Дознаватель. Чистая смерть.

Глава 1. Комиссия.

День выдался особенно ветреным и холодным. Матово-чёрный челнок с серебряной литерой «I» спускался медленно, подстраиваясь под вихрящиеся воздушные потоки. Горы вокруг Псарни были коварны, у пилота была при себе вся навигационная схема, но он всё равно осторожничал. Пассажиры начинали нервничать, от постоянной болтанки некоторые из них злились. Пилот искренне надеялся, что недовольным ворчанием всё и ограничится.

Корабль «Требовательность» остался на высокой орбите над Анаранет и пробудет там до самого конца расследования, сколько бы оно ни продлилось. Челноку предстояло сделать ещё два спуска, чтобы перевести всю избранную свиту трёх инквизиторов, что сейчас недовольно ёрзали на жёстких сидениях в пассажирском отсеке, и необходимые инструменты. И эти три спуска – самый минимум, челнок и без того летел с небольшим перегрузом, что могло плохо кончиться с учётом погоды и рельефа, будь пилот менее опытным.

Наконец впереди показалась Псарня – уродливый массивный замок, прилепленный к отвесной скале, словно вросший в неё. Бесконечные узкие мостики, нависшие над бездной и продуваемые сильными ветрами, даже не были огорожены перилами. На парапетах можно было заметить патрули с кибермастифами. Во всём остальном замок казался вымершим.

Пилот сверился с координатной сеткой и начал снижение на указанную площадку. Пальцы мелькали по рунической клавиатуре, передавая опознавательные сигналы на полдюжины запросов разом. Челнок всё равно взяли на прицел тяжёлые турели, установленные прямо в скалах, и проводили до самой посадочной площадки. Та была не огорожена, ледяной ветер гулял по ней, сметая снежную крошку и дёргая плащи встречавших их людей. Пилот мысленно пожалел этих несчастных, вынужденных ждать, пока он справится с погодными условиями.

Пилот приземлился жёстче, чем собирался. Выждав минуту, он откинул аппарель пассажирского отсека и вздохнул с облегчением. Трое инквизиторов наконец-то покидали его «птичку». Эти пассажиры были самыми важными и самыми проблемными из всех, кого ему предстояло привезти сюда. Окончательно выдохнуть пилот смог только тогда, когда по аппарели спустился последний член свиты одного из инквизиторов – псайкер-астропат. Теперь можно было поднимать аппарель и возвращаться на орбиту за контейнерами, рядовыми членами свиты и специалистами.

Едва челнок коснулся посадочной полосы, Златан Войнов отстегнул ремни и поднялся. Он кивнул своему астропату Фабьену, которого взял на случай необходимости углубленного дознания, и первым направился к только начавшей опускаться аппарели. Спёртый воздух челнока вместе с не прекращавшейся, казалось, вечность болтанкой, вызывал у него лёгкую дурноту. Или же виной тому был долгий и утомительный перелёт. Море душ было неспокойно, «Требовательности» пришлось искать более стабильный маршрут, и их прибытие затянулось.

Теперь все перелёты были позади, а впереди – работа. Златан относил себя к Ордо Еретикус, но его попросили возглавить расследование, как опытного следователя и давнего знакомого Алигьери Пелленора. Войнов согласился, не раздумывая. Он совсем недавно закончил весьма неприятное дело и теперь хотел поработать в спокойной обстановке. Следом за ним под хлёсткие удары ветра вышла Мэв, инквизитор Ордо Ксенос и тоже давняя знакомая Пелленора. Она была эффектной, привлекательной женщиной, её платиновые волосы были заплетены в тугую косу с тяжёлой серебряной аквилой на конце, чтобы не трепало ветром. Серебристый комбинезон плотно облегал точёную фигуру Мэв, а глаза красивого фиолетового оттенка внимательно разглядывали встречавшую их группу. Третьим инквизитором был Бальтазар Шац из Ордо Маллеус. Единственный из Ордо самого Пелленора, кто смог оторваться от дел и прибыть для того, чтобы помочь с выяснением правды. С Алигьери Бальтазар был не так хорошо знаком и достаточно молод, но имел внушительный опыт в части обнаружения культов и следов влияния нерождённых. Его помощь должна была стать просто неоценимой.

Златан ступил на отполированный вечными ветрами скалобетон и направился к группе людей, стоявших неподалёку. Помощника и дознавателя Пелленора он узнал сразу. Липпе выделялся ростом и особой худощавостью, присущей пустотникам, а ещё – непроницаемым лицом и внимательным, острым взглядом. Выглядел он достаточно молодо для того, чтобы заподозрить недавно проведённую ювенальную терапию. Слева за его спиной стояла молодая девушка, она с тревогой смотрела на прибывших инквизиторов и с немым восхищением – на спину Липпе. Тот её даже не замечал. Справа от дознавателя куталась в дорогую меховую шубу красивая женщина, которую Златан хорошо знал. Сереника Кор`Тилин была лучшим биомантом из всех, кого он встречал за свою жизнь, и, наверное, самым заботливым человеком в Империуме. Сбоку от неё высился мужчина в тактической броне, за ним – тощий и нервный астропат с повязкой на глазах. Ещё дальше – двое в одеждах медике, похожие как братья, молчаливые и настороженные. По краю площадки стояли, широко расставив ноги, штурмовики с кибермастифами в полной боевой готовности. Это можно было воспринять и как угрозу, и как проявление почтительности.

Инквизитор подождал, пока челнок покинут все сопровождающие, и тот поднимется в воздух. Не хотелось упасть на глазах всей этой толпы от неудачного толчка воздуха. Когда челнок поднялся на достаточную высоту, Златан продолжил путь. Он внимательно рассматривал группу, которую привёл Липпе, и оценивал, кого из них стоит взять в оборот, а кто – всего лишь очередной расходник из богатой коллекции Пелленора. Старик не очень-то ценил тех, кто попадал ему в руки, при этом отбирая лучших. Именно по этой причине появившийся в его свите пустотник-псайкер сперва вызвал недоумение у некоторых коллег. Мальчишка выглядел нелепым и до крайности неуверенным в себе. Пелленор смог выковать из него мощное оружие.

– Добро пожаловать в Псарню, инквизиторы, – Липпе отвесил идеально выверенный поклон: знак уважения без толики подобострастия.

– Рад был бы приехать по иному поводу, – Златан попытался изобразить улыбку, показывая, что их приезд – формальность.

Эта улыбка была ложью, следствие он намеревался проводить с полной отдачей. В последнее время чаще приходилось заниматься очисткой собственных рядов, чем защитой имперских граждан, и это удручало Златана. Ему не хотелось верить, что Пелленор под закат жизни утратил хватку и подпустил врага так близко, не распознал угрозы в ком-то из своих.

Бледное лицо Липпе осталось бесстрастным, однако Златан отметил, как едва заметно дёрнулся уголок его левого глаза. Дознаватель тоже понимал, что инквизиторы будут весьма пристрастны, и уже подсчитывал потери.

– Давно я здесь не была, старик не любил гостей, – Мэв потянулась, расправляя затёкшие после долгой дороги мышцы. – Мне совершенно необходимо получить своих медике и свои реагенты как можно скорее.

В её тоне чувствовалась капризная нотка. Инквизитор Ордо Ксенос порой намеренно вела себя как избалованная аристократка. Златан знал её слишком хорошо, чтобы попасться на эту уловку.

Бальтазар промолчал, внимательно рассматривая крепость и выставленную на площадке охрану. На встречающих он взглянул оценивающе, точно решая, какие из методов дознания применить к каждому из них.

– Разрешите проводить вас внутрь, – Липпе выждал необходимую паузу и отвёл руку в сторону входа на длинный крытый мост, соединявший посадочную площадку с крепостью.

– Действительно, пойдёмте внутрь, – согласился Златан. – Здесь нам определённо делать нечего.

Про себя он добавил, что все следы, которые могли бы оказаться на этой площадке, давно сдул ветер и отскоблили сервиторы-уборщики. Дверь открылась с тихим шипением, Златан заметил вырезанные по краям пазов защитные руны и рунеставы. Кто-то позаботился о том, чтобы в замок не смог проникнуть даже тщательно замаскированный слуга Губительных Сил. Насколько инквизитор мог судить, эти руны неизбежно бы заставили его проявить себя. Обернувшись, Златан кивнул Бальтазару на руны, тот удивлённо вскинул бровь и кивнул в ответ. Его впечатлил столь тщательный подход.

Пока они шли по коридорам и галереям, Златан наблюдал за дознавателем Липпе, тот интересовал его и – Войнов не лгал самому себе – был главным подозреваемым. Липпе держался строго и прямо, скупые движения, скупая мимика – ничего лишнего. Каждый шаг казался выверенным, каждое действие – просчитанным. При этом в нём не чувствовалось напряжения человека, пытающегося скрыть или сдержать свои эмоции. Больше это походило на действие запрограммированного сервитора. И, между тем, каждое его движение было осмысленным и привычным. Златан поймал себя на том, что оценивает Липпе как будущего противника.

Дознаватель привёл их в один из совещательных залов, подготовленный для работы комиссии. Когитаторы были включены и благословлены, от них до сих пор пахло священными маслами, их бока были так густо увешаны печатями чистоты с молитвами на бинарике, что те не отваливались только чудом. На круглом столе были разложены пачки пергамента, перья, стояли бутыли с водой и амасеком, блюда с закусками.

– Мы прибыли сюда, на Анаранет, с целью провести официальное расследование, – начал Бальтазар, едва за ними закрылась дверь. Липпе резко повернулся к нему на каблуках, не меняя остальной позы – спина идеально прямая, руки сцеплены сзади. – Нас отправил Ордо, дав полную широту полномочий для проведения всех следственных мероприятий, которые мы сочтём нужными провести. Эту комиссию собрали со всей поспешностью из преданных своему делу и опытных представителей трёх Ордо Майорис.

Златан не стал добавлять, что так получилось случайно. Изначально собирались послать только Маллеус, но инквизиторов было сложно собрать и, тем более, уговорить работать вместе, а действовать следовало как можно быстрее. В итоге было решено отправить Бальтазара, как представителя Маллеус, и их с Мэв, как старых знакомых Пелленора, следовательно, заинтересованных в том, чтобы правда стала известна.

– Погоди, – Златан вскинул руку, останавливая коллегу. – В первую очередь я хочу высказать свои соболезнования. Алигьери Пелленор был выдающимся человеком. Его смерть – огромная утрата для всех нас, для всего сектора. Сложно переоценить его вклад и значимость его жизни и его работы.

– И тем сложнее поверить, что такой выдающийся инквизитор мог умереть по такой нелепой и банальной причине, как церебральная гипоксия, – Бальтазар позволил себе усмешку.

В его резком и вызывающем поведении Златан чувствовал некоторую нервозность. Все они были специалистами своего дела, раскрыли заговоры многих врагов Империума, но не каждому доводилось вести следствие против своих. К тому же, Пелленор действительно был выдающимся инквизитором, допускать провал в расследовании причин его смерти было никак нельзя. На них троих лежала колоссальная ответственность.

– Позвольте проводить вас в подготовленные покои, – невозмутимо произнёс Липпе. Ни сочувствие Войнова, ни дерзость Шаца не возымели на него никакого видимого воздействия. – С момента смерти милорда прошёл уже год, нет нужды спешить без причины.

– Верно. Надеюсь, вы сохранили тело? – Мэв с интересом разглядывала дознавателя. Златан знал, что им доводилось работать вместе по воле Пелленора. – Мне оно потребуется для исследований.

– Разумеется, тело было помещено в стазис и с тех пор не тревожилось, – с лёгким кивком сообщил Липпе. С Мэв он держался так же отстранённо и вежливо, как и с остальными членами комиссии, и её это, как показалось Златану, задевало. Инквизитор мог только догадываться, что связывало этих двоих в прошлом, и в каких отношениях они разошлись.

– Я сама за этим проследила, можете не беспокоиться, госпожа Мэв, – ответила Сереника Кор`Тилин, бросив быстрый, тревожный взгляд на Липпе. Тот остался невозмутим, но ответил биоманту едва заметным кивком. Если бы Войнов не наблюдал за этими двумя, точно бы ничего не заметил. Липпе и Кор`Тилин были знакомы больше полувека, им давно не нужны были слова.

Дознаватель вёл их по коридорам Псарни, время от времени кидая сухие комментарии о том, где и что расположено в крепости. Златан едва мог сдержаться, чтобы не провести рукой по стене. Все они были идеально чистыми, недавно перекрашенными. Воздух, рециркулируемый и продезинфицированный, был совершенно безвкусным. Проходя мимо очередного ответвления основного коридора, Златан старался заглянуть в него. Он заметил это, ещё когда их вели в комнату совещаний – Псарня выглядела вычищенной до блеска. Ни одна старая крепость инквизитора не могла быть настолько стерильной. Из всех обитателей им попадались только охранники – закованные в тактическую броню, в зеркальных шлемах, бойцы почти не шевелились.

– Для комиссии выделено отдельное крыло. Там есть свой зал совещаний, или же можете использовать тот, в котором вы уже были. Он ближе к посадочным площадкам и больше, – Липпе остановился около взрывостойких дверей, сейчас открытых, ведущих в небольшое, отгороженное от остальной крепости крыло, полностью выдолбленное в скале.

Войнов не смог определить, чем оно было раньше, но защита на нём стояла внушительная. По проёму задвижных дверей шёл вырезанный рунестав, защитный и проявляющий, но не вредящий верным Трону псайкерам. Напротив входа дежурили двое охранников, одетых в усиленную броню.

– Внутри есть всё необходимое, включая доступ к когитаторам и внутренней вокс-системе Псарни, – Липпе стоял неподвижно, заложив руки за спину. Эта его манера немного раздражала. Златану он напомнил строгого инструктора, проверяющего письменные работы кадетов.

– Как-то это всё запутанно, – пробурчал Бальтазар, на дознавателя он смотрел с подозрением.

– Если вас что-то не устраивает, готов оказать полное содействие, – Липпе слегка наклонился вперёд всем корпусом.

– Разумеется, – так же ворчливо ответил Бальтазар, но дальше спорить не стал.

Златан не почувствовал лжи в желании Липпе помочь, но этот странный человек вызывал в нём некоторую оторопь, поэтому инквизитор не решался делать выводы раньше времени. Кроме того, ему уже встречались преступники, активно помогающие найти самих себя. Лишь бы быть вовлечёнными в расследование, которое таким образом легко запутать и пустить по ложному следу.

– Глория Хорес, вериспексор милорда, Герман Хайл, начальник внутренней охраны, – Липпе указал на молодую девушку и человека с залысинами, потом кивнул на астропата. – Калеб, астропат. И Сереника Кор`Тилин, биомант. По всем вопросам можете обращаться к любому из них.

– Благодарю, мы сообщим, когда кто-то или что-то понадобится, – Златан попытался изобразить дружелюбную улыбку. У него всегда получалось плохо. – Я так понимаю, у нас полный доступ в любые области крепости?

– Разумеется, но я бы порекомендовал взять провожатых. В некоторых областях может быть небезопасно, – педантично уточнил Липпе. Бальтазар усмехнулся и посмотрел на Мэв и Залатана. Никто из них даже помыслить не мог, что найдётся абсолютно безопасная для чужаков крепость инквизитора, даже почившего. – С чисто технической точки зрения.

– Конечно, мы учтём, – кивнул Златан.

– Все обитатели крепости проинструктированы и будут оказывать вам любое содействие, какое только потребуется, – закончил Липпе и выпрямился у дверей.

Златан кивнул, дождался, пока дознаватель уйдёт, и только после этого переступил порог. Крыло было небольшим, но его вполне хватало, чтобы разместить всю свиту, которую привезли с собой трое инквизиторов. Ещё несколько комнат оставались пустыми, в них решили разместить реагенты и оборудование. Комната для совещаний тоже нашлась – небольшая, с круглым столом, когитаторами, подключёнными к хранилищам данных Псарни, вокс-станцией и стопкой карт крепости.

– Нам нужно распределить обязанности, не вижу смысла заниматься одним и тем же и путаться друг у друга под ногами, – начал Бальтазар, с кривой гримасой обследуя комнату. – Тут что, нет ни одной завалящей бутылки амасека? Всё-таки в прошлой комнате было уютнее.

– Амасек – единственное, что тебя волнует? – насмешливо поинтересовалась Мэв, усаживаясь на стол.

– Инквизитор Шац прав, нужно разделить обязанности и роли, – вздохнул Златан и взял лист с чертежом одной из башен Псарни – просто, чтобы занять руки. – Наши свиты скоро прибудут в полном составе. Оборудование, реагенты, ауспики, коллекция амасека инквизитора Шаца и что ещё мы там решили взять с собой.

– Я бы взял пару куртизанок, не будь дело таким серьёзным, – вздохнул Бальтазар.

– Мэв, возьмёшь на себя тело. У тебя опытные биоманты и медике, они разбираются во всех видах ядов, обнаружат следы биомансического воздействия, если такие были, – Златан положил чертёж обратно и вернулся к столу. – Осмотришь личные покои, вещи, место смерти – всё, что может содержать хоть какие-то органические следы.

– Подозреваешь Серенику? – удивлённо вскинула бровь Мэв. К биоманту Пелленора она относилась с большим уважением.

– Мы здесь для того, чтобы подозревать абсолютно всех. В первую очередь тех, кто встречал нас на площадке, – Златан нервно передёрнул плечами. Его беспокойный разум уже выискивал следы, намёки и нестыковки. – Прошёл уже год с момента смерти, но постарайся найти хоть что-то. Используй любые методы.

– Гадания? – Мэв закинула ногу на ногу и провела рукой по бедру.

– Любые, – подтвердил Златан.

– Я обследую крепость. У меня отличные ищейки, они умеют находить то, что хорошо спрятано, – Бальтазар задумчиво постучал пальцем по подбородку. – И начну с первой комнаты для совещаний. Зачем он привёл нас туда?

– Потому что она действительно была удобной, а здесь нормальный оперативный штаб не развернёшь, места не хватит, – пояснила Мэв.

– Неважно, – отмахнулся Бальтазар. – В моём списке несколько культов демонопоклонников из высшей аристократии. Такие умеют прятать следы и притворяться тронобоязненными.

– Списке? – Мэв ехидно усмехнулась.

– Никто больше не ведёт списков? – Бальтазар ответил ей такой же ехидной улыбкой.

– Прекращайте! – Войнов решил, что этих двоих стоит держать в разных концах крепости, чтобы они смогли работать нормально. – Согласен. На тебе осмотр крепости. Не заходи слишком глубоко, Пелленор собирал много разных коллекций.

– Видел я такие коллекции, – Бальтазар пожал плечами. – Как-то наведался в замок одного аристократа, решившего, что может собирать демонические артефакты без вреда для себя. И пару демонхостов в придачу. Сначала всё шло хорошо, пока пара экспонатов не сбежала. Когда я прибыл, спасать было некого. Не то, чтобы я собирался кого-то спасать, но те, кто был ещё жив…

– Увлекательно, – Мэв постукивала пальцами по колену, усмешка не сходила с её губ.

– Я займусь дознанием, опрошу обитателей Псарни, начну с самых приближённых, – Златан представил гору рутинной работы и вздохнул, догадываясь, сколько грязного белья всплывёт в процессе. Лучше бы Пелленор умер нормальной смертью от рук демонхоста или в ходе запретного эксперимента. Тогда и мороки было бы меньше.

– Всё-таки насчёт гаданий. Ты сказал, любые. Могу я использовать кое-какие свои методики? Из личных разработок, – Мэв скрестила руки на груди. Бальтазар хмыкнул, но тоже уставился на Златана. Тот только вздохнул. Формально он был главным в их тройке. По сути же каждый инквизитор мог выбирать те средства, которые считал нужными.

– Ты же не думаешь, что Первый среди равных мог умереть от инсульта? – Войнов криво усмехнулся. Пелленор умел доставлять проблемы не только врагам Империума, но и своим коллегам. До самого конца и даже после него. – Начнём с самого простого – на наличие злого умысла, следов Врага. Если не поможет, задействуем что-нибудь более серьёзное.

– Поэтому ты притащил с собой астропата? – Бальтазар вскинул бровь.

– И не только его, – пожал плечами Златан. – Но да, для этого. Повременим. Для начала поищем очевидное.

– Вы не заметили? В крепости слишком чисто, – Мэв передёрнула плечами.

Ей невольно вспомнилась каюта, в которой жил Липпе, пока они работали вместе. После того, как он вернулся в Псарню, инквизитор обследовала её ради интереса. Тогда она сочла его слишком последовательным и аккуратным. Практически ненормально аккуратным, впрочем, самое ненормальное, что можно себе представить – это нормальный инквизитор.

– Когда нас это останавливало? – Бальтазар мрачно усмехнулся. – И сколько их было? Тех, кто думал, что влажная уборка смоет следы кругов призыва и нечестивых рун.

– Верно, – Мэв кивнула. – Если осталось хоть что-то, мы это найдём. А что-то точно осталось.

На этом краткое совещание было закончено. Инквизиторы поделили покои, разместили свои свиты и разошлись. Войнов первым делом вызвал к себе Липпе и Кор`Тилин и потребовал несколько комнат для допроса. А ещё – собрать всех, кто был на посадочной площадке. Серенику он предпочёл держать подальше от лазарета и Мэв, не хотел, чтобы биомант вмешивалась в работу.

Липпе выделил ему четыре одинаковые комнаты в боковом коридоре рядом с отведённым инквизиторам крылом. Комнаты эти представляли собой скалобетонные коробки, размера которых едва хватало на то, чтобы разместиться с минимальным комфортом. Все комнаты были абсолютно пусты. По приказу Липпе в каждую принесли по столу и паре стульев. Войнов поставил на столы свои самописцы. К этому моменту прибыл челнок с членами свит и оборудованием.

Немного подумав, Златан отобрал четверых специалистов по допросам. Сам он собирался изучить архивы, лаборатории и прочие места, в которых могли сохраниться следы последней деятельности Пелленора. Его специалисты были опытными и проверенными людьми, не раз доказывавшими свою компетентность. Войнов собрал их в одной из комнат, оставив Липпе и Кор`Тилин снаружи.

– Допросите людей, которые скоро сюда придут. Допрашивать параллельно, не давать видеться друг с другом, вопросы задавать вот эти в первую очередь, а там как пойдёт, – инквизитор раздал членам свиты листы пергамента. – Когда закончите с первым составом, займётесь теми, кто рангом ниже. Мне нужно, чтобы вы перетряхнули всех, кто мог хотя бы случайно оказаться рядом с Пелленором, кто готовил ему еду, убирал в его комнатах и перестилал постель. Всё и про всех.

– Мы не подведём, – старший из четвёрки сложил Аквилу и поклонился. – Полный перекрёстный допрос под запись.

– Верно, – кивнул Войнов. – Приступайте.

Выйдя из комнаты, он кивнул ожидавшим его Липпе и Кор`Тилин. Биомант куталась в меховую накидку, словно ей было холодно. Впрочем, рядом с дознавателем это было не удивительно. Казалось, если он простоит в коридоре ещё немного, стены и пол покроются коркой льда. Златан передёрнул плечами, ему стало неуютно от одного присутствия Липпе.

– Для начала я хотел бы переговорить с каждым из вас по отдельности. Потом – осмотреться, – Войнов заложил руки за спину, кивнул двум подошедшим членам своей свиты – молодым юноше и девушке с большими серебряными Аквилами на шее. Это были его псайкеры, обученные находить даже малейшие следы скверны. Обычно они вели себя куда беспокойнее в местах обитания других инквизиторов. – Думаю, стоит начать с библиотеки и архива, когда закончим.

– Могу я ответить на вопросы первой? – Сереника нервно улыбнулась. Она пыталась держать себя в руках, но заметно нервничала. – Я хотела бы присутствовать при работе с телом.

– Разумеется, но потом вам всё равно придётся сопровождать меня. Не будем мешать госпоже Мэв работать. К тому же, позже мне нужно будет вас допросить подробнее, – Войнов кивнул ещё раз, отмечая в списке этот пункт. Он всегда составлял в голове список необходимых следственных мероприятий. Приятно было вычёркивать пункты и чувствовать, что с каждым из них ты становишься ближе к цели.

Оставив псайкеров и Липпе в коридоре, Златан зашёл в ещё никем не занятую комнату. Подойдя к пустой стене, он несколько минут рассматривал её, чувствуя спиной, как растёт тревожность его жертвы. Серенику он надеялся расколоть легко. В допросных сейчас его люди задавали одни и те же вопросы, пытаясь выявить ложь и нестыковки. Если бы они нашли что-то весомое, подали бы сигнал.

– Расскажите мне подробно, как вёл себя Пелленор за день до смерти, – Войнов начал издалека.

Он заставлял биоманта вспоминать каждую деталь, едва ли не по минутам описывать свой день. Сереника смогла вспомнить не всё, но забывала не больше, чем любой другой на её месте. Человеческой памяти свойственно стирать рутинные моменты. Противоречий в её рассказе инквизитор не обнаружил. Оставив пока без внимания сам момент смерти, Златан начал расспрашивать Серенику о её привычном распорядке дня, отношениях с другими обитателями Псарни и с самим Пелленором. Некоторые вопросы он повторял по несколько раз, переформулировав и требуя немедленного ответа.

Закончив с Сереникой, Войнов вызвал Липпе. Ему он задавал те же вопросы, только в другой последовательности. Рассказ биоманта показался инквизитору куда интересней, а вот дознаватель словно отчитывался. Златану подумалось, что у Липпе был год, чтобы подготовиться самому и подготовить других обитателей Псарни. Однако не у всех такое непрошибаемое самообладание, кто-то обязательно выдаст себя, даже если бессчетное количество раз репетировал ложь.

Сигнала о том, что кто-то проговорился, всё не было. Войнову оставалось лишь положиться на своих специалистов. Ни Кор`Тилин, ни Липпе не прокололись ни в чём, даже в мелочах они лишь подтверждали показания друг друга. Златан поставил мысленную галочку в списке. Он решил пока не принимать окончательного решения касательно этих двоих. Липпе отлично умел держать себя в руках, а биомант легко могла подделать собственные биологические реакции.

– В архив, – Войнов решительно зашагал следом за Липпе.

Свою ошибку он понял быстро – угнаться за длинноногим дознавателем было непросто, а отставать сейчас – несолидно. Отдышаться удалось только в лифте. Тот двигался бесшумно, точно его смазали совсем недавно. Ещё Златан отметил, что Мэв была права – в крепости было слишком чисто. На всём пути они не встретили ни пятнышка грязи, ни одного случайного человека. А вот пустых мест на стенах хватало, точно кто-то убрал изрядное количество картин.

Библиотека Пелленора, как и прилегающий к ней архив впечатляли размерами. Бессчетные стеллажи тянулись рядами, подставки под особенно редкие книги, снабжённые стазис-полем, столики для работы, отдельные скриптории и входы в хранилища. И пустота. Большая часть стеллажей была пуста, ни одного библиотечного сервитора, в скрипториях тоже никого. Кто-то изрядно постарался, уничтожая всё, что могло бросить хоть малейшую тень подозрения на Пелленора. И Войнов точно знал, кто.

Некоторые секции библиотеки оказались вычищены полностью, на полках не было даже пыли. В некоторых сохранилось меньше половины фонда. В других – всего несколько свитков, разбросанных по стеллажам. И за всё время Златан не увидел ни одного библиотекаря или сервитора, даже уборщиков не было. Воздух не пах ничем, он был так же стерилен, как все помещения, через которые они шли. В самой дальней небольшой комнатке Войнов остановился.

– Как умер Пелленор? – он повернулся к дознавателю и биоманту. Ответ он знал, сейчас его интересовала реакция на вопрос, интересовали конкретные слова, проявления вазомоторных и вегетативных нервных реакций.

Сереника нервно передёрнула плечами и бросила быстрый взгляд на Липпе. Она нервничала, но состояние это было неизменным с самого их прилёта. А ещё Войнову показалось, что биомант боялась Липпе. Тот же остался невозмутимым.

– Это произошло во время молитвы в часовне, после исповеди и причастия. Он просто упал на пол и больше не шевелился. Мгновенная смерть, – Липпе повторял строчки отчёта, которые сам же и написал год назад. – Разумеется, и часовню, и тело сразу же проверили, но не нашли ни следа скверны. Медике сказали – внезапная гипоксия головного мозга смазанной этиологии.

– Я перепроверила их выводы, разумеется. Очевидных патологий и следов вмешательства не было, – пожала плечами Сереника. Войнов заметил, что её губы нервически подёргиваются. – Это мог быть спазм сосудов, который разрешился после смерти, тромб или аневризма. Или что-то другое.

– Точная причина не ясна? – Войнов вскинул бровь. Мэв должна была её выяснить, но прошло слишком много времени. Тело хранилось в стазисе, но положили его туда далеко не сразу.

– Нам не удалось установить причину, – Сереника снова нервно дёрнула плечами, то ли пожимая, то ли отмахиваясь от каких-то мыслей.

– Милорд всегда много работал, мало спал и мало отдыхал. Мне несколько раз приходилось напоминать ему пройти ювенальную терапию, – голос Липпе оставался на удивление спокойным и безразличным, хотя он говорил о своём инквизиторе и наставнике.

– А у вас какая по счёту? – Войнов позволил себе проявить любопытство. На лице дознавателя ещё были заметны следы недавно перенесённой терапии.

– Первая, – невозмутимо ответил Липпе, Златан про себя подумал, что первую можно было сделать и пораньше.

– И всё ещё в дознавателях? – это прозвучало, как досужий интерес, но инквизитор продолжал внимательно следить за реакцией обоих своих собеседников. Это могло быть мотивом и весьма вероятным. – Пелленор был жаден.

На это Липпе ему ничего не ответил, даже не отреагировал. Его лицо продолжало напоминать ледяную маску, и Войнов даже забеспокоился, всё ли прошло гладко с терапией. Потом успокоил себя тем, что у Пелленора были лучшие специалисты, дорожившие своим местом и жизнью. Златан добавил в мысленный список пункт «уточнить характер дознавателя у Мэв».

– Мне нужен будет подробный отчёт о последнем дне жизни Пелленора. Поминутный, – он заложил руки за спину, сцепил их в замок, кивнул и огляделся ещё раз. Пустая библиотека навевала на него чувство всепоглощающего уныния.

– Разумеется, – кивнул Липпе. Его обходительность и всецелая готовность помочь начинали раздражать, но Войнов не собирался давать волю чувствам и, тем более, позволять этой услужливости сделать себя пристрастным.

– А теперь я хотел бы осмотреть место смерти Пелленора, – выходя из библиотеки, он бросил взгляд на своих псайкеров, оба покачали головами. Им ничего не удалось обнаружить. И что-то подсказывало Златану, что во всей Псарне он ничего не найдёт.

Часовня была небольшой, но богато обставленной. Пелленор не скупился на убранство, раздобыл даже пару весьма неплохих реликвий, о чём, конечно же, сообщать другим членам Ордо не стал. Златан прошёл между рядами сидений – довольно неудобных на вид – и остановился перед алтарной частью. Рядов было всего три, попасть в часовню могли только самые приближённые. Пол был отмыт до блеска, нигде нельзя было найти ни пылинки.

– Здесь всё осталось таким, каким было при милорде Пелленоре, – сообщил Липпе, остановившись у среднего ряда.

– Но уборку здесь проводят регулярно, – уточнил Златан, медленно прохаживаясь мимо переднего ряда.

– Специально настроенные сервиторы. Каждый из них проходит проверку и несёт достаточное количество печатей чистоты, – отчитался Липпе. Он продолжал стоять совершенно неподвижно на том самом месте, где умер его наставник.

Златан кивнул и продолжил свой обход. Он тянул время, давая возможность псайкерам всё осмотреть и изучить, в том числе и Липпе с Кор`Тилин. Кроме того, инквизитору хотелось держать эту парочку подальше от коллег, пока они не составят хотя бы первичного мнения.

– Дайте подробное описание события, начиная с момента начала службы, – Златан заложил руки за спину и продолжил наворачивать круги по часовне.

Липпе говорил сухо и уверенно, едва ли не по минутам расписывая те несколько часов. Он вспомнил – спустя год – всю мессу, совместную молитву с Пелленором, сколько времени тот провёл в исповедальне. Подробно описал позу, собственные действия и действия Сереники. Той оставалось лишь согласно кивать. Дважды Войнов останавливался и внимательно изучал лицо Липпе с разных ракурсов. Он давно заметил, что иногда такое наблюдение может показать то, что человек что-то скрывает. Обычно он контролирует лицо, когда смотрит прямо на собеседника. А пристальный взгляд сбоку Липпе явно не нравился.

Всё сказанное было описано в официальном докладе, хотя и не так подробно. Войнов спрашивал снова и снова, требовал подробного описания и личной оценки, пытался прокачать на косвенных вопросах – здесь, где всё произошло, в архиве, в допросной. И собирался спрашивать снова, пока хотя бы одна мельчайшая подробность не покажется ему ложной или ошибочной.

Инквизитор остановился перед алтарной частью, сделав полный круг, и посмотрел вверх. Лик Императора терялся в тенях, но он ощущал на себе Его взор. Вероятно, такой и была задумка изначально, больно удачно был подобран свет. Златан стоял спиной к биоманту и дознавателю, прекрасно понимая, что не успеет ничего сделать, если они решат напасть. Здесь, в этой часовне быстро и безболезненно умер человек, которому многие и многие желали долгой и мучительной смерти. Некоторые даже пророчили её. Человек, державший в стальном кулаке весь сектор долгие годы. Первый среди равных просто упал и умер. Инквизитор, которого боялись члены Ордо, планетарные губернаторы, даже секторальный… побаивался. В конце концов, Пелленор мог убрать любого из них, но не делал этого скорее из удобства, чем из слабости. Златан на короткий миг позволил себе позавидовать такой смерти.

Войнов обратился к Императору с самой простой и короткой молитвой, которую знал: «Позволь мне узнать правду, если на то будет воля Твоя». Инквизитор верил, что может, если постарается, узнать истину в любом деле, если на то будет воля Его. Если же нет, значит, Ему было нужно её скрыть. Либо же инквизитор плохо старался. В этот раз Златан собирался стараться очень хорошо. Для него это было делом принципа, как и всегда, когда расследование касалось кого-то из Ордо.

К Войнову подошёл псайкер. Юноша склонился к его плечу и прошептал, едва разжимая губы: «скверны здесь нет, часовня пуста и чиста. В биоманте и телекинетике мы тоже не нашли скверны». Инквизитор кивнул, давая понять, что удовлетворён. За год здесь не осталось следов смерти, к тому же, агонии не было, а именно она оставляет после себя наиболее сильный отпечаток, стереть который бывает очень трудно. Под потолком парили киберхерувимы, монотонно размахивая кадилами, тихо гудели очистители воздуха, даже свечного воска почти не было, всё регулярно счищалось.

Другой следователь на месте Златана решил бы, что это попытка скрыть следы преступления. Но инквизитор никогда не делал поспешных выводов. Он отметил про себя, что надо будет запросить записи с пикт-камер херувимов, и велел проводить его в тренировочные залы. Липпе, беспрекословно и не задавая вопросов, делал всё, о чём просил Войнов. После тренировочных залов – для бойцов штурмовых отрядов, псайкеров, операторов кибермастифов – вычищенных до блеска, с обновлёнными защитными контурами и абсолютно пустых, было крыло псайкеров. Большинство келий пустовало. Крошечные комнаты, в которых не было ничего, кроме икон, узких и жёстких лежанок и ширм для одежды. Каждая – окурена благовониями, очищена от любых – в том числе и пси – следов прежнего владельца. Лишь в нескольких кто-то жил. Одетые в одинаковые мешковатые робы мужчины и женщины стояли перед иконами на коленях и молились о душе Пелленора. Без приказа и видимого принуждения – визит Войнова не был запланирован.

Ещё занятнее картина была в артефакториях, лабораториях, темницах и пыточных. Все помещения были абсолютно пусты, вымыты и вычищены. Причём, не только на физическом уровне. Словно крепость только построили, причём при строительстве никто не умер. Стоя посреди пустой пыточной камеры, Златан пытался понять, какое чувство в нём сильнее – злость или восхищение. За прошедший со дня смерти Пелленора год его помощник дознаватель Липпе полностью очистил огромную и многоуровневую Псарню от всего, что могло представлять хоть какой-то интерес не только для следствия, но и для коллег-инквизиторов. Для человека уровня Пелленора многое было простительно. Никто не осудил бы его за книги и артефакты, надёжно стабилизированные и взятые для изучения. Более того, никто не удивился бы. Но дознаватель решил иначе. Псарня напоминала вычищенную, вымытую и высушенную раковину, от которой теперь даже не пахло водой и тиной.

– Господин, – прошептал псайкер. Юноша выглядел растерянным и почти испуганным. – Мы ничего не чувствуем. Здесь должна была проливаться кровь, здесь должно было быть множество следов крови и отчаянья. Здесь каждый камень должен был кричать болью. Но здесь нет ничего.

– Вижу, – проворчал Златан, разворачиваясь к сопровождавшим его Липпе и Кор`Тилин. Биомант выглядела смущённой, она всем своим видом словно пыталась извиниться за то, что здесь произошло. – Возвращаемся.

Искать что-то в настолько тщательно избавленном от улик месте было просто бессмысленно. Войнову начал мерещиться едкий запах чистящих средств и сладкий – благовоний. Он был почти уверен, что все обитатели крепости, которым Липпе решил оставить жизнь, всё свободное время проводили в молитвах. Инквизитор задумался, так ли часто молится сам дознаватель, и как мог Пелленор взрастить фанатика-пуританина.

– Мне нужны будут записи с пикт-камер херувимов часовни, – резко произнёс инквизитор. Он ожидал, что Липпе возразит, скажет, что записи стёрты, а сервиторы-младенцы уже давно заменены на новых.

– Разумеется, я их уже подготовил.

Впрочем, на такой ответ тоже можно было рассчитывать. Войнов знал, что увидит там – Пелленор просто упадёт и всё. Но по записи можно будет перепроверить показания. Липпе копировал записи с пикт-камер через свой планшет сразу на когитатор в крыле комиссии, не сбавляя шага. Златан подумал, стоит ли отдать запись на изучение механикус Бальтазара или это будет бессмысленной тратой времени. Решив обсудить это с коллегой, он подал своим псайкерам условный знак сканирования по площади. Кивнув, те отстали и свернули в укромный коридор. Теперь они по очереди будут изучать Псарню уровень за уровнем, пытаясь найти хоть какой-то отклик. Это было бы опасно, останься крепость такой, какой была при Пелленоре. От псайкеров не требовалось ничего сверх пассивного изучения фона, но это занимало много времени и выматывало.

– Что всё это значит, дознаватель Липпе? – Войнов остановился в шаге от дверей в крыло комиссии.

– Прошу уточнений, – Липпе ответил почти как механикус. Лицо его оставалось бесстрастным, как фарфоровая маска, а воздух вокруг заметно похолодел. Инквизитор невольно задумался, а человек ли дознаватель в полной мере.

– По какой причине вы очистили Псарню от всего, что могло бы дать нам подсказку, от всех улик? Что именно вы так тщательно пытаетесь скрыть? – Войнов стоял спиной к дознавателю, но всё равно чувствовал его взгляд между лопаток: изучающий, ледяной. – Даже удивительно, что вы не пытаетесь скрыть то, что пытаетесь что-то скрыть.

– Милорд Пелленор за свою долгую жизнь собрал огромную коллекцию книг и артефактов, он проводил некоторые эксперименты с целью лучшего изучения Врага. После его смерти всё это осталось без его мудрого надзора и руководства, – впервые в голосе Липпе Войнов различил живые нотки. Дознаватель едва заметно спешил, точно боялся, что его попытаются остановить. – Я повелел уничтожить всё, что могло бы представлять хоть малейшую опасность. Не рискнул оставить без надзора то, что могло бы навредить.

– Опасность, говорите? Что ж, в этом есть логика, – Войнов кивнул, размышляя, чем именно было вызвано такое изменение в поведении холодного дознавателя. – Весьма удобная логика, не находите?

– Я готов предоставить каталоги, списки и кристаллы с записью вид-фиксации процесса уничтожения. Всё было тщательно зафиксировано и хранилось до вашего прилёта, – всё та же капля волнения. Войнов повернулся и уставился в лицо дознавателя. Бесстрастное, кажется, вообще не способное на эмоции. Маска? Верно, тщательно вылепленная за годы подле Пелленора, иначе было просто не выжить. Старик был жесток и требователен, особенно к псайкерам, а этот псайкер оказался удивительно силён. Даже странно, что он вообще выжил. – Я готов немедленно предоставить все материалы.

– Разумеется. Они мне все немедленно и нужны, – кивнул Войнов. Чего он так боялся? Осуждения? Или ждал похвалы как верный пёс? Инквизитор изучал выражение лица Липпе, всё больше чувствуя себя игроком за доской для регицида. Конечно, дознаватель был вторым подозреваемым после Губительных Сил – из-за специфики работы они всегда были на первом месте. Однако Мэв говорила, что Липпе не просто предан Пелленору, а предан фанатично. Что ж, порой именно такая фанатичная преданность и толкала на самые ужасные поступки.

Липпе кивнул и, подхватив Кор`Тилин под руку, удалился по коридору, оставив инквизитора предаваться размышлениям. У того определённо было, о чём поразмышлять. Если только в их крыле найдётся приличный рекаф.

Глава 2. Генеральная уборка.

Шаги гулко отдавались в пустом коридоре, им вторил дробный перестук каблуков. Сереника едва успевала за своим спутником, но не просила идти медленнее. Миновав три коридора и два поворота, Ниро замедлился сам. Прилёт комиссии был ожидаемым, можно сказать, долгожданным, но вот состав несколько удивил. Изначально в Псарню присылали запрос на размещение пятерых инквизиторов Ордо Маллеус, однако вместо этого прилетело всего трое и из разных Ордо.

– Что же нам делать? – в голосе Сереники звучала паника. Биомант прижимала руки к высокой округлой груди и растерянно смотрела на Липпе.

Ничего, всё уже сделано.

Ниро остановился и повернулся к спутнице. Несколько ударов сердца он молчал, обдумывая, что может сказать, чтобы успокоить её. Биомант нервничала с того самого момента, как узнала о прилёте комиссии.

– Из троих инквизиторов мне доводилось работать с двумя. Мэв, специалист по биомансии и ядам из Ордо Ксенос. Специалист по эльдар, специалист по их ядам и ваятелям плоти. Хороший специалист, – Ниро кивнул своим мыслям. Они работали над одним делом по приказу милорда. Мэв пыталась его перевербовать, но неудачно, так что расстались они несколько натянуто. Впрочем, тогда ему было безразлично её мнение, теперь же это могло привести к нежелательным последствиям. – Бальтазар Шац, с ним я столкнулся случайно. Мы, можно сказать, перешли друг другу дорогу. Инцидент вышел не слишком приятным, однако всё разрешилось. Со Златаном Войновым пересекаться мне не приходилось, но, насколько я знаю, милорд с ним работал и высоко ценил его как упорного и въедливого инквизитора.

– Не слишком вдохновляющие характеристики, – издала нервный смешок Сереника. Её пальцы уже меньше дрожали и голос стал ровнее. Известный враг всегда предпочтительнее неизвестного. – Мне стоило лучше подготовиться. Надеюсь, ты не очень злишься? Знаешь, всё это навалилось, целый год работы. На тебя, конечно, легло куда больше, но и мне пришлось потрудиться. Я не жалуюсь, но если они всё узнают…

– Я предоставлю им все материалы по зачисткам, как они и просили, – пожал плечами Кай.

– Все? Но ты же сам знаешь, там были весьма… – Сереника неуверенно посмотрела на Липпе. Он так старательно очищал Псарню и теперь собирался просто отдать всё комиссии. – Или ты надеешься, что этого им хватит?

– Нет, разумеется, – Липпе медленно выдохнул. Ровный искусственный свет успокаивал, ровные белые стены создавали иллюзию защищённости. Он прекрасно знал, сколь она хрупка.

– Я ведь знала его куда дольше, чем ты. Мне стоило догадаться самой, догадаться раньше. Сделать хоть что-то самой, – тихо произнесла Сереника, поднимая голову и глядя Липпе в глаза. Биомант помнила того растерянного, нервного юношу, каким Кай попал в Псарню. Как он боялся попросить у неё новые ботинки, как молился больше прочих, но стеснялся зайти в часовню, как проводил всё свободное время за книгами. И такой странный выбор книг, он совсем не умел общаться с людьми! – Как же ты изменился!

– Изменился? – на лице Липпе не дрогнул ни один мускул. Привычка контролировать эмоции и реакции въелась так глубоко, что стала инстинктом.

– В этом беда всех старых наставников и друзей – помнить, с чего начинали те, кто рядом с ними, – Сереника грустно улыбнулась. Дрожь прошла, вместо неё из глубины самой её сущности поднялось пугающее спокойствие. – Я помню тебя ещё совсем юным. Теперь ты готов. Ты давно уже был готов, только Алигьери всё тянул.

– О чём ты? – Липпе наклонил голову на бок. Сереника усмехнулась.

– Ни о чём важном, Ниро. Нам ведь стоит поспешить? Этот Войнов, кажется, хочет поймать нас на лжи любой ценой, – биомант прислушивалась к новому чувству внутри. Ей никогда не давались гадания, она никогда не умела предчувствовать и предугадывать. Ей подчинялась только плоть. Но сейчас Серенике казалось, что она знает, чем всё закончится и для неё, и для Кая.

– Ему не на чем нас ловить. Я не собираюсь лгать, – Кай кивнул, мысленно возвращаясь на год назад.

Сереника была права, ему пришлось изрядно потрудиться, вычищая Псарню. Все отчёты он подготовил заранее и теперь мысленно перебирал их, решая, какие отдать сразу, а какие могут подождать.

В первую очередь Ниро решил очистить библиотеку, архив и скриптории милорда. Пока Сереника разбиралась с телом в медицинском крыле, он отправился туда, где хранились самые опасные книги и свитки. В последнее время милорд начал собирать полные скверны труды и изучать их, часто – в полном одиночестве, если не считать сервиторов.

Всё началось с одного странного еретического трактата, найденного милордом лет тридцать назад. В нём было описано, как открыть врата в варп прямо к подножию Золотого Трона и провести через них праведных. Тот фолиант заинтересовал Пелленора, со временем он начал уделять ему всё больше времени. А потом – собирать подобные опусы, которые раньше считал чушью и просто сжигал вместе с авторами. За годы книг и свитков накопилось много. Большая их часть действительно была всего лишь бредом безумцев. Ниро зачитал названия этих произведений библиотечному сервитору и повелел собрать в тележку, стоявшую у входа.

Всего через несколько часов после смерти милорда, когда Сереника подтвердила и заверила её, Кай перевёл на себя полное управление Псарней. Иначе он не смог бы получить доступ к некоторым хранилищам, а их следовало очистить в первую очередь.

В следующую тележку отправились демонические тома, их Кай отбирал сам со всеми предосторожностями. Сервиторы тем временем снимали с полок гроссбухи с описаниями культов, списки ритуалов и нерождённых. Все книги, в которых хотя бы косвенно упоминался Враг, отправились в тележки. Все листы из скрипториев – тоже. Архив Липпе очистил полностью, история деяний милорда Пелленора принадлежала лишь ему одному, все его удачи и просчёты больше никого не касались. То, что необходимо было знать другим инквизиторам, он им сообщал, остальное их не должно было тревожить.

Библиотечные сервиторы и сервиторы-писцы по приказу Липпе дотолкали тележки до огромных печей на одном из подземных уровней Псарни. Здесь обычно сжигали трупы, личные вещи погибших и книги, сочтённые непригодными или неинтересными для хранения. В огромных печах ревело пламя. Кай хорошо помнил отсветы на стенах и жар, накалявший воздух так, что им тяжело было дышать.

Одну за другой сервиторы отправляли тележки в ревущие пасти печей. Книги корчились в огне, опадая чёрным пеплом, что танцевал в алом пламени. Кай стоял рядом с печью и смотрел на этот танец, в тот миг куда яснее осознавая смерть своего Наставника. Мёртвое тело, слова Сереники – всё это было фактами, которые оставались в разуме, в мыслях. Горящие книги, горящие отчёты о победах и поражениях, то, что составляло саму суть присутствия милорда в этих стенах – всё это означало, что Пелленор мёртв окончательно и бесповоротно.

До того момента я не верил до конца.

Последней в печь Кай отправил книгу ересиарха, утверждавшего, что сможет через варп привести свою паству к Трону. Зачитанный трактат взметнул пепел и вспыхнул, страницы на миг стали прозрачными, а письмена на них выстроились в ровную систему, которой в них прежде не было. Милорд был прав, истинное учение было зашифровано в тексте, только разгадать шифр он не смог, потому что для этого книгу нужно было сжечь.

Следом за наследием Наставника, Кай отправил в печь всех библиотечных сервиторов и писцов. Взятые им заранее из хранилища сервочерепа фиксировали весь процесс. Сервиторов отключили и закинули в топку, когда их органические части прогорели, а механические оплавились, двое дюжих кочегаров выгребли весь пепел и шлак. Пожилой экклезиарх, служивший последние два десятка лет в Псарне, освятил получившуюся массу. Милорд подобрал священника на какой-то шахтёрской планете, захваченной демонической заразой. Тому удавалось поддерживать веру в жалкой горстке женщин и подростков, укрывшихся в заброшенной штольне. Пелленор сжёг всех спасшихся – на всякий случай, а священника забрал себе. Его молитвы доставляли мучения пленным демонам, как и освящённая им вода.

Как же хотелось сохранить хоть что-то!

Бесценные книги, редчайшие экземпляры.

Но они были опасны.

Младенцы-херувимы и двое экклезиархов сутки читали молитвы в помещениях архива и библиотеки. Через вокс-ретрансляторы в опустевшие залы передавались святые песнопения и записи проповедей. Пока шло освящение, Ниро ходил и проверял оставшиеся тома, сверял их с заранее составленным списком, от которого ни разу не позволил себе отступить. Все книги и свитки, в которых содержалась хоть крупица опасной информации, подлежали уничтожению. Всё, по чему он учился десятилетиями, сгорело в те дни в пламени. Вериспексор Глория Хорес по его приказу пересмотрела записи всего процесса, чтобы убедиться, что ни один свиток не закатился под стеллаж, ни одна книга не выпала из манипуляторов сервиторов.

Коридор изогнулся, Липпе и Сереника вышли к противовзрывным дверями, ведущим в крыло псайкеров. Кай всё ещё жил здесь, в той же самой келье, которую ему выделили в самом начале, больше полувека назад. Удобством более просторного помещения он пожертвовал ради привычной обстановки, да и работать здесь было спокойнее.

Тогда, год назад, в этих помещениях было больше людей. Кай вспомнил, как велел всем обитателям крыла собраться на плацу, где обычно тренировались штурмовики. Псайкеров было не так много, они часто умирали в последнее время. Милорд не щадил подчинённых, когда проводил эксперименты. Кай внимательно изучил каждого через о-сознание, отбраковал пятерых.

Все они – нервные, худые и перепуганные – стояли перед ним, дрожа на ветру. Сереника просила за каждого, умоляла, упрашивала. Оставшиеся в строю не смели даже дышать от страха. А Сереника всё говорила и говорила, объясняла, рассказывала. Кай и сейчас помнил, как срывался её голос. И как она замолчала, когда он достал колоду Таро. Герман Хайл, стоявший у него за спиной, протянул планшет, чтобы было удобнее. Ниро выложил на каждого простой расклад, задавая один единственный вопрос «какова вероятность падения?». Он проверил выбранных пятерых и велел одной девушке – ещё совсем подростку с острыми локтями и огромными испуганными глазами – вернуться в строй. У неё был шанс, пусть и не очень большой. Остальных Герман расстрелял на месте.

Тела сожгли всего через полчаса в тех же печах, в которые до этого отправились книги. Сереника безмолвно плакала, но не спорила, признавая за ним право решать.

По моим же раскладам был бы шанс у меня?

Именно этот вопрос возникал в голове снова и снова, Ниро так и не смог дать на него ответ. Проверять он не решился, хотя карты настойчиво звали его, никак не желая успокаиваться. Кай тогда разложил расклад Розетты на успех комиссии, ответ вышел многовариантным и не слишком чётким. Многие факторы ещё не успели сложиться, состав комиссии не был предопределён.

Закончив с крылом псайкеров, Ниро отправился в подземелья, где содержались одержимые, созданные или изловленные милордом или его подчинёнными. Сам Липпе приложил руку к поимке многих из них. Некоторых изловить было сложно, некоторых очень трудно призвать. Связанные, бормочущие или кричащие богохульства, обмотанные бинтами со священными текстами, с аквилами, выжженными на коже, они встречали его злыми улыбками или смехом. Каким-то образом все до единого знали, что их ждёт.

В миловидной девушке с золотистыми волосами сидел демон, погубивший пятерых слуг милорда и десятерых горожан при попытке подселения прежде, чем удалось найти ту, что смогла бы его принять. Раньше эта девушка с невинным лицом и задумчивой улыбкой работала в борделе. Теперь же стала сосудом опасного и сильного нерождённого, который по какой-то причине не стал разрывать её тело изнутри, как делал со всеми остальными.

В старике, что сгорбился у стены и раскачивался из стороны в сторону, уже два десятка лет обитал демон, природу и имя которого выяснить так и не удалось, но милорд не оставлял попыток. Временами старик казался почти нормальным, а иногда просил отпустить его к жене.

Мальчик-подросток встретил Кая у самой решётки, прижавшись к ней телом и призывно приоткрыв рот. Он без стеснения обещал ему любые изысканные удовольствия, описывал, как и что сделал бы, если бы с него сняли ограничивающие печати и кандалы. Мальчик изгибался, едва не облизывал решётку. Ниро знал, что, поддайся он на посулы, обитающая в теле подростка демоница просто разорвёт его на куски.

В темницах содержалось множество других одержимых, в тот день все они стали свободны. Ниро велел отправить их в печь заживо, не снимая печатей и покрытых святыми символами листов. Кто-то кричал, бился, силясь избежать гибели, кто-то проклинал дознавателя, и только мальчик радостно смеялся и сладострастно стонал в пламени, до конца предлагая присоединиться к удовольствию. Все камеры до одной были сперва обработаны прометием, потом освящены. На их стенах ещё полгода висели длинные ленты с записанными молитвами. Сервиторы раз в день обновляли нарисованные на полу аквилы, серафимы трижды в день летали по коридорам, транслируя священные песнопения.

Коридоры были мокрыми от святой воды, а Густав ругался так, что от него шарахались херувимы.

Он был хорошим экзорцистом, опытным, одним из лучших.

Раз в неделю Ниро спускался в подвалы и осматривал камеры через о-сознание. Он часто тренировался в экзорцизме и потому знал, как ощущалась скверна этого места. Густава он тоже велел убрать. Тело экзорциста штурмовики оттащили в те же печи. Густав пытался переубедить Кая, убеждал его, что демонхостов необходимо оставить, что эксперименты нужно продолжать. Но Ниро знал, что экзорцист сам призывал демонов в тела слуг, захваченных по его приказу горожан и даже других псайкеров милорда. Густав увлёкся и зашёл слишком далеко. Ниро счёл целесообразным ликвидировать угрозу. Скрывать это он тоже не собирался.

У самых дверей Сереника остановилась, прижала руки к груди и робко посмотрела на Кая. Казалось, она что-то хочет сказать, но не решается. Ниро не торопил её, давно научившись считывать настроения биоманта. С ним она никогда не пыталась притворяться, и он это ценил.

– Ниро, мне нужно переодеться. Знаешь, этот наряд совсем не подходит, – Сереника неуверенно улыбнулась, губы её подрагивали.

Я должен как-то её успокоить.

Как же там описывалось в «основах социального взаимодействия в устоявшихся замкнутых группах»?

Похлопать по плечу?

Что я должен сказать?

Или это было в «психологии выживания в толпе или как заговорить первым» Стефания Лоренс?

– Ничего говорить не нужно, не мучь себя, – Сереника покачала головой. Ей потребовалось много времени, чтобы разобраться в том, как работает голова у Ниро, даже сейчас она не всегда его понимала, но такое напряжённое выражение лица знала хорошо – мысленно Кай перебирал свои любимые учебники по социальному взаимодействию. В его случае не слишком-то полезные.

– Всё хорошо, Сереника, – Кай всё-таки смог вспомнить что-то стандартное. – И всё будет хорошо.

– От твоих попыток успокоить воздух стынет, – напряжённо улыбнулась женщина-биомант.

– Я возьму отчёты, – кивнул Ниро, когда Сереника перешагнула незримую границу крыла псайкеров.

Сам он направился в свою келью. Когда милорд сделал Кая своим дознавателем, в комнате пришлось сделать небольшую перестановку и кое-что добавить. Ширму он сложил и отодвинул в угол, чтобы впихнуть небольшую тумбу, служившую письменным столом и местом хранения бумаг, планшетов и инфо-кристаллов. Добавил пару люменосфер.

Мне никогда не было нужно больше.

Провести следователя-инквизитора так, чтобы он не попал к этой двери, было достаточно сложно, но и пускать его сюда отчего-то не хотелось. Ниро закрыл дверь, привычно выписал пальцем на её поверхности два коротких защитных рунескрипта, и только потом снял пси-защиту с нижнего ящика стола. В нём лежала толстая папка с отчётами о ликвидации и инфо-кристаллы с записями вид-изображений.

Другая часть подвала Псарни была защищена куда лучше. Святые песнопения, не замолкавшие ни на миг, отражались здесь эхом и складывались в причудливое многоголосье. Под молитвенными лентами, густо покрывавшими стены, скрывались защитные знаки, рунеставы и святые символы. По притолокам дверей змеились рунескрипты и написанные кровью от руки молитвы. В некоторых помещениях – куда более просторных, чем для демонхостов – стояли нуль-артефакты.

Здесь Липпе всегда чувствовал себя подавленно, как и любой псайкер. Силы, противоположные по направленности и сходные по сути, ежесекундно сталкивались в этих стенах в непримиримой борьбе. В этих залах милорд призывал демонов или наблюдал, как этим занимаются его подчинённые. Здесь демонов и демонхостов допрашивали и пытали. Этим милорд часто занимался один или в компании сервитора-мучителя. Разговоры с нерождёнными были не для чужих ушей, даже Ниро присутствовал лишь на части допросов.

Разбираться с этой частью Псарни Липпе пришлось самому. Каждого демона необходимо было закаталогизировать, описать и изгнать обратно в варп. О некоторых Липпе даже не знал, у некоторых успели ослабнуть сдерживающие их печати. Времени работа заняла больше, чем он ожидал, но удалось избавиться от всех нерождённых без потерь. Потом опять было очищение огнём и святой водой, бесконечные песнопения и отчитки. Стены и пол были вымыты и выскоблены, защитные печати проверены на годность. Те, на которых Ниро нашёл хоть малейший изъян – сожгли.

Забрав папку и кристаллы, Липпе вышел из кельи, запер дверь и наложил печать от воров и вторжения. Это было давней привычкой, хотя сейчас никто не рискнул бы даже приблизиться к его комнате. Но без обычного ритуала Кай чувствовал себя неуютно.

Псарня оказалась очень большой.

Кажется, кафедральный храм Вивиан-Прайм сильно удивился, когда у него стали запрашивать освящённую воду в таких количествах.

И изрядно испугался.

Стоило бы проверить, что их так напугало.

Пробарабанив пальцами по папке, Ниро направился к выходу из крыла псайкеров.

Ему пришлось очищать все подвалы, а их в Псарне было много. Вырубленные в скальной породе, они спускались на много этажей вниз. Хранилища артефактов опустели – Кай уничтожил всё, хотя некоторые предметы добывал сам и с большим трудом. Тренировочные залы для отработки некоторых неодобренных пси-приёмов, изучения и применения нестабильных рунеставов также были превращены в простые каменные мешки, по которым никак нельзя было определить, чему они служили прежде. Как и залы, где милорд занимался одним из своих хобби – изучением подвергнутых влиянию варпа ксено-артефактов. Пелленор проверял, насколько те могут быть устойчивы к скверне. Через связи, которые у него были в Ордо Ксенос, он доставал то, что могло его заинтересовать. Кай хорошо помнил самые первые опыты, тогда милорд ещё не слишком надеялся на успех. Результатом стало некоторое понимание связи ксеносов с варпом и определённое количество наполненных скверной и искорёженных предметов явно нечеловеческого происхождения.

Прижав папку к груди, Ниро прислонился спиной к стене коридора. Сереника задерживалась, но ей это было простительно.

Я не упустил ни единого уголка.

Свет горел ровно, низко гудела очистительная установка, перегоняя пресный воздух.

Я всё учёл и всё предусмотрел.

В Псарне царила неестественная тишина. Даже дыхание казалось слишком громким, и Кай постарался его успокоить, дыша медленно и размеренно.

Всех еретиков и ересиархов, взятых для допросов, казнили в один из первых месяцев. Тогда снаружи разыгрался снежный буран, на посадочных площадках невозможно было находиться. Транспорт даже не пытался подлететь к крепости, погода справлялась лучше любых систем безопасности. Пленников выводили небольшими группами, добивали одним единственным выстрелом в голову и отправляли в печи. Некоторые успели провести в Псарне не один год, кто-то – несколько десятилетий. На них милорд учился сам и учил своих подчинённых понимать врага, изучать его методы и образ мысли. С некоторыми ересиархами он беседовал наедине, с другими – в компании Липпе или кого-то из дознавателей.

Закончив с казнями, Ниро сжёг все записи бесед Пелленора с еретиками, даже не читая. Туда же отправились и протоколы экспериментов милорда. В некоторых Каю даже доводилось принимать участие. Милорд доверял ему больше, чем любому другому в Псарне и, тем более, за её стенами. Если это вообще можно было назвать доверием.

Милорд не верил никому.

А я всегда был его инструментом.

Достаточно удобным, думаю.

Однажды они призвали Повелителя Перемен, чтобы узнать о том, как пройдёт ближайшая охота. Вернее, призывал Ниро, а милорд стоял в отдалении за тремя защитными кругами. Призыв выдался тяжёлым, демон сопротивлялся, цепляясь к интонации в произношении его имении и играя словами призыва, точно разноцветными бусами. Тогда Каю пришлось применить кое-что из личных заготовок, показывать которые он пока не собирался даже Пелленору. Едва обретя зримую форму, демон заявил «зря вы это затеяли» и растаял запахом фимиама, гари и слив. Следующая охота на ересиарха прошла не слишком удачно. Призыв демона остановить всё-таки удалось, но с большим трудом и потерями. Погибло десять штурмовиков и трое псайкеров, а мирное население никто даже не считал. К тому же, сам ересиарх сбежал и ловить его пришлось ещё два года.

В другой раз Липпе пришлось уговаривать ещё одного демона Изменяющего Пути сыграть с ним в регицид. Кай продул не менее дюжины раз, пока милорд изучал тактику его противника. Были и другие опыты – куда менее интересные и приятные. Многие Пелленор проводил один или с псайкерами, которых потом больше никто не видел. Кай бросал стопки исписанной бумаги в огонь. Бесценные знания, полученные в ходе рискованных и откровенно опасных опытов, выводы, сделанные из редких наблюдений – всё это отправлялось в пасть печи, не гаснувшей уже много месяцев.

Каждый день, с утра и до позднего вечера Ниро работал, очищая Псарню от любых следов деятельности своего Наставника. Этаж за этажом, уровень за уровнем – он обходил и перепроверял всё. Закончив с подвалами, велел убрать их ещё раз. Проверил каждое крыло, каждый коридор и каждую комнату, не обойдя своим вниманием ни малейшего закутка. С каждым месяцем людей и сервиторов в Псарне становилось всё меньше. И только печи гудели, не переставая, принимая в себя всё то, что должно было быть уничтожено и забыто.

Каждый месяц печи гасили, выгребали пепел, смешивали его со святой водой и оставляли сохнуть под песнопения херувимов. Камеры сгорания и дожига освящали, трубы для отвода дыма промывали, кладку внутри проверяли на трещины. Это занимало много времени, но Кай готов был пожертвовать им ради идеального результата.

Закончил уборку он незадолго до прибытия комиссии. Сейчас печи были пусты, чисты и холодны. Кочегаров, целый год поддерживавших их работу, в Псарне тоже больше не было. Когда заслонки опустились в последний раз, Ниро поднялся на самую высокую башню и ещё раз обошёл всю крепость, проверяя, не забыл ли он что-то. Не забыл.

Дверь в крыло псайкеров открылась с тихим шелестом. На миг вспыхнули рунескрипты на дверном проёме, но Кай привычно не обратил на это внимания. Они всегда так реагировали на сильных псайкеров. Сереника перешагнула порог и улыбнулась куда увереннее.

Зрачки чуть расширены и движения более плавные.

И это колье она не надевает, когда полностью чиста.

Не только транквилизаторы, но и стимуляторы?

На биоманте было новое платье, несколько более закрытое и тёмное, но эффектное. Украшения, подобранные с особым тщанием, дополняли его, создавая эффект уверенности и роскоши. Сереника даже заново нанесла макияж, более подходящий под новый образ, и выбрала новые духи.

– Можем идти, – констатировал Кай.

Сереника кивнула и взяла его под руку. Вместе они направились в крыло, выделенное комиссии. Свет в коридоре горел ровно. Механикус на службе Пелленора весь год занимались починкой и настойкой всего, что только можно было починить и настроить. Во всей крепости нельзя было найти ни одного перегоревшего или мигающего люмена.

Глава 3. Гадательные практики.

Умение быстро и чётко организовать рабочий процесс Златан Войнов считал одним из главных качеств профессионала. И это касалось любой сферы деятельности. В прозекторской царила именно такая рабочая атмосфера. За короткое время, пока Войнов осматривал наиболее подверженные риску порчи места, Мэв сумела полностью подчинить себе медике Псарни, занять половину столов своим оборудованием и подготовить оставшиеся для различных манипуляций. Её специалисты всё ещё настраивали оборудование, но в банках на одном из столов уже плавали подготовленные образцы тканей, а по центру прозекторской лежало тело Пелленора. Мэв не стала ускорять процесс выведения из стазиса, поэтому к нему всё ещё были прикреплены трубки и датчики.

Специалисты инквизитора привыкли работать с телами и технологиями эльдар, но в человеческой анатомии разбирались ничуть не хуже. И, уж точно, никогда не упустили бы и молекулы яда. Златан подошёл к столу, задумчиво посмотрел на старого инквизитора. Тот выглядел весьма неплохо для того, кто умер год назад. Мэв сама вызвалась участвовать в комиссии. Она не верила, что Пелленор мог умереть сам, да ещё и так нелепо. Разумеется, она подозревала хитрый токсин, растворяющийся почти мгновенно.

– Есть успехи? – Войнов заложил руки за спину, разглядывая тело Пелленора. Прежде он и подумать не мог, что когда-нибудь увидит могущественнейшего человека, Первого среди равных таким: обнажённым, разложенным на столе для разделки и совершенно мёртвым.

– Если это был сарказм, то он тебе удался, – Мэв постучала планшетом по бедру. Для работы в прозекторской она переоделась в золотисто-розовый, свободный комбинезон, подчёркивающий её грудь и талию. – Действительно думаешь, что, будь всё так просто, Сереника не нашла бы следов? Трона ради, да она лучший биомант из всех, кого я знаю! И Пелленору была предана абсолютно. Всем бы таких подчинённых.

– Рад это слышать, – сухо улыбнулся Войнов. Ему совершенно не интересно было выслушивать взаимные восхваления специалистов по работе с плотью. – Так, что у тебя?

– Тело было сохранено в хорошем состоянии, – начала Мэв. Она обошла стол, задумчиво разглядывая мёртвого инквизитора. Ни единого видимого повреждения на нём не было, кроме тех, что оставили люди Мэв. – Даже удивлена, насколько в хорошем, учитывая, какой тяжёлый у него был характер.

– Вскрытие уже проводилось? – Войнов и сам видел тонкие белые линии шрамов на месте сращенных Сереникой разрезов. Она могла оставить просто швы, это можно было назвать данью уважения покойному.

– Разумеется. Мои специалисты закончили первичный осмотр, сейчас начнут более детальное изучение, – Мэв пожала плечами и коротко махнула рукой. Молодой медике подбежал к ней с кружкой горячего рекафа. Мэв благосклонно кивнула подчинённому и сделала большой глоток. – Когда занимаешься вскрытием, непременно озаботься запасом горячего рекафа.

С этим утверждением Златан не мог не согласиться. В прозекторской было холодно.

– Пока могу только подтвердить, что причиной смерти стала острая церебральная гипоксия, – Мэв покачала головой. Златан отметил, что она была недовольна результатами. – Однако выяснить причину мне пока не удалось. Это мог быть спазм крупного сосуда, тромб, острая ишемия или эмболия. Версий много, но подтвердить или опровергнуть достоверно хоть одну из них я пока не могу.

Войнов кивнул, чувствуя разочарование Мэв в каждом выданном ей диагнозе. Инквизитор не привыкла к сомнениям такого толка. Златан вполне её понимал и разделял раздражение, хоть и не показывал его.

– Тело в хорошем состоянии, работать с ним можно, но мне потребуется больше времени, – Мэв сделала ещё один большой глоток и посмотрела на Пелленора с осуждением, точно он в чём-то её подвёл.

– Это могла быть естественная смерть? – Войнов с уверенностью мог предположить ответ.

– Всё указывает на это, – Мэв раздражённо махнула планшетом. Двое медике из её свиты опасливо шарахнулись в сторону. На столе с образцами что-то запенилось с тихим свистом. Мэв указала кружкой с рекафом в ту сторону. – Вот, посмотри сам, характерная реакция как по учебнику. Даже таймер сверять можно. Ни единого маркера яда, ничего, кроме алкоголя, кофеина и ювенальных препаратов. Даже лекарств почти никаких. Я проверила по списку, ничем серьёзным он не болел.

– Ты веришь, что он умер сам? – вкрадчиво поинтересовался Златан. Он только что задал почти такой же вопрос, весь смысл был в этом «почти». В расследовании всегда важны нюансы.

– Нет, – резко ответила Мэв, скривившись. – Разумеется, не верю, что такой человек мог умереть так нелепо и легко. Тем более, в его ближайшем окружении есть биомант и псайкер.

– Ты же сама говорила, что Сереника была верна ему, – подтолкнул коллегу Златан. От его взгляда не укрылось то, как Мэв нервически усмехнулась. В её глазах на короткий миг мелькнуло странное выражение.

– Верность дорого стоит и редко встречается, особенно среди людей умных и мыслящих, – горько улыбнулась Мэв.

– Умные и мыслящие люди тоже встречаются нечасто, – едко добавил Златан.

– Кстати об умных людях, – Мэв отошла от стола, чтобы не мешать своим медике отрезать от тела Пелленора образцы для анализов и опытов. – Его верный пёс Липпе. Тоже весьма подозрителен.

– Ты ведь работала с ним однажды, – Златан удивлённо посмотрел на Мэв. Та лишь изящно пожала плечами.

– Вот и я о чём. – Продолжать Мэв не стала.

– Расскажешь мне о нём? – Златан мысленно зачеркнул один из пунктов в списке.

– Профессионал. Ледышка. Больше сказать ничего не могу, – Мэв ответила так резко, что это отбило у Войнова всё желание расспрашивать дальше. Инквизитор подумал, что этот Липпе либо безумен, либо бесстрашен, иначе он не стал бы так злить Мэв.

– Что думаешь делать дальше? Если анализы на яды ничего не дадут? – Войнов мысленно открыл свой список, готовясь дополнить его парой пунктов.

– Один особый вид гаруспиции, дополненный лично мной. Я уже пробовала его прежде. Достаточно эффективно, но потенциально опасно, – задумчиво протянула Мэв. – Можно сказать, крайняя мера.

– Позволишь присутствовать? – Златан изобразил крайнюю степень заинтересованности. Он не собрался проверять коллег на радикальность методов, допуская, что в этом расследовании им всем придётся перешагнуть границы дозволенного. Войнов искренне считал, что настоящий инквизитор никогда не должен переставать учиться новому и перенимать то, что сможет использовать сам.

– Разумеется, если не будешь слишком сильно кривиться, – усмехнулась Мэв, ставя опустевшую кружку на рабочий стол и кивая одному из своих медике.

– Гадания – занятие сомнительное и неточное, – вздохнул Войнов. Он и правда не сильно доверял псайкерам, открывающим разум течениям варпа. – Однако в данном расследовании я считаю допустимыми любые методы.

– Технология проверенная, переживать не о чем, – Мэв заметно повеселела, когда они вышли из прозекторской. – И гадатели у меня опытные. Кроме того, работать будем с простым материалом. Риск, хоть и есть, но минимален. Особенно, здесь.

Мэв уверенно шагала по коридору, потом вызвала лифт. Они опустились на один из подземных этажей. Здесь располагались пустые комнаты с распахнутыми дверями. В них не было даже мебели, едва различимо пахло фимиамом и сандалом. Мэв остановилась у одной из дверей.

– Что здесь было раньше? – Златан задал вопрос, ответа на который не ждал.

– Здесь располагались камеры, в которых проводился призыв и пленение демонов в ходе экспериментов, – ответил ему подошедший Липпе, за его спиной стояла Сереника, переодевшаяся в новое платье. Дознаватель держал в руках папку и выглядел ещё более отрешённым, чем прежде. – Мне доложили, куда вы отправились.

Златан кивнул, но про себя отметил, что Псарня лишь выглядит пустой. За перемещением инквизиторов следили. Впрочем, он удивился бы, будь это не так.

– Я так понимаю, вы принесли доклады, списки и вид-изображения? – Войнов кивнул на папку в руках Липпе

– Верно, – ответ был очевидным, Златан продолжал считывать проявленные реакции, но дознаватель оставался безразличным к его стараниям.

Допросы продолжались, но пока никто из обитателей Псарни не ошибся, никто не выдал и крупицы информации, противоречащей тому, что инквизиторам уже было известно. Это настораживало Златана. Даже в свите такого человека, как Пелленор, должен был найтись хоть кто-то, кто лжёт или что-то скрывает.

– Что ж, начнём, – Войнов кивнул Мэв, та с подозрением посмотрела на Липпе и нахмурилась.

Инквизитор понимал её опасение – сильный псайкер мог вмешаться в гадание. Однако это перевело бы его из подозреваемого в преступника в одно мгновение. Вряд ли Липпе стал бы так рисковать.

– Мы планируем провести гаруспицию для определения конкретной причины смерти Пелленора, – пояснила Мэв, с прищуром глядя на Липпе и Кор`Тилин. Дознаватель кивнул, биомант поморщилась.

– Позвольте мне оставить вас, – сдержанно попросила Сереника. – Мне подобное будет неприятно.

– Разумеется, – вежливо ответил Войнов, стараясь понять, насколько искренними были слова биоманта. Сереника выглядела куда спокойнее, но инквизитор чувствовал, что для этого ей пришлось принять изрядную дозу успокоительных препаратов.

– Я буду в медицинском крыле, – с достоинством сообщила Сереника. Сбегать она и не думала, намерено оставаясь там, где были люди Мэв, и тем показывая, что её не пугают результаты гадания.

Как только Сереника ушла, Мэв махнула рукой, подавая сигнал. В комнату ввели троих специально выращенных рабов – двух девушек и юношу. Все трое были молоды, едва вышли из возраста подростков. Выстроив рабов по центру комнаты, прислужники леди-инквизитора сняли с них балахоны и оставили обнажёнными. На телах юноши и девушек можно было разглядеть чёрные татуировки, призванные облегчать процесс принятия и слияния. Обритые черепа покрывали слова молитвы.

– Это Калеб и Рут, мои гадатели, – Мэв кивнула на мужчину и женщину в серых комбинезонах. Те вошли в комнату сразу же за рабами. Сперва идея проводить публичные гадания не понравилась инквизитору, но теперь она начинала получать от этого удовольствие.

Тем временем, Калеб и Рут подошли к рабам, те послушно открыли рты. Гадатели вложили в них небольшие кусочки плоти, как понял Войнов, ещё недавно бывшие частью тела Пелленора. Калеб начал читать сложную формулу заклинания первым, вскоре Рут присоединилась к нему, добавляя новые фразы и отдельные слова. Одному гадателю получить такой эффект было просто невозможно. В нужные моменты Калеб хлопал очередного раба по животу и тот послушно глотал плоть мёртвого инквизитора.

Не успели гадатели закончить свои речитативы, как девушки и юноша один за другим попадали на колени, страшно крича. Рут, словно не замечая того, как побелели их лица и закатились глаза, прошлась вдоль ряда и влила каждому в раскрытый рот густую чёрную жидкость из гранёной бутыли, которую достала из поясной сумки. Крики оборвались с короткими булькающими всхлипами. Все трое рабов повалились на вычищенный пол замертво.

– У тебя весьма… необычные методы, Мэв, – прохладно сказал Войнов, глядя на тела троих рабов. Их лица всё ещё были перекошены от короткой смертной агонии, а рты открыты.

– Смерть Пелленора куда необычней. Поглощённая плоть связала рабов с тем, от кого её отрезали. И теперь мои гадатели смогут понять, что произошло, – Мэв самодовольно усмехнулась. Она сама разрабатывала и дополняла этот метод, отшлифовала его до предельной точности и теперь готова была показать результат.

Тем временем за её спиной гадатели разложили тела рабов, распрямили их конечности, подрезав сухожилия и связки, и начали вскрывать. Липпе подошёл ближе, внимательно наблюдая за их работой. На его лице Войнов не заметил ни брезгливости, ни отвращения. Если дознаватель и был пуританином-фанатиком, он это хорошо скрывал.

Калеб вскрыл свой образец от горла до паха, закатал рукава и погрузил руки в ещё тёплые органы, доставая и изучая их один за другим. Его напарница начала с головы одной из девушек, тонкой пилой сняв верхнюю часть черепа. Она извлекла мозг и начала вращать его в руках, изучая изгибы.

– Пелленор умер почти мгновенно, – нараспев произнесла Рут. Она положила мозг на грудь рабыне, потом начала отрезать от него тонкие полоски и рассматривать их. Выложив пять штук, гадательница ножом с кривым коротким лезвием подцепила глаз девушки и вытащила его. – Он успел почувствовать острую головную боль, головокружение, потемнение зрения. Но длилось это совсем недолго, он не успел ничего осознать.

Гадательница положила глаз рядом с мозгом и занялась трупом второй рабыни. Пока она вскрывала той грудную клетку, подпиливая и разводя в сторону рёбра, её напарник продолжил таким же распевным голосом.

– Пелленор был умиротворён и спокоен. Его тело было в покое. Он не чувствовал боли, не чувствовал неудобств, – Калеб положил кишки юноши, которые держал в руках, тому на живот. Они расползлись с влажным хлюпающим звуком, запятнав слизью и кровью столь тщательно отмытый пол. – Потом лишь короткая, резкая боль в голове и темнота.

Гадатель вытащил из живота раба печень, повертел в руках и со вздохом положил обратно. Перебирая органы, он раскачивался из стороны в сторону, его пальцы скользили по кишкам, прощупывая их по всей длине. Войнов заметил, что кишечник у юноши выглядел пустым и чистым, скорее всего, подготовленных рабов несколько дней не кормили, чтобы не портить гадание.

В комнате остро пахло кровью и потрохами, а ещё – пряностями и ладаном. Златан чувствовал кожей, как подрагивает потревоженный воздух. Оба гадателя увлечённо копались во внутренностях, не замечая, что по их собственным щекам течёт кровь из глаз. Инквизитор бросил быстрый взгляд на Липпе, но тот оставался спокоен. Златан не сомневался, что дознаватель вмешается, если гадание выйдет из-под контроля.

– Много неясного, много неопределённого, – Рут покачала головой. Она мяла в руках лёгкие рабыни, заставляя их истекать пузырящейся розовой кровью. Отложив их в сторону, гадательница взяла в руки сердце. – Что-то рядом с Пелленором мешает анализу, мешает найти точный ответ. Мы видим «как», не видим «почему». Не можем проникнуть глубже, под кожу, под кость.

– Источник помех всё ещё в Псарне? – Мэв стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ей явно не нравился результат гаданий, она рассчитывала на большее. Войнов же считал, что ответ вышел любопытный, наводящий на весьма занятные размышления.

Снова хлюпнуло, когда гадатель засунул руки во внутренности юноши. Некоторое время тело раба дёргалось и елозило по камню, пока гадатель возился в нём, выискивая нужное. Потом вытащил руки, взялся за пилу для костей и начал отпиливать рёбра. Его напарница тем временем разрезала живот второй рабыни и развела ткани в стороны, изучая женские органы.

– Ответ двояк, – жёстко сказала она.

– Да, ответ двояк, – гадатель отложил в сторону сердце юноши и повторил манипуляцию напарницы.

Оба псайкера встали, пустыми взглядами глядя на свою госпожу. Мэв молчала, обдумывая их слова. Войнов же смотрел на Липпе, тот казался невозмутимым, но по застывшему взгляду дознавателя Златан понял, что тот что-то обдумывает.

– Что ж, отсутствие результата – это тоже результат, – сухо сказала Мэв, хлопнув в ладоши. Гадатели поклонились и вышли из комнаты. Служители леди-инквизитора появились с мешками и начали складывать в них тела и внутренности.

– Мне приказать разжечь печь? – холодно поинтересовался Липпе. Он снова достал рабочий планшет и быстро что-то печатал, не глядя на клавиатуру.

– Да, было бы неплохо, – задумчиво протянула Мэв, потом повернулась и игриво посмотрела на Липпе. – Неужели ваша печь сейчас совсем холодная?

– Не было необходимости, – безразлично ответил Липпе, опуская взгляд на экран планшета. – Я вызвал бригаду уборки, сейчас сюда придут сервиторы и священник.

Войнов невольно хмыкнул. Вся Псарня была выдраена до скрипа, а Мэв умудрилась залить тщательно отмытый пол кровью и завалить кишками своих рабов. Это точно не прибавило ей очков в глазах дознавателя.

– Мы закончили, вернёмся в прозекторскую, – вздохнула Мэв, смиряясь с бессмысленностью своих попыток. То ли Липпе всё ещё был слепо предан своему мёртвому господину, то ли слишком напряжён, чтобы замечать её интерес.

Войнов вышел последним, пропустив вперёд слуг Мэв с пакетами. Убрали они практически всё, что можно было взять в руки, но крови и телесных жидкостей на каменном полу осталось изрядно. Инквизитор внимательно следил за тем, как вёл себя Липпе после увиденного. Само гадание, судя по всему, не произвело на него особого впечатления. А вот то, что его труды по уборке пошли насмарку, явно расстроило. Разумеется, дознаватель этого никак не выдал, но Златан отметил, с какой поспешностью, даже не спросив, закончила ли Мэв свою работу, он вызвал уборщиков. И то, что позвал ещё и священника. Скорее всего, список был куда внушительнее озвученного.

Мимо Войнова по направлению к оставленной камере пролетело трое херувимов с вокс-решётками вместо лиц и дымящими фимиамом кадилами. Златан никак не мог решить для себя, было ли поведение Липпе проявлением страха или же нервного отклонения. За ледяной маской дознавателя могло скрываться что угодно.

В прозекторской работа кипела вовсю. Тело Пелленора накрыли белой тканью, пропитавшейся кровью в нескольких местах. В отдельной ванночке лежал его изъятый и частично разрезанный мозг. Сереника накинула поверх своего роскошного платья медицинский халат и убрала волосы под косынку. Она выглядела деловой и серьёзной, но это не отнимало у неё обычного шарма. Златан отметил про себя, что биомант умудряется быть женственной и привлекательной даже со скальпелем в руке.

– Я могу провести ещё несколько видов гаданий, – раздражённо произнесла Мэв. Ей явно не понравилось вторжение ещё одной красивой женщины на занятую ей территорию. – Но здесь всё настолько стерильно, что за их успех я ручаться не могу. Опять будут неоднозначные результаты и двоякие выводы. Гаруспиция была самым сильным гаданием в моём арсенале.

– Всё равно проведи, лишним не будет, – пожал плечами Златан. Его разрешение Мэв и не требовалось, субординацию она соблюдала только формально и ради удобства. Чтобы было, на кого потом свалить свои неудачи. – Что успели узнать?

Инквизитор обращался одновременно и к Серенике Кор`Тилин, и к медике и биомантам Мэв. Те переглянулись, дождались кивка своей госпожи, и только после этого из их рядов вышла женщина средних лет с аугментированной левой стороной лица. Левую же руку ей заменял протез. Сереника осталась стоять, отойдя в сторону и ближе к Липпе.

– Результаты лишь подтверждают предварительные анализы. Мы извлекли мозг и препарировали его, нашли место кровоизлияния, сделали все необходимые пикт-изображения, – женщина кивнула на стопку карточек на столе у стены. – После более тщательного изучения пиктов и срезов ответ не изменился – внезапная гипоксия мозга. Больше похоже на спазм сосудов, но причин для его возникновения обнаружить не удалось. Следов жировой эмболии не обнаружили, но воздушная могла быть. Опять же, откуда взялся пузырёк воздуха, сказать не могу. Следов тромба мы тоже не обнаружили. Однако он мог рассосаться или разрушиться при манипуляциях.

– Другими словами, – задумчиво произнёс Войнов, – причины всё-таки могут быть естественными.

– Верно, – продолжила женщина-медике. – причины вполне могут быть естественными.

– Мы проверили препараты на следы воздействия биомансией, – тихо произнёс сухой, высокий мужчина в больших очках-консервах. Он нервно сплетал и расплетал пальцы и всё время смотрел куда-то в сторону. – Явных следов не обнаружили, но тонкое воздействие могло быть спрятано за некротическими изменениями плоти. В таком случае найти его не представляется возможным.

– Но ведь это сложно, – подтолкнул биоманта Златан и, не скрываясь, посмотрела на Серенику.

– Да, это невероятно сложно. Куда проще пережать аорту. Мозг – сложная структура, по крайней мере, у некоторых людей, – биомант позволил себе болезненную, едкую улыбку. Он шутил, ясно давая понять, что это именно шутка. – Найти там один единственный сосуд, спазм которого приведёт к мгновенному летальному исходу, весьма непросто. Преодолеть сопротивление плоти и изменить его так, чтобы это не удалось обнаружить при препарации… Почти нереально.

– Кроме того, это сделать куда проще при физическом контакте, – добавила Сереника. Её коллега часто закивал.

– А к Пелленору в момент смерти никто не прикасался, – заключил Войнов и протянул руку к Липпе за папкой с реестрами очистки.

По всему выходило, что смерть наступила по естественным причинам. Однако Златан не забывал, что Сереника была достаточно искусным биомантом и знала Пелленора куда больше века. Она могла изучить его организм, наметить цель заранее, подготовиться. Войнов открыл папку и взял первый лист. Ей незачем было это делать, – напомнил себе инквизитор. У Сереники едва ли был мотив. Возможность и способ – вероятно, отметать версию пока не стоило.

Некоторое время Златан изучал отчёты Липпе. Каждый этап, каждый предмет дознаватель описал тщательно и подробно: по каким критериям выбирал, как именно утилизировал и как очищал место хранения. И так по сотням и сотням пунктов. Кроме артефактов и книг, были люди и демоны. Войнов невольно восхитился тому, какой огромной была коллекция Пелленора и каким всепоглощающим – трудолюбие его дознавателя. За сухими строками Войнов видел часы и дни работы без отдыха. Липпе действительно постарался. Среди всего перечисленного легко было не упомянуть какой-нибудь мелочи, ведь полного списка не было ни у кого. Вряд ли во всей Псарне был кто-то, кто лучше дознавателя знал, что именно хранилось и обитало в подвалах. Можно было предположить, что что-то Липпе оставил себе и не стал вносить в реестры. Однако Войнов сомневался в этом, основываясь на составленном психологическом портрете дознавателя.

– Отлично, вид-съёмка велась? – Войнов не отрывал взгляд от листов бумаги. Липпе не пожалел даже псайкеров и экзорцистов.

– Разумеется, – Липпе положил на один из рабочих столов горсть инфокристаллов. Войнов едва взглянул на них, за просмотр он собирался засадить своих людей. Конечно, Липпе мог что-то забрать или кого-то перевести в другое место – даже за стенами Псарни – заранее. Но проверить это было уже нельзя.

– Мне нужны будут маршрутные листы всех атмосферных и субатмосферных челноков Псарни за последний год, – Войнов задумчиво кивнул, добавляя этот пункт в свой мысленный список. Если Липпе что-то или кого-то вывез, это можно было обнаружить хотя бы косвенно.

– Все маршрутные листы есть в доступе на ваших когитаторах, – Липпе невозмутимо кивнул, словно вопрос его не удивил. – Ваши Механикус могут убедиться в целостности и последовательности данных и исключить их модификацию или полный подлог.

– Разумеется, – Войнову пришлось потрудиться, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица.

Липпе словно предугадывал его мысли, подготовил заранее всё, что могла потребовать комиссия. Складывалось впечатление, что дознаватель и сам раздумывал над тем, как вёл бы расследование на их месте. Войнову всё больше казалось, что так оно и было. И пока он не мог понять, было ли это простой разминкой для ума, данью памяти Пелленору или же стратегией по сокрытию правды.

– Вижу, вы проделали огромную работу, – Златан передал папку Мэв, та пролистала записи, с каждым новым листом её лицо приобретало всё более удивлённое выражение. – Весь этот год трудились, не покладая рук.

– Признаться честно, Кай, ты был основным моим подозреваемым, – протянула Мэв, захлопнув папку. На Липпе она смотрела с лёгким удивлением и даже разочарованием, словно он не оправдал её ожиданий, не убив Пелленора. – Была уверена, что ты сделал это сам, потому что хотел получить Псарню и инсигнию. Но в этом случае ты не стал бы уничтожать всё, многое оставил бы себе. Никто не осудил бы, даже не удивился, скорее наоборот. И у тебя хватило бы сил и знаний для того, чтобы справиться со всем этим.

На слова Мэв Липпе ответил неопределённым кивком. Инквизитор с одной стороны похвалила его, с другой – заявила о своих подозрениях. Войнов обратил внимание на то, с каким интересом Мэв смотрела на дознавателя, словно увидела его с новой и весьма любопытной стороны. Однако Липпе этого не заметил, его взгляд был устремлён на разрезанный мозг Пелленора. Златан попытался прочитать хотя бы тень эмоций на застывшем бледном лице, чтобы понять, как на самом деле дознаватель относился к своему инквизитору. Но Липпе оставался бесстрастным. Это не было равнодушием, лицо дознавателя походило на мраморную маску. Войнов невольно восхитился такой выдержке. Сейчас, когда Пелленор был мёртв, можно было позволить себе проявить и привязанность, и ненависть, и радость от факта его смерти. Липпе продолжал хранить упрямую верность столь странным способом.

Женщина-медике и биомант Мэв всё ещё стояли неподвижно, дожидаясь, пока их отпустят. В это время за их спинами продолжилась прерванная приходом инквизиторов работа. Под пристальным взглядом Липпе медике осторожно извлекали тонкие срезы мозговой ткани, раскладывали по отдельным ванночкам внутренние органы и брали пункции спинномозговой жидкости для изучения. Войнов мог лишь предполагать, что именно хочет найти Мэв, так тщательно разбирая Пелленора на части. Причина его смерти крылась в головном мозге и в воспоминаниях, в этом он был уверен. Златан безмолвно наблюдал за процессом и ещё внимательнее – за его участниками. Члены свиты Мэв работали быстро и профессионально, явно получив приказ проверить всё, что только можно. И не теряли надежды найти следы яда или воздействия иных ксенотических веществ. Липпе наблюдал за их работой с явным интересом. Войнову он напомнил сервитора, получившего команду записать всё, что происходило в прозекторской.

На отдельном столе расположился целый арсенал реагентов в широких колбах. Медике по очереди проверяли с их помощью образцы, взятые из разных частей тела Пелленора. В другой части комнаты биоманты работали со своей долей препаратов. Войнову достаточно быстро наскучило смотреть на то, в чём он мало понимал. Сереника же, оттеснённая от тела Пелленора, отошла к Липпе и встала рядом с ним.

– Мэв, что твои люди ищут в образцах? Никогда не видел столько реагентов, – у Войнова были свои медике и он порой наблюдал за их работой, потому знал, какие анализы обычно проводятся.

– Яды. Все возможные и невозможные. Сначала я думала ограничиться базовыми проверками, но после того, как прочитала тут кое-что, – Мэв хлопнула себя по руке папкой с реестрами очистки. – Решила проверить на весь спектр ксенотических. Раз уж Пелленор хранил у себя такое количество ксено-артефактов, значит, канал по их добыче у него был.

– А с теми что? – Войнов кивнул на троих биоматнов, стоявших кругом вокруг разложенных на препарационном столе кусочков мозга Пелленора. Все трое были в неком подобии транса, лишь изредка синхронно вздрагивали.

– Ищут остаточные следы варп-эманаций, – пожала плечами Мэв. Она не была уверена, что они хоть что-то найдут. С телом успели поработать Липпе и Кор`Тилин, одно их присутствие сбивало всё тонкое чутьё её специалистов, что уж говорить о следах их работы с мозгом Пелленора.

Коротким взмахом руки Мэв дала понять, что очень занята. Войнова её поведение не обмануло, ей просто не нравилось отчитываться перед другим инквизитором. Или же она планировала то, что не хотела ему показывать. Златан перевёл взгляд с биомантов на Липпе. Тот оставался бесстрастным и невозмутимо смотрел на то, как кусочки желудка Пелленора опускали в колбы с разноцветными реагентами. В сторону биомантов он даже не повернул головы, а Сереника как раз смотрела на них и едва заметно хмурилась.

Поведение дознавателя выбивало Войнова из равновесия. Он наблюдал, ждал и анализировал, пытаясь уловить хоть малейшее проявление эмоций. И сейчас стоял в прозекторской и мешал Мэв работать исключительно ради того, чтобы изучить реакцию Липпе на то, что на его глазах режут на мелкие кусочки тело человека, который был его инквизитором и куратором больше шести десятилетий. Златан был уверен, что хоть что-то увидит вне зависимости от того, виновен дознаватель или нет. Однако тот оставался холоден и равнодушен. Единственное, что смог уловить Войнов – это лёгкий интерес к методам работы Мэв.

Войнов корректировал план ведения расследования на ходу, подстраиваясь под собственные наблюдения. Стандартные схемы разбивались о ледяную невозмутимость Липпе, Златану никак не удавалось вывести того на эмоции и получить хоть какой-то отклик. В определённом смысле, это тоже было результатом и весьма неплохим. Для себя Войнов решил, что подобная безэмоциональность была либо платой дознавателя за его псайкерские способности, либо же он давно готов был получить инсигнию, фактически уже являясь лишённым сострадания и привязанностей инквизитором. И вряд ли Пелленор этого не замечал.

– Что ж, надеюсь, вам удастся что-нибудь найти. Или же найти то, что находить нечего, – растянул губы в холодной улыбке Войнов. Мэв ответила ему такой же ледяной улыбкой. – Пойду узнаю, как успехи у Бальтазара.

Звать с собой Липпе и Кор`Тилин Войнов не стал, лишь у самого выхода из прозекторской кинул взгляд на дознавателя. Тот смотрел ему вслед, но в его взгляде не было ни напряжённости, ни тревоги – лишь ожидание. Златан качнул головой, пока сопровождение ему не требовалось. Про себя же он отметил, что дознаватель совершенно не боялся того, что Шац мог что-то найти. Подобную уверенность легко было принять за высокомерную убеждённость в собственном превосходстве, если бы Липпе был обычным еретиком или культистом. Но он знал о том, как работает Инквизиция и не мог недооценивать её агентов. Вторым очевидным ответом была уверенность в собственной невиновности. Однако Липпе слишком много времени провёл с Пелленором и должен был понимать, что такой вещи, как невиновность, не существует в принципе.

Когда дверь за спиной Войнова закрылась, отрезая пристальный взгляд Липпе, инквизитор вздохнул с облегчением. С удивлением он понял, что замёрз, и не только потому, что провёл достаточно много времени в прозекторской. Златан медленно выдохнул, успокаивая сердцебиение и упорядочивая мысли. На миг ему показалось, что это не он изучает Липпе, как подозреваемого, а Липпе изучает его.

Возможно, так оно и было. Войнов легко успокоил себя тем, что дознавателя Пелленор воспитал весьма последовательным и дотошным. Об этом можно было судить хотя бы по той уборке, которую тот учинил в Псарне. Златан решил на время отложить наблюдения за Липпе и сосредоточиться на крепости в целом. Инквизитор Шац имел большой опыт в выявлении хаоситских культов, его специалисты умели находить признаки и следы их деятельности везде: начиная от запутанных подульев, заканчивая верхушками шпилей. Бальтазар мог быстро и чётко выделить направление поиска, замечал малейшие детали и находил самые неявные намёки на присутствие слуг Губительных Сил. За прошедшее время он должен был уже найти хоть что-то. Войнов растянул губы в безрадостной улыбке. Если Липпе оставил ему хоть что-то, что можно найти.

Глава 4. Император милостив.

Тело милорда Пелленора всё больше утрачивало целостность. Ниро бесстрастно наблюдал, как медике Мэв отрезают от него кусок за куском. Ещё год назад он и представить себе не мог, что Наставника разберут на части и будут изучать со всем тщанием и внимательностью. Впрочем, год назад Кай уже мог предположить, что так всё и будет. В конце концов, не стоило и надеяться, что хоть кто-то поверит в естественность его смерти.

Тот день шёл так же, как и прочие – по давно заведённым и отработанным до автоматизма схемам и последовательностям. Это привносило в жизнь приятное постоянство, позволяло занять мозг куда более важными вещами. Липпе шёл рядом с Пелленором – и немного позади – по коридору, ведущему в личную часовню Наставника. Каждый шаг был отмерян, каблуки били ровно по одним и тем же плитам пола, не попадая на стыки. Им вторили удары посоха Пелленора в такт его собственным шагам. И всё же в тот день ритм был нарушен. Не ощутимый ни одним органом чувств диссонанс пропитывал каждое движение.

Двери часовни были распахнуты, у порога стоял увешанный печатями чистоты сервитор, готовый закрыть их за милордом. Ниро знал, что под печатями все механические части раба покрыты защитными знаками и контурами, а органические – молитвенными татуировками.

Его я уничтожил одним из первых.

Из дверей лился мерцающий свет сотен свечей, отражённый от золотых украшений, цепей и статуи Императора Карающего, возвышавшейся над алтарём. Кибер-херувимы без конца бормотали молитвы, время от времени судорожно дёргая кадилами. Пелленор не сбавил шага, подходя к часовне. Ниро же задержался – всего на миг – и вскинул голову вверх, к вьющейся над дверью золотой надписи: «Император карает всякого оступившегося». «Оставь надежду», – мысленно добавил Кай, догоняя Наставника.

Едва они вошли, Сереника поднялась с колен и повернулась к Пелленору. Она пришла раньше, чтобы помолиться в одиночестве. Склонившись перед инквизитором, Сереника дождалась, пока он пройдёт мимо, и бросила быстрый, тревожный взгляд на Ниро.

Она единственная во всей Псарне знала о расследовании, что я вёл тогда.

У Сереники хватило мудрости и стойкости сохранить тайну до конца.

Кай кивнул ей в ответ – едва заметно, одними ресницами. Ему показалось, что биомант на миг задержала дыхание, словно принимала какое-то важное решение. В тот день все они принимали решения. Как и за дни до этого.

Своё расследование Липпе начал со смерти молодого псайкера из свежего набора. Юношу завербовали и привезли в Псарню всего за неделю до того, как Ниро обнаружил его в собственной келье в виде вывернутой наизнанку груды внутренностей. Вечером, как потом сказала Сереника, всё было в порядке. Утром же несчастный превратился в груду ливера, всё ещё осознающую себя и безнадёжно смотрящую на дознавателя единственным уцелевшим глазом. Липпе доложил об инциденте милорду, на что тот лишь отмахнулся, заявив, что юнец просто не справился со своими силами. Бывает. С этим Кай не мог спорить, вот только он успел поговорить с молодым псайкером за пару дней до смерти. Тот произвёл на него впечатление вполне перспективного и талантливого новичка, способного контролировать свои силы и жаждущего раскрыть их в полной мере на службе Инквизиции.

Кроме того, в каждой келье стояла защита, подавляющие и стабилизирующие символы, сигналы тревоги на случай внезапного прорыва или всплеска варп-эманаций, системы блокировки дверей как в одну комнату, так и во всё крыло. Кай изучил состояние рунескриптов, защитных гексаграмм и велел Цваю провести ускоренную диагностику защитных систем крыла псайкеров на предмет срабатываний и сбоев. После чего он отправился к Серенике. Биомант была не только старейшим псайкером милорда – если такое уместно было говорить о привлекательной и молодой на вид женщине – но и негласным куратором всего крыла. Она знала всё и обо всех его обитателях. Кроме того, как успел заметить Липпе, к погибшему новичку Сереника была весьма благосклонна. Многое в её поведении указывало на особый интерес к юноше. Ниро не лез в личную жизнь коллеги, но в этот раз надеялся на её заинтересованность.

Первое, что показалось Каю странным – Сереника восприняла его вопрос спокойно, точно ждала чего-то подобного. Сказала, что вчера вечером с юношей всё было в полном порядке, практиковать без сопровождающего он бы никогда не рискнул, да и фокуса у него при себе не было. Ниро стоял и ждал, Сереника никогда не могла солгать ему, в этот раз у неё тоже не вышло. Всего через минуту неловкого молчания она призналась, что днём Пелленор забирал новичка и вернул только вечером, поэтому она и зашла проверить, что всё в порядке.

Я ждал такого ответа, но надеялся, что он будет иным.

Кивнув Серенике, Ниро направился в лаборатории, расположенные на подземных этажах Псарни. В последние годы милорд проводил там большую часть своего времени. Часто он призывал сам или приказывал кому-то из псайкеров призвать демона в тело выбранного им человека. В качестве сосудов Пелленор обычно использовал жителей Вивиан-Прайм, которых доставляли в Псарню буквально с улиц города. Милорд подбирал пол, возраст и уровень здоровья под демона, экспериментируя с целью ослабить или усилить оного. Камеры нижних этажей были забиты демонхостами, созданными ради практики в изгнании, пыток и допросов. В реликвариях хранились артефакты, извращённые и отмеченные немыслимой скверной, о самых отвратительных из которых знали лишь они двое. Пелленор не доверял тем, кто мог легко умереть или предать, чья душа не была столь много раз испытана им, как душа Липпе.

Многие из этих предметов пришлось уничтожить не под запись.

Любая техника рядом с ними выходила из строя и подвергалась искажению.

Даже простое упоминание в общих списках несло опасность.

Не только реликварий, но и весь этаж, где они хранились, пришлось запечатать и изолировать.

Ниро прошёл вдоль камер с демонхостами, миновал лаборатории призыва и изгнания. Дальше шли комнаты, в которых – под защитой гексаграмм, рунеставов и молитвенных полос – содержались призванные демоны в своём естественном отвратительном облике. Кай провёл ладонью по самой дальней двери. Крошечные иголочки тут же впились в кожу, считывая его генетический код. Замерцали нанесённые им же самим защитные символы. Даже Пелленор не смог бы войти сюда без него. Кай произнёс вписанную в защитный механизм формулу, дверь медленно отворилась, пропуская его внутрь.

Комната была небольшой и напоминала пещеру. Стены из дикого камня покрывали защитные знаки разной формы и природы, надёжно скрытые длинными молитвенными лентами. По дальней стенке стекала вода, Ниро вспомнил, что в прошлое его посещение по камню плясали языки пламени. В этот раз пахло яблоками и прометием. Яблоки нравились обитателю камеры и в качестве образа, и в качестве символа, и в качестве объекта. Он сидел в самом центре большого многоуровнего круга, поджав ноги под себя. Тонкие когтистые руки смиренно лежали на коленях, клювастая голова склонилась к плечу, едва Кай вошёл.

Демон с интересом рассматривал своего пленителя, не говоря ни слова. В прошлом между ними было много бесед, были и часы безмолвных наблюдений, провокации и попытки вывести из равновесия.

– Партию в регицид? – демон взмахнул длинной, покрытой лазоревыми перьями рукой. Перед ним завис призрачный образ трёхмерной доски, усовершенствованной и усложнённой для более интересной игры. Обычный регицид обоим успел наскучить. – Мы давно не играли, хочу проверить пару новых стратегий. Для человека из тебя вышел весьма занятный партнёр.

Ниро не ответил на предложение, подошёл к самому внешнему защитному кругу и замер. Он стоял, заложив руки за спину, и думая, как ему поступить. Здесь всегда думалось… не легче, продуктивнее. Словно близость демона, что так хорошо успел его изучить, подстёгивала все его способности к логическому мышлению.

– Понял, наконец, – тихо, с лёгкой ноткой грусти произнёс демон. Он не стал ничего добавлять, но Кай осознал, что он прав. Демон уже просчитал все пути и вероятности и знал, что будет дальше.

И знал, что произойдет через год.

– Где? – выдохнул Кай. Он не просил помощи, они оба понимали, что ему она не нужна, ответ лишь ускорял процесс. А это было выгодно им обоим.

– Пятая исследовательская лаборатория, – демон клацнул клювом и протянул руку к висевшим на шее бусам из вразнобой двигающихся глаз. Ему не нравилось, что Липпе называл исследовательскими лабораториями места пыток и экспериментов. Как-то они четыре часа потратили на спор о допустимости терминов и их влиянии на восприятие объектов.

Ниро кивнул, принимая ответ – солгать его пленник не мог, уйти от ответа – тоже. Да и незачем ему было лгать. Не в этот раз. В пятой исследовательской лаборатории милорд проводил самые сложные и опасные эксперименты, одно это многое объясняло. Постояв с минуту в задумчивости, Кай начал читать формулу изгнания. С первых слов перья на голове, руках и плечах демона встали дыбом. Он поднялся на ноги и подошёл к самому краю отведённой ему части круга.

– Значит, партий в регицид больше не будет, – щёлкнул клювом демон. – Жаль.

Каждая партия, каждый разговор был искушением.

Демон снова и снова испытывал меня на прочность.

И не раз я проходил по самой грани.

Но… мне тоже жаль. Играть с ним было увлекательно.

И круги, и ритуалы призыва и изгнания Липпе дорабатывал сам. Бессчётные часы в библиотеке, дни в архивах и скрипториях, опыты и эксперименты, умозрительные построения и отработки отдельных элементов схем – ради того, чтобы призвать и удержать того, чьё тело сейчас всё больше теряло плотность и чёткость, растекаясь вероятностями поз, цветов и форм. Даже милорду он не показывал ни результаты своих изысканий, ни демона, которого смог призвать. Когда нерождённый истаял, Кай тщательно стёр все круги, прошёлся ещё раз заранее заготовленной освящённой водой и вызвал священника. После чего проверил через о-сознание, что не осталось ни малейшей лазейки, через которую его партнёр по игре в регицид мог вернуться. Лишь удостоверившись в том, что демон изгнан окончательно, а материум стабилен, насколько это вообще возможно в подвалах Псарни, Ниро вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

В пятой исследовательской лаборатории смердело варпом. Стены, тщательно отмытые, вопили болью и безумием, истекали агонией и скверной. Почерневший камень лишь казался спокойным и холодным, но Кай почувствовал жар, что ещё недавно опалял его. Милорд закрыл все пути и вероятности, но не удосужился стереть следы – он не видел в этом смысла, потому новые ложились на старые, крики звучали вразнобой, а материум рвался легко по первому же его желанию. Ниро провёл три часа, изучая отголоски, обрывки красок и чувств. Он легко различил боль и агонию молодого псайкера среди всех наслоений – свежие и яркие, скреплённые отчаянными молитвами и попытками удержать разум на грани. То, что он смог дойти до кельи и даже поговорить с Сереникой, указывало на огромную силу воли и большой потенциал. Если бы новичку дали хоть один шанс. Но необученный псайкер не мог пережить эксперименты Пелленора и не сломаться.

Закончив в лаборатории, Липпе на два дня заперся в архивах. У него был доступ к протоколам экспериментов Наставника, записям допросов, описаниям доработок и полученных данных. Два дня Ниро изучал все недавние работы Пелленора, изучал всё, чем тот занимался в последние годы. Потом занялся списками завербованных и погибших на службе, описаниями заданий и полётными листами. Убыль персонала Псарни уже несколько лет превышала пополнения, причём многие смерти даже не были задокументированы, люди просто пропадали из списков и из крепости. При этом штурмовики получали приказы привозить в Псарню гражданских, пребывание которых тоже нигде не фиксировалось. За последние годы крыло псайкеров почти опустело, да и в коридорах стало заметно меньше людей. Даже количество кибермастифов заметно сократилось. При этом призывы и опыты проводились ежедневно, часто без свидетельств и протоколов.

О многом удалось догадаться лишь по косвенным уликам – графику работы печей, вызовам священников, недостаче персонала, вылетам боевых групп и расходу мела и свечей. После Липпе занялся перепроверкой артефактов и демонхостов. Он прошёл по всем камерам, сверил списки, даты призыва и описания. Неучтённых тварей оказалось на удивление много, среди них были сильные и весьма опасные создания.

И опять же, часть пришлось изгонять не под протокол и с большим трудом.

Милорд не оставил записей об их природе, а без этого приходилось действовать силой и рисковать.

Часть хранилища артефактов оказалась заперта. Кай не стал пытаться проникнуть туда, хватило и сверки по описям в доступной части. Опять обнаружилось много неучтённого, часть вещей была явно создана в Псарне, о многих он не знал.

Запертые помещения я вскрыл, как только получил полный доступ к крепости.

Заперты они были не без оснований.

Чем больше Липпе погружался в сверку и изучение протоколов и списков, тем яснее понимал масштаб того, что происходило в Псарне. Ему было известно, что милорд посвящает его далеко не во все детали своей работы, некоторые исследования проводит самостоятельно, но и помыслить не мог, как много было от него скрыто. Даты проведения призывов, экспериментов по созданию артефактов, поступления гражданских для опытов удалось выяснить лишь частично. Многое Ниро вычислял по косвенным признакам, сверкам полётных листов, затрат горючего, отчётам об обслуживании челноков, печей и камер, закупок еды вне необходимого количества и прочим подобным мелочам.

Самые рискованные призывы, работа с неучтёнными артефактами и некоторые сомнительные эксперименты милорда удивительным образом совпадали с периодами отсутствия Липпе в Псарне. Пелленор отправлял его на задания и инспекции, отпускал в Крепость-Участок Арбитрес, вместо себя посылал вербовать новых штурмовиков или искать псайкеров.

Сперва я не понял, почему милорд так не доверял мне.

За ежедневной рутиной Ниро старался выкраивать минуты для собственного расследования. И каждый раз, сталкиваясь с Сереникой в коридорах или на службах в часовне, он ловил на себе её понимающий и сочувственный взгляд. Ночами Кай сопоставлял, вычислял и анализировал, стараясь понять суть работы своего Наставника, разобраться, почему тот старался скрыть её от него.

Чем больше я понимал, тем очевиднее становился ответ.

Однако принять его сразу я не смог.

Милорд знал, что я не одобрю то, что он делает.

Он не скрывал – иначе я не нашёл бы следов – но и не выставлял напоказ.

Иначе я бы заметил раньше.

Дни сменялись ночами, Кай перестал их считать. Истина разворачивалась перед ним подобно многомерному лабиринту. Добавляя новые факты, детали и вероятности, он всё глубже погружался в него. Ответ ускользал, теряясь в бессонных ночах и нескончаемом анализе.

В то утро – раннее и холодное – Ниро вышел из своей кельи с ворохом планшетов и гудящей головой. И едва не столкнулся с проходившей мимо Сереникой. Лицо у биоманта было обеспокоенным и напряжённым – впрочем, другим Липпе давно его не видел. Псайкеров привозили в крыло в большом количестве, но ни Сереника, ни Ниро не запоминали их имён и лиц – все новички погибали, не успев даже примелькаться. Кай невольно задумался, когда это началось.

– Понял, наконец? – тихо и обречённо спросила Сереника.

Этот вопрос – уже заданный ему однажды – разрезал весь лабиринт умозаключений надвое, обнажив его суть. То – очевидное и явное – что Ниро не желал признавать. Алигьери Пелленор давно и глубоко погряз в ереси, перешёл все допустимые границы, нарушил собственные правила. Лишь гордыня и слепая вера в собственную непогрешимость не позволили милорду заметить, что он перешагнул черту, что его изыскания – отвратительные и богомерзкие – обрекают его душу на вечное проклятье. Скверна завладела тем, кто некогда боролся с ней отчаянно и непримиримо. Цели и средства давно отошли от тех, которым он учил Кая. Пелленор уверовал в то, что ему – Первому среди равных – дозволено всё, что он превыше любых запретов, что после стольких лет ему уже не нужно бояться падения.

Я должен был понять раньше.

Как же я был слеп…

Всё, что милорд скрывал от него, всё, что прятал за закрытыми дверями, было чистой скверной и не имело оправданий. Сотни и тысячи скормленных демонам душ, договоры с нерождёнными и тайны, что он выпытал у них, отвратительные эксперименты и предметы, которые необходимо было уничтожать, а не изучать – у всего этого не было оправдания, не могло быть причин и, более того, не было никаких результатов, способных хоть как-то искупить грехи, которым не было прощения.

Нельзя верить – никому и ничему.

Нельзя привязываться – как бы ни хотелось.

На пути, которым следует мой Ордос, оступиться слишком просто.

Это был последний – и самый важный – урок, преподанный мне Наставником.

На вопрос Сереники Ниро смог только кивнуть. Биомант устало улыбнулась и ушла, оставив в коридоре лёгкий пряный запах духов. Липпе простоял неподвижно минуты две, после чего резко развернулся на каблуках и вернулся в свою келью. Положив планшеты на край тумбы, он уселся на циновку и поднял голову. Император с триптиха смотрел строго и грозно, но Кай в его взгляде искал совсем иное. «Будь милосерден к нему. Он был Твоим верным псом и желал верно служить Тебе», – повторял Кай снова и снова, как будто это могло хоть что-то изменить. Планшеты и инфокристаллы были полны доказательств, неоспоримых и явных, и противопоставить им было нечего. Ни десятилетия беспорочной службы, ни сотни раскрытых заговоров и сорванных ритуалов, ни миллиарды спасённых душ не могли искупить греха падения.

Люмены не горели, в келье было темно, но Ниро не шевелился. Он безмолвно смотрел на лик Императора и думал. Мысли, сперва беспорядочные и трудноуловимые, сливались в строгие логичные схемы, шаг за шагом выстраивалась чёткая последовательность действий. Растерянность растворялась в спокойной сосредоточенности принятого решения. Признать факт падения было сложно, принять собственную слепоту – тоже. Теперь остался только долг. «Будь милосерден к нему», – повторил Кай. Себе он милосердия позволить не мог.

Бесконечные коридоры Псарни привычно ложились под ноги. Пелленор был на полшага впереди – как всегда на протяжении многих лет. Они шли из его кабинета, минуя посты охраны и запертые двери. В голове Ниро было совершенно пусто, ни единой мысли, лишь отсчёт шагов до часовни. Тело двигалось само, подчиняясь давно заведённой привычке: замедлиться на повороте, пропустить шаг перед шлюзовыми дверями, переступить плитку – в ней спусковой механизм ловушки. И так до самой часовни.

Двери были открыты, сервитор замер в поклоне, из помещения лился свет, пахло благовоньями, свечами и чем-то непривычным, горчащим. Словно фальшивая нота закралась в привычную мелодию. Мелькнула мысль проверить через о-сознание, но Кай сразу же отверг её. В последние годы милорд не терпел, когда он применял свой дар рядом с ним.

Шаг через порог и взгляд вперёд и вверх, на статую Императора Карающего. Оставь надежду. Как и в любой день до того. В следующий миг Ниро заметил стоящую на коленях Серенику, она пришла раньше, чтобы помолиться. На биоманте было платье глубокого винного цвета, она так редко надевала его в последнее время. Липпе перехватил её взгляд – сочувствующий, понимающий и самую малость встревоженный – и кивнул в ответ. В часовне было холодно, холоднее обычного – на спинке скамейки рядом с рукой Липпе даже появилась изморозь. Он не обратил на это внимания, проследовав за милордом дальше.

Проповедь в тот день раздавалась из динамиков сервитора, благословлённого и увешанного молитвенными полосками. Липпе едва смог вспомнить, когда в последний раз проповедь здесь читал священник. Кажется, это был преподобный Хлодвиг. Через два дня после проповеди он поскользнулся и упал со стены. С тех пор Пелленор предпочитал записи и сервиторов. Липпе он это объяснил тем, что священники склонны перевирать святые тексты.

Всю проповедь Кай стоял за спиной Наставника, повторяя знакомые слова за сервитором. Кибер-херувимы кружили над их головами, едва не задевая кадилами. Сереника молилась куда искреннее, Ниро даже показалось, что её глаза блестят больше обычного. На Пелленора она не смотрела. Даже когда тот удалился в исповедальню к статуе Арета, не подняла головы. И лишь когда Пелленор и Липпе одновременно опустились на колени для молитвы, застыла, глядя строго перед собой.

Это было легко, слишком легко, если задуматься. Казалось, ошибиться было просто невозможно. Кай чувствовал затылком строгий взгляд статуи Императора и вместо молитвы повторял: «Будь милосерден к тем, к кому не могут быть милосердны псы Твои». Эти слова сплетались, будто кружево простой и чёткой мелодии, что вела, направляла, подталкивала. Легчайшее прикосновение телекинеза, неощутимое и едва осознаваемое. Словно тихий вздох в вечном крике Псарни, что исчезает, едва родившись. Кай коснулся крупного сосуда в мозгу своего Наставника, сжал его почти бережно, почти нежно. Столь лёгкое воздействие не мог ощутить ни один из множества защитных амулетов, которые носил Пелленор. В этом не было злого умысла, не было ненависти, не было даже обиды. Ни единой лишней мысли, кроме тех, что были обращены к Императору.

Лишь долг.

Херувимы продолжали свой полёт, Кай неподвижно стоял на коленях, чувствуя, как скапливается кровь в пережатом сосуде. Пелленор пошатнулся и упал, в этот самый миг Ниро разжал хватку – так же медленно и осторожно. Долг пса. Ни следов, ни сгустков, ни отпечатков на сосуде – идеальный спазм. Кай поднял голову, Император всё так же строго взирал на то, как милорд Пелленор оседал на пол часовни у Его ног. «Император милостив к своим псам», – промелькнула мысль в голове Кая за миг до того, как он вскочил на ноги и бросился к упавшему инквизитору. – «Я – нет». Сереника подбежала к телу одновременно с ним – они оба уже знали, что Алигьери Пелленор мёртв. Ниро поднял голову и встретился с её долгим взглядом. Этот миг понимания и соучастия длился бесконечно долго, казалось, время замерло, растянулось в бесконечную, вязкую нить. Но нить затвердела в принятии свершившегося факта и с тихим звоном раскололась. Время вновь потекло с привычной скоростью.

Служители и медике явились быстро, точно ждали вызова. Тело перенесли, Сереника немедленно занялась исследованиями. Ниро она не сказала ни слова, даже потом, завершив работу, молча передала заключение о смерти Пелленора. Шифруя его для передачи по каналам Инквизиции, Липпе мог только догадываться, нашла ли биомант хоть какие-то физические повреждения на самом деле или ему удалось сработать без единой ошибки. Об отпечатке пси-воздействия он не беспокоился – подавители Псарни и защитные амулеты Пелленора стёрли их без следа.

Они не разговаривали, пока ждали ответа, пока занимались каталогизацией и уборкой Псарни. Они ничего не обсуждали, даже не думали о том дне в часовне – не было необходимости. То, что сделал Кай, то, о чём знала, но смолчала Сереника, связало их крепкими узами общего деяния, оценку которому каждый из них давал сам. И каждый сам искал для себя ответы на множество вопросов, порождённых этим деянием.

Год спустя Ниро Липпе стоял рядом со столом, на котором покоились останки его Наставника – всё, что ещё не растащили медике Мэв – и слушал, как они обсуждают возможные причины смерти Пелленора.

– Очевидна церебральная гипоксия, вызванная спазмом крупного сосуда, – тараторила медике Мэв, листая записи на планшете. – Но причины всё ещё не ясны. Следов ядов нет. Мы проверили на все возможные: имперские, ксеносские, те, которыми пользуются джокаэро и слуги Губительных Сил. Необъяснимых биохимических следов, которые могли остаться после воздействия неизвестных нам ядов, тоже нет. Механических повреждений и следов насилия нет. Аллергии нет. Варп-эманаций и следов варп-воздействия нет. Хронических или острых заболеваний, способных привести к подобному исходу, нет.

– Это я всё и раньше знала, – раздражённо махнула рукой Мэв. – Скажи что-нибудь новое.

– Инквизитор Пелленор явно пренебрегал ювенальной терапией, пропускал моменты, когда она могла дать максимальный эффект. Много работал. В его теле и органах видны следы износа, есть очаги воспалений, множественные мелкие некротические участки, трудно идентифицируемые микротравмы, – вздохнула медике и обернулась к остаткам тела инквизитора. – Он был уже стар и забывал заботиться о своём здоровье.

– Мы с госпожой Кор`Тилин множество раз напоминали ему об обследованиях и терапии, – Липпе сцепил руки за спиной. Он говорил правду, милорд просто отмахивался от его слов, как и от напоминаний Сереники. Или злился.

– Алигьери всегда был упрямым, – Мэв поджала губы и бросила быстрый взгляд на Липпе. – Тебе доставалось за то, что ты пытался о нём позаботиться? Можешь не отвечать. Знаю, что доставалось.

Она повернула голову и посмотрела на Ниро долгим испытующим взглядом, словно пыталась понять, злился ли он на милорда за подобное пренебрежение. Увиденное явно не удовлетворило её, Мэв неопределённо махнула рукой и отвернулась.

– Если захочешь рассказать мне что-то или просто поговорить о старике, приходи в мою комнату, – Мэв склонила голову к плечу, разглядывая труп. Она протянула руку в сторону, один из медике тут же вложил в неё кружку с рекафом. – Я буду рада. Нам есть, о чём поговорить, что вспомнить.

Липпе медленно кивнул, зная, что она уловит его движение, даже если не увидит. Какое бы решение ни приняла Мэв, какое бы заключение ни сделала, его бы это устроило. Ведь любой ответ, который она могла дать, был правдивым. Для того, кто оступился, смерть была совершенно естественным исходом.

Глава 5. Склеп инквизитора.

В Псарне было холодно, казалось, крепость промёрзла настолько, что согреть её невозможно уже никакими средствами. Златан зябко ёжился, меряя шагами галерею на внешней стене одной из башен. Она была защищена бронестеклом в три пальца толщиной и высоким ферробетонным бортиком, но инквизитору всё равно казалось, что ледяные ветра в любой миг могут прорваться через все преграды и утащить его вниз, на скалы – с такой неистовой силой они бились в стекло галереи. Бальтазар, вышагивающий рядом с ним, вообще не замечал неудобств. Он был погружён в мысли и угрюмо молчал.

– Дай хотя бы предварительный анализ, – вздохнул Златан, повернув голову к Шацу. Тот нервно дёрнул плечом, точно отгонял назойливый сервочереп. – У тебя было время осмотреться.

– Было, не спорю. И ничего интересного я не обнаружил, – Бальтазар скептически хмыкнул. – Они тут все поголовно и показательно скорбят. Никогда не видел такого единодушия.

– Выполняют приказ? – Войнов сцепил руки за спиной. Бронестекло подрагивало под ударами ветра, до середины его залепил снег.

– На полноценный осмотр и опрос всех обитателей нужно больше времени, – задумчиво протянул Бальтазар. – Но все, с кем я говорил, не врали. Все местные сотрудничают, ничего не скрывают и свято уверены в том, что старик умер своей смертью. Один святоша уверял меня, что Пелленор был так праведен, что Император призвал его во время молитвы.

Златан покачал головой. Пелленор был хорошим инквизитором, но точно не святым, особенно, если вспомнить, как много после него пришлось зачищать Липпе. Впрочем, это совпадало и с его наблюдениями. Перекрестные и стрессовые допросы приближённых сотрудников дали точно такие же результаты. И начальник охраны, и прогностикар, и механикус, и священники – все говорили, что смерть была естественной, в Псарне у Пелленора врагов не было, все ему были безусловно преданы. И никто не лгал. Ни один из специалистов Войнова не смог найти ни единой зацепки.

– Крепость вычищена так, словно в ней никогда и не жили, – продолжил Бальтазар. В его голосе невольно проскользнуло восхищение. – Ни единого следа самого Пелленора. Его помнят, по нему скорбят, но от него самого не осталось ничего, кроме трупа. Да и тот Мэв скоро растащит по кускам.

Войнов кивнул, это он тоже успел заметить. В кабинете и покоях Пелленора не осталось личных вещей. Было бельё, книги – из разрешённых – любимый бокал, одежда. Всё это Липпе сохранил, вернее, не счёл нужным уничтожать. Но планшеты, личные записи, защитные амулеты, сувениры после сложных расследований – всё это пропало. То, что дознаватель оставил им, могло принадлежать кому угодно.

– Я проверил место смерти, – Бальтазар открыл дверь, ведущую с галереи вглубь крепости, и придержал её для Златана. – В часовне нет ни единого варп-следа и каждый день проводятся молитвы за душу Пелленора.

– Следов нет, – кивнул Златан. – Как и во всей Псарне.

Это место не могло не хранить в себе множества следов, судя по протоколам очистки, варпом здесь должно было разить из каждого угла. Войнов ещё раз подумал, что Липпе проделал просто титаническую работу, чтобы сделать это место таким.

– Всё стерильно, – почти зло ответил Шац. – На всех уровнях. Даже зацепиться не за что. Вообще ничего! А должен быть густой фон и множество подконтрольно тонких мест!

– А люди? Ты говорил, они скорбят, – задумчиво протянул Войнов. – Это можно понять. Без Пелленора их судьба стала неопределённой.

– Преданы ему полностью, считают едва ли не героем, – Бальтазар усмехнулся, всем видом показывая скепсис. Златан медленно кивнул. С одной стороны, все они читали отчёты Липпе, с другой – Пелленор сделал для сектора очень многое и в Инквизиции прослужил долго. Его вклад трудно было переоценить.

– Что по гаданиям? – осведомился Войнов.

– Ты же не любишь гадания, – вскинул бровь Бальтазар. – Откуда такие вопросы?

– В нынешней ситуации… Обстоятельства никак нельзя назвать обычными, – вздохнул Златан. – Сейчас мы не можем пренебрегать никакими средствами. Особенно с учётом того, что все прочие мероприятия пока ничего не дали.

– Тут даже спорить не о чем, – пожал плечами Бальтазар. Они спустились по винтовой лестнице, через шлюзовые, покрытые защитными гексаграммами двери вошли в крепость. Здесь о буйстве стихии ничего не напоминало, в Псарне почти не было окон.

– Когда в последний раз инквизитор уровня Алигьери Пелленора умирал своей смертью? – пришла очередь Златана изображать недоумение. – Иначе мы трое не взялись бы за это расследование. У нас хватает срочных дел и без мирно почившего год назад старика. Но мы здесь, Бальтазар.

Несколько минут, пока инквизиторы шли вдоль запертых дверей без каких-либо опознавательных символов, Шац молчал. Ему приходилось замедлять шаг, подстраиваясь под более неторопливого коллегу. Время от времени Бальтазар тёр нос, точно старался не чихнуть.

– Отвратительное отсутствие запахов. По запахам очень многое можно сказать. Не раз мои расследования начинались именно с запахов. А тут – полностью и идеально отрегулированные системы очистки и рециркуляции. Как же он загонял своих шестерёнок! И наружу по такой погоде не выйдешь, – не прекращая жаловаться, Бальтазар снова потёр нос. Златан невольно усмехнулся. Липпе был последователен во всём, не упустил даже такой мелочи как запах. Не удивительно, что Мэв обратила на него своё пристальное внимание и никак не может смириться с поражением. – Что же касается гаданий, могу сказать, что мои специалисты работают на пределе сил. Каждый выпил по десятку чашек лучшего кофеина из моих запасов. С маятниками облазили все карты и схемы крепости, с лозами обошли каждый закоулок. Понятное дело, что с сопровождением из местных. Здесь даже посреди обычного коридора могут быть ловушки. Как мне удалось узнать, Липпе велел дезактивировать те, что расположены рядом с нашим крылом. Но здесь есть целые коридоры, буквально напичканные всем, что может убить!

– Так что с результатами? Гадание по кофеиновой гуще и смертельно опасное лозоходство что-то дали? – поторопил коллегу Войнов. Паранойя Пелленора была ему хорошо известна, но пичкать собственную крепость ловушками не только на входе, было несколько чересчур эксцентрично даже для него. При этом никто из местных не видел в этом ничего странного.

– Схемы крепости весьма неточны. Я проверил все, что нам предоставили, перетряхнул когитаторы, пробился во внутреннюю сеть по своим каналам, спрашивал местных шестерёнок и начальника охраны, этого типа, Германа Хайла. Все как один утверждают, что других схем и планов нет, нам отдали всё, что было. И, знаешь, я этому верю. Однако здесь хватает мест, которых нет ни на одной из этих схем, – раздражённо скрестил руки на груди Бальтазар. Он терпеть не мог такого дружелюбного незнания, когда даже обвинить местных в сокрытии не получалось. – Маятники это и показали. Лозоходцы – тоже. Как и говорил дознаватель, в крепости хватает опасных мест. А в остальном – муть. Моим гадателям не за что зацепиться. Никаких следов, никакого злого умысла ни от кого из обитателей Псарни.

– Липпе мог сам провести расследование и казнить преступника? – Златан рассуждал скорее сам для себя, обкатывая новую мысль. В его внутреннем списке она стояла с большим вопросом.

– Зачем ему? Не проще ли было отчитаться обо всём и избавиться от нас побыстрее? – Бальтазар пожал плечами. Вычислить и приговорить преступника, если он есть, доложить об этом – и никакой комиссии бы не было.

– Мы бы всё равно перепроверили, – вздохнул Златан, понимая, что при достаточно правдоподобной версии они могли бы просто махнуть рукой, вызвать на допрос самого Липпе и сразу же дать ему инсигнию, если бы он оказался достаточно убедительным.

– Возможно, – неопределённо пожал плечами Бальтазар. Они уже подходили к выделенному им крылу. В воздухе витали едва уловимые ароматы благовоний и кофеина. Система очистки воздуха никак не могла уничтожить их полностью, но очень старалась, из-за чего воздух в коридоре был заметно прохладнее, чем в остальной Псарне. Это неприятно напомнило Войнову о Липпе. – Хочу ещё попробовать Таро, у меня есть пара хороших специалистов. Но, если честно, не уверен, что будет результат. К нашему прилёту хорошо подготовились, тщательно. Этот Липпе же и сам псайкер.

– И весьма сильный, – кивнул Златан, обдумывая слова Бальтазара. К их прилёту готовились, но дознаватель ждал кого-то из своего Ордоса, это давало хоть крошечный, но шанс. – Кроме того, успешно практикующий предсказания, особенно Таро.

– Тогда он знал, где и что подтирать, – буркнул Шац, нервно передёрнув плечами. – Как же это раздражает – отставать на целый год! Всё равно, что искать следы убийцы после того, как по месту убийства прошла толпа горничных-трудоголиков!

– В каком-то смысле так оно и было, – усмехнулся Златан.

Это было как раз в характере дознавателя Липпе – убрать даже в тёмных углах, не заметать под коврик, а перетряхнуть каждый половичок. Войнову он показался именно таким – последовательным и старательным аккуратистом, привыкшим каждую мелочь делать тщательно и проверять каждую деталь по несколько раз и с разных ракурсов. Кроме того, Липпе был сильным псайкером, это можно было понять, даже не читая досье. Рядом с ним воздух был неизменно холодным, а в затылке появлялась неприятная тяжесть, от него хотелось держаться как можно дальше. И всё это при том, что Липпе полностью контролировал свои силы. Как минимум, Пелленор не потерпел бы рядом с собой нестабильного псайкера. Дознаватель же продержался возле него очень долго. Да и специалисты Златана как один утверждали, что Липпе стабилен, просто очень силён.

Однако из того же досье Войнов знал, что дознаватель часто и плодотворно работал с местным отделением Адептус Арбитрес, официально числился там вериспексором высокого класса. Следовательно, не мог не знать, что подобная тщательная уборка будет воспринята как попытка сокрытия улик. Он пошёл на это осознанно и с полным пониманием того, чем это может кончиться для него самого. Златан почесал подбородок, мысленно раскладывая все вероятности причин как карты Таро на гадательном столе. Скорее всего, это было данью уважения Пелленору, попыткой прикрыть его грешки, оправдаться за которые сам он уже не мог. Судя по протоколам, грешков хватало, а ведь Липпе, вероятно, ещё и не всё в них внёс. Сейчас общее настроение в Псарне было отражением настроения самого Липпе, единственным способом, которым он мог выразить свои чувства. Он скорбел, он соблюдал траур, выражая его через девственную чистоту помещений и пси-фона крепости.

– О чём так задумался? – Златан почти забыл, что Бальтазар по-прежнему рядом с ним. Они успели войти в своё крыло, стерильная тишина коридоров Псарни сменилась гомоном голосов, щелчками и гулом когитаторов, шипением реактивов. Пресный воздух наполнился целой смесью ароматов, и Златан глубоко вдохнул его, чтобы напомнить себе, что они находятся в крепости инквизитора, а не в склепе.

– О причинах, – расплывчато ответил Войнов. Бальтазар только хмыкнул и свернул в комнату, которую выбрал для себя в самом начале.

Златан зашёл в малый штаб, как они его стали называть, и взял со стола лист бумаги. Пальцы начали безотчётно складывать его, повинуясь давней, ставшей уже инстинктом привычке. Сейчас у инквизитора было два основных подозреваемых из числа обитателей Псарни, очевидных с самого начала. Все остальные не обладали нужной компетенцией, не имели возможности и обладали – в большинстве своём – достоверным алиби на момент смерти Пелленора. Эти же двое в тот день находились рядом с ним, оба были сильными псайкерами, знали Первого среди равных очень долго и, главное, оба могли солгать. Разумеется, специалисты Златана допросили и дознавателя, и биоманта. Разными способами, под разными предлогами. Они перепробовали всё: доверительные беседы, жёсткие допросы – без спецсредств, разумеется, но с психологическим давлением – задавали повторяющиеся вопросы, заставляли вспоминать день смерти Пелленора по минутам, как и неделю перед этим, сверяли показания. И ничего.

И всё-таки они могли солгать. Липпе идеально контролировал свои эмоции, псайкер с его способностями и уровнем не выжил бы, не имей он абсолютного контроля над собственным разумом и нервной системой. Кор`Тилин была биомантом и могла изменить свою биохимию, подавить выработку кортизола, адреналина и норадреналина, тем самым избежав рефлекторных реакций тела, которые могли бы её выдать.

В руках Златана расцвела бумажная роза, когда он развёл пальцы в стороны, позволяя её лепесткам раскрыться. Острые грани делали цветок куда более гармоничным, чем любой из его живых аналогов. Инквизитор положил бумажную розу на центр стола и подошёл к когитатору, пробормотал молитву к активации, литанию стабильной работы и молитву об отсутствии сбоев, после чего поправил ароматическую палочку, вставленную в кожух, и запустил машину. Первым делом он проверил, что срочных входящих сообщений на его имя – как от коллег и подчинённых, так и переданных через системы «Требовательности» – нет. После чего сам отправил Бальтазару и Мэв сообщения о том, что вечером нужно будет встретиться в малом штабе и обсудить результаты. Пока они занимались самой рутинной частью работы – отсекали всё невозможное и проверяли маловероятные версии. У самого Златана осталось всего несколько основных, и он хотел убедиться, что и остальные пришли к тем же выводам, и они могут переключиться на углубленную проверку этих версий.

Ужин им подали скромный, как и во все предыдущие дни. Здесь так питались абсолютно все, изысков в Псарне не водилось. Возможно, при Пелленоре всё было иначе – хотя бы для него самого и его приближённых – теперь же, при Липпе, аскеза вошла в норму. Дознаватель просто не считал нужным тратить средства на что-то, кроме самого необходимого. Мэв уныло ковырялась в своей тарелке, раздумывая, не вызвать ли с «Требовательности» своего повара со всем необходимым набором продуктов. Потом вспомнила о снежной буре и тихо вздохнула. Они были отрезаны от всего мира и заперты в Псарне до самого конца следствия, а то и дольше. Во время последнего рейса челнок с оборудованием едва не врезался в скалу, пилоту чудом и милостью Императора удалось удержать машину и увести её от столкновения. Взлетал он уже с большой опаской и выжидая перерыв в порывах ветра.

Быстро прикончив нехитрый ужин, Бальтазар Шац ходил по комнате из стороны в сторону. В руках он держал бокал амасека из своей личной коллекции. Бальтазар оказался дальновиднее своей коллеги из Ордо Ксенос и привёз несколько ящиков вторым же рейсом. То, что выставил для них Липпе, Шац пить отказывался.

– Вы только представьте! Это не лезет ни в какие границы! Весь амасек в Псарне был привезён сюда всего за пару недель до нашего прибытия и именно для нас! – Бальтазар поставил свой бокал на стол и резко сел, решительно скрестив руки на груди, точно только что доказал причастность всех местных обитателей к некой мерзкой секте.

– Яда в нём я не обнаружила, посторонних примесей – тоже, – пожала плечами Мэв. Амасек вполне подходил к ужину. – Так что не так?

– Пустая ароматика, ни глубины, ни послевкусия, ни тела! Он плоский! – обвинительно воскликнул Бальтазар, с нежностью поглаживая ножку своего бокала. – Базовый дешёвый амасек, словно для галочки. Как будто его выбирали штурмовики!

– Думаю, так оно и было. Если и не штурмовики, то кто-то из работников Псарни, кто занимается закупками остального провианта, – тонко улыбнулся Войнов, намекая, что и в остальном изысков им ждать не приходилось. – Амасек не дурён.

– Не дурён? Но это практически всё, что о нём можно сказать! – Бальтазар резко выдохнул. – Я провёл небольшое расследование и выяснил, что у Пелленора был прекрасный погреб с редкими экземплярами амасека со всего сектора и из-за его пределов.

– Я жду интригующих подробностей, – промурлыкала Мэв, отодвигая тарелку с остатками ужина.

– Дознаватель Липпе уничтожил всю коллекцию! – в трагизмом в голосе сообщил Шац. – Вместе с демонами, псайкерами, книгами и уликами! Полностью очистил подвалы!

– Липпе всегда был последовательным, – сдерживая улыбку, произнесла Мэв. – Во всём.

– Расскажешь о нём? – Златан уже задавал этот вопрос, тогда короткого, но ёмкого ответа ему хватило, теперь же ему нужны были подробности. Мэв встречалась с ним, когда он служил при Пелленоре, это давало возможность понять, изменились ли привычки и поведение дознавателя после смерти инквизитора.

– Мы вместе работали над одним весьма запутанным делом, – Мэв провела кончиками пальцев по столешнице. Рассказывать о расследовании она не собиралась, это касалось лишь её Ордоса. – Можно сказать, он был чем-то вроде возвращённой услуги от Пелленора. Наше с ним дело.

– Можно без подробностей. Меня интересует Липпе, а не ваши с Ордо Маллеус точки соприкосновения, – кивнул Златан. Бальтазар фыркнул, покачал амасек в бокале, вдохнул аромат и блаженно улыбнулся.

– Что ж, так будет проще. С самого начала Липпе показался мне несколько растерянным, словно не знал, как и о чём со мной говорить, – Мэв улыбнулась и поправила тяжёлую прядь волос. Бальтазар хмыкнул, пробормотав что-то вроде: «почему я не удивлён?». – Но за дело он взялся рьяно, изводил себя едва не до обмороков, работал на износ, загонял моих агентов, лаборатории работали круглые сутки. Никогда прежде не видела подобной самоотдачи.

Златан кивнул, пока слова Мэв вписывались в общий портрет Липпе, который он составил у себя в голове. Малообщительный, замкнутый, но работоспособный и старательный. Вполне неплохие качества для инквизитора.

– Не буду скрывать, мне он приглянулся. Заинтересовал. Мы могли бы скрасить друг другу тяготы совместного расследования, – Мэв пожала плечами, демонстративно не замечая взглядов, которыми обменялись инквизиторы. – Отдых необходим, иначе есть риск сорваться, так и не доведя расследование до конца. Он и так едва не угробил мне лучших агентов.

– И как же он ответил на твои предложения совместного досуга? – Златану пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить спокойный деловой тон.

– Со мной он был холодным и отстранённым, – недовольно поморщилась Мэв. – И словно не понимал даже самых явных и откровенных намёков.

Войнов несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Он допускал, что Липпе действительно не понял намёков Мэв, его поведение в том давнем расследовании вписывалось в то, что он видел сейчас, однако всё равно было странным.

– А об отношениях Липпе и Пелленора что-то можешь сказать? – задумчиво протянул Златан.

– Отношениях, – хмыкнула Мэв с такой интонацией, что заставила Бальтазара поперхнуться нежно лелеемым амасеком и отставить бокал. – Не в этом дело, не думай лишнего. То, что их связывало, я назвала бы абсолютной преданностью. Однако не слепой и не фанатичной. Липпе был верен старику, его задевал даже малейший намёк на то, что он может уйти от Пелленора без его на то приказа.

Войнов медленно кивнул, достраивая откровения Мэв в общую схему. Абсолютная преданность способна на многое. Порой на такие вещи, на которые не способны ненависть и даже любовь. Это стоило учитывать, об этом стоило поразмыслить. Златан добавил пару пунктов в свой список. Липпе оказался куда интереснее, чем он предполагал в начале их расследования, и это многое усложняло.

– Ты знаешь Серенику Кор`Тилин лучше нас всех, – Войнов решил проверить своего второго подозреваемого. – Можешь что-нибудь рассказать о ней?

– Не так хорошо знаю, как могло бы показаться, – Мэв картинно развела руками. Сереника была ей интересна, но не настолько, чтобы пытаться переманить её у Пелленора, пока тот был ещё жив. Когда следствие закончится, Мэв собиралась забрать её себе, если, конечно, нынешний местоблюститель Псарни не будет против. – Мне хватает своих специалистов. Знаю, что она была в свите Пелленора дольше, чем кто бы то ни было. А это уже достижение. Знаю, что она прекрасный, опытный биомант, такие, как она, большая редкость. Её работа с плотью… просто идеальна. Но близко мы никогда не общались.

Про Серенику никто не мог сказать больше. Псайкеры Псарни все были новобранцами и почти её не знали, но отзывались как о доброй и чуткой женщине. Из остальных обитателей крепости близко она ни с кем не общалась. Кроме Липпе. Скорее всего, он мог многое о ней рассказать, если кто из ныне живущих и знал Серенику Кор`Тилин, то только он. Но Липпе ограничился общими фразами – сильный биомант, на удивление стабильный, предана и верна Пелленору. Больше ничего дельного.

– Что ж, думаю, обсудив всё, что нам удалось узнать, и покопавших в личностях наиболее вероятных кандидатов в подозреваемые, мы можем подвести итоги, – Златан встал из-за стола, сцепил руки за спиной. По центру столешницы всё ещё лежала бумажная роза. Взгляды коллег то и дело останавливались на ней, но спрашивать никто не стал. У всех инквизиторов были свои странности. – Улик нет, Псарня девственно чиста, свидетелей нет, кроме тех, кто обитает в крепости. Их всех допросили, все как один твердят о естественных причинах смерти. О последней работе Пелленора мы ничего не знаем. Дознаватель уничтожил все следы. Да, у нас есть списки, протоколы. Все они сделаны тщательно и подробно, но не достаточно углубленно. Мы знаем об уничтоженных книгах, о содержании некоторых имеем представление. Знаем об уничтоженных артефактах, но без подробностей их создания или обретения. Знаем об уничтоженных демонхостах, но не о том, что за демоны были в них заточены. Даже с Липпе Пелленор делился не всем, не оставлял записей.

– Занимайся я подобным, тоже не делился бы и не вёл записей, – кивнул Бальтазар. – Демонхосты – тема деликатная.

– Липпе не знал всего, зато всё убрал, – резюмировал Златан. Он понимал, что грехов за Пелленором было немало, и старался не думать, насколько о многом умолчал Липпе. – Скажите, вы верите в то, что Пелленор мог так глупо умереть, что его медике и личный биомант могли не заметить опасность?

– Или заметили, но Пелленор проигнорировал предупреждение, – тихо проговорила Мэв словно для самой себя.

– И всё же, – надавил Златан.

– Всё возможно, – пожала плечами Мэв, откинув на спину прядь волос. – Все мы люди, все мы смертны. Это могла быть и воздушная эмболия из-за ошибки во время проведения ювенальной терапии. Или спазм из-за недосыпа. Или просто следствие нервной и тяжёлой работы. Возможно всё, что угодно. Своё заключение я дала. Это может быть естественная смерть. Может быть даже совершенно случайная и нелепая естественная смерть.

– И всё-таки я предположил бы происки Губительных Сил, – Бальтазар катал ножку почти пустого бокала между пальцев, тёмно-красный амасек оставлял на стенках густые потёки. Инквизитор допил его одним глотком. – Слишком странно, что он умер так легко и внезапно. Да и реакция слуг – тоже. Я слышал о Пелленоре достаточно, в том числе и от старших коллег. Не верю, что по нему могут так скорбеть.

– Почему же? – Мэв изящно вскинула бровь. В её глазах плясала насмешка. – Старик был непростым человеком, как и любой из нас. Но ведь они обязаны скорбеть.

Войнов не слушал продолжение перепалки. Он был согласен и с Бальтазаром – Псарня выглядела странно, ощущалась странно, местные обитатели вели себя неестественно. И с Мэв тоже – слуги инквизитора не могли не скорбеть. Особенно учитывая, что сейчас их судьба была весьма неопределённой. При малейшем подозрении Златан мог отдать приказ об орбитальной бомбардировке крепости.

– Мы продолжим вести следствие до тех пор, пока у нас не исчезнут даже малейшие разногласия. Пока не исчезнут все, даже самые смутные подозрения о том, что ему помогли уйти. Не признаем смерть естественной до тех пор, пока все трое не будем в этом абсолютно уверены, – произнёс Войнов, сложив перед собой руки на столешнице. Мэв и Бальтазар замолчали, уставившись на него. – Будем проверять все варианты, испробуем все методы. Это наш долг перед человеком, который всю свою жизнь отдал служению Трону и Инквизиции.

На этом собрание закончилось. Мэв и Шац разошлись, оставив Златана одного. В малом штабе было тихо, едва слышно гудел когитатор в столешнице, рядом с креслом Бальтазар оставил свой бокал. В самом центре стола лежала бумажная роза, острые грани накладывались друг на друга, создавая фрактальный рисунок. Большая часть листа оказалась упрятана в глубину этих граней. То, что казалось строгим и красивым снаружи, скрывало сложную и не слишком привлекательную изнанку. Войнов вздохнул, останавливая поток мыслей. Порой роза – это просто роза, и сделал её он сам, как и множество подобных прежде. Инквизитор провёл по поверхности стола ладонью. На вид она казалась совершенно гладкой, но чуткие пальцы находили шероховатости и крошечные царапины. В этом месте, лишённом привычных источников информации, так легко было скатиться в символизм и начать искать намёки в аналогиях и образах. Войнов выпрямился, окинул взглядом комнату. Пора было переходить к решительным мерам, а он так хотел этого избежать!

Глава 6. Старый друг.

*В главе Кай цитирует стих Р.Бёрнса «Старая дружба».

Снежная буря затихла только под утро. Все, кто провёл в Псарне достаточно много времени, знали, что это чистое небо и полное безветрие – лишь обман, небольшая передышка перед ещё одним бураном. Горы будто замерли в ожидании по-настоящему страшного разгула стихии. Крепость застыла неподвижным исполином, даже не пытаясь опустить штормовые щиты на внешних галереях или открыть заблокированные двери на посадочных площадках. Настоящая буря была ещё впереди.

В крыле псайкеров было тихо и пустынно. Немногие обитатели этой части Псарни раннее утро посвящали молитвам, как и часть ночных часов, и, разумеется, выделенное для этого дневное время. В последние годы эти правила соблюдались жёстче обычного, Пелленор требовал от своих псайкеров стойкости и набожности – так они могли служить ему дольше.

Мёртвую тишину коридора раздробил стук каблуков. Сереника остановилась перед дверью одной из келий, ничем не отличавшейся от прочих. Подобного самоотречения она никогда не понимала, как и многого другого, но принимала. С этим человеком иначе было просто нельзя. Сереника уважала и ценила его, а это уже подразумевало принятие его странностей. Вздохнув, женщина подняла руку и надавила на руну вызова. Дверь открылась почти мгновенно, точно дознаватель ждал её. Ниро был полностью одет и застёгнут под самое горло.

– Инквизитор Войнов требует нас к себе, – торопливо сообщила Сереника, словно боялась, что ей не хватит решимости, если она хоть немного промедлит. – Чем быстрее, тем лучше.

В ответ Липпе только кивнул, Сереника давно привыкла к его немногословности, как и ко многому другому. Сейчас холодное спокойствие дознавателя её успокаивало, хотя было время, когда женщина его откровенно боялась.

Они покинули безмолвное и безлюдное крыло псайкеров вместе. Защита привычно среагировала на них, шлюзовые двери закрылись за спиной. По стенам и полу прошла неощутимая обычными смертными волна, означавшая, что изолированность обитателей крыла восстановлена. За последние лет десять Пелленор несколько раз требовал усилить защиту этой части Псарни. Ничто недопустимое не должно было выйти, никто посторонний не мог войти.

В коридорах никого не было, крепость будто вымерла. Безвкусный воздух заполнял пустое пространство и казался неподвижным, хотя системы рециркуляции безостановочно прогоняли его через себя. Шаги отражались от стен, рождая странное, искажённое эхо.

– Мы словно уже умерли и попали в собственный сон, – тихо произнесла Сереника. Её новая Псарня пугала, но она никак не могла подобрать слов, чтобы выразить этот страх. – Знаешь, один из тех кошмаров с бесконечными коридорами и кем-то невидимым, что гонится за тобой.

– В моих снах стены покрывает лёд, – бесстрастно ответил Кай, вспоминая бесконечные коридоры, двери, из которых льётся свет и слышен смех. И стук трости за спиной. Металл об лёд.

– Надо же, тебе тоже снятся кошмары, – с грустью усмехнулась Сереника. – Интересно, что снилось ему?

Они почти не говорили о Пелленоре, ни разу за весь год не назвали его по имени между собой. И вот теперь она первая заговорила. Сереника не смогла сдержать нервный смешок.

– Думаю, кошмары, как и всем нам, – Ниро заложил руки за спину. Его лицо на миг застыло, точно он и правда анализировал информацию и искал ответ на её вопрос. – У каждого они свои.

– И каждому рано или поздно приходится встречать их наяву, – заключила Сереника.

Они подошли к часовне, в которой умер Пелленор. Войнов ждал их у порога. Сереника подняла голову, с горькой улыбкой читая надпись над дверью. Ей вдруг показалось, что и от надписи, и от часовни веет безнадёжностью и предопределённостью. Биомант медленно опустила голову. В последнее время ей приходили в голову странные мысли, она списывала их на усталость и нервозность. А ещё – на этот безвкусный воздух, как в мортикатории.

– Благодарю, что пришли так быстро, – Войнов кивком поприветствовал их обоих и жестом пригласил в часовню. – Вы двое знали инквизитора Пелленора дольше всех прочих. Надеюсь, вы понимаете, что это делает вас главными подозреваемыми. И я должен вас проверить.

Войнов говорил спокойно, но Сереника отметила, что он смотрел немного в сторону, не встречаясь взглядом ни с ней, ни с Липпе, словно ему самому было неловко от того, что он говорил и делал. Хотя как может быть неловко инквизитору?

– Обращаю ваше внимание, что я неоднократно напоминал милорду Пелленору о необходимости регулярных медицинских обследований и полноценного отдыха, – Липпе стоял неподвижно, глядя на макушку Войнова, отчего тот – как с некоторым мстительным удовольствием заметила Сереника – изрядно нервничал. К Каю надо привыкнуть. – И регулярно отправлял ему сообщения о назначенном времени для обследований.

– Подтверждаю, – Сереника кивнула. Липпе продолжал настаивать – и весьма убедительно – что смерть Пелленора имела самые естественные и банальные причины. Впрочем, он не врал. Кай действительно постоянно напоминал милорду про курсы ювенальной терапии, обследования и процедуры. Пелленор его в лучшем случае игнорировал.

– Как я понимаю, ваши усилия пропали даром? – Войнов неопределённо пожал плечами – то ли сочувственно, то ли равнодушно, точно отмахиваясь от ненужной информации. – Что ж, это уже не важно. Вам обоим придётся пройти через астропатическое сканирование. Астропата я привёз своего, он подобное уже проделывал, опыт есть. Лишнего трогать не будет, только то, что может касаться смерти инквизитора Пелленора.

Слова Войнова изморозью легли на плечи Сереники, выстудили внутренности и сковали суставы. Астропаты буквально наизнанку выворачивали мозги и копались в них, точно крысы в поисках объедков, не оставляя после себя ничего целого. После такого даже невиновные сходили с ума или умирали. Сереника едва могла поверить, что пришлый инквизитор решил таким жутким образом избавиться от них с Каем. Она с неверием посмотрела на Войнова, но тот ответил ей холодным, жёстким взглядом. Биомант почувствовала, как холодеют пальцы, повернула голову к дознавателю. Тот был спокоен, в его лице нельзя было найти ни малейшего признака волнения. Сереника совсем не понимала его, зато принимала именно таким. И сейчас положиться могла только на него. На миг закрыв глаза, женщина улыбнулась.

– Мне нужно переодеться, – её голос звучал спокойно и ровно, самую капельку беззаботно, именно так, как она и хотела.

Развернувшись на каблуках, Сереника вышла из часовни. Никто и не подумал её остановить, Войнов проводил задумчивым взглядом и пожал плечами. Кай остался стоять неподвижно, в его голове одна за другой всплывали тревожные мысли. Впервые с момента их знакомства он задумался, сколько Серенике лет. Биомант выглядела молодой и привлекательной, но такой она была всегда. Она могла быть ровесницей Пелленора, могла быть даже старше. И она была сильным псайкером – очевидный факт, который в текущих обстоятельствах имел принципиальное значение.

Даже если этот астропат ничего не найдёт, переживёт ли она сканирование?

Милорд редко прибегал к этому методу, однако Ниро хорошо знал, как тяжело оно даётся и тому, кто исследует чужой разум, и тому, чей разум подвергается исследованию. Сканирование применяли лишь в самых крайних случаях, не каждый астропат мог с ним справиться, и ещё меньшее количество – без последствий для себя. Кроме того, допрашиваемый после такого становился бесполезен.

– Не мне критиковать ваши методы, – проговорил Ниро. Он понимал, что его слова уже ничего не изменят.

– Вот и не критикуйте. Для своего же блага, – Войнов нервно передёрнул плечами. – Я знаю всё, что вы можете мне сказать. Если бы я мог этого избежать, поверьте, избежал бы. Мой астропат – ценный слуга, я не стал бы подвергать его разум подобному испытанию без нужды. Но вы же сами не оставили нам улик.

– Их не было. Смерть Пелленора… – Ниро тоже мог предвосхитить любое возражение Войнова.

– Имела естественные причины, – Войнов кивнул. Они договаривали друг за другом, точно работали вместе не первый год.

Или наши мысли идут одними путями.

– Я уже почти верю в это, но обязан убедиться. Всё-таки Пелленор – личность не того масштаба, чтобы отмахиваться от подозрений. И не такой человек, чтобы умереть от банального спазма сосуда в мозгу, – Войнов сделал пару шагов вперёд, провёл ладонью по спинке скамейки. – Вы ведь понимаете?

Это не было вопросом.

– Понимаю, – Липпе бросил эту ненужную фразу, признавая поражение. Они оба всё понимали – и необходимость, и последствия.

Серенике убить Пелленора было проще, чем кому-либо ещё в Псарне.

Подозревать её – естественно.

Способ ясен, возможность была, мотив… мог быть.

Она о многом молчала, особенно о том, что связывало её с милордом.

Она невиновна.

Она смолчала.

Смерть Пелленора была естественной.

В часовне было тихо, Войнов отошёл к первому ряду скамеек, давая Липпе возможность собраться с мыслями. Ему предстояло пройти ту же процедуру, а ведь и он был немолод и был псайкером. Я справлюсь. Эта мысль мелькнула яркой вспышкой и исчезла, отброшенная за ненадобностью. Ни в этой часовне, ни в его воспоминаниях не было вины, только долг.

У самого алтаря в тени от статуи Императора на коленях стоял мужчина в длинном балахоне, расшитом защитными символами. Одеяние его явно было церемониальным – слишком чистое, слишком новое и слишком неудобное для повседневной носки. Лица его Ниро не видел, только бритый затылок и часть повязки, скрывающей незрячие глаза.

Его коснулся Император.

Наблюдать за неподвижным молящимся мужчиной было занятно. Тот постоянно склонял голову ниже, потом выпрямлялся, точно кивал, поводил плечами, стараясь расслабиться. Войнов сказал, что астропат уже проходил через подобное сканирование, значит, знал, как тяжело ему придётся. А два раза подряд – на такое мало кто способен.

Мне стоило бы пожалеть его?

В застывшей безвременьем тишине часовни раздался дробный перестук каблуков Сереники. Её шаги Ниро знал хорошо, она не торопилась, но и не старалась оттянуть неизбежное. Кай повернул голову. Биомант надела своё лучшее платье, подобрала к нему лучший гарнитур и заново наложила макияж. Аромат её духов дополнял образ тонкими, чувственными нотками, волнующими и манящими. Сереника ещё никогда не была так прекрасна.

– Я готова, – в голосе женщины не было и тени страха или неуверенности, но Ниро знал её слишком давно, чтобы не понять, о чём она думала на самом деле.

– Что ж, отлично, – Войнов отвлёкся от своих мыслей и повернулся к Серенике. Несколько секунд он молчал, разглядывая биоманта, после чего медленно кивнул. – Тогда пройдёмте в подготовленную комнату.

– Ты великолепна, – тихо произнёс Кай, склонившись к Серенике. Именно это ей было необходимо от него услышать, именно это он должен был сказать. Искренность и подтекст почти не имели смысла. Эта фраза была логичной и закономерной.

– Льстец, – улыбнулась Сереника, её губы едва заметно дрогнули, но внешне она осталась спокойна.

Астропат бесшумно поднялся с колен и последовал за ними. Ниро спиной ощущал его присутствие, давление его разума, заранее прощупывающего тех, кого ему предстояло вскрыть, подобно тому, как вскрывают раковины, чтобы добраться до мягкого нутра. Кай чувствовал осторожные, любопытные прикосновения, по тому, как напряжённо улыбалась Сереника, было ясно, что и её изучают.

Всего лишь первое знакомство.

Идти было недалеко. Войнов подготовил одну из ближайших комнат, раньше её использовали для того, чтобы хранить благовонья и выстиранные покрывала. Семь месяцев назад Липпе велел всё убрать и вымыть пол, потолок и стены. Сейчас в комнате не осталось и малейшего запаха благовоний. В самом центре пустого помещения стояло кресло, вполне удобное на вид, с резными подлокотниками, на которые небрежно накинули кожаные ремешки. У стены слева стояли Мэв и Бальтазар Шац, справа – трое медике из свиты Мэв и трое – из Псарни. Кайна, хирургеон, больше тридцати лет прослужившая под началом Сереники, беззвучно молилась, сложив руки на груди в знамении Аквилы. В дальних от входа углах замерло двое мужчин – псайкеры, которые должны были не только присматривать за Липпе, но и следить, чтобы психический крик допрашиваемой в случае её смерти не навредил инквизиторам.

– Садитесь, прошу вас, – Войнов приглашающим жестом указал на кресло. Потом повернулся к Ниро и кивнул в сторону двух инквизиторов. – Давайте встанем там. Думаю, не нужно напоминать, что вмешиваться вам запрещено. Причём, любым способом. Малейший всплеск пси-активности с вашей стороны…

– Разумеется, – Кай коротко кивнул, даже не взглянув на псайкеров в углах. Он лучше Войнова знал, что могло случиться с мозгами Сереники и астропата, если кто-то попытается вмешаться в процесс. И прекрасно понимал, что, вмешавшись, признает вину и подпишет себе смертный приговор.

Сереника уселась в кресло, расправила юбку и откинулась на спинку, прикрыв глаза. Астропат встал у неё за спиной, размял длинные, тонкие пальцы. Теперь Кай мог рассмотреть его лицо – усталое, рано состарившееся, с тонкими губами и прямым носом с горбинкой. Мужчина сгибал и разгибал пальцы, покачивал головой из стороны в сторону, точно вёл яростный внутренний диалог. Потом резко выдохнул и выпрямил пальцы.

– Привязывать не нужно, – Сереника улыбнулась. – Я никуда не сбегу. Прошу, преступайте.

Она открыла глаза, нашла взглядом Кая, вставшего так, чтобы она могла его видеть, почти не поворачивая головы, и кивнула. Сереника смотрела на него до тех пор, пока тонкие пальца астропата не легли ей на виски и её глаза не закатились. Ниро медленно разжал руки, когда понял, что невольно сжал их в кулаки. Сейчас он не мог даже наблюдать за процессом через о-сознание, только ждать.

Пару секунд ничего не происходило, потом пустые глазницы астропата налились белым светом, спина выгнулась назад, а рот приоткрылся. Тело Сереники замерло, наклонившись так, что лицо оказалось скрыто прядями волос. Когда астропат начал бормотать себе под нос отдельные фразы и слова, биомант выпрямилась, её глаза были закрыты, лицо застыло, подобно маске. Сереника изо всех сил старалась казаться спокойной. Ниро видел, как мелко подрагивали кончики её пальцев, как с усилием растягивались в судорожном подобии улыбки губы.

Длилось это не больше десяти минут, потом маска на лице Сереники дала трещину. Астропат мотнул головой, продолжая свой странный монолог сквозь стиснутые зубы. Лицо биоманта исказила судорога, она морщилась и хмурилась, точно ей снился кошмар. Тонкие пальцы женщины с такой силой стискивали подлокотники, что порвали ткань обивки.

А потом она закричала.

Выгнувшись всем телом вперёд, словно в припадке, запрокинув голову, Сереника страшно кричала на одной тоне, захлёбываясь и срывая голос. Крик всё длился и длился, руки, до того судорожно цеплявшиеся за растерзанные подлокотники, изогнулись, плечи дёрнулись. Астропат едва удержал пальцы на висках Сереники. Он весь покрылся потом, из уголка рта текла тонкая струйка крови, а зубы едва не крошились от того, с какой силой он их стискивал. Женщина содрогнулась всем телом, потом ещё раз. На миг Ниро показалось, что черты её лица начали расплываться, сквозь них проглянуло другое – мужское – но видение исчезло так же внезапно, как и появилось.

Глаза Сереники, незрячие, с дёргающимися зрачками, распахнулись и почти сразу закатились снова. Крик сорвался булькающими всхлипами и воем, по телу прошла страшная, ломающая судорога, потом ещё одна. Изо рта биоманта потекла кровь, дополняя лучший гарнитур алыми полосами и каплями. Тело Сереники билось не больше пяти минут, потом обмякло, её голова свесилась на бок, из распахнутого рта продолжала сочиться кровь. После криков женщины тишина показалась присутствующим оглушающей и настолько полной, что разрушить её в первые мгновения никто не решился. Астропат отступил на два шага назад, закрыл дрожащими руками лицо, размазывая по нему кровь из глазниц и рта. Двое стражей-псайкеров застыли, незряче глядя в пустоту, на их лицах растерянность мешалась с удивлением. Их тишина оглушила сильнее прочих.

Первым пошевелился сухопарый мужчина-медике из свиты Мэв. Он сухо откашлялся, подошёл к креслу и склонился над Сереникой.

– Определённо и точно, она мертва, – заключил он, выпрямившись.

Его слова не имели смысла, то, что Сереника не пережила сканирование, понятно было и без них. Однако медике смог разбить удушливую тишину и заставить инквизиторов шевелиться. Кай не стал дожидаться разрешения от Войнова. Он подошёл к креслу, достал из кармана белоснежный платок и вытер кровь с лица биоманта. Усадив её прямо, кончиками пальцев Ниро закрыл ей глаза. Едва ли его действия можно было почувствовать, но астропат повернул незрячее лицо в его сторону. Такое тонкое воздействие почти не оставляло следов. Кай расслабил мышцы в теле Сереники, убрал спазмы и закрыл порвавшиеся сосуды. Теперь она выглядела просто спящей. Последним штрихом Ниро поправил причёску и вытер кровь с подбородка и шеи биоманта.

И почему мне вспомнились старые стихи, которые тебе так нравились?

Что ты в них находила?

Переплывали мы не раз

С тобой через ручей.

Но море разделило нас,

Товарищ юных дней!

За дружбу старую -

До дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней.

Разве это не глупо, старый друг?

Я слишком привык к тому, что ты всегда рядом.

Белоснежный платок весь пропитался кровью. Кай медленно распрямился и повернулся к инквизиторам. Войнов стоял, опустив голову и обхватив пальцами подбородок. Он явно не рассчитывал на такой исход. Шац растягивал губы в плотоядной улыбке и переводил взгляд с Сереники на астропата и обратно. Ему явно понравилось то, что он увидел. Молодой инквизитор ждал разоблачающей правды от астропата. Мэв зло кривила губы и смотрела почему-то на Липпе. Время от времени её взгляд падал на платок в его руке. Кай подобрал его пальцами, скомкал так, чтобы кровь оказалась внутри, и убрал в карман. Мэв сжала кулаки и явно с трудом сдержала себя от поспешного действия, которого остальные инквизиторы не поняли бы. Войнов медленно кивнул, бросил удивлённый взгляд на Мэв и не слишком довольный – на Шаца. Кай отвернулся – время для анализа было не слишком подходящим. Он ещё раз окинул взглядом тело Сереники, поправил локон на её плече.

– Не знал, что вы были любовниками, – суховато произнёс Войнов, внимательно наблюдая за манипуляциями Липпе. – Хотя не сказать, что удивлён.

– Не были, – Ниро не отрывал взгляда от тела Сереники. Не давая себе до конца осознать произошедшее, он сосредоточился на поиске выбивающихся из образа деталей. Сереника должна была выглядеть идеально. – Сереника Кор`Тилин хотела уйти красивой. Знала, что не выдержит сканирования. Госпожа Кор`Тилин отдала служению Ордосу и милорду Пелленору всю свою жизнь, служила ему дольше, чем кто-либо, служила верой и правдой до самого конца. Опекала сотни его псайкеров, наставляла и обучала. Сереника сделала для Инквизиции больше, чем многие из тех, кто носит инсигнию. Она заслужила, чтобы её последнее желание было исполнено в точности и полностью.

Пока Кай говорил, он смотрел только на Серенику, на её спокойное благодаря его манипуляциям лицо, на подобранное с такой тщательностью платье. Аромат духов почти перекрыл запах крови – даже их она подобрала, зная, что умрёт жестокой и некрасивой смертью. Слов было слишком много, они возникали в мозгу и тут же покидали его, вырвавшись наружу. Эпитафия, которая мало что общего имела с Сереникой. Слишком правильная. Ничего личного. А из личного вспоминались лишь её улыбка и обычное для всех новичков «цыплёнок».

– Это действительно большая потеря, – Войнов опустил голову. Ниро невольно посмотрел на инквизиторов.

Шац больше не улыбался и выглядел хмурым. Мэв побледнела, точно только после этих слов осознала, что они натворили. Войнов качал головой, упрямо поджав губы. Ниро мог догадаться, о чём тот думает – и более верные предавали. Спорить с этим он не мог.

– Что ж, это было необходимо, – Войнов повернул голову к астропату. Тот постепенно приходил в себя, хотя по его телу всё ещё проходила мелкая дрожь. – Что ты нашёл?

– Ничего подозрительного в том, что было связано со смертью Пелленора. Там была только скорбь. Однако госпожа Кор`Тилин всеми силами пыталась скрыть одну тайну, эти мысли пронизывали всё её существо, – медленно и бесцветно проговорил астропат. Каждое слово давалось ему с трудом, он словно вообще забыл, как говорить.

– И что это за тайна? – нетерпеливо подтолкнула его Мэв. Ей хотелось узнать о вероятной сопернице как можно больше неприглядного.

– Госпожа Кор`Тилин родилась и выросла мужчиной. Лишь много позже с помощью искусства биомансии она изменила пол и стала женщиной, – астропат развернул руки ладонями к себе и уставился пустыми глазницами на покрытые кровью пальцы. – Это и было самой страшной её тайной, которую она старалась уберечь любой ценой.

– Дознаватель Липпе, – Войнов бросил короткий взгляд на Мэв, но та казалась слишком удивлённой подобным откровением. – Вы знали об этом?

– Я знал госпожу Кор`Тилин более шести десятков лет, – произнёс Кай. Всё это казалось ему неважным. Сереника выдала свою тайну, сосредоточила все мысли на ней, чтобы отвлечь внимание от смерти Пелленора. Заставила астропата пытаться выяснить то, что она скрывает, вместо того, чтобы детально изучить воспоминания о том дне. Она знала, что не выживет, если будет сопротивляться. И сопротивлялась до самого конца, чтобы не выдать его. – И я знал, что она была мужчиной. Однако я никогда не спрашивал её о причинах, по которым она сменила пол. Не считал это важным.

– Родившись мужчиной, госпожа Кор`Тилин всегда ощущала себя женщиной, – астропат сжал пальцы и поднял голову. Повязка на его лице пропиталась кровью и немного сползла, позволяя увидеть зашитые серебристыми нитками и покрытые молитвенными татуировками веки.

– До самого конца, – подтвердил Кай. Потом повернулся к медике Псарни. Все трое стояли, безмолвно глядя на тело биоманта, по их щекам катились слёзы. Кайна кусала кулак, чтобы заглушить всхлипы. – Отнесите её в часовню.

Тело Сереники подняли со всей возможной осторожностью и почтением. Медике старались не растрепать причёску и не потревожить безмятежного выражения лица госпожи Кор`Тилин. Кай провожал их взглядом, присушиваясь к пустоте, оставшейся на месте такого привычного ощущения присутствия Сереники. Оно прежде словно пропитывало не только крыло псайкеров, но и всю Псарню. Сереника была частью крепости едва ли не в большей степени, чем Пелленор. И вот её мелодия растворилась в Эмпириях, а вместо неё осталась только гулкая тишина.

Она была здесь всегда, с самого первого дня.

Она ждала после каждой миссии, каждого сложного ритуала.

Неизменная часть жизни.

И теперь её нет.

Найти название новому ощущению пустоты было сложно. Кай перебирал в голове все книги, которые когда-либо читал о человеческих эмоциях, но ничего подходящего не находил. Его всегда интересовало, как правильно считывать, угадывать и анализировать чужие эмоциональные проявления и как правильно и ожидаемо на них реагировать. Ниро никогда не заботил анализ собственных переживаний. Теперь же он смог идентифицировать только удивление. Сереника была всегда, ему и в голову не приходило, что её может не быть. Она же почти не покидала Псарню, не участвовала в опасных миссиях и была абсолютно стабильна. Удивление на грани с недоверием. Тревога из-за нарушения привычного порядка вещей и невозможности следовать заведённым ритуалам. Было что-то ещё, незнакомое, нераспознаваемое.

– Вам тоже предстоит пройти процедуру сканирования, – Войнов вырвал Кая из потока размышлений и самоанализа. Говорил он с деланным безразличием, хотя в голосе его сквозило напряжение. Липпе медленно повернул к нему голову и уставился на инквизитора холодным, застывшим взглядом. Выныривать из столь глубокого анализа было не так просто. – Через три часа здесь же.

– Хорошо, – так же медленно кивнул Ниро. Войнов передёрнул плечами, видимо, ему тоже было холодно. Как бы Цвай ни старался, с терморегуляцией в Псарне всегда были какие-то странности.

– Не опаздывайте, – бросил Войнов, недовольно поморщившись, кивнул коллегам и вышел. Шац и Мэв вышли за ним следом.

Вскоре в комнате не осталось никого, кроме Ниро. Выждав ещё пару минут, он направился в часовню. Там умер Пелленор, там же сейчас покоилось тело Сереники Кор`Тилин. В часовне было тихо, не слышно было даже гула сервоприводов кибер-херувимов. Вместо удушливого запаха благовоний – тонкий аромат духов. Медике и слуги положили тело прямо перед алтарём на принесённый стол, укрытый бархатной накидкой. Сереника казалась спящей, руки лежали у неё на животе, волосы мягкой волной окаймляли спокойное лицо.

Мне так непривычно не слышать твою мелодию, не ощущать цвет.

Ты ведь точно знала, как называется эта пустота.

Платье Сереники лежало ровными складками, кто-то старательно разгладил юбку и поправил манжеты. Кай остановился рядом со столом и опёрся на него руками. Весь короткий путь до часовни он думал, анализировал, но не смог найти ответ. Я читал не те книги. Признавать это было странно. Сейчас ему не хватало названий, ответов и определений. И совершенно некому было посоветовать нужную книгу. Такое всё равно не повторится. Кай не касался лежащего тела – не хотелось портить замершую красоту. Сереника хотела остаться в памяти – и его, и всех прочих обитателей Псарни – именно такой.

Мне будет…

Спасибо, что пожертвовала своей жизнью и своей тайной.

Я смог бы объясниться.

Думаю.

Я благодарен, это было безрассудно, но очень храбро.

Я не…

Прости, иногда сложно сформулировать даже собственные мысли.

Кай медленно обошёл по краю стол, не отрывая взгляд от лежащего на нём тела. Сереника хотела, чтобы её запомнили. Я запомню. Странно было осознавать, что с ней мёртвой ему было говорить проще, чем с живой. Ему всегда было проще говорить с мёртвыми. Они никогда не давали ответов, не подсказывали, кто и почему их убил, не спорили. Но размышлять так было проще, это настраивало на нужный лад. Особенно, когда он вёл расследование как вериспексор, а не как дознаватель.

Всё будет, как ты и хотела.

Красиво и правильно.

Это всё, что я могу для тебя сделать.

Можно было сказать ещё многое, предположить, обвинить, посетовать на несправедливость. И будут те, кто станет говорить и сетовать. Будут те, кто оплачет. И не будет тех, кто порадуется или позлорадствует. В Псарне таких не было, а мир за её пределами ничего не узнает. Кай же просто стоял, рассматривая лицо старого друга и запоминая его.

Если я и мог кого-то…

Ты ведь хотела, чтобы я так тебя назвал?

Друг.

Или «соучастник» будет вернее?

Не только в смерти милорда, во всём.

У него ещё было время на то, чтобы распорядиться касательно молебнов и похорон. Сереника заслуживала большего, чем жерло печи. Псайкерам и медике необходимо было дать возможность проститься. Это тоже было правильно. И всё это – за оставшееся время. На случай, если я не выживу. Полчаса у него ещё было точно. На то, чтобы запомнить. На то, чтобы попрощаться.

Глава 7. Лабиринты памяти.

* В главе цитируется Данте «Божественная комедия. Ад»

Трёх часов, разумеется, было мало, но Фабьен не жаловался. Господин предупреждал, что так будет, а в таких вещах ошибался он редко. Как только Фабьен ступил на борт челнока, он уже знал, что ему придётся употребить свои умения для пользы дела. На мгновение мелькнула мысль направить транспорт в скалу, но он отмёл её. Всего лишь миг слабости, о которой господин не узнает, маленькая шалость для собственного удовольствия.

Молитва была окончена, прошло ровно три часа. Фабьен чувствовал присутствие того человека, если его можно было так именовать. Впрочем, кем ещё мог быть слуга Империума, кроме как человеком? Никого другого Трон не признавал. Даже джокаэро и огрины могли именоваться только «человеком». Впрочем, к людям они были ближе, чем сам Фабьен и тот, кто стоял у входа в часовню. Этот второй смотрел не на молящегося, а на лежащее подле него мёртвое тело.

Об этом Фабьен искренне сожалел. Он попался на уловку и допустил очевидную ошибку. Если господин и понял это, то решил не наказывать – пока. Впереди была сложная работа, Фабьену требовалось сосредоточиться на ней. Два сканирования и всего три часа между ними – самое малое из необходимого времени. С женщиной было сложно. После неё он с трудом приходил в себя, целый час лежал пластом. Его вымыли, накормили и напоили, дали отлежаться. Потом нужно было помолиться, привести разум в равновесие, утвердить волю и веру.

Теперь с подготовкой было покончено, его ждал короткий путь до пустой комнаты, полной людей, сгорающих от любопытства, жажды насилия и страха. Было ещё много того, что Фабьен не желал воспринимать. С женщиной было сложнее, едва он оборвал связь с её угасшим разумом, на него хлынули волны чужой боли, горя и злости. Фабьен тогда едва успел закрыться. Так увлёкся, так неожиданно она умерла, что едва не разрушила его разум. Это было бы забавно, своего рода прощальная месть. Фабьен невольно вспомнил Кассия, своего старого товарища. С ним именно это и произошло. Тот, кого он допрашивал, в смертной агонии не пожелал отпускать его разум.

В этот раз в комнате было тише, воздух дрожал от напряжения, в ушах стоял немолчный гул, и лишь у самого кресла пахло льдом и покоем. И в углах комнаты – две стальные пружины. В прошлый раз боевым псайкерам господина нечем было занять себя. В этот раз они готовились к битве. Фабьен отринул все посторонние мысли, сейчас ему необходимо было сосредоточиться. Он позволил себе блуждать по собственной памяти – это давало отдых – но время вышло. Фабьен встал за спинкой кресла, первые мгновения он потратил на то, чтобы подготовить свой разум. Гул усилился, мешая и отвлекая. В прошлый раз он чувствовал волнение, осознанную обречённость, решимость – уже тогда стоило догадаться. В этот раз спокойствие было неподдельным и полным. Сгибая и разгибая пальцы, чувствуя каждый нерв в них, Фабьен думал, что это весьма необычно. Никогда прежде он не встречал человека, способного сохранять столь полное спокойствие, источать столь полную уверенность. От него веяло льдом.

Время на подготовку текло белым песком, последние крупинки дрожали в верхней чаше часов, а Фабьен всё медлил. Гул мешался с шорохом, навязчивым и громким. Фабьен изучал со стороны фигуру из псионического льда, пронизанную багровым пламенем и тонкими серебряными нитями. Мысль о прикосновении к ней вызывала не слишком приятное и мешающее сосредоточиться ощущение страха. Псайкер, что сидел в кресле, был слишком силён, но даже не пытался защититься. Распрямив пальцы до хруста, Фабьен сделал шаг вперёд, медлить он больше не мог, осталось всего несколько песчинок, нельзя было допускать, чтобы упали они все.

Тонкий хрустальный звон первого прикосновения, холод льда обжигает слишком чувствительную кожу. Это не барьер, не попытка остановить или смутить. Корка, что покрывала разум псайкера, даже не попыталась противиться проникновению, она просто была. Фабьен шагнул дальше, немного глубже, чем планировал, ожидая сопротивления. Но его впустили, пригласили, точно говоря: «мне нечего скрывать». Фабьен не поверил – всем есть, что скрывать. Безгрешных не существует.

Гул стих в то же мгновение, окутав разум полной тишиной. Звуки сжались в точку и растворились в серой пелене. Начало. Примерно одинаковое у всех, что-то вроде прихожей. В этой есть отличие – ощущение холода. Фабьен задумался, какой образ примет разум этого человека. У каждого он был свой – чаще всего дом с комнатами, иногда свалка, иногда болото. Никто не структурирует мысли намеренно, но в голове они хранятся в виде некоего пространства-образа. Фабьен воспринимал это именно так. В чужих головах он мог видеть, поэтому не отказывался исполнять приказы господина, даже зная, что это может разрушить его самого. Особенно, если его запрут в доме или утянут в болото. Пелена начала рассеиваться, Фабьен нетерпеливо шагнул вперёд, стремясь разглядеть форму, которую принял разум псайкера. Он ожидал чего угодно, но точно не этого.

Где нахожусь? Я понял, что стою

Над бездною печали, на краю

Пучины той, где вопли и стенанья

Безумные, сливаяся, звучат,

Похожие на громовой раскат.

Математические формулы текли, меняясь и сливаясь друг с другом. Фракталы чисел возникали под ногами Фабьена и расходились волнами в стороны. Он не чувствовал сопротивления, напряжения или попытки скрыться. Так выглядел вход в разум псайкера. Каждый шаг – фрактал. Простые числа, числовые последовательности разных формаций, бесконечные дроби множились и плодились под ногами. Фабьен не рисковал смотреть на самого себя – это могло быть опасно. Сейчас его тело, скорее всего, тоже состояло из формул, если он это осознает, сольётся с ними и утратит самосознание.

Постепенно формулы начали выстраиваться в линии без начала и конца. Они тянулись вперёд, выводя себя из себя самих же снова и снова. Фракталы под ногами стали сложнее, сложились в упорядоченные последовательности, которые тоже начали вытягиваться в линии. Фабьен развёл руками – или тем, что у него сейчас было вместо рук – ряд вьющихся сверху вниз формул и шагнул дальше.

Формулы и последовательности постепенно начали формировать объёмы и поверхности. Окружающий мир словно выстраивался из них, рисовался, составлялся. Фабьен старался не мешать процессу, просто шёл дальше, наблюдая за поведением разума псайкера. С подобным он ещё не сталкивался, хотя повидал многое. Растерянность первых шагов и страх перед слиянием с чужим разумом отступили перед любопытством.

Нельзя, чтоб страх повелевал уму;

Иначе мы отходим от свершений,

Как зверь, когда мерещится ему.

Формулы уплотнились, сквозь них проступила структура, потом появился объём. Через некоторое время – весьма условное и субъективное – Фабьен осознал, что спускается по ступеням. Такое часто бывало во снах и в исследованиях чужих разумов – он просто осознавал смену окружающего пространства. Сны и разумы во многом были похожи, ведь одно проистекало из другого – в норме.

Сначала ступеньки шли ровно – белый, немного шершавый камень и плотный туман по бокам – потом начали закручиваться по спирали. Стены проступили так же внезапно, просто в следующий миг оказалось, что слева и справа высятся плотно прилегающие друг к другу колонны. Фабьен удовлетворённо кивнул своим мыслям, его вполне устраивал такой образ – лестница, идущая вниз. Это означало, что псайкер не противится и пускает его в глубины своего разума.

– Зачем сюда, в приют скорбей и слёз,

Приходишь ты? Широкими вратами

Уйти трудней отсюда, чем войти.

Колонны расступились, лестница вывела на небольшую площадку. Фабьен остановился, чтобы осмотреться. Ему предстояло найти нужное воспоминание во множестве иных, заполнявших память псайкера. Как его предупредил господин, память эта была весьма хорошо развитой и хранила многое. Фабьен рефлекторно выбросил руку в сторону, чтобы удержаться от падения. Колонна оказалась шершавой на ощупь и холодной. Представшее пред ним зрелище сбивало с толка. Ничего подобного – даже близкого – он никогда не видел.

Лестницы бесконечно тянулись во всех направлениях, немыслимо изгибались, перекручивались и сходились под неестественными углами. Двери могли находиться сверху, сбоку, снизу от ступеней, к ним могло вести несколько лестниц или тонкий мостик без перил, перевёрнутый сверху вниз и протянувшийся над бездной. Высокие башни с окнами, часть из которых была заложена кирпичом, торчали среди переплетения направлений. Вверх, вниз, в бок под любым углом – казалось, в том, как расположены эти башни, не было никакого порядка. Арки и переходы, площадки и фрагменты стены встречались в самых непредвиденных местах, добавляя путаницы в этот странный лабиринт.

Ты слабости не должен поддаваться:

Для подвига нетрудных нет дорог.

Дорога, мощённая обработанным камнем, перекручивалась под ногами и петляла между колоннами и башнями. Фабьен остановился, не решаясь сделать шаг вперёд. Все структуры лишь казались переменчивыми, но под его взглядом они оставались неподвижными. И всё же не оставляло ощущение, что лестницы и башни, арки и мосты поменяют своё положение, как только он сделает хоть шаг. Фабьен огляделся, стараясь охватить взглядом как можно больше – у лабиринта не было видно границ. Бесконечные двери и переходы тянулись, куда хватало глаз.

Медленно выдохнув, Фабьен шагнул вперёд. Прямо перед ним сразу за тонким изогнутым мостиком высилась каменная башня, у самого основания которой виднелась дверь. Окна выше все были заложены кирпичом. Можно было предположить, что каждая из множества дверей вела к отдельным бережно хранимым воспоминаниям, а лестницы и мостики были взаимосвязями, логическими построениями, что тянулись от одного к другому. Хозяину воспоминаний легко было разобраться во всём этом. Фабьен же вторгся сюда без спроса, хотя псайкер и не противился этому.

Первый шаг – неуверенный и шаткий – ничего не изменил в окружающем мире. Осмелев, Фабьен пошёл к башне, не забывая смотреть по сторонам. Его не отпускало ощущение, что он не один в этом безмолвном царстве искажённых геометрий.

До башни оставалась всего дюжина шагов, когда мир перевернулся вверх тормашками. Фабьен покачнулся, но устоял. Над его головой переплетались бесконечные лестницы, тянулись арки и кренились колонны. Он оказался на первой ступени короткой лестницы, а башня, к которой он шёл, теперь находилась у него под ногами. Ощущение присутствия стало слишком чётким, Фабьен на миг прикрыл глаза, способные видеть лишь в чужих мыслях. Привычная темнота помогла сосредоточиться на других органах чувств. Здесь все способы восприятия были лишь условностью, но разум человека всегда был ограничен тем, что ему привычно. Гул. Тихое шипение. Механическое. Фабьен повернул голову.

Рядом с его головой в воздухе висел сервочереп, довольно простой и потрёпанный. Костяшка пожелтела от времени, на лбу было чётко видно клеймо корпуса вериспексоров, вставленная в глазницу пикт-камера помаргивала красным. В одном из свисающих манипуляторов сервочереп держал стаканчик из дешёвого переработанного картона. Фабьен поднял руку, но не решился коснуться своего спутника. Алый и костяно-жёлтый были самыми яркими цветами в этом царстве серого камня.

– Чем же ты так ему важен? – одними губами прошептал Фабьен.

Раз сервочереп возник рядом с вторженцем, то мог быть здесь либо в роли проводника, либо в роли защитника, либо же каким-то образом совмещать их. Так или иначе, для псайкера этот конкретный сервочереп был важен.

– Иди за мной! В обитель вечной тьмы

И ужаса сойдём с тобою мы.

Когда Фабьен осознал, что вокруг него подобно снегу падают листы бумаги, у его ног их уже лежало пару десятков. Сервочереп облетел вокруг него, наклонившись вперёд. Пикт-камера в его глазнице двигалась с тихим гулом, скорее угадываемым и ожидаемым, чем реальным. Я не хочу в шлюз! Фабьен дёрнулся, пытаясь понять, откуда взялся этот призрачный голос и кому он мог принадлежать. Не хочу в шлюз! Голос пропитывало отчаянье – такое острое, что слышать его было невыносимо. Я не хочу! Фабьен вздрогнул и поднял руки, чтобы зажать уши. Страх захлестнул его приливной волной, смывая его собственное «я» и оставляя только голос. А потом тот пропал. Замерев с поднятыми руками на верхней ступени лестницы, Фабьен понял, что голос больше не придёт. И листов бумаги больше нет. Зато сервочереп никуда не делся.

Фабьен медленно выдохнул и посмотрел наверх в сплетение лестниц и переходов. Он начал осваиваться в чужом разуме, теперь необходимо было понять закономерность и разобраться, где в этом лабиринте начало, а где конец. Детские и ранние воспоминания псайкера ему были неинтересны, но они служили точкой отсчёта, от которой можно было попасть к нужному воспоминанию годовой давности.

Лестницы перекрещивались и переворачивались, башни торчали под разными углами, а арки вели к мостикам или на перекрёстки. Фабьен обернулся. Лестница, по которой он спустился, шла из арки, а дальше резко поднималась вверх – к перекрёстку. Сколько бы Фабьен ни смотрел, у всего этого архитектурного нагромождения не было отправной точки, места, из которого всё исходило, но ничего не входило. У сплетения воспоминаний и мыслей не было начала, не было последовательности. Воспоминания юности могли сочетаться с памятью зрелых лет, связанные мостиками сходных ситуаций и лестницами встреченных людей. Фабьен растерянно посмотрел на сервочереп – единственный объект этого странного пространства, за который он мог зацепиться взглядом, не испытывая головокружения. В воспоминаниях псайкера нельзя было найти что-то конкретное без глубинного понимания его личности и образа мыслей.

Фабьен медленно выдохнул – был ещё один способ, муторный и долгий, но иного пути он не видел. Можно было пройти одно-два случайных воспоминания и попытаться через них добраться до нужного. В конце концов, у него была точка входа. Сейчас все мысли псайкера были сосредоточены вокруг дознания, следовательно, он не мог не думать о дне смерти инквизитора. Следовательно, искомое воспоминание где-то рядом, нужно лишь пройти по паре случайных и вычислить закономерность.

– Если ты проводник… – Фабьен повернулся к сервочерепу. Тот увлечённо делал пикт-снимки стены в некотором отдалении.

Поведение сервочерепа было определённо странным. Он не пытался куда-то вести или мешать, казалось, просто занимался своими делами. Если у сервочерепа, конечно, могут быть свои дела. Впрочем – напомнил себе Фабьен – здесь всё выглядит именно таким, каким его запомнил псайкер. Он шагнул к сервочерепу, тот качнулся, чуть крепче сжал стаканчик из переработанного картона и продолжил съёмку. Ещё шаг, и Фабьен оказался на многоугольной площадке. Приметная башня, рядом с которой он стоял до этого, виднелась вдалеке, едва различимая за переплетением лестниц. На площадку выходило с полдюжины дверей: две были заварены, одна приоткрыта, ещё три просто заперты. Фабьен подошёл к одной из запертых дверей и дёрнул ручку.

В небольшой, скудно обставленной комнате за столом сидели двое. Больше всего это напоминало допросную, но между людьми стояли стаканчики с кофеином, не было ни пыточных инструментов, ни охраны, ни даже самописца. Ближе к двери сидел псайкер, только заметно моложе, волосы несколько короче, тонкие длинные пальцы сплетены в замок. Перед ним расположился молодой мужчина в форме гвардейского хирургеона. Тот выглядел куда здоровее своего собеседника: румяные щёки, полные губы всё время растягиваются в улыбке, руки разглаживают пустую столешницу, кучерявые волосы лежат беспокойной копной и всё время топорщатся. Фабьен поморщился, он не любил таких людей – вечно неунывающих, довольных жизнью, энергичных. Псайкер, видимо, тоже. Он сидел неподвижно, никак не реагируя на робкие улыбки и ёрзанье своего собеседника.

– Я провёл вскрытие последнего образца. Никаких сомнений, ваши подозрения полностью подтвердились, – хирургеон расплылся в улыбке, точно раньше времени наступили Сангвиналии. – Метки Хаоса на коже, даже на костях. Заметные следы хирургического вмешательства. Вживлённые украшения, следы чрезмерных утех.

– Отлично. Думаю, этого достаточно, – холодно и безэмоционально ответил псайкер. Хирургеон расплылся в улыбке, точно его похвалили и погладили по голове. – Три культиста из одного сообщества – это уже закономерность. Вполне достаточная выборка для выводов. Мы уже три месяца ищем этот культ. Милорд будет недоволен задержкой.

– Но мы ведь нашли! И скоро уничтожим! – моргнул хирургеон, он явно не видел проблемы, ведь работу в итоге они сделали. Фабьен тихо хмыкнул. Здесь он мог хоть говорить в полный голос и плясать на столе – его не увидят, это всего лишь воспоминание. – Во имя Императора!

Псайкер кивнул и поднялся с неудобного жёсткого стула, на котором сидел. Он не посчитал нужным как-то ответить на восторженный порыв своего подчинённого. Фабьен успел заметить, как беспокойно задёргался сервочереп. Не став дожидаться, пока псайкер выйдет из-за стола, он рванул к нему, прошёл сквозь тощую фигуру, и та расслоилась помехами, как некачественная пикт-съёмка. Псайкер будто рассыпался на разноцветные квадраты и прямоугольники, кое-как скрепленные вместе белым шумом.

А потом окружение сменилось.

Зала, посреди которой оказался Фабьен, имела чашеобразную форму. Её стены были покрыты нечестивыми знаками и мерзкими рисунками, между которыми висели обнажённые и изуродованные тела. На столах по кругу виднелись различные пыточные инструменты, вырезанные органы и части тел, кубки с вином и блюда с закусками. А в самом центре залы у ног Фабьена лежали убитые культисты – мужчины и женщины с изуродованными ритуальными шрамами лицами в окровавленных балахонах. У входа в залу собрался отряд штурмовиков Инквизиции с опущенными хэллганами, впереди – псайкер с непроницаемым лицом. Смотрел он только на человека в форме гвардейского хирургеона, стоящего на коленях среди мертвецов. Перед ним в луже крови лежала распахнутая книга, за которую всё ещё цеплялась молодая женщина в разорванном балахоне. На её развороченной выстрелом груди можно было различить еретические татуировки, а на лице застыло странное, неестественное торжество. Хирургеон качался из стороны в сторону, обхватив себя руками за плечи, то выл, то смеялся, мотая головой. Потом поднял пальцы к глазам и начал царапать веки. Смех его стал истеричным и громким, всё время срывавшимся на визг. Хирургеон начал бормотать что-то невнятное, с хлюпаньем погружая пальцы в окровавленные глазницы. Псайкер поднял болт-пистолет.

– Император милостив, – холодно произнёс он, нажимая на спусковую руну. Голова смеющегося хирургеона разлетелась ошмётками, Фабьен рефлекторно отшатнулся.

Сервочереп пролетел перед самым лицом, вынуждая сделать шаг назад. Каблук Фабьена упёрся в ступеньку. Он снова был на лестнице посреди длинного спуска. Сзади виднелась пустая арка, впереди – перекрёсток из трёх сходящихся дорожек. Ни дверей, ни башен рядом не было, только узкая платформа в середине спуска. Фабьен отмахнулся от назойливого сервочерепа и шагнул вперёд. Тут же он оказался с изнанки лестницы и теперь висел под ней вниз головой. Если в этом пространстве вообще был низ. Присев на корточки, Фабьен коснулся ступеней. Это воспоминание по всем признакам было важным для псайкера. И вывели его именно к нему. Фабьен восстановил по шагам всё, что видел и запомнил. Что-то во всём этом было значимым и могло помочь ему найти нужный путь. Однако ничего подходящего не вспоминалось.

– Ты ведь знаешь, – Фабьен нашёл взглядом сервочереп. Тот висел у самого края лестницы, медленно вращаясь вокруг горизонтальной оси.

Оставалось только идти к следующему воспоминанию и искать аналогии, нечто общее, что могло бы их связать. Как только Фабьен начал подниматься по лестнице, сервочереп подлетел к нему и завис над плечом, едва не задевая его стаканчиком из переработанного картона. Не успели они миновать и десятка ступеней, как снова начали падать листы бумаги. Листы появлялись из ниоткуда и медленно оседали под ноги. А ещё через пару десятков ступеней Фабьен увидел распростёртое на лестнице тело. Молодая женщина, обнажённая и покрытая кровью, лежала на спине, закрывшись руками в последней бессмысленной попытке защититься. Кровоподтёки, следы человеческих зубов и чернеющие синяки покрывали всё её тело. Листы бумаги медленно оседали на женщину, скрывая её от глаз Фабьена.

Эта женщина была не просто воспоминанием – навязчивым образом, не желающим стираться, тем, что полностью изменило жизнь псайкера. Сервочереп подлетел к телу и начал детальную пикт-съёмку. Он суетливо покачивался, то и дело включая люмен в левой глазнице. Фабьен покачал головой. Сервочереп был как-то связан с этой женщиной, вот только сложно было понять, как именно. Скорее всего, эти воспоминания очень старые. Возможно, из них этот сервочереп и был сделан. Фабьен шагнул к трупу, чтобы получше рассмотреть женщину.

Дверь выглядела совершенно обычной, стены, окружавшие её, тянулись в обе стороны, сколько хватало глаз. А сверху свешивалась трёхэтажная замурованная башня. К площадке вели узкая лестница и тонкий мост без перил, выгнутый так сильно, что пройти по нему не было никакой возможности. Фабьен протянул руку и толкнул дверь. За ней обнаружилась широкая платформа, от которой тянулись вверх и в стороны перекрещивающиеся лестницы. Мимо, едва не задев Фабьена, прошёл псайкер – несколько старше, в чёрной, плотно прилегающей к телу одежде. Рядом у его ноги вышагивал крупный кибермастиф с широкой грудью. На ошейнике Фабьен успел разглядеть надпись «Тильда». Фабьен шагнул к псайкеру, надеясь последовать за ним по пути его памяти.

Пол рухнул вверх, на миг всё слилось в серую смазанную полосу. Фабьен мотнул головой, прочищая зрение. Псайкер и кибермастиф остались с другой стороны площадки, сейчас он стоял относительно них вверх ногами. Рядом завис манипуляторами вверх и макушкой вниз сервочереп. Фабьен прислушался, но не услышал ни звука шагов псайкера, ни цоканья когтей его спутника. Единственным звуком в этом месте был его собственный голос. С этой стороны площадки не было ни лестниц, ни дверей, ни даже шатких выгнутых мостиков, поэтому Фабьен просто шагнул вперёд – к краю.

В комнате было мрачно и пусто. Крошечное помещение с защитным пентаклем в центре. В контуре сидел мужчина в изодранной и обгоревшей форме арбитратора. Фабьен огляделся и сразу же нашёл псайкера. В этом воспоминании он был ещё молод, но явно уже успел поработать самостоятельно. Псайкер стоял на самой границе пентакля, скрестив руки на груди. Сервочереп сразу же рванул к нему, но не стал прикасаться, лишь облетел и завис под потолком. Псайкер коротко вздохнул, потом достал из-за пояса тетрадь и вытащил из-за ворота большую серебряную аквилу на цепочке.

– Служительница Принца наслаждений не вправе владеть тем, кто носит форму Адептус Арбитрес. За сим я изгоняю тебя, нечестивая… – псайкер произнёс имя, но оно смазалось, прозвучало невнятным шумом, точно стёртое из памяти. – Убирайся из этого тела.

Когда псайкер произнёс имя демоницы, арбитратор поднял опущенную голову, растянул губы в болезненной, натужной улыбке. Потом вздрогнул, отвёл плечи назад. Его движения стали плавными, улыбка – призывной, а взгляд – голодным. Арбитратор медленно облизал губы, глядя на псайкера.

– Ничего не получится, я всё равно сильнее. Даже представить себе не можешь, насколько, – голос арбитратора, вернее, того, что сидело внутри него, был глубоким, грудным. От его звучания что-то в груди сладко замирало, а сердце начинало биться чаще. Арбитратор широко раздвинул колени и наклонился вперёд. – Изгнать меня ты не сможешь. Но разве нам это нужно? Мы ведь можем договориться. Я многое могу предложить. Поверь, ты не пожалеешь!

Псайкер крепче сжал аквилу, его губы побелели, но он не ответил демону. Арбитратор откинул голову назад, чуть приоткрыв рот, поёрзал в своей неудобной позе, поднял руку и начал медленно расстёгивать пуговицы остатков формы. Фабьен нахмурился, даже ему стало неуютно от этих медленных, плавных движений. Сервочереп подлетел к самой границе пентакля и начал делать пикт-снимки одержимого.

– Маленький псайкер, ты ведь совсем себя не знаешь. Я могу помочь тебе, – арбитратор расстегнул последнюю пуговицу, развёл в стороны остатки формы, царапнул себя по груди ногтями, оставляя тонкие красные полоски. Его пальцы скользнули вниз, остановились на животе. – Тебя сковали, ограничили, связали. Тебя используют, не давая ничего взамен. Я же помогу сорвать эти оковы, подарю тебе свободу!

Псайкер раскрыл тетрадку и несколько мгновений стоял неподвижно. После чего стал читать молитву Императору об укреплении против врагов. Закончив, он начал произносить длинный текст полного экзорцизма. Фабьен знал, что читать его нужно долго, а прерываться хоть на миг было никак нельзя. Даже если просто перевести дыхание, всё будет потеряно. Те, кто практиковал экзорцизм, учились особой технике коротких вдохов на нужных словах текста.

– Я помогу тебе на пути самопознания и самопринятия. Ты ведь даже не знаешь, чего желает твоё тело. Тебя так долго ограничивали, так многое скрывали, так много запрещали! – Фабьен сосредоточился на псайкере, невозмутимо читавшем текст экзорцизма. Арбитратор в пентакле творил такое непотребство, что на него смотреть совершенно не хотелось. – Я проведу тебя по путям наслаждений и удовольствий, о которых ты и не мечтаешь, вместе мы познаем все грани твоих желаний, все возможности твоего тела. А потом, пресытившись ласками, отведаем столь изысканных лакомств, что они будут куда приятнее иных чувственных удовольствий. Скажи мне, маленький псайкер, что ты любишь из еды и напитков?

Фабьен краем глаза заметил, что сервочереп продолжает снимать творящуюся в круге мерзость, раздражённо гудя и опасно раскачивая манипуляторами у самого лица одержимого. Казалось, демон пытался на собственном примере продемонстрировать, какие именно наслаждения испытает псайкер. Но тот упорно читал экзорцизм, не поднимая головы от тетради и не отвечая на вопросы.

– Я научу тебя чувствовать и жить свободно, – арбитратор протянул руку, словно умоляя псайкера подойти к нему. – Без страха, без стыда, без сомнений. Ведь ты желаешь этого, я знаю. Желаешь всем сердцем, что сейчас так быстро бьётся. Так зачем отказываться? Из-за глупых догм? Кто тебя им обучил? Думаешь, он не солгал? Думаешь, сам не был обманут не меньше твоего? У него не хватило смелости отринуть ложь! У тебя хватит!

Речитатив экзорцизма набрал силу, заглушая посулы демона. Псайкер не останавливался и не менял темп. Слова ложились ровно, сковывая нерождённого и вытягивая его из реальности этого мира. Служительница Принца наслаждений ошиблась, говоря, что она сильнее. Фабьен чувствовал это, хотя и находился всего лишь в воспоминании. Будь она и правда сильнее, вырвалась бы из пентакля и растерзала бы псайкера на месте. Но она искушала, это само по себе говорило о слабости.

– Коснись меня! – этот крик, полный желания и мольбы, заставил Фабьена обернуться и протянуть руку навстречу демону. Псайкер же бесстрастно дочитал последнюю фразу и с хлопком закрыл тетрадь.

В первые мгновения ничего не происходило, потом арбитратор закричал, выгнулся дугой, отвёл руки назад. Его крик длился и длился, кожа на правой стороне тела начала пузыриться. Руки и ноги арбитратора мелко задёргались, он рухнул на пол, продолжая кричать. Демон снял с него всю одежду, поэтому Фабьен мог видеть, как плавится его кожа. Псайкер наблюдал за процессом, делая пометки в блокноте, который успел достать из кармана.

Потом крик оборвался, арбитратор замер, скорчившись на полу. Вся правая сторона его тела казалась обожжённой, он попытался сесть, едва не завалился на бок, но кое-как устроился, прижав правую руку к животу. Арбитратор тихо скулил, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Флоренц ад Жайден? – псайкер убрал блокнот и подошёл к самой границе защитного контура. Арбитратор кивнул, поднял голову и сложил здоровой рукой крыло аквилы. В его взгляде Фабьен больше не видел хаоситской скверны. Демон покинул его. – С возвращением.

Псайкер шагнул к освобождённому мужчине через защитные линии и протянул аквилу, которую всё это время сжимал в руке. Флоренц качнулся вперёд, прижался к ней губами, шепча благодарности и обещания. Фабьен удовлетворённо кивнул, псайкер в этом воспоминании был молод, возможно, это был его первый экзорцизм, первая победа над демоном и его искушениями. Или же первый удачный экзорцизм, после которого одержимый остался жив. По своему опыту Фабьен знал, что Флоренц ад Жайден либо останется на службе инквизитора, либо проведёт остаток своих дней в стенах какого-нибудь строгого монастыря. На службу он точно не вернётся, как и к обычной жизни.

– Неужели ни одно из обещаний твари не отозвалось в тебе? – Фабьен пробормотал это, глядя на то, как псайкер нервически дёргает головой. Ему явно не нравилось, что арбитратор прикасался к нему и целовал аквилу, лежащую у него на ладони. Когда псайкер повесил её на шею Флоренца, Фабьен нашёл глазами сервочереп и шагнул вперёд.

Но, не посмев путём его идти,

Я шёл вперёд по моему пути

С опущенной почтительно главою.

Знакомое уже ощущение короткого падения дало понять, что это воспоминание завершилось в значимой своей фазе. То, что происходило дальше, уже было не так важно для псайкера.

Лестница шла над пропастью и тянулась до бесконечности. Фабьен шагал по ней, вися головой вниз. Он видел вверху колонны и арки, башни и лестницы, что пересекались, скрещивались и сливались под немыслимыми углами. Ещё один шаг, и Фабьен оказался на другой стороне, как и полагается, головой вверх. Его лестница теперь напоминала мост со ступенями, плавно изгибающийся вниз. Чем дальше Фабьен шёл, тем круче становился спуск, но нигде поблизости не было видно ни единого перекрёстка или даже площадки, на которую можно было сойти. Сервочереп беспокойно летал вокруг, подсвечивая сооружения внизу вставленным в глазницу люменом.

Очередной шаг привёл Фабьена в длинный коридор, одну из стен которого составляли арки. Через них были видны всё те же бесконечные лестницы, смыкающиеся площадками или просто под углами, башни, по большей части наклонные и старые на вид, и осыпающиеся арки. Вверху Фабьен разглядел ещё одну подобную галерею, но как попасть в неё, понять не смог. Здесь лестницы перекрещивались так тесно, что, казалось, с одной на другую можно легко перепрыгнуть, но Фабьен знал, что законы обычного пространства здесь не действуют.

Вторая стена коридора была сплошной – ни окон, ни дверей. Однако на ней, как на экране, можно было видеть цепь воспоминаний. Они проходили заснятыми образами, точно сервочереп решил спроецировать на стену вид-запись. Но тот и сам, как показалось Фабьену, с интересом разглядывал текучие воспоминания.

Псайкер сидел в допросной, у его ног замер кибермастиф. Перед ним через стол – худой мужчина в порванной одежде. Мужчина что-то безостановочно говорит, заламывает руки, мотает головой. Псайкер что-то записывает в свой планшет и иногда кивает.

Псайкер идёт по коридору, у его ноги – всё тот же кибермастиф. Тот, которого Фабьен уже видел, с кличкой Тильда. Изображение снова меняется. Псайкер бежит, прижимая к груди болт-пистолет. Рядом всё тот же кибермастиф. Впереди что-то взрывается, их отбрасывает назад, пёс выбирается первым и начинает разгребать мусор, заваливший хозяина. Снова. Кибермастиф вгрызается в горло мужчине в балахоне, тот роняет из рук толстый том в кожаном переплёте. Снова. Псайкер прохаживается перед отрядом штурмовиков, явно даёт какие-то инструкции. У ног его шествует пёс. Снова. Псайкер сидит за столом, перед ним кружка с, видимо, рекафом, и пачка лхо. Он сосредоточенно вчитывается в листы с отчётами, прикуривая одну палочку от другой. Достаёт из пачки по две, одну переворачивает и кладёт обратно, вторую прикуривает. И так снова и снова. У ног трётся кибермастиф, потом кладёт тяжёлую голову на колени хозяина.

– Твои воспоминания о годах службы с Тильдой, – Фабьен усмехнулся и покачал головой.

По прошлым воспоминаниям и тому, что он успел увидеть в голове биоманта, этот человек не показался ему сентиментальным. Однако он бережно хранил в памяти всё, что связывало его с кибермастифом, даже всякие мелочи и незначительные эпизоды. Не просто хранил, а иногда вспоминал. Фабьен повернул голову к сервочерепу.

– У тебя тоже есть своя галерея памяти, а?

Ещё одно дело. Псайкер, его пёс и несколько штурмовиков крадутся через канализацию. Над их головами грохочут чьи-то шаги. Псайкер поднимает руку, приказывая остановиться, и поднимает голову.

– А ведь тебе важно не то, кого вы тогда ловили, а то, что Тильда была рядом, – Фабьен удивлённо смотрел на сменяющиеся изображения. В следующем псайкер просто шёл по коридору Псарни на очередной доклад. – Слишком просто.

Пустые склады, за прогнившими ящиками замерли псайкер и Тильда. Группа вооружённых людей стоит в самом центре, они явно не замечают наблюдателя. Псайкер кладёт руку на металлическую голову пса, гладит скорее инстинктивно. А потом прижимает руку к уху и что-то коротко говорит. Отряд штурмовиков вышибает двери и кидается в бой. Сам псайкер в перестрелку не лезет, поднимается и медленно идёт к центру склада. Мёртвый штурмовик удостаивается лишь короткого взгляда. Рука псайкера всё ещё лежит на голове кибермастифа.

– А с Тильдой ты не так холоден, как с людьми, – Фабьен увлёкся лентой воспоминаний. Он шёл по коридору за чередой сцен и событий. Кадры и эпизоды были перепутаны, не было никакой хронологии и внутренней логики в порядке воспроизведения отдельных событий.

Сервочереп ревниво покачивался и щёлкал пикт-камерой каждый раз, когда псайкер проводил рукой по лбу кибермастифа или чесал того между ушами. Чаще всего безотчётно, сам того не замечая. Эти жесты давали Фабьену обильную пищу для размышлений. В образе псайкера, который он составлял у себя в голове, добавилось несколько важных штрихов.

Расследования, погони, допросы, доклады – всё это сменяло друг друга, сплетая из цветных обрывков полотно долгой совместной службы. Фабьен так увлёкся наблюдением, что не заметил, как ровный пол под ногами перекрутился. Или, что вероятнее, заметить он ничего и не смог бы. Стены ушли вверх и в сторону, вместо пола коридора под ногами оказалась узкая дорожка. Всё это случилось так резко, что Фабьен чуть не упал, опасно покачнувшись на самом краю. Он был уверен, что разбиться всё равно не смог бы, вот только оказался бы там, куда совсем не хотел попасть.

Едва он сделал шаг, дорожка завернулась спиралью, что шла по правилу «золотого сечения» к каменному люку. Фабьен попытался обернуться, но сервочереп настойчиво маячил впереди, а по бокам появились высокие стены. Ему ничего не оставалось, как идти вперёд. На камнях вокруг то и дело мелькали невнятные обрывки образов, фрагменты воспоминаний псайкера. Порой был виден только он или даже часть его тела, порой – кибермастиф. Дорога становилась всё уже, Фабьену едва удавалось поставить ногу.

Очередной шаг превратился в падение. Вокруг пылал город, поражённый чумой. Трупы, обезображенные болезнью, валялись прямо на улицах, плавились украшения на шпилях, бедные кварталы захлёстывали огненные вихри. Фабьен падал в полной тишине, хотя город должен был кричать миллионами голосов. Вдалеке обрушился один из шпилей, многоэтажные здания, мимо которых пролетал Фабьен, превратились в пылающий ад. Люди метались в огне, подобно теням, сталкивались, сцеплялись и падали, стремясь утянуть друг друга в пылающую бездну.

Страдавшие от огненного жара,

Нагие души плакали в тоске,

Одни из них лежали на песке,

Другие же безвыходно бродили.

Город умирал, охваченный чумой и очищающим огнём. Постепенно падение замедлилось, Фабьен отчётливее видел улицы, заваленные изувеченными болезнями, пламенем и выстрелами телами, сочившиеся безумием храмы. Видел людей, что бросались в раскалённые добела жерла доменных печей, в которые превратились дома Императора. Видел тех, кто в последние мгновения жизни предавался греху насилия и жадности. Но больше было тех, кто, неся на себе явные следы болезни, бесцельно бродил по горящим улицам.

Рядом что-то взорвалось, грохот должен был оглушить Фабьена, но он ничего не услышал, как не почувствовал воздушной волны или жара. Воспоминание было столь отчётливым, что это сбивало с толку. От очередного храма остались только дымящиеся, горячие руины. Кое-где в мешанине камня и стекла попадались отдельные фрагменты обгорелой людской плоти. Посреди всего этого на коленях стоял псайкер. Его одежда – лёгкая броня и плотный плащ – была перепачкана копотью и порвана, лицо и руки покрывали ссадины и порезы, на щеках была размазана сажа. Псайкер с монотонностью сервитора разгребал и отбрасывал в сторону мелкие обломки и перекрученные железки, точно что-то искал. В его движениях было слишком мало осознанного, человеческого и слишком много однообразно механического. Вскоре псайкер подцепил что-то пальцами и потянул. В его руках оказался обрывок ошейника с именной биркой «Тильда». Только тут Фабьен заметил торчащую из завала заднюю лапу кибемастифа. Та истекала маслами и смазкой и искрила.

– Дознаватель Липпе! Вот вы где! – голос штурмовика показался Фабьену слишком громким. В беззвучно кричащем в агонии мире он едва не разрывал барабанные перепонки. – Уходим! Скорее!

Псайкер не шевельнулся, лишь крепче сжал обрывок ошейника. Несколько мгновений он, казалось, даже не дышал. Фабьен подошёл ближе, сервочереп увлечённо делал пикт-снимки ноги кибермастифа, потом отлетел подальше к обгорелому трупу женщины. Медленно, словно все суставы отказались работать, псайкер поднялся на ноги, сунул именную бирку в карман пальто и пошёл к штурмовику. Он ни разу не обернулся, но Фабьен видел, какой прямой и напряжённой была его спина. Замерший над его плечом сервочереп направил оба своих окуляра на эту спину, словно желая запечатлеть этот момент не только на пикт-снимке.

В следующее мгновение, словно очнувшись, сервочереп взлетел, чтобы сделать ретроспективу сцены, потом помчался следом за псайкером, перебиравшимся через обломок колонны. Фабьен шагнул вперёд, это воспоминание закончилось, его значимость сложно было как оценить полностью, так и переоценить. Понять, что оно значило для псайкера, не составляло труда. Однако Фабьену оно было совершенно не нужно. Лестницы завели его совершенно не туда, куда он хотел попасть.

Точно подслушав его возмущение, лестница едва не ушла у Фабьена из-под ног, заставив сделать три торопливых шага вниз, после чего он вновь оказался вверх ногами над переплетением лестниц и мостов. Рядом кружил сервочереп, то и дело задевая его голову. Казалось, что тот был недоволен, что его выдернули из прошлого воспоминания.

– Это тебя так тянет к нему или его – к тебе, а? – Фабьен протянул было руку к манипуляторам сервочерепа, но тот увернулся. Костяшка была образом, символом, воспоминанием – особенно живучим и сильным. И, естественно, не могла означать сервочереп буквально.

Каждый последующий шаг менял место, направление и позицию. Фабьен то оказывался на очередной лестнице, то висел вниз головой под тонким мостиком, то шагал по верхушке башни. Его бросало из одного края в другой, каждый шаг относил его в иную временную точку. Фабьен уже понял, что воспоминания в голове псайкера расположены согласно внутренней логике, не имеющей ничего общего с обычной линейной временной последовательностью. Однако такие перемещения лишь усложняли поиск чего-то конкретного.

Сверху и снизу иногда падали листы бумаги. Всегда бесшумно, с вязкой неторопливостью сна. На пятом шаге Фабьен поймал несколько листов. Сервочереп тут же сунулся к его плечу, чтобы запечатлеть то, что на них было начертано. На листах Фабьен разглядел графики, схемы, пояснения и списки, но текст расплывался, как это обычно бывает во сне, не позволяя себя прочитать.

Выпущенные из пальцев листы начали медленно падать к ногам. В этот миг Фабьен услышал то, чего никак не ожидал услышать здесь. Смех звучал громко и наигранно, почти фальшиво. От его звука почему-то стало неприятно и гадко. Фабьен пошёл к смеху, надеясь, что теперь его не унесёт на другой край памяти. Но лестница всё поднималась, пока не вошла под углом в квадратный люк посреди площадки.

Площадка не была ничем ограничена, на неё вело несколько лестниц – все под немыслимыми углами – и один узкий крутой мостик. С одного края высилась арка с приоткрытой дверью. Из-за двери лился яркий свет и доносился смех. Сервочереп нервно кружил у самого лица, точно не желая пускать Фабьена внутрь. Но тот шагнул к двери, толкнул её и вошёл внутрь.

От его ног вниз шли ряды с креслами. Пол был залит кровью, пахло гарью и чем-то приторным. Фабьен не сразу понял, что чувствует запахи. Вскоре прибавился сильный запах крови и потрохов. Оглядевшись, он заметил лежащие между кресел растерзанные тела. Несколько человек, ещё каким-то чудом живых, несмотря на страшные раны и оторванные конечности, ползли вниз, оставляя кровавые полосы. В амфитеатре звучала музыка, дикая, безумная, но удивительно гармоничная. Она танцевала, переплетаясь в экстазе с нечестивыми знаками, начертанными на стенах. Слева Фабьен увидел прорыв в варп, отрытую, истекающую не-цветом рану в реальности. Дверь в Имматериум была очень чёткой, запомненной до мельчайших деталей. Смотреть на неё было практически невозможно, хотя это и было лишь воспоминанием.

Внизу танцевала демоница. В каждом движении обольстительной твари была красота, был искус, было обещание неведомых наслаждений. Она изгибалась и скользила между распростёртыми телами, наступая на трупы. Именно к ней ползли те раненые, которых Фабьен заметил в самом начале. Она созывала свою паству для финальной экстатической агонии. Демоница то подпрыгивала, то наклонялась, точно уклоняясь от удара. И била в ответ. Какой-то частью разума Фабьен понимал, что здесь должен быть её противник, здесь должен быть и сам хозяин воспоминания – псайкер. Но смотрел он только на непрекращающийся танец, всё ускоряющийся, яростный и страстный. За движениями демоницы тянулась шлейфом музыка, цветные ленты, пропитанные восторгом и сплетённые из обожания, касались её кожи. Фабьен и сам не заметил, как сделал несколько шагов вниз по ступеням, к центру амфитеатра.

В воспоминаниях ему ничто не могло навредить, ничто не могло даже коснуться его. И всё же Фабьен почувствовал, как по его щеке царапнуло что-то твёрдое. Сервочереп рядом недовольно покачивался, топорща манипуляторы в сторону танцующего порождения варпа. Это отрезвило Фабьена. Ему в висок снова ударился стаканчик с рекафом, болтавшийся в манипуляторах сервочерепа. Грубый переработанный картон казался чем-то чуждым – в Псарне такого не найти, да и в Вивиан-Прайм вряд ли. Именно такой – точно.

– Насколько же ты старое воспоминание? – Фабьен с усилием отвёл глаза от демоницы и поднялся обратно по ступеням. – Я здесь не для этого.

Ему всё-таки удалось увидеть псайкера. Тот был очень молод, одет в какие-то лохмотья. Фабьен невольно подумал, что Пелленор, должно быть, сошёл с ума отправлять столь юного, толком необученного агента на задание с двумя демонами. То, что псайкер выжил, было либо чудом, либо невероятным везением. К первой возможности Фабьен всегда относился скептически. Слишком мало в огромном Империуме было тех, кто мог привлечь Его внимание и вымолить себе чудо. Везучим псайкер ему тоже не показался.

– Впрочем, он жив, – усмехнулся Фабьен и протянул руку, чтобы поймать болтающийся под сервочерепом наполовину расплескавшийся стаканчик с рекафом. – До сих пор жив. Везение это или чудо?

Фабьен с трудом извлёк стаканчик из цепких манипуляторов серовочерепа и поднёс к губам. Всё это было лишь воспоминанием, а его действия – актом, который должен был сменить сцену. Он сделал один большой глоток, не почувствовав вкуса.

Сцена, на которой всё ещё плясала демоница, ушла вверх. Фабьен падал в воронку, стенки которой состояли из листов со списками, графиками, чьими-то характеристиками, отчётами. Сервочереп маячил у самого лица, раскачивая манипуляторами в опасной близости от глаз. Картинки сменялись, превратившись в столбики цифр и графические последовательности.

Теперь же в край тягчайшего возмездья

И горших мук ты спустишься со мной.

Падение закончилось так же внезапно, как и началось. Фабьен огляделся, пытаясь понять, к какому периоду жизни относится это воспоминание, есть ли у него какая-то связь с предыдущим и может ли оно быть ему полезным.

Глава 8. Перекрёстки событий.

* В главе цитируется Данте «Божественная комедия. Ад»

Где-то капала вода. Монотонный звук метрономом отсчитывал давно прошедшее время. Фабьен огляделся. Он находился в пещере, судя по всему, естественной. Наплывы известковых отложений принимали причудливые формы, сталактиты и сталагмиты тянулись друг к другу через сырой стылый воздух. Фабьен не чувствовал ни влажности, ни температуры, но мог предполагать. Вода собиралась в небольшие мутные лужицы под ногами, в некоторых из них копошились примитивные местные формы жизни. У стены, отполированной и лишённой известковых образований, стоял псайкер. Он срисовывал изображённые на гладком камне символы. Чёрные линии будто были прожжены тонким лазером. Сама стена поблёскивала в свете лежащих на полу люмен-полос.

Электроперо двигалось в руках псайкера быстро и монотонно. Он бросал короткие взгляды на стену, этих мгновений хватало, чтобы запомнить очередной сложный символ или даже последовательность. Фабьен подошёл к нему, пытаясь понять, чем так важно именно это воспоминание. И почему он попал к нему из того давнего, с демоницей. Здесь псайкер был уже вполне зрелым мужчиной, от нынешнего момента его отделяло не больше десяти лет. Сервочереп сорвался с места, пристроился у плеча псайкера и принялся делать пикт-снимки символов на стене.

Цокот каблуков удивительно гармонично встроился в дробный перестук капель. Фабьен повернул голову в поисках источника нового звука. Он допускал, что на самом деле никакой синхронности не было, но псайкер запомнил всё именно так. Капля – шаг, капля – шаг. Инквизитор Мэв была одета в облегающий серебристый комбинезон, расстёгнутый спереди до солнечного сплетения. Фабьену показалось, что он уловил связь воспоминаний – при каждом шаге инквизитора её грудь соблазнительно покачивалась, а бёдра двигались с особой грацией. Пусть сопоставлять Мэв с порождением варпа и было кощунственно, но кое-что общее у них определённо было. Фабьен решил своими выводами ни с кем не делиться.

И он сказал – «Ответ даёт наука:

Чем совершенней наше существо,

Тем более доступно для блаженства

И горестей»

Многие в своих воспоминаниях делали акцент на деталях или увеличивали в памяти то, что их привлекало. Много раз Фабьен сталкивался с тем, что люди были красивее или уродливее в памяти одного – пристрастного – и куда скучнее в памяти другого. Но Мэв из воспоминаний биоманта ничем не отличалась от Мэв из воспоминаний псайкера. Фабьен сделал вывод, что этот образ можно считать объективным. И это несколько удивляло.

– Как успехи? – Мэв подошла и положила руку на плечо псайкеру, заглянула в его записи.

Пальцы инквизитора словно случайно коснулись шеи псайкера, но тот только дёрнул головой, точно ему это было неприятно. На близость Мэв он никак не отреагировал, пока она не заговорила, продолжал срисовывать знаки. Фабьен мог бы счесть это проявлением выдержки или скромности, однако псайкер не казался заинтересованным вообще.

– Мои опасения нашли ещё одно подтверждение, – холодно и равнодушно произнёс псайкер. – Думаю, во внутренние помещения лучше пока не ходить. Потребуется большая боевая группа. Нынешними силами мы можем не справиться.

– Вот как, – Мэв шагнула к стене, вглядываясь в рисунки. Инквизитор откинула волосы на спину, бросив быстрый взгляд на псайкера, но тот стоял, уткнувшись в планшет. В глазах Мэв Фабьен заметил интерес. Она стояла вполоборота, так, чтобы собеседник мог оценить все прелести её фигуры. Вот только псайкер совершенно не замечал её усилий. Всего лишь фиксировал в памяти как факт.

Порой смыкать приходится уста

И говорить нам правду неудобно,

Когда она столь неправдоподобна...

Пол покачнулся, Фабьен едва удержал равновесие. Ни Мэв, ни псайкер не замечали того, что происходит, значит, к воспоминаниям это не относилось. Сервочереп торопливо подлетел к Фабьену, едва не задел лицо манипуляторами, заставив отшатнуться.

Место действия сменилось. Фабьен обнаружил себя в тесной комнате, большую часть которой занимал стол, заваленный картами, схемами и графиками. На краю стояла коробка с фигурками для регицида, их явно использовали для обозначения перемещения отрядов на карте. Разложенные листы бумаги были придавлены полупустыми кружками с кофеином и амасеком. Судя по тому, что люди, до этого толпившиеся вокруг стола, огибали его и тянулись к выходу, Фабьен заключил, что совещание уже закончилось.

Увернувшись от механодендрита служителя Омниссии, он подошёл к столу. Надписи были несколько размыты, но схемы и карты можно было легко различить. Фабьен склонился над одной из карт, напоминавшей шахтёрскую. Пересечение штолен и проходов, параллельные линии тоннелей и отметки: то ли выходы, то ли месторождения, то ли вентиляция.

Мэв стояла, склонившись над чертежом. Её плечи казались напряжёнными, лица было не разглядеть за волосами. Потом инквизитор резко распрямилась, откинула волосы на спину и посмотрела вслед уходящему последним псайкеру.

– А вас, Липпе, я попрошу остаться ещё ненадолго, – Мэв улыбалась, опираясь одной рукой о стол. От недавнего напряжения не осталось и следа. Инквизитор выглядела расслабленной.

В этот раз на ней было платье – тоже облегающее в талии и на бёдрах и тоже с глубоким вырезом. Мэв явно знала свои сильные стороны и не боялась их подчёркивать. Псайкер остановился, напряжённо ссутулившись, и медленно повернулся. Его лицо казалось бесстрастным, но Фабьен хорошо разбирался в том, что люди пытаются скрыть. В воспоминаниях все честнее, в собственных головах нет смысла лгать. А люди склонны приукрашать эти самые воспоминания.

– Что вы ещё хотели бы обсудить, госпожа Мэв? – голос псайкера всё ещё холодный, но поза напряжённая. – Я уверен…

– Подождите, – Мэв вскинула руку и улыбнулась, чуть наклонив голову к плечу. Каждое её движение, каждое слово должны были вызывать у псайкера смущение или желание, но никак не настороженность. Тем не менее, Фабьен видел, как тот приподнял плечи и слегка наклонился вперёд, точно готовился к обороне. – Хватит всех этих обсуждений и планов. Почему бы нам просто не выпить немного амасека. Из моих личных запасов, разумеется! И не расслабиться. Впереди у нас будет много поводов для волнений.

Ужасен был среди отвесных скал

Опасный спуск, и, ужас навевая,

Внизу зияла бездна роковая.

Ответа Фабьен не услышал. Он видел, что псайкер открыл рот, чтобы согласиться или возразить, но пространство вокруг него начало скручиваться, точно лист бумаги с напечатанной на нём сценой. И Фабьен оказался в самом центре воронки.

Больше всего это походило на искорёженные обломки какого-то горнопроходческого механизма. Над головой – камень в известковых наростах, причудливых и странных. Иного слова Фабьен подобрать не смог, слишком уж легко было разглядеть в наплывах лица и неведомых тварей. Прижавшись спиной к машине, рядом с ним сидела Мэв. Вопреки привычке, одета инквизитор была в штурмовую броню. Она прижимала к плечу лаз-пистолет и зло скалилась. Сбоку, пригнувшись, сидел псайкер. Он казался спокойным, даже несколько расслабленным, но Фабьен видел, как шевелятся его губы. Псайкер вычислял углы и расстояния для наиболее эффективного удара.

– Вокс барахлит, – констатировала Мэв, постучав по бусине в левом ухе. Над их головами метались лаз-выстрелы, из-за развороченного остова машины слышались крики – человеческие и незнакомо-гортанные – и грохот перестрелки. – Кажется, мы застряли.

Псайкер кивнул, отвёл левую руку назад. На пальцах заметались огненные искорки, всё больше набухая и сливаясь в шар из жаркого пламени. Правую руку псайкер выбросил вверх, не заботясь о том, что его могут обнаружить. Фабьен поднял голову и заметил, что приличных размеров сталактит, нависший над скрытым от него полем боя, начал шататься, осыпая вниз крошку и мелкие камешки. Псайкер встал, швырнул поверх сорванного и торчащего сбоку трака огненный шар. Одновременно с этим он сжал правую ладонь, заставив сталактит рухнуть вниз с громким скрежетом.

– А вот это было горячо! – Мэв убрала с лица упавшую прядь волос. Она смотрела не на поле боя, а на псайкера, задумчиво наклонив голову к плечу.

Псайкер нахмурился, окинул инквизитора быстрым взглядом, скорее выискивая возможный ущерб, чем изучая её прелести. После чего он просто пожал плечами, так и не поняв, что она имела в виду. Псайкер отвернулся, чтобы оценить результат своих трудов. На его пальцах снова метались искры, сплетающиеся в плотный сгусток огня.

Смену воспоминания Фабьен едва заметил. Сцены словно наложились одна на другую, лишь на миг смазав зрение. Сервочереп закрутился на месте, потеряв очередной кадр. Фабьен покачнулся, пытаясь сориентироваться. Он находился рядом с челноком, готовым к отлёту. Стерильную чистоту пространства вокруг нарушал лишь дым из кадил техножрецов, заканчивающих обслуживание машины. Их монотонные бинарные молитвы не были фоновым шумом, псайкер запомнил их достаточно чётко. Сам хозяин воспоминания стоял на аппарели, готовый подняться на борт.

Сервочереп не стал дожидаться, пока его стабилизаторы справятся с нагрузкой, и полетел, покачиваясь, к нему. Фабьен огляделся. Мэв стояла рядом с аппарелью. За её спиной Фабьен увидел телохранителей и пару медике. Можно было с уверенностью сказать, что проводы были официальными, скорее всего, псайкер выполнил часть уговора Мэв с Пелленором и теперь возвращался к хозяину.

– Не хочешь остаться ненадолго? Мы могли бы оттянуть твоё возвращение под благовидным предлогом, – Мэв смотрела на псайкера с хорошо заметным интересом. Она оценивала его, как оценивают произведения искусства или породистых жеребцов. – И провести время за приятными беседами.

– Я верен милорду Пелленору, моя служба у него не закончится без его на то воли, и не потреплю… – псайкер резко обернулся, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Однако, заметив недоумение во взгляде Мэв, он замолчал.

– Причём здесь старик Пелленор? – Мэв удивлённо уставилась на псайкера. Телохранители за её спиной переглянулись. После первых её слов они понятливо усмехнулись, а теперь удивлялись не меньше своей госпожи.

Теперь уже псайкер смотрел на Мэв с непониманием. Для него всё казалось очевидным, но ответ инквизитора не вписывался в его схему. Фабьен буквально видел, с каким усилием псайкер пытается понять эту ситуацию, разобраться, что именно имела в виду Мэв. Промучившись пару мгновений, псайкер пожал плечами и отвернулся, продолжив свой путь вверх по аппарели.

Уж к западу склоняются созвездья,

А медлить мы не можем на пути.

Сервочереп подлетел, настойчиво закрывая собой обзор. Фабьен попытался отмахнуться, но у него ничего не вышло. Тогда он поймал пару болтавшихся манипуляторов и притянул костяшку к себе.

– Что ты такое? – Фабьен вгляделся в сервочереп, пытаясь разгадать его истинную природу. Тот мог оказаться и проекцией самого псайкера, его собственным черепом, чьей задачей было сбить Фабьена со следа.

Резко дёрнувшись, сервочереп едва не вырвал манипуляторы из рук своего пленителя, но Фабьен держал крепко. Он безнадёжно заблудился, просто шёл от воспоминания к воспоминанию, не мог найти никакой связи между ними и, тем более, не видел пути к нужному ему моменту. Был ли в этом виноват сервочереп или же просто память псайкера была выстроена по столь непостижимой логике, что Фабьен не мог увидеть взаимосвязей, сказать было трудно. Однако неоспоримым был тот факт, что он не приблизился ни на шаг к нужному воспоминанию.

Перехватив манипуляторы ближе к костяшке, Фабьен притянул к себе сервочереп и вгляделся в его окуляры. Распознать его истинную природу было сложно, но он знал, как это сделать. Несколько долгих минут Фабьен разглядывал сервочереп, потом отпустил. Тот улетел вверх на предельной скорости, напоследок сильно задев манипуляторами висок своего мучителя. Сервочереп был всего лишь воспоминанием, навязчивой мыслью, образом, рождённым памятью. Фабьен выдохнул. По сути, его спутник не нёс в себе никакого особого послания или миссии.

– И кто тут кого изучает? – Фабьен обречённо вздохнул.

Это не он копался в воспоминаниях псайкера, а сам псайкер вёл его через свою память, открывая одну сцену за другой. Он ничего не прятал, именно поэтому найти что-то конкретное было практически невозможно. Фабьен лишь следовал странной внутренней логике, понять которую был не в силах.

Самые простые ориентиры, которые он рассчитывал здесь найти – чувство вины и стыда – просто отсутствовали. Их заметить было легко, а по ним так же легко можно было выйти к порождавшему их эпизоду памяти. Вина и стыд обычно пропитывали всё, ложились морочным, гадким рисунком, пятнали воспоминания, искажали самовосприятие. Они ощущались, горча в каждом шаге, травили и нарушали связи. В памяти же псайкера было иное, пропитавшее всё ощущение, и оно никак не могло быть связано со смертью Пелленора.

Лестница была достаточно широкой, и Фабьен уселся на ступени. Он и не заметил, как снова оказался в средоточии взаимосвязей и логических цепочек псайкера. Фабьен поднял голову, над ним скрещивались два тонких мостика, каждый из которых вёл к своей башне с заложенными кирпичами окнами. В башнях хранились воспоминания, замурованные окна означали, что псайкер старался не возвращаться к ним, но Фабьен не встретил ни одной закрытой от него двери. Не было ни одного затенённого или отгороженного угла, к каждой двери, арке и площадке вело несколько лестниц и мостов. И всё равно в глаза бросались пустота и запущенность этого места. Камень крошился, лестницы гнулись и соединялись неудобно, неправильно, мостики казались хрупкими. Заложенные окна, запертые двери – пусть Фабьен и мог их открыть – заваливающиеся арки. А ещё – навязчивые воспоминания и тот крик в самом начале. Псайкера не терзало чувство вины, ему не было стыдно за свой поступок, не было ощущения неправильности того, что он сделал. Нет, источником разрушения было неприятие, давняя, въевшаяся в самые корни ненависть. И Фабьен хорошо понимал, что, вернее, кто является её объектом.

– Ты ненавидишь сам себя, – тихо произнёс он, поднимаясь. То, что раньше было острым и болезненным, с годами превратилось в надоевшую привычку. – Представляю, какие бури здесь бушевали раньше.

За всем этим можно было что-то и спрятать. Как биомант прятала ответы за своей тайной, так и псайкер мог спрятать одно негативное самоощущение за другим. Его разум был так сложно устроен, логические цепочки имели нелинейную природу, ассоциации невозможно было расшифровать. Всё это приводило к тому, что Фабьен не мог найти нужное воспоминание, просто изучая иные.

– Уверен, тебе было стыдно. Если ты и не убивал, то не уберёг точно. Ты был верен ему, сам же говорил, – Фабьен выпрямился, прикрыл глаза. Сейчас непривычный источник информации только мешал.

Сервочереп гудел совсем рядом, задевал его лицо и плечи манипуляторами, но Фабьен никак на это не реагировал. Он искал проблеск вины, аромат, звук, ощущение на коже – всё, что угодно, что могло дать ему направление. Чувство вины не только за то, что родился псайкером, а за деяние или его отсутствие. Обычно им пропитано всё, оно стелется туманом, даёт о себе знать в каждом, даже никак не связанном воспоминании. Но вины не было, как не было и стыда, как-либо связанного с текущей ситуацией, или тревоги. Псайкер ничего не скрывал и совершенно не переживал, что Фабьен может выяснить какую-то его тайну. А без этих эмоций не было и маяка, способного притянуть к нужному воспоминанию.

Настойчивость сервочерепа начала раздражать. Тот кружился у самого лица, задевая манипуляторами и едва не врезаясь в голову Фабьена. Ему пришлось открыть глаза, чтобы попытаться поймать или оттолкнуть надоедливую костяшку. И тут Фабьен почувствовал, что пол уходит из-под ног. Стоило ему открыть глаза, как он начал падать вниз. Камень, словно резиновый, растягивался в воронку под его ногами. Воронка всё увеличивалась и вскоре превратилась в длинный жёлоб.

Узнайте же: я не боюсь гоненья,

Пока ничто мне совесть не гнетёт.

Мимо лица Фабьена скользили отдельные кадры или короткие вид-изображения из жизни псайкера, никак не связанные, случайные. Обрывки воспоминаний, зацепившиеся, но не оставившие сколько-нибудь важного следа. Фабьен едва успевал их различить, некоторые кадры были смазаны до неузнаваемости, некоторые были чёткими, но промелькивали слишком быстро.

Пачка лхо на столе, не вскрытая, но помятая, довольно дорогая на вид. Ряд прогенов на выпуске в Схоле Прогениум, серый плац, серая форма. Костёр, на котором корчилась молодая женщина с восьмиконечной звездой на груди. Ещё один костёр, на нём мужчина с печальным, понимающим взглядом, истощённый, явно проведший не один час в пыточных. Рельсы, что тянутся в темноту тоннеля. Грузовичок, пустой, но Фабьену почему-то отчётливо показалось, что тот пропах рыбой. Мэв, очень близко, нежно касается бледной руки, пытается переплести свои пальцы с длинными и бледными пальцами псайкера, но тот рефлекторно стискивает кулак. Отражение псайкера – совсем молодого, ещё нет и двадцати – в мутном зеркале, в глазах безнадёжное отчаянье. Отполированный щиток брони, в нём тоже мутное отражение, но его не разглядеть. Морда кибермастифа тянется прямо к лицу, та самая Тильда. Красивый атолл, похожий на новую луну или кольцо посреди чистого синего моря.

От всего этого калейдоскопа болела голова, но Фабьен продолжал всматриваться, надеясь уловить то, за что сможет зацепиться, хоть что-то, связанное с Пелленором. Шлюз на какой-то пустотной станции, ничем не примечательный, но очень чёткий, до содранной краски и искрящего провода. Расплавленный амулет, дешёвая безделушка, которыми торгуют на станциях якобы для защиты от сглаза. Демоница, танцующая внизу амфитеатра, рядом с ней рогатый демон, окутанный тьмой. Невысокая хрупкая девушка с чернильными пятнами на пальцах и кипой бумаг в руках. Легко и ярко одетые девицы на залитой солнцем улице машут рукой и зазывно улыбаются. Эта сцена так удивила Фабьена, что три следующих кадра он пропустил. Ряды книг, названия на корешках не прочесть. Нуль-посох, даже в воспоминании рядом с ним неприятно.

Куда бы мой ни устремился взгляд –

Страдания, страдальцев длинный ряд

Являлись повсюду предо мною.

Чем дальше спускался Фабьен, тем больше между кадрами проступало нечто, похожее на переплетение цветных лент и инструментальной музыки. Каждый кадр сопровождался своим сочетанием: серебристо-горькая скрипка, оранжево-фиолетовое банджо, малиново-мрачные валторны, тягуче-алый орган. Фабьен едва мог осознать и различить эти мелодии и цветовые соответствия. Воспоминания без них казались ему незаконченными, неполноценными, но воспринять их целиком Фабьен просто не мог. От этого голова начала раскалываться, в глаза словно насыпали стеклянного песка.

И голос, появившийся у первых кадров. Он словно служил ответом на поиски чувств вины и стыда, но вовсе не тем, которого ждал Фабьен. Он пытался найти причины, и память ответила ему чередой образов, цветов и смыслов. А ещё – памятью о вопросах, об ответах. Голос – разный по возрасту и наполненности эмоциями – повторял снова и снова одни и те же фразы: «не хочу в шлюз!», «что со мной не так?», «я – странный» «я – странный?», «не понимаю», «я не понимаю!», «должен исполнить долг», «искупить служением», «я должен». И дальше, дальше криком, шёпотом, с отчаяньем, с обречённостью. Фабьен почувствовал, что захлёбывается этой виной за своё рождение и свой дар, этим стыдом за свою инаковость.

Кадры мелькали всё быстрее, теперь разглядеть хоть что-то было невозможно. Слова слеплялись в давящий со всех сторон крик, заглушить или остановить который было никак невозможно. Фабьен попытался вырваться, дёрнулся, царапая пальцами кадры чужой памяти, но ничего не вышло. Он падал всё быстрее, понимая, что соскальзывает в подсознание. Если так всё продолжится, Фабьен мог оказаться во владениях тени личности, а оттуда выхода уже не было. В отчаянье он вытянул руки вверх, нащупал болтающиеся из стороны в сторону манипуляторы сервочерепа и вцепился в них мёртвой хваткой.

Покинул я мир злобы нечестивый,

И к сладкому священному плоду

Ведёт меня наставник мой правдивый,

Но прежде в глубь геены я сойду.

Падение замедлилось, потом и вовсе остановилось. Крики тоже стихли, в серебристом дыме, скрывшем размытые воспоминания от взора Фабьена, звучала только серебряная скрипка. Её мелодия, похожая на кружево, ткалась, обтекала и успокаивала. Она показалась Фабьену грустной и одинокой, но он списал это всё на свои наведённые ощущения. Голос, который пришёл вслед за скрипкой, не принадлежал псайкеру, он был молодым, полным жизни, мелодичным и красивым. «Между нами нет никакой разницы, маленький арбитр. И я рад, я бесконечно рад, что могу больше не нести эту ношу в одиночку. Встретив тебя, я окончательно убедился в том, что всё делаю правильно!», – произнёс голос. Сверху к ногам Фабьена падали листы бумаги, он не обращал на них внимания, зачарованный прозвучавшими словами.

Не задумываясь о том, что делает, Фабьен шагнул в сторону, откуда он услышал голос. Пальцы разжались, отпуская сервочереп. Тот взмыл вверх, точно был возмущён подобным фамильярным обращением. Фабьен невольно подумал, что сервочереп имеет слишком уж независимый и вредный характер. Однако он спас его.

Следующий шаг заставил туман рассеяться. Демоница танцевала посреди площадки, усеянной трупами, озарённая разгорающимся пожаром. Каждое её движение было полно искуса, каждый взгляд звал во тьму. В танце она ступала по растерзанным телам своих почитателей, их кровь брызгами пятнала стены и пол, стекала по её обнажённому торсу. Фабьен шагнул к демонице, едва не забыв, что это всего лишь воспоминание, да и то – чужое.

Но он вскричал: – «Прочь, демонские силы!

Один из вас пусть подойдёт сюда;

Терзать меня полнейшую свободу,

Коль смеете, я вам даю потом!»

Все стены были покрыты гудящими от псионической силы знаками и рунами. Воздух вибрировал в резонансе с пульсацией портала, открытого по центру комнаты. Его края казались обтрёпанными, проход никак не желал стабилизироваться до конца. Псайкер стоял прямо перед ним, выставив руки перед собой. Он был заметно моложе, чем сейчас, по его лицу тёк пот вперемешку с кровью, сочившейся из глаз и ушей. Портал он держал, но с большим трудом. Фабьен невольно задумался, сколько продержался бы он сам.

Через портал выходили штурмовики Инквизиции. Они шли в две колонны, обходя замершего неподвижно псайкера. За зеркальными шлемами нельзя было рассмотреть их лиц. А псайкер держал портал из последних сил, Фабьен видел, как он кусает губы и до боли стискивает зубы, лишь бы не потерять сознание. Для тех, кто ещё не прошёл через портал, это могло кончиться весьма плачевно. Фабьен медленно выдохнул. Это было настоящее, полноценное воспоминание. Ему удалось выбраться из обрывков. Теперь он мог снова попытаться найти связи и пути.

Когда на пол ступили ноги последнего штурмовика, псайкер уронил руки и опустил голову, тяжело дыша. Портал захлопнулся, оставив после себя несколько крошечных смерчей и сразу же сгоревшую шаровую молнию. Искрящие разряды носились между стен, царапая камень. Штурмовики, не сбавляя темпа, вышли из комнаты. Псайкер стоял, упершись ладонями в колени, и пытался отдышаться, сплёвывая кровь. Сервочереп кружил вокруг него, но приближаться не смел.

Постепенно дыхание псайкера стало тише и ровнее, он провёл дрожащей рукой по лицу, стирая кровь, потом ещё раз, заморгал. Медленно выпрямился. Молниевые разряды всё ещё метались по комнате, Фабьен подумал, что там, должно быть, пахло озоном. Псайкер огляделся по сторонам – в комнате он был совершенно один. Нахмурившись, он пошёл в сторону двери. Первые шаги дались с трудом, его пошатывало.

Выйдя из комнаты вслед за хозяином воспоминания, Фабьен оказался в длинном заваленном битым скалобетоном коридоре. Люмены мигали где-то впереди, давая неровный, тревожный свет. Вскоре коридор разделился на два, псайкер остановился, прислушиваясь. Фабьен уловил отдалённые звуки стрельбы. Псайкер поспешил на звуки на негнущихся ногах. Он постепенно приходил в себя, но открытие и поддержка портала отняли слишком много сил. Фабьен мог только посочувствовать, прекрасно понимая, какую непосильную ношу взвалил на псайкера Пелленор. То, что это был его приказ, сомневаться не приходилось.

Вскоре звуки выстрелов стали громче, к ним добавились крики и речитатив литаний, от которых дрожал воздух. Псайкер ускорился, хотя его сил едва хватало на то, чтобы просто переставлять ноги. Фабьен видел, каким трудом даётся ему каждый шаг, как он цепляется за стены, стёсывая пальцы до крови.

– Разве они не должны были оставить одного бойца для прикрытия и сопровождения? – вопрос Фабьен задал самому себе, зная, что ответа не получит. Возможно, у Пелленора были иные правила. Однако он считал, что бросать истощённого псайкера было просто расточительно.

Камень под пальцами псайкера начал плавиться, пол ходил ходуном, но тот продолжал идти вперёд. Крики внезапно смолкли, дрожь прекратилась, стены застыли неряшливыми потёками. Псайкер на миг остановился, прислушался, мотнул головой и побрёл дальше. На боковые коридоры он не обращал внимания. Вскоре псайкер вышел в большой чашеобразный зал.

Стены зала были покрыты нечестивыми знаками, искажёнными прошедшей по стенам волной. Пол был завален мертвецами, большая часть которых была убита из хэллганов и лишь немногие – зарезаны ножами. На пюпитре всё ещё лежала раскрытая книга в кожаном переплёте. Фабьену показалось, что она недовольно ёрзает. Под мертвецами на залитом кровью полу угадывался круг призыва. Судя по всему, закончить его культисты не успели, но начали – точно. Именно поэтому пол шатался, а стены плавились. От самого центра комнаты волнами проходила дрожь, словно ритм огромного больного сердца.

Псайкер рухнул на колени рядом с центром круга призыва, провёл рукой по лицу, собирая кровь, всё ещё текущую из уголков рта и глаз, и нарисовал ею сложный рунестав, бормоча себе под нос формулу изгнания. Книга заметно задёргалась на пюпитре, но псайкер не обращал на неё внимания, повторяя формулы закрытия, стабилизации и завершения. Он подчищал то, что штурмовики оставили после себя недоделанным. Закончив рисунок, псайкер с трудом со второго раза поднялся и подошёл к пюпитру. Несколько долгих минут он стоял неподвижно, глядя на книгу. Потом простёр над ней руку, с его ладони вниз хлынул поток огня, мгновенно охвативший нечестивые страницы. Книга корчилась и – Фабьен мог только предполагать – вопила в пламени. Когда от неё остался лишь пепел, псайкер повернулся к пюпитру спиной.

– Оливьер! – первый крик больше походил на сухой хрип или карканье. Прочистив горло, псайкер попробовал снова: – Оливьер! Ксавье! Дональд!

Ответом ему была тишина. Псайкер повторил имена снова, и снова никто не отозвался. Фабьен решил, что Оливьером был лидер их группы. То, что даже после зачистки никто из бойцов не остался подождать псайкера, означало только одно – его бросили.

На стене поверх нечестивых знаков проступили слова, словно написанные невидимой рукой кровавым льдом: «Я – всего лишь инструмент». Фабьен уставился на надпись, не понимая, что это такое. Сервочереп подлетел ближе, делая пикт-снимки надписи. Через пару мгновений до Фабьена дошло, что это были мысли – острые, яркие, болезненные – псайкера. Они были так важны и так остры в тот момент, что отразились в воспоминании. «Но неужели одноразовый?». Сам псайкер никаких надписей не замечал, неподвижно стоя посреди залитого кровью и заваленного трупами зала. Он пошатывался, по щекам опять текла кровь. Псайкер жмурился, смаргивал алые капли и мотал головой. Закрытие не до конца захлопнутой двери и сожжение проклятой книги отняли у него остатки сил.

Но молвил вождь с несокрушимой силой:

– «Не сожалей о трудностях дорог,

Которые ведут к бессмертной славе!

Кто нежится – тот ждать её не в праве».

Простояв так ещё немного, псайкер зашагал к двери, противоположной той, через которую вошёл. Брёл он медленно, едва не падая и поскальзываясь на кровавых лужах и осклизлых, вываленных внутренностях. Фабьен шагнул вслед за ним, пошатнулся, словно его толкнули в спину.

Когда он проморгался, увидел медленно бредущего псайкера, вот только вокруг был не полуразрушенный коридор, а горящий город. Объятое пожаром многоэтажное жилое здание шло трещинами, грозя обвалиться и засыпать псайкера. Рядом на мостовой валялся упавший аэрокар, из покорёженной открытой дверцы торчала рука. Одно из зданий впереди рухнуло, завалив всю дорогу обломками. Псайкер свернул вбок в узкий проулок. Прямо посреди него лежало тело мёртвой женщины, под ним растекалась тёмная лужа. Псайкер перешагнул через труп и побрёл дальше. Казалось, он вообще не до конца понимал, что вокруг происходит и куда он идёт.

На крошечной площади между почерневшим и частично обрушившимся офисным зданием и горящей схолой стоял обколовшийся, но ещё полный воды фонтан. Псайкер подошёл к нему, остановился, бездумно глядя на воду. Несколько минут он не шевелился. Фабьен внутренне ожидал увидеть надписи на земле или стенах, но их не было. Вздрогнув, псайкер наклонился к воде, расплёскивая, зачерпнул горсть, умылся. Разжав ладони, он с некоторым удивлением смотрел на то, как с его пальцев вода стекает уже красной. Потом, мотнув головой, псайкер снова зачерпнул полные горсти и жадно выпил воду. Фабьен почувствовал, как его снова дёрнуло назад, потом качнуло вперёд.

И снова горящий город, только теперь слышны крики. В них ярость мешается с животным ужасом и ненормальным весельем. Псайкер шёл по краю площади, на которую обрушился шпиль церкви. Видимо, в ней верующие пытались найти спасение, потому что под камнями Фабьен увидел множество трупов. Раздавленные и разорванные на части тела усеивали всю площадь. На другом краю у дверей церкви какой-то мужчина остервенело душил женщину. Чуть ближе к центру девочка в окровавленном платье бездумно дёргала торчащую из-под завала руку женщины. Из переулка дальше и налево послышался жуткий вой, такой мог издать только законченный безумец.

Псайкер шёл, не оглядываясь и никак не реагируя на происходящее. Из дверей церкви в переулок метнулась упитанная крыса. Она бежала от шума и сдавленного смеха, что неслись из разрушенного здания. Псайкер протянул руку, и крыса взвилась в воздух, отчаянно вереща и дёргаясь всем телом. Зверёк был явно смертельно испуган ещё до того, как поднялся в воздух, подчиняясь чужой воле. Псайкер подтянул крысу к себе и уставился на неё, словно она была самым интересным объектом для изучения в этом сходящем с ума и умирающем городе.

Не найдя ничего, стоящего его внимания, псайкер тряхнул в сторону зверька ладонью. Сорвавшиеся с пальцев крошечные огоньки вцепились в шкурку верещащей крысы. Пламя охватило её мгновенно, писк оборвался на пронзительной ноте. Фабьен порадовался, что в этом воспоминании нет запахов. Псайкер явно был за гранью истощения и плохо понимал, что делает и где находится. Тем не менее, воспоминания оставались удивительно чёткими.

Дух закали на новые труды,

Пускай над ним не торжествует тело!

Через три шага псайкера стошнило, но труп крысы он так и не отпустил. Город вокруг продолжал умирать. Люди стали попадаться чаще, как и трупы. Земля то и дело содрогалась от далёких взрывов, дорожное полотно пересекали трещины и провалы. Из одного такого провала бил фонтан маслянистой, кипящей воды. Псайкер прошёл совсем рядом, не замечая опасности. Его окутало плотным туманом, когда он рассеялся, Фабьен успел заметить на мостовой слой мгновенно стаявшего льда. Сервочереп носился рядом с псайкером, то и дело улетая вперёд.

Они миновали наполовину обвалившуюся триумфальную арку и вышли на небольшую площадь, относительно целую, окружённую безликими серыми зданиями казарменного типа. В самом центре площади стоял боевой транспортник матового чёрного цвета с рунической «I» на борту. Отряд штурмовиков успел погрузиться, но командир ещё оставался снаружи. Он вытащил вокс-станцию, снял шлем и отчаянно бормотал литанию усиления сигнала, пытаясь с кем-то связаться. Увидев псайкера, он замер, а потом цветисто выругался.

– Ведь чувствовал, что что-то забыли, – закончил командир свою тираду и махнул рукой, веля псайкеру забираться в транспортник.

Тот безучастно кивнул и поплёлся по аппарели внутрь. Фабьен невольно последовал за ним, понимая, что воспоминание не может существовать за границами восприятия того, кому принадлежит. Псайкер уселся на крайнее сиденье, неловко пристегнул страховочные ремни. Обугленный труп крысы он положил на колени. Штурмовик, сидевший рядом с ним, инстинктивно попытался отодвинуться и с недоверием посмотрел на своего соседа.

Остальные бойцы переглядывались, бросая на псайкера полные тревоги и недоумения взгляды. Никто ничего не сказал, но Фабьен прекрасно понял, о чём думали штурмовики. Как ответ на его мысли по стенке транспортника потекли выписанные кровью слова: «Они меня не ждали». Надпись смазалась, перекрутилась. И опять на неё никто не обратил внимания. Мысли истощённого псайкера, причудливая игра его утомлённого мозга – вот чем были эти странные фразы.

– Паршиво, – пробормотал Фабьен и тут же одёрнул себя – жалость и сочувствие в его работе были недопустимы.

Он огляделся, пытаясь уловить признаки зарождения чувства обиды или ненависти к штурмовикам или отдавшему приказ Пелленору. Но ничего подобного не было. Воспоминания псайкера вообще отличались чёткостью и были лишены проявленных эмоций. Мысли проникли в них только здесь, когда его разум был так сильно истощён, что он не смог удержать их под контролем. Сервочереп висел перед лицом псайкера, тянул к нему манипуляторы, точно желая утешить, но коснуться не решался.

Пол транспортника содрогнулся, пошёл волнами. Сервочереп взмыл вверх, его словно отбросило. Фабьен ухватился за свисающие манипуляторы, пытаясь устоять на ногах. Воздух пошёл рябью, с потолка потекли струйки крови. Никто не обращал на них внимания, вскоре они начали складываться в слова, фразы, повторяющиеся и навязчивые. Фабьен почувствовал, что его затягивает в их поток, и потому крепче вцепился в манипуляторы сервочерепа.

Кое-как закрепившись, он попытался разобрать слова. «Я не нужен», «меня забыли», «милорд недоволен», «велел меня оставить», «я не справился» – снова и снова фразы повторялись, перетекая на пол. Лишённый необходимости идти и выживать в гибнущем городе, псайкер погрузился в поток мыслей, полных самообвинения и аутоагрессии. Слова текли и текли, собираясь вязким озерцом под его ногами.

– Покажи мне всё, – пробормотал Фабьен.

Из потока вины он пытался выловить рефлексию: зацепившись, из крошечного эпизода самоанализа можно было вытащить и то, что было ему необходимо. Поступок такого масштаба – что бы псайкер ни сделал в тот день в часовне – просто не мог не оставить видимый след. Его нельзя было не анализировать, не оценивать. Однако в вязком, липком потоке аутоагрессивных мыслей не было ни крупицы рефлексии. Псайкер винил себя во всём, даже в том, что от него никак не зависело, и не пытался проанализировать произошедшее. Для него вина была доказана с самого начала. Фабьен отступил назад, его ноги начало затягивать в тягучую красную жидкость. Манипуляторы в руке придавали немного уверенности, но он понимал, что сервочереп не сможет удержать его, если лужа расползётся ещё больше. Однако все мрачные мысли концентрировались вокруг псайкера, он не пытался обвинить никого, кроме себя самого. Ни к кому не испытывал ненависти, кроме себя самого. Фабьен пересилил страх и опустил взгляд. Там, в этой кроваво-чёрной луже он должен был найти ответ.

В комнате было темно. Теперь уже его не выбрасывало к бесконечным лестницам, воспоминания тянулись одно за одним, связанные слишком прочно. Фабьен огляделся: крошечная келья, в которой толком было не развернуться, одеяло на полу, ширма и большой триптих на стене. Псайкер стоял перед ним на коленях.

– Прошу, дай мне стойкости в работе, – тихий, похожий на шелест падающих листов бумаги, шёпот псайкера наполнял комнату. Фабьен отпустил манипуляторы сервочерепа и подошёл ближе. В темноте трудно было разобрать, сколько лет псайкеру в этом воспоминании. – Дай мне разума, чтобы разгадывать замыслы Врага. Дай мне сил, чтобы служить как можно дольше, чтобы стать достаточно эффективным инструментом в руках милорда. Дай мне стойкости…

Созданье я любви первоначальной

И правосудной мудрости Творца,

И в вечности пробуду без конца

Я, как и всё, что в мире безначально.

Это была не одна из стандартных литаний или молитв. Псайкер говорил искренне, просил о том, что ему было нужно больше всего. Фабьен чувствовал это в его голосе, в словах, которые он выбирал. Здесь, в тёмной келье, один на один с Императором, он не притворялся. Фабьен замер в трёх шагах от склонённой фигуры. Лица не было видно, в келье было так темно, что нельзя было различить никаких деталей. И только триптих ярко выделялся на чёрной стене. Его псайкер помнил до мельчайших деталей и в воспоминаниях дополнял недостающее. Фабьен перевёл взгляд на иконы: не самый стандартный набор покровителей.

Он простоял несколько минут, вслушиваясь в молитву псайкера. Это воспоминание было чётко и прямо связано с предыдущим, теперь Фабьен это видел. Следовательно, от него можно было двигаться в нужном направлении. Сервочереп завис перед триптихом, обшаривая изображение лучом своего люмена. Фабьен вздохнул и сосредоточился – необходимо было выразить свою просьбу как можно чётче, иначе он мог снова оказаться на лестницах внутренних логических связей.

– Покажи мне своё служение, – слова сплелись с намереньем и мысленным приказом.

Воспоминания смазались, перетекая во что-то новое. Псайкер не пытался противиться или что-то скрыть.

Лестница под ногами уходила спиралью вниз. Вокруг неё пересекались и расходились мосты и другие лестницы, одна наклонная башня едва не касалась ступеней, однако ответвлений не было, и Фабьен начал спускаться. Через десяток шагов он оказался на прямой, мощёной булыжниками мостовой. Вместо стен вокруг – списки подозреваемых, столбцы цифр, бинарный код, графики, блок-схемы. Они постоянно менялись, вскоре Фабьен понял, что каждый булыжник – решённая загадка, принятое решение, раскрытое дело, акт самоотречения или молитва. Всё это было служением и именно здесь нужно было искать измену.

– Надо было только попросить. Так просто, – прошептал Фабьен, чтобы не спугнуть удачу. – Нужно было лишь подобрать слова и воспоминание. Как откровенно.

Сервочереп метался, стараясь запечатлеть каждую схему, каждый отчёт на стене. Фабьен смотрел на костяшку с подозрением. Пусть она и являла собой всего лишь навязчивую мысль, но при этом была слишком самостоятельной, слишком наглой. Фабьен не мог отрицать, что сервочереп несколько раз спас его, в остальное же время он вёл себя совершенно нетипично ни для сервочерепа, ни для воспоминания.

Увидеть я хотел чужие страны,

Добро и зло, и правду, и обман –

Изведать всё.

Планы и расписания, отчёты и формулы призывов казались бесконечными. Фабьен хмурился, понимая, что здесь он ничего не найдёт. Протянув руку, он коснулся стены, та тут же распалась на тонкие невесомые нити, свитые из всё тех же потоков данных. Искать в них что-то конкретное можно было очень долго и в итоге не найти ничего.

– Мне нужно увидеть, как ты планировал убийство, – замирая, выдохнул Фабьен. Он был готов к любой реакции: сопротивлению, попытке уничтожить, стереть его разум, выкинуть его, даже ко лжи. Инстинктивно Фабьен пригнулся, ожидая атаки сервочерепа, но тот никак не показал, что просьба его взволновала.

Тонкие нити данных свились в потоки пикт изображений. Фабьен перехватил текущие меж его пальцев кадры и жадно вгляделся. Камеры, комнаты, даже залы, часто круги призыва и изгнания, кое-где – доменные печи. И везде – сцены изгнания демонов или казни одержимых. Фабьен перехватил другую нить кадров – там были сцены казни сектантов и еретиков. Узаконенные, обязательные и тщательно спланированные убийства. Фабьен крутил головой, пытаясь найти что-то ещё, что-то, что выделялось бы. Но не находил ничего такого, чего не делал бы любой ответственный служитель Ордо Маллеус.

Кто б мог в своём повествованье,

Причудливою рифмой не стеснён,

Здесь дать тех ран, той крови описанье,

Которая лилась со всех сторон!

Фабьен обессилено опустился на колени. Всё вокруг него говорило о праведном служении. Всё, о чём сожалел псайкер – был он сам. Он не скрывал ничего, его разум был открыт и так сложен, что непостижим. Фабьен горько усмехнулся. Он мог бы задавать вопросы и дальше – до бесконечности – зная, что ничего не получит в ответ. Как бы он ни формулировал их, найти грех убийства Пелленора он не мог. Тот был бы первым кадром на каждой нити убийств, как самый значимый и яркий. В этом Фабьен не сомневался.

Тут на меня наставник поглядел

И произнёс приветливо и ясно:

– «Кто понял всё, тот слушал не напрасно».

Медленно и нехотя Фабьен поднялся на ноги и шагнул вперёд. Лестница уходила вверх к небольшой ничем не огороженной площадке. Чуть в стороне к ступеням склонялась башня, нижние окна которой были заложены кирпичом, а двери чуть приоткрыты. Фабьен поднял голову – лестницы тянулись во все стороны, пересекались и перекручивались, меняли направления и углы. Внизу у его ног всё повторялось: башни крышами вниз, наклонные лестницы и узкие мостики, пустые площадки и галереи. И нигде не было ни единой затуманенной или отгороженной области. При желании он мог дойти куда угодно. Вот только найти что-то конкретное здесь было решительно невозможно.

Сервочереп висел рядом, в его манипуляторах покачивался стаканчик из переработанного картона с рекафом. Фабьен протянул руку и коснулся костяшки, она показалась ему на ощупь гладкой и немного тёплой.

– Тебе лишь верю я,

И все иные речи для меня –

Лишь уголья потухшие, не боле! –

Воскликнул я.

Улыбнувшись и на прощанье хлопнув сервочереп по лбу, Фабьен сосредоточился и шагнул в несуществующем направлении – прочь из чужого разума в собственное тело. Этот шаг он сделал так осторожно, как только мог, стараясь не задеть ни мыслью, ни намереньем ни одну из бессчетного количества лестниц. Лишь когда вокруг смокнулась привычная темнота, Фабьен облегчённо выдохнул. Когда он решил покинуть разум псайкера, его сковал острый, душащий страх, что малейшая грубость, малейшая неаккуратность обрушит все эти лестницы ему на голову, погребёт в обломках воспоминаний и аутоагрессии. Фабьен знал, что такого просто не выдержит, и потому вышел из чужого разума с величайшей осторожностью.

Следом за темнотой и облегчением пришла боль. Она расходилась от затылка и заполняла собой всю темноту. Во рту появился вкус – солёный и терпкий, навязчивый привкус крови. Тело тоже постепенно возвращало чувствительность – через боль и холод. Конечности тряслись в неудержимой дрожи, по лицу текло что-то липкое и тёплое. Фабьен оказался заперт в собственном изнемогающем теле, ему хотелось сжаться в комок и больше никогда не шевелиться. Он пробыл в чужой памяти слишком долго, даже не заметив этого.

Чьи-то руки подняли его и усадили, дрожь постепенно утихла. В шею что-то вкололи, потом ещё раз, и ещё. Без зрения Фабьен привык полагаться на другие органы чувств, и лучше всего у него получалось осязание. Боль в голове начала отступать, хотя, как он знал, если он не желал её быстрого и жестокого возвращения, в ближайший час ему необходимо было выпить как можно больше воды.

Первое слово у него не вышло, Фабьен закашлялся кровью и дёрнулся в руках того, кто всё ещё держал его. Отдышавшись, он попробовал снова. После всего, что он видел в чужом разуме, один вопрос так и остался без ответа. И Фабьен чувствовал, что просто обязан его задать.

– Кто… Сервочереп. Что это был за сервочереп в твоих воспоминаниях? – с каждым звуком говорить становилось проще. Фабьен кожей чувствовал взгляды инквизиторов. Они ловили каждое его слово, ища там ответы на свои вопросы. Фабьен запоздало подумал, что псайкер может быть не в состоянии ответить после такого длительного вторжения в его память. – Со стаканчиком рекафа. Он везде носил стаканчик. И делал пикт-снимки всего подряд.

Фабьен содрогнулся, снова закашлялся. Ему тяжело было говорить, но он не мог остановиться. Ему просто необходимо было узнать, кем был тот сервочереп. Ещё там, в воспоминаниях, он понял его особую важность, и это ощущение унёс с собой в своё тело. Сервочереп был важен – это всё, что сейчас знал Фабьен.

– Белектрис, – холодно произнёс псайкер так, словно это всё объясняло.

Фабьен кивнул, растянув губы в вымученной улыбке. Это и правда всё объясняло.

Глава 9. Тупик.

Во всём этом хватало странного. Войнов проводил уже далеко не первое дознание подобным образом, Фабьен был опытным псайкером и великолепно разбирался в хитросплетениях чужой памяти, умел находить там нужное, даже хорошо спрятанное, и делал это быстро. Допрос, если это можно было назвать допросом, госпожи Кор`Тилин длился не так уж и долго, хоть и закончился печально. Златану до сих пор было неприятно вспоминать об этом эпизоде. В этот же раз работа Фабьена заняла подозрительно много времени. Дознаватель во время действа сидел спокойно, прикрыв глаза. Он не шевелился и никак не показывал, что ему больно или дискомфортно. А вот Фабьен… Выражение его лица менялось, пальцы порой подрагивали, губы кривились, он начинал бормотать что-то и качать головой. Обычно чужие воспоминания не увлекали его настолько сильно и поиски не требовали столь глубокой вовлечённости.

Стражи на знак Войнова ответили – тоже знаком, чтобы не мешать процессу – что Липпе не прибегает к варповству ни в какой известной им форме. И всё же Фабьен едва справлялся. Когда он убрал руки и рухнул на пол в судорогах, Войнов с облегчением выдохнул. Один из медике Мэв сразу же подбежал к нему и вколол миорелаксант, обезболивающее и препарат для псайкеров, модифицированный специально под физиологию Фабьена. Это должно было помочь астропату прийти в себя и выжить.

Второе обследование разума подряд – всегда тяжёлое испытание, Войнов заранее раздал инструкции, хотя и не ожидал, что процесс затянется и пойдёт так тяжело. Дознаватель сидел на стуле, положив руки на колени. Он открыл глаза и теперь терпеливо ждал, пока ему позволят покинуть комнату. Войнов не спешил, он ждал, пока Фабьен придёт в себя. Когда астропат заговорил, Златан поднял руку, призывая остальных инквизиторов к тишине. Первые слова, сказанные ещё не пришедшим в себя до конца псайкером, могли иметь большое значение. Фабьен пересиливал себя, значит, то, о чём он хотел сказать, имело для него принципиальное значение.

– Кто… Сервочереп. Что это был за сервочереп в твоих воспоминаниях? – Фабьен хрипел, с трудом проталкивая слова через горло. Войнов удивился тому, с какой страстью и настойчивостью говорил астропат. – Со стаканчиком рекафа. Он везде носил стаканчик. И делал пикт-снимки всего подряд.

На лице дознавателя на миг мелькнуло удивление. Войнов ожидал какой угодно реакции – раздражения, страха, недоумения – однако Липпе был удивлён, но явно знал, о ком говорит Фабьен. Войнов обернулся к коллегам и потому успел заметить, как Бальтазар прошептал одними губами: «какой ещё к варпу сервочереп?». Златану и самому хотелось бы это знать, но на честный ответ он не рассчитывал.

– Белектрис, – холодно произнёс Липпе, не двигаясь с места.

Больше он ничего не добавил, словно это имя всё объясняло. К удивлению Войнова, Фабьен кивнул – его ответ явно удовлетворил. Войнов коротко выдохнул, расслабляя плечи. Всё уже закончилось, Фабьен выяснил всё, что мог, повторного дознания не будет. Дознаватель вёл себя на удивление спокойно, но с его характером это могло означать что угодно. Войнов подал знак псайкерам-стражам сохранять бдительность и подошёл к Фабьену. Тот дышал с трудом, всем весом опирался на руки медике.

– Почему так долго? – Златан открыл заранее приготовленную бутылку воды и протянул Фабьену так, чтобы тот мог взять её в руки. Астропат пил быстро и жадно. – Возникли сложности? Сопротивление?

Это нельзя было даже вменить в вину Липпе. Вряд ли можно было найти человека, который не пожелал бы скрыть хоть что-то о своём прошлом. Защитить память было естественным желанием. По крайней мере, в первые мгновения. Грешат все, это Войнов вывел для себя уже давно. Как и то, что большая часть этих грехов – постыдных и мелких – не стоила его внимания.

– Господин, – уже чуть ровнее ответил Фабьен, опуская руку с пустой бутылкой. Он выпрямился, пусть и не без помощи медике, и опёрся руками о пол. – Я заблудился.

Такого ответа Войнов точно не ждал. Он спиной почувствовал удивлённые взгляды прислушивавшихся к их разговору коллег. Согласно приказу Залатана, Липпе всё ещё был под надзором охранников-псайкеров, да и Бальтазар с удовольствием пристрелил бы его при малейшей попытке к бегству. Поэтому Войнов не спешил, расспрашивая своего астропата. За все годы совместной работы Златан не слышал от него такого ответа.

– Ты нашёл то, что искал? – Войнову не нужно было объяснять, и он знал, что Фабьен ответит честно. Астропат не стал бы врать ему из страха, да и не был способен на это сейчас. Пока его разум не пришёл в привычное стабильное состояние, Фабьен не смог бы выдумать убедительную ложь.

– Нет. Ни намерения убить или навредить, ни чувства вины за свершённое или допущенное, ни рефлексии и анализа действия либо бездействия, – еле живым голосом произнёс астропат. Силы и самоконтроль постепенно возвращались к нему, он тратил все ресурсы на то, чтобы ускорить процесс, потому отвечал то, что думал. Войнов протянул ему ещё одну бутылку воды.

– Дознаватель Липпе перенёс твоё воздействие на удивление легко, – Войнов ступил на опасное поле предположений и намёков. Именно сейчас Липпе мог попытаться сбежать или убить всех присутствующих, чтобы скрыть свой грех. – У этого могли быть какие-то особые причины?

Прозвучало слишком двусмысленно, но и Войнов, и Фабьен знали, что имелось в виду. Особая подготовка, тщательно выстроенные блоки, даже варповские чары могли надёжно скрыть часть воспоминаний и не позволить Фабьену в них проникнуть. Войнов молчал, пока астропат пил воду. Он давал своему подчинённому время обдумать ответ, возможно, сформулировать так, чтобы не спровоцировать Липпе. Они оба знали, что подобное исследование памяти – процесс травматичный, пройти его так легко, как сделал это дознаватель, было фактически невозможно. Само по себе это свидетельствовало против Липпе.

– Он ничего не скрывал, – Фабьен оторвался от бутылки и вытер губы дрожащей рукой. На тыльной стороне ладони остался розоватый след. Астропату дорого дались блуждания в чужой памяти. – Вообще. Мне некуда было проникать хитростью либо силой, для меня не было скрытых либо запретных мест. Он был полностью открыт предо мной.

Каждый раз, когда Фабьен волновался или приходил в себя после особенно сложного задания, он начинал строить фразы подобным образом – вычурно и механически одновременно. Войнов встал, без спешки отряхнул колени и повернулся к инквизиторам. Медике Мэв помог Фабьену подняться и повёл его прочь из комнаты. Охранники-псайкеры заметно выдохнули. Их участие снова не потребовалось.

– Что ж, к дознавателю Липпе претензий нет. Хотя у меня осталось несколько вопросов, – нехотя резюмировал Войнов. Вся эта ситуация выбивала его из равновесия. Не могло быть у человека, так долго прослужившего под началом Пелленора, чистой совести. Не могло у него не быть секретов. С другой стороны – Златан вынужден был это признать – Липпе сам отдал им отчёты по зачистке, продемонстрировав полную готовность к сотрудничеству. Как и все обитатели Псарни, не без его приказа, разумеется. – Вынужден признать, что смерть Алигьери Пелленора, по-видимому, была естественной.

Мэв шагнула вперёд и открыла рот, чтобы возразить. Бальтазар нахмурился и покачал головой. Всем им трудно было поверить в такую смерть Первого среди равных. Войнов прекрасно их понимал, но у них не было ничего: ни подозреваемого, ни мотива, ни способа. Конечно, желающих хватало, но проникнуть в Псарню большинство из них не могло. Все способы они уже отмели, самых явных подозреваемых проверили и ничего не нашли. Им некого и не в чем было обвинять.

– Однако! – Войнов поднял руку, призывая коллег к молчанию. – Мы проверим всё ещё раз. Как я и говорил ранее, мы не закончим, пока не разрешим все сомнения. Положение Пелленора как Первого среди равных не оставляет нам выбора. Сейчас, возможно, на его место выбирают кого-то другого. Уверен, дебаты идут самые ожесточённые. Мы не можем это игнорировать. Расследование будет продолжено.

– Мы это уже обсуждали, – недовольно нахмурилась Мэв, скрестив руки на груди. Вслед Фабьену она смотрела с подозрением и раздражением. Войнов вспомнил, что она работала с Липпе и, возможно, не хотела, чтобы подробности той совместной работы стали известны астропату другого инквизитора. – Сейчас всё указывает на естественные причины.

– В которые я не верю! – Бальтазар скрестил руки на груди, с вызовом глядя на Липпе.

– Версий и доказательств у тебя нет, – Мэв пожала плечами.

– В нашей работе всегда стоит помнить о самом главном подозреваемом, – медленно проговорил Войнов. Он не хотел озвучивать свои мысли, но в его списке не осталось других пунктов. – Я говорю об Архивраге. Мы всегда должны помнить о его коварстве и силе.

– Я готов оказать всемерное содействие, – Липпе стоял неподвижно у двери, заложив руки за спину. Его лицо так и осталось невозмутимым, чего Войнов откровенно не мог понять. Дознаватель был либо праведником, либо безумцем – других объяснений его откровенности и спокойствию он не находил. А праведник рядом с Пелленором долго бы не продержался.

Войнов кивнул, глядя себе под ноги. Мэв и Бальтазар ждали его решения, а он снова и снова возвращался к только что проведённому сканированию памяти. Дознаватель ничего не скрывал, Златан не мог этого понять. Всем есть, что скрывать. Даже честные граждане Империума подсознательно чего-то стыдятся, прячут от самих себя. Это естественно, именно поэтому процедура подобного дознания считается крайне болезненной и часто приводит к смерти испытуемого. Подобный ментальный эксгибиционизм был определённо нездоровым и говорил о травме. Войнов медленно выдохнул – для инквизитора здоровая психика была даже не роскошью, а невозможной редкостью. Стоило ли её ждать у того, кто шесть десятилетий прослужил под началом Пелленора? Или старик и был причиной травмы? Войнов невольно подумал, как именно Первый среди равных натаскивал своего ручного псайкера и что заставлял его делать, чтобы добиться абсолютной преданности.

Молчание затягивалось, однако Войнов не спешил, перебирая в голове все возможные варианты. Ошибиться сейчас он не имел права. Липпе вполне мог настолько виртуозно управлять своими разумом, сознанием и памятью, что был уверен в собственной безопасности. Или же знал, что астропат ничего не найдёт и заблудится, потому и не пытался ничего скрывать, но тогда у дознавателя уже должен был быть опыт проникновения в его разум, и неоднократный. Мог ли Пелленор тренировать Липпе подобным образом? Войнов на миг закрыл глаза. Его измышления всё больше походили на попытку обвинить во всём дознавателя под выдуманным предлогом.

Хоть он и признал при коллегах то, что подозрения с Липпе сняты, сам Златан не был уверен до конца. Сомнения остались, но они колебались где-то между особой изощрённой подготовкой, через которую дознавателя провёл Пелленор, и психическими отклонениями, что для псайкера его уровня было одновременно опасным и обычным.

– Дознаватель Липпе, вы пока свободны, – наконец произнёс Войнов. Сейчас его больше заботило состояние Фабьена. Липпе никуда не мог деться из Псарни. За стенами снова разбушевалась снежная буря.

Войнов вышел из комнаты, не дожидаясь реакции коллег. Он давал им время всё обсудить и решить, что делать дальше. Сам же направился в покои астропата, куда Фабьена должен был отвести медике Мэв. Всё это они обговорили заранее, как и то, какие препараты и в каком количестве можно было давать астропату. Было ещё кое-что, что не давало Златану покоя – сервочереп, который Липпе назвал Белектрисом. Почему-то ему казалось, что это очень важно, но причин Войнов понять не мог. Сервочереп должен был быть просто сервочерепом. В списках сервиторов Псарни такого имени не значилось – Войнов просматривал их прошлым вечером. Пелленор вообще не давал имён сервиторам, те слишком часто менялись.

В спальне Фабьена было тихо. После тяжёлой работы астропат предпочитал полный покой. Войнов кашлянул, обозначая свой приход. Как бы ни был вымотан Фабьен, ответить на вопросы ему всё-таки придётся. Астропат повернул голову, показывая, что готов говорить. Он не встал с кровати, даже не пошевелился. Сложная система капельниц и мониторов оплетала его руки и грудь. Медике Мэв сработал качественно и быстро.

– Кажется, я скоро усну, – говорил Фабьен тихо, едва размыкая губы.

– Я успею, – ответил Златан, садясь рядом на стул. – Ты уверен в том, что Липпе невиновен?

– На этот вопрос нет однозначного ответа. Никогда. Невиновных нет. Праведных нет. Не среди инквизиторов, – Фабьен растянул губы в слабой улыбке. Сейчас он мог позволить себе такую откровенность – на грани допустимого – и списать всё на усталость. Войнов знал это и прощал. – Его разум отличается, он иначе структурирован, его память выглядит не так, как у других. И логические связи между воспоминаниями…

Астропат замолчал, по его телу прошла судорога, заставив мониторы противно запищать предупреждающими сигналами. Из соседней комнаты тут же показался медике, бросил на инквизитора недовольный взгляд и принялся проверять капельницы и показания приборов.

– Всё в порядке, – просипел Фабьен, покачав головой. – Это бывает. Со мной всё в порядке. На этом этапе. Слишком долго пробыл. Слишком сложно было. Увлёкся.

Когда медике ушёл, Войнов решил выждать ещё минуту, давая астропату время прийти в себя, но тот заговорил раньше.

– В его памяти, в его разуме нет скверны. Я бы почувствовал. Это бы – точно. Скверны нет. Он верен Человечеству.

– Многое совершается из любви и преданности, но приводит к падению, – наставительно произнёс Войнов. Он сталкивался с таким не раз. Ордо Еретикус имело свою специфику, и такие случаи о многом заставляли задуматься. Да и инквизиторы-радикалы переступали все мыслимые границы, думая, что действуют во благо.

– Верно. Однако умысла не было. Умысел я искал. Планирование. Чувство вины за совершённый грех. Не было, – Фабьен медленно выдохнул. Говорить ему было всё тяжелее, препараты начинали действовать, погружая его в целебный сон.

– Что было? – Войнов нахмурился. Ему казалось, что Фабьен не договаривает что-то важное и даже не осознаёт этого.

– Долг. Служение, – Фабьен растянул губы в улыбке. – В целом, это был уникальный и весьма любопытный опыт. Однако повторять его я не хочу.

– А сервочереп? – Войнов невольно подался вперёд.

– Он сопровождал меня и спас. Сервочереп – он спасает от тени. Он тот, за кого можно удержаться. Если тянет в шлюз, – последнее слово Фабьен произнёс уже едва внятно. Войнов подождал ещё немного, но астропат уснул, убаюканный снотворными препаратами. Теперь ему требовался долгий отдых.

Дверь в комнату, занятую медике, открылась бесшумно. Тот вышел, чтобы проверить состояние пациента и бросить ещё один недовольный взгляд на инквизитора. Тот понятливо кивнул и тихо вышел из покоев астропата. Ответ Фабьена можно было интерпретировать по-разному, но в сухом остатке Липпе не убивал своего наставника и господина. Он не желал этого, не планировал, не предавался скверне.

В мысленном списке Войнов зачеркнул сразу несколько пунктов. Вариантов – даже самых невероятных – оставалось всё меньше. Мэв и Бальтазар не готовы были пока признать факт естественности смерти Пелленора, но и они скоро примут это. Ничего другого не оставалось.

Ноги сами несли Златана по коридорам Псарни. Эту часть крепости он уже успел изучить достаточно хорошо, чтобы не задумываться о маршруте. Двери медотсека скользнули в стороны, пропуская его в место, прежде принадлежавшее Серенике Кор`Тилин, а теперь захваченное Мэв.

Инквизитор уже успела вернуться к работе и теперь стояла над остатками тела с задумчивым видом и кружкой кофеина в руке. Один из её гадателей увлечённо копался в кишечнике Пелленора, ещё одна гадательница на столике в углу водила маятником-кольцом над сложной схемой, начерченной, видимо, кровью почившего инквизитора и украшенной частичками его плоти. Медике возились с пробирками, реагентами и центрифугами, пытаясь найти хоть что-то, отличное от нормы и записанных в личную карту Алигьери результатов последних анализом.

– Ничего подозрительного, – сообщила совсем юная девушка в некогда белом, а теперь заляпанным красным балахоне. Она смотрела на написанные на листе пергамента руны. Те были подозрительно красного цвета и подрагивали, время от времени меняясь местами.

– Вот видишь? – устало спросила Мэв у Златана, не поворачивая к нему головы. – Сколько ни бьёмся, а результат не меняется. Удушье, смерть мозга, причины могут быть разные. По большей части, физиологические. Сейчас сказать точно сложно, прошло время. Тело попало в стазис не сразу, его изучали, что логично. Что сказал твой астропат?

Мэв так резко перешла на другую тему, что Златан замешкался с ответом. Он сразу понял, что именно это сейчас интересовало Мэв больше всего. В мёртвом Пелленоре она уже отчаялась найти хоть что-то новое.

– Ни умысла, ни порчи, ни вины, – осторожно произнёс Войнов, внимательно наблюдая за Мэв. – Ничего, что могло бы подтвердить причастность дознавателя к смерти Пелленора.

– Ты не проверял его состояние? Дознавателя, – пояснила Мэв, хотя Войнов и без этого знал, кого она имела в виду. Не Фабьена точно.

– Почему ты так переживаешь за него? – Златан позволил себе небольшую вольность, всего лишь уточнение.

– Ответ ты знаешь. Если расспросишь своего астропата… – Мэв невесело, с вызовом усмехнулась. Взгляд она не отрывала от мёртвого тела, почти с удовольствием наблюдая за тем, как его медленно разделывают на мелкие куски. – Впрочем, если тебе так интересно: дознаватель Липпе не только очень талантлив, но и весьма привлекателен. А ещё – холоден и катастрофически недогадлив.

Войнов отвёл взгляд, он думал, что инквизитор отшутится или сменит тему. На такое откровение Златан не рассчитывал. Если бы он не знал Мэв раньше, решил бы, что она устала искать то, чего нет. Войнову и самому надоело биться в стену. Всё это дело буквально состояло из невозможного и очевидного, которое они отказывались признавать. И всё же, Златан не привык к тому, что самый простой ответ может оказаться верным.

– Я не проверял состояние дознавателя, но после процедуры он выглядел вполне живым и здоровым. В отличие от моего астропата, – пожал плечами Войнов. Мэв видела всё сама, но ей нужно было ещё одно подтверждение. Не могла же она настолько беспокоиться за Липпе? Или могла? Это усложняло дело. Войнов решил отбросить подозрения и продолжить считать коллегу непредвзятой.

– Серенику мне жаль, – Мэв натянуто улыбнулась. – Она была стабильным и хорошим специалистом. Как так вышло?

– Мой астропат работает качественно. Такие повреждения могли быть только в том случае, если она сопротивлялась. Причину ты знаешь, – холодно ответил Войнов.

– Знаю, – кивнула Мэв. – И всё равно: потеря потерь. Хотела забрать её себе.

Она говорила ещё что-то о Серенике, но Златан едва слушал Мэв. Он смотрел на мёртвое тело и подводил итоги. У них был умерший инквизитор, Первый среди равных. Из наиболее вероятных подозреваемых – тех, кто мог совершить убийство чисто технически – двое. Кор`Тилин мертва. Липпе жив. Оба не виновны в убийстве Пелленора. Возможно. Однако Липпе зачистил Псарню от всего подозрительного или опасного. Что это было: акт уважения, попытка подчистить за наставником или попытка скрыть грехи? Если последнее, то чьи грехи он скрывал – свои или Пелленора, и как велики те были?

Ответов не было, вопросы только множились, перехлёстываясь и накладываясь друг на друга. Исследование памяти должно было дать ответ на большую их часть, но оно ещё больше всё запутало. Златан смотрел на труп, точно тот мог дать ему недостающую информацию.

– Пелленор давно уже у Трона и дал свой отчёт обо всём, – тихо сказала Мэв.

Златан даже предполагать не решался, о чём сейчас думала инквизитор. Кивнув, он вышел из медотсека, чтобы не мешать ходу её мыслей.

В Псарне было почти пусто. Штурмовики стояли на боевых постах, но больше их нигде не было видно, даже в столовой или тренажёрном зале. Слуги и сервиторы почти не попадались. Заметить их удавалось лишь случайно, они явно старались не показываться на глаза.

Оставшиеся члены свиты Пелленора тоже куда-то подевались. Войнов свернул в коридор, в котором почти не бывал – тот вёл к посадочным площадкам, сейчас надёжно закрытым из-за бури. В небольшом тупичке он обнаружил дверь в часовню – там, судя по всему, проводились короткие молебны перед отправкой на очередное сложное задание. Сейчас же там проходила траурная месса по Пелленору. В крошечный зальчик набились слуги, штурмовики и члены свиты умершего инквизитора. Всё это было не на показ, не для пришлых следователей. Войнов постоял несколько минут в дверях, слушая мессу. Скорбь казалась искренней, но в людях свозили усталость и отчаянье.

Войнов шёл по коридорам, не выбирая маршрут. Здесь он раньше не ходил, внутри Псарня была настоящим лабиринтом. Услышав впереди странные стоны, он ускорил шаг. Открывшееся ему после пары поворотов зрелище можно было бы назвать странным, но Златан хорошо знал методы Бальтазара. Шац стоял посреди коридора, перед ним на полу корчилась в судорогах обнажённая молодая женщина, бормоча какую-то бессмыслицу. Замерший рядом сервитор-самописец фиксировал все её выкрики и бормотания.

– И что сказал твой астропат? – Бальтазар не отрывал взгляд от бормочущей женщины. Войнов подумал, что оба его коллеги после увиденного как-то очень уж рьяно кинулись проверять последние догадки и искать хоть что-то, что могло навести их на нужный след.

– Чист, – коротко ответил Войнов.

– Перед Троном? – едко поинтересовался Бальтазар. Молодой инквизитор был зол. Он громче всех утверждал, что смерть Пелленора не может быть естественной. А ещё он терпеть не мог проигрывать и ошибаться.

– Перед Троном каждый из нас ответит в своё время. Дознаватель Липпе выжил, потому что не стал ничего скрывать, – холодно ответил Войнов. Порой Бальтазар Шац переходил границы. – Ему нечего было скрывать. Ты сам всё слышал. Наедине мой астропат всё подтвердил.

– А он точно из моего Ордо? И вообще из Инквизиции? – рассмеялся Бальтазар. Златан невольно улыбнулся. Это действительно могло стать предметом для дискуссии или даже шуток: откровенность от дознавателя Ордо Маллеус – явление экстраординарное. И всё же, Липпе ничего не скрывал.

Дверь чуть дальше по коридору открылась, из неё вышла молодая красивая женщина в тяжёлом бархатном платье. В руках она держала кружку с рекафом. Посмотрев несколько секунд на бьющуюся на полу женщину, она протяжно вздохнула.

– Я выпила уже целый рекафник, но гуща ложится ровно, без единого следа, – говорила женщина печально, проникновенно, точно играла в театре деву в беде. – Это место совершенно пси-стерильно. Найти здесь что-то решительно невозможно.

Бальтазар тихо выругался, прикрыв глаза. Войнов сочувственно кивнул. Этого он и ожидал. Никакие гадания не могли дать результат в принципе. По крайней мере, те, что касались настоящего момента.

Глава 10. То, что было, то, что будет.

* В этой главе Кай цитирует «Божественную комедию» Данте, часть Ад.

В часовне пахло духами Сереники. Никаких благовоний – об этом Кай позаботился. Он сидел на переднем ряду перед алтарём почти неподвижно. В голове будто устроили торжественный военный парад с фейерверками и стрельбами. Все мысли перемешались, боль раскалывала виски и впивалась в мозг раскалёнными иглами. Липпе медленно выдохнул и прикрыл глаза. Даже мягкий и приглушённый свет свечей казался ему слишком ярким.

Могло быть хуже.

За эту мысль он цеплялся, как за спасительную верёвку. Должно было быть хуже. Ниро видел, что становится с людьми после астропатического дознания. Можно сказать, Сереника ещё выбрала лёгкий путь. Кай заставил себя открыть глаза: прямо напротив того места, где он сидел, стоял укрытый покрывалом стол, на котором всё ещё лежала Сереника. Двое биомантов из её подчинённых и молоденькая девушка-псайкер готовили тело к погребению. Если биоманты ещё держались, то девушка рыдала, даже не пытаясь вытереть слёзы. Эти звуки, обычно вызывавшие злость, почему-то сейчас не задевали Ниро. Возможно, всё дело было в боли. От злости и раздражения, которые всегда вызывали женский плач или крик, его обычно спасала короткая физическая боль. Это отвлекало. Сейчас же Кай не мог ни на чём сосредоточиться, кроме молота, бьющего в его череп изнутри.

Бархатистая обложка книги под пальцами казалась тёплой на ощупь, хотя это, конечно же, было простой иллюзией. Обострённая из-за пережитого дознания нервная чувствительность требовала успокоения. И потому Кай решился достать книгу из стазис-хранилища. Это был бесценный том из прежних времён Терры, попавший в библиотеку Пелленора из Сегментума Солар и отмеченный печатью Сатурнианской базы Ордо Маллеус. Кай провёл пальцами по выдавленным и позолоченным буквам на обложке: «Божественная комедия».

Какую здесь переступил я грань –

Постигнет ли простой и грубый разум?

Рыдание превратилось в судорожный плач, сопровождаемый короткими всхлипами. Липпе вспомнил имя девушки – Магрид. От этого стало немного легче: структурированные и простые воспоминания, слабое напряжение памяти – всё это помогало немного уменьшить боль. Сереника, несомненно, заботилась о девушке, как и о каждом из обитателей крыла псайкеров. Для Магрид она, скорее всего, была единственным человеком, которому было на неё не плевать.

Милорд точно использовал бы её в одном из ближайших экспериментов.

Магрид отлично подходит для вселения.

Он не дал бы ей повзрослеть.

Сереника точно не хотела бы девушке такой судьбы. Но она всегда делала то, чего желал Пелленор, никогда не возражала, даже если была не согласна. Кай провёл рукой по обложке, концентрируя всё внимание на физических ощущениях. Потом открыл книгу, перелистал страницы, чувствуя их хрупкость и текстуру. Стихи из этой книги он помнил хорошо, многие – наизусть. Каю всегда больше нравилась первая часть – Ад.

Как много он нашёл своих знакомых.

В глубинах и кругах земного Ада.

Боль в голове медленно отступала, изгнанная монотонными движениями и привычными ощущениями. Кай бережно положил книгу на скамейку рядом с собой и вытащил из кармана колоду Имперских Таро. Ещё одно привычное действие, способное упокоить растревоженную память. Ощущать в себе чужой разум было непривычно и неприятно.

Противно.

Биоманты работали умело, останавливая процессы разложения, придавая мышцам нужный уровень напряжения и фиксируя Серенику в том виде, в котором она хотела бы остаться. Словно изнутри облапали. Кай медленно выдохнул, запрещая себе развивать мысль и вспоминать процесс дознания. Руки сами, автоматически тасовали карты. Ниро не применял пси-способности, просто вспоминал, как это делается, заново привыкал к картам. Через несколько минут он почувствовал, как они нагреваются, отвечая на его внимание.

Дверь часовни тихо скрипнула, Ниро не заметил бы этого, если бы сейчас все его чувства не были так болезненно обострены. Он не обернулся, продолжая тасовать карты. Полностью очистить разум, сосредоточиться на ощущениях, позволить картам решать, довериться их тяжести и в нужный момент направить свой разум и свою пси-силу, задавая вопрос – так учил его когда-то Аллегро.

Его уроки запомнились лучше всего.

Первая карта легла на обложку старинной книги. Ниро уловил тонкий аромат пряностей и экзотических цветов с едва уловимым ледяным ментоловым послевкусием – так пахли духи инквизитора Мэв. Сейчас они забивали запах духов Сереники, значит, инквизитор стояла совсем рядом. Скрипнула скамейка, Мэв села с другой стороны от лежащей книги. Кай выкладывал карту за картой, собирая расклад Росетты.

– Ты всегда был особенно хорош в гаданиях на Таро, – задумчиво произнесла Мэв, положив руку на спинку скамейки. Пальцами она почти дотягивалась до плеча Липпе. – Мне нравится наблюдать за тем, как ты гадаешь. Завораживает.

В её голосе не было лести, только явно показанное восхищение. Ниро провёл пальцем по верхней карте в колоде, не спеша выкладывать её на книгу. Инквизитору что-то было нужно от него, но она не спешила переходить к делу. Иначе не стала бы так завуалировано льстить. Его признали невиновным, следовательно, на него можно было делать ставку.

Интересно, между инквизиторами есть соревнование, кто первым найдёт истинную причину смерти?

– На что гадаешь? – Мэв позволила любопытству прозвучать в своём голосе. Вряд ли её на самом деле интересовали спонтанные гадания.

– Не гадаю. Просто разминаю руки, – Ниро ответил почти искренне, но только почти. Карты слишком хорошо его знали, чтобы не отзываться вовсе.

Расклад Росетты выходил сложным и неоднозначным, интерпретировать его можно было несколькими способами, да и то, только если знать изначальный вопрос. Демон, например, мог предвосхищать споры между инквизиторами, необходимость исполнения ими прямых обязанностей или вовсе вмешательство Губительных Сил. А Инквизитор… Он часто выпадал, и каждый раз чётко определить его значение не удавалось. Эта карта говорила с ним неохотно и туманно. Кай провёл пальцем по изображённой фигуре инквизитора. В этот раз она выпала в качестве сигнификатора, обозначавшего самого гадателя.

– Почему этот расклад? Для разминки обычно берут расклад Императора, – Мэв разглядывала Кая почти в упор.

Как на дознании.

– Астропат кое-что мне напомнил, – Ниро произнёс это тихо, отвечая своим собственным мыслям. Почему именно Росетта? Просто тогда я делал именно этот расклад. – Я часто раскладываю Росетту.

Некоторое время Мэв молчала, вчитываясь в карты. Они слушались только Кая, поэтому разобрать результат гадания она никак не могла. Именно эти Таро давали не совсем стандартные интерпретации, Ниро давно научился их различать и читать.

– Всем есть, что скрывать, Липпе. Абсолютно всем. Даже мелочи, вроде тайных причин, почему ты уничтожил весь амасек Пелленора и не оставил Бальтазару и пары бутылок, – Мэв пыталась свести всё в шутку, но вышло у неё не очень. Ниро даже не нужно было поднимать голову, чтобы понять – инквизитор взволнована. – Но скрой ты тайну амасека, астропат Войнова добрался бы до этой тайны. Он хорошо умеет замечать то, что другие пытаются спрятать. И тогда ты бы не пережил дознание. Или не отделался бы так легко.

Не легко.

Голова до сих пор похожа на церковный колокол во время службы.

Пульсация в висках уменьшилась, но Кай всё равно старался не поворачивать голову слишком резко и слишком сильно. Начало слегка подташнивать и очень хотелось пить. Запахи духов смешались, рождая новый, терпкий, чуть горьковатый аромат. Ниро собрал карты, вернул их в колоду и принялся снова тасовать. Привычные действия помогали сосредоточиться на разговоре.

– Это далось мне нелегко, – одно слово – одно движение рук. Синхронизировать речь с тасовкой карт показалось правильным. Тяжесть и тепло пластековых пластинок предавали осмысленность всему, даже этому разговору. – Почти шесть десятилетий я являюсь инструментом милорда. Какие тайны могут быть у инструмента?

– В этом ты прав, тайны были у старика, причём столько, что и помыслить трудно. Тайна на тайне, – в голосе Мэв проскочило нечто, что Ниро интерпретировал как иронию. – Но ты несправедлив к себе. Для Пелленора ты был учеником. Для многих в Псарне – примером для подражания. Скажи, ты не скучаешь по старику? Тебе не тоскливо от мысли, что его больше нет? Уже скоро я закончу с телом, его похоронят по всем правилам. Или сожгут. Псарня такая большая и пустая, неужели тебе здесь не одиноко?

Ниро почувствовал, как рука Мэв опустилась ему на колено. Инквизитор сжала пальцы, слегка сдвинув ладонь вверх. Скинуть её руку было бы невежливым, но прикосновение – слишком острое сейчас – было неприятным. Кай пошевелился, слегка отодвинувшись от Мэв. Та с удивлением посмотрела на него, его реакция явно показалась ей странной.

– У меня был целый год на то, чтобы привыкнуть к его отсутствию. И много работы. Мне некогда было предаваться анализу, – Ниро ужасно хотелось прижать пальцы к вискам, скорчиться прямо тут, на скамье, и хотя бы на пару мгновений отключиться. Или под холодный душ. – Я благодарен милорду за наставничество и доверие.

– Разумеется, – улыбнулась Мэв, поглаживая колено Ниро. Её не смутила его слабая попытка к бегству, скорее убедила в правильности действий.

У Мэв всегда была странная манера общения.

Что ей нужно на этот раз?

Попытка переманить?

Снова?

– И что же ты намерен делать теперь? – голос инквизитора стал на тон ниже, Мэв старалась перехватить взгляд собеседника, не убирая руки. Кай только теперь заметил, что она успела сменить рабочую одежду на облегающий комбинезон, расстёгнутый спереди до самого солнечного сплетения. На бёдрах и груди на нём были нашиты мелкие стразы, и при каждом движении они отражали крошечными искорками свет свечей. – Пелленора больше нет, расследование, так или иначе, скоро закончится. Что теперь?

– Я – всего лишь член свиты инквизитора, пусть и достаточно высокопоставленный, – нехотя признал Кай. Его регалии не заботили, но вопросы субординации и ответственности в последнее время приходилось решать постоянно. После смерти милорда именно на его плечи легло управление Псарней. – Не мне решать свою судьбу.

– Как же ты ошибаешься! – Мэв улыбнулась, её ладонь, всё ещё покоящаяся на колене Ниро, передвинулась чуть выше. – Ты уже давно дорос до собственной инсигнии. Старик просто жадничал. Ему было удобно держать под рукой послушного и исполнительного тебя. Он держал тебя, как пса на поводке. И ты даже не заметил, что поводка уже год как нет.

– Меня вполне устраивало такое положение, – Ниро отложил колоду Таро в сторону. Пальцы согрелись, их начало покалывать. Дольше тревожить карты без нужды было опасно. Да и разговор требовал всё больше внимания, благо пульсация в висках стала тише, тошнота отступила. – Вы правы, он держал меня на поводке потому, что я был исполнительным.

– И тебя это совсем не злит? – Мэв так сильно удивилась, что почти убрала руку с его колена. – Он должен был признать твой уровень, твоё мастерство и отпустить тебя! Разве ты не зол на старика за то, что он не дал тебе инсигнию?

А ведь сигнификатором лёг именно Инквизитор.

– Я никогда не задумывался об этом, – Кай медленно повернул голову, в затылке разлилось небольшое озерцо лавы, но это можно было перетерпеть. Биоманты успели привести Серенику в порядок, и теперь она казалась просто спящей.

Думала ли она об этом?

Хоть раз Сереника задумывалась над тем, что милорду пора отпустить меня?

И что бы я тогда делал?

– Знаешь, – Мэв хлопнула Ниро по бедру. – Теперь самое время задуматься.

Зачем мне это?

Зачем это ей?

Решать будет и не Мэв тоже.

Странно, я никогда не думал над тем, что будет потом.

Ниро медленно кивнул. Его мысли, тяжёлые и неповоротливые после сканирования, никак не желали структурироваться. Мысль о том, чтобы получить инсигнию, никогда прежде не приходила ему в голову, а боль в затылке никак не давала обдумать её теперь. Мэв ждала от него какой-то реакции, а Кай просто сидел неподвижно, не зная, как именно он должен себя вести. Словно кто-то стёр всю память о правилах межличностной коммуникации. Или переворошил воспоминания так, что найти их с ходу не получалось.

– Я зайду к тебе вечером, – Мэв поднялась, стразы на её комбинезоне заиграли разноцветными бликами, подчёркивающими прелести фигуры. – Думаю, к тому времени ты уже придёшь в себя и обдумаешь мои слова. Мне бы хотелось общаться с тобой, как с равным. Уверена, такое общение – без тени старика за спиной – могло бы быть весьма… продуктивным для нас обоих.

То, что Мэв ушла, дошло до измученного мозга не сразу. Как и то, что она сказала на прощание. Кай нахмурился, с силой надавил пальцами на складку между бровей. Инквизитору Мэв совершенно незачем было приходить вечером. Они обсудили всё, что нужно. Кажется. Странным было то, что она пыталась вызнать у него что-то не под протокол. Такая тактика? Ждала, что я проговорюсь? Тогда причём тут инсигния? И последние её слова говорили о том, что инквизитор уверена в его невиновности. Пытается отвлечь внимание? К чему такие сложности? Кай судорожно выдохнул. В одном Мэв была права – прежде, чем анализировать её слова и поведение, стоило полностью прийти в себя.

У духов Мэв был очень стойкий запах, он не давал забыть о том, что инквизитор совсем недавно побывала в часовне. Кай вытащил две палочки лхо из пачки, одну перевернул и засунул обратно.

В следующий раз придётся переворачивать все.

Помятая пачка лхо вернулась в нагрудный карман, тонкий импульс прошёл по нервным окончаниям пальца и выплеснулся крошечным огоньком. Горьковато-пряный дым наполнил лёгкие, защипал на языке. Кай веером разложил Таро на обложке книги. Астропат перевернул воспоминания, покопался в них, заставил вспомнить то, что казалось давно похороненным.

Расклад Росетты.

И то расследование.

Дело Чёрного и слова Сияна.

И то, что было раньше.

Выдох, и дым на миг скрывает карты. Кай прикрыл глаза, перебирая перед мысленным взором то, что вытащил из его памяти астропат. Кажется, инквизитор Войнов не называл его имени. Листы бумаги, тело женщины – то самое расследование, которое изменило всю его жизнь, едва не отняв её. И Белектрис. Ниро открыл глаза, безучастно глядя на карты. Почему именно он? Почему он появился и стал сопровождающим астропата? Кай вытащил карту Судьи. Ответ лежал на поверхности, но найти его было не так просто. Каждое из воспоминаний, увиденных астропатом, многие из тех, которые он так и не увидел – у всего этого было кое-что общее.

Каждый раз я вспоминал о нём.

Думал, даже не называя.

Постоянно.

Он был моим напарником тогда, в том расследовании, которое изменило мою жизнь.

Расследовании, которое привело меня сюда.

Это было его первое дело, связанное с варповщиной, первое – по сути – инквизиторское расследование. Пусть тогда он ещё не был на службе у милорда, именно туда оно его и привело. Тогда Кай впервые почувствовал и осознанно использовал свой врождённый дар-проклятье.

Белектрис тогда от меня не отступился, не бросил, спас.

Хотя он всегда был своенравным и вредным.

Ниро вытащил мятую пачку лхо из нагрудного кармана. Курить он тоже начал примерно тогда же – то была жалкая попытка вписаться в коллектив, который его так и не принял. Кай вытряхнул все палочки лхо, перевернул и засунул обратно – обязательно левой рукой. Потом вытянул две, одну снова перевернул и вставил в полупустую пачку, чуть сжал её, чтобы ещё больше смять, и вернул в карман. Выдохнув первую струйку горьковатого дыма, Ниро вгляделся в него. Серые завитки кружились, складываясь в смутные фигуры.

Псарня была долгим и важным этапом.

Теперь начинается новый.

Мэв права, мне стоило задуматься об этом раньше.

У меня был целый год.

Теперь никого не осталось.

Меня ничто и никто не держит.

У стола, на котором лежала Сереника, стояла на коленях девушка-псайкер Магрид. Она молилась за свою покровительницу. При желании Кай мог бы расслышать слова её молитвы, но он не стал этого делать. Это больше не имело значения. Сереника теперь у Трона. Ниро вовсе не был уверен, что однажды удостоится чести предстать перед Троном Императора и отчитаться за проделанную работу. Скорее всего, его душу просто сожрут демоны. Но Сереника заслужила это.

Ниро выпрямился, наклонился вперёд. В дыму перед ним образы стали чётче, но поймать и узнать их всё равно не получалось. Огонёк на конце палочки лхо нервно помаргивал. В голове наконец-то прояснилось, мысли выстроились в чёткие ряды. Я останусь до похорон Сереники. И дальше – до решения комиссии. Только эти две фазы сейчас имели значение. Поведение и слова Мэв говорили о том, что комиссия склоняется к тому, что Пелленор умер от естественных причин.

Палочка лхо давно закончилась, а Кай всё сидел, глядя на Серенику. Он старался запомнить её как можно лучше. Этого она тоже заслуживала. Ниро прикрыл глаза и вызвал из памяти только что запечатлённый образ – до мельчайших деталей. Удостоверившись, что запомнил всё как следует, он встал, взял старинную книгу и колоду Таро и направился к выходу из часовни.

Глава 11. Пройденный путь.

Столовая была практически единственным местом Псарни, работавшим в прежнем режиме. Большая часть столиков пустовала, в остальном всё здесь было так, как и при жизни Пелленора. Поварам некогда было предаваться скорби – потребность в пище у слуг почившего инквизитора никуда не делась. Златан подошёл к раздаточному окну и заказал три чашки крепкого, сладкого рекафа. Если раздатчика и удивил такой выбор, вида он не подал. Забрав заказ, инквизитор направился к одному из стоявших по центру зала столиков.

Выставив перед собой ровным рядом три чашки, Войнов глубоко задумался. Дело зашло в тупик, он это прекрасно понимал. Новую информацию брать было неоткуда, имеющаяся указывала на то, что умысла ни у кого в Псарне не было, возможность – была, но само это не делало дознавателя и биоманта преступниками. Мэв и Бальтазар упорно пытались что-то раскопать своими собственными методами скорее из упрямства и от безысходности, чем из настоящей веры в чью-то виновность. Главным инструментом Златана всегда были его мозги. Именно поэтому он не доверял гаданиям – слишком зыбкими и нечёткими были их результаты.

Гладкая чёрная поверхность рекафа в чашках ловила блики от люменофоров. Златан сцепил пальцы в замок и замер, глядя на эту игру света и тьмы. Потом взял крайнюю слева чашку и сделал первый глоток. Точно так же он сидел много лет назад и думал. Тогда Войнов занимался расследованием в подулье мира-улья далеко отсюда. Было подозрение на ведьмовский кабал. Информатор сообщил о пропажах людей, метках на стенах домов. Всё казалось очевидным – можно отправлять штурмовиков на зачистку. В конце концов, люди пропадали на территории трёх не самых крупных банд подулья. Членов этих же самых банд видели рисующими знаки на стенах. Очевидный вывод и очевидное решение. Но Войнов тогда провёл двое суток в размышлениях, сводил все данные, изучал отчёты, искал нестыковки.

Ответ он нашёл, арестовал несколько бандитов и допросил. Это послужило подтверждением его догадок. Банды были лишь инструментом, приманкой для инквизиторов. Они выполняли то, что им велели: переправляли похищенных на пустые склады, рисовали то, что сами не понимали. И получали за это защиту от Арбитрес и деньги. Кабал в том мире действительно существовал, только гнездился он в шпилях и состоял из молодых представителей самых богатых родов города. А задуматься Войнова заставила наблюдательность одного из членов его свиты. Златан готов был отдать приказ о зачистке подулья, когда Мирош, занимавшийся первичным анализом входящих данных, указал ему на явную нестыковку. Те банды, которые Златан заподозрил в связи с Губительными Силами, имели не так много источников доходов, но в последнее время тратили в борделях и питейных заведениях крупные суммы, закупали оружие и боеприпасы у лучших поставщиков. И участок Арбитрес словно не замечал именно эти банды. Потом уже были аресты, допросы, ниточки протянулись на самый верх.

В тот раз нестыковки были явными, он поспешил ухватиться за очевидное решение, иначе никогда бы не упустил их из вида. И тогда вмешательство Губительных Сил не поддавалось сомнению. В шпилях, в покоях кабалитов нашли и запрещённые книги, и атрибуты для ритуалов, и следы жертвоприношений. Доказательств было так много, что пришлось выжигать прометием целые этажи. Иногда – вместе со всеми обитателями. Другими словами, он не ошибся в предположении, только в исполнителе. Враг был очевиден с самого начала.

Войнов отставил опустевшую чашку и взял следующую. Ещё один похожий случай всплыл из глубин памяти, точно дожидался, пока его позовут. В тот раз его пригласили. Златану передали анонимный донос на сына герцогини. Неизвестный верный сын Империума утверждал, что тот продался Губительным Силам и практикует колдовство и нечестивые ритуалы, а ещё – что он мутант. Дело осложнялось тем, что герцогский род был очень древним, его корни уходили в списки первых переселенцев, далёкие предки герцогини видели самого Императора, когда Он ещё ходил среди людей. По крайней мере, так утверждали хроники этого мира. Так просто вызвать на дознание юного герцога было невозможно. Даже официально начать следствие. Кроме того, в таких случаях никогда нельзя было исключать оговор.

Передать просьбу о встрече оказалось сложнее, чем он мог предположить. Действовать пришлось через несколько доверенных лиц. Любые подозрения могли опорочить репутацию герцогини, а у её семьи всё ещё было достаточно влияния, чтобы испортить жизнь одному единственному инквизитору, и весьма ощутимо. Златан не считал себя неуязвимым. Инсигния не могла защитить от разрывной пули в голову. Разумеется, за него бы отомстили, но Войнов не хотел завершать карьеру подобным образом. И потому первая встреча прошла тайно. Герцогиня была недовольна, но, прочитав анонимку, растерялась.

Наблюдать за этой гордой женщиной было интересно. Войнов ждал её решения, готовый к отказу. Однако герцогиня согласилась и проводила его к сыну. Мальчик был альбиносом, судя по поведению, имел некоторую задержку в умственном развитии. Впрочем, для столь древних и высокородных домов это не было чем-то странным или опасным. Всего лишь небольшой сбой или ошибка сестры Фамулос. Златан проверил ребёнка на генетические мутации и скверну, но тот оказался чист.

Герцогиня позволила Златану остаться в её доме и продолжить расследование, пользуясь всеми её ресурсами. Три месяца напряжённой работы привели к весьма занятым результатам. Вспоминать об этом было даже приятно. Автором анонимного доноса оказалась младшая сестра герцогини, обиженная на то, что герцогиня отбила у неё мужчину. Герцог-консорт действительно был хорош собой и мог поддержать беседу на любую тему, но не рвался к власти и не вмешивался в интриги своей супруги, что делало его ещё более ценным. Войнов, по замыслу сестры герцогини, должен был засвидетельствовать, что ребёнок родился с мутациями и его нужно умертвить. На этом этапе всё выглядело именно так – обиженная женщина, попытка насолить. Но Златану показалось, что у истории есть двойное дно. Он продолжил расследование, пока сёстры пытались засудить друг друга. О нём никто не вспоминал.

Интуиция упорно подсказывала, что дело не такое простое, каким кажется. Тогда пришлось действовать грубо. Златан арестовал под вымышленным предлогом одного из приближённых слуг доносчицы и подверг его жестоким пыткам. Одновременно с этим он послал своих людей в поместье сестры герцогини, пользуясь тем, что хозяйка отправилась на приём. Всё это дало весьма неожиданные результаты. Войнов выяснил, что сестра герцогини для достижения своих целей пошла на сделку с Губительными Силами. Не желая уступать любимого мужчину, она пообещала демону Принца Удовольствий принести племянника в жертву. В обмен демон должен был отдать ей его отца. Инквизитору она отвела роль послушной игрушки. Это не столько разозлило тогда Златана, сколько удивило. Женщина обезумела от страсти и потому недооценила Ордо.

Суда не было, только арест, допрос и приговор. Женщина не отпиралась, призналась во всём, обвинила сестру в своём падении. Войнов прилюдно сжёг еретичку, а за ней и несколько сотен её слуг, знавших о планах госпожи. Все остальные обитатели её поместья были убиты тише и сожжены вместе с домом. Герцогиня сдержанно поблагодарила, но никак не показала, что чувствует по поводу предательства и казни сестры. Войнова восхитила её выдержка. Герцог-консорт был совершенно раздавлен.

Ещё полгода Златан носом рыл рокрит в поисках перекупщиков, у которых женщина приобрела книгу с текстом призыва демона. Полгода тупиков, оборванных нитей, бессилия и туманных надежд. Когда он сжигал тела перекупщиков, Златан чувствовал удовлетворение. У них нашлось ещё несколько еретических книг, хоть и не таких опасных. Все материалы он передал коллеге из Ордо Маллеус, тот продолжил поиски источника запрещённой литературы.

В том расследовании не было явных следов, ничего не указывало на то, что Губительные Силы имеют ко всему этому хоть какое-то отношение. Но была анонимка, точка начала и указанный враг. Путь еретичка и пыталась скрыть свои связи с Хаосом, но приписала их племяннику, чем навела на себя подозрения. Как и в первом случае, было что-то – донос или доклад агентов, – что указывало на наличие преступления.

Войнов отставил чашку и посмотрел на третью. Чёрная поверхность была гладкой и отражала свет люменов. В Псарне готовили на удивление хороший рекаф. Насколько помнил Златан, Пелленор был слишком стар и предпочитал молоко. С одной стороны, это было полезнее, с другой – молоко являлось отличным маркером всплесков неконтролируемого ведьмовства. Если рядом находился необученный псайкер, вместо привычного напитка инквизитор получал скисшую гадость. А вот его дознаватель как раз предпочитал рекаф. Златан усмехнулся своим мыслям – слабые стороны были и у ледяного Липпе. Впрочем, это были мелочи, Войнов привык фиксировать даже такие незначительные детали, хотя чаще всего они не играли роли. Сейчас же ему приятно было осознавать, что он имеет дело с человеком, а не с благословлённым Омниссией алгоритмом в теле человека.

Опустевшая чашка стояла на столе, Златан смотрел в неё, но не видел. Его мысли блуждали по коридорам Псарни, выискивая то, что он упустил. Во втором деле была не только анонимка, там был мотив, и весьма весомый, хоть и очевидно глупый и банальный. Инквизитор задал вопрос – в который раз, – был ли мотив у двух главных подозреваемых. Сереника Кор`Тилин жила в Псарне спокойно и мирно, её тайна здесь никого не волновала, у неё было всё, что нужно: работа, уважение, даже почитание, все блага, какие она только могла пожелать. При всей аскетичности крепости, у биоманта были дорогие платья, украшения, косметика и духи. Ей не отказывали. Она могла оставаться молодой и привлекательной столько, сколько желала сама. И здесь она была в полной безопасности. У госпожи Кор`Тилин не было мотива. После смерти Пелленора её жизнь стала непредсказуемой, а положение – неустойчивым. Ей пришлось бы положиться на милость того или той, кому она вряд ли доверяла.

Второй кандидат любопытнее – Липпе явно засиделся в дознавателях. У него было всё, что необходимо инквизитору, включая опыт самостоятельной работы в поле. Не было только амбиций. Кроме того, Липпе почитал и уважал наставника. Вся Псарня скорбела, и это было делом его рук. Так дознаватель выражал свою собственную скорбь, не имея возможности сделать это обычным для людей способом. Войнов наблюдал за ним, за его поведением, реакциями и выбором слов. Выдал запись допросов и разговоров своему саванту-психолингвисту, чтобы лучше понять личность подозреваемого. Липпе умело подбирал подходящие случаю фразы и слова, выстраивал свою речь по правилам и шаблонам. Но делал это настолько быстро, что это выдавало большую практику и привычку. Войнов лично опрашивал вериспексора Хорес и начальника безопасности Хайла, задавал вопросы о Липпе, в том числе о его привычках. Доверенный савант-психолог определил явные отклонения аутического спектра и признаки обсессивно-компульсивного расстройства в поведении дознавателя. Это многое объяснило. Например, скорбящих слуг. И стерильность Псарни на всех уровнях. Липпе всё ещё был верен мёртвому инквизитору и свято хранил его тайны. Был ли у него мотив? Определённо, нет. С точки зрения общечеловеческой логики.

Третья чашка показалась Златану зеркалом, в котором отражалось вовсе не его лицо. Вместо этого глянцевая поверхность показала ему миловидное личико молодой вдовы, одетой в траурный наряд. Да, женщина была самой невинностью. Потеряв мужа, она скорбела вместе со всей роднёй и друзьями. Даже больше. Женщину переполняло искреннее горе. От мужа у неё остался сын.

Сообщение Инквизиции отправила любовница покойного, сообщила, что тот был здоров, полон сил и умер внезапно. Первой мыслью было наложить епитимью на саму доносчицу и отправить её к местным властям. Даже если жена отравила мужа, это Инквизиции не касалось. Но кое-что Войнова тогда остановило. Любовница упомянула, что похороны провели очень уж поспешно, хоронили мужчину в закрытом гробу при самом близком круге. Всё это можно было объяснить, например, явными следами отравления на трупе или вообще отпечатком сковороды на лице. Однако любовница добавила, что жена никогда не любила мужа, а ещё, что в её роду когда-то давно были псайкеры, служившие в свите инквизиторов. За родом долгое время присматривали, но мутация не проявлялась уже несколько поколений.

Это походило на отчаянную попытку очернить соперницу, но проверить следовало. Войнов тогда был молод, полон энтузиазма и откровенно скучал. Работа в том мире скатилась до уровня рутины, он уже подумывал сменить место базирования. В городе-улье кроме него было ещё двое инквизиторов, осевших давно и основательно. Для молодого, только набирающегося опыта коллеги они оставляли всякую мелочь. И потому Войнов решил проверить донос.

Первым делом он вскрыл склеп и изучил тело умершего мужчины. Первое, что его удивило – печати чистоты на крышке саркофага. Златан потрудился осторожно отцепить их, стараясь не повредить, и только после этого отдал приказ снять крышку. Тело, которое он обнаружил внутри, несло на себе следы прижизненного осквернения служителями Губительных Сил. Сложно было сказать, дал ли умерший дозволение на это или же подвергся нападению. Войнов с брезгливым отвращением рассматривал следы скверны Принца Удовольствий и всё больше убеждался, что умерший не единожды участвовал в мерзостных оргиях, вне зависимости от того, были ли они частью служения Хаосу или же он делал это исключительно для собственного удовлетворения. Так или иначе, тело было осквернено и весьма явно.

Запечатав саркофаг и отложив на время решение по поводу утилизации трупа, Войнов направился к вдове еретика. Те выслушала его слова – осторожные и весьма обтекаемые – с холодным безразличием, заявив, что у её мужа было множество любовниц, и она понятия не имеет, чем он с ними занимался. Нашла его таким – осквернённым – и похоронила быстро, в закрытом гробу, чтобы не позорить семью. Войнов наблюдал за женщиной, пытаясь понять, осознаёт ли она тяжесть обвинений или действительно считает состояние мужа всего лишь последствием любовных игрищ, мерзких, но не запрещённых. Вдова говорила о том, что все её заботы, всё внимание было направлено на больного ребёнка, за мужем она не следила. Оскорблённая невинность, благонадёжная гражданка Империума – так она выглядела, так себя вела. Златан уже тогда не верил в невиновность. Да и чутьё подсказывало, что ему врут, хотя внешних признаков он и не видел – женщина абсолютно владела собой. Как и дознаватель Липпе.

Возможно, дело было в том, что мальчик выздоровел почти сразу после смерти отца. Если он так сильно болел, что мать от него не отходила месяцами, почему исцелился так внезапно? И как это могло быть связано со смертью его отца? На эти вопросы Войнов решил найти ответы любой ценой и потребовал от вдовы проводить его к мальчику. Он сказал, что тело ребёнка осмотрит Владий, его экклезиарх. Тогда они работали вместе уже третий год. Владий был старым, ворчливым, но истинно верующим человеком. Его вера и опыт не раз помогали только начинающему свой путь инквизитору. И в тот раз Златан решил положиться на суждения доверенного подчинённого.

Вдова была против. Она решительно отказалась и сопротивлялась приказу инквизитора. До этого демонстрируя готовность содействовать и собственную невиновность, в этом вопросе она была непреклонна. Войнову пришлось силой отвести её к своему астропату для дознания. Тогда это был Шариф, смуглый, смешливый, но жёсткий в проведении допросов человек. Владий пошёл к мальчику без него.

Много раз позже Войнов анализировал тот вечер, пытался понять, можно ли было поступить иначе, мог ли он догадаться, предотвратить трагедию. Если бы хватило интуиции, если бы он взял с собой больше боевиков, если бы догадался. Но всего этого не случилось. Когда он вошёл в спальню мальчика, всё уже было кончено. Растерзанный, осквернённый труп Владия был распят на стене прямо перед входом. Демон, овладевший телом ребёнка, жестоко надругался над старым экклезиархом, а на инквизитора смотрел с издёвкой.

Изгнание было жестоким и тяжёлым. Войнов срочно вызвал всех своих подчинённых и запросил помощи у Деметры, женщины-инквизитора одного с ним Ордо, чья башня была ближе всего. К концу экзорцизма от ребёнка остались жалкие ошмётки, в самом конце, когда демон уже покидал его тело, мальчик пришёл в себя, осознал, что с ним происходит, может быть, даже вспомнил, что творил. Его жуткие крики заполнили комнату, тело ребёнка демон раздирал на части изнутри, упиваясь его агонией и не позволяя умереть раньше времени. Войнов не чувствовал ни капли жалости, даже понимая, что дитя было лишь сосудом, в который демона поместили против его воли.

Мать не пережила допроса, Шариф буквально вывернул её разум наизнанку, оставив истекающее кровью тело на полу. Он всегда действовал куда грубее Фабьена и даже не пытался сохранить жизнь и рассудок допрашиваемому. Даже если тот не был обвиняемым. Шариф выяснил, что женщина отчаялась вылечить сына, единственного, кто был ей дорог, единственного, кто составлял смысл её жизни. Мужа она ненавидела, не могла простить бесконечные измены и пренебрежение ею и сыном.

Однажды к ней пришёл человек и предложил выход. И книгу. В ней несчастная нашла ритуалы и выбрала тот, который посчитала достаточной местью. Она отдала мужа Принцу Удовольствий, даже не подозревая, что отдаёт ещё и сына. Ей было достаточно и того, что тот поднялся с постели. А чем он занимается в свободное время, и куда деваются слуги, её уже не заботило.

Зачисткой занималась уже Деметра, а Войнов получил хорошую возможность покинуть планету. Он пять лет искал по всему сектору того мужчину, нашёл ещё пять книг, изгонял демонов, призванных с его подачи. И каждый раз еретик сам находил отчаявшихся и вручал им в руки инструмент. А на костре смеялся, как безумный, обещая вернуться и закончить начатое.

Войнов медленно выдохнул. В этом деле были зацепки, был мотив, явные следы вмешательства Губительных Сил и вина, прикрытая невинностью. На первый взгляд вдова была всего лишь жертвой, на второй – оказалась преступницей, впустившей демона в тело своего сына и осквернившей мужа ради сомнительных благ Принца Удовольствий. Достаточно было прислушаться к чутью и копнуть немного глубже, чтобы увидеть правду.

В деле о смерти Пелленора всего этого не было. Перекрёстные допросы ничего не дали, гадания и исследования тела – тоже. Однако инквизитора смущало то, что Псарня была стерильна на всех уровнях. Другими словами, у них не было шансов найти улики. С одной стороны, за годы служения у Пелленора могло накопиться много всякой дряни: артефакты, книги, даже демонхосты или пленные еретики. За год без присмотра это всё могло выйти из-под контроля. Однако присмотр был. Дознаватель Липпе был достаточно компетентен, чтобы не только удержать всё это в узде, но и продолжить работу господина. Но он этого не сделал, решив просто всё уничтожить. А ведь мог оставить всё, как было, вопросов к нему было бы куда меньше.

Дознаватель не мог не понимать, что будет следствие. Смерть Пелленора не пройдёт незамеченной. Он сам отправил сообщение о ней и почти сразу получил ответ о том, что её будут расследовать. И не мог не понимать, что стерильная Псарня – одна большая улика против него. И всё равно решился. Войнов закрыл глаза, вытаскивая из памяти один из первых списков. Он так и не понял причины этого поступка: последняя благодарность учителю, банальная рачительность, мотив или попытка скрыть куда более весомые улики? Что? Или куда более интересный вопрос: чем тут занимался Пелленор, лишенный всякого надзора, что раскормил в своей крепости? Согласно имеющимся данным, всего не знал никто, даже Липпе. Ассистировали обычно либо сервиторы, которых потом сразу сжигали, либо псайкеры, которые потом сразу куда-то пропадали. Другими словами, все свидетели мертвы. А правая рука и дознаватель ничего не скрывает, что просто невозможно для подчинённого Первого среди равных.

Курил Войнов редко и только во время расследования, когда оно заходило в тупик. Лхо ему не нравились, так что он получал странное удовольствие, поджигая палочку. Как наказание за слепоту. Златан затянулся и стряхнул пепел в первую чашку из-под рекафа. Липпе выдал все документы, отчёты, вид-записи и материалы, не ставил никаких блоков в базах данных когитаторов. Не отпирался и сразу признался, что уничтожил всё наследие своего наставника, предоставил протоколы. Войнов курил медленно, повторяя снова и снова то, что уже знал. Теперь это всё можно было собрать воедино. Липпе пустил Фабьена в свою голову, не попытался поставить ни единого, даже рефлекторного блока. Неестественная откровенность.

Вторая палочка была ещё гаже. Войнов стряхнул с неё пепел во вторую чашку. Мотив. Был ли у Липпе мотив? Не амбиции. Мэв узнавала, их нет. Не ненависть. Липпе уважал Пелленора, был ему предан, даже слишком. Не любовь, деньги или страсть – обычные мотивы – всё это не про него. Искус? Его проверили негласно при допросах. Да и Фабьен обнаружил бы даже малейшее сомнение и уж точно – порчу.

Возможность. У Липпе она была. Он был близок с Пелленором, старик доверял ему, насколько вообще мог хоть кому-то доверять. В последние годы Первый среди равных стал совершенным параноиком и не подпускал к себе никого. Можно сказать, ближе Липпе и Кор`Тилин у него никого и не было.

Способ. Тоже был. От телекинеза до сложного яда. Мэв ничего не нашла, как бы ни искала. А она – лучший специалист по ядам. И всё же… Липпе мог найти способ, не оставивший следов. Или заручиться помощью Кор`Тилин в их сокрытии. Войнов отстранённо наблюдал за охранником, забирающим свою порцию у стойки раздачи. Быстро поев, охранник ушёл. Точно так же вели себя и все прочие работники Псарни: брали самую простую еду, быстро её поглощали и уходили. Ни разговоров, ни взглядов. Войнов пододвинул к себе третью чашку и достал третью палочку лхо. Он мог продолжить допросы и ничего не получить в итоге. А мог просто узнать, что произошло на самом деле. Такого рода гадание было опасным и не одобрялось. Крайне не одобрялось. Строго говоря, он первый должен был воспротивиться такой идее. Однако этот случай был особым.

Докурив лхо, Войнов достал свой комм. Ещё в самом начале расследования инквизиторы настроили частоту на случай необходимости передать срочную информацию или собраться для обсуждения. Златан коротко сообщил, что хочет видеть коллег в малом оперативном штабе, и отключился. Для объяснений ещё будет время. Необходимо было согласовать, договориться, обсудить. Это гадание должно было разрешить все споры и подвести итог всему расследованию. Войнов тянул до последнего, надеясь, что его проведение не потребуется. Однако иного пути он не видел.

В комнате было душно. Хемус, механикус Войнова, только что включил обратно вентиляцию после того, как установил в шахту глушители. Теперь никто за переделами этой комнаты не мог узнать, о чём говорили инквизиторы. Мэв безучастно наблюдала за тем, как одетый в красный балахон техножрец растягивает на стене полупрозрачную сеть с датчиками. Когда Хемус закончил и удалился, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением систем вентиляции.

– Судя по всей этой подготовке, ты пришёл к каким-то выводам, – Мэв заговорила первой, поймав хмурый взгляд Шаца. – Мне добавить нечего. Мои медике не нашли никакого яда, гадатели и псайкеры не нашли следов проклятий. Технически это была естественная смерть.

– Но, – подтолкнул её Бальтазар. Он тоже ничего не нашёл и его это бесило.

– Как я и говорила, за давностью нюансы сгладились. Тело провело год в стазисе, перед этим его изучала Кор`Тилин. Изучала аккуратно, но получи я его сразу после смерти, могла бы говорить увереннее, – пожала плечами Мэв. Раз за разом она могла только повторять и подтверждать выводы, сделанные в первые часы работы.

– У меня такая же картина. Дознаватель всё подчистил, ничего не осталось. Люди ничего не знают, причём искренне. Я проверил. Нечисти в Псарне хватало, но сейчас не осталось ни единого следа или отзвука. Тишина. И тупик, – Бальтазар скрестил руки на груди с таким видом, словно желал казнить Липпе за чистоту. Войнов про себя подумал, что чистота в погребах для Шаца явно была отягчающим обстоятельством. Бальтазар скривился и добавил с видимым отвращением: – У него даже сервиторы и кибермастифы молятся и скорбят.

Войнов безмолвно наблюдал за коллегами. Их раздражал вовсе не дознаватель Липпе. Их выводило из равновесия собственное бессилие. Каждый из них привык к тому, что подозрения чаще всего приводят к результатам, хотя порой и неожиданным. Они прежде не искали то, чего нет, потому что враг есть всегда.

– У меня тоже пусто, – медленно произнёс Войнов, сцепив пальцы в замок. – Ни мотивов, ни зацепок. Кажется, нам стоит признать то, что смерть Пелленора была естественной.

Пауза затянулась, Златан ждал возражений, аргументов, просто эмоциональной реакции, но инквизиторы молчали. Они признавали его правоту, хотя им это и не нравилось.

– Однако для того, чтобы убедиться, – Войнов чуть сильнее сжал пальцы, – я предлагаю провести гадание на прошлое.

Он ждал и наблюдал. В этом была вся его жизнь: наблюдать, выжидать, анализировать и делать выводы. И сейчас Златан анализировал своих коллег. Мэв выпрямилась на стуле, глядя на него с недоверием. Бальтазар поджал губы и сохранил внешнее спокойствие, хотя в глазах его на миг вспыхнуло тёмное пламя.

– Этим ты выкажешь недоверие и дознавателю Липпе, и нам с Бальтазаром, – ровным тоном произнесла Мэв.

– Пелленор не был обычным инквизитором и сделал много и для своего Ордоса, и для Инквизиции, и для Империума. Он заслуживает полного расследования. Даже если умер без посторонней помощи, – Бальтазар растянул губы в недоброй улыбке. – Я согласен.

– Если так, – Мэв недовольно поморщилась, всем видом показывая своё отношение к этой идее. – Я тоже не буду противиться. Из уважения к Пелленору.

Войнов кивнул, принимая её ответ. Большего он и не ждал, опасался, что оба инквизитора воспротивятся. То, что оба сразу согласились, говорило лишь о том, что все они были в тупике.

– Отлично, – произнёс Златан, мысленно уже составляя план действий. – Я сам обо всём позабочусь. У меня есть подходящий специалист.

Чем бы ни закончилось гадание, оно поставит в расследовании точку. Все они это понимали и принимали. Скоро всё должно было закончиться.

Глава 12. Новое начало.

Тишина казалась плотной и осязаемой. Каждая секунда лепилась к соседке, стремясь слиться с ней в единое целое. Илай опустил взгляд и посмотрел на свои ладони, лежащие на коленях. Около получаса назад господин пришёл к нему и велел смотреть в прошлое. Это они обговаривали ещё по пути на планету, в бескрайней пустоте, в которой не было времени и материи. Ощущал её Илай именно так, хотя остальные говорили просто – пустота. Для него она было началом и концом всего, точкой замыкания бытия. Когда он говорил об этом, его никто не слушал. Илай позволил себе улыбнуться. Его редко слушали, к этому он привык. Только господин задавал вопросы и ждал от него ответов.

И сейчас ему нужны были именно ответы. Прошлое – сложная, неоднозначная величина. Другие считают иначе: то, что случилось, по их мнению, неизменно. Но спроси любого о том, что было, он ответит не так, как его сосед. Илай повернул руки ладонями вниз, провёл по коленям, разглаживая складки. Те, кто путешествует через Имматериум, должны были бы понять, что мир состоит не только из незыблемых фактов – и не столько из них – сколько из эмоций, восприятий и точек зрения.

И всё же Илай умел находить пути в прошлое и созерцать его непредвзято, останавливаясь лишь на объективных фактах свершившихся действий, и игнорировать намерения. Именно это с него сейчас и требовалось – выяснить, было ли совершено некое действие или же нет. Намерения потом узнают и без него. У господина были хорошие мастера боли.

Медленно пропустив прохладный воздух через сжатые зубы, Илай закрыл глаза. Руки замерли неподвижно на полпути к коленям. В этой комнате ничего не менялось уже давно. Кроме него, разумеется. Но Илай смотрел дальше, глубже – так от него требовали. Начал с собственного прошлого, так проще было зацепиться, поймать направление. И дальше, дальше.

Не здесь, ему нужно было конкретное место и время. Часовня, определённый час определённого дня. Илай задышал медленно и расслабленно. Когда господин пришёл, он предупредил его, что изучение столь далёкого прошлого может быть неточным, на результат могли повлиять самые разные факторы, особенно здесь. Илай чувствовал то, что не под силу было ощутить всем прочим гадателям господина – искажающее влияние сильного псайкера.

– Здесь всё стерильно, – господин стоял прямо перед ним и уже полчаса наблюдал за подготовкой. Он знал, какой это длительный процесс, и не торопил Илая, продолжая неторопливую беседу, помогавшую тому настроиться на работу.

– Сейчас. Там, куда я отправлюсь, стабильности нет, – Илай поморщился, ощущая волны искажения из прошлого. Там были крики, там был огонь, много огня. И воля, что затмевала факты и меняла то, что произошло.

Ещё один медленный выдох, Илай открыл глаза и посмотрел на господина. Он мог бы попытаться объяснить ему, что прошлое этого места куда беспокойнее и страшнее, чем он думает, что гадание будет невероятно сложным, но не видел в этом смысла. Господин не пришёл бы к нему, если бы мог передумать. Илай знал, что он – последний довод. И потому наблюдал за инквизитором и старался сконцентрироваться на предстоящей работе.

Господин ждал, не торопя и не злясь на промедление. Илай достал из-за ворота рубашки аквилу – его фокус. Эту аквилу мать надела ему на шею, когда он родился. Простая, дешёвая, она всегда была для него маяком в вечно бушующем море времён и вероятностей. Илай закрыл глаза, направляя свои мысли в прошлое.

Под ноги легла серебристая тропа, сотканная из сотен нитей. Илай видел её перед собой, одновременно ощущая в ладонях твёрдость аквилы. Он слышал, как в комнату вошли ещё двое инквизиторов и Гильом, его надзиратель. Это было неважно. Настоящее отходило на задний план, переставало иметь значение, стиралось. Лишь твёрдость аквилы в руке оставалась неизменной. Так будет до самого конца, он знал это. Необходимый маяк, который позволит вернуться.

Инквизиторы вышли из комнаты, потом вышел господин – спиной вперёд. События раскручивались в обратном направлении, ровно и спокойно. Илай кивнул сам себе – здесь не было ничего интересного, можно было ускориться. Ещё долго ничего не произойдёт. Ему не нужно было просматривать весь прошлый год – разве что потом, когда он уже будет знать ответ, чтобы уточнить детали. Так, из чистого любопытства. Но сейчас это всё было неважно. Отсеивать неважное – этому его учили в первую очередь. Слишком большой объём информации – подробной и детальной – мог перегрузить его мозг. Тем более, год – это очень много. Весь год Псарня жила и дышала, менялась и двигалась сразу во всех направлениях.

Рассуждать можно было долго, Илаю это всегда нравилось. Мысли текли бесконечным потоком – он словно стоял на берегу горной реки, готовясь нырнуть. Сосредоточиться, подготовиться и шагнуть – на год назад, одним рывком в стремнину. Илай закрыл глаза – и физические, и психические. Он чувствовал, как под ним пульсирует и прогибается серебристая тропа, как натягиваются серебристые нити. Год – это очень много, но прошлое линейно, ошибиться не получится. Илай так уже делал, он знал и о подводных камнях, и о рисках. Аквила холодила ладонь, напоминая о прикосновениях матери. У неё всегда были холодные руки. Ими она гладила его по голове, касалась лица. Ими проводила по спине, прижимала к груди. Холодные прикосновения успокаивали и дарили чувство защищённости, такое эфемерное и ложное в Империуме, но такое желанное.

Теперь нужно было осмотреться, понять, что же произошло здесь год назад. Илай помедлил, выводя себя на нужную точку – не только времени, но и пространства. В часовне было бы проще, но там было больше помех. Так он тоже уже делал, умел. И потому Илай открыл внутренний взор, готовясь увидеть прошлое.

Первым, что он увидел, был крик. С трудом угадывающееся в его разбитом отражении убранство часовни дробилось на осколки, которые вращались, как в дешёвом калейдоскопе, фрактально плодя себя, расходясь и порождая бесчисленные отражения. Фигуры, что стояли в центре, разделялись, отражались сами в себе, расходясь на множество копий, каждая из которых делала своё, уникальное движение. С каждым судорожным вздохом Илая многовариантность прошлого множилась, делилась и плодила саму себя бессчетными изменениями.

Вот высокий беловолосый мужчина поднимает топор и опускает на голову старика, а женщина рядом с ним смеётся. Вот тот же мужчина подхватывает рухнувшее тело и требует у женщины спасти его. А вот они все трое мирно уходят из часовни. И каждый из вариантов распылялся на множество новых, отличных в мелких деталях. И этих отличий становилось так много, что они выводили на совершенно новый вариант. Илай задохнулся оскольчатым многоцветием, заметался, пытаясь найти источник, точку начала дробления или точку окончательного схождения вариантов. Но их не было. Калейдоскоп вращался, подкидывая всё новые и новые кусочки. Варианты плодили себя и сами же в себя сходились, каждый вытекал из каждого в бессчетном количестве изменений.

Выносить это дольше было просто невозможно, Илай оттолкнул от себя прошлое, силясь пробиться к его сути. У этих изменений должен был быть источник, что-то, что запускало весь этот безумный калейдоскоп. Пальцы кровоточили, порезанные об острые грани вариаций. Илай чувствовал липкую влагу на щеках своего физического тела. Аквила пульсировала в ладони, больше не даря успокоительного холода.

Впереди, по длинному коридору шла чёрная фигура. От каждого её шага расходились многоцветные варианты, плодились фракталы событий. Однако сама фигура оставалась неизменно чёрной, точно вырезанной из той самой пустоты, что окружала каждый имперский мир. Илай отшатнулся, эта фигура не только порождала вариации прошлого, но и отражалась в каждой из них. От её ног расходились тропы из чёрного льда, покрытые серебристыми искрами. Каждый шаг давал жизнь новым возможным путям. Илай невольно потянулся к чёрной фигуре, как к самому стабильному, самому постоянному объекту в сводящей с ума неопределённости возможного прошлого. И в следующий же миг понял, что допустил ошибку.

Каждое движение чёрной фигуры меняло событийность, что расходилась веером предсказанных в прошлом вероятностей будущего. Эти изменения множились, накладывались, проистекали друг из друга и сами из себя. Самая стабильная часть и была причиной тех искажений, что делали свершившееся прошлое бесконечно многовариантным. Илай чувствовал, что тонет, захлёбывается во фракталах фактов и взаимосвязей. Он метался, пытаясь найти изначальную линию событий, объективную свершившуюся реальность. С трудом подавив душащую панику, он снова повернулся к чёрной фигуре. Она была причиной, рядом с ней и должно было находиться то, что она меняла.

Чёрная фигура подняла руки, в них золотыми бликами засверкали тонкие прямоугольные пластинки. Илай узнал карты Таро, он сам иногда делал расклады по приказу господина. Фигура начала тасовать колоду. Каждое движение пальцев порождало вспышку в разуме Илая, определяя и предсказывая будущее, уже ставшее прошлым. И каждый раз новое. Судьба множилась, предопределённая перемешиванием карт. И каждый раз Илай беззвучно кричал от яркой боли. Руки чёрной фигуры замедлились, давая секундную передышку. Потом она выложила перед собой первую карту.

Огромный прямоугольник, полупрозрачный, с чётким, многослойным рисунком, завис над головой Илая. Нет, он был везде – со всех сторон – и тянулся дальше, определяя вероятности далеко за пределами Псарни. Во рту появился вкус соли – горький, слишком материальный для творящегося вокруг безумия. Илай постарался вглядеться в карту, распознать её рисунок, но вместо этого увидел предопределённые вероятности, уходящие в прошлое и будущее на годы назад и вперёд.

А фигура снова подняла руку с зажатой между пальцев картой. И эта карта изменила всё. Предопределённость распалась на бессчётные пути, порождающие фракталы из фракталов вероятностей прошлого и будущего. Каждый мельчайший вдох, казалось, мог изменить судьбу галактики. В то же время, миллионы путей сходились к точкам, и изменить это было никак невозможно. А потом расходились, плодясь на каждом шаге и расходясь всё дальше, чтобы после снова сойтись. Чёрная фигура потянулась за третьей картой и Илай закричал.

Он не мог больше терпеть этой пытки, множественность реальности разрасталась слишком быстро, найти и понять что-то в ней было просто невозможно. Он отвернулся от жуткой фигуры, чтобы сбежать, уйти хоть куда-то, хоть когда-то подальше. Но не смог. Чёрная фигура была повсюду, она определяла эту реальность, влияла на неё на столь глубоком уровне, что найти место и время, где её нет, было просто невозможно. Илай оказался в ловушке, зашёл слишком далеко, туда и тогда, где порождаемая множественность была уже непреодолимо сильна. Чёрная фигура меняла и определяла её самим своим в ней присутствием.

Она была повсюду, множилась и отражалась сама в себе. Илай не мог больше этого выносить. Не мог больше видеть эту фигуру, сотканную из силы и судьбы. И когда третья карта появилась из колоды, он поднял руки и впился ногтями в глаза. Лишь бы не видеть. Лишь бы больше не смотреть на это безумие! Илай кричал, захлёбываясь солью, но этот крик ничего не значил.

Боль пришла яркой вспышкой, а за ней опустилась непроглядная, шевелящаяся тьма. Всего пару вздохов Илай пребывал в этой тьме совершенно один. А потом он услышал тонкий, серебристый смех.

Надзиратель Илая, Гильом, опустил лаз-пистолет. На его лице ничего не отразилось, но Златан знал, что он успел привязаться к своему подопечному. Обычная ошибка, и вполне простительная, если не мешает работе. Илай служил Войнову достаточно долго и эффективно, он стал неожиданной и неприятной потерей.

К ногам инквизитора упал труп псайкера с простреленным черепом. Тихо звякнула выскользнувшая из скрюченных, покрытых кровью пальцев дешёвая аквила. Изо рта и ушей Илая всё ещё текла кровь, как и из опустевших глазниц. Сначала всё шло, как обычно – настройка, проверка и глубокое погружение в нужное время. Обычно это не длилось долго, но в этот раз Илай застрял, потом начал дёргаться и скрипеть зубами. А потом и вовсе закричал. Из ушей и рта его потекла кровь, а крик всё длился и длился. Илай начал биться, царапать себе лицо, а потом и вовсе вырвал глаза. Гильому пришлось пристрелить его, и это было милостью.

Войнов несколько секунд смотрел на лежащее у его ног тело, потом поднял голову и перевёл взгляд на коллег. Страшная и внезапная смерть его подчинённого всё меняла. Враг, которого они никак не могли найти в настоящем, определённо скрывался в прошлом.

В часовне было тихо, киберхерувимы, переведённые на энергосберегающий режим, неподвижно висели в тенях под потолком, свечи и спрятанные в стыках плит люмен-полосы давали тёплый, спокойный свет. Кай стоял на коленях перед алтарём, сложив руки на груди в знамение аквилы. На статую Императора он не смотрел, обращаясь в мыслях совсем к другой его ипостаси.

Дай мне клыки и когти, чтобы защитить паству Твою.

Это не было молитвой в привычном смысле, Кай не повторял заученных фраз, не читал литании, он просил о том, что ему было нужно: балансе, спокойствии и смирении, готовности принять любую судьбу.

Карты Таро говорили о неизбежных и кардинальных изменениях в его жизни, в жизни Псарни и её обитателей. Этот ответ был очевиден, расследование явно подходило к концу, однако гадание помогло сосредоточить мысли и направить их вперёд. И потому Кай пришёл сюда – в часовню, наполненную тишиной.

Дай мне решимости встретить врагов Твоих.

Дверь открывалась бесшумно, но Кай уловил шорох одежд, услышал шаги троих людей – инквизиторов. Они шли медленно, торжественно, чеканя каждый шаг. В тишине эти звуки казались слишком громкими, сбивающими, резкими. Кай не шелохнулся, его мысли были заняты молитвой, и он не позволял ничему и никому отвлекать себя.

Дай мне силы разорвать врагов Твоих для Тебя.

Дай мне твёрдости не прощать.

Инквизиторы остановились у крайнего ряда скамей. Ни один из них не решился прервать молитву.

Будь же милосерден к тем, кто взывает к Тебе.

Я же буду безжалостен к предающим Тебя.

Закончив молитву, Кай поднялся с колен. Несколько мгновений он не шевелился. Инквизиторы пришли к нему сами, не вызвали, все трое. Что-то изменилось в их поведении, и произошло это после проведённого гадания. О нём Кай знал – почувствовал дрожь Имматериума, услышал золотисто-цветочный гитарный перебор. И Цвай доложил о приготовлениях. Это гадание что-то изменило. Кай закрыл глаза, представил колоду Таро и мысленно вытянул карту из середины. Снова выпал Инквизитор.

Нельзя было заставлять их ждать дольше. Кай повернулся к инквизиторам. Он успел заметить, как они многозначительно переглянулись. Войнов сделал шаг вперёд, заложил руки за спину. Ниро ждал, изучая инквизиторов. В их позах и выражениях лиц читались тревога и нетерпение. Что-то произошло, что-то важное и… неожиданное. Однако Липпе не видел в них открытой враждебности или ледяной решимости. И это несколько удивляло.

– Мой специалист провёл гадание на прошлое, чтобы точно узнать, что произошло, – Войнов заговорил ровным голосом, глядя в лицо Липпе. В его взгляде читалось особое напряжение, он наблюдал за собеседником, следил за его реакцией.

Он знает?

Нет, иначе поведение было бы другим.

Пауза слегка затянулась. Войнов явно давал Ниро время возмутиться, задать вопрос, испугаться и совершить глупость. Но Кай остался неподвижен, на его лице не отразилось ничего, кроме спокойного внимания. Он ждал, понимая, что эта фраза и эта пауза – тоже части расследования. Войнов проверял его, подтверждал свои гипотезы. Даже сейчас он ещё мог изменить своё решение.

– Признаю, мы все трое, – Войнов коротко кивнул в сторону своих коллег, – были готовы согласиться с тем, что Пелленор умер естественной смертью. Всё – абсолютно всё – указывало на это. Как бы странно это ни звучало для всех нас. И ничто – даже косвенно и в мелочи – этому не противоречило.

Это вполне логично.

Однако какие выводы он сделал?

И снова Войнов выдержал паузу, изучая и наблюдая. Ниро стоял всё так же неподвижно, очистив разум от всех лишних мыслей, не допуская и тени воспоминания о том дне – и месяцах, предшествовавших ему. На лице и в мыслях – лишь лёгкий интерес, проявление вежливости. Император взирал сверху вниз на собравшихся у Его ног людей. Он мог проявить к ним милосердие, но ни один из четверых слуг Его милосердным не был.

– Однако мой специалист, псайкер высокого класса, хорошо обученный, стабильный и опытный, умер, исследуя прошлое этого самого места, – продолжил Войнов. На лице его не отразилось ни сожаления, ни гнева.

Умер?

Это место так же стерильно, как и вся Псарня.

Год назад оно было чисто от скверны, за этим следили.

Я следил.

Здесь душа наставника получала отдохновение.

Это было вполне допустимо. Кай позволил удивлению отразиться на лице. Такого он не ожидал и не мог ожидать. Как и – судя по напряжённости поз – инквизиторы. Войнов явно был растерян, потому держался так отстранённо и спокойно. Ниро хорошо знал, как это работает.

– Мы, все трое, готовы были официально признать смерть Пелленора естественной и на том закрыть расследование. Однако обстоятельства смерти псайкера изменили наше решение, – Войнов едва заметно наклонил торс вперёд. Напряжение, повисшее в часовне, казалось, можно было потрогать руками. Воздух застыл и сгустился, точно перестали разом работать все системы рециркуляции в Псарне. – Подобная смерть псайкера его уровня может означать лишь вмешательство Губительных Сил. Таким образом, мы заключили, что преступником является Архивраг, иного варианта просто не может быть.

Архивраг?

Слова прозвучали и повисли в наступившей тишине. Виновник был назван, следователи не сомневались в том, что именно он нанёс свой удар, наконец, достав давнего врага. Кай медленно выдохнул, усмиряя мечущиеся мысли. Сейчас самоконтроль был важен, как никогда прежде. Перед мысленным взором вновь появилась колода Таро. С того самого расклада Росетты перед первым его одиночным расследованием и до этого самого мига лишь одна карта выпадала с завидной регулярностью. Раз за разом, именно она появлялась то в позиции вероятного будущего, то в позиции фактора, то в позиции надежды и страхов, а то и вовсе сигнификатором. Инквизитор. Колода перед мысленным взором начала тасоваться, карты ложились в Ореол Росетты, но разглядеть их рисунки не получалось. И лишь десятая карта – конечный результат – была хорошо различима. Мужчина с инсигнией на груди. Инквизитор.

Кай медленно кивнул, сложил руки на груди в знамение аквилы. У него было всего несколько ударов сердца на то, чтобы принять решение. По щеке мазнуло теплом, словно кто-то коснулся кожи пальцами. Едва ощутимый шёпот, больше похожий на воспоминание, сплёлся с молчанием: «цыплёнок».

– Я готов принять инсигнию и расследовать смерть наставника, – Липпе смотрел на всех троих инквизиторов сразу. Сейчас казалось, что этот миг был предопределён уже тогда – после первого же расследования, после дела Чёрного. Но Кай знал, каким долгим и сложным был этот путь. – Сколько бы времени это ни заняло. Сколько бы сил ни отняло.

– Значит, – Войнов кивнул, на его губах на миг появилась тонкая улыбка. – Так тому и быть.

Последний челнок отбыл на «Требовательность» десять минут назад. Буря закончилась через три часа после того разговора в часовне, а ещё через час начали отбывать члены свиты инквизиторов. Полные сборы заняли почти сутки, формальное совещание и церемонию провели наспех, скомкано. Погода стабилизировалась, в спешке не было необходимости, однако задерживаться дольше никто не пожелал.

Выйдя из крыла псайкеров, Кай направился к посадочной площадке. Маршрут был настолько привычным, что он не замечал ни поворотов, ни попадавшихся по пути охранников. На груди была приколота новая, уже официально зарегистрированная в реестрах инсигния.

Меня с этим местом связывают воспоминания.

Но ничего более.

И никто более.

Мысль в первый миг показалась неуютной, но потом он нашёл в ней странное умиротворение. Отворив герметичные бронированные двери, Кай вышел под пронизывающий ветер. Небо расчистилось и теперь ослепляло чистой синевой. Тонкий мост без перил тянулся к посадочной площадке. Идти по нему всегда было тревожно, но сегодня не возникло даже лёгкого беспокойства.

Тогда я шёл по нему за Деккартом.

Ветер трепал полы плаща, цеплялся за волосы. Кай остановился на середине моста, поднял голову. Горы высились вокруг чёрными непреступными громадами, но над ними расстилалось синее небо, бесконечно далёкое и такое близкое, что задевало вершины, осыпаясь искрами на их снежные шапки. На такой высоте дышалось тяжело, морозный воздух царапал лёгкие, но Кай дышал полной грудью. Сильный порыв ветра поднял с нижних уровней снег, закружил белым вихрем, на миг окутав фигуру на мосту. Когда он улёгся, Кай всё так же неподвижно стоял, сцепив руки за спиной. На его плечах, волосах и инсигнии у горла искрилась снежная крупа.

На тонком мосту между Псарней и посадочной площадкой стоял инквизитор Ордо Маллеус Ниро Липпе.