Дракон в небе

Падение

Хэлген пал за минуты.

Город-крепость, вырубленный из камней, укрепленный веками, мнивший себя несокрушимым, не выдержал и одного удара. Недавняя казнь Ульфрика Буревестника,что была лишь пафосной комедией для толпы важных шишек, где палач намеренно медленно точил топор, а жрица читала молитвы гнилыми зубами, превратилась в кровавую бойню. Камни, помнившие ещё третью эру, оплавились и потекли, как воск.

Она была ураганом. Она была Смертью с крыльями.

Алдуин, Пожиратель Мира, Первенец Акатоша, чувствовала, как каждая чешуйка её исполинского тела вибрирует от удовольствия. Она сжигала каждого червя на земле из ненависти, из самого презрения к самой их сущности. Как выжигают сорняки, чтобы дать земле отдохнуть. Как стирают пыль со страницы, на которой ничего не написано. Крики людей были для неё не более чем треском сухих веток под ногами.

Первый удар пришёлся в центр площади. Пламя вырвалось из её пасти, как ядро умирающей звезды, в перемешку с падающими с небес камнями. Огонь ударил в большую толпу, и люди исчезли. Не сгорели, а просто исчезли. Испарились в мгновение ока, оставив после себя лишь чёрные тени на камнях, выжженные силуэты тех, кто стоял там секунду назад. Мать, державшая ребёнка за руку. Старик, опиравшийся на посох. Молодой солдат, только что присягнувший Империи. Их тени остались на булыжниках, как страшные клейма, и больше ничего.

Второй удар был сильнее. Пламя растеклось по земле, как жидкое золото, и те, кто оказался на его пути, не умерли сразу. Кожа на их ногах вздувалась пузырями и лопалась, обнажая мокрую, красную плоть. Они падали, хватаясь за воздух, и пламя поднималось выше, по животу, по груди, по лицу. Оно вгрызалось в них, как стая голодных псов, пожирая мышцы, сухожилия и внутренности. Кто-то успел добежать до колодца и рухнул в воду, но вода вскипела за секунду, и человек просто сварился заживо, а его крик оборвался вместе с последним пузырьком пара.

Алдуин смотрела на это сверху. Её зрачки, вертикальные, как у змеи, скользили по мечущейся массе, и на её морде не было ни тени сочувствия. Только холодное, изучающее удовлетворение.

— Бегите, — подумала она. — Бегите, черви. Это веселит меня.

И они бежали.

Но бежать было некуда.

Ворота, которые должны были стать спасением, стало их погибелью. Сотни людей, обезумевших от страха, давили друг друга, пытаясь протиснуться в узкий проход. Они падали один за другим и больше не вставали. Десятки ног проходили по спине, голове и лицу. Кости хрустели, как сухие ветки. Из раздавленного рта вылетали осколки зубьев, смешанные с кровью. Из разорванного живота вывалились влажные, скользкие внутренности. Но никто не остановился. Никто не посмотрел вниз. Они топтали упавших скользили на внутренностях, падали сами и гибли сами.

Женщина в дорожном платье споткнулась о тело ребёнка. Она упала на колени, и толпа снесла её, бросив лицом в каменную плиту. Череп треснул, и из пролома, как густое вино, потекла тёмная кровь, смешанная с серым веществом. Её тело ещё дёргалось, когда чужие сапоги вдавили лицо в камень, стирая последние черты.

Мужчина в богатом плаще пытался пролезть поверх голов. Кто-то схватил его за ногу, дёрнул вниз и он рухнул в самую гущу. Тело исчезло под сапогами, и только тошнотворный хруст донёсся до тех, кто был рядом.

А в центре площади стоял ребенок.

Он не бежал. Он просто стоял, глядя на мать, которая лежала у его ног. Её тело ещё дымилось: пламя, вырвавшееся из пасти Алдуин, задело её краем, и теперь кожа на её руках и лице медленно, мучительно отслаивалась, обнажая красные мышцы. Она не кричала. Она была мертва уже несколько секунд, но её тело продолжало гореть, шипеть, и запах палёного мяса смешивался с запахом крови.

— Мама… — прошептал ребенок. Его голос был тихим, почти беззвучным. Он тронул её за руку, и кожа на пальце матери соскользнула, как перчатка, обнажив кость. Ребёнок отдёрнул руку, но не заплакал. Он не понимал, что происходит. Он просто смотрел.

И тут его маленькая, грязная ладошка разжалась.

В ней лежал Амулет Кинарет.

— Кинарет... — прошептал он, поднимая глаза к небу. — Пожалуйста... Пусть мама встанет. Я буду хорошим. Я буду слушаться. Только пусть она встанет...

Тишина. Ничего не произошло. Амулет не засветился. Небеса не разверзлись. Богиня милосердия не спустилась с высот, чтобы обнять этого перепачканного сажей ребёнка. Никто не пришёл.

Алдуин смотрела на это и не могла сдержать смеха, от которого задрожала земля.

Верно. Где же они?

Где все эти герои из сказок, которые приходят в последний миг и всех спасают? Где храбрые воины с сияющими мечами? Где мудрые жрецы с целительными руками? Где её собственный отец, Акатош, бог времени, который позволил ей стать такой? Где его хваленое правосудие?

Вокруг была лишь смерть, пепел и плач ребёнка, которого никто не услышал.

— Есть лишь один бог. Я. И моя воля. А лжецы и трусы сидят сверху. Сидят в своих чертогах и дрожат.

Она прекрасно знала это. Знала так же ясно, как знала свой собственный голос. Они боялись её. Все эти лживые боги, которые наставляли своих последователей, плели интриги, играли в свои вечные игры,все они боялись ее.

И они были правы. Она исполнит пророчество. Сначала падет Скайрим. Его леса сгорят, его реки высохнут, его горы обрушатся. Потом наступит черед всего Нирна. Каждый континент, каждое королевство, каждый остров — все превратится в пепел. А затем и сам мир. Мундус. Эта хрупкая, жалкая скорлупа, которую боги слепили из своих страхов и грехов.

А невиновного ребёнка уже подхватил поток обезумевшей толпы. Его маленькое тело протащили по булыжникам, раздирая кожу в кровь. Он попытался ухватиться за чью-то ногу, но получил сапогом в лицо. Кровь хлынула из сломанного носа, заливая глаза, и он уже ничего не видел, когда десятки ног прошлись по его груди, ломая рёбра, пробивая лёгкие. Крик, который он издал, был коротким, он захлебнулся собственной кровью, и его тело, изломанное, раздавленное, осталось лежать среди десятков других, таких же, как он.

Ещё одна жизнь была раздавлена под чужими сапогами.

Алдуин не отвела взгляда. Она смотрела, как горели люди, как пламя выедало им глаза, как их пальцы скрючивались в агонии, а потом уже не двигались. Как трое солдат, сбившись в круг, пытались отбиваться от пламени щитами, но щиты плавились, и металл стекал по их рукам, вплавляясь в кожу, обнажая сухожилия. Они не кричали. Кричать было уже нечем, их голосовые связки спеклись в первом же вдохе раскалённого воздуха.

Она видела, как красивая женщина в шёлковом платье, которую кто-то тащил за руку, оторвалась от спасителя и побежала обратно, к дому, который уже горел. Внутри кричали дети. Она вбежала в пламя, и её платье вспыхнуло мгновенно, как бумага. Она успела вытащить одного, мальчика лет пяти, волосы которого тлели, а кожа на лице слезла, как маска. Она прижала его к себе, и они упали вместе, оба охваченные огнём, превращаясь в один чёрный, угловатый силуэт, который ещё несколько секунд дёргался, а потом затих.

Кто-то из солдат попытался пробиться к выходу через заднюю стену. Он разбивал её плечом, и плечо ломалось, хрустело, но он не чувствовал боли, только страх. Его товарищ, оставшийся позади, кричал ему: «Помоги!», но солдат даже не обернулся.

Вдали, у других ворот, группа людей решила, что единственный выход — перелезть через стену. Они строили пирамиду из собственных тел, взбираясь друг на друга. Те, кто был снизу, кричали,когда их давили и ломали, но они держали. Кто-то наверху уже почти добрался до верха, когда стена, не выдержившая метеоров,рухнула. Камни обрушились на людей, разбивая черепа, переламывая позвоночники. Внизу осталась только гора мяса, костей и красного щебня.

И над всем этим она.

Алдуин смотрела на это сверху, и в её груди росло нечто тёплое. Не жар, она сама была жаром. Это было что-то другое. Удовлетворение. Чистое, абсолютное, как первый крик новорождённой звезды.

Она помнила их всех. Помнила каждое племя, каждую жалкую деревушку, которая молилась ей, а потом предала. Помнила, как они приковывали её сородичей цепями, как вырезали руны на стенах своих храмов, чтобы запечатать драконий голос. Помнила, как они возводили свои жалкие города на костях её братьев.

Теперь они заплатят.

Сотни стрел и заклинаний взмыли в воздух. Они шипели, прорезая небо, и Алдуин даже не шевельнулась. Лёгкое дуновение, вырвавшееся из её пасти и всё вспыхнуло, превращаясь в пепел, который развеялся по ветру, не долетев до её чешуи.

Она расправила крылья, взметнув столбы пыли и пепла, и взмыла ввысь. Небо встретило её привычной тишиной.

Она свободна. Долгожданная свобода после тысячелетнего заточения.

Она летела над сосновыми борами, над белыми пиками, разрезая облака. Хэлген оставался далеко позади, маленькой, дымящейся точкой на карте Скайрима, которую она собиралась переписать заново.

А потом мир перевернулся.

Она не поняла этого сразу. Сначала просто почувствовала странную тяжесть в груди, будто кто-то влил в её лёгкие расплавленный свинец. Крылья, эти идеальные орудия господства, вдруг стали деревянными и неуклюжими. Мышцы, знавшие только победу, судорожно дернулись.

— Что… — хрип вырвался из пасти вместе с облачком пара.

Её потянуло вниз.

Она забилась в панике, которой не знала за всю свою бесконечную жизнь. Крылья хаотично захлопали хаотично. Мир под ней завертелся калейдоскопом: зелень деревьев, серая полоса реки, бурые пятна скал. Она пыталась ухватиться за магию, за сам мир, за ту нить, что связывала её со временем, но лишь держала пустоту.

Она ударилась о кроны сосен, ломая их, как спички. Сучья хлестали по бокам, вырывая чешую, оставляя глубокие борозды. Земля приближалась с ужасающей, неестественной скоростью. Алдуин попыталась сгруппироваться, но тело больше не слушалось её воли. Оно стало слишком чужим, непослушным и тяжёлым.

Боль пришла не сразу. Сначала была тишина. Такая звенящая, что она испугалась, что оглохла. А потом взрыв. Фейерверк в каждой клетке. Ей казалось, что её тело разбилось на тысячу осколков, и каждый осколок горит и кричит одновременно.

Она лежала на спине в воронке из поломанных веток и влажной земли. Небо над ней было серым, низким, затянутым дымкой. Она смотрела на него несколько долгих мгновений, пытаясь вспомнить, как дышать.

Почему я не взлетаю?

Мысль была глупой. Она попыталась пошевелить лапой и вместо этого дернула рукой. Бледной, в ссадинах, с аккуратными пальцами, дрожащими от шока.

Алдуин застыла.

Почему я вдруг сменила форму? Когда?

Они,Дова, обладают двумя формами: драконьей и этой, гуманоидной. Акатош создал их такими. А умение применять облик чешуйчатого дракона был придуман ею. Но для этого нужно прокричать определённый крик. Но она его не кричала. Так почему же тело само вернулось в первоначальный вид?

Она попробовала приподняться. Острая, режущая боль пронзила левое предплечье, и она рухнула обратно, прикусив губу. Соленый, металлический вкус крови залил рот. Кости в руке больше не были монолитными. Внутри них было что-то текучее, что-то, что с хрустом терлось друг о друга при малейшем движении.

Она сломала её. Сломала собственную руку.

Алдуин закрыла глаза. Пыль и пепел, осевшие на лице, смешались с потом. Она, Пожиратель Мира, дышала ртом, как загнанное животное. Сердце в груди колотилось с такой силой, что она слышала его стук в висках.

Она попыталась сосредоточиться. Призвать силу. Выдохнуть пламя. Вновь подчинить мир своей воле. Очистить этот жалкий лес, обратить его в стекло,просто чтобы доказать самой себе, что она всё еще Алдуин.

Но вместо столба огня из её горла вырвался только грубый, мокрый кашель. Её согнуло пополам, выворачивая наизнанку. Она кашляла, давилась, хватала воздух ртом и на каждый судорожный выдох вместе со слюной из губ летели алые капли. Собственная кровь, теплая и липкая, стекала по подбородку, пачкая броню, в которую она была облачена.

Это было всё еще её тело. Она чувствовала это каждой клеткой, каждой фиброй своего существа. Крылья, помнившие ветер на высоте облаков. Рога, словно корона. Хвост, тяжелый и мускулистый, которым она могла обрушить крепостную стену, превратив её в щебень. Это была она. Алдуин. Пожиратель. Королева.

Но… это было и не её тело. Не совсем. Внешне да, но внутри — пустота. Звенящая, противоестественная пустота. Она не чувствовала силы. Раньше её мышцы гудели от мощи, от грозовой энергии, сжатой в каждом сухожилии. Сейчас лишь тупая тяжесть плоти.

Она попыталась прыгнуть. Просто подпрыгнуть вверх, оттолкнуться, взлететь хоть на пару локтей, чтобы осмотреться. Прыжок вышел жалким. Она подскочила не выше, чем может ребенок. Гравитация, эта людская цепь, пригвоздила её к земле с издевательской простотой. Она попыталась взмахнуть крыльями, но они лишь хлопали за спиной, словно бесполезный элемент брони, а не важная часть тела.

Алдуин подошла к старой ели. Кора была шершавой и холодной. В детстве, в те дни, когда мир был ещё молод, она играючи срывала такие деревья с корнем, чтобы просто не мешались. Она сжала кулак здоровой руки. И, вложив в этот удар всю свою ярость, весь свой гнев, всю свою гордыню, врезала по стволу.

Ель даже не дрогнула. Ни трещины, ни щепки. Только сбитая кора да тупая вибрация, пробежавшая по руке.

А потом пришла настоящая боль. Она накатила волной, заставляя мир померкнуть. Алдуин взвыла, не рыкнула, не зарычала, а именно завыла, по-звериному, по-человечьи, сжимая ушибленные пальцы. Кости пульсировали, костяшки горели огнём. Она согнулась, хватая ртом воздух, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала никогда. Но это тело… это слабое тело предавало её даже в этом.

Неужели?

Мысль пробивалась сквозь пелену боли, как ржавый клинок сквозь гнилую ткань.

Неужели спустя столько веков я стала тем, кого так презирала?

Слова обожгли её изнутри сильнее любой боли в руке. Она — Первенец Акатоша, само пламя, пожирающее миры, превратилась в существо из мяса и крови. В ходячую мишень? В мясо для волков и награду для бандитов? Те, кого она сжигала тысячелетиями, чьи крики были для неё музыкой, теперь стояли над ней. Невидимо, но осязаемо. Она чувствовала их присутствие, как чувствует добыча приближение охотника. Сейчас любой ребенок с палкой может убить её.

Она тяжело, хрипло дышала, уткнувшись лбом в шершавый ствол. В голове метались обрывки мыслей, как обломки в урагане.

Древний Свиток… Запечатывание… Это всё, что осталось от его магии? Нет. Свиток мог ослабить её, но не превратить в эту… пародию.

Отец.

Это имя отдалось в груди холодом. Акатош. Владыка Времени. Он уже пытался убить ее. Что, если это его новая игра? Что, если он решил, что так все же сможет убить её? Что, если он не просто запечатал её силу, а развоплотил её, заставив носить эту жалкую оболочку? Жалкий трус. Он создал её, а теперь боится. Даже сейчас, когда она не более чем ничтожество, он не приходит, чтобы добить.

Она стиснула зубы так сильно, что свело челюсть. Сломанная рука пульсировала тупой, ноющей болью, которая то утихала, то накатывала с новой силой. Вкус крови во рту смешивался с привкусом страха.

Страх.

Она знала это чувство только по рассказам. По крикам своих жертв. Это было острое, кислотное, липкое ощущение в самом низу живота. Оно поднималось по позвоночнику, сжимало горло, заставляло сердце биться чаще. Она боялась. Боялась этой земли, этого леса, каждого шороха. Боялась, что сейчас из кустов выйдет кто-то и просто… убьёт её.

— НЕТ!

Рёв вырвался из её груди, раздирая горло. Он прокатился по лесу, распугав птиц, заставив мелких зверьков забиться в норы. В этом крике не было ни магии, ни силы, лишь гнев. Дикий, первобытный, отчаянный гнев загнанного в угол зверя.

Алдуин выпрямилась. Она утёрла окровавленный подбородок, размазав по щеке багряную полосу. Потом схватила свою сломанную руку и, не давая себе времени на раздумья, резким, жестким движением вправила кость на место.

Хруст был влажными и тошнотворным. Тело выгнуло дугой от дикой боли, но она даже не застонала. Она просто стояла, тяжело дыша, чувствуя, как глубоко внутри теплеет отвратительный, липкий ужас, уступая место чему-то другому.

— Пусть, — мысль стала кристальночистой, как лёд, сковывающий зимние водопады. — Пусть делают, что хотят. Пусть думают, что могут убить меня, заперев в этом жалком мешке из плоти.

Она медленно подняла голову. Вертикальные зрачки сузились до щёлок, багровые глаза горели огнем, несмотря на слабость тела. На губах застыла тонкая, жесткая усмешка.

— Пусть считают, что смогли унизить меня.

Алдуин повернулась спиной к ели и сделала шаг, осторожно, прислушиваясь к телу. Боль в руке отдавалась пульсацией, но она шла. Она уходила вглубь леса, прочь от Хэлгена, прочь от дыма, прочь от трусливой мысли, что могла родиться в её голове.

— Они ошибаются, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом её былом рыке. — Они лишь сделали хуже для себя. Я вернусь. Я верну свои крылья. И выплюну их души обратно им в лица.

Добряк Элдрик

Алдуин шла, не разбирая дороги.

Каждый шаг отдавался тупой болью в левом предплечье. Кость, вправленная на место, всё ещё ныла и пульсировала в такт сердцебиению. Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь кроны сосен косыми золотыми лучами, и в этом свете её тень казалась не просто длинной и чужой, а почти человеческой.

Она ненавидела эту тень.

Каждый шорох заставлял её вздрагивать. Каждый треск ветки сжиматься, готовой к удару. Её инстинкты били тревогу при малейшем движении. Она чувствовала себя слепым котёнком, брошенным в мир, полный хищников. Раньше она сама была хищником, и мир замирал в ужасе при одном лишь звуке её крыльев. Теперь же каждый куст таил угрозу, каждая тень могла оказаться засадой, а каждый звук шагами охотника.

Но помимо страха, она чувствовала странное ощущение внизу живота. Оно уже некоторое время не только громко урчало, но и причиняло боль. Острая, ноющая, выкручивающая внутренности. Что это? Голод? Ей было не ведомо это чувство. Высшие Дова не нуждались в пище. Да, они могли есть, но лишь по желанию, чтобы оценить вкус, а не чтобы поддерживать жизнедеятельность. Но это слабое тело требовало еду и воду. В противном случае оно умрёт.

— Я должна найти убежище, — говорила она сама себе. — Нужно перевязать руку и придумать план.

Она попыталась вспомнить карту Скайрима: линии рек и гор, которые она видела сверху тысячи раз в прошлом и один раз совсем недавно, перед уничтожением Хэлгена. Где-то здесь должна быть река. А за рекой маленькая деревня. Дальше, за холмами, заброшенная башня. Или пещера. Хотя бы пещера. Что угодно, где можно укрыться на ночь. Ночью в этих лесах водится самая разная живность: волки, медведи, и, хуже всего, люди.

Она шла на звук воды. Сначала это был лишь слабый шёпот, едва слышный сквозь шум ветра. Но с каждым шагом он становился громче. И когда она раздвинула последние ветки, перед ней открылась река.

Она была неширокой, но быстрой. Вода перекатывалась через камни, сверкая в лучах заходящего солнца. Алдуин рухнула на колени прямо у кромки воды и наклонилась, зачерпнула воду здоровой рукой. Вода была ледяной, почти обжигающей, но это было то, что нужно. Она пила, захлёбываясь, не чувствуя вкуса, только холод, который разливался по горлу, по груди, заставляя тело дрожать. Она пила до тех пор, пока живот не скрутило, и только тогда оторвалась от воды, тяжело дыша.

Капли стекали по подбородку, смешиваясь с засохшей кровью. Она вытерла рот тыльной стороной ладони и замерла.

Её отражение смотрело на неё из глубины реки.

Алдуин замерла, не в силах отвести взгляд. Она не видела своего лица,своего настоящего лица слишком долго. Целых пять тысяч лет она просидела на цепи, не в силах пошевелиться. И теперь же она смотрела и не узнавала себя.

Девушка в отражении была красивой. Она не могла отрицать этого. Тонкие, но чёткие черты лица, высокие скулы, длинные темные волосы, разметавшиеся по плечам. Вертикальные зрачки, красная радужка. Это была она. Её лицо.

Она медленно подняла руку и коснулась щеки. Отражение повторило движение. Пальцы дрожали. Кожа под ними была тёплой и живой. Она чувствовала своё дыхание, свой пульс, свою кровь, текущую по венам. Это тело было настоящим. Оно дышало, оно болело, оно жило.

Она отвела взгляд, чтобы разорвать этот странный гипноз, но что-то заставило её посмотреть снова.

И отражение изменилось.

Сначала ей показалось, что это просто игра света, последние лучи солнца искажают черты, делая их глубже и резче. Но нет. Её лицо начало меняться. Кожа побледнела и стала серой, будто у трупа. Глаза ввалились, щёки опали, обнажив острые скулы. Губы потрескались и почернели. Из уголка рта потекла тёмная, почти чёрная кровь. Волосы посекли и стали тонкими, как паутина.

Она смотрела на это уродство, не в силах двинуться. Сердце забилось быстрее. Это была не она. Это не могла быть она.

И тогда из глубины отражения, из черноты воды, что-то выпрыгнуло.

Огромная, серая, с глазами-бусинами, вылезшими из орбит рыба летела прямо в её лицо, целясь в нос, в глаза, в ту часть лица, которая ещё не превратилась в уродство.

Алдуин успела лишь дёрнуться назад, вскинув руку для защиты. Челюсти сомкнулись на её предплечье и она почувствовала мощный рывок. Зубы впились в перчатку, пытаясь прокусить её.

Но не смогли.

Алдуин замерла, тяжело дыша, глядя на рыбу, которая висела на её руке, как обезумевшая пиявка. Челюсти рыбы ходили ходуном, она дёргалась и извивалась, пытаясь прокусить перчатку. И не могла. Толстая, укреплённая туумом перчатка выдерживала эти слабые попытки с лёгкостью.

— Моя броня, — поняла Алдуин. — Моя броня всё ещё со мной.

Она медленно поднесла руку к глазам. Рыба всё ещё висела на её запястье, хватала ртом воздух, отчаянно вцепившись в перчатку.

Рыба шлёпнулась на камни, судорожно извиваясь, открывая и закрывая рот в беззвучном крике. Её серое тело билось о мокрые валуны, оставляя липкие, влажные следы. Она была такой маленькой. Такой жалкой. И такой съедобной.

Алдуин смотрела на неё, и в животе снова заурчало. Желудок скрутило, и она инстинктивно прижала здоровую руку к низу живота. Ей было больно. Ей было нужно есть. Это тело требовало пищи, как требовало воздуха, как требовало воды. Она не могла игнорировать этот зов.

Она посмотрела на рыбу. Та уже билась слабее. Глаза закатились, но рот всё ещё открывался и закрывался, хватая воздух, которого не было.

«Я должна её съесть».

Мысль пришла не сразу. Она была совершенно чужой и неправильной. Драконы не ели сырое мясо. Она вообще не ела, она поглощала души, наслаждалась криками врагов. Она не жевала, не глотала, не переваривала. Это было ниже ее достоинства. Это было по-человечьи.

Алдуин сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Не от голода,а от отвращения. Она ненавидела эту рыбу. Она ненавидела себя за то, что смотрит на неё и думает не о силе или мести, а о том, как утолить этот унизительный, звериный голод.

Она подняла глаза и посмотрела вдаль, за реку, туда, где виднелся тонкий столбик дыма. Кто-то разводил костёр. Там были люди, и у них был огонь. Если она перейдёт реку, сможет попросить, нет, потребовать, кусок хлеба или мяса. Но это означало признать свою слабость. Это означало опуститься до того, чтобы выпрашивать еду у тех, кого она презирала.

«Нет. Я не буду унижаться перед ними».

Она снова посмотрела на рыбу. Та затихла. Только жабры ещё поднимались и опускались. Она умирала.

Алдуин подошла ближе и села на корточки, глядя на неё. Она могла бы развести огонь. Зажечь сухие ветки, пожарить рыбу, сделать её съедобной и безопасной. Но для этого нужно было добыть огонь. А как? Она попыталась призвать пламя, хотя бы искру, хотя бы маленький огонёк.

Она выдохнула.

Ничего.

Только влажный, тёплый воздух. Ни искры, ни дыма. Только пустота.

Алдуин закрыла глаза, и гнев подступил к горлу. Раньше она могла сжечь целый город одним лишь вздохом. Она могла расплавить камни и испепелить небо. А теперь она не могла зажечь даже сухую ветку! Она была беспомощнее ребёнка. Ребёнок хотя бы знал, как стучать камнями друг о друга для искры. А она нет. Она никогда не нуждалась в огне. Огонь был её сущностью, а не инструментом.

Осознание было таким же унизительным, как и голод. Она, Первенец Акатоша, Пожиратель Миров, не знала, как сожрать рыбешку.

Рыба дёрнулась в последний раз и замерла. Глаза её остекленели, и она лежала неподвижно на мокрых камнях. Алдуин смотрела на неё, и голод крутил внутренности с новой силой. Она думала о том, что огонь привлёк бы внимание. Люди увидят дым, пойдут проверить, кто здесь. Или волки. Или медведи. Или что-то похуже, те же люди, только вооружённые и голодные. Она не могла рисковать.

И она приняла решение.

Она взяла рыбу здоровой рукой. Она была холодной и скользкой, ещё влажной. Алдуин почувствовала, как чешуя касается её пальцев, и по спине пробежал холодок отвращения. Она поднесла рыбу к лицу и зажмурилась. Запах ударил в нос, и желудок снова скрутило,но от отвращения.

Она открыла рот и вонзила зубы в сырое мясо.

Вкус был отвратительным. Мясо было холодным и волокнистым, оно не поддавалось зубам, и ей приходилось рвать его. Она чувствовала, как чешуя застревает между зубов, как кости хрустят и царапают горло. Она ела, не останавливаясь, разрывая мясо зубами, захлёбываясь собственной слюной и рыбной кровью.

Она ела, и слёзы текли по её щекам. Не от боли, не от отвращения, а от позора. Она, королева небес, пожирала сырую рыбу на берегу реки, как дикий зверь. И это было самым унизительным моментом в её жизни.

Она сожрала рыбу целиком вместе с головой, костями, и чешуёй. Она проглотила последний кусок, чувствуя, как он царапает горло, как тяжело падает в желудок. Рыба была внутри неё. Её потребность была утолена. Но чувство отвращения не ушло.

Но вдруг в плечо прилетела стрела. Железный наконечник ударил в броню и отскочил, как камень от воды, со звонким, почти музыкальным звуком. Алдуин даже не пошатнулась, удар был слабым, слишком слабым, чтобы причинить вред. Но сам факт... Кто-то посмел в неё стрелять.

Она развернулась мгновенно, забыв и об усталости, и о боли, и о голоде. Тело само приняло боевую стойку. В глазах вспыхнул огонь, тот самый, что пугал даже самых храбрых воинов.

«Вот, о чём я и говорила.. Люди.»

Из кустов медленно вышел мужчина. Он держал лук наизготовку, тетива ещё дрожала от только что выпущенной стрелы, вторая стрела уже лежала на тетиве, направленная прямо ей в лицо. Местный охотник.

— Стой на месте, — приказал он. — Ты кто такая?

Алдуин не ответила. Она смотрела на человека с такой ненавистью, что тот неосознанно сделал шаг назад.

Алдуин лихорадочно оценивала ситуацию. Этот человек не выглядел сильным. Простой деревянный лук, открытая кожаная броня, ни намёка на магию. Она и в таком состоянии сможет одолеть его, если подойдёт достаточно близко. Одного удара здоровой рукой хватит, чтобы сломать ему челюсть. Но успеет ли она добраться до него до того, как он выпустит стрелу? Он целится ей прямо в лицо. Сможет ли уклониться? В этом теле точно нет. Она была слишком медленной и слишком тяжёлой. А если он выстрелит, и стрела попадёт в глаз? В горло? Её броня защищала тело, но не лицо. Ведь раньше она не нуждалась в броне, она сама по себе была крепче любого металла.

И как давно он здесь? С самого начала? Видел, как она ела сырую рыбу? Слышал, как она говорила сама с собой? Мысль о том, что этот человек мог наблюдать за ней, пока она унижалась, наполнила её новой волной ярости.

— Уйди, человек, — произнесла она низким, почти рычащим голосом. — Это единственное предупреждение.

Охотник хмыкнул, но лук не опустил. На его лице появилась кривая усмешка.

— Э, нет, так дела не делаются. — Он чуть качнул головой, не сводя с неё глаз. — Недалеко отсюда дракон уничтожил Хэлген. Весь город в пепле. А сейчас я в своём лесу нахожу Даэдра. Как я могу уйти просто так? Отвечай, кто ты такая?

Он на мгновение кинул взгляд назад, в кусты, откуда вышел. Там, в тени, сидел его пёс Дуб. Крупный, лохматый зверь с серой шерстью и умными глазами. Обычно этот пёс всегда бежал вперёд, отрезая путь отступления любой дичи. Волк, медведь, олень неважно. Пёс брал след, загонял жертву, а охотник добивал стрелой. Но сейчас Дуб сидел на месте. Просто сидел, поджав хвост, и дрожал. Его глаза были прикованы к Алдуин, и в них читался самый настоящий звериный страх, который не обманешь.

И от этого охотнику стало не по себе. Он снова перевёл взгляд на Алдуин, и в его глазах уже не было усмешки.

«Даэдра?»

Алдуин не могла поверить услышанному. Он принял её за Даэдра? За жалкого отброса, за порождение Обливиона? Она, Бог, сильнейшая... Он назвал её Даэдра?

«Глупо винить его. Для него я не более чем девушка в странной броне, и его разум ищет объяснение. Даэдра — единственное, что приходит ему в голову. Это.. удобно.»

Она не может предстать миру со своим именем. Не сейчас, когда она так слаба. Если она скажет правду, что она Алдуин, Пожиратель Миров, охотник либо засмеётся ей в лицо, либо побежит в ближайший город с криками.

«Но если я скажу, что я Даэдра...»

Она медленно выпрямилась, расправляя плечи.

— Ты хочешь знать, кто я, смертный? — Её голос изменился. Он стал глубже, с лёгкой хрипотцой. Она говорила так, как говорила всегда, как королева, как божество. — Ты прав. Я не из этого мира.

Пёс заскулил и прижался к земле, а охотник дернулся. Но после закрыл лицо рукой и громко засмеялся.

— А теперь иди своей дорогой, смертный.

Он не двинулся.

— Смертный, значит. Значит, ты сама себя к ним не относишь. Интересно. — Он кивнул на её руку. — Кость хрустнула неудачно. Ещё пару часов и лихорадка начнётся. А ночью здесь и волки, и такое, что и я не знаю, хоть живу здесь вю жизнь.

— Мне нет до них дела.

— А им до тебя будет. — Охотник сплюнул в сторону. — Хижина моя в получасе ходьбы. Там и огонь, и еда,и чистая вода. А Утром уйдёшь, куда захочешь. Или останешься здесь и к рассвету тебя найдут уже холодной.

— Ты предлагаешь мне милость? Мне?

— Я предлагаю тебе не сдохнуть под кустом, как больная лиса. — Голос его оставался спокойным. — Мне всё равно, кто ты. Даэдра, ведьма, сбежавший из плена мутант… Мне важно одно: я не хочу видеть в моем лесу еще один труп. А твой труп, мне кажется, привлечет много кого.

— Я не нуждаюсь в твоей крыше, и в твоей еде. И в твоих верёвках, которые ты наверняка припас на случай, если я окажусь слишком интересной.

Охотник молча смотрел на неё несколько секунд, а Потом медленно покачал головой.

— Гордыня — плохой советчик, когда жизнь на волоске. — Он развернулся. — Делай как знаешь. Я своё сказал.

И он пошёл прочь, не оглядываясь. Алдуин стояла неподвижно. Лес вокруг уже темнел. Сосны шумели низко, будто перешёптывались. Где-то вдалеке коротко тявкнул волк. Холод полз под броню, прямо в кости. Сломанная рука пульсировала слишком горячо и зло. В животе снова скрутило, все же рыба оказалась слишком малой для этого слабого, требовательного тела.

И когда спина охотника уже почти скрылась между стволами, Алдуин медленно перевела взгляд на лес. Тёмный, чужой, Полный шорохов и голодных глаз лес. Место, где даже она теперь всего лишь мясо. Горло сжалось от ярости и стыда. Она сплюнула кровь на мокрые камни и шагнула вперёд. Очень медленно, но шагнула следом.

Они шли через лес. Он шёл впереди, пробираясь между стволами, и не умолкал ни на минуту. Его голос лился, как вода, заполняя всё пространство вокруг. Он рассказывал о каждом дереве, о каждом камне, о каждой трещине в земле. Он говорил о том, как здесь в прошлом году завалило медведя, как два года назад здесь поселилась стая волков, как три года назад здесь нашёлся клад, пустой сундук, но с красивой резьбой.

Алдуин шла позади, сжав зубы, и считала удары собственного сердца, чтобы не слышать его. Сломанная рука пульсировала, голод, утолённый сырой рыбой, напоминал о себе тупой, ноющей болью, а этот человек... этот человек не замолкал.

— ...а говорят, что вон там, за теми холмами, жила ведьма, — услышала она его голос. — Говорят, она могла превращаться в волка. Местные боялись её, а она просто жила и жила. Ну, может, лет сто назад. Сейчас там только развалины.

Алдуин смотрела на его спину и не отвечала. Она шла и смотрела на его шею, на то место, где бьётся пульс. Один удар. Один точный удар и голос замолкнет навсегда. Но она не могла. Не только потому что она слаба, но и, что ещё хуже, он знал лес. Если она убьёт его, она заблудится.

Он остановился у старого дуба, обернулся, и в его глазах мелькнула улыбка.

— Вот, кстати, — он похлопал по корявому стволу, — здесь я обычно отдыхаю. Под этим дубом, говорят, когда-то отдыхал сам Талос. Ну, или какой-то похожий мужик. Легенды, знаешь, они любят приукрашивать.

Алдуин промолчала. Она смотрела на этот дуб, на его корявые ветви, на этот жалкий кусок древесины, и поняла, что помнит его. Она видела его с высоты, когда он был только ростком. Он вырос, пока она была заточена. Он прожил свою жизнь, пока ее не было. И от этого ей стало как то не по себе. Столько тысячилетей в никуда.

— Ты вообще разговариваешь? — спросил он, наклоняя голову. — Или ты из тех, кто говорит только по настроению? Или тебя прокляли на несколько слов в день? И его можно снять только поцелуем с прекрасным принцем? Как хорошо, что я здесь.

Алдуин подняла на него взгляд. Её кровавые глаза с вертикальными зрачками сверкнули в сумерках. Она не произнесла ни слова, но в её молчании было что-то такое, от чего охотник на мгновение сглотнул и отвернулся.

— Ну, молчи, молчи, — пробормотал он.

И он пошёл дальше, снова болтая. Теперь он рассказывал о своей собаке Дубе, о том, как впервые появился у него. О том, как он научился стрелять из лука, отец учил его ещё мальцом. О том, как купил эту хижину за тридцать золотых и считает, что это лучшая сделка в его жизни.

— А вот тут, между этими двумя соснами, я однажды нашёл лису. Маленькую такую, рыжую. У неё была сломана лапа, и она не могла убежать. Я тогда подумал: "Ну всё, конец". — Он усмехнулся. — Но она как-то выжила. Ну я принёс её в хижину, и выходил. Через месяц она уже бегала,как конь, а через два ушла в лес. Я иногда вижу её. Она всё ещё такая же рыжая и так же хромает.

Алдуин смотрела на его спину. Она не понимала, зачем он рассказывает ей это. Зачем человеку делиться с незнакомкой, которая смотрит на него как на врага? Это было... странно. Непонятно.

— Ты думаешь, я стану твоей лисой? — спросила она вдруг.

— Нет, — расмеялся он. — Ты слишком злая для лисы. Ты скорее волк. Но волки тоже иногда приходят к людям, если им нужна помощь.

Алдуин сжала зубы. Она не хотела, чтобы он думал о ней как о слабой. Она не хотела, чтобы он думал о ней вообще. Но тело предавало её. Каждый шаг давался тяжелее, и она чувствовала, как холодный пот заливает спину.

— Ты сказал, что у тебя есть огонь, — произнесла она после долгой паузы.

— Есть.

— И вода.

— И вода.

Она замолчала. Потом, почти неслышно, спросила:

— А перевязка?

Он остановился. Он медленно обернулся и посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— И перевязка есть. И корень, который снимет боль. И пара чистых тряпок, чтобы приложить к ране. — Он покачал головой. — Ты только что сказала мне больше, чем за всю дорогу. Значит, я всё-таки тебя зацепил, — и довольно подмигнул левым глазом. —

Алдуин хотела ответить что-то резкое, но не нашла слов. Она просто пошла дальше.

— А ты откуда, если не секрет? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты сказала , ты не отсюда. А из какого царства? Не могу поверить, что буду помогать Даэдра. А много таких как ты?

Молчание.

— Эх, вот бы гаремчик мне собрать. Что еще для счастья надо?

Молчание.

— Ладно, не хочешь — не говори. Я пойму. Многие сейчас не хотят говорить правду. Гражданская война, драконы... Такое время, когда лучше молчать, чем говорить лишнее. Я тебя понимаю. У меня тоже иногда так бывает, просто сидишь и молчишь, потому что слова ничего не решают. Я, кстати, так и не представился, — добавил он, будто только что вспомнил. — Меня зовут Элдрик. Элдрик Дубовый Лист. Так меня называли в деревне, потому что я люблю дубы. Но вообще просто Элдрик.

Он снова улыбнулся. Алдуин промолчала.

— А ты? Не скажешь? Бывает. У меня тоже иногда нет имени, когда я устаю. Но ты не устала, ты просто не хочешь говорить. Я понимаю.

Он отвернулся и зашагал дальше.

Они вышли на поляну. В центре стояла старая, но ухоженная хижина, с низкой дверью и высокой трубой, из которой уже вился тонкий столбик дыма. Тёплый свет пробивался сквозь маленькое окошко. Хижина выглядела уютно. Почти приветливо.

Элдрик открыл дверь и махнул рукой, и Алдуин перешагнула порог. Тёплый свет ударил в глаза, запах дыма и сухих трав обволок её, и на мгновение она позволила себе расслабиться. Всего на мгновение.

И этого было достаточно. Она заметила движение краем глаза. Всего лишь тень, метнувшуюся сбоку, но тело не успело среагировать. Рука не поднялась, ноги не двинулись, а глаза расширились.

Тяжёлый удар обрушился на затылок.

Мир взорвался белым светом, а потом погас. Она почувствовала, как пол уходит из-под ног, как тело становится чужим и непослушным, как его затягивает куда-то вниз, в темноту.

— Чёртова сука...

Алдуин упала на пол, не издав ни звука. Её тело рухнуло на доски, и голова безвольно мотнулась в сторону. Сломанная рука вывернулась под углом, но она даже не вздрогнула. Она ничего не чувствовала. Мрак поглотил её целиком.

Охотник стоял над ней. В его руке всё ещё была зажата стальная булава, которая точно могла бы проломить череп, если бы он ударил чуть сильнее. Он смотрел на распростёртое тело, и на его лице не было ни тени сомнения, только решимость.

Он сплюнул на пол рядом с её головой.

— Лежи здесь, — бросил он, будто она могла его слышать. — Я скоро вернусь.

Он перешагнул через неё, как через бревно, и направился к шкафу у дальней стены. Он открыл дверцу, и внутри, среди разбросанных вещей, лежала бухта крепкой верёвки. Такими связывают пленников, чтобы они точно не ушли.

Он взял её, ощупал пальцами, проверяя прочность. Узлы держали крепко.

— Свяжу тебя, — пробормотал он себе под нос. — А то убежишь. Такая точно убежит.

Он повернулся к Алдуин, которая всё ещё лежала без движения, и неспешно подошёл ближе. Склонился, разглядывая её лицо в свете очага. Она выглядела почти безобидной. Всего лишь красотка ,но с рогами. Присел на корточки,перевернул её на живот, отметив, какая она тяжелая, заломил руки за спину, и верёвка впилась в запястья.

Алдуин почти ничего не видела только расплывчатые тени, мерцание света, да боль в голове, которая пульсировала в такт сердцебиению. Сколько времени она здесь? Час? Два? День?

«Я дура. Самая настоящая дура. Пойти за человеком вот так просто, как ручной пёс. Видимо, не только тело, но и разум стал человеческим. Пусть он просто связал меня и ушел. Пусть не трогал и не пользовался,пока был шанс.»

А за дверью наконец послышались голоса.

— Вот мой дом, господа, — голос охотника был очень спокойным и довольным.

— Она там?

— Да. Пройдёмте.

Алдуин сжала зубы. Он привёл своих друзей. Или покупателей. Или каннибалов. Она попыталась дёрнуться. Всё тело напряглось, когда она рванула запястья в стороны, пытаясь ослабить узлы. Верёвка натянулась, но не поддалась. Она была слишком крепкой для нее.

Дверь распахнулась. Внутрь вошли несколько мужчин в стальной пластинчатой броне. Свет очага отражался от их доспехов, делая их похожими на ожившие статуи. За ними, с самодовольной улыбкой, шагал Элдрик.

— Вот про кого я говорил, — начал он, проходя вперёд. — Нашёл эту собаку в лесу. И что-то мне подсказывает, что именно она Хэлген уничтожила. А значит, цена вырастет.

Алдуин смотрела на него из-под полуприкрытых век. Она не двигалась. Только ее глаза следили за каждым его движением.

Один из воинов, младший, судя по голосу, наклонился к ней.

— Что это за подвид? — спросил он.

— Ты будешь у меня днями сидеть в библиотеке, молодой, — ответил старший. — А ты, — он посмотрел на охотника, — если твои слова про Хэлген подтвердятся, твоё имя войдёт в историю.

— Пф, — хмыкнул охотник. — Я бы не бежал за вами столько времени ради какой-то истории. Дозорные Стендарра ведь щедро платят за разных монстров, так? Так давайте мои деньги.

«Стендарр? Его пешки? Теперь ясно,почему так завоняло им,когда они вошли. Сегодня их счастливый день.»

Старший лишь тяжело выдохнул.

— Мы помним про это.

Он шагнул вперёд. Его руки засветились ярким, почти ослепительным светом,который ударил в Алдуин, окутав её тело. Она почувствовала, как что-то давит на неё, как будто тысячи игл впиваются в кожу. Видимо, это была Стендаррская магия для ослабления нежити, демонов и всякой твари, что нечиста перед богами. И раз они приняли её за одну из них,решили использовать. Ясно.

Алдуин стиснула зубы, чтобы не закричать. Свет жег её, жёг изнутри, пытаясь вырвать то, что осталось от её природы. Она просто лежала и терпела, пока свет не погас. Когда он исчез, она смогла выдохнуть — облегчённо, почти беззвучно.

— Осторожно, ребят, — сказал охотник, когда двое воинов подошли к Алдуин и начали поднимать её. — Она весит, как два здоровых мула. А внешне и не скажешь, что она такая жирная.

Алдуин не сопротивлялась. Она позволила им поднять себя, как безвольную куклу.

— Кто же так узлы вяжет? — услышала она голос молодого воина. — Повезло, что магия подействовала и она не может выбраться. А если бы нет? Из такого и ребёнок выбраться может!

Он тяжело вздохнул, вытащил из-за пазухи стальные кандалы и протянул их товарищу. Тот шагнул вперёд, наклоняясь, чтобы надеть кандалы на её запястья.

Удар был быстрым, как молния. Её хвост метнулся вверх, как пружина, и обрушился на голову воина. Тяжёлая чешуя, твёрже любого металла, ударила прямо по шлему. Металл прогнулся и вмялся внутрь, словно бумага.

Воин даже не вскрикнул. Он просто рухнул на пол, как мешок с костями, и больше не шевелился. Тёмная, густая кровь потекла из-под сломанного шлема, растекаясь по деревянному настилу.

— Ах ты тварь! — заорал молодой воин.

Он целился ровно ей в голову, но Меч с глухим лязгом вонзился в веревку на плече, перерубая её одним ударом. Верёвка соскользнула с её рук и упала на пол.

Она не медлила. Она рванулась вперёд, используя инерцию, и врезалась плечом в грудь другого воина, сбивая его с ног. Он рухнул на спину, и она нависла над ним, скинув его шлем одним резким движением. Шлем отлетел в сторону, ударился о стену и зазвенел, упав на пол.

А потом она вцепилась зубами прямо в его горло.

Горячая, солёная, густая кровь хлынула ей в рот, заливая горло, стекая по подбородку. Она чувствовала, как пульсирует его артерия, как он дёргается, пытаясь вырваться, как его пальцы вцепляются в её плечи, пытаясь оттолкнуть. Но она не отпускала. Она вгрызалась глубже, чувствуя, как её зубы дробят хрящи, как его крик превращается в булькающий хрип. Она притворилась, что их магия подействовала на нее. Нужно пользоваться из замешательством как можно быстрее.

Но вдруг в бок прилетел тяжёлый удар.

Молот пришёлся в рёбра, и Алдуин почувствовала, как они хрустнули под броней. Боль вспыхнула ослепительной искрой, и она отлетела в сторону, вырвав из горла воина кусок плоти. Она покатилась по полу, оставляя кровавый след, и когда остановилась, в её зубах всё ещё был зажат чужой кадык. Она выплюнула его на пол, как выплевывают косточку от рыбы, и подняла голову.

Воины не медлили. Они навалились на неё всем весом, вцепляясь в её руки, прижимая её к полу. Сломанная рука отозвалась новой волной боли, но она не кричала. Она извивалась, пыталась вырваться, но их было слишком много, а она была слишком слаба.

Старший воин уже замахивался своим молотом. Он целился прямо в её голову. Он не собирался брать её живой. Она была слишком опасна, её нужно было просто убить.

— О Стендарр,дай мне сил избавить мир от этого существа...

Алдуин кричала. Она кричала во всё горло, и в этом крике не было ничего человеческого. Она дёргалась, извивалась, пытаясь сбросить с себя людей, но их вес был слишком велик. Ей не хватало сил.

И тогда она использовала последнее, что у неё оставалось, свой хвост.

Она оттолкнулась от пола с такой силой, что доски треснули. Хвост взметнулся, и в тот же миг её тело рвануло вверх. Но воины держали её руки очень крепко. Раздался мерзкий, влажный хруст. Её руки, и без того повреждённые, сломались во второй раз: в локтях, в запястьях, в том месте, где кость встречается с суставом. Боль была такой, что мир на мгновение потемнел. Но она не остановилась. Она вырвалась как раз в тот момент,когда молот ударил вниз.

Вскочив на ноги, она отпрыгнула назад, тяжело дыша, глядя на своих врагов. Она чувствовала, как под броней торчат кости, как перчатки наполняются тёплой, липкой кровью. Она не могла двигать пальцами, не могла сжать кулак. Но она стояла.

— Сэр, — начал младший, глядя на своего старшего. — Что будем делать?

Но вдруг рядом с его лицом пролетел меч. Он вонзился в стену позади с глухим, тяжёлым звуком. Лезвие вошло в дерево по самую рукоять. Молодой воин замер, чувствуя, как ветер от лезвия коснулся его щеки. Меч мёртвого дозорного, того самого,что погиб первым. Алдуин метнула его хвостом.

— Сэр... — повторил он, но в голосе уже не было уверенности.

Молодой воин смотрел на Алдуин и не понимал. Он читал о многих. Про нежить, которая не чувствовала боли, про Даэдра, которые не боялись смерти. Но он никогда не читал про подобного. Это существо было ранено, у него были сломаны руки, оно истекало кровью, но оно продолжало стоять. Оно отбросило троих воинов, не касаясь их руками. И что самое страшное — оно дотронулось до их оружия. До священного оружия, которое должно было выжигать любую нечисть при прикосновении. Но это существо не только дотронулось до него, оно метнуло его, как обычную железяку.

«Что это за тварь?» — думал он.

Старший воин вышел вперёд. Он знал, о чём думал младший. Он встречал за свою жизнь самых разных тварей и всегда понимал, каковы шансы на победу. И сейчас он видел только одно решение..

— Ты должен отступить, — сказал он, не оборачиваясь к молодому. — Мы выиграем тебе время сколько сможем. Хватай лошадь и скачи за подкреплением.

В его голосе не было паники. Только холодная, спокойная решимость человека, который знает, что идёт на смерть.

— Но сэр... — начал молодой.

— БЕГИ! — рявкнул старший.

Молодой воин замер на мгновение. Алдуин стояла прямо у двери. Значит, ему нужно выбраться через окно. В этой броне будет очень тяжело,но он должен..

— Nid gein fen lif (никто не уйдет отсюда)

Талмор

В хижине не было ничего полезного. Алдуин обыскала каждый угол, каждую полку, каждый ящик. Запасной лук со стрелами, вяленое мясо да Мех. Охотники живут за счёт продажи дичи, но, видимо, этот не преуспел и в этом. Ни монет, ни зелий, ни оружия. Она даже разбила хвостом пол, где тоже было совершенно пусто. Ни намека на тайник

Но у дозорных всё было получше.

В их сумке, которую она стянула с пояса мёртвого воина, нашлось несколько склянок с зельями. Алдуин вытащила их одну за другой, рассматривая на свету. Красные, синие, зелёные, мутные и прозрачные. Она не знала их названий, но чуяла запах. Одно пахло травами и железом, другое жгучей смолой, третье же ничем.

Она вырвала крышку зубами и осушила первую склянку. Жидкость была горькой и тёплой, и она почувствовала, как боль в рёбрах притупилась, как кровь перестала так быстро сочиться из ран. Вторую она выпила залпом, и усталость отступила, сменившись лёгким, почти обманчивым приливом сил. Третью она выбросила.

Но зелья не могли помочь с руками. Руки были её основной проблемой. Алдуин уже привыкла к боли, за последние часы она стала ей почти родной, отдаваясь шумом на фоне, как ветер за окном. Но это было не то. Это была не боль, которую можно терпеть. Это была беспомощность.

Она не могла ходить так вечно. Её регенеративные способности вряд ли остались, драконье тело зажило бы быстро, но это тело было почти человеческим. Руки не излечатся сами. Она не изучала магию, когда была такая возможность. Для них, для Дова, все эти заклинания, которыми так гордились смертные, казались лишь шалостью, попыткой хоть немного приблизиться к богам. Но были Дова, что хотели её изучить. Алдуин не осуждала их, она понимала их любопытство. И теперь ее нежелание окупилось.

Она может сесть и начать тренироваться. Магия состоит из маны и понимания заклинателя. Она была хороша во всем, и магию тоже сможет изучить без чьей либо помощи. Но в этом ли теле? Что если и разум стал под стать телу? В конечном итоге всё сводилось к практике, и неизвестно, сколько уйдёт времени. Дни? Недели? Месяцы? Оставаться в хижине нельзя. Неизвестно, вернётся ли охотник с подкреплением. Или псы Стендарра пойдут по следам пропавших товарищей. Или сюда придёт кто-то другой. Сейчас, когда она слаба и ничтожна, не только принцы, но и простые Даэдра примут самые разные попытки, чтобы заполучить её. Они не могли по своему желанию входить в мир, но ничто не мешало им натравить на неё людей, обманув обещаниями богатства, власти и прочих глупых вещей, от которых смертные без ума.

Рисковать было нельзя. Туум был всё ещё недоступен. Горло готово было взорваться даже при шёпоте простого слова. И всё, что оставалось, это ждать и справляться своими силами.

Но вот только она — Алдуин. Туум не её сила, Туум — её суть, часть её души. Она стояла у истоков его создания, она довела его до того, как он выглядит сейчас. Как бы ни желал отец, единственный способ избавить её от Туума — убить её.

Алдуин медленно поднялась на ноги. Тело дрожало, руки висели плетьми, но она стояла. Она переступила через труп старшего дозорного, чье лицо застыло в гримасе ужаса, и встала посреди хижины.

Алдуин не может ждать чуда. Она может лишь идти вперёд, переступая жалкие попытки богов остановить её.

Она закрыла глаза и сосредоточилась. Внутри неё, где-то глубоко, всё ещё тлело то, что было её сутью. Туум. Слово. Голос. Сила, которая сокрушала стены и обращала в бегство армии. Она попыталась дотянуться до него.

— Sleen!

Слово вырвалось из её горла, как ржавый клинок из ножен. Мир вокруг дрогнул. Воздух стал плотнее, доски под ногами скрипнули, угли в очаге метнулось в сторону.

А потом пришла боль.

Горло вспыхнуло, как будто она проглотила раскалённый уголь. Она почувствовала, как что-то рвётся внутри, не кость, не мышца, а что-то глубже, что-то, что было частью её души. Кровь хлынула изо рта, заливая подбородок, тело и пол. Она пошатнулась, желая опереться о стену или стол, чтобы не упасть, но осталась стоять на своих ногах.

— Queth!

Второе слово было ещё хуже. Оно разорвало её изнутри, как когти, вырывающиеся из грудной клетки. В глазах потемнело. Она почувствовала, как мир вокруг сжимается, как что-то невидимое давит на неё, пытаясь сломать, раздавить, заставить замолчать. Сам мир был против её воли.

— Vah!

Третье слово вырвалось через густую кровь, через хрип, через боль, которая разрывала её на части. Оно было последним, что она успела произнести, прежде чем тьма накрыла её.

Она рухнула на пол, как подкошенная, и кровь из её рта растеклась по доскам тёмной, блестящей лужей. Она не двигалась. Казалось, и вовсе не дышала.

Талморское посольство не спало.

Плотные стены подвала чуть ли не тряслись от криков, которые были здесь обычным делом. Темный камень помнил тысячи голосов, и каждый из них когда-то молил о пощаде, которую никто не собирался давать.

Плотная молния ударила в израненное тело человека. Боль прошла по всему телу, заставляя органы чуть ли не разрываться. Мышцы свело судорогой, позвоночник выгнулся дугой, и тот услышал собственный крик.

— Я спрашиваю в последний раз, человек, — спокойным голосом произнесла Эленвен. Она не испытывала ничего от его пыток, ни жалости, ни удовольствия. Просто работа. — Мы знаем про поклонение Талосу в Данстаре. Говори, кто это организовал, и мы тебя отпустим.

Рыбак поднял голову. Его лицо было покрыто коркой запёкшейся крови, один глаз заплыл, губы потрескались и кровоточили. Он смотрел на неё, и в его взгляде была только мольба.

— Молю... — прошептал он сорванным голосом. — Я ничего не знаю, клянусь. Я просто рыбак. Простой рыбак.У меня жена.. Дети.. Я ничего не знаю.

Эленвен смотрела на него без эмоций. Она слышала эти слова сотни раз: «Я ничего не знаю», «Я просто крестьянин», «У меня семья». Все они говорили это, и все они лгали. И если он не знал ничего полезного, он был бесполезен. А бесполезные люди здесь не задерживались.

— Госпожа! — раздалось позади. Молодой эльф в мантии склонился в поклоне. — Прошу прощения, но мы привели свидетеля из Хэлгена. Он вас ожидает.

Эленвен кивнула. Наконец-то. Она одна из первых узнала о драконе, уничтожившем город-крепость. Но то были лишь письма, когда ей нужен был живой свидетель. И если он потвердит то, что она читала..

— Заканчивай с ним, — обратилась она к мастеру допроса. — Он бесполезен.

— Будет исполнено, — кивнул тот.

— Нет, молю, не надо! — кричал рыбак вслед уходящей Эленвен. Его голос сорвался на визг, он рвался в цепях, но железо держало крепко. — Я всё скажу! Всё, что хотите! Пожалуйста!

Эленвен даже не обернулась. Дверь закрылась за ней с глухим, тяжёлым звуком, и рыбак остался один в комнате с мастером допроса.

Эльф улыбнулся.

— Время узнать твои страхи, — произнёс он.

В его руках появилась красная сфера, которую он запустил в пленника, и рыбак зажмурился, ожидая новой волны боли. Но боли не было. Это была не та страшная магия. Они доводили его до полусмерти, а после лечили, чтобы повторить всё вновь. И вновь. И вновь. Но сейчас он ничего не почувствовал.

Но вдруг он услышал движение.

Сначала это был едва слышный шорох. Множество крошечных лапок, скребущих по камню. Рыбак открыл глаза и посмотрел вниз. Из щелей в полу и стене начали выползать пауки. Сначала один, потом ещё один, потом десятки, потом сотни. Они текли, как чёрная река, как живая, шевелящаяся масса, заполняя комнату. Их тела блестели в тусклом свете факелов, тысячи крошечных глаз смотрели на него, и все они двигались к нему.

— Нет, — прошептал рыбак. — Нет, нет, нет, нет...

Он попытался скинуть их с себя, но не мог пошевелиться из-за цепей. Руки были прикованы к стене, ноги к полу. Он мог только смотреть, как пауки заползают на его ноги, на живот, на грудь. Их холодные лапки щекотали его кожу.

— Пожалуйста... — умолял он, но эльф лишь улыбался.

Пауки добрались до его лица, и массово заползали в рот, и он чувствовал их на языке, на нёбе, как они скользят в горло, вызывая рвотный рефлекс, но он не мог даже сглотнуть. Они заползали в уши, и он слышал, как они скребутся внутри, как их лапки царапают барабанные перепонки. Они заползали в нос, в глаза, в каждое отверстие, которое находили.

Рыбак хотел кричать, но пауки заполнили его рот, и крик превратился в булькающий, задыхающийся хрип. Он чувствовал, как они ползут по его пищеводу, как заполняют желудок, как их тысячи, миллионы крошечных тел шевелятся внутри него, пожирая его изнутри.

Боль была невыносимой. Он чувствовал, как пауки прокладывают себе путь через его внутренние органы, как они откладывают яйца в его плоть, как его тело становится их домом.

А Эльф стоял и смотрел. Его улыбка стала шире, и в глазах появился тот самый огонёк, который отличает палача от обычного убийцы. Он наслаждался.

Рыбак дёргался в цепях, его тело билось в конвульсиях. Пауки заполнили его лёгкие, и он больше не мог дышать, заполнили его сердце, и оно остановилось, заполнили его мозг, и последнее, что он почувствовал, это как тысячи крошечных лапок скребутся внутри его черепа.

Тем временем Эленвен уже поднялась в свой кабинет, где ее ждал верный помощник Элриндир.

Свидетель оказался немолодым мужчиной в изорванной одежде, с обожжёнными руками и лицом, покрытым сажей и грязью. Он сидел в кресле, сжимая в руках кружку с водой, и дрожал. Когда Эленвен вошла, он вздрогнул и посмотрел на неё с таким ужасом, будто увидел саму смерть.

— Не бойся, — мягко сказала Эленвен, садясь напротив.— Ты в безопасности. Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов.

Он кивнул, но его руки всё ещё дрожали.

— Ты был в Хэлгене, когда дракон напал?

— Да, госпожа. Я... я был там. Я видел его.

— Расскажи мне всё.

И он рассказал. О том, как дракон спустился с неба, как горели дома, как люди умирали. О том, как он сам чудом выбрался из города, прячась в реке, пока пламя не утихло. О том, как он шёл через лес, пока его не нашли талморские патрули.

Эленвен слушала внимательно. Она не перебивала. Она просто смотрела на него.

— Очень интересно, — произнесла она, положив перед собой письма своих шпионов. — Информация подтвердилась. Что думаешь?

— Мне все еще кажется это странным, — ответил Элриндир. — Дракон вернулся и атаковал именно то место, где был и Туллий с Ульфриком, и несколько наших высокопоставленных солдат? Я больше склоняюсь к тому, что неизвестный враг хочет нас обмануть с помощью иллюзий. Недавно нам доложили о раскопках Коллегии. Они нашли неизвестный магический артефакт.

— Понимаю твоё подозрение, — улыбнулась Эленвен. — Эти маги единственные, кто способен сделать нечто подобное. Тем не менее мы не можем полностью отрицать версию о возвращении драконов. Прикажи усилить наблюдение за коллегией, и отправь несколько хороших отрядов на разведку вокруг Хэлгена. Пусть осмотрят каждый куст.

— Будет исполнено, — кивнул эльф, поднимаясь на ноги.

— Подождите, — вдруг подал голос человек. — А что насчет.. Моих денег за помощь?

— Ах, да, — улыбнулась женщина. — Конечно, мы заплатим тебе. Элриндир?

Элриндир с отвращением посмотрел на человека, и снял с пояса небольшой мешочек, который высыпал на пол. Мужчина, не теряя и секунды, тут же свалился со стула, принявшись жадно сгребать септимы. Он был сравним с голодной свиньёй в свинарнике, которой принесли поесть. А Эленвен лишь с удовольствием смотрела на него сверху вниз.

Торульд бежал со всех ног. Не сосчитать, сколько раз он падал, сколько раз колени врезались в корни, сколько раз ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, сколько раз он спотыкался о камни, вставал, снова падал, и снова бежал. Ноги были стёрты в кровь, лёгкие горели, а в горле стоял солёный, металлический привкус, который он боялся сплюнуть, потому что тогда придётся остановиться. Останавливаться было нельзя.

Даэдра их всех подери, он же предупреждал!

Он вспомнил утро. Он стоял на площади, смотрел на помост, где должны были казнить Ульфрика, и чувствовал, как что-то скручивается в животе. Он сказал тогда своим друзьям, что нужно уходить, что сегодня что-то случится, что лучше переждать за стенами, в лесу, где безопасно. Он говорил это шёпотом, чтобы не услышали имперские солдаты.

А они смеялись: «Торульд, ты вечно ноешь. Вечно видишь знаки там, где их нет. Хэлген — крепость. Кто посмеет напасть на Хэлген? Это одно из немногих мест в Скайриме, где безопасно».

Он говорил им про сон, где его зубы превращались в личинки и зарывались в землю, а он пытался их выплюнуть, но их становилось всё больше, и они ползли, ползли по его языку, по гортани, вниз, в живот, и он чувствовал, как что-то шевелится внутри него.

«Это просто сон, Торульд. Просто кошмар. Ты объелся перед сном».

Они смеялись. Все! Даже Хельга, которая всегда слушала его, даже старый Свейн, который сам верил в знамения, даже дети, которые бегали вокруг и просили рассказать ещё.

И никто не поверил. А потом пришёл дракон.

Торульд не видел его. Он был на площади, в самой гуще толпы, когда небо потемнело и воздух наполнился рёвом. Он увидел, как люди поднимают головы, как их лица меняются. Он увидел, как первый столб пламени обрушился на город, испепеляющий всё на своём пути. Он увидел, как тени людей остаются на камнях.

И он побежал. Не к воротам, как все, а к колодцу, в который сразу же запрыгнул. Он ударился о стену колодца, ободрал плечо, но вода внизу была холодной и глубокой, и она приняла его. Он погрузился с головой, на мгновение потерял ориентацию, а потом вынырнул, хватая ртом воздух, и прижался спиной к холодным камням.

Сверху доносились крики. Пламя ревело, как живое существо. Люди прыгали за ним, но их приземление были менее удачными. Один человек упал прямо на него, и Торульд почувствовал, как что-то тёплое и липкое стекает по его лицу.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Может, целая вечность. Он слышал, как огонь стих, как крики сменились тишиной, как над городом повисла мёртвая, звенящая пустота. И тогда он выбрался из колодца.

Хэлген больше не существовал. Торульд стоял на краю колодца, и то, что он видел, не укладывалось в его голове. Толстые камни, покрытые трещинами. Улицы,заваленные телами. Сожжённые до основания дома, только обугленные каркасы торчали из земли.

Он видел мать с ребёнком, они оба обгорели до костей, их тела сплавились в одно, и невозможно было понять, где кончается один и начинается другой. Он видел старика, который лежал на спине, раскинув руки, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым, только глаз не было. Их выжгло. Он видел солдата, который пытался ползти, ног у него не было, только обрубки, и он полз, цепляясь руками за камни, оставляя за собой кровавый след, пока не замер.

И Торульд побежал со всех. В Ривервуде живёт его тётка. Он соберёт мужиков, лесорубов, охотников, всех, кто умеет держать оружие, и пойдет обратно к Хэлгену. К тому, что от него осталось.

Он не мог принять, что его семья погибла. Его Анника была глупой бабой, но она знала, когда надо бежать. У неё всегда пятка чесалась в такие моменты. Торульд был уверен: Аника схватила детей и спряталась в подвале под их домом, где они хранили соленья и мешки с зерном.

— Она жива. Я знаю. Она жива.

Ривервуд был близко. Он уже видел крыши, видел стены, казалось, видел и людей. Они ещё не знали, что случилось. Но он расскажет им все.

— Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И всё будет в порядке!

Он улыбнулся. Впервые за этот день. Впервые с того момента, как небо потемнело и мир рухнул. Как только всё устаканится, они уедут. Покинут этот проклятый Скайрим, и переедут в Хаммерфел. Там всегда тепло. Детки болеть не будут. Аника будет готовить что-нибудь местное, а он будет кузнецом. Он всегда умел обращаться с металлом. Они начнут заново и всё будет хорошо.

— liZ Sleen NUS.

Слова упали на него, как камень. Кости застыли, мышцы сжались, кровь остановилась в жилах. Он попытался закричать, но голос не шёл. Попытался побежать, но ноги не двигались. Попытался хотя бы вздохнуть, но грудь не поднималась.

Он чувствовал лишь холод. Но не зимний, не ледяной, а совершенно другой. Он проник в него, как вода в трещину, и заполнил всё: до кончиков пальцев, до последней клетки. Торульд стоял парализованный, и не мог даже моргнуть.

А потом его глаза расширились от ужаса. Прямо перед ним, из ничего, появился дракон. Темно-зелёная чешуя, покрытая наростами и шипами. Рога, смотрящие назад Жёлтые, с вертикальными зрачками, глаза, которые смотрели прямо на него. Торульд был меньше его когтя. Меньше зуба. Меньше чешуйки. Он был словно муравьём перед человеком.

— Куда полетел дракон? — голос его был низким, и от него тряслась сама земля.

— Что? — выдавил он наконец. Голос его был подобен писку.

— Отвечай, — повторил дракон. — Иначе холод убьёт тебя.

— Я... Я не знаю! — крикнул он, и голос сорвался на визг. — Я прятался в колодце ещё очень долго! Я не знаю, куда он полетел! Я не видел! Клянусь! Я не видел!

Дракон приблизился. Его морда была совсем рядом. Торульд чувствовал его тёплое, как из печи, дыхание, и от этого контраста с холодом, который сковал его тело, он почти потерял сознание. Глаза дракона смотрели в него, и Торульду казалось, что они видят не его лицо, не его тело, а саму душу.

Дракон смотрел долго, а потом выдохнул. Лед рассыпался, а вместе с ним рассыпался и сам Торульд.

— Brahnu... (бесполезный) — выдохнул дракон. — I'll siiv hi, Alduin, (я найду тебя), — сказал дракон. — Feim Zii Gron.

И растворился.

Алдуин парила в небе, и ветер ласкал её чешую, скользя между пластинами, как вода между пальцами. Она чувствовала каждую мышцу, каждую кость своего истинного тела. Тела, которое помнило высоту, которое было создано для неё и только для неё.

Она раскинула крылья.

Они были огромными, каждое шириной с городскую стену. Одним движением она взмыла выше облаков, рассекая белые клубы, оставляя за собой завихрения воздуха. Внизу проплывал Скайрим: зелёные леса, седые пики гор, светлые нити рек. Мир, который принадлежал ей. Мир, который она разрушит.

Она сделала петлю, просто так, ради удовольствия. Ради чувства, что она может, ради ощущения, что нет ничего, что могло бы её остановить.

«Я — бог»

Эта мысль была не гордыней, а истиной. Простой, как восход солнца. Очевидной, как течение воды.

Она парила в потоках воздуха, и ветер играл с её рогами, с её хвостом, с её крыльями. Она чувствовала себя целой. Чувствовала себя собой. Той, кем была всегда. Той, кем должна была быть.

Она — Алдуин.

Облака разлетались от её голоса, небо светлело, мир вокруг слушал её и подчинялся. Она был его началом и концом. Она была тем, что дышит, и тем, что сгорает.

— Как это глупо, — рассмеялась она. — Смертные молятся своим богам, строят храмы, приносят жертвы. Они и правда думают, что боги слышат их. Правда думают, что боги заботятся о них.

Она взмахнула крыльями и поднялась ещё выше. Воздух здесь был разреженным, но ей было всё равно. Она может подняться выше, ворваться прямо в Обливион, не смотря на запреты богов. Она могла дышать где угодно. Она могла жить где угодно. Она была везде.

— Но они не слышат, — произнесла она, и в её голосе появилась жёсткость. — Боги не заботятся. Боги играют. Они смотрят на смертных, как на муравьёв, и улыбаются их глупым молитвам.

Она перевернулась в воздухе и полетела вниз. Ветер свистел в её ушах, пока земля стремительно приближалась. Она не разобьётся, и не умрёт. Она была бессмертной. Она была вечной.

— Я — истинный бог, — сказала она, выравнивая полёт у самой земли. — Не как эти жалкие тени в чертогах. Не как мой отец, который прячется за стенами времени. Я та, кто была здесь до них. Та, кто будет здесь после.

Она снова взмыла вверх, к солнцу. Свет омывал её чешую, и она чувствовала, как сила течёт по её венам, как река, как океан, как вселенная. Она могла уничтожить мир одним словом. Могла создать новый. Могла сделать всё, что угодно.

— Никто не сможет совладать со мной, — прошептала она, и в этом шёпоте было больше силы, чем в крике любого бога. — Никто не сможет остановить меня. Ни люди. Ни драконы. Ни Даэдра. Ни мой отец.

Она закрыла глаза и позволила ветру нести себя. Она парила над миром, и мир принадлежал ей.

— Я — Алдуин, — повторила она. — И я — вечность.

Она открыла глаза.

И небо исчезло.

Алдуин лежала на полу хижины. Она чувствовала кровь на губах, на щеках, на броне. Горло горело так, будто она проглотила угли. Руки не двигались, а тело не слушалось.

Она смотрела в потолок, и в этом потолке не было ни неба, ни звёзд, ни свободы, только тёмные доски, покрытые пылью, и трещина, которая шла от угла к центру, как шрам.

«Это был сон», — подумала она.

Она не была в небе, она не была свободна, она была здесь. Алдуин попыталась сглотнуть, но горло отозвалось такой болью, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Она закашлялась и изо рта снова потекла кровь. Она не могла даже кричать. Не могла даже плакать. Только лежать и смотреть в потолок.

«Я — бог. Я — вечность. Я — Алдуин».

Мысль прозвучала в голове, но теперь она была не гордой, а горькой. Как обещание, которое некому исполнить. Как молитва, которую никто не услышит.

Алдуин подняла руки над собой. Пальцы едва слушались, кости пульсировали тупой болью, но они двигались. Она согнула их, разогнула, сжала в кулак. Туум сработал. Как бы ни хотел мир остановить её, как бы ни пытался сломать её своей волей, она нарушила его закон своим словом.

Она опустила руки и прислушалась к себе. Слова Туума вырвались из неё через силу, разорвав что-то внутри, и теперь она должна была ждать, пока это заживёт.

—«Я поспешила, — поняла она. — Выпила все зелья сразу, не подумав. Надо было оставить хоть одно про запас. Но вряд ли я смогла бы глотать. Горло разорвано. Зелья едва бы не вышли обратно».

Она поднялась на ноги. Тело дрожало, как натянутая тетива. Сил не было. Но оставаться здесь она больше не могла. Хижина, которая ещё недавно казалась убежищем, теперь была ловушкой. Охотник вернётся. Или воины Стендарра. Или кто-то похуже. Нужно уходить.

Но куда?

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить карту Скайрима. Курганы. Древние гробницы, где спят её слуги Драугры. Они должны склониться перед ней, как склонялись раньше. Но... признают ли они её теперь? Драугры — это не просто мертвецы. Это воины, которые служили драконам ещё при жизни. Но что, если они не узнают её? Что, если нападут, как на простого человека?

«Нет, не сейчас. Слишком рискованно».

Город? Деревня? Ей в любом случае придётся туда зайти. Как бы ей ни было противно, как бы ни тошнило от компании смертных, она не могла выжить в лесу. Нужна еда и нужна вода. Нужна информация. А для их добычи нужны деньги.