Драконья гора. Тарологическая история

Пролог

Май 1995 года выдался на редкость тёплым. Воронежские чернозёмы прогрелись так рано, что в Сторожевом зацвели дикие пионы, а воздух стоял густой, приторный, как настоянный на мёду. Жанна тогда ещё не курила и не пила, держала форму – как-никак мастер спорта, всё по-честному. У неё был свисток на шнурке и десяток тринадцатилетних оболтусов, которых она вела на Драконью гору.

– Жанна Петровна, а правда, что там драконы жили? – Колян, забежал вперёд и теперь пятился перед ней задом. Он был самый шебутной из всей группы, вечно впереди, вечно с вопросами, на которые у Жанны не было ответов.

– Правда-правда. Только их всех перебили ещё в тринадцатом веке.

Колян открыл было рот чтобы опять выпалить какой-нибудь уточняющий вопрос, но Жанна вдруг прыснула:

– Повёлся, Синельников? Ну какие драконы в наших широтах? Они ж куда южнее жили. И вообще, строго говоря Драконьей горой её туристы называют, ну Спящим Драконом ещё иногда, а правильное название – Острый Борок. Эх, надо было кого-нибудь из взрослых с собой брать, чтоб ты мне тут мозги не колупал!

Колян заржал, довольный, что его разыграли.

Взрослые – семь человек родителей развлекались как могли километрах в трёх от места. Довезли всю группу, спасибо им, убили свой законный выходной. Видно было, что мужики маются от невозможности накатить – через несколько часов предстояла обратная дорога, сто километров до Воронежа. Единственная женщина, мама Ники Запариной, исключительно лихо управлявшая своей «шестёркой», на которой Жанна, собственно, и доехала до места, блюла всех остальных и зорко следила, чтобы никто не нарушил сухой закон.

Ростик шёл позади группы, молча, глядя под ноги. Он вообще редко болтал в походах, но обычно держался рядом с Коляном. Жанна давно заметила, что они не разлей вода, но обычно с ними маячил ещё кто-то третий, она не могла вспомнить, но тут восхищённо заахавшей детворе открылась Драконья гора и Жанна забыла о чём думала, залюбовавшись.

Гора была невысокой – метров пятьдесят, не больше, но стояла в шикарном живописном месте на берегу Дона. Со стороны и правда казалось, будто это огромный дракон, пьющий из реки. На вершине была смотровая площадка с ржавыми перилами, которые шатались, если на них облокотиться. Отсюда открывался вид на петляющую внизу реку, на бесконечные зелёные поля, на далёкий горизонт, где майское небо уже начинало сереть, наливаясь свинцом.

Жанна посмотрела на небо и нахмурилась. Погода менялась слишком быстро – ещё час назад солнце пекло так, что мальчишки поснимали ветровки. Теперь ветер подул с севера, холодный, колючий, и по траве побежала рябь. Она крепко задумалась – погода портилась, но отмахать несколько километров, чтобы тут же вернуться было несправедливо к мальчишкам и девчонкам, которые топали по полям без единой жалобы. Она решила провести их по самому детскому маршруту – система карнизов начиналась метрах в тридцати и очень плавно уходила вниз, опоясывая большую часть горы. Гномы-спелеологи давно провесили там перильца, а вид оттуда был ещё более захватывающий, чем со смотровой площадки.

– Все за мной! – бодро скомандовала Жанна. – Только не растягиваемся! Сейчас такой вид на Дон будет – закачаетесь!

Группа во главе с Жанной потянулась к первому карнизу. Спуск был пологим и плавным, гора возвышалась слева почти отвесной меловой стеной. Примерно на полпути Жанну начали одолевать сомнения – ветер ненормально усилился и ощутимо трепал одежду, с неба упали первые тяжелые капли дождя.

– Так, орлы, – скомандовала она. – Собираемся. Возвращаемся в лагерь, пока не накрыло.

– Да ладно, Жанна Петровна! – заныл Колян. – Мы ж только пришли!

– Я сказала – собираемся. Это не обсуждается.

Она накрутила свисток на палец и пересчитала детей – десять, все на месте. Шумные, недовольные, но послушные. Они начали подъём, подгоняемые порывами ледяного ветра. Идти наверх было куда труднее, чем спускаться. Дождь внезапно обрушился всей своей тяжестью, как будто небо просто свалилось им на головы. В считанные секунды все промокли до нитки, тропа превратилась в грязевую кашу, и мальчишки, которые минуту назад возмущались, теперь молчали, пытаясь держаться рядом.

– Держимся вместе! – крикнула Жанна, но ветер подхватил её крик, и слова утонули в шуме ливня.

На меловые склоны опустился туман, тягучий, белёсо-непроницаемый, как молочный кисель. Он моментально скрыл всё, что было в десяти шагах. Жанна остановилась, скомандовала перекличку. Голоса доносились глухо, с разных сторон, и она поняла, что дети растянулись – кто-то ушёл вперёд, кто-то отстал. До большой земли оставались считаные десятки метров.

– Стоять! Всем стоять на месте! – заорала она, но в ответ услышала только шум дождя и чей-то испуганный вскрик.

Она пошла на голос, спотыкаясь на мокрых камнях. Свисток болтался на шнурке, ударяя по ключице. Начинало темнеть, вместе с темнотой пришёл холод, пронизывающий до костей, который не должен быть в мае.

Она нашла Ростика и Коляна у самого края карниза. Они сидели, привалившись к скальной стене, прижавшись друг к другу и мелко тряслись, как осиновые листья. Ростик был бледным до синевы, глаза запали, губы почти не шевелились. Он уже не дрожал – он просто сидел, обхватив колени, и смотрел куда-то мимо Жанны, не узнавая её.

– Ростик, слышишь меня? – она схватила его за плечи, встряхнула. – Вставай! Надо идти!

Он не ответил. Только губы чуть приоткрылись, и она увидела, как они побелели.

Колян пытался подняться, но ноги не держали – он оскальзывался, падал, снова вставал и хватался за камни. Жанна сорвала с себя куртку, накинула на Ростика, прижала его к себе, пытаясь согреть собственным телом. Она чувствовала, как он холодеет прямо у неё на руках.

– Держись, – шептала она, – слышишь, держись.

Колян привалился к ней с другой стороны, трясясь от холода и страха. Ростик закрыл глаза. Ветер завывал, камни соскальзывали вниз, где-то в тумане треснула сосна.

Жанна потеряла сознание не сразу. Сначала она слышала голоса – далёкие, зовущие, потом почувствовала, как кто-то тянет её за руку, пытается поднять. Она прижала Ростика крепче, не в силах разжать пальцы. А потом всё исчезло – голоса, шум ливня, холод. Осталась только пустота.

Очнулась она в палатке, укрытая чужими куртками. Над ней стоял незнакомый мужчина в милицейской форме. Он внимательно и строго смотрел на неё.

– Как дети? – спросила она, пытаясь сесть.

Мужчина отвел глаза.

Она не сразу поняла, что значит его взгляд. Потом услышала за стенкой палатки чей-то плач, глухой и отчаянный, и до неё дошло. Она поднялась, шатаясь, вышла наружу.

Дождь уже кончился, туман рассеялся, они были в лагере, разбитом родителями. Неподалёку стоял жёлтый милицейский уазик, а рядом на траве лежало что-то серое, маленькое, накрытое брезентом.

– Кто? – спросила Жанна, и голос её был чужим, будто не её. – Кто там?

Милиционер опустил голову и сказал, глядя в землю:

– Первого нашли с вами. Ростислав Хлопонин. А второго... – он вздохнул и поправил фуражку. – Второго внизу. Сорвался. Синельников Николай.

Жанна опустилась на колени. Ей показалось, что земля уходит из-под ног, что она всё ещё в том тумане, всё ещё пытается кого-то спасти. Она подняла руки и увидела на них ссадины, грязь, засохшую кровь.

Но ведь Ростика она держала до последнего. Она помнила, как сжимала его и не отпускала, пока не потеряла сознание. Она держала его мёртвым, и он так и остался у неё в руках, когда её оторвали от земли.

– Вы не виноваты, – сказал милиционер, – разберёмся, не волнуйтесь.

И она поняла, что он врёт.

Глава 1

Я проснулась от звука открывающегося холодильника. Наша старая «Бирюса» каждый раз выдаёт этот звук знакомый до боли и до тошноты: присохшая резина отрывается от дверцы, и с еле слышным щелчком зажигается лампочка. Я не открывала глаз, но знала, что сейчас услышу, как Филипп закрывает дверцу обратно. Он не хлопает – я учила его не хлопать. Иногда кажется, что стены и пол в нашей хрущобе такие тонкие, что слышно каждый чих, а уж хлопок дверцей «Бирюсы» через раз вызывал фонтан возмущения от соседки снизу и истеричный стук по батарее. Филипп, умничка, закрыл дверцу почти бесшумно, как привык за четырнадцать лет. Потом я услышала шаги, лёгкие, почти неслышные, и щелчок входной двери.

Филипп ушёл в школу, не сказав мне ни слова.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. На нём была трещина, длинная, от люстры почти до угла. Всё собиралась замазать, да руки никак не доходили. Трещина была похожа на молнию, на карту, на знак, который я так и не научилась читать.

Голова гудела. Во рту будто кошка сдохла. Я села, свесила ноги с дивана и почувствовала, как пол качнулся. Спать на диване я привыкла, в спальне уже пару лет не ночевала. Изредка заходила туда протереть пыль, да закинуть очередную охапку белья для глажки. Гладильная доска всегда стояла рядом с кроватью, не было смысла складывать.

Я прошла на кухню и поставила чайник. В раковине откисала грязная кастрюля с остатками вчерашней гречки, на столе – кружка с остывшим чаем. В мятой пачке «Бонда» оставалось две сигареты, я прикурила одну от газовой конфорки и села у окна.

За окном было серое октябрьское утро. Воронеж в это время года похож на старую фотографию чёрно-белую фотографию: серое небо, серые дома, серые платки бабок с авоськами, которые торопятся в неизвестном направлении с утра пораньше. Я курила и смотрела, как из углового подъезда выходит мужик с портфелем, как он борется с дверью и ругается с кем-то невидимым. Обычное утро.

Сын оставил на столе записку. Неровно вырванный листок из школьной тетради, с единственной фразой: «Буду поздно». Я прочитала это три раза, хотя смысл был ясен с первого. Филипп не писал мне писем. Он вообще не разговаривал со мной, если не считать этих коротких сообщений, которые он оставлял, когда я ещё спала. «Буду поздно», – это было всё, что он мог сказать. Всё остальное было сказано молчанием.

Чайник засвистел на плите, я затушила сигарету в маленькой пепельнице-ёжике, выплеснула старый чай и, не споласкивая кружку, бросила в неё пакетик «Майского» и залила кипятком. Я пошла умываться. Холодная вода помогла не сильно – голова продолжала болеть, но хотя бы перестало тошнить. Я посмотрела на себя в зеркало: серое лицо, синяки под глазами, волосы растрёпаны. Мне было тридцать шесть, но выглядела я на все сорок пять. Впрочем, кто бы смотрел?

Ближе к обеду пришла соседка, Танюха с первого этажа. Она привела с собой подругу, Наташку, и я поняла, зачем они пришли, ещё до того, как они переступили порог. У Наташки был тот самый взгляд, какой бывает у людей, когда они уже знают ответ на свой вопрос, но боятся его услышать.

– Жанночка, здравствуй, – Танюха скинула пальто прямо на стул в прихожей и тут же направилась на кухню. Она вела себя у нас как дома, потому что я разрешила ей это года два назад, когда она приносила мне суп и убиралась по воскресеньям. Я не просила её об этом, но она приходила и делала, потому что ей было жалко меня, а жалеть меня было удобно – я не спорила.

Наташка стояла у двери, переминалась, как первоклассница перед доской. Я махнула ей рукой:

– Проходи. Чего встала?

Она прошла, села на табуретку и сложила руки на коленях. От неё душно пахло какой-то пудрой и, кажется, «Красной Москвой». Это был не мой запах, но я узнавала его безошибочно, слишком часто он посещал мою кухню.

– Жанн, ты можешь… ну, это… – Танюха выразительно посмотрела на полку, где лежала колода карт. Моя первая колода, выписанная пару лет назад в «Книжном клубе». Она всегда лежала на видном месте, хотя не знаю зачем. Наверное, чтобы не забывать, кто я теперь. Раньше я была учителем физкультуры, теперь гадаю на картах Таро. Друзья, знакомые, знакомые знакомых… Я не просила денег, я брала то, что приносили: макароны, консервы, иногда бутылку дешёвого вина. Говорят, так положено. Это было не унизительно, потому что я давно перестала чувствовать что-либо, кроме усталости.

В спальне, в ящике комода лежали ещё две колоды, распечатанные, только чтобы посмотреть цветные картинки старших арканов. Их мне привёз из загранки один клиент, ну, вроде как ухажёр, да только потерялся давно, сразу как уговорил сделать аборт. Он потерялся, а карты остались. Я не трогала их не из-за плохих воспоминаний, просто как-то привыкла к своей старой наработанной колоде.

– Садись, – сказала я Наташке. – Что хочешь узнать?

– Ну... – Наташка замялась, покосилась на Таню. – Я это… муж у меня в последнее время… того. Поздно приходит, охладел…

– Хочешь знать, загулял или нет? – перебила я. Разговоры о «странном поведении» всегда заканчивались одним и тем же.

– Ну да, – кивнула Наташка. – Скажи, кто она. Если она есть.

Я перетасовала карты и разложила их на столе: три в ряд, потом ещё три, потом ещё. Наташка смотрела на них непонимающим взглядом, Таня наклонилась поближе. Я смотрела на рисунки: жезлы, кубки, мечи, пентакли. Они не были для меня просто картинками. Я видела в них не будущее – я видела настоящее, то, что люди прячут так глубоко, что сами забывают. Это не было магией, просто ремесло и немножко психологии. Я давно научилась читать людей, а карты были просто удобной ширмой, за которой можно было спрятать правду.

– Вопрос не в том, кто она, имя тебе тут, – я кивнула на перевёрнутую двойку мечей, – и не напишут. Вопрос в том, готова ли ты это услышать.

– Готова, – выдохнула Наташка. – Да говори уже!

Я подняла глаза и посмотрела на неё, потом перевела взгляд на Танюху. Та смотрела в стол, и на её щеках проступил румянец. Пятёрка кубков, перевёрнутая, и тройка мечей – всё указывало на близкого человека, на подругу, на ту, кому доверяешь.

– Я не скажу тебе имя, – сказала я. – Но я скажу, что она рядом. Очень рядом. Ты видишь её каждый день.

Наташка нахмурилась, не понимая.

– Жанна, ну что ты загадками? – вмешалась Таня. – Скажи прямо.

Я аккуратно собрала карты в колоду и отложила её в сторону.

– Если хочешь знать больше, приходи одна. Без подруг.

Наташка посмотрела на меня, потом на Танюху. Та сидела неподвижно, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

Наташка ушла через пять минут, оставив на столе пакет с тушёнкой и гречкой – стандартный набор. Я не провожала её, осталась сидеть на кухне, пока Танюха мялась у двери.

– Тань, – сказала я, не глядя на неё. – Прекращай. Иначе она узнает, и тогда будет поздно.

Танюха побледнела и открыла рот, чтобы что-то сказать, но я её перебила:

– Я не скажу ей. Но ты-то знаешь. Прекращай, слышишь? На кой тебе лезть в чужую семью?

Танюха молчала. Потом вышла, тихо закрыв за собой дверь. Я осталась одна на кухне, и в тишине было слышно только, как тикают часы на стене.

Вечером пришёл Филипп. Он не поздоровался, прошёл в свою комнату, бросил рюкзак в углу и захлопнул дверь. Я постучала, хотя знала, что он не откроет. Он не открыл.

– Филипп, – сказала я через дверь. – Поужинаешь? Я картошку сварила, и кусочек скумбрии есть.

Ответа не было. Я знала, что он слышит меня, просто не хочет отвечать. Это была наша обычная игра: я пытаюсь наладить контакт, он отталкивает меня. Я не могла винить его за это. Он был прав: я потеряла работу, потеряла мужа, потеряла всё, что можно потерять и не нашла ничего лучше, как упасть на стакан. Он остался только потому, что ему некуда было идти.

– Филипп, – повторила я громче. – Открой дверь. Поговорим.

Он открыл. Стоял на пороге, скрестив руки на груди, смотрел на меня. Он уже был почти одного со мной роста. В глазах у него была такая тоска, что я едва сдержалась.

– Что ты хочешь? – спросил он.

– Поговорить, – сказала я. – Просто поговорить. Я знаю, что я не идеальная мать, но я пытаюсь...

– Ты пытаешься? – перебил он, и голос его дрогнул. – Ты вообще знаешь, как выглядишь со стороны? Ты дрыхнешь до обеда, пьёшь каждый день, ты не работаешь, а только гадаешь на этих своих дурацких картах! Папа ушёл из-за тебя, потому что ты даже его не замечала. Ты и меня не видишь, я для тебя пустое место.

Его голос сорвался на крик. Я слушала его, и каждое его слово было как удар. Он бил точно в цель. Я знала это лучше него. Но когда он сказал про карты – про дурацкие карты, – что-то внутри меня перевернулось.

– Филипп, –мой голос дрогнул. – Я делаю это не для того, чтобы тебя обидеть. Я просто... я не могу иначе. Я вижу вещи, которых не видишь ты. Я не могу это объяснить.

– Да ты просто опять пьяная! – заорал он. – Ты всегда пьяная! Ты даже стоять не можешь прямо!

Он сделал шаг вперёд и толкнул меня. Несильно, просто оттолкнул от себя, но я потеряла равновесие, споткнулась о табуретку, стоящую у двери, ноги подкосились, и я полетела назад, в коридор, ударившись головой о косяк.

Всё потемнело. На мгновение я перестала чувствовать своё тело, только шум в ушах и тупая боль в затылке. Потом я открыла глаза и увидела, что лежу на полу, а надо мной стоит Филипп с испуганным лицом.

– Мама? – он наклонился ко мне. – Мам, ты как? Я не хотел...

– Всё хорошо, – прошептала я. – Всё в порядке. Иди к себе.

Он помедлил, потом развернулся и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Я лежала на полу, чувствуя, как затылок пульсирует, и пыталась прийти в себя. В ушах звенело, перед глазами плыли тёмные пятна.

Я поднялась, держась за стену, и пошла к себе. Мне хотелось упасть на диван, закрыть глаза и забыться. Я вошла, не включая свет, и собиралась прилечь, как вдруг замерла.

В углу комнаты стояли двое.

Я не сразу узнала их. Сначала я подумала, что мне показалось – что это просто тени от уличного фонаря, что голова ещё кружится от удара. Но я моргнула, и они не исчезли.

Они стояли рядом, слишком близко друг к другу, будто прятались один за другим. Один из них был худой, высокий, с совершенно белым лицом и синими губами. Глаза у него были открыты, но в них не было жизни – только пустота, как у куклы. Он был одет в ту же одежду, что и три года назад: растянутая футболка, джинсы, кроссовки, которые он не снимал даже в лагере. Ростик.

Рядом стоял Колян. Он был ниже, коренастее. Лицо у него было изуродовано – половина стёсана, череп был проломлен, и я видела под волосами, что-то тёмное и влажное, что не должно быть видно. Он стоял и смотрел на меня одним глазом. Второго не было.

Они смотрели на меня. Их губы шевелились, они пытались что-то сказать, но я не слышала ни звука. Только шевеление губ, и это было страшнее любого крика.

Я не закричала и не отшатнулась. Я просто стояла и смотрела на них, и внутри меня не было страха.

– Ростик, – сказала я. – Колян. Я вижу вас.

Они замерли. Их губы перестали двигаться. Они смотрели на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце.

Я шагнула вперёд, протянула руку, чтобы коснуться Ростика, и моя ладонь прошла сквозь него, как сквозь воздух. Я почувствовала только холод, пронизывающий до костей.

– Я не могу вас коснуться, – сказала я. – Я не слышу вас.

Они оба кивнули, медленно, как будто поняли. Колян поднёс руку к своему разбитому лицу, попытался показать что-то, но я не могла понять.

– Я не знаю, что вам нужно, – сказала я. – Я не знаю, почему вы здесь. Но вы не уйдёте, да? Вы не можете уйти?

Ростик покачал головой. Колян опустил руки и просто стоял, глядя на меня.

– Тогда оставайтесь, – сказала я. – Я разберусь. Просто дайте мне время.

Они не исчезли. Они остались стоять в углу, и я знала, что теперь они будут всегда здесь, пока я не пойму, что им нужно.

Я села на край кровати и долго смотрела на них, на этих двух мальчиков, которых я не смогла спасти. В голове было пусто и тихо, только боль в затылке напоминала о том, что я ещё жива.

Интерлюдия первая. Жанна

Зал суда был небольшим – на три ряда скамеек, с деревянными панелями на стенах и портретом Ленина, который никто не снял, потому что всем было всё равно. Жанна сидела на передней скамье, сложив руки на коленях, и смотрела перед собой. Она не плакала. Она вообще не могла плакать с того самого дня на Драконьей горе.

Прокурор, молодой парень в очках, говорил про халатность, про нарушение техники безопасности, про то, что Жанна как учитель и руководитель тургруппы обязана была обеспечить должный контроль за учениками в условиях плохой погоды. Он говорил долго, монотонно, и Жанна почти не слушала. Она смотрела на свои руки – на ссадины, которые уже почти зажили, на грязь под ногтями, которую она так и не отмыла до конца.

Адвокат, назначенный судом, возражал. Он говорил об обстоятельствах непреодолимой силы, о том, что Жанна предприняла все усилия, пытаясь спасти детей, и сама чуть не погибла. Он говорил напористо и уверенно, но Жанна понимала, что он не верит в то, что говорит. Она смотрела на него и думала: «Зря стараешься. Меня всё равно посадят».

Зал был почти полон. Заседание было открытым и на скамейках сидели двое местных журналистов с блокнотами, и несколько каких-то молодых ребят, видимо практикантов. Мать Коляна, женщина с седыми волосами и красным от слёз лицом, сидела, прижав к груди фотографию сына, и не смотрела ни на кого. Мать Ростика, Людмила, была другой. Она смотрела прямо на Жанну, и в её взгляде была такая ненависть, что Жанне казалось, она чувствует её кожей.

Когда судья объявил перерыв, Людмила медленно поднялась и подошла к Жанне. Все в зале притихли, никто не знал, что она сделает. Она подошла к скамье, где сидела Жанна, и остановилась прямо перед ней, заслоняя свет.

– Ты, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Ты убила моего сына.

Жанна подняла глаза. Она хотела сказать что-то, оправдаться, объяснить, что она держала Ростика, согревала его, что она не отпускала его до последнего. Но слова застряли в горле, и она только смотрела в глаза Людмилы – сухие, безумные, горящие.

Жанна открыла рот, но не издала ни звука.

– Ты убила его, – повторила Людмила, и вдруг её голос сорвался на пронзительный крик. – Ты убила моего сына! Я проклинаю тебя! Слышишь? Я проклинаю тебя! Пусть ты сядешь надолго! Пусть ты сдохнешь одна, как собака! Пусть...

Судебный пристав подошёл сзади и взял её за плечо. Она вырывалась, продолжала кричать, и её голос эхом разносился по залу, ударяясь о деревянные панели. Жанна не шевелилась. Она смотрела на Людмилу, и в её голове было пусто. Только слова проклятия, врезавшиеся в память, как шрамы.

Приговор был оглашён на следующий день. Жанна слышала его как сквозь вату: ей дали условный срок, три года с испытательным сроком два года. Запрет на профессию учителя на пять лет. Суд учёл все положительные характеристики – она была мастером спорта международного класса, у неё были грамоты, благодарности, она дважды выигрывала чемпионат области по спортивному ориентированию и безукоризненно характеризовалась по месту работы вплоть до этого случая. Всё это не имело значения. Главное было сказано: она виновна.

Жанна вышла из здания суда одна. Адвокат откланялся ещё в коридоре, сдержанно поздравив её и убежал на другой этаж, сославшись на другие дела. От журналистов, подскочивших к ней со своими блокнотами, она отмахнулась.

На улице было холодно. Она шла, не разбирая дороги – глаза застилали слёзы. Прохожие, взглянув на неё, обходили её стороной.

На скамейке у остановки она вдруг увидела брошюру. Тонкая, в мягкой обложке, с изображением женщины в короне и мужчины с мечом. На обложке было написано «Таро Уэйта». Жанна остановилась, посмотрела на брошюру, потом подняла глаза на небо. Оно было серым, низким, бесконечным. Она не знала зачем, но подняла эту брошюру, убрала её в карман пальто и пошла дальше. Позади неё, на скамейке уже сидел другой человек – какой-то мужчина в телогрейке, который смотрел ей вслед и молчал.

Жанна шла по городу, и ветер бил её по лицу. Ей казалось, что она идёт по краю обрыва, как тогда, на Драконьей горе, и что в любой момент земля уйдёт из-под ног, и она полетит вниз, в бесконечную пустоту.

Глава 2

Через два дня после того, как в моей комнате впервые появились Ростик и Колян, пришёл он.

В эти дни я почти не спала, сидела на кухне, пила кофе, курила и смотрела на стену. Иногда я заходила в комнату, и они были там, стояли в углу, молчали, смотрели на меня. Я пробовала говорить с ними, спрашивала, что им нужно, почему они не уходят, и что я должна сделать. Они только качали головами, синхронно, как будто их кто-то дергал за ниточки. Их губы шевелились, но звука не было. Я уже начала привыкать к их присутствию. Это было странно – привыкать к мёртвым мальчикам в собственной комнате, но страх ушёл почти сразу, уступив место чему-то другому. Может быть, чувству вины?

Я вернулась спальню, убрала с кровати ворох белья, копившийся уже пару недель. В комнату с диваном я не могла войти, не чувствуя их взглядов. Они не преследовали меня, просто оставались там, в углу, как часовые, которые ждали неизвестно чего. Но я чувствовала, что они всё равно следят за мной. Даже через закрытую дверь. Я ощущала их присутствие, как чужой взгляд на затылке.

В тот день я как раз сидела на кухне, когда раздался звонок в дверь. Я не ждала никого. Танюха заходила обычно без звонка, Наташка больше не появлялась после того разговора, а Филипп был в школе и у него были ключи. Я подошла к двери и заглянула в глазок.

На площадке стоял мужчина. Высокий, в кожаной куртке. Лицо было простым, незапоминающимся – такое лицо легко теряется в толпе. Он смотрел прямо в глазок, как будто знал, что я смотрю на него, и на его губах застыла лёгкая, дежурная улыбка.

– Кто там? – спросила я через дверь.

– Быкова Жанна Петровна? Мне сказали, вы помогаете людям.

Помогаю. Вот как это называлось. Я открыла дверь.

Он вошёл, снял куртку и быстро оглядел прихожую. Взгляд у него был цепкий, быстрый. Он будто всё подмечал, но не показывал этого, только улыбался. Представился он Артёмом.

Я провела его на кухню. Он сел на табуретку, положил руки на стол. Я заметила, что на правой руке у него не хватает фаланги указательного пальца. Старый давно заживший обрубок с белым неровным рубцом. Я не стала спрашивать, откуда это. У людей с такими пальцами обычно либо война, либо тюрьма, и ни то, ни другое не предполагает лёгкого разговора.

– Чай будете? – спросила я.

– Спасибо, – он мотнул головой. – Если можно, сразу к делу.

Я кивнула и достала колоду. Он смотрел на мои руки, пока я тасовала карты, и в его взгляде было спокойное внимание. Он изучал меня так же, как я изучала его, и это мне не понравилось.

– Расклад на что? – спросила я.

– На жизнь, – сказал он. – В общем. Чтобы понять, что меня ждёт.

Я разложила карты на столе – три ряда по три. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри холодеет. В раскладе было черно-черно. Перевёрнутая Башня. Пятерка Мечей. Десятка Мечей. Смерть.

Он сидел напротив меня, улыбался, но глаза его были пустыми. Он ждал, когда я заговорю, и я понимала, что он не верит в карты. Он пришёл не за этим. Он пришёл посмотреть на меня.

– Ну что там? – спросил он. – Всё плохо?

– Нет, – сказала я, убирая карты в колоду. – Неплохо. Вас ждёт повышение. Удача в делах.

Он усмехнулся. Без скепсиса, скорее с любопытством.

– Точно? – спросил он. – А то мне казалось, наоборот.

Я пожала плечами, делая вид, что не поняла его намёка.

– Карты не врут, – сказала я. – Но всё зависит от вас. Удача не приходит сама, её нужно уметь держать.

Он смотрел на меня и молчал. Потом вдруг спросил:

– А вы давно этим занимаетесь?

– Относительно.

– И как, помогает? В смысле, вам самой? Я слышал, у вас до этого была другая работа.

Я замерла. Он знал. Он пришёл подготовленным – кто-то рассказал ему обо мне, о том, что случилось на Драконьей горе, о суде. Я почувствовала, как внутри поднимается тревога, как сердце начинает биться быстрее.

– Я не люблю говорить о прошлом, – твёрдо сказала я. – Карты смотрят в будущее.

– А я люблю, – он наклонился вперёд, и его голос стал тише, почти заговорщицким. – Мне кажется, в прошлом всегда есть ответы на вопросы, которые мы задаём себе сейчас.

Внезапно пахнуло холодом. Будто осенний ветер ворвался в форточку, но форточка была закрыта, а холод шёл со стороны комнаты. Я поняла, что это значит, ещё до того, как повернула голову.

Они стояли на пороге. Ростик и Колян, ещё бледнее, чем обычно. Их лица искажала паника. Колян заметался по кухне, хватая воздух руками, пытаясь что-то показать, но он не мог, пальцы проходили сквозь стены, сквозь стол, сквозь меня. Ростик стоял неподвижно и смотрел на мужчину. В его глазах был такой ужас, что я чуть не вскрикнула.

Они указывали на него, на мужчину, который сидел напротив меня и улыбался.

Я заставила себя не подавать вида, взяла колоду, перетасовала, разложила снова. Мои руки почти не дрожали.

– Что-то не так? – спросил Артём, внимательно глядя на меня.

– Всё в порядке. Просто задумалась.

Я убрала карты в колоду, встала.

– Извините, я неважно себя чувствую. Может быть, в другой раз.

Он поднялся медленно, не спеша, как будто проверял меня.

– Я вам помешал?

– Нет-нет, просто голова разболелась.

Он посмотрел на меня, потом на дверь в спальню, которая оставалась приоткрытой. Я видела, как его взгляд скользнул по щели, как он попытался разглядеть, что там, внутри. Но он ничего не увидел – только темноту и пыль.

Он вдруг придвинулся почти вплотную ко мне, заглядывая прямо в глаза, в самую их глубину, в душу… Внезапно в двери заскрежетал ключ. Филипп!

Я отстранилась от Артёма.

– Простите, сын со школы пришёл.

Его лицо медленно расслабилось, и он неожиданно беспечным тоном бросил:

– Ну ладно, теперь уж точно в другой раз. Если можно.

– Можно, – сказала я, хотя на самом деле хотела крикнуть «нет».

Он проскочил мимо насупившегося Филиппа, быстро надел куртку, и на пороге обернулся:

– До встречи, Жанна Петровна. Рад знакомству!

Он улыбнулся и ушёл.

Я закрыла за ним дверь, на всякий случай задвинула щеколду. Потом зашла на кухню. Ростик и Колян всё ещё стояли там, но теперь они были спокойнее.

– Кто это был? – спросила я, хотя знала, что они не ответят. – Вы его знаете?

Ростик медленно кивнул. Колян поднёс руку к лицу, к той стороне, которая была стёсана, и я поняла: он хотел сказать, что этот человек как-то связан с тем, что случилось с ними.

– Он убил вас, да? – спросила я. – Он?

Они не ответили. Но я знала, что угадала. Холод в комнате стал гуще, и я чувствовала, как он проникает под кожу, как забирается внутрь, туда, где у меня ещё оставались силы.

В кухню прошёл Филипп, хмуро взглянул на меня:

– Кто это был?

– Да просто знакомый знакомых, погадать заходил, – сказала я как можно непринуждённее. – Ты голодный? Давай сварганю чего-нибудь по-быстрому?

Он протиснулся мимо меня в тесном пространстве хрущёвской кухни и молча ушёл в свою комнату.

Я села на диван и долго сидела в задумчивости. Артём. Я не знала его фамилии, не знала, где он работает, зачем пришёл. Но я знала, что он опасен, и что призраки не просто так среагировали на него так отчаянно. Они боялись его. И я должна была узнать, почему.

Вечером я снова разложила карты. Снова Башня, снова Смерть. Но теперь я смотрела на них иначе. Мне казалось, что они начали складываться в какую-то картину, которую я пока не могла разглядеть.

Я взяла карту Смерти и повертела её в руках. Скелет на коне держит знамя на фоне закатного неба. Я никогда не боялась этой карты – я давно поняла, что смерть не всегда означает конец. Иногда она означает начало. Начало чего-то такого, что ты не можешь предсказать, но чувствуешь всем нутром.

Я спрятала колоду под подушку и легла на этот раз на диване. В комнате было тихо. Призраки затихли. Но я знала, что они ждали. И я теперь тоже ждала – ждала, когда он придёт снова.

За окном шёл дождь. Я закрыла глаза и услышала, как тикают часы. Мне казалось, что они считают не время, а шаги. Шаги человека, который убил двух мальчиков три года назад и теперь пришёл за мной.

Интерлюдия вторая. Колян

Ветер завывал в ушах, хлестал по лицу и леденил тело. Колян и Ростик оказались у самого обрыва. Сначала Колян бежал, держа Ростика за руку, а рука у Ростика была холодной, как камень. Потом туман сгустился, и они потеряли направление. А потом они просто привалились к почти вертикальной шершавой скальной стене и сидели там, не в силах идти дальше.

Ростик сидел, обхватив колени руками, и трясся. Он не плакал. Он вообще не издавал ни звука, только смотрел перед собой и дышал всё реже, всё тише. Колян пытался его встряхнуть, шепча ему на ухо: «Ростик, слышишь, не ссы, нас небось уже ищут», но Ростик не отвечал. Он был бледным до синевы, а губы стали фиолетовыми, как у старика.

Потом появилась Жанна. Колян не сразу понял, что это она. Он увидел тень, которая вынырнула из тумана, и испугался, а потом она упала перед ними на колени и схватила Ростика за плечи. Она была мокрой, грязной, с расцарапанным лицом.

– Держись, ребята, – проговорила она. – Слышите, держитесь.

Она обняла Ростика, прижала его к себе, накрыла своей курткой. Колян прижался к ней с другой стороны, чувствуя, как её тело дрожит от холода, но от неё всё равно исходило тепло. Он закрыл глаза и затих, провалившись в забытье. Это было похоже не на сон, а на какую-то чёрную пустоту, которая окутала его, как вата.

Колян пришёл в себя от холода, открыл глаза и увидел мужчину. Тот стоял прямо перед ними, в двух шагах, и смотрел на Ростика. Мужчина был высоким, крепким, в кожаной куртке. Его лица не было видно – только силуэт на фоне серого неба. Но Колян знал, что это не спасатель. Он чувствовал это всеми клетками своего замёрзшего тела.

– Ростик, – прошептал Колян, пытаясь встать, но ноги не слушались. – Ростик, вставай!

Ростик не ответил. Он лежал на земле, и Жанна всё ещё держала его, но её глаза были закрыты, она потеряла сознание. Ростик тоже не двигался, только его грудь едва заметно вздымалась.

Мужчина сделал шаг. Колян хотел закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался только хрип, слабый и беспомощный. Мужчина опустился на колени рядом с Ростиком. Он не торопился. Он делал всё спокойно, как будто занимался обычным делом.

Он положил руку на лицо Ростика. Сначала просто прикоснулся, провёл пальцами по щеке, по губам. Потом зажал нос и рот.

Ростик дёрнулся. Его глаза открылись, и Колян увидел в них ужас. Ростик попытался вырваться, но сил не было. Его руки бессильно молотили мужчину по рукаву куртки, ноги дёргались, и он издавал странный, булькающий звук. Мужчина держал его крепко, не отпуская, и спокойно смотрел на него сверху вниз.

Колян пытался встать. Он полз по земле, цепляясь за камни, за траву, за всё, что попадалось под руки, но земля была мокрой и скользкой, и он не мог подняться. Он смотрел, как Ростик затихает, как его руки перестают двигаться, как его глаза застывают, глядя в пустоту.

– Отпусти его! – попытался крикнуть Колян, и его слабый голос утонул в шуме дождя. – Отпусти, слышишь!

Мужчина повернул голову. Он смотрел на Коляна, и в его взгляде не было злобы, только спокойствие, как у человека, который закончил работу и теперь думает о следующей.

Ростик больше не двигался. Мужчина убрал руку с его лица, и Колян увидел, что Ростик не дышит. Он лежал неподвижно, с открытыми глазами, и его лицо было белым, как бумага.

Мужчина встал. Он шагнул к Коляну, наклонился и схватил его за шкирку, как котёнка. Колян почувствовал, как его отрывают от земли, как пальцы сжимаются на воротнике ветровки, как мокрый материал врезается в кожу.

– Не надо, – прошептал Колян. – Я никому не скажу. Я ничего не видел.

Мужчина не ответил. Он потащил его к обрыву. Колян беспомощно болтал руками и ногами в воздухе. Он слышал, как ветер свистит в ушах, и чувствовал, как холодный воздух бьёт в лицо.

У самого обрыва мужчина остановился. Он поднял Коляна над собой, как мешок, и Колян увидел внизу серые камни, которые ждали его.

– Пожалуйста, – прошептал Колян. – Я не хочу умирать.

– Я знаю, – сказал мужчина, и голос его был ровным, безразличным. – Но так надо.

Он швырнул мальчика вниз.

Колян закричал. Он ещё увидел, как скалистая стена проносится мимо него – серые камни, мокрые пятна мха. Он падал лицом вниз, и его руки инстинктивно тянулись вперёд, пытаясь поймать что-то, за что можно уцепиться.

Он ударился о выступ. Удар был такой силы, что мир на секунду погас, а когда зажёгся снова, Колян уже летел дальше, кувыркаясь в воздухе. Он уже не чувствовал боли. Он чувствовал только холод и пустоту.

В последнюю секунду он увидел небо – серое, низкое, с тяжёлыми тучами. И подумал: «Мама, мамочка…».

Потом всё исчезло.

Глава 3

На следующий день я проснулась с чувством, будто кто-то сидит у меня на груди. Не то чтобы тяжесть, скорее холод. Я открыла глаза и увидела их. Ростик и Колян стояли в углу спальни, не шевелясь. Я уже привыкла, но всё равно было не по себе. Я села и протёрла глаза. Голова не болела, вчера я не пила. Я давно не ложилась спать трезвой, но с момента появления призраков в моём доме, ни разу даже не пригубила.

Я умылась холодной водой, заварила чай и села на кухне. На столе снова лежала записка от Филиппа. «Буду у Лёхи, ночевать не приду». Всё. Ни «мама», ни «привет». Просто факт. Я скомкала записку и выбросила в ведро. Лёха был нормальный, жил в соседнем подъезде, папаша у него был вроде дальнобойщиком или челноком, уезжал из дома на целые недели, а мать нормально относилась к визитам Филиппа. Небось опять допоздна будут в «Сегу» рубиться, ну да лучше так, чем клей по подъездам нюхать. Я достала карты и разложила простой расклад-крест на день. В центре выпала шестёрка кубков. Прошлое. Кто-то из прошлого. Я посмотрела на призраков, которые стояли в дверях кухни и смотрели на меня.

– Ну что думаете? – задумчиво спросила я. – Нужно куда-то двигаться. Может поговорить с кем-то, кто был в теме?

Они не кивнули, но я почувствовала, как холод в комнате чуть отступил. Почему-то первой, кто пришёл на ум была Ленка. Мы с ней очень дружили, когда работали вместе, она была историчкой и по совместительству классной руководительницей Ростика и Коляна. Она была чуть ли не единственной в школе, кто тогда не отвернулся от меня. Правда, сейчас мы общались редко, в первую очередь потому, что я стеснялась показаться ей в своём нынешнем виде.

Было воскресенье, Ленку можно было застать дома. Я навела какой-никакой марафет, завязала волосы в хвост – мыть голову было лениво, взяла из серванта принесённую кем-то из клиентов бутылку «Амаретто» и коробку «Птички» и отправилась в гости.

Ленка жила за пару остановок, на Заставе в такой же хрущёбе, только на первом этаже. Я прошла по деревянному дощатому настилу, который чья-то добрая душа соорудила у входа в подъезд – асфальт там давно провалился и после дождя образовывалась огромная лужа, которая не высыхала днями. Дверной звонок кто-то сжёг ещё несколько лет назад, я с силой постучала в обшарпанную деревянную дверь. Внутри завозились, наконец дверь распахнулась, и Ленка встретила меня на пороге в трениках и растянутой кофте.

– Жанка, – взвизгнула она, и радостно улыбнулась. В улыбке её была та самая теплота, которую я почти забыла. – Сколько лет, сколько зим! Заходи, я как раз чайник поставила.

– Чай я и дома попью – усмехнулась я, проходя на кухню, и вытащила из пакета гостинцы.

Ленка хмыкнула, ловко взобралась на табуретку и полезла в шкафчик за рюмками. Она была совсем крохотной, едва доставала мне до груди. Гномиха. Я всего несколько раз в жизни видела гномьих женщин, слышала, что обычно они живут и работают со своим кланом и особо не показываются. Ленка работала в школе с незапамятных времён, помнила и оккупацию Воронежа, и то, как строился и рос этот город. Идеальный учитель истории. Ученики её обожали. Много лет назад, когда я только пришла в школу, мы сблизились и сдружились. Как-то по пьяни она рассказала мне грустную историю почему не живёт с кланом и не работает в какой-нибудь шахте. Это было ещё во время строительства верфей, их туда пригнали принудительно по приказу Петра. Ленка замутила с орком-гренадёром из охраны. Старейшины её изгнали, гренадёра, по жалобе гномов, выпороли плетьми, а Ленку должны были сослать в Задонский монастырь, но её лично помиловал граф Апраксин и отправил прислугой в Адмиралтейскую школу. «Триста лет в системе народного образования!» – ржала пьяная Ленка, – «Не, ну батон у того гренадёра был – моё почтение! С аршин!».

Через минуту на столе стояла откупоренная бутылка амаретто и две рюмки. Я села, Ленка села напротив. Она разлила по рюмкам, мы чокнулись, выпили. Сладкое, липкое, с миндальным привкусом. Я не любила амаретто, но это было лучше, чем водка.

На холодильнике стоял старенький бумбокс, Ленка поставила кассету Аллегровой. Она напевала, пока наливала вторую.

– Ты чего такая? – спросила она, взглянув на меня поверх рюмки. – Случилось что?

– Случилось, – я сделала глоток. – Мне нужна твоя помощь. Ты была классным руководителем у Ростика и Коляна.

Лицо Ленки изменилось. Она поставила рюмку на стол и откинулась на спинку стула.

– Жанна, – сказала она тихо. – Зачем тебе это? Прошло три года.

– Знаю. Но мне нужно. Помнишь, ты говорила, что они дружили? Может вспомнишь чего?

Ленка помолчала, приглаживая жидкую короткую бороду, потом взяла рюмку и выпила залпом.

– Слушай, я не знаю, что и вспомнить, – сказала она. – Обычные пацаны, из обычных семей. Люди. Коля – безотцовщина, мама его на ВАСО ишачила. У Ростика тоже ничего такого. Отчим вроде был. Да! С ними же третий ещё тёрся! Егор. Егор Дёмин. Они втроём всегда ходили. Ростик, Колян и Егор. Три мушкетёра блин. Егор же тогда заболел, неделю не ходил в школу. Температура, ангина. Мать его не пустила в поход.

– Егор, – повторила я, запоминая имя. – Он где сейчас?

– Да также учится. Выпускной класс. Я думала после девятого на сварщика в Семилуки пойдёт или ещё в какую путягу, а он нет – подтянулся по учёбе, в КВН играет. А что, Жанна? Зачем он тебе?

Я помолчала. Я не могла сказать ей про призраков. Она подумает, что я совсем свихнулась. Я только пожала плечами.

– Хочу поговорить с ним. Просто поговорить.

Ленка посмотрела на меня внимательно. В её глазах была смесь жалости и любопытства. Она не стала расспрашивать дальше, только кивнула.

– Завтра в школе его сможешь увидеть. У них шесть уроков, потом, наверное, репетиция. Только будь осторожна, Жанна. Он может не захотеть говорить.

– Я знаю.

Мы сидели ещё пару часов, пили амаретто, слушали Аллегрову. Ленка рассказывала про школу, про директора, про новую учительницу математики. Я слушала вполуха, думала о Егоре. О том, что он был третьим. Третьим в их компании.

Когда я уходила, Ленка встала на цыпочки и крепко обняла меня за талию.

– Ты держись, – сказала она. – Если что, звони, не теряйся.

Я кивнула и вышла на улицу. Начинало темнеть. Осенний ветер гнал по асфальту сухие листья. Я сунула руки в карманы пальто и пошла к остановке.

Интерлюдия третья. Ленка

Окна в актовом зале были зашторены. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели члены педсовета: директор, завуч, ещё несколько опытных учителей. Остальные расселись на стульях напротив. Ленка сидела во втором ряду, сложив руки на коленях, и смотрела на дверь. Жанна должна была войти с минуты на минуту.

Она вошла тихо, не поднимая глаз. Села на свободный стул в первом ряду, спиной к Ленке. Ленка видела, как напряжены её плечи, как она сжимает руки в замок. Ленка хотела положить руку ей на плечо, но директор уже начал говорить.

– Уважаемые коллеги, – директор говорил звонким, хорошо поставленным голосом, будто на линейке. – Мы собрались сегодня для того, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Жанна Петровна Быкова, учитель физкультуры и руководитель туристического кружка, допустила грубую халатность, повлёкшую гибель двух учеников. Мы должны принять решение о её дальнейшей работе в нашей школе.

Он говорил гладко, без запинки, и Ленка смотрела на него и видела, как он старается не встречаться взглядом с Жанной. Он боялся её глаз, боялся увидеть в них то, что она могла бы сказать. Директор всегда был таким, правильным, аккуратным, избегающим неудобных разговоров.

Первым поднялся учитель математики, пожилой мужчина с седой бородкой. Он говорил долго, про дисциплину, про ответственность, про то, что учитель должен предвидеть всё. Ленка слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Он ни разу не был в походе, он даже не знал, как выглядит Драконья гора.

Потом выступила учительница химии, потом завуч. Все говорили одно и то же. Что Жанна подвела школу, что родители требуют наказания, что коллектив должен показать пример строгости.

– Нельзя ставить под удар репутацию школы, – сказала завуч, поправив очки. – Мы должны думать о доверии родителей.

Ленка смотрела на Жанну. Та сидела неподвижно, только пальцы её чуть дрожали. Ленка знала, что Жанна слышит каждое слово, и каждое слово бьёт её по лицу. Она хотела встать, сказать, что все эти люди трусы. Но она ждала.

Наконец директор посмотрел на Ленку.

– Елена Прокоповна, вы были классным руководителем у погибших детей. Что вы скажете?

Ленка встала. Она чувствовала, как сердце колотится, но голос её был твёрдым.

– Я скажу, что мы все здесь сидим и судим человека, который пытался спасти детей. Я знаю Жанну с её первого дня здесь. Что вы все сделали бы на её месте?

В зале повисла тишина. Директор нахмурился.

– Елена Прокоповна, мы говорим о халатности. Поход был организован с нарушениями. Жанна Петровна не обеспечила безопасность.

– Какие нарушения? – Ленка повысила голос. – Это не Жанна виновата, что погода испортилась. Она пыталась вывести детей. Она сама чуть не погибла!

– Это ваше личное мнение, – сухо сказал директор. – У нас есть факты.

– Факты? – Ленка обвела взглядом зал. – Вы все здесь сидите и обсуждаете её. А никто из вас не был на горе. Никто из вас не видел, что там было. Вы просто боитесь, что родители поднимут скандал. Что ГорОНО с вас три шкуры сдерёт. И вы, Вениамин Аркадьевич, готовы принести Жанну в жертву, чтобы сохранить своё спокойствие.

Она замолчала. В зале было тихо. Кто-то кашлянул, кто-то заёрзал на стуле. Директор посмотрел на коллег, потом снова на Ленку.

– Елена Прокоповна, мы ценим вашу позицию. Но решение принимается голосованием. Прошу всех высказаться.

Поднялись руки. Одна за другой. Ленка не считала, но видела: почти все. Только её рука осталась опущена и древолюда-трудовика, который задремал на заднем ряду. Директор кивнул, записал что-то в блокнот.

– Решение принято. Жанна Петровна увольняется по статье за нарушение трудовой дисциплины. Протокол будет составлен.

Жанна поднялась. Она не обернулась, не посмотрела ни на кого. Просто вышла из зала.

Ленка догнала её на улице, у школьных ворот. Жанна шла быстро, ссутулившись.

– Жанна, подожди!

Она остановилась, но не обернулась. Ленка подошла, взяла её за руку.

– Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Жанна медленно повернулась. Глаза у неё были сухие, но лицо казалось серым и старым.

– Зачем ты это сделала? – спросила она. – Ты же теперь будешь изгоем.

– Пусть, – Ленка обняла её. – Мы с тобой подруги. И ничего они мне не сделают. Я в семьдесят пятом в этой самой школе на выпускном Веника нашего застукала, хм… в интересном положении. И не сдала.

– С девочкой что ли? С одноклассницей?

– Не, с физруком. – поморщилась Ленка. Так что за меня не бзди, – весело подмигнула она, – ты приходи, когда захочешь. Я всегда рядом.

Жанна не заплакала. Она только кивнула, сжала Ленкину руку и пошла дальше.

Ленка стояла у школьных ворот и смотрела, как она уходит. Сзади за спиной, в окнах актового зала, уже гасили свет.

Глава 4

На следующий день я пришла к школе к двум часам. Занятия как раз заканчивались, Егор должен был выйти примерно в это время. Идти внутрь мне не хотелось, слишком велик был риск встретить кого-то из старых знакомых. Чтобы чем-то занять себя я села на скамейку у ворот и закурила. Было свежо, ветер срывал с деревьев листья, швыряя их по асфальту.

По двору пробегали весёлые галдящие школьники, кто с портфелями, кто с рюкзаками, старшеклассники в основном таскали свои тетрадки в пакетах. Я смотрела на них и вспоминала свою старую работу, прошлую жизнь. Всего-то три года прошло.

На соседней скамейке сидел мальчик. Лет двенадцати, не больше. Тонкий, с тёмными волосами. Он увлечённо читал книгу, положив её на колени, и не обращал на меня внимания. Я посмотрела на книгу. Толстая, в мягкой обложке. Мальчик переворачивал страницы медленно, водил пальцем по строкам, будто запоминал.

– Что читаешь?

Он поднял глаза.

– Юрген Торвальд, «Век криминалистики».

– Ого, – я подняла бровь. – Сложная книга для твоего возраста.

– А вы думаете, я не пойму?

Он спросил это без вызова, просто констатировал факт. Я хмыкнула.

– Не знаю. Подумала, что вряд ли это подходящая книга для семиклассника. Я больше по картам.

Он посмотрел на мои руки, на сигарету, на лицо. Я чувствовала, как он изучает меня, будто… ощущает. Именно. Ощущает, чувствует, пробует на вкус. Чувство было не то, чтобы неприятным, да и мальчик был довольно милым, просто странно как-то. У него был очень взрослый взгляд, как у детей, которые рано привыкли к одиночеству.

– Вы кого-то ждёте? – спросил он.

– Жду.

Он кивнул и снова уткнулся в книгу. Я докурила и встала, чтобы выбросить окурок в урну. В этот момент из школьных дверей вышел парень. Высокий, худой, в потёртой джинсовке поверх олимпийки. Я узнала его по фотографии класса, которую показывала Ленка. Егор.

Он остановился на нижней ступеньке, посмотрел на меня. Узнал. Я видела это по его лицу.

– Егор, – сказала я, подходя ближе. – Помнишь меня? Я Жанна… Жанна Петровна.

Он молчал. Потом сказал:

– Я знаю, кто вы.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Нам не о чем говорить. Вы убили Ростика и Коляна, – сказал он дрогнувшим голосом.

– Я не убивала их, Егор. Я пыталась их спасти. Это был несчастный случай.

Он смотрел в землю. Потом поднял глаза, и я увидела в них злость.

– Они мертвы, а вы живы. И вы за это даже не ответили.

– Ответила, – сказала я, – сполна. Я потеряла работу. Я потеряла всё. Мне просто нужно задать тебе несколько вопросов о ребятах, вы же дружили…

– Какие вопросы?

– Я и сама не знаю, если честно. Просто понимаешь, странные вещи стали происходить, связанные с Коляном и Ростиком. Учителя одно, а близкие друзья – совсем другое. Какими они были вне школы? Что вы вместе делали?

– Да не знаю я что сказать. Дружили, да, крепко. В гости друг к другу ходили, гуляли, всё как у всех. Ростик тот вообще постоянно то у Коляна, то у меня зависал. Домой не хотел идти.

– А что так?

Ну, знаете… – Егор вдруг понизил голос и чуть наклонился ко мне, – там у него с отчимом проблемы были. Конкретные. Он особо не говорил, но там напряжённо всё было, и отчим вроде… ну как сказать… приставал к нему что ли.

– Приставал?! Как? Когда?

– Не знаю. Он боялся говорить. Говорил, мол мать не поверит. Отчим сильный, злой.

Я смотрела на него. Внутри всё похолодело.

– Отчим знал, что Ростик тебе рассказал? Он знал про вас троих?

Егор побледнел. Он сжал кулаки и отвёл глаза.

– Не знаю, – сказал он. – Но я больше не хочу говорить об этом.

– Егор, – я шагнула к нему. – Если ты знаешь что-то ещё, скажи мне. Я не дам тебя в обиду.

– Вы не сможете никого защитить, – он отступил. – Вы не защитили Коляна и Ростика.

Я замолчала. Он был прав. Не защитила.

– Дай мне адрес матери Ростика, – попросила я. – Сама с ней поговорю.

– Зачем вам это?

– Чтобы понять, что случилось. Чтобы они успокоились.

Я не знала, зачем это сказала. Может быть, он понял, что я имею в виду не живых. Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– На Куколкина она живёт. Дом тридцать три. Рядом с рынком. Квартира сорок восьмая.

– Спасибо, – сказала я.

– Да не за что. Ладно, у меня репетиция скоро.

Он развернулся и быстро пошёл обратно. Я смотрела ему вслед. У самого входа он обернулся:

– Жанна Петровна! Будьте осторожны.

Я медленно пошла к калитке. Мальчик всё ещё сидел на скамейке с книгой. Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Вы нашли того, кого искали? – спросил он.

– Нашла.

Он кивнул, закрыл книгу и встал.

– Я вас провожу до остановки, – сказал он.

Я хотела сказать, что не надо, но он уже шёл рядом. Мы вышли за ворота. Он посмотрел на меня серьёзно.

– Вы очень грустная, – сказал он. – Я чувствую.

Я улыбнулась. Первый раз за долгое время.

– Бывает.

Мы дошли до остановки. Я села на скамейку, он стоял рядом.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Андрей. Андрей Медведев.

– Спасибо, Андрей Медведев. Приятно было познакомиться.

Андрей кивнул, сунул руки в карманы и пошёл обратно. Я смотрела ему вслед. Невысокий, худой мальчик с книгой под мышкой. Он не обернулся.

Интерлюдия четвёртая. Артур

Утро встретило их моросящим дождём. Артур вышел из машины, поправил воротник кожанки и вошёл в подъезд. Внутри пахло сыростью, кошками и чем-то сладковатым, тошнотворным. Он знал этот запах. Запах смерти.

Серёга уже стоял у мусоропровода, засунув руки в карманы, и смотрел на тело. Артур подошёл ближе. Мальчик лежал на боку, лицом к стене. Горло было перерезано. Глубоко. Кровь залила пол, растеклась тёмной лужей, и уже начала сворачиваться и чернеть.

– Кто нашёл?

– Соседка. Выходила с утра мусор выносить, увидела, заорала. Она сейчас в квартире сидит, её успокаивают.

– Узнали кто?

–Егор Дёмин, местный мальчишка. Шестнадцать лет. Из одиннадцатой квартиры.

Артур наклонился, разглядывая тело. Лицо мальчика было спокойным, почти безмятежным. Он не сопротивлялся. Значит, либо знал убийцу, либо тот подошёл сзади, неожиданно. Артур посмотрел на шею. Разрез ровный, глубокий, почти до позвоночника. Рука не дрогнула.

Артур выпрямился, отошёл на шаг. Сверху спускалась парочка, мужчина и женщина. Они с любопытством смотрели на тело. Артур загородил его своим коренастым телом.

– Проходите, проходите, граждане. Не мешайте милиции.

Парочка прошла мимо.

– Мать где? – спросил Артур.

– Внизу, в квартире. Сидит, плачет. Сказала, что у него до вечера была репетиция КВН в школе. Она на смену ушла, вернулась утром рано, а его дома нет. Ну а через полчаса как соседка заверещала, она всё и увидела.

Артур кивнул и пошёл в квартиру. Обитая дерматином дверь с цифрой «11» была приоткрыта. На кухне сидела женщина, комкавшая в руках носовой платок. Глаза у неё были красные, заплаканные, но она смотрела перед собой и молчала. Рядом стоял участковый, переминался с ноги на ногу, не зная, что делать.

Артур присел перед ней на корточки.

– Вы мама Егора Дёмина?

– Я. Вера Григорьевна меня зовут.

– Вера Григорьевна, мы сделаем всё возможное, чтобы найти того, кто это сделал. Вы можете вспомнить, с кем Егор общался в последнее время?

Она подняла на него пустой взгляд. Потом покачала головой.

– Не знаю. Он с ребятами общался по школе, во дворе приятели ещё. Ну и кавээнщики его, конечно. В школе много времени проводил. Ничего плохого не замечала.

– У него были враги?

– Господи! Да ну какие враги? Он был хорошим мальчиком.

Артур поднялся. Он знал этот ответ. Все матери говорят так.

Он вышел в подъезд. Серёга курил на площадке, тело уже грузили на носилки.

– Не должны дети так умирать, Артур. – сплюнул в сердцах Серёга.

Артур молча кивнул. Не хотелось сейчас заводить разговор скольких он знавал шестнадцатилетних, которые сами пачками резали немцев, французов, поляков… Вместо этого он подёргал себя за бороду и сказал:

– Серый, ну так чё? Соседей пусть участок опросит. Тебе что больше по кайфу – школяры или бумага? Давай как обычно жи есть? Я одноклассников опрошу, учителей, вот эти все движения. А ты в отдел двигай, рапорт пиши.

– Нормально ты раскидал, Артурка. Я значит с бумажками ковыряйся…

– А вот тебе прям охота со щеглами общаться? Давай, не буксуй, дорогой. В следующий раз сам всё напишу, отвечаю!

– Ты каждый раз так говоришь, – Серёга хлопнул Артура по плечу и потопал вперёд к выходу из подъезда.

Артур уже час опрашивал одноклассников Егора в кабинете директора. Директор, Вениамин Аркадьевич, сначала ахал и охал, закатывая глаза, а потом сам предложил Артуру занять помещение и куда-то слился.

Никто ничего подозрительного не видел. Отучились шесть уроков и разошлись. Пара ребят были с Егором на репетиции, потом спокойно разошлись по домам. Артур уже хотел сворачивать опрос, как вдруг одна девочка сказала:

– Я после уроков видела Егора возле школы, с ним Жанна Петровна была. Они разговаривали.

– Кто? – переспросил Артур.

– Ну, Быкова, бывшая физручка наша. Которая на Драконьей горе двух пацанов из нашего класса потеряла. Она приходила, говорила с Егором у школы.

Артур вышел из кабинета директора, где в предбаннике за столом сидела секретарша, дородная женщина с химией свекольного цвета.

– Скажите пожалуйста, а данные вашей бывшей сотрудницы, Жанны Быковой у вас сохранились?

– Быковой? А зачем она вам? – встревоженно взглянула на него секретарша поверх больших очков в роговой оправе, – А впрочем, секунду.

Она порылась в нижнем ящике стола и извлекла большую общую тетрадь, пролистала её и выписала ему адрес и телефон на небольшой листочек.

– Вот, пожалуйста. Если за три года ничего не изменилось. Мы с ней давно попрощались.

Артур поблагодарил и вышел из кабинета.

На улице он сел в машину и закурил. Артур смотрел на школу, на стайку детей, выбежавших на перемену, и думал, что Серёга прав – времена изменились. В шестнадцать давно не нужно становиться мужчиной. Егор был совсем ещё мальчик. Мальчик, который не должен был умирать. Никто не должен умирать так.

Глава 5

Я задремала на диване и проснулась от звонка в дверь. На часах было без пятнадцати восемь. Для клиентов как-то поздновато, а больше я никого не ждала. Я уже хотела отвернуться к стене и снова задремать, но звонок повторился. Длинно, настойчиво. Я вздохнула и пошла открывать.

Мимоходом заглянула в комнату к Филиппу, тот валялся на кровати в наушниках и смотрел в потолок.

На пороге стоял невысокий коренастый дварф. Кожаная куртка, джинсы, тяжёлые ботинки, густая длинная чёрная борода с проседью. Он смотрел на меня спокойно и внимательно. Оценивающе.

– Вы Жанна Быкова? – спросил он.

– Да, я.

Он достал удостоверение и показал.

– Уголовный розыск. Я по поводу Егора Дёмина.

– Егор? А что с ним?

– Мертв. Убит.

– Боже мой, кошмар какой! Да вы проходите.

Я повела его на кухню и поставила чайник. Он сел на табуретку, осмотрелся. Взгляд скользнул по столу, по колоде карт, по пустым бутылкам на подоконнике.

– У вас уютно, – сказал он без иронии.

– Врите больше, – ответила я. – Так что с Егором?

– Его нашли сегодня утром в подъезде мёртвым. В школе мне сказали, что видели, как вы разговаривали с ним накануне.

– Так меня что, подозревают?! – я опешила.

– А стоит? – он нахмурился. – Скажите, Жанна, вы встречались с Егором Дёминым вчера?

– Встречалась.

– О чём вы говорили?

– О том, что случилось три года назад. О его друзьях, которые... которые погибли в походе на Драконьей горе.

Он не отводил глаз. Слушал внимательно. Я чувствовала, как он оценивает каждое моё слово. Мне это не нравилось, но я понимала, что он делает свою работу.

– Я была учительницей Егора, – объяснила я, – и погибших ребят, Коли и Ростика. Они с Егором очень дружили. Я расспрашивала его…

– О чём именно?

Я замолчала. Я не могла сказать ему всё. Он подумает, что я сумасшедшая. Призраки, карты, таинственный незнакомец. Я выбрала только то, что можно было объяснить.

– О том, какими были погибшие ребята вне школы. Меня ведь осудили за халатность… условно. Громкая история была. По понятным причинам она до сих пор не даёт мне покоя.

Повисла пауза, которую прервал свисток чайника.

– А хотите чаю? Простите, в прихожей не разглядела ваше имя в удостоверении.

– Артур, очень приятно, Жанна. Чаю выпью с удовольствием, почему бы и нет.

Я заварила чай, поставила кружки на стол. Он взял кружку, поднёс к губам.

– Вы давно этим занимаетесь? – спросил он, кивнув на карты.

– Пару лет.

– И как? Карты помогают?

– Помогают, пожалуй. Другим. Мне – нет.

– Значит, вы в них не верите?

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Без насмешки, без осуждения.

– Я верю в то, что люди сами себе придумывают ответы, – сказала я. – Карты просто помогают им их увидеть.

Он хмыкнул.

– Я читал кое-какие книжки по эзотерике. Ошо, Гурджиева, Блаватскую. Не особо верю, просто интересно как люди устроены.

– И как же они устроены?

– По-разному. Но все ищут ответы.

Мы сидели и пили чай. Я не знала, сколько прошло времени. Но я вдруг поймала себя на том, что мне спокойно рядом с ним. Он не давил, не спрашивал лишнего. Он просто был.

– Зайдёте ещё? – спросила я.

– Зайду, – улыбнулся он. – Только дайте мне время.

Я кивнула. Он допил чай, поднялся.

– Ещё увидимся, Жанна Петровна.

Он вышел, я закрыла за ним дверь.

Через минуту Филипп вышел и встал в дверях кухни.

– Кто это был? – спросил он.

– Мент.

– Зачем он приходил?

– Разбирается в одном деле.

Филипп смотрел на меня. В его глазах была та же настороженность, что и всегда.

– А чё любезничала с ним?

– Значит звонок мы в своих лопухах не слышим, а о чём взрослые люди говорят подслушиваем?

– Я слышал звонок. Просто выходить не хотел.

Я посмотрела на него. Он насупился. Я вдруг поняла, что он ревнует.

– Филипп, – сказала я. – Всё будет хорошо.

– Не обещай, – сказал он и ушёл в свою комнату. Дверь за ним закрылась негромко.

Я осталась одна. За окном был вечерний Воронеж. Серый, мокрый, холодный. Я достала карты, разложила расклад на завтра. Выпал Рыцарь Мечей. Правда. И опасность.

Я убрала карты и пошла спать. Назавтра я планировала съездить к матери Ростика.

Дверь открыла женщина в засаленном халате. Я сразу узнала её. Людмила. Худая, нервная, с седыми прядями в волосах. Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула ненависть.

– Ты, – прошипела она. – Убирайся!

– Людмила, – я шагнула вперёд. – Я хочу поговорить.

– Не о чем нам говорить, тварь! Ты убила моего сына!

– Я не убивала…

– Убирайся!

Она замахнулась, но не ударила.

– Людмила, пожалуйста, мне нужно задать вам всего несколько вопросов.

Она смотрела на меня долгим усталым взглядом. Потом опустила руку.

– Заходи, – буркнула она. – Только быстро.

Я прошла внутрь. Квартира была заставлена старой мебелью, на стенах висели фотографии. Ростик. Маленький, в школьной форме, с улыбкой. Я смотрела на них и не могла отвести глаз.

– Я знаю про отчима, – сказала я. – Про то, что он делал с Ростиком.

Она замерла. Её лицо побелело.

– Что ты сказала?

– Отчим приставал к Ростику.

– Врёшь! – истерично закричала она. – Всё врёшь! Он любил Ростика! Он был хорошим человеком!

Я смотрела на неё. Она кричала, но я видела в её глазах страх. Она знала. Она всегда знала. Просто не хотела признавать.

– Вы знали, – сказала я. – Знали и молчали.

Она сжала кулаки.

– Убирайся! Убирайся вон!

Она начала выталкивать меня из квартиры, но мне нужно было узнать правду. Я схватила её за руки и сжала. Не сильно. Она вдруг поникла, ссутулилась и постарела, казалось, ещё лет на десять.

– Он ушёл, – сказала она вдруг со вздохом. – Ушёл сразу после смерти Ростика. Больше я ничего не знаю. Проваливай!

Я вышла из квартиры, и она захлопнула за мной дверь.

Стоя на лестничной клетке, я думала о том, что ничего не добилась, но самое главное – она не отрицала. Всё было именно так. Знала, молчала, терпела. И будет молчать дальше.

Интерлюдия пятая. Ростик

Ростик заперся в ванной и сидел на крышке унитаза, зажмурившись. Руки дрожали. Он сжимал их в кулаки, но дрожь не проходила. За дверью было тихо. Слишком тихо. Он знал, что отчим не ушёл. Он ждал.

Ростик смотрел на шпингалет. Он был старый, с ржавым штифтом. Он знал, что шпингалет не выдержит.

– Ростик, – голос отчима был ровным, почти спокойным. – Открой.

Ростик молчал. Он не мог говорить. Язык прилип к нёбу, горло пересохло.

– Я сказал, открой.

Ростик смотрел на дверь. Сквозь щель внизу пробивался свет из коридора. Он видел тень. Тень отчима.

– Я маме расскажу, – выдавил Ростик. Голос сорвался, прозвучал тонко и жалко.

Отчим засмеялся. Тихо, без злобы. Смех был страшнее крика.

– Кому ты расскажешь? Она мне поверит, а не тебе. Ты знаешь.

Ростик сжал зубы. Он знал. Он всегда знал. Мать не смотрела на него, когда он пытался рассказать. Она отводила глаза, когда он плакал. Она говорила: «Не выдумывай, он хороший человек».

– Открой дверь, – отчим говорил медленно, внятно, будто объяснял что-то ребёнку. – Открой, и я ничего тебе не сделаю.

Ростик не верил. Он уже слышал эти слова. Он уже открывал. И каждый раз было больно. Каждый раз он сжимался в комок, закрывал глаза и ждал, когда это кончится. И каждый раз отчим говорил: «Ты сам хотел. Ты меня провоцируешь».

– Нет, – прошептал Ростик. – Я не открою.

Отчим помолчал. Потом сказал:

– Тогда я вынесу дверь.

Ростик услышал, как он отступил на шаг. Потом удар. Дверь дрогнула, шпингалет жалобно звякнул. Второй удар – громче, сильнее. Древесина треснула у косяка. Третий удар. Шпингалет вылетел вместе с куском дерева. Дверь распахнулась.

Отчим стоял на пороге. Он был высоким, широкоплечим, в застиранной майке. Пот блестел на лбу. Он тяжело дышал, но улыбался.

– Вот и всё, – сказал он и шагнул внутрь.

Ростик попытался оттолкнуть его, ударить, но руки у отчима были сильными, тяжёлыми. Они сжали его запястья и прижали к стене. Ростик услышал, как за спиной звякнула зубная щётка, упавшая с полки.

– Не надо, – прошептал он. – Пожалуйста, не надо.

Отчим не ответил. Он только наклонился и прошептал Ростику в ухо:

– Не кричи. А то будет хуже.

Ростик закрыл глаза. Он сжался, сжал зубы и затих. Он знал, что будет хуже. Всегда было хуже.

Потом он лежал на полу в ванной, свернувшись калачиком, и смотрел в стену. Отчим ушёл. В коридоре было тихо. Только из кухни доносился звук телевизора – кто-то говорил про политику, про новое правительство, про жизнь, которая налаживается.

Ростик не плакал. Слёзы кончились ещё год назад. Он просто лежал и смотрел на белый кафель. На одной плитке была трещина. Он смотрел на неё и думал, что она похожа на карту. На карту, по которой можно уйти отсюда. Но карта не вела никуда.

Он медленно пошёл в свою комнату и забился в угол дивана.

Вечером пришла мама. Отчим возился в ванной – чинил выбитый шпингалет.

– Что с дверью-то?

– Да я с работы вернулся неожиданно, а Ростик в ванной заперся, ме показалось, что он там в карманный бильярд играет, ну я и саданул по двери. Не рассчитал, извини. Сейчас уже закончу.

– Ой блин, ну ты скажешь тоже, бильярд! Хотя… возраст такой. Ладно.

Мама заглянула в комнату.

– Ростик, ты чего такой бледный?

– Ничего, – ответил он.

– Болит что-то?

– Нет.

– Раз притих, значит точно в ванной шкодил! – весело крикнул из коридора отчим.

Мама засмеялась и пошла на кухню. Ростик отвернулся к стене.

За стеной послышался смех матери. Она смеялась над очередной шуткой отчима. Она всегда смеялась над его шутками. Ростик сжал кулаки и закрыл глаза.

Он не знал, что делать. Он не знал, как рассказать. Он знал только, что никто не поверит. Даже если он скажет, даже если закричит – никто не поверит. Потому что отчим был хорошим человеком. А он, Ростик, был просто ребёнком, который всё выдумывает.

Он лёг и закрыл глаза. Завтра будет новый день. И он снова пойдёт в школу, увидит Коляна и Егора, будет смеяться и делать вид, что всё в порядке.

А ночью, когда все уснут, он будет лежать и слушать, как тикают часы на кухне. И ждать утра.

Глава 6

Я возвращалась домой вся разбитая после разговора с Людмилой. Подходя к подъезду, я увидела баклажановую «шестёрку», стоящую вдоль бордюра. Шестёрка мигнула фарами и из неё вышел Артур.

– Здравствуйте, Артур. У вас остались какие-то вопросы? Или, может, я арестована?

Он смущённо улыбнулся:

– Да нет, вы только не подумайте чего… В общем, я на сегодня вроде как закончил. Вот подумал… Ну, мне показалось… показалось, что вроде как искра какая-то проскочила. Ну, может и показалось…

Он произнёс это совсем сбивчиво, краснея, как школьник, а к концу тирады вообще сдулся и начал мямлить. Надо было спасать положение.

– Нет, Артур, вам не показалось, – я улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой.

Он заметно воспрял духом. Плечи расправились. Я вдруг посмотрела на него совсем с другой стороны – очень видный и симпатичный даже мужик, хоть и росточком не вышел. Ну дварфы все такие. У меня со студенчества никаких предрассудков по этому поводу не было.

– Я извиняюсь, что вот так как снег на голову, но может кофе? – Он нервно подёргал бороду. – Место хорошее есть недалеко, на Кирова. «Мельба», знаете? Я отвезу, а потом аккуратно верну на место.

Я прыснула. Он реально был очень обаятельный.

– Давайте попробуем, Артур. И это, раз такое дело, может уже на ты?

– С удовольствием, сударыня! – просиял Артур и галантно открыл мне пассажирскую дверцу своей «шестёрки».

Кафе было небольшим и уютным. Мы сели за столиком в углу, к нам тут же подскочил тучный бородатый мужичок, очевидно, тоже дварф. Он быстро затараторил что-то на их языке. Артур кивнул и проговорил что-то ему в ответ. Мужичок немедленно испарился.

– Извини, – улыбнулся Артур, – я почти всегда по-русски говорю, просто старый корефан. Я сам всё заказал, не сочти за наглость. Кофе тут и правда закачаешься, ну и к кофе сейчас каких-нибудь шанешек подгонят.

Он брал быка за рога. Это было приятно. Я почувствовала себя чуть неловко, но не тягостно.

– Твой корефан официант? – спросила я просто, чтобы разбить неловкую паузу.

– Да нет, что ты! Это хозяин. Лет двести дружим. Сам вот решил нас обслужить. Хороший мужик. Давно топор на гвоздь повесил, как у нас говорят. Теперь вот кафешку держит.

Бородатый мужичок вернулся с той же скоростью, с какой исчез. Поставил на стол поднос с кофе и большим блюдом выпечки и деликатно удалился.

– Как ты? – спросил Артур, прихлёбывая кофе, который и правда оказался восхитительным.

– Нормально, – улыбнулась я.

– Не похоже.

Я усмехнулась.

– Ты всегда так прямо говоришь?

– Привычка. Я ж мент.

Он внимательно смотрел на меня, и я вдруг поняла, что мне хочется рассказать ему всё. Не о призраках, нет. О том, что случилось. О горе, о суде, о том, как я потеряла всё. Но я не стала. Он не просил.

Мы сидели больше часа, болтая просто о всякой ерунде. Артур оказался потрясающе начитанным, да и в целом приятным. Большинство дварфов, которых я встречала раньше были крикливыми и наглыми, таких типов я всегда сторонилась, а Артур при всей своей внешней похожести на бычьё с Машмета, был галантен и общался очень интеллигентно.

Выйдя из кафе, и он предложил прогуляться по набережной. «Жаль заканчивать вечер». Баклажановая «шестёрка» с рёвом пронеслась по проспекту и через десять минут мы уже шли под руку вдоль водохранилища. Фонари горели тускло, отражаясь в чёрной воде.

– И всё-таки, почему ты смурная весь вечер, – спросил Артур. – Дело ведь не только в Егоре. Что-то ещё случилось?

Я решилась рассказать ему. Не всё, только часть. Часть, услышав которую он не подумает, что я свихнулась.

– Случилось, – выдохнула я и вывалила на него историю о походе, о смерти Коляна и Ростика, о странном мужике, который пришёл ко мне и о том, что мне рассказал Егор.

Он слушал очень внимательно, не перебивая.

– … и вот так она меня вытолкала и захлопнула дверь, – закончила я свой сумбурный рассказ.

Он остановился, закурил и на минуту задумался.

– Слушай, – Медленно проговорил он наконец. – Я подумал, может, мне съездить к матери Ростика.

Я остановилась и посмотрела на него.

– Ты серьёзно?

– А почему нет? Я всё-таки мент. Может мне она скажет больше.

Я хотела сказать, что не надо, но он уже достал ключи от машины.

– Погнали. Прямо сейчас. Время ещё детское.

Мы приехали к дому Людмилы. Было уже совсем темно. Мы поднялись на этаж и увидели тонкую полоску света, пробивающуюся из-за неплотно прикрытой двери.

Артур толкнул дверь и она отворилась.

– Странно, – сказал он тихо.

Он вошёл первым, я за ним. В квартире было тихо.

Мне почему-то стало страшно идти дальше. Мы прошли в зал. Людмила сидела в кресле. Голова была запрокинута, руки лежали на подлокотниках. Горло перерезано. Кровь залила засаленный халат, растеклась по полу тёмной лужей.

Я вскрикнула. Артур подошёл, потрогал шею, покачал головой.

– Уже остыла.

Он повернулся ко мне.

– Жанна, надо, чтобы ты ушла. Сейчас.

– Что?

– Уходи. Если тебя здесь увидят, будут вопросы. У нас есть алиби – мы были вместе. Я к тебе завтра заеду. А сейчас иди.

Я кивнула, но не двинулась с места. На трюмо я заметила маленькое фото. Людмила и мужчина. Она улыбалась, прижималась к нему. Он обнимал её за плечи. Но лица мужчины не было. Кто-то аккуратно оторвал его от фотографии.

Я протянула руку и сунула фото в карман пальто. Артур не видел, он уже стоял в дверях.

– Быстро уходи, – сказал он. – У неё телефона нет, я пойду к соседям. Надо ребят вызвать. До завтра.

Я вышла на лестницу и спустилась на улицу. Воздух показался ледяным. Стоя у подъезда, я смотрела на свет в окнах. Рука в кармане сжимала фото.

Дома я села на кухне, достала карты. Руки дрожали.

Расклад получился жуткий. Башня. Смерть. Десятка Мечей. Черным-черно.

Внезапно в кухне стало холодно. Я подняла голову. Ростик и Колян стояли на пороге. Они кричали. Они кричали мне что-то, но я не слышала.

– Я знаю, – сказала я. – Я знаю, что вы пытаетесь сказать. Это он убил вас. Тот человек. Отчим Ростика.

Они замерли. Ростик смотрел на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце.

– Я найду его, – сказала я. – Я обещаю.

Я убрала карты и пошла в спальню. Фото всё ещё было в кармане пальто. Я достала его и посмотрела на мужчину без лица. Он был высоким, широкоплечим. Я могла опознать его, его можно связать с Людмилой. Теперь у меня есть доказательство. И я должна закончить это.

Интерлюдия шестая. Людмила

Она услышала звонок в дверь и подумала, что это опять та ненормальная. Открывать не хотелось, но это могла быть соседка. Людмила встала с дивана, и пошла в прихожую.

Она открыла дверь и замерла.

На пороге стоял он. Вообще не изменился за три года.

– Здравствуй, Люся, – сказал он и шагнул внутрь.

Она не пыталась остановить его. Да и не могла. Ноги приросли к полу, руки повисли вдоль тела. Он прошёл в комнату, снял куртку, повесил на спинку стула. Осмотрелся. Взгляд скользнул по фотографиям Ростика на стене.

– Ты зачем тут? – дрожащим голосом спросила Людмила. – Я ничего не знаю. Я никому не говорила.

– Знаю, – улыбнулся он. – Ты молодец.

Людмила стояла в дверях и смотрела на него. Она хотела крикнуть, позвать соседей, но голос пропал. В горле застрял комок.

– Я знала про тебя и Ростика, – сказала она вдруг. – Я всегда знала.

Он повернулся к ней.

– Знала, – сказал он. – И молчала.

– Я боялась.

– Молчала – повторил он.

– Я три года не спала. Ростик снился каждую ночь.

– Теперь не будет.

Он сделал шаг к ней. Людмила попятилась, упёрлась спиной в стену. Он приблизился, взял её за плечи. Пальцы его были цепкими, холодными. Она смотрела в его глаза и видела в них пустоту.

– За что? – прошептала она. – Я никому не сказала. Я ничего не сделала.

– Ты виделась с Быковой, – сказал он. – Она знает про меня.

– Я ничего не рассказала! Она сама пришла. Я прогнала её!

– Значит, она вернётся, – он покачал головой. – Она будет искать. Она уже нашла Егора.

Он отпустил её плечи. Людмила хотела рвануться к выходу, но он перехватил её, толкнул в кресло. Она упала, ударилась спиной о подлокотник. Он наклонился над ней, и в руке его блеснул нож.

– Не надо, – прошептала она. – Не убивай!

Он схватил её за волосы. Людмила закричала, но крик захлебнулся. Он полоснул ножом по горлу, и мир для неё превратился в тёплый, текучий красный свет. Она попыталась вдохнуть, но воздух не шёл. Только хрип и пузыри на губах.

Она умирала долго. Он стоял рядом и смотрел. Ждал, пока затихнет. Потом усадил её ровно и отошёл. Осмотрел комнату. На трюмо стояла фотография. Он взял её, аккуратно оторвал своё лицо.

Он остановился на пороге и посмотрел на Людмилу. Она сидела в кресле, запрокинув голову, и смотрела в пустоту.

– Прощай, Люся, – сказал он и закрыл дверь.

Глава 7

Очередное утро без похмелья. Я уже начала привыкать, как привыкла к двум фигуркам мальчишек, которые жались друг к другу в углу комнаты. Филипп ушёл в школу, даже записку на этот раз не оставил. Я покурила, пока чайник закипал на плите, но не стала пить чай. Хотелось взбодриться. Я достала из подвесного шкафчика красную банку «Пеле», бросила в кружку сразу две ложки и кусочек рафинада. Вкус отвратительный, «пыль бразильских дорог», как говаривал бывший муж, и уж точно не чета прекрасному дварфскому кофе, что мы пили вчера в «Мельбе», но имеем что имеем.

Я поймала себя на мысли, что немного обижена на Артура. Слил меня вчера как маленькую девочку. Пришлось по ночи чесать домой, благо живу я не очень далеко. С другой стороны это было бы и впрямь очень странно – приезжает наряд, а по квартире шныряет какая-то левая мисс Марпл. Нет, на самом деле это не обида. Просто я чувствовала, что он начинает мне нравиться… Очень. Он был сложнее, чем пацаны с нашего факультета, те – как на подбор были «ва бабай, братуха-борцуха», а этот начитанный и не без сантиментов. Прям воин с душой поэта. Гумилёв. Тьфу, блин, Быкова! У тебя просто мужика давно не было!

Устроившись с кружкой своего отвратного кофе на диване, я снова начала внимательно разглядывать фото. С Людмилой всё понятно, а вот мужчина... Лицо было оторвано, но я всё равно вглядывалась в оставшуюся часть. Плечи, шея, руки. На указательном пальце правой руки не хватало фаланги. Старый обрубок, белый рубец. Тот клиент, Артём. Он сидел на моей кухне, положив руки на стол. Я видела этот палец. Не хватало фаланги. Точно такой же обрубок. Я закрыла глаза и представила его. Нет фаланги. Я открыла глаза и посмотрела на фото. Он. Фигура его. Впрочем, сказать, как в дешёвых книжках, что я замерла как громом поражённая, было бы слишком. Чуйка и без того мне подсказывала, что круг подозреваемых уже, чем можно себе представить. Артём – отчим Ростика, это совершенно ясно. Он пришёл ко мне, зачем? Вынюхивать? Или просто убить? Как он убил Людмилу? А он ли? Ну а если не он, то на кой кому-то другому убирать лицо с фотографии?

Неожиданно в дверь позвонили. Я вздрогнула. Подошла к глазку. Артур. Я открыла.

– Привет, – сказал он. – Ты как добралась вчера?

– Живая, как видишь, побоялась мотор ловить, бегом до дома бежала. Мог бы и позвонить так-то…

– Да я там вчера до пол четвёртого застрял – пока пацаны приехали, то-сё. Не хотел кантовать. Два часа поспал и снова в бой, – виновато улыбнулся Артур.

Я улыбнулась в ответ. Я его простила. Конечно же простила.

– Кофе?

– Давай.

– Только ты особо не обольщайся, – усмехнулась я. – У меня «Пеле», не тот нектар, что мы вчера пробовали.

Мы прошли на кухню. Я налила кофе, поставила кружку на стол. Мы посидели молча. Он смотрел на меня, я смотрела в окно. За окном опять заморосило.

– Ты можешь погадать мне? – спросил он вдруг.

Я удивилась.

– Зачем?

– Просто интересно.

Я достала карты, разложила на столе. Рыцарь Мечей, перевёрнутый. Десятка Мечей. Смерть. Я смотрела на расклад и чувствовала, что рядом с ним ходит смерть. Я не могла сказать ему.

– Ну что? – спросил он.

– Хороший расклад, – сказала я. – Удача, исполнение желаний. Всё будет хорошо.

Он усмехнулся.

– Врёшь ведь.

– Вру.

– Не надо. Я не боюсь.

Я убрала карты. Он взял меня за руку. Пальцы у него были тёплые, шершавые.

– Жанна, – сказал он. – Ты тоже не бойся.

Мы долго молчали. Потом он встал и подошёл ко мне. Обнял. Я закрыла глаза.

Диван отчаянно скрипел. Я старалась не думать о том, что в углу маячили два подростка-призрака. Но не меньше меня беспокоило то, что истеричная соседка снизу начнёт долбить по батарее в самый ответственный момент. Ладно, имеем что имеем. А хорошо-то, как, Господи!

Потом я лежала и смотрела в потолок, думая, что скоро вернётся Филипп. Я лежала рядом с Артуром, чувствуя его тепло, и не хотела думать о том, что будет завтра.

Он сидел рядом и гладил меня по волосам. Увидев фото на тумбочке, Артур взял его, повертел в руках.

– Это что?

– То самое. Я взяла его у Людмилы.

– Ты утаила улику.

– Утаила.

Он вздохнул и посмотрел на фото.

– Это тот самый мужчина? – спросил он.

– Да. Скорее всего.

– Он на моего напарника Серёгу Волотова похож.

Я замерла.

– Что?

– Ага, у него тоже пальца нет. Указательного. В Афгане оставил. Пишет так смешно из-за этого.

Сердце забилось быстро.

– Артур, ты уверен? Это очень серьёзно! Если твой напарник – отчим Ростика, то это он убил детей. Он убил Егора. Он убил Людмилу.

Он посмотрел на меня. В его глазах было смятение.

– Знаешь, мы с ним пару лет всего работаем. Он с Ленинского перевёлся. Довольно закрытый мужик, да и про семью мы на работе не трём, я с ним тоже не особо своими движениями делился. Работает он отлично и рапорта пишет всегда, так что не знаю, что и думать.

В прихожей зазвонил телефон. Я встала, накинула халат, пошла к трубке.

– Жанночка, – я сразу узнала голос, он был ровным, как при нашей единственной встрече. – Оболтус твой у меня.

Я замерла. Внутри всё похолодело.

– Кто это? – тупо спросила я, хотя знала ответ.

– Ты знаешь кто. Приезжай к нам. Часика через три.

– Куда?

– А ты знаешь куда, сука, – голос вдруг напрягся. – Туда, где я тебя придушить не успел.

– Не трогай его, – сказала я. – Слышишь? Я приеду. Только не трогай.

– Я жду, – сказал он и положил трубку.

Я медленно сползла по стене прихожей, всё ещё сжимая трубку телефона. Руки дрожали. Я повернулась. Артур стоял в дверях.

– Что? – спросил он.

– Филипп у него. Он хочет, чтобы я приехала на Драконью гору. Одна.

– Я с тобой.

– Нет. Он сказал, что я должна приехать одна.

– На автобусе поедешь? Едем вместе. Я буду рядом. Он не заметит.

Я посмотрела на него. В его глазах была твёрдость. Я кивнула.

– Сейчас, – сказала я. – Едем сейчас.

Мы быстро оделись и вышли из квартиры.

– Давай до Сторожевого, – сказала я. – Дальше я покажу.

– Знаю, – ответил он и завёл двигатель.

Машина рванула в сторону Юго-Западного. Я смотрела в окно и думала о Филиппе. Он был там, с этим человеком. Он боялся. Я должна была успеть.

Интерлюдия седьмая. Серёга

Он стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Тело Коляна лежало на камнях, неестественно вывернутое, сломанное. Серёга не хотел смотреть, но смотрел. Ему нужно было убедиться, что тот мёртв. Он уже проверил Ростика. Тот не дышал. Глаза смотрели в никуда.

Серёга вытер руки о штаны и подошёл к Жанне. Она лежала без сознания, прижав к себе тело Ростика. Он наклонился и коснулся её плеча. Жанна не шевелилась.

Он выпрямился и посмотрел по сторонам. Ему не хотелось убивать лишний раз. По крайней мере беззащитную бабу, детей. Его род всегда был воинами. Встречать врага лицом к лицу, глаза в глаза… Но их теснили и гнали веками. Большинство просто ушло в землю. Здесь, именно здесь. Растворились в этой сырой земле, в меловых горах. Нет. Если выживание того требует, можно и сподличать, и схитрить.

Он занёс руку, но в этот момент из тумана донеслись голоса. Они звали детей. Серёга замер. Голоса приближались.

Серёга отступил. Он посмотрел на Жанну, на тело Ростика, на обрыв, где лежал Колян. Он хотел остаться, хотел закончить, но голоса были уже совсем близко. Он видел, как в тумане замаячили тени.

– Сюда! – закричал он. – Сюда! Они здесь!

Три года он выжидал. Хотел было переехать и обрубить все концы, но земля держала. Родные пенаты как-никак. Ему нужно было проверить, что она знает. Мальчишка угрожал, что расскажет.

Он назвался Артёмом. Простое имя, незапоминающееся. Она не узнала его. Она смотрела на карты, и он видел, как меняется её лицо. Она видела что-то. Она знала больше, чем говорила. Он почти убил её тогда, на кухне. Она встала, и он уже хотел схватить её, но вернулся сын. Две смерти за раз в его собственном районе – было бы ЧП. Он ушёл.

Затем он следил за ней. Видел, как она встречалась с Егором у школы.

Вечером он шёл за Егором. Пацан возвращался домой, наушники в ушах, руки в карманах. Он не слышал шагов. Он не слышал, как Серёга подошёл сзади.

– Привет, Егор. Давно не виделись.

Егор обернулся, и его лицо побелело. Он узнал его. Он попытался крикнуть, но Серёга уже зажал ему рот и потащил к мусоропроводу. Пацан всё рассказал про разговор и про Людмилу. Он обещал, что даст ему жить. И не соврал. Егор жил ещё полминуты.

Теперь он повесил трубку таксофона и подошёл к своей «копейке». На улице было пусто, Серёга приоткрыл багажник. Филипп лежал связанный, с кляпом во рту. Он не шумел. Может быть, понял, что кричать бесполезно. Серёга подмигнул и захлопнул крышку багажника.

Скоро всё закончится. Он убьёт её, убьёт щенка, и никто не узнает. Он снова будет жить спокойно.

Серёга завёл машину и поехал. Драконья гора звала его.

Глава 8

Мы ехали в темноте. Артур вёл машину, я смотрела на дорогу. За окном проплывали серые поля, редкие огни деревень. Поворот налево, асфальт закончился, дорога запетляла, превратилась просто в направление.

– Скоро, – сказала я.

Артур кивнул, сжал руль. Мы ехали среди высоких сосен, пока не увидели широкое поле. Он заглушил двигатель, и стало тихо. Только ветер шумел в соснах.

– Я пойду одна, – сказала я.

– Нет.

– Он ждёт меня. Если увидит тебя, убьёт Филиппа.

Артур посмотрел на меня. В глазах его была злость, но он понимал.

– Я буду рядом, – сказал он. – Дай мне две минуты. Я обойду с другой стороны.

Я вышла из машины. Ноги дрожали, но я пошла. Артур мягко побежал куда-то вбок и исчез между деревьев, будто в воду канул. Вверх по склону, туда, где обрыв. С каждым шагом воздух становился холоднее. Я слышала своё дыхание, слышала, как ветер хлещет по лицу.

Он стоял на краю обрыва. Всё тот же, в кожаной куртке. Рядом с ним лежал Филипп. Связанный, с кляпом во рту. Я увидела его и остановилась.

Филипп замычал.

– Молчи, – сказал Серёга.

Он направил на меня пистолет и улыбнулся. Спокойно, как тогда, на кухне.

– Ты пришла, – сказал он. – Молодец.

– Отпусти его.

– Нет, Жанна. Не отпущу. Я убью тебя. Потом его. И всё кончится.

Я смотрела на него. Руки мои дрожали, но я не отводила глаз.

– Зачем ты убил Ростика? – спросила я. – Зачем ты убил Коляна?

Он усмехнулся.

– Тебе не понять.

– Ты боялся.

– Я не боюсь, – резко ответил он. – Я просто не люблю, когда мне мешают.

Он поднял пистолет. Я зажмурилась. Но выстрела не было. Серёга вдруг вскрикнул. Я открыла глаза. Он держался за разбитую голову. Метрах в двадцати на соседнем уступе стоял Артур. Пока я ковыляла к горе, он обежал её, спустился сверху и метнул камень в Серёгу.

– Жанна, беги! – крикнул Артур.

– Аааа, Артурка, – протянул Серёга, – а ты чё здесь?

– Какая же ты гнида, Волотов! – выкрикнул Артур.

Серёга неожиданно вскинул руку с пистолетом и выстрелил дважды. Артур метнулся в сторону. На узком карнизе он будто танцевал, приближаясь зигзагами к Серёге, стараясь держаться правым боком. Серёга прицелился. Он выстрелил почти в упор, но Артур шустро, как мангуст нырнул ему в ноги. Он попытался бросить Серёгу, через себя, но не мог. На его лице я увидела недоумение. Серёга, обычный с виду мужик, хоть и крепкий, схватил Артура за шею и швырнул в скальную стену. Артур на секунду скрылся из виду. Я вскрикнула. Филипп пытался отползти в сторону. Серёга пнул его ногой и тот замер. Он подошёл и схватил Артура за горло.

– Ну ты и мешок, Артурка, – зло проговорил он. – Сейчас полетаем!

Артур пытался подсечь его, сбить с ног, они боролись на самом краю обрыва. Пистолет выпал и покатился по земле. Я, цепенея от страха, шаг за шагом приближалась, глядя то на дерущихся мужчин, то на Филиппа. Я хотела оттащить его подальше, попытаться бежать. Артур сопротивлялся всё слабее и я боялась, что сейчас он полетит вниз, как Колян тогда.

Неожиданно нога толкнула что-то металлическое. «Макаров» Серёги! Я не думала ни секунды, а просто схватила его и нажала на спуск. Потом ещё и ещё раз.

Первый выстрел ушёл в молоко – я не стреляла со студенческих лет. Вторая пуля ударила Серёгу в плечо. Он выпустил Артура и поднял на меня взгляд, полный ярости. И тут же третья пуля прошила ему лицо. Под левым глазом появилось отверстие. Ярость в его глазах сменилась удивлением. Он шевельнул губами, но ничего не смог произнести, только нелепо взмахнул руками и рухнул с обрыва, чуть не сбив своим телом Артура. Я услышала удар тела о камни.

Я выронила пистолет. Ноги подкосились, и я упала на колени. Артур лежал на боку и тяжело дышал. Я подползла к Филиппу.

– Филипп, – прошептала я. – Филипп, очнись.

Он застонал. Я развязала ему руки и вытащила кляп. Он обхватил меня и прижался.

– Всё хорошо, – сказала я. – Ты жив. Мы все живы.

Мы сидели на земле, я прижимала его к себе, Артур кряхтя поднялся и взглянул вниз.

– Готов, – сказал он и смачно сплюнул с обрыва.

Внезапно на карнизе будто посветлело и прямо из воздуха появились Ростик и Колян. Лица у них были нормальные. Без ран, без крови. Просто мальчишки. Они подошли ко мне, улыбаясь. Колян протянул руку, коснулся моей ладони. Я почувствовала холод, а потом всё исчезло.

Я увидела, как они бегут по склону. Как падают. Как Серёга сжимает лицо Ростика и как Колян летит вниз. Увидела всё. Каждую секунду.

Я смотрела на них и не могла дышать. И вдруг поняла: они погибли не по моей вине. Я просто ничего не могла сделать. Зато теперь они свободны благодаря нам.

Ростик помахал рукой. Колян кивнул. Они отошли на край карниза и исчезли в свете.

Я сидела на земле и рыдала.

Филипп обнял меня крепче.

– Мам, – сказал он тихо. – Прости меня.

Я прижала его к себе и не ответила. Не надо было слов.

Интерлюдия восьмая. Филипп

Филипп валялся на диване в своей комнате. Он читал книгу, но не очень внимательно. Смотрел в строчки, думал о своём. За окном темнело, в коридоре пахло жареным луком.

На кухне Артур стоял у плиты и бурно жестикулируя говорил матери:

– Не, ну ты представляешь какая сука?! Я ещё думаю, чё он меня воткнул как котёнка? А он же даже не скрывался! Волотов! И в отделе окопалася гад! Я проверил кое-чего, попросил девчонок из архива. Там, конечно, толком не сохранилось ничего, но кое-чего нашлось. Табель за девятьсот десятый год – Еремей Волотинский! Околоточный надзиратель. Сто крантов и раньше он всплывал, только то уже быльём поросло. Всегда в полиции, ну… и в милиции потом. Фамилию на рабоче-крестьянскую сменил!

– Так, а что не так с фамилией? – Жанна наморщила лоб

– Да блииин! – протянул Артур, я ж тебе говорю, – Волот! Во-лот! Он не человек! Волоты в этих краях жили ещё до основания города, да вообще до нас всех. А потом ушли в горы, растворились в них… Да видно не все.

– Драконья гора! – хлопнула себя по лбу Жанна.

– Именно! – Артур поднял к потолку короткий палец. – Так, а теперь смотри – когда тушняк с луком нормально пережарились, надо туда кусочек сливочного масла кинуть. В следующий раз попробую нормальной говядины взять и протомить её часа четыре, чтобы прям на волокна. Вот тогда будет объеденье. Кстати! Я ж тут кое-чего надыбал домой!

Он метнулся в прихожую и вернулся, гордо держа в руках блестящий красный пакет с иероглифами.

– Это что? – подняла бровь Жанна.

– Кофе! Корейский! «Максим» называется. Кореш привёз из Хабаровска. Сейчас нормального попьём, а не этот твой «Пеле».

В дверь Филиппа постучали. Артур заглянул, улыбнулся. Он часто так делал в последнее время. Заходил, спрашивал, как дела. Сначала Филипп раздражался, но потом привык.

– Есть будешь, боец? – спросил Артур. – Я там макароны по-флотски сварганил.

– Буду, – ответил Филипп и отложил книгу. – Спасибо, дядь Артур.

Артур подошёл ближе, посмотрел на обложку.

– А чё за книжка у тебя?

– Да туфта какая-то. Роман японский.

– Дай-ка.

Филипп протянул книгу. Артур взял её, повертел в руках. Мягкая обложка с нарисованным на фоне зелёной стены парнем в коротких шортах. «Охота на овец». Харуки Мураками.

Он открыл книгу на первой странице. Прочитал несколько строк. Потом ещё. Глаза его загорелись.

Филипп обернулся.

– Дядь Артур, вы идёте? Макароны остынут.

– Ща-ща, момент! – Артур не отрывался от книги.

Он переворачивал страницы, борода его подрагивала, лицо было сосредоточенным и восторженным.

Филипп ждал в дверях. Он смотрел на Артура, поглощённого книгой. И вдруг улыбнулся. Тихо, сам себе.

– Дядь Артур, – сказал он. – Я всё съем без вас.

– Иди, иди, – Артур махнул рукой, не поднимая глаз. – Я сейчас. Только ещё пару страниц.

Он сел на диван, уткнувшись в книгу. За окном уже совсем стемнело. В комнате горела настольная лампа, жёлтый свет падал на страницы.

Филипп ушёл на кухню. Артур за стеной иногда хмыкал и шелестел страницами.

Жанна сидела на кухне, пила корейский кофе из красивого пакета. Она улыбалась. Ей давно не было так спокойно.

– Он там читает? – спросила она.

– Да, – ответил Филипп. – Увлёкся.

– Хорошо, – сказала Жанна. – Это хорошо.

Филипп смотрел на неё. Она была другой. Не такой, как раньше. Тихой. Спокойной.

– Мам, – спросил Филипп. – А дядь Артур останется?

– Наверное. Ты не против?

– Не, не против, – улыбнулся Филипп и уткнулся в тарелку.

Из комнаты донёсся тихий, восторженный вздох. Артур перевернул ещё одну страницу. Он не собирался уходить. Он читал.

Эпилог

Я сидела на кухне одна. Сегодня пошёл первый снег. Он ложился на ветки деревьев, на крыши машин и на серый асфальт. Филипп был в школе, Артур на службе.

Я достала колоду. Просто так, чтобы проверить. Разложила три ряда по три. Смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Солнце. Кубки. Мир. Дом. Любовь. Спокойствие. Всё будет хорошо. Последняя карта чуть выбивалась из общего ряда. Восемнадцатый аркан. Луна. Я нахмурилась, но отогнала от себя дурные мысли – зима на носу. Все болеют.

Я положила колоду на место.

Снег всё падал за окном. Осенний Воронеж укрывался белым покрывалом, становился светлее и чище. Я смотрела на него и думала о том, что это только начало. Что жизнь продолжается. Что можно всё изменить даже если тебе тридцать шесть. Даже если ты потеряла всё. Даже если тебе казалось, что выхода нет.