие от Зеда, он тела не жалел – он плотнее прикасался к Разуму, и сливался с ним изредка полностью, растворяясь и теряя свое «я», но обретая нечто большее, принимая всю его силуи красоту. Но он жалел Ура, которому это слияние недоступно, и который когда-нибудь все же начал бы свои жизненный путь заново таким же беспомощным и слабым человеком, длинный, тяжелый путь…

Ур прикрыл глаза; кровавая тропка, дорожка силы паладина светилась перед его глазами, там, где он ее увидел, там, где никто не знал. Он протянул руку, и его пальцы коснулись тела Зеда. Своими чуткими пальцами врача Ур провел по его телу – снизу, от начала грудной кости, верх до ключицы, чертя ногтем такую же светящуюся полосу, как ту, что видел под панцирем у паладина.

- Так, - произнес он, не смея открыть глаз, потому что уже предчувствовал, что произойдет, - бей так!

Зед внимательно смотрел на свою грудь.

- Я запомню, - ответил он, и отшагнул в тень. Миг – и его не стало. Он ушел из Башни.

Торн молчал, отвернувшись к окну. Его партия продолжалась.

- Что теперь? – спросил Ур, не открывая глаз.

- Ничего, - ответил Торн безразлично. – Сейчас все пойдет скорее, чем я запланировал. И все благодаря тебе. Зед получит на свою долю меньше побоев, и потому будет сильнее, когда наступит его время. Спасибо, что вернулся.

- Запланировал?

- Конечно; неужели ты думаешь, что я мог дать им, - Торн презрительно кивнул вниз, - так просто схватить нас?! Неужели ты подумал, что самый совершенный расчетчик мог вот так просто дать себя взять?

- Но они взяли тебя.

- Взяли те, кто первым мог добраться до нас, - усмехнувшись, ответил Торн. – Посмотри; мы остановились прямо в сердце Чаши, точно посередине ее, на перепутье всех дорог. У всех наших преследователей равные условия. Они должны пройти равное расстояние. Но первыми пришли те, у кого было самое совершенное и быстрое средство передвижения. Они достигли нас первыми. Они принесли его нам. Теперь наше дело – отнять его, и продолжить наш путь без труда. Мы достигнем нашей цели в срок, который выгоден мне. Все очень просто.

Ур молчал, потрясенный.

- Ты… ты отдал себя – и своего друга! – им на растерзание!

- Только себя, - парировал Торн. – Зед ничего не чувствует. Он занят обращением, и не придет в себя пока я не скажу кодовое слово.

- А ты сможешь… сможешь вытерпеть до нужного момента?

- Я должен, - ответил Торн таким тоном, как будто и эту чашу он смог рассчитать. - Он защищен. Пока. Потом… ну, что же. Это плата за наше превосходство в будущем. Ты? Ты непостоянная переменная. Я не рассчитывал на тебя, твое появление – это погрешность. Поэтому ты заплатишь больше всех.

- Больше?!

Торн, ни слов не говоря, прикоснулся пальцем ко лбу Ура, и его голову тотчас пронзила боль, настолько резкая и страшная, что он, захлебываясь ею, пал на колени и прокричал:

- Стой! Подожди! Нет!

Торн смотрел на Ура, на плечах которого вспухли крупные капли пота, сочувствующим взглядом.

- Приготовься, - ответил он. – Я не могу ничего удержать.

- Постой! Пожалуйста!

Башню сотряс еще один толчок – Ур почувствовал его как раздирающую плоть боль, рвущую, терзающую.

- Потерпи, - ответил бесстрастный Торн. – Скоро все окончится.

Следующий удар поверг Ура на пол, и он, задыхаясь от боль, слышал лишь свое громкое дыхание, пытаясь справиться с раздирающей его тело мукой.

- Начало отсчета, - произнес Торн над его головой бесстрастным голосом.

И Ур провалился – снова, подобно серой колючей песчинке, он падал сквозь сито пространства и времени, вниз, вниз, вниз.

… Принц, тяжело дыша, стоял над Уром, и казалось, что не было ни светлой башни, ни Императора-Торна, которому хотелось верить, лишь только услышав звук его голоса – вот ведь странное чудо, наверное, еще одна тайная власть, данная ему его новым Богом, Слепым Пророком.

Была жуткая боль; принц знал толк в побоях. Казалось, он покрошил все кости на лице и на голове Ура, и тот боялся просто двинуться, просто открыть глаза, чтобы боль не разорвала в клочья его нервы и не раздробила мозг. Закованные в лубок руки дрожали, растопыренные в нелепом жесте пальцы тряслись, словно это ничего не значащее движение поможет Уру удержаться на грани между покоем и болью.

- Молчишь?! – заорал принц, впадая в истерику. Наверное, свидание в Башне длилось намного дольше, чем думал Ур. За это время принц успел превратить его голову в отбивную, и, конечно же, он рассчитывал, что Ур расколется.

Но Ур молчал. Внезапно обрушившаяся на него боль парализовала его и он онемел, не смея и вздохнуть лишний раз. И принц, не подозревающий о том, что это – всего лишь часть игры Торна, беспомощного, связанного Торна, приписал несговорчивость Ура его упрямству.

- Я уничтожу вас, - прошипел принц, яростно и страшно сверкая глазами. Вид крови, казалось, окончательно сорвал его с тормозов. Принц уже не был расслаблен и совершенно не походил на нормального. – Я вас просто убью, и все. Знаете что? Мне плевать на этот ключ; мне плевать на все, кроме смерти. Я люблю смерть, она – невеста моя, - по лицу принца пошла совершенно безумная судорога, его рот уродливо искривился, как от нервного тика, уголок его губ задергался, глаза расширились, выкатываясь из орбит. – Я не попаду туда, но я здесь останусь. Я буду убивать здесь. Мне и здесь – хватит. И начну я с вас. Я разрежу вас на кусочки, я вас изничтожу, я вас сварю на медленном огне и съем…

- Ты не смеешь! – вскипел Паладин. – Оставь их мне, и они все скажут!

Но безумный принц скинул со своего плеча руку Паладина, пытавшегося удержать его.

- Черта с два, - ответил он, яростно сверкая глазами. – Черта с два! Ты обещал мне, что я смогу убивать кого и сколько хочу. Сейчас – я просто хочу убивать.

- Оставь их мне! – взревел Паладин, понимая, что тайна начинает ускользать из его рук. Но принц откинул руку Паладина, которой тот попытался удержать его за плечо, и ухватил плеть на черную гладкую рукоятку.

- Я растерзаю вас на куски, - произнес он страшно.

Ур зажмурился; плеть ни разу не тронула его, принц хлестал распростертого Торна, неистово, жестоко, страшно, но Уру казалось – все кругом наполнено зловещим свистом черного от крови хлыста и криком жертвы, на теле которого лопается кожа.

- Оставь его! – паладин кинулся на принца, стараясь удержать его руку с плетью, которой он вот-вот вышиб бы дух из Торна, но принц, озверев от сладкого запаха живой крови, откинул его, как слепого кутенка.

Торн рыдал; весь исписанный красными полосами, он рыдал от боли – и при этом тянул время! Его козырь в рукаве, его королевский ферзь, рыцарь Зед, все так же лежал недвижим, с белым и умиротворенным лицом. Он проходил очередной виток, очередную ступень обучения, и не слышал, что происходит вокруг.

Торн, собирая все свои силы в кулак – давал ему это время.

- Ты с ума сошел! – прогремел паладин, поднимаясь. Последний толчок принца сшиб его с ног. – Мы никогда не узнаем, где ключ, если ты сейчас зашибешь его! Он нужен нам!

- Плевал я на ключ!

- Постой! Погоди! Разве я не говорил тебе, что хранилище, которое мы можем открыть при его помощи, полно женщин?

Принц замер, опустив свой хлыст; его нервные, дергающиеся глаза, словно каменные, перекатились в своих глазницах и уставились на паладина. Кажется, начавшийся вновь приступ жуткого безумия превратил принца в абсолютного маньяка, почти в зверя, и он мог реагировать, подобно дрессируемому тигру, лишь на кусочек мяса, нанизанный на палку в руках у укротителя.

- Женщин? – переспросил он булькающим голосом, словно в его горле уже плескалась кровь.

- Женщин! – подтвердил паладин, почуяв твердую землю под ногами. Безумие принца было не секретомдля него. Он управлял им, как управляют погонщики страшными, только что пойманными животными – палкой и пищей, - и не убивал его лишь потому, что принц все еще был Принцем Дракона, и тянул деньги из казны, которые паладин тратил на свое усмотрение.

- Много женщин, - продолжал паладин, осторожно приближаясь к застывшему внезапно принцу. – Они не похожи на всех женщин, которых ты видел до сих пор. Они чисты; они похожи на ангелов своими умиротворенными лицами, чистыми лбами. Только без крыльев. Они тихо лежат в своих постелях, закрыв глаза. Они спят. Они чудо как хороши! В их чертах увековечены покой и блаженство. Ты будешь брать их по очереди, вытаскивать из их постелей, и каждая из них всякий раз будет – ангелом…

Лицо принца тряслось мелкой дрожью, а вытаращенные глаза, казалось, были обращены в самую душу его, в мысли, в которых он несчастных чистых ангелов расчленял и превращал в неряшливые, рваные кровоточащие куски мяса. И среди этих изуродованных, растерзанных женщин, превращенных в грязную кучу рубленного мяса, валяющегося на каменном полу, была и Айрин. Ур увидел ее так ясно, как видел свои дрожащие от боли руки. Это ее цивилизацию Паладин обещал принцу. Всех – и тех, кто родился, и тех, кто родится. Запечатав, закрыв их в анабиозе навсегда, паладин хотел отдать их всех маньяку на растерзание. Просто так. Потому что они были ему не нужны, и от них нужно было избавиться. Так почему бы не доставить удовольствие этим процессом, например, принцу? Паладин осторожно вынул из его руки хлыст, и чуть пожал его пальцы.

- Не стоит размениваться на них, - вкрадчиво шептал паладин, обходя замершего в болезненном ступоре человека кругом. – Всего три человека. Три грязных человека. Они будут ругать тебя, оскорблять, оставляя на твоем сердце раны… ангелы не умеют ругаться. Они будут просто плакать и вопить от ужаса, умоляя о пощаде и о спасении. Прекрасный чистый цветок…

Принц, дрожа всем телом, словно приходил в себя; его напряженные плечи расслаблялись, лицо приобретало более осмысленное выражение. Приступ проходил.

- Так, так, - шептал доверительно паладин, суетясь вокруг принца. – Хорошо! Давай продолжим – только не теряя головы! Не теряя. Давай спросим у Торна, где наш ключ – ты же помнишь, зачем нам этот ключ? Да, да, помнишь! Давай спросим! Только не теряя головы!

Принц, казалось, был обессилен прошедшим приступом безумия; с трудом передвигая ноги, словно каменный истукан, он двинулся послушно в угол, откуда веяло жаром и пахло раскаленным железом. Когда он обернулся, в его руке был зажат длинный металлический прут, на конце которого сияло добела раскаленное в жаровне клеймо, «драконья нога». Это клеймо представляло собой как бы узор из костей стопы дракона. Это клеймо накладывалось на всю ногу пытаемого, от пальцев до пятки, и причиняло ужасную боль, чудовищную боль. Ур содрогнулся от ужаса, и жар раскаленного железа показался ему смертельным холодом. Неужто и это предусмотрел Торн?! И – согласился?!

Глаза принца были абсолютно пусты и тусклы. На его верхней губе, над ярким ртом, блестели бусины болезненного пота, и он казался не живым человеком, а послушным зомби.

- Говори, - велел паладин Торну, – где ключ?

В ответ Торн изверг такое гнусное и грязное злое ругательство, что Ур, страдающий от боли, не смог сдержать улыбки. Трясущиеся разбитые губы сами разъехались до ушей, и из груди вырвался булькающий кашель.

Сосущий ишака, это же надо же придумать…

- Клейми его, - паладин коротко кивнул на Торна. И принц послушно приложил раскаленный металл к босой стопе.

Такого страшного крика Ур никогда не слышал.

Даже когда сикринги жрали своих жертв, даже когда человек знал, что вот сию минуту ему предстоит погибнуть – ни один из них не кричал так страшно, с такой мукой. Ур зажмурился изо всех сил, и от того, что сам не мог зажать руками уши, чтобы не слышать этой муки в голосе, он заплакал, беспомощно, по-детски.

- Так что? – когда кончился этот дикий, ужасный, животный крик, переходящий в вой, голос паладина звучал спокойно и тихо. – Скажешь?

- Нет! – выпалил Торн, как выплюнул.

И эту чашу он – рассчитал…

- Тогда мы примемся за твоих друзей, - продолжал паладин. Он ступил поближе к Уру, и ухватил его за волосы, поднимая его изуродованное лицо. – А ты скажешь, дружок, когда сам начнешь оставлять след дракона?

… пять, шесть…

Это счет Ур услышал лишь на миг.

Искалеченный Торн продолжал считать, и его голос, отсчитывающий мгновенья, был тих и ясен.

- Нет, - произнес Ур как можно тверже, зажмурившись от ужаса и стараясь избавиться от памяти, от малейшего воспоминания о крике Торна.

Паладин хохотнул.

Принц, еле приходящий в себя, стоял неподвижно, опустив голову и уронив тяжкие руки вдоль тела. Сейчас, на этом этапе, он вообще не опасен!!!

… восемь, девять…

- Тогда мы примемся за твоего друга, - паладин небрежно откинул крышку клетки, где лежал Зед, и решетка с его неподвижным телом выдвинулась наружу. Лицо спящего Зеда все больше наливалось неземной белизной, и паладин усмехнулся, проведя пальцем по его щеке. – Он умирает, это очевидно. Я узнаю отравление сывороткой из миллиона других. Твой чешуйчатый друг угостил его чем-то, сказав, что он станет кем-то другим? Я вижу, что так оно и было; одна проблема: твой друг уже был кем-то другим, не человеком. И теперь его к жизни может вернуть только кодовое слово – может, произвольный набор слов, например, пердеж, или чихание. Этого не знает никто, поверь мне. На поиски звуков, которые активизируют мозг, иногда уходят годы, десятилетия, если вы заранее не закодировали его. Но вы же не закодировали его, не так ли? Вы даже не знали, что это нужно делать. Одного взгляда на его кожу мне было достаточно, чтоб понять, что он обращается. И одного того, что вы дали схватить вас и не смогли сопротивляться, дало мне понять, что вы не можете его оживить. Поэтому я даже связывать его не стал, - паладин явно издевался. – Наверное, это очень ужасно – смотреть на свою бомбу, но быть не в состоянии ее взорвать?

… тринадцать, четырнадцать….

- Я знаю, вы на него надеялись. Надеялись на его силу и скорость, на его меч, но надежда эта заведомо мертвая. Посмотри – он не реагирует даже на звук твоего голоса, когда тебя пытают. Это означает, что его Слово гораздо длиннее, чем три звука. Его Слово – это слово не первого порядка, не случайный набор букв. О, да он у вас поистине монстр, если его код так сложен! Наверное, он приходит в себя от какой-то фразы? Его можно включить лишь упорядоченным предложением? Я кое-что смыслю в кодировке; я пытался активизировать его, так, ради интереса – и ничего! Он не реагирует ни на один набор звуков, который мог слышать при жизни. Вы создали поистине титана, монстра! Такие сложные системы защиты подразумевают просто чудовищные способности, уникальные, самые лучшие. Такие, каких достоин только Зед. Но вот незадача – он умрет, если его не активировать. Он будет спать, пока не погибнет от голода и старости. Ты поверил этой чешуйчатой жабе и дал влить в своего друга яд?! Неужели ты поверил ему, этому проходимцу с цветной мордой, и позволил обратить твоего друга?! Да он почти мертв. Или умрет скоро, если вы не найдете Его Слово. А еще его жизнь можно продлить, просто продлить, пока отыщется это кодовое слово.

Но можно – убить его тут же, сию секунду.

Выбор за тобой.

- Ты врешь! – тонко выкрикнул Торн, все еще переживая боль. – Ты врешь, врешь, врешь!

Паладин усмехнулся, и даже Уру стало ясно – он не лжет. Черт! О крови Дракона Ур как-то совсем позабыл, и о том, что творит некое существо, не совсем человека, тоже. А паладин, верно, не раз прибегал к таким обращениям, творя себе подобных. Ведь ту светящуюся ядовитую дорожку, сердце паука, вживленное в живую плоть, надо было как-то разбудить.

Паладин знал, о чем он говорил.

- И вот, - не скрывая своего торжества, продолжал паладин, - ваше тайное оружие, которое вы взялись изготовить, подобно несмышленым детям, дремлет в режиме ожидания, и сами вы всецело в руках маньяка – вы же понимаете, что этот человек, называющий себя принцем, на самом деле умалишенный психопат? А ваш защитник бесполезен…

Смотрите – я могу даже вложить в руку вашего друга его меч. Могу даже его пальцы сжать на рукояти, которую он изучил до мельчайших подробностей. До самой крохотной щербинки – и ничего! Эти ощущения ему ничего не напоминают. Его ладонь жесткая, его пальцы разгибаются, - паладин и в самом деле положил Айясу рядом с Зедом и попытался сжать его пальцы на рукояти. Бесполезно: они упрямо разгибались, и рука отталкивала меч. – Торн! Я вижу в твоих глазах, что ты до последнего момента на него рассчитывал, но ты всего лишь глупый маленький мальчик. Зед мертв; почти мертв. Тебе ничто не поможет. Я буду мучить тебя гораздо изощреннее, чем этот болван, поверь мне, я буду мучить вас по очереди, и вы скажете мне где ключ. Возможно, я изуродую вас так, что ты, волей-неволей, вынешь из небытия своего сознания кодовое слово Зеда. Но к тому моменту он будет всего лишь кровоточащим куском мяса без ног и без рук. За каждый твой неверный ответ я стану отрезать у него по одному суставу. Сначала пальцы; потом ладони; потом руку по локоть…

Ур замер от ужаса; неужто и эту чашу Торн смог вынести и рассчитать для себя?!

Торн не сказал до сих пор кодового слова – даже когда его жгли каленым железом, - значит, он его не знал?! Это невозможно терпеть, нет!

И все же Торн упрямо молчал.

- Я не скажу тебе, где ключ, - ответил он паладину.

…шестнадцать, семнадцать…

- Это неверный ответ, - паладин извлек нож, остро отточенный нож с блестящим лезвием. – Это первый неверный ответ, и я отрежу твоему друг фалангу мизинца. Как ты думаешь, будет ли он тебе благодарен, когда очнется?

… двадцать…

Торн криво усмехнулся.

- Моего друга, - четко и зло произнес он, - никогда не целовала сталь. Она находит его слишком жестким!

- Да? В самом деле? – рассеянно произнес паладин, рассматривая длинные красивые пальцы Зеда, вертя его руку так и сяк.

- На твоем месте я был бы осторожнее, - язвительно продолжал Торн, глядя за манипуляциями паладина.

- Это почему же?

- Сталь становится смертоносной, если Зед хоть пальцем прикасается к клинку.

Миг – и словно пружина разогнулась, распрямилась со звоном, и взлетела к потолку, уже перепачканная кровью Айяса, прочертившая на теле паладина красную, как сердце костра, полосу.

Вдребезги разлетелись черные латы, и панцирь раскрылся, как сломанный хитиновый покров вареного рака, выпуская беззащитное тело паладина. Взвизгнув, как серая огромная крыса, попавшая в серьезную беду, паладин отпрянул, потянулся к пряжке пояса, чтобы активировать защиту, но тщетно: она была разбита, и защиты больше не существовало. Ни наружной, той, что делает тело неуязвимым, ни, что еще хуже, внутренней, которая наливает нечеловеческой силой руки паладина.

В панике паладин ощупывал кровоточащую грудь, и пальцы его натыкались на перерубленные узлы, мертвые, бесполезные. Не реагировал ни один из них, не усилить ни единого пальца, ни на минуту, ни на половину минуты!

- Что..! – крикнул он, схватившись на грудь, из которой лилась кровь, и понимая мгновенно, что все то, что он отрицал и был уверен, что не свершится – свершилось. Вдруг.

- Бесполезно это, - миролюбиво заметил Зед, наблюдая, как паладин в панике ощупывает испорченную защиту. – Снимай свои доспехи. Теперь они будут только мешать.

Одним и первым своим ударом Зед в точности повторил линию, что прочертил Вед на его собственном теле. Умная Айяса, разрубив начало грудной кости и верх защитного пояса, прошла вверх, до самого последнего верхнего узла паучьего сердца, скрежетнув по кости, и даже старательно изобразила завиток на ключице врага, там, где рука Ура дрогнула и соскользнула.

Зед разрубил сердце паука, и погасли ядовитые дорожки силы, оплетающие пальцы и плечи паладина. Наверное, он и понять ничего не успел, даже не успел почувствовать боли, уклоняясь, как ему показалось, от клинка, когда с ним все было кончено.

Без защиты он не представлял никакой опасности для вооруженного Зеда.

Миг назад недвижимо лежавшее тело вдруг ожило. От толчка ложе, на котором лежал Зед, лопнуло, покрошились, ощетинились острыми щепками прутья решетки.

Паладин, захлебываясь кровью, зажимая рану левой рукой, таращился на Зеда, стоящего в боевой стойке. В его правой все так же бесполезно был зажат его никчемный, бесполезный нож, которым паладин хотел отрезать пальцы Зеда.

- Здравствуй, Роман, - произнес Зед, и следующий удар направил на принца, начавшего подавать признаки жизни. – И тебе привет, Воканна!

Воканна!

Имя это, несомненно, было Уру знакомо. Болтаясь по кнентам, он слышал не раз всяческие байки и сплетни о Правящих – простой люд выдумывал их, чтобы потешиться, разнообразить немного скучную жизнь.

Про Воканну Ур слышал не раз.

Слышал он и о Посвящении старого принца Зеда, которое прервал и оспорил на турнире принц Лар, тем самым уступив старому принцу Зеду право биться за пояс победителя со смельчаком из черни.

И смельчаком этим был Зед нынешний…

Как тесна земля и как непредсказуемо запутаны на ней дороги разных людей!

Трус Воканна, спасенный от одного Зеда, попал под горячую руку другого Зеда.

Наверное, не было времени на то, чтобы точнее направить руку и убить принца, на то, чтобы дотянуться до бьющейся под кожей жилки, в которой текла живая кровь. Принц, в сторону которого Зед лишь слегка махнул Айясой, вдруг заорал не своим голосом и повалился на землю, в истерике дрыгая ногами и прижимая отсеченный пласт мяса, сползающий с костей лица и открывающий голые зубы в разинутых голых челюстях.

- Что-то потерял, сука? - произнес Зед, презрительно сплюнув на землю.

И скрюченный паладин, слышащий, как трещит и пищит его поврежденная защита, чувствуя слабые разряды тока, поражающие его рассеченные мышцы, понял вдруг, что перед ним не прежний принц Зед, которого даже с рассеченной защитой победить мог бы помочь случай или опыт – все ж таки умения паладина нельзя было скидывать со счетов.

Так хирургически точно и сильно, разбив латы и повредив сразу все жизненно важные центры, могбить только регеец, страж миров.

И он стоял теперь перед паладином, заслоняя вход в мир, в котором паладин хотел навести свои порядки.

И измученный Торн усмехался, кривил разбитый рот, секунду назад выплюнувший кодовую фразу, да нет, целый рассказ, который не мог бы никто угадать наобум.

Паладин понял Торна; терпя немыслимые муки, он просто тянул момент. Он хотел, чтобы меч, верная Айяса, оказалась в руке Зеда точно, прочно, надежно, чтобы он ухватил ее всей пятерней, всей ладонью, наверняка, и никто не смог бы вынуть ее, заметив, что оживают его оцепеневшие пальцы..

И так оно и произошло.

- Хитрый, ах, какой хитрый, – протянул паладин, кривясь от боли. Его рана, безусловно, болезненная, не была, однако ж, смертельной. Его защита все-таки смогла уберечь его от мгновенной смерти, иначе Зед рассек бы его напополам, рассек, как рыбу. – Но зачем..?

Зед, внимательно следя за паладином, корчащимся в углу и за беснующимся Воканной, заходящемся в крике, быстро освободил Торна, перерезав удерживающие его ремни. Израненный Торн свалился на пол, словно куль с мукой. Но, несмотря на это, он сохранял вид сосредоточенный и напряженный, так не вяжущийся с его состоянием.

Осмотрев друга наскоро, Зед, ни слова не говоря, переместился к Уру. В полутьме его глаза сверкали, как стеклянные.

- Твой корабль, - четко ответил Торн, усаживаясь и прислонившись спиной к стене. Он болезненно кривился, его обожженная нога покраснела и распухла, и Торн никак не мог ее устроить поудобнее, от всякого движения она дрожала мелкой дрожью, но и это не мешало Торну считать. Он все еще считал! – И вместе с ним весь этот мир.

- Весь мир! А не много ли заломил?

- В самый раз. Сейчас Зед убьет тебя, и мы навсегда закроем ваш портал. Более того – я сделаю так, чтобы вас вообще никогда не было, чтобы вы не рождались.

- Хитрый, сволочь, - протянул паладин еще раз. – Твой расписной друг и тебя угостил чем-то, да? Сам побоялся пить свое пойло, и тебе предложил, да?

- Ему это пойло и не помогло бы, - отрезал Торн. – Я – расчетчик, Равновес. И благодаря Уру, я – самый сильный и самый совершенный из всех существующих на этой планете.

Зед освободил и Ура. Тот стоять не мог совершенно. Свалившись с ног, он почти потерял сознание, и его отвратительно вырвало.

Воканна меж тем затих. Кажется, его хватил удар, или просто он потерял сознание от кровопотери. Лицо его выглядело ужасно. Зед отсек ему правую половину лица, срезав с костей мышцы, и Воканна теперь смотрел бельмом закатившегося глаза, который просто лишился нижнего века и торчал, как жемчужина, в кровоточащей плоти, и усмехался до ушей всеми своими зубами с правой стороны. Челюсть не держалась на месте, и кровь булькала и пузырилась, затекая в горло.

- Встань на колени, - велел Зед сухо паладину, - я отсеку тебе голову быстро и безболезненно.

Паладин, зажимая рану на груди, хрипло рассмеялся.

- Что? – произнес он сквозь свой булькающий смех. – Как?! Ты думаешь, я соглашусь?

Зед оставался невозмутим. Он молча смотрел на этого скривившегося от боли человека, на его скрюченную, кособокую фигуру, неловко отступающую от него, и стоял неподвижно, опустив свой меч.

- Я думаю, ты согласишься. – ответил он, ничуть не смущаясь.

- Это разумнее всего, - подтвердил Торн рассудительно. – Послушайся его!

- Как бы не так! – прокаркал паладин. Зашелестела сталь, и сверкнул знакомый страшный клинок с зазубринами. – Я вижу – ты все еще обращаешься. Посмотри на себя – твоя кожа белая как мел! А я кое-что смыслю в обращениях. Ты еще не регеец; на обращение внастоящего регейца у тебя годы уйдут, и ты пока просто человек! Я смогу тебя убить.

Зед сердито набычился и засопел свирепо.

- Это ты верно подметил, - зло проговорил он, - я еще не совсем регеец. Но и тех знаний, какими я обладаю, мне достаточно, чтобы убить тебя, даже не отрубая тебе головы. Ты, глупец, просто не знаешь ничего о тех, с кем собрался воевать – о регейцах.

*******************

«Ты недооцениваешь мою мощь!» - сказал Черный пафосно, и за его спиной Голливуд взорвал Мустафар.

Ну, как-то так.

******************

Черный не стал бить сразу же – о нет. Что-то в нем изменилось в тот небольшой промежуток времени, пока он обращался, и теперь он просто не мог напасть иначе, как после объявления войны. Рыцарь-регеец не позволил бы ему этого.

Он отсалютовал паладину – противник, конечно, потенциально слабее, да и ранен, - и встал с боевую стойку.

- Я искалечу тебя, - произнес паладин, поднимая свою страшную металлическую клешню. – Я убью тебя, и твою голову принесу своим людям, чтобы они посмотрели в глаза – пусть и мертвые, - тому глупцу, который осмелился встать у нас на пути, и поверил в то, что сможет нас остановить.

- Я убью тебя, - ответил ему Зед спокойно, - и свою победу я посвящаю своему Дракону и своему миру, защищать который я был рожден.

Паладин не стал дожидаться конца речи Зеда, и напал – его выпад был быстр, неожиданен и опасен, как бросок кобры.

Но все же Зед отразил его, и Айяса прочертила первую алую черту, первую линию на теле паладина, из целой вязи букв настоящего регейского Посвящения.

Торн сидел, привалившись спиной к стене и прикрыв глаза; Ур, в полузабытьи лежащий на полу, слышал его счет – даже сквозь лязг оружия, даже сквозь крики боли паладина, на теле которого Айяса все писала свою безжалостную оду смерти.

Торн считал неторопливо, тихо; теперь его счет не был таким сосредоточенным и четким, как щелчки секундной стрелки в часах. Каждый новый отсчет теперь был мягок и совпадал с дыханием Торна. У того даже оставалось время, чтобы подумать, и в его голове, словно шелест древних страниц, проскальзывали отрывки каких-то историй.

«…посвящение регейцев – это очень страшная и безжалостная вещь. Нынешнее посвящение Драконам – лишь бледная тень его. Регейцы, в точности зная строение тела человеческого, не просто ранили свои жертвы, не согласившиеся уйти с пути стража и вызвавшие его гнев. Регейцы обездвиживали своих жертв, перерубая им нервы, точно зная, где они проходят под кожей, и повреждение какого из них заставит разгибаться по одному пальцы, сжимающие рукоять меча. Затем регейцы перерубали кровеносные сосуды, покрывая кожу множеством мелких ничтожных порезов. Однако, каждый из них кровоточил, и кровь было не унять, и жертва обессилевала, истекая кровью. Затем ударом в сердце, точным уколом, чуть коснувшись его, регейцы завершали бой. Человеку не обязательно было отрубать голову – он все равно был мертв. Обычно в назидание другим врагам и для устрашения их такого человека оставляли в живых и выкидывали где-нибудь возле лагеря неприятеля. Но ни один знахарь не мог выходить раненного регейцем, и тот умирал в страшных муках».

Паладин испустил вопль, когда точная и безжалостная Айяса в очередной раз скользнула по его руке, иссеченной так, что одежда на ней была покрошена в лапшу и насквозь пропиталась кровью. Сил у паладина больше не было; руки больше не могли держать оружия, и оно с лязгом упало на пол. Сам паладин опустился на колени, ткнувшись окровавленными ладонями в пол, и его голова безвольно повисла.

Зед, подняв меч, замер, точно статуя. Все его движения были больше похожи на четкие механические движения машины, автомата. Ни разу его рука не дрогнула, ни разу он не ошибся, и ни разу не промахнулся. На его лице не было написано ни единой эмоции.

- Руби, - прохрипел паладин. – Ты победил. Руби… пожалуйста.

Ур прикрыл глаза. Сквозь опущенные ресницы он видел тень на стене – то, как Зед поднимает меч, и как со свистом тот вспарывает воздух, опускаясь.

Глухо ударилась об пол голова и свалилось тело.

Так умер паладин Роман.

- Подождите меня тут, - произнес Зед как ни в чем не бывало, и под его босыми ногами заскрипели ступени наверх. Ур плотнее сомкнул веки, и весь мир поглотила пустота и тишина, такая тишина, в которой не было даже неторопливых подсчетов Торна.

*****************

Думаю, команда корабля принца-негодяя очень удивилась, обнаружив на своем корабле регейца, живого настоящего регейца, к тому же весьма враждебно настроенного. Но, так же подозреваю, что удивлялись они весьма недолго.

Все их тела Черный вывалил за борт, и поверх всех скинул принца Воканну, который вовсе и не помер. Он лежал, скалясь голым черепом на солнце, и стонал, и мухи кружились над его черным от крови изуродованным лицом.

- Полоротый, - Зед брезгливо сплюнул вниз, на кучу трупов, ни в кого, впрочем, особо не целясь. Для регейца, прошедшего курс обращения не полностью, он дрался весьма неплохо. По меньшей мере, мало кто успевал чирикнуть, здороваясь своим горлом с его Айясой.

Все именные вещи обесчещенного принца, кольца, венец и пояс, Зед с него содрал, а на грудь ему приляпал грамоту, в которой кратко описал, кем был этот человек, и что он сотворил, а так же вписал себя, как человека, отнимающего имя у бывшего принца Воканны и нарекающего его бесславным стыдным прозвищем Чи – человеком без имени, - на то краткое время, покуда он жив.

- Может, добить его? – спросил он у Торна.

Тот отрицательно покачал головой, устало прикрыв глаза:

- Нет. Забудь. Теперь принц не твоя забота.

Обоих их – Торна и Ура, - Зед втащил на палубу, на свежий воздух.

Ур, как и предсказывал Торн, получил тумаков с лихвой. У него кулаками принца была разбита вся голова, глаза практически не открывались, и даже шустрые наннеры не могли быстро ликвидировать поломки. На его счастье, принц обрушил весь свой гнев на самые крепкие кости черепа – на лоб и на виски. Наннеры, шныряя кругом, подсказывали, что принц, подобно трусу, боящемуся укоризненного взора врага, пытался таким образом уничтожить его глаза. Трусливая тварь… Воканна на самом деле боялся взглядов; и глаза человека казались ему отдельным живым существом. Поэтому он не мог… он не смог просто выбить глаза Уру, которые всякий раз после удара раскрывались и обращались к нему. Воканна боялся.

Ур ощупал языком зубы и засмеялся, охая от боли.

Сам Торн пострадал больше всех.

Зед, чуток приглаженный хлыстом, небрежно провел ладонью, полной какого-то порошка, по иссеченным плечам, и после даже не вспоминал о ранах. Торну же одного обезболивающего было мало, Его исхлестали со всех сторон, а его распухшая обожженная нога обещала загноиться. Однако, даже это плачевное состояние не останавливало его; он продолжал считать! Его обычно веселые голубые глаза словно бы подернулись пеплом, посерели, в глубине их затаилась угроза, и увидь его сейчас покойный купчина, он непременно узнал бы в нем своего зловещего Серого Демона, отравившего ему жизнь своим появлением.

Рассматривая посуровевшее лицо Торна, Ур лишь покачал головой.

Серый Демон?

А Императора всего мира -не хотите?!

Мир – тонкий и хрупкий, как скорлупка яйца, оказывается.

И Император, его хозяин и повелитель, отрывает людей одного за другим от их привычных мест, чтобы те встали и заслонили своим телом брешь.

Его рука легла на стол, и Торн сказал негромко – мое.

И никто не посмел оспорить, потому что Торн не побоялся заплатить ту цену, что запросили. Остальные – отступили, не сумели, струсили.

- Красавец! – Зед покачал головой, рассматривая друга. Тот был бледен, как полотно, и на измученном лице темнели круги. – Ну, и что теперь?

Зед успел сбегать вниз, в пустыню, и раздобыть необходимые минералы, чтобы приготовить лекарство своему другу и Уру. Откуда он узнал о том, что именно это вещество обладает целебным свойством, спрашивать было бесполезно. Он просто знал это, и все.

Он наспех истолок тяжелым камнем какие-то кристаллы в первой попавшейся чашке, и розовой пудрой присыпал их раны, принюхиваясь к шипящем пару.

Боль ушла; и только благодаря этому облегчению Ур смог понять, где на самом деле болит. Сломана челюсть и есть трещина в височной кости. Зед тоже это понял, обследуя его разбитое лицо самыми кончиками своих чувствительных тонких пальцев, и, как мог, перевязал его голову тонкими льняными бинтами, чтобы поврежденные места не подвергались нагрузке и оставались практически неподвижными.

- Благодарю, - прошепелявил Ур разбитыми губами, и Зед еще посыпал его лицо своей розовой пудрой.

Зед откуда-то знал все; только прикоснувшись к лицу Ура, он словно считал информацию, и вместе с обезболивающими кристаллами принес из пустыни куклу, глиняную игрушку, из-за которой разгорелся весь этот сыр-бор. Странно, подумал Ур, умиротворенно глядя на ценный артефакт, неужели они оба… оба знали, где он находится? И тогда, получается, его муки были бесполезны? Оба они могли сказать принцу, где лежит сокровище – Ур чуть присыпал его песком, обозначив местоположение видным белым камнем. Зед нашел его моментально, словно сам положил его в тайник. Странно….

Торн перенес обезболивающее молча. Так, будто его ничто не волновало и до того, как розовая пудра покрыла его раны, и унесла боль и кровь. Его серые, потухшие глаза смотрели куда-то внутрь него самого, далеко, и, казалось, он вовсе не чувствует боли. И даже тогда, когда Зед обследовал его обожженную ногу, даже не шевельнулся, только желваки заходили на его щеках, да серые, бесцветные глаза вспыхнули страшным, всепожирающим светом, – каленое железо глубоко поранило плоть, насквозь прожгло мышцы, и Торн теперь всегда будет оставлять на песке Ногу Дракона

- Теперь, – упрямо произнес Торн, когда Зед наскоро привел его раненную ногу в порядок,- только вперед! Нам нужно дойти до портала, о котором говорил разбойник – помнишь? Мы должны будем дойти до него очень быстро! Там мы с тобой разделимся.

- Как?! – лицо Зеда вытянулось, он даже отшатнулся от Торна. Тот нетерпеливо качнул головой, недовольный тем, что Зед не понимает его, не поспевает за его мыслью.

- Я уйду назад, - ответил он. – Туда, в начало нашего путешествия. В тот день и час, когда ты согласишься идти с Айрин.

- Зачем?

- Я спасу тебя. Я соединю две ветки реальности, замкну их в кольцо, и паладин потеряется в нем. Он будет бесконечно бродить по нему, не находя выхода, пока, наконец, не потеряется и не исчезнет совсем, ступив в очередной раз не туда.

Зед все еще ничего не понимал, и хлопал глазами растерянно.

- Мое ранение даст нам некоторую фору, - начал пояснять Торн терпеливо; то, что для Зеда нужно было облекать в неуклюжие долгие слова, в его голове проносилось мгновенно, мыслеобразами.– Все то время, пока я буду выздоравливать, паладин будет ждать нас, а вы будете уходить все дальше. Затем я упрошу Драконов прежде, чем отпустить тебя на подвиги, принудить тебя на совершение некоторого благого дела. Мы поедем, и паладин потянется за нами. В пути я уберу Айрин на место, - Торн постеснялся сказать «заткну ей рот и скину в портал», но именно это он и собирался сделать. – Она не должна пострадать… я обещал ей. Ур – ты доставишь ее на место и уйдешь из этой истории сам, унося куклу. Навсегда. И не бойся, то тебя поймают и пленят. Этого не будет. Уже не будет. Ты уйдешь так же легко, как и войдешь. Или ты, - серые прозрачные глаза, казалось, насквозь видят Ура, читают каждую его мысль, каждое его желание, - хочешь пойти со мной?

Это был не просто вопрос. Это было приглашение от повелителя мира, от Императора-Дракона, который собирался перекраивать свой мир на свое усмотрение.

- Пожалуй, я откажусь, - ответил Ур, шепелявя, и его снова разобрал смех. – Я этот-то дележ пережил с трудом.

Император мира, ставленник Слепого Пророка! Пусть не само божество, но все же его верные слуги, обращенные им в своих послушных марионеток, обращаются теперь к Уру, и смотрят, смотрят пустые глазницы, вырезанные на украшенной золотом маске…

Пусть они оба, в один голос говорят, что нет Слепого Пророка – он обоим им не верит. И не потому, что они оба обманывают – нет. Потому, что оба они не видят, что Слепой Пророк обоих их завоевал, и смотрит теперь их глазами.

- Жаль, - ответил Торн и устало прикрыл глаза. Слепой Пророк в своей белоснежной фарфоровой маске, увенчанной золотыми цветами, отвернулся, и теперь уже навсегда. Ур больше не видел его взгляда, которым тот смотрел через века. Слепой Пророк сделал шаг и навсегда вышел из жизни Ура. - Хорошо. Давайте вернемся к первоначальному плану.

Потом мы с тем, прошлым Зедом поедем в горы, к указанному Айрин порталу, и там инсценируем его смерть, чтобы паладин начал искать кого-то другого на роль удавшегося эксперимента, и потерялся окончательно. К тому времени ты в твоей ветке реальности должен будешь прибыть на это место и помочь мне замкнуть кольцо.

- Но это невозможно! – запротестовал Зед. – Невозможно! Там, в той ветке реальности есть другой ты! Как ты от своего двойника отделаешься?!

- Никак. Я его сюда направлю, к тебе, - улыбнулся Торн, и передвинул на колени свою книгу, купленную накануне. – Я же обещал тебе, что мы всегда месте будем. С собой он – то есть я, - принесу свою ветку реальности, и сплету ее с твоей. Будет две реальности, которые будут стремиться поглотить друг друга. И когда это произойдет, не станет паладина, который станет преследовать не тех, кого надо. Я парень-то понятливый, я соглашусь! Тут,- он похлопал по обложке своей новой книги, выторгованной у купчины, - я напишу… написал все инструкции для себя другого. Смотри, - он открыл книгу, и первая страница оказалась сплошь исписанной. А ведь давеча в ней было всего три фразы! – Я уже начал писать, и даже начал понимать, что тут написано.

Вот твое кодовое слово, - Торн хохотнул, показав самую первую красиво вписанную фразу, - а вот инструкция на будущее.

«Не двое, но двое на двое».

Зед сглотнул, уставившись на эту незамысловатую надпись.

- Две пары героев, двое нас, - произнес Торн, глядя своими пронзительными серыми страшными глазами в темные глаза друга, - двое каждого из нас. Там я буду защищать тебя, тут ты будешь обращать в Расчетчика меня. Долго, осторожно; я буду оставлять инструкции, - Торн накрыл ладонью руку друга и чуть пожал его пальцы. – Мы никогда не расстанемся. Никогда. Мы всегда будем вместе. Всегда. Когда наше временное кольцо замкнется, мы сольемся со своим двойниками, и все.

- Ты уверен?

- Я знаю это. Верь мне.

Торн шевельнул раненной ногой. Она почти не чувствовала боли, волдыри на омертвевшей коже лопнули и прозрачная жидкость из них пропитала бинты. Торн, посмотрев на это, лишь покачал головой неодобрительно.

- Плохо. Долго проболею. Ну, да ладно. Дай мне твоего лекарства. Я смогу некоторое время лечиться. Потом я пойду навстречу тебе.

Глава 14. РАЗВЕТВЛЕНИЕ. ЗАГОВОР ПРАВЯЩИХ

Я, Торн, Сероглазый Император – это имя, присвоенное мною силой, знают только самые близкие мне существа, и посвященные в тайну, - не помню, как мы достигли указанного места.

Я часто представлял себе, каково это место – портал, давно покинутый и почти стертый с лица земли, поглощенный лесом. Я видел все вьющиеся побеги, обвивающие ворота в портал, я видел протоптанные дорожки вокруг него, и замершие навеки рядом с ним скары, похожие на дохлых огромных жуков. Зеленые побеги, оплетающие их металлические суставчатые ноги, рождались и умирали, хвойные иголки, осыпающиеся с ближайших деревьев, устилали землю и становились рыжими, и века сменялись веками, а портал стоял и ожидал нас.

Я представлял себе в деталях, как мы достигнем этого портала, и как я пройду по этой заросшей тропинке, как ладонью ототру рыжую и серую грязь с ворот портала, и как на неизвестном мне металле засияют солнечные блики – так ярко, как будто века и не трогали серебристого обода…

Я даже припоминал свой восторг, который охватывал меня всякий раз, когда я понимал, что мне предстоит прикоснуться к чуду… я представлял себе это так ясно, и так часто, что сейчас не испытывал ничего, совершенно ни единой эмоции.

Все было пережито давным-давно и перегорело.

В своих видениях я, правда, не видел ни единого человека вокруг. Мои видения – тихие, лесные, полные покоя и лесного зеленого света, - были лишены людей. Никого. Словно вокруг все вымерли. Наверное, я был так сосредоточен на портале, что, будь вокруг меня целая армия, я бы и не заметил.

А они, те, кто живет в том месте, указанном нам незадачливым разбойником, наверное, просто испугаются нас. И спрячутся. И, наверное, никто не осмелится подойти поближе, когда увидит, КАК я ухожу в портал и снова из него появляюсь…

Уйдет хромающий, изувеченный человек – выйдет другой, свежий, юный, наивный…

Интересно, наши невольные свидетели подумают, что это портал – это какое-то устройство типа эльфийских колодцев с живой водой, исцеляющей любые раны и дарующей вечную молодость?

Смешно. Наверное, подумают. Может, кто и отважится шагнуть в него, желая излечиться от болезни или вернуть прошедшую жизнь, и попадет в чужое место…

Это неважно.

Все равно мне никто и ничто не помешает. Никто не осмелится.

Никто и ничто не станет между мной и моим миром.

Может, и встанет – да только на этот случай у меня есть Зед.

Регеец-боец.

Наверное, никто не может похвастаться тем, что у него есть такой друг, на которого можно положиться, как на самого себя – только теперь я почувствовал вкус этих слов, и он мне ой как понравился!

Зед – это второй человек после меня. Если не я, то он станет Императором. Нет, не тем человеком, что надевает дорогие одежды и сидит на стуле чуть повыше всех остальных.

Я говорю немного о другом. Интересно, вы меня понимаете? Впрочем, это тоже неважно.

Это все неважно…

Так о чем я? Ах, да. О Зеде.

Он еще не прошел свою дорогу и до середины, но, однако, по праву мог считаться самым сильным человеком на планете. Я так думаю – даже с учетом того, что регейцы все еще существуют. Я понял это с изумлением, вспомнив, что тогда, давно, племя их не вымерло и не было уничтожено.

Они просто исчезли, ушли, спрятались.

И теперь их древняя сила просто дремлет, надежно спрятанная где-то.

Но Зед всех их сильнее.

Я твердил ему это раз за разом, витая где-то в своих видениях, проваливаясь в бессознательное.

Я говорил ему, что он уже начал свой путь, а они дремлют, усмирив свою силу – не забывай об этом ни минуты! И он соглашался, и кивал головой.

И я говорил еще много чего… я торопился сказать все, что ему следовало знать, прежде чем я сменю себя самого на неопытного мальчика, которого наставлять станет Зед.

И Зед запоминал. Он не мог не запомнить.

Все время путешествия я лежал в забытьи, и Зед ухаживал на мной.

Отвоеванный корабль летел по воздуху, направленный одной заданной командой, и в управлении практически не нуждался. Тонкие фосфорицирующие жилки оплетали приборную доску, управляя неведомыми механизмами. Я видел раньше такие пронзительно-голубые дорожки силы – они змеились по головам механических жуков, на которых мы примчались по пустыне в сердце Чаши. Я направил его к порталу парой прикосновений пальцев к приборной доске, так естественно и легко, словно всегда знал, как он работает.

Жуков, как и корабль, сделали Те, Кто Ушел, но я уже знал, что мне предстоит с ним встретиться, и будущее с прошлым сплетались в моем мозгу, делаясь непрерывным настоящим.

И я метался и бредил в болезни.

О нашем путешествии и вообще обо всем позаботился Зед. Поистине, на того человека, которым он стал, можно было положиться! Если моя голова просчитывала на много ходов вперед наш звездный путь в вечности, то он тщательно следил за тем, что происходит тут и сейчас. Он был королем мгновения; и каждое из них он доводил до совершенства. Он не мог допустить, чтоб рухнул мир из-за неосторожно оставленной в песках мелочи.

Поэтому, прежде чем нам отправиться в путь, он исследовал всю местность, где могли остаться наши следы и произвел зачистку.

Он собрал всю нашу одежду, разбросанную в беспорядке пленившими нас врагами. Все до последней тряпки: и плащи, и меха, попорченные желтой водой, и даже пояса с защитой – их стащили с нас, когда нашли, недвижимых и беспомощных, в катакомбах.

Даже самый крохотный камешек, выпавший из оправы, он нашел и подобрал. Все, с чем мы пришли в эту точку, он принес и отдал каждому из нас, разложив перед нам все, что нам принадлежало.

Наши скары он завел на корабль. Из какого пласта времени они появились, не мог сказать никто, но мы их касались, и, следовательно, на них были наши следы. Их тоже нельзя было оставлять.

Наконец, оставив пустыню такой, каковой она была до нашего появления (за исключением, конечно, горы тел наших незадачливых преследователей), мы отправились дальше.

Зед хотел уничтожить и их, сжечь без следа, но я не дал.

Во-первых, они были не просто врагами.

Все раны на их телах были словно строки в Великой Книге Бытия. И они говорили о появлении в этом мире регейцев; этого теперь нельзя было скрывать. Они были словно календарем в новом летоисчислении.

И Чи, раненный Зедом, с обезображенным навечно лицом… я знал, что он не погибнет.

Я слышал, как приближается погоня за нами, и видел в рядах ее искусного лекаря, которому провидение поможет выходить изуродованного Зедом человека, который потом всю жизнь будет повторять, что видел Того, Кому Принадлежит Мир – нет, не меня, Торна, а кого-то другого, страшного, безжалостного, жестокого, жесткого, властного, сурового, злобного, того, о ком будут вспоминать еще долго, - и его верного друга, непобедимого и жестокого, первого в этой эпохе воина-регейца. Он будет помнить этих людей всю свою жизнь и ненавидеть.

Наступила новая эпоха, суровая и кровавая, и жестокость в сердцах людей – это был словно пароль,

Впереди был портал, через который я планировал вернуться обратно. Мои расчеты тянули меня так глубоко в будущее, что я видел все, что будет с нами, как наяву, а Зед принимал это за болезненный бред и к моим губам подносил чашку с укрепляющим питьем. Но оно мне было ненужно; я отталкивал ее, и продолжал считать и считать.

Потом расчеты кончились; я увидел конечную точку своего длинного путешествия, и даже Торн, встающий вновь над Чашей. Его серебряный бок закрывал собою половину неба, и видны были серебряные рудники, в которых боги добывают руду, чтобы выковать свое оружие, и спешил, спешил навстречу мне черный грозный Зед, уже ставший легендой, чтобы сплести воедино наши пути…

- Мы пришли, - произнес Зед, и голос его был сух. Я открыл глаза; было утро. Свет лился из-за туч, затянувших небо, было прохладно. Зед был одет в свой новый кожаный наряд, на котором блестели черные острые шипы. Свою попорченную желтыми водами одежду он аккуратно связал в узелок, и о прежнем принце Зеде напоминали лишь его блестящие украшения, перстни, пояс и венец. Зед тщательно отчистил их и отполировал. Только без его драконьего наряда они смотрелись почему-то странно, дико. Я, как и в первый день, лежал на палубе, укрытый толстой теплой тканью. Подо мной был тюфяк, набитый соломой. Наверное, Зед сам смастерил его, разыскав на корабле чистые, по его разумению, материалы. Видно, тут я и ночевал все наше путешествие. В голове Зеда ворочались какие-то брезгливые мысли относительно внутренностей корабля и его кают, и я не стал задавать лишних вопросов.

- Где Ур? – спросил я.

- Он ушел, – просто ответил Зед. – В один из моментов он вдруг почувствовал, что именно тут ему нужно сойти, и я опустил корабль на землю. Талисмана больше нет. Он унес его с собой.

Я качнул головой.

- Нам больше не нужен этот талисман, - ответил я. – Теперь он на своем месте.

Зед помог мне подняться.

Нога почти не болела, но, думаю, это было следствием умелого лечения Зеда и действием его лекарства.

В подтверждение моей мысли он подал мне склянку с розовой присыпкой, и я молча поместил ее на пояс.

- Надень, - Зед, наверное, подготовился к моему уходу. Все то, что должен был сделать я, проделал он. Он сохранил все мои перстни и пояс, разыскав их у убитых слуг поймавшего нас Чи, и теперь протягивал их мне. – Это понадобится тебе, когда ты встретишь Давра Натх. Он должен будет удостовериться, что это именно ты, а не самозванец. Одежду свою испорченную тоже с собой возьми.

Я кивнул.

- Хорошо, - кратко ответил я.

Зед помог мне надеть мои новые вещи из шкурки лунной ящерицы, все. Он умудрился найти в песках даже потерянную мной круглую шапочку. Он сам перепоясал меня моим поясом с драгоценными камнями и застегнул

На раненную ногу сапог налез с трудом, но все же я надел его. Наступать на нее было страшно, и я хромал, отчаянно хромал. Зед, глядя на меня, лишь головой покачал:

Но Император Мира не мог явиться на глаза своим подданным босым и жалким.

И я стерпел и эту боль.

- Давр Натх с трудом тебе поверит.

- Поверит, - успокоил я его. – Можешь не беспокоиться за это.

********************

Я поверил в свою уникальность и силу, когда прыгнул по порталу.

Я просто шагнул в него, не совершая никаких сложных расчетов и действий, и вынырнул уже во дворце Давра Натх, в самых отдаленных его покоях, где меня точно никто не увидит до тех пор, пока я сам этого не пожелаю и не выйду к людям.

Такая точность в прыжках недоступна никому в мире вообще.

Любой может выйти в портал, но где он окажется – это большой вопрос. Даже Ур, когда проводил нас в свой мир, не смог сразу доставить нас в безопасное место, хотя и имел программируемую карту в виде камня соответствия.

А я – смог. Я смог шагнуть сразу в то место, куда и рассчитывал.

С минуту я стоял, оглядываясь по сторонам, привыкая к полумраку, вдыхая знакомый запах оставленного когда-то дома.

Была ночь; тишина. Только отчаянно пел сверчок, точа деревяшечку, да раскачивалось со скрипом ведро, подвешенное на веревке где-то высоко, на установленных у свежеоштукатуренной стены лесах. Пахло влажным раствором и мелом, и где-то далеко, в сонной тишине, пахло ароматическое масло, каким обычно Драконы умащали свою чешую.

Я оказался в самом безлюдном месте замка, в его неотремонтированном крыле. Здесь недавно - только позавчера, подумал я с изумлением, ощутив себя снова в давно прожитом, - прорубили наглухо заколоченные окна и проветрили сырые коридоры,выгребли горы мусора из закоулков, и разорвали вековую паутину, которой прилежные ткачи-пауки заплели потолок. Рабочие ушли, оставив свой инструмент. Охраны тут не было – потому что тащить здесь было совершенно нечего, и поколи эти не вели в покои к Дракону. Голые каменные стены, еще не до конца отштукатуренные, прогнившие вонючие земляные полы, которые еще не заменили на новые, мраморные…С усилием я вернулся в памяти к событиям тех дней, когда Давр стал Императором кнента – как давно, казалось, это было! – и мне, изумленному, потрясенному, показалось, что прошли века и века.

А на деле минуло всего несколько недель.

Может, три. Может, четыре.

Потрясенный, стоял я в тишине и темноте, и все это – и качающееся скрипучее ведро, и вонючий загаженный пол, и перебивающие смрад ароматы, - все казалось мне родным и дорогим до боли. До слез.

Предательская влага наполнила мои глаза, нестерпимо защекотало в носу, и я, повинуясь внезапно нахлынувшему на меня порыву, быстро поцеловал свои пальцы и подарил поцелуй стене, ободранной до голых камней.

Но то был лишь временный порыв, временная слабость.

Мне не о чем было плакать. Я ничего не терял.

Потом я пошел в свои покои.

Мой двойник спал в своей постели; покои принца Торна уже привели в порядок. На стенах его комнаты не расползались уродливые пятна ржавой воды, рисуя желтые кружева. Его постель была прибрана самыми красивыми тканями, и, кажется, принц был там не один. Среди пышно взбитых подушек, рядом с юным соблазнителем, как обычно, спала хорошенькая служанка, девушка из хорошей семьи, из тех, что подносят, скажем, питье венценосным. Сначала предложенного принцу кубка касаются ее губы, красные, как вишни, оставляя след ароматной помады на белоснежном фарфоре – девушка пробует всякую чашу, прежде, чем, предложить ее принцу.

Потом пьет сам Торн.

Кажется, я вспомнил ее. Она была из айков. Хорошенькая, как куколка из дорогого розового фарфора. Пробуя вино, она смущалась и опускала взгляд темных миндалевидных глаз. Когда луч солнца падал на ее лицо, оно казалось прозрачным, и веки ее были словно перламутровые раковины, из тех, что лежат на самом дне моря. Я вспомнил, как соблазнил ее – послал за вином из своей комнаты, и заставил ее сделать три глотка против обыкновения. Она покраснела, и ее щеки начали походит на цветущую вишню своим нежным румянцем. Она выполнила мою прихоть, и капля сладкого вина осталась на ее маленьком ротике. Это смотрелось настолько красиво и завораживающе, что я встал, подошел к девушке, и просто слизнул эту манящую каплю. От губ девушки пахло земляникой, и я проверил, а так ли они сладки, как пахнут. Потом я снова целовал ее.

После она не смогла противиться мне.

Торн, спящий в обнимку с девушкой, мгновенно проснулся, стоило мне только подойти ближе, чем на пять шагов к его постели. Мне показалось, что он совсем не спал – настолько быстро он уселся в своих белоснежных простынях, направив на меня свой меч, который прежде лежал у изголовья его постели на бархатной подушке.

- Ты кто? – произнес принц, и в его голосе не было страха.

- Я – это ты, - ответил я, и ступил еще ближе, чтобы он смог рассмотреть мое лицо хорошенько в свете фонарика, подвешенного над его изголовьем.

Наверное, я хромал просто чудовищно – прошло действие лекарства, которым щедро снабдил меня Зед, - плюс мое лицо, которое изменилось… Торн смотрел на меня, разинув рот, смотрел во все глаза, и его рука с направленной на меня Тэсаной медленно опустилась.

Я ступил еще ближе и снял с головы круглую шапочку. Последний шаг дался мне с трудом. Распухшая в сапоге нога пульсировала, и каждый удар крови о стенки вен пронзал мою ступню страшной болью, такой, от которой я готов был выть. Я сделал еще шаг, и почувствовал как сдвинулась повязка, сдирая мертвую кожу. Боль в ноге стала невыносимой, и я, усевшись прямо на пол, позабыв обо всем, стащил сапог. Повязка промокла насквозь, и запах от нее шел отвратительный.

Торн смотрел молча, как я разбинтовываю свою ступню и посыпаю ее лекарством Зеда. Розовая присыпка впитала болезненную влагу, и боль ушла. Сидя, спиной привалившись к стене, я считал бешенные удары сердца. Со лба катилась болезненная испарина, и драконья нога во всей красе чернела на моей искалеченной ступне.

- Ты пришел убить меня? – спросил мой двойник спокойно. Он не мог не понять, что я странное существо, совсем не из его мира, и даже не из того мира, который Торн признал своим. Он мыслит как принц; в его голове нет места ничему другому, кроме власти, и эта власть – Драконов. А я, видимо, пришел ее оспорить.

- Нет, – ответил я, приходя в себя. – Я же сказал – я – это ты. Если я убью тебя, я убью себя.

- Ты не похож на меня. Точнее, похож, но мало.

Я не хотел с ним спорить. Спорить с принцем Дракона бесполезно. Принц – это последнее лицо перед Драконом. А преданный принц – это прежде всего телохранитель. Он понимает, что за ним его суверен. Он убьет всякого, если заподозрит неладное. И уж тем более он убьет того, кто осмелится попробовать занять его место подле Дракона.

Меня нужно было убить сразу же, как только я появился перед глазами принца Торна. В его глазах я был похож на него лицом настолько, что никто из придворных не смог отличить бы одного от другого, и, если б не моя хромота, ни у кого вообще не родилось бы мысли о том, что мы разные люди, и если я замыслил недоброе…

Вот черт! Неужто я теперь буду всегда просчитывать все варианты, даже те, которым не суждено свершиться?! Я машинально, не специально…

- Я пришел из будущего, - ответил я, - засучивая рукав. Кожа ящерицы, из которой была пошита моя новая одежда, была выделана отлично, и мне это удалось. – Из того будущего, которое тебе только предстоит. Посмотри, не хватайся снова за свой меч: вот твоя татуировка, знак Дракона. Она немножко скошена, ты у Давра первый принц Он еще не умеет красиво рисовать свой знак на запястьях верных ему людей. Завтра он начертит тебе ее на запястье. На моем она уже зажила, и продолжилась даже Знаком Рода – вы обменяетесь с Зедом Вервями Рода. Посмотри. Ты же узнаешь его татуировку? Кроме тебя и татуировщика никто ее не видел. Завтра – татуировщик нарисует ее завтра. Ты можешь выбрать любого, послать за ним хоть на край света – завтра на твоей руке будет точно такой же рисунок, как и на моей.

Торн осторожно соскользнул с кровати, и я удивился, наблюдая за ним. Почему я сам до сих пор считал себя простачком?

Передо мной был человек, сосредоточенный и внимательный, как и всякий воин. Его движениям позавидовала бы и змея, так осторожны и четки они были – а ведь я, по идее, не мог причинить ему большого вреда! Обессилевший, раненный человек.

Но принца Торна не так-то легко провести. Он был начеку.

Он не прикоснулся ко мне.

Он не боялся меня – это я могу сказать точно. Он не испытывал ко мне неприязни, но впрочем, и жалости тоже. Он готов был воткнуть свой меч мне в сердце, стоило мне пошевелиться, воткнуть четко, молниеносно, не раздумывая и не о чем не сожалея. Черт, да я опасный человек.

Торн смотрел на мою руку, стоя в паре шагов от меня, опустив Тэсану, и нисколько не смущаясь своей наготы, а я протягивал ему эту самую руку, сидя на полу.

- Дай рассмотреть твою руку хорошенько, - велел принц, внимательно глядя на мое запястье.

- Посмотри, - повторил я. - Ты же знаешь, как пишется буква Даурус. По западным канонам она пишется с наклоном, и хвостик ее проходит параллельно ее вершине. По восточным канонам хвостик буквы может смотреть вверх. Это написание – это нарушение всех канонов. Ты же знаешь Давра. Он любит пошутить. Завтра он станет писать ее на твоем запястье, и своим неверным росчерком вызовет смех в рядах присутствующих на церемонии людей.

Торн молчал.

- Смотри сюда теперь, - я подтянул рукав выше и обнажил Ветвь Рода. – Это знак, начерченный на руке Зеда. Узнаешь? Татуировщик, вызванный к вечеру, изобразит тебе ее. И ты начнешь превращаться в меня. Вот, - я вспомнил узелок, который так тщательно собрал со мной в путь Зед. – Тут твоя одежда. Она немного попорчена, ткани потеряли свой былой цвет, но ты не можешь не узнать шитья из серебра, которое заказали для тебя! Твой именной драгоценный пояс и венец – посмотри сам. Только у тебя есть такие вещи. И сделать их может только придворный ювелир.

Принц ступил ближе, когда я разложил на полу его – свои – вещи, и пригладил серебряную чешую с черными сапфирами, блестящими, словно почерневшая кровь.

- Да, это мои вещи, - признал он наконец. Лицо его разгладилось, голос звучал слегка ошарашено. – Подделать их практически невозможно – я бы узнал подделку мгновенно, да и стоят такие одежды дорого. Заказать такой наряд может только очень состоятельный человек. Я подумал бы, что тебя наняли Фиолетовые Воины, если б не это – он кивнул на мою раненную ногу. – Это клеймо правящих. Таким клеймят только принцы драконов.

- Меня заклеймил один из них, - подтвердил я, кивнув. – Зед отнял у него имя и изуродовал его.

- Чего ты хочешь? – спросил Торн наконец. Несмотря на все мои доказательства, он не поверил мне; он раздумывал, куда мы меня запереть до завтрашнего вечера, чтобы проверить, сбудутся ли мои предсказания. Только так он мог узнать наверняка, точно ли я говорю. А потом меня можно будет убить, если я лгу.

Убить, убить… Черт! Кажется, я маньяк. У Торна больше ни единой мысли не было в голове. Все его существо просто вопило – убить! Его тело было готово рвануться, рука, держащая меч, не промахнулась бы и не дрогнула… И все же он не убивал.

- Я хочу поменяться с тобой местами, - ответил я честно. – Именно то, о чем ты сейчас думаешь – я хочу занять твое место подле Дракона. Я хочу надеть твою одежду и стать завтра подле его трона.

- Зачем?

- Чтобы спасти Зеда. Завтра вы поедете в замок Аринды, и там он попадет во временную петлю, которая велит ему навсегда убраться отсюда. Игры со временем никого до добра не доводили.

- А тебя?

- А я с ним не играю. Я им управляю. Я знаю, как и куда нужно пойти, чтобы выйти из нужной тебе двери.

- Если бы ты знал это, - ответил Торн, - ты никогда не пришел бы ко мне. Потому что, несмотря ни на что, я убью тебя.

- Нет, - ответил я, - и моя Тэсана, как отражение в зеркале его Тэсаны, уставилась ему в обнаженную грудь. – Не сможешь. Ты гол и беззащитен. А я с защитой, - я указал на свой пояс и усмехнулся. Об этой части экипировки Торн позабыл совершенно, да он и не думал, что увидит такой пояс на ком-то другом, кроме себя и Зеда. – Кроме того, я стал регейцем. Ты знаешь, кто это - регейцы? Пусть и раненный, я – сильнее тебя. Послушай еще раз меня: я мог бы убить тебя, если бы я был не тобою, и не спрашивать твоего согласия. Но я все же его спросил; и не причиняю тебе вреда

Торн молчал.

Хищник, что жил в нем, велел, вопил, кричал – не верь, убей!

Человек молчал, не двигался.

- Я знаю, что делать, - произнес он наконец. – Я отведу тебя к Дракону. Он не человек. Он различает нас, людей, по запаху, не только по лицам. Он сможет сказать, я ли ты.

- Да, - я кивнул. – Именно.

***********************

Давр мне поверил.

Поверил тотчас, как только увидел.

Прежде, чем отвести меня к Императору и его гостю, Алкиносту, Торн, наскоро одевшись, вызвал охрану – четырех дюжих воинов. Мельком глянув на них, он удовлетворенно кивнул головой. По его мнению, эти четверо смогли бы удержать меня, если б мне вздумалось бежать или просто сделать что-то недоброе.

Я усмехнулся; подумалось мне, что ничего они сделать не смогли бы.

Нет, я не стал бы драться с ними на мечах; нога моя, конечно, не дала бы мне двигаться так легко и свободно, как полагается двигаться воину.

Но я знал, где Торн держит свой страшный лук, и мне хватило бы времени на то, чтобы взять его и выстрелить первый раз прежде, чем мои стражи успели б вынуть свои мечи из ножен.

Торн бесцеремонно растолкал спящую деву и выставил ее прочь, наскоро накинув на нее ее шелковый халат.

Уходя, она глянула на меня, сидящего на полу, и в ее миндалевидных глазах отразился ужас.

Я вспомнил вкус вина на ее губах и запах земляники; видно, наше страстное свидание, воспоминание о нем, отразилось в моих глазах, или я еще как-то выдал себя. Но в тот краткий миг, когда наши глаза встретились, она поняла, что Торн, командующий людьми и спешно натягивающий штаны, и я, чужак в одежда из кожи ящерицы, сидящий на полу – это один и тот же человек.

Женщина видит сердцем…

Потом дверь за ней закрылась, и Торн тоже исчез. Я прикрыл глаза и задремал; лекарство Зеда творило чудеса. Дергающая, ноющая боль отступала, и рана затягивалась. Ничто не беспокоило меня; все шло по моим расчетам, и я заслужил этот отдых – краткую передышку перед длинным путем дальше…

Торн перебудил весь замок.

Интересно, отчего и Зед считал его беззащитным добрым простаком?!

Торн разбудил стражу, и ей был отдан четкий приказ: никто живым из замка выйти не должен, до того мига, пока Торн не разрешит!

Торн поднял всю стражу Драконов – в зал для аудиенции, куда он собирался вести меня, были приведены лучшие лучники и добрая сотня мечников. Торн хотел максимально обезопасить своего суверена от кого бы то ни было, будь я хоть наемником Фиолетовых Воинов, или злым колдуном.

Потом он послал людей за моей одеждой – сквозь дрему я увидел, как некто осторожно подобрал тряпки, валяющиеся на полу, и почтительно поднял мой тяжелый пояс с тем, чтобы отнести их Дракону.

И уже после, наверное, почти на рассвете, послали за мной.

Торн сам разбудил меня, тряхнув крепко за плечо.

Он был полностью одет, в ту самую одежду, что я привез ему. Наверное, он надел ее для того, чтобы сравнить, и, по сему выходило, что все сходилось.

- Идем, - сухо проговорил он. – Я представлю тебя Императорам. Но смотри: выкинешь какую-нибудь шутку, и я убью тебя.

- Даже несмотря на то, что ты – это я?

- Даже несмотря на это.

- Экстравагантный способ совершения самоубийства, ты не находишь?

Торн ничего не ответил на мою шутку.

В зале аудиенций меня ждали Алкиност и Давр. Я почтительно преклонил колено перед ними и опустил голову. Новые одежды из шкурок лунной ящерицы все еще скрипели, как всякая новая кожаная вещь, но они уже пропитались насквозь моим запахом. Я видел, как вздрагивают ноздри Давра, когда он с недоверием принюхивается ко мне, я видел, как он с отвращением поморщился, унюхав мою смердящую рану – но, так или иначе, он понял, что я – это его веселый юный Торн, а не самозванец.

- Мой государь, - сказал я, почтительно склоняясь, и у него глаза на лоб полезли.

- Торн?! – произнес он. От волнения его голос совершенно не походил на человеческий. – Ты… откуда? Что с тобой стало?!

Торн-двойник в замешательстве отступил.

Вот теперь он испугался; он подумал, что теперь его вычеркнут из реальности, убьют – да что же за слово такое приставучее!

… А потом я, самозванец с серыми пустыми глазами, убью Давра Натх…

Однако, Давр и не думал убивать кого-либо из нас.

Он понял.

- Мой государь, - повторил я. – Мне нужно твое понимание, твое доверие и твоя помощь. Я и мой друг Зед прошли долгий путь, и открыли двери, которые долго стояли закрытыми. Регейцы, хранители этого мира, вернулись. Большая цепь теперь едина и цела. Кровь людей снова наполнилась памятью.

Алкиност заволновался; я видел, что он принюхивается ко мне, и улавливает знакомый запах Зеда, улетучивающийся и слабеющий с каждым мигом. И отсутствие самого Зеда пугало его, и селило черную тоску в сердце Дракона.

- Что Зед? – спросил он без обиняков.

Я повернулся к нему и почтительно поклонился.

- Зед здоров, и по-прежнему носит твой венец, - кратко ответил я, и Алкиност с шумом выдохнул – уфф! – Я пришел поздравить тебя, государь. Ты можешь гордиться своим выбором, ибо Зед стал первым из регейцев, и Слепой Пророк говорил с ним. Со мной – нет. С ним – да. Зед – регеец-воин, самый благородный из всех, существующих на свете. Сталь никогда не поцелует его, ибо он рожден крепче стали. И в его жилах льется твоя кровь. Ты помог ему стать тем, кем он стал. В твоей крови сохранилась Священная Память. Поздравляю тебя, Летающий..

Я еще раз поклонился, чтобы не видеть, как слезы заиграли в змеиных глазах Алкиноста. Он был горд и рад, и, наверное, если б он был человеком он рыдал бы в голос, и у него дрожали бы губы.

Давр поднял голову. В его глазах не было ни удивления, ни недоверия, ни того, что говорило о том, что он - повелитель. И все же я предпочел соблюдать этикет. Не для него- для себя, для того Торна, которому только предстояло стать мною.

Теперь Давр и Алкиност были равны мне.

Я чувствовал связь с ними так же ясно, как, наверное, чувствуют ее те, кто работают вместе, каждый день плечом к плечу. Теперь они были всего лишь звеном в когда-то порванной цепи, и этого мига, наверное, они ждали с самого рождения.

Память дремала в их крови всегда…

- Ты – один из них, из регейцев? – переспросил Давр деловито, и я кивнул. – Тогда дай мне твою кровь!

И на глазах у изумленного Торна я шел к его Дракону, к его суверену, и, выдернув у него чешуйку и резанув себе запястье, обменивался с ним кровью.

Я - ему.

Когда ритуал был окончен, Дракон накрепко прижал ладонью пораненное место и велел:

- Рассказывай!

И я начал рассказывать.

Мой рассказ вы уже знаете, мне нечего к нему прибавить.

Давр слушал. Он слушал и понимал, что игры в Императоров кончены. Все стало на места, и скоро людей, которых когда-то лишился мир, станет больше. Драконы перестанут управлять, и люди перестанут подчиняться. Разум сольется в гармонии с природой.

И это было хорошо.

- Но есть одно препятствие, - сказал я в окончании моего рассказа. – Паладин. Ты же понимаешь, что не всем нравится то, что наш мир станет так устойчив, каким его создали.

- И что же нужно?

- Нужно, - четко ответил я, - завтра, после твоей коронации посвящения Торна, когда придут просители, просто молчать.

- Что?!

- Да, так. Алкиност и Зед сделают все сами. Одно «но» существует в этой игре: ты должен будешь попросить Зеда прежде, чем он уедет помогать просителю, совершить некое благое дело для новоявленного Императора. Для тебя, то есть. С ним отправлюсь я. Тогда Зед поедет в другую сторону, и время потечет за ним.

Давр молчал. Алкиност тоже.

Они оба понимали, что тогда больше они нас не увидят. Может быть.

Но мы были должны…

И мы выполнили, как должно.

*********************

Мы сговорились вчетвером.

Я, Давр, Алкиност, и мало что понимающий Торн.

Зед спокойно спал, когда мы строили планы касательно его дальнейшей судьбы. Я обо всем расскажу ему потом. Главное для нас – чтобы сцена при Паладине оказалась максимально достоверной. Он тоже не дурак; он не должен заподозрить ничего; иначе он просто вернется к порталу и заглянет внутрь него.

А он не должен этого делать, ни в коем случае.

Он должен слепо погнаться за Зедом, который может взять талисман.

Торн все еще не доверял мне; после нашего разговора с Драконами он все же запер меня – надежно, по его собственному представлению. Со стороны все это выглядело более чем прилично. Меня отвели в чистую, удобную комнату с хорошей постелью, и даже ванна там была. Только под дверями снова стояла стража из самых сильных и умелых воинов. Впрочем, охрану ставили и под двери к любому уважаемому гостю…

Прислуживала мне все та же красавица – думаю, Тон сделал это нарочно. Он хотел узнать, о чем мы станем говорить.

Но мне нечего было ей сказать.

В глазах красавицы был страх.

Когда она поливала на мои плечи водой из блестящего кувшина, ее тонкая рука дрожала.

Я поймал ее тонкие пальцы и поцеловал мягкую ладонь.

- Твои губы пахнут ягодами, - сказал я. – А капли вина на них слаще всякого нектара. Я надолго запомню тебя.

Потом я отпустил ее руку, и она поспешно ушла.

…Церемонию посвящения я наблюдал из окна, и мне казалось, что это я стою там, внизу… впрочем, так оно и было.

Торн в ослепительно-белом наряде смешно взвизгнул, и народ на площади рассмеялся. Я видел, как он кинул быстрый взгляд в сторону моих окон, поднимаясь с колен, и усмехнулся.

О том, как должна проходить церемония, мы не сказали Давру ни слова. Он сам решил пошалить.

Чуть позже Торн пришел ко мне и сличил наши знаки.

Они были совершенно одинаковы, абсолютно. Его, свежий, испачкавший рукав его белоснежного одеяния кровью и красками, и мой, уже заживший и потускневший.

Угадать это было невозможно.

- Теперь ты мне веришь? – произнес я.

- Верю, - ответил он наконец.

- Ты пойдешь к Зеду-регейцу?

- Пойду.

************************

… Когда пришел паладин с Айрин, я стоял в том самом зале, за одной из ширм.

Захмелевший Зед, на руке которого выкололи ветвь рода, легко согласился на предложение Айрин – теперь я знал, почему.

Зед всегда был регейцем; он им родился.

От руин, на которых давным-давно перегорел пожар и исчезла радиация, все еще веяло опасностью.

Он просто не мог отказаться поехать туда и не разведать, что затевается вокруг гнезда давно ушедшей цивилизации.

То, что так недавно я принял за глупую браваду, было на самом деле обостренным чувством опасности.

…Смешно. Я раньше этого не видел.

…Алкиност ударил хвостом в ярости, и я чуть не вывалился из моего укрытия, но все же устоял. Дракон выглядел рассвирепевшим – думаю, он играл свою роль без труда. Мысль о том, что его приемыш оказался Тем Самым, будоражила его воображение, и Дракон был на взводе.

- Повтори еще раз, чтобы все, подслушивающие в этом замке, расслышали тебя хорошенько! – яростно выкрикнул он.

И Зед все равно высказал свое желание ехать в давно мертвый город. Иначе и быть не могло. Он чувствовал опасность.

Только теперь, стоя в укрытии и наблюдая за всем происходящим со стороны, я понимал, что все случившееся - не случайно. Все так и должно было произойти.

И те лошади, что нам подарили Драконы напоследок – это неспроста. Только вчера вечером Давр предложил сделать принцам такой подарок - он тоже понимал, что мои расчеты должны сойтись во времени.

Мы должны были достигнуть города как можно быстрее. И любопытный Зед должен был за одну ночь успеть съездить в город и передернуть миры, чтобы запутать паладина.

Я закрыл глаза. Так легче было считать.

… Все так, как и должно было быть…

- Остынь, Алкиност! – громко произнес Давр. – Предоставь твоему принцу нести бремя чести самому, и пусть он поступает так, как велит ему его благородное сердце.

Алкиност молчал, только глаза его горели яростным огнем.

Он все понимал – и то, что его веселый юный принц Зед уйдет и вернется (или нет?) уже кем-то другимтоже.

- А пока дозвольте мне, как новоиспеченному Императору, – вкрадчиво произнес Давр, и я удовлетворенно кивнул головой – Давр хорошо усвоил урок хитрости! – использовать свое право повелителя. Зед поедет куда угодно, и выполнит любое свое обещание, но прежде он выполнит мою просьбу. Нужно сопроводить до родного кнента одного из Хранителей Закона, до сих пор гостящего у нас. Это почетный гость, и я не смею предоставить ему менее почетную охрану. Зед, сначала ты послужишь мне, а потом…

Этого задания не предвидел и я. Оспорить подобное было трудно.

Щеки Айрин вспыхнули нездоровым румянцем. Ее добычу уводили у нее из-под носа.

- Ты… ты нарочно придумал это! – выкрикнул она, сжимая кулаки. Давр усмехнулся во всю свою зубастую пасть.

- Да-а-а, - прошипел он, приближая свою плоскую змеиную голову к пунцовому от возмущения лицу Айрин. – Ты прав, юный авантюрист. Я против, я очень против того, чтобы Зед куда-то шел и что-то делал для тебя. Ты производишь на меня впечатление проходимца и мошенника. И поэтому я, как Император, использую свое право первого слова, и велю ему ехать в другую сторону. Я вижу, ты болен; кровь твоя отравлена лихорадкой. У тебя жар, - глаза Давра смеялись. – Пока Зед ездит по моему поручению, ты можешь умереть, если не найдешь себе хорошего лекаря, - ах, так вот откуда в этой веселой компании появился Вэд! Айрин наняла его, чтобы он лечил ее в пути, чтобы он поддерживал еле тлеющий огонек жизни в ее измученном, истощенном теле, чтобы она смогла, успела дойти до своей цели! - А если ты умрешь, Зед будет свободен от своего опрометчивого обещания.

- Я все равно не отступлюсь от своего! – выкрикнула Айрин зло. Паладин удовлетворенно кивнул головой, и я усмехнулся. Давр снова улыбнулся своей жестокой улыбкой, и ответил не менее ядовито, чем говорил до сих пор:

- Это твое право. Но достанет ли у тебя сил и денег, чтобы совершить путешествие вместе с принцами?

Айрин пылала от ярости, и глаза Давра смеялись. Он еще миг вглядывался в ее лицо, а потом убрал свою голову от ее лица.

Зед безразлично пожал плечами. Давр сказал – и ему он должен был подчиниться первому. Таков закон.

- Завтра же едете с нашим почетным гостем, - произнес Давр, и в голосе его послышались металлические нотки. – И проводите его туда, куда он вам велит.

- Да будет так, - пробормотал Алкиност.

Мне подумалось, что они сговорились с Хранителем утром, и уже без меня, с глазу на глаз. Но это было уже неважно.

… Самой глухой ночью, сразу после того, как уехал Зед, мы с Торном выехали вслед за ним. И сразу же после того, как он уехал с подмененным талисманом, я отправил Торна по порталу к ожидающему его Зеду-регейцу.

- Не бойся ничего, - сказал я.

- Я не боюсь! – ответил он гордо.

****************************

Утром мы покидали город.

К тому времени нога моя благодаря снадобью Зеда, болела куда как меньше. Чудо-лекарство залечило ожог, но кожа на нем все еще была слишком нежной. Рубец не огрубел, и я заметно прихрамывал.

Зед, не подозревающий дурного, даже не заподозрил подмены. Он лишь обеспокоился, смогу ли я ехать, на что я ответил, что просто новый сапог натер мне ногу, и беспокоиться не о чем. О своем новом одеянии из шкурок ящерицы я сказал, что это подарок Давра, и Зед и на это особого внимания не обратил.

Таинственный паланкин, который мы должны были сопровождать, и который, к слову сказать, сопровождала своя собственная охрана, богато украшенный тонкими дорогими тканями, позолотой и богатой вышивкой, был во главе процессии, и по роскоши, с которой он был украшен, по изысканности узоров и вышивки, можно было бы подумать, что это какая-то знатная дама поехала в путешествие. Может, принцесса следует к своему жениху, а может Императрица к соседям в гости по государственным делам.

Только люди были иного мнения.

Едва опустился подвесной мост, и застучали копыта лошадей охранников по бревнам, как на паланкин налетели со всех сторон люди. Это было зрелище жуткое и странное одновременно.

Одни из просителей выли в голос и исступленно колотили себя в грудь, другие бросались к конникам – те низко нагибали копья и ими удерживали наваливающихся людей,- и старались облобызать им ноги. Другие, едва нас завидев, как крысы разбегались в разные стороны, словно в нарядных занавешенных носилках ехала сама смерть.

Кое-кто начал нападать и на меня, крича и плача, и моя стража отгоняла их плетьми. Казалось, мы увозили из города какое-то чудо, чуть ли не Господа Бога, и люди, пользуясь случаем, хотели выпросить для себя то, что не мог им дать смертный, пусть даже и самый знатный и могущественный на свете.

Черный ехал впереди; на нем был длинный черный плащ, скрывающий его расшитый серебром костюм, и выглядел он зловеще. Он ехал очень близко к нашему таинственному спутнику, практически в рядах его охраны (как обычно плевав на этикет, который, несомненно, надо было соблюдать с такой-то важной персоной), и его наверняка принимали за советника таинственной персоны. И, скорее всего, за презлого советника – какой добрый человек нарядится так мрачно и даже скупо? Может, поэтому он со своей черной стражей проезжал мимо просителей без особых препятствий. Я же, в моих веселеньких голубеньких кожаных одеждах, на утреннем свету становящихся почти белыми, таким почтением не пользовался; напротив – светлым пятном выделялся из всех, и ко мне просителей было больше, чем к кому-либо. Я крепче прижал к себе свою походную книгу, опасаясь, как бы люди, тянущие ко мне руки, не сорвали её с ременной привязи. А просящих становилось все больше. От их исступленных криков звенел воздух, у меня закружилась голова, и, казалось, даже Камни на мостовой кричали и плакали:

- Господин, проси за меня!

Один из голосящих все-таки прорвался мимо моей охраны и вцепился в мою ногу. Это был молодой человек, темноволосый, с совершенно безумными умоляющими глазами. По его одежде трудно было определить, кто он. Наверное, какой–нибудь мелкий торговец. Красная полоса - след от плети, - пересекала его щеку, но слезы на его глазах были вызваны не болью, нет.

- Господин, проси за меня!- прокричал он, вцепляясь в стремена так, что костяшки побелели. Кажется, он сорвал ноготь об железо, но, несмотря на кровоточащую рану, он не отпускал меня. – Проси за меня! У меня беда, большая пропажа, и если меня обвинят..! Мне придется платить большие деньги, а у меня их нет, и взять не откуда, и кормить мою семью мне будет нечем! Я прошу справедливости! Проси за меня, господин! Господин, мне в жизни не везет, я человек робкий, не умею постоять за себя, и люди тем пользуются! Попроси, пусть она мне поможет! Мне никогда ничего не доставалось задаром, так пусть хоть раз повезет! Хоть раз, господин! Я так устал, я хочу отдохнуть!

От его сбивчивой, полубезумной речи мне стало не по себе. Я ничего не понимал; а его глаза, жадно смотрящие в мое лицо, горели каким-то религиозным экстазом.

Подоспевшие солдаты силой отогнали его от меня, и я остался один – его страшный исступленный взгляд словно поглотил весь мир вокруг меня.

- Зед! – крикнул я. – Кто это в паланкине? Кого мы сопровождаем?

Черный оглянулся. Увидев, что черный всадник повернул назад, просители бросились врассыпную. Кажется, они его боялись – интересно, почему?

- Это Равновес,- ответил он, приближаясь. Просители мгновенно испарились. – Ты что, никогда о них не слышал?

По его довольной физиономии я понял, что и он услыхал о них впервые недавно, но чуть раньше меня, и потому его распирает от гордости.

- А что они могут, эти Равновесы?

- Да все! Равновес – Брат Бога, и все, что он скажет, сбудется. Или напишет. Или подумает. Может даже не думать – но тот, кто коснется его, или побудет рядом, или просто увидит, тот может исполнить свою мечту, или какое желание, или еще что…Видишь, некоторые боятся его? Это потому, что совесть их нечиста; они убегают прежде, чем он услышит остальные просьбы. Чтобы отвязаться сразу ото всех просителей, он может сказать: «Всем справедливого суда». И тогда всех, кого он заметил, постигнет справедливый суд. По местным поверьям с ним рядом даже находиться-то опасно. Видишь его стражу? Все они невинны; ни один из них не касался женщины. В охрану к Равновесу идут лишь странные люди, не от мира сего. Что происходит в их головах, я не знаю, но они не боятся его предсказаний. Они не грешат вообще никогда – видишь, даже не бьют людей, которые им мешают, - и нередко, говорят, они обретают истинное счастье за свое благочестие. Это тогда, когда Равновес говорит: «По делам его да воздастся».

- Ого! А ты боишься его? Вдруг ты ему чем-то не понравишься, и он тебя проклянет? И это сбудется? А ты едешь к нему так близко…

Черный оглянулся на паланкин; на лице его отобразилось какое-то скучное, неопределенное выражение и он легкомысленно пожал плечами.

- Страшно же когда знаешь, - сказал он. – А если что-то происходит, и тебе этого никто раньше не предсказывал, то оно кажется само собой разумеющимся.

Я оглянулся; мой проситель все еще бежал за процессией, уже порядком устав и начиная отставать, и лицо его приобретало все более безразличное выражение. Глаза, еще недавно поразившие меня своим исступлением, гасли, становились бессмысленными, и двигался он скорее механически, чем целенаправленно, просто борясь за какое-то уже непонятное мне право – то ли видеть, что я буду делать, толи увидеть своими глазами, что я точно ничего не буду делать, и уже ни на что не надеяться. Да, наверное, я прав: он не хотел напрасно надеяться. Его надежда оставляла его; горе тушило разум, и голова наполнялась горечью и безысходностью. Еще минута – и он исчезнет, отстанет от нашей процессии, затеряется в клубах пыли…И его жизнь пойдет дальше так же медленно и бедно, как и до сих пор, и он с каждым днем будет погружаться в эту безысходность все глубже и глубже, и все страшнее и тяжелее будет ему жить…Эти мысли были так ярки и так живо представил я себе ужас такого существования, что невозможно было оставить без внимания его просьбу.

- Стой! – заорал я, пятками пришпорив коня. – Остановись!

Стражи Равновеса, заинтересованные, обернулись ко мне. Наверное, учитывая все вышесказанное Черным, не часто кто-то вообще осмеливался просто так приближаться к их странному господину. Ход их лошадей немного замедлился, и я без труда нагнал паланкин. Замешкавшийся Черный что-то орал позади, но я не слушал. Потом разберемся.

Равновес в своих носилках сидел неподвижно, но молчаливые стражи послушно остановились, словно он подал им какой-то знак.

- Сиятельный, - я, еле сдерживая разгоряченную лошадь, наклонился над трепещущими занавесками. – Там люди…они просят справедливости…говорят, это в твоей силе…

Я промямлил это – и замолчал. В голову мне пришло, что я не умею разговаривать с Равновесами и тем более правильно просить. Что говорить? Как вести себя? За кого просить – точнее, я знал, за кого просить, но, может, надо за всех?

За занавесками шевельнулась какая-то тень; Равновес, похоже, размышлял над моей странной просьбой. И, кажется, он не очень расстроился, что я не по этикету.

- Я вижу женщину,- раздался неясный глухой голос. – Женщину лет сорока, может, чуть больше, со светлыми глазами. Она не столько виновата в пропаже, сколько в безразличие и неблагодарности. Она считала не правильно, и ей все равно, что этот человек мучается и страдает. Пришла её очередь помочь ему – она не считает нужным это делать. Нельзя так с доверчивыми людьми, которые к тому же помогли тебе в трудный час. Да, что-то тут не так, хотя, конечно, есть и на нем вина…но не большая, не такая, какую ему приписывают. Пропажа найдется, и скоро. Ему нечего переживать. Он не брал. Он не должен нести наказание. Не нужно ничего придумывать и что-то делать, решится все само. Оно лежит на поверхности, только руку протяни. Все? Или есть еще просьбы?

- Ты разве не слышишь? – изумился я. Равновес чуть слышно хихикнул:

- Но ведь и ты услыхал лишь эту просьбу. Говори, я отвечу.

Я прислушался. В общем гомоне и вое ничего больше различить было невозможно; все голоса слипались в один сплошной вой, и ничья просьба не выпадала, не отличалась особо от иных.

- Еще, сиятельный, он просил об удаче, - робко напомнил я.

- Что ты понимаешь под удачей? – спросил меня Равновес. – Какой удачи ему пожелать?

Я задумался; чем наградить добропорядочного бюргера, чтоб он был доволен и наконец-то отдохнул, как того заслуживает?

- Ну-у, - протянул я, - прежде всего ему бы работенку сменить. Он, сиятельный, человек доверчивый и какой-то нехитрый. Ему бы и хозяина честного и доброго человека, чтоб не обманывал и не обижал.

- Так, - утвердительно кивнула темная фигура.

- Работку бы ему такую… и плату хорошую, чтоб мог достойно содержать семью, - продолжил я, ободренный согласием Равновеса.- Со временем он бы немного накопил деньжат, приоделся, купил бы домик и смог бы заниматься тем делом, которое ему по душе. У него был бы постоянный достаток, кров, сбережения, и он бы уже не смотрел с таким ужасом в будущее. Я, сиятельный, видел его ужас в его глазах. Этот человек никогда не знал покоя; и его жизнь подобна существованию приведения – скитания, скитания, и нет ни упокоения, ни радости. Зачем так мучить его? Помоги ему, если это в твоих силах. Я бы сам непременно помог ему. Я и денег ему дам, много, мне не жаль! Пусть на ноги встанет…

Равновес, выслушав мои пожелания, немного помолчал.

- Должно быть, наш мир становится лучше и добрее, если один человек может пожелать другому такого простого и легкого счастья, - прошептал он, наконец. – Ты хорошо сказал, юный принц. Ты пожелал ему не больше и не меньше того, что ему нужно. Дай ему золотой и скажи, что его просьба услышана и исполнится.

Я поклонился и отъехал от носилок; щеки мои пылали. Охрана Равновеса, выстраиваясь в обычный порядок, чтоб продолжить путь, с интересом и любопытством поглядывала на меня. Я еле перевел дух; а что я сказал такого?

Меня нагнал Черный; его глаза были круглые от возбуждения и любопытства.

- Ну! – выпалил он. – Вот это номер! Ты хоть знаешь, что так делать вообще нельзя? Просьбы верующих Равновесу передают охранники, то есть люди невинные и чистые, беспристрастные, которые не пожелают, по идее, человеку ни лишнего, ни дурного? Что ты просил?

- Просил вон за того человека – надо, кстати, дать ему золотой, так Равновес сказал…

- Сказал?! Так он тебя послушал и просьбу удовлетворил?! Ого! Слушай, а это халявный шанс! Правда-правда! Ты прямо сейчас можешь встать под его знамена, стать его охранником, и однажды он наградит тебя счастьем, которого ты заслуживаешь, таким, какого ты и хочешь!

- С ума сошел, Черный?! А как же ты? Нет, я тебя не оставлю. Айда лучше дадим этому человеку денег…

Мы повернули обратно; мой проситель стоял на мостовой один – остальные либо разошлись, либо продолжали догонять далеко отъехавшего Равновеса. На молодом лице его отразилось волнение, и даже страх – кажется, он уже пожалел о том, что попросил, но убежать он уже не мог – надежда, воскресшая в нем при нашем приближении, была сильнее страха.

- Господин Равновес выслушал твою просьбу и удовлетворил,- крикнул я. – Пропажа твоя найдется, и ты обретешь вскоре покой…какую сумму ты должен?

- Восемнадцать серебряных!

Черный мученически закатил глаза, но промолчал. Восемнадцать серебряных! Как, должно быть, беден этот человек, если такая сумма кажется ему огромной! Или, наверное, он так измучен неприятностями, что эта просто кажется ему катастрофой?

- Вот тебе золотой, - я не рискнул дать больше, поминая слова Равновеса, - это больше, чем твои восемнадцать серебряных. Можешь отдать долг и плюнуть в лицо обманувшей тебя женщине. Можешь подождать разрешения дела. В любом случае – скоро ты будешь спокоен, и жизнь твоя наладится. Больше того – скоро ты разбогатеешь, не сильно, но достаточно для того, чтобы начать осуществлять свою мечту – есть у тебя мечта? Или, может, дело, которым ты хотел бы заниматься?

- Господин! О, добрый господин! – человек упал на колени и зарыдал, хотя на лице его было написано необычное облегчение и счастье. – Ты смог уговорить Равновеса?! Ты святой, господин!

Но моя святость на глазах испарялась; глядя, как этот юноша, плача, целует монету, и смеется, глядя на золотистые искры, играющие в металле,я ощутил ярость.

Мало того, что я осчастливил одного этого человека; найдутся другие, которых эта женщина – кто, кстати, она такая? – так же хладнокровно использует и выкинет, как отработанную сломанную вещь… Этого не должно повториться!

- Что ты задумал? Что ты еще задумал?! Ты бросай свои интеллигентские штучки! – почуяв недоброе, крикнул Черный, но он, конечно, не удержал бы меня, даже если б захотел.

Наверное, охрана Равновеса ожидала моего возвращения, или он предупредил их каким тайным знаком, только паланкин стоял, словно поджидал меня. Охрана Равновеса разогнала просителей,и вокруг паланкина было абсолютно пусто, словно специально для меня приготовили местечко. Не раздумывая, я рванул полог, скрывающий Равновеса, и выпалил:

- Господин, выслушай теперь меня! Я прошу!

И я замолчал, пораженный увиденным.

Равновесом была женщина, что само по себе не было чем-то странным – мало ли, кто может быть родней Богу! Только это была, несомненно, очень старая и немощная женщина, я бы сказал – бабка лет восьмидесяти. И к тому же разодетая в пух и прах, как молоденькая принцесса.

Судя по всему, она была айком - на ней было нарядное шелковое кимоно, розовато-желтое, как персик, разукрашенное яркими, нежного цвета цветами и райскими птицами. Под грудью блестел широкий алый пояс; на фоне этих цветных нарядных тканей её руки, темные, морщинистые, с узловатыми грубыми пальцами, унизанные какими-то колечками,смотрелись дико и неуместно.

Но всего страннее была маска на её лице, по обеим сторонам которой на грудь спускались длинные разноцветные ленты. Нежно-розовая, как личико молоденькой девушки, тонкая фарфоровая маска, красиво разукрашенная умелым мастером, с выложенными тонким бисером серебряными слезками, с нарисованными на веках крыльями голубых бабочек, с удивленно приподнятыми дугами бровей тоже была прикреплена к голове лентами, завязывающимися на затылке. Седая грива, украшенная нитями бус, какими-то блестящими мелкими колокольчиками, позванивающими при каждом движении её головы, уложенная в замысловатую прическу над розовым фарфором, довершала этот странный вид.

Когда первый шок от увиденного у меня прошел, я молча поклонился – с должным почтением, как и полагается кланяться старшему,- и твердо произнес:

- Услышь теперь мою просьбу, Старшая. Я знаю, в твоих силах выполнить это. Та женщина, о которой шла речь, она заслуживает наказания. Она человек нехороший; она причиняет такое горе...

Старуха хихикнула; теперь, когда я видел её, шептать и притворяться смысла не было.

- Это называется хаккаран, - подсказала она мягко; голос у неё оказался дребезжащий, как и у любой старухи. – Думаю, ты еще повидаешь их, хотя с этими тварями лучше не встречаться. А насчет наказания… ты и сам можешь, думаю. Ты же видишь, что я в маске? А другие – нет, не видят. Ты и сам Равновес, дружок. Разве не тебя называют Слепым Мастером? Это одно и то же. И разве рассказ твоего друга ни о чем тебе не сказал, и ты не узнал своих способностей в его словах и описаниях? Думаю, узнал; только ты боишься признаться себе в этом. Так смертельно больные скрывают от себя самих свою болезнь; но ты не болен. Скоро ты привыкнешь к своему дару и научишься им пользоваться. Так чего ты хотел бы пожелать этой злой женщине? Желай: все исполнится. Только месть – палка о двух концах. Тебе придется думать о людях, которые окружают того, кому ты задумал мстить. Они могут любить его. Они могут страдать от его страданий, как тот, кого ты пожалел сегодня.

Я криво усмехнулся; в голове моей творился хаос, но …

- Не бойся, Старейшая, - ответил я. – Ты же сама сказала, что я умненький принц… я не обижу людей. Я только пожелаю этой женщине, чтобы всякий раз, когда она так относилась к людям, когда её равнодушие и жестокий эгоизм ранил бы кого-то, её винавозвращалась бы к ней, и все показывали бы на неё пальцами говорили: «Это она виновата. Она воровка». И она не смогла бы спрятаться. И пусть ей не верят… нет, не могу выразить! Пусть она сама знает, что виновата: да, так. Тогда она поймет, что на каждой гадости будет попадаться, и ей придется выбирать: либо честно жить, чего ей до боли не хочется, либо каждый раз попадаться и испытывать жгучий стыд.

Старуха с сомнением покачала головой.

- Умный принц, - произнесла она. – Ты придумал ей страшное наказание. Ты еще не осознаешь всю силу и весь ужас сказанного, но для неё это будет равносильно гибели. Ты её убиваешь. Впрочем, она ведь хаккаран… этих тварей нельзя жалеть… Поспрашивай своего друга – он, кажется, ученый? Он должен знать что-нибудь об этих тварях. Но как ты умен! Никто и никогда не придумывал управы на хаккарана! Только вонзив ему нож в сердце, можно было его убить, а ты… ты, сиятельный, случайно не Торном зовешься?

- Совершенно случайно – Торном, - ответил я. Старуха покачала головой:

- Да, да…тебя ждет великое будущее. Мало того, что ты Торн, так ты еще и Равновес!

- А вот тут ты не права, - ответил я хладнокровно. – Я не стремлюсь к славе, и обычно пребываю в тени своего друга, Зеда, как и положено Торну.

- И я о том же. Твой друг – просто человек, смелый, отважный, сильный, но ты – Равновес, зеркало, в котором отражаются люди такими, какие они есть. Если ты будешь всегда рядом со своим другом, у тебя не будет выбора; возможно, твоя слава превзойдет его славу. У тебя нет выбора.

******************************

Зед спал.

Его сон отличался от сна обычных людей. Словно лунный карась, сверкающий перламутровой чешуей, играющий в пруду по весне, его сознание то погружалось в темную глубь сна, то выныривало на поверхность.

Зед просыпался, и видел перед собой тлеющий огонь, оплетенные ветвями вьющихся растений Врата и шумящий лес. Пахло дымом, поднимающимся от костра, и свежей весенней зеленью, и Зед с удовольствием вдыхал эти запахи жизни. Запах дыма напоминал ему о дальних дорогах, о поселках, которые встречаются на его пути, и Зед снова погружался в сон, в котором впереди его ожидали перемены, и их приближение, и предвкушение этих самых грядущих перемен, которые непременно настанут, волновало ему кровь.

Он слышал все шорохи, все звуки вокруг.

Трещали сырые сучья в костре.

Тоненько жужжали москиты в сыром лесном воздухе, шумел утренний ветер в вершинах деревьев, и просыпающееся солнце открашивало тоненькой алой каймой самые краешки деревьев. Зед ладью отирал лицо, отгонял роящихся мошек, ломал еще хрупких веточек – они были еще живые, сочно пахнущие на сломах, - и кидал их в костер. Огонь словно замирал под ворохом топорщащихся в разные стороны прутьев, и начинал валить дым. Мошкара рассеивалась, и Зед снова засыпал, обхватив ладонями плечи.

Когда он закрывал глаза, все это мгновенно исчезало. Даже запах леса испарялся, и в ноздри Зеда ударял смрад от горящего старого жира. Лунный карась уходил в темную холодную глубину, и в толще вод тускнела его серебряно-перламутровая чешуя, а Зед всем своим существом погружался в темные времена, и забывал о том, что на самом деле он спит под сосной в шумящем лесу.

Он видел перед собой лестницу, долгую каменную лестницу, украшенную гранитными уродливыми истуканами, лестницу о трех тысячах трехстах тридцати трех ступенях. Было темно – солнце просыпалось в этом мире где-то совсем уж высоко, и красной полоской проглядывало между черными, как уголь, облаками. Оно не освещало ничего, кроме самого себя, и совершенно не грело просыпающийся мир. Впрочем, мир кажется был мертв – или таился так глубоко и так далеко от солнца, что тому не для кого было светить, и оно вставало в полном одиночестве, окрашивая края тяжелых облаков багровым светом. Интересно, что наполнило эти облака сажей, подумалось Зеду. Костры жадных наоргов?

Что там, за перилами этой лестницы – Зед не видел. Он видел лишь крошащийся камень, отгораживающий ступени от… от чего? От скал, в которых она была вырублена? От пустоты, небытия? От бездны, дно которой было укрыто туманом?

В тишине и темноте казалось, что лестница и в самом деле висела в пустоте, и Зед усмехался, понимая, что все окружающее его похоже на сказочную, небывалую реальность.

Скрипели цепи, на которых висели фонари из такого старого, ржавого железа, что, казалось, еще чуть-чуть – и они просто рассыпятся, распадутся на множество источенных рыжей ржой чешуек. Огоньки в этих фонарях еле теплились, но все же горели. И две дорожки этих тусклых, еле тлеющих огненных светляков вдоль каменной лестницы указывали ему путь, теряясь вдалеке в темноте окончательно.

Зед хмурился; он понимал, что все это – сон, и хотел преодолеть эту нестерпимо долгую лестницу в один миг, как это сделал бы любой человек, осознавший во сне свое всемогущество.

Но сон становился реальным, и ноги торопливого Зеда словно приклеивались к ступеням, через которые он хотел перепрыгнуть. Наваливалась усталость, и он, злясь, останавливался перевести дух под очередным качающимся фонарем, в бледном мечущемся пятне света.

Зед знал, что это за лестница.

Точно по такой же они поднимались в город Аринды, и все кругом выглядело точно так же, как и тогда, наяву, за исключением всепоглощающей темноты за перилами. Только тогда он шел туда не зная, что там. А теперь – теперь он шел в гости.

И с каждым шагом он слышал смех, тихий смех человека, который устроил какую-то шутку, вероятно, понятную и смешную только ему одному.

Будь здесь, рядом, Ур, он непременно узнал бы этот смех. С большой долей вероятности можно было б сказать, что Ур не только узнал бы его, но и впал бы в ярость, и полез бы наверх с маниакальным упорством безумца – или, напротив, отступил бы, отшатнулся, спрятался в темноте, подобно первобытному человеку в его слепом ужасе.

Зеда пригласил Слепой Пророк, и Зед понимал это.

Не мог понять он только одного – к чему нужно было проводить его по этой долой лестнице. Он терял время и силы; поднимаясь по лестнице во сне, он уставал точно так же, как если б шел по ней наяву.

На второй тысяче ступеней он вымотался так, что ему пришлось присесть прямо на площадке, отделяющей вторую тысячу ступеней от третьей.

Дул пронизывающий холодный ветер, от которого слезились глаза, покраснел и шмыгал нос. Зед поднял голову – конец его пути обозначался где-то вдалеке крохотным золотистым пятнышком, крупицей света во мраке вечной непроглядной ночи.

- Э, нет, так не пойдет, - произнес он, переводя дух. Камень под его ладонью был холодный. Над его головой раскачивался, скрипя, старый фонарь – очередной светильник с мутными стеклами и еле теплящимся внутри огоньком. – Слышишь?

Слепой Пророк снова рассмеялся.

Зеду подумалось, что в этой ситуации Пророк ничем не мог ему помочь. Вероятно, для него, для того слоя реальности, в котором он обитал, эта длинная лестница действительно была настоящей, и иного пути, чтобы попасть в его логово, не было.

Спуститься к гостю? Возможно, это было неудобно – или попросту лень. Или же разговор предстоял долгий, и негоже было принимать гостя на середине лестницы, на пронизывающем ветру, почти в кромешной темноте, с пляшущими в ней тусклыми огонькам, словно попавшими в ловушку душами умерших.

Но, так или иначе, а проблему эту Зеду предстояло решать самому. И он придумал, как ему быть.

Устав, он просто просыпался. Он открывал глаза, и лунный карась выпрыгивал из темной непроглядной глубины, блестя чешуей в свете серебряного Торна.

Лестница и ждущие его Пророк исчезали, и Зед ощущал приятное тепло от костра, протягивал к нему руки и согревал пальцы. Предутренний ветер приносил запах трав и дождя, и Зед, глубоко вдохнув, ощущал, как тяжесть и усталость пропадают, исчезают. Они всего лишь приснились ему; не было их.

Затем он закрывал глаза. И вновь оказывался на лестнице, на том самом месте, где он просыпался, и вновь продолжал путь.

Слепой Прок оценил находчивость Зеда, и больше не смеялся, до самого конца его пути.

К утру он дошел до конца этой лестницы. Облака, до того плотной черной пеленой лежавшие над вершиной горы, поднявшийся к утру ветер рвал в клочья, и светлеющее небо тускло-серыми полосками проглядывало в прорехах в них. Просыпающееся солнце окрашивало края рваных облаков и черный камень строения в красный цвет, и длинная лестница, освещенная этим странным, ненастоящим, пугающим светом казалась длинной красной рекой, стекающей с вершины пирамиды и теряющейся в темноте внизу.

Слепой Пророк ждал Зеда у входа в свое… жилище? Логово?

Зед не знал, как охарактеризовать это странное строение. Но та лестница, которая наяву оканчивалась входом в давно разрушенный город, парадными воротами, здесь, в этом странном небытие, завершалась гладкой каменной стеной, облицованной черным, мертвым, грубо обработанным камнем, в котром был прорублен вход, дверь примерно в рост человека. Этот маленький прямоугольник приветливо светился теплым желтым светом, и казался единственным живым пятном в этом молчаливом мертвом царстве.

Наверное, если б Зед мог глянуть на это строение сверху, откуда-нибудь с облаков, он увидел бы огромную пирамиду, просто чудовищно огромную пирамиду, черную и тяжелую, вырубленную из скал, и вход внутрь нее казался бы просто светлой точкой, случайным бликом на ее вершине, а лестница в лучах красного рассвета казалась стекающей по отполированной стене кровавой рекой.

Слепой Пророк стоял на верхней площадке, у входа, в пятне желтого света, падающем из раскрытых дверей. В отличие от лестницы, лишенной всяких украшений, выметенной ветром за многие века дочиста, верхняя площадка показалась Зеду даже красивой. Вымощенная красивой ровной плиткой приятного светло-коричневого цвета, она была ограждена изящной балюстрадой, искусно выточенной, кажется, их темного благородного дерева. Фонари, точно такие же, как и внизу, не были, однако, поедены ржой и не рассыпались. Высокие столбы, на которых располагался каждый фонарь, были сделаныиз потемневшего от времени металла, а сам домик для свечи был натерт заботливой рукой до блеска, на слюдяных окошечках не было ни паутины, ни мутных разводов, ни пыли, ни других грязных отпечатков времени, которое, как неряшливый старик, своими прикосновениями затирает и пачкает вещи, превращая их в обломки.

У стены располагались качели, широкое сидение из резного дерева, подвешанное на цепях под деревянный навес. В предутреннем свете Зед рассмотрел даже роскошный, с шелковыми кистями, тюфяк, постеленный на сидение.

И все же даже эта обитаемая площадка была уже давно мертва. Метелка с красивой деревянной ручкой, стоящая рядом с качелями, чуть поскрипывающими на ветру, никогда не загребала ни одного листика – только серую колючую пыль, которую в изобилии притаскивал ветер, прогуливающийся среди черных скал, - а вазоны, стоящие по обеим сторонам от входа на площадку, выточенные искусно из коричневого камня с красивыми кремовыми пятнами и желтыми прожилками, были пусты. В них давно не росло ни одно растение; и Зед, заглянув внутрь, заметил, что и земли в них почти не осталось – серая, иссохшая, неживая, она была почти вычерпана за многие века ветром.

- Здравствуй, – произнес Слепой Пророк и чуть поклонился Зеду, остановившемуся на последних ступеньках, чтобы перевести дух. – Ты быстро пришел. Я очень рад тебя видеть.

Утренний холодный ветер трепал полы его длинных одежд – странных, вычурно-красивых, пестрых, из нарядных узорных тканей, – и трогал маленькие колокольчики, переговаривающиеся нежными серебристыми голосками. В полумраке Зед не сразу понял, где они расположены, но потом, когда Пророк протянул ему руку, чтоб помочь подняться с последней ступеньки на его площадку, и Зед увидел эту его руку – темную, с узловатыми сухим пальцами, - он понял, что гладкое чистое лицо, бледным пятном виднеющееся в полумраке - это вовсе не лицо, а маска, светлая маска из тонкого нежного фарфора. Голова Пророка была покрыта каким-то странным головным убором, напоминающем то ли корону, то ли высокую шапку, расшитую мелким речным жемчугом и украшенную узорами из бисера – те вились, переплетались, как змеи, - и то тут, то там на ней висели колокольчики и бубенчики. При любом движении Пророка они издавали эти тихие, нежные звуки.

Зед не стал спрашивать, зачем все это; он знал.

Он знал то, что все эти плиточки невероятного цвета, отшлифованные до идеальной гладкости, Пророк находил в черных горах и точил сам, и каждую он идеально подгонял под фору и размер предыдущей, выкладывая незатейливую мозаику.

Он понял, что Пророк мастерил и качели, на которых, наверное, никто и никогда не качался – вытачивал каждый завиток в дереве, сдувая крохотные деревянные пылинки с отполированной поверхности, - и даже эту странную шапку он сам смастерил, и вышил ее бисером.

Пророк убивал время, коротал свой немыслимо длинный век, занимая себя рукоделием.

Каждое его действие было неторопливо и тщательно. И даже бисер на шапке лежал, подобно коже на змее – тесно, так тесно, что казался приросшим к ней.

И в этом мертвом мире, где нет звуков, где не слышно ни речи людей, ни клекота птиц, звенящие колокольчики были единственными собеседниками Пророка. Своими перезвоном она наполняли пустоту, и казалось, что мир не такой уж пустынный.

Наверное, и фонари, которые теперь разрушались на лестнице, тоже сделал и установил он. Наверное, раньше он ухаживал за ними, а потом перестал спускаться вниз, и время безжалостной волной, несущей смерть и разрушение, начало неумолимо подниматься за ним по ступеням вверх, пожирая все и преследуя его.

Год за годом, век за веком, оно отвоевывало у Пророка ступеньку за ступенькой, да нет – весь мир по шагу. Мир умирал, застывал, становился серым и пустым, лишался красок и звуков. И эта гора, эта пирамида на самом деле была не домом и не величественным памятником, а последним пристанищем, где Пророк спасался от настигающего его забвения. Он сам, один построил его; по ступени он вырубал себе путь к отступлению, пока время пожирало, разбивало по крупинкам его мир.

Время, что для людей неощутимо и невидимо, для него было страшно, словно стихия. Пожалуй, оно – единственная вещь, которой он боялся, и которая могла его уничтожить.

Сколько же времени он провел тут, со всех сторон окруженный океаном-временем, старающимся стереть с лица земли его крохотный остров, на котором еще теплится разум?!

Впрочем, это всего лишь наваждение, наваждение…

- И тебе здравствовать, - ответил Зед, переводя дух. Пророк улыбнулся; Зед не мог видеть его улыбки на лице, скрытом маской, но глаза в прорезях блеснули озорно, и голова в высокой шапке качнулась, словно Пророк соглашался – да, да!

- Ну, теперь-то я в этом не сомневаюсь, - пробормотал он, взяв Зеда под локоть. – Пойдем; здесь становится холодно.

Внутри пирамида была полой, и почти пустой. Установленные вдоль стен жаровни освещали стены, испещренные высеченные в камне узорами – Зед, задрав голову, поразился, увидев, что узоры эти оплетают все – и стены, и колонны, и сводчатый потолок, и даже пол.

Кажется, это были рисунки, рассказы и стихи, те самые, которые Безумный Пророк писал на камнях, прячась от сжигающей его разум радиации. Ими было покрыто все пространство, все абсолютно, каждая доступная поверхность, даже узкие декоративные уступы на стенах, даже сидения простых стульев, вырубленных из камня.

Приглядевшись, Зед с изумлением понял, что и одежда Пророка – атласный красный халат с широкими длинными рукавами, его широкий богатый пояс, все это расшито узорами вручную. Когда не оставалось места на стенах, Пророк писал историю своего мира на своей одежде, иглой и шелковыми разноцветными нитями, крохотными, похожими на точки стежками.

Пророк отчаянно цеплялся за жизнь; он откалывал по крупице от камней, оставляя память о себе, крепкую память, такую, какую стереть не так-то просто, и времени понадобится много сил, чтобы растворить в своих бесконечных волнах то, что было создано разумом.

- Зачем ты позвал меня? – произнес Зед, все еще в изумлении разглядывая стены. Пророк неопределенно пожал плечами, отчего колокольчики на его шапке заговорили веселыми голосами.

Жестом он указал Зеду на скамью, вырубленную из гладкого черного камня, и присел сам. Зед сел рядом; огонь в жаровне, что стояла рядом со скамьей, вдруг вздрогнул, словно внезапный сквозняк налетел на него, мигнул и погас. Стало темно. Тонкая струйка серого дыма, изящно извиваясь, потянулась к потолку, и Зед уже с трудом мог различать сплетение линий на стенах.

В дверной проем ветром занесло немного невесть откуда взявшегося песка, и Слепой Пророк некоторое время молча смотрел на него.

Океан времени подступил к нему вплотную, и буквально лизал подошвы его ног.

Еще немного – и погаснут все светильники и жаровни, и в темном нутре пирамиды ветер принесенным песком начнет оттирать узоры на стенах…

Но несмотря на это Пророк был спокоен.

Его фарфоровая маска с нарисованными на ней золотыми жар-птицами и розовыми цветами абрикоса выражала какое-то умиротворение, и даже радость.

Наверное, лицо, спрятанное под нею, уже не умело выражать радость так, как это богато разукрашенный фарфор, несмотря на то, что Ур много раз слышал смех Пророка.

- Так зачем? – повторил Зед, и Пророк обернул свое лицо к нему, и его глаза, обведенные золотым ободком, смеялись. Странно, что его называли слепым Пророком, подумал Зед. Ведь именно глаза – умные, внимательные, смеющиеся, - на его ненастоящем, разрисованном фарфоровом лице были живые.

- Спасти меня, - ответил Пророк просто. – Разве ты не видишь? Мир, который я создал, почти мертв. Память, которую я оставлял о себе, почти стерта. Она едва теплится. Еще немного, и от этого места ничего не осталось бы. Но ты пришел; и, значит, я буду жить дальше.

- Но я ничего не сделал, - удивился Зед. – Я всего лишь поднялся по лестнице. Точно так же, как и там, в городе.

- Этого достаточно, - мягко ответил Пророк. Свет от жаровни играл яркими бликами на его маске, и, казалось, она светится, как живая кожа. – Никто на целом свете не может услышать моего зова, и уж тем более – никто не может прийти… сюда. Только ты – ну, и еще Торн. Но он сейчас занят. И, к тому же, у него другая миссия.

- Миссия?

- Ну да. Если, конечно, можно назвать миссией осмотр владений.

- Что это значит?

- Торн заявил о своих правах на этот мир. И не нашлось никого, кто мог бы оспорить у него это право. Он Равновес – в народе это называют Слепой Мастер, - или Слепой Пророк, такой же, как и я.

- Брат Бога, - задумчиво протянул Зед. – Да, я слышал об этом. Но Равновесов много; я точно знаю, что в Мирных Королевствах их как минимум пятеро. Почему Торн?

- Потому, что только он осмелился заявить о своих правах, и не отрекся от них. Потому что он получил каплю памяти от Дракона – думаешь, этот ритуал просто красивая церемония, лишенная смысла?

- Конечно, я так не думаю. Благодаря этому ритуалу я понимаю то, что ты мне сейчас говоришь.

- Ну вот; значит, и должен знать, как спасти меня.

- Обменяться кровью?

Пророк кивнул, и желтый свет заиграл на его колокольчиках.

- Да; я дам тебе память, свою память, а ты будешь ходить и делиться ею с другими людьми. С другими принцами Драконов. Просто с людьми – с теми, которые тебе приглянутся. И океан времени отступит от меня.

- То есть, - напористо произнес Зед, - сейчас ты просишь, чтобы я заставил мир вспомнить о тебе? Ты хочешь, чтоб я отдал этот мир тебе? Чтобы все поломанное стало снова таким, каким его задумал и сделал ты? Но зачем мне это? До сих пор я жил в этом мире, не зная о тебе ничего, и это мир мне нравился. Зачем мне делать что-то для тебя?

Пророк пожал плечами:

- Ты же сказал, что это мир тебе нравился. Если я исчезну, он станет другим – и, возможно, не станет нравиться тебе так сильно, как прежде. Благодаря тому, что когда-то я придумал все это, - Пророк обвел рукой темную комнату, указывая на испещренные старинными письменами стены, - ты и Торн сейчас можете изменить все. Так же, благодаря именно мне, и моей памяти, вы с Торном те, кем вы стали тут. Я вас сделал такими.

- Не ты создал меня, - ершисто возразил Зед, и Пророк рассмеялся, и его колокольчики вторили ему.

- Не я, - легко согласился он. – Но в моей власти дать тебе все, что есть в этом мире, или отнять.

- Я не жадный, - так же нахраписто ответил Зед . – Я могу и обойтись без твоих подарков.

Слепой Пророк снова засмеялся.

- Нет, думаю, не сможешь. Мои подарки – это то, что ты называешь приключениями и победами. А побеждать ты сможешь только тогда, когда будешь прав; а прав ты до тех пор, пока следуешь правилам этого мира; а следуешь правилам этого мира ты до тех пор, пока их знаешь. Ты им следуешь; ты уже принял правила моей игры, и если эти правила вдруг заменят другими… ты хотел бы, чтобы правила устанавливал, например, Воканна? А он может; и таких, как он, становится все больше и больше. Они приходят из других миров; они что-то меняют, что-то забывается само, и мир становится другим. И если ты, тот, кого я наделил силой, откажешься спасти меня, то однажды мир станет чужим. Не моим, но и не твоим. И твоя сила иссякнет. Тебе придется жить в этом мире, пробивая себе дорогу просто своим мечом – а таких немало, поверь мне! Ты скажешь, что до сих пор так и делал. Но вот в чем разница, друг мой: в новом мире вряд ли найдется тот, кто тебя сможет оценить. Все будут тянуть одеяло на себя. И первым, кто погибнет, будет твой друг, Торн.

- А, черт! Это еще почему?

- Когда гибнет королевство, кто погибает первым?

- И никак нельзя этого исправить?

Пророк снова засмеялся.

- Тебе легче искать лазейки и выдумывать всевозможные хитрые уловки, чем честно идти своим путем? Торн вот идет своим путем, без вопросов и колебаний. Он принял этот мир – странно, а мне казалось, что это была твоя идея, и что именно ты не станешь задавать вопросов и колебаться на перепутье, - он понял его, и никогда теперь не отречется от него.

- Ничего странного, - игнорируя долгие объяснения Пророка, ответил Зед, сурово глядя исподлобья на него. – Я – регеец, защитник. Я родился таким (на твою удачу!). И я просто не могу не поинтересоваться, а есть ли у Торна, скажем так, запасной выход с этого аттракциона.

- Запасного выхода нет, - ответил Пророк. – Уже – нет.

- Так! Отлично, - протянул Зед, задумавшись. – Значит, Торн завяз, как в трясине. Но видишь ли в чем дело, дорогой мой Бог: твой мир скоро выплюнет меня, как муху. Ты же не можешь не знать, что я…

- …населил этот мир своим копиями? – Слепой Пророк снова рассмеялся. – До этого бы и я не додумался. Вместо одного регейца я получил сразу трех.

- Трех?!

- Трех. Посчитай сам: одна подмена произошла с куклой – как ты думаешь, куда делся принц с настоящим ключом? Ладно, не гадай; все равно не угадаешь. Сейчас (точнее, несколькими неделями ранее, как раз в то время, когда вы начинали свое путешествие) он едет с Торноми настоящим ключом в кармане в противоположную сторону и помалкивает о том, что натворил. И уедет он далеко, смею тебя заверить! Затем Торн – он тоже разделился надвое, вернувшись в прошлое. Сероглазый Император едет с хитрым Зедом, прячущим в кармане ключ, а вместо него к тебе спешит Торн – регеец, юный и неопытный, которого еще только предстоит обучить. Один король – и три Ферзя. Шикарная шахматная партия, не так ли?

- Да-а, ты в выигрыше, - протянул Зед. – Но все же ты рискуешь остаться с одним только Королем.

- Не останусь, - Пророк хихикнул. – Мир, которому ты уже принадлежишь, не отпустит тебя так… просто. Ты уже стал регейцем. Ты несешь в себе часть его. Век твой стал долог – ты себе просто не представляешь, насколько! И когда Сероглазый Император объедет всю чашу мира, помечая тонкие места на ней, и потом ударит в нее своим посохом, и весь налет осыплется с него, как окалина – тогда ты сможешь вернуться… и снова начать вращать его в любую сторону, какую только пожелаешь.

- Я ничерта не понял про тонкие места и посох, но сделаю умный вид. Это ладно; и наша беседа очень развлекла меня. Но вот одно мне не понятно до сих пор: ты мне говорил, что тебя нужно спасти, а вместо этого мы сидим и треплемся. Не лучше ли мне взять тебя на плечи и унести отсюда?

Пророк смолчал, но его неподвижная маска показалась Зеду удивленной.

- Ты не можешь меня унести отсюда. Да и куда ты меня понесешь? Нет; ты хочешь меня спасти? Но ты ведь уже меня спас. Посмотри – восходит солнце, несущее жизнь. В беседе я передал тебе свои знания, а значит, и весть о себе.

- Ты дашь мне свою кровь?

- Пожалуй; так ты крепче запомнишь.

Пророк нагнулся и поднял с темного пола тарелку, словно специально стоящую здесь для этого случая. В ней, поблескивая, как тающая льдина, лежал нож – странный, прозрачный, как стеклянный.

- Он алмазный, - пояснил Пророк. – Ведь Зеда Черного Алмаза теперь уж никогда не поцелует сталь. Она находит его слишком жестким.

…Лунный карась выпрыгнул из темной глубины в последний раз, и, расплескав жемчужные брызги, разбудил Зеда. Над ним стоял Торн – немного недоумевающий, озирающийся по сторонам. На его бесхитростном лице было написано изумление и любопытство, он с восторгом смотрел на то, как из ожившего портала, сияющего, как голубая звезда, выходят люди – его люди, те, которых он позвал с собою, и которые не побоялись пойти с ним в мертвый проклятый город.

- Привет, - произнес Зед чуточку охрипшим ото сна голосом и улыбнулся.

- Привет, - ответил Торн, уверенно протягивая Зеду руку. – Краб едет за нашей парочкой, и, сдается мне, время уже пожрало его. Ну что, продолжим наше путешествие?

- Продолжим! – Зед рассмеялся, и словно камень с его души свалился. Он часто думал о том, а как же тот, второй Торн – сильно отличается от Торна настоящего? И долго ли Зед будет привыкать к нему как привыкают к новому человеку в своей жизни?

Но он не отличался ничем; это был его старинный друг, и не было никаких препятствий и недопонимая между ними.

- Я надеюсь, ты не против хорошей компании? Ты не умеешь выбирать попутчиков, - продолжал болтать Торн так запросто, словно ничего необычного в телепортации и не было, и словно по ту сторону голубого свечения не виднелась комната в городе на другом конце света. – Так что на этот раз друзей в дорогу собирал я!

- Кто это?

Зед, приподнявшись с места, хлопая глазами спросонья, с удивлением рассматривал людей, заполняющих полянку – то были не только воины из личной гвардии Драконов (все-таки, храбрые люди охраняют правящих! Ведь мало кто осмелится сунуться в проклятый город, а они вот посмели…), но и наемники – с изумленем Зед увидел даже пару женщин-кинф. Одна из них, светловолосая красавица, отдавала приказы тоном заправского офицера. На ней было простое, но очень опрятное платье из зеленой шерсти и коричневый плащ, и волосы ее беззастенчиво были сколоты звездами о четырех лучах.

- В кненте Алкиноста люди стали очень терпимы к женщинам-кинф, - произнес Торн, улыбаясь. – А среди наемников нет ни одного, кто лучше бы управлялся со своими людьми, чем леди Меллисандра, и при этом не заламывал бы цену за свои услуги до потолка в тронном зале Дракона.

**************************

Слепой Пророк, заложив руки за спину, стоял на площадке, рядом с поскрипывающими качелями, и любовался рассветом, который все больше и больше наполнял мир красками.

Пророк не помнил, когда в последний раз в этом мире он видел какие-то иные цвета, кроме черного и красного, а теперь утренний свет окрасил спускающуюся вниз лестницу – немного, всего несколько ступеней, - в серовато-зеленый цвет. Кое-где на ступеньках, в трещинах, уголках притаился мох. Зелеными пятнами расцветал он и на каменных перилах, и на его бархатистых подушечках блестели капли утренней росы. Ветер, который раньше приносил лишь сухую пыль, на сей раз притащил откуда-то запах влаги, а на самом дне огромной каменной вазы, в остатках земли, пробился росток, маленький и зеленый. Вероятно, давным-давно маленькое семечко как-то оказалось под чашей, и долго лежало там, невидимое и никем не замеченное. Ветер трепал его нежные зеленые иголочки, а чаша… она была разбита протискивающимися корнями этого крохотного растения.