Дракон под давлением

Глава 1

Её в этой ситуации бесила отстраненная позиция начальника цеха, а ещё — и вот это было вообще непонятно — страдающее на подоконнике начальничьего кабинета растение. Эсхинатус, «огненный цветок», любимец драконов, чах в кабинете дракона. Ну не смешно ли?!

Люда подняла глаза к потолку, обычному потолку конторского помещения — побеленному, кое-где пробранному сеткой тонких трещинок, сероватому от подмешанной в побелку неудачной синьки. Но потолок её не успокоил, и Люда пошла в новую атаку:

— А я говорю — нужно регулярно чистить клиновой стол! — и сжала кулаки, потому что до зуда в ладонях хотелось наполнить пульверизатор водой и опрыскать несчастный эсхинатус. Пульверизатор был задвинут на подоконнике другого окна, порос паутиной, ещё не пыльной, но уже не вчерашней, и давно был пуст. На полупрозрачных стенках остались полосы — следы от высыхавшей в нём воды.

— Да мы чистили месяц назад, — лениво протянула Наташка, то есть, конечно же, Наталья Анатольевна, механик цеха, заодно и начальник ремонтной бригады. Полюбовалась на свои скромные и недлинные и даже не очень яркие, но совершенно неуместные в цехе, сияющие перламутром ногти.

— Ну так мы месяц на этом прессе работали! Там окалины набилось в сопряженные с нижним штампом поверхности! Да она там наштамповалась уже до состояния гранита! А ещё ведь смазка!.. — Люда почти кричала.

Её выводила из себя Наташка — наглая, ленивая, не желающая сделать лишнего движения. Она, на все запросы отвечавшая одинаково, что, мол, все ерунда и все подождет, была концентрированной, прямо-таки сублимированной вальяжностью. И оттого раздражала ещё больше.

— Ну так не лейте смазку, — посоветовала Наташка лениво, и глянула на Людмилу через стол, такой же обшарпанный, как и потолок.

Всем видом она показывала, что оторвать взгляд от прекрасных своих ногтей ей было крайне сложно, прямо-таки больно, и поэтому злые люди, из-за которых она испытала эту боль, должны стыдиться варварского своего поступка.

У Люды дернулся рот — она готова была кинуться на Наташку, настолько её бесила и эта манера разговаривать, и отлынивать от работы. Но на ногу опустился тяжелый ботинок из горячецеховых сизов и придавил к полу. Это старший мастер, пожилой и спокойный, как слон, намекал Людмиле, что нужно быть сдержанней и дружелюбней. Вот его такими глупостями не проймешь, всегда держит себя в руках.

Людка выдохнула, отвела полный ярости взгляд от Наташки и уставилась на сухой пульверизатор. Нужно было что-то делать, но при этом требовалось проявлять сдержанность. Люда глотнула сухим горлом, откашлялась, прогоняя першение.

— Мы не можем не лить смазку, Наталья Анатольевна, — сказала вежливо и подчеркнуто внятно и постаралась не замечать наглую улыбку Наташки, которая сейчас раздражала не меньше чахнущего на подоконнике цветка. — Это прописано в техкарте процесса. А вот если вы не будете регулярно чистить стол пресса от окалины, риск заклинивания резко повышается.

А технолог Суриновский, суетливый и маленький мужичонка, зацикленный на своих дочерях и точном соблюдении технологии, закивал согласно и так же согласно прожестикулировал руками, что полностью за и Людмила абсолютно права. Но под взглядом Наташки из-под вздернутой брови сник и опустил руки, совершенно сконфузившись.

— Риск заклинивания есть всегда. Это не аргумент. — Протянула с ленцой сытой кошки Наташка и хлопнула тяжелыми от туши ресницами. — Как заклинит, так и починим.

А Люду будто током прошило.

— А план?! А кто план выполнять будет, пока вы внепланово будете ремонтировать поломку?! — Голос у Люды сорвался, а взгляд зацепился за несчастный цветок на подоконнике.

Её ногу снова придавил тяжелый ботинок старшего мастера. Но Люда вскочила и ринулась из-за стола. Сидящие на совещании дернулись, кто-то, как технолог Суриновский, пригнулись, а кто-то, как старший мастер, только наклонили головы. Наталья осталась сидеть, откинувшись на спинку старенького стула так, будто это был роскошный трон.

Правда, Люда обманула ожидания большинства. Она кинулась не на Наташку, а к графину, что маяковал слегка зеленеющим содержимым на приставном столике. Рывком схватив графин, Люда в два прыжка очутилась у окна, раскрутила пульверизатор, влила туда несвежую графинную воду и закрутила крышку обратно.

И яростными, душащими движениями стала жать на рукоятку. Пшик-пшик-пшик. Пшик. Пш-ш-шик.

Вода облачком мелких брызг оседала на когда-то зеленых лаковых листьях «огненного цветка». И что сам цветок чувствовал, было не узнать, а вот Людмиле становилось легче. Будто она не рукоятку жала, а наконец добралась до Наташки, до её шеи и может, наконец, не сдерживаться.

С каждым сжатием Люда будто сдувалась, расслабляясь. И наконец, когда листья влажно-глянцево заблестели, она удовлетворенно выдохнула и поставила пульверизатор в его привычный запаутиненный угол. И обернулась к молчащим коллегам.

Коллеги отреагировали более-менее нормально — картина в принципе-то была привычная. Старый начальник цеха часто делал то же самое во время совещаний, и это никого не удивляло, как не удивляет надевание каски при входе в цех.

Только это было нормально для привычных людей, а вот Герман Генрихович, человек в их коллективе новый, к тому же новый начальник цеха и владелец кабинета и, получается цветка, смотрел на Люду такими глазами… Что она поняла — давит. Она опять на него давит! Хотя и в мыслях не было вовсе, да только кто ей поверит? Сейчас ей всё это выскажут. Казалось, именно этой взбучки все и ждали. Замерли и затаили дыхание — так точно.

Но начальник цеха, дракон и маг, на территории которого кто-то чужой хозяйничал, промолчал. И Люда, понимая, что набокорезила, попыталась сгладить свое слишком вольное на чужой территории поведение, пробормотала:

— Это же «огненный цветок». Он любит драконов, но его опрыскивать надо. Чахнет же…

И обернулась беспомощно на эсхинатус, заблестевшему и будто повеселевшему за эти несколько мгновений.

Герман Генрихович, продолжая смотреть на Люду немного непонятным взглядом, заговорил. Это было неожиданно хотя бы потому, что заговорил он о деле, а не о своеволии простого мастера цеха, Людмилы Поповой. Да и обычно в разговор женщин, который на совещаниях нередко переходил если не в скандал, то в свару, не вмешивался, придерживаясь нейтралитета. Просто сейчас, видимо, слово «план» волшебным образом сдвинуло начальника с нейтралки.

— Наталья Анатольевна, а как часто ваша бригада чистит клиновой стол пресса? — спросил и, наконец, отвел тяжелый взгляд от Людмилы.

«Это кто ещё на кого давит», — подумала она, ощущая, как её отпускает после этого неподвижного драконовского взгляда. Она пробралась к своему месту, изо всех сил сливаясь с обшарпанными стенами кабинета — хотя бы сейчас остаться незаметной.

Наталья Анатольевна с раздражающей ленцой перевела томный взгляд на Германа Генриховича. Пожала круглым даже в мешковатой куртке сизов плечом.

— Ну как?.. — задумалась, скривив губы. — Ну раз в полгода примерно…

— Ага, когда переналаживаете, — ехидно подсказала Людмила и словила новый недовольный взгляд начальника цеха.

И сама себя одернула: молчать. Надо молчать! Выступила уже сегодня, хватит. И подавила тяжелый вздох. Отношения у них с начальником не задались с самого первого совещания, и ухудшать их ещё больше не стоило.

Люда хорошо помнила то совещание. Герман Генрихович настаивал на выборах секретаря, который будет вести протокол. И если тут Люда согласилась (правда, в душе, то есть молча), то потом, когда новый начальник потребовал, чтобы все присутствующие ещё и расписались в явочном листе, возмутилась и стала убеждать, что у них так не принято. И даже после его строгого: «Не учите меня» — продолжала настаивать, что это невежливо, неуважительно, не коллегиально, в конце концов.

На что новый начальник разъярился и сказал таким густым, свистящим шепотом: «Вы что, давите на меня?», что Люда отпрянула, подавившись возражениями, и отрицательно затрясла головой.

Да, злить дракона не стоило, это знал любой первоклассник. И Люда тоже знала, потому что она давно не первоклашка, она уже закончила школу. И ещё институт, и даже с красным дипломом. И теперь, чтобы не злить, всегда и постоянно прислушивалась — не давит ли она на начальника? Иногда вслух, но чаще про себя, иногда с иронией, но бывало, что и всерьез.

Сейчас, когда она так опрометчиво бросилась спасать нечастный эсхинатус, который старый начальник, уходя, не забрал с собой, она… Давила? Нет, не давила, конечно! Даже спешно о таком думать. Но… Но, кажется, лезла не в свое дело. Вот да, вот это точно.

Ухаживать за цветком в кабинете начальника чье дело? Начальника. Вот пусть бы сам и занимался. Только он, похоже, и думать о несчастном растении забыл. А Люда сунулась куда не звали.

Вот Наталья… Люда глянула на неё, красивую, томную, недовольную. Вот кто никуда не лезет, не суется, ни на кого не давит, впрочем, и вовсе не перетруждается на работе. Вот и сейчас на выпад Людмилы ничуть не смутилась и кивнула согласно, мол, да, чистим именно когда переналаживаем, раз в полгода. И глядела на начальника всё так же благожелательно и чуточку снисходительно.

— То есть профилактически не чистите? — уточнил начальник, глядя на Наталью своим тяжелым, как боек пресса, взглядом.

Наталья отрицательно покачала головой. Медленно и плавно. И вовсе не от тяжести начальственного взора она это делала медленно. «Просто корона у неё плоховато закреплена сегодня, вот и опасается её потерять. Наверное», — про себя ёрничала Люда, как и все присутствующие, молча наблюдая диалог начальника цеха и конструкторши.

— И в план работ не ставите? — продолжал допытываться въедливый драконо-начальник.

Наташка снова качнула головой, и стул под ней скрипнул, будто озвучил её плохо скрытое недовольство: сколько можно спрашивать об одном и том же?

— А почему? — всё вглядывался Герман Генрихович в густо накрашенное Наташкино лицо.

И вопрос его, надо полагать, был непраздный. Он наклонился в сторону Натальи всем корпусом, прищурился — по всему видно, что сильно заинтересован. Людка не выдержала и открыла рот, чтобы помочь и объяснить вместо Наташки, а то вдруг она опять перепутает чего или призабудет. Но снова почувствовала несильный нажим тяжелого ботинка на ногу и сдулась. Откинулась на стуле, сложила руки на груди. Бросила косой благодарный взгляд на коллегу, мысленно соглашаясь с ним, что дело теперь можно передать в настойчивые руки начальника.

И передала.

Хотя хотелось, конечно, совсем другого. Хотелось, чтобы начальство хоть раз заглянуло за эту лакированную красоту Наташкиного лица и увидело расчетливость, эгоизм и полное наплевательское отношение к общему результату.

Жаль… Жаль.

Наташка снова неторопливо пожала одним плечом и тоном «это и дураку ясно» ответила:

— Это не ремонтные работы.

Но начальник не услышал про дурака, чем, надо сказать, втайне восхитил Люду (впрочем, не сильно), и предложил:

— Наталья Анатольевна, а в чем проблема? Давайте расценим эти работы как профилактические и запишем в план профилактических работ.

Суровое выражение лица начальника чуть смягчилось. Похоже, предложение начальства самому начальству здорово нравилось.

— Но это не профилактические работы. — Наташка слегка повела кистью и, не смущаясь ни минуты, категорически выдала: — И расценить их таковыми не получится.

— А если не профилактические, то как ещё можно их расценить? — уточнил начальник, и в голосе его послышался легкий присвист.

Людка замерла. Да что Людка! Замерли все, сидевшие в обшарпанном кабинете. Потому что все знали, что значит этот свист из уст дракона. Это была зарождающаяся злость. Злить дракона — та ещё глупость. Но Наташка то ли не знала, то ли была глупее, чем казалось, но она пожала плечом.

— Не зна-аю, — протянула лениво.

Дракон Герман Генрихович посидел молча, с чуть прикрытыми веками. Людка могла поспорить на тысячу рублей, что сейчас у него в глазах прорезался вертикальный зрачок. Да только среди притихших коллег спорить было не с кем — все умные, все это знали и спорить не стал бы никто. Наташка не в счёт.

Начальник посидел неподвижно недолго. Поднял голову и открыл обычные, нормальные глаза, улыбнулся и сказал:

— А вы, Наталья Анатольевна, все равно впишите чистку клинового стола в свой план профилактических ремонтов с периодичностью…

Герман Генрихович заколебался, и Людка мгновенно воспользовалась паузой:

— Не реже раза в месяц!

Начальник глянул на неё остро, оценивающе. Люда стушевалась и, состроив гримасу «ой, простите, я случайно», уставилась в стол. Начальник промолчал и перевел взгляд на Наташку.

— Да, Наталья Анатольевна, так и запишите: не реже раза в месяц.

Не удостоив выскочку Людмилу и взглядом, Наташка снова неспешно пожала плечом, и синяя куртка натянулась, привлекая внимание не так к плечу, как к полной изобильной груди.

— Ну хорошо, — одолжение в тоне было почти неприкрытым, — включу.

— Включите. И проводите, — с нажимом проговорил начальник цеха, придавив Наталью Анатольевну своим весомым взглядом.

Все участники совещания заулыбались одобрительно: молодец, шеф, знаешь специфику!

Да, с Наташкой формулировать надо точно и очень конкретно. И, желательно, под запись. Люда бросила косой взгляд на термиста Эрнестыча, что корпел в углу, за приставным столиком, записывая в протокол суть беседы. Сегодня была его очередь писать протокол. Очень хорошо. И Герман Генрихович хорош, раз усек как ставить задачи их цеховой конструкторше. Значит, не дурак. Люда почти снова восхитилась начальством, но потом вспомнила про «Вы на меня давите, что ли?». И восхищение подернулось серым пеплом.

— Ну хорошо, — с томным вздохом согласилась Наташка. — Будем проводить. Разве что не будем успевать…

Последнюю фразу она проговорила уже не так громко и замаскировала неискренней улыбкой. Начальник, похоже, ничего не заметил. Или отвлекся. Или переключился на что-то другое. Потому что на такие слова нужно реагировать, просто необходимо. И будь Люда начальником, обязательно среагировала бы. Она и сейчас почти среагировала, но профилактически придавленная тяжелым ботинком нога подсказала, что не стоит, не её это дело, она не начальник, и карать Наташку — не её забота.

Да и время, отведенное на совещание, подходило к концу. Все за столом это тоже почувствовали и немного оживились — зашевелились, оборачиваясь друг к другу, стали поглядывать на часы, а кое-кто уже и стулом скрипнул, чтобы поскорее встать из-за стола и бежать по своим делам. Конец недели, конец пятницы, канун выходных. Всем хочется домой, и каждый строит планы на ближайший вечер и предстоящие два свободных дня. Но Люда прямо вот копчиком, всей длиной несуществующего хвоста чувствовала — рано. Рано все оживились и засобирались: ещё не всё. И то, что будет дальше, ей, как и всем остальным, здорово не понравится.

И оказалась права.

Глава 2

Потому что начальник цеха вместо того, чтобы подвести итог и распустить совещание, обвел всех внимательным взглядом. Собравшиеся напряглись, застыли, самые опытные стали прятать глаза.

Люда почему-то вспомнила не вспоминавшуюся со школьных времен немую сцену из пьесы «Ревизия на производстве». И тоже на всякий случай отвела глаза на хиреющий эсхинатус, «огненный цветок».

Ну как хиреющий? Листья его не были глубоко-зелеными, лаковыми, как раньше. И до цветения, которое при прежнем начальнике начиналось ранней весной, а заканчивалось поздней осенью, ему было очень и очень далеко. Если вообще осилит это самое цветение… Почему новый начальник так к цветку относился, оставалось загадкой: то ли не придавал ему значения, то ли не разделял любви предыдущего начцэ именно к этим цветам. А может, и вовсе был равнодушен к любым растениям.

— Мы ждем навигаторов улучшений. С понедельника начинают работу у нас.

В кабинете повисла тишина. Вернее, она и так была, и никуда не делать. Просто… Просто только на производственном совещании можно услышать, как тишина ожидания вмиг превращается в тишину недовольства.

Эти навигаторы уже давно мигрировали по предприятию, и рано или поздно должны были добраться и к ним, в КПЦ № 2. То есть новость об их прибытии была ожидаема, но только в принципе, как бы отстраненно, а сейчас кулаком врезалась в солнечное сплетение и сбила с ног.

В общем, тяжело. Очень тяжело!

Про этих ребят — навигаторов улучшений — все знали. Что они не просто так зовутся навигаторами — они проводники улучшений, их специально обучали и тренировали совершенствовать бизнес-систему, они приходят в цех и отлаживают работу, потом идут в следующий, оставляя одного-двух поддерживать новый, улучшенный порядок. А раз ходят по цехам, то рано или поздно должны добраться и до их КПЦ.

Но чтобы так рано? Вот так вдруг? Внезапно?

Каждый, кто сидел за столом, хоть один косой взгляд, но таки бросил на Германа Генриховича. Потому что при их-то начальнике явление этих навигаторов вовсе не должно бы никого удивлять. Его настроенность на результат зашкаливала, готовность внедрять новое превышала разумные — на взгляд подчиненных, конечно — пределы. Потому что все, кто окружали начальника цеха, а это в основном подчиненные, от этого только страдали.

Люда тоже бросила мимолетный взгляд на начцэ. Вот едрить через колено, дал бог начальника… Тот сидел в своем слегка потрепанном кресле, оставшемся от прежнего хозяина кабинета, и строгим драконьим взглядом взирал на подчиненных.

Молчал.

И все молчали в ответ.

— Нам придется с ними работать. — Проронил начальник.

Если он хотел кого-то вдохновить или подбодрить, то выбрал не правильные слова. Сказанное прозвучало вовсе не как поддержка. Это было похоже на приговор.

— И я прошу, — начцэ так надавил голосом на это «прошу», что было понятно, что это никакое не «прошу», а однозначное и прямолинейное «требую» с парой-тройкой восклицательных знаков, — прошу содействовать. Проведите работу со всеми своими подчиненными и объясните им необходимость тесного сотрудничества.

Люда пониже наклонила голову — её перекосило. «Ну ты, блин, даешь, начальник!» — единственное, что осталось в голове из цензурного. Она была уверена, что лица остальных выражают то же самое.

Тесное сотрудничество! Это вообще нормально?! И кто с ними должен сотрудничать, с этими навигаторами? Например, Иванов. Люду аж передернуло, когда она представила Иванова в тесном сотрудничестве с навигаторами. И она уткнулась лицом в ладони. Лучше так, чем кто-то заметит выражение её лица.

Он точно издевается, этот драконо-начальник! Он пробовал вообще объяснить что-нибудь Иванову? Ну или его младшему брату-близнецу Петренко? А старому кузнецу Степанычу? Это бывалые кадры, они опытны до невозможности и при этом глубоко безразличны к любого рода чинам. Им что начальник цеха не указ, что генеральный директор как сосед по дому — они ему и в глаза скажут, что думают, и пропесочат, и прокостерят, и после всего ещё и пивка предложат выпить.

А ты, Людмила Петровна, объясни этим работникам, почему нужно помогать навигаторам изменений повышать эффективность производства, замотивируй старых и пропеченных рабочих, подними их сознательность, заставь поверить, что нарушение привычного уклада работы — это не просто хорошо, это прекрасно. Им, кому на генерального плевать? Да они её, простого мастера, да слушать не станут. Просто до слез!

Навигаторы… Нафигаторы, едрить через колено!

От собственного бессилия Людмиле хотелось сказать какую-нибудь гадость. Или встать и уйти. Или сделать ещё что-нибудь не менее глупое и никчемушное. Но привычное нажатие тяжелого ботинка удержало и от действий, и от слов.

Наверное, все сейчас пребывали в апатии, беспомощности и глубоком нежелании ничего делать. И видимо, начальник почувствовал, понял и сильно огорчился. Потому что включил дракона и прошелестел:

— Мы будем участвовать во всех мини-трансформациях! Мы будем помогать навигаторам изменений! Мы будем улучшать бизнес-систему завода и свою работу!

Голос его стал глубоким, а в свисте различимо клокотало рычание, глубокое и раскаленное, как заготовка, вынутая из печи, сероватая снаружи, а внутри горячая, красно-алая, плавящая и сжигающая воздух.

Противиться этой драконьей мощи ни у кого не было сил. И потому все обреченно закивали. И инженер-конструктор цеха Наташка, и технолог Суриновский, и термист Эрнестыч, и сама Людмила. И даже старший мастер, чей тяжелый башмак так помогал держать себя в руках все это бесконечно длинное и выматывающее совещание.

Промолчали, согласились, хотя и не хотели, и пошли домой — на выходные, отдыхать. Настроение было испорчено напрочь, разговор не клеился, потому все расходились молча.

Люда оказалась в раздевалке одна — Наташка переодевалась у себя, а все женщины-рабочие уже ушли. Это даже хорошо — спешить некуда, можно и расслабиться.

Совершенно отстраненно Люда залила термобигуди кипятком из электрочайника, приняла душ — у них в общаге был так себе, не горячий, и она пользовалась возможностью, которую так щедро предлагал своим работникам завод. Намотала волосы на бигуди и стала неторопливо собираться: вытиралась, одевалась, упаковывала сизы в пакет, снова и снова складывая их так, чтобы сверток был как можно меньше и аккуратнее. Накрасилась, не особо присматриваясь к себе в отражении. Переобулась в туфли на каблуке. И только от этого дискомфорта — сжатых узкой лодочкой ног — слегка пришла в себя.

Да что она так расстроилась? Ну, придут навигаторы-нафигаторы. Ну и что? Ну поработают, потыкаются, повставляют палки в колеса. Это первые неудобства, что ли? Как говаривала тетя Лариса: «Я! Вас! У-мо-ляу!» Да у них в КПЦ Иванов есть. Петренко ещё. Пусть с ними попробуют. Коржикова ещё предложить до кучи. Пусть вот этих поулучшают, на-ви-гат-торы. Тут вот туфли давят, и эта проблема куда как существеннее.

Люда взглянула на красивые модельные туфельки. Хороши. Хороши просто неприлично! Хоть и давят. Эх, а стоят прилично. И вот примеряла она их, примеряла, а не подумала, что после работы, когда ноги гудят от беготни и усталости, узкая колодка и каблук, хоть и небольшой, ой как будут чувствоваться!

Но не покупать же ей теперь калоши, если ноги устают к концу смены? Однозначно нет! И Люда вышла из положения — улеглась на лавке в раздевалке, поправив бигуди, чтобы не давили в затылок, задрала ноги и уперла каблуки в дверцу шкафчика. Залюбовалась матовой кожей и нежным кремовым цветом туфель.

— Полежу пять минут, — сказала в пространство.

Не уснуть бы. Хотя какой тут сон? Навигаторы эти… И, конечно, с цветком она сегодня сильно облажалась. Эх…

Но пять минут полежать, «задрав тормашки», оказалось мудрым решением, и на выходе из цеха Люда уже была всем довольна, выбросив из головы рабочие хлопоты и неприятности. Впереди два дня выходных! По пути в общагу она заглянет в кафешку, выпьет кофе с пироженкой! Не зря же она красоту наводила. Ах, как хорошо!

Настроение постепенно ползло вверх.

У самой проходной набрала воздуха для облегченного и радостного выдоха в честь окончания трудовой недели, как вдруг заметила знакомую фигуру внутри широкого холла. Когда зашла внутрь, за стеклянные распашные двери проходной, убедилась, что не ошиблась — там и в самом деле стояла Крыса-Олька. Сияющая алогубой улыбкой Крыса в чем-то белом и на высоченных каблуках поправляла свою пышную прическу. И оттого, что ногти тоже были алыми и длинными, казалось, что она втыкает их себе в голову. Фу!

Люда не любила встречаться с Олькой. Та искала к чему прицепиться и всегда находила, как бы Люда прекрасно ни выглядела. Да, сегодня идея с кафешкой сработала на два фронта, но Люда вообще-то всегда старалась выглядела так, будто идет на парад, а не с работы.

Оно, конечно, хоть как не выгляди, а Крыса-Олька прикопается всегда, но когда ты накрашена, с прической и в новых туфлях, то, по крайней мере, сама не чувствуешь себя цыпленком-заморышем рядом с павлином. А это, как ни крути, придает уверенности. Но все равно неприятно.

И что ей надо, Ольке? Люда хмыкнула. Не для того же она засиделась в своем отделе, чтобы встретить сейчас Люду и цепляться к её внешнему виду?

Люда и так, и эдак покрутила эту мысль и отбросила как бредовую — глупости, не тот Олька человек, чтобы сидеть на работе ради сомнительного удовольствия испортить Людке настроение. Она и без Людки такое удовольствие себе может устроить. Нет, ну правда.

Но едва их взгляды встретились, как Олька улыбнулась ей. Значит, все-таки не глупости. и не случайности — именно её, Люду, Олька и ждала. И улыбалась она по-своему, по крысиному — криво и насмешливо, чем только подтвердила неприятное подозрение. И, осмотрев Людку с головы до ног, нашла-таки к чему прицепиться:

— Что, робу стирать несешь?

Сизы — средства индивидуальной защиты, которые Олька так пренебрежительно называла робой, по технике безопасности требовалось содержать в чистоте и порядке. Их выдавали всем работникам цехов бесплатно, но вот следить за их чистотой работник должен был сам, а кто не хотел, тому выписывали штраф, и немалый. Вот народ и тянулся по пятницам из цехов с характерными свертками в сумках и пакетах.

Люда, как ни старалась умять свои сизы до приемлемых размеров, так и не смогла, и пакет со спецодеждой теперь торчал из-за её дамской сумочки, превосходя её размерами раза в два. Вот ведь Крыса! Углядела!

В ответ на вопрос, не требующий ответа, Люда сделала лицо отрешенным и слегка мечтательным. Ну сизы, ну несу, ну стирать. И что? Крыса-Олька, не увидев желаемой реакции, примолкла и задумалась. Похоже, план подколок провалился. Притухшее настроение у Люды чуть-чуть приподнялось — приятно уесть Крысу!

Они молча отстояли небольшую очередь у вертушки. Молча пропикали своими браслетами и прошли через вертушку, кивнули на прощанье вохровцам. Причем Олька — горделиво, явно наслаждаясь вниманием мужчин, а Люда просто, как соседям. И да, восхищенных взглядов ей не досталось, все отошли Ольке, что, наверное, добавило ей удовольствия: вот, и здесь оказалась впереди Люды.

Их странное соперничество тянулось ещё со времен института. Но там оно было каким-то вялым, не острым: Олька конкурировала со всеми и сразу, и на Люду сил она тратила не так и много, а Люда была занята учебой и на Ольку вообще не обращала внимания — ну мало ли болезных по институту шатается? Но когда они обе попали на завод — Люда в цех, а Крыса-Олька в престижный отдел главного конструктора, соперничество обострилось.

Прежде всего, их со всего выпуска на завод попало двое. Нет, были ещё, конечно, парни, но их не рассматривала сама Олька, они в её системе координат были скорее дичью, чем соперниками. А вот сама Люда немного смущалась, того, что работала в цехе. У неё и в дипломе оценки были лучше, чем у Ольки, и тема выпускной работы сложнее, она сама его писала от первой до последней буквы, и при этом на работу её взяли только в цех, а слабачку Ольку — сразу в ОГК. А та ещё поддавала жару, рассказывая, как её ценят в отделе, и как ей рады, и какая она умница.

Людмила переживала из-за такой несправедливости: вечно эта Крыса пролазит вперед, хотя не заслужила совсем! Успокоилась только, когда тогдашний начальник цеха, Ингвар Федорович, сказал:

— Захочешь, Людок, учиться дальше, в магистратуре ли, в аспирантуре, мы тебе тут же выпишем рекомендации. А в институте тебя встретят с распростертыми объятиями: там любят умных, а ещё если человек практик, видел завод, оборудование, работал с ним и потому знает слабые места производства, так вообще ему цены нет. Так что работай, получай опыт, он всегда пригодится. Весь век тут все равно сидеть не будешь.

И Люда стала как скала, спокойная и уверенная. Потому что эта работа для неё — только этап к чему-то большему, и она её козырь на будущее. Люда точно знала, что, если захочет расти, у неё есть куда. А вот как с этим обстояли дела у Ольки, было неясно. Хотя…

Ещё в институте Олька перебирала преподавателей, искала. Она так и говорила: «Мне нужен мужчина. Можно и не в мужья. Но он должен носить меня на руках, восхищаться, осыпать подарками, а я… Так и быть, буду его терпеть». Так что какая там аспирантура? Зачем? «Я! Вас! У-мо-ляу!»

Поэтому сейчас в интерес Ольки к ней, Людмиле Поповой, не верилось. И, конечно, не верилось, что Олька ради неработающих шпилек в её адрес задержится в пятницу после работы. Скорее всего, случайность. Хотя… Может, бывшая однокурсница придумала какую-нибудь новую гадость?

Но та шла молча и явно о чем-то размышляла. Люда попробовала немного ускориться, но Олька быстро догнала её и поспешила завести разговор. Ага, значит, ей что-то надо.

— Ну и как вам новый начальник цеха? — спросила с покровительственной интонацией. Её высокие каблуки цокали по дорожке, ведущей от проходной к остановке транспорта, казалось, тоже как-то надменно.

Хм. Ну-ну. Вот это уже больше похоже на правду. И не то чтобы он был уж очень новый — несколько месяцев. Три? Или уже четыре?

— Ну? Как он? — нетерпеливо переспросила Олька-Крыса.

— В каком смысле?

— Ну… Как ему работается? И вообще…

Какое такое «вообще» имелось в виду, Люда понимала, но, не стесняясь, строила из себя дурочку.

— Он? Хорошо, — начала обстоятельно. — Работает. Оч-чень строгий. Требовательный — просто жуть. Чуть что, выговор. Или вообще ка-ак зашипит! Ну точно змеище. Его все прям боятся!

Во время Людкиной болтовни Олька смотрела в пространство перед собой, чуть наклонив голову к плечу, и не просто слушала, а прямо-таки впитывала каждый звук. А на словах про змеище Олька напряглась и глянула на Люду. И в этом взгляде ярко блеснули удивление, испуг и даже, кажется, паника.

Но бывшая однокурсница быстро отвернулась — видимо, не хотелось показывать свои чувства.

— Властность — это как раз не удивительно, — проговорила задумчиво Олька, разглядывая кусты. — Он же сын Карпина. Наследник, как ни как. Вот и властвует… Ему, чтобы в правление попасть, лет пять надо на руководящих должностях на заводе потереться, специфику понять.

У Люды перехватило дыхание — её накрыло осознанием. Фамилия нового, но уже не такого и нового, начальника связалась с такой точно фамилией одного из пяти крупнейших акционеров их завода, практически совладельца. Люда споткнулась, едва не свалившись со своих невысоких каблучков, ещё и воздухом подавилась на фоне перехваченного дыхания.

Крыса-Олька продолжала с умным видом рассуждать о том, что это, конечно, хорошо, что его все боятся и всякое такое, но глупым цеховым курицам лучше рассказать не об этом, а о том, как он себя ведет с… противоположным полом. Но, заметив, что Люда её не слушает, и вовсе даже отстала, обернулась и с неудовольствием спросила:

— Люся! Что это с тобой? — А потом вдруг окрысилась, озаренная подозрением: — Эй, а ты случайно на него глаз не положила?!

И столько было возмущения и недовольства в этих словах, что Люда быстренько пришла в себя и смогла выдавить:

— Я… Что-то не то съела. Пирожком несвежим угостили… Рабочие… — и чуть согнулась, прижав одну руку к животу.

Олька недовольно хмыкнула, но успокоилась, похлопала когтистой ладошкой Люду по плечу:

— Так, ты только не того… Тошнить будет — в кусты отходи. Нечего тут прямо на дорожке…

Люда кивнула и засеменила в сторону ближайшей прогалины в зеленой стене. А когда недовольная Олька ушла подальше, остановилась. Оглянулась. Мимо тянулся редкий поток рабочих. Кто-то кивал, а с кем-то она не была знакома, и они просто проходили мимо, а Люда стояла, смотрела в небо и не могла продышаться. Вот это она, конечно, влипла.

Нет, новый начальник и в самом деле был суровым. И строгим был. И шипел. И кое-кто его действительно боялся. Но вот Люда относилась к нему, как ни крути, с иронией. И часто не скрывала этого.

Итить через колено! Она прикрыла ладонью лицо и отвернулась к кусту, чувствуя, как её заливает краска стыда. Вот это она, конечно, промахнулась: иронизировала, подтрунивала. И над кем? Над сынком совладельца завода! Твою же маму!..

Опять вспомнилось незабываемое: «Вы на меня давите, что ли?», и Люда закашлялась. А вдруг рекомендацию в аспирантуру зажмет? И как тогда?

Глава 3

А ведь Ингвар Федорович предупреждал. Он же знал! Он не мог не знать, кто придет ему на смену!

И в самые первые дни, когда новый начальник только появился, и Ингвар Федорович знакомил его с цехом, службами, оборудованием, с работниками, в общем, полностью передавал все свое немалое хозяйство, с Людмилой поговорил отдельно.

Для неё это были ужасно тяжелые дни, и она после работы находила Ингвара Федоровича, стояла или сидела рядом и просто смотрела на него. Молчала. Часто моргала, словно щенок, которого поманили и бросили. Ещё немного подрагивала губами. Но держалась и не плакала. Прощалась.

Видя такое её настроение, старик однажды заговорил и не как обычно, ласково, а строго: — Смотри, Людок, не дразни гусей.

— Да каких гусей, Ингвар Федорович? — неискренне возмутилась Люда. И опять жалостливо сложила брови.

Старый начальник пока не ушел, но она уже сейчас не любила нового. А что же потом будет? Когда не будет рядом мудрости Ингвара Федоровича, его спокойствия, опыта: о чем ни спроси, все он видел, все он знает, всегда поможет и подскажет. И всегда терпеливый невероятно! Люда не уставала им восторгаться.

И… он уходит. Всё, пенсия.

И больше не будет совещаний, похожих на домашние посиделки, не будет рассказов о том, почему на кузнечном участке у них печи с выкатным подом, а на прессовом — камерные.

Никто не станет пояснять, как драконья магия улучшает показатели нагревающего пламени печи и почему при её добавлении в графитовую пыль дракону обязательно нужен помощник.

Не расскажет историю крановщицы Маши, вечно спящей в своей кабине.

Не посмотрит на Люду понимающе, когда она будет жаловаться на вредного кладовщика Коржикова, не расскажет смешную историю из своей молодости, когда, тяжело опираясь на её руку, будет медленно идти к проходной.

Не станет рассуждать про «огненный цветок», его милый эсхинатус, в конце концов…

Как же они все без него? Как она без него? Без его смешного «Людок»?!

— Знаю я вас, — со вздохом проговорил Ингвар Федорович. — Только уйду, сразу начнете бунтовать, поднимать нового начальника на рога.

— Ну что вы, Ингвар Федорович! Ну, на какие рога!

Люда молитвенно сложила ладони перед собой. Она возмущалась, но и сама понимала, что в словах её слышно плохо скрытое чувство вины. Потому что старый начальник прав. Во всех них, почти в каждом, кто имел хоть каплю интереса к своей работе, зрела неприязнь к новому начальству. И не потому, что он был каким-нибудь не таким, они и не знали его вовсе. Просто он будет, а вот любимый всеми Ингвар Федорович уйдёт.

— А может все-таки останетесь? — жалобно, со всхлипом протянула Людмила и скривилась, удерживая слезы.

Старик-начальник улыбнулся ей, и в этой улыбке Люда почувствовала все бессчетное количество лет, разделявшее их, всю глубину его мудрости, и ещё его большую, просто огромную усталость. Усталость от всего: от работы, от жизни, от людей.

— У меня давление, Людок. Такое давление, что… Доктра поставили ультиматум: или больница, или на пенсию. Что так, что эдак — одно: не работать мне больше.

Людмиле стало стыдно. Ингвар Федорович очень пожилой, а она, эгоистка, совсем не думает о том, как ему здесь тяжело, что пора на отдых. Вон глаза какие…

— Я тебя попрошу… — Старый начальник улыбнулся так понимающе, что Люда заполыхала от стыда, как раскаленная заготовка, вся, от кончиков ушей до самых, казалось, пяток. Ингвар Федорович будто в душу заглянул и увидел там и её протест, и неприязнь к новичку. — Ты и сама не выживай его, и другим объясни, чтобы не бузили. А то знаю я вас…

Люда поджала губы и отвела взгляд. А старый начальник спросил:

— Обещаешь?

И Люда, все ещё полыхая щеками, замялась, длинно выдохнула. И пообещала. Не хотела, но пообещала.

И потом на распоряжения нового начальника, не всегда толковые, не сердилась. И на первом большом совещании молчала. И когда он собрал всех не утром, как Ингвар Фёдорович, а после рабочего дня, тоже не возмущалась. И когда распорядился писать протокол, молчала. Не смолчала только на явочном листе.

И ещё раз не сдержалась, когда новый начальник велел сократить одного мастера, оставив ночную смену без начальства. Тут Люда вспыхнула — ну как можно? И высказала, что обязательно нужен контроль, и поэтому нужен человек, который будет этот контроль осуществлять и нести ответственность за результат.

Но новое начальство продолжало настаивать на изменении штатного расписания, потому что…

— Загруженность цеха в ночную смену мала! Сознательность рабочих должна быть высокой! Это сокращает расходы! — в такт своим рубленым фразам начальник делал такие же рубящие движения рукой.

Ну просто не подходи, а то зарубит. И Люда усмехнулась так едко, что даже во рту загорчило, и брякнула:

— Я категорически против!

И новый начальник обернулся к ней, задвигал носом хищно, злобно прищурился, и в прищуре этом Люда ясно разглядела вытянувшийся вертикальный зрачок. И зашипел:

— Опять давите?!

И Люда отшатнулась, словно ей плеснули в лицо ведро холодной воды. Отступилась. Только желваки заиграли. А новый драконо-начальник кивнул и отвернулся.

И всё, на что её хватило, — пробормотать в сторону:

— Работа у меня такая — давить. Я ещё и осаживать могу, и пробивать, и вырубать, и биллетирировать. И на прессах, и на молотах, и на ГКМ-ах. Тоже мне, дракон под давлением… Это у Ингвара Федоровича давление…

Герман Генрихович, который уже отвлекся и, стоя к ней спиной, разговаривал со старшим мастером, замер. И Люда, заметившая это краем глаза, тоже замерла: услышал? И сейчас ка-ак развернется, ка-ак опять зашипит?

Или показалось?

Но начальник уже продолжил беседу, и Люда выдохнула, хоть и не поняла, услышал он её или нет.

Зато поняла, как прав был Ингвар Фёдорович, когда требовал пообещать нормально вести себя с новым начальником: ей прямо сейчас хотелось, чтобы Герман Генрихович перестал тут командовать и ставить все с ног на голову, тут, где она чувствовала себя почти как дома, где даже бардак был привычным и родным.

Но Люда с собой тогда справилась. И сейчас, пожалуй, можно было бы и не рвать волосы на голове, прячась в кустах и краснея от стыда. Вот только… Вот только Люда же ещё раз серьезно попала впросак, и из-за того случая размышляла об увольнении.

Как-то, проходя по цеху, встретила на термическом участке Сандру Пряхину. У неё была капля саламандровой крови, ровно столько, сколько нужно, чтобы работать в цеху помощником термиста. Люда не то, чтобы дружила с Сандрой, но они общались по приятельски. И вот, почти как сейчас Олька, Сандра тогда спросила про нового начцэ какой он, какие у него требования и вообще.

У неё, правда, «вообще» было другого рода, скорее, из серии «чего ожидать». Потому что интересы у неё были совершенно не такие, как у Ольки: у Сандры был шикарный низкий голос, такой глубокий, грудной, что у всех мурашки бежали по спине, когда она пела. А пела она часто и с удовольствием, всегда выступала в заводской самодеятельности, представляя на разных конкурсах их цех, не блиставший никакими другими талантами.

Пение было для неё огромной частью жизни, и, конечно, ей было важно знать, как новый начальник относится к самодеятельности. Может, он не любит соло и ему подавай трио, и лучше — аккордеонистов?

— Ой, Сандра, не знаю, — ответила Люда и покачала с сомнением головой. — Мы только производственные вопросы обсуждали, а до культурной жизни как-то не дошли.

Сандра пригорюнилась. А потом подняла на Люду свои жгучие карие глаза и жалобно поинтересовалась:

— А вообще, он как? Нормальный?

Люда скептически цыкнула и со вздохом поделилась:

— Не терпит, когда ему перечат. Я вот пару раз вякнула, а он мне: «Вы на меня давите». Представляешь?

Сандра только шире раскрыла глаза. И Люда с затаенной горечью продолжила:

— Да, вот так и сказал, да ещё и со свистом. Разозлился, значит. А драконы, может, вообще не деформируются под давлением. А если и деформируются, то только упруго. Значит, ничего страшного. Мне до пластической деформации драконов, может, ещё расти и расти. Слишком маленький я кузнец.

Лицо у Сандры стало… катастрофическим. Ну с таким выражением женщины обычно глядят на катастрофу — на цунами там по телевизору или землетрясение. Люда похолодела, вопросительно приподняла бровь и медленно обернулась туда, куда смотрела приятельница.

У неё за спиной стоял Герман Генрихович. Не то чтобы сильно близко, но для драконьего слуха недалеко. И лицо у него было такое… катастрофическое. С такими лицами драконы устраивают катастрофы — в драконьем огне сжигают слишком болтливых, ну или с работы увольняют. Значит, слышал. Всё слышал от первого до последнего слова.

Люда нервно сглотнула. И кивнула, подтверждая, что за свои слова отвечает.

— Герман Генрихович, вы же знаете, чем пластическая деформация отличается от упругой? — Тот смотрел на неё неподвижно, и в сумраке цеха было не понять какой там у него зрачок — вытянутый или нет. И Люда с самоубийственной решимостью продолжила: — При упругой деформации после снятия нагрузки материал возвращается в исходное состояние, а при пластической так и остается деформированным. — И без перехода продолжила: — А как у нас теперь будет с самодеятельностью? Сандра вот интересуется. Она поет хорошо.

Герман Генрихович ещё какое-то время молча сверлил Людмилу тяжелым взглядом из-под каски, а потом дернул бровью — опять дернул бровью! — и обратился к Сандре:

— Я всегда за социальные программы. И только приветствую.

Люда выдохнула с облегчением и досадой. Начцэ не отреагировал на её колкость — и это, конечно, хорошо, и на душе полегчало. Но что за выражения такие: «социальные программы»? Нельзя, что ли, сказать: поддерживаю людей? Или вот это «приветствую». Сказал бы просто: «Всегда за».

Но это Люда бухтела про себя, кочегарила внутреннюю печку, чтобы переварить неловкость. Потому как… И вроде конфликта не произошло… Но и ничего не понятно. Разозлился? Или нет? Может, уже вещи идти собирать? Или ещё не надо?

С тех пор застыли их производственные отношения в таком вот состоянии непонятности и подвешенности, и беспокойство тревожило Люду. При встрече с начальником казалось, что он присматривается к ней с каким-то исследовательским, почти гастрономическим интересом. И от этого у Люды всякий раз холодела спина. Всё время представлялось, что он подозревает её в чем-то. Или как будто размышляет, можно ли ею закусить или всё же «фу, плюнь каку» и не стоит?

Конечно, время древних драконов, в которых не было ничего человеческого, прошло. И никто уже тысячи лет никого не ел. Но этот взгляд…

А теперь оказывается, что суровый и всех пугающий Герман Генрихович — сын. И не просто чей-то там абстрактный сын, а дракон во втором поколении (о чем однозначно свидетельствовали и имя, и фамилия) и сын вполне конкретного учредителя, то есть совладельца завода, и с вполне четкой перспективой самому стать учредителем.

Ох, она и промахнулась! Нашла над кем подшучивать, едрить через колено! Похоже, накрылась её аспирантура медным тазом. И всё из-за её длинного языка.

Ингвар Федорович был прав — с новым начальником не нужно ссориться. Да. Надо бы дружить, но тут уже все, поковка, как говорится, остыла, и дружбе не бывать. Да и какая дружба может быть между обычной Людой и начальником, драконом и сыночком? Нет, это в принципе невозможно. Теперь хоть бы не уволили.

Люда выбралась из кустов и, волоча по асфальту своё упавшее ниже некуда настроение, пошла к остановке. В кафе она все равно зайдет, только вот поразмыслит уже не о радостях бытия, а о жизненных планах на случай увольнения.

Глава 4

Понедельник начался, как всегда, с изучения журнала смен и раздачи нарядов. Вернее, сначала с нарядов — бригадиры забирали бумажки с заданием и, переговариваясь, расходились по рабочим местам, а потом уж нужно было засесть за журналы.

Бригадиры тянулись неспешно. И всегда в такие моменты Люда расстраивалась, что было бы хорошо уже сейчас, до начала работы, приладить мобильные индукционные установки к штампам молотов, чтобы их прогреть, а потом уже идти к ней за заданием. так, глядишь, и выработка была бы выше. Но так никто никогда не делал, и Люда проводила грустным взглядом медлительных бригадиров кузнечного пролета.

Вздохнув, она принялась за просмотр результатов работы на выходных. Субботой осталась вполне довольна: работа шла в графике, нормы выполнялись, дневные задания закрывались. А вот в воскресенье произошел какой-то провал. И если на участке ковки круглых в плане поковок все было нормально, вернее, с допустимым люфтом, то на участке продолговатых наблюдалось существенное недовыполнение.

Один из двух пневматических молотов, которые работали на круглых, всегда немного козлил: то включался не с первого раза, то рычага не слушался, то в штампе залипала поковка. Поэтому небольшое недовыполнение сменной нормы для него считалось в порядке вещей, и это не тревожило — немного больше или немного меньше, что уж, бывает, все равно план выполнят.

А вот что случилось на участке продолговатых? Там как раз самое налаженное оборудование, которое всегда работает как часики, манипулятор — просто умничка, молоточки — зайки, да и бригады там толковые, без Иванова и Петренко.

Что же случилось сейчас?

Как вариант, можно было предположить, что оставшиеся без контроля рабочие в воскресенье где-то набокорезили и тихо слиняли по домам. Но начальник цеха приходил всегда раньше мастеров, и, по идее, ему бы доложили, случилось что. И по той же идее, уже бы вызвать старшего мастера или Людмилу к себе, да ещё и перед началом смены, проинформировал и дал поручения. И Люда сейчас не пребывала бы в недоумении.

Она отлистала журнал назад, на предыдущие выходные, а потом ещё на одни. Перекидывая туда и сюда пачку длинных листов, сравнивала выработку. Да, в это воскресенье явное недовыполнение. Краем уха, почти подсознанием отметила, как заработал один молот, потом другой. Очень хорошо. Сейчас и остальные подключатся.

Углубившись в изучение журнала и размышления, она не заметила, как перед ней появился бригадир с кузнечного участка № 2, Дмитрий. Дмитрий — средних лет неразговорчивый мужчина, был высоким, и не смотри Люда так пристально в журнал, заметила бы его сразу. А так среагировала, только когда он вошел в её стекляшку — отгороженную прозрачную будку — и сел на шаткий скрипучий стул по другую сторону стола.

— А? — Люда подняла голову.

— Я вот… Хотел…

Дмитрий мялся. Но он мялся не просто так, он подбирал слова. Это поначалу, когда Людмила только пришла в цех, ей казалось, что он плохо разговаривает либо дразнит её. И второе более вероятно. Потому что в то время подчиненные вполне могли устроить ей какой-нибудь розыгрыш или проверку. И Люда с почти детской обидой жаловалась на эти шутки., но чаще — на дурацкую манеру бригадира жевать слова Ингвару Федоровичу, прежнему начальнику цеха:

— Он издевается надо мной, да? Мстит за что-то?

Старый дракон улыбался устало и говорил, что дело в другом, что Дмитрий неплохой человек и годный работник. И спокойный голос начальника, ласковый взгляд, в котором никогда (вообще никогда!) не мелькал вертикальный зрачок, успокаивали, делали работу, которая казалась невозможной, вполне терпимой, выполнимой и — да, возможной.

И уже спустя полгода и десять-пятнадцать разговоров с Дмитрием Людмила поняла правоту старика. Бригадир Дмитрий никогда ни на кого не смотрел во время разговора. А говорил он редко. И как такой молчун руководил бригадой? А очень просто: бригадирские обязанности он выполнял жестами. Смотрелось это более чем странно, будто немой что-то кричит на пальцах. Но, как ни странно, рабочие в его бригаде отлично его понимали. И может, ещё и поэтому у них всегда выработка была выше, чем на соседнем участке.

Но когда Дмитрию приходилось заговорить… Это было испытанием не только для него самого, но и для того, кто его слушал: он подбирал слова, чтобы изложить мысль как можно короче. И да, получалось коротко, но — етить через колено! — как долго и совершенно непонятно.

Людмила и сейчас ничего не поняла, но моментально почуяла — дело важное. Как-то мигом в единую картину сложились и воскресное невыполнение плана, и медлительность бригадиров при получении нарядов. Она прислушалась. Да, и тишина на одному из молотовых участков вписалось в ту же картину.

— У нас… штамп того…

Людмила прищурилась и скривилась от неприятного предчувствия.

— Та-ак?.. — поощрила она подбирающего не подбирающиеся слова Дмитрия.

— Сломался… — проговорил он, глядя, как его укрепленный ботинок елозит по бетонному полу.

Людмила запрокинула лицо к потолку своей кабинки и тяжело вздохнула. Вот оно что…

— Только что или с ночной? — уточнила, уже зная ответ.

— С ночной, — обреченно вздохнул Дмитрий.

— Поняла. Займусь. — И, задумавшись на пару мгновений, выдала: — Пока приберитесь на своем участке. Сейчас ремонтники приедут.

Дмитрий встал, чтобы уходить, и Людмила вспомнила ещё один момент:

— И Машу на кране разбудите. Ей придется помогать ремонтникам сверху.

Дмитрий кивнул, не оборачиваясь, и, все так же рассматривая носки ботинок, двинулся на свой участок.

«Ну, етить через колено! Ну, засранцы! — ругалась про себя Людмила, набирая по внутреннему телефону Наташку. — Нет бы сообщить как-то!»

— Ал-лё, — протянула Наташка, то есть Наталья Анатольевна.

— Наташ, нужна бригада на замену штампа.

— Куда? — лениво процедила Наташка.

Люда так четко представила, как Наташка любуется новым маникюром, что показалось — видит эту картину своими глазами. Но комментировать не стала — все же это только кажется. И сдержано, по-деловому сообщила:

— Молот с массой падающих одна тонна.

Наташка помолчала — наверное, жмурила сильно накрашенные глаза, — а потом сказала:

— А дублеры есть?

Людка, чтобы не разораться радостно, моментально представила, что сидит в морозилке, и совершенно перемерзшим голосом проскрипела:

— Есть.

На самом деле ей хотелось торжествующе провыть в трубку: «А как же! Конечно, есть! Естественно, есть! Чтобы у меня и не было?! Есть! Есть! Есть! Или я не Люда Попова!» Но с Наташкой надо по-Наташски, лениво и томно. И поэтому Люда сдержалась и промолчала.

— Ну ладно, — пропела Наташка почти с сожалением. — Тащи их к молоту. Сейчас пришлю своих.

Что бригада ремонтников будет, Людка не сомневалась. Если необходимо приложить минимальные усилия и получить результат, который можно показать как свой, собственный, у Наташки томность чудесным образом перетекала в ловкость, сравнимую разве что с ловкостью выдры. Хотя, конечно, она оставалась собой, той самой Натальей анатольевной, томной и ленивой, просто поворачивалась другой своей стороной. Единственное, в чем можно было сомневаться, так это расценит ли ремонтная начальница эту ситуацию как перспективную, чтобы покрасоваться потом перед начальством.

Люда это, конечно, учитывала. И поэтому, на случай, если Наташку все же неожиданно одолеет работун, нужно было как можно скорее организовать доставку дублирующего штампа, чтобы к моменту прибытия ремонтной бригады всё было готово.

Этот дублер был тайной гордостью Людмилы. Когда «раздавали слонов», ну, то есть была возможность заказать дубли, старший мастер их заказал и не сообщил об этом Людмиле. Не из вредности, так-то он мужик неплохой, и ей, Людмиле, никогда не ставил палки в колеса. Просто он ушел в отпуск, да и уходил впопыхах, потому и забыл.

И на Людмилу, оставшуюся за старшую, горой мокрого снега свалилась необходимость оформлять, организовывать доставку в цех и сдавать на склад сменные штампы. И, никогда ранее не занимавшейся таким, ей пришлось изрядно повозиться.

Нет, был вариант подождать старшего мастера из отпуска. И никто бы её не осудил, старший мастер — так точно. А на случай аварии запас в цехе должен быть всегда. Это как питьевой фонтанчик для рабочих — вопрос безопасности и трудоспособности. Особенно при их объемах выпуска.

И в тот момент Людмиле было страшно остаться без сменного инструмента. Не только потому, что та же Наташка, которая Наталья Анатольевна, доведет до всех и раздует неимоверно Людкин промах. Это, конечно, неприятно, но не самое ужасное: в первую очередь страшно было сорвать план, а ставшее внезапно оборудование — это стопроцентное нарушение графика, за которое по голове не погладят, а легко даже выпишут штраф, и будешь потом тянуться, выплачивая его. А это куда хуже Наташкиных мелких козней…

Люда задумалась, как бы теперь побыстрее вызволить штампы из владений кладовщика. Она вышла из своей загородки, сделала несколько шагов и приостановилась, рассматривая термический участок. Мульды с частью заготовок так и стояли рядом с остывающей печью. Не нагретые. То есть в печь их ночью никто не закатывал. «Ах, сучьи дети!» — она снова беззвучно выругалась.

И если часть заготовок так и не попала в печь, то ночная смена термистов по саламандровой своей натуре — скаредной и экономной, в особенности по отношению к топливу, — не стала зазря нагревать заготовки. То есть эти огневики точно знали, что молотовой участок, работающий с продолговатыми заготовками, сегодня будет стоять. И тоже молчали.

Заготовки, конечно, всё равно придется нагревать. Вопрос только когда — Наташкины ремонтники чем-то неуловимо напоминали её саму. Они работали так, будто в запасе у них вечность, а никакого производственного задания не существует в природе. И прижимистые термисты, зная такую их натуру, не стали загружать в печь заготовки.

Люда вздохнула, ещё раз с недоумением подумала о начальнике цеха, который так и пришел на аварийную ситуацию. Ну ладно, звездюлей он ещё успеет выписать всем, и ей в том числе. Сейчас другое важнее — выцарапать дублеры со склада и доставить к молоту. А свой маленький триумф — успешную замену поломанного штампа — она отметит, обязательно. Только потом, сама, без свидетелей и без помпы.

Вернулась было в стекляшку, чтобы позвонить на склад, но вспомнила, что там телефона нет. Да и все равно придется идти туда самой. Потому что не тот Коржиков человек, чтобы что-то отдать без нервотрепки и кишкомотства. В приподнятом от успеха настроении (кто молодец и раздобыл вовремя сменные штампы? Она молодец!), Люда двинулась на складской участок.

Проходя мимо ковочного пролета, рассмотрела пустые мульды под готовые поковки. Вздохнула. М-да, цех выбивался из графика, и в конце концов за это предъявят ей и начальнику цеха. Сначала, конечно, начальнику, а потом ей. И если начальника Людмиле, к примеру, было совсем не жалко: он тот ещё хлыщ, аристо в кузнечно-прессовом цеху — подумать только, етить через колено, да просто курам на смех! То вот себя пожалеть стоило.

Люда скривилась, проходя мимо молчащих молотов. Что поделать — неработающий на участке первый молот вынуждал и второй бездействовать. Обычно отштампованные на трехтонном молоте заготовки передавались на тонный, но сейчас смысла делать заготовки на одном, зная, что ко второму их нужно будет греть снова, смысла не было: по технологии они должны были коваться в один нагрев.

Людмила махнула бригадиру Дмитрию. Тот подошел и отвернулся от Людмилы, а получилось — к неисправному молоту. И всматривался он в него с таким сосредоточенным видом, будто умел взглядом ремонтировать поломанное оборудование.

— Пару рабочих дай, надо дублеры доставить. — Проговорила Людмила, глядя с ним в одну сторону — на молчащий молот. Дмитрий кивнул с отсутствующим видом. — И тележку пусть возьмут. Ручную. — Дмитрий опять кивнул. — Ремонтников я вызвала. Если прибудут раньше нас, пусть пока снимают штампы.

Дмитрий, все также смотревший в сторону, только хмыкнул. Людмила понимала, о чем он — дождаться ремонтную бригаду так рано было бы по-детски наивно. Но, с другой стороны, шанс всё же был.

Орлиным взглядом Людмила выхватила за спиной бригадира подсобного рабочего Иванова, что-то прятавшего в рукав весьма характерным жестом.

— Иванов! — грозно взвыла она.

— Да что сразу Иванов! Не здрасте, не досвиданьки, а Иванов уже не такой! — запыхтел тот, пытаясь раскрыть пошире свои утопающие в складках век глаза.

Надо полагать, изображал возмущение. Или обиду.

— Вы где должны быть? Ваша бригада — на другом участке! И потом… Курить в цеху строго запрещено! — от злости Людмила понизила голос до змеиного, почти начальничьего шипения.

Она смотрела на кругленького и неряшливого Иванова, который ей в отцы годился, с неприязнью. Подсобный рабочий, по совместительству стропальщик, Иванов был сплошной ходячей неприятностью для мастера цеха. То без каски в цеху ходит, то от работы отлынивает. То, как сейчас, тушит о внутреннюю часть рукава сигарету! Иногда он это делал прямо ботинком об пол…

Бычки на пролете — мусор. Но бычки в горячем цеху… Это потенциальная опасность! И если Иванова застукают за таким чудовищным нарушением техники безопасности, нагорит не только Иванову, который, конечно же, выкрутится, притворившись придурочным, но и Людмиле, и начцэ. Потому что кто ответственный за технику безопасности? Правильно, начальство.

Люда справилась со злостью и вздохнула: неприятностям быть, пора уже смириться с этим, а Иванов с сигаретой — лишь последний сигнал.

Всё, хватит пытаться предотвратить неприятности!

Даже простое присутствие Иванова на смене — уже сигнал. Так, надо проверить раздевалку или послать туда того, у кого хороший нюх, — не протащил ли этот разгильдяй в цех спиртное. Такое за ним тоже наблюдалось. Но она займется этим позже, когда со сменными штампами решит вопрос.

Людмила ещё раз вздохнула, одарила Иванова тяжелым взглядом, в ответ получив насквозь фальшивую гримасу «я идеален и абсолютно чист», и пошла в сторону склада. За ней потянулись двое рабочих, откомандированных бригадиром с помощью сложных жестов.

На участке порезки заготовок Люда осмотрелась. Автомат резал катанный круглый профиль, повизгивая и получая свою порцию охлаждающей жидкости. Нарезанные заготовки лежали в мульдах, словно детские кегли, аккуратно и даже красиво. Сами мульды стояли ровными рядами, готовые протянуть руки-стропы к крану и переместиться к печи для нагрева. Рабочий участка возился у дальнего станка. Приподнял голову, увидел Людмилу и поприветствовал кивком. И снова вернулся к своему делу.

Такое Людмиле нравилось: человек работает, не отвлекается на мелочи и незначительные вещи.

«Все бы так», — вздохнула она, радуясь, что хоть на одном участке работа идет как надо.

Прислушалась и сама себя поругала: нельзя же видеть вокруг только негатив. Есть же ещё первый ковочный.

Люда прислушалась. Цех наполнялся тем самым неторопливым гулким перестуком, а пол под ногой мелко вибрировал, как бывало, когда работа уже вошла в привычную колею, и теперь рабочий на первом молоте трижды жмет на рычаг, штампуя светящуюся оранжевую поковку, второй переносит её с помощью талей к другому штампу, и там её снова штампуют в штампах с более точными ручьями. А потом приглушенный звяк как бы подтверждает — отковали, и теперь готовая поковка лежит в мульде среди таких же готовых. Остывает.

Люда вздохнула: значит, задание хотя бы на одном участке сегодня будет выполнено. Иванова бы только загнать на рабочее место, а то ведь увидел две бригады не при деле и сам туда же. Таких бездельников, как он, ещё поискать. Но что поделать? Кадровый голод заставлял держаться даже за такие безнадежных работников. И в вопросе дисциплинирования Иванова Люда больше надеялась на саму бригаду — все же мужики и без неё ладили в вопросах призыва своего рабочего к порядку. Небось справятся и сейчас. Ей вмешиваться — только мешать.

Людмила обернулась проверить, взяли ли рабочие первой бригады тележку или ещё и здесь будут тянуть время. И успокоилась: один, что помоложе, толкал впереди себя новенькую красную тележку с каким-то даже шиком — придерживая её за ручки только двумя пальцами. Он улыбнулся в ответ на её взгляд. Люда кивнула, мол, вижу, следуйте за мной, и свернула к двери в склад, наморщила лоб, пытаясь понять, была ли издевка в улыбке этого парня или ей только показалось.

Распахнула хлипкую, чисто символическую дверь, громко крикнула в темноту: — Коржиков! Доброго здоровья! Открывай закрома!

Глава 5

— Чего орешь, бешеная девка? — довольно громко пробурчал скрипучий голос, и из-за ближайшего стеллажа с аккуратно разложенными и подписанными деталями и заготовками выплыл кладовщик.

Полуэкт Евграфович Коржиков, в котором все подозревали лепреконову кровь, всем своим морщинистым и недовольным видом походил на кислое моченое яблоко. Характер, впрочем, у него был такой же — кислый.

— Нам дублеры нужны на молоточек тонну.

Люда улыбнулась, и не так Коржикову, как своим мыслям — всё же утереть нос Наташке это приятно. Она-то ждет, наверное, что у Люды нет сменных штампов, небось уже и зубы точит, чтобы покусать, потрепать, доказать, что её вызывают понапрасну.

Только Коржиков этого не знал. И улыбку эту воспринял совсем неправильно. И так-то не очень приветливый, сейчас он вообще сморщился, будто он — сдутый воздушный шарик, и его скомкали.

— У меня нет такой позиции, — твердо проскрипел он и посмотрел на Люду поверх очков, и губы сжал плотно и решительно, будто подчеркнул, что нет, значит, нет, и даже пытать можешь, но все равно ничего не получишь. Изобильные складки морщин только подчеркнули эту окончательность.

За спиной вздохнул то ли огорченно, то ли облегченно один из рабочих. Небось ждали именно этого? Что вот не даст прижимистый кладовщик мастеру Людмиле Поповой штампы-дублеры, и работы возобновятся очень нескоро.

Коржиков вообще был большой специалист вот так подчеркивать глупость говорящего. И Людмила бы даже ужаснулась, что её выставляют дурочкой на глазах подчиненных, но не успела, отвлеклась. В какой-то миг она поверила, что и в самом деле на складе нет такой позиции, и все внутри у неё замело в ужасе. Как? Она же сдавала на склад!

Но от души тут же отлегло. Да нет! Это всё коржиковско-леприконовские штучки! И встряхнув головой, будто отбрасывая странные эти слова, Люда не менее твердо сказала:

— Есть. Есть сменные штампы на складе! Я сама лично сдавала!

Коржиков пристально уставился Людмиле в глаза и долго тяжело смотрел. Люда сцепила зубы и набычилась, но взгляда не отвела. Не меняя выражения лица, кладовщик проговорил:

— Вам. Только. Кажется. Такой позиции на складе нет!

И отвернулся, чтобы снова скрыться в своем застеллажье.

— Нет, мне не кажется! Я лично сдавала. Это было тридцатого октября прошлого года, — не позволила Людмила кладовщику улизнуть.

Коржиков снова повернулся и уставился на нахалку. Для большей убедительности нахалка уточнила:

— После четырнадцати часов.

Губы Коржикова чуть искривились, выражая сомнение. Он все так же не отводил взгляда от Людмилы.

— Посмотрите журнал поступлений, — наставительно посоветовала она, как бы намекая, что хватит стоять столбом, пора заняться делом.

Тот искривил губы, уже в другую сторону, и шумно засопел.

— Посмотрите-посмотрите! — настаивала на своем Людмила, чувствуя, что отступить, значит, предать себя саму.

Коржиков ещё немного попялился с глубоким осуждением и вытащил откуда-то сбоку потрепанную тетрадь. Развернул, но листать не стал, а на первом же развороте стал выискивать запись: худой палец с выпуклым крупным ногтем шел неспешно сверху вниз по фамилиям сдавших ценности на склад, а губы чуть шевелились. Дойдя до конца страницы, Коржиков поднял усталый взгляд:

— Здесь нет вашей фамилии, значит, вы ничего не сдавали.

За спиной Люда услышала тихий выдох. Подчиненные радовались? Или это было удивление эдакому коржиковскому леприконству? Разбираться было некогда.

Людмила поднажала:

— На той странице посмотрите, где тридцатое октября. У вас сейчас на… — она заглянула в тетрадь, — феврале открыто.

И улыбнулась с вызовом. Коржиков кольнул её ещё одним взглядом поверх очков, неспешно отлистал на октябрь и также неспешно пустился по проторенному пути — сверху вниз по странице. Дойдя до последней записи, поднял глаза поверх очков — не нашел.

— Дальше, — терпеливо кивнула Люда. — На следующей странице смотрите.

На следующей странице история повторилась — палец дошел до нижней строки, глаза поднялись и с укором уставились на Людмилу, она произнесла: «Дальше». И все пошло по новой — страница, палец, нижняя строка, укоризненный взгляд, «Дальше».

— А, ну вот, — с сожалением вздохнул Коржиков, найдя наконец искомую запись — единственную за тридцатое октября.

За спиной облегченно завозились, но Люда точно знала — это ещё не финал. В этом театре абсурда коротких пьес не играют. И оказалась права — Коржиков захлопнул тетрадь и доверительно сообщил:

— Всё равно дать не могу.

Люда раскрыла глаза пошире и вопросительно приподняла брови, но возмущения не показала. Не без удовольствия Коржиков пояснил:

— У вас ордера на получение нет.

— Есть, — Люда вздернула подбородок и полезла в карман, зашуршала бумажкой — она знала куда шла, и была во все оружии. — Вот.

И протянула Коржикову листок.

Коржиков погонял кривую улыбку туда-сюда по лицу, похлопал глазами. Затем с длинным вздохом отложил тетрадь, бережно и осторожно, словно хрустальную. Несмело протянул руку за бумажкой, взял. Долго и внимательно вчитывался. Зачем-то посмотрел, что на обороте. Там ничего не было — Люда была тот ещё воробей, не просто стреляный, а простреленный насквозь, и не однажды.

С тяжелым вздохом кладовщик лепреконовых кровей вернул бумажку со словами:

— Всё равно ничего не получится. Здесь должна быть подпись мастера.

За спиной, кажется, что-то хрустнуло. Кажется, зубы?

— А я и есть мастер, — покивала Людмила и быстро приложила пропуск к запястью Коржикова.

Тот дернулся — коротким слабым разрядом система подтвердила, что Людмила Попова и в самом деле мастер, и имеет полномочия, и это непреложный факт. Сверкнув на Люду злым взглядом, кладовщик поплелся за стеллаж.

И пока он там волочил по полу ботинки, Люда прислушивалась к шепоту за спиной. Разобрала некоторые слова, вроде «озвездарел» и «штампом по башке», но были ли эти высказывания дружественного ей характера или наоборот, не смогла понять из шепота — он смазывал всю эмоциональность.

И пока прислушивалась, блуждала взглядом по аккуратным рядочкам и стопочкам мелких деталей, которые лежали на ближайшем стеллаже, непреодолимой стеной отгораживая ото всех таинственные дали застеллажья, где покоились штампы, тонны металлических заготовок, инструменты, рукавицы, сизы и прочая важная на производстве материальная ценность. И думала — а не прячет ли тайный лепрекон Коржиков там, в глубине, какую-нибудь таинственную тайну? Горшок золотых, например, отливок под ковку?

Совсем не быстро подозреваемый в лепреконстве выбрался обратно, но руки его были пусты, а на лице блуждала немного виноватая улыбка. Зато глаза… Глаза блестели торжеством. И даже его шаркающие шаги не смогли заглушить внезапное возмущенное сопенье из-за Людочкиной спины.

— А их уже забрали! — сообщил Коржиков, сияя улыбкой.

Люда захлебнулась вдохом, закашлялась, но почувствовав тяжесть дружеских хлопков по спине, быстро пришла в себя.

— Журнал выдачи покажите! — просипела она, давя кашель, чтобы снова не получить дружеского похлопывания тяжелой рукой кузнеца.

Она не верила, что кому-то могли пригодиться их штампы — это просто глупость! Они никуда больше не подойдут! Даже на их молот-троечку! Более того, никто не знал, что они тут, на складе, есть, потому что она никому не сказала.

Добыв их тогда с таким трудом, держала интригу, предполагая показать вспотевшую спину начальству, только если подвернется удачная возможность, когда это событие будет смотреться если не подвигом, то уж точно чем-то значительным. Вот только засада — никак эта возможность не подворачивалась, и она всё молчала. А сейчас — вот она, прекрасная возможность! И Люда её не упустит, и потому она додавит до конца!

Протянула руку к Коржикову и жестко потребовала:

— Журнал!

Коржиков схватил другую тетрадь, не такую потрепанную, прижал её к самому сердцу и сердито сверкнул на Люду глазами:

— Не дам! Это документ строгой отчетности!

— Журнал, я сказала! — тихо и угрожающе рыкнула Люда, чувствуя, что вот он, момент истины: она или победит, или останется здесь на веки.

Дергая ртом, Коржиков отложил тетрадь в сторону, туда, где ничья чужая рука до неё не дотянется. Пальцы его тряслись, и будто продолжая их дрожь, подергивалось и всё его тело, и голос, пробурчавший:

— Ну ладно, схожу посмотрю, может, и не забрали… — и опять поплелся за стеллаж.

Люда знала, что ещё не всё и ждала новой каверзы. Дождалась. Коржиков выглянул из-за стеллажа и пробормотал:

— Не могу. Вот не могу, и все. — И рука, что держалась за угол, безвольно опала. — У меня штабелёр сломался.

«Ах ты ж сучок сушеный! Ах ты ж едрён батон через колено!» — Люда закусила губу, чтобы не ляпнуть вслух и напряглась, придумывая, чем выбить эту карту у кладовщика. Но тут вдруг знакомая дружеская рука кузнеца отодвинула её в сторону, а мимо уха пронесся горячий выдох: «Посторонись-ка, Лютик!» И пронесся он вместе с массой крупного тела рабочего, стоявшего у неё за спиной.

— Слышь ты, сморчок сушеный! — тихо и душевно прогудел кузнец в лицо Коржикова, моментально побледневшего в явную прозелень. Всё таки леприкон? — Хватит мастеру мозги трепыхать. Она тебе сказала выдать штампы — выдай, а то я тебе ща штабелёр как починю, всю жизнь будешь помнить.

— Не имеете права! — пропищал полузадушенный кладовщик и только потом понял, что ошибся: время для «качать права» было крайне неподходящим.

Сильная рука потащила его туда, откуда он так несмело выглядывал и так смело пищал. Звуки стукавшихся об углы рук и ног зеленоватого Коржикова леприконовых кровей и гудящий голос рабочего с одним и тем же вопросом: «Здесь? Да или нет?» — раздавались недолго.

Вскоре загудел штабелёр, и загудел исправно — ну кто бы сомневался! — и к Людмиле выехал штамп, следом выплыл Коржиков, которого за шкирку тащил кузнец.

И сильная его рука не отпускала смятых сизов кладовщика до тех пор, пока в тетради выдачи не появилась последняя роспись — Людочкина закорючка о том, что она получила штамп-дублер на молот паро-воздушный с массой падающих частей одна тонна.

Штамп благополучно был переложен в тележку, и взъерошенный борьбой кузнец быстро покатил её к ковочному участку, бормоча то ли ругательства, то ли благословенья. Второй рабочий, постарше и не так заряженный борьбой с вредным Коржиковым, неспешно шагал рядом с Людой. Какое-то время он молчал, а потом чуть приобнял её, чтобы пару раз хлопнуть по плечу.

— Лютик-то Лютик, но ты прям мужик, Людмила Петровна! Это ты с ним так каждый раз?

Люда пожала тем самым плечом, по которому её сейчас похлопали в знак поддержки и даже, возможно, восхищения. И неловко промычала:

— Ну… Да.

— Ты завсегда с собой кого бери из нашего брата, а то ж…

Люда вздохнула тихонечко и кивнула. Сегодня прямо триумфальный день какой-то — и по плечу её дружески похлопали, и Людмилой Петровной назвали, и помощь свою предлагают. И даже — что вообще нереально почти — мужиком назвали.