Драконий психолог, или Не рычите на пациента!

Глава 1. Загон, узелок с травами и драконий гастрит

Очнулась я под рёв.

Рёв отличался от тигриного в зоопарке: у тигра рёв низкий, дисциплинированный, в нём слышен хороший рацион. Этот рёв был выше, рваный, с надрывом — звуком существа, которое много раз пыталось орать в стенку и устало.

Стенки были каменные. Я лежала на песке. Над головой — небо. Серое, с быстрыми облаками. Я приподнялась на локтях.

Я была в загоне. Большом — метров тридцать в длину. Каменные стены — высотой метров шесть. На стенах — наблюдательные галереи. На галереях — люди в тёмно-серой форме с серебряным шитьём по воротникам. Все смотрели на меня.

И на дракона.

Дракон был метрах в пятнадцати. Молодой — я это поняла мгновенно, как поняла бы возраст любой собаки или любой кошки. С не до конца окрепшими крыльями, с ярко-жёлто-зелёными глазами, в которых было больше боли, чем агрессии.

Он рычал, отступал и снова рычал.

Это в моей профессии называлось «оборонительная агрессия». Защита.

— Так, — сказала я тихо. — Где я.

— Курсант! — крикнул кто-то с верхней галереи. — Это твой пациент. У тебя пять минут показать, что ты не собираешься повторять историю предыдущих троих. Удачи.

«Курсант» — я опустила взгляд на рукав. Тёмно-серая ткань, на ней серебряная полоса слева. Песок прилип к локтю, к ладони, к чужим пальцам, которые сжались на полсекунды позже, чем я захотела.

Военная академия, значит. Или что-то очень похожее на неё, и у них тут галереи, драконы и пять минут до чужой смерти.

Садилась я неспешно. В приюте резкое движение рядом с испуганным зверем стоило укуса, крови и трёх недель объяснений заведующей. Тут зубы были больше.

— Привет, — сказала я ему тихо. — Меня зовут Рена, как тебя?

***

Дракон замер. Перестал рычать. Наклонил голову. Умные молодые глаза.

В кармане формы был узелок с засушенными травами. Запах через ткань: мята, пустырник, зверобой. И что-то ещё, кисловатое — ромашка. Спасибо неизвестной мне курсантке.

Подобный сбор работал на кошках, собаках, лошадях и одной особо нервной обезьяне в частном зоопарке. На драконах мне его пробовать не приходилось.

— Слушай, — сказала я дракону тем самым ровным, низким, успокаивающим голосом, которым меня учили в первый год приюта. — У меня тут есть кое-что. Я положу это на середине между нами. И отступлю. Если хочешь — подойдёшь и понюхаешь. Или нет. Никто не торопит.

Я аккуратно положила узелок на песок и отошла на три шага.

Дракон смотрел.

Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Он сделал шаг.

Один. Маленький. С опаской.

Ещё один.

Дошёл до узелка. Опустил голову. Понюхал.

Что-то в нём — я видела это по тому, как у него в груди опало напряжение — мгновенно пошло на спад. Не сразу полностью, но ощутимо. Он наклонился ниже. Облизнул узелок длинным языком. Положил голову рядом с травами.

И вздохнул. Как вздыхает большая собака после долгого дня.

— Хороший, — тихо сказала я.

Дракон поднял на меня один глаз. У собак это жест «я тебя слышу, но пока ещё проверяю».

— У тебя живот болит, — сказала я ему ровно. — Я вижу. Ты подбираешь правую переднюю, потому что болит под третьим ребром справа. И сегодня особенно сильно — я слышу это по тому, как ты покачиваешься.

Дракон тихо хмыкнул. По-собачьи.

— Я сейчас не лечу, — продолжила я. — У меня нет инструмента. Но я научу человека, который тебя лечит, как тебя слушать.

Дракон закрыл глаза.

И положил голову — медленно, плавно, очень осторожно — мне на колено.

***

На галерее стало очень тихо.

Я сидела с тёплой драконьей мордой на колене. Она была тяжёлая, как мешок крупной муки. Чешуя на щеке у дракона тёплая, гладкая, с тонкими прожилками, отливающими зелёным.

Я подняла голову.

На стене сверху появился ещё один человек. Высокий, узкий в кости. В чёрной форме, с серебряным шитьём на воротнике и манжетах. Лицо без улыбки, глаза, которые я видела только у одного очень опытного полевого ветеринара — глаза человека, который двадцать лет спал по четыре часа и научился не моргать в неудобных местах.

Он медленно спустился по лестнице, подошёл по песку и остановился в десяти шагах.

Дракон у меня на колене не пошевелился. Только слегка повернул второе ухо в его сторону.

— Курсант, — сказал он. Голос ровный, без модуляции. — Имя и рота.

— Я не курсант, — спокойно ответила я. — Я не знаю, куда меня записали. Я — зоопсихолог. Из другого мира. Меня зовут Рена. Видимо.

— Я не спрашивал, кем вы были в другом мире.

— А я не сказала, кем была. Я сказала, кто я.

Он посмотрел мне прямо в лицо.

— Госпожа Рена, — сказал он, — поднимите руку. Дракон вас отпустит.

Я медленно подняла левую. Дракон поднял голову с моего колена медленно и осторожно. Я встала, разминая затёкшие ноги.

— Маршал Дрейн, — представился он. — Командир Академии. Ваше присутствие здесь — недоразумение. Сейчас вас выведут.

— Маршал, — сказала я. — Один уточняющий вопрос.

— Слушаю.

— Дракон, который меня сейчас отпустил. Сколько ему лет.

— Четыре.

— Он покалечил трёх курсантов.

— Тяжело покалечил одного. Лесар Орт. Ноги. Двоих — лёгкие травмы, их вина: подходили без понимания.

— У него хронический гастрит, — сказала я. — Правая сторона. Болит уже минимум полгода. Скорее всего — связан с рационом. Чем вы его кормите.

Дрейн долго молчал.

— Сырое мясо.

— Только.

— Только.

— У молодых драконов, как и у молодых хищников, рацион должен быть сбалансированный. Сырое без минеральных добавок и без клетчатки даёт ровно то, что у вас тут. Дракон страдает. Агрессия — последствие физической боли. Не характер.

— Это, — сказал Дрейн ровно, — нонсенс. Драконы у нас лечатся боевыми заклинаниями.

— Боевые заклинания не лечат гастрит. Они на него не настроены. Это как лечить зубы напильником.

Маршал замер.

***

В загоне стало тихо.

Потом он шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Дракон у моих ног поднял голову и тихо зарычал. Предупреждающе. Дрейн остановился.

— Госпожа Рена. — Голос его не изменился, но в нём появилась новая нота — не теплота. Холодный профессиональный интерес. Как у человека, который тридцать лет считал, что знает всё о своей работе, и впервые увидел противоречащий пример. — Вы говорите, что у этого дракона хронический гастрит.

— Говорю.

— И можете подтвердить.

— Не сейчас. Мне нужны: чистая ладонь, тёплая вода, минимум магических полей вокруг и пять минут пальпации. Если дадите — подтвержу.

— Завтра в семь утра. Сюда. С ассистентом.

— Маршал.

— Слушаю.

— Если подтвержу — что вы мне дадите взамен.

Маршал Дрейн впервые слегка прищурился.

— А что вы хотите.

— Должность. Зоопсихолог Академии. С правом смотреть всех ваших драконов. С правом менять их рацион. С правом не подчиняться курсантам, когда курсант ошибается. И — с правом никому не объяснять, как я попала в этот мир.

Долгая пауза.

— Идёт, — сказал маршал. — Если подтвердите.

Он повернулся к лестнице. На полпути остановился. Обернулся.

— Госпожа Рена. Один вопрос. Вы понимаете, что у меня здесь четыреста двенадцать драконов.

— Понимаю.

— И у каждого свой характер.

— У меня было около двухсот пятидесяти пациентов в год. Справлюсь.

Маршал коротко кивнул и добавил:

— Госпожа Рена. Я последний. Вы лечите всех — потом моего.

— С вашим — что.

— С моим драконом. Если успокоите этого четырёхлетнего за пять минут, мой ждёт меня двенадцать лет. Никто к нему не подходил. Считается психопатом. Если успокоите и его — я подпишу любую вашу должностную инструкцию.

Я медленно кивнула.

Дракон у моих ног тихо мяукнул. По-драконьи.

— Договорились, — сказала я. — По линьке.

Маршал Дрейн наконец едва заметно усмехнулся — одной стороной рта и ушёл.

***

Я повернулась к своему первому пациенту.

— Слушай, — сказала я тихо. — Я твой зоопсихолог. С завтрашнего дня. Если завтра в семь у меня выйдет показать, что у тебя болит.

Дракон закрыл глаза и положил голову обратно на песок рядом с моим коленом.

Я погладила его за ухом. Чешуя там была мягкая, как замша.

— Кейн, — донёсся голос сверху. С другой галереи. Спокойный, очень разборчивый, на грани слышимости — так, чтобы пришлось напрячься. — Так его называют смотрители загонов. Дракон шестой когорты. Если ты завтра в семь к нему не выйдешь, он будет шестым покалеченным курсантом, считая Лесара. И я опускаю шкалу.

Я не подняла голову. Голос шёл с дальней галереи, с той стороны арены, где стояли инструкторы. Маршал был в десяти шагах позади меня.

— Завтра в семь у меня выйдет, — сказала я в сторону песка. — С Кейном.

С галереи помолчали.

Кейн положил морду мне на колено снова. На секунду. Потом убрал — сам.

Кто-то с дальней галереи ушёл, не дождавшись ответа.

***

Завтра в семь.

В моей профессии — это много. За шесть часов сна я могу успеть сделать четыре вещи: запомнить расположение этой Академии, выяснить, где у них ромашка с фенхелем, узнать, как зовут маршальского дракона, и научиться засыпать в чужом теле, которое отстаёт на полсекунды.

Башня маршала. Двенадцать лет. Никто не подходил.

Я надеялась, что у меня и с этим выйдет.

Знакомимся с героиней

Глава 2. Пальпация, Тарр и одиннадцать загонов

Утро в Академии начиналось в шесть. Это я узнала от Тарра.

Тарр оказался моим выделенным ассистентом. Худощавый, лет тридцати пяти, светлые волосы, серая канцелярская форма без знаков различия, из нагрудного кармана торчит стопка пронумерованных карточек. Лицо такое ровное, как будто его рисовали по линейке.

— Госпожа Рена, — сказал он, постучав в дверь моей выделенной комнаты в шесть-ноль-три. — Маршал ждёт вас в загоне Кейна через пятьдесят семь минут. С ассистентом. С тёплой водой. Без посторонних.

— Доброе утро, Тарр. Маршал действительно ждёт.

— Маршал Дрейн всегда приходит ровно за минуту до назначенного времени. Если опоздаете — у нас проблемы.

— Сколько у нас проблем максимум.

— У вас — увольнение. У меня — три недели наряда вне очереди.

— Хорошо. Приду за две минуты. Чтобы у вас не было нарядов.

Тарр моргнул. Явно никто никогда не задумывался о его нарядах.

***

В загон я пришла за две минуты, как обещала. С ведром тёплой воды (Тарр нашёл) и чистой холщовой тряпкой (тоже Тарр). Кейн уже ждал — сам, без принуждения, лежал у задней стены и смотрел на меня одним глазом. Узнал.

— Привет, — сказала я ему. — Сейчас будем тебя осматривать. Будет немного неприятно. Я постараюсь быстро.

Кейн вздохнул. По-собачьи.

Я подошла. Опустилась на колени рядом с его правой передней лапой. Положила руку на его грудь. Тепло. Сердце бьётся ровно — ровнее, чем вчера.

Я аккуратно прошлась ладонью вниз по его боку. У драконов — это я узнала только сейчас — анатомия была ближе всего к крупному ящеру с примесью млекопитающего. Тело гладкое, чешуя лежит ровно, под ней — мышечный слой, под ними внутренние органы.

Гастрит у дракона ощущался так, как у крупной собаки. У собак при пальпации в районе пилоруса при гастрите — характерное натяжение мышц и местная болезненность. Здесь — то же самое. Только в три раза больше.

Кейн зашипел.

— Знаю, — сказала я ему ровно. — Не двигайся. Я уже вижу.

Я провела ладонью ещё ниже. Натяжение шло до правой передней — отсюда хромота. Хроническая. Полгода. Минимум.

Я повернула голову.

Наверху, на стене, там, где вчера стоял маршал, он стоял снова. С точностью швейцарских часов. Ровно за минуту до назначенного времени.

— Маршал Дрейн, — сказала я громко. — Подтверждаю. Хронический гастрит. Правая сторона. Минимум полгода. Лечится изменением рациона плюс местная гипотермия раз в неделю плюс травяной курс. Срок улучшения — две недели. Полное лечение — два месяца.

Маршал спустился по лестнице. Подошёл — и снова в десяти шагах остановился. Кейн приподнял голову, узнал, не зарычал.

— Демонстрация, — сказал маршал. — Покажите.

Я повторила пальпацию. Маршал молча наблюдал. Когда я остановилась у того самого болезненного участка, Кейн чуть зашипел — и маршал кивнул, не отрывая взгляда.

— Это, — сказал он, — действительно болезненно. Я слышу.

— Вы слышите драконьи болезни?

— Я слышу их боль. Как свою, шагов на сто вокруг. Сегодня от этого четырёхлетнего у меня двенадцать минут болела вся правая сторона.

Я медленно выпрямилась.

— Маршал. Если вы слышите боль, как свою, — почему четыреста двенадцать драконов в этой Академии живут с гастритом и никто их не лечит?

Маршал посмотрел в сторону.

— Потому что я научился не слушать, — спокойно сказал он. — Двадцать лет. Я не хожу в загоны. Веду Академию из штаба. Если бы я пришёл к каждому, я бы умер от чужой боли через сутки.

— Хорошо. Распоряжение о вашем назначении подписано сегодня в семь-двенадцать. Тарр оформит. — Маршал помолчал. — Начинать предлагаю с нижнего двора. Их одиннадцать. Тех, кого никто не лечил. Сегодня — обойдёте.

— Обойду.

— И ещё. — Он перевёл взгляд с Кейна на меня. — Через неделю вам откроют башню. Тарр проведёт. Полчаса. По моему распоряжению. Не сегодня. Не завтра. Через неделю.

Я кивнула.

Маршал ушёл первым. Кейн опустил голову на песок и закрыл глаза.

— Тарр, — сказала я. — Где остальные одиннадцать.

— Нижний двор. По длинному коридору, мимо приёмной канцелярии. Сейчас покажу.

***

Загоны нижнего двора шли подряд, по обе стороны узкого мощёного двора. Запах: солома, тёплая кожа, металл от поилок и сладковатое — как в кузнице после ночи. У молодых хищников этот запах появляется на третьем месяце хронического процесса, когда слизистая уже сорвана и обмен веществ кричит.

В первом загоне — молодая самка, серо-бурая, лет трёх. Лежала. У меня под рукой её бока — то же самое натяжение, что у Кейна, только мягче. Хроническая ранняя.

— Гастрит, — сказала я Тарру. — Ранняя стадия.

Тарр записал на обороте листа, вне основной графы. Я заметила уголком глаза, не спросила.

Во втором — самец чуть крупнее. Та же стадия.

— Тоже.

— Тоже, — повторил Тарр.

Он не уточнил, что значит «тоже».

***

Третий загон был дальше других. Угловой. Внутри — самка, тёмно-серая, моложе остальных. Год и восемь от силы. Она стояла.

Стояла она потому, что лежать больно. У молодых на этой стадии гастрита любое положение хуже предыдущего, и они выбирают то, в котором меньше всего движения.

Я подошла к решётке. У годовалой тянуло сейчас не подреберье. Тянуло выше. От голода, который не утоляется.

— Тошнит, — сказала я тихо.

Годовалая повернула морду к решётке молча. Я положила узелок на пол, чуть ближе к ней, чем к себе. Она подошла. Села. Положила морду в полуметре от мешочка. И задышала ровнее.

После третьего загона у меня заболела голова.

Я не обратила внимания.

— Гастрит, — сказала я Тарру. — Раньше. Эта — с весны.

Он записал.

***

К обеду я прошла все одиннадцать. У десяти — гастрит разной стадии, у одного — психологическая травма от ранней социализации (его забрали от матери на десять дней раньше срока). У трёх стадия уже была за терапевтическим порогом, ушла на печень.

Вечерняя двойная делала своё дело: к утру дракон не становился спокойнее, он просто берёг живот. Меньше двигался. Медленнее отвечал на раздражитель. Для старой школы это, видимо, называлось управляемостью.

Одним узелком не обойдусь, нужно длинное лечение.

— Тарр, — сказала я в середине дня. — У вас в Академии есть аптекарь, травы покупает?

— Есть. Господин Алио.

— Найди и скажи: мне нужны ромашка, фенхель, валериана, мята, тысячелистник, щавель кислый, пустырник, зверобой. По килограмму каждого. И пять чистых тряпок размером с одеяло. К завтрашнему утру.

— Госпожа Рена, — Тарр осторожно поднял брови, — для одного дракона.

— Для двенадцати. Я завтра пройду первый полный круг.

— У вас будет распоряжение к утру.

— Тарр, — сказала я. — Кто вчера на дальней галерее называл Кейна по имени.

Тарр замедлил шаг.

— Магистр Ярвен Колл. Хранитель Седла. Главный по дисциплине молодых.

— Это он угрожал шкалой.

— Да.

— А почему он считает курсантов покалеченных Кейном.

— Считает не он. Он только говорит вслух. Считают другие.

***

К ночи я была у себя.

Я раздевалась медленно: чужое тело отставало на полсекунды от моих привычек, и я учила его засыпать ровно.

И тогда я услышала.

Низкий рёв — далёкий, очень низкий, ниже, чем у Кейна, ниже, чем у любого из одиннадцати. Из той части Академии, где я ещё не была.

Я лежала. Слушала тридцать секунд.

Я осталась лежать.

***

Утром Тарр пришёл, как и должен был — два коротких, один длинный.

— Тарр, — сказала я, когда он перешагнул порог. — Ночью был рёв.

Он посмотрел в планшет.

— Я ночью спал, — сказал он.

Стул в приёмной канцелярии, который я видела сквозь раскрытую дверь его коридора, был на своём месте. Отодвинут — ровно настолько, насколько отодвигают, когда «вышли на минуту». Но Тарр стоял в моей двери. А стул всё равно был отодвинут — так, как будто кто-то с него только что встал.

Кейн

Глава 3. Сольва, Бритт и неоткрытая дверь

Третий день я начала с возврата к двум вчерашним.

Это правило приюта. После первого осмотра — повторный заход через ночь. Если за двенадцать часов в узелке что-то меняется (запах, влажность, расположение), значит пациент подошёл, понюхал, может — лизнул. Я узнавала это по складке ткани. Тарр узнавал по моим бровям.

Тарр пришёл в шесть. Два коротких, один длинный — теперь это был его стук.

Тарр

— Доброе утро. Аптекарь Алио принёс. — Он держал в руках большой холщовый мешок. — Восемь килограммов. Каждый в отдельной тряпке.

— Спасибо, Тарр. Идём.

***

Загон у самого края крыла. Та светло-серая, что я смотрела вчера первой.

Узелок лежал у решётки, почти на прежнем месте. Верхняя складка ушла на палец влево, и запах травы стал тише. Она лежала, как вчера, на левом боку. Приоткрыла глаз и снова закрыла. Не поднялась.

Я разложила на каменном полу у решётки три новых узелка: мята отдельно, фенхель отдельно, ромашка отдельно. Тарр опустил взгляд к листу.

— Сольва, — сказала я и посмотрела, шевельнётся ли у неё ухо. — Пишите: шесть малых кормлений, мята с ромашкой два к одному, вечернюю двойную убрать, вода прохладная.

Тарр взял перо. Основной лист остался чистым. Он снова писал на обороте.

— Сольва, — повторил он тихо. Как будто пробовал на язык.

Сольва закрыла глаза. По-собачьи. У собак это значило «принято, спасибо».

***

Загон номер шесть был дальше. Угловой. Та крупная, тёмно-зелёная, год и восемь, с печенью.

Эту я смотрела вчера третьей. После неё у меня заболела голова. К утру не отпустило. Сегодня боль не усиливалась и не слабела. Я перестала проверять висок каждые несколько шагов.

Веко правого глаза у этой драконицы было приоткрыто на четверть. Узелок у решётки — мой вчерашний. Складка ткани такая же, как я её оставила. Не подошла.

— Бритт, — сказала я Тарру.

Тарр поднял на меня глаза. Не сразу записал.

— Госпожа Рена. Эта уже за порогом. Вы вчера сказали: печень. Одним узелком, как у Сольвы, тут не обойтись.

— Значит, начнём не с узелка. С имени.

Тарр кивнул. Записал. На том же обороте.

Бритт открыла второе веко на половину. Посмотрела мимо меня, на новый узелок. Полсекунды. И закрыла. У неё это было «потом, если ещё буду».

Я не стала подходить ближе. Положила узелок у решётки, ближе к её правой передней — туда, куда она дотянется, если решит.

Тарр стоял за моим плечом, не дыша.

— Маршал отказал в дробном для этой, — сказал он тихо.

— Когда.

— Сегодня в шесть-ноль-восемь. Распоряжение через Хранителя Седла.

В моей профессии это называется «административное препятствие». С такими я справлялась чаще, чем с гастритом у собак.

— Тарр, — сказала я. — Кому подаётся отдельное прошение на изменение рациона, если драконица уже за порогом.

— Маршалу через Хранителя Седла.

— И если Хранитель Седла его не пропустит.

— Тогда — никому.

Я долго смотрела на Бритт.

— Тарр. На обороте у вас есть строка под двойную порцию её корма.

— Есть.

— Запишите её туда. Двойную. Как Хранитель Седла велел.

Тарр медленно поднял на меня глаза.

— А на основном листе?

— Дробное. Шесть раз в день. По моей подписи.

Тарр посмотрел мне прямо в лицо. Кивнул. Записал: на основном — моё, на обороте — Хранителя.

Я поняла, что вчерашняя его привычка «оборот листа» — это была не двойная бухгалтерия. Это было место, куда он складывал то, что не должно было пройти через Хранителя Седла.

Я не спросила, сколько таких листов он уже перевернул. Тарр всё равно не ответил бы.

***

Между шестым загоном и приёмной меня догнал стажёр первого курса. Одна полоса на левом рукаве. Лет семнадцать, среднего роста, мальчишеский голос.

— Простите. Вы вчера в загоне Кейна. Я видел. — Он покраснел. — Научите как.

Я не остановилась продолжив шагать.

— Не сейчас.

Он не понял. Стоял.

— Когда?

Я остановилась и обернулась к нему.

— Когда у меня будет двенадцать пациентов в стабилизации — приходи. До этого — мне нечему вас учить, кроме того, как делать ошибки.

Он медленно кивнул и отступил на шаг. Остался у решётки. Хороших знаков сегодня уже два: Сольва узнала меня по запаху, и стажёр не перепутал временную границу с приговором.

***

К вечеру я дошла до края Академии — к северо-западному углу, где башня.

Я не подошла ближе. Маршал сказал — через неделю, не раньше. Я стояла на каменной мостовой, метрах в двадцати от двери, и смотрела на стену.

Стена была старая. Каменная кладка ровная, будто за двенадцать лет к ней не подходили даже дожди. Узкое окошко высоко, забранное решёткой. Дверь — окованная, тяжёлая, седого металла.

Изнутри ничего не было слышно.

У меня заныло справа под рёбрами. Не моя боль. Та же точка, что у Кейна вчера. Та же точка, что у Бритт сегодня.

В правом виске тонко заломило. Я провела пальцами по виску и больше себя не проверяла.

Тень от башни передвинулась на полпальца. Я развернулась и пошла обратно.

***

Кейна я навестила перед сном.

Он лежал. Узнал и повернул голову на четверть. Корочка на углу глаза — от вчерашней пены — высохла, не сорвалась. Он её не трогал и я тоже.

— Ну что, — сказала я ему тихо. — У тебя теперь две соседки по диагнозу. Сольва и Бритт. У Сольвы выход есть. У Бритт — мы посмотрим.

Кейн закрыл оба глаза. Не сразу. Один раньше, второй позже. У собак это был знак «иди уже».

Я ушла.

***

К ночи я уже была у себя в комнате, когда это повторилось. Низкий рёв — тот же, что вчера. Из того же угла Академии. Той же высоты. Только дольше.

Я считала. Тридцать секунд. Сорок. Минута. На минуте и десяти не оборвался.

Я лежала. Голова ныла без толчков. Узелок у меня лежал на столе.

Минута и пятнадцать. Минута двадцать.

И тогда оборвался глухо, будто кто-то прикрыл ему рот ладонью.

Я тоже выдохнула не сразу.

Сольва

Глава 4. Велла в коридоре

На пятый день голова болела ровнее, чем мерцал свет в галерее.

Тарр пришёл в шесть.

На стол лёг режим дробного питания, рядом — короткий карандаш. За два дня после Сольвы и Бритт круг стал узнаваемым. Два коротких захода, один длинный, нижний двор, одиннадцать загонов, замена узелков, проверка дыхания, моя подпись на дробное. Тарр забирал лист, переворачивал и писал на обороте без полей. К концу второго полного круга на обороте собралась стопка чужих историй, которую читали только мы двое.

***

После обеда я выбрала галерею верхнего этажа. От столовой к загонам так выходило короче. Каменный пол возвращал шаги глухим эхом, окна справа вытягивали свет по плитам, а тёмные промежутки между полосами казались глубже обычного.

Рука снова ушла к карману. Я поймала себя почти сразу, но пальцы уже нажали на шов. Узелок лежал на месте: маленький, сухой, тёплый от тела.

Я отпустила карман слишком быстро и тут же пожалела об этом. Движение получилось cлишком заметным.

У дальнего окна стояла женщина. Тёмная форма без полос не давала понять, кто она такая. На левом плече мелькнул мелкий знак, волосы были стянуты низко, лицо держалось спокойно.

В руках у неё ничего не было. В Академии это выбивалось из порядка. Тарр носил планшет, инструкторы держали жезлы или хлысты, канцелярские люди прятались за папками.

Она смотрела на меня без предмета в руках, и от этого взгляд казался точнее. Я сбилась с шага. Женщина повернулась сразу, будто ждала именно этого сбоя.

— Курсант, — сказала она.

Голос будто зачитывающий строку из протокола, который сама и писала.

— Магистра Велла Сорн. У меня к вам распоряжение маршала Дрейна о допуске к инкубатору.

Никаких бумаг либо подписанного допуска она не спросила.

— Спасибо, — сказала я.

Магистра Сорн шагнула ближе. Серые глаза смотрели прямо в мои, потом опустились ниже.

— Зверобой в льняном мешочке — это вы с собой принесли или местное?

Карман сразу стал тесным. Узелок лежал внутри, под тканью, и снаружи его не должно было быть видно.

— С собой, — ответила я. Так же ровно, как она спросила.

Магистра Сорн кивнула. — Хорошо.

И прошла мимо. Подол её формы задел руку — лёгкая ткань, плотного плетения, с запахом, который я не успела назвать. Запах ушёл с ней.

В правом виске на полсекунды дёрнулось — там же, где утром.

***

Я стояла в галерее ещё несколько секунд.

У меня в груди что-то осело — лёгкое и неприятное.

Я не догадалась её спросить, зачем ей мой ответ.

И пошла дальше. Сапоги стучали ровнее, чем раньше — тело за пять дней выучило шаг этой галереи. Голова болела столь же ровно.

***

Тарр стоял у моей двери.

Я не заметила его, пока не подошла на десять шагов. Свет в коридоре жилого крыла был ровнее, чем в галерее, — без окон, только настенные светильники, и тёмные углы между ними. Тарр стоял в одном из этих углов, и я в первую секунду приняла его за тень.

Планшет под мышкой, как всегда, но обычная нейтральная поза сбилась. Он стоял ближе к моей двери и держал планшет прижатым к груди, обложкой наружу. Так, как обычно держат письмо.

Я привыкла, что у Тарра планшет - продолжение руки. Сегодня он был предметом, который надо удержать. Тем, что нельзя уронить перед чужой дверью.

— Тарр.

Он сказал сразу — без приветствия:

— Магистра Сорн ничего не пишет. И не подписывает. Запомните это.

Потом повернулся и ушёл.

Я не успела ничего сказать. Не успела даже понять, было ли это предупреждение, факт или как просьба.

Дверь моей комнаты была за мной. Дверь в коридор, в который ушёл Тарр, осталась открытой.

Эхо его шагов ушло за поворот. И только тогда я поняла: если магистра Сорн ничего не пишет и не подписывает, у моего допуска в инкубатор не было бумаги, которую можно найти.