Дракон, я подписала твой развод! Второй раунд.

Глава 1

Экипаж медленно катился по знакомой дороге, и герцог Аластар Ветрогорский смотрел в окно на проплывающие поля, почти не замечая их. В его голове была только она — Мира. Та, которую он искал повсюду. Та, которая исчезла, оставив его одного с пустотой и болью.

Адвокат сидел напротив, перебирая бумаги.

— Ваша светлость, мы почти на месте, — сказал он, не поднимая глаз. — Я подготовил все документы для расторжения брака. Леди Элеонора Марчвуд уже уведомлена о разводе. Осталось только получить её подпись.

Аластар ничего не ответил. Он не думал о своей жене — о той женщине, которую он вышвырнул из своей жизни, даже не взглянув. Она была для него просто ошибкой, которую нужно исправить. Он не думал о ней как о человеке — он думал о ней как о преграде, которая отделяла его от свободы. От Миры.

Он не знал, что они — одно и то же лицо.

Экипаж выехал из леса, и Аластар поднял глаза.

И замер.

Поместье стояло перед ним — и это было не то место, которое он помнил. Стены, когда-то облупившиеся и серые, теперь сияли свежей краской. Крыша была целой, без единой дыры. Окна светились тёплым золотистым светом, и в них угадывались уют и жизнь. Вокруг дома был разбит сад — аккуратные грядки, цветы, деревья, которые раньше были заросшими и дикими. Дорожка, ведущая к крыльцу, была чистой и ухоженной.

— Ваша светлость? — адвокат поднял глаза, заметив, что герцог не двигается.

Аластар не ответил. Он не мог отвести взгляда от того, что видел. Это было его поместье — то самое, которое он забросил, которое он считал никому не нужным. Но теперь оно выглядело как дом. Как дом, в котором живут, любят и ждут.

Экипаж остановился у ворот. Адвокат вышел первым, но Аластар не шевелился.

— Ваша светлость, — повторил адвокат, заглядывая в окно. — Мы приехали.

Аластар медленно выдохнул и вышел из экипажа. Ноги не слушались его. Он сделал несколько шагов по дорожке, чувствуя, как земля под ногами кажется тёплой и живой. Он подошёл к крыльцу, и его взгляд упал на дверь, которая была открыта.

А на пороге стояла она.

Мира.

Она стояла, опираясь рукой о косяк двери, и смотрела на него. Её тёмные волосы были распущены и струились по плечам, на ней было простое светло-серое платье, которое подчёркивало её стройную фигуру. В глазах горел холодный, спокойный огонь. Она не улыбалась, но в её взгляде не было злобы — только тихое спокойствие, которое он так долго искал.

Он хотел сказать ей что-то. Он хотел подойти к ней, обнять её, сказать, что любит. Но слова застряли в горле.

— Вы Элеонора Марчвуд? — спросил адвокат, подходя ближе и доставая бумаги.

Аластар замер. Её имя прозвучало, как удар молнии. Он смотрел на неё, и в его голове не укладывалось: как она может быть Элеонорой? Как та толстая, неуклюжая, безвкусная женщина, которую он вышвырнул, могла стать этой стройной, сильной, прекрасной женщиной?

Она посмотрела на адвоката спокойно.

— Да, — ответила она, и в голосе её не было ни капли сомнения.

— Мы приехали оформить развод с герцогом Аластаром Ветрогорским, — сказал адвокат, — вы не против этого?

Аластар смотрел на неё с открытым ртом. Он не верил своим глазам. Это была Мира. Та самая женщина, которую он искал повсюду. Та, которую он любил. И она была его женой. Той самой, которую он вышвырнул.

— Конечно, нет, — ответила она с лёгкой усмешкой.

Адвокат протянул ей документы. Она взяла их, пробежала глазами по строкам, и на её губах появилась улыбка — та самая, от которой у него перехватывало дыхание.

— Всё в порядке? — спросил адвокат.

— В полном, — ответила она.

Аластар хотел закричать, хотел остановить её, но не мог пошевелиться. Он смотрел, как она берёт перо, как её пальцы сжимают его, как она подносит его к бумаге.

— Нет, — выдохнул он, но голос его был тихим и хриплым.

Она подписала.

Бумага вспыхнула тонким серебристым светом — магическая метка подтвердила расторжение брака. Документ засиял на мгновение и погас. Брак был расторгнут.

Аластар вышел из ступора.

— НЕЕЕТ! — вырвалось у него. — Не делай этого!

Он шагнул вперёд, протягивая руку, будто надеясь схватить бумагу, но было уже поздно. Метка погасла, и документ уже был в руке адвоката, подписанный её рукой.

— Слишком поздно, — сказала она спокойно. — Ваша светлость. Вы получили то, чего хотели.

Он смотрел на неё, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Он искал её. Он любил её. И он только что потерял её навсегда.

— Ты… — начал он, но слова застряли в горле.

— Я — Элеонора, — сказала она, и в её голосе не было ни злобы, ни боли. Только спокойствие. — Та самая толстая, безвкусная, дурно воспитанная женщина, которую вы вышвырнули из отцовского дома, к чёрту на кулички, доживать свой век… Я изменилась.

Он смотрел на неё, чувствуя, как его сердце разрывается.

— Зачем ты это сделала? — спросил он тихо.

— Потому что я хочу свободы, — ответила она. — И я не хочу быть твоей женой, которую ты выиграл в карты. Я заслуживаю большего.

Она повернулась и ушла в дом, оставляя его одного на пороге.

Адвокат кашлянул.

— Ваша светлость, развод оформлен. Теперь вы свободны.

— Свободен? — переспросил Аластар, и в его голосе звучала пустота. — Я только что потерял всё.

Адвокат ничего не ответил.

Аластар стоял на крыльце, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как боль сжимает его грудь.

«Ты ещё узнаешь меня, дракон», — вспомнил он её слова. И понял, что она была права. Он узнал её. И она ушла.

Глава 2

За день до развода. Элеонора.

Я сидела у окна в своём кабинете, когда Вэлианс Джоредан, мой управляющий, постучал в дверь.

— Леди, — сказал он, протягивая мне запечатанный конверт, — вам письмо. С гербом герцога.

Я взяла конверт, чувствуя, как внутри всё сжимается. Герб герцога. Я знала, что этот день настанет. Знала, что он придёт за разводом. Но когда я увидела знакомого красного дракона на чёрном поле, сердце всё равно пропустило удар.

— Спасибо, Вэлианс, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Я смотрела на конверт. Мои пальцы дрожали, когда я сломала печать и развернула бумагу. Письмо было коротким, официальным, написанным каллиграфическим почерком адвоката:

«Леди Элеонора Марчвуд,

Уведомляем вас, что завтра в полдень в вашем поместье состоится встреча для оформления расторжения брака с герцогом Аластаром Ветрогорским. Просим вас быть готовой подписать соответствующие документы.

С уважением, Адвокатская контора «Вестлейк и сыновья»».

Я перечитала письмо три раза. Слова вплывали в сознание, оставляя после себя холодную пустоту. Завтра. Он приедет завтра. Он и адвокат. Они приедут, чтобы разорвать наш брак.

— Ну что ж, — прошептала я, складывая письмо. — Я этого ждала.

Но внутри меня всё дрожало. Не от страха — от чего-то другого, чему я не могла найти названия.

Я спустилась вниз, где Агафья, Фрея и Грета уже хлопотали по хозяйству. Увидев моё лицо, Агафья сразу всё поняла.

— Леди, что случилось? — спросила она, откладывая полотенце.

Я протянула ей письмо. Она прочитала его, и её лицо побледнело.

— Завтра? — переспросила она. — Так скоро?

— Видимо, герцог не хочет ждать, — ответила я с лёгкой горечью. — Он уже давно мечтал избавиться от меня.

Фрея подошла ближе, заглядывая в письмо через плечо Агафьи.

— Он едет сюда? — спросила она, и в её голосе послышалась тревога. — В наше поместье?

— Да, — сказала я. — Он приедет, чтобы подписать развод.

Фрея и Агафья переглянулись. Грета, которая стояла у печи, молчала, но я видела, как её руки дрожат.

— Леди, — сказала Грета тихо, — вы в порядке?

Я посмотрела на неё. Хотела сказать, что в полном порядке, что ждала этого дня, что рада, что наконец буду свободна. Но вместо этого почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Я не знаю, — честно ответила. — Я не знаю, в порядке ли я.

Грета подошла ко мне и взяла мою руку.

— Вы сильная, — сказала она. — Вы справитесь.

— Я знаю, — ответила. — Но это не значит, что мне не больно.

Вечером мы сидели за столом, но никто не прикасался к еде. Агафья смотрела на меня с беспокойством, Фрея нервно теребила край скатерти, Мара молча сидела в углу, и её глаза были печальными.

— Он даже не знает, кто я, — сказала, нарушая тишину. — Он едет, чтобы развестись с толстой Элеонорой. Он не знает, что я та самая Мира, которая выиграла его скачки. Он не знает, что я — та женщина, которую он искал.

— Вы собираетесь сказать ему? — спросила Фрея.

Я помолчала.

— Я не знаю, — ответила после паузы. — Часть меня хочет сказать ему правду. Часть меня хочет увидеть его лицо, когда он поймёт, кого он потерял. Но другая часть... другая часть хочет просто подписать бумаги и уйти. Пусть страдает. Пусть узнает, каково это — быть отвергнутым.

— Он заслужил это, — сказала Мара из своего угла. — Он вышвырнул тебя к чёрту на кулички. Пусть теперь помучается.

Я посмотрела на неё и улыбнулась.

— Ты права, Мара. Он заслужил это.

Но внутри я знала, что это не так просто. И это было самое трудное.

На следующее утро я встала затемно. Оделась в своё лучшее платье — простое, светло-серое, которое подчёркивало мою фигуру. Волосы распустила, оставив их струиться по плечам. Хотела, чтобы он увидел меня. Хотела, чтобы он понял, кого он потерял.

Агафья и Фрея помогали мне собираться. Они поправляли моё платье, завязывали шнуровку, и их руки дрожали так же, как и мои.

— Вы выглядите великолепно, — сказала Агафья, глядя на моё отражение в зеркале.

— Я выгляжу так, как должна выглядеть леди, — ответила не задумываясь. — Как человек, который больше не будет жертвой.

Фрея подала мне бабушкино ожерелье.

— Наденьте его, — сказала она. — Оно придаёт вам силы.

Я взяла ожерелье и надела его. Холодный жемчуг коснулся моей ключицы, и я почувствовала, как внутри меня разливается спокойствие.

В полдень я стояла на пороге дома. Слышала, как экипаж подъехал к воротам, как открылась дверца, как послышались шаги по дорожке. Я смотрела, как он идёт ко мне. Высокий, красивый, в своём тёмно-синем мундире. Он был тем же самым, что и тогда, в день нашей первой встречи. Но теперь я была другой: сильной, свободной.

Он остановился на крыльце, глядя на меня. Его глаза были полны изумления. Он не узнавал меня. Он видел только стройную женщину с распущенными тёмными волосами.

— Вы Элеонора Марчвуд? — спросил адвокат.

— Да, — ответила я.

— Мы приехали оформить развод, — сказал он. — Вы не против?

— Конечно, нет, — ответила без заминки.

Я подписала бумаги. Я смотрела, как магическая метка вспыхивает на документе, подтверждая, что наш брак расторгнут. Я слышала, как он кричит: «НЕЕЕТ!», когда было уже поздно.

Я посмотрела на него. В его глазах была боль, которую я видела впервые. Боль от потери. Боль от того, что он понял, кого потерял.

— Ты… — начал он.

— Я — Элеонора, — сказала она, и в моём голосе не было ни злобы, ни боли. Только спокойствие. — Та самая толстая, безвкусная, дурно воспитанная женщина, которую вы вышвырнули из отцовского дома, к чёрту на кулички, доживать свой век… Я изменилась.

Повернулась и пошла в дом. Услышала, как он кричит мне вслед: «Зачем ты это сделала?»

— Потому что я хочу свободы, — ответила, но не обернулась. — И я не хочу быть твоей женой, которую ты выиграл в карты. Я заслуживаю большего.

Захлопнула дверь перед его носом.

Тишина накрыла меня, как одеяло. Прислонилась к стене рядом с дверью, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я сделала это. Подписала развод. Освободила себя.

— Ты справилась, — прошептал кто-то за спиной.

Обернулась. Агафья, Фрея и Грета стояли в коридоре, глядя на меня с гордостью и любовью.

— Я знаю, — ответила, вытирая слёзы. — Я знаю.

Но внутри знала, что это не конец. Это только начало.

Глава 3

Герцог Аластар Ветрогорский.

Экипаж катился по разбитой дороге, унося меня всё дальше от поместья. Оно уменьшалось в окне, пока не превратилось в крошечную точку на горизонте. Адвокат что-то говорил о юридических тонкостях, но слова не достигали моего сознания.

Я слышал только её голос. Её слова, которые она произнесла, стоя на пороге: «Я — Элеонора. Та самая толстая, безвкусная, дурно воспитанная женщина, которую вы вышвырнули из отцовского дома, к чёрту на кулички, доживать свой век… Я изменилась».

Она изменилась. До неузнаваемости. А я… я не узнал её. Я влюбился в неё, искал её, мечтал о ней — и всё это время она была рядом. Она была той самой женщиной, от которой я хотел избавиться.

— Ваша светлость, — услышал я голос адвоката, — мы приближаемся к деревне. Я остановлюсь в гостинице, чтобы переночевать. Вы хотите присоединиться?

— Да, — ответил, даже не осознавая, что сказал. Мне было всё равно.

Мы остановились у маленькой гостиницы на краю деревни. Адвокат договорился с хозяином, и мне выделили комнату на втором этаже.

Ступени скрипели под ногами, когда я поднимался. Комната оказалась тесной, почти камерной. Я закрыл за собой дверь и остался один.

Тишина в комнате была плотной, почти осязаемой. Я слышал, как кровь стучит в ушах, как сердце отбивает бешеный ритм. Я стоял посреди комнаты, глядя на кровать, на стол, на свечу, которая горела на подоконнике. Всё это казалось чужим. Я чувствовал себя призраком в собственной жизни.

Подошёл к окну. Улица тонула в сумерках, и где-то там, за горизонтом, был её дом. Там, где она теперь жила. Без меня.

«Она ушла», — прошептал дракон внутри меня. — «Ты позволил ей уйти. Она была нашей истинной парой, а ты позволил ей подписать бумаги».

— Я знаю, — ответил мысленно. — Я знаю, что я сделал.

«Мы должны вернуть её, — рычал дракон. — Мы не можем жить без неё».

— Я знаю. Но как?

Дракон затих, оставив меня наедине с пустотой.

Я отошёл от окна и сел на край кровати. Комната казалась клеткой, в которой я задыхался. Расстегнул воротник мундира, но это не помогло. Воздух всё равно не проходил в лёгкие.

Закрыл глаза, и передо мной встало её лицо. Она стояла на пороге, и в её взгляде был холод, которого я никогда раньше не видел. Она смотрела на меня как на чужого. Как на того, кто больше не нужен.

«Ты не хочешь этого», — думал я, когда она уже держала перо над бумагой. — «Ты не хочешь развода».

А она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. «Ты уверен?»

Да, я был уверен. Я был уверен, что она не хочет этого. Но она подписала. Она подписала, даже не колеблясь. И теперь я сидел здесь, в этой тесной гостинице, и чувствовал, как моя жизнь рассыпается в прах.

Я встал и подошёл к столу. Графин с водой стоял нетронутым. Налил себе стакан, но не стал пить. Просто держал его в руках, глядя на прозрачную жидкость.

«Ты сказал ей, что она тебе не нужна», — напомнил я себе. — «Ты вышвырнул её. Ты не дал ей шанса. Почему ты удивлён, что она не хочет быть с тобой?»

Тогда я видел только толстую, безвкусную, дурно воспитанную женщину, которую мне навязали против воли. Я не знал, что она может быть такой. Я не знал, что под той внешностью скрывается та, кого я полюблю всей душой.

Поставил стакан на стол и провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.

— Что я наделал? — прошептал в пустоту. — Что я наделал?

Вспомнил её слова в конюшне, когда она смотрела на меня с вызовом: «Ты ещё узнаешь меня, дракон». Я не понял тогда, что она имела в виду. Думал, что это просто слова. Теперь я знал. Она предупреждала меня. Она говорила, что пожалею о том, что вышвырнул её.

И я пожалел. Сильнее, чем когда-либо.

Я вспомнил, как она стояла в конюшне, успокаивая Бурана тихим голосом. Как её пальцы касались его морды, и он замирал. Как она смотрела на меня с вызовом, когда я сказал, что она не умеет сидеть в седле. Она доказала мне, что я ошибался. Она доказала мне всё.

А я позволил ей уйти.

Я снова подошёл к окну. Над горизонтом разгоралось звёздное море. Где-то там, в её поместье, она тоже смотрела на звёзды. Я чувствовал это всем существом.

«Я люблю тебя», — прошептал я в ночь. — «Я люблю тебя, и я не могу жить без тебя».

Но она не слышала. Она была слишком далеко. Она была в своём мире, где меня больше не было.

Я схватил плащ, готовый бежать обратно, к ней. Но рука замерла на ручке двери. Что я скажу ей? Что прошу прощения? Что люблю её? Она уже слышала это. И она не поверила мне.

Я разжал пальцы и отошёл от двери.

— Что мне делать? — спросил себя тихо.

Ответа не было.

Сел на кровать, глядя в потолок. В голове крутились мысли. Думал о том, что мог бы сделать иначе. Что сказал бы ей, если бы знал. Что сделал бы, чтобы вернуть её.

Но я знал: ничего нельзя вернуть. Она подписала бумаги. Брак расторгнут. Она свободна. И я тоже свободен. Но я не чувствовал свободы. Чувствовал только пустоту.

Стук в дверь вырвал меня из оцепенения.

— Ваша светлость, — раздался голос адвоката. — Я оставлю документы у себя. Завтра мы вернёмся в столицу. Если вам что-то понадобится, я буду в соседней комнате.

Я не ответил. Какое мне дело до столицы? Какое дело до всего, если её нет рядом?

Шаги адвоката стихли в коридоре.

Я остался один. Тишина опустилась на меня, как могильная плита. Лёг на кровать, глядя в потолок. Стоило закрыть глаза — как снова видел её. Она стояла на пороге, с холодом во взгляде. Я хотел сказать ей, что люблю её, но голос отказал мне.

Открыл глаза и уставился в тёмный потолок.

— Я люблю тебя, — прошептал в темноту. — Я люблю тебя, и никогда не перестану любить тебя.

Никто не ответил.

Ночь накрыла меня своим холодным покрывалом, и я остался один на один с пустотой, которая теперь была моей единственной спутницей.

Глава 4

Время потеряло смысл. Может, час. Может, вся ночь. Луна уже серебрила подоконник, когда в дверь постучали — громко, настойчиво, не терпя возражений. Я не ответил. Не было сил даже пошевелиться.

Дверь открылась.

— Аластар, — раздался знакомый голос, — я знаю, что ты здесь. И уверен, что ты не спишь.

Хайнс вошёл, не дожидаясь приглашения. Пыль на плаще и круги под глазами выдавали бессонную ночь. Он остановился в дверях, оглядел комнату, потом меня и покачал головой.

— Боже, ты выглядишь как призрак.

Ответа не последовало. Взгляд упирался в потолок, и я не мог заставить себя повернуть голову. Хайнс подошёл ближе, сел на край кровати и долго смотрел на меня.

— Я слышал, — сказал он наконец. — Вся столица говорит об этом. Ты приехал в поместье подписывать развод. А она оказалась Мирой. Той самой женщиной, которую ты искал. И она подписала бумаги.

— Ты всё знаешь, — прошептал я, и голос сел, слова давались с трудом. — Тогда зачем ты здесь?

Хайнс вздохнул.

— Потому что я твой друг. И потому что ты ведёшь себя как идиот.

Я сел на кровати, и каждое движение отозвалось болью.

— Ты не понимаешь, — начал я.

— Нет, — перебил он, — это ты не понимаешь. Ты лежишь здесь и жалеешь себя, пока она там, в своём поместье, живёт своей жизнью. Неужели ты думаешь, что всё кончено?

— Она подписала бумаги, — сказал я, и голос дрогнул. — Она смотрела мне в глаза и подписала их. Она даже не колебалась.

— И что? — Хайнс подался вперёд, и я увидел в его глазах знакомый огонь. — Ты думаешь, что бумаги что-то решают? Что подпись на документе может убить любовь?

Я молчал.

— Она любит тебя, — сказал Хайнс. — Я видел это на балу. Видел, как она смотрит на тебя. Она не могла притворяться так долго. Она уехала, потому что боялась. Она боялась, что ты не примешь её. И знаешь, что? Она была права. Ты не принял её.

— Я принял, — возразил ему. — Я пришёл к ней.

— Ты пришёл к ней с бумагами о разводе! — воскликнул Хайнс. — Ты пришёл, чтобы избавиться от неё. И когда она подписала их, ты не сделал ничего, чтобы остановить её. Ты стоял и смотрел.

Я закрыл глаза. Каждое слово Хайнса было как пощёчина.

— Что мне делать? — голос сорвался, выдав отчаяние. — Что я могу сделать, если она не хочет меня видеть?

Хайнс посмотрел на меня долгим взглядом.

— Кто создал эту ситуацию, Аластар? Ты сам. Ты вышвырнул её, даже не взглянув. Ты не дал ей шанса. А теперь, когда она стала той, кого ты ищешь, ты хочешь, чтобы всё было просто.

— Я не хочу, чтобы всё было просто, — сказал другу. — Я хочу, чтобы она вернулась.

— Тогда завоюй её, — сказал Хайнс. — Завоюй её заново.

— Как?

— Как мужчина, который любит женщину, — ответил он. — Ты будешь ухаживать за ней. Ты будешь показывать ей, что ты изменился. Ты будешь делать то, что делают все влюблённые. Ты будешь терпеливым. Ты будешь ждать.

— Но она не хочет меня видеть, — повторил я.

— Тогда ты сделаешь так, чтобы она захотела, — сказал Хайнс. — Ты будешь рядом, даже если она отталкивает тебя. Ты будешь показывать ей, что не сдашься. Ты будешь доказывать ей, что достоин её.

Я смотрел на него, и его слова застревали в голове.

— Думаешь, это сработает?

— Я не знаю, — честно ответил Хайнс. — Но, если ты ничего не сделаешь, она точно не вернётся. Ты должен попытаться.

Я провёл рукой по лицу. Усталость навалилась с новой силой.

— Я не знаю, с чего начать.

— Начни с малого, — сказал Хайнс. — Напиши ей письмо. Извинись. Скажи ей, что любишь её. И не жди ответа. Просто сделай первый шаг.

Я кивнул. Где-то в груди затеплилось что-то похожее на надежду.

— Ты прав, — сказал ему. — Я должен попытаться.

— Конечно, я прав, — усмехнулся Хайнс. — Я всегда прав. — Он встал, подошёл к столу и взял лист бумаги. — Давай, пиши. Я подожду.

Перо дрожало в руке, но слова не шли. Я смотрел на пустой лист, и внутри разрасталась паника. Что сказать ей? Как объяснить то, что я сам едва понимал?

«Дорогая Элеонора…» — слишком официально. «Моя любимая…» — она больше не моя. Я скомкал лист и отбросил его в сторону.

— Я не могу, — сказал. — Я не знаю, что сказать.

— Скажи правду, — ответил Хайнс. — Скажи ей то, что чувствуешь. Не пытайся быть идеальным. Просто будь честным.

Я снова взял перо и начал писать.

«Элеонора,

Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Я понимаю, что не заслужил твоего прощения. Но я должен сказать тебе, что я люблю тебя. Я всегда любил тебя, даже когда не знал, что ты — это ты. Я был слепым, глупым и жестоким. Но я хочу измениться. Я хочу стать тем, кто будет достоин тебя. Я не знаю, как это сделать. Но я буду пытаться. Если ты дашь мне шанс.

Твой Аластар».

Перечитал написанное. Слишком просто. Слишком искренне. Но другого я не умел.

— Отправляй, — сказал Хайнс. — Не думай. Просто отправляй.

Письмо было запечатано и перекочевало в руки Хайнса.

— Я прослежу, чтобы оно дошло, — пообещал он. — А теперь спи. Завтра начнётся самое сложное.

— Что?

— Ты будешь завоёвывать её, — улыбнулся Хайнс. — И это будет нелегко.

Дверь закрылась за ним, и я остался один. Лёг на кровать, глядя в потолок. Впервые за долгое время я не чувствовал пустоты. В груди теплилось что-то слабое, но живое — надежда.

«Я завоюю тебя, Элеонора, — прошептал в темноту. — Я сделаю всё, чтобы ты снова поверила мне».

Дракон внутри меня зарычал в знак согласия.

«Она будет нашей, — сказал он. — Мы вернём её. Мы докажем ей, что мы достойны».

Я уснул с этой мыслью.

Впервые за долгое время.

***

Дорогой читатель!

Только что Аластар получил от Хайнса самый важный совет в своей жизни: «Завоюй её заново». И он уже начал действовать.

А вы как думаете — у него получится? Стоит ли Элеоноре дать ему второй шанс? Или она права, когда держит его на расстоянии?

Я знаю ответы. Но я хочу их услышать от вас.

Ваши реакции и комментарии — это моя связь с вами. Каждое ваше слово помогает мне понять, что история живёт, дышит и находит отклик в ваших сердцах.

Пожалуйста, не молчите. Напишите, что вы чувствуете. Это очень важно для меня.

До встречи в следующих главах!

Глава 5

Элеонора.

Утро выдалось хмурым. Серые облака нависали над поместьем, и мелкий дождь барабанил по крыше. Я сидела у окна, сжимая в руках остывающую кружку с травяным чаем, и заставляла себя не думать о вчерашнем дне. Вчерашний день казался сном. Нет, кошмаром, от которого я никак не могла проснуться.

Внизу Агафья уже хлопотала на кухне. Сквозь стук дождя доносился запах свежего хлеба, смешиваясь с ароматом мокрой земли и осенних листьев. Всё было как обычно. Почти.

Я спустилась вниз. На кухне было тепло, и Агафья, взглянув на меня, улыбнулась.

— Доброе утро, леди. Хлеб скоро будет готов.

— Спасибо, Агафья, — ответила я, садясь за стол.

Она поставила передо мной тарелку с кашей и кружку с молоком. Я ела медленно, но мысли сами возвращались к вчерашнему дню. К его лицу, когда он понял, кто я. К его крику: «НЕЕЕТ!», когда было уже поздно.

— Вы опять думаете о нём, — сказала Агафья, не оборачиваясь от печи.

— Откуда ты знаешь?

— Вы уже час сидите и смотрите в одну точку.

Я ничего не ответила.

Закончив завтрак, я вышла во двор и направилась к конюшне. Буран стоял в стойле и, увидев меня, фыркнул, приветствуя. Я вошла к нему, погладила по морде. Тёплое дыхание коснулось ладони, и напряжение чуть отпустило.

— Я скучаю по нему, — прошептала Бурану. — Но не могу уступить. Не сейчас.

Конь ткнулся носом в плечо, словно говоря: «Я понимаю». Я обняла его, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Что мне делать? — спросила тихо.

Буран не ответил. Он просто стоял рядом, тёплый и спокойный.

Вернувшись в дом, я сразу увидела Вэлианса, который стоял в коридоре с конвертом в руках.

— Леди, — сказал он, — вам письмо.

Я взяла конверт, и сердце пропустило удар. Герб герцога — красный дракон на чёрном поле — смотрел на меня с бумаги, как живой.

— Кто передал? — спросила я.

— Посыльный от герцога, леди. Он ждал ответа, но я сказал, что вы, возможно, не будете отвечать сегодня.

Я кивнула и поднялась в свою комнату. Сев у окна, долго смотрела на конверт, не решаясь открыть его. Грета вошла и остановилась у двери.

— Откройте, — сказала она тихо. — Не откроете — не успокоитесь.

Я вздохнула и сломала печать.

Бумага была плотной, дорогой, с лёгким запахом лаванды. Я развернула её и начала читать. Руки дрожали, и буквы расплывались перед глазами.

«Элеонора,

Я знаю, что ты не хочет меня видеть. Я понимаю, что не заслужил твоего прощения. Но я должен сказать тебе, что я люблю тебя. Я всегда любил тебя, даже когда не знал, что ты — это ты. Я был слепым, глупым и жестоким. Но я хочу измениться. Я хочу стать тем, кто будет достоин тебя. Я не знаю, как это сделать. Но я буду пытаться. Если ты дашь мне шанс.

Твой Аластар».

Перечитала письмо. Буквы расплывались, не желая складываться в слова.

— Он пишет, что любит меня, — голос дрогнул. — Сейчас. А когда я была толстой и неуклюжей, он даже не взглянул на меня.

Грета подошла ближе.

— Что вы ответите?

— Ничего. — Я сложила письмо. — Я не отвечу.

— Но, леди...

— Я не отвечу, Грета, — голос стал твёрдым, как камень. — Он не заслуживает ответа. Пусть ждёт. Пусть почувствует ту же боль, что и я.

Пусть помучается.

— Я не готова, — сказала я. — Мне нужно время.

— Я понимаю, — ответила Грета. — Но не заставляйте его ждать слишком долго.

Я промолчала.

Два дня прошли в тишине и ожидании. Я работала на конюшне, чистила Бурана, выводила его на прогулку. Дождь прекратился, выглянуло солнце, но настроение не улучшалось. Каждую минуту я думала о письме. О его словах. О том, как он выглядел, когда стоял на пороге.

Вспомнила, как он стоял под дождём у окна, когда я не впускала его. Как смотрел на меня на балу, и в его глазах была такая страсть, что я не могла дышать.

«Он любил меня, — подумала я. — Он действительно любил меня».

Фрея стояла в дверях конюшни, скрестив руки.

— Ты думаешь о нём, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь. Я вижу по твоим глазам.

— С чего ты взяла?

— Ты чистишь Бурана уже час. Он и так чистый. Просто ищешь, чем занять руки.

Я остановилась и посмотрела на щётку. Фрея была права. Буран стоял смирно, но его шерсть уже блестела.

— Он прислал мне письмо, — сказала я. — Пишет, что любит меня.

— И что ты ответила?

— Ничего.

Фрея покачала головой.

— Ты глупая, — сказала она, но в голосе не было злобы. — Он пытается. По-своему, но пытается. А ты просто злишься.

— Он заслужил, — ответила я.

— Может быть, — согласилась Фрея. — Но, если будешь злиться вечно, никогда не будешь счастлива.

Она ушла, оставляя меня одну. Буран смотрел на меня своими умными глазами.

— Что мне делать? — спросила его.

Он фыркнул и ткнулся носом в плечо. Я обняла его, чувствуя, как его тепло разливается по телу.

— Я знаю, — прошептала в пустоту. — Я должна дать ему шанс. Но я боюсь.

Через день Вэлианс снова постучал в дверь.

— Леди, — сказал он, протягивая конверт. — Снова от герцога.

Я взяла письмо, немедля, и разорвала печать.

«Элеонора,

Я знаю, что ты не ответила на первое письмо. Я не виню тебя. Я заслужил это. Но хочу, чтобы ты знала: я не сдамся. Буду ждать столько, сколько потребуется. Буду делать всё, чтобы доказать тебе, что изменился. Не знаю, как это сделать, но я найду способ.

Я люблю тебя. Я всегда любил тебя. И никогда не перестану любить тебя.

Аластар».

Я сжала письмо в руках, чувствуя, как внутри поднимается буря. Часть меня хотела ответить. Хотела сказать, что я тоже люблю его. Что прощаю. Но другая часть — та, что помнила, как он смотрел на меня с презрением, — не позволяла сделать этот шаг.

— Нет, — прошептала я. — Я не готова.

Положила письмо на стол, рядом с первым. Два конверта лежали передо мной, как напоминание о том, что я пыталась забыть.

Грета вошла и увидела меня, сидящую над письмами.

— Леди, — сказала она тихо, — вы должны ответить ему.

— Почему?

— Потому что вы любите его. — Она подошла ближе. — И потому что вы не сможете жить с этим, если не дадите ему шанс.

— Я боюсь, — призналась ей. — Боюсь, что он снова разобьёт мне сердце.

— А если он не разобьёт? — спросила Грета. — Если он действительно изменился? Что тогда?

Я не знала ответа.

Вечером я сидела у камина, глядя на огонь. Агафья, Фрея и Мара пили чай рядом. В доме было тихо и уютно, но в душе бушевала буря.

— Он прислал мне второе письмо, — сказала я, нарушая тишину.

— И что ты ответила? — спросила Мара.

— Ничего.

— Глупая, — фыркнула она. — Ты злишься на него за то, что он не узнал тебя. Но ты сама не дала ему шанса. Ты скрывала свою личность. Играла с ним. А теперь, когда он узнал правду, отталкиваешь его.

— Я не играла с ним, — возразила я. — Я просто хотела, чтобы он увидел меня настоящую.

— Он увидел, — сказала Мара. — И он полюбил тебя. А ты всё равно отталкиваешь его.

Я молчала, чувствуя, как её слова проникают в душу.

— Я не готова, — сказала наконец. — Мне нужно время.

— Время — это хорошо, — сказала Мара. — Но не дай ему уйти. Иначе пожалеешь.

Я смотрела на огонь, и её слова всё звучали в голове. Я не была готова. Но знала, что не смогу вечно убегать от себя.

«Я люблю тебя», — прошептал его голос в моей памяти.

Закрыла глаза и позволила себе поверить.

Хотя бы на мгновение.

Глава 6

Неделя прошла в тишине.

Письма остались без ответа. Дни текли привычным чередом — занятия с Бураном, уроки с детьми, помощь Агафье на кухне. Но ночи были другими. Каждую ночь просыпалась и смотрела в потолок, чувствуя, как его слова пульсируют где-то глубоко внутри: «Я люблю тебя. Я всегда любил тебя».

Утро выдалось солнечным. После недели дождей небо наконец прояснилось, и воздух пах свежестью и мокрой землёй. Я стояла на крыльце. Всё было спокойно. Почти.

Стук копыт раздался раньше, чем показался всадник. Он ехал один, без свиты, без экипажа — просто верхом на вороном коне. Длинные тёмные волосы развевались на ветру, плечи напряжены, как струна.

Аластар.

Сердце пропустило удар. Он остановил коня у ворот, спешился и посмотрел на меня. В его глазах было столько боли и надежды, что взгляд невозможно было выдержать.

— Элеонора, — голос его был хриплым, словно он не спал несколько дней. — Я хочу поговорить с тобой.

Взгляд скользнул по его лицу. Он выглядел уставшим, осунувшимся, но в глазах горел огонь — тот самый, что видела на балу, когда он смотрел на меня с восхищением.

— Зачем приехал? — голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Не могу ждать, — он сделал шаг вперёд. — Не могу сидеть в гостинице и писать письма, на которые нет ответа. Мне необходимо увидеть тебя. Необходимо поговорить с тобой.

Руки скрестились на груди, и внутри поднялась знакомая волна злости.

— Думаешь, можно просто приехать и всё исправить? После всего, что было? Думаешь, дверь откроется просто так?

— Не знаю, что я думаю, — голос дрогнул. — Знаю только, что не могу без тебя. Знаю, что люблю тебя. И готов сделать всё, чтобы заслужить твоё прощение.

Взгляд встретился с его глазами. Внутри боролись злость и что-то другое — то, чему не хотелось позволять существовать.

— Если хочешь поговорить, — слова прозвучали медленно, — сначала почисти стойла. Тогда подумаю.

Он замер. На лице отразилось удивление, смешанное с растерянностью.

— Что?

— Ты слышал. — Голос зазвучал твёрже. — Стойла. Три стойла. И навоз убрать. Потом выслушаю тебя.

Он смотрел долгим взглядом. В его глазах боролись гордость и желание быть со мной. Герцог, привыкший командовать, а не подчиняться.

— Хорошо, — голос его стал хриплым. — Я сделаю это.

Бровь приподнялась от удивления, но виду я не подала.

— Инструменты в сарае. — Развернулась и направилась к двери. — Когда закончишь, скажешь.

Дверь захлопнулась за спиной. Прислонившись к ней, почувствовала, как сердце колотится в груди.

«Ты сделала это, — пронеслось в голове. — Ты заставила его чистить навоз».

Было непонятно, сделает ли он это. Было непонятно, заставит ли это его уйти. Но я должна была проверить. Должна была увидеть, готов ли он унизиться ради меня.

В доме было тихо. Агафья возилась на кухне, Грета перебирала бельё в корзине. Все знали, что он приехал. Все ждали моего решения.

— Он ушёл, — сказала Фрея, входя в комнату. — Сел на коня и уехал.

— Знаю, — ответ был коротким.

— Ты заставила его чистить стойла? — Фрея усмехнулась. — И он согласился?

— Сказал, что сделает это.

— И думаешь, он вернётся?

— Не знаю. — Честный ответ. — Но, если вернётся и сделает это… возможно, я выслушаю его.

Фрея покачала головой, но ничего не сказала.

Глава 7

Он вернулся через час.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда стук копыт раздался у ворот. У окна было видно, как он спешивается и идёт к сараю. На нём была простая рубашка, не парадный мундир. Он явно готовился к работе.

Дети уже собрались у забора. Колен, Карл и ещё несколько ребятишек из деревни пришли на утренние занятия, но вместо того, чтобы идти в конюшню, они замерли, глядя на странного человека в сарае.

— Кто это? — спросил Колен, подходя ближе.

— Герцог, — мой ответ был с лёгкой усмешкой. — Будет чистить стойла.

— Герцог? — глаза мальчика округлились. — Он что, навоз будет убирать?

— Похоже на то.

Дети переглянулись и, не сговариваясь, побежали к сараю. С крыльца было видно, как они окружили Аластара, который стоял перед стойлом и смотрел на вилы, как на что-то незнакомое. Он явно никогда не держал их в руках. Повертел их, попробовал замахнуться — и чуть не уронил.

Дети прыснули от смеха.

— Он не знает, как это делать! — закричал Колен. — Смотрите, он даже вилы держать не умеет!

Аластар обернулся на голоса и увидел детей. На его лице отразилось смущение, но он не прогнал их. Вместо этого он попытался взять вилы правильно, но они выскользнули из рук и упали с грохотом.

Дети засмеялись ещё громче.

Губы прикусили, чтобы не рассмеяться. Это было и смешно, и почти трогательно — видеть герцога, который не знает, как обращаться с вилами, и который пытается сохранить достоинство, пока дети смеются над ним.

— Может, помочь ему? — спросил Карл, подходя ближе.

— Нет, — мой ответ был твёрдым. — Пусть сам разбирается.

Карл пожал плечами и побежал обратно к сараю.

Аластар наконец справился с вилами и начал убирать навоз. Движения его были неуклюжими, он то и дело ронял сено, пачкался, спотыкался о ведро. Дети смеялись, но он не обращал на них внимания. Он просто продолжал работать.

Через час он уже вспотел, рубашка прилипла к спине, на лице появилась грязь. Он выглядел смешно — герцог, который чистит стойла, весь в навозе и соломе.

— Выглядит ужасно, — сказала Фрея, подходя к крыльцу.

— Знаю, — в голосе послышалась улыбка. — Но он старается.

— И что будешь делать?

— Подожду.

Ещё через час он закончил первое стойло. Дети уже не смеялись — они смотрели на него с уважением. Тяжёлая работа впечатляла их.

— Ты молодец! — крикнул Колен. — Ещё два стойла осталось!

Аластар поднял голову и, несмотря на усталость, улыбнулся.

— Я справлюсь, — сказал он и взялся за второе стойло.

У окна было видно, как он работает. Внутри что-то менялось. Что-то, чему не хотелось позволять существовать.

— Он действительно старается, — сказала Грета, стоя рядом.

— Вижу.

— И что сделаете?

— Не знаю, — признание прозвучало тихо. — Начинаю думать, что он действительно изменился.

Второе стойло заняло меньше времени. Третье — ещё меньше. Когда Аластар закончил, он вышел из сарая и остановился на солнце. Весь в грязи и поте, он выглядел уставшим, но довольным.

Он подошёл к крыльцу и остановился в нескольких шагах. Дети затихли, глядя на него.

— Я сделал это, — голос его звучал устало, но с гордостью. — Я почистил стойла.

Взгляд скользнул по нему. Он был весь в грязи, от него пахло потом и навозом. И всё же в его глазах горел огонь — тот самый, который так хорошо знала.

— От тебя дурно пахнет, — слова прозвучали холодно, хотя внутри что-то дрогнуло. — Приходи завтра. Когда вымоешься.

Он замер. На его лице отразилась боль, смешанная с унижением. Он явно ожидал, что его выслушают сейчас, сразу, после всей этой работы.

— Хорошо, — голос его был тихим. — Приду завтра. Чистый.

Взглядом провожала его, когда он разворачивался и шёл к коню, шатаясь от усталости. Дети молчали, глядя ему вслед. Чувствовались их взгляды, но оборачиваться не хотелось.

— Ты была жестока с ним, — сказала Фрея, подходя ближе.

— Знаю, — ответ был коротким. — Но он должен понять, что я не сдамся так легко.

— А если он не вернётся?

— Тогда он не заслуживает моего времени.

Развернулась и вошла в дом, оставляя за спиной тишину и запах навоза, который ещё долго витал в воздухе.

Глава 8

Ночь прошла в беспокойном ожидании. Я лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове его лицо. Боль, которую я увидела, не отпускала меня. Она въелась под кожу, и я злилась на себя за то, что вообще думаю об этом. Он заслужил это. Он заслужил каждое слово, каждую минуту унижения. И всё же я не могла забыть, как он смотрел на меня, когда я сказала ему уйти.

На следующий день он вернулся.

Я стояла у окна, когда его карета подъехала к воротам. Он вышел, и я увидела его — свежего, чистого, в дорогом тёмно-синем костюме. Волосы аккуратно убраны, на лице ни следа вчерашней грязи. Он явно потратил время на то, чтобы привести себя в порядок. И в этом было что-то… почти трогательное. Почти.

Дети снова собрались у забора. На этот раз они не смеялись — просто стояли и смотрели. Может быть, они ждали, что я снова его прогоню. Может быть, они просто хотели увидеть, чем это кончится.

Крыльцо встретило его холодом. Он подошёл, остановился в двух шагах и посмотрел на меня. В его глазах была надежда — та самая, которую я видела вчера, и от которой мне хотелось отвернуться.

— Я пришёл, — сказал он. — Чистый. Как ты просила.

Взгляд скользнул по нему. Он действительно выглядел хорошо. И всё же внутри поднималась знакомая волна — не злости, а чего-то другого. Того, чему я не хотела позволять существовать.

— Ты выглядишь лучше, — сказала я, и голос мой был холодным, хотя внутри что-то дрогнуло. — Но я ещё не готова говорить с тобой.

Он замер. На его лице отразилась боль, но он не пытался скрыть её. Он просто стоял и смотрел на меня, и я видела, как он пытается справиться с тем, что я сказала.

— Я сделал всё, что ты просила, — голос его дрогнул. — Я почистил стойла. Я пришёл чистый. Что ещё я должен сделать?

— Ты должен подождать, — ответила я, и слова мои прозвучали твёрдо. — Ты должен понять, что я не могу просто так простить тебя. Ты вышвырнул меня, Аластар. Ты не дал мне шанса. И теперь ты хочешь, чтобы я забыла всё это, потому что ты почистил стойла?

Он молчал. Глаза его смотрели на меня, и я видела в них боль, но не оправдания. Он не пытался защищаться, не пытался объяснить, почему он так поступил. Он просто стоял и слушал.

— Я знаю, что я сделал, — голос его был тихим, почти беззвучным. — И я знаю, что не заслуживаю твоего прощения. Но прошу тебя дать мне шанс. Хотя бы один шанс.

Взгляд встретился с его глазами. Внутри боролись злость и что-то другое. Что-то, чему я не хотела позволять существовать. Я сжала пальцы, чтобы не выдать дрожи, и заставила себя говорить спокойно.

— Приходи завтра к ужину, — сказала я. — Возможно, я дам тебе шанс высказаться.

Он кивнул. Не улыбнулся, не обрадовался — просто кивнул, как человек, который сделал первый шаг и ждёт, когда ему разрешат сделать второй. Он развернулся и пошёл к карете. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то отпускает. Что-то, чему я всё ещё не хотела позволять существовать.

Но я позволила. На этот раз.

Глава 9

Шаги стихли за воротами. Хлопнула дверца кареты, лошади тронули с места, и стук копыт постепенно растаял в вечерней тишине. Я стояла у окна, глядя, как его карета исчезает за поворотом, и только когда пыль окончательно осела на дороге, позволила себе выдохнуть.

В груди всё ещё колотилось сердце, и я не могла понять — от волнения или от злости. Может быть, от того и другого сразу.

— Леди, — раздался голос Греты за спиной. — Вы стоите у окна уже десять минут. Он уехал.

— Я знаю, — ответила, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, словно шёл откуда-то издалека. — Я просто… думаю.

Грета подошла ближе, и я услышала, как скрипнула половица под её ногой. Она встала рядом, и мы обе смотрели на дорогу, которая теперь была пуста.

— О чём?

— О том, что он вернётся завтра, — сказала я. — И я не знаю, что мне делать.

— Вы знаете, — тихо произнесла она. — Вы просто боитесь себе в этом, признаться.

Я промолчала. Потому что она была права.

Вечер опустился на поместье медленно, как густой мёд. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые золотисто-розовые тона, и в комнате стало тихо и уютно. Я сидела у камина, глядя на пламя, которое плясало на стенах, и прокручивала в голове одно и то же: завтра он вернётся. Он будет ждать, он будет смотреть на меня так, что у меня перехватывает дыхание, и я не знаю, что с этим делать.

— Агафья, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Завтра у нас будет гость. На ужин.

Агафья оторвалась от теста, которое месила. Мука прилипла к её пальцам, и она вытерла руки о передник, прежде чем ответить.

— Герцог?

— Он самый.

— Что будем подавать?

Я задумалась. В голове всплыла картина с бала — он выбирал мясо. Жареное, с травами, с розмарином и тимьяном. Драконья сущность, звериная привычка. Его слабость. И я собиралась использовать её против него.

— Мы будем подавать то, что я считаю правильным, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Овощи. Каши. Без мяса.

Агафья удивлённо подняла бровь.

— Без мяса?

— Он любит мясо, — сказала я. — Я видела это на балу. Поэтому мы не будем его подавать.

Агафья посмотрела на меня, и в уголках её глаз появились лёгкие морщинки — она улыбнулась.

— Хотите, чтобы он понял, что вы не собираетесь угождать ему?

— Хочу, чтобы он понял, что я не сдамся так легко.

— А если он не придёт? — спросила Агафья, и голос её стал мягче.

Я замерла. Эта мысль уже приходила мне в голову, но я отгоняла её, как надоедливую муху. А теперь она вернулась, и я не могла её игнорировать. Я вспомнила, как он стоял в конюшне, весь в грязи и поте. Как дети смеялись над ним. Как он сжимал вилы и продолжал работать, хотя явно не знал, что делать. Мне было почти жалко его. Почти.

— Он придёт, — голос прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя. — Он обещал.

На следующее утро я встала затемно. Небо за окном только начинало сереть, и в доме было тихо и прохладно. Я спустилась на кухню, где Агафья уже хлопотала у печи — она всегда вставала раньше всех, и воздух уже был наполнен запахом свежего хлеба.

— Доброе утро, леди, — сказала она, не оборачиваясь.

— Доброе утро, Агафья, — ответила я, засучивая рукава. — Я помогу.

— Вы будете готовить сами?

— Я буду готовить с вами. Он должен знать, что я приложила к этому руки.

Нож в руке — и я принялась резать овощи. Морковь, лук, коренья — всё летело в кастрюлю, и каждый удар ножа был как маленькая победа. Агафья стояла рядом, изредка поправляя меня, но в основном позволяя мне делать всё самой. Мука прилипала к пальцам, когда я месила тесто, и я чувствовала, как каждая минута этой работы наполняет меня чем-то новым. Пот стекал по лбу, но я не останавливалась.

— Вы режете их так, будто они ваши личные враги, — заметила Агафья с лёгкой улыбкой.

Я посмотрела на нож в своих руках и невольно улыбнулась в ответ.

— Может быть, — ответила я, снова вонзая нож в морковь. — Может быть, я просто хочу, чтобы он понял, что я не та, кем он меня считает.

— Он уже понял, — сказала Агафья. — Ещё на балу и когда увидел вас на скачках.

— Тогда пусть докажет, — ответила я, и голос мой прозвучал твёрже. — Пусть докажет, что готов принять меня такой, какая я есть. И вообще на нём одном свет клином не сошёлся.

Агафья ничего не ответила, но я видела, как она улыбнулась в ответ, и этого было достаточно.

Я готовила весь день. Месила тесто, резала овощи, варила кашу. Агафья помогала, но большую часть я делала сама. Когда солнце начало клониться к закату, я позвала Грету накрывать на стол.

Она расставляла тарелки, поправляла скатерть, зажигала свечи. Её движения были ловкими и уверенными — она делала это много раз, и каждая её мелочь была отточена до совершенства.

— Вы переживаете, леди? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — ответила я, поправляя салфетку. — Я просто хочу, чтобы он запомнил этот вечер.

В дверях показалась Фрея с букетом полевых цветов в руках.

— Может, поставим их в вазу?

— Нет, — отрезала я. — Пусть стоит только то, что я приготовила.

Фрея усмехнулась и покачала головой.

— Вы жестокая, леди.

— Я просто хочу, чтобы он понял: я не буду играть по его правилам.

Фрея пожала плечами и ушла, оставляя нас с Гретой наедине со свечами и тарелками.

К вечеру стол был накрыт. Белая скатерть, зажжённые свечи, тарелки с овощным рагу — всё выглядело именно так, как я задумала. Я остановилась у входа, оглядывая результат, и позволила себе улыбнуться. Было в этом что-то правильное — в том, что я сделала всё сама, что я контролировала каждую деталь.

— Он будет голоден, — заметила Фрея, заглядывая в комнату.

— Я знаю, — ответила я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидала. — И я хочу, чтобы он запомнил: я не буду угождать ему. Если он хочет быть со мной, он должен принять меня такой, какая я есть. Даже если это значит есть то, что он не любит.

Фрея покачала головой.

— Вы всё-таки жестокая, леди.

Я не ответила. Потому что, возможно, она была права.

Вечером я ждала у окна. Смеркалось, и на небе одна за другой зажигались звёзды — холодные, далёкие, они казались мне почти живыми. Где-то в лесу ухнула сова, и звук этот прозвучал так отчётливо, что я вздрогнула. Ветер шевелил листву старого дуба, и я чувствовала, как внутри меня поднимается волнение — тягучее, неясное, оно заполняло каждую клетку.

Он придёт. Он обещал.

Я смотрела на дорогу, и сердце билось быстрее с каждой секундой.

Глава 10

Он пришёл ровно в назначенный час.

Я увидела его ещё издалека — карета остановилась у ворот, дверца открылась, и он вышел, держа в руках огромный букет. Он шёл по дорожке медленно, словно давая мне время передумать, рассмотреть его, понять, что я делаю. На нём был строгий чёрный костюм, волосы аккуратно убраны, и даже отсюда было видно, как он волнуется. Каждое его движение выдавало напряжение, но он старался держаться с достоинством — как человек, который привык быть уверенным, но сейчас чувствовал себя неуверенно, как никогда.

Дети уже разошлись по домам, и во дворе было тихо. Только ветер шевелил листву старого дуба, да где-то в саду пела птица, и этот звук казался мне почти насмешкой над тем, что происходило сейчас.

Он остановился у крыльца, поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах была надежда, смешанная с неуверенностью — и я видела, как он пытается скрыть это за маской спокойствия.

— Я пришёл, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе.

Я взяла цветы. Белые розы были свежими, с каплями росы на лепестках, и пахли сладко и нежно. Я посмотрела на них, потом на него, и в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой прозвучал холодно, хотя внутри всё сжималось. — Но это не значит, что я тебя простила. Мне просто жалко выкидывать такие красивые цветы.

Он улыбнулся — грустно, но с пониманием.

— Я знаю, — ответил он. — Я не жду, что ты простишь меня за один вечер.

— Зачем ты пришёл?

— Чтобы поговорить с тобой, — сказал он, и голос его стал тише. — Чтобы ты увидела, что я изменился.

Я молчала, глядя на него. Внутри меня боролись злость и что-то другое — то, чему я не хотела позволять существовать. Я чувствовала, как пальцы сжимают стебли роз, и капли росы стекают по моей коже, оставляя влажные следы.

— Проходи, — сказала я наконец. — Ужин готов.

В доме пахло травами и свежим хлебом. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть, свечи, простая, но изящная посуда. Агафья уже ушла к себе, оставив нас наедине, и Грета тоже исчезла, словно растворилась в тенях коридора. В доме было тихо, и эта тишина казалась почти осязаемой.

Он сел за стол, и я видела, как его взгляд скользнул по тарелкам. На его лице отразилось удивление, когда он понял, что на ужин подали овощное рагу, тушёные коренья и свежий хлеб. Ни кусочка мяса.

Я села напротив, поправила салфетку на коленях и посмотрела на него.

— Ты любишь мясо, я знаю, — сказала я спокойно. — Но сегодня мы будем есть то, что я считаю правильным. Если хочешь уйти — дверь открыта.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах не было гнева — только понимание и что-то похожее на уважение.

— Я никуда не уйду, — сказал он, взял ложку и начал есть.

Он делал это с трудом — я видела, как напряглись его челюсти, когда он прожевал первый кусок, как он сглотнул с усилием. Но он не жаловался. В его глазах была такая решимость, что я почувствовала — он готов на всё, даже на это.

— Как тебе? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри всё трепетало.

— Вкусно, — ответил он. — Необычно, но вкусно.

— Ты врёшь, — сказала я, и в голосе моём послышалась лёгкая усмешка.

Он улыбнулся — впервые за этот вечер.

— Немного, — признался он. — Я привык к мясным блюдам. Но это… это хорошо. Ты готовила сама?

— С Агафьей.

— Тогда это, должно быть, замечательно, — сказал он, и в голосе его послышалась искренность.

Я ничего не ответила. Ела молча, глядя на него. Он тоже молчал. Тишина повисла между нами, но она не была тяжёлой или неловкой — скорее напряжённой, как струна, которая вот-вот сорвётся.

— Зачем ты приехал? — спросила я наконец. — Правда.

Он отложил ложку и посмотрел на меня. В его глазах была такая искренность, что я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло.

— Я приехал, потому что не могу жить без тебя, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Я приехал, потому что люблю тебя. Я всегда любил тебя, даже когда не знал, что ты — это ты.

— Ты полюбил худенькую наездницу по имени Мира, — сказала я, и слова мои прозвучали острее, чем я хотела. — А не меня.

Он покачал головой, и в глазах его мелькнула тень боли.

— Это одно и то же, — сказал он. — Ты — это ты. Мира — это часть тебя. Элеонора — это тоже часть тебя. Я люблю тебя всю. Целиком.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри меня борются злость и боль, и как где-то глубоко рождается что-то новое. То, чему я не хотела позволять существовать.

— Ты причинил мне боль, — сказала я тихо, и голос мой дрогнул. — Ты вышвырнул меня из родительского дома в это заброшенное поместье, даже не дав мне шанса.

— Знаю, — сказал он, и голос его дрогнул. — И я никогда не прощу себе этого. Но я хочу исправить это. Хочу стать лучше. Хочу быть тем, кто будет достоин тебя.

Я молчала, глядя на него. В его глазах была боль и надежда, и я чувствовала, как моя собственная боль начинает уступать место чему-то другому.

— Ты не сможешь исправить всё за один вечер, — сказала я.

— Я знаю, — ответил он. — Но я готов ждать столько, сколько нужно.

Я смотрела на него долгим взглядом. Потом встала и начала убирать тарелки. Мои руки дрожали, и я надеялась, что он не заметит этого.

— Ужин окончен, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Ты можешь идти.

Он встал и посмотрел на меня. В его глазах была печаль, но он не стал спорить.

— Я приду завтра, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы снова увидеть тебя, — ответил он. — Чтобы снова попытаться.

Я ничего не сказала. Он развернулся и пошёл к двери, но на пороге обернулся.

— Я люблю тебя, Элеонора, — сказал он, и голос его прозвучал мягко, почти невесомо. — Я всегда буду любить тебя.

Он вышел, и дверь закрылась за ним.

Я стояла посреди комнаты, глядя на пустой стул, на котором он сидел. Внутри было пусто и холодно. Но где-то глубоко, в самой глубине души, теплилась маленькая искра. Слабая, робкая, но живая. Я чувствовала, как она разгорается, несмотря на все мои попытки погасить её.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить.

Хотя бы на мгновение.

Глава 11

Дверь за ним закрылась, и я осталась одна.

В доме стало тихо — так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в камине, как ветер за окном шевелит ветви старого дуба. Я стояла посреди комнаты, глядя на пустой стул, на котором он сидел всего несколько минут назад. На столе остались две тарелки, две чашки, свечи, которые уже почти догорели. Воск стекал по канделябру, застывая тонкими прозрачными каплями.

Он ушёл. Но его слова всё ещё звучали в голове, как эхо, которое не хотело затихать.

«Я люблю тебя. Я всегда любил тебя».

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо. Он сидел за моим столом. Он ел мою еду, которую я готовила специально для него, чтобы доказать, что не собираюсь угождать. Он смотрел на меня с такой надеждой, что у меня перехватывало дыхание. Он был чистым, уставшим, но не сломленным. Он пришёл с цветами, почистил стойла, проглотил ужин без мяса, хотя знал, что я сделала это назло.

Он старался. Он действительно старался.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала я в пустоту.

Голос прозвучал глухо и чуждо, словно принадлежал не мне, а кому-то другому. Я стояла посреди комнаты, и где-то в груди закипала знакомая волна гнева, смешанная с чем-то новым — тем, чему я не хотела позволять существовать.

Внутри меня боролись две силы. Одна — та, что помнила его презрительный взгляд, его холодные слова, его равнодушие, когда он вышвыривал меня из своей жизни. Другая — та, что видела его сейчас, видела, как он изменился, как он готов унижаться ради меня.

«Ты мне не нужна».

Эти слова впились в мою душу, как ржавый гвоздь. Он сказал их тогда, в первый день нашей встречи, когда я только попала в этот мир, в это тело. Когда мне нужна была хоть малейшая поддержка, он смотрел на меня с отвращением, и в его голосе не было ни капли сомнения.

«Ты толстая, безвкусная, дурно воспитанная. Зачем ты мне?»

Я помнила это. Я помнила каждое слово, каждую интонацию, каждый холодный взгляд, которым он окинул меня, прежде чем отвернуться и улететь. Я помнила, как боль обожгла меня тогда, как она разлилась по всему телу, оставляя только пустоту и желание исчезнуть.

Но сейчас он смотрел на меня по-другому. Сейчас в его глазах была не холодная пустота — а огонь. Страсть. Желание быть со мной.

— Почему ты не был таким тогда? — спросила я, и голос мой дрогнул.

Я села на стул, который он освободил, и провела пальцами по столу. Здесь лежала его вилка, здесь стояла его чашка, ещё тёплая. От него остался только лёгкий запах — смесь дорогого одеколона и усталости, которая въелась в его плечи, в его глаза, в каждую линию его лица.

«Я люблю тебя, Элеонора».

Я закрыла глаза, и передо мной снова возникло его лицо. Он смотрел на меня с такой болью и надеждой, что я не могла выдержать этого взгляда. Он ждал, что я скажу что-то, что я хоть как-то отвечу на его слова. А я молчала.

— Что, если ты изменился? — прошептала я в пустоту. — Что, если ты действительно стал другим?

Ответа не было.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на тёмную дорогу, где он скрылся несколько минут назад. Луна освещала пустой двор, отбрасывая серебристые тени на траву. Ветер качал ветви деревьев, и они скрипели, как старые кости. Его уже не было видно, но я всё ещё чувствовала его присутствие — он словно остался здесь, в этом доме, в этом воздухе, в каждом уголке моей души.

— Ты не можешь так просто войти в мою жизнь, — сказала я, обращаясь к темноте. — Ты не можешь просто почистить стойла и сказать, что любишь меня, и я всё забуду.

Я сжала край подоконника, чувствуя, как холодный камень впивается в пальцы.

— Ты причинил мне боль. Ты вышвырнул меня. Ты не дал мне шанса. И теперь ты хочешь, чтобы я поверила тебе?

Ответа не было. Только ветер шептал что-то за окном, словно пытаясь утешить меня, но я не слушала его. Я слушала только голос внутри себя — тот, что говорил мне, что я не должна ему верить. Что я не должна позволять ему снова войти в мою жизнь.

Но другой голос, тихий и настойчивый, шептал: «А что, если он прав? Что, если он действительно изменился?»

Я отошла от окна и посмотрела на букет белых роз, который он принёс. Они стояли в вазе на столе, свежие и красивые, пахнущие нежно и сладко. Их лепестки были такими нежными, что я боялась дотронуться до них — боялась, что они рассыплются в моих руках, как и всё, что он говорил.

Я подошла к ним, провела пальцем по одному из лепестков. Ткань была прохладной и гладкой, и она напомнила мне о его руках — таких же прохладных и гладких, когда он коснулся моей ладони, передавая мне букет.

«Мне просто жалко выкидывать такие красивые цветы», — сказала я ему. Это была ложь. Я хотела выкинуть их. Я хотела выкинуть его, его слова, его надежду. Но я не могла.

Я взяла один цветок и поднесла его к лицу. Он пах так же, как он — свежестью, утром, чем-то горьким и сладким одновременно. Этот запах напоминал мне о нём, о том, как он смотрел на меня, как он говорил, как он молчал.

— Что ты делаешь со мной? — повторила я.

Внутри меня что-то таяло. Что-то, чему я не хотела позволять существовать. Надежда.

Я положила цветок на место и отошла от стола. Мои шаги гулко разносились по пустому дому, и каждый звук казался мне слишком громким, слишком резким.

— Я не могу простить тебя, — сказала я. — Не сейчас. Не так быстро.

Я медленно пошла в свою комнату, оставляя за спиной догорающие свечи и запах белых роз. Я знала, что завтра он вернётся. И я не знала, смогу ли я снова прогнать его.

Или захочу ли я этого.

Глава 12

На следующее утро он пришёл снова.

Я стояла у окна, когда его карета остановилась у ворот, и он вышел, держа в руках букет. На этот раз — алые розы, крупные, бархатистые, с тяжёлыми бутонами, которые ещё не до конца раскрылись. Он подошёл к крыльцу, и я вышла к нему, чувствуя, как утренний ветер касается моего лица.

— Доброе утро, — сказал он, протягивая букет. — Это тебе.

Я взяла цветы. Алые розы пахли сладко и терпко, и в этом запахе было что-то тёплое, почти уютное. Я посмотрела на них, потом на него.

— Спасибо, — сказала я сухо, без тепла.

Он ждал. Я чувствовала, как он ждёт — хоть слова, хоть взгляда, хоть чего-то, что означало бы, что его подарок тронул меня. Но я не дала ему этого.

— У меня много дел, — сказала я и развернулась, унося цветы в дом.

Он остался стоять на крыльце. Я слышала, как он вздохнул, и в этом вздохе была такая горечь, что я почти обернулась. Почти. Но вместо этого я вошла в дом и закрыла за собой дверь.

Поставила букет на стол и долго смотрела на него. Алые розы были прекрасны — крупные, бархатистые, с каплями росы на лепестках. Они пахли так, как пахнет утро после дождя, когда воздух становится чистым и прозрачным.

— Опять цветы? — Агафья вошла в комнату, вытирая руки о передник. Она посмотрела на букет и покачала головой. — Он явно не сдаётся.

— Я заметила, — ответила, не оборачиваясь.

— И что вы будете с ними делать?

Я задумалась. Выкинуть их — было бы жестоко. Оставить на столе — значило бы позволить им напоминать мне о нём каждый раз, когда я прохожу мимо. Я смотрела на алые розы и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то знакомое — смесь раздражения и того, чему я не хотела позволять существовать.

— Посмотри, — сказала я Агафье. — Если это будут редкие цветы, попробуй прорастить росток. Весной высадим их возле дома. Не пропадать же такой красоте.

Агафья удивлённо подняла бровь.

— А если обычные?

— Отдай лошадям. Или на подстилку пусти. Нечего добру пропадать.

Агафья усмехнулась.

— Хитро придумано, леди. Цветы примете, а от них польза будет.

— Я просто не люблю, когда всё пропадает зря.

Но она смотрела на меня с понимающей улыбкой, и я чувствовала, что она видит сквозь меня. Видит, что я не выбросила цветы. Что я оставила их. Что я, возможно, не хочу, чтобы они исчезли.

На следующее утро он пришёл снова. И на следующее — тоже. Каждый день — новый букет. Белые розы, лиловые ирисы, нежные пионы, жёлтые тюльпаны. Он приносил их с такой регулярностью, что я начала привыкать к этому ритуалу. К тому, что каждое утро я выхожу на крыльцо, и он стоит там с цветами, я беру их, и даже не говорю спасибо, и ухожу.

А он стоит и смотрит мне вслед.

Он не пытался заговорить со мной, не просил войти, не требовал ответа. Он просто приносил цветы. И уходил.

— Он скоро заполнит весь сад, — заметила Фрея однажды, когда я принесла очередной букет. — Ты уже который день приносишь цветы. Агафья прорастила два ростка из твоих букетов.

— Я знаю, — ответила ей. — Я и не говорила ей выкидывать их.

— Ты просто молча берёшь их и уходишь, — Фрея усмехнулась. — Это жестоко даже для тебя.

Я остановилась и посмотрела на неё.

— Я не просила его приносить цветы, — сказала тихо. — Я не просила его стоять под моими окнами и ждать, когда я выйду. Это его выбор.

— А ты не думаешь, что это его способ сказать, что он не сдастся?

— Я знаю, что он не сдастся, — ответила я. — И это меня пугает.

Фрея ничего не сказала. Она просто покачала головой и ушла, оставляя меня наедине с букетом белых лилий, которые пахли так сладко, что у меня кружилась голова.

Каждое утро я выходила на крыльцо, брала цветы, и не говорила спасибо. Но я не выкидывала их. Я приносила их в дом, ставила в вазу, любовалась ими, пока они не начинали увядать. А потом отдавала Агафье, и она или проращивала их, или кормила лошадей, или сушила для травяных сборов.

Я не говорила спасибо. Я не давала ему надежды. Но я не могла заставить себя выбросить их. Потому что, возможно, где-то глубоко внутри, я хотела, чтобы эти цветы оставались со мной. Так же, как и он.

Глава 13

Очередное утро началось с привычного стука в дверь. Я вышла на крыльцо, ожидая увидеть букет, — но на этот раз он стоял с пустыми руками. Взгляд его был устремлён на детей, уже собиравшихся у забора, и в глазах читалось нечто новое: не надежда, а решимость. Руки он держал за спиной, будто не зная, куда их деть без привычных цветов.

— Доброе утро, — сказал он, и впервые за всё время я не услышала в его тоне привычной напряжённости.

Я скрестила руки на груди, пальцы сами собой сжали рукав.

— Доброе. А где цветы?

Он шагнул ближе, плечи напряглись — словно готовился к прыжку.

— Сегодня я пришёл без цветов. Я хочу попросить тебя кое о чём.

— О чём же?

Он помедлил, выдохнул, и я заметила, как дрогнул его кадык.

— Ты даёшь детям уроки верховой езды. Я хочу помогать тебе.

Я удивлённо приподняла бровь, руки невольно опустились. Такого предложения я не ожидала. Он — герцог, дракон, привыкший повелевать, а не возиться с ребятнёй. Я искала в его словах скрытый смысл — но не находила.

— Ты хочешь помогать мне с уроками? Ты умеешь обращаться с лошадьми?

— Я умею сидеть в седле. — Он говорил без хвастовства, только спокойно и твёрдо. — И я могу научить детей. Я знаю, что такое страх, и умею его преодолевать.

Он говорил так, будто знал, о чём говорит. И я видела — он не лжёт. В его глазах мелькнула тень, что-то личное, что он не хотел показывать, но что не мог скрыть.

Я долго смотрела на него. Он был серьёзен: ни капли иронии, ни тени насмешки. Он действительно хотел помочь.

— Ты думаешь, дети согласятся, чтобы их учил сам герцог? — спросила я тише, чем хотела.

Он улыбнулся — едва заметно, но я заметила.

— Думаю, согласятся, если ты скажешь им, что я хороший учитель, — и в этой улыбке мне почудилась искорка надежды.

Пальцы сжали край рукава, и внутри что-то дрогнуло. Я помолчала, взвешивая его слова. В груди боролись недоверие и любопытство. Возможно, ему действительно стоило дать шанс. Хотя бы один.

— Хорошо. Но деньги с их обучения остаются у меня и если напугаешь детей — ты уйдёшь.

— Мне не нужны деньги, но, если напугаю детей — уйду, — повторил он, и его серьёзность была так убедительна, что я невольно поверила.

Дети разглядывали его с откровенным недоверием. Колен стоял впереди всех, сжимая в руках яблоко, и я видела, как его пальцы нервно теребят кожуру. Он не сводил глаз с герцога, и во взгляде его было больше страха, чем любопытства.

— Это правда, что вы дракон? — спросил он.

— Правда.

— И вы умеете летать? — спросила маленькая девочка с косичками, выглядывая из-за плеча Колена.

— Умею, — усмехнулся он. — Но сегодня я здесь не для этого. Я хочу научить вас правильно сидеть в седле.

— А вы правда умеете? — в голосе девочки послышалось сомнение.

Вместо ответа он подошёл к лошади и легко вскочил в седло. Движения его были уверенными, плавными — дети смотрели с восхищением. Он сделал круг по двору и остановился перед ними.

— Видите? Это совсем не сложно.

— А я смогу так же? — спросил Колен с надеждой.

— Сможешь. Если будешь слушать меня и не бояться.

Первое время дети держались настороженно. Они не привыкли, чтобы их учил высокий строгий мужчина в дорогом костюме. Но он был терпелив. Я видела, как он поправляет их ноги в стременах, объясняет, как держать поводья, учит не сжимать лошадь коленями. Он никогда не повышал тона, никогда не злился.

А когда Карл попытался развернуть лошадь и не справился, Аластар подошёл к нему.

— Ты слишком сильно натягиваешь повод. Лошадь чувствует твою руку. Если дёргать, она не послушается.

— А как надо?

— Легко. Вот так.

Он взял поводья и показал движение. Карл повторил — лошадь послушно повернула.

— Я сделал! — воскликнул мальчик с гордостью.

— Ты сделал.

Я стояла у забора и смотрела, как он учит детей. Он был совсем другим — не тем холодным, надменным герцогом, что явился тогда в мою комнату. Мягким, терпеливым, добрым. Пальцы сжали край забора, и внутри меня что-то неуловимо менялось.

— Мне кажется, он им нравится, — сказала Грета, подходя ко мне.

— Я вижу.

— А вам?

Я промолчала. Но в груди что-то дрогнуло.

Через неделю дети уже бежали к нему навстречу, едва он появлялся у ворот. Наперебой рассказывали о своих успехах, хвастались, как научились ездить. Он слушал с улыбкой, и я видела, как он наслаждается этим.

— Он хорошо с ними ладит, — заметила Фрея однажды, когда он учил Колена делать круг.

— Да.

— Он изменился.

— Я знаю.

— Но ты всё ещё не веришь ему.

Я повернулась к ней. В груди закипало раздражение — но не на неё. На себя. Потому что она была права.

— Я боюсь. Боюсь, что, если поверю, он разобьёт мне сердце.

— А если нет? Если он действительно изменился?

Я не знала ответа. И это пугало меня больше всего.

Однажды, когда урок закончился, ко мне подошёл Колен. Он всё ещё держал в руках яблоко, так и не съеденное и не отданное лошади, и смотрел на меня снизу вверх.

— Леди, герцог правда изменился?

Я посмотрела на него, потом на Аластара — тот стоял у конюшни, разговаривая с Роном, и смеялся. Я видела, как расслабились его плечи, как улыбка делала его лицо живым и настоящим.

— Да. Думаю, что да.

— Он хороший, — уверенно сказал Колен. — Он научил меня не бояться.

Я улыбнулась и потрепала его по голове. Пальцы коснулись его волос, и внутри меня что-то отпустило.

— Иди домой. Уже поздно.

Он побежал к воротам, но на полпути обернулся.

— Леди! — крикнул он, и его звонкий голос разнёсся в вечернем воздухе. — Вы тоже должны перестать бояться!

Я замерла. Слова мальчика эхом отозвались в душе. Я смотрела, как он исчезает за воротами, и чувствовала, как они впиваются в кожу.

«Вы тоже должны перестать бояться».

Медленно я повернулась к Аластару. Он тоже смотрел на меня. В его глазах была та же надежда, что и в первый день, когда он явился с цветами. Но теперь я видела в ней что-то ещё — то, что не хотела замечать.

Искренность.

Пальцы сжали край забора, и внутри меня что-то таяло. То, чему я не хотела позволять существовать, — уже существовало. И я не знала, что с этим делать.

Но я знала одно: я больше не могу убегать.

Глава 14

Сегодня на занятие пришли новые дети — двое братьев из соседней деревни, которых мать привела впервые. Они стояли у забора, испуганно глядя на лошадей, и я видела, как их руки дрожат, когда они сжимали края своих рубашек.

— Не бойтесь, — сказала я, подходя к ним. — Лошади чувствуют ваш страх. Если вы будете спокойны, они тоже будут спокойны.

— А если мы не сможем? — спросил старший, и голос его дрожал.

— Сможете, — ответила я. — Я здесь, чтобы научить вас. И герцог тоже поможет.

Я кивнула в сторону Аластара, который стоял у конюшни. Он наблюдал за нами, но не приближался, давая мне пространство. Это было правильно. Дети должны были видеть, что я здесь главная.

— Подойдите, — сказала я, жестом приглашая их ближе. — Я покажу вам, как правильно седлать лошадь.

Я подошла к гнедой кобыле, которую мы использовали для занятий с новичками. Её звали Золотка, и она была самой спокойной лошадью в моей конюшне. Я погладила её по морде, и она фыркнула, приветствуя меня.

— Сначала мы должны надеть попону, — сказала я, беря в руки мягкую ткань. — Она защищает спину лошади от седла и впитывает пот. Затем мы кладём седло и подтягиваем подпругу. Но не слишком сильно, иначе лошади будет больно.

Я показывала медленно, объясняя каждое движение. Дети смотрели с раскрытыми ртами, а я чувствовала на себе взгляд Аластара. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись к стене конюшни, и внимательно следил за моими руками.

— Теперь вы, — сказала я, поворачиваясь к детям. — Попробуйте сами. Начните с попоны.

Старший шагнул вперёд, взял попону и неуклюже попытался накинуть её на спину лошади. Золотка стояла смирно, но попона сползла набок, и мальчик испуганно отступил.

— Не бойся, — сказала я. — Поправь. Вот так.

Я подошла и поправила попону, показывая ему правильное положение.

— Молодец, — сказала я, и он слабо улыбнулся.

— Хорошо, что ты не даёшь им сдаваться, — раздался голос Аластара за моей спиной.

Я обернулась. Он стоял ближе, чем я думала, и в его глазах было что-то новое — уважение.

— Они должны научиться, — ответила я. — Если я позволю им сдаться сейчас, они никогда не перестанут бояться.

— Я знаю, — сказал он. — Я вижу, как ты это делаешь. Ты терпелива, но тверда. Ты даёшь им пространство для ошибки, но не позволяешь им остановиться.

Я смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в мою душу. Он действительно заметил это. Он действительно увидел, как я работаю с детьми.

— Это не просто, — сказала я. — Но если они хотят научиться, они должны пройти через страх.

— Я знаю, — повторил он, и в голосе его прозвучала такая искренность, что я почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло. — Я тоже прохожу через страх.

Я отвела взгляд и повернулась к детям.

— Теперь седло, — сказала я. — Берите.

Младший брат подошёл к лошади, но не знал, с какой стороны подойти.

— Всегда подходи к лошади слева, — сказала я, беря его за плечо и мягко направляя. — Это правильная сторона. Лошади привыкли, что их седлают слева.

— Почему? — спросил он.

— Потому что так сложилось, — улыбнулась я. — Традиция. Но главное — не пугать её.

Аластар подошёл ближе, и я почувствовала его присутствие за своей спиной. Он не мешал, не перебивал, просто стоял и слушал. Я видела, как он следит за каждым моим движением, как он запоминает слова, которые я говорю детям.

— Подпругу надо затягивать постепенно, — сказала я. — Сначала ослабить, потом проверить, не перекрутилась ли она. Потом затянуть на две дырки, проверить, не давит ли она на плечи. И только потом затянуть до конца. Но не туго! Если лошади будет тяжело дышать, это плохо.

— Можно я попробую? — спросил старший брат.

— Давай, — я отошла в сторону, позволяя ему подойти к лошади.

Он затянул подпругу, и я увидела, как его руки дрожат. Но он справился.

— Молодец, — сказала я. — Теперь вы знаете, как седлать лошадь. Завтра мы попробуем оседлать без моей помощи.

— А сегодня? — спросил он.

— Сегодня мы просто поедем шагом, — сказала я. — Чтобы привыкнуть к лошади.

Я помогла мальчику забраться в седло, и он сидел там, бледный, но счастливый.

— Спасибо, — сказал он, глядя на меня сверху вниз.

— Не за что, — улыбнулась я.

Я повернулась к Аластару. Он смотрел на меня с таким выражением, которое я не могла прочитать. В его глазах было восхищение. И уважение.

— Ты умеешь это делать, — сказал он тихо. — Ты умеешь учить.

— Я умею работать с лошадьми, — ответила я. — И с детьми.

— Это одно и то же? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Почти, — сказала я. — Только дети говорят больше.

Он улыбнулся в ответ. Впервые за долгое время я видела его улыбку такой — тёплой, почти искренней.

— Научи меня, — сказал он.

— Чему?

— Всему, что ты умеешь.

Я посмотрела на него, и внутри меня что-то дрогнуло. Он действительно хотел научиться. Не просто угодить мне — а научиться тому, что я знаю. Потому что он уважал это.

— Хорошо, — сказала я. — Завтра начнём.

Он кивнул и отошёл, оставляя меня с детьми и лошадьми.

Я стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня разгорается что-то новое. Что-то, чему я всё ещё не хотела позволять существовать.

Но я не могла остановить это.

Глава 15

Карета графа ждала у ворот с самого утра. Кучер — пожилой мужчина с седыми усами — помог мне забраться, и я устроилась на мягком сиденье, чувствуя, как под пальцами пружинит бархат обивки. Дорога до поместья Хэмптона занимала около двух часов, и я собиралась использовать это время, чтобы собраться с мыслями.

Аластар остался в моём поместье. Я не сказала ему, куда еду — просто уехала. Пусть думает, что хочет.

Поместье графа встретило меня запахом яблоневого сада. Деревья стояли в полном цвету, и лепестки падали на дорожку, усыпанную гравием. Сам граф ждал у крыльца — невысокий, седой, в простом сером сюртуке. Увидев меня, он шагнул навстречу и протянул руку.

— Леди Элеонора, — он сжал мою ладонь сухими тёплыми пальцами. — Рад, что вы приехали. Кроу много о вас рассказывал.

— Надеюсь, только хорошее, — я улыбнулась.

— Только правду, — он отпустил руку и кивнул в сторону сада. — Пойдёмте. Конюшни в той стороне.

Мы шли по дорожке между яблонями. Лепестки кружились в воздухе и падали на плечи. Граф молчал, и я молчала тоже — но это молчание было удобным, не давящим.

Конюшни оказались большими — длинное каменное здание с высокими окнами и черепичной крышей. Внутри пахло сеном, лошадьми и кожей. Я остановилась на пороге, вдыхая этот запах, и на мгновение закрыла глаза.

— Двадцать восемь лошадей, — граф шагнул следом. — Половина — скаковые. Остальные — рабочие.

Я прошла вдоль стойл. Лошади были ухоженными, но я видела то, что не бросалось в глаза: у одной кобылы была отёчность на ноге, у другого жеребца — потёртость от седла на спине, третий стоял, перенеся вес на одну ногу.

— Эта? — я остановилась у стойла с гнедой кобылой. — Как давно она хромает?

Граф подошёл ближе, вгляделся.

— Хромает? Я не замечал.

— Не хромает, — я присела на корточки и провела рукой по ноге лошади. — Но бережёт её. Видите, как стоит? Перенесла вес. И копыто горячее на ощупь.

Граф присел рядом, потрогал копыто. Брови его сошлись на переносице.

— Действительно горячее. Я не обратил внимания.

— Это может быть начало ламинита, — я поднялась, отряхнула колени. — Нужно вызвать кузнеца, перековать и дать отдых на неделю. И убрать овёс, оставить только сено.

Граф смотрел на меня с любопытством.

— Вы это увидели за минуту.

— Я много лет работала с лошадьми, — ответила я. — Привыкла замечать мелочи.

Мы пошли дальше. У второго стойла я остановилась снова.

— А этот жеребец, — я кивнула на вороного. — Его седлают неправильно. Потёртость на спине. Видите? Шерсть вытерта, кожа красная. Седло слишком узкое или подпруга затянута неравномерно.

Граф вздохнул.

— Мои конюхи не всегда внимательны. Я редко бываю здесь — всё дела в столице.

— Тогда им нужен человек, который будет смотреть за ними, — сказала я. — Или вы можете прислать их ко мне. Я покажу, как правильно.

Граф остановился. Посмотрел на меня долгим взглядом — не оценивающим, а скорее задумчивым.

— Вы действительно любите это дело.

— Люблю, — ответила я с гордостью.

Мы вышли из конюшни и направились к дому. Граф шёл медленно, опираясь на трость, и я подстраивалась под его шаг.

— Кроу сказал, что вы готовитесь к Кубку короля, — сказал он.

— Готовлюсь.

— И вам нужна поддержка.

Я промолчала. Он не спрашивал — утверждал.

— Я готов помочь, — граф остановился у крыльца, повернулся ко мне. — Не из благотворительности. Из интереса. Мне нравится смотреть, как люди добиваются своего. И мне нравится, когда мои лошади в порядке.

— Что вы хотите взамен?

Он улыбнулся — уголками губ, едва заметно.

— Чтобы вы приезжали. Раз в неделю. Смотрели за лошадьми, давали советы. И рассказывали мне, как идёт подготовка. Я хочу быть в курсе.

Я смотрела на него. В его словах не было подвоха. Он говорил прямо, без игр.

— Я подумаю, — сказала я.

Он кивнул и открыл передо мной дверь.

— Тогда пойдёмте пить чай. У меня есть вопросы по кормлению.

Глава 16

Я сидел в кресле у камина и смотрел на неё.

Она стояла у окна, спиной ко мне, и смотрела на яблоневый сад. Лепестки падали на стекло и прилипали к нему, и она провела по стеклу пальцем, очерчивая их контуры. Движение было простым, почти детским — но в нём было столько спокойствия, что я невольно улыбнулся.

Я помнил её другой.

Помню, как Кроу впервые заговорил о ней. «Леди Элеонора Марчвуд, — сказал он, — жена герцога Ветрогорского. Он вышвырнул её в Северное поместье. Говорят, она начала там что-то делать с лошадьми».

Тогда я не придал значения. Мало ли брошенных жён, которые пытаются чем-то себя занять? Я знал герцога. Холодный, надменный, он никогда не интересовался ничем, кроме своих скачек и своего драконьего наследия. Если он вышвырнул жену — значит, она была ничем.

Я ошибался.

Кроу вернулся через месяц с другим лицом. «Она объездила дикого жеребца, — сказал он. — Того самого, которого живодёр собирался пустить на мясо. Она вылечила кобылу со свищом. Она даёт уроки верховой езды деревенским детям».

Я слушал и не верил. Это было слишком — для женщины, для брошенной жены, для той, кого все считали неудачницей.

Потом я увидел её на скачках.

Она сидела на вороном жеребце — том самом, которого объездила. В чёрном камзоле, с тугой косой, она летела по дорожке, и я видел, так сидят в седле настоящие наездники. Так не сидят те, кто учился на пони в детстве. Так сидят те, кто провёл в седле годы. Кто знает, что такое падать и подниматься. Кто чувствует лошадь не умом, а телом.

Она победила. В первом же забеге.

А потом я увидел её на балу. В сапфировом платье, с подарками принца на шее и запястье, она шла через зал, и все смотрели на неё. Не потому, что она была красивой — хотя она была красивой. А потому, что от неё исходила сила. Тихая, спокойная уверенность человека, который знает себе цену.

Герцог стоял у колонны и смотрел на неё. Я видел его лицо. Я знал его много лет, и я никогда не видел его таким. Он смотрел на неё так, будто она была воздухом, без которого он задыхался.

А она не смотрела на него. Она танцевала с другими. Смеялась с другими. Улыбалась другим.

Я тогда подумал: «Он потерял её. И даже не понял, когда».

А теперь она сидела в моём доме и пила чай. И говорила о лошадях — с той же страстью, с той же глубиной, которую я видел на скачках. Она знала то, чего не знали мои конюхи. Она видела то, чего не видел я. И она не боялась говорить об этом.

Я поставил чашку на стол.

— Леди Элеонора.

Она обернулась. В её глазах не было настороженности — только спокойное внимание.

— Да?

— Я хочу помочь вам с Кубком короля, — повторил я её своё предложение. — Не из жалости. Не из выгоды. А потому, что мне нравится смотреть, как люди добиваются своего.

Она смотрела на меня. Долго. Внимательно. Я видел, как в её голове проносятся мысли — доверять или не доверять, принимать или отказаться. Я не торопил. Я просто ждал.

— Почему вы? — спросила она наконец. — Почему не кто-то другой?

— Потому что я стар. И устал от интриг. А вы — единственный человек за последние годы, который говорит о лошадях так, будто они сокровище. Не товар, не ставка, не украшение. Живые сокровища.

Она молчала. Но в уголках её губ дрогнула улыбка.

— Хорошо, — сказала она. — Я согласна.

Я кивнул и потянулся к чайнику, чтобы налить ей ещё чаю. Мои руки не дрожали — но внутри что-то сжалось. Я не сказал ей всего. Не сказал, что видел, как она смотрит на герцога. Как старается не смотреть. Как отводит взгляд, когда он подходит слишком близко.

Я видел это. И я знал, что она боится. Боится того, что он снова разобьёт ей сердце. Боится поверить. Боится простить.

Я не мог её винить. Сам потерял жену много лет назад. Я знал, что такое бояться открыться снова.

Но я также знал, что, если она не рискнёт — она никогда не узнает, что могло бы быть.

Я налил ей чай и поставил чашку перед ней.

— Пейте, — сказал ей. — И не думайте о нём.

Она подняла на меня глаза.

— О ком?

Я улыбнулся.

— О том, о ком вы думаете уже целый час.

Она покраснела. Едва заметно, но я заметил. И понял, что не ошибся в ней.

Эта женщина не просто сильная. Она — живая. И она заслуживает того, чтобы быть счастливой. Даже если для этого ей придётся простить дракона.

Я обещаю себе: я помогу ей. Поддержу. Защищу. И если герцог снова причинит ей боль — я буду тем, кто скажет ему в лицо всё, что о нём думает.

Но пока — пусть пьёт чай. И думает о том, о ком хочет.

Глава 17

Карета остановилась у ворот, и я вышла, вдыхая знакомый запах дома — сырой земли, сена и дыма из кухонной трубы. Уже темнело. Где-то в конюшне фыркнул Буран, услышав стук колёс.

Аластар ждал у крыльца.

Он стоял, скрестив руки на груди, и я видела, как напряжены его плечи. Взгляд скользнул по мне — быстрый, цепкий, будто он проверял, всё ли на месте. Потом по карете, по кучеру, по дороге за моей спиной.

— Где ты была? — слова упали резко, прежде чем я успела подняться по ступеням.

Я остановилась. Медленно посмотрела на него.

— Это не твоё дело.

— Я ждал тебя весь день. — Он шагнул вниз, и теперь мы стояли почти вплотную. — Ты уехала утром и не сказала, куда. Я не знал, где ты. Не знал, с кем.

— И что? — Я не отступила, хотя чувствовала, как его близость давит на грудь. — Я свободная женщина. Гуляю где хочу и с кем хочу.

Его челюсти сжались. Ноздри раздулись. Я видела, как пальцы сжались в кулаки — и разжались. Усилием воли. Он отвёл взгляд, выдохнул, и плечи его чуть опустились.

— Ты права, — сказал он тихо. — Прости.

Я моргнула. Не ожидала.

Он поднял на меня глаза — и в них не было гнева. Только что-то тяжёлое, что он пытался скрыть.

— Я весь день не находил себе места. Думал, что ты уехала навсегда. Что я снова тебя потерял.

— Ты меня не терял. Ты меня вышвырнул.

Он не отвёл взгляда. Не стал оправдываться.

— Знаю. — Он помолчал, потом кивнул в сторону леса. — Пойдём со мной.

— Куда?

— К реке. Я хочу поговорить с тобой. Прогуляемся?

Я помолчала. Внутри боролось желание отправить его прочь — и что-то другое, чему я не хотела давать имя. Я смотрела на него и видела, что он не играет. Он стоял, опустив руки, и в его глазах была не только боль, но и что-то ещё. Что-то, что я не хотела видеть. Но, возможно, мне нужно было это увидеть. Чтобы решить — раз и навсегда.

— Хорошо. — Я сняла с плеч дорожный плащ. — Дай мне минуту.

Тропа к реке шла через лес. Солнце уже село, и деревья стояли тёмные, молчаливые. Мы шли рядом, не касаясь друг друга. Он — чуть впереди, раздвигая ветки. Я — следом, глядя под ноги.

У реки было тихо. Вода блестела в сумерках, и лёгкий ветер шёл по ней рябью. Он остановился у самой кромки, засунул руки в карманы и долго молчал. Я ждала.

— Меня заставили жениться на тебе, — сказал он наконец.

Я молчала. Он смотрел на воду.

— Твой отец, лорд Марчвуд, был отчаянным игроком. Я знал это, когда садился за карточный стол. Знал, но не думал, что он рискнёт собственной дочерью. — Он наклонился, зачерпнул ладонью воду. Вода стекала между пальцев, и он смотрел на неё, будто видел что-то другое. — А он рискнул. Проиграл тебя мне. Вместе с поместьем, с правом на твою руку и с контрактом на не расторжение брака в течении года.

— И ты согласился.

— Согласился. — Он разжал пальцы, и остатки воды упали обратно в реку. — Долг перед честью требовал: если принял ставку — прими и выигрыш. Но я ненавидел это. Ненавидел себя за то, что позволил собой управлять. Я дракон. Я герцогом. Я привык решать сам. А тут — карточный долг, чужое решение, навязанная жена. Я чувствовал себя слабым. И вместо того чтобы признать это, я выместил злость на тебе.

Он выпрямился, посмотрел на меня.

— Я даже не взглянул на тебя. Смотрел — но не видел. Видел только свою ненависть. Толстую, безвкусную женщину, которую мне навязали. Я не хотел запоминать тебя. Я хотел забыть сам факт твоего существования. И когда встретил Миру — загорелую, с другой причёской, в мужской одежде, — я не связал эти образы. Не мог связать. Потому что не помнил лица своей жены. Помнил только своё отвращение.

Я слушала. Внутри поднималась знакомая боль, но я не отворачивалась. Впервые — не отворачивалась.

— А когда я встретил Миру, — продолжил он. — На скачках. И подумал: «Вот та, которую я искал всю жизнь». Я не знал, что это ты. Не мог знать. Ты была другой.

— Я изменилась.

— Ты стала собой. — Он повернулся ко мне. — А я влюбился в тебя, не понимая, что влюбляюсь в свою жену.

Мы стояли на берегу. Вода шуршала у ног. Где-то в лесу крикнула ночная птица.

Он шагнул ко мне. Я не отступила. Он протянул руку — медленно, будто спрашивая разрешения. Я смотрела на его ладонь. На пальцы, которые когда-то оттолкнули меня. На руку, которая теперь тянулась ко мне.

Я не взяла её. Но и не отстранилась.

Он опустил руку. Не обиделся. Просто принял.

— Я не сон, — сказала я.

— Знаю. — Он улыбнулся — едва заметно. — Ты лучше.

Я не ответила.

Мы стояли у реки, и вода всё шла и шла куда-то, унося с собой всё, что мы не сказали друг другу.

Глава 18

Он умолк. Долго глядел на воду — так долго, что я успела сосчитать рябь на её поверхности. Плечи его осели, словно с них сняли невидимый груз, который он тащил много лет.

Слова застревали где-то в горле. Я открывала рот — и закрывала. Смотрела на его профиль, на тёмную прядь, упавшую на лоб, на пальцы, что больше не сжимались в кулаки. Он не защищался. Не наступал. Просто стоял.

— Зачем ты рассказал мне это? — спросила я наконец. — Сейчас. Именно сейчас.

Он обернулся. Во взгляде — ни капли надежды. Только изнеможение.

— Ты имеешь право знать. Заслужила правду. Даже если после неё соберёшь вещи и уедешь.

— А если уеду?

— Тогда буду знать, что хотя бы не струсил.

Ноги подкосились — не от усталости, от чего-то другого. Я опустилась на траву у кромки воды. Он остался стоять, глядя сверху. Не шагнул ближе. Ждал.

— Сядь, — сказала я.

Он сел. На расстоянии вытянутой руки — достаточно близко для разговора, достаточно далеко, чтобы не чувствовать давления.

— Ты сказал, что ненавидел себя. — Я сорвала травинку, закрутила между пальцами. — За то, что дал собой управлять.

— Верно.

— А сейчас?

Он помедлил. Перевёл взгляд на реку. Потом снова на меня.

— Сейчас — за другое. За слепоту. За то, что не разглядел тебя. За боль, которую причинил. — Ладони легли на колени, сжали ткань. — Тогда я казнил себя за слабость. Теперь — за чёрствость.

— Значит, прогресс, — я усмехнулась краем губ.

Он посмотрел — с недоумением. Потом уголок его рта дрогнул.

— Ты шутишь.

— Самую малость. — Травинка полетела в воду. — Но ты прав. Это другое.

Тишина. Вода шелестела у берега. Ветер перебирал листву над головами.

— Знаешь, что я ощущала? — спросила я, глядя на тёмную воду. — Когда ты улетал. В самый первый день.

Он молчал. Не торопил.

— Я стояла у окна. Смотрела, как ты таешь в небе. И думала: «Я ему не нужна. Я вообще никому не нужна». — Пальцы вцепились в траву. — Толстая. Неуклюжая. В платье, от которого тошнило даже меня. И ты подтвердил то, что я и без тебя знала. Что я — пустое место.

Он не перебивал. Дыхание — тяжёлое, размеренное, на пределе.

— А потом я решила доказать. Тебе. Себе. Всем. — Я подняла глаза. — Что я не пустое место. И доказала. Похудела. Объездила Бурана. Взяла Кубок. Стала той, в кого ты влюбился. Но где-то внутри всё ещё сидит та девчонка у окна. Которая смотрит, как ты улетаешь.

Он молчал. Костяшки на его руках побелели.

— Не знаю, смогу ли когда-нибудь перестать бояться, — сказала я. — Что ты снова улетишь. Что снова бросишь мне в лицо, что я тебе не нужна.

— Не брошу, — глухо, почти не разжимая губ.

— Ты не можешь это гарантировать.

— Могу. — Он развернулся ко мне всем телом. — Потому что я сам себя потерял, когда потерял тебя. Не сплю. Не ем. Ты у меня в голове каждую минуту. Я не могу без тебя. И не хочу.

Я смотрела на него. В сумерках лицо казалось чужим — жёстче, старше, без привычной маски. Он не играл. Не добивался. Говорил то, что было.

— Я не верю тебе, — сказала я. — Пока.

— Знаю. — Выдох. — Буду ждать.

— Сколько?

— Столько, сколько понадобится.

Я отвела взгляд. Что-то шевельнулось внутри — не тепло, не прощение. Иное. То, чему я не хотела давать имя.

— Идём, — я поднялась, отряхнула юбку. — Темнеет.

Он встал. Не потянулся за мной. Не сократил дистанцию. Просто пошёл рядом — на расстоянии шага. И это расстояние было правильным.

Лес молчал. Ветки похрустывали под ногами. Где-то в глубине ухнула сова.

— Аластар, — позвала я, не оборачиваясь.

— Да?

— Спасибо. За то, что рассказал.

Он не ответил. Но я услышала, как изменилось его дыхание — будто он выпустил из лёгких то, что держал годами.

У крыльца он остановился.

— Прийти завтра? — спросил он.

Я обернулась. Уставший. Стоит в темноте. Руки опущены.

— Приходи, — сказала я. — Но не с цветами.

Он кивнул. Повернулся. Пошёл к воротам, где ждала карета.

Я смотрела вслед. И впервые за долгое время не хотела, чтобы он уезжал.

Глава 19

Дверь спальни закрылась. Тишина. Только свеча на столе дрожит, отбрасывая тени на стены, да ветер за окном перебирает ветки старого дуба. Платье упало на стул. Сапоги — у кровати. Тело устало, а мысли, наоборот, неслись куда-то вперёд, обгоняя друг друга.

Я легла. Одеяло прохладное, подушка пахнет сушёными травами — Агафья кладёт пучки под наволочку. Глаза закрылись, но сон не шёл.

Его слова всё ещё звучали в голове. Не как эхо — как заноза. «Меня заставили жениться». «Я смотрел, но не видел». «Я выместил злость на тебе».

Пальцы сжали край одеяла. В груди поднималось что-то тяжёлое — не злость, не обида. Скорее горькое понимание. Он был жесток не потому, что она — я — была плохой. А потому, что сам себя ненавидел. И это не оправдание. Но это объяснение.

Я перевернулась на бок. Свеча догорала, и в её свете стены казались живыми — тени шевелились, как воспоминания.

Тот первый день. Его взгляд. Холодный, брезгливый. Он смотрел на меня, как на мусор. Я помню, как сжались кулаки, как захотелось исчезнуть. Помню, как он сказал: «Твой голос тоже противен». И улетел. Не обернулся.

А теперь он говорит, что не спал ночами. Что не мог есть. Что думал обо мне каждую минуту.

Верить? Не верить?

Я села на кровати. Ноги коснулись холодного пола. Подошла к окну. Ночное небо — чёрное, без звёзд. Только луна — бледная, размытая облаками. Его карета давно уехала. Двор пуст. Только трава примята там, где стояли колёса.

Пальцы коснулись подоконника. Холодный камень. Я смотрела на дорогу и думала: а если бы он не рассказал? Если бы просто продолжал приносить цветы и ждать? Я бы никогда не поняла. Никогда не увидела бы его настоящего.

Он рассказал. Сам. Не под давлением. Не чтобы оправдаться — чтобы я знала. Это что-то да значит.

Но что именно?

Я вернулась в кровать. Задула свечу. Темнота накрыла комнату, и в ней стало легче думать.

Он чистил стойла. Терпел насмешки детей. Ел безвкусный ужин, хотя любит мясо. Учился у меня. Слушал. Запоминал. Менялся. Не на словах — на деле.

Разве этого мало?

Я закрыла глаза. Передо мной встало его лицо у реки. Не надменное. Не холодное. Уставшее. Настоящее. Он смотрел на воду и говорил о себе то, что не рассказывал никому. Он был уязвим. И не прятался.

А я? Я всё ещё прячусь. За колкостями. За отказами. За страхом.

Я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что, если впущу его — и он уйдёт, я не выживу. Боюсь, что, если не впущу — буду жалеть всю жизнь. Боюсь, что та девочка у окна никогда не исчезнет. Она всегда будет смотреть, как он улетает.

Но он сказал, что не улетит. И, может быть, впервые я позволила себе подумать: а вдруг это правда?

Луна за окном вышла из облаков. Свет упал на пол — длинный, серебристый. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не прощение. Ещё нет. Но что-то другое. Что-то, чему я не хотела давать имя.

Может быть, это было разрешение. Разрешение надеяться. Разрешение не бояться. Разрешение дать ему шанс.

Завтра он придёт. Без цветов. Я сказала — без цветов. И он согласился. Он всегда соглашается. Он слушает.

«Столько, сколько понадобится», — сказал он. И я поверила. Не потому, что он убедил. А потому, что он не пытался убедить. Просто сказал — и всё.

Я повернулась на бок, лицом к стене. Сон подступал медленно, как вода в половодье. Я позволила ему войти. Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту, была: «Завтра. Но не с цветами».

И в этой мысли было что-то похожее на надежду.

Глава 20

Утро встретило серым небом. Тучи нависли низко, и воздух пах дождём, который ещё не начался. Я вышла на крыльцо, кутаясь в тёплую шаль, и первое, что увидела — его карету у ворот.

Он вышел. Без цветов. Я отметила это сразу — руки свободны, и в них что-то маленькое, завёрнутое в бархат. Он не улыбался, но в походке было что-то новое. Неуверенность. Будто он репетировал этот момент всю ночь и теперь боялся, что всё пойдёт не так.

Подошёл. Остановился в двух шагах.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе. — Я оглядела его. — Без цветов.

— Ты просила.

— Да, просила. — Скрестила руки. — А что это?

Он посмотрел на свёрток в руках, будто впервые его заметил. Потом протянул мне.

— Открой.

Я взяла. Бархат был мягким, тёмно-синим, тяжёлым. Я открыла — и замерла.

Браслет. Тонкая работа — серебро с сапфирами, камни переливались в утреннем свете, как капли воды на паутине. Не вычурный, не тяжёлый. Изящный. Такой, который носят каждый день, а не на бал.

— Это слишком дорого, — сказала я, и голос мой дрогнул.

— Я знаю. — Он засунул руки в карманы. — Но ты вчера сказала — без цветов. Я подумал, что цветы увядают. А это — останется.

Я смотрела на браслет в своих руках. Пальцы коснулись сапфира — холодный, гладкий. Красивый. Слишком красивый для меня. Или нет?

— Надень, — сказал он.

Я подняла на него глаза. Он смотрел с надеждой — той самой, которую я видела каждый день. Но теперь в ней было что-то другое. Что-то спокойное. Будто он уже принял, что может получить отказ. И всё равно просил.

Я не стала надевать. Но и не вернула. Будет что продать, если деньги закончатся. Опустила руку с браслетом, и мы пошли к конюшне.

Он помогал с детьми. Утро было холодным, и дети пришли позже обычного — только Колен и Карл. Аластар седлал лошадь, показывая Карлу, как правильно затягивать подпругу. Я стояла у стойла, чистила Бурана и краем глаза наблюдала.

Всё шло спокойно. Пока он не решил залезть на сеновал.

— Там седло? — спросил Колен, глядя наверх.

— Да, — Аластар кивнул. — Я сейчас.

Он полез по лестнице — неуклюже, цепляясь за перекладины. Я видела, как напряглись его плечи, как он старается не смотреть вниз. Наверху он шагнул к сену, потянулся за седлом — и нога соскользнула.

Он полетел вниз.

Не с высоты — сена было немного, и до пола оставалось не больше двух метров. Но он приземлился на спину, раскинув руки, и седло упало рядом, подняв облако пыли.

Дети замерли. Я замерла тоже.

А потом он сел. Весь в сене, с пылью на лице, с растрёпанными волосами. Посмотрел на нас — и вдруг улыбнулся. Смущённо. По-мальчишески.

И я не выдержала.

Улыбка вырвалась сама — короткая, лёгкая, будто что-то отпустило в груди. Я тут же отвернулась, но было поздно.

Он заметил.

Он вскочил на ноги — так быстро, что сено посыпалось с плеч, — и уставился на меня. Глаза широкие, будто он увидел что-то невероятное.

— Ты улыбнулась, — сказал он.

— Не выдумывай.

— Улыбнулась. Я видел.

— Тебе показалось. — Я снова отвернулась к Бурану, но чувствовала, как горят щёки.

Он подошёл ближе. Я слышала его шаги — быстрые, лёгкие. Он остановился за спиной, и я чувствовала его взгляд.

— Элеонора.

— Что?

— Ты улыбнулась.

— И что?

— Ничего. — Пауза. — Просто… это лучшее, что я видел за год.

Я замерла. Щётка застыла в руке. Буран фыркнул, будто спрашивая, почему я перестала его чистить.

Обернулась. Он стоял — весь в сене, с пылью на щеке, с волосами, торчащими в разные стороны. И улыбался. Не сдержанно, не холодно. Широко, открыто, как ребёнок, которому подарили щенка.

— Ты похож на пугало, — сказала я.

— Знаю.

— Иди умойся.

— Иду. — Он шагнул назад, но не перестал улыбаться. — Но ты улыбнулась. Я запомню.

Он развернулся и пошёл к дому — лёгкий, будто сбросил с плеч что-то тяжёлое. Дети смотрели ему вслед, потом переглянулись и побежали за ним.

Я осталась стоять у стойла. Пальцы всё ещё сжимали щётку, а в груди что-то теплилось. Маленькое. Робкое.

Глава 21

Карета принца появилась у ворот ровно в полдень. Не одна — с эскортом из четырёх всадников в синих с золотом ливреях, и сам он вышел на дорожку с той ленивой грацией, которая выдаёт человека, привыкшего, что мир принадлежит ему.

Я стояла на крыльце. Аластар — за моей спиной, чуть в стороне, у конюшни. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как камень.

Принц шагнул ко мне. Светловолосый, зелёноглазый, в бархатном сюртуке цвета слоновой кости. На пальце — перстень с гербом. Улыбка — тёплая, но с искрой.

— Леди Элеонора. — Он склонил голову. — Или лучше — Мира?

Я приподняла бровь.

— Вы знаете оба имени?

— Знаю. — Он выпрямился, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ваш псевдоним на скачках — умный ход. Мира Торн. Никто не свяжет таинственную наездницу с женой герцога. Особенно если герцог сам не знает.

Он сказал это без насмешки. Скорее — с восхищением.

— Мне нравится ваше настоящее имя, — продолжил он. — Элеонора. Оно звучит как что-то из старых баллад. Но Мира — оно вам идёт. Как вторая кожа.

— Спасибо, — я склонила голову. — Проходите. Вы, должно быть, устали с дороги.

Я провела его в дом. Аластар остался у конюшни. Я чувствовала его взгляд на спине — острый, как лезвие.

Принц вошёл. Огляделся — быстро, цепко. Отметил чистые полы, свежие шторы, запах хлеба из кухни.

— Уютно, — сказал он. — Я ожидал увидеть заброшенный дом. А тут — живое поместье.

— Я вложила в него душу.

— Видно. — Он повернулся ко мне. — И это делает вам честь. Не каждая женщина способна поднять из руин и дом, и себя.

Пауза. Он смотрел на меня — прямо, без игры.

— Я приехал не просто так, — сказал он. — Через месяц — Кубок короля. Мой отец устраивает его каждый год. Я хочу, чтобы вы участвовали. И я хочу помочь вам с подготовкой.

— Помочь?

— Поддержать. — Он шагнул ближе. — Я знаю, что вы сильны. Но Кубок короля — это не только скачки. Это политика. Интриги. Вам понадобится союзник при дворе.

Я молчала. Он говорил дело. Я это понимала.

— И что вы хотите взамен?

— Ничего. — Он улыбнулся. — Пока ничего. Я просто хочу быть рядом.

Аластар появился в дверях. Не вошёл — встал на пороге, скрестив руки. Взгляд — на принца. Холодный, как сталь.

— Ваше высочество, — сказал он.

— Ваша светлость. — Принц обернулся. — Не ожидал увидеть вас здесь.

— Это поместье моей жены.

— Бывшей жены, — мягко поправил принц. — Насколько я знаю, развод подписан.

Тишина. Густая, как смола. Я видела, как сжались пальцы Аластара. Как дёрнулась жилка на шее.

— Это не ваше дело, — сказал он.

— Возможно. — Принц не отвёл взгляда. — Но леди Элеонора — свободная женщина. И я намерен за ней ухаживать. Если она позволит.

Он повернулся ко мне. Ждал.

Я стояла между ними. Два дракона — один в мундире, другой в бархате. Оба смотрели на меня.

— Ваше высочество, — сказала я, — вы устали с дороги. Я покажу вам вашу комнату. А потом мы поговорим о Кубке.

Я не ответила на его предложение. Не отказала. Просто перевела разговор.

Принц кивнул. Не настаивал.

Я повела его на второй этаж. Гостевые комнаты — те самые, которые мы отремонтировали прошлой осенью. Светлые, с видом на сад. Свежее бельё, кувшин с водой, чистое полотенце.

— Здесь вы можете отдохнуть, — сказала я.

— Спасибо. — Он остановился у окна. Посмотрел на сад. — Красиво. Вы всё это сделали сами?

— С помощью. У меня хорошие люди.

— Вам повезло. — Он обернулся.

Я не ответила. Просто кивнула и вышла.

Внизу Аластар ждал у лестницы. Я спустилась, и он шагнул ко мне.

— Он остаётся? — спросил он. Голос — ровный, но я слышала, как он сдерживается.

— Он гость. Я не могу его выгнать.

— Ты могла бы.

— Не могла, он принц. — Я посмотрела на него. — Он привёз приглашение на Кубок короля. И предложил помощь.

— Помощь. — Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Он предложил не помощь. Он предложил себя.

— Это его право.

— А ты? — Он шагнул ближе. — Ты что ответила?

— Ничего. — Я выдержала его взгляд. — Я не обязана отвечать.

Он сжал кулаки. Медленно. Потом разжал. Выдохнул.

— Я не могу тебе запретить, — сказал он тихо. — Я никто. Бывший муж. Ошибка.

— Ты не ошибка, — сказала я, и сама не ожидала этих слов.

Он замер. Посмотрел на меня — долго, пристально. Потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Хотя-бы за это.

И ушёл. К конюшне. К Бурану. К сену.

А я осталась стоять в коридоре. Слышала, как наверху принц ходит по комнате. Как в кухне Агафья гремит посудой. Как дети во дворе смеются.

И думала о том, что впервые в жизни у меня есть выбор. И я не знаю, что с ним делать.

Глава 22

Ужин накрыли в малой столовой. Агафья постаралась — на столе дымилось жаркое с большими кусками мяса, пахло травами и печёным хлебом. Свечи горели ровно, и в их свете серебро приборов казалось почти живым.

Принц сидел во главе стола — не потому, что я его туда посадила, а потому что он сам так сел, легко и естественно, будто этот дом принадлежал ему. Я заняла место, напротив. Аластар — слева от меня. Он не смотрел на принца. Смотрел в тарелку.

Мы ели молча. Только приборы постукивали, да свечи потрескивали. Принц первым нарушил тишину.

— Прекрасное жаркое, леди Элеонора. Ваша кухарка — волшебница.

— Агафья готовит лучше всех в округе, — ответила я.

— Вы позволите прислать вам своего повара? — Принц отложил вилку. — На время подготовки к Кубку. Вам понадобятся силы. А он умеет готовить так, что сам король просит добавки.

— Спасибо, но у меня уже есть повар.

— Как хотите. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было настойчивости. Только тепло.

Я почувствовала, как Аластар рядом со мной сжал вилку. Медленно. До побелевших костяшек.

— Ваше высочество, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Можно вас на пару слов?

Принц поднял бровь. Посмотрел на меня. Потом на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он кивнул. Встал. Вышел из-за стола — спокойно, будто ничего не случилось.

Я осталась сидеть. В груди что-то сжалось. Я знала, что будет. Знала, что не смогу остановить.

Они вышли в коридор. Я слышала голоса — приглушённые, резкие. Не разобрать слов, но интонация говорила больше.

Потом стало тихо.

Я встала. Подошла к двери. Приоткрыла.

Аластар стоял напротив принца. Руки сжаты. Плечи напряжены. Принц — расслаблен, даже весел.

— Она моя жена, — сказал Аластар. — Не смейте за ней ухаживать.

Принц улыбнулся. Не зло. Скорее — с любопытством.

— Она подписала развод, — ответил он. — Она свободная женщина. И может сама выбирать, от кого принимать ухаживания. Разве не так, леди Элеонора?

Он обернулся. Посмотрел прямо на меня. Я замерла в дверном проёме.

Аластар тоже обернулся. В его глазах — боль. И унижение. Он стоял, сжав кулаки, и не мог ничего сказать. Потому что принц был прав.

— Простите, — сказал принц, и в голосе его не было ни капли насмешки. — Я не хотел вас задеть. Но вы сами подписали бумаги. Она больше не ваша.

Он развернулся и пошёл обратно в столовую. Спокойно. Не оглядываясь.

Аластар остался стоять в коридоре. Я смотрела на него. Он не смотрел на меня. Просто стоял — с опущенными руками, с потухшим взглядом.

— Аластар, — позвала я.

Он поднял голову. Медленно. В его глазах было столько боли, что я не выдержала. Отвела взгляд.

— Я не знала, что он так скажет.

— Ты не виновата. — Голос глухой, без эмоций. — Он прав. Ты свободна. Я сам сделал тебя свободной.

Он развернулся и пошёл к выходу. Не в столовую. На улицу.

Я смотрела ему вслед. И впервые за долгое время мне захотелось пойти за ним. Сказать что-то. Остановить.

Но я не пошла.

Вернулась в столовую. Принц сидел на своём месте. Ел жаркое. Спокойно. Будто ничего не произошло.

— Прошу прощения, — сказал он, не поднимая глаз. — Я не хотел ссоры.

— Вы не виноваты.

— Виноват отчасти. — Он отложил вилку. Посмотрел на меня. — Я знал, что он будет ревновать. И всё равно сказал. Потому что это правда. Вы свободны. И заслуживаете того, чтобы сами решать.

Я села напротив. Взяла бокал. Вино было терпким, холодным.

— Он не ревнует, — сказала я. — Он боится.

— Чего?

— Что я выберу вас.

Принц помолчал. Потом улыбнулся — мягко.