Драконы моря

Глава 1. «L'Etoile»

Я в жизни не видывал ладьи, оснащенной лучше, чем эта…

«Беовульф»

Южное косматое солнце палило так, что, казалось, сдирало кожу, хотя было еще рано. Впрочем, с вечера дул проклятый сирокко — ветер пустыни, приносящий сухую жару и мелкую желтовато-красную пыль. Море подернулось мелкой зыбью. Кое-где ее перебивали всплески крупных волн, с шумом вздымавших голубовато-зеленые спины. Одна из таких волн ударила судно в борт. Это было опасно, и шкипер — мускулистый, голый по пояс бородач в штанах из козлиной шкуры, сдвинув кустистые брови, погрозил гребцам кулаком. А волны опять — а-ап! И бородач едва успел ухватиться за шкот, иначе бы точно свалился за борт.

— Выравнивай, выравнивай! — обернувшись, закричал с носовой палубы Гейзерих — могучий красавец в блестящей на солнце кольчуге и сверкающем шлеме, настоящий вождь, этакая белокурая бестия. В правой руке он держал длинный римский меч — спату, левой ухватился за носовую статую, изображавшую какую-то грудастую деву. Статуя была позолоченной и тоже сияла — больно было смотреть.

— Да поворачивайте же, Водан вас разрази!

И снова волна. На этот раз полуголые гребцы сдюжили, наконец повернули, поставили судно как нужно. Затрепетал взметнувшийся на единственной мачте парус — огромный, белый с широкими красными полосами.

— Суши весла! — сплюнув, приказал кормщик.

Сам тотчас же налег на рулевое весло, большое и тяжелое, удерживая галею на единственно верном пути. «Сияющая валькирия» — так гордо именовалось судно, узкое, длинное, низкосидящее, с крепкой обшивкой из дуба и снабженным длинной рукоятью рулевым веслом. Верткое и быстроходное, оно легко вмещало полсотни воинов, это не считая сидевших в один ряд гребцов и команды — галеотов. И снова волна... И ветер… И соленые брызги…

На носу, у абордажного мостика, молча улыбался вождь. Он и не должен был ничего говорить, лишь только вот так стоять, картинно опираясь на горящую в солнечных лучах деву время от времени размахивая мечом и оглядываясь на разместившихся на узкой палубе воинов. Вот уж кто был молодец к молодцу: все как один здоровущие, косматые, с угрюмыми рожами висельников и убийц, одетые кто во что горазд. У кого-то имелись кожаные, с блестящими металлическими бляшками панцири, кто-то щеголял и римской лорика-сегментата, и чешуйчатой лорика-скуамата, и даже галльской кольчужкой — лорика-хамата. Большинство же было по пояс голыми, всю одежду составляли узкие штаны да обмотки, тщательно оплетенные крепкими ремешками из выдубленной лошадиной кожи. Вооружение всего этого сбро… тьфу! — великих воинов Водана — также было весьма разнообразным: короткие и длинные мечи, широкие абордажные сабли, дротики, дубинки, секиры, имелись и короткие, с хищными стрелами луки. На корме трепетал длинный — синий с зеленым — вымпел с вышитым золотом изображением Водана — жестокого германского бога.

«Где же купцы?» — думал про себя Гейзерих, стоя на носу и расставив ноги. Вождь знал: здесь обязательно должны быть эти гнусные торговцы, которых так легко и приятно щипать. Давно пора бы им появиться, может, вот как раз сейчас…

— Уа-а-ауу! — Громогласный рев вдруг потряс судно.

Гейзерих улыбнулся — ну наконец-то, вот они…

Долгожданная добыча показалась из-за мыса: три неповоротливых и, видимо, груженных чем-то весьма ценным кургузых кораблика… Что ж, трепещите, трусливые купчишки! Сегодня — день Водана и силингов!

Повинуясь жесту вождя, кормчий махнул рукой помощнику. Тот ударил в медные диски… Раз-два… Еще раз, еще… Мерно, быстро, еще быстрее… Моряки проворно спустили парус — он теперь не нужен, он помеха.

Раз-два… Раз-два…

Весла поднялись и мерно опустились, и снова поднялись… Оглянувшись, Гейзерих невольно улыбнулся, залюбовавшись умелой работой гребцов.

Ага! Купчишки заметили грозное судно силингов, замедлили ход — слышна ругань кормщиков. Пытаются уйти, вновь скрыться за мысом… Напрасные надежды!

— Bo-дан! Bo-дан! Во-дан! — в такт гребцам орали воины, выли, улюлюкали, потрясая мечами и копьями; кто-то уже в нетерпении грыз свой щит.

— Во-дан! Во-дан!

«Сияющая валькирия» неслась по волнам, едва не выпрыгивая из воды. Можно было бы сейчас и не спускать парус… спустить лишь тогда, когда судно подойдет к купцам на расстояние полета стрелы. Гейзерих знал, как это сделать, он прекрасно умел обращаться с парусами. Но на этот раз ладно, сойдет и так, с веслами. Ах, как красиво, как завораживающе мощно! Как перекатываются мускулы у гребцов…

Раз-два… раз-два…

— Во-дан! Во-дан!

Раз-два, раз-два, раз…

Что такое? Откуда здесь, за мысом, взялись эти приземистые, вытянутые, словно хищные рыбы, суда?

— Дромоны!!! — гулко закричал шкипер. — Дромоны! Это ромейский флот! Что будем делать, вождь?

Гейзерих ничего не сказал, лишь сдвинул на лоб шлем, радужным нимбом сверкавший в водяных брызгах. Взмахнул мечом — вперед! Пристало ли славным силингам бояться как-то изнеженных ромеев? Да мы перебьем их всех, клянусь Воданом!

Вперед! Гребцы ускорили темп, и вот уже ходкое судно пиратов ударило тараном в борт вражеского корабля. Ромеи, как видно, не ожидали подобной наглости. Дромон вздрогнул и сразу осел, набирая носом воду.

— Во-дан!!! — грянул на все море вопль.

Вождь предостерегающе поднял руку — ветер трепал его алый плащ, небрежно заколотый золотой фибулой в виде головы какой-то фантастической птицы. Нет, этот дромон сейчас не добыча. Пусть тонет, а вот тот, что спешит к нему на помощь, судя по развевающимся красно-желтым стягам — флагманский. Вот его и…

На носу вражеского корабля застыл ромейский витязь — голоногий, в короткой кольчуге, в позолоченных поножах и наручах. Глухой серебристый шлем закрывал почти все лицо, глубоко в прорезанных щелях яростью сверкали глаза, и длинный, жаждущий крови варваров меч нетерпеливо дрожал в руке воина.

Это был Елизарий, великий дука ромеев — командующий всем флотом древней и вечно юной Византии.

Главное — не потерять скорость, вернее, вновь ее набрать. А ну, шкипер, а ну, помощник!.. Раз-два, раз- два, раз… Суда сближались. Убыстряя ход, они неслись прямо друг на друга — «Сияющая валькирия» и флагманский дромон ромеев. Вот сейчас они столкнутся, вот сейчас…

Бабах! Вот прямо — таран на таран… Треск ломающихся весел и грохот такой, что даже заложило уши.

Едва удержавшийся на ногах Гейзерих усмехнулся. Настало время для пира мечей и копий, время волнующей пляски секир, время отрубленных голов, время распоротых животов и дымящихся, вываливающихся на палубу кишок, время битвы!

Вперед, славные силинги, не посрамим чести предков! И да помогут нам Водан, Донар и все прочие боги!

— Уа-у-у!

Оттолкнувшись ногами от палубы, Гейзерих перепрыгнул на борт вражеского корабля. Он хорошо знал, как именно следует прыгать и как именно вести себя там, на дромоне. Ухватиться за высокий вздыбленный нос, и ладно, что нога едва не соскользнула с тарана, теперь уже все равно, теперь уж вождь силингов здесь, а позади точно также прыгают, вгрызаются в ряды врагов славные воины, ибо смерть вождя-хевдинга — что может быть позорнее?

А молодой хевдинг, красивый, как бог войны и смерти, уже сбросил с плеч мешающий битве плащ — алый, затканный золотом. Он упал в воду, намок… Ничего! Сегодня будет много таких плащей, и еще лучших! Много богатства, много добычи… и много славы — один корабль силингов против трех ромейских дромонов! И это еще не считая робко прижавшихся к побережью купцов. Впрочем — чего их считать-то? Звените, мечи! Пеньтесь, волны! Дуй ветер, дуй! Пой песнь славных хевдингов моря!

Оп!

Оказавшись напротив ромейского дуки, Гейзерих взмахнул мечом. Сражаться он умел не хуже, чем обращаться с парусом и веслом.

Однако и Елизарий оказался рубакой не из худших. Вот славно! Это и в самом деле славно! Победить в честном бою храброго воина — что может быть лучше? Что может быть упоительней? Разве что, гм… прелести юных критских рабынь, что покорно ждут сейчас в трюмах купцов? Хотя что — рабыни и что — битва? Музыка мечей, песнь стрел: вот она, настоящая жизнь, а смерть — лишь ее продолжение! Еще удар!

На этот раз выпад произвел ромей, едва не воткнув холодное жало клинка хевдингу в шею. Не тут- то было! Уклонившись назад, Гейзерих резко дернул меч вверх, переводя удар в иную плоскость, враг ударил еще и еще. Хевдинг лишь усмехался, выбирая благоприятный момент для атаки… Ага, вот!

Краем глаза молодой вождь силингов видел, как и слева, и справа, и впереди — везде — бьются с ромеями его люди, верная дружина, так что подлого удара сзади можно было не опасаться, разве что шальной стрелы.

Оп!

Влево! Резко влево, как будто именно с той стороны и задуман удар. Пусть враг в это поверит, пусть дернется… Ага!

Вот теперь — получай.

Удар!

И растерянный взгляд в прорезях шлема… И выбитый из руки вражеский клинок медленно — нет, это казалось, что медленно, — падает в море…

А теперь — кулаком в грудь! Не стоит убивать мечом безоружного. Да, дука в кольчуге, но Гейзерих очень силен и знает, как бить.

Удар, один только удар могучей длани, и ромей, потеряв шлем, полетел в воду, следом за своим мечом.

Вот это славно! Слава Водану! Слава Донару! Слава Тюру!

Ага, этот дромон уже наш! Еще остался один…

— Черт? А это что такое? Откуда здесь взялся этот гнусный кораблик?

Хевдинг сплюнул и выругался. Кораблик действительно оказался гнусный: тарахтящая старым, давно не перебранным движком шхуна с французской надписью «L'Etoile».

Глава 2. «L'Etoile» и компания

…Они поручили челн теченьям; сердца их печальны…

«Беовульф»

Этот хитрый дьявол Алим Кишанди вроде бы оказался человеком дела! Нет, конечно, пришлось поторговаться, и алчный контрабандист выудил из всех последние деньги. А впрочем, их было не так уж много, вряд ли больше десятка тунисских динаров у каждого, а у этих нищих, из Кот-д'Ивуара — и того меньше, все, что смогли накопить.

Сидя на палубе «L'Etoile», у ржавого, с ошметками светло-зеленой краски борта, Луи косился на своих попутчиков, или лучше сказать — невольных спутников: обездоленных африканских парней, таких же, как и он сам, искателей лучшей жизни. А куда было податься беднякам, более-менее сносно знающим французский, как не во Францию? Благо земляков там уже было до дури, а спрос на дешевую рабочую силу не падал. Беглецы — нет, беженцы — черной работы не боялись. Они боялись таможенников, пограничников, жандармов и прочих представителей власти — Евросоюз давно уже ужесточил квоты на иммиграцию, точнее, урезал их совсем. Оставалось одно: пробиваться, вот как сейчас, нелегально, на шхуне старого тунисского контрабандиста Алима Кишанди, чтоб он подавился своими динарами! Хотя нет, дай ему здоровья Иисус Христос и Пресвятая Дева. Если бы не он… Да и черт с ними, с деньгами, там заработаем, лишь бы доплыть, лишь бы добраться, пробраться, а там… А там — молочные реки, кисельные берега…

Луи закрыл глаза, силясь представить себя… ну, скажем, на Елисейских Полях. В ярко-зеленой, расшитой золотом ливрее ресторана «Лидо». А носят ли официанты ливреи? Швейцары — наверное… Если и не носят, какая разница? Еще говорят, в Париже не хватает водителей городских автобусов, вот бы выучиться! Правда, это уж мечта так мечта! Все равно что катать туристов по Сене на батомуш — маленьких речных трамвайчиках.

«Мадам, месье, прошу вас, посмотрите направо — всемирно знаменитый музей д'Орсе с полотнами импрессионистов, налево… черт его знает, что там налево? Площадь Согласия, кажется… Ну да — с обелиском. Так! Налево — площадь Согласия, направо — музей д'Орсе, с импрессионистами…»

Кто такие импрессионисты, Луи не знал, хотя и был любознательным юношей, но вот слово почему-то запомнилось. Уж больно было красивым, из той, лучшей жизни, что грезилась порой в сладких голодных снах в убогой хижине на околице Нгуеро — племенной деревеньки ибо на самой окраине Нигерии, на границе с Нигером.

Да, Нигер и Нигерия — два разных государства, Луи устал уже объяснять это толстяку Аннолезу из Кот-д'Ивуара и его компании, таким же сирым, убогим и неразвитым, как и сам Аннолез. И как они французский-то выучили? Хотя французский в Кот-д'Ивуар все ж таки язык государственный. Как и в Нигерии — второй, наряду с английским, как и в соседнем Нигере, откуда этот гнусный краснорожий Нгоно — фульбе, скотовод, кочевник…

Сволочи они все, эти фульбе, хуже туарегов, ишь ухмыляется, харя красная. У фульбе вообще кожа красноватого оттенка, словно пропиталась кровью. Ну да, они же убийцы, эти проклятые фульбе! Недаром у всех них тонкие, как у гончих, носы и такие же тонкие — змеиные, ну, точно змеиные! — губы. Убийцы, убийцы…

Луи невольно поежился и тут же отвел взгляд, случайно столкнувшись с карими глазами Нгоно. Такие как этот Нгоно, фульбе, убийцы в длинных накидках, явились в деревню в ночь, точнее сказать, из ночи. У всех были копья, а у одного — главного — автомат! Китайский «Калашников». Они убили всех, лишь Луи удалось спастись, спрятавшись на дне выгребной ямы. И страшные стоны соплеменников преследовали его по ночам, хотя прошло уже… А сколько, интересно, прошло? Так… Луи задумчиво поскреб затылок. Сейчас ему пятнадцать, почти шестнадцать, а тогда было — восемь? Десять? Да, что-то около этого. И так-то жили, прямо сказать, в голоде, а уж после налета фульбе…

Он, Луи Боттака, был ибо. Их и убивали за то, что они ибо: давняя племенная вражда… Фульбе были сильнее. Даже не сильнее — неуловимее! Ибо — земледельцы, фульбе — скотоводы-кочевники, попробуй поймай их! Уйдут в Нигер, а там… Проклятые, проклятые фульбе, нехристи, язычники, таким только убивать.

Сам Луи, конечно, тоже не был крещен с рождения. Это уже потом, когда скитался, пришел к дальней родственнице в Кано. Хороший, большой город, четыреста двадцать тысяч жителей. Настоящий мегаполис, для Африки конечно, с почти-что-небоскребами и модерновыми памятниками. В Кано много кто жил: хауса, йоруба, ибо, ибибио, канури, те же фульбе. Там и тетка жила, троюродная, кажется. Набожная такая старушка, тетушка Адель. Она и в начальную, бесплатную, школу новоявленного племянничка пристроила, и отвела к кюре, в церковь. Кюре тоже был ибо — добродушный, толстощекий падре Ансельм.

Эх, хорошая была жизнь, жаль тетушка померла от какой-то болезни. В тот год многие померли.

В школе Луи учился неплохо. Учителя были строгие, чуть что, линейкой по рукам били, в угол на битый кирпич ставили — не забалуешь! Их стараниями Луи и французский выучил, и о Париже узнал. Английскому тоже учили, в Нигерии ведь оба языка государственные, но школа находилась при католической миссии, а там англичан не очень жаловали, больше — католиков-французов. Так что английский Луи тоже знал, но куда хуже французского.

Однако тот язык, на котором общались эти парни из Кот-д'Ивуара или те же фульбе — ух, краснорожие! Это был не совсем французский, а какое-то его подобие. Впрочем, даже на этом пиджине беженцы друг друга понимали. Вот и сейчас Луи услышал, как сидевший на палубе у самой мачты Нгоно, покосившись в его сторону, бросил своим сквозь зубы: ишь, мол, этот гнусный ибо так глазищами и зыркает, наверное, зарезать хочет, сволочь…

И — гад! — специально по-французски все это произнес, не на фульбе, чтобы, значит, «гнусному ибо» все понятно было.

Ладно, подождите! Еще, Бог даст, поквитаемся.

Луи специально отвернулся, а потом и вообще встал да пошел, насвистывая старую деревенскую песню, какую когда-то пела убитая налетчиками фульбе мать. Походил — качало, и оттого закружилась голова, потянуло блевать. Наверное, было бы что в желудке, может, и выблевал бы, а так..

Уселся в тени кормовой надстройки, прижался спиной к фальшборту и, сняв с шеи медное распятие, принялся начищать его о джинсы, старенькие, много раз штопанные, выданные как гуманитарная помощь. Начищал, полировал, думал. Потом достал из специально пришитого к рубахе кармана паспорт. Хоть и без всяких виз, но документ есть документ, всегда сгодится. Полистал, убрал и снова задумался…

Вообще, Кано — хороший город. Из всех африканских городов — а Луи, когда пробирался в Тунис, видел и нигерские, и алжирские города — самый лучший, самый красивый. Но вот места в нем Луи после смерти тетушки, увы, не нашел. Ведь все жили кланами, а он пришлый, никто! А раз ты никто, то и звать тебя никак, и никому ты не нужен — лишний человек, лишний рот, обуза! И некуда податься, совсем некуда. Даже разгружать чего — попробуй сунься, там уж все между своими поделено, лучше и не мечтать.

Чего только Луи после смерти тетки не делал! Милостыню просил — много-то не подадут, да еще смотри, как бы не попасться на глаза профессиональным нищим. Эти уж точно зарежут или уведут в джунгли, к колдунам. А уж те разберут по косточкам, по органам, в буквальном смысле слова разберут. Печенка, селезенка, легкие, роговицы — все в черном колдовском деле сгодится! Бывали случаи, Луи сам несколько подобных историй знал. Ужас!

Вот и решил сваливать. Насобирал денежек, так, мелочь, потом как-то повезло — от автовокзала одной богатой женщине вещи поднес. Так и стал около автостанции ошиваться, стараясь не пересекаться с местными. Но те, конечно, все равно узнали, подстерегли, избили. Хорошо не убили и колдунам не отдали, проявили, можно сказать, гуманизм. Хорошо, что все заработанные денежки, что не проел, Луи с собой не носил, а припрятал на церковном дворе, у отца Ансельма. Он тоже помог, посадил в попутный грузовик до Агадеса. Агадес — это уже Нигер, почти полпути до Франции. Ну не полпути, пусть треть, четверть — не важно, главное было первый шаг сделать. Луи и сделал, спасибо отцу Ансельму.

Кюре перекрестил на прощанье, крестик подарил. Ничего особо желать не стал, лишь улыбнулся: мол, французский ты знаешь, не пропадешь, доберешься. Так и случилось, не пропал.

В Агадесе встретился с такими же беженцами из Кот-д'Ивуара и Мали. Аннолез и его братия почти всю Французскую Африку пересекли, да что там почти — всю! Кот-д'Ивуар (который раньше назывался Берег Слоновой Кости), Буркина Фасо (бывшая Верхняя Вольта), Мали (эта как только не называлась), Алжир.

Из Нигера в Алжир беженцы с караваном пошли, с берберами. Верблюды, колючки, скрипящий на зубах песок. А ночи холодные — зуб на зуб не попадал. К тому же берберы их не просто так с собой взяли: использовали, можно сказать, вместо рабов в самом прямом смысле! Парни и тюки какие-то на себе тащили, и прислуживали, и все, что угодно, делали, вплоть до того самого, не к столу будь сказанного. Луи тоже, а куда денешься? Бросят в пустыне — кто там найдет твои кости? А и найдут, так… Человек в Африке — невелика ценность.

Луи держался. Трудно было, иногда вообще казалось — невозможно, но держался. Слезы глотал пополам с песком и едкой от костра из верблюжьего помета сажей, все вспоминал… Нет, не мать. Отец давно, еще в самом раннем детстве на охоте погиб, а убитых фульбе мать, сестер, братьев и прочих родственников вспоминать было больно. Тут и так несладко, к чему еще и воспоминания эти? Лучше вот… Что там дальше-то, если по Сене, на батомуш? Мост Александра Третьего? Нет, мост Искусств.

— Все сидим? — На палубе показался Алим Кишанди, хозяин судна.

Кто он был, араб, бербер или вообще еврей, Луи не особенно интересовался. Знал одно — месье Кишанди тот еще выжига! Мало того что он забрал в оплату за «провоз» все, что у несчастных беженцев имелось, так они еще и горбатились на него три месяца подряд совершенно бесплатно. Жили на старом портовом складе, снятом для них ушлым контрабандистом в Карфагене, около рю Виржиль. Древние развалины, не особенно-то и людный порт, невдалеке — за авеню Хабиба Бургиба — одноколейная железнодорожная ветка.

Карфаген… Говорят, в древние времена это был жутко знаменитый город, Луи об этом читал в школьном учебнике. Да уж, были времена, но они давно прошли, и ныне Карфаген — всего лишь пригород Туниса, правда с римскими термами и национальным музеем, что располагался в бывшем соборе Людовика Святого. Луи, конечно, хотел бы туда сходить, но, увы, хозяин требовал работать!

От заката и до рассвета беженцы ловили и разделывали рыбу — чем больше, тем лучше. Алим Кишанди не упускал случая показать свое недовольство, мол, только по доброте душевной и согласился, рискуя жизнью, переправить «этих бездельников». Ага, по доброте душевной, как же! Вкалывали, как рабы! Не только рыбой занимались, еще и ограду вокруг хозяйского особнячка поправили, а особнячок-то располагался в богатом предместье Сиди-Бу-Саид с белыми и голубыми домами. Можно сказать, райское местечко, даже нет автомобильного движения — запрещено! Как и строить дома другого, не белого и не голубого цвета — тоже. В общем, тот еще хмырь был «почтеннейший негоциант» Алим Кишанди, что уж туг говорить, использовал дармовый труд на всю катушку. Правда, похоже, не обманул: они плыли на Корсику.

— Если вдруг пограничный катер, мы — мирные рыбаки из Бизерты, просто немного сбились с пути, судно-то старое, — обмахиваясь газетой, инструктировал почтительно столпившихся вокруг беженцев месье Кишанди. Кишанди-реис — так он любил себя называть, — Как подойдем к деревне, я скажу, переправитесь на лодке. А уж там, если попадетесь — ваша вина, вам и отбрехиваться, ясно?

— Ясно, реис.

Ну а что тут еще-то скажешь?

Луи только добавил еще:

— Месье! Газетку оставьте почитать… пожалуйста.

Кишанди-реис прищурился, но газету дал:

— Можешь потом выкинуть или по-другому как-нибудь употребить, — Захохотав, контрабандист поднялся в рубку.

Вот в этот-то момент судно едва не врезалось в древние корабли, схватившиеся в суровой морской битве. Немного одуревшие от вынужденного безделья беженцы смотрели во все глаза:

— Глянь, глянь, чего там!

— Смотри, он ему сейчас башку отрубит!

— А этот вон, упал…

— А тот-то! Тот!

— А этот…

— Чего тут такое делается-то, а?

Ну Аннелез, ну башка тупая! Сразу видно — Берег Слоновой Кости. Диагноз, можно сказать.

Луи усмехнулся:

— Это морские разбойники, пираты. Сейчас, дружище Аннелез, они и на нас кинутся, так что спасайся!

— Что, и в самом деле пираты? — озабоченно переспросил парень.

— Маленький ибо тебя разыгрывает, братец! — обернувшись, с ухмылкой пояснил Нгоно — Проще говоря — дурит.

— Да я шучу просто!

«Дурит…» Ну это ж надо так сказать! Сразу видно — фульбе. Сволочь краснокожая.

— Это они, Аннелез, кино снимают.

— Кино? Ах да… А где же камера?

— Да во-он, на том катере.

Луи показал рукой, и д'ивуарец понятливо закивал:

— Вижу. А чего они нам кулаками машут? Чего мы им сделали-то?

— Чего-чего… Непонятно? В кадр влезли! Можно понять: снимали себе, снимали древность и вдруг — на тебе, «L'Etoile» во всей красе, с чадящим двигателем, некрашеная…

Фульбе — сволочуги! — неожиданно расхохотались:

— Так наша шхуна на древний корабль похожа!

— Ага, такую в кино увидят, так зрителей точно стошнит!

Хозяин, Кишанди-реис, тоже любовался на киносъемки: высунувшись в иллюминатор, разглядывал суда и артистов в бинокль, иногда цокая языком, непонятно — то ли осуждая, то ли восхищаясь. Впрочем, все это длилось недолго. Шхуна быстро миновала «пиратов» и, повернув от мыса на север, резко прибавила ходу.

Когда киношники скрылись за кормой, Луи вновь уселся на свое место, раскрыл газету.

— О, грамотный? Какие мы умные! Ну, что там пишут?

Фульбе! Проклятые фульбе! Вот уроды. И носит же таких земля!

— Эй, ибо! Чего пишут, спрашиваю?

— Да так… — Луи вовсе не собирался ни с кем связываться, и уж тем более с этими долговязыми фульбе.

Ну пересеклись их пути на какое-то время, так ведь не навсегда, день-другой-третий — и все! Расстанутся они и никогда больше, Бог даст, друг друга не увидят. Хотя могут и встретиться, торгуя сувенирами у Эйфелевой башни или в Версале.

Луи быстро просмотрел газету — «Дю Монд», кажется, или что-то вроде… Нет, «Тунизи суар».

— Пишут, туннель вот-вот откроют. На торжество приедет премьер-министр Италии…

— Ага, как же, — Один из находившихся рядом матросов презрительно скривился, — Сколько уже лет его строят, а все никак не закончат. Чего там до Сицилии-то, всего сто пятьдесят километров — и тех вовремя не могут прорыть!

— Еще пишут, суда в Средиземном море пропадают… — косясь на столпившихся вокруг фульбе, продолжил Луи, — Как раз в этом районе, где мы сейчас. И вот, профессор какой-то пропал. Француз, доктор Фредерик Арно, физик и философ, член Академии. Портрет его тут.

Юноша помахал газетой под носом у главного фульбе — Нгоно.

— Ну и профессор! — ухмыльнулся тот, — Чудище какое-то.

Ну что тут сказать? Фульбе — он и есть фульбе! Отсутствие даже начального образования на лбу воот такенными буквами написано! Можно подумать, этот парень в жизни своей видел хоть одного профессора.

Луи скрыл презрение и усмехнулся:

— Нет, я вот думаю, как раз наоборот, вид у этого месье Арно как раз самый что ни на есть профессорский! Он на Эйнштейна чем-то похож — такой же белоголовый, растрепанный. Усы точно профессорские, бородка клинышком… Написано: исчез вместе со своей яхтой.

— Ого! У него еще и яхта?

— Так он же профессор!

— Ну почему в мире так? У одних все, у других — ничего, а, парни? Ладно, хватит с профессором, что там про пропавшие суда пишут?

— А пишут — уже пять кораблей исчезло, — охотно пояснил Луи, — Небольших таких, рыбацких, как наша шхуна.

При этих словах Нгоно испуганно замахал руками:

— Но-но, ты это, не каркай!

И что-то зашептал, видать, какие-то свои, языческие, молитвы. Фульбе, они суеверные.

— Треугольник между Сицилией, Сардинией и Тунисом в наше время прозвали «малым Бермудским». — Луи нарочно повысил голос, уж больно нравилось ему пугать фульбе. Ишь как слушают, аж глаза выпучили, смотрите от страха не лопните.

— Конечно, суда могли и утонуть, — искоса поглядывая на Нгоно, продолжал читать Луи, — Но, к примеру, яхта профессора Арно загадочно исчезла во время полного штиля. И где? В самом, можно сказать, густонаселенном районе, где никогда не было никаких природных катаклизмов. Вот журналисты и пишут матросы с находившихся в этот момент неподалеку судов заметили лишь какое-то странное зеленоватое свечение и…

— Врут все твои журналисты, — тихо оборвал Нгоно. — Они уже дописались, что скоро Луна на Африку упадет!

Луи пожал плечами:

— Ну почему только на Африку? Просто мир сжимается, про это многие газеты пишут. И Луна, естественно, тоже становится ближе. Но упадет она на Землю примерно через десять тысяч лет, так что нам пока беспокоиться нечего!

— Луна? Через десять тысяч? — вдруг оборвал малиец, скромный, вечно молчаливый парень, звали его Бенжамен Кашанси — А вы Сириус в небе видели?

— Сириус? — Фульбе, и не только они, озадаченно переглянулись.

— Да, Сириус — Малиец повысил голос — Я-то на него каждый… ну, почти каждый день… ночь то есть… смотрю — мы так зрение проверяем. Так вот! Точно вам говорю: он все ярче и ярче! Так не бывает просто! Не должно быть!

— Ну вот, — подмигнув своим, усмехнулся Нгоно — Теперь еще и Сириус на нас свалится.

Парни засмеялись… и вдруг вздрогнули, услышав многократно усиленный выносным репродуктором голос рейса.

— Внимание всем! — жестко произнес Алим Кишанди, — С левого борта приближается неизвестное судно. Судя по всему военный корабль. Пограничники — итальянцы или французы. Прошу не паниковать, мы все еще в нейтральных водах.

— Не паниковать, — с прищуром глядя на быстро приближающее судно, невесело усмехнулся Бенжамен. — Чего ж он сам-то паникует? Ишь, через репродуктор стал кричать. Не мог просто спуститься на палубу, так сказать…

— Может, не захотел просто. Поленился.

Луи снова вытащил паспорт, повертел в руках, завернул в обрывок газеты, которую только что читал, и теперь просто смотрел на чужой корабль, вовсе не походивший на военный. Те обычно серые, этот же — бело-голубой, как дома в предместье Туниса Сиди-Бу-Саиде. И пушек никаких нет, одна только огромная полусфера.

— Это спутниковая антенна, — тихо пояснил Бенжамен, — Я читал про такие.

Читал? Луи оглянулся — а этот малиец ничего, развитый… не то что тупые недоумки фульбе!

А между тем бело-голубой красавец корабль, нагнав «L'Etoile», замедлял ход. И это почему-то никому на шхуне не нравилось — ни рейсу, ни его матросам, ни уж тем более беженцам. От судна явственно веяло какой-то не вполне осознанной угрозой.

— Смотрите! — вдруг воскликнул Луи, увидев, как ровно посередине ослепительной белой полусферы вдруг пролегла зияющая черная трещина. Она ширилась, и вот уже полусфера раскололась надвое, явив странной формы антенну, или лазерную пушку, которую, впрочем, никто из находившихся на борту шхуны прежде не видел, а потому не мог узнать.

— Смотрите, смотрите! — испуганным голосом закричал вдруг какой-то матрос. — Эта штука, она ведь… Она на нас…

Он не договорил: внезапно вырвавшийся из антенны, или что там это было, луч, тонкий и ярко-зеленый, вдруг превратился в параболу а потом и вовсе в какой-то непонятный шар, словно цепкими лапами обхвативший шхуну Море вокруг вздыбилось, огромные, с десятиэтажный дом, волны возникли неизвестно откуда.

— Господи Иисусе… — округлив глаза, крестился Луи, — Святая Дева…

Окружающий мир вспучился, а море, словно открыв огромную пасть, поглощало несчастное судно…

— Куда нас несет, куда? — уцепившись за леер, в отчаянии возопил Луи.

Снова сверкнуло зеленое пламя, мир вокруг померк и наступила тьма.

«L'Etoile» исчезла, как и не было. Море снова стало спокойным и гладким. Ласковые волны бились в борт быстро уходящего прочь бело-голубого корабля с цифрами вместо названия и синим, украшенным желтыми звездами флагом Евросоюза на корме.

Глава 3. Умеют ли дельфины улыбаться?

…И юна, и разумна, и ласкова, хоть и мало зим провела она в этом доме.

«Беовульф»

— Ну, что ты еще заказала?

Молодой человек, жеманный блондинчик лет двадцати-двадцати пяти, в кремовых шортах и разноцветной рубашке-апаш, хмуро посмотрел на сидевшую с ним за столиком девушку — симпатичную, нет, даже красивую брюнетку с яркими голубыми глазами.

Ох как на нее посматривали арабы, неторопливо потягивавшие местное слабенькое пивко «Сельтия» за соседним столом. Даже языками прищелкивали, один аж подмигнул, когда девушка невзначай обернулась. Нет, она все-таки была не брюнетка, просто темно-русая. Спадающие на плечи волосы, белая блузка, легкая голубая — в цвет глаз — юбочка.

— Вот скажи, бэби…

— Сколько раз тебе говорить, не называй меня бэби!

— Да ладно, уймись, — Блондинчик махнул рукою — Короче, ты что, типа вот эту фигню жрать собралась?

— Как бы да!

Оба говорили по-русски, да они и были русскими туристами, недавно прибывшими в соседний аэропорт тунисского города Монастира, родины Хабиба Бургиба — первого президента Туниса. В городе имелся и соответствующий мавзолей, куда, правда, молодые люди и не собирались. В основном они валялись на пляже да еще хотели заняться дайвингом.

— Тебе что, мало, да? — Кипятясь, юноша обвел рукой ломившийся от только что принесенных закусок стол. Тунец, морковка, свекла, огромные креветки-стейк, бараньи ребрышки…

— Ну хватит уже, утомил, — Девчонка лениво потянулась, короткая блузка ее приподнялась, обнажив стройный животик, что вызвало дружное уханье арабов.

— Эти еще козлы, — Блондинчик неприязненно покосился на соседей, — Сидят… Нет чтоб шли бы, работали!

— Ты в жизни своей много работал! — издевательски усмехнулась девушка, — Что же касается еды, то это вот, что сейчас принесли, я давно хотела попробовать…

— Вот это вот гнусное месиво? Похоже на дорожную грязь.

— Называется «бкайла» — мясо и сосиски, тушенные в черном горошке.

Молодой человек в ужасе округлил глаза:

— Катя! Ты и в самом деле собираешься это есть?

— Да, собираюсь, — Девчонка взяла в руки вилку, поднесла месиво ко рту и блаженно зажмурилась, — Ммм! Действительно, очень вкусно. Попробуй!

— Нет уж, уволь! И вообще, пора кончать эту обжираловку, мы же с тобой сегодня собирались в Тунис. Туда вся наша компания как раз заявилась: Леха, Колян, Максик, девчонки, все из нашего клуба — эх, зажжем! Поехали, хватит тут сидеть! Сейчас поднимемся, заберем вещи…

— Девчонки, это те самые, с которыми ты…

Катя попыталась кое-что уточнить, однако нетерпеливый спутник ее уже поднимался, бросив официанту три двадцатидинаровые купюры — вполне достаточно, даже с лихвой.

— Мерси боку, месье.

Официант вежливо наклонил голову, добавив еще что-то по-французски. С таким же успехом он мог говорить и на любом другом языке — молодой человек не знал никакого, хотя английский учил, вернее, родители заставляли. А вот Катя — другое дело. Она понимала и французский, и английский, а захотела бы — так и арабский бы выучила.

По узкой лестнице они поднялись наверх, в номер. Широкая кровать, кондиционер, узкое, прикрытое традиционными синими ставнями окно.

— Ну и скучища же здесь, в этом чертовом Сусе! — Блондинчик распахнул большой, на колесиках, чемодан, — Ничего, сейчас вызовем такси и скоро будем в Тунисе.

— А по-моему, речь шла о каком-то пригороде, Ла-Марса, кажется.

— Ну не цепляйся ты к словам, надоела уже!

Девушка усмехнулась:

— Ах вот как ты заговорил, Герочка. Надоела?

— Вечными своими подначками надоела! — Молодой человек рассерженно сплюнул на пол — Может, хватит строить из себя умную?

— А я и не строю. — Катерина уперла руки в бока, губы ее задрожали: вот-вот сорвется. Но отнюдь не в плач — в бой, — Я и есть умная. В отличие от тебя, Герман!

— Ну и уматывай, если такая умная! — Герман перешел на крик, черты его холеного смазливого лица исказились, став по-детски обиженными. — Обойдусь и без тебя!

— Да что ты говоришь — обойдешься? Языков ты не знаешь, по карте ориентироваться не умеешь — пропадешь без меня-то. У-тю-тю… Только не заплачь!

— Сука! — Молодой человек схватил Катю за руку, размахнулся, намереваясь ударить.

Не вышло!

Казавшаяся такой беззащитной и хрупкой девчонка ловко перехватила его за запястье, вывернула руку на излом…

— У-у-у… — Герман в бессильной злобе завыл, — Пусти-и-и, сука…

— Это тебе за суку! — Катя тут же ударила его коленом в живот и, бросив скорчившегося парня на кровать, усмехнулась, — Ну? Еще подраться хочешь?

Вне себя от гнева, Герман вытащил из чемодана складной нож-бабочку. Катерина как раз отвернулась к зеркалу, но, заметив какое-то движение, в последний момент отскочила в сторону, и блестящее лезвие лишь порвало юбку.

— Ах ты гад!

Она ударила Германа с ноги, на этот раз в полную силу пусть даже и сил этих было не так уж много. Ударила хорошо, в челюсть, парень отлетел в угол, заныл:

— Су-у-ка-а-а…

Словно больше других слов не знал.

— Еще раз обзовешься — убью! — Подняв упавший на пол нож, Катерина задумчиво потрогала лезвие пальцем, — На полном серьезе — убью. Никто и искать не будет. Что сверкаешь глазками, дурачок? Что ты обо мне вообще знаешь? Только имя?

Девушка заводилась, это было видно. И так слишком уж долго сдерживалась, и глупому обормоту Герману сейчас лучше бы помолчать, так нет — подавал голос. Правда, уже больше не ругался, только лишь ненавидяще сопел:

— Мссс… Я ж тебя ссс… с собой взял, вытащил…

— Ага, вытащил. Ну и дурак! — Девушка скривилась, — Это ты, наверное, думал — взял девочку по-трахать. Ан нет! Это я тебя взяла! А сейчас — на черта ты мне нужен?

Катя подошла к чемодану, склонилась:

— Много мне не надо, я не жадная… Пятьсот евриков вполне даже хватит.

— Это мои пятьсот евриков!

— Заткнись, тварь! — Девчонка по-настоящему рассердилась, — Не твои, а твоих родителей, без которых ты и рваного рубля бы не заработал. Маменькин сынок! Ненавижу таких, как ты!

— О, как заговорила…

— Да, а ты думал? Сам по себе ты — никто, ноль без палочки. Ой, надо же, на восемнадцать лет папочка с мамочкой сыночку фирму туристическую подарили! И что, много ты в туризме понимаешь? Даже английский не удосужился выучить, козлик безрогий. А туда же, крутого из себя строишь.

Вытащив пачку «Жигана», Катерина нервно щелкнула зажигалкой и закурила.

— Может, я все-таки поднимусь? — криво улыбнулся Герман, — Во-он в то кресло сяду.

Девушка махнула рукой:

— Садись. Так. Вот мои пятьсот евриков… Мои, мои, не сверкай глазками-то, не надо, никто здесь тебя не боится, ни тебя, ни твоего ворюги-папочки.

— Не смей трогать моего отца, ты!

— Рот закрой! Не то сейчас еще получишь…

Голубые глаза Катерины сверкнули такой яростью, что на этот раз Герман счел за лучшее прикусить язык.

— Козлик ты, как и все твои дружки, такие же дебилы.

— Может, хватит обзываться-то?

— Нет уж, раз ты первый начал. Ты и такие, как ты, — сынки богатеньких буратин — самые настоящие паразиты, глисты. Никакого от вас толку!

— От тебя много…

— Много! — Катя поднялась на ноги, — Я, между прочим, после того, как отца… три пилорамы держала… ну, две с половиной, третья — на паях. И с мужиками справлялась, да не с такими, как ты и твои молокососы-дружки.

— Во-во! — Почувствовав, что непосредственной угрозы для него уже нет, Герман вновь подал голос — Лес воровать — дело нехитрое.

— Ага, что бы ты знал, дитятко!

— И не стыдно?

Он все же во многом оставался таким же капризным и избалованным ребенком, каким был лет восемь-десять назад, никак не хотел взрослеть. А зачем? При таких-то родителях?

— Мне стыдно? — Катерина неожиданно расхохоталась, — А тебе и таким, как ты, не стыдно? Я в жизни всего сама добилась, в отличие от некоторых, которым все — на блюдечке с голубой каемочкой, нате, деточки, жируйте! Вот тебе, Герочка, «порше» — катайся, зайчик. Что губки надул, ласковый? У всех ребят — «бентли»? Мамочка понимает, мамочка купит «бентли»…

— Ну хватит тебе издеваться-то! Самой, можно подумать, пилорамы не по наследству достались.

— Ага, как же! Ты попробуй еще их получи! В лесу прокуроров нету, и закон один — закон силы.

— А ты, значит, у нас сильная!

— Сильная! И умная. Иначе б давно в лесу закопали. Или голову бы отпилили «Штилем».

— Чем-чем?

— Ой, чучело! Это пила такая.

— Вот кто нашу экологию портит! — издевательски ухмыльнулся Герман, — Совесть не мучает?

— Ишь завякали, черти городские: лес, лес, экология… Хорошо вам, на всем готовеньком. Попробовали бы в глуши пожить, а еще лучше — там родиться. Сдохли бы! Вон твоя сеструха двоюродная, коровища гладкая, катается себя на «бэхе», у самой ни кожи, ни рожи, ни умишка особого. А я чем хуже? Дядя Петя мой, тракторист, почему на старом «запорожце» ездить должен? Меньше работает? Да, вы у себя в городе перетрудились, бедные, мозоли на задницах натерли. Ты вот в какой школе учился, точнее, штаны протирал? В лицее с английским уклоном. А у нас в поселке была одна восьмилетка, и ту закрыли. А у дяди Пети, между прочим, трое детей — и чем они хуже тебя? Правда, сейчас двое уже в университетах учатся. Учатся, а не дурака валяют. А не воровал бы дядюшка лес — учились бы? На какие, интересно, шиши? И только не надо говорить, что такие, как я и мой дядюшка, крадем у детей и внуков будущее. Почему ради твоего будущего наши дети должны сейчас жить в нищете? Потому что деревенские, быдло? Вот уж дудки! Накось, выкуси!

Катерина резко выбросила вперед сложенную из пальцев «фигу» и засмеялась:

— Я, между прочим, тоже сейчас не на «жигулях» езжу, Потому что не считаю себя хуже городских дур! Ладно, проехали…

Докурив, девушка выбросила окурок в пепельницу и, сменив разодранную юбку на шорты, повесила на плечо рюкзачок:

— Адье, мон шер ами! Не поминай лихом.

И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Спустилась по лестнице вниз, на ресепшен, мило улыбнулась портье и вышла на улицу, любуясь морем и зарослями финиковых пальм.

Вообще-то Герман ей давно надоел. Двадцать четыре года, а по уму — подросток лет пятнадцати и даже того меньше. Истинный маменькин сынок! Ничем, кроме купаний, пьянок и девок, не интересуется. В музей Хабиба Бургиба и то затащить не удалось, а Катерина с детства была любознательной, ей все посмотреть хотелось, не только на пляже задницу греть да по кабакам шляться. В общем, поссорились — и славно! Давно надо было уйти. Эх, хорошо!

Катя вдруг улыбнулась, весело и задорно, так, что встречные арабы разом вывернули шеи, а проезжавший мимо таксист резко сбавил скорость и забибикал. И вот уже поехал рядом:

— Куда прикажете везти, мадемуазель? В Тунис? О, там так много развлечений! Куда больше, чем в Сусе. А Сиди-бу-Саид? Вы бывали в Сиди-бу-Саиде? Это сказка! Садитесь, вмиг довезу.

Девушка расхохоталась:

— Спасибо, месье, мне пока нравится и здесь, в Сусе.

— Ну как знаете, мадемуазель.

Разочарованный таксист прибавил скорость, и его красный «пежо» быстро скрылся за поворотом.

Свернув в тенистый сквер, Катерина уселась на лавочку у мягко журчащего фонтана и задумалась. Хотела было закурить, да постеснялась: девушка все- таки. И так — в шортах, да еще и курит… Тунис — все же мусульманская страна, что бы там ни говорили.

Так… Куда теперь? Здесь рядом, в Порт Эль-Кантауи, есть клуб подводного плавания. Может, пойти? А вдруг туда заявится Герман? Оно, конечно, и черт с ним, но все равно как-то неприятно. Наверное, она зря с ним так жестко. Родителей не выбирают — вот и вырос безвольный инфантильный сопляк, весь интеллект которого не поднимается выше обсуждения достоинств дорогих авто и доступных девок. Ладно, проехали. И что-то в этот Порт Эль-Кантауи расхотелось. Ну его к черту, в море нырять. Лучше в музей какой-нибудь… В Тунис! Вообще, погулять наконец по столице, по улице Шарля де Голля, у Французских ворот, полюбоваться собором Сен-Венсан де Поль… Да-да — в Тунис! Эх, зря она отказалась от предложения таксиста. Ничего, тут и автобусы ходят, еще и дешевле получится. Правда, в основном ночью.

Катерина вышла из сквера и пошла вдоль тенистой улицы, мимо отелей. Где-то здесь и должна была бы быть стоянка маршруток… Ага, вот!

Мимо, фырча двигателем, как раз пронесся микроавтобус «форд» с красной полосой. Не остановился. Водитель лишь с видимым сожалением пожал плечами: мол, совсем нету мест, что поделать.

Девушка махнула рукой следующей машине — показалось, что такси… Нет, не такси, просто прокатная. Синий, не такой уж и новый «ситроен». Автомобиль неожиданно остановился, водитель — симпатичный седенький старичок в соломенной шляпе высунулся в открытое окно.

— Вас подвезти, мадемуазель? Куда скажете?

Он ничуть не был похож на сексуального маньяка, скорее на какого-нибудь профессора, ну да, на Эйнштейна, портрет которого висел в кабинете физики в поселковой школе, где училась Катя. Кстати, очень даже неплохо училась.

— Мне надо далеко, в Тунис.

— О-ля-ля! В Тунис! Так я туда и еду… Ну почти туда, возвращаюсь в Карфаген, там у меня яхта. Садитесь, садитесь, мадемуазель, буду очень рад столь милой попутчице. Кстати, меня зовут… — В этом месте старичок несколько замялся, правда, Катя не обратила на это никакого внимания, — Меня зовут Альфред, Альфред Бади, я занимаюсь… ммм… антиквариатом.

Антиквар казался таким милым, несколько старомодным в своей смешной шляпе-канотье и так искренне улыбался…

— Что ж, если вам по пути… Я могу заплатить за бензин.

— Ну что вы, мадемуазель, я же все равно туда еду.

Девушка села на сиденье, машина тронулась, и мягкий морской ветер задул в окна — хорошо!

Катерина поправила съехавшие на кончик носа солнцезащитные очки и представилась:

— Катя.

— Катя? Какое странное имя. — Прибавляя газу антиквар покрутил ручку настройки приемника и поймал какую-то французскую станцию.

— Почему странное? — Милая пассажирка пожала плечами, — Обычное имя. Русское.

— Так вы русская?! — удивился водитель, — В самом деле из России?

— Из самой настоящей.

— Вы очень хорошо говорите по-французски, почти без акцента.

— Спасибо, месье… месье Бади.

— Называйте меня просто — Альфред.

— Нет уж, лучше соблюдать дистанцию.

— Ну как хотите, милая мадемуазель.

Старик не настаивал.

Впрочем, не такой уж он и был старый, скорее пожилой, наверное, лет пятьдесят или чуть больше.

— «Уже в который раз таинственно исчезла очередная рыбацкая лодка, — прорвался сквозь музыку голос диктора, — Говорят, что к этим загадочным событиям имеют прямое отношение странные опыты известного парижского физика, профессора Фредерика Арно, который…»

Антиквар поспешно, пожалуй даже слишком поспешно, переключил радио на другую волну. Тут известная французская певица Ализе перепевала старую песню Мадонны «La isla bonita».

— Ой, оставьте, оставьте! — тут же попросила Катерина — Мне эта песня нравится. Конечно, если вы…

— О да, да, мадемуазель, слушайте.

Серое асфальтовое шоссе стелилось под колеса автомобиля, справа синело море.

— Очень красиво! — восхищенно промолвила девушка — Как на картине Моне «Терраса в Сент-Андресс»!

— Вам нравится Моне?

— О, конечно! И вообще импрессионисты нравятся.

— А я, увы, плохо разбираюсь в живописи. Непростительно для антиквара, верно?

— Ну что вы. Я вижу, у вас книжка на заднем сиденье… Фредерик Бегбедер… Можно взглянуть?

— Конечно.

— «Девяносто девять франков». Хороший роман, мне понравился.

— А, так вы ее читали?

— Да, правда, по-русски, — Катерина выставила локоть в окно и улыбнулась, — Вообще мне нравится Бегбедер, и еще Леклезьо, «Золотая рыбка».

— Увы, не читал, некогда.

— Там про африканскую девушку, которая сделала себя сама, сама построила свою жизнь… трудную, очень… Здорово написано. Как будто про меня.

— Вы впервые едете в Тунис?

— Да.

— А в Париже вы не были?

— Увы, только один раз. Но обязательно поеду еще! Может, даже этой осенью.

От Суса до Туниса всего-то около сотни километров, добрались за полтора часа. Месье Бади сбавил скорость под указательным знаком на Карфаген.

— Сейчас я вас завезу… Вам конкретно в какое место?

Катерина махнула рукою:

— Все равно! Знаете что? А поехали в Карфаген? Там ведь наверняка есть музеи, и какой-нибудь недорогой отель, думаю, тоже найдется.

— О, музеи там есть! Весь город как музей: древнее место жертвоприношений — тофет, пунический квартал, археологический парк, термы Антонина, музей Карфагена на холме Бирса. Что же касается отеля — позвольте порекомендовать вам недорогую семейную гостиницу «Ганнибал» на авеню Тита Ливия. Одноместный номер стоит всего тридцать динаров. Там очень уютно и спокойно, и как раз рядом со всеми достопримечательностями.

— Спасибо! Тридцать динаров меня вполне устроят.

Славным человеком оказался этот месье Бади! Довез до самого отеля, даже проводил на ресепшн, и только после того, как Катерина договорилась обо всем с портье, попрощался:

— Желаю вам хорошо провести время, милая мадемуазель Катья!

— Вам тоже удачи!

В сопровождении услужливого портье девушка поднялась в номер. Он действительно оказался очень уютным, хотя и небольшим, с широкой и мягкой кроватью, душем, телевизором, холодильником и мерно жужжащим кондиционером.

— У нас здесь есть небольшой ресторан, — получив чаевые, с улыбкой подсказал портье, — Если мадемуазель желает поужинать — милости просим. Традиционная тунисская кухня во всей ее красе. А сколько сладостей!

— Вот сладости — это вряд ли. Берегу фигуру.

— О, вам есть что беречь, мадемуазель!

Приняв душ, Катя сменила блузку на белый топик, подумав, накинула сверху полупрозрачную рубашку, тоже ослепительно белую, и, надев солнцезащитные очки, спустилась на улицу.

Было уже часа четыре дня, жара уже спадала, но все же идти в музей как-то не очень хотелось. Лучше было бы искупаться в море.

Девушка шла к пуническому порту, мимо остатков крепостных стен, белеющего на холме собора Людовика Святого, он же — музей Карфагена. Может, все же зайти? Нет, жарко. Однако внутри наверняка царит приятная прохлада…

И вдруг на одной из улочек Катерина увидела месье Бади. Антиквар вел себя довольно странно: озирался по сторонам, словно не хотел, чтобы его заметили. Катя хотела было подойти, поздороваться, но почему-то раздумала — мало ли какие у человека проблемы. Быстро осмотрелась по сторонам и юркнула в расположенный рядом салон тату с изображением синего дельфина на вывеске и надписью «Голубой дельфин».

Сквозь стеклянную дверь девушка увидела, как антиквар садится в машину, тоже взятую в прокат, но уже не ту, что была раньше, в черный «пежо»…

Меняет машины. Зачем? Впрочем, кому какое дело до чужих странностей?

В салоне ничего особо интересного не было, таких много в Питере или Москве, да в любом более-менее крупном городе. Катя давно уже хотела сделать себе маленькую татуировку где-нибудь… ммм… Нет, не в самом интимном месте, но и не так чтобы на виду.

— Что желаете, мадемуазель? — Высокий симпатичный темнокожий парень, улыбаясь, протянул журналы, — Прошу вас взглянуть. Пожалуйста, садитесь вот сюда, в кресло. Включить вам свет?

— Нет-нет, спасибо.

Обычные татуировки — вензеля, загогулины — Катерине никогда не нравились. Что-нибудь бы… Вот! Веселый темно-голубой дельфин с желтым брюхом. Небольшой, всего-то сантиметра два.

— Улыбающийся дельфин? — Хозяин салона не переставал улыбаться, — Его многие выбирают. Симпатичный.

— Вы сказали — улыбающийся? А разве дельфины умеют улыбаться?

— О, конечно умеют! — Этого темнокожего парня вовсе не нужно было тянуть за язык— Дельфины — они же как люди!

— Ну, раз как люди — делайте! — решилась Катя.

— Прекрасно, мадемуазель! Где вам будет угодно?

— Ммм… На спине. У самого копчика.

— Как скажете… Вот, попрошу пройти. Ложитесь… Не беспокойтесь, мадемуазель, все абсолютно безболезненно и стерильно. Вот только купаться я бы вам сегодня не рекомендовал.

В двойном зеркале салона Катерина внимательно рассмотрела татушку — очень понравилось! Подтянула шорты, расплатилась — не так уж вышло и дорого — и, довольная, вышла на улицу. К морю, наверное, теперь не стоит идти. Тогда — в музей? Или нет, все же к морю. Побродить по песку, полюбоваться прибоем…

Прокат водных мотоциклов. Вот это — именно то, что нужно!

Следуя нарисованному на рекламном указателе пути, Катерина спустилась по крутой лесенке вниз, к пунической гавани, и, пройдя немного по пляжу, свернула влево. Потом еще немного походила, но так и не могла отыскать этот чертов прокатный пункт.

У одного из причалов чернокожие парни, весело переговариваясь, загружали увесистыми мешками старую шхуну. Потные, голые по пояс, тела их, казалось, имели какой-то голубоватый оттенок. Может быть, потому, что в них отражались волны, такие же голубые, как глаза Кати? И высокое бирюзовое небо… Прав был Жан Конто, когда писал о «голуботелых неграх».

— Что-то ищете, мадемуазель? — Один из грузчиков, худенький большеглазый парнишка лет шестнадцати, поставив на сходни тяжелый мешок, вытер со лба капли пота и улыбнулся.

«А он неплохо говорит по-французски», — заметила про себя Катерина и тоже улыбнулась:

— Ищу прокат водных мотоциклов. Судя по указателю, он где-то здесь должен быть.

— Да, здесь, — сверкнув белыми зубами, охотно подтвердил парнишка, — Только вы напрасно надеетесь, мадемуазель.

— Это почему же? — Девушка недоуменно повела плечом.

— Да потому что киношники все уже арендовали. Все, что может хоть как-то держаться на воде.

— Киношники?! Какие еще киношники?

— А вон, видите — старинное судно? Ну, типа старинное… — Парень показал рукой, и тут же его окликнул какой-то человек с шхуны: работай, мол, а не болтай.

— Все, мне пора, мадемуазель, — со вздохом подняв мешок, попрощался юноша, — Бон шанс.

— И тебе удачи, — Катя помахала симпатичному негру рукой и прочла написанное на корме название судна — «L'Etoile». «Звезда», честно говоря, не самое подходящее имечко для столь старой и неказистой посудины.

— Меня зовут Луи, мадемуазель! — обернувшись со сходней, прокричал парень.

Катерина его уже не слышала. Сойдя с пирса на пляж, она искала глазами киношников. Ага! Вот он, старинный корабль, весь обвешанный круглыми красными щитами драккар… или как он там назывался? Впрочем, драккары — это все же в Скандинавии, а здесь галеры должны быть или эти, как их, — биремы, триеры и прочие.

Интересно, про что здесь фильм снимают? Про Карфаген, наверное, про что же еще-то? Ганнибал, римляне и все остальное, относящееся к древней истории, которую, к слову сказать, Катя знала плохо. Ее вообще в России все нормальные люди знали плохо — проходили когда-то классе в пятом-шестом, так, больше картинки в учебнике рассматривали.

Разувшись, девушка зашла в воду, любуясь, как древний корабль, точнее его копия, медленно и величаво швартовался к узенькому причалу. Туда ж подошел и катер с кинокамерами, прожекторами и прочим киношным скарбом и, разумеется, с киношниками: режиссерами, помощниками, операторами.

Подойти, что ли, ближе? Подумав, Катя так и сделала, да и не одна она была такая любопытная. У причала уже толпились туристы: крикливые женщины, мужчины, дети — всем было интересно посмотреть на артистов. А вдруг там сам Джонни Депп?

— Так, господа, отдыхаем до утра! Лешенька, дорогой, смотри, мы договорились насчет спиртного.

Девушка вздрогнула: какой-то грузный человек произнес эти слова в мегафон по-русски, явно по-русски. А потом врубили Катину любимую песню — «Ла исла бонита». Она знала пару куплетов, даже подбирала на гитаре аккорды, правда, давно, классе в десятом. Хм… Давно? А так ли это давно было-то?

Насвистывая в такт музыке, Катерина проскользнула в толпе к синему микроавтобусу: именно туда и шли одетые в старинные одежды артисты, среди которых девушка вдруг заметила… Нет! Она даже глазам своим не поверила! Елена Малинина! А рядом с ней… Господи! Сам Алексей Стрепов! Ну надо же! Его фотография когда-то висела у Кати на стене!

— Алексей, Алексей! — Отодвинув плечом какую-то дебелую тетку в полосатом купальнике, Катя быстро преградила артистам путь и с извиняющейся улыбкой попросила автограф.

— Ого, и тут наши люди! — обернувшись, довольно ухмыльнулся Стрепов.

Красавец! Суперзвезда!

— Девушка, это вы просили автограф?

— Да-да, я! — Катерина не верила своему счастью: кумир ее не столь уж и давней юности, явившийся из детских снов, говорил сейчас с ней, улыбался, стоял рядом!

— Как вас зовут, девушка?

— Катерина… Катя…

— А где расписаться-то? И чем? Слышь, Валентин, дай-ка ручку… Фломастер? Тоже пойдет. Ну так где?

— А вот здесь! — Девушка быстро повернулась спиной, — Прямо на майке!

— Отлично! — восхитился актер, — Что ж, удачи вам, Катя.

Стрепова уже чуть ли не силой тянули в автобус.

— И вам…

Катя помахала отъехавшим киношникам и, улыбаясь, пошла в город, все так же насвистывая любимую песенку. Ласковое вечернее солнышко гладило девушку своими нежными золотисто-оранжевыми лучами, отражаясь в синей глади моря сверкающей широкой дорожкой. Дул легкий бриз, от моря пахло морскими водорослями и солью.

Обогнув океанографический музей, Катя остановилась, обернулась и еще раз полюбовалась на море и древний корабль, величественно покачивающийся у причала.

Интересно, эти киношники, они и завтра снимать будут? Скорее всего, да. А что, если взять напрокат бинокль? Спросить в отеле, где их дают? Или лучше купить? И так и эдак можно. А потом наблюдать за всем процессом съемки, забравшись хотя бы во-он на ту скалу, или на тот камень, или даже с лестницы. А еще лучше — с водного скутера, если будут они в прокате. Ну надо же, Алексей Стрепов! И его автограф — вот тут, на топике!

Назавтра девушка встала рано, приняла душ, надела красивый купальник и нарядную белую блузку, после чего, наскоро перекусив, отправилась к морю, прихватив с собой добротный цейссовский бинокль, любезно предложенный ей портье.

— О нет, не надо денег, мадемуазель! Пользуйтесь. Только, пожалуйста, не потеряйте — это память о прадедушке. Он, видите ли, сражался в рядах армии Роммеля. Лис пустыни, слышали про такого?

Еще бы не слышать. Фашист — он фашист и есть, не очень-то их Катя жаловала, в войну много ее родных погибло.

Ладно, черт с ним, с Роммелем, главное — бинокль. И фотоаппарат, жаль вчера не сообразила воспользоваться.

Пройдя пунический квартал со старинными домиками и остатками древних развалин, Катя вприпрыжку спустилась по каменной лестнице вниз, к морю.

— Ла исла бо-ни-та…

Черт! Вот ведь привязалась песня! Теперь уж дня три не отвяжется.

Так! Где же расположиться? Скала, черт побери, уже занята: там какие-то мальчишки сидят, рыбу удят. Можно их, конечно, и шугануть, ну да ладно. Вот тот квадратный камень у самых волн как раз подойдет. Хорошо, догадалась прихватить покрывало — полосатое, толстое — и не лень же было нести! Ну, тут как раз тот случай, когда охота пуще неволи.

Забравшись на камень, девушка расстелила покрывало, разделась и достала из сумки бинокль. Все как на ладони! Вот причал, вот древний корабль, вот киношники, а вот — Алексей Стрепов! Кумир детства.

Так, они как раз отправляются. Может, когда будут мимо проходить — через бинокль фотоаппаратом взять? Получится ли? Неизвестно, но попробовать-то кто мешает?

Катерина приготовила фотоаппарат и, дождавшись, когда древний корабль и катер с киношниками направились в море, заглянула в бинокль. Вот удобный момент.

Черт!

Яхта, белая, стремительно быстрая, с чуть наклоненной мачтой, пронеслась под парусом мимо. Девушка проводила красивое судно биноклем и невольно вскрикнула, узнав в стоявшем за штурвалом матросе… того самого пожилого антиквара, месье Альфреда Бади!

Антиквар выглядел не очень-то радостным: мощная цейссовская оптика позволила во всех подробностях рассмотреть выражение его лица. Странное выражение, словно бы месье Бади кого-то испугался. И все время затравленно оборачивался назад… А что у нас сзади? А ничего такого страшного, если не считать весельного корабля киношников и белого теплохода с большой полукруглой антенной. Явно не пассажирский, скорее научный. Какие-нибудь гидрографы-геофизики…

Яхта, теплоход, киношное судно и катер, а за ними скутеры и прогулочные катамараны проследовали мимо Катерины. Девушка еще немного посмотрела в бинокль, а потом пошла купаться. А что еще делать-то? Жарко.

Она приходила сюда целую неделю. Киношники все никак не могли доснять свой фильм, а Катя купалась по вечерам. Однажды, заплыв довольно далеко, даже услышала ругань, а потом и увидела ее причину: старая рыбацкая шхуна с гордым именем «L'Etoile», поднимая бушпритом брызги, неторопливо шла параллельно с киношниками. Те, конечно, ругались. Еще бы: вдруг этакая кикимора возьмет да попадет в кадр?!

— Ну проплывай! — весело кричала вслед удаляющейся шхуне Катя, — Проплывай же! Не мешай людям работать.

А под конец недели ей повезло: в прокате оказался свободный скутер. Ух, как обрадовалась девчонка! Заплатив, запрыгнула в седло, рванула, заложила вираж, так что вспыхнувшие радужно-разноцветные брызги показались на миг выше солнца! Еще вираж! Еще прибавить скорость!

Ух, как здорово! Куда бы отправиться? Киношников еще нет, да вряд ли они и будут сегодня снимать: небо над морем явно хмурилось, исходя мелкими синевато-дымчатыми облаками. К дождю? К грозе? К шторму? Но сейчас все было хорошо, классно было! Нестись вот так, чтобы соленый ветер в лицо, чтобы пенные брызги… Ради этого стоило потерпеть и зануду Германа!

Оп! Снова тот теплоход с антенной. Догнать? Да запросто!

Дав полный газ, Катерина неслась на скутере к белому научному кораблю. Вот и корма. Названия нет, просто какой-то номер. И двое в белых фуражках. Как странно они смотрят на скутер! Вот один куда- то побежал… Доложить капитану? Ну и ладно. Объехать вокруг вас? А, пожалуй!

Снова взревел мотор, и Катя быстро оказалась с другого борта судна. Помахала рукой — кому, сама сейчас не знала. И вдруг увидела, как полукруглый чехол антенны треснул почти пополам, как поднялась какая-то штука… и из нее вырвался зеленоватый луч! Вскипела волна, нет, волны! Господи, неужели шторм? Все к тому и шло, но чтобы вот так, внезапно… К берегу! Немедленно к берегу! Как можно быстрее!

Увы, девушка не успела даже развернуть скутер; злобная крутоспинная волна настигла ее, опрокинула, швырнула, накрыла с головой.

— Помогите! Помогите! — изо всех сил закричала Катя.

Тщетно… Волны становились все страшнее, все выше, а спасительная — или просто казавшаяся таковой — корма белого научного судна исчезла. И снова волна… Черная злая вода вдруг сдавила грудь, и уже невозможно стало дышать. Последнее, что увидела девушка — это скользкий бок ухмыляющегося дельфина. Разве дельфины умеют улыбаться? Разве… Или это вовсе не дельфины… вовсе не… вовсе…

Глава 4. Зеленая луна

Ликовала дружина — в жизни я не видал большей радости в бражном застолье.

«Беовульф»

— Ой, какая луна зеленая! Нет, правда-правда, сам посмотри! Ну Саша, ну не спи же!

— А кто спит-то?

Саша, Александр Иванович Петров, молодой человек двадцати восьми лет, шатен с карими глазами и небольшой пижонской бородкой, потянулся, поиграл мускулами. Уж слава богу, было чем играть, ни ростом, ни статью Господь не обидел, да и умом тоже. Вот только удачливостью и счастьем — ну да это как посмотреть.

— Нет, милая Леночка, это не луна зеленая, это глаза у тебя зеленые! Ишь как сверкают…

Так и хотелось добавить: «словно у голодной кошки». В другое время Александр и не постеснялся бы, добавил, но сейчас не хотелось обижать девушку. Ведущая актриса все-таки, бабок в день зарабатывает столько, сколько сам Александр Иваныч — в год. Ну ладно, не в год — в месяц. Господь Бог не дурак одним ум дает, другим красоту, третьим — деньги. Редко так бывает, чтобы все вместе, в одном флаконе. А вот Леночке повезло, и красивая, и богатая, только вот с умом… Ой, на что женщине ум, когда деньги запросто так с неба валятся? Сиречь — от киностудии, от продюсеров. Как же, гламурную суперзвезду пригласили!

Поднявшись с постели, молодой человек подошел к окну, распахнутому в звездную ночь, жаркую, терпкую, южную, притянул к себе девушку, погладил по спине. Нет, все-таки она очень красивая, особенно сейчас: обнаженная, трепетно-манящая в призрачном лунном свете. Ах, какой бюст, какие бедра, шея! Вот только актриса, увы, никакая. Впрочем, в постельных сценах вполне даже ничего, а вот что касается всего остального…

— Ой, Сашка, какой ты сильный! — Лена провела пальцем по груди Александра, тот крепко обнял девушку, с жаром поцеловал в губы.

— Нет-нет… — Томно опустив ресницы, та притворно попыталась вырваться, — Ну ведь только же… И глаза у меня, кстати, не зеленые, а серые, с зеленоватым отливом. А луна — зеленая. Зеленая! Зеленая! Зеленая! — Девушка капризно поджала пухлые губки.

— Ладно-ладно, зеленая.

Не выпуская актрису из объятий, Саша скосил глаза. Действительно зеленая! Впрочем, это не луна, а сверкает что-то далеко в море.

— На северное сияние чем-то похоже.

— Что похоже?

— Ну этот блеск.

— А…

Девушка погладила Александра по плечу и вдруг, словно кошка, фыркнула:

— Однако у тебя и татуировка!

— Какая? — Саша хлопнул глазами и ухмыльнулся, — Ах, это…

На левом предплечье у него синел штурвал и якорь, обвитый лентой с надписью «Товарищ». Повезло, служил в юности на этом прославленном бриге, с тех пор и паруса знал как свои пять пальцев.

— Что, не нравится?

— Конечно не нравится! — Леночка смешно сморщила носик — Не айс! Вовсе не айс. Слушай, а давай-ка мы тебе эту татушку сведем, а сверху что-нибудь крутое сделаем. Можно рыбку или там паука…

— А кошечку? — Молодой человек закусил губу, чтоб не рассмеяться.

— Какую еще кошечку?

— Ну, татуировку. Кошечку хочу, никакой паук мне не нужен!

— Кошечку… — Девчонка закашлялась, и Александр ласково похлопал ее по спине.

Потом погладил, поцеловал и, легко подхватив в объятия, унес обратно в постель. Актриса томно рассмеялась.

— Экий ты неутомимый, Сашка! Настоящий каскадер, не зря тебя сюда взяли!

Саша лишь усмехнулся, лаская девчонке грудь.

Ну конечно, не зря! А как же?

Во-первых, он на киностудии штатным каскадером работал, чаще всего в морских сценах: утопления, прыжки в воду с отвесных скал и прочие абордажи. Во-вторых, с продюсерами был неплохо знаком, в-третьих… Гм, в-третьих, может, повезло все-таки?

А что, почему это кому-то другому может повезти, а ему, Александру Иванычу, — фиг? Что за несправедливость такая?

Продюсерам (Сашкиным хорошим знакомым) все лавры «Пиратов Карибского моря» спать не давали, вот и решили замутить нечто подобное, на такую же подростково-беспроигрышную тему Идиоты, нет чтоб на Достоевского замахнуться или там на Герцена, «Былое и думы». Какие драмы можно было бы снять, какой разгул страстей, какие психологические типы… Куда там! Все по легкому пути норовят идти — бабла нарубить по-быстрому.

С другой стороны, на хороший-то фильм и актеры нужны такие же. Именно актеры, а не такие, прости Господи, как Леночка, хотя против нее Саша ничего не имел, еще бы… Или вот главный герой — Гейзерих, предводитель вандальских пиратов, то есть не Гейзерих, конечно, а тот, кто его играл. Тоже мне нашли актера — Лешеньку Стрепова. По сравнению с ним и Леночка — Сара Бернар. А Лешенька, мало того что «голубой», так еще и играть ни хрена не умеет, ему б только по «ящику» мелькать во всяких там «звезды на льду, подо льдом, на скотном дворе» и прочем. Ну разве настоящий актер до подобных дурацких шоу опустится? Разве только от лютого безденежья.

Впрочем, была в Лешеньке и одна хорошая черта, даже две: выпить был не дурак и на Александра Иваныча походил как родной братец. Ну, пусть как двоюродный. Похожи, что и говорить, только Лешенька малость послабее да пожеманнее. Вот, наверное, за похожесть Сашу и взяли сюда, в Тунис. Уж больно продюсерам хотелось, чтоб снято было на развалинах Карфагена.

Так вот он, Карфаген, сбылись мечты идиотов! Вот, прямо в распахнутое окно пансиона — россыпь огней, не таких уж и ярких. Рю Виржиль, рю де Суффет, авеню Хабиба Бургибы — типично карфагенские улицы. Рядом, внизу, магазинчики, универсамы «Монопри» и чуть дальше «Касторама» — тоже типично карфагенские, как и вывески на французском языке. Он тут, как на Украине и в Белоруссии, — русский. Все понимают, все говорят, хотя бы немного.

А вообще, Карфаген — пригород Туниса — очень даже уютное местечко. Недорогой частный пансион, спокойствие, развалины: термы Антонина Пия, совсем рядом, вот буквально две минуты ходьбы — жертвенник-тофет, от пунийцев еще остался, камешки эти уж точно Ганнибала помнят, по крайней мере должны. Позади, за железнодорожной веткой, но тоже не особенно далеко, за холмом Бирса с остатками крепостных стен и собором Сен-Луи — музей Карфагена. Сходить бы туда, да некогда, все работа, работа…

Продюсеры спешили, не хотели зря тратить денежки. Тогда, спрашивается, какого черта сюда потащились? И на Черном море могли бы ничуть не хуже снять. Но нет, подавай им Средиземное! Хотя по деньгам, наверное, здесь дешевле выйдет. Да и дней солнечных без счета, снимай — не хочу! Планету Татуин из «Звездных войн» как раз тут и снимали, не на самом побережье, конечно.

— Бабуин? — Леночка удивленно моргнула. — Какой еще бабуин?

— Татуин, говорю.

— А, ты про татушку!

— Тьфу ты! Да нет, про «Звездные войны».

— Ах, про войны…

На прикроватной тумбочке лежал небрежно открытый Коэльо, Лена его «типа читала», как и Мураками, Уэльбека. Так было принято в ее гламурном кругу, вставить в разговоре иногда: «А вот у Коэльо…», «Читала вчера Уэльбека — не понравилось». Саша иногда думал: вот бы кто-нибудь издал книжки «Сто модных авторов» или «Все русские классики в кратком пересказе для тех, кто не умеет читать». Мгновенно бы стали бестселлерами!

— А здорово ты сегодня Лешеньку подменил! Классно так стоял, а волны вокруг сверкали. Нет, правда-правда, классно!

— Ну, Лешеньку я не подменял, — Александр хмыкнул. — Это чисто моя была работа, каскадерская. Лешеньке завтра, хм, с тобой в постели играть.

Девушка неожиданно улыбнулась:

— Он сможет, даром что… Ой!

Зябко поведя плечом, Леночка схватила любовника за руку:

— Что это там, за окном? Слышишь? Там внизу кто-то ходит! Ой, Сашка, мне страшно!

— Не боись!

Обняв девчонку за плечи, молодой человек поискал в тумбочке сигареты, не нашел и вспомнил, что второй год бросал курить. Месяц уже не курил! И ни капельки не тянуло. Если куда и тянуло, то к Ленке в постель, да еще выпить, а с этим тут были проблемы. Тунис — страна мусульманская.

— Нет, там явно кто-то ходит. Может, пойти хозяина разбудить?

— Ага, его добудишься, как же!

Хозяин уютного трехэтажного особнячка с обширным двором и садом, месье Арон Ашкензи, был тунисским евреем, человеком весьма не бедным и не глупым, но в быту весьма аскетичным и чуждым всяких фривольностей. Если что себе и позволял, так это всласть поспать. Не такой уж и большой недостаток. Вот только если засыпал, так хоть из пушки пали — не разбудишь!

— Посиди пока…

Поцеловав девушку, Александр накрыл ее покрывалом, а сам на цыпочках подошел к окну, выглянул.

— Ну? — нетерпеливо прошептала Леночка. — Чего там?

— Тсс! — Сделав зверское лицо, Петров обернулся, — Там уже не только ходят, лезут!

— Лезут?! Куда?

— Как это — куда? К нам, конечно. Ну, в смысле — к тебе!

— Саша! Мне страшно! Надо позвать кого-нибудь!

— Не надо. А вот одеться, пожалуй, следует!

Быстро натянув футболку и джинсы, молодой человек притаился у окна с видом заправского заговорщика и, приложив палец к губам, прошептал:

— Будем брать сами!

— Сами?! Ты что, с ума сошел, что ли? Я рисковать не…

— Бонжур, месье! — высунувшись в окно, громко поздоровался Александр, — Точнее, бон суар! Помочь забраться?

Нагнувшись, он протянул руку, помогая залезть в комнату запыхавшемуся толстяку Валентину, ответственному за свет, реквизит и воду.

— Привет-привет, Сашок, — отдышавшись, дружелюбно улыбнулся толстяк — Ух, едва забрался! Эй, Леша… — Он свесился с подоконника вниз. — Ты где там?

— Лезу…

В окне показался исполнитель главной роли Лешенька Стрепов, красивый, как молодой бог: в гламурных узеньких джинсиках со стразами и блестящей рубашке.

— Привет! Что, тоже не спится?

— Не спится.

— А мы за вином ходили!

— Вот как' — Александр хлопнул в ладоши, — И что, нашли?

Лешенька хвастливо ухмыльнулся, кивая на кофр за спиной Валентина:

— Нашли! А как же, зря, что ли, ходили? Только вы это… тсс… Как бы Саныча не разбудить!

Саныч — режиссер, Максим Александрович Сидровцев, тоже весьма известный, правда, не такой знаменитый, как Лешенька.

— Сейчас выпьем! — азартно суетился осветитель, — Лена, у вас стаканы есть?

— Два, на тумбочке.

— Еще я могу принести, — Саша направился к двери, — Вино в «Монопри» брали?

— Нет там вина! В «Кастораме» взяли, в Тунисе. Какие-то моряки с утра еще все раскупили, а нового в магазин не завезли, не успели, знаете ведь, как тут с вином.

— Моряки? — удивился Александр.

На рейде в торговой гавани сегодня стоял только один иностранный корабль, турецкое научно-исследовательское судно с большой полусферической антенной. Турки раскупили вино? Вот уж вряд ли. Значит, никакие это не турки, по крайней мере команда. А может, это «аспиранты» все выпили?

«Аспирантами» режиссер Саныч, а за ним и все остальные, именовал сценаристов, причем произносил это слово с неким оттенком презрения. Саша как-то спросил, почему так? Не Саныча спросил, а Валентина. Тот оказался в курсе, пояснил, мол, сценарий — полное фуфло, больше для какого-нибудь индийского фильма подходящий, с потерей главным героем памяти, с разлученными в детстве сестрами-близнецами, короче, «Зита и Гита». Ничего другого сценаристы («аспиранты», ха!) придумать не могли. Но оказались то ли родственниками, то ли хорошими знакомыми одного из продюсеров, вот он и порадел родным человечкам, пристроил к работе, даже сюда, в Тунис, взял, хотя толку тут от них было, как от козла молока.

— Так почему «аспиранты»-то? — допытывался Александр.

— Да потому — Валентин с шумом откупорил бутылку — Один из них в какой-то районной газетке работал, а там у них, в районе, съезд эсперантистов проходил, на международном уровне. Наш типчик слышал звон, да не знал, где он, однако статейку махнул. Правда, эсперантистов с аспирантами перепутал, так вот заголовок и выдал: «Молодые аспиранты съезжаются в наши края!»

— Да зачем журналистам в чем-то разбираться- то? Это и невозможно, они ведь обо всем пишут, — неожиданно усмехнулся Лешенька, — Я вот раньше следаком работал, после школы милиции.

— Чего?! — Сашка чуть стакан не выронил от такой новости, — Ты — и в ментовке?

— А что? Думаешь, сразу Робертом де Ниро родился? Три года отпахал как миленький, чтоб в армию не идти. Так с тех пор вообще газеты читать не могу. Ты наливай, Валентин, чего смотришь?

— А? Сейчас-сейчас…

Похоже, и для осветителя прошлое гламурной звезды было новостью из разряда тех, про которые пишут в таблоидах. Осушив стакан одним глотком, Лешенька снова подставил его Валентину:

— Наливай, не спи!

И снова опрокинул. Этак никакого вина не напасешься! Закурил:

— Читаешь криминальные статьи — просто уши вянут. Про голимую кражу пишут — «ограбление», про грабеж — «обокрали». Ну, я понимаю, конечно, что все не охватишь, что не Достоевские, но в том, о чем пишешь, разбираться-то надо, хотя бы чуть-чуть. А то вот еще напишут: «Завели дело на Пупкина»! Заводят дешевую шлюху в номер! Или патефон. Уголовные дела не «заводят», их «возбуждают». Что, трудно написать: «Возбуждено уголовное дело в отношении Пупкина», или там — «по факту кражи»? Или вот еще: «Дело закрыто»! «Прекращено» надо говорить, а «закрыто» — это винный магазин, а не дело. Вот уж точно — «аспиранты». И главное, учиться ничему не хотят! Хотя, с другой стороны, может, оно и правильно? Может, у них установка такая? Зачем законопослушному обывателю знать, как функционируют милиция и прокуратура?

— Ай, Лешка, что ты заводишься-то? — усмехнулась Леночка. — Ты на наших сценаристов посмотри. Ладно. Пойду вниз спущусь, за стаканами.

— Так есть же два!

— Ну вот еще, по очереди, что ли, пить будем?

Она вышла, мягко прикрыв дверь.

— Красивая баба. — Бросив недокуренную сигарету в горшок с цветком, Лешенька с некоторым цинизмом в глазах взглянул на Сашу: — Ты ее, что ли, трахаешь? Извини за вопрос.

За такие вопросы вообще-то нормальным мужикам морды бьют, но этому… Да он, похоже, и вовсе не ждал ответа. Уже третью бутылку пил, можно сказать, в одну харю. Снова закурил, подошел к окну, сплюнул:

— А мне так не дала, жопа с ушами! Говорит, ты вечно пьяный и вообще не в моем вкусе. Надо же, слова какие знают… Начитаются всяких Коэлий, потом строят из себя «битте-дритте фрау-мадам».

Валентин с Сашей удивленно переглянулись:

— Не дала?! Тебе?! Так ты же… гм…

— Хотите сказать — «голубой»? — Суперстар неожиданно расхохотался, — А вот фиг вам! Прикидываюсь просто. Вы даже представить себе не можете, какие в гей-сообществе бабки крутятся, какие там связи! Без их помощи мне бы ни за что в актеры не выбиться. Сидел бы сейчас в райотделе, расследовал бы с утра до позднего вечера всякую гнусь за зарплату в двенадцать восемьсот. В конце концов спился бы и помер. Что смотрите? Сейчас-то я почти и не пью. Ну пять-шесть бутылок вина в день — это я не считаю, вино не водка. Давай, Валентин, наливай.

— Может, Леночку подождем?

— Да ну ее. Есть тут и кроме нее девки. Вон хоть Светка с Катькой, ассистентки. Честно сказать — обе хороши! Ну, будем!

— Да ты это… — выпив, Александр вытер ладонью губы, — конспиратор.

Лешенька приосанился:

— А то! Я, может быть, никудышний актер, но следователем когда-то был неплохим — логика поставлена, уж это без хвастовства. Скажу вам, опять же, не хвастаясь, я совершенно точно знаю, что надо делать, чтобы считаться звездой, — Тут артист снова отхлебнул и начал загибать пальцы: — А — дружить с газетами, в особенности с «желтой» прессой, время от времени подбрасывать им всякие дутые скандальчики, бэ — мелькать на разных закрытых тусовках, вэ — и не на закрытых тоже, типа «танцев на льду» или там «необитаемых островов». Песни опять же можно петь, что я и делаю, правда, без слуха и голоса, но это вовсе неважно, важно по ящику чаще мелькать! Не будешь мелькать — забудут, сдуется суперзвезда, и очень быстро.

— Не, не говори так, — подольстил Валентин, — У тебя же талант!

— Талант у меня к уголовным делам. Был, да весь вышел. А, что говорить, наливай! Ты, кстати, Сашок, тоже свой истинный талант в землю зарываешь. Ты ж классный повар, я знаю! Так чего в каскадеры подался? Бабла больше? Сомневаюсь. Хороший повар да в приличном кабаке бабок загребает не меньше, а пожалуй, и больше. Валентин, наливай! Эх, однова живем! Ноу фьючер! Нет будущего…

Вот так и сказал. И был абсолютно прав, ибо никакого будущего у Земли не было. Мир сжимался, медленно, но верно приближаясь к коллапсу. Кто- то из ученых говорил, что этим процессам подвержена вся Вселенная, кто-то им возражал — нет, мол, не Вселенная, а только Земля. Но в одном все соглашались: процесс идет и катастрофа неминуема. Правда, лет через тысячу или десять тысяч — тут разброс был большой.

Пришла Леночка со стаканами, налили и ей. Лешенька уже хорошо накачался и нес какой-то пьяный бред:

— О, в этом пансионе не все чисто. Я имею в виду постояльцев, хотя и хозяин — та еще бестия, палец в рот не клади. А уж жильцы…

— Да какие тут жильцы, — раздраженно фыркнула девушка, — Нет ведь никого, кроме нас.

— Нет, так были, — загадочно усмехнулся актер, — Вот, в день нашего заезда старичок один по двору шлялся. Он ведь явно кого-то боялся или скрывался. Одежду все время менял, шляпу надевал с полями, очки — в общем, вел себя как примитивные, насмотревшиеся шпионских саг дурни. Ну разве в шляпе дело? А уж темные очки только внимание привлекут. Он еще и волосинки к дверям клеил, я как-то увидел, чтобы узнать, если кто чужой в номер войдет.

— Ой, Леша. — Леночка томно потянулась — Вечно тебе невесть что мерещится. Ну старик и старик, обычный. Я так его и не запомнила вовсе. А ты, Саша?

— И я не запомнил — Каскадер пожал плечами. — Какое мне дело до каких-то стариков?

Они пили почти до самого утра и спали всего часа три-четыре. Проснувшись, Александр, как обычно, отправился на утреннюю пробежку. Постановщик и исполнитель трюков (а Саша совмещал здесь обе должности в одном лице), несмотря ни на что, должен был держать форму.

Бегал он всегда по одному и тому же маршруту: проходя через развалины тофета, начинал с улицы Суффет, добегал до терм Антонина, сворачивал на широкую авеню Хабиб Бургиба и уже по ней возвращался к пансиону. Не такой уж маленький получался кружок, и Саша всегда засекал по секундомеру время, с гордостью замечая, что с каждым днем результат все лучше, на секунду-две. Хотя, конечно, скорее всего, дело было не в нем, а во времени, точнее в пространстве. Мир вокруг вот уже несколько лет как сжимался. Это было доказано, об этом писали во всех газетах. Многие люди первое время жили в ожидании неминуемого конца света, пока в масс-медиа не появились сообщения о том, что коллапс, конечно, будет, но не сейчас, а лет как минимум через тысячу. Но что через несколько сотен лет не будет ни Земли, ни, быть может, Вселенной, осознавать было неприятно.

А вдруг ученые ошибаются? Вдруг нет никакой тысячи лет и обещанный коллапс наступит вот уже через год-другой, через месяц, завтра? Такие идеи в народе тоже бродили и время от времени набирали силу.

Три секунды! Вот, уже на три секунды быстрее! Черт…

Саша сплюнул под ноги. Нехорошо все это. Может, ну его на хрен, этот секундомер? Выкинуть его, что ли? А и выкинуть!

Недолго думая, молодой человек размахнулся и забросил сверкнувший на солнце прибор в розовые кусты.

— Бонжур, месье!

Черт!

Полицейские! Эти-то откуда взялись? А, вон их автомобиль. Бесшумно подъехали. Ха, это ж электромобиль, чего ему шуметь-то? Сейчас скажут: «А чего это вы тут мусорите? Вещами какими-то кидаетесь?» И заставят заплатить штраф.

— Бонжур…

— Говорите по-французски, по-английски?

— Лучше по-английски.

— Хорошо — Полицейский инспектор в белом, с блестящими пуговицами, мундире, представившись, перешел на английскую речь: — Проживаете у господина Ашкензи, не так ли?

— Да, именно так.

Неужели уже и до полиции дошла весть о ночной пьянке? Соседи настучали? Возможно, здесь такое в ходу.

— Можем мы с вами поговорить?

— Да, пожалуйста.

Молодой человек пожал плечами, и инспектор, указав на лавочку в тени деревьев, улыбнулся:

— Нас интересует ваш бывший сосед по пансиону, профессор Фредерик Арно.

— Профессор? — Саша озадаченно поскреб затылок — А! Это такой седой старик, что ли?

— Да-да, именно — седой. У него еще имелась яхта.

— Имелась?

— Он, видите ли, исчез вместе с яхтой, словно в воду канул.

— Так, может, действительно — в воду? — усмехнулся молодой человек.

Полицейский покачал головой:

— Не думаю. Погода стояла спокойная, а профессор — опытный яхтсмен. Так что вы о нем можете сказать?

Александр пожал плечами:

— Да ничего. Я его вообще не видел. Так, если только мельком. Вам бы с хозяином пансиона лучше поговорить.

— Поговорили уже. Значит, о профессоре Арно вы ничего не можете сказать?

— Абсолютно!

— Что ж, жаль.

Вежливо попрощавшись, инспектор зашагал к машине, Александр же, пожав плечами, направился в пансион. Парило. В блекло-синем небе светило белое знойное солнце.

— Ты где был?! — с порога накинулся один из продюсеров, — Мы тут тебя по всему пансиону ищем!

— Да как обычно, бегал. Потом с полицейским инспектором беседовал.

— С полицейским? Ах да, он сюда тоже заходил.

— Так что случилось-то? Профессор нашелся?

— Какой профессор? Ты это о чем? Тоже, что ли, пьяный?

— Тоже? — Кажется, Александр начал догадываться о том, что произошло.

— Понимаешь, Лешенька, сука, вчера нажрался, а он ведь запойный, черт! Короче, простой у нас. Вот мы тут подумали и решили крупным планом тебя снять. Вы ж похожи!

— Меня?! — ошарашенно переспросил молодой человек — Ну вы даете… Нашли артиста!

Продюсер схватил Сашу за руку:

— Послушай, да что там играть-то? Просто вечером выйдем в море на двух судах: нам обязательно на фоне заката снять надо. Тебе даже и говорить ничего не придется — Лешенька потом своим голосом все озвучит, просто постоишь, руками помашешь. Ну! В конце концов, это же вы с Валькой-осветителем Лешку ночью напоили.

— Кто кого напоил… Ха! Что, Ленка заложила?

— Короче, Саня, надо!

Вообще-то сегодня Александр планировал отдохнуть, развеяться, в музей сходить, может быть. Но раз такое дело…

— Ну, раз такое дело…

— Вот и славненько! Вот и по рукам! Ты только в обед сходи к костюмерам — что-нибудь получше тебе подберут.

«Получше» оказалось шикарной ярко-зеленой туникой из тускло-блестящего шелка, золоченым поясом с привешенным к нему устрашающих размеров бутафорским мечом — двуручным, явно оставшимся от съемок какой-то рыцарской картины, толстенной медной цепью на шею и высокими ботфортами со шпорами.

Вот-вот, только шпор морскому вождю вандалов и не хватало! Да и были ли тогда шпоры-то? Вообще-то зря продюсеры кинулись на вандалов, могли б себе спокойненько забабахать фильму про тех же карибских пиратов. Или про берберских, так сказать, в натуральном антураже. И ходил бы сейчас Александр при длинной бородище и в чалме, изображая знаменитого Аруджа Барбароссу, или его братца Хайредцина, или, скорее всего, и того и другого сразу.

— Чего кривишься, Санек? Цепь не нравится? — подмигнув, рассмеялся Валентин: ко всему прочему, он еще заведовал реквизитом.

Каскадер хмыкнул:

— Да нет, цепь хоть куда, меня меч смущает — больно уж здоровый. Да еще шпоры… Я ж не на коне скакать собрался!

— Про меч, Саня, ты прав, — садясь на сундук, согласно кивнул реквизитор. — Не было в те времена таких мечей, да и ботфортов со шпорами не было. Ну не было, и что? Зрителю все равно, лишь бы крови побольше да баб поголее! Сожрут, тут и думать нечего.

— Чего они вообще про вандалов снимают?

— Так они это, германцы типа, а Геныч, второй продюсер, арийцев во как уважает!

— Ага, теперь понятно. — Александр потянулся и подкинул в руке меч, — Тоже еще, фашист недобитый. То-то я смотрю, он все время «Раммштайн» слушает. Слышь, Валик, я что, с этой дурой таскаться должен?

— Можешь пока куда-нибудь положить, — пожал плечами реквизитор — Только на съемки взять не забудь, сделай милость. Вот насчет ботфортов… Погоди-ка, там у нас сапоги от какой-то волшебной сказки остались, по Пушкину.

— Что по Пушкину, сапоги?

— Да не сапоги — сказка! В них, в сапогах-то, этот, как его, дядька Черномор ходил! Хорошие сапожки, красивые, красные такие, на каблучках, тебе, думаю, впору будут. Поискать?

— Нет уж, спасибо! — вежливо поблагодарил каскадер, — Как-нибудь обойдусь ботфортами. Кстати, мне бы часы для съемок сменить. У моих на циферблате арабские цифры — вдруг случайно в кадр попадут, а в те времена римские в ходу были.

— Римские? — задумчиво переспросил Валентин. — Даже не знаю, у кого такие есть. Ладно, поищем. Постой! Какие, на хрен, часы?!

Саша довольно хохотнул:

— Да шучу, шучу я!

Прожекторы, с разрешения местного префекта, или как он там назывался, поставили на самой конечности мыса, как раз для ночной съемки. Закат закатом, но и после него режиссер решил поснимать, чтоб два раза «пиратские» ладьи на буксире в море не вытаскивать. Буксир немаленьких денег стоил, как и префект.

Грохоча мотором, буксир разворачивался, зацепив тросом сразу две ладьи цугом, одна за другой. Вот здесь, сразу напротив мыса, и должно было развернуться действие. Оранжево-красный, пурпурный даже закат, золотисто-алая дорожка на волнах, черные тени скал, затяжной поцелуй на фоне всей этой благодати — против этого Александр ничего не имел, ведь в главной женской роли была, естественно, Леночка. Хотя что, он с ней не нацеловался, что ли?

Одну камеру установили на скале, рядом с прожекторами, другую — для крупных планов — в пиратской ладье, третью, на всякий случай, в моторной лодке. Там уже распоряжался мелкий как бес ассистент режиссера, махал руками, ругался и орал в микрофон на гребцов и команду буксира:

— Потравливай, потравливай, кому говорю! Да потравливайте же! Да кто так потравливает?

А на горизонте, между прочим, уже появились тучки. Маленькие такие, полупрозрачные, синие. Никто на них и внимания не обратил, кроме капитана буксира. Тот живо развернул свое суденышко и что- то закричал в рацию.

— Чего? — недовольно обернулся сидевший в ладье оператор. — Чего он там хочет-то?

Саша прислушался к доносившемуся из портативной рации хрипу.

— Ругается. Говорит, скоро ветер усилится, а ночью шторм будет — он в таких делах понимает.

Резко качнувшись, ударилась о борт ладьи моторная лодка с режиссером.

— Шторм? Ночью? — Саныч пригладил растрепавшиеся от ветра волосы, коими тщетно пытался прикрыть просвечивающую на макушке плешь, — Ну так до ночи успеем. Все, хватит болтать! Поехали. Мотор! Хлопушка! Я сказал — хлопушка, мать вашу! Саша, Леночка — к бушприту. Целуйтесь!

На съемку поцелуя ушло часа полтора: то режиссеру не нравилось небо — казалось не слишком романтическим, то оператора не устраивал свет, то звезда Леночка капризничала — видите ли, замерзла.

— Замерзла? Так дайте ей коньяку, черт с ней! — матерился в мобильник Саныч, — Только смотрите, немного. Что?! Дайте, сказал, пару глотков!

Леночка враз ополовинила бутылку, остальное допил Сашок на пару с оператором. И в самом деле, было от чего замерзнуть: солнышко уже скрылось, внезапно задул ветер, злой и неожиданно холодный, прямо-таки пронизывающий. Или это казалось? А режиссер, между прочим, радовался!

— Здорово! Черт побери, здорово! Эти волны, скалы… Какая фактура, ах! Снимаем! Снимаем немедленно!

И снова Александр и Леночка целовались, теперь уже на фоне аспидно-черных, взметающихся почти к самому небу волн.

Оторвавшись от жарких губ кинозвезды, Саша явственно увидел в свете прожекторов яростные буруны в окружении грязной желтовато-белой пены. Камни! То-то буксир быстро убрался! Именно туда, на камни, и сносило сейчас обе ладьи.

— Надо уходить! — Свесившись через борт, Саша закричал режиссеру: — Саныч! Сворачивай, на фиг, съемку. Там камни! Камни!

Режиссер оказался понятливым, живо распорядился:

— Ребята, шабаш!

Закрутил головой:

— Где же этот чертов буксир?

— Так сам же ты его и отпустил, Саныч!

— Да, отпустил. И что теперь?

— А ничего! — Александр уже едва перекрикивал угрожающе свистевший в снастях ветер. — Вы ту ладью в бухту тяните, а я тут один, отойду за мыс.

— Куда? Какая мышь?

— За мыс, говорю! Там можно пройти, потом с подветренной стороны подойду причалить. Только слышь, Саныч, ты туда людей пошли, чтоб помогли, приняли швартовы.

— Что?! Ага, понял!

Режиссер закивал, помогая перебраться в моторную лодку Леночке, вовсе не выглядевшей испуганной. Ну конечно, после полбутылки коньяка на пустой желудок. За Леночкой последовал оператор и двое актеров второго плана, изображавшие… А черт их знает, кого они там, по фильму, изображали. И едва только последний успел спуститься в лодку, как налетела такая волна, что мало не показалось! Огромная, черная, с блестящей от света прожекторов и луны спиной, она подкралась незаметно, как хищник подкрадывается к своей жертве, ударила, стараясь перевернуть хоть что-нибудь. Не вышло! Саша уже успел закрепить кормовое весло и теперь потянул на себя шкот, ставя ладью по ветру.

— Справишься?! — забыв про рупор, громко закричал режиссер.

Александр поднял вверх большой палец и улыбнулся:

— Конечно! Что тут справляться-то? Я же все-таки моряк.

И, помахав всем рукой, половчее перехватил шкот.

Ладья оказалась отличной, ведь это была обычная, лишь слегка закамуфлированная под старину местная рыбачья лодка. По ветру шла неожиданно хорошо, ходко, без особого труда Александр обогнул мыс, а дальше уж было совсем просто.

Только бы не врезаться в случайно оказавшийся прямо по курсу корабль. Судя по сферической антенне — научно-исследовательское судно. А! Те самые турки, что выпили в «Монопри» все вино! Проходя мимо корабля почти что вплотную, Саша помахал рукой — дескать, все в порядке, обойдусь и без вашей помощи. И вдруг что-то произошло!

Молодой человек явственно ощутил это. Утлое суденышко вдруг словно провалилось в какую-то невообразимо глубокую яму, в прогалину между огромными волнами высотой с пятиэтажный дом! Черными, литыми, страшными! И луна прямо над головой вдруг вспыхнула яркой зеленью. Нет, это с корабля пустили луч, прожектор… Господи, почему он зеленый-то? И почему так сдавило виски?

На какой-то момент отважный моряк вдруг потерял сознание, а когда очнулся, странного корабля уже не было, да и волны стали поменьше, но ветер все так же свистел.

Сменив галс, Александр направил лодку к берегу. Там уже разожгли костры. Молодец, Саныч, не подвел, распорядился, а то плохо бы пришлось в темноте. Вот между теми двумя костерками как раз и приткнуться…

Подгоняемая ветром ладья чутко слушалась паруса. До берега оставалось совсем немного, еще чуть- чуть и…

Что за хрень? Откуда здесь этот огромный камень?! И костры как раз там, словно специально… Ну и что делать?

Выход теперь один: прыгать, и черт с ней, с ладьей, пусть уж потом Саныч сам разбирается.

— Придурки-и-и-и!!!

Ухватившись за шкот, молодой человек выпрыгнул из обреченной ладьи и, сбитый налетевшей волной, ударился головой о камень.

Глава 5. Придурки

Беглец злосчастливый незваным гостем вошел под своды…

«Беовульф»

Ну, придурки! Нет, в самом деле! Едва только Саша очнулся — а он вряд ли провалялся в отключке больше пяти минут, — как неведомо откуда набежали какие-то полуголые молодые мужчины с ярко горящими факелами. У многих в руках были ножи и какие-то короткие палки. Копья? Здесь тоже кино снимают? Нет, какие там копья, скорее остроги. Рыбаки? Так какого же черта…

Кошмарная, как из фильмов ужасов, рожа склонилась над лежащим парнем. Александр попытался подняться, его тут же сбили с ног, схватили, поволокли куда-то по пляжу Ясно! Приняли за ночного вора! Дескать, плавал себе потихонечку, проверял чужие сети. В полицию небось тащат, сволочи.

— Эй, эй, месье! Я не вор! Я — артист, мы тут кино снимаем! — Молодой человек лихорадочно вспоминал французские слова…

Кто-то с неожиданной яростью пнул его под ребра, что-то злобно бросив. «Заткнись!» понятно было и без перевода.

Черт, как трещит голова, прямо раскалывается. И слабость во всем теле, а перед глазами круги зеленые, как луна.

Куда они его тащат? И где, черт побери, город?

Александр попытался осмотреться, но ничего толком не увидел, кроме размахивающих факелами оборванцев, отражающейся в море луны и загадочной темноты ночи, полной сияющих звезд.

Ага, кажется, пришли. Какая-то деревня. Глинобитный забор, хижины, непонятного назначения строения, низенькие, с плоскими крышами. Сараи, что ли?

Пленника затащили во двор, осветили факелами. Из дома вышел какой-то важный толстяк в длинной хламиде и с бородой. Все набившиеся во двор придурки принялись ему кланяться и по очереди что- то говорить. Лепетали быстро-быстро, языка Саша не понял, но это точно был не французский и не английский, не арабский даже.

Берберы? Люди пустыни? Явились в город промышлять? Что, вот так нагло? Под носом у полиции? Или полиция в доле?

Все эти мысли табунами коней пронеслись в голове Александра, еще не оправившейся от полученного удара.

Толстяк подошел ближе. Выкрутив руки, пленника поставили на колени в теплую пыль, кто-то схватил его за волосы, вздернув голову так, чтоб толстомясый бородач мог видеть лицо.

— Я — иностранец! Ай эм форинэ, же суи этранже! — на всех языках выкрикнул каскадер. — Я — русский! Рашен! Рюс! Гражданин России!

Никакого эффекта. Лишь толстяк внимательно смотрел на висящую на Сашкиной шее цепь. Ту самую, реквизитную, из позолоченной меди.

— Ишшь!!! — рванув с шеи цепь — хорошо, поддалась! — злобно прошипел толстомясый, — Аурум! Ишшь!

Все вокруг почтительно молчали. Потрескивали факелы, и полная луна висела над головой тусклой перезрелой грушей.

Видно, что-то заподозрив, толстяк подкинул цепь на руке и, попробовав на зуб, с презрением сплюнул:

— Купрум? Хо? Купрум!

Нуда, медь, не золото, что ты хотел-то? Александр же не браток какой-нибудь, на всю голову отмороженный, а, можно сказать, артист!

— Купрум!!! Ишшь!!!

Недовольно оскалившись, толстомясый хлестнул по лицу пленника цепью. Александр рванулся и, выдернув руку из чьих-то цепких лапищ, хлестанул обидчику в морду:

— На, гад! Получи, беспределыцик чертов!

Воспользовавшись возникшим замешательством, пленник не стал терять время даром. Вырвавшись окончательно, ударил с ноги одного, другого, перепрыгнул через лежащее тело, нагнулся, подхватив выпавший у кого-то из руки факел, махнул перед чьей-то оскаленной рожей:

— Ну? Давай подходи, кто смелый!

Странно, но смельчаки нашлись! Они кинулись на Сашу, словно крысы, с разных сторон, молодой человек ударил одного, второго… Факел выкинул: ну в самом-то деле, не жечь же им живых-то людей! А те не стеснялись: в ход пошли палки и камни, одна увесистая каменюка угодила пленнику в грудь. Черт… Александр упал и почувствовал, как в грудь уперлось что-то острое. Острога, что ли? Да, похоже на гарпун. Неужели убьют, сволочи?

Нет, все же не решились.

Тот самый толстяк — ага, скула-то опухла, погоди, старая сволочь, что-то еще с ней утром будет! — снова подошел ближе, опустился на корточки и неожиданно осклабился, казалось, без всякой злобы. Потрогал мускулы на руке Саши и снова прошипел:

— Ишшь! Ишшь!

Покивал, ухмыльнулся и, махнув рукой, отправился в дом.

А пленника тут же связали, рывком вздернули на ноги и, протащив по двору, впихнули в сарай. Дверь позади со скрипом закрылась.

— Ну вот, — упав на глинобитный пол, с некоторым оттенком удовлетворения прошептал Александр — Наконец-то хоть какая-то определенность. Можно полежать, отдохнуть, подумать. Эй! Есть здесь кто живой?

Он повторил вопрос на двух языках — французском и английском. Кажется, в дальнем углу кто-то зашевелился… Ну да, так и есть! Вот уже и спросили:

— Асдинг? Силинг? Ромей?

— Русский я, Сашкой звать. Можно — Александр. А ты кто будешь, брат? И кто эти сволочи? Ну, нароют они на свой хребет, псины!

— Германикус эго сум… Эго сум германикус, номес — Ингульф.

— Ингульф? Красивое имя. Ингульф Германикус… Почти по-латыни.

— Латинус — нон! Германикус сум!

Голос казался подростковым, звонким, только каким-то усталым. Да уж, станешь тут усталым.

— Ингульф эго сум… Ки эс ту?

Гляди-ка, по-испански он говорит, что ли? Очень похоже на французский «Ки э тю?» — «Кто ты?»

— Я Александр. Же суи Александр… Рюс. Рашен.

— Александер Рюс… Карфагеньенсис?

— Говорю тебе — русский я. А ты, значит, испанец… Эспаньол?

— Ингульф. Ингульф эго сум.

— Да понятно, что Ингульф, понятно. Ты как здесь оказался, парень? Тоже эти сволочи схватили?

Дальнейшая беседа, однако, не заладилась — мало было понятных для общения слов, да и голова у Саши гудела, словно церковный колокол в престольный праздник Плюс ко всему темно. И еще вопрос, стоит ли этому соседу доверять? Может, он-то как раз и есть вор. Может, его за дело схватили. Да и вообще, утро вечера мудренее.

— Ну, Ингульф, не знаю, как ты, а я спать… Судя по голосам — нас во дворе караулят, да и стены тут вроде бы без щелей. Ладно, завтра поглядим, что к чему.

Он готовил куша. Так называлось это, вне всяких сомнений, одно из самых изысканных блюд тунисской кухни. Блюдо очень непростое, но это было Александру только в радость. Именно от этой изысканной сложности он и получал наслаждение как в процессе готовки, так и при поедании — не в одиночестве, конечно же, а в компании красивой девушки или друзей.

Взяв нежную лопатку специально выбранного на местном рынке ягненка, Саша тщательно натер ее оливковым маслом, смешанным с солью, розмарином, мятой и кайенским перцем, положил в глиняный казан и, плотно закрыв крышкой, поставил на медленный огонь. Теперь осталось приготовить хариссу. Для этого понадобится жгучий перец чили, тмин, чеснок, кориандр, если еще осталась и мята, то можно и ее пустить в дело. Положить специи в оливковое масло, тщательно все перемешать, пока не получится этакая густая паста, вот ее-то потом и добавить в кускус — гарнир из пшеницы или варенной на пару манной крупы.

Ну вот, пока возился с приправами, кажется, подоспело и основное блюдо! Вытерев руки о фартук, Александр приоткрыл крышку, понюхал… Пахло каким-то дерьмом!

Выругавшись, молодой человек открыл глаза. Откуда-то сверху, из узенькой щели в двери, в сарай, где он так и валялся связанным, проникал тусклый дневной свет. Голова трещала, прямо раскалывалась, саднила грудь.

— Ммм… — Застонав, Саша попытался сесть.

С третьей попытки получилось. Прислонился спиной к глинобитной стенке, осмотрелся: в углу, прижав коленки к груди, спал какой-то парень, похоже, вчерашний собеседник.

Боже, какой же он грязный! И одет соответствующе: какие-то узкие, оборванные до грязных исцарапанных коленок штаны, похоже, что из козлиной шкуры, точно такая же грязная жилетка прямо на голом теле, босиком. Волосы длинные, спутанные, непонятно какого цвета. Клошар, настоящий клошар, бродяга! Однако черты лица явно европейские — это было видно даже при таком тусклом свете.

Совсем еще молодой парень, подросток, лет, может, пятнадцати или около того. Да-а, такой вполне мог украсть что-нибудь.

Застонав во сне, парень перевернулся на другой бок, спиной к Саше. Руки у юного клошара вовсе не были связаны, а вот запястья каскадера туго стягивали то ли веревки, то ли кожаные ремни. Ну конечно, после вчерашней-то драки!

Снаружи быстро светлело. Вот уже послышались чьи-то голоса, ругань… Потом, кажется, кто-то кого- то побил.

Кое-как поднявшись на ноги, Александр внимательно осмотрел довольно массивную дверь. Такую с ноги не выбьешь, особенно если засов снаружи так же хорош. А стали бы они использовать плохой засов? Если б так, то парнишка-клошар давно сбежал бы.

Черт, жаль, щель высоко, под самым косяком, не рассмотреть, что там во дворе делается, остается только слушать.

Саша приложил к теплой доске ухо. Все то же: ругань, крики. Ага, смех! Довольный такой, заливистый, девичий или детский. Похоже, не все так грустно, товарищи!

Молодой человек обернулся: показалось, будто парень в углу снова зашевелился.

Нет, спит. Разбудить? А зачем? Ну, можно попросить его развязать руки, у него-то они не связаны!

Саша подошел ближе, наклонился. Глинобитная стена над спящим была вся испещрена различного рода похабными рисунками и непонятными надписями, скорее всего, арабскими. Хотя нет, вот тут, кажется, по-французски: «Жэтэ иси» — «Я был здесь. Луи Боттака. Нигерия». Нигериец… Ну ясно, наверняка тоже вор. В хорошую же компанию он, Александр Иваныч, попал! Надо бы поменьше якшаться с этим соседом. Не дай бог, примут за сообщника. Теперь, конечно же, обоих потянут в полицию или, на худой конец, к старосте отведут, или кто тут у них в деревне за главного?

Нет, скорее всего, без полиции не обойдутся. И это хорошо: тунисские полицейские, хоть тот же давешний инспектор, произвели на Сашу приятное впечатление — все как один учтивые и говорят по-французски.

Ну, по-французски в Тунисе все говорят, а вот что касается вежливости, то это, может, они с туристами такие вежливые, а с обычными-то местными ворюгами не нежничают.

Александр уже пожалел о том, что вчера распустил кулаки. Хотя, с другой стороны, как было не распустить? Сами же, козлики, и спровоцировали. И все же теперь надо бы вести себя осторожнее, с официальными лицами, упаси боже, не собачиться, упирать на то, что он — Александр Иванович Петров — добропорядочный иностранец, так сказать, гость.

Интересно, где он сейчас находится? Суденышко уж никак не могло отнести далеко, ну не в Бизерту же! И сама столица Тунис, и пригород ее, Карфаген, где-то совсем рядом, километрах, может, в пяти-десяти. Цивилизация! Поскорее бы только встретиться с официальными лицами, попросить позвонить, нет, даже пусть сами позвонят…

А с этим вонючим пацаном ни в коем случае не общаться, не дай бог, снаружи разговоры услышат, скажут — точно, сообщники! Поди потом докажи, что ты не верблюд.

Неприязненно покосившись на спящего, Александр уселся на корточки у двери, дожидаясь… Чего — было пока не очень понятно. Но ведь кто-то же должен был прийти!

Снаружи раздался утробный крик — ишак, что ли? — и спящий в углу оборванец наконец проснулся, уселся, скрестив ноги, и, смачно зевнув, сказал:

— Сальве!

— Бонжур, — ухмыльнулся Саша, — Эт ву дорми бьен?

— Бене? — хлопнув ресницами, удивленно переспросил пацан, — Нон бене, нон!

Каскадер лишь рукой махнул:

— Да не знаю я твоего дурацкого языка, парень! — и, спохватившись, добавил: — Лучше давай помолчим.

Оборванец, видно, не понял, все пытался заговорить, даже подошел, дотронулся до рук Александра, показал на веревки — или все же это были ремни? Предлагает развязать? Ну нет уж, тогда точно решат, что они сообщники.

— Не надо меня развязывать! Нон, нихт, ноу!

В этот момент за спиной у молодого человека скрипнул засов, дверь распахнулась, и обоих узников бесцеремонно вытолкнули во двор.

Жмурясь от солнечного света, белого и неудержимо яркого, Александр попытался построить в уме французскую фразу: «Пожалуйста, позовите российского консула», но сделать этого ему не дали, с силой пнув в бок. Потом, приставив к груди острогу, развязали руки, позволили оправиться и уже больше не связывали. Наоборот, взвалили на плечи какой- то тяжелый мешок — тащи!

Каскадер счел за лучшее не спорить: пожалуй, не следовало нарываться на неприятности. Такой же мешок получил и его грязноногий спутник. Для парня ноша оказалась явно не по силам, на выходе со двора он споткнулся и упал. Шедший позади громила с кулаками размером с капустный кочан выхватил из-за пояса плеть и несколько раз с силой ударил несчастного. Бил умело, с оттягом. Александр поспешно отвернулся — не его это дело. Может, за дело били этого гавроша, может, у них в деревне так принято.

Закусив губу, парнишка вскочил на ноги, взвалил на плечи мешок и, пошатываясь, зашагал к морю. Да-да, именно туда они сейчас и шли — узники с мешками, верзила с кнутом, двое парней с острогами и тот самый важный толстяк, которому вчера вечером Саша от души вмазал по морде. И поделом!

Толстячина, похоже, зла не держал, наоборот, посматривая на пленника, улыбался, время от времени даже пробовал на ощупь мускулы и довольно приговаривал:

— Ишшь!

И что он шипит, как змея? Неужели никакого нормального языка не знает? Ладно, английский, но уж французский-то должен…

Глаза постепенно привыкали к солнечному свету, и Александр исподволь осматривался, надеясь увидеть невдалеке какой-нибудь псевдонебоскреб, жилой квартал или, на худой конец, римские развалины. Впрочем, развалины как раз были, но не совсем развалины. Даже — совсем не развалины!

Исполинских размеров амфитеатр белел мрамором в паре километров от узкой, спускающейся к морю тропинки. А ведь здорово отреставрировали, сволочи, прямо зависть берет — вот бы у нас в России так! Оставшаяся позади деревенька, скопище убогих хижин, не шла ни в какое сравнение с… гм-гм, памятником древнеримской архитектуры.

— Ишь! Ишь! — оглядываясь, шипел толстомясый.

Одет он был странно: в длинную ярко-зеленую тунику, тюрбан и сандалии. На остальных парнях не было ничего, кроме длинных набедренных повязок Их смуглые до черноты тела, похоже, давно уже привыкли к яркому жгучему солнцу. Ну еще б не привыкнуть, они ж местные.

С одеждой здесь, судя по всему было сложно: пара молодцев, закинув на плечи гарпуны, уже пару раз помусолили пальцами тунику Александра и вполголоса переругивались. Делили, что ли? И на кой черт им эта грязная тряпка? Наконец один из парней не выдержал, забежав вперед, поклонился толстому и что-то угодливо сказал, показывая на Сашу. Толстяк задумался, почесал бороду, кивнул.

Радостный парнишка с воплем подбросил высоко вверх острогу, ловко ее поймал и, как только процессия подошла к лодкам, вприпрыжку подскочил к Александру делая недвусмысленные знаки, мол, скидывай рубашечку, поносил и хватит, дай и другим поносить.

— Да бери, жалко, что ли!

Стащив через голову рваную и замызганную тунику, каскадер швырнул ее парню, и тот живенько надел ее и важно приосанился. Двое его напарников — такой же тощий, с острогой, и здоровяк с кнутом — восхищенно зацокали. Верзила даже хлопнул новоявленного модника по плечу, мол, классный прикид, чего уж!

Такие выходки не очень-то характерны для относительно процветающего Туниса. Если б обноски отняли где-нибудь в Буркина-Фасо или Руанде, удивления бы это не вызвало, но здесь… Странно.

Положив мешки в большую, привязанную к черному камню лодку, конвоиры уселись туда же, пленникам велели лечь на дно, где плескалась вода. Ну, по такой жаре это было даже приятно.

Шагах в двухстах от местной пристани, на камнях, Александр приметил остатки своей ладьи. Именно остатки — не было уже ни мачты, ни весел. Да и обшивки почти не было. Что тут сказать? Молодцы, ребята, управились быстро. Впрочем, черт с ней, с ладьей, не особенно-то Саша по ее поводу и расстраивался. Это пускай уж потом киностудия с местными судится.

Верзила сноровисто поднял парус, кто-то оттолкнулся веслом — поплыли. Погода стояла прекрасная, дул легонький ветерок, мягко покачивая на волнах лодку, Брошенные у кормы мешки оказались у самых ног толстяка, тот жмурился от солнца, словно обожравшийся сметаной кот, и, время от времени зачерпывая ладонью воду, лил ее себе на потную шею.

Плыли хорошо, ходко, здоровенный детина управлялся с парусом довольно умело, как, впрочем, и с плетью. По пути слабосильный гаврош несколько раз ронял мешок и получал за это на орехи, довольно стойко, впрочем, перенося удары. Даже не пикнул, хотя здоровяк бил от души. Александр хотел даже вмешаться, но… В конце концов — кто ему этот косматый воришка? Может, он уже такого успел натворить, что его и убить мало.

Судя по тени от паруса, лодка, выйдя в открытое море, резко свернула, потом еще раз, и все так же круто. Огибали мыс, и Саша невольно залюбовался, как ловко менял галс оглоедина. Профессионал, сразу видно. Низко сидящая в воде посудина не только не черпанула бортом волну — а ведь вполне могла бы, — но даже и брызг подняла очень мало. На шверботных гонках этот склонный к легкому садизму здоровяк наверняка отхватил бы приз.

Минут через двадцать после того, как повернули, парус был снят, и парни, побросав свои остроги, схватились за весла. Сверху над лодкой нависали высоченные мачты, почему-то казавшиеся аспидно-черными на светло-голубом фоне неба. Послышались чьи-то громкие голоса, резко запахло свежевыловленной рыбой, тающей на жарком солнце смолой, еще чем-то неприятным.

Наконец суденышко со стуком ткнулось бортом в причал. Понукаемые гарпунами и плетью пленники выбрались на горячие от солнца камни, черные, с белыми солеными проплешинами испарившихся волн. Саша поудобнее примостил на правом плече мешок., и ахнул, едва только поднял голову.

Ослепительно белый город вырастал, казалось, прямо из моря! Город из волшебной сказки. Белые, с красными крышами дома, утопающие в густой зелени садов, беломраморные храмы с портиками, серовато-желтые зубчатые стены. Город-крепость! Боже, ну и красотища…

Получив чувствительный тычок в спину тупым концом гарпуна, Александр и вовсе не обратил на него внимания. Горячие мраморные плиты мощеной площади нещадно припекали пятки: Саша был босиком, его ботфорты давно уже забрали «гостеприимные» деревенские жители.

Вокруг растекалась разноязыкая, пестро одетая толпа, такая, какой и следовало быть в любом восточном городе, высокие крыши портиков отбрасывали благодатную тень, по краям улиц горделиво возвышались прекрасные статуи. Часть пьедесталов почему-то пустовала, кое-где виднелись остатки беломраморных женских ножек. А остальное где? Туристы, что ли, разобрали на сувениры?

Да-да, именно, это какой-то туристский центр, даже автомобильное движение запрещено: ни одной машины Александр так пока и не видел. И скутеров, даже велосипедистов — и тех не было. Сплошная пешеходная зона! А вот, прямо впереди, на овальной небольшой площади, высокое, песочного цвета здание. Отель? Полицейский участок? Хорошо бы…

И вся эта красота — в нескольких десятках миль от Туниса! Вообще-то город казался немного странным, хотя странным в глазах европейцев и пристало быть всем восточным — а уж тем более африканским — городам. Крепость, храмы, широкая центральная магистраль и узкие, тенистые улочки — в этом- то не было ничего такого необычного, как и в шумящей, словно морской прибой, толпе. Но все же и толпа казалась странной, и дома. Почему?

Следуя за толстяком, Саша лихорадочно соображал, выбирая удобный момент, для того чтобы сбросить мешок да сигануть в сторону бежать… А надо ли? Может, лучше подождать полицейского разбирательства? Да и куда бежать-то? В какой стороне столица? Вот если бы попалась на глаза стоянка такси, тогда бы…

Такси, хм… У него и денег-то нет, ни динара. Придется идти пешком. Нет! В полиции надо попросить разрешения позвонить. Сначала в консульство, а потом в пансион, чтоб наши не волновались, они ж его небось ищут. Может, и в полицию уже обратились, шутка ли — человек пропал! Да не простой человек — турист! Иностранец! А туризм для Туниса — золотая жила. Так что в случае чего толстяку и всем этим деревенщинам мало не покажется. Скорее бы только отыскать полицейский участок. Вот что-то не мелькала в толпе круглая фуражка ажана!

Александр наконец понял, что казалось ему странным: среди людей, в толпе, он никак не мог заметить туристов. Ни цветных бермудов, ни белых шорт, ни соломенных шляп, ни темных солнцезащитных очков — ничего этого не было! Вот уж действительно странно. Для кого тогда пешеходная зона? Для местных? Не смешите мои шнурки… кстати, шнурков-то нет… как и обуви. Так что это еще вопрос — кто кому должен?! Где же, черт побери, полиция? Где вывеска, вывески… А вывесок-то и нет! И в этом была вторая странность. Нет никаких вывесок, ни на арабском языке, ни — дублирующих — на французском! Куда же они все делись?

Нет, убегать пока рано, главное сейчас сообразить — куда, собственно, бежать-то?

Ага, вот, кажется, пришли куда-то.

Длинное приземистое строение, сложенное из серовато-желтых камней, тянулось на полсотни шагов в глубь застроенного небольшими домиками квартала, явно бедняцкого, почти без всякой зелени и словно бы припорошенного желтоватой песчаной пылью. Рядом, на узкой и грязной улочке, располагались какие-то лавки, в которых торговали посудой, лепешками, оливковым маслом и прочим. У одной из лавок и сгрузили мешки, после чего вся процессия направилась как раз к тому длинному зданию. Подошли, толстяк постучал в ворота. Кто-то что-то спросил — не из-за ворот, а из маленькой, расположенной тут же пристройки. Толстяк ответил, постоял немного, вошел.

Вышел он минут через пять, не сказать чтоб особо довольный, но и не понурый. Следом за ним из пристройки показались двое молодых людей, выглядевших как типичные сбежавшие из психушки пациенты: в куцых, до середины бедер, балахонах, в смешных сандалиях с высокой оплеткой, в круглых кожаных шапочках. У каждого на поясе висел угрожающе длинный кинжал в потертых ножнах. Немного потоптавшись у самых ворот, парни, поднатужившись, отодвинули засов и, обернувшись, призывно махнули рукой.

— Ишшь! — Злобно вылупившись на пленников, толстяк подтолкнул обоих к воротам.

— Эй, эй, — запротестовал было Саша, — Мы так не договаривались!

И снова два гарпуна уткнулись ему в грудь. И что тут было поделать? Приходилось пока подчиниться.

— Что ж… — Молодой человек демонстративно пожал плечами, — Надеюсь, хоть в этом сарае найдутся люди, с которыми хотя бы поговорить можно!

И правда, надоело уже, когда никто вокруг нормальной речи не понимает!

Александр и его юный товарищ по несчастью, Ингульф, так его вроде звали, вошли внутрь. Массивные ворота за их спинами бесшумно закрылись, видать, петли оказались хорошо смазанными, а засов заскрипел.

С полминуты поморгав, Саша дождался, пока глаза привыкнут к полумраку, после чего осмотрелся и громко спросил:

— Спик инглиш? Парле ву франсе?

Так никто и не откликнулся. Да и народишко тут собрался — упаси господи! Почему-то одни мужчины, причем самого разного возраста, от детей лет десяти-двенадцати до почтенных седобородых старцев. Причем все как на подбор тощие и полуголые, а некоторые так и совсем без одежды.

А грязь-то кругом! А вонь!

Это что же, местная каталажка, что ли? Похоже, что так Ну, сволочи, погодите, вот явится хоть кто-нибудь из администрации…

Из дальнего угла вперед, к воротам, где растерянно застыли вновь прибывшие, неожиданно выступил полуголый коренастый мужик в цветастом фартуке, или что у него там было вместо штанов. Чрезвычайно смуглый, но явно не негроид, скорее какой-нибудь бербер, кривоногий, с широкой, густо заросшей черными курчавыми волосами грудью и плоским, похожим на блин, лицом, очень неприятным, с ярко выделяющимися скулами и длинным изогнутым носом, он ухмылялся, показывая крепкие желтые зубы, и ухмылка эта почему-то жутко не понравилась Александру.

— Ну, чего лыбишься-то? — угрюмо спросил молодой человек — Слышь, мужик, ты вообще кто?

Саша был удостоен лишь мимолетного взгляда, зато его юного спутника коренастый обнял, как родного брата, погладил по плечам, поцеловал, зашептал что-то… Ингульф резко оттолкнул навязчивого мужика так, что тот едва не упал, но удержался-таки на ногах, и тотчас же на плоском лице его заиграла гнусная ухмылка.

— Хэк!!!

Подскочив к юноше ближе, коренастый ударил себя в грудь кулаком и гордо обернулся, обводя глазами находившуюся в узилище шушеру. Большинство помалкивало, но нашлись и такие, кто поддержал коренастого одобрительными выкриками. А тот явно вызывал Ингульфа на драку! Парень это тоже сообразил и праздновать труса не стал, живо сбросил мохнатую свою жилетку на пол (ее тут же кто-то втихаря подобрал, так что потом и не нашли) и, выставив вперед правую ногу, издал зычный клич, чем- то похожий на тот, что совсем еще недавно орал на носу бутафорской ладьи и сам Александр в роли вождя вандалов Гейзериха:

— Бодан! Донар! Тор!

Вот что-то подобное…

На спине у Ингульфа Саша заметил татуировку: большая, почти во всю спину, змея, свернувшаяся изумрудно-зелеными кольцами. Да уж…

— Герулл!!! — пригнувшись, злобно ощерился коренастый.

Он закружил, цепко ступая босыми ногами по утоптанному песку пола, прищурился и, вытянув вперед руки, зашевелил пальцами, словно бы намеревался вцепиться противнику в горло и теперь лишь выбирал удобный момент. И прыгнул!

Однако и юный знакомец Саши, крепкий, поджарый, словно волк, тоже оказался не лыком шит!

Оп-па! Резко метнувшись в сторону, он поставил коренастому подножку, рукой подтолкнул, и плоскорылый покатился по полу, едва не в угол. Но тут же вскочил, злобно шипя и сверкая глазами, и без всякой передышки снова бросился в бой. Ингульф встретил его в прыжке, ударив обеими ногами в грудь. Коренастый завыл и снова покатился по полу. И опять так же быстро вскочил на ноги — ну прям ванька-встанька! Постоял, примериваясь. Бросился, прыгнул… Ингульф махнул кулаком, однако на этот раз удар его не достиг цели — плоскорылый оказался хитрее: вмиг упал в песок, прижался, метнулся вперед хищной тенью… Оп! Ухватил замешкавшегося парня за щиколотки, дернул… Ингульф упал на спину, попытался вывернуться — безрезультатно! Коренастый уже набросился сверху, сдавил ручищами горло.

— Ну нет, так не пойдет!

Бросившись к дерущимся, Саша коротко, без замаха, ударил плосколицего ладонями по ушам. Тот завыл и выпустил парня.

— Все, говорю! — сурово произнес Александр, — Брек!

И в тот же момент на него бросились двое один лысый до блеска, второй — с колтуном на голове.

— Ах, вы так?

Лысого Саша остановил прямым ударом в челюсть, второго достал ногой, с ноги же ударил и метнувшегося было на выручку своим коренастого, потом снова обернулся к пришедшему в себя лысому, подпрыгнул, нанес удар рукой в шею. За десять секунд успокоил троих!

Не такие уж они оказались бойцы! Да и драться, по сути, не умели, ясно было видно: ни о боксе, ни о дзюдо, не говоря уже про карате, не имели вообще никакого представления, привыкли брать нахрапом да наглостью.

— Ну? — Он сурово взглянул на утирающего хлынувшую из носа кровь коренастого. — Может быть, еще кто-то хочет поучаствовать?

И посмотрел на тех двоих. Господи, ну и доходяги! В чем только душа держится, а туда же — драться. Судя по всему, среди всего этого сброда только коренастый и был способен на более-менее хороший бой, да и то больше так, по-детски, с вращением глаз, угрозами и размазыванием крови по лицу.

— Мххх!!!

Что-то глухо буркнув, коренастый понуро потащился в свой угол. Никто за ним не пошел, даже бывшие защитники. Те, наоборот, по-собачьи заглядывали Александру в глаза и несмело улыбались.

— Ну что, друг Ингульф, — Саша посмотрел на подростка. — Похоже, мы тут теперь главные!

Ингульф улыбнулся, что-то сказал по-своему потом добавил уже более-менее понятное:

— Ту эс виктор!

Ну, ясное дело — победитель!

Это поняли все, правда, большинство восприняло изменение иерархии довольно равнодушно. Однако нашлись и такие, что попытались задобрить нового вожака чем могли. Тот же лысый, наверное стремясь загладить оплошность, подвел к Саше за руку голого мальчика и, похлопав того по заднему месту, цинично осклабился: мол, бери, угощайся, ничего для нового господина не жаль!

— Ну вот только гнусностей не надо, а? — Ухмыльнувшись, победитель жестами отказался от такого подарка и, махнув рукой приятелю, уселся у ближней к воротам стены, слева: — Вот тут, дружище, мы пока и будем жить.

Юноша улыбнулся и уселся рядом. Тут же, невдалеке, примостились и лысый, и тот, что с колтуном, главные здешние доходяги. И все этак посматривали, улыбаясь, мол, не нужно ли чего?

— Вот ведь привязались, гады! Шугануть их, что ли? Ладно, пусть себе сидят. Интересно, долго мы здесь сидеть будем, не знаешь, Ингульф? Нет? Вот и я не знаю. А вообще, если долго, то хорошо бы поесть или хотя бы попить — во рту уже давно пересохло. Хотя… — Саша поморщился, — Заразу бы тут какую-нибудь не подхватить! Тебе-то, Ингульф, хорошо, ты, я смотрю, ко всякой грязи да микробам привычный, а мне как быть? Гепатит тут какой-нибудь подцепить или, упаси господи, СПИД — вот уж никак не хотелось бы! Еще мальчиков предлагают, черти… Вы хоть на СПИД их проверяли? Нет? Так я и знал!

Александр пытался шутить, насколько сейчас мог. В принципе, его нынешнее положение, по здравому размышлению, вовсе не представлялось таким уж ужасным: ну сколько его еще здесь продержат? День, два, вряд ли больше. А потом явятся полицейские или судейские, возможно, и те и другие сразу. И тогда…

Ох, скорей бы отсюда выбраться! Черт, надо было сразу бежать. Сбросил бы мешок, нырнул в толпу, уж как-нибудь добрался бы до более цивилизованных мест, с туристами, полицейскими, такси. Да, наверное, но понадеялся, что здесь все удачнее выйдет. Ладно. Теперь, ежели появится удобный момент, обязательно!

Снаружи вдруг скрипнул засов, ворота открылись, впустив солнечный свет и чистый, пусть даже и довольно жаркий воздух.

Двое дюжих носильщиков внесли на длинной палке дымящийся чан с похлебкой, что ли. Впереди шагали еще двое парней, с острогами… или нет — с короткими копьями! Да-да, именно так, вот до чего дошло уже! Этими самыми копьями они отгоняли бросившуюся было к пище толпу. Вот наконец чан поставили.

Нет, это была вовсе не похлебка, а овощи: варенная небольшими кочанами капуста, брюква, еще что- то подобное. Пахло гнилью, но на запах здешние обитатели не обращали никакого внимания, сами-то тоже не благоухали. Один из парней выпрямился и что-то громко сказал. Узники жалобно и вместе с тем нетерпеливо уставились на Александра. Ага, теперь, похоже, ему принадлежало право есть первому. Подойдя к чану, молодой человек выбрал брюквину почище, то же самое сделал и Ингульф, затем настала очередь всех остальных нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу отщепенцев. Коренастый, кстати, подошел к раздаче самым последним. Вот уж воистину — побежденный плачет!