Дракоморте

Интродукция

Целое есть нечто большее, чем простая совокупность составляющих его частей

(поговорка гномов-механистов из подземного города Ардинга)

Вскоре после рассвета, едва роса успела просохнуть на листьях калакшми, в дом лекаря-грибойца притащили истекающего кровью чужака.

— Волки порвали, — шептали стражие, сгружая бессознательное тело на больную кровать — широченный пень с углублением, выложенным целебными травами и накрытым бархатистой шкурой олешка-двухлетки. — На северной кромке грибницы лежал. Мы с проутренним дозором пошли, а тут он. Помрёт, видать, а?

Лекарь, подвижный старикан, похожий на высохшее сливовое дерево, шустро зажигал огни в плошках, нашёптывал им что-то, косил серо-стальным глазом на больную кровать.

С первого взгляда на порванного волками человека, в утренней серости, лекарь было решил, что перед ним эльф, из тех, которые частенько приходят со своим товаром в эту часть Старого Леса. Раненый был похож на эльфа. Волосы золотые, волнистые, блестящие, не утратившие своего блеска даже спутанными и грязными, с забившимися в них листьями и сухими травинками. Скулы высокие, чисто эльфские, излом рта — вредный, а нос эдакий тонко-аккуратно-воинственный — словно созданный, чтобы совать его куда не следует. Однако нет, не эльф — человек, через мгновение понял лекарь: из-под волос виднелось обычное человеческое ухо.

— Торговый охранник, видать, — бухтел один из стражих. — В обход башни шли, видать. Там в ночи чего-то творилось.

Чужак лежал недвижимо и тихо, наполнял лекарню запахом крови, псины и смерти. Полотняная рубашка — вся побуревшая, лишь по подолу ясно, что прежде она была серого цвета. Правая рука вывернута в плече, лежит на шкуре олешка, словно отдельная, чуждая вещь. Левое бедро распорото-разворочено, влажно чвякает мясом с подсыхающей коричневой коркой, над правым коленом — покусы, превратившие плоть и штаны в одну сплошную тошно блестящую, бугристую кашу. Короткие полы плаща изорваны в лоскуты и покрыты коркой крови, которая выглядит чёрной на коричневатой ткани, не то кожистой, не то мелкошерстистой, не разобрать.

— Помрёт, видать, — скорбно твердил другой грибоец. — Совсем волки ошалели се-году. Верно говорит старца Луну: как пришли в Старый Лес жрецы, так раскололась наша жизнь надвое и природа-матерь озлилась, и взбурлила Река Крови. Всё жрецы, жрецы Храма Солнца, что пришли от гномских гор…

— Цыть, — велел лекарь, твёрдой рукой поправил последнюю плошку и шепнул что-то, направляя огонь. Движения лекаря были быстры и скупы, суставы хрупали и поскрипывали, словно старик и впрямь был сделан из сухого дерева. — Поможайте лучше. Рубаху срезать надо, плащ снять.

На пару мгновений лекарь завис над больной кроватью, воткнул свои цепкие серо-стальные глаза в бессознательное тело, кивнул каким-то мыслям.

— Настой спиртянки, резать и шить, кроветворница и дурмина.

Отступил к полкам, что висели как попало на изогнутой стене дерева-дома подле западной двери, зазвенел там склянками.

Стражие вздохнули и подступили к постели. Один потянул было рваную полу плаща и тут же с ойканьем отпрыгнул.

— Она шевелится!

— Руки протри, засранец! — рассердился лекарь. — Куда немытыми до ран полез! Для кого чистотелка в миске на входе стоит?

Второй мужик, пристыжённо втягивая голову в плечи, потрусил к миске, но тот, к которому обращался лекарь, словно и не услышал его слов, а стоял и пялился на человека, лежащего на больной постели. Потом медленно протянул руку и указал на него пальцем:

— Плащ шевелится. Чесслово. Он живой.

Лекарь фыркнул и принялся быстро выставлять-выкладывать на прикроватный пенёк пузырьки тёмного стекла, маленький острейший нож, полированные зажимы, щипчики, изогнутые иглы, катушки с тончайшими нитками из жил плотоядного дерева.

— А когда сюда несли — он просто болтался лохмотьями, — бубнил мужик, всё тыча пальцем в лежащего человека.

Тот не двигался, бесчувственный, безучастный, мертвенно-белый. Лоб его посыпало мелким потом, на горле часто колотилась жилка.

Подошёл второй мужик, стряхивая с рук горько пахнущие капли чистотелки.

— Поможайте или выметайтесь, споро, — сухо бросил лекарь и подступил к бесчувственному телу. — Помирает он. Может, если поторопимся и…

Страшный грохот заглушил окончание фразы, все подпрыгнули, грибойцы завопили, а в лекарню через восточную дверь ворвался утренний воздух, птичий гомон и тощий эльф с горящими сине-зелёными глазами.

— А-а! — закричал он при виде лекаря с ножом.

Лекарь от неожиданности отпрянул.

— О-о! — взвыл эльф, увидев человека на больной кровати.

— Это кто та… — начал было один из мужиков, но эльф ринулся вперёд, и грибойцы попятились, один зацепился ногой за трёхногий табурет, и тот тяжело гупнулся на пол.

— Что тут происходит? — заорал лекарь.— Кто весь этот эльф?

А эльф почти рухнул на умирающего, почти клюнул его в шею, словно намеревался не то загрызть, не то поцеловать, фукнул на забившиеся в рот золотистые волосы и сквозь зубы выдохнул в ухо:

— Очнись, Илидор! Немедленно очнись, нам нужно убраться отсюда! До грибойцев сейчас дойдёт, что ты храмовник, дракон и тебя оборотень покусал! В этих краях за меньшее живьём сжигают!

Часть 1. Глиссандо. Глава 1. Лучшая галлюцинация Йеруша Найло

Чужак пришёл в Старый Лес с запада, со стороны гномской горы Такарон.

Первой встретила его жрица Рохильда — она любила поутру уходить в одиночестве подальше от храмового шатра, собирать полезные растения, разговариватьс пробудившимся отцом-солнцем, дышать воздухом нового дня и гадать, что же он готовит всякой твари, большой и малой.

Рохильда решительно ломала юные побеги спиртянки, когда увидела, как по склону к кромке Старого Леса поднимается незнакомец. Шагал он непринуждённо,уверенно, и жрице почудилось бессловесное пение, хотя на таком расстоянии она ещё ничего слышать не могла.

Смельчак или дурак? — заинтересовалась Рохильда, хотя и знала, что иногда непросто бывает отличить одного от другого.

— Жрица! — громко закричал чужак, завидев её, и весело замахал рукой.

Кто таков, интересно? Одет по-дорожному, на поясе меч, пришёл один и налегке — не жрец, не торговец, не лекарь в поисках редких растений и не заплутавший путник. И сразу определил в Рохильде жрицу Храма Солнца, увидев её струистую голубую мантию.

Рохильда, дочь Хуульдра и уроженка Старого Леса, пришла к отцу-солнцу совсем недавно, и её тут же за глаза прозвали бой-жрицей. Можно сказать, вся сущность её отражалась в имени: крупная, громкая, вся какая-то чрезмерная, Рохильда оказывалась всюду, где происходили или должны были произойти какие-нибудь интересные события.

Ссыпав побеги спиртянки в корзину, он откинула за спину тугую чёрную косу и стала ожидать, когда чужак поднимется на холм. Стояла монументально, воинственно уперев руки в широкие свои бока, и смотрела, как незнакомец приближается, сверкая на солнце золотистыми кудрями, легко пружиня шаг, сияя зубастой улыбкой, в ответ на которую хотелось тоже немедленно и широко разулыбаться. За спиной чужака полоскался плащ — короткий, с двумя крыластыми полами, на правом плече болтался рюкзак, с виду увесистый, но похоже было, что человек несёт его безо всяких усилий, едва ли вообще помня о нём.

Был этот человек порывист, скуласт и почти по-эльфски текуч телом, а ещё жрица ощущала в этом человеке скрытую мощь, такую волнующую, что мурашки бежали по плечам. Глазища у него тоже были золотые, не жёлтые, а именно золотые, аж сияющие.

— Приветствую тебя, жрица! — повторило дивное чудо, вскарабкавшись наконец на холм. — Какая удачная встреча! Я как раз ищу одного эльфа, который ушёл в старолесье вместе с Храмом Солнца. Йеруш Найло. Знаешь такого?

Да, решила Рохильда, определённо в первую очередь смельчак. Хотя, возможно, ещё и дурак при этом.

— Ищешь Йеруша Найло, значит, — с улыбкой повторила Рохильда. — Такого я знаю! Расскажу тебе, где он есть, но только польза за пользу! Ты с запада пришёл, милейший человек, я видела! Так вот перескажи мне: чего случилось в западном предлесье четыре дня тому?

— Случилось? — чужак прищурил свои удивительные золотые глаза, колдовские, нетутошние, блестящие, как груда начищенных монеток.

— Два дня тому я видала, как обрушилась на ихнюю опушку какая-то нечта. Вначале парило в небе над предлесьем блестящее: не то осколок отца-солнца, не то знамение. А потом подевалось куда-то. Так вот ты, пришедший с запада, ты мне скажи: что ж вертелось там, в небе над предлесьем? Куда оно пропало, растворилось, улетело или рассыпалось? Чего оно было-то, а? Сверкало оно очень в лучах отца-солнца, словно частица его, горящая очищающим пламенем!

Чужак опустил свои дивные глаза, не иначе как пожелав получше рассмотреть колени Рохильды под укороченной мантией.

— Я не знаю о знамениях. Я сам не из предлесий, просто мимо проходил, и тамошние жители мне ничего не говорили. Жители предлесья — вообще не очень дружелюбные, с пришлыми людьми слова лишнего не скажут. Не то что жрецы Храма Солнца, все такие открытые и сердечные…

Рохильда захохотала, откинувшись плечами назад, а её живот ринулся вперёд, и чужак отступил на полшага. Две короткие полы его дурацкого плаща при этом дрогнули и хлопнули, как хлопают на ветру, расправляясь, паруса, но жрица этого не заметила.

— Это верно, что мы сердечные, — насмеявшись, согласилась Рохильда и отёрла рот рукавом. На голубой ткани рукава осталась влажная полоса. — Ну, чего ж поделать, не знаешь новостей с предлесья — сталбыть, не знаешь.

Чужак сложил руки на груди.

— Йеруш Найло, — проговорил он, и голос его прозвучал ниже, глубже, отрывистее, чем прежде.

Рохильде вмиг расхотелось улыбаться, шутить и даже рассказывать гостю про очищающее солнечное пламя — хотя со дня соединения Рохильды с Храмом от неё ещё никто не ушёл, не обогатившись знанием про величие отца-солнца. Однако мысль поделиться этой информацией со стоящим перед ней человеком вдруг показалась Рохильде совершенно лишней. Хоть и сказано в Постулате: «Во всякое время, во всякой земеце хваление солнца бывает уместным», но сейчас такое хваление увиделось Рохильде зряшным, просто до крайности зряшным и притом довольно глупым.

Прямой взгляд и жёсткий тон чужака её смутили и… ну не то чтобы испугали, конечно, но навели на мысль, что этот золотоглазый прекрасный незнакомец — совсем не из тех людей, с кем Рохильда хотела бы поссориться. И, возможно, Рохильда даже не очень хотела бы, чтоб такой человек её запомнил.

И бой-жрица обстоятельно, подробно, но без единого лишнего словечка объяснила, как найти сейчашнее обиталище Йеруша Найло. Рохильде настолько хотелось дать незнакомцу лишь ответ на его вопрос и ничего сверх этого, что она даже забыла спросить, понимает ли он, на что идёт, заходя под кроны старолесских деревьев. Не путает ли он Старый Лес с каким-нибудь обычным лесом.

Когда чужак, бодро поблагодарив, отправился по указанной Рохильдой тропе, жрица запоздало подумала: а вдруг не стоило выдавать ему место обитания Йеруша Найло? Вдруг тот вовсе даже не обрадуется встрече?

***

Солнце поднялось над кромкой синего озера, и в ветвях сонных кряжичей вовсю заливались птицы-падалки, обозначая сегодняшние границы своей территории. Окружающие поляну деревья-кряжичи ещё толком не проснулись, не завели свои кряхтящие беседы, чешуйчатые змеептички не взмыли в небо, чтобы охотиться за муховёртками. Визг нескольких детишек долетал на поляну с вырубки, где устроили храмовые шатры.

Найло к этому моменту успел поплавать в синем озере, поймать зазевавшийся прыгучий гриб размером с ладонь и наколоть его на вертел, потом накинул на плечи сиренево-чёрную мантию. Вытащил из палатки складной столик, склянки и реактивы, воткнул в землю несколько держателей для пробирок, побеседовал с запекающимся над костром прыгучим грибом и погрузился в работу.

К тому моменту, когда понемногу начали пробуждаться все остальные и до поляны стали доноситься голоса с вырубки, Йеруш сделал изрядный кусок запланированной до полудня работы и между делом перекусил слегка подгоревшим прыгучим грибом. Лучшим из бывших сокурсников Йеруша на тот же объем работы потребовалось бы не менее двух дней и пара помощников, поэтому не кто-то из них, а именно Йеруш Найло в своё время стал первым платиновым выпускником Университета Ортагеная.

На церемонии награждения Йеруш заявил, что мало стать первым — нужно, чтобы все остальные сдохли, и за прошедшие с тех пор несколько лет научное сообщество Эльфиладона так и не определилось, чего ожидает от этого эльфа в большей степени: великих свершений или безвременной кончины. Насчёт свершений он пока не разочаровывал, регулярно публикуя в «Вестнике гидрологии» и других научных изданиях любопытные материалы, которые присылал на суд коллег из разных эльфских доменов, а иногда и из людских земель.

Довольно много времени, между прочим, прошло с тех пор, как он отправил в научный журнал последнюю свою статью — как бы о существовании Йеруша Найло не позабыли! Впрочем, если у него всё получится в Старом Лесу, то сейчашнее молчание окупится сторицей и про Йеруша Найло не забудет уже никогда и никто, ни в Эльфиладоне, ни во всём Маллон-Аррае.

Йеруш поднял пробирку на уровень глаз, качнул ею туда-сюда, пробормотал что-то неодобрительно.

Он слышал, как позади шуршит трава под чьими-то ногами, но не обернулся и даже не осознал этих шагов: просто какой-то стражий внутри его головы отметил движение и тут же сообщил, что опасности нет.

Вставив пробирку в самый высокий держатель, Йеруш взял со столика дутое стёклышко на деревянной ручке — с месяц назад Найло купил его на гномском рынке возле врат в подземный город Гимбл и теперь не мог представить, как обходился без стёклышка раньше. Системы подобных стёклышек были в лабораториях Университета, но эльфы использовали крупные гнутые стёкла как часть громоздких конструкций, гномы же создавали мелкие, для использования во всяких повседневных делах: работы с мелкими деталями или шитья.

Тот, кто шуршал травой, остановился позади Йеруша – это эльф снова отметил краешком сознания, рассматривая пробирку с водой через выгнутое стёклышко. В пробирке не обнаружилось ничего, что Найло рассчитывал увидеть, и от этого он слегка поник плечами. Отложил стёклышко, потёр переносицу — Йеруш так пристально вглядывался в содержимое пробирки, что перед глазами теперь прыгали мошки. И, чувствуя на своём затылке взгляд, наконец обернулся к тому, кто шуршал травой.

Обернулся и едва не рухнул — перед ним, сияя ехидной улыбкой, стоял дракон.

— Ух ты, — после мгновенной запинки сказал Йеруш.

Дракон был драконист, золотоглаз и очень доволен собой. Он выглядел гораздо бодрее и увереннее, чем в их последнюю встречу на бульваре подземного города Гимбла, когда они с Найло наорали друг на друга. За время путешествия к Старому Лесу лицо дракона немного загорело, пропали круги под глазами, горько-жёсткий излом рта сменился просто жёстким, расслабились-развернулись плечи, ушла напряжённая собранность тела — вместо неё появилась непривычная хищная пружинистость.

И всё бы прекрасно, но золотой дракон должен быть сейчас в гномских подземьях или у стен эльфской тюрьмы Донкернас, или в северных морских предгорьях Такарона, вроде как занятых угольными драконами — словом, где угодно, но не в Старом Лесу!

— Ты моя лучшая галлюцинация, да? — догадался эльф и ткнул дракона в плечо.

Палец упёрся в ткань рубашки и живую тёплую плоть под ним,

— А! — Найло с воплем отпрыгнул, словно плечо обожгло его. — Так ты правда тут! О-о! Ты действительно прилетел за мной? Уо-о! Ух ты, Илидор! Я так ждал! Я так рад, так рад, я сейчас чуть не бросился к тебе обниматься, у меня просто ноги подкосились!

— Не вздумай! — испугался дракон.

— Не вздумаю! Я уже вспомнил, как сильно тебя ненавижу! – горячо заверил Йеруш, и дракон помимо воли улыбнулся. — Значит, ты решил мне помочь в изысканиях или за всё отомстить?

И тут же оба неожиданно расхохотались, так же неожиданно шагнули друг к другу и обнялись, крепко-крепко, у обоих аж захрустело в спинах и плечах. И через мгновение оба сделали по шагу назад — отводящие глаза, порозовевшие ушами, смущённые атакой дружеских чувств и не очень понимающие, как вести разговор после этих внезапных обнимашек.

— Ты добрался сюда изумительно вовремя! — Голос Йеруша звучал чуть громче обычного, заглушая неловкость. — На днях жрецы снимутся с места и попрутся вглубь леса, и я тоже попрусь вместе с ними, во всяком случае, я буду переться с ними какое-то время, пока не… Ух как прекрасно, что ты тоже тут! Илидор, тебе срочно нужно подружиться с Храмом и тоже переться вглубь леса!

Илидор потёр уши — от криков Йеруша в них поселился звон. А тот по-птичьи дёрганым движением склонил голову к плечу, уставился на Илидора так, словно примерялся, куда бы его клюнуть.

— Ты охренительно вовремя добрался до леса, драконище!

Илидор всё-таки рассмеялся. Взбудоражено-взъерошенный Йеруш Найло был почти терпим, когда со всей этой горячностью пытался объяснить, насколько скучал без золотого дракона, не произнося при этом слов «Я скучал». Илидор это понимал, потому что он тоже скучал по Йерушу Найло и тоже скорее отжевал бы собственный язык, чем произнёс это вслух.

— О-о! — махал руками Найло. — Сейчас мы пойдём дружить тебя с Храмом! О-о-о, мы с тобой горы свернём, драконище, правда тут нет никаких гор, но мы их сюда притащим, поставим на этом самом месте, а потом свернём к захухрой матери, правда же, правда?

Эльф схватил дракона за руки, а тот в который раз удивился: ожидаешь, что костлявые руки вечно мечущегося эльфа будут нервными, царапучими, эдакими неприятно-небезопасными. Но у Йеруша сухие тёплые ладони и уверенные сильные пальцы, отчего кажется, что все его прыжки, ужимки и внезапные вопли — не более чем дурацкая маска.

Однако Илидор не раз проводил с Йерушем в поездках едва ли не по месяцу кряду и был уверен: так долго и качественно притворяться полубезумным не способен никто.

— В этой истории, Илидор, будет много леса, воды, Храма Солнца и ужасных тайн воды, леса и Храма, — приговаривал Йеруш, тряся руки Илидора, а за спиной Найло сонно ворчали огромные толстокорые деревья-кряжичи, на которые дракон косился опаской. — А самое вкусное: мы с тобой хотим найти сказочно редкий, совершенно секретный и, может, даже несуществующий источник в хрен знает какой части этого гигантского леса! Ну, скажи, скажи мне, Илидор, скажи: разве это не развеликолепно?

Глава 2. «Тебе здесь не место»

Пока Йеруш убирал свои пробирки и прочее барахло в палатку, Илидор («Тебе помочь или не мешать, Найло?») бродил по просыпающейся поляне.

Всё тут странное. Летучие… стрекозы с телом червяка? мелкие змейки с прозрачными перьями? И это кряхтение-бормотание огромных деревьев, обступающих поляну – чудится дракону или деревья действительно переговариваются между собой? Озерцо, к которому сбегает поляна, — почему оно такое синее, словно наполненное краской? Впрочем, Илидор ещё помнил про декстринские цветные водопады, которые им с Найло довелось исследовать в сезоне сочных трав. Тогда сам Илидор, прислушиваясь к глубинам декстринских гор, и выяснил, что голубой цвет появляется от давно угасшего вулкана, когда тень его дыхания смешивается с пылью горных руд, но декстринские водопады не были такими истошно-яркими.

Сила Старого Леса рождала в драконе свербучее ощущение чуждости. Оно щекотало спину под крыльями, попадало в грудь вместе с воздухом и беспокойно ворочалось там.

В высокой траве, почти под ногами Илидора кто-то пронёсся, волнуя стебли и тонко вереща, дракон наклонился поближе, чтобы рассмотреть следы, — и тут вдруг молодая женщина шагнула к нему из-за дерева. Илидор от неожиданности едва не подпрыгнул — только что он был абсолютно уверен, что на поляне нет никого, кроме него самого и Найло в палатке. А потом ещё раз едва не подпрыгнул, увидев, какой неприязнью горят лисьи глаза женщины.

— Тебе тут не место, — произнесла она так старательно, словно слова принадлежали не родному её языку и она их лишь заучила как набор звуков. Или как если бы ей очень-очень редко приходилось произносить слова.

Дракон стоял и смотрел на неё, не зная, что сказать. Женщина — не жрица, это ясно по одеянию: на ней длинная облегающая туника из очень тонкой кожи, на плечах и бёдрах отделанная ужасно неуместными, крупными и жёсткими чёрно-белыми перьями. Глаза, прозрачно-зелёные, как взбаламученная речная вода, обведены сажей. Светло-соломенные волосы чуть пушатся над плечами и неожиданно ярко поблёскивают на солнце, а плечи и руки — голые, только на запястьях — короткие кожаные нарукавники со шнуровкой. В те два-три мгновения, что Илидор рассматривал женщину, именно её руки заинтересовали его сильнее всего — больше, чем горящие ненавистью глаза и ладная гибкая фигура, обтянутая туникой. На плечах женщины угадывались сухие крепчайшие мускулы, какие бывают у воинов, — Илидор вспомнил донкернасского мастера-мечника Домина Ястро. Очень легко было представить меч в руках этой женщины. Так же как и лук. Или капкан. Или удавку.

— Тебе тут не место, — повторила она сквозь зубы. Стрельнула взглядом в сторону палатки Найло. — Убирайся.

— Да ты кто ещё та…

Не сводя с него злобного взгляда, она отступила обратно в тень дерева — шаг, два, три, а потом вдруг её оперённая туника как-то смешалась с тенями, с листвой, и женщина стала неразличимой среди густых ветвей. А может, и вовсе пропала.

— Тоже рад был познакомиться, — сказал ветвям Илидор и обернулся к Найло, который как раз вышел из палатки. Спросил, намеренно повысив голос: — Местные не любят Храм, да?

Йеруш ответил, только подойдя к дракону поближе:

— По-разному. Но не то чтобы толпами бегут сюда, растопыривши корявки для объятий. А что?

— Да так, — Илидор обернулся к деревьям, но среди них ничего не шевелилось.

***

Йеруш обосновался в одиночестве на небольшой поляне южнее вырубки, на которой «жрецы натыкали свои шатры, как волдыри, шагу ступить негде».

Мрачную репутацию среди старолесцев имела эта вырубка — давний след чужаков, которые пришли сюда и причинили лесу боль. Древесина кряжичей ценилась очень высоко на левобережье Джувы, но только мёртвая — снятая с кряжича, умершего естественной смертью, а жили эти деревья долго. Только древесина, прошедшая весь многосотлетний путь от рождения до смерти кряжича, становилась достаточно сухой, чтобы при обработке дерево не перекручивало, но при этом достаточно гибкой, податливой. Твёрдой и прочной, плотной, не занозистой, с красивой текстурой и цветом вишнёвого сока с тонкими белыми и рыжими прожилками.

Тридцать лет назад в Старый Лес явились чужаки и сдуру нарубили живых кряжичей, которыми даже печь топить невозможно: дрова источают запах горелого мяса. Браконьеры ушли и больше не возвращались, но рана в лесу осталась: с той поры никакие деревья не росли на вырубке и земля не позволяла выкорчевать пни. Вырубка осталась болезненным напоминанием о безнаказанно свершившемся зле и, по мнению Йеруша, установить здесь храмовые шатры было большой дуростью. Когда-то Храм учинил настоящую войнушку в этом лесу, и лагерь на вырубке служил лишним напоминанием об этом.

Но верховный жрец Юльдры, сын Чергобы, вёл пылкие и вдохновляющие речи про символизм и зарождение нового на останках старого, про привнесение жизни и света туда, где царили смерть и мрак.

— Зря ты так долго сюда добирался, — укорил Йеруш дракона. — Ты ж чуть было не опоздал! Если бы мы ушли без тебя, ты не сумел бы нас догнать, лес не пускает чужаков далеко без провожатых! Ты что, по нескольку дней жил, плясал и строил дом в каждой дыре от Гимбла досюда? Столько интересностей пропустил! Сюда уже и люди приходили, вот Рохильда — она отсюдошняя жрица, а ещё кроме неё есть три местных жреца, такие придурки, хах! Да, а ещё сюда котули заглядывали, и даже шикши припёрлись, о! Мне было так интересно, передерутся они все или нет! Я даже почти начал выкрикивать подстрекательства, но не смог решить, кто мне не нравится больше, потому ничего не выкрикивал! А ты всё пропустил!

— Поверь, я наверстаю, — мимолётно улыбнулся Илидор.

При этом выражение лица его сделалось таким сложным, что Йеруш решил не развивать тему «Где ж тебя носило всё это время, если ты вылетел почти сразу за мной».

— Хорошечки, хорошечки! — надрывался невидимый с поляны мужчина. – Уоу!

Орал он в подлеске, недалеко от озера и чуть южнее того места, откуда на Илидора нападала неприветливая женщина в перьях. Сначала дракон решил, что мужик просто так орёт, во славу отца-солнца или по какой-нибудь внутренней потребности, но потом увидел растения, которые спешили на зов. Они выглядели как мясистые цветы с головами в форме тарелок, окружёнными крупными красно-оранжевыми лепестками. Из тел торчали обычные листья вроде посолнуховых, какие Илидору доводилось видеть в южных людских поселениях, а ещё у каждого существа из ствола росло по три-четыре длинных гибких жгутика, которыми они размахивали на ходу, как руками, для равновесия. Насколько мог рассмотреть Илидор, основанием их стволов были не корни, а удлинённые толстенькие выросты, и существа на этих выростах бодро семенили к орущему мужику. Самые высокие были ростом по пояс человеку, а самые маленькие… по шевелению высокой травы Илидор понял, что самых маленьких он вообще не видит.

— Уы-ы-уо! — голосил мужик. — Уы-ы-уо-о-о!

С другой стороны поляны выплывала Рохильда, дочь Хуульдра. Она пришла по той же тропе, по которой прежде направила Илидора. Несла объёмную плетёную корзину, наполненную листьями и стеблями. Одной стороной Рохильда утвердила корзину на бедре, с другой стороны придерживала ладонью. Бой-жрица плыла через поляну, как тихий и мечтательный боевой корабль под голубыми парусами, и улыбалась невидимому в подлеске орущему мужику, и даже издалека было видно, как розовеют щёки бой-жрицы.

Илидор толкнул локтем Найло и указал подбородком на существ, которых мужик звал хорошечками:

— Это что, какая-то храмовая живность?

— Ну да, можно так сказать, и я бы так сказал, но только не ей в лицо, — ответил Йеруш, махая рукой Рохильде.

Та, розовея щеками, махала в ответ.

— Значит, Храм сюда пришёл вернуть былое влияние, почтить память своего основателя и всякое такое. А ты за ними зачем увязался?

— Я увязался? — подскочил Йеруш. — Ты за кого меня принимаешь, дракон? Я с ними совпался, а не навязался! Я и так собирался в Старый Лес после Донкернаса, и мне очешуительно повезло, что в Гимбле я пообщался со жрецами, да! У них там было много вопросов к подземной воде, и это были отличные вопросы, но я не успел ничего по этому поводу понять, король Югрунн слишком быстро выпер Храм из Гимбла, да. Но зато я уже знал, что Храм двинется в Старый Лес, а Храм уже знал, что я могу ему помочь не поймать по дороге какую-нибудь холеру, а это не так сложно — поймать по дороге холеру, особенно если переться по берегу Джувы против течения, навстречу прекрасным эльфским возвышенным городам, из которых в воду сливают столько говна, что холеру в Джуве можно ловить на удочку, если места знать!

Мужик перестал орать, и существа, похожие на ходячие цветы, пропали из виду вместе с ним. Рохильда, помахав Йерушу, тоже незаметно затерялась среди деревьев. Йеруш потащил Илидора по тропе в сторону вырубки, где гомонили людские голоса.

— Ты ещё в Гимбле говорил, что у рек Старого Леса есть магическая сущность. Значит, тебе не жрецы про неё рассказали?

— Разумеется, нет, — отмахнулся Найло. — У меня были записи, списки из Донкернаса. Там ещё зимой, ну и потом, когда ты улетел и мне стало так ужасно скучно и так ужасно хотелось кого-нибудь избить, — я тогда почти поселился в библиотеке. Да, я очень грустил, скучал, почти спал и в почти сне бесконечно читал самые странные истории, которые мог найти в библиотеке Донкернаса. Это была пытка. Скучища. И ещё эти библиотечные стариканы, ты представляешь, один всё время кричал, что может превратить мои руки в крылья, и бегал за мной, что-то бормоча, пришлось прятаться от него в самой дальней секции.

Илидор улыбнулся. Он, похоже, знал, о каком старикане говорит Йеруш. Кряжичи взволнованно трещали что-то им в спины.

— Вот там я и читал всякие интересные вещи про разные места, в том числе про этот самый лес. И я изучал те записи, изучал от скуки, я тогда совсем не хотел шевелиться, знаешь, просто сидел и читал всё подряд. Да, это были страшные дни, очень мрачные, очень скорбные, если бы я вёл летопись, то записи про эти дни сделал бы самыми тоскливыми чернилами. Даже плакал бы немного, возможно. Да, но я сильно не задержался в библиотеке, потому как эльфы узнали, что ты навёл шороха в Шарумаре и улетел оттуда в сторону Гимбла, так что Теландон велел нам с Ахниром и Корзой ехать за тобой, ну ты знаешь. Кстати, Корза расстроилась из-за Ахнира, и Теландон, наверное, расстроился тоже. Да, так когда мы поехали к Гимблу, я прихватил с собой некоторые записи и потом коротал с ними время в лагере возле рынка.

Увидев, как вытянулось лицо Илидора, Йеруш замахал руками:

— Я их не украл! Честное слово! Мне сделали списку! Правда!

Дракон закатил глаза, крылья его встряхнулись, словно по ним проползло что-то длинное и слизкое. Меньше всего на свете Илидора волновала сохранность донкернасской библиотеки.

—А когда гимблский Храм засобирался в Старый Лес, я подумал: о, какая удача! Потому что этот самый лес, Илидор, — вещал Йеруш с видом фокусника, который готовится извлечь из шляпы целый замок, — это одно из лучшейших мест в Маллон-Аррае, куда только может попасть гидролог! О-о, здесь есть реки с несмешиваемой водой, есть родники, несущие из земных глубин невидимых вредителей, а какие источники в пещерах, о-о, а самое…

Крылья обхватили Илидора плотно, как вторая кожа, до почти-невозможности сделать вдох. Дракон дёрнул плечами, чтобы ослабить хватку крыльев, и понял, что стискивает кулаки. На тыльной стороне кистей вздулись вены, костяшки побелели. Илидор заставил себя разжать пальцы и попытался придать своему лицу выражение вежливой заинтересованности, но знал, что Найло уже всё увидел.

— Илидор?

Он не слышал слов Найло из-за грохота в ушах. Вокруг снова стучали друг о друга камни, а с ними в унисон тарахтели брюшками пещерные жуки, ходившие кругами друг за другом, и трое гномов, глядя на этот танец, тоже начали приплясывать и что-то тихо мычать себе под нос, так что нужно было очень громко кричать и дёргать их за руки, чтобы выдернуть из ритмичного забытья…

— Илидор!

Дракон потёр лицо ладонями. Глаза пекло, словно в них сыпанули горсть пещерной пыли, нагретой у озера текучей лавы. Илидору пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем он понял, что Йеруш сидит прямо перед ним, нос к носу, и всматривается в его лицо с таким же вниманием, с каким утром изучал пробирку с водой.

— Илидор, — Найло выглядел как никогда серьёзным и немного растерянным, он очень старался стоять спокойно, но не мог и всё время поднимался на носки, так что перед глазами Илидора оказывался его рот. — Дракон, скажи мне правду, честное слово, я не буду тебя ненавидеть сильнее прежнего, это невозможно: ты прилетел не потому, что очень меня любишь, да? Ты оставил свою армию в глубинах, ты не остался в Гимбле, не… Тебе самому что-то нужно здесь?

Илидор хотел отшутиться, съязвить или нахамить, но, увидев, как дёрнулся уголок рта Йеруша, ответил коротко и честно:

— Я бы не полетел сюда без тебя.

Найло, улыбаясь одними глазами, какое-то время изучал Илидора, для разнообразия покачиваясь на пятках.

— Ну ладно. Только учти: если тебе хотелось благости и покоя после всех этих сложностей в подземьях, то ты хреново выбрал направление, Илидор. Храм тут делает довольно опасные телодвижения, хотя у Храма нет тела, конечно, зато они есть у жрецов, тела, и с этими телами тут уже случается всякое. Одного жреца, кажется, даже превратили в деревянного человечка — я не очень уверен, что это правда, но один из жрецов пропал, а деревянный человечек появился — так говорят, потому что дети его сожгли до того, как взрослые что-нибудь поняли. Что ты так лыбишься?

Дракон не отвечал, неспешно пошёл вдоль обрамляющих поляну деревьев.

— Тебе нравится это, что ли, Илидор? Тебе нравится, что Храм тут ищет обильных проблем на свой купол?

Йеруш смотрел на дракона, подняв бровь, а дракон делал вид, что очень интересуется тропинкой и вырубкой с храмовыми шатрами, которая уже виднелась впереди. На тропинку заползали запахи дыма, каши и пыли, бусинами запрыгивали звонкие голоса и смех, и крики, и треск, и шорох, и стук — все те звуки, которые окружают несколько десятков человек, которые с чего-то затеяли обосноваться на вырубке у опушки Старого Леса.

— Не знаю. Какой правильный ответ? И, к слову о Храме: Фодель тут?

Найло очень внимательно и пытливо изучал Илидора, но по лицу дракона ничего нельзя было понять, он продолжал ничего не выражающими глазами пялиться на тропинку. И Йеруш недовольно буркнул:

— Да. Фодель тут. Но сейчас тебе нужно встретиться вовсе не с ней, а с местным верховным жрецом.

Имбролио

В нескольких днях пешего хода к северо-востоку от храмовой вырубки есть неглубокая пещера. Находится она под обрывистым берегом быстроногой безымянной речушки, одной из сотен речушек, которые впадают в Джуву — трудно найти такое место случайно, да никто его и не ищет.

В Старом Лесу есть места, о которых не говорят. Есть дороги, по которым не ходят — или ходят лишь немногие. К этой пещере есть путь только полунникам. Сегодня к пещере пришли трое.

Полунников издалека можно принять за людей, и только вблизи становится ясно, что их кожа — не гладкая и не телесного цвета, она беловато-зелёная, испещрённая рытвинами, словно у крупной ягоды, не успевшей ещё созреть под лучами солнца и едва покрывшейся розоватым румянцем. Волосы полунников похожи на пуки слежавшихся водорослей, а торчащие из макушек жгутики неустанно пробуют воздух, словно змеиные языки.

Три полунника идут к пещерке у обрывистого берега. Их движения немного скованы, они повторяют шёпотом какие-то фразы, безостановочно поправляют одежду — то ли потому что нервничают, то ли потому что вырядились сегодня в свои лучшие наряды и непривычно себя чувствуют в льняных штанах и рубашках, привезённых торговцами из эльфских земель.

Весело плещет вода в безымянной речушке, тепло сверкают на её поверхности солнечные блики, шумят камыши, жужжат толстые ленивые мухи. Солнце движется к западу, и верхняя часть пещерного купола, выступающая козырьком над песчаным берегом, бросает на него серовато-сиреневую тень. Пахнет нагретым песком и холодным камнем.

Пещерка совсем небольшая — шагов пять в глубину. И там, в глубине, сокрытая полумраком и тенями каменных выступов, стоит статуя воительницы — к ней и подходят полунники, выстраиваются полукругом перед нею в пещерной прохладной тени.

Статуя сделана, похоже, из песчаника, довольно рыхлого — по перепадам цветов от светлого к тёмно-песочному понятно, что камень был пористым, но сейчас его поверхность равномерно-сглаженная: поры забиты вековой пылью, шероховатости выровнены воздухом и ветром. Камень выглядит бесконечно старым, но очень живым, как будто статуя впитала в себя и сохранила в себе всё, что касалось её за минувшие годы, десятилетия, века — сырость осенних дождей, прохладу весенней росы, хлёсткость колючего снега и разморенный жар летних дней, почтительные касания многочисленных рук, щекотную память о невесомых жучиных лапках, следы отзвучавших голосов, завываний ветра, шелеста камыша, звонкого кряканья уток…

Словом, с первого взгляда ясно, что это очень, очень старая и необычная статуя.

Неведомый скульптор изваял молодую женщину, воительницу. Она стоит, держась двумя руками за рукоять полуторного меча с навершием в форме головы какого-то зверя — камень истёрся, и не разобрать, кто это был — может, и не зверь вовсе, а змея или ящерица. На женщине короткая рубашка без ворота и обтягивающие штаны, на запястьях — браслеты-кольца в несколько рядов, и когда смотришь на них — в воздухе слышится эхо тихого звяканья металла. Волосы воительницы заплетены в косу и украшены перьями. На лоб поднята маска, по форме похожая на череп зверя — или ящерицы. У женщины пытливое, сосредоточенное выражение лица и хищные лисьи глаза.

— Кьелла, — почтительным шёпотом, не поднимая головы, выдыхает один из полунников. — Грибойцы привезли вести. Рекут, в наш лес вошло зло.

Голос полунника разбивается о каменные стены и гаснет. Некоторое время все трое смотрят на статую. Потом другой полунник облизывает губы и добавляет:

— Старцы грибойцев рекут, зло вошло в старолесье со стороны гномских гор. Рекут… природа гневается и порядок нарушен.

Камыш на берегу волнуется, шуршит наперебой.

— Кьелла, — третий полунник поднимает голову, смотрит просительно в хищные лисьи глаза статуи. — Кьелла, что нам делать? Ответь.

Глава 3. Храм Солнца

Оба Храма, которые Илидор видел до этого, были белокаменными строениями с широкими куполами. Но здесь, в Старом Лесу, на утыканной шатрами поляне, дракон не чувствовал и тени того спокойствия, того умиротворяющего величия, которое исходило от каменных храмов. Странно и буднично выглядели здесь жрецы и жрицы в голубых мантиях.

— Итак, — деловито тарахтел Найло, таща дракона к восточному краю вырубки, — тебе нужно отдаться на растерзание Юльдре, верховному жрецу. Тебе очень нужно подружиться с Храмом. Во славу отца-солнца, разумеется. И на радость людям, которые живут в лесу: мы всем им помогаем, свои должны помогать своим, держаться своих и всё такое.

Илидор рассмеялся так громко, что спугнул парочку синепузых птиц, которые любезничали у ближайшего маленького шатра, среди рассыпанной на земле утвари и пары сильно ношеных мужских башмаков. Найло даже не улыбнулся. Ему отчего-то не казалось смешным, что для эльфа и дракона люди здесь стали «своими».

— В лесу живут не только люди, да? — спросил Илидор, вертя головой.

— Люди, не люди, нелюди, звери, твари, растения, зверолюди, людорастения, — всё так же без улыбки ответил Найло и добавил неодобрительно: — и все хлещут воду, как не в себя, просто удивительно, как много должно быть воды под этим гигантским лесом, чтобы поить сам лес и всю эту шелупонь, что сюда набилась, включая нас.

На поляне всё звенело, шутило, суетилось, перемещалось. Жрецы и жрицы ходили туда-сюда с сумками, торбами, стопками глиняных мисок, аккуратно переносили мешочки с чем-то звенящим. У большого кострища в центральной части вырубки с верещанием носилось кругами несколько малышей, за ними присматривали беременная жрица, седовласый старик и жречонок лет пятнадцати. Что-то странное было в этом кострище, но дракон не разглядел, что именно — лишь отметил, как царапнула какая-то неправильность. Иногда кто-нибудь из детей подходил к кострищу и серьёзно разглядывал его, словно размышляя, стоит ли обмазаться золой, а потом решал, что нет, не стоит, и убегал играть дальше. Жрецы не мешали и не помогали детям.

Пахло прелой листвой, грибами, зерновым варевом, кожей, влажной корой. Все были в голубом, и вырубка казалась усыпанной непоседливыми незабудками, а может, крокусами. Среди этого мельтешения, наверное, была Фодель, но как Илидор ни вертел головой — не находил её. Просто удивительно, как много народа на этой вырубке! Никак не могло столько людей умещаться в небольшом Храме Гимбла! Однако Илидор приметил несколько жриц и жрецов, которых ему доводилось встречать в подземьях.

Один раз дракону показалось, что среди людей он видит гномку в серой мантии, Илидор вздрогнул всем телом, помотал головой, потёр виски. Разумеется, никакой гномки на поляне не было.

— Вон, смотри, — Йеруш дёрнул Илидора за рукав и указал глазами на северную сторону вырубки. — Это к слову о людях-растениях, а может, о тварях!

Там, куда указывал Йеруш, стояли полукругом пятеро молодых жрецов и жриц, а перед ними, тоже полукругом, — существа ростом с человека, сплетённые из светло-коричневых прутьев разной толщины. Лица, сухощавые тела, одежда — штаны и рубашки, пояса и наплечники, волосы — длинные, короткие, косицами и хвостиками — всё было сплетено из лозы, при этом на лицах отражалась живейшая мимика, волосы покачивались, одежды спадали складками.

Илидор стоял, разинув рот, и пялился на дивных существ.

В сторонке, шагах в трёх от круга, образованного жрецами и плетёными существами, сложив руки на груди с выражением торжественным и важным, стояла бой-жрица Рохильда. Она посматривала попеременно то на жриц и жрецов, то на сплетённых из веток созданий, нетерпеливо пожёвывала губами, перебирала пальцами, тяжело переступала с ноги на ногу.

— Это шикши, — пояснил Найло, ничего не поясняя. — Храм хочет, чтобы они поддержали его на толковище.

— Чего им на чём?

— Илидор, не верти головой, слушай меня, а то я уже хочу прибить твою голову к тележке и катить её перед собой. Да, это очень удачная идея, очень успокаивающая, как ты смотришь, дракон, на то, чтобы я оторвал тебе голову и прибил её к тележке?

— Тут есть тележки? — восхитился Илидор. — Слушай, а где Фодель, она не ушла ни с какой миссией к этим шишкам или к чему там ещё?

Сплетённые из лозы создания, постояв-помолчав, медленно отступили назад и вскоре растворились в лесу, а жрецы и жрицы остались на прежнем месте и, открыв рты, слушали Рохильду. Та им что-то вещала, делая картинные плавные жесты, со значением причмокивая губами и выпучивая глаза.

— Так, дракон, — Йеруш развернулся так резко, что ахнулся об Илидора плечом. — Ты не думай, что этот лес такой утю-тю и эге-ге. В Старом Лесу живёт прорва народцев, у каждого к каждому есть какие-то счёты, а тут сверху на них падает Храм и говорит: вы знаете, у вас тут есть наша любимая башня с важным захоронением, и, кажется, из этой башни вы нас попёрли много лет тому, так вот теперь мы хотим, чтобы ваше толковище позволило нам забрать её обратно. Это так себе затея, понимаешь?

Илидор всё плотоядней улыбался и всё пристальнее рассматривал носившихся по поляне жрецов.

— Илидор! Илидор, ты дракон или бабочка? Почему у тебя внимание как у бабочки, а?

— Так где Фодель? — Илидор снова обернулся к Йерушу. — Давай, скажи! Где ты в последний раз её видел?

В Гимбле дракон и жрица так толком и не раззнакомились, но образ черноволосой Фодель исправно согревал драконью память, мысль о новой встрече весьма радовала дракона, и он бы расстроился, окажись сейчас, что его приятельницу-жрицу уволокло в чащобу какое-нибудь плетёное чучело.

— Да где-то тут Фодель, сказал же! — отмахнулся Йеруш и за руку потащил Илидора вперёд.

Тот упирался пятками и вертел головой.

Поодаль развешивали на распорках тонкие полосы кожи. Один из малышей, играющих у кострища, вытащил из звякающего мешочка зеркальце и теперь пускал по поляне солнечных зайчиков, а другие малыши хлопали в ладоши. Почему-то никто из них не пытался отобрать у приятеля зеркальце, и это озадачивало Илидора. Насколько он помнил собственное детство в Донкернасе — ни один из драконышей не мог даже мельком посмотреть на что-то любопытное, не вызвав оживления своих приятелей, которые тут же набегали туда же и начинали толкаться плечами и хлопать крыльями.

Найло дотащил Илидора до большого шатра в восточной части вырубки, побренчал костяной трещоткой на входе, перекинулся несколькими словами с выглянувшим на звук жрецом. Тот что-то пробурчал в ответ и потрусил к другому шатру, травно-зелёному, неприметно притулившемуся за большим храмовым.

Травно-зелёный шатёр — лекарский, сообразил Илидор. В городах и посёлках Эльфиладона и рядных людских земель в такой цвет красили вывески, наличники, фартуки, повязки, сумки лекарей. Зеленый цвет привлекал внимание издалека, поскольку лекарни обычно стояли на площадях или больших улицах, окружённые серокаменными, красно-коричнево-глинобитными, рыже-кирпичными строениями. В лесу же шатёр травяного цвета, поставленный у самого края поляны, сливался с подлеском. Может, шатёр поставили у края поляны как раз для того, чтобы не привлекать к нему внимания?

Мимо прошла невысокая жрица. Кряжичи бросали на неё тени, делая голубую мантию сероватой, и дракон вздрогнул: ему снова померещилась гномка.

Рядом с шатром лекаря стоял столик, над ним возилась женщина. В руках её мелькали длинные мотки мягких тряпок, пузырьки тёмного стекла, деревянные коробки и глиняные банки. На женщине была странного вида рубашка — она выглядела так, словно кто-то хотел перекрасить зелёную ткань, но схалтурил и наплескал коричневой краски как попало, пятнами, в основном на живот и нижнюю часть рукавов.

Коричневой краски? Илидор вспомнил, как Южра Хашер в Донкернасе смешивал истёртые в порошок разноцветные специи, Южра десятки раз делал это в присутствии золотого дракона, и тот знал: коричневый цвет получается, если смешать зелёный с красным. Рубашка лекарки была залита красной кровью, а вовсе не коричневой краской.

— Какой кочергени они тут…

— Юльдра, — перебил Илидора голос Йеруша Найло.

Золотой дракон моргнул. Из лекарского шатра действительно вышел Юльдра, сын Чергобы, в недавнем прошлом — верховный жрец гимблского Храма Солнца, а ныне — верховный жрец старолесского. Был это невысокий, сухощавый мужчина лет тридцати пяти, с гладко выбритым узким лицом, глубоко посаженными глазами и длинными мышиными волосами, по-гномски собранными в хвост на затылке. Привычка принимать решения и отдавать указания крепко въелась в размеренные движения Юльдры, во властный изгиб его рта и скупые жесты, в упрямый взгляд чуточку сквозь. Взгляд этот навевал воспоминания об эльфах Донкернаса, которые никогда не смотрели драконам в глаза, — если, конечно, эльфы Донкернаса не носили имя Йеруш Найло.

Голубая мантия почему-то смотрелась на жреце трофейной шкурой.

В сопровождении вызвавшего его жреца Юльдра, сын Чергобы, степенно подошёл к эльфу и дракону, стоявших у большого храмового шатра.

— Йеруш.

Илидор удивлённо шевельнул бровями: он никак не ожидал, что у невысокого и сухощавого человека окажется такой густой и мощный бас.

— Рад видеть тебя, добродруг Храма, — продолжал верховный жрец. — Верно ли мне передали, что ты привёл к нам нового друга, золотого дракона?

Илидор на миг закатил глаза и тут же пожалел об этом: солнце светило очень ярко. Будь Юльдра эльфом, дракон бы точно принял его за эльфа из Донкернаса, который нарочно приехал сюда, чтобы демонстрировать напропалую свою сообразительность, важно надувать щёки на каждом шагу и всех бесить — в частности, говоря о присутствующих так, словно они не слышат.

Дракон мог бы сказать, что надутые щёки сильно замедляют движение и отвлекают от действительно важных дел. Но дракон промолчал: не для того он прилетел в такую даль, чтобы сходу пособачиться с самым важным человеком в этом месте.

— Ты, я вижу, очарован Храмом солнца, дракон, — тепло произнёс Юльдра.

Илидор встрепенулся — жрец умеет шутить, что ли? — но нет, показалось: Юльдра был серьёзен, как перелом хребта.

— Это добрый знак, в котором углядываю я обещание грядущих свершений. Частица отца-солнца в твоей груди разгорится очищающим пламенем и широкой полосой выжжет скверну и гнусность на пути света и созидания.

Примерно то же самое орал гимблский гном Эблон Пылюга, которого волокла по гимблским подземьям вера в отца-солнце. Юльдра сложил руки на животе — будь он пузатым, это выглядело бы как жест смирения и успокоения, но сухощавый жрец стал, скорее, похож на подобравшегося хищника

— Старый Лес — особое место для Храма Солнца. Здесь много десятилетий ожидает нашего возвращения прекраснокаменное строение, прозываемое попросту — Башня, старейшая обитель Храма, старейшая и важнейшая, заброшенная на многие годы в силу грустнейших событий. Ведомо ли тебе, сколь весьма известен был Храм Солнца в Старом Лесу в прежние времена? Ведь Храм Солнца в немалых частицах своих смыслов и замыслов зародился именно здесь, в старолесье, в прохладной смиренности той каменной башни, которая ныне зовёт нас из глубины старолесских буреломов! Из недр той самой башни многие годы назад вышел наш основатель, воин-мудрец, и у подножия башни нашёл он своё последнее успокоение в конце славнейшесветлого пути. Настало время новых важных деяний, и на толковище мы должны добиться возвращения своего былого веса и важности в этих краях, донести свет отца-солнца в самые отдалённые чащобы, а после этого…

Йеруш переступил с ноги на ногу.

— Мы, разумеется, знаем о твоих геройствах в подземьях, — продолжал жрец, глядя в переносицу Илидора. — Мы знаем о свете, горящем в твоём сердце. Весьма впечатляет и поучает история славносвершений о том, как ты вернул городу гномов машину-бегуна…

По лицу жреца пробежала едва заметная рябь. Если бы дракон не вернул бегуна Гимблу, не прошёл так далеко по подземьям и не принёс вести о том, как они изменились после войны, — король гномов Югрунн Слышатель и дальше бы не особо интересовался средними и дальними подземьями, не пожелал идти туда сам, а значит — не выпер бы из Гимбла Храм Солнца, который вдохновлял прихожан ходить в походы и выжигать тьму и мрак на заброшенных тропах.

— Может ли быть простым совпадением, что за два дня до решающего храмодвижения в глубины Старого Леса тебя привели к нам воля отца-солнца и твой собственный внутренний свет…

Жрец замялся, стрельнул взглядом в Йеруша — Илидор не понял, что хочет сказать или спросить Юльдра, зато понял Найло и быстро подсказал:

— Илидор.

И наступил на ногу дракону, чтобы тот не скорчил рожу, но дракон всё равно скорчил.

— Илидор, — повторил Юльдра. — Мы будем возрадованы весьма, если такой могучий воин пожелает принять нарекование другом Храма, поможет нам одолеть тяготы пути и возвернуть нашу славнодревнейшую обитель!

«Могучий воин?» — про себя поразился Илидор. Нет, по сравнению с каким-нибудь ряженым в мантию жрецом Илидора с натяжкой можно было назвать воином, но могучим? Мастер мечного боя Домин Ястро, учивший золотого дракона обращаться с оружием, долго бы смеялся, услышав подобное.

— Взамен, разумеется, — продолжал Юльдра, — мы будем оказывать тебе любые благоприятствования в пределах разумного и наших возможностей, дарить своим душевным теплом и пищей, и кровом, и лечением, если ты будешь ранен в своих рвениях вспомоществовать нашему славному делу!

— Мгы, — сказал дракон, когда Йеруш Найло снова наступил ему на ногу.

Юльдра заложил руки за спину, отчего вид у него сделался уныло-официозным, и наконец посмотрел в глаза Илидору. У жреца был ясный, уверенный, очень деловой взгляд без всякого налёта благостной замутнённости, которую ожидал увидеть Илидор.

— У нас не было возможности поговорить в Гимбле после твоего возвращения из подземий.

Ну, может, тебе бы стоило попытаться — для начала хотя бы покинуть свой прекрасный Храм, Юльдра, и выйти на улицы Гимбла, подумал Илидор, но вслух ничего не сказал. Если уж Йеруш Найло способен вести себя достаточно прилично, чтобы Храм находил общение с ним взаимовыгодным, то золотой дракон уж тем более сумеет.

— Мы знаем, ты сражался в подземьях бок о бок с нашим прихожанином Эблоном Пылюгой, — продолжал Юльдра, и лицо его заострилось, чуть съехали вниз уголки губ, брови сложились в скорбный излом. — Эблон был одним из самых верных, самых безусловных наших последователей в Гимбле. Мы мало знаем о том, что произошло с ним в глубинах Такарона, и Храм будет весьма тебе признателен, если сегодня вечером ты расскажешь, как сражался в подземьях вместе с Эблоном Пылюгой. Его имя должно быть увековечено в нашей памяти о бытности Гимблского Храма солнца.

Илидор покосился на Йеруша – тот выглядел так, словно получил в подарок гигантский набор стеклянных пробирок. Впрочем, этот вид с равным успехом мог означать и то, что Найло доволен предложением Юльдры, и то, что Найло мысленно развешивает кишки Юльдры по самым высоким деревьям Старого Леса.

— Ладно, — несколько скованно проговорил золотой дракон, — я приду.

— На том и порешим, — торжественно заключил Юльдра и протянул руку к Илидору.

Озадаченный дракон решил, что жрец хочет похлопать его по плечу – это было бы чрезмерным панибратством, на взгляд дракона, притом панибратством неожиданным, совсем не отвечающим тому отстранённому достоинству, с которым держался Юльдра. И слишком поздно Илидор заметил блеск стали, и слишком опешил от этого — дракона хватило только на удивлённый возглас, когда короткая острейшая бритва в руке жреца полоснула его рубашку от одного плеча до другого. Взрезанный кусок ткани повис на груди печальной тряпочкой.

— Какой кочерги? — рявкнул Илидор, отскакивая от Юльдры и его бритвы, а потом тут же рванулся к нему, но Найло пнул дракона в лодыжку, вцепился в его рукав чуть выше локтя, разорванная рубашка затрещала и дракон остановился. — Это что сейчас было…

Окончание, «мать вашу храмскую», Илидор проговорил одними губами. Глубоко посаженные глаза Юльдры на узком, резко очерченном лице смотрели на дракона невозмутимо и приветливо, лицо жреца выражало живейшую, благожелательнейшую заинтересованность всем, что Илидор пожелает сказать или сделать, и оттого Илидору захотелось ничего не говорить и ничего не делать. Ещё желательней было бы вбить эту приветливую улыбку поглубже в лицо Юльдры, но Йеруш держал Илидора за рукав, а в пяти шагах, возле храмового шатра, маячили жрецы с дубинками.

— Ты придёшь вечером разделить с нами трапезу и обретёшь много больше того, что потерял, — невозмутимо промолвил Юльдра своим глубоким басом, от которого подрагивали метёлки пырея.

Развернулся и ушёл в коричнево-бурый шатёр, а следом всосались жрецы с дубинками. На ткани шатра тут же заплясал солнечный зайчик от зеркала, с которым продолжал развлекаться ребёнок у костра.

Дракон медленно обернулся к Йерушу. В разрезанной рубашке вид у Илидора был не глупый, а, скорее, угрожающий. Под левой ключицей бритва зацепила кожу, и на груди дракона проступила тонкая красная полоса. Любой, кто не видел, что тут произошло, вполне мог бы решить, что это сам Илидор рванул на груди рубашку, наступая на эльфа. Найло пятился от него и приговаривал:

— Так, дракон, погоди немного, я тебя прошу!

— Это была моя лучшая рубашка из двух! — шипел сквозь зубы Илидор. — Мне её Нелла пошила! Ты понимаешь, это подарок! Подарок друга! Какой кочерги этот жопоголовый жрец портит мои вещи? А если я ему морду разрежу вот так же, от глаза до глаза, можно, да?

— Дракон, я тебя никогда ни о чём не просил, а теперь я тебя прошу: погоди немного, потерпи совсем чуть-чуть! Не надо на меня надвигаться с таким грозным видом! Я всё тебе расскажу, Илидор. Я расскажу, чего ради нам нужно стать очень, очень хорошими друзьями Храма, раз уж ты решился с ними заговорить, а не улететь отсюда к ёрпыльному шпыню.

За спиной дракона раздражённо хлопнули крылья. Найло дёрнул верхней губой, обнажив мелкие округло-острые зубы.

— Так, давай, пойдём во-он туда, видишь, в южную часть поляны, там как раз сварили вкусную-вкусную кашу на завтрак. Мы пойдём туда, поедим вкусной каши. Ты посидишь на солнышке. — Йеруш ткнул Илидора в грудь, обнажившуюся под повисшим лоскутом ткани. — У тебя бледноватый вид. Ты как будто несколько месяцев провёл под землёй, честное слово.

И, очень довольный своей шуткой, Найло остановился и расхохотался, закинув лицо к небу и не обращая внимания на тычки в бок, которыми щедро награждал его Илидор.

Глава 4. Вода жизни

Побегав по вырубке, Йеруш раздобыл иголку, странного вида нитки — по виду и жёсткости, сделанные из чего-то вроде тонких корешков — и напёрсток. Золотой дракон посмотрел на добытые богатства с труднопередаваемым выражением лица и без улыбки спросил:

— Эта хрень дружелюбна?

— Шей давай, — Йеруш подтолкнул дракона к поудалёкому пеньку. — И напёрсток надень, не выжучивайся.

— Да я тебе швея, что ли, — придушенным шёпотом негодовал Илидор, а Йеруш всё подталкивал и подталкивал его к пеньку у южного, безлюдного края вырубки. — Нахрен мне ещё напёрсток?!

— Поверь, ты не хочешь давать Старому Лесу свою кровь, — замогильным голосом ответил Йеруш, — и лес, наверное, этого тоже не хочет, я бы на его месте не хотел, да и на своём я не хочу, ну нахрена мне твоя кровь, а, дракон?

— Кстати, о крови: там по поляне ходит лекарка в кровище, — устроившись на пне, Илидор стащил рубашку и мотнул подбородком в сторону зелёного шатра.

— Да, я видел, — рассеянно бросил Йеруш.

Он стоял на одной ноге, уперев стопу второй в колено, и то ли балансировал руками, то ли просто так ими размахивал, от избытка чувств.

— Какой кочерги лекарка в кровище? Что Юльдра делал в том шатре, он ещё и лекарь, что ли? А может, ещё и пекарь? Ай!

Напёрсток соскочил с его пальца и укатился в траву. Шипя сквозь зубы ругательства, Илидор слез с пенька и принялся шарить в густой растительности. Если бы сбылась хотя бы половина его пожеланий, старолесский Храм Солнца должен был бы лишиться своего верховного жреца в самом близком будущем и самым неприятным образом. А потом снова и ещё раз. Йеруш, вытянув шею, рассматривал голую спину Илидора и сердито скалился. Надо же: такой случай, можно наконец рассмотреть, как у Илидора растут крылья — и, что ты будешь делать, его спина до самых лопаток закрыта волосами, они густые, блестящие и волнистые, и совершенно неясно, что там мелькает под ними.

Илидор издал восклицание, означающее, что напёрсток найден, Йеруш отвернулся и принялся медленно кружиться вокруг своей оси, раскинув руки и запрокинув лицо к небу.

— Даже не надейся, ты не сойдёшь за дракона, — сказал ему Илидор и снова уселся на пень. На пальце его блестел обретённый напёрсток. — Так что там с лекаркой и кровищей?

— Да просто некоторые люди — очень, очень тупые, — с отвращением проговорил Найло. — Если им сказать, что огонь жжётся и не нужно в него совать в руку, такие люди непременно сунут руку в огонь. Если им сказать, что не нужно ходить по Старому Лесу без сопровождения местных — они непременно попрутся в лес и пропадут, нахрен, без вести или получат стрелу в лоб, или ветку в живот.

Дракон возбуждённо заблестел глазами.

— Ненавижу таких остолопов, — зло выплюнул Йеруш. — Ты понимаешь, из-за их остолопства всегда же кто-то другой получает на свою голову проблем! Вот те два придурочных жреца — решили они, видишь ли, понести свет солнца шикшам, а получилось что? Мажиний полдня потом искал этих придурков по всему подлеску, а теперь они, видишь ли, валяются в лекарском шатре и доходят, и ладно ещё, если дойдут!

— Кто такие шишки? — потребовал объяснений Илидор. — Это те плетёные штуки, которых мы видели? Это они покусали жрецов? Они точно живые, или это их ветер трепал?

В сторонке остановились две юные жрицы, принялись жарко перешёптываться, поглядывая на дракона. Илидор остро ощутил свою неодетость, выпрямил спину и сделал вид, что без остатка поглощён шитьём. Йеруш перестал кружиться и тут же согнулся-сломался в поясе.

— Да не надо мне кланяться! — испугался дракон. — Расскажи уже, что за мрачная жуть здесь творится!

— О-о, ну, Илидор, ну какого шпыня ты такой занудный! Ладно, слушай: прорву лет назад в Старом Лесу стоял башенный храм, а храмовый основатель, воин-мудрец, он тут творил всякую благостную дичь. А потом произошла какая-то шпынь, стряслась большая драка всех со всеми, и в конце осталось заброшенная башня Храма среди леса, а у башни – останки храмовского основателя. И теперь Юльдра хочет обратно башню, величие и славу, но чужаки не могут ходить по лесу без сопровождения местных, поэтому…

— Я передумал, — заявил Илидор, — мне ничуть не интересно, что тут происходит!

— Замечательно. Значит, во-первых, мы должны подружить тебя с Храмом, чтобы ты мог пойти с нами в глубины этого ужасного леса, — начал загибать пальцы Йеруш. — Во-вторых, мне нужно узнать, кто таскает мои записи, и забить его отравленными кольями — ладно, нет, не смотри на меня так, я пошутил. Мне просто нужно знать, кого ненавидеть. Кто-то умыкает из палатки мои бумаги, а потом подбрасывает обратно и думает, что я не замечу. Самые важные записи я где попало не бросаю, само собой, но кто-то роется в моих вещах и я желаю ему смерти, так что было бы неплохо понять, кому именно я желаю смерти. Мне кажется, это те три местных жреца, которые молодые и придурки. Я уже несколько раз натыкался на них там, где им нечего было делать. В-третьих, хотя, на самом деле, во-первых, в очень-самых-первых: я иду в глубины леса вовсе не потому, что люблю ходить! Я пришёл сюда, чтобы найти источник живой воды – как тебе такое, а?

— Нормально, — кивнул Илидор. – Ты рехнутый. Всё как обычно.

— Чщ-щ-щ! — зашипел вдруг Найло, выпучивая глаза, и с бешеным видом стал озираться по сторонам. — Ш-ш-ш! Ты закончил шить? Иди сюда!

Найло сгрёб нитки и напёрсток, бросил их на пенёк, потом схватил Илидора за руку и почти бегом потащил по тропе к озеру. Дракон, не ожидавший такого напора, запинался о ножны, о собственные ноги и безыскусно ругался:

— Да какой кочергени ты меня всё время куда-то тащишь, Найло! Почему ты не можешь просто сесть и всё мне рассказать? Ты говорил, мы будем есть кашу, а мы бегаем по лесу!

Крылья сердито и громко хлопали у дракона за спиной, пугая мотающихся в небе птичек-паданок.

— Что за вода тебе нужна? Да ты можешь остановиться и ответить? Да ты что, совсем спятил, Найло?

— О да, — приговаривал Йеруш, волоча дракона к поляне с синим озером. — Считай, что спятил! Я бьюсь об эту задачу сильно и страстно, и ты должен мне помочь!

Дотащив Илидора до берега, Йеруш уселся на траву, ещё раз огляделся, похлопал по земле перед собой: садись, дескать, дракон. И оскалился приветливо.

Илидор рыкнул, но сел. Под деревьями, из-под которых утром выходила недружелюбная женщина со злыми лисьими глазами, ходил немолодой мужчина в одежде из шкурок и что-то приговаривал, внимательно рассматривая подлесок. Илидор решил, что от мужика убежала собака.

Йеруш заговорил неторопливо, цепляя слова друг за дружку аккуратно и взвешенно, как делают, когда очень-очень желают, чтобы произнесённые слова непременно услышали, осознали и приняли:

—В донкернасских записях упомянуты два случая, похожие одновременно на чушь и на звонкую правду, и оба — про эту воду из Старого Леса. Одна история — про исцеление застарелой трахомы, очень подробная история, с рисуночками, от которых я едва не проблевался, и с циферками…

Дракон помотал головой. Слова Найло отдались в голове, словно гул подземий.

— Было это лет пятнадцать назад, — вещал эльф. — Наследник владыки Варкензейского домена застрадал глазной гнилью — о, ты знаешь, дракон, это такая жварь, я на месте этого наследника сиганул бы с верхней башни родового замка прямо на брусчатку, потому как это бесконечно ужасная болезнь. Глаза гниют, медленно, долго, полностью, со всеми вытекающими из них последствиями, и ведь гнилыми глазами невозможно видеть, и это была такая шпынявость, что дальше некуда. Не только для наследника, для всего дома владыки! Ну, Варкензей, шахты стеклянного корня, соседние домены со своими хищными владыками — ты же знаешь этих эльфов: ужасно хитрые вероломные твари, а тут единственный наследник владыки домена неизлечимо болен! Донкернасцы тут же раззявили варежку на стеклянные шахты. Они могли бы развернуться с добычей, как никто другой, подтянуть ледяных драконов, поставить там пару нормальных больниц для добытчиков! И вдруг владычонок Варкензея исцеляется от глазной гнили, ты понимаешь? Но эта жварь не лечится! Он долго болел, от его глаз ничего не осталось, кроме вони на весь дворец! И вдруг! Прямо волшебство, прямо такое, что все маги Эльфиладона онемели навсегда! Такого не бывает! И, насколько донкернасцы выяснили, того владычонка излечили живой водой из Старого Леса. Два разных источника указали донкернасским шпионам одно и то же: каким-то чудом кому-то удалось притащить в Варкензей крошечный пузырёк живой воды…

— Пф, — сказал Илидор.

— И я говорю, что пф, и маги говорят, и лекари, все говорят вот так же пренебрежительно и бессомненно: пф! Но глазная гниль не лечится, и она совершенно точно была у владычонка. А вторая история про живую воду — это байка одного степного племени людей, но есть в этой байке такие интересные детали, такие тончайшие, ты понимаешь, такие умные и складные деталюшки, которых кочевники просто не могли придумать…

На лице Илидора блуждала улыбка. Перед глазами его мелькали косички с цветными лентами и яркие лоскуты юбки, в голове тумтумкали барабаны, отдаваясь дрожью в животе и в ногах.

— …но кочевники не умеют так думать, чтобы это придумать! Они по-другому живут, у них совсем другой опыт, иной круг понятий, которыми они могут оперировать, нет-нет-нет, степняки никак не могли…

Запах Старого Леса растворялся в запахе горьких трав, горящих костров и жареного мяса, всё кружилось, плыло и танцевало вокруг Илидора, всё громче и требовательнее становился тум-тум барабанов в ушах, выгибалось в его руках тело Жасаны…

— Эй! Дракон! Ты меня слышишь?

— А? — встрепенулся Илидор.

Эльф пощёлкал пальцами перед лицом дракона, и тот звонко шлёпнул его по руке. Йеруш зашипел и неистово замахал кистью, на которой проступило яркое красное пятно.

— Донкернасцы пытались выяснить, бывает ли такая водичка. Но слышащие воду драконы никаких идей не дали: то ли не хотели, то ли не знали, большинство слышащих воду драконов Донкернаса всё-таки молодые по вашим невменяемым драконским меркам. Надо бы донкернасцам попытать Арромееварда, но пытать его всерьёз — не по уговору, он бы им головы отжевал, а добром что-то вытащить из этого старого козла, то есть дракона невозможно. Жаль, что Арромеевард такая непробиваемая задница! Если кто-то что и знает — так как раз старейший слышащий воду дракон. Ты следил за моей мыслью, да, Илидор? А то она, мне кажется, в траву упала! Чудесная исцеляющая вода и, главное, драконы!

Найло поставил наземь ладони, основательно опёрся на них и подтащился половиной тела к Илидору, едва не влепившись своим лицом в его лицо, вцепился в него горящими глазами.

— Драконы. Рохильда раз обмолвилась, что лес вырос на месте драконьего логова. Где лежат драконьи кости — там и растут старолесские деревья. А ещё говорят, очертания леса на карте похожи на большого дракона. Я согласен, что они похожи — если смотреть на карту с прищуром, в полумраке и после бадейки вина, это я так заранее согласен, на самом-то деле я не смотрел на карту после вина! Но форма леса не важна! А важно, что местные не хотят говорить про драконов. У-у-у, всё так сложно, так запутанно, у меня просто голова зудит, так мне нужно всё это распутать!

— Даже не знаю, хватит ли тебе жизни, — пробормотал Илидор, не понявший и половины из того, что тараторил тут Найло.

— Вот именно! — Йеруш вцепился в свои волосы так, словно хотел сорвать с себя скальп. — Я не могу просто растрачивать тут дни своей жизни! Поэтому! Я! Очень! Рассчитываю на тебя, И-ли-дор!

Последние слова Йеруш выпалил, снова рухнув в траву на кулаки, и его горящие безумием глаза опять оказались гораздо ближе к золотому дракону, чем он бы хотел. И тут же Йеруш снова сел ровно, сложил пальцы шалашиком и уставился куда-то сквозь Илидора.

Не стоило шутить с Йерушем о его короткой жизни, зная, как гложет его эта беспощадная невозможность — выяснить все важные вещи на свете за несколько десятков отведённых ему лет.

— Ты на меня рассчитываешь, — медленно повторил Илидор. Каждое слово оставляло на языке привкус чего-то острого и пряного. — Понятно. Но я не верю в никакую волшебную живую водичку, ладно? Это чушь.

Йеруш содрогнулся всем телом, так судорожно и нежданно, что дракон едва не отпрянул.

— Я всю жизнь прожил рядом со слышащими воду драконами, — медленно продолжал Илидор, с удивлением ощущая, как собственный голос почти-подводит его, почти-срывается в извиняющиеся, заискивающие интонации. Дракон мысленно отвесил голосу затрещину. — Если бы существовала волшебная живая водичка, если бы Арромеевард или другой дракон Донкернаса знал о ней — как думаешь, мы бы позволили драконам умирать? Погибать в лабораториях от ваших чудесных экспериментов? Терять куски тел, выполняя ваши распрекрасные задания, от которых не могут отказаться? Позволили бы, чтоб на наших шкурах оставались следы после ваших мерзких машин?!

— Наших машин? — тихо повторил Йеруш. — Наших экспериментах? Не приписывай-ка мне чужих заслуг, дракон!

— Я и сам видел и находил много всяких водичек, Найло, — продолжал Илидор, не слушая его, — ты знаешь, ты помнишь, ты должен был заметить, ведь прорву водичек я нашёл для тебя! В горах, степях, лесах, городах, полях… Я тебе находил кучу водичек: ядовитых, цветных, горьких, костных, но… Живая вода? Серьёзно? Не смеши мои чешуйки!

На лице Йеруша не дрогнул ни один мускул, только краска совершенно схлынула с него, оставив на месте лица тоскливый гипсовый слепок с бешено блестящими сине-зелёными глазами. В зрачках отражалась бликующая поверхность синего-синего озера.

— Видишь ли в чём дело, дракон, — проговорил Найло так тихо и придушенно, словно голос его был шлангом и Йеруш изо всех сил наступал на этот шланг, чтобы из него не вытекло слишком много воды. — Не важно, во что ты там можешь поверить и что ты там считаешь. Ровно так же! — Он чуть повысил голос и поднял ладонь, видя, что Илидор собирается что-то сказать: — Ровно так же как, не имеет значения, во что верю я. Важны только факты, вот их нам и нужно проверить. И ещё, знаешь что, Илидор: это, конечно, очень развеликолепно, что ты так здорово и много искал воду, а может быть, ты даже пил воду или несколько раз в попал под дождь…

Йеруш перевёл дух, сцепил в замок трясущиеся пальцы и всё-таки сорвался, вскочил на ноги и заорал во всю глотку, багровея лицом:

— Только всё это нихрена не значит, будто ты хоть что-то понимаешь в воде! Будто ты! Тупоголовый кусок ящерицы! Хотя бы краем своего ничтожного мозга! Приблизился! Хоть к тени! Понимания!

Илидор понятия не имел, как реагировать на вопли Йеруша, кроме как врезать Йерушу в нос, но боялся, что если начнёт причинять Найло боль, то уже не сможет остановиться. Потому Илидор тоже поднялся на ноги и теперь просто стоял, стоял и пялился на нос Йеруша, и молчание дракона неожиданно оказалось лучшим решением: взведённый Найло не смог вынести долгой паузы.

— В конце концов, Илидор… Для тебя это тоже имеет значение — ты не подумал об этом?

— Да на кой мне волшебная вода, Найло? — сквозь зубы процедил Илидор. — На кой мне твои факты и умное лицо? На кой мне делать что бы то ни было, если оно вынуждает меня слушать твои вопли?!

Золотой дракон развернулся, крылья его плаща хлопнули прямо перед лицом Йеруша, тот заорал и врезал по крылу кулаком — точнее, по тому месту, где крыло находилось мгновение назад, и увлекаемый силой своего замаха и ловко подставленной ногой дракона, едва не рухнул.

Илидор поймал Йеруша в неудобнейшей позе, одной рукой обхватил под плечами, второй выкрутил кисть, и из Найло получилось что-то вроде знака ꭈ, означавшего звук «у». Илидор придержал этот знак, едва ли не лёжа на Йеруше, тяжело и прерывисто дыша, и медленно, чеканя каждое слово, прорычал ему в ухо:

— Будешь. На меня. Орать. Я тебе сломаю всего тебя. Ясно?

— Разогни меня, извращенец! — прохрипел Йеруш.

В какой-то миг Найло казалось, что Илидор намерен избить им землю, но дракон ещё раз жарко рыкнул ему в ухо и отошёл. Йеруш медленно, словно чужими руками, поправлял на себе одежду и таращился на Илидора. Дракон на него не смотрел.

Приводя в порядок одежду, Найло забыл удерживать лицо в неподвижности, и теперь по нему рябью бежало всё то, чего он не хотел показывать Илидору: ярость исказила рот, тут же перетекла в раздражённый оскал, досада стёрла раздражение, на миг сморщила лицо Найло печёным яблоком и… дракону показалось, что последним выражением была боль, она плеснула в одних только глазах Йеруша — такая острая, глубокая, пекучая, неизбежная боль, какая бывает, если оторвать от раны присохшую к ней ткань. В первые мгновения от такой боли хочется выть, а потом хочется выть ещё сильнее, и рана долго жжётся, пульсирует, кровит.

— Всё же подумай, — сухо проговорил Найло, — вдруг тебе тоже пригодится живая вода. Ты всё-таки не бессмертный. А другие ещё больше не бессмертные. А? — вдруг гаркнул эльф, надломился в поясе, вцепился своими глазищами в лицо Илидора, и золотой дракон едва не отшатнулся. — Вдруг это важно? Будь у тебя такая водичка! Может, вокруг тебя пореже умирали бы другие! Как думаешь?

Найло будто влепил дракону затрещину гномским молотом, и голова дракона раскололась от этой затрещины.

— Может, ты сумел бы кого-нибудь спасти?! Или ты просто скачешь по жизни, пока вокруг тебя умирают другие? Или тебе нет дела до тех, кому отмерены жалкие десятки лет? И тебе нет дела до тех, кто умирает вокруг тебя? И ты никогда не думал о том, чтобы кого-нибудь из них спасти? А?! Спасти! Хоть кого-нибудь! Кроме себя!

В ушах у Илидора звенело, колени дрожали, Йеруш расплывался перед глазами. Вместо Йеруша вокруг дракона прорастала-клубилась бледно-розовая дымка. В дымке медленно проявлялись туманные тени.

Снова.

Векописица Иган, кругленькая и неловкая, карабкалась на уступ, и под её ногами осыпались мелкие камушки.

Безымянный гном катился по крутому пригорку прямо в стрекучую лозу, и тугие неразрывные жгутики тащили его в нагретую лавой почву.

Эфирная драконица Балита танцевала в небе над холмами Айялы.

«Но я же пытался спасти её! Я пытался спасти их всех! Я только и делал, что…»

Одна тень прорастала из другой, неотвратимо и неостановимо. Золотой дракон узнавал не всех.

Холмы неподалёку от Декстрина, деревянные домики и флюгеры, пронзающие небо — и рвущийся в небо дракон, который через мгновение станет человеком, а ведь люди не умеют летать.

Город падающего пепла в подземьях и полтора десятка гномов, растворяющихся в пепле.

«Но я же спас кого-то, помимо себя!» — хотел закричать Илидор, но, как обычно, не смог издать ни звука: его губы сковал пепел, падающий с непроглядно-чёрного потолка пещеры.

Гигантский хробоид с торчащим в глотке мечом падает на гнома и перешибает ему хребет.

…Когда розовая дымка наконец рассеялась перед глазами Илидора, дракона колотил озноб, к горлу подкатывала тошнота, ему почти безудержно хотелось разораться — просто так, ни на кого, на мироздание. На идиотское чувство безысходности, которым притрушены все эти случайности, предопределённости, чужая дурь и собственная тоже, на чувство вины, которое неизменно остаётся вместе с тем, кто выжил — просто потому, что выжил именно он.

Илидор так надеялся, что в лесу тени перестанут его преследовать! Когда золотой дракон улетал от отца-Такарона, сердце его щемило печалью расставания, но была и радость, и облегчение от того, что место, где всё случилось, остаётся позади. Меньше всего Илидор ожидал, что первым делом на новом месте Йеруш Найло потревожит своим голосом этот долбаный бледно-розовый туман и пепел, запечатывающий уста, и тени, которые прорастают из тумана и растворяются в пепле.

Йеруш Найло стоял перед драконом, пылал глазами и ждал его ответа, крепко стискивая пальцы.

— Не может быть на свете ничего подобного, — едва не захлёбываясь от ярости, проговорил Илидор, и голос его гудел, как низкий гонг. — Ты, Найло, быть может, лучше всех на свете разбираешься в воде, но ты нихрена не понимаешь в магии. Не может быть такой воды! Не может! Понятно тебе?

Йеруш сжал кулаки. Он дышал часто и неглубоко, его лоб покрылся мелкими каплями пота.

— И я пойду с тобой в дебри этого леса, — выплюнул Илидор и потряс пальцем перед носом Йеруша: — Я пойду за тобой! Чтобы увидеть твоё лицо, когда ты поймёшь, в какую чушь умудрился поверить! Никакой! Живой воды! Не существует!

Имбролио

Пятеро полунников, мужчины и женщины, входят на одну из многочисленных полян овальной формы, какие тянутся по юго-западным владеньям грибойцев. Над головами гостей скрипят-покачиваются хитросплетения подвесных лестниц — так высоко, что кружится голова, если рассматривать их. Тихо гудят соками перегонные кряжичи. Полунники приехали последним сгоном. С их волос, похожих на пуки гнилых водорослей, и с их плеч ещё не испарился древесный сок.

— Пересадка, пересадка! — кричит сверху грибоец-провожатый. — Переход на пятую южную точку сгона!

По подвесным лестницам идут на пересадку несколько пришлых людей-торговцев с проводником-котулем, несут за спинами массивные короба.

Полунников встречают на поляне семеро грибойцев. У некоторых на головах, плечах, животах колышутся наросты, похожие на шляпки и юбки грибов. Другие с виду почти не отличаются от людей, разве что лица и тела у них безволосы — не как у людей, а как у эльфов. Ни усов, ни бород, ни следа щетины, гладки ноги в коротких, чуть ниже колен штанах. Грибойцы не носят обуви и ходят вперевалку, прокатываясь на внешней стороне стопы. Все семеро источают заметный запах разломанного гриба.

Грибойцы и полунники останавливаются друг против друга, одновременно широко разводят в стороны руки.

— Старца Ону речёт, нужно изничтожить зло, пришедшее от гномских гор, — сообщает один из грибойцев.

— Кьелла велит выжидать, — отвечает самая юная полунница. – А потом, быть может, помочь шикшам.

— Средь шикшей нет единства, — тут же возражает другой грибоец.

— Среди шикшей нет того, что выглядит как единство, — без промедления изрекает кривой на правый глаз полунник.

— Нельзя помочь тому, кто помощи не жаждет.

— Нельзя помочь тому, кто жаждет помощи, желая сам не пачкать рук.

Это похоже на детскую игру в мяч: слова летят в одну сторону, потом в другую, без задержки, как будто сами слова не имеют никакого значения — важно лишь не пропустить свою очередь говорить, не замяться.

— Нельзя изничтожить зло, не смогши к нему подойти.

— Позволим ему приблизиться?

— Не хотим позволять приблизиться.

На мгновение летающие туда-сюда слова растворяются в гуле перегонных кряжичей, вздрагивает земля под ногами, грибойцы покачиваются на пятках, прикрывают глаза.

— Оно само хочет приблизиться — значит, мы того не хочем.

— Кьелла велела подпустить.

— Старца Ону речёт, нужно изничтожить.

— Не по уговору, — впервые за всё время повышает голос старший полунник, и на поляну падает ладонь тишины, прихлопывает летающие туда-сюда отголоски слов.

— Не по уговору, — неохотно соглашается наконец старший грибоец. — Не хотим ссоры с людьми и котулями.

Грибойцы содрогаются, вспомнив, почему не хотят. Полунники морщатся. Они тоже не хотят. Тишина становится плотнее. Грибойцы подбираются, самый молодой начинает пыхтеть и раздуваться, словно гриб, повешенный над костром.

— Старца Ону рекла — в лес вошло зло.

Тишина густеет. Тишина пахнет озоном. Высоко-высоко над головами грибойцев и полунников раскачиваются хитросплетения подвесных лестниц и тихо гудят перегонные кряжичи.

Глава 5. Ничей дракон

Днём Илидор и Йеруш, отдышавшись после горячего спора, исполнились умиротворения и дружелюбия. Разделили сухарики, оставшиеся в рюкзаке дракона, и вяленые лианы, которые нашлись среди запасов Йеруша. Наловили прыгучих грибов на берегу, чуть позже сходили за ягодами и нашли пару не до конца обобранных кустов земляники.

Потом Илидор валялся у палатки и травил гномские байки, а Йеруш носился вокруг со своими пробирками, наступал Илидору на ноги, бормотал, вскрикивал и лихорадочно чёркал писалом по восковой дощечке.

Солнце подкрашивало небо тёмно-синим и сине-оранжевым. Возле озера снова появился немолодой добродушный мужик («Мажиний» — назвал его имя Йеруш), который утром звал хорошечек, снова принялся издавать вопли «Уо-о!», «Уо-о!». Мажиний собирал маленьких растений-животных в гигантскую заплечную корзину, а растения постарше просто ходили за ним гуськом, как утята за уткой, которых Илидору доводилось видеть в приречных людских селениях. В конце концов, как и утром, Мажиний накликал своими воплями бой-жрицу Рохильду. Она снова появилась с той самой тропы, которой утром пришёл Илидор. Снова сначала нашла взглядом Йеруша, и они весело помахали друг другу руками, а потом бой-жрица отправилась на поиски Мажиния. Кряжичи, очень тихие в течение всего дня, при виде Рохильды едко затрещали ветками.

После заката с вырубки, где расположился храмовый шатёр, понеслось нестройное многоголосое пение. Что-то блеснуло в свете уходящего солнца — прибрёл давешний малыш с зеркалом в руках, и выглядел он до того странно на этой вечерней полянке, что хотелось протереть глаза: не чудится ли? Нет, не чудился: малыш лет трёх в длинной, до колен, голубой рубашонке, стоял, чуть покачиваясь, на коротких ножках, крепко сжимал зеркало маленькими пальчиками и пускал солнечных зайчиков по поляне. У малыша было совсем ещё кукольное лицо: пухлые щёки, крошечный нос, маленький рот, приоткрытый от удивления, словно для самого ребёнка было большой неожиданностью оказаться тут с зеркалом в руках.

— Уы-ы-уо! — надрывается у озера Мажиний.

— … далёко услышится жреческий глас… — плывёт над полянкой мощный голос Рохильды, пригибает травинки.

— Мажиний — он кто? — Спросил Илидор. — Лесничий? Он же не из жрецов.

— Просто какой-то мужик из местных, за Рохильдой пришлёпал, — Йеруш дёрнул-клюнул головой. — Скажи, зачем ему Рохильда, неужели его жизнь среди хорошечек недостаточно странная? Впрочем, ай!

В глаз Найло вломился солнечный зайчик, и некоторое время Йеруш шало моргал, едва слышно поминая свет отца-солнца, все его лучики и всех его рьяных последователей. Пение с вырубки стало слышнее, торжественней.

— Пойдём, пора, — наконец проморгавшись, Йеруш махнул рукой дракону. — Сейчас будет ужин, а потом вечерняя посиделка, я обычно от них бегаю как от огня, потому как на кой шпынь мне огонь, но сегодня жрецы захотят тебя послушать. Расскажешь им про того гнома, который остался в подземьях.

Дракон издал тихий-тихий горловой рык, совершенно звериный.

— А вот так при жрецах не делай. Свет и добро не рычат, понятно? Твари рычат. С тварью Храм говорить не будет. Никогда не забывай про храмский бзик на добре и свете, ты меня услышал? Нужно быть добрым и светлым и нести свой свет повсюду. А всё, что тьма и мрак, Храм называет тварьским и выпалывает с милыми улыбками.

Пение жрецов умолкло, и как-то сразу на плечи рухнул свежий вечер, запах костра, влажной лесной подстилки, закатного неба. Над ухом начинали несмело жужжать комары.

— Так что, Илидор, мы с тобой договорились? Ты подружишься с Храмом? Давай, кивни, дракон! Я пойду в лес, ты пойдёшь в лес, мы все пойдём в лес! Да? Да? Вот и отличненько. Пойдём ужинать, что ли, пока там всё без нас не сожрали.

***

Первое, что увидел Илидор, когда они с Найло вышли на вырубку — как верховный жрец Юльдра у опушки разговаривает с шикшами, сплетёнными из лозы существами. Рядом с верховным жрецом покачивалась, словно бочонок на волнах, Рохильда, время от времени тоже что-то изрекала.

В сторонке стояли ещё двое. Молодой жрец, из тех непримечательных людей, на которых нужно смотреть очень-очень долго и внимательно, чтобы узнать их при следующей встрече. Он стоял, скорчившись, поджимал правую ногу, обеими руками держался за низ живота с правой стороны. Вторая – рыжая жрица, короткие волосы которой стояли дыбом, как взъерошенные птичьи перья. Жрица держала на сгибе левой руки младенца, завёрнутого в мягкие тряпки, и Илидор ясно видел какую-то неправильность в том, как жрица держит ребёнка.

На вырубке было людно и суетно, все готовились к вечерним посиделкам, никто не глядел на шикшей, Юльдру, Рохильду и двух молодых жрецов. Подчёркнуто не глядел, быстро понял Илидор.

Люди говорили чуть громче необходимого, движения их были немного избыточными и вместе с тем скованными. Кто-то уронил стопку посуды, кто-то наступил кому-то на ногу. Многие приветственно махали Йерушу, хотя по выражениям лиц жрецов не было заметно, чтобы они испытывали к Найло тёплые чувства, и столь же радостно они махали Илидору, хотя дракон тут почти никого и не знал. Хихикали в сторонке две девушки, которые следили за ним сегодня утром, когда он зашивал рубашку. Мелькнуло у дальнего шатра круглое лицо Фодель, но дракон не понял, заметила она его или нет.

Наконец шикши дослушали Юльдру и широко развели руки, словно для объятий — Йеруш немедленно ожил и пояснил Илидору, что в старолесье этот жест означает отсутствие дурных намерений. Шикши обвели медленным взглядом вырубку и стали отступать в лес, двигаясь спиной вперёд. Вместе с ними шёл, подволакивая ногу, молодой жрец. Сейчас, когда он развернулся, дракон заметил довольно крупное родимое пятно на его правой щеке. Жрица со взъерошенной стрижкой качала головой, одной рукой прижимая к себе завёрнутого в тряпки младенца. Вторая рука плетью висела вдоль тела, плечи поднялись-сгорбились, словно жрица хотела свернуться улиткой или ожидала нападения. Молодой жрец, уходящий с шикшами, оглядывался на неё гордо и самодовольно, словно спрашивая: что, съела?Юльдра наблюдал за уходящим спокойно и благожелательно, а воздух… воздух вокруг верховного жреца едва-едва заметно колыхался.

— Он что, маг?!

— Чего? — рассеянно переспросил Йеруш.

Эльфы говорили, среди людей почти не бывает магов, поскольку даже умнейшие и одарённейшие из людей не в силах в должной мере дисциплинировать свой ум и освоить трудную науку сотрудничества с силами природы. Эльфы говорили, люди в силах творить только прикладную магию, для каких-нибудь простейших бытовых надобностей, и только под надзором обученного эльфа, который пожелает потратить своё драгоценное время на подобные пустяки.

Но такое колыхание воздуха, как сейчас вокруг Юльдры, Илидор видел лишь несколько раз над гористыми тропами в жаркие дни и однажды — вокруг Теландона, верховного мага Донкернаса. В тот день, когда вскрылась причина многомесячных нарушений сна у донкернасских эльфов, и Теландон пребывал в величайшем волнении.

— Юльдра. Маг смерти? — проговорил Илидор, сам не веря собственной догадке.

Юльдра совсем не похож на Теландона. Теландон сам как будто мёртвый, от него веет жутью и за плечом его стоит извечная мрачная тень. Теландон безусловно повелевает каждым эльфом и драконом Донкернаса, Теландон повелевает любым живым существом, с которым только пожелает. Заговорить. Так медленно. И невозмутимо. Что ты сожмёшься в комочек. И побежишь. Выполнять. Указание.

Ничего общего с Юльдрой. Ничегошеньки. Скорее, дракону просто почудилось дрожание воздуха вокруг верховного жреца. В закатном свете немудрено увидеть то, чего нет.

— Вот, смотри, — говорил меж тем Найло, указывая на шикшей и жреца, которые уходили в лес. — Понимаешь?

— Нет, — признал Илидор.

Найло взмахнул руками со скрюченными пальцами так, словно желал подвеситься на самый высокий кряжич и болтаться на нём говорливым флюгером.

— Ты же был в Гимбле! Ты видел Храм! Ты слышал, что Юльдра хочет обратно старолесскую башню! А шикши против! И ещё волокуши против, и полунники, и грибойцы!

— Кто все эти люди? — безнадёжно спросил Илидор и взглядом попросил Йеруша не давать ему ответа.

Найло этого взгляда не понял и бросился в объяснения, которых дракон уже не в силах был воспринять. Только и улавливал, что «бу-бу-бу вовсе не люди», «ду-ду-ду вселесское толковище», «га-га-га чтобы согласились допустить Храм к башне».

— А как они могут не допустить? — спросил Илидор. — Это ужасно охраняемая башня или что?

— Ну я же говорил, что лес не принимает чужаков! — простонал Йеруш. — Они не могут просто взять и пойти, они даже не знают точно, куда идти! И ещё, говорят, башня никого не впускает внутрь. Не смейся.

Илидор и не думал смеяться. В гномских подземьях он всякого навидался.

С возвращением Юльдры на поляну всё засуетилось ещё больше, стопку посуды снова уронили, с другой стороны вырубки понёсся детский визг. Юльдра, взмахом руки отсекший все вопросы, направился к большому кострищу, вокруг которого размещались брёвнышки-лавочки и с которого недавно сняли гигантский котёл с чем-то сыто плюхающим. В сыто плюхающее, насколько видел Илидор, тут же посыпались комары и мошки. Проткнул воздух визгливый хохот Рохильды — уперев ладони в поясницу, она о чём-то увлечённо рассказывала собравшимся вокруг неё жрецам, указывая то глазами на Юльдру, то подбородком на лес, потрясала грудью и животом.

Йеруш потянул Илидора к большому кострищу, и дракон, уже не в силах чему-либо удивляться сегодня, увидел, что в кострах горят не ветки, а камни, то есть кострище — и есть костёр. В Такароне дракон видел плавящийся камень, но горящий? Да ещё так смирно и уютно, словно большой приручённый зверёк…

Они уселись на одно из брёвен подальше от центра полукруга, где устроился Юльдра и несколько старших жрецов, которые что-то негромко ему говорили. Юльдра склонял голову то к одному, то к другому, лицо его хранило выражение сосредоточенной отстранённости. Потянулись к костру другие жрецы и жрицы, рассаживались по брёвнышкам. Небольшая группа самых юных, мило улыбаясь Илидорк, устроилась поближе к нему и Йерушу. Были там и две давешние девушки, и пара жречат с почти детскими лицами, едва покрытыми редкой щетиной, и молоденькая невысокая жрица, которую дракон краем глаза видел днём у лекарского шатра и принял за гномку. Жрица держала на руках маленькую хорошечку, а хорошечка цеплялась жгутиками за её мизинец.

С другой стороны, спиной к кострищу, уселась Фодель, и дракон обрадованно замахал своей приятельнице-жрице. Она весело кивнула в ответ и тут же сделала страшные глаза и улыбнулась — видимо, всё это должно было означать нечто вроде «Вот почему я не подошла к тебе и не заговорила с тобой», но Илидор этого объяснения не понял.

Рохильда на другом краю бревенчатого полукруга что-то азартно втолковывала собравшимся вокруг неё жрецам, то и дело постреливая глазами на Йеруша, а тот с милой улыбкой глядел на неё почти неотрывно.

— Найло, ты в порядке? — нерешительно спросил Илидор.

Йеруш сделал вид, что не услышал.

— Наш гость Илидор, — проговорил Юльдра, и все взгляды упёрлись в дракона, защекотали ему щёки, замурашили плечи. — Расскажи о нашем прихожанине, с которым ты бился бок о бок в гимблских подземьях. Расскажи нам об Эблоне Пылюге.

А Илидор совсем не хотел говорить о гноме, который чтил отца-солнце. История Эблона осталась в подземьях Такарона, сам Эблон остался в подземьях, и всё то, что казалось допустимым в том бесконечно долгом походе, в любом другом месте переставало казаться таковым.

Дракону не хотелось вспоминать.

Фодель глядела на Илидора тепло-тепло, с нежной приветливой улыбкой, и, встретив её взгляд, Илидор слегка воспрял. Улыбнулся жрице, тут же отвёл глаза, стал смотреть на один из небольших шатров, во множестве растыканных по вырубке.

Потрескивали горикамни кострищ. Слишком громко для безветрия шелестела листва на каком-то кряжиче. Вдалеке едва слышно ухала сова, вился над ухом нахальный комар, зудел, зудел и зудел, как Эблон Пылюга, бывало, зудел о чистейшем сиянии света, что горит в его груди очищающим пламенем, и о несении света во тьму и мрак, и об уничтожении тварей во славу отца-солнца и величия Храма…

Илидор заговорил, чтобы заглушить голос Эблона, который почти уже начал звучать у него в ушах. Голос Эблона мог призвать те, другие голоса, которые вырастают из бледно-розовой дымки, и дракон бы согласился целую ночь восхвалять прихожанина-гнома у храмового костра, лишь бы не слышать тех голосов. Он начал говорить как раз вовремя: краем глаза успел заметить дымчатую тень драконицы, танцующей в небе над холмами Айялы. При звуке голоса Илидора дымчатая тень пропала.

Разумеется, она вернётся. Снова.

Но сейчас золотой дракон рассказывал жрецам об Эблоне Пылюге — одном из немногих гномов, которые умудрились уверовать в отца-солнце, живя под землёй и никогда не видя солнца. Тщательно подобранными ещё днём словами, умудряясь никак не выражать собственного отношения к этому буйному гному, Илидор рассказывал жрецам, как Эблон Пылюга шёл по подземьям в составе отряда, отправленного на поиски машины-бегуна.

Илидор рассказывал, как чтил Эблон отца-солнце, в каждый бой и дневной переход отправляясь со словами про осколок солнца, горящий в его груди очищающим пламенем. И не было в подземьях ничего, способного испугать или смутить Пылюгу, поколебать его решимость разить тьму и мрак, изничтожать подземных тварей во славу отца-солнца, нести свой свет в самые дальние и тёмные подземные норы.

Илидор не рассказал, как невыразимо Эблон бесил дракона и собственных сородичей, как замедлял продвижение отряда, требуя «выжигать крохи мрака» на пути и всех возможных его отвилках.

Как Эблон не доверял ему, демонструя своё недоверие каждым жестом и взглядом. Как дракон случайно спас Пылюгу из города падающего пепла, хотя предпочёл бы, чтоб на месте этого брюзги Эблона оказался любой другой гном. Как они вынуждены были сражаться плечом к плечу и учиться сотрудничеству, выручать и поддерживать друг друга, потому что без поддержки и сотрудничества их маленький отряд из одного дракона, трёх гномов и машины-ходовайки в подземьях ожидала наивернейшая смерть. И как спустя много-много дней Пылюга отказался от возможности вернуться в Гимбл, потому что Илидору нужна была помощь.

Пылюга наотрез отказался оставить Илидора, даже когда сам Илидор его гнал едва ли не в шею, и прошёл вместе с Илидором до заброшенного города Масдулага, рядом с которым когда-то был утерян бегун.

Жрецы слушали дракона в печальной тишине, нарушаемой лишь шуршанием одежд, вздохами и редким хныканьем младенцев.

Илидор не рассказал жрецам, что произошло с Эблоном в конце пути. Ограничился обтекаемым: дескать, Пылюга умудрился найти в глубоких подземьях место, куда вечно падают лучи отца-солнца, и Эблон выбрал остаться в этом месте навсегда, чтобы уничтожать подземных тварей до конца своих дней, сколько бы ни оставалось их в запасе.

— Спасибо за эту историю, Илидор, — тепло проговорил Юльдра, когда дракон умолк и эхо отзвучавших слов рассеялось в дыму кострищ. — Память о славнодеяниях нашего прихожанина Эблона Пылюги навсегда останется в повествованиях о гимблском Храме Солнца.

Дракон деревянно кивнул.

— А теперь, — продолжал Юльдра, — я хочу спросить тебя: желаешь ли ты принять называние другом Храма и воспособствовать большому и нужному делу, которое привело всех нас в старолесье?

Илидор посмотрел на Фодель. Фодель тоже смотрела на Илидора и сияла, а светлобородый жрец, сидевший подле неё, глядел на Фодель с досадой, и дракон зубасто улыбнулся.

— Как я и говорил, ты получишь много большейше, чем потерял, Илидор, — очень серьёзно и с глубочайшим достоинством проговорил Юльдра. — Мы будем рады назвать тебя своим другом, храмовником. Ты нужен нам, Илидор.

Дракон не мог припомнить, когда кто-либо ещё говорил ему «Ты мне нужен», не имея в виду «как вещь, которой я сейчас отдам приказ». Что-то в его груди как будто расправилось, расслабилось и потеплело.

— В каждом храме Маллон-Аррая в любое время наши друзья-храмовники находят кров, стол и любую посильную помощь. Ты измождён — мы дадим тебе отдых, ты опечален — мы поделимся своим светом, ты ранен — мы будем целительствовать тебя. В ответ просим наших друзей-храмовников во всех краях Маллон-Аррая лишь об одном: нести свет отца-солнца так, как не умеют нести его наши жрецы. Мечом и силой, отвагой и энергией, изничтожая мракотьму на своём пути со всем уместным сердцегорением. Отважно, гордо, искренне, ни на мгновение не забывая про светлосильную, жизнепитающую сущность нашего отца-солнца, столь сходную с твоей, золотой дракон. И…

Нога Найло коснулась ноги Илидора — сначала дракон подумал, что случайно, но потом увидел, какое у Йеруша напряжённо-сосредоточенное лицо, словно у него мучительно болит живот и он пытается сообразить, в какой стороне находится ближайшее отхожее место. Прикосновение Найло определённо означало «Внимание!», и дракон заподозрил, что все предыдущие убаюкивающие слова Юльдры были сказаны ради того, что прозвучит сейчас.

— Мы просим тебя нести свет отца-солнце по-человечески, — делая акцент на последних словах, проговорил жрец. — Драконья ипостась не может быть связана с людской верой в отца-солнце. Невозможно, чтобы храмовником, другом Храма назывался дракон в своём драконьем обличье. Вне зависимости от того, сколь благочисты его намерения.

Илидор смотрел на Юльдру, едва понимая, о чём тот вообще говорит. Для Илидора обе ипостаси были естественны, как дыхание. И какая связь у ипостаси с чистотой намерений, если внутри любой ипостаси содержится один и тот же дракон?

Илидор понимал, почему в первые дни его пребывания в Гимбле королевский советник настрого запретил обращаться — можно было представить, какой оглушительный эффект произведёт на неподготовленных гномов вид их заклятого врага дракона посреди городской улицы. А Юльдре-то что за дело? Какая разница Храму? Люди с драконами не воевали, и никаким храмам драконы ничего плохого не делали.

— Кроме того, жители старолесья настороженнозлы к чужакам, — продолжал жрец. — Сейчас, когда Храму предстоит двинуться в глубину леса, лесные народы не должны усматривать в нас ничего тревожащего.

— Я понял, — быстро вклинился Илидор в поток жреческого словоблудия, сообразив, что человеческая ипостась в Старом Лесу безопаснее драконьей. Это Илидору было понятно, с подобным он уже сталкивался прежде. — Я буду ходить по лесу в человеческом облике. Хорошо.

В лесной чаще, далеко на востоке, неуверенно взвыл волк. С северо-западной стороны прилетело басовитое «Ма-ау?». Вечерняя прохлада холодила покрасневшие щёки.

У дракона возникло и крепло вроде бы ничем не обоснованное подозрение, что он отчаянно вляпался, дав жрецам своё обещание.

***

В быстро сгустившейся темноте жрецы тихонько расходились по шатрам, сумрачно поглядывая на лес, — а лес сумрачно смотрел на них. Когда повисла тьма и затихли последние скрипы кряжичей, на их место пришло холодное дыхание чего-то могучего и древнего. Она нависала над вырубкой со всех сторон грозовой тучей, и казалось, эта туча вот-вот двинется, вспухнет-схлопнется, раздавит храмовые шатры-волдыри и поросшие мхом пеньки — напоминание о боли Старого Леса, о позоре Старого Леса, о вторжении чужаков, которые причинили лесу боль и ушли безнаказанными.

Дежурные жрецы раскладывали гори-камень в длинные ямки по границе вырубки и крепко сжимали в руках короткие дубинки с потемневшими, отполированными рукоятями. Ходил по лесу невидимый с вырубки Мажиний, расставлял цепью своих хорошечек.

— Да остановят крошки света тьму и мрак, — спокойно и твёрдо проговаривала Рохильда, вперевалку следуя за Мажинием. — Да разобьётся о крошки света всякая погань, которая посмеет сунуться к Храму Солнца!

На случай, если из леса снова придёт нечто, чего не сумеют остановить хорошечки, дымные костры и дубинки, крайним у восточной части вырубки стоял шатёр с ранеными, у северной — шатёр стариков, у южной — детский.

— Да сожрут крохи света всякую погань с потрохами. Во славу отца-солнца!

Глава 6. Приручённые

Когда Йеруш проснулся, Илидора уже не было в палатке. Не нашёлся он и на поляне, и в синем озерце не плавал и, как надеялся Найло, не утоп.

— Надеюсь, этот дурацкий дракон ушёл строить куры Фодель, а не упёрся в лес в одну илидорскую морду, — ворчал себе под нос Йеруш, расставляя в держателях пробирки.

Йеруш собирался до завтрака немного поопытничать с синей озёрной водой и живущими в ней крохотными водорослями эльги. Водоросли оказались на удивление живучими, и Йеруш сделал стойку: живучие водоросли, живая вода — ну а что, вдруг между ними есть связь или хотя бы крошка связи?

Ещё сегодня предстояло переупаковать свои бесчисленные пробирки, реактивы и прочие драгоценные мелочи. По правде говоря, у Йеруша не так уж много вещей: обрастая проектами и идеями, Найло всё ещё умудрялся распихивать своё добро по двум рюкзакам.

Один рюкзак — небольшой, из тонкой кожи, неистираемой и непромокаемой. Внутри хранятся важнейшие документы, черновики работ и изысканий, который Йеруш считает главнейшими сегодня, кошель с деньгами и всякими нужными мелочами, фляга с водой, смена белья, порошок грибов-серошляпок, помогающий от нагноений, ещё какие-то мелочи, словно говорящие: «Никто не знает, куда этого эльфа занесёт завтра, и нужно быть готовыми ко всему». В этом же рюкзаке Найло таскает большой потёртый конверт из красной замши, из которого никогда ничего не достаёт. Раза два или три за последний год Йерушу доводилось кое-что подкладывать в этот конверт, но Найло делал это не глядя: засовывал бумаги и мелочи как попало среди других бумаг и мелочей и тут же снова закрывал красный замшевый конверт на маленький поворотный замочек.

Второй рюкзак Йеруша — большущий, размером с треть Йеруша. Там хранятся разобранные распорки, запас всевозможной посуды, банки, пузырьки и пакетики, обилию которых позавидовал бы какой-нибудь аптекарь — с той лишь оговоркой, что среди пузырьков Найло не было лечебных составов. В том же рюкзаке ездили запасы бумаги, дорожные пузырьки-непроливайки с чернилами, перья, тряпочки для их чистки и ножички для заточки, а также грифельные карандаши, мелки, мотки верёвки, разноразмерные складные ножи и пара ножниц – маленькие и здоровенные. Запас одежды и обуви на всякие случаи жизни, гребень, зубные палочки, жевательная смола из Чекуана от головной боли, миска, тонкое одеяло, ложка, чашка, мягкие выстиранные тряпочки, толчёный уголь для очистки воды, несколько плотно свёрнутых котомок, соль и прочие необходимые в разъездах вещи.

Этот рюкзак был сделан из толстой кожи, снабжён укреплёнными лямками на скобах, и нести его самостоятельно Йеруш мог разве что в дни особого прилива сил, да и то медленно и недалеко.

Едва Йеруш закрепил последнюю пробирку в штативе, на поляну притрусил жречонок и передал, что Юльдра интересуется, желает ли почтенный учёный посетить малое торговище, которое ожидается сегодня после завтрака, когда на вырубку явятся люди из юго-западных селений и котули из юго-восточного прайда.

Почтенный учёный начал было выражать желание посетить малое торговище всенепременно и в числе первых, но его слова заглушил треск кряжичей. Он пришёл из леса за северо-восточным краем вырубки и докатился аж до самого синего озера. В треск вплетались чьи-то истошные вопли и басовитое мяуканье, в котором было нечто, явно указывающее: мяуканье издаёт не горло зверя.

Жречонок и Найло посмотрели друг на друга, Найло выругался, а жречонок вспыхнул бешеным ужасом в глазах, скороговоркой убедил Йеруша, что всё понял, и принялся отступать к озеру, испуганно глядя на трещащие кряжичи и пытаясь держаться так, чтобы Йеруш находился между ним и кряжичами. Получалось это так себе, поскольку деревья были повсюду. Судя по раздающимся с вырубки людским возгласам, мужчины-жрецы торопились на скрежет и мявы, а женщины — напротив, подальше от мявов, в сторону Йерушевой поляны с синим озером. Найло нырнул в палатку, сунул свои драгоценные записи в рюкзак, на ходу закинул рюкзак на плечи — и тоже рванул на звуки.

Он был уверен, что трески, взмявы и вопли как-то связаны с Илидором.

***

Когда Найло примчался наконец к тому месту, где трещали и орали, он весь взмок, задыхался, шипел и из последних сил ругался на дурацкого дракона, которого унесло так далеко в этот совсем не безопасный лес. С трудом протолкавшись через полукольцо жрецов, Йеруш узрел невероятное.

Илидор, сердито скаля зубы на жрецов и подрагивая крыльями, прижимает к земле какое-то существо, наступив коленом ему между лопаток. Лицо дракона в крови, на щеке словно выкушен кусочек кожи, рубашка — в кусках коры и опилок, волосы спутаны, в них болтается что-то вроде дохлого слизня размером с ладонь, золото в глазах пульсирует, отсвет падает на щёки. Существо, которое Илидор прижимает к земле, одето в синюю рубашку и короткие штаны, торс и руки у него человеческие, но из штанов торчит длинный кошачий хвост, спазматически дрожащий, задние ноги — не ноги, а кошачьи лапы, серошерстяные, крепко впившиеся в землю мощными когтями. На голове вместо волос — дымчато-серая шерсть, из неё торчат крупные кошачьи уши. Лица не видно. Плечи тяжело вздымаются — трудно дышать, когда в твою спину упирается колено сердитого дракона.

Жрецы солнца стоят перед Илидором полукругом. С восторгом и ужасом переглядываются жречата. Взрослые жрецы и немногочисленные жрицы молчат, выражение лиц у них очень схожее и притом совершенно непередаваемое. Трое местных жрецов, молодые, взъерошенные, очень нелепые в голубых мантиях, глядят на придавленное Илидором существо с нескрываемым злорадством.

Шестеро собратьев придавленного стоят-подпрыгивают за образованным жрецами полукольцом, громко взмякивают, метут хвостами, явно не понимая, что им делать. Их лица — почти человеческие, безволосые, только у некоторых растут короткие вибриссы, а глаза у всех — круглые, с узкими зрачками и без белков, а челюсти немного выдаются вперёд. У некоторых на лицах и ушах намотаны полосы бинтов – явно старых и не прикрывающих никаких ран. У двоих в кошачьи уши продеты тяжёлые кольца-серьги.

Поодаль исходит дымком чьё-то развороченное гнездо. Ещё дальше Йеруш замечает обрубки — на первый взгляд кажется, что еловые, но потом Йеруш понимает, что это части местных зверодрев — хвощей, которые очень не любят, когда чьи-либо ноги ступают на землю, которую они считают своей территорией. Присмотревшись, Йеруш видит на рукавах рубашки Илидора несколько еловых колючек.

— Илидор! — через толпу протискивается Фодель — встрёпанные волосы, миловидное круглое лицо сейчас по-лошадиному вытянуто, голос подрагивает. — Илидор, друг мой! Пожалуйста, отпусти котуля!

Дракон смотрит, как к нему приближается жрица, как её лицо приобретает обычную круглую форму по мере того, как она походит всё ближе и понимает, что Илидор не собирается вредить этому нелепому существу, которое вдавливает лицом в землю, держа за шкирку.

— Мой друг!

Фодель подходит к дракону, одной рукой крепко стискивая мантию под горлом, второй рукой касается запястья Илидора. У неё ледяные пальцы, и дракон вздрагивает.

— Илидор, пожалуйста, отпусти котуля! Это не враг! Это наш гость!

Дракон моргает раз, другой, мотает головой, встряхивает человеко-кота, и тот наконец поднимает лицо. Оно выражает бесконечное терпение.

— Гость? Вот это?

Фодель, пользуясь тем, что стоит спиной к своим собратьям, делает страшные глаза и одними губами, не переставая мило улыбаться, шепчет что-то очень похожее на «твою мать», а вслух негромко произносит:

— Наш гость из прайда. Уважаемые котули, — быстрый кивок-поклон в сторону стоящей в стороне группы, — пришли узнать больше про отца-солнце и свет, способный развеять…

— Ладно, ладно. Хорошо. Если гость… Нет, ты действительно уверена, что это гость?

Фодель снова делает страшные глаза. Илидор с сомнением оглядывает болтающегося в его руках котуля и неохотно разжимает пальцы. Котуль пружинисто поднимается, отряхивает штаны. Хвост его подрагивает, как растревоженная змея, верхняя губа подёргивается. Илидор несколько мгновений недоверчиво смотрит на котуля, потом прижимает ладонь к груди.

— Извини. Я был напуган.

Котуль бочком, медленно поправляя рубашку, отходил от дракона и глаз с него не спускал. Он знал, что дракон врёт. Котулю Ыкки, несмотря на молодость, уже много раз доводилось водить людей-торговцев по тропам Старого Леса, а потому Ыкки очень точно знал, что напуганные люди не ведут себя так, как этот, золотоглазый.

Напуганные люди не носятся по лесу, как вихрь. Напуганные люди, внезапно атакованные грызляками, стараются поскорее сорвать с себя этих слизких кровососов, убраться подальше от места, где грызляки на них напрыгнули, и бегут искать настой спиртянки да чистые тряпицы, чтобы обработать раны. Напуганные люди не топчут сорванных со своего тела грызляков, не находят и не разрушают грызлячье гнездо, вопя что-то про матерей и кочергу, заливаясь кровью и нездорово хохоча.

Напуганные люди при виде группы хвощей, преградивших путь, хватаются за голову и со всей возможной скоростью пятятся туда, откуда пришли, стараясь не сводить взгляда с хвощей и не сделать неосторожного шага в сторону: гейхера его знает, какую территорию хвощи считают своей и как давно ты неосмотрительно на неё ступил. Напуганные люди при виде хвощей не выхватывают меч и не взвиваются в атакующем танце, не разбрасывают хвощи во все стороны с такой силой и яростью, что…

Котули глазам своим не поверили, когда увидели эту боевую пляску. В Старом Лесу они не знали никого, кто мог бы так отважно и так ловко справляться с хвощами — быть может, потому, что в Старом Лесу было не принято с ними справляться, а принято обходить хвощиные гнездовища и отступать при встрече. Никому не хотелось быть исколотым смолистыми иглами — в месте укола надувался плотный шарик размером с горошину, и, если быстро не выпустить кровь, то место укола немело, твердело, становилось холодным и страшно зудело по ночам. Под кожей появлялось ощущение чего-то лишнего, которое не проходило по целому сезону. А ведь каждый хвощ, защищая свою территорию, выпустит по пять-семь иголок, так что встреча с отрядом хвощей относилась к длинному списку ситуаций, которые старолесцы определяли ёмким «Да ну его в грибницу».

Этот же человек с золотыми глазами сам набросился на хвощей и разбросал-изрубил их с такой скоростью, что те, кажется, не успели даже проскрипеть боевой клич. А когда хвощи закончились, этот человек вложил меч в ножны, обернулся — скорее как котуль, чем как человек, гибко и текуче, пригнувшись и оскалив зубы, — увидел Ыкки, стоящего на два-три шага впереди остального отряда, и бросился на Ыкки, невесть что там себе вообразив. Отряд котулей не атаковал человека в ответ, а стал призывать мявами жрецов только потому, что человек в этой части леса мог быть связан лишь с Храмом, и его поведению наверняка должна была отыскаться причина — какой-нибудь обет во славу отца-солнца или вроде того, а котули совсем не хотели ссориться с Храмом… Во всяком случае, именно это объяснение считал подходящим Ыкки. Не могли же шесть котулей испугаться одного человека?

К тому же убивать Ыкки, как грызляков и хвощей, человек явно не собирался, это все поняли сразу. Хотел бы убить — убил бы.

Теперь Фодель и подоспевшие старшие жрецы многословно извинялись перед котулями. Поясняли, что Илидор, пришёл в Старый Лес только вчера и совсем-совсем ничего не знает о народах старолесья, он не хотел вредить котулям, а всего лишь защищал своих друзей жрецов от того, что счёл угрозой…

Старшие жрецы, журча словами, уводили отряд котулей к вырубке, за ними тянулись жречата, потом все остальные.

Илидор улучил миг, чтобы тихонько спросить Фодель:

— Это правда, что котули пришли сюда ради вашей веры?

— Котули пришли к Храму Солнца по следу из солнечных зайчиков, мой друг, — с лукавой улыбкой ответила Фодель.

— Приручили сами себя? — после недолгой заминки сообразил Илидор.

Фодель тихонько рассмеялась и поспешила за остальными жрецами.

А дракон расхохотался во всё горло, пугая змеептичек, которые уже начали расползаться от дневной жары по своим домикам, слепленным из слюны и мусора под самыми тенистыми ветками кряжичей.

***

— Глупость это и опасность величайшая! – Твердила бой-жрица Рохильда, сложив на груди массивные руки и сделавшись похожей на башню в голубых оборках. – Драконище поганое — зло и злоба. Напрасно мы назвали храмовником творение хаоса! Мы назвали другом эльфа Йеруша — вот он очень даже приличный и приятный, вот таких, как он, нам след называть друзьями побольше – милейших эльфов и людей из хорошей семьи. А вовсе не поганых драконищ, какие есть суть мрака порождения! Он же едва не поубивал тех котов! Хоть и невелика бы вышла потеря, только всё ж котули пришли к отцу-солнцу, а драконище поганое…

— Мы слышим твои слова, дочь Хуульдра, — невозмутимейше прогудел верховный жрец. — И есть те, в чьих сердцах твои слова отзываются.

Он подождал, пока несколько жрецов и жриц подойдут к Рохильде. Откуда-то с опушки появился Мажиний и тоже трусцой подбежал к бой-жрице, хотя он был всего лишь другом Храма и его голос не имел сейчас никакого веса, и вообще Мажинию нечего было сейчас делать на вырубке. Но гнать его не стали — этот человек всеми воспринимался скорее как приложение к Рохильде и бессловесным хорошечкам-сторожам, чем как отдельное человеческое существо. Мажиний воинственно сопел и зачем-то подтягивал пояс штанов. У его ног тёрлась хорошечка-подросток.

Вышла из толпы рыжеволосая жрица. Короткие волосы её торчали, словно взъерошенные перья, мантия выглядела истёртой, заношенной, застиранной. На сгибе левой руки жрицы лежал завёрнутый в мягкие тряпки младенец, и было нечто неправильное в этом младенце и в том, как жрица его держала. Она остановилась между группкой, присоединившейся к Рохильде, и остальными жрецами — не с теми и не с этими, остановилась и уставилась на Юльдру серьёзно, жёстко, требовательно.

Старшая жрица Ноога сжала губы, глядя на рыжеволосую, и длинный тонкий нос Нооги стал похожим на клюв хищной птицы. Юльдра чуть задрал подбородок, открыто встречая взгляд рыжеволосой. Старшие жрецы смотрели на жрицу с младенцем, не моргая, — почему-то она одна, ни слова не сказавшая, удостоилась большего их внимания, чем вся группа, собравшаяся вокруг громкой и рьяной Рохильды. Несколько жрецов и жриц смотрели на рыжеволосую ободряюще и выжидающе, но не подходили к ней и ничего не говорили.

— Кто ещё даст нам своё слово? — спросил Юльдра, отводя взгляд. Вокруг него едва заметно дрожал воздух, как бывает над раскалёнными солнцем камнями в очень жаркий день.

Жрецы молчали. Ещё несколько голов повернулось к жрице с младенцем, но люди то ли не понимали, что она желала сказать, отделившись от всех прочих, то ли не хотели, а может, не были готовы выразить ей поддержку.

— Золотой дракон Илидор останется нашим другом и храмовником, — заключил Юльдра. — Он будет нашим помощником и верным плечом, оружием Храма и его зоркими глазами. Любые свои тревожнопасения по этому или другому осуществлению вы можете поведать мне или одному из старших жрецов по вашему выбору. Теперь же приготовимся к торговищу и окажем душевное тепло нашим гостям котулям и другим жителям старолесья, которые собирались стать присутствованны здесь к сегодняшнему полудню…

Голубые мантии растекались по вырубке, зазвенели в воздухе весёлые голоса, кто-то начал тихонько напевать гимн, кто-то уже деловито подсчитывал запасы, ребятишки убежали искать палки для игры в охоту на тварей, жречата отправились за котулями, которые разбили небольшой лагерь прямо среди кряжичей неподалёку. В одиночестве ушла к лекарскому шатру рыжеволосая жрица с завёрнутым в тряпки младенцем.

Не расходились только жрецы и жрицы, поддержавшие Рохильду, а та продолжала вещать. Внимательно слушал её светлобородый жрец Кастьон, который вчера вечером сидел у костра рядом с Фодель. Серьёзно глядела на Рохильду седовласая Мсура — сама элегантность и сдержанность, одна из почтеннейших и давнейших жриц Храма Солнца, которую ещё сегодня утром никак невозможно было представить внимающей Рохильде, дочери Хуульдра. Ещё несколько жрецов топтались рядом и обменивались многозначительными взглядами с Мажинием.

В десяти шагах от сборища стояла, сложив руки на груди, старшая жрица Ноога — задержалась послушать, что скажет Рохильда и что ответят поддержавшие её жрецы. Не Юльдре же этим заниматься, право слово.

— Тварь он злая по сущности своей, и натура его — змейская и тварьская, — говорила бой-жрица, не трудясь особенно понижать голос. — Уж мы-то в Старом Лесу знаем, что такое драконы, уж мы-то знаем! Зло и злость они, как всякая тварь, что исходит от хаоса. Юльдра говорит, этот дракон особенный, этот дракон герой, свет несёт в себе ясный. Что ж тут сказать! Если дракон вправду хорош и светоносец — так я словечка против не скажу! Только не верю я в его хорошесть! Знаю я, он нам ещё покажет нам свою змейскую злобную натуру! Не можна называть другом зло и злость, порождение хаоса! Тварь не сделается человеком ни в каком обличии! Вот попомните вы мои слова! Вот попомните!

За миг до того, как старшая жрица Ноога, дочь Сазара, шагнула вперёд и вмешалась в происходящее, с другой стороны к собравшимся подошла Фодель.

— Храм услышал твои слова, дочь Хуульдра, — звонко и твёрдо произнесла она. — Но теперь настало время дел. Чем ты займёшься сегодня: позаботишься о пище и воде? Расскажешь гостям о величии отца-солнца? Присмотришь за детишками? Поможешь лекарям?

Ноога улыбнулась. Слова Фодель предназначались, конечно, не Рохильде: бой-жрицу таким не пронять, но слова Фодель пристыдили остальных жриц и жрецов, и они быстренько стали отпочковываться от небольшого круга, что собрался вокруг Рохильды.

Кастьон о чём-то спросил Фодель, она улыбнулась, Кастьон протянул ей руку — жрица взяла его за рукав, и лицо жреца немного посмурнело. Опуская глаза или перекидываясь преувеличенно бодрыми восклицаниями, жрецы Храма Солнца расходились по вырубке, спеша заняться важными и полезными делами. Скоро рядом с Рохильдой остался только Мажиний и хорошечка, дёргающая бой-жрицу за подол мантии. Рохильда, тяжко крякнув, присела и взяла хорошечку на руки.

— Ох и навлечёт негодностей на свою голову эта Фоделиха! Ох и навлечёт! Думает, я не вижу, да? Думает, не вижу, как она вожделеет эту крылатую тварь?

Почувствовав взгляд старшей жрицы Нооги, Рохильда повернулась к ней. Щёки бой-жрицы были красны, из косы выбились клоки-пряди, насупленные брови и брюзгливо выпяченная губа делали её лицо одутловато-бесформенным, как поднимающееся в миске тесто.

— Чтобы жрица вожделела тварь! Постыдное немыслие! — Рохильда хотела назидательно потрясти пальцем, но обе руки её были заняты хорошечкой, потому бой-жрица потрясла хорошечкой. — И договариваться с тварью — стыд для Храма! Вот как я считаю!

Лицо Нооги оставалось безмятежным, лишь одна бровь изогнулась-дрогнула над тёмно-карим глазом, и Рохильда умолкла.

Тварь определяют помыслы и действия, а не природа. Рохильда помнила об этом. Но помнили ли другие жрецы, что по природе существа можно обоснованно предполагать, каковы его помысли и каковы будут деяния? Хаос не может нести свет, как рыба не может вить гнёзда!

— Пошли, Мажиний, — помолчав, молвила Рохильда. — Потолкуем с котулями, расспросим про новости из всяких краёв. Расскажем им про Храм. Расскажем дуралеям-котам про величие отца-солнца. Принесём им каплю света! А потом пойдём собирать целебные травы в дорогу! То дело хорошее и важное, верно я говорю?

Так и держа в охапке хорошечку, поддерживаемая Мажинием под локоток, Рохильда вперевалку направилась к поляне, где устроились котули. Бой-жрица печатала шаг так яростно, словно под каждой стопой её было по твари, которых непременно следовало раздавить, и даже спина Рохильды явственно выражала невысказанное: «По-зо-ри-ще!».

Имбролио

Рохильда ведёт лекарку между деревьев, показывает целебные растения. Вот потогонка-ягода, вот длинные гибкие листья заивенника, которые можно использовать вместо бинтов, если только раны уже не кровоточат. А вот побеги спиртянки, сок которой не пускает к ранам нагноение…

Нужно набрать побольше целебных растений, далеко не везде они растут так охотно и густо, как тут, возле вырубки, куда в обычное время почти никто не приходит. А ведь путь предстоит длительный и сложный. Да что там — опасный путь предстоит и паршивый.

Нужно набрать побольше целебных растений, но не годится забирать всё, что так щедро предлагает им лес, и Рохильда внимательно следит, чтобы лекарка не жадничала. Очень неосмотрительно забирать без остатка все дары, которые тебе предлагают.

***

А в лекарском шатре Юльдра пытается спасать умирающего жреца.

Юльдра сидит подле жреца и сосредоточенно, упорно ловит краешек его сознания своим. Когда-то эльфский маг умирения, хотя и сильно недоумевая, согласился объяснить Юльдре, как направлять к телу хворого успокоительные потоки бурлящей вокруг жизненной энергии. Объяснения Юльдра вроде как понял, но воплотить советы на практике не смог ещё ни разу — о чем, собственно, и предупреждал его эльфский маг, говоря: «Твой талант — вовсе не про лечение. Что за шпынь ты удумал?».

Впрочем, едва ли даже тот эльфский маг мог бы сживить пробитый до мозга череп, ничем не затворяемую рану.

А Юльдра пытался. Он очень следил за выражением своего лица — ему всё казалось, что за ним до сих пор, не сводя полных надежды глаз, наблюдает лекарка.

Она надеялась. Сама лекарка никак не могла помочь этому несчастному, истекающему кровью на лежанке.

Его звали Цостам, сын Менаты. Вчера утром что-то рухнуло на него с дерева и пробило череп, и с тех пор из раны на виске всё сочилась и сочилась кровь, всё темнела, густела, но не останавливалась и пахла всё хуже — сначала чем-то едким, потом прелым, теперь — гнилью и болотом. Через отколовшийся кусочек черепа виднелся слизкий серо-розовый мозг.

Юльдра сидел подле лежанки и пытался, пытался уцепиться за край сознания Цостама, понятия не имея, как это поможет несчастному, даже если у Юльдры вдруг получится. Но не мог же Юльдра просто дать Цостаму умереть, не попытавшись сделать хоть что-то.

Этот жрец был с Храмом годы — с самого первого спуска в подземный город Гимбл, когда ещё купол Храма не осветил своей белизной гномские норы, а квартал не получил название Храмового. В тот день лишь несколько жрецов, самых отважных и крепких в своей вере, шли говорить с советниками короля. Цостам был с Юльдрой, когда тот впервые рассказывал гномам о человеческой вере и просил дать возможность нести солнечный свет в подземья. Юльдра помнил тот день, то волнение, горящие глаза своих жрецов (да и его глаза наверняка горели тоже!), заверения и обещания, огромность и величие подземий. Помнил, как захватывало у них дух, когда они впервые шли по мостам над пещерными гейзерами, как носились над ними потоки прохладного воздуха, и внимательными красными глазами следила за жрецами привратная машина — змея-сороконога. Сердито гремела она металлическими сочленениями хвоста, пригибала голову и с надеждой зыркала на гнома-механиста, словно спрашивая: можно я сброшу этих человечков вниз, можно, да?

Цостам любил подземья. И надземья. И гномов, и людей, и жизнь, и вот этот самый Старый Лес, который даже не успел толком узнать и на опушке которого сейчас умирал, потому что с дерева ему на голову свалилось неведомо что, а Юльдра никак не мог зацепиться своим сознанием за сознание Цостама.

Если бы только Юльдра мог. Если бы ему удалось передать Цостаму живительную силу той бурлящей, питающей энергии, которой напоен мир и которой не ощущают обычные люди!

Юльдра понимал, что не может помочь Цостаму. Понимал, что в этом нет его вины. Повторял и повторял себе, что даже эльфский маг умирения не сумел бы зарастить рану Цостама, куда уж ему, Юльдре — ведь он не эльф и не маг умирения. Он лишь чувствует вокруг себя живительную энергию мира, как мягкую перину, и хочет показать её другим.

Люди почти никогда не умеют взаимодействовать с магическими потоками. Людям не хватает для этого дисциплины ума — так говорил эльфскй маг умирения, который и сам бы не смог исцелить раны Цостама.

Цостам умирал. А верховный жрец старолесского Храма снова и снова пытался поймать его ускользающее сознание, потому что невозможно было просто сидеть рядом и не делать совсем ничего.

***

Лекарки не было очень-очень долго. Юльдра не мог уйти из шатра, оставить Цостама, но не мог и оставаться здесь дальше, сознавая свою беспомощность и злясь на неё, вдыхая тяжёлые запахи, моргая воспалёнными глазами в полумрак. Позвать кого-нибудь, передоверить это угнетающее бдение… Нет, нельзя. Никому не нужно видеть Цостама. Никому не нужно задаваться вопросом, что с ним случилось, насколько опасна идея идти вглубь леса и сколько разумности в стремлении Юльдры возродить старолесский храм.

Снаружи послышалось тихое пощёлкивание, в котором при должной практике можно было опознать слова. Юльдра зажмурился и сильно-сильно прижал пальцы к вискам. Шумно выдохнул раз, другой. Пощёлкивание повторилось. Вкрадчивое, вопрощающее.

Верховный жрец сделал ещё один глубокий вдох и долгий выдох. Посмотрел на Цостама — тот был без сознания. Юльдра сжал в нитку губы, поднялся и вышел из шатра.

Едва различимые в густом подлеске, его поджидали трое шикшей и зверь, похожий на волка, сплошь светло-серый, кроме довольно крупного тёмного пятна на щеке. Глаза у волка были человеческие.

***

Когда лекарка вернулась с корзиной целебных растений, шатёр встретил её поднятым пологом и полной пустотой, и лицо доброй жрицы враз обмякло, постарело, словно бы стекло немного книзу, складываясь в скорбную маску. Она поставила наземь корзину с целебными травами, отёрла лоб чуть дрожащей рукой.

От большого шатра к ней уже шагал Юльдра, как всегда невозмутимый, уверенный, успокаивающий, и скорбная мина лекарки немного разгладилась.

— Я не сумел излечить его раны, — со сдержанной печалью проговорил верховный жрец. — Но я позаботился о теле нашего бедного Цостама, не тревожа других жрецов.

Лекарка грустно кивнула и покосилась туда, где за рядами кряжичей росли, неразличимые с вырубки, несколько плотоядных деревьев. Она была рада, что Юльдра в своей бесконечной доброте избавил её тяжкой задачи хоронить бедного Цостама, сына Менаты. Его смерть была очень-очень грустным событием, хотя лекарка с самого начала знала, что именно так всё и закончится. Стоило ей лишь увидеть рану Цостама, как она сказала верховному жрецу: тут уж ничего нельзя поделать, и даже в городской лекарне крупного города вроде Декстрина едва ли кто-нибудь сумел бы исцелить нашего несчастного собрата.

Глава 7. Красные чернила

Остаток утра Найло показывал Илидору всякие интересные вещицы — отчасти чтобы развлечь дракона, отчасти потому, что Йерушу горело поделиться своими наблюдениями и планами.

Он демонстрировал сыпучую воду — белые крупинки, жмущиеся под притёртой крышкой маленького пузырька, и долго рассказывал, как ухитрился получить такую воду, и почему сухая вода всё равно остаётся водой. Показывал бесчисленные пробирки и банки с обитателями разных водоёмов: жуками-водомерками, лягушачьей икрой, крошечными водорослями, червячками и улитками. Демонстрировал грязную, мутную, цветную, слоистую воду в банках и, едва не плюясь от воодушевления, неумолчно тараторил о разных способах её анализа.

— Только вот что, вот что, дракон, — забеспокоился вдруг Йеруш, подобрался, засверкал глазами, — ты не вздумай прикипеть к Храму, пока мы ходим с ним вместе! Не вздумай его полюбить, он тут же влезет тебе на шею и начнёт соваться во всё, что его не касается! Ты же понимаешь, насколько удобно, когда ты не один-из-кого-то, а просто один, сам по себе, ничей?

— Неужели, — холодно ответил Илидор и обернулся — ровно настолько, чтобы видеть Найло краем глаза.

— Ну да же! — Йеруш досадливо хлопнул себя по ляжкам, голос его взвился и вдруг зазвенел: — Только стань частью чего-то — оно тут же тебя подомнёт, пригладит, растворит в себе! Навяжет тебе свою жизнь и не даст жить твою! Ах да-а, тебе же просто не с чем сравнивать, ты же просто всю жизнь такой весь трагичный ничейный дракончик! А хочешь знать, как бывает иначе? Хочешь знать? Нет! Нихрена ты этого знать не хочешь, Илидор! И не вздумай это узнавать! Не вздумай прикипать к Храму и вилять ему хвостиком — Храм тебя сожрёт, если ты это сделаешь, сожрёт!

Йеруша затрясло, словно от холода или в приступе лихорадки, вид у эльфа сделался безумный: глаза широко распахнуты и смотрят в одну точку, на щеках медленно появляются вперемешку красные и белые пятна, рот приоткрыт, из него силится вырваться звук, но спазмы грудины рождают только частые клокочущие выдохи.

— Найло! — Илидор подался к нему. — Найло, тебе хорошо или плохо?

Выдохи стали мощнее, углы рта эльфа уехали по лицу немного наверх, и дракон с облегчением понял, что Йеруш смеётся.

— Поверь мне, — с трудом выдохнул он, сгибаясь от кашля-смеха, — поверь мне, иногда куда приятней… вообще не иметь рядом никого, кому есть дело до тебя… и не знать… не знать, что ты такое, чем…

Найло прикрыл глаза ладонью. Смех оборвался, но рот эльфа остался открытым, и недоулыбка, словно горячий воск, стекла с лица, уголки губ дёрнулись вниз, верхняя губа дрогнула, обнажила в оскале мелкие зубы.

Йеруш прижал пальцы к вискам, потом оторвал ладонь от лица, раскинул руки, словно желая обнять дракона. Вид у эльфа был зверский, и дракон едва не попятился.

— Не знать, что ты такое, иногда проще, чем знать, понимаешь меня?

— Нет!

Йеруш обхватил себя руками за плечи и принялся носиться туда-сюда. Полы мантии хлопали вокруг его ног, как паруса носимого бурей парусника.

— Я хочу сказать, у тех, кто тебя окружает, всегда есть охренительно важное мнение о том, каким тебе нужно быть и зачем. И это мнение жутко мешает жить. Тогда у тебя может вообще не оказаться времени, чтоб разбираться с собственными ожиданиями от мира, понимаешь? Понять, чего хочешь ты сам. Тебе некогда искать свои ожидания, ведь ты только и делаешь, что пытаешься соответствовать чужим. Потому что ещё до того, как ты научишься думать, другие вобьют тебе в голову собственное мнение про твой путь. Они так искренне верят, что лучше тебя знают, кто ты такой и куда тебе жить. Иногда так случается, дракон, что путь появляется раньше человека, ну или эльфа. Не слыхал о таком?

— Ты имеешь в виду предназначение? — осторожно уточнил Илидор.

— Предназначение, призвание, долг… Любое красиво звучащее слово, которое говорят другие, когда хотят поставить тебя на путь, которого ты не выбирал. Они найдут много очень важных слов, можешь мне поверить, да-а!

Йеруш вдруг остановился, снова раскинул руки, на этот раз глядя в небо, сильно выгнувшись назад, и казалось, будто Йеруш сейчас закричит этому небу что-то вызывающие, но он лишь рассмеялся и снова угрюмо обхватил плечи ладонями.

— Династические соображения. Высочайшие ожидания. Планы, в которые ты был встроен ещё до своего появления на свет. Честь рода. Всякая жварь. Невообразимая, тошнотворная, бессмысленная жварь, которая не имеет к тебе, лично к тебе никакого отношения. Но что ты можешь сделать, если путь появился раньше тебя? Что ты можешь сделать, если ты сам появился на свет лишь потому, что другим нужно было кого-нибудь поставить на этот путь? Словно камешек на доску.

Дракон молча пялился на Йеруша.

— Как бы тебе понравилось не быть изгоем, у которого есть сколько угодно времени, чтобы разобраться с собой, — продолжал эльф, и глаза его бешено блестели. — Если бы данная тебе реальность вообще не предполагала, что ты должен в ней разбираться. Если бы твоей задачей было просто взять что дали и понести, куда сказано.

Найло фыркнул и снова уставился в небо. Он так и держал себя за плечи, но что-то неуловимо изменилось в его позе, эльф весь скуксился, сжался, как подвявшее растение. Неподалёку взволнованно трещали ветвями кряжичи. Через их голоса иногда пробивался треск кузнечика.

— Ты говоришь о своей семье, — понял наконец Илидор. — Это они хотели для тебя чего-то совсем другого. Ты не должен был стать гидрологом, да?

Йеруш пытливо разглядывал небо, и было непонятно, слышит ли он Илидора. Потом ответил рассеянно, как будто это совсем не имело значения:

— Нет, я не должен был. Моя семья хотела, чтоб я стал банкиром.

— Чем?

— Банкиром. А, ну да, ты ж не бывал в эльфских городах. Банк — это такое место, где хранят чужие деньги… или говорят, что хранят их. А ещё в банке дают в долг, заверяют сделки, меняют одни монеты на другие, выдают поручительства и проводят примерно всю жизнь, подсчитывая монеты, навар, долги, убытки, снова монеты, опять навар, и заполняя идиотские бумажки. Идиотские, идиотские бумажки, которые никогда не заканчиваются. Хах. Семейство Найло основало один такой банк четыре поколения назад. Четыре поколения эльфов в моей семье посвящали себя только банковскому делу, только этому и ничему другому, Илидор, потому что таково предназначение, призвание, долг, династические соображения и заветы предков. Хах! По-моему, никто из них за эти четыре поколения даже не покидал пределов Сейдинеля! Да какие там пределы, они никогда даже не ездили к морю, хотя Сейдинель окружён морем с двух сторон! Кому могло прийти в голову завещать своим потомкам такую ёрпыльную жизнь? Это как же надо было их ненавидеть! А как нужно ненавидеть себя, чтобы жить свою жизнь согласно этому долгу? Чтобы каждый день вокруг тебя были эти идиотские эльфы, которые приходят и приходят в твой банк. Все бесконечно разговаривают. Только представь, Илидор, с утра до ночи вокруг прорва народу! Прорва! И каждый открывает свой рот, открывает рот, чтобы издавать оттуда звуки! И ты не можешь велеть им заткнуться, не можешь уйти, ты должен сидеть, слушать их и понимать, чего хотят эти остолопы. Каждому что-то от тебя нужно. Каждый считает, что ты обязан вникать в его положение, внимать его соображениям, слушать бред его престарелого папаши, визг его мамаши. И вся эта шпынь приводит только к тому, что у тебя появляются всё новые и новые бумаги, которые нужно заполнить, всё новые и новые монеты, которые нужно сосчитать!..

— Звучит довольно ужасно, — зачарованно проговорил Илидор. — На свете правда есть столько монет, что нужно строить для них специальные дома? А почему никто не врывается в эти дома, чтобы забрать все монеты себе?

— О, врываются, ещё как, — успокоил его Йеруш. — Одного из моих дядьёв убили во время налёта. Говорили, он преградил грабителям путь к хранилищу, вопя, что не позволит забрать оттуда деньги. Дескать, у него уже всё подсчитано и документы подшиты, и он собирается в кои-то веки уйти домой до полуночи. А если банк ограбят, то придётся снова пересчитывать монеты и переделывать хренову прорвищу документов, и он этого никак не может допустить.

— Он был чокнутым? — осторожно уточнил Илидор.

— Разумеется, — с мрачным удовлетворением подтвердил Йеруш. — Все они были чокнутыми. В семействе Найло только я один уродился нормальным.

Дракону стоило очень больших усилий никак не прокомментировать этот пассаж.

— И как тебе удалось не стать банкиром?

— А? Да я просто взял и ушёл, — ответил Йеруш и покачал головой. Илидор подумал: наверняка Найло ушёл вовсе не «просто». — Я ушёл из дома и отправился в Ортагенай, поступил в университет и стал изучать гидрологию, а гидрология стала изучать меня. В общем, Илидор, я всё это к чему: ты не очень-то давай Храму в себя врастать всеми этими историями про друга, про Фодель и… ну ты понял.

Илидор долго молчал. Йеруш не был уверен, что тот вообще сознаёт, о чём ему только что рассказали, — взгляд у дракона был отсутствующим. Но потом он нахмурил лоб и спросил:

— А что сделала твоя семья, когда ты ушёл?

Найло пожал плечами, резко и высоко подтянув их к ушам, а потом медленно-медленно опустив.

— Думаю, меня вычеркнули из семейной книги. Красными чернилами. И из завещания. Дважды.

Йеруш сильно вздрогнул, как будто собственные слова его разбудили, непонимающе огляделся: влево, вправо, скользнув по дракону взглядом, словно по пустому месту. Уселся, скрестив ноги, и принялся сгибать колечками длинные травинки с метёлками на макушках. Метёлки щетинились под его пальцами, запах сочной травы становился сильнее.

Ногти у Йеруша посинели. Дракон однажды слыхал, как Бранор Зебер, эльфский лекарь из Донкернаса, говорил: «Синюшность ногтей ведает нам о слабости сердца и сложном движении крови. Весьма полезным бывает отвар боярышника с каменевкой при сложном движении крови. А для сердца полезна подушка листьями мяты — мята неизменно успокаивает».

В голове Илидора появился образ Йеруша Найло, который очень-очень спокойно ходит по Старому Лесу, источая запах мяты, а потом запах мяты выветривается, Йеруш Найло перестаёт быть успокоенным и Старый Лес убегает от Йеруша Найло, тяжко плюхая болотцами, разбрызгивая на бегу озёрную воду и надсадно хрустя иссохшими деревьями.

Скрутив кольцами все травяные метёлки, до которых мог дотянуться, эльф медленно поднялся. Вид у Найло был прибитый, отсутствующий. Он долго и тщательно отряхивал мантию, потом вдруг замер, не закончив отчищать от пыли левую сторону подола, уставился невидяще вдаль.

— Но если бы моё имя прогремело погромче, на весь Эльфиладон, — глухо произнёс он, и лицо его разгладилось, сделалось светло-безмятежным, доверчиво-детским, совершенно не Йерушевым. — Если бы я стал известен своими делами, ты понимаешь, на весь Маллон-Аррай… Если бы то, чем я занимаюсь, было интересно не только десятку-другому учёных, ну и ещё жителям тех мест, которым я могу помочь… Ну да, конечно, — заговорил Йеруш быстрее, — я же им не только помогаю, ну ты знаешь, обычно я ещё и ужасно всем мешаю, но вот если бы мне случилось наконец сделать нечто по-настоящему важное, ты понимаешь, понимаешь меня, да, такое большое-большое, что коснулось бы каждого, чтобы этого никто-никто не смог пропустить, упустить, прощёлкать…

Йеруш умолк. Поморщился. С силой отёр ладони о мантию.

— Тогда бы что? — осторожно спросил Илидор.

Найло мечтает триумфально вернуться к своим банкирским родственникам? Вернуться домой успешным учёным, потрясти своими успехами, обняться с роднёй, восторженно всхлипывая, великодушно простить их за неправоту? Не слишком похоже на Йеруша.

— Тогда бы они поняли, что так нельзя, — просто ответил Найло. — Что я был прав, а они — нет. И, может быть, они бы задумались. Заподозрили, что счётная доска — паршивая замена голове или сердцу. Что нельзя просто взять и решить жизнь за другого, даже если это твой сын или внук, нет, нет, нельзя сказать ему: «Ты будешь банкиром, потому что так положено, и наплевать, чего ты хочешь». Ведь если кто-то другой не хочет быть банкиром, а хочет изучать воду или лепить глиняные горшки, или шить одежду — это не должно стать проблемой только потому, что в твоей голове на этот счёт другие картинки. Вот и всё, Илидор. Мне плевать на место в семейной книге и на завещание плевать ещё больше. Я просто хочу, чтобы они поняли.

Найло стоял, безжизненно свесив руки по бокам, не гримасничал, не подскакивал, не сверкал глазами. Спокойно смотрел на дракона и спокойно говорил, но никогда прежде от слов Йеруша не покрывалась такими щекотными мурашками спина Илидора.

— Потому что! — продолжал Найло, сжав кулаки, и ему явно стоило больших усилий не повышать голос: — Потому что без этого я и сам не уверен, вправду ли это так. Понимаешь? Я и сам не уверен, что нельзя решать за других их жизнь! Ведь если за тебя решает тот, кто живёт дольше, — вдруг он знает лучше, ну вдруг ему и правда виднее, как надо? И я не уверен, Илидор, я все эти годы ни в чём не уверен, даже если университет Ортагеная и назвал меня первым платиновым выпускником за всю историю. Даже если я спас сотни эльфов и людей от неурожая и голодной смерти. Провёл кучу исследований разных вод, написал пачку статей и даже наметил два новых направления гидрологии и ботаники! Я всё ещё не уверен, что можно уходить изучать воду или шить горшки, если родня сказала, что тебе положено стать банкиром! Ведь я подвёл их. Каждый день я не делаю того, что семья хотела мне поручить, и значит, каждый день кому-то другому приходится выполнять эту работу вместо меня, и выходит, что я здесь, на своём месте, должен положить на весы нечто гораздо большее, понимаешь, Илидор? Нечто такое, что сумеет с лихвой перекрыть мой невыполненный долг, даже если я не помню, когда это успел залезть в такие долги!

Дракон смотрел на Йеруша Найло, открыв рот, а Йеруш всё ещё стоял на месте, всё ещё говорил спокойно и негромко, но страстно и немного сбивчиво, сильно сжимая кулаки.

— И когда я смогу положить на весы нечто огромное, важное, нужное всему миру — живую воду, настоящую живую воду, слышишь меня? — тогда я точно пойму, что всё сделал правильно, пойдя своим, своим, своим путём! И, честное слово, Илидор, во всём этом мне очень нужна твоя помощь. Мне просто охренительно сильно нужна твоя помощь.

Глава 8. Друг храма

Гул голосов, смех и пение становились слышнее — жрецы вели гостей сюда, на поляну. Илидор, обхватив колени руками, сидел у озера, чуть покачивался и смотрел, как танцуют на водной глади беззаботные солнечные блики. Крылья лежали на земле пологом, словно полы праздничной мантии.

Золотой дракон думает о доме. О том, что у всякого существа должно быть в мире особенное место, пусть даже не очень любимое или уютное, но — место, куда возвращаются.

Золотой дракон всегда был ничей. Но раньше ему хотя бы было куда возвращаться.

В воде плеснуло — то ли рыба ударила хвостом, то ли что-то уронила одна из змеептичек. Эти тварюшки сегодня не разлетелись по дневной жаре и всё раздражали небо своими длинными хвостиками.

На берег прибрела хорошечка — подросток размером с собаку, стала топтаться около Илидора.

Совсем недавно золотой дракон был уверен, что вернулся домой, когда пришёл к Такарону, горе, породившей драконов. Когда услышал голос своего отца-горы, голоса вод и руд в глубоких подземьях, шёпот костей с драконьих кладбищ и байки гномьих призраков, увидел жёлто-зелёную текучую лаву и призраки гномских машин, которые погибли в войне с предками Илидора.

Придя в Такарон, Илидор был совершенно уверен, что вернулся домой. Но можно ли называть домом место, где не прекратились твои попытки к бегству? После Такарона золотому дракону пришлось двигаться дальше, и чем дальше двигался золотой дракон, тем больше он был ничей.

— Привет, Илидор!

Дракон вздрогнул и обернулся.

Ему махали сразу несколько жрецов и жриц из тех, кто шёл к берегу синего озера.

— Приветствую тебя, друг Храма! — прогудел высокий пожилой жрец.

— Илидор! — махала совсем юная жрица с рыжей косой. — Солнечного дня!

Дракон нерешительно помахал в ответ.

— Илидор, — на миг от процессии отделилась Фодель, протянула руку.

Илидор коснулся кончиков её пальцев, и Фодель тут же снова растворилась среди других жриц и жрецов.

Дракон обнаружил, что улыбается.

Процессия в голубых мантиях, разбавленная пёстрыми нарядами людей-старолесцев и кожано-меховыми пятнами-котулями, текла вдоль берега. Многие жрецы и жрицы напевали, вроде как тихонько и вразнобой, и голоса переплетались, гудели, звенели, рассыпались над озером сияющими бусинами.

— Да не угаснет в твоей груди осколок отца-солнца, — певуче пожелала худая востроносая жрица. Она несла в охапке сонного голопузого ребёнка и улыбалась.

С широченными улыбками помахали дракону трое местных жрецов, которые всё время держались вместе — молодые, взъерошенные, отчего-то нелепые в своих голубых мантиях.

— Новый друг Храма…

— Наш славный храмовник…

— Илидор!

Они шли и шли мимо него вдоль озера, жрецы, жрицы и затесавшиеся между ними котули, и люди-старолесцы, и дети, и хорошечки. Окликали Илидора или молча улыбались ему, махали руками. Дракон махал и улыбался в ответ, и глаза его наполнялись сиянием, бросали блики на мантии проходивших мимо жриц и жрецов, на сочно-зелёную траву, а из толпы ему навстречу неслись солнечные зайчики, которые пускал давешний ребёнок, так и не расставшийся со своим зеркальцем.

Дракон-храмовник, друг Храма Солнца — не ничей.

Илидор сам не заметил, как стал напевать вместе со жрецами, негромко и бессловесно, себе под нос, а потом громче и звонче, и голос золотого дракона сначала вплёлся между других голосов, а потом окреп, разросся и повёл их за собой, повлёк выше и дальше, туда, где одобрительно сиял, глядя на своих детей, отец-солнце.

На голос золотого дракона из подлеска вывалился Йеруш Найло — волосы взъерошенные, глаза удивлённые и сердитые, штаны увешаны колючими шариками, в руках небольшая корзина с крышкой, изнутри в крышку тарабанят прыгучие грибы. Мгновение Йеруш смотрел на Илидора — тот сидит на берегу озера и распевает во всю глотку, одна рука лежит на согнутом колене, второй дракон опирается оземь, и крылья лежат вокруг него, как складчатая нарядная мантия, — потом выругался и размашисто пошагал к дракону.

Жрецы и их гости уже ушли дальше по берегу синего озера, но хорошо слышно, что они распевают свои гимны, слушаясь голоса Илидора, который ведёт их, словно по сверкающей дороге, а гости небывало воодушевлены, котули даже пытаются подпевать, и над толпой то и дело проносятся фальшивые взмявы.

— Илидор!

Йеруш схватил золотого дракона за плечи и хорошенько его тряхнул, но тут же получил пинка и едва не свалился в траву.

— Да чего ты лягаешься, бешеный дракон? Какого хрена ты поёшь храмовые гимны? Тебе не нужно петь со жрецами, ну почему ты такой балбес! Ты ж вдохновляешь всех этих котулей шаромыжиться по лесу и ловить в своё сердце свет отца-солнце! Ты какого ёрпыля это делаешь?

Илидор умолк с разинутым ртом. Жрецы без его ведущего голоса словно споткнулись, выронили вдохновение. Потом кто-то из мужчин поспешно снова затянул песню, и другие вразнобой стали подпевать. Взмявы котулей стихли.

— Я не подумал, — сконфуженно пробормотал Илидор.

Йеруш покрутил пальцем у виска. Уселся рядом, стукнул по крышке корзины, под которой буянили прыгучие грибы.

— Что? — досадовал дракон. — Ну что такого? Ну подумаешь, начнут котули славить отца-солнце! Что плохого в этом? Чего у тебя такой кислый вид, Найло? Тебе никогда не хочется петь, что ли?

Йеруш поморщился, не ответил.

— Найло, — не унимался Илидор, — ну скажи! У Храма красивые гимны! Тебе они не нравятся, что ли? Тебе никогда не хочется попеть вместе с ними?

Йеруш медленно покачал головой. Нет, ему никогда не хотелось попеть. Музыка существовала отдельно от него, и никто ничего не мог с этим сделать — так уж оказался устроен Йеруш Найло. Даже пение Илидора на него действовало в урезанном виде: Йерушу становилось легко, беззаботно и воодушевительно, волна энергии от драконского голоса разгоняла кровь Найло и наполняла бодростью его тело, но Илидор своим пением не мог вложить в голову Йеруша никаких определённых образов. У Йеруша что-то было нарушено в той части головы, где музыка и ритмы должны рождать чувства и образы…

Йерушу было шесть лет, когда родня решила, что пора поискать музыкальный талант среди сумрачных дарований сына. Так в доме появилась юная волоокая эльфка с лютней, которую повсюду таскала за собой и томно поглаживала по грифу. Поскольку это было ещё до того, как Йеруша начали учить счёту и письму, — он не понял, что эта женщина должна чему-то его обучить, и недоумевал: зачем она взялась в доме? Почему иногда приходит к нему в комнату, чтобы со скучно-требовательным видом разучивать с ним какие-то песенки? Зачем она всё приходит и приходит, если он ненавидит песенки, а ей очевидно неприятно его общество и его тупость, если песенки не желают, чтобы Йеруш их выучивал, если его общение с эльфкой по большей части сводится к её закатыванию глаз и презрительному фырканью?

— Ты всегда можешь просто уйти в эту дверь, — сказал ей как-то Йеруш, подражая строгому голосу отца, которым тот говорил со слугами, и указал на дверь своей комнаты. — Все, кому я не нравлюсь, делают так. Почему ты не сделаешь так?

Волоокая эльфка хмыкнула и правда вышла в дверь, громко ею хлопнув. Позднее пришёл отец и сердито разъяснил Йерушу разницу между слугами и учителями — отец очень сердился, что сын не понимает этой разницы, ну и подумаешь, что ему забыли её объяснить раньше, сам должен был догадаться, уже не маленький! Из слов отца Йеруш наконец уяснил, что эльфку нарочно пригласили быть в доме, чтобы учить его, бестолочь, музыке и танцам, без которых не проходит ни одно торжественное мероприятие городского уровня, а бывать на таких мероприятиях обязан каждый, кто желает принимать деятельное участие в жизни города.

Йеруш не желал принимать никакого участия в жизни города, но знал, что говорить об этом — очень плохая идея. Ведь его судьба, судьба единственного наследника средней ветви рода Найло, предопределена: он посвятит свою жизнь банковскому делу, и, значит, должен будет участвовать в торжественных мероприятиях, а значит, обязан уметь танцевать и разбираться в музыке. А значит, Йерушу требуется учитель, который поможет ему постичь музыкальные премудрости, как бы это ни было сложно с таким «сомнительным материалом».

Далеко не сразу Йеруш сообразил, что сомнительным материалом отец называл его, а не музыку волоокой эльфки.

— Учительница музыки, тоже мне, — ворчала няня, которая у Йеруша тогда ещё была — немолодая палкообразная эльфка, в извечном глухом сером платье и с такими же глухими серыми глазами. — Сказала б я про таких учительниц. Ха.

Йерушу казалось, что редкие, но мучительные пытки музыкой не прекратятся никогда, однако на самом деле эльфка продержалась в доме недолго, едва ли пару месяцев, и Йеруш точно не знал, почему она пропала. Помнил только большой скандал родителей, в ходе которого мать разбила несколько тарелок и бросила в отца кочергу, а потом из ворчания няни Йеруш заключил, что тарелка и кочерга имели какое-то отношение к исчезновению его учительницы музыки. Йерушу было всё равно — он просто радовался, что никто больше не терзает его уши звуками и не говорит слов, смысла которых он не в силах понять, — вроде «такт, ритмика, размер». Редкие уроки были для него сущим мучением: Йеруш легко запоминал тексты песен, но не понимал, как слова можно петь и при чём тут какие-то такты и ритмики. Музыка существовала в каком-то отдельном смысловом пузыре, обособленном от Йеруша.

…Он нашёл себя, крепко вцепившимся в собственные волосы — он крепко стиснул и тянул назад две пряди надо лбом. Чувствовал, как кожа на лице натянулась, как уголки глаз уехали вверх, словно в полуулыбке, и понимал, что эта полуулыбка глаз жутко диссонирует с болезненно перекошенным ртом. Медленно разжал пальцы, сделал один резкий выдох, другой, выгоняя из лёгких запах детской комнаты, канифоли, потрёпанных бумаг, исписанных нотами. Запах не хотел выгоняться, и Йеруш стал исступлённо тереть нос рукавом.

— Найло! — звал его Илидор, как будто издалека, из какого-то другого леса или другого места, или другого времени. — Ну не убивайся ты так, ты же так не убьёшься! Я больше не буду петь со жрецами!

Наверняка в детстве, когда Илидор попадался на какой-нибудь мелкой шалости, он точно так же таращил честнейшие золотые глазища на драконью воспитательницу Корзу Крумло и обещал, что больше так не будет. Про себя, разумеется, добавляя что-то вроде «когда ты смотришь».

Йеруш наконец выгнал из носа запахи, сопровождавшие когда-то его первые уроки музыки, и с силой потёр уши, чтобы окончательно убрать из них следы давно отзвучавших голосов. Посмотрел на Илидора раздражённо.

— Мне кажется, то, что ты выбрался из гномских подземий, просто случайность! И не давай мне повода назвать эту случайность досадной, дурацкий дракон!

***

Сиренево-синий закат опускался на озеро, подсвечивал потусторонне-голубоватым светом два недоразвитых кряжича, которые угораздило прорасти в воде.

Храмовники и котули ужинали на вырубке, туда же позвал Илидора посланный Юльдрой парнишка. Спустя некоторое время дракон вернулся с задумчивым лицом и двумя толстыми лепёшками — для себя и для Йеруша. Они поужинали на границе подлеска в виду палатки Йеруша — съели лепёшки и остатки наловленных днём прыгучих грибов.

Сейчас здесь, на поляне у синего озера, сделалось просторно, тихо и спокойно, только Мажиний, сын Дакаты, ходил по берегу в закатанных до колена штанах и собирал в корзину самых маленьких хорошечек. Любопытные юные растения разбежались кто куда и увлечённо совали побеги в воду, покрашенную закатом в фиолетовые и сине-красные цвета.

Время от времени Мажиний издавал залихватский горловой вопль, подзывая старших хорошечек:

— Хий-йя! Хий-йя! Уо-о-у! Уо-о-у!

— Что он делает с этими растениями? — спросил Илидор. — Они для чего-то нужны?

Йеруш тыкал в костёр тонкой веточкой, на которой запекали грибы, и веточка от этого окрашивалась в разные цвета, что было довольно забавно.

— Мажиний? Да вроде просто возится с этими штуками и всё, — пожал плечами Йеруш. — Помнишь цветники в посёлках Чекуана? Ни для чего не нужны, просто кто-то любит с ними возиться. Вот так и хорошечки у Мажиния — вроде клумбы.

— Они странные.

— В этом лесу всё странное, Илидор. Хорошечки. Котули. Рохильда.

Йеруш отбросил палочку и улёгся на земле, закинув руки за голову.

На берегу озера старшие хорошечки, услышав зов Мажиния, замирали в складках местности, поджимая жгутики, но, по мере того как Мажиний продвигался вдоль берега дальше и его зов раздавался ближе, растения покорно покидали свои убежища и семенили на голос. Плеск воды, плюханье хорошечек и зов Мажиния разлетались далеко-далеко над гладью тихого озера.

— И пусть частица отца-солнца в нашей груди рдеет чистым пламенем в ожидании нового дня, — голос Фодель вплёлся нежным колокольчиком в закатный вечер.

Йеруш поморщился. Илидор улыбнулся и закинул голову, проследил, как жрица идёт к озеру от вырубки, такая воздушно-потусторонняя в своей струистой голубой мантии. Как будто лесной дух плыл к берегу, чтобы проводить ещё один день и позаботиться, чтобы за ним пришёл следующий.

Одна маленькая хорошечка отбилась от стада и невесть как умудрилась забрести к тлеющему кострищу так далеко от воды. Илидор обнаружил хорошечку, когда она ткнулась ему в ладонь прохладным жгутиком и попыталась вскарабкаться по пальцам, высоко поднимая корненожки.

— Похожа на мелкого драконыша, — заявил Йеруш, глядя как хорошечка машет листиками, удерживая равновесие. — Во всяком случае, я думаю, что похожа.

Эльф полулежал на траве, опираясь на локоть. Неровно остриженные волосы слева падали на скулу, наполовину прикрывая глаз, и Найло казался ещё более взъерошенным, чем обычно. Фодель прошла к озеру, прошла совсем близко к эльфу и дракону, особенно к дракону, она почти коснулась подолом мантии плеча Илидора, встретилась с ним взглядом, улыбнулась уголком рта.

— Пусть тепло наших сердец рассеет холод ночи и проложит дорогу для нового рассвета…

— Обожаю лето, — заявил дракон, ловко сцапал хорошечку и растянулся на траве. — Вот ты обожаешь лето, а, животное? А ты, Найло? Или твоё время — лютая зима? Говорят, в Донкернасе тебя однажды до того вдохновила зима, что ты едва не угробил холодом ледяного дракона! До этого ж ещё додуматься надо было! А летом, ну? Ты делал что-нибудь интересное летом, Найло?

У Йеруша сделалось очень сложное лицо, и Илидор поспешно разрешил:

— Ладно, можешь не отвечать! — И тут же сменил тему: — Ты слыхал, что в прайде котули хотят подарить Юльдре подарок? Какое-то особое ездовое животное.

Найло помотал головой, отбрасывая воспоминания о другом, неправильном, печальном лете, — главное, что прямо тут и сей же миг лето было какое надо, очень даже правильное и любопытное.

— Наверняка это никакое не животное, — Йеруш уселся, скрестив ноги в лодыжках, поставил локти на колени, сложил пальцы шалашиком. Глаза его блестели. — Наверняка это саранча размером с дом!

— Найло, тебе в ухо залезла уховёртка и захватила твой разум, что ли? Какая, в кочергу, саранча?

— Думаю, ты удивишься, — Йеруш облизнулся так плотоядно, словно за каждое удивлённое восклицание Илидора ему обещали сладкий пирожок. — О-о, жду не дождусь, когда мы уже наконец окажемся в прайде! У котулей есть горячий источник, и мне хочется как минимум залезть в него, а как максимум — набрать себе источничьей воды. Говорят, она успокаивает, как обалдей-травка.

— Какая травка?

— Да я так, придумал на ходу, — Йеруш махнул рукой. — Что же, Храм получил в лице тебя хорошенькое пугало, Илидор. Слушай, будь осторожней с этой братией, ладно? Мы ходим по довольно тонкому льду, а ты не похож на дракона, который держит разум холодным. Ты похож на дракона, который распахивает своё мягкое пузико почём зря и перед кем попало. Юльдра ведь сказал тебе, что нужно непременно носить меч, да?

— Я его и так ношу, Найло, что ты не…

— В прайд поедем по деревьям, да?

— По каким ещё деревьям?!

Йеруш расхохотался так громко, что маленькая хорошечка, всё бродившая вокруг Илидора, свалилась с корненожек и панически заверещала, тоненько, как комар. Её жгутики конвульсивно дёргались, словно тонкие, длиннющие, заполошно машущие ручки.

— Ну вот, перепугал ребёнка! — притворно возмутился дракон, аккуратно сгрёб хорошечку в ладони, поднёс её к Йерушу и помахал на него жгутиком: — У-у-у, плохой эльф! Плохой!

И едва не выронил хорошечку — так внезапно и такой дикой болью перекосило лицо Найло. Йеруш зашипел, словно от боли, — слова дракона всколыхнули в нём самое раннее детское воспоминание, и не вина Илидора, конечно, что это воспоминание было так себе, просто какого же хрена…

Какого же хрена растаял, словно морок, подлесок, весёлый золотой дракон, хорошечка, озеро и крики Мажиния, а вместо них перед глазами выросла столовая родового поместья и…

Его первое детское воспоминание — он стоит у буфета, прижимаясь спиной к дверце из шершавого дерева, а на него волнами накатываются крики. У ног лежит табурет и разбитая фарфоровая чашка.

— Он сам достанет! Ты посмотри на него, сам он достанет! Бестолочь!

От криков звенят стёкла буфета и что-то надрывается внутри головы. Он крепко прижимает ладони к шершавой тёплой древесине за своей спиной — ноги сейчас ненадёжная опора, ноги подгибаются от ужаса: какой же он плохой, плохой, плохой, отвратительный, никчемный ребёнок!

— Сказано тебе было, не лезь! Не лезь, говорила я тебе? Говорила или нет?

От каждого крика он вжимает голову в плечи. Он не смотрит на мать, только на осколки чашки. Это была его любимая чашка, с голубой каёмкой, ручкой в форме кошачьего хвоста и орнаментом в виде следов кошачьих лап.

— Это не ребёнок! Не ребёнок! Это бедствие! Это несчастье! Наказание мне!

Уголком рта он всё равно видит длинное шуршащее платье матери из струистой багровой ткани, эта ткань волнуется, колышется, как кроваво-грозовая туча, и ему кажется, что туча сейчас начнёт расти, пока не заполнит собой всю комнату, пока не проглотит его — ужасного, ужасного, ужасного ребёнка, наверняка туча должна его проглотить, потому что с плохими детьми обязаны случаться плохие вещи.

— Я к тебе обращаюсь, Йер! К тебе! На меня смотри, когда я с тобой говорю! На меня смотри, Йер!

Он не может посмотреть на мать. Он сгорит от стыда.

Шуршащая туча платья шевелится на границе видимости и начинает стремительно разрастаться, она движется прямо к нему.

Йеруш в ужасе отлепляет ладони от спасительной шершавой двери буфета, шагает вперёд и с силой опускает босую ногу на осколки своей любимой фарфоровой чашки…

— Найло, ты в порядке?

Голос дракона выдернул его обратно в Старый Лес, в прекрасный Старый Лес, полный злобных шикшей, змеептичек, мрачных тайн, полубезумных жрецов. Йеруш широко махнул руками, хрустнул спиной, клюнул головой, зажмурился, зашипел, оскалясь, открыл глаза — и снова стал выглядеть как обычный Йеруш, без боли и перекошенности. Илидор медленно, не сводя взгляда с эльфа, опустил хорошечку наземь, и она убрела к озеру, неловко ступая по опавшей листве короткими корненожками и размахивая жгутиками, словно нетрезвый гном молотом.

Кряжичи над головой дракона раскряхтелись, одно из деревьев со сварливым треском уронило на голову Илидору прошлогоднее гнездо птицы-падалки. Из гнезда на голову и плечи дракона высыпались кусочки бело-голубой скорлупы, что вызвало неуёмный восторг Найло и настоятельную просьбу бесить кряжичей почаще. После этого в самого Йеруша полетел древесный гриб, и теперь уже дракон развеселился, а потом хохотали оба, поскольку что может быть веселее, чем сидеть в окружении сварливых древних деревьев в странном лесу и ожидать путешествия по новому и очень удивительному лесному миру? Будь он даже дважды опасным.

Ведь по-настоящему ужасен не тот мир, в котором опасно, а тот, который не собирается тебя удивлять.

Илидор потянулся, со вкусом выгнул спину, вытянул руки вверх и вбок, и тело его как-то удлинилось, словно кошачье, словно в позвонках у дракона были пружинки, которым он сейчас позволил разжаться и поднять, поднять себя чуть выше к небесам.

— Му-э-э, — промурчал-выдохнул Илидор, глядя жадным взглядом в просвечивающее сквозь листву небо над своей головой, и крылья встрепенулись, задрожали в ожидании.

— Эй, не вздумай! — Йеруш сделал страшные глаза, то есть ещё более страшные, чем обычно, и указал ими на Мажиния, который собирал в корзину последних маленьких хорошечек, а потом на Фодель.

Жрица уже обошла синее озерцо и уселась на пригорок слева на бережку: спина прямая, складки голубой мантии красиво разложены вокруг, голова поднята-развёрнута к воде.

— Да я не собирался, — Илидор вскочил. — Друг Храма, человечья ипостась, бу-бу-бу, бе-бе-бе. Я помню-помню, жрецы просили оставаться человеком, ду-ду-ду, зу-зу-зу, и мне ни в коем случае не нужно превращаться в дракона и летать… когда они смотрят.

Делая вид, что не замечает встревоженного взгляда Найло, Илидор заскользил-понёсся к пригорку, на котором сидела Фодель. Крылья мелко трепетали за спиной дракона, глаза сияли, бросая отсвет на ресницы, и себе под нос Илидор неосознанно (или очень даже осознанно, кто его знает) мурлыкал волнующе-закатно-обещающий мотив.

Рохильда подошла к Найло так тихо, что он едва не заорал, увидев краем глаза колыхание её голубой мантии. Глядя на Илидора, скользящего к Фодель, бой-жрица хрипло проговорила:

– Напрасно водишься с драконом. Опасно это. Ты неужто сам не понимаешь, как опасно? Неужто за границей Старого Леса не знают о драконах?

Найло вскинул на жрицу жадный пылающий взгляд, улыбнулся-оскалился жадно, и Рохильда смутилась.

– Расскажи мне, – попросил эльф, глядя на жрицу снизу вверх.

Она заколебалась, стиснула ладони, открыла и закрыла рот. Покачала головой, и Йеруш досадливо скрипнул зубами.

– Дружить с драконом – то большая опасность, – только и сказала Рохильда. – Не хочу, чтобы ты был в опасности.

Развернулась и ушла к вырубке, печатая шаг. Найло снова досадливо скрипнул зубами.

Илидор вернулся в палатку Йеруша лишь после полуночи, и эльф, приоткрыв один глаз и высунув нос из-под одеяла, назвал золотого дракона коварным везучим порочным невыносимым змеежопым засранцем.

Глава 9. Отдаться стихии

Йеруш проснулся и собрался очень тихо, потому Илидор даже не смог бы сказать, что его разбудило. Просто, как только Найло вышел из палатки, золотой дракон ощутил тревогу и открыл глаза.

За неплотно сдвинутым пологом серело предрассветное небо. В щель сочился прохладно-колкий утренний воздух, нёс запах грибов и влажной от росы листвы, и от этого прохладного воздуха хотелось немедленно свернуться клубочком, накинуть одеяло на голову и заснуть снова, тихонько урча.

Но тревога щекотала золотому дракону шею, прогоняла сонную рассеянность, потому Илидор сел, потёр щёки ладонями и некоторое время моргал на полосу света, силясь понять, какой кочерги его подбросило ни свет ни заря. Снаружи что-то тихо позвякивало — видимо, Найло расставлял свои пробирки с водой в держателях. Чувство тревоги сдулось, Илидор потянулся, зевнул «Ау-ы-ы-у», достал в потягушках до кармашка своего рюкзака и вытащил кусочек кислой сосательной смолы. Закинул его в рот, сел, пригладил волосы, ещё раз посмотрел на щёлку света снаружи и осторожно, словно полог мог сказать «Гав!» и укусить, выглянул наружу.

Холодный воздух сонного утреннего леса бросил мурашки на голые плечи, и дракон, воскликнув «Бр-р!», отпрянул обратно в палатку, схватил сложенную на рюкзаке одежду, спешно полез в рубашку и штаны, путаясь в рукавах и штанинах и едва не распоров сделанный позавчера шов.

Когда Илидор, наконец, выбрался на четвереньках из палатки, Йеруш уже подготовил свои утренние экспериментальные пробирки и ушёл к озеру. Дракон, ёжась от утренней прохлады, тихонько потопал следом, собираясь улучить момент, чтобы выскочить из-за спины Найло с каким-нибудь дурацким восклицанием.

Йеруш подошёл к синему озеру. Встал на берегу, чуть раскинул руки, чуть запрокинул голову, вытянулся струной, слегка приподнявшись на носках, и замер. Это было совсем нетипично для Йеруша — вытянуться струной и стоять, молчать, глубоко дышать, смотреть вдаль, так что Илидор смешался и сначала замедлился, а потом вовсе остановился шагах в двадцати за спиной эльфа. Найло некоторое время стоял так, лицом к озеру, в полнейшей тишине, стоял и глубоко дышал, чуть закинув голову, чуть покачиваясь из стороны в сторону и едва заметно подрагивая пальцами.

А потом вдруг согнул обе руки за головой, сделавшись похожим на знак ϒ, который обозначает какое-то ругательство типа «искренне ваш», и снял рубашку, потянув её за ткань на спине. Дракон от неожиданности сделал несколько шагов назад. Показаться Йерушу в тот момент, когда Йеруш снимает с себя одежду, было бы очень неловко, потому Илидор надеялся, что Найло не почувствует его взгляда и не оглянется.

Найло не оглянулся. Бросил на траву рубашку, снял башмаки, вылез из штанов. Застыл на несколько мгновений — тоще-взъерошенный силуэт на фоне предрассветного неба, поёжился от утренней прохлады, но как-то неохотно, неуверенно и тут же, стряхивая с себя эту прохладу, вытянулся во весь рост, привстав на цыпочки и высоко вскинув руки, сильно выгнулся назад, словно проверяя, как слушается тело, воткнулся растопыренными пальцами в серовато-оранжевеющее небо, качнулся влево-вправо, сжал-разжал пальцы, затем опустил руки и медленно, раздумчиво пошёл в воду.

Илидор смотрел, как Йеруш заходит в синее озеро, как синее озеро обнимает Йеруша, и у золотого дракона крепло ощущение, что он бессовестно подсматривает за Найло, — то есть он, конечно, и подсматривал, но… Сейчас казалось, что эта огромная поляна, этот эльф, синяя гладь воды — они должны были куда-нибудь выпасть из реальности, выпасть и не оставлять ни единого шанса, ни единой возможности никому постороннему видеть то, что происходит в этом предрассветье на поляне Старого Леса. Наверное, в другие дни всё так и было: кусок пространства выпадал в другую реальность, просто сегодня он не сумел этого сделать, потому что в пространство сунул нос золотой дракон. У дракона не было права тут находиться — такое право было сейчас только у Йеруша Найло и у воды синего озера.

Разумеется, ради этого озера Йеруш и поселился в одиночестве здесь, на отшибе. А озеро, наверное, нарочно возникло тут в незапамятные времена, зная, что настанет день, когда сюда придёт этот эльф.

Куда-то пропала дёрганость движений Йеруша, он не входил в воду, а растворялся в ней, погружался-вливался в воду, двигаясь как гибкая ящерица, а озеро поглощало Йеруша, как заблудшую каплю, которая наконец вернулась домой. И дракону, хоть он и смотрел на эльфа во все глаза, было трудно понять, где заканчивается тело Найло, а где начинается вода.

Точно как раньше в подземьях, глядя на гномов-скрещей, соединивших себя с машинами, Илидор не всегда мог понять, где заканчиваются тела гномов и где начинаются металлические части машин. На теле Йеруша Найло, кстати, никаких кусков железа не было, и Илидор, припоминая, как Найло поднимался и разворачивался, опираясь на одни лишь ладони, назвал себя драконом-параноиком.

Йеруш вошёл в озеро по пояс и остановился. Илидор подумал, что Найло, наверное, закрыл глаза. Какое-то время он стоял-покачивался в воде, руки его, чуть раскинутые в стороны, едва заметно двигались, как будто Йеруш гладил маленьких рыбок под водой. Илидор не был уверен, есть ли в озере рыбки и приплывают ли они к Йерушу.

Неслышно, не отводя взгляда от Найло, дракон сделал шаг назад, потом ещё шаг и ещё один.

Он понимал, что не должен всё это видеть, но трудно было перестать смотреть. Йеруш и доверие. Йеруш и покой. Абсолютная открытость, гармония и взаиморастворение. Кто бы мог подумать, что эти слова вообще как-то связаны с Йерушем. Конечно, когда Найло возился со своей любимой водой, он всегда походил на одержимого влюблённого, и, конечно, Илидору и прежде доводилось видеть Йеруша в воде. Они неоднократно подолгу путешествовали вместе во времена Донкернаса, а поскольку все интересы Найло так или иначе были связаны с водой — многажды Илидор видел, как Йеруш заходит в воду, черпает воду и даже плавает в ней.

У Йеруша всегда в такие моменты делалось лицо кретински-счастливого кота, утопающего в бидоне сметаны, но это, оказывается, не шло ни в какое сравнение с Йерушем, который заходит в воду, не зная, что кто-то наблюдает за ним. Это был какой-то совсем новый, совсем другой Йеруш Найло, в нём оказалось так много откровенности, доверчивой открытости — и при этом столько уверенности и спокойной силы, столько перемешанных между собою смысловых пластов, что Илидор ощущал свою полнейшую ничтожность даже перед попыткой осмыслить, каким образом столь многое может быть утрамбовано в какое-то одно существо.

Найло оттолкнулся ото дна и сделался волной, перетёк по синей озёрной глади и поплыл вперёд, сливаясь с водой и растворяясь в воде, и снова золотой дракон не мог понять, где тут Йеруш, а где озёрная гладь. На несколько мгновений Илидору казалось, ему почти виделось, что тело Йеруша Найло полностью растворилось в озере, стало озером, и осталась одна лишь голова, которая теперь может скользить как угодно по огромному синему телу-поверхности, по телу-мантии, по телу - водной глади.

Тот, кто не позволял Йерушу Найло уйти из дома и стать гидрологом, должен был не иметь сердца либо мозгов, а верней всего — того и другого одновременно. Никто, видевший Йеруша Найло рядом с водой и в воде, даже в шутку не смог бы использовать отдельно слова «предназначение Йеруша» и «вода».

Это было так завораживающе, так умиротворяюще и вместе с тем интимно, что Илидор хотел немедленно отвернуться от Найло и озера — и всё ещё не мог перестать смотреть на них. Дракон привык делиться с миром своей энергией и восторгом, своим светом и созидательной силой — и он почти не знал, что это такое — когда своей силой и энергией делится с тобой кто-то другой. Дракон всей кожей ловил исходящий от Йеруша покой, уверенность, ощущение абсолютной наполненности и открытости, силы и счастливой истомы — всё это обволакивало дракона и обостряло чувствительность каждого открытого кусочка его кожи, щекотало шею, щёки, пальцы, рождало стремление так же раскрыться перед мощью водной стихии, позволить ей нести себя и в то же время самому стать ею. За всё увиденное, за всё почувствованное в этот момент Илидор бы не задумываясь отдал несколько лет собственной жизни.

И лишь когда Найло заплыл далеко-далеко, дракон заставил себя наконец развернуться в озеру спиной и с удивлением понял, что у него побаливают глаза от блеска бликов на глади воды. Небо уже стало синевато-розовым, и над горизонтом прорезалась нитяно-тонкая полоса солнечного света.

Илидор быстро, не оборачиваясь, шагал прочь. Он бы ни за что не согласился забыть всё увиденное в это утро — и в то же время немного неискренне корил себя за то, что задержался, не ушёл сразу, позволил себе наблюдать это единение Йеруша Найло со стихией, позволил себе увидеть Йеруша таким невероятным, открыто-уязвимым и бесконечно сильным в своей открытости и уязвимости.

Нет, никому, помимо Йеруша и синеозёрной глади, в такой момент не должно быть места на предрассветной поляне. Даже золотому дракону.

Тем более что золотому дракону было чем заняться этим ранним свеже-сонным утром. У Йеруша Найло была вода — а у золотого дракона было небо. И ветер, наполняющий крылья.

***

Едва солнце плеснуло светом на предлесские сосны, с холма у опушки Старого Леса сиганул дракон. Он спикировал вниз так резко, словно не летел, а падал, но у самой земли выгнулся лентой-дугой и выстрелил себя вверх, как блестящий золотой фонтанчик, потом снова нырнул вниз и опять выстрелился вверх.

Дракон носился в воздухе кругами и петлями, вопя «Уо-о-о-оу!», дракон кувыркался и планировал в потоках свежайшего утреннего воздуха, а потом, наметавшись туда-сюда над холмом, он поднялся повыше, лёг на крыло, заложил плавный вираж между Старым Лесом и предлесьем и запел.

Это была мощная, нежная и трогательная мелодия, но сегодня никто не сумел бы понять, о чём без слов поёт Илидор. Он и сам едва ли понимал, какие чувства одолевают его, просто выплёскивал в мир их все без разбора, делился избытком и стремился восполнить недостаток: радость, тревогу, упоение, волнение, грусть, сомнение, злость, восторг, покой и неуёмность — они смешивались, как смешиваются тонкие нити в пряже, создавая неповторимый цвет, который не желает распадаться на отдельные оттенки, и лишь временами там-сям тот или иной оттенок становится заметнее других, чтобы тут же раствориться в других цветах.

Чувства лились и лились из дракона, и в какой-то момент песня его привлекла на опушку Йеруша Найло. Эльф вышел из густого подлеска нога за ногу: кончики волос влажные после купания, тонкая сине-серая рубашка прилипла к мокрым плечам и груди, штаны подвёрнуты, на босые ступни налипли травинки. Очень медленно, не сводя глаз с золотого дракона, который величественно кружил над холмом, Йеруш подошёл к тому самому месту, где Илидор впервые встретился с Рохильдой.

Песня закончилась на пронзительно-тающей ноте, на требовательном вопросе, и дракон, крутанув в воздухе последний кульбит, опустился на траву шагах в двадцати от Йеруша. Выглядел Илидор умиротворённо, и невозможно было понять, почему он оборвал песню: то ли она закончилась сама собой, то ли дракон почувствовал пристальный взгляд Йеруша, то ли увидел, что солнце уже полностью поднялось над предлесьем, и решил заканчивать с полётами и пением, пока не проснулись жрецы.

— Когда ты в облике дракона — выглядишь совсем нормальным! — Крикнул ему Йеруш.

Илидор ничего не ответил, потянулся по-кошачьи, медленно, до хруста, растопырил лапы, помотал головой и принялся пускать крыльями рассыпчатые блики солнечных зайчиков. Спокойный, довольный и совершенно невинный дракон. «Какой-то плюшевый», — так сказала однажды старейшая ледяная драконица Хшссторга. И поджала губы.

Найло подошёл, по-птичьи наклонив голову.

— Ты знаешь, я почти жалею, что здесь ты должен быть человеком, а я редко когда о чём жалею, честное слово, Илидор. С другой стороны, когда ты нормальный, обычный, драконский — иногда ужасно бесишь вот этим своим… неуёмным восторгом, вот этим своим стремлением обмазываться жизнью и вопить! — Найло вдруг бешено замахал руками, открыл рот, скосил глаза, что, вероятно, должно было изображать идиотский восторг: — Курлы, вашу ёрпыль! Курлы! Я золотой дракон, я летаю тут и ору!

— Врежу, — лениво пригрозил Илидор.

Йеруш звонко клацнул зубами и сложил руки на груди.

— Просто хотел сказать, как это странно, Илидор, как очень-очень странно, твою кочергу, что сейчас драконом ты выглядишь безобиднее, чем человеком. Когда ты дракон — ты почти в точности такой как раньше. И мне тоже хочется петь, орать и хохотать вместе с тобой, мне даже хочется не брать дурного в голову, хотя я не понимаю, как это возможно. Но когда ты человек, вот именно теперь, именно сейчас и здесь, в этом лесу, — я же вижу, я вижу, Илидор, что ты всё время пытаешься нажить нам неприятностей. Просто с наслаждением ищешь опасности. С неуёмной страстью бросаешься усложнять всё, что до этого выглядело терпимо. Откровенно ищешь проблемы на свою чешуйчатую жопу.

— Вовсе у меня не чешуй…

— Не заговаривай мне зубы. Ты не в порядке после Такарона, дракон.

— Ой. — Морда Илидора озадаченно вытянулась, дракон уселся перед Йерушем, как огромная примерная собака. — Это всё потому, что я больше не хочу оторвать тебе голову, да?

— Да, — топнул ногой Йеруш. — То есть нет! То есть это тоже! Нет, не это. Забудь, забудь, забудь, что я сейчас сказал, я этого не говорил, только думал очень громко! Я вижу, что ты ищешь опасности, полоумный дракон! Тебя теперь тянет к опасностям и проблемам, как Мажиния тянет к Рохильде, как гнома тянет к пиву, как…

Дракон повернул голову влево и выгнул шею знаком Չ, означающим звук «и». Глаза у Илидора были ужасно ехидными, бока подрагивали от сдерживаемого смеха. Найло сначала смотрел на выгнутую шею в недоумении, потом понял немую драконскую шутку и прыснул.

— Но я серьёзно, Илидор! Ты как-то тревожно себя ведёшь, то есть встревоженно, то есть ты вызываешь у меня беспокойство, вот что я хочу сказать, а я и так самый беспокойный эльф Эльфиладона и тебе нихрена не нужно, чтобы я переживал ещё больше, лес может не выдержать такого напора, моя работа может его не выдержать, нам с тобой могут оторвать головы, если ты зарвёшься, а если мне оторвут голову, то кто закончит мою работу и найдёт для мира живую воду, хотел бы я знать!

Дракон издал озабоченное «тс-тс-тс», опустил голову, почти упёрся своим носом в нос Йеруша. В глазах Илидора, как в калейдоскопе, перемешивались груды золотых искр, каждый миг создавая разные узоры.

— Вы только посмотрите на это: Йеруш Найло не хочет, чтобы идиотскому дракону оторвали голову, Йеруш Найло обеспокоен! Скорей рассылайте вести во все концы Эльфиладона! Сообщите в университет! Оповестите Донкернас, может, там кого-нибудь удар хватит и мы порадуемся!

— Илидор! Дурацкий дракон! Я серьёзно!

— О-о-о, вы посмотрите, он серьёзно! Пусть глашатаи орут на всех углах, не дожидаясь базарного дня!

— Да ёрпыляйся ты ржавой кочергой через…

Хлопнули крылья, полетели во все стороны вывороченные комочки земли — дракон, не дослушав, свалился в небо, правда, не очень высоко, не рискуя быть увиденным от храмового шатра. Начал закладывать медленный красивый круг по поляне, а потом вдруг спикировал почти на Йеруша, тот с воплем отпрыгнул, дракон хлестнул его хвостом под колено, колено подогнулось, Йеруш рухнул, а Илидор радостно заорал:

— Осалил, осалил!

Найло сидел на земле и смотрел на дракона во все глаза, а потом начал смеяться — не своим обычным нервическим смехом «не-забывайте-я-рехнут», а искренним, заливистым.

— Ну ты и балбес, Илидор!

Дракон кочашье-змейски-гибким движением перетёк как раз туда, куда Найло хотел опереть ладонь, чтобы подняться на ноги, и покатился по земле прямо на эльфа. Тот, снова рассмеявшись, тоже откатился, в другую сторону. Посмотрели друг на друга, прыснули и принялись вовсю дурачиться, словно дети.

Глаза Илидора сияли ярко, как солнце над предлесьем, и Найло казался таким беззаботным и весёлым и, кажется, напрочь забыл о времени, о важном и ценном времени, которого у него всегда было мало, так мало, что частенько приходилось жертвовать даже сном. Йеруш носился вокруг Илидора и дразнил его, а дракон шутливо прихлопывал крыльями и лапами те места, где только что стоял Найло. Потом Илидор сцапал Йеруша двумя лапами за лодыжки и принялся кружить его, вопя «Ты бы сошёл за дракона, будь у тебя чешуя, ну скажи "Курлы-курлы", Йеруш!», а Найло орал, хохотал и почти выпал из рубашки — она задралась, вывернулась наизнанку, полоскалась вокруг его головы и рук. Потом Йеруш сидел на земле, а Илидор щёлкал хвостом над головой Йеруша, Найло ловил хвост Илидора, оба хохотали как умалишённые и сквозь хохот громко спорили, кто с кем сейчас играется, как с котиком: дракон с эльфом или эльф с драконом? И можно ли играться с драконом или с эльфом, как с котиком? Не роняет ли это репутацию эльфа и дракона в глазах друг друга? Не следует ли нам немедленно прекратить это недостойное занятие и стремительно позабыть, чем мы тут занимались? А потом снова хохотали, да так, что Йеруш сложился пополам и уже не мог хватать дракона за хвост, а Илидор повалился на спину и дёргал лапами.

Из подлеска за ними в ужасе наблюдала бой-жрица Рохильда.